— Сука! Тварь! Подлая шлюха! — Осторожно, Ирина Андреевна, давайте, та-ак, руку сейчас поднимем…

— Я знаю, ты приехала сюда, чтобы занять моё место! — Так, осторожно, закатаем рукавчик…

— Я все вижу!

— Успокойтесь, вам нельзя нервничать. Зачем вы опять себя накручиваете?

— Ты тварь, ты вылетишь из моего дома, как мешок с дерьмом! Я скоро поправлюсь, и духу твоего тут не будет! — Она уже визжала, брызгая слюной, и я отстраняюсь, чтоб не попасть под неприятную слизь.

— Конечно, вы уже совсем скоро поправитесь! — (давай уже кончай этот концерт, Ничего нового всё равно не скажешь) — и безмятежная улыбка моих губ немного вздрагивает, надоело, право слово — три недели одно и то же.

Конечно, я не понравилась скотинке с первого взгляда. Да и как могла понравиться расплывшейся алкоголичке самого что ни на есть климактерического возраста стройная и свежая двадцатилетняя медсестра? Правильно, никак. Я сделала проще — понравилась мужу.

Честное слово, был бы другой путь, я бы им воспользовалась. Я тут целый месяц, и последние дни даются особенно тяжко. Впрочем, первые тоже легкими не были. Приходилось все время следить за ней — скотинка попалась тупая, но хитрая. Трижды она меня обманывала. Два раза напивалась тем, что было в заначках. На второй раз я уже и обыскала всё, а она подкупила почтальона. С её-то стажем; да с такой печенью достаточно и глотка водки, чтобы развезло, как медузу на отмели.

Пришлось решать и эту проблему Мне ни в коем случае нельзя отсюда вылететь до срока.

Вот с тех пор скотинка меня и возненавидела. Думала, наверное, что её будут деликатно и нежно выводить из запоя. А я сунула ей в нос нашатыря, потом устроила промывание желудка и холодный душ Очень освежает.

Потом был относительно спокойный период — она больше не срывалась, и я ещё не очень проголодалась. А сейчас каждый день за неделю идёт… Теперь слежу сразу за двоими — мне тоже надо удержаться. Ни грамма до.

По ночам закрываю глаза и вижу ждущие меня сияния. Три больших и россыпь тех, что помельче. Я знаю их все наперечёт — большой кувшин, чаша для супа (жаль, без крышки), чайнике деревянной ручкой. Мелкие — это стаканы, чарки, и ещё мелочи, всякая всячина. И ещё одна проблемная штука, не знаю, что с ней делать. Магнит в оправе — брусок руды почти на два килограмма. Его ведь тоже нужно вернуть.

Сегодня сияние стало просто нестерпимо зовущим, в животе засосало, и я вышла из дома в сад. Там в пристройке хранится целый мешок сладких голубых леденчиков — из них делают бордоский сироп для опрыскивания деревьев. Мешок заперт, но если очень надо, я бы до него добралась. Пока терпеть можно. Просто стою неподалёку и дышу еле заметным голубым туманом. Третью ночь подряд.

Впрочем, сегодня Можно уже не прятаться, завтра — последний день. Мы уходим в новолуние. Корни в землю, руды в недра. Домой!

А еще ужасно надоело притворяться — настолько, что я перестала даже делать вид, что моюсь по утрам и хожу есть вместе с остальной прислугой.

Рассвет застал меня в саду. Собирать на себя росу не хотелось, и я по дорожке выбралась к воротам, а уже оттуда к дому. На кухне обсуждали меня.

— …и всегда в чёрном ходит, прям не медсестра, а плакальщица какая на похоронах!

— А глаза видела? Глаза у нее страшенные. Вроде светлые, а мутные какие-то, и глядит всё искоса.

— Ага, сначала глянешь — вроде всё нормально, девка как девка, а приглядишься чё-т не то. Вроде чё не так?

Первый голос жарко зашептал:

— Слушай, мне чё девки из котельной, сказали. Говорят, её сам привёз, чтоб от Иринки избавиться. Говорят, она не медсестра никакая, а крутая киллерша. Спец по таким случаям — надоевших жён или там мужей скоренько в могилу сводит. Сама типа ухаживает, типа сестра-сиделка, и чё-то такое колет, а они все через пару месяцев раз, и сердечный приступ. Или там инсульт ещё. И всё, пипец.

— Да ну? Да ты чё гонишь, ваще…

— Да вот! А ты думаешь, почему он с ней до сих пор не переспал? До сих пор он cо всеми сиделками и секретаршами… Всех тянул, чё Иринка-то бесилась, чё их меняла раз в неделю?

Я чуть-чуть послушала и пошла дальше. Думайте, дуры, гадайте. Ха, странная! Это вы ничего, считай, не видели. Ох, как я вначале чудила! Первая, понимаешь, попытка после трансформации. Башка дурная, ничего толком не помню — ну, то есть помню, что людям надо зачем-то водой себя поливать, а сколько, когда и зачем — не помню. Экзамен сдала — и забыла. Да, кое-что во мне, видимо, не поддаётся изменениям. Наверное, это я и есть. Короче, в тот раз пока не сориентировалась, чуть всё не завалила, блин. Смешно вспомнить.

Мне б до ночи продержаться, а там пусть мелют, что хотят.

Иду по коридору — провода горят и манят. Серьги, пряжки, брошки. Всякая фурнитура. Жрать хочу! Сладкого!

Крайняя степень голода — это когда я вижу её в человечках. Да, такое лёгкое сияющее облачко в печени, и зелёное свечение, разлитое по крови. У человечек она всегда жёлто-зелёная видимо, белок окрашивает. И днём её больше, ненамного, но всё-таки.

Так развлекала себя, пока шла длинным тёмным коридором — сторона дома, предназначенная для прислуги, резко отличается от представительской.

Последний день, он трудный самый: Моя кажущаяся неуязвимость, и её реальная близость подтачивают изнутри. Сколько раз срывались сестры на последнем дне — не перечислить. Не будем умножать печальную статистику.

Запираюсь в комнате и погружаюсь в ничегоделание. Закольцовываюсь. Когда тысячу раз Поймаешь свой хвост, можно очнуться — как раз будет время утренних процедур, скотинка раньше полудня не поднимается.