— Только бы это был папа, — отчаянно шептала Анна, пытаясь открыть тяжёлую дверь. — Только бы это был он!

Помчаться бы сейчас вниз, но ступеньки такие неровные. Она уже не раз падала с них вверх тормашками — весьма неподобающий способ встречать папу, приземлившись к его ногам с кучей свежих синяков. Добравшись до подножья лестницы, девочка побежала — вот она уже совсем близко, это и в самом деле он.

— Папа, папа, — обхватив отца за талию, прямо повиснув на нём, восторженно завопила Анна и тут же отпрянула назад. Она, Анна, никогда не хватала людей вот так, прямо посреди улицы, где каждый мог видеть. Но папа уронил портфель, крепко обнял дочь, и сразу стало ясно — пусть целый свет видит, ему и дела нет.

— Отпусти, отпусти. Ты мне кости переломаешь, — наконец с трудом выдохнула Анна.

Он рассмеялся и разжал руки. Девочка тут же кинулась поднимать портфель и обтирать его подолом платья, чтобы вернуть папе чистым. Пришлось низко склонить голову, чтобы отец не заметил, как она вся сияет — ей удалось его встретить, он так крепко её обнял. Но папа всё равно догадался, большой ладонью поймал её ладошку, и вот, рука в руке, они направились к дому.

— А где все остальные? — спросил отец.

Анна нахмурилась. К чему это всегдашнее беспокойство о старших братьях и сестрах? Ясное дело, папе невдомёк, что из-за остальных Анне никогда еще не удавалось встретить его одной. Гретхен или Руди, Фриц или Фрида, а то и все четверо всегда оказывались рядом.

— Они перессорились из-за того, что сегодня случилось в школе, — объяснила девочка. — Но я сидела на подоконнике и заметила тебя издали.

Она старалась передвигать ногами как можно медленней, ей хотелось подольше побыть с ним вдвоём.

— А что случилось в школе? — спросил отец и отпустил её руку. Они остановились — папе хотелось узнать, в чем дело. Сама того не замечая, Анна потянулась и дёрнула себя за хвостик тоненькой косички. Она так часто делала, когда волновалась.

— Не надо, Анна, — попросил папа. — Сейчас расплетётся.

Но было уже поздно. Девочка взглянула на зажатую в кулаке мятую ленточку. Как часто мама умоляла её оставить волосы в покое. Как часто она про это забывала.

— Может, мне удастся поправить дело, — предложил папа. — Давай, во всяком случае, попробуем.

Анна повернулась спиной и через плечо протянула папе ленточку. Тот неловким движением попытался поймать разваливающийся хвостик косички. Да, мама права, это действительно трудно. Прядки волос ускользали из рук. Наконец Анна зажала конец косички и папе удалось завязать кривоватый бантик где-то в серединке. Результат ему не понравился. Он даже не попытался переплести косичку, и теперь волосы совершенно запутались. Анна не хуже него знала, что получилось, но ей было всё равно. Даже только что заплетённые мамой косички держались недолго, не то что гладкие, блестящие, толстые косы Гретхен.

— Ты спросил про школу, папа, — напомнила Анна.

Папа тут же забыл про её волосы.

— И что же там случилось?

На мгновенье Анна задумалась. На самом деле история была не её, а Гретхен, но у Гретхен и у всех остальных всегда было полным-полно историй. Ей, Анне, нечего рассказать, кроме того, как трудно приходится в классе у фрау Шмидт. Как бы там ни было, Гретхен сама виновата — не уследила, что папа уже пришёл.

— Мы все собрались в актовом зале, — Анна с головой нырнула в рассказ. — Мы всегда собираемся в актовом зале перед началом уроков и что-нибудь поём. Нам разрешается выбрать пару песен. Старшим детям разрешается. Сегодня утром была очередь Гретхен выбирать, и она попросила спеть "Мои мысли так вольны". Вся школа знала слова, кроме самых маленьких. В моём классе я одна знала все слова.

Она на минутку замолчала, гордая тем, что знала слова, ей припомнился день, когда папа научил её этой песне — ей тогда было только пять. Он объяснял значение каждого слова, покуда она не поняла, а потом они вышагивали вместе, распевая "Мои мысли так вольны".[1]

— И что же случилось? — снова переспросил папа.

— Понимаешь, господин Кеплер… Помнишь, папа, он теперь новый директор школы, его прислали, когда господин Якобсон ушёл.

Папа кивнул и помрачнел. Они с господином Якобсоном были друзьями и всегда играли вместе в шахматы. Но три недели тому назад господин Якобсон уехал в Америку.

— Господин Кеплер сказал: "Мы больше эту песню в школе петь не будем". Фрейлейн Браун уже начала играть вступление, и никто не знал, что делать. Гретхен всё ещё стояла, она густо покраснела и громко спросила: "А почему?" Она ужасно храбрая, папа. Все боятся господина Кеплера. Руди говорит, что не боится, но он просто врёт.

— И что же господин Кеплер ответил Гретхен?

Вопрос прозвучал так сердито, будто папа знал ответ заранее.

— Он ей ничего не ответил, — продолжала Анна. Ей самой это было удивительно. — Я хочу сказать, он ничего не объяснил. Просто взглянул на неё и скомандовал: «Садись». — Анна попыталась изобразить резкие интонации директора.

— Руди сказал, что господин Кеплер, наверно, просто не любит эту песню, и тут нет ничего особенного… — голос девочки замер на полуслове.

— И что же вы вместо этого пели? — спросил папа и медленно двинулся к дому. Он уставился в землю и не смотрел на дочь.

— "Германия, Германия превыше всего".[2]

Они были уже у самого дома. Возможность побыть вдвоём подходила к концу. Плечи девочки поникли.

Тут отец внезапно откинул голову и начал петь.

Как это господину Кеплеру не нравятся такие слова? И мелодия? Песня разносилась по тихой улице. Анна присоединилась ко второму куплету. Как и папа, она пела во всю мочь, стараясь, чтобы каждое слово было отчётливо слышно.

Тут Анна услышала, что они приближаются — Руди мчится, перескакивая через ступеньки, за ним торопится Гретхен, близнецы катятся с лестницы вслед за старшими. И вот уже все четверо подхватывают:

— Папа, папа, Анна тебе сказала?.. — перебила пение Гретхен. Но папа продолжал подниматься по лестнице и петь. Они следовали за ним, словно за Гамельнским Крысоловом, голоса слились в последней, самой лучшей строфе.

Они закончили песню на середине лестницы. Мама перегнулась сверху через перила и уставилась на них.

— Эрнст, ты что, с ума сошёл? Малышка Труди Гросман больна, Минне только-только удалось её уложить. И вообще, о чем ты думаешь, поднимая такой шум?

Но они уже были наверху. Папа обхватил маму за талию и поцеловал, да так, что она вся вспыхнула. Он смеялся, хотя ему было жалко малышку Труди — он совсем не хотел её будить. Но из квартиры внизу не доносилось хныканья разбуженного младенца, значит, всё в порядке.

— Последний разочек, Клара, — объяснил он. — Всего одна песня для господина Кеплера, который пока не может мне запретить петь с моими детьми.

— Что за чепуху ты городишь? — рассмеялась мама, высвобождаясь из объятий.

— Анна тебе всё рассказала! — завопила Гретхен.

Анна не подымала глаз, но всё равно была ужасно счастлива, что папа узнал новости от неё.

— Да, Анна мне рассказала, — папин голос внезапно зазвучал грустно и устало. Веселье закончилось.

— Но это ведь ничего не значит, папа? — спросил Руди. Уверенность в его голосе куда-то пропала.

— Говорила я тебе, всё совсем непросто, — Гретхен, всегда такая спокойная, казалось, готова была расплакаться. — И дело не только в том, как он со мной разговаривал. Ты же заметил, как он посмотрел на фрейлейн Браун. У той даже руки затряслись. Я сама видела. Я думала, она даже не сможет играть гимн.

— А я вам всё пытаюсь сказать, что сегодня случилось и кое-что похуже, — прервал сестру Фриц. — Вернее, даже не сегодня. Знаете — отец Макса Хоффмана исчез! Испарился! Его уже три дня дома не было.

Фриц ждал, пока все усвоят эту новость, но на самом деле не слишком беспокоился. Он сам с Максом не разговаривал, ему всё рассказал другой мальчик в школе. Но Анна говорила с Гердой, сестрой Макса. Ей сразу вспомнилось зарёванное, распухшее лицо Герды.

— О каких Хоффманах ты говоришь? — спросила мама, отвернувшись к плите. — Никто из тех, с кем мы знакомы, так со своей семьёй не поступил бы. Это просто позор.

— Но он не… — на минуту Анна забыла, что она младшая, и помнила только несчастные глаза Герды. — Это вовсе не то, что ты думаешь. Мне Герда сказала.

— Анна Зольтен, посмотри на свои волосы, — прервала её мама.

Мысли Анны по-прежнему были заняты Гердой, и она не обратила внимания на мамины слова. Они должны понять, что случилось. Может, папа сумеет помочь.

— Хоффманы готовы были уже сесть за стол. Всё было накрыто к ужину. Они ждали и ждали, а господин Хоффман не пришел. И когда фрау Хоффман пошла в полицию, они её даже слушать не стали. Так Герда сказала. Велели ей идти домой и не болтать об этом.

Папа слушал внимательно. Похоже, он тоже забеспокоился. Но мама только рассмеялась.

— Такое нередко случается, полиция знает. Положим, она не первая жена, которая пришла в полицию искать сбежавшего мужа. Ну что могло с ним случиться? Он бы вернулся домой, если бы захотел — если только это не несчастный случай или сердечный припадок. Они, наверно, проверили больницы?

— Наверно, — пробормотала Анна. Она больше ничего не знала. — Его уже три дня нет, — добавила она.

— Я это уже сказал, — перебил Фриц.

— Тогда вряд ли несчастный случай, — мама больше не желала обсуждать эту тему и поставила дымящееся блюдо, которое держала в руках, на стол.

— Садитесь поскорее. Давайте-ка забудем про господина Хоффмана, пока ужин не простыл. Он тоже, наверно, где-то сейчас ужинает, и неплохо, надеюсь. Перестань теребить бант, Анна, я тебе его потом перевяжу.

Папа уселся в большое кресло. Все головы склонились в ожидании молитвы. Произнеся обычное благословение, папа не остановился, а внезапно добавил: "Отец наш Небесный, будь милостив к семье Хоффманов, и к нашей несчастной стране… и ко всем детям, во имя Христа. Аминь".

Все изумлённо уставились на него.

Мама первая открыла рот.

— Что ты такое говоришь, Эрнст? Многие сейчас без работы, правда, времена трудные, и всё так дорого. Но трудные времена скоро пройдут, это всем известно.

Анна взглянула на папу. Он-то точно знает. Он сейчас развеет все её страхи. Каково было бы сидеть на подоконнике, ждать, когда папа придёт, и никогда его больше не увидеть? Эта ужасная мысль преследовала девочку весь день. Папа медленно поднял вилку.

— Трудные времена… — повторил он. — Боюсь, они только начинаются. Нам пока виден только краешек той тьмы, что надвигается на нас.

— Эрнст! — воскликнула мама, устрашённая его словами и выражением лица. Как и Анна, она понятия не имела, о чем он говорит.

— Забудь об этом, Клара. — отозвался папа. — Сейчас не время разговаривать.

Анна была потрясена до глубины души. Папа и сам боится. Как же он тогда её успокоит? А она даже не всё рассказала!

— Фрау Хоффман хотела, чтобы Герда попросила помощи у господина Кеплера. Но Макс не пойдёт к нему, и Герда тоже не хочет. Как ты думаешь, папа, стоит им пойти?

— Господин Кеплер не поможет, — в папином голосе звучала та же печаль, что прежде мелькнула на лице. Он улыбнулся дочери, это была улыбка любви, но надежды в ней не было.

— Я схожу к фрау Хоффман, посмотрю, что можно сделать, — пообещал он.

Но в его голосе опять прозвучал страх. Анна не знала, откуда у неё такая уверенность. Может, дело в том, что она сама напугана. Как бы утешить папу?!

Она жевала и сосредоточено размышляла. Тут ей кое-что пришло в голову, непонятно только, хорошая ли это мысль. Папа тоже ел. Она тихонько потянулась и дотронулась до него, чтобы привлечь внимание. Девочка не хотела, чтобы остальные слышали. Они будут смеяться. Руди и так часто повторяет, что она сумасшедшая.

Мамины капустные голубцы были слишком хороши, чтобы заставлять себя ждать. Жизнь, конечно, серьезная штука, но голубцы… Никто, кроме папы, не обратил на Анну никакого внимания.

— Мысли так вольны, папа, — тихонько прошептала девочка.

Папа поднял голову и улыбнулся ей. Теперь это была настоящая улыбка, его большая ладонь нежно сжала маленькую ладошку.

— Я сделаю всё возможное, чтобы не измениться — для тебя, моя девочка, — пообещал отец.

Анна не совсем поняла, о чём он говорит. Какие дела имеет в виду? Разговор с фрау Хоффман? Или что-нибудь ещё?

Но даже не зная ответов на эти вопросы, девочка не сомневалась — всё идёт как надо. Не Руди или Гретхен, не Фриц или Фрида, но она, Анна, утешила папу! Довольная и счастливая, она отправила в рот ещё кусок.

— Пойдёшь вечером к Герде, папа? — спросила Анна.

— Не сегодня, — ответил папа. Похоже, он был чем-то обеспокоен. — Я зайду к ним завтра вечером, дорогая. Может, к тому времени всё образуется.

Анна знала, он её утешает, потому что она ещё маленькая, но сам не верит, что всё будет в порядке. Хорошо бы он ошибался, помолилась про себя Анна.

Наутро Герда пришла в школу, но ни с кем не разговаривала. Анна норовила стать рядом с ней, когда никто не обращал внимания. Как же хочется сказать: "Не волнуйся, Герда, мой папа к вам вечером зайдёт. Он уж придумает, как всё исправить. Он найдёт твоего папу".

Но она помнит выражение папиного лица — будто он знает куда больше, чем говорит. Нельзя же подавать Герде надежду, если на самом деле надежды нет.

Герда словно не замечала, что Анна старается устроиться поближе к ней. На лице её застыло такое выражение, будто она ничего не видит и не слышит.

— Повнимательней, Герда, — резко прикрикнула на девочку фрау Шмидт.

Молчание, потом заученный ответ:

— Да, фрау Шмидт.

Вечером, когда семья покончила с ужином, папа отправился к Хоффманам.

— А это не опасно, Эрнст? — спросила мама, когда он уходил.

— Может, чем-нибудь смогу быть полезен, — ответил тот.

Он возвратился домой очень быстро. Анна вскочила, надеясь прочитать на папином лице, что господин Хоффман благополучно вернулся домой.

— Они уехали из Франкфурта, — сказал папа. — Если бы я только пошел раньше… Впрочем, вряд ли бы от этого что-то изменилось.

На другой день в школе Анна прислушивалась к жужжанию голосов, передающих друг другу всевозможные сплетни.

— Господин Хоффман все их деньги с собой забрал.

— Они уехали к тетке в Роттердам.

— А я слышал, они в Берлине.

— Вы оба с ума сошли. Мне Йоханн Миттер сказал, что они отправились в Англию.

Раздалось сдавленное хихиканье. Йоханн был известен своими дикими выдумками.

— Врёт, как всегда, — расхохоталась Ильза Кронен. — Мой старший брат разговаривал с их соседями. Фрау Хоффман оставила им письмо на случай, если господин Хоффман вернётся и будет их искать. Она даже соседям не сказала, куда они едут. Вспомните, как Герда рассказывала про ферму в Австрии, где они всегда отдыхают летом…

"Не хочу об этом говорить, Герда, — подумала Анна. — Я ведь твой друг".

Она тихонько сидела и ждала начала урока. Хорошо, что Герда ей действительно доверяла. Конечно, у неё больше не было друзей, и Герда могла без опаски ей всё рассказывать, ведь никто другой с Анной не разговаривал. Во всяком случае, не часто. Её в школе считали просто дурочкой.

Началось всё в самый первый день занятий, давным-давно, когда Анна только приступила к сражению с алфавитом. Ей казалось, все буквы совершенно одинаковые. Может, было бы легче, если бы буквы стояли на странице спокойно, когда она пыталась их запоминать. Но стоило ей начать вглядываться в страницу, как буквы принимались плясать перед глазами. Она надеялась, что кто-нибудь ещё пожалуется, но никто ничего не сказал, а Анна признаться побоялась. Она старалась поднести книгу поближе к глазам, может, так буквы успокоятся.

Тут фрау Шмидт вызвала её к доске, проверить, что она выучила. Учительница ткнула указкой в какую-то букву и спросила:

— Какая это буква, Анна?

Анна не знала. Она даже не могла разглядеть эту букву. Она стояла, прикусив язык от стыда и не произнося ни звука.

— Разве ты не Анна Зольтен? — спросила учительница.

Анна кивнула, не в силах произнести ни слова.

— Сестра Рудольфа, Гретхен и близнецов?

Анна снова кивнула. Щёки у девочки так и пылали.

— Выпрямись, детка, и отвечай полным ответом. Ты должна сказать: "Да, фрау Шмидт".

Каким-то образом Анне удалось выпрямиться.

— Да, фрау Шмидт, — прошептала она.

Учительница нетерпеливо прищёлкнула языком.

— Не бормочи под нос, Анна, отвечай громким голосом.

Она продолжала ждать. К этому времени Анна уже вся дрожала от страха и боялась, что сейчас упадёт в обморок прямо перед всем классом.

— Да, фрау Шмидт, — выдавила она из себя, надеясь, что это звучит как положено.

— Еще раз, — прикрикнула на неё учительница.

— Да, фрау Шмидт, — повторила Анна.

— Теперь давай посмотрим, сможешь ли ты назвать эту букву.

Назвать букву Анна не могла и попыталась отвечать наугад, но всё было напрасно.

— Садись, — наконец произнесла учительница. Она смотрела, как Анна неуклюже садится за парту, и вдруг насмешливо произнесла:

— Слышала я, твой отец преподает английский в специальной школе. Может, ему удастся тебя чему-нибудь научить.

Все расхохотались. Наверно, они все боялись не рассмеяться, когда учительница шутит, но Анне это не пришло в голову. Она и теперь ещё помнит их смех.

С тех пор прошло уже больше года, но Анна так и не научилась читать. Папа действительно попытался ей помочь, но он учил старшеклассников английскому, и никак не мог понять, откуда у Анны такие проблемы с алфавитом. А она, хоть и не научилась читать, научилась стоять прямо и не дрожать. Анна стояла, не шелохнувшись, отвечала громко и чётко и ненавидела фрау Шмидт до глубины души.

Еще она ненавидела чтение. Не умеет она читать и ладно, что тут плохого? Она просто не желает читать. Зачем это нужно? Папа ей читает, папа её по-прежнему любит, неважно, умеет она читать или нет. Она не собирается учиться читать и не будет дружить с детьми, которые над ней смеются.

На сердце у неё скребло от того, что Герда так и не сказала ей "до свидания". Она переживала за Герду, за её одиночество и страх, и даже несколько раз подавала голос, когда одноклассники обменивались особенно гнусными сплетнями о том, куда мог подеваться господин Хоффман.

— Йоханн Миттер сказал, он сбежал с актриской, — такова была одна из версий.

— Неправда это, — немедленно возразила Анна.

Остальные забросали её вопросами, будто впервые заметив, что она существует на свете.

— А ты почём знаешь?

— Тогда куда же он делся?

— Кто тебе сказал?

Анна упорно стояла на своем и не отводила глаз, но добавить ей было нечего. Доказательств у неё не было. Просто она знала. Отец Герды так бы не поступил.

— Да она ничего не знает, — пренебрежительно сказала Ольга Мюллер и добавила: — Как, впрочем, и всегда.

Но Анна была убеждена в своей правоте. Случилось что-то совершенно ужасное, и поэтому господин Хоффман не вернулся домой. Это как-то связано с "трудными временами", о которых говорил папа.

— Анна, тебе бы лучше не сидеть и не спать с открытыми глазами, — налетела на неё фрау Шмидт. — Если, конечно, хочешь закончить начальную школу.

— Да, фрау Шмидт, — автоматически ответила девочка.

Она открыла книгу, которую не могла читать, и приготовилась к ещё одному дню в школе.

Неделю спустя она проснулась ночью от маминого возмущённого голоса.

— Уехать из Германии! Эрнст! О чём ты таком говоришь!

Папа что-то пробормотал в ответ. Анна встряхнула тяжёлой со сна головой и попыталась вслушаться.

— Но это наш дом! — мама была ужасно расстроена, Анна никогда раньше не слышала у неё такого голоса. — Мы же здесь живём всю жизнь. Эрнст, я родилась в трёх кварталах отсюда. Тут все наши друзья. И твоя сестра.

Папа снова заговорил, но как Анна ни старалась навострить уши, до неё доносились только обрывки фраз.

— …не должны бояться… подумай о Хоффманах… как же ты не понимаешь…

Он ещё что-то сказал об июне. Анна помнит, как он ужасно рассердился, когда узнал про новый закон о том, что евреи не могут оставаться на государственной службе… Она не знает подробностей, но помнит, как он шагал взад-вперёд по комнате, а глаза его яростно сверкали. Она даже не подозревала, что папа умеет так сердиться.

Мама продолжала спорить.

— Но куда нам ехать? Эрнст, подумай хорошенько. Детям нужна школа. Твоя драгоценная Анна даже здесь не может ничего выучить.

Подслушивающая в темноте девочка улыбнулась. Даже мама знает, что она папина "драгоценная Анна".

— А что с ней произойдёт, когда она совсем потеряет почву под ногами? Руди, наверно, в будущем году станет лучшим учеником. Да и денег таких у нас нет.

Наконец, папа заговорил куда громче, и голос его стал слышен у Анны в комнате.

— Я всё это не хуже тебя знаю, Клара. Но знаю и кое-что ещё. Как ты не понимаешь, не будь я в частной школе, давно бы уже остался без работы. Скоро новый режим доберётся и до частных школ. Вспомни, муж Тани — еврей.

— Какое отношение муж твоей сестры имеет к нам? — мамин голос звучал сердито, но в то же время было ясно — она не понимает, о чём он говорит.

— Клара, подумай сама. Вспомни о Хоффманах. Я даже и не пытаюсь представить себе, что с ним случилось. Вспомни о Натане Якобсоне. Подумай о Векслерах. Я узнал сегодня, что Арон Зингер уволен.

— Эрнст, такого просто быть не может. Клиника прославилась благодаря доктору Зингеру!

— Это всем известно, но тем не менее, его уволили. Безо всякого объяснения. Теперь он пытается уехать из Германии. Уверен, скоро уехать будет труднее. Не только евреи в опасности, Клара. Любой, кто не согласен, любой, кто говорит слишком громко…

В комнате воцарилось тяжёлое молчание. Анна в волнении прикусила губу.

— Твой брат Карл — наш единственный родственник за границей, и он — в Канаде, — простонала мама.

Анна понимала — для мамы Канада была чем-то далёким и «иностранным». Мама не привыкла ни к чему "иностранному".

Внезапно папа широко зевнул — даже Анне было слышно.

— Довольно, довольно, я устал, Клара. Нам надо подумать. И если что случится, нужно быть готовыми. Молю Бога, чтобы я оказался неправ.

— Без сомненья, ты неправ, — отозвалась мама.

Анна услышала, как мама повернулась на другой бок. Кровать скрипнула. Потом папа так тихо, что Анна с трудом расслышала его слова, произнёс:

— Я дал Анне обещание и намерен его сдержать.

— Дал обещание Анне? И из-за этого ты тащишь нас всех неведомо куда?

— Да, нет, не из-за этого, — устало проговорил отец.

Анна прижала ухо к стене, чтобы не пропустить ни словечка, даже если он будет говорит совсем тихо.

— Я обещал ей, что она будет жить там, где мысли свободны.

Обещал ей, Анне? А, понятно, песня, которую не желает петь господин Кеплер.

Мама опять повысила голос:

— Выходит, мы все должны жизнь поломать из-за твоей Анны? Если кому из детей и нужнее всех оставаться здесь, так это ей. Она только ещё начинает учиться. Фрау Шмидт говорит, она ужасно упрямая… но что бы там ни было, если она начнёт всё сначала на новом месте, будет в сто раз хуже.

Анна содрогнулась. Тут мама права. Как ни ужасна фрау Шмидт, но кто-то совсем незнакомый…

"Папа, пожалуйста, — молча умоляла она, — давай останемся здесь".

Тут Клара Зольтен внезапно рассмеялась таким привычным, насмешливым, успокаивающим смехом.

— Эрнст, ну кто мы такие, — отмахнулась она от всего, сказанного, как от полной чепухи. — Кому мы нужны, что может с нами случиться? Может, жена Хоффмана его пилила? Может, доктор Зингер что-то не то сделал или просто стал стар? Но мы-то не какие-нибудь особенные. У меня ноги совсем замерзли. Подвинься-ка поближе.

— Клара, Клара, — простонал папа, но в его голосе теперь тоже слышался смех, — ну до чего же ты…

Голоса превратились в тихое бормотание. Анна забралась обратно в кровать, она никак не могла решить, стоит ли беспокоиться из-за услышанного. Наконец девочка заснула.

Среди ночи она снова проснулась. Из комнаты родителей не доносилось ни звука. На секунду она опять ужасно испугалась, но потом вспомнила про мамины холодные ноги и с улыбкой свернулась в клубок под тёплым одеялом.

Мама не даст папе сделать какую-нибудь совершенную глупость.

За завтраком всё было как всегда. Анна вздохнула с облегчением, но в то же время была слегка разочарована. Однако вечером за ужином папа объявил новость, какой Анна совсем не ожидала. Просто кошмарную новость!

— Нам всем пора научиться говорить по-английски.

Жена и дети уставились на него в недоумении. Он улыбнулся в ответ, но такой улыбкой, которая почему-то никому не понравилась.

— Начнем прямо сейчас, — продолжал он, и все поняли, что это всерьёз. — Начиная с сегодняшнего дня, каждый вечер мы будем говорить за ужином только по-английски. Все вы, кроме Анны, уже начали учить английский в школе, значит, сможете начать немедленно.

— Я совсем не знаю английского, — с каменным лицом отозвалась мама.

— Ты научишься, Клара, — тихо сказал папа. — Начнём прямо сейчас. Слушайте внимательно. Rudi, will you pass me the salt, please?[3]

Для Анны английские слова звучали полной тарабарщиной. Руди посмотрел на соль, на перец, на горчицу. Рука его медленно и неуверенно двинулась, потом остановилась в раздумье. Но он угадал правильно и протянул папе соль.

— Thank you, son,[4] — папа взял соль. С лица Руди исчезло беспокойное выражение. Он огляделся кругом, чтобы убедиться, что все видели, какой он умный. Впечатление и впрямь было достаточно сильным. Но папа только начал.

— How was school today, Gretchen?[5] — задал он вопрос.

В любое другое время наблюдать, насколько Гретхен растеряна, было бы только удовольствием.

— How… how… I know not,[6] — запиналась она.

— It was good, Papa,[7] — выпалил гордый собой Руди.

Но Гретхен уже пришла в себя и бросила на брата уничтожающий взгляд.

— School was fine, Papa,[8] — ответила она.

Кто из них прав, а кто нет, Анна не имела ни малейшего понятия. Хорошо бы, чтобы Руди ошибался. А вдруг папа сейчас повернётся к ней?

"Это в тысячу раз хуже алфавита", — с ужасом подумала девочка и постаралась сползти поглубже под стол, может, папа не обратит на неё внимания.

Ему-то, конечно, легко. Он и впрямь любит английский. Он учился в Англии, в университете, который называется Кембридж. Анна видела фотографии реки, больших, склонённых над водой деревьев и юношей, смеющихся в камеру. У папы много английских книг, и он их читает просто для удовольствия. Он даже получает по почте английские журналы и день-деньской учит английскому мальчиков в школе Святого Себастьяна.

Немножко размявшись, Руди и Гретхен стали отвечать на удивление неплохо. Дело, конечно, было не в их гениальности, что бы там Руди ни утверждал. Просто он учил английский в школе уже четыре года, а Гретхен три. Близнецы занимались всего один год, поэтому делали сотни ошибок. Только мама и Анна совсем ничего не знали.

Сначала они просто говорили с друг другом по-немецки и не обращали внимания на папу. В эти дни между ними возникла такая близость, какой Анна не знала с младенческой поры. Говорят, тогда мама баюкала её и пела песни. У них были фотографии, где Анна сидит у мамы на коленях, а та улыбается дочке нежной улыбкой. Девочка любила эти фотографии, но почти не могла припомнить времени, когда бы не была для мамы сплошным разочарованием.

Неприятности начались ещё до школы. Стоило Анне побежать, она тут же спотыкалась о трещины в тротуаре. Анна не умела играть в классики. Анна не могла поймать мячик, если только он не катился по земле. Она легко заучивала стихи наизусть. Папа любил слушать, как дочка декламирует. Но у мамы не было времени на стихи. Она хотела, чтобы дочь научилась хотя бы как следует стирать пыль с мебели.

— Анна, посмотри, какая тут пыль, — кричала она, когда Анна думала, что всё вытерла.

Анна смотрела, но не видела никакой пыли и только низко опускала голову от стыда.

Но теперь всё было иначе. Они обе сидели и слушали, как Фрида изо всех сил старается сказать "Thank you".[9]

"Танк ю, папа", — вот что у неё получалось.

— Язык между зубами, Фрида, вот так. Смотри, что я делаю. Th… th…, - показывал папа.

Даже у Руди были проблемы с этим звуком. Анна шептала маме, что хочет ещё молока. Она, конечно, шептала по-немецки, и мама, тоже по-немецки, отвечала: "Конечно, дорогая", и передавала ей молоко. Папа хмурил брови, но Анна потягивала молоко и чувствовала своё особое положение. Как ни любила она папу, ей не хотелось обращать внимание на его неудовольствие.

— Ты — моя единственная немецкая детка, — нежно повторяла ей мама в эти первые дни, и девочка купалась в лучах маминой улыбки, мечтая, чтобы счастье растянулось подольше.

Она знала, мама скоро опять захочет учить её вязать. Или шить! Это ещё хуже. Гретхен и Фрида — они такие проворные. Но Анна никак не может догадаться, что мама от неё хочет. Начать с малого — она не в состоянии понять, как мама вдевает нитку в иголку. Когда Анна глядит на тоненькую иголку, там просто нет никакого отверстия!

Не раз ей хотелось сказать об этом маме, но та спустя мгновенье уже сама вдевала нитку в иголку и глядела на младшую дочку с таким раздражением, что у той слова просто замирали в горле.

В маминой иголке всегда находилось отверстие.

Может, если поднести материю ближе к глазам…

— Нет, нет, детка, так ты только сильнее напрягаешь глаза, — учила мама. — Материю надо держать на коленях.

Она говорила с такой уверенностью, что Анне ничего не оставалось, как только следовать маминым указаниям — и опять безрезультатно. Скоро все привыкли к её неудачам, но всё же не оставляли попыток чему-нибудь научить.

— Дай сюда, Анна, — вздыхала Гретхен, забирая из рук девочки полотенце, которое надо было подшить. — Как это у тебя стежки получаются такими огромными и кривыми?

— Анна, Анна, я сейчас всё исправлю. Понять не могу, в чём дело. В семь лет я уже вязала братьям носки, — недоумевала мама.

Анной овладевало уныние. Она крепко сжимала губы и стискивала руки, чтобы те не дрожали. Это — как школа и алфавит. Но ей всё равно. Всем известно, она — папина любимица, а не мамина. Ни для кого не секрет, мама просто обожает Руди, сколько бы она ни утверждала, что любит всех одинаково.

Но сейчас Анна, хоть ненадолго, мамина единственная немецкая детка. Мама, конечно, хмурится и качает головой, когда она всё делает не так, но они вместе поют немецкие песни и делают вид, что знать не знают ни о каких трудных временах.

Анна старалась забыть про Герду, не беспокоиться о ней, не думать, нашёл ли их отец.

Она больше не просыпалась по ночам от того, что родители ссорились.

Зима прошла спокойно, за ней настала весна. Анна решила, что буря миновала и папа в конце концов забудет даже об английских уроках.

Ранним июньским утром 1934 года пришло письмо из Канады, не от дяди Карла, а от юриста, его поверенного в делах.

Так в одночасье мир Анны — порой счастливый, порой несчастный, но всегда такой знакомый — перевернулся с ног на голову.

Утром, ещё до завтрака, Анна столкнулась с папой в коридоре.

— Что случилось, малышка? — спросил тот, заметив сердитый взгляд дочери.

Ничего нового не случилось. Просто она такая безобразная. Анна всегда вспоминала о своем безобразии, когда мама пыталась расчесать ей волосы и заплести их в две тугие, тощие косички. Для этого Анне приходилось сидеть перед большим маминым зеркалом, и невозможно было не смотреть на себя.

Все они такие красивые. Гретхен и Руди высокие и светловолосые, как папа. Волосы у них не просто блестят, но ещё и слушаются расчёски. Глаза у обоих ярко-голубые, щёки розовые, но не чересчур, не то что бесцветные, невыразительные щёчки Анны. Фриц и Фрида — вылитые мама, с черными кудряшками, сияющими карими глазами и весёлыми, шаловливыми мордашками.

А у неё, Анны, шишковатый лоб, жиденькие волосы, серо-голубые маленькие глазки. Уши и нос у неё в порядке, но тоже ничем особенным не отличаются. А что до губ…

— Упрямые, — сказала бы мама, или: — Надутые.

— Несчастные, — сказал бы папа.

"Безобразные", — сердито подумала Анна, и как только косички были заплетены, слезла со стула и вот теперь в коридоре нос к носу столкнулась с папой.

Нет нужды объяснять, что случилось, теперь уже всё в порядке. Рядом с папой никогда не кажешься себе безобразной. Он потянулся, вытащил из вазы на столике цветок и сунул его дочери за ухо. Со стебля на спину закапала вода, но она только рассмеялась. Папа иногда такой глупый. Всё ещё улыбаясь, она поспешно вернула цветок в вазу, в надежде, что мама ничего не заметит.

— Ну-ну, — начал папа, — как там у тебя дела с фрау Шмидт?

Анна перестала улыбаться.

— Всё в порядке, — пробормотала она.

Анна знала, что папу таким ответом не обманешь. Он говорил с фрау Шмидт на родительском собрании. Но каникулы уже близко.

— Анна, моя маленькая Анна, я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделала, — внезапно начал он.

Анна подняла глаза.

— Это про фрау Шмидт?

Он покачал головой и подмигнул дочери. Анна не вполне ему поверила. Взрослые, даже самые лучшие, иногда пытаются тебя обмануть.

— Клянусь, ничего общего с фрау Шмидт, — папа положил руку на сердце и торжественно поднял глаза к небу.

— А что тогда? — попыталась увильнуть от прямого ответа девочка.

— Сначала пообещай, а потом я тебе скажу, — умоляюще начал он. — Анна, Анна, разве ты не доверяешь родному отцу?

Анна знала, что ему нельзя доверять, но любила папу больше всего на свете и просто не могла ему отказать.

— Ну хорошо, обещаю, — почти против воли проворчала она. — Ну, говори теперь.

— Пожалуйста, начни говорить по-английски.

Анна прямо окаменела от такого предательства. Но отец улыбался, будто в его словах ничего ужасного не было.

— Мне кажется, тебе будет не так трудно, как ты воображаешь, — ласково продолжал он. — Помни, ты — девочка, которая выучила "Мои мысли так вольны" всего за один вечер.

— Так ведь это по-немецки, — возразила Анна, зная, что уже обещала, но всё же надеясь — как-нибудь удастся отвертеться.

— Тебе тогда было только пять лет. Теперь ты больше и умнее… к тому же, сдается, ты уже понимаешь по-английски куда больше, чем кажется на первый взгляд.

Как он догадался? Анна почувствовала приливающий к щекам жар и наклонила голову, чтобы не глядеть в его смеющиеся глаза. Конечно, он прав. Уже давно она стала запоминать эти странные слова, хотя никогда бы не осмелилась произнести их вслух. Теперь настало время удивить папу. Стоит ей только начать…

— Эрнст, Анна, в школу опоздаете, — позвала мама. — Тут тебя письмо дожидается из Канады, Эрнст. По виду важное.

Они вошли в столовую. У папиного прибора лежало письмо. Он открыл, начал читать и так стиснул руки, что почти совсем смял бумагу.

— Случилось что-то? — бросилась к нему мама.

Папа ответил не сразу. Анна видела, как он судорожно сглатывает.

— Карл умер, — наконец проговорил он. — Сердечный приступ. Он оставил нам наследство.

Все разом заговорили.

— Ой, папа, какой ужас, — Гретхен помнила дядю Карла, она была маленькой девочкой, когда он приезжал погостить и останавливался у них.

— Папа, а мы теперь будем богатые, да? — протянул Руди.

— Богатые, — эхом отозвался Фриц, но не закончил фразы, глядя на выражение папиного лица.

— Бедный папа, — вступила Фрида и толкнула брата в бок.

Тут папа сделал что-то совершенно невероятное. Никого не спросил, а просто заявил, будто всё уже было давно решено:

— Нет, Руди, совсем не богатыми. Карл всего лишь владелец бакалейной лавки, и Германия не единственная страна, страдающая от депрессии. Но мы не можем упустить такую возможность. Мы едем в Канаду.

— В Канаду!

Во всех голосах слышалось то же недоумение, что в мамином несколькими месяцами раньше. Никто не ездит в Канаду. Канада — это из урока географии.

— Мистер Менсис предлагает приехать в сентябре, — продолжал папа, будто не замечая, что творится со всеми.

— А кто такой этот мистер Менсис? Откуда он знает, что нам надо? — мамины слова так и свистели в воздухе.

— Он юрист и занимается делами Карла. Я уже писал Карлу, спрашивая, какие у нас возможности уехать в Канаду. Он предложил взять нас к себе, но мне хотелось найти своё собственное дело. Карл объяснил, что английский учитель из Германии работу не найдёт. Но теперь я смогу стать бакалейщиком. Не хотел я подаяния от Карла, но, похоже, он всё равно своего добился.

Папа встал и с письмом в руке вышел из комнаты. На щеках у него были слезы. Анна их видела. Девочка не шелохнулась, она не могла ни о чём думать. Мама поспешила вслед за папой. Потом в последнюю секунду посмотрела на часы, вздохнула и остановилась, чтобы вытолкать детей в школу. Она не желала отвечать ни на какие вопросы.

— Идите уже, идите, — чуть ли не кричала она. — Сил нету от этих идей, которые ваш отец вбил себе в голову.

Внезапно она взглянула на Анну, всё так же неподвижно сидевшую на стуле. Девочка поймала недобрый мамин взгляд, мама совсем по-другому на неё смотрела, когда называла своей "единственной немецкой деткой". Анна отпрянула, не в состоянии понять, что происходит, и тут мама накинулась на неё:

— Чем тебе Германия нехороша? Страна, где мысли свободны… Нет, я просто не в силах это вынести. Не мог он такого сказать всерьёз!

Она стремительно выбежала из кухни, даже не попрощавшись с детьми. Когда Анна выходила из дома, до неё донесся мамин голос:

— Эрнст, Эрнст, я не поеду, говорю тебе, я никуда не поеду!

Затем, через минуту, девочка услышала папин негромкий, но решительный, полный металла голос:

— Мы все едем, Клара. Понимаешь ты или нет, хочешь ты или нет, но мы все едем. Тебе придется начать собираться.

В тот день в школе Анне дела не было до насмешек фрау Шмидт. Её не волновало, что они поют перед началом уроков. Она прошла в коридоре мимо господина Кеплера, чуть ли не коснувшись его, и даже не заметила.

Они, её семья, поедут в Канаду. И она обещала папе попытаться говорить по-английски. А что, в Канаде говорят по-английски?

От роя многочисленных, остававшихся без ответов вопросов у девочки кружилась голова, её подташнивало. Наконец-то уроки закончились, можно идти домой.

Но и в доме теперь нет спокойствия. И там некуда деться от всех этих вопросов.

Папа не шутил, когда сказал, что они едут в Канаду. Руди пытался спорить с ним, поговорить, как мужчина с мужчиной. Папа слушал внимательно.

— Сам видишь, папа, мы не можем ехать, — закончил свою речь Руди.

— Мы едем, Руди, — сказал папа и стал объяснять, что необходимо сделать для подготовки к отъезду.

Гретхен плакала, потому что не хотела оставлять свою подружку Марию.

— Папа, у меня никогда не будет такой подруги, как Мария, — рыдала она.

И это Гретхен, всегда такая взрослая и сдержанная.

Папа посадил дочку на колени, хотя та была уже слишком велика. Она прислонилась к его плечу. Слезы капали папе на накрахмаленный воротничок рубашки, пока он совсем не размяк.

— У тебя будут другие подруги, Гретель, дорогая, — успокаивал девочку отец.

Гретхен вырвалась из его объятий, убежала в спальню и долго рыдала там.

Папа купил билеты. Они поплывут на пароходе. Это обещало быть интересным. По крайней мере для Фрица и Фриды. Они начали хвастаться приятелям.

Папа, как только узнал об этом, немедленно велел прекратить болтовню.

— Не смейте никому рассказывать о том, что мы уезжаем, — приказал он всему семейству.

— Пожалуйста, объясни нам, папа, — попросил Руди, — тогда мы будем знать, что говорить. Ты же понимаешь, нам все задают вопросы. Даже господин Кеплер спросил меня сегодня утром, но, к счастью, у него не было времени выслушать ответ. Но ведь он на этом не остановится.

— Бедный Руди, — вздохнула Гретхен.

Руди вскинул голову и заявил:

— Он меня ничуть не пугает.

— А должен бы пугать, — тихо сказал папа, и только они хотели спросить, что он имеет в виду, как отец принялся объяснять, как им следует отвечать, и обсуждение на этом закончилось.

— Скажите, что ваш дядя умер, оставив нам наследство в Канаде, и мне приходится туда ехать, чтобы всё выяснить. Вот мы и решили поехать всей семьей. Больше ничего объяснять не надо. Не следует вообще говорить на эту тему, если вас прямо не спрашивают. Если господин Кеплер спросит снова, будь внимателен, Руди, и помни — то, что я сейчас сказал, очень важно. Слишком много болтать опасно.

У папы был ужасно серьёзный голос. Дети понимали, он чего-то не договаривает. Маме казалось — папа всё преувеличивает, но даже Руди верил папе. Папе на самом деле совсем не хотелось ехать, он бы не стал тащить их в такую даль из-за какой-то глупой прихоти. Он пытался убедить свою сестру Таню и её мужа поехать с ними. Они соглашались, что Зольтенам надо ехать, но сами уезжать не хотели.

— У нас детей нет, Эрнст, — угрюмо сказал дядя Тобиас, — значит, нам не о ком думать. Германия — наша страна, моя не в меньшей мере, чем твоя. Я её сейчас не покину.

— У тебя потом может не быть выбора, Тобиас, — озабоченно ответил папа.

— Мы это понимаем, — тихо проговорила тётя Таня. — Но если все разумные люди уедут, кто останется, чтобы говорить правду?

Этот довод заставил папу замолчать. Тогда-то Анна и поняла — ему совсем не хочется уезжать, его заставляет ехать данное ей обещание и любовь ко всем к ним — Руди, Гретхен, близнецам, маме, которая по-прежнему противилась отъезду изо всех сил.

Бедный папа!

Английский! Нужно начать говорить по-английски. Это обрадует папу. День за днём она собиралась попробовать, но всё не решалась. Они будут над ней смеяться. Ну ничего, она всё-таки попытается. Сегодня же вечером попытается.

Ужин был почти готов. Руди сидел за большим круглым столом, русая голова склонилась над англо-немецким словарём. Пока они накрывали на стол, он пытался учить их новым словам. Остальные терпеливо обходили его, нося еду из кухни. Они уже привыкли, что у Руди всегда найдётся повод присесть, когда надо что-нибудь делать по дому. Мама крепко сжала губы и неодобрительно молчала, пока он читал, но остальные уже поняли, что английский им скоро понадобится, и слушали внимательно.

Руди только что прочел слово "awful".[11] Анна повторяла слово про себя, стараясь удержать в памяти.

Руди читал дальше:

— "Awkward", какое странное слово. Оно значит "неуклюжий".

Каким-то образом в это мгновение — Анна никогда не понимала, почему с ней такое случается — блюдо с сосисками, которое она ставила на стол, выскользнуло из рук и разбилось об пол прямо у ног брата.

Тот заорал от ужаса, будто в него выстрелили из пушки. Но поняв, что это всего лишь Анна, почувствовал себя страшно глупо и быстро сообразил, как скрыть испуг.

— Awkward, — заявил он, — теперь я знаю, как запомнить. Надо только подумать о тебе. Анна — awkward.

Анна ползала на коленках, пытаясь убрать за собой, и даже не подняла головы. Если никто не подхватит, он, наверно, на этом остановится. Но Фрида, которой непосредственная опасность не грозила, тут же вступила в разговор:

— Ты сам на прошлой неделе разбил чашку, Руди. Почему ты такой противный? Не смей её дразнить.

Слова "не смей" для Руди не существовало. К тому же он ужасно не любил, когда ему напоминали о его ошибках. Ему, Руди, слушаться приказов какой-то одиннадцатилетней девчонки! Нет, это ей так с рук не сойдёт.

— Подумай, какая всем нам будет помощь с английским, моя дорогая сестрёнка Фрида, — голос у него был прямо масленый.

Анну пронзила дрожь.

Он больше ничего не сказал и ещё глубже зарылся носом в книгу. Но к началу ужина Руди нашел имена остальным.

Первой была Fearful Frieda.[12]

Фрида презрительно вскинула голову. За ней последовал Fierce Fritz,[13] который только хмыкнул, когда проверил, что это слово значит. Третьей стала Glorious Gretchen.[14]

Гретхен расхохоталась — Руди лишь в самую последнюю минуту успел найти более-менее подходящее слово, поскольку мама сказала, что пора мыть руки и садиться за стол.

Потом сестра занялась своими собственными поисками и за завтраком обратилась к брату со следующими словами:

— Пожалуйста, налей мне ещё какао, Rude Rudi.[15] Даже Руди рассмеялся, и прозвища были забыты — все, кроме анниного. Она понимала, что прозвище прилипло к ней не случайно. Фриц сказал об этом вслух, когда через пару дней она полетела на пол, со всего размаху споткнувшись о табуретку.

— Как всегда, Awkward Anna, — и тут же устыдился своих слов, пытаясь объяснить папе. — Понимаешь, ей это ужасно подходит.

Скоро все только так её и называли. При этом они покачивали головами и иногда даже говорили нежным голосом, но отделаться от нового имени было уже невозможно. Руди употреблял его чаще всех, он догадывался, как ей больно. Только папа никогда её так не называл, он тоже догадывался.

С Руди справиться невозможно, Анна это усвоила, когда была ещё совсем маленькой.

У неё пропало и малейшее желание удивлять папу знанием английского. Английский теперь накрепко связан с ужасным прозвищем, которое повсюду следовало за девочкой.

Awkward. Awkward. Неуклюжая. Неуклюжая.

Она ненавидела это слово, но понимала, правда есть правда.

Помимо своей воли, с каждым днем она заучивала всё больше и больше новых слов. Неожиданно, к всеобщему изумлению, мама сдалась и начала говорить на новом языке вместе со всеми остальными. Анна больше не была её соратницей по молчанию. Теперь упорство дочери сердило маму.

— Пора уже бросить это упрямство, Анна, — заявляла она. — Я, хоть и старая, а учусь. Мы все должны делать то, что необходимо. — При этих словах у неё к глазам подступали слезы.

Анна только отворачивалась. Мама никогда не поймёт. И незачем чувствовать себя виноватой, глядя на мамины слезы. Она и без Анны плачет теперь каждый день. Она плачет каждый раз, как начинает упаковывать вещи.

— Ты не можешь взять с собой всё на свете, Клара, — папа уговаривал её отдать супницу тете Тане.

Анна считала, что очень глупо плакать из-за супницы. Супница была даже безобразней, чем она, Анна, с дурацкими маленькими ангелочками, которые держали её ручки, с кривыми ножками, чтобы ставить супницу на стол, большая и неуклюжая.

Неуклюжая — опять это противное слово!

— Мне её подарили, когда я ещё была невестой, — плакала мама, и тётя Таня плакала вместе с ней.

Папа сдался на мамины уговоры взять с собой часы, стоявшие на каминной полке и отбивавшие время каждые четверть часа. Они принадлежали ещё маминой маме. Папа знал, когда следует сдаться. На этот раз Анна была рада. Ей нравился их музыкальный звон. Часы были самым ранним воспоминанием детства — она лежит в кровати и слушает их звон.

Вот уже наступил последний день в школе.

— Ну, Анна, ты нас покидаешь, — в голосе фрау Шмидт не слышно было сожаления. — Надеюсь, ты будешь прилежно заниматься с новой учительницей.

Но когда Анна, неся свои вещи, шла по коридору, её окликнул другой голос.

— Анна, — это была фрейлейн Браун, — я надеялась, ты не исчезнешь, не попрощавшись.

Анна с удивлением посмотрела на учительницу. Фрейлейн Браун преподавала музыку, и девочка любила её уроки. Но ей и в голову не приходило, что учительница помнит её имя.

— Мне тебя будет не хватать, — ласково сказала та. — У тебя такой приятный голос, Анна, и ты, когда поёшь, всю душу в слова вкладываешь.

— Я… я… спасибо вам, — заикаясь, ответила девочка. — До свидания.

На одно мгновенье ей даже стало жалко расставаться со школой.

Наконец наступило время отъезда. Они уезжают завтра, далеко от дома, туда, где все говорят по-английски.

Анна поклялась самой себе никогда не говорить на этом языке, и не важно, что она там пообещала папе. Но как же сдержать клятву в Канаде?

Все было запаковано. Во время последнего ужина во Франкфурте им пришлось сидеть на ящиках.

— Тут теперь так одиноко, — глядя вокруг огромными от тревоги глазами, прошептала Фрида.

Папа всё время смеялся. Он как будто долгое время боялся смеяться, но теперь все страхи исчезли. Он знает, куда их везет, будущее спокойно и надежно.

— Нам не должно быть одиноко, — подбадривал он остальных. — Мы же все вместе. Мы начнем всё с начала, все Зольтены вместе. Нам просто надо набраться смелости. Какую же нам спеть песню для храбрости?

Гретхен, а не Анна, ответила первой.

— Мои мысли так вольны, — закричала она.

Анна почувствовала себя куда веселей, когда голоса разогнали тени и наполнили пустой дом радостными звуками.

Внезапно девочке изменил голос, и она замолчала. Никто, кроме неё, не заметил — мама снова плачет. По маминым щекам текли слезы. Пока все остальные радостно и бодро допевали песню, Анна всё глубже погружалась в одиночество и страх. Тут она увидела, что папа улыбается маме, и снова взглянула на неё.

Хотя у мамы на щеках ещё не высохли слезы, она уже громко пела вместе со всеми.

В первый день путешествия у всех, кроме Анны, началась морская болезнь. Папа с побледневшим лицом отказывался есть, но всё-таки держался на ногах и даже отправился с младшей дочкой на ужин в большую пароходную столовую. Но остальные, даже Руди, только стонали, лежа на койках.

Анна не могла понять, в чём дело. Она замечательно себя чувствовала. Лучше, чем замечательно. Превосходно! Ей нравилось сохранять равновесие, когда палуба, казалось, уходит из-под ног. На земле она всегда спотыкалась и падала, но здесь, когда корабль покачивался на волнах, тело девочки ритмично качалось вместе с ним. Ей не надо было ни за что цепляться, чтобы сохранить равновесие. Она держалась на ногах крепче всех, даже крепче, чем папа. Как ей хотелось, чтобы остальные это заметили, но все были слишком заняты своей морской болезнью.

Ей ужасно нравилось громкое урчание пароходной машины и все новые впечатления. Может, она сама превратилась в какую-то новую Анну? В огромной столовой, где она заказывала ужин, глядя в длиннющее меню, которое не могла прочесть, она сидела гордо, словно королева, и, несмотря на глупое меню, чувствовала себя обновлённой и полной сил.

— Поешь что-нибудь со мной, — уговаривала она папу.

Папа улыбался, глядя на то, как откровенно счастлива его дочка, но отрицательно качал головой даже при простом упоминании о еде. Анна ела быстро, догадываясь, что если придется слишком долго глядеть на жаркое, папе тут не высидеть. Какая жалость, они теперь всё время вдвоём, и опять ничего хорошего. Ну вот, он уже закрывает глаза, чтобы не смотреть на еду.

Тут ей внезапно пришла в голову замечательная мысль. Она так ещё и не заговорила по-английски, а они всё ближе и ближе к Канаде, так что дальше откладывать некуда. Почему бы не попытаться прямо сейчас? Момент для этого самый подходящий, никого, кроме папы, нет, а он будет счастлив и не станет над ней смеяться за какую-то глупую ошибку.

Она судорожно соображала, что бы такого придумать. Может спросить, когда они прибывают в Канаду?

Нет-нет, ясно же — она знает ответ. Что-нибудь ещё, поумнее…

— Ты кончила, Анна? — спросил отец, когда она перестала есть и задумчиво уставилась в пространство. Он уже немного отодвинулся от стола. — Я бы хотел пойти проведать маму.

Анна прекрасно знала, как мама. Она лежала, свернувшись калачиком, и не желала, чтобы с ней даже разговаривали. Когда у мамы дома бывали мигрени, Гретхен обычно возилась с ней, приносила попить, взбивала подушку, задергивала занавески. Но теперь Гретхен сама была больна. Анна, единственная, кто остался на ногах, робко спросила маму:

— Мама, хочешь воды?

Мама даже не повернула головы.

— Нет, нет, оставь меня в покое, — простонала она и добавила, — и говори по-английски.

Теперь папа хочет, чтобы они проведали маму.

— Анна, ты слышала, что я сказал? — спросил он, поскольку она продолжала сидеть, не двигаясь.

Ощущение восторга, расцветшее было в душе девочки, скукожилось, как цветок с наступлением ночи. Анна стремительно отодвинула стул и встала.

— Я поужинала, — резко ответила она по-немецки.

— Когда у тебя морская болезнь, это очень неприятно, — объяснял ей папа, ведя дочку между столами.

Он произнёс эти слова по-английски. Папа редко-редко говорил теперь по-немецки.

"Он, должно быть, знает, что я понимаю по-английски", — подумала Анна, следуя за отцом по корабельному коридору.

Но только однажды, уже давно, он попросил её начать говорить по-английски. И она обещала попытаться. Анна не могла припомнить, когда бы она что-то пообещала папе и не сдержала слова. Почему же он ей не напоминает, почему не пристыдит её?

"Он знает, я не забыла. И догадывается — я боюсь".

Труднее всего выговорить вслух первые слова. При каждой попытке они, казалось, застревали в горле. Ясное дело, когда она попытается заговорить по-английски, все слова получатся перевёрнутыми и перепутанными, просто смехотворными. Мама раз за разом делает ужасные ошибки. Остальные стараются над ней не смеяться, но иногда просто не могут удержаться. А её, уж не сомневайтесь, Руди не пощадит.

Она придумывала английские фразы и даже подчас шептала их неслышно, когда оставалась одна, но если кто-то был рядом, продолжала говорить только по-немецки.

Наутро засияло солнце, море успокоилось, и от морской болезни не осталось и следа. После завтрака пятеро детей отправились исследовать корабль. Папа нахмурился, глядя на них. Ему не нравилось, что Анна тащится позади, будто не вместе с остальными. Почему братья и сестры не могут быть к ней добрее?

Он уселся в кресло на палубе и открыл книгу. Клара растянулась рядом с ним в шезлонге и уже почти задремала на солнцепеке.

"Наконец она пришла в себя", — с облегчением подумал он. Теперь и Анне будет полегче.

— В чём дело, Эрнст? — лениво спросила Клара.

— Ни в чём, — ответил он, а потом, наполовину против воли, добавил: — Просто я беспокоюсь об Анне. Остальные как будто не хотят с ней водиться.

Клара широко раскрыла глаза.

— А с чего бы им хотеть? — бросила она. — Она такая чувствительная последнее время. Даже не старается привыкнуть к новому… Она меня не услышит? — Клара внезапно нахмурилась и приподнялась на локте, оглядываясь кругом.

— Нет, нет, они далеко, — уверил её муж.

Он улыбнулся, глядя, как она устраивается поудобнее и снова закрывает глаза. Но через минуту отложил книгу и встал.

— А теперь что? — спросила жена, когда он собрался уйти.

— Хочу проверить, как они, — бросил Эрнст, прибавляя шагу. — Никогда не знаешь, не выкинет ли чего Фриц.

Тащась следом за остальными, Анна отнюдь не была несчастна. Еще нет. День такой великолепный. Небеса такие голубые и огромные, просто петь хочется. Всё по-прежнему такое новое. Может, и она больше не Awkward Anna?

Тут близнецы обнаружили металлические балки. В мгновение ока четверо старших превратились в цирковых акробатов. Они подтягивались на руках, висели, зацепившись за балки коленями, с необычайной лёгкостью крутили сальто вокруг балки, держались за балку руками и передвигались по ней на всю длину, не касаясь ногами пола. Фриц закрутился вокруг балки наподобие кренделя.

— Попробуй, сумеешь ли ты так, Руди, — завопил он сверху.

Анна стояла и наблюдала. Она настолько восхищалась братьями и сестрами, что ей некогда было предаваться жалости к себе. Эти смелые и ловкие существа, которые смеются и занимаются акробатикой на залитой солнцем палубе, принадлежат ей, даже если она на них и не похожа.

Прямо за спиной, так что от неожиданности она чуть не потеряла равновесие, раздался папин голос.

— А ты почему не играешь с остальными, Анна?

Анна безнадёжно взглянула на него. Как ему объяснить? Какими словами? Она слишком глупа? Она непременно упадёт? Она понятия не имеет, как подтягиваться на турнике?

Папа ждал ответа. Яркий день словно померк.

Гретхен, раскрасневшись от того, что висела вниз головой, спрыгнула на палубу узнать, чего хочет папа, и спасла сестру от немедленного ответа.

— Почему вы не принимаете Анну в игру? — спросил тот, не дав Гретхен и слова вымолвить.

Что за несправедливый вопрос! Гретхен взглянула на коренастую младшую сестричку. Анна сама должна ответить папе, почему не может играть с ними. Не то чтобы они её не позвали играть, они ведь и друг друга не приглашали.

Анна молчала и даже чуть-чуть отвернулась.

— Ей никто не мешает, папа, — попыталась объяснить Гретхен. — По правде сказать, не думаю, чтобы ей хотелось с нами играть. Она совершенно безнадёжна в подобных вещах. Она слишком крупная… а может быть, слишком маленькая.

Гретхен не знала, что ещё сказать. Анна ростом уступала Фриде, но каким-то образом оказывалась слишком крупной. Они все много раз видели, как она падает. Анна валилась на пол всей тяжестью, неуклюже вставала и нередко падала снова.

Гретхен в отчаянье замолчала, не зная, как объяснить всё это папе. Тут к ним присоединился Фриц. Он слышал часть разговора, достаточно для того, чтобы немедленно предложить полное объяснение и решение вопроса.

— Если бы Анна упражнялась, как мы с Фридой, у неё бы получалось лучше. Но она даже не пытается. Кто же виноват, что она такая Awkward Anna.

Он умчался прежде, чем папа успел ответить. Анна понимала — Гретхен тоже хочет уйти, но не решается.

— Ты должна помнить, что Анна — самая младшая, и помогать ей, Гретель, — сказал папа.

Гретхен покраснела ещё сильнее.

— Мы все стараемся! — выпалила она. — Папа, она не хочет делать то, что мы делаем. Совсем не хочет!

Наконец папа сообразил, что Анна так и не проронила ни слова. Не обращая больше внимания на Гретхен, он повернулся и ласково спросил:

— Анна, хочешь пойти на прогулку с папой?

Но девочка не принимала жалости ни от кого, даже от папы.

— Мне сейчас кое-что надо сделать, прямо сейчас, — солгала она, не глядя ни на отца, ни на сестру. И ушла, высоко подняв голову и выпрямив спину. Неподалеку была спасательная лодка.

Если спрятаться за лодкой, её не будет видно. Всё равно некуда идти, нечего делать, некуда деться от одиночества и боли внутри.

Но тут оказалось, что девочке по-прежнему слышны их голоса.

— Ну, папа, — жалобно начала Гретхен, — почему всегда злишься на Анну, даже когда совсем не хочешь?

Анна вся напряглась, готовая к новой обиде.

— Понятно, это не всегда просто, — начал папа медленно, обдумывая каждое слово, — но, Гретхен, наша Анна какая-то совершенно особенная. В один прекрасный день увидишь, я прав. У неё в душе столько любви спрятано.

— Да, папа, — невыразительным голосом ответила Гретхен.

Но Анна и думать забыла о старшей сестре. Оказавшись за спасательной лодкой, она очутилась в совершенно новом мире, созданном папиными словами.

Не ослышалась ли она? Что папа сказал?

Особенная!

Она, может, и не расслышала всех слов, но в одном сомнения нет, папа назвал её, Анну, особенной.

Он ведь не сказал, что она "не такая, как все", она ненавидит быть не такой, как все. Но быть особенной совсем другое дело. Это что-то замечательное, так ведь? Как будто ты лучше других.

Анна неспешно бродила по палубе, размышляя о волшебном слове. Оно сияло, оно пело внутри. Из-за него день опять стал прекрасным.

Но правда ли это?

Она замерла, глубоко задумавшись.

Девочка знала, что на вид она никакая не особенная. Слишком рослая и совсем уж не хорошенькая.

И столько всего не может научиться делать — не умеет шить, вязать, вытирать пыль так, чтобы мама была довольна, играть в разные игры, читать даже простейшие книжки.

Она умеет петь, у неё хороший голос, ей это фрейлейн Браун сказала. А все остальные поют ничуть не хуже.

Но папа же назвал её "особенной".

Тут она заметила прямо перед собой ещё одну металлическую балку вроде той, на которой упражнялись старшие братья и сестры. Под их пристальными взглядами она бы никогда не решилась попробовать, но теперь, когда папины слова поют в сердце, когда в душе царит ощущение обновлённого мира, возникшее на пароходе, стоит попытаться. Тем более, что вокруг никого нет, так что смеяться никто не будет. Если получится здесь, можно вернуться и показать остальным. Она ничего не скажет, просто перекувырнется через балку, будто всегда только этим и занималась.

Вдруг у неё получится?

Анна решительным шагом направилась к балке и крепко её схватила. От напряжения ладони сразу же стали скользкими. Отталкиваясь ногами, она попыталась сделать кувырок — как братья и сестры. Оторвала одну ногу от палубы и тут почувствовала, что соскальзывает вниз.

— Я смогу, смогу, смогу, — отчаянно прохрипела девочка.

Нет, она явно неправильно держится за балку. Тут, верно, есть какой-то подвох. Пальцы разжались, и Анна приземлилась на твёрдую палубу, больно ударившись локтями и коленками.

Она полежала пару минут, раздумывая, не попробовать ли ещё разок, но не могла сообразить, что делает неправильно.

Анна быстро вскочила, оправила платье и вдруг помчалась куда-то наобум, налетела на столб, расшибла коленку о стопку складных стульев, но всё бежала, не останавливаясь.

Она добралась до уголка палубы, где никого не было, даже вдалеке. Запыхавшись, она прислонилась к какой-то стенке.

Солнце сияло, как раньше, небеса по-прежнему казались огромными и голубыми, но только в душе Анны больше не было радости.

— Он не прав, — закричала девочка пролетевшей мимо чайке. — Папа не прав. Я совсем не особенная!

Голос Анны был полон отчаянья, но птица улетела, ей не было до девочки никакого дела, поэтому поблизости не оказалось ни одной живой души, чтобы услышать, как Анна, сама того не заметив, в первый раз в жизни громко говорит по-английски.

— Мистер Менсис обещал встретить нас, — сказал папа.

Зольтены только что сошли с поезда и устало оглядывались. Вокруг не было никого знакомого, никто не вышел им навстречу и не представился мистером Менсисом, поверенным в делах дяди Карла.

— Менсис, — пробормотала мама, — это не немецкое имя.

— Мы теперь в Канаде, Клара, — заметил папа. Его едкая интонация удивила детей, папа обычно не бросался резкими словами.

— Он должен быть где-то поблизости, — добавил он через минуту, на этот раз нормальным голосом.

Все семейство сбилось в кучу в зале ожидания железнодорожного вокзала в Торонто. Они сошли с парохода в Галифаксе и дальше ехали поездом. У них не было денег на спальные места, поэтому последние тридцать шесть часов Анна просидела, иногда задрёмывая, прислонившись к папиному плечу. Теперь она с трудом стояла на ногах. Только бы прилечь куда-нибудь на минутку!

— Он должен быть здесь с минуты на минуту, — успокаивал папа, глядя в тревожные лица.

Анна, наверно, на мгновенье закрыла слипающиеся глаза. Теперь они широко раскрылись от изумления — папа говорит по-немецки!

Похоже, он по-настоящему волнуется.

Анна, не задумываясь, бросилась к нему на помощь. Она знает только одно средство — боднуть папу головой наподобие маленькой невоспитанной козочки, давая ему понять — она тут, рядом.

— Веди себя прилично, Анна, — пристыдила её мама. — Если слишком устала, чтобы стоять, сядь на большой чемодан.

Но папа улыбнулся, глядя сверху вниз на встревоженное лицо дочери.

— Он высокий и с рыжими волосами, — шепнул папа.

Анна обернулась посмотреть, и хотя ничего, кроме множества ног и багажа, не увидела, оказалось, мистер Менсис уже тут.

— Эрнст Зольтен?

— Да, да. Вы, должно быть, мистер Менсис?

Мужчины пожали друг другу руки. Мистер Менсис был высокий, но скорее седой, чем рыжий.

— Моя жена, Клара, — начал представлять папа. — Мой старший сын Рудольф… Гретхен… Фриц и Эльфреда, они близнецы… а это Анна.

Анна изумилась, услышав полные имена Руди и Фриды. Мистер Менсис вежливо улыбнулся.

— Вы двое очень похожи на отца, — сказал он старшим. — А близнецы — они в вас, миссис Зольтен.

Анна снова удивилась, она никогда не слышала, чтобы маму называли "миссис Зольтен". Конечно, это то же самое, что «фрау», но мама теперь кажется совсем незнакомой.

— Анне, — быстро вставил папа, — повезло, она ни на кого, кроме себя, не похожа.

Поверенный в делах взглянул на младшего члена семейства Зольтенов и прочистил горло.

"Не знает, что сказать", — презрительно подумала девочка.

— Да, да, — пробормотал тот и повернулся к папе. — Вы что-нибудь ели в поезде?

Разговор взрослых продолжался где-то высоко над головой Анны и не вызывал у неё особенного интереса. Этот канадец — такой же, как все остальные взрослые, она ему не понравилась. Ну что же, он ей тоже не понравился.

Двигаясь как заводная, она следовала за всеми. Они вышли из вокзала, перешли улицу и вошли в ресторан. Анна сидела, жевала сэндвич — она никогда не пробовала ничего подобного — и прихлебывала молоко из высокого стакана.

— Вы уверены? Может, лучше провести одну ночь в гостинице? — спрашивал мистер Менсис.

— А что, эти люди ещё в доме? — удивился папа.

Какие-то люди в их новом доме? От любопытства Анна почти проснулась.

— Нет, нет, жильцы мистера Зольтена съехали на прошлой неделе. И мне удалось купить у них кое-какую мебель, как вы надеялись. Они рады были получить немного наличных. Мебель, правда, не слишком хорошая…

В голосе мистера Менсиса звучало беспокойство. Эрнст Зольтен улыбнулся.

— Все, что нам надо прямо сейчас, это кровати на всех. Хорошие, плохие, какая разница, да, Клара?

Мама пробормотала что-то в знак согласия, но было ясно, она заметно обеспокоена.

— А те два больших сундука с постельными принадлежностями и посудой уже пришли? — спросила она.

— Да, я распорядился, чтобы их доставили прямо в дом. Понимаете, жена захворала, — озабочено добавил мистер Менсис, — а то бы она всё сделала, убралась бы и всё такое. Эти жильцы, которым Карл сдавал дом, они иностранцы, сами знаете. Они…

Он внезапно остановился и покраснел. Папа снова рассмеялся.

— Иностранцы, — повторил он. — Всё правильно, мистер Менсис, мы тоже так говорим в Германии. Если дом свободен и постельные принадлежности прибыли, всё хорошо. Мы сами уберёмся в доме.

— Еда на вкус какая-то чудная, — прошептала Фрида Анне, и Анна перестала следить за разговором взрослых.

Она согласно кивнула и, откусывая очередной кусок, скривилась, хотя на самом деле не заметила в еде ничего странного.

— Это ты чудная, — сказал Фриц Фриде. — Не нравится, отдай мне.

Если близнецы в чем и различались между собой, то только в отношении к еде. Фриц в мгновенье ока проглатывал все, что бы перед ним ни поставили. Фрида же копалась и перебиралась. Оба, тем не менее, оставались тощими и жилистыми. Анна, которая ела больше Фриды, но меньше Фрица, была кряжистая и ширококостная.

— Ну точно молодой бычок, — поддразнивала её иногда мама.

— Франц Шумахер сказал, что приедет сюда, — объяснял родителям мистер Менсис. — Он был самым близким другом Карла.

Мама просияла. Шумахер — настоящая немецкая фамилия, а Франц — хорошее немецкое имя.

— Нам нужно две машины, чтобы вместились и вы, и багаж. Он опаздывает. Наверно, какой-нибудь пациент появился в последнюю минуту.

Слова мешались у девочки в голове. Она уронила недоеденный сэндвич. Когда в ресторан влетел доктор Шумахер, Анна уже крепко спала, сидя на стуле, и на этот раз пропустила процедуру знакомства, проснувшись в тот момент, когда услышала у себя над ухом низкий голос:

— Я понесу маленькую.

— Она слишком тяжёлая, чтобы её нести, — запротестовала мама. — Анна, проснись. Анна… Анна!

"Не могу", — сонно думала девочка, не открывая глаз.

— И вовсе она не тяжёлая, — ухмыльнулся доктор Шумахер, пытаясь ухватиться поудобнее. Анна на секунду приоткрыла глаза, только чтобы взглянуть в большое дружелюбное лицо. Что он сказал? Она не ослышалась?

— Просто невесомая, как перышко, — повторил он маме и даже если и заметил, что она проснулась, виду не подал.

Анна неподвижно лежала у него на руках. Она крепко зажмурилась и не улыбалась.

Но с этого мгновения девочка горячо полюбила Франца Шумахера.

Франц Шумахер запыхался, ещё не добравшись до машины, но на землю Анну не опустил.

— А она ведь не спит, — ткнула Фрица в бок шедшая следом Фрида.

— Ясное дело, не спит, — согласился Фриц и пожал плечами. — Впрочем, с Анной никогда не поймёшь.

Фрида кивнула и поспешила за остальными.

— Я возьму мистера Зольтена, мальчиков и два больших чемодана, — предложил мистер Менсис, а доктор Шумахер, всё ещё державший Анну на руках, остановился и беспомощно поглядел на машину.

— Дверца заперта, — объяснил он.

Мама слов понапрасну не тратила. Она ухватила Анну за руки и сильно встряхнула.

— Довольно уже, — резко сказала она по-немецки. — Ты не спишь. Слезай и держись на ногах.

Анна как можно медленнее открыла глаза, невинно зевнула и потянулась, словно котёнок. Она позволила поставить себя на тротуар, делая вид, что нетвёрдо держится на ногах. Спуская девочку с рук, доктор улыбнулся, но остальные, Анна видела, смотрели на неё неодобрительно.

— Всякий бы устал от такого длинного путешествия, — заступился за неё доктор. Он говорил серьёзным тоном, но в глазах таилась улыбка.

"Он знает, что я на самом деле не спала, но совсем не сердится", — подумала Анна.

Доктор повернулся и открыл дверцу машины.

— Анна, сюда, — скомандовал он. — Боюсь, тебе придётся ещё подвинуться, чтобы освободить побольше места.

Девочка подвинулась, но всё равно места было слишком мало. Мама потянула её за руку.

— Вылезай, будешь сидеть у меня на коленях.

Анна послушно села маме на колени, ощущая теперь, что весит слишком много. Она старалась быть как можно легче, старалась сидеть так, чтобы совсем не давить на маму. Машина двинулась резким толчком, Анну качнуло назад, на маму, да так, что та прямо охнула. Девочка напряглась, но мама, выдохнув, взяла себя в руки. Она крепко сжала губы и устроилась поудобнее, чтобы поменьше чувствовать вес дочери.

Они ехали и ехали. Они проезжали мимо освещённых домов, но свет был приглушён шторами. Улицы в сумерках были пустынны и серы. Анна глядела в окно, но ей на глаза не попадалось ничего утешительного, никакого яркого пятна, которое бы сказало: "Добро пожаловать в Канаду!" У неё запершило в горле от тоски.

— Здесь на вид так пустынно и одиноко, — пробормотала мама.

Гретхен, которая сидела с другой стороны и придерживала кучу багажа, не отозвалась. Она, наверно, тоже вспоминала узенькие улочки Франкфурта, где Зольтены знали всех и все знали их. Даже толстая фрау Мейер, которая всегда жаловалась на шум, когда дети играли возле дома, и та казалась дружелюбной теперь, когда стало ясно, что они её больше не увидят.

На мгновенье Анна замечталась, представляя себе соседей — малышку Труди, которая жила внизу и ещё даже не умела ходить, когда они уехали, Марию Шлиман, ближайшую подругу Гретхен, господина Гундерсона…

Внезапно мысли вернулись в настоящее. Неужели мама и впрямь сказала, что здесь одиноко? Фрида болтала с доктором Шумахером. Старый автомобиль громыхал и ревел на ходу. Может, ей просто послышалось.

Она полуобернулась, чтобы взглянуть на мамино лицо. Если маме одиноко, то каково ей, Анне!

Мамино лицо скрывалось в тени.

"Гретхен, — мысленно попросила Анна, — скажи маме что-нибудь".

Тут машина остановилась на перекрёстке, прямо под светофором. Клара Зольтен подняла голову и весело улыбнулась Гретхен и Анне.

— Дети, мы уже скоро приедем, очень скоро, — прозвучал её неуклюжий английский. — Мы уже почти в новом доме.

"Будто мы и сами этого не знаем", — фыркнула про себя Анна, снова отворачиваясь от матери.

От маминого громкого, нарочито весёлого голоса сумерки вокруг казались ещё пустыннее.

— Вы обе, наверно, умираете от нетерпения, — продолжала мама тем же бодреньким голосом. — Такая удача для тебя, Гретхен… и для тебя, Анна, конечно, тоже… увидеть новую страну… пока вы ещё так молоды…

Казалось, мама не верит ни единому слову, ею самой произнесённому. Анна продолжала разглядывать темные улицы. Мама не ждала от неё ответа, даже если бы она и знала, что ответить. Отвечать следовало Гретхен, маминой любимице. Она знает все правильные слова, она сможет утешить маму.

Но Гретхен молчала.

"Перестань думать о Марии, — беззвучно сердилась на сестру Анна, — скажи что-нибудь. Скажи маме что-нибудь".

Гретхен неуверенно кашлянула.

Спустя мгновение она заговорила:

— Да, мама, конечно, мы очень рады. Без сомнения, всё будет просто прекрасно.

Теперь её голос звучал неестественно громко и весело, совсем как мамин только что. Анна ужасно сердилась на обеих. Почему они не могут разговаривать нормальными голосами? К чему вся эта бравада?

Фрида, которая взахлёб рассказывала доктору Шумахеру, как они с Фрицем получили награду за пение, когда им едва стукнуло семь лет, обернулась к старшей сестре:

— Ты что-то сказала?

— Я разговаривала с мамой, — тихо ответила Гретхен.

— А мама что сказала? — Фрида боялась пропустить что-нибудь интересненькое.

— Ничего, ничего, Фрида, не обращай внимания, — ответила мама, а потом протянула руку и крепко сжала сцепленные пальцы Гретхен.

— Спасибо, дочка, — ласково сказала она. — Я знаю, ты стараешься… Ты сейчас… ты сейчас моя дорогая детка.

Этого Анна вынести просто не могла. Давно уже мама никого из них не называла "моя дорогая детка". Анна, сама того не осознавая, была очень рада. Эта семейная традиция родилась, когда ещё Анны и на свете не было. Мама всегда уверяла, что любит всех детей одинаково. Она утверждала, что у неё нет любимчиков. Тем не менее, когда кто-то из детей совершал особенно хороший поступок, он назывался "маминой дорогой деткой".

Всем это нравилось — всем, кроме Анны.

Она — да и все остальные — знали, что Анна никогда по-настоящему не бывает "маминой дорогой деткой". Конечно, мама иногда её так называла, если Анна выполняла мамины поручения — накрывала на стол или ходила за покупками. Анна, конечно, старалась не обращать никакого внимания. Сколько раз она сама себе говорила, что это её нимало не волнует. Тем не менее, было приятно, когда мама перестала так называть и остальных. С тех пор как папа объявил о решении ехать в Канаду, мама, казалось, не замечала никаких хороших поступков.

"И что такого замечательного в дурацком ответе Гретхен? Просто изо всех сил старается показать, какая она хорошая", — мысленно негодовала Анна.

Мама и Гретхен тихо разговаривали по-немецки, но Анна не сдавалась и пыталась не вслушиваться. Какое ей дело до того, что Гретхен…

"Взрослая", — сама себе сказала Анна.

"Глупости, Гретхен только тринадцать лет. Никакая она не взрослая".

— Ну вот, приехали, — доктор Шумахер остановил машину.

Все с трудом разогнулись и вылезли.

— Вон тот, — показал доктор.

— Целый дом? — выдохнула мама.

Прошло много лет с тех пор, как у них был собственный дом. Только когда Гретхен была совсем маленькая, они жили в коттедже. Фрида взглянула повнимательней.

— Только полдома. На другой половине живут люди.

— Да, у вас общая стена с соседями, — подтвердил доктор. — Но он всё равно считается отдельным домом.

Мама вздохнула, и вздох её прозвучал почти как рыдание. Теперь правильные слова были у Гретхен наготове:

— Со светом в окнах будет значительно лучше.

— Да, конечно, — мама попыталась произнести эти слова с уверенностью в голосе.

Подъехала вторая машина, и оттуда вышел папа. Мама повернулась к нему и всё-таки сумела улыбнуться по-настоящему.

— Наш новый дом, Эрнст, — сказала она.

Теперь папа стоял и смотрел на высокий, узкий кусок дома, который принадлежал им.

— Зачем Карлу понадобился такой большой дом? — удивился он.

— Он тут не жил. Он сдавал его жильцам, а сам снимал комнату в семье, что живёт рядом с магазином. Не знаю, зачем он купил этот дом, но боюсь, он не в самом лучшем состоянии, — объяснил мистер Менсис.

Папа задумчиво кивнул:

— Да, да, помню. Много лет назад Карл решил жениться. Герда Герц… но она его не дождалась. Давайте зайдём внутрь.

В доме было темно. В доме было грязно и пахло чем-то затхлым, будто его давно не открывали. Под ногами что-то хрустело. Анна притиснулась поближе к папе, теперь — чтобы придать уверенности себе. Папа поставил большой чемодан, который держал в руке, и положил руку ей на макушку. Рука оставалась там лишь мгновенье, но этого было достаточно. Анна тут же отодвинулась, пока остальные не заметили.

Мистер Менсис ходил по комнатам и везде зажигал свет. Зольтены следовали за ним по пятам. Никому не хотелось идти на разведку в одиночку.

Они поднялись на второй этаж, и уже через пару минут стало ясно, что в доме не хватает спальни. В одной из нижних комнат стояла большая двуспальная кровать — это будет комната родителей. Наверху, прямо рядом с ванной, была маленькая комната. Там тоже оказалась двуспальная кровать, но ни для чего другого места почти не оставалось. Вплотную за кроватью стоял платяной шкаф, так близко, что ящики открывались только наполовину. Никому не захотелось жить в этой комнате.

Как только они вошли в следующую комнату, Руди немедленно заявил на неё свои права:

— Фриц и я будем жить здесь, — мальчик бросил кучу свёртков, которые держал в руках, на лучшую из двух узких, продавленных кроватей.

— Но, Руди… — Гретхен остановилась на середине фразы — Руди был старший.

— Хорошо, хорошо. Пошли, Фрида, — вздохнула она, бросив взгляд в сторону первой комнаты.

— Папа, — сказала внезапно Фрида, — смотри, тут же нет места для Анны.

Вид у Фриды был виноватый.

— Ты пойми, не то чтобы я не хотела спать с тобой в одной комнате, — заторопилась объяснить она с таким выражением лица, будто надеялась — сестра действительно поймёт. — Но тут только одна кровать, а мы с тобой всё время спали в одной кровати на пароходе. Могу показать синяки, — хихикнула она, надеясь вызвать у Анны улыбку.

Анна не отвечала. Тут ничего скажешь. Девочка знала, как беспокойно она спит. На пароходе Фрида часто будила её толчком в бок и приказывала перестать ворочаться на узкой койке, которую они делили.

Должно же тут быть место для неё. Должно быть.

— Я кое-то нашёл, — позвал доктор Шумахер. Его голос странно отозвался в темноте коридора. Облегченно вздохнув, все поспешили на зов. Анна шла медленно, прямо держа спину и высоко задрав голову.

Это была не комната, а тупиковая часть коридора между двумя спальнями.

— Альков, — сказал мистер Менсис.

Анна сглотнула. В тёмном алькове не было окна. У стены стояла узкая койка, значит, здесь когда-то спали.

— Анна слишком мала, чтобы спать совсем одной, — обеспокоено заявила мама.

— Она не может спать со мной и Фридой, если ты этого хочешь, — вырвалось у Гретхен. Она устала быть храброй, доброй старшей сестрой. Теперь голос её звучал резко и зло. — Ты же знаешь, какая она, мама. Она даже стонет иногда во сне.

Спасительный гнев пришел Анне на помощь, а тут ещё на лице доктора Шумахера промелькнуло что-то вроде жалости.

— Я хочу спать здесь. Я хочу быть одна, — неистово выкрикнула она. — Я устала быть вместе — особенно вместе с ними!

Клара Зольтен загоралась так же быстро, как и дочь.

— Отлично, — отрезала она — куда девалась мягкость в голосе, — это будет комната Анны. И чтобы без спросу не входить. Запомнили? Никто сюда и носу не суйте без приглашения.

Старшие дети недовольно пробормотали что-то в знак согласия и опустили глаза, делая вид, что желание Анны быть одной никак с ними не связано. Папа прочистил горло.

— Папа, — еле слышно, умоляюще прошептала Анна.

Он остановился, взглянул на неё и снова прочистил горло.

— Что такое, Эрнст? — сердито спросила мама.

— Ничего. Мы поставим тебе здесь комод, Анна.

— Хорошо, — голос Анны звучал так, будто ей теперь всё равно.

Папа внезапно принялся командовать.

— Ванну для всех, Клара. Пойду разыщу ящик с постельным бельем. Дети уже спят стоя.

— Мне сначала надо вымыть ванну, — мама храбро решила приступить к делу. — Гретхен, пойдем, поможешь мне. Да, это место нуждается в уборке.

— Завтра мы всё сделаем, как следует, — крикнул ей вслед папа. — При дневном свете будет куда лучше… А как с завтраком? — обратился он к мистеру Менсису.

Тот беспомощно покачал головой.

— Моя жена… — начал он.

Доктор Шумахер опять пришел на помощь.

— В магазине всего полно. У тебя есть ключ, Джон? Можем пойти посмотреть прямо сейчас.

Мистер Менсис достал из кармана ключ, и все трое направились вниз.

— Когда устроитесь и немножко отдохнете, — добавил доктор, — приведите детей ко мне на медицинский осмотр перед школой.

— Школа! — в ужасе повторил Фриц.

Доктор посмотрел на мальчика и рассмеялся.

— Да, школа. Занятия начинаются через неделю.

Фриц застонал.

Мужчины спустились вниз. Доктор объяснил, как найти его приёмную.

— Пошли, Фриц, — скомандовал Руди. Мальчики исчезли в своей новой комнате. Фрида побежала за ними.

Анна осталась в коридоре одна. Она слышала, как мужчины о чем-то разговаривают внизу, как Руди рассказывает близнецам, что сделает со «своей» комнатой, как бежит вода, наполняя ванну.

Гретхен вернулась наверх, мама послала её искать полотенца.

Старшая сестра чуть ни споткнулась об Анну, которая всё ещё стояла на пороге алькова — своей будущей спальни. Гретхен остановилась и посмотрела на младшую сестру, на вид такую одинокую и, можно подумать, громко просящую о помощи. Но Гретхен знала Анну. Всё не так просто. Подобраться к Анне не легче, чем к дикобразу. Бесполезно спрашивать, что с ней. Она в жизни не ответит на подобный вопрос.

Кроме того, Гретхен не понимала, из-за чего весь этот шум. Ей тоже не нравится в новом доме. Зачем они только поехали в такое ужасное место?

— Гретхен, куда ты пропала? — позвала мама.

— Иду, иду, мама, минуточку, — ответила девочка и шагнула к лестнице.

Анна по-прежнему стояла, не двигаясь, не произнося ни слова. Помимо своей воли, зная, что это бесполезно, Гретхен обернулась.

— Анна, всё совсем не так уж плохо… — начала она.

— Тебя мама зовет, — перебила сестру Анна. — Ты бы лучше шла вниз. К тому же ты стоишь в моей комнате, а тебя сюда никто не приглашал.

— Ты… ты совершенно невыносима! — вырвалось у Гретхен, она повернулась и бросилась вниз.

— Папа, — услышала Анна голос сестры, — маме нужны полотенца.

Анна снова осталась одна. Она попятилась и осторожно села на краешек расшатанной койки. Девочка сидела совсем неподвижно, крепко обхватив себя руками.

Школа — через неделю начнётся школа.

Анна, конечно, знала об этом, должна была знать. Тем не менее, в суете последних недель, сборов и путешествия, она совершенно забыла о школе. Ей и в голову не приходило, что скоро придётся идти в школу в таком странном месте.

Дома, во Франкфурте, школа была сплошным кошмаром. Анна сидела в темноте и вспоминала фрау Шмидт. А теперь всё начнется сначала, только на этот раз будет ещё во сто раз хуже. В школе придётся говорить по-английски.

Когда мама, ища её, поднялась наверх, Анна по-прежнему сидела неподвижно.

— Анна Елизавета Зольтен, немедленно вставай и раздевайся, ванна готова. Что такое с тобой творится? — прикрикнула мама, ставя её на ноги. — К тому времени, как помоешься, постель будет готова. Давай, я тебе помогу.

— Я сама, — вырвалась Анна.

Мама уронила руки и вздохнула, затем нахмурилась: Анна двигалась слишком медленно.

— И говори по-английски, — внезапно потребовала она.

Может, мама тоже подумала о школе. Может, она боялась за Анну, свою "единственную немецкую детку".

— Не буду, — по-немецки ответила Анна. Голос её звучал хрипло.

Девочка отвернулась и принялась через голову стаскивать платье. Если мама что-то и сказала, она не слышала.

Приёмная доктора Шумахера явно нуждалась в ремонте. Комната была полна народа, папе, Руди и Фрицу пришлось стоять у стенки, потому что сесть было уже негде. Наконец настала их очередь.

— Отлично, — улыбнулся доктор, — кто первый?

Руди шагнул вперед. Мама рванулась, чтобы идти вместе с ним, но мальчик нахмурился.

— Я же не младенец какой-то, — пробормотал он.

— Пусть идёт сам, Клара, — сказал папа. — Иди, Руди.

Папа сел на освободившееся место рядом с женой, а Анну посадил на колени.

— Это совсем не страшно, — шепнул он дочери. — Подожди, сама увидишь.

Мама, похоже, не верила его словам. Она водила детей к врачу, только если они заболевали. У Гретхен в три года случились проблемы с гландами. У Фрица болели уши. Руди сломал руку, свалившись с дерева, на которое ему запрещено было лазить. Но обычно мама не хуже доктора знала, что делать. У неё были собственные лекарства для простуженного горла и ободранных коленей, болей в животе и даже кори. Они все переболели прямо перед тем, как ехать в Канаду, но мама была ужасно занята, ей было не до того, чтобы ещё о чем-то беспокоиться. А вдруг теперь доктор обнаружит у кого-нибудь из детей ужасную болезнь?

— Не доверяю я этим иностранным докторам, — бормотала она.

— Клара, мы теперь сами иностранцы! — напомнил ей папа, он говорил тихо, но не потрудился перейти на шёпот. — Кроме того, Франц Шумахер — такой же немец, как и ты.

Мама покачала головой, но Руди уже стоял перед ними.

— Первый здоров! — объявил доктор. — Ты следующая, Гретхен?

На этот раз мама даже и не пыталась подняться и только провожала дочь глазами, покуда за той не закрылась дверь кабинета.

— Тебе не кажется, что Гретель какая-то бледненькая? — спросила она папу.

Эрнст Зольтен расхохотался, да так, что смех целиком наполнил комнату.

— Гретхен бледненькая! Да у неё щёки всегда как розы, ты сама прекрасно знаешь!

Анна прижалась к папе и тоже рассмеялась. Трудно было даже представить себе Гретхен бледненькой.

— На пароходе она была зелёненькой!

— Ну, Анна, как нетактично с твоей стороны, — отозвался папа. — Ты одна у нас оказалась нечувствительной…

Мама сердито шикнула на них обоих.

Папа снова хихикнул и ещё сильнее обнял Анну.

Гретхен вернулась, щёки розовее прежнего. Фрида вошла в кабинет и вернулась. Фриц оставался там чуть-чуть дольше.

— Что-то, наверно, не в порядке с Фрицем… — начала мама, широко раскрыв глаза от ужаса.

— Он мне разрешил послушать моё собственное сердце, — похвастался Фриц, выскакивая обратно в приёмную.

— Отменное у вас семейство, — пророкотал доктор, протягивая руку Анне. Она соскользнула с папиных колен и вложила ладошку в руку доктора. Папа улыбнулся. Вот и ещё кто-то догадался, как завоевать доверие Анны!

Когда они скрылись в кабинете, мама с облегчением вздохнула.

— Говорил я тебе, — поддразнил её папа.

Мама кивнула, оставалась одна Анна, а Анна никогда в жизни ничем не болела.

— Хотел бы я послушать, как ты читаешь буквы, — обратился доктор к младшей из Зольтенов.

Анна замерла. Чтение! Она же не может…

Девочка посмотрела туда, куда он указывал. Ничего страшного, там только одна буква. Это нетрудно! Она же знает названия букв.

— Это "Е".

— Ну, а теперь следующую строчку, — попросил доктор.

Анна нахмурилась. Да, там были другие буквы. Если сощурить глаза, можно их разглядеть, только они вроде маленьких жучков с лапками.

— Они слишком маленькие, чтобы их прочесть, — объяснила она.

Через десять минут, во всем убедившись, доктор вышел с девочкой обратно в приемную.

— Вы знаете, что этот ребенок практически ничего не видит? — строго спросил он.

Ответ был написал на растерянных лицах Эрнста и Клары. Ему стало их жаль, и он постарался говорить помягче, хотя очень на них сердился из-за Анны.

— Вернее, почти ничего не видит, — поправился он.

Мама бросилась к Анне. Если бы только девочка знала, что сейчас для мамы существует только она одна, она, которая, наконец, и в самом деле "мамина дорогая детка". Но Анна об этом даже и не догадывалась. Она вырвалась из жарких маминых объятий и отодвинулась в сторону.

— Конечно же, она всё видит, — Клара Зольтен отвернулась от Анны и взглянула на доктора-иностранца, которому с самого начала нечего было доверять. — Что вы имеете в виду? Просто смешно такое слышать.

Доктор переводил взгляд с одного на другого.

— У неё очень, очень слабое зрение. Ей необходимо носить очки. Анне, вероятно, надо было их надеть ещё два-три года тому назад. Но прежде, чем что-нибудь делать, надо показаться окулисту… глазному врачу.

Тут уж мама не пустила Анну одну. Все остальные ждали в приёмной у доктора Шумахера, а Анна пошла на второй этаж в кабинет доктора Мильтона. Мама недовольно нахмурилась, услышав его имя, но была уже так напугана, что протестовать побоялась.

Для Анны всё было каким-то кошмаром. Ей опять пришлось читать буквы на плакате в дальнем углу комнаты. Снова она могла разглядеть только большую букву «Е». Новый доктор посветил ей в глаза ярким фонариком. Он заставил её глядеть через разные стёклышки. И тут вдруг стали появляться остальные буквы.

— "Ф"… «Р»… — читала Анна хрипло. — «Т»… «О»… «З», кажется…

— Теперь эти, — попросил доктор Мильтон, указывая на следующий ряд букв, но те опять были слишком маленькими.

Доктор прищёлкнул языком. Он стал быстро-быстро говорить по-английски. Мама вскинула руки и затараторила в ответ по-немецки. Доктор Мильтон отвёл их назад к доктору Шумахеру, и два доктора принялись о чём-то разговаривать. Зольтены в тревоге ждали. Анна сидела угрюмая, привычно обиженная и колючая. Она пыталась представить себе, что её тут нет. Только это не получалось.

Доктор Шумахер отвёл её в какую-то другую комнату, где её усадили в кресло и стали примерять различные оправы для очков.

— Какая симпатичная девочка, — сказал добродушный оптик.

Анна взглянула на него исподлобья.

— Даже с очками у неё не будет нормального зрения, — объяснил Франц Шумахер, когда они все опять собрались у него в кабинете. Взрослые сели на стулья. Анна стояла рядом с папой, но даже не смотрела в его сторону. Она ковыряла потертый ковер носком ботинка. Может, удастся проковырять дырку, будет для доктора хороший урок.

— Ей придётся пойти в особый класс для слабовидящих, — продолжал доктор. — Занятия там полегче, и все дети — с плохим зрением.

— Не пойдёт в школу с остальными! — простонала мама, всё ещё надеясь, что не поняла чего-то.

Доктор Шумахер спокойным, ровным тоном повторил по-немецки:

— Это очень хороший класс. Ей там будет хорошо. Тебе там понравится, Анна. Очень понравится.

Ему с самого начала приглянулась колючая маленькая девочка. Теперь, когда он представил себе, как тяжело ей было учиться в школе, ему ещё больше захотелось с ней подружиться.

Все это явственно прозвучало в его голосе, он не только убеждал её в том, что класс хороший, его интонации, даже без слов, говорили, насколько она, Анна, ему нравится.

Анна продолжала ковырять ковер носком ботинка. Она не глядела на доктора и ничего не отвечала. Он был теперь как все — часть кошмара, в котором она всегда жила. Она почти не слышала его слов, а если и слышала, то не верила ему. Как это школа может нравиться?

Несколько дней ушло у Зольтенов на то, чтобы устроиться в новом доме. Мама и Гретхен скребли и чистили всё вокруг, проветривали и вытирали пыль. Папа проверял, что у него есть, а чего нет в магазинчике, решал, какие ещё продукты заказать. С тех пор, как Карл Зольтен умер, в магазине заправлял нанятый помощник, но теперь папа хотел всё делать сам.

— Мне кажется, папа ужасно беспокоится о магазине, — утверждал Руди.

Анна была с ним согласна. У папы, казалось, нет ни минутки свободной, у него не хватает времени даже на то, чтобы улыбнуться. Раз она увязалась за ним, пытаясь помочь. К их взаимному изумлению, она оказалась отличной помощницей. Анна считала банки консервированных персиков или коробки с печеньем. Она очень хорошо считала. Когда папа проверял, всегда оказывалось, что она права. В какой-то день Фрида пришла помочь, но Фрида всё время ошибалась.

— Ты слишком торопишься, дочка, — объяснил ей папа.

Анна широко раскрыла глаза. Выходит, иногда полезно быть медлительной?

За три дня до начала занятий в школе очки были готовы. Посаженные на горбинку носа, они напоминали две круглых луны. Как же ей хотелось сдёрнуть их и зашвырнуть в дальний угол! Она недоверчиво взглянула через очки.

В ту же секунду на маленьком насупленном личике появилось совершенно новое выражение — смесь изумления и восторга. Она увидела мир, которого никогда раньше не замечала.

— Ты похожа на сову, Анна, — заявила Фрида, в общем-то не имея в виду ничего плохого.

Выражение изумления и восторга вмиг слетело с лица Анны. Она отвернулась и протопала вверх по лестнице в свой альков, куда никто не мог войти без разрешения. Через пару минут наверху появился папа.

— Как они тебе нравятся? — тихо спросил он.

Девочка уже готова была во всём признаться. Ей хотелось сказать, что она понятия не имела о морщинках у него вокруг глаз. Она видела голубые глаза, но и не догадывалась, какие они яркие и блестящие.

Но тут Анна вспомнила насмешки сестры. До чего же ей ненавистны эти насмешки!

— И что, папа, теперь я должна всегда их носить? — пробурчала она.

Папе было её страшно жалко, но всё же он кивнул.

— Ты должна их носить всё время, не снимая, и чтобы никакого баловства, — строго сказал он.

Анна слегка покраснела. Нехорошо обманывать папу, но слишком трудно объяснить, как всё вокруг изменилось. А вдруг и папа не поймёт? Она сама с трудом понимала, что же произошло.

— Ладно, — выдавила из себя девочка.

Чтобы утешить дочку, папа положил ладонь на макушку склонённой головы. Она вывернулась у него из-под руки.

— Хочешь пойти со мной в магазин? — спросил он.

Анна кивнула и глухим голосом произнесла:

— Я ещё побуду здесь минутку. Ты иди вниз, ладно?

Эрнст Зольтен совсем уже было собрался уйти, но тут повернулся, чтобы поцеловать дочку.

— Ты к ним скоро привыкнешь, Liebling,[16] — попытался он утешить её. — Просто подожди немного.

Анна чувствовала, что у неё горят щёки, и рада была, что в алькове темновато.

Когда отец ушёл, она выставила вперед правую руку и стала её разглядывать. Пошевелила пальцами, сосчитала их. Даже в неярком свете все пять отчетливо видны. Девочка уставилась на ногти, блестящие, с маленькими полукруглыми лунками, наклонилась, разглядывая красное шерстяное одеяло. Оказывается, оно всё в шерстинках, и ей видны эти шерстинки, сотни шерстинок.

Куда бы она ни смотрела, куда бы ни поворачивалась, всё вокруг было такое новое и непривычное, такое замечательное.

Наконец, одна и в полной безопасности, Анна позволила себе улыбнуться.

— Анна, поторапливайся! — раздался мамин голос.

Анна натянула второй чулок — длинный коричневый чулок, крепившийся подвязками к широкому тяжелому поясу — и взялась за приготовленную мамой нижнюю юбку. Ей уже было жарко. Большие штаны, доходящие до колен, пояс и подвязки, ненавистные шерстящие чулки в резинку, а теперь ещё и нижняя юбка.

Мама отдёрнула занавеску, отделяющую альков.

— Поторапливайся, — повторила она.

Анна надела белую блузку и застегнула пуговицы. Блузка едва сходилась на ней.

— Слишком быстро растёшь, — вздохнула мама.

Анна тоже вздохнула. Хорошо бы остановиться и больше не расти. Знать бы только, как это сделать. И так уже слишком большая. Ей чуть-чуть полегчало, когда она потянулась за новым платьем-туникой.

— К новому учебному году нужно хоть что-то новое, — решил папа.

Раньше каждому полагался полный комплект новой одежды к первому школьному дню, но теперь — дети уже привыкли — всё по-другому.

Гретхен попросила жёлтую блузку, на её фоне светлые волосы девочки отливали золотом. Мальчики выбрали по паре новых брюк. Они важно расхаживали по дому — новые брюки поскрипывали на ходу. Руди забыл, что он старший, и ничем не отличался от Фрица. Фрида и Анна получили по новому платью-тунике.

— Какая гадость, — возмущалась Фрида, — скучное и безобразное, точь-в-точь школьная форма.

— Оно тебе идёт, — мама даже не посмотрела в сторону нарядных, но куда более дорогих платьев. — Тут хороший запас, подол можно отпустить, и материал такой крепкий. Будет служить вечно.

Фрида застонала, мамины слова звучали убийственно.

Но Анне платье понравилось. Юбка у него была плиссированная, и девочка с удовольствием трогала остро заглаженные края материи. Ей доставляло удовольствие даже то, что туника такая простая, точно школьная форма. Анне всегда втайне нравилась школьная форма.

— Сядь, — велела мама, — дай мне тебя причесать.

Закончив, она послала Анну вниз показаться папе.

Анна заторопилась было вниз по лестнице, но тут же замедлила шаг, чувствуя своё великолепие и грандиозность. Она гордо предстала перед отцом.

Папа оглядел дочь. Анна ждала.

— Клара, — позвал он, — а банты?

Анна по-прежнему стояла прямо, но горделивое чувство внутри съёжилось в комочек.

Мамин ответ известен заранее и, ясное дело, не заставил себя ждать.

— У Анны в волосах ленты не держатся. Могу, конечно, ещё разок попытаться. Гретхен, принеси свои новые ленты.

Когда доктор Шумахер появился, чтобы отвести их с мамой в новую школу, на каждой жиденькой косичке сверкало по банту.

— Чудесно выглядишь, Анна, — улыбнулся доктор.

Девочка отвернулась, она-то знала правду.

— Так мило с вашей стороны, что вы вызвались проводить Анну в школу, — суетилась мама, натягивая пальто и помогая одеться Анне.

— Глупости, — ответил доктор, — просто я знаком с мисс Уильямс, да и с английским могу помочь. Много времени это не займёт.

Пока шли в школу, все трое молчали, не зная, что сказать. Школа была уже совсем рядом. Анна шла между мамой и доктором и делала вид, будто ей всё нипочем и сердце у неё не колотится так, словно сейчас выскочит из груди. Франц Шумахер протянул большую тёплую ладонь и поймал маленькую холодную ладошку. Анна попыталась вырваться, но он держал крепко. Она сглотнула и продолжала идти — один шаг… другой. Ладонь у него была совсем как папина. Девочка больше не пыталась освободиться, и страх куда-то пропал.

Мисс Уильямс оказалась первым из сплошных сюрпризов этого дня.

— Добро пожаловать в наш класс, Анна, — сказала она, когда доктор Шумахер, подтолкнув Анну вперед, представил их с мамой учительнице.

У новой учительницы голос был низкий с хрипотцой, совсем не такой, как у фрау Шульц. Она так широко улыбалась, что даже Анне не пришло в голову усомниться в искренности её улыбки.

"До чего же она хорошенькая! Волосы блестят, как у Гретхен. А глядит на меня, словно папа".

"Она меня ещё не знает, — напомнила самой себе девочка и даже не улыбнулась в ответ. — Она ещё не слышала, как я читаю".

— Я вам привел нелёгкую задачку, Эллен, — вполголоса произнёс доктор.

"Нелёгкую задачку?"

Доктор, конечно, говорил по-английски, и последних двух слов Анна не поняла. Может, это значит "тупица и идиотка"? Не похоже, доктор по-прежнему ласково держит её за руку. Анна постаралась запомнить эти новые слова. Потом, дома, можно спросить у папы.

Через несколько минут она уже сидела за партой и смотрела, как мама и доктор Шумахер уходят.

"Пожалуйста, не оставляйте меня тут одну", — чуть не вырвалось у Анны. Мужество полностью покинуло девочку.

Вместо этого она потянулась к новым хрустящим лентам Гретхен. Одна из них тут же слетела. Анна стащила и вторую и засунула банты с глаз долой в парту.

"Только бы не заплакать! Только бы не разреветься!"

Она отвлеклась, разглядывая новую парту. Девочка в жизни не видела ничего подобного. Парта устроена так, что крышку можно поднять повыше, и тогда книга подвигается ближе. Анна удивленно оглянулась кругом. Парта отнюдь не единственная странность этой комнаты. Карандаш толщиной в большой палец. Классная доска вовсе не черная, а зеленая, и мелок тоже толстый и почему-то жёлтый.

Даже дети какие-то другие. Многие куда старше Анны.

— У нас тут вместе с первого по седьмой класс, — объяснила мисс Уильямс маме.

Парты стоят не строгими рядами, привинченные к полу, а маленькими отдельными группками. Мисс Уильямс посадила Анну за парту справа, рядом со своим столом.

— Вот тут, поближе к Бенджамину, — указала она. — Бену нужен кто-нибудь рядом, чтобы всё время быть начеку, правда, Бен?

Анна не имела ни малейшего представления о том, что такое "быть начеку". Где это, "на чеку", о чём она таком говорит?

Может, просто шутит?

Но Анна не улыбнулась. И вовсе не смешно.

Мисс Уильямс быстро назвала имена учеников: Джейн, Мэйвис, Кеннет, Бернард, Изабелла, Джимми, Вероника, Джози, Чарли. Как ни пыталась Анна удержать их всех в памяти, они, казалось, в одно ухо влетали, в другое вылетали.

— Сначала всегда трудно, — учительница, наверно, заметила панику в её глазах, — но постепенно ты всех запомнишь. Бернард — самый старший, его ни с кем не спутаешь, он тут всеми командует.

"Как Руди, — подумала Анна. — Надо держаться от него подальше. Только бы вспомнить, который из них Бернард".

— Хорошо бы вам с Беном заниматься вместе, — продолжала мисс Уильямс.

— Надо ей Бена представить по всей форме, мисс Уильямс, — предложил высокий мальчик. Наверно, он и есть Бернард.

— Анна, познакомься, пожалуйста, — Бенджамин Натаниил Гудинау, — послушно произнесла учительница.

Анна посмотрела на маленького мальчика с чёрными всклокоченными кудряшками и проказливой физиономией. На целую голову ниже её, а очки такие же толстые. Маленькие глазки посверкивают из-за тяжёлых стекол.

— Меня так в честь обоих дедушек назвали, — объяснил мальчик.

— Ну хорошо, теперь ты с нами немножко познакомилась, — сказала учительница. — Пора и за дело приниматься.

Анна, чуть-чуть расслабившаяся после знакомства с Бенджамином Натаниилом, снова застыла в ужасе, будто пойманный в ловушку маленький зверёк. Что теперь? Опять чтение? Мисс Уильямс отошла к шкафу в углу комнаты и спустя мгновенье вернулась.

— Вот тут карандаши, Анна. Нарисуй, пожалуйста, картинку. Какую захочешь. Я помогу другим с их занятиями, а когда освобожусь, посмотрим, что ты знаешь из школьной программы.

Анна даже не прикоснулась к карандашам. Она совершенно не умеет рисовать и уж точно ничего не знает из школьной программы. Как же ей хочется домой, к папе!

И что такое "нелёгкая задачка"?

— Нарисуй свою семью, — предложила мисс Уильямс.

Она говорила ласково, но в то же время весьма настойчиво, будто лучше самой Анны знала, что та умеет делать. Учительница вложила коробку карандашей в неуклюжую, напряжённую ладонь девочки.

— Нарисуй папу и маму, братьев и сестер, и себя тоже нарисуй. Надо же мне познакомиться со всеми вами.

Коробка карандашей, такая твёрдая, такая настоящая, вернула девочке уже совсем было потерянное мужество. Большие и яркие карандаши словно приглашали порисовать. Учительница положила на парту бумагу, крепкую, желтоватую, лучше не придумаешь для рисования — не меньше шести листов.

— Не торопись, — предложила мисс Уильямс, — и не жалей бумаги.

Анна глубоко вздохнула. Затем медленно вытянула карандаш из коробки. Она уже знала, с чего начнет.

Для начала она нарисует папу.

Анна нарисовала папу очень высоким. Макушка почти касалась края листа. Он получился широкоплечим, с широкой улыбкой и ярко-голубыми глазами.

Рядом с ним Анна нарисовала маму, они с папой держались за руки. Мама едва доставала папе до плеча. Папа часто подшучивал над мамой за то, что она слишком маленькая. Она едва доставала ему до подбородка.

Мама тоже улыбалась, но карандаш соскользнул, и улыбка получилась кривоватая. Анна попыталась исправить дело и соскрести карандаш ногтем, но грязноватое пятно осталось.

Что теперь — начать всё сначала или вообще бросить?

Анна взглянула на нарисованного папу — такого высокого и весёлого. Она пририсовала маме новую улыбку поверх старой, кривоватой. На этот раз улыбка получилась — лучше не придумаешь, но всё равно ошибка была заметна.

"Знаю, знаю, — внезапно догадалась Анна. — Надо сделать маме загар, тогда ничего видно не будет".

Розовым карандашом, тщательно и аккуратно, она закрасила мамино лицо до самой кромки волос. Теперь всё в полном порядке.

Анна положила карандаш и задумалась, совсем забыв, что сидит в классе. Глаза девочки блестели от восторга, она снова склонилась над рисунком.

Пусть у папы в руке будет ведёрко Фрица. Рыбы, конечно, не видно, но она-то знает, ведёрко полно.

Теперь пора приниматься за Руди и Гретхен. Они тоже получились высокими и загорелыми, с соломенными волосами и голубыми глазами, оба в купальниках. Руди держал сачок для ловли бабочек. Он недавно получил его в подарок и очень им гордился. Гретхен несла ведёрко Фриды, пусть там будут морские раковины. Брат и сестра шагали рядом с папой.

Близнецы заняли почти всё остававшееся рядом с мамой место, они бежали, высоко задирая ноги. Уши у Фрица торчали, словно ручки чайных чашек. И Фриц, и Фрида — слишком большие непоседы, чтобы самим тащить свои ведёрки. Анна их обоих нарисовала с босыми ногами.

Внизу листа она закрасила полоску светло-коричневого песка.

"Ну вот, готово", — сказала она самой себе и вдруг вспомнила слова учительницы:

"И себя тоже, Анна".

С одной стороны листа оставалось немного места. Она втиснула себя в этот уголок, волосы закрасила коричневым карандашом, глаза — обычным синим. Чтобы и у неё было что-то интересненькое, Анна попыталась изобразить свою новую тунику, но плиссированные оборки никак не получались. Когда она закончила, девочка на картинке показалась ей насупленной и безобразной.

"Ну вот, всё испортила", — расстроилась Анна и закрыла коробку с карандашами.

Мисс Уильямс подошла и склонилась над девочкой.

— Расскажи мне про них, — попросила она.

Анна медленно начала по-немецки.

Мисс Уильямс не остановила её и не велела говорить по-английски, но когда Анна, указав на папу, произнесла "Mein Papa", учительница сказала по-английски: "Твой папа. Такой высокий?"

— Да, — ответила Анна по-английски, почти не заметив, как перешла с одного языка на другой. Она думала только о том, как объяснить мисс Уильямс, что они на каникулах.

— Они все поехали… к морю, — она безнадёжно пыталась вспомнить слово, означающее каникулы.

— Да, да, я вижу, — согласилась учительница.

День в школе прошел не так уж плохо. Учительница ни разу не попросила Анну почитать из книги. На большом листе бумаги она написала историю про картинку, нарисованную Анной. Буквы были чёрные и крупные. Анна читала слово за словом, как только они появлялись. Она не впадала в панику, потому что и не догадывалась, что читает.

— Любишь рисовать, правда, Анна? — мисс Уильямс взяла картинку и улыбнулась, глядя на яркие цвета и весёлых близнецов.

Анна ничего не ответила. Она была так ошеломлена, что ничего не могла сказать. Она всегда ненавидела рисование. Фрау Шмидт вешала на доску картинку с тюльпанами, а они должны были её перерисовывать. Однажды, в качестве поощрения, она принесла в класс вазу с живыми цветами. Все остальные были довольны своими рисунками, но у Анны цветы получились вроде кочанов капусты на стеблях.

— Ну и ну, Анна, — только и сказала фрау Шмидт.

Рисуя семейный портрет, Анна совсем позабыла о фрау Шмидт. Это так не похоже на урок рисования.

Она ещё сидела с открытым ртом, когда услышала, что учительница сказала дальше.

В изумлении девочка чуть не ущипнула себя, чтобы проверить, не снится ли ей всё это.

— Ты ведь и читать любишь, я вижу. А твой английский! С трудом верится, что ты в Канаде совсем недавно. Ты меня просто удивляешь — такой молодец, Анна.

Анна Елизавета Зольтен удивлялась не меньше мисс Уильямс. Она, Анна, любит читать!

Ей хотелось громко рассмеяться, но смелости не хватало. Девочка даже ни разу ещё не улыбнулась по-настоящему.

Но где-то в глубине души росло новое тёплое чувство — она была счастлива.

И в то же время Анна никак не могла понять, что происходит, и просто не знала, как себя вести. Ничего подобного с ней в жизни не случалось, по крайней мере, не в школе. Она по-прежнему сидела не двигаясь, с напряжённым, ничего не выражающим лицом. Только глаза, посверкивающие за толстыми стеклами очков, выдавали растерянность.

Впрочем, учительница и не ждала от неё никаких ответов. Она взяла рисунок и лист бумаги с историей Анны, прикрепила их на отдельную доску так, чтобы весь класс мог видеть, и попросила Бена подойти поближе и громко прочитать историю всем остальным.

— Близнецы! — глаза Бена сверкнули. — Здорово!

Анна сидела и слушала, чем занимаются другие ученики. Ребята из пятого класса читали о полярных путешественниках. Мисс Уильямс не возражала, чтобы все остальные тоже послушали.

После большой перемены учительница приготовила граммофон и поставила пластинку.

— Садитесь поудобнее, пришло время музыки.

Еще одно странное слово. Поудобнее! Анна не двинулась с места, наблюдая за остальными.

Бен сел на пол, спиной к учительскому столу. Мальчик постарше — «Бернард», — подумала Анна — соскользнул со стула на пол, так что из-за парты виднелась лишь макушка. Мэйвис уронила голову на сложенные руки. Все расслабились, развалились на стульях, сгорбились или прислонились к стене.

Анна уселась немного прямее. Она не откинулась на спинку стула и не соскользнула на пол.

"Но мне удобно", — подумала девочка.

Больше нет страхов, что лента Гретхен потеряется, что учительница сочтёт её совсем глупой — осталась музыка и только музыка.

Прохладные, негромкие звуки струились по комнате.

— О чём вам эта музыка напоминает? — спросила мисс Уильямс, когда пластинка закончилась.

— О дожде, — немедленно ответила Изабелла, девочка с густыми, прыгающими кудряшками. Она была из четвёртого класса.

— Мне кажется, она как вода, — начал Бен.

— Дождевая вода, — ухмыльнулась Изабелла.

— Да нет, вроде воды в ручье, — серьёзно стоял на своём Бен.

— А ты как думаешь, Анна? — спросила мисс Уильямс.

Анна вспыхнула, не зная, что ответить.

— Я помню эту музыку, я её слышала дома, — объяснила она. — Я знаю название.

— Скажи нам, — улыбнулась учительница.

— Это "Сияние луны", — Анна запнулась, — но…

Она остановилась, подыскивая нужные слова. Мисс Уильямс ждала. Все остальные тоже ждали. Все лица вокруг были такие дружелюбные. Девочка глубоко вздохнула и закончила фразу:

— Я тоже думаю, она — как дождь.

— Это "Лунная соната" Бетховена, — объяснила мисс Уильямс. — Только её не Бетховен так назвал. Может, он тоже думал о дожде.

— Или о ручье, — упрямо добавил Бен.

— Или о ручье… или о чём-то совсем другом, — продолжала учительница. — Каждый из нас слышит своё. И это хорошо. Потому-то нам и дано воображение. Бетховен — великий композитор. Он жил в Германии, как Анна.

Анна высоко подняла голову. Она — и Бетховен!

Арифметика была несложной. В этом классе цифры были большие и ясные и не прыгали, когда ты на них глядел.

— Молодец, Анна, — заглянула в её тетрадку мисс Уильямс.

Совсем другое дело, чем: "Представить себе невозможно, что ты — сестра Гретхен Зольтен!"

Тут Анна сообразила — мисс Уильямс не знакома с Гретхен. "Она никого не знает, только меня".

Девочка вдруг почувствовала себя ужасно одиноко — в школе всегда знали всю её семью.

Она села ещё прямее. "Только я, я одна", — сказала она самой себе.

"Что бы учительница про меня ни подумала, зависит только от того, что я, Анна, делаю". Какая странная мысль, даже непонятно, хорошо это или плохо. Пришлось от новой мысли отмахнуться и вернуться к арифметике, но забыть её было нелегко.

Когда день в школе кончился, она не сразу пошла домой, а отправилась в магазин. Папа был по горло в делах.

Девочка сидела и ждала в сторонке, а когда все покупатели ушли, подошла к прилавку и облокотилась на стойку.

— Ну как новая школа, малышка? — спросил с надеждой в голосе папа.

Анна знала, на что он надеется, но на вопрос не ответила.

— Папа, а как по-немецки "нелёгкая задачка"? — вместо этого задала свой вопрос девочка. Она весь день повторяла про себя эти слова, чтобы не забыть спросить папу.

Папа почесал в затылке.

— Нелёгкая задачка, — повторил он. — Это, ну… её надо решить, наверно. Она такая особенная, с чем трудно справиться, что нужно одолеть.

Анна подумала над ответом.

— Спасибо, папа, — она повернулась, чтобы уйти.

— Но школа, — прокричал папа вслед. — Расскажи мне про школу.

— Школа в порядке, — глядя через плечо, ответила Анна, потом неожиданно повернулась и одарила отца одной из столь редких у неё полуулыбок. — Это была нелёгкая задачка.

— Особенная, — повторяла девочка по дороге домой, — особенная. Доктор Шумахер думает, что я особенная… и папа тоже так считает… Но зачем меня одолевать?

Анна даже подпрыгивала на ходу. Хорошо, она не против пойти в школу и завтра.

— Это нелёгкая задачка, — громко, на всю пустынную улицу, прокричала по-английски девочка.

Задачка! Вот чудное слово.

Анна брела по тротуару и смотрела под ноги.

Левой… правой… левой… правой….

Школа всё приближается. Наверно, её уже видно, если посмотреть вперед. Но она не подымала головы.

От дома до школы путь неблизкий, но заблудиться никак нельзя. Идёшь прямо и прямо, пока не дойдёшь до большой улицы, и тогда поворачиваешь налево. Мама смотрела ей вслед, пока она не повернула. Так что потеряться нет никакой возможности.

Но ей всё равно казалось, что она потерялась.

Левой… правой… левой… правой….

Вчера в школе все были такие добрые, но вчера она была новенькая. А сегодня она снова превратится в прежнюю Неуклюжую Анну. И мисс Уильямс перестанет улыбаться.

"Наверное, захочет, чтобы я сегодня читала из книжки", — заранее готовилась к худшему девочка.

— Привет, Анна, — раздался чей-то голос.

Анна подняла голову посмотреть, кто это, но тут же почувствовала себя ужасно глупо. Никто её тут не знает. Наверно, какая-нибудь другая Анна. Она огляделась, поблизости никаких девочек не было. Только высокий мальчишка, идущий навстречу по тротуару.

Анна опять опустила голову и ускорила шаги. Ей показалось, что мальчик смотрит прямо на неё и приветливо улыбается, но, наверно, новые очки обманывают. Не знает она никаких мальчишек.

Оба были уже совсем близко от школы.

— Ты что, глухая? — спросил мальчик со смешком.

Анна взглянула вверх и снова уставилась на свои ботинки.

"Бернард", — подумала она, и её даже затошнило от страха.

Делать нечего, но лучше уж ответить. Бернард ростом не меньше Руди.

— Я не глухая, — тихо пробормотала она.

— Отлично, почему бы тебе тогда не посмотреть на меня?

Анна покорно подняла голову. Он всё ещё смеялся. Руди, когда дразнил её, тоже смеялся.

— Так-то лучше, — сказал мальчик, — ведь я хочу тебе помочь.

Анна понятия не имела, о чём он говорит. Без сомнения, это Бернард. Ей страшно хотелось убежать, но уверенный голос мальчика заставил её стоять и глядеть прямо на него.

— Вот тебе первый урок — как стать хорошей канадкой.

— Урок? — словно попугай повторила Анна. Теперь она говорила немного громче.

— Ага, урок. Когда тебе говорят: "Привет, Анна", как я только что, надо ответить:

"Привет".

Он замолчал. Анна продолжала глядеть прямо на него.

— Скажи: "Привет, Бернард", — скомандовал он.

Анна стояла, не понимая, чего он от неё хочет, не находя в себе смелости убежать.

— Пошли, а то опоздаем, — заторопился он. — Давай, скажи: "Привет, Бернард". Это же совсем просто.

— Привет, — услышала Анна свой шёпот. Она никак не могла заставить себя произнести его имя. А что, собственно говоря, значит "Привет"?

Бернард хмыкнул.

— Для первого раза неплохо. Увидимся в классе, малыш.

Он понёсся к школе, оставив Анну далеко позади.

Каким-то образом она всё сделала правильно. Бернард вовсе не желал ей зла. Зачем же он тогда с ней говорил?

Она была так озадачена, что вошла в школу, позабыв все страхи.

Но тут же привычный кошмар начался снова. Она никак не могла отыскать свой класс. Один длинный коридор, потом другой. Двери в классы открыты, если бы только разглядеть кого-нибудь знакомого. Мимо неё пробегали ученики. Они точно знали, куда им надо. Хоть бы кто-нибудь остановился, тогда можно спросить дорогу, но все, казалось, заняты только своими делами.

Прозвенел звонок. Анна вздрогнула. Все двери закрылись.

Она шагала мимо высоких закрытых дверей и старалась не думать о папе. Она старалась вообще ни о чём не думать, просто шла без остановки.

— Анна! Анна! Сюда!

Звук шагов за спиной. Шаги ангела! Ангелом оказалась Изабелла с растрёпанными кудряшками и улыбающимися глазами.

— Бернард сказал, он тебя видел, и мы сразу догадались — ты, наверно, потерялась, — объяснила девочка.

Она крепко сжала ледяные от страха руки Анны.

— Я-то уж знаю, как это случается, — Изабелла тащила новенькую за собой и тараторила, нимало не беспокоясь, что Анна не отвечает. — За первую неделю здесь я потерялась шесть раз. Школа такая большая, и все коридоры просто совершенно одинаковые. На переменке я тебе покажу короткую дорогу. Надо просто войти в правую дверь, подняться на два этажа, повернуть направо, и ты уже там. Я хочу сказать, тут.

Перед ними чудесным образом оказалась нужная дверь. Она была широко распахнута. Никто не занимался, Бенджамин даже не сидел за партой, он стоял прямо в дверях, поджидая их. Мисс Уильямс тоже бросилась к двери.

— Ой, Анна, прости, надо было пойти тебя встретить.

Анна позволила Изабелле отвести её к парте и рухнула на сидение. Все остальные рассказывали наперебой. Ясно было, каждый хоть однажды терялся в этом здании. Никто не сказал, что Анна сама виновата и, как глупая девчонка, не запомнила дорогу вчера.

— Я однажды потерялся, когда возвращался в класс из туалета, — признался, краснея, Бен.

Все расхохотались, Бен не обиделся и рассмеялся вместе со всеми.

— Сдаётся мне, ты просто замечтался на ходу, — сказала мисс Уильямс.

— Я пытался высчитать, сможет ли один человек прорыть целый туннель под Атлантическим океаном, — объяснил Бен.

Класс снова рассмеялся. Анна перестала дрожать. "Я в Канаде, — подумала она, — здесь люди могут ошибаться".

— Ну а теперь пора прекратить милую болтовню, — велела учительница. — Бен, садись на место.

Бен уселся за парту. Мисс Уильямс встала у доски и только открыла рот, чтобы начать урок, как послышался голос.

— Привет, Анна, — это был Бернард.

Анна взглянула на него, потом на учительницу. Та стояла и ждала.

— Привет, Бернард, — прошептала девочка.

— Учу её быть канадкой, — объяснил Бернард.

Мисс Уильямс ничуть не удивилась.

— Хорошо, — просто ответила она. — А теперь начнём.

На перемене Изабелла не забыла своего обещания. Бен тоже пошёл с ними. Они привели Анну к той двери, в которую она вошла утром.

— Эта дверь тебе ближе всего, если идти из дома, — объяснила Изабелла.

Изумление проступило на лице Анны. Откуда Изабелла знает, где они живут?

— Я слышала, как доктор Шумахер давал мисс Уильямс твой адрес, — созналась девочка. — Мы живём на той же улице, всего в двух кварталах от вас. Теперь смотри, идёшь сюда…

— Косоглазая… косоглазая… — пропел противный голос с детской площадки.

Анна не знала этого слова и, только заметив, как напряглась Изабелла, поняла, что оно имеет к ним какое-то отношение.

— Не обращай внимания, Изабелла, — быстро начал Бен. — Делай вид, что не слышишь — как мисс Уильямс учила.

— У кого четыре глаза… у кого четыре глаза…. - запел другой противный голос.

Изабелла захлопнула школьную дверь, теперь все трое были в безопасности. Дрожащими губами девочка улыбнулась Бену.

— Ты сам на них не обращай внимания, — посоветовала она.

— Я их ненавижу! — пробормотал Бен, стиснув зубы.

— Я тоже… только ненависть тут не поможет… были бы мы чуть постарше…

Она взглянула на Анну и поймала озадаченный взгляд.

— Она ничего не поняла, — сказала Изабелла Бену и принялась объяснять Анне, что такое косоглазие.

Анна не знала всех слов, но понимала жесты. Глаза Изабеллы действительно немножко косят, но какие же они милые, карие глаза. Они так ярко зажглись, когда Изабелла нашла её, Анну, утром. Да, она, как и Бен, ненавидит тех, кто дразнит Изабеллу.

"Четыре глаза" означало очки. Бен показал сначала на свои глаза, а потом на толстые стёкла очков и сосчитал:

— Раз, два, три, четыре.

Анна взглянула на посерьёзневшее лицо мальчика и задумалась. Может, ей удастся им объяснить? Надо попытаться.

— Наверно, я была это, — произнесла она.

Бен недоуменно оглянулся на Изабеллу.

— Что ты имеешь в виду, Анна? — спросила та.

Проклятый английский! Нечего и пытаться. Но тут её внезапно осенило, и она повторила движения Бена, указав сначала на глаза, а потом на очки.

— Ага! — Изабелла и Бен поняли и расхохотались.

— Добро пожаловать в нашу компанию, — сказала Изабелла.

С этими словами Изабелла положила руку на плечо Анны и легонько обняла девочку.

— Пошли. Надо же ей всё-таки показать дорогу в класс, — напомнил Бен.

Анна следовала за провожатыми. Не совсем понятно, какую компанию они имеют в виду, но ужасно приятно попробовать говорить по-английски.

Поднимаясь на второй этаж, она снова вспомнила противные голоса на детской площадке и нахмурилась. Выходит, и в Канаде есть мальчишки вроде Руди. Бернард оказался не такой, но это просто исключение. Как же она ошиблась, когда испугалась Бернарда.

После уроков, перед тем как идти домой, он снова заговорил с ней:

— До скорого, Анна.

Девочка не ответила.

Анна напомнила Бернарду бездомного котёнка. Он уже притащил домой столько бездомных котят, что у мамы кончилось терпение и она сказала — больше ни одного на порог не пустит. Теперь мальчик ждал ответа от Анны. Он не торопил девочку. С бездомными котятами приходится быть терпеливым.

— До скорого? — переспросила девочка.

— "До скорого" значит: "Пока, скоро увидимся", — объяснил мальчик. Она поняла — это как "Auf wiedersehen".[17]

Он улыбнулся и пошёл домой, тут же позабыв о ней.

Но Анна не забыла. Всю дорогу до папиного магазина она не переставая думала о Бернарде.

Колокольчик звякнул, когда она открыла дверь. Анна прислушалась к звуку. Казалось, магазин говорил ей: "Привет, Анна".

"Это же канадский магазин", — подумала девочка.

Папа оказался ужасно занят, но Анне было всё равно. Она забилась в тёмный уголок и уселась на ящик с апельсинами. Она уже успела полюбить эту тускло освещённую комнату, забитую ящиками и бочками, её мирное и тихое убежище. Папе некогда заглядывать сюда, он не обращает на дочку особого внимания. Иногда даже приятно, когда на тебя не обращают внимания. Бывает, нужно время, чтобы подумать о чём-то своём.

Она наблюдала за папой, взвешивающим сыр какой-то полной даме, смотрела, как он пересчитывает апельсины. Но думала она не о папе.

— Привет, Бернард, — шептала она. — До скорого, Бернард.

Теперь папа карабкается на стремянку, чтобы достать с верхней полки мышеловку.

Может, стоит попробовать и с остальными. "Привет, Изабелла, до скорого, Бен".

Анна даже немножко испугалась собственной смелости. Но погодите, скоро она попытается, скоро.

— Спасибо, мистер Зольтен, — сказала полная дама и вышла.

Изабелла обняла её, вдруг вспомнила Анна.

Раньше её только папа обнимал. Когда её пытался обнять кто-то ещё, она вся застывала или старалась увернуться. С этим ничего нельзя было поделать. Иногда ей даже не хотелось отстраняться, но как-то само получалось.

— Анна — такой неласковый ребенок, — сказала мама тёте Тане, когда Анна в очередной раз увернулась от тёткиного поцелуя.

Но с Изабеллой всё по-другому.

Не суетливо, а просто приятно.

Папа обернулся. Он вглядывался в полумрак, пытаясь разглядеть дочку. Анна ждала, чтобы он обнаружил её убежище. Они улыбнулись друг другу.

— Добрый день, Анна, — сказал папа.

Девочка взглянула на него. Он добрее всех на свете. Он не смеётся над ней, даже когда она делает ошибки. Папа никогда не смеётся над ней, если знает — у неё серьёзный вопрос. Анна глубоко вздохнула и решилась.

— Привет, папа, — громко и смело ответила она.

Вроде звучит правильно.

Теперь Анна утром шла в другом направлении, чем все остальные, и возвращалась домой позже всех. Она почти ничего не рассказывала про школу, а если что-то и говорила, то только в ответ на прямой вопрос.

— И как там, в этом твоём новом классе? — хотела знать мама.

— Всё в порядке, — отвечала Анна.

Мама в отчаянье всплёскивала руками.

— Ну точно воду выдавливать из камня, — жаловалась она.

— Ты уже умеешь читать, Анна? — спросила Фрида.

Анна низко склонила голову, чтобы сестра не видела её лица, и ответила:

— Немножко.

"Не может она читать", — подумала Фрида и пожалела, что задала вопрос.

Прошла первая неделя занятий. Затем вторая. Семья Анны по-прежнему не представляла, что происходит в новой школе. Они не особенно удивлялись, все привыкли к Анниным настроениям и Анниному молчанию. Оставалось только надеяться на лучшее.

Папа замечал больше, чем другие, ведь Анна приходила в магазин почти каждый день. Но ему столько приходилось работать, что некогда было вытягивать из неё новости. Однажды он услышал, как она тихонько напевает, но продолжал складывать консервы и не обернулся.

— Канада, ты мой дом, ты родина моя, — тихонько разучивала песню Анна.

Папа чуть не уронил ящик. Что случилось с его Анной?

Дело было в Бернарде. И в Бене. И в Изабелле, взявшей Анну под свое крылышко. Но важнее всех — мисс Уильямс, помогавшая родиться новой Анне.

Нелегко это было, и времени заняло немало.

— Молодец, Анна! — учительница никогда не забывала похвалить девочку, когда только было за что. — Ты такая быстрая! — в один прекрасный день добавила она.

Сначала Анна решила — мисс Уильямс её с кем-то спутала. Всем известно, Неуклюжая Анна ужасно медлительная. Только после того, как учительница повторила похвалу несколько раз, Анна поняла, что это правда. Теперь, с новыми очками, буквы и цифры больше не прыгали, она без усилий видела всё написанное на доске, быстро выполняла задания и даже иногда решала задачки раньше Бена.

Впервые получив по арифметике «отлично», Анна пришла в полный восторг и тут услышала, как мисс Уильямс тихо говорит:

— Какая у тебя приятная улыбка, Анна.

Улыбка тут же исчезла с лица девочки, она ждала, что учительница добавит: "И почему бы тебе не улыбаться почаще, а то всё сидишь с таким надутым видом". Но вместо этого мисс Уильямс повернулась к Изабелле и стала объяснять пример на деление. Ей, похоже, и в голову не пришло, какую необычайную фразу она сейчас произнесла.

С этой минуты Анна стала улыбаться. Сначала застенчиво и редко. Но мисс Уильямс, да и остальные ребята всегда улыбались в ответ, а Бен настолько заразительно смеялся, что просто невозможно было не ответить тем же. Улыбка по-прежнему быстро исчезала с лица Анны, но появлялась всё чаще и чаще.

— Завидую я твоим ямочкам, Анна, — вздохнула однажды мисс Уильямс. В её словах явственно слышалась настоящая зависть. — Всегда мечтала о таких ямочках.

Анна и не знала про ямочки на щеках. Она даже не знала, что такое ямочки. Когда Изабелла объяснила, Анна ковырнула пальцем ямочку на правой щеке. Девочка улыбнулась — ямочка появилась. Перестала улыбаться — ямочка пропала. Они появлялись и исчезали в мгновение ока. Анна даже слегка покраснела.

"А у меня их две", — подумала девочка.

Вечером за ужином она наблюдала за Фридой и Гретхен. Наконец Фрида рассмеялась шуточке Фрица. Гретхен тоже улыбнулась. Ни у одной из них ямочек не было.

В середине октября мисс Уильямс подошла к парте, где сидела Анна, с какой-то книгой в руках.

— У меня для тебя подарок, Анна. Может, сначала будет трудновато, но мне кажется, тебе понравится. Конечно, задачка будет нелёгкая.

Услышав про "нелегкую задачку", Анна просияла. Она взяла книгу в руки. На обложке нарисованы высокие ворота, за ними сад, а в саду двое детей.

— Дет… дет… — начала она медленно, хмурясь при виде незнакомого слова.

— Детский, — пришла на помощь учительница.

— Детский сад… стихов, — победным голосом прочитала Анна. — А что такое "стихов"?

— Стихи, — отозвался Бен, — это когда в рифму. Вот, смотри.

Он потянулся за книгой, открыл её и показал Анне.

— A, Gedicht,[19] — поняла Анна.

— У автора этих стихов не было ни братьев, ни сестёр, — учительница взяла стул и села рядом с партой Анны. — Его звали Роберт Льюис Стивенсон.

— Тот, который написал поэму о качелях? — спросила Джейн.

Мисс Уильямс кивнула и улыбнулась Джейн. Она продолжала говорить, будто сказку рассказывала. Весь класс слушал, замерев.

— Он очень много болел. Всю жизнь болел. Мне кажется, ему в детстве часто было очень одиноко. Тогда в дело шло воображение, и он придумывал всякую всячину.

Воображение было длинным словом, но его Анна уже знала. Мисс Уильямс любила воображение. Только вчера, посмотрев на один из рисунков Анны, где великан, упираясь головой в небо, выходил из замка, она сказала: "Какое же у тебя воображение, Анна". Анна никогда раньше о нём и не думала, но не сомневаться же в словах учительницы. Мисс Уильямс всё на свете знала про воображение.

"А у Гретхен оно есть? Сдаётся, что нет", — подумала Анна.

Теперь девочка открыла книгу и начала перелистывать страницы. Учительница занялась другими детьми.

— Попробуй вот этот пример, Бен, — сказала она, и Бен с головой ушел в арифметику.

Четверым ученикам из третьего класса мисс Уильямс велела проверять друг у друга таблицу умножения.

Никто не смотрел на Анну. Никто не сказал положить книгу на место или немедленно идти к доске и читать. Всё утро она занималась своим подарком, рассматривала со всех сторон, обнаруживая всё новые и новые сокровища.

Многие стихи на самом деле оказались слишком трудными для Анна. Но первое же стихотворение, которое девочка попыталась прочесть, она поняла. В нём говорилось о том, как не хочется вставать зимним утром затемно и отправляться в постель летом, когда на улице ещё светло. Мама ужасно строго относилась к тому, чтобы ложиться спать в положенное время, так что Анна прекрасно знала, каково приходилось Роберту Льюису Стивенсону. Она ещё раз перечитала про себя последнюю строфу.

Она нашла ещё одно стихотворение, ставшее самым любимым на всю жизнь. Оно называлось "Фонарщик".[21]

Изабелла не знала точно, что такое фонарщик, пришлось призвать на помощь мисс Уильямс. Она рассказала детям про газовые фонари, которые зажигались на улицах в то время, когда Стивенсон был ребёнком, и о фонарщиках — тех, кто их каждый вечер зажигал.

— Мне тоже нравится это стихотворение, Анна, — улыбнулась она и снова занялась географией с шестиклассниками.

Анна перечла одну из строф.

— А кто такие Тони и Мари? — перебила она урок географии.

Мисс Уильямс не сказала, что перебивать невежливо.

— Наверно, двоюродные брат с сестрой. Он иногда с ними играл.

Анна улыбнулась, подумав о Мари, которой хочется стать моряком. Ей не терпелось спросить, стал ли мистер Стивенсон фонарщиком, когда вырос. Да нет же, зачем спрашивать, он ведь стал поэтом.

Она прочла строчки, которые ей нравились больше всего.

На этот раз она подождала, пока учительница сама обратит на неё внимание. Мисс Уильямс, похоже, догадалась, что Анна ждёт.

— Да, Анна?

— Как вы думаете, Джонни заметил его? — Анна всю душу вложила в свой вопрос.

— Думаю, заметил, — просто ответила мисс Уильямс. — Наверно, поэтому Стивенсон и вспомнил его столько лет спустя. Могу я прочесть стихотворение остальным?

Анна протянула ей книгу.

— Может, ты мне поможешь, — предложила учительница, — прочтёшь последнюю строфу.

Анну никогда ещё не просили почитать; фрау Шмидт всегда отдавала приказы, а не просила.

— Если запнешься, помогу, — пообещала мисс Уильямс и начала читать.

Все слушали, даже ребята из седьмого класса.

— Теперь ты, Анна, — сказала мисс Уильямс.

Анна сглотнула и начала последнюю строфу. Она уже столько раз читала её про себя, что почти не запиналась.

Еще две строчки, и дело сделано. Мисс Уильямс не пришлось помогать ей ни разу.

Анна сияющими глазами взглянула на учительницу.

— Очень хорошо, Анна, — сказала та.

На перемене Анна подошла к учительнице с книгой в руках.

— А это и вправду моя книга? — девочка не смела поверить — она получила книгу в подарок.

— Самая что ни на есть твоя. Можешь даже взять её домой.

— Говорил я тебе, Анна, — встрял Бен. — Мисс Уильямс всем дарит книги. Мне она подарила "Волшебника из страны Оз".[22]

— Спасибо, — только и сумела вымолвить Анна.

Надо было сразу сказать спасибо. От смущения слова у Анны получались корявыми и принуждёнными. Но учительница продолжала улыбаться.

Улыбка исчезла, когда она заметила, как Анна кладёт книгу в парту.

— Анна, я же сказала, можешь взять книгу домой, — напомнила она.

Анна повернулась с окаменевшим лицом.

— А можно оставить здесь?

— Наверно, лучше взять домой.

— Нет.

— Хорошо, книга твоя, делай с ней, что хочешь.

Снова и снова мисс Уильямс пыталась понять, что же происходит у Анны дома. Она даже стала расспрашивать Франца Шумахера о Зольтенах, но он и сам был в полном недоумении.

— Такая счастливая семья. Все, кроме Анны. Самая младшая, конечно, но всё равно непонятно, отчего она такая… такая колючая. Никто не понимал её трудностей со зрением, может, дело в этом?

Анна пошла домой завтракать. Новая книга ждала в парте. Мисс Уильямс тоже ждала. Что же, теперь придётся начинать всё сначала, опять бороться за то, чтобы девочка ей доверяла, снова добиваться этой робкой улыбки?

Но когда Анна вернулась, колючки исчезли. С оживлённым и весёлым лицом она бросилась к парте и тут же уткнулась в новую книгу.

Первым делом она перечитала стихи, прочитанные утром, и сразу же принялась за следующее стихотворение. Это было потруднее. Она не могла прочитать даже название. Девочка медленно произносила слова, шевеля губами и читая по слогам.

— Ноч… ной… бег… лец…

Она попросила Изабеллу помочь, но только пару раз. Ей хотелось прочесть стихотворение самой.

Книжка такая красивая, стихи звучат, как музыка, и картинки чудесные. Настоящая нелёгкая задачка.

"Как я", — удовлетворённо вздохнув, сказала Анна самой себе.

Где-то в конце октября папе понадобилась помощь в магазине, но денег нанять помощника не было. Он так уставал, что за ужином у него не хватало сил даже поесть. В один такой вечер он сидел за столом, уронив голову на руки, а принесённую мамой тарелку с едой отодвинул со словами: "Не сейчас, Клара, я просто не в силах".

Тут мама решилась произнести то, о чём давно думала:

— Я знаю, что тебе нужно, — она уселась на стул прямо напротив него.

— Да? — устало пробормотал он, не подымая головы.

Мама помедлила минутку. Не в её обычае было раздумывать, когда она хотела что-то сказать. Дети уже кончали ужинать. Хоть папа и не подымал головы, остальные пятеро не спускали с мамы глаз. Мама порозовела и, казалось, была чем-то смущена. Фриц пнул Фриду ногой, Фрида ответила ему тем же, понимая — грядут события необычайные.

Мама прочистила горло. Анна заметила её крепко стиснутые кулаки.

— Да, Клара, — теперь и в папе проснулось любопытство. — Так что же мне нужно?

— Тебе нужна я.

Короткая фраза вылетела, как пробка из бутылки. За ней тут же посыпались остальные. Она старалась объяснить, чем может быть полезна в магазине. Там уже давно необходимо убраться. К тому же она знает, как красиво выложить овощи на витрине. Еще когда их учили бухгалтерии в школе, она успевала лучше всех в классе. Конечно, это было много лет назад, и теперь всё иначе, и если он не хочет, чтобы она ему помогала, пусть только скажет. Она всё понимает. Но дети всё время в школе, и ей совсем нечего делать…

Анна восхищённо смотрела на мать, выпалившую всё это единым духом. Она бы, наверно, взорвалась, если бы всё не высказала.

Папа встал и обошёл вокруг стола. Он наклонился и крепко поцеловал жену, останавливая безудержный поток слов.

— Ты для меня как дар с Небес.

Мама начала работать на следующий день. После школы Анна, как всегда, пришла в магазин. Папа, услышав, как звякнул дверной колокольчик, повернулся к девочке и широко улыбнулся.

— Твоя мама куда лучше меня управляется в магазине, — восторженно воскликнул он, — смотри, какая она умная.

Анна огляделась. Папа был прав. Всё вокруг сияло, мама вкрутила более яркие лампочки. В магазине больше не было темных углов. Заодно исчезла и пыль.

Пока Анна осматривалась, мама заметила дочь.

— Не стой на проходе, детка, — сказала она.

Когда появились покупатели, Клара Зольтен вела себя так, будто занималась этим делом всю жизнь. Английский её по-прежнему звучал странновато, но она храбро бросилась в бой, предлагая покупательницам лучшие продукты, заверяя их, что яйца свежие.

Один раз вместо «свежие» она сказала «сырые»: покупательница рассмеялась.

— Я и не собиралась покупать вареные яйца.

Мама попыталась исправить ошибку, но от смущения забыла нужное слово. Покупательница отвернулась, будто мамы тут и не было, и стала копаться во фруктах, переворачивая каждое яблоко и кладя его обратно.

"Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, мама, — подумала Анна, — прекрасно знаю".

Девочка уже готова была подбежать к маме и рассказать ей свой секрет, но тут мама заговорила с кем-то ещё. Дома Анна по-прежнему разговаривала только по-немецки, но в школе она всё время говорила по-английски. Ну, почти всё время.

"Как хочется рассказать об этом дома, подумать только, как все удивятся. Нет, ещё не время. Надо подождать, пока я буду говорить по-английски как следует. Ужасно не хочется, чтобы Руди заметил хоть малейшую ошибку".

— Анна, не опрокинь ящики, — предупредила мама.

Анна отрицательно качнула головой, нет, она не опрокинет ящики. Потом девочка пошла домой. Магазин больше не принадлежал ей. Исчезла не только пыль, исчезло и тихое пристанище. Без пыли, полумрака и спокойного уголка, без возможности побыть пару минут наедине с папой там не было смысла оставаться.

На следующий день, выходя из школы, она помешкала. Домой торопиться незачем. Она ещё слишком мала, чтобы играть с остальными, в очках или без. Иногда глядишь на братьев и сестёр и кажется, что всё бы получилось, только пригласи они её. Но никто и не догадывается, как изменился Аннин мир, им и в голову не приходит позвать её в игру.

— Анна, ты что, в магазин не идёшь? — пропыхтела Изабелла, догнав у поворота плетущуюся как улитка подругу.

Медленно передвигая ноги, не подымая головы, Анна утвердительно кивнула.

— Тогда давай пойдём вместе.

Анна по-прежнему была глубоко погружена в грусть и сначала почти не поняла её слов. Она не ответила, и остановилась.

— Не обращай внимания, — немножко удивленно сказала девочка, — я думала, тебе будет приятно.

Тут, наконец, до Анны дошло, и она вынырнула из облака грусти. Еще минута, и было бы поздно.

— Мне хочется идти с тобой, Изабелла, — просияла девочка. — Это будет хорошо.

Изабеллу не волновали деревянные фразы Анны. Она знала подругу.

С тех пор они почти каждый день уходили из школы вместе. Нескончаемая болтовня Изабеллы так занимала Анну, что некогда было грустить о том, что она больше не заходит в магазин. Старшая подруга знала всё на свете. Она рассказывала Анне об отце Бена, который играет на скрипке в оркестре, а иногда подрабатывает официантом, объясняла про Хэллоуин,[23] сплетничала о мисс Уильямс.

— Мне кажется, она влюблена, — заявила Изабелла.

Анна от удивления только открыла рот.

— Ты уверена? А в кого?

Это был редкий случай, когда Изабелла затруднилась с ответом.

— Точно не знаю, — таинственным шёпотом произнесла она, — но кое-какие догадки у меня есть.

Анна с понимающим видом кивнула. Просто Изабелла не хочет говорить.

Когда подруга впервые предложила зайти познакомиться с мамой, Анна перепугалась. Даже вместе с Изабеллой, что, конечно, придаёт немало храбрости, просто невозможно зайти в незнакомый дом и встретиться с незнакомой женщиной.

— Пойдём же, пойдём, — Изабелла тащила подругу за рукав. — Она тебя не съест. По правде сказать, она тебя накормит.

Войдя в дом, Анна попыталась спрятаться за спину подруги.

— Ма-ма-аааа! — во всю мочь завопила Изабелла.

Тут появилась миссис Браун, с широкой и настолько похожей на дочкину улыбкой, что Анне удалось храбро улыбнуться в ответ.

— Анна, как я рада с тобой познакомиться, — воскликнула миссис Браун.

"Может, я немного похорошела за последнее время", — подумала девочка, и хоть от застенчивости не могла произнести ни слова, но улыбаться не перестала.

"Нет, ничего во мне не изменилось, кроме очков. А вот и нет, ещё ямочки", — вспомнила девочка.

Анне почему-то казалось, что в Германии у неё ямочек не было.

— Будете хлеб с маслом и сахаром? — голос миссис Браун прервал мысли Анны.

Та внезапно ощутила зверский голод.

— Да, пожалуйста, — ответила она, будто уже целую вечность была знакома с мамой Изабеллы.

После этого девочки стали приходить почти каждый день. Через пару недель до Анны дошло, что Изабелла всё время её угощает, и девочка спросила папу: ничего, если они с подругой зайдут в магазин перекусить.

— Конечно, Анна, — тут же согласился папа, — заходите, когда захотите.

Маме потребовалось больше времени на обсуждение. Анна знала заранее — вопросов не избежать. Она никогда ещё не приводила новых друзей. Ей просто некого было привести.

— А на что она похожа, эта Изабелла? — спросила мама. — Она из Германии?

— Сама увидишь. Нет, не из Германии.

Нечего сомневаться, папе Изабелла понравится, но неизвестно, одобрит ли мама косящие глаза девочки. Однако миссис Зольтен улыбнулась подруге дочери так же ласково, как миссис Браун улыбалась Анне.

— Вот тут овсяное печенье, — показала она, — но только по одному.

Она отложила коробку в сторону, специально для них.

— Твоя мама добрая, — Изабелла откусывала печенье маленькими кусочками, чтобы растянуть удовольствие на подольше.

Анна откусила ещё один малюсенький кусочек.

— Ага, она добрая.

Она чуть не сказала: "Не такая добрая, как папа", но вовремя прикусила язык. Что бы там ни было, это несправедливо, всё-таки именно мама дала им печенье.

Как-то в ноябре, когда девочки уже подходили к дому Изабеллы, та сказала:

— Когда я была маленькой, мама давала мне большой стакан молока с хлебом. И всегда знала, если мне хотелось добавки.

Анна промолчала, обдумывая её слова.

— А в прошлом году, когда у папы не было работы, она мне вообще ничего не давала, — понизила голос Изабелла.

Теперь была очередь Анны:

— Всё дело в деньгах. Мама и папа всё время беспокоятся про деньги. Руди говорит, что маленьким он мог есть сколько угодно печенья. Врет, наверно.

Изабелла кивнула. Тут её лицо просияло, и она продолжала:

— Деньги или не деньги, но в этом году Рождество у нас будет. Мама обещала.

Анна застыла посреди дороги и уставилась на подругу.

— Рождество бывает всегда.

— Только не в прошлом году. Да, мы, конечно, получили по одному подарку на каждого, что-то из одежды. И все. Папа сказал, ему очень жалко, но вешать чулок не имеет никакого смысла. Депрессия[24] задела всех, и Санта-Клаус не исключение.

Тут потребовалось множество объяснений. Анна ничего не знала о подвешивании чулка. Она быстро догадалась, что Санта-Клаус — это Святой Николай, Дед Мороз. А что такое Депрессия, она понятия не имела. Изабелла не затруднилась, объясняя про чулок и Санта-Клауса, но с Депрессией было посложнее. Она знала только, что папа потерял работу и у них совсем не было денег. Теперь у него новая работа.

— Он работает вместе с моим дядей, — сказала Изабелла. — Они хоронят людей.

— Что-что они делают с людьми? — переспросила Анна.

Изабелла слегка покраснела, но улыбнулась.

— Тебе необходимо знать, Анна Зольтен, — заявила она и объяснила Анне, что такое «хоронить». Изабелле приходилось по многу раз на дню разъяснять подруге различные слова. Как ни утомительно это было, она терпела — Анна запоминала все, что ей говорят. Каждое новое слово она несколько раз проговаривала про себя, и дня не проходило, как вворачивала новое словечко, разговаривая с Беном или Бернардом. Изабелла, которая была от Бернарда без ума, никак не могла понять, каким образом Анне удалось с ним так подружиться.

— Хоронить, — бормотала Анна, — хоронить.

Глаза Изабеллы сверкнули, хотелось бы ей оказаться рядом, когда Анна попытается вставить в разговор это слово. Анна взглянула на неё, увидела, что та смеётся, и сама рассмеялась. В компании Изабеллы смех был самым естественным делом для младшего члена семейства Зольтенов.

Вечером за ужином Гретхен заявила:

— Папа, мне нужны коньки!

Папа не ответил, Гретхен подвинулась ближе к нему.

— У всех девочек коньки, они только и говорят, что о коньках. Как только лёд будет крепким, все пойдут кататься.

— Подожди немного, — пообещал папа. — Рождество на пороге.

Гретхен казалось — до Рождества ещё ужасно далеко, но она прикусила язычок. Девочка знала, родители беспокоятся из-за денег. Хорошо бы снова стать маленькой, как Анна. Посмотрите на неё, эта девчонка просто сияет, так и хочется дать ей подзатыльник.

— Ничего смешного, Анна, — ледяным тоном произнесла старшая сестра, — немедленно прекрати ухмыляться.

— Гретхен, — грозно предупредил папа.

— Прости, пожалуйста, — пробормотала та. Как всё-таки хочется побить эту девчонку!

Руди, уже успевший выменять коллекцию марок на подержанные коньки, понимающе взглянул на Гретхен. В отличие от остальных он-то знал, что тут в Канаде самое важное.

Никто не догадывался, чему Анна улыбается. Папа же сказал: "Рождество на пороге". Они все такие умные, но не знают — случается, Рождество не приходит. После разговора с Изабеллой Анна слегка беспокоилась — если денег не будет, придётся обойтись без Рождества.

Но теперь папа почти что пообещал Рождество, и что бы там Гретхен ни говорила, Анна не перестанет улыбаться.

Она заметила, с какой тревогой смотрит на неё папа. Наверно, боится, она тоже попросит коньки. Но ей коньки не нужны. Ей хочется Рождества с волшебной ёлкой, пением, вкусной едой, особыми запахами в воздухе, с ощущением счастья, разлитым по дому, — даже думать про это приятно.

— Довольно о коньках, — вступила в разговор мама и улыбнулась, поддразнивая детей. — Кто хочет помыть посуду и стать моей дорогой деткой?

— Знаешь, Клара, — напряжение исчезло с папиного лица, — тебе очень идёт работать в магазине. Ты теперь опять такая, как всегда.

— Может быть, может быть. Но я всё ещё ищу посудомойку.

Тут Гретхен вызвалась помыть посуду, хотя на самом деле всё равно была её очередь. Позже, когда Руди вынес мусор без напоминания, Фрида сама пришила оторвавшуюся пуговицу, Гретхен помогла перечистить столовое серебро, которое, наконец, прибыло из Франкфурта, а Фриц спел мамину любимую немецкую песенку, она назвала каждого своей дорогой деткой. Жизнь вернулась в нормальное русло. Даже Анна была этому рада.

Но ей по-прежнему не удавалось стать маминой дорогой деткой.

— Анна, накрой на стол, и поживее, — велела мама на следующий день.

Её интонации явно говорили, что Анна опять двигается слишком медленно. Анна, стараясь всё делать как можно быстрее, положила ножи и вилки криво, а ложки — не той стороной.

— Анна, Анна, — вздохнула мама, сев за стол. — Когда же ты, наконец, научишься!

Анна поправила свою вилку. Она ужасно разозлилась. Разве мама не сказала поторапливаться? Девочка ела молча, низко склонившись над тарелкой.

— И не сутулься, — добавила мама. — У тебя и так уже спина колесом.

Она только что велела Фрицу перестать чавкать, но Анна этого даже не заметила.

"Всегда я, всегда мне достается", — бушевала буря в душе девочки. Она так и не выпрямилась.

Фрицу тоже казалось, что достаётся только ему одному, и тоже всегда несправедливо. Мальчик глянул на сердитое лицо Анны и произнес:

— Я, по крайней мере, говорю по-английски.

Это переполнило чашу. Анна, никогда не отвечавшая, как бы они её ни дразнили, Анна, стойко выносившая все их издевательства, позабыла холодное молчание, которому выучилась в классе у фрау Шмидт:

— Заткнись, ты! — заорала она на брата. Тот ушам своим не верил.

— Заткнись, заткнись, ЗАТКНИСЬ! — пусть поймёт, что она может говорить по-английски!

Девочка вскочила из-за стола и умчалась наверх в свой альков, где ничком повалилась на кровать.

На этот раз никто не пошёл за ней. В семействе Зольтенов никто никогда не вставал из-за стола, пока не разрешит папа.

Анна ни разу в жизни ещё не была такой грубой, и ей даже понравилось. Она лежала и хихикала в подушку, вспоминая, как Фриц от неожиданности выпучил глаза. Потом вдруг перестала хихикать и замерла. Что если папа рассердился?

Встань она и подойди к лестнице, ей бы было слышно, как папа требует, чтобы остальные прекратили издеваться над Анной и мучить её.

— Я уже вам говорил и ещё раз скажу — она самая младшая. И немного говорит по-английски, Фриц, со своими друзьями, я сам слышал. Дома нам всем можно иногда говорить по-немецки. Мы же не хотим забыть свой родной язык.

Но Анна его слов не слышала и повторяла себе, что ей всё равно, все остальные её ничуть не волнуют, лишь бы папа не очень сердился.

Вдруг глаза её засияли, и она начала тихонько, почти совсем неслышно напевать.

Праздничные витрины и разноцветные лампочки, радиопередачи и шествия, возглавляемые Дедом Морозом — всё в Торонто напоминало детям, что Рождество приближается. Фрица и Фриду пригласили спеть дуэтом немецкую песню на школьном рождественском концерте. Руди выпрашивал у родителей собаку. Он выпрашивал собаку каждое Рождество, хотя все дети, включая и Руди, знали, что собаки ему не видать. Мама всегда говорила, что пяти детей с неё предостаточно.

Выпал и к обеду растаял первый снег. Второй снегопад начался с ленивых, крупных снежинок, снег оставался на земле целых два дня.

— А у них тут и ёлки есть, Эрнст? — спрашивала мама, но глаза её смеялись.

Анна знала, что мама просто дразнится, но всё равно на мгновение, пока папа не ответил, испугалась.

Несмотря на папины заверения, что елки тут есть, несмотря на выпавший снег и рождественские песнопения, несмотря на разговоры о щенке, которого им всё равно не подарят, несмотря на несомненно приближающееся Рождество, в доме было неспокойно. Дети делали вид, будто ничего не происходит и всё в полном порядке. Родители ведь говорят о Рождестве — но как-то не так, как раньше. Раньше они всегда проводили кучу времени вместе, обсуждая рождественские планы. А тут мама и папа глядят друг на друга без улыбки и не раскрывают ртов.

— Руди, что такое происходит с родителями? — не выдержал наконец Фриц.

— Сам не знаю, — протянул Руди.

"А я знаю", — подумала Анна.

Она не произнесла этого вслух, потому что Руди старший и ему полагается разбираться в подобных вещах. Может, правда, у него нет друга вроде Изабеллы, чтобы объяснить, в чём дело.

"Во всём Депрессия виновата, — говорила сама себе мудрая Анна. — Просто у них нет денег".

Гретхен, а не Руди, додумалась до ответа. Спустя несколько дней, когда дети были дома одни, она объяснила остальным:

— Люди мало покупают в магазине. Похоже, у родителей нет денег на такое Рождество, как бывало во Франкфурте.

Закончив говорить, она тяжело вздохнула. Анна знала, что мечта сестры — коньки — тает на глазах.

Руди набычился и уселся в папино кресло:

— Ну, тут ничего не поделаешь. Нам надо ходить в школу.

— Был бы я постарше, бросил школу и пошёл бы работать, — заявил Фриц.

Все расхохотались — ясное дело, он только и мечтает об этом дне. Все знали, как Фриц обожает школу! Он давно бы завалил все предметы, если бы не помощь Фриды. Фриц был мальчик смышлёный, но невероятно ленивый.

— Мы все не прочь покончить со школой, дурья твоя башка, — ответил Руди.

"Только не я", — подумала Анна. А ведь ещё совсем недавно и она мечтала поскорей избавиться от школы. Как странно, что теперь ей там ужасно нравится.

— Хорошо, давайте думать до завтра, — предложил Руди. — В книжках дети всегда что-то придумывают и спасают семью от голода. Завтра не задерживайтесь в школе, собираемся тут и всё обсудим. Нужно что-то предпринять.

Когда они утром спустились к завтраку, у Руди уже была наготове идея.

— Ну что, Руди? — театральным шёпотом произнесла Фрида, когда мама на минутку вышла на кухню. Папа уходил в магазин задолго до того, как они просыпались.

— Ш-ш-ш-ш, — нахмурился Руди: мама возвращалась из кухни. — Не задерживайся после школы, тогда и поговорим.

Мама обычно, казалось, читала их мысли, но на этот раз она словно не обращала внимания на охватившее детей волнение. Как только за Анной закрылась дверь, мама схватила пальто — каждое утро, проводив детей, она спешила в магазин.

Анна пыталась придумать что-нибудь, но была слишком занята новым стихотворением. Потом пришлось показывать Бену, как переносить, когда складываешь в столбик. К тому же у Руди уже есть ответ.

— Я сегодня тороплюсь, — объяснила она Изабелле и поспешила домой.

"Все равно приду последней, моя школа дальше, а тротуары такие скользкие. Они меня, конечно, ждать не будут". Девочка совсем запыхалась, пока добралась до дома.

Еще от двери, стаскивая варежки, шапку, пальто и шарф, она поняла, что Руди уже начал свою речь.

Слышно было, как брат шагает взад-вперёд по комнате, совсем как папа иногда.

— Вот что нам надо делать, — продолжал Руди. — Если мы сами приготовим им подарки, папе не придётся, как всегда, давать нам рождественские деньги. Когда они их нам предложат, ты, Гретхен, скажи: "Спасибо, но на этот раз мы позаботимся обо всём сами". Чем дольше я думаю, тем больше уверен, тут всё дело в деньгах на Рождество. Я хочу сказать, мы можем донашивать старую одежду и всякое барахло. И мама ничего особенного из еды не готовит. Дело только в подарках. Хорошо хоть, мы друг другу ничего не дарим.

Все заговорили разом. Анна, заталкивая варежки в карман пальто, улыбнулась. Молодец Руди!

— Светлая идея, — похоже, Фриц был с ней согласен.

— Ты мне не указывай, что говорить папе, — задрала нос Гретхен.

Анна вошла в комнату и увидела, как сестра улыбнулась старшему брату.

— Нет, правду сказать, у тебя здорово получилось. Ну-ка, давай ещё раз, что ты там сказал?

Пока Гретхен тренировалась, фальшивым голосом повторяя нужные слова, а Анна нагнулась, чтобы снять ботинки, близнецы потребовали внимания.

— Но, Руди, мы не очень-то умеем мастерить всякие штуки.

Анну прохватил озноб. Она стояла на пороге и старалась стянуть второй ботинок. Тот не поддавался. Что скажет Руди?

— А если подзаработать немножко денег? — предложил старший брат.

— Ну… наверно, — ответил за обоих Фриц.

— Вот и купите им что-нибудь, — Руди небрежно отмел все их страхи. Он никому не позволит встать на пути его грандиозных планов. — Я и сам собираюсь подзаработать.

— А как?

— Увидите. Одно могу пообещать, мой подарок будет самым лучшим, — похвастался Руди.

Анна, наконец, стащила ботинок. Четверо детей обернулись и обнаружили младшую сестру. Она видела, как внезапно нахмурились их лица.

— А что Анна им подарит? — Гретхен облекла в слова то, о чём остальные только подумали.

— Анна не считается, ей только девять, — быстро ответил Руди, и принялся насвистывать, глядя в потолок.

Как не считается? Очень даже считается — когда она с Беном. С Изабеллой. С папой. С мисс Уильямс. Анна это знала, но всё равно его слова ранили, и пребольно.

Как же ей всё-таки сделать подарок родителям? Руди легко сумеет заработать денег, он сам сказал. Гретхен вяжет не хуже мамы. Близнецы, нечего и сомневаться, что-нибудь придумают.

"У них уж точно всё в порядке с воображением", — решила Анна.

Ей одной нечего и пытаться.

Гретхен, которая всё время наблюдала за сестрой, внезапно воскликнула:

— Не беспокойся, Анна. Я свяжу какую-нибудь вещицу вроде как от тебя. Если прямо сейчас начну, времени наверняка хватит на все.

Анна не успела и рта раскрыть, как Руди грубо ответил:

— Не будь дурочкой, Гретель, никто от неё подарков ждать не будет, если мы их сами делаем. Это нам надо постараться, чтобы подарки были замечательными.

Франкфуртская Анна Зольтен сразу бы подумала, что Руди прав, и сдалась, даже не попробовав. Но здесь была другая Анна. Куда смелее, немножко старше и к тому же чуть более умелая. Теперь ей даже иногда удавалось отыскать ушко в иголке. Анна шагнула в комнату. Она всё ещё молчала, но не переставала напряжённо думать.

Может, нарисовать что-нибудь. Мисс Уильямс нравятся её рисунки. Можно сделать такую книжку.

Но Руди рисует лошадей, мчащихся по странице, словно живые, Фрида часто сидит и набрасывает портреты мамы, занятой глажкой, или папы, читающего книгу, и всякий сразу может сказать, кто они такие и чем занимаются.

"Никаких рисунков", — решила Анна.

— До чего же ты злой, Руди, — вспыхнула Гретхен. — Конечно, Анне хочется сделать подарок родителям, а мне не трудно ещё что-нибудь связать. Если это от Анны, можно сделать попроще.

Последние слова были больнее всего. Мысли девочки разбежались, лицо окаменело. Глаза за толстыми стёклами очков вспыхнули гневом и обидой. Они ещё увидят, она им всем покажет!

— Я сама займусь своим подарком, покорно вас благодарю, леди Гретхен, — слова вылетали, как маленькие стрелы. — Мне вовсе не нужно твое дурацкое вязанье. Его все хвалят, только чтобы не обижать тебя. Всем известно, сколько там ошибок.

И прежде, чем кто-нибудь успел вставить хоть слово и напомнить ей, что она младшая, Dummkopf,[25] Awkward Anna, девочка вылетела из комнаты.

Она помчалась вверх по лестнице, не желая больше слушать их разговоры, но тут до неё донёсся голос Руди.

— Говорил я тебе, Гретхен, — с издёвкой произнес он. — Анне помогать — всё равно, что кусачую собаку гладить.

Гретхен молчала. Анна замерла в ожидании ответа сестры. Та не произнесла ни слова.

Анне вдруг страшно захотелось взять назад слова про ошибки в вязании, но дело было сделано. К тому же сестра это заслужила.

"Если от Анны, можно сделать попроще".

И что Гретхен так о себе воображает?

Поднявшись наверх, Анна завернула в ванную, чтобы посмотреться в зеркало. Дело не в том, как она выглядит. Ясное дело, лицо у неё самое обыкновенное и невыразительное. Она ведь ещё ни разу не видела себя с ямочками на щеках. Но глядя на свое отражение, легче разговаривать самой с собой.

— Смогу я смастерить подарок? — спрашивала она девочку в зеркале. — Смогу заработать денег? Много денег!

Если мечтать, так уж о чём-нибудь большом.

Но у девочки в зеркале не было никаких идей, точь-в-точь как у Анны. Она пожала плечами, скорчила самой себе рожу и отвернулась.

"Папа сможет помочь", — пришло в голову Анне.

Нет-нет, подарок должен быть секретом, сюрпризом. Нечестно идти за помощью к папе.

Анна пошла в свой альков и легла на кровать. Она даже не пыталась больше ничего придумывать, просто продолжала надеяться. Может, какое чудо произойдёт.

Три месяца назад она бы даже и не надеялась.

Внизу хлопнула дверь, вернулись папа с мамой. Младшая из Зольтенов вскочила и пошла вниз. Гретхен сунула в духовку мясной пирог, благоухание разносилось по всему дому.

Мама тоже почувствовала запах и, ещё не сняв пальто, обняла Гретхен.

— Ты сегодня моя самая дорогая детка, Гретель. На улице так холодно. Горячий пирог — именно это нам всем и нужно.

Анна проголодалась, пирог был ужасно вкусный, хотя мяса в нем было не слишком много. Но порцию свою она никак доесть не могла.

— Что с тобой, ты не заболела, Liebling? — мама, когда беспокоилась, всегда забывалась и говорила по-немецки.

Анна, не поднимая головы, буркнула:

— Я в порядке.

— Посмотри, боюсь, она больна, Эрнст? — не успокаивалась мама.

Гретхен с тревогой посмотрела на сестру. Может, это всё из-за подарков?

— Оставь её в покое, Клара, — небрежным тоном сказал папа. — Она просто старается сберечь место для сладкого, правда, Анна?

Анна наклонилась, чтобы скрыть лицо, и пробормотала в ответ:

— Да, папа, конечно, папа.

Теперь надо было доедать десерт. На сладкое были Аннины любимые красные яблоки. Анна жевала и глотала, жевала и глотала. Яблоко казалось ей совершенно безвкусным.

Как только можно было выйти из-за стола, она поднялась наверх и легла в постель.

— Анна, ты что, уже спишь? — мама сунула голову за тщательно задёрнутую занавеску.

Анна лежала не двигаясь, крепко зажмурив глаза, и старалась дышать спокойно и ровно. Наконец мама на цыпочках ушла.

Тогда Анна открыла глаза и снова принялась думать. Пусть её слова, так гордо брошенные остальным, обернутся правдой.

Она всё думала и думала. Должно же быть что-то. Обязано.

Однако входя в класс на следующее утро и плюхаясь за парту, Анна Зольтен знала — ничего-то она не придумала.

Тогда она сдалась.

Анна заметила удивление учительницы. Давно уже Анна, входя в класс, широко ей улыбалась. Но сегодня девочке было не до улыбок. Её совершенно не волновало, что подумает мисс Уильямс.

Анна откинула крышку парты, схватила коробку карандашей, с грохотом закрыла крышку и с шумом бросила коробку на парту.

— Доброе утро, Анна, — спокойным голосом произнесла мисс Уильямс.

Анна отвечать не пожелала. Она волком глядела на коробку карандашей. Прошла секунда, затем другая. Почти против своей воли Анна подняла глаза на учительницу и пробурчала:

— Доброе утро.

Бернард подошёл и стал рядом с Анной.

— В чем дело, малыш? — спросил он мягким, добрым, чуть насмешливым тоном.

Анна вспомнила, что случилось два дня тому назад. Они с Изабеллой и Беном разговаривали о больших, злых ребятах, которые поджидали в школьном дворе, обзывались и бросались снежками. Бернард услышал, о чём они говорят, и предложил им, всем четверым, перейти в наступление. Двое мальчишек остолбенели, когда они все вместе налетели на них, забрасывая снежками.

— Нам нелегко попасть в цель, — предупредил Бернард, — значит, надо запастись снежками и орать погромче. Они же просто трусы, сами увидите.

Большие мальчишки тут же сдались. Но четверо храбрых преследовали их пару кварталов, пока сами не свалились в снег, а те убежали. Как же они смеялись! Каким сильным им казался Бернард! Могучий богатырь, Святой Георгий, побеждающий Дракона!

Но даже Святой Георгий ей теперь не поможет.

— Ни в чём, — угрюмо отозвалась Анна, злясь на себя за ложь. Но тут ничего не скажешь.

Как объяснишь про Руди и про обидные слова Гретхен, и про то, как она, Анна, расхвасталась перед ними? Всё звучит ужасно глупо. И это впрямь глупо.

Бернард помедлил у её парты, надеясь, что Анна всё-таки расскажет, в чем дело. Анна молчала.

"Уходи, — думала она, — оставь меня в покое".

— Бернард, — позвала мисс Уильямс, — пора начинать.

Класс Анны был очень маленьким. Как одна дружная семья. Дружнее, чем семья. Они знали Анну лучше, чем её родные. По правде сказать, они чаще думали об Анне, чем родные братья и сестры. Утро шло, а Анна по-прежнему была несчастна, это все почувствовали.

— Изабелла, у тебя полно арифметических ошибок, — удивленно воскликнула учительница. Изабелла была математическим гением.

— Так получилось, — покраснела Изабелла и посмотрела в сторону Анны, которая невидящими глазами уставилась в тетрадку. — Я просто никак не могу сосредоточиться.

Мисс Уильямс тоже взглянула на Анну.

— Можно мне пойти попить, мисс Уильямс? — внезапно спросил Бен.

— Ты бегаешь пить каждые пятнадцать минут, — удивилась учительница.

— Мне жарко, — пробормотал мальчик и покраснел.

Не важно, что он не глядел на Анну, всё равно было ясно, в чём дело. Мисс Уильямс тихо сказала:

— Хорошо, Бенджамин, только сразу возвращайся.

— У меня живот болит, — заявила через несколько минут Джейн Симмерс.

Анна на мгновенье забыла о собственных проблемах. Она посмотрела на Джейн и заметила, как та, с лицом, нахмуренным от беспокойства, смотрит прямо на неё. Анна мигнула, потом решила — ей это всё причудилось.

— Положи голову на парту и отдохни немного, — посоветовала учительница. — Наверно, через пару минут пройдёт.

Тут же мисс Уильямс спросила:

— У тебя что, нет никакой работы, Бернард?

Анна удивилась. Бернард всегда прилежно учился. Он собирался стать знаменитым, когда вырастет, и решил, что напишет энциклопедию. А тут он сидит за партой, жуёт бумагу и скатывает её в маленькие шарики, даже не делая вид, что занимается.

Он тоже внезапно поглядел на Анну. Затем смахнул шарики с парты и открыл книгу. Он даже не пытался объяснить своё поведение.

— Я читаю, — заявил он.

Анна наблюдала за ним уголком глаза. Она не хотела, чтобы у Бернарда были неприятности. Она всё надеялась, что он перевернёт страницу. Мальчик сидел неподвижно, минуты шли, а страница всё не переворачивалась.

Они пошли домой позавтракать, потом вернулись обратно в класс. Аннино тоскливое настроение возвратилось вместе с ней.

Никто не знал, как помочь делу. Все чувствовали — происходит что-то ужасное. Все ждали и ждали, не понимая, в чём дело, напряжение в классе росло и росло.

Анна снова склонилось над тетрадкой, где были записаны слова с трудным правописанием. Утром она так ничего и не выучила. Да и теперь слова в длинном списке, казалось, не имели никакого смысла. Впав в отчаянье, она схватила тетрадку и запихнула её подальше в парту. При этом пальцы девочки наткнулись на книгу — подарок учительницы. Её собственную книгу. Её "нелёгкую задачку".

"Роберт Льюис Стивенсон понял бы, что со мной происходит, — подумала Анна. — Он, наверно, тоже, когда был маленький, хотел что-нибудь смастерить, да не знал как".

Она вытащила книгу и открыла на первой странице. Там было стихотворение, на которое она раньше не обращала внимания, потому что, собственно говоря, это было даже не стихотворение, а посвящение на самой первой странице, ещё до заглавия книги. К тому же оно напечатано курсивом, который читать труднее, чем обычные буквы. Может, она его и видела, но читать не стала, буквы были слишком трудными.

Ей почему-то ужасно захотелось прочитать его прямо сейчас, трудное оно или нет. Заголовок — одно страшно длинное слово, его Анна просто не в силах одолеть. Даже не стоит и пытаться. Да и сам стих она понимает с трудом.

Девочка начала с самой первой строки, там говорилось о ком-то, кто не спит и смотрит за мальчиком. Она добралась до третьей строки.

Тут она поняла, о чём этот стих. О той дороге, по которой идет Неуклюжая Анна, не зная, как справиться со своими проблемами.

Если бы только найти такую ласковую руку, за которую можно было бы удобно ухватиться. Она точно знала, что это такое — удобно ухватиться. "Сядьте поудобнее", — советовала мисс Уильямс, и они уютно устраивались, чтобы послушать музыку или какую-то чудесную историю. "Тебе удобно, моя маленькая?" — спрашивал папа, приходя подоткнуть одеяло на ночь.

Папа! Папа! Как хочется попросить его о помощи, но, ясное дело, никак нельзя.

Тут по носу скатилась слеза… Первая… вторая… третья… Слезы хлынули градом. Анна Елизавета Зольтен, никогда в жизни не плакавшая на людях, рыдала в комнате, полной народа, и ничего не могла с этим поделать.

Теперь уже невозможно было делать вид, что ничего не происходит. Мисс Уильямс подтянула стул и села рядом с рыдающей девочкой.

— Расскажи мне, в чём дело, — тихо попросила она. — Может, я смогу как-нибудь помочь.

— Ничего… ничего не случилось, — давилась слезами Анна.

— Нет, Анна, я вижу, что-то случилось, — мисс Уильямс не двинулась с места.

Бен подошел и стал с другой стороны. Изабелла со вздохом облегчения положила карандаш и тоже попросила:

— Давай, Анна, расскажи ей. Мисс Уильямс поможет. Ты только ей скажи.

Не осмеливаясь даже надеяться, Анна принялась объяснять, что случилось.

Все до одного слушали её рассказ. Когда она кончила, все, даже двое старших, понимающе кивнули. Им тоже хотелось смастерить рождественские подарки родителям. Они тоже плохо видели и оттого были неуклюжими и неумелыми.

— Если бы я только могла читать ноты… — мечтательно протянула Мэйвис Джонс. — Учительница музыки просто с ума сходит, когда у меня опять не получается.

— А моя тетя Мари всё время твердит, что мне надо научиться вязать. Просто держать спицы, как полагается, — вставила Джозефина Петерсон. — Она хочет, чтобы я следила за ней, когда она вяжет — но я же ничего не вижу, а она никак не поймёт.

Мальчики не умели пользоваться отцовскими инструментами, которые не причиняли никаких хлопот их братьям.

Оказалось, Анна совсем не единственная белая ворона. Это мисс Уильямс назвала их белыми воронами.

Джимми Шорт пытался разносить газеты.

— Но я не вижу номеров на домах, — признался он. — И сдачу давать быстро не могу, монетки на вид совсем одинаковые.

— Никто из нас не может ни заработать денег, ни что-нибудь смастерить, — подвёл итог Бернард. — Мне так хочется хоть раз в жизни что-то такое сделать — а потом посмотреть, как у них глаза на лоб полезут.

— Тебе бы всё выпендриваться, Бернард, — сказала мисс Уильямс. Бернард рассмеялся, совсем не обидевшись. Хоть она его и поддразнивает, он знает — учительница всё понимает.

Весь остаток дня дети видели — она думает. Они старались вести себя как можно лучше, делать задания как можно старательнее. Никто не задавал дурацких вопросов. Бен перестал бегать к питьевому фонтанчику. Никто больше не попросился выйти из класса.

— Мне нужно ещё немножко времени, чтобы всё стало ясно, — наконец произнесла учительница. — Может, мне удастся помочь, но сначала надо всё хорошенько обдумать. Нам нужны будут деньги на материал… Вы же, конечно, не хотите просить денег дома?

Никто не хотел просить денег дома.

— Это должен быть сюрприз, — объяснила Анна. — Все остальные — Руди, Гретхен и близнецы — готовят сюрпризы.

— Я понимаю, Анна, — ответила учительница.

— Ты только подожди, — шепнула Изабелла. — Она найдёт выход. Мисс Уильямс всегда находит выход.

"А что если выхода нет?", — подумала Анна.

Она взглянула на Изабеллу, лицо подруги светилось надеждой. Она поглядела на учительницу, у той на лице было написано раздумье. Вдруг Анне показалось — ужасно важно просто верить и надеяться. Вдруг поможет, если она и впрямь поверит.

"Правда-правда, я верю, должен же быть какой-то выход", — шептала про себя Анна.

В это самое мгновенье учительница подняла голову и широко улыбнулась.

— Придумали, мисс Уильямс, придумали? — восторженно завопил Бен.

— Я думаю… придётся немножко подождать, Бен, — ответила та.

Но все уже знали, что произошло — она нашла выход.

Они будут делать корзинки для бумаг. Анна в изумлении глядела на коллекцию разнообразных предметов, которые им, как утверждала мисс Уильямс, понадобятся. На учительском столе лежали круги и овалы, выпиленные из дерева, с аккуратно просверленными по краю дырочками. Там были охапки прямых прутьев, светло-жёлтых и чистых, а ещё прутики, свернутые жгутами и связанные, чтобы не распрямились и не рассыпались по всей комнате. Одни прутики были как ленты — плоские, шириной в палец, другие — круглые и тоненькие, словно ломкая коричневая бечёвка.

Так сложно, ни за что самой с этим не справиться. Но уж придётся, остальным ведь тоже никто помогать не будет.

Мисс Уильямс попыталась приободрить класс.

— Конечно, было бы легче, будь у меня готовая корзинка показать вам образец, — она смотрела на их озабоченные лица. — Всё будет в порядке, не бойтесь.

От этих слов Анна тут же успокоилась — учительница их не обманет.

— Мисс Уильямс, откуда вы взяли материалы? Кто за них платил? — Бернард немало знал о Депрессии, его отец сидел без работы уже три месяца.

Мисс Уильямс улыбнулась, а потом взглянула на Анну.

— Их купил друг Анны, — объяснила она классу.

— Друг Анны!

— Анна, ты что, обзавелась богатыми друзьями?

— Нет у меня таких друзей, — возразила Анна. Она почти не сомневалась, мисс Уильямс её не предала, но всё же спросила: — А это не папа? Вы ему ничего не сказали?

— Нет-нет, твой отец тут ни при чём, — заверила учительница. — У тебя есть и другие друзья, доктор Шумахер, например.

— Доктор Шумахер! — выдохнула Анна.

— А где он взял столько денег? — спросил практически настроенный Бернард.

— Доктора все богатые, — вставила Джозефина Петерсон.

— Не вполне так, Джози, — поправила её учительница. — Теперь людям нелегко платить по счетам, поэтому счёт от врача они нередко оставляют напоследок. Но у доктора Шумахера нет ни жены, ни детей, чтобы покупать им подарки на Рождество, а Анна — его дорогой друг. Он мне сам сказал.

Анна вспомнила, как сердилась на доктора, когда он объявил, что ей придётся пойти в специальный класс.

"Он пообещал, что мне понравится, и мне тут ужасно нравится. Он уже тогда был моим другом".

— Доктор Шумахер не один всё сделал, — догадался Бернард. — Спорим, вы тоже помогли, мисс Уильямс.

— Совсем немножко, — согласилась учительница, слегка покраснев под пристальным взглядом мальчика. — У меня тоже в Торонто никого нет.

— А мама и сестры? — хором спросили дети.

Мисс Уильямс часто рассказывала про своё детство. Они прекрасно знали всё её семейство.

— Они все в Ванкувере, — учительница занялась перекладыванием книг с места на место. — Туда слишком далеко ехать на Рождество, а подарков для них у меня уже целый ящик заготовлен.

Ученики отвлеклись на разговоры о подарках, только Бернард оставался серьезным.

Анна задумалась.

А если попросить папу пригласить их на Рождество? Почему бы и нет? Мисс Уильямс понравится ёлка. Доктор Шумахер всегда занят, но может, сумеет освободиться в рождественскую ночь?

— Давайте начнём, — предложила мисс Уильямс.

Анна всё ещё боялась, что у неё ничего не получится, но внимательно слушала объяснения учительницы. Оказалось, это сложно, но не очень.

Сначала надо решить, какой формы будет корзинка. Анна выбрала овальное донышко. Оно красивое и большое — смысла нет мастерить маленький подарок. Она только что выучилась пользоваться линейкой. Анна вытащила линейку из парты и измерила донышко. Пятнадцать сантиметров в ширину и двадцать пять в длину. Анна спрятала линейку и улыбнулась.

Теперь надо положить прутики отмокать в ведре с водой. Не трудно, каждый сумеет. Анна опускала свои прутья медленно и осторожно. Джози заторопилась и сломала один.

— Пожалуйста, повнимательней, Джози, — предупредила мисс Уильямс, — смотри, как Анна делает.

Через несколько часов прутья отмокли и стали мягкими и гибкими. Теперь из них можно плести корзинку. Но сначала Анна занялась прямыми, жесткими прутьями. Их надо втыкать очень ровно. Она работала медленно, вдумчиво, каждый прут в соответствующую дырочку, выровнять на глазок, потом проверить по линейке.

— Хорошо, Изабелла. Молодец, Вероника, — мисс Уильямс ходила от одного к другому. — Не так быстро, Джимми. Они у тебя сверху неровные.

Она помедлила у парты, где сидела Анна. Остальные работали быстрее, но Анне до этого дела не было. Ей хотелось сплести такую корзинку, в которой всё будет на месте, словно её сделала Гретхен или мама.

— Просто совершенство, Анна, — сказала учительница.

Совершенство!

Анна принялась подворачивать концы прутьев, чтобы и внизу корзинка была ровной. Получился приятный рисунок. Она замерла в восторге от своей работы.

— Можно мне посмотреть? — Изабелла протянула руку к корзинке. — Ага, понятно. Спасибо, Анна.

Она вернула Анне корзинку и склонилась над своей собственной, исправляя погрешности. Анна удивлённо взглянула на подругу.

Потом она внимательно слушала мисс Уильямс, объяснявшую, как вплетать поперечные прутики. Казалось, это проще простого. Начинаешь с тоненьких. Анна потянулась за прутиком. Руки у неё дрожали

Засовываешь один конец за вертикальный прут.

Сказано — сделано. В ту же минуту всё пошло насмарку — прутик выскользнул. Анна закусила губу и начала сначала, теперь помедленней. На этот раз прутик остался там, где положено. Она глубоко вздохнула, набралась храбрости и начала плести.

Туда-сюда, туда-сюда. Каждый раз протаскиваешь прут на всю длину. Прут кажется бесконечно длинным, будто вьётся и обматывается вокруг тебя. Еще сюда! Готово!

Теперь крепко затянуть.

"Но не слишком крепко", напомнила самой себе Анна.

Горизонтальный прут должен плотно прилегать к вертикальным, но если затянуть слишком сильно, они сломаются. Анна прилаживалась до тех пор, пока не почувствовала — как раз то, что нужно. Она сама не знала, как должно быть, — её руки знали.

Мисс Уильямс снова подошла к Анне. Девочкина работа казалась безупречной. Она была так сосредоточена, что даже не заметила наблюдающей за ней учительницы.

— До чего же у тебя ловкие пальцы, Анна.

Девочка подняла голову и уставилась на учительницу. "Ловкие"?

— Ловкие — значит быстрые и умелые, — ответила мисс Уильямс на незаданный вопрос. — Уверенные в себе.

Кому как не Анне знать, какие у неё неуклюжие пальцы!

— Дай, я сама сделаю, — то и дело повторяли мама, Гретхен, а то и Фрида, которая всегда куда-то торопилась. Руди и теперь иногда вспоминает обидное прозвище и дразнит Неуклюжей Анной.

А тут выходит, у неё ловкие пальцы! Анна всё плела и плела, протаскивая прутики туда и сюда. Ловко, проворно и аккуратно. Девочка напевала себе под нос только что сочинённую песенку.

В жизни ещё не было так весело. Но мисс Уильямс остановила их задолго до того, как дело было сделано.

— Сдаётся мне, грамматику ещё никто не отменял, — напомнила учительница строгим голосом, — как и арифметику, Джимми.

На следующий день она снова разрешила им заняться корзинками. Стенки корзинки медленно росли. Анна кончила вплетать тоненькие круглые прутики и взялась за плоские. Туда-сюда, туда-сюда.

— Руки устают, — жаловалась Джози. Корзинка у неё никак не хотела быть аккуратной.

У Анны руки совершенно не уставали, а корзинка была — аккуратнее не придумаешь.

— Неплохо для такой малявки, — Бернард взглянул на мисс Уильямс.

— И не для малявки неплохо, — ответила учительница. — У Анны особый талант к методичной работе.

Тут даже Бернарду понадобились объяснения, хотя он-то говорил по-английски с рождения.

"Как бы и ему сделать какой-нибудь подарочек, — подумала Анна. — Изабелле, Бену… и мисс Уильямс… и доктору Шумахеру".

Нет, никак не получится. Еще пять подарков! Она бы и с одним не справилась, если бы не мисс Уильямс. Задумавшись, Анна не переставала тянуть и проталкивать прутья. Она всё думала и думала, и что-то вдруг стало вырисовываться.

Для начала надо закончить с первым подарком. Восторг девочки рос по мере того, как росла корзинка. За пару сантиметров до края Анна снова начала вплетать тоненькие прутики. Край корзинки всё приближался и приближался, и вдруг дело было сделано. Корзинка оказалась почти полметра высотой. Она немножко расширялась кверху, это было очень красиво. Не у всех так получилось, у многих корзинки были ровными, как печные трубы. Концы прутьев Анна аккуратно заправила внутрь. Прутья лежали один к одному, ровненько, без малейших промежутков. Девочка в восторге поворачивала корзинку.

— Теперь возьмите карандаши и поставьте на донышке ваши инициалы, — велела мисс Уильямс. — Я договорилась, корзинки покрасят. Не хотите же вы, чтобы они перепутались.

Анна рассмеялась. Свою корзинку она ни с чьей не спутает! Она чётко написала на светлом дереве:

И корзинки забрали.

Дома остальные четверо тоже были заняты по горло.

Гретхен всё ждала, что папа предложит им деньги на подарки, и тогда она сможет от них отказаться. Но папа как будто забыл.

— Ты ему лучше как-нибудь намекни, — решил Руди. — А то вдруг они волнуются.

— Насчёт денег на Рождество… — начала Гретхен за ужином.

Её перебила мама. Она покраснела и, не глядя на детей, уставившись куда-то в пространство, начала:

— Гретхен, я как раз собиралась тебе сказать. Нам с папой в этом году не нужно подарков. Вы нас любите, и с нас довольно. Мы… Да-да, больше нам ничего не надо. Ёлка у нас будет, не волнуйтесь, но…

— Хорошо, хорошо, мама, — прервала её Гретхен. — Я… мы….

Руди пнул её под столом, и она замолчала.

— Мы понимаем, — сказал он родителям. — Вы не беспокойтесь.

Позже, когда дети улучили момент, чтобы остаться одни, Руди объяснил:

— Так ещё лучше. Они ничего от нас не ждут. Будет полный сюрприз.

— Три полных сюрприза, — со смешком напомнил Фриц.

Анна промолчала.

Рождество приближалось, четверо старших по-прежнему скрывали друг от друга свои планы и только слегка намекали на то, чем заняты. Гретхен в мгновенье ока прятала вязанье, стоило только папе или маме появиться на пороге. Она и остальным его не показывала, они видели только голубое с желтым.

Близнецы расчищали снег после уроков. Немногие соседи могли платить деньги за чистку снега, но Фриц и Фрида ходили от дома к дому и спрашивали, не нужна ли помощь, пока не нашли два или три места.

Руди был занят только хоккеем.

— За меня не волнуйтесь. У меня ещё полно времени, — говорил он.

— А что ты собираешься делать? — приставал к нему Фриц. — Ну, хоть намекни. Мы хотим купить папе такой подарок, какой он давно хотел.

— Постараемся купить, — поправила Фрида.

— У меня будет настоящий рождественский подарок… Увидите, когда время придет. Ну, мне пора, — Руди отмахнулся от них и оправился в ледяной и холодный мир хоккейных клюшек и шайб. Он и впрямь уже стал настоящим канадцем.

Анна не подавала вида, что и она чем-то занята. Никто не знал, даже не подозревал о её сюрпризе. По правде сказать, остальные четверо о ней особенно и не думали.

Как-то вечером Анна, наконец, решилась рассказать папе о своей мечте.

"Это же папа", — напоминала она сама себе, пытаясь подобрать подходящие слова.

Она чуть не потеряла всю смелость, слова получались какие-то путаные. Опустив голову и уставившись на папины ботинки, Анна уже жалела, что завела разговор.

— Доктор Шумахер и мисс Уильямс! — удивился папа. — Но… но почему, Анна?

— Мама мисс Уильямс живет в Ванкувере, и Бетти, и Джоан — её сестры — тоже там, — торопливо пояснила Анна. — Но она не может поехать, у неё сейчас нет денег.

Папа кивнул. Это он понял.

— Мисс Уильямс сказала, что у доктора Шумахера нет ни жены, ни детей. Может быть, у него есть мама, но… — новая мысль пронзила Анну.

— Нет, у Франца нет семьи. Он вырос в сиротском приюте в Берлине.

Анна подняла голову. Лицо девочки просветлело.

— Может, тогда он захочет прийти? Может, они оба захотят?

Папа почесал подбородок и помедлил с ответом.

— Анна, детка моя, ты же знаешь, мы не устраиваем в этом году большого Рождества. Не будет всяких интересных подарков. Боюсь, и коньков не будет.

Анне сразу же захотелось его утешить.

— Не волнуйся, папа, Гретхен понимает.

— Ты уверена? — вздохнул папа, снова задумчиво взглянул на дочку и приобнял её за плечи. — Эти двое, Анна…

— Тут дело не в подарках.

Если и папа не понимает, как тут объяснишь? Она вывернулась и бросилась к двери.

— Хорошо, я их приглашу, — прокричал ей вдогонку папа.

Она не обернулась. Он даже не был уверен, слышала ли она его слова.

Анна действительно не слышала, но на следующее утро была слишком занята, чтобы горевать об этом. Она придумывала подарки. Сначала Изабелла.

Ужасно трудно сделать подарок тайком от Изабеллы, когда та всё время рядом и спрашивает, чем это Анна занимается. Наконец, Анна подошла к мисс Уильямс и попросила разрешения остаться в классе на большой перемене и кое-чем заняться.

— А мне можно посмотреть?

— Это смешной подарок, — серьёзным тоном ответила девочка. — Как сказать… это будет шутка.

— Шутка?!

Анна кивнула без улыбки.

— Вы можете посмотреть потом, — разрешила она.

Она сделала для Изабеллы словарик. На каждой страничке слово, которому Изабелла её научила, а под каждым словом картинка.

Когда она робко показала словарик мисс Уильямс, учительница так и покатилась со смеху.

— Анна, я знаю, у тебя прекрасное воображение, но я просто не подозревала о таком чувстве юмора!

Учительница взглянула на страничку со словом «хоронить». На картинке был изображен гроб, в нём сидела сама Анна и кричала "Помогите!". Косички встали дыбом, глаза за стеклами очков округлились от страха. Изабелла с головой, покрытой кудряшками, и лопатой в руке была могильщиком. На другой картинке Изабелла была фонарщиком и падала с лестницы. На следующей привидение по пятам преследовало Изабеллу, а та улепётывала со всех ног — так Анна изобразила Хэллоуин. Все рисунки были весёлые и живые, каждый — с Изабеллой в главной роли.

Для Бена Анна написала стихотворение. Она понимала — её стихам далеко до совершенства, она — не Роберт Льюис Стивенсон. Но ей так хотелось сделать Бену что-нибудь приятное. Девочка красиво переписала стих на рождественскую открытку, которую сама сделала из картона.

Улыбнувшись, она спрятала открытку в парту.

Что бы такое придумать для Бернарда? Она понимала, что второго стихотворения ей не написать. На стих для Бена ушла куча времени.

Тут случилось чудо, и Анна нашла четвертак. Она купит подарок для Бернарда — ему это понравится, резинки, чтобы стрелять шариками из жеваной бумаги. Она купит их в папином магазине.

— А зачем они тебе нужны? — спросил папа.

— Секрет, — ответила Анна. Папа посмотрел на её четвертак.

— Там никого поблизости не было, кто бы мог уронить, я проверила, — объяснила девочка.

— Купи себе мороженое, я дам тебе резинки, — предложил папа. У него в магазинчике мороженое не продавалось.

Анна покачала головой.

— Я хочу сама их купить, папа.

Папа дал ей резинки, и она поскорее убежала, пока мама не начала расспрашивать.

Теперь надо было что-то придумать для мисс Уильямс и доктора. Тут опять случилось чудо. Пришла посылка из Франкфурта от тети Тани. Мама стала раздавать марципановые пастилки. Анне досталось две. Все остальные мигом умяли сладости, Анна свою порцию припрятала. Теперь все подарки готовы.

Доктор Шумахер сам принёс в класс покрашенные корзинки.

— Я не смог всё сразу захватить, Эллен. Пойду схожу за остальными.

Изабелла пихнула Анну локтем в бок.

— Чего тебе? — прошептала Анна, глядя не на подружку, а на груду корзинок на учительском столе.

— Он назвал её Эллен!

— Ну и что? — Анну эта новость никак не взволновала.

Учительница раздавала корзинки. Все они были невероятно красивые. А вдруг с её корзинкой что-нибудь случилось?

— А вот корзинка Анны, — объявила учительница, поставив корзинку на парту девочки.

Анна не осмеливалась даже потрогать корзинку, только смотрела во все глаза. Тёмно-зелёная, с тонкими нитями золотой краски, как же хороша она была — лучшего подарка Анна в жизни не видела!

Девочка с изумлением взглянула на свои руки. Они ничуть не изменились со вчерашнего дня. Грязь под ногтями, как обычно. Неужели эти руки смастерили такое чудо?

Осторожно-осторожно она приподняла и перевернула корзинку. На донышке виднелись знакомые, ею же самой написанные буквы — А. Е. З.

Уроки в школе закончились. Все закутывались потеплее, брали корзинки и шли домой.

— Идёшь, Анна? — спросила Изабелла.

— Нет ещё, — ответила девочка, — иди без меня.

Она сидела за партой и ждала. Доктор Шумахер тоже не ушёл. Они с мисс Уильямс о чём-то весело болтали.

— Говорю тебе, у них роман, — прошептала Изабелла и, больше не обращая внимания на Анну, отправилась домой.

Учительница вдруг заметила Анну.

— Ой, Анна, я думала, ты уже дома. Ты что-то хотела спросить?

— Можно мне оставить корзинку здесь до последнего дня занятий?

Учительница взглянула на стоящего рядом доктора, а потом ласково произнесла:

— Конечно, можно.

Она не спросила, почему Анна не хочет забрать корзинку домой. Она знала, что книга стихов, которую Анна так любит, всё ещё хранится в парте и девочка никогда не уносит её домой.

— Как очки, Анна, действуют? — спросил доктор.

Анна поглядела на него сквозь очки. Как же объяснить ему, что он для неё сделал?

— Они очень хорошие, спасибо, — только и удалось пробормотать ей.

— Когда я в первый раз надел очки, — принялся вспоминать доктор Шумахер, — весь мир вдруг стал таким чудесным. С кучей всякой всячины вокруг, о которой я даже и не подозревал… Позволите мне подвезти вас домой, мисс Зольтен?

"Он всё знает про очки, ему ничего объяснять не надо, — подумала Анна. — Он знает, как я счастлива".

Она задумалась, соглашаться ли ей, мама всегда говорила, что они не должны ни с кем ездить, но, взглянув на доктора, сказала:

— Конечно. С удовольствием.

— А ты, Эллен? — спросил доктор.

— Нет, мне ещё надо тут побыть. Спасибо за предложение.

— Тогда увидимся в восемь.

Анна, надевавшая пальто, чуть не пропустила этот разговор мимо ушей, но внезапно вспомнила слова Изабеллы.

У мисс Уильямс и доктора Шумахера — роман!

Анна была даже довольна, что Изабеллы нет рядом. Ей не хотелось ничего обсуждать. Сначала надо было всё хорошенько обдумать.

Девочка и доктор ехали в молчании, но это их не тяготило. Он никогда не приставал к ней с обычными взрослыми вопросами.

— Корзинка получилась просто замечательная, Анна, — наконец произнёс он. — Ты можешь собой гордиться.

И только выходя из машины, она сообразила, что надо его поблагодарить. Она даже пригласила его зайти, хотя родителей не было дома. Мама всегда приглашала людей зайти, во всяком случае, во Франкфурте.

— Не сегодня, малышка, — улыбнулся доктор.

Анна вошла в дом, напевая про себя. Он назвал её «малышка», совсем как папа. А ещё раньше "невесомой, как перышко", и "нелёгкой задачкой".

"У него волосы седые, он, наверно, слишком старый для мисс Уильямс", — решила Анна.

Тут она вспомнила о своей столь небывалой красы корзинке и вмиг позабыла и доктора, и учительницу. Девочка медленно поднималась по лестнице, неся в груди рождественский секрет. Только бы ей не проговориться.

Время ползло медленно, как черепаха, но вот, наконец, настал последний день занятий, день накануне Рождественского Сочельника.

В этот день Анна несла корзинку домой, прижимая к груди нежно, как новорождённого младенца.

Шагая домой, она вспоминала, как Изабелла до слез смеялась, разглядывая картинки словаря, а Бен просто замер, не в силах вымолвить ни слова, пока читал стихотворение.

— Можно, я его на доску повешу? — спросила мисс Уильямс.

И Бен, и Анна густо покраснели. Бен согласно кивнул.

— Наша малявка просто гений, — произнес с гордостью Бернард, будто это была его личная заслуга.

Тут она вытащила резинки.

— Ох, Анна, — только и вздохнула мисс Уильямс, а потом расхохоталась, как до того Изабелла. — Ты хочешь навсегда лишить меня покоя?

Анна покачала головой, на щеках показались обе ямочки.

— Поосторожней с этой малявкой, — предупредил Бернард, — она становится настоящей канадкой.

— А я и есть канадка, — ответила Анна.

Она оставила марципановую пастилку на учительском столе, когда мисс Уильямс на минутку вышла из комнаты. Учительница не сразу заметила подарок. Анна была рада, ведь подарочек такой маленький.

Подарок для доктора Шумахера всё ещё дома. Наверно, папа сумеет помочь — может, они смогут вместе положить подарок в почтовый ящик доктора.

Вот она уже почти дома. Девочка покрепче прижала к себе корзинку и беспокойно оглянулась, не видно ли братьев и сестер. Фрида счищала снег у соседского дома. У Анны даже дыхание перехватило, но Фрида и не взглянула в её сторону.

Дома все были слишком заняты, чтобы обращать на неё внимание. Никто не заметил прошмыгнувшую по коридору и наверх по лестнице Анну. Она старалась двигаться, как обычно, но ноги её сами собой пускались в пляс. Девочка задёрнула занавеску, наклонилась и засунула драгоценную корзинку под кушетку.

Анна была невероятно счастлива, но спускаясь вниз, пыталась идти медленно. Столько времени хранить секрет, неужели её не хватит ещё на один день?

В тот вечер Руди вернулся домой очень поздно. Гретхен заперлась в комнате и неистово что-то довязывала. Близнецы шептались в уголке. Мама и папа казались усталыми, но очень довольными. Анна наблюдала за родными и ждала завтрашнего дня. Она даже начала считать оставшиеся часы.

Никак не меньше суток!

На следующий день родителям всё равно придется работать, хотя это и утро Рожественского Сочельника. Они, наверно, вернутся поздно, а значит, и ёлку не зажгут до восьми вечера. Может, даже до девяти!

Мама разбирала елочные игрушки, привезённые из Франкфурта. Некоторые из них разбились в дороге. А ангелочек — не разбился ли? Нет, мама держит игрушку в руках.

Анна поняла, что больше не силах ждать. Не говоря никому ни слова, она разделась и легла в постель. Если не лежать тихо, повернувшись лицом к стене, потрясающий секрет непременно выйдет наружу — терпеть больше нет мочи.

"Только один день, — повторяла она про себя, — только один день".

Но ей не удалось уснуть, пока часы не пробили одиннадцать.

Назавтра папа, вернувшись из магазина, отправил всех пятерых на полчасика погулять.

— Будто мы не знаем, чем они там занимаются, — возмущался Руди.

Он тоже только что вернулся, щёки у него горели от холода и ветра.

— Ты же это любишь не меньше всех нас, Руди, не воображай, — возразила Гретхен.

Руди не ответил, но Анна знала — Гретхен права.

— Может, уже пора идти домой? — в сотый раз взмолился Фриц.

Но старший брат проверил время по папиным часам, выданным ему именно с этой целью.

— Еще пятнадцать минут осталось.

— Пятнадцать минут! — простонал Фриц.

Звучит как вечность!

Анна вдруг вспомнила, что ей рассказывала Изабелла. Она всегда выбирает ёлку вместе с родителями и помогает её наряжать. Они не празднуют Рождество до утра. А ещё у них не бывает свечек, только разноцветные лампочки. Изабелла назвала Аннин способ «странным», но Анна ей ничуть не завидовала.

Она даже немножко жалела Изабеллу.

Тут оказалось, уже пора возвращаться. Они помчались к дому, второпях наталкиваясь друг на друга. Они на ходу стягивали куртки. Все глаза устремились на плотно закрытую дверь гостиной. Даже Руди на минуту забыл про своё старшинство.

— Всё готово, мама? — спросил отец.

— Готово, — ответила та из-за двери.

Папа распахнул дверь, изумлённым взорам детей предстала рождественская елка.

Анне не хватило бы слов описать ёлку, но в то же время девочка ясно видела каждую деталь — стеклянные шары, крошечные свечки. На елке висели и сласти — маленькие карамельки, шоколадные конфетки в серебряной фольге. А на самой верхушке уселся маленький ангелочек, в его прозрачных крылышках отражался свет.

Вся семья пела. Теперь было не до английского, о нём напрочь забыли, песню о ёлке нужно петь на языке той страны, откуда она пришла много лет тому назад.

Они пели, и Анне казалось, что она просто разорвётся от счастья.

Потом папа читал евангельскую историю о Рождестве и молился. Наконец настало время подарков. Анна не ждала больше одного подарка, но не тут-то было. Она уже держала в руках хорошенькие красные варежки, связанные мамой.

Это был полнейший сюрприз, наверно, мама вязала по ночам, когда Анна уже спала. А ведь она так уставала в магазине. Девочка сглотнула и крепче прижала варежки к груди.

Дальше была настольная игра, она называлась «Трик-трак». Анна открыла коробку, в очках она всё прекрасно видела. Теперь уж не будет как раньше, когда никто не хотел с ней играть. Она им покажет, что и сама умеет играть не хуже других.

— Спасибо, папа, — воскликнула она. — Спасибо, мама!

— Тут есть и ещё что-то для Анны Елизаветы Зольтен, — сказал папа.

Кукла с кудрявыми волосами и закрывающимися глазами! Как раз о такой мечтала Изабелла. Другой свёрток привёл Анну в полнейший восторг.

— Книга! — прошептала она.

Книга называлась "Теперь нам шесть".[27]

На первой странице папа написал:

Как он догадался? Конечно, он знает, она любит читать стихи. Он её стольким выучил. Но откуда он знает, что Анна сама может прочесть книгу? Английскую книгу! Девочка подняла на отца удивлённые глаза. Он поймал её взгляд и улыбнулся.

— Я тут немножко поговорил с мисс Уильямс.

Анна покраснела. Пора принести домой "Детский сад стихов". Давно уже пора.

Как дети ни были рады полученным подаркам, они думали прежде всего о тех, которые приготовили сами.

До чего же замечательные у них папа с мамой! Просто потрясающие!

— Пора петь колядки, — напомнила мама.

Руди повелительно, словно принц, поднял руку.

— Еще не пора, подождите, — скомандовал он и повернулся к Гретхен, глаза его сверкали. — Ты первая.

Подарки Гретхен были спрятаны за диванными подушками.

— Папа, мама, вставайте. Она связала родителям шарфы — маме светло-желтый, а папе ярко-голубой.

— Под цвет твоих глаз, — объяснила она. Мамин шарф был сплошь кружевной, все последние дни Гретхен только тем и занималась, что считала петли.

— Какие чудные шарфы, Гретхен, — мама явно гордилась дочкой. — Но я же вам сказала…

— Да-да, — перебила её Гретхен, — у нас у всех есть подарки, кроме, конечно, Анны.

Анна застыла, но не проронила ни звука. Мама обернула шарф вокруг шеи. Он превосходно шёл к её темным волосам. Гретхен сияла от радости. Она исподтишка бросила взгляд на старшего брата — а ну, сделай что-нибудь лучше, говорил этот взгляд.

— Теперь близнецы, — скомандовал Руди.

— У нас подарок для папы, — извинился Фриц перед мамой.

Фриц и Фрида завернули подарок в цветную бумагу.

— Так все канадцы делают, — объяснил Фриц.

Папа осторожно развернул свёрток. Внутри лежала трубка, а вместе с ней трубочный табак, кисет, щеточка для чистки трубки и спички. Близнецы считали, что заработали кучу денег, но к тому времени, как они купили все, что хотели, для папы, оказалось, на подарок маме ничего не осталось.

— Может, ты тоже сможешь её иногда курить, мама, — предложила Фрида.

Вся семья расхохоталась, близнецы громче всех.

Папа с трудом раскурил трубку. Он честно признался, что никогда раньше не курил трубки. Все с интересом наблюдали за его действиями. Анна сидела и пыталась сдержаться, чтобы не вскочить с места и не помчаться за корзинкой. Ей положено быть последней, она же младшая.

Папа задумчиво пыхал трубкой и вдруг закашлялся.

— Отличная трубка, детки, — просипел он, вытирая слезы.

"Слезы радости", — сказала сама себе счастливая Фрида.

— Просто великолепный подарок, — продолжил папа и с величайшим почтением отодвинул трубку подальше.

Руди вышел из комнаты. Все остальные с нетерпением ждали. Хоть брат и вышел из комнаты спокойным шагом, они знали, как он взволнован. Без сомнения, его подарок самый что ни на есть выдающийся.

Он вернулся в комнату, неся в руках высокое, немножко лохматое растение с листьями, снизу зелёными, а сверху красными. Не говоря ни слова, он протянул цветок матери. Мама поставила горшок на одно колено и поглядела на цветок, который приходился ей как раз на уровне глаз.

— Руди, настоящий рождественский цветок, — прошептала она, тёмные глаза её широко раскрылись. — Где ты его достал? Никогда не видела красивее, даже дома, во Франкфурте, правда, Эрнст?

Руди порозовел. Сначала медленно, а потом всё быстрее он принялся рассказывать.

— Я давно собирался начать, но не заметил, как дни пролетели. Я им нужен там, на катке, я быстрее всех катаюсь. Думал, найду какую-нибудь работу, но снег уже у всех был расчищен. Хотел наняться разносчиком, но меня никуда не брали, потому что разносчику нужен велосипед.

Все остальные в полнейшем молчании слушали его признания. Как непохоже это на Руди, всегда такого уверенного в себе и гордого. Никто не мог и слова вставить, так быстро он рассказывал. Добравшись до самого трудного и выплеснув всё наружу, мальчик немножко расслабился и засунул руки в карманы.

— Тогда я набрёл на цветочный магазин мистера Симмонса. Это было вчера… вечером. Я уже не надеялся, что у него есть какая-нибудь работа. Но он всегда приветлив к нам в церкви, и я видел его в магазине, папа. Он спросил: "Ты сын Эрнста Зольтена?" Я ответил: «Да» и сказал, что ищу работу и никак не могу найти. Ты не думай, папа, я не попрошайничал.

— Я знаю, Руди, — вставил папа. Они всё знали — Руди ни за что бы не стал попрошайничать.

— Если помогу ему разнести несколько последних заказов тем, кто живет поблизости, сказал он, то получу цветок, который никто не купил. Поэтому-то я так поздно вчера пришёл. Я работал, — гордый и довольный собой, как обычно, закончил Руди.

— Замечательно, Руди. Такой смелый мальчик, не бросил дело на полпути, — ласково улыбнулась мама.

— Папа, а тебе наша трубка действительно нравится? — тревожно спросил Фриц. Папа ведь отложил трубку.

— Очень нравится, — Эрнст Зольтен взял трубку в руки и стал её любовно поглаживать. — Мне просто надо к ней привыкнуть, Фриц, я пока ещё не могу одновременно и курить новую трубку, и внимательно слушать.

Фриц с облегчением улыбнулся. Руди нахмурился, его прервали на самом важном месте. Он не так уверен, что папе на самом деле нравится подарок близнецов. У этого трубочного табака такой странный запах. Лучше его не вдыхать.

Мама всё ещё любовалась растением.

— Прямо не знаю, куда его поставить, — размышляла она вслух, ласково поглаживая красные листья. — Наверно, на каминную полку…

Она встала и попробовала поставить цветок на каминную полку, прямо посередине, как самый важный предмет. Папе пришлось подержать цветок, пока она отодвигала в сторону часы. Поместив цветок в самой середине, она отступила и оценивающе оглядела каминную полку. Все остальные тоже поглядели, чтобы цветок стоял на правильном месте. Несомненно, полный порядок.

— Идеально, — сказала мама.

В этот момент Анна исчезла. Она, которая, боясь поскользнуться, всегда так тяжело ступала, беззвучно выскользнула из гостиной.

— Анна… — позвала было мама, но папа тронул её за руку, чтобы остановить.

— Не надо, Клара, подожди. Она сейчас вернётся.

Остальные даже не заметили исчезновения девочки. Все были заняты тем, что рассказывали друг другу о своих приключениях. Мама несколько раз чуть не застукала Гретхен за вязаньем, близнецам совсем нелегко было выбрать подходящую трубку для папы, Руди не успокоился, пока не перечислил все дома, куда доставлял цветы.

Мама закрыла уши ладонями.

— Хорошо ещё. Рождество случается не каждый день, — простонала она. — Я уже совсем оглохла.

На самом деле она беспокоилась об Анне. Что бы там Эрнст ни говорил, надо пойти посмотреть. Негоже малышке быть одной в такую ночь.

И тут появилась Анна со своей корзинкой.

Корзинка не была завернута, но Анна взяла с папиного письменного стола чистый лист бумаги и быстро написала большими печатными буквами:

ОТ АННЫ

Буквы были корявые и неровные, потому что, как ни старалась, девочка не могла унять дрожь в руках. Она сложила лист бумаги пополам и повесила на край корзинки. Когда она сунула подарок в руки матери, голос её звучал чуть ли ни вызывающе:

— Вот, я это в школе сделала.

Мама поглядела на корзинку, потом перевела взгляд на девочку. Она просто не верила своим глазам. Мама стояла с открытым ртом и не могла произнести ни слова. Папа, только что усевшийся в кресло, привстал. Потом медленно расплылся в улыбке и снова опустился в кресло. Пусть на этот раз первое слово скажет Клара.

Наконец, к маме вернулся голос.

— Анна! О, meine Liebe,[28] как… как замечательно! Я просто… Эрнст, посмотри! Видишь, Анна дарит нам корзинку. Но ты же не сама её сделала, правда, Анна?

— Нет, сама, — Анна стояла очень прямо и казалась себе великаном, нет — птицей, готовой взлететь, нет — ёлкой со множеством зажженных свечей.

Мама внезапно отвернулась от сияющего личика дочери. У неё тоже дрожали руки, ей даже пришлось поставить корзинку на стол. Потом она подвинула цветок в горшке — подарок Руди. На его место мама поставила зелёную с золотом корзинку Анны, а внутрь корзинки — цветок. Простенького горшка больше не было видно, и цветок засиял, ещё прекрасней, чем раньше.

Пока мама устраивала цветок и корзинку, никто в комнате не шевельнулся и не проронил ни звука. Мама сама в конце концов нарушила молчание. Глядя на корзинку и цветок, она сдавленно произнесла:

— Как же слепа я была всё это время. Доктору Шумахеру следовало прописать очки мне!

Для Анны мамины слова не имели ни малейшего смысла. У мамы прекрасное зрение. Остальные четверо детей тоже недоумевали, но папа тут же отозвался:

— Не только ты, Клара, мы все оказались слепы.

Прежде чем кто-либо сообразил, о чём они говорят, мама обернулась и поймала Анну в объятия так быстро, что девочка не успела увернуться. Она крепко прижала дочку к себе.

— Сегодня… сегодня ты моя самая-рассамая дорогая детка.

Мама знала, Анна ненавидит слезы и всякие нежности, но не могла удержаться, да это сегодня и не имело значения. Она всё крепче обнимала девочку, будто стараясь вложить в объятие всю недополученную Анной ласку — как часто вместо того, чтобы утешать дочь, она обижала её!

Анна попыталась вывернуться из объятий.

Так вот как это бывает! Когда всё сияет и такая теплота внутри и снаружи, а вместе с тем что-то всё равно неправильно, ведь остальные в этом не участвуют.

"Руди наверняка не по вкусу цветок в моей корзинке".

Она вспомнила, как Гретхен предложила что-нибудь связать, как будто от неё, Анны, и вдруг поняла, что сестра хотела сделать ей приятное.

А близнецы… каково им? Они маме вообще ничего не подарили.

— Не надо, мама, — бормотала девочка, стараясь освободиться.

Тут заговорил Руди, громко и зло:

— Ей, должно быть, кто-то помогал.

Две старшие сестры тут же согласно кивнули.

— Анна никак не могла сделать сама, — вторил старшему брату Фриц. — Она просто не способна на такое.

Папа внезапно вскочил на ноги. Он будто навис над ними и казался ещё выше, чем всегда.

Но всё же первой заговорила Анна:

— Ты прав, конечно, мне помогали.

Она оторвалась от матери и стояла теперь лицом к лицу с братьями и сестрами. Голос девочки, ещё минуту назад такой высокий и звонкий, теперь погас и звучал чуть ли не хрипло. Она продолжала объяснять, как произошло это чудо.

— Всё затеяла мисс Уильямс, она показала нам, как начать. Доктор Шумахер купил прутья и всё остальное. Еще кто-то покрасил готовые корзинки.

Тут она снова задрала подбородок.

— Но всё плетение я сделала сама, безо всякой помощи.

Папа, словно не слыша её слов, смотрел прямо на Руди:

— А ты мог бы принести домой цветок без помощи мистера Симмонса, Рудольф?

Руди не знал, что сказать, а если бы и знал, всё равно бы не посмел издать и звука. Папин голос звучал ужасно тихо, но каждое слово, как кинжал, вонзалось всё глубже и глубже. Папа назвал его Рудольф. Это одно означало серьёзные неприятности.

Отец на всякий случай подождал ответа. Его сын Рудольф, казалось, перестал дышать. Эрнст Зольтен отвернулся.

Гретхен знала — теперь её очередь. Она уставилась на поношенный ковер, мечтая оказаться как можно дальше отсюда. Как можно дальше! Она старалась не думать о Анне, которая обычно вот так стояла перед всеми.

— А ты, Гретхен, родилась, умея вязать? — холодным тоном спросил отец. — У кого ты взяла книгу с узорами для вязанья? И где достала шерсть?

Никто другой об этом даже не подумал. Шерсть стоила денег. Что, она заработала их сама? Братья и сестры бросали на неё вопрошающие взгляды, но она продолжала смотреть в пол. Гретхен знала, и папа знал — дочка попросила у него денег, а потом украдкой взяла одну из маминых книг по вязанью. Но ведь ей нужна была шерсть. Она бы ничего не могла сделать без шерсти!

На этот раз папа даже не стал дожидаться ответа.

— Фриц, Фрида, у нас нет своей лопаты для расчистки снега. Но лопаты у вас были. Я думал, вам их одолжили соседи, но выходит, они с неба упали.

Близнецы сидели рядышком на кушетке.

"Такого не бывает на Рождество", — рыдая, без слов, пожаловалась брату Фрида.

Фриц, тоже не произнеся ни слова, мрачно отозвался: "В жизни не было хуже Рождества".

Когда папа заговорил, мама притянула Анну и усадила её рядом с собой в широкое кресло, будто знала, что колени у девочки дрожат, словно желе. Теперь, не переставая крепко прижимать к себе младшую дочь, она разразилась гневной речью. Она тоже против них, на папиной стороне. Она свирепо смотрела на близнецов, не обращая внимания на их несчастный вид, помня только побледневшее личико Анны.

— Ваш бедный отец всегда возвращается такой усталый и замерзший, но часто… Помнишь, Фриц? Ты слишком быстро забыла, Фрида, как он останавливался, чтобы помочь вам чистить снег, пока я шла домой готовить ужин. Может, во всём виновато мое воображение?

Все понимали, воображение здесь ни при чём. Дети чувствовали, что она сейчас заплачет. Еще минута, и все они зарыдают.

Но вместо этого папа рассмеялся. Это был странный и хриплый смех, но тем не менее, смех. Дети ушам своим не верили.

— Чем мы тут все занимаемся? — хрипота пропала так же быстро, как и появилась. — Такие неприятные, такие скучные лица на Рождество, будто сегодня вовсе и не Рождество. А всё потому, что Анна сделала нам подарок. Мы должны петь от радости, а мы…

Он вытянул Анну из укрытия материнских рук и поставил прямо перед собой.

— Хватит, Анна, довольно кукситься. Любому впору гордиться, сделав такую корзинку. Мы сможем пользоваться ею долгие годы. И мы все тобой гордимся. Даже если тебе кто-то и помогал. Ведь ты трудилась с любовью и в честь Рождества. Как же тебе удалось столько времени хранить секрет?

Анна сглотнула, мигнула, попыталась смахнуть набухающие в глазах слезы, и, отчаянно стараясь, чтобы голос звучал как обычно, ответила:

— До вчерашнего дня держала корзинку в школе, а потом под кроватью.

Тут уже и Гретхен позабыла, как была несчастна. Она подскочила поближе к папе, ухватила Анну за руку и выпалила:

— Она такая чудесная, Анна, эта твоя корзинка. И ты даже не намекнула ни разу, даже словом не обмолвилась.

Лёд растаял в сердцах, комната снова празднично сияла.

Близнецы заговорили вместе, мешая слова в кучу:

— Такая красивая…

— Ты нас научишь, ладно?

— Никто даже и не догадывался. Никто!

— О вашем подарке тоже никто не догадывался, — бормотала Анна, её душа наполнялась то робостью, то восторгом. Но Руди по-прежнему молчал. Какая-то дурацкая корзинка. Его цветок всё равно самый красивый.

Он отвернулся от цветка, потому что не желал даже глядеть в сторону корзинки, и тут поймал взгляд матери.

Руди кашлянул, затем к собственному изумлению поднялся на ноги.

— Всё-таки не понимаю, как ты ухитрилась это сделать, — честно признался он. — Ты же ещё совсем ребёнок.

Теперь остальные смеялись уже над изумлением, прозвучавшим в голосе мальчика. Даже мама, так и не встав с большого кресла, присоединилась к смеху. Но взгляд, брошенный на сына, заставил его подтянуться, почувствовать — его опять любят, он снова может стать самим собой.

Фрида весело заговорила, разбивая последние остатки напряжения:

— Мама, я ужасно голодная.

Тут и все остальные вопросительно взглянули на мать. Они знали, что угощение давно готово. Всю неделю она каждый вечер пекла, а сегодня, придя с работы пораньше, даже Гретхен выгнала из кухни, чтобы заняться окончательным наведением глянца.

Но мама не встала с кресла. Она подмигнула детям и сказала:

— Еще не пора.

— Но, мама…

— Гости Анны не пришли, — как ни в чем ни бывало произнесла Клара Зольтен.

— Гости Анны?

Руди, Гретхен, Фрида и Фриц уставились на мать. Анна подняла голову и сквозь круглые луны очков взглянула на отца.

— Папа, папа, ты их пригласил!

— Да, я их пригласил, — улыбнулся тот.

До чего же она счастлива! Его дочка никогда раньше такой не была, щечки розовые, глаза сверкают. Одна из косичек расплелась, очки съехали на кончик носа. Но какие ямочки на щеках! Неужели у неё всегда были такие ямочки?

"Она же просто красавица", — подумал отец.

— Надо подождать немножко, — объяснил он. — Они скоро приедут. Франц её привезет.

Что-то было в папиной интонации такое, что подтверждало слова Изабеллы. У них роман. Улыбка Анны стала ещё шире.

— Ладно, папа, — внезапно сказала девочка. — Пойду, посмотрю подарки, пока гости не пришли.

Все продолжали ахать, удивляться и обсуждать гостей Анны, но у неё уже не было сил оставаться в центре внимания. Она села на пол под ёлкой и взяла свою новую книгу. "Теперь нам шесть". Она открыла книжку и поднесла поближе к носу. Хорошо. Пахнет правильно. Запах книги — важная вещь, когда её приходится держать близко к глазам.

А ещё настольная игра и варежки. Девочка натянула варежки и погладила саму себя по щеке.

Тут прозвенел звонок.

— Гости, Анна, — объявил папа. — Иди открывай.

Девочка неуклюже встала на ноги, и, стаскивая варежки, вцепилась в папу.

— Пойдём со мной, — умоляюще прошептала она. — Я не могу одна.

Мама, поглощённая мыслями о том, хватит ли всем еды, нетерпеливо взглянула на Анну.

— Вот глупости какие, — в голосе мамы послышались знакомые жёсткие нотки. — Ты заставляешь их ждать.

— Ничего страшного, Клара, — рассмеялся папа. — Их такими мелочами не смутишь.

Он поглядел на обеспокоенное лицо дочки и нежно поддразнил:

— А я-то думал, ты у меня такая независимая. Анна, которая всегда всё делает по-своему. Ей-то не надо цепляться за папину руку. Ну нет, только не ей!

Он над ней смеется! Это папа, который в жизни над ней не смеялся!

Но Бернард тоже дразнит её каждый день. И Изабелла часто над ней подтрунивает и говорит, что она ужасно сметная.

Даже мисс Уильямс её нередко поддразнивает.

Но Анна теперь совсем не обижается.

— Ну пожалуйста, папочка, пожалуйста, — она тащила его за рукав и, хотя уже сама смеялась, всё-таки хотела, чтобы он пошёл с ней.

— Тогда пошли, — протянул широкую ладонь папа.

Прикосновение папиной руки вернуло Анне смелость. Она гордо прошествовала к двери. К ней, Анне, пришли гости.

Конечно, при этом она не смотрела под ноги и споткнулась о неровность ковра. Она бы упала, если бы папа не удержал.

— Вот идёт Неуклюжая Анна, — рассмеялся Фриц.

Она бросила на брата уничтожающий взгляд, но тут снова прозвенел звонок.

— Он это не со зла, дочка, — папа ещё крепче ухватил её за руку.

У Анны на щеках вдруг появились ямочки.

— Быстрее, папа, — торопила она, больше не обращая внимания на Фрица.

Они вместе открыли дверь мисс Уильямс и доктору.

— Счастливого Рождества, Анна.

— Счастливого Рождества, мисс Уильямс.

— Ну и метель! Смотри, Liebling, снежинки — словно звёздочки!

— Frohliche Weihnachten,[29] Франц.

Они уже были внутри. Дверь закрылась, оставив позади холод и метель. Анна взяла тёплое пальто учительницы и с трудом повесила в шкаф.

Все остальные тоже высыпали в прихожую. Начались поздравления. Наконец, мамин голос перекрыл шум:

— Не беспокойся, Фрида, теперь можно есть.

Все поспешили в комнату, посмеиваясь над покрасневшей Фридой.

Анну забросали вопросами.

— Им понравилась корзинка? — беспокоилась мисс Уильямс.

— Сюрприз состоялся? Удалось сохранить секрет? — волновался доктор.

Прежде чем ей удалось ответить, учительница добавила:

— А как твоя ёлка, Анна? Такая красивая, как ты описывала? Настолько замечательная, что во всей красе и не нарисуешь?

— Ja, — кивала Анна, — ja, ja, ja![30]

Невозможно прямо сейчас сесть за стол. Мама должна понять. Сначала надо посмотреть ёлку. И ещё кое-что, она уже давно хотела это сделать, но всё откладывала или забывала.

"Ну нет уж, не забывала, — сама себе призналась Анна. — Просто боялась".

Теперь она не боится, но сначала нужно поговорить с мамой.

— Мама, мама, подожди! — надо остановить мать, прежде чем та войдет в столовую.

Клара Зольтен обернулась. Что ещё? Она было нахмурилась, но вдруг вспомнила все события этого вечера.

— Да, Анна? — спросила она.

— Надо сначала показать им ёлку.

Мама помедлила в нерешительности.

— А она ведь права, Клара, — кивнул папа.

Мама отпустила ручку двери и пошла со всеми остальными в гостиную. Вот они уже перед сверкающей ёлкой. Такой же прекрасной, как в первое мгновение, когда папа разрешил им войти. От удивления мисс Уильямс широко раскрыла глаза.

— Никогда раньше не видела ёлки со свечками. Так красиво!

Анна знала, что ей понравится. Очень важно посмотреть на ёлку до того, как сесть за стол.

Ну вот, теперь пора.

"Может, лучше потом, — шептал голос внутри. — Может, подождать, когда гости уйдут".

Анна уже слышала этот голос раньше и больше не желала к нему прислушиваться.

— Мама, — надо торопиться, пока смелости хватает. — Я хочу тебе что-то сказать.

— Ну, только не ещё один сюрприз.

Мама полностью погрузилась в мысли об ужине. Конечно, всего предостаточно, но вдруг доктор окажется очень прожорливым?

Она взглянула на дочку и поняла — девочка ждёт, чтобы её выслушали. Да, Анне нужно время. С сегодняшнего дня у неё всегда должно быть время на Анну.

— Да, Анна? — ясное дело, теперь мама действительно готова слушать.

— Я умею говорить по-английски, — объявила Анна.

И сама захихикала — слова эти выскочили по-немецки, а не по-английски. Мама же не поймёт, что она имеет в виду. Анна повторила, на этот раз на правильном языке.

— Я умею говорить по-английски, мама. Не просто немножко. По-настоящему. Я всё время говорю в школе. Я теперь даже чаще всего думаю по-английски. Я говорю… ну, почти так же хорошо, как ты.

Она-то знала, что говорит по-английски куда лучше мамы, но Анна так сейчас любила маму и так хотела сказать ей что-нибудь приятное.

— По-английски! — в изумлении мама совершенно забыла про ужин. — Но дома ты всё время говоришь по-немецки. Всё время!

— В школе она уж точно всё время говорит по-английски, — вступила в разговор мисс Уильямс. — Вернее, трещит, как сорока. Изабелла превратила её в настоящую болтушку.

— Ты удивлена, мама? — повторяла Анна. — Ты довольна?

Клара Зольтен сама не знала, довольна ли она. Она улыбалась, но одновременно её на мгновенье охватила грусть.

— Теперь у меня совсем не осталось немецких детей.

— Они все твои дети, — папа ласково обнял её. — Хоть они теперь и канадцы, они всё равно твои дети, meine Liebe. Да, Анна, мама удивлена и очень довольна.

— Послушай, мама, — продолжала Анна, в первый раз в жизни не обращая внимания на папу. — Послушай, что я для тебя выучила.

Она выпрямилась, носки врозь, руки за спиной, голова поднята. Над ней на каминной полке возвышалась её замечательная корзинка с цветком, подаренным Руди. Глубоко вздохнув, девочка запела:

— Ach, Stille Nacht! — выдохнула мама… На глаза на мгновенье навернулись слезы.

Анна продолжала по-английски:

Гретхен присоединилась, два голоса слились в пении:

Остальные трое подхватили:

Тут запели и взрослые. Мисс Уильямс тихонько подпевала по английски:

Доктор Шумахер, папа и мама пели на том языке, на котором песня была когда то сложена:

Анна начала следующий куплет. Ясно было — у неё перед глазами пастухи, которых ангел ведёт к пещере.

"Она и впрямь особенная, моя Анна, — думал папа, глядя на сияющее счастьем лицо дочери. — Я то всегда это знал".

Но Анна ни о чём таком не думала. Она не вспоминала ни про Неуклюжую Анну, ни про "нелёгкую задачку" мисс Уильямс. Она ещё даже по настоящему не поняла, что стала, наконец, "маминой самой дорогой деткой". Девочка самозабвенно пела — в сердце её царило Рождество.

Джин Литтл — канадская писательница — родилась на Тайване в семье врачей-миссионеров и выросла в Канаде. Как и героиня этой книги, она, несмотря на очень слабое зрение, училась в обычной школе. Джин Литтл сначала стала учительницей, а потом и писательницей. У неё есть собака-поводырь, и чтобы писать, ей нужен особый «говорящий» компьютер. У Джин Литтл более двадцати пяти детских книг, включая и две автобиографические. "Неуклюжая Анна" — первая из двух книг об Анне Зольтен. Во второй книге — "Слушая пение" — Анна уже подросток, а действие происходит во время Второй мировой войны; эта книга получила специальную премию Канадского совета по детской литературе. "Неуклюжая Анна" — пожалуй, самая популярная книга писательницы, она много раз переиздавалась и в Канаде, и в Соединённых Штатах.

Это небольшое произведение — настоящая рождественская история, святочный рассказ, заставляющий вспомнить и о Диккенсе, и о Лескове, и о многих-многих других, писавших в этом простом и неприхотливом жанре — трагическое начало и счастливый конец с кульминацией, приходящейся на рождественскую ночь.

Действие начинается в Германии в середине 30-х годов. Мы сразу погружаемся в атмосферу тревоги и неуверенности. Нацизм в Германии ещё не утвердился окончательно, но отец Анны — прозорливый и мудрый человек — уже понимает, что грядёт. Обеспокоенный политической ситуацией в Германии, он не хочет, чтобы его дети росли в стране, где нет свободы. Анна чувствует тревогу отца, но у девочки хватает своих собственных неприятностей — с мамой, со старшими братьями и сестрами, с учительницей. Неловкий, неуклюжий ребёнок, посмешище и дома, и в школе, Анна прячет свой особый, полный глубоких переживаний и серьёзных размышлений мир глубоко внутри, поэтому никто, кроме, может быть, отца, и не догадывается, что скрывается за её шишковатым лбом.

Но вот семья переезжает в Канаду — и вся жизнь Анны меняется. Тому виной не только эмиграция и необходимость приспосабливаться к совершенно новой среде и новому языку; перемены, происходящие в жизни и во внутреннем мире девочки, гораздо глубже. Долго ещё домашние не замечают этих изменений, но они медленно зреют внутри, чтобы вырваться наружу в рождественскую ночь. Отец не раз называет младшую дочку особенной, она и впрямь особенная, её сердце полно никем не замечаемой любви. Эта любовь, через её неловкие, как все привыкли считать, пальцы, выплёскивается наружу в чудесной корзинке, сплетённой в подарок родителям — нет, не родителям, маме, ведь папа и так её любит, а мамину любовь, как ей кажется, ещё надо завоевать.

Анне нелегко живётся в этом мире. Всё, что так просто для её братьев и сестёр, для неё оказывается почти неразрешимой задачей. Однако Анна постепенно входит во вкус "нелёгких задачек". Через собственную боль Анна, чуткий и чувствительный ребенок, учится сочувствию к страданиям других людей. В классе, где у остальных детей те же проблемы со зрением, что и у неё, Анна мало-помалу избавляется от страха и обидчивости, в ней просыпается чувство юмора, а от него недалеко и до прощения — ведь прощение невозможно без чувства юмора, без умения подшутить над самой собой, поглядеть на себя со стороны, понять, что в дружеской шутке нет ничего обидного. Даже если эта шутка и обижает, даже если это и не шутка вовсе, прощение всё равно возможно — в весёлом сердце царит любовь, которая покрывает все. Не беда, что глаза у девочки видят плохо, зато сердце её открыто — слепота в книге обозначает слепоту духовную, которая мешает видеть ясно куда больше, чем слепота физическая. Недаром мама Анны говорит, что доктор должен был прописать очке ей, а не дочке. У неё, мамы, проблемы с духовным зрением.

Эта книга об исцелении Анны, которое происходит благодаря очень простым средствам — визиту к доктору, очкам, доброй и внимательной учительнице, новым друзьям. Вместе с тем исцеляется и её семья, потому что приходит время, когда уже больше нельзя не замечать потока любви, изливающегося из Анниного сердечка, любви, принесённой на землю светом Рождества.

"Мои мысли так вольны" — немецкая народная песня протеста, уходящая корнями в крестьянские войны 16-го века, была запрещена в нацистской Германии.

"Германия, Германия превыше всего" — гимн нацистской Германии.

Руди, пожалуйста, передай мне соль (англ.)

Спасибо, сын (англ.)

Как сегодня было в школе, Гретхен? (англ.)

Как… как… я знаю не… (англ.)

Это было хорошо, папа (англ.)

В школе было хорошо, папа (англ.)

Спасибо (англ.)

Ужасно (англ.).

Ужасающая Фрида (англ.).

Свирепый Фриц (англ.).

Великолепная Гретхен (англ.).

Грубый Руди (англ.).

Любимая (нем.).

До свидания (нем.).

Стихотворение (нем.).

Из стихотворения "Зимой и летом" в переводе О. Румера.

Стихотворение в переводе Е. Липатовой.

"Волшебник из страны Оз" — книга американского писателя Лаймена Франка Баума, известна у нас как "Волшебник Изумрудного города" в пересказе А. Волкова; в последние годы неоднократно издавались в разных переводах все сказки Баума про страну Оз.

Канун церковного праздника, дня Всех Святых, в конце октября, когда дети наряжаются в маскарадные костюмы и ходят по домам просить сласти.

В 30-е годы XX века индустриальные страны Европы, США и Канаду охватила Великая Депрессия — резкий спад экономической активности, приведший к тому, что многие люди потеряли работу и лишились средств к существованию.

Глупая (нем.).

Традиционная немецкая песня о рождественской елке.

Сборник стихов А.-А. Милна, английского детского писателя, автора "Винни-Пуха".

Любовь моя (нем.).

Веселого Рождества (нем.).

Да (нем.).

"Stille Nacht!" ("Тихая ночь") — рождественское песнопение, написанное Иосифом Моором и Францом Грубером в 1818 году и ставшее популярным во всём мире.