В арбузном сахаре все свершилось и вершится вновь, значит моя жизнь — в арбузном сахаре. Я расскажу тебе о ней, потому что я здесь, а ты далеко.

Где бы ты ни был, мы сделаем все, что можем. Слишком далеко, чтобы путешествовать, и не на чем путешествовать, кроме арбузного сахара. Он нам поможет.

Я живу в хижине около Смертидеи. Я смотрю на Смертидею в окно. Она прекрасна. Я закрываю глаза и касаюсь ее. Сейчас она прохладная и поворачивается, как игрушка в руке ребенка. Я не знаю, на что похожа эта игрушка.

В Смертидее очень тонкое равновесие. Нам подходит.

Хижина небольшая, но приятная и удобная, как моя жизнь; она сделана из сосны, арбузного сахара и камней, как почти все вокруг.

Мы заботливо слепили из арбузного сахара наши жизни и отправили их в глубину снов по длинным дорогам мимо камней и сосен.

У меня есть кровать, стул, стол и большой шкаф, где я держу свои вещи. У меня есть фонарь, в котором я жгу по вечерам форельноарбузное масло.

Есть еще кое-что. Я расскажу тебе позже. У меня спокойная жизнь.

Я опять смотрю в окно. Сквозь длинный край облака светит солнце. Сегодня четверг, и солнце золотое.

Я вижу сосновый лес и реки, что текут сквозь сосновый лес. Вода в реках холодная и чистая, там водится форель.

Есть реки шириной всего в несколько дюймов.

Я знаю реку шириной в полдюйма. Знаю, потому что измерил ее и просидел рядом целый день. После полудня начался дождь. Мы всё здесь зовем реками. Такие мы люди.

Я вижу арбузное поле и реки, что текут сквозь арбузное поле. В сосновом лесу и на арбузном поле много мостов. Перед моей хижиной тоже есть мост.

Одни мосты сделаны из дерева, старого и покрытого серебряными крапинками, как дождь; другие из камней, собранных очень далеко, поэтому мосты построены по правилам этого далека; третьи — из арбузного сахара. Эти мне нравятся больше всех.

Из арбузного сахара мы делаем множество вещей — я расскажу тебе о них, — включая эту книгу, которая пишется около Смертидеи.

Все придет, путешествуя в арбузном сахаре.

Сегодня утром раздался стук в дверь. Я знал, кто это, — по стуку и по тому, как оно шло по мосту.

Оно наступает на единственную скрипучую доску. Всегда наступает. Я никогда не понимал, как такое может быть. Перед тем, как раздался стук в дверь, я как раз решал в уме грандиозную задачу: почему оно никогда не пройдет мимо этой скрипучей доски, почему никогда не ее перешагнет.

Я не отозвался на стук, мне не было до него дела. Я не хотел никого видеть. Я знал, для чего все это, но мне было безразлично.

Наконец, оно перестало стучать и пошло по мосту обратно — разумеется, опять наступив на ту самую доску: длинную доску с кривыми гвоздями, прибитую много лет назад, так что теперь не исправить; потом оно ушло совсем, и доска замолчала.

Я могу ходить по мосту сто раз и никогда не встать на эту доску, но Маргарет ступает на нее всегда.

Тебе, наверное, интересно, кто я такой, но я из тех людей, у которых нет обычного имени. Мое имя зависит от тебя. Зови меня тем, о чем ты сейчас думаешь.

Если ты вспоминаешь о том, что произошло очень давно: кто-то задал тебе вопрос, а ты не знал ответа.

Это мое имя.

Может быть, шел сильный дождь.

Это мое имя.

Или кто-то попросил тебя что-то сделать. Ты сделал. Тогда оно сказало, что ты сделал все неправильно — «Прости, ошибся», — и тебе пришлось делать что-то другое.

Это мое имя.

Может быть, это игра, в которую ты играл ребенком, или мысли, что медленно проплывали в твоем мозгу, когда ты был стар и сидел у окна в кресле.

Это мое имя.

Или ты гулял. А вокруг росло много цветов.

Это мое имя.

Может, ты смотрел, как течет вода в реке. С кем-то, кто тебя любил. Вы почти касались друг друга. Ты почувствовал прикосновение еще до того, как оно произошло. И оно произошло.

Это мое имя.

Или кто-то звал тебя из далекого далека. Голос звучал эхом.

Это мое имя.

Может, ты лежал в постели, уже почти засыпая, и вдруг засмеялся чему-то, какой-то своей собственной шутке — так хорошо заканчивать день.

Это мое имя.

Или ты ел что-то вкусное и на секунду забыл что, но продолжал жевать, потому что знал, как это вкусно.

Это мое имя.

Может, была полночь, и огонь гудел в очаге, словно колокол.

Это мое имя.

Или тебе было плохо, когда она тебе все это рассказала. Неужели она не могла поговорить с кем-то другим — с тем, кто лучше понимает в таких делах.

Это мое имя.

Может, форель заплыла в пруд, но река оказалась всего восемь дюймов шириной, над Смертидеей сияет луна, а арбузное поле вытянулось так, что стало казаться, будто из каждого ростка поднимаются луна и темнота.

Это мое имя.

И как бы я хотел, чтобы Маргарет оставила меня в покое.

Когда ушла Маргарет, появился Фред. Мост его не интересовал. Он был ему нужен только для того, чтобы добраться до моей хижины. А что еще можно делать с мостом? Фред прошел по нему к моему жилью, только и всего.

Он просто открыл дверь и вошел.

— Привет, — сказал он. — Как дела?

— Ничего, — сказал я, — работаю потихоньку.

— Я с Арбузных Дел, — сказал Фред. — Пошли со мной завтра утром. Покажу тебе кое-то под прессом для досок.

— Хорошо, — сказал я.

— Договорились, — сказал он. — Увидимся за обедом в Смертидее. Говорят, сегодня готовит Полин. Должно быть вкусно. А то я уже устал от стряпни Эла. Овощи вечно пережарены, а морковка надоела. Если меня еще хоть раз накормят морковкой, я закричу.

— Да, Полин хорошо готовит, — сказал я. В этот момент меня не особенно интересовала еда. Я хотел побыстрее вернуться к работе, но Фред — мой кореш. Мне всегда было хорошо с ним рядом.

Какая-то странная вещица торчала из кармана фредова комбинезона. Мне стало интересно. Я никогда не видел ничего похожего.

— Что это у тебя в кармане, Фред?

— Нашел в лесу, когда шел с Арбузных Дел. Сам не знаю, что это такое. Никогда раньше не видел. А ты что думаешь?

Он достал эту штуку из кармана и протянул мне. Я не знал, как за нее взяться. Попробовал держать ее так, словно это одновременно цветок и камень.

— Как ее держат? — спросил я.

— Не знаю. Я вообще ничего про нее не знаю.

— Наверное, это одна из тех штук, которые Кипяток со своей бандой раскапывал в Забытых Делах. Никогда не видел ничего похожего, — сказал я и протянул вешицу Фреду.

— Покажу Чарли, — сказал он. — Может, Чарли знает. Он много чего знает про здешние штуки.

— Да, Чарли знает много, — сказал я.

— Ладно, я пошел, — сказал Фред. Он сунул вещицу обратно в карман. — До вечера, — сказал он.

— Пока.

Фред ушел. Он прошел по мосту, ни разу не задев доску, на которую всегда наступает Маргарет, и которую она ни за что бы не пропустила, даже если бы мост был семь миль шириной.

Фред ушел, и пора было возвращаться к работе: макать перо в чернила из арбузных семечек и писать ими на бумаге со сладким запахом дерева, которую сделал Билл на древесном комбинате.

Вот список вещей и событий, о которых я расскажу тебе в этой книге. Нет смысла оставлять их на потом. Я могу рассказать тебе прямо сейчас, где бы ты ни…

1. Смертидея. (Хорошее место)

2. Чарли (Мой друг)

3. Тигры, и как они жили, и какими они были красивыми, и как они умерли, и как они говорили со мной, когда ели моих родителей, и как я говорил с ними, и как они перестали есть моих родителей, но моих родителей это не спасло, их уже ничего не могло спасти, и как мы разговаривали очень долго, и один из тигров помог мне с арифметикой, а потом они сказали, чтобы я ушел, пока они доедят моих родителей, и я ушел. Я вернулся ночью и сжег хижину. Так мы в то время поступали.

4. Статуя Зеркал.

5. Старый Чак.

6. Долгие прогулки, на которые я хожу по ночам. Иногда я часами стою на одном месте без единого движения. (Даже ветер останавливался у меня в руке)

7. Арбузные Дела.

8. Фред. (Мой кореш)

9. Стадион.

10. Акведук.

11. Док Эдвардс и школьный учитель.

12. Прекрасный форельный питомник в Смертидее, как его строили, и что в нем произошло. (Это превосходное место для танцев)

13. Похоронная Команда, Шахта и Рама-виселица.

14. Официантка.

15. Эл, Билл и другие.

16. Город.

17. Солнце, и как оно меняется. (Очень интересно)

18. Кипяток, его банда и Забытые Дела, в которых они раньше копались; какие ужасы они творили, что с ними случилось потом, и как тихо и хорошо стало теперь, когда они все умерли.

19. Разговоры и все, что происходит здесь день за днем. (Работа, туалет, завтрак и обед)

20. Маргарет и та другая девушка, которая гуляла по ночам с фонарем, но никогда не подходила близко.

21. Все наши статуи и места, где мы хороним умерших, так что с ними всегда остается свет, который поднимается из их гробниц.

22. Моя жизнь, прожитая в арбузном сахаре. (Не самая плохая жизнь)

23. Полин. (Это самое приятное. Ты увидишь)

24. И эта двадцать четвертая по счету книга из всех, написанных здесь за 171 год. Месяц назад Чарли сказал мне:

— Похоже, тебе не нравится ваять статуи и вообще что-то делать. Может напишешь книгу? Последняя писалась тридцать пять лет назад. Пора кому-нибудь сочинить новую.

Потом он поскреб затылок и добавил:

— Мой бог, я помню, что ее писали тридцать пять лет назад, но не помню про что она. На лесопилке была.

— Кто ее написал, не знаешь? — спросил я.

— Нет, — сказал он. — Но он был такой же, как ты. У него не было обычного имени.

Я спросил про другие книги, двадцать три предыдущие, и Чарли сказал, что, кажется, одна из них была про сов.

— Точно про сов; еще была книжка про сосновые иголки, очень нудная, и еще одна про Забытые Дела — теория, как они начинались и из чего произошли.

— Мужик, который написал эту книжку, его звали Майк, забрался в Забытые Дела очень далеко. Он прошел, может, сто миль за две недели. Зашел за высокие Кучи, которые видны в ясную погоду. Он говорил, что там дальше есть другие Кучи, еще выше этих.

— Он написал книгу про свой поход. Книга получилась неплохая, гораздо лучше тех, что валяются в Забытых Делах. Те книги вообще ужасные.

— Он говорил, что на несколько дней заблудился и попал в такие штуки, длиной две мили и зеленые. Больше он ничего никогда не говорил, даже в книге не написал. Только сказал, что они длиной две мили и зеленые.

— Его гробница там, около статуи лягушки.

— Я знаю эту гробницу, — сказал я. — У него светлые волосы и комбинезон цвета ржавчины.

— Ага, он и есть, — сказал Чарли.

Когда я закончил писать, солнце почти садилось, и близилось время обеда в Смертидее.

Я был рад, что увижу Полин, буду есть то, что она приготовила, смотреть на нее за обедом и после обеда тоже. Мы можем пойти погулять — например, вдоль акведука.

Потом, вполне вероятно, мы пойдем ночевать к ней в хижину, или останемся в Смертидее, или вернемся ко мне, если только опять не придет Маргарет, и не станет стучать в дверь.

Солнце садилось за Кучи Забытых Дел. Они виднелись далеко за пределами памяти и горели в закатном солнце.

Я вышел из хижины, остановился на мосту и стал смотреть на реку. Ширина ее три фута. В воде стоят две статуи. Одна из них — моя мать. Она была хорошей женщиной. Я сам вылепил эту скульптуру пять лет назад.

Другая скульптура — сверчок. Я ее не делал. Кто-то другой сваял эту статую давным-давно, еще во времена тигров. Это очень нежная статуя.

Мне нравится мой мост, потому что он сделан из всего сразу: из дерева, далеких камней и мягкого настила из арбузного сахара.

Я шел в Смертидею сквозь долгие ясные сумерки, нависавшие надо мной, словно стены туннеля. Проходя сквозь лес, я потерял Смертидею из виду; деревья пахли прохладой, и сумерки под ними становились еще темнее.

Я поднял голову и сквозь сосны увидел вечернюю звезду. Она сияла с неба красным призывным светом — такие у здешних звезд краски. Они всегда такого цвета.

На противоположном конце неба я увидел еще одну звезду, менее величественную, но не менее красивую, чем та, что появилась первой.

Я подошел к настоящему мосту и покинутому мосту. Они пересекают реку рядом друг с другом. В воде прыгала форель. Прыгала форель двадцати дюймов длиной. Я подумал, что это очень красивая рыба. И понял, что долго потом буду ее вспоминать.

Я увидел человека, идущего по дороге. Это был Старый Чак, он шел из Смертидеи зажигать фонари на настоящем мосту и на покинутом мосту. Он шел медленно, потому что он очень старый человек.

Некоторые говорят, что он слишком стар, чтобы освещать мосты, и что ему нужно сидеть в Смертидее и отдыхать. Но Старый Чак очень любит зажигать фонари и гасить их утром.

Старый Чак говорит, что у каждого человека должно быть дело, и что его дело — освещение мостов. Чарли с ним согласен. «Пусть Старый Чак освещает мосты, если ему так хочется. Меньше будет времени на проделки».

Это шутка, потому что Старому Чаку не меньше девяноста лет, раз уж речь зашла об отдыхе, и его проделки вместе с его десятилетиями остаются все дальше в прошлом.

Старый Чак плохо видит, поэтому он разглядел меня только когда оказался перед самым моим носом. Я специально его дожидался.

— Привет, Чак, — сказал я.

— Добрый вечер, — сказал он. — Вот, иду освещать мосты. Как вы поживаете? Вот, иду освещать мосты. Прекрасный вечер, не правда ли?

— Да, — сказал я, — отличный вечер.

Старый Чак подошел к покинутому мосту, достал из кармана комбинезона шестидюймовую спичку и зажег фонарь на том конце моста, который ближе к Смертидее. Покинутый мост стал таким во времена тигров.

Тогда на этом мосту поймали и убили двух тигров, и мост загорелся. Но огонь уничтожил не весь мост, а только часть.

Тела тигров упали в реку, и сейчас еще на дне можно разглядеть их кости, разбросанные среди камней или торчащие то тут то там из песка: мелкие кости, ребра и осколки черепов.

Рядом с костями в реке стоит скульптура. Это статуя человека, которого когда-то давно убили тигры. Никто не знает, кто он был такой.

Мост не стали ремонтировать, и с тех пор это покинутый мост. На обоих его концах есть фонари. Старый Чак зажигает их каждый вечер, хотя некоторые говорят, что он слишком для этого стар.

Настоящий мост целиком сделан из сосны. Это крытый мост, и там темно, как в ухе. Фонари на нем сделаны в форме лиц.

Одно лицо — симпатичного ребенка, другое — лицо форели. Старый Чак зажег эти фонари длинной спичкой, которую он достал из кармана комбинезона.

Фонари на покинутом мосту — тигры.

— Я провожу вас до Смертидеи, — сказал я.

— Нет-нет, — сказал Старый Чак. — Я слишком медленно хожу. Вы опоздаете к обеду.

— Но как же вы? — спросил я.

— Я уже ел. Полин дала мне поесть перед уходом.

— Что сегодня на обед? — спросил я.

— Не скажу, — старый Чак улыбнулся. — Полин велела не говорить, что сегодня на обед, если я встречу вас на дороге. Я обещал.

— Узнаю Полин, — сказал я.

— Я обещал.

Уже почти стемнело, когда я добрался до Смертидеи. Две вечерних звезды сияли теперь рядом друг с дружкой. Маленькая двигалась к большой. Они были очень близко, почти касались краями, потом соединились вместе и стали одной очень большой звездой.

Не знаю, как относиться к таким вещам — справедливо это или нет.

В Смертидее было много огней. Я смотрел на них, пока спускался с лесного холма. Они казались теплыми, добрыми и приветливыми.

Пока я шел к Смертидее, она изменилась. Смертидея такая: постоянно меняется. На этот раз к лучшему. Я поднялся по лестнице на террасу, открыл дверь и вошел.

Я двинулся через гостиную к кухне. Никого не было в комнате, и никто не сидел на кушетках около реки. Обычно народ собирается группами в самой гостиной или под деревьями у камней, но сейчас никого не было ни там, ни там. Множество фонарей горело вдоль реки и среди деревьев. Очень скоро должен был начаться обед.

У противоположного конца гостиной я почувствовал приятные запахи из кухни. Я вышел из комнаты и двинулся по коридору, проходящему под рекой. Я слушал над собой реку — как она течет из гостиной. Звук был очень красивым.

Коридор был сухой, как и все здесь, и я опять почувствовал приятный запах из кухни.

В кухне собрались почти все — то есть все, кто обедает в Смертидее. Чарли с Фредом о чем-то разговаривали. Полин собиралась накрывать на стол. Остальные просто сидели. Она была рада мне.

— Привет, странник, — сказала она.

— Что сегодня на обед? — спросил я.

— Рагу, — сказала она. — Как ты любишь.

— Отлично, — сказал я.

Она ласково улыбнулась мне, и я сел за стол. На Полин было новое платье, и мне очень нравилось смотреть на красивые очертания ее тела.

Впереди на платье был глубокий вырез, и я видел мягкие окружности ее грудей. Я радовался всему вокруг. Платье сладко пахло, потому что было сшито из арбузного сахара.

— Как идет книга? — спросил Чарли.

— Отлично, — сказал я, — просто отлично.

— Надеюсь, ты пишешь не про сосновые иголки, — сказал он.

Полин дала мне тарелку первому. Она поставила передо мной огромную порцию рагу. Все заметили и то, что мне дали обед первому, и размер порции — все заулыбались, потому что поняли, что это значит, и были рады, что все так хорошо складывается.

Никто больше не любил Маргарет. Почти все были уверены, что она путалась с Кипятком и его бандой, хотя этому не было никаких доказательств.

— Действительно вкусно, — сказал Фред. Он отправил в рот целую ложку рагу, едва не вывалив половину себе на комбинезон. — Гммммм — хорошо, — повторил он и добавил, понизив голос. — Гораздо лучше, чем морковка.

Еще немного, и Эл бы его услышал. Он мгновенно дернулся в сторону Фреда, но, кажется, все-таки не понял, что тот сказал, потому что вздохнул и произнес:

— Да, Фред, действительно вкусно.

Полин тихонько засмеялась — она хорошо слышала, что сказал Фред, и я выразительно посмотрел на нее, как бы говоря: Не надо смеяться, детка. Ты же знаешь, как Эл относится к своей стряпне.

Полин понимающе кивнула.

— Такая длинная книга не может быть про сосновые иголки, — повторил Чарли, хотя прошло уже добрых минут десять после его последнего замечания, которое, впрочем, тоже было о сосновых иголках.

После обеда Фред сказал, что помоет посуду. Полин сказала" ох, нет", но Фред уже начал убирать со стола. Он складывал горкой ложки и тарелки.

Чарли сообщил, что он, пожалуй, посидит в гостиной у реки и покурит трубку. Эл зевнул. Другие сказали, что займутся другими делами и ушли ими заниматься.

И вот тогда появился Старый Чак.

— Что так долго? — спросила Полин.

— Я решил отдохнуть у реки. Заснул, и мне приснился длинный сон про тигров. Как будто они вернулись.

— Ужас какой, — сказала Полин. Она по-птичьи передернулась и обхватила себя руками за плечи.

— Нет, все было очень хорошо, — сказал Старый Чак. Он опустился в кресло. Он очень долго опускался в кресло — так, что в последний момент, когда он уже почти сидел в нем, кресло словно чуть-чуть подросло ему навстречу,

— На этот раз они были совсем другими, — сказал он. — Они играли на музыкальных инструментах и шли к луне.

— Они остановились у реки и стали играть. Инструменты были очень красивые. Тигры пели. Помните, какие красивые у них были голоса.

Полин опять передернулась.

— Да, — сказал я. — У них были красивые голоса, но я никогда не слышал, как они поют.

— В моем сне они пели. Я запомнил музыку, но не запомнил слов. Очень хорошие песни, в них не было ничего страшного. Возможно, я слишком старый человек, — сказал он.

— Нет, у них действительно были красивые голоса, — сказал я.

— Мне нравились их песни, — сказал он. — Потом я замерз и проснулся. Я увидел фонари на мостах. Тигриные песни были похожи на фонари, в которых сгорает масло.

— Я немного волновалась за вас, — сказала Полин.

— Нет, — сказал он. — Я сел на траву, прислонился к дереву, и заснул, и мне приснился сон про тигров, как они пели песни, но я не запомнил слов. Инструменты у них тоже были очень красивые. Они были похожи на фонари.

Голос Старого Чака постепенно затихал. Тело его расслаблялось все больше и больше, пока не стало казаться, что он всегда сидел в этом кресле, мягко и удобно сложив руки в арбузном сахаре.

Мы с Полин ушли в гостиную и сели на кушетку, стоявшую в рощице у груды камней. Вокруг горели фонари.

Я взял ее руку в свою. Сквозь мягкость и нежность в ее руке ощущалось напряжение, и это напряжение заставляло меня чувствовать себя спокойно и в то же время возбуждало.

Она сидела очень близко. Сквозь платье я чувствовал тепло ее тела. В моем сознании это тепло было такого же цвета, как платье — светло-золотистого.

— Как движется книга? — спросила она.

— Отлично, — сказал я.

— О чем она? — спросила Полин.

— Не знаю. — сказал я.

— Это секрет? — она улыбнулась.

— Нет, — сказал я.

— Что-нибудь романтическое, как книжки из Забытых Дел?

— Нет, — сказал я. — Это будет совсем другая книга.

— Помню, когда я была маленькая, — сказала Полин, — мы жгли книги вместо дров. Их было очень много. Их очень долго жгли, и теперь их, конечно, почти не осталось.

— Это не такая книга, — сказал я.

— Ладно, — сказала она. — Я не буду тебе больше надоедать, но не говори потом, будто людям неинтересно, что ты пишешь. Так давно никто не писал книг. За всю мою жизнь вообще ни разу.

После мытья посуды появился Фред. Он разглядел нас сквозь деревья. Фонари светили очень ярко.

— Здорово, — крикнул он.

— Привет, — прокричали мы в ответ.

Фред шел к нам через узкую речку, которая вливалась в главную реку Смертидеи. Он шел по металлическому мостику, который звенел у него под ногами. Этот мостик наверняка притащил из Забытых Дел Кипяток. Притащил и поставил над речкой.

— Спасибо за посуду, — сказала Полин.

— Мне только в радость, — сказал Фред. — Простите, что мешаю вам, ребята, я только напомнить, что завтра утром мы идем с тобой к прессу для досок. Хочу тебе кое-что показать.

— Я помню, — сказал я. — Что там?

— Завтра увидишь.

— Ладно.

— Больше мне ничего не надо. У вас, наверно, есть о чем поговорить, так что я пошел. Обед был очень вкусный, Полин.

— У тебя с собой эта штука, которую ты мне сегодня показывал? — спросил я. — Пусть Полин тоже посмотрит.

— Какая штука? — спросила Полин.

— Фред нашел сегодня в лесу.

— Сейчас нету, — сказал Фред. — Я оставил ее в хижине. Утром принесу на завтрак.

— А что это? — спросила Полин.

— Мы не знаем, — сказал я.

— Ага, странная штука, — сказал Фред. — Похожа на все эти вещицы из Забытых Дел.

— А, — сказала Полин.

— Завтра принесу.

— Хорошо, — сказала она. — Подожду до завтра. Очень интересно. И загадочно.

— ОК, ребята, — сказал Фред. — Я пошел. Просто хотел напомнить, что мы идем завтра утром к прессу для досок. Это вообще-то важно.

— Куда ты торопишься? — сказал я. — Побудь немножко с нами. Сядь.

— Ни-ни-ни. Спасибо за приглашение, — сказал Фред. — У меня дела в хижине.

— ОК, — сказал я.

— До свиданья.

— Спасибо за посуду, — сказала Полин.

— А, ерунда.

Было уже поздно, когда мы с Полин отправились пожелать Чарли доброй ночи. Мы с трудом разглядели его на кушетке рядом с его любимыми статуями и небольшим очагом, который он соорудил себе, чтобы греться холодными вечерами.

С ним был Билл — они сидели рядом, обсуждая что-то интересное. Увлеченный разговором Билл, возбужденно молотил руками воздух.

— Мы пришли пожелать вам доброй ночи, — сказал я, перебивая разговор.

— О, привет, — сказал Чарли. — Ага, доброй ночи. То есть, я хотел спросить, как дела.

— Нормально, — сказал я.

— Очень вкусный был сегодня обед, — сказал Билл.

— Да, просто замечательный, — сказал Чарли. — Отличное рагу.

— Спасибо.

— Ну, до завтра, — сказал я.

— Ты ночуешь в Смертидее? — спросил Чарли.

— Нет, — сказал я. — Я ночую с Полин.

— Ну и хорошо, — сказал Чарли.

— Доброй ночи.

— Доброй ночи.

— Доброй ночи.

— Доброй ночи.

Хижина Полин была в миле от Смертидеи. Она нечасто там бывает. Хижина находится с другой стороны города. А всего нас здесь, в арбузном сахаре, 375 человек.

Многие живут в городе, кто-то в хижинах, ну и конечно мы — те, кто живет в Смертидее.

В городе светилось всего несколько окон — вдобавок к уличным фонарям. У дока Эдвардса горел свет. Он всегда плохо спит по ночам. И у школьного учителя тоже. Наверное, проверяет тетрадки.

Мы остановились на мосту. Этот мост освещали бледные зеленые фонари. Формой они напоминали людские тени. Мы с Полин целовались. Губы у нее были холодными и влажными. Может, потому что ночь.

Я услышал, как в реке прыгнула форель — поздняя прыгунья. Звук был такой, словно захлопнулась тугая дверь. Рядом возвышалась статуя. Статуя гигантской фасолины. Точно так, фасолины.

Когда-то давно кто-то очень любил овощи, и теперь по всему арбузному сахару расставлены статуи овощей.

Около древесного комбината торчит скульптура, изображающая артишок, у форельного питомника в Смертидее — десятифутовая морковка, перед школой кочан капусты, у входа в Забытые Дела связка лука, еще множество овощных статуй расставлены около хижин, а перед стадионом расположилась брюква.

В двух минутах ходьбы от моей хижины стоит картофелина. Мне вообще-то нет до нее дела, но когда-то давно кто-то явно любил овощи.

Я как-то спросил Чарли, может он знает, кто это был, но он сказал, что понятия не имеет.

— Должно быть, этот человек очень любил овощи, — сказал Чарли.

— Да, — сказал я, — даже рядом с моей хижиной статуя картошки.

Мы с Полин двинулись дальше. Теперь мы проходили мимо Арбузных Дел. Там было тихо и темно. Завтра утором они наполнятся светом и суетой. Стал виден акведук. Сейчас он был просто длинной-длинной тенью.

Мы подошли к следующему мосту. На нем горели обычные фонари, а в воде стояли скульптуры. Примерно дюжина огней поднималась со дна реки. Там были гробницы.

Мы остановились.

— Какие красивые гробницы, — сказала Полин.

— Да, очень, — сказал я.

— Здесь в основном дети, правда?

— Да, — сказал я.

— Очень красивые гробницы, — сказала Полин.

В снопах света, поднимавшихся из гробниц, кружились ночные бабочки. Их было пять или шесть над каждой гробницей.

Неожиданно из воды выпрыгнула большая форель и схватила одну из бабочек. Остальные разлетелись, но через некоторое время вернулись обратно, тогда та же самая форель снова выпрыгнула из воды и схватила другую бабочку. Старая мудрая форель.

Больше форель не прыгала, и бабочки мирно кружились в снопах света, поднимавшихся из гробниц.

— Как Маргарет? — спросила Полин.

— Не знаю, — сказал я.

— Она расстроена или обижена? Ты знаешь, как она сейчас? — спросила Полин. — Ты видел ее после того разговора? Со мной она вообще не разговаривает. Я вчера встретила ее около Арбузных Дел. Я сказала привет, но она прошла мимо и ничего не ответила. Кажется, она очень переживает.

— Я не знаю, как она сейчас, — сказал я.

— Я думала, она будет сегодня в Смертидее, но она не пришла, — сказала Полин. — Не знаю почему, но мне казалось, что она должна прийти. Просто было такое чувство — но я ошиблась. Ты ее видел?

— Нет, — сказал я.

— А где она сейчас живет, не знаешь? — спросила Полин.

— Думаю, что у брата.

— Мне это очень неприятно. Мы с Маргарет были такими хорошими подругами. Столько лет в Смертидее, — сказала Полин. — Мы были почти как сестры. Очень жалко, что все так получилось, но ведь ничего не поделаешь, правда?

— В сердечных делах всегда так. Никогда не знаешь, что будет потом, — сказал я.

— Да, ты прав, — сказала Полин.

Она остановилась и поцеловала меня. Потом мы двинулись по мосту к ее хижине.

Хижина Полин сделана из арбузного сахара — вся, кроме двери из очень красивой в сероватую крапинку сосны и каменной дверной ручки.

Даже окна сделаны из арбузного сахара. Здесь очень много окон делается из сахара. С первого взгляда трудно отличить сахар от стекла, если окно делал плотник Карл. Все зависит от того, кто работает. Очень тонкое искусство, и Карл им владеет.

Полин зажгла фонарь. Сладко запахло форельноарбузным маслом. Есть специальный рецепт, по которому нужно смешивать арбузы с форелью, чтобы получалось ароматное масло для фонарей. Мы им пользуемся для освещения. Получается очень нежный запах и яркий свет.

Хижина Полин простая, как все наши хижины. Всё на своем месте. Полин приходит сюда из Смертидеи только на несколько часов и иногда ночует, если ей хочется.

У всех, кто живет в Смертидее, есть хижины, чтобы приходить туда, если хочется. Я чаще других бываю в своей хижине. Обычно я ночую в Смертидее раз в неделю. Но ем, конечно, почти всегда там. Мы — те, у кого нет обычного имени — очень много времени проводим в одиночестве. Так нам удобнее.

— Ну, вот, — сказала Полин. Она была очень красивой в свете фонаря. Глаза сияли.

— Иди сюда, — сказал я. Она подошла ближе, и я поцеловал ее в губы, потом дотронулся до груди. На ощупь она были твердой и гладкой. Я опустил руку в вырез платья.

— Как хорошо, — сказала Полин.

— Попробуем дальше, — сказал я.

— Да, — сказала она.

Мы легли на кровать. Я снял с нее платье. Под ним ничего не было. Потом я встал, стянул комбинезон и лег рядом.

Мы занимались долгой медленной любовью. Поднялся ветер, и окна еле слышно дребезжали — сахар часто крошится на ветру.

Мне нравилось тело Полин, она сказала, что ей тоже нравится мое тело, а больше мы не знали, что сказать.

Ветер неожиданно стих, и Полин спросила:

— Что это?

— Ветер.

После любви мы заговорили о тиграх. Начала Полин. Она расслабленно лежала рядом со мной, и ей захотелось поговорить о тиграх. Она сказала, что после того, как Старый Чак рассказал свой сон, она все время о них думает.

— Интересно, как они могли разговаривать на нашем языке, — сказала она.

— Никто не знает, — сказал я. — Но они разговаривали. Чарли говорит, что когда-то давно все были тиграми, потом мы изменились, а они нет. Я не знаю. Но это интересная мысль.

— Никогда не слышала их голосов, — сказала Полин. — Когда я была маленькая, оставалось всего несколько тигров, они были старые и почти не спускались с гор. Они были старые и неопасные, и все равно на них охотились.

— Мне было шесть лет, когда убили последнего тигра. Я помню, как охотники несли его в Смертидею. Вокруг собралось много народу. Охотники говорили, что убили его в горах, и что это последний тигр.

— Они несли его в Смертидею, и все шли следом. Они закрыли его досками и стали поливать форельноарбузным маслом. Галлон за галлоном. Помню, люди бросали цветы так, что получилась целая груда, все стояли вокруг и плакали, потому что это был последний тигр.

— Чарли зажег спичку. Костер горел огромным оранжевым пламенем — долго, несколько часов, и черный дым поднимался в воздух.

— Он сгорел, и остался только пепел, потом все убрали, и теперь в Смертидее форельный питомник — прямо на том месте, где сожгли тигра, Трудно представить, как это было, особенно когда танцуешь.

— Ты наверняка все это помнишь, — сказала Полин. — Ты ведь там тоже был. Рядом с Чарли.

— Это правда, — сказал я. — У них были красивые голоса.

— Я ни разу не слышала, — сказала она.

— Может, это и к лучшему, — сказал я.

— Может ты и прав, — сказала она. — Тигры. — И вот она уже спит у меня на руке. Ее сон попытался стать моей рукой, потом моим телом, но я не позволил, потому что вдруг почувствовал, что не могу больше лежать.

Я встал, натянул комбинезон и отправился на одну из своих долгих ночных прогулок.

Ночь была холодной, а звезды красными. Я шел к Арбузным Делам. Там из арбузов мы делаем сахар. Мы выпариваем арбузный сок до тех пор, пока не остается ничего, кроме сахара, потом мы придаем ему форму всего, что у нас есть, — наших жизней.

Я сел на кушетку у реки. После слов Полин я теперь думал о тиграх. Сидел и думал о тиграх и о том, как они съели моих родителей.

Мы жили тогда в хижине у реки. Отец выращивал арбузы, а мать пекла хлеб. Я ходил в школу. Мне было девять лет, и мне плохо давалась арифметика.

Однажды утром, когда мы завтракали, пришли тигры и до того, как отец схватил ружье, убили моего отца и мою мать. Родители не успели ничего сказать перед смертью. А я так и сидел с ложкой пюре в руке.

— Не бойся, — сказал один из тигров. — Мы тебя не тронем. Мы не трогаем детей. Сиди, где сидел, а мы расскажем тебе сказку.

Один из тигров стал есть мою мать. Он откусил ее руку и начал жевать.

— Какую сказку ты хочешь послушать? Я знаю интересную историю про кролика.

— Не надо мне сказок, — сказал я.

— Как хочешь, — сказал тигр и откусил кусок моего отца. Я так и сидел с ложкой в руке, потом положил ее на стол.

— Это мои родители, — сказал я наконец.

— Прости, — сказал один из тигров. — Так вышло.

— Угу, — сказал другой тигр. — Мы бы никогда не стали этого делать, если бы не необходимость, если бы у нас был другой выход. Понимаешь, иначе нам просто не выжить.

— Мы такие же, как вы, — сказал другой тигр. — Мы говорим на одном языке. У нас те же мысли в головах, но мы тигры.

— А вы можете помочь мне с арифметикой? — спросил я.

— С чем? — переспросил один из тигров.

— С арифметикой.

— С арифметикой?

— Угу.

— Что ты хочешь узнать? — спросил один из тигров.

— Сколько будет девятью девять?

— Восемьдесят один, — сказал тигр.

— А восемью восемь?

— Пятьдесят шесть, — сказал тигр.

Я задал ему еще несколько задач: шестью шесть, семью четыре, и так далее. Мне тогда очень тяжело давалась арифметика. Наконец тиграм надоели мои вопросы, и они сказали, чтобы я вышел.

— Хорошо, — сказал я. — Я буду на улице.

— Не уходи далеко, — сказал один из тигров. — А то кто-нибудь придет и убьет нас.

— Хорошо.

Они стали доедать моих родителей. Я вышел на улицу и сел у реки.

— Я сирота, — сказал я.

В реке я увидел форель. Она плыла прямо ко мне и остановилась там, где кончается река и начинается берег. Она уставилась на меня.

— Что ты понимаешь? — сказал я форели.

Это было перед тем, как я ушел жить в Смертидею.

Примерно через час, потягиваясь и зевая, из хижины вышли тигры.

— Хороший сегодня день, — сказал один из тигров.

— Угу, — сказал другой, — Прекрасный.

— Нам ужасно жаль, что пришлось съесть твоих родителей. Пожалуйста, постарайся понять. Мы тигры, а не дьяволы. Просто это одна из наших обязанностей.

— Я понимаю, — сказал я. — И спасибо, что помогли с арифметикой.

— Это ерунда.

Тигры ушли.

Я пошел в Смертидею и сказал Чарли, что тигры съели моих родителей.

— Жалко, — сказал он.

— Тигры были такие хорошие. Зачем они это делают? — спросил я.

— Они не виноваты, — сказал Чарли. — Я тоже люблю тигров. Мне очень нравится с ними разговаривать. Они славные, и все понимают, но мы должны покончить с ними. И поскорее.

— Тигр помог мне с арифметикой.

— Они очень добрые, — сказал Чарли. — Но они опасны. Что ты теперь будешь делать?

— Не знаю, — сказал я.

— Хочешь остаться в Смертидее? — спросил Чарли.

— Пожалуй, да, — сказал я.

— Вот и хорошо. Договорились, — сказал Чарли.

Этой ночью я вернулся к хижине и сжег ее. Я не стал ничего с собой брать и ушел жить в Смертидею. Это было двадцать лет назад, хотя кажется, что только вчера. Сколько будет восемью восемь?

Я наконец перестал думать о тиграх и двинулся обратно к хижине Полин. О тиграх можно будет подумать в какой-нибудь другой день. Их еще будет много.

Я хотел уснуть рядом с Полин. Я знал, что она покажется мне очень красивой, когда будет спать и ждать меня. Она была красивой.

Полин спала под арбузным одеялом и на рассвете заговорила во сне. Она рассказала маленькую историю о том, как ягненок ходил гулять.

— Ягненок сидел на траве среди цветов, — сказала она. — Ягненок хороший, — это был конец истории.

Полин часто разговаривала во сне. Неделю назад она пела маленькую песню. Я уже забыл какую.

Я положил руку ей на грудь. Полин пошевелилась. Я убрал руку, и она опять затихла.

Она очень уютно спала. Нежный сонный запах поднимался от ее тела. Наверное, там на траве сидел ягненок.

Я проснулся первым и надел комбинезон. Осколок серого солнца забрался через окно в хижину и мирно улегся на полу. Я подошел поближе и поставил на него ногу, нога тоже стала серой.

Я смотрел в окно и видел поле, сосновый лес, город и Забытые Дела. Все было тронуто серым: стадо, пасущееся в поле, крыши хижин, большие Кучи в Забытых Делах — все было словно покрыто пылью. Даже воздух казался серым.

Очень интересные вещи происходят у нас тут с солнцем. Каждый день оно светит разным цветом. Никто не знает, почему это происходит, даже Чарли. Мы просто изо всех сил стараемся выращивать разноцветные арбузы.

Вот как это у нас получается: из семян серых арбузов, собранных в серый день и посаженных тоже в серый день, почти всегда вырастают серые арбузы.

На самом деле все очень просто. Вот как меняются цвета дней и арбузов:

Понедельник: красные арбузы.

Вторник: золотые арбузы.

Среда: серые арбузы.

Четверг: черные беззвучные арбузы.

Пятница: белые арбузы.

Суббота: голубые арбузы.

Воскресенье: коричневые арбузы.

Сегодня был день серых арбузов. Мне больше всего нравятся четверги — дни черных беззвучных арбузов. Когда их разрезаешь, они не издают ни звука, а на вкус очень сладкие.

Из них хорошо делать вещи, у которых нет звуков. Я помню человека, который делал из черных беззвучных арбузов стенные часы, и они получались совсем тихими.

Этот человек сделал шесть или семь часов, потом умер.

Такие часы висят теперь над его могилой. Они висят на яблоневой ветке и качаются на ветру, который всегда дует вдоль реки. И конечно, они теперь показывают неправильное время.

Когда я стал надевать башмаки, проснулась Полин.

— Привет, — сказала она, протирая глаза. — Ты уже встал. Который час?

— Почти шесть.

— Нужно идти в Смертидею готовить еду, — сказала она. — Ну-ка поцелуй меня и скажи, что ты хочешь сегодня на завтрак.

Мы возвращаоись в Смертидею, держась за руки. Руки — это отличная вещь, особенно по дороге домой после любви.

В Смертидее я сидел на кухне и смотрел, как Полин растирает масло для моих любимых пирожков. Она высыпала в глубокую синюю миску муку, яйца, еще кучу всякой всячины, а теперь растирала масло огромной деревянной ложкой, казавшейся слишком большой для ее рук.

На Полин было настоящее красивое платье, волосы собраны на макушке в хвост, и еще по дороге в Смертидею я остановился и сорвал для нее несколько цветков.

Это были колокольчики.

— Может, Маргарет придет, — сказала Полин, — я так хочу с ней поговорить.

— Не переживай, — сказал я, — все образуется.

— Просто… мы с Маргарет были такими хорошими подругами. Ты мне давно нравился, но я никогда не думала, что мы сможем стать больше, чем друзьями. Вы с Маргарет столько лет были вместе. Может, все еще исправится, Маргарет найдет себе кого-нибудь, и мы помиримся.

— Не переживай.

На кухню заглянул Фред, но только для того, чтобы сказать:

— Хмммм — пирожки, — и исчезнуть.

Чарли слопал не меньше дюжины пирожков. Я никогда не видел, чтобы он столько ел, но, кажется, Фред проглотил их еще больше.

Это был хороший знак.

На завтрак еще была целая тарелка бекона, молоко, большой кувшин крепкого кофе и земляника.

Землянику перед самым завтраком принесла девочка из города. Очень хорошенькая девочка.

Полин ей сказала:

— Вот спасибо, а какое у тебя красивое платье… Сама сшила? Наверняка сама, ужасно симпатичное.

— Спасибо, — сказала девочка и зарделась. — Мне просто захотелось принести в Смертидею землянику, я встала пораньше и собрала ее у реки.

Полин положила в рот ягоду и еще одну дала мне.

— Ой, как вкусно, — сказала Полин. — Ты наверное знаешь хорошее место. Мне покажешь?

— Это совсем рядом со статуей брюквы перед входом на стадион, сразу за этим странным зеленым мостом, — сказала девочка. Ей было чуть меньше четырнадцати лет, и она очень гордилась, что ее земляника пользуется в Смертидее таким успехом.

Землянику за завтраком съели всю, а что касается горячих пирожков…

— Пирожки сегодня просто прекрасные, — сказал Чарли.

— Бери еще, — сказала Полин.

— Ну, разве что последний, если остались.

— Еще много, — сказала Полин. — Ты тоже бери, Фред.

— Да? Ну, только если последний.

После завтрака Полин занялась посудой, я поцеловал ее, и мы с Фредом отправились на Арбузные Дела, где он собирался показать мне что-то насчет пресса для досок.

Мы не торопясь брели по дороге под серым утренним солнцем. Можно было подумать, что собирается дождь, но конечно, это было не так. Первый дождь пойдет не раньше 12-го октября.

— Маргарет опять не было, — сказал Фред.

— Да, — сказал я.

Мы встретили школьного учителя, который вел детей на прогулку в лес, и остановились поговорить. Пока мы разговаривали, дели уселись на траве в кружок, словно кучка грибов или маргариток.

— Ну-с, как движется книга? — спросил школьный учитель.

— Хорошо, — сказал я.

— Любопытно будет взглянуть, — сказал школьный учитель. — У вас всегда были способности к письму. Я до сих пор помню сочинение о погоде, которое вы написали в шестом классе. Это было нечто выдающееся. Ваше описание зимних облаков показалось мне тогда очень точным и в то же время непосредственным, с изрядной долей поэзии. Да, я с большим интересом прочту вашу книгу. Можете вы хотя бы намекнуть, о чем она?

Фред между тем скучал. Он отошел в сторону и опустился на траву рядом с детьми. Потом заговорил о чем-то с одним из мальчиков.

— Вы намерены развить свое сочинение о погоде, или книга будет о другом?

Мальчик с интересом слушал Фреда. Остальные дети тоже подвинулись ближе.

— Там будет все подряд, — сказал я. — Очень трудно объяснить. Но когда я закончу писать, вы прочтете ее первым.

— Я всегда верил, что вы станете литератором, — сказал школьный учитель. — Когда-то давно я сам хотел написать книгу, но дети — они отнимают слишком много времени.

Фред достал из кармана штуковину. Потом показал ее мальчику. Мальчик повертел штуковину в руках и передал другим детям.

— Да, я частенько задумывался о том, чтобы написать книгу об учительстве, но при этом был слишком занят тем, что учил писать других. И я горжусь, что один из лучших моих учеников принял из моих рук эстафету и готов сделать то, на что у меня не хватило времени. Удачи, мой друг.

— Большое спасибо.

Фред сунул штуковину обратно в карман, школьный учитель поднял детей, и они отправились в лес.

По пути он рассказывал им что-то очень важное. Я это понял по тому, как он указал сначала на меня, потом на облака, медленно проплывавшие у нас над головами.

Чем ближе мы подходили к Арбузным Делам, тем сильнее чувствовался запах кипящего сахара, который вываривали там в специальных баках. На солнце твердели целые штабеля, ленты и замысловатые фигуры из сахара: красный сахар, золотой сахар, серый сахар, черный беззвучный сахар, белый сахар, голубой сахар, коричневый сахар.

— Красивый сахар, — сказал Фред.

— Угу.

Я помахал рукой Эду и Майку, которые занимались тем, что отгоняли от сахара птиц. Они помахали мне в ответ и опять принялись гоняться за птицами.

Мы вошли внутрь; на Арбузных Делах работает около дюжины человек. Под двумя огромными баками горел огонь, Пит подбрасывал туда дрова. Он был потным и разгоряченным, но это его естественное состояние.

— Как сахар? — спросил я.

— Отлично, — сказал он. — Сахара много. Как дела в Смертидее?

— Хорошо, — сказал я.

— Говорят, у тебя что-то с Полин?

— Сплетни, — сказал я.

Я люблю Пита. Мы уже много лет друзья. Когда я был ребенком, я часто приходил в Арбузные Дела и помогал ему бросать в огонь поленья.

— То-то Маргарет злится, — сказал он. — Говорят, она по тебе сохнет. Ее брат так и сказал. Совсем, говорит, высохла.

— Я ничего об этом не знаю, — сказал я.

— Ты для чего сюда пришел? — спросил он.

— Просто захотелось кинуть в огонь пару поленьев. — Я поднял с пола большую сосновую деревяшку и сунул ее в топку под баком.

— Как в старые добрые времена, — сказал Пит.

Из своего кабинета выглянул бригадир. Вид у него был усталый.

— Привет, Эдгар, — сказал я.

— Привет, — сказал он, — как дела? Доброе утро, Фред.

— Доброе уторо, босс.

— Чего тебя сюда занесло? — спросил Эдгар.

— Фред хочет мне что-то показать.

— Что такое, Фред? — спросил Эдгар.

— Это секрет, босс.

— Ох, ты ж. Ладно, разбирайтесь сами.

— Разберемся, босс.

— Всегда рад тебя здесь видеть, — сказал мне Эдгар.

— У тебя усталый вид, — сказал я.

— Да, вчера поздно лег.

— Выспись сегодня, — сказал я.

— Что я и собираюсь сделать. Сразу после работы завалюсь спать. Даже обедать не буду, перекушу только.

— Да, нужно выспаться, — сказал Фред.

— Ладно, я пошел к себе, — сказал Эдгар. — Много бумаг. До встречи.

— Пока, Эдгар.

Бригадир вернулся к себе в кабинет, а мы с Фредом подошли к прессу. На этом прессе мы делаем арбузные доски. Сегодня они были золотистыми.

Фред сам здесь мелкий босс, и вся его команда была уже на месте, вокруг досок.

— Доброе утро, — сказала команда.

— Доброе утро, — сказал Фред. — Остановите на минуту эту штуку.

Один из команды повернул выключатель, Фред сказал, чтобы я подошел поближе, потом мы опустились на колени и заползли под пресс куда-то в очень темное место, там Фред зажег спичку, и я увидел летучую мышь, висящую вниз головой на планке.

— Ну как? — спросил Фред.

— Н-да, — сказал я, таращась на мышь.

— Я нашел ее два дня назад. Ни на что не похоже, правда? — сказал он.

— Да уж, — сказал я.

Насмотревшись на фредову летучую мышь, я вылез из-под пресса и сказал Фреду, что пойду к себе в хижину, нужно там кое-что сделать: посадить цветы и еще кое-какие дела.

— Ты пойдешь на ланч в Смертидею? — спросил он.

— Нет, перехвачу что-нибудь в центре, в кафе. Давай вместе.

— ОК, — сказал он, — кажется, у них сегодня сосиски с квашеной капустой.

— Сосиски были вчера, — влез в разговор кто-то из команды.

— Точно, — сказал Фред, — сегодня котлеты. Как они тебе?

— Нормально, — сказал я. — Тогда до ланча. Примерно в двенадцать.

Я оставил Фреда командовать прессом, с которого медленно сползали длинные золотые доски из арбузного сахара. Арбузные Дела кипели и испарялись, сладкие и нежные в лучах теплого серого солнца.

Эд и Майк так и гонялись за птицами. Майк шипел и махал руками на малиновку.

По дороге к хижине я решил остановиться у реки — посмотреть, как опускают новую гробницу, и понаблюдать за любопытной форелью, которая всегда, когда опускают гробницы, собирается вокруг в стаю.

Я прошел через город. На улицах было тихо и почти пусто. Я встретил дока Эдвардса, спешившего куда-то со своей сумкой, и помахал ему рукой. Он помахал мне в ответ и жестами показал, что торопится по очень важному делу. Наверное, в городе кто-то заболел. Я махнул ему вслед рукой.

На веранде перед отелем сидели в креслах-качалках два старика. Один качался, другой спал. У того, который спал, на коленях лежала газета.

Я почувствовал запах свежего хлеба, доносящийся из булочной, и увидел двух лошадей, привязанных у магазина. В одной из них я узнал лошадь из Смертидеи.

Я вышел из города и шел теперь мимо деревьев, росших на краю маленькой арбузной делянки. С деревьев свисал мох.

По ветке бежала белка. У нее не было хвоста. Я на секунду задумался, что могло случиться с ее хвостом. Наверное, где-то потеряла.

Я сел на кушетку у реки. Рядом стояла скульптура травы. Узкие листья были сделаны из бронзы, и теперь, после многолетних дождей, цвет у них был, как у настоящей травы.

Четверо или пятеро парней опускали в воду гробницу. Это была Похоронная Команда. Гробницу устанавливали на дне реки. Так мы хороним наших мертвых. Конечно, когда тигры были в силе, гробниц требовалось намного меньше.

Теперь мы хороним мертвых в стеклянных гробах на дне рек и кладем в гробницы фосфор, чтобы они светились по ночам, напоминая нам всем о том, что придет следом.

Я заметил, как форель собирается в стаю — посмотреть, как опускают гробницу. Это была очень красивая радужная форель. На маленьком участке реки собралось не меньше сотни рыб. Форель ужасно любопытная рыба, и всегда приплывает посмотреть, когда происходят такие вещи.

Похоронная Команда погрузила шахту в реку и выключила насос. Теперь они складывали витраж. Скоро гробница будет готова, в нужный момент дверь откроется, кого-то опустят внутрь и оставят в ней навсегда.

Я заметил форель и за то время, что устанавливали гробницу, узнал ее. Это была Старая Бабушка Форель, выращенная из крохотного малька в форельном питомнике Смертидеи. Я узнал ее по маленокому смертидейному колокольчику, прикрепленному к нижней губе. Ей много лет, она весит много фунтов, движется медленно и мудро.

Почти все свое время Старая Бабушка Форель плавает выше по течению у Статуи Зеркал. Раньше я проводил много часов, наблюдая за ней там, в глубоком пруду. Видимо, эта гробница чем-то ее заинтересовала, и она спустилась специально, чтобы посмотреть на нее.

Это было странно, потому что Старая Бабушка Форель уже давно не выказывает никакого интереса к гробницам. Наверное, потому, что успела повидать их слишком много.

Помню, когда устанавливали гробницу неподалеку от Статуи Зеркал, Старая Бабушка Форель не сдвинулась с места ни на дюйм, несмотря на то, что провозились тогда целый день — очень трудная оказалась гробница.

Она сломалась, когда была почти готова. Пришел Чарли, расстроенно покачал головой, и гробницу пришлось переделывать заново.

Но за установкой этой гробницы форель следила очень внимательно. Она медленно кружила в нескольких дюймах выше дна и в десяти футах от шахты.

Я подошел ближе и присел у воды. Рыбу ничуть не испугало мое приближение. Старая Бабушка Форель смотрела на меня.

Я уверен, что она меня узнала, потому что таращилась она не меньше двух минут, потом снова повернулась к гробнице, где уже заканчивали последний витраж.

Я еще постоял некоторое время у реки, а когда двинулся к хижине, Старая Бабушка Форель вновь обернулась в мою сторону. Она так и смотрела мне вслед, пока я не скрылся из виду — почему-то я в этом уверен.

Хорошо было вернуться в хижину, вот только в двери торчала записка от Маргарет. Я без всякого удовольствия прочел записку — и выбросил так, чтобы никто, даже само время, не смогло ее найти.

Я сидел за столом у окна и смотрел на Смертидею. Было несколько дел, которые требовали для своего исполнения ручку и чернила; я закончил их быстро, без ошибок, и отодвинул в сторону — дела, написанные чернилами из арбузных семечек на листе бумаги со сладким запахом дерева, которую сделал Билл на древесном комбинате.

Потом я вспомнил, что собирался сажать цветы у статуи картошки — много цветов вокруг этой семифутовой картофелины должны хорошо смотреться.

Я встал, чтобы взять семена из шкафа, где держу свои вещи, но открыв ящик и увидев, как там все перемешалось, решил навести порядок, а уже потом сажать семена в землю.

У меня девять вещей, не больше и не меньше: детский мяч (не помню, для какого возраста); подарок, подаренный мне девять лет назад Фредом; сочинение о погоде; числа (1-24); запасной комбинезон; кусок голубого металла; штуковина с Забытых Дел; локон, который давно пора помыть.

Я не упомянул семена, потому что собирался посадить их вокруг картофелины. У меня есть еще несколько вещей, я храню их в Смертидее. Там у меня неплохая комната сразу за форельным питомником.

Я вышел из хижины и стал сажать вокруг картофелины семена, размышляя над тем, кто же это так сильно любил овощи, и где этот человек похоронен — в реке или его съел тигр, давным-давно, когда красивый тигриный голос еще мог произнести:

— Мне очень нравятся твои статуи, особенно брюква, но что поделаешь…

Я полчаса ходил взад-вперед по мосту, но так и не нашел доску, на которую всегда наступает Маргарет, и которую она ни за что бы не пропустила, даже если бы все мосты мира собрали в один огромный мост, она и тогда встала бы на эту доску.

Я вдруг почувствовал, что устал, и решил вздремнуть перед ланчем; вернулся в хижину и лег на кровать. Я стал смотреть на потолок и на балки из арбузного сахара. Я не отрываясь смотрел на их узоры и скоро уснул.

Мне приснилось два коротких сна. Один был про моль. Моль качалась на яблоке.

Потом мне приснился длинный сон — снова история о Кипятке, его банде и ужасах, которые творились здесь всего несколько коротких месяцев тому назад.

Кипяток и его банда жили около Забытых Дел в трухлявых хижинах с дырявыми крышами. Они жили там, пока не умерли. Их было человек двадцать. Все мужчины и все плохие, как сам Кипяток.

Сначала Кипяток жил там один. Он крепко поссорился с Чарли и сказал, что лучше будет жить в Забытых Делах, чем в Смертидее.

— К черту Смертидею, — сказал он и построил себе трухлявую хижину у Забытых Дел. С тех пор он только и делал, что копался там в вещах и гнал из них виски.

Потом к нему присоединились еще двое, и после этого то один, то другой человек стали уходить туда же. И всегда было понятно, кто следующий.

Перед тем, как уйти к Кипятку в банду, человек становился несчастным, нервным, неискренним или нечистым на руку, принимался часто говорить о вещах, которых хорошие люди не понимают и не хотят понимать.

Он становился все более нервным, безразличным ко всему; и, наконец, кто-нибудь сообщал, что этот человек теперь в банде у Кипятка — копается с ним в Забытых Делах и получает за это виски, которые Кипяток делает из забытых вещей.

Кипятку было лет пятьдесят, так мне кажется; он родился и вырос в Смертидее. Я хорошо помню, как ребенком сидел у него на коленях и слушал, как он рассказывает сказки. Он знал много хороших сказок… да, Маргарет тоже была там.

Потом все стало плохо. Это случилось два года назад. Он стал беситься из-за всякой ерунды и все чаще сидел один в форельном питомнике в Смертидее.

Он тогда подолгу пропадал в Забытых Делах, а когда Чарли спрашивал, что он там делает, Кипяток отвечал:

— Да так, просто хочу побыть один.

— Что за вещи ты оттуда выкапываешь?

— Да так, ничего особенного, — врал Кипяток.

Он начал сторониться людей, потом его речи стали сбивчивыми и странными, движения дергаными, а характер ужасным, ночи напролет он просиживал в форельным питомнике, иногда принимаясь громко хохотать, и тогда его новый жуткий хохот эхом проносится по комнатам и коридорам, поразительным образом меняя Смертидею: неописуемые эти изменения касались того, что мы так сильно любили, того, что было нашим.

Большая ссора между Кипятком и Чарли произошла за обедом. Фред передавал мне миску с картофельным пюре, когда все началось.

Ссора назревала давно. По ночам Кипяток хохотал все громче и громче, не давая людям спать.

Кипяток был постоянно пьян и не слушал никого, даже Чарли. Он даже Чарли не слушал. Он говорил, чтобы Чарли не лез не в свое дело.

— Не лезь не в свое дело.

Однажды Полин, которая была тогда совсем ребенком, нашла его лежащим в полной отключке в ванне — он распевал похабные песни. В руке у него была бутылка бурды, которой он варил себе в Забытых Делах, и Полин ужасно испугалась. Кипяток пах какой-то гадостью, и только трое взрослых мужчин смогли вытащить его из ванны и уложить в кровать.

— Держи картошку, — сказал Фред.

Не успел я выложить себе в тарелку большую ложку пюре, чтобы собрать остатки соуса, как Кипяток, который так и не притронулся до сих пор к остывавшей перед ним курице, повернулся к Чарли и сказал:

— Знаешь, что здесь плохо?

— Что, Кипяток? Ты у нас теперь знаешь ответы на все вопросы. Скажи.

— Я скажу. Здесь воняет. Это больше не Смертидея. Это плод вашего воображения. Вы просто куча мудаков, которая занимается мудизмом в своей мудацкой Смертидее.

— Смертидея — ха, не смешите меня. Какая может быть Смертидея, если она не нападает и не кусается.

— Я один знаю о Смертидее больше чем вы все вместе взятые, и Чарли тоже, который думает, что он умнее всех. Мой мизинец больше понимает в Смертидее, чем вы.

— Вы же представления не имеете о том, что здесь происходит. А я знаю. Знаю. Знаю. К черту Смертидею. Я больше забыл Смертидеи, чем вы ее знали. Я буду жить в Забытых Делах. А вы торчите в этой проклятой крысиной дыре.

Кипяток вскочил, сбросил курицу на пол, потом шатаясь и громко топая, выскочил за дверь. Над столом повисла ошеломленная тишина, никто не мог вымолвить ни слова.

Потом Фред сказал:

— Не переживай из-за него, Чарли. До завтра он протрезвеет, и все будет нормально. Он просто опять пьян — когда трезвый, он совсем другой.

— Нет, кажется, он ушел навсегда, — сказал Чарли. — Надеюсь, это к лучшему.

Вид у Чарли был очень грустным, и всем было очень грустно, потому что Кипяток был родным братом Чарли. Все сидели и смотрели в свои тарелки.

Проходили годы; Кипяток так и жил в Забытых Делах, собирая потихоньку банду из тех, кто был на него похож, кто верил в то, что он говорил и делал, вел себя как он — тех, кому нравилось копаться в Забытых Делах и пить виски, сделанные из того, что там находилось.

Иногда они приводили в чувство кого-нибудь из банды и отправляли его в город продавать забытые вещи, среди которых попадались красивые и необычные, или книги, которые мы тогда жгли вместо дров, потому что в Забытых Делах их валялось миллионы.

Хлеб, еду и всякий прочий хлам они добывали из забытых вещей, так что могли жить, не занимаясь ничем, кроме раскопок и пьянства.

Маргарет подросла, превратилась в очень красивую молодую женщину, и мы все крепче привязывались друг к другу. Однажды Маргарет пришла ко мне в хижину.

Я всегда узнавал ее еще до того, как она появлялась — по тому, как она ступала на доску, на которую всегда наступает, — и все мои внутренности натягивались от радости, как веревки на колокольне.

Она постучала в дверь.

— Входи, Маргарет.

Она вошла и поцеловала меня.

— Что ты сегодня делаешь? — спросила она.

— Нужно идти в Смертидею доделывать статую.

— Ты все еще лепишь этот колокол? — спросила она.

— Да, — сказал я. — Очень медленно движется. Слишком долго. Хочется уже закончить. Устал я от этой штуки.

— А что ты будешь делать потом? — спросила она.

— Не знаю. У тебя есть какие-то идеи, милая?

— Ага, — сказала она. — Хочу сходить в Забытые Дела, посмотреть, что там есть.

— Опять? — сказал я. — Тебе определенно понравилось.

— Там интересно, — сказала она.

— Ты, наверное, единственная женщина, которой там нравится. Все остальные боятся Кипятка и его банды.

— Там интересно. Кипяток безобидный. Ему нужно только напиться.

— Хорошо, — сказал я. — Все в порядке, милая. Приходи вечером в Смертидею. Я повожусь немножко с колоколом, и тоже приду.

— Ты пойдешь со мной? — спросила она.

— Нет, мне еще нужно тут кое-что сделать.

— Тебе помочь? — спросила она.

— Не надо, это так, ерунда, я сам.

— Тогда ладно. До встречи.

— Только сначала поцелуй меня, — сказал я.

Она подошла ближе; я крепко обнимал Маргарет, целовал ее в губы, потом она засмеялась и убежала.

Через некоторое время я пошел в Смертидею лепить колокол. Работа не двигалась вообще, и в конце концов я просто сел на стул и стал смотреть.

Резец вяло болтался у меня в руке, потом я бросил его на стол и бездумно закрыл тряпкой.

Подошел Фред и увидел, как я сижу, таращась на колокол. Он ушел, не сказав ни слова. Эта штука даже отдаленно не напоминала колокол.

Наконец, пришла Маргарет и спасла меня. На ней было красивое платье, в волосах лента, а в руках она держала корзину, чтобы складывать туда всякие штуки, найденные в Забытых Делах.

— Как колокол? — спросила она.

— Он закончен, — сказал я.

— Что-то непохоже, — сказала она.

— Он закончен, — сказал я.

По пути из Смертидеи мы встретили Чарли. Он сидел на своей любимой кушетке и кормил крошками хлеба собравшуюся вокруг форель.

— Куда собираетесь, ребята? — спросил он.

— Просто погулять, — сказала Маргарет прежде, чем я успел открыть рот.

— Что ж, хорошей прогулки, — сказал Чарли, — Замечательный день, правда? Сегодня отличное голубое солнце.

— Конечно, — сказал я.

Появидась Полин — сначала она заглянула в дверь, потом подошла ближе.

— Всем привет, — сказала она.

— Привет.

— Что ты хочешь на обед, Чарли? — спросила она.

— Ростбиф, — сказал Чарли в шутку.

— Ну, так ты его получишь.

— Вот так сюрприз, — сказал Чарли. — Сегодня что, мой день рождения?

— Нет. Как у вас дела, ребята?

— У нас хорошо, — сказал я.

— Гулять собираемся, — сказала Маргарет.

— Это здорово. До встречи.

Никто не знает сколько лет Забытым Делам; касаясь нас одной стороной, они теряются в такой дали, до которой мы не можем добраться и не хотим.

В Забытые Дела никто не заходил слишком далеко, кроме того парня, который, по словам Чарли, написал о них книгу, и могу представить себе, как трудно ему было выдержать там так долго.

Забытые Дела тянутся, и тянутся, и тянутся, и тянутся, и тянутся, и тянутся, и тянутся, и тянутся, и тянутся. Теперь ты представляешь, что это такое. Это очень большое место, гораздо больше нашего.

Сквозь голубой солнечный день шли мы с Маргарет, держась за руки, потому что мы были близки, и над нашими головами проплывали светлые облака.

Мы прошли через много рек, миновали много статуй и только тогда увидели, как солнце отражается от крыш трухлявых хижин кипятковской банды, расположившихся у входа в Забытые Дела.

Рядом были ворота. За воротами стояла скульптура забытой вещи. Надпись над воротами гласила:

Появился Кипяток. Одежда на нем была мятая и грязная, как и он сам. Вид у него был расхристанный и пьяный.

— Привет, — сказал он. — Опять к нам, а? — Он обращался больше Маргарет, чем ко мне, хотя смотрел на меня. Такой человек был Кипяток.

— Просто посмотреть, — сказал я.

В ответ он рассмеялся. Из хижин выползли два мужика и уставились на нас. Вид у них был, как у Кипятка. Злобой и виски, сделанными из забытых вещей, они превратили себя в такой же хлам, как и он.

Один из них, рыжеволосый, сел на кучу непонятного хлама и уставился на нас, словно животное.

— Добрый вечер, Кипяток, — сказала Маргарет.

— Добрый вечер, красавица.

Мужик из кипятковской шпаны засмеялся, но я зверски посмотрел на него, и он заткнулся. Другой вытер рукавом рот и ушел в хижину.

— Это они по-дружески, — сказал Кипяток. — Не обижайтесь.

— Мы пришли просто посмотреть на Забытые Дела, — сказал я.

— Что ж, они ваши, — сказал Кипяток, обводя рукой Забытые Дела, уходившие ввысь до тех пор, пока огромные кучи забытых вещей не превращались в горы, тянувшиеся вдаль на миллионы миль.

МОЖНО ПОТЕРЯТЬСЯ

и мы вошли через ворота в Забытые Дела. Маргарет огляделась вокруг в поисках вещей, которые могли бы ей понравиться.

В Забытых Делах не растут растения и не живут животные. Здесь не найдешь ни травинки, и даже птицы не хотят сюда летать.

Я сел на что-то, напоминающее колесо, и стал смотреть, как Маргарет, подобрав палкообразную забытую вещь, разгребает ею кучу других вещей.

Я увидел что-то, лежавшее у моих ног. Это был кусок льда, формой напоминавший большой палец руки, только с горбом.

Это и в самом деле оказался горбатый и очень холодный палец, но едва я взял его в руку, он начал таять.

Когда растаял ноготь, я бросил палец на землю, теперь он лежал около моей ноги и больше не таял, несмотря на то, что воздух был теплым, а с неба светило горячее голубое солнце.

— Нашла что-нибудь? — спросил я.

Подошел Кипяток. Мне доставило мало радости видеть его вновь. В руках он держал бутылку виски. Нос у него был красным.

— Нашли что-нибудь? — спросил Кипяток.

— Нет еще, — сказала Маргарет.

Я бросил на Кипятка презрительный взгляд, который скатился с него, как с гуся вода.

— Я видел сегодня настоящие хорошие интересные вещи, — сказал Кипяток. — Перед тем, как идти на ланч.

Ланч!

— В четверти мили отсюда. Могу показать, — сказал Кипяток.

Я не успел сказать нет, Маргарет сказала да, она уже готова была идти за ним куда угодно, что меня совсем не радовало, но я не хотел устраивать сцену, особенно на глазах у Кипятка, чтобы он пересказывал потом своей банде, и они смеялись бы над нами.

Это отнюдь не поднимало настроение.

Мы двинулись за пьяным уродом туда, докуда, по его словам, было не больше четверти мили, а на деле оказалась целая миля, и, то карабкаясь вверх, то сползая вниз, поднимались все выше и выше в Кучи.

— Отличный день, правда? — сказал Кипяток, останавливаясь, чтобы перевести дыхание, у большой кучи чего-то, отдаленно напоминающего консервные банки.

— Правда, — ответила Маргарет, улыбаясь и показывая рукой на облака, которые ей, очевидно, нравились.

Это вывело меня из себя: приличная женщина не должна улыбаться Кипятку. И я не мог отделаться от мысли: что же дальше?

Наконец мы добрались до того, что Кипяток считал необычайно интересным, и ради чего тащил нас в такую даль по Забытым Делам.

— Ой, как красиво, — радостно воскликнула Маргарет и принялась складывать их в корзинку — специальную корзинку, которую она принесла для таких вещей.

Я смотрел и не видел в них ничего особенного. Они были даже уродливы, сказать по правде. Кипяток стоял, прислонившись к забытой вещи, оказавшейся одного с ним роста.

Мы с Маргарет долго и молча возвращались в Смертидею. Я не предложил ей помочь нести корзину.

Корзина была тяжелой, Маргарет вспотела, и нам несколько раз приходилось останавливаться, чтобы она могла отдохнуть.

Мы сидели на мосту. Этот мост был сделан из камней, собранных далеко и сложенных по правилам этого далека.

— Что случилось? — спросила Маргарет. — Что я не так сделала?

— Ничего не случилось. Ты ничего не сделала.

— Тогда за что ты на меня злишься?

— Я на тебя не злюсь.

— Злишься, я же вижу.

— Нет.

Случилось через месяц, и никто не знал, что это будет. Откуда мы могли знать, что Кипятку придет в голову такое?

Столько лет потрачено на то, чтобы избавиться от тигров и ужасов, которые они с нами творили. Как ему могло захотеться чего-то еще? Я не знаю.

Целый месяц в Смертидее все было хорошо. Я работал над новой статуей, а Маргарет продолжала свои походы в Забытые Дела.

Работа двигалась плохо, и очень скоро я стал просто приходить в Смертидею и смотреть на недоделанную скульптуру. Ничего не получалось, и это не было для меня новостью. Мне не везло со статуями. Я уже давно подумывал о том, чтобы найти работу на Арбузных Делах.

Иногда Маргарет уходила в Забытые Дела одна. Я волновался. Она была слишком красива, а Кипяток и его банда слишком уродливы. Мало ли что взбредет им в головы.

И что ее все время туда тянет?

Примерно через месяц из Забытых Дел поползли слухи: говорили о жестоком обвинении, которое Кипяток предъявляет Смертидее.

Говорили, будто он произносит бредовые обличительные речи насчет того, что в Смертидее мы все делаем не так, и что он один знает, какой она должна быть; потом он стал говорить, что с форельным питомником мы тоже обращаемся неправильно. Это был позор.

Как у него поворачивался язык вообще говорить о нас — но потом к слухам добавились разговоры о том, что мы трусы, и нечто совсем невразумительное насчет тигров.

Что-то насчет того, что тигры делали доброе дело.

Однажды мы с Маргарет пошли в Забытые Дела. Я не хотел туда идти, но еще меньше хотел, чтобы она шла одна.

Ей захотелось насобирать вещей для своей забытой коллекции. Хотя у нее и так их было больше, чем нужно.

Она забила этими вещами всю свою хижину и комнату в Смертидее. Дошло до того, что она собралась держать их у меня в хижине. Я сказал НЕТ.

Я спросил у Кипятка, что происходит. Он был как всегда пьян, и вокруг собралась вся его уродская банда.

— Вы ребятки ничего не понимаете в Смертидее. Очень скоро я вам покажу кое-что интересное. Что такое настоящая Смертидея.

— Вы ребятки просто кучка трусов. Храбрыми были только тигры. Но я вам покажу. Мы вам покажем. — Последние слова он произнес, обращаясь к своей банде. Они одобрительно загудели и замахали бутылками с виски, задирая их к красному солнцу.

— Зачем ты туда ходишь? — спросил я.

— Мне нравятся забытые вещи. Я их собираю. Я хочу собрать коллекцию. Они симпатичные. Что в этом плохого?

— А ты как думаешь? Ты слышала, что этот негодяй о нас говорит?

— Какое отношение это имеет к забытым вещам? — спросила она.

— Они это пьют, — сказал я.

Обед тем вечером в Смертидее был ужасен. Все вяло ковырялись в тарелках. Эл приготовил тушеную морковь. Очень вкусную, с подливкой из меда и специй, но никому не было до нее дела.

Все волновались из-за Кипятка. Полин не притронулась к еде. Чарли тоже. Но странная вещь: Маргарет уплетала за обе щеки.

Очень долго все сидели молча, потом Чарли сказал:

— Что-то должно произойти. Дело серьезное. Я уже давно жду сам не знаю чего — с тех самых пор, как Кипяток связался с Забытыми Делами, стал гнать там виски, и к нему стали уходить люди.

— Что-то должно случиться. Это копится очень давно, и ждать осталось недолго. Может завтра. Кто знает.

— Что мы будем делать? — спросила Полин. — Что мы можем сделать?

— Только ждать, — сказал Чарли. — Это все. Мы не можем ни угрожать им, ни защищаться от них до тех пор, пока они ничего не сделали, и пока мы не знаем, что они собираются делать. Они нам не говорят.

— Я вчера утром был у них и прямо спросил Кипятка, что происходит — он сказал, что мы скоро узнаем. Они покажут нам, чем отличается настоящая Смертидея от той фальшивки, которая у нас сейчас. Что ты на это скажешь, Маргарет? Ты в последнее время там часто бываешь.

Все посмотрели на нее.

— Я ничего не знаю. Я просто собираю забытые вещи. Они ничего мне не говорят. Они всегда очень милы со мной.

Все старались не отводить глаза и смотреть на Маргарет, но ни у кого не получилось, и все стали смотреть в сторону.

— Мы справимся, что бы ни случилось, — нарушил тишину Фред. — Эти пьяные уроды ничего нам не сделают.

— Точно, — сказал Старый Чак, хотя он был очень стар.

— Ты прав, — сказала Полин. — Мы с ними справимся. Мы живем в Смертидее.

Маргарет снова, как ни в чем ни бывало, принялась жевать морковь.

Я был очень зол на Маргарет. Она хотела ночевать со мной в Смертидее, но я сказал:

— Я ухожу в свою хижину и хочу быть там один.

Она обиделась и ушла к форельному питомнику. Мне было все равно. Представление за обедом вывело меня из себя.

Направляясь к выходу из Смертидеи, я встретил в гостиной Полин. В руках она держала картину, которую собиралась повесить на стену.

— Привет, — сказал я. — Какая красивая картина. Это ты рисовала?

— Да, я.

— Отлично смотрится.

На картине была изображена Смертидея — такая, какой она была давным давно во время одного из своих изменений. Картина выглядела так, как раньше Смертидея.

— Я не знал, что ты рисуешь, — сказал я.

— Только когда есть время.

— На самом деле хорошая картина.

— Спасибо.

Полин слегка покраснела. Я никогда не видел, чтобы она краснела, а может просто не помнил. Ей шло.

— Ты думаешь, всё обойдется? — спросила она, переводя разговор на другую тему.

— Да, — сказал я. — Не волнуйся.

Я вышел из Смертидеи и двинулся по дороге к своей хижине. Ночь неожиданно оказалась очень холодной, и звезды сияли в небе, как лед. Я жалел, что не захватил с собой куртку. Я шел по дороге, и скоро увидел на мостах горящие фонари.

Это были фонари с лицом красивого ребенка и лицом форели на настоящем мосту и тигриные фонари на покинутом мосту.

Я с трудом различал статую того, кого убили тигры, и про кого никто ничего не знает. Слишком многих убили тигры до того, как мы убили последнего, сожгли его тело в Смертидее и построили на этом месте форельный питомник.

Статуя стояла в реке рядом с мостами. Вид у нее был грустный, словно ей не хотелось быть статуей того, кого давным давно убили тигры.

Я остановился и стал смотреть вдаль. Постояв некоторое время, я ступил на мост. Я шел через темный туннель, закрывавший настояший мост, мимо горящих лиц — в сосновый лес к моей хижине.

Я остановился на мосту перед хижиной. Мне нравилось чувствовать его под ногами — мост, сделанный из того, что я люблю, из того, что мне подходит. Я смотрел на статую моей матери. Сейчас, ночью она казалась всего лишь одной из теней, но когда-то давно она была хорошей женщиной.

Я вошел в хижину, достал шестидюймовую спичку и зажег фонарь. Форельноарбузное масло горело ровным красивым светом. Это очень хорошее масло.

В нужное время мы смешиваем арбузный сахар, форельный сок и специальные травы так, что получается очень хорошее масло, которым мы освещаем наш мир.

Я очень хотел спать, но не мог заснуть. Чем больше я хотел спать, тем меньше мог заснуть. Я долго лежал в одежде на кровати, разглядывал горящий фонарь и тени на потолке и на стенах.

Обычно дружелюбные, сейчас эти тени угрожали мне, подступали все ближе, нависали слишком низко. Я так хотел спать, что глаза отказывались закрываться. Веки не шевелились. Это были статуи глаз.

Наконец я понял, что больше не могу лежать на кровати без сна. Я отправился на одну из своих ночных прогулок. Я надел красную куртку и теперь не должен был замерзнуть. Я часто не могу заснуть, и тогда бессоница выгоняет меня гулять по ночам.

Я пошел к акведуку. Это очень хорошее место для прогулок. Длина акведука почти пять миль, но никто не знает, для чего он нужен — вода и так есть везде. Здесь, наверное, двести или триста рек.

Даже Чарли понятия не имеет, для чего построен акведук:

— Может когда-то давно им не хватало воды, и они построили эту штуку. Я не знаю. Не спрашивай меня об этом.

Однажды мне приснилось, что акведук — это музыкальный инструмент, он заполнен водой, прямо над которой на арбузных цепочках подвешены колокольчики, и вода заставляет их звенеть.

Я пересказал сон Фреду, и он сказал, что ему нравится эта идея.

— Должно быть, очень красивая музыка, — сказал он.

Сначала я шел по акведуку, потом долго и неподвижно стоял там, где акведук пересекается с рекой — у Статуи Зеркал. Я видел свет, поднимающийся от гробниц со дна реки. Здесь было лучшее место для захоронений.

Я поднялся по лестнице, пристроенной к одной из колонн, и сел, свесив ноги, на краю акведука на высоте примерно двадцати футов.

Я сидел долго, думая ни о чем, или ни о чем не думая вообще. Не хотелось думать. Я сидел на акведуке, а ночь проходила мимо.

Потом вдали у соснового леса я увидел светяшийся фонарь. Фонарь двигался вдоль дорог, пересекал мосты и арбузные делянки, два раза остановился: сначала у той дороги, потом у этой.

Я знал, кому принадлежит фонарь. Его держала в руке девушка. Вот уже несколько лет я встречал его во время своих ночных прогулок.

Я никогда не видел эту девушку, и не знаю, кто она. Знаю только, что она такая же, как я — ей часто не спится по ночам.

Мне всегда радостно ее видеть. Я никогда не пытался выяснить, кто она, не шел за нею следом, не расспрашивал людей.

Странным образом она была моей, и мне всегда было спокойно и радостно это понимать. Я был уверен, что она очень красива, хотя даже не знал, какого цвета у нее волосы.

Девушка с фонарем давно ушла. Я спустился с акведука и размял ноги. Я пошел в Смертидею — навстречу золотому солнцу, которое принесет новости о Кипятке и его банде. Мы могли только смотреть и ждать.

Природа зашевелилась. Я заметил фермера, собирающегося доить коров. Он тоже увидел меня и помахал рукой. На нем была смешная шляпа.

Стали кричать перухи. Их трубное кукареканье слышалось далеко и громко. Я пришел в Смертидею перед самым рассветом.

Напротив Смертидеи стучали по земле клювами два белых цыпленка, забредших сюда с какой-то фермы. Они внимательно посмотрели на меня и улетели. Цыплята совсем недавно вылупились. Это было видно по тому, что крыльями они махали не так, как настоящие птицы.

После вкусного завтрака, состоявшего из горячих пирожков, яичницы и бекона, в Смертидею явился пьяный Кипяток со своей пьяной бандой, и все началось.

— Очень вкусный завтрак, — сказал Фред Полин.

— Спасибо.

Маргарет не было. Я не знал, куда она подевалась. Полин, однако, была здесь. Она хорошо выглядела в красивом платье.

Потом зазвенел дверной звонок. Старый Чак сказал, что слышит чьи-то голоса, хотя это было невозможно — расслышать голоса с такого большого расстояния.

— Я открою, — сказал Эл. Он встал, вышел из кухни и пошел в гостиную по коридору, который проходит под рекой.

— Кто это может быть? — сказал Чарли. Чарли явно знал, кто это, судя по тому, что он положил на стол вилку и отодвинул тарелку.

Завтрак закончился.

Через несколько минут вернулся Эл. Вид у него был странный и растерянный.

— Это Кипяток, — сказал он. — Он хочет тебя видеть, Чарли. Он всех хочет видеть.

Теперь у всех вид стал странный и растерянный.

Мы встали и по коридору, который проходит под рекой, вошли в гостиную с той стороны, гда висела картина Полин.

Мы вышли к переднему входу в Смертидею, где нас ждал Кипяток — пьяный.

— Вы ребятки думаете, что вы что-то знаете о Смертидее. Вы ничего не знаете о Смертидее. Вы ничего не знаете о Смертидее, — сказал Кипяток, после чего раздался дикий хохот его банды, пьяной, как и он сам.

— Ни грамма. Вы все думаете, что вы на бале-маскараде, — после чего раздался дикий хохот его банды.

— Мы вам покажем, что такое настоящая Смертидея, — после чего раздался дикий хохот.

— Что ты знаешь из того, чего не знаем мы? — спросил Чарли.

— Сейчас мы вам покажем. Пустите нас в форельный питомник, и мы покажем вам кое-что интересное. Или вы боитесь узнать, что такое Смертидея? Что она значит на самом деле? В какое посмешище вы ее превратили? Вы все. И ты, Чарли, больше, чем все эти клоуны.

— Пошли, — сказал Чарли. — Покажи нам Смертидею.

Кипяток и вся его банда ввалились в Смертидею.

— Ну и дерьмо, — сказал один из них. Глаза у них были красными из-за дряни, которую они гнали и пили в таких количествах.

По металлическому мосту мы перешли маленькую реку, протекающую через гостиную и спустились в коридор, который вел в форельный питомник.

Один из кипятковской банды был так пьян, что свалился на пол, и другим пришлось его поднимать. Они почти волокли его за собой — так он был пьян. Он повторял снова и снова:

— Когда мы пойдем в Смертидею?

— Ты уже в Смертидее.

— Что это?

— Смертидея.

— А… А когда мы пойдем в Смертидею?

Маргарет нигде не было. Я шел рядом с Полин — на всякий случай, чтобы отгородить ее от Кипятка и его шпаны. Кипяток заметил ее и подошел ближе. Комбинезон на нем был в таком виде, словно его ни разу не стирали.

— Привет, Полин. — сказал он. — Что новенького?

— Ты слишком грязный, — ответила она.

Кипяток засмеялся.

— После вас придется мыть полы, — сказала она. — Где вы набрались этой гадости?

— Не надо так, — сказал Кипяток.

— А как надо? — сказала Полин. — Посмотри на себя.

Я подошел ближе, чтобы отгородить ее от Кипятка, пришлось фактически влезть между ними. Полин была очень сердита. Я никогда раньше не видел, чтобы Полин сердилась. У нее был очень спокойный характер.

Кипяток снова засмеялся, потом отцепился от Полин и подошел к Чарли. Чарли тоже не обрадовался его обществу.

Странная процессия двигалась по коридору.

— Когда мы пойдем в Смертидею?

Форельный питомник в Смертидее был построен несколько лет назад, когда убили последнего тигра и сожгли его на этом месте. Мы построили форельный питомник точно на этом месте. Стены поднимались вокруг пепла.

Питомник небольшой, но спланирован очень удобно. Пруды и поддоны сделаны из арбузного сахара и камней, собранных далеко и уложенных по правилам этого далека.

Вода попадала в питомник из маленькой реки, которая потом в гостиной впадала в главную реку. Сахар использовался золотой и голубой.

В питомнике на дне прудов похоронено два человека. Если смотреть в воду сквозь мальков форели, можно увидеть, как они лежат там в своих стеклянных гробах и смотрят из-за стеклянных дверей. Они этого хотели, они это получили — оба были хранителями питомника и родственниками Чарли.

В Смертидее очень красивый плиточный пол; плитки в нем уложены с такой заботой, что почти превратились в музыку. Это замечательное место для танцев.

В питомнике стоит скульптура тигра. Тигр изображен в огне. А мы все на него смотрим.

— Ну вот, — сказал Чарли. — Расскажи нам о Смертидее. В самом деле, интересно, что ты имеешь в виду; ты столько лет твердишь, будто мы ничего не знаем о Смертидее, а у тебя есть ответы на все вопросы. Интересно послушать.

— ОК, — сказал Кипяток. — Вот что я вам скажу. Вы не знаете, что на самом деле происходит в Смертидее. Тигры знали о Смертидее больше, чем вы. Вы убили тигров, и сожгли последнего на этом месте.

— Вы не должны были этого делать. Нельзя было убивать тигров. Тигры были истиным смыслом Смертидеи. Без тигров нет Смертидеи; вы убили тигров, значит Смертидея исчезла, и с тех пор вы живете здесь, как кучка придурков. Я верну Смертидею. Мы вернем Смертидею. Я и моя банда. Я думал об этом много лет, и теперь мы это сделаем. Смертидея будет вновь.

Кипяток сунул руку в карман и достал оттуда нож.

— Зачем тебе нож, что ты собираешься делать? — спросил Чарли.

— Сейчас увидишь, — сказал Кипяток. Он вытащил лезвие. На вид оно было очень острым. — Вот что такое Смертидея, — сказал он, отрезал себе большой палец и бросил его в садок, полный только что вылупившихся мальков. Из руки потекла кровь и закапала на пол.

Вслед за этим вся кипятковская банда стала резать себе пальцы и бросать их там и здесь, пока кровь и пальцы не оказались повсюду.

Тот, который не знал, где он находится, спросил:

— Когда надо будет резать палец?

— Сейчас, — сказал ему кто-то.

Он отрезал себе палец, несмотря на то, что был так пьян. Он сделал это очень неловко, и кусок ногтя остался болтаться у него на руке.

— Зачем вы это сделали? — спросил Чарли.

— Это только начало, — сказал Кипяток. — Так на самом деле должна выглядеть Смертидея.

— Вы выглядите по-дурацки, — сказал Чарли. — Без пальцев.

— Это только начало, — сказал Кипяток. — Вперед, ребята. Режем носы.

— Хайль Смертидея! — воскликнули они и отрезали себе носы. Тот, который был так пьян, отрезал себе еще и ухо. Они брали носы в руки и разбрасывали их вокруг.

Один из них сунул нос Фреду в руку. Фред взял нос и бросил его парню в лицо.

Полин смотрела на все это не так, как любая другая женщина на ее месте. Она не высказывала ни страха, ни отвращения. Она только сердилась все больше и больше и больше. Лицо ее стало красным от гнева.

— Отлично, ребята. Режем уши.

— Хайль Смертидея! — Уши полетели вокруг; форельный питомник заливался кровью.

Тот, который был так пьян, забыл, что уже отрезал себе правое ухо, стал резать его опять и очень удивился, что не нашел ухо на месте.

— Где мое ухо? — сказал он. — Я не могу его отрезать.

Кипяток и его банда истекали кровью. Некоторые от потери крови слабели на глазах и садились на пол.

Кипяток еще стоял и резал себе на руках пальцы.

— Это Смертидея, — говорил он. — Бог ты мой. Это действительно Смертидея. — Наконец ему тоже пришлось сесть, чтобы он мог умереть от потери крови.

Теперь все они были на полу.

— Ты, наверное, думаешь, что ты что-то доказал, — сказал Чарли. — Я думаю, что ты не доказал ничего.

— Мы доказали Смертидею, — сказал Кипяток.

Полин неожиданно двинулась к выходу. Я догнал ее, скользя в крови и едва не падая.

— Что с тобой? — спросил я, не зная толком, что сказать. — Тебе чем-то помочь?

— Нет, — сказала она уже в дверях. — Я сейчас принесу тряпку и уберу всю эту грязь. — Когда она говорила грязь, она смотрела прямо на Кипятка.

Она вышла из питомника и скоро вернулась с тряпкой. Почти все были уже мертвы, кроме Кипятка. Он продолжал говорить о Смертидее.

— Видишь, мы это сделали, — сказал он.

Полин начала собирать тряпкой кровь и выжимать ее в ведро. Когда ведро почти целиком наполнилось кровью, Кипяток умер.

— Я Смертидея, — сказал он.

— Ты мудак, — сказала Полин.

И последнее, что увидел Кипяток, была Полин, стоящая над ним и выжимающая его кровь из тряпки в ведро.

— Ну вот, — сказал Чарли.

Невидящие глаза Кипятка пристально смотрели на статую тигра. В питомнике было много невидящих глаз.

— Н-да, — сказал Фред. — Я так и не понял, зачем все это.

— Не знаю, — скзал Чарли. — Думаю, им не стоило гнать виски из забытых вещей. Это была ошибка.

— Н-да.

Все присоединились к Полин и стали наводить порядок: вытирать кровь и уносить тела. Мы увозили их на тачке.

— Помоги мне скатить тачку с лестницы.

— Сейчас.

— Ага, спасибо.

Мы выкатывали тела наружу. Никто толком не знал, что с ними делать, кроме того, что никто не хотел, чтобы они оставались в Смертидее.

Пришли люди из города — узнать, что происходит. Когда мы выкатили последнее тело, собралось уже не меньше сотни человек.

— Что случилось? — спросил школьный учитель.

— Они погубили себя, — сказал Старый Чак.

— Где их пальцы и лица? — спросил док Эдвардс.

— Там в ведре, — сказал Старый Чак, — они отрезали их себе ножами. Никто не знает зачем.

— Что мы будем делать с телами? — спросил Фред. — Не класть же их в гробницы.

— Нет, — сказал Чарли. — Надо придумать что-то другое.

— Отвезите их в Забытые Дела, — сказала Полин. — Сожгите их. Сожгите их хижины. Сожгите и забудьте.

— Это хорошая идея, — сказал Чарли. — Возьмем телеги и отвезем их туда. Ужасно все это.

Мы сложили тела на телеги. К этому времени у Смертидеи собрались почти все, кто живет в арбузном сахаре. Все вместе мы двинулись к Забытым Делам.

Мы шли очень медленно. Со стороны мы казались процессией, медленно приближающейся к МОЖНО ПОТЕРЯТЬСЯ. Я шел рядом с Полин.

Теплое золотое солнце светило с неба на нас и на медленно приближающиеся Кучи Забытых Дел. Мы шли по рекам и мостам, мимо ферм и лугов, через сосновый лес и арбузные поля.

Кучи Забытых Дел были похожи на обломки не то гор, не то огромных машин и сверкали на солнце, словно золотые.

Толпа людей все больше проникалась почти праздничным настроением. Все чувствовали облегчение от того, что Кипяток и его банда умерли.

Дети начали собирать по обочинам цветы, и очень скоро в колонне было так много цветов, что она стала похожа на вазу, полную роз, нарциссов, маков и колокольчиков.

— Все кончено, — сказала Полин, затем, обернувшись, протянула руки и обняла меня по-дружески, словно подтверждая, что да, все кончилось. Я почувствовал прикосновение ее тела.

Тела Кипятка и его банды сложили в хижину и облили форельноарбузным маслом. Специально для этого мы привезли с собой целую бочку, и теперь все хижины были облиты форельноарбузным маслом.

Люди отступили назад, чтобы Чарли мог поджечь хижину, в которой были сложены тела, и в эту минуту из Забытых Дел, пританцовывая, появилась Маргарет.

— Привет, — сказала она. Она вела себя так, словно ничего не случилось, словно мы собрались здесь на пикник.

— Где ты была? — спросил Чарли, ошеломленно глядя на свежую, как огурец, Маргарет.

— В Забытых Делах, — сказала она. Я ушла совсем рано, еще до рассвета, чтобы собрать вещей. А в чем дело? Зачем вы сюда все пришли?

— Ты ничего не знаешь? — спросил Чарли.

— Нет, — сказала она.

— Ты видела Кипятка, когда проходила здесь утром?

— Нет, — сказала она. — Они все спали. А в чем дело? — Она огляделась по сторонам. — Где Кипяток?

— Даже не знаю, как тебе сказать, — проговорил Чарли. — Он умер, и вся его банда тоже.

— Умер? Ты, наверное, шутишь.

— Шучу? Нет, они явились в Смертидею несколько часов назад и убили себя в форельном питомнике. Мы привезли их тела, чтобы сжечь. Они устроили ужасную сцену.

— Не может быть, — сказала Маргарет. — Этого просто не может быть. Что за странные шутки?

— Это не шутка, — сказал Чарли.

Маргарет стала оглядываться по сторонам. Она видела почти всех. Она увидела меня, стоявшего рядом с Полин, подбежала и спросила:

— Это правда?

— Да.

— Зачем?

— Не знаю. Никто не знает. Они просто пришли в Смертидею и убили себя. Это для всех загадка.

— Не может быть, — сказала Маргарет. — Как они это сделали?

— Ножами.

— Не может быть, — сказала Маргарет. Она была потрясена и поражена. Она схватила меня за руку.

— Сейчас, сегодня? — проговорила она, ни к кому не обращаясь.

— Да.

Ее рука казалась холодной и неуклюжей в моей руке — так, словно пальцы стали слишком маленькими и не подходили ей больше. Я мог только смотреть на Маргарет — пропавшую в Забытых Делах сегодня утром.

Чарли достал шестидюймовую спичку и поджег хижину, в которой лежал Кипяток и тела его банды. Все отступили назад, пламя поднималось все выше и выше, разгораясь тем ровным красивым светом, которое всегда получается от форельноарбузного масла.

Потом Чарли поджег другие хижины, и они загорелись так ярко, что скоро жар стал нестерпимым, и нам пришлось отступать все дальше и дальше, пока мы не оказались в поле.

Час или больше мы смотрели, как исчезают в огне хижины. Чарли стоял и смотрел очень тихо. Кипяток был когда-то его братом.

Дети принялись бегать по полю. Им надоело смотреть на огонь. Сначала им было интересно, но потом детям надоело, и они решили заняться чем-то другим.

Полин сидела на траве. В свете пламени ее лицо выглядело умиротворенно. Вид у нее был такой, будто она только что родилась.

Я больше не держал Маргарет за руку, но после того, что произошло она так и не пришла в себя. Она в одиночестве сидела на траве, сжимая руки так, словно они были мертвыми.

Когда пламя постепенно погасло, из Забытых Дел подул сильный ветер и поднял пепел в воздух. Потом Фред стал зевать, так мне снилось.

Я проснулся и, лежа в кровати, стал рассматривать свой арбузный потолок — очень красивый потолок. Потом я задумался, который сейчас час. Мы с Фредом договорились встретиться во время ланча в городском кафе.

Я встал, вышел на крыльцо и с удовольствием потянулся, ощущая босыми ногами холодные камни и чувствуя, какие они далекие. Я посмотрел на серое солнце.

Река блестела еще не так ярко, как во время ланча; я спустился вниз, зачерпнул воды и плеснул себе в лицо, завершая работу пробуждения.

Мы с Фредом встретились в кафе. Он уже ждал меня там. С ним был док Эдвардс. Фред разглядывал меню.

— Привет, — сказал я.

— Здорово.

— Приветствую, — сказал док Эдвардс.

— Куда вы так спешили сегодня утром? — спросил я. — Вам явно не хватало лошади.

— Пожалуй. Я торопился на роды. Сегодня утром у нас появилась маленькая девочка.

— Здорово, — сказал я. — Кто же счастливый отец?

— Ты знаешь Рона?

— Ага. Его хижина рядом с обувной мастерской.

— Ага. Это Рон. У него теперь маленькая девочка.

— Вы просто пронеслись мимо меня. Я не знал, что вы способны развивать такую скорость.

— Да. Да.

— Как дела, Фред? — спросил я.

— Прекрасно. С утра хорошо поработалось. А ты чем занимался?

— Сажал цветы.

— Ты не работал над книгой?

— Нет, я посадил цветы, потом ненадолго вздремнул.

— Бездельник.

— Кстати, — сказал док Эдвардс. — Как движется книга?

— Движется понемногу.

— Это хорошо. А о чем она?

— Просто так, пишу как пишется: одно слово за другим.

— Понятно.

Подошла официантка и спросила, что мы будем есть на ланч.

— Что вы будете есть на ланч, мальчики? — спросила она. Она работала официанткой много лет. Когда-то молодая девушка, сейчас она уже не была молодой.

— У вас сегодня фирменное блюдо — котлеты? — спросил док Эдвардс.

— Да. Ешь котлеты в серый день, будешь серым, словно тень — такой у нас девиз, — сказала она.

Все засмеялись. Это была хорошая шутка.

— Я возьму котлеты, — сказал Фред.

— А вы? — спросила официантка. — Тоже котлеты?

— Да, мне котлеты, — сказал я.

— Три порции котлет, — сказала официантка.

После ланча док Эдвардс сказал, что ему пора — нужно навестить жену Рона с ребенком и убедиться, что у них все в порядке.

— До встречи, — сказал он.

Мы с Фредом решили выпить по чашке кофе. Фред бросил себе в кофе два куска арбузного сахара.

— Как Маргарет? — спросил он. — Ты видел ее или слышал что-нибудь?

— Нет, — сказал я. — Я же тебе говорил утром.

— Она очень переживает из-за вас с Полин, — сказал Фред. — Ей трудно с этим примириться. Я разговаривал вчера с ее братом. Он сказал, что у нее разбито сердце.

— Ничем не могу помочь, — сказал я.

— За что ты на нее сердишься? — спросил Фред. — Все кроме меня и Полин думают, что у нее были какие-то дела с Кипятком — неужели ты тоже? Нет же доказательств. Да и вообще это не имеет никакого смысла. Это просто совпадение. Неужели ты веришь, будто ее могло что-то связывать с Кипятком?

— Я не знаю, — сказал я.

Фред пожал плечами и стал пить кофе. Подошла официантка и спросила, не хотим ли мы на десерт яблочного пирога.

— Сегодня очень вкусный яблочный пирог, — сказала она.

— Я бы взял кусочек, — сказал Фред.

— А вы?

— Нет, — сказал я.

— Ладно, мне пора на работу, — сказал Фред. — Пресс зовет. Ты что будешь делать?

— Наверное, писать, — сказал я. — Поработаю над книгой.

— Это серьезно, — сказал Фред. — Книга будет о погоде, как говорил школьный учитель?

— Нет, не о погоде.

— Это хорошо, — сказал Фред. — Не очень-то мне хочется читать книгу о погоде.

— Ты когда-нибудь вообще читал книги? — спросил я.

— Нет, — сказал Фред, — не читал, но не думаю, что мне захочется начинать с облаков.

Фред ушел на Арбузные Дела, а я сперва двинулся к себе в хижину, чтобы немного пописать, но потом передумал. Я не знал, чем мне заняться.

Можно было пойти в Смертидею и поговорить с Чарли об одной мысли, которая пришла мне в голову; можно было найти Полин и заняться с ней любовью; можно было пойти к Статуе Зеркал и посидеть там немного.

Что я и сделал.

В Статуе Зеркал отражается все — для этого нужно долго стоять перед нею и не думать ни о чем, кроме зеркал, но надо быть осторожным и ничего у зеркал не просить. Иначе это произойдет.

Прошло около часа, прежде чем я смог освободить свое сознание. Некоторые люди никогда ничего не видят в Статуе Зеркал, даже себя.

Потом я увидел Смертидею, город, Забытые Дела, реки, поля, сосновый лес, стадион и Арбузные Дела.

Я видел Старого Чака на парадном крыльце Смертидеи. Он чесал голову, а Чарли был в кухне и мазал масло на кусок жареного хлеба.

По улице, выйдя из хижины Рона, шел док Эдвардс; за ним бежала собака и обнюхивала следы. У одного из следов собака остановилась и принялась махать над ним хвостом. Этот след определенно понравился собаке.

У ворот в Забытые Дела кучами золы лежали хижины Кипятка и его банды. В золе копалась птица, что-то разыскивая. Птица не нашла то, что искала, но ей надоело копаться, и она улетела.

Я видел Полин, идущую сквозь сосновый лес к моей хижине. Она несла картину. Это был сюрприз для меня.

Я видел детей, играющих на стадионе в бейсбол. Один из детей очень точно отбил мяч и заработал сразу несколько очков. Он сделал пять ударов подряд.

Я видел, как Фред командует бригадой, которая делает из арбузного сахара золотые доски. Он говорил кому-то, чтобы тот осторожнее держался за конец доски.

Я видел, как Маргарет взбирается на яблоню, растущую рядом с ее хижиной. Она плакала, и на шее у нее болтался длинный шарф. Она взяла в руки свободный конец шарфа и привязала его к ветке, усыпанной молодыми яблоками. Она ступила с ветки и осталась в воздухе.

Я больше не смотрел на Статую Зеркал. На сегодня я увидел достаточно. Я сел на кушетку у реки и уставился на дно глубокой заводи, которая была в этом месте. Маргарет умерла.

На поверхности воды образовалась воронка; она очистила заводь до самого дна, и я увидел, как прямо на меня смотрит Старая Бабушка Форель со смертидейным колокольчиком на нижней губе.

Получается, она поднялась вверх по течению от того места, где устанавливали гробницу. Это очень долгий путь для старой форели. Значит, она двинулась сразу после того, как я ушел.

Старая Бабушка Форель не сводила с меня глаз. Она не шевелилась и смотрела прямо на меня точно так же, как совсем недавно у гробницы, которую опускали в реку.

На воде образовалась новая воронка, и я перестал видеть Старую Бабушку Форель. Когда заводь вновь очистилась, Старой Бабушки Форели больше не было. Я пристально смотрел на то место в реке, где только что ее видел. Теперь оно было пустым, как комната.

Я пошел к Фреду на Арбузные Дела. Он очень удивился, увидев меня второй раз на этом же месте.

— Привет, — сказал он, поднимая голову от золотой доски, которую он зачем-то рассматривал. — Что хорошего?

— Маргарет, — сказал я.

— Ты ее видел?

— Да.

— Что случилось?

— Она умерла. Я видел ее в Статуе Зеркал. Она повесилась на яблоне на своем голубом шарфе.

Фред опустил доску. Он закусил губу и провел рукой по волосам.

— Когда это произошло?

— Только что. Еще никто не знает.

Фред покачал головой.

— Надо сказать ее брату.

— Где он?

— Помогает фермеру укладывать крышу на амбаре. Пойдем.

Фред сказал своей бригаде, что на сегодня работа закончена. Они были очень рады тому, что Фред им это сказал.

— Спасибо, босс, — сказали они.

Мы ушли с Арбузных Дел, и вид у Фреда был очень усталый.

Серое солнце светило бледным светом. Поднялся ветер, и пока мы шли к амбару, он заставлял шелестеть и двигаться все, что может это делать.

— Почему она повесилась? — сказал Фред. — Зачем она это сделала? Она была такая молодая. Такая молодая.

— Я не знаю, — сказал я. — Я не знаю, почему она повесилась.

— Это ужасно, — сказал Фред. — Я все время об этом думаю. Ты хоть что-нибудь понимаешь, а? Ты так ее и не видел?

— Нет, я смотрел в Статую Зеркал, когда она повесилась. Она мертвая.

Брат Маргарет сидел на крыше амбара и прибивал гвоздями арбузную дранку, фермер взбирался по лестнице, чтобы принести ему новую кипу дранки.

Ее брат заметил нас, когда мы были еще далеко; он поднялся во весь рост и замахал руками.

— Плохо все это, — сказал Фред.

— Привет, ребята, — прокричал ее брат.

— Каким ветром вас сюда занесло? — прокричал фермер.

Мы помахали им в ответ, но не стали ничего говорить, пока не подошли ближе.

— Как дела? — говорил фермер, пожимая нам руки. — Что вы делаете в наших краях?

Брат Маргарет спустился по лестнице вниз.

— Привет, — сказал он, пожимая нам руки, и замолчал, ожидая, когда мы что-нибудь скажем. Мы ничего не говорили, и они сразу догадались, что что-то не так.

Фред возил по земле ботинком. Правым ботинком он нарисовал на земле дугу, а левым ее стер. Это заняло несколько секунд.

— Что случилось? — спросил фермер.

— Да, что случилось? — спросил ее брат.

— Маргарет, — сказал Фред.

— Что с Маргарет? — спросил ее брат. — Говорите.

— Она умерла.

— Как это случилось?

— Она повесилась.

Несколько секунд брат Маргарет стоял, глядя прямо перед собой. Глаза его затуманились. Никто ничего не говорил. Фред нарисовал в пыли еще одну дугу и стер ее.

— Это к лучшему, — сказал наконец брат Маргарет. — Никто не виноват. У нее было разбито сердце.

Мы пошли за телом. Фермер остался. Он сказал, что пошел бы с нами, если бы не нужно было доить коров. Ветер подул сильнее и сбросил с крыши несколько листов дранки.

Тело Маргарет висело на яблоне, росшей перед хижиной, и качалось на ветру. Шея вывернулась под неестественным углом, а лицо стало такого цвета, какой бывает смерть.

Фред залез на дерево, перерезал ножом шарф, и мы с братом Маргарет осторожно опустили тело на землю. Потом ее брат поднял тело, отнес в хижину и положил на кровать.

Мы стояли рядом.

— Нужно отнести ее в Смертидею, — сказал Фред. — Она должна быть там.

Впервые с тех пор, как мы сказали брату Маргарет о ее смерти, с его лица чуть сошло напряжение.

Он подошел к большому шкафу, стоявщему у окна, и достал оттуда ожерелье из маленьких металлических форелей. Он поднял ей голову и защелкнул застежку на ожерелье. Он убрал ей волосы с глаз.

Потом мы завернули тело в простыню, по краю которой была вывязана крючком Смертидея в одной из своих долгих форм. Одна нога осталась торчать наружу. Пальцы на ноге были на вид холодными и мягкими.

Мы принесли Маргарет в Смертидею. Все уже откуда-то знали о ее смерти и теперь дожидались нас. Они собрались на парадном крыльце.

Полин сбежала ко мне по лестнице. Щеки ее были мокрыми от слез.

— Почему? — сказала она. — Почему?

Я обнял ее за плечи — это все, что я мог сделать.

— Не знаю, — сказал я.

Брат Маргарет поднялся по лестнице в Смертидею, держа на руках ее тело. Чарли открыл перед ним дверь.

— Подождите, сейчас я открою дверь.

— Спасибо, — сказал ее брат. — Куда ее положить?

— На дальнюю кушетку в форельном питомнике. — сказал Чарли. — Туда всегда кладут мертвых.

— Я не помню, как туда идти, — сказал ее брат. — Я тут давно не был.

— Я покажу. Идите за мной. — сказал Чарли.

— Спасибо.

Они ушли в форельный питомник. Фред пошел с ними, и Старый Чак, и Эл, и Билл. Я остался стоять, по-прежнему обнимая Полин. Она все еще плакала. Кажется, она по-настоящему любила Маргарет.

Мы с Полин пошли вдоль реки, которая текла в гостиной. Солнце уже садилось. Завтра солнце будет черным беззвучным. Ночь будет продолжаться, но перестанут светить звезды, будет тепло, как днем, и все станет беззвучным.

— Это ужасно, — сказала Полин. — Мне очень плохо. Почему она это сделала? Это из-за меня, потому что я люблю тебя?

— Нет, — сказал я. — Никто ни в чем не виноват. Так иногда случается.

— Мы были такими хорошими подругами. Мы были, как сестры. Мне страшно подумать, что это из-за меня.

— Не надо, — сказал я.

Обед в Смертидее этим вечером был тихим. Брат Маргарет остался обедать с нами. Его пригласил Чарли.

Эл снова приготовил морковь. Он пожарил ее с грибами и залил соусом из арбузного сахара и специй. Был еще горячий хлеб только что из печки, сладкое масло и холодное, как лед, молоко.

Примерно посередине обеда Фред стал говорить о чем-то, что показалось сначала важным, но потом он передумал и стал снова жевать морковь.

После обеда все собрались в гостиной, и тогда было решено провести похороны завтра утром, несмотря на то, что будет темно, не будет звуков, и все придется делать в молчании.

— Если вы не возражаете, — сказал Чарли брату Маргарет, — мы похороним ее в новой гробнице, которую только что установили. Ее сегодня кончили монтировать.

— Это было бы хорошо, — сказал ее брат.

— Будет темно, и не будет звуков, но я думаю, мы сделаем все, как надо.

— Да, — сказал ее брат.

— Фред, сходи в город и скажи людям о похоронах, ладно? Может, кто-то захочет прийти. И предупреди Похоронную Команду. И еще нужны цветы.

— Конечно, Чарли. Я все сделаю.

— У нас есть обычай: если человек умирает, мы замуровываем комнату, в которой он жил. — сказал Чарли.

— Что это значит? — спросил брат Маргарет.

— Мы закладываем дверь кирпичами и закрываем комнату навсегда.

— Да, понятно.

Полин, брат Маргарет, Чарли, Билл, который нес кирпичи, и я подошли к комнате Маргарет. Чарли открыл дверь.

Полин несла фонарь. Она поставила его на стол, потом длинной арбузной спичкой зажгла фонарь, который был здесь раньше.

В комнате стало два света.

Комната была заполнена вещами из Забытых Дел. Куда ни посмотришь, везде было что-нибудь забытое, одна забытая вещь стояла на другой.

Чарли покачал головой.

— Здесь слишком много забытых вещей. И никто ничего о них не знает, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Брат Маргарет вздохнул.

— Вы хотите взять что-нибудь с собой? — спросил Чарли.

Ее брат очень внимательно и очень печально оглядел комнату, потом покачал головой.

— Нет, замуровывайте как есть.

Мы вышли за дверь, и Билл начал класть кирпичи. Некоторое время мы наблюдали. В глазах Полин стояли слезы.

— Пожалуйста, оставайтесь у нас ночевать, — сказал Чарли.

— Спасибо, — сказал брат Маргарет.

— Я покажу вам вашу комнату. Спокойной ночи, — сказал Чарли всем. Он ушел вместе с ее братом. По пути он ему что-то говорил.

— Пойдем, Полин, — сказал я.

— Да, милый.

— Наверное, тебе лучше ночевать у меня.

— Да, — сказала она.

Мы оставили Билла укладывать кирпичи. Это были арбузные кирпичи, сделанные из черного беззвучного сахара. Когда он их клал, они не издавали звуков. Кирпичи навсегда спрячут забытые вещи.

Мы с Полин вошли ко мне в комнату. Мы разделись и легли в постель. Она раздевалась первая, а я смотрел.

— Ты не будешь тушить фонарь? — спросила она, приподнявшись на локте, когда я ложился в кровать.

Ее грудь ничего не закрывало. Соски были напряжены. Они были почти такого же цвета, как ее губы. Они казались очень красивыми в свете фонаря. Глаза у нее были красными от слез. Она выглядела усталой.

— Нет, — сказал я.

Она опустила голову на подушку и слабо улыбнулась. Улыбка была такого же цвета, как соски.

— Нет, — сказал я.

Через некоторое время Полин спала, а я, как обычно, не мог уснуть. Она лежала рядом со мной — теплая и сладко пахла. Ее тело призывало меня заснуть так, словно это был духовой оркестр. Я долго лежал рядом с ней, потом встал и отправился на одну из своих ночных прогулок.

Я стоял одетый, и смотрел на спящую Полин. Странно, как крепко спала Полин с тех пор, как мы стали близки друг другу — потому что Полин была той девушкой, которая гуляла по ночам с фонарем. Полин была девушкой, о которой я всегда думал, когда бродил по дорогам, останавливаясь у мостов, рек и деревьев в сосновом лесу.

У нее были светлые волосы, и теперь она спала.

После того, как мы стали близки, она перестала гулять по ночам, а я нет. Мне очень нужны эти долгие ночные прогулки.

Я вошел в форельный питомник и долго стоял, глядя на холодное некрасивое тело, которым теперь стала Маргарет. Она лежала на кушетке, а вокруг горели фонари. Форели трудно было уснуть.

В садке, у края которого, освещая лицо Маргарет, горели фонари, крутилось несколько мелких рыбешек. Я долго, наверное несколько часов, смотрел на рыбешек, пока они все не уснули. Теперь они стали похожи на Маргарет.

Мы проснулись примерно за час до восхода солнца, собираясь пораньше позавтракать. Когда солнце поднимется над краем нашего мира, тьма продолжится, и исчезнут звуки. У всех пропадут голоса. Если уронить что-то на пол, оно упадет беззвучно. Затихнут реки.

— Сегодня будет длинный день, — сказала Полин, натягивая на себя платье и поправляя вырез на длинной тонкой шее.

На завтрак были ветчина, яйца, жареная картошка и тосты. Полин готовила, и я предложил ей помочь.

— Давай, буду что-нибудь делать, — сказал я.

— Не надо, — сказала она, — я справлюсь сама, но все равно спасибо.

— Пожалуйста.

Мы завтракали все вместе, включая брата Маргарет. Он сидел рядом с Чарли.

— Вкусная ветчина, — сказал Фред.

— Похороны будут утром, — сказал Чарли. — Все знают, кто что должен делать, а если произойдет что-нибудь непредвиденное, будем писать записки. У нас осталось еще несколько минут звука.

— Гмммм — ветчина вкусная, — сказал Фред.

Мы с Полин были в кухне и разговариавли, вогда взошло солнце. Она мыла посуду, я вытирал. Я вытирал сковородку, а она мыла кофейные чашки.

— Сегодня мне немного лучше, — сказала она.

— Это хорошо, — сказал я.

— Как ты спал?

— Как обычно.

— Мне приснился плохой сон. Надеюсь, я тебя не разбудила.

— Нет.

— Вчерашний шок был ужасный. Я не знаю. Я представить не могла, что все так обернется, но так вышло, и мы ничего уже не можем сделать.

— Да, — сказал я. — Придется примириться.

Полин обернулась ко мне и сказала:

— Я думаю, похороны бу…

Маргарет одели в саван, сделанный из арбузного сахара и украшенный светящимся бисером, чтобы свет всегда поднимался из ее гробницы ночами и в темные беззвучные дни. Как этот.

Все было готово. Мы бродили по Смертидее среди фонарей и тишины, дожидаясь, пока придут люди из города.

Они пришли. Тридцать или сорок человек, включая редактора газеты. Газета выходит раз в год. Школьный учитель и док Эдвардс тоже были здесь, и мы начали похороны.

Маргарет несли на шите, сделанном из соснового дерева и выложенном стеклышками и мелкими далекими камнями; мы всегда носим на нем мертвых.

Освещая дорогу фонарями и факелами, мы вынесли ее тело из форельного питомника, пронесли по гостиной, через дверь, на крыльцо и вниз по ступеням Смертидеи.

В полной тишине процесия медленно двигалась по дороге к новой гробнице, которая будет теперь принадлежать Маргарет; я только вчера смотрел, как устанавливают эту гробницу, как выравнивают последние штрихи — для Маргарет. Солнце поднималось выше, становилось теплее. Не слышно было ничего, даже шагов.

Похоронная Команда уже ждала. Шахта была готова, и, увидев нас, они включили насос.

Мы передали Похоронной Команде тело, и они стали медленно опускать его в гробницу. У них был большой опыт в таких делах. Они пронесли тело по шахте и положили в гробницу. Потом закрыли стеклянную дверь и начали ее запечатывать.

Полин, Чарли, Фред, Старый Чак и я стояли маленькой группой и наблюдали за работой. Полин держала меня за руку. Подошел брат Маргарет и встал рядом.

Похоронная команда запечатала дверь, потом выключила насос и открутила шланги от шахты.

Затем они хлестнули лошадей канатами, свисавшими с похожей на виселицу рамы, на которой держалась шахта. Такие же канаты крепились на этой раме-виселице, чтобы удерживать саму шахту.

С их помошью шахту вытаскивали из воды.

Лошади дернули, шахту вытолкнуло со дна реки, подтянуло к берегу, и теперь она наполовину плавала, наполовину висела на раме-виселице.

Похоронная команда и лошади выглядели усталыми. Все делалось в полной тишине. Ни лошади, ни рабочие, ни шахта, ни река, ни наблюдатели не издали ни звука.

Мы смотрели на свет, которым светилась Маргарет — свет, поднимавшийся от мерцающей вышивки ее савана. Мы стали бросать в воду цветы и они поплыли над гробницей.

Над светом, который шел от Маргарет, проплывали цветы: розы, нарциссы, маки и колокольчики.

У нас есть обычай: после похорон в форельном питомнике устраивается бал. Собираются все, играет оркестр, и люди танцуют. Больше всего мы любим вальс.

После похорон мы вернулись в Смертидею и стали готовиться к балу. Форельный питомник празднично украсили, и осталось время, чтобы отдохнуть перед балом.

Все делалось в тишине. Чарли надел новый комбинезон. Фред потратил полчаса на то, чтобы уложить волосы, Полин достала туфли на высоких каблуках.

Нельзя было начинать бал, пока не появились звуки, пока оркестр не мог играть, а мы под музыку — танцевать вальс.

Обед Полин и Эл готовили вместе, чтобы мы могли поесть пораньше. Погода стояла очень жаркая, поэтому они решили приготовить что-нибудь легкое. На обед был картофельный салат, в котором почему-то оказалось много морковки.

Примерно за полчаса до заката на бал стали приходить люди из города. Мы забирали у них плащи, шляпы и вели гостей в форельный питомник.

Все были в хорошем расположении духа. Музыканты достали инструменты и ждали захода солнца.

Осталось несколько минут. Все терпеливо ждали. Зал сиял в свете фонарей. Форель плавала в своих садках и прудах. Танцевать мы будем вокруг нее.

Полин была прекрасна. Чарли очень шел новый комбинезон. Не знаю почему, но волосы Фреда выглядели так, будто он их вообще не причесывал.

Музыканты подняли инструменты. Все было готово. Осталось несколько секунд, написал я.