Конечно, Юлиан был несправедлив ко всем этим людям. Он и сам понимал, что злиться на них не стоит. В конце концов, они всего лишь делали свое дело, и, кстати, не зря старались: вокруг действительно царило праздничное настроение. Всюду, куда ни посмотришь, сверкали цветные огни, улыбались люди; веселые голоса перемежались с громкой музыкой; несколько мелодий наперебой рвались из дюжины динамиков, силясь пере­крыть одна другую.

Нет, с посетителями этой ярмарочной площади все было в порядке. Не вписывался в общее настроение только он, Юлиан. И даже знал почему.

Мальчик свернул с пути, чтобы не столкнуться с какой-то парочкой — они шли рука об руку, излучая эту нестерпимую для него радость, — засунул руки по­глубже в карманы, а потом пнул подвернувшуюся под ноги банку из-под колы. Пустые банки тем и хороши, что на них можно сорвать зло — ведь они не ответят тебе тем же. А Юлиана просто распирало от злости. Он-то рассчитывал, что праздничная сутолока поможет ему успокоиться или хотя бы отвлечься, но ничего не вышло. Напротив, он только что понял: хуже нет, чем очутиться среди беззаботных, веселых людей, когда у самого кошки скребут на душе. Нет, идея прийти сюда была не самая лучшая. Его привлекли яркие огни и музыка, но совершенно напрасно. Тем более что он никогда не питал пристрастия к таким развлечениям. Теперь Юлиан ненавидел всех этих людей за то, что ему здесь стало еще хуже, а ведь это было не только несправедливо, но и вызывало угрызения совести, что в свою очередь еще больше портило настроение.

Он был очень расстроен. Эти проклятые репортеры вечно все переврут — если вообще тебя выслушают, — а то и напишут отсебятину! А отец всегда так: толком не разобравшись, сразу начинает орать. И потом... Нет, об этом он сейчас вспоминать не хотел. Еще будет время, когда он вернется домой и скандал пойдет по второму кругу. В том, что так и случится, Юлиан не сомневался. Ведь он знал своего отца не первый день.

Вообще-то он даже ладил с ним, и гораздо лучше, чем большинство его школьных товарищей со своими отцами. Но бывали дни, когда он торопил окончание каникул, лишь бы скорее вернуться в интернат. Сегодня как раз и был один из таких дней.

Он пнул еще одну банку, но промахнулся и ушиб большой палец так, что слезы выступили на глаза. Мальчик вскрикнул и чуть не запрыгал на одной ноге. И разъярился еще сильнее, услышав за спиной злорадный смешок.

Он резко обернулся, встретил широкую ухмылку и почувствовал, как сжимаются его кулаки. Но сдержался и не замахнулся в эту наглую рожу, потому что противник был не только шире его в плечах, но и выше на целую голову.

А кроме того, гнев Юлиана внезапно куда-то испарился, как не бывало. Его смутило то, что противника совсем не задела такая ярость. Даже наоборот: улыбка незнако­мого подростка стала еще радостнее.

— Ничего смешного! — фыркнул Юлиан и отступил на шаг, потому что тот, тихо посмеиваясь, двинулся в его сторону.

Парень был действительно рослый и сильный. Под старой хлопчатобумажной рубашкой бугрились мышцы — почти как у заправского боксера. У него было грубоватое, но симпатичное лицо и светлые, подстриженные ежиком волосы.

— Да я не смеюсь, — с улыбкой сказал белобрысый. Он остановился и смерил Юлиана с головы до ног долгим, полным любопытства взглядом. — А ты кто?

Юлиан не ответил, враждебно глядя на него в упор.

— Я за тобой уже давно наблюдаю, — продолжал бе­лобрысый. — У тебя что-то случилось?

Юлиан отмалчивался, но это не остановило незна­комца, он приблизился еще на шаг и все так же радостно продолжал допрос:

— Так что же случилось? Поссорился? С родителями?

Юлиан продолжал молчать, но белобрысый почему-то воспринял его молчание как подтверждение и продолжал:

— И ты сбежал?

— Нет, — ответил Юлиан. Но тут же поправился: — Или, наверное, да. Но не так, как ты думаешь.

— Хочешь сказать, ты просто вышел прогуляться, чтобы голова проветрилась, — сказал белобрысый. — Ты не собирался удирать, так ведь? Я имею в виду, побега ты не замышлял.

Юлиан не был уверен, что правильно его понимает. Но на всякий случай кивнул.

— И правильно. Это только в кино хорошо получается и в книжках. На самом деле полиция поймает тебя самое позднее через два дня и отправит домой, а то еще засунет в приемник-распределитель. — Он достал из кармана пачку сигарет и протянул Юлиану: — Хочешь?

— Нет. — Юлиан помотал головой. Он уже курил од­нажды, полгода тому назад, в порядке испытания на мужество. Вкус у той сигареты — первой и пока что единственной в его жизни — был отвратительный, и его затошнило. — Меня зовут Юлиан.

— Юлиан? — Белобрысый щелкнул дешевой пласти­ковой зажигалкой. Его лицо озарилось красным светом, и на миг в нем промелькнуло что-то жуткое, почти нечеловеческое — такие лица бывают у призраков из папье-маше в комнатах страха. Он сделал глубокую за­тяжку, закашлялся, сощурил глаз и еще раз переспро­сил: — Юлиан? Как сын Леннона?

— Точно, — сдержанно подтвердил Юлиан. Ему не хо­телось разговаривать с этим парнем. Вернее, ни с кем не хотелось разговаривать. Но тот намеренно не замечал его настроения.

— А меня зовут Рогер, — сказал белобрысый и выпус­тил в сторону Юлиана облако вонючего сигаретного дыма. Он произнес не «Роджер», а именно «Рогер». Должно быть, это имеет для него особенное значение, подумал Юлиан. Он уже знал таких типов: они готовы расплющить тебе нос, если после второго предупреждения ты все еще путаешь их имя.

— Рад познакомиться, — буркнул Юлиан. Он отмахнулся, отгоняя от лица дым, и демонстративно закаш­лялся — не добившись этим ничего, кроме еще более широкой ухмылки Рогера. Мальчик повернулся и зашагал прочь, но успел сделать ровно два шага. На третьем Рогер через букву «г» преградил ему путь. Юлиан остановился.

— Чего тебе надо? — спросил он. — Отстань от меня.

— Я хотел только поговорить с тобой, — сказал Рогер. — Мне показалось, что тебе бы это не повредило. Выгово­риться иногда помогает, почти всем.

— А может, я не хочу, — ощетинился Юлиан.

Рогер ответил на это еще одной наглой ухмылкой, и Юлиан впервые почувствовал, как в нем тихо поднимается страх перед этим рослым крепышом.

— Отстань, — сказал он, от испуга чуть запальчивее, чем следовало, и сделал шаг к Рогеру.

Тот не шелохнулся, и Юлиану пришлось снова ос­тановиться.

Легкий испуг перерос в настоящий страх. А ведь Рогер не сделал ровным счетом ничего угрожающего. В его глазах поблескивала насмешка, но она была скорее дружелюбной, да и в позе его не выражалось никакой угрозы. Но нетрудно было представить, что он мог бы сделать, если б захотел.

Юлиан же не отличался силой, большинство его ро­весников выглядело покрепче. Он был довольно высоким мальчиком и очень уж стройным, если не сказать то­неньким. В первые школьные годы ему доставалось больше синяков, чем другим. После нескольких попыток дать сдачи — все они кончились плачевно — он постепенно научился избегать драк и вообще всяких споров, а в интернате развил это умение до совершенства.

Но тут у него не было выхода. Юлиан только теперь заметил, что забрел в переулок между ярмарочными киосками и очутился далеко от общей сутолоки, так что уже не мог рассчитывать на чью-либо помощь. А Рогер не производил впечатления человека, на которого можно подействовать уговорами.

— Тебе что, больше нечего делать, стоишь тут и пя­лишься на людей? — спросил Юлиан.

Но и этот вызывающий вопрос не вывел Рогера из равновесия, он только шире ухмыльнулся.

— Нечего, — подтвердил он и засмеялся, заметив рас­терянность Юлиана. — Нет, правда нечего. Вот уже не­сколько дней. И похоже, еще какое-то время придется побездельничать.

Он вздохнул, снова поднес сигарету ко рту, но сле­дующей затяжки так и не сделал, бросил сигарету на землю и загасил ее своим тяжелым башмаком.

— Действительно, такая зараза, — сказал он и закаш­лял. — У нас здесь павильон, знаешь? И неплохой, можешь мне поверить. Но мой старик что-то не поладил с инспекцией. Отказался соблюдать какие-то дурацкие пра­вила техники безопасности. И они прикрыли нашу ла­вочку. Насколько я знаю моего старика и его железобетонный характер, лавочка еще долго простоит прикры­той. — Он развел руками: — Так что слоняюсь без дела. Ну, и пялюсь на людей. — С этими словами он подмиг­нул. — А у тебя какие проблемы?

— Никаких. — Юлиан отвел взгляд. — Поругался с отцом, только и всего.

— Я понимаю, — Рогер кивнул, — тебе не хочется об этом говорить.

— Не хочется, — буркнул Юлиан.

— Ну и ладно, — согласился Рогер. Лицо его вдруг просияло, как будто в голову ему пришла счастливая мысль. — Эй! А не побездельничать ли нам вместе, как ты на это смотришь?

Юлиан против воли рассмеялся, и через секунду они с облегчением смеялись оба. Впервые за последние не­сколько часов Юлиана отпустило чувство безысходности, погнавшее его прочь из дома, хотя он знал, что себе же делает хуже. Уже за одно освобождение от этого мучи­тельного чувства он был благодарен Рогеру.

— Ну? — позвал Рогер. — Идем?

Юлиан медлил. Время у него вообще-то было. Все равно отца сейчас нет в отеле, и до конца представления пройдет не меньше двух часов, а то и больше, потому что потом отец обычно отправляется выпить с коллега­ми-артистами или смотрит их выступления.

— У меня нет денег, — сказал он. — Ведь я просто вышел из дома...

Рогер перебил его:

— А зачем тебе деньги? Я же здесь работаю, ты забыл? Думаешь, я здесь куда-нибудь покупаю билеты? — Он засмеялся. — Кроме того, я собираюсь показать тебе такое, чего ни за какие деньги не увидишь. — Он смотрел на Юлиана с ожиданием. — Ну, что?

Юлиан какое-то мгновение колебался, потом пожал плечами и сказал:

— Почему бы нет?

— Я и говорю, — улыбнулся Рогер и хлопнул Юлиана по плечу так, что тот покачнулся.

Они вышли из переулочка, и Рогер сдержал обещание: в следующие полтора или два часа они покатались на дюжине каруселей, на автоскутере, на турбокачелях и «гусеницах», постранствовали по стеклянному лабиринту, побывали в трехмерном кино и в симуляторе космического корабля, который за несколько мгновений успевал слетать на Марс и вернуться на Землю. В руках у Рогера, как по волшебству, откуда-то взялось две порции сахарной ваты, потом по банке колы на каждого и даже пакетик жареной картошки, которая, правда, отдавала прогорклым жиром. В конце концов щедрость Рогера начала угнетать Юлиана, ведь он не мог отплатить ему тем же, но, когда Юлиан заикнулся об этом, Рогер с такой решимостью ответил: «Какая чепуха!», что Юлиан сразу успокоился.

Под конец они попали на аттракцион, про который Юлиан даже не слыхал: Лукас-силомер. Это было простое и довольно обветшавшее устройство из колоды с кожаной обивкой на четырех пружинах, взятых, похоже, от ло­комотива. При колоде высился столбик метра в три с отметками: сосунок, малосильный, хвастунишка, молодец, силач и геркулес, а на самом верху висел маленький ржавый колокольчик.

Рогер перемолвился словом с хозяином аттракциона, потом отступил назад и молча взялся за тяжелый молот. Юлиан видел, как на взмахе напряглись его мускулы под рубашкой, и на миг его охватила зависть. Но он тут же застыдился этого чувства.

Рогер с размаху ударил молотом по колоде. Противовес подскочил вверх, словно пущенный из лука, и задел колокольчик наверху. Вокруг зааплодировали, и Рогер, широко улыбаясь, обернулся к Юлиану.

— Вот, — сказал он, протягивая ему молот. — Попробуй и ты.

Юлиан только взялся за молот — и тут же резко откинулся назад. Молот оказался таким тяжелым, что заскользил из рук и чуть не упал на ноги. Позади кто-то засмеялся.

Юлиан нагнулся и снова поднял молот, но не шагнул к колоде, а лишь нерешительно повертел тяжелый ин­струмент в руках — и тот снова чуть не выскользнул.

— Не знаю, смогу ли я...

— Что за чепуха! — перебил его Рогер. — Это не тя­жело, вот увидишь. Иди же! — В его голосе послышался приказной тон, и Юлиан подчинился — почти против воли и вопреки рассудку. Он чувствовал, что все это кончится катастрофой, и предчувствие не обмануло его. Мальчик крепко сжал рукоять молота обеими руками и замахнулся так же, как это делал Рогер.

К сожалению, он не мог сравниться силой со своим новым другом.

Когда молот достиг на взмахе высшей точки, Юлиан потерял равновесие и опрокинулся навзничь.

На сей раз смеялись все вокруг. И никак не могли насмеяться вдоволь.

Слезы стыда и гнева ослепили Юлиана. Рогер протянул ему руку, чтобы помочь встать на ноги, но Юлиан сердито отбил ее в сторону и поднялся сам. Правое плечо сильно болело.

Позади кто-то все еще смеялся. Юлиан сердито обер­нулся и в упор посмотрел на рыжего подростка в кожаной куртке, усеянной заклепками.

Парень оборвал смех, и глаза его коварно блеснули.

— Что, малыш? — спросил он.

Юлиан сглотнул. Вся его ярость разом обратилась в страх — такой, что задрожали руки. Что-то в этом парне внушало ему ужас. Более того, повергало в панику. И дело было даже не в его силе и не в коварном взгляде. Здесь таилось нечто другое, чего Юлиан не смог бы объяснить. Даже находиться вблизи этого рыжего было ему невмоготу.

Рыжий шагнул к нему и вызывающе упер руки в бока.

— Так что? — повторил он вопрос. На сей раз в его голосе явственно прозвучала угроза.

Сердце Юлиана заколотилось. Он хотел что-то сказать, но у него перехватило дыхание. И тут рядом с ним встал Рогер, и вызов в чертах рыжего разом сменился на растерянность и осторожность. Но не на страх.

— Хороший вопрос, — сказал Рогер. — Я присоединя­юсь к нему. Так что?

Юлиан перевел взгляд на Рогера. Тот улыбался без малейшего следа испуга: ни нервных подергиваний, ни скрещенных на груди рук, ни вспышек во взгляде — ни одного из верных знаков скрытого напряжения, которые были так хорошо знакомы Юлиану по себе. Даже голос Рогера звучал почти дружелюбно. Правда, так, что у Юлиана мурашки пробежали по коже.

Наверное, это и убедило рыжего лучше не связываться, хотя сам он был не слабее Рогера. Но одной силы тут недостаточно. Юлиан вдруг понял, что и его тоже испугала не только физическая сила Рогера. Было в его взгляде, голосе, движениях и даже в неподвижности нечто такое, что обеспечивало ему превосходство.

Тот, в кожаной куртке, больше не произнес ни слова, только сжал губы в бескровные полоски, похожие на шрам, и сверкнул глазами.

Рогер посмотрел на него с секунду, не переставая улыбаться, потом без видимых усилий поднял молот и протянул его Юлиану.

— Попробуй еще разок, — сказал он. — Со всяким могло случиться. Штука-то тяжелая.

Юлиан принял у него молот, но не двинулся с места. Взгляд его беспокойно метался. Тот, в кожаной куртке, был не единственным свидетелем его позора. Добрая дюжина ярмарочных зевак с интересом смотрела на Юлиана.

— Не хочется, — сказал он. — Я...

— Чепуха! — В голосе Рогера снова послышался при­каз, которому Юлиан не осмелился перечить. Слегка подтолкнув его к силомеру, Рогер шепнул: — Покажи этим идиотам! Не бойся, я тебе помогу.

Он отступил назад и небрежно прислонился к колонне.

Юлиан сжал молот. Сердце его бешено колотилось. Больше всего ему хотелось сбежать отсюда и забиться в темный уголок, где его никто не увидит. Рогер больше не казался ему другом. Видимо, он просто выбрал себе безответную жертву, чтобы выставить ее на посмешище.

— Ну же! — скомандовал Рогер. На сей раз в полный голос, так что новые зеваки обернулись и остались посмотреть, что же будет делать с тяжелым молотом этот щуплый мальчишка. Юлиан предпочел бы сквозь землю провалиться. Зачем Рогер над ним издевается? В эту минуту он почти ненавидел его.

Кровь бросилась ему в лицо, колени задрожали, а молот показался вдесятеро тяжелее. Сейчас он опозорится, и все будут над ним потешаться. Но отступать нельзя. По милости Рогера он оказался в такой ситуации, из которой уже не выйти, не осрамившись, — хоть бей мо­лотом, хоть отшвырни его в сторону.

Юлиан расставил ноги, чтобы снова не упасть, напряг мускулы и рванул молот вверх. Рогер отступил от колонны силомера и быстро переглянулся с хозяином аттракциона.

Молот с такой силой обрушился на колоду, что Юлиана дернуло вперед. Раздался грохот. Противовес взвился вверх, и послышался такой пронзительный звон, что Юлиан подумал: уж не сорвало ли колокольчик.

В толпе пронеслись изумленные возгласы, и Юлиан, удивленный больше, чем кто бы то ни было, уставился на колокольчик, раскрыв рот. Руки у него болели до самых плеч. Он в недоумении взглянул на Рогера и обернулся к рыжему в кожаной куртке. Взгляды их встретились. Юлиан прочел в глазах Кожаного смесь злобы и невольного признания. Но все бы, может, и обошлось и, кто знает, повернулось иначе, если бы Рогер держал язык за зубами.

Но он, к несчастью, не вытерпел.

Он неожиданно поднял молот, повернулся к рыжему и спросил:

— Не хочешь попробовать? — И, не дожидаясь ответа, бросил ему молот.

Кожаный изловчился поймать его, не опрокинувшись навзничь, как это было с Юлианом, но красивую позу ему все же не удалось сохранить. Кто-то засмеялся, но тут же осекся, натолкнувшись на его свирепый взгляд.

— Ну же, — сказал Рогер, жестом приглашая его к силомеру. — Малыш сумел, ты и подавно справишься. Или нет? — При этом он переглянулся с хозяином си­ломера, и тот незаметно кивнул. «Что-то они затевают», — подумал Юлиан.

Кожаный впился в Рогера взглядом, полным нена­висти, потом вдруг осклабился, презрительно взглянул на Юлиана и со всей мощью обрушил молот на колоду. Вся установка загудела от удара. Но бегунок вяло качнулся вверх, достиг отметки с надписью молокосос и упал об­ратно.

На сей раз смеялись все, и хохот не утихал даже под свирепыми взглядами рыжего. Тогда он повернулся к Рогеру и посмотрел на него в упор.

— Это ты! — сказал он дрожащим голосом. — Ты все подстроил!

— Я? — Рогер изобразил недоумение, отступил на шаг и поднял руки вверх. — Да я к этой штуке даже не прикасался! — Он засмеялся: — Может, тебе лучше не­много потренироваться?

Глаза Кожаного пылали гневом, голос походил на хрип.

— Я тебе это еще припомню! — пригрозил он и ри­нулся прочь так стремительно, что чуть не сбил с ног какого-то зеваку. Тот, едва устояв, укоризненно посмотрел вслед убегающему, а потом обернулся к Юлиану и Рогеру:

— Нехорошо получилось. Я имею в виду не себя, а то, что он вернется. Я его знаю.

— И что? — спокойно спросил Рогер.

— Он прав, — вмешался в разговор хозяин силоме­ра. — Непременно вернется, и не один. Я знаю этих типов. Лучше тебе исчезнуть вместе с другом, — сказал он, обращаясь к Рогеру.

— Мне и так пора домой, — сказал Юлиан, прежде чем Рогер нашел что ответить. — Я уже опоздал.

И он зашагал прочь, даже не простившись с Рогером. Он почти бежал, но вскоре услышал за собой шаги и почувствовал, что это погоня. На бегу мальчик оглянулся, почти не сомневаясь, что увидит Кожаного.

Это был Рогер, но Юлиан все равно ускорил шаг, насколько позволяла переполненная народом площадь.

Рогер же почему-то двигался быстрее Юлиана, ловко скользя мимо прохожих, как рыба в воде, и вскоре догнал его и протянул руку, чтобы схватить за плечо. Юлиан увернулся, а Рогер не повторил попытки, хотя ему не составляло труда схватить и удержать беглеца.

— Эй, черт возьми, да подожди же ты! — крикнул он.

Юлиан остановился, но демонстративно отступил на шаг и вызывающе посмотрел на Рогера:

— Ну что еще?

— Что с тобой? — удивился Рогер. — Обиделся на меня? Или ты боишься этого рыжего дурака?

— Нет, — ответил Юлиан, намеренно не давая понять, на какой из двух вопросов отвечает. — Мне правда надо домой. Если я опоздаю, мне попадет.

Юлиан хотел взглянуть на часы, и тут Рогер схватил его за запястье. Юлиан выдернул руку и сверкнул на Рогера глазами. Но тот только улыбался с обезоруживающим дружелюбием, и вся злость у Юлиана прошла.

— Я... мне правда домой. Это совсем не из-за тебя. И не из-за рыжего. Правда. — Юлиан потупился.

— Я понимаю, — кивнул Рогер.

У Юлиана возникло неприятное чувство, что Рогер понимает больше, чем ему хотелось бы. Опустив голову, он ощущал на себе его взгляд как прикосновение невидимой руки. Мальчик слышал, как Рогер зажег новую сигарету и закашлял.

— Это не каждому под силу — слоняться здесь часа­ми, — сказал Рогер. — Но я должен показать тебе еще одну вещь.

— Я больше не хочу, — ответил Юлиан, но Рогер, как и прежде, пропустил его возражение мимо ушей.

— Ты должен это увидеть! — решительно заявил он. — Идем. Это тут рядом. А потом я сразу провожу тебя к выходу, если этот дурак все еще будет здесь крутиться.

Последняя фраза была неприятна Юлиану, но он понимал, что, если попадется рыжему один, дело может кончиться плохо. К тому же слова Рогера уже разбудили в нем любопытство. Он неуверенно кивнул:

— Ну ладно.

— Я так и знал. — Рогер улыбнулся, щелчком отшвыр­нул сигарету в лужу и взял Юлиана за локоть. — Идем. Ты не пожалеешь.

Они отправились не туда, откуда пришли, а к северной стороне ярмарочки.

Обстановка вокруг постепенно менялась. Поток про­хожих редел, однако не иссякал до конца. Музыка звучала тише, павильоны, мимо которых они проходили, стано­вились все меньше и, наверное, все беднее.

Должно быть, это обманчивое впечатление, думал Юлиан. Но павильоны действительно стали меньше, огни горели не так ярко, и вместо дюжины соперничающих динамиков здесь было слышно только две или три ме­лодии — к своему удивлению, Юлиан услышал звуки шарманки.

Он присмотрелся внимательнее. Нет, павильоны не стали беднее. Они стали проще — и стариннее. Он раз­глядел колесо счастья, которое вертелось, поблескивая золотом и серебром, заметил старинный тир, в котором можно было сбить мячиком консервную банку или попасть маленькой стрелой в воздушный шарик. Еще тут были качели-лодочки и многое другое, но совсем не было никаких электронных, компьютерно-управляемых уст­ройств, которые преобладали на нормальной ярмарке.

— Что это здесь такое? — спросил он.

— Старая часть, — ответил Рогер, не останавливаясь. Звуки шарманки становились все громче, и Юлиан увидел, что музыка исходила не из динамика магнитофона, а из настоящей старомодной шарманки, на которой сидела обезьянка. Человек во фраке и в цилиндре одной рукой вертел ручку, а вторую поднял, приветствуя Рогера.

Рогер тоже помахал ему в ответ.

— Здесь только маленькие будки, потому что эти люди не могут оплатить аренду дорогих павильонов, — закончил он свои объяснения.

— И что ты хочешь мне здесь показать? — спросил Юлиан.

— Наше заведение, — ответил Рогер. — Аттракцион моего отца.

— Я думал, вы закрылись...

— Закрылись. Но для тебя будет особое представле­ние. — Он указал в сторону узкого переулка между тиром и киоском с жареной рыбой, откуда заманчиво пахло едой. — Тебе понравится. Вот увидишь.

Пройдя между киосками, они очутились в совсем малолюдной части ярмарки. Прохожие попадались здесь лишь изредка. Большинство будок было закрыто, жалюзи или подъемные двери опущены, музыка звучала все от­даленнее и тише, а потом осталась слышна только шар­манка. Наконец они дошли до места, где вообще не было людей. Темнота обступила их, музыка доносилась издалека еле слышно. Юлиану стало немного не по себе, и он невольно придвинулся ближе к Рогеру. Их шаги гулко отдавались между опустевшими киосками.

Как странно, подумал Юлиан. Он часто видел ярма­рочную площадь издали. Но никогда не замечал, чтобы целая часть ее была погружена в темноту.

Он спросил об этом Рогера, и тот кивнул, словно ждал этого вопроса:

— Я же сказал, это старая часть. Люди сюда почти не заходят. Им больше нравится давка посреди элек­тронного рева. — В его тоне послышалась горечь. — Поэ­тому здесь закрываются раньше. Нет смысла сидеть в палатке ради трех посетителей за вечер.

Это звучало убедительно. Юлиана удивляло только, что темная часть ярмарочной площади так велика. Но он не решился задать Рогеру еще один вопрос, потому что они уже дошли до места.

Внешне павильон ничем не отличался от других: еще одно темное строение среди таких же темных будок, ну разве что немного просторнее. Но для Рогера, судя по всему, оно представляло собой нечто совершенно осо­бенное. Он хоть и не произнес ни слова, жестом приглашая его подойти поближе, однако Юлиан заметил, как он весь преисполнился гордостью.

— Это и есть ваше заведение? — Вопрос Юлиана был излишним.

Рогер кивнул.

— А твой отец не будет против? — спросил Юлиан, не двигаясь с места. Он не мог объяснить почему, но у него вдруг пропала всякая охота заходить внутрь. Ему вообще не хотелось больше здесь оставаться. Эта зловещая, словно вымершая часть ярмарочной площади внушала ему неприятное чувство. — Я хочу сказать, если ты при­водишь с собой чужого...

— Ерунда, — перебил его Рогер. Похоже, перебивать людей на полуслове было его любимым занятием. — Кроме того, какой же ты чужой, ты мой друг. Идем.

Полный какой-то неясной, но нарастающей тоски, Юлиан неохотно двинулся за ним. Дверь была не заперта: она распахнулась, едва Рогер к ней прикоснулся. Внутри было темно, но Юлиан и в темноте ощутил, что помещение очень просторное.

Вначале Юлиан лишь слышал, как Рогер двигается в темноте, потом раздался щелчок, и под крышей и вдоль стен зажглись дюжины, если не сотни маленьких лампочек. Они располагались так хитроумно, что казалось, будто свет исходит не из определенного источника, а отовсюду разом, потому что не было заметно никаких теней.

— Что это? — растерянно спросил Юлиан.

За исключением нескольких предметов, таких далеких, что их можно было различить только по серебристым отсветам, в помещении ничего не было. И — или так казалось из-за искусного расположения ламп — Юлиана мучило странное впечатление, что изнутри это строение больше, чем снаружи. Но этого, естественно, не могло быть.

Он повторил свой вопрос, но Рогер опять не ответил, только жестом пригласил его пройти вперед. Юлиан пожал плечами, сделал шаг и больно ушибся, наткнувшись на какое-то препятствие. Он вскрикнул и отшатнулся, но Рогер не дал ему упасть и засмеялся.

Юлиан сердито сверкнул на него глазами и потрогал ушибленный нос, будто хотел проверить, на месте ли он.

— Здорово, правда? — улыбнулся Рогер.

Юлиан взглянул на него еще враждебнее, но потом все же повернулся посмотреть, чем это Рогер так восхищен. Он не сразу понял, но когда до него дошло, вся злость бесследно прошла.

Это завораживало.

Помещение казалось пустым, по крайней мере на первый взгляд. Оно представляло собой лабиринт из сотен и сотен стеклянных стенок.

Конечно, Юлиан и раньше видел стеклянные лаби­ринты. Он уже не раз бывал в них — как и всякий, кто хоть однажды посещал ярмарочное гулянье или луна-парк, — но такого не видел.

Стекла отличались не просто прозрачностью — они были почти невидимы. Лишь кое-где по слабому отсвету можно было догадаться, что здесь есть еще что-то, кроме пустоты; но искать это что-то пришлось бы на ощупь; но и найдя, трудно было поверить собственным рукам.

— Невероятно, — прошептал Юлиан. — Такого я... еще не видел!

— В том-то и фокус, — объяснил Рогер. — Ты не должен это видеть! — Он сделал приглашающий жест. — Хочешь попробовать?

Юлиан помедлил. У него все еще болел ушибленный нос. Но теперь он уже знал, чего ожидать, и медленно поднял руки, выставив вперед растопыренные пальцы. Через два шага он опять наткнулся на препятствие.

Это сводило с ума — он ощущал стекло: твердое, как сталь, и такое холодное, что кончики пальцев покалывало, но так и не смог его увидеть!

Потом он вспомнил один прием, про который ему говорил отец. Юлиан победно рассмеялся в сторону Рогера и опустил взгляд, ища металлические рамы, в которые должны быть вмонтированы стеклянные стенки лаби­ринта.

Но там ничего не было.

Юлиан посмотрел вверх. И там ничего.

Его удивление стало перерастать в беспокойство. Если весь этот лабиринт не отлит как единое целое — а это было решительно невозможно! — то он видел перед собой фантастическое изделие ручной работы, какого больше нет нигде в мире. Не было видно никаких краев. Никакой окантовки. Даже те места, где стеклянные стенки пере­секались — к тому же еще под разными углами! — были совершенно невидимы! Это надо показать отцу! — вот первое, что пришло ему в голову.

Он снова опустил руки, отступил на шаг и помотал головой.

— Лучше не надо, — произнес он.

Рогер рассмеялся:

— Боишься?

— Нет! — ответил Юлиан, опять немного задетый его вопросом. — Но я... у меня правда больше нет времени. Мой отец будет вне себя, если я не вернусь в отель вовремя.

На удивление, Рогер не стал его уговаривать, а лишь пожал плечами:

— Может, ты и прав. Надо много времени, чтобы пройти насквозь. — Он тихо засмеялся. — Нам уже при­ходилось выводить отсюда людей, которые сами не могли найти выход.

— А вдруг там кто-нибудь остался? — спросил Юлиан в шутку. Но когда произнес это, по спине у него пробежали мурашки. И потом еще раз, когда он взглянул в лицо Рогера и тот ответил очень серьезно:

— Много осталось.

— Ты ведь шутишь, да? — занервничал Юлиан.

На мгновение ему показалось, что Рогер не шутит, — таким серьезным и пронзительным оставался все это время его взгляд. Но вот в глазах Рогера блеснули искры усмешки.

— Конечно шучу, — сказал он, смеясь. — Пока все выбирались. Рекорд длительности пребывания лежит где-то между тремя и четырьмя часами. Даже мне иногда бывает трудно пройти насквозь.

Но эти слова почему-то не убедили Юлиана. Что-то мешало поверить — да нет же, вздор! Он сам перебил ход собственной мысли. Обыкновенный стеклянный лабиринт, такие есть на каждой ярмарке. Ему ли не знать, чего можно добиться при помощи света и нескольких ловко расставленных зеркал.

Но все же он еще раз остановился у двери и оглянулся, любуясь просторным, на первый взгляд пустым поме­щением.

— Фантастика! — сказал он. — Как вы это делаете? Светом?

— И светом тоже, — ответил Рогер, и по голосу его было заметно, что он удивлен догадливостью Юлиана. — Я и сам точно не знаю. Дело еще в стекле. Оно какого-то особого сорта, такое делают на одной-единственной фаб­рике.

— И где же эта фабрика?

— Понятия не имею. — Рогер нахмурился. — Но если бы и знал, не сказал. Мой старик ревнив к профессио­нальным секретам.

— Я совсем не это имел в виду, — поспешно заверил Юлиан. — Но понимаешь, мой отец тоже занимается... чем-то похожим. Его бы это заинтересовало.

— Вот как? — сказал Рогер, и отчуждение в его глазах усилилось.

— Может быть, у твоего отца и у моего был бы общий интерес, — робко заикнулся Юлиан. — Ты не против, если я в следующий раз приведу его сюда?

— Ну нет, — отрезал Рогер. Внезапно он снова оскла­бился. — Не он первый, кто пытался раскусить наш секрет. Пока что это никому не удалось. Хотя...

— Что хотя?

Лицо Рогера посуровело.

— Я рассказывал тебе о людях, которые не могли выбраться из лабиринта, или нет?

Страх пробрал Юлиана до мозга костей, но Рогер неожиданно подмигнул ему, и Юлиан понял, что опять попался на уловку.

Рогера разобрал смех, и он долго не мог успокоиться.

Да приводи, приводи, — сказал он, насмеявшись до­сыта. — Я покажу вам остальное. Ведь ты еще не видел главного.

— И что же это?

Рогер отрицательно покачал головой:

— В другой раз. Будет хоть порука, что ты снова придешь.

Он открыл дверь и выключил свет, хотя Юлиан еще не успел выйти. Его накрыло темнотой, как волной, и он ощутил в этой темноте нечто большее, чем просто отсутствие света. Юлиан поспешно выбрался наружу и отошел подальше от этого зловещего лабиринта. Сердце его колотилось.

Пока Рогер запирал дверь — на сей раз со всей тща­тельностью, — Юлиан снова оглядел эту заброшенную часть ярмарки. Тьма сгустилась, стало холоднее. К тому же поднялся ветер, зловеще завывая в переулочках меж будок.

Юлиан опять удивился, какую большую территорию занимает ярмарка. С оживленной половины сюда не доносило даже музыки. Будки и карусели утопали в темноте и безмолвии. Это место напоминало большую ярмарку, на которой таинственным образом остановилось время. В некотором отдалении Юлиан заметил даже стальные фермы колеса обозрения, это черное сооружение напоминало скелет гигантского доисторического ящера, который ползал здесь миллионы лет назад, да так и закаменел.

И странно было, что здесь целых два колеса обозрения. Обычно на ярмарках бывает только одно.

— Жутко, правда? — спросил Рогер, будто прочтя его мысли.

Юлиан кивнул. Слова Рогера только подкрепили впе­чатление угрозы, исходившее от покинутых дощатых па­вильонов и каруселей. Ему почудилось, что вокруг них движутся тени, будто подкрадываясь ближе.

Чтобы приободриться, он спросил:

— Здесь водятся привидения?

— Иногда, — серьезно ответил Рогер.

Юлиан начал беспокойно переминаться. Замыслова­тый юмор Рогера иногда действовал Юлиану на нервы. Не говоря больше ни слова, они зашагали прочь.

Тени двинулись за ними.

Само собой разумеется, это могло только почудиться. Здравый смысл подсказывал Юлиану, что тени не крадутся за людьми. Но у него вдобавок возникло навязчивое ощущение, будто внутри теней прячутся предметы. Но не чудища с клыками и когтями, а нечто совсем другое. Совершенно новое и вместе с тем древнее, злое — может быть, всего лишь сгустившаяся темнота, воплощающая собой все зло на свете...

Ему пришлось призвать все свое самообладание, чтобы отогнать страх, почти не повинующийся рассудку. Ну не смешно ли! Что это он стал пугаться темноты, как маленький ребенок? Но одна из теней действительно возникла впереди.

Нет, это была не галлюцинация — ведь Рогер тоже задержал шаг и испуганно вздрогнул.

— Что это? — спросил Юлиан. Голос его дрожал.

Рогер вскинул руку, требуя тишины, и прищурился, вглядываясь. Тень снова шевельнулась, заколыхалась, стала расти — и превратилась в рослую фигуру в кожаной куртке. Это был тот парень с силомера! Но в первый момент он показался Юлиану совсем другим. Конечно же, все дело было в освещении и в этой жуткой тени — а главное, в собственном страхе, но все равно в самый первый момент этот, в кожаной куртке, показался Юлиану вообще не человеком, а чем-то уродливым и черным, выползшим из тени и принадлежащим ей.

Но потом Юлиан поморгал, и из уродливого бесфор­менного образа снова возник Кожаный. Конечно, он был страшен не меньше призрака, которого сменил. К тому же не с пустыми руками. В одной он держал зажженную сигарету, которую как раз поднес ко рту, и кончик ее вспыхнул, словно третий глаз, красный и злой; в другой руке покачивалась мотоциклетная цепь.

— Вот черт! — пролепетал Юлиан. — Что теперь будет?

— Что будет? — Рогер усмехнулся. — Не бойся. Я с ним разделаюсь одной левой. Держись ко мне поближе, и ничего тебе не будет.

Скажи эти слова любой другой, они прозвучали бы как чистая похвальба. Но Рогер произнес их так есте­ственно, что Юлиан сразу поверил. И все равно сердце его колотилось от волнения, когда они подходили к Кожаному.

За шаг до него Рогер остановился:

— Что тебе нужно? Тебе здесь нечего делать, и ты это прекрасно знаешь.

Юлиана неприятно удивило, что Рогер и Кожаный, оказывается, знали друг друга, хотя из всего предыдущего поведения Рогера это никак нельзя было заключить.

— Мне плевать, — фыркнул рыжий, скривился и указал на Юлиана: — Мне нужен этот малый.

— Зачем? — спросил Рогер.

Рыжий рассмеялся:

— Сам знаешь зачем. Он меня опозорил. Это никому не сойдет с рук. Отойди.

— А если не отойду? — миролюбиво спросил Рогер.

Рыжий снова рассмеялся, поднял руку с сигаретой, и из темноты выступили две фигуры в черных мотоци­клетных куртках.

Рогер медленно переводил взгляд с одного на другого. Потом сунул руку в карман, вынул пачку сигарет и закурил.

— Ты совершаешь большую ошибку, — сказал он. — Ведь здесь моя территория, или ты забыл?

— Мне плевать, — сказал Кожаный. — Отойди, а то еще заденем невзначай.

Взгляд его сверлил Юлиана, и тому опять показалось, что он смотрит в нечеловеческие глаза.

— Ты это всерьез? — спросил Рогер и вздохнул: — Ну что ж, рано или поздно нам все равно пришлось бы выяснять этот вопрос. Почему бы и не сейчас? — Он сделал такую затяжку, что конец сигареты раскалился почти добела, затем с улыбкой шагнул к рыжему и протянул руку к грязной майке под его кожаной курт­кой. — Но тебе следовало бы усилить подкрепление.

С этими словами он оттянул вырез майки, с улыбкой выдохнул ему в глаза облако дыма и бросил в вырез горящую сигарету.

Полсекунды рыжий непонимающе таращился на Ро­гера, потом заверещал, бросил цепь и волчком закрутился на месте, тщетно пытаясь вытряхнуть из-под майки жгущую сигарету.

Рогер не стал тратить времени на зрелище пляски, а сразу повернулся к двум другим парням. Те, как и их предводитель, были вооружены цепями, но это не произвело на Рогера впечатления. Он влепил первому оп­леуху, которая с полуоборотом свалила того с ног. Второй взмахнул цепью, но оказался недостаточно расторопным. Рогер пригнулся, молниеносно отпрыгнул в сторону и ребром ладони рубанул парня по предплечью. Тот взвыл, уронил цепь и, наткнувшись грудью на кулак Рогера, отшатнулся назад.

Однако как ни ошеломителен был успех Рогера, на него сработал эффект неожиданности. На самом деле его противники были ничуть не слабее. И их было трое. Вернее, было бы трое, если бы рыжий прекратил отпля­сывать под собственные вопли индейский ритуальный танец.

Тот парень, которого Рогер свалил, уже снова поднялся на ноги и в ярости набросился на Рогера. Тот отразил свирепую атаку: отпрыгнул в сторону и нанес ему сильный удар кулаком в лицо. Парень отшатнулся. Из носа и расквашенной губы хлынула кровь.

И только теперь, при виде этой сцены, до Юлиана наконец дошло, что здесь происходит. Это была не та драка, какие он знал по школьному двору, где побежденный уходил с синяком или с расшатанным молочным зубом. Это была схватка, настоящий бой — возможно, не на жизнь, а на смерть. Если они с Рогером проиграют, им не уйти отсюда. А поражение было вполне вероятно, с ужасом осознал Юлиан. И хотя Рогер в этот момент серией точных ударов поверг наземь третьего детину, второй уже снова поднялся, да и Кожаный перестал прыгать на одном месте, хлопая себя по дымящейся майке. Он стоял, скорчившись, и дрожал, а на лице его отражалась смесь неистовой боли с такой же неистовой яростью.

И они все трое обрушились на Рогера.

Одному из них он подставил подножку, второго рас­стелил по земле метким ударом в шею, однако Кожаный ринулся на него, широко расставив руки, и, падая, увлек его за собой. Юлиан стоял как парализованный. Он знал, что должен прийти на помощь Рогеру, но страшные кулаки этих парней внушали ему смертельный ужас.

Рогер защищался как мог. И хотя их было трое, он не давал им продыха. Но в возможности его окончательной победы Юлиан сильно сомневался. Трое против одного — такая ситуация только в кино или в книгах разрешается в пользу одного, а в действительности же все происходит наоборот.

При этой мысли Юлиана Кожаный, как по сигналу, коленом прижал к земле руку Рогера, а один из подручных навалился всем телом на его ноги.

— Мальчишку! — рявкнул рыжий третьему. — Маль­чишку хватай!

Третий детина тяжело поднялся и повернулся к Юлиа­ну. Лицо его было залито кровью, а в глазах горел такой же нечеловеческий огонь, какой Юлиан видел во взгляде рыжего. Юлиан развернулся и бросился бежать.

— Стой! — закричал Рогер. — Только не беги...

Но Юлиан слышал уже только топот тяжелых баш­маков. Он даже ни разу не оглянулся, боясь потерять, может быть, решающую секунду.

Он мчался, словно гонимый фуриями, при первой же возможности свернул налево и тотчас снова направо, не сбавляя скорости. Дыхание его превратилось в хрип, и хотя он бежал всего несколько секунд, в боку уже закололо. Он совершал самый отчаянный рывок в своей жизни. Ведь он знал, что преследователь убьет его, если догонит. Скорость была его единственным спасением. Юлиан не обладал выносливостью в беге, но был хорошим спринтером, а страх смерти придал ему сил. Он бежал, пока ему не стало дурно от перенапряжения, а правый бок, казалось, пронзила раскаленная стрела. Только теперь он немного замедлил бег и рискнул оглянуться.

Он был один. Преследователь исчез.

Юлиан, пошатываясь, пробежал еще несколько шагов, потом упал на колени и уперся ладонями в землю. С минуту он хватал ртом воздух, и ему казалось, что он вдыхал осколки стекла. Если бы в этот момент сзади появился преследователь, он не смог бы двинуться с места. Но судьба в виде исключения сжалилась над ним. Его никто не потревожил, пока он не собрался с силами, чтобы встать и оглянуться. Он по-прежнему был один и совершенно не понимал, где находится.

Тут в нем заговорила совесть. Он удрал, и пусть ничем не мог помочь Рогеру, это никак не оправдывало того, что он трусливо бросил приятеля в беде.

Мальчик пытался уговорить себя, что это не так. Если бы он ввязался в драку, хватило бы одного кулачного удара Кожаного или его сообщника — и пришел бы ему скорый и бесславный конец. Но «бы» не считается. Счи­тается только факт, что он даже не попытался. Он повел себя как ничтожный трус и должен сейчас же вернуться назад и помочь Рогеру. Совершенно непонятно как, но попробовать он обязан.

Однако принять решение не значит осуществить его. Юлиан не только запутал своего преследователя, но и сам заблудился. Он сделал несколько неуверенных шагов и остановился. Темнота и холод пробрали его до костей, и ветер опять зловеще завыл в заброшенных переулках. Скорее всего, он и не переставал выть, но Юлиан только теперь обратил на него внимание. Зябко дрожа, он огляделся. Знать бы, где он находится!

Вдруг ему в голову пришла спасительная мысль: колесо обозрения! Оно было у них за спиной, когда они встретили Кожаного. Он поискал глазами и, вскоре обнаружив это стальное сооружение, быстро зашагал в его сторону. Он шел минуту. Пять минут. Потом десять.

Через добрую четверть часа он остановился и осмот­релся вокруг. Колесо обозрения казалось не таким уж далеким, но за пятнадцать минут он нисколько не при­близился к нему. Такой большой территория ярмарочной площади никак не могла быть!

Объяснение он нашел тут же, и оно оказалось настолько простым, что он чуть не рассмеялся. Он же бегал по кругу. В темноте все павильоны казались одинаковыми, стоило несколько раз неправильно свернуть, и...

Свернуть? Но павильоны выстроились как по линейке и он ни разу не сворачивал!

На сей раз ему уже не удалось подавить панический страх. Мальчик вскрикнул, бросился бежать и свернул в первый попавшийся переулок. В конце этого переулка виднелся свет. Но не яркие цветные огни ярмарки, а слабая лампочка. Все же это был свет, а значит, поблизости могут быть люди. Юлиан ускорил бег и снова запыхался, пока добежал.

Увы, спасительный островок в океане темноты и гроз­ных теней оказался всего лишь освещением кассовой будки, которое забыли выключить.

Будка была очень старомодная, как и все остальное здесь: ни хромированных штучек, ни стекла и пластика, только дерево да крашеное окошко со стеклом и прорезью, куда посетители просовывали деньги и получали билеты. И свет исходил не от неоновой лампы, а от свечки внутри будочки. Видно было, что ее зажгли совсем недавно.

Все это было довольно загадочно. В голову Юлиану впервые закралась мысль, что этот свет вместо долго­жданного спасения может оказаться ловушкой, приготовленной для него Кожаным.

Он в страхе оглянулся. Темнота казалась еще непроницаемее, чем прежде, но он был уверен, что отчетливо видит, как Кожаный и его сообщники стоят поодаль и ухмыляются, покачивая цепями.

Он отпрянул, развернулся и заметил массивный тем­ный силуэт позади кассовой будки. Юлиан неуверенно двинулся к этой фигуре — вполне возможно, что прямо в руки Кожаного, но вдруг это не Кожаный зажег свечу, тогда Юлиан спасен.

Кассовая будочка относилась к дороге привидений — такой же древней и покинутой, как и все остальное здесь. В темноте виднелись силуэты вагончиков, соеди­ненных между собой цепями. Вход в тоннель показался Юлиану зубастой пастью, поджидающей дурака, который даст себя заглотить, а чудовища из папье-маше, казалось, насмешливо подмигивали ему из глубины.

Юлиан в страхе повернулся — и обмер. В конце пере­улка появилась фигура, за ней вторая и третья. На сей раз они не были плодом воображения: Кожаный и его сообщники! Должно быть, они расправились с Рогером и теперь сообща двинулись на поиски Юлиана.

На сей раз он быстро справился со страхом. Если он рассчитывает выбраться живым, главное сейчас — со­хранять ясную голову. Он огляделся. Вперед нельзя — попадешь прямо в руки врагам. Налево и направо — почти то же самое, потому что придется пересечь полосу света, падающего из окошечка кассы.

Оставался единственный путь — назад, хотя все в нем противилось тому, чтобы нырнуть в распахнутую пасть дороги привидений.

Кожаный и его сообщники быстро приближались. У Юлиана уже не оставалось времени на поиск другого укрытия. Может быть, он и сюда уже опоздал. Взгляд его лихорадочно метался — и остановился на вагончиках, соединенных цепями. Не раздумывая больше, он вскочил на платформу и пригнулся за сиденьем.

В нос ему ударил запах пыли и старой кожи. И еще чего-то, что он не мог бы определить иначе, как запах древности. Он физически ощутил, как стар этот вагончик и вся дорога привидений.

Но Юлиан сердито отогнал эти мысли. В конце концов, у него сейчас были дела и поважнее, чем ломать голову над дорогой привидений. Почему 0ы, например, не со­средоточиться на преследователях.

Эти трое между тем уже почти дошли до дороги привидений. Кожаный остановился возле кассы, и Юлиан видел его лицо в слабом свете свечи. Левый глаз у него заплыл, на губах и подбородке запеклась кровь. Юлиан позлорадствовал, но тут же осознал, что означает появ­ление Кожаного здесь: как бы храбро ни защищался Рогер, Юлиан видел перед собой победителей битвы. И он понял, что теперешним своим жалким положением наказан за то, что так позорно бросил Рогера в беде.

Рыжий снова отступил из света в темноту. Юлиан слышал, как он переговаривается с сообщниками, но слов различить не мог. Они походили туда-сюда и потом...

Нет, зрелище было настолько абсурдным, что Юлиан даже забыл про опасность. Эти трое походили туда-сюда, нагнувшись вперед и шумно втягивая воздух. Они искали его, но вели себя не как люди, а как собаки, идущие по следу.

Собаки! Ищейки, взявшие след...

Юлиан и сам понимал, насколько безумна эта мысль, но тут он вдруг припомнил, каким зловещим показался ему однажды Кожаный — не человеком, а нелюдью, порождением кошмара, исчадием тьмы. Такими же чуже­родными виделись ему теперь все три фигуры. Кажется, они даже начали изменять облик, и чем больше Юлиан убеждал себя, что это невозможно, тем более зримым становилось преображение. Они все еще ходили на двух ногах, но движения их стали другими: они ковыляли и подволакивали ноги, будто ходьба была для них делом противоестественным. Юлиан слышал звуки, которые не могли быть речью: какое-то отвратительное отрывистое хрюканье, от которого у него мороз пошел по коже.

Трое подошли поближе и принялись обнюхивать вагончики. И хотя начали они с другого конца, им недолго придется добираться до Юлиана. Несмотря на безнадежность своего положения, он не мог пошевелиться. Мальчик замер от ужаса, как парализованный, высунув голову из-за спинки сиденья и вцепившись в нее так, что побелели пальцы.

То были не люди!

Вдруг тучи на небе разорвались, в прогалину выглянула луна и осветила пустынную площадку. Несколько секунд Юлиан совершенно отчетливо видел этих тварей и непроизвольно вскрикнул.

В них не оставалось уже ничего человеческого. Они уменьшились ростом, но при этом казались шире и мас­сивнее. Руки и ноги стали короткими, но такими мускулистыми, что напоминали сучковатые корни. Тела по­крылись черной, лохматой, жесткой шерстью, а вместо лиц были хрящеватые морды с острыми лисьими ушами, из которых клочьями торчала шерсть. Плоские носы походили на обезьяньи, нижние челюсти выступали впе­ред, обнажая кривые клыки.

Но больше всего Юлиана ввергло в ужас не уродство их, а как раз человекоподобие. Движениями они напо­минали обезьян, хоть им и недоставало природной грации и ловкости этих животных. Вместо рук у них остались трехпалые лапы, которые казались не особенно провор­ными, но зато чудовищно сильными. И все же самым худшим в них было то, что они сохранили какую-то зловещую человекообразность. В них все еще угадывались люди. Кто же они такие? — спрашивал себя Юлиан. Промежуточные твари? Существа из другого мира? Тролли?

Вскрик Юлиана конечно же привлек внимание трол­лей. Они подняли головы и уставились на Юлиана ог­ненными глазами, а потом, как по команде, бросились к нему. Они были не особенно расторопны, как будто вместе с человеческим обликом лишились и своей по­движности, но расстояние между ними и Юлианом со­ставляло теперь всего несколько метров.

Юлиан вскочил, и в то же мгновение вагончик дернуло с такой силой, что он не удержался на ногах и рухнул на сиденье, обитое кожей. Послышался грохот и скрежет, внезапно вся дорога привидений озарилась разноцвет­ными огнями. Пронзительная музыка шарманки резанула слух. Юлиан с трудом приподнялся на трясущемся сиденье и оглянулся. Трое — Юлиан решил называть их трол­лями — пустились в погоню, но вагончики все убыстряли ход, а тролли ковыляли с трудом. Короткого рывка было бы достаточно, чтобы удрать от них.

Но скрепленные между собой вагончики так сильно раскачивались и громыхали, что Юлиан не отважился спрыгнуть. Если бы он упал, они настигли бы его, и тогда он погиб.

Одному из троллей удалось догнать его вагончик, и он протянул к Юлиану свои ужасные лапы. Морда его сложилась в торжествующую гримасу, из кривой пасти капала слюна.

Юлиан пригнулся, одновременно пытаясь сохранить равновесие на шаткой платформе. Вход в пещеру дороги привидений становился все ближе. Еще немного — и раз­верстая пасть дракона из папье-маше проглотит поезд.

Тролль промахнулся, но его лапа задела плечо Юлиана, и мальчик вскрикнул от боли. Отшатнувшись, он ударился о поручень и почувствовал запах горелой ткани и под­паленных волос. Плечо горело. Лапы тролля оказались раскаленными.

Тролль издал победный вопль. Было почти смешно видеть, как он шкандыбал рядом с вагончиком, кренясь при этом набок, чтобы достать Юлиана. Но Юлиану было не до смеха. Если тролль оступится и упадет на него, он заживо сгорит!

Кажется, тролль и сам это понял, потому что издал резкий лающий смех, нагнулся еще ближе к Юлиану — и вдруг исчез!

Вагончик как раз достиг входа, и зев пещеры оказался слишком узким, чтобы впустить тролля, бегущего рядом с поездом. Юлиан услышал глухой удар и пронзительный вопль ярости.

Но чувство облегчения прошло, как только он вы­прямился на сиденье и посмотрел назад.

Два других тролля, наученные горьким опытом своего товарища, больше не пытались догнать Юлиана на своих неуклюжих лапах, а запрыгнули на платформы. Пуская слюну и размахивая кулаками, они пробирались к нему по раскачивающимся вагончикам. Движения их были неповоротливы, приближались они медленно, но при­ближались!

Юлиан в отчаянии оглянулся. Поезд набрал полный ход. Тот, кто перед этим запустил мотор и включил свет, привел в действие и последнее устройство. Справа и слева от бешено раскачивающихся вагончиков двигались картонные фигуры, выкрашенные фосфоресцирующей краской, с потолка падали громадные волосатые пауки из резины, чтобы в последний момент снова отпрянуть назад, костлявые руки скелетов тянулись, чтобы схватить Юлиана. Волной накатился искусственный туман и вдруг окрасился всеми цветами радуги, а из скрытых громко­говорителей разнеслись настоящие звуки ада: сатанинский смех, грохот цепей, стоны и чудовищный рев бури — обычные ужасы дороги привидений, которые не пугали Юлиана, но терзали его нервы.

Тролли подбирались все ближе. Больший — Юлиан решил, что это Кожаный, — был уже через вагончик от мальчика. Еще несколько мгновений — и он доберется до него!

Юлиан осторожно выпрямился, вытянул руки в сто­роны, балансируя как канатоходец, и попытался отклю­читься от адских шумов и безумной пляски картонных чудовищ. Он ужасно боялся и был уверен, что переломает себе кости, если упадет, но у него не оставалось выбора. Будь он даже силен, как Рогер, он все равно не смог бы вступить в схватку с тварью, одно прикосновение которой смертельно.

Набравшись храбрости, он перемахнул метровый раз­рыв между вагончиками, упал на колени и в последний момент за что-то ухватился.

Кожаный скрежетал зубами, от ярости брызжа слю­ной — и продолжал преследование. Когти его свирепо рвали обивку сидений, кожа в этих местах начинала дымиться.

Юлиан собрал все свое мужество и прыгнул на сле­дующую платформу. Потом дальше. Дистанция между ним и троллем начала расти, но Юлиан понимал бессмысленность своего бегства. Еще несколько прыжков — и он достигнет головного вагона, а дальше бежать некуда. К тому же поезд едет по кругу, а значит, рано или поздно снова вернется туда, откуда выехал. И там его поджидает третий тролль!

Он был настолько занят своими мыслями, что бук­вально в последний момент заметил мелькнувшую тень. Он инстинктивно пригнулся и почувствовал, как что-то скользнуло по его волосам. Туннель в этом месте был так низок, что он чуть не ударился о несущую балку потолочного свода. Вагончик был рассчитан на то, чтобы в нем сидели, а не стояли.

Впрочем, все это в равной степени касалось и тролля.

Юлиан услышал позади глухой удар, пронзительный крик и грохот тяжелого падения. Обернувшись, он увидел только задравшиеся вверх лапы тролля. Но оставался еще один, страшно обозленный участью своих товарищей. Он забыл всякую осторожность и скакал к Юлиану с платформы на платформу, напоминая обезьяну, перема­хивающую с ветки на ветку.

И это навело Юлиана на мысль.

Когда вагончик проезжал под следующей несущей балкой, он, правда, пригнулся, но тут же снова выпрямился, схватился за балку и поджал ноги. Через секунду он снова выпрямил их — почти горизонтально вперед.

Тролль заметил опасность, когда ее уже нельзя было предотвратить. Он только бессильно таращил на Юлиана глаза, пока не столкнулся с его ногами. Удар соединил в себе вес Юлиана и встречное движение вагончика. Тролль описал обратное сальто и без чувств рухнул на платформу.

Юлиан отчаянно сжимал руками стальную балку. Толчком ему выбило суставы, но он не мог сейчас опус­титься, чтобы не упасть на проносящуюся под ним платформу и не покалечиться. К тому же на выходе его ждал третий тролль. От боли у него выступили слезы, но он держался мертвой хваткой, пока под ним не прогромыхал последний вагончик.

Падать с высоты двух метров оказалось не так страшно, как он думал. Юлиан даже ничего не почувствовал. Но с секунду задержался на корточках, закрыв глаза и хватая ртом воздух. То, что он был все еще жив, казалось ему чудом.

Но мальчик дал себе лишь короткую передышку. Опасность далеко еще не миновала. Скоро поезд достигнет выхода, и как только оставшийся там тролль обнаружит своих товарищей бездыханными, он тут же явится сюда. Если он уже не в пути.

Юлиан встал и осмотрелся. Несмотря на сверкающие повсюду огни, он мало что мог разглядеть. Собственно, в таком аттракционе это специально предусмотрено. По­сетители должны видеть только монстров, а не путаницу проводов и гидравлических приводов.

Некоторое время он размышлял, не пойти ли ему просто вдоль рельсов, чтобы выбраться таким путем наружу. Но сам же и отверг эту мысль. Во-первых, он сразу попадет в руки поджидающему его троллю, во-вторых, поезд вполне может отправиться по второму кругу, и если встреча произойдет в узком месте, где некуда отпрыгнуть... Нет, эта идея не годится.

Он пробрался под клацающими костями скелета, ушиб­ся о стену, не разглядев ее в темноте, и стал на ощупь продвигаться дальше. Несколько раз он споткнулся, но не упал, один раз запутался в проводах, приводивших в движение щупальца осьминога, но все же удача не отвернулась от него. Через некоторое время, набив дюжину шишек и получив несколько царапин, постоянно наты­каясь на что-нибудь в темноте, он очутился наконец перед дощатой стеной, сквозь щели которой снаружи проникал сумеречный свет.

Стенка эта оказалась такой ветхой, что Юлиану ничего не стоило выломать из нее несколько дощечек. Осторожно, чтобы не шуметь, он проделал дыру, через которую и прополз на четвереньках.

Уже выпрямляясь, он увидел перед собой третьего тролля. Эта тварь злорадно ухмылялась, глядя на него сверху вниз.

Юлиан больше не понимал, что делает. Контроль за его поведением взял на себя какой-то орган автомати­ческого управления внутри него. Прежде чем тролль успел что-нибудь сообразить, Юлиан прыгнул прямо на него. Послышалось отвратительное шипение, снова запахло паленым, и мальчик ощутил короткую боль ожога, протаранив тролля плечом. Тот опрокинулся навзничь, беспомощно взмахнув лапами.

Юлиан тоже зашатался, но не упал и быстро побежал прочь. По свирепому крику и тяжелому топоту позади Юлиан понял, что тролль уже на ногах и гонится за ним. Но на сей раз он не пустился наутек, а побежал трусцой, экономя силы. Он знал, что убежит от тролля, но должен был сохранить силы. Эти твари не отличались быстротой, но наверняка были чертовски выносливы.

Юлиан оглянулся через плечо. Тролль намного от­ставал, и расстояние между ними росло. Юлиан свернул в переулок направо и сразу же налево. Возможно, это не имело смысла. Ведь он своими глазами видел, что эти твари могут идти по следу, как легавые собаки. Но бежать все время прямо по этой заколдованной ярма­рочной площади тоже было бессмысленно. Поэтому он сворачивал куда придется, следя только за тем, чтобы не бежать по кругу, и изредка оглядывался. Вскоре тролль исчез из виду, но Юлиан не остановился, только сбавил скорость. И оказалось, что он бежит навстречу преследователю. Размытый силуэт тролля возник впереди так внезапно, будто вырос из-под земли.

Мальчик в ужасе остановился, его противник сделал то же самое. Сердце Юлиана колотилось. Что же это за пытка и кончится ли когда-нибудь этот кошмар? Он оглянулся, уже ожидая увидеть позади себя другого трол­ля, но переулок был пуст. Он тут же снова обернулся к фигуре в конце переулка.

Тролль стоял неподвижно, видимо уверенный, что теперь жертва не ускользнет от него. А может быть, это был не тролль? Он стоял слишком далеко, чтобы рассмотреть его как следует, но очертания скорее напоминали человека.

Юлиан сделал шаг вперед и поднял руку. Силуэт напротив него полностью повторил эти движения, как зеркало. Это и было зеркало.

Переулок заканчивался в двадцати шагах от Юлиана дощатой стеной, к которой кто-то прислонил большое зеркало. Юлиан понял, что испугался собственного отражения.

Тряхнув головой, он двинулся вперед. Его взгляд внимательно обыскивал обе стороны переулка. Здесь тоже были запертые и пустые павильоны, но он отверг мысль спрятаться в одном из них. От таких тварей, как эти тролли, не спрячешься. Но, может быть, где-нибудь впе­реди он найдет выход из этого тупика.

Он подошел к зеркалу. Дощатая стена за ним была такая же прогнившая, как и на дороге привидений, но на сей раз она оказалась забором, и не особенно высоким. Сквозь щели пробивались серые сумерки. Не так уж трудно будет перелезть через него.

Юлиан с любопытством оглядел зеркало. Оно было очень большое и отшлифовано так хорошо, что нигде не давало ни малейшего искажения. Кто же его сюда выставил? И зачем? Секунду спустя этот вопрос потерял для него всякий интерес. Позади собственного отражения он увидел еще одну фигуру, которая появилась в конце переулка — то был рослый парень в джинсах и кожаной куртке. В правой руке у него покачивалась мотоциклетная цепь.

Юлиан круто обернулся — и увидел тролля, уродли­вого и низенького, с лисьими ушами. Он поспешно ко­вылял к Юлиану, держа в лапе дубинку.

Юлиан глянул в зеркало. Там отражался парень, ко­торый двигался в его сторону неторопливо, почти враз­валочку, уверенный, что на сей раз жертве не уйти. А когда Юлиан обернулся, снова увидел тролля!

Настало время усомниться в своем рассудке. Ведь то, что он видел, было невероятно! Но реальна ли вообще та ситуация, в которой он оказался?

Возможно или невозможно — а тролль сейчас при­кончит его! К безмерному удивлению тролля, Юлиан вдруг побежал к нему навстречу, но через пять шагов остановился, развернулся и побежал назад к зеркалу. Он видел свое отражение, с искаженным лицом и развева­ющимися волосами бегущее ему навстречу. Если у него хватит разбега и везения, он сможет допрыгнуть до верх­него края забора, ухватиться за него и подтянуться. Этому бестолковому троллю понадобится вечность, чтобы последовать его примеру.

Разгоняясь, он увидел в зеркале, как тролль размах­нулся и пустил ему вслед свою дубинку.

Юлиан попытался уклониться от нее и одновременно прыгнуть. Но дубинка догнала его за долю секунды до того, как он оттолкнулся от земли. Ногу пронзила резкая боль. Вместо прыжка Юлиан споткнулся и, вскрикнув, упал прямо в зеркало.

И за зеркало.

Он ожидал боли от порезов, но так ничего и не почувствовал. Ни ушиба, ни укола, ни царапины. Он просто провалился сквозь стекло, налетел на кого-то и неловко упал на землю, инстинктивно повернувшись к зеркалу.

Но никакого зеркала не увидел.

На его месте в дощатом заборе зиял прямоугольный пролом размером с дверь. За ним виднелся переулок. Тролль, пуская слюни, поспешно ковылял к пролому, затем прыгнул — и ударился о невидимую преграду.

Юлиан услышал звон стекла. В пустоте воздуха воз­никла паутина трещин, и ему почудилось, что реальность раскололась на полдюжины крупных и миллионы мелких осколков, которые погребли под собой тролля.

Затем осколки, тролль и пролом в заборе исчезли. На их месте оказались ветхие доски, с которых улыбался нарисованный клоун.

— Черт бы тебя побрал! — негодовал мужчина, на которого Юлиан налетел. В руке он держал стаканчик мороженого, только содержимое стаканчика находилось теперь на его рубашке и куртке. — Куда ты несешься сломя голову, хулиган! — Тем не менее он переложил стаканчик из правой руки в левую, чтобы помочь Юлиану подняться. — Не ушибся?

Юлиан был так огорошен, что ничего не ответил. Он непонимающе смотрел на нарисованного клоуна, который занял место зеркала. Но ведь так не бывает! Неужто ему все только примерещилось?

— Что с тобой, мальчик? — встревожился мужчина, уже не сердясь на него. — Ты не поранился?

Может, этим все и объясняется? Он упал и был без сознания, и все это привиделось ему...

Он сделал шаг и чуть снова не упал: ноги его в чем-то запутались.

Еще даже не глянув вниз, он уже знал, что там.

Мотоциклетная цепь, которую метнул в него тот па­рень...

Час спустя — дело шло к полуночи — он вышел из машины у отеля «Хилтон». Ему было не так просто найти такси. Шоферы отказывались везти четырнадца­тилетнего мальчишку, оборванного и грязного, со ссади­нами на руках и в прожженной куртке. И таксист, который согласился взять его, сделал это через силу. Недовольство его удвоилось, когда перед отелем Юлиан сказал, что у него нет денег. Но шофер не произнес ни слова и про­следовал за ним в вестибюль отеля, не отставая ни на шаг, пока не получил от портье плату с положенными чаевыми. Отец мальчика заранее договорился на этот счет с персоналом отеля, и в этом пункте у Юлиана не было трудностей. Портье вел себя как полагается слу­жащему в отеле такого класса. Он не проронил ни слова по поводу внешнего вида Юлиана, только выписал счет и даже улыбнулся ему на прощанье.

Юлиан направился к лифту, но на полпути остано­вился, заметив знакомое лицо. Нельзя сказать, что такая встреча обрадовала его. Совсем наоборот. То был Рефельс.

Молодой репортер тоже заметил Юлиана и вскочил со своего кресла. Лицо его просияло. Но Юлиан резко отвернулся, делая вид, что не заметил его, и зашагал к лифту.

— Юлиан! — окликнул его Рефельс. — Подожди же.

Юлиан ускорил шаг. Но судьба в этот вечер, похоже, отвернулась от него. Не было ни одного свободного лифта, и Рефельс настиг его.

— Куда ты так бежишь? — сказал он с улыбкой и только тут заметил: — Что у тебя за вид?

Юлиан предпочел бы вообще не отвечать, но знал по собственному опыту, что от репортера не отвяжешься даже самым упорным молчанием. А от Рефельса и подавно.

— Я подрался, — сказал он. Во-первых, это не было ложью, а во-вторых, звучало естественно для подростка.

Рефельс наморщил лоб. Взгляд его скользнул вниз, задержавшись на расцарапанных руках, на прожженных дырах куртки и, наконец, на его оттопыренном кармане. Юлиан едва удержался, чтобы не прикрыть рукой карман с мотоциклетной цепью. Единственное вещественное до­казательство его приключения. Можно представить себе, что скажет отец, когда он выложит перед ним промас­ленную цепь, уверяя, что это, собственно говоря, дубинка, которую метнул в него тролль, когда он прыгнул в зеркало...

— Подрался? — переспросил Рефельс — С раскален­ной угольной печкой?

— Нет, — презрительно фыркнул Юлиан. — С одним репортером.

Рефельс моргнул, с секунду растерянно смотрел на него, а потом громко рассмеялся. Юлиан с нетерпением поглядывал на дверь лифта.

— Отчего это у меня такое впечатление, что ты меня терпеть не можешь? — смеясь, спросил Рефельс.

— Действительно, отчего бы это? — ехидно ответил Юлиан. И где там застрял этот проклятый лифт? — Что вам от меня нужно?

— Не «вам», а «тебе», — поправил его Рефельс. — Меня зовут Франк. Можешь спокойно говорить мне «ты». Не настолько уж я и старше тебя.

Юлиан вопросительно взглянул на него, и Рефельс добавил:

— На каких-нибудь десять лет.

— Что вам от меня нужно? — повторил Юлиан свой вопрос.

— Что обычно, — простодушно ответил Рефельс— Ин­формация.

Юлиан негодующе фыркнул, еще раз нажал кнопку лифта и отвернулся. Только теперь он заметил, что Ре­фельс здесь не единственный журналист. За низеньким столиком сидела целая банда этой изолгавшейся братии, они болтали, смеялись и пили пиво и кофе. Один из них тоже узнал Юлиана, отставил кружку пива, взял камеру и поднялся. В этот момент раздался нежный звонок, оповестивший о прибытии лифта.

— У меня только пара вопросов, — заторопился Ре­фельс— Уж скрепя сердце окажи мне эту любезность.

— Ах, вопросы? — возмутился Юлиан. Двери лифта раскрылись, он вошел, нажал кнопку седьмого этажа и повернулся, загородив собой вход. Втолкнуть его и войти следом у Рефельса не хватило дерзости. — Значит, во­просы? Неужто вы думаете, что я отвечу хоть на один ваш вопрос? Даже если вы спросите меня, который час!

Рефельс в недоумении таращился на него.

— Эй! — сказал он. — Но разве ты не знаешь, что...

— Нет! — перебил его Юлиан. — И знать не хочу!

Двери лифта сомкнулись и отсекли от Юлиана как ответ Рефельса, так и взволнованные знаки, которые подавал ему подбегающий репортер. Лифт пополз вверх, и Юлиан облегченно вздохнул. Этот репортерский сброд как блохи: стряхивай их, не стряхивай — не отцепятся. Интересно, кого они здесь опять подстерегают, какую невинную жертву?

Лифт остановился, и Юлиан быстро зашагал по ко­ридору, устланному толстым ковром. Подходя к своему номеру, он заметил что-то неладное. Перед дверью стоял полицейский, сдерживая семь или восемь чрезвычайно взволнованных человек, которые говорили все разом.

Юлиан протиснулся к двери и дождался взгляда по­лицейского.

— Что тебе нужно? — враждебно спросил тот.

— Я здесь живу, — ответил Юлиан. — Это номер моего отца.

Взволнованные голоса разом смолкли, какая-то бело­курая дама повернулась к нему и хотела что-то сказать. Но полицейский, мгновенно сменив гнев на милость, открыл дверь и подтолкнул Юлиана внутрь.

Отец был в гостиной не один. Он сидел за столом, пил кофе и казался очень бледным. Гордон, его агент и менеджер, с мрачным лицом стоял позади его кресла и глядел попеременно на двух мужчин, сидевших напротив отца. Оба они были в дешевых темных костюмах, и в них отчетливо угадывались переодетые полицейские. Кроме них в комнате находился еще один полицейский в форме и директор варьете, в котором отец выступал.

У Юлиана вдруг возникла неприятная догадка, что набег репортеров внизу связан с этой сценой.

Что же здесь происходит?

Отец при его появлении поднял взгляд, мельком кив­нул ему и снова уставился в чашку. Гордон тоже по­здоровался с ним, и один из двух полицейских обернулся к нему и поднял брови:

— А можно узнать, кто...

— Это мой сын, — перебил полицейского отец. — Он не имеет к этому никакого отношения. Он вообще не был сегодня на вечернем представлении.

К чему не имеет отношения? — тревожно подумал Юлиан. Он подошел поближе, и второй полицейский изучающе посмотрел на него, что Юлиану совсем не понравилось.

— Это правда? — спросил полицейский. — Где ты был, мальчик?

— Меня зовут Юлиан, — ответил он с ударением. — Я был... на ярмарке.

Полицейский оглядел его прожженную куртку, сса­дины, разорванные брюки и усмехнулся:

— Неужто на ярмарке?

— Я упал. — Юлиан растерянно посмотрел на Гордона. Тот пытался что-то подсказать ему взглядом, но Юлиан не понимал его. — Оступился.

— Это видно, — сказал полицейский. — Ты...

— Что это значит? — резко перебил его Гордон.

Юлиан хорошо знал этот тон. Гордон был не только агентом и менеджером, но и давним другом его отца, да и самого Юлиана тоже. Может быть, единственным их настоящим другом. Собственно говоря, он был милый человек. Но, когда надо, умел быть жестким и даже суровым. Этого требовала его профессия, как он говорил.

— Мальчик вообще не имеет к делу никакого отно­шения. Оставьте его в покое! — Тон его меньше всего походил на просьбу. — И лучше всего вам сейчас уйти. Обсуждать нам больше нечего.

Лицо полицейского посуровело.

— Мы могли бы продолжить разговор завтра утром в полицейском участке, — начал он, но Гордон не дал ему закончить:

— Отличная идея. Скажем, часов в десять? Мы явимся точно — и с адвокатом.

— Что вообще случилось? — спросил Юлиан.

Отец хотел ответить, но Гордон перебил и его:

— Ничего, что бы касалось тебя. Почему бы тебе не принять горячую ванну и не переодеться? Потом я тебе все объясню.

Полицейский вздохнул и повел иную тактику, поняв, что твердости Гордона ему не превозмочь.

— Да я вас прекрасно понимаю, — сказал он. — Какой же фокусник будет раскрывать свои трюки. Но я вас уверяю, мы никому ни слова...

— Дело совсем не в этом, — перебил его Гордон. — Ис­чезновение мальчика, черт возьми, не имеет отношения к представлению! Неужто вы действительно думаете, что мы его заколдовали? — Он засмеялся. — Откуда нам знать, что у этого фрукта на уме? Может быть, он уже давно замыслил побег из дома и воспользовался такой причудливой возможностью. С шестнадцатилетними это бы­вает. А может, он решил так пошутить и теперь сидит где-нибудь и умирает со смеху.

— В то время, как его родители сходят с ума от волнения? — спросил полицейский.

— Откуда я знаю? — Гордон пожал плечами и бросил на Юлиана сердитый взгляд. Юлиан повернулся и на­правился к ванной. Гордон за его спиной продолжал: — Не думаете же вы всерьез, что мы его куда-то услали, а? Но куда? В зазеркальный мир?

Юлиан споткнулся и посмотрел на Гордона. «Что он сказал?»

От неловкого движения свернутая цепь выскользнула у него из кармана и с грохотом упала на пол. Все разом обернулись. Юлиан поспешно поднял цепь и пытался затолкать ее в карман.

Сегодня, как нарочно, все складывалось против него. Юлиан быстро вбежал в ванную и захлопнул за собой дверь, но голоса без труда проникали сквозь тонкое дерево, и Юлиан услышал запоздалый ответ полицейского Гордону:

— Разумеется, мы так не думаем! Но родители мальчика уверяют, что ничего подобного с ним никогда...

Юлиан пустил горячую воду и стал осторожно вы­свобождаться из перепачканной одежды. Шум воды пере­крывал голоса, но Юлиан и не хотел ничего слышать. Похоже, неудачный день сегодня не только у него. Он разделся и скользнул в воду, от которой поднимался пар. Все царапины на его коже сразу начали саднить, но уже через несколько секунд горячая вода сделала свое дело, и он почувствовал блаженное расслабление. Такое, что чуть не заснул.

Вода уже коснулась его ноздрей, и тогда он рванулся, расплескав воду, и ухватился за край ванны.

Встревоженный Мартин Гордон заглянул в ванную:

— Что случилось?

— Ничего, — поспешно заверил Юлиан, протирая глаза. — Я соскользнул.

— Соскользнул, значит? — На лице Гордона отрази­лось сомнение. — Что-то ты сегодня многовато соскаль­зываешь, а? — Но тут же пресек возражения Юлиана и сменил тему: — Полицейские ушли. Поторопись, отец хотел поговорить с тобой.

Как только дверь за Гордоном закрылась, Юлиан выбрался из ванны, растерся полотенцем докрасна и, обернув его вокруг бедер, вышел в свою спальню переодеться. Из ванной комнаты было три выхода: один в гостиную и по одному в спальни Юлиана и отца, поэтому ему не пришлось пересекать гостиную, чтобы пройти в свою комнату. Но, одеваясь, он слышал разговор Гордона с отцом, потому что дверь была приоткрыта.

...Не совсем понимаю тебя, Клаус, — говорил Гордон с деловым спокойствием, которое он пускал в ход, когда ему нужно было в чем-то убедить отца. — Я не юрист, но не сомневаюсь, что адвокат скажет то же самое. Тебе неизбежно придется выдать полиции секрет этого фокуса. Если, конечно, ты хочешь выйти из ситуации без вреда для себя. Не бойся, они остерегутся болтать. Они знают, что в этом случае им придется выплачивать миллионное возмещение ущерба.

— Но ведь я не могу объяснить этот фокус, он не поддается объяснению, неужели ты не понимаешь?

— Конечно понимаю, — нетерпеливо сказал Гордон. — Но они этого не поймут. И родители мальчика тоже не поймут.

— Я никак не причастен к его исчезновению... — начал отец.

— Сам знаю, — перебил его Гордон и вздохнул. — Но убеждать тебе надо не меня, а полицию. Родители этого Рогера не так себе, они влиятельные люди!

Юлиан замер. Что за имя произнес Гордон?!

— Знаю, — тихо ответил отец.

— Они разнесут тебя в клочья, если останется хотя бы тень подозрения, что их сын исчез по твоей вине! И боюсь, сейчас они в этом убеждены. Ведь исчезновение произошло с твоей помощью у них на глазах. У тебя есть только один шанс.

— Ах! Ну и как же этот шанс должен выглядеть? Может, сказать им правду?

— Скажи им что-нибудь, — взволнованно ответил Гор­дон. — Придумай что-нибудь. Наври им! Но только сочини такую историю, в которую они смогли бы поверить. Простым «это не я» тут не отделаешься. На суд это не произведет никакого впечатления. А если и произведет, то не в твою пользу.

Юлиан уже оделся. И, чувствуя, как накалилась об­становка в гостиной, он сделал единственное, что могло предотвратить ссору Гордона с отцом: распахнул дверь и вышел к ним.

Гордон и отец стояли друг против друга, как два бойцовых петуха. Оба курили, а Гордон сжимал в руке рюмку коньяка. Он был разъярен.

— Что-нибудь случилось? — помедлив, спросил Юлиан.

— Нет, — ответил Гордон. — Что могло слу...

— Да, — ответил отец. Он сел, уставился в пол и кивнул Гордону: — Расскажи ему все.

Гордон передернул плечами, выпил свой коньяк и поставил рюмку на стол.

— Как хочешь, — резко сказал он. — Тем более что он и так уже почти все знает. Ведь не глухой. — Несколько секунд он помолчал, чтобы успокоиться, и тихо продолжил: — Кое-что случилось — сегодня вечером, во время представления. Твоему отцу понадобился доброволец для его последнего номера. Ну, ты знаешь. Вызвался парень лет пятнадцати — шестнадцати. Началось все как обычно: туш, тамтам, вихрь огней... — Он пожал плечами: — И парень исчез.

— Но ведь так и должно быть, — сказал Юлиан.

— Правильно. Но он не появился снова.

— Как это? — испуганно спросил Юлиан.

— Когда твой отец открыл ящик, там было пусто. Мальчик исчез. И до сих пор не нашелся.

— Но как это могло случиться? — заикаясь, спросил Юлиан.

Гордон глянул в сторону открытой двери в комнату Юлиана:

— Но ты же все слышал, зачем лишние слова. — Гордон вдавил сигарету в пепельницу и повернулся к двери: — Я лучше пойду. Может, тебе удастся образумить отца.

Он вышел, не попрощавшись, и Юлиан еще долго смотрел на закрывшуюся за ним дверь.

Когда он обернулся, отец сидел в кресле как оглушенный и смотрел вроде бы на него. Но так только казалось. На самом деле его взгляд был устремлен в глубь себя, и то, что он там видел, не сулило ничего хорошего.

В таком состоянии Юлиан видел отца уже не первый раз. Он знал, что заговаривать с ним в такие минуты бессмысленно. Отец ни на что не реагировал, даже на прикосновения. Когда это случилось впервые, Юлиан не на шутку испугался. Но когда попытался однажды за­говорить с отцом об этом его странном отсутствии, реакция оказалась такой, что больше он не заикался на эту тему. На сей раз Юлиан встревожился и вместе с тем испытал некоторое облегчение: как хорошо, что не придется рас­сказывать про пережитые им зловещие приключения, тем более что он все больше сомневался, действительно ли они с ним произошли. Может быть, на самом деле Кожаный дал ему по черепу, а все остальное ему при­мерещилось.

Но тогда кто чуть не утопил его недавно в ванной? И откуда он мог знать имя исчезнувшего мальчишки?

«Мой Рогер совсем не тот исчезнувший мальчишка», — убеждал он себя. Чистая случайность. Конечно, случай­ность неправдоподобная, но если бы не было таких случайностей, откуда могло вообще взяться слово «случай­ность»?

В настоящий момент Юлиан ничего не мог сделать для своего отца, поэтому молча сел рядом и взял его за руку. Отец не воспротивился, но и не ответил на его пожатие, поэтому Юлиан через некоторое время отпустил его руку. Бывали и раньше моменты, похожие на этот, когда Юлиан особенно остро ощущал, что между ним и отцом пролегает глубокая пропасть. Более глубокая, чем обычно бывает между отцами и детьми, даже если между ними нет взаимопонимания. А ведь Юлиан с отцом прекрасно понимали друг друга.

Конечно, Юлиан знал, что есть вещи, о которых взрослые не говорят детям. Но то, что мучило отца, не имело к таким вещам никакого отношения. Ничего по­стыдного или унизительного, что отцу приходилось бы скрывать от сына и от всего мира, а... нечто совсем другое, некая тайна, которая мучает его и подчиняет себе всю его жизнь.

Кочевая жизнь отца была не единственной причиной того, что Юлиан десять месяцев в году проводил в элитарном интернате. Это был только внешний предлог. Конечно, жизнь фокусника неизбежно влекла за собой необходимость часто менять отели и города. Но с этим Юлиан смирился бы. Это было бы в десять раз лучше, чем жизнь в интернате, и его отец это знал. И со школой не было бы никаких проблем. Ведь отец был не просто эстрадный фокусник, он был одним из лучших фокус­ников. Если не самым лучшим. В конце концов, эта проблема была общей для всех детей артистов во все времена, и худо-бедно с ней все справлялись. Отца уже много раз показывали по телевизору, он выступал только в лучших и самых дорогих шоу. Он был богат. Его бы не обременило нанять для Юлиана частных учителей, которые сопровождали бы его по всем гастролям. Нет, эта причина была только отговоркой. Правда же состояла в том, что отец никогда не хотел, чтобы Юлиан долго находился около него.

Вначале, когда эта мысль возникла у него впервые, он долго сопротивлялся ей, но доказательства были слиш­ком очевидны. Да, отец действительно радовался, когда Юлиан приезжал на каникулы или когда сам он мог навестить Юлиана и провести с ним целый вечер или даже уик-энд. Однако от внимания Юлиана не укрывалось, что чем дольше они были вместе, тем нервознее становился отец — или испуганнее?

Сама по себе эта мысль казалась безумной, но в последние годы Юлиан все чаще задавался вопросом: может быть, отец хочет уберечь его от чего-то? От чего-то из своего прошлого. От чего-то, что могло повлиять и на жизнь Юлиана, если он долго будет с отцом.

На этом его соображения всякий раз обрывались, потому что все выводы из этого казались смехотворными. Его отец — носитель мрачной тайны? Может быть, тай­ный агент-перебежчик, скрывающийся от своих прежних коллег? Или «завязавший» гангстер, которого преследует мафия? Абсурд!

Нет, тут что-то другое. И временами у Юлиана было чувство, что он знает, в чем дело, хотя не готов дать этому точное определение. Оно уже зародилось где-то в глубине его подсознания и постепенно росло и давало о себе знать, но еще не совсем выявилось.

— Снова начинается, — вдруг прошептал отец.

— Что ты сказал? — испуганно спросил Юлиан.

Отец поднял голову и посмотрел на него, но взгляд был по-прежнему отсутствующий. Юлиан увидел, что отец не помнил, что произнес.

— Ты сказал: «Снова начинается», — объяснил Юлиан. — Что ты имел в виду?

— Ничего. — Отец встряхнул головой, поморгал и ог­ляделся, будто очнувшись от глубокого сна. Он явно не понимал, где находится, и казался растерянным. И даже испуганным. — Разве я что-то сказал?

Юлиан не стал убеждать его в обратном. Он чувствовал себя ужасно. У него вдруг появилось ощущение, что это он виноват в том несчастье, которое свалилось на голову отца. Ему захотелось хоть как-то утешить его.

Он снова поднял руку, но так и не прикоснулся к отцу. Отец стоял в метре от него, но был далек так же, как если бы находился за тысячу километров отсюда.

У Юлиана навернулись слезы на глаза. Почему отец не доверяет ему? Почему он не хочет рассказать ему все как есть, ведь он же его отец!

— Что случилось? — тихо спросил он.

— Ты же знаешь этот номер, — без выражения ответил отец. — Я пригласил добровольца, как делаю это каждый вечер, и вызвался мальчик. Вначале я хотел отказать ему. Ты ведь знаешь, я не люблю работать с детьми. Но он показался мне вполне разумным малым, и кроме того, больше никто не вызвался. В конце концов, я взял его и пропустил сквозь зеркало.

Юлиан понимающе кивнул, но при этом по спине его пробежал озноб. Он сто раз видел этот номер, но только сейчас впервые осознал, сколько в нем зловещего и фантастического. То, что отец назвал пропустить сквозь зеркало, в действительности было, возможно, самым не­вероятным иллюзионистским трюком, какой только есть на свете. Доброволец, которого вызывал отец, подходил к большому волшебному зеркалу — и исчезал в нем, чтобы в то же мгновение появиться в ящике, удаленном от зеркала метров на пять. Юлиан не знал, на чем основан этот фокус. Никто не знал этого, за исключением его отца.

— Но когда я открыл ящик, там было пусто, — про­должал отец. — Мальчика не было. Поначалу публика смеялась и даже аплодировала. Они думали, что это часть номера. Но смеялись они недолго.

— Но где-то же он должен быть!

— Где-то, конечно, он есть, — сказал отец. Слово «где-то» он произнес очень странно. Потом он сделал над собой видимое усилие и продолжил: — Мы обыскали все варьете, заглянули во все уголки. Нигде его не нашли.

— Тогда Мартин прав, — горячо сказал Юлиан. — Тебе следует выдать полиции секрет этого фокуса, и тогда они увидят, что ты не виноват в исчезновении этого мальчика.

— Я не могу этого сделать, — серьезно сказал отец. — Я никому не могу объяснить секрет этого фокуса.

— Почему? — Юлиан удивленно моргал.

— Потому что это не фокус.

— То есть?

— Это не фокус, — повторил отец. — Понимаешь, здесь не так, как в большинстве других фокусов. Это не оп­тический обман или какая-нибудь иллюзия наподобие парящей в воздухе девушки или кролика из цилиндра.

— Подожди, — сказал Юлиан. — Ты хочешь сказать, что ты настоящий волшебник? Что человек действительно исчезает в этом зеркале и появляется в пяти метрах от него? Это ты хочешь сказать?

— Да.

То, что сказал его отец, могло быть только шуткой. Но это была не шутка. Юлиану вдруг стало страшно.

— Значит, ты колдун? — спросил он.

— Но не такой, как ты думаешь. От меня тут ничего не зависит, — признался он. — Это зеркало.

По тому, как он еле заметно запнулся, Юлиан запо­дозрил, что он о чем-то умалчивает.

— Но разве ты не сам придумал этот фокус? Я всегда считал, что ты единственный в мире обладатель этого секрета.

— Я и есть единственный в мире обладатель, — под­твердил отец. — Только я его не придумал, а некоторым образом... — он не сразу подобрал точное слово, — открыл. Я купил это зеркало и ящик у одного старьевщика. И прошло много времени, прежде чем я обнаружил, что оно на самом деле может, понимаешь?

— Об этом ты мне никогда не говорил.

— Мало ли о чем я тебе никогда не говорил, — ответил отец. — На это у меня есть свои причины.

— Какие же?

— Ну, например, такая: фокуснику не делает чести, что самый сенсационный из своих фокусов он купил на блошином рынке.

Это Юлиан легко мог понять. Насколько он помнил, журналисты, любопытные и в первую очередь завистливые коллеги отца питали особый интерес к его знаменитому фокусу с зеркалом. Гордон однажды рассказывал ему, что одна крупная американская фирма из шоу-бизнеса предлагала отцу ни много ни мало десять миллионов долларов, если он продаст им свой фокус.

— И ты боялся, что я не сдержу тайну? — спросил Юлиан.

Отец ничего не ответил, но он и не ждал ответа. Особенно после того, что произошло накануне. Мальчик вспомнил Рефельса и его фальшивую улыбку, и в нем снова проснулась злость — правда, злился он больше на самого себя, чем на репортера.

— Но ты должен был рассказать об этом полиции! — взволнованно сказал Юлиан.

— Зачем? Что толку?

— Ну, это... — Он замолк. Отец прав. Что толку из того?

Отец взглянул на часы и вздрогнул:

— О Боже, так поздно. Надо ложиться спать. Боюсь, что завтра будет трудный день.

— Ты хотел мне что-то сказать, — напомнил ему Юлиан. — Ради этого Мартин позвал меня из ванной.

— Это потерпит до завтра, — решил отец. — Я думаю, первую половину дня придется провести с полицейскими и с адвокатом. Как ты смотришь на то, если мы с тобой после этого встретимся и вместе пообедаем? Тогда и поговорим. Так что у тебя будет время придумать какую-нибудь убедительную историю, которая объяснит твой живописный вид.

— О, — сказал Юлиан. — Неужто ты заметил?

— Да, я заметил. И цепь у тебя в кармане тоже. Поговорим об этом завтра. Пожалуйста, оставайся в отеле до моего прихода. И ни с кем не разговаривай.

Юлиан без лишних слов отправился в свою комнату и улегся в постель.

Заснул он мгновенно. Смертельная усталость взяла верх над внутренним смятением. Во сне он не видел ни троллей, ни зеркала, через которое впрыгнул в действи­тельность, ни дубинки, превращенной в цепь.

Глубокой ночью он проснулся.

Его окружала кромешная тьма. Отец, должно быть, заходил к нему в комнату, потому что Юлиан был за­ботливо укрыт одеялом, хотя сам не укрывался. Он даже подумал, что именно это его и разбудило. Но потом он услышал сквозь тонкую перегородку равномерное похра­пыванье отца.

Однако все же есть разница, когда просыпаешься сам и когда тебя будят. Что-то его разбудило. Но что?

Юлиан осторожно сел в постели. Пружины скрипнули, этот скрип показался ему неестественно громким и долго отдавался в комнате эхом. На миг ему показалось, что он здесь не один. Но, конечно, только показалось. В комнате никого не было, кроме темных силуэтов вещей.

Видимо, они-то и испугали его.

Юлиан, конечно, не был героем, но и не относился к числу тех, кто боится темноты. По крайней мере, до сегодняшнего дня. Но теперь сердце почему-то сильно забилось, а руки начали дрожать. Он впился взглядом в темноту возле шкафа, там под окном была резкая тень. Он ничего в ней не разглядел, но понял, что сойдет с ума, если не справится со своим страхом.

Мальчик откинул одеяло и встал. Ему показалось, что тени ринулись к нему. Темнота сомкнулась в плотное кольцо, оцепила его, принялась душить — и затем без­звучно рассыпалась, а страх исчез. Юлиан растерянно огляделся. Что же это было? Снова кошмар? Он тряхнул головой, улыбнулся в темноту для храбрости и только хотел снова лечь в постель, как вдруг вспомнил, что был кем-то или чем-то разбужен.

Он прокрался к двери и приложил к ней ухо; Может быть, там Гордон — вернулся что-нибудь забрать или еще раз поговорить с отцом. Или, может, сюда прокрался один из репортеров в надежде что-нибудь разузнать или хотя бы сфотографировать пустую комнату и потом вы­сосать из пальца подходящую душераздирающую историю. От этих людей всего можно ожидать.

Но он ничего не услышал. За дверью царила тишина. Юлиан тихонько оделся, бесшумно приоткрыл дверь и выглянул в щелку.

Комната была как вымершая, но не вполне темная, потому что у двери горел зеленый огонек, указывающий место выключателя. Он сообщал всем предметам зловещее фосфоресцирующее мерцание. Юлиану почудилось, что в воздухе присутствует некое остаточное движение.

Он пересек гостиную и выглянул в коридор. Ослеп­ленный непривычно ярким светом, посмотрел налево, направо и заметил, как мелькнула чья-то нога, исчезая за ближайшим поворотом.

Эта нога была обута в тяжелый, подкованный железом башмак, а брючина из серого полотна слегка обтрепалась по краю.

Юлиан потерял много времени, пока соображал, что делать. Потом спохватился и побежал. Дверь комнаты захлопнулась за ним, на бегу он подумал о ключе, который остался в кармане куртки, висевшей в прихожей, но в настоящий момент это не играло роли.

Он услышал звонок лифта и понял, что ему не успеть. Тем не менее он удвоил усилия и разогнался так, что собственные ноги не поспевали за ним.

Двери лифта уже начали смыкаться, когда он выбежал из-за поворота. Они сходились очень быстро, но все же Юлиан успел бросить взгляд внутрь.

— Рогер! — крикнул он.

Рогер тоже узнал его и успел улыбнуться, прежде чем сомкнувшиеся двери окончательно отрезали их друг от друга. Однако это была очень странная улыбка — полная печали и боли и... да, сострадания.

Лифт, жужжа, пришел в движение, и Юлиан отчаянно забарабанил кулаками в двери, громко зовя Рогера.

Позади распахнулась дверь, и заспанное небритое лицо высунулось в коридор.

— Что случилось? Ты что, с катушек слетел? Три часа ночи!

Не столько из-за сердитого постояльца, сколько из-за очевидной бессмысленности этого занятия Юлиан пере­стал стучать в двери лифта и поднял взгляд к световой планке, где загорались цифры этажей. Десятый этаж, одиннадцатый, двенадцатый... тринадцатый. Лифт оста­новился на тринадцатом этаже.

Юлиан не стал терять время на вызов и ожидание лифта, а помчался вверх по лестнице через две ступени. Рогер на тринадцатом этаже, и он его найдет, даже если ему придется стучать во все двери подряд! И уж тогда его загадочному другу придется ответить на все его вопросы!

И все же перед тем, как открыть дверь в коридор тринадцатого этажа, он в изнеможении прислонился к шероховатой бетонной стене лестничной клетки.

До слуха его донесся шум. Он раздавался где-то внизу, искаженно отдаваясь в пустоте лестничной клетки.

Юлиан глянул вниз, но ничего не увидел. Однако шум повторился. На сей раз ближе.

Что это могло быть?

Только не шаги. Скорее шарканье. Будто кто-то с трудом протаскивал себя вперед на бесформенных лапах, не приспособленных для лестницы.

Юлиан напряженно уставился в темноту. Шум при­ближался, умножаясь, будто по лестнице поднималась целая армия плоскостопых чудовищ. Мальчик бросился к двери, но она не открывалась. Он принялся изо всех сил трясти и дергать ручку. Шарканье близилось. Кто-то или что-то продолжало преследовать его и уже почти настигло:

Дверь наконец поддалась, Юлиан выскочил в коридор, захлопнул за собой дверь и привалился к ней спиной. Он был спасен. То, что его преследовало, не могло сюда попасть, потому что оно обитает только на лестнице.

Стоп, с каких это пор он начал верить в существа, которые живут на лестницах? С тех пор, как за ним гнались тролли. С тех пор, как он чуть не утонул в ванне глубиной в тридцать сантиметров. С тех пор, как мир начал трещать по всем швам. С тех пор, как он перестал отличать сон от яви.

Он огляделся. Рогера нигде не было. Он сделал не­сколько шагов и остановился. Решение стучаться во все двери оказалось неосуществимым: он добрался бы таким образом самое большее до третьей двери, пока кто-нибудь не вызвал бы служащего отеля. По этой же причине он не мог и позвать Рогера.

Ему оставалось отправиться на поиски Рогера наугад.

Это было не так уж и безнадежно, как могло показаться в первый момент. Этажи отеля простирались хоть и далеко, образуя настоящий лабиринт из ответвлений и пересечений, но это все же был «Хилтон», один из самых дорогих отелей города; Юлиан не мог представить себе, чтобы Рогер снимал здесь номер. А если исключить из поиска комнаты, то останется не так уж много закоулков. Эта часть отеля разительно отличалась от нижних этажей, которые Юлиан знал. Здесь все было старинное. Вместо хромированных светильников на стенах висели маленькие лампочки с абажурами. На стенах были шелковые обои с цветочным узором, а на полу вместо дорогого покрытия лежали ковровые дорожки. Как и полагалось в отеле такого класса, все детали интерьера были выдержаны в одном стиле начала века. На потолке красовалась лепка, а вместо элегантных дверей с прорезью для электронной карточки-ключа Юлиан видел резной дуб и массивные латунные ручки с замочными скважинами. Собственно говоря, этот этаж понравился ему больше, чем супермодерновые нижние этажи, хотя он не понимал, для чего понадобились такие архитектурные излишества. Он пере­видел множество отелей и знал, что обычно отель обо­рудуют либо в стиле модерн, либо ретро, но вместе то и другое не бывает.

Он шел по безмолвному коридору, заглядывая в каждое ответвление и стараясь запомнить дорогу. Он понимал, что в поисках Рогера может рассчитывать лишь на счаст­ливый случай. Промежуточные переходы были здесь очень длинными, и что-то странное происходило со светом. Он был не таким ярким, как обычно, зато от него исходило тепло, и когда Юлиан остановился, чтобы рассмотреть светильник, он увидел за цветным абажуром керосиновую лампу. Это поразило его. Должно быть, старую часть отеля зачем-то решили сохранить в первозданном виде.

Только почему-то не очень заботились о чистоте. Чем дальше шел Юлиан, тем больше пыли замечал на дверных косяках, на картинах и абажурах, на плинтусах и даже на дверных ручках. Он находил, что это слишком. Отель в стиле начала века — это хорошо, но разве обязательно сохранять пыль всех минувших десятилетий?

Дальше становилось все хуже. По углам лежала сан­тиметровая грязь, а на обоях виднелись отвратительные пятна. На полу валялись отпавшие куски лепнины, один из абажуров разбился, и никто не потрудился убрать с ковра осколки. В этом было что-то зловещее.

Юлиан снова почувствовал разрастающийся страх, но постарался подавить его, ища логическое объяснение уви­денному. И нашел, оно оказалось вполне убедительным. Ведь здесь была старая часть отеля, которая, может быть, уже несколько лет не использовалась и теперь требовала реставрации. А лампы зажжены для того, чтобы кто-ни­будь, попав сюда случайно, не заблудился в темноте.

Чтобы проверить свою догадку, он открыл одну из дверей.

Комната имела такой же запустелый вид, как и коридор. Она была набита пропыленной мебелью, местами уже непригодной. Обои отходили от стен, а на столе Юлиан заметил газету необычного формата, выгоревшую до того, что буквы уже не читались. Да, этот этаж отеля стоял незаселенным уже давно. Рогеру ничего не стоило скрыть­ся тут в одной из сотни комнат. А может, он уже уехал вниз и теперь корчится от смеха, в то время как Юлиан рыщет здесь в поисках...

До Юлиана стало доходить, насколько безнадежно его дело. Но он не хотел сдаваться сразу. Не пройти ли еще немного вперед, заглядывая во все комнаты? Если через полчаса след Рогера не отыщется, тогда Юлиан вернется к себе домой.

Чем дальше он продвигался по коридору, тем без­утешнее становилась картина. Лампы горели уже через одну, потом через две или три, за содранными обоями виднелась штукатурка или голая кирпичная кладка. Ковры были засыпаны грязью и обломками гипса, и под ногами непрерывно хрустело. Некоторые двери висели на петлях косо, а то и вообще отсутствовали.

Это становилось все более непонятным. Здесь были уже форменные руины!

Юлиан вошел в следующую комнату. На мебели лежал сантиметровый слой пыли. Одно кресло было опрокинуто и покорежено, окно распахнуто, из него дуло.

Юлиан шагнул к окну, под ногами заскрипело битое стекло. Странно, что на улице так холодно и сыро. Вид города показался ему незнакомым. Он в полном недоумении смотрел вниз, стараясь понять, где же город.

То есть он был на месте, но очень темный. Горели лишь редкие огни, и те были желтые, совсем не похожие на белый неоновый свет, который вот уже лет тридцать не позволял темноте овладеть городскими улицами. Река пролегала внизу, как черная пропасть, и больше не была усеяна жемчужными ожерельями огней. Ни одной дви­жущейся машины на улицах. А куда подевались небо­скребы с их огненным сиянием? А где телебашня с ярко освещенной верхушкой? Где мигающие красные огни аэропорта? А неоновая реклама? А светофоры, уличные фонари и витрины?

Юлиан попятился от окна, повернулся и случайно взглянул в зеркало над комодом. Стекло было тусклым, а кое-где ослепшим от времени; паук когда-то очень давно растянул на раме паутину, и теперь ее густо об­лепляла пыль. Тем не менее Юлиан разглядел свое от­ражение.

Да, это был он, но в том виде, какой имел бы, родись он лет сто назад. Волосы гладко зачесаны и разделены на прямой пробор. Белая рубашка с рюшами, сюртук строгого покроя, в нагрудном кармане — кружевной пла­точек.

Это отражение внушило ему такой ужас, что он с криком выбежал из комнаты, ударился плечом о дверной косяк и упал.

На четвереньках он отполз от жуткой комнаты, осмотрел себя и убедился, что одет в свою нормальную одежду. Значит, изменился не он, просто зловещее зеркало показывало картину давнего прошлого!

Но как это могло быть?

Юлиан попытался успокоиться и решить проблему логически. То, что все его приключения (или кошмары) так или иначе связаны с зеркалами, наверняка не было случайностью. Судя по всему, судьба отца оставила в подсознании Юлиана стойкий след, и теперь его терзали абсурдные видения.

Но если все это только сон и он не может проснуться, хотя уже знает, что видит сон — тогда, может быть, он в силах... управлять этим сном?

Он попытался. Вон та разбитая лампа, например, — что, если бы она снова оказалась целой и зажглась?

Юлиан сосредоточился на этом представлении и даже зажмурился, отмечая внутренним взором каждую деталь, осмотрел каждый сантиметр ее поверхности, новенькой и блестящей, как в первый день.

Открыв глаза, он увидел, что лампа как была разбитой, так и осталась. Значит, не так-то просто изменить дей­ствительность, даже если речь идет о сновидении.

Но он не отступился и сосредоточился на том, что полегче. На соринках под его пальцами. Он приказал им исчезнуть или хотя бы сдвинуться.

Но они и не подумали сделать это.

Итак, если у него ничего не получается с неодушев­ленным реквизитом сновидения, то, может, удастся с живым? Он загадал желание, чтобы здесь очутился Рогер. Он приказал ему явиться — с такой страстью, что за­дрожали руки и на лбу выступил пот.

И когда он открыл глаза, перед ним стоял Рогер.

Он небрежно прислонился к стене, засунув руки в карманы своих великоватых рабочих брюк, в глазах по­блескивала усмешка.

— Что это ты здесь делаешь? — спросил он.

— Я... — Юлиан неуклюже поднялся и пробормотал: — Ничего.

— На ничего это не похоже, — сказал Рогер, вынул пачку сигарет и чиркнул спичкой. — Чего тебе надо?

— Мне? — удивился Юлиан. — Но ведь это ты ко мне пришел!

— Я — к тебе? Вот уж нет. Ты пришел ко мне наверх, разве не так? А не я к тебе вниз, в твой роскошный номер.

Но если он не был внизу, подумал Юлиан, откуда ему знать, что у него роскошный номер?

— Что это... здесь? — спросил он, поведя вокруг не­определенным жестом.

— Эта халупа? — Рогер пожал плечами и осклабил­ся. — Не такая фешенебельная, как твои покои, я знаю. Но здесь не каплет и не так дует, как в другой развалюхе, где я, бывает, ночую.

Значит, ты здесь живешь? — не поверил Юлиан.

— Я здесь иногда ночую. И еще в нескольких местах. Если, конечно, не прогонят проклятые охранники.

Сделав затяжку, он закашлял, бросил сигарету и раз­давил ее на ковре, оставив на нем еще одно прожженное пятно. Мальчик удивился про себя, зачем он вообще курит, если не переносит дыма.

— Итак, ты хочешь это знать.

— Что знать?

— Все, — ответил Рогер. — Ведь ради этого ты и при­шел, разве не так? Ты хочешь все знать про твоего отца. Всю историю. Но должен тебя предупредить: она тебе не понравится.

— Это ничего, — сказал Юлиан.

— Ну хорошо. — Рогер оторвался от стены. — Тогда пошли.

Коридор начал все заметнее изменяться. Скоро на полу уже не осталось никаких ковров, вместо шелковых обоев потянулись голые стены из кирпича, а потом из досок, сквозь щели которых пробивался серый сумеречный свет. Через некоторое время они шагали уже не по полу, а по прибитой земле, и издалека еле слышно доносились звуки шарманки. Тем не менее это был все еще коридор отеля. То тут, то там Юлиан замечал кусочек лепнины, лампу, а то и дверь комнаты, странно выделявшуюся на фоне дощатой стены. Будто художник дважды использовал один и тот же холст, но писал без особой тщательности, и сквозь новую картину кое-где проглядывала прежняя. Юлиан подумал: может быть, под двумя слоями краски прячется еще и третий, а то и четвертый и пятый.

Перед одной из таких недостоверных дверей Рогер остановился и посмотрел на приятеля с ожиданием.

— А насчет вчерашнего, — неуверенно начал Юлиан. — Я имею в виду... мне очень жаль. Правда.

Рогер все так же молчал, глядя на него.

— То, что я бросил тебя одного, — продолжал Юлиан. — Я сам не знаю, как это получилось...

— Зато я знаю. — Рогер говорил спокойно, без тени упрека. — Я могу это понять лучше, чем ты думаешь. Ты не должен себя за это корить. Ведь ты же расплатился?

— Расплатился? —Мальчик вспомнил троллей и свое отчаянное бегство, и до него вдруг дошло, о чем говорил Рогер. — Ты думаешь, этого не случилось бы, останься я рядом с тобой?

— Они питаются чужим страхом, — подтвердил Рогер. — Ты их только привлек тем, что побежал.

— А если бы они меня догнали? — заикаясь, спросил Юлиан.

Рогер оставил ответ при себе, но само его молчание было так выразительно, что у Юлиана мороз прошел по коже.

— Мне очень жаль, — пробормотал Юлиан. — Я был...

— Трус, — спокойно сказал Рогер. — Ты трусишка, Юлиан. Ты ловко научился скрывать это, но в душе ты просто тряпка.

Тон, каким произносились эти слова, не соответствовал их смыслу. Рогер просто называл факты так же безучастно, как сообщал бы Юлиану, сколько номеров в этом отеле. Именно поэтому его слова особенно больно ранили маль­чика.

— Сын преуспевающего фокусника, все перевидавший, ты разыгрываешь из себя хладнокровного типа, которого ничем не удивишь. А на самом деле дрожишь от страха при каждом незнакомом шорохе, а при встрече с незна­комцем ждешь нападения — Рогер очень серьезно смотрел на Юлиана. — Ведь так?

— Да, — признался тот и опустил глаза.

— А хочешь знать, откуда мне все это известно? — спросил Рогер. — Оттуда, что раньше я сам был такой.

— Ты?!

— Да, я. — Глаза Рогера насмешливо блеснули. — Я был такой же, как ты: маленький, слабенький мальчик, который всех и всего боится и мечтает стать большим и сильным.

Юлиан недоверчиво скользнул взглядом по его ши­роким плечам и мощным мускулам.

— Но быть сильным, Юлиан, еще ничего не значит. — Рогер извлек из кармана ключ, вставил его в замочную скважину, но пока не повернул— Мускулы не в счет. Их можно натренировать. Но трус остается трусом и при двухметровом росте. Я был такой же, как ты. Но в один прекрасный день понял, что внешнее не считается. Важно, каков ты внутри. И я научился преодолевать страх. Теперь я тот, кем хочу быть! Ты бы тоже смог.

— Почему ты... так считаешь? — робко спросил Юлиан.

— Есть одно место, где это становится возможным, — сказал он. — Я его сам нашел, и оно сделало меня тем, что я есть, потому что это такое место, где не в счет, кем ты кажешься, а в счет только, кто ты есть. Помнишь того, в кожаной куртке, и двоих других? Место их тогда вовсе не преобразило, оно лишь показало тебе, каковы они на самом деле. — Голос его звучал проникновенно, почти заговорщически. — Хочешь туда? Это место может изменить и тебя. Вот только... хватит ли у тебя мужества встретиться с самим собой?

— Да, — ответил Юлиан. Сердце его колотилось.

Рогер кивнул, протянул руку к ключу, однако и на этот раз не повернул его, а еще раз серьезно взглянул на Юлиана.

— А теперь уточним для ясности, — сказал он. — Ты пришел ко мне! Я не просил тебя идти за мной. Ты делаешь это добровольно, по собственному побуждению. Так?

Юлиан кивнул, и Рогер повернул ключ. Дверь бес­шумно отворилась.

За ней оказалась вовсе не комната отеля, а помещение, которое Юлиан уже видел: стеклянный лабиринт отца Рогера.

— Входи, — предложил Рогер. — Не бойся. Тебе ни­чего не будет. Если ты делаешь это действительно добровольно.

Не говоря ни слова, Юлиан ринулся мимо Рогера и хотел удрать, но тот удержал его мертвой хваткой.

— Не так быстро, — сказал Рогер. — Я должен тебе кое-что объяснить. — Он указал на серебристое зеркало в центре лабиринта, такое обязательно имеется в центре любого стеклянного лабиринта. Это зеркало было повыше человеческого роста, но неправильной формы — почти осколок, правда, огромный, отбитый от еще более гро­мадного куска. Очень странно... — Видишь? Это особенное зеркало: оно показывает истинное отражение. Иди и посмотрись в него, если хватит смелости, и тогда сможешь стать таким, каким захочешь. Но будь осторожен. Не смотрись ни в какое другое зеркало, тебе может не понравиться то, что ты в них увидишь.

— Но ты разве не пойдешь со мной? — спросил Юлиан.

— Я уже был там, разве ты не помнишь? Я уже заглядывал в него. Ну, давай же, иди.

Он нетерпеливо подтолкнул мальчика, и того снова охватил страх. Этот громадный осколок в центре зала внушал ему ужас.

Однако соблазн был слишком велик. Он медленно двинулся вперед, вытянув руки, уже наученный первым опытом в этом лабиринте, и вскоре наткнулся на препятствие. Юлиан двигался на ощупь, вслепую, потому что преграды были абсолютно невидимы. Лишь изредка он видел что-то вроде блеснувшего отражения, но руки его не нащупывали на месте этого отражения ничего.

И потом случилось что-то ужасное. Он услышал, как Рогер сделал какое-то движение, и обернулся. Рогер поднял руку к старомодному выключателю возле двери и повернул его. Под потолком вспыхнуло несколько дополнительных прожекторов.

Юлиан удивленно ахнул: ничего подобного ему не приходилось видеть. Прожекторы были расположены так, что некоторые из стеклянных перегородок превращались в зеркала, когда на них падал свет.

Прожекторы вращались, поочередно превращая в зер­кало то одно, то другое стекло, все это происходило в сумасшедшем ритме. Вокруг Юлиана все вспыхивало и сверкало, и у него закружилась голова.

Невзирая ни на что, он двинулся вперед и шел быстрее, чем ожидал. Как будто его вел неслышимый голос, который всякий раз окликал его в нужную сторону. Юлиан помнил о предостережении Рогера и старался избегать других зеркал. Но это ему не всегда удавалось. Иногда он замечал некую тень, что-то вроде силуэта, подающего ему знаки, — видимо, то были собственные его отражения, многократно искаженные в стеклянных стенах лабиринта.

Раз или два он оглянулся в сторону Рогера. Тот по-прежнему стоял у двери и внимательно наблюдал за ним.

Юлиан медленно приближался к центру. Он потерял всякое ощущение времени, но предполагал, что уже до­вольно давно находится в пути. Пляска теней и зеркальных отражений участилась. Юлиану все чаще чудилось, что перед ним из ничего возникают и затем снова исчезают фигуры. Некоторые подмигивали ему, другие неистово жестикулировали, как будто хотели его... удержать?

Одно такое привидение особенно упорствовало. Оно снова и снова возникало перед Юлианом, раз от разу становясь все отчетливее, пока окончательно не обрело человеческий облик.

Но это не было зеркальное отражение Юлиана. Силуэт был меньше ростом, и от него исходило что-то... убеди­тельное. Юлиан не смог бы это выразить точно, но чувство было совершенно явственное.

Он оглянулся. Рогер шагнул к лабиринту, но так и не вступил в него. Он стал очень внимателен, даже встревожен.

— Иди же! — сказал он. — Ты уже почти добрался!

Что-то было тут неладно. Это чувство усиливалось с каждой секундой. Юлиан с отчаянием взглянул на Рогера, потом на силуэт впереди. Силуэт стал еще отчетливее, можно было различить отдельные подроб­ности.

— Не смотри на него! — крикнул Рогер. — Беги! Уже недалеко!

Однако мальчик уже не мог оторвать взгляд от фигуры, которая возникла перед ним в стекле.

Это было зеркальное отражение девочки примерно тех же лет, что и Юлиан. Гладкие темные волосы ниспадали на простенькое платье с белым воротником. Более пре­красного лица он в жизни не встречал.

Рогер снова крикнул, но Юлиан застыл на месте.

Притягательнее всего в этом лице были огромные глаза. Они сообщали всему ее облику нечто эльфоподобное и были полны печали.

— Иди дальше! — кричал Рогер. — Не смотри!

Но Юлиан уже не мог отвести глаз. Он попал в плен.

Внезапно что-то изменилось во взгляде девочки. Те­перь это не был отсутствующий взгляд в пустоту, она смотрела на него. Губы на ее бледном лице задрожали, и он услышал шепот как будто из бесконечного далека.

— Не ходи дальше, Юлиан, — шептал голос— Не смот­ри в зеркало!

— Не слушай ее! — кричал Рогер, почти срываясь на визг. — Иди дальше! Ты же почти дошел!

Юлиан и хотел бы идти дальше, он хотел бы добраться до середины лабиринта и заглянуть в магическое зеркало. Но как-нибудь потом, а сейчас ему хотелось просто стоять здесь и смотреть на это лицо.

Огромные глаза девочки неотрывно смотрели на него. Она подняла руки жестом мольбы и шагнула к Юлиану!

Послышался звон и треск лопающегося стекла. Юлиан отпрянул и прикрыл голову руками, защищаясь от ос­колков. Звон, треск и грохот не утихали. Пол вибрировал под ногами. Острые осколки летали по воздуху, как снаряды, со звоном ударялись в другие стекла, и те тоже лопались.

Из сверкающего стеклянного водопада выступила фи­гурка девочки!

Рогер вскрикнул. Девочка сделала неуверенный шаг и остановилась перед Юлианом.

— Беги! — воскликнула она со смешанным выраже­нием печали, боли и испуга. — Спасайся, Юлиан!

— Не слушай ее! — кричал Рогер срывающимся го­лосом. — Она врет!

Юлиан не поверил ему. Это лицо, эти глаза не могли обманывать!

Он снова ощутил нечто зловещее и мрачное, напол­нившее все пространство.

— Беги отсюда! — крикнула девочка. — Я тебе помогу!

Юлиан развернулся и побежал.

Он сам не знал куда. Голоса, который до сих пор вел его, больше не было слышно, зато отовсюду разда­вался разъяренный рык и шипение, будто дикий зверь увидел, как от него ускользает добыча, которую он уже считал верной.

Звон и треск стекла продолжался. Стеклянные осколки сыпались сверху, пол дрожал, как при землетрясении, лабиринт разрушался на глазах.

Но это не Юлиан разбивал стекла. Они лопались одно за другим, как от удара кулаком, за секунду до того, как Юлиан добегал до них, так что ему приходилось бежать под градом осколков.

Лопались не только те стекла, которые были на его пути, но и все остальные. А посреди этого разрушения стояла черноволосая девочка и махала ему рукой, торопя к выходу.

Рогер попытался поймать его, но Юлиан ловко увер­нулся, толкнул дверь и понесся по коридору. Рогер вопил ему вдогонку:

— Стой, идиот безмозглый!

Юлиан ускорил бег, оглянулся через плечо и увидел, что Рогер пустился в погоню. Но страх придал Юлиану такие силы, что расстояние между ним и Рогером даже увеличивалось.

— Остановись! — кричал Рогер. — Прошу тебя!

Юлиан мчался дальше. Коридор отеля быстро при­обретал нормальный вид, не являя собой мешанины из двух реальностей. И наконец Юлиан увидел в конце коридора лифт. Рогер уже догонял его, и Юлиану при­шлось собрать все силы для последнего рывка.

Лифт за это время тоже изменился, теперь это была кабина за двойной решеткой. Юлиан влетел в эту кабину и едва успел задвинуть за собой решетчатую наружную дверь.

— Подожди же! — кричал Рогер. — Я ничего тебе не сделаю! Только останься!

Он добежал до двери, когда Юлиан закрывал уже и внутреннюю решетку. Но вместо того, чтобы отодвинуть наружную дверь, Рогер принялся неистово трясти ее, вцепившись в прутья. Казалось, в панике он потерял рассудок. Лицо его было искажено. Но гримаса, которую Юлиан в первое мгновение приписал его ярости, на самом деле выражала отчаяние.

Внутренняя решетка наконец сомкнулась с громким щелчком, и Юлиан нажал кнопку первого этажа. Высоко над его головой тяжело заработал мощный электромотор.

— Останься! — кричал Рогер. Он так бешено тряс решетку, что даже кабина содрогалась. — Останься, Юлиан!

Лифт заскользил вниз, и через несколько мгновений Рогер исчез из виду.

Хотя радиобудильник у кровати Юлиана с электрон­ным упорством настаивал на том, что время перевалило за одиннадцать, он, проснувшись, чувствовал себя как колесованный. Шевельнувшись, он обнаружил, что у него сильнейший мышечный спазм. Он лежал в постели одетый и теперь припомнил, что действительно оделся вчера перед тем, как выйти из комнаты.

Он сел в постели и с недоумением взглянул на свои руки. Они были усеяны сотнями мелких порезов и ца­рапин. А на измятой постели поблескивало бесчисленное множество мелких стеклянных осколков.

Юлиан в смятении потянулся рукой к простыне, но внезапно ему стало страшно прикасаться к стеклам, как будто можно было считать их несуществующими, если не притрагиваться к ним. Но стеклянные шипы запутались и в волосах и в одежде. Если все, что он мог припомнить, только приснилось ему, тогда откуда здесь эти стекла?

Он прошел через ванную комнату в гостиную, держась подальше от раковины — вернее, от зеркала над рако­виной. Процедуру утреннего умывания он решил в этот день пропустить.

На столе в гостиной он нашел записку от отца и оставленную им денежную купюру. В записке говорилось, что в два часа отец ждет его в варьете, что портье предупрежден и впустит его. Деньги были предназначены для такси. Юлиан и намеревался потратить их на такси, но не для того, чтобы ехать в варьете. Он далеко не был уверен, что вообще явится на условленную встречу.

В ванную он все-таки вернулся, вычесал из волос микроскопические стеклянные иглы и освободил от них, как мог, лицо и руки. Он был так исцарапан, будто целовался с кактусом. Но надеялся, что это не привлечет внимания.

Когда двери лифта разъезжались в стороны, он заметил в холле знакомую долговязую фигуру в мятом плаще. Но как раз в этот момент Рефельс отвернулся, чтобы перекинуться словом со служащим отеля, и Юлиан вы­скользнул незамеченным. Поскольку прямой путь к вы­ходу ему был заказан, он свернул налево и прошел в зал для завтраков, хотя вовсе не был голоден.

Несмотря на поздний час, в буфете все еще царило оживление, но Юлиану это было только на руку. Лучшего укрытия, чем в толпе, и придумать нельзя, а поскольку он мог через стеклянную перегородку видеть все, что происходит в холле, рано или поздно он улучит момент, чтобы улизнуть от Рефельса. Пока же он взял себе из стопки подогретую тарелку и принялся накладывать на нее все подряд со шведского стола, включая и то, чего он вовсе не любил.

Он как раз подцепил вилкой кусочек камбалы и тут услышал за спиной:

— Рыбу я бы не стал брать. Подозреваю, что она вчерашняя.

Юлиан закрыл глаза, мысленно сосчитал до пяти и потом медленно повернулся. Рядом стоял Рефельс. Вид у него был такой, будто он не только не спал всю ночь, но даже не раздевался. Правда, его изжеванная одежда и такое же помятое лицо отнюдь не мешали ему улыбаться до ушей. Он лоснился, как масленый блин. Охотнее всего Юлиан влепил бы в этот блин свою наполненную тарелку, но пожалел еду.

— Что? — сказал он с неприязнью, на какую только был способен.

Однако эта подчеркнутая неприязнь не нанесла улыбке Рефельса ни малейшего ущерба.

— Насколько я понимаю, это сокращенная форма от вопроса: «Какого черта этому парню опять от меня надо?» — сказал он.

Юлиан не удостоил его ответом и подложил на свою переполненную тарелку — исключительно из стропти­вости — еще целых два кусочка камбалы. После чего попытался протиснуться мимо Рефельса, но репортер и не подумал посторониться, а нагнулся и с любопытством заглянул в его тарелку:

— Выглядит аппетитно. Думаю, я тоже могу позволить себе что-нибудь съесть. Тем более что время завтрака еще не прошло.

— Особенно рекомендую рыбу, — прорычал Юлиан и, грубо протиснувшись мимо Рефельса, направился к ма­ленькому столику с единственным стулом. Он хорошо знал, что ему вообще не следовало разговаривать с ре­портером. Неужто Рефельс действительно всю ночь про­болтался в холле отеля только для того, чтобы подкараулить его или отца?

Не успел Юлиан как следует устроиться за столиком, как Рефельс подошел к нему с наполненной тарелкой. Юлиан подумал: интересно, знает ли Рефельс, сколько стоит это удовольствие? По виду он не был похож на человека, который может позволить себе завтрак в «Хил­тоне».

Отсутствие второго стула не смутило Рефельса. Он просто прихватил стул по пути и тащил его за собой, игнорируя недовольные взгляды официантов. Не спросив разрешения, он подсел к столику Юлиана, облизнулся, но не приступил к еде, а сперва подозвал кельнера, чтобы заказать себе пива.

— Как тебе спалось? — начал он.

Судя по твоему виду, гораздо лучше, чем тебе, — до­думал Юлиан, но сдержался. Ведь когда-нибудь Рефельсу надоест, и он отвяжется. Может быть, уже скоро.

— Эй, ты что, не разговариваешь со мной? — спросил Рефельс.

Юлиан кивнул.

— Ты обиделся. На весь мир, на всех репортеров в целом и на меня в частности?

Вопреки голосу рассудка Юлиан сказал:

— А разве у меня нет для этого оснований?

— Я не знаю, — ответил Рефельс. — Я, по крайней мере, их тебе не давал.

Юлиан от такой беззастенчивой наглости аж задох­нулся:

— Что? И это после всего, что вы там понаписали? Мой отец чуть не взорвался, когда прочитал вашу заметку. Ни слова из того, что вы напечатали, я не говорил!

Рефельс неожиданно посерьезнел:

— Ну уж нет, говорил, — сказал он. — Мне что, про­крутить тебе пленку? Я не присочинил от себя ни единого слова.

— Зато убрали необходимые, — гневно произнес Юлиан. — А те, что остались, перевернули с ног на голову. Я никогда не говорил, что мой отец показывает дешевые фокусы, и я не говорил, что мне это все неинтересно!

Рефельс положил на стол кассету:

— Хочешь прослушать?

— Я имел в виду совсем не то! — запротестовал Юлиан. И, как он ни старался сдержаться, слезы ярости снова заблестели у него на глазах.

Рефельс вздохнул:

— Старая история. Ты представить себе не можешь, сколько раз это уже повторялось. Люди впадают, в бе­шенство, как только прочитают в газете то, что сами же и наговорили. И всегда уверяют, что имели в виду совсем не то. А почему бы просто не сказать то, что они имеют в виду, вместо того чтобы говорить то, чего они вовсе в виду не имеют, а?

Юлиан чувствовал, что Рефельс ловко подталкивает его в нужном направлении. Лучше всего было бы не вступать в дебаты. Но он гневно ответил:

— Да я даже понятия не имел, что даю интервью!

Рефельс, как показалось, искренне удивился:

— А чего же еще ты ожидал, если журналист заговаривает с тобой и угощает мороженым? — Он покачал головой и с коротким смешком добавил: — Возможно, я был не вполне добросовестным. Но можешь мне по­верить, многие из моих коллег обошлись бы с тобой еще хуже. Считай, что ты заплатил за науку, впредь это спасет тебя от гораздо большего ущерба.

— Но и вы ничем не лучше остальных, — сказал Юлиан.

Рефельс печально покачал головой:

— Ты несправедлив ко мне, Юлиан. Будь я таким, как ты думаешь, я бы сейчас вместе с коллегами осаждал дом пропавшего мальчишки, чтобы заполучить фото пла­чущей матери.

— Почему же вы не там? — враждебно спросил Юлиан.

— Не «вы», а «ты», — ответил Рефельс— Меня зовут Франк, ты не забыл? И я не верю, что твой отец причастен к исчезновению.

Юлиан опешил.

— Я объясню тебе почему. Во-первых, правда инте­ресует меня больше, чем сенсация. А во-вторых, я навел о твоем отце справки еще задолго до вчерашнего вечера. Потому что мне по-настоящему интересны люди, о ко­торых я пишу. Тебе понятно?

Кельнер принес пиво, Рефельс сделал глоток и, до­ждавшись, когда официант отойдет, продолжил:

— У твоего отца не было причины похищать маль­чишку. Ведь это делают либо ради выкупа, либо маньяки. Твой отец богат. Денег у него больше, чем он может истратить за всю свою жизнь. И уж он явно не сума­сшедший. Итак...

Он замолчал, вопросительно глядя на Юлиана, и Юлиан повторил за ним:

— Итак?

— Видимо, некто замышляет на этом происшествии какой-то левый бизнес. И я хотел бы знать, кто и какой бизнес.

— Итак, вы все-таки гоняетесь за сенсацией. — Юлиан был разочарован. Ведь ему на миг показалось, что Рефельс может быть его союзником.

— Я гоняюсь за правдой, — подчеркнул Рефельс— Но и от сенсации не откажусь. Помоги мне, и ты поможешь отцу. Эй, а что это у тебя с руками?

Юлиан тоже взглянул на свои царапины:

— О, это от стальной пряжи.

— От стальной пряжи?

— Видите ли, я сейчас как раз вяжу себе мотоцикл.

К его удивлению, Рефельс не обиделся, а от души рассмеялся.

— Я думаю, мне это поделом, — сказал он и подмигнул Юлиану. — Ну а теперь серьезно: ты хочешь помочь мне? Я не сделаю ничего во вред тебе или твоему отцу.

— Честное слово? — спросил Юлиан.

— Честное слово, — пообещал Рефельс.

Юлиан выждал точно рассчитанную паузу и потом спросил:

— Этот мальчик... Рогер. Как он выглядит? Сколько ему лет?

— Примерно как тебе, — сказал Рефельс, с трудом по­давив волнение. Видимо, почувствовал: запахло сенса­цией. — Я видел только фото, но думаю, что он высокий и крепкий.

— Блондин? С коротко остриженными волосами?

— Точно! — Рефельс взволнованно подался вперед. — Откуда ты знаешь?

— Оттуда, что я его видел, — ответил Юлиан. — Се­годня ночью.

— Сегодня ночью?! Где?

— Здесь, в отеле. Он прячется на тринадцатом этаже.

— На тринадцатом этаже?

Юлиан не понял почему, но взгляд Рефельса сразу погас.

— А ты уверен? Я хочу сказать, может быть, на две­надцатом или на четырнадцатом?

— Нет, на тринадцатом. Он пустой и местами в очень плохом состоянии. Наверное, его собираются ремонти­ровать. В одном из пустых номеров сегодня ночью я видел Рогера.

Рефельс некоторое время смотрел на него с каменным лицом, потом встал, подошел к кельнеру и что-то у него спросил. Кельнер отрицательно покачал головой, изобра­зив на лице сожаление. Рефельс вернулся злой.

— Интересной историей ты меня попотчевал, — язви­тельно сказал он. — Только в отеле нет тринадцатого этажа. Тринадцатый этаж бывает редко в каком отеле. Это из-за суеверия. Как в самолетах не всегда бывает тринадцатый ряд. Сразу после двенадцатого идет четыр­надцатый.

— Я знаю, — спокойно сказал Юлиан. — Это как раз самое интересное во всей этой истории.

Некоторое время он упивался смешанным выражением злости и удивления на лице Рефельса, потом подозвал кельнера. Тот услужливо приблизился и протянул ему серебряный поднос с блокнотом и шариковой ручкой. Но Юлиан помотал головой и указал на Рефельса.

— А теперь представьте, что скажет по поводу этой истории ваш шеф, — начал он. — Если вам, конечно, удаст­ся ее достоверно передать. Ах да, большое спасибо за завтрак.

Он скомкал салфетку, бросил ее на стол и поднялся. Получилась готовая театральная мизансцена, в которую органично входил клокочущий гневом взгляд Рефельса.

— За один только завтрак?! — ахнул он, беря у кель­нера счет.

Юлиан в это время уже пересекал холл и злорадно ухмылялся. Садясь в такси, он впервые за последние сутки чувствовал себя почти в хорошем настроении. Теперь этот тип наконец отвяжется. Но что-то мешало ему по-настоящему радоваться победе. В глубине души его глодало сомнение: может быть, он несправедлив к Рефельсу?

Юлиан не хотел признаться себе, что Рефельс был ему симпатичен. Ведь, собственно, все началось из-за его статейки, которая так рассердила отца. Если бы не она, Юлиан не попал бы на ярмарочную площадь, не встретил бы ни Рогера, ни Кожаного, ни троллей. И следовательно... не исчез бы мальчик во время представления.

Но какая тут связь?

Его Рогер и мальчик, который вошел в волшебное зеркало отца, не имеют ничего общего друг с другом! Юлиан еще не знал, что означали его зловещие приклю­чения, но для того и ехал сейчас на ярмарку, чтобы узнать это.

Пробок на улицах не было, но понадобилось полчаса, чтобы доехать до ярмарочной площади, потому что она находилась на другой стороне реки, а один из мостов оказался закрыт из-за автомобильной аварии.

Был будничный день, и многие павильоны стояли еще закрытыми. Ярмарка сиротливо притихла, дожидаясь вечера, чтобы снова очнуться для шумной и яркой жизни. К тому же стояла пасмурная дождливая погода, в сером воздухе зависла мелкая морось, небо затянулось грузными тучами. Пестрые навесы и тенты отяжелели от сырости. Холодный ветер гнал по земле мусор и обрывки бумаг.

Тут еще депрессию подхватишь! — подумал Юлиан. Но он приехал сюда не для того, чтобы предаваться меланхолии, а чтобы найти конкретный зеркальный кабинет и спросить там кое у кого совершенно конкретно, что это за игру с ним затеяли!

Поскольку было светло и безлюдно, поиск оказался намного легче, чем Юлиан ожидал. Стеклянный дворец находился в конце второго переулка. Но это оказался совсем не тот дворец!

Перед входом располагалась кассовая будка, и там скучала пожилая кассирша. Передняя стенка этого па­вильона была стеклянной, в отличие от кабинета Рогера, и Юлиан заглянул внутрь. В середине помещения было пустое пространство с несколькими кривыми зеркалами, но ни громадного осколка, который совершал бы вол­шебные превращения над наблюдателем, ни волшебного зеркала, из которого могла бы выйти черноволосая де­вочка, здесь не было.

— Что тебе, билетик? — спросила кассирша из будки. — Стоит пять марок. Но сегодня, так и быть, продам тебе за две.

Юлиан помотал головой:

— Я ищу другой стеклянный лабиринт. Вы не знаете, где это?

— Второго стеклянного дворца здесь нет, мальчик. Мы бы только мешали друг другу. На одной ярмарке не бывает двух одинаковых заведений.

— Это в старой части, — подсказал Юлиан. — К тому же он и не работает. У них там какие-то затруднения с инспекцией.

— И никакой старой части здесь тоже нет, мальчик. Ты меня разыгрываешь или кто-то тебя самого обманул? Второй стеклянный лабиринт, да еще и закрытый! У кого бумаги не в порядке, тот вообще не устанавливает свой аттракцион. Ты хоть представляешь, сколько здесь стоит аренда места?

Юлиан не знал, и кассирша продолжила:

— А если бы знал, ты бы не задал такого вопроса. Тут в два дня можно разориться.

Юлиан кивнул ей и побрел прочь. Он хоть и был разочарован, но не собирался сдаваться. Если понадобится, он обойдет здесь все павильоны. К тому же у него есть несколько ориентиров. Один из них он заметил, свернув в следующий переулок.

Лукас-силомер был сегодня одним из немногих аттракционов, у которых наблюдалось некоторое оживление. Видимо, только днем, когда нет других соблазнов. Здесь толпилось несколько азартных подростков, соревнуясь друг с другом. Рыжего в кожаной куртке среди них не было.

Хозяин сегодня был не тот, что вчера. Он смерил Юлиана взглядом и сказал:

— Один удар — марка, семь ударов — пять.

— Я ищу вашего коллегу, — сказал Юлиан. — Который работал здесь вчера вечером.

— Здесь нет никаких коллег, — проворчал хозяин. — Я весь вечер был один. Никуда не отлучался.

— Но...

— Отстань или плати! — перебил его хозяин и от­вернулся.

На глаза у Юлиана навернулись слезы бессилия. Почему вчера ночью он не посмотрелся в зеркало? Был бы сейчас большим и сильным, и никто бы не посмел с ним так разговаривать.

Он слонялся по ярмарке еще добрых полчаса, но так и не нашел ни зеркального кабинета, ни дороги приви­дений, ни второго колеса обозрения — правда, после того, что ему сказала кассирша, все это было даже логично. Не бывает ярмарки с двумя колесами обозрения. От всего этого можно было свихнуться! Как будто той части ярмарки, по которой его водил вчера Рогер, вообще не существовало.

Можно было принять все вчерашнее за дурной сон, но откуда тогда царапины и порезы? И откуда он мог знать Рогера еще до того, как вернулся в отель и услышал от Гордона и отца всю эту историю?

Он почти машинально направился к лотерейной будке, которую к этому времени уже открыли. При этом он не собирался играть в лотерею, зная, как мала вероятность вытянуть главный или хотя бы стоящий упоминания приз. Уж лучше просто пойти и купить такой приз. К тому же Юлиан был невезучий и за всю свою жизнь ни разу ничего не выиграл.

Тем более удивительно было, что рука его сама по себе скользнула в карман и извлекла оттуда несколько монет. Он выложил их на стол, сунул руку в желтое пластиковое ведерко, услужливо подставленное лотерей­щиком, и достал три билетика. Он развернул первый.

Главный выигрыш — было написано на нем.

Юлиан уставился на эту желтую бумажку, не веря своим глазам, и лотерейщик обежал вокруг стола, чтобы заглянуть ему через плечо.

— Э! — сказал он. — Вот это везение! Первый же билет — и сразу главный выигрыш. Ну, выбирай. — Он указал на кучу всякой дряни: там были дешевые плейеры, еще более дешевые радиоприемники с Тайваня, вряд ли способные проработать до первой замены батареек, ко­робочки со столовыми приборами из дешевого металла, простенькие кофейные сервизы, а также множество мягких игрушек всех размеров и расцветок.

— Почему же ты не вскрываешь остальные билети­ки? — спросил лотерейщик, подмигивая ему. — Может быть, ты выиграешь еще что-нибудь. Самое начало лотереи, еще ничего не разобрали.

Юлиан развернул второй билет. Главный выигрыш — было написано на желтой бу­мажке.

Ух ты! — сказал лотерейщик. — Ну, это я просто не знаю... Вот уж счастливчик-везунчик! Ну, давай сразу третий.

Вид у него был очень растерянный, несмотря на показную радость. Юлиан испугался. Что-то здесь было не то. Дрожащими пальцами он открыл третий билет.

Главный выигрыш.

Лотерейщик опешил. С секунду он смотрел на Юлиана почти враждебно, потом сунул руку в свое ведерко, захватил целую пригоршню билетов и начал вскрывать их один за другим. Все без исключения оказались пустыми.

— Ну и ну! — пробормотал он. — Такого еще никогда... Я занимаюсь этим уже тридцать лет, но такого не видел ни разу. Знаешь что? За свое везение ты получишь у меня особый, специальный приз! Погоди минутку!

Он исчез в своем вагончике и вскоре вернулся, зажав под мышкой сверток в коричневой бумаге.

— Это нечто совершенно особенное, — сказал он, раз­ворачивая бумагу. — С тех пор, как мой отец передал мне дело, а он, в свою очередь, тоже получил его от своего отца, он постоянно твердил мне, что я должен отдать его тому, кто этого действительно заслуживает. Ты должен смотреть за ним как следует. Он очень, очень ценный. Вот!

Юлиан взглянул на то, что обнаружилось под оберткой, и лицо его побелело.

Это был тролль.

Фигурка высотой сантиметров в тридцать была сделана из темно-коричневого плюша, во многих местах уже потертого. Одно острое лисье ухо наполовину оторвалось, и под ним виднелась соломенная набивка. Но вид у этого тролля был отнюдь не убогий. Как, впрочем, и не злой.

— Ну как? — спросил лотерейщик. — Нравится? Он твой. Я тридцать лет ждал того дня, когда придет его настоящий владелец.

Юлиан с сомнением взял фигурку тролля. Она ока­залась гораздо тяжелее, чем можно было ожидать.

— Он... очень красивый, — сказал Юлиан. — Спасибо!

— Смотри за ним хорошенько, — напомнил лотерей­щик. — Он очень ценный. Таких уже давно не делают.

— Большое спасибо, — еще раз сказал Юлиан, прижал тролля к себе и повернулся, чтобы идти, но через несколько шагов оглянулся.

Позади него не было никакой лотерейной будки.

На том месте, где она только что стояла, теперь находился павильон с автоскутерами, который еще не открылся. Маленькие электрические машины стояли при­крытыми. Дождевая вода собралась в углублениях бре­зента, а на металлические поверхности налипло много мусора и обрывков бумаги.

Юлиан в ужасе посмотрел на свои руки. Тролль все еще был у него.

Дело приобретало самый зловещий характер. Мальчик отшвырнул плюшевого тролля, и тот упал в лужу. Юлиан ринулся бежать и завернул в первый попавшийся па­вильон. Дрожащими пальцами он отсчитал входную плату и только потом заметил, куда попал.

Это было одно из тех заведений, которые не часто встретишь на ярмарке, их называют фрек-шоу. Здесь были выставлены всевозможные аномалии и уродства — людей и животных.

Юлиан не испытывал тяги к такого рода зрелищам. Ему было мучительно стыдно пялить глаза на бедных уродцев. Но перед лицом чужих несчастий бледнели и казались смешными собственные.

Он не хотел заходить, но еще меньше ему хотелось выходить наружу, на эту заколдованную ярмарку с ло­терейной будкой, которая растворилась в воздухе. И он присоединился к немногим посетителям этой кунстка­меры. Она была разделена на отсеки. В первом отделении были выставлены всевозможные уродства в стеклянных банках: болезненно измененные или искалеченные органы, мозг убийцы-маньяка, сделанный, правда, из воска, — Юлиан сразу это понял, — нерожденный младенец с че­тырьмя руками и тому подобное. Мальчик вздохнул с облегчением, когда миновал этот отсек и очутился во втором, более просторном.

Здесь было несколько небольших боксов, устланных соломой, как свиные стойла, и примерно с таким же запахом. Свет был приглушен до минимума — не только ради зловещей мрачности, но и для того, чтобы зрители не увидели лишнего.

Тем не менее Юлиан разглядел, что большинство из так называемых монстров — чистой воды фальсифика­ция. Например, горилла-людоед была не чем иным, как мужчиной в обезьяньей шкуре и в гриме, татуировки на теле другого «экспоната» оказались переводными кар­тинками, а пигмея-людоеда из джунглей Новой Зеландии изображал худой мальчишка, подсмугленный обувным кремом.

Интерес представлял только последний бокс.

На низенькой скамеечке, скорчившись, сидело нечто, в чем Юлиан не сразу опознал человеческое существо, состоявшее, казалось, из одних шрамов, хрящей и оро­говевшей темно-коричневой кожи. Табличка на стене извещала, что этот бедняга — человекочерепаха, и при­водила душераздирающую лживую историю, на которую Юлиан даже времени тратить не стал. Взгляд его был прикован к этой чудовищной фигуре на скамеечке.

Какая-то женщина рядом с ним ахнула и прижала ладони к лицу, другая выбежала вон, но остальные глазели или хихикали, указывая на человекочерепаху пальцем.

В горле у Юлиана застрял ком. Человеческими на этом лице были только глаза. Нежные карие глаза, как у подранка косули.

Кто-то приставил к стене за спиной человекочерепахи большое зеркало, чтобы от внимания любопытных не ускользнула ни одна подробность безобразного тела. Од­нако Юлиан увидел в зеркале отражение сидящего на скамье совершенно нормального мужчины с седыми во­лосами и печальными глазами; плечи его были низко опущены под грузом боли и унижения, на лице застыло выражение неразрешимой печали. Он был очень стар, невозможно было даже приблизительно определить его возраст. Юлиан попытался представить себе, какая жес­токая судьба могла привести его сюда. А ведь когда-то он, наверное, жил нормально, имел даже семью, жену и детей, но потом что-то случилось, жизнь отторгла его, и он, отверженный мира, очутился здесь, в единственном месте на земле, где у него еще было право на сущест­вование.

Он показался Юлиану очень красивым — как та де­вочка, что приснилась ему прошлой ночью. Кожа его мерцала, как шелк, и Юлиан решил, что обрел способность видеть то, что скрывается под верхним слоем, и может различить фрески под побелкой. То, что он разглядел под слоями десятилетий, под всеми шрамами, под болью и страданием на лице этого старика, потрясло его, потому что он увидел силу, несгибаемую волю и решимость, каких до сих пор не встречал. И сила, и воля, и решимость теперь дремали под спудом, однако они присутствовали, погребенные и наполовину забытые.

В это мгновение Юлиан понял, что имел в виду Рогер в последнюю ночь, когда говорил о своем волшебном зеркале, — ведь здесь тоже было зеркало, выполняющее ту же задачу: оно отражало то, чем человек является по сути, а не то, чем он кажется.

Но в этом зеркале отражались еще и монстры. Они стояли напротив человекочерепахи, хихикали, прыскали, показывали пальцем и пускали слюни от блаженства, глазея на скорченное существо. Самого себя Юлиан среди этой своры не увидел и порадовался. Может быть, это даже хорошо, что вчера он так и не заглянул в волшебное зеркало Рогера, потому что теперь он сильно сомневался, дано ли ему вообще увидеть свое истинное отражение.

Юлиан вышел на улицу. Там начался дождь. Холодная морось разогнала последних посетителей, и некоторые аттракционы снова закрылись. Напротив фрек-шоу по-прежнему располагался салон автоскутеров. Плюшевый тролль, которого он зашвырнул в лужу, исчез. Наверное, кто-нибудь подобрал. А может, его и вообще не было.

Тут от палатки отделилась фигура в помятом плаще и преградила ему путь.

— Ты, наверное, что-то ищешь? — спросил Рефельс и протянул ему мокрого плюшевого тролля. — Это не ты потерял?

Юлиан вырвал тролля из рук репортера и отступил на шаг. Лицо Рефельса дернулось, но он воздержался от замечаний. Если бы он знал, какое облегчение испы­тывал в этот момент Юлиан, повстречав его здесь. Хоть какой-то человек, в реальности которого можно было не сомневаться.

Разумеется, Юлиан не подал виду, наоборот, старался глядеть на Рефельса как можно враждебнее.

— Видимо, вы никогда не отвяжетесь от меня? — спросил он.

— Нет, — ответил Рефельс— Уж такие мы люди, прес­са. Как клей: куда однажды пристанем, оттуда нас уже не отодрать.

— Ха, ха, ха, — произнес Юлиан. — Очень смешно. Как вы меня разыскали?

— Профессиональный секрет, — сказал Рефельс. — Но прими от меня комплимент. Твой фокус оказался простым, но действенным. Я был на волосок от разорения. Что скажет мой босс, когда я предъявлю ему счет из вашего ресторана? Твой отец живет на широкую ногу, а?

— У него все в порядке, — ответил Юлиан. — К сожа­лению, приличные отели были все заняты, и нам пришлось довольствоваться тем, что попроще. Но ничего, мы люди скромные и ко всему привычные.

— Не в бровь, а в глаз, — пробормотал Рефельс.

— А теперь, к сожалению; мне надо идти. Масса дел.

Рефельс снова преградил ему дорогу:

— Я мог бы подвезти тебя. Мне все равно в ту сторону.

— Откуда вам знать, в какую мне сторону?

— Я еду в ту же сторону, что и ты, — ухмыльнулся Рефельс, — не важно в какую.

Юлиан смирился. Он видел, что Рефельс не отцепится, и вовсе не был уверен, что хотел бы этого. Топать одному по этой зловещей площади ему было очень неприятно.

— Ну, хорошо, — согласился он наконец, давая понять, с какой неохотой делает это. — Но учтите, вы не услышите от меня ни слова.

— Само собой, — ухмыльнулся Рефельс. — Иногда то, что люди не говорят, бывает не менее интересно, чем то, что они скажут.

— Я не стану говорить ничего.

Улыбка Рефельса сделалась шире, и Юлиан еще раз задумался, не сможет ли Рефельс стать его союзником. Но потом представил, что будет с этим газетчиком, если рассказать ему всю правду, и отказался от своей надежды.

Они зашагали к автостоянке на краю ярмарочной площади. Подходя к своей проржавевшей колымаге, жур­налист указал на тролля:

— Славный зверь. Выиграл?

— Чего спрашивать, вы же, наверное, все это время наблюдали за мной?

— Ну, наблюдал, — подтвердил Рефельс, роясь в кар­мане в поисках ключей. — Ты ведь кого-то искал? Сперва около стеклянного лабиринта, потом у силомера и, наконец, среди этих уродцев. И что же, нашел?

Юлиан пропустил его вопрос мимо ушей.

— Тогда вам должно быть известно, откуда у меня этот тролль.

— К сожалению, неизвестно.

А Юлиан надеялся, что репортер поможет ему раз­решить загадку исчезнувшей лотерейной будки.

— На какое-то время я потерял тебя из виду. А когда снова увидел, у тебя под мышкой был этот зверь. Потом ты его выкинул, только я удивляюсь почему.

Пока они садились в машину, Юлиан успел придумать убедительное объяснение. Но оно не понадобилось, потому что Франк и не ждал ответа. На сиденье лежала стопка свернутых газет. Юлиан хотел переложить их на заднее сиденье, но Рефельс остановил его:

— Это для тебя. Читай. Куда едем?

— К моему отцу, — ответил Юлиан. — Что читать?

— Сам увидишь.

Юлиан действительно сразу увидел. Имя и фотографий его отца мелькали во всех газетах, и — как и говорил Рефельс еще утром — всюду красовались портреты уби­тых горем родителей исчезнувшего мальчика.

Негодование Юлиана росло от газеты к газете. Каждая старалась переплюнуть остальные в душераздирающем описании истории, меньше всего согласуясь с правдой.

— Ну как, нравится? — с сарказмом спросил Ре­фельс. — А теперь прочти вот это. — Он вытащил из кар­мана еще одну газету, свернутую в трубочку, и протянул Юлиану.

Эта газета тоже повествовала о событиях вчерашнего вечера, но не так интригующе, как все остальные, и не в передовой статье, а в двух маленьких колонках на второй странице, стараясь, по крайней мере, быть объ­ективной, хотя это ей не всегда удавалось. На взгляд Юлиана, и здесь было многовато вопросительных знаков, но его отец хотя бы не выводился здесь похитителем детей, убийцей и террористом. Вместо подписи под статьей стояли инициалы «Ф.Р.».

— Франк Рефельс, — подтвердил Рефельс— Это моя статья. Можешь себе представить, как клокотал мой шеф, когда увидел заголовки в других газетах. Я заварил такую кашу, которую мне придется расхлебывать еще целый год.

— И зачем ты показываешь это мне? — спросил Юлиан, вдруг автоматически перейдя на доверительное «ты». — Чтобы доказать мне, что ты честный журналист?

— Да, — ответил Рефельс

— Я не думаю, что это может что-нибудь изменить, — сказал Юлиан. При этих словах он сам себя почувствовал подловатым, но Рефельс, похоже, именно этого и ожидал, потому что не выразил ни малейшего разочарования.

— Я написал эту статью вовсе не для того, чтобы подольститься к тебе, — сказал он. — Можешь не обма­нываться на сей счет. Просто я верю тому, что написал.

— А я думал, журналисты только гоняются за сенса­цией.

— И гоняемся, что ж, — невозмутимо подтвердил Франк. — Но в данном случае я считаю, что сенсация в том и состоит, что твой отец непричастен к этому делу. Кому-то было нужно его распять, и я хочу знать кому, а главное — для чего. И если это не сенсация, то я не понимаю, что же тогда сенсация! — Он взглянул на Юлиана в упор: — Вот и скажи мне: союзники мы или нет? Если я прав, то сообща мы сумеем помочь твоему отцу. А если нет... ну, тогда у тебя есть возможность направить меня по любому ложному следу, какой тебе понравится.

Юлиан некоторое время молчал, потом произнес:

— Ты бы мне все равно не поверил.

— Значит, ты все-таки что-то знаешь!

— Нет! Или да, конечно. Может быть.

— Так что же все-таки? Да, нет или может быть?

— Всего понемногу, — уклончиво ответил Юлиан, — Я знаю, это звучит странно, но если бы я тебе рассказал, это звучало бы еще более странно. Можешь мне поверить.

— Я привык к самым безумным историям, — сказал Франк.

— Но не к таким, — уверял Юлиан. — Знаешь что: давай я сперва поговорю с отцом, а потом уже решу окончательно. Я обещаю, что расскажу все тебе первому — если только будет что рассказать.

— Первому и единственному, — потребовал Франк. — Мне нужна эксклюзивная история.

— Первому и единственному, — согласился Юлиан.

— Вот это честное предложение, — сказал Франк.

Двадцать минут спустя они остановились около варьете. Юлиан потянулся за троллем на заднее сиденье, но потом представил, как глупо он будет выглядеть в варьете с этой раскисшей куклой в руках. Отцу и без того будет неприятно, что он притащил с собой репортера.

Темным длинным коридором они прошли в зритель­ный зал. На сцене был выставлен реквизит отца, отно­сящийся к его главному номеру. В свете софитов Юлиан увидел не только отца, Гордона и директора варьете, но и обоих вчерашних полицейских и еще одного незнакомого человека в сером костюме. Возможно, это был адвокат, о котором вчера упоминал Гордон.

Отец, увидев репортера, растерялся, но ничего не сказал. Гордон же отреагировал более нервно.

— Что вам здесь нужно? — накинулся он на Рефель­са. — Здесь неофициальная беседа. Пресса не допускается!

— Ладно, Мартин, — примирительно сказал Юлиан. — Он со мной.

Франк взглянул на него благодарным взглядом, хотя в этот момент ему вовсе не требовалось покровительство Юлиана. Он даже не попытался вступить с Гордоном в дебаты, а только пожал плечами и повернулся, чтобы уйти, — правда, окинув все происходящее быстрым, но очень внимательным взглядом, от которого не ускользнула ни одна подробность.

— Увидимся после, — сказал он Юлиану.

Гордон хмуро посмотрел ему вслед:

— Ну и наглый тип! Как ему удалось тебя уломать?

— Франк — нормальный парень! — резко ответил Юлиан.

— Франк? — удивился Гордон. — Вы уже на «ты»?

— Да. — Юлиан и сам немного удивлялся, что взял Рефельса под защиту. — Он не такой, как другие!

— Они все не такие, — пренебрежительно ответил Гор­дон. — Пока не разнюхают все, что им надо.

— А вы прислушайтесь к тому, что говорит маль­чик, — вмешался старший из двух криминалистов. — Я знаю этого молодого человека. Он, может быть, не самый талантливый в городе репортер, но хоть, честный. Его сообщение в сегодняшней «Вечерней почте» было един­ственным объективным.

— А в вашей ситуации, — вмешался его младший коллега, — надо ценить сочувствующего в прессе.

— Господа, прошу вас! — взмолился седой господин, предположительно адвокат. — Давайте держаться ближе к делу!

— С удовольствием, — сказал старший полицейский с заметным холодком. — Вам известно, чего мы от вас ждем.

— Но мой клиент уже ответил на все ваши вопросы.

— Кроме одного. — Полицейский указал на зеркало: — Объясните нам, как эта штука функционирует.

— Но это невозможно! — сказал отец Юлиана. — Пой­мите же наконец, я не могу этого объяснить! Даже при всем желании!

— Или, может, это вообще не фокус? — добавил млад­ший полицейский в шутку. — Может, вы чародей?

Он засмеялся, но тут же смолк, наткнувшись на ле­дяной взгляд адвоката.

Юлиан в ожидании поднялся на сцену и стал раз­глядывать атрибуты волшебства. То есть иллюзии. Что же касается зеркала... Может быть, полицейский со своим шутливым замечанием был гораздо ближе к истине, чем сам предполагал.

Отец никогда не объяснял этого фокуса, и теперь Юлиан знал почему. Однако отец никогда не разрешал самому Юлиану шагнуть сквозь зеркало, хотя чужие люди делали это из вечера в вечер. Юлиан впервые подумал, что за этим может скрываться нечто большее, чем страх отца, что кто-нибудь разгадает его великую тайну...

Юлиан видел этот номер бессчетное число раз и даже, случалось, ассистировал отцу. Знал он и большое зеркало, каждую его неровность. Оно было очень старое. Стекло помутнело, а если присмотреться, во многих местах виднелись тончайшие трещинки. Много лет назад зеркало разбили. Отец потратил целое состояние, чтобы его снова собрали из тысячи тысяч осколков. Фирма, которая вы­полняла этот заказ, поистине сотворила чудо. Только при самом пристальном взгляде можно было заметить, что зеркало сделано не из цельного куска, а из множества кусочков разной формы и размеров. И только в одном месте они сработали не безукоризненно: в нижнем правом углу один осколок серповидной формы выступал на какую-то долю миллиметра, будто стекло было чуть толще.

Но самое странное в этом зеркале было то, что оно почему-то... не совсем правильно отражало предметы.

Юлиан увидел в зеркале отражение Гордона и понял, что Гордон тоже наблюдал за ним через зеркало. Может быть, уже довольно долго наблюдал. Он мель­ком улыбнулся Гордону и перевел взгляд на отца, который все еще препирался с полицейскими. Вернее сказать, просто сидел, предоставив своему адвокату препираться с ними.

— Не беспокойся. — Гордон подошел к Юлиану. — Все уладится. Они просто придираются к отцу, потому что не знают, что делать. В худшем случае уедем на несколько лет за границу, пока все быльем порастет. — Он обнял Юлиана и отвел в сторонку: — Идем. Мне надо с тобой поговорить.

Ничего хорошего это не предвещало. Мартин уводил его за пределы слуха полицейских. Или, может быть, отца?

— Собственно, отец собирался поговорить с тобой вчера вечером, — начал Гордон, — но я думаю, момент оказался неблагоприятным. И кроме того, ему и от агентов хватает неприятностей. Зачем еще дополнительные?

— Какие дополнительные? — не понял Юлиан.

Гордон помедлил. Видимо, то, что он собирался сказать, было ему действительно неприятно.

— Итак, мы с твоим отцом того мнения, что сейчас тебе разумнее всего будет уехать.

— То есть? — растерялся Юлиан.

— Мы хотим, чтобы ты вернулся в интернат. — Юлиан чувствовал, что Гордону было тяжело произнести это. — Если мальчишка не отыщется через день-другой, эти люди из прессы заклюют нас, как стервятники.

— Я останусь здесь! — решительно заявил Юлиан.

— И не только нас, — продолжал Гордон, не обращая внимания на его слова. — Тебя тоже. Можешь мне по­верить, они не оставят тебя в покое ни на секунду. Так будет лучше. Мы уже договорились с директором ин­терната. — Он сунул руку в карман и достал узкий про­долговатый конверт. — Вот твой билет. И карманные деньги в возмещение недополученных каникул.

Охотнее всего Юлиан разорвал бы этот конверт на мелкие кусочки. Он чувствовал себя обманутым, и мысль, что отец и Гордон хотят сделать как лучше, не утешала его.

— Я не хочу уезжать! Я останусь здесь!

— Не осложняй жизнь отцу, ему и без того сейчас хватает! — Гордон вздохнул. — Неужели ты думаешь, что ему самому хочется тебя отсылать?

— Это же наверняка твоя идея. Скажешь, нет?

Губы Гордона сжались в ниточку. Юлиан по его глазам понял, что причинил ему боль, и тут же сам пожалел о своих словах.

— Если хочешь, да, — сказал Гордон ледяным тоном. — Поезд уходит через три часа. Мы можем спорить до самого его отхода, а можем обойтись друг с другом как хотя бы полуцивилизованные люди. Выбирай, мне все равно. В любом случае через два часа я отвезу тебя на вокзал и посажу в поезд, подходит тебе это или нет.

Отец все еще был занят с полицейскими, и четверть часа драгоценного времени была потеряна на пустое ожидание, тем более что они переливали из пустого в порожнее. Наконец полицейские поднялись.

— Итак, мы договорились, — сказал старший. — Вы остаетесь в нашем распоряжении до тех пор, пока мы не получим дополнительных сведений.

— Иными словами, я не имею права покидать город, — сказал отец Юлиана. — А как же с моими выступлениями?

— А что с ними? Продолжайте выступать как обычно, за исключением этого фокуса с зеркалом, разумеется.

— Но люди приходят именно ради него! — запротес­товал Гордон.

— Боюсь, на некоторое время вам придется от него отказаться, — холодно произнес полицейский. — Я могу конфисковать у вас этот прибор, если вам так хочется.

— Нет! — поспешно ответил отец Юлиана. — Я даю вам слово, что больше никого... не отправлю сквозь зеркало.

Или Юлиан ослышался, или отец оговорился? Похоже, полицейских тоже смутили эти слова, потому что неко­торое время они смотрели на отца с недоумением. Юлиан отчетливо увидел, как в мыслях старшего полицейского возник вопрос и как он сам же мысленно на него ответил.

— Хорошо, — сказал он. — Я дам вам знать, как только станет известно что-нибудь новенькое.

Юлиан с отцом хоть на некоторое время остались одни.

— Мартин поговорил с тобой? — начал отец. Он ка­зался смущенным и нервным и не поднимал на Юлиана глаза.

— Да. — Юлиан сам испугался своего отчужденного тона.

— И теперь ты зол и огорчен, — определил отец.

— Я так ждал этих каникул! Целый год ждал. Ведь ты обещал...

— Сам знаю, — перебил отец. — Я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Все, что обещал, я исполню, поверь мне. Но сейчас будет лучше, если ты вернешься в интернат.

— Но почему? — взмолился Юлиан. Слезы внезапно навернулись ему на глаза. — Неужто из-за этого пропав­шего мальчишки! Но ты же не имеешь к этому никакого отношения!

— И все равно так будет лучше, — настаивал отец. — Потом, когда... все это кончится, я приеду к тебе и все объясню. Ты поймешь меня, как только все узнаешь. А до тех пор я прошу тебя просто мне поверить.

Но Юлиан чувствовал, нет — знал, что здесь что-то не то. Его отец носил в себе какую-то мрачную тайну.

— Скажи мне правду, — попросил он. — Пожалуйста!

— Не сейчас. Потом. Если... мы увидимся.

Дело было решено. Примерно через час Юлиан про­стился с отцом и сел в двухместный спортивный авто­мобиль Гордона, который стоял на улице.

Дождь больше не моросил, он лил как из ведра, к тому же сильно похолодало. На улице почти не осталось прохожих, и Юлиан вспомнил о ярмарке: сегодня там не особенно прибыльный день.

Погода портилась с каждой минутой. Тучи нависли так низко, что до них, казалось, можно было дотронуться рукой. Внезапно так стемнело, что уличные фонари авто­матически зажглись, а водители включили фары. Машины еле ползли по залитой дороге, и Гордон все заметнее нервничал.

Времени у них было достаточно, но Гордон любил быструю езду, и это черепашье продвижение терзало его нервы. Он барабанил пальцами по рулю, взгляд его все чаще обращался к зеркалу заднего вида, будто он вы­искивал возможность вырваться из ряда и обогнать всю колонну впереди. Юлиан надеялся, что такая возможность ему не представится. Своей манерой вождения Гордон уже не одного человека довел до преждевременных седин.

Юлиан оглянулся назад. Потоки дождя не позволяли рассмотреть через заднее стекло какие-нибудь подроб­ности, но он увидел позади одиночную фару мотоцикла. В такую погоду мотоциклист на дороге — явление редкое. Может, поэтому Гордон так часто поглядывал в зеркало заднего вида?

— Я наблюдаю за этим парнем уже давно, — подтвердил Гордон предположения Юлиана. — Должно быть, он совсем лишился рассудка. Он идет за нами так плотно, что стоит мне нажать на тормоз, и он врежется в нас. Кстати, на заднем сиденье лежит кое-что для тебя.

Юлиан увидел коричневый пакет, осторожно взял его и заглянул внутрь. Там был мокрый плюшевый тролль и белый конверт. Юлиан вынул тролля и посадил его на заднее сиденье, не без злорадства отметив, как на дорогой обшивке сиденья тут же стало расползаться мокрое пятно. Конверт же засунул в карман, не вскрывая. Ему, конечно, было любопытно, что там, но он догадывался, что Гордону это еще любопытнее, и решил про себя, что распечатает конверт только в поезде.

— Этот пакет мне передал твой новый друг, — сказал Гордон.

— Франк? — переспросил Юлиан. — Он мне не друг.

— Мне тоже трудно было себе это представить, — ска­зал Гордон.

— Что ему было нужно?

— Это я у тебя хотел спросить, — ответил Гордон.

— Что репортерам обычно бывает нужно, — сказал Юлиан, — информацию, что же еще? И все-таки я думаю, ты в нем ошибаешься. Он показал мне свою статью насчет вчерашнего. Эта статья и впрямь не такая, как все остальные.

— Я знаю, — ответил Гордон. — Я ее читал. И это един­ственная причина, почему я вообще подпустил его к себе.

— Что он сказал? — снова спросил Юлиан.

— Рассказывал что-то про соглашение, которое вы с ним заключили. Пришлось мне сказать ему несколько подходящих слов, после чего он отвалил. — Заметив рас­терянность Юлиана, Гордон добавил: — Да не бойся, башку я ему не оторвал. И всю вину взял на себя. И все же я бы посоветовал тебе впредь обходить репортеров стороной.

Они подъехали к вокзалу, Гордон стал искать, где припарковаться. Юлиан краем глаза отметил, что мото­цикл все еще ехал за ними.

— Что это за штуковина? — спросил Гордон, кивнув в сторону тролля.

— Я его выиграл, — односложно ответил Юлиан.

— Выиграл? Такую старую игрушку? У нее такой вид, будто до тебя ее выигрывали еще человек десять.

— Мне. она нравится.

— Выкинь! — посоветовал Гордон. — Друзья в интер­нате засмеют.

Юлиан молча взял тролля с заднего сиденья и снова засунул его в коричневый пакет; Гордон все понял.

Гордон, по примеру других автомобилистов, приехав­ших до него, пренебрег знаком, запрещающим стоянку перед входом, и они вышли из машины. Юлиан испугался, почувствовав, как сильно похолодало. Ведь стояла сере­дина лета, солнцу полагалось жарить вовсю. Мальчик втянул голову в плечи, прижал к себе пакет с троллем и побежал к входу в вокзал.

Когда Гордон попытался поспеть за ним, стало заметно, что он слегка прихрамывает. Мало кто знал, что менеджер имел инвалидность. Сам он неохотно говорил об этом и даже на прямые вопросы отвечал уклончиво. Правый коленный сустав был у него наполовину лишен подвиж­ности. Юлиан предполагал, что эта хромота — следствие старой травмы, вполне возможно, полученной в автомо­бильной аварии. Во времена резкой смены погоды колено давало о себе знать. Юлиан замедлил шаг и подождал Гордона.

Перед тем как войти внутрь, они остановились под козырьком. Гордон отряхнулся, как вымокшая собака, и потопал ногами.

— Вот зараза! — ругался он на погоду. — Настоящий конец света!

— Тебе придется отогнать машину, — сказал ему Юлиан. — Иначе тебе грозит полицейский протокол!

— В такую погоду ни один полицейский не высунет носа... — Гордон оглянулся и осекся. Их «феррари» крас­ным пятном виднелся у самого подножия широкой лестницы, Позади машины остановился мотоцикл. Фара его все еще горела.

— Черт возьми! — восхитился Гордон. — Вот это мо­тоцикл! Ты хоть знаешь, что это такое? Это «нортон»! За плечами у этой машины по меньшей мере семьдесят лет, если не все восемьдесят! И он еще ездит!

— Мотоциклист совсем рехнулся: в такую погоду вы­езжать на таком металлоломе, — поддакнул Юлиан.

— Металлолом? — Гордон не поверил своим ушам. — Юлиан, это настоящий раритет! Ему цены нет. Я даже не знал, что эта модель еще где-нибудь существует. Да еще на ходу! Я должен ее купить!

Юлиан больше не слушал его. Он смотрел на мото­циклиста, рослого юношу, с головы до ног упакованного в черную кожу, блестевшую от дождя. На голове у него был черный шлем со щитком, и Юлиан не мог видеть его лица. И все же он явственно ощутил, как из-за темного щитка тот сверлит его взглядом.

— Стой, Мартин! — испуганно крикнул он, но Гордон уже сбегал вниз по лестнице к мотоциклу.

Ураганный порыв ветра пронесся по площади, и на несколько секунд серая стена воды поглотила все, что еще виднелось на расстоянии пяти-шести шагов.

Когда порыв ветра улегся, мотоцикла на месте не было. Гордон остановился, недоуменно оглядываясь по сторонам, а потом вернулся назад. Он вымок до нитки и ругался:

— Вот зараза! Я так хотел с ним поговорить!

Юлиан понимал огорчение Гордона. Гордон любил не только новейшие скоростные модели, но и всяческую старину на колесах — не важно, на двух, на трех или на четырех. Он собрал уже целую коллекцию такой старины. Мотоцикл восьмидесятилетней давности мог бы достойно увенчать эту коллекцию.

— Правда, я бы на его месте никому не продал такую вещь. Ни за какие деньги. — Гордон глубоко вздохнул. — С другой стороны, я бы и ездить на нем не стал. Да еще в такую погоду!

Они медленно продвигались к перрону. Переполнен­ный зал гудел: плохая погода загнала сюда многих про­хожих. Поезд уже стоял на пути. До отправления оста­валось еще двадцать минут, но они все же поднялись в вагон, потому что на перроне было холодно. Юлиан уселся у окна и еще добрую четверть часа выносил общество Гордона, хотя ему не хотелось ни о чем раз­говаривать.

Когда Мартин наконец вышел, Юлиан почувствовал облегчение и вместе с тем какую-то нервозность. У него было предчувствие, что история с исчезновением мальчика далеко еще не закончена. Отец знал больше, чем говорил вслух, и дело здесь было не просто в исчезновении некоего случайного ребенка. Главное — почему он его отсылает назад в интернат.

Поезд двинулся. Гордон махал ему рукой. Юлиан тоже поднял руку и оцепенел. В толпе на перроне он увидел мотоциклиста.

Он смотрел на Юлиана. Хотя лицо по-прежнему скры­валось за черным щитком, Юлиан чувствовал на себе взгляд его глаз, и это не были глаза человека.

То был рыжий в кожаной куртке, он же тролль. Он явился сюда для того, чтобы настичь ускользнувшую жертву.

Поезд покатился, но Кожаный еще мог догнать его в несколько хороших прыжков. Однако не шелохнулся. Только взглядом проводил.

Только когда поезд отъехал от перрона, Юлиан от­важился вздохнуть и откинуться на спинку сиденья. Но облегчение от того, что он ускользнул от тролля, продержалось недолго. Его словно молотом ударило: значит, все это была правда!

И ярмарка. И тролли. И дорога привидений. И зеркало. И тринадцатый этаж.

Значит, все это был никакой не сон.

У него задрожали колени, он готов был закричать, охваченный ужасом и чувством бессилия.

Но все же ему удалось подавить этот приступ страха и призвать на помощь логику. Хорошо, пусть все это было на самом деле. Была эта зловещая ярмарка, были эти тролли и все остальное. Но какое отношение все это имело к нему? И почему это произошло именно теперь, а не когда-либо еще?

Ощущение тревоги и предчувствие грядущей беды разрастались в нем. Если бы рядом оказалась хоть какая-то живая душа, чтобы поговорить обо всех этих грозных превращениях!

Впрочем, может быть, и есть такая душа...

Он достал из кармана конверт, переданный Рефельсом, вскрыл его и обнаружил три снимка, сделанных «поля­роидом», и не очень содержательную записку. Рефельс сообщал, что не сердится и что Юлиан может в любое время обратиться к нему, если у него появятся проблемы или понадобится просто поговорить. И указан домашний номер телефона.

На «поляроидных» снимках был изображен сам Юлиан. Видимо, Франк сделал эти снимки, когда Юлиан скитался по ярмарке в поисках Рогера и его таинственного лабиринта. Наверное, снимки так и не понадобились Рефельсу.

На одном из трех снимков Юлиан увидел лотерейную будку. Но совсем не ту, в которой он выиграл тролля.

Эта будка была старая. Просто какая-то древняя. Вместо дешевых плейеров и пластиковых радиоприем­ников виднелись разноцветные пропеллеры, куклы в белых платьях и оловянные солдатики. Изменился и сам лотерейщик. Это был тот же самый человек, только одетый в полосатый пиджак и бриджи с застежкой под коленками.

Все это Юлиан еще смог бы переварить. Но рядом с лотерейщиком стояла темноволосая девочка из его сна.

Он не спутал бы ее ни с кем. Он узнал бы ее из тысячи других лиц. На фотографии была именно та девочка, которая вчера вышла из зеркала, чтобы предо­стеречь его.

И он вдруг понял, почему тролль очутился на вокзале. Нет, вовсе не для того, чтобы догнать его, а чтобы убедиться, что он действительно уехал из города!

Юлиан вскочил и ринулся вон из купе, чтобы разыскать аварийный стоп-кран.

Он опомнился еще до того, как разыскал красный рычаг стоп-крана, и, к счастью, не успел наломать дров. Один взгляд на расписание в коридоре остудил его пыл. Оказалось, поезд и так через полчаса останавливается, и он сможет выйти, чтобы вернуться в город с ближайшим обратным поездом.

Так выглядело теоретически.

На практике же получилось так, что перрон был забит людьми, и ему с трудом удалось вообще выйти из вагона. Его чуть снова не внесло назад потоком вхо­дящих. Во-вторых, добрая четверть часа ушла у него на то, чтобы разыскать окошечко кассы и приобрести обратный билет, и в результате он поспел на перрон в аккурат к тому моменту, когда обратный поезд уже ушел. Следующего пришлось дожидаться два с половиной часа.

Но на этом полоса неудач еще не кончилась. Вер­нувшись наконец в город, он увидел, что непогода за это время еще больше рассвирепела. Небо расщепляли молнии, а ураганные завывания ветра перекрывались раскатами грома, иногда без пауз.

Поймать такси было невозможно, а звонок Рефельсу дал ему не много: лишь краткий диалог с автоответчиком.

В конце концов ему как-то удалось добраться до «Хилтона», где он уже не застал ни отца, ни Гордона. Нет, сегодня действительно был не его день.

Портье без вопросов выдал ему ключ от отцовского номера. К счастью, отец еще не успел упаковать его одежду, которую собирался отправить на следующий день, так что он смог переодеться в сухое.

Вообще-то у Юлиана не было никакого конкретного представления о том, что он должен предпринять. Он посмотрел на часы. Представление отца начиналось через час. Гордон всегда дожидается начала представления, значит, за это время Юлиану никто не помешает... Он нерешительно осмотрелся в чисто убранной гостиной — и потом сделал нечто такое, что показалось бы ему не­мыслимым еще каких-нибудь два часа назад: он начал обыскивать комнату своего отца.

Никогда прежде ему не случалось шпионить за отцом, равно как и отцу за ним. Они безоговорочно доверяли друг другу. То, что делал сейчас Юлиан, было настоящим вероломством.

Но он чувствовал, что должен это сделать. Предчув­ствие грядущей беды стало в нем еще сильнее с тех пор, как он вернулся в город. Что-то страшное должно было произойти, и не когда-нибудь, а именно сегодня. Сейчас.

Обыск письменного стола и шкафа ничего ему не дал, да он, признаться, ничего и не ждал от них. В конце концов, его отец был фокусник-чародей, который понимал толк в припрятывании вещей. Но и Юлиан был сыном чародея-фокусника, и он знал секреты множества трюков. Он искал двойное дно, какой-нибудь тайник или вещи, которые вовсе не являются тем, чем кажутся.

И случай пришел ему на помощь. Он обследовал дорожный чемодан отца и обнаружил в нем двойное дно; но пространство под ним оказалось пустым. В огор­чении он дал этому чемодану хорошего пинка. Послы­шался легкий щелчок, дно тайника на глазах Юлиана сложилось гармошкой, и под ним обнаружился еще один тайник. Тайник в тайнике? Что же там скрыто, если отец предпринял такие меры предосторожности! Юлиан взволнованно присел над чемоданом и пришел в некоторое замешательство.

В тайнике хранилось несколько предметов. Прежде всего, изрядная сумма наличных денег. Юлиан бегло прикинул и насчитал тысяч пятьдесят. Целое небольшое состояние, с одной только загвоздкой: эти денежные знаки не стоили даже бумаги, на которой были напечатаны, потому что банкнотам была добрая сотня лет.

Далее, здесь было несколько паспортов и других до­кументов, выписанных на имя незнакомых ему лиц, по возрасту же эти бумаги были не моложе денег.

Последним в руки ему попал фотоальбом. Юлиан задрожал, раскрыв его. Фотографии были такие же старые, как деньги и документы. Все это были снимки ярмарок, артистов или эстрадных номеров.

Что же все это могло означать?

Замешательство Юлиана усиливалось. То, что он дер­жал в руках, вряд ли было связано со страстью отца к коллекционированию. Он никогда не интересовался ис­торическим хламом. Не будь эти деньги и документы давно уже недействительными, он предположил бы, что отец приготовил все это на случай внезапного бегства или исчезновения.

При этой мысли ему самому стало смешно. Боже правый, он начал думать об отце как об опасном пре­ступнике! В смущении он засунул деньги, документы и альбом назад в тайник, закрыл чемодан и задвинул его обратно в шкаф. И как раз в этот момент услышал, как кто-то пытается открыть дверь.

Юлиан оцепенел. Он заперся в номере, чтобы ему никто не помешал. Но, разумеется, у персонала отеля был свой ключ, с которым можно было войти и в запертый номер.

Возня с замком продолжалась, затем послышалось раздраженное бурчанье. Юлиан на цыпочках подкрался к двери и выглянул в глазок. В коридоре стоял Гордон. Он озадаченно смотрел то на дверь, то на вставную карточку-ключ, которая почему-то вдруг отказывалась отпирать замок. Потом развернулся и пошел прочь. Не­трудно было догадаться куда. Сейчас он спустится в рецепцию и пожалуется им на испорченный замок, и тогда ему не только вручат главный ключ, но и расскажут про Юлиана, который уже полчаса как находится в номере.

Нет, этого нельзя допустить. Тратить время на объ­яснение с Гордоном ему не хотелось!

Он вышел из комнаты и спустился по лестнице до нижнего этажа. От лестничной двери ему хорошо была видна рецепция. Там стоял Гордон и, возбужденно жес­тикулируя, разговаривал с администратором, который заметно побледнел. Гордон указывал то в сторону лифта, то вокруг себя: видимо, давал персоналу задание ловить Юлиана, если только он здесь появится.

Ну, глядите в оба, злорадно подумал Юлиан. Лестница вела вниз, в подземный гараж, а оттуда было всего несколько минут до стоянки такси.

На сей раз ему повезло: вскоре он уже ехал в машине. До варьете было минут десять езды, но он попросил таксиста проехать в объезд, через ярмарочную площадь.

Когда они подъехали к ярмарке, она была погружена в темноту. Стоянка для машин располагалась на холме, оттуда была видна вся площадь. Нигде на ней не светилось ни огонька. Юлиан не вышел из машины, но опустил боковое стекло, щурясь от пригоршней дождя и пощечин ветра.

Вид площади показался Юлиану слишком спокойным. Даже при такой погоде где-нибудь на ней должен был гореть хотя бы один огонек, хотя бы в одном из жилых вагончиков.

Наконец он насмотрелся вдоволь и дал шоферу команду везти его в варьете. Прежде чем выйти из машины, он присмотрелся, нет ли у подъезда ярко-красного «феррари» Гордона. Видимо, Гордон все еще ра­зыскивал его в отеле.

Представление отца должно быть в самом разгаре. Юлиан еще успевал на третье отделение, последний номер которого, самый главный, был снят сегодня с программы по требованию полиции. Но перед тем, как войти в варьете, Юлиан взглянул на афишу в стеклянной витрине у входа.

Это был обычный плакат, изображающий отца в черном фраке перед зеркалом, в котором, в свою очередь, отра­жалось другое зеркало, которое тоже отражало зеркало, и так далее. А вверху сияли, будто хромированные, буквы:

Мистер Миррор — это был сценический псевдоним отца, под этим псевдонимом он был известен куда шире, чем под своим настоящим именем. Но кто-то наклеил поперек афиши ленту с надписью «Сегодня последнее представление», а под ней другую — с надписью «Билеты проданы»!

То, что представление идет с полным аншлагом, ничуть не удивило Юлиана. На представления его отца публика всегда ходила охотно. Но почему это представление последнее? Срок контракта истекает только через две недели! Это он знал точно, потому что после этого они собирались вместе поехать в отпуск на целую неделю.

Контролер на входе отрицательно покачал головой и начал было:

— Мне очень жаль, но мест нет...

Но потом узнал Юлиана и сразу вписал в свои черты улыбку:

— Ах, это ты! А я думал, ты уже уехал.

— Кое-что изменилось, — сказал Юлиан. — Мне срочно нужно переговорить с отцом. У вас, вы говорите, все продано?

— До последнего билетика, — подтвердил контролер. — Но для тебя уголок отыщется. Придется, правда, стоять, но представление уже заканчивается. Только тихо, слы­шишь?

Юлиан вошел в зал варьете. Там царила полутьма, только сцена была ярко освещена. Отец показывал фокус со связанными шелковыми платками, которые он метрами вытягивал из своего левого кулака, отпуская при этом шутливые замечания.

Юлиан отыскал место у входа, где отец не мог его разглядеть. Он знал, что зрительный зал воспринимается со сцены как смутный сумбур теней.

Представление шло к концу. Еще минут десять — и начался бы финальный номер, но сегодня он был отменен. Правда, зеркало и большой ящик стояли на сцене, но только для антуража. Тем более что с ними было что-то не в порядке. Юлиан не мог сразу определить, что именно.

Он огляделся из своего закутка. Варьете было запол­нено до отказа, принесли даже дополнительные стулья, и за каждым столиком сидело по четыре человека вместо обычных трех, за некоторыми даже по пять, и официанты едва успевали выполнять заказы. Многие пришли сюда вовсе не для того, чтобы видеть искусство его отца. Их привлекла вчерашняя беда. Страсть к сенсациям и тайная надежда: вдруг еще что-нибудь случится и они станут свидетелями какого-то следующего, еще более ужасного несчастья.

Юлиан заметил и знакомые лица: вот адвокат отца, вон оба полицейских, а за соседним с ними столиком — родители исчезнувшего мальчика. И наконец, Рефельс.

Юлиан дождался момента, когда отец был целиком поглощен работой, и быстро пробрался к Рефельсу. Ре­портер при виде его опешил:

— Юлиан? А я думал, ты уехал.

— Я изменил свои планы, — важно пояснил Юлиан.

— Эй! — возмутился кто-то рядом. — Мне ничего не видно!

Юлиан присел у столика на корточки.

— Что-то должно случиться, ты чувствуешь? — шепо­том спросил Рефельс. — Это прямо носится в воздухе.

В этот момент послышался грозный раскат грома, и Юлиан испуганно вздрогнул.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — сказал он.

— Тише, вы! — сердито прошипел какой-то мужчина. — Хотите поболтать — выйдите из зала!

Двое других зрителей тоже взглянули на них со. злостью, и Юлиан изобразил извиняющуюся улыбку. Потом посмотрел на сцену, и опять ему показалось, что с реквизитом не все в порядке.

— Что-то здесь не то, — прошептал Юлиан. — Мне надо поговорить с отцом. Обещаю тебе, что я...

— И я вам обещаю, что вы схлопочете сию же минуту, если не угомонитесь, — перебил их мужчина. — Я заплатил сумасшедшие деньги и хочу за них хоть что-то получить!

— Нет проблем, — ответил Рефельс, вызывающе рас­правляя плечи, — получите вполне приличную зуботычи­ну, это вас устроит?

Мужчина приподнялся со своего стула, ненавидяще вперился в Рефельса, но потом снова уселся на место.

— Ну, погоди, ты мне еще попадешься! — пригро­зил он.

— Эй, Франк, что это с тобой? Ты в своем уме? — одернул репортера Юлиан, чувствуя, как в зале воцаряется какая-то возбужденная, почти агрессивная атмосфера. Нарастающее напряжение готово было вот-вот взорваться.

Юлиан испуганно притих и стал смотреть на сцену. При этом взгляд его упал на зеркало. Он вздрогнул. Разъяренный сосед обернулся к нему, и отражение в зеркале повторило его движение. С той лишь разницей, что в зеркале отражался не человек. Юлиан повернулся к соседу и увидел вполне нормальное лицо, пусть не особенно симпатичное. Но магическое зеркало отца по­казывало, что рядом с ним сидит тролль.

— Чего уставился? —спросил сосед. Тон никак не соответствовал его черному фраку, зато как нельзя лучше подходил к тому образу, который отражался в зеркале: налитым кровью глазам и бульдожьей нижней челюсти.

Он был здесь не единственным троллем. Чем дольше Юлиан всматривался в зеркало, тем больше видел взъе­рошенных существ с лисьими ушами. Они сидели в зале среди людей неузнанные, и только зеркало показывало их такими, какие они на самом деле, и показывало, вполне возможно, лишь одному Юлиану.

В это мгновение он заметил в зеркале новое движение и обернулся.

В варьете вошел Мартин Гордон. В руке у него был «дипломат», сам он казался предельно взведенным. Юлиан пригнулся за столиком еще ниже. Ему не трудно было отгадать причину ярости Гордона. Юлиан хорошо знал Мартина. В такие минуты тот действовал без оглядки.

Агент отца пронесся по залу широкими шагами и перемахнул на сцену. Он без слов вручил отцу Юлиана дипломат и скрылся за декорациями.

Зрители, похоже, восприняли появление Гордона как часть номера. Но только не полицейские и не Рефельс. Они напряглись, как натянутые струны.

Отец Юлиана отпустил шутливое замечание по поводу незапланированного появления Гордона, выждал, когда стихнут обязательные аплодисменты, и воздел руки. Хлоп­ки, а через секунду и последние шепотки стихли, в зале воцарилась полная, почти благоговейная тишина, словно публика почувствовала, что сейчас произойдет нечто осо­бенное.

— Дамы и господа! — начал мистер Миррор.

Юлиан знал, что все происходящее не входит в обыч­ный репертуар его отца. Уже одно то, что отец во время выступления заговорил, было довольно необычно. Он, конечно, мог шутить, но его имидж не позволял ему обращаться к публике напрямую.

— Дамы и господа! — повторил он. — Я рад, что вы собрались здесь, особенно в такой день, как сегодня. — Он тонко улыбнулся, будто слова его содержали некий скрытый смысл, забавлявший его самого. — По причинам, о которых мне не хочется здесь распространяться, я с сожалением вынужден преждевременно закончить гастро­ли в вашем чудесном городе. По тем же самым причинам я не могу сегодня продемонстрировать вам мой большой заключительный номер, ради которого многие из вас и пришли сюда.

Он сделал маленькую паузу, чтобы его слова оказали свое воздействие, и затем продолжил, подчеркнуто глянув в сторону двух полицейских:

— Но, несмотря на вышесказанное, вы пришли сюда не напрасно. Вместо обычного заключительного номера я покажу вам сегодня номер, который публика не видела еще ни разу. И который больше никогда не увидит.

Юлиан краем глаза заметил, как один из полицейских поднялся. Он увидел улыбку своего отца и взглянул на реквизиты. Что-то здесь было не то!

И вдруг мальчик понял.

— Ящик! — прошептал он.

— Что-что? — спросил Рефельс.

За спиной отца в этот момент появился Гордон. Он переоделся, и теперь на нем был не обычный костюм, а наряд в стиле начала века. В руке он нес огромную дорожную сумку.

— При чем здесь ящик? — переспросил Рефельс.

— Он стоит не там, где обычно! — ответил Юлиан и вдруг так разволновался, что чуть не вскочил. — Ты по­нимаешь? Это важно! Ящик должен стоять на опреде­ленном месте, сантиметр в сантиметр, и под точным углом к зеркалу!

— И что из того? — не понял Рефельс.

— Все! — прошептал Юлиан. — Я не знаю почему, но это страшно важно для фокуса. Отец уже не раз отка­зывался от выступлений, если сцена была недостаточно просторной, чтобы установить зеркало и ящик на нужном расстоянии!

— То, что сейчас произойдет, — продолжал говорить на сцене отец Юлиана, — не должно вас пугать. Ни на минуту не забывайте: это только иллюзия!

Послышалась череда громовых раскатов, как будто специально для номера, и ветер завыл так сильно, что стало слышно даже в зале. Над городом бушевал насто­ящий ураган.

— Не что иное, как иллюзия! — повторил отец Юлиана.

Свет в зале начал тускнеть и вскоре совсем погас, остался гореть только один софит, направленный на сцену. Но и он постепенно ослабевал и наконец тоже погас.

Но, несмотря на это, темно не стало. По залу пронесся шепот удивления. Восхищенные охи и ахи слышались все громче, что-то упало на пол и со звоном разбилось. По большому зеркалу скользили красные, желтые и оран­жевые пятна света. Юлиан глянул под потолок. Однако прожекторы, подвешенные там и обычно освещавшие зеркало таинственным волшебным светом, были теперь выключены.

Что дело нечисто, заметил не только Юлиан. Два полицейских встали с мест, некоторые зрители сделали то же самое. Гром гремел уже беспрерывно. Буря бушевала за стенами здания, и дождь хлестал так, что было слышно даже здесь, внутри.

Мерцание на поверхности зеркала набирало силу в такт буре. Наконец световые рефлексы слились в сплош­ной, источник света, пламя которого затопило зал зло­вещим красноватым отсветом. Один только Юлиан знал, что задняя стенка зеркала представляет собой массивный стальной лист — мера предосторожности, которую принял его отец, чтобы впредь предохранить свое бесценное сокровище от всех возможных повреждений. То, что видели присутствующие, не было простым светом како­го-нибудь прожектора позади зеркала, как, наверное, ду­мали зрители. Мерцающий свет исходил из самого зеркала.

— Нет! — в ужасе прошептал Юлиан. — Нельзя, ему нельзя входить в него!

Отец драматическим жестом воздел руки к небу. И когда он стоял так, высокий, в ниспадающем черном плаще, в пылающем огненном свечении зеркала, вид его был грозен. Свет придавал ему призрачный второй силуэт, который не вполне совпадал с первым.

Внезапно он сделал движение обеими руками, вос­кликнул одно-единственное громоподобное слово и бы­стро повернулся кругом, сбросив при этом свою накидку. Плащ, кружась, опустился на пол, словно крыло гигант­ской черной птицы, и когда отец закончил свой круговой оборот, он оказался вовсе не во фраке, в котором вышел на сцену, а в костюме, напоминающем наряд Гордона: клетчатые бриджи до колен, жилетка и плоская кепка, к тому же белые гетры и тяжелые ботинки по щиколотки — законченный образ из фильма о Шерлоке Холмсе.

— Нет! — в ужасе крикнул Юлиан. — Не делай этого!

Но отец не слышал его слов. Быстро, однако без спешки он взял в руки «дипломат», повернулся — и ступил в зеркало!

Он не просто исчез. Его фигура погрузилась в по­верхность зеркала, как в озеро из ртути. Какое-то время он был еще виден посреди кипящего пламени, окутанный, как в плащ, ярко пылающим огнем. Он исчезал, как тень, постепенно растворяясь в адском пламени.

— Нет! — крикнул Юлиан и сорвался с места. Рефельс вскочил за ним, опрокинув стул, оба полицейских тоже шагнули к сцене.

Между тем к зеркалу приблизился и Гордон. Он шел не особенно быстро, однако было ясно, что он достигнет его намного раньше, чем кто-нибудь успеет помешать ему. За полшага до зеркала он обернулся. Взгляд его почти насмешливо скользнул по обоим полицейским и затем устремился на Юлиана. Что-то похожее на состра­дание и глубокое сожаление появилось в его глазах.

Но Юлиан продолжал бежать. Он был всего в трех или четырех метрах от Гордона и зеркала, но знал, что ему не успеть.

Гордон махнул ему на прощанье рукой, вступил в зеркало и исчез. Юлиан, запыхавшись, добежал до сцены и остановился. В растерянности он смотрел на огромный кусок стекла. Отсюда ему был слышен треск пламени, он ощущал лицом жар, пахло горелым деревом и горячим металлом.

Зрители у него за спиной подняли крик. Началась паника. Краем глаза Юлиан увидел, как старший поли­цейский споткнулся о стул и упал, а его товарищ на бегу изменил направление и ринулся к ящику, в котором, собственно говоря, и должны были сейчас очутиться Гордон и отец Юлиана. Он решительно дернул крышку ящика.

Это была чистая удача, что он остался цел и невредим.

Из ящика полыхнул столб пламени. Вскрикнув, по­лицейский отпрянул назад и закрыл лицо руками. Пы­лающий столб достиг потолка, и тотчас загорелось дерево и часть декораций.

Мысли Юлиана закрутились вихрем. Что-то надо сде­лать! Еще несколько секунд, и Рефельс с полицейским догонят его, и тогда он потеряет последний шанс когда-нибудь увидеть отца. Мальчик знал, что если потеряет его сейчас, то уже навсегда.

Теперь из зеркала, змеясь, вырывались языки пламени, жар был так велик, что у Юлиана перехватило дыхание. Гром за стенами дома гремел, как артиллерийская ка­нонада, и под ногами содрогался пол. Черный чад наполнял воздух, среди зрителей творилась уже форменная паника. Юлиан отвернул лицо от огня и ринулся в зеркало.

Он не почувствовал ни преграды, ни даже прикос­новения, никакого жара окружавшего его пламени, но он увидел...

Это ужасное зрелище длилось лишь то время, пока Юлиан совершал прыжок сквозь зеркало, меньше секунды, но этот крохотный временной отрезок, казалось, никогда не кончится.

Он видел ярмарочную площадь, но вся она превра­тилась в море пламени. Палатки, будки, павильоны пылали ярким огнем, и над всем этим бушевала чудовищная буря. Однако ни ураган, ни ливень не могли погасить пламя, а, казалось, напротив, только прибавляли огню ярости. Повсюду в панике метались люди и животные.

Колесо обозрения тоже было охвачено пламенем, хоть и состояло целиком из железа и стали. По жестокой прихоти судьбы оно все еще продолжало крутиться, раз­брасывая по касательной куски пламени и горящие об­ломки. Оно тряслось и дрожало, и казалось, сейчас рухнет и размозжит под собой все, что еще не сгорело.

Но прежде, чем это случилось, видение погасло, и Юлиан, падая, очутился внутри небольшого балагана, освещенного керосиновой лампой. Он не успел встать, как что-то рухнуло на него сверху. Это был Рефельс.

Юлиан, кряхтя, выбрался из-под репортера и отполз в сторонку. Вполне могло случиться, что еще кто-нибудь прилетит...

— Где мы? — спросил Рефельс. — Что с нами?

Юлиан пропустил его вопросы мимо ушей, с трудом поднялся на ноги и ринулся к выходу из палатки. Его отец и Гордон! Они опередили его всего на несколько мгновений, но если он их сейчас упустит, все пропало. Он выбежал наружу, отчаянно огляделся и заметил обоих в конце переулка, сворачивающих за угол.

Юлиан не особенно удивился, заметив, что это ока­залась все та же знакомая ему ярмарка. Буря с ливнем закончилась. Большинство павильонов опять были от­крыты и освещены, а между павильонами слонялось на удивление много публики, которая... Юлиан остановился, как громом пораженный, когда до него дошло. Все эти люди были одеты так же старомодно, как Гордон и его отец!

И это еще не все. Павильоны, карусели, качели, ло­терейные будки и рыбные жаровни — все было старинное, десятилетия назад вышедшее из обихода. Он не увидел ни одной электрической лампочки, не услышал ни одной стереоустановки — вся эта ярмарка, казалось, целиком принадлежала прошлому веку!

Рефельс, запыхавшись, догнал его и зашагал рядом. Юлиан спохватился и бросился догонять отца.

Те двое ушли уже далеко: свернув за угол, Юлиан увидел их метрах в двухстах пятидесяти. Он узнал их среди толпы только по большой дорожной сумке.

Как ни старался Юлиан бежать быстро, встречный поток посетителей тормозил его и Рефельса.

Они привлекали к себе всеобщее внимание, мальчик чувствовал на себе изумленные взгляды и понимал их причину. Должно быть, их с Рефельсом одежда казалась этим людям странной, даже более странной, чем их одежда казалась Юлиану с Рефельсом. Ведь он не раз видел их моду хотя бы на картинках, тогда как им его стиль был совершенно незнаком.

Гордон с отцом свернули с оживленного центрального пути и скрылись в боковом переулке. Юлиан прибавил темп и подоспел к повороту как раз вовремя, чтобы увидеть, как отец и Гордон вошли в артистический ва­гончик на деревянных колесах. К двери вела деревянная лесенка. Гордон задержался на ней и окинул окрестность опасливым взглядом. Юлиан отпрянул за угол. И только когда Гордон окончательно затворил за собой дверь, Юлиан и Рефельс подошли поближе.

Добравшись до двери, Юлиан приложил к ней ухо, чтобы послушать, что происходит внутри.

— ...Еще немного времени, — говорил Гордон. — Поезд будет только через три часа, а на пролетке мы доберемся до вокзала за десять минут.

— И тем не менее, — возразил отец, — давай скорее вы­бираться отсюда. Если мы не возьмем извозчика...

— ...то за полчаса доберемся пешком, — перебил его Гордон и тихо засмеялся: — Чего ты так нервничаешь?

— Ты прекрасно знаешь чего! — прикрикнул на него отец.

Юлиан не помнил его таким раздраженным. Но здесь была не одна только нервозность. Что-то еще... Страх? — пытался разгадать Юлиан.

— Я не хочу здесь оставаться, — продолжал отец. — Это место действует мне на нервы. Нам нельзя было сюда возвращаться. Проклятье, как же так получилось?

— Я уже объяснял тебе, — со вздохом сказал Гордон.

— Объяснял, объяснял! — взорвался отец. — Да, объ­яснял. А теперь я тебе объясняю, что я хочу уехать отсюда, и как можно быстрее. У меня, черт возьми, нет ни малейшего желания встретить здесь тебя, а то и вовсе...

— ...себя самого? — Гордон захихикал. — Это невоз­можно, ты же знаешь. Если бы это могло произойти, мы уже давно заранее знали об этом. И кроме того, мы явимся сюда вообще только часа через четыре. А к тому времени мы будем уже посиживать в вагоне на Антверпен и попивать горячий шоколад!

Юлиан не понимал ни слова, но затаив дыхание слушал дальше.

— Да, — сказал отец, — а час спустя все и произойдет. Как раз когда мы будем попивать горячий шоколад!

— Прекрати, наконец! — перебил его Гордон. — Что толку от того, что ты будешь тут сидеть и терзать себя упреками?

— Но это же моя вина!

— Совсем нет, — возразил Гордон. И продолжал хо­лодным, размеренным тоном: — Вина предполагает умы­сел или по меньшей мере знание о том, какие последствия может иметь твое деяние, не так ли? Ты что, сделал это умышленно? Нет. Так что прекрати изводить себя.

— Ведь меня предупреждали. Нас обоих предупреж­дали!

— Предупреждали! — Гордон пренебрежительно засме­ялся. — Как же! Ярмарочная ясновидица, которая вчераш­нюю погоду не способна предсказать правильно! Какие глупости!

— Тем не менее! — Голос отца стал таким тихим, что Юлиану пришлось напрягаться, чтобы услышать даль­нейшее. — Я все думаю, не можем ли мы это как-нибудь предотвратить.

— Предотвратить?

— Ведь это еще не произошло, так?

— Так, И что? — спросил Гордон почти злорадно. — Что ты можешь теперь сделать? Может быть, выйдешь отсюда и предостережешь самого себя? Пожалуйста! По­пробуй! Я тебя не удерживаю!

Быстрые, тяжелые шаги направились к двери. Ручка двери повернулась, и Юлиан мысленно уже приготовился увидеть перед собой разгневанного Мартина Гордона. Но ручка снова отскочила вверх, и Гордон взволнованно повторил:

— Иди же! Иди и попробуй! Я не буду тебе препят­ствовать. Это сделают за меня другие. Кто-нибудь или что-нибудь.

— Хочешь меня припугнуть?

— Я? — Гордон визгливо засмеялся. — Ну что ты! Видит Бог, мне это ни к чему. Иди. Я не знаю что, но что-то обязательно случится. Может быть, тебя убьет балкой. Может, ты попадешь в поножовщину и тебя зарежут, а может, тебя затопчет лошадь на полном скаку. Ты знаешь это. Ты не сможешь этого избежать, потому что это уже произошло!

Отец не ответил. За дверью нагнеталось тяжелое молчание, затем послышался сдвоенный щелчок: открылся отцовский «дипломат».

— Документы в полном порядке, — сказал Гордон со­вершенно другим тоном и засмеялся: — Боже мой, мы могли бы сделать себе целое состояние, если бы при­хватили с собой лазерный ксерокс! Ты же понимаешь, что в этом времени нет абсолютно ничего, что нельзя было бы подделать при помощи этого прибора. Ну ладно. Пятидесяти тысяч на первое время хватит, а там видно будет. Через несколько лет здесь, в Европе, станет очень неуютно. Я предлагаю отправиться в Англию. Есть там одно местечко неподалеку от шотландской границы. Киль­марнок. Его не коснется ни первая, ни вторая мировая война, ни другие катастрофы...

Он прервался, и Юлиан с опозданием на полсекунды понял, что означает его внезапное молчание. Дверь рас­пахнулась, и на пороге возник Гордон. Вид у него был разъяренный. Отец же выглядывал из-за его спины просто растерянно.

— Юлиан! Как ты здесь очутился? — Он повернулся к Гордону: — Я думал, ты посадил его на поезд?

— Я и посадил! Видимо, он сошел с поезда!

— Ты это знал?

— Да, — с трудом выдавил из себя Гордон. — Но не успел сказать тебе об этом. Разве я мог подумать, что он кинется за нами. Да еще и прихватит с собой...

— Он не прихватывал меня с собой, — сказал Рефельс. — Я просто бросился за ним, как он за вами.

— И об этом вам придется горько сожалеть, — сказал Гордон.

В правой руке у него была отполированная трость с набалдашником из слоновой кости в форме головы собаки. Он нажал на этот набалдашник снизу большим пальцем, и под ним блеснул металл. В палке скрывалось отточенное лезвие шпаги.

Однако неприкрытая угроза в его словах не была связана с этим оружием. Он имел в виду совсем другое.

— Отец, что все это значит? — непонимающе спросил Юлиан.

Отец хотел ответить, но Гордон опередил его:

— Сейчас не время. Вам придется исчезнуть отсюда, и как можно скорее. Обоим.

— Исчезнуть? — К Рефельсу постепенно возвращалось самообладание. — Но мы только что пришли!

— А вот этого вам как раз и не следовало делать, — сказал Гордон. — Вы должны уйти, пока это вообще еще возможно, неужто вы этого не понимаете?!

— Неужто вам будет лучше, если я сам придумаю ответы на те вопросы, которые вы не хотите даже вы­слушать?

— Поступайте как вам будет угодно, молодой человек, — холодно сказал Гордон. — Пишите в вашей газете все, что вам заблагорассудится. Все равно вам никто не поверит.

— Я знаю, — прошептал Рефельс. — Я и сам не верю.

— И правильно делаете. — Гордон презрительно поджал губы. — Если бы не мальчик, я бы с удовольствием по­любовался на ваши попытки выбраться отсюда. Но по­скольку вопрос стоит не о вас, вам удастся убраться отсюда почти целым и невредимым.

— Отец! — в отчаянии воскликнул Юлиан. — Прошу тебя...

Но отец перебил его энергичным жестом:

— Мартин прав. Времени на объяснения нет. Идите за ним. Он покажет вам, как вернуться обратно. Я дам тебе знать о себе, как только все пройдет. Я обещаю тебе.

Юлиан знал, что все уговоры бессмысленны. В глазах его отца стоял неподдельный страх. Должно было про­изойти что-то ужасное. И очень скоро. Юлиан вспомнил о том жутком видении, которое явилось ему во время прыжка сквозь зеркало.

— Отправляйся к моему адвокату. У него есть письмо для тебя, в котором ты найдешь ответы на свои вопросы.

— А теперь давайте смываться, — буркнул Гордон. — Я не знаю, сколько еще времени ворота будут открыты.

— Если вы говорите об этом проклятом зеркале, через которое мы явились сюда, то можете о нем забыть, — сказал Рефельс. — Когда я отправился за мальчиком, там все было охвачено пожаром.

Гордон сжал губы.

— Тогда остается только колесо обозрения, — сказал он.

— Кабинет ближе, — возразил отец Юлиана.

— Ты с ума сошел? — Гордон побледнел.

— Но ты же сам говорил: еще несколько часов. Ничего не случится.

— Об этом даже речи быть не может! — сказал Гордон со всей определенностью. — Я отведу их к колесу обозрения и дождусь, пока они сядут, чтобы это успокоило тебя. Жди меня здесь.

С этими словами он спустился по лесенке, крепко вцепился в Юлиана и Рефельса и повел их вперед. Те послушно шагали перед ним, пока не свернули в ожив­ленный переулок. Там Франк высвободился из цепкой хватки Гордона:

— Черт возьми, что все это значит? Я хочу наконец получить от вас хоть какие-то разъяснения! Я не двинусь с места!

Гордон тонко улыбнулся:

— Стало быть, вы хотите здесь остаться.

— Здесь остаться? —эхом повторил Рефельс.

— Ну что ж, я не стану чинить вам препятствия, — невозмутимо продолжал Гордон. — Интересно посмотреть, что вы будете делать. Без денег, без подходящих доку­ментов, без единого знакомого.

Рефельс слегка побледнел, нервно огляделся вокруг и наконец с усилием кивнул.

Они зашагали дальше. На них удивленно таращились, и Юлиан подумал: хорошо еще, что они очутились на ярмарочной площади. Необычный наряд мог сойти здесь за актерский костюм. А если бы они приземлились посреди города? Если его предположения верны и они очутились где-то в конце прошлого века или в начале нынешнего, то от встречи с официальными органами не пришлось бы ждать ничего хорошего. А может, первая мировая война уже идет? Похоже, что еще нет. Но начнется скоро и уже отбрасывает тень на предыдущие годы.

Они пересекли центральную площадь и приближались к колесу обозрения. Юлиану стало нехорошо, из головы у него никак не выходила сцена крушения колеса. Не это ли имел в виду отец, когда говорил, что это скоро случится? Это инфернальное, апокалипсическое событие, в котором суждено погибнуть сотням людей. Но каким образом отец причастен к тому, что должно произойти?

Рефельса, видимо, тоже мучили вопросы, и он ста­новился все более нервозным.

— Что все это значит? — не выдержал он. — Я хочу наконец знать, что здесь происходит!

Гордон вздохнул и закатил глаза.

— Ну, хорошо. Вы уже и сами, наверное, о многом догадались. Мы находимся на том же самом месте.

— Но не в том же самом времени, — высказал свою догадку Юлиан.

— Да, сейчас здесь четвертое августа тысяча девятьсот восьмого года. Но только не спрашивайте меня, как мы сюда попали. Объяснение займет гораздо больше времени, чем имеется в нашем распоряжении.

— Вы хотите сказать, что мы путешествуем во вре­мени? — ахнул Рефельс.

— В известном смысле, — подтвердил Гордон.

— Тогда, значит, это зеркало не что иное, как машина времени? Наподобие аппарата в романе Герберта Уэллса?

— Нет, — с усмешкой ответил Гордон. — Путь, который проделали вы, совершенно иной природы. Но он бывает открыт очень недолго. Если мы будем стоять тут и болтать, то вы получите возможность помочь вашей ба­бушке менять пеленки вашему собственному отцу — если он, конечно, уже успел родиться.

Юлиан припомнил подслушанный разговор между Гордоном и отцом. Как же там было? Его отец боялся повстречать себя самого? Но как же это вообще было возможно?

Юлиан не сразу сообразил, что во всем этом кроется какая-то ошибка. Если отец опасался встретить себя самого, то ему уже... Больше ста лет?

— Но этого не может быть! — прошептал он.

Гордон взглянул на Юлиана и нахмурил лоб. Он заметно нервничал. Через пять минут они дошли до колеса обозрения. Гордон купил три билета, провел их мимо контролера и указал на подвесную кабинку, но сам не собирался садиться.

— Что мы должны сделать? — спросил Рефельс. — Ну, там произнести какую-нибудь магическую формулу, за­клинание или, может быть, стоять на одной ноге?

— Оставьте ваши глупые шуточки при себе, — рассер­дился Гордон. — Вам ничего не нужно делать. Время — очень сложная и чувствительная материя. Она хорошо умеет защищать себя. Вы оба не принадлежите этому времени и сами собой будете возвращены туда, откуда сюда попали.

— А как же вы? — подозрительно спросил Рефельс— Почему же вас оно... не отторгнет?

Гордон сделал нетерпеливый жест:

— Садитесь же наконец!

Гордон пристегнул цепь и отступил, колесо поверну­лось на некоторый угол и вновь остановилось, чтобы смогли сесть следующие пассажиры. Он хоть и обещал дождаться их отправления, но, видимо, счел свое обещание уже исполненным, махнул им рукой и скорым шагом удалился.

— Хоть плачь! — сказал Рефельс— Такая история, и о ней нельзя написать!

Юлиан смотрел, как Гордон удаляется, смешавшись с толпой. Колесо обозрения повернулось еще на некоторый угол и снова остановилось. Их кабинка зависла на высоте метра в три от земли. Высоко, но не слишком. Юлиан встал.

— Эй! — насторожился Рефельс— Ты чего?

— Я остаюсь, — решительно заявил Юлиан и ступил на край кабинки.

— Ты с ума сошел! — воскликнул Рефельс.

— Нисколько. Мое место здесь. С отцом. Твое — нет. Ты возвращайся.

— Но как же ты?..

Юлиан прыгнул. Ударившись о доски помоста, он отскочил, как мяч, дважды перекувырнулся через голову и, на удивление, остался цел и невредим. Сверху ему что-то кричал Рефельс, сбоку кто-то бежал к нему.

Он неловко поднялся и побежал прочь, чтобы успеть к отцу до того, как он покинет ярмарочную площадь.

Он спрыгнул с помоста и сделал мощный спурт, прежде чем оглянуться назад. За ним, прихрамывая, бежал Рефельс. Видимо, его прыжок прошел не так удачно, как у Юлиана.

— Ты что, спятил? — пробормотал Юлиан. — Зачем ты спрыгнул?

— Но ты же спрыгнул, — ответил запыхавшийся Ре­фельс.

— Но я — другое дело! У меня здесь отец.

— Не думаю, что он обрадуется твоему появлению.

— Но ему некуда деться, я его сын! А у тебя здесь никого нет! Ты что, хочешь остаться здесь навеки?

— Я люблю риск, — улыбнулся Рефельс. Но эта улыбка показалась Юлиану принужденной. Видимо, Рефельс только сейчас начал понимать, что он сделал. И было уже поздно...

— Ну хорошо, идем. Может быть, Гордон отыщет способ отправить тебя назад.

Юлиан огляделся. Они находились позади колеса обозрения, и отсюда эта гигантская конструкция казалась еще чудовищнее, чем спереди. На этой стороне не горели огни, и казалось, что стальной призрак сливался с темнотой ночного неба.

Казалось, что они странным образом попали на из­наночную сторону ярмарки. Перед ними тянулся тройной ряд жилых вагончиков, похожих на тот, в котором скры­вался отец Юлиана. Рядом находилась детская карусель — недействующая. Вокруг не было слышно ни звука, однако в тени словно что-то затаилось.

— Что? — спросил Рефельс, заметив на лице Юлиана тревогу.

Юлиан пожал плечами и промолчал. В тени стало заметно какое-то движение, темнота сбегалась, медленно образуя некое тело. Юлиан услышал учащенное дыхание, звуки приближались.

— Что случилось? — снова испуганно спросил Ре­фельс.

В темноте что-то копошилось. Юлиан отпрянул и обернулся.

Но темнота оживала и позади. И не только там. Быстро оглядевшись, Юлиан понял, что они окружены. Круг осады постепенно сужался. Юлиан вспомнил слова Гордона о том, что время умеет защищаться... Может быть, существует в природе что-то вроде охранников времени?

Сердце его заколотилось. Ему показалось, что он различает в темноте очертания чего-то громадного, ког­тистого и клыкастого.

— Бежим! — крикнул Рефельс, схватил Юлиана за руку и ринулся к единственному светлому месту, которое еще не было поглощено темнотой: к детской карусели.

Едва они ступили на платформу, как карусель начала крутиться. Тихонько запела шарманка, и фигуры окута­лись неправдоподобным красным отсветом.

Резные деревянные пони и единороги были запряжены в яркие кареты, а между ними ехали по кругу забавные фигурки. Гном бил молотом по наковаленке, Белоснежка то и дело подносила ко рту яблоко, силач в гимнастическом трико выжимал и снова опускал гири.

— Нам надо пробежать сквозь них, — нервно сказал Рефельс.

Юлиан оглянулся. Создания тьмы придвинулись ближе. У них пока отсутствовали очертания тел, но ждать было нельзя. Однако Юлиан почему-то робел пройти между фигурами карусели. Рефельс же ступил на вертящийся круг карусели и чуть не упал, удержавшись за лошадку.

Деревянная лошадка вдруг поднялась на дыбы и пе­редними копытами ударила Рефельса в грудь. Рефельс застонал от боли и навзничь рухнул в двухколесную карету.

Вся карусель мгновенно ожила. Лошади со скрипом заворочались, силясь оторваться с мест. Гном перестал бить молотом по наковаленке и повернулся к Рефельсу. Белоснежка бросила свое яблоко и тоже попыталась повернуться. Юлиан услышал, как трещит дерево. Это силач-штангист на другой стороне карусели отшвырнул одну из своих гирь и тоже шагнул вперед.

Юлиан хотел броситься на помощь Франку, но что-то его держало. Он глянул себе под ноги и увидел целую толпу деревянных, гномов. Белобородые, в красных и зеленых колпачках, они были вооружены всевозможными инструментами. Юлиан на секунду даже забыл про уг­рожающую ему опасность. В руках одного из этих ка­рапузов был стальной гвоздь, острие которого карлик наставил на башмак Юлиана, и не успел он ничего сообразить, как второй карлик взмахнул молотком и загнал этот гвоздь по самую шляпку! Железо прошло между пальцами, прихватив с собой две тоненькие полоски кожи, и подошва башмака намертво приросла к полу.

— Ай! — вскрикнул Юлиан. — Что ты делаешь?

Это был не только глупый, но и лишний вопрос — тем не менее гном на него ответил. Но иначе, чем хотелось бы Юлиану. Он приставил к его ботинку второй гвоздь, который неизбежно пробил бы ступню Юлиана насквозь.

Юлиан взвизгнул от ужаса, вырвал вторую ногу из цепкой хватки. гномов и вслепую лягнул. Молоток отлетел далеко в сторону — вместе с рукой, которая его держала.

Поскольку правая нога Юлиана была прибита к полу, он не мог удержаться на ногах и опрокинулся навзничь, погребя под собой двух гномов. Но пятеро оставшихся и не подумали отступиться. Гном с гвоздем яростно подпрыгивал на месте, пытаясь голыми руками, без молотка, вогнать его в ботинок.

Между тем другие гномы подтащили новые инстру­менты: отвертку, щипцы, топор, приволокли даже двуручную пилу, которую тут же начали прилаживать к его лодыжке. От ужаса он закричал, стал брыкаться свободной ногой и пнул одного из гномов. Тот отлетел за край карусели и исчез в темноте.

Другие гномы навалились на левую ногу Юлиана и снова приставили пилу к его лодыжке. Еще один пытался отверткой проткнуть Юлиану глаз, а четвертый с кусач­ками подбирался к его уху.

Юлиан вырвал кусачки и так ударил ими гнома по голове, что расколол беднягу пополам. Тут что-то вон­зилось ему в икру. Юлиан разоружил и гнома с отверткой, пропоров его собственным же инструментом, а потом ударом кулака отшвырнул с груди следующего агрессора. «Вот тебе и Белоснежка и семь гномов! — подумал он. — Их целая дюжина, если не больше».

Тут его ногу пронзила резкая боль. Это двое с пилой все-таки принялись за дело. Носок сразу же окрасился кровью. Остальные гномы ликовали, неистово хлопая в ладоши.

Юлиану наконец удалось выдернуть ногу из прибитого ботинка, и он смог подняться. Один гном подтащил ручную дрель с очевидным намерением просверлить дыру в его коленке. Он был слишком мал, однако это его не остановило: двое его сообщников подсадили его, и он добрался до нужной высоты.

Юлиан вышиб дрель из рук этого карлика, схватил его за шиворот и отшвырнул. Тот улетел с карусели в темноту, наткнулся там на одну из крадущихся теней — и исчез! Послышался жуткий хруст перемалываемого дерева.

— Ну, что, не наелись? — крикнул Юлиан теням. — Я добавлю, тут на всех хватит!

Он схватил ближайшего гнома и швырнул его в ненасытную тьму. Снова послышался хруст, гномы ис­чезали один за другим.

Но под угрозой был не один Юлиан. Рефельсу так и не удалось выбраться из повозки. На груди у него сидела Белоснежка, клацая острыми зубами и подбираясь к его горлу. А силач устроился на его ноге и придавил ее гирей. У Белоснежки отсутствовали ступни. Они остались там, где она прежде стояла. Но у Франка не было сил оторвать это чудище от своей шеи.

Юлиан в один прыжок очутился рядом с ним, отшвырнул силача, схватился за гирю, но она весила килограммов сто и не стронулась с места. Он прекратил тщетные попытки и попробовал оторвать от груди Рефельса Белоснежку. Она огрызнулась, клацнули челюсти, но Юлиан успел отдернуть руку, отпрянул назад и огляделся в поисках какого-нибудь оружия. Ему подвернулся молоток, и он превратил Белоснежку в месиво щепок.

Только после этого она ослабила свою бульдожью хватку, и Юлиан отшвырнул ее в темноту на съедение теням, только голова отвалилась к ногам Юлиана, клацая зубами.

Между тем пришел в себя силач. Он поднял свою гирю, которую даже Юлиану не под силу было сдвинуть с места, и замахнулся ею. Железная болванка превратила в щепки колесо повозки, в которой все еще лежал за­стрявший Рефельс. Юлиан попытался пнуть силача, но тот увернулся и тут же обрушил свою гирю ему на ногу. Юлиан запрыгал на одной ноге, жалобно подвывая от боли, и тут Рефельс наконец выбрался из своей повозки и подоспел ему на выручку. Он перехватил гирю и тут же рухнул от ее неожиданной тяжести, но Юлиан схватил силача и отшвырнул его в темноту. Ужасный хруст дерева оповестил о его кончине.

В этот момент что-то резануло ступню Юлиана. То была голова Белоснежки, хищная челюсть которой кла­цала, как медвежий капкан. Юлиан пинком отшвырнул эту голову в темноту и, прихрамывая, вернулся к Рефельсу.

Видимо, Белоснежка до него все-таки добралась, по­тому что его рубашка и плащ на груди потемнели от крови. Франк дрожал всем телом и казался смертельно изможденным. Тем не менее он поднялся на ноги и. улыбнулся во весь рот:

— А мы с тобой неплохо можем выступать командой, а?

— Могли бы действовать и получше, — сказал Юлиан, оглядываясь.

Опасность далеко еще не миновала. Отовсюду ползли новые, зловещим образом ожившие фигуры детской ка­русели. Правда, они были не особенно расторопны, потому что им приходилось тащить за собой свои кареты и повозки.

Но главная опасность таилась вне карусели.

К тому времени карусель казалась одиноким остров­ком, парящим в гигантской пустоте Ничего. Она была окутана облаком дымчатой черноты, в которой колыхались какие-то мрачные формы, лишенные очертаний. И эта тьма придвигалась все ближе.

Когда Юлиан бросал какой-нибудь предмет, слышался хруст перемалываемой древесины, и на это время на­ступление тьмы приостанавливалось.

— Это ее задерживает! — понял Рефельс. — Быстрее!

И они принялись в четыре руки выбрасывать во тьму все, что еще оставалось на карусели. Задача оказалась непростой, потому что деревянные животные были очень тяжелы и сопротивлялись. Юлиан и Франк получили далеко не по одному удару копытом.

Прошло не меньше получаса, прежде чем они опус­тошили карусель. Круговой помост все еще вращался, но на нем ничего не осталось. Тьма за это время не придвинулась ближе, но теперь больше нечем было уто­лять голод ненасытного чудовища.

Юлиан и Франк сели на ступицу в центре карусели, спина к спине, поджав колени.

Тьма уже доползла до края карусели и пустила свои дымчатые щупальца по закручивающейся спирали.

— А может, оно нам ничего не сделает, — предположил Рефельс. — Ведь до сих пор оно проглатывало только этих монстров, разве не так?

Юлиан даже не стал отвечать. Пожирающая тьма придвигалась все ближе. Края карусели были уже не видны. Еще метра полтора, ну два. Еще пять минут, самое большее...

Вдруг в темноте вспыхнула искорка, и к зловещим всхлипам и шорохам примешался новый звук.

— Что это? —в тревоге спросил Рефельс.

Карусель продолжала крутиться, а когда прошла оче­редной круг и повернулась к тому месту, где вспыхнула искорка, там уже виднелось пламя, в центре которого просматривалось что-то темное. А неведомый звук стал голосом, который звал его по имени!

— Отец! — воскликнул он, не веря своим ушам. — Это отец!

После очередного оборота карусели темное пятно в сердцевине огня стало фигурой, бегущей к ним широкими шагами. Эта фигура горела. Языки пламени лизали ее волосы и одежду; она оставляла за собой в темноте цепь горящих следов.

— Юлиан! Беги! Я вас прикрою!

Юлиан ринулся в темноту.

Он ощутил нечто такое, что не было ни жарой, ни холодом, но сжигало его и вместе с тем леденило; в него будто впивалось что-то и высасывало из него все внут­ренности. И потом...

Должно быть, девяносто лет тому назад ярмарочная площадь располагалась метра на три повыше. То ли, может быть, уровень воды в реке с тех пор упал, то ли берег потом сровняли — так или иначе, Юлиан и Франк появились буквально из Ничего над головами изумленных посетителей ярмарки, чтобы тут же упасть на них сверху.

Прошло почти два дня, прежде чем Юлиан наконец явился к адвокату, чтобы спросить про письмо отца. Время на двух ярмарках протекало с разной скоростью. Когда Юлиан и Франк попали в прошлое, они провели там от силы один час; здесь же, в настоящем, за время их отсутствия прошли почти сутки. Они появились на ярмарочной площади — точнее, над ней — лишь на сле­дующий день после последнего представления отца.

И это еще не все. Падение с высоты трех метров, видимо, доконало Юлиана. Он потерял сознание и открыл глаза лишь через несколько часов на больничной койке, забинтованный, как мумия, в правой вене торчала игла капельницы, вокруг жужжали и мигали приборы. К его телу были приклеены пластырями разноцветные провода.

Юлиан рывком сел в кровати, первым делом выдернул из вены иглу, поотрывал все провода, подошел к шкафу и стал искать свою одежду.

Но ее там не было, и неудивительно — после всех испытаний, выпавших на ее долю.

Тут открылась дверь, и в палату вошла дежурная медсестра.

— Ты с ума сошел! Ты не можешь... — От возмущения она не находила слов.

— Где мои вещи? Мне надо идти!

— В мусорном баке, где же им еще быть! Ну-ка, сейчас же, немедленно в кровать, пока врач не видел, что ты натворил!

Она цепко схватила Юлиана за плечи и так решительно отбуксировала его в кровать, что он от растерянности даже не сопротивлялся. Но когда она собралась снова воткнуть ему в вену иглу, он выдернул руку.

— Ну нет! Ничего вы в меня больше не воткнете. И ничего не впрыснете без моего согласия.

— Я сделаю все, что положено, — упорствовала медсе­стра.

— Вы не дорожите своим местом? — спокойно спросил Юлиан. — Если на вас поступит жалоба за рукоприклад­ство...

— Но это же... — Сестра побледнела и выбежала из палаты.

Юлиан сам удивлялся, как он посмел так грубо раз­говаривать, и решил при первой же возможности изви­ниться перед ней. Но это не значило, что он собирался ей подчиниться. Он должен сейчас же уйти отсюда! Но как?

Через несколько минут медсестра вернулась в палату в сопровождении врача, перед которым Юлиану бес­смысленно было демонстрировать свою надменность.

В этот вечер Юлиан много узнал об отношениях между врачами и пациентами, и прежде всего он узнал главное: что четырнадцатилетние мальчики — как, впро­чем, и четырнадцатилетние девочки — не обладают ни­какими, а точнее сказать, абсолютно никакими правами. Он был несказанно рад, когда на следующий день к нему явились с визитом двое полицейских. Они ни в коей мере не стали ему симпатичнее, но их приход означал хоть какое-то движение дела. С их помощью он мог хотя бы узнать, почему его здесь держат.

Он не пытался врать, но это была одна из тех ситуаций, когда было бы лучше соврать. Разговор длился полчаса, и уже с середины беседы Юлиан начал подозревать, что ему не верят...

— Вернемся к ране на твоей правой ступне, — сказал полицейский. — Доктор Бертрам уверяет, что она нанесена колющим оружием. Ведь в наши дни такие вещи легко узнать.

— Это был гвоздь, — уточнил Юлиан.

— Ты на него наступил?

— Нет. Я же сказал, гномы хотели меня прибить гвоздями.

— Гномы?

— Которые были на карусели, — терпеливо объяснил Юлиан. — Несколько гномов держали меня, а двое соби­рались прибить.

— Ага, — сказал полицейский. — Тогда, значит, и резаная рана на лодыжке тоже оттуда?

— Да, только от пилы. Такая большая двуручная пила, знаете? Одному я так заехал, что у него отлетела башка, но остальные очень упорствовали. Ну, вы знаете, какие эти гномы.

— Конечно, — подтвердил полицейский. — Но ты уве­рен, что это были семь гномов, а не Белоснежка?

— Совершенно уверен. Белоснежка в это время пы­талась перегрызть горло Франку.

— О да, конечно, — согласился с ним полицейский. — И как я мог забыть? Но почему же твой друг не мог защититься?

— Вы не видели, какие у Белоснежки зубы, — сказал Юлиан не моргнув глазом. — К тому же с ней был еще силач.

— Силач? — Глаза у полицейского расширились.

— Он держал Франка, когда на него напала Белоснежка. Хорошо, что у нее не было ног, поэтому она оказалась не очень расторопной. Но видели бы вы ее зубы. Во-от такие!

Младший полицейский кашлянул, а старший заорал:

— Ну, ты, разбойник! Хватит валять дурака! Думай, наконец, с кем разговариваешь!

Он даже привстал со стула, лицо налилось кровью. Казалось, еще мгновение — и он лопнет. Но в палату заглянул врач:

— Господа! Я вас прошу! Мы же не на футбольном поле!

— Зато, похоже, в сумасшедшем доме! — негодовал полицейский, правда, уже не так громко. — Этот разбойник пытается водить нас за нос! Вы хоть знаете, что он тут рассказывает?

— Да, знаю. Про троллей, гномов и Белоснежку с длинными зубами.

Все трое растерянно посмотрели на врача. Доктор улыбнулся и снова посерьезнел:

— В первую ночь ты был в бреду.

— И вы поверили в этот бред? — ахнул полицейский.

— Нет, — сказал доктор. — Но поверил он. Такое бывает довольно часто. После тяжелого шока реальность и гал­люцинации путаются. Это и у взрослых бывает. Потре­буется время, чтобы все вошло в норму.

— Но у нас нет времени, — недовольно заявил поли­цейский.

— Надо, чтоб было, — ответил врач почти радостно. — Я не собираюсь препятствовать вам в исполнении долга. Но если, вам при этом непременно нужно поднимать крик, делайте это во дворе, но не в моей клинике.

Врач принялся мерить палату шагами. Когда он про­ходил мимо зеркала, по стеклу прошмыгнула тень. Юлиан вздрогнул, но, к счастью, ни врач, ни полицейские этого не заметили.

— Но вы, же понимаете, — сказал старший полицей­ский, — речь идет не о простом рутинном расследовании. Родители пропавшего мальчика подали жалобу.

— На Юлиана?

— Нет. На его отца. И прокурор уже наседает на меня.

— Ну что ж, это понятно. Но при чем здесь мальчик?

— Вот это я и хотел выяснить. Он что-то знает!

— Почему вы так думаете? — спросили в один голос врач и Юлиан.

— Да вы только посмотрите на него! Этот мальчик за последние дни не раз бывал бит, спасался бегством и смертельно запуган. Кто-то пытался его убить!

— Глупости, — сказал Юлиан.

— Ах, так? — Глаза полицейского сверкнули. — А в тот вечер, когда ты вернулся в отель? У тебя же был такой вид, будто тебя через мясорубку пропустили! А цепь у тебя в кармане зачем? Я навел справки, ты считаешься тихим мальчиком.

— А может, я нашел велосипед, у которого не хватает цепи, — упрямо возразил Юлиан.

— Ха, ха, ха, — с издевкой сказал полицейский. — Хо­чешь знать, как я все это понимаю? Твой отец упрятал этого мальчика, чтобы шантажировать его родителей. Но потом получился сбой. Ну, например, не поладил с со­общниками.

— С какими сообщниками? — не понял Юлиан.

— Об этом я бы хотел спросить тебя, — рявкнул по­лицейский. — С сообщниками, от которых он теперь сбе­жал. И которые охотились за тобой! Я ведь и о твоем отце навел справки. Он очень состоятельный человек.

— А что, это преступление? — дерзко спросил Юлиан.

Врач улыбнулся, но жестом призвал его к сдержан­ности.

— Мальчик, у твоего отца столько денег, что он мог бы купить весь город, если бы захотел! —ответил по­лицейский. — Он не просто богат. Такие деньги не зара­ботаешь парой-тройкой площадных фокусов!

Юлиан знал, что его отец богат, но настолько...

— Я не сомневаюсь, что он замешан в каких-то темных делах, — продолжал полицейский. — И я выясню, в каких именно.

— Ну еще бы, — язвительно сказал Юлиан. — У кого есть деньги, у того непременно рыльце в пуху, не так ли?

— Если вокруг него исчезают люди, то да! — парировал полицейский. — Где ты пропадал эти сутки, ты и твой друг?

— Мы были на ярмарочной площади.

— Мы обыскали ее сантиметр за сантиметром!

— Мы были там, но в то же время и не там, — уклончиво ответил Юлиан. — Понимаете, мы были... в прошлом. Это было своего рода... путешествие во времени. Мы оказались в тысяча девятьсот восьмом году.

Цвет лица полицейского сменился с красного на белый как мел. Он начал хватать ртом воздух, как рыба, вы­брошенная на берег. Тогда как врач изо всех сил старался сдержать смех.

Юлиан поискал взглядом зеркало позади доктора. Тень все еще маячила в нем, но Юлиан сомневался, то ли это, чего он боялся. Ведь зеркала иногда дают второе, призрачное отражение, если встать к ним под опреде­ленным углом. Один из фокусов его отца был построен именно на этом эффекте.

— Ну, а теперь довольно! — рявкнул полицейский. — Сейчас ты мне немедленно расскажешь, что...

— Я вообще больше ничего не скажу, — перебил его Юлиан. — Мне нужно поговорить с адвокатом моего отца.

Полицейский усмехнулся:

— Либо ты насмотрелся американских фильмов, либо ты самый прожженный маленький негодяй, какого мне только приходилось видеть. — Он резко встал со стула. — Но насчет адвоката не такая уж и плохая идея. В конце концов, ты еще несовершеннолетний. Придется оформлять попечительство над тобой.

С этими словами он вышел из палаты, хлопнув дверью. То есть он хотел ею хлопнуть. Но за ним бросился его ассистент, и ему прищемило дверью руку.

На сей раз врач не протестовал против крика, эхом разнесшегося по больнице, он смеялся.

Но быстро посерьезнел, повернувшись к Юлиану:

— Не бойся, оформление опеки — дело непростое. Осо­бенно если твой отец действительно богатый человек. Ты можешь позволить себе хорошего адвоката. Но в одном пункте он, я боюсь, прав.

— Да? — недоверчиво спросил Юлиан.

— Я не хотел бы становиться на его сторону, — про­должал врач, — но, когда тебя доставили, ты был дейст­вительно в очень тяжелом состоянии. И твой друг тоже. Если тебе угрожает какая-то опасность, ты должен об этом сказать. Мы не можем тебе помочь, не зная, что произошло. Можешь не сомневаться, врачи связаны вра­чебной тайной и не имеют права ее разглашать.

Улыбка врача внушала доверие, и Юлиан был близок к тому, чтобы все рассказать. Но взгляд его снова упал на зеркало. В нем все еще маячила тень. И она шевелилась, хотя врач стоял совершенно неподвижно.

Доктор Бертрам заметил его взгляд и тоже обернулся.

— Что-то с зеркалом? — спросил он.

— Нет-нет, — поспешно ответил Юлиан. — Просто я задумался.

— Твой отец работал с зеркалами, не так ли? — Врач глубоко вздохнул. — Мне искренне жаль, что все так слу­чилось. Если ты захочешь поговорить со мной, позвони в любое время.

Он уже хотел идти, но Юлиан окликнул его:

— А господин Рефельс... Он тоже здесь?

— Да. Ему повезло меньше, чем тебе. Кто-то пытался перерезать ему горло — но ты, наверное, знаешь это лучше меня. Ему придется задержаться здесь надолго. Ты хочешь его увидеть?

— Если бы это было возможно...

— Отчего же нет? — Врач некоторое время соображал, как поступить. — Знаешь что? Я отведу тебя к нему, а пока ты будешь с ним разговаривать, позвоню адвокату твоего отца.

Юлиан надел больничный халат и вышел из палаты вслед за врачом, беспокойно скользнув взглядом по зер­калу. Ему не терпелось поговорить с Рефельсом, но главная причина его просьбы состояла не в этом. Он не хотел оставаться в палате один. Особенно наедине с этим зеркалом.

Франк находился в противоположном крыле клиники, в реанимации. Врач успокоил Юлиана, что это всего лишь мера предосторожности. Но потом мальчик увидел еще одну «меру предосторожности» в лице постового полицейского у двери в палату.

Увидев Франка, Юлиан опять испугался. На карусели он не заметил, как это маленькое чудовище расправилось с репортером. Шея его была закрыта толстым бандажом, левая рука и правая нога — в гипсе, а если бы ему заплатили по марке за каждую царапину на теле, он смог бы, пожалуй, купить в собственность газету, в которой работал.

Но, несмотря на все это, он радостно улыбнулся, узнав Юлиана, и попытался приподняться на постели. Врач жестом запретил ему это и сказал:

— Я оставлю вас одних на десять минут.

Как только дверь за ним закрылась, Юлиан подошел к зеркалу над раковиной и попытался его снять. Убе­дившись, что это у него не получится, он завесил его полотенцем.

— Что ты там делаешь, если можно спросить? — удив­ленно осведомился Франк. Было заметно, что ему очень трудно говорить. Видимо, Белоснежка изранила ему горло гораздо сильнее, чем Юлиан мог заметить в ту ночь.

— О, ничего, так. Всего лишь «мера предосторожнос­ти». — Он указал на ногу Франка: — Я и не думал, что она так тебя покалечила.

— А это не она, — Франк криво улыбнулся: — Я сам, когда мы... возвращались.

— Полиция к тебе тоже приходила?

— Еще бы! Они выжимали меня как лимон! Я сам себе показался настоящим Аль-Капоне!

— И что ты им сказал?

— Я? — Франк, посмеиваясь, поднес здоровую руку к горлу. — Ничего. Я же не мог говорить. Они и у тебя были?

— Конечно.

— И что ты им сказал?

— Правду, — ответил Юлиан и осклабился, увидев, как вздрогнул Франк. — Но они мне не поверили. Когда я заговорил про Белоснежку, комиссар чуть не упал со стула.

Франк засмеялся. За спиной Юлиана что-то зашур­шало.

— Но рано или поздно нам придется что-то говорить им, — сказал Франк. — Надо придумать какую-нибудь ис­торию.

— А почему бы нам не сойтись на правде? — предложил Юлиан. Шорох у него за спиной повторился. Юлиан оглянулся. Или ему почудилось, или действительно по­лотенце, которым он завесил зеркало, шевельнулось?

— Нам никто не поверит, — сказал Франк, — Я и сам не верю. Давай говорить, что ничего не знаем. Прыгнули в зеркало и отключились на сутки. А пришли в себя, только когда рухнули на площадь. Договорились?

— В это они тоже не поверят, — сказал Юлиан, по­глядывая на полотенце. Он мог бы поклясться, что оно сдвинулось.

— Естественно, — сказал Франк. — Но с этой историей мы хотя бы не сразу угодим в закрытое отделение пси­хушки.

Юлиан наконец оторвал взгляд от зеркала.

— Можешь ты мне наконец сказать, как твой отец сделал это? Если бы я не знал, что это невозможно, я мог бы поклясться, что это настоящее волшебство.

— Возможно, так оно и есть, — очень тихо произнес Юлиан.

Франк ничего на это не ответил, только озадаченно смотрел на него, и Юлиан добавил:

— Я не знаю, Франк. Честное слово. Но узнаю, клянусь тебе!

— Мы узнаем это вместе.

— Тебе что, не терпится погибнуть? —спросил Юлиан. — Посмотри на себя. Еще бы немного — и...

— Но ведь с тобой то же самое. И неужто ты думаешь, что сможешь так просто от меня отделаться? Да за такую историю журналист душу продаст!

— Может быть, ты уже и сделал это, — прошептал Юлиан. Он вспомнил о тех существах, которые живут в тени и все перемалывают и заглатывают. А вдруг все те истории и легенды про ад, про демонов, чертей и про вечное проклятие не такая уж и выдумка? — Сегодня я поговорю с адвокатом моего отца. Может, после этого мы узнаем немножко больше.

— Мы? Я тоже буду при этом?

— А разве у меня есть шанс от тебя отделаться?

— Вряд ли, — ухмыльнулся Франк. Полотенце, заве­шивающее зеркало, зашуршало. По спине Юлиана про­бежали мурашки.

В этот момент открылась дверь, и вошел врач.

— Время визита истекло, — весело сообщил он. — Вам нельзя перенапрягаться.

Заметив полотенце на зеркале, он озадаченно взглянул на Юлиана и шагнул к раковине. Когда он сдернул полотенце, Юлиану показалось, что тень снова прошмыг­нула по стеклу. Даже не по стеклу, а... что-то втянулось назад в зеркало.

— Идем! — сказал ему врач и хлопнул в ладоши. — Завтра снова увидитесь.

В коридоре он сообщил:

— Я позвонил адвокату. Он тебя всюду разыскивал и через час будет здесь. Когда я рассказал ему про этих полицейских, он пришел в ярость. Они не имеют права тебя трогать. Во всяком случае, — уточнил он после не­которого колебания, — больше они не посмеют так с тобой разговаривать.

Они спустились на лифте вниз — и Юлиан опять попал в свой прежний кошмар.

Клиника была не только очень большая, но принад­лежала к числу супермодерновых строений из стекла, бетона и стали. Торцевая стена коридора, в который они вышли из лифта, состояла из сплошного зеркала. Юлиан увидел в этом зеркале себя, врача, медсестру, которая шагала впереди них, а также фигуру в черном мотоци­клетном костюме и черном шлеме, идущую позади них.

Юлиан в ужасе оглянулся.

Позади никого не было.

Но когда он снова повернулся вперед и глянул в зеркало, тот, в кожаной куртке, по-прежнему шагал за ними следом.

— Что случилось? —встревожился врач.

Его слова будто разрушили чары. Кожаный начал тускнеть, как гаснущее телевизионное изображение, и спустя две секунды зеркало отражало только Юлиана, сестру и врача.

— Ничего, — сказал мальчик, взяв себя в руки. — По­казалось.

Врач внимательно посмотрел в зеркало, потом повер­нулся и так же внимательно посмотрел назад.

Он без слов проводил Юлиана до палаты и вошел за ним.

Юлиан тут же лег, а врач удивленно вскрикнул: в зеркале над раковиной зияла дыра.

Само зеркало не раскололось, но в середине виднелось круглое отверстие величиной с кулак, от которого рас­ходилась тонкая паутина трещин.

Врач с сомнением поднял руку, но в последний момент отдернул пальцы, не отважившись коснуться стекла.

— Что это такое? —пролепетал он. Какова же была его растерянность, когда он не увидел никаких осколков ни в раковине, ни на полу. — Какая-то странность. Будто что-то влетело в зеркало.

— Или вылетело, — тихо сказал Юлиан.

Ему было страшно. И как это он мог надеяться, что все позади? Может быть, все только начинается.

— Вот свинство! — ругался врач. — Кто-то разбил зер­кало, втихаря убрал осколки и ничего не сказал.

Затем он все-таки коснулся зеркала. Стекло тут же рассыпалось и со звоном обрушилось в раковину. Осколки разлетелись по всей комнате.

— Осторожно, не наступи, — сказал врач. Он некоторое время размышлял, а потом сделал повелительный жест: — А еще лучше: идем со мной. Подождешь адвоката у меня в кабинете. А я пока распоряжусь повесить новое зеркало.

Не надо! — воскликнул Юлиан. — Я вполне обойдусь без него.

И снова врач глубоко задумался, но ничего не сказал, а только согласно кивнул.

В коридоре Юлиан судорожно избегал смотреть в большое торцевое зеркало. Он постоянно чувствовал на себе внимательный взгляд врача, и ему становилось все неуютнее. Наверняка доктор считает его сумасшедшим! Юлиан и сам уже сомневался, не пора ли ему в психушку.

Но ведь есть еще Франк, он тоже все это видел своими глазами. Или они оба рехнулись, или...

Врач указал ему на мягкое кресло в углу кабинета. Беспрерывно звонил телефон, заглядывала то секретарша за подписью, то кто-нибудь из других врачей с вопросом или историей болезни. Но вся эта суета имела свои положительные стороны: Юлиан ни на секунду не оставался один, и время до прихода адвоката пролетело незаметно.

Но на этом все хорошее и закончилось.

Адвокат явился не один, а в сопровождении поли­цейских, которых Юлиан надеялся увидеть не так скоро.

— А, это опять вы! — неприветливо встретил их Юлиан и сразу обратился к адвокату: — Их присутствие здесь обязательно?

— Нет, — ответил адвокат и смерил полицейских хо­лодным взглядом. — Эти господа уже поджидали меня возле клиники. Если ты настаиваешь, я отошлю их за дверь. Но я думаю, будет даже лучше, если они останутся здесь и мы объяснимся на месте. Это не займет много времени.

Он выждал время, необходимое для ответа, принял молчание Юлиана как знак согласия и только после этого раскрыл свой «дипломат». Он по очереди извлек оттуда блокнот, золотую авторучку, несколько тоненьких папок с документами и светло-коричневый конверт, скреп­ленный красной печатью. Затем обстоятельно закрыл свой чемоданчик, открутил с ручки колпачок и надел очки в тонкой золотой оправе — все это неспешными, почти провоцирующе медленными движениями. Поли­цейские становились все нервознее, и Юлиану показалось, что адвокат своей чрезмерной обстоятельностью именно этого и добивался.

— Господа, — начал он наконец, — позвольте мне сразу приступить к делу. Доктор Бертрам поставил меня в известность, что вы подняли вопрос о возможном опе­кунстве. Несколько преждевременно, я считаю. Поскольку отец моего клиента исчез всего сутки назад.

— Обстоятельства, — ответил полицейский, — позволя­ют заключить...

— ...что вы испробовали все методы, чтобы подвергнуть моего клиента давлению, — холодно перебил адвокат. — Я сдержусь от комментариев и скажу лишь следующее: отец Юлиана давно предусмотрел возможность такого случая и оставил все надлежащие указания. Если он не появится в течение года, вопрос возможного опекунства уже решен. До указанного срока все заботы о своем сыне он возложил на меня. Соответствующие полномочия под­тверждены вот этими документами.

Он протянул полицейскому плотно исписанный лист бумаги, дал ему время изучить текст и затем снова упрятал его в свой «дипломат».

— Видимо, у вашего клиента рыльце изрядно в пуху, если он так тщательно все предусмотрел, — злобно заметил полицейский.

— Ничуть. Он всего лишь отец, пекущийся о благо­получии своего сына. У него опасная профессия. Ему приходится много ездить: поездами, теплоходами, само­летами и автомобилями. Вы сами знаете, сколько случается катастроф.

— Да, да, — прорычал полицейский. — И довольно об этом!

— Отнюдь! — возразил адвокат. — Я весьма сожалею, что с опозданием был поставлен в известность о. вашем неслыханном поведении. Вы разговаривали с Юлианом как с преступником! Неужто я должен напоминать вам, что он находится под защитой закона о молодежи?

— Его отец...

— Вопрос о том, что сделал или не сделал его отец, здесь не подлежит обсуждению, — сказал адвокат.

— Но ему что-то известно! — твердил свое полицей­ский. — Он утаивает от нас очень ценную информацию!

— Даже если и так! Сын не обязан давать показания против своего отца. Кроме того, Юлиан ничего и не утаивает, ведь так?

Юлиан кивнул.

— Тогда где же ты был прошедшие сутки?

— Я не помню, — уклончиво ответил Юлиан.

— Какой удобный ответ. Ты...

— Довольно! — резко оборвал адвокат. — Прежде чем вы созреете для допроса господина Рефельса, прошу принять к сведению, что я представляю также и его интересы.

— Ого, да ваш клиент действительно все предусмот­рел! — с иронией сказал полицейский.

— Хотелось бы надеяться, — ответил адвокат. — Если у вас возникнут еще какие-то вопросы — вот мой номер телефона.

Полицейский больше не произнес ни слова, только хлопнул за собой дверью. Его ассистент —на сей раз предусмотрительно засунув руки в карманы — последовал за ним на безопасном расстоянии.

— Спасибо, — пролепетал Юлиан. — Это правда насчет Рефельса?

— Твой отец дал мне однозначные указания, — под­твердил адвокат. — Я должен позаботиться о том, чтобы ни одного из вас не беспокоили, когда дело касается... этих обстоятельств.

Юлиан ничего не мог понять. Уже само по себе то, что отец оставил распоряжения на случай своего вне­запного исчезновения, было достаточно странно. Но Франк? Откуда отец мог знать обо всех этих неприят­ностях еще до того, как они произошли?

Врач вздохнул и вышел из кабинета, чтобы оставить их одних.

— Прежде чем мы перейдем к деталям, — продолжал адвокат, — я должен передать тебе письмо от отца...

Сердце Юлиана учащенно забилось. Он дрожащими пальцами принял старый, пожелтевший конверт с красной печатью, на котором рукой отца было написано имя Юлиана. Чернила выцвели, надпись пришлось по меньшей мере дважды обводить.

— ...И на словах сообщить тебе следующее: твой отец жив. Тебе не надо за него волноваться.

— Он жив? — Юлиан встрепенулся. — Где же он? Что с ним?

— Этого я не знаю, — ответил адвокат и умоляюще поднял руки. — У меня есть точные указания, что касается тебя и твоего друга, во всем же остальном мне известно так же мало, как и тебе.

Он сделал короткую сочувственную паузу и сменил тему:

— Доктор Бертрам считает, что тебе нужно побыть здесь еще два дня. Чисто для профилактики.

— А... потом? — помедлив, спросил Юлиан.

— Это зависит от тебя. Номер в отеле зарезервирован и оплачен до конца каникул. Ты можешь остаться здесь. Но если говорить честно, было бы лучше всего, если...

— ...я вернусь в интернат?

— Туда или в другое место. У тебя есть две-три недели отпуска. Можешь поехать куда хочешь.

Они поговорили о разных вещах, которые предстояла сделать, и лишь к концу разговора Юлиан постепенно осознал, что, собственно говоря, означают все эти сложные и подробные распоряжения и советы, оставленные его отцом.

Они означают, что он никогда больше не вернется.

Когда Юлиан это понял, его охватила глубокая, бес­конечная тоска. Все уверения адвоката, что отец жив, что он находится в надежном месте, не утешали его. Он понял, что никогда больше его не увидит, а если так, то какая разница, умер он или просто исчез на все времена? Конечно, ему легче было знать, что отец не пострадал от встречи с созданиями тьмы, но вместе с тем он чувствовал себя обманутым и брошенным в беде.

Он встал и сунул конверт в карман халата. Конечно, он прочтет это письмо, но не здесь, а в своей палате, где ему никто не помешает.

Когда он вернулся в палату, уже смеркалось. Осколки были убраны, но новое зеркало, к великому облегчению Юлиана, не повесили, а медсестра во время его отсутствия принесла ему ужин. Он стоял еще теплый, но у Юлиана не было аппетита, хотя он давно ничего не ел.

Мальчик вынул из кармана письмо. Но еще до того, как распечатать его, он заметил, как в палате внезапно потемнело. Юлиан встал, включил свет и потом присел на стул около своей кровати. Снова взял письмо, но и на сей раз не вскрыл, потому что взгляд его скользнул по окну.

Яркий неоновый свет над его кроватью превратил оконное стекло в зеркало.

Он увидел в нем отражение своей кровати, двери, скромной больничной обстановки и себя самого, а по­зади — позади? — нет, внутри собственного своего отра­жения он увидел еще один, призрачный силуэт!

Он медленно поднялся и направился туда. Его отра­жение и отражение его призрачного спутника послушно повторили все эти движения.

Стекло было таким холодным, что он ощутил этот холод еще прежде, чем прикоснулся к нему. Кончики пальцев зеркального двойника соединились с его собст­венными, и озноб в пальцах заставил Юлиана вздрогнуть. Призрачный его двойник тоже выпрямил пальцы, но они не совпали с кончиками их зеркального отражения, они...

И тут он наконец понял и от облегчения чуть не рассмеялся.

В окне были двойные стекла, значит, было и два зеркальных отражения, которые накладывались одно на другое, но не совпадали полностью.

Но тревога не оставляла его. Какой бы смешной ни показалась ему эта ошибка, стало окончательно ясно, в каком он жалком состоянии. Если эта умопомрачительная история не прояснится, он неминуемо лишится рассудка. В третий раз он взял в руки письмо и наконец распечатал его.

Сургуч раскрошился в его пальцах в пыль. Видимо, очень старый сургуч. Лист бумаги был исписан мелким почерком, Юлиан без труда узнал руку отца, но буквы так выцвели, что с трудом поддавались чтению.

Мой дорогой сын! — прочитал Юлиан. Какое странное, непривычное обращение, если учесть, что отношения у них с отцом были сердечные, почти приятельские. Со смутным беспокойством Юлиан продолжил чтение.

Поскольку ты держишь в руках это письмо, значит, мне удалось ускользнуть от существ из промежуточного мира. Таким образом, ты можешь быть спокоен за меня. Я, со своей стороны, тоже убежден, что ты и твой молодой друг целы и невредимы.

Как ты уже знаешь, я отдал моему адвокату распо­ряжение печься о твоем благополучии. Он оградит тебя от всех официальных органов, а также поддержит тебя во всех остальных вопросах. Как ты уже мог убедиться, твое будущее — по крайней мере материальное — обес­печено. Мое единственное пожелание — не приказ — со­стоит в том, чтобы ты закончил свою школу и затем получил хорошее образование в соответствии с твоими наклонностями и талантами.

Юлиан в растерянности прервал чтение. Что за стран­ный язык? Почерк, без всякого сомнения, отцовский. Но откуда эти напыщенные обороты? Очень, очень все это странно.

Могу себе представить, сколько вопросов теснится у тебя в голове. Когда мы виделись последний раз, я обещал тебе на все эти вопросы ответить. К сожалению, я не могу исполнить свое обещание, поскольку на это не ос­тается времени; к тому же я, по зрелом размышлении, пришел к выводу, что для тебя же будет спокойнее не знать, что на самом деле произошло в этот вечер.

Опасность, увы, еще не миновала. Мое вмешательство на той карусели привело к тому, что я привлек к себе внимание неких сил, которые ревниво охраняют область своих владений и не терпят никакого вторжения. Мы с Мартином спокойны за себя и надеемся избежать их преследования, ведь мы с ним не так уж и беззащитны, в чем ты сам уже убедился.

Что касается тебя и твоего друга, то я молюсь за вас с упованием, что там, куда я вас вернул, вы пребываете в безопасности. И все-таки будь начеку. Старайся дер­жаться подальше от зеркал и никогда больше не ходи на то ужасное место, где была ярмарка.

Может быть, я найду возможность еще раз дать тебе знать о себе. Не пытайся меня найти. Все равно не получится.

Думаю о тебе с любовью.

Твой отец.

Чувства Юлиана метались между растерянностью и растущим страхом. Он отложил письмо, но тут же снова взял его и прочитал сначала. Он искал какую-то другую весть, тайное послание между строк, предназначенное только для его глаз. Но ничего такого не находил. Однако он заметил, что к концу письма почерк отца становился все торопливее и небрежнее, видимо, отец чрезвычайно спешил.

Что же все это могло означать? Старайся держаться подальше от зеркал...

Взгляд Юлиана почти невольно упал на то место над раковиной, где раньше висело зеркало. Возможно, тень, которую он тогда заметил, была вовсе не знаком нервного срыва...

Он сунул письмо в карман, с сомнением бросил по­следний взгляд на окно — ведь отец писал про зеркала, а не про оконные стекла — и вышел из палаты.

Юлиан был немного удивлен, что никто не остановил его при входе в реанимационное отделение. Еще больше он удивился, не увидев охраны перед дверью. Но самой большой неожиданностью оказалась пустая палата.

— Ищешь друга?

Юлиан испуганно обернулся и увидел доктора Бер­трама.

— А его перевели из реанимации. Этажом выше, палата тридцать шесть.

— Можно мне к нему сходить?

— Почему же нет? — ответил врач. — Только окажи мне услугу, оставь зеркало целым. А то они дорогие.

Юлиан выжал из себя улыбку и заспешил к лифту. Когда двери лифта открылись, Юлиан увидел, что вся задняя стенка кабины зеркальная от пола до потолка.

И он решил подняться по лестнице.

Погода за окнами изменилась, начался дождь. Где-то очень далеко посверкивала в черных тучах молния, и слышались раскаты грома. Погода, видно, тоже была не в своем уме. Если верить календарю, в разгаре лета город должен был изнемогать в лучах раскаленного ав­густовского солнца.

Он быстро разыскал палату Франка. Репортер улыб­нулся во весь рот, хотя был все еще бледен. Но он был не один, на кровати у окна лежал еще один пациент и смотрел телевизор.

Юлиан ответил на улыбку Франка, но направился не к его кровати, а к раковине, без слов снял зеркало и прислонил его лицом к стене. Франк и его сосед по палате с удивлением наблюдали за его действиями.

— У меня зеркальная аллергия, — смущенно сказал Юлиан. — Сразу появляется сыпь.

Юлиан пододвинул стул к кровати Франка и достал из кармана письмо:

— Читай.

Пока Франк с нарастающим замешательством читал, Юлиан смотрел в окно. Дождь усиливался и барабанил по оконному стеклу. На горизонте посверкивали молнии.

— Боюсь, я не совсем понимаю... — с запинкой сказал Франк.

— Тише! —шепнул Юлиан, кивнув в сторону соседа. Он охотно уединялся бы с Франком, чтобы поговорить без помех, но Франк еще не мог передвигаться самосто­ятельно, хотя чувствовал себя уже намного лучше. — Я сам ничего не понимаю.

— А адвокат?

— Похоже, и он ничего не знает. И я ему вполне верю.

— Это старинная вещь, — сказал Франк, указывая на письмо. — Она послана из прошлого.

И что из этого следует?

— В настоящий момент пока немного, — признал Франк. — Может быть, дело прояснилось бы, если бы ты рассказал мне все остальное.

Юлиан снова глянул в сторону кровати у окна.

— Не здесь, — сказал он.

Рефельс понял.

— О'кей. Я думаю, тебя выпустят через день-другой. Что ты собираешься делать?

— Понятия не имею, — сознался Юлиан. — Сначала, на­верное, отправлюсь в отель. Потом будет видно.

— Я и не подумаю отпускать этих двух молодчиков просто так, за здорово живешь, — решительно сказал Франк.

— О ком это ты? Уж не об отце ли? — вспылил Юлиан.

— Именно так. Я понимаю, что тебе это неприятно. Он твой отец, а этот Гордон — друг. Но у обоих нечистые руки, я это чувствую. И я обязательно разузнаю, в чем дело.

— И я еще должен помогать тебе в этом?

— Но однажды мы уже помогли друг другу, — неохотно ответил Рефельс— Я не желаю тебе плохого, Юлиан. И твоему отцу тоже. Но я должен знать всю правду.

— Превосходно, — прорычал мужчина у окна. — И узна­вайте правду, но только потише, а лучше в другом месте. Я хотел бы посмотреть телевизор.

Юлиан почувствовал облегчение. В глубине души он ощущал правоту Франка. Если его отец и Гордон дей­ствительно непричастны к исчезновению мальчика, то почему же они сбежали, да еще таким драматическим способом?

На горизонте вспыхнула яркая молния, и через не­сколько секунд до них долетели раскаты грома.

— Ну наконец-то дождик! — пошутил Франк. — А то от хорошей погоды скука одолевает.

Сосед сердито глянул на него, в этот момент вспыхнула еще одна зарница, гром последовал за ней гораздо раньше и громче. И... Нет, это только почудилось!

— Что с тобой? — спросил Франк. — Ты побледнел.

— Ничего, — поспешно ответил Юлиан. — Я боюсь грозы.

— На меня эта погода тоже действует. Приходится...

И вот следующая вспышка. На мгновение ослепи­тельный белый свет превратил большое оконное стекло в зеркало, и за этот краткий миг Юлиан разглядел в нем себя и Франка, но там не было больничной палаты. Он увидел обоих на детской карусели, которая крутилась посреди черной пустоты, а к ней отовсюду сползались какие-то черные твари без очертаний, они все пожирали, с хлюпаньем втягивая в себя.

Потом вспышка погасла, а Франк довел до конца начатую фразу:

— ...бороться с депрессией.

Но он произнес последние слова странно изменив­шимся голосом, а лицо осталось без единой кровинки.

Он тоже видел это! — подумал Юлиан. Значит, это не галлюцинация, а правда, и это, наверное, еще хуже, чем лишиться рассудка.

— Может быть... твой отец был слишком оптимистичен, — неуверенно сказал Франк, и взгляд его блуждал между Юлианом и окном. Нетрудно было догадаться, что он хотел сказать. Возможно, отец и Гордон были не единственными, кто привлек к себе внимание «неких сил»...

Когда над городом сверкнула очередная вспышка, это была уже не зарница, а мощная, разветвленная молния, расколовшая небо на куски. В окне снова мелькнула карусель, теперь уже гораздо отчетливее.

Сосед, судя по всему, не видел, что разыгрывалось у него перед глазами. Эти видения предназначались только для них двоих.

Когда вспыхнула следующая молния, карусель была уже совсем близко. Внезапно палата наполнилась леде­нящим холодом. Франк покрылся гусиной кожей, а от его дыхания исходил пар. Он откинул одеяло и, превоз­могая боль, спустил ноги на пол. Послышался глухой стук загипсованной ступни.

Юлиан помог ему встать. Несмотря на холод, на лбу Франка выступил пот. Стиснув зубы и цепляясь за все, что подворачивалось под руку, он с трудом побрел к двери.

— Вы оба психи! — сказал сосед, не отрывая взгляда от телевизора. Юлиан надеялся, что этому человеку не грозит никакая опасность, ведь он не был замешан в этой истории.

Когда они открыли дверь, палата озарилась новой вспышкой. Юлиан вскрикнул и закрыл лицо руками, от его резкого движения Франк потерял равновесие и упал в коридор.

В этот момент лопнуло оконное стекло.

Ледяной порыв ветра ворвался в палату, однако ос­колки разбитого стекла вылетели наружу, как будто вихрь вырвался изнутри.

Юлиан отчаянно пытался закрыть дверь, но ему что-то мешало. Мужчина у окна ругался, негодующе жестику­лируя. Что-то... ворвалось в палату. Ринулось к Юлиану. Коснулось его.

Юлиан отшатнулся, отбиваясь от бестелесного врага, и его охватил ужас, как в ту ночь на карусели. Казалось, что-то проникает в него, заполняя его до отказа, и в то же время высасывает его, выворачивая наизнанку.

Он споткнулся о загипсованную ногу Франка, но успел в падении заметить над собой что-то белое. Видимо, медсестра прибежала на звон разбитого стекла. Юлиан хотел крикнуть ей что-то предостерегающее, но у него перехватило горло.

И случилось чудо. Тени не проглотили медсестру, а, казалось, наоборот, отступили перед ней. Юлиану почудилось, будто по ту сторону действительности вздыбилось что-то огромное, грозное, нацелившись на медсестру не­видимыми когтями — и затем отступило и исчезло. И только тут Юлиан увидел, что это не медсестра, а девочка из стеклянного лабиринта. Девочка, которая однажды уже спасла ему жизнь.

Юлиан тотчас забыл обо всем, и даже об опасности, в которой он и Франк —а может быть, и она! —все еще находились. Как загипнотизированный, он смотрел в ее ангельское лицо, думая только о том, как бы к ней прикоснуться и провести кончиками пальцев по ее черным шелковистым волосам...

Юлиан! Вставай же!

Девочка повторила это трижды, прежде чем он смог понять смысл слов. Только теперь он заметил испуг на ее лице.

— Бегите! Они явятся сюда снова, а у меня не хватит сил каждый раз отгонять их!

— Кого? О ком ты говоришь? И кто ты сама?

— Меня зовут Алиса, — горячо и быстро ответила де­вочка. — Ты меня не знаешь, зато я знаю тебя. Сейчас не время для объяснений. Я буду вам помогать. Слушайте внимательно! Вам надо отсюда уйти, они не отступятся, пока не получат свою жертву.

— Они? — переспросил Франк. — Кого ты имеешь в виду?

Юлиан с удивлением посмотрел на Франка. Он не ожидал, что Франк тоже видит девочку. Как ни абсурдно это было, но единственным чувством, которое он испытал в этот момент, была безрассудная ревность.

— Повелители Сумерек, — сказала Алиса. — А теперь идемте! Я покажу вам дорогу!

Франк попытался встать, но упал и вскрикнул от боли. Из-за поворота коридора выбежала медсестра и всплеснула руками:

— Боже мой! Что вы натворили?

Юлиан не стал тратить времени на ответ, продолжая поднимать Франка на ноги. Франк кривился от боли и только мешал Юлиану.

— Что здесь произошло? — допытывалась медсестра.

— Эти двое просто рехнулись! — донесся голос из палаты. — Вы только посмотрите, что они натворили!

Сестра ахнула, заглянув в открытую дверь палаты. Юлиан тоже рискнул быстро заглянуть туда.

Палата являла собой картину полного опустошения. Хотя осколки разбитого стекла вылетели наружу, во­рвавшийся вихрь перевернул все, что не было закреплено, и все окатил дождевой водой. Ветер и теперь беспре­пятственно носился по палате.

Между тем на шум стали сбегаться медсестры и дежурные врачи. На Юлиана и Франка посыпались во­просы, и кто-то уже схватил Юлиана за плечо. Внезапно коридор озарился такой яркой вспышкой, будто за окном взорвалась бомба. Чудовищным ударом грома сотрясло все здание клиники, и за четырьмя или за пятью дверьми послышался звон разбитых стекол и хор испуганных криков.

Всеобщий интерес к Юлиану и Франку мгновенно погас. Все бросились по палатам спасать положение.

В выбитые окна ворвался ураган с ледяным дождем, и Юлиан вспомнил слова Алисы. Они не успокоятся, пока не получат свою жертву! Он отчаянно силился поднять Франка на ноги. Пробегавший мимо санитар указал ему на дверь в коридоре:

— Вон в той каморке есть кресла-каталки, возьмите одно!

Между тем сестры и врачи начали выводить пациентов из палат с разбитыми окнами. Юлиан мчался по коридору с каталкой, торопясь, пока никому не пришла в голову мысль перехватить его каталку для больного, нуждаю­щегося в ней больше, чем Рефельс. Не успел тот как следует сесть, как Юлиан уже покатил его вперед.

Конечно, случилось именно то, чего он и боялся. Какая-то медсестра, энергично жестикулируя, стала ука­зывать на его каталку и попыталась заступить ему дорогу. Юлиан круто обогнул ее, но двумя колесами все же проехал по ее ногам. Сестра взвизгнула, отпрянула назад, налетела на врача, всеобщий хаос в коридоре усилился, и Юлиан сумел улизнуть за поворот коридора. Он попал в коридор, который с обеих сторон заканчивался торце­выми зеркалами.

В одном конце вдруг появилась темноволосая девочка в белом.

Франк вздрогнул — ему пока был внове ее способ неожиданно появляться и исчезать. Юлиан бросился в сторону Алисы, не медля ни секунды. Она была отчетливо видна в зеркале, но стояла, опустив голову, так что Юлиан видел только ее темные волосы.

Значение ее появления в зеркале было совершенно ясно. Франк, видимо, тоже понял его именно так, потому что начал заметно нервничать по мере того, как Юлиан набирал разгон.

— Эй! — испугался Франк. — Уж не собираешься ли ты...

— Раз там Алиса, значит, это выход!

Когда до зеркала оставалось не больше десяти метров, в коридоре распахнулась какая-то дверь, и оттуда вы­глянула Алиса.

— Нет! — крикнула она. — Это ловушка!

Юлиан по инерции еще пробежал несколько шагов и только потом начал тормозить. Но это оказалось не так легко — если вообще возможно. Юлиан упирался пятками в пол, но разогнавшаяся каталка тащила его вперед.

Они были уже в пяти метрах от торца, и тут фигура в зеркале, которую они принимали за Алису, подняла голову.

Теперь обман стал очевиден. Черные волосы оказались париком, надетым на остроухий череп с красными глазами. Франк вскрикнул и обеими руками вцепился в спицы колес. Каталка остановилась, Юлиан налетел грудью на ручки, а Франк не только лишился нескольких ногтей, но и кубарем слетел с сиденья. Его понесло прямо в зеркало ногами вперед.

В этот самый момент тролль со злорадной ухмылкой сделал шаг из мерцающей поверхности — и загипсованная нога Франка угодила ему в морду.

Гипсовая корка разбилась на куски, тролля отшвыр­нуло назад, и в то же мгновение вторая нога Франка налетела на зеркало и разнесла его на части. Франк рухнул на пол вместе с грудой сверкающих осколков и остался лежать без сознания.

Юлиан одним прыжком очутился возле него. Явст­венно пахло горелым, куски гипса дымились. Франку повезло, что он въехал в морду тролля гипсом, а не другой ногой.

Тролль понес гораздо большие потери. Когда зеркало разбилось, его ноги еще оставались в коридоре.

Там они и остались.

Юлиан отвернулся, чтобы ему не сделалось дурно, и стал затаскивать Франка назад в кресло. Тот очнулся и простонал:

— Что, что же это было?

Тут взгляд его упал на то, что лежало перед разбитым зеркалом, и он испуганно осекся:

— Боже правый!

Юлиан стал молча разворачивать кресло.

Алиса все еще стояла перед дверью, из которой вышла.

— Скорее! — позвала. — Их здесь еще много! За мной!

Юлиан, не медля ни секунды, выкатил кресло за дверь вслед за Алисой.

— Здесь же лестница! — испугался Франк.

Перед колесами каталки начинались мраморные сту­пени, ведущие вниз. Стена лестничной клетки состояла из стеклянных блоков, сквозь которые были видны вспышки молний. Гроза громыхала уже над самой больницей. Алиса стояла на нижней ступеньке и махала им рукой.

— Ты можешь идти? — спросил Юлиан.

— Нет. Но это не значит, что...

— Тогда держись крепче!

Он изо всех сил вцепился в ручки кресла и покатил его вниз на задних колесах.

Первые ступени они преодолели удачно. Но потом. коляска вырвалась из рук Юлиана, и последнюю часть спуска Франк преодолел гораздо быстрее, чем ему хотелось бы.

Каким-то чудом он остался цел и на этот раз, хотя его сальто в воздухе оказалось еще более впечатляющим, чем предыдущее. Второе чудо состояло в том, что каталка оказалась почти невредимой. Стиснув зубы, Франк снова карабкался в свое кресло и стонал:

— Проклятье! Кому ты достанешься в друзья, тому и врагов уже не понадобится!

— Скорее! — торопила Алиса. — Сейчас они будут здесь!

— Пристрелите меня на месте, это будет быстрее и хоть не так мучительно! — ругался Франк.

Юлиан опять не обращал на него внимания. Он быстро вывез кресло вслед за Алисой в примыкающий к лестнице коридор. Влево этот коридор простирался вдаль, закан­чиваясь зеркалом в торце. Направо же виднелся вестибюль со стеклянной дверью наружу. Юлиан инстинктивно вы­рулил направо, к выходу, но Алиса замахала руками, отчаянно указывая в другую сторону.

Юлиан поколебался, развернул кресло и побежал в длинную сторону коридора.

Франк начал громко протестовать, пытаясь повер­нуться на сиденье:

— Ты что, свихнулся? Ведь мы уже были почти у выхода!

— Алиса знает, что делает! — задыхаясь, ответил Юлиан. — Верь ей!

— Но ты же сам не знаешь, кто она такая!

Юлиан не ответил, он берег дыхание и силы. Алиса бежала впереди, и он едва за ней поспевал. Расстояние между ними увеличивалось. Разрыв составлял уже метров двадцать, когда Алиса наконец добежала до зеркала и, не останавливаясь, исчезла в нем.

И тут же на ее месте появился тролль.

На сей раз этот монстр уже не пытался замаскироваться, он выступил из зеркала во всей полноте своего безобразия. В правой руке он держал дубинку, усаженную острыми шипами. Ухмыляясь, он время от времени хлопал ею по левой ладони, видимо не причиняя себе никакого вреда.

Юлиан уперся ногами в пол, останавливая коляску, затем развернулся — и вскрикнул. В проходе позади него тоже появился тролль. Он был вооружен так же, как и первый, и тоже находился метрах в двадцати от них. Оба приближались — с ухмылками и как-то не особенно торопясь.

— Что это за... звери? — заикаясь, спросил Франк.

— Тролли, — ответил Юлиан. — Я их так называю. По­нятия не имею, кто они на самом деле.

— А мы с ними управимся? Не такие уж они здоровые.

— Забудь об этом, — сказал Юлиан. — Помнишь под­палины на моей куртке? (Франк кивнул.) Это один из них до меня дотронулся.

— О Боже, — пролепетал Франк. — Тогда у нас один выход: кричать как можно громче.

— В этом можешь не стесняться, — сказал Юлиан. — Только вряд ли будет толк. Ты разве не заметил, что до сих пор нам не встретился ни один человек?

Обе твари не спеша подходили ближе, ухмыляясь до ушей. Юлиан вдруг вспомнил слова Рогера, что тролли питаются чужим страхом. Если это так, то сейчас у них пир горой...

— «Алиса знает, что делает, верь ей!» — передразнил Франк. — О, разумеется, она знает, что делает. Она за­манила нас в западню, эта твоя малышка!

Юлиан сам не понимал, зачем Алиса это сделала! Если она заодно с троллями, тогда зачем она так долго возилась с ними, пытаясь вывести отсюда?

Оба тролля подходили все ближе.

Юлиан выдернул вставные железные ручки кресла, отдал одну Франку, а другую взвесил в руке. Это были довольно тяжелые болванки, которые могли послужить оружием против любого другого врага. Но не против троллей. Вид такого оружия вызвал у них лишь утомленную ухмылку. Но Юлиан решил: если уж отдавать жизнь, то как можно дороже.

Однако дело повернулось иначе.

Внезапный удар грома сотряс все здание больницы, со всех сторон послышался звон и грохот разбитого стекла, вздрогнули даже тролли. Ураганным ветром рас­пахнуло двери, со стен посыпалась штукатурка. Вихрь ворвался в коридор — и Повелители Сумерек снова были здесь! Все это время они только выжидали удобного момента, чтобы наброситься на свою добычу. А теперь, когда тролли загнали Юлиана с Франком в ловушку, этот случай представился. Значит, тролли были при­служниками созданий тьмы.

Но в этом рассуждении Юлиана была какая-то ошибка, потому что тролли вдруг подняли испуганный крик, побросали дубинки и попытались бежать, но их держало что-то невидимое. Он в ужасе отвел взгляд. И посмотрел в зеркало.

Там снова была Алиса. Она стояла за зеркалом и махала ему обеими руками. И Юлиан не стал медлить. Франк тоже больше не противился, когда кресло пока­тилось к зеркалу.

За спиной у них послышался хруст перемалываемых костей, и кресло с молодым репортером с разгона въехало в зеркало.

Как Юлиан и ожидал, пройдя сквозь магическое зер­кало Алисы, они очутились на ярмарочной площади. И хотя на этот раз им не пришлось падать с трехметровой высоты, каталка Франка все-таки опрокинулась, а сам он приземлился лицом прямо в лужу. Когда Юлиану удалось наконец поднять его и взгромоздить на изрядно покалеченное кресло, на лице Франка не отражалось ничего похожего на благодарность.

Но когда они снова оказались в безопасности — хотя бы кажущейся — в номере отеля, после горячей ванны, после основательного ужина, который им принесли в номер, несмотря на позднее время, и после того, как Юлиан безропотно выслушал все упреки и обвинения, Франк постепенно начал успокаиваться.

Полночь давно миновала, и Юлиан в глубине души даже удивлялся, почему так долго не раздается стук в дверь и не появляются эти два друга из полиции. Он смертельно устал, но был уверен, что спать не придется еще долго.

— Ты меня вообще слушаешь или нет? — спросил Франк.

— Честно говоря, нет, — смутился Юлиан.

Франк одарил его красноречивым взглядом, с трудом выкарабкался из кресла и захромал к бару, чтобы взять себе еще одну бутылку пива. Юлиан отметил, что это уже третья с тех пор, как они вошли в комнату. Кроме того, Франк выкурил целую дюжину сигарет, и в номере было не продохнуть. Судя по всему, профессия репортера была далеко не единственным его недостатком.

— Извини, я зря накричал на тебя, — сказал Франк, снова усевшись на место. — Я был вне себя. Но нам не пришлось бы столько пережить, если бы ты сразу рассказал мне всю правду.

— Какую правду? — спросил Юлиан так спокойно, что сам себе удивился. — Про троллей? Или про Алису?

Франк вздохнул:

— Да, очко в твою пользу. Я бы ни одному слову не поверил. Но это ничего не меняет. Ведь я и теперь не верю.

Юлиан взглянул на него с недоумением. Франк сделал еще глоток пива, закурил тринадцатую сигарету и сказал:

— Видимо, во время прыжка сквозь волшебное зеркало твоего отца я получил серьезную травму головы и теперь лежу в коме. И все это мне только мерещится, пока врачи отчаянно борются за мою жизнь.

— Очень остроумно.

— Но это, по крайней мере, выглядит убедительнее, чем все, что мы пережили.

— Ну вот ты и сам сказал это.

— Что?

— Волшебное зеркало, — ответил Юлиан.

— Ну, хорошо, — вздохнул Франк. — А теперь расска­зывай — даже если это отнимет у меня последнюю каплю рассудка.

Юлиан улыбнулся, но потом все же начал рассказывать. Он старался ничего не упустить, за исключением своего посещения фрек-шоу, которое он счел несущественным, и Франк слушал, не проронив ни слова, лишь время от времени качал головой, строил гримасы и всячески ста­рался дать Юлиану понять, что у того не все дома.

— Остальное ты знаешь. Я бросился за отцом, а ты — за мной.

— В чем мне придется раскаиваться до конца дней. Это самая умопомрачительная история, какую мне при­ходилось слышать.

— И ты, конечно, не веришь в ней ни единому слову.

— Верю. — Франк скривился. — И это как раз самое худшее.

— Мы должны найти моего отца, — сказал Юлиан. — И...

Рефельс перебил его:

— В первую очередь мы должны разобраться в том хаосе, который ты мне тут нагромоздил. Я кое-что смыслю в этих вещах.

— В каких вещах? В волшебстве? Или в странствиях во времени?

— В розысках, — невозмутимо ответил Франк. — Рас­спросы и розыски — моя работа. Может быть, я не осо­бенно в ней преуспел, но основные правила мне известны. И они гласят, что невозможно пролить на дело свет, если ты не знаешь, о чем идет речь.

— Но мы же знаем это! — возмутился Юлиан. — Мой отец в опасности, и мы должны ему помочь!

Франк посмотрел на него с жалостью.

— Не хочу тебя разочаровывать, но, во-первых, я думаю, ты и сам уже все понял, а во-вторых, у нас нет времени на лишние сантименты. Сейчас я объясню тебе, как я вижу все эти обстоятельства. Можешь меня после этого выгнать вон, но все же постарайся выслушать.

— О'кей, — согласился Юлиан. Он знал, что скажет ему Франк, ведь он был, в конце концов, не дурак и не слепой. Но ему хотелось еще какое-то время побыть в иллюзии, что мир четко разделен на хорошее и плохое и что плохое — это всегда другие.

— Попробуем начать сначала, — приступил Франк. — С той ярмарочной площади.

— На которой я встретил Рогера?

— Нет, с той, на которой мы были четвертого августа тысяча девятьсот восьмого года. Твой отец тогда что-то сделал. Я не знаю что, но это должно было иметь какие-то далеко идущие последствия. И видимо, тяжелые. Ты слышал разговор отца с Гордоном. Произошедшее тогда привело к тому, что твой отец стал знаменитым магом, во власти которого оказалось немногим больше, чем во власти обыкновенных фокусников. И в этом, может быть, причина всего остального. Исчезнувшие люди, твои трол­ли, эти существа сумерек.

— Почему ты... так думаешь? — Юлиан сглотнул.

— Это пока что единственное, что вообще имеет смысл.

— И что же такого страшного он мог сделать? — Юлиан тщетно пытался придать своему голосу безучаст­ное выражение. Он снова и снова вспоминал слова отца в вагончике: «Еще четыре часа до того, как это случится...» И боялся того, что скажет дальше Франк.

— Этого я не знаю. Но как только завтра утром в нашей редакции кто-нибудь появится, я отправлюсь туда и сделаю несколько звонков. Может быть, они нам кое-что прояснят.

— Это так просто?

— Ну, не так просто. Но с чего-то надо начать. Мы знаем место, знаем дату. Это уже кое-что. То, что там произошло, должно было стать заметным драматическим событием.

— И что потом?

— Пока не знаю. — Франк пожал плечами. — Будем ис­кать, соберем части этой мозаики и попробуем сложить.

— Ты говоришь как сыщик, — сказал Юлиан.

— Мы и будем действовать как сыщики, — подтвердил Франк и слабо улыбнулся. — На несколько дней влезем в шкуру Шерлока Холмса и доктора Ватсона! А учитывая, что я в настоящий момент... несколько не в форме, — он демонстративно поместил на стол свою поврежденную ногу, — предлагаю: я беру на себя роль Шерлока Холмса, а ты будешь играть доктора Ватсона.

— Почему это?

— Потому что Шерлок Холмс всегда работал головой, а доктор Ватсон — ногами.

— Ты хочешь сказать, что я буду мальчиком на по­бегушках? — наигранно возмутился Юлиан.

— Вы все поняли правильно, мой дорогой Ватсон. Из вас получится настоящий сыщик— Он улыбнулся и тут же посерьезнел: — Надеюсь, хотя бы до завтра нас оставят в покое. Нам необходимо немного поспать.

У Юлиана не было ни малейших возражений, хотя он не сомневался, что эта ночь готовит им еще какую-нибудь неожиданность.

Он помог Франку дохромать до кровати отца. И после этого отправился в свою комнату.

Несмотря на усталость, заснуть ему не удалось. Он по-прежнему отказывался верить, что в утверждениях Франка есть какая-то правда. Юлиан, правда, чувствовал, что в жизни отца есть нечто такое, о чем он ничего не знал. Но полагал, что в этой тайне —если она и существовала — речь шла об опасности, в которой сам отец никак не был виноват. Отец — невинная жертва какого-то ужасного заговора — вот во что ему хотелось верить. Но его отец в качестве заправилы этого заговора? Его отец — преступник? Немыслимо! Этого не может быть, потому что не может быть никогда —и баста!

Теория Франка, впрочем, была не более чем теория, и ее еще нужно было доказать.

Эта мысль немного успокоила Юлиана, но уснуть он все равно не мог. Когда он ворочался в постели, нога его наткнулась на что-то мягкое. Он замер и потом включил свет. Это был тролль. Тряпичная кукла, которую он выиграл на ярмарке в лотерею. Он забыл ее здесь, а горничная, видимо, подняла ее и посадила в ногах его кровати. Юлиан взял тролля, зажал его под мышкой и отправился в ванную выпить воды. Тролля он посадил на край раковины, наполнил стакан ледяной водой и осушил его в несколько глотков. Ставя стакан на место, он глянул в зеркало над раковиной. И подумал, что впервые после больницы не испытывает от близости зеркала ни страха, ни беспокойства.

Может быть, причина была в том, что здесь он чув­ствовал себя в безопасности. В номере, где он жил с отцом, оставалось нечто, до сих пор охраняющее Юлиана..

Он уже отвернулся, уходя, и тут его охватил леденящий ужас. Осторожно, миллиметр за миллиметром, он снова повернулся к раковине и еще раз посмотрел в зеркало.

Нет, он не обманулся. Тролль не отражался в зеркале.

Юлиан видел себя самого, стоящего с чуть оттопы­ренной левой рукой, но под этой рукой ничего не было.

Но тролль был тут, он его чувствовал. Он его видел, осязал, он мог ощутить даже ветхий запах этой древней матерчатой куклы.

Мальчик выбежал из ванной почти в панике, снова посадил тролля в ногах своей кровати и лег. Но через несколько секунд опять встал, засунул тролля в платяной шкаф и прикрыл сверху стопкой шерстяных пледов.

Каким-то образом ему удалось заснуть, но снов он не видел. На следующее утро Франк разбудил его часа на два раньше, чем нужно, и позвал в гостиную.

Там работал телевизор. В отличие от многих своих сверстников, Юлиан терпеть не мог телевизор, хотя время от времени смотрел информационные передачи или хо­роший художественный фильм. Но привычка так назы­ваемого телевизора-за-завтраком казалась ему извраще­нием.

Франк включил один из каналов, где как раз передавали новости. Юлиан, еще не вполне проснувшись, не сразу сообразил, что показывают больницу.

— Что случилось? — спросил он.

Франк не ответил, но диктор, в это время сообщил, что в клинике чудом никто не пострадал, несмотря на многочисленные разрушения, которым пока не дано даже предварительной оценки.

— Разрушения? — растерянно пролепетал Юлиан — Что же там случилось?

— Что случилось? — Франк готов был расплакаться. — Случилось событие года! И я был в самом его центре и упустил его из-под носа, вот что случилось! Если мой шеф узнает, что я был там живьем и не написал ни строчки, он оторвет мне башку!

— Ага, — кивнул Юлиан, — так что же там случилось?

— Кто-то побил в больнице окна, — вздохнул Франк.

— Это я знаю. Я хочу спросить, что же... — Юлиан запнулся. — Погоди-ка, погоди-ка! Побил окна — все окна в больнице?

— Все до одного, до последнего стеклышка, — подтвер­дил Франк. Он сжал кулаки и стремительно раскрыл их, изображая взрыв. — И все осколки вылетели наружу. Они уже взяли интервью у самых мозговитых профессоров из университета, и те выдвинули несколько теорий в объяснение этого феномена. Что-то вроде низкого дав­ления и атмосферных явлений. Я толком не слушал. — Тут глаза его сузились. — Но я думаю, мы-то с тобой знаем, что случилось на самом деле, не так ли?

Юлиан молчал. Все окна в больнице. Если это правда и если это означает то, что он подозревает, то они находятся сейчас в большей опасности, чем им до сих пор казалось.

— Сокровище мое, твой отец в своем письме сильно недооценил значение событий, — продолжал Франк, не получив ответа. — Нам крупно повезло, что мы смогли уйти от этих... от этих штук.

— Вовсе не повезло, — возразил Юлиан. — Нас спасла Алиса.

— Алиса... — Франк вздохнул, и этот вздох почему-то совсем не понравился. Юлиану. Потом встал, дохромал до телевизора и выключил его. — Она тебе нравится, а?

— Она очень милая, — уклончиво сказал Юлиан.

— Милая? — Франк язвительно рассмеялся. — Брось, малыш. Я же вчера все видел. Ты влюблен в нее, втрескался по самые уши!

— Ничего подобного! — возмутился Юлиан. Но тут же спросил себя, почему он это отрицает. Конечно же, Франк прав.

— Но я же не слепой! — Франк улыбнулся.

— А если даже и так! — дерзко заявил Юлиан. — Что. в этом плохого?

— Молчу, молчу. — Франк замахал руками. — Я только хотел выяснить, не потерял ли ты чувство реальности.

— К чему ты клонишь? — резко спросил Юлиан.

— Ни к чему, — ответил Франк. — Но ты не знаешь о ней абсолютно ничего. Ты даже не знаешь, действительно ли она на нашей стороне. Не говоря уже о том, какие цели она преследует.

— Прекрати! — крикнул Юлиан. — Алиса никогда не сделала бы мне ничего плохого. Вчера вечером она спасла нам жизнь!

— Представь себе, я тоже это заметил, — с иронией сказал Франк. — Но мне почему-то не понравился способ, которым она это сделала.

— Почему? — Юлиан обиделся. Зачем Франку обя­зательно нужно все облить грязью? Послушать его, так на свете никому нельзя доверять. — Ты же сам слышал: «Повелители Сумерек не отступятся! Они будут пресле­довать до тех пор, пока не получат свою жертву!»

— Да, которую она им и послала, не так ли? — холодно сказал Франк. — Она выдала им на расправу двух этих троллей. Ведь это была не случайность, там, в нижнем коридоре! Твоя Алиса подстроила для них ловушку, а мы были приманкой.

— А тебе было бы лучше, если бы они добрались до нас?

— Естественно, нет, — спокойно ответил Франк. — Но это не меняет того факта, что твоя малышка — хлад­нокровный убийца...

Юлиан одним прыжком перемахнул через кресло и ударил Франка по лицу. Франк упал на телевизор, об­рушив его вместе с собой на пол. Из аппарата вылетела голубая молния и потянулась тонкая струйка дыма. Франк быстро откатился в сторону, испугавшись, что телевизор сейчас взорвется. Он растерянно смотрел на Юлиана снизу, зажав щеку, на которую пришелся удар. Юлиан и сам был растерян не меньше.

— Я... не хотел этого, — выдавил он, заикаясь. — Извини меня.

Он быстро нагнулся, чтобы поднять Франка на ноги, и Франк принял его помощь.

— Да ладно, — смущенно сказал Франк. — Я сам ви­новат. Видимо, у тебя с этой девочкой действительно серьезно, а?

— Гм, — смущенно кашлянул Юлиан.

— Я тоже не думаю, что нам надо ее опасаться, — сказал Франк. — И все-таки — только не бей меня сразу по морде, ладно? — мы должны разузнать о твоей оча­ровательной подружке чуточку побольше. Потому что я при всем желании не могу поверить, что она помогала нам только за твои красивые голубые глаза.

— У меня зеленые глаза, — поправил Юлиан.

— Тем более. — Франк дохромал до стула и сел. — Кста­ти, полиция уже была здесь, — неожиданно сказал он.

— Да? —испугался Юлиан.

— Сегодня ночью, в четыре часа. Только без паники. Они всего лишь хотели узнать, где ты, не более того. Даже не было причины тебя будить.

— И они ничего не заметили? — недоверчиво спросил Юлиан.

— А что они должны были заметить? — Он отмах­нулся: — Нет, полиция заботит меня меньше всего. Эх, в редакции раньше чем через час никто не появится. Не обследовать ли нам за это время твой пресловутый три­надцатый этаж?

— Но разве ты можешь ходить? — спросил Юлиан.

— Попробую, — сказал Франк и рассмеялся: — По крайней мере, это безопаснее, чем если бы ты повез меня на коляске.

Эта маленькая шутка окончательно сняла все напря­жение, и Юлиан почувствовал, что Франк больше не сердится на него за эту дикую выходку.

Юлиан оделся, Франк тоже подобрал себе кое-что подходящее из гардероба отца. В конце концов, не мог же он разгуливать по коридорам отеля «Хилтон» в рваном больничном халате.

Правда, их экспедиция на тринадцатый этаж закон­чилась очень быстро. Потому что такого этажа не ока­залось.

Как и утверждал Франк, архитекторы отеля просто исключили из проекта тринадцатый этаж. Была кнопка с номером «14», но когда Юлиан оттуда спустился вниз по лестнице, он напрасно искал дверь с цифрой «13». Однако он обнаружил кое-что другое: четырнадцатый этаж действительно пустовал и в настоящий момент ремонтировался. Повсюду стояли ведра с краской и боль­шие рулоны полиэтиленовой пленки, которой закрывали дорогие ковровые покрытия. А когда Юлиан заглянул в одну из пустых комнат и подошел к окну, ему открылся почти тот же вид города, что и в ту заколдованную ночь, когда он встретил здесь Рогера. Город лежал в полутьме, как и тогда. Огней, правда, стало больше, появились какие-то новые очертания, как будто Юлиан разглядывал картину, которую слегка дорисовали, она стала чуть сложнее и больше, но в ней легко угадывался первоначальный вид. Прежняя зловещая ярмарка не особенно отличалась от той, которую Юлиан видел сейчас.

Вернувшись в номер, Франк звонил по телефону, с кем-то разговаривал и что-то записывал в блокноте.

— Ну, узнал что-нибудь? — спросил Юлиан.

— Я не вполне уверен, — ответил Франк с выражением, утверждавшим обратное. — Наш компьютерный архив включает в себя только события последних пятнадцати лет. Все, что случилось раньше, хранится либо на мик­рофильмах, либо вообще по старинке: в папках и картотеке. Замучаешься искать.

— Тогда почему у тебя такой довольный вид? — Юлиан достал себе из мини-бара бутылку кока-колы. Иногда есть свои преимущества и в том, что ты остался один. Отец вряд ли разрешил бы ему позавтракать одной кока-колой и солеными палочками.

— Потому что одному моему коллеге слово «ярмарка» что-то напомнило. Он сказал, что была какая-то катас­трофа в начале века. Ну, говорит это вам о чем-нибудь, доктор Ватсон?

— Пожар? — предположил Юлиан.

— И еще какой! — подтвердил Франк.

— Тогда поехали в твою редакцию ворошить папки в архиве.

— К сожалению, «Вечерняя почта» существует всего тридцать пять лет. Но есть городской архив. Там мы, без сомнения, отыщем какие-нибудь упоминания.

— Тогда чего же мы ждем?

— Архив открывается в десять. Но мне нужно заглянуть домой, взять кое-какие вещи... Да, есть еще одна про­блема. — Франк замялся. — Видишь ли, я в настоящее время слегка на мели и сомневаюсь, что мой шеф меня аван­сирует.

— Я все понял. Отец всегда оставлял наличные деньги в сейфе отеля. Посмотрим, пустят ли меня туда.

Он вернулся в спальню, достал из шкафа тролля и завернул его в плед так, чтобы нельзя было догадаться о содержании свертка. Спустя четверть часа он депони­ровал свою ценную собственность в сейф отеля, а вместо нее забрал белый конверт, который обнаружил в именной ячейке сейфа. К немалому своему удивлению, он увидел на конверте свое имя, написанное отцовской рукой, что оказалось весьма кстати, иначе управляющий вряд ли отдал бы ему конверт. Ведь ему было всего четырнадцать лет, а происшествия с его отцом наделали столько шума, что, разумеется, и персонал отеля был о них хорошо осведомлен.

В конверте было достаточно денег, чтобы Юлиан в ближайшие месяцы не испытывал никаких затруднений, и еще записка от отца, состоящая всего из трех слов:

Иди в Абаддон.

— Это слово из Библии, — объяснил Франк, бесцере­монно заглянув в текст, когда они ехали на такси к его дому. — Абаддон — царство мертвых.

— Царство мертвых? Сказки для детишек. Что же нам, искать ворота в это царство?

Но Франк сохранял полную серьезность.

— Мы их, может быть, не только нашли, но уже и открыли.

Водитель такси покосился на них через зеркало заднего вида.

Абаддон... У Юлиана озноб пробежал по коже. Само это слово звучало мрачно и зловеще.

Но больше всего его мучил вопрос, как отец вообще оставил ему эту записку? Ведь он не мог знать, что произойдет...

Некоторое время они ехали молча. Начинался рабочий день, и движение на улицах постепенно оживало. Юлиан заметил, что Франк все чаще оглядывается, и спросил, в чем дело.

— Что-то мне тоже начинают мерещиться призраки.

— Если вы имеете в виду призрак на черном мото­цикле, — сказал таксист, — то я его тоже вижу.

Теперь и Юлиан обернулся, но в серых утренних сумерках не увидел никакого мотоцикла.

— Этот парень с самого начала ехал сзади, — продолжал таксист. — Он гонится за вами?

— Что за чепуха! — оскорбился Франк.

Таксист пожал плечами:

— При моей работе вырабатывается чутье к таким вещам.

— Но уж только не за нами, — пробормотал Франк.

— Ну и слава Богу, — сказал таксист, — Я к тому спро­сил, что можно ведь и стряхнуть его с хвоста, вы по­нимаете? За небольшую доплату.

Тут и Юлиан заметил его позади «мерседеса» с вклю­ченными фарами. И хотя можно было различить лишь внешние очертания, он твердо знал, что это за мотоциклист на древнем «нортоне».

— Да, это за нами, — небрежно сказал он.

— Кто бы мог подумать, — усмехнулся шофер.

— А что, машина действительно может оторваться от мотоцикла?

— Держись крепче. — Таксист тихонько засмеялся и выжал газ.

Тяжелая машина понеслась вперед, словно пущенная из лука. Бампер впереди идущего автомобиля прибли­жался так быстро, что Юлиан уже приготовился к столк­новению, но таксист в последний момент рванул машину влево и, взвизгнув шинами, обогнал переднего. Послы­шался разъяренный хор гудков, потому что им пришлось выскочить на встречную полосу, пока таксист не нашел просвет и не втиснулся в свой ряд. Однако Юлиан, оглянувшись, увидел, что мотоцикл по-прежнему идет за ними.

— Не сразу, конечно, — сказал таксист. — Но не беспо­койтесь, у меня в запасе есть еще кое-какие приемы.

Он без предупреждения рванул машину вправо, в боковой переулок. Сзади снова засигналили, машина бо­ковыми колесами выскочила на тротуар, Юлиана и Франка подбросило до потолка. Мотоциклист сделал такой вираж, что его колено чуть не коснулось асфальта, но не опро­кинулся и прибавил газу.

Таксист тоже. Юлиан через зеркало заднего вида заметил восхищение на лице таксиста. И в самом деле, Кожаный ехал хорошо, даже слишком для своих пят­надцати — шестнадцати лет. И когда он успел так на­ловчиться?

Таксист решил поменять тактику и свернул на ско­ростную автостраду. Но из этого ничего не вышло. Стрелка спидометра мощного «мерседеса» доползла уже до двухсот, а Кожаный не отставал. Таксист злобно прорычал, еще прибавил газу и вдруг так резко нажал на тормоз, что машину чуть не вышвырнуло на разделительную полосу. Это был маневр, который мотоциклист не мог повторить, не сломав себе шею.

Но Кожаный смог.

На сей раз он действительно рухнул. Машина легла набок и крутнулась по кривой, высекая из асфальта искры. Но потом, стукнувшись о бортик, отскочила от него — и мотоциклист, выправив свою машину, понесся дальше.

Таксист раскрыл рот и чуть не просмотрел красный светофор. «Мерседес» остановился — в миллиметре от бампера переднего автомобиля. Черный мотоцикл замер в тридцати метрах позади. Фара была разбита, но зловеще продолжала гореть.

— Господи, помилуй! — прошептал таксист. — Этот па­рень ездит как черт!

Юлиан и Франк переглянулись. Вполне возможно, слова таксиста были гораздо ближе к истине, чем он мог предполагать...

И вдруг Юлиан сделал то, чего и сам в первый момент не осознал. Он выскочил из машины и побежал к мотоциклу.

Кожаный, не двигаясь, смотрел в его сторону. Руки его лежали на руле мотоцикла, чуть поигрывая газом. Юлиан остановился в метре от него и вызывающе крикнул:

— Чего тебе от меня надо? Чего ты за мной шпионишь?

Левая рука Кожаного отпустила руль. Он медленно поднял ее и направил свой указательный палец прямо в лицо Юлиана. Он не произнес ни слова, но значение этого жеста было предельно ясно. Юлиан стоял как парализованный, а Кожаный продолжал указывать на него вытянутой рукой. Нечеловеческий взгляд его мерцал из-за черного щитка. Этот юноша был словно апокалип­сический всадник в доспехах, поднявшийся сюда из глу­бочайшей бездны — как назвал ее отец? Абаддон? — чтобы погубить его.

Юлиан услышал, как позади хлопнула автомобильная дверца, и в тот же миг Кожаный дал газ и рванул с места так, что Юлиан еле успел отскочить, как и таксист, вышедший из своей машины.

— Что это было? — прошептал побледневший Франк.

Юлиан молча закрыл за собой дверцу и дал таксисту знак ехать дальше. Хоть таксист и не исполнил обещан­ного, Юлиан дал ему щедрые чаевые, а потом помог Франку выбраться из машины и дохромать до лифта его высотного дома.

Квартира Франка имела такой вид, каким Юлиан и представлял себе жилище двадцатилетнего холостого ре­портера: выражаясь в двух словах, полный хаос. Квартира состояла из большой комнаты, крошечной кухонной ниши и еще более крошечной ванной. У окна стоял громадный письменный стол, который вместе с ветхой тахтой и покосившимся стеллажом составлял всю обстановку квар­тиры. Однако она не поражала пустотой, поскольку пол по колено был завален газетами, бумагами, книгами, фотографиями, папками и другими подобными предме­тами, место которым вообще-то на письменном столе или на стеллаже, но они и без того ломились под тяжестью такого же хлама.

— Извини, у меня беспорядок. Моя прислуга забо­лела.

— Сколько лет назад? — спросил Юлиан, вслед за Франком прокладывая себе путь в этих завалах и высоко поднимая ноги.

— Лучше подожди тут, — сказал Франк. — Я только ра­зыщу кое-что.

Юлиан кивнул. Да и куда бы он мог пройти? Всеобщий кавардак продолжался и на стенах. Они до самого потолка были увешаны фотографиями, газетными вырезками и компьютерной печатью.

Франк переоделся, взял камеру и диктофон и сунул в карман плаща пистолет. Это был уже другой плащ, не тот, что он оставил в больнице, но такой же мятый.

— Для чего пистолет? — спросил Юлиан.

— Какой пистолет? — Франк ухмыльнулся.

— Который у тебя в кармане, — рассердился Юлиан. — Что за глупости? Мы же собираемся не на бандитский налет.

— По мне, так лучше уж бандитский налет, — серьезно сказал Франк. — Ведь я далеко не уверен, что эта штука не пригодится нам против твоих дружков.

— Тролли вовсе не мои дружки.

— А этот сегодняшний мотоциклист, он ведь тоже из их компании, так?

— Нет. А может, и да. Я сам не знаю. И чего эти твари от меня хотят! — в отчаянии воскликнул Юлиан. — Надо еще раз заглянуть на ярмарку. Ведь все началось там.

— Мы заглянем, — пообещал Франк. — Но сперва съез­дим в городской архив. Я хочу выяснить, что же там случилось девяносто лет назад. Ведь я привык знать, с чем имею дело.

Поскольку Франк со своей поврежденной ступней не мог вести машину, они снова взяли такси и отправились к ратуше, в подвалах которой размещался городской архив. Они оглядывались из машины, но на сей раз не заметили погони. Несмотря на это, обоим казалось, что за ними следят.

Когда они вышли из такси, небо снова заволокло тучами. Подул холодный ветер и погнал по тротуару мусор и обрывки бумаг. Ратуша помещалась в старинном здании с множеством башен, выступов, ниш и закоулков. Казалось, они приближались к мрачной средневековой крепости.

Юлиану вдруг совершенно расхотелось заходить внутрь.

— А ты уверен, что нам так уж надо туда?

Рефельс остановился, давая больной ступне передышку.

— А что, ты против?

— Нет. — Юлиан поежился и посмотрел вверх. Небо­свод заволакивало тучами с такой быстротой, как бывает только в кино при ускоренном прогоне.

— И это называется лето! — заметил Франк. — Скорее в дом!

В громадном мрачном вестибюле Франк дохромал до справочной стойки и принялся задавать вопросы, а Юлиан тем временем осмотрелся. Что-то таилось в тени под лестницей, в темных закоулках под окнами, сновало по полу подобно мохнатым паукам, которые боятся света.

Попасть в городской архив оказалось не так просто, как считал Франк. Но он добился разрешения на доступ к материалам благодаря своему журналистскому удосто­верению. Одна из сотрудниц спустилась с ними в лифте и привела в подвал, освещенный неоновым светом. Здесь бесконечными рядами тянулись металлические стеллажи, забитые папками и стопками пыльных бумаг. Они вошли в крошечное бюро, где едва хватало места для письменного стола, стула и металлического шкафа.

— Господин Эффер сейчас вернется, — сказала сотруд­ница. — Подождите его, но только, прошу вас, ничего не трогайте. Господин Эффер такой аккуратист!

— Наверное, это необходимо, чтобы поддерживать здесь порядок, — заметил Юлиан.

— О, наш Эффер лучше любого компьютера. Стоит только задать ему вопрос, и он сразу подскажет номер секции, стеллажа, полки и даже номер папки, где вы найдете всю необходимую информацию.

— Именно такой человек нам и нужен, — обрадовался Франк.

— Вам просто повезло, что он сегодня здесь, — сказала сотрудница. — Вообще-то он должен был лежать в больнице, но вы, наверное, слышали, что там произошло сегодня ночью.

Франк кивнул.

— Всех не очень тяжелых больных отпустили по домам, и Эффер тут же явился на службу. Вы сами увидите...

И тут в открытую дверь вошел сосед Франка по палате.

— О нет! — вырвалось у него. — Оба эти чокнутые! Что вам здесь нужно? Здесь же нет окон, которые вы могли бы побить!

Молодая сотрудница ратуши сочла за лучшее вер­нуться на свое рабочее место и исчезла.

— Послушайте, — начал Франк, — я хотел бы вам все объяснить...

— Очень интересно было бы послушать.

Юлиан деликатно отступил в сторонку, а Франк начал городить Эфферу умопомрачительную версию, по которой выходило, что он писатель и работает в настоящий момент над фантастическим романом, для которого ему необхо­димы кое-какие конкретные факты из реальной истории города.

И произошло чудо, на которое Юлиан даже не на­деялся. Вместо того чтобы вышвырнуть их отсюда, Эффер даже заинтересовался. Ему действительно не пришлось заглядывать в каталоги, он по памяти нацарапал на клочке бумаги целую колонку цифр и букв и сунул эту бумажку Франку.

— Вон там, сзади, стоит стол, можете за ним распо­ложиться, — проворчал он. — Только не перепутайте мне документы!

— Вы просто ангел! — воскликнул Франк. — Я непре­менно подарю вам экземпляр моего романа, как только он выйдет в свет!

— Хотелось бы надеяться, — буркнул Эффер. — А теперь мне надо работать. Прошу меня извинить.

Юлиан взялся отыскивать на стеллажах все папки, номера которых записал Эффер. Он не сразу разобрался в системе расположения документов, но потом на столе перед Франком стала вырастать гора бумаг и папок, и Франк принялся усердно делать выписки.

— Превосходно, Ватсон, — приподнятым тоном сказал он, когда Юлиан принес предпоследнюю стопку пыльных папок. — Теперь еще только вот эта единица. — Он ткнул пальцем в последнюю строчку перечня Эффера. — Она должна быть в самой последней комнате за лестницей.

— Слушаюсь, мистер Холмс, — вздохнул Юлиан и от­правился в указанную сторону. У него болела спина от тяжелых папок, которые ему пришлось перетаскать с полок на стол, и он вдоволь наглотался пыли. При мысли, что всю эту гору придется перетаскивать обратно и сортировать по порядку, ему становилось дурно. — В следующий раз лучше я растяну ногу, а ты будешь бегать до посинения!

Юлиану пришлось идти в самый дальний конец под­вала, и помещение, в которое он попал, оказалось таким старым и запыленным, что он сразу закашлялся. Под потолком висела не неоновая лампа, а лампочка нака­ливания, а стеллажи были деревянные.

Юлиан закрыл за собой дверь и повернулся, чтобы пройти к полке. Перед ним стоял Рогер. Юлиан мог бы поклясться, что за секунду перед этим его здесь не было.

— Привет, — сказал Рогер.

— При...вет, — ответил Юлиан пресекающимся голо­сом.

Рогер вынул сигарету изо рта и стряхнул пепел прямо на пол.

— Ну что, давно не виделись. Почему ты тогда убежал?

— Я сам не знаю, — нервно ответил Юлиан. — Я... не уверен, что ты... в самом деле мой друг.

— А кто говорил, что я твой друг? Я всего лишь не враг тебе, а в наших обстоятельствах это побольше, чем ты думаешь.

Он растоптал свою сигарету и подошел ближе.

— Придет время, и ты кое-что поймешь, дурень. Как ты думаешь, ради чего я подвергаю себя такому риску? Уж наверное не ради твоих красивых глаз!

— Риску? — удивился Юлиан.

— Ты думаешь, для меня безопасно здесь появляться?

— Ты имеешь в виду троллей и все остальное?

— И их тоже, — буркнул Рогер. — Ты все поймешь, если пойдешь со мной.

— С тобой? — испугался Юлиан. — Куда? В твой стек­лянный лабиринт?

Рогер жестко рассмеялся:

— О нет. Тебе предоставлялся шанс. Ты его упустил. Теперь я хочу только показать тебе кое-что.

— Что?

— Разве тебе не интересно, что сделал твой отец?

Юлиан молчал. Ему стало страшно.

— Я не знаю, Рогер. Я не понимаю, что все это значит. Тролли, девочка...

— Алиса? — Рогер улыбнулся. — А что с ней?

— Но она же предостерегла меня, — напомнил ему Юлиан. — Я только не понимаю...

— ...на чьей она стороне? — опередил его Рогер. — Не бойся. С Алисой все в порядке. Мы с ней, бывает, не всегда сходимся во мнениях, но мы по одну сторону баррикады, если ты беспокоишься именно об этом. Вчера она спасла вас от троллей, так же как и я сегодня утром.

— Ты? —опешил Юлиан.

Рогер рассмеялся:

— А ты думал, почему этот, в кожаной куртке, отстал? Ведь ты практически был у него в руках.

— Значит, это сделал ты?

— В некотором смысле да, — загадочно произнес Рогер.

— А что ему от меня было нужно?

— В принципе ему нужно от тебя то же, что мне и Алисе. Понимаешь, я не требую, чтобы ты сразу все понял, но поскольку ты побывал в их мире, то стал для них более доступен, чем другие. Ведь там, где мы живем, очень одиноко. Они ищут компании, общества. Они сделают все возможное, чтобы хоть на мгновение избежать одиночества.

Юлиан вдруг вспомнил, как Рогер кричал ему вслед, когда он уезжал в лифте: «Не оставляй меня одного, Юлиан!»

— Так же, как и ты? — шепотом спросил он.

Рогер пожал плечами:

— В известном смысле — да. Только я не думаю, чтоб тебе понравился их способ времяпрепровождения. Ну, ты идешь?

— Но меня ждет Франк...

— А, об этом не беспокойся. Ты вернешься так быстро, что он даже не заметит. Если, конечно, ты вообще захочешь вернуться оттуда.

От его слов Юлиану стало не по себе. Но он медленно направился к Рогеру.

— Куда ты меня поведешь?

— Туда, где ты сможешь делать все, что захочешь. И сможешь быть тем, кем захочешь, Юлиан. И... — он улыб­нулся, словно угадав тайные мысли и желания Юлиана, — увидишь Алису.

И это все решило. Не медля больше ни секунды, Юлиан шагнул к нему и отправился за ним в мир Зазеркалья.

Ряды стеллажей, казалось, не имели конца. Путь, которым вел его Рогер, не был стремительным переходом сквозь зеркало, а напоминал приключения Юлиана в отеле —они просто углублялись все дальше в архив, а конца коридору по-прежнему не было. Но и от его начала они совсем не отдалились, как Юлиан с изумлением обнаружил, оглянувшись. Входная дверь по-прежнему находилась от них в пяти шагах, хотя они шли уже добрую четверть часа.

Зато обстановка стала меняться. Казалось, реальность, которую он знал, обнаруживала у него на глазах свой второй слой, прежде скрытый от его взгляда.

— Этот путь надежнее того, которым шел твой отец, — неожиданно сказал Рогер. — Это дольше, зато можно не опасаться, что разбудишь... кое-что.

— Ты имеешь в виду Повелителей Сумерек?

— Эта Алиса болтает много лишнего, — рассердился Рогер. — Есть вещи, про которые лучше не знать, если нет необходимости.

— Кто они такие? — настойчиво спросил Юлиан. — И кто такая Алиса? Что у нее общего с тобой и со всеми этими делами?

— На какой из этих вопросов я должен ответить раньше? —усмехнулся Рогер.

— Кто такая Алиса?

— Это она расскажет тебе сама.

— А эти... создания?

— Повелители Сумерек? Этого я не знаю. Никто этого не знает. Мне известно только, что они есть, но по мне, так лучше бы и этого не знать. До сих пор никто не пережил встречи с ними, и некому было рассказать подробности. — Он тихо засмеялся и поднял руку, чтобы успокоить Юлиана: — Только без паники. Сюда они не приходят никогда.

— То есть до сих пор некому было рассказать о том, что они сюда приходят? — поправил его Юлиан.

Рогер рассмеялся:

— А ты не такой уж и глупый. Но не бойся, здесь нам действительно ничего не грозит. Ведь и здесь су­ществуют правила, которые не положено нарушать.

Архив к этому времени сильно изменился. Как и в ту ночь в отеле, они давно уже шагали не по бетону, а по утрамбованной земле, на которой поблескивали лужи. Стеллажей уже не было видно, зато по пути они миновали каменную кладку, а местами ветхие дощатые стены, сквозь щели которых сочился серый сумеречный свет. Вскоре вдали заиграла шарманка, и наконец они дошли до двери.

Юлиан рассчитывал увидеть либо ярмарку, либо зло­вещий стеклянный лабиринт. Но за дверью простирался темный коридор, в который выходило множество других дверей. Стены и пол коридора состояли из странной массы, которая казалась мягкой и вместе с тем твердой, как сталь. Казалось, она пульсирует, словно огромное, мощное сердце.

— Что это? — с содроганием спросил Юлиан.

— Это время, — ответил Рогер.

Двери коридора оказались еще удивительнее, чем стены и пол. Ни одна не походила на другую, хотя их были сотни, если не тысячи. Многие из них имели вид обыкновенных дверей, но попадались и огромные порталы из камня и черного железа, и даже сверкающие ворота из льда и матового стекла. Были здесь и черные провалы, которые, казалось, вели прямо в вечность, и крошечные лазы, в которые не могла бы просунуться даже рука.

За некоторыми дверьми мерцал свет, несколько раз Юлиану чудилось, что он слышит звуки, приглушенные шорохи и эхо дальней грозы, а иногда словно бы музыку сфер; временами доносился смех или обрывки речи на чужом языке, а также крики, жалобы и стоны.

Он не спрашивал Рогера, в чем тут дело, потому что не забыл его слова и даже начал постигать их смысл: есть вещи, про которые лучше не знать без особой не­обходимости. Он не сомневался, что эти двери тоже принадлежат к числу таких вещей.

Прошло время, которое не поддавалось оценке: это могли быть минуты, а могли быть и часы или даже столетия. Рогер остановился. Они дошли до двери, ве­дущей на ярмарочную площадь.

Юлиан помедлил, прежде чем шагнуть за порог. Что-то подсказывало ему, что, перешагнув, он, может быть, уже никогда не вернется назад. Но тот же самый внутренний голос нашептывал ему, что отступать уже поздно. Он ступил на ярмарочную площадь и быстро обернулся назад.

Дверь парила в воздухе без всякого видимого креп­ления, и когда Рогер прошел вслед за Юлианом, она исчезла.

— Только не бойся, — ухмыльнулся Рогер. — Ничего особенного тут нет. Обыкновенное колдовство.

— Ага, — хрипло произнес Юлиан.

Рогер засмеялся, взял его за локоть и потянул за собой.

— Идем, — сказал он. — Я все тебе покажу.

И только когда они отошли на несколько шагов, Юлиан заметил, что снова наступила ночь. Дул прохлад­ный ветер, на земле тут и там поблескивали лужи, пахло дождем, и Юлиан в своей легкой куртке продрог.

Это была все та же старая ярмарка, на которую Рогер уже приводил его однажды и где Юлиан побывал вместе с Франком, когда гнался за отцом.

Посетителей было мало; видимо, дождь, который толь­ко что кончился, разогнал всю публику, и она очень робко собиралась заново. Люди заметно отличались от той ярмарочной публики, которую Юлиан привык видеть в своем времени. Здесь не было пьяных, не было горланящих компаний, никто не носился от павильона к павильону, не галдел и не орал, чтобы показать себя перед дружками. Посетители степенно прогуливались от аттракциона к аттракциону, иногда останавливались, чтобы купить лотерейный билетик или побаловать себя порцией сахарной ваты. Вокруг царили спокойствие и благопристойность. Конечно, и здесь слышался шум и горели огни, и даже встречались аттракционы, возле которых толпились люди. Например, возле хорошо ему знакомой дороги привидений.

Они миновали боксерский павильон и колесо обо­зрения, которое степенно вращалось.

Потом они вошли в какой-то балаган. Вывеска у входа оповещала, что здесь находится комната страха. Естественно, выставленные там чудища, убийцы и вам­пиры были изготовлены из воска и проволоки, только с особой тщательностью. Юлиан ходил по слабо осве­щенному балагану от одной фигуры к другой и не мог надивиться.

Здесь были граф Дракула, король Синяя Борода и Чингисхан, палач времен Французской революции в чер­ном капюшоне и с топором, на котором так и осталась кровь последней жертвы, Джек Потрошитель и другие знаменитые убийцы, а также герои ужасных историй: например, мумия, убившая дюжину исследователей, ко­торые посмели нарушить ее вечный покой и вскрывали ее саркофаг; монстр Франкенштейн, пугающе правдопо­добный черт и еще дюжина чудовищ, казавшихся живыми.

Потом Юлиан и Рогер дошли до строения из досок и балок, по форме напоминающего громадный бочонок. Изнутри доносился гул и грохот, сквозь щели мелькал яркий свет. Аттракцион назывался «Смертельный котел».

Рогер только махнул рукой кассиру, и их пропустили без билетов. Грохот ударил в уши, и Юлиан понял, где он находится. Это круглое сооружение действительно напоминало котел, на дне которого стояли деревянные скамьи. Мощная металлическая сетка сверху отделяла зрителей от происходящего и защищала их от предметов, которые могли свалиться им на головы. Например, от мотоцикла, который носился кругами по вертикальной стене, издевательски попирая все законы земного тяго­тения.

Юлиан запрокинул голову и посмотрел сквозь сталь­ную сетку.

— Эй! — Он опешил. — Да это же...

— Майк, — перебил его Рогер. — Ты называешь его Ко­жаным, но его настоящее имя Майк, по крайней мере здесь. Так же как твоего отца все знают под именем мистер Миррор, хотя вряд ли это его настоящее имя. Только не волнуйся. Он тебе ничего не сделает. Он не тролль. Во всяком случае, здесь.

«Да тут и тролль не понадобится», — подумал Юлиан. Кожаный и в человеческом облике был достаточно стра­шен. Он спросил, зачем Рогер привел его сюда.

— Выйдем, поговорим там. Здесь очень шумно. И до конца выступления Майка еще есть время.

Юлиан охотно остался бы, потому что Майк был настоящим мотоциклетным чародеем. Он не только ка­тался по вертикальной стене, взмывая почти отвесно вверх, но при этом еще вставал на сиденье во весь рост и выделывал такие трюки, что публика взрывалась аплодисментами. Но Рогер уже подталкивал его к выходу.

— Ну? — спросил Юлиан, когда они вышли. — Так что же от меня здесь требуется?

— А я думал, тебе нравится, — огорчился Рогер.

— И нравится, — ответил Юлиан. Он испытывал к этому месту странное влечение, которое с каждой минутой усиливалось. Юлиан со страхом чувствовал, что в этом влечении таится какая-то опасность. Может быть, она состояла как раз в том, что он не захочет возвращаться, если пробудет здесь достаточно долго. — Но ты мне что-то обещал —забыл?

— Не забыл. Слушай меня внимательно, Юлиан, — строго сказал Рогер. — Что бы ни происходило и что бы ты ни увидел и ни услышал, ни в коем случае больше не убегай, как в тот раз. Если тебя поймают тролли, тебе уже не уйти. Больше они такого промаха не допустят. Ты понял?

— А я думал, здесь нет троллей.

— Этого я не говорил. Я только говорил, что ты не столкнешься с ними, пока ты со мной. А это разные вещи.

Если уж быть точным, он и этого не говорил, но Юлиан так струсил, что даже не указал Рогеру на эту неточность, а только смотрел на него вытаращенными глазами.

— Значит, договорились, — продолжал Рогер. — Ты дер­жишься около меня, что бы ни случилось. И делаешь то, что я тебе скажу. Даешь слово?

Юлиан молча кивнул, и Рогер ударил его по руке. Договор, таким образом, был скреплен.

Даже если ты чего-то не поймешь, все время помни о том, что все уже произошло. И ты ничего не в состоянии изменить.

Рогер зашагал прочь, Юлиан с трудом поспевал за ним. Видимо, он торопился, чтобы успеть вернуться до окончания представления Майка.

Они отправились на самый дальний конец ярмарки. Павильончики становились все меньше и проще. Скоро вокруг них остались совсем уж бесхитростные, почти покосившиеся строения, поставленные как придется.

Взглянув на вывеску у входа одной из таких палаток, Юлиан остановился, как громом пораженный. Этот ба­лаганчик был побольше других окрестных будок, и плакат перед входом приглашал посмотреть на самую толстую в мире женщину, на двухголовую собаку и на мальчика с крокодильей головой. Из-за черного полотна палатки пробивался зловещий красный свет, и над входом висела вывеска:

АБАДДОН

Только для публики

с крепкими нервами! Сердечников

и детей просим удержаться от соблазна

посещения нашего заведения —в их же

собственных интересах!

У сочинителей современной рекламы такой текст, возможно, вызвал бы лишь усталую усмешку, но когда Юлиан вспомнил, в каком времени он находится, он нашел это объявление в высшей степени захватывающим.

— Что случилось? — нетерпеливо окликнул его Рогер. — Идем. У нас мало времени.

Иди в Абаддон. Эти слова отец оставил ему в своей записке. Некоторое время он колебался, не рассказать ли об этом Рогеру, но потом решил не рассказывать.

Они уже почти дошли до цели. Это тоже была палатка, хотя совсем маленькая, сшитая из красных, зеленых и синих полос. Вывеска над входом гласила, что внутри палатки пребывает «мадам Футура», «провидица гряду­щего».

— Предсказательница? — удивился Юлиан.

Рогер прижал палец к губам и отступил в тень. Юлиан последовал за ним. Рогер достал из кармана старомодные карманные часы и открыл крышку.

— Он должен быть еще там. Но недолго.

— Он? — переспросил Юлиан. — О ком ты говоришь?

Рогер только улыбнулся и ничего не ответил, но ответ уже и не требовался, потому что полог палатки мадам Футуры откинулся в сторону, и оттуда вышел не кто иной, как отец Юлиана! Он был одет в простую рабочую куртку и брюки из грубой ткани, волосы у него были длиннее, чем привык видеть Юлиан, но все же это был его отец!

Юлиан автоматически шагнул к нему, но Рогер до­вольно грубо удержал его за локоть.

— Ты что, забыл, что ты мне обещал! — шикнул он. — Мы только наблюдаем, больше ничего. Больше ничего!

В этот момент полог палатки еще раз отлетел в сторону, и оттуда выбежала старая женщина в пестром цыганском наряде и схватила отца Юлиана за рукав.

— Подождите! — крикнула она. — Одну минуту!

Отец Юлиана хотел вырваться, но старая женщина удерживала его на удивление цепко. Она кричала прон­зительно, взволнованно, почти истерично:

— Не делайте этого! Мой шар предвещает великую беду! Отступитесь от вашего решения, умоляю вас!

Отец Юлиана гневно выдернул руку.

— Что за глупости? — вне себя крикнул он. — Оставьте меня в покое! Вы же получили свои деньги, разве не так?

— Дело не в деньгах! — простонала ясновидящая. Она достала из кармана несколько монет. — Вот, я верну вам ваши деньги, чтобы вы видели, что мне не до шуток! Послушайте меня! Не делайте того, что вы задумали! Будет великое, ужасное несчастье! Вам и другим! Многим другим!

Она говорила таким заклинающим тоном, что отец Юлиана и в самом деле какое-то время колебался. И может быть, он заговорил бы с ней, если бы в эту минуту из темноты не появился еще один человек, так же хорошо знакомый Юлиану.

Гордон с одного взгляда вник в ситуацию и приказал старой гадалке:

— Сейчас же убирайтесь, иначе будет плохо!

— Но...

— Мне что, позвать полицию, чтобы вас арестовали?

— Но я же ничего не сделала! — в замешательстве сказала мадам Футура.

— О, я припоминаю кое-что, — с улыбкой ответил Гор­дон. — Во всяком случае, достаточно, чтобы доставить вам много неприятностей. А теперь отстань и поищи себе другого дурака!

— Прошу вас! — умоляла мадам Футура. — Скажите вашему другу, пусть не делает этого! Случится ужасное...

Гордон угрожающе занес руку, и гадалка испуганно смолкла. Потом повернулась и исчезла в палатке.

— Ты совсем с ума сошел? — напустился Гордон на отца Юлиана. — Что ты ей рассказал?

— Ничего! Клянусь, я не сказал ей ни слова. Но она... она, похоже, что-то знает!

— Ах! — язвительно сказал Гордон. — Уж не настоящая ли она ясновидица? Черт возьми, я тебя везде разыскиваю, с ног сбился, а ты теряешь время на чепуху!

— Я не уверен, что это чепуха, — заколебался отец. — Может, лучше дать отбой? Хотя бы на сегодня. То, что она сказала...

— Еще чего! — возмутился Гордон. — Это самая великая вещь, какую мы когда-либо затевали, а ты хочешь дать отбой только потому, что какая-то сумасшедшая старуха...

Он смолк на полуслове, Юлиан слишком поздно до­гадался, в чем причина его внезапного молчания. Рогер рядом с ним испуганно втянул ноздрями воздух, и его как ветром сдуло. Юлиан замешкался, и Гордон в два прыжка очутился рядом с ним.

— Эй! Кто это у нас тут? Шпионишь, парень?

Юлиан попытался вырваться, но Гордон вцепился в него еще крепче.

— Пусти! — крикнул Юлиан. — Мне же больно!

Гордон засмеялся:

— Слушай, парнишечка, сейчас я сделаю тебе еще больнее, если ты не скажешь мне, кто ты такой и чего здесь вынюхиваешь!

— Я не вынюхиваю! —жалобно пискнул Юлиан. От боли у него выступили слезы. — Проклятье, Мартин, да отпусти же меня! Ты мне руку сломаешь!

Гордон удивленно поднял брови и развернул его лицом к свету.

— Мы что, знакомы? — спросил он.

Юлиан чуть не рассмеялся, ему помешала боль в плече.

— Ты шутишь? Мы... — И он смолк, потому что увидел лицо Гордона. На нем читались растерянность, гнев, подозрение, любопытство — но только не узнавание!

Какая-то часть сознания Юлиана хорошо понимала, что это значит, но другая часть просто отказывалась это принять. Ни Гордон, ни отец не знали его! Потому что они были вовсе не Мартин Гордон и его отец, а если и они, то совсем не те Гордон и отец, которых он знал...

Гордон так затряс его плечо, что у Юлиана заклацали зубы.

— Сознавайся честно, парень! Или тебе придется узнать меня совсем с другой стороны!

В его руке сверкнуло лезвие финского ножа, и сердце Юлиана больно прыгнуло в груди.

— Эй, полегче! — Отец Юлиана положил руку на плечо Гордона. — Мальчишка просто любопытный. Он никому не скажет!

— Еще бы, ведь я перережу ему горло, — свирепо про­изнес Гордон.

— Да он и не слышал ничего. Кроме того, побереги злость. Нам еще дело предстоит, ты забыл?

Юлиан смотрел на отца, не веря своим глазам. В горле у него стоял ком, и не только из-за ножа, который Гордон все еще держал наготове. Отец не узнавал его!

— Отпусти его! — продолжал отец. — Малыш сейчас наделает в штаны, ты что, не видишь? Никакой опасности для нас он не представляет.

— Ну ладно. — Гордон дал Юлиану пинка, от которого тот растянулся на земле, и еще раз пнул его в ребра. Юлиан охнул от боли. — Но если я тебя еще раз застукаю — зарежу, понял?

— Да. — Юлиан хватал ртом воздух.

— И помни свое слово, — посоветовал на прощанье Гордон.

Они вместе с отцом Юлиана исчезли во тьме. Мальчик пошевельнулся только тогда, когда из тени вышел Рогер и опустился рядом с ним на колени.

— Все в порядке? — спросил он.

— Да. — Юлиан сжимал рукой ребра. Было очень боль­но, но еще больнее было то, что ударил его Гордон. И ножом он размахивал не просто чтобы попугать. Гордон зарезал бы его без зазрения совести, если бы за него не вступился отец!

— Ты мог бы сейчас валяться здесь мертвым, ты хоть понимаешь это?

Юлиан с трудом встал на ноги. Каждый вдох причинял новую боль.

— Если бы не мой отец...

— Этот человек не твой отец, — серьезно сказал Рогер. — Еще не твой отец. Кроме того, не заблуждайся на его счет. Он тоже скор на руку, когда держит в ней нож. Просто он чуть поумнее своего друга. Не хватало им только лишнего шума.

— Мой отец? — недоверчиво спросил Юлиан. — Ты с ума сошел!

— Да лучше бы сойти. — Рогер глубоко вздохнул. — Это больно узнавать, я понимаю. Я предупреждал, что тебе не понравится то, что ты увидишь. Боюсь, конец этой истории понравится тебе еще меньше.

Юлиан долго молчал. Потом решился. Что бы ни пришлось ему увидеть, это все же лучше неизвестности, которая мучила его.

— Ну хорошо, — сказал Рогер. — Только не сейчас.

— Почему?

— Потому что сейчас больше нет времени. Ты и без того уже слишком долго здесь. Я не могу тебе этого объяснить, но...

— Но должен! — перебил его Юлиан. — Мне надоело слышать твои постоянные я не могу тебе этого объяснить! Я не сдвинусь с места, пока не пойму, что здесь происходит!

Рогер вздохнул:

— Ну, хорошо. Я попробую. Здесь не твое время, Юлиан. Ты здесь чужой.

— Так же как и ты!

— Не совсем так, и это я тебе действительно не могу объяснить. Но играть со временем нельзя. Если ты ос­танешься здесь надолго, ты уже никогда не сможешь вернуться.

— Гордон и отец тоже остались здесь! — возразил Юлиан. Кивнув головой в темноту, он уточнил: — Я совсем не этих имею в виду.

— Я понимаю, — ответил Рогер. — Но они и не соби­рались больше возвращаться. И они столкнулись с до­статочно большими трудностями, можешь не сомневаться. Ну, так как? Хочешь остаться здесь или пойдешь со мной?

Юлиан никак не мог решиться. Он хотел пойти за своим отцом и Гордоном, чтобы узнать, что же будет дальше. Но вместе с тем он боялся навеки остаться в плену у этого времени, если то, что сказал Рогер, правда. Оказаться одному в чужом мире, где все разительно отличается от привычного, будто ты попал на другую планету! Нет!

— Скажи мне вот что, — начал Юлиан по пути к «Смер­тельному котлу», — Этот исчезнувший мальчик, из-за ко­торого все началось... его тоже звали Рогер, как и тебя.

— Да, я знаю.

— Это ты?

— А если и так? Какая разница?

— Огромная. Мой отец...

— ...тут ни при чем, — перебил его Рогер. Он достал из кармана очередную сигарету, зажег ее и только потом продолжил: — Во всяком случае, не напрямую. И уж точно вины его здесь не было. Возможно, уборщица варьете чуть-чуть сдвинула ящик на сцене. Всего-то на пару сантиметров, а в результате вместо волшебного ящика твоего отца я очутился... в другом месте. Так сработал этот фокус. Отец не объяснял тебе его принцип? Юлиан отрицательно помотал головой, и Рогер кивнул, будто ничего другого и не ожидал.

— Ящик должен стоять на своем месте миллиметр в миллиметр, иначе окажешься неизвестно где.

— Например, здесь, — сказал Юлиан.

— Это если повезет, — объяснил Рогер. — Прошло не­мало времени, прежде чем он понял, насколько важна правильная позиция ящика.

— Ты хочешь сказать, что ты не первый, кому пришлось так неудачно исчезнуть?

— Рано или поздно ты все равно узнаешь: был еще один такой... случай. Очень давно. Твой отец никогда его не забудет. Тогда это была...

— Алиса, — опередил его Юлиан.

— Откуда ты знаешь? — удивился Рогер.

— Я уже думал над тем, как она здесь очутилась. Но я не понимаю одного: почему ты остался здесь? Ведь ты же можешь вернуться! Ведь ты делал это, чтобы забрать меня.

— Я бы мог, — признал Рогер. — Но кто тебе сказал, что я этого хотел?

— Разве тебе было плохо с родителями?

— Нет. Но здесь мне нравится больше. Тебе никогда не приходилось мечтать о таком месте, где никто не распоряжался бы тобой? Где ты был бы по-настоящему свободен?

— Я думаю, у нас все это было, — сказал Юлиан.

Рогер засмеялся, но не стал разубеждать Юлиана. Он сделал затяжку, бросил сигарету и раздавил ее носком ботинка.

— Я счастлив здесь, Юлиан. Счастливее и свободнее, чем где бы то ни было. И ты тоже можешь стать счаст­ливым.

— А что же с твоими родителями? Разве тебе без­различно их горе?

— Почему же безразлично? Мне это нелегко далось, можешь поверить. Но я решился. И остался здесь.

— Здесь? — с сомнением спросил Юлиан. Какой бы умиротворенный вид ни являла собой ночная ярмарочная площадь, это было всего лишь промежуточное местечко где-то между явью и сном —полусон, полуреальность. И как бы хорош этот сон ни был, для жизни этого мало.

— Здесь, — подтвердил Рогер и улыбнулся. — Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Вначале и со мной было так же. Прошло время, прежде чем я заметил, как здесь на самом деле хорошо.

— Вначале? — недоверчиво повторил Юлиан. — Что значит вначале? Ты же всего несколько дней здесь!

— По твоему времени — да, — загадочно ответил Рогер. — Я ведь уже говорил тебе: время устроено гораздо сложнее, чем думают люди. Я здесь уже давно. Очень давно.

— И это, значит, и есть твое представление о рае. — Юлиан покачал головой. — А знаешь, Рогер, на что это похоже, на мой взгляд? На ад.

— Ты пустил в ход тяжелую артиллерию, — улыбнулся Рогер.

Юлиан остался серьезен. Не бросай меня одного, Юлиан! Прошу тебя, не оставляй меня одного! Ведь он не забыл эти слова Рогера.

— Мне тоже так казалось в самом начале, — продолжал Рогер. — Давай я все тебе покажу, а потом решай сам, остаться тебе или вернуться домой.

— А это еще в моей власти? — тихо спросил Юлиан.

— Никто не может принудить тебя остаться здесь. Я дал слово, что отведу тебя назад. Я мог бы вообще не заикаться об этом, когда ты хотел идти за теми двумя. Остальное случилось бы само собой.

— Я знаю, — сказал Юлиан. — Извини меня.

Рогер отмахнулся:

— Ничего. Но теперь идем же, наконец. Остальные давно ждут нас. У нас не так уж много времени.

Они подошли к «Смертельному котлу», свернули с дороги и оказались на площадке позади этого громадного круглого сооружения.

Посреди площадки в пустой масляной бочке горел огонь, в отсветах пламени Юлиан увидел добрую дюжину подростков, которые стояли небольшими группами и разговаривали между собой: девочки и мальчики разных возрастов, от десяти до шестнадцати — семнадцати лет. На самом краю освещенного круга Юлиан увидел мо­тоцикл. Небрежно привалившись к нему, стоял Кожаный. Или Майк. Или предводитель троллей, которые гнались за Юлианом.

— Не бойся, — сказал Рогер. — Он тебе ничего не сде­лает.

Если это так, подумал Юлиан, то почему Рогер вдруг перешел на шепот?

Майк оттолкнулся от своего мотоцикла и шагнул к ним навстречу:

— Значит, ты его действительно привел.

Слова его предназначались Рогеру, но он не отводил взгляда от Юлиана.

— Юлиан сам пришел, — сказал Рогер. Заметно нерв­ничая, он добавил: — Я дал ему слово, что отведу его назад, если он захочет.

— Да? — Кожаный презрительно скривился. — Дал слово? Что ж.

Так и осталось неясным, то ли ему все равно, что Юлиан может уйти отсюда, то ли ему плевать на все обещания Рогера.

Наконец его ужасные холодные глаза отпустили Юлиа­на, и он повернулся прямо к Рогеру:

— У него с собой?

— Что? — спросил Юлиан, прежде чем Рогер успел ответить.

— Нет, — поспешно сказал Рогер. Он попытался улыб­нуться, но у него получилась только жалкая гримаса. — Мы... поговорим об этом после, о'кей? Это действительно не важно. — Он в волнении сглотнул и добавил: — Я обещал ему все здесь показать.

— Да? — Кожаный зло засмеялся. — Не спросив меня? Разве ты забыл, что на сей раз ты на моей территории?

Он говорил спокойно, но в его словах безошибочно угадывалась угроза, тем более что остальные окружили их плотным кольцом. Требовалось совсем немного фан­тазии, чтобы Юлиан увидел себя окруженным бандой лохматых троллей.

— Что это значит? — спросил Рогер. По голосу было заметно, что он боится. — Разве ты не пытался действовать своими методами? Они же не сработали. Теперь мой черед.

Юлиан переводил взгляд с одного на другого. По­степенно в нем закипал гнев.

— Не затруднит ли вас объяснить мне, о чем идет речь? — сказал он. Слова — а прежде всего, тон, каким они были произнесены, — изумили его самого, но Кожаный лишь презрительно фыркнул, а Рогер сделал торопливый успокаивающий жест и поспешно заверил:

— К делу не относится. Это наши личные отношения.

— У меня совсем другое впечатление, — возразил Юлиан.

— Ну, хорошо. — Кожаный скривил лицо. — Делай как знаешь. Путь свободен. Можете отправляться на свою экскурсию. Но не забывай поглядывать на часы. А если встретишь свою подружку, передай ей от меня привет. Мы с ней еще не рассчитались.

Юлиан хотел что-то сказать, но Рогер бросил на него умоляющий взгляд, и они ушли молча. Только очутившись на людной дорожке, Рогер остановился.

— Еле отделались. Я и не знал, что он так сердит.

— Не ты ли уверял меня, что все в порядке?

— Он, наверное, до сих пор еще злится из-за того, что сделала Алиса. Как-никак, он потерял двух своих людей.

— Алиса? — Юлиан испугался — Но он ей ничего не сделает?

— Не бойся, — ответил Рогер. — Она и сама может по­стоять за себя. Если на то пошло, это он должен бояться ее, а не наоборот.

И хотя у Юлиана были большие сомнения, особенно после того, что сейчас произошло, он задал Рогеру совсем другой вопрос:

— Ты уверен, что здесь место твоей мечты? Если бы я мог выбирать, я бы отказался от такого места, где приходится дрожать за свою жизнь.

— Да? — усмехнулся Рогер. — Ты бы выбрал тихое мес­течко, где можно умереть от скуки? Неужто ты не мечтал пережить великие опасности и приключения? Я должен тебе сказать —без Майка и его банды здесь было бы смертельно скучно. И потом, они не всегда такие злые. До сих пор я мог с ними договориться.

— А если в один прекрасный день не сможешь?

— Такого не будет, — уверенно заявил Рогер. — Я нужен Майку так же, как и он мне. Какое ему удовольствие быть тираном там, где больше некого терроризировать.

Ну нет, с содроганием подумал Юлиан, это не рай. Хотя и не ад. Это сумасшедший дом!

Но на всякий случай не стал говорить это вслух.

— Идем же, — сказал Рогер. — Я тебе все покажу.

Вообще-то Юлиану уже ничего не хотелось видеть. Он предпочел бы вернуться в архив, где Франк, может быть, уже начал беспокоиться. Как долго он здесь? Час? Два?

Но он не возразил, и на это у него были две причины. После сцены с Кожаным и его компанией мальчику стало ясно, что Рогер сказал ему не всю правду. Он обманул его или утаил что-то несомненно важное, и надо узнать, что именно.

И вторая причина — Алиса. Юлиану хотелось увидеть ее и побыть с ней рядом. Когда он думал о ней, его охватывало чувство, которое невозможно описать словами. Видимо, в шутливых замечаниях Франка была доля прав­ды. Но чувство это было такое чистое и прекрасное, что он без стыда мог бы о нем говорить.

И было еще кое-что: ярмарка все сильнее и сильнее притягивала его. Они с Рогером покачались на кораб­ле-качелях, покатались на карусели и попытали счастья в нескольких игральных и лотерейных будках — конечно, все впустую. Юлиан несколько раз спрашивал про Алису, но Рогер неизменно отвечал, что они ее еще встретят и что самое лакомое оставляют напоследок.

Потом они подошли к павильону, где показывал свои трюки глотатель огня. Это был мускулистый мужчина с коротко остриженными волосами, но без бровей и ресниц, которые, видимо, стали жертвой его профессии. На нем были только желтые шаровары, и зрители видели ужасные ожоги на его груди и плечах. Юлиан заметил, что большинство из них просто нарисованы.

И когда мальчик стоял, не отрывая глаз от языков пламени, вырывающихся изо рта артиста, ему явилось видение.

Языки огня вдруг превратились в море пламени, оку­тавшее мужчину, словно пылающее одеяние. Он вскрик­нул, зашатался и сделался живым факелом, мечущимся по площадке. Публика подняла крик, потому что огонь перекидывался на все вокруг, охватывая своими языками куртки, брюки, шляпы и волосы..:

Юлиан вскрикнул и зажмурил глаза, а когда снова открыл их, видение исчезло. Глотатель огня, как прежде, выдувал пламя, зрители аплодировали и бросали монеты в шляпу у его ног.

— Пошли дальше, — позвал Рогер. — Уже пора, подхо­дит время. Нам не надо слишком долго оставаться на одном месте, — сказал он через некоторое время. — Ты слишком заметен, понимаешь? Шмотки не такие, как здесь, и бросаются в глаза.

Это, правда, кое-что объясняло, но вряд ли было истинной причиной его внезапного беспокойства. Юлиан тоже почувствовал, как ему становится все неуютнее. Словно его видение раз и навсегда разрушило иллюзию здешнего сказочного мира. Все вокруг внезапно показалось ему угрожающим. Он ощущал невидимый, но давящий груз, который медленно опускался на все вокруг.

— Что это? — спросил он. — Я хочу наконец знать, что здесь происходит, Рогер!

— Ничего. — Рогер отвел глаза.

— Но что-то должно произойти, разве не так? — тре­бовательно пытал Юлиан. — И ты знаешь, что именно!

— Да, — ответил Рогер, все еще не глядя на него. — Но поверь мне, изменить ничего нельзя.

— Кто же говорит, что я собираюсь что-то менять? Я всего лишь хочу узнать, что здесь происходит или, если угодно, произойдет. — Он загородил Рогеру путь. — Говори же, наконец! Что должно случиться? И почему ты не ведешь меня к Алисе?

Рогер сердито дернул плечом:

— Да вон она идет.

Юлиан обернулся и в ту же секунду увидел черно­волосую девочку, выходящую из палатки. Если это была случайность, то он отказывался что-либо понимать. От­куда Рогер мог знать, что Алиса выйдет из этой палатки, еще до того, как она сделала это?

Девочка сразу направилась к ним. Но вид у нее был не особенно радостный. Точнее говоря, она была даже рассержена и гневно обратилась к Рогеру:

— Что он здесь делает? Ты что, свихнулся — привести его сюда? И, как нарочно, именно сейчас?

— Он сам пришел, — угрюмо оправдывался Рогер.

— Ах, сам? — возмутилась Алиса. — И что же ты ему такого наговорил, что он пошел за тобой?

— Ничего, — огрызнулся Рогер. — Он хотел узнать прав­ду о своем отце, только и всего.

— Это так, — подтвердил Юлиан.

Алиса удивленно взглянула на него, Юлиан и сам не понимал, чего это он берет Рогера под свою защиту. Но, может быть, он беспокоился вовсе не о Рогере, а просто не мог вынести, чтобы Алиса сердилась?

— Я бы все равно проник сюда, — продолжал Юлиан. — Рогер только помог мне.

— Что-то я сомневаюсь, — сказала Алиса, и Юлиан не совсем понял, что именно кажется ей сомнительным. — Тебе придется вернуться. Чем раньше, тем лучше. Мы отведем тебя к колесу обозрения, — решила она. — Это самый верный путь.

— Гордон тоже так говорил, а потом...

— Если бы ты и твой друг тогда послушались, — пере­била Алиса; — с вами бы ничего не случилось.

— Разве ты знаешь, что произошло? — вырвалось у Юлиана.

— Скажи спасибо, что она это знала, — ответил за нее Рогер. — Если бы не она, вас бы уже не было в живых.

Алиса решительным жестом закрыла эту тему:

— Итак, идем к колесу обозрения. По дороге поговорим.

До колеса обозрения было недалеко. Минут пять, огорченно подумал Юлиан. А ему так много нужно было сказать Алисе и о многом расспросить. Наконец, ему просто хотелось подольше побыть рядом с ней.

Но все бесчисленные вопросы застряли в горле комом, и почти половину пути они проделали молча.

— Это правда, что ты... первой очутилась здесь? — наконец спросил он.

— Тебе не кажется, что ты слишком много болтаешь? — напустилась Алиса на Рогера. Потом обернулась к Юлиа­ну: — И да и нет. Я первая прошла сквозь зеркало, это правда. За исключением твоего отца.

— Значит, есть и другие пути? — взволнованно спро­сил Юлиан. В конце концов, он сам явился сюда другим путем.

— Есть, — сказала Алиса. — Но некоторые из них очень опасны. И все-таки немногие из нас пришли сюда сквозь зеркало.

— Да много и не могло прийти, — добавил Рогер. — Ведь зеркало работает только у твоего отца. Он один знает тайну.

Большое магическое зеркало отца по-прежнему стояло в варьете вместе с остальным реквизитом, и оно будет оставаться там до тех пор, пока не решат, что со всем этим делать. Страшно представить, что бы случилось, если путь в этот зловещий мир был бы открыт любому. Зеркало могло стать смертельной ловушкой.

— Но мы с Франком тоже прошли сквозь зеркало, когда были здесь в первый раз.

— Вы прошли сразу за вашим отцом, — сказал Рогер. — Магия еще действовала какое-то время.

— Он только мой отец, — поправил Рогера Юлиан. — Франк мне вовсе не брат, а друг.

Мальчик повернулся к Алисе и успел заметить ее испуганный взгляд. Почему-то она не хотела, чтобы Рогер говорил об отце Юлиана. Может быть, чтобы не трав­мировать его?

— Сколько вас здесь? — спросил Юлиан.

— Достаточно, — уклончиво ответила Алиса. — Иногда кто-то приходит, а кто-то уходит. — Опережая следующий вопрос Юлиана, она добавила: — Но многие были здесь задолго до нас.

— И давно? — спросил Юлиан.

— Этого никто не знает. Время здесь ничего не значит.

— А я могу познакомиться с этими другими? — спро­сил Юлиан.

— Почему же нет? Им было бы очень приятно, — сказал Рогер.

— Зачем? — сердито воскликнула Алиса. — Чтобы он погиб? Или застрял здесь навеки, как его отец и Гордон? Дурак! Неужто ты не понимаешь, что не только подвергаешь опасности его, но и нас лишаешь последнего шанса выбраться отсюда?

Как его отец и Гордон... Конечно же, Алиса говорила не о тех двух мужчинах, которые побили его возле балагана гадалки, а о тех, которые сидели сейчас в жилом вагончике и готовились к далекому путешествию! Ведь они существуют здесь двукратно — один раз как те двое, кого он встретил, а второй раз как странники во времени, прибывшие сюда из конца столетия, чтобы начать новую жизнь. Юлиан помнил слова Гордона, как опасно было бы отцу встретить здесь самого себя!

— Мне надо отлучиться! — сказал он взволнованно.

— Ты с ума сошел! — вырвалось у Рогера. — Если ты, задержишься здесь хоть на одну минуту дольше поло­женного, ты уже никогда не сможешь вернуться!

— Да я и не хочу возвращаться!

Алиса и Рогер что-то испуганно кричали ему вслед, но Юлиан только быстрее припустил, когда Рогер погнался за ним. Неужто они не заметили, какую ошибку допустили в своих рассуждениях? Для него уже не играло роли, сможет он вернуться в свое время или нет. Единственное, чего он хотел, — быть около отца. Да, отец и Гордон не обрадуются его появлению, но не бросят же его?!

— Юлиан, стой! — кричал Рогер. — Ты бежишь к своей гибели! То, что ты задумал, не получится! Слишком поздно!

Мальчик оглянулся и увидел, что Рогер заметно от­стает. Он с удовольствием объяснил бы Рогеру, как сильно тот ошибается, но побоялся потерять свое преимущество.

— Юлиан! Не делай этого! Ты — все, что у нас еще осталось!

Последняя фраза была для Юлиана так же маловра­зумительна, как и многое другое, что говорил Рогер, но не было времени размышлять над ней. Он попробовал затеряться в толпе и несколько раз сворачивал в боковые переулки, пока не убедился, что преследователи остались далеко позади. Но сам заблудился.

Тяжело дыша, Юлиан огляделся по сторонам. Вокруг шумела толпа, публика постепенно Прибывала, обеспе­чивая ему прикрытие. Рогер и остальные бросятся на его розыски, а уж они, конечно, знают здесь все ходы и выходы, но если Юлиан найдет отца, преследователи уже не посмеют сделать что-нибудь против него.

Поплутав немного, он очутился на месте, которое показалось ему знакомым. Если сейчас свернуть в бли­жайший переулок направо, то он доберется до жилого вагончика, в котором найдет отца и Гордона.

Внезапно в голову ему пришла сумасшедшая мысль. Что, если он сейчас свернет за угол и столкнется с самим собой? Но в то же мгновение он сообразил, что это невозможно: потому что этого не было. Ведь он уже был здесь однажды и помнил бы, если бы встретил тогда самого себя.

Он отмел последние сомнения, обогнул угол и увидел жилой вагончик. Но ни себя самого, ни Франка там не обнаружил. Отца и Гордона, правда, тоже.

Дверь была лишь притворена, свет внутри не горел. С бьющимся сердцем он заглянул внутрь. Вагончик был пуст.

Юлиан стал нащупывать выключатель, но его, есте­ственно, не оказалось. Электрическое освещение распро­странится повсюду лишь через десять — двадцать лет.

Он потерянно огляделся. Ну конечно же, ему нужно мчаться на вокзал и сесть в поезд на Амстердам, ведь отец собирался... в Амстердам? Или в Антверпен? Черт возьми, ну почему он слушал так невнимательно?

Но так просто он не отступится. Тем более теперь, когда цель так близка. По крайней мере, он запомнил название того маленького местечка в Англии, где соби­рались обосноваться Гордон и его отец: Кильмарнок. Каким образом он будет пробираться туда —один, без денег, без документов и в эпоху, о которой почти ничего не знает, — Юлиан не думал.

Дорогу к вокзалу, конечно, можно спросить. Но перед этим он должен сделать еще кое-что, хотя время уже поджимало. Ему необходимо выяснить, что здесь случи­лось — или что должно случиться.

Снова разыскать балаганчик мадам Футуры не со­ставляло труда, но он оказался уже закрыт. Юлиан по­стучался и позвал хозяйку, но не получил ответа. Он бросил вороватый взгляд по сторонам и на четвереньках прополз под край палатки.

В следующую секунду на голову ему обрушился удар, и из глаз посыпались искры.

Над ним стояла мадам Футура. Вместо цыганского костюма на ней было черное платье. Из гадалки она превратилась в обыкновенную старую женщину, хоть и решительную, судя по дубинке в руке.

— Попался! — негромко сказала она. — Ворье прокля­тое, вконец обнаглели! Нигде от вас спасу нет!

Она погрозила дубинкой, и Юлиан испуганно втянул голову в плечи.

— Не бейте! — взмолился он. — Я не вор!

— Ну еще бы, какой же ты вор, — с издевкой сказала мадам Футура. — Ты ведь всего лишь хотел укрыться от дождя, а?

— Мне надо с вами поговорить. Я вас звал, но вы не откликались.

— Поговорить? — Мадам Футура рассмеялась. — О чем же нам с тобой говорить? О том, где я прячу мои сбережения?

— О моем отце. Он был здесь совсем недавно. Вы еще предупреждали его о какой-то опасности. Помните?

Лицо мадам Футуры преобразилось. От гнева не ос­талось и следа. Она быстро нагнулась, чтобы поднять Юлиана.

— Твой отец, говоришь? И этот второй тип...

— Это его знакомый, — пояснил Юлиан, намеренно из­бегая слова «друг». Он чувствовал, что мадам Футура испытывает к Гордону не особенно большую симпатию.

— Ты должен удержать своего отца, — продолжала мадам Футура. — Беги за ним и попробуй отговорить его от того, что он задумал. Может быть, тебя он послушает. Хотя боюсь, уже поздно. Ведь я даже не знаю, что он задумал, но это что-то ужасное!

— Но я не знаю, где он! Я думал, вы сумеете мне помочь.

— Я? — Мадам Футура рассмеялась, но смех ее больше походил на плач. — Да как бы я сумела тебе помочь? Ведь я всего лишь старая женщина, которая морочит людям головы, будто может предсказывать будущее.

— А разве вы не можете его предсказывать? — спросил Юлиан. Разочарование его уже невозможно было скрыть.

Старая женщина снова рассмеялась:

— О нет, мой мальчик. Я лишь актриса, у меня иногда возникают предчувствия, да и то я часто обманываюсь.

Юлиан огляделся. Палатка была почти пуста. На столе, где обычно располагались, по-видимому, стеклян­ный шар, гадальные карты, плошка с чайными листиками или кофейной гущей и другие фокусы-покусы, теперь ничего не было, зато у входа стояла собранная дорожная сумка.

— Но на сей раз, кажется, предчувствие оказалось довольно сильным?

Лицо мадам Футуры омрачилось.

— О да. — Она содрогнулась от ужаса. — Достаточно сильным, чтобы я собралась. Мне в жизни не приходилось ни от чего убегать, мой мальчик, можешь мне поверить. Но на сей раз... — Она закрыла глаза, голос ее упал почти до шепота. — Это было чудовищно. Я точно не знаю, что случится, но что-то жуткое. Страшнее ада. Я вижу пламя. Повсюду пламя, и огонь, и крики... — Она с трудом открыла глаза. — Я не могу помочь тебе, мой мальчик. Я не уверена, смогу ли помочь себе самой. А теперь мне пора. Осталось совсем мало времени.

Мадам Футура поспешила к выходу, нагнулась за тяжелой сумкой и с трудом подняла ее.

— Да и тебе лучше бежать. Поверь мне, это случится. И скоро. Беги, пока еще можно.

Она откинула полог палатки и исчезла, оставив Юлиа­на в глубоком оцепенении. Неужто на самом деле ничего нельзя изменить, потому что все уже произошло?..

Но этого нельзя допустить! В конце концов, он здесь был, а если ты был где-либо, то мог и сделать что-то.

Он вышел из палатки, осмотрелся и двинулся в ту сторону, куда удалились его отец и Гордон. Конечно, он понимал, насколько мала вероятность разыскать их.

Гордон говорил о «самой великой вещи, какую они когда-либо затевали». Судя по всему, они задумали какое-то преступление: нападение, ограбление или, скорее всего, кражу со взломом. Крупные зрелищные заведения, по­стоянно заполненные публикой, не могли стать их объ­ектом. Скорее всего, это небольшое заведение, и, судя по тому, как Гордон настаивал на соблюдении времени исполнения, оно было либо вообще закрыто, либо не охранялось — возможно, у хозяина был перерыв в опре­деленное время. Таким образом, число предполагаемых объектов нападения сокращалось до некоего обозримого числа. Естественно, они были рассеяны по всей территории ярмарки.

Самое удивительное, что он нашел тех, кого искал, хотя нашел чисто случайно. Памятуя о ноже Гордона, он держался в тени и вначале только наблюдал.

Пока что те двое небрежно топтались среди публики возле одного из павильонов, набрасывая кольца на гор­лышки бутылок. Но видно было, что все внимание их сосредоточено на другом. Они все чаще посматривали в сторону небольшого покосившегося строения через дорогу.

Юлиан сделал большой крюк и прокрался к этому дощатому сарайчику с другой стороны. Сквозь щели между досок пробивался слабый свет, окон в нем не было, и он совершенно ничем не привлекал внимания. Юлиан заглянул в одну из щелей, но ничего не разглядел. Он удивился, что здесь можно что-то украсть.

Внезапно свет внутри погас. Юлиан услышал шаги, потом скрип открывающейся двери. Его предположения оказались верными — хозяин сделал перерыв, которым должны были воспользоваться Гордон и его отец, чтобы провести запланированный взлом.

Юлиан оперся о дощатую стену, и прогнившее дерево так и подалось под его рукой. После этого он почти против воли осторожно оторвал сломавшуюся доску, рас­шатал вторую и смог пролезть в образовавшуюся дыру.

Очутившись внутри, Юлиан замер и прислушался. В помещении никого не осталось. Его глаза уже привыкли к темноте, и он различил ветхий стол с таким же стулом, обитый железом сундук и еще зеркало в раме.

Зеркало!

Юлиана словно током пронзило. Внезапно он почув­ствовал, что вот-вот разгадает эту тайну. По стеклу снова скользнул луч света, и это, верно, был ангел-хранитель Юлиана, спасший его, потому что он инстинктивно от­прянул и спрятался за деревянным сундуком — ровно за секунду до того, как открылась дверь и внутрь про­шмыгнули две тени.

Юлиан знал, что такого не бывает, но он увидел открывающуюся дверь до того, как она действительно открылась!

— Все в порядке, — послышался голос Гордона. — Я же тебе говорил, старика нет. У нас еще есть время. Раньше чем через полчаса он не вернется. Я достаточно долго за ним наблюдал.

— Твои бы слова да Богу в уши, — ответил отец. — Он даже дверь не запер!

— Да он ее никогда не запирает, — сказал Гордон. — Я же тебе говорил, у старика не все дома! Иметь такое сокровище и даже не потрудиться поставить на дверь замок. Видимо, он все еще верит в добро. — Он рассмеялся булькающим смехом — Представляю, какое разочарование постигнет этого старого простофилю, когда он вернется.

— Перестань болтать, — нервно сказал отец. — Упако­вывай эту штуку, и надо рвать когти. — Немного помедлив, он добавил: — А как ты думаешь, это правда, что рас­сказывают про это зеркало? В нем действительно можно увидеть будущее?

— Чепуха! — решительно заявил Гордон. — Но старик верит, а это стоит денег! Клянусь тебе, он заплатит любую цену, чтобы вернуть свое сокровище.

— Судя по виду, у него нет денег даже на ужин.

— Я же тебе говорил, старик сумасшедший, — объяснил Гордон. — На его счету в банке тысячи, говорю тебе, тысячи! Он заплатит любую цену. Мешок у тебя с собой?

— Конечно. — В темноте послышался шорох, потом отец попросил: — Посвети-ка немного.

— Момент, — буркнул Гордон, и сильное пламя зажи­галки разогнало темноту. Правда, всего на секунду, после чего Гордон начал ругаться. Видимо, он обжег себе пальцы. Зажигалка упала на пол, и Юлиан слышал, как он ползает в темноте, разыскивая ее на ощупь. И тут рука Гордона наткнулась на его правую ступню.

— Э! — ошеломленно вскрикнул Гордон, вытянул его из укрытия и поставил на ноги. — Опять шпион! Перестань трепыхаться, парень, не то будет хуже!

Юлиан услышал звук, от которого у него кровь застыла в жилах: холодный стальной щелчок финки Гордона. Он замер, и это спасло ему жизнь, потому что Гордон без колебания зарезал бы его, продолжай он сопротивляться дальше.

— Зажги-ка свет! — приказал Гордон. — Я хочу посмот­реть, кого мы тут поймали!

Загорелась спичка, потом свеча. Юлиан сощурился от яркого света, когда отец поднес свечу к его лицу.

— Вот это да! — опешил Гордон. — Тот же самый шпионенок? Разве я тебя не предупреждал?

— Я вас не выслеживаю, честное слово! — отчаянно пролепетал Юлиан. — Я только хотел вас предостеречь. Этого нельзя...

Гордон ударил его в лицо. Голова Юлиана откинулась назад, а на языке появился привкус крови.

— В последний раз тебя спрашиваю, — с угрозой сказал Гордон. — Кто тебя подослал?

— Никто, — ответил Юлиан сквозь слезы. — Не делайте этого! Случится что-то ужасное, если вы заберете зеркало! Вам нельзя к нему притрагиваться!

Гордон только рассмеялся, а в глазах отца мелькнула растерянность.

— То же самое говорила и гадалка.

— Такую же чушь, — проворчал Гордон. — Неужто ты этому веришь?

— Не знаю. Но у меня тоже дурные предчувствия. Может, отступимся?

— Отступимся? — задохнулся Гордон. — Ты с ума сошел? Самое позднее через два дня мы разбогатеем! Не придется больше мошенничать по-мелкому! И кар­манничать! И бегать наперегонки с полицией!

— Но...

— Никаких но! — властно перебил его Гордон. — Нам почти год понадобился, чтобы разнюхать это дело, а ты теперь говоришь отступиться только потому, что этот малец мелет чепуху! Ты рехнулся? Заворачивай эту штуку в мешок, а я пока займусь этим сопляком!

Юлиан почувствовал, как каждый волосок у него на голове становится дыбом, потому что он прекрасно понял, что имел в виду Гордон.

— Нет! — начал он заикаться. — Не надо!

Нож Гордона блеснул, словно жало гремучей змеи.

— Поздно, малыш! — сказал Гордон с омерзительной ухмылкой. — Раньше надо было слушаться.

Юлиан захрипел. Сейчас Гордон убьет его! Но ведь это было невозможно. Этого не могло быть! Только не Гордон, человек, который был его лучшим другом, почти отцом!

— Отец! — крикнул он. — Не надо!

Гордон заморгал глазами. Острие ножа замерло у горла Юлиана. Отец тоже обернулся, удивленно подняв брови.

— Что ты сказал? — Гордон посмотрел на отца Юлиана и ухмыльнулся: — Эй, ты слышал, что он сказал? Может, ты что-нибудь от меня утаиваешь?

— Отец, пожалуйста! — взмолился Юлиан. — Не де­лайте этого!

— Что за глупости? — сказал его отец. — Я никогда не видел этого мальчишку!

— Но, может, видел его мать? — усмехнулся Гордон.

Отец Юлиана метнул в Гордона леденящий взгляд, потом снова повернулся к мальчику и задумчиво заглянул ему в лицо. Что-то его смутило. Но тщетно Юлиан искал в его взгляде хоть намек на узнавание.

— Ну, хватит, — решительно сказал Гордон. — Прячь вещь, и надо уносить ноги. Мы и так потеряли много времени.

Юлиан больше не пытался защититься. Он смотрел на своего отца —вернее, на человека, который пока не был его отцом, а только должен был стать им в один прекрасный день в далеком, бесконечно далеком будущем.

— Ну, хорошо, — тихо сказал отец. — Только делай это скорее.

Эти слова уже не испугали Юлиана. Его собственный отец приказывал убить его, но он, кажется, уже перешагнул ту черту, за которой человек перестает чувствовать страх. Он знал, что умрет сейчас, но ощущал при этом только глубокую, черную пустоту, которая все быстрее разли­валась по его внутренностям.

Отец снял со стены зеркало. Гордон занес свой нож, и в это мгновение распахнулась дверь, и в проеме возникла согбенная фигура.

— Что вы здесь делаете? Кто вы такие?

Гордон с проклятием обернулся, но Юлиана не вы­пустил. Отец чуть не выронил зеркало. Юлиан наконец очнулся от своего оцепенения и вырвался. Гордон мет­нулся за ним, но в нерешительности остановился, не зная, за кого из двух противников приняться.

Юлиан не медлил ни секунды. Едва только ступор прошел, в нем с удвоенной силой проснулся инстинкт самосохранения. Он молниеносно прыгнул вперед, отбил в сторону руку Гордона и пнул его по колену. Гордон вскрикнул и ударился о стол.

Юлиан хотел прошмыгнуть к двери, но ему не хватило места. Гордон поймал его за руку и рванул назад. Сверкнул его нож и оставил жгучий след на тыльной стороне кисти Юлиана. В это время вошедший мужчина с воплем ринулся на отца Юлиана и попытался отнять у него зеркало.

— Не делайте этого! — кричал он пресекающимся от ужаса голосом. — Вы даже не знаете, что вы сейчас делаете!

В крошечной каморке поднялся невообразимый хаос. Юлиан отчаянно пытался вырваться и одновременно уклониться от финки Гордона, которая так и целилась в него, а по другую сторону стола его отец ожесточенно боролся с хозяином зеркала.

Стол качнулся, свеча опрокинулась, упала на пол, но чудом не погасла. Загорелись опилки, которыми был посыпан пол.

Юлиан увернулся от очередного взмаха ножа и быстро дал Гордону один за другим два нацеленных пинка — в то же колено. Послышался ужасный хруст, Гордой перегнулся пополам, но хватку не ослабил. Пламя медленно расползалось по полу. Огонь принялся лизать ножку стола, поднимаясь вверх. Дышать в крошечном помещении стало нечем.

Юлиан знал, что через несколько мгновений весь этот дощатый чулан будет пылать, как единый факел!

Гордон еще раз замахнулся, Юлиан голой рукой отбил нож в сторону, получив еще один порез на ладони, быстро отскочил и снова пнул Гордона. Он боролся за свою жизнь и в четвертый раз целился в колено Гордона. В этот удар он вложил всю силу, какая у него еще оставалась.

Гордон вскрикнул, наконец выпустил и нож, и руку Юлиана и, жалобно скуля, упал на колени. Юлиан толчком опрокинул его навзничь и обернулся.

Огонь продолжал распространяться. Стол, половина пола и часть стены, на которой раньше висело зеркало, были охвачены пламенем. Отец по-прежнему боролся со стариком.

Юлиан только теперь рассмотрел владельца зеркала. Это был древний, белый как лунь старик в черном одеянии, расшитом серебром и золотом, словно у чародея. Страх придал старику неимоверную силу. Он вцепился в зеркало, и отец Юлиана не мог справиться с ним, пока не ударил кулаком в лицо. Старик выпустил зеркало и ударился о горящий стол. Тотчас огонь охватил его золоченое одеяние, но он снова ринулся на отца Юлиана.

Но в руке у того сверкнуло лезвие финского ножа.

— Отец, нет! — крикнул Юлиан срывающимся голо­сом.

Отец растерянно оглянулся, и старик воспользовался этим, чтобы рвануть зеркало на себя.

И споткнулся. Зеркало выскользнуло у него из рук, упало на угол стола и разбилось.

И вдруг время как будто остановилось. Все проис­ходящее замедлилось в десятки раз, и вместе с тем восприятие Юлиана обострилось до фантастической яс­ности, так что ни одна самая крошечная деталь этого жуткого мига не ускользнула от него.

Зеркало треснуло, послышался пронзительный, ужас­ный звук, похожий на крик боли и муки. На поверхности зеркала появилась сеть из тонких, волосяных трещин, послышался хруст и шорох, с каким крошится под ногами мелкий лед. И только потом стекло лопнуло окончательно.

Оно не просто выпало из рамы, оно взорвалось, будто по нему ударили с обратной стороны кулаком. Целый водопад сверкающих осколков обрушился на горящий стол и на пол, и каждый осколок кричал о своей боли беззвучным, но явственным голосом.

Первые осколки коснулись пола, и волшебство исчезло. Время ускорилось, словно растянутая и затем отпущенная резина. Ужасные звуки смолкли, и Юлиан снова ощутил жару и раскаленный, уже непригодный для дыхания воздух. Оставалось всего несколько секунд на то, чтобы выбраться отсюда живым!

Гордон с жалобным стоном пытался подняться, но нога с поврежденным коленом подкашивалась под его весом. А пламя уже подбиралось к нему все ближе!

Юлиан повел себя автоматически, не задумываясь. Краешком глаза он видел, как отец поднял что-то с пола и выскочил за дверь, он видел также, что последний открытый к отступлению путь до двери через несколько мгновений замкнется кольцом огня. Но, вместо того чтобы воспользоваться своим последним шансом и спас­тись из огня, он бросился назад к Гордону.

Тот был уже со всех сторон окружен пламенем и кричал от страха. Когда Юлиан подбежал к нему, он выставил руки, чтобы защититься. Видимо, он думал, что мальчик вернулся добить его.

Юлиан попытался затоптать горящие опилки на полу, но сухая древесина тут же снова занималась огнем.

Он разогнался и ударил ногой в стену. Ветхие доски вылетели наружу. Юлиан ударил еще раз, чтобы увеличить дыру, потом нагнулся, подхватил Гордона под мышки и потащил его наружу.

Гордон вскрикнул от боли. Правая его брючина по­темнела от крови, пламя уже лизало башмаки. Но он понял, что задумал мальчик, и стал ему помогать. Общими усилиями они выкарабкались из хижины, Юлиан оттащил Гордона как можно дальше от пылающей хижины, чтобы на него не рухнули горящие доски, затем отпустил его и выпрямился.

Гордон схватил его за руку и удержал. Лицо его посерело от боли, но в глазах стояло недоумение.

— Зачем ты сделал это? Ведь я хотел тебя убить, а ты спас мне жизнь!

— После поймешь, — сказал Юлиан, мягко высвобо­дился и повернулся. Его отец стоял на углу и растерянно смотрел на него и на Гордона. Должно быть, он видел, что сделал Юлиан, и так же мало понимал, как и Гордон. В правой его руке что-то серебристо поблескивало.

Юлиан обежал вокруг хижины. Изо всех щелей валил дым и вырывалось пламя, жара даже здесь, снаружи, была уже почти нестерпимой. А старик оставался там, внутри, и, может быть, был еще жив!

Между тем к хижине сбежалась толпа народа. Все бестолково кричали, но никто не предпринимал ничего, чтобы потушить пламя или хотя бы посмотреть, не ос­талось ли в огне людей. Юлиан пробился сквозь толпу зевак, но когда увидел дверь, сомнения одолели и его. Из обуглившегося проема валил густой дым, вырывались языки пламени и вылетали раскаленные добела искры. Войти внутрь было бы равносильно самоубийству!

Некоторые зеваки из толпы, видимо, были того же мнения, они протягивали руки, пытаясь удержать Юлиана.

Он отмел тянувшиеся к нему руки, послушался внут­реннего голоса, а не рассудка, твердившего ему то же самое, что и люди за его спиной, и, нагнувшись, нырнул в дверной проем.

Воздух был настолько раскален, что сразу стало больно коже. Он не мог дышать и двигался вслепую, но потом наткнулся на темную груду на полу и присел на корточки.

Заслоняясь левой рукой от огня, правой он перевернул старика на спину. Черное одеяние чародея горело во многих местах, но это было еще не самое худшее. Видимо, при падении острый, как бритва, осколок зеркала вонзился ему в грудь.

Он был еще жив. Глаза оставались открыты, но взгляд помутнел, и Юлиан понял, что перед ним умирающий. Но все же он взял старика за плечи и попытался подтащить к двери.

— Нет! — простонал старик. — Оставь это.

— Не бросать же вас в огне! — в отчаянии сказал Юлиан и закашлялся, сбивая с себя пламя.

— Я все равно умру, — еле слышно простонал старик. — Спасайся, пока можешь. Быстро!

Последнее слово он исторг из последних сил. Юлиан увидел, что больше ничего не сможет сделать. Своей гибелью он не поможет этому старому человеку.

— Беги! — еще раз крикнул старик. — Пока не поздно!

И Юлиан побежал. Он даже не пытался добраться до двери, потому что сплошная стена огня преграждала ему путь. Вместо этого он со всей силой обрушился на стену, молясь про себя, чтобы доски и здесь оказались такими же истлевшими, как на противоположной стене.

И его молитва была услышана. Вместе с горящими обломками Юлиан вывалился наружу, упал, с трудом поднялся на ноги и даже проковылял несколько шагов, прежде чем снова упасть, на сей раз для того, чтобы просто отдышаться, кашляя, хрипя и превозмогая боль в легких.

Все плыло у него перед глазами, на теле не было живого места, а располосованная ножом правая рука сильно кровоточила. Но он все же отдышался и посмотрел вверх. И в тот же миг понял, что слова умирающего старика «пока не поздно» относились вовсе не к горящей хижине. В небе над ярмаркой раскрылись врата ада.

По небу протянулась ломаная линия, похожая на застывшую молнию. Но линия эта была не бело-голубого цвета молнии, а тлела зловещей, мрачной краснотой. На три секунды этот разлом застыл в небе неподвижно.

Потом небо распалось.

Разлом раскрылся, как рана, и оттуда с чудовищным шипением вырвался красный свет. Одновременно небо вокруг погасло, будто этот красный нарыв выпил из него весь цвет и свет. Все развивалось очень быстро и было исполнено какой-то жестокой красоты, так что Юлиан не в силах был отвести глаз.

Но он был, видимо, единственным, кому это открылось. Публика сбегалась к горящей хижине, нашлось даже несколько энергичных людей, которые принялись поли­вать водой соседние строения, чтобы пламя не переки­нулось на них. Саму хижину уже нельзя было спасти, ей оставалось гореть всего несколько минут. И никто из всех этих людей, похоже, не замечал страшного не­бесного явления!

Какой-то мужчина поднял Юлиана с земли и поставил на ноги.

— Боже правый, мальчик! — ахнул он. — Ты не ранен?

Но Юлиан отстранил руку мужчины, протянутую ему для помощи, и продолжал смотреть на небо. Трещина разлома расходилась все шире. Теперь к красному свету примешивались языки пламени, между которых можно было заметить какие-то темные предметы, падающие на землю в виде бесформенных кусков свернувшейся тьмы.

— Отец! — прошептал он. — Что ты наделал?

Мужчина, видно, неправильно истолковал его слова и повернулся к горящему дому:

— Твой отец? Он... там?

Юлиан все еще не мог оторвать взгляд от ужасного явления. Да как же они не видят, что происходит? Неужто только он один здесь понимает, что случилось?

Судя по всему, так оно и было.

— Мне очень жаль твоего отца, мой мальчик, — с со­страданием сказал мужчина, который помог ему. — Но ты можешь...

Юлиан закричал на него:

— Это не мой отец! Неужто вы не видите, что про­исходит?! Проклятье, да бегите же! Бегите или вы все погибнете!

Мужчина решил, что боль за погибшего отца помутила рассудок мальчика.

— Пожалуйста, успокойся, — сказал он. — Я тебя пони­маю, но тебе теперь придется...

— Ничего вы не понимаете! — заорал Юлиан. — Вы все ничего не понимаете! Вы все умрете, если не убежите сейчас же!

Он отступил на несколько шагов и стал хватать про­хожих.

Уходите! — кричал он. — Бегите, спасайтесь!

Но получал в ответ только пинки и насмешки. Разрыв на небе между тем становился все шире, но никто, кроме него, не видел смертельной опасности, которая назревала над толпой.

Внезапно из трещины небосвода сверкнула мощная молния, ломаная линия белого огня устремилась к земле и с шипением ударила в лужу. Никто не видел эту молнию, но мощное облако пара, взвившееся вверх, было хорошо заметно. Какая-то женщина с испуганным криком отскочила в сторону, другие остановились и в полном недоумении смотрели на лужицу, которая без всяких видимых причин начала кипеть.

Мощный удар грома сотряс небо, и в ту же секунду полил ливень. Юлиан глянул вверх и увидел, что дождь льется из этих ужасных врат ада. И был он горячий. Не теплый, а горячий.

Люди подняли крик. Никто из них не заметил ни красного света, ни молнии, лишь дождь вызвал всеобщее бегство.

Но многие из них бежали к своей погибели.

Юлиан видел, как надвигается беда, но был не в силах что-либо предпринять или хотя бы предостеречь людей —да и кто бы его услышал?

Следующая молния взорвалась о крышу палатки и подожгла ее.

Бегство от ливня превратилось в панику. Того, кто споткнулся и упал, затаптывали бегущие в панике люди.

Юлиан тоже побежал в сторону центра ярмарки, к «Смертельному котлу», чтобы снова разыскать Рогера или Алису, но основная масса народа двигалась ему навстречу к выходу, и его сносило назад.

В небе снова полыхнула молния. Ее раскаленное острие угодило в крышу цепной карусели и расщепило ее. Огонь и пылающие обломки разлетелись во все стороны и посыпались на головы мечущейся толпы. По металли­ческим частям карусели носились голубые огни святого Эльма. Цепи подвесов раскалились докрасна, потом добела и затем расплавились, а вся карусель превратилась в единое пламя. От нее исходил такой жар, что волосы и одежда людей, находившихся поблизости, начинали тлеть.

Поднялась буря. Как и ливень, она началась внезапно. Ураган срывал палатки и крыши, опрокидывал людей и ломал деревья.

И это было только начало. Молния за молнией со­трясали небо, и скоро горела уже дюжина сооружений. Воздух наполнился электрическим треском и приобрел металлический привкус. Красное зарево озаряло площадь адским светом.

Юлиану никак не удавалось пробиться против потока бегущих, и он свернул в боковой переулок. Но и там дела обстояли не лучше. Бегством спасалась не только публика, но и хозяева заведений со своими семьями. Некоторые из жилых вагончиков уже полыхали, а ливень превратил землю в трясину, в которой по щиколотку увязали ноги. Ливень зловещим образом не тушил огонь, а буря только раздувала пламя, и вскоре горели и те вагончики и палатки, в которые молния не попадала.

И все-таки Юлиан медленно пробирался вперед. Мо­гучее сооружение «Смертельного котла» высилось черной горой, в него до сих пор чудом не угодила молния. Юлиан надеялся разыскать там Алису или Рогера. Он явился сюда, чтобы остаться со своим отцом, но не затем, чтобы умереть здесь!

Порой он останавливался, чтобы перевести дыхание или взглянуть в небо. Трещина больше не увеличивалась, но продолжала изрыгать огонь и молнии, между которых он по-прежнему различал темные, бесформенные комки, падающие на землю беззвучно и медленно, как черный снег. Хотя Юлиан все еще не знал, что это такое, основной страх ему внушали именно эти темные массы, потому что он чувствовал, что это нечто неописуемо опасное и злое.

Добравшись наконец до «Смертельного котла», Юлиан отчаянно озирался в поисках Алисы или Рогера, но нигде их не видел. Сейчас он, пожалуй, обрадовался бы даже появлению Кожаного.

Среди мятущихся людей он не видел ни одного зна­комого лица. Впервые его постигла мысль, что он нахо­дится в опасности, быть может, в большей, чем остальные, потому что, даже избежав огня и молнии, он может оказаться заживо похороненным в этом чуждом мире на все времена.

Внезапно он увидел на пути светлое пятно и различил темные волосы над белым лицом. Алиса махала ему, пытаясь пробиться сквозь толпу людей. Голос ее тонул в криках и гуле огня.

Когда между ними оставалось метров двадцать, «Смер­тельный котел» взорвался.

Одиночная белая молния опустилась с неба, словно указующий перст самого дьявола, и коснулась этого мо­гучего сооружения. Все строение обратилось в вулкан, изрыгающий пламя. В небо вырвался огненный столб. Горящие балки падали на бегущих, жар был таков, что все ближайшие строения вспыхнули, как сухая солома, а ударной волной опрокинуло всех людей, оказавшихся поблизости.

Юлиана швырнуло, как сухой лист. Он отлетел в сторону и угодил во что-то мягкое, но долго лежал оглушенный, прилагая все силы к тому, чтобы не потерять сознания.

Когда с третьей попытки он поднялся на ноги, площадь выглядела как после бомбежки. Земля была покрыта тлеющими головешками и пеплом, ветер гнал полыхающие искры, они попадали ему в лицо.

«Смертельный котел» исчез. На его месте теперь был тлеющий кратер, из которого вырывались языки пламени и горящие искры. Люди лежали на земле, раненные или просто оцепеневшие от ужаса, либо безумно метались, в отчаянии выкрикивая имена своих близких и друзей.

Но где же Алиса? Юлиан помнил, что она была ближе к центру взрыва, чем он, а сам он уцелел, по существу, только благодаря чуду. Если бы при падении он не спружинил о палатку, он, без сомнения, переломал бы себе кости.

Обезумев от страха, он стал всюду высматривать белое платье Алисы, беспрестанно зовя ее по имени. Ответа не было, но и среди убитых и раненых он тоже ее не обнаружил. Метр за метром он подбирался все ближе к кратеру. С неба все еще срывались молнии, но они больше не ударяли вблизи него, как будто не находя здесь уже достойной цели.

Он остановился на краю кратера и заглянул вниз. Там бушевало море огня, в котором кипели расплавленные камни. И посреди этой кипящей, клокочущей лавы что-то двигалось. Что-то темное, бесформенное, оно бросалось туда и сюда, вздрагивая, как живое. Исполненный ужаса, Юлиан отвел взгляд и быстро отошел от края кратера. То не была обычная молния, равно как и гроза, бушующая над площадью, не была обычной грозой. Разбив зеркало, его отец и Гордон высвободили какие-то силы, мощь которых простиралась далеко за пределы человеческих представлений.

Он споткнулся обо что-то и увидел наполовину уто­нувший в горячей жиже оплавленный остов мотоцикла. Он был так раскален, что капли дождя, падая на него, с шипением испарялись. Юлиан не любил Кожаного, но такого конца он не мог бы пожелать даже ему.

Дождь и буря слегка улеглись. Эпицентр хаоса пере­местился дальше, но в воздухе все еще носились горящие обломки, а между ними продолжали опускаться с неба все те же зловещие бесформенные куски.

Один из таких темных кусков опускался с неба не­подалеку от Юлиана, и когда эта черная масса очутилась достаточно близко, Юлиан увидел в ней странные отблески и мерцания. То, что он принимал за бесформенный комок, было зазубренным осколком зеркала в рост человека! Он вонзился в землю неподалеку от пробегавшего прохожего и замер, дрожа.

Произошло нечто невероятное. Как только бегущий отразился в зеркале, он тут же исчез! А осколок зеркала разбился, и из рассыпавшихся обломков вышел омерзи­тельный тролль!

Это существо в нерешительности остановилось. Его устрашающие когтистые лапы то сжимались, то разжимались, словно он искал, что бы ему схватить и раздавить, а взгляд налившихся кровью глаз бесцельно блуждал, пока не уперся в Юлиана.

Тролль шагнул в его сторону, и это движение вывело Юлиана из оцепенения. Он бросился бежать, точно го­нимый фуриями, а тролль позади него свирепо взревел, обманутый в своих надеждах.

Беззвучное падение зеркальных осколков продолжа­лось. Все эти черные куски, валившиеся из небесной трещины, были обломками магического зеркала, и каждый из них означал конец человеческого пути невинной жер­твы, которой суждено было превратиться в тролля. Их было уже много —дюжины, если не сотни, а падению осколков пока что не было видно конца.

Внезапно он заметил Рогера, бегущего ему навстречу. Юлиан тоже бросился к нему, но тут же остановился. Позади Рогера появилась еще одна фигура, хорошо зна­комая Юлиану, внезапно вынырнув прямо из стены огня. Мотоцикл и часть кожаной амуниции горели, а за мо­тоциклистом развевался огненный шлейф.

Не медля ни секунды, Юлиан ринулся прочь. Рогер что-то кричал ему вслед, но слова тонули во всеобщем шуме и мотоциклетном треске.

На бегу Юлиан оглянулся. Майку было трудно уп­равлять мотоциклом на такой, если можно сказать, дороге. Обломки, горящие доски и головешки, бегущие люди вынуждали его лавировать и делать резкие зигзаги, так что мотоцикл едва держал скорость. Но тем не менее он постепенно догонял Юлиана.

— Стой, идиот! — вопил Кожаный. — Я же хочу тебе помочь!

Юлиан сделал резкий рывок в сторону и тут же развернулся в обратном направлении. Кожаный попытался повторить этот маневр на мотоцикле, но переоценил свои возможности. Машину понесло по грязи юзом, и Кожаного вышвырнуло из седла. Юлиан выиграл таким образом несколько секунд.

Он мчался не разбирая дороги то направо, то налево и с ужасом обнаружил, что Кожаный снова догоняет его. Мотоцикл был все ближе. Часть задней шины и правая штанина Кожаного горели, лицо было все в грязи, в крови и в копоти.

— Да стой же! — кричал он. — Ты пропадешь!

Юлиан рванул направо и собрал все свое мужество, чтобы пробежать сквозь горящие развалины павильона. Огонь окутал его, он упал, перекувырнулся через голову и опять очутился на ногах.

Кожаный так же очертя голову ринулся на своем мотоцикле сквозь громадный костер, вздымая позади себя фонтаны грязи и разметывая миллионы пылающих искр.

Юлиан попытался увернуться, но Майк выпрыгнул из седла и, расставив руки, бросился к нему. Сцепившись, они покатились по земле. Юлиан отчаянно отбивался, но тут терпение Майка кончилось, и он ударил противника кулаком под дых.

— Проклятый идиот! — ругался он. — Лежи здесь, пока я не вернусь! И не двигайся, не то я переломаю тебе кости!

Юлиан не смог бы убежать, даже если бы захотел. Он не мог дыхнуть, и во всем его теле не осталось ни капли сил. Удар Кожаного доконал его. Он слышал, как Кожаный поднял мотоцикл, нажал на кикстартер и подъ­ехал ближе; но у него не было ни сил, ни воли к сопротивлению. Майк поднял его и посадил на мотоцикл впереди себя.

Ему пришлось крепко удерживать Юлиана и вести мотоцикл сквозь бурю, пожар и грязь только одной рукой.

Центр грозы в очередной раз переместился. Молнии сверкали теперь в западной части, в стороне колеса обозрения. Пока что они не попадали в эту стальную конструкцию, но Юлиан знал, что так будет продолжаться не долго. И он знал, что произойдет потом. Он уже видел это!

Он тем более ужаснулся, когда понял, что Кожаный правит именно к колесу обозрения! Он начал вырываться, мотоцикл стало мотать из стороны в сторону, и Кожаный ударил Юлиана по затылку:

— Замри, наконец! Хочешь нас обоих прикончить?!

— Только не туда! — простонал Юлиан. — Колесо...

— Я не хуже тебя знаю, что с ним будет! — перебил его Майк. — Ради чего, ты думаешь, я подвергаю себя такому риску? А теперь заткнись. Хоть бы нам успеть!

Юлиан вцепился в бензобак, и теперь у Майка по крайне мере были свободны обе руки. Они приближались к эпицентру грозы. Пожары пылали все гуще, раза два или три молния била совсем рядом с ними, но Кожаный вел свой мотоцикл с фантастической ловкостью, иначе им не удалось бы добраться до цели живыми.

Низкое строение без окон, у которого они останови­лись, оказалось не чем иным, как стеклянным лабиринтом Рогера. Дверь распахнулась, когда они были от нее еще в нескольких шагах, и Рогер взволнованно выбежал им навстречу.

— Господи, ну где вы пропадаете? — Он был бледен и дрожал. — Уже пора! Это в любой момент может слу­читься!

— А остальные уже здесь? —спросил Майк.

— Вы последние! — в нетерпении ответил Рогер. — Скорее же, пока не поздно!

Он закрыл за собой дверь и нервно потряс руками. Сквозь тонкие стены послышался электрический треск молнии, а за ним последовал удар грома, от которого задрожал пол.

Рогер, Кожаный и Юлиан были не одни. В вестибюле теснились добрых две-три дюжины мальчиков и девочек — и, к своему великому облегчению, Юлиан увидел среди них и Алису. Он тут же хотел пробиться к ней, но Рогер крепко удержал его.

— Сейчас не время! — сказал он. — Отпразднуете встре­чу позже! Сейчас каждая секунда на счету! Бежим!

Последнее слово он выкрикнул, и оно относилось не только к Юлиану, но и ко всем остальным. Первый мальчик ступил в лабиринт, сделал несколько шагов и вдруг повернулся, уклонившись с пути. Юлиан ожидал, что он ударится о стекло, преграждавшее ему дорогу, но тот вытянул руки вперед — и вошел прямо в стекло! Долю секунды он был еще виден, затем очертания его силуэта размылись и исчезли совсем. В лабиринт входили второй, третий, четвертый мальчик и через секунду ис­чезали таким же невероятным способом, как и первый.

— Что это?! — прошептал Юлиан.

— Единственное место, где мы в безопасности, — тихо ответил Рогер. — Мне очень жаль. Поверь мне, я этого не хотел! Но ты все погубил. Почему ты все время убегал?

Уже треть всех мальчиков и девочек исчезла, другие все поспешнее входили в стеклянный лабиринт, Алиса еще оставалась в вестибюле. Она стояла слишком далеко от Юлиана, чтобы он смог заговорить с ней, да Рогер и не позволил бы ему этого. Но она подняла на него взгляд, полный тоски и жалости.

И он сразу понял, что ему нельзя входить в лабиринт. Ни за что на свете! Что бы ни ожидало его там, за этим заколдованным зеркалом, он знал, что это будет хуже смерти, хуже, чем все, что могло произойти с ним здесь.

— Нет! — крикнул он. — Я не пойду туда! Ни за что!

— Хочешь умереть, дурак? — спросил Рогер, сердито дернувшись. — Но отсюда ты уже не уйдешь! Через не­сколько минут здесь все обратится в пепел! У тебя больше нет выбора!

Но Юлиан не мог войти туда! Если он сделает это, все погибнут! Не только он, Алиса, Рогер и все остальные здесь, но и его отец, и Гордон, и все люди там, снаружи. Он не мог знать, откуда к нему пришло это внезапное понимание, но оно было настолько ясно и непоколебимо, что он не сомневался в его истинности. Если только он вступит в неведомый мир позади зеркала, возврата уже не будет!

Надо бежать отсюда —но как? Рогер и Майк заго­раживают выход, и ему не справиться даже с одним из них, не то что с обоими!

Кроме Алисы и еще двоих-троих ребят, все уже исчезли в лабиринте Рогера. Оставались считанные секунды до того, как наступит его черед, — и Рогер и Майк, если потребуется, силой затолкнут его в стеклянный лабиринт.

Чудовищный грохот сотряс стеклянный лабиринт до основания. Стекла зазвенели и задребезжали, готовые лопнуть. Рогер и Кожаный испуганно вздрогнули. На это короткое мгновение они отвлеклись, и хватка Рогера ослабла. Юлиан вырвался, оттолкнул Кожаного и мет­нулся к двери.

— Стой! — кричал Рогер. — Пропадешь!

Юлиан вырвался наружу и побежал. Перед ним бу­шевало море огня. Ветер ударил ему в лицо, словно раскаленный кулак.

Позади него кричал Майк. Юлиан бежал, заслоняя лицо руками, к единственному просвету в стене огня. Пламя лизало его одежду и лицо. Юлиан не надеялся, что Майк отстанет, поэтому бежал что было мочи. Да он и не смог бы остановиться: он бы сразу сгорел.

Жар становился нестерпимым, пламя, казалось, на­бросилось на него сразу со всех сторон. Даже земля была раскалена так, что каждый шаг вызывал у него стон. Уже несколько раз ему приходилось прыгать прямо в огонь, и он далеко не всегда знал, что его ждет по ту сторону прыжка.

Иногда сквозь пламя маячило колесо обозрения. На нем уже горели две кабины, распорки стальной кон­струкции кое-где раскалились докрасна. Времени у Юлиа­на оставалось мало.

Но куда ему бежать? Даже если бы ему удалось выбраться с ярмарочной площади, куда идти потом? Его отец и Гордон давно уже едут в поезде в сторону Англии, а больше в этом городе — в этом времени! — у него нет ни души! Может, ему все-таки лучше было послушаться Рогера и Майка...

При этой мысли, как по волшебству, за спиной Юлиана вдруг послышался знакомый звук —треск мотоцикла! Он обернулся и стал смотреть во все глаза.

Треск мотоцикла раздавался все ближе. Юлиан раз­личил в сердцевине огня смутную тень, и очень скоро она приобрела очертания мотоциклиста в черной кожаной куртке.

Горела не только машина Майка, но и его одежда. Низко нагнувшись к рулю, он гнал свой мотоцикл сквозь огонь и был похож уже не на человека, а на демона, явившегося сюда прямиком из другого мира, не принад­лежащего этой земле...

Из царства не от мира сего! И как он мог забыть? Иди в Абаддон, написал ему отец. И теперь-то он знал, что эти слова означают!

Юлиан очнулся от оцепенения и сделал то, на что ему никогда не хватило бы мужества по трезвом раз­мышлении. Вместо того чтобы повернуться и бежать от Кожаного, он, наоборот, прыгнул ему навстречу и нанес ему такой удар кулаком, что чуть не сломал руку.

Кожаный слетел с мотоцикла. Но еще до того, как он ударился о землю, Юлиан мощными прыжками понесся прочь. Он находил в огне прорехи, проскакивал их, задерживая дыхание, и мчался дальше. Его как будто гнали палками сквозь ад, и Юлиан сам не знал, как он добрался до той части площади, где находилась черная палатка Абаддона.

Темное нечто опустилось перед ним с неба, вонзилось, словно меч, в размягченную почву и, дрожа, замерло. То был один из осколков заколдованного зеркала! Юлиан с криком отпрянул, опрокинулся навзничь и взглянул в зеркало. В первый момент он не увидел ничего, кроме отблесков пламени, затем в мерцающем стекле появились очертания, возникая прямо из Ничего и со страшной быстротой приобретая формы. И одновременно с этим Юлиан почувствовал, как сам он как бы исчезает. Это было чувство, которое невозможно описать словами. Чем-то оно напоминало то высасывание, какое он ощущал вблизи Повелителей Сумерек. Как будто все его тело растворялось, теряя в массе столько же, сколько тролль в зеркале наращивал, как будто эта жуткая тварь отнимала его жизненную силу, чтобы пробудить к жизни свою злую и темную сущность. И вместе с тем он чувствовал, как в нем появляется и нарастает что-то новое, неописуемо темное и мрачное. И вдруг он понял: он превращается в тролля. Секунда — и его больше не будет, а на его месте появится еще одно темное существо, исполненное злобы, ненависти и зависти ко всему человеческому.

Но тут зеркало внезапно треснуло, и среди его раз­летающихся Осколков появился горящий ярким пламенем мотоцикл с пригнувшимся к рулю Кожаным. Одежда его тлела, волосы и лицо почернели от копоти, и он обессилел до того, что еле удерживал машину. Беспомощно виляя, он направил ее к Юлиану, но вдруг опрокинулся набок и тяжело упал на землю.

Юлиан быстро вскочил. Первым его импульсом было бежать прочь, но он все же остановился и нерешительно посмотрел в сторону Майка. Как бы то ни было, а Майк сейчас вторично спас ему жизнь, более того, он уберег его от судьбы, которая была бы хуже смерти.

Юлиан посмотрел в сторону колеса обозрения. Одна молния за другой били в эту могучую конструкцию, которая раскалилась уже во многих местах. Потрески­вающие электрические искры метались над опорами и креплениями, и Юлиану почудилось, что он слышит нечеловеческие стоны и стенания. Как будто колесо кри­чало от боли, словно живое существо. Уже скоро, подумал он, может быть, через минуту оно рухнет и подомнет под себя все, что еще уцелело.

Но вместо того, чтобы воспользоваться, может быть, последним шансом на спасение и убежать, он повернулся к Кожаному.

Правую ногу Майка придавило горящим мотоциклом. Он отчаянно пытался высвободиться, но у него уже не хватало сил. Скорее всего, нога была сломана. Сердце Юлиана подпрыгнуло, когда он увидел, что пламя уже добралось до бензобака и лижет его бока. Сейчас машина взорвется, как бомба, и разнесет Майка на куски! Как, впрочем, и самого Юлиана, поскольку он все еще был здесь.

Он подхватил Майка под мышки и изо всех сил дернул на себя. Кожаная куртка тлела, и кожа была так горяча, что Юлиан обжег себе пальцы. Но не отступился, пока не вытащил Майка из-под мотоцикла. Сам при этом упал навзничь, и тут мотоцикл взорвался, извергая во все стороны пламя, раскаленные обломки и горящий бензин.

Юлиан видел, как горящий бензин облил правую ногу Майка. Одним прыжком он очутился возле него, голыми руками сбивая огонь, и опять подхватил его, чтобы оттащить подальше от огня.

— Боже мой, Майк! — задыхаясь, прохрипел он. — Да ты...

Он осекся на полуслове. Лицо Кожаного было черным. Но Юлиан ошибался, принимая эту черноту за копоть. И вдруг он понял, почему куртка Майка была такой раскаленной, что он обжег о нее руки. Он понял это, когда Майк поднял голову и посмотрел на него пыла­ющими адскими глазами.

В отчаянном прыжке Юлиан отскочил, и когти Ко­жаного цапнули его вдогонку за ногу, но вырвали лишь клок ткани из его штанины. Острая боль окончательно вернула Юлиана к действительности. Тролль уже под­нимался со свирепым шипением, но Юлиана как ветром сдуло.

Кожаный погнался за ним, но уж тут Юлиан пре­восходил этих тварей — он бежал, тогда как Кожаный в лучшем случае мог передвигаться неловкими прыжками, подволакивая ноги.

К сожалению, он забыл, что Кожаный был здесь не единственный тролль. К тому же не просто тролль, а предводитель троллей!

Предводитель издал резкий, пронзительный крик, как призывный сигнал, и со всех сторон из пламени стали появляться мохнатые чудовища.

Огонь не причинял им вреда, некоторые выбегали прямо из пламени, даже горели. Юлиан делал безумные прыжки вправо, влево, вперед и назад, уворачиваясь от когтей, но их сбегалось все больше. Скоро за ним гналась целая дюжина этих тварей.

Но он уже увидел перед собой то, к чему стремился.

Черный балаган чудом остался цел. Горела только вывеска над входом. Полог был откинут, из глубины виднелся свет керосиновой лампы, но люди, населявшие палатку, видимо, сбежали. Юлиан оглянулся и сделал последний рывок. Он был всего метрах в пяти от палатки, как вдруг оттуда вышел тролль. Он со злорадной ухмылкой. шагнул навстречу Юлиану и поднял руки в знак при­ветствия. Значит, он специально поджидал его там!

Юлиан разогнался так, что уже не успевал остано­виться. Да и куда бы он мог свернуть? И тогда он поставил на карту все.

Он побежал еще быстрее, оттолкнулся и полетел на тролля в мощном прыжке, какие он видел в фильмах из серии кун-фу. В кино бы, пожалуй, все удалось как надо, но тролль не был столь любезен, чтобы, не двигаясь, ждать, когда Юлиан въедет ему ногами в челюсть. Вместо этого он почти не спеша сделал шаг в сторону, дождался, когда Юлиан с криком будет пролетать мимо, и вдогонку поддал ему в шею. Юлиан рухнул на посыпанный опил­ками пол, вскочил и увидел расплывчатый силуэт ко­выляющего к нему тролля.

Он быстро оглянулся, не зная, что делать. Иди в Абаддон! — написал ему отец. Но что дальше?

Он узнал этот балаганчик. Он, конечно, понимал, что так не бывает, но ему была знакома здесь каждая пядь. Он очутился в том самом фрек-шоу, где уже побывал однажды —сто лет спустя!

И тут же догадался, куда ему бежать.

Палатка была пуста, как он и думал. Все «монстры» разбежались кто куда, ища спасения.

Юлиан добежал до последнего бокса, где видел в прошлый раз старика в шрамах, и остановился, тяжело дыша. Старика тоже не было, но зеркало осталось на своем месте.

Только это было уже не зеркало.

Резная рама зияла пустотой. За ней в глубину уходил темный, узкий лаз. Что это, подземный ход? Или очередная смертельная ловушка? И хотя каждая секунда была на счету, он помедлил. Он знал, что этот путь выведет на свободу или, по крайней мере, подальше отсюда, но он еще не забыл, что произошло в последний раз, когда они с Франком пытались вернуться в свое время таким путем.

И он никак не мог решиться.

Он услышал треск разрываемой ткани и, обернувшись, увидел нескольких троллей, прокладывающих себе дорогу прямо сквозь стенку балагана. Их все прибывало, они разрывали когтями палаточный брезент и вламывались внутрь.

Внезапно снаружи ударил гром невообразимой силы. Земля встала на дыбы. Юлиан отпрянул назад, ударился спиной о пустую зеркальную раму и ухватился за нее, чтобы удержаться. Сквозь разорванный брезент он увидел колесо обозрения. Оно раскалилось добела. Молнии били по нему как из пулемета, пока вся конструкция не рухнула. Тонны раскаленной стали падали с неба на горящие павильоны.

Даже троллей охватила паника, они ринулись в сторону магического зеркала, и Юлиану некуда было деваться, кроме как в глубь темного хода.

Мир по ту сторону двери времени погибал. Только двое из троллей успели сделать свой спасительный пры­жок. Раскаленный обломок колеса обозрения обрушился на палатку и вмял в землю все, что в ней находилось.

Юлиан бежал, за ним ковылял тролль. Но не это представляло собой самую большую опасность. Они были здесь. Юлиан ощущал присутствие чего-то темного, злого, оно сгущалось из Ничего, не достигая, однако, оконча­тельной реальности. Оно надвигалось и подползало, жадно трепеща. Повелители Сумерек. Он снова вторгся в их царство, и они вышли на его след.

Но Юлиан чувствовал также присутствие какой-то другой силы, противостоящей им. Что-то охраняло его. И он догадался, что это было. Кто это был. Беги, Юлиан! Беги!

И Юлиан побежал. Он бежал по черному коридору, не оглядываясь. Оно надвигалось, но он знал, что у него есть шанс спастись. Если только он убежит от тролля, то у него будет шанс. Коридор перестал быть просто черной дырой и начал меняться. Перед глазами Юлиана разворачивались те же таинственные превращения, какие он видел на пути сюда, только в обратном порядке. Из окаменевшей темноты стала проступать скалистая порода, потом осыпающийся кирпич, и вот он бежал по узкому коридору из древних стеллажей с пыльными папками.

Он чувствовал, как постепенно иссякает невидимая сила, оберегавшая его, но он был почти у цели, в конце коридора уже маячила железная дверь. Юлиан бежал наперегонки со смертью и выиграл эту гонку только на волосок. В последнем отчаянном броске он прыгнул на дверь, распахнул ее плечом и выпал на другую сторону. Обернувшись, он явственно ощутил дыхание ада из тьмы за распахнутой дверью.

Там сквозь пламя с воплем ужаса бежал измученный тролль. Он убегал вовсе не от огня, а от чего-то несравнимо более страшного.

И убежать ему не удалось.

Голова и плечи тролля уже показались в дверном проеме, когда что-то схватило его и увлекло назад. Вопль тролля оборвался, и Юлиан опять услышал жуткий хруст костей.

Когда Юлиан, шатаясь, подошел к Франку, тот, не отрываясь от бумаг, только поднял руку и помахал ему.

— Где ты пропадал? Папку принес? Хотя, сдается мне, я уже и так знаю, что тогда произошло...

Он поднял голову и осекся.

— Я тоже, — прошептал Юлиан.

Это было последнее, что он успел сказать, прежде чем рухнул без сознания на пол.

— Говорю же тебе, это был мой отец! — Он хлопнул ладонью по одеялу и тут же пожалел об этом: руку пронзила жгучая боль, хотя она была перебинтована так, что пальцы едва шевелились. На его теле почти не оставалось живого места, которое не было бы забинтовано, заклеено пластырем или смазано мазью. — Я так отчетливо слышал его голос, будто он стоял рядом.

— Но это же невозможно, Юлиан! — Франк глубоко вздохнул. — Ты ведь сам слышал разговор в вагончике. К тому времени, когда ты бежал оттуда, они давно уже ехали в поезде на Амстердам. А одновременно в двух местах не может находиться даже твой отец.

— Я не знаю. Но он послал мне сообщение, чтобы я шел к этой палатке. И он охранял меня там от этих... штук.

Юлиан встал и дохромал до окна. Он чувствовал себя уже намного лучше, чем три дня назад, когда снова очутился на больничной койке. Его многочисленные раны и ожоги заживали с такой быстротой, что удивлялись не только врачи, но и он сам. Но при этом Юлиан находился в состоянии такого глубокого нервного исто­щения, что лишь постепенно приходил в себя. Все три дня, проведенные здесь, он почти непрерывно проспал.

Но ему не пришлось жалеть об этом. Франк рассказал обо всем, что случилось за это время. Разумеется, оба полицейских уже с нетерпением поджидали, когда он откроет глаза. Адвокату пришлось проявить чудеса, чтобы они оставили мальчика в покое. Он добился судебного постановления на сей счет, при условии, что Юлиан отправится в интернат, как только его выпишут из боль­ницы.

— Я сам знаю, что это звучит безумно, — сказал Юлиан, глядя в окно на безоблачное небо. — Но это был отец. Я не только слышал его голос, понимаешь? Я чувствовал, что он рядом. И потом письмо, которое лежало в сейфе. Ведь он велел мне идти к той палатке. А этому есть только одно объяснение: он знал, что произойдет.

Франк подошел к Юлиану и тоже выглянул в окно.

— Они снялись и уехали, — сказал он без всякой связи с предыдущим. — Я был сегодня утром на ярмарочной площади. Там все опустело. — Он вздохнул. — Да... Ну, хоть погода установилась. Я навел справки в метеослужбе. Непогода в эти дни была только здесь. Только в нашем городе. Странно, правда?

Юлиан понимающе кивнул. Ведь и в ночь, когда случилась катастрофа, над городом тоже бушевала гроза. Каким-то образом одно зависело от другого. После воз­вращения Юлиану казалось, что он уже почти держит в руках разгадку всех тайн. Словно он стоит перед ворохом элементов пазл-мозаики, и осталось лишь пра­вильно сложить их. Беда только в том, что он не знал, как должна выглядеть готовая картинка...

— Говоришь, они переехали?

Он размышлял, не связано ли с этим переездом то, что последние два дня его не мучили ни кошмары, ни тролли, ни монстры из зеркал.

— Да. Но я тут не дремал, пока ты валялся в зимней спячке. Я кое-что разузнал, хотя это было не так-то просто. Почему-то люди очень неохотно говорят о том, что тогда произошло в городе. Кроме того, прошло почти девяносто лет. Живых свидетелей не осталось. И есть в этом деле загадка: город постигла величайшая катастрофа, а все делают вид, будто ничего не случилось.

— Кому же охота вспоминать о несчастье? — сказал Юлиан.

— Ты ошибаешься, мой мальчик. Люди с удовольст­вием вспоминают о бедах и катастрофах. Поспрашивай стариков, которые пережили войну, — они помнят каждую бомбежку, каждый налет, каждый пожар. А в нашей редакции никто не знал об этой катастрофе, хотя тогда погибло около пятисот человек.

Юлиан был поражен. Судя по тому, что он видел своими глазами, жертв должно было насчитываться го­раздо больше.

— И что самое странное, — продолжал Франк после паузы, — почти сто из них исчезли бесследно. Ни трупов, ни других следов.

И это тоже поразило Юлиана. Он-то знал, куда они исчезли, но число их испугало его. Значит, он один противостоял целой сотне троллей...

— Мне надо идти, — сказал Франк. — Я жду звонка от одного моего коллеги из Англии.

— Из Англии? — Юлиан насторожился.

— Из Кильмарнока. Такое местечко действительно су­ществует. И я попросил одного друга немножко там осмотреться.

От этого сообщения Юлиану почему-то стало не по себе.

— Тебе все это еще не надоело? —спросил он.

— Да ты что! Это же для меня история жизни!

— И ты готов ради этой истории рисковать самой жизнью?

— Другие журналисты рискуют гораздо большим ради того, чтобы раздобыть менее ценные сведения. Но разве ты сам не хочешь узнать, что было потом с твоим отцом и Гордоном?

— Хочу, — ответил Юлиан. — Но лучше я все разузнаю сам. Лучше для тебя.

— Ничего не выйдет, малыш. — Франк усмехнулся. — Я же тебе сказал, от меня не избавишься. Но я буду держать тебя в курсе дел.

Он направился к двери. Юлиан проводил его тре­вожным взглядом, а потом снова лег в постель.

Он долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и старался не допускать себе в голову эту настойчивую мысль, но она все же пробивалась: он потерял всякую связь со своим отцом, ярмарочная площадь опустела, волшебство кончилось.

Должно быть, он заснул, потому что, когда очнулся, палата тонула в сумерках, а на ночном столике стоял стакан молока, принесенный медсестрой, которая не стала его будить.

И он был не один.

Юлиан сел в постели и вздрогнул. У его кровати стояла девочка с темными волосами до плеч и ангельским лицом.

— Алиса!

Она прижала к губам указательный палец и испуганно оглянулась на дверь.

— Я только хотела узнать, как ты, — сказала она и подошла поближе, но остановилась, как только он про­тянул руку.

Юлиан спустил с кровати ноги, чтобы продемонстри­ровать ей свое хорошее самочувствие. Конечно, у него сразу же закружилась голова, но он не дал ей этого заметить.

— Пустяки, — сказал он с хвастливой небрежностью. — Несколько царапин. А как дела у тебя? И у Рогера и остальных? С ними все в порядке?

— Конечно, в порядке, — ответила Алиса таким тоном, будто он задал совершенно глупый вопрос. — Нам никогда ничего не бывает. Ведь когда... это случилось, нас там не было. — Она осеклась и несколько секунд смотрела на Юлиана молча. — Мне очень жаль, Юлиан, что ты все это увидел. И зачем только Рогер втянул тебя в эту историю!

— Это не он. Если уж на то пошло, это мой отец и Гордон втянули меня во всю эту историю, но никак не Рогер. — Он глубоко вздохнул. — Что тогда случилось, Алиса?

— Ты же сам видел, — ответила Алиса, не глядя на него.

— Но я ничего не понял, — пролепетал Юлиан. — Огонь и... обломки зеркала... Что это было?

— Магия, — ответила Алиса, помолчав.

— Что-что? — в смятении переспросил Юлиан. — Ты имеешь в виду колдовство?

— Я знаю, ты не веришь в это. Я тоже не верила. Но оно есть, Юлиан. По крайней мере, когда-то было. Все эти легенды о ведьмах и волшебниках, о колдунах и драконах не выдумка, понимаешь? Были времена, когда колдовство и магия были для человека так же естественны, как сегодня наука и техника.

— Ага, — соображал Юлиан.

Но голос отчетливо выдал все его сомнения, и поэтому Алиса продолжила:

— А ты никогда не задавал себе вопрос, почему, соб­ственно, мы так любим слушать все эти сказки о ведьмах, волшебниках и драконах? Потому что все это когда-то было, и мы в глубине души помним об этом.

— А как же это было связано с... катастрофой?

— Так и связано, — сказала Алиса. — Зеркало, которое разбил твой отец, было, может быть, последним по-на­стоящему магическим предметом или одним из последних. Это был прибор невообразимой магической силы. Зеркалу было несколько тысяч лет, понимаешь, и все эти тысячи лет оно собирало и накапливало в себе силу. И когда его разбили, вся эта магическая энергия разом высвобо­дилась. Это как взрыв атомной бомбы.

— Но я всегда думал, что волшебство — это что-то доброе.

— Оно ни доброе, ни злое, — улыбнулась Алиса. — Так же как и наука и техника. Ученые открыли пенициллин, электрический ток и многие другие вещи, которые об­легчают нашу жизнь и иногда даже спасают ее. Но электричество может и убивать. Все зависит от того, что с этими вещами делать.

— И мой отец сделал...

— Он не виноват, — перебила его Алиса. — Если бы он знал или хотя бы догадывался, что произойдет! Он сам был этим сокрушен, Юлиан.

— Ты знала моего отца?

— Я была первой, кого он послал сквозь зеркало.

— А почему?

Она вздохнула, хотела подойти поближе, но так и не подошла. Только оглянулась еще раз на дверь.

— Я для того и пришла, чтобы объяснить тебе это. Боюсь, что у меня больше нет выбора.

— После такого вступления хорошего ждать не при­ходится, — сказал Юлиан.

Алиса оставалась серьезной.

— Ты видел, что произошло, когда зеркало было раз­бито, — сказала она. — Но самого худшего ты еще не знаешь.

Самого худшего? Что же могло быть хуже?

Это происходит снова и снова, — сказала Алиса.

— То есть? — не понял Юлиан.

— Это происходит заново каждую ночь, — повторила Алиса. — То, что ты видел, возобновляется из вечера в вечер, каждую ночь, с тех самых пор.

— Ты... хочешь сказать...

— С тех пор катастрофа повторяется каждую ночь, — сказала Алиса. — В этом и состоит истинное проклятие магического зеркала.

Юлиан попытался сосчитать в уме, сколько ночей миновало с тех пор. То, что он пережил, чуть не лишило его рассудка, а ведь он пережил это всего лишь один раз.

— И это никогда не прекратится?

— Это началось, когда разбилось зеркало, — сказала Алиса вместо прямого ответа на вопрос— И это не кон­чится до тех пор, пока зеркало не будет полностью собрано из осколков.

— Тогда почему же вы этого не сделаете? — спросил Юлиан.

— Ты думаешь, мы не пытались? — тихо отозвалась Алиса. — Мы разыскали все осколочки, даже самые мелкие. Но одного не хватает. И пока мы его не найдем, Юлиан, это не кончится. — Она сделала паузу, посмотрела на мальчика, как будто оценивая, выдержит ли он то, что она сейчас скажет, и вздохнула: — Вся надежда у нас осталась только на тебя.

— Ты думаешь, я смогу его найти? — удивился Юлиан.

— Твой отец искал его всю свою жизнь, — ответила Алиса. — И не нашел, хотя перепробовал все средства. Поэтому он изобрел волшебное зеркало и послал сквозь него меня и всех остальных. Ради одной-единственной цели: разыскать исчезнувший осколок.

— Но он его не нашел.

— Нет, — печально подтвердила Алиса.

— Почему же вы решили, что я смог бы его найти? — спросил Юлиан.

— Ты все-таки его сын, — ответила Алиса. — Может быть, что-то из его магической силы передалось тебе. Я знаю, как мала эта надежда, но она — последнее, что у нас осталось. Если мы не найдем осколок, это никогда не кончится. На все времена.

— Тогда зачем же... зачем они охотятся за мной? — спросил он. — Майк и его тролли?

— Не Майк, — сказала Алиса. — Я знаю, это трудно понять, как и все, что связано с этим временем. Майк, мальчик с мотоциклом, он на нашей стороне. Он хотя и не наш друг, но он не тролль. Тот же, кто охотится за тобой, тролль, в которого он превратился после того, как взглянул в осколок зеркала.

— Ты хочешь сказать, после того, как он из-за меня упал в осколок зеркала? —мрачно уточнил Юлиан.

— Что случилось, то случилось, — уклончиво сказала Алиса, не опровергая его вины. Юлиана это больно задело. — И он охотится за тобой потому, что боится тебя, как и все тролли.

— Меня? — недоверчиво спросил Юлиан.

— Ты, может быть, единственный человек — кроме твоего отца и его друга, — кого он по-настоящему боится, — объяснила она. — Потому что ты можешь их уничтожить.

— Каким же образом?

— Если мы отыщем пропавший осколок и вставим его в зеркало, кончится смерть и страдание, а мир троллей прекратит свое существование. Я здесь, Юлиан, чтобы предостеречь тебя.

— О, я тронут, — с иронией сказал мальчик. — Очень любезно с твоей стороны.

— Я серьезно, Юлиан, — сказала Алиса. — Они знают, кто ты. — Она снова бросила беспокойный взгляд в сторону двери. — И больше не оставят тебя в покое. Нет такого места в мире, где ты был бы от них защищен.

Значение ее слов постепенно просочилось в его со­знание.

— Но тогда... тогда у меня просто нет шансов?

— Шанс у нас только один, — сказала Алиса. — Надо найти осколок раньше, чем тролли найдут тебя.

Легко сказать! Где и как он должен его искать?

— Может, отец что-нибудь говорил? — подсказывала Алиса. — Какое-нибудь замечание вскользь, которому ты даже не придал значения... Какое-нибудь слово, намек... Я знаю, что требую от тебя невозможного. Но у меня нет другого выхода. А сейчас... мне надо идти. Но я еще приду, вместе с Рогером.

— А если они явятся раньше? —спросил Юлиан. — Или если мне что-нибудь придет в голову? Как мне на вас выйти?

— Какое-то время мы будем еще в силах тебя защитить. Я еще приду, — сказала Алиса и вышла.

Юлиан знал, насколько бессмысленно было бы гнаться за ней. Ведь там, в коридоре, так много зеркал.

Глубоко удрученный, он снова опустился на кровать. Как он сможет им помочь, если даже не знает точно, что именно должен искать...

И вдруг он отчетливо представил магическое зеркало своего отца, собранное из тысячи осколков, в котором одна-единственная часть, казалось, не вполне подходила: она была чуть толще остального стекла!

Юлиан так разволновался, что больше не мог оста­ваться в постели. Но выйти из больницы при свете дня он, перебинтованный, как мумия, не мог. Оставалось ждать ночи.

Это был самый длинный день в его жизни. Казалось, что к тому моменту, когда дежурная сестра выключила в коридоре свет, он пролежал в постели год.

Он выждал еще полчаса, встал с постели и переоделся. Большую часть повязок он просто сорвал; стиснув зубы, и через несколько минут был уже на улице.

Прохожие оглядывались на него, ему следовало не­медленно переодеться. Исчезновение из больницы не могло долго оставаться незамеченным, а разгуливать в таком виде было все равно что повесить на шею табличку: «Разыскивается!» И хотя он понимал, насколько это опасно, все же решил заехать в отель.

Шофер такси окинул его подозрительным взглядом, но когда Юлиан назвал адрес отеля, без комментариев завел машину. Мальчик нервничал. Он хорошо помнил свою последнюю поездку на такси и озирался, нет ли за ними погони.

Войдя в отель, он пересек вестибюль самым изви­листым путем, чтобы не привлекать к себе внимания персонала. Добравшись до своего номера незамеченным, он достал из кармана пластиковую карточку, которая открывала электронный замок.

Но она больше не действовала.

Все это время она была при нем, и ей пришлось перенести те же испытания, что и ему. Возможно, была нарушена кодировка узкой магнитной полоски.

— Она больше не действует, — услышал Юлиан за спи­ной. Он обернулся и увидел улыбающегося молодого человека из персонала отеля.

— Я вижу, — вздохнул Юлиан. — Мне следовало береж­ней с ней обращаться.

— Дело не в этом, — сказал служащий отеля. — Просто изменили кодировку.

— Мой отец заплатил за две недели вперед, — нахму­рился Юлиан. — И там мои вещи. Вы же видите, мне надо переодеться.

— Об этом можешь не беспокоиться, твои вещи внизу, в кабинете директора. Он сам тебе все объяснит, сейчас мы спустимся к нему. — Юноша секунду помедлил. — Я думаю, нам лучше воспользоваться служебным лифтом.

— Но мой вид может нанести урон престижу вашего отеля, — зло заметил Юлиан.

— Это да. К тому же в холле слоняются репортеры, а я считаю, тебе сейчас лучше не попадаться им на глаза.

— Репортеры?

— Они уже три дня тебя здесь подкарауливают. Мы их гоним, но они являются снова. — Они вместе дошли до служебного лифта, и служащий открыл его своим ключом. — Директор уже ждет тебя. И... могу я попросить тебя об одной любезности?

— О какой? — спросил Юлиан.

Его собеседник смутился:

— У меня было специальное задание смотреть внизу, когда ты появишься. Не мог бы ты...

— ...скрыть, что я от вас улизнул? Нет проблем.

— Молодой человек вздохнул с облегчением:

— Спасибо. Я для тебя тоже что-нибудь сделаю, а наш босс — настоящий дракон, ты знаешь. Стоит допустить самый крохотный промах и...

Юлиан понял. Однако заботы молодого служащего интересовали его меньше всего, ему и своих хватало. Вот и на сей раз что-то опять случилось.

— А что это с тобой произошло? — спросил молодой человек, указывая на разорванную одежду Юлиана. — Ты что, попал в аварию?

— Все было не так страшно, как кажется, — уклончиво сказал Юлиан.

— Я надеюсь. Потому что кажется очень страшно.

Юлиан промолчал, обдумывая свое положение. По­хоже, он оказал полиции замечательную услугу. Судебное постановление, запрещающее им приставать к нему, не поможет, если они накроют его здесь. Ведь никакой суд на свете не сможет запретить полицейским разыскивать пропавшего из больницы четырнадцатилетнего подростка.

Директор жестом указал ему на стул, закрыл дверь, а потом сел сам.

— Почему я не могу войти в свой номер? — спросил Юлиан, так же, как и директор, не утруждая себя лю­безностью.

Директор отеля надолго задумался, стоит ли ему во­обще снисходить до ответа. Но потом он слегка скривил губы, что, видимо, следовало принять за улыбку.

— Туда нет допуска.

— Нет допуска?

— Допуска полиции. В последнюю ночь в номер про­никли воры. Полиция попросила меня больше пока этот номер не сдавать — что, впрочем, было бы и невозможно. Воры натворили там много безобразий. Прихожую при­дется заново восстанавливать.

— Но тогда вы должны дать мне другой номер, — сказал Юлиан. — Ведь мой отец заплатил вперед, не так ли?

— Твоего отца, юноша, — подчеркнуто ответил дирек­тор, — к сожалению, здесь больше нет. Я не обязан еще раз объяснять тебе все привходящие обстоятельства, но надеюсь, что ты и так понимаешь, что мы больше не можем принимать тебя в нашем отеле.

— Иными словами, вы меня выгоняете. Почему?

— Разумеется, неиспользованная плата будет возвра­щена адвокату твоего отца, — невозмутимо продолжал ди­ректор. — А по поводу твоего вопроса могу только сказать: мы не можем принимать у себя таких клиентов.

— Вы хотите сказать, постояльца, которого разыскивает полиция? — Резкий тон Юлиана отскакивал от директора как от стенки горох, не оказывая на него никакого действия.

Тот невозмутимо кивнул:

— К тому же еще взлом, и потом журналисты... все это вредит нашей репутации. Мне очень жаль.

— Я могу хотя бы забрать свои вещи? — спросил Юлиан.

— Вообще-то нет, — ответил директор. — Они там, в со­седней комнате, но полиция...

Юлиан вздохнул:

— Я понимаю.

— С другой стороны, я вижу, что ты не можешь разгуливать дальше в своих лохмотьях, — неожиданно ска­зал директор. — Я думаю, ничего страшного не случится, если я разрешу тебе сменить рубашку и брюки.

Наверное, в нем еще осталось что-то человеческое, подумал Юлиан. Он вышел в соседнюю комнату и дей­ствительно нашел там свои вещи и вещи отца аккуратно уложенными в чемодан. Но перед тем, как раскрыть чемодан, Юлиан украдкой выглянул в кабинет.

Директор разговаривал по телефону. И хотя он ста­рался говорить как можно тише, Юлиан все услышал.

— Да, несколько минут назад... Прямо сейчас? Здесь, у меня. Он переодевается. Я думаю, да, но поторопитесь. Хорошо, значит, через десять минут.

Юлиан быстро отступил от двери, чтобы не попасться директору на глаза. Итак, через десять минут здесь будет полиция.

Юлиан не стал впадать в панику. В сущности, ему нечего бояться. Его нельзя ни обвинить, ни заподозрить в причастности к исчезновению Рогера или к бегству отца. Но полиция лишит его свободы передвижения, а для того, что он задумал, свобода передвижения являлась необходимым условием.

Он переоделся и, возвращаясь в кабинет директора, постарался придать лицу самое безучастное выражение.

— Думаю, я еще приду, — сказал он. — Было очень лю­безно с вашей стороны допустить меня к вещам. Большое спасибо.

— И куда же ты пойдешь? — спросил директор.

Юлиан пожал плечами:

— Найду что-нибудь подходящее.

— Подожди, — окликнул директор, не торопясь под­нялся из-за стола и так же не торопясь направился к нему. Каждое его движение служило единственной цели — протянуть время. Он был замечательным притворщиком. Озабоченный тон в его голосе наверняка подействовал бы на Юлиана убедительно, если бы он не знал, что тот замышляет на самом деле. — Куда же ты теперь пойдешь? Ведь уже поздно. Не можешь же ты ночью отправиться куда глаза глядят.

— Но оставаться здесь я тоже не могу. Вы же сами сказали...

— Я помню, что я сказал, — перебил его директор. — Но не зверь же я, в конце концов. Раз ты не знаешь, куда идти, мы подыщем для тебя местечко, хотя бы на эту ночь.

Юлиан живо мог себе представить, как выглядит это местечко. И все же он сделал вид, что раздумывает над этим предложением.

— Почему бы тебе не подождать в ресторане за ста­канчиком колы, пока я позвоню кое-кому из моих друзей и все для тебя организую? —продолжал директор. Он был действительно превосходный притворщик.

— Это очень мило с вашей стороны.

Секунду Юлиан размышлял, не убежать ли, но тут же отказался от этой мысли. Он не сомневался, что его очень быстро поймают.

Директор проводил Юлиана из кабинета. Молодой служащий ждал в коридоре.

— Позаботьтесь о нашем друге, — распорядился дирек­тор. — Да смотрите за ним как следует, понятно?

— Само собой.

Юлиан искал в улыбке молодого служащего хоть какой-то след предательства или лжи, но было очевидно, тот действительно не знал, что происходит на самом деле.

— Ну как, обошлось? — спросил молодой человек.

— Конечно. Ведь я ничего такого не сделал.

Когда они шли в ресторан, Юлиан тревожно глянул сквозь входную стеклянную дверь. На подъездной дороге появилась пара горящих фар, но нельзя было определить, полицейская это машина или нет.

Его сопровождающий тихонько засмеялся:

— А что с ним было, когда он увидел номер!

— После взломщиков?

— Это были какие-то ненормальные взломщики. Не знаю, что они искали, но комната имела вид, как после бомбежки. Должно быть, вместо лома они использовали огнемет.

— Что-что? — вздрогнул Юлиан.

— Там горело. Пожарник сказал, что огонь чудом не перекинулся на соседние номера.

Машина остановилась у входа, и из нее вышли два человека в серых плащах. Юлиан сел за столик так, чтобы видеть вестибюль. Оба полицейских уверенно на­правились к кабинету директора.

— По твою душу? — спросил молодой человек, заметив взгляд Юлиана.

— Вы сказали, что тоже для меня что-нибудь сделаете, — напомнил Юлиан, не отвечая на вопрос.

— Быстро же ты взыскиваешь свои долги, — вздохнул служащий.

Юлиан хотел ответить, но тот остановил его жестом:

— Ладно-ладно. Дверь позади, рядом с кухней, видишь? За ней коридор. В конце снова дверь, она ведет к стоянке. Следи, чтобы охранник на стоянке тебя не видел. — Он быстро улыбнулся. — Если спросят, где ты, скажу, что в туалете.

— У вас не будет неприятностей?

— А я что, виноват, если ты меня обманул?

— Теперь я у вас в долгу, — сказал Юлиан, вставая.

— Сочтемся. А теперь беги, пока я не передумал.

Путь, указанный молодым человеком, действительно вывел Юлиана на стоянку машин. Пригибаясь, он про­бежал между автомобилями к стене, окружавшей стоянку с трех сторон. Выйти через ворота мимо сторожа он не отважился. Добравшись до стены, он затаился в тени.

Дверь, из которой он вышел, распахнулась — и оттуда выкатились два низеньких лохматых тролля.

Юлиан чуть не вскрикнул. Оба тролля заковыляли вдоль стоянки. На них были серые плащи, те самые, что Юлиан видел пять минут назад, но для троллей они были слишком длинны. Когда Юлиан понял, что это полицейские, ему сделалось дурно. Он знал, что эти мохнатые ночные твари способны принимать человечес­кий облик, но ведь в этих полицейских не было ничего от той клокочущей ненависти ко всему живому, которая сквозила в Кожаном и его сообщниках даже сквозь их человеческие маски!

Тролли неловко спотыкались между припаркованных машин. Один из них запутался в своих слишком длинных брюках и упал. Брызжа от злости слюной, он с трудом поднялся и освободился от своей одежды самым быстрым способом: просто оборвал ее с себя, как бумагу, не снимая.

У Юлиана мороз пошел по коже, когда он увидел это. Было самое время смываться отсюда. Он перемахнул через метровую стену и очутился на откосе, поросшем травой и кустарником.

Откос спускался к дороге, заканчиваясь живой изго­родью. Юлиан обернулся назад.

Головы троллей торчали из-за стены. Глаза светились в темноте, как красные лампочки, а от плеча одного из них вилась вверх струйка дыма: там обугливался клочок его рубашки.

Эта картина навела Юлиана на одну мысль.

Еще сбегая по откосу, он заметил, что зеленые на­саждения продолжаются и по ту сторону дороги. Там между деревьями поблескивала вода.

Перебегая дорогу, он услышал визгливые крики: трол­ли заметили его и пустились в погоню. Но этого он и хотел.

Юлиан домчался до парка, оглянулся и сбавил темп, давая им приблизиться.

Добежав до берега пруда, он остановился.

Оба тролля ковыляли рядышком через дорогу. Юлиан раздумывал, как бы их разделить. С двумя будет трудно управиться, даже если его план сработает.

Вопрос решился сам собой: из-за поворота дороги выехала машина, и оба тролля оказались в луче фар. Один из них поскакал за Юлианом, а второй замер как пригвожденный.

Взвизгнули тормоза, послышался удар и звон разбитого стекла, а тролль взлетел вверх и исчез в темноте. Юлиан увидел побелевшее от страха лицо шофера, но ему некогда было следить, что будет дальше, потому что второй тролль уже подбегал к нему.

Юлиан показал троллю язык и вызывающе попрыгал на месте. Тролль взвизгнул от ярости и занес над ним свои когтистые лапы. В последний момент Юлиан от­скочил в сторону и подставил троллю подножку.

Тролль плюхнулся в воду в полуметре от берега и скрылся под водой. Когда он вынырнул, пар, шипя, поднимался от его шерсти, но вода не закипела, а сам тролль не растворился в дыму.

Отфыркиваясь, тролль выбрался на берег. Это не­вольное купание не причинило ему никакого вреда, только разозлило еще сильнее.

Юлиан пустился наутек. Грузовик с разбитой фарой и вмятиной на капоте все еще стоял на дороге. Шофер всматривался в темноту.

— Быстро заводите! — крикнул Юлиан, подбегая к машине. — Скорее, пока они не вернулись!

Шофер быстро отпер пассажирскую дверцу и помог Юлиану подняться. Но водительская дверца все еще оставалась нараспашку.

— Дверь, скорей!

Шофер обернулся и испуганно ахнул. Что-то черное, мохнатое, с огненными глазами неслось из темноты прямо на него.

Едва он успел захлопнуть дверцу, как что-то с размаху ударилось о нее снаружи.

— Едем! — крикнул Юлиан. — Скорее!

В окне появилась трехпалая лапа, а за ней черная морда с пылающими глазами. Шофер вскрикнул, запустил мотор и так нажал на газ, что машина рванула. Взгляд шофера беспокойно метался то в зеркало заднего вида, то на Юлиана.

— Милостивый Боже! — шептал он. — Что это такое было?

— Бешеные собаки, — на ходу сочинил Юлиан. — Две такие огромные, черные. Ни с того ни с сего напали на меня. Если бы не вы, они бы меня разорвали.

— А, я знаю этих тварей, — сказал шофер. — Они на все способны, такие чудища, их еще запрещено держать! — Он вдруг глубоко вздохнул и с облегчением произнес: — Ну, слава Богу. А то я уже боялся, что сбил ребенка!

— Скорее всего, вы спасли кому-то жизнь, — успокоил его Юлиан. — Эти псы — сущие дьяволы.

— Это питбули, они непредсказуемы, — сказал шофер. — И опасны, как ручные гранаты. Я остановлюсь у телефона и позвоню в полицию, чтобы они их пристрелили.

«Неплохая идея», — подумал Юлиан. Он, правда, со­мневался, что пуля может причинить троллю хоть какой-нибудь вред, но само представление о том, как полиция с сетями и оружием устроит охоту на собственного шефа, который превратился в тролля, позабавило его.

Но последнее соображение прямиком привело его к вопросу, каким образом оба полицейских внезапно пре­вратились в троллей. Он не находил этому объяснений. И чем дольше думал об этом, тем более нелогичным казался ему сам факт.

Шофер заметил телефонную будку и остановился.

— Я тоже выйду, — сказал Юлиан. — Отсюда я могу доехать на такси.

— А куда тебе? — спросил он. Юлиан назвал адрес варьете, и шофер сказал: — Для меня это не очень большой крюк. Я тебя подвезу.

Шофер захлопнул дверцу и направился к телефонной будке. Он снял трубку, но Юлиан видел, что монету он не опустил, а просто постоял десять секунд и потом вышел из будки, так и не позвонив. Он дважды обошел вокруг своей машины и тщательно осмотрел ее, потом снова сел в кабину.

— То, что я видел, была никакая не собака, — спокойно произнес он, закрывая за собой дверцу. — Так?

— Гм, — неопределенно хмыкнул Юлиан. — История... довольно сложная.

— Верю, — сказал шофер. — И думаю, что даже не захочу ее слушать. — Он завел мотор. — Я сейчас отвезу тебя туда, куда ты сказал, и после этого все забуду. А моему страховому агенту наплету чего-нибудь насчет аварии.

Юлиан с облегчением вздохнул. Шофер помог ему, и будет лучше всего не втягивать его в эту небезопасную историю.

Метров за двести до варьете Юлиан попросил оста­новить машину.

— Еще раз большое спасибо, — сказал он.

— Не стоит благодарности. — Шофер улыбнулся. — Это я должен тебя благодарить. Когда бы я еще смог увидеть лицом к лицу живого тролля?

Юлиан вышел из машины и отступил на шаг. Машина тронулась.

С крыши фургона на дорогу плюхнулось черное мох­натое существо.

Юлиан отпрянул, но не очень испугался. Он без усилий убежал бы от этой твари, но его страшило упорство, с каким тролль преследовал его.

Кожаный наверняка знал о его разговоре с Алисой. И о том, что Юлиану теперь известна тайна исчезнувшего осколка. И что в его власти разорвать этот заколдованный круг, в который попала ярмарочная площадь со всеми ее посетителями примерно сто лет назад, и таким образом истребить всех его подданных. И теперь Кожаный пойдет на все, чтобы уничтожить его раньше, чем он найдет недостающий осколок!

Юлиан мог бы просто убежать от этого низкорослого пугала, но он знал, что эти твари способны брать след, как собаки. А ему в ближайшие часы только этого не хватало! Надо было устранить тролля каким-то другим способом.

Юлиан пятился перед ним, а мысли неслись по бе­шеному кругу. Он знал, что эта улица метров через сто вливается в широкую торговую площадь. Несомненно, она и в это время суток все еще оживленна, тем более что сегодня конец рабочей недели. Он не думал, что тролль осмелится последовать за ним на освещенную площадь.

Юлиан побежал, на углу остановился, чтобы убедиться, что тролль все еще шлепает за ним. Главная задача состояла сейчас в том, чтобы увести тролля как можно дальше от варьете. Если здесь появится еще кто-нибудь из этих тварей, а то и сам Кожаный, им станет ясно как дважды два, что недостающий осколок находится в варьете, и тогда они заберут его сами.

Он выбежал на площадь и остановился перед осве­щенной витриной. Как и следовало ожидать, теплый вечер привлек много гуляющих. Из открытой двери пиц­церии доносились музыка и смех, а чуть подальше со­бралась группа мотоциклистов. Они болтали и громко смеялись. Прохожие старались обойти их стороной.

Юлиан снова оглянулся, но тролля нигде не увидел. Однако Юлиан чувствовал, что он скрывается где-то поблизости. И может быть, не один. Ведь они в состоянии в любой момент принять человеческий облик, в чем мальчик убедился на полицейских.

Юлиан подозрительно оглядел рокеров. Они вели себя раскованно, а мотоциклы у них были японские: современные модели из пластика и хромированного ме­талла, а вовсе не девяностолетние музейные экземпляры.

Витрина, у которой он остановился, принадлежала торговому комплексу, где под одной крышей были со­средоточены разные магазины, закусочные, кино, кафе и множество других заведений, сгруппированных вокруг мощеных внутренних двориков с экзотическими дере­вьями в кадках. Магазины были, конечно, уже закрыты, но все витрины ярко светились, а во внутренних двориках, где стояли столики и стулья, царило оживление. Там Юлиан, по крайней мере, мог чувствовать себя в без­опасности. Он открыл стеклянную дверь и вошел. Перед входом в кино толпились зрители в ожидании позднего сеанса, а из дверей дискотеки доносилась музыка. Эска­латор вел на галереи второго этажа, тоже ярко освещен­ного.

Юлиан взглянул на часы: до закрытия варьете оста­вался еще час, а на улице в темноте его поджидал тролль.

Он пересек внутренний дворик и поехал на эскалаторе вверх. На галерее второго этажа тоже светились витрины и было на удивление много посетителей, хотя магазины уже не работали. Только теперь Юлиан заметил, что посетители не двигались.

Это были куклы, и Юлиан вначале принял их за манекены, выставленные за пределы витрин, чтобы при­влекать покупателей. Но это оказались восковые фигуры.

Юлиан с бьющимся сердцем подошел ближе и узнал их. Они все были здесь: и король Синяя Борода, и Франкенштейн, и Дракула в черном плаще с красным подкладом, и палач с окровавленным топором, и Чингисхан, и мумия — все фигуры из палатки, в которую его заводил Рогер! Они стояли полукругом за красным шнуром, который охранял их от рук любопытных зрителей. Маленькая латунная табличка извещала, что эта коллек­ция восковых фигур взята из экспозиции «Кабинета ужасов».

Юлиан почувствовал, как волосы на его голове встали дыбом. Ведь это было невозможно! Кожаный на самом деле предпринял все, что было в его власти, чтобы поймать Юлиана!

Он сошел по эскалатору вниз и побежал через дворик. Некоторые посетители проводили его удивленными взгля­дами, он рванул стеклянную дверь — и чуть не налетел на фигуру в черной коже, небрежно опиравшуюся о старинный мотоцикл.

— Привет, Юлиан, — с ухмылкой сказал Кожаный. — Что, не ожидал?

— Что... тебе надо? — с трудом выдавил Юлиан.

— Зачем задавать глупые вопросы, — рассердился Ко­жаный. — Ты и сам знаешь! Что рассказали тебе Алиса и Рогер?

Юлиан отчаянно огляделся, ища, куда бежать. Назад нельзя, он не сомневался, что «коллекция из экспозиции «Кабинета ужасов» находится там вовсе не для того, чтобы радовать глаз посетителей торгового центра. По левую сторону все еще стояли рокеры, справа улица терялась в темноте. И там, как ему показалось, двигалось что-то мохнатое и низкорослое.

— Все, — с опозданием ответил он на вопрос Кожаного, повернулся налево и не спеша направился прочь. Ему в голову вдруг пришла отчаянная мысль. К его удивлению, Кожаный не стал его удерживать, а последовал за ним, толкая рядом свой мотоцикл.

— Все? Сомневаюсь, — насмешливо произнес Кожа­ный. — Наверное, они рассказали тебе, что все прекратится, если ты принесешь назад осколок. И теперь ты бежишь, чтобы взять его.

— Я понятия не имею, где он может быть, — сказал Юлиан, хотя внутренний голос подсказывал ему, что лучше было бы вообще не разговаривать с Кожаным.

— Еще бы. — Кожаный засмеялся. — Ты спрашивал меня, чего я от тебя хочу. Сейчас я тебе скажу. Я здесь для того, чтобы дать тебе последний шанс. Скажи мне, где осколок, и мы оставим тебя в покое. Навсегда. И твоего отца тоже.

Юлиан упорно молчал. Они уже почти дошли до группы рокеров, и те посмотрели в их сторону. Банки пива перестали ходить по кругу, любопытные взгляды скользнули по мотоциклу Кожаного. Это действительно были рокеры, длинноволосые парни в черных куртках и обтрепанных джинсовых жилетках. Тот тип парней, которых Юлиан всегда обходил стороной. Но сейчас они были для него, быть может, единственным спасением.

— Эй, орлы! — крикнул один из них. — Из какого музея сперли свой металлолом?

Грянул взрыв смеха. Кожаный не обратил на них внимания.

— Подумай, — серьезно сказал он Юлиану. — Все, что происходило до сих пор, было не более чем предосте­режение. Но мы можем и по-другому.

— Ну что ты! — громко сказал ему Юлиан. — Нет, я вовсе не считаю, что это японские мыльницы!

Рокер поперхнулся пивом, а Кожаный посмотрел на Юлиана с недоумением. Остальные рокеры разом смолкли.

— Взгляни-ка вон на тот красный «кавасаки», — про­должал Юлиан. — Почему ты говоришь, что это консервная банка? По-моему, смертельная машина!

— Что ты мелешь? —растерянно спросил Кожаный.

Банка пива звякнула об асфальт, и негодующий голос произнес:

— Эй, кореша! Погодите-ка!

Кожаный проигнорировал и эти слова, а Юлиан громко сказал:

— И за что ты так не любишь рокеров? Вид у них, конечно, странный, но я бы не стал называть их пьяными подонками.

Лицо Кожаного вдруг побледнело: он наконец понял, что затевает Юлиан. Но понял слишком поздно.

Один из рокеров преградил ему путь, а остальные сомкнули тесный круг.

— А ну повтори! Как ты сказал, приятель?

— Отвяжись, — холодно сказал Кожаный и попытался пройти, но рокер не уступил ему дорогу.

Кожаный схватил его руку и сжал ее. На лице рокера возникла гримаса боли. Юлиан слышал, как хрустнули косточки и с губ рокера сорвался хриплый крик.

Юлиан воспользовался неразберихой и выскользнул из окружения. Он наугад свернул в первую попавшуюся улочку и огляделся. Тролля видно не было, но появление Кожаного окончательно показало, что ни от троллей, ни от их предводителя ему не скрыться. Оставалось пола­гаться на одно-единственное свое преимущество перед этими остроухими ночными существами: на быстроту.

Он побежал, на ходу соображая, как ему лучше про­никнуть в варьете. Там был запасной выход, но со мно­жеством недостатков: к двери можно было пробраться только через стену, окружавшую двор; она отпиралась исключительно изнутри, и при этом в кабинете директора загорался красный свет и включался монитор, соединен­ный с видеокамерой над входом. И хотя Юлиану совсем не нравилась эта мысль, ему не оставалось другого пути, кроме прямого — через главный вход.

Юлиан обежал вокруг квартала, остановился и украдкой посмотрел по сторонам, прежде чем войти в варьете.

Портье в светло-серой униформе был немало удивлен, увидев Юлиана.

— Ты? —ахнул он и попытался улыбнуться, но у него ничего не получилось.

— Мне нужно срочно переговорить с директором, — сказал Юлиан, решительно проходя мимо портье. — Не беспокойтесь, я знаю дорогу.

— Да, но я не знаю... — начал портье, но Юлиан уже скрылся за занавесом и зашагал по коридору. Там он с облегчением вздохнул. Первое препятствие осталось по­зади — к сожалению, не самое трудное. Портье уже на­верняка схватился за телефон, чтобы предупредить ди­ректора. Начиная с этого момента каждая секунда была у него на счету.

Он дошел до двери с табличкой «Посторонним вход воспрещен», за которой находился проход к зрительному залу, открыл ее и скользнул в коридор. Кабинет директора размещался на противоположной стороне, и Юлиан ждал, что дверь кабинета распахнется и оттуда выйдет директор. Но этого не случилось.

За дверью звонил телефон — никто не снимал трубку. Директора, судя по всему, в кабинете не было. Это хорошо. Портье будет продолжать разыскивать его, и это даст Юлиану небольшой запас времени. Он порадо­вался, что несколько раз бывал здесь со своим отцом и все ему было знакомо.

Юлиан свернул налево, миновал туалеты и гардеробы и подошел к складу в конце коридора. Он молился, чтобы дверь оказалась незапертой и чтобы реквизиты отца были на месте. Если же вещи забрал адвокат или, чего доброго, полиция, тогда все пропало. Кожаный в скором времени обнаружит его здесь — а уж он не такой тупой, чтобы не понять, что Юлиан здесь разыскивал.

Молитва его была услышана. Дверь оказалась неза­пертой, а включив свет, он сразу увидел волшебный ящик своего отца и рядом зеркало, укрытое покрывалом.

Юлиан тщательно запер за собой дверь и направился к зеркалу. Сердце его колотилось, шаги становились все медленнее. Он не испытывал ничего похожего на удов­летворение от достижения цели. Слишком уж легко она ему далась. И самое трудное наверняка еще было впереди. Дело состояло не только в том, чтобы найти осколок. Его еще нужно было вынуть и потом доставить на яр­марочную площадь.

И еще была одна причина, заставляющая его медлить, но она стала ясна ему лишь тогда, когда он стянул с зеркала покрывало. Зеркало было все, чем обладал его отец. Это было создание всей его жизни, и Юлиан пришел сюда для того, чтобы разрушить его. Ведь после этого магическое зеркало станет самым обыкновенным. И вдруг Юлиан усомнился, вправе ли он делать это.

Но потом ему почудилось, что по зеркалу пробежал огонь, послышались крики и глухие раскаты грома. Юлиан задрожал всем телом. Он увидел горящих людей, охва­ченные огнем балаганы, пламя, падающее с неба, и черные осколки зеркала, которые обращали людей в троллей.

Это не должно больше повторяться, какую бы цену ни пришлось заплатить его отцу — или ему самому.

Он осторожно провел пальцами по стеклу и ощутил легкую неровность в том месте, где осколок магического зеркала был вмонтирован в стекло. Юлиан даже улыб­нулся. Тайник был гениальный. Кому бы могло прийти в голову искать осколок зеркала в зеркале? И к тому же этот осколок превращал обыкновенное зеркало в ма­гический прибор!

Юлиан поискал подходящий инструмент, нашел же­лезную пластину с острыми краями и опустился перед зеркалом на колени.

Ему удалось выломать сперва кусочек нормального зеркала рядом с магическим осколком, и теперь он мог подцепить этот осколок. Пальцы его вдруг задрожали, и ему пришлось выждать несколько секунд, пока дрожь прошла. Бесконечно осторожно он начал отделять осколок от подложки.

Он обливался потом. Несколько раз стекло угрожающе скрипело под нажимом, и он испуганно замирал. Иногда из коридора доносились голоса и шаги, а один раз кто-то даже подергал ручку запертой двери, но вот наконец серповидный осколок, целый и невредимый, оказался у него в руках.

То, что он держал на ладони, не было обыкновенным, нормальным стеклом. Юлиану казалось, что он физически ощущает груз невообразимой древности, о которой го­ворила Алиса. И он чувствовал силу могущества, которое сохраняла в себе даже маленькая частица магического зеркала. Он очень осторожно опустил осколок во внут­ренний карман куртки, снова завесил зеркало покрывалом и направился к двери. Выключил свет, прислушался к звукам снаружи и выскользнул в коридор.

В гардеробе горел свет, и, проходя мимо кабинета директора, он услышал взволнованные голоса. Видимо, предчувствия не обманули Юлиана, и самая трудная часть дела ему еще предстояла.

Но трудности его оказались связанными не с дирек­тором варьете и не с портье, которого он, к своему удивлению, не встретил на выходе. Трудности поджидали его на улице.

— Это была неплохая мысль, — сказал Кожаный. На лице его остались следы драки, и это могло бы заставить Юлиана позлорадствовать, если бы обстоятельства скла­дывались иначе. Теперь же это лишь испугало его. — Нет, правда, — продолжал Кожаный, — я уже, кажется, начинаю тебя уважать. Это огромное удовольствие — победить про­тивника, который умеет за себя постоять, понимаешь?

Юлиан молчал. Кожаный улыбался, и в голосе его слышались даже веселые нотки. Вдруг он резко протянул руку и раскрыл ладонь:

— Давай сюда!

Тон его был таким властным, что Юлиан почти авто­матически потянулся рукой к карману. Он не довел движения до конца, но глаза Кожаного победно сверкнули. Теперь уже не имело смысла притворяться.

— А если не дам? — дерзко спросил Юлиан.

Кожаный вздохнул:

— Не вынуждай меня делать тебе больно. До сих пор ты действовал отлично. Не подумай, я говорю это не для того, чтобы подольститься к тебе. Я серьезно. Ты вел себя храбро и не совершил ни одной глупости. И теперь не порти картины, чтобы мне не пришлось делать из тебя отбивную котлету.

Юлиан украдкой огляделся. На улице не было ни души, и за дверью варьете царила полная тишина. Это было почти абсурдно — еще несколько секунд тому назад он крался из здания, чтобы никто его не заметил, а теперь отдал бы все за то, чтобы хоть кого-нибудь встре­тить.

— Не надейся, — сказал Кожаный, — никто не придет тебе на помощь. — Он повторил свой требовательный жест. — Давай сюда!

Юлиан не шелохнулся, и Кожаный вздохнул, тряхнул головой и собрался сойти с мотоцикла. В эту секунду Юлиан изо всей силы пнул по бензобаку.

Кожаный попытался удержать машину, но Юлиан вторично пихнул ее ногой, так что Кожаный не только опрокинулся назад, но и застрял под мотоциклом. Тут же Юлиан перемахнул через него и помчался по улице. Все это не длилось и трех секунд, и Юлиан только потом по-настоящему осознал, что он сделал. Рассудок подсказывал ему, что его бегство совершенно бессмыс­ленно и никаких шансов убежать нет. Но он был не в состоянии слушать доводы своего рассудка. Позади ругался Кожаный, крича ему вдогонку, что шутить он больше не намерен. Юлиан не добежал даже до конца улицы, когда за его спиной взревел мотоцикл. Он знал, что от Кожаного не уйти, но для очистки совести сделал спурт, свернул направо и снова очутился на площади перед торговым центром.

Здесь ничего не изменилось. Витрины были по-преж­нему освещены, внутренний дворик полон народу, и даже банда рокеров толпилась на прежнем месте. Кожаный, взвизгнув шинами, вылетел из-за угла в двадцати метрах. Юлиан снова мобилизовал все силы и побежал прямиком к банде рокеров.

— Он снова здесь! — крикнул он. — Хватайте его!

Он надеялся, что его прием сработает еще раз.

Но рокеры не шелохнулись. Они стояли и смотрели в его направлении. Что-то здесь было не то.

Рокеры надели свои шлемы и опустили на лица щитки. Но ни пивных банок, ни дымящихся сигарет на сей раз не было, зато Юлиан заметил, что моторы заведены.

Он растерянно оглянулся. Кожаный, ухмыляясь, стоял в десяти метрах от него.

И вдруг Юлиан понял, в чем дело. Он понял это еще до того, как вновь обернулся к банде мотоциклистов и увидел зловещие красные зрачки за щитками их шлемов и тонкий дымок, курившийся вверх из-под мотоциклетных костюмов.

Это были уже не рокеры. Кожаный превратил их в троллей!

— Прекрати наконец, дурень! — сказал за его спиной Кожаный. — Ты уже и так доказал всему миру, что ты отчаянный парень.

Юлиан не смог бы ответить ему, даже если бы захотел. Вид рокеров парализовал его. Теперь они медленно дви­нулись к своим мотоциклам. Красный огонь за щитками загорелся интенсивнее. Отовсюду из их курток, рукавов и из-за поясов вились дымки, а у одного начал плавиться на голове пластмассовый шлем, пуская пузыри. В воздухе распространилась резкая вонь.

— Кончай! — сказал Кожаный. Голос его стал твер­дым. — Это твой последний шанс!

— Да, последний, — согласился Юлиан. И бросился бежать.

Кожаный ждал этого и, соскочив с седла, преградил Юлиану путь, но Юлиан, сделав два шага в его сторону, неожиданно ринулся вправо — к торговому центру! Двое-трое из рокерской банды прыгнули на мотоциклы, но Юлиан успел толкнуть стеклянную дверь во внутренний двор.

Позади взревели два или три мотора, блики от фар метнулись по стеклянной двери. Посетители торгового центра удивленно обернулись, кельнер в испуге уронил поднос, и осколки разлетелись во все стороны. Что-то в этой сцене показалось Юлиану существенным и очень важным, но додумать не было времени.

Сразу три рокера ринулись на своих мотоциклах к стеклянной двери. Они мчались, нагнувшись к рулю, — и вломились сквозь стекло, разбив дверь вдребезги! Один из них при этом отважном маневре упал, а двое других хладнокровно мчались дальше — прямо на Юлиана.

Удар пришелся Юлиану между лопаток и сбил его с ног. Падая, он увидел, как прямо на него несется тяжелое мотоциклетное колесо. Он инстинктивно закрыл лицо руками, хотя знал, насколько бессилен этот заслон против четырех центнеров стали и пластика.

Но тролль отвернул руль и проскочил в десяти сан­тиметрах от Юлиана. Машина рухнула и, рассыпая искры, по инерции заскользила прямо на группу посетителей, сидевших у входа в пиццерию. Те с криками вскочили, а мотоцикл пропахал между столиками широкую просеку. Тролль, подмятый под свою машину, не подавал признаков жизни. Из его кожаного комбинезона курился серый дым. Юлиан вскочил на ноги. Внутренний дворик пре­вратился в адский котел. Посетители и обслуживающий персонал с криками разбегались во все стороны, с галереи второго этажа выглядывали любопытные лица, чтобы узнать, что за шум внизу.

Рокеры и Кожаный в полном составе были уже во дворике. На Юлиана снова ринулся мотоцикл, и второй удар кулака пришелся по плечу. Он отпрянул, чтобы нарваться на кулак третьего тролля. У него пресеклось дыхание и перед глазами заплясали огненные вспышки. Он упал на колени, а поднимаясь, получил еще один удар ребром ладони по руке, отчего она сразу повисла плетью. Банда рокеров затеяла с ним злую, жестокую игру. Скорее всего, они могли бы покончить с ним с первого удара, но не хотели. Ему удалось увернуться от очередного нападения, но он был уже окружен. Трое мотоциклистов стали вокруг него на своих машинах, двое остальных развлекались тем, что гоняли по двору посетителей и официантов. Шестой все еще лежал без признаков жизни. Видимо, эти существа были не так уж и неуязвимы.

На Юлиана снова посыпались удары. Ни один из них не был настолько сильным, чтобы всерьез поранить его. Он беспомощно мотался внутри сужающегося круга. Потом Кожаный отставил свой мотоцикл и неторопливо направился к нему. Глаза его полыхали красным огнем. Кулаки вдруг покрылись черной шерстью, а средний и безымянный пальцы начали срастаться вместе.

Это зрелище наполнило Юлиана таким ужасом, что он ринулся бежать. Тролли, видимо, еще не наигрались с ним в свою мрачную игру и пропустили его, попутно нанеся ему хороший удар в бок, от которого у него все поплыло перед глазами.

— Эй, вы там! — крикнул кто-то с галереи второго этажа. — Что вы делаете? Сейчас же прекратите! Я вызову полицию!

Это заявление вызвало у рокеров лишь глумливый смех, но у Юлиана вдруг возникла отчаянная идея, и он побежал к эскалатору.

Один из рокеров помчался за ним и направил свою машину прямо на эскалатор. Мотор взревел, переднее колесо поднялось в воздух, и рокер, вскрикнув и отпустив руль, опрокинулся навзничь, а за ним — «хонда». У под­ножия эскалатора она накрыла своего седока.

Юлиан добежал до второго этажа. Здесь тоже ско­пилось много людей, которые выбежали на шум из кино и из дискотеки. Юлиан, не глядя, прорывался вперед, пока его не схватил какой-то тип, одетый в лохматую шкуру. Он схватил его одной рукой и замахнулся длинной кривой саблей.

Это был Чингисхан. То есть его кукла. Вернее, она уже перестала быть куклой. Восковые фигуры ожили!

Юлиан не особенно этому удивился. Он знал, что «коллекция из экспозиции» не случайно оказалась в торговом центре. Но откуда Кожаный мог заранее знать, что отчаянное бегство приведет Юлиана именно сюда? Неужели он мог заглядывать в будущее?

Юлиан пригнулся под кривой саблей, дернулся в сторону и тут же всем весом обрушился на восковую фигуру. Чингисхан зашатался. Юлиан протаранил его еще раз, и восковая фигура рухнула на пол. Правая рука, в которой был зажат меч, отломилась на локтевом сгибе и отлетела прочь. Какая-то женщина, увидев это, упала в обморок. Другие зрители отпрянули назад, не веря своим глазам.

Двое рокеров попытались повторить трюк своего не­задачливого товарища — и добились большего результата! Они выскочили один за другим на галерею второго этажа с фарами, включенными на дальний свет. Шлем одного из них совсем расплавился и стек воротником вокруг его черной остроухой головы. Язычки пламени змеились над кипящими остатками расплавленной пластмассы.

Вид их вызвал всеобщую панику. Несколько мужчин посмелее попытались, преградить рокерам путь, но оба тролля мчались напролом. Моторы их машин ревели на сумасшедших оборотах.

Юлиан понял: игра закончилась. Они переедут его, как кучу тряпья.

К нему двигалась восковая фигура двухметрового роста. Юлиан дождался, пока Франкенштейн подойдет поближе, потом пригнулся, поднырнул под его руками и дал ему пинка. Франкенштейн пошатнулся и налетел на одного из мотоциклистов.

Результатом был настоящий взрыв из пыли и воска, мотоцикл завилял, рухнул и ударился в перила. Тролль катапультировался из седла и с воплем исчез внизу.

Юлиан краешком глаза заметил какое-то движение. Топор палача с треском вонзился в пол в том месте, где только что находился Юлиан, и тут же кто-то схватил его за плечо и грубо развернул. Мальчик увидел лицо, сплошь обмотанное серыми бинтами. Второй мотоциклист в это время мчался прямо на него. Куртка его горела, и пламя подбиралось к седлу машины. Сейчас он взорвется, подумал Юлиан. Но мумия и палач крепко держали его с двух сторон, а мотоцикл с горящим троллем раз­гонялся в его сторону. Видимо, Кожаный уже отказался от мысли взять его живым. Для него важнее был осколок зеркала.

Смертельный страх придал Юлиану сил. В последний момент он вырвался из цепких рук мумии, мотоцикл промахнулся на миллиметр, задел мумию и с разгона влетел в стеклянную витрину. Там, сильно виляя, пронесся вглубь и, словно снаряд, воткнулся в зеркало на задней стене магазина дорогой одежды. У Юлиана осталось теперь всего три противника. Если не считать восковых фигур.

Лохмотья бинтов мумии захватило проносящимся мимо мотоциклом, бинты начали тлеть, голубое пламя побежало по ним, как по фитилю, вокруг ее плотно увитой фигуры.

Но у Юлиана не было времени порадоваться видом этого живого факела. Палач все еще удерживал его, а слева и справа уже поспешали Синяя Борода, Джек Потрошитель и Дракула.

Он очутился в ловушке. Вниз не было другого пути, кроме эскалатора — а по нему уже поднимался Кожаный в сопровождении оставшихся двух троллей. К несчастью, они шли пешком, так что не приходилось рассчитывать на то, что они сломают себе шею.

Юлиан поставил на карту все. Обеими руками он вцепился в топор палача, отчаянным рывком выдернул его и ударил хозяина обухом по голове. Череп проломился, и стала видна полость внутри восковой фигуры. Палач пошатнулся, наступил на горящие бинты мумии, и пламя тотчас перекинулось на полы его одежды. Юлиан замах­нулся трофейным топором на Джека Потрошителя, сразил его наповал и побежал к разбитой витрине. Битое стекло хрустело у него под ногами. Рядом с разбитым зеркалом он заметил дверь, но она оказалась запертой.

Юлиан в отчаянии взмахнул топором и обрушил его на дверь. Топор чуть не выбило у него из рук, под тонким слоем фурнитуры скрывалась массивная сталь. Магазин был ловушкой.

Юлиан обернулся и крепче сжал в руках свое оружие. Восковые фигуры угрожающе надвигались, но робели подойти вплотную.

Юлиан стоял у горящего мотоцикла и чувствовал кожей жар пламени. Для восковых фигур, одетых в столетние, пересохшие, как солома, тряпки, этот жар представлял смертельную опасность. Юлиан еще ближе придвинулся к горящим останкам машины. Осколки зер­кала и битые стекла заскрипели у него под ногами. Их было тысячи, всех размеров и форм... Осколки зеркала!

Юлиан оглянулся, ища глазами Кожаного и его трол­лей, и пришел к отчаянному решению. Раз уж осколок не достанется ему, пусть не достанется и им.

Он достал из кармана куртки осколок магического зеркала и опять ощутил, что держит в руках нечто живое, почти дышащее. Но у него не оставалось выбора. Через несколько секунд Кожаный будет здесь.

Он быстро присел и положил осколок среди других зеркальных осколков, затем отступил от горящего мото­цикла и остановился у двери. В этот момент в разбитой витрине появился Кожаный. Оба его подручных следовали за ним. Они уже полностью избавились от остатков одежды и окончательно стали троллями. Восковые фигуры почтительно посторонились, пропуская Повелителя трол­лей вперед. Он молча протянул руку.

Юлиан угрожающе занес топор. Кожаный только рас­смеялся:

— Оставь эти глупости. Ты был молодцом, но это все. И герой должен понимать, когда битва проиграна.

— Чего ты от меня хочешь? — спросил Юлиан.

В глазах Кожаного вспыхнула ярость:

— Перестань разыгрывать идиота! Ты прекрасно зна­ешь, чего я хочу!

— Нет, — возразил Юлиан. — Этого я не знаю.

Глаза Кожаного сузились.

— Осколок! Осколок зеркала, похищенный твоим отцом!

Юлиану стоило громадного усилия не посмотреть на пол.

— У меня его нет! Я понятия не имею, где он!

— Врешь! — крикнул Кожаный.

— Не вру. Я искал его, но там, где я думал, его не оказалось. Можешь меня обыскать, если не веришь.

— Да уж обыщу, не сомневайся, — буркнул Кожаный. Он схватил Юлиана обеими руками и крепко держал, а тролли быстро, но тщательно обыскивали его. Их рас­каленные лапы обжигали кожу, но он стиснул зубы и терпел, чтобы не доставить Кожаному радости своими жалобными воплями.

— И правда нет, — растерялся Кожаный. — Тогда почему ты убегал?

— Это самый глупый вопрос, какой я слышал за последний год, — ответил Юлиан.

К его удивлению, Кожаный даже засмеялся, но тут же снова посерьезнел:

— Он у тебя, я чувствую. Ты его спрятал!

Его башмаки с хрустом давили битое стекло, и Юлиан удивлялся, как он не догадается, где осколок.

— Если бы и спрятал, я бы тебе не сказал где.

Кожаный влепил ему звонкую затрещину.

— Скажешь. Куда ты денешься! — И сделал властный жест: — Уведите его!

Он не знал, как очутился здесь. Он только помнил, как Кожаный и его тролли стащили его вниз и швырнули на один из двух уцелевших мотоциклов. Потом целый час они мчались по городу, закладывая крутые виражи. Никаких правил дорожного движения для рокеров-троллей не существовало. Ниже ста километров в час скорость не опускалась, сзади однажды даже ревела полицейская сирена, но у патрульной машины не было никаких шансов догнать этих камикадзе.

В какой-то момент он потерял сознание и пришел в себя только после того, как они остановились. Его по­волокли вниз по лестнице в какой-то грязный подвал и бросили там на гнилой матрац, от которого тошнотворно воняло. Один из троллей дал ему пинка —просто так, из удовольствия.

Юлиан с трудом проморгался, сгоняя серую пелену с глаз. Видимо, здесь размещался штаб банды рокеров — на полу лежала дюжина матрацев, стояло несколько шат­ких стульев и опрокинутых ящиков взамен столов. В одном углу стоял шкаф с единственной дверцей, а с потолка свисала голая лампочка, питавшаяся от двух аккумуляторов. Узенькие оконца под потолком были зарешечены, но без стекол, поэтому на бетонном полу кое-где поблескивали лужицы. Видимо, дом был нежилой, под снос. Никто даже случайно не заглянет сюда и не поможет, обреченно подумал Юлиан. На сей раз дела его были действительно плохи.

Тролль размахнулся было для второго пинка, но Ко­жаный удержал его.

— Значит, говоришь, осколка у тебя больше нет, — продолжил он прерванный разговор. — И ты не знаешь, где он.

— Не знаю, — сказал Юлиан.

— Значит, ты подвергал себя такому риску неизвестно ради чего, — прорычал Кожаный и негодующе подался вперед.

— Какому еще риску? — спросил Юлиан. Разумнее всего было вообще не разговаривать с Кожаным, но на это у него не хватало силы воли.

— Что ты искал в варьете? — допрашивал Кожаный. — Ты ведь гонялся за зеркалом твоего старика, так? Эта старая сволочь спрятала осколок в своем зеркале!

— Да, — вздохнул Юлиан с прекрасно сыгранным со­крушением. — Я тоже так думал. Но его там не оказалось.

— Ты врешь! — Кожаный сжал кулаки, но не ударил.

— Но вы же меня обыскали! Можете обыскать еще раз!

— Он у тебя! — прошипел Кожаный. — Или, по крайней мере, ты знаешь, где он. — Он схватил Юлиана за шиворот и так швырнул затылком о стену, что у того из глаз посыпались искры. — Но я раскушу все твои уловки! Может быть, ты и оставил его там, зная, что мы тебя уже поджидаем.

— Ну, тогда иди и посмотри.

— Неплохая мысль! Так я и сделаю. — Кожаный под­нялся и приказал троллю: — Смотри за ним, пока мы не вернемся. Но не трогай его, понял? Он мне. еще понадобится. — И, обращаясь к Юлиану, добавил: — А тебе даю последний шанс. Если я вернусь с пустыми руками, разговор с тобой будет другой. Осколок не поможет ни твоему старику, ни твоей подружке, если сам ты лишишься жизни.

Юлиан молча смотрел, как рыжий парень повернулся и в сопровождении второго тролля вышел из подвала. Тот, который остался с ним, издал угрожающий рык и уселся рядом с Юлианом на голый бетонный пол.

Здесь было холодно. Юлиан кутался в куртку. Мысль вступить в единоборство с троллем он быстро отмел. Даже если бы он был одет в асбестовый костюм и вооружен автоматом, еще неизвестно, смог ли бы он справиться с созданием, в которое Кожаный превратил рокера.

Но выбираться отсюда как-то надо! До сих пор Ко­жаный ничего ему не сделал, но Юлиан ни секунды не сомневался, что разговор будет другой, когда он вернется, не найдя осколка. Ведь для Кожаного и троллей речь идет о выживании.

Юлиан задумчиво посмотрел на тролля и попробовал представить, что же творится у него в голове. И какое право он имеет уничтожать троллей вместе с их миром? — ведь именно это он замышлял. Конечно, это противные, мерзкие твари, способные только к ненависти и злу. Но так ли это на самом деле? Ведь если быть честным, тролли до сих пор никому не причинили вреда, не считая его самого. А ведь люди представляют для троллей, может быть, еще более противное зрелище? Юлиан до сих пор принимал как нечто само собой разумеющееся, что в этом поединке он олицетворяет собой силы добра, но так ли это на самом деле?

Он снова посмотрел на тролля и заставил себя улыб­нуться, хотя далеко не был уверен, что это существо способно различать выражения на его лице.

— Ты понимаешь, что я говорю? — спросил он.

Тролль зарычал. Может быть, это и был ответ? Ко­жаный говорил с ними, но это не значит, что они поймут и Юлиана.

— Ведь на самом деле ты не из его банды, верно? — продолжал Юлиан. — Ведь ты здешний, я прав? Твой дом здесь, твой и твоих товарищей.

Тролль внимательно смотрел на него огненными гла­зами. Юлиан пытался убедить себя, что это выражение в его взгляде означает интерес.

— Разве тебе не мешает то, что сделал из вас Майк? Ведь вы были здесь счастливы! А теперь четверо из твоих друзей погибли, и еще неизвестно, что будет с вами.

Тролль зашипел. Юлиан надеялся, что это реакция на его слова.

— Я могу вам помочь, — продолжал он. — Если ты от­пустишь меня, я позабочусь о том, чтобы ты снова стал человеком. — Он понятия не имел, сможет ли сделать это, но ему пришлось пойти на риск. — Ты сможешь снова жить здесь так, как раньше.

Тролль неотрывно смотрел на него. С губ сорвался незнакомый звук, что-то вроде стона, от которого Юлиан содрогнулся. Впервые он испытал к этому созданию что-то вроде сочувствия. Может быть, под черной шкурой этого злобного существа скрывается создание, способное страдать.

— Я не могу тебе обещать, что у меня получится, — произнес он из какой-то необъяснимой внутренней по­требности сказать этому существу правду. — Но я обещаю тебе, что постараюсь.

Внезапно тролль поднял голову и издал предостере­гающее шипение. На лестнице шевельнулась тень, и тролль тут же подскочил с пола.

В дверях возникла тоненькая фигурка в белом кру­жевном платье.

— Алиса! — воскликнул Юлиан. — Осторожно!

Но его предостережение было совершенно излишним. Алиса ни капли не испугалась, когда тролль ринулся на нее с поднятыми лапами. Она спокойно смотрела на­встречу бегущему лохматому чудищу. И тогда движения его замедлились, руки опустились, а рык стал обороня­ющимся, почти боязливым.

Алиса с улыбкой шагнула к троллю — и остроухое страшилище отступило!

— Иди с миром, друг мой, — сказала она.

Тролль, дрожа, остановился у стены, ища путь к отступлению.

Алиса дала ему дорогу, и тролль рванул мимо нее к лестнице. Девочка подошла к Юлиану, мимолетно обняла и тут же отстранилась. На ее лице появилось озабоченное выражение.

— Ты не поранился?

— Не сильно. Нам надо бежать отсюда.

— Да. Может прийти Майк, а я не уверена, что справ­люсь с ним.

— Как ты это сделала? — растерянно спросил Юлиан.

Алиса помотала головой:

— Сейчас есть дела поважнее. Ты нашел осколок?

— Да. Но... у меня его больше нет. — Он увидел ужас в глазах Алисы и быстро добавил: — Но и у Кожаного его нет. Я его спрятал.

— Но сам ты знаешь, где он?

— Я надеюсь, — пролепетал Юлиан и взглянул на часы. Было почти три часа ночи. Утром персонал магазина начнет устранять хаос в своем магазине, если уже не начал. И тогда осколок магического зеркала не найти.

Он в нескольких словах рассказал Алисе, что про­изошло и где осколок.

— Это действительно было очень неглупо с твоей стороны, — сказала она. — Но если они уберут осколки, придется месяца полтора обыскивать все городские свалки. Надо спешить.

— Но я понятия не имею, где мы сейчас находимся и где этот торговый центр.

Алиса вздохнула:

— Я отведу тебя туда. Но потом ты будешь предо­ставлен сам себе. Справишься?

— А разве у меня есть выбор? — спросил Юлиан.

Слова Алисы, а в особенности молчание между сло­вами, наполнили Юлиана тревогой, но он догадывался, что спрашивать об этом бессмысленно, все равно ответа не будет.

Они поднялись по лестнице и вышли в вестибюль дома, заваленный мусором и сломанной мебелью. Сквозь пролом двери с улицы падал бледный лунный свет, и Алиса быстро зашагала к выходу, но остановилась.

Во двор один за другим въезжали тяжелые мотоцик­лы — восемь, десять, дюжина. Остаток банды рокеров возвращался в свое логово, и Юлиан мог себе представить, что они сделают с ним и с Алисой, если только захватят их здесь.

— Проклятье! — выругался он. — Что же делать?

Алиса напряженно думала, а первый мотоцикл между тем уже заглох.

— Идем! — позвала Алиса, ловко перелезла через за­валы мусора, и когда Юлиан пробрался за ней, он увидел ее цель. Это был сломанный шкаф, криво прислоненный к стене. Вернее, дверца этого шкафа с зеркалом в рост человека.

— Ты... можешь уйти через любое зеркало? — робко спросил Юлиан. Почему-то эта мысль наполняла его глухим страхом.

— Не всегда, — ответила Алиса немного нервно. — Не отставай от меня, Юлиан. Что бы ты ни увидел и что бы ни случилось.

— Я знаю, — сказал Юлиан и вымученно улыбнулся. — Это я уже знаю.

Алиса ответила на его улыбку, взяла его за руку и ступила в зеркало.

Как и в прошлый раз, когда он шел этим зловещим путем, он не почувствовал никакого сопротивления — просто мир вокруг него погас, уступив место Тьме и Молчанию, которые не имели ни верха, ни низа, ни измерения вперед или назад. Юлиан чувствовал опору под ногами, но не видел ничего, кроме собственного тела и Алисы, которая быстрыми шагами шла впереди, то и дело тревожно оглядываясь.

— Где это мы? — спросил он и не услышал своих слов, как будто у звуков здесь было так же мало прав на существование, как и у света и тепла.

Но все-таки Алиса повернулась и шепнула:

— Тихо!

Юлиан только потом сообразил, что на самом деле он не слышал само слово, но каким-то образом почув­ствовал его.

Уже не впервые он вступал в зазеркальный мир, и хотя всякий раз это было по-разному, одно оставалось неизменным: он не мог сказать, сколько прошло времени. Время теряло здесь всякое значение, его здесь просто больше не было!

Но вот впереди возникла светящаяся точка и стала постепенно превращаться в наполненный светом прямо­угольник.

И еще Юлиан отчетливо ощутил присутствие под­стерегающей их опасности.

Алиса снова обернулась и бросила на него почти умоляющий взгляд. Юлиан понял ее немое послание и сжал губы, чтобы не издать ни звука. Однако в душе он обмирал от страха, шагая в бесконечную даль к све­тящемуся прямоугольнику.

Последние метры Алиса бежала бегом. Юлиан едва поспевал за ней, споткнулся обо что-то, чуть не упал и наконец вслепую вбежал в заполненный светом прямо­угольник — и очутился в крошечной каморке.

Рядом с дверью громоздилась пирамида из коробок разной величины, а у стены стояло большое зеркало в хромированной оправе, какие бывают в магазинах и мод­ных салонах. Алисы здесь не было.

Он громко окликнул ее. По зеркалу стали метаться серые и черные вуали, и вскоре из этого вихря возникла Алиса.

Юлиан испугался, увидев ее. Лицо ее было бледно, она казалась смертельно усталой и пошатывалась от слабости. Но девочка подняла руку и помахала ему, хотя это движение стоило ей последней капли сил.

— Алиса! Что с тобой? — воскликнул он и шагнул было к зеркалу, но Алиса отрицательно помотала головой.

— Не беспокойся обо мне! — крикнула она. — Со мной ничего не будет. Иди и возьми осколок, пока сюда не явился Майк!

Ее образ начал тускнеть. Юлиан все же подошел к зеркалу и протянул к ней руки, но было уже поздно. Пальцы его наткнулись на твердое стекло, девочка исчезла, а с ней и черные вуали. И зеркало стало обычным зеркалом, в котором он увидел собственное отражение.

Он шагнул к двери, открыл ее и выглянул во внут­ренний дворик торгового центра. Людей здесь собралось еще больше, чем было вечером. К посетителям и персоналу добавилось еще множество полицейских и пожарных. И конечно же толпа зевак, которые пришли просто поглазеть. Это скопление народа имело свои положительные сто­роны: Юлиан мог выйти из своего укрытия и незаме­ченным подняться наверх.

Когда он шел к эскалатору, двое пожарных оттаскивали в сторону мотоцикл, искореженный до неузнаваемости.

...Они и не могли выжить! По этой штуке будто паровой каток проехал! — говорил один из них.

— Но не нашли раненых. Ни одного. Может быть, сообщники успели их забрать?

— У всех на глазах? И чтобы никто этого не заметил?

Юлиан шел дальше. Эскалатор представлял собой некоторую опасность: на нем Юлиан становился виден со всех сторон. И очень могло быть, что кто-нибудь его узнает.

На всякий случай он снял куртку, скомкал ее и зажал под мышкой.

Наверху дела обстояли гораздо хуже, чем внизу. Здесь образовалась настоящая давка. Юлиан поднялся на цыпочки, чтобы заглянуть в бутик, но ничего не увидел и начал пробиваться сквозь толпу.

Обрывки разговоров доносились до него и здесь и были еще выразительнее.

— Не знаю, как и сказать вам, господин комиссар! Это были обезьяны. Громадные черные обезьяны с ост­рыми ушами!

— Которые ездили на мотоциклах? Подумайте, что вы несете!

— Может быть, они дрессированные. Я сам вначале не поверил, но моя жена тоже видела. Спросите ее!

Юлиан с трудом подавил улыбку. Он мог себе пред­ставить, что напечатают завтра в утренних газетах. Но лучше уж это, чем правду, хотя так и так никто не поверит.

— Массовая истерия, если вы хотите знать, — сказал кто-то. — Один выкрикнул, а теперь две сотни ротозеев повторяют на все лады.

Юлиан пробрался к магазину. Крошечный магазинчик был полон народа. Разбитый мотоцикл уже убрали, но пожарные, полиция и служащие магазина были начеку, чтобы никто ничего не взял, а зеваки продолжали сновать туда и сюда, умножая всеобщую сутолоку. Юлиан увидел, как женщина лет сорока — судя по всему, среднего до­статка — вытянула из осколков разбитой витрины шел­ковый шарф и сунула себе в сумочку.

И это навело его на одну мысль.

Он шагнул сквозь разбитую витрину, огляделся и выделил из толпы мужчину с небритыми щеками и с таким несчастным выражением лица, что это мог быть только владелец разгромленного бутика.

— Прошу прощения, это ваш магазин? — спросил Юлиан.

— Да. Иди, мальчик, мне не до тебя.

— Я понимаю. Но там... я видел, как эта женщина сунула себе в сумочку шарфик. Я думал, вам это будет интересно.

Расчеты его оправдались. Хотя стоимость шарфика по сравнению с остальным ущербом была смехотворно мала, хозяин с негодованием бросился к женщине, вырвал у нее из рук сумочку и извлек оттуда свою собственность. Тут же разгорелся ожесточенный спор, набиравший силу и привлекший к себе всеобщее внимание.

Юлиан только этого и ждал. Он пробежал до разбитого зеркала и с облегчением вздохнул: осколки еще не убрали. И он сразу обнаружил магический обломок, поднял его и сунул под рубашку. Но, уже убегая, он столкнулся с одним из журналистов, подстерегавших его недавно в отеле.

— Эй, малыш! — окликнул его репортер. — Что ты здесь делаешь в такое время, да еще... — Он запнулся, глаза его сузились. — Погоди-ка, погоди-ка. А ведь ты сын этого фокусника, верно?

— Я не понимаю, чего вы от меня хотите, — соврал Юлиан. — Моему отцу принадлежит этот магазин.

— Интересно, — сказал репортер, и не успел Юлиан оглянуться, как его ослепила фотовспышка. Некоторые зеваки обернулись к нему, и тут случилось то, чего Юлиан боялся.

— Да это же он! Ну конечно, я узнал его! Тот самый мальчик, за которым гнались рокеры!

Воцарилась мертвая тишина, Юлиан медленно пятился назад, пока не наткнулся спиной на дверь, у которой уже однажды закончилось его бегство.

— А вы уверены? — спросил свидетеля полицейский.

— Абсолютно! На нем была голубая ветровка. Вон она у него под мышкой!

Мысли Юлиана беспорядочно заметались. Убегать на глазах множества людей не имело смысла. Но если его сейчас задержат здесь надолго, все пропало. Уже все пропало, потому что в этот момент толпа расступилась, и в проходе показался седоволосый мужчина в плаще с подпалинами.

То был старший из двух полицейских. Он хромал, а лицо и руки были усеяны царапинами. Но он снова принял свой человеческий облик и теперь не спеша приближался к Юлиану, а в глазах вспыхивали злые красные искры.

— Господин комиссар! — обратился к нему постовой полицейский. — Этот мальчик...

— Я в курсе, — перебил его сыщик. — Молодцы, хорошо сработали. Я обязательно упомяну вас в своем рапорте. А мальчика я возьму на себя. Продолжайте!

Он подошел к Юлиану и положил руку ему на плечо.

— Ну, друг мой? — Красный огонь в глубине глаз выдавал лживость его улыбки. — Ты вел себя по-настоя­щему храбро. Твой отец мог бы тобой гордиться. Но теперь все, конец.

Хватка его становилась все крепче.

— По-моему, у тебя есть кое-что, принадлежащее нам, —сказал он и протянул свободную руку. Улыбка его перешла в гримасу.

Глубокое отчаяние охватило Юлиана. Все его надежды рухнули.

— Давай сюда! — потребовал полицейский-тролль.

Юлиан подчинился. С тихим вздохом он достал ос­колок из-под рубашки. Красные глаза тролля жадно вспых­нули. Рука задрожала, и он едва удержался, чтобы не вырвать осколок у Юлиана из рук. Это промедление и подтолкнуло Юлиана на отчаянный шаг.

Он замахнулся осколком, как ножом, и полоснул полицейского по руке.

Комиссар вскрикнул. Один из полицейских бросился к Юлиану — и тут же в ужасе отпрянул.

С комиссаром происходили какие-то жуткие превра­щения. Рана на его руке перестала кровить и срослась почти с такой же быстротой, как и возникла. Рука начала дрожать и на какое-то время превратилась в ком горячего воска, который начал плавиться и формироваться заново. Только теперь из него образовалась не человеческая рука, а трехпалая когтистая лапа, покрытая черной шерстью.

Перемены продолжались на глазах у всех. Под по­трепанным плащом закипело и забродило. Рука, сжи­мавшая плечо Юлиана, раскалилась, а фигура полицей­ского начала уменьшаться, становясь при этом шире и массивнее.

Всего через несколько секунд после прикосновения магического зеркального осколка перед Юлианом стоял слюнявый тролль с красными глазами.

Его рука обожгла плечо Юлиана, он, вскрикнув, скинул ее, отскочил назад, и это явилось сигналом для новой паники. Мгновенно начался кромешный ад. Все бежали, кричали, падали, и Юлиан сам потом не мог вспомнить, как его вынесло из магазина и потащило вниз по эска­латору. Опомнившись, он стоял уже на улице.

Хаос переместился из торгового центра на площадь. Какой-то полицейский додумался на всякий случай вклю­чить сирену и синие огни своей патрульной машины. Этому примеру последовали его коллеги, а потом и команды пожарных машин, которые стояли перед торговым центром, заблокировав улицу. В ближайшие ми­нуты Юлиан мог не опасаться, что привлечет к себе чье-нибудь внимание. Он снова опустил осколок зеркала в карман куртки и зашагал вниз по улице, чтобы поймать такси.

И опять все было так же, как тогда в отеле и в городском архиве: они вышли из квартиры и свернули в коридоре налево, а коридор все тянулся и тянулся без конца. Каждый шаг уводил их все дальше в прошлое, пока они не вышли на ярмарочную площадь четвертого августа 1908 года.

Небо висело низко над головой, было холодно, в воздухе пахло дождем. И он подумал, каково это будет — всегда видеть только это небо, ощущать только этот холод, вдыхать запах дождя и никогда больше не видеть солнца.

Рогер заметил его взгляд, но истолковал его непра­вильно.

— Не беспокойся. Еще не скоро. У нас еще много времени.

— Много времени? Что ты понимаешь под этим? — с горечью спросил Юлиан. — Четыре часа? Пять?

— Чуть больше четырех, — признался Рогер.

— Это и есть твой рай? Четыре часа до светопрестав­ления? И так каждую ночь?

— Мы вне опасности, — сказал Рогер. И добавил с легким укором: — Мне не так уж часто приходится выходить в этот хаос, чтобы не дать какому-нибудь идиоту забраться в самое пекло.

Юлиан не обратил внимания на этот укор.

— Четыре часа, — пробормотал он. — Тогда они сейчас, должно быть...

— ...где-то у палатки ясновидящей, — сказал Рогер. — Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Мы пробовали и это, поверь мне. Но прошлого не изменишь.

— Откуда ты знаешь? — спросил Юлиан.

— Мы уже пробовали, — терпеливо вздохнул Рогер. — Неужели ты думаешь, что мы могли спокойно взирать на весь этот ужас? Мы пытались много раз. Некоторые из наших погибли при этом. И никто ничего не смог, понимаешь? Время защищает себя. Если ты попытаешься сделать это, что-нибудь случится.

Юлиан молча кивнул. Он хорошо помнил слова Гор­дона в вагончике. Но только теперь понял их значение.

— И это даже хорошо, — продолжал Рогер.

— Почему же?

— Если бы можно было произвольно вмешиваться в ход времени, это означало бы конец мира.

— Можно было бы предотвратить много бед, — с со­мнением размышлял Юлиан. — Остановить войны, предо­стеречь людей от катастроф...

— И учинить таким образом невообразимый хаос, — перебил Рогер и улыбнулся. — Давай разберем один при­мер: ты отправляешься в прошлое и предостерегаешь людей. Скажем, ты предупреждаешь их об извержении вулкана, во время которого должны погибнуть десять тысяч человек.

— Как же можно против этого возразить? — спросил Юлиан.

— Дай мне договорить. Скажем, мы тебе поверили и перебрались в безопасное место. Никто не погиб. Ката­строфа не состоялась, значит, ты никогда не узнаешь о ней, потому что эти десять тысяч людей не погибли. И поэтому у тебя не окажется никаких причин отправляться в прошлое, чтобы предостеречь этих людей. Юлиан начал понимать.

— Но ведь я... изменил прошлое, Рогер! — сказал он. — Ты только подумай! Я побежал к будке этого старика и задержал там Гордона и отца, хоть и ненадолго! Я сломал Гордону колено! Должно быть, ты ошибаешься! Прошлое можно изменить! Я сам сделал это!

— Нет, — серьезно сказал Рогер. — Ты этого не сделал.

Юлиан остановился и с удивлением посмотрел на него.

— Я тоже сперва так думал, Юлиан, — тихо продолжал Рогер. — Но ты не изменил прошлое. Ты его создал. Ответь мне на один вопрос. Ты сказал, что ты сломал колено Гордону, так?

Юлиан кивнул.

— А как давно он хромал? — спросил Рогер.

— Сколько я его знаю, — ответил Юлиан.

— Значит, не со времени твоего путешествия в про­шлое?

— Нет, — ответил Юлиан. — Ведь я его с тех пор и не... — Голос его пресекся. Он в ужасе посмотрел на Рогера.

Ты побывал в прошлом, Юлиан, вовсе не для того, чтобы изменить его. Ты его создал! Ты сделал возможными некоторые вещи.

— Ты... хочешь сказать, что все произошло только потому, что вмешался я? — ошеломленно спросил Юлиан.

— Ты сам это сказал. Гордон никогда не рассказывал тебе, отчего он хромает, но колено у него было повреждено и до тебя. С тех пор, как ты с ним боролся.

Юлиан испытующе взглянул на Рогера. Итак, Рогер знал это с самого начала, но не мог объяснить, потому что тогда Юлиан не сумел бы его понять.

— Значит, во всем виноват я, получается так? — про­шептал он, ища глаза Рогера, но тот, похоже, не мог выдержать его взгляда и смотрел мимо. Юлиан дрожащим голосом продолжал: — Если бы я не вмешался, ничего бы этого не случилось, так? Мой отец и Гордон украли бы зеркало и спокойно скрылись, а на следующий день старик отдал бы им деньги, из-за которых они его шан­тажировали. И ничего бы не произошло. Но вмешался я, они задержались и... и, когда я боролся с Гордоном, упала свеча, от которой начался пожар. — Он устало замолк и подождал. Но Рогер не произнес ни слова. — Тогда во всем виноват я. Без меня бы ничего не случилось. Зеркало не разбилось бы, и...

— ...никогда бы не разразилась магическая буря, — до­сказал за него Рогер.

— Значит, я во всем виноват!— Из груди Юлиана вырвался сухой всхлип. И тогда Рогер все же повернулся к нему:

— Нет, Юлиан. Ты это сделал, но это не значит, что ты виноват. Случилось то, что должно было случиться. С таким же успехом можно было во всем обвинить меня, ведь это я втянул тебя во всю эту историю. Или Алису — за то, что она спасла тебе жизнь. Или даже твою мать, за то, что она родила тебя на свет! Но все мы были только инструментами судьбы.

Юлиан в отчаянии сжал кулаки.

— Тогда бессмысленно все, что было, и все, что будет. Для чего тогда мы вообще существуем, Рогер? Зачем мы живем? Чтобы передвигаться, как фигуры на шах­матной доске, которые даже не замечают, что их двигают?

— Еще спроси меня, есть ли Бог и для чего он нас создал! — с раздражением ответил Рогер. — Я понимаю, что тебе больно и что ты зол на весь мир, но ты путаешь некоторые вещи! Мы ведем речь лишь о логической про­блеме, и ни о чем другом. Мы говорим единственно о том факте, что нельзя изменить того, что уже произошло!

— Но я это уже сделал! — Юлиан от волнения начал дрожать всем телом. — Называй это как хочешь, но это моя вина, а не отца или Гордона или кого-нибудь еще! Я один отвечаю за все, и я постараюсь это исправить, хотя еще не знаю как!

И Юлиан повернулся и зашагал прочь, быстро зате­рявшись в ярмарочной толпе!

Он опомнился, когда кто-то коснулся его плеча. Это была Алиса, и Юлиан ничуть не удивился ее появлению.

— Пора, — сказал он.

Алиса кивнула и быстро отдернула руку. Уже не в первый раз Юлиан замечал, что она боится прикосновений.

— Тебя послал Рогер?

— Да, — ответила Алиса. — Он решил, что будет лучше, если я тебя догоню.

Оказалось, что он, сам того не заметив, дошел до колеса обозрения и очутился на темной стороне этого сооружения.

Он глянул вверх, но врата ада еще не раскрылись, чтобы извергнуть на землю огонь.

Алиса молча повернулась, и Юлиан так же молча последовал за ней. Он сомневался, что сможет теперь когда-нибудь улыбаться и радоваться.

До зеркального кабинета они дошли молча. В поме­щении царила темнота. Юлиан ждал, что Алиса включит прожекторы, которые превратят стекла в зеркала. Но вместо щелчка выключателя услышал чирканье спички. Загорелась керосиновая лампа. Только теперь он сооб­разил, что очутился во времени, когда такие предметы, как выключатель, еще не вошли в обиход.

Алиса держала лампу так, чтобы свет не слепил его, и сама в этом мягком свете казалась еще прекраснее и нежнее, чем прежде. Свет превращал стекла в полупро­зрачные зеркала, но за ними, казалось, было совсем не то, чего хотел бы Юлиан...

— Что там? —спросил он.

— Место, о котором тебе рассказывал Рогер. — Алиса печально улыбнулась. — Где ты можешь стать всем, чем захочешь.

— А если я уже есть то, что хочу? — неуверенно спросил он. Ему совершенно расхотелось идти туда. Впро­чем, и никогда не хотелось.

— Ты будешь там счастлив, правда.

Но если это так, почему в глазах Алисы вдруг за­блестели слезы? Он подошел к ней, чтобы обнять ее и успокоить, но она и на сей раз уклонилась от его при­косновения.

И тогда он наконец понял.

— А ты не там! — не спросил, а скорее ответил Юлиан. — Мы никогда больше не увидимся!

Алиса улыбнулась сквозь слезы:

— Увидимся. Будем видеться сколько захочешь. А теперь идем. Скоро придут остальные, а я хочу спокойно показать тебе все.

— А Рогер не пойдет с нами?

— Он уже там. Он ждет нас.

Она шагнула к зеркалу-стеклу и поманила за собой Юлиана.

На сей раз он тоже ничего не почувствовал, но это было иначе, чем раньше, когда ему приходилось идти сквозь зеркало. Это не длилось так долго, и не было видений огня или каких-нибудь пожирающих существ, Юлиан просто прошел сквозь стекло, будто его вообще не было, и очутился на другой стороне.

Но нет, это было не совсем так! Юлиан понял, что он вышел на ту же сторону. Он очутился перед той же дверью, и в окружающей обстановке не изменилось ничего.

Алиса потушила лампу и вывела Юлиана наружу.

Перед ними простиралась покинутая, затихшая яр­марочная площадь. Лишь кое-где светился одинокий ого­нек, но эти островки света лишь подчеркивали окружаю­щую темноту.

— Что это? — спросил он.

— Место, которое исцеляет боль, — загадочно сказала Алиса. — Идем, я все тебе покажу.

Юлиан коснулся ее руки и почувствовал, что за зер­калом Алиса избавилась от страха прикосновений.

Алиса водила его так же, как водил Рогер там, по другой, обреченной на гибель ярмарке в мире перед зеркалом, и, по сути, Юлиан не увидел ничего нового. Но если та ярмарка шумела, сияла и бурлила, здесь царили тьма и тишина. Большинство заведений было закрыто. Лишь изредка кто-нибудь попадался им на­встречу, и это были только дети и подростки. Многие им улыбались и поднимали руку для приветствия, но одна девочка лет восьми остановилась.

— Это он? — спросила она у Алисы.

— Да. Только дай ему немного времени. Вы еще успеете засыпать его вопросами.

— Похоже, меня здесь уже заждались, — задумчиво ска­зал Юлиан. — Ах да, ведь я был вашей последней надеждой.

Алиса промолчала, а Юлиан заметил одну странность: горечи в его словах стало намного меньше, чем еще несколько минут назад. Чувство одиночества и потери все еще оставалось, но это было скорее воспоминание о боли, чем настоящая мука. Что там сказала Алиса? Место, которое исцеляет боль?

Они шли дальше, и он спросил:

— Здесь всегда так тихо?

— О нет. — Она засмеялась. — Ты сам увидишь, здесь иногда даже слишком шумно и слишком весело. Многие наши пока еще там, снаружи.

— Откуда они здесь?

— Сюда ведет не единственный путь, — уклончиво ска­зала Алиса и вздохнула: — Кто знает, может, и место это тоже не единственное...

— Но ты не ответила на мой вопрос, — сказал Юлиан.

Алиса сделала извиняющийся жест.

— Многие сами находили сюда дорогу. Или их забрали, как Рогер тогда хотел забрать тебя. Ты должен простить Рогера, Юлиан. Он не знал, кто ты, когда вы встретились в первый раз. Он принял тебя просто за мальчика, которому плохо и одиноко и который ищет место, где бы он был счастлив. Должно быть, он почувствовал по тебе, что ты наш. Если бы он мог предположить, кто ты такой, он бы не заговорил с тобой. Когда я это заметила и попыталась тебя предупредить, было уже поздно.

Юлиану не понравилось, что она так горячо бросилась защищать Рогера.

— Но ведь Рогер сказал, что вы с ним единственные, кто...

— ...попал сюда по ошибке, случайно, да, — перебила его Алиса. — Это правда. Но твой отец... — Она вздохнула и некоторое время смотрела мимо Юлиана куда-то в пустоту, подбирая точные слова. — Видишь ли, — начала она изменившимся тоном, — он неплохой человек. Он никогда не забывал о том, что здесь произошло, и всю свою жизнь страдал из-за этого. Он пытался все исправить, искал исчезнувший осколок и заботился обо всех оставшихся, о сиротах и покалеченных, а когда он обнаружил это место, то понял, что здесь могут найти убежище те, кто в мире лишние. Некоторых он привел сюда. Детей, которых били и мучили родители, которые все потеряли или хотели сбежать. Он никогда не уводил сюда многих сразу, чтобы не привлекать внимания, но со временем...

— Это значит, что он был здесь? — взволнованно спро­сил Юлиан. — И значит, я могу его здесь встретить?

— Нет, — ответила Алиса. — Он уже не приходит сюда. Мне очень жаль.

Но и разочарование, которое он испытал при этих словах, не было слишком глубоким, вопреки его ожида­ниям.

Потом он вдруг остановился и оцепенел, увидев на другой стороне дороги ветхий сарайчик зеркального мага.

— Нет! — испуганно воскликнула Алиса. — Это един­ственное место, куда мы никогда не заходим. И уже пора. Скоро придут остальные, нам надо с ними поздо­роваться.

Они возвращались к стеклянному лабиринту Рогера, но Юлиан заметил, что Алиса делает большой крюк, держась подальше от колеса обозрения. Он язвительно спросил:

— Что, еще одно единственное место, к которому нам нельзя подходить близко?

— Нет. Туда можно пойти. Но мы делаем это редко. Все, что находится по ту сторону колеса обозрения, принадлежит троллям. Они тебе ничего не сделают, — поспешно добавила она, — но там темно и страшно. Мы избегаем их территории, как и они редко заходят на нашу половину.

— Тролли? — пролепетал Юлиан. — Здесь?

— Но их мир тоже был разрушен, — ответила Алиса. — Им тоже некуда было бежать. И они нас не трогают, пока мы не трогаем их. Тут всем хватит места.

Они дошли до стеклянного лабиринта, и вдруг от­крылась дверь и появился Рогер в сопровождении целой орды смеющихся шумных детей.

Эта картина повергла Юлиана в шок. Он знал, откуда они пришли, но это никак не походило на группу пере­пуганных подростков, которые только что едва спаслись из Армагеддона, эта веселая толпа, напоминающая школь­ников во время экскурсии.

Поток детей и подростков, выходящих из дверей стек­лянного лабиринта, казался нескончаемым. Потом пока­зались и взрослые. Сперва немного: мужчина в старо­модном костюме, толстая женщина, которая вела за руку еще более толстого ребенка, а тот, в свою очередь, вел на поводке еще более толстую собачку; хозяин павильона в кепке и с шелковым цветком в петлице.

Вскоре их стало больше, а дети среди них попадались все реже. А потом Юлиан увидел мадам Футуру. На ней было все то же дорожное платье, а в руке она держала сумку, куда в спешке побросала свой скарб, чтобы убежать от беды. Но это ей не удалось.

Так же как и всем остальным, вышедшим из лабиринта до и после нее.

Ибо в этом состояла ужасная правда, наихудшая часть проклятия, которое навлек на них его отец своим зло­деянием: веселые дети, сопровождавшие Рогера, были, видимо, те самые, о которых говорила Алиса, — заблудшие и безродные, нашедшие сюда дорогу сами или с помощью отца Юлиана. Но те, которые выходили теперь — публика, владельцы аттракционов, артисты, фокусники, дети, муж­чины, женщины, — все это были мертвые, невинные жертвы катастрофы, чьи души были обречены на вечную, не ведающую покоя жизнь, пойманные в этот заколдованный круг бесконечного повторения, который не остановится уже никогда.

— Нет! — прошептал он. — Это...

— ...не так плохо, как ты думаешь, — сказал Рогер. — Они не несчастны и чувствуют себя здесь так же хорошо, как и мы. Ты только взгляни!

И действительно, мужчины и женщины, смеясь, рас­ходились по всей территории ярмарки. Всюду стали подниматься жалюзи, зажигались свечи и раскрывались двери павильонов. Ярмарка проснулась, зашумела, запе­стрела огнями и красками. И только другая часть позади колеса обозрения продолжала оставаться темной и мрач­ной. Но Юлиан знал, что и она наполнена жизнью, пусть даже и внушающей страх.

Зрелище было абсурдное. Беспечная радость на лицах людей казалась ему наказанием, к тому же подлым. Они не сознавали, что обречены на вечное проклятие! Это был вовсе не рай, о котором рассказывал ему Рогер. Это было чистилище!

— Ты все поймешь, когда побудешь здесь, — сказал Рогер. — Ведь неизвестное всегда страшит нас, понимаешь? Потом ты даже полюбишь это место.

— Так же как и вы? —почти выкрикнул Юлиан. — Так сильно, что мне уже никогда не захочется уйти, да? — Он сбросил руку Рогера со своего плеча. — Если это так, то я не понимаю, на кой черт вам сдался тот осколок?!

Рогер начал отвечать, но Юлиан не стал слушать, а развернулся и широкими шагами пошел прочь, в темноту.

Но гнева и боли ему хватило ненадолго. Он уже не мог противостоять очарованию этого места. То была темная, зловещая тяга, но ужас и очарование, видимо, в чем-то родственные чувства, потому что, не забывая, почему все эти люди очутились здесь, Юлиан в первую же ночь присоединился к их веселью. А через неделю — приблизительно тогда он перестал считать дни; да и зачем календарь, если один день неотличим от другого и конца этому не будет никогда? —он уже не помнил, что был когда-то несчастлив.

Он часто беседовал об этом с Алисой и вскоре стал разделять ее мнение, что больше у них нет шансов как-то изменить положение.

Недели миновали, месяцы или годы? Юлиан не знал, да это и не играло никакой роли. Все было именно так, как ему предсказывал Рогер: на этом месте он был счастлив и мог быть тем, чем хотел. Правда, совсем иначе, чем он когда-то по-детски воображал себе: как он вступает в кровавые битвы с бандами разбойников и черными рыцарями, побеждает драконов и спасает от смертельной опасности прекрасных принцесс.

То, что он испытывал здесь, было похоже на вечную воскресную прогулку. Он никогда не уставал. Ему не нужно было есть и пить, разве что иногда хотелось полакомиться сахарной ватой или закусить жареной рыбой. А самое прекрасное было то, что ему никогда не наскучивала эта жизнь. Катался ли он по дороге при­видений, смотрел ли спектакль лилипутов, кружился ли на карусели или взлетал на качелях — все это захватывало его в сто раз сильнее, чем в самый первый раз.

Время от времени они играли во что-нибудь или сидели вместе маленькими или большими группами и беседовали, рассказывая друг другу истории. Первое время говорил в основном Юлиан, к нему было приковано всеобщее внимание, и он чувствовал, насколько бесценным казалось им каждое его слово. Даже самые банальные вещи, бережно воспринятые ими, приобретали необычайную ценность. Постепенно Юлиан начал понимать, что имел в виду Рогер, когда говорил, что здесь одиноко. Как бы много их ни было в этом месте, где не существовало времени, рано или поздно были рассказаны все истории, были высказаны все мысли, заданы все вопросы и на все получены ответы.

Несмотря на предостережение Алисы, однажды он все-таки отправился на ту часть площади, которая при­надлежала троллям. Она утопала в темноте, и хоть он не столкнулся лицом к лицу ни с одним из этих мохнатых созданий, но постоянно чувствовал на себе взгляд нена­видящих глаз.

Скорее всего, он окончательно забыл бы, откуда при­шел, если бы не Алиса. Он видел ее не очень часто, да часто и не получалось при таком обилии волнующих, притягательных развлечений. Она все так же нравилась ему, как нравились и все остальные здесь, потому что на этой ярмарочной площади все питали друг к другу глубокую симпатию. И все же в нем оставалось смутное чувство утраты, как будто раньше у него было что-то еще; он не помнил, что именно, но отсутствие этого неизвестно чего он ощущал как приглушенную боль.

В один из вечеров это ощущение особенно обострилось. Ему хотелось обсудить это с Алисой — не только потому, что это чувство утраты было связано с ней, но и потому, что Алиса есть Алиса, и каждый шел к ней поговорить, если было что-то важное и неотложное — если здесь вообще могло быть что-то важное и неотложное!

Может быть, потому, что она первой ступила в этот зачарованный мир, ее воспринимали здесь как предводительницу, хотя многие ищущие совета были старше ее.

В тот вечер Юлиан увидел Алису с Рогером в толпе издали, но пока пробирался к ним, они куда-то свернули.

Юлиан добежал до перекрестка и растерянно оста­новился. В одну сторону улица была пуста, а в другую уводила на темную территорию ярмарки, где господствовали тролли! Именно туда и шли Алиса и Рогер, рука об руку.

Юлиан ощутил в груди болезненный укол: ему Алиса никогда не позволяла прикасаться к себе. Глядя на них издали, он страдал, хотя сам не мог понять почему. И это была одна из причин, по которой он не сразу догнал их и даже не окликнул. Напротив, он укрылся в тени и подождал, пока они уйдут достаточно далеко. Юлиан крался за ними с величайшей осторожностью, хотя ему было очень стыдно.

Здесь, на ярмарке, все придерживались неписаного закона, исходя из принципа взаимного уважения и преду­предительности. Было совершенно немыслимо подслу­шивать кого-нибудь или красться за кем-то, когда тот хочет остаться один.

Именно это и делал Юлиан. Как будто наряду с воспоминаниями в нем проснулась и вырвалась на волю старая манера поведения. Внезапно он понял, что эта жизнь, как бы хороша она ни была, всего лишь часть настоящей, полной жизни. Вечное веселье и вечное счастье могут быть только мечтой. Что такое свет без тени? Как можно ценить вечное счастье, не зная, что оно означает по сравнению с несчастьем? Эта мысль больше не оставляла его, ему казалось, что он очнулся от долгого сна.

Алиса и Рогер уже дошли до колеса обозрения — Юлиан знал, что это главный штаб троллей, — и дальше зашагали чуть медленнее, как будто уже не боялись, что их заметят. Иногда они даже останавливались, и Рогер мимолетным нежным жестом касался волос Алисы или ее щеки, и Алиса делала с ним то же самое. Эти картины наполнили Юлиана жгучей ревностью, которой он сты­дился, но был бессилен против нее.

Он догадывался, что они пришли сюда не только для того, чтобы побыть вдвоем. Для уединения они могли бы подыскать себе сотню других, более подходящих угол­ков.

Они дошли до того места ярмарки, где Юлиан еще не был — ни по эту, ни по ту сторону зеркала. Повсюду виднелись следы упадка. Не было ни одного строения, которое не обветшало бы частично или целиком, ни одной карусели, не тронутой ржавчиной. И чем дальше они шли, тем становилось хуже, пока все окружающее не превратилось в руины и обломки. Кое-где Юлиан замечал троллей, но даже эти существа были здесь какие-то не такие. Одни сидели, глядя на него горящими глазами, другие рылись в отбросах, извлекали что-то и жадно, с чавканьем проглатывали. И если до сих пор тролли имели в своем облике что-то от хищных зверей, то теперь при виде их Юлиан не испытывал ничего, кроме омерзения. Казалось, разлагался не только мир, в котором они жили, но и сами они были обречены на гибель. Для чего же Алиса и Рогер пришли сюда?

Когда они наконец остановились, мир хоть и не кон­чился, но состоял уже из полной неразберихи форм.

Алиса и Рогер старались не смотреть на безутешный пейзаж. Казалось, они нервничали, приникая друг к другу еще теснее, чем прежде, но это было скорее из страха, чем из симпатии. Прошло много времени, и Юлиан в своем укрытии уже подумывал, не встать ли ему и не подойти ли к ним. Не важно, как они будут реагировать на его внезапное появление.

Но тут он увидел, как Алиса подняла голову и ог­лянулась в ту сторону, откуда они пришли. Юлиан тоже обернулся. Он с удивлением обнаружил, что они очень далеко ушли от ярмарочной площади. Ее совсем не было видно, разве что темный силуэт на горизонте с далеким колесом обозрения.

Затем он заметил крошечное светлое пятно, оно мед­ленно приближалось, постепенно приобретая очертания человеческой фигуры — девочки лет восьми или десяти. Юлиан узнал ее. Это была та самая малышка, которая заговорила с ним в первый вечер. С тех пор они часто виделись и помногу разговаривали. Она принадлежала к числу здешних старожилов. Но в мире, лишенном времени, не стареет никто.

Юлиану стало не по себе, когда девочка подошла ближе. Что она здесь делала? Взгляд его снова вернулся к Алисе и Рогеру.

Они были уже не одни. Позади них словно из-под земли появился тролль. Юлиан сразу узнал его. Это был Кожаный.

Юлиан еще ниже пригнулся за развалинами кирпичной стены. То, что произошло потом, было одновременно и завораживающе и ужасно. Позднее, когда к нему снова вернулась способность ясно мыслить, он лишь с трудом мог восстановить порядок происшедшего.

Девочка подошла ближе, и от выражения на ее лице Юлиану стало еще больше не по себе. Лицо выражало не страх, оно выражало пустоту. Узкое детское лицо окаменело, как у куклы. Глаза казались безжизненными, словно стеклянные шары. Мимо Юлиана прошла только пустая бездушная оболочка и остановилась около Рогера, Алисы и короля троллей.

Алиса обняла девочку, но Юлиан даже на расстоянии видел, что Алисе не просто это было сделать. Малышка безучастно предалась всему происходящему. Юлиан не сомневался, что она даже не замечает, что с ней происходит. Она не пошевелилась и тогда, когда Алиса и Рогер отступили и тролль протянул к ней руку.

Кожаный даже не дотронулся до девочки, но ребенок содрогнулся, как от электрического удара. Она вскрикнула, упала на колени и начала превращаться! Платье всто­порщилось и стало тлеть, розовая кожа превратилась в шкуру, покрытую черной шерстью, и на месте девочки оказался отвратительный тролль.

Этого Юлиан не выдержал. Его самообладание сло­милось, он с криком вскочил и побежал к Рогеру и Алисе.

— Что вы сделали?! — безумно выкрикивал он, в ярос­ти сжав кулаки.

Какое предательство! Этот рай — коварная ловушка, где все они убойный скот для Майка и его банды, а Алиса и Рогер — пастухи этого стада, наиподлейшие из всех.

Юлиан бил Рогера, царапал и пинал, хотя ни разу не попал, потому что Рогер играючи отражал его слепые от ярости удары. И ни разу не нанес Юлиану ответного удара.

Наконец Юлиан обессилел. Только тогда Рогер решил, что достаточно, стиснул запястья Юлиана и сильно его тряхнул.

— Если ты уже набушевался, мы могли бы наконец поговорить.

— Поговорить? — Юлиан вырвался и отступил на два шага. — Нам не о чем с тобой говорить!

— Что ты здесь делаешь, черт возьми? — разъярился Рогер.

— Что я делаю здесь?! Нет уж, это вы что здесь делаете? — прохрипел он. — Я все понял. Вы только что заплатили за аренду, не так ли? Интересно, за какой срок —за неделю, за год?

— Это совсем не то, что ты думаешь, — сказала Алиса. — Пожалуйста, Юлиан, послушай меня...

— Это твой любимый оборот, — зло перебил Юлиан. — «Это не то, что ты думаешь»! Очень удобно. Но, знаешь ли, я уже не думаю. Я вижу!

Алиса вздрагивала от каждого его слова, как от удара, но ему только этого и надо было. Ему самому было так больно, что он мог только причинять боль другим.

— Оставь его, — сказал Рогер. — Дай ему время. Могу себе представить, что он сейчас чувствует.

— Да? — крикнул Юлиан, силясь подавить слезы. — Можешь представить?

— Со мной было то же самое, когда я узнал про это.

Юлиан размахнулся и изо всех сил ударил Рогера кулаком в лицо.

Рогер видел, как Юлиан замахнулся, и мог бы легко уклониться. Но он даже не пошевелился, только вытер потом кровь с разбитой губы и улыбнулся:

— Неплохо. Ну, теперь тебе полегчало?

Юлиан дрожал всем телом.

— Я с этим покончу, Рогер. Еще не знаю как, но постараюсь это прекратить, клянусь тебе!

Алиса шагнула к нему и хотела прикоснуться, но Юлиан отбил ее руку в сторону и побежал прочь.

Путь был долгим, для передышки он иногда переходил на шаг. Никто не задержал его. Хоть он и выведал темную тайну троллей, они готовы были отпустить его с миром.

Наконец мрачные декорации снова сменились на яркую сутолоку ярмарки. Со всех сторон его окружали цветные огни и смеющиеся лица. Иногда к нему тянулись руки. Он отталкивал их и вслепую брел, дальше. А может быть, и не совсем вслепую, потому что очнулся он у того единственного места, к которому Алиса запретила ему приближаться: у домика зеркального мага.

Его предали, и невыносимее всего было то, что предала его Алиса — человек, которому он доверял больше всех на свете. Может быть, здесь он наконец найдет ответы на свои вопросы. Пусть это будет даже смерть или то, что хуже смерти. Ему теперь все равно.

Шагая через улицу, он услышал, как его окликнули, и обернулся. Алиса и Рогер стояли на том месте, где только что был он. Юлиан даже не спросил себя, как они там очутились. Он давно уже понял, что оба они обладали большей силой и властью, чем он и все остальное население ярмарки.

— Пожалуйста, Юлиан, не ходи туда, — попросила Алиса.

— Никак ты беспокоишься за меня? — язвительно ска­зал Юлиан.

— Да. — Алиса произнесла это так обезоруживающе искренне, что заготовленный циничный ответ так и не сорвался с его с губ. — Мне надо с тобой поговорить. То, что ты видел, означает не то, что ты думаешь, Юлиан. Я тебе все объясню.

Спасибо! Я не нуждаюсь в твоих объяснениях.

— Но у тебя...

— У тебя есть выбор, — вмешался Рогер. — Или ты сей­час наберешься благоразумия и выслушаешь нас, или я отделаю тебя как следует и заставлю выслушать.

Юлиан вызывающе двинулся к нему и сжал кулаки. Рогер только посмотрел на него, и у Юлиана опустились руки.

— Оставь нас одних, Рогер, — сказала Алиса.

Рогеру это не особенно понравилось.

— Прошу тебя! — повторила Алиса.

Рогер не произнес ни слова, но по его взгляду было ясно, что он сделает с Юлианом, если хоть один волос упадет с ее головы.

Когда они остались одни, Алиса чуть не расплакалась.

— Я знаю, что ты чувствуешь. Поверь мне, все не так.

— О да! — перебил ее Юлиан. — Ты ведь сама говорила: «Иногда приходят новые, иногда кто-нибудь уходит».

— Я никогда не утверждала, что жизнь здесь длится вечно, — стала оправдываться Алиса.

Но ты и не говорила, что... скармливаешь их этим тварям! — Он поправился: — О, извини. Надо было ска­зать: скармливаешь нас. Когда-то ведь очередь дойдет и до меня. Я полагаю, теперь, когда я узнал вашу грязную тайну, моя очередь первая. Ты не привела их с собой, чтобы они сразу могли утащить меня?

— Но мы никого не приносим в жертву, Юлиан! Мы не превращаем их в троллей! —отчаянно воскликнула Алиса.

— Я видел это, Алиса! Перестань хотя бы врать.

— Мы с Рогером только провожали девочку, Юлиан. Чтобы быть с ней рядом на ее последнем пути, это все, что мы могли для нее сделать. Я без колебаний поменялась бы с ней местами, и Рогер тоже. Но ход вещей неумолим и его никто не в силах изменить!

— Тролли тоже неумолимы, — предположил Юлиан, — Вы платите им за то, что они оставляют вас в покое?

— Тролли здесь ни при чем, — сказала Алиса.

— Я видел своими глазами, как они возникают, — на­помнил он.

— Первые — да, — сказала Алиса. — Майк и еще несколько. Но то было волшебство. Высвобождение темной магической энергии. А здесь.. — Она подыскивала верные слова.

— Нечто совершенно естественное? — с издевкой под­сказал Юлиан.

— Думаю, да, — серьезно сказала она. — Природа стре­мится созидать, и у нее есть на это власть. Когда разбилось магическое зеркало, возникли первые тролли. Но их было немного, а ведь вечного ничего не бывает. Они бы снова постепенно исчезли. И природа нашла способ воз­мещать утраченное. Это происходит... с каждым здесь, рано или поздно. Когда-то исчерпываются все мысли, все вопросы и все улыбки, Юлиан. Мы не можем быть счастливыми вечно. И когда такой момент наступает, когда однажды оказывается израсходованной вся наша способность радоваться и веселиться, мы превращаемся в то, что ты называешь троллями.

Впервые Алиса дала ему понять, что его обозначение для этих существ не единственное.

— Мы с Рогером только провожаем их в последний путь, когда чувствуем, что время настало, — сказала Алиса. — С некоторыми это случается скоро, с другими — не очень. Иногда — у Рогера, например, или у меня, или у этой сегодняшней девочки — это, казалось бы, длится вечно, но когда-то наступает черед для каждого.

— Значит, их становится все больше?

— Нет. Способность испытывать гнев и ненависть тоже небезгранична. Когда-то истекает время и для трол­лей.

— И что с ними происходит тогда? — спросил Юлиан.

— Этого никто не знает. Они уходят наружу, в Великий Хаос. Я предполагаю, что они тоже превращаются во что-то другое. Может быть, Майк знает, но он об этом никогда не говорил.

По коже Юлиана пробежал озноб. Он подумал, не в этом ли смысл творения: жизнь как сужающаяся спираль, на каждом витке готовящая новый, доселе непредсказуе­мый ужас.

Но ведь нельзя, чтобы так было! Если есть такая сила, которая отвечает за весь порядок вещей, будь то Бог или Природа, она не может действовать так жестоко!

— Но ты не бойся, — сказала Алиса. — Я думаю, у тебя еще много времени впереди. У некоторых это длится очень долго — как у меня и у Рогера или у Майка со стороны троллей.

Но это было слабое утешение. Какая разница, длится жизнь неделю или сто тысяч лет, если один день неотличим от другого?

— Рогер и ты... — начал Юлиан. — Вы...

— Мы здесь уже очень давно, — сказала Алиса. — Может быть, дольше всех. Я его люблю, да. И думаю, что он тоже меня любит.

Юлиан молча опустил глаза, и Алиса больше ничего не сказала и уже не пыталась удержать его, когда он повернулся и пошел к маленькому ветхому строению.

Ветер, холод, легкая морось и печальный вид полу­разобранной ярмарки встретили Юлиана, когда спустя три дня он вышел из такси. От ярмарки осталось совсем немного, разве что скелет, по которому сновали, словно прилежные жучки, рабочие в спецовках.

Последние три дня Юлиану пришлось проделать целую одиссею, о которой даже вспоминать не хотелось. Он ездил в поисках ярмарки из города в город.

Деньги, которые он взял тогда в сейфе отеля вместе с таинственной запиской отца, оказались очень кстати, но для четырнадцатилетнего подростка, странствующего в одиночку, существовало еще множество проблем, ко­торые с помощью одних только денег не решишь. Ночлег, например. Вряд ли найдется отель, который поселит подростка без сопровождающих его взрослых. Один усерд­ный портье даже позвонил в полицию.

Но теперь он добрался до цели.

Небольшие павильоны были уже полностью разобра­ны. На другом краю площади двигалась целая колонна грузовиков, тягачей, платформ и легковых автомобилей, ко многим были прицеплены жилые вагончики. Земля была завалена мусором: обрывками лотерейных билетов, окурками, пустыми банками и объедками сосисок. Юлиан шел дальше, и ярмарка вокруг него постепенно разре­жалась и растворялась в Ничто. Вскоре он увидел то, что искал.

Балаган одиноко стоял на пустом месте. Вид у него был зловещий. Юлиан думал, что ему придется разыс­кивать владельцев этого фрек-шоу в бесчисленных жилых вагончиках, и даже сочинил правдоподобную историю. Но это не понадобилось.

Внутри палатки оказалось пусто. Юлиан прошел вглубь и увидел деревянные загородки, в которых прежде находились «объекты выставки». Они пустовали. По­следняя, в которой он видел старика, тоже. И стул и зеркало в позолоченной оправе исчезли.

— Что ты здесь ищешь?

Юлиан обернулся и увидел рабочего в грязном ком­бинезоне.

— Нечего тут слоняться, мы закрылись.

— Я ищу одного человека.

— Здесь больше никого нет, — неприветливо ответил рабочий. — И не будет. Мы сворачиваемся.

— А где мне найти... этих...

— Уродцев? — спросил тот с отвратительной улыбоч­кой. — Их нет. За исключением мальчика с крокодильей мордой, которого ты видишь перед собой. Многие уже уехали. Один нашел другую работу. А где остальные... — Он пожал плечами.

— А старик? Черепахо-человек?

— Он умер. Поэтому мы и сворачиваемся. Он был хозяином нашего шоу.

— Этот старик?

— Да. Мы сами были ошарашены, когда вдруг появился адвокат и сообщил нам, кто все это время был нашим кормильцем.

— А сам он никогда этого не говорил?

— Он вообще никогда не говорил, мальчик. Он не мог говорить. Я сам тут уже десять лет и за все это время не слышал от него ни одного слова. Иногда он сидел тут подряд два дня и две ночи и не шевелился, можно было подумать, что он мертв. Мы считали его сумасшедшим, которого здесь держат из милости. А то, что ему принадлежала вся эта лавочка... — Он помотал головой. — Все это время мы имели дело только с ад­вокатом. Мы думали, все принадлежит какому-нибудь банку или кому-то еще, кто только вложил в это пред­приятие деньги.

— Но что же с ним случилось? — спросил Юлиан. Он не хотел поверить, что опоздал. Ведь старик провел в этой палатке почти сто лет! И не дождался каких-нибудь нескольких дней до прихода Юлиана!

— Несколько дней назад его нашли на стуле мертвым. Он был очень стар, как мне кажется.

— Да, очень, — пробормотал Юлиан. — Даже старше, чем вы думаете.

Его собеседник удивленно посмотрел на него:

— Ты его знал?

— Не впрямую, — уклончиво ответил Юлиан. — Я толь­ко хотел... кое о чем спросить его. Это было очень важно.

— Тогда тебе придется попытать счастья на кладбище. И кроме того, как я уже упоминал, он совсем не мог говорить. Так что не думаю, чтобы он мог ответить хоть на какой-нибудь вопрос. А теперь тебе действительно лучше уйти. Тут сейчас все несколько раздражены. Старик завещал нам это заведение. Если его продать, можно получить круглую сумму. Но пока что никто не знает, с чего начать.

— Куда его дели? — спросил Юлиан, помедлив.

— Куда же еще? На кладбище. У него не было родных.

— А его вещи?

— У него не было вещей.

— Так не бывает. У каждого человека есть хотя бы какие-то мелочи.

— У него не было. Только то, что на нем, то есть лохмотья. Спал он прямо здесь. В теплые ночи иногда под открытым небом. Он был со странностями. — Мужчина посмотрел на Юлиана задумчиво и в то же время по­дозрительно: — А скажи-ка, почему тебя все это так ин­тересует, если, как ты говоришь, ты даже не знал его лично?

— Я... видел его однажды, — запнувшись, ответил Юлиан. — Мне стало его жалко, и вот, оказавшись по­близости, я решил навестить его.

— Да, — мужчина иронично засмеялся, — причина убе­дительная. Ну ладно, меня это не касается. Может быть, адвокат окажется тебе чем-то полезен. Он собирался прийти во второй половине дня. Ты можешь его подождать.

Юлиан кивком поблагодарил его и вышел из балагана. Легкая морось тем временем превратилась в дождь, и он вымок за несколько секунд. Видимо, вся эта история притягивала к себе дождь, равно как и троллей, и ма­гические зеркала.

Юлиан силился вообразить себе, как можно просидеть сто лет на одном стуле, не произнеся ни слова, не двигаясь, ничего не делая. Старик прожил дольше любого человека на земле, и каждый день этой жизни, вероятно, был для него адом, нескончаемой пыткой без малейшей надежды на освобождение.

И самое ужасное в этой картине было то, что виноват во всем был Юлиан — и его отец.

Вот это он и собирался сказать старику. Он пришел, чтобы попросить у него прощения.

Но, может быть, это вовсе не случайность, что старик умер именно сейчас? Какое право имел он, Юлиан, на отпущение грехов?

Он услышал; как позади него откинулся полог палатки, и молодой человек окликнул его:

— Эй! Я вдруг вспомнил: у него все же было кое-что из вещей. Кукла. Такая, знаешь, потрепанная старая иг­рушка.

— Как-как вы сказали? — ошеломленно спросил Юлиан. — Кукла?

— Да. Не детская кукла, а... что-то вроде мишки. Я всегда удивлялся, зачем она ему. Но ведь он был несколько не в себе.

— Черная? — спросил Юлиан, чтобы убедиться. — С острыми ушами?

— Кажется, да, — удивленно ответил мужчина. — А от­куда ты знаешь?

Юлиан больше не слушал его. Он развернулся и быстро побежал прочь.

Ему пришлось целый час мерзнуть на вокзале в ожи­дании поезда. Этот час был одним из тех, которые вообще не кончаются, и напомнил Юлиану, что он теперь не в том мире, где нет ни усталости, ни голода: у него начался жар — расплата за его прогулку под дождем.

В поезде Юлиан прошел прямиком в вагон-ресторан и заказал горячего чаю. После третьей чашки зубы пере­стали стучать, а боль в горле утихла. Наконец поезд тронулся. Юлиан заказал себе четвертую и кусок торта, чтобы успокоить желудок.

Кто-то подошел к его столику. Юлиан краем глаза увидел, как на стол поставили кофейник и чашку, и почувствовал досаду. Вагон-ресторан почти пустовал, а ему сейчас не хотелось никакого общества. Он поднял голову, чтобы взглянуть на непрошеного гостя.

— Ты позволишь? —с улыбкой спросил Кожаный. — Конечно, есть свободные столики, но я считаю, что в компании ехать веселее.

Юлиан не мог произнести ни слова.

— Не ожидал, да? — Кожаный с ухмылкой стал раз­мешивать свой кофе. — Понимаешь, я просто проходил мимо и вдруг вижу — старый знакомый, дай, думаю, подойду поздороваюсь.

— Что тебе надо? — хрипло спросил Юлиан. К нему все еще не вернулась способность ясно мыслить.

Улыбка в глазах Кожаного погасла.

— Не так, малыш, — сказал он. — Это я должен тебя спрашивать: что тебе здесь надо?

— То есть? — растерялся Юлиан. — Я только...

— ...навещал старого друга? — Глаза Кожаного сузи­лись. Он засмеялся. — Я был прав. Рогеру не следовало тебя отпускать.

— Почему ты никак не оставишь меня в покое?

— Почему ты наконец не оставишь меня в покое? — вопросом на вопрос ответил Кожаный. — Только не рас­сказывай мне, что ты просто от скуки проехал полстраны, только чтобы навестить этого калеку. Кто он такой? Вернее, — по лицу его скользнула злая улыбка, — кто он был такой?

— Кто бы он ни был, теперь роли не играет, — уклонился Юлиан от ответа. — Раз уж ты в курсе всех моих пере­движений, ты должен знать, что он умер раньше, чем я успел с ним поговорить.

— Ах, какая незадача, а? — язвительно сказал Кожа­ный. — Но меня это не успокаивает. Иногда и мертвые бывают опасны. Я не доверяю тебе, малыш. Ты такой же, как Рогер и Алиса. Так и будешь всю жизнь рыскать и вынюхивать, пока чего-нибудь не разыщешь, так?

— А если и так? — заносчиво ответил Юлиан. — Ведь я больше ничего не могу вам сделать. Ведь осколок зеркала не у меня, он у вас.

— И слава Богу. Но меня мучает мысль, что мы все что-то проглядели: Рогер, Алиса, я, мы все — только не ты.

Юлиан приложил все старания, чтобы не выдать свою панику. Или Кожаный попал пальцем в небо, или он действительно о чем-то догадывается?

— Ага, — ухмыльнулся Кожаный. — Значит, я не ошиб­ся. Ты не просто так копаешься в этом. Говори, что у него было?

— Я не знаю, — сказал Юлиан. Он всеми силами ста­рался разыграть сокрушение. — Я думал, что есть еще какая-то возможность, ты правильно догадался.

— И ты ее не нашел?

— Иначе бы ты не сидел здесь и не задавал мне глупых вопросов. Он умер, я приехал слишком поздно!

— Слишком поздно для чего? — быстро спросил Ко­жаный. Так быстро, что Юлиан чуть было не ответил. Только в самый последний момент успел прикусить язык и враждебно уставился на своего противника.

— Слушай, отстань от меня, наконец. Теперь все позади. Я не могу вам причинить никакого вреда, как бы я этого ни хотел!

— А я не могу тебе поверить, как бы я этого ни хотел, — ответил Кожаный. Но тем не менее встал и отступил от стола на шаг. — Знаешь, по сути, я ничего против тебя не имею, малыш. Но я не хочу подвергать себя риску. Слишком многое ставится на кон. Возвращайся со мной назад.

Юлиан взглянул на него снизу вверх:

— Ты сумасшедший?

— Сумасшедшим я был бы, если бы поверил тебе и отпустил. Я уже заранее знаю твой ответ, и все-таки: если ты сейчас отправишься со мной добровольно, я даю слово в целости и сохранности доставить тебя к твоим друзьям и больше никогда не беспокоить.

— Что мне там делать?

— Тебя ждет Алиса, — ответил Кожаный. Юлиан мол­чал, но лицо его омрачилось, и Кожаный добавил: — Если ты из-за Рогера... это мы взяли бы на себя.

— То есть? — спросил Юлиан, не веря своим ушам.

— Он у нас уже очень долго, — сказал Кожаный, по­жимая плечами. — Ты ведь знаешь: рано или поздно это случается с каждым.

— Ты... это серьезно? — опешил Юлиан.

— Еще как! — заверил его Кожаный. — А ты пока по­думай как следует, что тебе дороже — твоя собственная жизнь или жизнь другого. К тому же если этот другой увел у тебя девочку. Но поторопись, у тебя не так много времени на раздумье.

И с этими словами он повернулся и пошел прочь, не дожидаясь ответа Юлиана.

Юлиан был одновременно в ярости, в ужасе и сильно разочарован. Но больше всего он испугался того, что предложение Кожаного, в общем, как-то не особенно его возмутило. Естественно, он бы его не принял. Но так ли убежденно он отверг бы это предложение, если бы действительно ему пришлось делать выбор между соб­ственной жизнью и жизнью другого, к тому же если этот другой —твой соперник? И Алиса бы ничего не узнала. Разве не сама она сказала, что никто из них не знает, когда пробьет его час...

Он сжал кулаки. Ему стало очень стыдно за свои мысли, и на какой-то момент он возненавидел Кожаного за его искусство так коварно искушать.

Он посидел еще минут десять или пятнадцать, потом вагон-ресторан постепенно стал заполняться людьми, и персонал все нервознее поглядывал в сторону столика, который он занимал один. Он рассчитался, встал и пошел вдоль поезда в поисках вагона первого класса. Ему хо­телось побыть одному. Но, пройдя до конца поезда, он так нигде и не обнаружил купе с элегантными мягкими сиденьями, обитыми красным бархатом.

Поезд ехал все быстрее и как-то заметно беспокойнее. Вместо бесшумного скольжения началась качка со стуком, пол под ногами мотало из стороны в сторону так, будто это была палуба корабля. Юлиан то и дело стукался о стены. При этом, если выглянуть за окно, казалось, что поезд идет очень медленно. Как это могло быть?

Он развернулся и пошел в обратную сторону. Должно быть, погруженный в свои мысли, он проглядел первый класс.

Тряска и качка становились все сильнее, тогда как поезд странным образом ехал все медленнее. Электровоз издал свист.

Что? Как может электровоз свистеть?

По коридору навстречу шел проводник в какой-то необычной униформе.

— Извините, я ищу первый класс. Вы не подскажете, где это?

— Первый класс? — Проводник смерил Юлиана взгля­дом. — Вид у тебя, мальчик, скорее для третьего. Билет-то у тебя есть?

Юлиан вынул из кармана свой билет и протянул проводнику. Тот долго изучал его, затем растерянно по­смотрел на Юлиана, не веря своим глазам. Потом без комментариев достал из кармана компостер и сделал в билете дырку. А Юлиан и не знал, что компостеры все еще в ходу в наши дни.

— Вагон первого класса самый первый, сразу за тен­дером.

— Спасибо. — Юлиан растерялся. — А вы не скажете, почему поезд едет так медленно?

— Медленно? — возмутился проводник. — Мы едем как минимум восемьдесят километров в час! Если тебе это кажется медленно, можешь спрыгнуть и нарвать букет цветов для своей матери!

Юлиан уставился на него, раскрыв рот. По сути, он уже давно понял, что здесь происходит. Он только от­казывался принять это.

Поезд преобразился.

Это был уже не экспресс, в который он садился, равно как и униформа проводника не походила на форму современного железнодорожника. Обе модели вышли из моды лет пятьдесят назад. А может, и раньше, потому что превращение далеко еще не завершилось. Когда Юлиан двинулся дальше и открыл следующую дверь, перед ним оказался не узкий проход с окнами на одной стороне и дверьми купе на другой, а единое открытое помещение на весь вагон. Деревянные скамьи располагались рядами друг за другом, а между ними оставался узкий проход. На скамьях сидели люди в старомодной одежде, а над их головами покачивались в сетках чемоданы и дорожные сумки. Итак, все началось сначала. Только на сей раз не Юлиан двигался сквозь время, а время выслало целые полчища минувшего, чтобы захватить его в плен.

Юлиан мог догадаться, что у него осталось всего несколько минут, прежде чем здесь появится Майк или кто-то из членов его банды.

Следующий вагон, в который он вошел, выглядел еще старомоднее. Углубляться в историю железной дороги было почти уже некуда. Видимо, это означало, что он близок к цели своего путешествия. Он никогда не любил долгие поездки по железной дороге, но эта оказалась слишком уж короткой.

Он быстро пересек и этот вагон, открыл дверь и сделал торопливый шаг в следующий.

Этот шаг чуть не стал для него последним. То, во что он ступил, уже не было вагоном. Он упал навзничь, головой ударился обо что-то твердое, и невероятный грохот колес оглушил его.

Придя в себя, он взялся за верхний край вагонетки и, пошатываясь, поднялся на ноги. Повозка, в которой он очутился, раскачивалась так сильно, что Юлиана за­мутило. Это был не железнодорожный вагон. То есть он катился по рельсам, но на этом всякое сходство с железной дорогой кончалось. Перед ним пролегала узкоколейка метровой ширины, по ней в гибельном темпе мчалась его одиночная вагонетка. Но узкоколейка и сама петляла, делая крутые повороты и изгибы, подъемы и спуски, и, если он не ошибался, они мчались прямиком к настоящей мертвой петле!

Вагонетка катилась по «русским горкам». И по таким фантастическим, каких он еще в жизни не видывал. Здесь не было ни опор, ни подвесок, рельсы просто висели в пустоте! А вагонетка неслась все быстрее и быстрее.

Весь мир сделал полное сальто, когда она домчалась до мертвой петли и началось низвержение. Юлиан за­жмурил глаза в уверенности, что вагонетка вот-вот сорвется в бездну. Но вместо этого она плавно затормозила.

Юлиан не сразу открыл глаза. Перед ним, до самого горизонта тянулись рельсы, а далеко впереди маячил темный силуэт ярмарочной площади.

Вид был зловещий. Не светилось ни огонька. Вагончик приближался к темной части ярмарки — миру троллей.

Когда рельсы внезапно оборвались, Юлиан очутился перед стеклянным лабиринтом Рогера.

Он не успел выбраться из вагонетки, как дверь ла­биринта открылась, и в освещенном проеме возник силуэт Кожаного в сопровождении приземистых фигур.

— Ну? — спросил Кожаный почти радостно. — Полу­чил удовольствие? Неплохие «русские горки», а? Судя по твоему виду, ты не прочь прокатиться еще раз.

Юлиан наконец поднялся из вагонетки и послушно подчинился приглашающему жесту Кожаного. Сердце его учащенно забилось, когда он вошел внутрь. Здесь ничего не изменилось. Горели все огни, и большинство стекол снова превратились в полупрозрачные зеркала.

— Что это?

— Другая сторона зеркал, — ответил Кожаный.

— Но на другой стороне находится ярмарка Рогера и...

— Кто сказал, что у зеркал только две стороны? — перебил Кожаный, — Тебе еще учиться и учиться, малыш. Но у тебя будет для этого достаточно времени. — Он засмеялся, но глаза его остались холодными, как стекло. — Вперед!

Юлиан сделал шаг и остановился. Ему стало страшно.

— Чего ты ждешь? — нетерпеливо спросил Кожаный. — Ты же сам это выбрал. Я предлагал тебе кое-что получше, но ты ведь отказался. Теперь не жалуйся!

— Но я... я же теперь совсем не опасен для вас! — в отчаянии сказал Юлиан. — Я ничего не знаю, Майк, поверь мне, прошу тебя! Я вообще ничего не могу вам сделать!

— Я тебе не верю, — спокойно сказал Кожаный. — Ты слишком опасен, малыш. Ведь ты бы не выпустил ядо­витую змею свободно разгуливать по твоей квартире, а?

— Но что бы я мог вам сделать? — спросил Юлиан.

Кожаный пожал плечами:

— Думаю, что ничего. По крайней мере, сейчас. Но ты сын своего отца. Кто может поручиться, что ты не унаследовал его талант и в один прекрасный день не учинишь еще какую-нибудь чертовщинку средних раз­меров?

— Но мой отец был всего лишь...

— Твой отец, — резко перебил его Кожаный, — был всего лишь мелкий жулик и карманный вор. Но то было давно. После этого он целую жизнь провел вблизи зеркального осколка, и что-то из волшебной силы этого осколка наверняка передалось ему. А такие вещи передаются по наследству, малыш. Ты, может быть, еще не знаешь этого, но ты не что иное, как бомба замедленного действия на двух ногах. И у меня нет никакого желания ждать, когда ты взорвешься и все разорвешь на куски! А теперь иди, пока я тебя не подтолкнул! — При этих словах он поднял руку, и Юлиан увидел, что она превратилась в трехпалую когтистую лапу.

Он, дрожа, направился к входу в лабиринт. Как и в прошлый раз, когда он шел за Рогером на другую сторону действительности, ему казалось, что его ведут неслышные голоса. Он находил дорогу с уверенностью лунатика, ни на что не натыкаясь и не сбиваясь с пути. И, как тогда, он почувствовал, что должно произойти что-то страшное, как только он дойдет до середины лабиринта и глянет в черное зеркало. Но на сей раз Алиса не придет, чтобы спасти его. Никто не придет.

Зеркала окружали его со всех сторон. Они не были пустыми. В них двигались тени, какие-то размытые очер­тания, возникающие из тумана и снова исчезающие при малейшей попытке приглядеться к ним.

Но они становились все отчетливее по мере прибли­жения к центру лабиринта. Теперь он мог различить даже фигуры — и, наконец, лицо.

Он в недоумении остановился. То был полицейский, который у него на глазах превратился в тролля, точнее, это было его зеркальное отражение, в оцепенении за­стывшее перед Юлианом. Ибо в том и состояла тайна Кожаного: похищая зеркальное отражение человека, он делал его своим рабом, потому что от него оставалась лишь темная сторона его существа, тот бес, который присутствует в каждом человеке.

На лице полицейского застыло выражение такого ужаса, что Юлиан даже застонал. Никогда в жизни он не видел в глазах человека такого страха, такой мольбы. И эта же судьба была уготована Кожаным и ему?

Нет! Лучше умереть, чем так кончить!

С дикой решимостью лучше погибнуть в битве, ко­торую ему никогда не выиграть, чем разделить участь несчастных жертв троллей, Юлиан бросился назад.

Выхода он не нашел.

Больше получаса он блуждал по стеклянному лаби­ринту, пока не понял одну истину: у лабиринта нет выхода. Путь ведет только в одном направлении. Он может скитаться тут еще хоть пятьсот лет и не приблизится к выходу. А дорога в другую сторону приведет его к центру, к черному зеркалу, которое обратит его в чудовище. У него был выбор: или вечно блуждать по лабиринту, или стать этой штукой.

При этом спасение было так близко —только руку протянуть. Он был просто окружен выходами. Если бы он обладал хотя бы частью могущества Алисы и Рогера, он мог бы шагнуть в любое из зеркал и выйти из него в другом месте..

Но, может быть, он и обладает этим могуществом?

Что сказал Кожаный? Такие вещи передаются по наследству, малыш.

Если это так, если он действительно унаследовал магическую силу своего отца, то, возможно, он может пройти сквозь зеркало и все-таки выбраться отсюда!

Но он медлил сделать эту попытку. Ведь Кожаный говорил еще кое-что: кто тебе сказал, что у зеркал только две стороны? Третью сторону он уже знал — именно на ней он сейчас находился! — но кто сказал, что не окажется еще четвертой, пятой стороны и так далее? А опасности, которые подстерегают между зер­калами, были ему уже достаточно хорошо знакомы.

Но выбирать было не из чего. Хуже все равно не будет.

Юлиан поднял руку и прикоснулся к зеркалу. И хотя на сей раз при нем не было ни тряпичного тролля, ни магического осколка, пальцы его погрузились в мерцаю­щую поверхность без всякого сопротивления, и он снова ощутил бестелесное морозное покалывание. Он вспомнил об участи зубной щетки Франка и о грозном Нечто, которое он видел на фотографии, и быстро отдернул руку назад. Нет, он не отважится ступить в мир Пове­лителей Сумерек.

Но, может быть, можно сделать что-нибудь еще?

Мысль казалась безумной — но из чего ему было выбирать? Он сжал кулак и изо всей силы ударил. Но в этом ударе присутствовала не только сила, но и не­укротимая воля. Он вкладывал в удар все свое желание, заранее воображая, как по стеклу пойдут трещины и как оно посыплется на пол дождем сверкающих осколков.

Стекло лопнуло беззвучным взрывом, причем за долю секунды до того, как кулак коснулся его. Удар Юлиана пришелся уже в пустоту, продлился до следующего зеркала и разбил и его, уже помимо воли. Он упал на пол и долго лежал на груде осколков. Потом поднялся и стряхнул с себя стекла. Теперь его положение уже не казалось ему таким безвыходным. В худшем случае он проложит себе путь силой, даже если ему придется для этого разбить все стекла до единого в лабиринте. Но он не знал, что станется при этом с теми отражениями, которые хранили в себе зеркала, вернее, с теми, чьи отражения были пойманы в эти зеркала. Он не забыл, что сказала ему Алиса в тот вечер о могуществе магии.

Поэтому он ждал, что произойдет. Ждать пришлось недолго. Он услышал стук открывающейся двери и злобно шипящие голоса троллей. По лабиринту разнесся топот ног, и через мгновение перед ним стоял Кожаный в сопровождении трех троллей.

Глаза рыжеволосого парня расширились от ужаса, когда он увидел разбитые зеркала.

— Нет! — простонал он. — Что ты наделал?

— Я нечаянно, — с улыбкой сказал Юлиан, хотя в душе обмирал от страха. — Но ведь осколки приносят счастье.

— Да ты хоть представляешь, что ты наделал?

— Не совсем, — признался Юлиан. — Но ты мне, на­верное, сейчас объяснишь?

— Я был прав, — прошептал Кожаный. — Ты унаследовал его магическую силу. Эти зеркала небьющиеся!

— Я бы не сказал, что они небьющиеся, — радостно ответил Юлиан. — А что касается твоего предположения — да, ты прав.

Глаза Кожаного окрасились в огненный цвет, и через несколько секунд его лицо превратилось в морду тролля.

Взять его!

К нему бросился тролль. Его мохнатое тело отражалось в стекле позади него, и именно на этом зеркале Юлиан сосредоточился. Он выплеснул в направлении зеркала всю свою ярость, весь гнев и волю к разрушению и молился, чтобы все это не оказалось обманом.

Зеркало разбилось, а вместе с ним и тролль, отра­жавшийся в нем.

Юлиан рывком закрыл лицо руками, когда это су­щество разлетелось на тысячи мелких кусочков, которые со звоном падали на пол. Ни плоти, ни крови, одно только острое стекло. Юлиан, собственно говоря, и на­деялся, что произойдет нечто в этом роде. Но все-таки происшедшее ужаснуло его.

Кожаный тоже был в ужасе. Лицо его дрожало, и впервые Юлиану пришло в голову, что, может быть, смерть одного из своих означает для этих тварей то же самое, что для людей гибель друга.

— Я думаю, нам надо понемногу переходить к пере­говорам, — сказал Юлиан.

К Кожаному в это время подтягивались тролли, и их набралось до дюжины.

— Чего ты хочешь? — спросил Кожаный. — Образумь­ся. Ведь всех нас тебе не уничтожить!

— А это и не потребуется, — сказал Юлиан.

Он не произнес больше ни слова, но Кожаный обернулся и глянул в то зеркало, на которое в это время был устремлен взгляд Юлиана. Зеркало отражало его самого.

— Я не стал бы на твоем месте делать какие-нибудь глупости, — серьезно сказал Юлиан. — Или бежать. Здесь достаточно много зеркал. Я уверен, что успею достать хотя бы одно из них, даже если твои тролли ринутся на меня все сразу. Но ты, конечно, можешь рискнуть.

Кожаный неотрывно смотрел на него. По его лицу была заметна лихорадочная работа мысли.

Видимо, он понял, что ситуацией владеет Юлиан. Они были окружены зеркалами, и вряд ли нашлось бы такое, в котором он не отражался.

— Ты выиграл, — выдавил Кожаный. — Я тебя недооце­нил. Опять недооценил. Но в следующий раз это уже не повторится, клянусь тебе!

— Будь я таким, как ты, — зло сказал Юлиан, — я бы сейчас разом со всем покончил, чтобы уже не думать ни о каком следующем разе. Просто так, ради собственной безопасности. Скажи спасибо, что я не такой, как ты.

— О'кей, мы все прекрасно поняли, какой ты вели­кодушный парнишка, — буркнул Кожаный. — А теперь скажи, наконец, чего тебе надо.

— Не так уж много, — ответил Юлиан. — Я хочу домой, и больше ничего. И твое обещание, что ты оставишь меня в покое.

Кожаный только смотрел на него. И молчал.

— Отведи меня назад, и я даю тебе слово, что больше никогда сюда не вернусь, — сказал Юлиан.

— Ну, хорошо, — пробормотал Кожаный. Юлиан видел, как трудно ему дались эти слова. Но, как ни странно, он ему поверил.

Дальнейшее проистекало без всякого драматизма. Ко­жаный только поднял руку, и зеркало перед Юлианом стало прозрачным. За ним находился не лабиринт, а ярко освещенный зал, полный народу. Вокзал, на который, собственно, и должен был прийти его поезд.

— Иди, — сказал он. И, поскольку Юлиан медлил, до­бавил с пренебрежительной усмешкой: —Да не бойся, это не ловушка. Уж на сей раз можешь мне поверить.

Юлиан шагнул к зеркалу. Но Кожаный окликнул его еще раз:

— И вот что. Все будет, как мы договорились. Но я с тебя глаз не спущу, помни об этом. И если нам, не приведи Господь, придется свидеться еще, то знай: это не я, а ты нарушил правила игры. И тогда пеняй на себя.

Кожаный сказал правду: это была не ловушка. Зеркало вывело его прямиком на вокзал, и когда Юлиан взглянул на большие часы у выхода, они минута в минуту пока­зывали время прибытия его поезда. На перроне толпились встречающие, но поезд-экспресс еще не прибыл. Юлиан оказался точнее железной дороги.

Обернувшись, он не поверил своим глазам. В толпе встречающих стоял мужчина с коротко подстриженной бородой, опираясь на трость, набалдашник которой был вырезан в форме головы собаки...

— Мартин? — пролепетал Юлиан.

Гордон поднял брови и некоторое время смотрел на Юлиана так, что тому стало жутко. Гордон не узнавал его. Во всяком случае, узнал не сразу:

— Юлиан? Это ты?

— Ну разумеется я! Кто же еще!

Гордон продолжал смотреть на него все тем же пу­гающим взглядом человека, который откуда-то знает, что лицо напротив должно быть ему знакомо.

— Юлиан? — спросил он еще раз.

— Да.

Гордон скорбно улыбнулся и протянул руку, чтобы погладить Юлиана по голове, но тут же смущенно отдернул ее.

— Это было так давно, — тихо произнес он. — Бог весть как давно.

Юлиан молчал. Когда он понял, что означают слова Гордона, его охватило странное, иррациональное чувство. Для него, Юлиана, минуло, может быть, всего несколько дней с тех пор, как он последний раз видел Гордона и своего отца, а человек, стоящий перед ним, видел Юлиана в последний раз девяносто лет назад!

— Ты... совсем нисколько не постарел, — неловко про­изнес Юлиан. Вдруг оказалось, что Юлиан не знает, что говорить. Все те вещи, которые он должен был обсудить с Гордоном, как будто стерлись из его памяти.

С Гордоном, кажется, происходило то же самое, потому что он ответил не сразу и тоже от смущения не смог найти верные слова.

— Ты тоже не постарел.

— Постарел, — возразил Юлиан. — На десять или две­надцать дней.

Гордон мельком улыбнулся, потом взглянул в сторону железнодорожных путей и глубоко вздохнул:

— Что-то ты рано.

— Я пересел по дороге, — сказал Юлиан.

Гордон уточнять не стал и молчал, тяжело опираясь на свою резную трость.

— Значит, вы действительно там оставались, — наконец сказал Юлиан. — Все эти годы.

— Да.

— А мой отец... тоже здесь? — спросил Юлиан.

— Он ждет в машине, — ответил Гордон. — Просто я хотел сперва поговорить с тобой один. К тому же я не был уверен, что встречу тебя. Вот уже три дня мы наступаем тебе на пятки и все не могли пересечься с тобой. Мы немного не застали тебя на ярмарке, потом на вокзале. Я даже успел увидеть, как ты садился в поезд. Но поезда до сих пор нет. Как ты здесь очутился?

— Это долгая история, — сказал Юлиан.

— Тогда расскажешь в машине, — предложил Гордон. — Идем.

Они шли медленно, и Юлиан заметил, что хромота Гордона усилилась.

— Я очень сожалею о том, что сделал с твоей ногой, — виновато сказал Юлиан.

— При чем здесь ты? — Гордон захлопал глазами, но потом вспомнил. — Забудь об этом. Прошло так много времени. Хоть это было и не очень корректно с твоей стороны.

— Мне приходилось спасать свою жизнь, — напомнил Юлиан. — Ведь у тебя был нож.

— В самом деле? Нож? — Удивление Гордона было непритворным. — Но теперь это не имеет значения. До сих пор я прекрасно справлялся. Но когда у тебя за спиной две сотни лет, подагра начинает давать о себе знать.

Они вышли из здания вокзала, медленно спустились по ступеням, и Гордон указал на большой белый авто­мобиль у подножия лестницы.

Юлиан ахнул. Это был «Мерседес-650», специальная удлиненная модель с отдельной кабиной для шофера — такие он видел только в кино.

— Похоже, опережать свое время — выгодное дело, — сказал он.

Гордон улыбнулся:

— Это принесло нам гораздо больше неприятностей, чем пользы. — У машины он остановился и вполголоса сказал: — Только не пугайся, Юлиан. Твой отец изменился.

Юлиан с колотящимся сердцем влез внутрь и опус­тился на одно из двух сидений, расположенных друг против друга. Гордон закрыл за собой дверцу, и под потолком загорелся свет.

Несмотря на предупреждение Гордона, Юлиан испу­гался, увидев лицо человека, сидящего напротив.

Это был его отец. То есть, должно быть, отец.

Лицо, которое увидел перед собой Юлиан, не было ни дряхлым, ни обвислым, как у многих стариков, но оно было более чем древнее.

Волосы были совершенно седые, но возраст выдавала главным образом светившаяся в глазах сила ума.

— Отец? — неуверенно спросил Юлиан и повернулся к Гордону, облика которого время совершенно не кос­нулось. — Но как же...

— Я все тебе объясню, Юлиан, — сказал отец. — Но только не сразу. Сначала ответь мне на один вопрос: кто-нибудь заметил, как ты садился в машину?

— Нет, — уверенно ответил Юлиан. Но в следующую же секунду поправился: — Я никого не видел. Но Кожаный сказал, что не будет спускать с меня глаз.

— Кожаный?

— Майк, — сказал Юлиан. — Мотоциклист из «Смер­тельного котла».

Отец переглянулся с Гордоном, и тот коснулся кнопки на подлокотнике.

— Георг, поехали, — распорядился он. — И следите, чтобы за нами не было хвоста. Вы знаете, что в таком случае делать.

Тяжелый автомобиль бесшумно тронулся с места.

— Я думаю, сейчас мы в безопасности, — сказал отец.

— Что с тобой случилось, отец? — спросил Юлиан. — Ведь Мартин совсем не постарел, а ты...

— Охранники, — ответил отец. — Те существа, которых ты называешь Повелителями Сумерек. Я смог уйти от них, но эта победа дорого мне стоила.

— Это случилось, когда... ты спасал нас от них? Ну, Франка и меня тогда, на карусели?

— Да. Сила их неописуема.

Юлиан сокрушенно молчал. Еще один долг, который числится у него на счету. Мало того, что он обрек на мучительную жизнь того старика-мага, теперь еще и то, что его отцу пришлось прожить почти сто лет в образе древнего старца. Ах, если бы он тогда послушался предо­стережения Гордона и не спрыгнул с колеса обозрения, он бы никогда не угодил на карусель и отцу не пришлось бы подставлять себя тем ужасным существам тьмы, ко­торые охраняют время.

— Не кори себя, — сказал отец. — Что случилось, то случилось. Нет никакого прока сожалеть о прошлом.

— Лучше бы мне никогда...

— Нам обоим было бы лучше никогда не делать очень многое, — перебил его отец. — Но это уже произошло.

— Я понимаю, — тихо сказал Юлиан. — И то, что про­изошло, уже нельзя переиначить, ведь так?

Отец ничего на это не ответил, но Гордон сказал:

— У нас слишком мало времени, чтобы тратить его на скорбь по прошлому. Пожалуйста, Юлиан, расскажи нам все, что произошло с тех пор, как мы виделись в последний раз.

Юлиан рассказывал больше двух часов, и все это время автомобиль мчался по скоростной дороге. Когда он рассказал о том, как ушел из зеркального лабиринта Кожаного, отец заметно испугался и впервые перебил его:

— Ты разбил несколько зеркал? И сколько же?

— Три.

— Всего три. — Отец снова переглянулся с Гордоном и вздохнул: — Тогда еще есть надежда, что ничего не случилось.

— Ничего не случилось, — убежденно повторил Гор­дон. — Иначе он не был бы здесь.

— Что могло случиться? — тревожно спросил Юлиан.

— Ты мог бы выпустить на свободу Повелителей Су­мерек, если бы разбил не то зеркало, — сказал Гордон.

Отец устало кивнул. Казалось, он утомился от длинного рассказа.

— Значит, тебе известно, где находится второй осколок.

— Практически он все это время был у меня, — сказал Юлиан. — Только я не знал об этом.

— И слава Богу, — сказал Гордон. — Старик поступил очень умно, спрятав его в этой игрушке! Плюшевый тролль действительно такое место, где его не стали бы искать. По крайней мере, нам бы это не пришло в голову.

— Мне следовало бы знать это, — возразил отец. — Ведь я был там, когда осколок вонзился ему в грудь.

Он посмотрел на Юлиана, и в глазах его стояла мольба о прощении за все, что он сделал Юлиану, всем этим людям на ярмарочной площади, и прежде всего старику в палатке «Абаддон».

— Я все это поправлю, Юлиан, — сказал он. — Это един­ственная причина, которая заставила нас с Гордоном вернуться сюда. Я сделаю все, чтобы это прекратилось.

— Но почему только теперь? — спросил Юлиан. — Ведь вы возвращались в прошлое! Разве вы не могли разорвать этот заколдованный круг?

— Не могли! — ответил Гордон. — Хотя пытались, и много раз! Твой отец всю свою жизнь, обе жизни посвятил не чему иному, как поиску этого проклятого осколка!

— Почему же ты не спросил об этом старика? — удивился Юлиан. — Мог бы пойти к нему и...

— ...и что? — горько перебил его отец. — Пришел бы и сказал: извините, мне очень жаль? У меня не хватило на это сил.

— У тебя не хватило сил? — не поверил Юлиан.

— Я не смог бы предстать перед ним. Я ни разу не смог даже приблизиться к этой палатке.

— Может быть, посыпать тебе голову пеплом? — едко спросил Гордон. И затем повернулся к Юлиану: — Правда же состоит в том, что он физически не мог это сделать. Мы не раз пробовали подойти к старику. И не получалось. Я полагаю, что магическая сила зеркала перешла и на него самого. И он использовал ее для того, чтобы не подпустить нас к себе. Видишь ли, твоему отцу просто нравится помучить себя угрызениями совести.

— Но ты же был там, в его палатке! — сказал Юлиан, обращаясь к отцу. — Когда спасал меня в тоннеле Абаддона!

Отец посмотрел на него с недоумением:

— Не знаю, о чем ты говоришь. Я никогда больше не был на той ярмарке.

— Но ведь ты сам направил меня туда! В твоей записке, которую я нашел в сейфе отеля!

— Но я не писал никакой записки и ни разу не был в той палатке. И когда ты рассказывал про этот эпизод, я не совсем его понял.

— Но если это был не ты, кто же тогда спас меня от Повелителей Сумерек? —спросил Юлиан.

— Только не я. Да я бы и не смог этого, Юлиан. Взгляни на меня. Я целый год боролся со смертью после встречи с этими существами. Я не пережил бы еще одной встречи с ними. Это не я помог тебе. И не я послал тебе ту записку.

— Но кто...

— Может быть, он еще сделает это, — перебил Гордон. — Теперь же нам надо найти эту тряпичную куклу, пока Майк и его банда не опередили нас. Где она сейчас?

Юлиан пожал плечами:

— Не знаю. Я депонировал ее в сейф отеля, но боюсь, что полиция конфисковала ее после того, как я исчез.

— Ну, с этим мы разберемся, — ответил Гордон и снова тронул кнопку на подлокотнике: — Георг, отвезите нас в «Хилтон».

— Толку не будет, — сказал Юлиан. — Полиция навер­няка все забрала.

— Я уже сказал, с этим мы разберемся, — повторил Гордон. — Не беспокойся, тролль будет у нас в руках.

— И это прекратится, Юлиан, я тебе обещаю, — добавил отец. — Сегодня последняя ночь, когда господствует огонь.

Если это правда, подумал Юлиан, то почему в голосе отца слышатся такие горькие нотки?

Их автомобиль постепенно набирал скорость. Они обгоняли одну машину за другой.

— Как быстро мы едем? — спросил Юлиан.

Гордон посмотрел на крошечный компьютерный экран в подлокотнике:

— Все двести пятьдесят. Не бойся, Георг — отличный шофер. Лучший из всех, кого я знаю. Я сам его выучил.

— Вот этого я и боялся, — пробормотал Юлиан.

Гордон слегка опешил, но тут же рассмеялся.

— Теперь я вижу, что ты остался прежним, — сказал он. — Но можешь не беспокоиться, Георг — фантастичес­кий водитель, а эта машина — на сегодняшний день луч­шее, что можно купить за деньги. К тому же мы ее слегка усовершенствовали.

Гордон повел вокруг рукой:

— Она теперь абсолютно тролленепроницаемая.

Юлиан понял, что он имел в виду. В машине не было ни одного зеркала. Зеркалом заднего вида служил видеомонитор, все блестящие поверхности были мати­рованы, а для стекол использовался специальный неот­ражающий материал.

— Для этого мы и едем так быстро?

— Нет, скорость ни от чего не защищает. Мы едем так быстро, потому что наш путь страшно долог, — ответил Гордон, — а времени мало. Если Майк опередит нас, все кончено.

— Я думаю, он не мог нас подслушать?

— Но он может догадаться. Для этого ему было до­статочно понаблюдать за тобой. Во-первых, ты все время рвался к ярмарочной площади. Ты был в палатке старика, а теперь едешь со мной назад в город, где все началось. Мы должны успеть завладеть этим осколком.

— Но какая в этом польза? — спросил Юлиан. — Ведь остается еще один недостающий осколок, а он в руках троллей.

— Если ты правда так думаешь, зачем ты стремился найти этот осколок? — насмешливо спросил Гордон.

— Этого я и сам не знаю, — признался Юлиан. — Я думал, вдруг мне что-нибудь еще придет в голову.

— Тогда пусть это придет в голову нам троим, — улыб­нулся Гордон.

Отец сидел с закрытыми глазами, но он не спал. Совсем наоборот, все его черты выражали предельную сосредоточенность, а на лбу даже выступили капельки пота.

— Что с тобой, отец? — испугался Юлиан. — Тебе плохо?

— Оставь его, — сказал Гордон. — Ему необходимо со­средоточиться. На то, что он сейчас делает, требуется много сил.

— Что же он делает?

Гордон пропустил его вопрос мимо ушей.

— Я думаю, нам понадобится еще часа два. Ведь с такой скоростью Георг сможет ехать далеко не везде. Почему бы тебе не использовать это время и не поспать немного?

— Что ты делал все эти годы? — спросил Юлиан вместо ответа.

— Много чего. — Гордон грустно улыбнулся. — Но так ничего и не сделал. Все было иначе, чем мы представляли себе. Вторая жизнь — это звучит заманчиво, но на самом деле все не так.

— То есть? — спросил Юлиан.

Гордон стал подыскивать слова:

— Я думаю, есть большой смысл в том, что человеческая жизнь ограничена определенным сроком. Люди всегда мечтали о вечной жизни, но лучше, чтоб это так и осталось мечтой.

— Разве у вас вечная жизнь? У тебя и у отца?

— Нет. Но мы чуточку ближе к бессмертию, чем все остальные. Ты, наверное, думаешь, как это замечательно — располагать всем временем мира.

— Нет, я так не думаю, — сказал Юлиан, и Гордон удивленно посмотрел на него. — Мне кажется, в какой-то момент уже не будет ничего хотеться. Все мысли оказываются передуманы, все желания исполнены, и все веселье исчерпано. Я знаю.

— Да, — кивнул Гордон. — У нас с твоим отцом было по две жизни. А я боюсь, что нам и одной-то было много.

После этого они говорили уже только об общих пред­метах. Юлиан узнал, что они с отцом действительно уехали в Англию, чтобы начать там под другими именами новую, вторую: жизнь. С деньгами, прихваченными с собой, а главным образом со знанием политического и хозяйственного развития всех последующих десятилетий они за несколько лет нажили себе состояние, позволившее им целиком посвятить себя личным интересам и научным изысканиям. На вопросы Юлиана, какого рода были эти изыскания, Гордон отвечал уклончиво, но по крайней мере дал понять, что они занимались изучением природы времени.

Когда машина наконец свернула с автобана и подъехала к отелю, отец очнулся.

Георг припарковал машину не у самого подъезда, а в некотором отдалении, откуда им был хорошо виден вход.

— Чего мы ждем? — спросил Юлиан.

Вместо ответа отец указал на отель. Юлиан посмотрел туда и вскрикнул от удивления. Стеклянные двери рас­крылись, и вышел он, сам Юлиан!

— Но это же невозможно! —прошептал он.

Возможно или нет, а то был он сам. Юлиан следил широко раскрытыми глазами, как сам он выходит из отеля, быстро озирается по сторонам и торопливо сбегает по ступеням.

— А я думал, что невозможно встретить самого себя! — растерянно сказал он.

— Возможно, — ответил отец. — Но опасно. Неизвестно, что случится, если ты выйдешь из машины, догонишь сам себя и попытаешься заговорить.

Юлиан понял. Может быть, его переехала бы машина или какой-нибудь кирпич свалился бы ему на голову... Охранники времени не позволили бы случиться тому, чего не было.

— Это ты вернул нас в это время? — спросил Юлиан.

Отец кивнул. Гордон без единого слова вышел из машины и направился к отелю. И только тогда отец ответил Юлиану:

— Да. Это стоило громадных усилий —преодолеть время только силой мысли. К тому же это опасно. Но мы вынуждены были пойти на некоторый риск.

— Ты сделал все это один? — хрипло спросил Юлиан. — Только усилием воли?! А эта машина... это не машина времени?

— Нет, — отец весело улыбнулся. — Это всего лишь авто­мобиль, ничего больше. Никаких машин времени не может быть. — Он помолчал. — Как только Мартин вер­нется, мы отправимся. Будет лучше всего, если ты останешься здесь.

— Я не останусь здесь ни за что, — твердо сказал Юлиан.

— Все уже подготовлено. Тебя оставят в покое, и твое будущее обеспечено во всех отношениях.

— Но я так никогда и не узнаю, удалось ли вам разорвать этот заколдованный круг.

— Да, не узнаешь. Боюсь, у нас не будет возможности... сообщить тебе это.

— Ты хочешь сказать, что вы умрете, — очень тихо произнес Юлиан.

Ему вдруг все стало ясно. Они приехали сюда, отдавая себе отчет, что не переживут того, что намерены совершить.

— Вы погибнете либо при попытке вернуть осколок на место, либо потом.

— Может быть, — сказал отец. — Неизвестно, что про­изойдет, когда зеркало будет полностью восстановлено.

— Я пойду с вами, — решительно заявил Юлиан.

— Я не могу обещать, что сумею вернуть тебя назад. Может так случиться, что ты окажешься пленником чу­жого времени.

— Я пойду с вами, — повторил Юлиан.

Отец не стал переубеждать его. Они молчали, пока не вернулся Гордон с коричневым свертком.

— Были какие-нибудь проблемы? — спросил отец.

— Почти нет. Портье был вначале слегка огорошен, но потом все-таки выдал мне его.

— Как же тебе это удалось? — спросил Юлиан. — Ведь это, в общем-то, не твой сейф.

Гордон вынул тролля из пакета.

— Это удалось мне самым простым способом. За взятку.

— А я считал, что служащих такого отеля нельзя подкупить, — сказал Юлиан.

Все зависит исключительно от суммы, — усмехнулся Гордон и потянул за надорванное ухо игрушки. Из головы вывалились древние, полуистлевшие опилки и показалось что-то серебристое и узкое.

Этот осколок был меньше того, которым владел отец Юлиана, но острее и какой-то более грозной формы. Гордон протянул осколок отцу и вопросительно взглянул на Юлиана.

— Он отправится с нами, — спокойно сказал отец.

Гордон молча кивнул, вышел из машины и прошел к кабине. Георг взял у Гордона узкий белый конверт и освободил ему место за рулем, отойдя на несколько шагов. Перегородка, отделявшая кабину от пассажирского салона, с мягким жужжанием опустилась.

— У тебя есть последняя возможность остаться здесь, Юлиан, — сказал Гордон.

Юлиан ничего не ответил, и Гордон запустил двигатель.

Они переехали на другой берег, но Гордон почему-то не направился сразу к ярмарочной площади, а начал делать объезды и петли — видимо, с определенным умыс­лом.

И вскоре Юлиан понял с каким. Машина изменялась.

Это происходило очень медленно, и предметы пре­ображались лишь тогда, когда Юлиан на них не смотрел. Стоило ему на секунду отвернуться, и маленький цветной телевизор успевал превратиться в старинный черно-белый аппарат, который в следующий раз заменялся уже на радиоприемник. Приборы на панели тоже становились все старомоднее, а бесшумное скольжение автомобиля постепенно переходило в громыхающую тряску. Изменились и сиденья, и все внутреннее устройство, и под конец они сидели уже не в «мерседесе», а в тяжелом довоенном автомобиле, какие Юлиан видел только в кино.

Улицы, по которым они ехали, были уже не асфаль­товые, а булыжные, и в швах между камнями поблескивала сырость, хотя Юлиан не мог припомнить, чтобы шел дождь. Шум тряски превратился в грохот тяжелых де­ревянных колес и цоканье подков, а Гордон восседал на кучерском облучке и держал в руках вожжи.

Перед ними открылась ярмарочная площадь, темная, словно вымершая. Эта картина была очень хорошо знакома Юлиану. Они не только вернулись в прошлое, но и очутились по другую сторону зеркала — на одной из других его сторон. Здесь была призрачная ярмарка, под­жидавшая прибытия душ погибших, как только на другой стороне разразится огненный ад.

Гордон остановил свой экипаж в нескольких метрах от стеклянного лабиринта, и оттуда вышли Рогер, Алиса и некоторые другие ребята.

Юлиан видел, что Рогер сразу узнал отца, несмотря на разительные перемены, произошедшие с ним после нападения Повелителей Сумерек. Но обратился он к Юлиану:

— Значит, тебе это удалось.

— Разве я не обещал тебе, что вернусь и что все это прекратится?

Алиса тоже смотрела на отца Юлиана, однако на ее лице было совсем не такое выражение, как на лице Рогера.

Из лабиринта продолжали выходить дети, их стано­вилось все больше, и вскоре за ними показались первые взрослые — мадам Футура, штангист, глотатель огня... все, кого Юлиан уже знал. Вокруг кареты образовался тесный круг, который стал быстро обрастать толпой, насчитывающей сотни людей. Никто не произносил ни слова. Царила зловещая тишина, хотя число прибывающих продолжало расти.

Это было так странно — все смотрели на его отца, но ни в одном лице Юлиан не заметил ни гнева, ни укора или горечи, хотя у всех было достаточно оснований для ненависти.

Что-то сейчас случится, почувствовал Юлиан. Пред­вестие некоего великого события витало в воздухе.

— Зачем вы пришли? — очень тихо спросил Рогер. Голос его дрожал, как будто он с трудом сдерживал слезы. — Что вам еще здесь нужно, Юлиан? Ведь уже поздно! Осколок у Майка и у троллей!

Он вдруг осекся, потому что отец Юлиана сунул руку в карман и извлек оттуда сверкающий осколок зеркала. По толпе пронесся удивленный, почти благого­вейный шепот.

Второй осколок! — прошептал Рогер. — Неужто есть... второй осколок?

— Конечно есть, — ответил отец Юлиана. — Неужто вы могли подумать, что я всю свою жизнь занимался поисками того, что у меня уже было?

Никто не ответил, и Юлиан понял значение этого всеобщего молчания. Нет, они так никогда не считали. Они думали, что он просто ничего не ищет.

— Мы прекратим это, Рогер, — сказал Юлиан. — Сегод­ня же.

— Нет, Юлиан, мы не сможем прекратить это, — ответил Рогер. — Это не может кончиться, пока все части зеркала не будут собраны вместе, а последний осколок у них!

— Мы его добудем, — сказал Гордон со своего кучер­ского облучка. — Ради этого мы и пришли.

— Вы одни? — удивился Рогер. — Калека и старик? Да они разорвут вас на части!

— Мы все! —ответил Гордон и повел рукой вокруг себя. — Мы все вместе сможем сделать это, Рогер! У всех сообща есть шанс! Вас много! Гораздо больше, чем их! И у вас есть цель, за которую стоит бороться!

Он поднялся на своем облучке и взметнул руку вверх. Только теперь Юлиану стало ясно, что именно это он и замышлял. Он и отец, должно быть, с самого начала знали, что в одиночку им ничего не удастся. Сюда они явились только для того, чтобы сформировать войско. Именно как полководец перед своей армией, стоял теперь Гордон, выпрямившись на облучке, и продолжал свою торжественную речь:

— У нас есть еще один шанс! Вы сможете наконец обрести покой, если выйдете на эту последнюю битву! Этот шанс позволит нам пойти в наступление и вновь завладеть осколком, и тогда все прекратится! Я не обещаю вам победы! Я не могу обещать вам, что все вы уцелеете в этом сражении, потому что я хорошо знаю, как страшен противник. Но, однако, у нас есть то, чего нет у них, невзирая на всю их силу и ненависть. У нас есть цель!

Он закончил речь, и вокруг воцарилась тишина. Юлиа­ну показалось, что он физически ощущает, как слова Гордона совершают свое действие. В течение одной или двух секунд стоящая вокруг толпа народа составляла единый монолит, решительное войско, готовое нанести удар и смять троллей одной лишь неистовой силой во­одушевления. Если бы хоть один из них в этот момент произнес хоть слово, поддержав Гордона, или хотя бы молча встал на его сторону, это могучее преображение толпы в войско было бы завершено.

Но никто ничего не сказал, никто не пошевелился, и Юлиан понял, что они проиграли, еще до того, как поднял глаза на Гордона и прочитал на его лице разо­чарование. Бесценный единственный момент был упущен. Из искры не возгорелось пламя.

— Это бессмысленно, — тихо сказал Рогер и горько улыбнулся. — Какие из нас борцы! Мы ничего не смогли бы против них.

— Но вы даже не пытались! — возмутился Юлиан.

— И не будем пытаться, — спокойно сказал Рогер. — Это означало бы конец для всех нас. Ведь это не игра, где можно сделать ход и потом переходить по-другому, если он окажется неудачным. Тут либо они уничтожат нас, либо мы их, либо мы уничтожим друг друга взаимно. Я не могу пойти на это, Юлиан. Мы потеряли бы слишком много.

— Потеряли? — повторил Юлиан, не веря своим ушам. — Но что бы вы потеряли? Тысячу лет поедания сахарной ваты? Миллион лет катания на карусели?

— Но это все, что у нас есть, — тихо ответил Рогер.

Юлиан хотел накричать на него, но на его плечо легла рука Гордона.

— Оставь их, Юлиан. Это бессмысленно.

— Но тогда все было бессмысленно!

Рогер молча опустил глаза.

Вначале поодиночке, потом группами люди стали рас­ходиться. Зажглись первые огни, Юлиан услышал музыку, и скоро около них остались только Алиса и Рогер.

— И что теперь? — спросил Юлиан. — Успокоимся и покатаемся на «русских горках»?

Вопрос был обращен к Рогеру, но ответил на него отец:

— Попытаемся сделать это сами.

— У вас нет шансов, — сказал Рогер.

— Я знаю, — ответил отец. — Но мы обязаны сделать эту попытку. Мы с Мартином не беззащитны, Рогер. У нас в запасе найдется несколько приемов, над которыми Майку придется поломать голову. Иногда двоим больше под силу, чем целому войску.

— Троим, — поправил его Юлиан.

Ни отец, ни Гордон не возразили ему. Оба понимали, что его невозможно будет ни оставить здесь, ни возвратить домой.

И все-таки Гордон после некоторого молчания по­правил Юлиана:

— Двоим. — И повернулся к отцу: — Мы с Юлианом отправимся вдвоем. Ты останешься здесь.

— Но я...

— Будь благоразумен! Уж в этом Рогер прав: ты слишком стар. А нам придется сражаться. Хватит с нас и одной помехи в виде моей хромой ноги. Ты был бы нам только в обузу. И кроме того, здесь у тебя есть дело поважнее.

— Одним вам не справиться!

— А что будет с нами, если тебя поймают и убьют? — спросил Гордон. — Ты единственный, кто сможет собрать зеркало. Что толку от осколка, если никто не знает, что с ним делать дальше? — Он повелительным жестом указал на осколок в руках отца: — Иди и верни его на место! А мы с Юлианом принесем тебе последнюю недостающую часть!

Он взял Юлиана за руку и быстро повел за собой, отец ничего не успел ответить.

— Ты не боишься? —спросил Гордон.

Юлиан хотел было отрицательно помотать головой, но потом кивнул.

— Я тоже, — вздохнул Гордон и запрокинул голову, глядя на колесо обозрения. — Лезть, черт возьми, высоко.

— А у нас получится? —спросил Юлиан.

— Если я сейчас скажу «нет» — ты что, вернешься? — Гордон улыбнулся. — Если они нас не ждут и не знают, зачем мы идем, у нас есть надежда. Потому что они довольно глупы. Даже Майку, когда он оказывается в образе тролля, не всегда удается вычислить, сколько будет дважды два. Но заполучить осколок не самая главная проблема. Куда труднее принести его отцу. Ведь они будут гоняться за нами, как черт за последним грешником, и поймут, что мы задумали.

— Как ты думаешь, — спросил Юлиан через некоторое время, — если мы и дальше будем тут стоять и ждать, то, может, они сами принесут нам этот осколок?

Гордон рассмеялся:

— Ты прав. Пора переходить к делу.

Вначале все шло легко. Хищные взгляды троллей с ненавистью провожали их из темноты, но ни, одно из этих существ не приблизилось к ним, пока они не подошли к колесу обозрения. Тут же одно из чудовищ преградило им путь.

— Не шевелись! — испуганно скомандовал Гордон и замер, словно соляной столб. Только правая рука слегка поигрывала набалдашником трости. Юлиан припомнил, какая острая шпага скрыта внутри этой трости.

Но тролль не нападал на них, а только издавал грозное рычание. А потом и вовсе заковылял прочь.

До сих пор все встречи Юлиана с этими существами создавали у него впечатление, что он имеет дело пусть с не особенно умными, но по крайней мере мыслящими существами. Этот же тролль совершенно очевидно вел себя как животное.

— Они волнуются, потому что мы слишком близко подошли к их берлоге, — сказал Гордон.

— К их берлоге?

— К колесу обозрения. Нора Майка на самом верху.

— Ты говоришь о них как о животных, — заметил Юлиан.

— В некотором смысле так оно и есть. К сожалению, не всегда, и есть среди них страшно хитрые животные. — Гордон указал на самую верхнюю кабинку колеса обо­зрения: — Сможешь туда залезть?

Юлиан долго раздумывал. Колесо обозрения было высотой метров в тридцать. В век небоскребов такая высота могла бы показаться смехотворной, но если пред­ставить, что ее нужно преодолеть отвесно снизу вверх...

— Надеюсь, что да.

Они пошли дальше, осторожно и медленно. Троллей становилось все больше. Вся окрестность колеса обозрения просто кишела троллями. Можно было назвать это место «штаб-квартирой», как Рогер, или «берлогой», как Гордон, это роли не играло. Перед ними было логово льва, и они шагали прямиком к нему.

Гордон уже начал взбираться по стальным опорам вверх с такой ловкостью, что Юлиану трудно было угнаться за ним.

Ситуация казалась мальчику все более нереальной. Они поднимались по стальной паутине, полной троллей, и эти существа не трогали их. Добравшись до громадной осевой втулки, Юлиан понял, что ошибся в оценке высоты колеса. Она была метров на десять больше. До сих пор Юлиан только раз совершил ошибку, глянув вниз. Половина высоты была преодолена, и теперь можно было поверить, что они доберутся до верха.

Вскоре под ними осталось три четверти всей высоты, и верхняя кабинка была от них всего лишь метрах в пяти-шести. Гордон в последние минуты очень отстал и наконец остановился совсем. Лицо его стало пепельно-серым, правая нога совсем отказала, и он волочил ее за собой только в качестве лишней обузы. У него уже едва хватало сил держаться за стальные конструкции.

— Я больше не могу, — прошептал он. — Мне очень жаль, Юлиан. Дальше тебе придется лезть одному.

Юлиан сомневался, сумеет ли он, хотя обе ноги у него были здоровые. Цель была уже не так далека, но, как это часто случалось, последний отрезок оказался самым трудным, а уж об обратном пути он и думать не смел. В голову ему приходило разом триста пятьдесят причин, по которым разумнее всего было бы не лезть дальше, а просто остаться здесь или повернуть назад, и находилась всего лишь одна причина не сдаваться.

Он встал во весь рост, дотянулся до стальной тяги над собой и подтянулся вверх с нечеловеческим напря­жением сил. Остаток пути наверх превратился в сплошную пытку. Казалось, его тело стало весить несколько тонн. Руки уже не слушались и потеряли всякую чувствитель­ность, зато боль в плечах давала о себе знать все сильнее.

Но он стискивал зубы и карабкался все выше и выше, пока не вцепился обеими руками в край верхней кабины. Последнее усилие — и он, измученный, упал на дно этой кабины.

Юлиан не потерял сознания, но ему пришлось довольно долго лежать, прежде чем он набрался сил открыть глаза.

Он лежал на спине и смотрел в черноту неба, в котором не светилось ни единой звездочки. В нос ему ударил прелый запах: дно кабины было устлано какими-то лохмотьями и сырой, полуистлевшей соломой. Настоящая нора, как и говорил Гордон.

И не далее как на расстоянии вытянутой руки от него лежал осколок.

Он был по-прежнему завернут в полотенце из квартиры Франка, наружу торчал только острый кончик. Юлиан приподнялся на локтях, потом сел и потянулся к осколку.

И едва он его коснулся, как у него вновь возникло чувство, что он притрагивается к чему-то живому, мыс­лящему, что является не предметом, а существом, ис­полненным невероятной пульсирующей силы.

Внизу раздались пронзительные крики троллей сразу из десятков разъяренных глоток.

— Юлиан! — крикнул где-то под ним Гордон. — Осто­рожно! Они узнали!

В ту же секунду над краем кабинки возникла мохнатая тень с пылающими глазами и раскаленными руками, хищно потянувшимися к нему, чтобы растерзать его на куски.

Он среагировал совершенно инстинктивно, взмахнув осколком зеркала, как оружием. Тролль вскрикнул. Такого крика Юлиану не приходилось слышать никогда в жизни, зато он уже видел однажды то, что произошло вслед за этим. Мохнатое черное существо стало корчиться в муках, как от чудовищной боли, и с ним начали происходить такие же изменения, как с теми двумя троллями, которых Кожаный оставил в квартире Франка охранять его.

Но у Юлиана не было времени проследить за всеми этими превращениями, поскольку над краем кабинки появились пылающие, как лава, глаза второго, а за ним третьего тролля.

Юлиан размахивал осколком, как кинжалом. Один из троллей, задетый осколком зеркала, рухнул около него на соломенную подстилку и тоже начал растворяться, второй с криком сорвался вниз.

Но их налезало все больше и больше. Юлиан вскрикнул от боли, когда раскаленная рука схватила его за плечо и рванула к себе. Он ударил ее осколком и едва увернулся от замахнувшейся лапы другого тролля. Он коснулся осколком и этого, потом следующего и еще одного, но их с каждым мигом прибывало. Он колол, резал, бил, рубил и сек, попадая в цель, и в него попадали, и вскоре он уже не осознавал, что происходит вокруг него и что делает он сам.

Но когда-то и этому наступил конец.

Тролли перестали появляться. Крики, прыжки и мол­ниеносные метания мохнатых тяжелых тел, прикоснове­ния смертельных когтей и исходящий от них жар — все прекратилось. Юлиан пошатнулся, выронил осколок из рук и упал на колени. Все вокруг него кружилось, он чувствовал такую слабость, какой не испытывал еще ни разу в жизни. Скольких троллей он уничтожил? Десять? Сто? Двести?

Когда он открыл глаза и поднял голову, перед ним стоял Майк. Он тоже превратился в тролля. Но Юлиан точно знал, что это Майк, так же как он всегда знал про Кожаного, что это тролль. Майк стоял и смотрел на него, не делая попытки напасть, хотя мог бы это сделать. Юлиан вдруг понял, что он стоит здесь уже давно. Но стоило ему потянуться к осколку, как тролль издал угрожающий рык, и Юлиан отдернул руку.

И затем он впервые услышал, как тролль говорит. Это был скорее хрип, как будто это существо принуждало свои голосовые связки издавать звуки, к которым его органы речи не были приспособлены.

— Ты обманул меня! — сказал тролль. — Ведь ты дал мне обещание, человек!

Последнее слово он изверг, как проклятие. Юлиан опустил глаза, глядя на дымящиеся останки троллей, которых он уничтожил. Вдруг ему стало очень стыдно, что он человек. Может быть, чудовищем здесь был именно он, а не эти мохнатые создания с лисьими ушами.

— Да, — прошептал он. — Я давал тебе слово.

Сейчас Юлиан не смог бы защищаться. Он знал, что Кожаный может его убить, но ему теперь было все равно. В чем-то Гордон ошибся, и теперь Юлиан внезапно понял в чем: могут быть вещи, за которые стоит бороться. Но нет ничего, ради чего стоило бы убивать.

Тролль вдруг издал угрожающий рык. На другой стороне кабины появился еще один человек, крепко дер­жась за стальную перекладину колеса обозрения. В другой его руке блеснула острая шпага с рукоятью в форме собачьей головы.

Тролль занес свои когтистые лапы, и Гордон принял боевую стойку.

— Мартин — нет! — крикнул Юлиан.

Но Гордон не послушался его. Он сделал мощный выпад в сторону тролля, и демоническое существо встре­тило его удар с торжествующим криком и распростертыми лапами. Шпага Гордона вонзилась в грудь тролля по рукоять, но Юлиан знал, что клинок не в состоянии причинить чудовищу какой-либо вред. Лапы его сомкну­лись вокруг противника в смертельном объятии, и куртка Гордона тотчас начала тлеть.

Однако сильный удар и бурный натиск Гордона за­ставили тролля покачнуться. Сцепившись в тесном объ­ятии, оба зашатались над низким краем кабины, на какой-то момент застыли в позе, противоречащей закону все­мирного тяготения, и, не расцепляясь, беззвучно сорвались вниз!

Юлиан пронзительно вскрикнул и нагнулся над краем кабины.

При падении они проломили деревянный помост, над которым возвышалось колесо обозрения. На какой-то миг ему показалось, что падения не пережил даже тролль, поскольку он лежал без движения.

Но надежда оказалась напрасной.

Отовсюду подтягивались тролли, собираясь вокруг своего господина и его жертвы, и он постепенно начал шевелиться, будто их близость придала ему новые силы. Медленно, с трудом он выбрался из-под размозженного тела Гордона, поднял голову и взглянул вверх, на Юлиана. Юлиан даже на таком отдалении почувствовал всю не­нависть, какую излучали его красные огненные глаза.

В ужасе он отступил от края кабины и нагнулся за осколком, уверенный, что Кожаный сейчас же отдаст троллям приказ атаковать его. Но тролли так и не по­явились. Юлиан внимательно смотрел вниз, но Кожаный, видимо, отказался посылать сюда своих черношерстных бойцов.

Вместо этого произошло нечто другое.

У подножия колеса началась лихорадочная суета, все больше собираясь у определенной точки.

Тут мощная конструкция начала дрожать, послышался скрежет, и колесо сотрясли один за другим три мощных толчка, перейдя затем в непрерывное содрогание и виб­рацию. По всему колесу вспыхнули разноцветные огни. Колесо ожило, пришло в движение и начало вращаться.

Видимо, Кожаный решил доставить его вниз, прямо в лапы врагов! Тролли были не так глупы, как это казалось Гордону. Во всяком случае, сумели привести в движение это древнее колесо. Оно вращалось очень мед­ленно, но рано или поздно Юлиан окажется внизу, и если тролли накинутся на него разом со всех сторон, ему не поможет и магический осколок.

Он знал, что погибнет, если его не спасет какое-нибудь чудо. Некоторое время он обдумывал такой вариант: по мере того как его кабина будет опускаться вниз, он станет перебираться в верхнюю кабину. Но когда он увидел, как сотрясаются стальные опоры, дрожа и по­станывая, он сразу отказался от этого плана.

Медленно, но неумолимо машина вращала колесо обозрения, опуская его кабину все ниже и ниже. Вскоре он уже мог различить отдельные лица троллей, их пы­лающие глаза, слюнявые пасти, хищно протянутые лапы. Некоторые из них в нетерпении подскакивали, но пока что не могли до него допрыгнуть и падали обратно на злобную, нетерпеливо скачущую свору.

Юлиану оставалось всего несколько минут.

Колесо продолжало вращаться, и Юлиан заметил трол­ля, который стоял у мотора, вцепившись обеими руками в рычаг величиной с него самого, чтобы в нужный момент застопорить движение колеса. Юлиан крепко сжал в руке осколок, и горькая улыбка скользнула по его губам. Разве он не мечтал еще совсем недавно о возможности геройски погибнуть в бою под знаменами?

Кажется, эта возможность наконец-то ему представилась.

Тролль повис на рычаге всем своим весом; колесо обозрения остановилось, и кабина Юлиана, покачиваясь, зависла в полуметре над землей. Юлиан ухватился левой рукой за центральное крепление кабины и занес над головой осколок зеркала. Если уж ему суждено погибнуть, он прихватит с собой еще пару-тройку этих чудовищ!

Но тролли по-прежнему не спешили нападать на него. Они образовали вокруг кабины непроницаемую круговую стенку, однако ближе не подходили.

Без сомнения, они могли его смять, примирившись с потерей двух-трех, кого он успеет при этом убить. Но с таким же успехом они могли и подождать, пока не иссякнут его силы.

Он опустил руки. Все кончено, ничего не поделаешь, и даже если он погубит еще несколько троллей, это ничего не изменит и никому не поможет.

— Хорошо, — устало прошептал он. — Вы победили. Я сдаюсь. Можете взять меня.

Один из троллей поднял когти, сделал шаг —и тут получил сильный толчок в спину, его швырнуло вперед, и он ничком упал на землю. Между лопатками у него торчала, дрожа, рукоять кинжала.

И вдруг воздух наполнился свистом летящих ножей, топоров, камней и дубинок, а также всех мыслимых орудий метания. Полдюжины троллей разом упали на землю, и в ту же секунду из-за окружающих строений выступили, как тени, фигуры, замахиваясь кто дубинкой, кто штангой от палатки, а кто просто сорванной с забора доской, и так неистово набросились на троллей, что эти черные создания в первый момент даже не сообразили, что надо защищаться, а дружно падали на землю под натиском противника.

— Юлиан!

Рогер поднял руку, и Юлиан увидел его среди ата­кующих.

— Сюда! К нам! Мы выведем тебя!

Юлиан перемахнул через край кабины, тролли пы­тались схватить его, что-то раскаленное коснулось его спины, но Юлиан бежал, совершая боковые прыжки и прорываясь сквозь заслон троллей. Он сам не поверил, когда ему удалось добежать до Рогера.

Тот орудовал штангой от палатки и успешно отражал атаки троллей. Такой тактикой можно было какое-то время продержать троллей на расстоянии. Хоть, может, и недолго. В настоящий момент они добились преиму­щества за счет того, что застигли троллей врасплох. К тому же у Рогера и его людей было численное превос­ходство, которое продолжало расти, потому что отовсюду появлялись новые вооруженные бойцы, тут же набрасы­ваясь на воинов Кожаного.

— Откуда вы взялись? — спросил Юлиан.

Рогер поверг своей штангой наземь очередного тролля, ударил в грудь второго и только потом ответил:

— Я сам не знаю! Скажи спасибо Алисе и твоему другу. Когда она увидела, как он сорвался вниз, она, судя по всему, лишилась рассудка, потому что просто бросилась бежать. Ну, и я за ней, наверное.

Но если это так, подумал Юлиан, то все население ярмарки разом лишилось рассудка, потому что здесь были почти все.

То, чего Гордон не смог добиться призывом, было достигнуто его гибелью: толпа сплотилась в войско.

И все равно битва будет проиграна, подумал Юлиан.

Ведь тролли тоже получают подкрепление, и если их противники только и могут, что удерживать троллей на дистанции, то уж их раскаленные лапы будут уносить все новые и новые жертвы из числа людей Рогера. Можно ли сражаться с неуязвимым врагом и всерьез рассчитывать на победу?

Юлиан озирался в поисках подходящего оружия для себя, но Рогер грубо накинулся на него:

— Ты что, не в своем уме? Сейчас же беги отсюда! Мы будем их сдерживать, сколько сможем! Беги!

Юлиан понимал, что Рогер прав, но ведь однажды он уже бросил его в беде, и с этого все и началось. Что же будет, если он сделает это еще раз?

— Черт возьми, беги же, наконец! — взревел Рогер. — Ты же добился войны! Чего тебе еще? Охота посмотреть, как мы гибнем?

И Юлиан побежал.

Люди Рогера сделали все возможное, чтобы спасти его. Они образовали из собственных тел живую загра­дительную баррикаду. Но тролли, судя по всему, уже поняли, что их вооруженные противники не представляют для них особой опасности. Они все ожесточеннее ата­ковали заградительный вал Рогера и наконец прорвали его, проложив себе путь сквозь живые тела своими ужас­ными раскаленными лапами.

Юлиан бежал дальше, по пути отразив атаку одного из троллей осколком зеркала. Через второго он просто перемахнул.

Он бежал так, как не бегал еще никогда в жизни. Разрыв между ним и этой ревущей, слюнявой сворой все увеличивался. Теперь он мог сбавить темп и оглянуться через плечо.

Часть площади была охвачена пламенем. Битва ста­новилась все ожесточеннее, колесо обозрения продолжало вращаться, и со стальной конструкции рассыпались во все стороны искры. Часть из них гасла на полпути к земле, а часть разжигала новые пожары.

Не это ли имел в виду Рогер? — в ужасе подумал Юлиан. Может быть, теперь хаос разразится и здесь и зазеркальный мир тоже станет жертвой вечного огня?

Для Юлиана важнее всего было донести осколок зеркала до отца, потому что, если ему это не удастся, все усилия окажутся не только напрасными, но вызовут еще худшие последствия, чем прежде!

Он опять ускорил бег и уже через несколько минут увидел хижину зеркального мага.

Дверь стояла открытой, изнутри пробивался мягкий желтый свет.

А перед хижиной стояли два тролля.

Юлиан чуть не закричал от отчаяния и ужаса. Он сразу же узнал обоих троллей —это были Майк и то мерзкое создание, в которое когда-то у него на глазах превратилась его маленькая подруга. Разумеется, Кожа­ный принял единственно верное решение: вместо того чтобы ввязываться в бой, он явился сюда, чтобы дождаться Юлиана на месте.

Юлиан угрожающе занес осколок над головой и шагнул к ним. Кожаный зашипел, махнул лапой в его сторону — и попятился назад. Его место занял второй тролль, встав между Юлианом и дверью.

На мгновение Юлиан увидел перед собой не отвра­тительное красноглазое создание, а ту белокурую девочку, которая завороженно слушала его рассказы.

Но Кожаный быстро отогнал от него это видение, молниеносно выбросив в его сторону лапу. Юлиан был на волосок от его когтей и отделался лишь новым ожогом.

Одновременно второй тролль вцепился в него с другой стороны, и Юлиан вскрикнул, когда раскаленная лапа сомкнулась на его запястье. Запахло паленой кожей, и ему пришлось призвать все свое самообладание, чтобы не разжать пальцы и не выронить осколок. Он дал троллю отчаянного пинка, но тот не ослабил хватку. Напротив, он замахнулся на Юлиана и второй своей огненной лапой. Когти его нацелились мальчику в лицо, а оскаленные челюсти оказались так близко от горла Юлиана, что он ощутил его раскаленное, воняющее серой дыхание.

Но внезапно позади тролля возникла рослая фигура, схватила тролля и одним рывком отдернула его назад.

Это был глотатель огня. Не обращая внимания на ожоги, он поднял его вверх и изрыгнул ему в морду струю огня.

Тролль взвыл и начал брыкаться. Артист пошатнулся и со стоном упал на колени, но не выпустил тролля. Наконец он совсем упал, придавив тролля своим телом. Движения его замерли, как и его стон, но руки так и остались сомкнутыми, словно стальные клешни.

Юлиан содрогнулся от ужаса. И затем медленно шаг­нул к Кожаному. Предводитель троллей все еще пре­граждал ему путь к двери, угрожающе выставив когти. Но в глазах его наряду с ненавистью и неутолимой яростью появилось нечто новое. Он бросил взгляд в сторону второго тролля и умирающего глотателя огня, затем посмотрел на Юлиана и, наконец, на осколок зеркала в его руках.

Юлиан медленно надвигался на него. Пальцы его так крепко стиснули осколок, что острые края впились в кожу. Кровь закапала на землю.

Тролль поднял голову, посмотрел вдаль и увидел пламя пожара над крышами ярмарки у колеса обозрения. Его грозный рык перешел в жалобный стон.

Затем он опустил руки и отступил в сторону. Юлиан медленно прошел мимо него и шагнул в хижину.

Его отец стоял перед зеркалом и неотрывно глядел в него. Помещение было наполнено мягким желтым све­том, который исходил не от какого-то источника, а просто пребывал всюду, подобно теплому солнечному свету. Юлиан закрыл за собой дверь, и шум битвы и гудение разгорающегося пожара остались снаружи.

— Я принес его. Мартин...

— Я знаю, — перебил его отец.

— Я ничего не мог поделать, — прошептал Юлиан. — Он пожертвовал собой. Без него у меня не получилось бы.

Юлиан увидел, что он уже вставил в зеркало второй осколок. Стекло было испещрено тонкой паутиной трещин и разломов, и Юлиану показалось, что в глубине стекла пробегают огоньки —совсем как тогда в варьете, когда все началось. Только на сей раз это был теплый, очень мягкий свет, а вовсе не пожирающее пламя.

Он протянул осколок отцу. На зеркальной поверхности остался след тонкого красного ручейка.

— Он в крови, — сказал отец.

— Это ничего. — Юлиан не сразу понял истинный смысл слов отца. — Что было, то было, — сказал он и почувствовал себя беспомощным, неспособным по-насто­ящему утешить отца. — Прошлое нельзя повернуть назад.

— Может быть, все-таки можно, Юлиан.

Медленно, почти благоговейно он повернулся, шагнул к зеркалу и приставил к мерцающей поверхности по­следнюю ее часть. Юлиан замер.

Ничего не произошло. Он сам не знал, чего ждал, но был уверен, что что-то должно случиться, хоть что-нибудь: задрожит земля, разверзнется небо, или все вокруг погаснет, или все станет как раньше. Но ничего подобного не случилось. Единственное, что бросилось Юлиану в глаза, — зеркало вдруг словно срослось и снова стало целым. Все трещинки и разломы исчезли, как будто их и не было. Перед ними висело совершенно неповреж­денное, скромное прямоугольное зеркало.

И отец стоял тут же, целый и невредимый.

У Юлиана свалилась гора с плеч. До сих пор он сам себе не признавался в этом, но был убежден, что отец его умрет в тот же миг, как только зеркало будет составлено заново и прекратятся злые чары.

— Все... кончилось? — тихо спросил Юлиан.

Отец молчал, и Юлиан через некоторое время по­вернулся и приоткрыл дверь.

Снаружи царила мертвая тишина. Шум отдаленной битвы смолк, как и треск пламени. Юлиан распахнул дверь пошире и вышел наружу.

Пламя погасло. Колесо обозрения больше не вращалось и не разбрасывало искры. В воздухе не чувствовалось ни малейшего ветерка. Казалось, само время замерло и задержало дыхание.

Потом Юлиан повернулся и увидел рядом с собой черную фигуру с огненными глазами. Ему следовало бы испугаться, но единственное, что он почувствовал, глядя на Кожаного, было тихое изумление. Тролль тоже смотрел на него, не отрывая взгляда.

— Да, Юлиан, все кончилось. — Его отец вышел из хижины. — Это последняя ночь. Проклятие снялось.

Юлиан посмотрел на него и на сей раз не смог сдержать слез.

— Тогда ты...

— Ничто не может длиться вечно, — сказал отец. В голосе его не было ни нотки страха или горечи. — Идем, надо идти. Есть еще одно дело, которое непременно нужно сделать.

Они пошли, тролль тоже отправился вслед на ними. Юлиан только теперь заметил, что отец держал в руке тряпичного тролля, в котором был когда-то спрятан ос­колок зеркала.

Они шли в сторону колеса обозрения. Вокруг стояла зловещая тишина. К ним постепенно присоединялись люди — дети и взрослые, а также тролли. Юлиан, его отец и Майк оказались во главе целого шествия, когда подходили к стеклянному лабиринту.

Навстречу им шли Алиса и Рогер. При виде их у Юлиана дрогнуло сердце, но тут он заметил, что Алиса ранена, и вся его нелепая ревность улетучилась. Он испуганно подбежал к Алисе и хотел что-то сказать, но она подняла руку, чтобы остановить его, и направилась к его отцу:

— Отец! Слава Богу, ты жив! Вы... сделали это?

Отец?

Юлиан посмотрел на нее, потом на своего отца и наконец на Рогера. Неужели Алиса действительно сказала «отец»?

Рогер тихо засмеялся:

— Разве ты до сих пор не догадался, что она твоя сестра?

Его сестра? Алиса была его сестра?!

И он вдруг повернулся на месте и бросился к Алисе. Его разрывали противоречивые чувства —отчаяние и гнев, смех и слезы. Он вдруг понял, откуда взялось это чувство, что он знает ее, что он почти ее часть, отчего это необъяснимое доверие, которое он всегда испытывал вблизи нее.

— Ты... ты моя сестра? — спросил он, запинаясь. — Отец... мой отец и твой тоже? Ты...

Он совсем запутался и смолк, а Алиса смотрела на него со смешанным чувством радости и сострадания и вдруг подошла к нему и обняла его так крепко, что он чуть не задохнулся.

— Но почему же ты мне не сказала?

— Она не могла тебе сказать, — объяснил Рогер. — Я упросил ее не делать этого. Мне казалось, будет лучше, если ты этого не узнаешь. — Он криво усмехнулся. — Разве я мог подумать, что ты начнешь ревновать ее ко мне? А потом уже было поздно.

В полной растерянности Юлиан отступил на шаг и смотрел попеременно то на Рогера, то на свою сестру.

— И ты действительно первой прошла сквозь зерка­ло? — спросил он.

Алиса кивнула. Лицо ее снова опечалилось.

— Да. Может быть, ты хоть теперь поймешь, почему отец никогда не допускал, чтобы ты прошел сквозь зеркало. Он не смог бы перенести потерю еще одного ребенка.

Юлиан повернулся к отцу, но нигде его не обнаружил. Вокруг толпились только чужие мужчины, женщины, дети и тролли.

— Где он? — спросил Юлиан, внезапно встревожив­шись, сам не зная отчего. Он поворачивался во все стороны — но отца нигде не было. Затем он увидел другое знакомое лицо. Мадам Футура!

— Где мой отец? — спросил он. — Вы его видели?

Старая гадалка кивнула.

— Куда он ушел? — Его тревога переросла в страх. «Есть еще одно дело, которое непременно нужно сде­лать», — сказал отец. И еще он сказал: «Может быть, все-таки можно, Юлиан». Куда он ушел? Прошу вас, скажите мне!

— Ты больше ничего не сможешь сделать для него, мой мальчик, — печально сказала мадам Футура. — Чему быть, того не миновать. Все будет хорошо.

«Хорошо?» — подумал Юлиан почти истерично. Не­ужто она в самом деле сказала «Хорошо»?!

Он секунду смотрел на мадам Футуру широко рас­крытыми глазами, потом сорвался с места и побежал. Он внезапно понял, куда ушел его отец. И зачем.

Никогда еще на ярмарочной площади не было столько народу. Навстречу ему попадались тысячи людей, и Юлиан был убежден, что все они явились сюда только для того, чтобы задержать его. Чтобы он не успел остановить своего отца в его безумном намерении. И Юлиан, и его отец готовы были заплатить жизнью за исполнение своего замысла, потому что замысел того стоил.

Но то, что задумал сейчас его отец, было просто самоубийством, потому что он вознамерился изменить прошлое, а ведь он знал, чем это кончится.

Ах, ну почему Юлиан не понял сразу, что означало выражение глаз его отца, когда он увидел кровь на зеркальном осколке! Ведь то была для него вовсе не кровь Юлиана, а кровь того старика, которую он пролил в самом начале.

Юлиана окликнули, и он увидел, что за ним бегут Алиса и Рогер. Он попробовал бежать быстрее, растал­кивая людей, и в ответ получал окрики и тумаки. Эта часть ярмарочной площади просто трещала по швам от избытка народа. Юлиан знал, что это означает: оставалось совсем немного времени. Очень скоро его отец и Гордон войдут в хижину зеркального мага, и хотя заколдованный круг только что был разорван по ту сторону зеркала, здесь сейчас господствовало прошлое, и оно должно было совершиться до конца.

И вот он наконец добежал до хижины зеркального мага. Она была освещена умиротворенным светом един­ственной свечки. Юлиан успел вовремя. Гордона и его отца еще не было. И как раз в этот момент дверь открылась, и оттуда вышел темноволосый мужчина в черном одеянии, расшитом серебром и золотом.

Сейчас надо просто предупредить его и уговорить не делать в этот вечер привычного перерыва. И тогда Гордону с отцом придется отложить свой план ограбления или вовсе отказаться от него.

Но тут Юлиан споткнулся и упал, растянувшись в грязи. Кто-то позади него выругался, и это было последнее, что он услышал перед тем, как потерять сознание.

Очнулся он, когда Рогер поднимал его с земли.

— Спасибо, — прошептал Юлиан.

— Скажи спасибо тому, кто подставил тебе подножку, — прорычал Рогер. — Иначе ты бы уже был мертв, проклятый идиот.

— Мы должны его найти. Еще не поздно!

— Да сколько же тебе еще нужно доказательств? — негодовал Рогер. — Ты бы погиб, если б попытался из­менить прошлое!

— Но я совсем не этого хотел! — вскричал Юлиан. — Ведь отец будет пытаться удержать самого себя и Гордона, и ему это так же не удастся, как и мне сейчас! Он погибнет, если только попытается! Но пока он еще не сделал этого, мы должны его удержать!

— А с чего ты взял, что он задумал именно это? — сосредоточенно спросил Рогер. — Хорошо. Может быть, ты и прав. — Он повернулся к Алисе: — Вы с Юлианом ищите отца. А я останусь здесь на тот случай, если он появится раньше вас. Но пообещай мне, Алиса, что вы не будете вмешиваться. Что бы ни происходило, не пы­тайтесь вмешиваться!

— Это я тебе обещаю, — сказала Алиса.

— Ты знаешь, где он каждый вечер пьет пиво?

— Конечно. Это недалеко отсюда.

Они побежали, и Юлиан высматривал в толпе своего отца или мага в расшитом одеянии.

— Я не понимаю, — лепетала Алиса. — Ведь он лучше нас знает, что изменить прошлое невозможно.

— А вдруг он нашел какой-то путь?

— Его не может быть, Юлиан. — Она вздохнула, и глаза ее потемнели. — Я думаю, он хочет умереть. Может быть, мы и не имеем права удерживать его.

Эта мысль тоже приходила ему в голову, но он чувствовал, что дело обстоит иначе, отец задумал что-то другое.

Алиса вдруг остановилась и указала на другую сторону дорожки. Перед ними был черный балаганчик. Изнутри пробивался красный свет. Юлиан хотел пройти мимо, но Алиса велела ему подождать, а сама скрылась в палатке. Когда она снова появилась оттуда, лицо ее было растерянным.

— Что ты там увидела? —спросил Юлиан.

— Он там был, только что. Если мы поторопимся, мы его еще догоним!

Ушли они не очень далеко. Не прошло и минуты, как Алиса указала на павильон, из которого доносились музыка и смех:

— Там он каждый вечер пьет пиво и чем-нибудь закусывает. Если отец собирается его предупредить, то он сейчас здесь. Скорее!

Они подбежали к павильону, но внутрь их не пустили, объяснив, что детям здесь делать нечего.

— Проклятье! — пробормотал Юлиан. — Если он уже там, то мы опоздали!

— Может быть, есть еще один путь, — сказала Алиса, указывая на узкий проход рядом с пивной. — Попробуем войти с заднего хода.

Юлиан первым вбежал в узкий проход, но тут же обо что-то споткнулся и упал. Послышался приглушенный стон. Кто-то лежал на земле, и Юлиан присел перед ним на корточки.

— Что с вами? — испуганно спросил он.

Мужчина с трудом приподнялся. В темноте Юлиан не мог разглядеть его лицо, но все же увидел, что оно залито кровью.

— Кто-то на меня... напал, — сказал он, заикаясь. По­станывая, он сел на земле, его лицо попало в полосу света, и Юлиан узнал его. Это был лотерейщик, который дал ему когда-то тряпичного тролля. И он же был тем человеком, который несколько минут назад вышел из хижины зеркального мага, только тогда он был в черном одеянии, расшитом золотом и серебром...

— Мой костюм! — вдруг спохватился он. — Он украл мой костюм!

Но ведь в тот раз, когда Юлиан видел зеркального мага собственными глазами, то был древний старик с совершенно седыми волосами...

И вдруг Юлиан разом все понял.

Он с криком вскочил на ноги и бросился бежать.

Конечно, он опоздал. Когда он уже подбегал к хижине, его окружила пьяная компания, горланя во всю глотку и не обращая внимания на его отчаянные попытки вы­рваться. Судьба старалась вовсю, чтобы помешать ему сделать происшедшее непроисшедшим. Когда Юлиан на­конец вырвался, он увидел своего отца.

Тот подошел к двери и уже протянул руку, чтобы нажать на ручку. Юлиан отчаянно окликнул его, бросился бежать еще быстрее и споткнулся.

Падая, он увидел, как отец обернулся на его зов и улыбнулся ему. Он казался очень усталым, очень старым, и черное одеяние на нем, расшитое золотом и серебром, делало его выше, чем он был на самом деле. И хотя отец хорошо знал, что ему предстоит, Юлиан в эту долю секунды прочел в его глазах великое, бесконечное об­легчение. Его ожидало сто лет боли, и все же огромный, тяжкий груз свалился сейчас с его плеч.

Юлиан услышал, как открылась и сразу же захлоп­нулась дверь хижины. И хотя вокруг царил веселый шум ярмарки, ему все же показалось, что он явственно расслышал испуганные голоса, потом крик и звуки от­чаянной борьбы.

Алиса и Рогер подоспели вовремя, чтобы поднять его и увести отсюда. Юлиан обернулся к хижине. Дверь была закрыта, но ему показалось, что сквозь щели уже светится пламя.

Когда они добрались до стеклянного лабиринта, небо уже разверзлось и начало изрыгать на землю огонь и смерть.

Они были одни. Никто больше не пришел, чтобы найти свое спасение в зазеркальном мире, и если еще требовалось доказательство, что заколдованный круг на­конец-то разорван, то этим доказательством могла служить тишина в этом просторном, наполненном стеклом поме­щении. Огонь и смерть пожирали ярмарочную площадь в последний раз.

— Нам надо идти, — неуверенно позвал Рогер, пере­ступая с ноги на ногу. — Я не знаю, сколько еще про­держится это волшебство. — Он указал на стеклянный лабиринт. — Нам лучше уйти отсюда.

Юлиан послушно шагнул к зеркалу, но потом снова остановился и взглянул на сестру.

— Когда ты заходила в черный балаган... Ты мне так и не сказала, что там увидела. Наверное, он отдал хозяину фрек-шоу тряпичного тролля, так?

Алиса кивнула:

— Да. И письмо.

Они оба знали это. Их отец купил это заведение — может быть, уже давно, и в письме содержались указания, касающиеся старого человека, которого после катастрофы извлекут из-под обломков.

Юлиана на какой-то миг охватил ужас. Видимо, его отцу пришлось прожить потом и третью жизнь, и эта третья стала расплатой за две предыдущие.

— Идемте же! —торопил их Рогер. — Что-то происхо­дит неладное, я чувствую это.

— А мы еще увидимся? —спросил Юлиан.

Алиса отвернулась, Рогер тоже не смотрел ему в глаза, когда отвечал:

— Я не знаю. Я не знаю, что нас ждет. Обратной стороны больше не существует.

Обратная сторона здесь, подумал Юлиан. Но ведь обратная сторона была не одна. И он чувствовал, что та сторона, куда отправятся Рогер и его сестра, — хорошая сторона.

«...И это есть моя последняя воля, которую я изъявляю в здравом уме и трезвой памяти в присутствии трех вышеозначенных свидетелей».

Адвокат захлопнул кожаную папку, в которой лежало завещание его отца, и посмотрел на Юлиана.

— Ты все понял?

Юлиан не вполне был уверен в этом. Он слушал вполуха — но главное все же уловил. Большую часть своего громадного состояния отец завещал не ему, а благотворительному фонду, который опекал семьи по­страдавших или умерших артистов, владельцев балаганов, фокусников и художников. Оставшейся «меньшей» части было достаточно для того, чтобы обеспечить Юлиану безбедную жизнь, хотя для него это уже не играло роли. Вскоре после своего возвращения — Боже правый, неужто с того времени прошло уже три месяца? —он решил исполнить последнюю волю своего отца, вернуться в интернат и закончить свое обучение. А что потом — будет видно.

— Если у тебя есть вопросы, я к твоим услугам, — сказал адвокат. Ему было не по себе от упорного молчания Юлиана. Может быть, он принял это молчание за разо­чарование.

Юлиан встал, протянул адвокату руку и взял у него кожаную папку с последним волеизъявлением отца.

— Большое спасибо, — сказал он. — Я буду в городе еще два дня. Может быть, мы еще увидимся.

Он направился к двери, но потом остановился:

— То второе дело, о котором я вас просил... Вы что-нибудь узнали?

— Девочка? — Адвокат с сожалением помотал голо­вой. — Нет. К сожалению, это не так просто — раздобыть документы из прошлого столетия. Большая часть из них исчезла или была уничтожена во время войны. Но ты можешь не сомневаться, я поручил это расследование самым надежным людям. Как только мне станет хоть что-нибудь известно, я дам тебе знать. — Он сделал паузу, но потом, видимо, любопытство взяло в нем верх: — Меня это не касается, но все-таки почему ты интересу­ешься судьбой девочки, родившейся в 1893 году? Это была твоя бабушка?

— Нет. — Юлиан улыбнулся. — Скорее что-то вроде се­стры. Правда, очень дальней. — И с этими словами он повернулся и вышел от адвоката, оставив его в полном недоумении.

Выйдя в пустой коридор адвокатской конторы, Юлиан опять остановился. Он все еще чувствовал смутную печаль, думая об Алисе — своей сестре, которую он потерял практически в тот же момент, как обрел. Он отдал бы все, чтобы снова увидеть ее или хотя бы узнать, что с ней стало. Он даже несколько раз пытался сделать это — но безуспешно, с тем лишь результатом, что получил несколько порезов и приобрел себе славу маньяка, раз­бивающего зеркала.

Шум прибывшего лифта вывел его из задумчивости. Он увидел Франка, который нетерпеливо раздвигал рас­ползающиеся створки и махал ему рукой.

Равно как и двое полицейских, и — как Юлиан очень осторожно выяснил — члены банды рокеров, Франк ров­ным счетом ничего не помнил из того, что с ним было в то время, когда он пребывал во власти Кожаного. Он просто заснул и через день проснулся в полном помрачении, не в силах припомнить ничего, кроме одного сновидения. Когда он рассказал Юлиану про этот сон, оказалось, что он очень близок к правде, но Юлиан ничего ему не сказал. Франк был славный парень, но репортер, а у Юлиана к этой профессии выработалось примерно такое же отношение, как и к зеркалам...

— Что-то ты долго, — сказал Франк и ухмыльнулся: — Ну что, можно поздравить тебя с миллионами?

— Не совсем, — ответил Юлиан.

Франк заморгал глазами:

— Почему?

— Основное досталось не мне, — ответил Юлиан, по­жимая плечами. — Но не беспокойся, кое-что все же пере­пало. Так что тебе не придется меня кормить.

Франк взглянул на него искоса:

— И как велико это «кое-что», если можно спросить?

Юлиан ответил, и Франк побледнел, а потом спросил с кривой усмешкой:

— Слушай, у тебя нет желания усыновить меня?

Юлиан засмеялся. Они вошли в лифт, продолжая перешучиваться, и кабина поползла вниз. Франк пооче­редно напрашивался к Юлиану телохранителем, шофером, личным секретарем, денщиком и дегустатором пищи, но Юлиан все отвергал, однако утешил его обещанием до самого своего послезавтрашнего отъезда полностью снаб­жать его пивом и сигаретами. Они доехали до нижнего этажа. Дверцы лифта раскрылись и...

Франк вздрогнул. Перед ними был не мраморный холл высотного офиса, в котором располагалась адво­катская контора, перед ними простиралась ярмарочная площадь.

Палатки, павильоны, карусели и будки теснились друг за другом, насколько хватало глаз, отовсюду доносилась музыка и смех. Метрах в двадцати от лифта стояли рука об руку Алиса и Рогер, они заметили Юлиана и Франка и помахали им. А неподалеку от них Юлиан заметил юношу, одетого в черную кожу, который сидел верхом на старомодном мотоцикле и радостно улыбался. Впервые в жизни Юлиан не испытал страха при виде Майка и впервые в жизни почувствовал, что уже никогда не будет бояться его. Потому что тот перестал быть троллем. Потому что троллей больше не было вообще.

Но это была не единственная перемена, происшедшая здесь. Над ярмарочной площадью сияло чистое, лучистое, безоблачное небо, и солнце заливало все пространство теплом и светом.

— Чего вы ждете? — радостно позвал их Рогер. — Вы­ходите. Лифт от вас никуда не уедет.

Юлиан сделал шаг, другой, но потом снова остановился и обернулся, поскольку Франк не последовал за ним.

— Ну чего ты? Не бойся. Мы сможем вернуться назад, когда захотим.

Взгляд Алисы подтвердил его правоту. Значит, у зеркала была не единственная обратная сторона.

— О нет, — прошептал Франк.

Рогер и Алиса подошли поближе, Майк тоже подкатил на своем мотоцикле.

— Что это с ним? — спросил Рогер. — Почему он не хочет выйти?

Юлиан только пожал плечами. Он так же мало понимал ужас Франка, как и его сестра и Рогер.

— Ну что? — удивлялся он. — Чего ты ждешь?

— Этого не может быть! — сказал Франк. Лицо его стало совершенно бледным, руки и колени начали дро­жать. — Знаешь, что это такое, Юлиан?

— Конечно знаю! — ответил Юлиан. — Тут нечего бо­яться.

— Это самая невероятная история в моей жизни! — жалобно произнес Франк. — Самая сенсационная, какая только может быть!

— Ну и что? — с улыбкой спросил Юлиан.

Казалось, Франк вот-вот расплачется:

— Но кто же мне поверит, если я ее напишу?

Вольфганг Хольбайн родился 15 августа 1953 г. Получив соответствующее образование, стал обладателем диплома коммерсанта, но решил посвятить себя литературе.

Своими фантастическими романами для детей и взрос­лых он стремительно завоевал популярность в Австрии и Германии. Книги «Врата друидов», «Дерево сказок», «Пророчество» и другие очень быстро стали мировыми бестселлерами. Несколько романов и повестей созданы им в соавторстве с женой Хайке, одаренной писательницей.

Произведения Хольбайна разнообразны по тематике, но всех их объединяет яркая авторская индивидуальность. Мир его романов, чрезвычайно колоритный и объемный, насыщен красочными, выразительными образами — то хрустально светлыми и изящными, то откровенно жут­кими, мрачными, пугающими.

Первое произведение было написано Хольбайном со­всем недавно, в 1991 г. Но уже сегодня возможность познакомиться с творчеством талантливого немецкого автора предоставляется и российскому читателю.

Писатель живет с супругой и четырьмя детьми в небольшом немецком городке Меербух. Он большой лю­битель домашних животных — в доме всегда много кошек и собак. Вольфганг продолжает работать над новыми фантастическими произведениями, которые, надеемся, вскоре появятся в библиотеках наших читателей.