Акустическая гитара Юры перевязана веревочкой с пломбой — вокруг корпуса, наподобие манускрипта. Веревочка означает, что гитара прошла специальную комиссию и ей дозволен выезд за пределы нашей великой и многострадальной. Навсегда.

Но о том, что Юра Наумов уезжает на жительство в Соединенные Штаты мы условились в интервью не писать. Вернее, не зацикливаться на этом. Хотя говорили об этом много.

И еще было условлено: сексуально-аграрные поэмы, которые Юра начитал на диктофон, тоже пойдут в «Иллюзии Независимого Радио» не раньше того времени, когда воздухоплавающая птица пересечет океан.

Условия оговорены. Теперь интервью.

— Почему ты говоришь, что твоя школа — доморощенная?

— Ты думаешь, я ногу подыскать ей более точное определение? Я — самоучка в чистом виде. Моя любимая фигура в роке — Пейдж, но на одном из последних мест в моем сознании котируется то обстоятельство, что Пейдж — великий гитарист, потому что прежде всего Пейдж — фигура! Человек, создающий вокруг себя громадный энергетический клубок, композитор, умница! Получилась такая штука: я выбрал в качестве любимого артиста великого гитариста мира не за то, что он великий гитарист, или скажем так: и за то, что он великий гитарист, но это — в последнюю очередь.

Я никогда не пестовал этого в себе. Ну была у меня мечта стать композитором, музыкальное всегда во мне превалировало над текстовым. Понимаешь, в конечном итоге общий рисунок ковра мне был интереснее способности скоро и качественно вышивать. То есть я отталкивался от общей картинки… И мой путь в гитаристы — это путь обломов. Я хотел стать хорошим роковым барабанщиком, но выяснил, что мой вестибулярный аппарат к этому не приспособлен: я могу оторвать руки одну от другой, но не могу руки оторвать от ног! То есть это какой нужно иметь отвязанный вестибулятор, чтобы разъединить в ритмической взаимозависимости свои четыре конечности и заставить их работать независимо — в пространстве и во времени! Я на такое не способен. Это одно. И я взял элементы барабана и перенес их на гитару. Второе — я мечтал создать группу — ни хуя не вышло. Я был неплохим бас-гитаристом в течение четырех лет, если бы я прогрессировал, то был бы очень приличным бас-гитаристом — на теперешнем уровне себя, как гитариста, или даже лучше — я чувствовал к этому вкус. Но бас-гитара имеет предел звуковых возможностей — каким бы клевым не был сам гитарист. Я тогда пошел по такому пути — я придумывал какие-то гитарные риффы и учил их играть другого гитариста, чтобы самому под свою музыку играть на бас-гитаре!

Этот проект лопнул — ладно, блядь, хорошо — я стал привносить в манеру как барабанные форшлаги, так и басовые элементы. Во многом я отталкивался от звука, который достигли на «Физикл граффити», это было уже очень близко к моему идеалу в роке. Вот ты представь ощущения поваренка, который попал на кухню: ты смотришь не взглядом гурмана, потребляющего блюда, а взгя-дом человека, у которого есть такое чувство: ты врубаешься во все эти специи и ты перепробовал все эти охуительные торты, мясные и диетические блюда — то есть тебе дано от природы во всем этом рубить. На мировой кухне есть несколько дядек, умеющих готовить и тебе дано понимать, что вот этот всегда корицы не докладывает, а вот у того слишком много лаврового листа… Но есть люди, на 95 процентов сделавшие все как надо по твоему вкусу, как в альбоме «Физикл граффити». Но есть одно «но» — как достигается давление?

С барабанами — все великолепно — дальше Бонэма ехать некуда — это конечный пункт; плантовский голос — все клево, но давление достигается пейджевской вязкой гитарой и тут я понимаю — вот где мне чуть-чуть не хватает, вот где я хочу чуть-чуть переиначить. Давление по силе, по энергетической массе должно быть таким же, но оно должно достигаться прозрачным способом — должен давить не металл, а громадная, совершенно прозрачная глыба стекла. Должна навалиться льдина — тяжеленная, многотонная, но она должна просвечиваться, вся ее четкая кристальная структура просматривается насквозь. Вот та корица, которой мне в них не хватало. Вот тот маленький шаг, который мне нужно было проэволюционировать самому, чтобы уже близкий к идеалу цепеллиновский звук, чтобы из 95 процентов — к ста, чтобы из девятки — в десятку… Примерно это я сделал в «Азиатской мессе». Для меня это на таком же уровне — не ниже. Я понимаю, что это нагло звучит — приехал мальчик из Москвы в Ростов и начинает гнать такие штуки, ЛЕД ЗЕППЕПИН где-то там, а ты — щегол! Но мы говорим сейчас не об этом, а о технологии, о кухонных делах.

В идеале студийная, кропотливая, на совесть сделанная «Азиатская месса» по тяжести делает энергетику, сопоставимую с тем же «Kashmir'ом», имеет структуральнопрозрачную, совершенно иную гитару. Тоннаж такой же, но прозрачный.

Ряд обломов, ряд недовольств, ряд чего-то вымечтанного, но недополученного из мира вне тебя и привел меня в конечном итоге к моему стилю. Конечно, Галка, он доморощенный, а какой он может быть еще?

Такой вот развернутый ответ на маленький вопрос.

— Жанр диктует форму, но следующий свой вопрос я забыла, а подгонять не хочется, просто плавно вплыл разговор о формуле существования в рок-музыке.

— И Джаггер — рокер, и Леннон, и Хендрикс, и Боуи — рокеры, но все они рокеры по-разному, я не хочу быть рокером как Боуи и Джаггер. Я хочу быть рокером как Пэйдж: вот дядька, вот величина — записать последний стоящий альбом в 79 году и скрыться из глаз и оставаться при этом гигантской фигурой! Попробуй Боуи пропади на 10 лет… Конечно, инерция раскрутки велика, его, конечно, запомнят и имя в рок-энциклопедии набрали бы крупными буквами, но путь Боуи — это путь великого хамелеона, который успевал угадывать, где будет гребень следующей волны и успевал на него вскочить.

В этом смысле очень странен путь Гребенщикова — когда человек стационарно раскручивается как одаренный поэт, но при этом ставит на имидж… БГ пытается выгадать гребень, хотя существует по жизни как гораздо более устойчивая структура. По-моему, это — трагедия человека, который не смог вписаться сам в себя. Поднятый авторитетом своих любимых артистов, он постоянно прогибался перед примером их пути, так до конца и не прокусив свои отличия и свои силу.

Это странный путь, когда человек крал у других, при том, что свое, неповторимое, было сильнее ворованного. Это человек, который не понимает, что «Александр Сергеевич с разорванным ртом» гораздо сильнее «Города золотого». Может быть, он и осознает, что собственное-то лучше, но украденное — надежнее, в нем есть какой-то гарант.

— У тебя есть теория разности восприятия музыки южанами и северными людьми — зависимость — в темпераменте, ты связываешь вестибулярный аппарат и классность барабанщика. Давай поговорим о связи сексуального и музыки.

— Ты знаешь, я боюсь, что не смогу поддержать разговор не по причине зажатости-закомплексованности, а потому что… в свое время, в году 86 я толковал с одной ленинградской художницей… А я, понимаешь, Гребня долго не любил, я ему, собственно говоря, не верил. И только пожив в этом городе я не то чтобы стал любить его, я стал понимать, эти болезненные петербургские вибрации — он точно их передал, зафиксировал. Самое смешное, что если бы не он, то эту формулу прозрачного, летящего, неуловимого — хвать, а ты хватил воздух, а «оно» незаметно ускользнуло… — открыл бы кто-то другой. Гребень очень островной человек, в нем мало континентального, он как глюк, и его искусство — призрачное искусство. Он по старшинству застолбил участок и этим, кстати, раздавил весь Ленинград: оказывается, быть рокером в Ленинграде и петь по-другому, без стебалова, действительно серьезно, почти невозможно! Я видел, как некоторые совершенно искренне пытаются уйти в сторону, сделать свое и все равно выходят на его островную формулу и ничего с этим сделать не могут! Это очень забавно.

И вот я месяца три как приехал из Новосибирска — живу — не врубаюсь, и эта художница мне и говорит: «Ну ты что, ты не догоняешь — от него такая волна сексуальная идет, ты не представляешь! Ты что!» (Юра показывает томные прононсы художницы — Г.П.) Потом оказалось, что есть люди, которые сексуальность разрабатывают на концептуальном уровне. Но я, слушая рок, никогда не нуждался в сексуальных флюидах и точно так же никогда не думал о том — посылаю ли их я. Наверное, во мне слабо развиты рецепторы, которые смогли бы отрезонировать на это. У других же, стало быть, «внутренний эпителий» очень богатый и либидо многое им дает. А-А-А «Стать травой» А-А! Бах! «Иди ко мне!» А-А (Юра мастерски изображает сексуальные устремления — Г.П.) я далек от всего этого. Наверное, в этом смысле я нищий человек. Говорят, что БИТЛЗ — сексуальная группа — я не знаю, мое нутро молчит, наверное, я любил их чем-то другим, не эрогенными зонами, понимаешь?

Кстати, в Ленинграде появилась группа ЛАСКОВЫЙ ХУЙ — такие девчонки!

— Ты же знаешь, недавно вышла книга Житинского, и меня особенно заинтересовала такая штучка — гэбисты обвинили тебя в сутенерстве. Вот это козырь! По крайней мере — оригинально.

— Книгу я еще не видел, значит там на всю страну запротоколировано, как я подвешивался секретарем писателя и про сутенерство? Ха-ха. Не, ребята, дергать надо, пока уголовку не стали накручивать. (Смеется — Г.П.)

На самом деле телега была. Матери одной классной девки, с которой мы жили гражданским браком, любым способом надо было засадить меня в тюрьму. Она мне так и сказала: «Или вы перестанете встречаться с моей дочерью или вы окажетесь за решеткой». Ей я говорю — «Пардон, Тамара Васильевна». И на меня пришла телега, где я обвинялся в валютных операциях, в том, что я блядей содержу, что наркоман, да во всем. А тогда как раз был разгул кампании по борьбе с наркоманией и менты мне сказали: старик, мы понимаем, что, скорее всего, это телега, но она запротоколирована и по факту мы все равно должны… Давай так — самый главный пункт — обвинение в наркомании, поэтому мы делаем тебе анализ крови и, если что-то находим, мы будем копать дальше по всем пунктам. И мы поехали в нарколожку — кровь взяли из вены, заставили в трубку подышать, попикать кое-куда. Через два дня мне сказали: «Все, Юрий Леонидович, прости нас-извини». С-с-ука, но что делать?

Я сейчас думаю — а если бы они результат анализов подменили бы? На каких хрупких нитках это все подвешено…

— Если вспомнить некоторые ранние отзывы типа: Юра в Ленинграде человек новый, поет длинные песни, а в них все про шприцы, про вены…

— Меня просто не любят в Ленинграде и это нормально. Нормально. Понимаешь, в нашей солнечной стране довольно много умных людей я не понимаю, блядь, какого хуя любят очередного художника, тут ну чего-то, блядь, оптимистического. Я не хочу быть очередной обезьяной, которая кривляется в этом зоопарке. Ну почему вы ждете этого? Что за садо-мазохизм такой? Ну зачем вам нужно, чтобы еще один человек поелозил мордой в этом говне? «почему такая безысходность?» Да ёб твою мать!

— После чего ты исчез из Ленинграда?

— О меркантильных делах не принято говорить, но, если бы не Москва, я бы просто умер с голоду в Ленинграде. Потому что за мои концерты мне максали от 2 рублей 25 копеек, через 7 рублей и до 15–20… Меня раскрутил один московский мальчик и где-то в 86 году за квартирный концерт я стал получать 50–60 рублей и лабая 3–4 концерта в месяц, я понял, что все — я выбираюсь. Выбираюсь на отвязанное, независимое и достаточно неголодное существование. Это был забавный момент, потому что в нем есть элемент бессознательной подлости: появляется артист в андеграунде, который хочет делать честные вещи и сохранить независимость, но мы же не духом святым питаемся — поддержите, чуваки. Нет! Халява остается халявой. Люди не хотят максать — им просто интересно — и сколько же ты, голубчик, продержишься? И сколько же тебе нужно времени, чтобы стать говном и пойти петь на ЦТ на дне ментов? Ну так поддержите, бля, своими трешками, чтоб не скурвился! Нет! У нас трешек нет! Ребята! Да на траву у вас всегда есть — и пятерочки и даже червонцы. Если привезли чуйскую шалу, блядь… То из двадцать пятого кармана деньги непременно извлекутся. Как же — перетертая, классная… Это Петербург.

Ну просто любопытно — ведь выкрутится же как-нибудь! А интересно — как? И со вторым альбомом моим так было. В студии? Ни-ни. А потом спрашивают: ну так что? Ты так и не записал? Нет, не записал, блядь. И такое подлое удивление: гляди-ка — не выкрутился чувак! Наблюдение — сгниет или не сгниет. Сгнил. Вот жалость-то какая — не выкрутился. Это Петербург. Есть любопытное наблюдение, которое я сделал, живя между двумя столицами — Москву ненавидят в Советском Союзе. Питер, в общем-то, любят. Но дело обстоит так: Москва очень жесткий и жестокий город — на поверхности. Это прекрасный город, который покрыт грязной оболочкой, коростой, в которой есть дырки и можно попасть сразу в теплую сердцевину. Это удается немногим — или за счет удачной подачи сразу или через очень долгий срок — люди с периферии приезжают в Москву ненадолго, ну хоть на недельку, ну на две — это не то время, чтобы через коросту пробраться. Ленинград, наоборот — мягкий, сердечный, но Ленинград по своему внутреннему пафосу — обречен. И это не случайно, что Башлачев сиганул из окошка в Ленинграде. В Москве квартир, из окон которых он мог сделать то же самое, минимум в два раза больше. Ленинград всей своей раскруткой, всей своей вибрацией помогает свести счеты с жизнью. Москва этому противится. В Москве есть вот эта волчья атака: выжить, драться зубами — до последнего. Москва по раскрутке напоминает Америку. Да волчья, но жить, «плюс», понимаешь! В Питере ты падаешь и руки, которые должны бы поддержать, виновато разводятся перед тобой. Ты пролетаешь этаж и следующие руки опять разводятся — извини, старик… Хуяк! Головы покачиваются: какой был парень! Это Питер — в нем написано «нет». Он обречен, он помогает смерти.

Москвичи просто любят свой город. Они могут уехать хуй знает насколько и с приятностью вспоминать о нем. Петербуржцы не то что любят, они на Ленинград подсажены, они на нем торчат. Когда они уезжают из Ленинграда, их начинает колотить уже на восьмой-девятый день, как наркоманов. Это чернушная любовь, патологическая. Этот город внутренне болен, хотя своей поверхностной мягкосердечностью он многим импонирует. Коварный город.

— «Я надену свой бронежилет, но ты умней, ты будешь целиться в горло»… Откуда выросло это?

— Я могу вспомнить единственную ситуацию, которая могла меня к строчке подтолкнуть, но ее не было передо мной, когда я писал ее. И объяснять строчку этой ситуацией мне бы не хотелось, потому что это приплюснет ее образ, приземлит. Я могу рискнуть — я надеюсь, что ты не приземлишься вслед за объяснением, потому что была лишь ассоциация. В конце 70-ых ходил фильм Поллака «Три дня Кондора» с Робертом Рэдфордом в главной роли. Помнишь црэушника, который должен был Рэдфорда убрать? Рэдфорд успел смыться, а он прострелил своего прямо выстрелив ему в кадык, зная, что у него пулезащитный жилет. Профессиональный выстрел. Это могло отпечататься как некий прецендент для того, чтобы подумать вообще на эту тему. Я могу тебе сказать, что, когда я пишу песни, я могу быть носителем знаний, которых в обыденной жизни моей не существует. Когда пишется классная песня, возникает состояние сверхпроводимости: я в песнях гораздо мудрее и лучше себя по жизни, это сверх-я, это концентрат, я неадекватен ему. И, зная это, я, по возможности, хочу быть честным на таком вот уровне. Это страшная вещь: Чингиз Айтматов может писать, а по жизни это карьерюга и просто козел. Дело не в том — пытаться достигнуть своего сверхуровня или нет… Дело в другом — вписываться ли в социальные имиджевые игры или не вписываться. Ну вот стоит только начать: «Вы — поэт»… «Нет, блядь, я не поэт…» и так далее. Раздувается колоссальный национальный фетиш! И на этом же дрочат, дрочат тысячи! У нас же все со школьного возраста знают, что «поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан». То есть поэтом — и не мечтай, ты че, блядь! Человек слова — это пиздец, это сверхсущество, икона, нечто, вызывающее на религиозное отношение к себе и люди с большой любовью любят играть в эти игры. Я всегда это ненавидел. И тебе по-хорошему предлагают сыграть в эту игру: «Ну старик, ну ты же поэт!» «Да, да» (важно надуваясь и степенно кивая — Г.П.) «А вот эта строка?» и т. д. Понимаешь, там покупают только за деньги, а здесь еще и за идеологию.

— Мне чрезвычайно интересны проявления ложной, фантомной памяти — ты не помнишь, что с тобой происходило в годовалом возрасте, однако… Ты никогда не бывал в городе Ф., однако точно знаешь, что, свернув за угол и пройдя до переулка с какимто серебристым деревом на углу, ты найдешь… И это действительно там находится…

— Со мной бывали очень странные вещи — среди людей, которые очень любят мои песни, много ребят, чьими настольными книгами являются Гурджиев, Кастанеда, Раджниш. Я никогда не читал эзотерической литературы и это очень их удивляет — ну как же так, чувак говорит о таких вещах и не… кончай валять дурака, мы-то с тобой знаем… Потом на двадцатой или сороковой минуте выясняют, действительно — не лжет чувак, не читал. Понимаешь — идет просто подключение к каким-то штукам, сверхконцентрация. Это дается дорогой ценой. Понимаешь, я много думал о Сашкиной смерти, потому что помимо прочего это еще и повод понять что-то в самом себе. Понятно, что это гениальный человек, проникший в одну из сокровенных тайн России, допущенный к тонким и глубоко запрятанным нервам, к каким-то очень важным архетипам страны. Он ведь — щегол — шестидесятого года рождения, в 25 лет носивший в себе уже то знание, которое под стать 70-летнему старцу. За это же расплачиваться чем-то надо! Эти моменты творчества, я их себе представлял спичечными коробками, разбросанными в пространстве в хаотическом виде и различной конгломерации. И от одного вспыхнувшего коробка поочередно взрываются все остальные. И этот конгломерат странно располагается, это непонятно, но могу сказать одно — и это сразу вызывает желание возразить — количество спичечных коробков может быть большим, но запас их ограничен, небесконечен — вот что важно. Так же, как возможности женщины рожать. Вот родилась девочка, у которой 450–500 фолликул, которые могут стать яйцеклетками. Если даже она проживет три тысячи лет, она не сможет родить больше пятисот детей — это ее лимит. Разумеется, на протяжении 75 лет человеческой жизни это громадное количество, но оно небесконечно от природы! Коробки можно и за жизнь не спалить, а можно спалить года за четыре и все зависит от того, сколько их и какими конгломератами они внутри тебя пространственно располагаются.

С Сашкой получилось так — одна-две-три спички и дальше пошли просто пороховые склады — один больше другого. По-моему, к 86 году, написав свои главные песни, это была одна громадная выгоревшая зияющая рана изнутри. Это страшный, безумный кайф, резко вспыхнувший и вырвавшийся «Егоркиными былинами», «Ванюшей» и всем остальным, после которого… Это же не за тридцать лет сотворено — за каких-то три года концентрированной сверхжизни. Все остальное — чаепития на ночных кухнях с друзьями и все остальное — это уже не жизнь, это недожизнь, тебе уже просто нечем жить, ты все уже сжег к ебаной матери! Либо ты пытаешься зализывать раны хуй знает сколько лет, либо ты просто превращаешься в шестидесятикилограммовое тело, которое хлопают по плечу и говорят: «Сашка, ты клевые песни пишешь», а внутри тебя — могила, ты спалил за три года то, что тебе, может быть, было отпущено на сто лет. Но то, как ты был счастлив в своем безумии, со всем остальным рядом, блядь, не стоит. Все остальное — мясное существование, и около того. При тебе остался интеллект, ты можешь любить литературу, реагировать на хорошую музыку, понимать, что этот — балбес, а этот — получше, но все разно это — хуйня по сравнению с тем, что в тебе творилось, пока спички в тебе горели!

— Наверное, вокруг имени Саши Башлачева постепенно тоже сложится миф. Юра, ты «не отрабатываешь свою внешнюю рок-н-ролльную легенду» — опасаешься причисления себя к сонму?

— Понимаешь, когда я родился, я оказался услышанным и до сих пор у меня не возникает внутреннего сомнения — а вот стоит ли, а вот смогу ли я? я написал и я должен это отдать. То есть способность беременеть предполагает умение вынашивать плод и выпускать его в жизнь. Только это не осознано, как из слов представляется, а как бы на автопилоте, на примитивных природных делах. Я могу дать и другое объяснение и третье, но суть проста — это жизнь, это нечто неразрывно связанное с жизнью. Я так существую и в этом существовании у меня нет момента внутреннего противоречия: я знав, что я осуществляю себя так, как надо, грамотно.

Понимаешь, существует некий закон гравитации — вот в этой местности люди родились такими и ничего с этим не поделать. Ну ладно, блядь, родились вы такими, торчите на этом, но не спекулируйте вы, суки! Но помимо этого рассейского гравитационного поля есть десятки социальных, культурных, мифологических институтов, которые на пошлом, блядском уровне вот это гравитационное поле начинают обслуживать и осквернять его. И в один прекрасный момент я понял, что меня уволакивает в ту воронку, как одного из художников, одну из фигур, относительно которой у ряда людей выработалось религиозное отношение. В качестве примера в данной стране может быть то, как здесь относятся к Солженицыну люди, чтящие литературу: «Великий писатель земли русской» и все такое, блядь. И я понял, что я буду на своем смешном микроуровне подобному сопротивляться, насколько у меня сил хватит. Я не отрекаюсь от гравитационного поля, но даже бессознательно потакать мифотворчеству — значит работать на худшее, что есть в России. Работать, в конечном итоге, на ту раковую опухоль, которая расцвела здесь за последние 70 лет, блядь. Понимаешь, блядская идея сильно опиралась на элемент люмпенства, но за годы кошмара — начиная с 1917 — произошел сдвиг, который я в принципе расцениваю как позитивный: Россия из страны деревенской стала страной городской. Это великое преимущество перед Китаем. Очень здорово, когда скифский, курганный, степной, блядь, взгляд начинает отгораживаться вертикальными структурами, каменными коробками, закрывающими горизонт и мозги начинают также вертикально структурировать — это эхо цивилизаторских ростков. Обидно только, что этому процессу лет сорок, что наши мозги набиты еще промежуточной хуетой и это еще поколения на два и это очень опасный момент, Да, тенденция в принципе замешана на искусственном уничтожении… Но… тот же самый Воротников едет избираться в какие-то адыгейские деревеньки потому что знает, что в городе вертикальные люди его — … прокатят, они его всадят!

Да, человечество когда-нибудь съебет из городов, но предварительно создав в них институты. И они выйдут из городов, будучи вертикальными по сознанию. Я, блядь, художник и люблю блюз играть, но при всем своем иррациональном замесе кое-какие процессы я понимаю и хочу сработать на вертикальную Россию, на персональную Россию, я не хочу работать на эту блядскую мифологию. В эти игры несложно играть, они недорого стоят; если приглядеться, это пижонство, которое котируется в этой стране. Но есть хрупкая, но очень важная, высоко котирующаяся в моей системе ценностей тенденция, которая в этой стране есть — цивилизаторские ростки. И потому можно и нужно работать только на персону, на отдельно взятую душу — на хуй стадионы, на хуй массовые мифотворческие дела! Только на вертикального гражданина можно ставить! Я не знаю, может быть, в какой-то глубокой деревне найдется девочка, которая совершенно охуеет от «Азиатской мессы», все равно, я существую, как художник, который пишет песни и торчит от этого и в этом видит свою миссию. Но если мы берем меня как I социально-расчетную единицу, которая хочет чего-то осмыслить и чему-то помочь, то я считаю, что в этой стране есть что-то, чему бы я хотел помочь в силу своих жалких силенок и я понимаю, что мой КПД увеличивается в этом векторе, если я отказываюсь играть в пошлые мифотворческие игры.

Я хочу рассказать тебе смешную историю — у меня есть один очень славный знакомый молодой мальчишка — ему 21 идет, он правнук думского депутата Гучкова — Мотька Гучков. Парень умница, склонный к философии, мы с ним сидели на кухне у меня где-то дня три назад и он говорит: «Слушай, я сейчас перечитываю Бердяева — „Судьбу России“ и вот странно — мужик-умница, все правильно подметил, что вот да — Россию воспринимают как женщину, как богородицу, но он находился в одном шаге от элементарной мысли и не додумался до нее — что есть же подсознательное желание трахнуть эту богородицу, выебать ее! Что ПетрI и Ленин в чисто лобовом виде и решили! Ну Бердяев был человек серебренного века, он не мог допустить такой мысли, но рядом же был он от ключа к замку)»

И еще одна мулька его же — я очень ценю авторство и, если мысль нравится, я всегда называю человека, родившего ее. Так вот следующую мысль он выдал в 17 лет — «Это — говорит — странно — из всех иностранных языков в России становится популярным язык той страны, с которой предстоит война». Класс, да?

— Если подсознательное не хочет высвобождаться, то можно применять наркотики, дринк, расстроить свои чувства как Рембо и так далее. Такой метод вызывания подсознательного тобой осуждаем?

— Если бы не гитара, я был бы один из них. Мне повезло — я удолбан от природы, от бога и это такой классный, естественный кайф, что я не хочу его смешивать с химией и прочей хуйнеи. Мне дал это бог, когда я был маленьким, я очень этим дорожу и бережно к этому отношусь. У меня много друзей наркомаков, этот мир был мне близок и много образов перешло в мои песни. Я видел, как они путешествуют, я слышал массу рассказов об этом, я воспринимаю это как человек, который сам чудом избежал того, чтобы не проэкспериментировать. Я просто знаю — я слабовольный малый, я бы втянулся и хуй бы вылез, я просто знаю свои возможности — беспафосно говорю — это был бы конец.

Мне просто дана была чистая линия и не нужно было вгонять себя в раскачку и какое я имею право говорить, что они — козлы?

— Ты говоришь, что не читал Кастанеду и так далее — тебе не интересна эта философия?

— Я не очень люблю читать книги, я не очень люблю получать информацию с помощью черных значков на белой странице. Мне нравится, когда она приходит каким-то иным путем: через треп и так далее. У меня срабатывает закон необходимого и достаточного: получается так, что нужная информация сама находит меня и, когда появляется возможность сопоставить ее с массой такой, которую я в свое время пропустил, оказывается, что именно моя — самая важная. Из моря рок-музыки на меня чудодейственным образом вышли именно ЛЕД ЗЕППЕЛИН и БИТЛЗ, потом уже, слушая РОЛЛИНГ СТОУНЗ, ГРЭЙТФУЛ ДЭД, Фрэнка Заппу, КРИДЕНС, Моррисона — что угодно, я понял, что ко мне пришло самое важное и мне ничего уже не надо было пересматривать. Я не любил литературу, хотя я — профессорский сын и у нас в доме всего навалом. Выскочил на Булгакова и Александра Зиновьева совершенно на автопилоте! Вот скажи, когда ты первый раз прочла Булгакова, что ты восприняла прежде всего?

— Азазелло, Бегемота и остальных.

— Вот, потому что Булгаков — милосердный человек — он выстраивает ступеньки к тому, чтобы когда-нибудь ты поднялся до Иешуа и всей этой линии. В этом смысле жесток Тарковский — не можешь сразу прыгнуть на четыре метра? Ну и не хуй рыпаться!

— Зиновьев — кто? Ничего не читала.

— Некоторые его не любят, я же считаю его гениальным, одним из самых лучших и одним из самых страшных для этой системы писателей. «Зияющие высоты», «Желтый дом», «Светлое будущее», «Живи», «В предверии рая», «Записки ночного сторожа». Он никогда не издавался у нас и вряд ли будет. Живет в Мюнхене. Старику 68 лет.

Потом я имел возможность сопоставить Булгакова и Зиновьева с Платоновым, Войновичем, Ахматовой, да с чёртом в ступе… Я — интуитивная мишень. И та пуля, которая поразит в десятку, сама меня находит.

Понимаешь, есть люди, которые находят годные для себя 30–40 процентов среди прочей шелухи и благодарно на этих процентах оттягиваются. У меня так не получается, я максималист, для меня это — пиздец. Это как цифровая механика 0–1; 0,7 это 0; 0,8 это 0. Вот единица — это да, сработало. Это жесткая система, но для моего темперамента она — кайф и я не испытываю потребности развивать ее. А потом, знаешь, какая смешная вещь — в один прекрасный момент я понял, почему я буду недопущен к каким-то сферам и почему мне не будет показано что-то очень существенное, что могут видеть другие люди — сверхчувствительные, сверхпродвинутые — как Рерихи, например, которые могут попасть в Шамбалу и так далее. Я просто понял механику, по которой я недопущен и, поскольку я лентяй от природы — ну и не ебаться… А причина проста. Почему, допустим, я не вижу бога, а какой-нибудь продвинутый, крутой чувак увидит?

Выглядит это, примерно, так: допустим, я прихожу в зал, где играет симфоническая музыка — гениальная и охуительная. Я сильную музыку могу очень сильно прочувствовать — я могу плакать и все такое. И сидит урлёныш, пэтэушник такой, на хуй, которому по фиг — что они там пилят! Чувак им заиграл прелюд Шопена — хуйня!. Понимаешь, это музыка иных вибрационных сфер, она для них недостижима, они не могут попасть с ней в резонансное воздействие. А вот «Мурку» могешь? С «Муркой» мы срезонируем, «Мурка» это тот уровень вибрации, на котором мы можем адекватно существовать.

Я понял, что я недопущен «туда», потому что не смогу раскрутиться на том вибрационном уровне, на котором я смогу соотноситься и входить в резонанс с Богом, с высшими какими-то степенями. Я просто понял, что в этом мире возможно все. Но я не увижу ни домовых, ни ведьм и т. д… — для того чтобы раскрутиться нужно пиздец — существование на равных или нужно подняться на минимальный уровень высоты, с которого я бы мог соотноситься. Я знаю, что это моя внутренняя проблема. Другое дело, что я лентяй и я не буду лезть из кожи вон, чтобы просветлиться, жить в какой-нибудь келье, в Тибете, охуевать; есть какие-то чистые экологические продукты, не есть ничего, поститься, молиться, чтобы увидеть Богородицу — нет, я распиздяй, мне нравится жить в огромном городе, вибрационный уровень которого достаточно высок, но не настолько, поэтому всякие крутые люди типа Джизуса, Будды или крутых каких-то учителей перед тем, как прийти к людям и дать свою школу, куда-то надолго сьебывали — ты заметила? Потому что вибрационные уровни, силовые линии, излучаемые людьми, решающими свои бытовые проблемы, постоянно их подсаживают, подсаживают. А нужно побыть наедине с Богом и окрепнуть в себе. Это так даже на бытовом уровне: когда из кодлы, с которой вы вместе ходили в походы, ебались, лабали, начинает вдруг вырастать художник, его усиленно спаивают или внушают: «чувак, да все мы говно», главное, чтобы не пустить — сука — он полез на иной вибрационный уровень. Стоять, Зорька, на хуй, куда? Понимаешь? И надо съебывать от людей, чтобы окрепнуть на том ином вибрационном уровне, чтобы вернуться защищенным, крепеньким. А я знаю, что я лентяй, я никогда на это не пойду, пиздец. Вот этот ошметочный вибрационный уровень, на котором я нахожусь — ну в кайф, в кайф. И на моем уровне я не испытываю потребности в толпе, мне не надо быть фашистом, то есть даже этот вибрационная уровень достаточно высок, чтобы фашизм здесь совершенно не проканывал. Для того, чтобы мне жить как артисту или чувствовать, что эта часть моего пути правильно исполняется, я должен петь для персоны. Я должен ставить на персону, работать только на нее, а не для биомассы, которая там култыхается. Это я пытаюсь обозначить тебе в виде мысли, на деле этой мысли даже не возникает — это подспудное поведение и все тут.

Галина Пилипенко.

Фотографии Михаила. В ночь с 7 на 8 июня.

вы сможете услышать в передаче

ИЛЛЮЗИЯ НЕЗАВИСИМОГО РАДИО

визуальный вариант

— Спи-и-и-рт?!

— Разбавленный.

— А есть че заесть?

— Егор, почему раньше все было по жизни, а теперь все по политике?

— Вопрос неверный, сейчас, наоборот все по жизни, а раньше было по политике.

— А «Эх, дороги», допустим, и вообще все подряд?

— Постой, ты про меня что ли? Про мое?

— Ну не про мое же — про мое я сам все знаю.

— Я тебе полностью отвечу. Я считаю, что у меня ни одной песни про — политику нет. По сути, то, что раньше было — «Лед под ногами майора», «Майор» и далее — это, определенным образом не то чтобы закодированная система образов или символов. Песня про майора — песня ни про какого ни майора, а про некую структуру бытия. Совдеп — не совдеп — не важно. Таким образом, я считаю, что у меня ни одной песни про политику нет. И «Как закалялась сталь» — это не про Сталина и не про сталь…

— Ну а хотя бы «Сапогом своим»…

— Это вообще не про политику.

— Да?

— Да.

— Политика это то, что тянет государство назад… Ладно, не буду тебя своими выходками…

/Пауза/ А «Все идет по плану»?

— «Все идет по плану» — вообще не о политике. Нет, я хочу объяснить тебе. «Все идет по плану» возникло как поток. У меня, понимаешь, песни рождаются в особом таком состоянии… То есть как бы не я пою. Возникает определенный стимул, который я не тормозя переношу в музыку. В результате песня лежит за гранью одного или другого смысла. Понимаешь?

— За гранью смысла? Да, конечно понимаю… дай-ка водички запить…

Мы ехали в Икарусе на стадион, где должны были начатся концерты международного фестиваля «Рок-богема», фестиваля-посвящения двадцатилетию Вудстока. За окном мелькали мрачные улицы промышленного крупного города. Небо жило совершенно независимой от земли — жизнью. В небо постоянно выдуваются клубы оранжевых паров из бесчисленных труб металлургических заводов. Небо постоянно бурлит этим цветом, оранжевые клубы придают небесному пейзажу зловеще-фантастический вид. Стены домов и тротуары покрыты угольно-металлической пылью, в магазинах — «шаром покати», зато водка без очередей — родина Леонида Ильича. Вдруг, сквозь бурлящее, как в колбе алхимика небо, прорвалось солнце. — «Блеск!» — тут же воскликнули мы, потому что металлическая пыль вдруг обернулась блестками золота!.. Очередной обман… «Блеск!» — Уже невольно повторили мы — автобус выехал в центр города, где высится мраморный /или гранитный?/ бюст «дорогого и уважаемого» экс-генерального секретаря Леонида Ильича Брежнева. К подножию бюста до сих пор возлагают живые цветы, но, надо думать, уже не «от имени и по поручению Политбюро», а… А от себя лично? Любят, стало быть, великого земляка?

А у «земляка» часть медалей, не потеснившихся на пиджаке, перенесли на постамент. «Сребро твое и злато скоро станет ржею…»

Многообещающее название «рок-богема» — «Три дня мира, дружбы и любви» оправдывало действительность. День рождения-юбилей — стал своеобразным карнавалом или, точнее, рок-н-рольным маскарадом. В окрестностях стадиона раскинулся большой системный лагерь: хиппи настоящие, пипл со стажем, панки, просто ряженные комсомольцы — оттяжный народ. Навестили лагерь и милиционеры — на редкость добродушные ребята.

В первый день хлеставший ливень — шумный и бурный, как из водостока, загнал «Вудсток» в закрытый концертный зал. Константин Аврутин — один из организаторов фестиваля /и барабанщик молодой группы «Командор танцует танго»/ запросил метеоцентр и предсказатели погоды ответствовали — ливень расчитан как раз на три дня «Мира, дружбы и любви». Но, видно, на небесах тоже случаются перебои с водой — в остальные дни с верхотуры только капало, как из неисправного крана.

Пионером «рок-богемы» стало свердловское «Отражение». Как и все свердловские музыканты, ОТРАЖЕНИЕ отличается хорошей профессиональной игрой. Было сообщено, что программу составляют вещи, вошедшие в новый, четвертый альбом «Песни любви, море и горы». Вещи запомнились как-то фрагментарно — про «буги-вуги времен культа личности», про мальчика, необученного приличным манерам, про водку не рюмками, а стаканами /что моментально вызвало в памяти «Школу жизни» Чистякова/. Очень жаль, но к этому больше нечего добавить. Наверное, как-то не сложилось впечатления…

Местная группа КОМАНДОР ТАНЦУЕТ ТАНГО удивила зрителей любопытным и оригинальным саундом, а также свежестью мысли. Свой стиль определяют как мягкая волна. Программа короткая — три-четыре вещи. Последняя, кстати, «Свободу Изауре» — несколько смутила /но только текстом, а не музыкой/ — сколько можно-то об этом? Удачное и затейливое название группы объясняется любовью к длиннотам типа «Фрэнки едут в Голливуд». И потом — командор когда танцует танго? Правильно. Когда у него все материалы в папочке. Если учесть, что группа существует всего-ничего, а именно месяц, то, нам кажется, из КОМАНДОРА очень скоро получится нечто стоящее.

ШО? — группа из Кривого рога. Так и хочется дополнить местноколоритное название этих парней: «Шо вы говорите?» ШО? принадлежит к некоему криворожскому объединению «Кафедра зеленой музыки» /ПРОВОКАЦИЯ, ЦеКа, РИО, УЛИЧНАЯ БАРРИКАДА, ОБМЕН БЕЛЬЯ/. ШО? записали музыку к фильму «Бомба для приятеля» /Кривбасфильм + одесса/. «Записались» — это, конечно, звучит. На самом деле студию искали сами…

ШО? завели зал с пол оборота ритмичным псевдо-пост-панком с использованием украинского языка. «Чур меня», «Ведь ты же прекрасно знаешь», «Я тэбэ бытыму», «Гоп-гоп», несомненный хит — «Купыла мама коныка, а конык бэз ногы». Помесь украинского и русского почему-то вызывала вопросы и сравнения типа: «А вот ВВ — так исключительно на украинском», на что Николай Калашников /вокал, тексты и музыка ШО?/ отвечает так: «Обычно нас сравнивают с КЛЭШ 85 года. Клэш нравится, но концерта 85 года мы не слышали. А украинский язык вместе с русским — это не коньюктура. Просто у нас существует русско-ураинская артель „Гэть неграммотность“ мы стараемся владеть и тем и другим. А „Купыла мама коныка“ — просто прикол на полтавском диалекте. И мы её еще до ВВ написали. Просто ВВ вылезли раньше».

Кроме Калашникова в составе ШО? — Андрей Сычев /бас, музыка/, Виталик Сводобев /барабаны/.

ШО? завели зал и народ от души пофанател. Но как только ребята ушли со сцены, стало ясно, что это группа разового пользования.

ОПАСНЫЕ СОСЕДИ из Ленинграда, действительно, опасные. Рок-н-рольный драйв соседей настолько крепок, что появляется ощущение поля под открытым небом и — вот-вот гроза. Наверное, это и есть дух настоящего первозданного рок-н-ролла. СОСЕДИ без претензий на новаторство, но с традициями у них все в порядке.

На смену ленинградцам вышел системный народ в лице ВНУКОВ АРБАТА. Три поэта-барда из Москвы — Собака, Дрон и Злыдень — обрушили на праздного и расслабившегося зрителя всю свою боль и обиду «за державу». Воздух стал пропитываться запахом ненависти — к ментам и власть предержащим. Ненависти тех, кого постоянно вяжут и отовсюду гонят. Знакома картина? То-то же… Осыпалась цветочная пыльца на наш асфальт, так и не оплодотворенная любовью. Не получилось — в условиях суровой действительности…

Кстати, к моменту фестиваля как раз появился ненормально-неформальный номер «Крокодила» /сентябрьский/. Там есть стихи Дрона, Собаки и других — «Система пишет…»

Закончил первый день «богемы» польский Биби Кинг и его группа МАНКИ БИЗНЕС. Этот добрячек весом в 120 кг, играющий на гитаре и поющий знаменитые блюзы и рок-н-роллы от Кинга отличался только цветом кожи. Да, рок-н-ролл и ритм-энд-блюз стал классикой и нет ничего дурного в том, что великие произведения играют современные исполнители. Кстати, МАНКИ БИЗНЕС звучали на фестивале лучше всех. А представили их примерно так: знаете, что обычно делают обезьянки в зоопарке? Все знают. Вот это то же самое, только еще и бизнес.

9 СЕНТЯБРЯ

Прежде чем перейти ко второму дню фестиваля, стоит рассказать как мы закончили первый. Хотя что, собственно, рассказывать? Делали, всё, что обычно делается, чтоб было хорошо, и стремились не подвести устроителей фестиваля и оправдать данное высокое звание «Рок-богемы». И не подвели. Наутро, вход в пансионат пикетировали отдыхающие пансионата, требуя созыва референдума и выдворения «волосатых» за пределы не только пансионата, но и Украины.

А с ВНУКАМИ АРБАТА вообще приключилось нечто. К обеду, когда только начали продирать глаза, в ним в номер пришли строгие комсомольцы и сказали так: «Милицию мы вызывать не будем. Убирайтесь по-доброму.» Утверждают, что ВНУКИ АРБАТА ночью взломали медпункт пансионата — нужда была в машинке. Но как было на самом деле — не знаем — спросонок были. Впрочем, состоявшаяся позже пресс-конференция также не внесла ясности.

…весь день моросит дождь, но концерт уже на стадионе. Парни в рабочих комбинезонах пилят низкочастотные колонки и тут же вставляют в них супер-новые «Гаусы». Кто-то нудит — представляю, мол, как эти «дрова» звучать будут вечером.

Вечером «дрова», включенные, кстати, точно во-время звучали без малейшей, как говорят музыканты, лажи.

Дождь прекратился ровно за пол-часа до концерта, вечернее солнце стало добрым знаком, будто и оно спешило весь день издалека, взглянуть хоть одним глазом на советский «Вудсток» и тут же удалится за горизонт, уступив место мощным прожекторам. Народу удивительно много, стадион «ломится» и походит на муравейник.

Первая группа — ЧЛЕНСКИЙ ВЗНОС — запорожские музыканты повеселили народ своей баянно-гитарной беспонтовостью. Членов трое: Иванов Яков /тексты, музыка, бас-гитара, вокал/, Козуб Сергей /гармошка, соло-гитара/ и Слава Шинкаренко — единственный профи в группе.

Пипл из лагеря сильно веселился, кувыркался на траве, танцевал и подпевал ВЗНОСУ. Сдержанно улыбаясь, за ними наблюдали офицеры Советской Армии, которых было значительно больше, чем милицейских чинов. Наверное потому, что рок-н-ролл с армией еще не испортили отношения так, как с «друзьями народа».

РЕПОРТАЖ из Днепропетровска, сменив состав, стал профессиональной коммерческой группой. Игорь Нагорный, приобрёл крутых музыкантов, с которыми не стыдно и за границей показаться /откуда они только что и вернулись/. Но в то же время утратил удивительный рокобардач-ный дух импровизации прежнего веселого и заводного РЕПОРТАЖА. Группа стала серпасто-молоткастой экспортным вариантом. Но что будет с ней здесь, среди живущих до Рубежа, когда там и здесь пройдет мода на солдатские ремни и ушанки, на лики вождей на майках, на жаргонное слово «перестройка» и вообще на СССР? Между тем, РЕПОРТАЖ прошёл «на ура» не только на фестивале «Гласность» в Дании, но и на фестивале «Вудсток» в Днепродзержинске.

Но вот следующая группа — МРОЯ разогнала добрую половину зрителей занудным хардом на белорусском языке. Разумеется, родной язык — дело хорошее, но у МРОЯ /ГЛЮКИ/ это выглядело как изрядная доза национального позерства и опять же политической конъюнктурой. «Я рок-музыкант старых традиций, это не призвание, это позиция» — вот этим «глюки» глюкнули окончательно. Затянувших свое выступление до рези в ушах минских сябров-песняров-АС-ДС сменила малоизвестная московская группа ПАМЯТЬ МЕНЬШИКОВА /экс-ОРКЕСТР НЕЛЕГКОЙ МУЗЫКИ/ и хотя это была весьма своеобразная группа, зритель стал заметно скучать. Наверное, сказалось чрезмерное количество команд, работающих в один день.

ГЕНЕРАЛЬНОЕ ПЕРЕЖИВАНИЕ из Харькова показало высокий класс инструментальной музыки, но аранжировки слишком уж были в стиле «Фрипп энд Андриан Белью». Я даже временами пытался подпевать:

«Я колеса, я — движущиеся колеса.Я двухместный студеббекер образца 1952 года…»

— из «Бита» КИНГ КРИМЗОНА.

Группа из Ростова-на-Дону ТАМ!НЕТ НИЧЕГО вернула первоначальный драйв «рок-богемы». Ее лидер-гитарист Валерий Посиделов плюс три новых музыканта — Адель Муртазин /бас/, Стас Аведян /барабаны/, Аркадий Сапожников /клавиши/, а Посиделова, многие помнят на Украине по группе ДЕНЬ И ВЕЧЕР. ТАМ!НЕТ НИЧЕГО начали выступление с версии нового государственного гимна:

«Друзья! Давайте станем петьТолько о хлебе и трудеИ переделаем все звукиВ родные трели для народаПотом пойдем в ночное полеНа трактор сядем и поедемЯ знаю ров за горизонтом,Который нам пора зарыть…»

Программа Т!НН — это часть их последнего альбома «Револьвер господина Достоевского». Это были песни без столь модного сейчас революционного пафоса, но в то же время — сильные, ироничные тексты плюс необычная, своеобразная по звуку и шероховатая в аранжировках, музыка. Новый состав Т!НН дебютировал на «Вудстоке» достаточно убедительно.

Свердловский АПРЕЛЬСКИЙ МАРШ начал своё выступление с величайшего хита современности «Яблоки на снегу». Дальше пошла интересная авангардная волна, и, хотя такой стиль не совсем уместен в стадионном интерьере, МАРШ прошествовал крепким шагом.

Завершала день польская ВОЛЬНАЯ ЕВРОПА. Играли поляки граммотно и с напором, но как-то безлико. Под конец отвалили несколько вещей Роллингов и, кажется, что-то из ЛЕД ЗЕППЕЛИН. Создалось впечатление, что это ребята о обычной танцплощадки 70-ых годов.

Что еще было примечательного в тот день? Пожалуй, комментарий одного из ведущих. А вообще-то ведущих было два — Николай Березин и Эркин Тузмухамедов — обозреватели «Музыкального Олимпа ТАСС», они же вели и «Битломанию». Кстати, недавно стал издаваться и журнал «Музыкальный Олимп» по сути — тот же «Кругозор», по форме — больше.

Так вот, Тузмухамедов заметил, что в ФРГ отменено строительство завода по переработке плутония, и немалую роль в отмене сыграли фестивали протеста /и рок-музыки, конечно/. Значит не будут рождаться больше дети без почек, или младенцы с двумя головами. Не знаю как «Три дня мира, дружбы и любви» /сказал далее ведущий/, а экология очень важна. Вот у вас в Днепродзержинске — сплошной коксово-химический завод… Таким образом, основной спонсор Фестиваля — упомянутый завод — был им несколько скомпрометирован, скажем так.

1 °CЕНТЯБРЯ

«Мы любим свежее пиво и не любим Сталина» — заявила харьковская группа СУТКИ-ТРОЕ. Временами их музыка походила на старый добрый ГРАНД ФАНК, но еще больше в нее врезалось бардовое политиканство и огульное бичевание, этакий рок-синдром перестройки и гласности. А это уже порядком надоело и отдает фальшью, к тому же. Все ругают давно уже мертвого «отца народов» забывая — уж коль на то пошло — ныне здравствующих «отцов и детей».

ШОК также из Харькова — барабанщик и лидер-гитарист. Вот такой оригинальный состав, чего не скажешь о музыке. Тем не менее, лидер ШОКА Паша Павлов работал мощно: весьма хендриксовские по духу пассажи и тесты, переполненные отчаянием и болью: «дальше не будет лучше, дальше будет все хуже и хуже, и твой экстремизм никому не нужен…». Надо отдать должное — от Паши, провозглашающего тезисы типа: «Америка, твой бог — доллар, закрой рот или открой глаза», до Паши сегодняшнего: «… спасибо тебе, капитализм, если б не ты мы бы не знали, что мчимся вперед на красном коне», проделан такой же путь как от сохи до «Фордзона». Остается «Дальше, дальше, дальше!».

Днепропетровский ТОК показал себя во всей «красе» серого металлического конформизма с налетом коммерческих, филармонических фенечек. Да еще этот, якобы английский язык! Откуда эта гадость взялась в группе еще год назад в металлическом роке далеко не последней? Мощный голос Подгайного не ослаб, но стал каким-то ленивым и сытым.

Пожалуй, самым ярким впечатлением «Богемы» стала ленинградская группа ПЕТЛЯ НЕСТЕРОВА, и не менее замечательна группа КОШКИН ДОМ из Одессы. Мощная, граммотная гитарная волна Эдика Нестеренко окатила стадион психологией минимализма. Бесспорное влияние КЬЮ и Ю ТУ нисколько не принижает личность и ценность ПЕТЛИ НЕСТЕРОВА. Под эту музыку можно любить, драться, танцевать и резать вены — она универсальна, но не бездуховна /в отличии от дискотечных накачек/.

Дом, который построил Макс, наверняка ждёт большое будущее, ибо группа не разменивается на дешевую коммерческую карьеру. Карьеру, в которую с головой нырнули многие музыканты, взявшие на вооружение кино-помпилусную технологию.

КОШКИН ДОМ это, скорее, замок таинственной и магической музыки. Ледяной озноб берёт от низкого голоса Макса. Он словно проходит насквозь, вытаскивая из душ все дерьмо и оставляя, на мгновение, тело окаменевшим, ибо кажется, что душу твою тоже забрали и увели на какой-то неведомый обряд…

То, что произошло с КОШКИНЫМ ДОМОМ это очень сильно вперед. Пару лет назад мне доводилось видеть К.Д. в Одессе, тогда шли наивные эксперименты с масками-страшилками, вурдалачьими наклонностями и пр. Да, стремление отсасывать энергию осталось, но самое главное, что Макс, что-то забрав, непременно взамен дает своё. Это, повторюсь, главное, в этом, мне кажется, смысл.

…что это было? — спросила меня незнакомая девушка после выступления КОШКИНОГО ДОМА. «Не знаю» — ответил я ей, стоявшей рядом. Ведь на самом деле я не знал, что ответить ей, так как понял, что спрашивают меня не как это называется, а именно «что это было?»

Наверное, это было НЕЧТО.

В последний день нам не удалось посмотреть все, до конца — не услышали киевлян КОМУ ВНИЗ, не услышали ЭЛЬ из Днепропетровска. Но все равно мы были переполнены всем, а небо было опять беременно дождем — вот-вот начнут отходить воды.

«Три дня мира, дружбы и любви» завершились забавным эпизодом. Опять автобус, снова едем, только уже на вокзал. Хотите сфотографироваться? На память — предлагает представитель от комсомола, провожающий нас. И велит водителю тормозить у памятника. И мы идем к каменному герою. И… запечатлеваемся с неединожды героем. А после обряда, кладем на мраморную черную плиту зеленую, жирную ветку дикой конопли. Это было красиво.

прим. Только сейчас мы поняли, что дождь — это было спланировано заранее, ведь «Вудсток» настоящий тоже был обильно полит…

Ура бум-бум.

Устилавшие гостиничные коридоры ковровые дорожки обычно вызывают представление чего-то бордельного: пыльно, пышно, красно.

Открылась дверь в ряду других, на мягкость красного ступили босые неженские ноги. Молодой мужчина в черном ажуре женского белья шел по кромке красной дорожки (прямо петрово-водкинское) и мослы его коленок целомудренно цепляли друг друга. Полиэстер трусиков, на вытянутом вверх и вдоль тела парниковом огурце члена, фотогенично лоснился.

Мы предложили — «Пофотографируемся?». Он хихикнул, и, вроде бы, смущаясь, отказался?. Костяшки коленок еще раз целомудренно стукнулись — бас-гитарист ленинградской группы ПЕТЛЯ НЕСТЕРОВА срочно отправился продолжать свое путешествие вдоль кромки дорожки. Поэтому для вас мы воспроизвели интервью с лидером группы Эдуардом Нестеренко, а со снимком бас-гитариста придется повременить.

Эдик, доволен ли ты звуком вашего альбома «Кто здесь?!»

Звук получился каким-то кукольным… Альбом мы писали у Леши Вишни — хозяин-барин — студия его и звук его. И потом, насколько я знаю, вся продукция, которая производится на самодельных студиях, продается через какие-то каналы, через Москву как-то еще. И я понимаю Вишню, которому надо, чтобы наш альбом купили, это естественно. Он же тратил свое время. Я никогда не интересовался, сколько он продал и что получил и получил ли вообще, потому что мы, в общем-то группа не популярная. Мы, конечно, пробуем расширить свою аудиторию: ритмически стараемся и пытаемся делать веши в темпе, доступном всем, аранжировки… Но за две минуты мир не переделаешь, за полчаса тоже. Уровень музыкальной культуры и публики очень низкий. И если смотреть хотя бы на этот «богемный» Фестиваль, то и здесь — те же лозунги, те же ревущие гитары и все похожи друг на друга и все это уже 20 лет назад было. И ясно, что в «музыкальном море планеты Земля аналогов — миллион».

Другое дело, когда пытаешься сделать что-то такое, чему аналогов не миллион, ну сотня таких, как мы в мире — я имею в виду по концепции, тебе уже становится тяжело. И нужно балансировать очень точно, либо вообще без аудитории останешься, либо идти на какие-то компромиссы.

— Ты идешь на какие-то компромиссы?

— Собственно говоря, пока что компромиссов нет. Не знаю, может быть, я как-то адаптировался в среде и это плохо… Ты же понимаешь, что песня просто так не пишется. Возникает какое-то настроение — написал, сделал. Показываешь ребятам — смотришь — так… кислые рожи… В другой же раз бывает иная совершенно реакция — послушают — бах! Почему бы и «нет», собственно? — все говорят. И появляется азарт и тогда все делаешь по-другому.

— Но здесь, в Днепродзержинске, вас воспринимали, кажется, как поп-группу, может быть, это давал стык с Ю-ТУ… А вот в КОШКИН ДОМ не втыкались абсолютно — как если бы на сцену Лайбах вышел.

— Понимают те, которые знают. Абсолютно камерная нестадионная музыка. Может, и у нас она была бы более камерная… Но здесь уже работа над звуком… Я бы оставил ритмику и немного изменил бы аранжировки.

— То есть где-то приходится форсировать и надрываться, чтобы лабать лишний кич?

— Я ненавижу, когда отрывается уровень вокала от уровня инструмента. А у нас почему-то привыкли слушать текст. Боже мой, да пора давно уж привыкнуть, что сказано все. По крайней мере, если ты хочешь слушать тексты — купи себе кассету и слушай дома, а не на стадионе. А операторы — представители той же самой публики, которой все еще интересен текст. Операторы в своем «поэтическом творчестве» что-то делают погромче — слушают слова. Ну надо же — эта строчка хорошая, а эта плохая…

— Тут еще другая сторона — для тех групп, которые хотят что-то делать в музыке, фестивали порочны настолько, что становятся бессмысленными. Вот и компромисс…

— Я помню, как мы отстраивали звук в Горьком. Там мы играли с АУКЦИОНОМ, они как раз вернулись из зарубежной поездки какой-то и педалей на гитару было — зажрись. Я слюну пустил и выстроил звук, который мне нравился. Заиграл… человек с пульта… кричит мне: «Не понимаю — что с гитарой?» Ну не понимаешь — это твои проблемы. Так нужно, такую музыку мы играем, а я с комбиков слышу прекрасно и мне не нужны какие-то особые усилия, но ограниченный человек не понимает, что оператора мы делаем.

— Что ты слушаешь сейчас?

— Недавно записал себе несколько групп с женским вокалом. Нравится ФОРИН МЬЮЗИК — одна из как бы новых американских групп, которая пишется в Англии — видимо, тоже свои проблемы… Пишется на независимой студии. Там же пишутся ДЭД КЭН ДЭНС, КОКТО ТВИНЗ, которые тоже мне нравятся.

Сейчас я прикалываюсь на девчонках, не знаю, может быть, это временно и скоро пройдет.

— А попцу слушаешь?

— Смотря что называть попцой. Если поп-музыку, то я до сих пор люблю ДЮРАН ДЮРАН и бесконечно доверяю всему, что они ни сделают — здорово. К ним, конечно, изменилось отношение людей за последние пять лет, но вот я как-то…

— У нас, наверное, дурацкое отношение к понятию поп-музыки…

— Да, оно извращено.

Я люблю просто хорошую музыку — БРАЙАН ФЭРРИ, ДЭВИД БОУИ — естественно. Честно говоря, музыки не хватает — я уверен, что ее гораздо больше и с удовольствием слушал бы гораздо больше. Хотя, конечно, постоянно слушать музыку нельзя и где-то раз в неделю бывает состояние, когда не хочется слушать ничего.

Еще Джа Дивижн люблю.

Вообще мы играем сейчас совершенно по-другому: захотелось, чтобы развеселилась публика. Захотелось сработать наверняка. То есть, если бы они знали нас, понимали нас — тогда другое дело. А так… своеобразный компромисс — ведь когда даешь и им хорошо, то и тебе становится хорошо от этого. Сегодня захотелось сработать наверняка. Сегодня мы выбрали самые ломовые, просто разгуляйские вещи, хотя, конечно, мы мрачная группа.

— То есть, если продолжить разговоры о жизни и смерти, ты выбрал бы тему смерти?

— В нашей новой программе, например, одна песня называется «Я смерть», вторая «Остров мертвых» (Эдик немного смеется), то есть, по большому счету, человека же мало что волнует. Страх, любовь… Даже в последнее время не любовь, а то, что связано с сексуальной стороной.

Сложно рассуждать о том, что хочется петь, что не хочется. Я хочу в новой программе петь веселые вещи о природе. Ну не совсем веселые (усмехается). Скорее созерцательные, с мягкой музыкой. И когда у Вишни будет отличная студия…

— То есть, вы опираетесь на изначальные, неистребимые чувства — прастрах, пранадежда?

— Да, хотя вариться в собственном соку долго тоже нельзя — надоедаешь сам себе. Хочется разных открытий самого себя. Вот есть наши две программы, следующую хочется делать радостной. Но я говорю «хочется», а ведь нас всего трое. Ну глупо звучит, когда один человек говорит «мы», как Николай II, правильно?

Глобальных и вселенских планов мы не строим, только пытаемся передать ощущение, ведь все наши песни, прежде всего, созерцательные. Они не несут в себе никакого призыва «пойдешь со мной» — нет.

— Кто тебе интересен вне рок-музыки?

— Из писателей — любимый английский Алан Силитоу, Кортасара люблю, Борхеса люблю особенно. А из русских — не знаю, не читал я как-то в последнее время русских. Набокова разве что, еще, конечно же, Сартр. Нравится английское кино.

— Если заняться арифметикой, то на сколько процентов твой лирический герой — это ты? Вот, например, «Шанс», который ты посвящаешь всем «неудавшимся» самоубийцам?

— Надуманности никакой не было. Может быть, я сегодня не показал в ней все, что, как мне кажется, я показал. «Шанс» — может быть ведь что угодно, — о неудавшемся футболисте, киноактере, тема неудачника вообще. И то, что я сегодня посвятил ее неудачникам-самоубийцам, то это просто вылетело само и все.

По-моему, мы чересчур серьезны (смеется) в общении с прессой и вообще — кредо.

— Тебе не кажется, что это идет от традиции холодной волны?

— Наверное. А если сравнивать, то по текстам мы скорее не холодная волна, а готическая.

— Название некоторых вещей — «Замок», например, прямо наводит на архитектурные образы. В общем ты верно сказал — кредо. И образ жизни.

— Я сказал, мой герой — я на 60 процентов, а не на сто. Если бы мой герой в песнях попивал водочку и отплясывал с девицами — тогда бы я сказал, что на все сто.

Глупо погружаться с головой во все это, тем более в рок. Честно говоря, рок-музыка, как вид творчества, мне не очень нравится. То есть ничем другим я заниматься не пробовал, но думаю, что художник из меня вряд ли бы получился. Кино снимать — слишком отдаленная перспектива, а рок-музыка — подхоцящий выход для наших условий.

— Если бы ты снимал клип группы ПЕТЛЯ НЕСТЕРОВА, что бы в нем было?

— Сюжетной линии наверняка не было бы. Натурой, скорее всего, была бы студия с инструментами и зима и, наверное, меня все-таки задушили бы…

— Иначе, если по Гелдофу, твое занятие роком вроде оттяжки?

— Да, хотя оттяжка подразумевает и вторую сторону, не только веселье и застолье, но и последующее похмелье. Так что не совсем по Гелдофу.

— Тогда наркотическая тяга?

— Да нет, объяснение «музыка — наркотик» — для дураков. Потому что нормальный человек развивается гармонично и ему естественно пробовать себя в разных равных областях, если у него есть энергия самоутверждаться. А есть люди, которые… ну как у Селинджера — человек, который ловит детишек. Такой профессии нет, но ему хочется и он придумал ее себе. Я не могу придумать себе даже… Как-то отвязываюсь на сцене…

— Ты говоришь «для дураков». Но когда музыка — самоутверждение, это очень часто толкает к пафосу, а тогда отношение к делу наркоманическое — «ну так я живу и хавайте меня таким, как есть…» То есть там, где человек самоутверждается, он начинает чаше всего тыкать пальчиком на сцене, поэтому я и говорю — наркомания здесь не в смысле того, что ломка начинается…

— Пожалуй, я приперт к стенке.

— Эдик, значит, жизнь заведомо, в основе своей трагична? Рождаемся, чтобы умереть?

— Да уж никак не радостна…

— Тогда откупа «Шанс» взялся? Шанс выжить, что ли?

— Почему? Можно так: человеку дается еще один шанс — попрощаться.

— Ты имеешь в виду, как я отношусь к сильному началу в искусстве? К хиппейным делам с большой осторожностью, но я знаю, что Леннон — классный был…

— Дурацкий вопрос — какие группы нравятся тебе в текстовом плане?

— Из советских — во-первых, НИКОЛАЙ КОПЕРНИК, потом — КИНО и ДУРНОЕ ВЛИЯНИЕ. Больше я, пожалуй, и не назову — плохо знаю советскую музыку.

Из зарубежных нравится КОКТО ТВИН, но не по текстам — они рыбу чаще всего поют, потому что шотландцы и языка не знают. Наверное, по текстам — КЬЮ.

— Близка ли тебе некроэстетика, например, то, что делает Юфит?

— Я видел почти все его фильмы. Больше того — Игорь Мосин — барабанщик ДУРНОГО ВЛИЯНИЯ занимается подобной деятельностью. Хотя у Игоря все выглядит гораздо веселее и только, может быть, концовка заставляет думать о смерти. У Юфита, конечно, — другое дело — мрачнее…

— На чем вы сошлись с ВЛИЯНИЕМ?

— Мы мягче ВЛИЯНИЯ, вообще-то. Если мы еще допускаем какой-то отход в гармонию, и количество нот у нас больше, то у ВЛИЯНИЯ соответствие текста и музыки жестче и конкретнее…

Вот так мы поговорили, а когда стало уже поздно, вдруг спохватились — сакраментальный-то вопрос и не задали! Почему ПЕТЛЯ НЕСТЕРОВА? Впрочем, наверняка акцент был бы не на фигуре высшего пилотажа, а на мертвости петли, на удавке.

Итак, первый шум вокруг панк-фольк-рок-группы ВОДОПАД им. Вахтанга Кикабидзе из Верхотурья утих. Первый информационный голод, после опубликования БГшной аннотации /с ворованным названием?/ в «Авроре», Лукашинского опуса в журналах «СЭЛФ» /Челябинск/ и «Зомби» /Москва/, а также кое-какой информации в «Урлайте», утолен. Однако, вопросы остаются.

В связи с чем мы и предлагаем вам ознакомиться с неким историческим документом-письмом С. Лукашина А. Житинскому, имеющим характер открытого, точнее с той его частью, которая касается дальнейшей судьбы ВОДОПАДА.

«… Вам, наверное, небезынтересно будет узнать, как прожил ВОДОПАД эти бурные месяцы? Бурно прожил. Слава росла в арифметической прогрессии. Письма исчисляются уже сотнями, правда, всего двумя. Зато какая география — Гомель, Владивосток, Алма-Ата, Уренгой… Пришлось завести секретаря и бланки с типовыми ответами. Заезжие клиенты рок-клуба активно писали ВОДОПАД. В Москве альбомы появились в киосках звукозаписи. Оттуда же, уже в феврале, поступили приглашения.

В группу вернулся Слава Калясников. На мой взгляд, один из интереснейших роковых вокалистов на данный момент. Ребята готовились к бою. Ввели клавиши, бас, саксофон, музыкально переписали „Аппаратчика“, сделали ряд удачных аранжировок и вообще зазвучали. Запахло недурным роком. В феврале я три недели околачивался в Верхотурье, пытаясь объединить разнородные вещи из двух альбомов в нечто целое под общим названием „Палата № 6, площадь 22 млн. кв. км.“. И вот, где-то так 15 марта ВОДОПАД без литовки и предварительного просмотра /спасибо руководству рок-клуба/ дебютировал на сцене свердловского Дворца Молодежи в одной тусовке о рижским ЦЕМЕНТОМ, московским НЮАНСОМ и своими КАБИНЕТОМ и ЧАЙ-Фом, в тусовке, посвященной двухлетию свердловского рок-клуба.

В выступлении ВОДОПАДА было все — лозунги, президиум и трибуны, пижамы, куклы, ночные горшки, виселицы и милицейские мигалки. По сцене бегали настоящие работники обкома комсомола с требованиями убрать виселицу. Всего этого было настолько много, что, как оказалось впоследствии, для рока почти не осталось места. Плюс плохая работа растерявшегося оператора, плюс идиотский дискотечный свет, плюс…, эх, да что там говорить…

Короче, не смотря на относительно теплый прием публики, снобы от рока наморщили носы, а аппаратчики начали скандал. Таким образом, дебют ВОДОПАДА можно окрестить как живописный провал. И виной этому в значительной мере — воинствующий дилетантизм режиссера. Сейчас-то, насмотревшись других групп, я начинаю понимать, что рок, несмотря на внешнюю грубость, штука тонкая и театральная, дозировка должна идти от рока, а не наоборот. А тогда…

А тогда ВОДОПАД, заработав, наконец, своим искусством по законной десятке, ретировался, сохраняя хорошую мину при плохой игре. Месяца два рок-клуб, отвечая на запросы из других городов, делал вид, что такой группы, как ВОДОПАД, не существует. ВОДОПАД же, вкусивший наркотика сцены, зализывал шишки и рвался в новые битвы, обзаведясь для солидности даже менеджером.

Объединившись с молодой, очень способной и так же нелитованной группой КРАСНЫЙ ХАЧ, они решили зафинтилить совместную гастроль в такие центры рок-культуры, как Новая ляда, Нижняя Логва, и, чуть не забыл про Копсалтуф. Гастроль на добровольной основе, под хилой прикрышкой районного комсомола. Отбросив в сторону трибуны, президиумы и прочий мешающий реквизит, новое объединение по прозвищу КРАСНАЯ ВОДОХАЧКА в течении двух вечеров потрясала подмостки таежных ДК, устраивая импровизированные шоу. И, не смотря на то, что тамошняя публика старательно делала вид, что она вообще торчит от року и премного в этом петрит, толку из гастролей не было. Никакого, одни неприятности.

Увидев, что панки совсем не похожи на Иосифа Кобзона, заведующие отделами культуры с воплями рванули в кабинеты Свердловска, требуя прекратить это безобразие. Безобразие прекратили просто. Взяли и не выплатили ни копейки из девятисот заработанных парнями рублей, мотивируя свой высокоэтичный поступок отсутствием литовки и права на выступления.

Так ВОДОПАД своими руками потрогал экономическую границу гласности. Это было тем более прискорбно, что вновь поступило настойчивое приглашение в Москву.

Когда до меня дошли глухие отзвуки этих бурных событий, я послал Грахову письмо разгневанного мужчины и вскоре выехал на худсовет рок-клуба. Носы продолжали морщиться, но оправдать затяжку литовки в условиях оголтелой гласности было нечем, и, зажав ноздри пальцами, худсовет шлепнул свои печати на ВОДОПАДОВЫ тексты во главе с пресловутым „Жидким Стулом“.

По окончании этого малоприятного дела, боссы свердловского рока дружно начали отговаривать нас от предстоящих гастролей в столицу. В основном они аргументировали это тем, что пригласившая нас менеджер Наталья Комарова известна как устроитель самых скандальных тусовок с наручниками, милицией, подлянками и т. д. За этим, не очень убедительным для гипертщеславных ВОДОПАДОВ, доводом легко читалась простая мысль — как бы эта деревня там не обосралась. Мысль вполне понятная и справедливая. Подарить миру очарование НАУТИЛУСА, демократизм и напор ЧАЙ-ФА, рафинированный музон КАБИНЕТА и вдруг скомпрометировать школу откровенными дилетантами, которые из кожи вон лезут, чтобы убить собственную студийную легенду!

Гораздо труднее было понять ВОДОПАД, который, имея за плечами блестящий провал в Свердловске и бедовую гастроль в провинции, все-таки пёрся на столичные подмостки, вобщем-то понимая, что попал.

„Когда мы скрестили шпаги по поводу выражения „Жидкий Стул“ мне стало просто смешно. Аргументы наши очень просты: во-первых — это дразнилка, хотя и небезобидная, во-вторых — жанр обязывает к некоторым захлестам за грань общественного вкуса, а в третьих — идет у нас борьба за поколение или нет? Чер те что, пропустить „Аппаратчика“, „Рейганку“ и не пущать „Жидкий Стул“!

Поражение на московской сцене равносильно кресту на публичной карьере. Главный довод ВОДОПАДОВ был железным — Боб не выдаст, Свинья не съест. Был и еще немаловажный довод — усиление группы полной ударной установкой, для работы на которой специально из Свердловска прибыл крепкий барабанист Сергей Щербаков.

В конце мая В. отбыл в столицу. Москва встретила группу распростертыми объятиями представителя кооператива „Импульс“, хорошей погодой и прекрасными условиями быта в доме отдыха Пулшево, куда съехались еще несколько групп, но уже по линии ЦК ВЛКСМ, на предполагаемую грандиозную, тусовку под названием „Рок-периферия“. Увы, тусовка эта вышла хилой, т. к. в связи с пребыванием в Москве господина Рейгана, из 50 ожидаемых групп, в столицу пробилось не более 5-ти. Право же, руководителям сверхдержав не мешало бы быть повнимательнее к рокерам и не назначать свои тусовки в те же дни, когда намечены выступления музыкантов. Кстати, там же мы познакомились с нашими соседями по седьмой „Авроре“ — группой ВОСТОЧНЫЙ СИНДРОМ. Их музыки мы не слышали, но на вид, я вам скажу, они заткнули б за пояс любого европейского рокера. В столовой они сидели против нас и очень напоминали тайную вечерю при условии если всех апостолов выкрасить басмой и урзолом. Мы пригласили их на легкий акустический сейшн с такими же легкими напитками. Они испуганно так отказались наотрез — руководитель, мол, в Москве, а без него мы никуда, ни за что. Мы потом долго удивлялись: „Чего бояться?“ Один фиг, дальше Магадана не сошлют.

И вот настал день. Надо сказать, что организатор нашего выступления на сцене Дворца Метростроя — Наталья Комарова оказалась деловой женщиной. Она раздобыла недурной аппарат, пару японских клавиш, организовала нам, совершенно бесплатно, разогрев публики в лице местной группы КАЛИЙ и красноярской АМАЛЬГАМЫ и усадила рядом с нашим оператором двух отличных спецов этого дела. Зал был до отказа набит истинными ценителями панк-фольк-рока, знающими наизусть классику этого всплеска мировой культуры, а в седьмом ряду сидел Александр Градский.

Если вспомнить ещё, что в Пулшево на каждые два номера был душ и унитаз, что еще можно желать группе, которая пятый раз на сцене.

Оправдались и прогнозы руководства рок-клуба по поводу того, что Комарова и скандал — синонимы. Она действительно успела пересорить АМАЛЬГАМУ с КАЛИЕМ и довести до рукоприкладства по её же физиономии тихого и интеллигентного Мишу — нашего опекуна и финансиста из „Импульса“. Но самый интересный скандал разгорелся непосредственно перед выступлением В. АМАЛЬГАМА, игравшая довольно безобидный метал в сопровождении традиционного десятка рогаликов, скачущих у авансцены, на последней композиции, ничем не отличавшейся от предыдущих, вдруг почему-то страшно не понравилась администрации ДК. И началось, батюшки… Забегала администрация, милиция, публика засвистела, затопала. Выдернули штекера, обесточили сцену, кого-то куда-то вели, завернув руки. А в гримерке Комарова, на грани фола, пласталась с директрисой. Дело кончилось компромиссом. Она вышла на сцену и извинилась. Тут же, впрочем, добавила, что чихала она на эти извинения. Толпа взревела и когда на штанкете стал опускаться любимый плакат ВОДОПАДА: „Сегодня ты играешь панк, а завтра будешь грабить банк“, зал приветствовал его стоя. И началось. Выглядывая из-за портала в зал, я порой переставал понимать, где идет настоящий концерт. Каждая знакомая композиция театрализовалась зрителями, незнакомая — импровизировалась. Маршировали батальоны панков, чествовались папани, вешались любера и цитировались репризы. Стоило ВОДОПАДУ спеть куплет такого содержания:

Градский на радио льет ахинеюВ сердце народа свой хит-парад,Люди проснутся и обалдеют —К ним приезжает панк-ВОДОПАД,

как в сторону Градского полетели такие плюхи, что уши, сами собой укладывались на плечи. Сыграть плохо в таких условиях было просто невозможно. Откуда что бралось… Слава Калясников умирал и возрождался с каждой песней, остальные вели себя так, будто это был их тысячный юбилейный концерт на сцене парижской „Олимпии“. А что касается деревенской пластики, так это так задумано. Короче, мы понравились молодым москвичам, а мы от них вообще обалдели. Концерт закончился тем, что десятка полтора девиц слизали со Славы грим; милиционеры долго жали руки Демину; Колю Вайнера, нашего менеджера, обступили деловые люди, записывая адрес с прицелом на осенние гастроли, а ко мне подошла директриса и, улыбаясь, сказала: „Вы — хорошая группа, приезжайте к нам еще.“ После чего стала мирно беседовать с Комаровой, так, как будто между ними никогда не было скандала.

Сперва я воспринял это как результат жизнеутверждающего искусства ВОДОПАДА и лишь потом, возвращаясь на триумфальной колеснице в пенаты, я стал думать, что что-то тут не так, что где-то я уже об этом слышал. Дошло, твою мать! Так это же режиссура! Скандал с АМАЛЬГАМОЙ, обесточивание аппаратуры были задуманы, чтобы создать психологический настрой у публики, усилить ее установку на свидание с ВОДОПАДОМ, поддразнить возможностью срыва концерта, создать ажиотаж и как обратная связь — темная сценическая лошадка ВОДОПАД, в условиях горячей поддержки, неминуемо должна была проявить свои лучшие качества. Вот тебе и Наташа Комарова — мисс-скандал, она же специализируется на жареных темных лошадках. Высочайший класс организации материала! Обвести вокруг пальца целый зал с милицейским кордоном и два десятка музыкантов всего-то с помощью симпатичной и артистичной администраторши. Мотайте на ус, мэны, как выводить на свет божий молодые группы так, чтобы публика была довольна и команда поверила в себя.

А как приятно после Москвы зайти в рок-клуб, просто очень приятно. Ну и вот, а потом была попытка выступить в совместном свердловском панк-шоу, попытка, к сожалению, не состоялась из-за фанов, оборвавших кабеля, а потом были два концерта в Челябинске. Один — сносный, один — очень недурной. Это было в начале июля, после чего мы расстались и ребята уехали с твердым намерением пошабашить на стройке и заработать хотя бы солирующие микрофоны и клавиши. Не знаю, что из этого выйдет.

В ВОДОПАДЕ сейчас играет существенную роль свердловское крыло — так я называю Калясникова, Мазанова и Щербакова. С их приходом значительно выросла музыкальная культура, стали тщательно оттачиваться аранжировки, но и старички подтянулись. Жалко, конечно, духа старого В., но не следует стоять на месте; осенью уходит в армию Юрка Радисев, и это жалко. Зато прибавились племянники — КРАСНЫЙ ХАЧ и вообще, сейчас в Верхотурье целая рок-коммуна — 13 человек, семеро из которых не поймешь где, как и на что живут. Святые люди, дай им бог удачи. И, конечно, все возлагают большие надежды на новый сезон. Летом я продолжал работу над панк-оперой, дело продвинулось, но незначительно, а сейчас, вдохновленный вашей аннотацией, я закончил новый сценарий „ВОДОПАД“ на РИНГЕ“. Если все будет удачно, то к зиме должны сделать пятисотку, где с одной стороны будет „РИНГ“, а с другой — КРАСНЫЙ ХАЧ.»

Искренне Ваш — С. Лукашин.

От редакции: В «новом» сезоне, на который ВОДОПАД возлагал большие надежды, они выступили на 3 фесте свердловского рок-клуба /14-16 октября 88 г./ Приводим отзыв из тамошнего послефестивального рекламного листка «Перекати-поле»: «…Что говорить? „Рейганке“ подпевал весь зал, но… На середине выступления мощный эмоциональный поток иссяк. У ВОДОПАДА отличный юмор „а-ля периферия“, но любая шутка, повторенная дважды, начинает бить мимо, — становится пошлой… Нет, в концертном варианте ВОДОПАД пока вряд ли закрутит даже игрушечную мельничку…»

Еще раз от редакции: А еще зимой в Челябинске нам рассказывали, что недавно у них была замечена странная агитбригада — С. Лукашин, выступавший в дуэте с баянистом /из его ДК/ под названием «Красный кукиш». Ставил народ в челябинских дискотеках на уши.

Перевод сестренки Люси.

Старик выглядит теперь намного моложеОн потерял силуЛошадиВзгляни в зеркало, что я обнаружилЭто всего лишь прошлое и оно прошло0-0-0 оно прошлоО-о-о оно прошло.Мое сердце похоже на колесоИ моя голова простой каменьУ меня есть воспоминанияИ нет дома.Я распадаюсь0-о-о распадаюсь на частиСтарые друзья кажутся сейчас намного ближеОни выдержали испытание временемВзгляни на победителя, что прокладывает путьКоторый то где-то рядом, то отступаетО-о-о он уже позадиО-о-о он уже позади.Мое сердце похоже на колесоА моя голова просто каменьУ меня есть памятьИ нет домаЯ распадаюсь, я распадаюсь на части.

РАШИД НУГМАНОВ в роли переводчика УРА БУМ-БУМ! представляет…

Порою мир переполнен вопросамиКажется, будто мир не знает вообще ничегоМир рядом, но его не достатьКто-то к нему прикасается… но не может удержать.Она стремится описать мирВот-вот опустится ночь — темнее, темнее.Для всех у нее есть своя проповедьВот-вот опустится ночь — темнее, темнее.Она движется на дистанционном управленииВот-вот опустится ночь — темнее, темнее.Руки, что движут его, невидимыВот-вот опустится ночь.Мир имеет свой взгляд на людейПорой кажется, будто мир заблуждаетсяОна любит мир, и всех людей в нем.Она шокирует их когда выходит на прогулкуОна лишь отчасти человеческое существоБожественная, она стремится определить,Она стремится определить — еще бы!Она определяет возможности.Продолжая целую вечностьЗаканчивая без концаМир движется на женских бедрахМир движется и вертится и бьетсяМир движется на женских бедрахМир движется и прыгает и скачет.Мир света… она откроет нам глазаОна удержитдвинетудержитдвинетдвинетудержитдвинетудержитудержитдвинет…Взгляни на эти рукиРука говорит. Рука чиновника.Ну а я акробат. Рожденный под тумаками.Я так худ.Мне бы только вздохнутьТы подышишь со мной?Найди лазейку, чтобы втиснутьсяИ держись на шаг впереди от самого себя.Не упустите, не упуститеКое-кто из вас, люди, уже почти упустил!Последняя возможность строить планы!Ну а я акробат…Я чиновник.Никогда не видел ничего подобногоПадающие тела катаются по полуКогда ты попадешь туда, куда хочешь.Взгляни на эти руки.Они протискиваются между намиНичего, пожалуйста,Не стоит благодарности. Я — чиновник.А жара спадает…Где побывала рука…А жара спадает…Я не утопающий!Я не горящий дом! (Я Акробат!)Вода не причинит боли!Огонь не причинит боли (Я не Чиновник)Потерял свой облик — поступил наобумНе могу остановиться — наверно, закончу больницейЯ теряю свой облик — попасть бы в авариюОни вернулись! — поделиться опытом.Как странно — совсем непонятноДеградация. Такова их политика.Я готов уйти — Я расталкиваю фактыФакты — прочь — факты всегда не то, чем кажутся.В них ничего! — Никакой мало-мальской информацииПоднимаю голову — ищу предупреждающих знаков.Был курсБыл рецептОстрый как ножФакты продырявили нас.Я все жду…Чувства возвращаютсяКогда закрываешь глазаПоднимаю головуИщу внутри.Остров сомнения — как вкус лекарстваТружусь наудачу — Получил письмо от кислородаСоставляю список — Нахожу цену случаюДелаю на совесть — Факты бесполезны в критический момент.Факты просты и факты верныФакты ленивы и факты праздныФакты приходят с точками зреньяФакты расходятся с моими желаниямиФакты оплетаются вокруг правдыФакты выворачиваются наизнанкуФакты берут все самое лучшееФакты — ничто на оболочке вещейФакты не пачкают мебельФакты уходят и хлопают дверьюФакты написаны на твоем лицеФакты постоянно меняют свой обликЯ все жду…

ТОКИН ХЭДЗ в переводе Р.Нугманова. 0кт. — дек.83 г.

НЕ УСТУПАЙ.

Авторы песен — Дэйвид Бирн и Брайен Ино

Окончание публикации в следующем номере.

АВИА без Антона Адасинского, по телевизору, не клипово, а живьем — просто агитбригада, среднего качества. Предвидя ярость поклонников, добавлю — нравятся мне антивиавцы, оттого и требователен к ним.

И еще одна мысль преследует меня до сих пор. Телевидение — отличная реклама для артиста, но она же может погубить. Если ЦЕНТР где-то как-то мелькал — в «Сельском часе» и в других передачах это еще куда ни шло… ВЕЖЛИВЫЙ ОТКАЗ и ЗВУКИ МУ — впервые. А вот

АВИА очень часто и с одними и теми же песнями… Конечно, один раз крутнут — ничего, несколько раз — обеспечат шлягерную жизнь. Но перекрутишь — начнется аллергия. Вспомните «Миллион алых роз», «Барабан» к другие. Дело даже не в том, что песни те были пустыми. Закрутить можно и хорошие песни и сделать тем самым группе дурную услугу. Почему же при таком разнообразии нашего рока мы на экране изо дня в день видим одни и те же лица? Конечно же понятие о «совке» у каждого рок-региона свои… «Музыкальный ринг» вырос на порядок. Теперь на нем не решают вопрос «быть или не быть?» Решают «есть». И — «Что и какое будет сейчас и дальше?» Опасное дело — «живой ринг», переволновались, наверное. И не раз растеряно Т. Максимова думала за что взяться за синтезатор или за «рубильник». В былые времена на «Ринге» бились по 4–5 часов, а в эфир шло сорок минут… Времена меняются. Увидим ли мы ГРАЖДАНСКУЮ ОБОРОНУ, ДК, а когда увидим, то наверное, получим ответ на вопрос: что можно считать роком, а что нет.

В.П

ПОСЛЕСЛОВИЕ:

Во втором раунде «Ринга» выступили «ЦЕНТР» /Москва/ и «ИГРЫ» /Л-д/. Как известно, победа досталась москвичам. Этот удивительный факт оставим на совести телезрителей тех городов, которые имели возможность выступать в роли судей.

Да, Васе Шумову — лидеру «ЦЕНТРА», пришлось изрядно попотеть, когда ленинградцы начали свой штурм вопросами. Как участник четырех «Рингов», могу вас заверить, уважаемые читатели, что такого накала борьбы за микрофон мне видеть не приходилось! «Бессодержательность текстов», «спекуляция именем Тургенева», этакий «интуристовский вариант русской песни» — все это нашло отражение в вопросах ленинградцев. Наверное кому-то показались нетактичными вопрос «о фарцовке», мой вопрос о «простоте на уровне песен советских композиторов» /хотя тексты песен «ЦЕНТРА» еще скуд-нее, чем тексты популярных советских хитов типа «Светофор зеленый» или «Льдинка» /,но если нас, непрофессионалов, поддержали Нитинский, Кальварский и даже бунтарь Фрадкина, то… остается лишь руками развести и еще раз удивиться победе московской группы «ЦЕНТР».

Мы не удержались и перепечатали кусочек из статьи С. Магницкой /«Комсомолец» 11 марта 1989 г./ с тем чтобы сказать, — дело не в том, что у ЦЕНТРА на французской фирме «Барклай» вышла пластинка. «По сообщению Севы Новгородцева 18 марта: „Конверт пластинки представляет бескрайние российские просторы по которым идут юноша и девушка с букетом цветов, идут взявшись за руки. Их лица светятся неподдельным счастьем, какое бывает достижимо, только при социализме. Поражает выпуклый, живой и явно не мелодиевский звук. Сразу видно, где записано“. Севе, конечно, видней, то есть слышней. Мы же через сипы и хрипы послушали Васино „Навсегда“. Все это к тому, что „недозрелый“ леонтьевский „Светофор“ с текстами Шумова сравнивать нельзя. Хотя бы потому, что есть тексты „совок“, а есть и ассоциативный словарный ряд. Вспомните избитое „улица, фонарь, аптека…“ Словом, обвиняют Шумова несколько незаслуженно, как нам показалось…»

ДЖУНГЛИ

Снимок начала 88 г.

Light /лайт/ — свет (англ.)

Голой Новости оказалось недостаточно. Хотелось подробностей. Еще бы — виднейший независимый журнал УРЛАЙТ больше издаваться не будет. О подробностях мы решили расспросить Илью Смирнова и Сергея Гурьева — двух людей, прославленных «Комсомольской правдой»: «Давно мозолят им (активу и членам московской рок-лаборатории — Г.П.) глаза „рыжий Сергей“, „человек с квадратной головой“ — Илья, которые, прикрываясь справками об умственной неполноценности, ставят палки в колеса рок-движению». («Перевертыши» Б. Земцов. 26 апреля 87 г. «КП»).

Последняя совместная «акция» Ильи и Сергея — интервью радиостанции «Свобода», которое, кажется, так в эфире и не появилось.

Теперь на вопросы они отвечают порознь. Соединившись с Москвой по телефону, от Ильи я получила ответ краткий: «Ничего странного не произошло — просто переменился состав редакции — это естественно — в „Огоньке“, например, тоже люди меняются. Следующий номер УРЛАЙТА скоро выйдет».

Подробности я получила от Сергея, с которым встретилась, когда уже вышел первый номер «Контр культ УРы».

С.Г. — Начнем с того, что у нас сложилось прекрасное разделение труда. Смирнов давал политическую основу, я занимался эстетическим оформлением материала. По идее у любого замечательного архитектурного строения должен быть каркас и должен быть декор и, как правило, один человек довольно редко совмещает в себе способности творить и то и другое. У нас прекрасно получалось: Смирнов создавал идейно-философско-политический каркас, может быть, неизящный по своей сути, но достаточно мощный и конструктивный, а я, наоборот, делал такой спонтанно-импровизированный декор на уровне стилистики и на уровне отдельных идей периферийного плана, которые как-то расцвечивали структуру журнала. Про нас так и говорили: Смирнов — это мозг УРЛАЙТА, а Гурьев — стиль УРЛАЙТА. Потом стало оказываться, что идейная платформа декора, из которой декор органически вырастает, имеет несколько другую, громко говоря, гносеологическую природу, нежели идейная платформа Смирнова. И вот в УРЛАЙТЕ на последнем этапе стала появляться определенная эклектика, то есть и Смирнов развивался, и я развивался, но Смирнов стал останавливаться в своем идейно-философском развитии. Это мой субъективный, конечно, взгляд — каркас стал приобретать окостеневшие формы, а мои спонтанно-импровизированные устремления приобретали все больше и больше завихрения. И в результате образовавшихся ножниц я стал чувствовать, что мой декор все больше и больше требует иного каркаса, чем Смирнов на данный момент. Ну и все это наложилось на исторический процесс: на то, что, по-моему, сейчас в нашем андеграунде наступил совершенно другой этап, для которого какие-то смирновские постулаты, очень ценные и актуальные для этапа, скажем 83–88 годов, сейчас потеряли свой смысл. И кроме того, в журнале появился третий лидер — Саша Волков, образовавший со мной и Смирновым редсовет и у него тоже со Смирновым начались трения, и в итоге мы пришли к расколу.

А формальным предлогом послужили наши с Волковым, с одной стороны, и Смирнова — с другой, расхождения во взглядах на ряд ключевых материалов, которые сейчас составили как бы цвет нашего первого номера «Контр культ УРы». То есть, изначально № 7 УРЛАЙТА, так называемый, то, что было после УРЛАЙТА № 6/24 мы делали вместе и это наш совместный номер, и то, что Илья пытался растиражировать как УРЛАЙТ № 7 и то, что получилось как «Контр культ УРа» № 1 — эти материалы мы замысливали как единый седьмой номер УРЛАЙТА. Но Смирнов напал сразу на несколько материалов: «108 статью» Серьги он просто объявил нечитаемой и непрофессиональной — это формально, на самом деле он так резко против выступил оттого, что в статье Серьги содержалась революционная — для нашей рок-критики и актуальная для всего нынешнего этапа — идея о том, что русское андеграундное мировоззрение (условно обозначим так) и мировозрение, связанное с идеями дем-движения или советского культурного либерализма 60-х годов — то, что Смирнов представлял как одно целое, на самом деле резко противоположно друг другу, корни у них разные, и вот сейчас наступает полная поляризация.

Смирнов, конечно, эту идеи принять не мог, потому что она разрушала его идейный базис и, по-моему, именно по этому, не заявляя этого вслух, он так резко выступил против «108 статьи». Он был против и «Наверное, что-то случилось» Левы Гончарова и против интервью с Сергеем Летовым и против моего интервью с Ниной Волковой — все эти материалы он обвинял в том, что они, якобы, в себе содержат… вернее, ничего в себе не содержат, кроме рекламы Сергея Жарикова, который является деятелем «Памяти» и поэтому заслуживает того, чтобы его имя любой ценой было вычеркнуто из истории. И, хотя в деятельности Жарикова последнего времени довольно много безответственной гнусности, все не так однозначно, как это хотел бы представить Илья общественности. То есть в интервью Сергея Летов говорил о Жарикове очень важные вещи, кто читал журнал тот, наверное, помнит, что он отмечал — для Жарикова главное — мифотворческий эксперимент и пока как бы горбачевщина не стала приобретать эскалацию, Жариков смеялся над советским мифом. После того, как советская мифология стала уже общим местом и под него стали смеяться все — и официальная пресса и так далее, Жариков в поисках нового какого-то стрёмного, шокирующего и эпатирующего массы в новых исторических условиях, пришел к обыгрыванию мифологии «Памяти» — гораздо более опасная, гораздо более близкая, на грани фола игра, действительно опасная тем, что сейчас он выпустил свой «Рок-н-ролл на Руси» в «Сдвиге» и широкие народные массы могут принять это за чистую монету, и действительно решить — какие гнусные эти евреи и Каганович еврей и вообще их резать надо — хотя для Жарикова это — моделирование мифа.

Смирнов же стоит на том, что такую точку зрения нельзя пропагандировать и надо объявлять, что Жариков — это «Память» и от него надо держаться подальше. Этот принцип ведет к поверхностному анализу как Жарикова, так и социо-культурной ситуации в стране. Сейчас вообще можно заметить, что, если брать консервативный и демократический лагерь, то исследование каких-то духовных проблем современности у консерваторов даже в том же «Нашем современнике» однобоко и тем не менее, как это ни парадоксально, более глубоко, чем более широкое, плюралистическое, но поверхностное все-таки исследование спектра проблем демократии.

На эту тему можно говорить долго, но все это привело к тому, что создаваемое мной и людьми, вычленившимися вместе со мной теперь в «КонтркультУРу» и то, что делает Илья, стало не дополнять друг друга, а взаимоисключать. И помимо электрики стали возникать всякие уродливые диссонансы и, собственно, потому мы и расчленились на два автономных рок-самиздатовских космоса.

— Вы делили название?

С.Г. — С названием произошла довольно сложная история, потому что Смирнов справедливо считал и не скрывал ни от кого, что УРЛАЙТ периода 89 года фактически делают три человека — он, я и Саша Волков, тем более, что руками Саши Волкова делалась фактически вся продукция и макеты всего последнего иллюстрированного периода. Дизайн, макет и профессиональный подход к полиграфии и принесли журналу славу и огромный резонанс. Волков, по-моему, изобрел замечательный принцип контраста — какой — то шалавый, динамичный, непричесанный, радикалистский, импровизированный, веселый рок-журнал издается с таким красивым, классическим, продуманным макетом. Восемнадцать номеров, вышедших до появления Волкова — это мутная, слегка криминальная легенда и вся слава того периода издания, который мы со Смирновым делали вместе с 85-го года не в последнюю очередь восходил к разгромным статьям в «Комсомольской правде» — именно они парадоксальным образом журнал и раскрутили. То есть популярность принес нам типографский УРЛАЙТ, вышедший 25-тысячным тиражем, который был конфискован, порублен, но часть тиража таллиннские рабочие спасли, он пошел налево и наводнил страну. Так вот, смирновских материалов в этом номере всего процентов двадцать. Тем не менее, когда выяснилось, что журнал разделяется, Смирнов заявил, я, мол, не могу запретить вам издавать журнал с названием УРЛАЙТ, меня это не волнует потому, что из редакции вы ушли. На самом деле из редакции-то ушел он. В редакции же было восемь человек, пять из которых сейчас работает у нас, два человека, не примыкая открыто к Смирнову, пытались после раскола усидеть на двух стульях, и мы от этих людей отказались, и в результате они остались с Ильей. То есть из редколлегии нас никто, никоим образом не исключал. Тем не менее, Илья сказал, что название он оставляет за собой, «а вы делайте, что хотите». Мы, естественно, не могли уподобиться ласковым маям и миражам, в бесчисленном количестве кочующим по стране, тем более, что без Смирнова у нас и журнал-то стал получаться с другой концепцией. Мы считаем, что, если условно придать будущему УРЛАЙТУ тираж в три тысячи и «КонтркультУРе», то боюсь, что проект Смирнова будет сильно раздут в силу популярности названия прежнего УРЛАЙТА. Ну что Илья сделал, то он сделал — он и не посчитался с нами, перешагнул через годы нашей совместной работы, но не убивать же его за это. Бог с ним.

П.Г. — В «Рокаде», где участвуют Илья и Марина Тимашева, одна из статей оценивает позицию УРЛАЙТА, как фрондерскую, «УРЛАЙТ заходит так далеко влево, что рискует высунуться справа», «а в оценках своих вместе с водой выплеснул и целый детский сад»…

С.Г. — Статья содержит ряд смелых выпадов против советской эстрадной мафии, поэтому Рита Пушкина выпустила ее под псевдонимом. И так как Пушкина профессиональный, филармонический человек, она пытается защитить идеи совкового псевдопрофессионализма от андеграундной критики. Отношение Марины и Ильи к этой проблеме, на мой взгляд, далеко от изложенного в статье. И поэтому нельзя говорить, что Смирнов сотрудничает в «Рокаде». Марина, действительно, входит в творческое и деловое ядро, которое издает журнал, Смирнов же более осторожен — он даже «Время колокольчиков» не согласился выпустить под фамилией, он справедливо боится, что открытое, а не потаенное участие в этом проекте может бросить на его имя тень. Действительно, смешно — Илья, сделавший себе имя на бичевании конформистского, полуэстрадного рока, затем начинает зарабатывать деньги в издании, возглавляемом человеком, написавшим текст «Люблю волчок — забаву детства». Поэтому Смирнов держится от «Рокады» на расстоянии, тем не менее «Время колокольчиков» там опубликовано и он предлагал свой материал об экономике рока; наверное, если выйдет второй номер «Рокады», который неизвестно где находится, там будет эта статья и сложится такая немножко скандальная ситуация.

П.Г. — «Рокада» издана на «средства автора», меж тем автор этот так и не обозначен. Или это «псевдоним» складчины?

С.Г. — Невероятный нонсенс — чтобы издать «Рокаду» двухсоттысячным тиражом на свои средства, нужно было вложить несколько миллионов. На мой взгляд, чисто какая-то юридическая натяжка, способ решения конъюнктурных задач, которые потребовались «Рокаде», чтобы увидеть свет. Надпись буквально реальное положение не отражает — я так думаю.

П.Г. — «КонтркультУРа» продюсирует «ДВР»…

С.Г. — Нельзя сказать, что мы продюссируем: в «ДВР», есть формулировка «паблиш кортэсе» — то есть «публикуется благодоря». Смешно говорить о саморекламе, но с самого начала это был альтруистический проект.

«ДВР» стал попадать в столицу, начиная с шестого номера, и вот, пока приходили 6, 7 и 8 номера — все, кто в наших кругах его читал, считали едва ли не лучшим самиздатовским журналом — очень цельным, очень продуманным, с андеграундной полиграфией, со своими дизайнерскими заморочками и так далее. Тем не менее журнал выходил тиражом 15–20 экземпляров и ни малейшего резонанса, достойного своего уровня, не имел. Потом Оля Немцова появилась в Москве — позвонила Волкову на предмет встречи, и я приехал на волковскую квартиру ночью — был потрясен, что вот приехал редактор журнала, аж из Владивостока, который она делает своими руками и все такое. Потом между нами возник некий астральный контакт, произошло определенное завихрение мозгов, потом пошли чистые реальные шаги — мы с Волковым отчасти за свой счет, отчасти за счет редакционной кассы полетели во Владивосток, протусовались с местными художниками, продумали макет, чтобы сделать издание на нашей полиграфической базе.

Я там жил на невероятном острове в Тихом океане. И там произошла веселая история на уровне аналогов, связанных с кооперативом «Ант».

На острове Попова с очень чахлой растительностью, потому что все время дуют холодные ветра, нормальные деревья не могут вырасти, есть фактически три группы населения — какая-то научная база тихоокеанского отделения академии наук, на которой обитают всякие хиппистские научные сотрудники, затем — консервный завод, не имеющий отношения к культурной динамике острова и гора, в которой живут так называемые вояки. Остров — закрытая зона, средний человек туда ездить не может. И вот получилось так, что у вояк на горе — она оцеплена колючей проволокой под током — сухой закон. А у хиппи на научной базе гигантское количество технического спирта, необходимого для научных нужд. И как-то раз какие-то хиппи гуляли по склону горы, собирали какие-то ягоды и встретили с той стороны солдатика. И выяснилось, что у вояк есть ненужные, использованные корпуса ракет, из которых научные сотрудники могут делать батискафы.

Ну а воякам, соответственно, нужен спирт. И они решили наладить материальный обмен: 5 литров спирта равны корпусу ракеты. И под покровом ночи стали устраиваться экспедиции: хиппи крались с огромными бутылями к условленному месту у колючей проволоки, а навстречу к ним пробирались солдаты, таща корпуса ракет.

Страшный скандал произошел незадолго до моего появления на острове. Очередная экспедиция меняла 20 литров на 4 корпуса. Четыре корпуса были получены, спирт отдали, хиппи потащили корпуса к себе. Вдруг, со стороны одного хиппи, который, обливаясь потом от тяжести и отставая от всех, плелся где-то в хвосте, раздался отчаянный крик: «Суки! Наебали!».

Оказалось, что подлые вояки подсунули ракету с полной боевой начинкой. Видимо, не нашлось лишнего корпуса, а спирту очень хотелось…

Несчастные хиппи, матерясь на склоне горы, выковыривали боеголовку из ракеты. Ужасно люди намучались!

Вот такие происходят инциденты на Тихом океане.

П.Г. — Я понимаю, что ты — «не средний человек», но как ты проник на остров?

С.Г.(довольно улыбаясь) — Левым катером!

П.Г. — Остался ли в УРЛАЙТЕ Непахарев?

С.Г. — Непахарев почти никакого отношения к УРЛАЙТУ не имел. Первоначально он оформлял «Зеркало», «Ухо», потом втянулся в свою группу «Новые унылые» и, несмотря на все полпытки Смирнова привлечь его к сотрудничеству в новом УРЛАЙТЕ, Юра говорил: «Ну, Илья, у меня своя группа, свое дело» и изредка давал свои рисуночки, а дизайном и оформлением журнала занимался исключительно Волков.

П.Г. — Дай определение концепции «КонтркультУРы».

С.Г. — Мы с Волковым выработали понятие — провокативный радикализм. Наверное, этот термин отражает существо вопроса. А стилистика, с помощью которой реализуется эта новая, скажем, идеология — спонтанная эстетика. Как раз на эту тему мы и рассуждаем в триалоге с «ДВР» (см. «КонтркультУРу» № 1): о революционной роли эссе, спонтанности и так далее для нашей рок-прессы.

П.Г. — «КонтркультУРа» № 2 снова будет пронизана эротикой?

С.Г. — Опасно повторять однажды найденные приемы. Шаги к вершине пика и постоянное нахождение на пике — вещи принципиально разные: тип переживания процесса становится совершенно иным и деятельность совершенно иной. Поэтому эротики меньше, но будут неожиданные находки.

П.Г. — В «КонтркультУРе» тоже не будет редактора?

С.Г. — В редсовете — трое: художественный редактор — А. Волков, литературный редактор — С. Гурьев, концептуальный редактор — А. Серьга и еще пять человек — редколлегия. Культ личности — штука опасная. Хотя реально получается, что решение принимают Волков и я. Пока эта система действует, потому что нам удается идти на компромиссы. Как будет дальше — посмотрим, сейчас внутренних противоречий нет.

П.Г. — Мне казалось, что Серьга — это твой псевдоним.

С.Г. — Родители Серьги, действительно, живут в городе Гурьеве. Корни семейства восходят, если я не ошибаюсь, к брежневской партийной мафии и при Андропове их в Москве должны были убить и вот они, чуть ли не сменив фамилии, сбежали в город Гурьев. А Серьга затасовался в московском андеграунде. Живет на положении бомжа. Длинный, лиричный, задумчивый, волосатый, созерцательный, философичный человек с грустными глазами. Человек, способный умереть с голоду, как Пиросмани, несмотря на то, что все его друзья будут пытаться поддерживать его как элементарно продуктами, так и материально. Но он человек настолько отрешенный от конструктивной жизни, что случиться с ним может что угодно. Мы стараемся его беречь.

П.Г. — В анонсе следуещего номера обещается любопытная штучка «Илья Смирнов и Артем Троицкий: анатомия конфликта».

С.Г. — Да уж. Во всяком случае, после анонса Троицкий прислал свою версию анатомии конфликта… с целью напечатать ее в «КонтркультУРе».

П.Г. — Верно ли, что распространение «Сдвига» № 1 приостановлено из — за судебного процесса: Юрии Непахарев против журнала? Вот и статья Марины Тимашевой «Художник вместо прокурора» появилась («Экран и сцена» 24.05.90). Говорят также, что Илья Смирнов доверенное лицо Непахарева в судебном процессе против «Сдвига».

С.Г. — Более того, Илья Юру и подбил подать в суд. А статья Марины, видишь ли, она по-своему уклончива. Хотя бы в том, что ни разу (!) не называется автор статьи — Жариков.

Можно вместо эпиграфа цитату? Да? Спасибо. Тогда — «Пока этого не будет, мы будем слышать песни, подобные тем, которые поет ансамбль из Уфы с вызывающим „дустовым“ названием ДДТ: В небе радуга висела, А на ней свинья сидела И осоловевшим оком Свысока на всех глядела.

Но и эти упражнения в глупости бледнеют и кажутся детским лепетом рядом с вот таким текстом, который пропагандирует ансамбль „Зоопарк“: И нам всем нужен кто-то, Кого бы мы могли помучить, Покалечить или даже убить…»

Так писала «Комсомольская правда» всего-то пять лет назад. Возможны варианты. Например, не прошло и пяти лет, как легендарный Майк Науменко — лидер «Зоопарка» приехал с концертами в Ростов-на-Дону. Или — и пяти лет не прошло, как Майк выпустил на «Мелодии» пластинку «Сидя на белой полосе». Но как там ни исчисляй, Майк, все-таки, добрался до нашего «уездного города Н», а также акустическая гитара («сколько лет?») ДК бытовиков, в народе известный более, как «Дунькин клуб». Можно еще эпиграф? Последний? Нет, не из «Комсомольской», из жизни. «Вопрос-записка из зала: „Майк, вы сейчас на каком небе?“ Ответ: „Я сейчас на вот этой белой ерунде сижу“ (и показывает на куб, где он, действительно, сидит)».

Ну вот и все эпиграфы. Теперь вопросы и ответы.

— Майк, вот Михаил Борзыкин в интервью Троицкому говорит: «За год пребывания в рок-клубе мы успели разглядеть, что к чему. Многие иллюзии рассеялись. Я понял, что это не храм, а контора, причем, достаточно коррумпированная. Картина была нарисована по трафарету. Существовала элитарная тусовка — „Аквариум“, Курехин, „Зоопарк“, „Кино“, — которую администрация рок-клуба обеспечивала всем необходимым». Ты бы мог прокомментировать эту ситуацию?

— Это, как бы тебе сказать… Я не хочу говорить про Мишаню, что это ложь… Миша у нас страшный революционер и страшно ультра-левый. Понимаешь, всем было одинаково плохо, никому ничего не обеспечивалось. Это ему так хотелось бы думать. Он очень не прав. Он считает себя глубоко обиженным человеком — жизнью. На самом деле было одинаково плохо. И когда нас шпыняли так, что ему и не снилось, он тогда пешком под стол ходил. Я бы не хотел ни в какой мере его обижать, потому что он получил свою порцию ударов по голове, но, чтобы АКВАРИУМУ, КИНО, Курехину и нам все обеспечивалось — я такого не припомню.

Майка дополняет Александр Старцев:

— Майковский ответ ты получила. Если хочешь ситуацию — 84 год. Фестиваль. ТЕЛЕВИЗОР — лауреат. ЗООПАРК — статьи в «Смене», «Комсомольской правде» и все остальное.

Майк: — В последний день, кстати, где мы А уделали…

Старцев: — Результат опроса публики — АКВАРИУМ — второе место, ЗООПАРК — первое место, ТЕЛЕВИЗОР — тишина…

Майк: — …мы по фестивальному топу — не лауреаты, да нам это и не надо, просто обидно, по-человечески.

Майк, Старцев: — И все это слова, оттого, что… Выключи диктофон, не для печати — мы расскажем…

Щелк. (…)

— Еще вопрос, «по Троицкому», теперь уже из книги «Снова в СССР»: «Майк является одним из самых созерцательных, ленивых и непрактичных людей своего круга…» Если бы ты встретил Троицкого, что бы ты ему ответил?

— Так я с ним знаком. Не скажу, что друзья или еще как, но лет девять знакомы. «Созерцательный» — не знаю, не мне судить. Что я лентяй жуткий — это я подтверждаю. И что я абсолютно непрактичный человек, тоже подтверждаю.

— Вчера ребята на концерт приносили твои пластинки «Сидя на белой полосе» — они уценены с рубля двадцати до шестидесяти копеек. Ребята хотели получить автограф. Ты бы оставил автограф на своей уцененной пластинке?

— Так я и давал автографы…

— Это больной вопрос…

— Нет! Нет, потому, что, если в Ростове они уценены, то в Ленинграде их нет вообще — раскуплены.

Просто «Мелодия» — это фирма, где идиот на идиоте и идиотом погоняют. Нет, чтобы выпустить однажды пластинку нормальным тиражом — нет, они выпускают один раз тираж, который раскупается, потом выпускают второй раз таким же тиражом, который тоже раскупается, тогда выпускают третий раз и, естественно, он раскупается уже не очень хорошо. Ничего обидного в уцененной пластинке нет, это просто их коммерческая тупость какая-то. Мне было бы обидно, если бы первый тираж не раскупили.

Старцев: — Аналогичная ситуация била с ИГРАМИ и ТЕЛЕВИЗОРОМ. Их пластинки лежат в магазинах Ленинграда.

— Ты посвятил Саше Башлачеву песню. Сейчас говорят, что, если бы еще при жизни к Саше были внимательней хотя бы друзья, то есть, элементарно, человеку негде было переночевать…(как говорят). Нет ли у тебя вины, что ты что-то не сделал для него?

— Никакой вины у меня нет. Потому что мы не были друзьями. Так, встречались в каких-то городах, в основном, в Москве, о чем-то разговаривали, песни друг другу пели…

Я не сделал для него ни хорошего, ни плохого. Да и, наверное, не мог сделать ничего.

— Одна из твоих песен посвящяется музыканту, ты заинтриговал, заметив, что посвящение конкретно. Но, по тексту, посвящение неконкретно и не боишься ли ты неконкретностью этой обидеть других или всех музыкантов?

— Почему неконкретно? Вполне конкретно, только я не скажу, кому она посвящается. Но конкретность и на важна — это очень простая вещь — у половины людей в мире есть друзья, которые просто тебе в спину ножик засадят, будучи твоим лучшим другом. Такие люди есть и никуда от них не денешься…

— Твои вещи идут по описательной линии, ты даешь картинку, не направляясь вглубь. Вот «Гопники», например…

Старцев: — Про «Гопников», попрошу!

— Да, «Гопники», кстати, написаны после прочтения романа товарища Старцева и товарища Дидикина «Полет на черную планету». Саша — вдохновитель, в общем-то. В этом научно-фантастическом романе… ну не сильно научно, конечно, и полуфантастическом, есть планета Гопников. Так что темой я обязан Александру.

— Майк, в творчестве своем ты традиционен, не хотелось ли тебе иногда поэкспериментировать? Ну, не как ЦЕНТР, но поэкспериментировать, в общем-то?

— Ну, у Васьки Шумова свои заморочки, а я люблю классический рок-н-ролл, традиционный. У нас есть эксперименты, например, мы играем псевдорэггей. Ну, белый рэггей изначально псевдо. Настоящий рэггей могут играть только люди с Ямайки…

Есть утяжеленные вещи, не скажу, что хард-рок, но утяжеленные. Так что у нас есть эксперименты. И в фильме, который мы сейчас делаем, будет чисто инструментальная музыка.

— Со времени «Белой полосы» прошло немало времени… Собирается ли ЗООПАРК записываться?

— Музыка к фильму выйдет отдельным магнитоальбомом. Суть в том, что мы просто не хотим писаться в плохой студии: нам сейчас меньше, чем с 16-ю каналами и не управиться. Если раньше мы писались у Тропилло в два канала — два по два — то сейчас требования возрастают. Не хотим выпускать откровенное фуфло. Надо сделать так, как оно должно быть.

Старцев: — С Донских и двумя девушками-вокалистками был сделан концертный вариант записи, на ужасном звуке, на аппарате МАШИНЫ ВРЕМЕНИ, в моно, но ведь отличная же программа была! Просто не нашлось человека, который прилепил бы две картинки-обложки и выпустил ее как альбом.

А чтобы заниматься студией, нужен человек. У ЗООПАРКА его сначала просто не было, а потом был обормот.

— Фильм, в котором ты снимаешься, имеет детективный сюжет?

— Сложно рассказывать сюжет, но нет, он не детективный. Скорее, веселый идиотизм. Про то, как мне в моих пяти ипостасях хреново живется и как мне что-то постоянно мешает. И как я мечтаю о другой жизни. В другой жизни я то шпион, то звезда рок-н-ролла, то герой-любовник со сценой повешения в конце. Моя партнерша по фильму, прекрасная женщина, в которую я влюбляюсь, берет и просто вешает меня среди цветущего сада.

— Она вамп?

— Она сначала такая совершенно прекрасная дама, ее играет профессиональная актриса, в красивом платье 18 века, такой кадр, я бы сказал, в традициях лучших русских художников, лучших русских времен, а потом она просто вешает меня и все…

Должны были закончить фильм в марте, но Александр Васильевич Киселев выдал нам еще два месяца. Главная роль писалась в расчете на меня. Фильм должен получиться веселым. Будет ли он показываться у нас, я не знаю, но Бельгия, Голландия и ФРГ купили его на корню.

— Ты до этого снимался в кино?

— В «Яххе» Рашида Нугманова. Сняты были две наши вещи, осталась, правда, одна. И «Яхха», кстати, понравилась мне больше, чем «Игла».

— Так «снял» Соловьев «Ассу» с «Яххи» или не «снял»?

— Есть моменты, есть… Я понимаю, о чем ты говоришь…

Старцев: — Погоди, Майк, ты можешь не знать. Понимаешь — Нугманов из Творческой школы Соловьева. Одна тусовка. И Соловьев держал сценарий Нугманова полтора года, прежде чем выпустил «Ассу»…

Майк: — А мне Рашид говорил…

Старцев: — А он не может пока что… Рашида прямо спросили на пресс — конференции, когда он представлял «Иглу», и он замялся: да нет… я не знаю… Понимаешь, он ушел от ответа! Понимаешь — ушел. И это сразу почувствовалось…

— Майк, Гелдоф свое отношение к деньгам выразил следующим образом: «Деньги, заебитесь!» А ты как?

— Знаешь, самую замечательную фразу по поводу денег сказал Юра Ильченко, если тебе не знакомо это словосочетание, то это гитарист МИФОВ, МАШИНЫ ВРЕМЕНИ, ленинградского ВОСКРЕСЕНЬЯ, так вот он сказал: «Я ненавижу деньги, но в них нуждаюсь.»

— Вот все газеты опубликовали пресс-конференцию, посвященную появлению у нас «Радио Сайленс»; скажи, Гребенщиков кокетничает, отвечая?

— Выключай эту штуку и я объясню. Но не для печати…

Щелк…

«восточный синдром» — пишется только с маленькой буквы и в кавычках! Если продолжать в том же наукообразном ключе, то был и «вирус» по имени Костя Битюков (один курс музучилища по классу фагота и один курс филфака местного пединститута), который внедрился в группу «Экслибрис», репетирующую в Магаданском ДК профсоюзов. Состоял «Экслибрис» из студентов музучилища, а играли они то, что и положено играть бурым под руководством своего преподавателя — джаз-рок. Играли, видимо, неплохо, даже были на Хабаровском джазовом фестивале, хотя вряд ли такая версия джаз-рока обрадовала бы Майлза Дейвиса.

«Вирус» же производил разрушительную работу: приносил слушать «Кэн», Иноу, Харолда Бада… В конце концов студенты начали от нечего делать и отчаяния, тайком, ночью, в свободное от джаз-рока время, импровизировать-репетировать с Битюковым. Играть такую музыку публично в 1986 году а Магадане не было тени возможности…

В декабре Костя попал с нервным, хм, срывом, хм, в больницу на три месяца. За это время в корне изменилась ситуация — назрело рождение Рок — клуба. 21 марта состоялся I Магаданский Рок-Фест, где выступил «Экслибрис», и одновременно дебютировал «вс». Если учесть, что Костя вышел из больницы 18-го, премьеру можно считать блистательной, — работоспособность вообще одно из основных качеств этой группы. Даже самые крутые «металлисты» были поражены в самые сердца «Куклой» (фраза из нее «…перевязанный скотчем…» была очень модной в том сезоне…) Состав на месте: К.Б. (гит., вок.), Андрей Неустроев (вок.), Саша Пономарев (гит.), Женя Валов (бас), Юра Хотенко (перк., ритм-программер).

После феста тайные репетиции становятся явными для дирекции ДК и перед «двурушниками» становится недвусмысленная дилемма. Ребята, уже изрядно ослабленные «вирусом» и потрясенные «синдромом», дружно последовали за Битюковым на… просторные и еще не прогретые солнцем улицы Магадана (кому угодно, может провести параллели с Гамельном…). Кроме улиц есть еще комната Кости в квартире № 13.

Чуть позже к «вс» присоединился выпускник магаданского же музыкального училища Володя Бовыкин (сакс). В мае-июне группа записывает первый альбом у Кости дома, — благо, его родители уехали в длинный северный отпуск. Альбом получил название «Студия 13» (см. номер квартиры), в нем уже проявилась вся сила ансамбля — строгая четкая игра, необычные гармонии, «фантастические» тексты, словно лучем выхватывающие куски той реальности, что глупее абсурда. Некоторый поп-оттенок, по-моему, придавали альбому вещи А. Неустроева.

В начале июня проходит крайне сумбурный II Рок-фест, после которого Неустроев и Бовыкин уезжают в Питер на поиски более благоприятной почвы для «вс», чем холодные гальки Магадании. Юра Хотенко уезжает на заработки на Чукотку. Остатки «вс» репетируют с барабанщиком «Миисии: Антициклон» Олегом Волковым. Из состава по финансовым причинам уходит ритм-программер.

В сентябре «вс» квартетом выступает на Камчатке в фестивале «160-й Меридиан» вместе с легендарным «Д-ром Тиком». Триумф магаданского рока.

В ноябре — выступление на I Дальневосточном Рок-фестивале в Хабаровске. После него — пиратские гастроли во Владивостоке.

«Студия 13» на всякий случай была послана на конкурс «Авроры», а на улице давно уже снег и лед, — и души музыкантов начала леденить безысходность.

И среди этой ужасной зимы пришло теплое (сам щупал!) письмо Рок-дилетанта, — дышать стало легче. Следуют разноплановые события: в марта уходит Е.Валов, апрельские гастроли в Сусумане с Юрой Хотенко на басу, с марта по май записывается довольно забавный демоальбом «Клуб местной промышленности» (название здания, где расположен МЦ и Рок-клуб), раскрывающий философию брызгунцев: в Магадан, но не в «вс» вернулся А. Неустроев.

В мае Костя украсил собой весьма живописную, хм, и представительную, хм, магаданскую делегацию наблюдателей на 6-й Ленинградский Рок-фестиваль. Следствие: в августе возвернулся в Магадан Вова Бовыкин.

В сентябре 88 записывается настоящий второй альбом — «С ключами на носу» — в составе: С.Пономарев (гит.), Битюков (гит., пение, т. сакс), В.Бовыкин (бас, а. сакс), О.Волков (уд., пение). Мне этот альбом кажется вершиной творчества «вс».

Намечались некоторые предложения и гастроли, но в ноябре Битюков неожиданно заявил, что в этом составе «вс» больше работать не будет. Причины — творческая неудовлетворенность и этические претензии к одному человеку — не назывались вслух, но в воздухе висели. Последовал период безвременья, во время которого Пономарев и Бовыкин объединились с «Миссией: А» в довольно забавный проект «Папа КипаРис», а Костя, забив окна своей новой (после размена с родителями) квартиры № 32, предавался рисованию и размышлениям о более альтернативных путях реализации своих видений и мыслей.

Но кушать им хотелось всем и все сильнее, поэтому когда в пределах досягаемости появилась синица (предложение озвучить конкурс «Нагасакская красавица»), «вс» возобновил репетиции, пригласив на барабаны друга юности Сашу Сандианова.

В квинтете (с Хотенко и Сандиановым) «вс» аккомпанирует красавицам, зазывая противоречивые оценки зрителей — делая и то и другое даже в Новогоднюю ночь.

Потом подошли приглашения на Киевский фестиваль альтернативного рока (или что-то в этой роде), на фестиваль в Комсомольске Амурском, в турне по Сахалину. Первый оффер как-то не вышел. В Комсомольске и Сахалине «вс» играл с переменным успехом. «Переменность», отмечу, не всегда была виной «синдрома». В одном месте сахалинские комсомольцы, пригласив группу, как-то упустили, что им нужен аппарат… Это, правда, апогей, но в результате — за два месяца всего шесть концертов. Такие дела. Не облопаются родные мои лауреаты. Впрочем, организация концертов, в чьих она руках и т. д. — это тема для многих статей. Поэтому не буду расписывать ужасающие картины полуголодного существования магаданских рок-музыкантов.

Вернусь к собственно музыке. Главное достоинство творчества «вс» — прямо осязаемая визуальность. Песни очень похожи на ожившие картины Хоана Миро, пришедшие в движение статичные безглазые фигуры Де Кирико. Это не пересказ содержания каких-то картин, но именно визуальное мышление. Остается пожалеть, что пока не нашлось возможности снять видеофильмы по песням «вс».

Музыка группы раскидывает свои сети в область не-рока Берна и Бада, пересекает на цыпочках вброд «теплую струю» Б. Иноу. Корни поэтического дерева тянутся в творчество Хармса и Воннегута, — явлению не ставится диагноз, не выносится приговор, но лишь подчеркивается уродливость явления путем абсурдного смещения акцентов.

Мил моему сердцу «синдром» еще и потому, что (как кажется мне) эти песни восстанавливают нить искусства, уничтоженную в 30-е годы. Восстанавливают процесс развития, начатый обэриутами, Татлиным, Родченко, Мосоловым. Мне кажется жизненно необходимым для всей нашей израненной в кровь культуры связать все ее нити, найти все ее корни. И горько мне, когда по любому поводу роют подземный ход через Атлантику, хотя достаточно прогулки, скажем, в Витебск…

Однако возникла у меня другая тема… увлекся, — видно, пора заканчивать.

«восточный синдром» наверняка не одинок в своей работе, но послушать его и посмотреть стоит не только из-за его происхождения. Кажется, такая возможность появилась у европейцев в СССР. 28 июня «вс» должен выступать в Подольске. В июле, предположительно — в Питере.

Как бы там ни было — ОНИ, с гитарами у ВАС, в Европе. Ваши шансы дать собственную оценку этой группе увеличились неимоверно! С чем я Вас и поздравляю.

Как у Вас насчет иммунитета?.. к магаданскому гениальному авангарду с элементами «жестокого индустриалия»?

1989 Д-р Лонгхза

«Ребята! Не надо ничего ждать. На сцене будет все то, что вы сами решите показать. И вообще все происходит там…» — Тимофеев указал в зал — «Если кто-то хочет почитать стихи или сыграть — продолжал он комкая в руках чахоточный платочек — то почитайте…»

Что и было тут же проделано, а кто-то даже сделал совершенно серьезный доклад о религии и плюрализме. Кто-то рисовал на чистых стендах, кто-то… В Конце-концов детище Тимофея группа ПЕКИН РОУ РОУ — флейта, виолончель, три гитары, барабаны и просто девушки вышла настраиваться.

«Я нюхаю тебя, а ты нюхаешь сирень…» — пел, Тима извиваясь вокруг стойки. Увы, ПЕКИН пока еще явление не музыкальное, но весьма откровенное действо и теплая энергия — признаки будущего. Один художник сказал: «За что бы не взялся Серега все будет в кайф. Теперь он взялся стать музыкантом и это будет новая эра донской рок-волны.»

Предприятию «Клеопатра» удалось остаться несвинченным до конца. Ростовская традиция «винта», наконец-то, нарушена. Праздник истинного, народного искусства был бедноват в смысле оснащения и рекламы. Увы, не было и выставки свободных художников. Афиши о «Днях любви», размноженные на ксероксе, сразу же срывались блюстителями-невидимками. И все же, был праздник и пир доброго безумства среди политической возни, житейской непонятки и пафоса перестройки, рэкета и мандражирования цен. Как живем, — так и работаем, что едим, то и творим.

А деньги на пиршество дали, то бишь по нынешнему «спонсировали» новые люди — американо-советское предприятие /первое/ — «Хад-Дон»

Валерий Посиделов

В.Н. /Всеволод Новгородцев/: Добро пожаловать, Ирина, на передачу. Первый вопрос, который я хочу задать, и который, естественно, возникает у всех людей. Люди здоровые, практические спрашивают — что, почему, как может молодой человек в возрасте 27 лет покончить жизнь самоубийством? Был-ли он пьян или болен неизлечимой болезнью! Что его толкнуло на это?

И.К. /Ирина Кузнецова/: Я не могу назвать это самоубийством. Саша совершил этот шаг не для того, чтобы уйти отсюда, а для того, чтобы прийти туда. Он искренне верил, что кто-то там ждет его. Он не упал из окна, он не выбросился, он вылетел. Его тело нашли в 12 метрах от стены нового блочного дома… и остался след в форме большой земляники. На снегу след, как он писал «земляника в окошке»…

В.Н.: То есть это произошло не ночью, это произошло днем?

И.К.: Это произошло где-то в два часа дня…

В.Н.: И он был, по нашим здравым житейским меркам, в рассудке?

И.К.: Да, Саша был в здравом рассудке. Это был чрезвычайно жизнерадостный открытый человек, и жизни он был рад. И он просто хотел уйти туда, он верил, что смерть — это освобождение, что. бренное тело — это броня. Он хотел освободиться, он верил, что его кто-то ждет. Он хотел снять с себя эту броню.

В.Н.: Сейчас, когда Саша погиб, о нем появились статьи, творчество его анализируют, критики раскладывают по косточкам, и вставлять будут, видимо, в хрестоматии. Но Саша ведь перед смертью ничего после себя в бумажном виде не оставил, как я понимаю?

И.К.: Да, он сжег все свои записи, а как таковых, записей его музыки не было.

В.Н.: Поэтому то, что до нас дошло, это скорее случайность, нежели закономерность?

И.К.: Да, это случайные записи.

В.Н.: Я хотел упомянуть это в том смысле, что записи, которые до меня дошли, уже в свою очередь — они все в принципе непрофессионального качества и вот, как ни странно, на основе этих записей, видимо, будут выпускаться сашины пластинки. Его, как явление, грубо говоря, ну проглядели. И то что до нас дошло, может не в лучшем техническом виде, но во всяком случае это дает нам представление о том, кем был Саша, о чем он писал. Что у нас за первая песня сегодня?

И.К.: Первая песня «Посошок».

В.Н.: О чем он там поет?

И.К.: Он… прощается…

В.Н.: Последние строки песни вы записали, прочтите нам.

И.К.:

В.Н.: Что за человек был Саша? Ведь ты близко его знала. Что он в жизни был за человек?

И.К.: Саша в жизни был человек очень жизнерадостный, открытый, честный и он хотел всех нас встряхнуть своими песнями, хотел чтобы мы все жили в полный рост.

В.Н.: Если проследить его биографию, откуда все взялось, откуда он появился?

И.К.: Ну Саша родом из Череповца. Учился в Свердловске, окончил факультет журналистики, потом приехал в Питер. Ну и в Питере как было… Началось все это. Песни он стал в Свердловске писать, в Питере вот появилась настоящие его друзья в жизни и его все очень полюбили.

В.Н.: Практически, он был человек неприкаянный. Видимо, и жить ему было негде. Как у него с пропиской в Ленинграде дело обстояло?

И.К.: У него была ленинградская прописка. У него была подруга, у которой он был прописан, хотя, по-настоящему он жил с другой девушкой из Тулы — Настенька, которая училась в Москве и Саша ездил к ней в Москву или она приезжала в Питер. А в августе прошлого года Настенька родила Сашиного сына.

В.Н.: Когда ты в последний раз видела Сашу?

И.К.: В последний раз я видела Сашу дней за пять до смерти. Он зашел ко мне прощаться. Я не понимала зачем он пришел, просто зашел в гости. Я думала он приехал в Питер, мы с ним давно не виделись, просидели весь вечер, говорили даже о чем-то, не могу вспомнить о чем. Саша ночевал у меня, а утром стал уходить и сказал: ну, давай, что ли попрощаемся. Я сказала: зачем прощаться? ты же теперь в Питере, теперь-то увидимся. Он сказал: нет, давай все же попрощаемся. И мы попрощались.

В.Н.: Тебе доводилось когда-нибудь видеть, как он сочинял песни?

И.К.: Да, мы жили под одной крышей довольно долгое время и вообще часто мы с ним виделись.

В.Н.: Часто говорят, что вдохновенье приходит откуда-то извне, что автор не из себя песни рождает?

И.К.: Да, Саша искренне верил, что все, что он поет дано ему свыше, кто-то там наверху дает ему все это. Я помню, как он закончил писать песню и сказал кому-то там наверху: «Спасибо тебе, моя девочка, спасибо тебе за эту песню.» Как будто благодарил кого-то там.

В.Н.: То есть есть какая-то невидимая особа?

И.К.: Да, эта невидимая особа была при нем всю жизнь. Я даже как-то спросила его: «Ты любишь Настю?» Он сказал: «мне с ней хорошо, но жена моя там, на небесах.»

В.Н.: Был ли он человеком верующим?

И.К.: Наверное был. Он искренне верил в то, что существует вечная жизнь, вечная душа. Верил в эту вечную жизнь, вечную душу.

В.Н.: Был-ли возраст для него — 27–28 лет — каким-то рубежом?

И.К.: Ну мне кажется, что люди, которые умерли раньше 27 лет, ушли из жизни по своей воле, что-то поняли раньше. Ведь 28 лет — это настоящий рубеж в жизни, Саша понял что-то очень существенное раньше и успел это нам сказать.

В.Н.: Связано ли это с каким-то поэтическим рубежом? Лермонтовский возраст?

И.К.: Возраст Джимми Моррисона.

В.Н.: Послушаем следующую песню, называется она «Все от винта!» Может быть пару слов о ней?

И.К.: Он поет о том, что никогда не поздно снимать броню. Что тело — это броня, а смерть — это свобода…

В.Н.: Вот здесь Саша Башлачев поет: «нам нужно лететь». Ты упомянула, что он из окна буквально вылетел, пролетев 12 метров по горизонтали с 9 этажа. Ведь песня написана задолго до его смерти, за полтора-два-три года. И, слушая его песни, мы видим, что в них обстоятельства или даже картина, скажем так — будущей смерти — вырисовывается во всех деталях. Он поет о том, что «зима будет его вдовой», он поет об этих красных пятнах, о землянике на снегу.

И.К.: Даже больше. Он поёт: «мы свои черепа открываем, как консервы по песку расползлись, червями сплелись мысли, волосы, нервы.» Он описывает картину своей смерти очень живо и он знал это. Он был певцом своей смерти. Наверное, это великое мужество — знать все наперед и в то же время не уставать делиться радостью.

В.Н.: Да, это нам, смертным, понять, конечно, очень трудно.

Л.В. /Леонид Владимиров/: Этим поэты, как известно, отличаются. Если близко вспомнить — Маяковский. Он во «Флейте позвоночника» писал: «Я часто думаю, не поставить ли точку пулей в своем конце, Сегодня я на всякий случай даю прощальный концерт.» А Пушкин написал Ленского, как вы знаете, который перед смертью поет, не поет, говорит, это в опере он поет; это очень свойственно поэтам предвидеть свой конец, это какая-то мистика, но это факт.

В.Н.: Вы упомянула имя Джимми Моррисона. Действительно, есть какая-то связь. Я не большой знаток этой музыки, не берусь утверждать, что там влияние Моррисона, тем не мение, есть что-то мистическое.

Л.В.: Моррисон завещал, чтобы на его надгробьи написали, и так написали в Париже: «Здесь лежит Джим Моррисон — поэт». Больше ничего.

В.Н.: Мы сейчас связались по телефону с отцом Сергеем, который ведет у нас религиозные передачи, с тем, чтобы получить от него духовное наставление на тему о самоубийстве. Мы говорили о поэтическом самоубийстве, и нам нужно духовную сторону этого дела очень, так сказать, выяснить. Речь шла о том, что молодой поэт 27 лет Саша Башлачев, год назад выбросился из окна. И у него было какое-то воображение, во всяком случае, нам недоступное: якобы у него была какая-то невеста и ждала его на небесах. И вот мы хотели бы вас спросить: что по этому поводу православная церковь думает, как она относится к самоубийству?

о. Сергей: Вообще христианство — это жизнеутверждающая религия и конечно, по учению, каждый должен готовиться к смерти, но отнюдь не ускорять момент смерти. Вот бывают такие случаи, скажем четыре человека сидят в лодке, спасаются, пятый человек никак не может вместиться. Он жертвует своей жизнью. Это не самоубийство, это самопожертвование. Это другое дело. Но жизнь вообще — дар Божий. А самовольно решать — это, мы считаем, узурпация роли Божией. Это, в какой-то степени, и отрицание Бога самого, Бога нет, сам я — Бог, сам я решаю. Вот эта проблематика, между прочим, обсуждается у Достоевского в «Бесах». Там есть Кириллов, который, как вы помните, очень живо описывает свои мысли о самоубийстве, как он заменяет как будто Бога. Но в Библии все-таки сказано, одна из заповедей говорит: не убивай, значит и самого себя не убивай. И тут, кроме этого, есть другая заповедь: да не будь у тебя других богов, кроме Меня, кроме т. е. Бога, включая собственное свое «я», так что самоутверждение, которое ведет к самоубийству это, конечно, осуждается, и вот, строго говоря, человек, который поканчивает с собой самоубийством, не получает церковного отпевания. Мы бережно и с любовью относимся к человеку, если можно оправдать, понять, отчего он погиб, особенно если он не владел собой в тот момент, скажем, умалишенный — тогда уже это другое дело. А другие говорят даже более того: любить человека так или иначе, каким бы образом не погребали его, все-таки о нем молиться. Вот, например, у Достоевского, извините, что дважды повторяю, цитирую, у отца Зосимы есть такое место, где он говорит: «Всяк день молюсь». Вообще, о самоубийствах говорит и как бы оправдывает это за любовь — не осердится ведь Христос, конечно, тут преобладает.

В.Н.: То есть самоубийство считается одним из тяжких грехов.

о. Сергей: В самом деле так и есть. Каждый грех может строго караться. Строгое можно иметь к нему отношение, но можно и с милостью, понимая почему произошел этот грех, чтоб не только тот, кто покончил с собой, но и окружающие его, получили какую-то поддержку, какую-то любовь от церкви, забота Христа — это именно о спасении человека.

И.К.: Отец Сергей, Сашин шаг — это было не самоубийство, это было самопожертвование. Он своим шагом хотел сказать нам, что нам ничего не надо бояться. Любой шаг, даже смерть, можно воспринять с радостью. И все мы после его смерти получили заряд творческой энергии, все, и я, и Борис, и Виктор Цой и многие-многие советские музыканты и поэты.

о. Сергей: Я, конечно, не о нем говорю. Не знаю его. И тут, между прочим, то, что вы говорите немножко похоже на то, что Кириллов говорит: он хотел своим самоубийством как-то ободрить людей, дать им духовную силу, мужество и т. д. Но не знаю, думал ли он о Боге сам, был ли верующим человеком?

И.К.: Наверное Саша был верующим, верящим в то, что душа вечная. о. Сергей: Да, да, да.

И.К.: Но по вероисповеданию, наверное, он был язычник. В.Н.: У нас, к сожалению, время подходит к концу… Спасибо о. Сергей, спасибо Ирина, всего доброго друзья…

На Ковалевском кладбище лежит устланная цветами плита с большим портретом, обошедшим почти все газеты и журналы. 23 февраля 1988 года здесь был похоронен Александр Башлачев. А 19 февраля 1990 кандидат искусствоведения из Москвы Марина Тимашева, автор первой в советской прессе статьи о Башлачеве, сидела на табуретке в одной из кухонь северо-запада Ленинграда.

«Разговоры на кухнях» стало таким оккультным словосочетанием в свете недавней тихой, но долгой борьбы с властью, что его истинный смысл до меня дошел позже, чем следовало. Когда я был маленьким, я просто думал, что это сложная и странная русская антисоветская традиция, и люди сидели на кухнях, потому что так было круче или менее стремно. Потом на некоторое время магия кухонных разговоров забылась за делом, а когда у всех ребят моего круга одновременно родилось по ребенку, а родителям ничего не остается, как идти на кухню. Как и новая ступень в нашем старении, это немного меня расстроило, и первый вариант объяснения мне кажется более романтичным. Тем более, что когда ребенок проснулся, мы все же так и остались на кухне, а в комнате хозяин квартиры, редактор «РИО» Андрей Бурлака поставил любимую группу Башлачева ДООРЗ.

Для Марины Тимашевой ДООРЗ — один из ансамблей, с которого началось ее вовлечение в рок-музыку. Накануне этого вечера в качестве театрального критика она побывала на «очень шестидесятническом» по духу спектакле и в этот момент делилась впечатлениями. Она немного опоздала родиться, чтобы быть подхваченной этой, опять магическое словосочетание, культурой шестидесятых и теперь, кажется, слегка жалеет, что многое из нее не может воспринять так близко, как хотелось бы. Зато Тимашеву вполне можно отнести к западным шестидесятникам — эта волна до нас докатилась лет на пять позже, и к началу семидесятых в России появились не только первые ансамбли, но и первые критики. «Машина Времени», МИФЫ и другие группы первооткрыватели, были совсем не похожи на то, что мы привыкли сегодня называть рок-музыкой — в первую очередь по своей виаобразной форме обращения к слушателю и по столь же сейчас непонятному набору образов, идеалов, стремлений.

Все это я уже не застал, и мое представление о том времени зависит от таких людей, как Тимашева и Бурлака. К тому времени, когда я родился, все, что осталось от первой волны русского рока — это фильм «Душа» в кинотеатрах. Естественно, что фильм «АВВА» произвел на меня большее впечатление. Марину передернуло, когда я заявил, что ДООРЗ для меня ретро. Но это так. Группы, исчезнувшие до моего рождения, это не более, чем символы. Экзотика. Сейчас залы заполняет поколение, не знающее, что такое АВВА. Через несколько лет это будет поколение, для которого экзотикой станет наш сегодняшний день.

А 20 февраля был мемориальный концерт в «Октябрьском». На сцене и за сценой находились те, для кого Башлачев — человек, в зале — те, для кого Башлачев — миф. В лучшем случае.

В худшем это были молодые анархисты («в кожаных куртках, все небольшого роста»). Штурм зала напоминал посадку на автобус в казанском аэропорту — анархисты рвались на Егора Летова. Егор Летов сказал, что они дерьмо.

Когда я родился, панков ловили и убивали. Поэтому панков не было. Поэтому и я не панк, а может, и не поэтому. Так или иначе, панк-музыка проскочила мимо в то время, чтобы вернуться в виде «Гражданской обороны». Та самая неблагодарная часть рок-публики, которая нуждалась на концертах не в музыке, а в стряске, получила в лице Егора прекрасный подарок. Если этот процесс будет нарастать, Егору придется туго. Егор — милый и интеллигентный человек. И матерные слова со сцены звучат совсем не ругательно, а очень грустно. И повторять их не хочется.

Появление на сцене Ильченко заставило вспомнить предыдущий вечер. То, что было двадцать лет назад — это не более, чем то, что было двадцать лет назад. Мог ли тогда Ильченко подумать о более замечательном названии для группы, чем МИФЫ? Трудно предположить, что люди образца 1990 купят пластинку «Бей, колокол!».

Если первая волна русского рока прошла раньше меня, то вторая захлестнула потоком самых разных эмоций. Прошедшее предстает в амнезированной памяти красочными неподвижными кусочками. Первый всплеск, связанный с музыкой — АКВАРИУМ, 1 °CТРЕЛ и кабинеты ГУВД. Второй — БЕЗЪЯДЕРНАЯ ЗОНА, КИНО, возглавляемые колонны химико-технологического института на первомайской демонстрации и допросы в КГБ. Третий — НОЧЬ и ЭТО НЕ ЛЮБОВЬ, ночь, лето и любовь. Музыка была крепко связана с жизнью. Звучит музыка того времени — и сразу видишь тех людей, те улицы. Почему-то все, что касается воспоминаний о первой половине восьмидесятых, ярко залито солнцем. Это то солнце, которое светило всего три года и больше никогда не взойдет.

Сейчас журналисты, да и вообще все, кто имел к этому отношение, на разные лады хвалят вторую волну русского рока. На самом деле они хвалят свою молодость. И это был не социальный заряд той музыки, феномен, который они изучают. Это наша жизнь была такая. Мы жили, питаемые неосознаваемыми силами, и слушали то, что было модно. И те, кто живет сейчас, делают то же самое.

Я никогда не ставил себе цель изучать русскую рок-музыку. Это все равно, что изучать окружающих людей. Некоторые из них исчезают, некоторые становятся звездами, и тогда на них удается посмотреть только издали. Андрей Бурлака говорит, что это ужасно неприятная черта у русских музыкантов — чувствовать себя звездами, не умея толком ни играть, ни сочинять музыку. Но, если есть рок-н-ролл, то кто-то должен быть звездой рок-н-ролла.

Лишь Владимир Шахрин, очевидно, посчитал скучным для себя становиться звездой, имея для этого все данные. Я до сих пор продолжаю относиться к нему не как к музыканту, а, скорее как к человеку, с которым года три назад связывало совместное участие в какой-нибудь небольшой афере. А, может, действительно, что-то связывало, сейчас разве вспомнишь?

Зимой 1987 я был а Зеленограде, а на флэт меня помогла вписать Инна Желанная. За день до этого мне ставили ее блюзовый альбом с прекрасными песнями. Долгое время об Инке не было ничего слышно, пока она не появилась в передаче «50 на 50» с вариацией, использующей русские традиционные напевы.

Две веши, которые она исполнила в «Октябрьском», были из той же серии. Показываться ей на глаза я не решился.

Концерт в «Октябрьском» был акустическим, и выяснилось, что почти никто не умеет играть на гитаре, и особенно Слава Задерий. Странно. На пьянках этого заметно не было. А Башлачев был шаманствующим акустическим гитаристом. Все пишут о том, какие гениальные у него стихи, а осенью 1987, когда я увидел его на сцене в первый раз, меня поразила именно его игра. Прежде, чем начать новую песню, он несколько минут вгрызался в гитару, чтобы слиться с ней. Боль его гитары доходила до слушателя сразу. Боль стихов — постепенно. Когда я осознал красоту его поэзии, Башлачева уже не было.

С какого-то момента начинается время, когда все, чем заражает музыка, остается внутри и никуда не уходит. Боли, собранной из всех услышанных композиций, постепенно накапливается столько, что реальные воздействия из жизни не задевают и не ранят. Круто?

20 февраля в Ленинград пришла весна, и в дамских сумочках рядом с трисистоном появился галазолин. «Пускай и в этом году настанет конец этой чертовой власти!» — произнес со сцены Юрий Шевчук. Вторая волна русского рока все еще рябит мелкой зябью. Мое поколение доедает себя.

У микрофона писатель Юрий Мамлеев и поэт-бард, художник и драматург Алексей Хвостенко, который расскажет вам о том, как происходили гастроли трех советских групп во Франции.

— Юра, за последний год ты дважды после большого перерыва побывал в Москве. По приходящим из Союза записям, пластинкам, происходящих за границей концертам, мы видим, что рок занимает все более и более видное место в советской музыкальной культуре, и более того, практически создал свою собственную поп-культуру. Тебе приходилось бывать на рок-концертах в Москве и лично беседовать с музыкантами и другими участниками этого нового движения. Можно ли на твой взгляд сделать кое-какие философские, социальные или эстетические обобщения из всего происходящего и происшедшего?

— Думаю, что можно. Появление в начале 80-х гг. рока, рок-клубов в Советском Союзе явление совершенно ошеломляющее. Я много слышал о советском роке во время моего посещения Москвы в 1988 году, читал тексты, прослушивал записи. И, наконец, сейчас блестящий концерт в Париже. Впрочем, рок существовал в Советском Союзе неофициально, в подполье и в 60-70-х годах, я еще тогда жил в Москве. В то время в основном процветала культура бардов. И вот, после 14 лет перерыва, я опять в Москве. Осень 1988 года и возникновение советского рока было для меня одним из знаков серьезных перемен в сфере культуры, хотя слово «рок» не употреблялось до 1982 года. Эти группы назывались тогда, кажется, «вокально-инструментальными ансамблями», но, наконец, как говориться, черное стали называть черным, а белое — белым. И вот подлинный интерес к року в Советском Союзе возник относительно недавно, с 1985 года.

Естественно, за время жизни на Западе, в США и во Франции, я не мог не познакомиться с западным роком. На мой взгляд, то что отличает советский рок — это акцент на качество текста, конечно, не во всех случаях, иными словами, слову в советском роке предается большее значение, чем на Западе. И потом несомненное влияние неофициальной культуры бардов 60-70-х гг., которые получили такую магическую популярность в Советском Союзе. Другая особенность, это — социальная, и во многих случаях, философская окраска текста, его образ. Советский рок стал своеобразной культурой, которая вместила в себя многие тенденции и внутренние противоречия советской жизни 80-х годов. Он, на мой взгляд, родился как соединение прежней культуры бардов и собственной роковой культуры. Хотя культура бардов по-прежнему продолжает существовать в Советском Союзе как независимое явление, многие барды или влились в рок-группы или выступают отдельно, но живут в мире рока, среди рокеров, как например, известный горьковский бард, выступающий под именем Полковник. Его песни чем-то неуловимо напоминают дух некоторых героев гениального Андрея Платонова. Несомненно также, что подтекст этих песен, с их глубинно-лихим абсурдом тянется от шизоидной неофициальной московской культуры 60-х годов. Само по себе вторжение рока в советскую культуру пусть и альтернативное, было неизбежно, ибо нельзя уйти от дыхания современности, а рок очень современен, ведь это синтез энергии звука, света, слова, в некоторых случаях и театрального представления. Современность, сама по себе, конечно, не означает самое лучшее, по сравнению с прошлым, но что несомненно удалось советскому року, в лучших образцах, это — трансформировать современный рок в самобытное национальное явление и при этом не потерять дух современности, с его оглушающей динамичностью и отчаянием. В советском роке подкупает открытость, отдача, реальность проблем, о которых поется в песнях, даже его истерия и самовыплескивание…

Гаркуша

— Алеша, но прежде чем мне говорить о выступлениях в Париже, расскажи о своих впечатлениях.

— Я хочу сказать несколько слов, как происходили выступления советских групп здесь во Франции и, в частности, в Париже, те выступления, на которых мы были.

Начались эти выступления с традиционного фестиваля «Бурж-фронтан», где выступали все три группы, и критики отметили, высокое качество групп и заинтересованность слушателей. На этих выступлениях мы не были, поэтому ничего сказать не могу, но рассказу о самом начале приезда этих ребят. Мы встретились в первый же вечер в ресторане «Тельменус», каковой находится напротив северного вокзала, где Г.Бостенер, продюссер, устроил такой обед для всех ребят. Там мы со всеми ними познакомились. После ресторана, в этот же вечер мы пошли ко мне домой и пол-ночи провели в разговорах, пении наших песен, пел и я свои песни, которые, как оказалось, прекрасно знают ребята, хотя меня 12 лет не было в России, и они пели до самого утра, хотя на следующий день они должны были ехать на фестиваль.

Следующий концерт состоялся в Париже, в зале «Локомотив», прямо около знаменитого театра «Мулен-руж», и здесь парижские слушатели впервые познакомились с выступлениями советских групп. Надо сказать, я впервые услышал лично выступления советского рока. На меня произвело совершенно неизгладимое впечатление. Такая замечательная группа, как АУКЦИОН, со своим перфоменсом, со страстью к переодеванию, к игре, танцами, и прочее и прочее, была с энтузиазмом воспринята парижскими зрителями, что довольно неожиданно, поскольку, французов довольно трудно расшевелить и раскачать на музыку. Юрочка, я думаю, что ты можешь прокоментировать более с такой философской что-ли стороны выступление этой группы.

Цой и Кинчев

АУКЦИОН, а также ЗВУКИ МУ и КИНО имели очевидный успех в Париже. Это несмотря на то, что эффект слова был скрыт для большинства Французских зрителей. А слово, в действиях АУКЦИОНА — не последняя вещь. Олег Гаркуша, на мой взгляд, совершенно феноменальный артист. В его игре — синтез некоторых аспектов древнего русского юродства и шизоидной московской культуры в 60-х гг. Юродство, в котором мудрость мира посрамлена, а так называемое безумие становится мудростью. Несомненно также, что текст его песен связан как с его текстом, так и с уникальным исполнением. Например, песня «Кажется где-то звезда мелькает». Автор ее — сам Олег, приобретает окончательный смысл именно в исполнении автора. Ее тема, как известно, конец мира, тема сама по себе вполне актуальная в наше время, но как она решена. Здесь нет ни очернительства, ни религиозного пафоса, ни псевдоинтеллектуальной иронии, просто показ конца, данный в духе гротеска, указывающий на беспомощность людей, их тотальную глупость и, следовательно, глупость конца, которого вполне мсжно было бы избежать. И теперь, как уже говориться в песне «после работы нет демонстраций»… Апокалипсичностью пронизаны и некоторые другие песни и их исполнение. Что это? Поэзия конца, парадокса, гротеска, «мертвые вспомнят, живые забудут» — в этом парадоксе весь АУКЦИОН. В этом нет и тени агрессии, это скорее активность отчаяния. Даже такие лирические песни, как «Спой песню, Лиза» основаны на тончайщем нежном гротеске.

ЗВУКИ МУ — тоже очень своеобразная группа. Когда я впервые в группе увидел Петра Мамонова, я подумал, ну вот, воплощаются персонажи некоторых моих собственных рассказов. Недаром, Саша Липницкий из этой группы попросил у меня автограф. Ну конечно, если взять все тексты, они очень разнообразны. Здесь есть и социальный момент: «я делаю пустые глаза и на каждый вопрос отвечаю „за“», есть и персонаж классического алкоголика, который бормочет «красный черт такой смешной, он хохочет надо мной». Основа творчества группы, конечно, сюрреализм, точнее хождение по краю иррационального, и наиболее глубокие персонажи сотворены игрой Петра Мамонова — это, пожалуй его монстры, бродящие на границе между этим и тем мирами, это действительно страшные, потрясающие образы, достойные босховской кисти, такова, например, «Мумия». «Слышишь мумия дышит, двигается и живет, мумия — это я», и автор заключает «мумии — это я и ты». Здесь и символика и современность и эхо древних египетских представлений, ужасающий загробный ритм сопровождает эту песню. «Русский галлюциноз» — называют иногда это представление.

Надо сказать, что музыканты этой группы занялись роком после 30 лет. Они не являлись до этого профессиональными музыкантами и в рок пришли на волне времени. Вообще же роковые музыканты, советские, начинали свое, можно так сказать, летоисчисление с группы А. Градского «СКОМОРОХИ», которая появилась, в конце 60-х начале 70-х.

Я перечислю несколько групп, которые сами музыканты считают основополагающими для своей истории. Также одной из популярнейших групп 70-х гг. была группа Макаревича МАШИНА ВРЕМЕНИ и, конечно, ленинградский ансамбль АКВАРИУМ, который появился в конца 70-х, в 79-м, скажем, году. Руководитель ее Борис Гребенщиков /Ленинград/.

80-е годы прошли под знаком ленинградской школы: тот же самый АКВАРИУМ, группа ЗООПАРК Михаила Науменко, КИНО, АЛИСА и СТРАННЫЕ ИГРЫ.

Сейчас, кажется, лидерство переходит, снова в Москву. Я хочу сказать еще про несколько ленинградских групп. И АУКЦИОН, про который мы уже говорили, кроме того на Западе довольно хорошо знают ПОП-МЕХАНИКУ Сергея Курехина. Сергей Курехин — джазовый музыкант, который сейчас занимается поп-музыкой, собирает огромные аудитории, с массой волонтеров, приглашая на свои выступления музыкантов самого различного толка. И, кроме того, конечно, инструментальная группа ДЖУНГЛИ, в которой играют многие музыканты, лидер ее — Андрей Отряскин.

В Москве в 80-х гг. одной из самых популярных групп является группа ДК. Сергей Жариков — автор текстов, и певец группы и лидер Морозов. Другая группа ФУТБОЛ, лидер Сергей Рыженко /к этому времени кое-какие названия неточны, либо устарели — прим./ — существует примерно один год. До этого был руководителем вокально-акустической театральной рок-группы /имеется в виду ПОСЛЕДНИЙ ШАНС — прим./. БРАВО — солистка Жанна Агузарова. БРИГАДА С, НИКОЛАЙ КОПЕРНИК, ВЕЖЛИВЫЙ ОТКАЗ. Провинция — КАЛИНОВ МОСТ /Новосибирск/, ГРАЖДАНСКАЯ ОБОРОНА /Омск/, Егор Летов, НАУТИЛУС ПОМПИЛИУС, ЧАЙ-Ф /Свердловск/. Последние два года проснулась Украина. Это такие группы, как КОЛЛЕЖСКИЙ АССЕСОР, ВОПЛИ ВИДОПЛЯСОВА и, конечно, нельзя не упомянуть Башлачева — такая комета русского рока, которая пролетела с треском и звоном, необычайным энтузиазмом, в основном пел в Ленинграде.

После АУКЦИОНА и ЗВУКОВ МУ совсем другое впечатление производит группа КИНО, песни Виктора Цоя. Их основа — благородная романтика, не без иронии, правда. Широко известная песня Виктора Цоя «Последний герой», которую вы слышали, по моему мнению, сохраняет свою духовную актуальность, хотя написана она была, кажется, в 70-е годы. Это песня о поколении безвременья, для которого цель далека. Очарование этой песни, я думаю, в очень точном описании душевного состояния, при котором «ты уходишь туда, куда не хочешь идти» или «ты уходишь туда, но тебя там никто не ждет». Песня точно передает кажущуюся пустоту «последнего героя», его тайное нащупывание пути. Он действительно последний герой, ибо это герой, который не знает своих врагов, не сражается с ними, ибо он должен найти себя, победить обстоятельства жизни, а не мифических врагов. Романтизм — эго подарок КИНО своим слушателям, в том числе и скептическим.

И, наконец, в заключении. Если даже рок в России стал самобытен, значит есть трепетная и серьезная надежда на сохранение собственных традиций и продолжение их в новой форме, не только в условиях современности, но и в призрачных условиях 21 века.

Материал подготовил Женя Кисилев

В передаче звучали песни АУКЦИОНА: «Полька», «Осколки девичьих сердец». КИНО: «Последний герой». ЗВУКИ МУ «Постовой».

Еще ярче демонстрирует ущербность нашего восприятия трехмерного пространства бесконечная лестница, по которой одни люди идут вверх, а другие вниз — по одним и тем же ступенькам!

История, которую я вам поведаю, не пощекочет нервы любителей острой пищи, но может навести на очень глубокие раздумья. Кому это нужно, конечно…

Это случилось… А впрочем, почему, СЛУЧИЛОСЬ? Может быть просто произошло. Но поэтому и случилось, потому что произойти просто так не имело право. Это случилось.

Случилось поздним пасмурным вечером 9 октября. Играли позывные радиостанция «Невская волна». Уши мои напряглись во внимании. Анонсировали програмную страничку «Митьки в защиту Олега Григорьева». О-о-о! Вот так рубрика, подумал я, а через пятнадцать минут самый главный митек Дмитрий Шагин призывал в ночном эфире принять участие в судьбе поэта и писателя Олега Григорьева, которая странным образом решалась через суд! Всех, кому это дорого и близко к сердцу…

Дорого и близко было каким-то образом и мне, но ошарашен был настолько, что не понимал, что же произошло, зачем суд, почему такие слова звучат по радио: «Я думаю гений и злодейство несовместимы»!?

Ответ на этот вопрос я получил только лишь от друга, Игоря Пучнина, которого нашел впервые, так быстро за полгода долгих и упорных поисков. Вдобавок он еще успел жениться, поселиться в новых районах Ленинграда… Но тут цепочка оборвалась, я его нашел и он мне объяснил, что приближается день суда. Он неизбежен, как горный обвал, неуклонно приближается и дней через десять завалит нас с головой. Олега судят и по очень хорошо знакомому мне делу.

Дальше объяснять было не надо, я все вспомнил. Я согласился быть дополнительным свидетелем.

Дело касалось февральского случая в квартире Олега Григорьева. Я зашел тогда к Олегу навестить его и Игоря / Игорь в то время был его приемным сыном по литературной линии/. После меня пришел участковый Бокалов. Раньше я слышал от Олега, что Бокалов очень часто к нему приходит, проверяет что он делает, кто у него дома. По такому к участковому отношению я понял, что Бокалов — давний друг Олега Григорьева. Последствия прихода Бокалова оказались таковы. Всех, кто был у Олега в квартире- я, Игорь, Гена Устюгов /это художник такой, Олег им очень дорожит/, Саша Царапкин, очень интеллигентный человек /когда я его видел тогда, то не знал, что это Саша Царапкин/ всех свезли в ближайшее отделение, а Олег после разборок с участковым остался дома. Меня из отделения вскоре выпустили. Я ушел, ребят попридержали…

Игорь рассказал еще, что почти, в тот же день Бокалов подал заявлении о якобы оскорбленном Григорьевым офицере советской милиции, каковым он являлся сам. Олега где-то в июле изолировали от общества, которое испытывало неустроенность душевную по соседству с ним, и сейчас он сидит в «Крестах». Тогда же Игорь показал мне первую книгу Григорьева, выпущенную в 1971 году, «Чудаки».

В этот день я вошел в серое здание междугороднего телефона-телеграфа, одновременно выполнявшего функции суда. Народ шел так плотно, что в назначенный час /11 часов/ я и не пытался пройти в зад заседаний. Впрочем, пока мне это было ни к чему. Все свидетели, основные и дополнительные, находились в коридоре и хриплый звук динамика по мере надобности вызывал их в зал.

Вывели из временной камеры подсудимых доставленного из следственного изолятора Григорьева. Я увидел его за восемь месяцев впервые, лицо, казалось, стало каким-то невероятным образом меньше, его обрамляла бунташная черная пугачевская бородка. Тело замкнуто в черном тюремном полукомбинезоне. Окруженный плотным слоем сопровождающих милиционеров он скрылся в желтом проеме судебного зала. Дверь захлопнулась, суд начался.

До этого момента я успел зарегистрироваться вспомогательным свидетелем и теперь находился в незримой консолидации с другими свидетелями со стороны обвиняемого: Игоря и Саши Царапкина. Мы молча пожали друг другу руки и отошли в сторону. Наш разговор и воспоминания крутились вокруг февральского вечера. Напрягая память, восстановили некоторые существенные подробности, которые должны разрушить в какой-то степени обвинение Бокалова /я тогда вообще еще не знал в чем оно заключается, да и стоящие со мной тоже/. Вспоминали: Олег упал от толчка Бокалова, схватился за голову. У него вроде видели кровь. Вроде или видели. Вроде видели. Да-а-а… Непорядок.

Заседание дошло до обеденного перерыва, а нас еще не дергали. Выходящие из зала люди несли оттуда информацию, сообщая о атмосфере, сложившейся в результате дружных показаний соседей Олега. Упор делался на «крайнее разложение личности» 0лега, «антисанитарное состояние квартиры»… По делу якобы оскорбления Бокалова кто-то из соседей сказал вообще невероятное — Олег оторвал от фуражки козырек и радостно на нем плясал. Это в феврале-то месяце, от летней фуражки козырек, да еще и радостно…

Стала понятна тактика коллег, бокаловских свидетелей. Глубоко переживающая общественность обратила на нас — живых свидетелей — пристальное внимание. Провел отческую беседу Митя Шагин, суетился какой-то Вальдемар… Атмосфера в суде стояла очень и очень поганая. Идти туда не хотелось.

Приближался наш час. Час свидетелей со стороны подсудимого. По спине бегал мерзкий холодок /непривычно — в первый раз/, мозг совершенно устал. Прошло почти шесть часов утомительного нахождения в коридоре. Судейский голос в динамике вбросил меня в зал.

У судьи была фамилия Шевчук. Он такой плотный, высокий, с небольшой кругленькой бородкой. Кто-то рифмовал «Шевчук — барчук». По правую и левую руки его сидели женщины. Их кажется называют — присяжные заседатели. Подле судебного стола расположились прокурор, адвокат и общественный защитник. Его функции выполнял писатель Александр Крестинсий! В последствии я узнал, что именно он участвовал в процессе А. Сакалаускаса. В зале сидело множество народа, практически половина из них что-то записывали на бумагу и магнитофоны.

Что говорил в зале суда не помню. Все прошло как во сне. Спрашивал судья, спрашивал адвокат, прокурор, Крестинский. Какой-то сплошной перекрестный допрос. Не вполне знакомый с этой системой, вспотел. Самые мелкие вопросы меня запутывали. Чертил схемы расположения комнат, как толкнули Григорьева, куда упал Григорьев… Дошел до того, что твердо уверенный в в своей правоте показал, как Григорьев упал сначала на журнальный столик, а затем на пол после толчка Бокалова. Это заметно оживило суд, незаметное предчуствие своей неправоты охватило меня, но понял это позже. Суд был уверен, да и показания вызванных после меня Пучнина и Царапкина подтвердили это, что Григорьев падал на диван, ударился о стенку и разбил себе голову. Мои запутанные показания дали повод в этом сомневаться.

Чтобы пояснить, почему так навязчиво Бокаловым, соседями по лестничной площадке протаскивалась идея о содержании Григорьевым на своей квартире «притона», маленькое предисловие из зала суда:

«СУДЬЯ. Вы знали что там притон и кто там собирается?

ЦАРАПКИН А. Позвольте!!! Позвольте! Притона там не было!.. но БОГЕМА там была.»

Одно только это упоминание о том, что квартира Григорьева имеет вывеску «притон», враги его использовали по всякому поводу, уверенно зная, что суд воспримет его как основной козырь в судилище над Олегом.

Первый день разговор практически только об этом и шел: какие были выпивки, с кем, а говорят что вот и наркотики употребляли. Бокалов взошел на этакий правосудный пьедестал героя и борца с притонами, и еще больше был возненавиден общественностью.

По этому поводу задавалось множество вопросов свидетелям, в том числе и меня спросили даже такое:

«СУДЬЯ. Вас не покоробила обстановка в квартире Григорьева? /Разговор шел о вечно текущем кране на кухне, расставленных у стенок холстов, разбросанных листов бумаги на столе, а иногда и на полу, неровно висящей картины./

Я. А мне это даже нравиться. Ну и что с того, что беспорядок…

СУДЬЯ. Так значит — не покоробило? Я. Не покоробило…»

На следующий день обстановка в отношении слова «притон» существенно переломилась.

20 октября я уже совершенно опрошенный и допрошенный присутствовал в зале. Замечу, что зал был мизерный, как похоже и все залы находящиеся в здании. В помещении, за исключением судебного персонала, размещалось человек около тридцати.

С утра слово предоставили обвиняемому. Григорьев рассказал, как там все произошло, как он уснул; проснулся, увидел Бокалова, который подошел к Гене Устюгову…

«Гена. Гена мой лучший друг. Он инвалид. Психическое заболевание, до ужаса поэтому боится милиции. Я знаю как это бывает. Ведь знаете… вот стоит он на остановке, стоит человек, и вдруг начинается припадок у человека, независимо от него начинается. Руками так машет, горбится. Ну, люди, как всегда вызывают милицию, а там разбираются, что не пьяный. А раз не пьяный, то в психбольницу. И держат там год. Для Гены больница как тюрьма. Его там колют неизвестно чем, какие-то таблетки непонятные дают. Как выйдет оттуда вообще жалко смотреть. Он вообще из дома приходит ко мне… Он с мамой живет. Приходит, что бы пообедать. Ему мама в еду какие-то лекарства подсыпает, он боиться есть там… И вот после вот такого у Гены наступает сумеречное состояние души. В таком состоянии он холсты свои может порезать. Гена — прекрасный художник… И вот, когда увидел, Бокалов подошел к нему, бросился между ними. Знал, что сейчас Гену отвезут в милицию, а потом знаете что. Я этому Бокалову отдал на растерзание и Игоря, Олега и Царапкина Сашу, пусть ест… Но, Гену… А впрочем, что говорить, не защитил Гену, забрали…»

Гена Устюгов тогда, за столом сидел практически без движения, опустив голову. Похоже, обычное состояние психически больного человека. Бокалов, проверив документы, приступил к Гене, проснулся Олег, бросился между участковым и Устюговым, намеренно оттесняя Бокалова к входной двери. Бокалов толкает, Григорьев отлетает на диван, ударяется головой о стенку /похоже таких падений было два/, повредил голову… Суд запрашивает доказательства и свидетелей.

Григорьев. У меня наволочка с пятнами крови…

Суд. Почему-же вы имея на руках такие доказательства, не заявили в милицию на незаконные действия сотрудника милиции?

Григорьев. Ну, я не мог предположить, что Бокалов устроит такую подлость мне, откуда я мог знать… Да он все равно меня посадил бы… Жаловаться на милицию… Ха-а…

Судья. Григорьев. Как вы отнеслись к появлению в вашей квартире участкового Бокалова?

Григорьев. Ну как, как… Ну как к домашнему насекомому. Он у меня за эти три года как домашний стал… Друг семьи…!

Из рассказов друзей Олега, да и рассказов его самого на суде и раньше дома можно было понять, что факт регулярного осмотра отдельной квартиры, где он жил, воспринимался посещавшими его людьми, а иногда и практически забираемых Бокаловым в отделение без всяких на то освований, как факт чудовищный, тем не менее облаченный в форму представителя существующей власти… На каких основаниях?

Такой вопрос задал суд в тот же день непосредственному исполнителю всех этих функций по очистке «притона» Бокалову. Он начал путаться, вспоминать какой-то протокол, журнал «по учету притонов», почему-то уничтоженный, а какое-то приложение оставленным, на основании которого и проходили все посещения квартиры Григорьева. Суд был в недоумении, суд не знал, как это объяснить.

Но наиболее потрясающим открытием для него стало известие /вроде от Бокалова/, что буквально минут через десять после нашего уведения из квартиры приходил еще один свидетель. Это заинтересовало суд. С помощью народа, киснувшего в зале, он был вычислен и приглашен на очередное заседание суда.

Весь, день 20 октября по коридору носилась сверхмощная идея: нужен принципиально новый свидетель, который должен выдать сногсшибательные, принципиально новые показания. И он появился.

После выходных, 23 октября, в коридоре суда появился тот, кого ждали. Это был старинный друг Олега Григорьева Володя Соколовский. Седоватый человек в крупных роговых очках. Работал на какой-то киностудии, делал документальные фильмы. Побывал с этой целью во многих странах.

А что он делал вечером у Олега Григорьева 11 февраля 1989 года? — спросил его суд. — А ничего. Просто зашел, — отвечал Соколовский. — А зачем зашли? — А проведать! — А что вы там увидели?

Вот это был уже другой разговор. А увидел Соколовский Бокалова дважды открывшего и закрывшего дверь квартиры Олега. Бокалов тогда так его и не впустил. «Хотя я и увидел в проем двери Григорьева, сидящего на диване и обхватившего руками затылок. На следующий день он показывал мне наволочку в крови и спекшуюся на затылке кровь в волосах.»

Притон больше не упоминался. Суд ушел на совещание, затем объявил о окончательном дне заседания то-ли на следущий, то ли на позаследующий день и… больше мы его не видели!

Есть такое ощущение, знаете. Едешь-едешь на автобусе, мелькает все вокруг тебя… И вдруг остановка, сломалось что или авария. И ходишь вокруг, то присядешь, покуришь, опять походишь, а он стоит себе, долго стоит.

Вот такое свойство сломанной машины передалось и суду. Первая информация, которая дала пусть хоть какое разъяснение затишью, заставляла недоверчиво поежиться — заболел судья. Как то непривычно сразу было — судья, и вдруг заболел. Слесарь что ли какой… А что же дальше? А дальше, говорили, дело передадут другому. А когда же? А черт его знает, милые мои, знакомиться они будут…

Море, однако, не успокоилось и вторая волна прикатила следующую информацию. Судья не заболел, а просто прикинулся чтобы не испортить дальнейшую свою карьеру. Своим не угодишь с приговором — карьера по шипам пойдет, посадишь — общественность съест и не простит. А я вообще полагал, что он сошел с ума, когда прочитал стихи Олега.

Ну это классическое, а вот еще

Таким образом прошел почти целый месяц. Сколько народа травмировалось за это время, до ужаса. Именно физически. Мне на ногу упала стальная балка, на Игоря было совершено бандитское нападение, Виталик Угренович /друг Олега/ сломал ногу в трех местах и теперь ходит с палочкой.

Пронеслась весть, что появился новый судья, ему передали дело Григорьева. Новый судья носил довольно странную фамилию — Шутилкин.

Кто-то мне сказал, что процесс возобновляется во второй половине декабря.

Как раз в этих числах в музее газеты «Правда» развернулась выставка митьков «100 картин в защиту Олега Григорьева». Она проходила в двух, не очень больших, комнатах, но картин вмещала где-то около ста, а может быть и побольше, наряду с многочисленными рисунками и аппликациями. На входе лежали добровольные билеты ценой в копеек шестьдесят. Входящий сам ложил деньги в какую-то посудину и сам же отрывал билет. На двери висел большой ватман с приклеенными фотографиями из здания суда на Московском проспекте. Стены были украшены картинами Котельникова, Шагина, Устюгова, еще кого-то. Большой стол ломился от множества рисунков, гравюр, аппликаций. Под стеклом, как в настоящем музее, лежали рисунки Олега Григорьева, афтографы его стихов… Видел даже картину с таким названием «Олег Григорьев рассказывает всемирную историю Гене Устюгову».

Выставочное судебное табло по-прежнему хранило молчание.

Затишье разорвалось к 18 декабря. Я, прихрамывая, примчался в здание телефона-телеграфа. Долго там ждал, потом объяснили, что адвокат на какой-то сессии и заседание возобновиться завтра… Завтра. Завтра.

19 декабря было большое стечение народа, как будто бы процесс не возобновлялся, а только начинался. Ажиотаж был велик. За время вынужденной стоянки умы перекипели, воспаленнее воображение пририсовало над головой бородатого Олега Евгеньевича терновый венчик мученика. Нагнетался психоз. Люди в коридоре набросились на какого-то скандинавского профессора, которого никто не понимал, но все слушали. Затем зал всех всосал в себя и процесс начался по новой. Дружная партия свидетелей сидела в коридоре. Вызывали по одиночке.

Саша Царапкин принес декабрьский номер «Собеседника». Напечатана подборка произведений Олега, а сам он назван классиком черного юмора. Я и Володя Соколовский так и проторчали весь день в коридоре. Все были вызваны, кроме нас. Зато мы поговорили о монахах, Валдае, голливудской пленке «Кодак».

Перерывы выплевывали людей. Люди сообщали, что положение вполне обнадеживающее, судья сносен. Настораживает то, что он хихикает почти на каждое слово опрашиваемых. Таким образом, судьба Григорьева начинает зависить от сплоченной работы прокурора, адвоката и общественной защиты. Общественный защитник, писатель Александр Крестинский приложил нимало усилий для выполнения своих обязанностей на процессе. Это он передал суду на первых трех заседаниях письма в защиту Олега Григорьева, подписанные Эдуардом Успенским, Андреем Битовым, Бэллой Ахмадуллиной, а также членами Союза Композиторов, Союза писателей и некоторыми известными художниками. Прокурор тогда опротестовал приложение таких писем к делу, но судья отклонил.

20-го с утра первым вызвали Соколовского, затем меня. Опыт в допросах подобного рода уже имел, чувствовал себя категорично спокойно. Короткие вопросы встречали такие же короткие ответы. Некоторые вопросы были поистине дурные:

— Сколько сможет выпить Игорь?

— А сколько сможете вы?

— Но мы ведь с вами разные люди!

— Вот про это я и говорю!

Мои прежние показания насчет падения Григорьева на стол, а потом и на пол подверг строжайшей критике, поскольку стерлось все в памяти за восемь месяцев, и дал показания падения на диван. Заставили опять чертить схему расположения, кто где стоял, куда упал. Опрос шел таким квадратом. Сначала судья, затем прокурор, адвокат, потерпевший и Григорьев /это про то кто в какой последовательности задавал вопросы стоящему перед судом свидетелю/. Мне Олег задал вообще такой вопрос:

«Послушай, как там остался ли „Зенит“ в высшей лиге..?»

Последним вопрос задавал Крестинский.

Ольга Тимофеевна Ковалевская, издатель Олега Григорьева, принесла с собой четыре экземпляра 150 — тысячного тиража третьей книги поэта под названием «Говорящий ворон». Это было, как говориться, первой новостью в номер, а само появление Ольги Тимофеевны и разговор ее с судом непременно повлияло самым лучшим образом на отношение суда к личности Григорьева. Ковалевская рассказала суду все о своей работе с Олегом:

«Олег Евгеньевич очень исполнительный и добросовестный человек. Именно в отношении работы. Ведь знаете, работа над составлением книги очень трудоемкая, требующая и от издателя и от поэта больших усилий. Где-то приходиться подправить, уточнить порядок стихов. И все, что в результате совместной работы выяснялось к доработкам, то Олег Евгеньевич относился к этому очень исполнительно и всегда сделанное приносил вовремя..

Мы работали над этой книгой /„Говорящий ворон“/ с 1981 года. Олег Евгеньевич во время доработки над материалом книги работал на „Скороходе“. Это было в 86–87 годах. Время для работы над книгой, казалось, совсем не оставалось. Но Олег Евгеньевич регулярно появлялся у меня, книгу мы почти доработали… и вдруг он пропал. Я не понимала, что произошло. Потом отправилась к нему домой и от соседей узнала, что Григорьева увезли в психиатрическую больницу. Я была потрясена таким фактом, потом там все выяснилось, его отпустили.

Выпуск книги затормаживался а за все эти девять лет она так и не могла увидеть свет. Вот только сейчас. Вы ведь сами знаете, как это больно для автора, для такого популярного детского автора, каковым является Олег Евгеньевич, не печататься. А Олег Евгеньевич очень талантливый. Ведь эта книга, которая у меня в руках появится в магазинах недели через две и моментально исчезнет с прилавков в течении получаса. Исключительно благодаря таланту и большой популярности поэта у читателя. И не только у детского. Такое произошло и с книгами „Чудаки“, „Витамин роста“. Но после выхода „Витамина роста“ на Олега Евгеньевича начались какие-то гонения. Ему закрыли доступ к последующему изданию стихов. Тогдашний лидер детской поэзии Михалхов написал очень резкую неблагожелательную рецензию на „Витамин роста“ и это предрешило отношение к нему со стороны издательства».

На вопрос суда, выпивал ли Григорьев, злоупотреблял ли Ковалевская отвечала им: «Не замечала».

Очень характерный вопрос всего процесса ко всем участникам. Дело даже не очень в том, что на столе вечером 11 февраля стояла водка и вино, а суд жал именно на систематическое употребление спиртного в процессе всей жизни, что в данном случае вызывает вполне здоровый смех, не верящий в эту бредовую идею.

В этот же день вышли на свет две бывшие жены Григорьева, которым усиленно задавали вопрос о злоупотреблении спиртным. Ну кому как не им, такой вопрос задавать! Фамилии одной не помню. Учительница, нормальная женщина со спокойным лицом очень скептически отнеслась к вопросу. /«Я ее до сих пор люблю» О. Григорьев/. Вторая — Терехова. Нервно сверкающие ее очки выдавали неспокойное психическое состояние. Она волновалась, говорила так, как будто бы имела кого-то незримого за спиной, давлеющего над ее сознанием. Гул ненависти прокатывался по залу. «Он водку о пятнадцатилетнего возраста с Глебом Горбовским пил…» Жаловалась, что вот жилья с 81 года ей нет. Живет до сих пор у какой-то подруги хотя и регулярно раз в полгода наведывалась на проспект Космонавтов. Зачем? она объяснить не могла. Настолько она запуталась, что Олег со скамьи подсудимых пообещал взять дело в свои руки и разделиться с ней.

Олег Григорьев у себя дома

Поднимался разговор о еще одной женщине — Лобановской. Женой Олегу Григорьеву она не являлась, но немало попила у него крови будучи сожительницей. У Олега была дочка и он с Лобановской имел много неприятных разговоров по поводу ухода за ребенком. «Прихожу с работы, ребенок кричит, распеленат, она пьяная валяется…» — говорил Олег в суде. Здесь Бокалов приложил нимало усилий, чтобы дочку отдать в детский дом, хотя Григорьев, как отец, был категорично против.

«Да, и как это произошло со „Скороходом“. Приходит Бокалов, значит, говорит: Ага, ты тунеядец! Мол не работаешь, пьешь вот. А когда я один, я вообще молоко пью. Ну ладно… Приходит, значит, я ему показываю договора с издательством там, с „Ленфильмом“, чтобы показать ему, что вот, пишу по договорам, гонорары получаю. Да он и сам видел неоднократно, потом ездил с ними куда-то… Ага! Проверял. И ходил, ходил ко мне так: не работаешь, не работаешь, как муха „жу — жу“ у уха. Вообщем пошел на „Скороход“ работать, на конвейер, лишь бы Бокалов отвязался. Все, думаю приставать больше не будет. Стою на конвейере, нажимаю на рычажок, значит, каблучкового станка. Чух-тюх-тюх… Хорошая работа, кстати, а я в это время, я еще над книгой работаю. И тут приходят эти бумажки. Сначала одна, потом вторая. От Бокалова. А ведь никто не знает, что я поэт. Я вживаюсь в коллектив, работаю с людьми и тут вот это: дайте характеристику на алкоголика и тунеядца… Еще раз, еще раз, а потом приезжают санитары, в машину и на Пряжку, в психбольницу. Бланки чистые, врачи недоумевают, что такое? А там рукой Бокалова написаны фамилия мое, имя и отчество…»

Суд интересовался: «Не потеряли ли вы интерес к творчеству?»

Григорьев О. «Я и сейчас пишу. Вон там на нарах пишу. Готово уже десяток стихов, и все они, надеюсь, уверен даже войдут в следующую книгу. Целая сотня рисунков есть…»

Бокалов пытался протестовать против съемки в зале, но суд отклонил протест. Затем он попросил суд зачитать письма, написанные в защиту Григорьева Бэллой Ахмадуллиной и Аникушина. На вопрос суда, какую меру наказания по отношению к Григорьеву он как потерпевший может назвать, Бокалов скромно ответил: «Я полностью полагаюсь на решение суда». Все это говорилось при полностью недоказанном факте оскорбления милиционера, существования притона и многого чего другого. Но приговор выносить было надо.

Наступил день 21 декабря, официально означенный как день последних слов всех: подсудимого, адвоката, прокурора. Бокалов в этот день уже не появился и интерес к нему был уже утерян. Все с блеском в глазах, в сильном возбуждении ждали развязки дела. Назначенное на десять часов утра заседание автоматически, в связи с задержкой доставки подсудимого, перенеслось до начала первого. Я спустился вниз и видел как привозили Григорьева. С запасного входа, под испуганными взглядами служащих и посетителей суда и телефона-телеграфа, стоявших тут же внизу очередью в буфет в ожидании птицы и мяса.

Появились люди с видеокамерой. «Это кто? „Пятое колесо“?» — спросил я. «Хуже, — ответили мне. — „Гражданин и закон“.»

Интересующихся процессом было по-прежнему много и я поторопился в зал. Первым слово было предоставлено государствн-ному обвинителю. Прокурор перечислил все основные вехи дела, в целях все-таки защиты погон и чести советской милиции, затребовал два года и шесть месяцев лишения свободы, но с пометкой «условно», имея надежду, что Олег Григорьев будет по-прежнему радовать своим талантом и взрослых и детей. /Сказали, что Александр Крестинский после выступления Ковалевской в течении получаса читал оставшемуся суду стихи Олега Григорьева./

Слово предоставили общественной защите. Александр Крестинский: «На протяжении всей своей жизни Олег Евгеньевич, человек несомненно талантливый, находясь на нижних этажах богемы, вряд ли располагал какой-то защитой от всего жестокого и давящего на него, его творческую работу. Отсюда вполне можно учесть его суровое отношение к человеку, с которым была связана потеря дочери. Можно даже сказать, что Олег Евгеньевич человек не от мира сего. Он как бы заключен в некую сферу, грубое вторжение в которую очень ранимо для него. Вполне понятно отношение его к быту, неудачи в личной жизни. И есть примеры исторические, Вениамир Хлебников, например…» В завершении своей речи Крестинский просил суд оправдать подсудимого.

Адвокат тоже запросил полного оправдания. Последнее слово получил, наконец, Олег Григорьев. Усталое, робкое вступление постепенно перерастало в снежный ком и обрушилось на слушателей протяжным стоном раненной волчицы: бокалов, бокалов, БокалОВ, бокалОВ, бокАЛОВ, БОКАЛОВ! Сколько было в этом безудержной боли, прямой ненависти к человеку, облеченным властью и исполнявшим жандармские функции:

«Ага, заходит значит Бокалов и носом туда-сюда. В комнату: Что делаешь? Что пишешь? Что пьешь? Никого нет!? В туалете, в ванне, на кухне посмотрит и шасть сюда. Ага, говорит, вот эту картину я на стрельбище возьму. Стрелять хорошо в нее. Там у меня человек нарисован, у него вместо сердца, знаете, этакая мишень. Вот такой ценитель.

Народу еще и так много у меня позабирал. Вот Виталика Угреновича… он еще подтвердить может. Правда, Виталик? Вот, видите, правда. И меня, да и меня забирал. Бокалов даже женскими голосами прикидывался. Как раз так было… Слышу, скребется кто-то. К двери подошел. Открывать боюсь, слушаю. А там тихо так: юля, юля, юля… Ага, думаю, есть вроде такая женщина знакомая Юля. Еще слушаю: юля, юля… дверь открываю — ЮЛЯ ХА-ХА, Бокалов.

А один раз вообще в трусах забрали. Это значит я специально, лег, света нет. Чую что кто-то подъезжает. Броде бы и нет меня. Тогда еще Бокалов грозился в психушку меня свезти. Так вломились, потащили, ноги земли не касаются, руки вот так /протягивает перед собой/ только в обратную сторону… И Бокалов вокруг бегает, в лицо заглядывает: „Ну что твоя книжечка, выходит!?…“»

Здесь время кончилось, терпение судьи иссякло и последнее слово перенесли на завтра. Все равно уже было поздно.

22-го продолжение последнего слова ничем не отличалось от начала. В зале находилась съемочная группа «пятого колеса». Олегу дали выговориться, а в конце, когда суд спросил Григорьева, какая у него будет просьба, Григорьев ответил:

«Прошу судить меня не как поэта, а как человека, который всю жизнь работал… И вообще, я думаю, полезно иногда писателям, поэтам посидеть вот так в тюрьме, поработать где-нибудь».

Приговор такой и вынесли: с учетом того, что Григорьев всю жизнь работал. Два с половиной года лишения свободы условно.

Выставочный ватман митьков обогатился последней надписью: «Суд вынес окончательный приговор. Олег Григорьев освобожден из под стражи в зале суда.»

А еще мы узнали, что Олега Григорьева наконец-то принимают в Союз писателей.

1990год. ЛЕНИНГРАД.

Игорь Пучнин и Олег Григорьев

Буквально месяц спустя после детективной истории на проспекте Космонавтов в мартовском номере журнала «КРОКОДИЛ» появляется диалогическая статья под названием «Я МЕЧТАЮ УВИДЕТЬ КНИЖНЫЕ ПРИЛАВКИ ПУСТЫМИ. Что мешает жить детской литературе?» собравшая за продолговатым столом журналиста Н. Грачевой детских писателей Валентина Берестова, Григоряя Остера, Эдуарда Успенского, Льва Устинова и Андрея Грачева.

Писатели находились на полярных точках зрения о нынешнем состоянии детской литературы /«У нас нет детской литературы! Ее уничтожают!» Лев Устинов — «У нас есть детская литература! Еще какая!» Эдуард Успенский/, но сходились на одном: «…жить ей действительно невозможно» /Э. Успенский/.

Поделился Валентин Берестов и таким горьким выводом: «У нас часто пишут книги СПЕЦИАЛЬНО для детей, а детям то они, бывает, и не нужны!».

А Лев Устинов прямо сказал:

«И сколько появляется таких „ненужных“ книг! Прошу записать: я убежден, что последние полвека происходит целенаправленное ОГЛУПЛЕНИЕ детской литературы, а вместе с ней и самих детей. Целые поколения воспитывались на стандартах, штампах; так сказать, кроились индивидуумы „на одну колодку“. Ушла из книг тонкая ирония, исчез „интелектуальный слой“, описания сложных душевных переживаний. НЕТ УСТАНОВКИ НА ТО, ЧТО-БЫ НАУЧИТЬ РЕБЯТ ДУМАТЬ…»

Впрочем, довольно цитат, но небольшой диалог, напрямую соприкасающийся с делом Олега Григорьева, можно учесть и привести здесь обстоятельным образом:

«Эдуард Успенский. А что это, как не выхолащивание, подгонка всей литературы под устоявшиеся образцы? /Речь идет о немногих молодых писателях, имеющих счастье печататься — О.С./ Много лет прикладывает к этому руку Тамара Васильевна Купенко, зам. председателя Госкомиздата РСФСР. Похоже, что существует негласная установка: детская литература — дело слишком серьезное, чтобы поручать его молодым писателям. Когда молодой писатель приносил свою книгу в издательство, его спрашивали: „Вы член Союза Писателей?“ — „Нет“ — „Нечленов не печатаем!“ Так было почти со всеми нами…

Особо хотелось бы сказать о Совете по детской литературе при Госкомиздате СССР и его руководстве. С ведомства и согласия Совета долгие годы проводился „неестественный отбор“ писателей, в том числе и молодых, в „лидерскую группу“. Не подходящие под сложившийся стереотип, работающие в нетрадиционных стилях оттеснялись, не попадали в число печатаемых. Такая практика нанесла ощутимый ущерб детской литературе.»

Крокодил. Но не станете же вы отрицать, что книги молодых все-таки появляются?..

Григорий Остер. Вот именно! ВСЕ-ТАКИ НЕСМОТРЯ НА… А чаще всего благодаря самоотверженным действиям отважного редактора. Вот, например, Марина Титова — прекрасный редактор… была.

Сегодня Титова в издательстве «Детская литература» уже не работает. Ее изящно выставили после того, как она выпустила книжку «Витамин роста» замечательного ленинградского поэта Олега Григорьева.

Говорят, рукописи не горят. Но в детской литературе есть один нюанс: слишком быстро сменяются поколения читателей. Хорошую взрослую книгу можно прочесть и с опозданием на двадцать лет. Это ужасная, но худо-бедно восполнимая потеря. А детскую книгу, если не прочел в пять лет, в двадцать пять уже ТАК читать не сможешь. Детская книга не в переносном, в буквальном смысле витамин роста. Осталось целое поколение без витамина, и что-то в нем уже не так, чего-то недостает.

11 февраля 1989 г. — Заведение дела о происшествии на проспекте Космонавтов в квартире Олега Григорьева.

март — повестка Григорьеву в качестве свидетеля из отделения милиции.

август — Олег Григорьев посажен в «Кресты».

9 октября — передача радиостанции «Невская волна» — «Митьки в защиту Олега Григорьева». Выступление Дмитрия Шагина.

19 октября — в Московском районном городском суде началось судебное заседание по делу Олега Григорьева. Опрос свидетелей со стороны потерпевшего и обвиняемого.

20 октября — допрос Григорьева. Письма писателей и художников в защиту.

23 октября — допрос В. Соколовского. Суд отложен.

декабрь — выставка в музее газеты «Правда» — «100 картин в защиту Олега Григорьева».

19 декабря — первое заседание суда после длительного перерыва в обновленном составе. Повторный опрос свидетелей со стороны потерпевшего и обвиняемого.

20 декабря — опрос потерпевшего, обвиняемого.

21 декабря — обвинительное слово прокурора, выступление защиты. Последнее слово Олега Григорьева. Съемка «Гражданин и закон».

22 декабря 1989 года — суд вынес окончательный, приговор.

Олег Григорьев освобожден из под стражи в зале суда. Телесъемка «Пятого колеса».