Во второй части этой исторіи, повѣствующей о третьемъ выѣздѣ Донъ-Кихота, Сидъ Гамедъ Бененгели говоритъ, что священникъ и цирюльникъ больше мѣсяца избѣгали встрѣчь съ общимъ ихъ другомъ, боясь своимъ присутствіемъ пробудить въ немъ воспоминаніе о недавнихъ событіяхъ. Тѣмъ не менѣе, они часто навѣщали его племянницу и экономку, увѣщевая ихъ заботиться о хозяинѣ дома и кормить его пищей, здоровой для желудка, и въ особенности для головы Донъ-Кихота, ставшей несомнѣннымъ источникомъ всѣхъ его бѣдъ. Женщины обѣщали исполнить все это тѣмъ старательнѣе, что Донъ-Кихотъ казался имъ совершенно излечившимся отъ своего помѣшательства. Новость эта не могла не обрадовать нашихъ друзей, поздравлявшихъ себя съ благими послѣдствіями хитрости, придуманной ими для возвращенія Донъ-Кихота домой, и разсказанной въ послѣднихъ главахъ перваго тома этой большой и истинной исторіи. Находя однако не совсѣмъ вѣроятнымъ быстрое исцѣленіе его, они рѣшились сами удостовѣриться въ томъ, и взаимно пообѣщавъ себѣ не затрогивать слабую струну Донъ-Кихота — рыцарства, дабы не растравить только-что зажившей раны его, отправились къ нему въ комнату, гдѣ застали его сидящимъ на кровати, одѣтымъ въ зеленый, саржевый камзолъ, и въ колпкѣ изъ красной толедской шерсти. Весь онъ такъ высохъ и похудѣлъ въ послѣднее время, что походилъ скорѣй на мумію, чѣмъ на человѣка. Онъ радушно принялъ гостей, и на вопросы о его здоровьи отвѣчалъ съ тактомъ и большимъ умомъ. Завязавшійся между ними разговоръ перешелъ мало-по-малу отъ общихъ разъ къ дѣламъ общественнымъ и правительственнымъ распоряженіямъ. Каждый изъ разговаривавшихъ, сдѣлавшись на минуту новымъ Ликургомъ или Солономъ, предлагалъ разныя мѣры въ измѣненію какого-либо постановленія; либо въ искорененію одного изъ существующихъ злоупотребленій, и друзья, разсуждая объ общественныхъ дѣлахъ, преобразовывали ихъ на словахъ такъ хорошо, что государство казалось готово было выйти совершенно новымъ изъ ихъ рукъ. Донъ-Кихотъ судилъ обо всемъ такъ здраво, говорилъ такъ умно, что гости не сомнѣвались больше въ его выздоровленіи, а племянница и экономка со слезами радости благодарили Творца, возвратившаго разсудокъ ихъ покровителю. Священникъ, отказавшись однако отъ прежняго своего намѣренія молчать о рыцарствѣ, рѣшился окончательно убѣдиться: истинно или призрачно выздоровленіе его друга, и уловивъ удобную минуту, началъ разсказывать послѣднія придворныя новости. Носятся слухи, говорилъ онъ, будто турки дѣлаютъ большія приготовленія въ войнѣ, намѣреваясь двинуть изъ Босфора огромный флотъ: неизвѣстно только, на какихъ берегахъ разразится эта ужасная буря. Онъ добавилъ, что весь христіанскій міръ встревоженъ этимъ извѣстіемъ, и что его величество озаботился, на всякій случай, обезопасить неаполитанское королевство отъ нападенія со стороны острововъ Сициліи и Мальты.

— Его величество дѣйствуетъ, какъ благоразумный полководецъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, — приводя въ оборонительное положеніе свои обширныя владѣнія, и не допуская захватить ихъ врасплохъ. Но если-бы онъ удостоилъ меня чести, пожелавъ узнать, на этотъ счетъ, мое мнѣніе, я бы присовѣтовалъ ему мѣру, о которой, безъ сомнѣнія, онъ не помышляетъ теперь.

Не успѣлъ Донъ-Кихотъ докончить своихъ словъ, какъ священникъ невольно подумалъ: «да хранитъ тебя Богъ, несчастный другъ мой, возвращающійся, какъ кажется, къ прежнимъ сумазбродствамъ».

Цирюльникъ, думавшій тоже самое, спросилъ Донъ-Кихота, что это за мѣра такая, страшась, какъ говорилъ онъ, услышать одну изъ тѣхъ безсмыслицъ, которыя безъ зазрѣнія совѣсти вчастую предлагаютъ королямъ.

— Въ той мѣрѣ, которую я хотѣлъ бы предложить, нѣтъ ничего безсмысленнаго; напротивъ, она осмыслена, какъ нельзя болѣе, возразилъ Донъ-Кихотъ.

— Быть можетъ, сказалъ цирюльникъ, но опытъ показалъ. какъ часто эти осмысленныя мѣры бываютъ непримѣнимы въ дѣлу, или просто смѣшны, а порой даже противны интересамъ народа и короля.

— Согласенъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, но въ моемъ предложеніи нѣтъ ничего смѣшнаго и непримѣнимаго къ дѣлу; оно просто и примѣнимо какъ нельзя болѣе.

— Вы медлите сообщить намъ его, сказалъ священникъ.

— Не тороплюсь, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, потому что, правду сказать, боюсь, чтобы члены государственнаго совѣта, услышавъ о немъ, не приписали его себѣ.

— Что до меня, замѣтилъ цирюльникъ; то клянусь предъ Богомъ и людьми, не говорить о немъ ни королю, ни Роху и ни единой живой душѣ, какъ это поется въ пѣснѣ священника, въ которой увѣдомляютъ короля о ворѣ, искусно уворовавшемъ у него сто дублоновъ и иноходца мула.

— Не слышалъ этой пѣсни, сказалъ Донъ-Кихотъ, но вѣрю вашей клятвѣ, знаю васъ за прекраснаго человѣка.

— Еслибъ вы вовсе не знали его, замѣтилъ священникъ, то я готовъ былъ бы головой ручаться, что онъ будетъ, въ этомъ случаѣ, молчатъ, какъ нѣмой.

— А вы, отецъ мой! какое ручательство представите мнѣ за себя? сказалъ Донъ-Кихотъ священнику.

— Мое званіе, отвѣчалъ священникъ, обязывающее меня хранить довѣряемыя мнѣ тайны.

— Въ такомъ случаѣ, скажу я вамъ, воскликнулъ Донъ-Кихотъ, что еслибъ король, при звукѣ трубъ, воззвалъ во всѣмъ странствующимъ рыцарямъ Испаніи, повелѣвая имъ собраться въ назначенный день во двору, то когда бы ихъ явилось не болѣе шести, и тогда, я увѣренъ, нашелся бы между ними такой, который положилъ бы конецъ могуществу невѣрныхъ. Въ самомъ дѣлѣ: не знаемъ ли мы битвъ, въ которыхъ одинъ рыцарь сражался съ двухсотъ-тысячными арміями и побѣждалъ ихъ, точно цѣлая армія представляла одну голову для отсѣченія. Великъ Господь! Да, еслибъ жилъ теперь славный донъ-Беліанисъ, или хоть простой отпрыскъ Амадисовъ Гальскихъ, и сразясь съ ними туровъ, клянусь, я не желалъ бы очутиться на мѣстѣ турка. Но потерпимъ, Богъ не покинетъ своего народа и пошлетъ ему рыцаря, быть можетъ, менѣе славнаго, за то столь же безстрашнаго, какъ рыцари временъ минувшихъ. Дальше я молчу, Богъ меня слышитъ.

— Пресвятая Богородице! завопила племянница. Провались я на этомъ мѣстѣ, если дядя мой не намѣренъ сдѣлаться опять странствующимъ рыцаремъ.

— Да, да! сказалъ Донъ-Кихотъ. Рыцаремъ былъ я и рыцаремъ я уѵру. Пусть турки восходятъ или нисходятъ, какъ имъ будетъ угодно; пусть они развертываютъ все свое могущество, я говорю одно: Богъ меня слышитъ.

Въ отвѣтъ на это цирюльникъ попросилъ позволенія разсказать одну исторію, которая, какъ говорилъ онъ, сама напрашивалась быть разсказанною теперь.

— Сдѣлайте одолженіе, говорите, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ. Мы готовы васъ слушать.

— Въ севильскомъ домѣ умалишенныхъ, началъ цирюльникъ: находился нѣкогда больной, посаженный туда своими родственниками. Человѣкъ этотъ вышелъ бакалавромъ изъ оссунскаго университета; онъ впрочемъ одинаково рехнулся бы, еслибъ вышелъ и изъ саламанскаго. Пробывъ нѣсколько лѣтъ въ больницѣ, бѣднякъ вообразилъ себя здоровымъ и написалъ очень умное письмо къ архіепископу, умоляя его сжалиться надъ несчастнымъ, — которому Богъ, въ своемъ милосердіи, возвратилъ разсудокъ, — и исторгнуть его изъ той жалкой жизни, которую влачилъ онъ въ домѣ умалишенныхъ. Онъ писалъ, что родные, изъ корыстныхъ видовъ, держутъ его въ больницѣ, намѣреваясь до конца жизни признавать его сумасшедшимъ. Архіепископъ, убѣжденный въ выздоровленіи этого человѣка его умными письмами, поручилъ одному капеллану справиться у директора больницы, насколько правды въ томъ, что писалъ бакалавръ, велѣвъ ему вмѣстѣ съ тѣмъ распросить обо всемъ самого больнаго, и освободить его, если онъ окажется правымъ. Директоръ больницы сказалъ пріѣхавшему капеллану, что бакалавръ остается такимъ же полуумнымъ, какъ былъ; что порою онъ говоритъ весьма здраво, но подъ конецъ всегда возвращается къ прежнему сумазбродству. Директоръ предлагалъ своему гостю лично удостовѣриться въ этомъ, и они отправились вмѣстѣ къ больному. Проговоривъ съ нимъ больше часу, капелланъ не замѣтилъ въ немъ ни одного признака помѣшательства; напротивъ все, что говорилъ онъ, было такъ умно и такъ кстати, что посолъ архіепископа счелъ его вполнѣ здоровымъ. Несчастный жаловался, между прочимъ, на директора госпиталя, говоря, что онъ признаетъ его полуумнымъ, въ благодарность за подарки, получаемые отъ его родныхъ. Богатство, вотъ величайшій врагъ мой, говорилъ онъ; ради его, родные мои считаютъ меня сумасшедшимъ, сами убѣжденные въ томъ, что это ложь. Не смотря на то, они упорно отстаиваютъ ее, не признавая видимаго милосердія неба, воззвавшаго меня отъ жизни животной къ жизни человѣческой. Онъ говорилъ такъ убѣдительно, что самъ директоръ больницы заподозрилъ было на минуту его родственниковъ въ жестокости и алчности, а капелланъ, вполнѣ убѣжденный въ исцѣленіи бакалавра, рѣшился освободить и показать его самому архіепископу, дабы и тотъ засвидѣтельствовалъ несомнѣнное исцѣленіе его. Директоръ больницы пытался было отклонить капеллана отъ принятаго имъ рѣшенія, увѣряя его, что онъ скоро раскается въ своей поспѣшности; но тщетны были всѣ предостереженія опытнаго человѣка, не перестававшаго повторять, что бакалавръ остается такимъ же сумасшедшимъ, какимъ былъ. Въ отвѣтъ на всѣ доводы директора, капелланъ показалъ ему письмо архіепископа, и тогда директору осталось выдать бакалавру платье и поручить его капеллану.

Переодѣвшись, бакалавръ пожелалъ проститься съ нѣкоторыми изъ своихъ товарищей и просилъ позволенія у капеллана извѣстить ихъ. Капелланъ позволилъ, и съ нѣсколькими другими лицами отправился вслѣдъ за освобожденнымъ больнымъ.

Проходя возлѣ рѣшетки, за которой содержался одинъ бѣшеный, бывшій, въ ту пору, совершенно спокойнымъ, бакалавръ сказалъ ему: «прощай, братъ! Не имѣешь ли ты чего поручить мнѣ; я ухожу отсюда, по волѣ Всевышняго, возвратившаго мнѣ разсудокъ, не потому, чтобы я это заслужилъ, но единственно по безпредѣльной благости своей. Онъ не забудетъ, мой другъ, и тебя, если ты довѣришься и будешь молиться ему; а пока я позабочусь прислать тебѣ нѣсколько лакомыхъ кусковъ, зная, по опыту, что сумасшествіе чаще всего бываетъ слѣдствіемъ желудочной и головной пустоты. Крѣпись же, мой другъ, и не падай духомъ, потому что въ посѣщающихъ насъ бѣдствіяхъ малодушіе только усиливаетъ страданія и приближаетъ послѣдній нашъ часъ».

Услышавъ это, другой бѣшеный, сидѣвшій напротивъ, быстро приподнялся съ старой рогожки, на которой онъ лежалъ совершенно голый, и закричалъ во все горло, спрашивая: какой это умникъ уходитъ изъ больницы, не въ мѣру окрѣпнувъ тѣломъ и душой?

— Это я! отвѣчалъ бакалавръ, мнѣ не къ чему оставаться здѣсь послѣ той милости, которую Господь явилъ мнѣ.

— Смотри, мой другъ! говорилъ ему полуумный, не сглазилъ бы тебя чортъ. Послушайся-ка меня и оставайся лучше здѣсь, чтобы не трудиться возвращаться назадъ.

— Я знаю, что я здоровъ и навсегда ухожу отсюда, сказалъ бакалавръ.

— Ты! ты здоровъ? ну Богъ тебѣ въ помощь, воскликнулъ бѣшенный, только клянусь верховнымъ владычествомъ олицетворяемаго мною Юпитера, я поражу Севилью — за то, что она даруетъ тебѣ свободу — такими ударами, память о которыхъ пройдетъ изъ вѣка въ вѣкъ; аминь. Или ты не вѣдаешь, безмозглый бакалавръ, о моемъ всемогуществѣ? Не вѣдаешь ли ты, что я громовержецъ Юпитеръ, держащій въ рукахъ моихъ громы, которыми могу разрушить и въ пепелъ обратить міръ. Но нѣтъ, я не до конца прогнѣваюсь на невѣжественный городъ; а ограничусь лишь тѣмъ, что лишу его на три года небесной воды, считая съ того дня, въ который произнесенъ этотъ приговоръ. А! ты здоровъ и свободенъ, а я остаюсь въ моей тюрьмѣ полуумнымъ. Хорошо, хорошо, но повторяю: пусть знаетъ Севилья, что я прежде повѣшусь, чѣмъ орошу ее дождемъ.

Всѣ съ удивленіемъ слушали эту нелѣпицу, когда бакалавръ живо повернувшись къ капеллану и взявъ его за руки, сказалъ ему: «не обращайте, пожалуста, вниманія на угрозы этого полуумваго, потому что если онъ, богъ громовъ, Юпитеръ, то я, богъ морей, Нептунъ, и слѣдственно могу дождить на землю всегда, когда это окажется нужнымъ.

«Очень хорошо, очень хорошо», проговорилъ капелланъ, «но тѣмъ временемъ не нужно раздражать Юпитера, а потому, господинъ Нептунъ, потрудитесь вернуться въ вашу комнату, мы зайдемъ за вами въ другой разъ.»

Всѣ присутствовавшіе при этой сценѣ разсмѣялись изумленію капеллана; бакалавра же переодѣли въ прежнее платье, отвели въ его комнату, и дѣлу конецъ.

— Такъ вотъ она, та исторія, сказалъ Донъ-Кихотъ, которая приходилась такъ кстати теперь, что вы не могли не разсказать ее. О, господинъ цирюльникъ, господинъ цирюльникъ! Неужели вы думаете, будто мы ужь такъ слѣпы, что дальше носа ничего не видомъ. Неужели вы не знаете, что всѣ эти сравненія ума съ умомъ, мужества съ мужествомъ, красоты съ красотой и рода съ родомъ всегда неумѣстны и не нравятся никому. Милостивый государь! я не богъ морей Нептунъ, и нисколько не претендую слыть человѣкомъ высокаго ума, особенно не имѣя счастія быть имъ, что не помѣшаетъ мнѣ однако говорить всему міру, какъ опрометчиво онъ поступаетъ, пренебрегая возстановленіемъ странствующаго рыцарства. Увы! съ растерзаннымъ сердцемъ вижу я, что развращенный вѣкъ нашъ недостоинъ пользоваться тѣмъ неоцѣненнымъ счастіемъ, которымъ пользовались вѣка минувшіе, когда странствующіе рыцари принимали на себя заботы оберегать государства, охранять честь молодыхъ дѣвушекъ и защищать вдовъ и сиротъ. Нынѣ же рыцари покидаютъ кольчугу и шлемъ для шелковыхъ и парчевыхъ одеждъ. Гдѣ теперь эти богатыри, которые всегда вооруженные, верхомъ на конѣ, облокотясь на копье, гордо торжествовали надъ сномъ, голодомъ и холодомъ? Гдѣ, въ наше время, найдется рыцарь, подобный тѣмъ, которые послѣ долгихъ, утомительныхъ странствованій по горамъ и лѣсамъ, достигнувъ морскаго берега, и не находя тамъ ничего, кромѣ утлаго челнока, безстрашно кидались въ него, пренебрегая яростью волнъ, то подбрасывавшихъ къ небу, то погружавшихъ ихъ въ пучину океана; что не мѣшало этимъ рыцарямъ приплывать на другой день къ незнакомой землѣ, удаленной отъ ихъ родины тысячи на три миль и обезсмертить себя тамъ подвигами, достойными быть увѣковѣченными на чугунѣ и мраморѣ? Праздность и изнѣженность властвуютъ нынѣ надъ міромъ и позабыта древняя доблесть. Гдѣ встрѣтимъ мы теперь рыцаря мужественнаго, какъ Амадисъ, гостепріимнаго, какъ Тирантъ Бѣлый, самоотверженнаго, какъ Родомонтъ, мудраго, какъ король Сорбинъ или Пальмеринъ Англійскій, предпріимчиваго, какъ Рейнальдъ, изящнаго, какъ Лисвартъ Греческій, столь израненнаго и столькихъ изранившаго, какъ Беліанисъ, непобѣдимаго, какъ Роландъ, очаровательнаго, какъ Рожеръ, предокъ герцоговъ Феррарскихъ, какъ говоритъ объ этомъ въ своей исторіи Турпинъ. Всѣ они и съ ними много другихъ, которыхъ я могъ бы поименовать, составили славу странствующихъ рыцарей, и къ рыцарямъ, къ ихъ несокрушимому мужеству, я совѣтовалъ бы теперь воззвать королю, если онъ ищетъ вѣрныхъ слугъ, которые шевельнули бы бородами турокъ. Но, я долженъ сидѣть въ моей кельѣ, изъ которой запрещено мнѣ выходить; и если Юпитеръ, какъ говоритъ синьоръ Николай, не хочетъ дождить на насъ, то я сижу здѣсь затѣмъ, чтобы дождить на себя всегда, когда мнѣ вздумается. Говорю это въ тому, дабы многоуважаемый господинъ цирюльникъ зналъ, что я его понялъ.

— Вы напрасно сердитесь, замѣтилъ цирюльникъ, видитъ Богъ, я не желалъ огорчить васъ.

— Напрасно или не напрасно — про то мнѣ знать, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ.

— Милостивые государи! вмѣшался священникъ, я бы желалъ разъяснить одно сомнѣніе, порожденное во мнѣ словами господина Донъ-Кихота.

— Сдѣлайте одолженіе, отвѣтилъ рыцарь.

— Я нахожу невозможнымъ, сказалъ священникъ, чтобы всѣ эти странствующіе рыцари были люди съ тѣломъ и костями; по моему, это призраки, жившіе въ одномъ воображеніи, изъ котораго перешли въ сказки, написанныя для развлеченія праздной толпы.

— Вотъ заблужденіе, въ которое впадаютъ многіе, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; и я не разъ вынужденъ былъ озарять свѣтомъ правды это сомнѣніе, ставшее почти общимъ. По временамъ старанія мои были безуспѣшны, но въ большой части случаевъ я убѣждалъ невѣрующихъ въ этой истинѣ, столь ясной для меня, что кажется, я могу описать вамъ Амадиса такъ, какъ будто я видѣлъ его воочью. Да, это былъ человѣкъ высокаго роста, съ бѣлымъ, подвижнымъ лицомъ, съ окладистой, черной бородой, съ гордымъ и вмѣстѣ мягкимъ взглядомъ; человѣкъ, не любившій много говорить, рѣдко сердившійся и скоро забывавшій свой гнѣвъ. Я нарисовалъ Амадиса, какъ могъ бы нарисовать вамъ портреты всѣхъ славныхъ рыцарей, потому что изъ описаній, оставленныхъ историками ихъ, очень не трудно составить себѣ полное понятіе объ осанкѣ, ростѣ и наружности каждаго извѣстнаго рыцаря.

— Если это такъ, сказалъ цирюльникъ, то дайте намъ понятіе о ростѣ великана Моргана.

— Существуютъ ли на свѣтѣ великаны? это вопросъ спорный, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, хотя священное писаніе, которое не можетъ лгать, упоминаетъ о великанѣ Голіаѳѣ. Въ Сициліи найдены остовы рукъ и ногъ, которые должны были принадлежать людямъ, высокимъ какъ башни. Во всякомъ случаѣ, я не думаю, чтобы Морганъ отличался особеннымъ ростомъ. Исторія говоритъ, что ему случалось проводить ночи въ закрытыхъ зданіяхъ; если же онъ находилъ зданія, способныя вмѣщать его, то ясно, что ростъ его былъ не Богъ знаетъ какой.

— Правда! сказалъ священникъ, слушавшій съ удовольствіемъ бредни Донъ-Кихота, но что думаете вы о Роландѣ, Рейнальдѣ и двѣнадцати перахъ Франціи?

— О Рейнальдѣ могу сказать только, что у него, вѣроятно, было широкое румяное лицо, съ огненными глазами, потому что онъ былъ страшно горячъ и заносчивъ; и съ особенною любовью покровительствовалъ разбойникамъ и разнымъ негодяямъ. Что до Роланда, Ротоланда или Орланда (онъ извѣстенъ подъ этими тремя именами), то я, кажется, не ошибусь, сказавъ, что онъ былъ широкоплечъ, средняго роста, немного кривоногъ, съ смуглымъ лицомъ, съ жесткою русою бородою, съ грубымъ тѣломъ, отрывистой рѣчью и угрожающимъ взглядомъ. Все это не мѣшало ему, однако, быть человѣкомъ предупредительнымъ, вѣжливымъ и прекрасно образованнымъ.

— Если Роландъ походилъ на нарисованный вами портретъ, сказалъ цирюльникъ, то я нисколько не удивляюсь, что прекрасная Анжелика предпочла ему маленькаго, безбородаго мавра, ставшаго властелиномъ ея красоты.

— Эта Анжелика, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, была взбалмошная и вѣтренная женщина, прославившаяся красотой и своими скандалезными похожденіями. Жертвуя наслажденію репутаціей, она отвергла сотни благородныхъ рыцарей, полныхъ доблести и ума, для маленькаго безбородаго пажа, безъ роду и племени, единымъ достоинствомъ котораго была безграничная преданность своему престарѣлому повелителю. Вотъ почему пѣвецъ Анжелики, послѣ этой непростительной слабости, перестаетъ говорить о своей героинѣ, и чтобы никогда больше не возвращаться къ ней, круто заканчиваетъ свою исторію этими стихами:

Быть можетъ скажетъ въ будущемъ искуснѣйшая лира,

Какъ славнаго Катая ей досталася порфира.

Стихи эти оказались пророческими, потому что съ тѣхъ поръ въ Андалузіи явился пѣвецъ слезъ Анжелики, а въ Кастиліи пѣвецъ ея красоты.

— Странно, замѣтилъ цирюльникъ, что между столькими поэтами, воспѣвавшими Анжелику, не нашлось ни одного, который бы сказалъ о ея легкомысліи?

— Еслибъ Сакрипантъ или Роландъ были поэтами, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, то я увѣренъ, они порядкомъ бы отдѣлали эту взбалмошную красавицу, подражая большей части отверженныхъ любовниковъ, мстящихъ своимъ возлюбленнымъ пасквилями и сатирами; мщеніе, недостойное, впрочемъ, благороднаго сердца. До сихъ поръ, однако, не появилось ни одного злаго стиха противъ этой женщины, ворочавшей полуміромъ.

— Странно, сказалъ священникъ; но не успѣлъ онъ договорить этого слова, какъ послышался громкій крикъ племянницы и экономки, покинувшихъ незадолго передъ тѣмъ кабинетъ Донъ-Кихота. Друзья поднялись съ своихъ мѣстъ и поспѣшили узнать причину поднявшагося шума.

Виновникомъ тревоги оказался Санчо, хотѣвшій войти къ Донъ-Кихоту, не смотря на сопротивленіе его племянницы и экономки. «Что нужно здѣсь этому лентяю, этому бродягѣ?» кричала экономка: «Ступай, любезный, домой, нечего тебѣ здѣсь дѣлать, это ты совращаешь и уговариваешь нашего господина рыскать, какъ угорѣлый, по большимъ дорогамъ».

— Хозяйка сатаны! отвѣчалъ Санчо; не врите такъ безбожно; не я совращаю, а меня совращаютъ и уговариваютъ рыскать по бѣлому свѣту, меня увлекъ господинъ вашъ изъ дому обманомъ, обѣщавъ мнѣ островъ, ожидаемый мною по сю пору.

— Какого острова ему здѣсь нужно, кричала экономка, что это какой-нибудь лакомый, съѣстной кусокъ этотъ островъ, что-ли?

— Лакомый то лакомый кусокъ, отвѣчалъ Санчо, только не съѣстной, а такой, который стоитъ четырехъ городовъ и цѣлой провинціи.

— Но тебя не пустятъ сюда, невѣжа, грубіянъ, продолжала экономка, ступай пахать землю и позабудь о своихъ небывалыхъ островахъ.

Священникъ и цирюльникъ отъ души смѣялись слушая этотъ забавный споръ, но Донъ-Кихотѣ, хорошо зная своего оруженосца, боялся, чтобы онъ не далъ, по своему обыкновенію, воли языку, и остановивъ экономку приказалъ впустить Санчо. Въ ту же минуту священникъ и цирюльникъ простились съ своимъ другомъ, отчаяваясь въ его излеченіи. Они видѣли, что теперь онъ больше, чѣмъ когда-нибудь зараженъ своимъ проклятымъ рыцарствомъ.

— Вспомните мое слово, говорилъ священникъ цирюльнику, если другъ нашъ не пустится въ новыя странствованія въ ту минуту, когда мы меньше всего будемъ этого ожидать.

— Непремѣнно. Но меня не столько удивляетъ помѣшательство господина, сколько наивность его оруженосца, который такъ вбилъ себѣ въ голову этотъ островъ, что его ничѣмъ не вышибешь теперь изъ нея, отвѣтилъ цирюльникъ.

— Да хранитъ ихъ Богъ. Мы же не перестанемъ ни на минуту слѣдить за ними, и посмотримъ чѣмъ кончатся сумазбродства рыцаря и его оруженосца, этихъ двухъ людей какъ будто созданныхъ другъ для друга, такъ что глупость одного дополняетъ сумасшествіе другого.

— Ваша правда, интересно знать, что выдумаютъ они теперь, оставшись вмѣстѣ.

— Мы узнаемъ это отъ домашнихъ нашего друга, отъ нихъ ничто не ускользнетъ.

Между тѣмъ Донъ-Кихотъ запершись съ своимъ оруженосцемъ говорилъ ему:

— Санчо! грустно мнѣ было узнать, что ты всюду говоришь, будто я насильно оторвалъ тебя отъ твоей семьи, точно я самъ не покидалъ своей. Мы вмѣстѣ уѣхали, странствовали по одной дорогѣ, испытывали одну и туже участь; и если тебя подбрасывали одинъ разъ на одѣялѣ, то меня чуть не сто разъ били палками; вотъ единственное преимущество, которое я имѣлъ передъ тобой во все время нашихъ странствованій.

— Оно такъ и должно быть, отвѣчалъ Санчо, потому что, по вашимъ собственнымъ словамъ, вся горечь приключеній должна быть выпиваема рыцарями, а не оруженосцами ихъ.

— Ты ошибаешься Санчо, сказалъ рыцарь, вспомни эти олова: quando caput dolet…

— Я не знаю иныхъ языковъ, кромѣ своего природнаго, перебилъ Санчо.

— Когда страдаетъ голова, съ ней страдаетъ все тѣло, замѣтилъ Донъ-Кихотъ. Я, господинъ твой. Голова тоuо тѣла, часть котораго составляешь ты, мой слуга; поэтому претерпѣваемое мною страданіе должно отразиться на тебѣ, какъ твое на мнѣ.

— Оно то должно быть такъ, но только когда меня, несчастный членъ какого то тѣла, подкидывали на одѣялѣ, голова моя прогуливалась тогда за стѣнами двора, глядя на мои воздушныя путешествія, и не ощущая при этомъ ни малѣйшей боли. Между тѣмъ, я думаю, что если члены извѣстнаго тѣла должны страдать при страданіи головы, то и голова, въ свою очередь, должна была бы страдать при всякомъ страданіи частей ея тѣла.

— Неужели-же ты думаешь, Санчо, что я смотрѣлъ хладнокровно, какъ тебя подкидывали на одѣялѣ? Не думай и не говори этого, мой другъ; будь увѣренъ, что я страдалъ въ эту минуту больше тебя. Но потолкуемъ объ этомъ когда-нибудь на свободѣ. Теперь, Санчо, скажи мнѣ откровенно, что говорятъ обо мнѣ наши крестьяне, дворяне, рыцари? Что думаютъ они о моихъ подвигахъ, о моемъ самоотверженіи, о моемъ намѣреніи воскресить странствующее рыцарство. Разскажи подробно все, что слышалъ ты обо мнѣ, не пріукрашивая, не добавляя и ничего не убавляя, помня, что вѣрный слуга долженъ говорить своему господину всегда и вездѣ голую правду; и знай, мой другъ, что еслибъ обнаженная истина всечасно возставала предъ сильными міра сего, то мы жили бы въ золотомъ вѣкѣ, называемомъ и безъ того золотымъ, по сравненію его съ вѣками минувшими. Помни это, Санчо, и отвѣчай прямо на мои вопросы.

— Извольте, но только не сердитесь когда я вамъ скажу, безъ всякихъ украшеній все, что я слышалъ о васъ.

— Говори откровенно, и я не думаю сердиться на тебя.

— Такъ скажу я вамъ по правдѣ: всѣ говорятъ, что вы рехнулись, да и я вмѣстѣ съ вами. Дворяне говорятъ, будто вы не имѣли права прибавлять къ вашей фамиліи донъ и называть себя рыцаремъ, владѣя всего на всего четырьмя виноградными деревьями и нѣсколькими десятинами земли съ рвомъ спереди и позади; рыцари очень недовольны, что въ нимъ присталъ простой гидальго, особенно тѣ изъ нихъ, которые не только въ рыцари, да не годятся и въ оруженосцы, которые чистятъ сажей сбрую и заштопываютъ чернымъ шолкомъ свои зеленые носки.

— Это меня не касается. Я всегда прилично одѣтъ и никогда не ношу платья съ заплатами; съ дырами, быть можетъ, но только съ дырами, сдѣланными оружіемъ, а не временемъ.

— На счетъ же вашего мужества, благородства и вашихъ подвиговъ, мнѣнія розны: одни говорятъ, что вы довольно забавный полуумный; другіе — что вы храбры, но безтолковы; третьи — что вы благородный сумазбродъ; всѣ же, вообще, такъ хорошо честятъ васъ, какъ лучше и придумать нельзя, еслибъ даже захотѣть.

— Санчо, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, чѣмъ возвышеннѣе наши достоинства, тѣмъ сильнѣе злословятъ ихъ; ты это ясно видишь теперь. Многіе ли изъ великихъ историческихъ лицъ не были оклеветаны? Юлій Цезарь, этотъ славный полководецъ прослылъ за эгоиста, неряху и развратника. Великаго Александра обвиняли въ пьянствѣ. Проводившій жизнь свою въ баснословныхъ подвигахъ Геркулесъ прослылъ человѣкомъ изнѣженнымъ и сладострастнымъ. О братѣ Амадиса донъ-Галаорѣ говорили, что онъ безпокоенъ и неуживчивъ, а о самомъ Амадисѣ, будто онъ плакса, не хуже любой женщины. Поэтому, бѣдный мой Санчо, я нисколько не огорченъ всѣми этими слухами, утѣшая себя тѣмъ, что несправедливость людей была удѣломъ многихъ великихъ мужей, ставшихъ удивленіемъ міра.

— Но позвольте, на срединѣ дороги не останавливаются; замѣтилъ Санчо.

— Что же еще? спросилъ Донъ-Кихотъ.

— А то, отвѣчалъ Санчо, что, до сихъ поръ, я подчивалъ васъ медомъ, если же вы хотите звать побольше, то я приведу сюда одного человѣка, который доскажетъ вамъ остальное. Сынъ Варѳоломея Караско, Самсонъ, пріѣхалъ вчера вечеромъ изъ Саламанки, гдѣ онъ получилъ званіе бакалавра; узнавши о его пріѣздѣ, я отправился поболтать съ нимъ, и узналъ отъ него, что въ Италіи отпечатана книга, которая называется: славный и многоумный рыцарь Донъ-Кихотъ Ламанчскій. Въ этой книгѣ говорится только о васъ и обо мнѣ; и если вѣрить Караско, такъ я выставленъ въ ней за показъ всему міру подъ моимъ настоящимъ именемъ Санчо Паесо. Въ книгу эту всунута и госпожа Дульцинея Тобозская и многое другое, происшедшее между мной и вами. Я перекрестился, по крайней мѣрѣ, тысячу разъ, не понимая, какой чортъ разсказалъ это все описавшему насъ сочинителю.

— Нужно думать, что книгу эту написалъ какой-нибудь мудрый волшебникъ, потому что отъ нихъ не скрыто ничего, замѣтилъ Донъ-Кихотъ.

— Должно быть волшебникъ, чортъ бы его побралъ, отвѣтилъ Санчо; Караско говорятъ, будто онъ называется Сидъ Гамедъ Беренгена [1].

— Это мавританское имя — сказалъ Донъ-Кихотъ.

— Очень можетъ быть; мавры, какъ слышно, любятъ бадиджану — отвѣчалъ Санчо.

— Ты однако, перепуталъ, кажется, имя автора, замѣтилъ Донъ-Кихотъ; потому что слово сидъ значитъ господинъ.

— Этого я не знаю, но если вамъ желательно, чтобъ я привелъ сеюда самого бакалавра, то я полечу къ нему быстрѣе птицы, сказалъ Санчо.

— Ты сдѣлаешь мнѣ этимъ большое одолженіе; послѣдняя новость такъ сильно затронула мое любопытство, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, что я не возьму ничего въ ротъ, пока не узнаю подробно обо всемъ.

Санчо тотчасъ же побѣжалъ за бакалавромъ, съ которымъ онъ вскорѣ вернулся къ Донъ-Кихоту, и тогда между ними завязался преинтересный разговоръ, переданный въ слѣдующей главѣ.

Донъ-Кихотъ крѣпко задумался, въ ожиданіи прихода Караско. Онъ никакъ не могъ ожидать, чтобы исторія его подвиговъ была обнародована въ то время, когда мечь рыцаря еще дымился кровью его враговъ. И онъ вообразилъ себѣ, что вдохновенный своимъ даромъ, исторію его написалъ какой-нибудь волшебникъ, другъ или недругъ его: другъ: съ цѣлію возвеличить и вознести его превыше всѣхъ рыцарей міра; недругъ — съ цѣлію омрачить его славу и низвести его ниже послѣдняго оруженосца. «Я, однако, не припомню», говорилъ онъ самъ себѣ, «чтобы кто-нибудь писалъ исторію оруженосцевъ, и если правда, что исторія моя напечатана, то, какъ исторія странствующаго рыцаря, она должна быть благородна, возвышенна и правдоподобна». Вспомнивъ однако, что историкъ его мавръ, какъ показывало слово сидъ, а потому отъ него, какъ отъ мавра, трудно ожидать правды; онъ началъ бояться, чтобы мавританскій писатель не представилъ съ неприличной стороны любви рыцаря въ Дульцинеѣ, и тѣмъ не омрачилъ бы ея незапятнанной славы. Не смотря на то, онъ былъ увѣренъ, что авторъ воздастъ должную хвалу рѣдкому постоянству и безграничной преданности своего героя избранной имъ дамѣ, отвергшаго изъ-за нее столько царственныхъ женщинъ, чтобы не омрачить ни одною тѣнью вѣрности клятвъ, данныхъ имъ Дульцинеѣ.

Приходъ Караско и Санчо оторвалъ Донъ-Кихота отъ этихъ мечтаній, и рыцарь, какъ бы внезапно пробужденный отъ глубокаго сна, встрѣтилъ своего гостя и принялъ его съ нелицепріятнымъ радушіемъ.

Не смотря на свое имя, Самсонъ Караско былъ человѣкъ лѣтъ двадцати пяти: блѣдный, низкій, худой, умный и большой насмѣшникъ. Круглое лицо, большой ротъ и вздернутый носъ сразу показывали въ немъ человѣка, не считавшаго особеннымъ грѣхомъ посмѣяться на чужой счетъ. Войдя въ Донъ-Кихоту, онъ кинулся предъ нимъ на колѣна, прося у него позволенія облобызать его руки. «Синьоръ», сказалъ онъ ему: «клянусь этимъ платьемъ святаго Петра — хотя я и не вознесся еще надъ четырьмя первыми учеными степенями — вы славнѣйшій изъ всѣхъ прошедшихъ, настоящихъ и будущихъ рыцарей; и да благословится имя Сидъ-Гамедъ Бененгели, пріявшаго на себя трудъ написать ваши несравненные подвиги; да благословится десять разъ имя того, это перевелъ эту исторію съ арабскаго языка на кастильскій и тѣмъ доставилъ намъ возможность насладиться чтеніемъ одной изъ самыхъ увлекательныхъ книгъ».

Приподнявъ Караско, Донъ-Кихотъ спросилъ его: «скажите, неужели, въ самомъ дѣлѣ исторія моихъ дѣлъ уже написана и притомъ мавританскимъ историкомъ»?

— Да, отвѣчалъ Караско, не только написано, но и отпечатана уже болѣе чѣмъ въ двѣнадцати тысячахъ экземплярахъ въ Лиссабонѣ, Валенсіи, Барселонѣ, говорятъ будто ее печатаютъ даже въ Анверѣ, и я нисколько не сомнѣваюсь, что нѣкогда ее станутъ всюду печатать и переведутъ на всѣ языки.

— Ничто не можетъ болѣе обрадовать каждаго благороднаго человѣка, сказалъ Донъ-Кихотъ, какъ видѣть еще при жизни напечатанною исторію своихъ дѣлъ, видѣть себя при жизни окруженнымъ общимъ уваженіемъ и ореоловъ незапятнанной славы.

— О, что до славы, отвѣтилъ бакалавръ, то, въ этомъ отношеніи, вы недосягаемо вознеслись надъ всѣми странствующими рыцарями въ мірѣ, потому что мавританскій историкъ на своемъ, а христіанскій за своемъ языкѣ старались обрисовать характеръ вашъ въ самомъ ослѣпительномъ блескѣ, выказавъ съ самой возвышенной стороны вашу неустрашимость въ опасностяхъ, твердость въ превратностяхъ жизни, терпѣніе въ перенесеніи ранъ, и наконецъ платоническую любовь вашу къ доннѣ Дульцинеѣ Тобозежой.

— А! воскликнулъ Санчо. Я, правду сказать, не слыхалъ до сихъ поръ, чтобы госпожа Дульцинея называлась донной; она просто Дульцинея, безъ всякихъ доннъ; и вотъ вамъ первая ошибка въ вашей исторіи.

— Это дѣло не важное, возразилъ бакалавръ.

— Конечно, не важное, подтвердилъ Донъ-Кихотъ. Но скажите, пожалуйста, продолжалъ онъ, обращаясь къ бакалавру, какіе изъ моихъ подвиговъ въ особенности прославлены?

— Въ этомъ отношеніи мнѣнія расходятся, отвѣчалъ Караско. Одни превозносятъ битву вашу съ вѣтряными мельницами, другимъ болѣе понравилось приключеніе съ сукновальнями; третьи — въ восторгѣ отъ вашей встрѣчи съ двумя великими арміями, оказавшимися стадами барановъ, четвертымъ понравилось, въ особенности, приключеніе съ мертвецомъ, везомымъ въ Сеговію. Многіе, наконецъ, восхищены приключеніемъ съ освобожденными вами каторжниками, но самое большее число читателей говоритъ, что битва съ Бисвайцемъ затмѣваетъ всѣ остальные ваши подвиги.

— Описана ли въ этой исторіи, спросилъ Санчо, встрѣча наша съ ангуезскими погонщиками, когда чортъ дернулъ Россинанта искать полдень въ четырнадцатомъ часу.

— Въ ней описано рѣшительно все, и при томъ съ малѣйшими подробностями, отвѣчалъ бакалавръ. Авторъ не забылъ ничего, даже кувырканій Санчо на одѣялѣ.

— Не на одѣялѣ, а въ воздухѣ — пробормоталъ Санчо.

— Что дѣлать? замѣтилъ Донъ-Кихотъ; нѣтъ исторіи, въ которой бы не было своего высокаго и низкаго; это особенно примѣнимо къ исторіямъ странствующихъ рыцарей, ихъ не всегда приходится наполнять одними счастливыми событіями.

— Правда ваша, такая правда, отвѣтилъ Караско, что многіе находятъ даже лучшимъ, еслибъ авторъ умолчалъ о нѣкоторыхъ палочныхъ ударахъ, такъ щедро сыпавшихся на рыцаря Донъ-Кихота во многихъ встрѣчахъ.

— Они, однако, нисколько не вымышлены, замѣтилъ Санчо.

— Тѣмъ не менѣе о нихъ, дѣйствительно, лучше было бы умолчать. сказалъ Донъ-Кихотъ. Къ чему говорить о томъ, что нисколько не можетъ возвысить достоинства и интереса разсказа, и что унижаетъ при томъ избраннаго авторомъ героя. Неужели, въ самомъ дѣлѣ, Эней былъ такъ набоженъ, какъ говоритъ Виргилій, а Улиссъ такъ мудръ, какъ повѣствуетъ Гомеръ?

— Но, позвольте вамъ замѣтить, что между поэтомъ и историкомъ существуетъ нѣкоторая разница, сказалъ бакалавръ. Поэтъ рисуетъ событія не такъ, какъ онѣ были, а какъ должны бы быть; историкъ же — рабъ событія, онъ не смѣетъ ничего вычеркнуть въ немъ и ничего добавить къ нему.

— Чортъ возьми! воскликнулъ Санчо, да если этотъ мавръ не вретъ, то говоря о палочныхъ ударахъ, выпавшихъ на долю моего господина, онъ, вѣроятно, не молчитъ и о тѣхъ, которые выпали на мою — потому что палка никогда не касалась плечь моего господина иначе, какъ касаясь въ то же время меня въ полномъ моемъ составѣ. Это, впрочемъ, нисколько не удивительно; при страданіи головы, страдаютъ всѣ члены, говоритъ господинъ Донъ-Кихотъ.

— Какъ ты злопамятенъ, Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ; ты никогда не забываешь того, что хочешь помнить.

— Да могу ли я позабыть эти удары, когда слѣды ихъ еще свѣжи на моихъ бокахъ, — отвѣтилъ Санчо.

— Молчи и не перебивай господина бакалавра, пусть онъ передастъ все, что говорится обо мнѣ въ моей исторіи.

— Я тоже хотѣлъ бы узнать все, что говорится въ ней обо мнѣ, добавилъ Санчо, потому что я играю въ ней, какъ слышно, не послѣднюю ролю.

— Роль, а не ролю, перебилъ Караско.

— Вотъ нашелся новый поправчикъ, воскликнулъ Санчо. Да если мы этакъ будемъ продолжать, такъ вѣрно ничего не узнаемъ при жизни.

— Да отступится отъ меня Богъ, отвѣчалъ бакалавръ, если Санчо не второе лицо въ исторіи Донъ-Кихота, и даже существуютъ люди, предпочитающіе оруженосца рыцарю. Говорятъ только, что Санчо очень легковѣрно принялъ за чистую монету островъ, обѣщанный ему его господиномъ.

— За горою есть еще солнце, сказалъ Донъ-Кихотъ, и Санчо съ лѣтами станетъ опытнѣе и способнѣе управлять островомъ.

— Ужъ если я не способенъ управлять островомъ теперь, воскликнулъ Санчо, то не сдѣлаюсь способнѣе и въ Мафусаиловы лѣта. Бѣда не въ моихъ способностяхъ, а въ томъ, что мы не знаемъ, гдѣ найти этотъ островъ.

— Санчо! предайся во всемъ волѣ Бога, безъ которой не падаетъ съ дерева ни единый листъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; и тогда, быть можетъ, все пойдетъ къ лучшему.

— Ваша правда, проговорилъ Караско; и если будетъ на то воля Бога, то Санчо получитъ скорѣе сто острововъ, чѣмъ одинъ.

— Видѣлъ я, сказалъ Санчо, губернаторовъ, которые не стоятъ моего мизинца и, однако, они пользуются полнымъ почетомъ и ѣдятъ съ серебряныхъ блюдъ.

— Это губернаторы не острововъ, а чего-нибудь болѣе сподручнаго имъ, замѣтилъ Караско, потому что губернатору острова нужно быть, по крайней мѣрѣ, человѣкомъ грамотнымъ.

— Ничего я этого не понимаю, отвѣтилъ Санчо, и знаю только, что Богъ усадитъ меня на такое мѣсто, на которомъ я всего лучше въ состояніи буду служить ему. Господинъ бакалавръ! историкъ нашъ поступилъ очень умно, взвѣшивая свои слова, когда писалъ обо мнѣ; иначе, клянусь Богомъ, я закричалъ бы такъ, что меня услышали бы глухіе.

— А я клянусь, отвѣчалъ Караско, что о васъ закричали бы тогда какъ о чудѣ.

— Дѣло не въ чудѣ, сказалъ Санчо, а пусть каждый обращаетъ вниманіе на то, что говоритъ о комъ бы то ни было, и не пишетъ всего, что взбредетъ ему на умъ.

— Съ недостаткамъ этой исторіи, продолжалъ бакалавръ, относятъ еще приклеенную къ ней авторомъ повѣсть Безразсудно-любопытный, не потому, чтобы она была скучна или дурно написана, но она не имѣетъ никакого отношенія къ приключеніямъ господина Донъ-Кихота.

— Готовъ биться объ закладъ, воскликнулъ Санчо, что эта собака авторъ совалъ въ свою книгу, какъ въ чемоданъ, все, что попадалось ему подъ руку.

— Если это правда, замѣтилъ Донъ-Кихотъ, то историкъ мой оказывается не мудрымъ волшебникомъ, а невѣжественнымъ болтуномъ, писавшимъ наобумъ, подобно живописцу Орбанея, который на вопросъ, что намѣренъ онъ рисовать, отвѣчалъ: что случится; и однажды нарисовалъ пѣтуха, подъ которымъ нужно было подписать: «это пѣтухъ». Боюсь, какъ бы не вышло чего-нибудь подобнаго и съ моей исторіей; какъ бы не понадобились и къ ней подобные комментаріи.

— О, въ этомъ отношеніи будьте. покойны, сказалъ Караско: она написана чрезвычайно ясно; нѣтъ человѣка, который не въ состояніи былъ бы понимать ее. Ее перелистываютъ дѣти, хвалятъ старики, а молодежь просто пожираетъ ее. Словомъ, всѣ ее читаютъ и перечитываютъ; и теперь чуть кто-нибудь завидитъ тощую клячу, какъ уже кричитъ: вотъ Россинантъ! Но самый большій восторгъ книга эта возбудила въ пажахъ. Трудно найти переднюю вельможи, въ которой бы не нашлось экземпляра Донъ-Кихота; и не успѣетъ одинъ пажъ прочесть ее, какъ ужъ другой, съ нетерпѣніемъ, выхватываетъ у него книгу; и всѣ они, кажется, желали бы въ одно время имѣть ее въ своихъ рукахъ. Ко всему этому нужно сказать, что книга эта представляетъ самое пріятное и невинное развлеченіе, изъ всѣхъ существовавшихъ доселѣ. Въ ней нельзя найти ни одного слова, которое бы пробуждало въ душѣ читающаго преступную мысль, нѣтъ толкованія, которое бы не было строго православнымъ.

— Человѣка, написавшаго иначе, слѣдовало бы сжечь живымъ на кострѣ, какъ дѣлателя фальшивой монеты, сказалъ Донъ-Кихотъ. Не понимаю только, что побудило автора вклеивать въ мою исторію эпизодическія событія, не имѣющія ни малѣйшаго отношенія ко мнѣ. Это тѣмъ удивительнѣе, что мои похожденія, безъ всякихъ прибавленій, могли, кажется, доставить ему богатый и разнообразный матеріалъ. Да, одними только моими мыслями, страданіями и слезами, моими безгрѣховными помыслами и геройскими предпріятіями, можно наполнить столько книгъ, сколько написалъ Тозтадо. Изъ всего этого я заключаю, господинъ бакалавръ, что человѣку пишущему необходимо обладать большимъ запасомъ зрѣлой мысли и опытности. Только великимъ умамъ дана способность остроумно шутить и говорить колко и хорошо. Вы знаете, въ комедіи труднѣе всего обрисовать роль глупца, потому что нужно быть очень неглупымъ человѣкомъ, чтобы съумѣть во время прикинуться дуракомъ. Умалчиваю объ исторіи — святомъ трудѣ — въ которомъ должна царствовать одна истина, что не мѣшаетъ нѣкоторымъ господамъ изготовлять и продавать историческія книги, какъ блины, цѣлыми дюжинами.

— Нѣтъ такой дурной книги, изъ которой нельзя было бы извлечь чего-нибудь хорошаго, замѣтилъ бакалавръ.

— Безъ сомнѣнія, замѣтилъ Донъ-Кихотъ; но сколько сочиненій превозносятся до небесъ, пока остаются въ портфеляхъ авторовъ и обращаются въ ничто, при появленіи своемъ на свѣтъ.

— Не мудрено, отвѣчалъ Караско; печатное сочиненіе разбирается на свободѣ, когда представляется возможность подмѣтить въ немъ малѣйшую ошибку; и чѣмъ извѣстнѣе писатель, тѣмъ тщательнѣе подмѣчаютъ, обыкновенно, всѣ его недостатки. Наши великіе поэты, наши славные историки всегда находили толпу завистниковъ, которые сами не создавъ ничего, съ какимъ то злымъ удовольствіемъ строго критикуютъ всякое чужое твореніе.

— Тутъ нѣтъ ничего удивительнаго, сказалъ Донъ-Кихотъ; сколько вы встрѣтите богослововъ, удивительно критикующихъ чужія проповѣди, и которые между тѣмъ сами говорили бы несравненно худшія.

— Согласенъ, отвѣчалъ бакалавръ, но, во всякомъ случаѣ, этимъ строгимъ ценсорамъ не мѣшало бы быть нѣсколько снисходительнѣе, не мѣшало бы помнить: что если самъ добрякъ Гомеръ дремлетъ подъ часъ, то все же онъ долгое время долженъ былъ бодрствовать, чтобы создать свое вѣковѣчное твореніе. Нѣтъ возможности обойтись безъ промаховъ въ трудѣ, требующемъ много времени и усилій. Къ тому же, Богъ вѣсть, не увеличиваютъ ли еще поэтическаго очарованія, производимаго извѣстнымъ сочиненіемъ, эти легкія пятна, — считаемыя критиками за ошибки; подобно тому, какъ родимыя пятна на нѣкоторыхъ лицахъ, вмѣсто того, чтобы безобразить ихъ, придаютъ имъ, напротивъ, особенную прелесть. Во всякомъ случаѣ, человѣкъ, пускающій въ свѣтъ книгу своего сочиненія, подвергаетъ себя, я думаю, большому испытанію, потому что нѣтъ сочиненія, которое нравилось бы всѣмъ безъ исключенія.

— Это заставляетъ меня думать, сказалъ Донъ-Кихотъ, что и моя исторія придется многимъ не по вкусу.

— Напротивъ, отвѣчалъ бакалавръ, какъ безгранично число безумцевъ, такъ безгранично число ея поклонниковъ. Автора ея упрекаютъ только въ недостаткѣ памяти, потому что онъ забылъ упомянуть о ворѣ, укравшемъ осла у Санчо. Въ самомъ дѣлѣ, намъ говорятъ, что оселъ украденъ, а между тѣмъ чрезъ нѣсколько страницъ мы опять встрѣчаемъ Санчо, благополучно разъѣзжающимъ на этомъ же самомъ ослѣ, не зная, какъ и гдѣ нашелъ онъ его. Авторъ молчитъ также о томъ, куда дѣвалъ Санчо сто монетъ, найденныхъ имъ въ извѣстномъ чемоданѣ; о нихъ нѣтъ потомъ и помину, а между тѣмъ всѣ интересуются знать, что съ ними сталось.

— Господинъ бакалавръ! отвѣчалъ Санчо, я не могу отвѣтить на ваши вопросы теперь, потому что у меня разстроенъ желудокъ, и я спѣшу вылечить его двумя стаканами чего-нибудь крѣпительнаго. Хозяйка моя ждетъ меня, но какъ только я покончу съ желудкомъ, я сейчасъ же приду отвѣтить вамъ на счетъ осла, денегъ, словомъ на счетъ всего, что вамъ будетъ угодно спросить меня. При послѣднемъ словѣ Санчо скрылся, не ожидая отвѣта бакалавра.

Донъ-Кихотъ оставилъ Караско обѣдать у себя, вслѣдствіе чего въ обѣду рыцаря приготовили лишнюю пару голубей.

За обѣдомъ гость и хозяинъ только и говорили о рыцаряхъ; послѣ обѣда они немного отдохнули, и когда вернулся Санчо стали продолжать прерванный разговоръ.

— Вы желаете знать, господинъ бакалавръ, сказалъ Санчо, возвращаясь въ прерванному разговору, какъ, кѣмъ и когда украденъ былъ мой оселъ. Извольте, я вамъ все разскажу. Въ ту ночь, когда укрываясь съ господиномъ моимъ въ Сіерра Морренѣ отъ святой германдады, послѣ проклятаго приключенія съ каторжниками и встрѣчи съ мертвецомъ, отправлявшимся въ Сеговію, мы углубились въ чащу лѣса, тогда измятые въ предшествовавшихъ битвахъ, мы уснули тѣмъ чудеснымъ сномъ, какимъ спятъ только на мягчайшихъ перинахъ, господинъ мой верхомъ на конѣ, облокотясь на копье, а я на своемъ ослѣ. Я спалъ такъ крѣпко, что всякій желавшій могъ поставить колья подъ четыре стороны моего сѣдла, и поддержавъ его такимъ образомъ вытащить изъ подъ меня осла.

— Происшествіе не новое, замѣтилъ Донъ-Кихотъ; нѣчто подобное случилось съ Сакрипантонъ, когда разбойникъ Брунель похитилъ у него лошадь при осадѣ Албраки.

— Наступилъ день, продолжалъ Санчо, и какъ только я пошевельнулся, такъ въ ту же минуту грохнулся всѣмъ тѣломъ на землю, за недостаткомъ четырехъ поддерживавшихъ меня ногъ. Приподнявшись съ земли я искалъ и не находилъ моего осла. Изъ глазъ моихъ брызнули слезы, и я началъ такъ громко вопить, что если авторъ нашей исторіи умолчалъ объ этомъ плачѣ, то онъ можетъ поздравить себя съ пропускомъ великолѣпнаго мѣста. Спустя нѣсколько времени послѣ того, какъ я послѣдовалъ за принцессой Микомиконъ, я узналъ на дорогѣ, одного изъ каторжниковъ, освобожденныхъ моимъ господиномъ. Этотъ-то негодяй, называвшійся Гинесъ Пассанонтъ, нарядившись цыганомъ, ѣхалъ на моемъ ослѣ.

— Ошибка не въ этомъ, отвѣчалъ Караско, а въ томъ, что авторъ заставляетъ путешествовать Санчо за своемъ ослѣ, прежде чѣмъ нашелся этотъ оселъ.

— Ну ужъ этого я объяснить не ногу, сказалъ Санчо: тутъ явный промахъ историка или типографщика.

— Ясное дѣло. Но что сдѣлалъ ты съ найденными деньгами? спросилъ Караско.

— Я ихъ издержалъ на себя и на свое семейство. Благодаря имъ, жена моя безъ сердца узнала о моихъ странствованіяхъ по слѣдамъ господина Донъ-Кихота, потому что еслибъ я вернулся домой безъ денегъ и осла, то не отдѣлался бы такъ дешево отъ моей супруги. Ну, хотите знать еще что-нибудь;— если хотите, спрашивайте меня теперь, когда я не прочь заговорить съ самимъ королемъ. Только прошу не допытываться, что принесъ и что издержалъ я. Если сосчитать всѣ палочные удары, доставшіеся мнѣ во время моихъ странствованій, и каждый изъ нихъ оцѣнить въ четыре мараведиса, то тысячи реаловъ не хватитъ на уплату и половины суммы слѣдующей мнѣ по этому счету. Господинъ бакалавръ! пусть каждый смотритъ на самого себя и оставитъ въ покоѣ другихъ; пусть не смѣшиваетъ бѣлаго съ чернымъ и помнитъ, что всякъ человѣкъ таковъ, какимъ Господь его создалъ, а иногда, пожалуй, и хуже.

— Слова твои я постараюсь передать историку, сказалъ Караско, а онъ, вѣроятно, помѣститъ ихъ въ новомъ изданіи своей книги, и тѣмъ, безъ сомнѣнія, возвыситъ ея достоинство.

— Не остается-ли еще чего-нибудь исправить въ ней? спросилъ Донъ-Кихотъ.

— Оставаться то остается, сказалъ Караско, только никакія исправленія не могутъ имѣть той важности, какъ эти, о которыхъ мы только что говорили.

— А что историкъ мой, намѣренъ онъ издать вторую часть своей исторіи? спросилъ Донъ-Кихотъ.

— Еще бы не намѣренъ, отвѣчалъ Караско, но только изъ какихъ источниковъ почерпнуть ее? вотъ чего онъ не знаетъ, и вотъ почему никто не можетъ сказать, появится ли она когда-нибудь въ свѣтъ. Принимая при томъ во вниманіе предубѣжденіе, питаемое публикою ко вторымъ частямъ вообще, всѣ думаютъ, не остановится-ли историкъ на первой половинѣ своего труда, не смотря на то, что повсюду требуютъ извѣстій о новыхъ приключеніяхъ Донъ-Кихота, или, какъ говорятъ теперь, новыхъ донъ-кихотствъ. Пусть Донъ-Кихотъ дѣйствуетъ, а Санчо говоритъ: вотъ что повторяютъ всѣ въ одинъ голосъ, при каждомъ удобномъ случаѣ.

— Что же однако думаетъ авторъ? спросилъ рыцарь.

— Онъ съ неутомимымъ стараніемъ розыскиваетъ матеріалы для второй части своей исторіи, и когда найдетъ, тогда напечатаетъ ихъ безъ малѣйшаго замедленія, разсчитывая при этомъ не столько на славу, сколько на барышъ, отвѣчалъ Караско.

— А! такъ онъ думаетъ только о барышахъ! воскликнулъ Санчо. Клянусь Богомъ, это будетъ чудо, если онъ получитъ ихъ. Историкъ этотъ что-то смахиваетъ на тѣхъ портныхъ, которые наканунѣ свѣтлаго праздника шьютъ на живую нитку, заботясь только о томъ, чтобы сшить; и чортъ меня возьми, если хоть одинъ сшитый ими кусокъ удержится на своемъ мѣстѣ. Во всякомъ случаѣ, посовѣтуйте этому мавру немного потерпѣть; мы скоро доставимъ ему столько новыхъ матеріаловъ для его исторіи, что онъ въ состояніи будетъ наполнить ими не только второй томъ, но десять томовъ своего сочиненія. Добрякъ этотъ кажется воображаетъ себѣ, что мы только и думаемъ какъ бы выспаться намъ; пусть же онъ пожалуетъ сюда, и тогда увидитъ, чѣмъ каждый изъ насъ гораздъ. Да, многоуважаемый бакалавръ. Еслибъ господинъ мой слушался меня, мы бы ужъ давно были теперь на пути къ приключеніямъ, отомщая обиды, карая неправду, призрѣвая гонимыхъ, словомъ исполняя всѣ обязанности странствующихъ рыцарей.

Не успѣлъ Санчо докончить своихъ словъ, какъ послышалось громкое ржаніе Россинанта, и Донъ-Кихотъ, видя въ этомъ хорошее предзнаменованіе, рѣшился въ скоромъ времени пуститься въ новыя странствованія. Онъ сообщилъ мысль свою Караско и просилъ посовѣтовать ему куда ѣхать?

— Если вы готовы слушаться меня, отвѣтилъ Караско, то я совѣтовалъ бы вамъ отправиться въ Саррагоссу. Въ день святаго Георгія, тамъ готовится торжественный бой на кольяхъ, и вамъ представится много случаевъ покрыть себя неувядаемой славой; потому что если вы побѣдите аррагонскихъ рыцарей, то будете вправѣ считать себя побѣдителемъ рыцарей всего міра. Караско кстати похвалилъ Донъ-Кихота за его великодушную рѣшимость искать новыхъ приключеній и только умолялъ его съ меньшимъ самоотверженіемъ кидаться въ опасности; напоминая рыцарю, что жизнь его принадлежитъ не ему одному, но всѣмъ нуждающимся въ заступничествѣ его безстрашной руки.

— Да! да! подхватилъ Санчо; это безстрашіе заставляло меня не разъ посылать себя ко всѣмъ чертямъ; потому что господинъ мой кидается одинъ за сотню вооруженныхъ людей, какъ жадный ребенокъ на десятокъ грушъ. Чортъ меня возьми! Для всего есть время, для нападенія и отступленій; нельзя вѣчно кричать: Святой Іаковъ и мужайся Испанія, тѣмъ болѣе, что я не разъ слышалъ, и если память не измѣняетъ мнѣ, отъ самаго господина Донъ-Кихота, что между трусостью и безумной храбростью стоитъ истинное мужество. Поэтому, какъ не слѣдуетъ бѣжать безъ причины, такъ не слѣдуетъ и нападать, очертя голову. Ко всему этому, господинъ мой, я добавлю, что я готовъ слѣдовать за вами, но только съ такимъ условіемъ: мнѣ, вы предоставьте заботиться о вашей пищѣ и платьѣ, а сами прославляйтесь въ битвахъ. При такомъ уговорѣ, меня трудно будетъ упрекнуть въ неисправности, но если вы воображаете, что я обнажу мой мечъ противъ какой бы то ни было сволочи, въ такомъ случаѣ, прошу извинить меня, я остаюсь въ сторонѣ. Господинъ бакалавръ, продолжалъ онъ, обращаясь къ Караско; никогда не стремился я быть Роландомъ, а хотѣлъ только быть честнѣйшимъ оруженосцемъ изъ всѣхъ служившихъ странствующимъ рыцарямъ; и ежели господинъ мой хочетъ наградить меня за мою службу тѣмъ островомъ, который предстоитъ ему завоевать, чтожъ? въ добрый часъ — много благодаренъ буду ему. Не дастъ, что дѣлать? обойдемся и безъ острова. Жизнь наша должна покоиться на словѣ Бога, а не ближняго своего. Къ тому-жъ: буду ли я повелѣвать, или будутъ мною повелѣвать, отъ этого кусокъ хлѣба не покажется мнѣ вкуснѣе. И почему я знаю, что, къ концу сказки, чортъ не устроитъ мнѣ, на моемъ губернаторскомъ мѣстѣ, какой-нибудь западни, въ которую я провалюсь и сломаю себѣ шею. Да, государи мои! Санчо родился я, и Санчо надѣюсь умереть. Впрочемъ, если безъ заботы и риска, небо пошлетъ мнѣ островъ, или что-нибудь подобное, то я не такъ глупъ, чтобы плюнуть на него.

— Другъ мой! сказалъ бакалавръ: ты заговорилъ, какъ книга. Не падай же духомъ, и вѣрь, все дастся тому, кто умѣетъ ждать. Въ свое время господинъ твой, безъ сомнѣнія, наградитъ тебя не только островомъ, но цѣлымъ королевствомъ.

— Я одинаково приму самое большое, какъ самое меньшее, отвѣчалъ Санчо; и если господинъ мой, дѣйствительно, подаритъ мнѣ королевство, то я не заставлю его раскаяваться. Я достаточно испытанъ и чувствую себя въ силахъ управіять островами и королевствами.

— Берегись, Санчо, замѣтилъ бакалавръ; почести измѣняютъ людей, и очень можетъ быть, что ставъ губернаторомъ, ты не узналъ бы родной матери.

— Господинъ бакалавръ! отвѣчалъ Санчо; приберегите ваши предостереженія для людей, рожденныхъ подъ листомъ капусты, а не для тѣхъ, чья душа покрыта, какъ моя, на четыре пальца жиромъ стараго христіанина. Сдѣлайте одолженіе, не безпокойтесь обо мнѣ; а знаю, всѣ будутъ довольны мной.

— Дай Богъ, проговорилъ Донъ-Кихотъ. Впрочемъ, мы вскорѣ увидимъ тебя на дѣлѣ. Если я не ошибаюсь, островъ очень близокъ отъ насъ, такъ близокъ, что мнѣ, кажется, будто я его вижу предъ собою.

Съ послѣднимъ словомъ рыцарь обратился къ бакалавру, какъ къ поэту, съ просьбою написать ему прощальные стихи къ Дульцинеѣ. Я бы желалъ, сказалъ Донъ-Кихотъ, чтобы первыя буквы всѣхъ стиховъ, по порядку, составили бы слова: Дульцинея Тобозская.

— Хотя я и не имѣю счастія принадлежать къ славнѣйшимъ поэтамъ Испаніи, которыхъ у насъ, какъ слышно, всего три съ половиною, тѣмъ не менѣе готовъ исполнить вашу просьбу, какъ ни трудна она, отвѣчалъ Караско.

— Главное, сказалъ Донъ-Кихотъ, постарайтесь написать ихъ такъ, чтобъ они не могли быть отнесены ни къ какой другой дамѣ, кромѣ моей,

Караско согласился съ рыцаремъ на счетъ прощальныхъ стиховъ, и сообща они рѣшили потомъ, чтобъ Донъ-Кихотъ, пустился черезъ недѣлю въ новыя странствованія. Бакалавра просили держать это рѣшеніе въ тайнѣ отъ священника, цирюльника, племянницы и экономки, чтобы онѣ не воспрепятствовали предполагаемому отъѣзду. Караско обѣщалъ молчать и прощаясь съ Донъ-Кихотомъ, просилъ его увѣдомлять, при случаѣ, объ успѣхахъ и не удачахъ своихъ. Друзья разстались, и Санчо отправился дѣлать свои распоряженія къ предстоящему отъѣзду.

Приступая къ переводу пятой главы этой исторіи, переводчикъ объявляетъ, что онъ признаетъ ее апокрифическою, такъ какъ Санчо говоритъ здѣсь языкомъ, возносящимся, повидимому, надъ его ограниченнымъ умомъ, и высказываетъ, порою, такую проницательность, что нѣтъ возможности предположить, дабы она была плодомъ его собственной мыслительности. Во всякомъ случаѣ, исполняя разъ принятую имъ на себя обязанность, переводчикъ считаетъ себя не вправѣ пропустить ее, и продолжаетъ такимъ образомъ:

Санчо возвращался домой такой довольный, въ такомъ веселомъ расположеніи духа, что жена завидѣвъ, на разстояніи выстрѣла изъ арбалета, сіяющее радостью лицо своего мужа, спросила его: «что съ тобой, милый, чѣмъ ты такъ доволенъ?э

— Жена! отвѣчалъ Санчо, я былъ бы еще довольнѣе, еслибъ не былъ такъ веселъ.

— Я тебя не понимаю; ты говоришь, что былъ бы еще довольнѣе, еслибъ не былъ такъ веселъ. Пусть назовутъ меня дурой, но я не могу представить себѣ, какъ человѣкъ можетъ быть недоволенъ тѣмъ, что онъ веселъ.

— Знай же, Тереза; я доволенъ тѣмъ, что рѣшился опять отправиться съ господиномъ Донъ-Кихотомъ, который пускается въ третій разъ искать приключеній. Знай, что я уѣзжаю, во первыхъ, по необходимости, а во вторыхъ, въ надеждѣ найти еще разъ столько же денегъ, сколько мы недавно издержали съ тобой. Конечно, если-бы Богъ допустилъ меня мирно и безбѣдно жить въ моемъ домѣ, не заставляя шататься по горамъ и доламъ, что сдѣлать Ему очень легко, стоитъ только захотѣть — то радость моя была бы полнѣе, потому что мнѣ не пришлось бы горевать о разлукѣ съ тобой и съ дѣтьми. Ну, не правду ли я говорилъ, что былъ бы довольнѣе, еслибъ не былъ такъ веселъ.

— Право, тебя нѣтъ возможности ни слушать, ни понимать съ тѣхъ поръ, какъ ты вбилъ себѣ въ голову это рыцарство, замѣтила Тереза.

— Богъ меня слышитъ, и этого съ меня довольно, отвѣчалъ Санчо. Жена, позаботься въ теченіи этихъ трехъ дней о моемъ ослѣ; удвой его кормъ, осмотри упряжь, и вообще постарайся, чтобы все нужное въ отъѣзду было въ исправности; потому что мы отправляемся не на свадьбу, а ѣдемъ взглянуть на Божій міръ, сражаться съ великанами и вампирами, слушать вой, лай, гамъ, мычанье и рычанье, и все это было бы еще благодать небесная, еслибъ вмѣстѣ съ тѣмъ не приходилось намъ натыкаться на ангуезскихъ погонщиковъ и очарованныхъ мавровъ.

— Да, я не думаю, чтобы оруженосцы странствующихъ рыцарей ѣли даромъ хлѣбъ своихъ господъ; и во время твоей отлучки Санчо, я не перестану молить Господа, да охранитъ онъ тебя отъ всякихъ напастей, молвила Тереза.

— Слушай жена: еслибъ я не надѣялся быть скоро губернаторомъ острова, то готовъ былъ бы сію же минуту провалиться на мѣстѣ.

— Что ты болтаешь, Санчо? перебита Тереза. Да здравствуетъ курица, да здравствуетъ она съ типуномъ своимъ. Живи же ты, мой милый, какъ жилъ до сихъ поръ, и ну ихъ, всѣ эти острова. Безъ острова ты родился, безъ него живешь, и безъ него умрешь и обойдешься, какъ обходятся многіе люди. Голодъ, вотъ лучшая приправа, и такъ какъ она есть у всякаго бѣдняка, поэтому бѣдняки всегда ѣдятъ съ апетитомъ. Но, если бы тебѣ случилось, какъ нибудь сдѣлаться губернаторомъ, не забудь тогда жены твоей и твоихъ дѣтей. Вспомни, что сыну твоему скоро минетъ 15 лѣтъ, и его пора посылать въ школу, если только церковникъ, дядя его, по прежнему готовитъ его въ духовное званіе. Дочь наша, Саншета, тоже въ такихъ лѣтахъ, что не испугается мужа, и если я не ошибаюсь, она такъ же сильно желаетъ выйти замужъ, какъ ты — сдѣлаться губернаторомъ. Во всякомъ случаѣ дѣвкѣ лучше найти дурнаго мужа, чѣмъ хорошаго любовника.

— Жена! если мнѣ удастся быть губернаторомъ, такъ, клянусь Богомъ, я пристрою дочь мою такъ высоко, что никто не дерзнетъ приблизиться къ ней иначе, какъ величая ее барыней.

— Нѣтъ, нѣтъ, Санчо! Ради Бога, и не думай объ этомъ. Послушай меня, выдай Саншэту за равнаго ей, это лучшее, что ты можешь сдѣлать. Если же ты нарядишь ее, вмѣсто сапогъ, въ ботинки, и вмѣсто шерстяныхъ юбокъ въ бархатныя платья; если простую Машку, которой всѣ говорятъ ты, сдѣлаешь какой-нибудь доной-Маріей, то бѣдное дитя само себя не узнаетъ, и на каждомъ шагу чуть не станетъ говорить: глядите, какая я мужичка.

— Молчи дура! отвѣтилъ Санчо. Какіе-нибудь два, три года, такъ передѣлаютъ эту мужичку, что ее не отличишь потомъ отъ любой барыни. Да что долго толковать, пусть сдѣлается она сначала барыней, а потомъ будетъ время подумать объ остальномъ.

— Санчо! принаравливайся въ своему положенію и не старайся возвыситься надъ тѣмъ, чѣмъ Богъ судилъ тебѣ быть. Не забывай ты этой пословицы: вытри носъ сыну своего сосѣда и признай его за своего. Скажи, на милость, какъ это хорошо было бы для Саншеты выйти замужъ за какого-нибудь дворянчика, который, всякій разъ, какъ найдетъ на него блажь, станетъ честить ее названіемъ мужички и госпожи: верти веретено. Нѣтъ, не бывать этому; не для того я родила ее на свѣтъ. Заботься Санчо о томъ, какъ бы привезти намъ денегъ, и предоставь мнѣ пріискать мужа Саншетѣ. У насъ подъ бокомъ живетъ сынъ нашего сосѣда Ивана Тохо, Лопесъ Тохо, парень здоровый и проворный, я его знаю давно, и знаю, что онъ не совсѣмъ кисло поглядываетъ на Саншэту. Этотъ — намъ ровня, и дочь наша будетъ счастлива съ нимъ. Оба они будутъ у насъ на глазахъ; всѣ мы: отцы, матери, дѣти, внуки, станемъ жить вмѣстѣ, и будетъ у насъ тишь да гладь, да Божья благодать. Не приготавливай же, Санчо, дочери нашей дворцовъ и хоромъ, въ которыхъ все будетъ чужимъ для нее, какъ сама она будетъ тамъ чужою для всѣхъ.

— Чортъ, а не женщина! воскликнулъ Санчо. Зачѣмъ ты перечишь мнѣ безъ складу и ладу? зачѣмъ хочешь помѣшать мнѣ выдать дочь мою за человѣка, который окружитъ меня дворянскими потомками. Слушай, Тереза: дѣдъ мой говаривалъ, что-тотъ, кто не умѣетъ схватить летящаго на него счастья, не долженъ роптать на судьбу, послѣ того какъ оно отлетитъ отъ него. Воспользуемся же благопріятной минутой, и не притворимъ счастію, подъ самымъ носомъ, дверей, въ ту минуту, когда оно стучится въ нашу избу. Пусть несетъ насъ попутный вѣтеръ его, надувающій теперь наши паруса.[2]

— Когда мнѣ удастся получить какое-нибудь управленіе, которое вытянетъ меня изъ грязи, продолжалъ Санчо, когда я выдамъ дочь мою, по моему желанію; тогда ты увидишь, глупая баба, какъ станутъ звать тебя Дона-Тереза Пансо, какъ на зло всѣмъ дворянкамъ нашего околотка, ты будешь сидѣть въ церкви на бархатныхъ подушкахъ и роскошныхъ коврахъ. Что-жъ? хочешь ли ты, какъ статуя, оставаться все въ одномъ положеніи, не возвышаясь и не понижаясь. Но, думай и говори что хочешь, я же знаю только, что дочь моя будетъ графиней.

— Санчо! будь осторожнѣе. Смотри, чтобы слова твои не погубили нашей дочери. Дѣлай, что хочешь, но я никогда не соглашусь видѣть Саншэту графиней. Ты знаешь, я всегда любила равныхъ себѣ, и не выкосила спѣси и высокомѣрія. При крещеніи меня назвали Терезой, отецъ мой звался Каскаіо: но тамъ гдѣ тронъ, тамъ и законъ, я довольна моимъ именемъ, и не хочу удлинять его изъ страха, чтобы, сдѣлавшись черезъ чуръ длиннымъ, оно не затронуло чужихъ языковъ. Неужели ты думаешь они поцеремонятся сказать: погляди-ка, какъ подняла носъ эта жена свинопаса. Еще вчера она сидѣла за прялкой, и чуть не въ одной юбкѣ тащилась къ обѣднѣ, а теперь, сударыня изволитъ щеголять въ бархатѣ и шелкахъ. Если Господь оставитъ при мнѣ моихъ пять или шесть, словомъ, столько чувствъ, сколько у меня ихъ теперь, то видитъ Богъ, я не доставлю нашимъ сосѣдямъ удовольствія острить языки на мой счетъ. Дѣлайся ты себѣ губернаторомъ, президентомъ, словомъ, чѣмъ хочешь; но что до моей дочери и меня, то нога наша никогда не переступитъ ограду нашей деревни. У хорошей жены сломана нога и сидитъ она дома, а честной дѣвкѣ праздникъ въ работѣ. Отправляйся же, Санчо, искать приключеній съ твоимъ господиномъ Донъ-Кихотомъ, и оставь насъ въ покоѣ. Странно только, откуда взялся у твоего господина этотъ донъ, безъ котораго прожили дѣды и отцы его.

— Жена! самъ чортъ должно быть сидитъ въ тебѣ, воскликнулъ Санчо, иначе не наговорила бы ты столько чепухи. Скажи на милость, что общаго имѣютъ мои слова съ Каскаіо, бархатомъ и президентами? Безтолковая баба! Безтолковая, потому что ты не слушаешь разсудка и отъ счастія своего бѣжишь, какъ отъ чумы. Еслибъ я настаивалъ на томъ, чтобы дочь моя, торчмя головой, кинулась съ башни, или отправилась таскаться по свѣту, какъ инфанта дона-Урака, ну, тогда, ты вправѣ была бы не слушать меня; но если я въ три шага и одинъ прыжокъ надѣюсь сдѣлать столько, что заставлю называть Саншэту сударыней; если я хочу видѣть ее, сидящею не на соломѣ, а подъ балдахиномъ, на большемъ числѣ бархатныхъ подушекъ, чѣмъ сколько альмогадовъ въ Марокѣ, что же, въ этомъ случаѣ, заставляетъ тебя перечить мнѣ?

— Что? знаешь ты кажется эту пословицу нашу: кто закрываетъ тебя, тотъ тебя открываетъ. На бѣдняка кидается взоръ мимоходомъ, но на богачѣ онъ останавливается надолго, и если богачъ былъ когда-то бѣденъ, то о немъ не перестаютъ говорить, судить и, что хуже всего, пересуды эти стоитъ только начать, чтобы никогда не кончить; сплетники, дѣло извѣстное, роятся на улицахъ какъ пчелы.

— Бѣдняжка! проговорилъ Санчо. Слушай-ка жена, продолжалъ онъ, что я скажу тебѣ, а скажу я тебѣ такое, чего ты отродясь еще не слыхивала, и что вышло не изъ моей башки, замѣть это: я повторю слова священника, проповѣдывавшаго у насъ во время поста. Онъ говорилъ, если память не измѣняетъ мнѣ, что въ умѣ нашемъ лучше запечатлѣвается то, что у насъ предъ глазами, чѣмъ то, что мы когда то видѣли.[3]

— Такъ, когда мы видимъ человѣка роскошно одѣтаго и окруженнаго многочисленной прислугой, мы чувствуемъ къ нему невольное уваженіе, хотя быть можетъ знали его, окруженнаго нищетой, и это потому, — что положеніе, въ которомъ онъ является намъ, затмѣваетъ собою то, въ которомъ мы когда то его видѣли. И въ самомъ дѣлѣ: почему этотъ человѣкъ, вознесенный судьбой, если только онъ благороденъ и добръ, долженъ быть меньше уважаемъ, чѣмъ человѣкъ богатый съ колыбели. Только одни завистники готовы корить разбогатѣвшаго бѣдняка его прошлой бѣдностью.

— Не про меня писаны эти мудрости, отвѣчала Тереза. Дѣлай, что хочешь и оставь меня въ покоѣ, если ты такъ твердо рѣшился исполнить то, что задумалъ.

— Рѣшился, а не рѣшився, замѣтилъ Санчо.

— Перестань переливать изъ пустого въ порожнее, возразила Тереза. Я говорю, какъ Богъ мнѣ велѣлъ, и этого довольно съ меня. Если же ты хочешь, во что бы то ни стало, быть губернаторомъ, то возьми съ собою твоего сына, пусть онъ пріобрѣтетъ при тебѣ навыкъ къ управленію; ты знаешь, сыновья должны рано ознакомливаться съ занятіями своихъ отцовъ.

— Когда я усядусь на губернаторскомъ мѣстѣ, тогда привезу къ себѣ сына по почтѣ и пришлю тебѣ денегъ. Въ нихъ у меня не будетъ тогда недостатка; потому что каждый охотно позычитъ губернатору. Только, послушай, когда станешь посылать ко мнѣ сына, принаряди его такъ, чтобъ онъ казался не тѣмъ, чѣмъ былъ, а тѣмъ чѣмъ долженъ быть.

— Присылай только денегъ, а ужъ я наряжу его. какъ херувима.

— Жена! что-жъ соглашаешься ли ты сдѣлать Саншэту графиней?

— Лучше бы ей на сто аршинъ уйти въ землю въ тотъ день, въ который станетъ она графиней. Впрочемъ, дѣлай, какъ знаешь. Ты мужъ и глава, а я рабыня твоя. Съ послѣдними словами Тереза захныкала такъ безнадежно, точно она ужъ зарывала въ землю свою дочь. Санчо нѣсколько утѣшилъ свою сожительницу, пообѣщавъ ей, какъ можно долѣе не дѣлать Саншеты графиней, послѣ чего отправился въ Донъ-Кихоту, переговорить съ нимъ касательно приготовленія къ предстоявшему отъѣзду.

Между тѣмъ какъ у Санчо происходилъ только что приведенный нами замѣчательный разговоръ съ его женой, племянница и экономка Донъ-Кихота были въ страшномъ волненіи, замѣчая, по многимъ признакамъ, что герой нашъ готовится ускользнуть отъ нихъ въ третій разъ, стремясь возвратиться къ своему проклятому рыцарству. Всѣми силами старались онѣ отклонить Донъ-Кихота отъ его намѣренія, но стараться объ этомъ значило проповѣдывать въ пустынѣ, или ковать холодное желѣзо. Истощивъ наконецъ все свое краснорѣчіе, экономка сказала ему: «господинъ мой! если вы рѣшились еще разъ покинуть насъ съ цѣлію рыскать, какъ страждущая душа, по горамъ и доламъ, ища, по вашему — приключеній, а по моему разнаго рода непріятностей, то клянусь вамъ, я буду жаловаться на васъ Богу и королю».

— Не знаю, моя милая, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, что отвѣтитъ вамъ Богъ, ни того, что скажетъ вамъ король, но знаю очень хорошо, что на мѣстѣ послѣдняго, я бы освободилъ себя отъ труда выслушивать весь этотъ вздоръ, съ которымъ лѣзутъ къ нему каждый день. Одною изъ самыхъ тягостныхъ обязанностей вѣнценосца, я считаю обязанность все слушать и на все отвѣчать, и право я нисколько не желаю обезпокоивать своими дѣлами особу короля.

— Но скажите, пожалуста, спрашивала экономка, неужели при дворѣ нѣтъ рыцарей?

— Ихъ очень много тамъ, сказалъ Донъ-Кихотъ; потому что рыцари составляютъ поддержку трона и усиливаютъ его блескъ.

— Почему бы и вамъ не быть однимъ изъ этихъ счастливцевъ, перебила племянница, которые, не рыская ежеминутно по свѣту, служатъ спокойно своему королю и повелителю при его дворѣ?

— Другъ мой! оказалъ Донъ-Кихотъ. Нельзя всѣмъ царедворцамъ быть рыцарями, ни всѣмъ рыцарямъ быть царедворцами; на свѣтѣ нужно всего по немногу. И хотя странствующіе и придворные рыцари носятъ одно названіе, тѣмъ не менѣе между ними существуетъ огромная разница. Одни изъ нихъ, не покидая ни на минуту двора, не издерживая ни одного мараведиса, не испытывая ни малѣйшей усталости, спокойно путешествуютъ по цѣлому міру, глядя только на карту. Мы же, такъ называемые, странствующіе рыцари, неустанно объѣзжаемъ земное пространство, беззащитные отъ палящихъ лучей лѣтняго солнца и суровой стужи зимы. Мы не по картинамъ знакомы съ врагомъ; но всегда вооруженные, ежеминутно готовы сразиться съ нимъ, не придерживаясь законовъ единоборства, требующихъ, чтобы мечи противниковъ были одинаковой длины, не спрашивая о томъ, что, быть можетъ, противникъ нашъ носитъ на себѣ какой-нибудь охраняющій его талисманъ, не раздѣляя, наконецъ, передъ битвою, поровну, солнечнаго свѣта, и не исполняя многихъ другихъ церемоній, общеупотребительныхъ при поединкахъ. Знай, моя милая, что настоящій странствующій рыцарь не содрогнется при встрѣчѣ съ десятью великанами, хотя бы головы ихъ терялись въ облакахъ, ноги были толще громадныхъ башень, руки — длиннѣе корабельныхъ мачтъ, глаза больше мельничныхъ колесъ и пламеннѣе пасти плавильной печи. Чуждый малѣйшаго страха, рыцарь мужественно и рѣшительно долженъ напасть на нихъ и стараться побѣдить и искрошить ихъ въ куски, даже тогда, еслибъ они прикрыты были чешуей той рыбы, которая, какъ говорятъ, тверже алмаза, и вооружены дамасскими палашами или палицами съ булатнымъ остріемъ, какія мнѣ часто приходилось встрѣчать. Все это я говорю тебѣ, мой другъ, къ тому, дабы ты умѣла отличать одного рыцаря отъ другого, какъ не мѣшало бы знать это различіе и сильнымъ міра сего, и лучше оцѣнивать заслуги мужей, называемыхъ странствующими рыцарями, между которыми встрѣчались такіе, имъ же царства обязаны были своимъ спасеніемъ.

— Помилуйте, сказала племянница; да вѣдь это все ложь, что пишутъ о странствующихъ рыцаряхъ, и всѣ эти рыцарскія сказки, какъ вредныя для нравовъ, достойны san benito [4].

— Клянусь освѣщающимъ насъ Богомъ, воскликнулъ Донъ Кихотъ, не будь ты моя племянница, дочь сестры моей, то за твое богохульство я наказалъ бы тебя такъ, что удивилъ бы міръ. Виданное ли дѣло, чтобы какая-нибудь дѣвчонка, едва умѣющая справиться съ веретеномъ, смѣла такъ отзываться о странствующихъ рыцаряхъ. Великій Боже! Да что сказалъ бы славный Амадисъ, услышавъ подобныя слова? Впрочемъ, онъ пожалѣлъ бы только о тебѣ, потому что онъ былъ самый утонченный рыцарь и великодушный заступникъ молодыхъ дѣвушекъ. Но отъ всякаго другого ты не отдѣлалась бы такъ дешево; не всѣ рыцари были такъ снисходительны, какъ и вообще они во многомъ рознились между собою. Одни были, можно сказать, чистымъ золотомъ, другіе лигатурою. Одни возвышались своимъ мужествомъ и иными достоинствами; другіе унижали себя изнѣженностью и пороками. И вѣрь мнѣ: нужно быть человѣкомъ весьма опытнымъ и проницательнымъ, чтобы умѣть отличать эти два рода рыцарей, столь сходныхъ именемъ и различныхъ своими дѣлами.

— Пресвятая дѣва! сказала племянница. Но не созданы ли вы, дядя мой, быть проповѣдникомъ; и однакожъ вы такъ ослѣплены, что въ ваши лѣта, съ вашимъ здоровьемъ, воображаете себя молодымъ, силачемъ и, что хуже всего, рыцаремъ. Гидальго, конечно, можетъ сдѣлаться рыцаремъ, но только не тогда, когда онъ бѣденъ.

— Правда твоя, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, и по поводу рожденія, я бы могъ разсказать много новаго для тебя, но воздерживаюсь отъ этого, не желая смѣшивать земнаго съ небеснымъ. Выслушай, однако, внимательно, что я сейчасъ окажу. Всѣ существующіе въ мірѣ роды можно подвести подъ четыре категоріи: одни, исходя изъ скромнаго начала, постепенно возвышаясь, достигли царственныхъ вѣнцовъ; другіе, — происходя отъ благородныхъ предковъ, понынѣ пребываютъ въ прежнемъ величіи; происхожденіе третьихъ можетъ быть уподоблено пирамидамъ: выходя изъ могучаго и широкаго основанія, роды эти, постепенно съуживаясь, обратились теперь почти въ незамѣтныя точки. Наконецъ четвертый и самый многочисленный классъ, это простой народъ, который пребывалъ и пребываетъ во мракѣ. Въ примѣръ родовъ, исшедшихъ изъ скромнаго начала, и постепенно возвысившихся до того величія, въ которомъ мы видимъ ихъ нынѣ, я укажу на царствующій домъ отоманскій. Ко второму разряду принадлежатъ многіе изъ принцевъ, наслѣдственно царствующихъ въ своихъ земляхъ, умѣвъ сохранить ихъ до сихъ поръ за собою. Къ разряду родовъ, исшедшихъ изъ широкаго основанія и обратившихся въ незаметныя точки, должно отнести фараоновъ и Птоломеевъ египетскихъ, римскихъ цезарей и множество князей ассирійскихъ, греческихъ и варварскихъ, отъ коихъ нынѣ осталось одно имя. Что касается простолюдиновъ, то о нихъ замѣчу только, что служа къ размноженію рода человѣческаго, они не обращали на себя вниманія исторіи. Все это я сказалъ, дабы показать, какая великая разница существуетъ между различными родами; и изъ нихъ только тотъ истинно великъ и благороденъ, члены котораго славятся столько же своимъ богатствомъ, сколько щедростью и гражданскими доблестями: говорю богатствомъ, щедростью и доблестями, потому что могучій вельможа безъ гражданской добродѣтели будетъ только великолѣпнымъ развратникомъ, а богачъ безъ щедрости — корыстолюбивымъ нищимъ. Не деньги даруютъ намъ счастье, его даетъ намъ то употребленіе, которое мы дѣлаемъ изъ нихъ. Бѣдный рыцарь своимъ благородствомъ, обходительностью и въ особенности своимъ состраданіемъ, можетъ всегда показать, что онъ истинный рыцарь; и если онъ подастъ бѣдняку только два мараведиса, но подастъ ихъ отъ чистаго сердца, то будетъ столь же щедръ; какъ богачъ, разсыпающій дорогую милостыню, при звонѣ колоколовъ. И всякій, видя рыцаря, украшеннаго столькими добродѣтелями, не обращая вниманія на его бѣдность, признаетъ его человѣкомъ высокаго рода, и было бы чудо, еслибъ не признали его такимъ, потому что уваженіе общества всегда вознаграждало добродѣтель.

Двѣ дороги, друзьи мои, ведутъ въ богатствамъ и почестямъ. По одной изъ нихъ идутъ гражданскіе дѣятели, по другой — воины. Я избралъ послѣднюю, она больше пришлась мнѣ по сердцу. Оружіе влекло меня въ себѣ, и я послѣдовалъ своей природной наклонности. И напрасно старались бы меня отклонить отъ пути, указаннаго мнѣ Богомъ, отъ моей судьбы и моего желанія. Я очень знаю тяжелые труды, предназначенные рыцарямъ, но знаю и великія выгоды, неразлучныя съ моимъ званіемъ. Знаю, что путь добродѣтели узокъ и тернистъ, а путь грѣха роскошенъ и широкъ, но мнѣ не безъизвѣстно и то, что разные пути эти приведутъ насъ и въ разнымъ концамъ. Смерть сторожитъ насъ на роскошной дорогѣ грѣха, и какъ ни тернистъ путь добродѣтели, но имъ мы внидемъ туда, идѣже озаритъ насъ жизнь безконечная; и вспомните, друзья мои, эти стихи великаго нашего поэта:

Вотъ этой то стезей, суровой и тернистой,

Мы внидемъ въ край, въ которомъ ждетъ насъ вѣчный миръ,

И изъ котораго никто не возвращался……

— Богъ мой! воскликнула племянница; да дядя мой, какъ я вижу, и поэтъ. И чего онъ только не знаетъ? Приди ему фантазія выстроить самому домъ, онъ бы кажется и это сдѣлалъ.

— Дитя мое, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; вѣрь мнѣ, еслибъ и не былъ всецѣло преданъ занятіямъ странствующаго рыцарства, то на свѣтѣ не существовало бы ничего, съ чѣмъ я не могъ бы совладать.

При послѣднихъ словахъ Донъ-Кихота послышался стукъ въ двери и голосъ Санчо. Заслышавъ его, экономка тотчасъ же скрылась, не желая встрѣтиться съ своимъ смертельнымъ врагомъ; племянница отворила ему двери, и рыцарь, кинувшись на встрѣчу своему оруженосцу, обнялъ его, ввелъ въ свою комнату, и тамъ запершись съ нимъ наединѣ завелъ весьма интересный разговоръ, который разскажется послѣ.

Видя, что рыцарь заперся съ Санчо, и угадывая въ чему клонилось это свиданіе, служившее вѣрнымъ предвѣстникомъ третьяго выѣзда Донъ-Кихота, экономка, не долго думая, побѣжала въ Караско, въ надеждѣ, что этотъ новый другъ рыцаря, обладавшій замѣчательнымъ даромъ слова, легче всякаго другого могъ отклонить Донъ-Кихота отъ его сумасброднаго намѣренія. При входѣ ея, бакалавръ гулялъ по двору, увидѣвъ его экономка кинулась въ ногамъ его, представъ предъ нимъ, гонимая горестью и едва переводя духъ.

— Что съ вами? спросилъ Караско, что случилось? Право, можно подумать, что вы готовитесь отдать Богу душу.

— Ничего не случилось, кромѣ того, что господинъ мой опять уѣзжаетъ, да, онъ уѣзжаетъ, говорила экономка.

— Какъ уѣзжаетъ?

— А такъ, что онъ отправляется въ третье странствованіе, хочетъ еще разъ пуститься по свѣту въ погоню за счастливыми приключеніями; почему называетъ онъ ихъ счастливыми, я, право, не знаю. Въ первый разъ его привезли домой, избитаго палками, на ослѣ; во второй разъ въ клѣткѣ, на волахъ, въ которой онъ воображалъ себя очарованнымъ и былъ въ такомъ видѣ, что родная мать не узнала-бъ его. Желтый, какъ пергаментъ, съ впалыми глазами, онъ долженъ былъ съѣсть — беру въ свидѣтели Бога и моихъ бѣдныхъ куръ — не менѣе ста дюжинъ яицъ. чтобы стать на ноги.

— Вѣрю, вѣрю какъ и вашимъ милымъ, добрымъ и хорошо воспитаннымъ курамъ, отвѣчалъ Караско; я знаю, что онѣ скорѣе околѣютъ, чѣмъ солгутъ. Ну-съ, такъ вся бѣда, значитъ, въ томъ, что господинъ Донъ-Кихотъ намѣренъ пуститься въ новыя странствованія?

— Да, господинъ мой, проговорила экономка.

— Ну и пусть его пускается. Вы же махните на это рукой; ступайте домой, да приготовьте мнѣ чего-нибудь горячаго къ завтраку. Прочитайте только, дорогой, молитву святой Аполины, и вы увидите, что дѣло уладится. какъ нельзя лучше.

— Iesus Maria! воскликнула экономка. Да вѣдь молитва святой Аполины помогаетъ страждущимъ зубами, а не мозгомъ.

— Дѣлайте, что вамъ говоритъ бакалавръ саламанскаго университета, прошу не забывать этого, замѣтилъ Караско.

Экономка удалилась, и бакалавръ отправился въ священнику обсудить съ нимъ то, что обнаружится впослѣдствіи.

Между тѣмъ Донъ-Кихотъ съ Санчо имѣли продолжительный и весьма интересный разговоръ, всецѣло дошедшій до васъ.

— Господинъ мой! говорилъ Санчо, дѣло клеится; жена моя готова отпустить меня съ вашей милостью всюду, куда только не заразсудится вамъ отправиться.

— Заблагоразсудится, а не заразсудится, замѣтилъ Донъ-Кихотъ.

— Я ужъ, кажется, нѣсколько разъ просилъ васъ не перебивать меня на словахъ, когда вы понимаете, что я хочу сказать, отвѣтилъ Санчо. Если же вы не поймете чего, тогда скажите мнѣ прямо: Санчо, я не понимаю тебя, и если послѣ этого я опять выражусь непонятно, тогда поправляйте меня, потому что я человѣкъ очень рыхлый.

— Рыхлый человѣкъ? Опять не понимаю — перебилъ Донъ-Кихотъ.

— Человѣкъ рыхлый, это, какъ вамъ сказать, это то, что я… такъ себѣ, бормоталъ Санчо.

— Еще меньше понимаю тебя, прервалъ Донъ-Кихотъ.

— Ну, если вы и теперь не понимаете меня, тогда, право, я не знаю какъ и говорить съ вами.

— Санчо, я, кажется, понялъ тебя. Ты хочешь сказать, будто ты такъ мягокъ, послушенъ и сговорчивъ, что не станешь противорѣчить мнѣ, и во всемъ послѣдуешь моимъ совѣтамъ.

— Клянусь! вы меня поняли сразу, но нарочно притворились непонятливымъ, чтобы сбить меня съ толку и заставить сказать сотню глупостей.

— Быть можетъ; — но, скажи мнѣ, что говоритъ Тереза?

— А то, чтобы я хорошо привязалъ палецъ мой въ вашему, что когда говоритъ бумага, тогда молчитъ языкъ, что не спросясь броду, не суйся въ воду, и что одинъ подарокъ стоитъ двухъ обѣщаній. Я же, съ своей стороны, прибавлю, что хотя бабій совѣтъ и не Богъ знаетъ что за премудрость, а все же нужно быть олухомъ, чтобы не выслушать его.

— Я того же мнѣнія, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; но продолжай Санчо, ты сегодня въ ударѣ говорить.

— Я утверждаю, а ваша милость знаетъ это лучше меня, продолжалъ Санчо, что мы люди смертные — сегодня живемъ, а завтра, быть можетъ, ноги протянемъ; и ягненокъ такъ же быстро умираетъ, какъ овца, потому что никто изъ насъ не проживетъ больше того, сколько назначено ему Богомъ. Смерть глуха и когда она приходитъ стучать въ дверь нашей жизни, то дѣлаетъ это всегда спѣша, и ни что не можетъ ни замедлить, ни отвести ее: мольбы, скипетры, митры, короны ничто противъ нея, какъ говорятъ наши проповѣдники.

— Совершенно справедливо, но только я не понимаю, что изъ этого слѣдуетъ?

— Слѣдуетъ то, чтобы ваша милость назначили мнѣ опредѣленное жалованье, помѣсячно, за все время, которое я буду находиться въ услуженіи у васъ, и чтобы это жалованье было выплачиваемо изъ вашихъ доходовъ. Мнѣ выгоднѣе служить на этомъ условіи, потому что награды и подарки или вовсе не выдаются или выдаются съ большимъ трудомъ, а съ опредѣленнымъ жалованьемъ я буду знать, по крайней мѣрѣ, чего держаться мнѣ. Много-ли, мало-ли, довольно того, что я буду что-нибудь получать, это главное: курица начинаетъ однимъ яйцомъ, а на немъ кладетъ остальныя; и много разъ взятое немного составитъ много, и тотъ, это что-нибудь выигрываетъ, ничего не проигрываетъ. Но если судьбѣ угодно будетъ (чего я, впрочемъ, не надѣюсь), и ваша милость подарите мнѣ обѣщанный островъ, то я не на столько требователенъ и неблагодаренъ, чтобы не согласиться возвратить вамъ полученное мною жалованье изъ доходовъ острова.

— Другъ мой! для хорошихъ крысъ существуютъ и хорошіе коты.

— То есть, вы хотѣли сказать, перебилъ Санчо, для хорошихъ котовъ существуютъ и хорошія крысы, но мнѣ нѣтъ дѣла до того, какъ вы выразились; довольно того, что вы меня поняли.

— Понялъ, насквозь понялъ, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, и очень хорошо вижу, куда ты метишь стрѣлами твоихъ безчисленныхъ пословицъ. Но, слушай, Санчо: я бы охотно назначилъ тебѣ жалованье, еслибъ прочелъ въ какой-нибудь рыцарской книгѣ хотя бы намекъ на то, что оруженосцы странствующихъ рыцарей получали жалованье отъ своихъ господъ, помѣсячно, или по другимъ срокамъ; но зная, чуть не наизусть, всѣ, или, по крайней мѣрѣ, большую часть рыцарскихъ исторій, я не припомню ни одного примѣра, чтобы оруженосцы получали отъ рыцарей жалованье. Они служили даромъ, и въ ту минуту, когда меньше всего ожидали, были награждены, — если только судьба благопріятствовала ихъ господамъ, — островомъ, или чѣмъ-нибудь въ этомъ родѣ, а въ крайнемъ случаѣ помѣстьемъ съ какимъ-нибудь титуломъ. Санчо! если тебѣ угодно служить у меня, довольствуясь этими надеждами, я буду очень радъ, но если ты думаешь, что изъ-за твоего каприза я рѣшусь измѣнять временемъ освященные обычаи странствующихъ рыцарей, тогда, прошу извинить меня, я обойдусь и безъ тебя. Ступай же, мой другъ и передай Терезѣ: угодно ей, чтобы ты служилъ мнѣ даромъ, то, повторяю, я буду очень радъ; если нѣтъ, въ такомъ случаѣ мы останемся друзьями по прежнему, но только знай, Санчо, пока будетъ на голубятнѣ кормъ, она не останется безъ голубей, и лучше хорошая надежда, чѣмъ плохая дѣйствительность. Говорю такъ, чтобы показать тебѣ, что я не хуже твоего могу говорить пословицами. Другъ мой! вотъ тебѣ мое послѣднее слово: если ты не хочешь служить мнѣ даромъ, преслѣдуя со мною одну и ту же цѣль; оставайся себѣ съ Богомъ, я легко найду оруженосца болѣе ревностнаго, послушнаго, ловкаго и при томъ не такого болтуна, какъ ты.

Передъ этимъ рѣшеніемъ Донъ-Кихота сердце Санчо онѣмѣло и туманомъ покрылись глаза его, до сихъ поръ онъ былъ убѣжденъ, что господинъ его, за всѣ богатства міра, не рѣшится отправиться безъ него въ новыя странствованія. Когда оруженосецъ стоялъ въ задумчивой нерѣшимости, въ кабинетъ рыцаря вошелъ Самсонъ Караско, съ племянницей и экономкой; имъ интересно было узнать, какъ и чѣмъ бакалавръ успѣетъ отклонить Донъ-Кихота отъ его намѣренія искать новыхъ приключеній. Самсонъ подошелъ къ рыцарю съ сдержанной насмѣшкой на губахъ и, поцѣловавъ его, какъ въ первый разъ, сказалъ ему громозвучнымъ голосомъ:

— О, цвѣтъ странствующихъ рыцарей, лучезарное свѣтило воиновъ, гордость и слава народа испанскаго! да соблаговолитъ Господь, дабы лицо и лица, задумавшія воспрепятствовать твоему третьему выѣзду, сами не нашли выхода изъ лабиринта своихъ желаній и никогда не насладились тѣмъ, чего они наиболѣе желаютъ. Обратясь, затѣмъ, въ экономкѣ, онъ сказалъ ей: вы можете обойтись теперь безъ молитвы святой Аполины, ибо я узналъ, что, по неизмѣнной волѣ небесъ, рыцарь Донъ-Кихотъ долженъ привести въ исполненіе свои высокія намѣренія. Тяжелымъ камнемъ обременилъ бы и мою совѣсть, если-бы не напомнилъ ему необходимости прекратить эту бездѣйственную жизнь и вновь явить міру силу его безстрашной руки и безконечную благость его непоколебимой души. Да не лишаетъ онъ долѣе своимъ бездѣйствіемъ послѣдней надежды несчастныхъ, гонимыхъ и сирыхъ; да не лишаетъ помощи дѣвушекъ, вдовъ и замужнихъ женщинъ. да не лишаетъ онъ всѣхъ насъ — благъ, проливаемыхъ странствующимъ рыцарствомъ. Отправляйтесь же, славный рыцарь Донъ-Кихотъ! чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше; и если вашимъ благороднымъ порывамъ представится какая-нибудь задержка, то помните, что здѣсь есть человѣкъ готовый служить вамъ жизнью и своимъ достояніемъ, и считавшій бы себя счастливѣйшимъ смертнымъ, еслибъ могъ быть вашимъ оруженосцемъ.

Услышавъ это, Донъ-Кихотъ сказалъ Санчо: «Не говорилъ ли я тебѣ, Санчо, что мнѣ не трудно найти оруженосца? Видишь ли ты, кто соглашается быть имъ? никто иной, какъ бакалавръ Самсонъ Караско, радость и неистощимый увеселитель университетскихъ галерей Саламанки, умный, ловкій, искусный, тихій, осторожный, терпѣливо переносящій голодъ и жажду, холодъ и жаръ, словомъ, обладающій всѣми достоинствами, необходимыми оруженосцу странствующаго рыцари. Но прогнѣвлю ли я Бога, разбивъ хранилище науки, низвергнувъ столбъ письменности и вырвавъ пальму изящныхъ искуствъ изъ личной моей выгоды? Нѣтъ, пусть новый Самсонъ остается въ своей отчизнѣ и, украшая ее, пусть украшаетъ сѣдины своего престарѣлаго отца. Я же удовольствуюсь первымъ попавшимся мнѣ подъ руку оруженосцемъ, потому что Санчо не хочетъ быть имъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, хочу, воскликнулъ Санчо, съ глазами, полными слезъ; пусть не скажутъ обо мнѣ, что я заплатилъ неблагодарностью моему господину за его хлѣбъ. Слава Богу, ни я, ни дѣдъ, ни отецъ мой не славились этимъ порокомъ, это скажетъ вся наша деревня. Къ тому же, я вижу изъ вашихъ дѣйствій и словъ, что вы желаете мнѣ добра, и если я просилъ васъ назначить мнѣ жалованье, то сдѣлалъ это единственно въ угоду моей женѣ, которая если вобьетъ себѣ что въ голову, то станетъ высасывать изъ васъ всѣ соки, пока не настоитъ на своемъ. — Но женщина пусть останется женщиной, а мужчина долженъ быть мужчиной, и я хочу быть имъ въ моемъ домѣ, какъ и вездѣ, не смотря ни на кого и ни на что. Приготовьте же, господинъ мой, ваше завѣщаніе, и затѣмъ безъ замедленія двинемся въ путь, не тяготя болѣе совѣсти господина бакалавра, которая заставляетъ его, какъ говоритъ онъ, торопить вашу милость пуститься въ третій разъ странствовать по бѣлому свѣту. Я же предлагаю вамъ мои услуги въ качествѣ оруженосца, и обѣщаю служить ревностно, честно и никакъ не хуже, если только не лучше всѣхъ бывшихъ и будущихъ оруженосцевъ странствующихъ рыцарей.

Бакалавръ, услышавъ рѣчь Санчо, чуть не остолбенѣлъ отъ удивленія; хотя онъ и прочелъ первую часть исторіи Донъ-Кихота, онъ, однако, не воображалъ, чтобы оруженосецъ нашъ былъ такъ же милъ въ дѣйствительности, какъ въ книгѣ. Послѣдняя рѣчь Санчо убѣдила его въ этой истинѣ, и онъ сталъ глядѣть на него, какъ на славнѣйшаго безумца своего вѣка. Онъ даже пробормоталъ себѣ подъ носъ, что міръ не видѣлъ еще сумазбродовъ, подобныхъ знакомому намъ рыцарю и его оруженосцу.

Дѣло кончилось тѣмъ, что Санчо и Донъ-Кихотъ обнялись и разстались искренними друзьями, готовясь, согласно совѣту ставшаго ихъ оракуломъ Караско, выѣхать чрезъ три дни. Этимъ временемъ можно было запастись всѣмъ необходимымъ къ отъѣзду и достать щитъ съ забраломъ, который Донъ-Кихотъ хотѣлъ имѣть во что бы то ни стало, и который Караско обѣщалъ достать ему у одного изъ своихъ друзей.

Какъ описать проклятія, которыми осыпали бакалавра племянница и экономка? Онѣ рвали на себѣ волосы, царапали лицо, и рыдали, подобно наемнымъ плакуньямъ на похоронахъ, такъ безнадежно, какъ будто Донъ-Кихотъ отправлялся не на поискъ приключеній, а на поискъ свой могилы. Затаенная мысль, побудившая Караско уговорить Донъ-Кихота пуститься въ третье странствованіе и одобренная священникомъ и цирюльникомъ, съ которыми бакалавръ предварительно посовѣтовался, скажется впослѣдствіи.

Впродолженіе трехъ дней, оставшихся до отъѣзда, Донъ-Кихотъ и Санчо позаботились запастись всѣмъ, что казалось имъ необходимымъ для предстоящихъ странствованій; послѣ чего Санчо, успокоивъ жену, а Донъ-Кихотъ — племянницу и экономку, ускользнули въ одинъ прекрасный вечеръ изъ дому никѣмъ не замѣченные, кромѣ Караско, желавшаго проводить ихъ полверсты. Въ этотъ разъ они направились по дорогѣ къ Тобозо, Донъ-Кихотъ на славномъ Россинантѣ, а Санчо на знакомомъ намъ ослѣ. Оруженосецъ запасся котомкой съ съѣстными припасами и кошелькомъ, туго набитымъ деньгами, который рыцарь вручилъ ему на всякій непредвидѣнный случай. При прощаніи, Караско обнялъ Донъ-Кихота и умолялъ увѣдомлять его о своихъ удачахъ и неудачахъ. Рыцарь обѣщалъ исполнить просьбу бакалавра; послѣ чего Самсонъ воротился домой, а Донъ-Кихотъ и Санчо отправились въ Тобозо.

Да будетъ благословенно имя всемощнаго Аллаха, восклицаетъ Сидъ Гамедъ-Бененгели въ началѣ восьмой главы своего. повѣствованія. Да будетъ благословенно имя Аллаха, трижды восклицаетъ онъ; послѣ чего начинаетъ настоящую главу прославленіемъ имени Господа потому, что читатель видитъ Санчо и Донъ-Кихота на дорогѣ къ новымъ приключеніямъ, готовясь быть вскорѣ свидѣтелемъ новыхъ подвиговъ славнаго рыцаря и новыхъ рѣчей его оруженосца. Историкъ проситъ читателей забыть прежнія похожденія знаменитаго гидальго, чтобы тѣмъ внимательнѣе слѣдить за тѣми, которыя готовится онъ совершить теперь, начиная ихъ по дорогѣ въ Тобозо, подобно тому какъ прежніе началъ онъ за тонтіельской долинѣ. И, говоря безпристрастно, то о чемъ проситъ историкъ — ничто, въ сравненіи съ тѣмъ, что онъ обѣщаетъ.

Едва удалился Караско и наши искатели приключеній увидѣли себя наединѣ, какъ Россинантъ началъ ржать, а оселъ ревѣть; рыцарь и оруженосецъ сочли это хорошимъ предзнаменованіемъ. Ревъ осла былъ, однако, сильнѣе и продолжительнѣе ржанія коня, изъ чего Санчо заключилъ, что ему предстоитъ большая удача, чѣмъ его господину; основывая это предположеніе на какой то невѣдомой намъ, но какъ нужно думать, вѣдомой ему астрологіи. Исторія передаетъ, что если ему случалось, вышедши изъ дому оступиться или упасть, онъ всегда сожалѣлъ о своемъ выходѣ, говоря, что изъ паденія и неловкаго шагу нельзя извлечь другихъ выгодъ, кромѣ возможности сломать себѣ шею, или разорвать платье; и какъ ни былъ онъ простъ, но въ этомъ отношеніи, нельзя не согласиться, сужденія его не слишкомъ удалялись отъ истины.

— Другъ мой! говорилъ между тѣмъ Донъ-Кихотъ; чѣмъ дольше мы ѣдемъ, тѣмъ мрачнѣе становится ночь, и скоро, я думаю, она станетъ такъ темна, что мы не раньше зари увидимъ Тобозо, куда я рѣшился заѣхать, прежде чѣмъ вдаться въ какое-либо приключеніе, чтобы испросить благословеніе несравненной Дульцинеи. Хранимый имъ, я надѣюсь, и не только надѣюсь, но твердо увѣренъ въ томъ, что восторжествую надъ величайшей опасностію въ мірѣ, ибо ничто не укрѣпляетъ такъ сильно мужество рыцарей, какъ благосклонность, оказываемая имъ ихъ дамами.

— Я тоже думаю, отвѣчалъ Санчо, но только сомнѣваюсь, удается ли вамъ увидѣться и переговорить съ вашей дамой въ такомъ мѣстѣ, гдѣ бы вы могли получить ея благословеніе; если только она не благословитъ васъ изъ-за плетня скотнаго двора, за которымъ я видѣлъ ее въ то время, какъ доставилъ ей письмо съ извѣстіемъ о сумазбродствахъ вашихъ въ ущеліяхъ Сіерры Моренны.

— Плетемъ скотнаго двора? воскликнулъ Донъ-Кихотъ; Санчо! неужели ты, въ самомъ дѣлѣ, вообразилъ себѣ, что ты видѣлъ за плетнемъ эту звѣзду, блескъ и красоту которой никто не въ силахъ достойно восхвалить. Ты ошибаешься, мой другъ; ты не могъ видѣть ее иначе, какъ на галереѣ, или на балконѣ какого-нибудь величественнаго дворца.

— Очень можетъ быть, но только мнѣ эти галереи показались плетнемъ скотнаго двора.

— Во всякомъ случаѣ ѣдемъ; мнѣ нужно только увидѣть ее, и все равно откуда бы не упалъ на меня лучь ея красоты — изъ-за плетня ли скотнаго двора, съ балкона или изъ-за рѣшетки сада — онъ всюду укрѣпитъ мою душу и озаритъ мой разсудокъ такъ, что никто съ той минуты не сравнится со мною мужествомъ и умомъ.

— Клянусь вамъ, отвѣчалъ Санчо, что когда предо мной предстало солнце вашей Дульцинеи, оно не могло озарить своими лучами ничьихъ глазъ. Впрочемъ, быть можетъ, это произошло оттого, что провѣевая въ то время, какъ я вамъ докладывалъ, рожь, она затмѣвалась, какъ тучею, густымъ столбомъ пыли, образовывавшемся при этой работѣ.

— Санчо! Ужели ты до сихъ поръ стоишь на своемъ и думаешь, что Дульцинеи провѣевала рожь, когда ты знаешь, какъ недостойно ея это занятіе. Неужели ты забылъ стихи нашего великаго поэта, рисующія нѣжныя работы тѣхъ четырехъ нимфъ, которыя изъ глубины хрустальныхъ водъ своихъ часто выплывали на верхъ и на зеленыхъ лугахъ садились работать надъ дорогими матеріями, сотканными изъ шелку, золота и жемчугу? Надъ подобною работою, Санчо, ты долженъ былъ застать и Дульцинею, если только какой-нибудь врагъ мой волшебникъ, изъ-зависти во мнѣ, не ввелъ тебя въ заблужденіе, перемѣнивъ ея видъ. И кстати сказать, я очень безпокоюсь о томъ, не написна ли эта отпечатанная уже исторія моихъ дѣлъ — однимъ изъ этихъ невѣрныхъ и не переполнена ли она вслѣдствіе того ложью, перемѣшанной съ небольшой частицею правды. О зависть! воскликнулъ онъ. О, источникъ всѣхъ земныхъ бѣдъ! О червь, неустанно гложущій всякую доблесть. Всѣ другіе пороки ведутъ насъ въ какому-нибудь наслажденію, но зависть влечетъ за собою только месть, раздоръ и злодѣянія.

— Вотъ, вотъ именно, что я думаю, прервалъ Санчо; и меня, готовъ биться объ закладъ, должно быть такъ отдѣлали въ этой книгѣ, что моя добрая слава пошатывается въ ней, какъ сломанная повозка. И однако, клянусь душой Пансо, я во всю мою жизнь не сказалъ дурного слова ни про одного волшебника; къ тому же я такъ бѣденъ, что не могъ, кажется, возбудить зависти въ себѣ ни въ комъ. Все, въ чемъ можно упрекнуть меня, — это развѣ въ неумѣніи держать на привязи свой языкъ, и если разсудить, что я не такъ золъ какъ простъ, что я свято вѣрую во все, во что велитъ вѣровать ваша святая римско-католическая церковь, что я заклятый врагъ жидовъ, то этого кажется довольно для того, чтобы историки ваши щадили меня въ своихъ писаніяхъ. А впрочемъ, пусть они пишутъ что угодно: бѣднякомъ былъ я, бѣднякомъ остался; ничего не выигралъ, ничего не проигралъ, и объ этой книгѣ, переходящей изъ рукъ въ руки, въ которую я попалъ, я, правду сказать, столько же забочусь, какъ о сгнившей фигѣ.

— Санчо! слова твои напомнили мнѣ исторію одного современнаго намъ поэта. Въ сатирѣ своей на придворныхъ дамъ онъ не упомянулъ объ одной, противъ которой не дерзнулъ открыто возстать. Разсерженная такимъ невниманіемъ, дама эта побѣжала къ поэту и просила пополнить пробѣлъ въ его сатирѣ, грозя ему въ противномъ случаѣ страшно отомстить. Сатирикъ поспѣшилъ исполнить ея желаніе и отдѣлалъ ее такъ, какъ не отдѣлали бы ее языки тысячи дуэній. Дама осталась этимъ очень довольна, потому что пріобрѣла извѣстность, хотя и безславную. Нельзя не припомнить тутъ кстати и того пастуха, который съ единственной цѣлью обезсмертить свое имя, сжегъ причисленный къ семи чудесамъ свѣта знаменитый храмъ Діаны Эфееской, и что-жъ? не смотря на всѣ усилія скрыть его имя и тѣмъ помѣшать снѣдавшему его желанію обезсмертить себя, — мы знаемъ, что онъ звался Геростратомъ.

Нѣчто въ этомъ же родѣ я сообщу тебѣ, разсказавъ происшествіе съ славнымъ императоромъ нашимъ, Карломъ пятымъ. Однажды онъ пожелалъ осмотрѣть въ Римѣ Пантеонъ Агриппы, этотъ нѣкогда знаменитый храмъ всѣхъ боговъ, а нынѣ храмъ всѣхъ святыхъ; зданіе наилучше сохранившееся изъ всѣхъ памятниковъ языческаго Рима, и краснорѣчивѣе другихъ свидѣтельствующее о величіи и могуществѣ его строителей. Онъ устроенъ въ видѣ купола, и хотя свѣтъ падаетъ въ него только чрезъ полукруглое отверстіе на самой вершинѣ его, тѣмъ не менѣе онъ освѣщается такъ ярко, что можно думать, будто свѣтъ входитъ въ него безпрепятственно со всѣхъ сторонъ. Въ это-то отверстіе августѣйшій посѣтитель обозрѣвалъ пантеонъ, вмѣстѣ съ однимъ молодымъ римляниномъ, обратившимъ вниманіе императора на всѣ замѣчательныя частности этого чуднаго зданія. Когда императоръ удалялся уже съ своего мѣста, проводчикъ неожиданно сказалъ ему: «государь! я не могу скрыть отъ вашего величества странной мысли, тревожившей меня нее время, какъ вы стояли у этого отверстія. Мнѣ все хотѣлось столкнуть васъ внизъ и вашею смертью обезсмертить себя». «Не могу не поблагодарить васъ за неисполнѣніе вашего желанія», отвѣтилъ императоръ, «и чтобы впредь не вводить васъ во искушеніе, запрещаю вамъ отнынѣ на всегда быть тамъ, гдѣ буду я». Съ послѣднимъ словомъ императоръ очень любезно простился съ своимъ проводникомъ. Все это показываетъ, Санчо, какъ сильно въ человѣкѣ желаніе заставить говорить о себѣ. Какъ ты думаешь, изъ-за чего Горацій Коклексъ, обремененный оружіемъ, кинулся съ высокаго моста въ Тибръ? Что побудило Муція Сцеволу сжигать руку свою на раскаленномъ желѣзѣ? Что воодушевило Курція низвергнуться въ огненную бездну, внезапно развергшуюся предъ нимъ среди вѣчнаго города? почему Цезарь перешелъ чрезъ Рубиконъ, послѣ столькихъ зловѣщихъ предзнаменованій? И, наконецъ, въ наши дни, что устремило Кортеца съ горстью храбрецовъ на завоеваніе новаго свѣта? что побудило ихъ отодвинуть отъ берега свои корабли и отнять у себя средства къ отступленію? Всѣми ими двигала жажда извѣстности, жажда той частицы земнаго безсмертія, которой заслуживаютъ ихъ величественныя дѣла. Но мы, христіане — католики и странствующіе рыцари, мы должны скорѣе трудиться для славы вѣчной, уготованной вамъ въ обители небесной, нежели для той преходящей извѣстности, которая умретъ вмѣстѣ съ этимъ міромъ. Подчинимъ же, Санчо, наши дѣянія слову той религіи, въ лонѣ которой мы имѣемъ счастіе пребывать; и убивая великановъ, смиримъ нашу гордость, зависть побѣдимъ великодушіемъ, гнѣвъ спокойствіемъ и хладнокровіемъ, жадность воздержаніемъ, сонъ — легкой пищей и настойчивымъ бодрствованіемъ, наконецъ страсти вѣрностью, которой мы обязаны избраннымъ нами дамамъ. Восторжествуемъ надъ лѣностью, объѣзжая четыре части свѣта, и отыскивая случаи, могущіе содѣлать насъ не только истинными христіанами, но вмѣстѣ и славными рыцарями. Вотъ, Санчо, ступени, по которымъ можно и должно достигать неумирающей славы.

— Все это я понимаю очень хорошо, отвѣчалъ Санчо, но сдѣлайте одолженіе, разъясните мнѣ одно тревожащее меня сомнѣніе.

— Открой мнѣ его, и я отвѣчу тебѣ, какъ могу, сказалъ Донъ-Кихотъ.

— Скажите мнѣ, гдѣ теперь эти Іюли, и Августы и другіе названные вами рыцари? спросилъ Санчо.

— Язычники, безъ сомнѣнія, въ аду, а христіане, если они вели на землѣ праведную жизнь, находятся въ раю или въ чистилищѣ.

— Ладно, но скажите еще, продолжалъ Санчо, надъ прахомъ этихъ важныхъ лицъ теплятся ли никогда непогасаемыя серебряныя лампады? гроба, въ которыхъ схоронены тѣла ихъ, украшены ли парчами и восковыми изображеніями костылей, головъ, ногъ и рукъ? и если не этимъ, то скажите, чѣмъ они украшены?

— Тѣла язычниковъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, почіютъ большею частію въ величественныхъ храмахъ; такъ, прахъ Юлія Цезаря хранится въ Римѣ подъ гигантской каменной пирамидой, нынѣ называемой башнею Святаго Петра. Гробъ, обширный, какъ деревня, называвшійся нѣкогда moles hadriani, а нынѣ — замкомъ Святаго Ангела, скрываетъ въ себѣ останки императора Адріана. Царица Артемизія схоронила своего супруга въ гробницѣ такихъ размѣровъ и такой утонченной отдѣлки, что ее сопричли къ семи чудесамъ свѣта; но ни одна изъ этихъ величественныхъ гробницъ, ни много другихъ имъ подобныхъ никогда не были украшаемы парчами, или чѣмъ-нибудь другимъ, приличнымъ только гробницамъ святыхъ.

— Теперь, скажите мнѣ, господинъ мой, что предпочли бы вы: убить великана или воскресить мертваго?

— Конечно — воскресить мертваго.

— Я тоже, воскликнулъ Санчо. Вы, значитъ, согласны съ тѣмъ, что слава мужей, воскрешавшихъ мертвыхъ, возвращавшихъ зрѣніе слѣпымъ, ноги хромымъ, и у мощей которыхъ стоитъ безсмѣнно колѣнопреклоненная толпа, слава ихъ, говорю, въ этомъ и загробномъ мірѣ выше славы всѣхъ императоровъ язычниковъ и всѣхъ когда либо существовавшихъ на свѣтѣ рыцарей.

— Согласенъ.

— Значитъ, если только у мощей святыхъ угодниковъ теплятся никогда непогасаемыя лампады; если только надъ ихъ гробницами висятъ восковыя изображенія рукъ и ногъ, если только ихъ тѣлеса короли и епископы носятъ на своихъ плечахъ, если они одни украшаютъ храмы и алтари…

— Кончай, сказалъ Донъ-Кихотъ; мнѣ интересно знать, что ты хочешь этимъ сказать.

— А то, что не лучше ли намъ попытаться стать святыми, и этимъ путемъ достичь той извѣстности, которой мы ищемъ. Вотъ, напримѣръ, не дальше какъ третьяго дня, у насъ сопричислили къ лику святыхъ двухъ монаховъ, и что-жъ? трудно представить себѣ какая толпа собралась вокругъ нихъ лобызать цѣпи, окружавшія тѣла усопшихъ праведниковъ. Цѣпи эти почитаются, какъ кажется, гораздо больше прославленнаго меча Роланда, хранящагося въ оружейныхъ залахъ нашего короля, котораго да сохранитъ Господь на многія лѣта. Лучше, значитъ, быть простымъ монахомъ какого бы то ни было ордена, чѣмъ знаменитѣйшимъ рыцаремъ въ мірѣ. Двѣнадцать исправительныхъ ударовъ, данныхъ во время, угоднѣе Богу двухъ тысячъ ударовъ копьями, нанесенныхъ великанамъ, вампирамъ и другимъ чудовищамъ.

— Согласенъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, но нельзя же всѣмъ быть монахами; Господь многоразличными путями вводить избранныхъ въ свое царство. Другъ мой! рыцарство есть тоже установленіе религіозное, и въ раю есть святые рыцари.

— Быть можетъ и есть, но все же монаховъ тамъ больше.

— Потому что и на свѣтѣ больше монахомъ, чѣмъ рыцарей.

— Мнѣ кажется, однако, продолжалъ Санчо, что на свѣтѣ очень много странниковъ.

— Но очень немногіе изъ нихъ заслуживаютъ названіе странствующихъ рыцарей, замѣтилъ Донъ-Кихотъ.

В подобныхъ разговорахъ наши искатели приключеній провели цѣлые сутки, не наткнувшись ни на какое приключеніе, что очень огорчало Донъ-Кихота. На слѣдующій день они увидѣли, наконецъ, большую деревню Тобозо, къ невыразимой радости рыцаря и горю его оруженосца, не знавшаго, гдѣ живетъ Дульцинея, которой онъ никогда въ жизни не видалъ. Оба они приближались къ деревнѣ взволнованные: одинъ — желаніемъ увидѣть, а другой — не видѣть Дульцинеи и мыслью, что станетъ онъ дѣлать, если Донъ-Кихоту вздумается послать его къ своей дамѣ. Рыцарь рѣшился, однако, въѣхать въ деревню не иначе, какъ ночью, и въ ожиданіи ее укрылся съ своимъ оруженосцемъ въ небольшой, дубовой рощѣ, откуда, въ началѣ ночи, они выѣхали въ Тобозо, гдѣ ожидало ихъ то, что разскажется въ слѣдующей главѣ.

Ровно въ полночь Донъ-Кихотъ и Санчо въѣхали въ Тобозо, гдѣ всѣ спали въ это время глубокимъ сномъ. Хотя ночь была довольно темна, но Санчо отъ души желалъ, чтобы она была еще темнѣе, чтобы имѣть возможность оправдать ночнымъ мракомъ то неловкое положеніе, въ которомъ онъ скоро долженъ былъ очутиться. Всюду раздавался громкій дай собакъ, оглушавшій Донъ-Кихота и смущавшій душу его оруженосца По временамъ слышалось хрюканье свиней. мяуканье кошекъ, ревъ ословъ, и нестройный хоръ этихъ голосовъ, усиливаемый глубокой тишиной ночи, показался рыцарю зловѣщимъ предзнаменованіемъ. Тѣмъ не менѣе, обратясь къ Санчо, онъ сказалъ ему: «другъ мой! ведя меня во дворецъ Дульцинеи; тамъ быть можетъ, еще не спятъ».

— Въ какого чорта дворецъ я васъ поведу, отвѣчалъ Санчо; тотъ, въ которомъ я видѣлъ Дульцинею былъ просто избою, да еще самою неказистою во всей деревнѣ.

— Вѣроятно, удалясь въ какой-нибудь скромный павильонъ своего алказара, говорилъ Донъ-Кихотъ, она, подобно другимъ принцессамъ, проводила тамъ время тогда съ женщинами своей свиты.

— Ну ужъ если вамъ, во что бы то ни стало, хочется, чтобы изба Дульцинеи была алказаромъ, то все же подумайте, время ли теперь гдѣ бы то ни было держать двери настежъ? время ли стучаться къ кому бы то ни было и подымать на ноги весь домъ. Неужели мы отправляемся къ тѣмъ госпожамъ, которыхъ дома открыты во всякое время дня и ночи?

— Другъ мой! отъищемъ сначала алказаръ, сказалъ Донъ-Кихотъ, а потомъ подумаемъ о томъ, что намъ дѣлать. Но или я ничего не вижу, или это отдаленное зданіе, кидающее отъ себя такую широкую тѣнь, должно быть дворцомъ Дульцинеи.

— Такъ ведите къ меня къ нему, можетъ быть тогда мы и попадемъ въ какой-нибудь дворецъ, только увѣряю васъ, отвѣтилъ Санчо, если я даже ощупаю его собственными руками и увижу собственными глазами, и тогда я повѣрю, что это дворецъ столько же, какъ тому, что теперь день.

Донъ-Кихотъ поѣхалъ впередъ, и сдѣлавъ около двухъ сотъ шаговъ остановился у подножія массы, кидавшей отъ себя широкую тѣнь, тутъ онъ убѣдился, что зданіе это было не алказаръ, а кладбищенская церковь. Мы у дверей храма, сказалъ онъ.

— Я это и безъ васъ вижу, сказалъ Санчо, и дай только Богъ, чтобы мы не очутились у дверей нашей могилы, потому что это дурной знакъ — шататься по кладбищамъ въ такую позднюю пору, и вѣдь говорилъ же я, кажется, вамъ, что изба вашей даны стоитъ въ какомъ то глухомъ переулкѣ.

— Будь ты проклятъ! воскликнулъ Донъ-Кихотъ, гдѣ, отъ кого, и когда ты слышалъ, что жилища царей и принцевъ строились въ глухихъ переулкахъ?

— Что городъ, то норовъ, говоритъ пословица, отвѣчалъ Санчо; и очень быть можетъ, что въ Тобозо, такъ ужъ принято — помѣщать въ глухихъ переулкахъ дворцы и другія замѣчательныя зданія. Прошу васъ: позвольте мнѣ поискать этотъ алказаръ — чтобъ ему провалиться — и я увѣренъ, что найду его въ какомъ-нибудь закоулкѣ.

— Санчо! говори почтительнѣе, замѣтилъ Донъ-Кихотъ, проведемъ въ мирѣ праздникъ, и не будемъ отчаяваться въ успѣхѣ.

— Слушаю, бормоталъ Санчо; только я рѣшительно не понимаю, какъ вы хотите, чтобы я не потерялъ терпѣнія, и сразу узналъ, въ такой темнотѣ, дворецъ вашей дамы, который я видѣлъ всего одинъ разъ въ жизни, между тѣмъ вамъ вы не можете узнать его, видѣвши сто разъ.

— Санчо! ты меня съ ума сведешь. Не говорилъ ли я тебѣ тысячу разъ, отвѣчалъ Дон-Кихотъ, что я никогда не видѣлъ очаровательной Дульцинеи, никогда не переступалъ порога ея дворца, и если влюбленъ въ нее, то только по наслышкѣ, по той молвѣ, которая ходитъ о ея умѣ и красотѣ.

— Въ первый разъ слышу это, и кстати скажу вамъ, замѣтилъ Санчо, что если вы никогда въ жизни не видѣли ее, то чортъ меня возьми, если и я ее видѣлъ когда-нибудь.

— Этого не можетъ быть. Ты самъ мнѣ говорилъ, что видѣлъ ее, занятую провѣеваніемъ ржи, когда приносилъ мнѣ отвѣтъ отъ нея на мое письмо.

— Да вѣдь я тоже по наслышкѣ посѣщалъ ее, отвѣчалъ Санчо, и по наслышкѣ приносилъ вамъ отвѣтъ отъ нее. Клянусь вамъ! если я разговаривалъ когда-нибудь съ этой Дульцинеей, то послѣ этого я дрался съ луной.

— Санчо! Санчо! перебилъ рыцарь, есть время для шутовъ, и бываетъ время, когда шутки вовсе не кстати. Если я сказалъ, что я никогда не видѣлъ моей даны, то тебѣ вовсе не кстати повторять тоже самое, особенно когда ты убѣжденъ въ томъ, что ты лжешь.

Въ эту минуту показался на дорогѣ крестьянинъ, гнавшій передъ собою двухъ муловъ. Стукъ его повозки заставилъ нашихъ искателей приключеній предположить, что они встрѣтились съ какимъ-нибудь хлѣбопашцемъ, до зари отправлявшимся въ поле, и они не ошиблись. Сидя на своей повозкѣ, крестьянинъ напѣвалъ всѣмъ извѣстный припѣвъ одного стараго испанскаго романса:

Мы задали лихую трепку вамъ

Французы! подъ Ронцесвалесомъ.

— Пусть я умру! воскликнулъ Донъ-Кихотъ, если въ эту ночь намъ что-нибудь удастся. Слышишь ли, Санчо, что напѣваетъ этотъ мужланъ.

— Какъ не слышать, отвѣчалъ Санчо, но что намъ за дѣло до трепки подъ Ронцесвалесомъ. Крестьянинъ этотъ могъ такъ же легко напѣвать романсъ Колаиноса, и намъ онъ этого не стало бы ни теплѣй, ни холоднѣй.

Крестьянинъ между тѣмъ приблизился къ нашимъ искателямъ приключеній, и рыцарь сказалъ ему: «да хранитъ тебя Богъ, добрый человѣкъ. Не можешь ли ты показать намъ дворецъ несравненной принцессы Дульцинеи Тобозской?»

— Я не здѣшній, отвѣчалъ крестьянинъ; я недавно нанялся въ услуженіе здѣсь въ одному богатому мызнику. Но вотъ въ этомъ домѣ, напротивъ, живетъ священникъ и пономарь, спросите у нихъ; они, вѣроятно, покажутъ вамъ дворецъ этой принцессы, потому что у нихъ находится списокъ всѣхъ жителей Тобозо, хотя, правду сказать, я не думаю, чтобы здѣсь жила какая-нибудь принцесса, если не считать нѣсколькихъ благородныхъ женщинъ, которыя у себя дома пожалуй что и принцессы.

— Вотъ между этими то дамами должна находиться та, которую я ищу, замѣтилъ Донъ-Кихотъ.

— Можетъ быть она и находится, отвѣчалъ крестьянинъ, но только время теперь утреннее и мнѣ право некогда. Прощайте. Съ послѣднимъ словомъ, стегнувъ своихъ муловъ, онъ поѣхалъ дальше.

Видя, что Донъ-Кихотъ, недовольный полученнымъ имъ отвѣтомъ, оставался въ нерѣшимости, Санчо сказалъ ему: «государь мой! на небѣ занимается заря, и не слѣдуетъ намъ, полагаю я, ожидать, чтобы утро застало насъ на улицахъ Тобозо. Скроемся пока въ какомъ-нибудь лѣсу, а утромъ я отправлюсь сюда, обшарю всѣ углы, и ужъ нужно мнѣ быть очень несчастнымъ, чтобы не отыскать наконецъ дворца или алказара вашей дамы. Когда же я попаду къ ней, тогда переговорю съ ея милостью о томъ, гдѣ и какъ вамъ можно увидѣться съ вашей дамой, безъ вреда для нее.

— Умно сказано, и право эти нѣсколько словъ стоятъ тысячи пословицъ, на которыя ты такъ щедръ, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ. Санчо! я слѣдую твоему совѣту. Поѣдемъ же и поищемъ такого мѣста, гдѣ бы я могъ скрыться, послѣ чего ты отправишься искать эту царицу красоты, скромность и красота которой сулитъ мнѣ тысячи волшебныхъ милостей.

Санчо сгаралъ нетерпѣніемъ поскорѣе увести своего господина, боясь, какъ бы не открылся обманъ его касательно отвѣта, принесеннаго имъ Донъ-Кихоту отъ Дульцинеи въ ущельяхъ Сіерры Морены. Вотъ почему онъ самъ поѣхалъ впередъ, и сдѣлавъ полъ мили, увидѣлъ небольшой лѣсокъ, въ которомъ онъ и предложилъ скрыться рыцарю тѣмъ временемъ, какъ самъ онъ отправится посломъ къ Дульцинеѣ. Во время этого посольства ему суждено было наткнуться на приключеніе, достойное удвоеннаго вниманія со стороны читателя.

Приступая къ изложенію событій настоящей главы, авторъ этой большой исторіи говоритъ, что онъ думалъ было умолчать о нихъ, опасаясь быть обвиненнымъ во лжи, такъ какъ сумазбродство Донъ-Кихота доходитъ здѣсь до послѣднихъ предѣловъ, и даже выходитъ изъ нихъ на двойное разстояніе выстрѣла изъ аркебуза. Онъ рѣшился однако по прежнему писать съ натуры похожденія своего рыцаря, ничего не прибавляя и, не убавляя, не смотря на то, что ихъ сочтутъ, быть можетъ, невѣроятными, вполнѣ убѣжденный, что истина обнаружитъ себя всегда и вездѣ, всплывая на верхъ лжи, подобно тому какъ масло всплываетъ на верхъ воды. Продолжая за тѣмъ свой разсказъ, историкъ говоритъ, что какъ только Донъ-Кихотъ въѣхалъ въ лѣсъ, находившійся близъ Тобозо, онъ тотчасъ же велѣлъ Санчо отправиться въ деревню; переговорить съ Дулыьцинеей и испросить у нее дозволеніе явиться въ ней плѣненному ею рыцарю, сгарающему желаніемъ получить благословеніе своей дамы, какъ залогъ счастливаго окончанія всѣхъ предстоящихъ ему приключеній.

Санчо обѣщалъ въ точности исполнить все это и воротиться къ нему съ столь же благопріятнымъ отвѣтомъ, какъ и въ первый разъ.

— Иди же, счастливѣйшій оруженосецъ въ мірѣ, говорилъ ему Донъ-Кихотъ, и не смутись, когда предстанешь предъ это солнце красоты, къ которому я тебя посылаю. Санчо! когда ты будешь допущенъ къ ея царственному величію, постарайся хорошенько запомнить, какъ она тебя приметъ: смутится ли, когда ты откроешь ей причину твоего посольства, покраснѣетъ ли, услышавъ мое имя? если ты застанешь ее сидящей на возвышеніи, устланномъ роскошными подушками, то есть на такомъ мѣстѣ, на которомъ должна принять тебя подобная ей женщина, то замѣчай: проявятся ли въ ней признаки тайнаго волненія, и будетъ ли ей сидѣться на мѣстѣ? Если же она приметъ тебя стоя, наблюдай тогда, будетъ ли она упираться поперемѣнно то на одну, то на. другую ногу; заикнется ли она, отвѣчая тебѣ, перемѣнитъ ли голосъ, изъ сладкаго въ кислый и изъ кислаго въ страстный, смѣшается ли, и чтобы скрыть свое смущеніе, поднесетъ ли руку къ волосамъ, какъ будто для того, чтобы поправить прическу, которая будетъ въ совершенномъ порядкѣ. Словомъ, другъ мой, слѣди внимательно за малѣйшимъ движеніемъ, за малѣйшимъ жестомъ ея, и постарайся передать мнѣ, какъ можно подробнѣе все, что замѣтишь, потому что узнай, Санчо, если ты еще не знаешь этого, внѣшнія движенія влюбленныхъ въ частую выдаютъ самыя сокровенныя тайны ихъ. Поѣзжай же мой другъ, ведомый лучшимъ жребіемъ чѣмъ мой, и возвращайся съ полнымъ успѣхомъ. въ ожиданіи котораго я стану проводить минуты того горькаго уединенія, въ какомъ ты меня оставляешь.

— Я скоро возвращусь, отвѣчалъ Санчо, но, ради Бога, успокойтесь, мой добрый господинъ. Расширьте немного ваше сердце, которое стало теперь чуть ли не меньше орѣха. Не забывайте, что любое мужество сокрушается о злую судьбу; что гдѣ нѣтъ сала, такъ нечѣмъ и брать его, и что заяцъ выскакиваетъ въ ту минуту, когда наименѣе ждешь его. Все это я говорю въ тому, что если, сегодня ночью, я не могъ отыскать дворца вашей дамы, то теперь, при солнечномъ свѣтѣ, я его найду безъ труда, а когда я его найду, тогда позвольте ужъ мнѣ распорядиться, какъ я знаю.

Съ послѣднимъ словомъ Санчо тронулъ своего осла и отправился въ Тобозо, оставивъ Донъ-Кихота, верхомъ на конѣ, угрюмо склоненнаго на свое копье, полнаго грустныхъ и тревожныхъ мыслей. Мы оставимъ его пока въ этомъ положеніи и послѣдуемъ за его оруженосцемъ, находившимся въ столь же тревожно-задумчивомъ расположеніи духа, какъ и его господинъ.

Выѣхавъ изъ лѣса, Санчо обернулся назадъ и не видя болѣе Донъ-Кихота, соскочилъ съ осла, усѣлся подъ деревомъ и началъ держать самому себѣ такого рода рѣчь: «Скажите мнѣ, другъ Санчо, куда вы отправляетесь? Какого чорта вы ищете? Ищу я ни болѣе, ни менѣе, какъ принцессу, затмѣвающую своей красотой солнце со всѣми звѣздами. Гдѣ же вы думаете найти эту принцессу? Гдѣ? Въ Тобозо. Ладно. Кто же послалъ васъ искать ее? Знаменитый рыцарь Донъ-Кихотъ Ламанчскій, ниспосланный въ міръ напоять алчущихъ и накармливать жаждущихъ. Теперь, скажите мнѣ, знаете ли вы, гдѣ изволитъ проживать эта дама? Нѣтъ-съ, не знаю, слышалъ только отъ моего господина, будто она проживаетъ въ какомъ-то великолѣпномъ замкѣ, въ какомъ-то величественномъ алказарѣ. Видѣли ли вы когда-нибудь въ жизни эту даму? Нѣтъ; ни я ни господинъ мой никогда не видали ее, Ну, а если жители Тобозо, узнавъ, что вы отправляетесь похищать у нихъ принцессъ и развращать ихъ женщинъ поколотятъ васъ, будутъ ли они правы? Будутъ. Но только, если они узнаютъ, что я посолъ, приходящій къ нимъ не отъ своего, а отъ чужаго лица, то вѣроятно скажутъ:

Санчо! не шутите однако, потому что жители Ламанча не большіе охотники до шутокъ. Право, если они пронюхаютъ ваши намѣренія, то лучшее, что вамъ можно посовѣтовать, это удирать со всѣхъ ногъ. Въ такомъ случаѣ какого чорта я отправлюсь искать? Ей-Богу, не знаю. Къ тому же искать Дульцинею въ Тобозо, не все ли равно, что искать студента въ Саламанкѣ. Чортъ, сказалъ въ заключеніе Санчо, да, чортъ сунулъ меня въ это дѣло». Такъ разговаривалъ самъ съ собою нашъ оруженосецъ, пока не воскликнулъ наконецъ: «провалъ меня возьми! Противъ всего есть лекарство кромѣ смерти, которой всѣ мы должны въ концѣ жизни заплатить невольную дань. Господинъ мой рехнулся, это ясно, и судя по пословицѣ: скажи мнѣ, съ кѣмъ ты знаешься, и я окажу тебѣ, кто ты такой, нужно думать, что я не многимъ отсталъ отъ него, если сопутствую и служу ему. Если же онъ рехнулся, если онъ одержимъ особеннаго рода помѣшательствомъ, заставляющимъ его считать бѣлое чернымъ, а черное бѣлымъ, вѣтренныя мельницы великанами, муловъ дромадерами, корчмы замками, стада барановъ великими арміями и прочее, и прочее въ этомъ родѣ; то трудно-ли будетъ указать ему на первую встрѣчную крестьянку и увѣрить его, что это Дульцинея Тобозская. Если онъ не повѣритъ, я поклянусь; если онъ будетъ стоять на своемъ, я стану клясться еще сильнѣе; если онъ, наконецъ, повѣритъ, ну тогда я ужъ конечно не заспорю съ нимъ; во всякомъ случаѣ выгода будетъ на моей сторонѣ. Этимъ путемъ я, быть можетъ, отучу его наконецъ навязывать мнѣ подобныя посольства, когда онъ увидитъ, какъ мало толку отъ нихъ. Неудачу эту онъ, вѣроятно, припишетъ врагу своему волшебнику и найдетъ, что невѣрный изъ желанія чѣмъ-нибудь насолить ему перемѣнилъ образъ его дамы.» Такъ успокоилъ себя наконецъ Санчо, и счелъ дѣло конченнымъ. Онъ оставался подъ деревомъ до вечера, желая вѣрнѣе надуть своего господина, и такова была удача его въ этотъ день, что когда онъ собирался уже сѣсть на осла, оруженосецъ къ невыразимой радости своей замѣтилъ на дорогѣ трехъ крестьянокъ, ѣхавшихъ верхомъ на трехъ ослахъ или, быть можетъ, ослицахъ (авторъ умалчиваетъ объ этомъ). Нужно однако думать, что это были ослицы, обыкновенныя верховыя животныя испанскихъ крестьянокъ. Увидѣвъ ихъ, Санчо быстро поскакалъ къ Донъ-Кихоту, котораго засталъ все еще грустно вздыхавшаго и погруженнаго въ свои любовныя мечты.

— Другъ мой! какого рода вѣсти приносишь ты мнѣ? сказалъ Донъ-Кихотъ, завидѣвъ своего оруженосца. Какимъ камнемъ суждено мнѣ отмѣтить сегодняшній день: бѣлымъ или чернымъ?

— Краснымъ! отвѣтилъ Санчо, какъ тѣ вывѣски, которыя хотятъ сдѣлать замѣтными издалека.

— Ты приносишь мнѣ значитъ радостныя вѣсти? сказалъ Донъ-Кихотъ.

— Такія радостныя, что вамъ стоитъ только пришпорить Россинанта, и сказать на встрѣчу Дульцинеѣ, которая ѣдетъ сюда съ двумя своими горничными.

— Пресвятая Богородице! воскликнулъ рыцарь; правду-ли ты говоришь? Санчо, будь откровененъ со иной и ложной радостью не думай разсѣять мое уныніе!

— А мнѣ что за выгода надувать васъ, когда вы въ двухъ шагахъ отъ возможности повѣрить мои слова, отвѣтилъ Санчо. Пришпоривайте же Россинанта, слѣдуйте за мной и вы узрите нашу владычицу принцессу, разряженную, какъ подобаетъ ей. Она и ея прислужницы — это я вамъ скажу, цѣлыя алмазныя рѣки, жемчужныя ожерелья, золотыя и серебряныя ткани, и право я, не понимаю даже, откуда берутся у нихъ силы нести все это на себѣ. Волосы ихъ, широкими прядями разсыпанные по плечамъ, кажутся солнечными лучами, волнуемыми вѣтромъ, и въ добавокъ всѣ три онѣ ѣдутъ на трехъ породистыхъ одноходцахъ.

— Иноходцахъ, а не одноходцахъ, замѣтилъ Донъ-Кихотъ. Санчо! подумай, за кого приняла бы насъ Дульцинея, еслибъ услышала какъ ты коверкаешь слова.

— Отъ одноходца до иноходца недалеко, возразилъ Санчо; но на чемъ бы онѣ не ѣхали, а только я въ жизнь мою не видѣлъ такихъ роскошныхъ дамъ, особенно какъ госпожа моя, принцесса Дульцинея, поражающая разомъ всѣ пять чувствъ.

— Санчо! въ благодарность за радостную вѣсть дарю тебѣ добычу, которая достанется мнѣ въ первомъ ожидающемъ насъ приключеніи, или если хочешь будущихъ жеребятъ моихъ трехъ кобылъ, сказалъ Донъ-Кихотъ.

— Нѣтъ ужъ лучше жеребятъ, а съ добычей, Богъ съ ней, отвѣтилъ Санчо.

Продолжая разговоръ въ томъ же родѣ, наши искатели приключеніи выѣхали изъ лѣсу, и Донъ-Кихотъ тотчасъ же окинулъ взглядомъ Тобозскую дорогу во всю ея длину, но видя на ней только трехъ крестьянокъ, онъ нѣсколько смутился, и спросилъ своего оруженосца, за городомъ ли онъ покинулъ трехъ великолѣпныхъ дамъ?

— Да гдѣ же у васъ глаза, назади или спереди, отвѣчалъ Санчо, не видите вы развѣ этихъ трехъ дамъ, сіяющихъ, какъ въ полдень солнце и скачущихъ прямо сюда.

— Я вижу только трехъ крестьянокъ на трехъ ослахъ, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ.

— Съ нами крестная сила! воскликнулъ Санчо. Возможная ли вещь — принять иноходцевъ, бѣлыхъ какъ снѣгъ, если не болѣе, за трехъ ословъ. Клянусь Богомъ, вы или слѣпы ими очарованы.

— Санчо! это ты, кажется, ослѣпъ, возразилъ Донъ-Кихотъ. Что это ослы или ослицы, это такъ же вѣрно, какъ то, что я Донъ-Кихотъ, а ты Санчо Пансо; по крайней мѣрѣ мнѣ такъ кажется.

— Полноте шутить; протрите-ка глаза и кланяйтесь скорѣй вашей дамѣ, которая такъ близко отъ васъ, отвѣтилъ Санчо.

Съ послѣднимъ словомъ онъ поскакалъ на встрѣчу крестьянкамъ и, поровнявшись съ ними, соскочилъ съ осла, придержалъ его за узду и, упавъ на колѣни предъ какой-то мужичкой, воскликнулъ: «о, сіятельная принцесса, царица и герцогиня красоты! пролейте свѣтъ вашего вниманія на побѣжденнаго вами рыцаря, остановившагося неподвижно, какъ мраморная статуя, блѣднаго и смутившагося при вашемъ приближеніи. Я оруженосецъ его Санчо Пансо, а господинъ мой странствующій рыцарь Донъ-Кихотъ Ламанчскій, извѣстный подъ именемъ рыцаря печальнаго образа».

Тѣмъ временемъ, какъ Санчо говорилъ, влюбленный рыцарь упалъ на колѣна близъ своего оруженосца и, выпучивъ глаза, глядѣлъ на крестьянку, величаемую Санчо принцессой. Видя передъ собою толстую, курносую дѣвку съ раздутымъ лицомъ, онъ, отъ удивленія, не могъ пошевелить губами. Крестьянки, въ свою очередь, видя, что имъ загораживаютъ дорогу какіе то два колѣнопреклоненные незнакомца, совершенно не похожіе одинъ на другого, поражены были не менѣе Донъ-Кихота. Наконецъ, та, къ которой Санчо держалъ рѣчь, попросила нашихъ искателей приключеній ѣхать своей дорогой и оставить въ покоѣ ее и двухъ другихъ крестьянокъ, потому что имъ некогда.

— Великая принцесса, воскликнулъ Санчо. О, всемірная дама Тобозо. Какъ не тронется великодушное сердце ваше, видя распростертымъ у вашихъ ногъ славу и красоту странствующаго рыцарства.

— Ишь ты, какіе важные господа, заговорила одна изъ крестьянокъ. Хуже мы, что-ли другихъ, что вы приходите трунить надъ нами? Убирайтесь-ка; убирайтесь.

— Встань Санчо, угрюмо сказалъ Донъ-Кихотъ; я вижу, что судьба, еще не насыщенная моими несчастіями, заперла пока всѣ пути, по которымъ радость могла бы проникнуть въ душу, оживляющую это бренное тѣло. А ты, продолжалъ онъ, обратившись къ крестьянкѣ, ты — недосягаемый предѣлъ земной красоты, божественное соединеніе всѣхъ земныхъ совершенствъ, одна поддержка моей боготворящей тебя души, пусть преслѣдующій меня волшебникъ покрылъ глаза мои какимъ-то непонятнымъ туманомъ, скрывающимъ отъ меня, но не отъ другихъ, подъ чертами грубой крестьянки, твой образъ небесный, твою несравненную красоту; я тѣмъ не менѣе умоляю тебя кинуть на меня взоръ, полный любви, если только врагъ мой, волшебникъ, не преобразилъ и меня теперь въ какого-нибудь вампира, желая сдѣлать твоего рыцаря ужаснымъ въ твоихъ глазахъ. Ты видишь, боготворимая дама, мою вѣрность, и преданность тебѣ; ты видишь, что не смотря на козни враговъ моихъ, я не перестаю воздавать тебѣ почести, достойныя твоей красоты.

— Таковскую нашли, отвѣчала крестьянка: стану я слушать, что вы тамъ городите. Пустите-ка, пустите насъ, намъ некогда по пустякамъ тратить съ вами время.

Санчо поспѣшилъ встать и пропустить мнимую Дульцинею, отъ души восхищенный удачными результатами придуманнаго имъ обмана, выпутавшаго его изъ весьма затруднительнаго положенія.

Когда воображаемой Дульцинеѣ дана была дорога, она ударяла своего осла гвоздемъ, насаженнымъ на палку, стараясь погнать его во всю рысь. Но оселъ, чувствуя на своей кожѣ гвоздь чаще обыкновеннаго, началъ выдѣлывать такіе прыжки, что въ концѣ концовъ свалилъ мнимую Дульцинею на землю.

Влюбленный рыцарь поспѣшилъ въ ней на помощь, между тѣмъ какъ Санчо кинулся поправлять сѣдло, съѣхавшее у осла ея на самый животъ. Когда сидѣніе Дульцинеи было исправлено, Донъ-Кихотъ хотѣлъ на рукахъ донести свою очарованную даму до ея осла, но мнимая Дульцинея освободила его отъ этого труда. Протянувъ руки въ шеѣ своего осла и опершись за нее, она сдѣлала шага три назадъ и потомъ, вскочивъ на него легче сокола, она въ то же мгновенье сидѣла уже верхомъ.

— Клянусь Святымъ Рохомъ! воскликнулъ Санчо, наша царица легче лани и заткнетъ за поясъ любаго оруженосца Кордовы и Мексики. Каково! въ одинъ прыжокъ очутиться верхомъ на конѣ и, посмотрите, посмотрите, какъ она, безъ шпоръ, пришпориваетъ своего иноходца, да и свита не отстаетъ отъ нее; всѣ онѣ несутся какъ вихрь. Санчо говорилъ правду, потому что крестьянки мчались во весь опоръ, по крайней мѣрѣ съ полмили.

Донъ-Кихотъ проводилъ ихъ глазами, и когда онѣ скрылись у него изъ виду, сказалъ Санчо: «другъ мой! ты видишь теперь, до чего простирается ненависть во мнѣ волшебниковъ. Ты видишь, въ какимъ презрѣннымъ уловкамъ прибѣгаютъ они, чтобы лишать меня того блаженства, которое могъ я испытать, созерцая красоту Дульцинеи. О, былъ ли на свѣтѣ человѣкъ несчастнѣе меня. Не служу ли я олицетвореніемъ несчастія? измѣнники! не довольствуясь превращеніемъ Дульцинеи въ грубую мужичку, не довольствуясь тѣмъ, что показали мнѣ мою даму въ образѣ, недостойномъ ея званія и прелестей, они лишили еще ее того ароматнаго дыханія, которое отличаетъ дамъ высокаго происхожденія, не выходящихъ изъ міра духовъ и цвѣтовъ. Знаешь ли, Санчо, въ ту минуту, когда я приблизился къ Дульцинеѣ, чтобы посадить ее, по твоему на коня, а по моему осла, отъ нее такъ понесло лукомъ, что сердце во мнѣ перевернулось.

— Подлые и презрѣнные волшебники! воскликнулъ Санчо, неужели жъ не придется мнѣ увидѣть васъ вздернутыми всѣхъ вмѣстѣ за одной осинѣ? Много вы можете и много творите вы зла, но развѣ мало было для васъ, презрѣнная сволочь, превратить жемчугъ очей ея въ козлиные глаза, нити золотыхъ волосъ во что-то похожее на хвостъ рыжей коровы, словомъ, все прелестное въ отвратительное; въ чему вы лишили ее еще того природнаго аромата, который могъ бы напоминать нѣсколько о томъ, что скрыто подъ ея отвратительной наружностью; я, впрочемъ, продолжалъ онъ, видѣлъ въ ней только одну красоту, не помрачавшуюся никакими пятнами, а усиленную еще родимымъ пятномъ надъ верхнею губою, покрытымъ семью или осмью рыжими волосами, которые казались мнѣ нитами чистѣйшаго золота.

— Судя по отношенію, существующему между родимыми пятнами на лицѣ съ пятнами на тѣлѣ, замѣтилъ Донъ-Кихотъ, у Дульцинеи должно быть такое же родимое пятно на правомъ бедрѣ, только мнѣ кажется, что такіе большіе волосы, какъ ты говоришь, не могутъ рости на родимыхъ пятнахъ; это не въ порядкѣ вещей.

— Клянусь Богомъ! они чрезвычайно идутъ къ ней, отвѣтилъ Санчо.

— Въ этомъ я увѣренъ, сказалъ Донъ-Кихотъ, потому что природа не дала Дульцинеѣ ничего, что не было бы олицетвореннымъ совершенствомъ; и эти родимыя пятна, о которыхъ упомянулъ ты, конечно, не составляютъ недостатковъ, а напротивъ, усиливаютъ еще ея ослѣпительныя прелести. Но скажи мнѣ, Санчо, какого рода у нее было сѣдло?

— Арабское, съ такимъ богатымъ чепракомъ, что, право, оно стоитъ половины королевства.

— И я ничего этого не могъ видѣть! воскликнулъ Донъ-Кихотъ. О, я не перестану повторять, что я несчастнѣйшій изъ людей.

Оруженосецъ нашъ, восхищенный такъ хорошо удавшимся ему обманомъ, съ трудомъ удерживался отъ того, чтобы не захохотать во все горло, видя сумазбродство своего господина, повѣрившаго такому грубому обману. Поговоривъ еще немного, наши искатели приключеній сѣли верхомъ и направились по Сарагосской дорогѣ, надѣясь поспѣть во время въ Сарагоссу на торжественный праздникъ, устраивавшійся ежегодно въ стѣнахъ этого города. Но пока до Сарагоссы, имъ суждено было встрѣтить столько удивительныхъ и разнообразныхъ приключеній, что ихъ стоитъ описать и прочитать, какъ это читатель увидитъ изъ слѣдующихъ главъ.

Молча ѣхалъ Донъ-Кихотъ, не переставая думать о волшебникахъ, превратившихъ даму его въ грубую крестьянку, — несчастіе, которому онъ увы! не находилъ средствъ помочь. Погруженный въ свои мечты, рыцарь безсознательно выпустилъ изъ рукъ узду, и Россинантъ, чувствуя себя свободнымъ, останавливался на каждомъ шагу, принимаясь уничтожать свѣжую траву, которая росла въ изобиліи по дорогѣ.

— Господинъ мой! сказалъ ему Санчо, видя его уныніе и задумчивость, груститъ, конечно, свойственно людямъ, а не животнымъ, и однакожъ тотъ, кто вѣчно тоскуетъ, становится похожимъ на животное. Перестаньте къ кручиниться, возьмите въ руку узду и явите твердость, достойную странствующаго рыцаря. И изъ-за какого чорта вы сами себя обезкураживаете? Провалъ возьми всѣхъ Дульциней въ мірѣ, потому что здоровье странствующаго рыцаря дороже всѣхъ превращеній и очарованій.

— Молчи, Санчо! не изрыгай хулы противъ Дульцинеи, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ. Ты видишь, я не порицаю мою очарованную даму; къ тому же я одинъ виновникъ всѣхъ ея несчастій. Она никогда не испытала бы преслѣдованій волшебниковъ, еслибъ они не завидовали моей славѣ.

— Оно такъ, сказалъ Санчо; въ самомъ дѣлѣ, сердце надрывается при мысли, чѣмъ была она прежде и чѣмъ стала теперь.

— О, Санчо, ты можешь это говорить, — видѣвъ Дульцинею во всей ослѣпительной красотѣ ея, потому что очарованіе, омрачившее мои взоры, не омрачало твоихъ. Мнѣ кажется, однако, что ты дурно обрисовалъ красоту ея, сказавъ, что у нее жемчужные глаза. Жемчужные глаза встрѣчаются у рыбъ, а никакъ не у женщинъ. Глаза же Дульцинеи должны быть двумя прекрасными изумрудами, осѣненными бровями, подобными радугамъ. Другъ мой! сохрани жемчугъ для зубовъ, а не для глазъ; въ своемъ сравненіи, ты, кажется, смѣшалъ зубы съ глазами.

— Очень можетъ быть, сказалъ Санчо, потому что я также отуманенъ былъ ея красотой, какъ вы ея безобразіемъ. Но предоставимъ все волѣ Бога. Онъ одинъ знаетъ, чему случиться въ этой юдоли слезъ, въ этомъ безрадостномъ мірѣ, въ которомъ все ложно, все полно злобы и коварства. Меня, правду сказать, безпокоитъ теперь только одно: гдѣ найдетъ побѣжденный вами рыцарь или великанъ вашу даму, когда вы велите имъ явиться къ ней. Мнѣ кажется, я вижу ужъ, какъ одинъ изъ этихъ несчастныхъ бродитъ по улицамъ Тобозо, съ раскрытымъ ртомъ и выпученными глазами, не зная, гдѣ найти Дульцинею, которая, быть можетъ, неузнавная имъ, сто разъ пройдетъ мимо его.

— Можетъ быть она не такъ очарована, чтобы ее не могли узнать побѣжденные мною рыцари и великаны; впрочемъ, надъ первыми двумя или тремя мы сдѣлаемъ опытъ, приказавъ имъ возвратиться въ намъ съ отчетомъ о своихъ дѣйствіяхъ.

— Вотъ что умно, то умно, отвѣчалъ Санчо. Этакъ мы узнаемъ то, что намъ нужно. Если она очарована для васъ однихъ, тогда горевать объ этомъ нужно вамъ, а ни ей, впрочемъ, о чемъ намъ кручиниться, если мы будемъ знать, что госпожа Дульцинея пребываетъ здорова и невредима. Покамѣстъ же, не будемъ падать духомъ, ища по свѣту приключеній, и предоставимъ всеизцѣляющему времени позаботиться объ остальномъ.

Донъ-Кихотъ собирался отвѣчать, когда за поворотѣ дороги неожиданно показалась повозка съ разными странными фигурами. Существо, исправлявшее должность кучера, походило на чорта, и такъ вамъ повозка была открыта, поэтому можно было легко разсмотрѣть все, находившееся внутри ея. Прежде всего взоры Донъ-Кихота поразилъ образъ смерти въ человѣческомъ видѣ. Рядомъ съ смертью возсѣдалъ ангелъ съ большими разноцвѣтными крыльями. По правую руку ея помѣщался императоръ, украшенный вѣнцомъ, казавшимся золотымъ, а у ногъ смерти сидѣлъ купидонъ съ своими атрибутами: колчаномъ, лукомъ и стрѣлами, но съ непокрытыми глазами. На заднемъ планѣ виднѣлся украшенный всевозможными доспѣхами рыцарь, не имѣвшій только шлема, но взамѣнъ его шляпу съ разноцвѣтными перьями затѣмъ еще нѣсколько странныхъ фигуръ завершали собою описанную нами группу.

Это неожиданное зрѣлище почти что устрашило самаго Донъ-Кихота и переполнило ужасомъ душу Санчо; но рыцарь скоро опомнился и мгновенный страхъ его быстро смѣнился живою радостью, когда онъ вообразилъ себя лицомъ въ лицу съ какимъ то опаснымъ приключеніемъ. Преисполнившись мужества, готоваго все преодолѣть, онъ поскакалъ къ повозкѣ и гордымъ и грознымъ голосомъ закричалъ: кучеръ, или, чортъ! кто ты, куда ѣдешь и кого везешь въ этой телѣгѣ, похожей болѣе на лодку Харона, чѣмъ на обыкновенную повозку»?

— Господинъ мой! отвѣчалъ сладкимъ голосомъ кучеръ, придерживая коней; вы видите актеровъ труппы Ангуло злаго. Ныньче утромъ, мы розыграли позади вотъ этого холма, который виденъ отсюда, одну духовную трагедію, и сегодня вечеромъ собираемся представить ее въ сосѣдней деревнѣ. И такъ какъ намъ предстоитъ недалекій переѣздъ, поэтому мы и не заблагоразсудили переодѣваться. Вотъ этотъ молодой человѣкъ, продолжалъ онъ, указывая на смерть, играетъ роль смерти; этотъ другой — ангела; эта женщина, она же и жена автора піесы — королеву; вотъ этотъ императора, а вотъ тотъ солдата; самъ я исполняю роль чорта, и по праву могу назваться главнымъ персонажемъ нашей труппы, потому что исполняю всѣ первыя роли. Если вамъ угодно еще что-нибудь узнать, сдѣлайте одолженіе, спрашивайте; я готовъ отвѣчать, и какъ чортъ, конечно, за словомъ въ карманъ не полѣзу.

— Клянусь рыцарскимъ орденомъ, воскликнулъ Донъ-Кихотъ, увидѣвъ вашу телѣгу, я готовъ былъ присягнуть, что встрѣчаюсь лицомъ къ лицу съ какимъ то опаснымъ и великимъ приключеніемъ; и теперь вижу, какъ мало должно довѣрять внѣшности, чтобы не попасть въ просакъ. Поѣзжайте съ Богомъ, добрые люди, и отпразднуйте въ мирѣ вашъ праздникъ. Если же я, съ своей стороны, могу быть чѣмъ-нибудь полезнымъ, то будьте увѣрены, я отъ души услужу вамъ. Я всегда былъ страстный любитель театра, а въ дѣтствѣ только и думалъ о немъ.

Въ эту минуту къ поѣзду присоединился одинъ отставшій комедіантъ. Одѣтый какъ шутъ, онъ былъ покрытъ съ головы до ногъ погремушками и носилъ за концѣ своей палки три надутыхъ бычачьихъ пузыря. Подойдя въ Донъ-Кихоту, эта чучелообразная фигура принялась фехтовать своею палкой. ударяя привязанными къ ней пузырями по землѣ, и прыгать направо и на лѣво, гремя своими побрякушками. Это странное видѣніе испугало Россинанта, и не смотря на усилія Донъ-Кихота успокоить его, онъ началъ грызть удила и помчался чрезъ поле съ такой быстротой, какой трудно было ожидать отъ него. Видя это, Санчо соскочилъ съ осла и кинулся на помощь къ своему господину, но поспѣлъ къ нему тогда, когда рыцарь и его конь лежали уже распростертыми на землѣ; — такъ обыкновенно оканчивалъ Россинантъ всѣ подвиги.

Между тѣмъ чуть только Санчо спрыгнулъ съ осла, какъ на него вскочилъ чучелообразный господинъ съ побрякушками, и ударяя ими осла, заставилъ его, не столько отъ боли, сколько отъ страха, мчаться во всю прыть къ деревнѣ; въ которой готовилось театральное представленіе. Положеніе Санчо было критическое; онъ не зналъ: бѣжать ли ему на помощь къ своему господину, или догонять комедіанта, но любовь въ господину восторжествовала надъ любовью къ ослу, и оруженосецъ, не смотря на дождь ударовъ, сыпавшихся на его осла, которые онъ предпочиталъ чувствовать за зѣницахъ собственныхъ очей, побѣжалъ однако къ Донъ-Кихоту, находившемуся въ положеніи весьма незавидномъ. Помогая рыцарю взобраться на Россинанта, Санчо сказалъ ему: «ваша милость, чортъ уноситъ моего осла.»

— Какой чортъ? спросилъ удивленный Донъ-Кихотъ.

— Чортъ съ пузырями, сказалъ Санчо.

— Успокойся, Санчо, отвѣтилъ рыцарь; я заставлю его возвратить тебѣ твоего осла, хотя бы онъ скрылся въ недосягаемыхъ безднахъ ада. Иди за мной; телѣга тащится медленно и мулами этихъ комедіантовъ я расквитаюсь за твоего осла.

— Не трудитесь! воскликнулъ Санчо: чортъ оставилъ уже моего осла, и бѣдняжка тащится назадъ.

Санчо сказалъ правду; чортъ съ осломъ упалъ, какъ Донъ-Кихотъ съ Россинантонъ, и тѣмъ временемъ, какъ чортъ спѣшилъ въ деревню, оселъ возвращался въ своимъ господамъ.

— Дерзость чорта слѣдовало бы однако наказать, сказалъ Донъ-Кихотъ, на комъ-нибудь изъ его товарищей, хотя бы на самомъ императорѣ.

— Наказывать то ужъ совершенно не къ чему, возразилъ Санчо, послушайте меня и не вступайте ни въ какіе споры съ комедіантами, потому что имъ всѣ покровительствуютъ. Я знавалъ комедіанта, преслѣдуемаго за убійство, и что жъ? онъ ускользнулъ отъ сыщиковъ не потерявъ ни одного волоса за головѣ. Люди эти доставляютъ намъ удовольствіе, и потому всѣ покровительствуютъ актерамъ, особенно, королевскихъ труппъ.

— Все равно, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; пусть весь міръ приметъ подъ защиту этого скомороха, я все-таки накажу его, и не позволю сказать, что онъ избѣгнулъ моего мщенія. Съ послѣднимъ словомъ рыцарь поскакалъ въ телѣгѣ и закричалъ комедіантамъ: «остановитесь, негодная сволочь! Остановитесь, паяцы! Я хочу заставить васъ уважать верховыхъ животныхъ оруженосцевъ странствующихъ рыцарей.»

Крикъ Донъ-Кихота достигъ ушей комедіантовъ. Судя по словамъ рыцаря о его намѣреніи, смерть съ чортомъ выпрыгнули изъ телѣги, за ними послѣдовали ангелъ съ императоронъ, а за ними и купидонъ съ королевой; и всѣ они, вооружась каменьями, рѣшились подъ прикрытіемъ телѣги ожидать нападенія Донъ-Кихота. Видя твердость своихъ непріятелей, стоявшихъ съ поднятыми руками и готовыхъ осыпать его градомъ каменьевъ, герой нашъ придержалъ Россинанта и началъ соображать: какимъ бы путемъ наивыгоднѣе, съ наименьшей опасностью для себя атаковать врага. Тѣмъ временемъ, какъ онъ обдумывалъ планъ атаки, рыцаря догналъ его оруженосецъ и видя своего господина, готоваго атаковать, сказалъ ему:

— Одумайтесь ваша милость! Вѣдь отъ каменнаго дождя можно укрыться только подъ чугуннымъ колоколомъ, да кромѣ того не безразсудно ли нападать на армію, въ рядахъ которой сражаются императоры, которую охраняютъ ангелы и демоны, и которой предводительствуетъ смерть. Наконецъ, развѣ вы не видите, что во всей этой толпѣ нѣтъ ни одного рыцаря.

— Твоя правда, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, и это заставляетъ меня отказаться отъ моего намѣренія. Я не могу и не долженъ обнажать меча иначе, какъ противъ рыцаря. Санчо! Ты видишь, что расправиться съ ними твое дѣло; ты самъ долженъ отплатить имъ за оскорбленіе твоего осла. Я же останусь здѣсь, буду подавать тебѣ совѣты и воодушевлять тебя во время битвы.

— Государь мой! сказалъ Санчо, я отказываюсь отъ всякаго мщенія, потому что истинный христіанинъ долженъ забывать сдѣланныя ему обиды; да и миролюбивый оселъ мой кажется однѣхъ мыслей со мною.

— Если ты такого мнѣнія, добродушный и миролюбивый Санчо, въ такомъ случаѣ оставимъ эти привидѣнія и поѣдемъ искать лучшихъ приключеній; страна эта, какъ мнѣ кажется, обильна самыми разнообразными. Сказавъ это, онъ поѣхалъ впередъ, въ сопровожденіи своего оруженосца; послѣ чего смерть съ своими товарищами также усѣлись въ телѣгу и спокойно отправились дальше. Такова была развязка, благодаря совѣтамъ благоразумнаго Санчо, ужасной встрѣчи нашихъ искателей приключеній съ колесницей смерти. На слѣдующій день рыцаря ожидала весьма интересная встрѣча съ другимъ влюбленнымъ рыцаремъ, достойная быть разсказанною въ особой главѣ.

Ночь, послѣдовавшую за встрѣчей Донъ-Кихота съ колесницей смерти, рыцарь провелъ съ своимъ оруженосцемъ подъ широкой тѣнью величественныхъ деревьевъ, гдѣ наши искатели приключеній и поужинали чѣмъ Богъ послалъ. За ужиномъ Санчо сказалъ своему господину: «Согласитесь, ваша милость, что я очень глупо распорядился бы, выбравъ въ награду себѣ, вмѣсто трехъ жеребятъ, трофеи вашего послѣдняго приключенія. Да! справедлива эта пословица: лучше синица въ руки, чѣмъ журавль въ небѣ.»

— Пожалуй, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; но только ты врядъ-ли былъ бы въ убыткѣ, еслибъ допустилъ меня расправиться съ этими комедіянтами какъ я хотѣлъ, потому что теперь въ рукахъ твоихъ былъ бы золотой императорскій вѣнецъ и разрисованныя крылья купидона.

— Виданное ли дѣло, отвѣчалъ Санчо, золотой вѣнецъ у комедіянта; мѣдный или жестяной, это такъ…

— Ты правъ, сказалъ Донъ-Кихотъ. Въ самомъ дѣлѣ, странно было бы дѣлать театральныя принадлежности изъ драгоцѣнныхъ матеріаловъ. Онѣ должны быть такъ же обманчивы, какъ и обставляемыя ими событія. Кстати, Санчо, въ слову о театрѣ, посовѣтую тебѣ не пренебрегать ни драматическими авторами, ни актерами; тѣ и другіе составляютъ классъ людей, весьма полезныхъ во всякомъ обществѣ. Сцена — это зеркало, отражающее въ себѣ во всѣхъ подробностяхъ нашу жизнь. Она показываетъ намъ чѣмъ мы должны быть, и что мы въ самомъ дѣлѣ. Другъ мой! ты вѣроятно видѣлъ піесы, въ которыхъ дѣйствующими лицами были короли, монахи, рыцари, дамы и иные персоналы? Одинъ представлялъ фанфарона, другой — плута, третій — солдата, четвертый — влюбленнаго и т. д., но это продолжалось только до конца піесы; по окончаніи ея, каждый сбрасывалъ съ себя маску, и за кулисами всѣ становились равными.

— Все это я видѣлъ, сказалъ Санчо.

— Другъ мой, не то ли же самое происходитъ и на сценѣ міра; и на ней играютъ императоры и другія лица, встрѣчаемыя на театральныхъ подмосткахъ. Когда же съ нашей жизнью оканчивается и наша общественная роль, когда смерть сниметъ возвышавшія и унижавшія васъ мишурныя мантіи, тогда въ могилѣ всѣ мы становимся равными.

— Въ частую доводилось мнѣ слышать это старое, впрочемъ, сравненіе, всегда напоминающее мнѣ шахматную игру, отвѣчалъ Санчо; въ шахматахъ тоже каждой фигурѣ дается на время игры извѣстный чинъ, но чуть только игра кончилась, шашки смѣшиваютъ и кидаютъ въ коробку, какъ людей въ могилу, безъ всякаго вниманія въ прежнему ихъ званію.

— Я нахожу, Санчо, что ты съ каждымъ днемъ становишься умнѣе, замѣтилъ Донъ-Кихотъ.

— Еще бы, сказалъ Санчо. что день толкаясь около вашей милости, я долженъ былъ, кажется, кое чему научиться. самая песчаная, ничего не родящая почва. то и дѣло удобряемая и окуриваемая даетъ, наконецъ, хорошую жатву; а чѣмъ были ваши разговоры, какъ не удобряющимъ средствомъ для невоздѣланной почвы моего ума, и она съ помощью Божіей окажется, я, надѣюсь, достойной потраченныхъ на нее трудовъ.

Рыцарь не могъ безъ улыбки выслушать изысканныхъ сравненій своего оруженосца, хотя не могъ и не подивиться сдѣланнымъ имъ успѣхамъ. Въ самомъ дѣлѣ, Санчо съ нѣкотораго времени говорилъ на удивленіе, и только когда у него появлялось желаніе быть ужъ слишкомъ краснорѣчивымъ, тогда, подобно молодому студенту на ученомъ состязаніи, онъ отъ излишняго краснорѣчія завирался. Больше всего ему шло говорить пословицами, не смотря на то, что между пословицами кстати, онъ вклеивалъ другія ни въ селу, ни къ городу, какъ это читатель не разъ уже видѣлъ и не разъ увидитъ еще.

Поговоривъ еще нѣсколько, Санчо закрылъ глаза, обыкновенный намекъ на то, что его клонитъ во сну. Разсѣдлавъ осла, онъ пустилъ его пастись на траву, съ Россинанта же снялъ только узду, потому что Донъ-Кихотъ строго на строго запретилъ ему разсѣдлывать своего коня все время, которое рыцарь проведетъ подъ открытымъ небомъ. Донъ-Кихотъ придерживался въ этомъ отношеніи древняго и строго соблюдаемаго имъ обычая странствующихъ рыцарей, гласящаго: «сними уздечку и привяжи ее къ арчаку сѣдла, но берегись разсѣдлывать коня».

Переходившее отъ отца въ сыну преданіе говоритъ, что дружба осла и Россинанта, этихъ двухъ миролюбивѣйшихъ въ мірѣ животныхъ, была такъ искренна, что авторъ исторіи Донъ-Кихота посвятилъ нѣсколько главъ исключительно этой животной пріязни. Впослѣдствіи онъ сократилъ ихъ, желая соблюсти въ своемъ трудѣ достоинство, подобающее столь героической исторіи, какъ исторія нашего рыцаря. Тѣмъ не менѣе, по временамъ, онъ забывается и пишетъ, напримѣръ, что когда животныя наши сходились вмѣстѣ, они тотчасъ же спѣшили почесаться другъ о друга, и когда имъ, наконецъ, надоѣдали эти взаимно оказываемыя другъ другу услуги, тогда Россинантъ склонялъ на шею осла свою морду, выходившую изъ-за первой на поларшина, послѣ чего оба, потупивъ взоры долу, готовы были пребывать въ такомъ положеніи по крайней мѣрѣ сутокъ трое, еслибъ не выводили ихъ изъ этого сладостнаго усыпленія люди или голодъ. Авторъ не побоялся уподобить эту дружбу дружбѣ Низуса и Еураліи, и даже Ореста и Пилада — сравненіе, показывающее какъ высоко чтилъ онъ дружбу осла съ Россинантомъ. Быть можетъ, впрочемъ, онъ хотѣлъ воспользоваться случаемъ, чтобы напомнить людямъ о томъ, какъ легко они измѣняютъ дружбѣ, которой пребываютъ вѣрными даже животныя.

И да не укорятъ автора за его сравненіе; въ оправданіе его я укажу на всѣми прославляемую вѣрность собаки, предусмотрительность муравья, бдительность журавля, благоразуміе слона и прямодушіе лошади, которыя ставятся въ примѣръ самимъ людямъ. — Едва лишь наши искатели приключеній заснули, Санчо на находившейся близъ него колодѣ, а Донъ-Кихотъ подъ зеленью могучаго дуба, какъ послѣдній былъ пробужденъ поднявшимся позади его шумомъ. Желая узнать, что это такое, онъ привсталъ и услышалъ вблизи разговоръ двухъ мужчинъ. «Другъ мой!» говорилъ одинъ изъ нихъ, «слѣзай-ка поскорѣй съ коня и разнуздай нашихъ лошадей; онѣ найдутъ здѣсь свѣжую траву, а я — тишину и уединеніе, способныя питать мои влюбленныя мечты».

Сказавъ это, онъ соскочилъ съ сѣдла, и ложась за траву застучалъ своимъ оружіемъ. Донъ-Кихоту стало ясно теперь, что вблизи его находится другой рыцарь. Ни мало не медля, онъ толкнулъ Санчо, и не безъ труда разбудивъ его, тихо сказалъ ему: «другъ мой! мы стоимъ лицомъ къ лицу съ новымъ приключеніемъ.

— Дай только Богъ, чтобы съ какимъ-нибудь путнымъ, отвѣчалъ Санчо, но, скажите за милость, гдѣ же это приключеніе.

— Гдѣ? оглянись вокругъ, и ты увидишь рыцаря, и какъ кажется, чѣмъ то сильно опечаленнаго. Онъ такъ тяжело опустился на землю, что застучалъ своимъ оружіемъ.

— Все же таки я не вижу этого приключенія, повторилъ Санчо.

— Да вѣдь я не говорю приключеніе, говорю только, что вы на дорогѣ къ нему. Но чу! рыцарь кажется настраиваетъ арфу, и судя потому, какъ онъ откашливается, нужно думать, что онъ собирается пѣть.

— Вы правы, воскликнулъ Санчо; по всему видно, что это долженъ быть влюбленный рыцарь.

— Санчо! неужели ты думаешь, что есть не влюбленные рыцари; всякій рыцарь непремѣнно влюбленъ, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ. Но послушаемъ его, въ своей пѣснѣ, онъ вѣроятно откроетъ какъ свои тайны, ибо отъ избытка сердца глаголятъ уста.

Санчо собирался что-то отвѣтить, но незнакомый рыцарь перебилъ его, запѣвъ, не особенно хорошимъ, не особенно дурнымъ голосомъ, слѣдующую пѣснь:

Съ послѣднимъ словомъ рыцарь тяжело вздохнулъ и затѣмъ уныло воскликнулъ: «о, прекраснѣйшая и неблагодарнѣйшая изъ женщинъ, блистающая Кассильда Вандалійская! Неблагодарная! За что ты осудила твоего рыцаря на вѣчныя странствованія и тягостные труды? Недовольно ли того, что мое мужество и моя рука заставили всѣхъ наварскихъ, леонскихъ, андалузскихъ, кастильскихъ и наконецъ ламанчскихъ рыцарей признать тебя первой красавицей въ мірѣ.

— Ламанчскихъ? — не думаю, проговорилъ Донъ-Кихотъ. Я самъ ламанчскій рыцарь, но никогда не признавалъ и не признаю ничего столь оскорбительнаго для Дульцинеи. Санчо! продолжалъ онъ, этотъ рыцарь что-то завирается, но послушаемъ, что будетъ дальше.

— Послушаемъ, отвѣчалъ Санчо; господинъ этотъ кажись расположился вопить здѣсь цѣлый мѣсяцъ.

Предположеніе Санчо однако не оправдалось, потому что незнакомецъ, заслышавъ подъ бокомъ у себя чей-то голосъ, всталъ и громко воскликнулъ: «кто здѣсь? Радующіеся или печалящіеся?»

— Печалящіеся — отвѣчалъ Донъ-Кихотъ.

— Въ такомъ случаѣ, приблизьтесь, отвѣчалъ незнакомецъ; и во мнѣ вы встрѣтите олицетворенную печаль.

Санчо и Донъ-Кихотъ подошли въ незнакомцу. Взявъ рыцаря за руку незнакомецъ сказалъ ему:

— Садитесь, благородный рыцарь!

— Вы угадали, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ: я дѣйствительно странствующій и страдающій рыцарь. И хотя въ жизни моей я много испыталъ бѣдъ, но не сталъ еще глухъ къ чужому горю. Судя по вашимъ недавнимъ возгласамъ, я вправѣ заключить, что вы тоже страдаете отъ любви къ неблагодарной красавицѣ, имя которой вы недавно произнесли.

Рыцари усѣлись на травѣ одинъ противъ другаго, и видя какъ дружелюбно разговаривали они, никто не могъ подумать, что заря застанетъ ихъ на готовѣ перерѣзать другъ другу горло.

— Благородный рыцарь! говорилъ незнакомецъ Донъ-Кихоту, влюблены-ли вы?

— Къ несчастію — да, отвѣчалъ послѣдній, хотя, впрочемъ, въ извѣстныхъ случаяхъ, любовныя страданія могутъ быть названы скорѣе счастіемъ, чѣмъ несчастіемъ.

— Согласенъ, говорилъ незнакомецъ, если только холодность неблагодарной красавицы не помутитъ наконецъ нашего разсудка и не подвигнетъ его къ мщенію.

— Что до меня, сказалъ Донъ-Кихотъ, то я никогда не видѣлъ холодности со стороны моей дамы.

— Никогда, подхватилъ Санчо, дама наша нѣжнѣе масла и скромнѣе барашка.

— Это не оруженосецъ ли вашъ? спросилъ незнакомецъ Донъ-Кихота.

— Онъ самый, отвѣчалъ рыцарь.

— Въ первый разъ вижу оруженосца, разсуждающаго такъ свободно въ присутствіи своего господина. Сзади насъ стоитъ мой оруженосецъ, который, повѣрьте мнѣ, никогда не осмѣлится раскрыть рта въ моемъ присутствіи.

— А я говорю и буду говорить въ присутствіи не только…. э, да что говорить…. воскликнулъ Санчо.

Въ эту минуту оруженосецъ незнакомаго рыцаря дернулъ Санчо за руку и сказалъ ему на ухо: «слушай, дружище, отыщемъ-ка мы себѣ такой уголокъ, гдѣ бы мы могли до сыта наговориться, и ну ихъ, господъ нашихъ; пусть они болтаютъ себѣ о любви: вѣдь они до свѣту не угомонятся».

— Изволь, отвѣчалъ Санчо, я не прочь сказать тебѣ, кто я и доказать, что кого, кого, а только не меня можно попрекнуть въ неумѣніи держать на привязи свой языкъ. Съ этими словами оруженосцы удалились и между ними завязался разговоръ въ своемъ родѣ столь же замѣчательный, какъ и разговоръ ихъ господъ.

Отдѣлившись отъ своихъ господъ, оруженосцы принялись разсказывать другъ другу свою жизнь, между тѣмъ какъ рыцари повѣрили другъ другу свои тайны. Исторія, занявшись сначала бесѣдой оруженосцевъ, передаетъ намъ, что удалясь на нѣкоторое разстояніе, оруженосецъ рыцаря лѣса сказалъ Санчо: «другъ мой! нельзя не признаться, что рѣдко чья жизнь полна такихъ невзгодъ, какъ жизнь странствующихъ оруженосцевъ. Надъ нами, кажется, преимущественно предъ другими людьми тяготѣетъ это проклятіе, которымъ Господь Богъ поразилъ нашего праотца, сказавъ ему: что въ потѣ лица станетъ добывать онъ насущный свой хлѣбъ».

— И въ холодѣ тѣла, добавилъ Санчо, потому что кто болѣе оруженосца странствующаго рыцаря терпитъ отъ жара и холода? Еще куда не шло, еслибъ у насъ всегда былъ съ собой кусокъ хлѣба; «съ хлѣбомъ хорошо живется подъ небомъ», говоритъ пословица, но намъ иногда по нѣсколько дней приходится держать зубы на полѣ, питаясь только воздухомъ, которымъ мы дышемъ.

— Э! когда есть надежда получить что-нибудь въ будущемъ, такъ не велика бѣда и потерпѣть пока, возразилъ оруженосецъ рыцаря лѣса, а ужъ согласись, плохой тотъ рыцарь, который не надѣется когда-нибудь вознаградить своего оруженосца какимъ-нибудь островомъ, или, на худой счетъ, графствомъ.

— Я, братъ, довольствуюсь меньшимъ, отвѣтилъ оруженосецъ рыцаря лѣса, съ меня довольно было бы какого нибудь канониката, обѣщаннаго мнѣ моимъ господиномъ.

— Господинъ твой значитъ духовный рыцарь, говорилъ Санчо, если онъ собирается награждать тебя каноникатомъ, мой — мірянинъ, не смотря на то, что многіе умные, но подозрительные, по моему мнѣнію, люди, совѣтовали ему сдѣлаться архіепископомъ. Къ счастію моему, онъ никогда не соглашался быть ничѣмъ инымъ, какъ только императоромъ; и однако, правду сказать, я въ постоянномъ страхѣ, какъ бы ему не пришла фантазія сдѣлаться духовнымъ, потому что, между нами будь сказано, я хоть не глупъ, а все дуракъ дуракомъ былъ бы на какомъ-нибудь духовномъ мѣстѣ.

— Не думай однако, чтобъ ужъ островъ былъ такой неоцѣненный кладъ, какъ тебѣ кажется, сказалъ собесѣдникъ Санчо. Есть жалкіе, угрюмые острова, да и лучшіе то изъ нихъ составляютъ тяжелое бремя, взвалимое на свои плечи властителями ихъ, въ частую изнемогающими подъ этою тяжестью. Право, не лучше ли намъ жить у себя дома и заниматься охотой или рыбной ловлей, вмѣсто этихъ вѣчныхъ странствованій, на которыя мы обрекли себя? Вѣдь у нашего брата, странствующаго оруженосца, какъ бы ни былъ онъ бѣденъ, все же найдется пара гончихъ и какая-нибудь кляченка, или ужъ на худой счетъ удочка для рыбной ловли.

— За исключеніемъ кляченки у меня есть все остальное, отвѣчалъ Санчо; при томъ оселъ мой, нисколько не льстя ему, стоитъ, ей Богу, двухъ коней моего господина, и провались я на этомъ мѣстѣ, если я промѣняю его на господскаго коня, хотя бы съ придачей четырехъ четвертей овса; ты не можешь представить себѣ, что это за удивительный оселъ. Что же касается гончихъ, то чортъ ли въ нихъ: мнѣ все равно есть ли онѣ у меня, или нѣтъ; я думаю, что охотиться пріятно только на чужой счетъ.

— А знаешь ли, братъ, что я скажу тебѣ, замѣтилъ оруженосецъ рыцаря лѣса; скажу тебѣ, что я рѣшился распрощаться съ этимъ смѣшнымъ рыцарствомъ и возвратиться домой. Стану жить мирно въ семьѣ своей и воспитывать дѣтей, которыхъ у меня, по милости Божіей, трое, прелестныхъ, какъ жемчужины востока.

— У меня ихъ двое, отвѣтилъ Санчо; но двое такихъ, что ихъ можно бы отправить на показъ самому папѣ, въ особенности дочь, прелестнѣйшее существо. При помощи Божіей, я надѣюсь сдѣлать ее графиней, хотя и противъ воли ея матери.

— А сколько ему лѣтъ, этому прелестному существу, которое вы думаете сдѣлать графиней?

— Пятнадцать съ небольшимъ, отвѣчалъ Санчо; она стройна, какъ жердь, свѣжа, какъ апрѣльское утро и сильна, какъ носильщикъ.

— Чортъ возьми! воскликнулъ оруженосецъ рыцаря лѣса; сколько достоинствъ за разомъ. Да ей пристало быть не только графиней, но хоть самой нимфой. О, плутовка, о порожденіе плута! какъ она должна быть мила съ связкой дровъ на спинѣ.

— Очень мила, перебилъ Санчо, но только ни она, ни мать ея, и никто изъ насъ никогда плутами, слава Богу, не были, да дастъ Богъ и не будемъ, пока живу я на свѣтѣ. Поэтому, сдѣлай одолженіе, говори повѣжливѣе; мнѣ, человѣку воспитанному въ обществѣ странствующихъ рыцарей, олицетворяющихъ собою вѣжливость, слова твои приходятся не совсѣмъ по вкусу.

— Какъ же ты мало смыслишь въ похвалахъ, отвѣтилъ оруженосецъ рыцаря лѣса. Неужели ты не замѣтилъ, что, напримѣръ, въ циркѣ, когда рыцарь нанесетъ быку ловкій ударъ копьемъ, или когда кто-нибудь выкинетъ ловкую штуку, то обыкновенно говорятъ: «о, плутъ, плутишка, какъ онъ ловко смастерилъ, или какъ онъ ловко хватилъ». И слова эти становятся тогда не бранными, а напротивъ хвалебными. А тебѣ, какъ видно не пристало имѣть дѣточекъ, которыя стоили бы подобныхъ похвалъ.

— Чортъ возьми! воскликнулъ Санчо, да если дѣло на то пошло, и руготня стоитъ ныньче похвалъ, то я, жена и весь родъ мой могли бы считаться олицетвореннымъ плутовствомъ, потому что все, что ни говорятъ, что ни дѣлаютъ они, достойно всякихъ ругательныхъ и не ругательныхъ похвалъ. О, чтобы поскорѣй увидѣть ихъ, я ежеминутно молю Господа, да избавитъ Онъ меня отъ этого смертнаго грѣха — проклятаго и опаснаго ремесла оруженосца странствующаго рыцарства. Дернула же меня нелегкая приняться за него во второй разъ, польстясь опять на кошелекъ со ста червонцами, какой довелось ужъ мнѣ разъ отыскать въ ущеліяхъ Сіеры-Морены. И вотъ, послѣ этого, чортъ такъ и дразнитъ меня, такъ вотъ кажется и суетъ мнѣ огромный кошелекъ съ червонцами, то подъ самый носъ, то подъ одинъ, то подъ другой бокъ, такъ вотъ кажись я ужъ щупаю его своими руками, приношу домой, накупаю тамъ столько добра и пріобрѣтаю столько доходовъ, какъ словно принцъ какой. И когда начну я думать объ этомъ, тогда, право, забывается какъ то все, что приходится переносить мнѣ, странствуя съ моимъ, какъ будто свихнувшимся немного, господиномъ, потому что нечего грѣха таить, я самъ начинаю видѣть, что господинъ мой больше походитъ на полуумнаго, чѣмъ на рыцаря.

— Не даромъ пословица говоритъ, отвѣчалъ собесѣдникъ Санчо, гдѣ черезъ врай переложишь, тамъ ничего не положишь; и если дѣло пошло на правду, то скажу я тебѣ, что и моему безумцу мудрено сыскать подъ стать другого. Это господинъ, до того ужъ не въ мѣру пекущійся о своихъ ближнихъ, что для того, чтобы возвратитъ разсудокъ одному знакомому ему безумцу, онъ кажись потерялъ свой собственный.

— Ужъ не влюбленъ ли онъ? спросилъ Санчо.

— Влюбленъ то, влюбленъ, отвѣчалъ оруженосецъ лѣса, въ какую то Кассильду Вандалійскую — самую жестокую и чудную женщину на свѣтѣ.

— Что жъ? возразилъ Санчо, нѣтъ дороги безъ выбоинъ и камней, которыхъ не пришлось бы обходить. И если тебя, братецъ ты мой — только заставляютъ еще варить бобы, то у меня они давно уже перепрѣли, и глупость на свѣтѣ, какъ я вижу, право, соблазнительнѣе ума. Но только если это правда, что подѣлить свое горе съ другими значитъ облегчить его, то мы можемъ теперь взаимно утѣшиться, потому что оба мы служимъ полуумнымъ.

— Мой — полуумный то, полуумный, но только храбрый, да къ тому еще такой негодяй, что ни сумазбродство, ни храбрость его ничто не значатъ въ сравненіи съ тѣмъ, какой онъ негодяй, сказалъ оруженосецъ рыцаря лѣса.

— Ну ужъ это, братъ, не по нашему, заговорилъ Санчо. Мой то ужъ не негодяй, ни-ни: онъ незлобивъ, какъ голубица, и никогда не сдѣлалъ никому онъ никакого зла, а только дѣлаетъ еще всѣмъ добро. Онъ готовъ повѣрить дитяти, еслибъ оно сказало ему днемъ, что теперь ночь. Вотъ за это то добродушіе я и люблю его, люблю, какъ зеницу очесъ моихъ, и какихъ бы безобразій не натворилъ онъ, я не могу покинуть его, хоть ты что хочешь дѣлай.

— Только, другъ мой, помни, сказалъ оруженосецъ рыцаря лѣса, что если слѣпой поведетъ слѣпаго, то оба провалятся наконецъ въ яму. Право, дружище, не лучше-ли намъ повернуть съ тобою оглобли, да возвратиться въ себѣ по домамъ, а то вѣдь, пожалуй, тѣмъ и покончимъ мы, что станемъ искать однихъ приключеній, а натыкаться на другія.

Слушая это Санчо постоянно сплевывалъ какую то сухую, клейкую слюну. Замѣтивъ это оруженосецъ рыцаря лѣса сказалъ ему: «отъ болтовни у насъ. кажись, немного пересохло въ горлѣ; есть у меня, братъ, подъ арчакомъ моего сѣдла, чѣмъ пособить этому горю». И вставъ съ своего мѣста онъ отправился за большою бутылью вина и полуаршиннымъ пирогомъ, которыми снабдилъ себя на дорогу, и съ которыми минуту спустя появился передъ Санчо. Пирогъ былъ такой плотный и увѣсистый, что Санчо показалось, будто въ него влѣзъ цѣлый козелъ.

— Хм…. сказалъ онъ, такъ вотъ чѣмъ ваша милость запасается на дорогу?

— А вы думали, отвѣчалъ его компаньонъ, что оруженосецъ вашъ сидитъ на хлѣбѣ и водѣ? какъ бы не такъ. Я, братъ, отправляюсь въ путь дорогу съ столькими запасами, съ сколькими не отправляется въ походъ ни одинъ генералъ.

Санчо принялся закусывать, не ожидая дальнѣйшихъ приглашеній, и, подъ прикрытіемъ ночнаго мрака, глоталъ куски, величиною въ добрый кулакъ.

— Должно быть ты славный оруженосецъ и отличнѣйшій человѣкъ, говорилъ онъ своему собесѣднику, судя по этому пирогу, принесенному сюда словно волшебствомъ. Это не по моему. Я, братъ, въ этомъ отношеніи дрянь передъ тобою. У меня въ котомкѣ только и съѣстнаго, что кусокъ сыру, о который любой великанъ можетъ размозжить себѣ башку, да нѣсколько десятковъ рожковъ и орѣховъ. Что дѣлать? Такъ ужъ мой господинъ постановилъ себѣ, или лучше сказать, странствующія рыцари постановили для него, что онъ долженъ питаться только полевыми травами и сухими плодами.

— Нѣтъ, братъ, у меня желудокъ созданъ не для кореньевъ и травъ, замѣтилъ новый оруженосецъ. Господа мои пусть себѣ кушаютъ, что имъ угодно, и слѣдуютъ какимъ угодно рыцарскимъ постановленіямъ, меня это не касается. Я, другъ ты мой, безъ фляги вина и плотной закуски не пущусь ни съ какимъ чортомъ въ дорогу. Особенно въ флягѣ питаю какую то особенную любовь, и кажется не проходитъ минуты, чтобы я не обнимался и не чмокался съ нею.

Съ послѣднимъ словомъ онъ передалъ бутыль съ виномъ въ руки Санчо, который, приставивъ горлышко бутыли ко рту, глядѣлъ послѣ того добрыхъ четверть часа на звѣзды. Оторвавшись наконецъ отъ фляги, онъ опустилъ голову на грудь и съ глубокимъ вздохомъ проговорилъ: «о плутовское зелье! какое же оно забористое».

— Видишь ли, перебилъ его оруженосецъ рыцаря лѣса, какими словами самъ ты похваливаешь вино.

— Согласенъ, сказалъ Санчо, что назвать кого-нибудь, въ извѣстномъ случаѣ, плутовскимъ отродьемъ, не значитъ еще обругать его. Но, скажи на милость, не сіудъ-реальское ли это вино?

— Угадалъ, чортъ возьми, отвѣчалъ собутыльникъ его, это точно старое сіудъ-реальское вино.

— А ты видно думалъ, что на такого простяка напалъ, который и вина твоего различить не съумѣетъ. Нѣтъ, братъ, говорилъ Санчо, мнѣ достаточно понюхать вино, чтобы угадать откуда оно, каково на вкусъ, сколько ему лѣтъ, словомъ, представить весь его формуляръ. Впрочемъ тутъ ничего удивительнаго нѣтъ, продолжалъ онъ, у меня съ отцовской стороны было два родича, такихъ знатоковъ въ винахъ, какихъ и не запомнятъ въ Ламанчѣ. Да вотъ чего лучше: однажды ихъ просили гдѣ то попробовать вино въ чанѣ и высказать о немъ свое мнѣніе. Что же ты думаешь? одинъ лизнулъ только языкомъ, а другой, такъ сказать, только носомъ; и послѣ этой пробы, одинъ замѣтилъ, что вино отзывается желѣзомъ, а другой, что оно отзывается козлятиной. Хозяинъ увѣрялъ, что чанъ его совершенно чистъ, и что онъ рѣшительно не понимаетъ, откуда могъ взяться въ его винѣ желѣзный или козлиный запахъ, но мастаки мои стояли на своемъ. Время между тѣмъ шло своимъ чередомъ, а вино уходило своимъ, и когда чанъ опорожнился наконецъ, тогда на днѣ его нашли маленькій ключикъ, висѣвшій на сафьянномъ ремешкѣ. Каково тебѣ это покажется? И мнѣ ли, послѣ этого, не смыслить въ винахъ!

— Оттого то я и думаю, что не лучше ли намъ распрощаться съ этими странствованіями и приключеніями, отвѣчалъ оруженосецъ рыцаря лѣса, и отказаться отъ журавлей въ небѣ, чтобы не потерять синицы въ рукахъ. Право, возвратимся лучше во свояси, гдѣ Богъ съумѣетъ найти насъ, если на то будетъ Его воля.

— Нѣтъ, сказалъ Санчо, пока господинъ мой не побываетъ въ Сарагоссѣ, до тѣхъ поръ я не оставлю его, а что будетъ потомъ, объ этомъ успѣемъ еще разсудить. Собесѣдники наши договорились и допились наконецъ до того, что незамѣтно перешли въ объятія Морфея, сковавшаго ихъ языки и утолившаго ихъ жажду. И захрапѣли они съ порожней бутылью въ рукахъ и съ недожеваннымъ кускомъ пирога во рту. Въ этомъ положеніи мы на время и оставимъ ихъ, и обратимся къ рыцарямъ.

Исторія передаетъ, что въ разговорѣ, завязавшемся между двумя случайно встрѣтившимися рыцарями, рыцарь лѣса сказалъ Донъ-Кихоту: «я долженъ признаться вамъ, наконецъ, благородный рыцарь, что судьба указала моему сердцу на несравненную Кассильду Вандалійскую; называю ее несравненной потому, что она дѣйствительно несравненна, по стройности своего стана и блеску красоты. Эта Кассильда, въ награду за мою чистую любовь къ ней, повелѣла мнѣ, какъ некогда мачиха Геркулеса, совершить цѣлый рядъ самыхъ опасныхъ подвиговъ, постоянно обѣщая, что въ концѣ каждаго изъ нихъ меня ожидаетъ исполненіе моихъ надеждъ. И что же? количество моихъ подвиговъ, выходящихъ одинъ изъ другаго, превосходитъ уже всякую мѣру и вѣроятіе, а все таки не знаю, когда наступитъ наконецъ тотъ, послѣ котораго меня ожидаетъ обѣщанная награда Однажды Кассильда велѣла мнѣ поразить славную севильскую великаншу Гиральду [5], твердую и крѣпкую какъ металлъ, которая не двигаясь съ мѣста можетъ быть названа самой измѣнчивой и подвижной женщиной въ мірѣ. Послушный слову моей повелительницы я пришелъ, увидѣлъ и побѣдилъ; я заставилъ славную великаншу стоять неподвижно цѣлую недѣлю, потому что въ теченіи недѣли дулъ сѣверный вѣтеръ. Въ другой разъ она велѣла мнѣ поднять и взвѣсить старинный гранитъ страшныхъ быковъ Гизандо, подвигъ болѣе приличный носильщику, чѣмъ рыцарю. Мало того: она велѣла мнѣ кинуться въ пещеру Кобра, осмотрѣть ее и сдѣлать ей потомъ полное описаніе всего, что содержитъ въ себѣ эта глубокая и мрачная пропасть. Я останавливалъ движеніе Гиральды, взвѣсилъ быковъ Гизандо, — подвергая себя неслыханной опасности, опустился въ страшную пещеру, и описалъ моей дамѣ все, что скрыто въ мракѣ этой бездны, и однако я нее еще не перестаю питаться однѣми надеждами, а она не становится менѣе требовательна и недоступна. Теперь, по ея приказанію, я долженъ объѣхать всю Испанію, и заставить всѣхъ странствующихъ рыцарей признать, что она прекраснѣе всѣхъ красавицъ міра, а я самый мужественный и наиболѣе влюбленный рыцарь. Я уже объѣздилъ половину Испаніи, побѣдилъ великое число дерзавшихъ противорѣчить мнѣ рыцарей, но подвигъ, которымъ я особенно горжусь, это поединокъ съ знаменитымъ Донъ-Кихотомъ Ламанчскимъ, котораго я побѣдилъ и заставилъ признать Кассильду Вандалійскую прекраснѣе Дульцинеи Тобозской. для меня довольно этой одной побѣды, чтобы признать себя побѣдителемъ рыцарей всего міра, потому что Донъ-Кихотъ побѣдилъ ихъ всѣхъ, и теперь, по слову поэта, сказавшаго, что чѣмъ славнѣе побѣжденный, тѣмъ больше славы побѣдителю его, вся громкая слава Донъ-Кихота и переходящая изъ устъ въ уста молва о безчисленныхъ подвигахъ его принадлежитъ всецѣло одному мнѣ.»

Услышавъ это Донъ-Кихотъ чуть не остолбенѣлъ отъ удивленія. Не разъ порывался онъ изобличить наглую ложь рыцаря лѣса, и даже чуть было не проговорилъ роковой фразы: «ты лжешь,» но удержался, съ намѣреніемъ заставить самаго рыцаря лѣса обличить себя во лжи. Подъ вліяніемъ этой мысли, онъ спокойно сказалъ ему: «очень можетъ быть, благородный рыцарь, что вы побѣдили большую часть не только испанскихъ; но даже рыцарей цѣлаго міра; но чтобы вы побѣдили Донъ-Кихота, въ этомъ позвольте мнѣ усумниться. Не побѣдили-ль вы какого-нибудь рыцаря, похожаго на Донъ-Кихота? хотя, правду сказать, онъ знаетъ мало себѣ подобныхъ.»

— Какъ, воскликнулъ рыцарь лѣса. Клянусь освѣщающимъ насъ небомъ я сражался съ Донъ-Кихотомъ, и побѣдилъ его, и онъ былъ въ моей власти. Это худой, высокій, длинноногій господинъ, съ желтоватымъ лицомъ, съ волосами съ просѣдью, съ орлинымъ носомъ, съ большими черными, падающими внизъ усами и немного искривленнымъ станомъ. Онъ извѣстенъ подъ именемъ рыцаря печальнаго образа, и держитъ при себѣ оруженосцемъ крестьянина Санчо Пансо. Онъ странствуетъ на славномъ конѣ Россинантѣ и избралъ своей дамой Дульцинею Тобозскую, называвшуюся нѣкогда Альдонзо Лорензо, подобно тому, какъ я называю свою даму Кассильдой Вандалійской, потому что крестное имя ее Кассильда, и она андалузская уроженка. Если все, что я сказалъ вамъ въ подтвержденіе моихъ словъ, не въ силахъ убѣдить васъ, въ такомъ случаѣ зову въ свидѣтели мой мечъ, который, надѣюсь, разсѣетъ ваше сомнѣніе.

— Сдѣлайте одолженіе успокойтесь и выслушайте меня хладнокровно, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ. Нужно вамъ сказать, что Донъ-Кихотъ, лучшій мой другъ, который также дорогъ мнѣ, какъ я самъ себѣ. По сдѣланному вами чрезвычайно точному и вѣрному описанію этого рыцаря, я принужденъ вѣрить, что вы побѣдили именно его, но съ другой стороны я вижу собственными глазами и осязаю, такъ сказать, собственными руками, полную невозможность того, что вы сказали, если только какой-нибудь врагъ его волшебникъ, — ихъ у него много, одинъ въ особенности преслѣдуетъ его, — не принялъ образа Донъ-Кихота съ намѣреніемъ заставить побѣдить себя, и тѣмъ поколебать славу врага его, стяжавшаго себѣ своими великими рыцарскими подвигами всемірную извѣстность. Чтобы окончательно убѣдить васъ въ этомъ, скажу вамъ, что враги его, волшебники, не болѣе двухъ дней тому назадъ, преобразили очаровательную Дульцинею Тобозскую въ грязную и отвратительную крестьянку; согласитесь, что они точно также могли преобразить и самого Донъ-Кихота! Если, однако, все это не въ силахъ убѣдить васъ въ истинѣ сихъ словъ, то узнайте, что Донъ-Кихотъ, это я самъ, готовый съ оружіемъ въ рукахъ, верхомъ или пѣшій, или какъ вамъ будетъ угодно, подтвердить слова мои. Сказавъ это, онъ всталъ, гордо выпрямился, и взявшись за эфесъ меча ожидалъ отвѣта рыцаря лѣса.

Соперникъ его отвѣчалъ столь же спокойно: «хорошій плательщикъ не страшится срока уплаты, и тотъ, кто могъ побѣдить кого то, принявшаго вашъ образъ, можетъ надѣяться побѣдить и васъ самихъ. Но рыцарямъ неприлично сражаться во тьмѣ и устроивать ночные поединки, подобно татямъ и разбойникамъ; поэтому обождемъ зари, и тогда сразимся съ такимъ условіемъ, что побѣжденный долженъ исполнить все, что прикажетъ ему побѣдитель, если только въ приказаніи этомъ не будетъ ничего противнаго чести рыцаря.»

— Согласенъ, вполнѣ согласенъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ. Въ ту же минуту рыцари отправились къ своимъ оруженосцамъ, которыхъ и нашли въ томъ положеніи, въ какомъ мы ихъ оставили. Разбудивъ ихъ, рыцари велѣли имъ держать коней на готовѣ, и объявили, что на зарѣ они готовятся вступить въ ужасный поединокъ. При этомъ извѣстіи Санчо съ перепугу затрясся всѣмъ тѣломъ. Послѣ того, что онъ слышалъ о храбрости рыцаря лѣса отъ его оруженосца, онъ сильно побаивался за Донъ-Кихота. Оруженосцы, не сказавъ ни слова, отправились выполнить данное имъ приказаніе. Дорогою оруженосецъ рыцаря лѣса сказалъ Санчо: «нужно тебѣ, братъ, сказать, — въ Андалузіи есть такой обычай, что лица, находящіяся свидѣтелями при поединкахъ, не должны сидѣть сложа руки, когда другіе дерутся. Поэтому когда господа наши вступятъ въ бой, намъ тоже предстоятъ имѣть маленькое дѣло на ножахъ.»

— Таковскіе обычаи, быть можетъ, существуютъ между какими-нибудь хвастунишками, отвѣчалъ Санчо, но только не между настоящими оруженосцами странствующихъ рыцарей; по крайней мѣрѣ господинъ мой никогда не говорилъ мнѣ ни о чемъ подобномъ, а ужъ ему ли не знать обычаевъ странствующаго рыцарства. Во всякомъ случаѣ, я то ужъ никакъ не намѣренъ слѣдовать такому дурацкому обычаю, драться салону, изъ-за того только, что господинъ мой дерется. Я лучше приму на себя всѣ тягости миролюбивыхъ оруженосцевъ, онѣ не превзойдутъ двухъ фунтовъ церковнаго воска; это обойдется мнѣ дешевле, чемъ корпія для перевязки моей башки, которую я считаю уже разломленной на двое. Къ тому же мнѣ очень трудно сражаться безъ шпаги, которой у меня нѣтъ и никогда не было.

— Ну этой бѣдѣ есть у меня чѣмъ помочь, возразилъ другой оруженосецъ. Есть у меня два одинаково длинныхъ холщевыхъ мѣшка; ты бери одинъ, а я возьму другой, и оба мы будемъ, значитъ, драться равнымъ оружіемъ.

— Изволь, братъ, на это я согласенъ, воскликнулъ Санчо. Этакое сраженіе, пожалуй, что запылитъ насъ, но ужъ ни въ какомъ случаѣ не окровавитъ.

— Да, но вотъ видишь ли, для вѣсу и для сопротивленія вѣтру мы набьемъ ихъ одинаково плотно острыми камешками. И тогда мы буденъ фехтовать ими, какъ намъ будетъ угодно, остерегаясь только, чтобы не оцарапать себѣ кожи.

— Провалъ меня возьми! воскликнулъ Санчо, чтобы я сталъ набивать мѣшки такими нѣжностями, изъ-за того только, чтобы легче раскроить себѣ черепъ и переломать кости. — Дудки! не стану я драться, хотя бы ты набилъ твои мѣшки моткани шелку. Пусть себѣ господа наши дерутся, сколько имъ угодно, а мы станемъ лучше ѣсть, пить, веселиться, потому что жизнь наша коротка, и нужно ею путно воспользоваться, а не самимъ пріискивать случая, какъ бы поскорѣе свихнуть себѣ шею.

— Все таки мы подеремся, по крайней мѣрѣ съ полчаса, возразилъ оруженосецъ рыцаря лѣса.

— Нѣтъ, братъ, сказалъ Санчо, я не такое неблагодарное животное, чтобы сталъ драться съ человѣкомъ, который меня напоилъ и накормилъ. Да и съ какой стати драться намъ? что мы имѣемъ одинъ противъ другаго? Слава тебѣ Господи, кажется ничего.

— Ну, за этинъ дѣло, пожалуй, не станетъ. Передъ битвой я готовъ влѣпить тебѣ нѣсколько такихъ оплеухъ, которыя сшибутъ тебя съ ногъ. Этимъ я пожалуй разбужу твой гнѣвъ, хотя бы онъ спалъ, какъ сурокъ.

— Противъ этого есть у меня лекарство, отвѣтилъ Санчо. Стоитъ мнѣ только выломать здоровую дубину, и прежде чемъ ты разбудишь мой гнѣвъ, я своей дубиной усыплю твой собственный такъ, что онъ не пробудится, пожалуй, и до втораго пришествія, потому что я малый, непозволяющій заѣзжать въ мою физіономію всякому встрѣчному. Пусть каждый оглядывается на то, что онъ дѣлаетъ, и всегда лучше никому не трогать чужихъ гнѣвовъ, такъ какъ никто не знаетъ на кого онъ наткнется, и куда какъ часто того, кто собирается стричь — подстригаютъ самого. Богъ благословилъ миръ и проклялъ брань, и если разъяренный котъ дѣлается львомъ, то я, какъ человѣкъ, а не котъ, одинъ Господь вѣдаетъ, чѣмъ могу стать разъярясь. По этому на васъ, ваша милость, я возлагаю съ этой минуты отвѣтственность за все послѣдствія, которыми можетъ окончиться наше побоище.

— Ладно, сказалъ оруженосецъ рыцаря лѣса, утро вечера мудренѣе — и завтра мы ужъ разсудимъ, что дѣлать намъ.

Въ эту минуту защебетали и заблистали на деревьяхъ тысячи сіяющихъ птичекъ, которыя своими радостными, разнообразными гимнами привѣтствовали пришествіе свѣжаго, еле заалѣвшаго на востокѣ дня. На золотистомъ фонѣ его блестѣли крупныя капли росы и обрызганныя ею травы казались сіяющими брилліантами. Зажурчали ручьи, зашевелились луга и развернули свои изумрудные ковры. Но первымъ предметомъ, который озарили въ глазахъ Санчо лучи восходящаго солнца — былъ безпримѣрный въ исторіи носъ оруженосца рыцаря лѣса, скрывавшій въ тѣни своей все его тѣло. И говорятъ, что это, дѣйствительно былъ какой-то сверхъестественный, по величинѣ своей, носъ, съ горбомъ по срединѣ, усѣянный багровыми прыщами и опускавшійся пальца на два ниже рта. Этотъ то носъ съ его горбомъ и прыщами красно-фіолетоваго цвѣта придавалъ физіономіи новаго оруженосца отвратительный видъ, испугавшій Санчо до того, что его всего покоробило, какъ ребенка въ припадкѣ падучей болѣзни, и онъ рѣшился лучше позволить отсчитать себѣ двѣсти оплеухъ, чѣмъ драться съ этимъ вампиромъ.

Донъ-Кихотъ также измѣрилъ глазами своего противника, но послѣдній успѣлъ уже надѣть шлемъ и опустить забрало, такъ что рыцарю невозможно было разглядѣть лица его. Онъ увидѣлъ только, что это былъ человѣкъ плотно сложенный и не высокаго роста. На незнакомцѣ была туника, какъ будто вытканная изъ золотыхъ нитей, вся усѣянная маленькими зеркалами и блестками, въ видѣ луны. Этотъ роскошный костюмъ придавалъ ему какое-то несказанное великолѣпіе. На шлемѣ его развѣвалось множество зеленыхъ, желтыхъ и бѣлыхъ перьевъ, и массивный стальной наконечникъ охватывалъ чрезвычайно длинное и толстое копье его, которое стояло прислоненнымъ въ дереву. Все это заставило думать Донъ-Кихота, что незнакомый противникъ его должно быть не послѣдній рыцарь, но только, въ противоположность своему оруженосцу — онъ ни отъ чего не пришелъ въ ужасъ; напротивъ того, онъ смѣлымъ голосомъ сказал рыцарю зеркалъ: «если желаніе сразиться со мною не уменьшаетъ вашей готовности исполнить мою просьбу, то я прошу васъ приподнять забрало и показать ваше лицо, не уступающее, вѣрно, въ красотѣ вашему наряду»

— Побѣдителемъ или побѣжденнымъ, отвѣчалъ рыцарь зеркалъ, вы еще успѣете на меня наглядѣться, и если я отказываю вамъ въ вашей просьбѣ, то только потому, чтобы не нанести чувствительнаго оскорбленія очаровательной Кассильдѣ, мѣшкая — хоть столько времени, сколько нужно, чтобы приподнять забрало — вступить въ битву и заставить васъ признать то, что вамъ очень хорошо извѣстно.

— Надѣюсь, однако, что вы не откажетесь, тѣмъ временемъ, пока устроитесь на вашемъ сѣдлѣ, — сказать мнѣ: видите ли вы теперь передъ собою того самаго Донъ-Кихота, котораго вы когда-то побѣдили?

— Могу васъ увѣрить, сказалъ рыцарь зеркалъ, что вы похожи на него, какъ одно яйцо на другое, но такъ какъ вы увѣряете, будто васъ преслѣдуютъ волшебники, поэтому я и не утверждаю: побѣдилъ ли я дѣйствительно васъ, или кого другого.

— Этого для меня довольно, сказалъ Донъ-Кихотъ, чтобы окончательно убѣдиться въ вашемъ заблужденіи, но чтобы и васъ убѣдить въ томъ же, я прошу привести сюда нашихъ коней. Я увѣренъ, что скорѣй, чѣмъ вы успѣли бы приподнять ваше забрало, я самъ приподыму его, если только помогутъ мнѣ Богъ и моя дама. Вы же, съ своей стороны, увѣритесь, что между мною и побѣжденнымъ вами Донъ-Кихотомъ есть нѣкоторая разница.

Рѣзко прервавъ на этомъ мѣстѣ разговоръ, рыцари сѣли верхомъ на коней и повернули ихъ кругомъ, чтобы выиграть пространство, нужное для нападенія. Но Донъ-Кихотъ не отъѣхалъ и двадцати шаговъ, какъ услышалъ, что его зоветъ рыцарь зеркалъ, который, остановившись на половинѣ дороги, закричалъ своему противнику:

— Благородный рыцарь! не забывайте условій нашего поединка: — побѣжденный отдаетъ себя въ распоряженіе побѣдителя.

— Очень хорошо это помню, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, лишь бы только побѣжденному не вмѣнилось въ обязанность что-нибудь противное чести рыцаря.

— Понятно — сказалъ рыцарь зеркалъ.

Въ эту минуту взорамъ Донъ-Кихота представился оруженосецъ его противника съ своимъ безпримѣрнымъ носомъ, и удивленный не менѣе Санчо, герой нашъ принялъ эту носатую фигуру за какое-то чудовище, или, по крайней мѣрѣ, за человѣка невѣдомаго еще на землѣ племени. Санчо же, видя своего господина готовящимся къ битвѣ, не чувствовалъ ни малѣйшаго желанія оставаться наединѣ съ своимъ носатымъ компаньономъ изъ страха, чтобы онъ не затѣялъ съ нимъ драки и не сшибъ его съ ногъ однимъ ударомъ своего хобота. Подъ вліяніемъ этого страха, кинулся онъ къ Донъ-Кихоту, ухватился за стремянный ремень его, и когда рыцарь собирался уже повернуть Россинанта кругомъ, сказалъ ему: «ради Бога, помогите мнѣ, ваша милость, взобраться на этотъ пень, оттуда я лучше увижу вашу мужественную встрѣчу съ вашимъ противникомъ».

— Мнѣ кажется, Санчо, что ты хочешь взобраться сюда, чтобы безопасно взирать на бой быковъ — замѣтилъ Донъ-Кихотъ.

— Признаться вамъ, отвѣчалъ Санчо, меня бѣда какъ пугаетъ носъ этого оруженосца. просто стоять возлѣ него, отъ страху, не могу.

— Да, это такой носъ, проговорилъ Донъ-Кихотъ, что не будь я тѣмъ, чѣмъ я есмь, то, пожалуй, и я струхнулъ бы. Однако, полѣзай, я помогу тебѣ.

Тѣмъ временемъ, какъ Донъ-Кихотъ подсаживалъ Санчо, рыцарь зеркалъ отъѣхалъ на надлежащее разстояніе, и полагая, что противникъ его сдѣлалъ то же самое, онъ, не ожидая ни звука трубъ и никакого другого боеваго сигнала, поворотилъ своего коня, достойнаго соперника Россинанта по красотѣ формъ и быстротѣ аллюра — и потомъ во всю прыть его, не превосходившую, впрочемъ, мелкой рыси, поскакалъ на встрѣчу Донъ-Кихоту. Видя его, однако, занятымъ подсаживаніемъ Санчо, онъ остановился на половинѣ пути, за что ему несказанно благодаренъ былъ конь его, чувствовавшій себя окончательно не въ силахъ двинуться ни шагу далѣе. Донъ-Кихоту же показалось, что рыцарь зеркалъ собирается обрушиться на него, какъ громъ, и онъ умудрился такъ ловко пришпорить Россинанта, что если вѣрить исторіи, то это былъ единственный случай въ его жизни, когда самъ Россинантъ пустился въ галопъ; до этихъ поръ, сколько намъ извѣстно, онъ, въ блистательнѣйшія минуты своей жизни, ограничивался мелкой рысью. Воспользовавшись этой чудной стремительностью Россинанта, Донъ-Кихотъ смѣло кинулся на рыцаря зеркалъ, который напрасно вонзалъ и ноги и шпоры въ бока своего коня; послѣдній упорно стоялъ на мѣстѣ, словно прикрѣпленный въ нему якоремъ. Благодаря стеченію этихъ то благопріятныхъ обстоятельствъ, Донъ-Кихотъ возъимѣлъ полную поверхность надъ своимъ противникомъ, которому мѣшали не только конь, но еще и копье его. Безъ малѣйшаго риска, не встрѣчая никакого противодѣйствія, могъ побѣдоносно распорядиться теперь Донъ-Кихотъ съ рыцаремъ зеркалъ, и онъ дѣйствительно распорядился, да такъ мужественно и ловко, что противникъ его безъ чувствъ свалился на землю; и видя его распростертымъ безъ всякаго движенія, можно было подумать, что злополучный рыцарь покончилъ тутъ съ животомъ своимъ.

Увидѣвъ это, Санчо тотчасъ же соскочилъ съ дерева и побѣжалъ къ своему господину; Донъ-Кихотъ тоже соскочилъ съ коня и поспѣшилъ къ побѣжденному имъ рыцарю зеркалъ. Растегнувъ его шлемъ, чтобы убѣдиться умеръ ли онъ, я если нѣтъ, то немного освѣжить его, онъ… но, великій Боже, кто не изумится, узнавъ, что Донъ-Кихотъ, какъ свидѣтельствуетъ исторія, увидѣлъ передъ собою, въ эту минуту, бакалавра Самсона Карраско, его самого съ головы до ногъ. «Санчо!» кликнулъ онъ изо всѣхъ силъ своему оруженосцу: «бѣги сюда скорѣй, и ты увидишь нѣчто невѣроятное, ты убѣдишься, наконецъ, въ томъ, что могутъ творить волшебники».

Санчо приблизился въ побѣжденному рыцарю, и увидѣвъ передъ собою Самсона Карраско, онъ отъ изумленія могъ только креститься; и такъ какъ лежавшій на травѣ рыцарь зеркалъ не показывалъ ни малѣйшаго признака жизни, потому Санчо сказалъ своему господину, что, по его мнѣнію, лучше всего всунуть теперь, безъ дальныхъ церемоній, этому новому бакалавру Самсону Карраско шпагу въ глотку, чтобы навсегда избавиться отъ одного изъ враговъ своихъ волшебниковъ

— Ты правъ, Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ, чѣмъ меньше враговъ, тѣмъ лучше. И рыцарь уже обнажилъ мечь, готовясь привести въ исполненіе совѣтъ Санчо, но въ эту самую минуту предъ нимъ предсталъ носатый оруженосецъ его противника, только на этотъ разъ безъ своего страшнаго носа.

— Что вы дѣлаете, что вы дѣлаете! закричалъ онъ Донъ-Кихоту; вѣдь это другъ вашъ и господинъ мой, бакалавръ Самсонъ Карраско.

— А что сталось съ твоимъ носомъ? спросилъ Санчо.

— Я спряталъ его, отвѣчалъ оруженосецъ. И запустивъ руку въ карманъ, онъ вытащилъ оттуда свой страшный носъ

Изумленный Санчо глядѣлъ на него во всѣ глаза, и воскликнулъ, наконецъ, дошедши до послѣднихъ предѣловъ удивленія: «Христосъ Спаситель, да вѣдь это сосѣдъ и кумъ мой Ѳома Цеціаль!»

— Да, да, да, отвѣчалъ лишенный своего носа оруженосецъ, я кумъ и закадышный другъ твой, Ѳома Цеціаль, и сейчасъ разскажу тебѣ, какъ я забрался сюда. Ради Бога только попроси скорѣе своего господина, чтобы онъ не трогалъ, не ранилъ, не билъ и не убивалъ лежащаго у ногъ его рыцаря зеркалъ, потому что это нашъ бакалавръ, Самсонъ Карраско. Между тѣмъ очнулся, наконецъ, самъ побѣжденный рыцарь, и Донъ-Кихотъ въ тоже мгновеніе приставилъ шпагу къ его глазамъ. «Вы погибли», сказалъ онъ ему, «если тотчасъ же не признаете, что несравненная Дульцинея Тобозская прелестнѣе Кассильды Вандалійской. Мало того: вы должны обѣщать мнѣ, что если вы останетесь живы послѣ этой битвы, то отправитесь въ Тобозо, представитесь тамъ отъ моего имени Дульцинеѣ и повергнете себя въ ея распоряженіе. Если она возвратитъ вамъ свободу, тогда вы должны будете отыскать меня, — слѣдъ моихъ подвиговъ приведетъ васъ туда, гдѣ я буду, — и разсказать мнѣ все, что произойдетъ между вами и моей дамой. Вы видите, я налагаю на васъ обязательства, не противорѣчащія условіямъ нашего поединка.

— Признаю, отвѣчалъ побѣжденный рыцарь, что разорванный, грязный башмакъ Дульцинеи лучше взъерошенной, хотя и чистой бороды Кассильды. Обѣщаю отправиться къ вашей дамѣ и вернуться къ вамъ съ достодолжнымъ отчетомъ.

— Мало того, вы должны сознаться, добавилъ Донъ-Кихотъ, что побѣжденный вами рыцарь былъ вовсе не Донъ-Кихотъ Ламанчскій, но кто-то другой, похожій на него, подобно тому, какъ вы похожи на бакалавра Самсона Карраско, хотя вы вовсе не Карраско, но преображенный въ него моими врагами съ цѣлью ослабить мой гнѣвъ и заставить меня мягче воспользоваться моимъ тріумфомъ.

— Все это я признаю, сознаю и всему вѣрю, говорилъ лежавшій рыцарь, совершенно также, какъ вы сами признаете, сознаете и вѣрите. Только помогите мнѣ, ради Бога, встать, если боль мнѣ это позволитъ, потому что я чувствую себя очень плохо.

Донъ-Кихотъ помогъ ему подняться на ноги, вспомоществуемый Ѳомой Цеціалемъ, съ котораго Санчо не сводилъ глазъ, закидывая его вопросами, и получая такіе отвѣты, послѣ которыхъ у него не могло оставаться никакого сомнѣнія, что онъ видитъ передъ собою дѣйствительно кума своего Ѳому. Но, съ другой стороны, увѣренія Донъ-Кихота, что волшебникъ принялъ на себя образъ бакалавра Самсона Карраско, не позволяли ему совершенно довѣриться этому загадочному человѣку, называвшему себя кумомъ, сосѣдомъ и другомъ его. И, кажется, слуга, подобно господину своему, остался вполнѣ убѣжденнымъ, что все это было ничто иное, какъ новыя штуки волшебниковъ — враговъ нашего рыцаря. Между тѣмъ рыцарь зеркалъ съ своимъ оруженосцемъ со стыдомъ удалились съ мѣста побоища, желая поскорѣе попасть въ какую нибудь деревушку, въ которой побѣжденный боецъ могъ бы поправить немного помятыя ребра свои. Донъ-Кихотъ же и Санчо направились по дорогѣ въ Саррагоссу, гдѣ мы за время и оставимъ ихъ, чтобы сказать, это такой былъ рыцарь зеркалъ и его носатый оруженосецъ.

Обрадованный и гордый своей недавней побѣдой, одержанной надъ такимъ знаменитымъ противникомъ, какимъ казался рыцарь зеркалъ, покидалъ Донъ-Кихотъ поле славной битвы, надѣясь услышать вскорѣ отъ побѣжденнаго рыцаря — полагаясь вполнѣ на его слово — продолжается ли еще очарованіе Дульцинеи. Пощаженный имъ противникъ, ясное дѣло, долженъ былъ сообщить ему объ этомъ, иначе онъ пересталъ бы быть рыцаремъ. Но одно думалъ Донъ-Кихотъ, а другое — рыцарь зеркалъ, помышлявшій, впрочемъ, въ настоящую минуту, исключительно о мазяхъ и пластыряхъ.

Теперь мы скажемъ, что бакалавръ Самсонъ Карраско посовѣтовалъ Донъ-Кихоту пуститься въ третье странствованіе, обсудивъ съ священникомъ и цирюльникомъ тѣ мѣры, какія лучше всего было бы принять, чтобы заставить рыцаря сидѣть дома и не безпокоиться больше о новыхъ странствованіяхъ и новыхъ приключеніяхъ. Общее мнѣніе трехъ друзей было: послѣдовать совѣту бакалавра, состоявшему въ томъ, чтобы отпустить Донъ-Кихота, и отправить, подъ видомъ странствующаго рыцаря, вслѣдъ за нимъ Карраско, который долженъ будетъ вызвать его на бой, — и если Карраско побѣдитъ, что казалось дѣломъ не труднымъ, то постановивъ передъ боемъ въ непремѣнную обязанность побѣжденному исполнить волю побѣдителя, можно будетъ, въ случаѣ побѣды, велѣть Донъ-Кихоту отправиться домой и оставаться тамъ въ теченіе двухъ лѣтъ, если только въ это время побѣдитель не сдѣлаетъ какихъ-нибудь перемѣнъ въ данномъ имъ повелѣніи. Несомнѣнно было, что Донъ-Кихотъ свято выполнитъ приказаніе своего побѣдоноснаго противника, и тогда, въ теченіи двухъ лѣтъ, мало ли что могло произойти. И самъ Донъ-Кихотъ могъ забыть о своихъ сумазбродныхъ замыслахъ, и друзья его, быть можетъ, могли бы найти средство противъ его болѣзни.

Карраско принялъ на себя роль странствующаго рыцаря, а кумъ и сосѣдъ Санчо, Ѳома Цеціаль, малый проворный и умный, предложилъ свои услуги въ качествѣ оруженосца. По отъѣздѣ Донъ-Кихота, Карраско нарядился въ тотъ костюмъ, въ которомъ мы его недавно видѣли, а Ѳома устроилъ поверхъ своего носа другой, размалеванный, чтобы не выдать себя при встрѣчѣ съ своимъ кумомъ, и вмѣстѣ они послѣдовали за вашимъ рыцаремъ. Они едва не настигли его передъ колесницей смерти, но опоздали, и застали его уже тамъ, гдѣ ихъ встрѣтилъ читатель, и гдѣ, благодаря разстроенной фантазіи Донъ-Кихота, вообразившаго себѣ, будто встрѣченный имъ бакалавръ Самсонъ Караско былъ вовсе не бакалавръ Карраско, новый Самсонъ чуть было не лишился на вѣки возможности получать какія бы то ни было степени — за то, что ученый мужъ не нашелъ даже слѣдовъ гнѣзда тамъ, гдѣ собирался наловить птицъ. Ѳома, видя дурной исходъ затѣяннаго ими дѣла, сказалъ бакалавру: «господинъ мой, Самсонъ Карраско! мы безспорно получили то, чего стоили. Пускаться въ какое угодно предпріятіе очень легко, но не такъ то легко выпутаться изъ него. Донъ-Кихотъ полуумный, а мы съ вами умницы, и однакожъ полуумный умудрился оставить умныхъ въ дуракахъ. Очень интересно было бы узнать мнѣ теперь: кто безумнѣе, тотъ ли, кому такъ ужъ на роду написано было обезумѣть, или тотъ, кто обезумѣлъ по собственной охотѣ?

— Разница между нами та, отвѣчалъ Карраско, что одинъ былъ и останется безумцемъ, а другой можетъ возвратить себѣ разсудокъ во всякое время, когда найдетъ нужнымъ.

— На этомъ то основаніи я сознаюсь, отвѣчалъ Ѳома, что нашла было на меня дурь сдѣлаться вашимъ оруженосцемъ, но теперь мнѣ, слава Богу, пришла опять охота поумнѣть, и поэтому я возвращаюсь домой.

— Это твое дѣло, замѣтилъ Карраско, но думать, чтобы я вернулся домой прежде, чѣмъ помну бока Донъ-Кихоту, это было бы все равно, что принимать ночь за день. Только теперь я рѣшаюсь на это не изъ желанія навести Донъ-Кихота на путь истины, а просто изъ желанія отмстить ему. Что дѣлать? боль въ бокахъ заглушаетъ во мнѣ всякую жалость.

Къ счастію своему наши новые искатели приключеній попали въ какую то деревушку, гдѣ нашелся костоправъ, для перевязки злосчастнаго Самсона. Здѣсь его покинулъ Ѳома Цеціаль, самъ-же бакалавръ остался обдумывать планъ замышляемаго имъ мщенія, и мы, разставшись съ нимъ до новой встрѣчи, возвратимся къ Донъ-Кихоту.

Восхищенный и гордый, какъ мы уже сказали, продолжалъ Донъ-Кихотъ свой путь, воображая себя, благодаря своей недавней побѣдѣ, величайшинъ и храбрѣйшимъ рыцаремъ въ мірѣ. Теперь онъ окончательно убѣжденъ былъ въ счастливомъ окончаніи всѣхъ предстоящихъ ему приключеній, и не обращалъ вниманія ни на какія волшебства и ни на какихъ волшебниковъ. Забылъ онъ въ эту ми нуту и безчисленные палочные удары, выпавшіе на долю его во время его рыцарскихъ странствованій, и камни, выбившіе у него половину зубовъ, и неблагодарность каторжниковъ, и дерзость грубыхъ ангуэзскихъ погонщиковъ. И думалъ онъ только, что если-бы найти ему средство разочаровать Дульцинею, то онъ могъ бы считать себя счастливѣйшимъ изъ всѣхъ рыцарей, когда либо подвизавшихся на бѣломъ свѣтѣ. Изъ этого сладостнаго усыпленія его пробудилъ голосъ Санчо, сказавшаго ему: «не странно ли, ваша милость, что мнѣ до сихъ поръ мерещится этотъ удивительный носъ кума моего Ѳомы?»

— И неужели ты, въ самомъ дѣлѣ, думаешь, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, что рыцарь зеркалъ былъ бакалавръ Самсонъ Каррасно, а оруженосецъ его — кумъ твой Ѳома?

— Ужъ право я не знаю, что и подумать объ этомъ, проговорилъ Санчо. Все, что говорилъ онъ мнѣ о моемъ хозяйствѣ, о моей семьѣ, все это могъ знать только настоящій Ѳома Цеціаль. И лицо то его, когда онъ очутился безъ носа, было совсѣмъ, какъ у кума моего Ѳомы, и голосъ, ну словомъ все, какъ у того Ѳомы, котораго я видѣлъ и слышалъ тысячу и тысячу разъ, потому что мы вѣдь земляки, да въ тому еще сосѣди.

— Санчо! обсудимъ это, какъ умные люди, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ. Скажи мнѣ: возможное ли дѣло, чтобы бакалавръ Самсонъ Карраско, вооруженный съ ногъ до головы, пріѣхалъ сюда — какъ странствующій рыцарь — сражаться со мной? Былъ ли я когда-нибудь врагомъ его? подалъ ли я ему какой-нибудь поводъ сердиться на меня? Соперникъ ли я его, и наконецъ воинъ ли онъ, а слѣдственно можетъ ли онъ завидовать стяжанной мною славѣ?

— Но, скажите же на милость, отвѣчалъ Санчо, какъ могло случиться, чтобы этотъ рыцарь, это бы онъ тамъ ни былъ, такъ походилъ на бакалавра Самсона Карраско, а оруженосецъ его на моего кума Ѳому? И если это дѣло волшебства, какъ вы говорите, то развѣ не могло найтись на свѣтѣ двухъ человѣкъ, похожихъ, какъ двѣ капли воды, на двухъ другихъ?

— Повторяю тебѣ, Санчо, настаивалъ Донъ-Кихотъ, все это злыя продѣлки преслѣдующихъ меня волшебниковъ. Предугадывая мою побѣду, они устроили такъ, чтобы при взглядѣ на побѣжденнаго мною рыцаря, я встрѣтился съ лицомъ моего друга бакалавра, и поставивъ дружбу между горломъ врага и остріемъ моего меча, они надѣялись этимъ способомъ ослабить мой справедливый гнѣвъ и спасти жизнь того, это такъ измѣннически и подло покушался на мою. Санчо! неужели тебѣ нужно приводить примѣры въ доказательство того, какъ могутъ волшебники измѣнять человѣческія лица? ты кажется убѣдился въ этомъ на дѣлѣ. Не болѣе двухъ дней тому назадъ, не видѣлъ ли ты собственными глазами Дульцинею во всемъ ея блескѣ, во всей ея несказанной прелести; между тѣмъ какъ мнѣ она показалась грубой и отвратительной мужичкой, съ гноящимися глазами и противнымъ запахомъ. Что же тутъ удивительнаго или неестественнаго, если волшебникъ, устроившій такое возмутительное превращеніе съ Дульцинеей, устроилъ нѣчто подобное теперь, показавъ намъ, съ извѣстнымъ тебѣ умысломъ, лица Самсона Карраско и твоего кума. Но подъ какимъ бы тамъ видомъ не напалъ на меня врагъ мой, я знаю, что я побѣдилъ его, и этого съ меня довольно.

— Одинъ Богъ знаетъ всю правду, сухо отвѣчалъ Санчо. Ему, конечно, трудновато было убѣдиться доводами Донъ-Кихота, когда онъ очень хорошо зналъ, что очарованіе Дульцинеи было дѣломъ не волшебниковъ, а его самого; но онъ рѣшился не говорить объ этомъ ни слова изъ страха, чтобы какъ-нибудь не проговориться.

Въ это время въ нашимъ искателямъ приключеній присоединился какой то незнакомецъ, ѣхавшій по одной дорогѣ съ ними, верхомъ на великолѣпной, сѣрой въ яблокахъ кобылѣ. На немъ былъ короткій зеленый плащъ, съ капишономъ позади, обложенный бурымъ бархатомъ, голова его была прикрыта такого же цвѣта бархатной шапочкой, збруя выкрашена въ зеленый и бурый цвѣта. Арабскій мечъ висѣлъ на зеленой перевязи, отдѣланной совершенно такъ же, какъ его полуботфорты, наконецъ шпоры, покрытыя зеленымъ лакомъ, были такой изящной работы и такъ блестѣли, что вполнѣ соотвѣтствуя всему костюму всадника, производили лучшій эффектъ, чѣмъ еслибъ были сдѣланы изъ чистаго золота. Встрѣтившись съ нашими искателями приключеній, онъ вѣжливо раскланялся съ ними и пришпоривъ коня, хотѣлъ было ѣхать дальше, но Донъ-Кихотъ удержалъ его.

— Милостивый государь, сказалъ онъ ему, если вы ѣдете по одной дорогѣ съ нами и не особенно торопитесь, то мнѣ было бы очень пріятно ѣхать вмѣстѣ съ вами.

— Откровенно сказать, отвѣчалъ незнакомецъ, я пришпорилъ мою лошадь, боясь, чтобы она не встревожила вашу.

— О, господинъ мой! воскликнулъ Санчо, въ этомъ отношеніи вы можете быть совершенно спокойны, потому что конь нашъ превосходно воспитанъ и чрезвычайно воздержанъ. Никогда ничего подобнаго съ нимъ не случается; только однажды въ жизни нашла было на него дурь, ну и пришлось же, ему, да и намъ вмѣстѣ съ нимъ, дорого поплатиться за это. Повторяю вашей милости, вы можете ѣхать совершенно спокойно, потому что когда бы нашему коню подали вашу кобылу между двухъ блюдъ, онъ и тогда не дотронулся бы до нее.

Незнакомецъ придержалъ своего коня, глядя съ удивленіемъ на Донъ-Кихота, ѣхавшаго съ обнаженной головой, потому что Санчо везъ шлемъ его, привязаннымъ, какъ чемоданъ, къ арчаку своего сѣдла. Но если незнакомецъ со вниманіемъ оглядывалъ Донъ-Кихота, то послѣдній еще внимательнѣе осматривалъ съ ногъ до головы господина въ зеленомъ плащѣ, показавшемся ему человѣкомъ значительнымъ и весьма порядочнымъ. На видъ ему было около пятидесяти лѣтъ; въ волосахъ его пробивалась едва замѣтная просѣдь; орлиный носъ, полусмѣющійся, полустрогій взоръ, манеры, осанка, словомъ все показывало въ немъ человѣка очень порядочнаго. Незнакомецъ же, оглядывая Донъ-Кихота, думалъ только, что онъ никогда въ жизни не видѣлъ ничего подобнаго. Все удивляло его въ нашемъ рыцарѣ: конь его, худощавость самаго всадника, его желтое лицо, видъ, оружіе, одежда, наконецъ вся эта фигура, подобной которой давно не было видно нигдѣ. Донъ-Кихотъ замѣтилъ съ какимъ любопытствомъ смотритъ на него незнакомецъ, и въ его изумленіи прочелъ его желаніе. Изысканно вѣжливый и всегда готовый услужить каждому, рыцарь предупредилъ вопросъ незнакомца. «Я понимаю,» сказалъ онъ ему, «ваше удивленіе; все, что вы видите здѣсь, кажется вамъ, конечно, совершенно новымъ. Но изумленіе ваше исчезнетъ, когда я скажу вамъ, что я одинъ изъ тѣхъ рыцарей, которые ищутъ приключеній. Я покинулъ мой домъ, заложилъ имѣніе, простился на всегда съ покоемъ и отдалъ себя на произволъ судьбы. Пусть она ведетъ меня куда знаетъ. Я вознамѣрился воскресить угасшее странствующее рыцарство, и вотъ съ давнихъ поръ, спотыкаясь на одномъ мѣстѣ, падая въ другомъ, подымаясь въ третьемъ, и преслѣдуя свои цѣли, являясь помощникомъ вдовъ, заступникомъ дѣвъ, покровителемъ сирыхъ и угнетенныхъ, словомъ, исполняя обязанности истиннаго странствующаго рыцаря. И, благодаря христіанскимъ, многимъ и славнымъ дѣламъ моимъ, я удостоился печатно пріобрѣсти всесвѣтную извѣстность. Тридцать тысячъ томовъ моей исторіи уже отпечатаны, и какъ кажется, ее отпечатаютъ еще по тридцати тысячъ томовъ тридцать тысячъ разъ, если только это будетъ угодно Богу. Но, чтобы ограничиться немногими словами, или даже однимъ словомъ, я скажу вамъ, что я странствующій рыцарь Донъ-Кихотъ Ламанчскій, извѣстный подъ именемъ рыцаря печальнаго образа. Хотя я знаю, что похвалы самому себѣ говорятъ часто не въ нашу пользу, тѣмъ не менѣе не отказываюсь отъ нихъ, когда не нахожу вокругъ себя никого, кто бы могъ говорить за меня. И такъ, милостивый государь, ни этотъ конь, ни это копье, ни этотъ оруженосецъ, ни все это оружіе, ни блѣдность лица, ни худоба моего тѣла отнынѣ, вѣроятно, не станутъ болѣе удивлять васъ, потому что вы узнали, кто я и что я.» Донъ-Кихотъ замолчалъ и растерявшійся слушатель его долго не могъ придумать, что отвѣтить ему? Пришедши наконецъ въ себя, онъ сказалъ рыцарю: «вы совершенно угадали причину моего удивленія, но только далеко не разсѣяли его вашими словами; напротивъ того, узнавши, это вы такой, я право удивился несравненно больше, чѣмъ прежде. Возможное ли дѣло — встрѣтить теперь странствующаго рыцаря или напечатать рыцарскую книгу? Я, по крайней мѣрѣ, рѣшительно не могъ бы представить себѣ въ наше время никакого покровителя вдовъ, заступника дѣвъ, помощника угнетенныхъ и сирыхъ, и ни за что не повѣрилъ бы существованію подобнаго человѣка, еслибъ не встрѣтился съ вами лично. И дай Богъ, чтобы эта исторія, какъ вы говорите, уже напечатанная, вашихъ столько же великихъ, сколько истинныхъ дѣлъ, похоронила на вѣки самую память о безчисленныхъ подвигахъ разныхъ лжерыцарей, которыми нѣкогда полонъ былъ міръ, въ ущербъ истинно благороднымъ дѣламъ и истиннымъ исторіямъ.

— Ну, объ этомъ еще можно поспорить: истинны или ложны исторіи странствующихъ рыцарей? отвѣтилъ Донъ-Кихотъ.

— Какъ! неужели же кто нибудь можетъ усумнится въ ихъ лживости? воскликнулъ незнакомецъ.

— По крайней мѣрѣ я сомнѣваюсь, и даже очень сильно, отвѣтилъ рыцарь. Но, пока довольно объ этомъ. Если мы не скоро разъѣдемся, то я надѣюсь, при помощи Божіей, убѣдить васъ, что вы, быть можетъ, поступили нѣсколько опрометчиво, повѣривъ слухамъ о лживости рыцарскихъ исторій.

Услышавъ это, незнакомецъ въ зеленомъ платьѣ серьезно подумалъ: не рехнулся ли его собесѣдникъ, и ожидалъ только, чтобы время разсѣяло или оправдало его подозрѣніе; но прежде, чѣмъ онъ успѣлъ перемѣнить разговоръ, Донъ-Кихотъ спросилъ незнакомца, въ свою очередь, кто онъ такой? ссылаясь на то, что самъ онъ разсказалъ о себѣ совершенно все.

— Я, отвѣчалъ незнакомецъ, здѣшній гидальго, живу, недалеко отсюда въ деревнѣ, въ которую прошу васъ завернуть сегодня на обѣдъ. Фамилія моя донъ-Діего де-Мирандо; человѣкъ я, слава Богу, достаточный, и окруженный друзьями, провожу дни въ моемъ семействѣ. Люблю охоту и рыбную ловлю, но не держу ни соколовъ, ни своръ гончихъ, а довольствуюсь лягавой собакой и смѣлымъ, проворнымъ хорькомъ. Есть у меня библіотека томовъ въ семьдесятъ испанскихъ и латинскихъ книгъ, частью историческихъ, частью духовныхъ; рыцарскія книги, правду сказать, не переступали порога моего дома. Мірскія книги перелистываю я чаще духовныхъ, если только нахожу сочиненія полезныя, интересныя и написанныя хорошимъ языкомъ, къ несчастію, въ Испаніи такихъ найдется очень немного. Часто обѣдаю у моихъ друзей и сосѣдей, еще чаще приглашаю ихъ къ себѣ. Держу прекрасный столъ, не люблю дурно говорить о людяхъ, и не люблю слушать когда при мнѣ дурно говорятъ о нихъ; не узнаю, какъ кто живетъ, и вообще не сужу чужихъ дѣлъ. Хожу ежедневно къ обѣднѣ, удѣляю отъ избытковъ моихъ часть бѣднымъ, но не трублю объ этомъ во всеуслышаніе, страшась, чтобы тщеславіе и лицемѣріе, такъ незамѣтно овладѣвающія самыми смиренными сердцами, не нашли доступа и въ мое. Стараюсь быть миротворцемъ, молюсь нашей Богородицѣ и, во всѣ минуты жизни моей, уповаю за безграничное милосердіе Господа Бога.

Санчо очень внимательно выслушалъ все, что говорилъ гидальго о своихъ занятіяхъ и жизни. Находя, что человѣкъ этотъ велъ вполнѣ богобоязненную жизнь, и полагая, что всякій проживающій такъ свой вѣкъ долженъ творить чудеса, оруженосецъ соскочилъ съ осла, поспѣшилъ схватить стремя господина въ зеленомъ платьѣ, и со слезами на глазахъ, полный глубокаго умиленія, облобызалъ ему ноги нѣсколько разъ.

— Что ты, что ты, Господь съ тобой, что за поцалуи такіе — говорилъ изумленный донъ-Діего.

— Дозвольте, дозвольте мнѣ лобызать васъ, говорилъ Санчо, потому что я вижу въ васъ перваго святаго, верхомъ на конѣ.

— Помилуй, какой я святой, отвѣтилъ гидальго, напротивъ — я великій грѣшникъ. Скорѣе — ты, мой другъ, судя по твоему умиленію и довѣрчивости, долженъ быть причисленъ къ числу праведныхъ.

Санчо вернулся наконецъ къ своему ослу, заставивъ улыбнуться самого меланхолическаго Донъ-Кихота и изумивъ донъ-Діего.

Рыцарь между тѣмъ спросилъ своего спутника, сколько у него дѣтей? замѣтивъ при этомъ, что одно, въ чемъ древніе философы, непросвѣтленные познаніемъ истиннаго Бога, постигали Его, это въ обладаніи богатствами природы и фортуны, во множествѣ друзей и добрыхъ дѣтей.

— У меня всего одинъ сынъ, отвѣчалъ Донъ-Діего, да и тотъ не особенно меня радуетъ. Не скажу, чтобы онъ былъ золъ, но онъ не такъ добръ, какъ я бы желалъ. Ему восемнадцать лѣтъ, изъ нихъ шесть послѣднихъ онъ провелъ въ Саламанкѣ, изучая латинскій и греческій языки. Теперь же, когда ему слѣдовало приступить къ изученію другихъ наукъ, я увидѣлъ, что весь онъ до того погруженъ въ поэзію — если только она можетъ быть названа наукой — что я не вижу никакой возможности заставить его заняться изученіемъ права, или теологіи, этой царицы всѣхъ наукъ. Мнѣ хотѣлось, чтобы онъ былъ избраннымъ въ нашемъ родѣ, потому что, благодаря Бога, мы живемъ въ такомъ вѣкѣ, когда вѣнценосцы по царски награждаютъ извѣстныхъ своими добродѣтелями ученыхъ и писателей; я сказалъ добродѣтелями, потому что талантъ и наука безъ добродѣтели, это тотъ же перлъ въ навозной кучѣ. Между тѣмъ сынъ мой проводитъ все время, разбирая дурно или хорошо выразился Гомеръ въ такомъ или въ такомъ то стихѣ Иліады, такъ или иначе нужно понимать извѣстное мѣсто у Виргилія, и тому подобное. Гомеръ, Виргилій, Ювеналъ, Тибуллъ, Горацій и другіе древніе поэты овладѣли имъ окончательно. На нашихъ собственныхъ поэтовъ онъ, правду сказать, мало обращаетъ вниманія, хотя теперь у него голова идетъ кругомъ отъ одного четверостишія, присланнаго ему изъ Саламанки, на которое онъ долженъ написать цѣлое стихотвореніе, если не ошибаюсь, на конкурсъ.

— Дѣти, отвѣтилъ ему Донъ-Кихотъ, составляютъ часть своихъ родителей, и мы должны любить ихъ, не разбирая: добры они или нѣтъ? совершенно также, какъ любимъ своихъ родителей. Дѣтей должно направлять съ малолѣтства по пути добродѣтели къ великимъ и прекраснымъ цѣлямъ, тщательно воспитать и развить ихъ, да станутъ они впослѣдствіи костылемъ своихъ престарѣлыхъ родителей и прославленіемъ ихъ рода. Я не одобряю отцовъ, заставляющихъ дѣтей своихъ насильно заниматься тѣмъ или другимъ предметомъ, но не отрицаю въ этомъ отношеніи пользы извѣстнаго совѣта. Когда дѣло идетъ не о наукѣ изъ-за насущнаго хлѣба, когда небо даровало ученику родителей, обезпечившихъ ему средства къ жизни, въ такомъ случаѣ, я думаю, лучше всего позволить ему заниматься той наукой, къ которой онъ чувствуетъ природное влеченіе, и хотя занятіе поэзіей болѣе пріятно, чѣмъ полезно, оно, во всякомъ случаѣ, не безчестно. Поэзія подобна прелестной дѣвушкѣ въ самомъ нѣжномъ возрастѣ, которую наряжаютъ и обогащаютъ нѣсколько другихъ красавицъ, олицетворяющихъ разнаго рода знанія, потому что поэзія почерпаетъ слово свое изъ науки, возвеличивая, въ свою очередь, науку. Но эта обворожительная дѣвушка не терпитъ, чтобы имя ея употребляли всуе, чтобы ее таскали но ужинамъ и показывали на площадяхъ. Она создана изъ такого чудеснаго матеріала, что тотъ, кто съумѣетъ очаровать и поймать ее, можетъ обратить ее въ чистѣйшее золото, если будетъ заботливо охранять и не допускать ее появляться въ безстыдныхъ сатирахъ и безнравственныхъ сонетахъ. Ею нельзя торговать и слѣдуетъ показывать только въ героическихъ поэмахъ, въ строгихъ, полныхъ чувства трагедіяхъ и умныхъ, изящныхъ комедіяхъ. Ее нужно удалить отъ гаеровъ и невѣжественной черни, которая и не пойметъ и не оцѣнитъ ея сокровищъ. Не думайте, чтобы подъ словомъ чернь я понималъ толпу и вообще лицъ не высокаго происхожденія; — нисколько — всякій невѣжда, будетъ ли онъ принцъ или дворянинъ, можетъ быть причисленъ, по моему мнѣнію, къ черни. Тотъ же, кто съумѣетъ обращаться съ поэзіей, прославитъ имя свое между всѣми образованными націями міра. И если сынъ вашъ, какъ вы говорите, не питаетъ особеннаго уваженія къ вашей родной музѣ, то въ этомъ я вижу съ его стороны заблужденіе. Великій Гомеръ не писалъ по латыни, потому что онъ былъ грекъ, и Виргилій не писалъ по гречески, потому что онъ былъ римлянинъ, и вообще всѣ древніе поэты писали на тонъ нарѣчіи, которое они, такъ сказать, всосали съ молокомъ своей матери, не отъискивая другаго для выраженія своихъ великихъ мыслей. И нашимъ современнымъ поэтамъ слѣдовало бы подражать въ этомъ отношеніи своимъ великимъ предшественникамъ. Можно ли презирать, напримѣръ, какого-нибудь нѣмецкаго поэта, потому только, что онъ пишетъ по нѣмецки, или кастильца, или бискайца за то, что они тоже пишутъ и говорятъ на своемъ родномъ языкѣ. Но сынъ вашъ, какъ мнѣ кажется, предубѣжденъ не противъ нашей поэзіи, а только противъ кропателей стиховъ, величающихъ себя поэтами, не зная никакого иностраннаго языка и не имѣя понятія ни о какой наукѣ, которая бы могла развить, освѣтить и возвысить ихъ природный даръ. Правда, встрѣчаются и между вини блестящія исключенія: есть люди, вдохновенные отъ природы, которые не образуются, а творятся, и которые безъ всякихъ трудовъ и познаній замышляютъ произведенія, оправдывающія того, кто сказалъ: есть въ насъ Богъ. Къ этому я добавлю, что поэтъ отъ природы, вспомоществуемый искусствомъ, вознесется всегда надъ тѣмъ, кто воображаетъ себя поэтомъ потому, что онъ знаетъ искусство; и это совершенно естественно: искусство не возносится надъ природой, а совершенствуетъ ее, и истиннымъ поэтомъ будетъ только тотъ, въ комъ соединилась природа съ искусствомъ. Все это я говорилъ съ цѣлію убѣдить васъ дозволить вашему сыну слѣдовать по той дорогѣ, на которой свѣтитъ ему его звѣзда. Если онъ за столько хорошій студентъ, насколько можетъ имъ быть, если онъ удачно перешагнулъ черезъ первую ступень познаній, состоящую въ изученіи древнихъ языковъ, то, съ помощью ихъ, онъ уже самъ дойдетъ до высшихъ ступеней науки, которая также возвышаетъ и украшаетъ воина, какъ митра — монаха и тога — юриста. Пожурите вашего сына, если онъ пишетъ сатиры, въ которыхъ клевещетъ на другихъ; накажите его и сожгите эти писанія, но если онъ бичуетъ порокъ вообще, если онъ поучаетъ народы, подобно Горацію, притомъ съ такимъ же изяществомъ, какъ его славный предшественникъ, то похвалите труды его, потому что поэтамъ дозволено бичевать завистниковъ и громить зло, не касаясь только личностей; есть такіе поэты, которые готовы претерпѣть изгнаніе на острова Понта, лишь бы сказать какую-нибудь дерзость. Въ заключеніе замѣчу, что если поэтъ безъупреченъ въ своей жизни, то будетъ безупреченъ и въ своихъ твореніяхъ. Перо — это языкъ души, что задумаетъ одна, то воспроизводитъ другое. И когда цари земные открываютъ поэтическій геній въ мудрыхъ и благородныхъ мужахъ, они возвеличиваютъ, обогащаютъ и увѣнчиваютъ ихъ, наконецъ, листьями деревъ, безопасныхъ отъ удара громовъ; да вѣщаютъ вѣнки эти народамъ, что священно лицо украшеннаго ими пѣвца.

Рѣчь эта до того изумила донъ-Діего, что онъ усумнился было въ своемъ предположеніи относительно умственнаго разстройства Донъ-Кихота; Санчо же, которому диссертація эта пришлась не совсѣмъ по вкусу, свернулъ на половинѣ ея съ дороги и попросилъ немного молока у пастуховъ, расположившихся недалеко — доить овецъ. Восхищенный умомъ и рѣчью Донъ-Кихота, донъ-Діего только что хотѣлъ возобновить прерванный разговоръ, какъ рыцарь, взглянувъ на дорогу, увидѣлъ невдалекѣ повозку съ королевскимъ флагомъ. Полагая, что это какое-нибудь новое приключеніе, и почувствовавъ поэтому надобность въ шлемѣ, онъ кликнулъ Санчо. Услышавъ голосъ своего господина, оруженосецъ, оставивъ пастуховъ, пріударилъ своего осла и весь запыхавшись прискакалъ къ рыцарю, собиравшемуся вдаться въ новое, столь же безумное, сколько ужасное приключеніе.

Исторія передаетъ намъ, что когда Донъ-Кихотъ кликнулъ Санчо, оруженосецъ его покупалъ въ это время у пастуховъ творогъ. Торопясь поспѣшить на зовъ своего господина, и не желая даромъ бросать творогу, за который заплачены были деньги, онъ нашелъ, что всего лучше спрятать его въ шлемъ рыцаря, и не долго думая, кинувъ туда творогъ, побѣжалъ спросить Донъ-Кихота, что ему угодно?

— Дай мнѣ, пожалуйста, шлемъ, сказалъ Донъ-Кихотъ, потому что, или я ничего не смыслю въ приключеніяхъ, или то, что я вижу, заставляетъ меня быть на готовѣ.

Услышавъ это, донъ-Діего оглянулся во всѣ стороны и, не замѣчая ничего, кромѣ повозки съ флагомъ, ѣхавшей имъ на встрѣчу, заключилъ, что это должно быть везутъ казенныя деньги. Онъ сообщилъ свою мысль Донъ-Кихоту, но послѣдній не повѣрилъ ему, вполнѣ убѣжденный, что все, что ни встрѣчалъ онъ, было приключеніе за приключеніемъ. «Быть готовымъ къ бою», отвѣчалъ онъ, «значитъ выдержать половину его. Приготовившись, я ничего не потеряю, а между тѣмъ, мнѣ извѣстно, что есть у меня враги видимые и невидимые; и только не знаю я ни дня, ни часа, ни мѣста, ни даже образа, подъ которымъ они нападутъ на меня». Обратясь затѣмъ въ Санчо, онъ спросилъ у него свой шлемъ, и оруженосецъ, не успѣвъ въ торопяхъ вынутъ оттуда творогъ, такъ съ творогомъ и подалъ его Донъ-Кихоту. Рыцарь, не обращая вниманія, на то, есть ли что-нибудь въ его шлемѣ, надѣлъ его на голову и раздавилъ при этомъ творогъ, изъ котораго и потекла сыворотка на бороду и лицо Донъ-Кихота. Это до того встревожило его, что, обратясь къ Санчо, онъ сказалъ ему: «право, можно подумать, что черепъ мой начинаетъ размягчаться, или что въ головѣ моей таетъ мозгъ, или, наконецъ, что я потѣю съ головы до ногъ. Но только, если я дѣйствительно такъ страшно потѣю, то ужъ, конечно, не отъ страху. Меня, безъ сомнѣнія, ожидаетъ ужасное приключеніе. Дай мнѣ, ради Бога, чѣмъ вытереть глаза; потъ рѣшительно ослѣпляетъ меня».

Вытеревъ лицо, Донъ-Кихотъ снялъ шлемъ, чтобы узнать, отчего это онъ чувствовалъ такой холодъ на темени. Увидѣвъ въ шлемѣ какую-то бѣлую кашу, онъ поднесъ ее къ носу и понюхавъ гнѣвно воскликнулъ: «клянусь жизнью дамы моей Дульцинеи Тобозской, ты наложилъ сюда творогу, неряха, измѣнникъ, неучь.»

Санчо, какъ ни въ чемъ не бывало, чрезвычайно флегматически отвѣтилъ ему: «если это творогъ, такъ дайте мнѣ, я его съѣмъ, или пусть чортъ его съѣстъ, потому что онъ наложилъ сюда творогу. Помилуйте, да развѣ осмѣлился бы я выпачкать вашъ шлемъ? Право, должно быть и меня преслѣдуютъ волшебники, какъ созданіе и честь вашей милости. Это они наложили всякой дряни, чтобы разгнѣвать васъ и за то заставить меня поплатиться своими боками. Но только, на этотъ разъ, они дали кажись маху; вѣдь ваша милость разсудитъ, что нѣтъ у меня ни творогу, ни молока и ничего подобнаго, да еслибъ все это и водилось, то я скорѣе спряталъ бы его въ свое брюхо, чѣмъ въ вашъ шлемъ.

— Пожалуй что и такъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ.

Въ изумленіи слушалъ и глядѣлъ на все это донъ-Діего, особенно когда рыцарь, вытеревъ себѣ лицо и бороду, надѣлъ шлемъ, укрѣпился на стременахъ, обнажилъ на половину мечь и воскликнулъ, потрясая копьемъ: «теперь, пусть будетъ что будетъ, я готовъ встрѣтиться съ самимъ сатаной.»

Между тѣмъ подъѣхала и повозка съ флагомъ. При ней былъ только возница, ѣхавшій верхомъ на мулахъ и одинъ человѣкъ, сидѣвшій спереди. Донъ-Кихотъ, загородивъ имъ дорогу, спросилъ ихъ: «куда они ѣдутъ, что это за повозка, что за флагъ и наконецъ что они везутъ?»

— Эта повозка моя, отвѣчалъ возница, а везу я въ клѣткахъ двухъ прекрасныхъ львовъ, посылаемыхъ княземъ Оранскимъ въ подарокъ его величеству. Флагъ этотъ королевскій и обозначаетъ, что здѣсь находится имущество самого короля.

— А большіе это львы? спросилъ Донъ-Кихотъ.

— Такіе большіе, что приставленный къ нимъ сторожъ говоритъ, будто подобныхъ еще никогда не перевозилось изъ Африки въ Испанію. Я тоже на своемъ вѣку перевозилъ довольно львовъ, но такихъ, какъ эти, не приводилось видѣть мнѣ. Здѣсь есть левъ и львица; левъ — въ передней, львица — въ задней клѣткѣ, они теперь проголодались, потому что съ самаго утра у нихъ не было ни куска во рту. поэтому прошу вашу милость дать намъ дорогу, чтобы поскорѣе поспѣть намъ куда-нибудь, гдѣ бы мы могли накормить ихъ.

— Хмъ! сказалъ съ улыбкой Донъ-Кихотъ, для другихъ львы, а для меня значитъ львенки, для меня львенки…. повторялъ онъ, но мы сейчасъ увидимъ, и волшебники увидятъ это вмѣстѣ съ нами, таковскій ли я человѣкъ, чтобы испугаться львовъ. Такъ какъ ты, любезный, продолжалъ онъ, обращаясь въ сторожу, приставленъ къ нимъ, то сдѣлай одолженіе, открой клѣтки и выпусти оттуда своихъ звѣрей. Я покажу наконецъ, презирая всевозможными волшебниками, напускающими на меня львовъ, я покажу, окруженный этими самыми львами, кто такой Донъ-Кихотъ Ламанчскій.

— Ба, ба! подумалъ донъ-Діего, должно быть творогъ въ самомъ дѣлѣ размягчилъ рыцарю черепъ.

Санчо между тѣмъ подбѣжавъ къ донъ-Діего завопилъ: «ради Создателя міра, ваша милость, сдѣлайте какъ-нибудь, чтобы господинъ мой не сражался съ этими львами; иначе они всѣхъ насъ разорвутъ въ куски».

— Да развѣ господинъ твой полуумный, отвѣчалъ донъ-Діего, и ты вправду думаешь, что онъ вступитъ въ бой съ этими страшными звѣрями.

— Нѣтъ, онъ не то, чтобы полуумный, но только смѣлъ, какъ настоящій полуумный, сказалъ Санчо.

— Не безпокойся; я постараюсь, чтобы онъ умѣрилъ на этотъ разъ свою смѣлость, перебилъ донъ-Діего, и приблизясь къ безстрашному рыцарю, настаивавшему, чтобы львовъ тотчасъ же выпустили изъ клѣтокъ, сказалъ ему: «милостивый государь! странствующіе рыцари должны вдаваться только въ такія приключенія, которыя могутъ сулить какой-нибудь успѣхъ, хотя бы самый слабый, но не въ такія, которыя не обѣщаютъ никакого. Смѣлость, переходящая въ безразсудную дерзость, болѣе походитъ на безуміе, чѣмъ на мужество. Къ тому же этихъ львовъ везутъ вовсе не противъ васъ, а въ подарокъ королю, и съ вашей стороны было бы нехорошо причинить какую бы то ни было задержку отправленію такого подарка.

— Милостивый государь! отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, занимайтесь вашими лягавыми и смѣлыми хорьками и не мѣшайтесь въ чужія дѣла. Позвольте ужъ это мнѣ знать, кому посылаются эти львы. Обратясь затѣмъ въ возницѣ, рыцарь сказалъ ему: «клянусь, донъ-колдунъ, если вы сію же минуту не отопрете клѣтокъ, то я пригвозжу васъ этимъ копьемъ къ вашей повозкѣ«.

Несчастный возница, видя такую рѣшимость вооруженнаго съ ногъ до головы привидѣнія, сказалъ Донъ-Кихоту: «позвольте мнѣ, ваша милость, отпречь только муловъ и убраться съ ними худа-нибудь въ безопасное мѣсто, потому что если ихъ растерзаютъ львы, тогда мнѣ нечего будетъ дѣлать на свѣтѣ; повозка и мулы, это все мое богатство.

— О человѣкъ слабой вѣры, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; отпрягай своихъ муловъ и дѣлай что знаешь, но только ты скоро убѣдишься, что ты могъ обойтись безъ всякихъ предосторожностей. Въ ту же минуту возница спрыгнулъ на землю и принялся торопливо отпрягать муловъ, между тѣмъ какъ товарищъ его громко сказалъ окружавшимъ его лицамъ: беру васъ всѣхъ въ свидѣтели, что я отворяю клѣтки и выпускаю львовъ противъ моей воли, вынужденный въ тому силою и объявляю этому господину, что онъ одинъ будетъ отвѣчать за весь вредъ, который причинятъ эти львы, за слѣдующее мнѣ жалованье и ожидаемыя мною награды. Теперь, господа, прошу васъ поспѣшить укрыться куда знаете, потому что я отворю сейчасъ клѣтку. Самъ я останусь здѣсь; меня львы не тронутъ».

Донъ-Діего пытался было еще разъ отклонить Донъ-Кихота отъ его безумнаго намѣренія, замѣтивъ ему, что рѣшаться на такое безумство значитъ испытывать самого Бога, но Донъ-Кихотъ отвѣчалъ, что онъ знаетъ, что дѣлаетъ.

— Берегитесь, милостивый государь, увѣряю васъ, вы страшно ошибаетесь, проговорилъ въ послѣдній разъ донъ-Діего.

— Милостивый государь, сказалъ ему Донъ-Кихотъ, если вам не угодно быть зрителемъ этой, готовой разыграться здѣсь, по вашему мнѣнію, кровавой трагедіи, такъ пришпорьте вашу сѣрую въ яблокахъ кобылу и удалитесь въ какое-нибудь безопасное мѣсто.

Услышавъ это Санчо сталъ. въ свою очередь, со слезами на пазахъ, умолять своего господина отказаться отъ ужаснаго предпріятія, въ сравненіи съ которымъ и вѣтренныя мельницы, и приключеніе съ сукновальницами и всѣ остальныя приключенія рыцаря были сущею благодатью небесной. «Одумайтесь, ради-Бога, одумайтесь, ваша милость», говорилъ Санчо; «здѣсь право нѣтъ никакихъ очарованій и ничего похожаго на нихъ. Я собственными глазами видѣлъ за рѣшеткою лапу настоящаго льва, и, судя по этой лапищѣ, думаю, что весь левъ долженъ быть больше иной горы».

— Со страху онъ покажется тебѣ, пожалуй, больше половины міра, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ. Уйди, Санчо, и оставь меня одного. Если мнѣ суждено умереть здѣсь, то, ты знаешь наши условія: ты отправишься въ Дульцинеѣ; объ остальномъ молчу. Къ этому онъ добавилъ еще все что, ясно показавшее невозможность отклонить рыцаря отъ его сумазброднаго намѣренія.

Донъ-Діего не прочь былъ воспротивиться силою, но оружіе его далеко уступало оружію Донъ-Кихота; къ тому же онъ находилъ не совсѣмъ благоразумнымъ сражаться съ полуумнымъ, какимъ онъ считалъ теперь Донъ-Кихота вполнѣ. Поэтому, когда рыцарь обратися опять съ угрозами къ возницѣ и другому человѣку, приставленному смотрѣть за львами, Донъ-Діего счелъ за лучшее пришпорить свою кобылу и удалиться куда-нибудь прежде, чѣмъ львовъ выпустятъ на волю. За нимъ послѣдовали возница и Санчо. Послѣдній оплакивалъ заранѣе погибель своего господина, вполнѣ увѣренный, что ужъ львы не поцеремонятся съ нимъ и не выпустятъ его живымъ изъ своихъ страшныхъ лапъ. Онъ проклиналъ судьбу свою, проклиналъ часъ, въ который пришла ему мысль вступить въ услуженіе къ Донъ-Кихоту, но, проклиная и рыдая, не забывалъ пришпоривать своего осла, чтобы поскорѣе убраться куда-нибудь подальше отъ львовъ.

Когда посланный со львани увидѣлъ, что бѣглецы наши уже далеко, онъ еще разъ попытался было утоворить и отклонить Донъ-Кихота отъ его намѣренія.

— Я слышу и понимаю васъ, сказалъ Донъ-Кихотъ, но довольно увѣщаній: мы напрасно только теряемъ время; прошу васъ, приступите поскорѣе въ дѣлу.

Пока отпирали первую клѣтку, Донъ-Кихотъ подумалъ, не лучше ли будетъ сразиться теперь пѣшимъ, и нашелъ, что дѣйствительно лучше, такъ какъ Россинантъ могъ очень легко испугаться львовъ. Въ ту же минуту онъ спрыгнулъ съ коня, кинулъ копье, прикрылся щитомъ, обнажилъ мечь и твердымъ, увѣреннымъ шагомъ, полный дивнаго мужества, подошелъ къ телѣгѣ, поручая душу свою Богу и Дульцинеѣ.

На этомъ мѣстѣ пораженный историкъ останавливается и восклицаетъ: «О, храбрый изъ храбрыхъ и мужественный изъ мужественныхъ, безстрашный рыцарь Донъ-Кихотъ Ламанчскій! О, зеркало, въ которое могутъ смотрѣться всѣ герои міра! О, новый нашъ Мануель Понседе Леонъ, эта закатившаяся слава и гордость испанскихъ рыцарей, воскресшая въ лицѣ твоемъ! Какими словами разскажу я этотъ ужасный, безпримѣрный въ исторіи подвигъ твой? Какими доводами увѣрю я грядущія поколѣнія въ его непреложной истинѣ? Какими похвалами осыплю тебя? И найду ли я, преславный рыцарь, хвалу тебя достойную! для достойнаго прославленія тебя ничто — сама гипербола. Пѣшій, одинъ, вооруженный только мечомъ, и то не съ славнымъ клинкомъ щенка[6], и не особенно хорошимъ щитомъ, ты безстрашно ожидаешь битвы съ двумя величайшими львами африканскихъ степей! Да восхвалятъ тебя сами подвиги твои, да говорятъ они за меня, ибо не достаетъ мнѣ словъ достойно тебя возвеличить»! Этимъ историкъ заканчиваетъ свое восклицаніе и продолжая разсказъ свой говоритъ: Когда приставленный смотрѣть за львами человѣкъ увидѣлъ, что Донъ-Кихотъ стоитъ уже, готовый въ битвѣ, и что, волей неволей, нужно приступить въ дѣлу, дабы не подвергнуться гнѣву смѣлаго рыцаря, онъ отворилъ, наконецъ, обѣ половины клѣтки, и тутъ взорамъ Донъ-Кихота представился левъ ужасной величины и еще болѣе ужаснаго вида. Въ растворенной клѣткѣ онъ повернулся впередъ и назадъ, разлегся во весь ростъ, вытянулъ лапы и выпустилъ когти; спустя немного раскрылъ пасть, слегка зѣвнулъ и вытянувъ фута на два языкъ, облизалъ себѣ глаза и лицо, потомъ высунулъ изъ клѣтки голову и обвелъ кругомъ своими горящими, какъ уголь, глазами, при видѣ которыхъ застыла бы кровь въ сердцѣ самого мужества, но только не Донъ-Кихота, съ невозмутимымъ спокойствіемъ наблюдавшаго всѣ движенія звѣря, сгарая желаніемъ, чтобы левъ выпрыгнулъ изъ клѣтки и кинулся на него. Рыцарь только этого и ждалъ, надѣясь въ ту же минуту искрошить въ куски ужаснаго льва; до такой степени доходило его героическое, невообразимое безуміе. Но великодушный левъ, болѣе снисходительный, чѣмъ яростный, не обращая вниманія на людскія шалости, поглядѣвъ на право и на лѣво, повернулся задомъ въ Донъ-Кихоту и съ изумительнымъ хладнокровіемъ разлегся по прежнему. Донъ-Кихотъ велѣлъ тогда сторожу бить его палкой, чтобы насильно заставить разсвирепѣвшаго льва выйти изъ клѣтки.

— Ну ужъ какъ вамъ угодно, отвѣчалъ сторожъ, а только я этого не сдѣлаю, потому что первому поплатиться придется мнѣ самому. Господинъ рыцарь! удовольствуйтесь тѣмъ, что вы сдѣлали; для вашей славы этого вполнѣ довольно, не искушайте же во второй разъ судьбы. Клѣтка льва, какъ вы видите, отворена; ему вольно выходить, вольно оставаться въ ней; и если онъ по сю пору не вышелъ, то не выйдетъ и до завтра. Но вы, господинъ рыцарь, торжественно выказали все величіе вашей души, и никто не обязанъ для своего врага сдѣлать больше, чѣмъ сдѣлали вы. Вы вызвали его на бой и съ оружіемъ въ рукахъ ожидали въ открытомъ полѣ. Если врагъ отказывается отъ битвы, безславіе падетъ на его голову, и побѣдный вѣнокъ увѣнчаетъ того, кто вооруженный ожидалъ боя и врага.

— Ты правъ, сказалъ Донъ-Кихотъ; запри, мой другъ, клѣтку, и дай мнѣ удостовѣреніе, въ той формѣ, какую найдешь лучшей, въ томъ, что здѣсь произошло въ твоихъ глазахъ; какъ ты открылъ клѣтку льва, какъ я ждалъ, ждалъ, да такъ и не дождался его, потому что онъ легъ спать. Я исполнилъ свой долгъ; для меня не существуетъ болѣе очарованій, и одинъ Верховный Судія да будетъ отнынѣ зиждителемъ и хранителемъ разума, правды и истинныхъ рыцарей. Запри же клѣтку, а я подамъ знакъ бѣглецамъ возвратиться назадъ, чтобы услышать про это великое приключеніе изъ твоихъ устъ.

Сторожъ не заставилъ повторять себѣ приказаній, а Донъ-Кихотъ, поднявъ на копье бѣлый платокъ, которымъ онъ обтиралъ съ себя сыворотку, приглашалъ теперь этимъ платкомъ бѣглецовъ возвратиться назадъ. Бѣглецы наши мчались между тѣмъ во всю прыть, ежеминутно оглядываясь назадъ. Санчо первый замѣтилъ бѣлый платовъ своего господина. «Пусть убьетъ меня Богъ», воскликнулъ онъ, «если господинъ мой не побѣдилъ львовъ, потому что это онъ насъ зоветъ». Услышавъ это, спутники его остановились и, хорошо вглядѣвшись, увидѣли, что ихъ дѣйствительно зоветъ Донъ-Кихотъ. Немного оправившись отъ страха, они стали медленными шагами возвращаться назадъ, пока не разслышали, наконецъ, голоса Донъ-Кихота. Тогда они поспѣшили возвратиться къ телѣгѣ. Увидѣвъ ихъ возлѣ себя, рыцарь сказалъ возницѣ: «теперь запрягай, любезный, твоихъ муловъ и отправляйся съ Богомъ, а ты, Санчо, дай два золотыхъ ему и сторожу въ вознагражденіе за время, потерянное ими изъ-за меня».

— Дамъ, съ удовольствіемъ дамъ, отвѣчалъ Санчо; но скажите на милость, что сталось съ львами — живы ли они?

Въ отвѣтъ на это человѣкъ, смотрѣвшій за львами, разсказалъ со всѣми мелочами — преувеличивая все до невѣроятности — встрѣчу Донъ-Кихота съ львами и его безпримѣрную храбрость.

— При видѣ рыцаря, говорилъ онъ, левъ струсилъ и не хотѣлъ покидать клѣтки, не смотря на то, что я долго держалъ ее отворенною, и когда я доложилъ господину рыцарю, что приводить льва въ ярость, какъ того требовала ихъ милость, и заставлять его силою кинуться на насъ, значило бы испытывать самого Бога, тогда только онъ позволилъ мнѣ, и то противъ воли, затворить клѣтку.

— Ну, что скажешь теперь, Санчо? спросилъ Донъ-Кихотъ; есть ли на свѣтѣ очарованіе, которое можно противопоставить истинному мужеству? волшебники могутъ ослабить, быть можетъ, мои удачи, но только не мое мужество; пусть сразятся они со мною: я ихъ вызываю и жду.

Не отвѣчая ни слова, Санчо расплатился съ кѣмъ слѣдовало; возница запрегъ муловъ, а товарищъ его поцаловалъ, въ зналъ благодарности, руку Донъ-Кихота и обѣщалъ разсказать про великое приключеніе рыцаря со львами самому королю, когда увидитъ его при дворѣ.

«Въ случаѣ, если его величество пожелаетъ узнать», сказалъ Донъ-Кихотъ, «кто именно совершилъ этотъ подвигъ, скажи — рыцарь львовъ, потому что и перемѣняю теперь свое прежнее названіе рыцаря печальнаго образа на рыцаря львовъ. Въ этомъ я слѣдую только примѣру прежнихъ странствующихъ рыцарей, мѣнявшихъ свои названія, когда они хотѣли или видѣли въ томъ свои выгоды». При послѣднемъ словѣ рыцаря повозка поѣхала своей дорогой, а Донъ-Кихотъ, Санчо и господинъ въ зеленомъ камзолѣ поѣхали своей. Впродолженіе всего этого времени донъ Діего де Мирандо не проговорилъ ни слова, такъ внимательно слѣдилъ онъ за словами и поступками нашего героя, который казался ему человѣкомъ умнымъ съ примѣсью полуумнаго и полуумнымъ съ примѣсью умнаго. Онъ не прочелъ первой части его исторіи, иначе его, конечно, не удивили бы ни дѣйствія, ни слова Донъ-Кихота, такъ какъ онъ зналъ бы на чемъ помѣшанъ этотъ рыцарь. Но, встрѣчая въ первый разъ, донъ-Діего принималъ его то за полуумнаго, то за мудреца, ибо все, что говорилъ Донъ-Кихотъ было умно, изящно, свободно, хорошо изложено; все же, что дѣлалъ онъ — странно, смѣло и безумно. Донъ-Діего невольно думалъ: «не постигаю, можно ли сдѣлать что-нибудь болѣе безумное, какъ надѣть на голову шлемъ съ творогомъ и вообразить, будто волшебники размягчили его мозгъ? Какая смѣлость и какое невообразимое безуміе захотѣть сразиться со львами». Донъ-Кихотъ вывелъ его изъ этой задумчивости: «готовъ пари держать», сказалъ онъ Діего, «что вы считаете меня полуумнымъ, и, правду сказать, я нисколько этому не удивлюсь; мои дѣйствія могутъ дѣйствительно навести на подобную мысль. Тѣмъ не менѣе, позвольте убѣдить васъ, что я, слава Богу, не такой полуумный, какъ это, быть можетъ, кажется вамъ. Милостивый государь!» продолжалъ онъ, «кому, какъ не блистательному придворному рыцарю пронзить копьемъ быка на дворцовой площади, въ присутствіи короля? Кому, какъ не придворному рыцарю, покрытому сіяющимъ оружіемъ, подвизаться на великолѣпныхъ турнирахъ, въ глазахъ придворныхъ дамъ? Кому, наконецъ, какъ не придворнымъ рыцарямъ увеселять дворы своихъ монарховъ разнородными воинскими играми? Но кому, какъ не странствующему рыцарю объѣзжать пустыни, большія дороги, лѣса и горы, отыскивая повсюду опасныя приключенія съ желаніемъ привести ихъ въ счастливому концу; дѣлая все это единственно изъ стремленія достигнуть неумирающей славы. Кому, какъ не странствующему рыцарю благодѣтельствовать какой-нибудь вдовѣ въ необитаемой пустынѣ? Это также идетъ ему, какъ придворному рыцарю очаровывать свѣтскихъ дѣвушекъ. Но кромѣ всего этого, каждый странствующій рыцарь указываетъ себѣ еще какую-нибудь исключительную цѣль. Придворный рыцарь пусть служитъ дамамъ, пусть украшаетъ дворъ своего монарха, пусть награждаетъ бѣдныхъ дворянъ своей свиты, пусть красуется на турнирахъ, дерется на поединкахъ, будетъ благолѣпенъ, щедръ и благороденъ, въ особенности пусть будетъ хорошій христіанинъ, и онъ какъ слѣдуетъ выполнитъ свое назначеніе. Но странствующій рыцарь пусть переносится на послѣднія грани міра, проникаетъ въ непроницаемые лабиринты, преодолѣваетъ на каждомъ шагу невозможность, пусть въ пустынѣ безропотно выноситъ лѣтомъ жгучее солнце и зимою вѣтры, вьюги и стужу. Пусть не устрашается львовъ, не содрогается, встрѣчаясь лицомъ въ лицу съ вампирами, пусть поражаетъ одно, разрушаетъ другое и побѣждаетъ все вмѣстѣ; вотъ въ чемъ состоитъ призваніе истиннаго странствующаго рыцаря. И такъ какъ Богъ судилъ мнѣ самому быть рыцаремъ, поэтому согласитесь, милостивый государь, что не могу же я отказываться отъ дѣлъ, въ которыхъ должно проявляться мое земное назначеніе. Остановить львовъ и сразиться съ ними, это былъ прямой мой долгъ, хотя я и сознавалъ вою безграничную смѣлость подобнаго предпріятія, понимая очень хорошо: что такое истинное мужество. Это я вамъ скажу — добродѣтель, поставленная между двумя порочными крайностями: малодушіемъ и дерзостью. Но только человѣку истинно мужественному болѣе пристало приближаться ко второй крайности, нежели къ первой; лучше казаться нѣсколько дерзкимъ, чѣмъ немного малодушнымъ. Моту легче сдѣлаться благоразумно*щедрымъ, чѣмъ скупцу; точно также дерзкому легче сдѣлаться благоразумно-мужественнымъ, чѣмъ трусу. Что же касается приключеній, то вѣрьте мнѣ, донъ-Діего, отступающій всегда терпитъ болѣе наступающаго; къ тому же слова: этотъ рыцарь мужественъ и дерзокъ — звучатъ въ ушахъ нашихъ какъ то пріятнѣе словъ: этотъ рыцарь остороженъ и нерѣшителенъ».

— Вы совершенно правы во всемъ, отвѣчалъ донъ-Діего; и я убѣдился теперь вполнѣ, что хотя законы и обычаи рыцарства уже умерли на свѣтѣ, но въ вашемъ сердцѣ они живутъ еще, какъ въ живомъ архивѣ ихъ. Но поторопимся, однако, въ мой сельскій пріютъ, потому что ужъ не рано. Тамъ, рыцарь, вы отдохнете отъ недавнихъ трудовъ, которые если не утомили вашего тѣла, то, быть можетъ, нѣсколько утомили духъ вашъ, требующій также отдохновенія.

— Считаю за честь для себя ваше приглашеніе и душевно благодарю за него, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ.

Съ послѣднимъ словомъ путешественники наши пришпорили коней и часовъ около двухъ пополудни пріѣхали въ домъ донъ-Діего, котораго герой нашъ назвалъ рыцаремъ зеленаго плаща.

На воротахъ большаго, какъ это обыкновенно бываетъ въ деревняхъ, дома донъ-Діего было высѣчено оружіе изъ необдѣланнаго камня; на самомъ же дворѣ помѣщался погребъ, и у входа въ него расположены были кругами глиняныя кружки для храненія вина. Такъ какъ эти кружки приготовляются въ Тобозо, поэтому онѣ тотчасъ же пробудили въ Донъ-Кихотѣ воспоминаніе о его очарованной дамѣ, и, не обращая вниманія ни на слова свои, ни на слушателей, онъ съ тяжелымъ вздохомъ, воскликнулъ: «о, безцѣнный кладъ, открытый на мое несчастіе! прелестный и веселый, когда это было угодно Творцу! О, кружки тобозскія, напомнившія мнѣ объ этомъ безцѣнномъ кладѣ моей горькой скорби!» Восклицанія эти услышалъ студентъ-поэтъ, сынъ донъ-Діего, вышедшій вмѣстѣ съ своею матерью встрѣтить гостя, который изумилъ ихъ своимъ страннымъ видомъ. Сошедши съ коня, Донъ-Кихотъ поспѣшилъ съ изысканной вѣжливостью къ хозяйкѣ попросить позволенія поцаловать ея руки.

— Позвольте представить вамъ и попросить васъ принять съ вашимъ обычнымъ радушіемъ странствующаго рыцаря Донъ-Кихота Ламанчскаго, одного изъ самыхъ мужественныхъ и скромныхъ рыцарей въ мірѣ, сказалъ ей мужъ, представляя Донъ-Кихота.

Жена его, донна-Христина, чрезвычайно радушно и мило приняла рыцаря. Донъ-Кихотъ предлагалъ ей свои услуги въ самыхъ вѣжливыхъ выраженіяхъ, послѣ чего, почти съ тѣми же церемоніями представился студенту, которому онъ показался человѣкомъ умнымъ и милымъ.

Здѣсь историкъ описываетъ со всѣми подробностями домъ донъ-Діего, представляя такимъ образомъ вѣрную картину дома богатаго испанскаго помѣщика. Но переводчикъ счелъ за лучшее пройти эти подробности молчаніемъ, потому что онѣ не вполнѣ соотвѣтствуютъ главному предмету, находя, что исторія эта почерпаетъ больше силы въ правдѣ самой сущности разсказа, чѣмъ въ холодныхъ отступленіяхъ.

Донъ-Кихота попросили войти въ одну изъ-залъ, гдѣ Санчо снялъ съ него оружіе, и рыцарь остался въ замшевомъ камзолѣ, перетертомъ и перемаранномъ его заржавѣвшимъ оружіемъ. Онъ носилъ накрахмаленный, безъ кружевъ, воротникъ, на подобіе студенческаго, и вылощенные воскомъ башмаки. Готовясь выйти въ хозяевамъ, онъ надѣлъ черезъ плечо мечь свой, висѣвшій на перевязи изъ кожи морскаго волка, которымъ онъ не препоясывалъ себя вокругъ стана, потому что, какъ говорятъ, давно уже страдалъ поясницей: наконецъ, онъ накинулъ на плечи плащъ изъ тонкаго темнаго сукна. Но прежде всего онъ вымылъ себѣ лицо и голову въ пяти или шести перемѣнахъ воды, что не мѣшало, однако, и самой послѣдней походить еще немного на сыворотку, благодаря жадности Санчо и роковому творогу, такъ хорошо выпачкавшему его господина.

Умывшись и одѣвшись, Донъ-Кихотъ съ самымъ развязнымъ и любезнымъ видомъ вошелъ въ другую залу, гдѣ его ожидалъ студентъ, готовый занимать рыцаря до обѣда, которымъ донна-Христина хотѣла показать, что она знаетъ какъ принимать такого гостя, какъ Донъ-Кихотъ.

Нужно замѣтить, что тѣмъ временемъ, какъ рыцарь снималъ съ себя оружіе, донъ-Лорензо — сынъ Діего, успѣлъ спросить своего отца: кого это онъ привезъ съ собою? Его лицо, фигура, наконецъ ваше представленіе его, какъ странствующаго рыцаря, все это чрезвычайно удивило меня и мать мою.

— Ничего не знаю, отвѣчалъ донъ-Діего, и могу только сказать, что я видѣлъ нѣсколько дѣйствій его, достойныхъ полуумнаго, и слышалъ разговоръ его, заставлявшій забывать о его дѣйствіяхъ. Но, поговори съ нимъ самъ; испытай его познанія, и такъ какъ ты считаешь себя умницей, то и суди объ его умѣ или безуміи; я, правду сказать, болѣе вижу въ немъ полуумнаго, чѣмъ мудреца.

Послѣ этого донъ-Лорензо ушелъ, какъ мы уже сказали, занимать Донъ-Кихота, и въ завязавшемся между ними разговорѣ, рыцарь сказалъ, между прочимъ, своему собесѣднику: «отецъ вашъ говорилъ уже мнѣ о вашемъ умѣ и вашихъ рѣдкихъ талантахъ; въ особенности же онъ обратилъ мое вниманіе на васъ, какъ на знаменитаго поэта».

— Поэта, быть можетъ, отвѣчалъ донъ-Лорензо, но знаменитаго — это слишкомъ много. Я дѣйствительно большой любитель поэзіи, продолжалъ онъ, люблю читать знаменитыхъ поэтовъ, изъ чего впрочемъ никакъ не слѣдуетъ, чтобы я самъ быхъ одинъ изъ этихъ избранныхъ.

— Мнѣ нравится въ васъ эта скромность, замѣтилъ ему Донъ-Кихотъ, потому что, правду сказать, поэты вообще народъ много думающій о себѣ; рѣдко кто изъ нихъ не воображаетъ себя Богъ знаетъ чѣмъ.

— Нѣтъ правила безъ исключенія, сказалъ Лорензо, есть и такіе, которые, будучи поэтами. вовсе не воображаютъ себя ими.

— Такихъ, пожалуй, немного, возразилъ Донъ-Кихотъ. Но скажите пожалуйста: какими это стихами вы такъ заняты, и, какъ передахъ мнѣ вашъ отецъ, озабочены, въ настоящую минуту? Если вамъ предстоитъ развить какую-нибудь заданную тему, то я кое что понимаю въ этомъ дѣлѣ, и очень быхъ бы радъ взглянуть на вашъ трудъ. Если вы пишете стихотвореніе на конкурсъ, то постарайтесь получить второй призъ, потому что первый всегда дается или знатности, ими по протекціи, между тѣмъ какъ второй — есть призъ таланта, и вторымъ тутъ ужъ становится третій, а настоящимъ третьимъ будетъ едва ли не первый. Подобно степенямъ, даваемымъ въ вашихъ университетахъ. И однако самое названіе первый — это великая вещь.

До сихъ поръ, подумалъ Лорензо, онъ не похожъ на полуумнаго, посмотримъ, что дальше будетъ. «Вы кажется посѣщали университеты?» сказалъ онъ, обращаясь къ Донъ-Кихоту; «скажите пожалуйста, по какому факультету вы шли?»

— По факультету странствующаго рыцарства, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ. Рыцарство не уступаетъ поэзіи, и даже, быть можетъ, возносится надъ нею.

— Объ этомъ факультетѣ я право ничего не слыхалъ, отвѣчалъ донъ-Лорензо.

— Это факультетъ, на которомъ проходятся всѣ науки міра, сказалъ рыцарь. Мы должны быть юристами, знать юриспруденцію к законы собирательные и распредѣлительные, чтобы каждому отдавать то, что принадлежитъ ему. Странствующій рыцарь долженъ быть богословомъ, чтобы знать догматы исповѣдуемой имъ римско-католической религіи, и поучать въ нихъ тѣхъ, которые потребуютъ того. Онъ долженъ быть врачемъ, и въ особенности ботаникомъ, чтобы умѣть отыскать, среди пустынь и необитаемыхъ мѣстностей, цѣлебныя травы для своихъ ранъ, потому что онъ не долженъ и не можетъ надѣяться всюду находить кого-нибудь для перевязки ихъ. Онъ долженъ быть астрономомъ, чтобы по звѣздамъ опредѣлять время въ ночи, и знать гдѣ, подъ какимъ градусомъ, въ какой странѣ свѣта, находится онъ. Онъ долженъ быть силенъ въ математикѣ, потому что она можетъ понадобиться ему на каждомъ шагу, и не говоря уже о томъ, что разумѣется само собой, что истинный странствующій рыцарь долженъ быть украшенъ всѣми достоинствами украшающими духовную особу; я упомяну еще о нѣкоторыхъ мелочахъ; такъ, рыцарь долженъ умнѣть плавать какъ рыба Николай [7]; долженъ умѣть подковать, взнуздать и осѣдлать коня, и восходя выше и выше скажу, что онъ долженъ оставаться вѣрнымъ Богу и своей дамѣ. Онъ долженъ быть цѣломудренъ въ помыслахъ, благопристоенъ въ словахъ, добръ, благороденъ и щедръ въ своихъ дѣйствіяхъ, неустрашимъ въ опасностяхъ, терпѣливъ въ несчастіи, милосердъ къ страдальцамъ, обязанъ пребывать непоколебимымъ столбомъ и защитникомъ истины, за которую онъ долженъ всегда быть готовымъ положить свою голову. Изъ этихъ то великихъ и малыхъ качествъ образуется странствующій рыцарь. Скажите же теперь, милостивый государь: пустячная ли эта наука, образующая странствующаго рыцаря, и можетъ ли она стоять въ уровень съ самыми важными науками, преподаваемыми въ нашихъ училищахъ и академіяхъ?

— Еслибъ это было дѣйствительно такъ, какъ вы говорите, отвѣчалъ донъ-Лорензо, то о величіи этой науки не могло бы быть и спору.

— Какъ понимать ваши слова: еслибъ это было дѣйствительно такъ? спросилъ Донъ-Кихотъ.

— Да такъ, что я сомнѣваюсь, отвѣчалъ Лорензо, существовали ли когда-нибудь, а въ наше время и подавно, странствующіе рыцари, особенно украшенные столькими доблестями.

— Большая часть людей этого міра убѣждена подобно вамъ, что странствующихъ рыцарей никогда не было на свѣтѣ, возразилъ Донъ-Кихотѣ; и если бы небо не убѣдило, чудеснымъ образомъ, этихъ невѣрующихъ въ противномъ, то слова мои, какъ показалъ мнѣ неоднократный опытъ, не послужили бы ни къ чему; поэтому я не намѣренъ теперь разсѣевать вашего заблужденія, раздѣляемаго вами со многими другими. Все, что я думаю сдѣлать, это просить небо, да просвѣтитъ оно васъ и убѣдитъ, какъ дѣйствительны и необходимы были странствующіе рыцари минувшихъ временъ, и какъ благотворно было бы появленіе ихъ въ настоящія. Но за грѣхи наши нынѣ царствуютъ въ мірѣ лѣность, праздность, изнѣженность и корысть.

Кажется милый нашъ гость начинаетъ заговариваться, подумалъ донъ-Лорензо, во всякомъ случаѣ это въ высшей степени замѣчательный безумецъ, и съ моей стороны было бы глупо не признавать его такимъ.

Этимъ окончился разговоръ ихъ, и они отправились обѣдать.

Донъ-Діего спросилъ сына, что скажетъ онъ объ ихъ гостѣ? «Я бы запретилъ всѣмъ врачамъ», отвѣчалъ донъ-Лорензо, «и всѣмъ переписчикамъ его дѣйствій изъять что либо изъ хаоса его безумія. Это удивительный безумецъ, у котораго выпадаютъ иногда чрезвычайно свѣтлыя минуты».

Обѣдъ вполнѣ оправдалъ слова Донъ-Діего, говорившаго, что онъ любитъ угощать своихъ гостей здоровой, вкусной и питательной пищей. Но что въ особенности восхитило Донъ-Кихота, это удивительная тишина, царствовавшая во всемъ домѣ и дѣлавшая его похожимъ на обитель иноковъ. Когда со стола сняли скатерть, возблагодарили Подателя всѣхъ благъ и обмыли руки, Донъ-Кихотъ попросилъ донъ-Лорензо прочитать ему стихи, написанные имъ на поэтическое состязаніе.

— Чтобы не походить на тѣхъ поэтовъ, отвѣчалъ донъ-Лорензо, которые отказываются читать стихи свои, когда ихъ просятъ, и читаютъ, когда ихъ никто объ этомъ не проситъ, я исполню вашу просьбу и прочту вамъ мое стихотвореніе, за которое я, впрочемъ, не жду никакой награды, потому что въ этомъ трудѣ я вижу не болѣе, какъ умственное упражненіе.

— Одинъ изъ моихъ друзей, сказалъ Донъ-Кихотъ, человѣкъ не глупый, былъ того мнѣнія, что не слѣдуетъ писать стиховъ на заданную тему, такъ какъ они всегда удаляются отъ предмета и мысли напередъ составленнаго предложенія; къ тому же правила, существующія у насъ для подобнаго рода сочиненій, весьма строги. Въ стихахъ этихъ не допускается напримѣръ словъ: говоритъ ли онъ, или скажу ль, не допускается категорическихъ выраженій и ставится авторамъ много другихъ препонъ, какъ это очень хорошо извѣстно вамъ.

— Откровенно говоря, сказалъ Лорензо, я бы хотѣлъ указать вамъ на какую нибудь ошибку, утверждаемую и повторяемую вами, но не могу, потому что вы ускользаете изъ рукъ моихъ, какъ змѣя.

— Тоже говоря откровенно, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, я не понимаю, что вы хотите выразить этими словами, что я ускользаю изъ вашихъ рукъ, какъ змѣя.

— Надѣюсь, вы скоро поймете меня, сказалъ Лорензо, а теперь не угодно ли вамъ прослушать мои стихи на тесу. Вотъ тема:

Когда донъ-Лорензо окончилъ чтеніе своихъ стиховъ, Донъ-Кихотъ всталъ со стула, и взявъ его за руку воскликнулъ, или вѣрнѣе, почти закричалъ: «клянусь небомъ и всѣмъ его величіемъ, великодушный юноша, вы лучшій поэтъ въ мірѣ и достойны быть увѣнчаны лаврами не только Кипромъ или Гаэтой, какъ сказалъ одинъ поэтъ, надъ которымъ да сжалится Богъ, но афинской академіей, еслибъ только она существовала теперь, и нашими нынѣшними академіями Парижской, Болонской и Саламанкской. И да пронзитъ Господь стрѣлами Апполона тѣхъ судій, которые откажутъ вамъ въ первомъ призѣ; да никогда музы не переступятъ порога ихъ жилищъ. Будьте такъ добры: прочитайте мнѣ еще какіе-нибудь стихи ваши, потому что я желалъ бы полюбоваться, такъ сказать, со всѣхъ сторонъ вашимъ поэтическимъ геніемъ.

Нужно ли говорить, какъ восхитила донъ-Лорензо эта похвала рыцаря, не смотря на то, что онъ считалъ его полуумнымъ. О, всемогущая лесть! какъ безгранично твое царство, какъ сладостны твои слова! Донъ-Лорензо подтвердилъ эту правду, согласившись прочитать Донъ-Кихоту другое стихотвореніе свое: Пирамъ и Тизба.

— Да будетъ благословенъ Богъ, воскликнулъ Донъ-Кихотъ, услыхавъ эти послѣдніе стихи; между поэтами нашего времени я не встрѣчалъ подобнаго вамъ, по крайней мѣрѣ, сколько я могу судить по этому стихотворенію.

Пробывъ четыре дня въ донѣ донъ-Діего, радушно принимаемый хозяевами, Донъ-Кихотъ въ концѣ этого времени попросилъ у нихъ наконецъ позволенія отправиться. «Благодарю, душевно благодарю васъ, за вашъ радушный пріемъ», говорилъ онъ имъ, «но странствующимъ рыцарямъ не слѣдуетъ долго предаваться праздности и нѣгѣ; и я вижу, что мнѣ пора вспомнить о моемъ долгѣ и отправиться искать приключеній, которыми этотъ край, какъ я знаю, обиленъ. Тутъ думаю я пространствовать до времени сарагосскихъ турнировъ, которые въ настоящую минуту составляютъ мою главную цѣль, и побывать въ Монтезиносской пещерѣ, о которой говорятъ столько чудеснаго въ ея окрестностяхъ; попытаюсь я также открыть начало и настоящіе истоки семи озеръ, называемыхъ обыкновенно лагунами Руидеры».

Донъ-Діего и сынъ его разсыпались въ похвалахъ всѣмъ этимъ намѣреніямъ и попросили рыцаря выбирать и брать изъ ихъ имущества все, что только можетъ ему понадобиться, или понравиться, желая этимъ высказать съ своей стороны готовность служить ему чѣмъ могутъ, изъ уваженія и къ его личнымъ доблестямъ и къ его славному званію.

Наступилъ наконецъ часъ отъѣзда, столъ же радостный для Донъ-Кихота, сколько прискорбный для Санчо. Катавшись, какъ сырь въ маслѣ въ домѣ донъ-Діего, онъ не слишкомъ то радовался теперь предстоящей перемѣнѣ въ его образѣ жизни, — напоминавшей жизнь въ лѣсахъ и пустыняхъ, — и удовольствію продовольствоваться несчастною провизіею изъ своей котомки, которую онъ тѣмъ не менѣе наполнилъ всѣмъ, что казалось ему наиболѣе необходимымъ. Прощаясь съ хозяевами, рыцарь, обратясь къ донъ-Лорензо, сказалъ ему на прощаніе: «не знаю, говорилъ ли я вамъ, но если и говорилъ, такъ повторю еще разъ, если вы хотите сократить ваше время и труды на пути къ славѣ, то вамъ остается только проститься съ поэзіей и сдѣлаться странствующимъ рыцаремъ; этого довольно, чтобы однимъ ловкимъ ударомъ добыть себѣ императорскій вѣнецъ». Этими словами Донъ-Кихотъ какъ бы давалъ послѣднее доказательство своего безумія, особенно когда къ довершенію эффекта онъ прибавилъ еще: «одинъ Богъ знаетъ, хотѣлъ ли бы я взять съ собою этого славнаго юношу, чтобы научить его, какъ попирать великолѣпныхъ и возвышать смиренныхъ: — два дѣйствія нераздѣльныя съ моимъ званіемъ. Но такъ какъ юношескій возрастъ его еще не требуетъ этого, и наука отказывается пока выпустить его изъ своихъ рукъ, потому я ограничусь только однимъ совѣтомъ, именно: если онъ захочетъ быть поэтомъ, то пусть въ оцѣнкѣ своихъ произведеній руководствуется болѣе чужимъ мнѣніемъ, чѣмъ своимъ собственнымъ. Нѣтъ такихъ родителей, которые бы находили своихъ дѣтей дурными, особенно еще, когда эти дѣти — творенія нашего ума».

И отецъ и сынъ еще разъ удивились этому безумію, смѣшанному съ мудростію и непоколебимо-неудержимому желанію рыцаря неустанно искать какихъ-то приключеній — концу и цѣли всѣхъ его стремленій. Наконецъ послѣ взаимныхъ пожеланій и предположеній услугъ, на которыя Донъ-Кихотъ испрашивалъ разрѣшеніе владѣлицы замка, онъ уѣхалъ вмѣстѣ съ своимъ оруженосцемъ: — рыцарь, какъ водятся, верхомъ на Россинантѣ, а оруженосецъ на своемъ ослѣ,

Недалеко отъ дона донъ-Діего, къ нашимъ искателямъ приключеній присоединились какихъ то двое духовныхъ, или студентовъ и двое крестьянъ, ѣхавшихъ верхомъ на длинноухихъ животныхъ. У одного изъ студентовъ вмѣсто чемодана былъ узелокъ изъ толстаго зеленаго полотна, въ которомъ завернуто было платье и двѣ пары черныхъ тиковыхъ чулковъ; у другаго же всего на всего была въ рукахъ пара новыхъ рапиръ. Крестьяне везли съ собою множество вещей, купленныхъ, вѣроятно, въ законъ-нибудь большомъ городѣ. И студенты и крестьяне, увидя Донъ-Кихота, изумились, какъ и всѣ, кому приводилось видѣть рыцаря въ первый разъ, и имъ захотѣлось узнать, что это за необыкновенный господинъ такой?

Донъ-Кихотъ поклонился имъ и узнавши, что они ѣдутъ по одной дорогѣ съ нимъ, предложилъ ѣхать вмѣстѣ, прося ихъ только придержать немного своихъ ословъ, бѣжавшихъ быстрѣе его коня. Въ немногихъ словахъ онъ сказалъ имъ, это онъ такой: то есть, что онъ странствующій рыцарь Донъ-Кихотъ Ламанчскій, извѣстный подъ именемъ рыцаря львовъ, ищущій приключеній въ четырехъ частяхъ свѣта. Крестьяне, конечно, поняли въ этомъ столько же, сколько въ китайской грамотѣ, или воровскомъ нарѣчіи цыганъ; но студенты быстро смекнули, что рыцарь, должно быть, не въ своемъ умѣ. Тѣмъ не менѣе они смотрѣли на него съ удивленіемъ, смѣшаннымъ съ нѣкоторой долей уваженія, и одинъ изъ нихъ сказалъ Донъ-Кихоту: «благородный рыцарь! если вы не придерживаетесь опредѣленнаго пути, какъ это въ обычаѣ у искателей приключеній, то милости просимъ — отправиться съ нами, и вы будете свидѣтелемъ одной изъ самыхъ прекрасныхъ и богатыхъ свадебъ, какія когда-нибудь праздновались въ Ламанчѣ и его окрестностяхъ».

— Должно быть это свадьба какого-нибудь принца, или князя? спросилъ Донъ-Кихотъ.

— Нѣтъ, отвѣчалъ студентъ, не принца и не князя, а просто самаго богатаго здѣсь крестьянина, который женится на такой красавицѣ, какую рѣдко можно встрѣтить. Свадьба будетъ чрезвычайно пышная и отпразднуется, совершенно въ новомъ родѣ, на лугу, прилегающемъ къ деревнѣ невѣсты, красавицы Китеріи. Жениха же зовутъ Камашъ богатый. Ей восемнадцать, ему двадцать два года; знатности они, правду сказать, одинаковой, хотя люди, вѣдающіе родословныя всего свѣта, находятъ, что родъ невѣсты будетъ, пожалуй, познатнѣе. Но деньгами чего не замажешь. А Камашъ человѣкъ богатый и щедрый; вотъ хоть теперь: пришла ему охота устроить надъ всѣмъ лугомъ навѣсъ изъ вѣтвей, чтобы укрыть его отъ солнца; и подъ этимъ то навѣсомъ будутъ у насъ пляски на всѣ лады и съ шпагами, и съ бубнами, и съ башмаками [8] Но всего интереснѣе будетъ поглядѣть на этомъ свадебномъ пиру на бѣдняжку нашего Василія. Это. нужно вамъ сказать, молодой пастухъ изъ одного села съ красавицей Китеріей, и дома ихъ стоятъ рядомъ одинъ возлѣ другаго. Исторія любви ихъ напоминаетъ давно забытую любовь Пирама и Тизбы; Василій съ малыхъ лѣтъ любилъ Китерію, она, тоже, съ малыхъ лѣтъ, любила и ласкала Василія. И такъ мило эти дѣти любили другъ друга, что въ селѣ нашемъ любимыми разсказами стали разсказы про ихъ любовь. Когда они выросли, отецъ Китеріи рѣшился не пускать Василія къ себѣ въ домъ, въ которомъ онъ прежде жилъ, какъ въ своемъ собственномъ, и чтобы на всегда избавиться отъ всякаго страха и заботъ, рѣшился выдать дочь свою за богатаго Камаша, такъ какъ Василій, большій любимецъ природы, чѣмъ фортуны, казался отцу Китеріи не подходящей ея партіей. Василій, кстати сказать, молодецъ хоть куда: ловкій, сильный, славный боецъ, мастерски играетъ въ мячь, бѣгаетъ, какъ лань, скачетъ лучше козы, въ кегляхъ сбиваетъ шаръ словно волшебствомъ, поетъ какъ жаворонокъ, гитара у него не играетъ, а будто говоритъ, и въ довершенію всего владѣетъ за славу кинжаломъ и рапирой.

— За одно это, воскликнулъ Донъ-Кихотъ, молодецъ вашъ, за перекоръ всѣмъ Ланцеюлотамъ, достоинъ былъ бы жениться нетолько на красавицѣ Китеріи, но на самой королевѣ Женіеврѣ, еслибъ покойница была жива.

— Подите-ка, скажите это моей женѣ, отозвался вдругъ Санчо, вбившей себѣ въ голову, что каждый долженъ жениться на ровной себѣ, по пословицѣ: всякая овца для своего самца. Я бы желалъ, чтобы этотъ славный молодецъ Василій, котораго мнѣ такъ жаль, женился бы себѣ на Китеріи, и да будутъ прокляты здѣсь и на томъ свѣтѣ злые люди, мѣшающіе жениться каждому на комъ любо ему.

— Позволить всѣмъ влюбленнымъ жениться и выходить за мужъ по своему желанію, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, значитъ отнять у родителей законное право устроивать судьбу своихъ дѣтей. Если дать волю дѣвушкамъ выбирать себѣ мужей, то между ними нашлись бы такія, которыя повыходили бы замужъ за своихъ лакеевъ, ни повѣсились на шею первому встрѣчному фату, хотя бы это былъ самый развратный негодяй. Любовь въ частую ослѣпляетъ насъ, лишаетъ разсудка и заставляетъ дѣйствовать съ завязанными глазами, такъ что безъ особеннаго инстинкта и помощи свыше, мы очень легко можемъ ошибиться въ выборѣ, рѣшающемъ, быть можетъ, судьбу всей нашей жизни. Собираясь отправиться въ дальній путь, мы выбираемъ себѣ и вѣрнаго и пріятнаго компаньона. почему бы намъ не дѣлать того же, выбирая товарища на всю жизнь, предназначеннаго всюду слѣдовать за нами до самой могилы, какъ слѣдуетъ за мужемъ жена. законная жена не вещь, которую можно продать, перемѣнить или уступить, а часть насъ самихъ, неотдѣлимая отъ насъ до конца нашей жизни; это узелъ, который, будучи однажды завязанъ на нашей шеѣ, становится новымъ Гордіевымъ узломъ, котораго нельзя развязать, а можно только разсѣчь смертью. Сказалъ бы я побольше объ этомъ предметѣ, но теперь мнѣ желательно узнать, не сообщитъ ли намъ господинъ лиценціантъ еще чего-нибудь о Василіѣ?

— Скажу вамъ еще, отвѣчалъ студентъ, бакалавръ или лиценціантъ, какъ именовалъ его Донъ-Кихотъ, что съ того времени, какъ узналъ Василій о свадьбѣ своей красавицы съ Камашемъ богатымъ, его никто уже не видѣлъ веселымъ; никто не слышалъ отъ него веселаго слова. Сталъ онъ все грустить, да думать какую-то зловѣщую думу, сталъ удаляться отъ людей, говорить самъ съ собою и какъ будто забываться. Ѣстъ онъ мало, да и то одни плоды, спитъ еще меньше, какъ дикій звѣрь, на голой землѣ, подъ открытымъ небомъ. По временамъ подымаетъ взоры къ небесамъ, или приковываетъ ихъ въ землѣ, и стоитъ неподвижно, какъ статуя, за которой вѣтеръ колышетъ одежду. Словомъ, по всему видно, что не на шутку полюбилась ему красавица Китерія, и многіе начинаютъ побаиваться, чтобы ея завтрашнее да — не убило его.

— Богъ поможетъ горю, воскликнулъ Санчо, если онъ посылаетъ болѣзни, то посылаетъ и лекарства противъ нихъ. Никто изъ насъ не знаетъ, чему на свѣтѣ случиться: отъ сегодня до завтра еще утечетъ довольно воды, и въ одну минуту любой домъ можетъ обрушиться; въ частую доводилось мнѣ видѣть въ одно время и солнце и дождь, — и случается, что тотъ здоровымъ отходитъ ко сну, кто къ утру ноги протягиваетъ. скажите мнѣ, господа мои, кто изъ васъ тормозилъ колеса судьбы? вѣрно никто; да, наконецъ, между женскимъ да и нѣтъ я бы не сунулся съ иголкой, потому что не просунулъ бы ее туда. Пусть только Китерія истинно любитъ Василія, и я посулю ей цѣлый коробъ счастія, потому что любовь глядитъ сквозь такія стекла, которыя мѣдь показываютъ золотомъ, бѣдность — богатствомъ и навозъ — жемчугомъ.

— Когда ты остановишься, наконецъ — проклятый болтунъ? воскликнулъ Донъ-Кихотъ. Ужъ когда попадетъ онъ на эти пословицы свои, такъ самъ Іуда, — да провалится онъ вслѣдъ за нимъ, — не поспѣетъ за этимъ пустомелей. Скажи мнѣ, негодная тварь, что знаешь ты о тормозахъ и о чемъ бы то ни было?

— Вольно же не понимать меня, отвѣтилъ Санчо, и считать безтолочью все, что я ни скажу. Но довольно того, что я самъ себя понимаю и знаю, что говорю умнѣе, чѣмъ это кажется другимъ. Это все ваша милость подвѣряетъ каждый шагъ и каждое мое слово.

— Не подвѣряетъ, а повѣряетъ, безтолковый искажатель нашего чудеснаго языка, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ. Да пристыдитъ тебя, наконецъ, и отречется отъ тебя Богъ.

— Не гнѣвайтесь, ваша милость, сказалъ Санчо, вы вѣдь знаете, что я не обучался въ Саламанкѣ, выросъ не при дворѣ, и гдѣ же мнѣ знать, какія тамъ буквы должны быть въ каждомъ словѣ. Можно ли требовать, чтобы крестьянинъ Соіаго говорилъ, какъ городской житель Толедо, да и въ Толедо то, я думаю, поискать только, такъ найдутся такіе господа, которые не больно чисто говорятъ.

— Это правда, замѣтилъ лиценціантъ; люди, воспитанные за прилавкомъ и на закодаверскихъ кожевняхъ, не могутъ говорить такъ, какъ господа, гуляющіе весь день въ соборномъ монастырѣ, хотя и тѣ и другіе принадлежатъ къ толедскимъ горожанамъ. Изящнымъ, чистымъ, выработаннымъ языкомъ говорятъ только образованные люди высшаго класса, хотя бы они родились въ Маіолхондской харчевнѣ; я сказалъ образованные, потому что не все высшее сословіе образовано. Лучшимъ наставникомъ въ языкѣ служитъ грамматика, подкрѣпляемая навыкомъ. За грѣхи мои я изучалъ въ Саламанкѣ каноническое право, и изъявляю нѣкоторую претензію говорить чистымъ, правильнымъ и понятнымъ языкомъ.

— А еслибъ вы не изъявляли еще претензіи, замѣтилъ другой студентъ, заниматься этими рапирами больше чѣмъ грамматикой, то на экзаменѣ на степень лиценціанта, у васъ очутилась бы въ рукахъ голова, вмѣсто хвоста, съ которымъ вы отправились теперь.

— Слушайте, бакалавръ, отвѣчалъ студентъ, вы имѣете самое превратное мнѣніе объ искуствѣ владѣть шпагой, если не ставите это искуство ни во что.

— Въ моихъ глазахъ это принадлежитъ не къ разряду мнѣній, а къ разряду неопровержимыхъ истинъ, отвѣчалъ бакалавръ, по имени Курхуелло: и если вы хотите, чтобы я доказалъ вамъ это на дѣлѣ, извольте; намъ представляется теперь прекрасный случай! Въ рукахъ у васъ рапиры, у меня кулаки, при помощи которыхъ я постараюсь убѣдить васъ въ проповѣдуемой мною истинѣ. Не угодно-ли вамъ будетъ соскочить съ вашего осла и призвать на помощь всѣ ваши углы, круги, повороты, словомъ всю вашу науку, а я, при помощи одного только необработаннаго искуствомъ кулака своего, надѣюсь показать вамъ звѣзды въ полдень, и заодно увѣрить васъ, что не родился еще тотъ, кто поворотитъ меня назадъ, и что нѣтъ за свѣтѣ такого молодца, котораго я не сшибъ бы съ ногъ.

— Повернетесь ли вы назадъ или нѣтъ, этого я не берусь рѣшить, отвѣчалъ ловкій боецъ за рапирахъ, но очень можетъ статься, что вы найдете свою могилу тамъ, гдѣ вы расхрабритесь въ первый разъ, то есть, говоря другими словами, васъ укокошатъ, бытъ можетъ, то самое искуство, которое вы такъ презираете.

— Это мы сейчасъ увидимъ, отвѣчалъ Корхуелло. И соскочивъ съ осла, онъ яростно схвативъ въ руки одну изъ рапиръ лиценціанта.

— Дѣла такъ не дѣлаются, воскликнулъ Донъ-Кихотъ; я буду вашимъ учителемъ фехтованья и судьей въ этомъ спорѣ, столько разъ подымавшемся и до сихъ поръ не разрѣшенномъ. Съ послѣднимъ словомъ, соскочивъ съ Россинанта, онъ помѣстился съ копьемъ своимъ на срединѣ дороги, между тѣмъ какъ лиценціантъ наступалъ размѣреннымъ, но смѣлымъ шагомъ, съ сверкающими глазами, на Корхуелло. Мирные крестьяне, не сходя съ своихъ ословъ, смотрѣли на завязавшуюся между студентами битву, въ которой, съ одной стороны посыпались градомъ всевозможные удары: «отбей», «коли», «вверхъ», «внизъ» и проч. и проч.; между тѣмъ какъ бакалавръ, съ другой стороны, нападалъ на своего противника, какъ разъяренный левъ, но увы! лиценціантъ своей рапирой ежеминутно останавливалъ его ярость, и вскорѣ разорвавъ его полукафтанье, пересчитавъ на немъ всѣ пуговицы, и подбросивъ рапирой два раза вверхъ шляпу бакалавра, онъ до того озлобилъ и обезсилилъ послѣдняго, что-тотъ, съ досады, схватилъ рукой его рапиру и швырнулъ ее версты за двѣ отъ себя; такъ говоритъ, по крайней мѣрѣ, присутствовавшій при этомъ побоищѣ крестьянинъ актуарій, и да послужитъ свидѣтельство его неопровержимымъ доказательствомъ торжества искуства надъ силой.

Весь запыхавшись, Корхуелло въ изнеможеніи опустился на землю.

— Ваша милость, господинъ бакалавръ, сказалъ ему Санчо, послѣдуйте вы моему совѣту и не выходите драться противъ рапиръ, а держитесь вы лучше на палахъ, или, еще лучше, играйте въ палки, потому что Господь не обидѣлъ васъ силой. А то, слышалъ я, будто эти господа, бойцы на шпагахъ, просунутъ ихъ въ игольное ушко.

— Съ меня довольно, отвѣчалъ Корхуелло, что я свалился, какъ говорятъ, съ своего осла, и узналъ на опытѣ то, чему я бы никогда въ жизни не повѣрилъ. Съ послѣднимъ словомъ онъ всталъ, подошелъ въ лиценціанту, обнялъ его и стали они съ этой минуты такими друзьями, какими не были никогда прежде. Они не хотѣли дожидаться актуарія, отправившагося искать рапиру, полагая, что онъ не скоро вернется, и рѣшились безъ него пуститься въ путь, торопясь въ село, за свадьбу Китеріи. Дорогою лиценціантъ излагалъ своимъ спутникамъ великія достоинства фехтовальнаго искуства, приводя въ подтвержденіе словъ своихъ такія очевидныя геометрическія доказательства, что убѣдилъ всѣхъ своихъ слушателей въ высокой важности умѣнья владѣть рапирами, и самъ Корхуелло окончательно отказался отъ своего упорнаго невѣрія.

Къ вечеру путешественники наши, приближаясь въ деревнѣ, увидѣли, какъ имъ показалось, цѣлое небо, усѣянное безчисленными лучезарными звѣздани, и услышали сладкіе звуки гуслей, рожковъ, литавръ, тамбуриновъ и флейтъ. У самаго въѣзда въ деревню былъ устроенъ обширный павильонъ, иллюминованный плошками, которыхъ не гасилъ вѣтеръ, потому что воздухъ былъ такъ тихъ, что даже не колыхалъ листья деревъ. Вокругъ царствовало общее веселье: одни танцовали, другіе пѣли, третьи играли и, на протяженіи всего луга, рѣзвилась, какъ говорятъ, радость и веселіе. Толпы рабочихъ устроивали между тѣмъ подмостки, скамьи и лѣстницы, чтобы удобнѣе было смотрѣть на представленія и танцы, которыми готовились отпраздновать свадьбу богатаго Канаша и похороны бѣднаго Василія.

Донъ-Кихотъ, не смотря на всевозможныя просьбы крестьянъ и студентовъ, не согласился въѣхать въ деревню, приводя въ свое оправданіе, вполнѣ достаточное, по его мнѣнію, — обычай странствующихъ рыцарей предпочитать сонъ подъ открытымъ небомъ, среди полей и лѣсовъ, сну въ жилыхъ зданіяхъ, хотя бы это были раззолоченные чертоги; и онъ свернулъ немного съ дороги, къ великому неудовольствію Санчо, невольно вспоминавшаго въ эту минуту покойное помѣщеніе въ замкѣ или домѣ домъ-Діего.

Едва лишь блѣдно-розовая аврора скрылась въ сіяніи лучезарнаго Ѳеба, пришедшаго осушить своими жгучими лучами кристальныя капли, дрожавшія на золотистыхъ волосахъ зари, какъ Донъ-Кихотъ поспѣшилъ разстаться съ сладкой нѣгой, объявшей его члены, поднялся на ноги и кликнулъ, сладко храпѣвшаго еще, Санчо. Видя его съ закрытыми глазами и открытымъ ртомъ, рыцарь, прежде чѣмъ принялся будить своего оруженосца, не могъ не сказать: «О блаженнѣйшій изъ смертныхъ, обитающихъ на земномъ шарѣ! никому не завидуя, и не возбуждая ни въ комъ зависти, счастливецъ! ты отдыхаешь тѣломъ и духомъ, не преслѣдуемый волшебниками, не смущаемый очарованіями!

Спи, повторяю, и сто разъ еще повторю, ты, не страдающій вѣчной безсонницей жгучей ревности; ты, котораго не будитъ забота о просроченныхъ долгахъ, ни о кускѣ насущнаго хлѣба на завтра для тебя и бѣдной семьи твоей. Тебя не снѣдаетъ честолюбіе, тебя не тревожитъ суетный блескъ міра, потому что всѣ твои стремленія кончаются на твоемъ ослѣ, а о тебѣ самомъ долженъ позаботиться я. Я несу это бремя, справедливо предоставленное высшимъ классамъ обычаемъ и природой. Слуга спитъ, господинъ бодрствуетъ за него, думая, какъ ему прокормить и улучшить бытъ своихъ слугъ. Слугу не смущаетъ раскаленное небо, отказывающее землѣ въ живительной росѣ, но господинъ долженъ позаботиться во дни засухи и голода о томъ, кто служилъ ему во времена изобильныя и плодородныя».

На все это Санчо, конечно, не отвѣчалъ ни слова, потому что онъ преспокойно спалъ себѣ, и, но всей вѣроятности, проснулся бы не тамъ скоро, еслибъ Донъ-Кихотъ не тронулъ его концомъ своего копья. Пробудясь, онъ принялся протирать глаза, и протягивая впередъ руки, поворачивая лицо свое то въ одну, то въ другую сторону, проговорилъ: «отъ этой бесѣдки, право, больше пахнетъ окорокомъ, чѣмъ жирофлеями. Клянусь Богомъ, это будетъ свадьба на славу, если отъ нее спозаранку ужъ понесло такими запахами».

— Молчи, обжора, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, и поскорѣе вставай; мы отправимся взглянуть, что станетъ дѣлать на этомъ свадебномъ пиру отверженный Василій.

— Да пусть онъ себѣ дѣлаетъ что хочетъ, отвѣчалъ Санчо. Самъ виноватъ, за чѣмъ бѣденъ. Былъ бы богатъ, такъ и женился бы на Китеріи. А когда нѣтъ у человѣка гроша за душой, такъ чтожъ въ облакахъ, что ли, ему тогда жениться? Право, ваша милость, нищій пусть довольствуется тѣмъ, что находитъ, и не ищетъ жемчугу въ виноградѣ. Я готовъ объ закладъ биться, что этотъ Камашъ можетъ этого самаго Василія упрятать въ мѣшокъ съ червонцами. И тоже была бы не послѣдняя дура Китерія, еслибъ плюнула на все, что подарилъ ей и еще подаритъ Камашъ, и прельстилась искуствами Василія швырять палки, да фехтовать рапирой. За этакія чудесныя штуки, ни въ одной корчмѣ стакана вина не дадутъ. Богъ съ ними — съ талантами, отъ которыхъ выгодъ никакихъ нѣтъ. Другое дѣло, когда Богъ наградитъ ими человѣка съ туго набитымъ карманомъ, о, тогда желаю здравствовать имъ; потому что хорошій домъ можно выстроить только на хорошемъ фундаментѣ, а самый лучшій фундаментъ, это деньги.

— Ради Бога замолчи, воскликнулъ Донъ-Кихотъ; если бы позволить тебѣ оканчивать все, что ты начинаешь говорить, то у тебя не хватило бы времени ни ѣсть, ни спать; ты все бы говорилъ.

— Ваша милость, отвѣчалъ Санчо, вспомните нашъ уговоръ; отправляясь съ вами, я выговорилъ себѣ право говорить когда захочу, лишь бы только не во вредъ ближнему и вамъ, а этого я кажется до сихъ поръ не дѣлалъ.

— Не помню этого уговора, сказалъ Донъ-Кихотъ; но если бы даже онъ существовалъ, я все таки хочу, чтобы ты замолчалъ и отправился за мною. Слышишь ли: вчерашніе инструменты ужъ заиграли и обрадовали эти долины; свадьбу, вѣроятно, отпразднуютъ скорѣе въ утренней прохладѣ, нежели въ дневномъ жару.

Санчо послушался своего господина, осѣдалъ осла и Россинанта, и наши искатели приключеній, сѣвши верхомъ, шагъ за шагомъ, въѣхали въ павильонъ. Первое, что кинулось тутъ въ глаза Санчо, это былъ цѣлый быкъ, воткнутый на вертелѣ въ дуплѣ молодаго вяза; въ нѣкоторомъ разстояніи отъ него горѣѵа куча дровъ, и вокругъ нее стояли шесть чугунныхъ котловъ, въ которыхъ легко укладывались быки, казавшіеся тамъ чуть не голубями. На деревьяхъ висѣло безчисленное количество очищенныхъ зайцевъ, зарѣзанныхъ куръ, дичи и разной свойской птицы, развѣшанной на вѣтвяхъ, чтобы сохранить ее свѣжей. Тутъ же Санчо насчиталъ ведеръ шестдесятъ самаго лучшаго вина. Бѣлый хлѣбъ наваленъ былъ кучами, какъ пшеница въ житницѣ, а разнородные сыры нагромождены были, какъ кирпичи, образуя цѣлыя стѣны; возлѣ нихъ стояли два котла съ масломъ, приготовленнымъ для пряженія въ немъ пирожнаго, которое вынимали лопатами и опускали потомъ въ особый котелъ съ медомъ. Болѣе пятидесяти чистыхъ и ловкихъ кухарокъ и поваровъ возились у очага. Въ широкомъ желудкѣ быка зашито было двѣнадцать молочныхъ поросенковъ для приданія ему нѣжности и вкуса. Разныя же пряности и сладости навалены были не фунтами, а пудами въ огромномъ открытомъ сундукѣ. Хотя яства эти не отличались особенной нѣжностью, но ихъ было достаточно, чтобы накормить цѣлую армію.

Съ непритворнымъ восторгомъ жадными глазами поглядывалъ на нихъ Санчо. Его очаровали во первыхъ котлы, изъ которыхъ онъ съ удовольствіемъ позаимствовался бы кое чѣмъ; потомъ чаны съ виномъ и наконецъ фруктовыя пирожныя. Не будучи въ состоянія долѣе удерживать себя, онъ подошелъ къ одному изъ поваровъ, и со всей вѣжливостью голоднаго желудка попросилъ его позволить ему обмакнуть въ котелъ ломоть хлѣба.

— Братецъ, отвѣчалъ поваръ, сегодня, благодаря Канашу богатому, не такой день, чтобы кто-нибудь ногъ голодать. Слѣзай-ка съ осла, возьми вилку и скушай на здоровье одну или двѣ курицы.

— Не вижу я, братецъ мой, нигдѣ здѣсь вилки, — сказалъ Санчо, оглянувшись по сторонамъ.

— Пресвятая Богородице! воскликнулъ поваръ, изъ-за чего онъ столько хлопочетъ этотъ человѣкъ, и схвативъ первую попавшуюся ему подъ руку кострюлю, опустилъ ее въ котелъ, вынулъ оттуда сразу трехъ куръ и двухъ гусей и подалъ ихъ Санчо: — «на ка, закуси пока этимъ, въ ожиданіи обѣда», — сказалъ онъ ему.

— Да мнѣ не во что взять всего этого, — замѣтилъ Санчо.

— Ну такъ забирай съ собой и кострюлю, отвѣтилъ поваръ; Канашъ богатый не поскупится и на это добро, ради такого радостнаго дня.

Тѣмъ времененъ, какъ Санчо устроивалъ свои дѣлишки, Донъ-Кихотъ увидѣлъ двѣнадцать крестьянъ, въѣхавшихъ въ павильонъ, верхомъ, на красивыхъ кобылахъ, покрытыхъ дорогой сбруей съ бубенчиками. Одѣтые въ праздничные наряды, крестьяне проскакали нѣсколько разъ вокругъ луга, весело восклицая, «да здравствуютъ Канашъ и Китерія, онъ такой же богатый, какъ и она красивая, а она красивѣе всѣхъ на свѣтѣ«. Услышавъ это, Донъ-Кихотъ тихо сказалъ себѣ: «видно, что простяки эти не видѣли Дульцинеи Тобозской, иначе они немного скромнѣе хвалили бы свою Китерію». Спустя минуту, въ бесѣдку вошли съ разныхъ сторонъ партіи разныхъ плясуновъ, между прочимъ — плясуновъ со шпагою; ихъ было двадцать четыре; все красавцы за подборъ, въ чистой, бѣлой полотняной одеждѣ, съ разноцвѣтными шелковыми платками на головѣ. Впереди ихъ шелъ лихой молодецъ, у котораго одинъ изъ крестьянъ, красовавшихся верхомъ на кобылахъ, спросилъ не ранилъ ли себя кто-нибудь изъ его партіи?

— Богъ миловалъ, — отвѣчалъ вожатый, пока всѣ здоровы. Въ ту же минуту принялся онъ съ своими товарищами составлять пары, выдѣлывая такія па и такъ ловко, что Донъ-Кихотъ, видѣвшій на своемъ вѣку довольно разныхъ танцевъ, признался однако, что лучше этихъ видѣть ему не случалось.

Не менѣе восхитила Донъ-Кихота и другая партія, прибывшая вскорѣ за первою. Эта группа состояла изъ подобранныхъ деревенскихъ красавицъ, не позже восемнадцати и не моложе четырнадцати лѣтъ. Всѣ онѣ были одѣты въ платья изъ легкаго зеленаго сукна; полураспущенные, полузаплетенные въ косы, чудесные и свѣтлые, какъ солнце, волосы ихъ были покрыты гирляндами изъ розъ, жасминовъ, гвоздикъ и левкоя. Во главѣ этой очаровательной группы шелъ маститый старецъ и важная матрона: старики, живые не по лѣтамъ. Двигались они въ тактъ, подъ звуки Заторской волынки, и живыя, скромныя и прелестныя дѣвушки, составлявшія эту группу, были кажется лучшими танцорками въ мірѣ.

Сзади ихъ составилась сложная, такъ называемая, говорящая пляска. Это была группа изъ восьми нимфъ, расположенныхъ въ два ряда; впереди перваго ряда шелъ Купидонъ; впереди другаго — Корысть; Купидонъ съ своими крыльями, колчаномъ и стрѣлами, Корысть, — покрытая дорогими парчевыми и шелковыми матеріями. Имена нимфъ, предводимыхъ Амуромъ, были написаны на бѣломъ пергаментѣ, сзади, на ихъ плечахъ. Первая нимфа называлась поэзіей, вторая скромностью, третья доброй семьей, четвертая мужествомъ. Точно также обозначались и нимфы, предводимыя Корыстью. Первая была: щедрость, вторая изобиліе, третья кладъ, четвертая мирное обладаніе. Впереди ихъ четыре дикихъ звѣря тащили деревянный замокъ. Покрытые снопами листьевъ и зеленою прядью, они были изображены такъ натурально, что чуть не испугали бѣднаго Санчо. На фасадѣ и четырехъ сторонахъ замка было написано: замокъ крѣпкой стражи. Группу эту сопровождали четыре прекрасныхъ флейтиста и игроки на тамбуринѣ. Танцы открылъ Купидонъ. Протанцовавъ двѣ фигуры, онъ поднялъ вверхъ глаза, и прицѣливаясь изъ лука въ молодую дѣвушку, стоявшую между зубцами замка, сказалъ ей.

«Я богъ всемогущій въ воздухѣ, на землѣ, въ глубинѣ морской и во всемъ, что содержитъ бездна въ своей ужасающей пучинѣ! Я никогда не зналъ, что такое страхъ; я могу сдѣлать все что захочу, даже невозможное, а все возможное я кладу, снимаю создаю, и запрещаю».

Съ послѣднимъ словомъ онъ пустилъ стрѣлу на верхъ замка и возвратился на свое мѣсто.

За нимъ выступила Корысть, сдѣлала два па, послѣ чего тамбурины замолкли, и она сказала, въ свою очередь:

«Я то, что можетъ сдѣлать больше, чѣмъ любовь, указывающая мнѣ путь; родъ мой самый знаменитый на всемъ земномъ шарѣ«.

«Я — Корысть, изъ-за которой мало кто дѣйствуетъ на свѣтѣ благородно; дѣйствовать же безъ меня можно только чудомъ, но какова бы я ни была, я отдаюсь тебѣ — вся и на всегда. Аминь».

За Корыстью выступила поэзія. Протанцовавъ тоже, что Купидонъ и Корысть, она обратилась къ той же дѣвушкѣ и сказала ей:

«Въ сладостныхъ звукахъ и избранныхъ мысляхъ, мудрыхъ и высокихъ, сладкая поэзія посылаетъ тебѣ, моя дама, душу свою, завернутую въ тысячѣ сонетовъ. И если вниманіе мое тебѣ не непріятно, я вознесу тебя превыше лунныхъ сферъ, и станешь ты предметомъ зависти тебѣ подобныхъ».

Вслѣдъ за поэзіей отъ группы, предводимой Корыстью, отдѣлилась щедрость и, протанцовавъ свой танецъ, сказала:

«Щедростью называютъ извѣстный способъ давать, который также далекъ отъ расточительности, какъ и отъ противоположной ему крайности: онъ свидѣтельствуетъ о мягкой и слабой привязанности; но я, чтобы возвеличить тебя, стану отнынѣ расточительна. Это порокъ, безспорно, но порокъ благородный, присущій влюбленному, открывающему въ подаркахъ свое сердце.

Такимъ же точно способомъ приближались и удалялись остальныя лица, составлявшія обѣ группы; каждая нимфа протанцовывала свои па и говорила нѣсколько фразъ: иногда изящныхъ, иногда смѣшныхъ; Донъ-Кихотъ однако запомнилъ — хотя на память онъ пожаловаться не могъ — только тѣ, которыя мы привели выше. Послѣ этого обѣ группы, смѣшавшись, начали составлять различныя фигуры весьма живыя и граціозныя. Любовь, проходя мимо замка, пускала на верхъ его стрѣлы, между тѣмъ какъ Корысть кидала въ его стѣны золотые шары. Наконецъ, натанцовавшись вдоволь, Корысть достала изъ своего кармана, какъ будто наполненный деньгами, огромный кошелекъ, сдѣланный изъ кожи большаго ангорскаго кота, и кинула его въ замокъ; въ ту же минуту стѣны его съ трескомъ повалились на землю, и защищаемая ими молодая дѣвушка осталась одна среди разрушенныхъ оградъ. Тогда подошла къ ней Корысть съ своими слугами и накинувъ ей на шею толстую золотую цѣпь, готова была сдѣлать ее своей плѣнницей. Но приведенный этимъ въ негодованіе Купидонъ съ своей партіей, поспѣшилъ вырвать изъ рукъ Корысти плѣненную ею красавицу. И нападеніе и оборона произведены были въ тактъ, подъ звуки тамбуриновъ. Дикіе звѣри кинулись разнять сражавшихся; упадшія стѣны замка были возстановлены, молодая дѣвушка снова скрылась за ними и тѣмъ кончились танцы, восхитившіе зрителей.

Донъ-Кихотъ спросилъ у одной изъ нимфъ, кто сочинилъ и поставилъ на сцену этотъ балетъ? ему сказали, что одинъ церковникъ, большой мастеръ сочинять подобнаго рода вещи.

— Готовъ биться объ закладъ, сказалъ рыцарь, что этотъ церковникъ или бакалавръ долженъ быть большимъ другомъ Камаша, чѣмъ Василія, и умѣетъ, какъ кажется, лучше уколоть своего ближняго, чѣмъ отслужить вечерню. Въ этомъ балетѣ онъ мастерски выставилъ на показъ маленькіе таланты Василія и многоцѣнныя достоинства Камаша.

Услышавъ это Санчо воскликнулъ: «королю и пѣтухъ, я стою за Камаша».

— Сейчасъ видно, что ты мужикъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, и всегда готовъ кричать да здравствуетъ тотъ, кто побѣдилъ.

— Кто я? этого я не знаю, возразилъ Санчо, но то, что никогда въ жизни съ котловъ Василія не соберу я такой пѣнки, какую собралъ сегодня съ котловъ Камаша, это я знаю очень хорошо, — и онъ показалъ Донъ-Кихоту кострюлю съ гусьми и курами, которыхъ принялся весьма мило и рьяно пожирать. «Ты стоишь того, что имѣешь и имѣешь то, чего стоишь», отозвался онъ о талантахъ бѣднаго Василія, уничтожая свой завтракъ. «На свѣтѣ«, продолжалъ онъ, «существуетъ только два рода и два состоянія, какъ говорила одна изъ моихъ прабабушекъ: имѣть и не имѣть; покойница была всегда на сторонѣ имѣть. Ныньче, господинъ мой рыцарь Донъ-Кихотъ, больше значитъ имѣть, чѣмъ умѣть, и оселъ, осыпанный золотомъ, кажется прекраснѣе любой неукрашенной лошади. Ныньче, повторяю вамъ, держу я сторону Камаша, потому что онъ кормитъ меня птицами, зайцами, кроликами и разными другими кушаньями; а отъ Василія пожива сегодня плоха.

— Кончилъ ли ты? спросилъ Донъ-Кихотъ.

— Нечего дѣлать, нужно кончить, когда я вижу, что ваша милость дуется, отвѣчалъ Санчо, а когда бъ не это, то говорилъ бы я, кажется, теперь дня три.

— Молю Бога, Санчо, чтобы мнѣ привелось увидѣть тебя нѣмымъ прежде, чѣмъ я умру — сказалъ Донъ-Кихотъ.

— Судя потому, какъ мы двигаемся по дорогѣ этой жизни, отвѣчалъ Санчо, можетъ статься, что прежде чѣмъ вы умрете, я стану мѣсить зубами землю, и тогда, пожалуй, слова не произнесу до разрушенія міра, или, по крайней мѣрѣ, до послѣдняго суда.

— Санчо, замѣтилъ рыцарь, даже тогда ты не искупишь молчаніемъ всей твоей болтовни, и никогда не промолчишь ты столько, сколько ты успѣлъ наговорить и наговоришь еще до конца твоей жизни. Мнѣ же не видѣть тебя нѣмымъ даже во снѣ, потому что, по закону природы, я долженъ умереть — раньше тебя.

— Клянусь Богомъ, господинъ мой, отозвался Санчо, не слѣдуетъ довѣряться этому скелету — смерти, которая пожираетъ съ такимъ же апетитомъ ягненка, какъ и барана; и слышалъ я отъ нашего священника, что стучится она съ одинаковой силой и одинаково опустошаетъ замки царей, какъ и хижины бѣдняковъ. Силы у этой госпожи больше, чѣмъ нѣжности, она ничѣмъ не брезгаетъ, все кушаетъ, все ей на руку, и наполняетъ свою котомку народомъ всякаго званія и возраста. Это, ваша милость, жнецъ, который не знаетъ ни минуты отдыха, а жнетъ себѣ и коситъ, вездѣ и всегда, свѣжую и сухую траву. Она не жуетъ, кажись, ничего, а сразу проглатываетъ и уничтожаетъ все, что только видитъ передъ глазами. У нее какой то собачій голодъ, котораго никогда ничѣмъ не насытишь, и хотя нѣтъ у нее желудка, но можно подумать, что она больна водяной и хочетъ выпить жизнь всего живущаго, какъ мы выпиваемъ кружку воды.

— Довольно, довольно, воскликнулъ Донъ-Кихотъ. Оставайся на верху и не падай оттуда; все, что ты сказалъ о смерти выражено грубо, но такъ, что лучше не сказалъ бы любой проповѣдникъ. Санчо, повторяю тебѣ, если-бы у тебя, при твоемъ природномъ здравомъ смыслѣ, было хоть немного выработанности и знанія, ты смѣло могъ бы отправиться проповѣдывать по бѣлому свѣту.

— Кто хорошо живетъ, тотъ хорошо и проповѣдуетъ, сказалъ Санчо; другихъ проповѣдей я не знаю.

— Да и не нужно тебѣ никакихъ другихъ, добавилъ Донъ-Кихотъ. Одного только я не понимаю: начало премудрости есть, какъ извѣстно, страхъ Божій, между тѣмъ ты боишься ящерицы больше чѣмъ Бога, и однако, по временамъ тоже мудрствуешь.

— Судите лучше о вашемъ рыцарствѣ, отвѣчалъ Санчо, и не повѣряйте вы чужихъ страховъ, потому что я также боюсь Бога, какъ любое дитя въ нашемъ приходѣ. Не мѣшайте мнѣ опорожнить эту кострюлю; право лучше заниматься дѣломъ, чѣмъ попусту молоть языкомъ и бросать на вѣтеръ слова, за которыя у насъ потребуютъ отчета на томъ свѣтѣ. Сказавши это, онъ принялся опоражнивать свою кострюлю съ такимъ аппетитомъ, что соблазнилъ даже Донъ-Кихота, который, вѣроятно, помогъ бы своему оруженосцу покончить съ его курами и гусями, если-бы не помѣшало то, что разскажется въ слѣдующей главѣ.

Едва лишь Донъ-Кихотъ и Санчо окончили вышеприведенный разговоръ, какъ послышались шумные голоса крестьянъ, поскакавшихъ рысью на коняхъ своихъ встрѣтить заздравными кликами жениха и невѣсту, которые приближались въ праздничныхъ нарядахъ къ мѣсту церемоніи, въ сопровожденіи священника, музыкантовъ и родныхъ съ той и другой стороны.

Завидѣвъ невѣсту, Санчо воскликнулъ: «клянусь Богомъ, она разряжена не по деревенски, а словно придворная, кои въ бархатѣ, руки въ перстняхъ, серьги коралловыя, бахрома шелковая; и, помину тутъ нѣтъ о нашей зеленой куенской саржѣ, обшитой бѣлой тесьмой. Провались я на этомъ мѣстѣ, если это не золотые перстни, если это не чистая золотая нитка, на которой нанизанъ жемчугъ, бѣлый, какъ молоко. О, пресвятая Богородице! да каждая этакая жемчужина стоитъ глаза; а волосы то какіе, если они только не накладные, то въ жизнь мою я не видѣлъ такихъ длинныхъ и свѣтлыхъ; а талія, а поступь, ну право идетъ она, со всѣми этими жемчугами, висящими у нее на шеѣ и на волосахъ, словно осыпанная финиками пальма. Клянусь Создателемъ, ее хотя на выставку во Фландрію отправляй».

Донъ-Кихотъ улыбнулся грубымъ похваламъ Санчо, но въ душѣ сознавался, что если не считать Дульцинеи, то и самъ онъ никогда не видѣлъ болѣе прекрасной женщины. Невѣста была немного блѣдна и казалась усталой, безъ сомнѣнія отъ дурно проведенной передъ свадьбою ночи, которую проводятъ тревожно почти всѣ невѣсты. Молодые тихо приближались къ покрытой коврами и зеленью эстрадѣ, на которой должно было происходить вѣнчаніе, и съ которой они могли смотрѣть потомъ на представленіе и танцы. Но въ ту минуту, когда они готовились ступить на приготовленное для нихъ мѣсто, сзади ихъ кто то закричалъ: «погодите, погодите, не торопитесь такъ, неблагоразумные люди!.» Удивленные этимъ возгласомъ хозяева и гости обернулись назадъ и увидѣли какого то человѣка въ черномъ, широкомъ плащѣ, обшитомъ тесьмою огненнаго цвѣта. Голова его была покрыта кипариснымъ погребальнымъ вѣнкомъ, въ рукахъ онъ держалъ огромную палку. Когда онъ приблизился къ эстрадѣ, въ немъ узнали красавца Василія, и всѣ стали бояться, чтобы появленіе его въ такую минуту не ознаменовалось какимъ-нибудь горестнымъ событіемъ, ожидая съ тайной тревогой объясненія его загадочныхъ словъ. Весь запыхавшись, съ трудомъ переводя духъ, подошелъ Василій въ эстрадѣ, и воткнувъ въ землю палку свою съ плотнымъ стальнымъ наконечникомъ, дрожащій и блѣдный, онъ остановился противъ Китеріи и, устремивъ на нее глаза, сказалъ ей глухимъ прерывистымъ голосомъ: «неблагодарная! ты знаешь, что по уставу святой нашей церкви, ты не можешь выйти замужъ, пока я живъ. Ты знаешь, что ожидая отъ времени и труда улучшенія моего состоянія, я до сихъ поръ не позволилъ себѣ ничего, что могло оскорбить твою честь. Но ты, попирая ногами свои клятвы, отдаешь въ эту минуту другому то, что принадлежитъ мнѣ и продаешь мое счастіе. Пускай же тотъ, у кого хватило денегъ купить его, увидитъ себя на верху купленнаго имъ блаженства, пускай онъ наслаждается имъ не потому, чтобы онъ стоилъ того, но потому, что такова воля небесъ; я ему желаю счастія и самъ разрушу преграду, поставленную между нимъ и Китеріей! преграда — эта — я, и я уничтожу себя. Да здравствуетъ же Камашъ богатый, да здравствуетъ неблагодарная Китерія, многая имъ лѣта и пропадай горемыка Василій, которому бѣдность обрѣзала крылья счастія и вырыла могилу.» Съ послѣднимъ словомъ онъ раздѣлилъ на двѣ половины свою палку, вынулъ изъ нее какъ изъ ноженъ, короткую шпагу и, воткнувъ въ землю рукоятку, стремительно опрокинулся грудью на остріе; секунду спустя, окровавленный кусовъ желѣза высунулся изъ плечъ его, и несчастный, обагренный собственной кровью, повалился на землю, проколотый насквозь. Тронутые и пораженные этимъ ужаснымъ событіемъ, друзья его кинулись въ нему на помощь. Донъ-Кихотъ, соскочивъ съ Россинанта, прибѣжалъ въ числѣ первыхъ и взявъ Василія въ руки, нашелъ, что онъ еще дышитъ. Изъ груди его хотѣли тотчасъ же вынуть оружіе, но священникъ воспротивился этому, желая сначала исповѣдать его, и опасаясь, чтобы онъ не испустилъ духъ въ минуту, когда оружіе будетъ вынуто изъ его тѣла. Пришедши немного въ себя, Василій проговорилъ слабымъ, угасающимъ голосомъ: «еслибъ ты рѣшилась отдать мнѣ, жестокая Китерія, въ эту ужасную минуту, свою руку, то я благословилъ бы мою смѣлость, потому что сталъ бы твоимъ.» Услышавъ это, священникъ просилъ его забыть теперь земныя дѣла, а позаботиться о душѣ и попросить у Господа отпущенія грѣховъ своихъ, особенно послѣдняго. Но Василій ни за что не соглашался исповѣдаться, если Китерія не согласится сію же минуту обвѣнчаться съ нимъ, утверждая, что только эта жертва любимой имъ женщины подастъ ему передъ кончиной силы собраться съ памятью и исполнить послѣдній земной долгъ. Донъ-Кихотъ находилъ просьбу эту какъ нельзя болѣе справедливою и притомъ весьма легко исполнимой, потому что Камашу было рѣшительно все равно, жениться ли черезъ минуту на вдовѣ самоотверженнаго Василія, или на незамужней дѣвушкѣ. «Здѣсь все кончится,» говорилъ онъ, «однимъ да! потому что брачное ложе Василія приготовлено въ гробу». Смущенный Камашъ не зналъ на что рѣшиться. Но друзья Василія такъ настоятельно упрашивали его позволить Китеріи обвѣнчаться съ ихъ умирающимъ другомъ и не дать душѣ его покинуть безъ покаянія тѣла, что Камашъ согласился исполнить ихъ просьбу, — это впрочемъ значило для него только обвѣнчаться часомъ позже — если согласится Китерія. Въ туже минуту всѣ принялись упрашивать Китерію, кто со слезами, это словомъ горячаго убѣжденія, обвѣнчаться съ бѣднымъ Василіемъ. Но бездушная, какъ мраморъ, неподвижная, какъ статуя, Китерія не произнесла ни слова, и вѣроятно ничего бы не отвѣтила, еслибъ священникъ настойчиво не потребовалъ отъ нее отвѣта, говоря, что еще минута и душа Василія отлетитъ отъ тѣла его, поэтому раздумывать и колебаться теперь нельзя. Пораженная и грустная Китерія, молча приблизилась къ Василію, который умирающими устами шепталъ ея имя, готовый, повидимому, какъ нераскаянный грѣшникъ, перейти въ иной міръ. Опустившись передъ нимъ на колѣни, Китерія попросила знаками жениха своего подать ей руку. Василій открылъ потухавшіе глаза свои и пристально глядя на нее проговорилъ: «Китерія, приходящая утѣшать меня въ ту минуту, когда твоя нѣжность должна нанести мнѣ послѣдній ударъ, потому что у меня не достанетъ силъ перенести эту предсмертную радость, которую мнѣ суждено узнать. Ты соглашаешься сдѣлаться моей женой, но это не въ силахъ ужъ остановитъ страданій, покрывающихъ глаза мои смертными тѣнями. О, роковая звѣзда моя, Китерія! не обмани меня еще разъ. Не отдавай мнѣ руки твоей и не требуй моей только изъ состраданія. Скажи громогласно, что ты добровольно становишься моей женой. Не хорошо было бы, въ такую минуту, обмануть того, кто до конца жизни пребылъ вѣрнымъ тебѣ.» Говоря это, Василій чуть не послѣ каждаго слова лишался чувствъ, и всѣ боялись, какъ бы въ одномъ изъ этихъ обмороковъ онъ не отошелъ. Съ опущенными глазами, смущеннаа Китерія, взявъ за руку Василія, тихо отвѣтила ему: «никакое насиліе не могло бы склонить моей воли. Никѣмъ не принуждаемая я отдаю тебѣ мою руку и принимаю твою; я вижу, что любя меня, ты отдаешь мнѣ ее въ полной памяти, не омраченной смертнымъ ударомъ, которымъ ты задумалъ пресѣчь свою жизнь въ минуту безумнаго отчаянія».

— Да, совершенно спокойно оказалъ Василій, эту руку я отдаю тебѣ въ полной памяти, которую оставило мнѣ небо и признаю себя твоимъ нуженъ.

— А я признаю себя твоей женой, отвѣтила Китерія, не спрашивая долго ли ты проживешь еще, или же изъ подъ вѣнца тебя отнесутъ на кладбище.

— Странное дѣло, отозвался вдругъ Санчо, какъ это мальчикъ можетъ съ такой ужасной раной столько говорить; право, пора ему велѣть превратить всѣ эти любезности, да подумать о своей душѣ, потому что она того и гляди улетитъ съ его словами.

Тѣмъ времененъ, какъ Китерія и Василій со слезами на глазахъ держали другъ друга за руку, священникъ благословилъ ихъ и просилъ небо успокоить душу новобрачнаго въ селеніи праведныхъ.

Но едва лишь произнесъ онъ послѣднее слово благословенія, какъ новобрачный преспокойно всталъ себѣ съ земли и вынулъ, какъ изъ ноженъ, кинжалъ изъ своего тѣла. При видѣ внезапно выздоровѣвшаго Василія, изумленіе было невообразимое, и нѣкоторые простяки закричали уже: «чудо, чудо!»

— Не чудо, воскликнулъ Василій, а ловкость и искусство. Изумленный священникъ подбѣжалъ къ нему и ощупавъ его рану нашелъ, что кинжалъ нисколько не тронулъ тѣла Василія, а прошелъ сквозь прикрѣпленную въ туловищу, съ боку, желѣзную трубу, наполненную кровью. Тутъ только женихъ, священникъ и гости увидѣли, какъ ловко обманули ихъ. Одна невѣста не показала и тѣни гнѣва; напротивъ, когда нѣкоторые стали утверждать, будто оскверненный обманомъ бравъ этотъ не можетъ быть признанъ дѣйствительнымъ, она вновь обѣщала повторить клятвы, данныя ею подъ вѣнцомъ; изъ чего и заключили, что комедія эта была устроена съ вѣдома и согласія невѣсты. Канашъ и его приверженцы сочли себя нагло оскорбленнымни и хотѣли тутъ же отмстить за себя. Многіе уже кинулись на Василія съ обнаженными шпатами, но въ защиту въ ту же минуту обнажилось нѣсколько другихъ. Донъ-Кихотъ, укрѣпивъ въ рукѣ копье, прикрылся щитомъ и заставивъ дать себѣ дорогу, выѣхалъ впередъ. Санчо, которому никогда не доводилось бывать на подобныхъ праздникахъ, побѣжалъ укрыться около милыхъ ему котловъ, полагая, что это убѣжище священно и должно быть уважаемо всѣми.

— Остановитесь, господа, остановитесь! закричалъ громкимъ голосомъ Донъ-Кихотъ; нельзя мстить за оскорбленія, наносимыя любовью. Любовь, это тоже, что война; какъ на войнѣ позволительно прибѣгать въ хитростямъ и обману, также позволительно это въ дѣлахъ любви, если обманъ этотъ не пятнаетъ чести любимой женщины. Китерія принадлежала Василію, а Василій Китеріи по неизмѣнному приговору небесъ. Камашъ богатъ и можетъ купить себѣ счастіе гдѣ, какъ и когда ему будетъ угодно. Все же богатство Василія заключается въ Китеріи, и никто, какъ бы онъ ни былъ могущественъ, не можетъ отнять у него этого сокровища. Существа, соединенныя Богомъ, не могутъ быть разлучены людьми, и тотъ, кто рѣшится на что-нибудь подобное, будетъ прежде всего имѣть дѣло съ этимъ копьемъ! Говоря это, онъ такъ грозно потрясалъ своимъ копьемъ, что напугалъ всѣхъ незнавшихъ его. Вмѣстѣ съ тѣмъ равнодушіе Китеріи произвело сильное впечатлѣніе на Камаша: любовь почти мгновенно погасла въ его сердцѣ, и онъ легко уступилъ увѣщаніямъ благоразумнаго священника, старавшагося вразумить оскорбленнаго жениха и его приверженцевъ. Благодаря ему миръ былъ скоро возстановленъ; недовольные вложили оружіе въ ножны, обвиняя болѣе легкомысліе Китеріи, чѣмъ хитрость Василія. Камашъ подумалъ, что если Китерія любила Василія до свадьбы, то любила бы его и послѣ, слѣдственно ему оставалось только благодарить Бога не за то, что онъ далъ, а за то, что отнялъ у него Китерію. Утѣшенный женихъ, желая показать, что онъ не сохранилъ злобы ни къ кому, не хотѣлъ прерывать праздника, который и продолжался себѣ, совершенно также, какъ еслибъ Канашъ богатый дѣйствительно праздновалъ свою свадьбу. Молодые и друзья ихъ не захотѣли однако оставаться на этомъ пиру и отправились къ Василію; добрые и способные хотя бы и бѣдные люди всегда имѣютъ на свѣтѣ друзей, готовыхъ поддерживать и защищать ихъ въ случаѣ нужды, подобно тому, какъ богачи находятъ грубыхъ льстецовъ, готовыхъ прославлять ихъ за деньги. Василій и Китерія попросили отправиться вмѣстѣ съ ними и Донъ-Кихота, такъ какъ они видѣли, что въ рѣшительную минуту рыцарь принялъ ихъ сторону. Дѣло кончилось тѣмъ, что всѣ кажется остались довольны, кромѣ Санчо, видѣвшаго съ глубокой грустью, какъ рушились его надежды попировать на длившемся до поздней ночи праздникѣ Камаша. Съ повисшей головой послѣдовалъ онъ за своимъ господиномъ къ Василію, унося съ собой, конечно въ душѣ, — славные египетскіе котлы, о которыхъ живо напоминали ему еще скудные остатки завтрака, оставшагося въ его кострюлѣ.

Новобрачные приняли Донъ-Кихотъ съ большимъ поэтомъ, въ благодарность за мужество, съ которымъ онъ защищалъ ихъ дѣло. Считая его такимъ умнымъ же, какъ храбрымъ, они видѣли въ немъ Сида по мужеству, Цицерона по краснорѣчію.

Трое сутокъ угощался добрякъ Санчо на счетъ молодыхъ. Отъ нихъ наши искатели приключеній между прочимъ узнали, что Китеріи ничего не было извѣстно объ обманѣ, помощью котораго Василій задумалъ достигнуть того, чего онъ и достигъ; про то знали только Василій, да нѣсколько друзей, поддержавшихъ его въ рѣшительную минуту.

— Нельзя и не слѣдуетъ называть обманомъ того, чѣмъ устроивается хорошее дѣло, сказалъ Донъ-Кихотъ; а для влюбленныхъ, что лучше женидьбы? Но, берегитесь, друзья мои, продолжалъ онъ, величайшій врагъ любви, это нужда, неумолимая нужда. Въ жизни влюбленныхъ, принадлежащихъ другъ другу, все радость, счастіе, блаженство; но повторяю, есть у нихъ и величайшіе враги: недостатокъ и бѣдность. Поэтому пускай Василій поменьше обращаетъ теперь вниманія на свои таланты — они могутъ доставить ему извѣстность, но не деньги — и займется какимъ-нибудь честнымъ ремесломъ, которое всегда прокормитъ трудолюбиваго человѣка. Для бѣдняка прекрасная жена составляетъ такой кладъ, котораго онъ можетъ лишиться только вмѣстѣ съ честью. Честная и красивая жена бѣднаго мужа достойна быть украшена пальмами и лаврами. Красота сама по себѣ очаровываетъ взоры и покоряетъ сердца; изъ-за нее, какъ изъ-за дорогой добычи, сражаются царственные орлы, благородные соколы и другія величественныя птицы. Но красота, окруженная бѣдностью, подвержена нападенію вороновъ, коршуновъ и другихъ хищныхъ, неблагородныхъ птицъ, и та женщина, которая побѣдоносно отразитъ ихъ безчестныя нападенія, смѣло можетъ назваться вѣнцомъ своего мужа. Одинъ древній мудрецъ, не помню какой именно. говоритъ, что въ цѣломъ мірѣ есть всего одна прекрасная женщина и совѣтуетъ каждому мужу, для его спокойствія и счастія, видѣть эту единственную женщину въ своей женѣ. Самъ я не женатъ и никогда не собирался жениться, но не смотря на то могу дать нѣкоторые совѣты касательно выбора жены. Прежде всего посовѣтовалъ бы я каждому, желающему жениться, обратить больше вниманія на то, что говорятъ объ избранной имъ женщинѣ, а не на то, что она имѣетъ. Добродѣтельная женщина пользуется хорошей славой не потому только, что она добродѣтельна, но потому еще что кажется такою; открытый промахъ или легкомысленный шагъ вредятъ ей больше, чѣмъ тайный грѣхъ. Вводя въ свой домъ честную женщину, намъ не трудно развить и сохранить въ ней все хорошее, но не легко исправить женщину порочную; переходъ отъ одной крайности къ другой вообще очень труденъ, хотя и не скажу, чтобы онъ былъ невозможенъ.

Внимательно выслушавъ все это, Санчо пробормоталъ себѣ подъ носъ: «вотъ подумаешь — господинъ мой, когда случится мнѣ сказать умное слово, онъ сейчасъ замѣтитъ, что мнѣ пристало пуститься проповѣдывать по бѣлому свѣту, а того не видитъ, что когда самъ примется совѣтовать да поучать, такъ невольно подумаешь, почему бы ему не взять въ обѣ руки по двѣ проповѣди и не проповѣдывать на всѣхъ перекресткахъ обо всемъ, что только нужно человѣку. И на какого чорта, не понимаю я, съ такой наукой, быть ему странствующимъ рыцаремъ. Клянусь Богомъ, я все воображалъ, что онъ только и знаетъ свое рыцарство, а между тѣмъ нѣтъ, кажется, на свѣтѣ ничего такого, чего не могъ бы онъ разсудить!»

— Что ты бормочешь, Санчо? спросилъ его Донъ-Кихотъ.

— Ничего я не бормочу, отвѣчалъ Санчо, я жалѣю только, что не довелось мнѣ, прежде чѣмъ жениться, услышать то, что вы говорили здѣсь. Ну да не даромъ говорятъ, отвязанный быкъ съ большей охотой лижетъ себя.

— Развѣ Тереза твоя такъ зла? спросилъ Донъ-Кихотъ.

— Не то, чтобы такъ зла, да тоже и не такъ добра, какъ я бы хотѣлъ, отвѣчалъ Санчо.

— Напрасно ты дурно говоришь о своей женѣ, замѣтилъ Донъ-Кихотъ, вѣдь она мать твоихъ дѣтей.

— Ну на этотъ счетъ, я вамъ скажу, мы не въ долгу одинъ у другаго, отвѣчалъ Санчо Вы думаете она лучше отзывается обо мнѣ; какъ бы не такъ, особенно, когда придетъ ей дурь ревновать. Тутъ, я вамъ скажу, даже чорту не въ терпежъ пришлось бы.

Трое сутокъ господинъ и слуга его пробыли у новобрачныхъ, которые принимали и угощали ихъ, какъ королей. Донъ-Кихотъ попросилъ этимъ временемъ знакомаго намъ лиценціанта — ловкаго бойца на рапирахъ — отыскать кого-нибудь, кто бы указалъ ему дорогу въ Монтезиносской пещерѣ, такъ какъ рыцарь желалъ убѣдиться собственными глазами на сколько справедливы чудесные разсказы, ходящіе о ней въ народѣ. Лиценціантъ отвѣчалъ, что двоюродный братъ его, студентъ, большой любитель рыцарскихъ книгъ, съ удовольствіемъ проводитъ рыцаря до знаменитой пещеры, и покажетъ ему лагуны Руидеры, извѣстныя не только во всемъ Ламанчѣ, во даже въ цѣлой Испаніи. «Увѣряю васъ, говорилъ лиценціантъ, вы съ большимъ удовольствіемъ проведете съ нимъ время. Онъ приготовляетъ теперь въ печати нѣсколько книгъ и думаетъ посвятить ихъ разнымъ принцамъ».

Двоюродный братъ этотъ вскорѣ пріѣхалъ на тяжелой ослицѣ, покрытой полосатой попоной. Санчо осѣдлалъ осла и Россинанта, набилъ поплотнѣе свою котомку, походившую на котомку двоюроднаго брата, также туго набитую, послѣ чего, помолясь Богу и простившись съ хозяевами и гостями Донъ-Кихотъ, Санчо и двоюродный братъ пустились по дорогѣ въ славной Монтезиносской пещерѣ. Дорогою Донъ-Кихотъ спросилъ двоюроднаго брата, чѣмъ онъ занимается и что онъ изучаетъ? Двоюродный братъ отвѣчалъ, что онъ намѣренъ быть гуманистомъ и собирается напечатать нѣсколько, чрезвычайно интересныхъ и обѣщающихъ большія выгоды, книгъ. Одна изъ книгъ, говорилъ онъ, называется Книгой одеждъ, въ которой описано больше трехсотъ нарядовъ съ соотвѣтствующими имъ цвѣтами, шифрами, гербами, такъ что придворнымъ рыцарямъ, по его словамъ, останется только для торжественныхъ случаевъ выбирать въ его книгѣ любой нарядъ, ни у кого не заимствуясь и не терзая мозговъ своихъ, придумывая какъ бы одѣться. Въ ней есть наряды для ревнующихъ, отверженныхъ, забытыхъ, отсутствующихъ, которые придутся рыцарямъ въ пору, какъ шелковый чулокъ. Написалъ я еще другую книгу, продолжалъ студентъ: Превращенія или Испанскій Овидій, изложенную чрезвычайно своеобразно. Подражая шуточному слогу Овидія, я говорю чѣмъ была Гиральда Севильская, ангелъ Магдалины, сточная труба Векингуерра въ Кордовѣ, быки Гизандо, Сіерра-Морена, фонтаны леганитосскіе и левіаніосскіе въ Мадритѣ, а также фонтаны молитвъ и золотыхъ трубъ. Каждое описаніе сопровождается аллегоріями, метафорами и соотвѣтствующею ему игрою словъ. И наконецъ еще есть у меня книга: Добавленія къ Виргилію Полидорскому, трактующая объ изобрѣтеніи вещей; книга, полная глубокой эрудиціи и стоившая мнѣ много труда, потому что все, о чемъ забылъ сказать Полидоръ, открыто и объяснено иною чрезвычайно остроумно. Полидоръ, напримѣръ, ничего не упоминаетъ о томъ, кто первый страдалъ на свѣтѣ насморкомъ, или кто первый стадъ лечить треніемъ французскую болѣзнь? Я открылъ это и подтвердилъ свое открытіе ссылками на двадцать пять извѣстнѣйшихъ авторовъ. Судите сами теперь, сколько труда могла стоить подобная книга и можетъ ли она принести пользу людямъ?

— Господинъ мой! прервалъ его Санчо, да поможетъ вамъ Богъ въ вашихъ трудахъ, но не можете ли вы мнѣ сказать… впрочемъ, вѣроятно можете, потому что вы все знаете, — это первый почесалъ у себя въ головѣ? должно быть, такъ мнѣ кажется по крайней мѣрѣ, праотецъ нашъ Адамъ.

— И мнѣ такъ кажется, отвѣчалъ двоюродный братъ, потому что Адамъ, безъ сомнѣнія, имѣлъ голову съ волосами. Вотъ поэтому, да еще потому, что онъ былъ первый человѣкъ, онъ долженъ былъ иногда чесать у себя въ головѣ.

— Я тоже думаю, сказалъ Санчо; но скажите еще, кто первый на свѣтѣ прыгнулъ?

— Любезный мой, отвѣтилъ двоюродный братъ, сказать это теперь, не изслѣдовавъ и не изучивъ предмета, я не могу; но я узнаю это какъ только возвращусь въ своимъ книгамъ и скажу тебѣ при первой встрѣчѣ: мы видимся, надѣюсь, не въ послѣдній разъ.

— Не трудитесь ужъ доискиваться этого, сказалъ Санчо, потому что я самъ открылъ то, что спрашивалъ васъ. Первый прыгнулъ на свѣтѣ, я полагаю, Люциферъ, когда его турнули съ неба; оттуда онъ спрыгнулъ, какъ извѣстно, въ самую глубь ада.

— Клянусь Богомъ, ты правъ, сказалъ двоюродный братъ, а Донъ-Кихотъ добавилъ: Санчо, я увѣренъ, что и отвѣтъ этотъ и вопросъ придумалъ ты не самъ; вѣроятно ты гдѣ-нибудь слышалъ ихъ.

— Молчите, ваша милость, перебилъ Санчо, потому что если я начну спрашивать и отвѣчать, то не кончу и до завтрашняго дня. Ужели вы полагаете, что не справившись у сосѣдей я не могу даже спросить какую-нибудь глупость и отвѣтить на нее.

— Ты сказалъ больше чѣмъ знаешь, сказалъ Донъ-Кихотъ; сколько людей трудятся на свѣтѣ, стремясь узнать и убѣдиться въ чемъ-нибудь такомъ, что ни для кого не нужно.

Въ такого рода пріятныхъ разговорахъ путешественники наши провели весь день. На ночь они расположились въ одной маленькой деревушкѣ, откуда, по словамъ двоюроднаго брата, было не болѣе двухъ миль до Монтезиносской пещеры, такъ что рыцарю оставалось теперь запастись только веревками, на которыхъ можно было бы ему опуститься въ адъ; вслѣдствіе чего путешественники наши купили сто саженей каната, и на другой день, около двухъ часовъ, пріѣхали къ пещерѣ, широкій входъ въ которую былъ совершенно закрытъ колючими растеніями, дикими фиговыми деревьями, хворостникомъ и крапивой.

Приблизившись въ пещерѣ, путешественники слѣзли съ своихъ верховыхъ животныхъ, и Санчо съ двоюроднымъ братомъ принялись крѣпко обвязывать веревками Донъ-Кихота. «Ваша милость, сказалъ этимъ временемъ Санчо своему господину; «послушайтесь меня и не хороните вы себя заживо въ этой пещерѣ. Боюсь я, что бы вы не повѣсили сами себя тамъ, какъ кружку, которую опускаютъ въ колодезь, чтобы сохранить въ ней свѣжую воду. Не вамъ, ваша милость, осматривать это подземелье, которое должно быть хуже мавританской тюрьмы».

Обвяжи меня и молчи, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ; осмотрѣть эту пещеру предназначено именно мнѣ.

— Умоляю васъ, господинъ Донъ-Кихотъ, сказалъ съ своей стороны двоюродный братъ; осмотрите все въ этой пещерѣ ста глазами; можетъ быть тамъ найдется что-нибудь пригодное для моей книги, трактующей о превращеніяхъ.

— Будьте покойны, отвѣчалъ Санчо; вы знаетъ пословицу: дѣло мастера боится.

— Господа, какъ мы однако недальновидны, сказалъ Донъ-Кихотъ, когда его уже обвязали веревками поверхъ его камзола. Намъ слѣдовало запастись колокольчикомъ; мы привязали бы его къ веревкѣ, и я извѣщалъ бы васъ звонкомъ о томъ, что я живъ и продолжаю опускаться въ пещеру; но дѣло сдѣлано, и намъ остается только поручить себя Богу. Съ послѣднимъ словомъ онъ кинулся на колѣнки тихо прочелъ короткую молитву, испрашивая у Господа помощи въ этомъ опасномъ и совершенно новомъ приключеніи, послѣ чего громко воскликнулъ: «владычица мыслей моихъ, несравненная Дульцинея Тобозская! если дойдетъ до тебя моя молитва, заклинаю тебя твоей несравненной красотой, услышь меня и не откажи въ твоей помощи, въ которой я такъ нуждаюсь теперь. Я намѣренъ опуститься въ раскрывающуюся предъ взорами моими бездну, единственно за тѣмъ, дабы міръ узналъ, что для того, въ кому ты благоволишь, не существуетъ никакого предпріятія, въ которое онъ не могъ бы вдаться и привести въ счастливому концу».

Говоря это, онъ приблизился къ отверстію пещеры, но прямо войти въ нее было рѣшительно невозможно, а нужно было пробиться, и рыцарь принялся разсѣкать мечомъ на право и на лѣво вѣтви хворостника, закрывавшія входъ въ пещеру. Произведенный этими ударами шумъ встревожилъ множество воронъ и вороновъ, вылетѣвшихъ такъ стремительно и въ такомъ огромномъ количествѣ изъ хворостнику, что они опрокинули Донъ-Кихота, и еслибъ рыцарь вѣрилъ въ предзнаменованія также твердо, какъ въ догматы римско-католичесвой религіи, то счелъ бы это дурнымъ знакомъ и не рѣшился бы опуститься въ ужасное подземелье. Поднявшись на ноги и вида, что изъ пещеры не вылетаетъ болѣе ни вороновъ, ни летучихъ мышей, ни другихъ ночныхъ птицъ, онъ попросилъ Санчо и двоюроднаго брата тихо опускать его на веревкахъ въ пещеру. Когда рыцарь исчезъ изъ глазъ своихъ спутниковъ, Санчо послалъ ему свое благословеніе, сопровождая его крестнымъ знаменіемъ.

— Да ведетъ тебя Богъ, Подобно Скалѣ французской и Троицѣ Гаетовой [9], сказалъ онъ, слава и цвѣтъ странствующаго рыцарства. Иди, всемірный воитель, стальное сердце, желѣзная рука! Да ведетъ тебя Богъ и возвратитъ здравымъ въ свѣту этой жизни, отъ которой ты отказался, чтобы погрести себя въ подземной темнотѣ«. Двоюродный братъ проводилъ рыцаря почти тѣми же словами.

Донъ-Кихотъ продолжалъ между тѣмъ требовать, чтобы канатъ опускали ниже и ниже. Но когда крики его, выходившіе изъ отверстія пещеры, какъ изъ трубы, стали неслышны, Санчо и двоюродный братъ перестали спускать канатъ и хотѣли было начать подымать рыцаря вверхъ; но обождали еще съ полчаса и тогда только стали подымать канатъ, который подавался удивительно легко, какъ будто на концѣ его не было никакого груза, что заставило ихъ думать, не остался ли Донъ-Кихотъ въ пещерѣ. При этой мысли Санчо горько зарыдалъ и быстро потянулъ въ себѣ ванатъ, чтобы поскорѣе убѣдиться въ истинѣ своего предположенія. Но когда спутники Донъ-Кихота вытянули ужъ саженей восемьдесятъ, тогда только почувствовали тяжесть, чему они невыразимо обрадовались; наконецъ на разстояніи десяти саженей они явственно увидѣли самого Донъ-Кихота. Не помня себя отъ радости, Санчо закричалъ ему: «милости просимъ, милости просимъ, пожалуйте, добрый мой господинъ; мы было ужъ думали, что вы остались въ этой пещерѣ«. Донъ-Кихотъ не отвѣчалъ ни слова, и когда его совсѣмъ уже вытащили за свѣтъ, тогда только увидѣли, что у него закрыты глаза и онъ спитъ. Его положили на землю и развязали веревки, но рыцарь все спалъ. Санчо и двоюродный братъ принялись тогда ворочать, трясти его и достигли наконецъ того, что разбудили Донъ-Кихота, хотя и не скоро. Протягивая свои члены, какъ человѣкъ, пробужденный отъ глубока. го. сна, рыцарь смотрѣлъ сначала съ удивленіемъ по сторонамъ и черезъ нѣсколько времени воскликнулъ: «друзья мои! вы оторвали меня отъ такого чудеснаго зрѣлища, какое не радовало взоровъ еще ни одного смертнаго. Теперь я вижу, что земныя радости проходятъ, какъ тѣни, или сонъ, и увядаютъ, какъ полевые цвѣты. О, несчастный Монтезиносъ! О, израненный Дюрандартъ! О, злополучная Белерма! О, рыдающій Гвадіана! и вы, злосчастныя дщери Руидеры, показывающія въ вашихъ обильныхъ водахъ — слезы, проливаемыя вашими прекрасными глазами!»

Двоюродный братъ и Санчо съ большимъ вниманіемъ слушали Донъ-Кихота, который какъ будто съ неимовѣрными болями выжималъ слова изъ своихъ внутренностей. Спутники рыцаря просили объяснить имъ его загадочныя слова и разсказать, что видѣлъ онъ въ этомъ аду, въ который онъ нисходилъ.

— Вы называете пещеру эту адомъ? воскликнулъ Донъ-Кихотъ; нѣтъ, нѣтъ, друзья мои, она не заслуживаетъ такого названія. Но прежде чѣмъ разсказывать, что видѣлъ онъ въ пещерѣ, рыцарь попросилъ дать ему поѣсть, чувствуя страшный голодъ. Исполняя его просьбу, на травѣ разостлали коверъ, или попону, покрывавшую осла двоюроднаго брата, развязали котомки и путешественники наши, дружески усѣвшись кругомъ, пообѣдали и поужинали разомъ. Когда попону убрали, Донъ-Кихотъ сказалъ своимъ спутникамъ: «сидите, дѣти мои, и выслушайте внимательно то, что я вамъ разскажу».

Было четыре часа пополудни. Такъ какъ солнце не очень жгло и бросало на землю лишь слабый свѣтъ, съ трудомъ пробивавшійся сквозь тучи, заволокiія небо, поэтому Донъ-Кихотъ, отдыхая въ тѣни, ногъ спокойно разсказать своимъ слушателямъ все, что видѣлъ онъ въ Монтезиносской пещерѣ.

— На глубинѣ двѣнадцати или много четырнадцати туазовъ, такъ началъ онъ свой разсказъ, въ пещерѣ этой образовалось вогнутое и совершенно полое пространство такой величины, что въ немъ могла бы свободно помѣститься большая повозка съ мулами. Еле замѣтный свѣтъ проходитъ въ него сквозь щели земной поверхности. Это пустое пространство я замѣтилъ тогда, когда уже почувствовалъ себя утомленнымъ отъ долгаго опусканія внизъ на канатѣ, и рѣшился немного отдохнуть тамъ. Я подалъ вамъ знакъ не спускать больше веревки, пока я не подамъ вамъ другаго знака, — но вы, вѣроятно, не слыхали меня. Дѣлать было нечего, я подобралъ канатъ, устроилъ себѣ изъ него круглое сидѣнье, и расположился на немъ, размышляя, какъ мнѣ добраться до глубины подземелья, не имѣя надъ собой никого, кто бы меня поддерживалъ. Задумавшись объ этомъ я заснулъ, какъ мертвый, и неожиданно проснулся среди восхитительнѣйшаго луга, какой только можетъ создать самая роскошная природа и нарисовать самое пылкое воображеніе. Я открылъ, протеръ глаза, почувствовалъ, что я не сплю, что я бодрствую, какъ нельзя болѣе, и однако я все еще теръ себѣ грудь и виски, желая убѣдиться окончательно, я ли это, или же какой-нибудь призракъ усѣлся на мое мѣсто. Но осязаніе, чувство, размышленіе, словомъ все удостовѣряло меня, что это я самъ, и сижу совершенно также, какъ теперь. И вижу я пышный замокъ, стѣны котораго казались сложенными изъ драгоцѣннаго, прозрачнаго хрусталя, вижу, какъ раскрываются его гигантскія двери, и изъ нихъ выходитъ на встрѣчу мнѣ маститый старецъ, закутанный въ длинный, влачившійся по землѣ фіолетовый плащъ; грудь и плечи старика были покрыты зеленымъ атласнымъ покрываломъ, эмблемой учености, а голова черной бархатной шапочкой. Борода его, казавшаяся бѣлѣе снѣга, ниспадала ниже пояса. Онъ былъ безоруженъ, и въ рукахъ держалъ только четки, изъ которыхъ каждая была больше порядочнаго орѣха, — а десятая равнялась страусову яйцу. Его походка, турнюра, почтенное лицо, его строгій, внушающій уваженіе видъ, все преисполняло меня удивленіемъ и благоговѣніемъ къ старцу. Онъ приблизился со мнѣ, и сказалъ, горячо обнявъ меня: «давно, давно, мужественный рыцарь Донъ-Кихотъ Ламанчскій, жильцы этого уединеннаго, очарованнаго мѣста, мы ждемъ твоего прихода! мы ждемъ тебя, о рыцарь, да повѣдаешь ты міру о томъ, что скрыто въ этой глубокой пещерѣ, въ которую ты опустился; подвигъ этотъ предназначено было совершить только твоему непобѣдимому мужеству, твоему непоколебимому самоотверженію. Слѣдуй за мною, и я покажу тебѣ чудеса моей прозрачной обители, потому что я никто иной, какъ самъ Монтезиносъ, вѣчный кади и губернаторъ этого замка и этой пещеры, которой я далъ мое имя».

Услыхавъ, что это самъ Монтезиносъ, я спросилъ у него: правду ли говоритъ преданіе, будто онъ вынулъ маленькимъ ножикомъ сердце изъ груди своего друга Дюрандарта, и отнесъ это сердце дамѣ его Белермѣ, какъ завѣщалъ ему сдѣлать Дюрандардъ, въ минуту своей кончины. Онъ отвѣтилъ мнѣ, что все это совершенная правда, но что онъ извлекъ сердце изъ груди своего друга не маленькимъ и не большимъ ножикомъ, а острымъ, какъ шило, кинжаломъ.

— Это былъ вѣроятно кинжалъ Рамона Гоцеса, севильскаго оружейника, перебилъ Санчо.

— Не знаю, впрочемъ нѣтъ, этого не можетъ быть, сказалъ Донъ-Кихотъ; Рамонъ Гоцесъ жилъ чуть не вчера, а битва при Ронсевалѣ, въ которой случилось это происшествіе, происходила ужъ очень давно. Впрочемъ, эти подробности ни къ чему не служатъ и не уменьшаютъ нисколько ни правды, ни занимательности разсказываемаго мною происшествія.

— Вы правы, отвѣчалъ двоюродный братъ; и сдѣлайте одолженіе, продолжайте вашъ разсказъ, я слушаю его съ величайшимъ наслажденіемъ.

— Совершенно также, какъ я его разсказываю, добавилъ Донъ-Кихотъ. Я вамъ сказалъ уже, продолжалъ онъ, что Монтезиносъ повелъ меня въ хрустальный замокъ, гдѣ въ нижней, довольно прохладной залѣ стояла мраморная гробница удивительной работы, и въ этой гробницѣ лежалъ распростертымъ во весь ростъ рыцарь, не изъ яшмы, мрамора или бронзы, какъ это встрѣчается на надгробныхъ памятникахъ, а изъ костей и тѣла. Правая рука его, жилистая и нѣсколько шершавая, — признакъ замѣчательной силы, — покоилась у него на сердцѣ, и прежде чѣмъ я успѣлъ сдѣлать какой-нибудь вопросъ, Монтезиносъ, видя съ какимъ удивленіемъ взираю я на гробницу, сказалъ мнѣ: «вотъ другъ мой, Дюрандартъ, гордость и слава рыцарей и влюбленныхъ его времени. Его держитъ очарованнымъ здѣсь вмѣстѣ со мною и многими другими мужчинами и женщинами французскій волшебникъ Мерлинъ, рожденный, какъ говорятъ, самимъ дьяволомъ. Я же думаю, что хотя въ дѣйствительности онъ происходитъ не отъ самого дьявола, но въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ превзойдетъ его. За что и какъ очаровалъ онъ насъ? открыть это можетъ только время, и это время, я полагаю — недалеко, но что меня въ особенности удивляетъ, это другъ мой Дюрандартъ. Я знаю, — знаю также хорошо какъ то, день ли теперь или ночь, — что онъ умеръ на моихъ рукахъ, что я вырвалъ изъ мертвой груди его сердце, вѣсившее фунта два, — естествоиспытатели, какъ извѣстно, утверждаютъ, что сердце тѣмъ тяжелѣе, чѣмъ мужественнѣе субъектъ, — и теперь мнѣ непостижимо, какъ можетъ онъ, умерши на рукахъ моихъ, такъ тяжело отъ времени до времени, вздыхать, какъ будто онъ живъ еще».

При послѣднемъ словѣ несчастный Дюрандартъ закричалъ: «О, мой братъ Монтезиносъ! когда умру я, и душа моя отлетитъ отъ меня, достань тогда кинжаломъ изъ груди моей сердце, и отнеси это сердце Белермѣ, вотъ моя послѣдняя просьба».

Услышавъ это, величавый Монтезиносъ опустился передъ гробомъ рыцари на колѣни и отвѣчалъ ему: «я уже исполнилъ это, дорогой мой братъ, я вырвалъ, какъ ты велѣлъ мнѣ, въ роковой для насъ день, изъ груди твоей сердце, вытеръ его кружевнымъ платкомъ, предалъ бренные останки твои землѣ, и обмывъ слезами на рукахъ моихъ ту кровь, которою обрызгало ихъ твое сердце, я отправился съ нимъ во Францію, и на пути, въ первой деревнѣ, расположенной у выхода изъ тѣснинъ Ронсевальскихъ, посыпалъ его слегка солью, чтобы передать сердце твое неиспорченнымъ въ руки Белермы. Эта дама съ тобой, со мной, съ оруженосцемъ твоимъ Гвадіаной, съ дуэньей Руидерой, съ семью ея дочерьми, двумя племянницами и со множествомъ твоихъ друзей и знакомыхъ, живутъ здѣсь очарованные мудрымъ Мерлиномъ. Хотя этому прошло уже пятьсотъ лѣтъ, никто изъ насъ однако не умеръ еще: не достаетъ только Руидеры, ея дочерей и племянницъ, которыя вслѣдствіе неумолкаемаго плача, тронувшаго Мерлина, обратились во столько лагунъ, сколько ихъ извѣстно въ живомъ мірѣ и въ Ламанчѣ подъ именемъ лагунъ Руидеры. Дочери ее принадлежатъ теперь королю Испаніи, а племянницы ордену Іонитскихъ рыцарей. Оруженосецъ твой, Гвадіана, оплакивая твое несчастіе, обращенъ теперь въ рѣку, носящую его имя. Перенесенный подъ солнце другаго неба, онъ такъ загрустилъ по тебѣ, что съ горя погрузился опять въ нѣдра земли. Но такъ какъ ему невозможно побороть свои природные инстинкты, поэтому онъ по временамъ показывается на свѣтъ Божій, гдѣ его могутъ видѣть солнце и люди. Лагуны, о которыхъ я упомянулъ, снабжаютъ его понемногу своими водами, и питаясь еще водами другихъ, впадающихъ въ него рѣкъ, онъ величественно вступаетъ въ Португалію. Но гдѣ ни проходитъ теперь твой бывшій оруженосецъ, онъ всюду показывается задумчивымъ и грустнымъ, онъ не хочетъ тщеславится тѣмъ, что питаетъ водами своими вкусныхъ и нѣжныхъ рыбъ, а довольствуется безвкусными и грубыми; не похожими на обитателей золотаго Таго. То, что я тебѣ говорю теперь, о, братъ мой! я говорилъ тебѣ уже тысячу и тысячу разъ, но ты ничего не отвѣчаешь мнѣ, и потому я думаю. что или ты не слышишь меня, или не вѣришь мнѣ; — видитъ Богъ, какъ это сильно огорчаетъ меня. Теперь я сообщу тебѣ новость, которая если не облегчитъ твоего страданія, то и не усилитъ его. Узнай, что здѣсь, возлѣ твоего гроба, стоитъ тотъ великій рыцарь, о которомъ вѣщалъ Мерлинъ, тотъ Донъ-Кихотъ Ламанчскій, который съ новымъ блескомъ, далеко превосходящимъ прежній, воскресилъ умершее странствующее рыцарство. О, братъ мой! открой глаза, и ты узришь его. Быть можетъ этотъ великій рыцарь разочаруетъ насъ, ибо великіе подвиги оставлены для великихъ мужей.

— И еслибъ даже ничего подобнаго не случилось, проговорилъ шопотомъ Дюрандартъ, еслибъ даже ничего подобнаго не случилось, о братъ мой, то, я скажу только: терпи и выжидай карту. Съ послѣднимъ словомъ, повернувшись на бокъ, онъ замолчалъ и по прежнему погрузился въ мертвый сонъ.

Въ эту минуту послышались тяжелыя рыданія съ глубокими, судорожными вздохами. Я обернулся и увидѣлъ сквозь хрустальныя стѣны процессію, состоявшую изъ двухъ прекрасныхъ дѣвушекъ, одѣтыхъ въ глубокій трауръ, съ головой, покрытой, какъ у турокъ, бѣлой чалмой. Позади ихъ шла какая-то дама, по крайней мѣрѣ, по поступи ее можно было принять за даму — тоже въ траурѣ и закрытая бѣлымъ, ниспадавшимъ до земли вуалемъ. Чалма ея была вдвое толще, чѣмъ самая толстая у остальныхъ женщинъ; брови ея сращивались, ротъ у нее былъ великъ, носъ немного вздернутъ, губы какъ будто раскрашены, зубы, которые она показывала по временамъ, казались неровными и искрошившимися, хотя были бѣлы, какъ очищенные миндали. Въ тонкомъ носовомъ платкѣ, бывшемъ въ ея рукѣ, я замѣтилъ сердце, высохшее, какъ сердце муміи. Монтезиносъ сказалъ мнѣ, что всѣ эти лица, составлявшія процессію, были слуги Дюрандарта и Белермы, очарованные вмѣстѣ съ ихъ господами, и что дама, несшая въ носовомъ платкѣ своемъ сердце, была сама Белерна, устраивавшая четыре раза въ недѣлю подобную процессію и пѣвшая, или скорѣе, выплакивавшая погребальные гимны надъ гробомъ и сердцемъ своего двоюроднаго брата. Если она показалась вамъ некрасива, добавилъ онъ, или, по крайней мѣрѣ, не столько красива, какъ говорятъ о ней, то это вслѣдствіе дурныхъ дней и еще худшихъ ночей, которыя она проводитъ въ своемъ очарованіи. Этотъ убитый и хворый видъ, эта блѣдность, синева подъ глазами, все это отпечатокъ грусти, которую испытываетъ ея сердце, глядя на другое, — невыпускаемое ею изъ рукъ и ежеминутно напоминающее ей о несчастіи, постигшемъ ея любовника. Иначе красотой, изяществомъ и граціей она мало чѣмъ уступила бы самой Дульцинеѣ Тобозской, славной на всемъ свѣтъ.

— Прошу васъ, благородный Монтезиносъ, воскликнулъ я, продолжать вашъ разсказъ безъ всякихъ сравненій; потому что сравненія, во первыхъ, никому не нравится, и во вторыхъ не слѣдуетъ сравнивать никого ни съ кѣмъ. Несравненная Дульцинея и донна Белерма пусть остаются тѣмъ, чѣмъ онѣ были и будутъ, и довольно объ этомъ.

— Простите мнѣ, благородный Донъ-Кихотъ, отвѣчалъ Монтезиносъ, я былъ не правъ. Я сознаюсь. что достаточно. хотя бы смутно догадываться о томъ, что Дульцинея Тобозская ваша дама, чтобы не дерзать сравнивать ее не только съ Белермой, но даже съ небесами.

Я удовольствовался этимъ извиненіемъ маститаго Монтезиноса; потому что, правду сказать, сравненіе Дульцинеи съ Белермой не на шутку разсердило меня.

— Я даже удивляюсь, замѣтилъ Санчо, какъ вы не вскочили этому хрычу на брюхо, не изломали ему костей и не вырвали до послѣдняго волоса всей бороды его.

— Санчо, хорошо ли бы это было? отвѣчалъ Донъ-Кихотъ. Стариковъ слѣдуетъ уважать даже тогда, если они не рыцари; тѣмъ большаго уваженія достойны престарѣлые рыцари. Въ заключеніе скажу вамъ, что мы не остались одинъ у другого въ долгу, относительно взаимно предложенныхъ вопросовъ и данныхъ на нихъ отвѣтовъ.

— Вотъ чего я только не понимаю, господинъ Донъ-Кихотъ, сказалъ двоюродный братъ, какъ успѣли вы въ такое короткое время увидѣть, услышать, спросить и отвѣтить такъ много.

— Сколько же времени и пробылъ тамъ? спросилъ Донъ-Кихотъ.

— Съ небольшимъ часъ, отвѣтилъ двоюродный братъ.

— Этого не можетъ быть, замѣтилъ рыцарь, по моему расчету я долженъ былъ оставаться въ этой пещерѣ трое сутокъ; я помню, что я провелъ такъ три утра и три вечера.

— Пожалуй что господинъ мой правъ, сказалъ Санчо; вѣдь все, что приключилось съ нимъ въ этой пещерѣ было дѣломъ волшебства, поэтому очень можетъ быть, что въ часъ времени по нашему счету, онъ прожилъ себѣ очарованнымъ три дня и три ночи.

— Безъ сомнѣнія, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ.

— А кушали ли вы такъ что-нибудь? спросилъ двоюродный братъ.

— Ничего, и даже не чувствовалъ ни малѣйшаго желанія съѣсть что-нибудь, сказалъ рыцарь.

— А что очарованные — кушаютъ они? продолжалъ двоюродный братъ.

— Нѣтъ, они не употребляютъ никакой пищи, отвѣчалъ рыцарь, и въ нихъ превращаются многія жизненныя отправленія, тѣмъ не менѣе думаютъ, что у нихъ ростутъ: борода, волосы и ногти.

— А спятъ они? спросилъ, въ свою очередь, Санчо.

— Никогда, замѣтилъ Донъ-Кихотъ; по крайней мѣрѣ, въ теченіи трехъ сутокъ, которыя я пробылъ съ ними, ни я, ни они ни на минуту не сомкнули глазъ.

— Значитъ пословица наша приходится тутъ какъ нельзя больше кстати, воскликнулъ Санчо: «скажи мнѣ съ кѣмъ ты знаешься, и я скажу тебѣ, это ты такой». Отправляйтесь-ка, право, добрые люди, къ этимъ очарованнымъ господамъ, которые не спятъ, не ѣдятъ, и удивляйтесь тамъ, что сами вы не станете съ ними ни кушать, ни спать. Но только, ваша милость, если я хоть на волосъ вѣрю всему, что вы здѣсь наговорили, то пусть Богъ, то бишь, чортъ меня поберетъ.

— Какъ, воскликнулъ двоюродный братъ, — развѣ господинъ Донъ-Кихотъ лжетъ? но вѣдь если бы онъ даже и хотѣлъ солгать, то кажется ему было некогда сочинить столько лжи.

— Да развѣ я говорю: лжетъ — замѣтилъ Санчо.

— А хотѣлъ бы я знать, — ты что думаешь объ этомъ? спросилъ Донъ-Кихотъ.

— Что я думаю? думаю я, отвѣчалъ Санчо, что этотъ Мерлинъ и всѣ эти волшебники, очаровавшіе чуть не цѣлый полкъ разныхъ, видѣнныхъ тамъ вашей милостью, господъ, сами влѣзли въ вашу голову и сочинили въ ней всю эту тарабарщину, которую вы тутъ разсказывали и будете еще разсказывать намъ.

— Все это могло быть, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, но только ничего подобнаго не было, потому что все, что я говорилъ тебѣ, я видѣлъ собственными глазами и осязалъ собственными руками. Но что скажешь ты, когда я сообщу тебѣ теперь, что среди всѣгхъ этихъ безчисленныхъ чудесъ, показанныхъ мнѣ Монтезиносомъ (я разскажу тебѣ подробно про нихъ во время нашихъ странствованій, теперь же это было бы не совсѣмъ кстати), онъ показалъ мнѣ еще трехъ мужичекъ, прыгавшихъ, какъ козы, на свѣжихъ, роскошныхъ лугахъ. Не успѣлъ я увидѣть ихъ, какъ въ одной изъ нихъ узналъ несравненную Дульцинею Тобозскую, а въ двухъ другихъ тѣхъ самыхъ крестьянокъ, которыя сопровождали ее въ извѣстное тебѣ утро. Я спросилъ Монтезиноса, знаетъ ли онъ этихъ крестьянокъ? онъ отвѣчалъ мнѣ, что не знаетъ, но полагаетъ, что это должно быть какія-нибудь знатныя, очарованныя дамы, появившіяся тамъ очень недавно. Онъ просилъ меня не удивляться этому новому явленію, потому что, по его словамъ, въ пещерѣ было много другихъ дамъ прошедшихъ и нынѣшнихъ временъ, очарованныхъ подъ разными странными образами; между ними онъ назвалъ королеву Женіевру и дуэнью ея Квинтаньону, наливавшую нѣкогда вино Ланцелоту, по возвращеніи его въ Британію, какъ объ этомъ поется въ одномъ старомъ нашемъ романсѣ.

Услышавъ это, Санчо началъ побаиваться, какъ бы ему самому не спятить съ ума, или не лопнуть отъ смѣху. Такъ какъ ему лучше, чѣмъ всякому другому вѣдома была тайна очарованія Дульцинеи, которую очаровалъ онъ самъ, поэтому онъ яснѣе чѣмъ когда-нибудь убѣдился теперь, что господинъ его положительно рехнулся. «Въ недобрый часъ, ваша милость», сказалъ онъ ему, «встрѣтились вы съ этимъ Монтезиносомъ, потому что вернулись вы отъ него кажись не совсѣмъ того… Давно ли подавали вы намъ на каждомъ шагу умные совѣты и говорили умныя рѣчи, а теперь разсказываете такую небывальщину, что ужь я не знаю, право, что и подумать.»

— Санчо! я тебя давно и хорошо знаю, возразилъ Донъ-Кихотъ, поэтому не обращаю никакого вниманія на твои слова.

— Да, правду сказать, и я то не болѣе обращаю вниманія на ваши, отвѣтилъ Санчо, и хоть бейте, хоть убейте вы меня за это и за то, что я еще намѣренъ сказать вамъ, если вы будете разсказывать все такія же неподобія… но, оставимъ это, и пока мы еще въ мирѣ, скажите на милость: какъ вы тамъ узнали эту Дульцинею?

— По платью, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; она была одѣта совершенно такъ же, какъ въ то утро, когда мы ее встрѣтили съ тобой. Я попробовалъ было заговорить съ нею, но она, не отвѣчая ни слова, обернулась ко мнѣ спиной и убѣжала такъ быстро, что ее не догнала бы, кажется, стрѣла, пущенная изъ лука. Я хотѣлъ было идти за нею, но Монтезиносъ остановилъ меня, сказавши, что преслѣдовать ее, значило бы терять попусту время, и что въ тому же приближался часъ, въ который мнѣ слѣдовало покинуть пещеру. Онъ добавилъ, что, въ свое время, онъ извѣститъ меня о томъ, какъ и чѣмъ въ состояніи я буду разочаровать его, Белерму, Дюрандарта и всѣхъ остальныхъ лицъ, пребывающихъ очарованными въ этомъ подземельѣ. Но, когда я говорилъ съ Монтезиносомъ о будущемъ разочарованіи его, одна изъ двухъ пріятельницъ грустной Дульцинеи незримо приблизилась ко мнѣ, и со слезами на глазахъ, какимъ то взволнованнымъ, прерывистымъ шепотомъ сказала мнѣ: «Дульцинея Тобозская цалуетъ ваши руки, проситъ васъ увѣдомить ее о вашемъ здоровьѣ, и находясь въ настоящую минуту въ крайней нуждѣ, просить васъ, Христа ради, положить на эту новенькую канифасовую юбку съ полдюжины реаловъ или сколько найдется у васъ въ карманѣ«. Изъ всего, что я видѣлъ въ Монтезиносской пещерѣ эта сцена сильнѣе всего поразила и тронула меня. «Возможное ли дѣло», спросилъ я Монтезиноса, «чтобы очарованныя лица высокаго званія терпѣли нужду во время своего очарованія»?

— О, рыцарь Донъ-Кихотъ, отвѣчалъ Монтезиносъ; вѣрьте мнѣ, нужда чувствуется одинаково въ очарованныхъ и неочарованныхъ мірахъ. И если благородная дама Дульцинея Тобозская проситъ у васъ въ займы шесть реаловъ, подъ вѣрный залогъ, то совѣтую вамъ исполнить ея просьбу, потому что вѣроятно она испытываетъ крайнюю нужду.

— Залоговъ я никакихъ не беру, отвѣчалъ я Монтезиносу, но ни съ залогомъ, ни безъ залога, я не могу вполнѣ исполнить ея просьбы, потому что въ карманѣ у меня всего четыре реала; это была именно та мелочь, которую ты далъ мнѣ, Санчо, для подаянія бѣднымъ, встрѣтящимся намъ на дорогѣ. Эти четыре реала я отдалъ подругѣ Дульцинеи, и сказалъ ей: «передайте, моя милая, вашей госпожѣ, что я глубоко тронутъ ея несчастіемъ и желалъ бы быть въ эту минуту фукаромъ [10], чтобы помочь ей чѣмъ только возможно. Скажите ей, что я не буду, да и не могу знать, что такое радость, здоровье и спокойствіе, пока не услышу и не увижу ее. Скажите ей, наконецъ, что ее плѣнникъ и рыцарь настоятельно проситъ ее позволить ему увидѣться и переговорить съ нею; и что въ ту минуту, когда она меньше всего будетъ ждать, она услышитъ отъ меня клятву, подобную той, которую произнесъ маркизъ Мантуанскій, клянясь отмстить смерть племянника своего Вальдовиноса, нашедши его умирающимъ въ горахъ. Какъ онъ, я поклянусь не вкушать хлѣба со стола, и произнесу много другихъ тяжелыхъ обѣтовъ, которые маркизъ обѣщалъ исполнять, пока не отмститъ смерть своего племянника, я же поклянусь, нигдѣ не останавливаясь, объѣзжать семь частей міра, дѣятельнѣе самого инфанта донъ-Педро Португальскаго, пока не разочарую моей дамы.

— Вы обязаны это сдѣлать, вы обязаны даже больше сдѣлать для моей госпожи, отвѣчала посланница Дульцинеи, и взявъ изъ рукъ моихъ четыре реала, она, вмѣсто того. чтобы присѣсть и поблагодарить меня, подпрыгнула аршина на два вверхъ и скрылась изъ моихъ глазъ.

— Пресвятая Богородице! воскликнулъ, или скорѣе крикнулъ Санчо, неужели этотъ бѣлый свѣтъ такъ глупо устроенъ, и такая сила у этихъ очарователей и очарованій, что они совсѣмъ вверхъ дномъ перевернули такую умную голову, какъ голова моего господина. О, ваша милость, ваша милость! продолжалъ онъ, обращаясь въ Донъ-Кихоту; подумайте о томъ, что вы тутъ говорите, и не вѣрьте вы этой чепухѣ, которая насильно лѣзетъ вамъ въ голову и мутитъ тамъ все.

— Санчо, я знаю, что ты говоришь это, любя меня, сказалъ Донъ-Кихотъ, но такъ какъ ты не имѣешь ни малѣйшаго понятія ни о чемъ, поэтому все чрезвычайное кажется тебѣ не возможнымъ. Но со временемъ я разскажу тебѣ многое другое, видѣнное мною въ этой пещерѣ, и тогда ты повѣришь тому, что я сказалъ теперь, и что не допускаетъ ни возраженій, ни сомнѣній.

Тотъ, кто перевелъ оригиналъ этой великой исторіи, написанной Сидъ Гамедомъ Бененгели, говоритъ, что дошедши до главы, слѣдующей за описаніемъ Монтезиносской пещеры, онъ нашелъ на поляхъ рукописи слѣдующую приписку, сдѣланную рукою самого историка: «не могу постигнуть, ни убѣдить себя въ томъ, дабы все описанное въ предъидущей главѣ дѣйствительно случилось съ славнымъ Донъ-Кихотомъ, потому что до сихъ поръ исторія его была правдоподобна, между тѣмъ какъ происшествіе въ пещерѣ выходитъ изъ границъ всякаго вѣроятія, и я никакъ не могу признать его истиннымъ. Думать, что Донъ-Кихотъ солгалъ, онъ, самый правдивый и благородный рыцарь своего времени, — невозможно; онъ не сказалъ бы ни одного слова неправды даже тогда, еслибъ его готовились поразить стрѣлами; къ тому же, въ такое короткое время, не могъ онъ и придумать столько вопіющихъ небылицъ. И да не обвинятъ меня, если происшествіе въ Монтезиносской пещерѣ кажется апокрифическимъ; я пишу какъ было, не утверждая: правда ли это или нѣтъ; пусть благоразумный читатель самъ судитъ какъ знаетъ. Говорятъ однако, что передъ смертью Донъ-Кихотъ отрекся отъ чудесъ, видѣнныхъ имъ въ Монтезиносской пещерѣ, и сказалъ будто сочинилъ эту исторію потому, что она какъ нельзя болѣе подходила къ описаніямъ, заключавшимся въ его книгахъ». Послѣ этихъ словъ, историкъ продолжаетъ такъ:

Двоюродный братъ столько же удивился дерзости Санчо, сколько терпѣнію его господина и предположилъ, что Донъ-Кихотъ, вѣроятно отъ радости, что увидѣлъ свою даму Дульцинею Тобозскую, хотя и очарованной, прощаетъ такъ много, иначе Санчо слѣдовало бы, по мнѣнію двоюроднаго брата, избить палками за его дерзость. «Я, съ своей стороны, господинъ Донъ-Кихотъ Ламанчскій», сказалъ онъ, «нисколько не жалѣю, что отправился съ вами; потому что, во-первыхъ, познакомился съ вашей милостью, — честь для меня не малая, — во-вторыхъ, узналъ тайны Монтезиносской пещеры и чудесныя превращенія Гвадіаны и лагунъ Руидерскихъ, — драгоцѣнное пріобрѣтеніе для моего сочиненія: Испанскій Овидій; въ третьихъ, открылъ древность картъ, которыя, какъ видно изъ словъ рыцаря Дюрандарта: «терпи и выжидай карту», извѣстны были уже во времена Карла Великаго. Выраженіе: выжидай карту Дюрандартъ не могъ услышать, будучи очарованнымъ, а слышалъ его, должно быть, во Франціи, въ эпоху великаго императора Карла, при которомъ онъ жилъ, открытіе чрезвычайно важное для меня, какъ матеріалъ для другой задуманной мною книги: Еще о древности вещей, добавленіе къ Виргилію Полидорскому. Въ своей книгѣ онъ ничего не говоритъ о времени изобрѣтенія картъ; я укажу теперь это время, ссылаясь на такой важный авторитетъ, какъ рыцарь Дюрандартъ. Наконецъ, въ четвертыхъ, я открылъ неизвѣстные до сихъ поръ истоки рѣки Гвадіаны.

— Все это совершенная правда, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, но скажите, пожалуйста, если вы получите разрѣшеніе напечатать свою книгу, въ чемъ я сильно сомнѣваюсь, кому думаете вы посвятить ее?

— Да развѣ мало въ Испаніи вельможъ, которымъ можно посвятить книгу? отвѣчалъ двоюродный братъ.

— Не мало, сказалъ Донъ-Кихотъ, но многіе изъ нихъ, не желая быть обязанными авторамъ, посвящающимъ имъ свои труды, отказываются отъ посвященій. Знаю я одного князя, который можетъ замѣнить собою всѣхъ другихъ; если-бы я могъ сказать о немъ все, что думаю, то возбудилъ бы зависть въ нему не въ одномъ великодушномъ сердцѣ. Но оставимъ это до другаго, болѣе благопріятнаго времени, а теперь подумаемъ, гдѣ бы намъ провести ночь.

— Здѣсь недалеко, отвѣчалъ двоюродный братъ, есть келья одного отшельника, бывшаго, какъ говорятъ, нѣкогда солдатомъ, а теперь пользующагося славой хорошаго христіанина, умнаго и сострадательнаго человѣка. Возлѣ его кельи выстроенъ имъ самимъ доминъ, правда, очень маленькій, но достаточный для того, чтобы можно было переночевать въ немъ тремъ, четыремъ человѣкамъ.

— А есть у этого пустынника куры? спросилъ Санчо.

— У очень немногихъ пустынниковъ нѣтъ ихъ — отвѣчалъ Донъ-Кихотъ. Нынѣшніе отшельники не похожи на своихъ предшественниковъ, спасавшихся въ пустыняхъ Египта, покрываясь пальмовыми листьями и питаясь древесными корнями. Не думайте, однако, чтобы упомянувъ объ однихъ, я заявилъ тѣмъ свое неуваженіе къ другимъ; нѣтъ, я говорю только, что истязанія нашего времени не такъ суровы, какъ прежнія, но отъ этого одинъ отшельникъ не становится хуже другаго. Я такъ думаю, по крайней мѣрѣ, и скажу, что въ наши дни, когда все идетъ навыворотъ, лицемѣръ, притворяющійся человѣкомъ добродѣтельнымъ, все же лучше отъявленнаго негодяя.

Въ эту минуту путешественники наши увидѣли человѣка, почти бѣжавшаго прямо на нихъ, погоняя кнутомъ впереди себя мула, нагруженнаго копьями и аллебардами; поклонившись Донъ-Кихотуи его спутникамъ, незнакомецъ пошелъ себѣ дальше.

— Послушай, сказалъ ему Донъ-Кихотъ, остановись на минуту; мнѣ кажется, ты идешь скорѣе, чѣмъ желаетъ твой мулъ.

— Не могу я остановиться — отвѣчалъ незнакомецъ, потому что завтра все это оружіе должно быть употреблено въ дѣло; сами видите, времени мнѣ терять нельзя, поэтому прощайте. Но если вы хотите знать, для чего нужно это оружіе, то пріѣзжайте въ ту корчму, которая недалеко отъ кельи отшельника, тамъ я разскажу вамъ такія чудеса, что просто… Съ послѣднимъ словомъ онъ стегнулъ своего мула и такъ быстро пустился бѣжать впередъ, что Донъ-Кихотъ не имѣлъ времени спросить его, какія это чудеса намѣревается онъ разсказать имъ? но такъ какъ онъ былъ отъ природы чрезвычайно любопытенъ и большой охотникъ до новостей, поэтому онъ рѣшился безъ замедленія пуститься въ путь и не посѣщая отшельника ѣхать прямо въ корчму; спустя нѣсколько минутъ путешественники наши сидѣли уже верхомъ и двоюродный братъ предложилъ опять заѣхать въ отшельнику, хлѣбнуть у него браги. Услышавъ это, Санчо сейчасъ же повернулъ своего осла въ ту сторону, гдѣ была расположена келья пустынника, и Донъ-Кихотъ съ двоюроднымъ братомъ послѣдовали за нимъ. На бѣду ихъ отшельника не было дома, а была только отшельница; и когда они попросили у нее браги, то имъ отвѣтили, что браги нѣтъ, а если хотятъ они напиться воды, такъ имъ съ удовольствіемъ дадутъ.

— На дорогѣ довольно колодцевъ и безъ вашей воды, оказалъ опечаленный Санчо; тоже нашли чѣмъ угощать. О свадьба Камаша, воскликнулъ онъ, о разливанное море въ домѣ донъ-Діего, сколько разъ еще прійдется мнѣ пожалѣть о васъ.

Отъѣхавъ немного отъ кельи отшельника, Донъ-Кихотъ увидѣлъ впереди себя на дорогѣ молодого мальчика, котораго онъ безъ труда догналъ. Мальчикъ этотъ несъ на плечахъ своихъ шпагу, какъ палку, и маленькій узелокъ, въ которомъ завязано было нѣсколько бѣлья, штаны его и маленькій плащъ. Одѣтъ онъ былъ въ плисовую куртку съ атласными вставками, сквозь которыя виднѣлась его рубаха. На ногахъ его красовались шелковые чулки и модные четыреугольные башмаки, въ родѣ тѣхъ, которые носили пажи. Ему было лѣтъ около восемнадцати или девятнадцати; онъ весело шелъ, разгоняя дорожную скуку какой-то пѣсенькой, кончавшейся этими словами, удержанными въ памяти двоюроднымъ братомъ: «нужда на войну меня гонитъ, а то за какимъ бы я чортомъ туда отправлялся теперь».

— Ты путешествуешь, однако, на легкѣ — сказалъ ему, поровнявшись съ нимъ Донъ-Кихотъ; куда ты идешь?

— Путешествую я на легкѣ отъ того, что жарко и пусто въ карманѣ, а иду я на войну — отвѣчалъ юноша.

— Что жарко, противъ этого я ничего не имѣю сказать, воскликнулъ Донъ-Кихотъ, но что у тебя пусто въ карманѣ, это для меня непонятно.

— Господинъ мой! отвѣчалъ юноша; въ этомъ узелкѣ несу я плисовые штаны, а куртка на мнѣ. Если дорогою я истаскаю штаны, то не въ чемъ мнѣ будетъ войти въ городъ, купить же другіе мнѣ не на что. Вотъ по этой-то причинѣ, да за одно, чтобы не такъ жарко было, я и путешествую, какъ вы меня видите, — отправляясь поступить въ одну пѣхотную роту, расположенную отсюда въ восьми миляхъ. Она идетъ, какъ слышно, въ Картагену, гдѣ сядетъ на суда; до этого мѣста въ одеждѣ я, слава Богу, нуждаться не буду; въ солдаты же я поступаю потому, что предпочитаю служить королю на войнѣ, чѣмъ какому-нибудь скрягѣ при его дворѣ.

— Имѣешь ли ты право на прибавочное жалованье? спросилъ двоюродный братъ.

— О, если бы я послужилъ немного при дворѣ гранда или другаго важнаго лица, воскликнулъ со вздохомъ юноша, было бы у меня теперь прибавочное жалованье. Славно, право, служить пажемъ при какомъ-нибудь дворѣ: того и гляди, что прямо изъ пажей попадешь въ Офицеры или выслужишь хорошенькую прибавку къ жалованью. А мнѣ, бѣдному, приходилось служить у разнаго ничтожества — Богъ вѣсть, откуда появившагося на свѣтъ, и получать такое жалованье, что половины его не хватило бы на крахмалъ для воротника. Гдѣ ужъ нашему брату за деньгой гоняться, чудомъ развѣ какимъ попадетъ она къ намъ.

— Неужели, однако, прослужа нѣсколько лѣтъ, ты не могъ выслужить себѣ хоть ливреи? спросилъ Донъ-Кихотъ.

— Двѣ выслужилъ, отвѣчалъ юноша, но вѣдь и съ насъ, ваша милость, когда мы отходимъ отъ мѣста, господа наши снимаютъ платье точь въ точь, какъ рясу съ монаховъ, покидающихъ монастырь; вѣдь господа наши только чванятся нашими ливреями.

— Какая мерзость! воскликнулъ Донъ-Кихотъ. Поздравь себя, однако, мой милый, если ты покинулъ своего господина съ прекраснымъ намѣреніемъ — сдѣлаться воиномъ. На свѣтѣ нѣтъ ничего благороднѣе и выгоднѣе, какъ служить, во-первыхъ, Богу, а вмѣстѣ съ тѣмъ своему королю съ оружіемъ въ рукахъ: мечомъ пріобрѣтается, если не болѣе богатствъ, то болѣе чести, чѣмъ перомъ, какъ я говорилъ уже много и много разъ. И если правда, что перо доставило людямъ болѣе денегъ, чѣмъ мечъ, то, въ замѣнъ того, оружіе имѣетъ въ себѣ что-то болѣе величественное, болѣе возвышающее нашу душу; какое-то благородство и блескъ, возносящіе воиновъ превыше всѣхъ другихъ дѣятелей. Другъ мой! выслушай со вниманіемъ нѣсколько словъ, которыя я сейчасъ скажу тебѣ; впослѣдствіи они пригодятся тебѣ и станутъ подпорою и утѣшеніемъ въ тяжелыя минуты, неразлучныя съ твоимъ новымъ званіемъ. Старайся, мой другъ, никогда не думать объ угрожающихъ тебѣ опасностяхъ; худшее, что ожидаетъ насъ здѣсь, это смерть; но пасть со славой — это лучшее, что можемъ мы сдѣлать. Однажды спросили у великаго владыки Рима Юлія Цезаря, какая смерть лучше всѣхъ? «Быстрая и неожиданная», отвѣчалъ онъ. Хотя слова эти сказаны мудрецомъ, не просвѣтленнымъ познаніемъ истиннаго Бога, тѣмъ не менѣе въ нихъ высказана истина, вылившаяся изъ природнаго инстинкта человѣческаго духа. Пусть тебя убьютъ въ первой свалкѣ, все равно — выстрѣломъ ли изъ орудія или взрывомъ мины; ты умрешь одинаково и дѣло твое сдѣлано. Теренцій говоритъ, что воину лучше умереть сражаясь, чѣмъ жить убѣгая; и солдату лучше слышать запахъ пороха, чѣмъ амбры. Другъ мой! если старость застанетъ тебя подъ оружіемъ, то хотя бы ты былъ изувѣченъ, хромъ, покрытъ ранами, ты будешь вмѣстѣ съ тѣмъ покрытъ славою, и никакая бѣдность не омрачитъ того блеска, которымъ озаритъ тебя слава. Къ тому же, въ наше время заботятся о престарѣлыхъ и увѣчныхъ воинахъ, находя, что не слѣдуетъ поступать съ ними подобно тому, какъ поступаютъ рабовладѣльцы съ неграми, которыхъ они отпускаютъ безъ куска хлѣба на волю, когда старость лишаетъ этихъ несчастныхъ возможности работать для своихъ господъ. Выгоняя рабовъ своихъ изъ ихъ послѣдняго пріюта, или, какъ говорятъ, отпуская на волю, этихъ несчастныхъ дѣлаютъ рабами голода, отъ котораго освободить ихъ можетъ только смерть. Больше я не скажу ничего, а предложу тебѣ сѣсть сзади на моего коня и доѣхать со мною до корчмы; тамъ мы съ тобой поужинаемъ, я завтра утромъ ты отправишься себѣ въ путь: и да поможетъ тебѣ Господь пройти его такъ счастливо, какъ того заслуживаетъ твое намѣреніе. — Мальчикъ отклонилъ отъ себя честь ѣхать сзади рыцаря на его конѣ, но согласился поужинать съ нимъ. Санчо же, говорятъ, подумалъ въ эту минуту: «чортъ его, право, разберетъ моего господина. Ну, кто-бы повѣрилъ, чтобы этотъ самый человѣкъ, который говорилъ теперь такъ, что любо слушать, увѣрялъ недавно? будто видѣлъ такія неподобія въ Монтезиносской пещерѣ; дѣлать, однако, нечего, нужно тянуть на его сторону.

Подъ вечеръ путешественники наши пріѣхали въ корчму, и Санчо чрезвычайно обрадовался, видя, что господинъ его принялъ, на этотъ разъ корчму за корчму, а не за замокъ, какъ это онъ дѣлалъ обыкновенно. Не успѣлъ Донъ-Кихотъ войти въ нее, какъ тотчасъ же освѣдомился о крестьянинѣ съ копьями и алебардами, и узналъ, что онъ теперь въ конюшнѣ занятъ своимъ муломъ. Ни минуты не медля рыцарь отправился туда же; Санчо и двоюродный братъ послѣдовали за нимъ и предоставили Россинанту занять тамъ лучшее и такъ сказать почетное стойло.

Донъ-Кихотъ сгоралъ нетерпѣніемъ узнать, что за чудеса такія собирался разсказать ему встрѣченный имъ на дорогѣ крестьянинъ, и, отыскавъ его, просилъ тотчасъ же разсказать ему то, что онъ недавно обѣщалъ.

— Погодите, отвѣчалъ крестьянинъ, дайте мнѣ управиться съ моимъ муломъ, а ужо я вамъ поразскажу просто уму невѣроятныя вещи.

— Если только дѣло стало за муломъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, то я помогу тебѣ управится съ нимъ. И ни минуты не медля принялся онъ очищать стойло и просѣевать ячмень, — въ благодарность за эту помощь, крестьянинъ готовъ былъ съ большой охотой разсказать свои чудеса и немного спустя усѣвшись рядомъ съ рыцаремъ, окруженный хозяиномъ, Санчо и двоюроднымъ братомъ, онъ разсказалъ имъ слѣдующее: «нужно вамъ сказать, господа», такъ началъ онъ, «что въ одной деревушкѣ, миляхъ въ четырехъ отсюда, у регидора, по недосмотру или вслѣдствіе плутней его служанки, пропалъ оселъ. И что ни дѣлалъ онъ, чтобы отыскать этого осла, ничто не помогло. Какъ вдругъ, недѣли этакъ черезъ двѣ, къ этому регидору, у котораго пропалъ оселъ, подходитъ другой регидоръ того же самаго села и говоритъ ему: «заплатите мнѣ за добрую вѣсть, оселъ вашъ нашелся».

— Отчего не заплатить, но только желательно мнѣ знать, гдѣ онъ нашелся? сказалъ ему первый регидоръ.

— На горѣ, въ лѣсу, отвѣчалъ другой регидоръ; я замѣтилъ его сегодня по утру, но только безъ сѣдла, безъ хомута и такого худаго, что просто жалость беретъ, глядя на него. Я хотѣлъ было пригнать его прямо къ вамъ, но онъ такъ ужъ успѣлъ одичать за это время, что какъ только завидѣлъ меня, такъ со всѣхъ ногъ пустился бѣжать въ самую глушь лѣсную. Если вамъ желательно отправиться со мною искать его, сказалъ отыскавшій осла регидоръ другому регидору, такъ позвольте мнѣ только отвести домой своего осла; я черезъ минуту буду назадъ.

— Вы сдѣлаете мнѣ превеликое одолженіе, и я съ моей стороны, дастъ Богъ, когда-нибудь отблагодарю васъ, отвѣтилъ ему хозяинъ потеряннаго осла.

Вотъ такъ точно, какъ я вамъ разсказываю это происшествіе, такъ разсказываютъ его всѣ люди хорошо знающіе это дѣло, замѣтилъ крестьянинъ. Когда вернулся другой регидоръ, продолжалъ онъ, оба они, взявши другъ друга подъ руку, отправились на гору, въ лѣсъ, искать осла, но только на самомъ томъ мѣстѣ гдѣ думали найти его, ничего не нашли, и сколько они не искали, а осла нѣтъ какъ нѣтъ. Тогда другой то регидоръ, видѣвшій осла поутру, сказалъ своему товарищу: придумалъ я хитрость, съ помощью которой, я надѣюсь, мы откроемъ, наконецъ, вашего осла, хотя бы онъ запрятался не то что въ лѣсу, а подъ землей. Видите ли что: большой я мастеръ ревѣть по ослиному, и если вы хоть чуточку поможете мнѣ, то и дѣлу конецъ.

— Я то? воскликнулъ другой регидоръ, да я вамъ зареву лучше настоящаго осла.

— Поглядимъ, сказалъ ему товарищъ его, и вотъ какъ дѣло мы съ вами устроимъ: вы отправьтесь крутомъ съ одной стороны горы, а я отправлюсь съ другой. Пройдемъ мы этакъ немного съ вами да и заревемъ каждый по ослиному, опять пройдемъ и опять заревемъ, и опять… и тогда невозможная это вещь, чтобы оселъ вашъ не отвѣтилъ, если только онъ находится еще здѣсь.

— Прекраснѣйшую штуку придумали вы, господинъ мой, отвѣчалъ хозяинъ осла, истинно достойную такого великаго мудреца, какъ вы.

Въ ту же минуту оба регидора разстались, и, какъ условлено было между ними, каждый пошелъ себѣ въ свою сторону, да оба въ одно время и заревѣли, и побѣжали другъ къ дружкѣ на встрѣчу, полагая, что они ужъ отыскали осла. И первый то регидоръ, наткнувшись на своего товарища, просто вѣрить не хотѣлъ, что это товарищъ его, а не оселъ.

— Это я, я, а не оселъ вашъ — увѣрялъ товарища своего другой товарищъ.

— Ну такъ клянусь же вамъ, отвѣчалъ первый регидоръ, что ничѣмъ вы не разнитесь отъ самаго настоящаго осла, то есть въ жизнь мою не слыхалъ, говорилъ онъ, такого удивительнаго ослинаго голоса.

— Нѣтъ, позвольте ужъ, нисколько не льстя, похвалы эти воздать вамъ, отвѣтилъ ему товарищъ, право, вамъ онѣ пристали больше чѣмъ мнѣ, потому что, клянусь создавшимъ меня Богомъ, вы, ваша милость, не уступите славнѣйшему на свѣтѣ ослу. Ревете вы сильно и протяжно; рѣзкости, въ вашемъ ревѣ, какъ разъ въ мѣру, переливовъ много, и какъ вамъ угодно, а только съ вами мнѣ не сравняться, честь вамъ и слава; я уступаю вамъ все преимущество въ этакомъ пріятномъ талантѣ.

— Тѣмъ лучше, сказалъ регидоръ, потому что теперь я стану больше уважать себя, чѣмъ до сихъ поръ; все же я буду знать, что не совсѣмъ я человѣкъ безталанный; какой бы тамъ ни былъ талантъ, а все же таки есть, а съ меня этого и довольно. Только, правду сказать, хотя я и зналъ за собою, что я мастеръ ревѣть, мо никогда не полагалъ, чтобы я такъ удивительно ревѣлъ, какъ вы меня увѣряете.

— Да-съ, отвѣчалъ другой регидоръ, скажу я вамъ, ваша милость, что много на свѣтѣ удивительныхъ талантовъ ни за что пропадаетъ, потому что пользоваться не умѣютъ ими.

— Ну, пожалуй что наши то таланты, сказалъ ему товарищъ, могутъ пригодиться развѣ когда случится вотъ такой особенный случай, какъ сегодня, да и теперь еще, дай Богъ, чтобы они пригодились намъ.

Сказавши это, они разошлись и снова заревѣли, и то и дѣло принимали другъ дружку за пропавшаго осла, только видя наконецъ, что они попусту бѣгаютъ на встрѣчу самимъ себѣ, они рѣшили для того, чтобы не принимать себя больше за осла, ревѣть каждый разъ не по одному, а по два раза. Но только ходили они, ходили, всю гору обшарили, и какъ не ревѣли, а осла все нѣтъ; и знаку никакого не подалъ имъ. Да и трудно было знакъ ему подать, когда нашли они его гдѣ-то въ лѣсу, изъѣденнаго волками.

— Не удивляюсь я теперь, сказалъ хозяинъ его, что не получали мы отъ бѣднаго моего осла никакого отвѣта, потому что будь онъ живъ, онъ непремѣнно заревѣлъ бы, или не былъ бы онъ оселъ. Но труды свои я все-таки считаю не потерянными, сказалъ онъ своему товарищу, потому что, хотя я и нашелъ осла своего мертвымъ, но за то услышалъ вашъ удивительный ревъ.

— Право, ваша милость, мы сто имъ другъ друга, отвѣчалъ ему другой регидоръ; и священникъ пріятно поетъ, да и хоръ не дурно. Съ тѣмъ они и возвратились домой совсѣмъ охрипшіе, усталые и скучные; и разсказали они послѣ того другъ про дружку всѣмъ своимъ сосѣдямъ, друзьямъ и знакомымъ, какъ это удивительно каждый изъ нихъ реветъ по ослиному. Дошла эта молва и до сосѣднихъ деревень. И такъ-какъ чортъ заводитъ вездѣ, гдѣ можетъ, споры и дрязги, то и настроилъ онъ народъ сосѣдней деревни на то, что какъ только завидитъ онъ кого-нибудь изъ нашихъ, такъ и зареветъ сейчасъ по ослиному — и стала сосѣдняя деревня какъ будто насмѣхаться надъ нашею за то, что наши регидоры такъ славно ревутъ. Въ дѣло это, что хуже всего, вмѣшались деревенскіе мальчуганы, и теперь дошло до того, что на людей того села, въ которомъ приключилось это происшествіе съ осломъ, указываютъ пальцами вездѣ, словно на чернаго между бѣлыми. Много уже разъ народъ изъ нашего села, надъ которымъ смѣются, — я самъ, ваша милость, изъ этого села, — выходилъ съ полнымъ оружіемъ на битву съ насмѣшниками, такъ что ничто не могло унять ихъ, ни стыдъ, ни страхъ, ни король, ни суды. И завтра люди нашего села должны будутъ выйти на битву съ другимъ селомъ, которое находится отъ насъ миляхъ въ двухъ, и пуще всѣхъ другихъ надоѣдаетъ намъ. Вотъ для своихъ то земляковъ, ваша милость, на завтра, я и везу всѣ эти пики и алебарды; и вотъ вамъ чудеса, которыя я собирался разсказать; если онѣ вамъ не показались чудесами, такъ другихъ у меня, право, нѣтъ. Этими словами добрый человѣкъ закончилъ разсказъ свой, и почти въ ту же минуту у воротъ корчмы показался какой-то господинъ, покрытый замшей съ головы до ногъ. Все было замшевое на немъ: чулки, брюки, куртка.

— Хозяинъ, громко сказалъ онъ, есть мѣсто? Со мною моя ворожея обезьяна, и если угодно, могу сейчасъ представить вамъ освобожденіе Мелизандры.

— Добро пожаловать, воскликнулъ хозяинъ; мы, значитъ, весело проведемъ сегодня вечеръ, когда пожаловалъ къ намъ господинъ Петръ. Кстати, я забылъ сказать, что этотъ господинъ Петръ косилъ лѣвымъ глазомъ и что цѣлая половина лица его, пораженная какою то болѣзнію, была покрыта зеленымъ пластыремъ.

— Добро пожаловать, продолжалъ хозяинъ; но гдѣ же твой театръ и обезьяна?

— Сейчасъ будутъ, отвѣчалъ Петръ; я опередилъ ихъ, чтобы узнать найдется ли мѣсто для нихъ?

— Для тебя, другъ мой, я бы отобралъ мѣсто у самого герцога Альбы, сказалъ хозяинъ, скорѣй подавай-ка сюда твой театръ; кстати у насъ теперь гости, они заплатятъ тебѣ хорошо и за представленіе и за штуки твоей обезьяны.

— Тѣмъ лучше, сказалъ Петръ; для дорогихъ гостей я пожалуй и цѣну сбавлю: мнѣ бы только вознаградить издержки, за большимъ я не гонюсь. Пойду, однако, потороплю своихъ; съ послѣднимъ словомъ онъ покинулъ корчму.

Донъ-Кихотъ сейчасъ же разспросилъ хозяина, что это за господинъ Петръ, что это за театръ и что за обезьяна?

— Это знаменитый хозяинъ театра маріонетокъ, отвѣчалъ хозяинъ, старый знакомый этихъ мѣстъ арагонскаго Ламанча, по которымъ онъ давно разъѣзжаетъ, показывая освобожденіе Мелисандры знаменитымъ донъ-Гаиферосомъ; любопытнѣйшее, я вамъ скажу, представленіе, такая прекрасная исторія, какихъ никогда не приводилось видѣть на нашей сторонѣ. Кромѣ того Петръ возитъ съ собою такую удивительную обезьяну, что вѣрить нельзя. Если вы ее спросите о чемъ-нибудь, она внимательно выслушаетъ васъ, потомъ вскочитъ на плечо своего хозяина, нагнется въ его уху и отвѣчаетъ ему на ухо на вашъ вопросъ, а хозяинъ слушаетъ и повторяетъ за ней. Она лучше угадываетъ прошедшее, чѣмъ будущее, случается правда, что и совретъ, но почти всегда говоритъ правду, точно чортъ въ ней сидитъ. Плата ей два реала за отвѣтъ, если она…. то есть хозяинъ за нее отвѣтитъ то, что она скажетъ ему на ухо. Говорятъ, что онъ накопилъ себѣ, благодаря своей обезьянѣ, порядочную деньгу. Петръ этотъ, я вамъ доложу, человѣкъ, какъ говорится въ Италіи — молодецъ, лихой товарищъ, и изъ всѣхъ людей на свѣтѣ живетъ себѣ кажется въ наибольшее удовольствіе. Говоритъ онъ за шестерыхъ, пьетъ за двѣнадцатерыхъ и все это на счетъ своего языка, обезьяны и театра.

Тутъ подоспѣлъ и самъ Петръ съ повозкой, на которой помѣщались его обезьяны и театръ. Знаменитая обезьяна его была большая, безхвостая, покрытая шерстью, похожей на войлокъ, но съ довольно добродушной физіономіей. Не успѣлъ увидѣть ее Донъ-Кихотъ, какъ уже спросилъ: «скажи мнѣ ворожея, обезьяна, что станется съ нами и чѣмъ мы занимаемся? вотъ мои два реала за отвѣтъ». Онъ велѣлъ Санчо передать ихъ Петру.

Вмѣсто обезьяны отвѣтилъ Петръ: «благородный господинъ! обезьяна моя не предсказываетъ будущаго, но изъ прошлаго и настоящаго кое что знаетъ».

— Чортъ меня возьми, воскликнулъ Санчо, тоже дурака нашли, стану платить я за то, чтобы мнѣ разсказали, что было со мной, да кто это знаетъ лучше меня самого; ни одного обола не дамъ я за это. Вотъ что касается настоящаго, это дѣло другое; на тебѣ обезьяна два реала, скажи мнѣ: что подѣлываетъ теперь супруга моя — Тереза Пансо?

— Я не беру денегъ впередъ, отвѣчалъ Петръ. Вотъ когда обезьяна отвѣтитъ, тогда пожалуйте. Съ послѣднимъ словомъ онъ ударилъ себя два раза по лѣвому плечу, на которое тотчасъ же вспрыгнула обезьяна, и, наклонившись въ уху своего господина, принялась съ удивительною скоростью стучать зубами. Постучавъ нѣсколько секундъ она спрыгнула внизъ и тогда Петръ побѣжалъ къ Донъ-Кихоту, опустился передъ нимъ на колѣни и воскликнулъ, обвивъ руками его ноги: «лобызаю ноги твои, о славный воскреситель забытаго странствующаго рыцарства! Лобызаю ихъ съ такимъ же благоговѣніемъ, съ какимъ облобызалъ бы я два геркулесовыхъ столба, о рыцарь! котораго никто не въ силахъ достойно восхвалить! О, знаменитый Донъ-Кихотъ Ламанчскій, опора слабыхъ, поддержка падающихъ, спасеніе упадшихъ и утѣшеніе всѣхъ скорбящихъ!»

Услышавъ это, Донъ-Кихотъ остолбенѣлъ, Санчо глаза выпучилъ, двоюродный братъ изумился, пажъ испугался, хозяинъ приросъ въ своему мѣсту, крестьянинъ изъ ревущей по ослиному деревни ротъ разинулъ, и у всѣхъ вмѣстѣ поднялись дыбомъ волосы, между тѣмъ славный содержатель театра маріонетокъ, обращаясь къ Санчо, хладнокровно продолжалъ: «и ты, о, добрый Санчо Пансо, славнѣйшій оруженосецъ славнѣйшаго рыцаря въ мірѣ, возрадуйся: жена твоя Тереза Пансо здравствуетъ и разчесываетъ теперь коноплю; подъ лѣвымъ бокомъ у нее стоитъ съ выбитымъ черепкомъ кувшинъ, изъ котораго она потягиваетъ вино и тѣмъ разгоняетъ скуку, сидя за работой».

— Все это очень можетъ быть, отвѣчалъ Санчо, потому что жена моя, я вамъ скажу, просто, блаженная женщина, и еслибъ только не ревновала она, такъ не промѣнялъ бы я ее на эту великаншу Андондону, которая, какъ говоритъ мой господинъ, была женщина понятливая и расчетливая хозяйка, а моя Тереза, такъ та ни въ чемъ не откажетъ, все дастъ себѣ, хотя бы изъ добра своихъ дѣтей.

— Скажу теперь, въ свою очередь, воскликнулъ Донъ-Кихотъ, что тотъ, кто много читаетъ и путешествуетъ, многое видитъ и узнаетъ. Кто бы, въ самомъ дѣлѣ, увѣрилъ меня, что на свѣтѣ существуютъ ворожеи обезьяны, какъ это вижу я теперь собственными глазами; потому что я дѣйствительно тотъ самый Донъ-Кихотъ Ламанчскій, котораго назвала она, хотя, быть можетъ, слишкомъ ужь расхвалила. Но каковъ бы я ни былъ, я все-таки благодарю небо, одарившее меня мягкимъ и сострадательнымъ характеромъ, готовымъ сдѣлать всякому добро, никому не желая зла.

— Еслибъ у меня были деньги, сказалъ пажъ, я бы тоже спросилъ у обезьяны, что приключится со мною въ дорогѣ?

— Я вѣдь сказалъ, отвѣтилъ Петръ, успѣвшій уже подняться съ колѣнъ и отойти отъ Донъ-Кихота, что обезьяна моя не отгадываетъ будущаго. Иначе нечего было бы вамъ горевать о деньгахъ, потому что я готовъ забыть о хлѣбѣ насущномъ, лишь бы только услужить чѣмъ нибудь господину рыцарю Донъ-Кихоту, и теперь, для его удовольствія, я готовъ всѣмъ вамъ даромъ показать мой театръ. Услышавъ это, хозяинъ, внѣ себя отъ радости, указалъ Петру мѣсто, гдѣ ему всего удобнѣе было расположиться съ театромъ.

— Донъ-Кихотъ остался, однако, не совсѣмъ доволенъ всевѣдѣніемъ обезьяны; ему казалось невѣроятнымъ, чтобы животное могло знать настоящее и прошедшее. И пока Петръ устроивалъ свой театръ, онъ увелъ Санчо въ конюшню и тамъ сказалъ ему:

— Санчо, обезьяна эта заставила меня призадуматься, не заключилъ ли ея хозяинъ уговора съ чортомъ — ловить за одно съ нимъ рыбу въ мутной водѣ.

— Не то что мутной, а совсѣмъ въ грязной, отвѣчалъ Санчо, если самъ чортъ мутитъ ее, но только какая же можетъ быть выгода Петру отъ этой рыбы?

— Ты меня не понялъ, Санчо, возразилъ Донъ-Кихотъ; я хотѣлъ сказать тебѣ, что у Петра, должно быть, заключена сдѣлка съ чортомъ; чортъ, вѣроятно, влѣзаетъ въ его обезьяну и даетъ отвѣты, за которые Петръ получаетъ деньги, съ условіемъ, что когда онъ разбогатѣетъ, то отдастъ въ благодарность чорту свою душу; ты хорошо знаешь, какъ этотъ вѣчный врагъ рода человѣческаго соблазняетъ и преслѣдуетъ душу нашу на каждомъ шагу; — это тѣмъ вѣроятнѣе, что обезьяна ограничивается настоящимъ и прошедшимъ, не предсказывая будущаго, которое скрыто и отъ дьявола; онъ можетъ только догадываться о будущемъ, и то весьма рѣдко. Что будетъ? извѣстно одному Богу, ибо для него нѣтъ грядущаго, а все настоящее. И для меня, Санчо, совершенно ясно, что въ этой обезьянѣ говоритъ чортъ; странно только, какъ молчитъ святое судилище и не схватитъ этого человѣка, чтобы узнать, помощію какой силы угадываетъ онъ, что было и что есть. Я убѣжденъ, что обезьяна эта не астрологъ; и что ни она, ни хозяинъ ея ничего не смыслятъ въ распознаваніи разсудочныхъ фигуръ, занятіе до того распространенное теперь въ Испаніи, что нѣтъ, кажется, подмастерья, лакея и горничной, которые не умѣли бы разпознать и установить какой-нибудь фигуры также легко, какъ поднять карту съ полу, компрометируя своимъ невѣжествомъ чудесныя истины этой науки. Я зналъ одну даму, спросившую у подобнаго знатока гороскопа, ощенится ли ея комнатная собачка, и если ощенится, сколько у нея будетъ щенковъ и какого цвѣта? Непризнанный астрологъ справился съ своимъ гороскопомъ и не задумавшись отвѣтилъ, что у собачки ея будетъ трое щенковъ: зеленый, красный и полосатый, если она затяжелѣетъ между одинадцатью и двѣнадцатью часами дна или ночи, въ понедѣльникъ или субботу. Дня черезъ два собака эта околѣла отъ разстройства желудка и кредитъ лжеастролога сильно поколебался, какъ это случается, впрочемъ, со всѣми подобными ему господами.

— Хотѣлъ бы я только, ваша милость, отвѣчалъ Санчо, чтобы вы спросили у Петра: правда ли то, что вы видѣли въ Монтезиноской пещерѣ, мнѣ это кажется, не во гнѣвъ вамъ будь сказано, гилью, которая, должно быть, привидѣлась вамъ во снѣ.

— Быть можетъ, сказалъ Донъ-Кихотъ; и я охотно послѣдую твоему совѣту, хотя и сомнѣваюсь, чтобы разсказы мои о Монтезиносской пещерѣ были гилью.

Въ эту минуту Петръ пришелъ объявить Донъ-Кихоту, что все готово, и просилъ его удостоить своимъ присутствіемъ театральное представленіе, достойное вниманія рыцаря. Донъ-Кихотъ тутъ же попросилъ Петра узнать у обезьяны: «правда ли все видѣнное имъ въ Монтезиноской пещерѣ«такъ какъ ему казалось, что здѣсь истина перемѣшана съ призраками.

Петръ, не сказавъ ни слова, отправился за обезьяной, и возвратясь помѣстился съ нею противъ Донъ-Кихота и Санчо.

— Слушай внимательно обезьяна — сказалъ онъ; господинъ рыцарь желаетъ узнать правда ли то, что видѣлъ онъ въ Монтезиносской пещерѣ? — Сказавъ это, онъ подалъ обыкновенный знакъ, и обезьяна, вскочивъ къ нему на плечо, сдѣлала видъ будто шепчетъ ему что-то на ухо; выслушавъ ее Петръ отвѣчалъ:

— Обезьяна говоритъ, что все видѣнное вами въ Монтезиносской пещерѣ на половину правда, на половину ложь; больше она ничего не знаетъ въ настоящую минуту, но если вамъ угодно будетъ спросить у нее еще что-нибудь объ этомъ, то въ будущую пятницу она отвѣтитъ вамъ на все. Теперь она потеряла свой даръ угадывать и отыщетъ его не раньше пятницы.

— Ну, не моя-ли правда, воскликнулъ Санчо, не говорилъ-ли я вашей милости, что я и на половину не вѣрю вашимъ приключеніямъ въ этой пещерѣ.

— Будущее покажетъ намъ это, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; всераскрывающее время ничего не оставляетъ въ тѣни, освѣщая даже то, что скрыто въ нѣдрахъ земли. Теперь же отправимся взглянуть на театръ; онъ долженъ быть интересенъ.

— Какъ не интересенъ, воскликнулъ Петръ, когда онъ заключаетъ шестьдесятъ тысячъ самыхъ интересныхъ штукъ. Увѣряю васъ, господинъ рыцарь, это самая интересная вещь въ мірѣ и operibus credite, non verbis. Но только поспѣшимъ, потому что ужъ не рано, а намъ много еще предстоитъ сдѣлать, сказать и показать.

Донъ-Кихотъ и Санчо отправились вслѣдъ за Петромъ къ театру маріонетокъ, освѣщенному безконечнымъ числомъ маленькихъ восковыхъ свѣчей, придавшихъ ему блестящій и торжественный видъ. Пришедши на мѣсто, Петръ помѣстился сзади балагана, такъ какъ онъ самъ двигалъ маріонетками, а впереди сталъ мальчикъ, слуга его, объяснявшій зрителямъ тайны представленія. Въ рукахъ у него былъ маленькій жезлъ, которымъ онъ указывалъ на появлявшіяся на сценѣ фигуры; и когда вся публика собралась и стоя помѣстилась противъ театра, а Донъ-Кихотъ, Санчо, пажъ и двоюродный братъ усѣлись на почетныхъ мѣстахъ, тогда открылось представленіе, о которомъ желающіе могутъ прочесть въ слѣдующей главѣ.

Умолкли Тирійцы и Троянцы; или выражаясь другими словами, когда зрители, обративъ взоры на театръ, были прикованы, какъ говорится, къ языку истолкователя всѣхъ чудесъ готовившагося представленія, въ эту минуту позади сцены неожиданно послышались кимвалы, трубы и рожки, вскорѣ впрочемъ умолкшіе, — и мальчикъ возгласилъ: «эта истинная исторія, господа, представляемая теперь передъ вами, заимствована слово въ слово изъ французскихъ хроникъ и испанскихъ пѣсней, переходящихъ изъ устъ въ уста и повторяемыхъ на всѣхъ углахъ малыми ребятишками. Въ ней изображается освобожденіе донъ-Гаиферосомъ супруги его Мелизандры, находившейся въ Испаніи въ плѣну у Мавровъ, въ городѣ Сансуенѣ, какъ называлась тогда Сарагосса. Теперь не угодно-ли вамъ взглянуть сюда: донъ-Гаиферосъ играетъ въ триктракъ, какъ это поется въ пѣснѣ:

— Между тѣмъ на сцену выходитъ, какъ вы видите, фигура съ короной на головѣ и скипетромъ въ рукахъ, это самъ императоръ Карлъ Великій, мнимый родитель Мелизандры. Замѣчая съ негодованіемъ, какъ бездѣльничаетъ зять его, императоръ приходитъ обругать его. Слышите, какъ запальчиво и рѣзво онъ бранитъ его, такъ вотъ и кажется, что онъ сейчасъ хватитъ его по физіономіи своимъ скипетромъ, и нѣкоторые историки увѣряютъ, будто онъ и хватилъ его. — Сказавши донъ-Гаиферосу, какимъ безчестіемъ онъ покроетъ себя, если не попытается освободить супругу свою, — императоръ Карлъ Великій говоритъ ему въ заключеніе: «я вамъ сказалъ довольно; берегитесь же». Теперь, господа, не угодно ли вамъ взглянуть, какъ императоръ поворачивается въ своему зятю спиною, какъ раздосадованный донъ-Гаиферосъ во гнѣвѣ опрокидываетъ столъ и триктракъ, спрашиваетъ торопливо оружіе и проситъ двоюроднаго брата своего Роланда дать ему славный мечъ Дюрандарта. Роландъ не хочетъ давать ему этого меча, но соглашается отправиться вмѣстѣ съ нимъ и быть его товарищемъ въ его трудномъ подвигѣ; донъ-Гаиферосъ отказывается, однако, отъ этого предложенія и говоритъ, что онъ самъ освободитъ жену свою, хотя бы она была скрыта въ нѣдрахъ земли; послѣ чего онъ надѣваетъ оружіе и готовится сію же минуту отправиться въ путь. Теперь обратите вниманіе на башню, появляющуюся съ этой стороны. Полагаютъ, что это одна изъ башень Сарагосскаго алказара, называемаго теперь Аліаферіа. Эта дама, выходящая на балконъ, одѣтая, какъ мориска, это и есть несравненная Мелизандра, часто глядѣвшая съ балкона въ ту сторону, гдѣ находится ея Франція, утѣшая въ плѣну себя воопоминаніехъ о Парижѣ и своемъ мужѣ.

Теперь вы увидите совершенно новое происшествіе, о которомъ никогда не слыхали. Смотрите на этого мавра: положивъ палецъ на губы, онъ волчьими шагами подкрадывается сзади къ Мелизандрѣ. Глядите: какъ онъ цалуетъ ее, какъ она спѣшитъ сплюнуть и вытереть губы бѣлымъ рукавомъ своей сорочки, какъ она тоскуетъ и съ отчаянія рветъ на себѣ волосы, словно они виновны въ ея очарованіи. Обратите теперь вниманіе на эту важную особу въ тюрбанѣ, гуляющую по дворцовымъ галлереямъ; это самъ король Марсиліо. Онъ видѣлъ дерзость мавра, поцаловавшаго Мелйзандру, и хотя этотъ мавръ родственникъ и фаворитъ его, онъ велитъ, однако, схватить его, провести по городскимъ улицамъ съ глашатаемъ впереди и алгазилами позади и отсчитать ему двѣсти розогъ. Смотрите, какъ выходятъ люди исполнять королевскій приговоръ, сдѣланный безъ всякаго суда, такъ какъ у мавровъ этого не водится, чтобы наряжать, какъ у насъ, слѣдствія, призывать свидѣтелей и дѣлать очныя ставки.

— Продолжай свою исторію безъ поясненій, любезный мой, прервалъ его Донъ-Кихотъ; не сворачивай съ прямаго пути и не пытайся обнаружить истину, потому что для этого нужны доказательства, опроверженія и опять доказательства.

Къ этому Петръ добавилъ изъ-за своего театра: «мальчикъ, не мѣшайся не въ свое дѣло, и дѣлай, что тебѣ прикажетъ господинъ рыцарь, это будетъ всего умнѣе съ твоей стороны, не пускайся въ поясненія и объясненія, ибо гдѣ тонко тамъ и рвется».

— Слушаюсь, отвѣчалъ мальчикъ, и продолжалъ такимъ образомъ свою исторію: эта фигура, выѣхавшая верхомъ на конѣ, завернувшись въ длинный и широкій плащь, это самъ донъ Гаиферосъ, котораго ждетъ не дождется его супруга. Отмщенная за дерзость, которую позволилъ себѣ влюбленный въ нее мавръ, она съ повеселѣвшимъ лицомъ выходитъ теперь на балконъ и говоритъ своему мужу, принимая его за неизвѣстнаго путешественника, словами этого романса:

Больше я ничего не скажу, потому что многословіе наводитъ скуку. Видите-ли: Гаиферосъ открываетъ свое лицо и радость Мелизавдры показываетъ, что она узнала своего мужа. Глядите, глядите: она сходитъ съ балкона, чтобы сѣсть на коня, но бѣдная юбка ея зацѣпилась за желѣзное перило балкона и она повисла на воздухѣ. Милосердое небо, однако, никогда не покидаетъ насъ въ крайней нуждѣ; донъ-Гаиферосъ, какъ вы видите, приближается къ Мелизандрѣ, не обращая вниманія на то, что можетъ разорвать дорогую юбку своей супруги, тянетъ ее въ себѣ, помогаетъ ей сойти на землю, однимъ движеніемъ руки садитъ ее на коня и велитъ ей крѣпко, крѣпко держаться за него, чтобы не упасть, а самъ обхватываетъ ея талію и скрещиваетъ руки на ея груди; все это онъ дѣлаетъ потому, что Мелизандра не пріучена къ такимъ путешествіямъ, какое предстоитъ ей. Слышите-ли: какъ ржетъ конь Гаифероса отъ радости, что приходится ему нести на себѣ такую славную пару — верхъ мужества и красоты. Они дотронулись до узды, поворотили коня, покинули ужъ городъ и весело мчатся въ Парижъ. Отправляйтесь въ мирѣ, мужественные и вѣрные любовники, возвратитесь здоровыми на вашу милую родину и да хранитъ васъ Богъ отъ всякихъ напастей въ пути. Пусть друзьямъ и роднымъ придется увидѣть васъ здоровыми и счастливыми и долго, долго, какъ Несторъ, живите вы въ мирѣ, довольствѣ и счастьи.

На этомъ мѣстѣ Петръ вторично перебилъ разсказчика: «мальчикъ, мальчикъ! воскликнулъ онъ, не залетай въ облака, держись земли; къ чему эти нѣжности, въ которыхъ нѣтъ никакого толку».

Ничего не отвѣчая на это, мальчикъ продолжалъ: «за соглядатаями, господа, дѣло никогда не станетъ; есть такіе глазки, которые все видятъ и теперь увидѣли, какъ Мелизандра сошла съ балкона и сейчасъ же извѣстили объ этомъ короля Марсиліо, который велѣлъ ударить въ набатъ. Смотрите, смотрите: какая въ городѣ поднялась суматоха, какая толкотня, какъ всѣ лѣзутъ и чуть не давятъ одинъ другаго, услышавъ колокольный звонъ во всѣхъ башняхъ и минаретахъ».

«Что такое — колокольный звонъ въ Сансуеннѣ«? воскликнулъ Донъ-Кихотъ. «Господинъ Петръ, вы сильно ошибаетесь, мавры не звонятъ въ колокола, а ударяютъ въ кимвалы и въ свои маврскіе Дульцаины».

Переставъ звонить въ колокола, Петръ отвѣчалъ Донъ-Кихоту: «господинъ рыцарь! не обращайте вниманія на это, нельзя вести дѣлъ нашихъ такъ, чтобы не къ чему было придраться. Развѣ не видѣли вы тысячи комедій, переполненныхъ глупостями и небылицами, которыя приводятъ, однако, публику въ восторгъ и удивленіе. Мальчикъ! продолжай свое; лишь бы карманъ мой не былъ въ накладѣ, а до остальнаго дѣла мнѣ нѣтъ, хоть бы здѣсь представлено было больше чуши, чѣмъ атомовъ въ солнцѣ.

— Клянусь Богомъ, онъ правъ — проговорилъ Донъ-Кихотъ; послѣ чего мальчикъ продолжалъ: «Глядите, господа, какая иного» численная и блестящая кавалерія выступаетъ изъ города въ погоню за католическими любовниками; слышите ли сколько заиграло трубъ, забило барабановъ, зазвучало кимваловъ и дульцаинъ. Страшно мнѣ становится за прекрасныхъ супруговъ; какъ бы не поймали и не привели ихъ назадъ, привязанными къ хвосту ихъ собственнаго коня; вотъ было бы ужасно».

Увидя толпы мавровъ, и заслышавъ стукъ ихъ оружія, Донъ-Кихотъ нашелъ необходимымъ подать помощь бѣглецанъ. Онъ всталъ съ своего мѣста и закричалъ громовымъ голосомъ: «я никогда не допущу. чтобы въ моемъ присутствіи сыграли такую злую штуку съ такимъ славнымъ рыцаремъ и мужественнымъ любовникомъ, какъ донъ-Гаиферосъ. Сволочь, остановитесь! не смѣйте преслѣдовать славныхъ любовниковъ, если не хотите имѣть дѣла со мной. Съ послѣднимъ словомъ онъ обнажилъ мечъ, подошелъ въ сценѣ и съ неслыханной яростью принялся поражать на право и на лѣво мавританскую армію маріонетокъ, опрокидывая однихъ, пронзая другихъ, кому — отрубая ногу, кому — снимая съ плечь голову, и въ порывѣ своего негодованія хватилъ, между прочимъ, такъ ужасно мечомъ своимъ сверху внизъ, что еслибъ самъ хозяинъ театра не успѣлъ нагнуться подъ доски, то рыцарь раскроилъ бы ему черепъ такъ же легко, какъ еслибъ онъ былъ вылѣпленъ изъ тѣста. «Остановитесь, господинъ Донъ-Кихотъ»! кричалъ ему изо всѣхъ силъ Петръ; «ради Бога, опомнитесь; вѣдь вы изрубливаете въ куски не настоящихъ мавровъ, а картонныя фигуры, которыя составляютъ все мое богатство; вы въ конецъ разоряете меня». Не обращая на это никакого вниманія, Донъ-Кихотъ продолжалъ наносить мавританской арміи страшные удары и въ нѣсколько минутъ опрокинулъ театръ, искрошилъ въ куски всѣхъ мавровъ, тяжело ранилъ короля Марсиліо, разрубилъ на двое императора Карла Великаго съ его короной на головѣ и привелъ въ ужасъ всю публику. Обезьяна убѣжала на крышу, двоюродный братъ растерялся, пажъ испугался, самъ Санчо струхнулъ не на шутку, потому что ему никогда еще не случилось, — какъ увѣрялъ онъ по окончаніи этой бури, — видѣть своего господина разгнѣваннымъ до такой степени.

Опрокинувъ и изрубивъ все, что было на сценѣ, Донъ-Кихотъ немного успокоился

— Теперь, сказалъ онъ, желалъ бы я увидѣть передъ собою всѣхъ этихъ невѣрующихъ въ странствующихъ рыцарей, всѣхъ, — непризнающихъ благодѣяній, оказываемыхъ рыцарями міру. Спросилъ бы я ихъ: что сталось бы съ Мелизандрой и донъ-Гаиферосомъ, еслибъ я не былъ здѣсь? Безъ сомнѣнія ихъ часъ пробилъ бы; эти собаки мавры поймали бы прекрасныхъ любовниковъ и дали бы имъ знать себя. Да здравствуетъ же странствующее рыцарство, возносясь надъ всѣмъ въ мірѣ!

— Пусть оно здравствуетъ, жалобнымъ голосомъ отозвался Петръ; пусть оно здравствуетъ, а я околѣю; въ такомъ несчастномъ положеніи очутился я, что, какъ донъ-Родригезъ, могу сказать теперь:

Не болѣе получаса, не менѣе пяти минутъ тому назадъ я считалъ себя царемъ изъ царей съ моими конюшнями, полными безчисленнаго множества лошадей, съ сундуками, переполненными пышными уборами; и вотъ теперь я нищій, раззоренный, убитый духомъ, и что хуже всего безъ моей обезьяны, потому что прежде чѣмъ я поймаю ее, мнѣ придется пропотѣть до зубовъ. И все это, благодаря безумной ярости господина, котораго называютъ защитникомъ неимущихъ, бичемъ зла и приписываютъ ему иныя добрыя дѣла. Только для меня, видно, не достало у него великодушія. Да будетъ прославлено небо до высочайшихъ Сферъ его, увы! это рыцарь печальнаго образа обезобразилъ мои образы.

Слова эти разжалобили Санчо. «Не плачь, Петръ», сказалъ онъ ему, «не вручиться, ты просто сердце надрываешь мнѣ; господинъ мой Донъ-Кихотъ, повѣрь мнѣ, такой славный христіанинъ и католикъ, что если только сдѣлалъ онъ тебѣ какой-нибудь вредъ, такъ вознаградитъ тебя за все вдвое».

— Пусть господинъ Донъ-Кихотъ заплатитъ хоть за половину изувѣченныхъ имъ фигуръ, отвѣчалъ Петръ, и я успокоюсь вмѣстѣ съ совѣстью господина рыцаря, потому что нѣтъ спасенія для того, это удерживаетъ чужое добро и не хочетъ возвратить владѣльцу его собственности.

— Совершенная правда, сказалъ Донъ-Кихотъ, но только не знаю, что удержалъ я изъ твоего добра.

— Какъ не знаете? воскликнулъ Петръ, а эти бренные остатки, эти развалины, лежащія на безплодной, каменистой почвѣ, обращенныя въ ничто вашей непобѣдимой рукой? Кому принадлежали тѣла ихъ, если не мнѣ? чѣмъ поддерживалъ я свое существованіе, если не ими?

— Да! отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; теперь я окончательно убѣжденъ въ томъ, о чемъ думалъ не разъ; теперь я вижу совершенно ясно, что преслѣдующіе меня волшебники показываютъ мнѣ сначала вещи въ ихъ настоящемъ видѣ, а потомъ придаютъ имъ такой видъ, какой хотятъ. Господа, увѣряю васъ, продолжалъ онъ, обращаясь къ публикѣ, что все представлявшееся здѣсь показалось мнѣ происходящимъ въ дѣйствительности. Мелизандра, донъ-Гаиферосъ, король Марсиліо и императоръ Карлъ Великій показались мнѣ живыми лицами Карла, Марсиліо, донъ-Гаифероса и Мелизандры. Вотъ почему я пришелъ въ такое страшное негодованіе, и, исполняя долгъ странствующаго рыцаря, поспѣшилъ подать помощь бѣглецамъ. Подъ вліяніемъ этого благороднаго намѣренія сдѣлалъ я то, что вы видѣли. И если дѣло вышло на выворотъ, виноватъ не я, а враги мои волшебники. Но хотя все это произошло, повторяю, не по моей винѣ, я, тѣмъ не менѣе, готовъ изъ своего кармана вознаградить Петра за понесенные имъ убытки. Пусть онъ сосчитаетъ, что слѣдуетъ ему заплатить за изувѣченныя его фигуры, и я заплачу ему за все ходячей кастильской монетой.

— Я ожидалъ не меньшаго, отвѣчалъ Петръ съ глубокимъ поклономъ, отъ неслыханнаго христіанскаго милосердія знаменитаго Донъ-Кихота Ламанчскаго, истиннаго защитника и покровителя всѣхъ нуждающихся бродягъ. Пусть хозяинъ этого дома и многославный Санчо примутъ на себя обязанность оцѣнщиковъ и посредниковъ между мною и вашею милостью. Они рѣшатъ, что могутъ стоить мои изрубленныя фигуры.

Хозяинъ и Санчо охотно согласились на это. Въ ту же минуту Петръ подобралъ съ полу обезглавленнаго короля Марсиліо, и показывая его публикѣ сказалъ: «господа! короля этого, какъ вы видите, починить невозможно. За убіеніе, смерть и лишеніе его жизни слѣдовало бы, мнѣ кажется, заплатить четыре съ половиною реала».

— Изволь, сказалъ Донъ-Кихотъ, что дальше?

— За разрубленнаго пополамъ, сверху до низу, императора Карла Великаго, продолжалъ Петръ, подымая съ полу обѣ половины императора, не дорого было бы, я полагаю, спросить пять съ четвертью реаловъ

— Ну, пожалуй, и не дешево, замѣтилъ Санчо.

— Не дорого и не дешево, вмѣшался хозяинъ, положимъ однако для ровнаго счета пять реаловъ.

— Дать ему пять съ четвертью, сказалъ Донъ-Кихотъ. Здѣсь дѣло не въ вещи, а въ сдѣланной Петру непріятности; непріятностей же нельзя оцѣнивать четвертями реаловъ. Только поспѣшите, пожалуйста, потому что время ужинать, а я проголодался.

— За прекрасную Мелизандру безъ носа и глазъ я прошу безъ торга два реала двѣнадцать мараведисовъ, продолжалъ Петръ.

— Я бы ничего не сказалъ противъ этого, воскликнулъ Донъ-Кихотъ, еслибъ Мелизандра съ мужемъ не была теперь на границѣ Франціи, потому что конь ихъ, какъ мнѣ казалось, летѣлъ, а не бѣжалъ. Къ чему же продавать намъ кота за зайца, показывая Мелизандру съ отрубленнымъ носомъ и выколотымъ глазомъ, когда она теперь далеко отъ насъ во Франціи блаженствуетъ съ своимъ мужемъ. Пусть каждый, по милости Божіей, остается при своемъ; будемъ двигаться твердою поступью, полные честныхъ намѣреній. Продолжайте.

Петръ, видя, что. у рыцаря начинаетъ опять заходить умъ за разумъ, нашелъ излишнимъ вразумлять его и поспѣшилъ отвѣтить

— Фигура эта должно быть въ самомъ дѣлѣ не Мелизандра, а одна изъ служанокъ ея, за нее довольно будетъ шестидесяти мараведисовъ. Покончивъ съ Мелизандрой, Петръ продолжалъ прежнимъ способомъ оцѣнивать свои изувѣченныя фигуры. Два присяжныхъ оцѣнщика сбавили потомъ, къ удовольствію обѣихъ сторонъ, назначаемую имъ цѣну, и дѣло кончилось тѣмъ, что весь убытокъ оцѣненъ былъ въ сорокъ реаловъ и три четверти. Санчо отсчиталъ ихъ тутъ же Петру, который попросилъ прибавить ему еще два реала за поимку обезьяны.

— Дай ему, Санчо, еще два реала, сказалъ Донъ-Кихотъ, не за поимку обезьяны, а просто въ подарокъ отъ меня, и я бы охотно далъ двѣсти другихъ подарковъ тому, это сказалъ бы мнѣ навѣрное, что прекрасная Мелизандра и донъ-Гаиферосъ возвратились благополучно во Францію и живутъ себѣ счастливо въ кругу друзей и родныхъ.

— Никто не можетъ знать этого лучше моей обезьяны, сказалъ Петръ. Но теперь самъ чортъ не поймаетъ ее. Я думаю, однако, что голодъ и привязанность во мнѣ заставятъ ее на ночь вернуться домой. Завтра мы увидимся еще.

Гроза утихла, и вся компанія въ мирѣ и добромъ согласіи поужинали на счетъ Донъ-Кихота, показавшаго себя щедрымъ до нельзя. На другой день крестьянинъ съ пиками и алебардами убрался изъ корчмы до зари, а рано утромъ пажъ и двоюродный братъ пришли проститься съ Донъ-Кихотомъ: одинъ отправился домой, а другой въ дальнѣйшій путь; пажу Донъ-Кихотъ подарилъ на дорогу съ полдюжины реаловъ. Петръ же не искалъ новыхъ встрѣчъ съ Донъ-Кихотомъ, котораго онъ зналъ какъ нельзя лучше. Поднявшись чуть свѣтъ, онъ собралъ остатки театра и вмѣстѣ съ своей обезьяной отправился далѣе искать приключеній. Хозяинъ корчмы, вовсе не знавшій Донъ-Кихота, одинаково удивленъ былъ его безуміемъ и щедростію. Санчо заплатилъ ему за все съ излишкомъ, по приказанію своего господина, послѣ чего рыцарь и оруженосецъ, простившись съ хозяиномъ, покинули, часовъ около восьми утра, корчму и отправились въ дальнѣйшій путь, гдѣ мы и оставимъ ихъ на время, чтобы разсказать кое-что другое, относящееся въ этой славной исторіи.

Сидъ Гамедъ Бененгели, лѣтописецъ знаменитыхъ событій, описываемыхъ въ этой книгѣ, начинаетъ настоящую главу слѣдующими словами: клянусь, какъ христіанинъ католикъ. По поводу этого выраженія переводчикъ замѣчаетъ, что если историкъ — мавръ (онъ былъ дѣйствительно мавръ) говоритъ: «клянусь, какъ католикъ», то ясное дѣло, онъ обѣщаетъ этими словами быть правдивымъ, какъ побожившійся католикъ, разсказывая о Донъ-Кихотѣ и о томъ, это былъ Петръ и его ворожея обезьяна, изумлявшая своимъ даромъ весь окрестный край. историкъ говоритъ, что тотъ, это прочелъ первую часть его труда, вѣроятно, не забылъ Гинеса Пассамонта, освобожденнаго Донъ-Кихотомъ изъ цѣпей вмѣстѣ съ другими каторжниками въ Сіерра-Моренѣ, — благодѣяніе, за которое ему такъ дурно отплатили эти неблагодарные, погрязшіе во грѣхахъ люди. Этотъ самый Гинесъ Пассамонтъ, называемый Донъ-Кихотомъ Гинезиллъ Дарапильскій укралъ, какъ извѣстно, у Санчо осла, событіе, подавшее поводъ упрекать историка въ недостаткѣ памяти, потому что въ типографіи забыли напечатать какъ и когда Санчо нашелъ своего осла. Повторимъ же еще разъ какъ было дѣло: Гинесъ укралъ у спавшаго Санчо осла, воспользовавшись уловкой, употребленной Брунелемъ при осадѣ Альбраки для того, чтобы вытащить коня изъ подъ Сакристана. Какъ и когда Санчо нашелъ своего осла, это уже разсказано. Гинесъ же, убѣгая отъ правосудія, преслѣдовавшаго его за многія, часто весьма искусныя плутни, описанныя имъ самимъ въ довольно большой книгѣ, рѣшился проскользнуть въ королевство аррагонское, и завязавъ себѣ лѣвый глазъ, обзавелся театромъ маріонетокъ, которыми онъ двигалъ такъ же ловко, какъ игралъ стаканами. Купивъ себѣ еще обезьяну у христіанъ, освобожденныхъ изъ неволи въ Варварійскихъ земляхъ, онъ выучилъ ее вскакивать въ нему, по данному знаку, на плечо, и какъ будто шептать ему что-то на ухо. Обзаведшись театромъ и обезьяной, онъ прежде чѣмъ пріѣзжалъ въ какую нибудь деревню, собиралъ по сосѣдству отъ разныхъ знающихъ лицъ свѣдѣнія о томъ: что дѣлается вокругъ? какъ кто живетъ? не случилось ли по близости чего-нибудь особеннаго, и если случилось, то, что именно? Разузнавъ и запомнивъ хорошо все это, онъ пріѣзжалъ въ сосѣднее село, показывалъ тамъ свой театръ, разыгрывалъ разныя довольно избитыя, но интересныя исторіи, и по окончаніи представленія показывалъ свою ученую обезьяну, отгадывавшую, по словамъ его, настоящее и прошедшее, но не будущее. За отвѣтъ бралъ онъ, обыкновенно, два реала; иногда дешевле, смотря по обстоятельствамъ. И такъ какъ онъ являлся въ домахъ, тайны которыхъ были ему нѣсколько извѣстны, то хотя бы даже у него ничего не спрашивали, чтобы ничего не платить, онъ подавалъ однако своей обезьянѣ извѣстный знакъ и потомъ увѣрялъ, что та открыла ему какое-нибудь происшествіе, дѣйствительно случившееся въ домѣ. Благодаря подобнымъ уловкамъ онъ пользовался огромнымъ довѣріемъ толпы, которая просто бѣгала за нимъ; и такъ какъ никто не допытывался какимъ образомъ узнаетъ все его обезьяна, поэтому онъ втихомолку смѣялся себѣ надъ вѣрившими ему простяками, набивая деньгами ихъ свой карманъ. Когда онъ пріѣхалъ въ послѣдній разъ въ корчму, онъ въ ту же минуту узналъ Донъ-Кихота и Санчо, и ему не трудно было повергнуть въ изумленіе рыцаря, его оруженосца и всю окружавшую ихъ публику. Дорого, однако, обошлось бы ему на этотъ разъ его ремесло, еслибъ Донъ-Кихотъ, поражая короля Марсиліо и его кавалерію, опустилъ немного ниже свою руку. Вотъ все, что можно сказать о Петрѣ и его обезьянѣ.

Возвращаясь къ Донъ-Кихоту Ламанчскому, исторія передаетъ, что, покинувъ корчму, онъ задумалъ объѣздить берега Эбро и окрестности ихъ, прежде чѣмъ отправиться въ Сарагоссу; такъ какъ до турнировъ оставалось еще довольно времени. Преслѣдуя свое намѣреніе, ѣхалъ онъ двое сутокъ, не встрѣтивъ ничего, достойнаго быть описаннымъ. На третій день, въѣзжая на одинъ холмъ, онъ услышалъ стукъ барабановъ, звуки трубъ, шумъ аркебузъ и ему показалось, что это проходитъ полкъ солдатъ. Желая увидѣть ихъ, онъ пришпорилъ Россинанта и въѣхалъ на вершину холма. Но тутъ вмѣсто солдатъ, Донъ-Кихотъ увидѣлъ внизу, на полянѣ, толпу, человѣкъ въ двѣсти, вооруженную всевозможнымъ оружіемъ: пиками, аллебардами, арбалетами, бердышами и нѣсколькими щитами. Спустившись внизъ, онъ подъѣхалъ такъ близко къ толпѣ, что могъ различить цвѣта, знамена ея и прочесть девизы. Особенное вниманіе его обратило на себя бѣлое атласное знамя, на которомъ, въ миніатюрѣ, нарисованъ былъ чрезвычайно натурально ревущій оселъ съ высокой головой, открытымъ ртомъ и высунутымъ языкомъ. вокругъ него, большими буквами, написаны были эти два стиха:

Прочитавъ ихъ, Донъ-Кихотъ понялъ, что это собрались крестьяне изъ деревни съ ревущими по ослиному алькадани. Санчо, сказалъ онъ, крестьянинъ, передавшій намъ событіе съ осломъ, ошибся, назвавъ ревуновъ регидорами, изъ надписи видно, что это альхады.

— Да можетъ быть они тогда были регидорами, а теперь стали алькадами, отвѣтилъ Санчо; и развѣ не все равно: ревѣли ли алькады или регидоры, лишь бы кто-нибудь ревѣлъ, а алькадъ, или регидоръ, это все равно.

Вскорѣ наши искатели приключеній узнали, что крестьяне осмѣянной деревни вышли на битву съ крестьянами осмѣявшими ихъ, больше чѣмъ это слѣдовало, особенно, принимая во вниманіе ихъ близкое сосѣдство. Не долго думая, рыцарь подъѣхалъ къ крестьянамъ, къ великому неудовольствію Санчо, не жаловавшаго подобнаго рода встрѣчъ. Толпа разступилась и охотно впустила рыцаря, полагая, что это какой-нибудь воинъ съ ея стороны. Приподнявъ забрало, гордо и смѣло подъѣхалъ Донъ-Кихотъ къ знамени, на которомъ нарисовавъ былъ оселъ, и тамъ его окружили начальники партіи, оглядывая его съ головы до ногъ, потому что онъ удивилъ ихъ столько же, какъ и всѣхъ, кому случалось видѣть его въ первый разъ. Замѣтивъ съ какимъ нѣмымъ вниманіемъ всѣ смотрятъ на него, Донъ-Кихотъ рѣшился воспользоваться минутой всеобщаго молчанія и, возвысивъ голосъ, громко сказалъ: «храбрые люди! прошу не перебивать меня, пока я не наскучу вамъ, или не скажу чего-нибудь непріятнаго для васъ. Если же случится что-нибудь подобное, тогда, по первому знаку вашему, я положу печать на уста мои.» Крестьяне въ одинъ голосъ просили его говорить, обѣщая охотно слушать. Получивъ это позволеніе, Донъ-Кихотъ продолжалъ: «добрые люди! я странствующій рыцарь. Оружіе — мое занятіе, а мой долгъ — оказывать помощь всѣмъ нуждающимся въ ней. Нѣсколько дней тому назадъ, я услышалъ про случившуюся съ вами непріятность и узналъ причину, заставившую васъ взяться за оружіе. Я серьезно думалъ, не одинъ разъ, о вашемъ дѣлѣ, и пришелъ въ тому заключенію, что вы сильно ошибаетесь, считая себя оскорбленными. Одинъ человѣкъ, это бы онъ ни былъ, не можетъ оскорбить цѣлой общины, если только не обвинить ее въ измѣнѣ, потому что въ послѣднемъ случаѣ нельзя знать, кто именно измѣнилъ въ ея средѣ. Въ примѣръ этого я вамъ укажу на Діего Ордонесъ Лару, вызвавшаго на бой цѣлый городъ Замору, такъ какъ онъ не зналъ что одинъ Велидо Дольфосъ совершилъ преступленіе, убивъ измѣннически своего короля. Онъ вызвалъ поэтому на бой весь городъ, всѣ граждане котораго должны были отвѣчать за преступленіе, совершенное въ средѣ ихъ; на всѣхъ ихъ должна была обрушиться рука мщенія. Діего, правда, немного увлекся въ этомъ случаѣ, потому что къ чему ему было вызывать на бой мертвецовъ, воды, не рожденныхъ еще младенцевъ и тому подобное; хотя, впрочемъ, ничто не въ силахъ обуздать языка, когда гнѣвъ выступаетъ, такъ сказать, изъ береговъ. Если же одинъ человѣкъ не можетъ оскорбить государство, область, городъ или общину, то вамъ, ясное дѣло, не въ чему выходить на бой, чтобы отмстить за оскорбленіе, котораго не существуетъ. Подумайте: не странно ли было бы видѣть, еслибъ Кавалеросы [11] корчемники, мыловары, коты [12] убивали всякаго называющаго ихъ этими именами, или всякаго, кому ребятишки дали какое-нибудь прозвище. Что было бы, еслибъ жители всѣхъ этихъ мѣстечекъ жили въ вѣчной войнѣ между собою, занимаясь одними драками? да сохранитъ насъ отъ этого Господь. Въ благоустроенномъ обществѣ граждане должны браться за оружіе, жертвуя собой и своимъ достояніемъ только въ четырехъ случаяхъ. — Во-первыхъ, для защиты католической религіи; въ-вторыхъ, для защиты собственной жизни, что совершенно въ порядкѣ вещей; въ третьихъ, для защиты чести ближняго и своего имущества; въ четвертыхъ, для защиты своего короля въ законной войнѣ. Наконецъ, въ пятыхъ, если хотите, или вѣрнѣе, во вторыхъ, для защиты отечества. Къ этимъ пяти главнымъ можно присоединить нѣсколько второстепенныхъ причинъ, которыя могутъ по всей справедливости, побудить насъ взяться за оружіе. Но обнажать его за пустяки, за шалости и шутки, которыя могутъ скорѣе разсмѣшить, чѣмъ оскорбить, право, друзья мои, это въ высшей степени безумно. Къ тому же мстить несправедливо, — а справедливо мстить нельзя, — значитъ попирать законы исповѣдуемой нами религіи, повелѣвающей намъ любить даже враговъ и благословлять ненавидящихъ насъ. Заповѣдь эту, какъ кажется, съ перваго взгляда, исполнить довольно трудно, но это только такъ кажется тѣмъ, которые принадлежатъ больше міру, чѣмъ Богу, и у которыхъ плоть торжествуетъ надъ духомъ. Истинный Богочеловѣкъ, Іисусъ Христосъ, въ устахъ котораго ложь не мыслима, повѣдалъ намъ, какъ учитель и законодатель нашъ, что иго его благо и бремя легко. А могъ ли онъ заповѣдать намъ исполнять невозможное? И такъ, добрые люди, законы Божескіе и человѣческіе приглашаютъ васъ успокоиться и положить оружіе.

— Чортъ меня возьми, пробормоталъ подъ носъ себѣ Санчо, если господинъ мой не богословъ, то похожъ на него какъ яйцо за яйцо.

Донъ-Кихотъ остановился за минуту — перевести дыханіе, и видя, что всѣ продолжаютъ внимательно молчать, хотѣлъ было продолжать свою рѣчь, но къ несчастію, оруженосцу его тоже пришла въ эту минуту охота блеснуть своимъ умомъ. Видя, что рыцарь остановился, онъ рѣшился говорить дальше: «господинъ мой, Донъ-Кихотъ Ламанчскій,» началъ онъ, «называвшійся нѣкогда рыцаремъ печальнаго образа, а теперь называющійся рыцаремъ львовъ, — это многоумный гидальго, знающій по латыни и по испански, какъ настоящій бакалавръ; онъ говорилъ и совѣтовалъ вамъ, какъ отличный воинъ, превосходно знакомый съ законами и правилами войны, и вы ничего лучше не можете сдѣлать, какъ послѣдовать его совѣту; я готовъ отвѣчать, если окажется, что васъ обманули. Да и въ самомъ дѣлѣ, не страшная ли это глупость сердиться за то, что пришлось услышать чей-то ревъ. Клянусь Богомъ, бывши мальчишкой, я ревѣлъ всякій разъ, какъ мнѣ приходила охота, и никому до этого дѣла не было. И ревѣлъ, я вамъ скажу, не какъ-нибудь, а такъ, что какъ зареву бывало, такъ всѣ ослы вокругъ разомъ отзовутся на мой ревъ, и, не смотря на то, я все-таки оставался сыномъ честныхъ родителей. Мнѣ, я вамъ скажу, завидовали даже четыре самыхъ важныхъ человѣка въ селѣ, да плевать я на это хотѣлъ. И что я не лгу, такъ вотъ послушайте, какъ я реву: вы знаете, кто научился ревѣть, или плавать, тотъ никогда не забываетъ этого.» Съ послѣднимъ словомъ Санчо сжалъ носъ и заревѣлъ такъ сильно, что огласилъ своими звуками окрестные холмы и долины. На бѣду его, одинъ изъ крестьянъ, услышавъ ревъ его, вообразилъ, что онъ заревѣлъ въ насмѣшку надъ толпой, и поднявъ огромную дубину, хватилъ ею такъ сильно вдоль всей спины Санчо, что несчастный оруженосецъ безъ чувствъ повалился на землю. Донъ-Кихотъ, въ ту же минуту, устремился съ копьемъ своимъ на дерзкаго крестьянина, но на помощь послѣднему явилось столько народу, что Донъ-Кихоту не было ни какой возможности отмстить обиду, нанесенную его оруженосцу. Напротивъ, чувствуя, что его самого осыпаютъ градомъ каменьевъ, видя безчисленное множество направленныхъ на него аркебузъ и арбалетовъ, рыцарь повернулъ Россинанта и во всю прыть умчался отъ враговъ своихъ, моля изъ глубины души Бога спасти его отъ этой опасности. Онъ то и дѣло втягивалъ въ себя струю свѣжаго воздуха, чтобы убѣдиться, не задыхается ли онъ, находясь въ постоянномъ страхѣ, какъ бы пущенная сзади пуля не вошла въ плечо его и не вышла черезъ грудь; но вооруженная толпа удовольствовалась бѣгствомъ его, не пославъ во слѣдъ ему ни одного выстрѣла. Удалившись на значительное разстояніе, Донъ-Кихотъ оглянулся назадъ, и видя, что его догоняетъ никѣмъ не преслѣдуемый Санчо, рѣшился обождать его. Крестьяне же, не расходясь, оставались на мѣстѣ до самой ночи, и такъ какъ враги ихъ не приняли битвы, поэтому они съ радостью и торжествомъ возвратились назадъ; и еслибъ знали эти добрые люди обычаи существовавшіе въ древней Греціи, они, вѣроятно, воздвигли бы на мѣстѣ ожиданія тріумфальную колонну.

Когда храбрый бѣжитъ — значитъ засада открыта и человѣкъ благоразумный долженъ беречь себя для лучшаго времени; истина, которую подтвердилъ Донъ-Кихотъ, когда оставлялъ поле битвы безжалостнымъ противникамъ своимъ, вооруженнымъ каменьями, и, забывая въ какой опасности повидаетъ онъ Санчо, поспѣшилъ укрыться въ безопасное мѣсто. Почти лежа на своемъ ослѣ, слѣдовалъ за нимъ Санчо, и догнавши Донъ-Кихота, запыхавшійся, измученный и избитый, упалъ къ ногамъ его коня. Рыцарь соскочилъ съ Россинанта, чтобы осмотрѣть раны своего злополучнаго оруженосца, но нашедши его цѣлымъ и здоровымъ съ ногъ до головы, онъ съ неудовольствіемъ сказалъ ему: «въ недобрый часъ принялся ты ревѣть, Санчо. Прилично ли говорить о веревкѣ въ донѣ повѣшеннаго? И какого иного акомпанимента могъ ожидать ты своей пѣснѣ, кромѣ дубинъ? Благодари еще Бога, что ты такъ дешево отдѣлался и не изрубили они саблями тебѣ лица, а только помяли палками бока.»

— Не могу я теперь ничего отвѣчать на это, сказалъ Санчо, потому что мнѣ кажется, будто я говорю плечами, а доложу только вашей милости, что на вѣки вѣчные закаюсь я ревѣть, но не закаюсь говорить, что странствующіе рыцари убѣгаютъ, покидая своихъ избитыхъ оруженосцевъ на съѣденіе врагамъ.

— Отступить, не значитъ убѣжать, сказалъ Донъ-Кихотъ; и мужество, чуждое всякаго благоразумія, называется дерзостью, удача дерзкаго есть всегда дѣло счастливаго случая, а не искуства и храбрости. Я отступилъ, это правда, но не бѣжалъ; и въ этомъ случаѣ слѣдовалъ примѣру многихъ храбрыхъ, сберегавшихъ себя для лучшихъ временъ. Исторія представляетъ много подобныхъ примѣровъ, но такъ какъ перечислять ихъ теперь не къ чему — тебѣ это не доставило бы никакой выгоды, а мнѣ ни малѣйшаго удовольствія, — поэтому я умалчиваю о нихъ.

Санчо между тѣмъ усѣлся, наконецъ, при помощи Донъ-Кихота, на своего осла, рыцарь на Россинанта, и, шагъ за шагомъ, достигли они маленькаго лѣса, находившагося отъ нихъ не далѣе одной версты. Отъ времени до времени Санчо тяжело вздыхалъ. «Что съ тобою?» спросилъ его Донъ-Кихотъ, «о чемъ ты вздыхаешь?»

— Охъ, спина у меня такъ болитъ, что просто умъ мутится, отвѣчалъ Санчо.

— Это совершенно понятно, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; такъ какъ тебя били палкой вдоль всей спины, поэтому она и болитъ у тебя, а еслибъ били тебя по другимъ частямъ тѣла, болѣли бы точно такъ же и другія.

— Спасибо за утѣшеніе, отвѣчалъ Санчо, я вотъ этого и не разсудилъ. Да чортъ меня возьми, неужели мнѣ, въ самомъ дѣлѣ, нужно объяснять, что у меня болятъ тѣ части, по которымъ меня били. Еще еслибъ у меня лодыжка на ногѣ заболѣла, тогда, пожалуй, можно было бы догадываться, отъ чего бы ей это заболѣть; а то право, ваша милость, не особенная это мудрость разсудить, что если хватить по спинѣ палкой: то она заболитъ. Ну, да чужія боли, вижу я, никого особенно не огорчаютъ, и тоже вижу я, ваша милость, съ каждымъ днемъ яснѣе и яснѣе, что ничего, должно быть, не дождаться на службѣ у васъ. Сегодня палками изобьютъ, завтра, того и гляди на одѣяло попадешь, послѣ завтра тоже самое, и пока еще плечами отдуваешься, а, тамъ, пожалуй, и до глазъ дойдетъ. Я, ваша милость, неучъ, болванъ, и въ жизнь свою ничего путнаго не сдѣлаю, а все-таки думаю, что лучше мнѣ вернуться домой, кормить жену, да воспитывать дѣтей, чѣмъ Богъ пошлетъ, нежели таскаться за вашей милостью по дорогамъ безъ дорогъ и тропинкамъ безъ слѣдовъ, гдѣ не дадутъ тебѣ ни попить, не поѣсть какъ слѣдуетъ, если же желательно вамъ, другъ мой, оруженосецъ, вздремнуть, сдѣлайте одолженіе, отмѣрьте себѣ шесть саженей земли, а если этого мало, отмѣрьте себѣ еще шесть, или сколько вамъ угодно, — земли у насъ, слава Богу, вдоволь — и располагайтесь, какъ знаете, на чистомъ воздухѣ и чистой землѣ. Провалиться бы ему сквозь землю, продолжалъ онъ, тому, это изобрѣлъ это странствующее рыцарство, или тому болвану, который захотѣлъ быть оруженосцемъ у странствующихъ рыцарей прежнихъ временъ. О теперешнихъ я ничего не говорю, потому что ваша милость тоже странствующій рыцарь. Я ихъ уважаю, зная, что господинъ мой чорта заткнетъ за поясъ, когда заговоритъ, или задумаетъ что-нибудь.

— Санчо, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, говори, сдѣлай одолженіе, сколько душѣ твоей угодно. Когда ты говоришь и никто тебя не останавливаетъ, ты не чувствуешь, кажется, никакой боли; продолжай же говорить что тебѣ на умъ взбредетъ, и лишь бы только ты заглушалъ чѣмъ-нибудь свою боль, такъ я согласенъ, какъ это ни скучно, слушать всѣ твои глупости. Если же тебѣ угодно вернуться домой, сдѣлай милость, поѣзжай, я тебя незадерживаю. У тебя мои деньги, сосчитай сколько времени мы въ дорогѣ, сколько по твоему разсчету слѣдуетъ тебѣ заплатить за мѣсяцъ, и разчитайся самъ съ собой.

— Когда я служилъ у Ѳомы Карраско, отца бакалавра Самсона Карраско, отвѣчалъ Санчо, — котораго ваша милость хорошо знаете, я получалъ, кромѣ харчей, два золотыхъ въ мѣсяцъ. У вашей милости, право, не знаю, что я могу получить, но чувствую, что оруженосцемъ странствующаго рыцаря тяжелѣе быть, чѣмъ рабочимъ въ полѣ; работая у себя, я знаю, по крайней мѣрѣ, что какъ ни тяжело проработать цѣлый день, сколько ни придется вытерпѣть непріятностей, а все же, вечеромъ, поужинаешь изъ своего котла, и заснешь на своей постели, чего не дождаться на службѣ у вашей милости, если не считать золотыхъ дней, прожитыхъ у донъ-Діего де Мирандо, угощенія Канаша, да вотъ еще того времени, въ которое я поѣлъ и поспалъ у Василія, а остальная — какая моя жизнь была? спалъ я на голой землѣ, въ погоду и непогоду, питаясь корками черстваго хлѣба, да овечьимъ творогомъ, и запивая его водой изъ колодцевъ или болотъ, попадающихся намъ въ этихъ пустыняхъ, по которымъ мы съ вами странствуемъ.

— Положимъ, что все это правда, сказалъ Донъ-Кихотъ, сколько же я долженъ, по твоему мнѣнію, прибавить тебѣ противъ того, что ты получалъ у Ѳоны Карраско?

— Если ваша милость прибавите мнѣ два реала въ мѣсяцъ, отвѣчалъ Санчо, то съ меня и довольно будетъ — собственно за мои труды; да за островъ, обѣщанный мнѣ вашей милостью, слѣдовало бы заплатить мнѣ реаловъ по шести, такъ, что всего вмѣстѣ тридцать реаловъ.

— Очень хорошо, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; сегодня двадцать пятый день, какъ мы покинули нашу деревню, сосчитай, сколько тебѣ слѣдуетъ, и получи все это изъ собственныхъ своихъ рукъ.

— Пресвятая Богородице! воскликнулъ Санчо, какъ же вы въ счетѣ ошибаетесь, ваша милость, вѣдь за островъ намъ слѣдуетъ разсчитаться съ того дня, въ который вы мнѣ обѣщали его.

— Сколько же времени прошло съ тѣхъ поръ?

— Я полагаю, лѣтъ около двадцати, дня три меньше или больше.

Услышавъ это, Донъ-Кихотъ захохоталъ во все горло и, ударивъ себя ладонью по лбу, воскликнулъ: «считая все время, проведенное мною въ Сіерра-Мореннѣ и въ остальныхъ странствованіяхъ, выйдетъ не болѣе двухъ мѣсяцевъ, а ты плетешь, что я обѣщалъ тебѣ островъ двадцать лѣтъ тому назадъ. Ты хочешь, какъ я вижу, оставить въ счетъ своего жалованья всѣ мои деньги, находящіяся у тебя; чтожъ, бери ихъ, и дай тебѣ Богъ счастія; я же охотно останусь безъ одного обола, лишь бы избавиться отъ такого дряннаго оруженосца, какъ ты. Но, только, скажи мнѣ, измѣнникъ: гдѣ ты видѣлъ, чтобы оруженосецъ вступалъ въ торги съ рыцаремъ — своимъ господиномъ и настаивалъ на томъ, чтобы ему дали столько-то и столько то? Пойди, взгляни, углубись, вѣроломный бандитъ, въ великое море рыцарскихъ исторій; и если ты откроешь тамъ, что-нибудь похожее на то, что ты замышляешь и дѣлаешь, пригвозди тогда это сказаніе къ моему лбу и дай мнѣ четыре оплеухи. Ступай, поворачивай своего осла, и отправляйся себѣ домой; со мною ты не сдѣлаешь больше ни шагу. О, хлѣбъ, воскликнулъ онъ, поданный неблагодарному! О, награды, Богъ вѣсть кому, обѣщанныя! О, человѣкъ, болѣе похожій на скота, чѣмъ на существо разумное! Теперь, когда я готовъ былъ возвысить тебя на такую ступень, что, не смотря на твою жену, тебя стали бы называть господиномъ, ты рѣшился покинуть меня. Ты уходишь, въ ту минуту, когда я твердо рѣшился наконецъ даровать тебѣ одинъ изъ лучшихъ острововъ въ мірѣ. Но медъ созданъ не для осла; ты самъ не разъ это говорилъ; а ты осломъ былъ, осломъ остаешься и осломъ умрешь, и умрешь, я увѣренъ, раньше, чѣмъ убѣдишься, что ты скотина и больше ничего».

Пока говорилъ Донъ-Кихотъ, Санчо пристально глядѣлъ на него, и подъ вліяніемъ горькихъ упрековъ рыцаря слезы выступили за глазахъ его оруженосца. «Добрый мой господинъ», сказалъ онъ ему жалобнымъ, прерывистымъ голосомъ, «ваша правда, мнѣ не достаетъ только хвоста, чтобы быть настоящимъ осломъ, и если ваша милость привяжете мнѣ хвостъ, я скажу, что это такъ и слѣдуетъ, и какъ оселъ стану служить вамъ во всѣ дни моей жизни; теперь же, простите мнѣ, сжальтесь надъ моей простотой. Ничего я, ваша милость, не знаю, и если много говорю, то не съ дурнымъ какимъ-нибудь намѣреніемъ, а просто съ дуру, но кто грѣшитъ и кается, тотъ къ Богу обращается».

— Я право удивился, какъ это ты чуть было не обошелся безъ пословицы, сказалъ Донъ-Кихотъ. Санчо! прощаю тебѣ, съ условіемъ, продолжалъ онъ, чтобы ты исправился и не былъ такимъ корыстолюбцемъ. Вооружись мужествомъ и терпѣливо ожидай обѣщанныхъ тебѣ наградъ; раньше или позже, но только ты получишь ихъ.

Санчо, какъ и слѣдовало ожидать, обѣщалъ Донъ-Кихоту ожидать и слушаться его отнынѣ во всемъ. Въ эту самую минуту они въѣхали въ лѣсъ, гдѣ Донъ-Кихотъ расположился у подножія вяза, а Санчо подъ букомъ, деревомъ, похожимъ на то, какъ будто у него есть только ноги безъ рукъ. Оруженосецъ провелъ ночь довольно безпокойно, — палочная боль чувствуется особенно сильно на свѣжемъ воздухѣ; — Донъ-Кихотъ же предался, по своему обыкновенію, мечтамъ и любовнымъ воспоминаніямъ. Сонъ вскорѣ однако смѣжилъ глаза господина и слуги; а на другой день, рано утромъ, они пустились въ путь въ берегамъ славнаго Эбро, гдѣ съ ними и приключилось то, что разскажется въ слѣдующей главѣ.

Спустя двое сутокъ по выѣздѣ изъ лѣса, наши искатели приключеній достигли береговъ Эбро. Видъ этой прекрасной рѣки невыразимо обрадовалъ Донъ-Кихота. Онъ восхищался ея живописными берегами, ея зеркальными, тихими водами, и много воспоминаній пробудили онѣ въ душѣ рыцаря. Вспомнилъ онъ тутъ чудеса Монтезиносской пещеры, и хотя обезьяна Петра сказала, что все видѣнное имъ тамъ было частью правда, частью ложь, онъ больше тянулъ, однако, на сторону правды, въ противоположность Санчо, находившему что все это приключеніе — гиль.

Проѣзжая по берегу рѣки, Донъ-Кихотъ увидѣлъ маленькую лодку безъ веселъ, кинутую, повидимому, на произволъ судьбы. Оглянувшись во всѣ стороны, и не видя вокругъ никого, онъ въ туже минуту соскочилъ съ Россинанта и приказалъ Санчо привязать покрѣпче осла и коня къ осинѣ или вербѣ.

— Это къ чему? спросилъ Санчо

— Санчо, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, эта лодка стоитъ здѣсь не даромъ, она понесетъ меня безъ всякой помощи по волнамъ на помощь къ какому-нибудь рыцарю, находящемуся въ великой опасности. Знай, мой другъ, что между рыцарями и волшебниками — это видно изъ всѣхъ рыцарскихъ книгъ — дѣлается постоянно такъ: чуть лишь рыцарю грозитъ такая опасность, отъ которой онъ можетъ избавиться только при помощи другаго рыцаря, то хотя бы послѣдній находился въ это время тысячъ за двѣнадцать, или даже больше миль, волшебники тотчасъ же подымаютъ его на облакѣ и во мгновеніе ока уносятъ по воздуху, или по морю, туда, гдѣ нуждаются въ его помощи. Другъ мой! не остается никакого сомнѣнія, что эта лодка поставлена здѣсь волшебникомъ для меня, это также вѣрно, какъ то, что теперь день; поэтому привяжи осла и Россинанта и потомъ, поручивъ себя Богу, пустимся въ путь.

— Ужъ если, ваша милость, положили вы себѣ пускаться то и дѣло въ разныя, совсѣмъ безумныя, по моему, предпріятія, отвѣчалъ Санчо, нечего дѣлать, нужно слушаться и преклонять голову по пословицѣ: «дѣлай, что велятъ и обѣдай рядомъ съ тѣмъ, кто тебѣ приказываетъ». Но все же, ваша милость, я, для успокоенія собственной моей совѣсти, долженъ сказать вамъ, что лодка эта, какъ мнѣ кажется, принадлежитъ вовсе не волшебнику, а какому-нибудь рыбаку, потому что въ этомъ мѣстѣ водится отмѣнная рыба.

Санчо проговорилъ это, привязывая къ дереву осла и Россинанта и оставляя ихъ, къ великому горю своему, на попеченіе волшебника. Донъ-Кихотъ, какъ бы въ утѣшеніе, сказалъ ему: «не безпокойся, пожалуйста, о нашихъ животныхъ; тотъ, кто пронесетъ насъ чрезъ отдаленное пространство, вѣроятно, позаботится о нихъ».

— Ну, теперь скоты наши привязаны — что дальше дѣлать?

— Перекреститься и сняться съ якоря, или говоря другими словами, войти въ лодку и перерѣзать канатъ, сказалъ Донъ-Кихотъ.

Въ ту же минуту онъ вскочилъ въ лодку, за нимъ послѣдовалъ Санчо, и перерубивъ канатъ наши искатели приключеній отчалили отъ берега. Когда они очутились на значительной глубинѣ, Санчо задрожалъ всѣмъ тѣломъ, считая погибель свою неизбѣжною; и однако самая мысль о смерти не такъ печалила бѣднаго оруженосца, хамъ ревъ его осла и томленіе Россинанта, употреблявшаго всѣ усилія отвязаться отъ дерева. «Бѣдный оселъ мой стонетъ, горюя по мнѣ«, сказалъ онъ Донъ-Кихоту, «а Россинантъ хочетъ отвязаться и бѣжать за нами. О, безцѣнные друзья мои», продолжалъ онъ, «оставайтесь въ мирѣ и да соединитъ насъ съ вами то самое безуміе, которое разлучило насъ». Съ послѣднимъ словомъ онъ такъ грустно зарыдалъ, что выведенный изъ себя Донъ-Кихотъ, со злостью сказалъ ему: «о чемъ ты ревешь, нюня ты этакая? Кто гонитъ, кто тебя преслѣдуетъ, мышиная ты храбрость? Чего не достаетъ тебѣ, осыпанному по горло всѣмъ? или босымъ ты странствуешь по риѳейскимъ горамъ? Не сидишь ли ты теперь на скамьѣ, какъ эрцгерцогъ, плывя по мягкимъ волнамъ этой чудной рѣки, изъ которой мы вскорѣ выѣдемъ въ глубокое, безпредѣльное море? Впрочемъ, мы должны быть уже въ морѣ. Я полагаю, мы успѣли проплыть уже тысячи двѣ или три миль? О, еслибъ подъ рукою у меня была астролябія, я бы узналъ сколько миль мы отъѣхали; однако, или я ничего не смыслю, или мы скоро будемъ на экваторѣ, находящеыся въ равномъ разстояніи отъ обоихъ полюсовъ.

— А сколько мы проѣдемъ, когда приплывемъ къ этому мѣсту, что вы назвали? спросилъ Санчо.

— Много, очень много: изъ трехъ сотъ шестидесяти градусовъ, на которые раздѣляется земная поверхность, по вычисленію величайшаго изъ астрономовъ Птоломея, достигнувъ экватора мы проѣдемъ ровно половину. Кстати, Санчо, скажу тебѣ, продолжалъ Донъ-Кихотъ, что Испанцы, отплывающіе изъ Кадикса въ восточную Индію, узнаютъ о приближеніи къ экватору потому, что въ это время блохи начинаютъ околѣвать, такъ что ихъ нельзя достать тогда на вѣсъ золота. Санчо, ты можешь произвести опытъ на самомъ себѣ. Если тебѣ удастся найти здѣсь, кромѣ насъ, живое существо, значитъ, мы еще не проѣзжали экватора.

— Извольте, я исполню ваше приказаніе, отвѣчалъ Санчо, хотя ни чему, что вы говорите, не вѣрю и вижу, что никакой нѣтъ нужды производить эти опыты; я, кажется, собственными глазами могу измѣрить, сколько мы отъѣхали отъ берега: всего съ версту, а по длинѣ и половины не будетъ. Вонъ и Россинантъ, и оселъ мой стоятъ на томъ же мѣстѣ, на которомъ мы ихъ оставили; и если мѣрить на мой аршинъ, такъ движемся мы, право, тише муравьевъ.

— Санчо! дѣлай что тебѣ велятъ и не суй вездѣ своего носа, замѣтилъ Донъ-Кихотъ. Вѣдь ты понятія не имѣешь о томъ, что такое эклиптика, меридіанъ, полюсъ, градусъ, экваторъ, планета, словомъ все то, изъ чего составлена сфера земная и небесная. Еслибъ ты имѣлъ малѣйшее понятіе объ этомъ, или о чемъ-нибудь подобномъ, ты ясно увидѣлъ бы тогда, сколько миновали мы параллелей, сколько созвѣздій оставили за собой, сколько знаковъ встрѣтили на пути. Но, повторяю тебѣ еще разъ, обыщи себя; — въ настоящую минуту, я увѣренъ, ты чище бѣлаго листа бумаги.

— Санчо запустилъ руку подъ лѣвый подколенникъ и, взглянувъ на Донъ-Кихота, сказалъ ему: «или опытъ вашъ вретъ, или мы и не думали пріѣзжать туда, куда вы говорите».

— Какъ! развѣ ты нашелъ хоть одну? спросилъ Донъ-Кихотъ.

— Не одну, а нѣсколько, отвѣчалъ Санчо, и встряхнувъ рукою опустилъ ее потомъ въ воду, по которой спокойно скользила лодка, двигавшаяся не волшебными силами, а просто тихимъ, спокойнымъ теченіемъ.

Въ эту минуту наши искатели приключеній увидѣли большую мельницу, устроенную посреди рѣки, и Донъ-Кихотъ въ туже минуту воскликнулъ: «другъ мой, Санчо! смотри: предъ нами открывается городъ, замокъ или крѣпость, въ которой долженъ быть заключенъ тотъ угнетенный рыцарь, или королева, или инфанта, или принцесса, которыя зовутъ меня на помощь».

— Гдѣ это вы нашли замокъ, крѣпость или городъ? спросилъ Санчо. Развѣ вы не видите, что это мельница?

— Молчи, Санчо, сказалъ рыцарь. Зданіе это дѣйствительно похоже на мельницу, но только это вовсе не мельница. Сколько разъ я говорилъ тебѣ, что волшебники показываютъ намъ предметы не въ настоящемъ ихъ видѣ; не говорю, чтобы они перерождали, но они измѣняютъ форму ихъ, въ этомъ ты, кажется, могъ ясно убѣдиться, видя превращеніе единаго убѣжища надеждъ моихъ несравненной Дульцинеи.

Лодка, между тѣмъ, достигнувъ средины теченія, стала медленнѣе подаваться впередъ. Мельники, видя какую-то лодку, плывшую прямо подъ мельничныя колеса, гдѣ предстояло ей разбиться въ дребезги, вышли съ длинными шестами, чтобы оттолкнуть ее; и такъ какъ они были покрыты сверху до низу мукою, поэтому дѣйствительно походили немного на привидѣнія.

— Куда вы плывете, сумасшедшіе черти? кричали они нашимъ искателямъ приключеній. Что вы собрались топиться и истолочь себя въ куски подъ этими колесами, что-ли?

— Санчо! воскликнулъ Донъ-Кихотъ, не говорилъ ли я тебѣ, что мы прибыли въ такое мѣсто, гдѣ я долженъ показать все мужество, всю силу этой руки. Видишь ли сколько волшебниковъ, сколько чудовищъ выходитъ противъ меня? Сколько привидѣній собралось ужаснуть меня своими страшными образами? Выходите, выходите злодѣи! кричалъ онъ мельникамъ. «Я покажу вамъ себя». И приподнявшись на лодкѣ принялся онъ изъ всѣхъ силъ грозить своимъ мнинымъ врагамъ. «Сволочь»! кричалъ онъ имъ; «сію же минуту возвратите свободу той особѣ, которую вы держите заключенной въ вашей крѣпости. Возвратите свободу ей, кто бы она ни была, высокаго или низкаго званія, потому что я — рыцарь львовъ, Донъ-Кихотъ Ламанчскій, которому по волѣ небесъ предназначено привести въ счастливому концу это приключеніе». Съ послѣднимъ словомъ онъ принялся поражать или разсѣкать мечомъ своимъ воздухъ, по тому направленію, гдѣ стояли мельники. Ничего не понимая, что городилъ рыцарь, мельники выдвинули впередъ шесты, чтобы остановить его очарованную лодку, плывшую прямо подъ колеса. Санчо кинулся на колѣни, умоляя небо спасти его отъ такой очевидной опасности, и, къ счастію его, ловкіе и проворные мельники успѣли таки остановить лодку. Тѣмъ не менѣе они не могли не опрокинуть ее и не выкупать Донъ-Кихота и Санчо. И ни за что пропалъ бы здѣсь рыцарь — подъ тяжестью своего вооруженія онъ два раза опускался на дно — еслибъ не плавалъ какъ утка, да не помогли бы мельники, кинувшіеся въ воду и вытаскивавшіе оттуда за голову и ноги нашихъ искателей приключеній. Когда ихъ вытащили, наконецъ, изъ воды, вполнѣ утолившей ихъ жажду, Санчо бросился на колѣни, скрестилъ руки и, подымая къ небу глаза, молилъ Всевышняго избавить его навсегда отъ смѣлыхъ предпріятій рыцаря — его господина. Въ эту самую минуту пріѣхали и рыбаки — хозяева лодки, на которой путешествовалъ Донъ-Кихотъ и которую мельничныя колеса разбили въ куски; при видѣ такой бѣды рыбаки схватили Санчо, хотѣли раздѣть его, и требовали, чтобы Донъ-Кихотъ заплатилъ имъ за разбитую лодку.

Съ невозмутимымъ хладнокровіемъ Донъ-Кихотъ соглашался заплатитъ за все, лишь бы только мельники освободили заключенныхъ въ замкѣ особъ.

— О какомъ замкѣ и какихъ особахъ городишь ты, безмозглая башка, спросилъ его одинъ изъ мельниковъ, ужъ не хочешь ли ты увести людей, приходящихъ сюда молоть хлѣбъ?

— Довольно, сказалъ про себя Донъ-Кихотъ; убѣждать словами эту сволочь, значило бы проповѣдывать въ пустынѣ. Къ тому не въ этомъ приключеніи дѣйствуютъ два волшебника: одинъ на перекоръ другому. Одинъ послалъ мнѣ лодку, другой хотѣлъ утопить меня. Пусть несчастнымъ плѣнникамъ поможетъ Богъ; я же ничего больше сдѣлать для нихъ не могу, потому что міръ, какъ я вижу, состоитъ изъ двухъ противудѣйствующихъ другъ другу началъ. Проговоривъ это самому себѣ, онъ громко воскликнулъ потомъ, глядя на мельника: «несчастные друзья мои, заключенные въ этой темницѣ! простите мнѣ; мой и вашъ злой геній не дозволяютъ мнѣ освободить васъ изъ вашего томительнаго плѣна. Сдѣлать это, вѣроятно, предназначено другому рыцарю».

Проговоривъ это, онъ вступилъ въ соглашеніе съ рыбаками и заплатилъ имъ за лодку пятьдесятъ реаловъ. Скрѣпя сердце отдалъ ихъ Санчо.

«Въ два такія плаванія», сказалъ онъ, «мы потопимъ на днѣ рѣчномъ все, что еще осталось у насъ». Рыбаки и мельники съ удивленіемъ смотрѣли на этихъ господъ, такъ мало походившихъ за обыкновенныхъ людей. Они никакъ не могли взять въ толкъ, что говорилъ и чего хотѣлъ отъ нихъ Донъ-Кихотъ, и считая рыцаря и оруженосца двумя полуумными, оставили ихъ и разошлись себѣ: кто домой, а кто на старое мѣсто въ самой мельницѣ. Санчо-же и Донъ-Кихотъ возвратились туда, гдѣ ожидали ихъ Россинантъи оселъ, и тѣмъ кончилось приключеніе съ очарованной лодкой.

Понуривъ голову возвратились наши искатели приключеній изъ своего достославнаго плаванія. Особенно опечаленъ былъ Санчо, Ему пришлось поплатиться на этотъ разъ своими деньгами, а для него это было все равно, что пырнуть его можемъ въ сердце. Молча взнуздали они своихъ животныхъ и молча удалились отъ знаменитой рѣки: Донъ-Кихотъ, погруженный въ любовныя мечты, а Санчо въ мечты о своемъ счастіи; въ настоящую минуту оно казалось ему удаленнымъ отъ него болѣе чѣмъ когда либо. Понялъ онъ, кажется, наконецъ, что всѣ его надежды, всѣ обѣщанія Донъ-Кихота были однѣ химеры, и сталъ обдумывать средства какъ бы покинуть рыцаря и удалиться въ свою деревню. Но судьба распорядилась иначе, какъ мы сейчасъ увидимъ.

Выѣзжая подъ вечеръ слѣдующаго дня изъ лѣса, Донъ-Кихотъ замѣтилъ на обширномъ лугу многочисленную группу охотниковъ. Вскорѣ различилъ онъ въ этой группѣ прелестную даму на дорогомъ сѣромъ конѣ. Одѣтая въ зеленый охотничій нарядъ, отдѣланный съ рѣдкимъ великолѣпіемъ и вкусомъ, незнакомая дана эта казалась олицетвореннымъ изяществомъ. Въ правой рукѣ держала она сокола; это заставило Донъ-Кихота предположить, что встрѣченная имъ амазонка должна быть высокая дама, властительница слѣдовавшихъ за нею охотниковъ: и онъ не ошибся. «Санчо!» сказалъ онъ обратясь къ своему оруженосцу! бѣги скорѣй къ этой прекрасной дамѣ; скажи ей, что рыцарь львовъ цалуетъ ея руки, что онъ самъ готовъ явиться засвидѣтельствовать ей почтеніе и предложить свои услуги, если это будетъ угодно ей. Только обдумывай, ради Бога, свои слова и не вверни въ нихъ, по обыкновенію, какой-нибудь плоской пословицы».

— Таковскаго нашли, отвѣчалъ Санчо, да развѣ въ первый разъ приходится мнѣ привѣтствовать высокую даму?

— Кромѣ привѣтствія, съ которымъ я посылалъ тебя къ Дульцинеѣ, сказалъ рыцарь, я не припомню другого подобнаго случая, по крайней мѣрѣ съ того времени, какъ ты находишься у меня въ услуженіи.

— Это правда, замѣтилъ Санчо, но хорошій плательщикъ не боится срока уплаты, и въ хорошо снабженномъ домѣ скатерть не заставитъ ждать себя; этимъ я хочу сказать, что мнѣ, слава Богу, не учиться, я всего знаю по немногу.

— Вѣрю, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, но ступай, Богъ тебѣ въ помощь.

Санчо поскакалъ крупной рысью на встрѣчу прекрасной охотницѣ. Приблизясь къ ней, онъ соскочилъ съ осла, и, преклонивъ колѣна, привѣтствовалъ ее слѣдующими словами: «прекрасная и благородная дама! рыцарь, котораго вы видите вдали, это знаменитый рыцарь львовъ, а я оруженосецъ его Санчо-Пансо. Господинъ мой, рыцарь львовъ, извѣстный недавно подъ именемъ рыцаря печальнаго образа, послалъ меня къ вашей свѣтлости — испросить дозволенія предложить вамъ свои услуги и тѣмъ удовлетворить своему желанію, состоящему, если не ошибаюсь въ томъ, чтобы служить вашему соколиному величію и вашей величественной красотѣ. Сіятельная дама! изъявивъ согласіе на эту просьбу, ваша свѣтлость изъявите согласіе на дѣло столь же выгодное для васъ, сколько лестное и радостное для рыцаря, который готовится служить вамъ».

— Славный оруженосецъ! отвѣтила герцогиня; вы блистательно исполнили ваше дѣло. Встаньте, прошу васъ; оруженосецъ такого славнаго рыцаря, какъ рыцарь печальнаго образа, подвиги котораго мнѣ хорошо извѣстны, не долженъ ни передъ кѣмъ стоять на колѣняхъ. Идите, мой милый, и скажите вашему господину, что онъ доставитъ мнѣ и моему мужу большое удовольствіе, посѣтивъ насъ въ нашемъ увеселительномъ замкѣ, недалеко отсюда.

Санчо поднялся съ колѣнъ, очарованный изяществомъ и любезностью прекрасной амазонки, въ особенности же извѣстіемъ, что ей очень хорошо извѣстны подвиги рыцаря печальнаго образа, котораго она не называла рыцареемъ львовъ, вѣроятно потому, что это названіе Донъ-Кихотъ принялъ очень недавно.

— Славный оруженосецъ! добавила герцогиня, господинъ вашъ вѣроятно тотъ рыцарь, подвиги котораго описаны въ книгѣ: «Славный и многоумный гидальго Донъ-Кихотъ Ламанчскій, избравшій своей дамой Дульцинею Тобозскую?»

— Онъ самый, ваша свѣтлость, отвѣчалъ Санчо, а оруженосецъ его, извѣстный подъ именемъ Санчо Пансо, это я; если только меня не обезобразили въ типографіи. «Идите же, мой милый Пансо», сказала герцогиня, «и передайте вашему господину, какъ мы будемъ рады видѣть его въ нашемъ замкѣ«.

Съ этимъ радостнымъ отвѣтомъ восхищенный Санчо поскакалъ къ Донъ-Кихоту и передалъ ему слова герцогини, превознося до небесъ, хотя довольно грубо, ея изящество, любезность, красоту. Въ туже минуту Донъ-Кихотъ, пріосанясь на сѣдлѣ и укрѣпившись на стременахъ, приподнялъ забрало и пришпоривъ Россинанта, поспѣшилъ поцаловать руки герцогинѣ, пославшей, по уходѣ Санчо, предупредить своего мужа о готовящемся ему визитѣ. Герцогъ и герцогиня (имена ихъ остались неизвѣстны) начали дѣлать приготовленія къ пріему славнаго рыцаря;— появленія его они ожидали съ нетерпѣніемъ, знакомые уже нѣсколько съ нимъ по первой части его исторіи. Они рѣшились принять его такъ, какъ должны были бы принимать странствующихъ рыцарей, по мнѣнію Донъ-Кихота и по теоріи его книгъ, и во все время пребыванія рыцаря у нихъ въ замкѣ положили строго соблюдать церемоніалъ, установленный для странствующихъ рыцарей, извѣстный имъ очень хорошо изъ множества прочитанныхъ ими рыцарскихъ книгъ.

Въ эту минуту показался Донъ-Кихотъ съ приподнятымъ забраломъ, и Санчо поспѣшилъ соскочить съ осла, чтобы поддержать рыцарю стремя. Но судьбѣ угодно было, чтобы оруженосецъ, соскакивая съ осла, запутался въ веревкахъ, служившихъ ему стременами, и послѣ тщетныхъ усилій освободиться изъ нихъ, онъ полуповисъ на воздухѣ, уткнувшись лицомъ въ землю. Ничего этого не видя и воображая, что Санчо стоитъ на своемъ мѣстѣ, — Донъ-Кихотъ никогда не сходилъ съ коня, пока Санчо не появлялся поддержать ему стремя, — рыцарь приподнялъ ногу, готовясь поставить ее на землю, но потащивъ за собою дурно укрѣпленное сѣдло, онъ вмѣстѣ съ нимъ свалился съ коня и очутился между ногами Россинанта, сгарая со стыда и проклиная своего оруженосца, силившагооя, въ свою очередь, освободиться изъ опутавшихъ его веревокъ.

Герцогъ поспѣшилъ послать слугъ своихъ на помощь рыцарю и его оруженосцу. Они помогли Донъ-Кихоту подняться на ноги, и немного измятый рыцарь, прихрамывая, подошелъ къ ихъ свѣтлости. Онъ хотѣлъ было, по существующему обычаю, преклонить передъ ними колѣна, но герцогъ ни за что не согласился на это, и самъ, сошедши съ коня, обнялъ Донъ-Кихота. «Очень жалѣю, благородный рыцарь печальнаго образа», сказалъ ему герцогъ, «что наше знакомство началось такъ неудачно, но отъ небрежности оруженосцевъ случаются иногда и худшія вещи».

— Все, что доставляетъ мнѣ удовольствіе видѣть васъ, благородный герцогъ, сказалъ Донъ-Кихотъ, не можетъ быть непріятно для меня, и въ настоящую минуту, я не сожалѣлъ бы о своей неловкости, еслибъ даже она опрокинула меня въ глубину бездны; удовольствіе видѣть васъ помогло бы мнѣ выбраться и оттуда. Оруженосецъ мой, да покараетъ его Господь, говоря правду, съ большимъ искусствомъ умѣетъ разнуздывать языкъ свой, чѣмъ взнуздать коня и укрѣпить сѣдло. Но стоя или лежа, верхомъ или пѣшкомъ, я, вѣрьте мнѣ, всегда готовъ служить вамъ и вашей прекрасной супругѣ, достойной герцогинѣ красоты.

— Тамъ, гдѣ царствуетъ донна Дульцинея Тобозская, отвѣчалъ герцогъ, подобныя похвалы кажутся нѣсколько преувеличены.

Санчо, успѣвшій уже выпутаться изъ веревокъ и подойти къ герцогу, предупредилъ отвѣтъ Донъ-Кихота: «нельзя отрицать чрезвычайной красоты донны Дульцинеи Тобозской», сказалъ онъ, «въ этомъ я готовъ присягнуть, но заяцъ выскакиваетъ въ ту минуту, когда меньше всего ожидаешь его, и слыхалъ я, будто то, что называютъ природой похоже на горшечника, лѣпящаго горшки. Тотъ, кто въ состояніи сдѣлать одинъ горшокъ, или одну прекрасную вазу, можетъ сдѣлать ихъ двѣ, три, сто наконецъ. Этимъ сравненіемъ я хочу увѣрить прекрасную герцогиню, что она ни въ чемъ не можетъ позавидовать доннѣ Дульцинеѣ Тобозской».

Въ отвѣтъ на это Донъ-Кихотъ, обратясь къ герцогинѣ сказалъ ей: «нужно предувѣдомить вашу свѣтлость, что не было еще на свѣтѣ ни у одного странствующаго рыцаря такого болтуна и шута оруженосца, какъ у меня. И если вашей свѣтлости угодно будетъ оставить его у себя въ услуженіи на нѣсколько дней, то вы вполнѣ убѣдитесь въ этомъ».

— Если Санчо такой шутникъ, какъ вы говорите, отвѣчала герцогиня, тѣмъ больше я уважаю его, какъ человѣка не глупаго. Острота, ловкая шутка, умѣнье въ пору найтись, на все это, какъ вамъ, вѣроятно, извѣстно, благородный рыцарь, неспособенъ грубый, тяжелый умъ; и если оруженосецъ вашъ острятъ и шутникъ, такъ это только право его на то, чтобы я видѣла въ немъ человѣка смышленнаго.

— И добавьте болтуна, сказалъ Донъ-Кихотъ.

— Тѣмъ лучше, вмѣшался герцогъ; много хорошаго трудно сказать въ немногихъ словахъ. Но, чтобы намъ самимъ не терять времени въ разговорахъ, добавилъ онъ, поѣдемъ и пусть славный рыцарь печальнаго образа…

— Рыцарь львовъ, перебилъ Санчо, печальный образъ больше не существуетъ; его замѣнилъ левъ.

— И такъ прошу рыцаря львовъ, поправился герцогъ, отправиться съ нами въ мой замокъ; тамъ рыцарь, гость нашъ, будетъ принятъ со всѣми почестями, подобающими его высокому званію, въ которыхъ ни я, ни герцогиня жена моя никогда не откажемъ ни какому странствующему рыцарю. Донъ-Кихотъ сѣлъ верхомъ на Россинанта, — Санчо успѣлъ уже поднять и укрѣпить на немъ сѣдло, — герцогъ на своего дорогаго коня, герцогиня помѣстилась между ними, и блестящая кавалькада направилась къ герцогскому замку. Герцогиня подозвала въ себѣ Санчо и велѣла ему идти около нея, желая забавлять себя прибаутками и рѣчами милаго оруженосца; Санчо не заставлялъ себя упрашивать и преспокойно помѣстился между тремя благородными особами, должно быть, въ качествѣ четвертой, къ неописанному удовольствію герцогини и ея мужа, надѣявшихся весело и интересно провести время, приглашая въ свой замовъ знаменитаго рыцаря и его оруженосца.

Санчо не чувствовалъ себя отъ радости, видя вниманіе къ себѣ герцогини и надѣясь найти въ замкѣ ея тоже, что у донъ-Діего и Василія. Любя вкусно поѣсть и мягко поспать, онъ ловко умѣлъ схватывать всякій представлявшійся къ тому случай. Исторія передаетъ намъ, что подъѣзжая въ своему увеселительному заику, герцогъ, опередивъ гостей, поспѣшилъ сдѣлать въ замкѣ нужныя распоряженія въ пріему Донъ-Кихота; и когда послѣдній подъѣхалъ съ герцогиней въ воротамъ замка, ихъ встрѣтили два конюха въ кармазинныхъ атласныхъ платьяхъ. Взявъ рыцаря подъ руки они подняли его съ сѣдла и предложили ему помочь герцогинѣ сойти съ ея коня. Донъ-Кихотъ въ ту же минуту поспѣшилъ къ герцогинѣ, но послѣ долгаго упрашиваніи съ одной и отказа съ другой стороны, сіятельная дама настояла на томъ, чтобы ей помогъ сойти съ коня мужъ ея, считая себя недостойной обременить славнаго рыцаря такой безполезной тягостью, какъ она. Слѣзши съ коней, хозяева и гости вошли въ большой, передній дворъ замка герцога, гдѣ двѣ прелестныя камеристки накинули Донъ-Кихоту на плечи дорогую, багряную эпанчу. Въ ту же минуту галлереи наполнились слугами, привѣтствовавшими прибытіе въ замовъ рыцаря. «Привѣтствуемъ прибытіе цвѣта странствующаго рыцарства», восклицали они, обливая Донъ-Кихота и хозяевъ замка дорогими духами. Видя, что его принимаютъ въ замкѣ герцога совершенно такъ, какъ принимали въ рыцарскихъ книгахъ рыцарей временъ минувшихъ, восхищенный Донъ-Кихотъ впервые кажется почувствовалъ себя истиннымъ, а не воображаемымъ странствующимъ рыцаремъ. Санчо же какъ будто приросъ къ юбкамъ герцогини и вошелъ вмѣстѣ съ нею въ замокъ. Совѣсть однако скоро напомнила ему о покинутомъ имъ ослѣ, и оруженосецъ, замѣтивъ вблизи какую-то почтенную дуэнью, сказалъ ей: «сударыня, госпожа Гонзалесъ, или позвольте узнать, какъ зовутъ вашу милость»?

— Зовутъ меня донна Родригезъ де Гріальва, отвѣчала дуэнья: что тебѣ угодно, братецъ?

— Мнѣ бы угодно было, сказалъ Санчо, чтобы вы потрудились выйти на дворъ, такъ стоитъ мой оселъ, такъ вы ужъ распорядитесь. пожалуйста, чтобы этого самаго осла отвели въ конюшню. Нужно вамъ только сказать, что онъ немного трусливъ, и если увидитъ себя одного, то я право не знаю, что станется съ нимъ бѣднымъ.

— Если господинъ твой такой же невѣжа, какъ ты, отвѣтила оскорбленная дуэнья, то нечего сказать, славную мы сдѣлали находку. Отвяжись, сударь ты мой, отъ меня, продолжала она, ступай самъ въ своему ослу, а мы не для ословъ твоихъ поставлены здѣсь; въ недобрый видно часъ занесло васъ сюда.

— Странно, сказалъ Санчо, господинъ мой, который, можно сказать, собаку съѣлъ на разныхъ исторіяхъ, самъ мнѣ разсказывалъ, что когда Ланцелотъ возвратился изъ Британіи, тогда дамы заботились о немъ самомъ, а дуэньи о его конѣ, я же право не промѣняю своего осла ни на какого Ланцелотова коня.

— Если ты, любезный, родился ужъ такимъ шутомъ, сказала дуэнья, то прибереги свои шуточки на другой случай, для другихъ людей, которымъ эти шутки придутся по вкусу; они и наградятъ тебя за нихъ: отъ меня же кромѣ фиги ничего ты не дождешься.

— Спасибо и за то, молвилъ Санчо; фига ваша должно быть спѣлая, преспѣлая, если только ровесница вашей милости.

— Плутовское отродье! воскликнула разъяренная дуэнья; если я стара, въ этомъ я дамъ отчетъ Богу, а не тебѣ, грубіянъ, негодяй. Говоря это дуэнья такъ возвысила голосъ, что ее услышала герцогиня и спросила, что съ нею? «А то, отвѣтила дуэнья, что этотъ молодецъ отправляетъ меня съ своимъ осломъ въ конюшню, разсказывая про какого-то Ланцелота, которому будто служили дамы, а о коняхъ его заботились дуэньи; да въ добавокъ въ этому обругалъ меня еще старухой.»

— Вотъ это обидно, сказала герцогиня; берегись, милый Санчо, продолжала она, обратясь къ оруженосцу, донна Родригесъ совсѣмъ не такъ стара, какъ тебѣ кажется, и головныя накладки свои носитъ вовсе не вслѣдствіе старости, а какъ старшая здѣсь и, если хочешь, по обычаю.

— Да клянусь Богомъ, отвѣтилъ Санчо, я говорилъ имъ вовсе не съ тѣмъ, чтобы обидѣть ихъ, а потому, что очень люблю своего осла, и мнѣ казалось, что трудно будетъ поручить его болѣе милостивой и сострадательной особѣ, чѣмъ госпожа донна-Родригезъ.

Донъ-Кихотъ недовольнымъ голосомъ прервалъ своего оруженосца: «Санчо, подумай, прилично-ли говорить здѣсь подобныя вещи?»

— О своихъ нуждахъ каждому прилично говорить вездѣ, если это нужно, отвѣтилъ Санчо; я вспомнилъ о моемъ ослѣ здѣсь, и говорю о немъ здѣсь, а еслибъ вспомнилъ въ конюшнѣ, то сказалъ бы тамъ.

— Санчо совершенно правъ, замѣтилъ герцогъ, и возражать ему я нахожу рѣшительно невозможнымъ. Прошу его только не безпокоиться о своемъ ослѣ, о немъ будутъ заботиться, какъ о самомъ Санчо.

Во время этого разговора, забавлявшаго всѣхъ, кромѣ Донъ-Кихота, хозяева съ гостями сошли внизъ и попросили рыцаря въ великолѣпную залу, обитую штофомъ и парчей, гдѣ шесть очаровательныхъ дѣвушекъ, хорошо наученныхъ герцогомъ, что дѣлать и какъ держать себя съ Донъ-Кихотомъ, принялись снимать съ него оружіе, какъ съ дѣйствительнаго странствующаго рыцаря.

Скинувъ оружіе и оставшись въ своемъ замшевомъ камзолѣ и узкихъ штанахъ, блѣдный, худой, съ впалыми, какъ будто уходившими въ ротъ, щеками и выдающимися скулами, Донъ-Кихотъ представлялъ собою такую смѣшную фигуру, что еслибъ прислуживавшія ему красавицы не удерживали себя всѣми силами, какъ это имъ строго за строго приказано было, то онѣ, кажется, умерли бы со смѣху. Камеристки просили его раздѣваться безъ церемоніи и позволить имъ надѣть на него рубаху, но рыцарь ни за что не согласился на это, говоря, что странствующимъ рыцарямъ приличіе столько же знакомо, какъ и храбрость. Онъ попросилъ передать рубаху Санчо и, запершись съ своимъ оруженосцемъ въ великолѣпной задѣ, въ которой стояла не менѣе великолѣпная кровать, докончилъ свой туалетъ.

— Неисправимый шутъ и дуракъ! сказалъ Донъ-Кихотъ Санчо, оставшись наединѣ съ нимъ, не стыдно тебѣ было обидѣть такую почтенную дуэнью? И нашелъ ты время вспомнить о своемъ ослѣ. Гдѣ видѣлъ ты герцоговъ, которые забыли бы о твоемъ ослѣ, принявши такъ ласково и радушно тебя самого. Ради Бога, исправься, Санчо. Не показывай на каждомъ шагу изъ какого грубаго матеріала ты созданъ. Подумай о томъ, что господина уважаютъ тѣмъ болѣе, чѣмъ почтеннѣе слуги его, и что однимъ изъ лучшихъ преимуществъ высокихъ особъ должно признать то, что они могутъ имѣть у себя въ услуженіи такихъ достойныхъ людей, какъ онѣ сами. И что, наконецъ, подумаютъ обо мнѣ, видя какого я держу при себѣ оруженосца? Санчо, повторяю тебѣ: бѣги этихъ опасностей, обходи эти подводные камни; пойми, что тотъ, кто не скажетъ ни одного слова просто, безъ разныхъ прибаутокъ и шуточекъ, становится, наконецъ, жалкимъ шутомъ и падаетъ при первомъ порядочномъ толчкѣ. Не давай воли языку: и прежде, чѣмъ скажешь что-нибудь, обдумай и передумай каждое слово; не забывай, наконецъ, что мы попали въ такое мѣсто, откуда, при помощи Божіей и моего мужества, мы должны выѣхать съ богатствомъ, счастіемъ и славой.

Санчо далъ слово своему господину зашить себѣ ротъ или откусить языкъ, прежде чѣмъ сказать необдуманно и невпопадъ. «Не безпокойтесь теперь обо мнѣ«, сказалъ онъ Донъ-Кихоту, «и вѣрьте, языкъ мой никогда не выдастъ насъ».

Донъ-Кихотъ между тѣмъ одѣлся, опоясалъ себя мечомъ, накинулъ на плечи багряную епанчу, надѣлъ на голову шапочку, поднесенную ему камеристками герцога, и въ такомъ костюмѣ вошелъ въ парадную залу, гдѣ его ожидали выстроенныя съ двухъ сторонъ — по ровну съ той и другой — знакомыя ему красавицы, съ флаконами ароматной воды, которую онѣ вылили рыцарю, съ поклонами и разными церемоніями, на руки. Вскорѣ послѣ того въ залу вошли двѣнадцать пажей, и шедшій впереди ихъ метръ-д'отель пригласилъ Донъ-Кихота пожаловать въ столовую. окруженный этой блестящей свитой, рыцарь отправился въ столовую, гдѣ ожидалъ его великолѣпно убранный столъ съ четырьмя кувертами.

У дверей залы рыцаря встрѣтили герцогъ и герцогиня вмѣстѣ съ какой-то важной и строгой духовной особой изъ тѣхъ, которые управляютъ замками знатныхъ богачей; изъ тѣхъ, которые, происходя не изъ знати, не могутъ, конечно, учить знать, какъ ей держать себя съ достоинствомъ, соотвѣтственнымъ ея званію; изъ тѣхъ, которые величіе великихъ измѣряютъ своимъ маленькимъ умомъ; изъ тѣхъ, наконецъ, которые, властвуя надъ умами знатныхъ и богатыхъ людей и желая научить ихъ быть щедрыми, дѣлаютъ изъ нихъ тщеславныхъ скрягъ. Къ этому-то разряду людей принадлежала духовная особа, вышедшая вмѣстѣ съ хозяевами замка встрѣтить Донъ-Кихота. Гость и хозяева обмѣнялись тысячью взаимныхъ любезностей, послѣ чего Донъ-Кихоту предложили занять почетное мѣсто на верхнемъ концѣ стола; рыцарь долго не соглашался на это, но принужденъ былъ уступить, наконецъ, настойчивымъ убѣжденіяхъ хозяевъ. Духовная особа помѣстилась противъ рыцаря, а герцогъ и герцогиня по сторонамъ его. Санчо глазамъ не вѣрилъ, видя съ какимъ почетомъ принимаютъ его господина герцогъ и герцогиня, и когда начались церемоніи упрашиванія Донъ-Кихота занять за столомъ почетное мѣсто, онъ не выдержалъ и сказалъ: «если ваша свѣтлость позволите мнѣ открыть ротъ, я разскажу вамъ одну случившуюся въ нашей деревнѣ исторію, по поводу мѣстъ за столомъ».

Не успѣлъ Санчо заговорить, вамъ Донъ-Кихотъ затрясся всѣмъ тѣломъ, увѣренный, что оруженосецъ его окажетъ какую нибудь пошлость. Санчо понялъ его и поспѣшилъ отвѣтить: «не бойтесь, ваша милость, я не забудусь и не скажу ничего, что не было бы теперь какъ разъ въ пору. Я не позабылъ вашихъ недавнихъ совѣтовъ на счетъ того, что и когда слѣдуетъ говорить.

— Ничего я этого не помню, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; говори, что хочешь, но только, ради Бога, скорѣй.

— Я скажу сущую правду, сказалъ Санчо, и господинъ мой, Донъ-Кихотъ, не допуститъ меня солгать.

— Мнѣ что за дѣло? сказалъ Донъ-Кихотъ; лги сколько тебѣ угодно, но только подумай о томъ, что ты намѣренъ сказать.

— Я ужъ столько думалъ и передумалъ объ этомъ, отвѣчалъ Санчо, что могу смѣло сказать теперь, что тотъ, кто намѣренъ зазвонить въ колоколъ, находится за хорошимъ укрытіемъ, какъ это вы сейчасъ увидите.

— Вы хорошо бы сдѣлали ваша свѣтлость, сказалъ Донъ-Кихотъ хозяевамъ, еслибъ прогнали этого неуча; онъ наговоритъ сейчасъ тысячу глупостей.

— Клянусь жизнью герцога, возразила герцогиня, Санчо не отойдетъ отъ меня ни на шагъ. Онъ мнѣ очень нравится, потому что онъ очень уменъ.

— И да будетъ умна вся жизнь вашей свѣтлости, воскликнулъ Санчо, за хорошее мнѣніе обо мнѣ, хотя я и не достоинъ его. Но вотъ исторія, которую я собирался разсказать. Случилось какъ-то, что одинъ почтенный и богатый гидальго, изъ одного села со мной, происходившій отъ Аломоза Медина дель Кампо, женатаго на доннѣ Менціи Канонесъ, дочери Алонзо Миранона, рыцаря ордена святаго Іакова, утонувшаго возлѣ Геррадурскаго острова, и изъ-за котораго нѣсколько лѣтъ тому назадъ поднялась такая страшная ссора въ деревнѣ, гдѣ, если я не ошибаюсь, живетъ господинъ мой Донъ-Кихотъ, и гдѣ раненъ былъ Томазилло, сынъ маршала Бальбостро… что, не правда ли все это? господинъ мой, сказалъ Санчо, обращаясь къ Донъ-Кихоту. Подтвердите это, повалявшись вашей жизнью, чтобы ихъ свѣтлости не приняли меня за лгуна и пустомелю.

— До сихъ поръ я вижу въ тебѣ большаго пустомелю, чѣмъ лгуна, отозвалась духовная особа, что будетъ дальше, не знаю.

— Ты призвалъ столькихъ людей въ свидѣтели, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ своему оруженосцу, и столько назвалъ ты именъ, что поневолѣ нужно вѣрить тебѣ. Но продолжай и только сократи свою исторію, потому что, судя по началу, ты не кончишь ее и въ два дня.

— Нѣтъ, нѣтъ, пожалуйста безъ совращеній, воскликнула герцогиня; разсказывай Санчо, какъ знаешь, говори хоть шесть дней; эти шесть дней я буду считать лучшими въ моей жизни.

— Такъ вотъ, господа мои, продолжалъ Санчо, этотъ славный гидальго, котораго я знаю какъ свои пять пальцевъ, потому что отъ моего дома до его дома не дальше пистолетнаго выстрѣла, пригласилъ въ себѣ какъ то на обѣдъ одного бѣднаго, но честнаго крестьянина.

— Любезный! право ты собираешься не кончить своей исторіи и въ будущей жизни, воскликнула духовная особа.

— Не безпокойтесь, я кончу ее и на половинѣ нынѣшней, если Богу будетъ угодно, отвѣчалъ Санчо. Такъ вотъ этотъ самый крестьянинъ, продолжалъ онъ, о которомъ я вамъ сказалъ, пришелъ въ тому самому гидальго, который его пригласилъ, да упокоитъ Господь его душу, потому что онъ умеръ ужъ и, какъ говорятъ, смертью ангельской, но я не былъ при кончинѣ его, потому что находился тогда на жатвѣ въ Темблекѣ.

— Ради Бога, любезный, воскликнула опять духовная особа, вернись скорѣе изъ Темблека и не хорони твоего гидальго, если не хочешь похоронить вмѣстѣ съ нимъ насъ всѣхъ.

— Когда они готовы были уже сѣсть за столъ, продолжалъ Санчо, право, мнѣ кажется, будто я ихъ вижу еще передъ собою, даже лучше, чѣмъ прежде… Герцога и герцогиню чрезвычайно смѣшьило нетерпѣніе и неудовольствіе, обнаруживаемое духовной особой каждый разъ, когда Санчо прерывалъ свой разсказъ не идущими къ дѣлу вставками и ссылками, между тѣмъ какъ Донъ-Кихотъ весь горѣлъ отъ дурно скрываемой злобы и досады. — Да, такъ обоимъ, продолжалъ Санчо, слѣдовало сѣсть за столъ, но только крестьянинъ упрямился и упрашивалъ гидальго сѣсть на первомъ мѣстѣ, а гидальго хотѣлъ, чтобы на этомъ мѣстѣ сѣлъ крестьянинъ, потому что гидальго у себя дома, говорилъ онъ, можетъ распоряжаться, какъ ему угодно. Но крестьянинъ, считавшій себя вѣжливымъ и хорошо воспитаннымъ, ни за что не соглашался уступить до тѣхъ поръ, пока гидальго не взялъ его, наконецъ, за плечи и не посадилъ насильно за первое мѣсто. «Садись, мужланъ», сказалъ онъ ему, «и знай, что гдѣ бы я ни сѣлъ съ тобой, я вездѣ и всегда буду сидѣть на первомъ мѣстѣ. Вотъ моя исторія; кажись, она пришлась кстати теперь».

Донъ-Кихотъ покраснѣлъ, поблѣднѣлъ, принялъ всевозможные цвѣта, которые при его смуглости разрисовывали лицо его, какъ яшму. Герцогъ же и герцогиня, понявшіе злой намекъ Санчо, удержались отъ смѣху, чтобы окончательно не разсердить Донъ-Кихота. Желая какъ-нибудь замять разговоръ и не дать новаго повода Санчо сказать какую-нибудь глупость, герцогиня спросила рыцаря, какія извѣстія имѣетъ онъ отъ Дульцинеи и послалъ ли онъ ей въ послѣднее время въ подарокъ какого-нибудь великана или волшебника?

— Герцогиня, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, хотя несчастія мои имѣли начало, онѣ тѣмъ не менѣе не будутъ имѣть конца. Я побѣждалъ великановъ, посылалъ моей дамѣ волшебниковъ и измѣнниковъ, но какъ и гдѣ имъ найти ее, когда она очарована теперь и обращена въ отвратительнѣйшую мужичку, какую только можно представить себѣ.

— Ничего не понимаю, вмѣшался Санчо; мнѣ госпожа Дульцінея показалась восхитительнѣйшимъ созданіемъ въ мірѣ, по крайней мѣрѣ по легкости, съ какою она прыгаетъ; въ этомъ она не уступитъ любому канатному плясуну. Клянусь Богомъ, ваша свѣтлость, она какъ вотъ вспрыгиваетъ съ земли на коня.

— А ты, Санчо, видѣлъ ее очарованной? спросилъ герцогъ.

— Кому же и видѣть было, какъ не мнѣ? отвѣчалъ Санчо; да! кто распустилъ всю эту исторію объ ея очарованіи, если не я. Клянусь Богомъ, она такъ же очарована, какъ мой оселъ.

Духовная особа, услышавъ о великанахъ, волшебникахъ, очарованіяхъ, не сомнѣвалась болѣе, что гость герцога никто иной, какъ Донъ-Кихотъ Ламанчскій, похожденія котораго герцогъ читалъ съ такимъ удовольствіемъ, за что не разъ упрекала его эта самая духовная особа, говоря, что безумно читать разсказы о безумствахъ. Убѣдившись окончательно, что передъ нею находится знаменитый рыцарь, духовная особа не выдержала и гнѣвно сказала герцогу: «ваша свѣтлость, милостивый господинъ мой! вамъ прійдется отдать отчетъ Богу въ томъ, что дѣлаетъ этотъ несчастный господинъ. Этотъ Донъ-Кихотъ, или донъ-глупецъ, или какъ бы онъ не назывался, я полагаю, вовсе не такой безумецъ, какимъ угодно дѣлать его вашей свѣтлости, доставляя ему поводъ городить всевозможную чушь, которой набита его голова». Съ послѣднимъ словомъ, обратясь въ Донъ-Кихоту, онъ сказалъ ему: «а вы голова на выворотъ, кто вбилъ вамъ въ нее такую сумазбродную мысль, будто вы побѣждаете великановъ и берете въ плѣнъ волшебниковъ? Полноте народъ смѣшить, поѣзжайте домой, воспитывайте дѣтей, если вы имѣете ихъ, занимайтесь хозяйствомъ и перестаньте бродяжничать по свѣту на смѣхъ курамъ и на потѣху всѣмъ знающимъ и незнающимъ васъ. Гдѣ вы нашли въ наше время странствующихъ рыцарей? Гдѣ нашли вы въ Испаніи великановъ и въ Ламанчѣ волшебниковъ? Гдѣ понаходили вы очарованныхъ Дульциней и всю эту гиль, которую разсказываютъ про васъ».

Молча и внимательно выслушалъ Донъ-Кихотъ все, что говорила ему духовная особа, безъ всякаго уваженія въ сіятельнымъ хозяевамъ, и когда она изволила замолчать, рыцарь поднялся съ своего мѣста и съ негодованіемъ воскликнулъ……. но отвѣтъ его заслуживаетъ быть переданнымъ въ особой главѣ.

Весь дрожа, какъ въ припадкѣ падучей, задѣтый за живое, Донъ-Кихотъ воскликнулъ: «мѣсто, гдѣ я нахожусь, присутствіе этихъ высокихъ особъ и уваженіе, которое я всегда питалъ и не перестану питать въ духовнымъ лицамъ, удерживаютъ порывъ моего справедливаго негодованія. И такъ какъ у приказныхъ, духовныхъ и женщинъ одно оружіе — языкъ, поэтому я буду сражаться равнымъ оружіемъ съ вами, — съ вами, отъ кого я могъ ожидать скорѣе спасительнаго совѣта, чѣмъ грубаго упрека. Благонамѣренное пастырское увѣщаніе могло быть сдѣлано при другихъ обстоятельствахъ и въ другой формѣ, а тѣ рѣзкія слова, съ какими вы публично только что обратились во мнѣ, выходитъ изъ границъ всякаго увѣщанія, ему приличнѣе быть мягкимъ, нежели суровымъ, и не имѣя никакого понятія о порицаемомъ предметѣ, очень не хорошо называть совершенно незнакомаго человѣка, безъ всякихъ церемоній, посмѣшищемъ и глупцомъ. Скажите мнѣ, ради Бога, за какое именно безумство вы меня порицаете, отсылаете домой смотрѣть за хозяйствомъ, заниматься женою и дѣтьми, не зная даже есть ли у меня дѣти и жена? Ужели вы полагаете, что на свѣтѣ дѣлать больше нечего, какъ втираться въ чужіе дома и стараться властвовать тамъ надъ хозяевами? и слѣдуетъ ли человѣку, воспитанному въ стѣнахъ какого-нибудь закрытаго заведенія, не видѣвшаго свѣта больше чѣмъ за двадцать или тридцать миль въ окружности, судить о рыцаряхъ и предписывать имъ законы? и неужели вы находите дѣломъ совершенно безполезнымъ, даромъ истраченнымъ временемъ, странствованіе по свѣту въ поискахъ не наслажденій, а терніевъ; по которымъ великіе люди восходятъ на ступени безсмертія? Если-бы меня считали глупцомъ умные, благородные, великодушные люди, это дѣйствительно произвело бы на меня неизгладимое впечатлѣніе, но если меня считаютъ безумцемъ какіе-нибудь педанты, ничего не смыслящіе въ рыцарствѣ, право, я смѣюсь надъ этимъ. Рыцаремъ былъ я, рыцаремъ остаюсь и рыцаремъ я умру, если это будетъ угодно Всевышнему. Люди преслѣдуютъ за свѣтѣ разныя цѣли: одними двигаетъ честолюбіе; другими грубая презрительная лесть; третьими лицемѣріе; четвертыми истинная религія. Я же прохожу жизненный путь мой по узкой стезѣ рыцарства, указанной мнѣ моей звѣздой, и презирая богатство, но не славу, отмщаю зло, караю преступленія, возстановляю правду, поражаю великановъ, не страшусь привидѣній и никакихъ чудовищъ. Я влюбленъ, но только потому, что странствующему рыцарю нельзя быть не влюбленнымъ; въ тому же я люблю не чувственно, а платонически. Намѣренія мои направлены въ хорошимъ цѣлямъ, дѣлать всѣмъ добро, никому не дѣлая зла. И достоинъ ли тотъ, кто думаетъ и дѣйствуетъ подобно мнѣ, названія глупца — предоставляю судить ихъ сіятельствамъ герцогу и герцогинѣ.

— Отлично, ей Богу, отлично, воскликнулъ Санчо; и не говорите ни слова больше, потому что нечего больше говоритъ, нечего думать, нечего утверждать. Къ тому же, если этотъ господинъ сомнѣвается въ томъ, были ли когда нибудь на свѣтѣ странствующіе рыцари, то что-жъ удивительнаго, если онъ ни слова не смыслитъ въ томъ, о чемъ говоритъ.

— Не ты ли, любезный, этотъ Санчо Пансо, спросила духовная особа, о которомъ уши всѣмъ прожужжали, и не тебѣ ли господинъ твой обѣщалъ подарить островъ?

— Я, я самый этотъ Санчо Пансо, отвѣчалъ оруженосецъ, и стою острова столько же, сколько всякій другой. Я, ваша милость, изъ тѣхъ, которые понимаютъ, что значитъ эта поговорка: «знайся съ хорошимъ человѣкомъ и самъ ты будешь хорошимъ; изъ тѣхъ, которые, какъ говорится, водятся не съ тѣмъ, съ кѣмъ родились, а съ кѣмъ ужились; изъ тѣхъ наконецъ, о которыхъ сказывается: «кто стоитъ подъ хорошимъ деревомъ, тотъ стоитъ въ хорошей тѣни». Я присталъ къ своему господину, слѣдуя за нимъ вотъ уже нѣсколько мѣсяцевъ и стану когда-нибудь другимъ имъ самимъ, если на то будетъ воля Господня. Да здравствуетъ же онъ, я да здравствую я! у него не будетъ недостатка въ царствахъ, а у меня въ островахъ.

— Конечно не будетъ, воскликнулъ герцогъ, и я, отъ имени господина Донъ-Кихота, дарю тебѣ, Санчо, одинъ свободный у меня теперь островъ, не изъ дурныхъ.

— Санчо! преклони колѣна и облобызай ноги его свѣтлости за великую милость, которую онъ оказываетъ тебѣ, сказалъ Донъ-Кихотъ своему оруженосцу.

Санчо поспѣшилъ исполнить приказаніе рыцаря. Это окончательно вывело изъ себя духовнаго. Вставъ изъ-за стола и не помня себя отъ досады и гнѣва онъ воскликнулъ: «ваша свѣтлость! клянусь моимъ священнымъ платьемъ, можно подумать, что вы такой же безумецъ, какъ эти грѣшники. И какъ не быть имъ безумцами, когда люди умные освящаютъ ихъ глупости. Оставайтесь же съ ними, пока они будутъ въ вашемъ замкѣ; я же удалюсь отсюда, чтобы не видѣть того, чего не могу исправить». Съ послѣднимъ словомъ онъ вышелъ изъ комнаты, не сказавъ болѣе ни слова, не скушавъ ни одного куска и не слушая никакихъ просьбъ и приглашеній остаться. Правда, герцогъ не слишкомъ то и останавливалъ его, готовый расхохотаться надъ невѣжливымъ гнѣвомъ почтенной особы.

Нахохотавшись вдоволь, герцогъ сказалъ Донъ-Кихоту: «благородный рыцарь львовъ! вы такъ ловко и побѣдоносно отвѣтили вашему противнику, что совершенно уничтожили нанесенное вамъ, повидимому, оскорбленіе; въ сущности васъ никто не оскорбилъ, потому что духовныя лица, подобно женщинамъ, не могутъ никого оскорбить; это вамъ, вѣроятно извѣстно.»

— Ваша правда, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ; тотъ, кого нельзя оскорбить не можетъ и самъ оскорбить никого. Женщины, дѣти, духовные, не имѣя возможности защищаться, не могутъ по этому, ни въ какомъ случаѣ, считаться оскорбленными. Между оскорбленіемъ и обезчещеніемъ та разница, какъ это извѣстно вашей свѣтлости, лучше чѣмъ мнѣ, что обезчестить можно только по праву, оскорбить же можетъ всякій кого ему угодно, но только это оскорбленіе не можетъ считаться безчестіемъ. человѣкъ, напримѣръ, идетъ спокойно по улицѣ, на него неожиданно нападаютъ десять вооруженныхъ людей и наносятъ ему нѣсколько палочныхъ ударовъ; онъ схватывается за оружіе, чтобы исполнить свой долгъ, то есть отмстить, но число непріятелей не позволяетъ ему сдѣлать этого. Человѣкъ этотъ, конечно, оскорбленъ, но не обезчещенъ. Или напримѣръ, мнѣ нанесутъ ударъ сзади, и прежде чѣмъ я успѣю обернуться, негодяя уже и слѣдъ простылъ. Это тоже оскорбленіе, но не обезчещеніе, потому что послѣднее нужно доказать и подержать. И если-бы человѣкъ, ударившій изъ-засады, не убѣжалъ, а остался на мѣстѣ и встрѣтился лицомъ въ лицу съ врагомъ, то, безъ сомнѣнія тотъ, кого онъ ударилъ, былъ бы не только оскорбленъ, но и обезчещенъ; оскорбленъ потому, что на него напали измѣннически, обезчещенъ потому, что нападавшій твердо ожидалъ своего противника, не убѣгая отъ него. По этому, я могу считать себя теперь, если хотите оскорбленнымъ, но ни въ какомъ случаѣ обезчещеннымъ. Женщины и дѣти, повторяю, не могутъ быть обезчещены, потому что не могутъ убѣгать и не имѣютъ никакихъ поводовъ ожидать. Тоже можно сказать о служителяхъ церкви; они безоружны, подобно женщинамъ и дѣтямъ. По закону природы, они вынуждены защищаться, но нападать не могутъ. И хотя я только что сказалъ, будто могу считать себя оскорбленнымъ, я отказываюсь теперь отъ своихъ словъ и говорю, что оскорбленнымъ я ни въ какомъ случаѣ считать себя не ногу; потому что тотъ, кого нельзя оскорбить, не можетъ и самъ оскорблять. И я не могу имѣть и не имѣю ничего противъ этого господина, желавшаго сдѣлать мнѣ дерзость. Жалѣю только, что онъ не обождалъ немного; я бы доказалъ ему, какъ сильно онъ ошибается, воображая, будто на свѣтѣ не было и нѣтъ странствующихъ рыцарей. Если бы Амадисъ, или кто-нибудь изъ его безчисленныхъ потомковъ услышалъ это, то его преподобіе вѣроятно почувствовалъ бы себя теперь, не совсѣмъ хорошо.

— Да они бы разрѣзали его, какъ гранату или свѣжую дыню, воскликнулъ Санчо. Таковскіе это люди были, чтобы позволить себѣ на ногу ступать. Еслибъ Рейнальдъ Монтальванскій услышалъ, что городилъ этотъ сердитый человѣчекъ, такъ клянусь крестнымъ знаменіемъ, онъ такимъ тумакомъ закрылъ бы ему ротъ, что господинъ этотъ года три слова бы не вымолвилъ. Если не вѣритъ, пусть тронетъ ихъ; тогда увидитъ, что это за господа такіе.

Герцогиня умирала со смѣху, слушая Санчо. Она находила его несравненно забавнѣе его господина, да и многіе были тогда такого же мнѣнія. Донъ-Кихотъ успѣлъ между тѣмъ успокоиться, и обѣдъ кончился мирно. Въ ту минуту, когда встали изъ-за стола, въ столовую вошли четыре дѣвушки: одна несла серебряный тазъ, другая такой же рукомойникъ, третья два бѣлыхъ, какъ снѣгъ, полотенца, четвертая же, съ засученными по локоть рукавами, держала въ бѣлыхъ рукахъ своихъ кусокъ неаполитанскаго мыла. Первая дѣвушка подошла къ Донъ-Кихоту и поднесла тазъ подъ самый подбородокъ его; немного удивленный этимъ рыцарь вообразилъ, что вѣроятно такой здѣсь обычай, обрывать послѣ обѣда бороду вмѣсто рукъ, и не говоря ни слова вытянулъ во всю длину свою шею; горничная, державшая рукомойникъ, въ ту же минуту облила лицо его водой, а другая помылила ему не только бороду, но все лицо до самыхъ глазъ, которые послушный рыцарь принужденъ былъ закрыть. Герцогъ и герцогиня, не ожидавшіе этой шутки, не догадывались, чѣмъ кончится странное умываніе рыцаря, а между тѣмъ когда все лицо Донъ-Кихота покрылось мыльной пѣной, въ руконойникѣ вдругъ не оказалось воды, и Донъ-Кихоту пришлось ожидать ее въ такомъ видѣ, который ногъ разсмѣшить кого угодно. Всѣ взоры были устремлены на него, и если никто не разсмѣялся, взирая на длинную, болѣе чѣмъ посредственно черную шею рыцаря, на его намыленное съ закрытыми глазами лицо, то это можно было объяснить развѣ только чудомъ. Горничныя стояли все время съ опущенными глазами, не смѣя взглянуть на своихъ господъ, задыхавшихся отъ гнѣва и смѣха; они рѣшительно не знали, что дѣлать имъ? наказать ли дерзкихъ горничныхъ, или похвалить за шутку, доставившую такое смѣшное зрѣлище.

Наконецъ принесли рукомойникъ, и тогда вымывъ Донъ-Кихота и вытеревъ его полотенцемъ, четыре дѣвушки присѣли передъ нимъ и хотѣли было удалиться, но герцогъ опасаясь, чтобъ рыцарь не догадался, что надъ нимъ потѣшаются, подозвалъ горничную съ тазомъ и велѣлъ ей вымыть себя. «Только смотри», сказалъ онъ, «чтобы не было опять остановки за водой». Понявъ въ чемъ дѣло, горничная поторопилась подставить герцогу, также какъ Донъ-Кихоту, тазъ подъ самую бороду, послѣ чего четыре дѣвушки принялись ныть, мылить и вытирать его, и сдѣлавъ свое дѣло съ глубокимъ поклономъ удалились изъ столовой. Впослѣдствіи узнали, что герцогъ далъ себѣ слово наказать дерзкихъ дѣвчонокъ, еслибъ онѣ не догадались исправить свою смѣлость, вымывъ его самого.

Внимательно наблюдалъ Санчо за церемоніей происходившаго на глазахъ его умыванія. «Пресвятая Богородице!» пробормоталъ онъ себѣ подъ носъ; «ужъ не въ обычаѣ ли здѣсь мыть бороды и оруженосцамъ, также какъ рыцарямъ. Но только, клянусь Богомъ, бритва мнѣ теперь нужнѣе мыла; и еслибъ меня обрили здѣсь, то сдѣлали бы мнѣ величайшее одолженіе».

— Что ты шепчешь, Санчо? спросила герцогиня.

— Слышалъ я. ваше сіятельство, отвѣтилъ Санчо, что у большихъ господъ послѣ обѣда льютъ на руки воду, а здѣсь такъ вотъ бороду мылютъ; много значитъ нужно прожить на свѣтѣ, чтобы многое увидѣть. Сказываютъ также, что тотъ, кто много живетъ, много претерпѣваетъ, но такое умыванье, какое видѣлъ я недавно, можно назвать скорѣе удовольствіемъ, чѣмъ бѣдой.

— Что-жъ? если тебѣ угодно, сказала герцогиня, я велю моимъ горничнымъ намылить и вымыть тебя хоть въ щелокѣ.

— Теперь довольно было бы для меня побриться, отвѣчалъ Санчо, а что будетъ потомъ одинъ Богъ знаетъ.

— Слышите, сказала герцогиня метръ д'отелю; потрудитесь исполнить желаніе Санчо.

Метръ д'отель отвѣтилъ, что Санчо стоитъ только приказывать и воля его будетъ исполнена. Сказавъ это, онъ отправился обѣдать, пригласивъ съ собой Санчо; Донъ-Кихотъ же и хозяева остались въ столовой, разсуждая о рыцарствѣ и боевыхъ подвигахъ.

Герцогиня просила Донъ-Кихота подробно описать ей красоту Дульцинеи. «Судя потому, что говорятъ о ней, дама ваша должна быть очаровательнѣйшей красавицей не только въ цѣломъ мірѣ, до даже во всемъ Ламанчѣ«, добавила она.

Донъ-Кихотъ со вздохомъ отвѣтилъ ей: «еслибъ я могъ вынуть изъ груди моей сердце и положить его передъ вами, герцогиня, на этотъ столъ, я избавилъ бы себя отъ труда говорить о томъ, что трудно даже вообразить. На моемъ сердцѣ вы бы увидѣли всецѣло отпечатлѣвшійся образъ Дульцинеи. Но къ чему стану я описывать черту за чертой, точку за точкой, прелести этой несравненной красавицы? это тяжесть, достойная иныхъ плечей; это красота, достойная быть нарисованной на полотнѣ и деревѣ кистями Тимонта, Парровія и Апеллеса; это образъ, достойный быть вырѣзаннымъ рѣзцомъ Лизиппы на мраморѣ и стали; и достойно восхвалить ее могла бы только реторика Цицерона и Демосѳена.

— Что это такое реторика Демосѳена? спросила герцогиня; этого слова я никогда не слыхала.

— Демосѳенъ и Цицеронъ были величайшими ораторами въ мірѣ, герцогиня, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, и реторика ихъ называется Демосѳеновской и Цицероновской.

— Да, да, подхватилъ герцогъ; вы сдѣлали необдуманный вопросъ, сказалъ онъ, обращаясь къ женѣ. Во всякомъ случаѣ, господинъ Донъ-Кихотъ доставилъ бы намъ большое удовольствіе, описавъ свою даму; еслибъ даже онъ набросилъ легкій эскизъ ея, не болѣе, и тогда, я увѣренъ, онъ пробудилъ бы зависть въ сердцахъ первыхъ красавицъ.

— Я бы вамъ охотно описалъ ее, отвѣтилъ рыцарь, еслибъ несчастіе, постигшее Дульцинею, не уничтожило въ моей памяти ея образа. Увы! несчастіе Дульцинеи таково, что я чувствую себя способнымъ теперь болѣе оплакивать чѣмъ описывать ее. Отправившись нѣсколько дней тому назадъ поцаловать руки, получить передъ третьимъ выѣздомъ моимъ ея благословеніе и узнать волю моей дамы, я нашелъ не ту женщину, которую искалъ. Я нашелъ Дульцинею очарованной, превращенной изъ принцессы въ крестьянку, изъ красавицы въ урода, изъ ангела въ дьявола; благоуханное дыханіе ея превратилось въ смрадное, изящество въ грубость, скромность въ нахальность, свѣтъ въ мракъ, наконецъ Дульцннея Тобозская превратилась въ грубое, отвратительное животное.

— Пресвятая Богородице! воскликнулъ герцогъ; какой же это мерзавецъ сдѣлалъ міру такое зло? Кто отнялъ у этой женщины радовавшую ее красоту и скромность? Кто лишилъ ее прелестей ума, составлявшихъ ея наслажденіе?

— Кто же, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, если не злой волшебникъ, одинъ изъ многихъ, преслѣдующихъ меня враговъ; одинъ изъ этихъ невѣрныхъ, посланный въ міръ все омрачать, затмѣвать подвиги добрыхъ и возвеличивать злыхъ? Волшебники преслѣдовали, преслѣдуютъ и не перестанутъ преслѣдовать меня, пока не низвергнутъ и меня и мои великіе рыцарскіе подвиги въ глубокую бездну забвенія. Они ранятъ и поражаютъ меня всегда въ самое больное мѣсто: — согласитесь сами, отнять у странствующаго рыцаря даму, это все равно что лишить его глазъ, которыми онъ смотритъ, лишить озаряющаго солнца и питающаго его вещества. Я говорилъ уже иного разъ и повторяю теперь, что странствующій рыцарь безъ дамы подобенъ дереву безъ листьевъ, зданію безъ фундамента, тѣни безъ предмета, кидающаго ее отъ себя.

— Безъ сомнѣнія, сказала герцогиня; но если вѣрить недавно появившейся исторіи вашихъ дѣлъ, возбудившей такой всеобщій восторгъ, то нужно думать, благородный рыцарь, что вы никогда не видѣли Дульцинеи, что эта дама не этого міра, что она родилась въ вашемъ воображеніи, украшенная всѣми прелестями и совершенствами, какими вамъ угодно было надѣлить ее.

— На это многое можно сказать, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ. Одинъ Богъ знаетъ, есть ли на свѣтѣ Дульцинея? Существуетъ ли она въ дѣйствительности, или только въ воображеніи; это одинъ изъ тѣхъ вопросовъ, до окончательнаго разрѣшенія которыхъ не слѣдуетъ доходить. Не я произвелъ на свѣтъ мою даму, но я постигаю и созерцаю ея, полную тѣхъ совершенствъ, которыя могли бы прославить женщину во всей вселенной. Она красавица въ полномъ смыслѣ слова; строга и величественна, но не горда; влюблена безъ чувственныхъ помысловъ; благодарна изъ вѣжливости и вѣжлива по врожденному благородству чувствъ; наконецъ, она женщина знатнаго рода; говорю это потому, что на благородной крови красота отражается съ большимъ блескомъ, чѣмъ на простой.

— Вы совершенно правы, вмѣшался герцогъ, но господинъ Донъ-Кихотъ позволитъ мнѣ сообщить ему нѣкоторыя мысли, родившіяся во мнѣ при чтеніи исторіи его подвиговъ. Соглашаясь, что Дульцинея существуетъ въ Тобозо, или внѣ Тобозо, и что она дѣйствительно такое совершенство, какимъ вы только что изобразили ее, нужно признаться однако, что знатностью рода она не можетъ равняться съ Оріанами, Аластраіарами, Мадазимами и другими подобными имъ дамами, которыми наполнены рыцарскія исторіи.

— На это я отвѣчу вамъ, сказалъ Донъ-Кихотъ, что Дульцнея дочь своихъ дѣлъ, что достоинства искупаютъ происхожденіе, и что добродѣтель въ человѣкѣ незнатномъ достойна большаго уваженія, чѣмъ порокъ въ знатномъ. Къ тому же Дульцинея обладаетъ такими достоинствами, которыя могутъ возвести ее на ступени трона и вручить ей скипетръ и корону; вамъ извѣстно, герцогъ, что добродѣтели прекрасной и благородной женщины могутъ творить на свѣтѣ чудеса. И она, духовно, если не наружно, заключаетъ въ самой себѣ величайшее предназначеніе.

— Господинъ Донъ-Кихотъ, сказала герцогиня, такъ вѣрно попадаетъ въ цѣль, что возражать ему нѣтъ никакой возможности. И отнынѣ и не только сама буду вѣрить, но заставлю у себя въ домѣ всѣхъ, въ томъ числѣ герцога моего мужа, если это окажется нужнымъ, вѣрить тому, что на свѣтѣ существовала и существуетъ Дульцинея Тобозская, что она совершеннѣйшая красавица, знатнаго рода, достойная имѣть своимъ слугою такого рыцаря, какъ господинъ Донъ-Кихотъ; выше этого я ничего не могу сказать въ похвалу этой дамѣ. И при всемъ томъ у меня остается маленькое сомнѣніе и недовѣріе къ Санчо. Если вѣрить вашей напечатанной исторіи, то оруженосецъ вашъ, посланный отъ васъ съ письмомъ въ Дульцннеѣ, засталъ ее, какъ онъ говорилъ, занятую провѣеваніемъ ржи; это порождаетъ во мнѣ нѣкоторое сомнѣніе на счетъ знатности вашей дамы.

— Герцогиня! я долженъ замѣтить вамъ, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, что все, или почти все, происходитъ со мною не совсѣмъ обыкновеннымъ образомъ, совершенно не такъ, какъ съ другими странствующими рыцарями; такова видно воля судьбы, или, быть можетъ, преслѣдующаго меня злаго волшебника. Вамъ очень хорошо извѣстно, что всѣ знаменитые странствующіе рыцари обладали какимъ-нибудь чудеснымъ свойствомъ: одинъ рыцарь не могъ быть очарованъ, другаго, какъ напримѣръ, знаменитаго Роланда, одного изъ двѣнадцати перовъ Франціи, нельзя было ранить; о немъ разсказываютъ, будто онъ могъ быть уязвленъ только въ лѣвую пятку остріемъ толстой булавки. И въ Ронсевальской долинѣ Бернардъ-дель-Карпіо, видя, что онъ не можетъ поразить своего противника желѣзомъ, приподнялъ его обѣими руками на воздухъ и задушилъ, какъ Геркулесъ — свирѣпаго великана, Антеона, названаго сыномъ земли. Изъ всего этого и заключаю, что вѣроятно и я обладаю какой-нибудь особенной — таинственной силой. Не скажу, чтобы меня не могли ранить, нѣтъ; тѣло у меня довольно нѣжное и нисколько не неуязвимое, это мнѣ извѣстно по опыту. Не скажу также, чтобы и не могъ быть очарованъ, потому что я видѣлъ себя въ клѣткѣ, въ которую цѣлый міръ не могъ бы замкнуть меня, и въ которой я могъ очутиться только очарованнымъ. Но такъ какъ я успѣлъ разочаровать себя, то твердо увѣренъ, что теперь никто не очаруетъ меня. Поэтому преслѣдующіе меня волшебники, видя, что они не могутъ ничего сдѣлать со мною самимъ, рѣшились мстить мнѣ на самыхъ дорогихъ для меня на свѣтѣ существахъ; они вознамѣрились лишить меня жизни, отравивъ жизнь той, которой я дышу. И это заставляетъ меня думать, что когда оруженосецъ мой приносилъ отъ меня письмо моей дамѣ, волшебники превратили ее тогда въ грубую крестьянку, заставивъ Дульцинею заниматься такимъ недостойнымъ ея дѣломъ, какъ провѣеваніе ржи. Я впрочемъ сказалъ уже что-то были жемчужины востока, а вовсе не зерна ржи, или пшеницы. Чтобы окончательно убѣдить въ этомъ вашу свѣтлость, а скажу вамъ, что проѣзжая нѣсколько дней тому назадъ черезъ Тобозо, и никакъ не могъ отыскать дворца Дульцинеи, и на другой день, когда оруженосецъ мой, Санчо, видѣлъ мою даму, въ ея настоящемъ видѣ, мнѣ она показалась отвратительной крестьянкой, и олицетворенная скромность превратилась въ моихъ глазахъ въ олицетворенную наглость. Такъ какъ я самъ не очарованъ, да и не могу быть больше очарованнымъ, то дѣло ясно, что очарована, поругана, измѣнена моя дама; на ней рѣшились вымещать свою злобу враги мои; и о ней стану я проливать безпрерывныя слезы, пока не разочарую ее. Пусть же никто не обращаетъ вниманія на то, что говоритъ Санчо о ржи, потому что если образъ Дульцинеи могли измѣнить для меня, почему не могли сдѣлать этого и для него? Дульцинея — женщина знатнаго происхожденія; она принадлежитъ къ благородному семейству въ Тобозо, въ которомъ можно отыскать довольно знатныхъ, древнихъ фамилій; хотя, конечно, знатность ея не такого рода, чтобы могла прославить въ будущемъ родину ея, подобно тому какъ прославила Елена Трою и Кава Испанію, хотя, быть можетъ, моя дама прославитъ родину свою болѣе славнымъ образомъ. Герцогиня! продолжалъ Донъ-Кихотъ; мнѣ хотѣлось бы также убѣдить вашу свѣтлость, что Санчо рѣшительно лучшій оруженосецъ, какой служилъ когда бы то ни было странствующему рыцарю. У него встрѣчаются порой такія выходки, что рѣшительно недоумѣваешь: простоватъ онъ или лукавъ? онъ мастеръ озадачить васъ такимъ хитрымъ намекомъ, что нужно признать его или весьма остроумнымъ шутникомъ, или положительнымъ невѣждой; человѣкъ этотъ во всемъ сомнѣвается и между тѣмъ всему вѣритъ; и въ ту минуту, когда я думаю, что вотъ. вотъ, онъ окончательно погрязнетъ въ своей глупости, онъ вдругъ промолвитъ такое словечко, которое вознесетъ его превыше облаковъ. И я не промѣняю его ни на какого оруженосца въ мірѣ, хотя-бы мнѣ давали цѣлый городъ въ придачу. Не знаю только, хорошо ли я сдѣлаю, пославъ его управлять тѣмъ островомъ, который вы дарите ему. Я, впрочемъ, вижу въ немъ нѣкоторыя способности въ управленію, и думаю, что если немного подъучить его, такъ онъ съ умѣетъ управлять своимъ государствомъ не безъ пользы для своихъ подданныхъ, подобно тому какъ король управляетъ своей страной не безъ пользы для своего народа. Многочисленные примѣры показываютъ, что правителю не нужно обладать ни особенными талантами, ни особенной ученостью. Мы видимъ вокругъ себя правителей, едва умѣющихъ читать, и однако управляющихъ. какъ орлы. Тутъ главное дѣло въ томъ, чтобы они были исполнены честныхъ намѣреній и желаніемъ быть вездѣ и во всемъ справедливыми. Правитель не можетъ остаться безъ совѣтниковъ; руководя его дѣйствіями, они будутъ указывать ему, что и какъ долженъ онъ дѣлать, сами уподобляясь нашимъ губернаторамъ, а не юрисконсультамъ, отправіяющимъ правосудіе при посредствѣ ассесоровъ. Я посовѣтую прежде всего Санчо не брать ничего, не принадлежащаго ему, и не уступать ничего своего; кромѣ того я подамъ ему еще нѣсколько другихъ совѣтовъ, они остаются пока въ головѣ у меня, но въ свое время выйдутъ оттуда на свѣтъ для пользы Санчо и для счастія того острова, которымъ онъ станетъ управлять.

На этомъ мѣстѣ разговоръ былъ прерванъ страшнымъ шумомъ, поднявшимся въ залахъ герцогскаго замка, и въ столовой появился вслѣдъ за тѣмъ весь взволнованный Санчо съ тряпкой на шеѣ. За нимъ вбѣжало нѣсколько мальчишекъ, или лучше сказать бездѣльниковъ, изъ кухни: одинъ изъ нихъ, хотѣлъ, во что бы то ни стало, подставить Санчо, подъ подбородокъ миску съ какими то помоями, между тѣмъ какъ другой, такой же бездѣльникъ, собирался умыть его.

— Что это значитъ? спросила герцогиня. Что вы хотите дѣлать? Какъ смѣете вы не обращать вниманія на губернатора?

— Они не позволяютъ вымыть себя, какъ это въ обычаѣ у насъ, и какъ изволили вымыться мой господинъ и его господинъ, отвѣтилъ цирюльникъ.

— Нѣтъ, я очень хочу вымыться только водою, а не помоями, воскликнулъ Санчо; и тоже хочу, чтобы полотенце было немного почище этой тряпки. Между мною и моимъ господиномъ не такая огромная разница, чтобы его умывали ангельской водой, а меня дьявольскими помоями. Обычаи, которыхъ держатся въ герцогскихъ замкахъ тѣмъ и хороши, что отъ нихъ никому не становится тошно, а здѣшній обычай умывать помоями, хуже наказанія, налагаемаго на кающихся грѣшниковъ. У меня борода, слава Богу, чиста, и не нуждается въ такихъ прохлажденіяхъ. И кто осмѣлится коснуться волоса на моей головѣ, то есть на моей бородѣ, тому я дамъ такую, говоря съ полнымъ уваженіемъ ко всѣмъ, затрещину, что кулакъ мой останется въ его черепѣ, потому что подобныя угодливости и умыванія, какими потчуютъ меня здѣсь, похожи скорѣе на разныя злыя продѣлки, чѣмъ на предупредительность въ гостямъ.

Герцогиня умирала со смѣху, слушая Санчо и глядя на него; Донъ-Кихотъ же, не съ особеннымъ удовольствіемъ взиравшій на своего оруженосца, покрытаго какой-то тряпкой и окруженнаго разными бездѣльниками, всталъ съ своего мѣста, низко поклонился герцогу и герцогинѣ, какъ-бы испрашивая у нихъ позволенія говорить, и обернувшись затѣмъ въ грубіянамъ сказалъ имъ строгимъ голосомъ: «оставьте, пожалуста, въ покоѣ моего слугу, и уйдите туда, откуда пришли, или куда вамъ будетъ угодно. Мой оруженосецъ также чистъ, какъ всякій другой, и эти помои не для его бороды. Прошу васъ послушать меня, потому что ни онъ, ни я не любимъ шутокъ».

Санчо схватился, какъ говорятъ, за слово своего господина и добавилъ отъ себя: «пусть попробуютъ они подойти во мнѣ, и если я подпущу ихъ, такъ теперь значитъ ночь, а не день. Принесите гребень, или что хотите. и поскребите мнѣ бороду, но если по прежнему станутъ лѣзть ко мнѣ съ какими-то тряпками, такъ пусть лучше погладятъ меня противъ шерсти».

— Санчо Пансо совершенно правъ, сказала герцогиня, и будетъ правъ, чтобы онъ не сказалъ. Онъ чистъ и не нуждается въ умываніи; а вы лѣнтяи и неучи поступили, не знаю, сказать ли? — слишкомъ дерзко, осмѣлившись поднести такой особѣ деревянную миску и какія-то тряпки, вмѣсто голландскаго полотенца и золотаго таза. Вы не могли грубіяны, невѣжи, скрыть зависти вашей къ оруженосцу странствующаго рыцаря.

Не только мальчуганы, но даже самъ метръ-д'отель приняли слова герцогини за чистую монету и опустивъ носы, со стыдомъ поспѣшили снять съ шеи Санчо тряпку и уйти изъ столовой. Избавившись заступничествомъ герцогини отъ страшной, по его мнѣнію, опасности. Санчо поспѣшилъ на колѣняхъ поблагодарить ее. «Великія милости», сказалъ онъ ей, «исходятъ отъ великихъ господъ, и за ту милость, которую ваша свѣтлость только что оказали мнѣ, а могу отплатить только желаніемъ видѣть себя поскорѣе посвященнымъ въ странствующіе рыцари, чтобы всѣ дни моей жизни посвятить служенію вашей сіятельной особѣ. Я простой крестьянинъ, Санчо Пансо, имѣю жену и дѣтей и служу оруженосцемъ. Если и могу чѣмъ-нибудь услужить вашему величію, то я поспѣшу исполнить ваши приказанія прежде, чѣмъ вы успѣете отдать ихъ.

— Сейчасъ видно, Санчо, отвѣтила герцогиня, что ты учился вѣжливости въ школѣ самой вѣжливости, — у господинат воего Донъ-Кихота, который долженъ считаться цвѣтомъ изящества и сливками любезности или, какъ ты говоришь, угодливости. Да хранитъ Богъ такого господина и такого слугу; одного — какъ путеводную звѣзду странствующаго рыцарства, другого, какъ свѣтило оруженосной вѣрности. Умойся же, любезный Санчо, и въ благодарность за твою любезность, я постараюсь, чтобы герцогъ, мужъ мой, далъ тебѣ, какъ можно скорѣе обѣщанный островъ.

По окончаніи этого разговора Донъ-Кихотъ отправился отдохнуть; — Санчо же герцогиня сказала, что если онъ не слишкомъ хочетъ спать, такъ онъ доставитъ ей большое удовольствіе, отправившись поболтать съ нею и съ придворными женщинами ея въ одну прохладную залу замка. Санчо отвѣтилъ, что лѣтомъ онъ имѣетъ обыкновеніе всхрапнуть, послѣ обѣда, часа три, четыре, но чтобы только угодить чѣмъ-нибудь ея свѣтлости, онъ готовъ изъ кожи лѣзть и не спать сегодня ни одной минуты, исполняя все, что герцогинѣ угодно повелѣть ему. Герцогъ между тѣмъ сдѣлалъ новыя распоряженія касательно того, какъ должно было принимать у него въ замкѣ Донъ-Кихота, желая ни въ чемъ не отступать отъ того церемоніала, съ какимъ принимали въ замкахъ древнихъ странствующихъ рыцарей, по сказанію историковъ ихъ.

Исторія передаетъ, что Санчо не спалъ въ этотъ день послѣ обѣда, и исполняя данное имъ слово, отправился съ герцогиней. Въ благодарность за удовольствіе, доставляемое ей разговорами Санчо, герцогиня заставила его сѣсть на табуретъ, не смотря на то, что онъ отказывался усѣсться въ ея присутствіи. Герцогиня приказала ему, однако, сѣсть, какъ губернатору и говорить какъ оруженосцу; въ качествѣ этихъ двухъ лицъ, соединенныхъ въ одномъ, онъ достоинъ былъ, по ея словамъ, занимать кресло самого Сидъ-Руи-Діазъ Кампеадора. Санчо повиновался, и не успѣлъ онъ сѣсть, какъ въ ту же минуту былъ окруженъ толпою придворныхъ женщинъ герцогини, желавшихъ не проронить ни одного слова его. Первою, однако, заговорила герцогиня. «Теперь мы одни; никто не слушаетъ насъ», сказала она, «поэтому мнѣ бы хотѣлось, чтобы господинъ губернаторъ разъяснилъ нѣкоторыя сомнѣнія, родившіяся у меня въ головѣ при чтеніи исторіи великаго Донъ-Кихота. Во первыхъ: такъ какъ добрый Санчо никогда не видѣлъ Дульцинеи Тобозской и не относилъ въ ней письма, остававшагося въ бумажникѣ господина Донъ-Кихота — какъ же осмѣлился онъ самъ сочинять отвѣтъ отъ нее и сказать, будто видѣлъ Дульцинею, провѣевавшую рожь; между тѣмъ какъ это была ложь и злая насмѣшка, предосудительная для несравненной Дульцинеи и чести вѣрнаго оруженосца?».

Въ отвѣтъ на это Санчо поднялся съ мѣста, и, приложивши палецъ въ губамъ, весь сгорбившись, обошелъ волчьимъ шагомъ комнату, заглядывая вездѣ подъ обои. Удостовѣрившись, что въ комнатѣ нѣтъ посторонняго лица. онъ вернулся на свое мѣсто и сказалъ герцогинѣ: «теперь, ваша свѣтлость, когда я увидѣлъ, что насъ никто не подслушиваетъ, и кромѣ этихъ дамъ никто не слышитъ, я спокойно отвѣчу вамъ на то, что вы спросили и что вамъ угодно будетъ спросить у меня. Прежде всего, я долженъ сказать вамъ, что я считаю господина своего совсѣмъ полуумнымъ, хотя онъ и говоритъ иногда такъ умно и разсудительно, что, по моему мнѣнію и по мнѣнію всѣхъ, это слышалъ его, самъ чортъ не могъ бы сказать ничего лучшаго. И все-таки я окончательно увѣрился, что онъ полуумный; и поэтому пробую иногда увѣрять его въ такой нелѣпицѣ, у которой нѣтъ ни головы, ни ногъ, какъ, напримѣръ, отвѣтъ на письмо Дульцинеѣ, или очарованіе госпожи Дульцинеи Тобозской, которое не записано еще въ его исторію. Недѣлю тому назадъ, ваша свѣтлость, я заставилъ его повѣрить, будто эта госпожа очарована, тогда какъ она на самомъ дѣлѣ такъ же очарована, какъ луна».

Терцогиня попросила Санчо разсказать ей объ этомъ очарованіи, и оруженосецъ, разсказавъ все дѣло, какъ было, порядкомъ позабавилъ своихъ слушательницъ этимъ разсказомъ. «Слова Санчо», замѣтила герцогиня, «породили во мнѣ одно маленькое сомнѣніе, и я слышу, какъ оно шепчетъ мнѣ на ухо: герцогиня! такъ какъ Донъ-Кихотъ полуумный, а Санчо Пансо, зная, что господинъ его полуумный, не только служитъ у него оруженосцемъ, но даже вѣритъ всѣмъ его обѣщаніямъ, то должно бытъ онъ еще большій полуумный, чѣмъ его господинъ. И ты, герцогиня, отвѣтишь передъ Богомъ за то, что дала этому Санчо во владѣніе островъ; потому что-тотъ, это не умѣетъ управлять самъ собой, не можетъ управлять другими».

— Клянусь Богомъ! воскликнулъ Санчо, вы правы, ваша свѣтлость, и если-бы у меня было хоть двѣ капли здраваго смысла, я давно бы уже разстался съ моимъ господиномъ. Но, что дѣлать, такова судьба моя, я долженъ слѣдовать за нимъ. Мы съ нимъ земляки; я очень люблю его, ѣмъ его хлѣбъ, онъ человѣкъ благодарный, хорошо вознаграждаетъ меня за мою службу, подарилъ мнѣ ослятъ и по всему этому я человѣкъ вѣрный. Поэтому-то, ваша свѣтлость, ничто не разлучитъ насъ съ нимъ, кромѣ того заступа, который приготовитъ намъ одинаковую постель. Если вашему величію не угодно пожаловать мнѣ островъ, что-жъ? — на то значитъ воля Господня, и это можетъ быть послужитъ къ моему спасенію. Какъ я ни глупъ, я понялъ однако, почему это говорится «для его бѣды даны крылья муравью». Очень можетъ статься, что Санчо оруженосецъ скорѣе попадетъ на небо, чѣмъ Санчо губернаторъ; у насъ дѣлаютъ такіе же хорошіе хлѣба, какъ во Франціи, и ночью всѣ кошки сѣры; тотъ не совсѣмъ счастливъ, это не успѣлъ позавтракать до двухъ часовъ ночи; нѣтъ такого желудка, который былъ бы на вершокъ шире другого, и котораго нельзя было бы не наполнить сѣномъ и соломой; Господь призрѣваетъ птичекъ полевыхъ. и четыре аршина толстаго куенскаго сукна согрѣваютъ лучше четырехъ аршинъ тонкаго сеговійскаго: одинаковымъ путемъ выходитъ на свѣтъ и отходитъ поденьщикъ и принцъ, и тѣло папы занимаетъ въ землѣ столько же мѣста, какъ тѣло послѣдняго причетника, хотя одинъ не въ примѣръ больше другаго, но когда приходится влезать въ гробъ, тогда мы торопимся, тѣснимся, перемѣшиваемся, или лучше сказать, насъ торопятъ, тѣснятъ, перемѣшиваютъ, не спрашивая угодно ли это намъ или нѣтъ, а за тѣмъ до свиданія, добраго вечера. Если вашей свѣтлости не угодно пожаловать мнѣ островъ, какъ дураку, я съумѣю, какъ умникъ, отказаться отъ него. Не все то золото, что блеститъ, и слышалъ я, будто Вамбу оторвали отъ телѣги съ волами, чтобы возвести на испанскій престолъ, а короля Родриго извлекли изъ багряницъ и нѣги, чтобы предать на съѣденіе ужамъ, если только не вретъ одна старая романская пѣсня.

— Какъ вретъ? перебила дона-Родригезъ, слушавшая вмѣстѣ съ другими Санчо; когда въ этой пѣснѣ поется, что короля Родрига живаго опустили въ ровъ, наполненный ящерицами и змѣями, и чрезъ два дня онъ проговорилъ оттуда медленнымъ и жалостнымъ голосомъ: «онѣ пожираютъ меня, онѣ ѣдятъ меня черезъ то мѣсто, которымъ я наиболѣе грѣшилъ» И не мудрено, если этотъ господинъ желаетъ лучше остаться мужикомъ, чѣмъ стать королемъ, котораго должны будутъ пожрать разные гады.

Герцогиня разсмѣялась наивности своей дуэньи, и изумленная поговорками и пословицами Санчо, сказала ему: «Санчо, я полагаю, долженъ знать, что когда рыцарь обѣщаетъ что-нибудь, онъ всегда сдерживаетъ свое обѣщаніе, хотя бы это стоило ему жизни. Итакъ какъ герцогъ, господинъ мой и мужъ, тоже рыцарь, хотя и не странствующій, поэтому онъ дастъ Санчо обѣщанный островъ, на перекоръ зависти и злобы цѣлаго свѣта. Пусть же Санчо не падаетъ духомъ, и въ ту минуту, когда онъ будетъ наименьше ожидать, онъ увидитъ себя возсѣдающимъ на тронѣ своего острова; если только не захочетъ промѣнять его на другой болѣе блестящій. Я только попрошу Санчо хорошо управлять своими подданными, потому что это все честный народъ благородной крови.

— Просить меня объ этомъ не для чего, отвѣтилъ Санчо; отъ природы я человѣкъ сострадательный и очень жалостливъ къ людямъ бѣднымъ, а кто мѣситъ тѣсто, тому не искать закваски. Но только клянусь моимъ святымъ патрономъ, меня не провести фальшивыми костями! я старая собака, знаю когда глаза протереть — и тумана не позволю напустить на себя, потому что чувствую, гдѣ давитъ меня сапогъ. Хорошему человѣку открыта моя дверь и протянута моя рука, а злому не будетъ отъ меня ни дна, ни покрышки. Что же касается управленія, то тутъ я полагаю, все дѣло въ началѣ; очень можетъ быть, что черезъ двѣ недѣли я стану смыслить въ управленіи больше, чѣмъ въ своемъ полѣ, на которомъ я родился и вскормился.

— Ты правъ, Санчо, отвѣчала герцогиня; никто не рожденъ на свѣтъ всезнающимъ; и не святые, какъ говорятъ, горшки лѣпятъ. Но возвратимся къ очарованію Дульцинеи; я считаю несомнѣнной истиной, что господинъ Донъ-Кихотъ не узналъ своей дамы потому, что она дѣйствительно очарована преслѣдующими его волшебниками, и что Санчо не по своей волѣ задумалъ одурачить своего господина, показавши ему простую крестьянку и увѣривши, будто это несравненная Дульцинея Тобозская. Я навѣрное знаю, что эта мужичка, такъ легко вскочившая на осла, была дѣйствительно Дульцинея Тобозская, и что добрякъ Санчо, задумавши провести другаго, самъ попался въ просакъ; это правда, которую нельзя отрицать точно также, какъ всего того, чего мы никогда не видѣли. Санчо Пансо долженъ узнать, что вокругъ насъ живутъ, въ этомъ замкѣ, волшебники, которые, желая намъ добра, разсказываютъ все, что дѣлается на свѣтѣ. Пусть же онъ нисколько не сомнѣвается въ томъ, что прыгавшая крестьянка была Дульцинея. Что она очарована, какъ мать, родившая ее на свѣтъ; и что въ ту минуту, когда мы меньше всего будемъ думать, повязка спадетъ съ глазъ Санчо и онъ увидитъ Дульцинею въ ея настоящемъ видѣ.

— Все это очень можетъ быть, отвѣтилъ Санчо; и теперь я начинаю вѣрить тому, что господинъ мой говорилъ о Монтезиносской пещерѣ, гдѣ онъ будто бы встрѣтилъ Дульцинею Тобозскую въ томъ видѣ, какъ въ тотъ день, когда я показалъ ему эту даму, очаровавши ее для собственнаго своего удовольствія. И должно было все это дѣло выйти на выворотъ, совершенно такъ, какъ ваша свѣтлость изводите говорить, потому что не моему несчастному уму было выдумать въ одну минуту такую тонкую штуку, да и господинъ мой, кажется, не такой еще безумецъ, чтобы спроста повѣрить всему, что совсѣмъ выходитъ изъ всякаго смысла. Но только вы, ваша свѣтлость, не думайте, что я человѣкъ зложелательный; сами согласитесь: гдѣ же такому неучу, какъ я, проникнуть въ замыслы злодѣевъ волшебниковъ? Я придумалъ эту штуку вовсе не для того, чтобы оскорбить своего господина, а чтобы какъ-нибудь отдѣлаться отъ него, и если дѣло вышло навыворотъ, то Богъ на небѣ видитъ глубину нашихъ сердецъ.

— Совершенно справедливо, замѣтила герцогиня, но мнѣ бы очень хотѣлось узнать, что это за происшествіе въ Монтезиносской пещерѣ, о которомъ ты упомянулъ?

Исполняя желаніе герцогини, Санчо передалъ ей отъ слова до слова извѣстное приключеніе въ Монтезиносской пещерѣ.

— Нужно полагать, сказала герцогиня, выслушавъ Санчо, что если великій Донъ-Кихотъ видѣлъ въ этой пещерѣ ту самую особу, которую встрѣтилъ Санчо около Тобозо, то, вѣроятно, это дѣйствительно была Дульцинея, и наши волшебники, какъ видно, очень правдивы, хотя немного любопытны.

— Если госпожа Дульцинея дѣйствительно очарована, отвѣтилъ Санчо, тѣмъ хуже для нее; вступать въ споры съ врагами моего господина, — ужъ конечно злыми, да притомъ ихъ вѣрно много — и вовсе не желаю; знаю только, что я видѣлъ мужичку и такъ и принялъ ее за мужичку; если же это была Дульцинея, то не мнѣ отдавать объ этомъ отчетъ, не можетъ же Санчо отвѣчать за все и про все. Санчо сказалъ, Санчо видѣлъ, Санчо выдумалъ, точно этотъ Санчо Богъ вѣсть это такой, а не тотъ самый Санчо Пансо, который рыскаетъ по бѣлому свѣту и котораго печатаютъ въ книгахъ, какъ мнѣ сказалъ Самсонъ Карраско, господинъ бакалавръ Саламанскаго университета, человѣкъ, который не можетъ соврать, безъ особенной охоты или выгоды для него. Не за что, значитъ, колоть мнѣ глаза, и такъ какъ я въ частую слыхалъ отъ моего господина, что хорошее имя лучше золотаго пояса, поэтому пусть мнѣ взвалятъ на голову это губернаторство, и тогда свѣтъ увидитъ чудеса, потому что тотъ, кто былъ хорошимъ оруженосцемъ, будетъ хорошимъ и губернаторомъ.

— Санчо говорилъ до сихъ поръ, какъ Катонъ, или какъ книга истинъ Михаила Верино, отвѣтила герцогиня, и я, поддѣлываясь подъ его языкъ, скажу, что въ дырявомъ платьѣ ходитъ порою лихой питуха.

— Ваша свѣтлость, отвѣтилъ Санчо, никогда въ жизни не напивался я съ умысломъ, и въ душѣ моей нѣтъ нисколько лицемѣрія. Я пью, когда мнѣ хочется пить, или когда мнѣ даютъ пить, чтобы не показаться человѣкомъ церемоннымъ и необразованнымъ, да и какое такое каменное сердце нужно имѣть, чтобы не выпить за здоровье друга. И платье ношу я вовсе не дырявое; наконецъ, оруженосцы странствующихъ рыцарей, вѣчно странствуя среди лѣсовъ, горъ и скалъ, по неволѣ пьютъ одну воду, такъ какъ имъ трудновато было бы найти тамъ глотокъ вина, хотя бы они давали за него свой глазъ.

— Вѣрю этому, сказала герцогиня; но теперь Санчо можетъ идти отдохнуть. Въ другой разъ мы поговоримъ съ нимъ подольше и побольше, а тѣмъ временемъ поспѣшимъ сдѣлать распоряженіе, чтобы онъ взвалилъ себѣ, какъ онъ выражается, на голову губернаторство.

Санчо поцаловалъ руки герцогинѣ и просилъ позаботиться, чтобы у нее въ замкѣ хорошо присматривали за свѣтомъ очей его — сѣрякомъ.

— Что это за сѣрякъ? спросила герцогиня.

— Это мой оселъ; чтобы не называть его осломъ, я называю его сѣрякомъ, отвѣчалъ Санчо. Пожаловавъ сюда въ замовъ, я просилъ вотъ эту госпожу дуэнью позаботиться о немъ, но госпожа дуэнья изволила разгнѣваться и раскраснѣться какъ ракъ, словно я попрекнулъ ее старостью или невзрачностью; и, однако, дуэньѣ, я полагаю, приличнѣе заботиться объ ослахъ, чѣмъ торчать въ салонахъ. Мать моя, Богородице! попалась бы вотъ этакая дуэнья на зубовъ одному гидальго — земляку моему; охъ, бѣда, какъ онъ не жаловалъ ихъ.

— Видно такой же невѣжа былъ, какъ ты, воскликнула донна Родригезъ; еслибъ онъ былъ настоящій дворянинъ, то возносилъ-бы ихъ выше лунныхъ роговъ.

— Довольно, довольно, прервала герцогиня; замолчите донна Родригезъ и успокойся Санчо. Осла я беру на свое попеченіе и, какъ возлюбленное чадо Санчо, помѣщаю его въ мою душу.

— Помѣстите его лучше въ конюшню, отвѣтилъ Санчо; не съ нашимъ рыломъ лѣзть въ вашу душу, и я соглашусь помѣститься тамъ хоть на одну минуту такъ же, какъ на то, чтобъ меня пырнули ножемъ. Пускай себѣ говоритъ мой господинъ, что въ дѣлѣ вѣжливостей лучше перелить черезъ край, чѣмъ не долить, я все не полагаю, что въ вѣжливостяхъ къ осламъ нужно соблюдать мѣру.

— Отведи его въ такомъ случаѣ въ твои владѣнія, отвѣтила герцогиня; тамъ ты можешь даже пенсіонъ ему назначить.

— Не смѣйтесь, сіятельная герцогиня, отвѣтилъ Санчо; на моихъ глазахъ больше двухъ ословъ подѣлались губернаторами, и если я тоже стану губернаторомъ, такъ это будетъ совсѣмъ не новое дѣло.

Отвѣтъ этотъ возвратилъ герцогинѣ прежнюю веселость. Отправивъ спать своего собесѣдника, она поспѣшила передать мужу свой разговоръ съ Санчо; послѣ чего герцогъ и герцогиня задумались о томъ, какую бы устроить съ Донъ-Кихотомъ мистификацію въ духѣ рыцарскихъ исторій; и они устроили ему, какъ мы вскорѣ увидимъ, нѣсколько мистификацій, такъ ловко задуманныхъ и исполненныхъ, что онѣ, безспорно, должны быть отнесены къ числу лучшихъ приключеній, описываемыхъ въ этой большой исторіи.

Герцогъ и герцогиня находили невыразимое удовольствіе въ разговорѣ Донъ-Кихота и Санчо. Герцогиню въ особенности удивляла наивность Санчо, повѣрившаго, безъ всякаго затрудненія, что Дульцинея Тобозская дѣйствительно очарована, тогда какъ въ сущности онъ оставался однимъ очарователемъ ея и виновникомъ всего этого дѣла. Рѣшившись сыграть съ Донъ-Кихотомъ нѣсколько мистификацій во вкусѣ рыцарскихъ приключеній, хозяева замка воспользовались разсказомъ о Монтезиносской пещерѣ, и отдавши точныя приказанія своимъ людямъ о томъ, что каждому изъ нихъ слѣдовало дѣлать, — отправились, недѣлю спустя, съ Донъ-Кихотомъ на большую охоту, въ сопровожденіи столькихъ собакъ и такой свиты, какою въ состояніи окружать себя только коронованные принцы. Донъ-Кихоту предложили охотничье платье, а Санчо дали камзолъ изъ самаго тонкаго зеленаго сукна. Рыцарь отказался надѣть предложенное ему платье, подъ тѣмъ предлогомъ, что ему предстоитъ вскорѣ опять приняться за тяжелую службу подъ оружіемъ, и ему нельзя возить съ собою цѣлаго гардероба. Санчо же взялъ платье безъ всякихъ отговорокъ, намѣреваясь продать его при первомъ удобномъ случаѣ.

На другой день утромъ, нарядившись въ подаренное ему платье, Санчо усѣлся на своего осла, съ которымъ онъ ни за что не хотѣлъ разлучиться, хотя ему и предлагали коня, и смѣшался съ группою охотниковъ. Пышно разодѣтая герцогиня сѣла на иноходца, и покрытый всѣмъ своимъ оружіемъ Донъ-Кихотъ, съ обычной ему любезностью и предупредительностью, поспѣшилъ повести коня герцогини за узду, не смотря на сопротивленіе герцога. Охотники скоро прибыли въ лѣсъ, расположенный между двумя высокими горами; занявъ тамъ всѣ выходы и тропинки, они разъѣхались въ разныя стороны, послѣ чего затрубили въ охотничьи рога, залаяли собаки и при этихъ смѣшанныхъ звукахъ, покрывавшихъ человѣческіе голоса, началась охота. Герцогиня сошла съ своего иноходца и вооружившись маленькимъ копьемъ, похожимъ на дротикъ, помѣстилась на томъ мѣстѣ, черезъ которое проходили обыкновенно, какъ ей извѣстно было, дикіе кабаны. Герцогъ и Донъ-Кихотъ также сошли съ коней и расположились по обѣ стороны герцогини. Санчо же остался позади, верхомъ на ослѣ, котораго онъ не рѣшился покинуть, боясь, чтобы съ нимъ не приключилось какого-нибудь несчастія. Не успѣли всѣ они размѣститься по своимъ мѣстамъ, как уже замѣтили не вдалекѣ отъ себя огромнаго кабана; преслѣдуемый собаками, стуча своими клыками, онъ бѣжалъ, съ пѣной у рта, прямо на охотниковъ. Прикрывшись щитомъ и обнаживъ мечъ, Донъ-Кихотъ храбро вышелъ на встрѣчу разъяренному животному. Герцогъ послѣдовалъ за рыцаремъ, а герцогиня опередила бы ихъ обоихъ, если-бы не воспрепятствовалъ ей мужъ. Одинъ Санчо, при видѣ ужаснаго звѣря, забылъ даже о своемъ ослѣ и, соскочивъ на землю, пустился бѣжать со всѣхъ ногъ къ большому дубу, на который онъ хотѣлъ взобраться, но увы! здѣсь ожидала его новая невзгода: добравшись до половины ствола, онъ ухватился за большую вѣтвь, чтобы взлѣзть на вершину дерева, но вѣтвь въ рукахъ его сломилась, онъ осунулся внизъ и, зацѣпившись за толстый сукъ, повисъ между небомъ и землей. Въ этомъ ужасномъ положеніи, видя разорваннымъ свое дорогое платье и самого себя преданнымъ на жертву лютому кабану, онъ сталъ такъ страшно кричать, что пораженные охотники, не видя его самого и слыша только его голосъ, вообразили, что онъ лежитъ подъ зубами какого-нибудь свирѣпаго животнаго.

Кабанъ съ длинными клыками издохъ между тѣмъ подъ остріями вонзенныхъ въ него копій, и тогда Донъ-Кихотъ, узнавши голосъ своего оруженосца, обратился въ ту сторону, гдѣ онъ кричалъ и увидѣлъ его висящаго за дубовомъ сукѣ, головой внизъ. Сидъ-Гамедъ, замѣчая при этомъ, что возлѣ Санчо стоялъ оселъ, не покинувшій въ бѣдѣ своего хозяина, кстати говоритъ, что онъ рѣдко видѣлъ Санчо Пансо безъ осла, а осла безъ Санчо Пансо; такъ дружны были они и такъ вѣрны оставались другъ другу.

Донъ-Кихотъ поспѣшилъ на помощь своему оруженосцу, и когда избавившійся отъ опасности Санчо осмотрѣлъ свое изорванное платье, ему показалось, что вмѣстѣ съ платьемъ разорвалась его душа, — такъ дорого цѣнилъ онъ его, видя въ немъ цѣлый маіоратъ. Огромнаго кабана взвалили тѣмъ временемъ на спину мула и, покрывъ вѣтвями розмарина и миртовыми листьями, отвезли, какъ побѣдный трофей, съ тріумфомъ въ палатки, разбитыя посреди лѣса. Тамъ, на разставленныхъ столахъ, ожидала уже охотниковъ роскошная закуска, свидѣтельствовавшая, какъ нельзя лучше, о богатствѣ и знатности тѣхъ, которые угощали ею своихъ гостей.

— Еслибъ мы охотились на зайцевъ или на мелкихъ птицъ, сказалъ Санчо, показывая герцогинѣ свѣжія дыры на своемъ платье, тогда не случилось бы такой бѣды съ моимъ камзоломъ. И что за удовольствіе, не понимаю я, ожидать такого звѣря, который раздеретъ своими клыками, если только поймаетъ васъ. Въ одной старой пѣсенкѣ нашей, я помню поется: «чтобъ съѣли бы тебя медвѣди, какъ славной памяти Фавилу».

— Фавила былъ готскій король, замѣтилъ Донъ-Кихотъ, съѣденный, на охотѣ въ горахъ, медвѣдями.

— А я что говорю, отвѣтилъ Санчо; и мнѣ вовсе не желательно, чтобы принцы и герцоги лѣзли въ такую опасность, изъ-за удовольствія, которое по настоящему вовсе не должно бы быть удовольствіемъ, потому что какое же это особенное удовольствіе убить ни въ чемъ неповиннаго звѣря.

— Ты очень ошибаешься, Санчо, замѣтилъ герцогъ; принцамъ и герцогамъ болѣе чѣмъ другимъ людямъ свойственно и полезно заниматься охотою за большими звѣрьми. Большая охота представляетъ подобіе войны; чтобы безвредно для себя поразить звѣря, нужно прибѣгать къ своего рода военнымъ хитростямъ: обходамъ, засадамъ; нужно, какъ на войнѣ, выносить стужу и зной и забывать отдыхъ и сонъ; охотничьи занятія укрѣпляютъ тѣло и придаютъ членамъ силу и легкость; охота наконецъ можетъ доставить удовольствіе многимъ, не вредя никому. Къ тому же охотой за большими звѣрями и охотой соколиной, — занятіе также по преимуществу принцевъ и знатныхъ особъ, — можетъ заниматься не всякій; это не то, что стрѣляніе разной мелкой дичи. Перемѣни же, Санчо, мнѣніе объ охотѣ, занимайся ею, когда будешь губернаторомъ, и ты увидишь какое она доставитъ тебѣ удовольствіе.

— Вотъ ужь этого никогда я не сдѣлаю, воскликнулъ Санчо; у хорошаго губернатора, какъ у хорошей жены, сломана нога и онъ сидитъ дома. И нечего сказать, куда какъ было бы хорошо, если бы къ нему пріѣхали издалека люди по дѣламъ, а онъ себѣ въ это время забавлялся бы въ лѣсу; хорошо бы шло управленіе у него, — воображаю. По моему, ваша свѣтлость, охота, какъ всякое развлеченіе, существуетъ для лѣнтяевъ, а не для губернаторовъ. Другое дѣло кегли, или священныя представленія въ четыре дни пасхи; этимъ я, пожалуй, займусь въ праздничные дни; а всѣ эти охоты приходятся мнѣ совсѣмъ не по нраву, да и совѣсть онѣ мою затрогиваютъ.

— Помоги тебѣ Богъ, отвѣтилъ герцогъ, потому что отъ слова до дѣла разстояніе большое.

— Какое бы ни было, сказалъ Санчо, но хорошему плательщику ничего не значитъ уплатить жалованье, и лучше жить на свѣтѣ тому, кому Богъ помогаетъ, чѣмъ тому, кто спозаранку встаетъ; ноги поддерживаютъ брюхо, а не брюхо ноги; это значитъ, ваша свѣтлость, что если Богъ будетъ помогать мнѣ, и если я отъ чистаго сердца буду дѣлать то, что повелитъ мнѣ совѣсть, такъ я стану управлять своимъ островомъ лучше чѣмъ королевскій орелъ; а если не вѣрятъ, такъ пусть положатъ мнѣ палецъ въ ротъ и попробуютъ, хорошо ли я стисну его зубами?

— Будь ты проклятъ, Санчо, Богомъ и всѣми святыми, воскликнулъ Донъ-Кихотъ. Наступитъ ли, наконецъ, этотъ, давно ожидаемый мною, день, когда ты заговоришь безъ пословицъ, толково и умно. Ваша свѣтлость, продолжалъ онъ, обращаясь къ герцогу и герцогинѣ, не слушайте, пожалуйста, этого неуча; онъ вамъ вытянетъ душу не двумя, а двумя тысячами пословицъ, такъ кстати сказанныхъ, что, да проститъ его только Богъ, или да проститъ Онъ меня, если я соглашусь слушать эту чепуху.

— Хотя пословицъ у Санчо больше чѣмъ въ любомъ сборникѣ, сказала герцогиня, онѣ достойны тѣмъ не менѣе полнаго вниманія по своей силѣ и краткости, и нравятся мнѣ гораздо больше всякихъ другихъ, сказанныхъ кстати.

Во время этого разговора охотники вышли изъ палатокъ и отправились опять въ лѣсъ, гдѣ и провели время до вечера, замѣчая мѣста, которыя имъ слѣдовало занять на другой день; въ тоже время въ лѣсу приготовили охотничьи шалаши, Наступившая вскорѣ ночь была далеко не такъ свѣтла и прозрачна, какъ можно было ожидать, судя по времени года; — дѣло было въ половинѣ лѣта, но нѣкоторый сумракъ помогъ какъ нельзя лучше планамъ сіятельныхъ хозяевъ, принимавшихъ въ своемъ замкѣ Донъ-Кихота. Едва лишь ночныя тѣни легли на землю, какъ вдругъ темный лѣсъ точно загорѣлся съ четырехъ сторонъ, въ немъ раздались звуки трубъ и другихъ боевыхъ инструментовъ вмѣстѣ съ топотомъ безчисленнаго числа всадниковъ, скакавшихъ, какъ казалось, по всѣмъ направленіямъ. Распространившійся по лѣсу свѣтъ, раздавшіеся въ немъ трубные звуки и крики helelis съ которыми мавры кидаются въ бой, ослѣпляли и оглушали охотниковъ. Барабаны между тѣмъ продолжали бить; трубы и рога гудѣли со всѣхъ сторонъ такъ сильно и продолжительно, что только совершенно безчувственный человѣкъ могъ не растеряться, слушая эти смѣшанные звуки всевозможныхъ воинскихъ инструментовъ. Герцогъ поблѣднѣлъ, герцогиня перепугалась, Донъ-Кихотъ почувствовалъ себя взволнованнымъ, Санчо затрясся всѣмъ тѣломъ, и даже тѣ, которые знали въ чемъ дѣло немного перепугались. Вдругъ все умолкло, и въ минуту всеобщаго ужаса, передъ охотниками прошло видѣніе въ одеждѣ демона, трубя въ рогъ неестественной величины, издававшій какой-то сиплый, ужасный звукъ. «Кто вы? куда идете?» воскликнулъ герцогъ. «Какіе воины проходятъ черезъ этотъ лѣсъ?»

— Я чортъ, отвѣчалъ герцогу рѣзкій голосъ; и ищу Донъ-Кіхота Ламанчскаго; черезъ этотъ лѣсъ проходятъ шесть легіоновъ волшебниковъ: они везутъ на тріумфальной колесницѣ очарованную Дульцинею Тобозскую, которая ѣдетъ съ блистательнымъ Францискомъ Монтезиносомъ увѣдомить Донъ-Кихота о томъ, какимъ способомъ ее можно разочаровать.

— Еслибъ ты былъ дѣйствительно чортъ, какъ ты говоришь и какъ можно думать, судя по твоему виду, отвѣтилъ герцогъ, ты бы узналъ уже Донъ-Кихота Ламанчскаго; — онъ передъ тобой.

— Клянусь душой моей и совѣстью, сказалъ чортъ, я совсѣмъ вниманія за это не обратилъ; умъ мой занятъ столькими предметами, что о главномъ, о томъ, за чѣмъ я пришелъ сюда, я совсѣмъ позабылъ.

— Этотъ чортъ должно быть хорошій христіанинъ, воскликнулъ Санчо; иначе онъ не клялся бы своей душой и совѣстью; и я, право, начинаю думать теперь, что въ аду находятся и порядочные черти.

Демонъ, между тѣмъ, обративъ взоры на Донъ-Кихота, сказалъ ему, не сходя съ коня: «къ тебѣ, рыцарь львовъ (о, зачѣмъ и не могу увидѣть тебя въ ихъ когтяхъ), посылаетъ меня несчастный, но мужественный рыцарь Монтезиносъ и велитъ сказать тебѣ, чтобы ты его ожидалъ на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ я тебя встрѣчу. Онъ везетъ съ собою даму, называемую Дульцинеей Тобозской, и желаетъ открыть тебѣ средство разочаровать ее. Я пришелъ сюда только за этимъ, и съ этимъ я долженъ исчезнуть: да останутся съ тобою такіе же черти, какъ я, и ангелы да осѣнятъ этихъ господъ». Съ послѣднимъ словомъ, онъ затрубилъ въ свой громадный рогъ и исчезъ, не ожидая отвѣта.

Трудно представить себѣ общее изумленіе, произведенное появленіемъ этого демона; особенно удивлены были Санчо и Донъ-Кихотъ. Одинъ — видя, что Дульцинею хотятъ, наперекоръ правдѣ, сдѣлать, во что бы то ни стало, очарованной; другой, вспоминая приключеніе въ Монтезиносской пещерѣ, о которомъ онъ не могъ утвердительно сказать, правда это или нѣтъ. Тѣмъ временемъ, вамъ онъ думахъ объ этомъ, герцогъ спросилъ его: намѣренъ ли онъ ожидать обѣщаннаго визита?

— Почему нѣтъ? отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; я буду ожидать твердо и неустрашимо, хоти бы весь адъ грозилъ обрушиться на меня.

— А я, воскликнулъ Санчо, если только увижу другаго чорта и услышу другой, такой же сиплый, козлиный рогъ, такъ останусь здѣсь точно также, какъ я теперь во Фландріи.

Между тѣмъ наступила глубокая ночь, и въ лѣсу замелькали огни по всѣмъ направленіямъ, подобно распространяющимся на небѣ сухимъ испареніямъ земли, которыя кажутся намъ цѣлымъ моремъ звѣздъ. Въ ту же минуту послышался ужасный шумъ — въ родѣ того, который производятъ тяжелыя колеса крестьянской телѣги, — скрипящій и непрерывный, заставляющій, какъ говорятъ, убѣгать съ дороги волковъ и медвѣдей;— стукъ этотъ сливался съ разными другими, такъ что казалось, будто въ четырехъ сторонахъ лѣса начались четыре битвы. Съ одной стороны раздавался глухой и ужасный грохотъ артиллеріи; съ другой — гудѣли выстрѣлы безчисленныхъ аркебузъ; тутъ слышались крики сражающихся, тамъ сарацынскія helelis. И въ этомъ смѣшанномъ громѣ барабановъ, трубъ, охотничьихъ роговъ, артиллеріи и аркебузъ раздавался тяжелый стукъ телѣгъ, производя все вмѣстѣ такой ужасный шумъ, что только призвавъ за помощь все свое мужество, могъ Донъ-Кихотъ безтрепетно слушать эту ужасающую трескотню. Санчо же очень скоро окончательно струсилъ и упалъ безъ чувствъ къ ногамъ герцогини. Прикрывъ его полой своего платья, герцогиня поспѣшила вспрыснуть ему лицо холодной водой; и оруженосецъ очнулся въ ту минуту, когда возлѣ него остановилась скрипящая и стучащая телѣга, запряженная четырьмя лѣнивыми волами, покрытыми траурными попонами; къ рогу каждаго вола прикрѣпленъ быхъ зажженный факелъ. На телѣгѣ устроено было что-то въ родѣ трона, и на немъ сидѣлъ въ траурной мантіи почтенный старецъ съ бородой, бѣлѣе снѣга, ниспадавшей ниже пояса. Телѣга освѣщена была факелами, и въ ней можно было разглядѣть все, безъ труда. По сторонамъ ея шли два отвратительные, ужасные чорта, покрытые также траурными мантіями; взглянувъ за нихъ Санчо тотчасъ же закрылъ глаза, чтобы больше не видѣть ихъ. Телѣга остановилась прямо противъ охотниковъ, и почтенный старецъ, вставъ съ своего возвышеннаго мѣста, сказалъ громкимъ голосомъ: «Я мудрый Лиргандъ»; въ ту же минуту телѣга поѣхала дальше, и старикъ не проговорилъ больше ни слова. Вслѣдъ за первой подъѣхала точно такая же другая телѣга съ трономъ и возсѣдавшимъ на немъ старцемъ. Телѣга эта тоже остановилась; старикъ всталъ съ трона, сказалъ нѣсколько менѣе важнымъ голосомъ: «Я мудрецъ Алкифъ, большой другъ славной Урганды»; и телѣга поѣхала дальше. Затѣмъ подъѣхала третьи телѣга, на тронѣ которой возсѣдалъ уже не старецъ, а плотный, дюжій мужчина мрачнаго вида. Телѣга остановилась, мрачный незнакомецъ всталъ съ своего трона и проговорилъ какимъ-то ужаснымъ, сатанинскимъ голосомъ: «я волшебникъ Аркадай, смертельный врагъ Амадиса Гальскаго и всего его потомства», — съ послѣднимъ словомъ онъ сѣдъ, и телѣга поѣхала дальше. Въ нѣкоторомъ разстояніи отъ нея остановились три другія телѣги и вмѣстѣ съ тѣмъ превратился ужасный скрипъ колесъ, замѣнившійся вскорѣ мелодичными звуками музыки, невыразимо обрадовавшими Санчо. Увидѣвъ въ этомъ хорошее предзнаменованіе, онъ воскликнулъ, обращаясь къ герцогинѣ, отъ которой не удалялся ни на шагъ: «ваша свѣтлость, гдѣ слышится музыка, тамъ нельзя ожидать ничего дурнаго».

— Также какъ и тамъ, гдѣ видѣнъ свѣтъ, сказала герцогиня.

— Ну нѣтъ, отвѣтилъ Санчо; огонь тоже свѣтитъ, и въ большой печи пылаетъ пламень, также какъ здѣсь, гдѣ мы всѣ можемъ загорѣться; музыка же — всегдашній спутникъ веселья и празднества.

— Это мы сейчасъ увидимъ, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, слушавшій своего оруженосца; и онъ былъ правъ, какъ видно изъ слѣдующей главы.

Въ эту минуту въ охотникамъ подъѣхала, въ тактъ, подъ звуки музыки, тріумфальная колесница, запряженная шестью вороными мулами, покрытыми бѣлыми попонами. На каждомъ мулѣ сидѣлъ верхомъ кающійся, одѣтый весь въ бѣломъ, съ восковымъ факеломъ въ рукахъ. Колесница эта была въ два или три раза больше предъидущихъ. По обѣ стороны ея шли двѣнадцать другихъ кающихся, бѣлыхъ, какъ снѣгъ, тоже съ факелами. Зрѣлище это могло изумить и ужаснуть въ одно время. На тронѣ, возвышавшемся среди колесницы, возсѣдала нимфа, покрытая множествомъ вуалей изъ серебристаго газа, на которомъ сіяло море золотыхъ соломинокъ, составлявшихъ, если не богатый, то пышный нарядъ. Лицо ея было закрыто шелковымъ, прозрачнымъ вуалемъ, и изъ подъ него сквозило очаровательное молодое лицо. При свѣтѣ многочисленныхъ факеловъ можно было опредѣлить возрастъ этой нимфы и превосходно разглядѣть ея очаровательныя черты; ей было, какъ казалось, не болѣе двадцати и не менѣе семнадцати лѣтъ. Возлѣ нея сидѣла какая-то особа въ бархатномъ платьѣ съ длиннымъ шлейфомъ, закрытая чернымъ покрываломъ.

Колесница остановилась противъ герцога и Донъ-Кихота. Умолкли трубы и съ ними арфы и лютни, помѣщавшіяся на самой колесницѣ; таинственная особа въ длинномъ платьѣ, приподнялась съ своего мѣста, распахнула платье и, сбросивъ покрывало, показала высохшій и ужасный ликъ смерти. При видѣ ея Донъ-Кихотъ поблѣднѣлъ, Санчо затрясся всѣмъ тѣломъ, герцогъ и герцогиня приняли испуганный видъ.

«Я — Мерлинъ», заговорила эта живая смерть, какимъ-то соннымъ, пробуждающимся голосомъ, — «тотъ самый Мерлинъ, отцомъ котораго, по сказанію исторіи, былъ чортъ (ложь, признанная за правду теченіемъ времени). Я царь магіи, властитель и архивъ науки Зороастровой, соперникъ вѣковъ и временъ, силящихся поглотить въ своихъ волнахъ подвиги странствующихъ рыцарей, къ которымъ я питалъ и не перестану питать самое высокое уваженіе. Хотя волшебники и чернокнижники вообще суровы и необщительны, но я мягокъ, нѣженъ, полнъ любви и желаній сдѣлать всякому добро.

Въ мрачную пещеру Судьбы, гдѣ духъ мой трудится надъ устройствомъ магическихъ знаковъ и фигуръ, дошелъ до меня голосъ прекрасной Дульцинеи Тобозской; я узналъ о постигшемъ ее несчастіи, узналъ, что изъ небесной дѣвы она обратилась въ грубую крестьянку, и преисполнившись состраданіемъ, замкнувъ свой духъ въ этотъ пустой, ужасный скелетъ, перелистовавъ сто тысячъ книгъ моей сатанинской науки, прихожу теперь, о мужественный рыцарь, открыть тебѣ лекарство отъ ужасной болѣзни, отъ твоего тяжелаго страданія.

О ты, слава и гордость мужей, заковывавшихъ себя въ кольчугу; свѣтъ, сіяніе, путеводная звѣзда всѣхъ, обрекающихъ себя на тяжелую и кровавую службу воина, забывая нѣгу пуховаго ложа и сладостнаго сна!

Къ тебѣ обращаюсь я, рыцарь, котораго никогда никто достойно не восхвалитъ, и скажу тебѣ, сіяніе Ламанча, свѣтило Испаніи, безстрашный и мудрый Донъ-Кихотъ, что разочаровать Дульцинею Тобозскую можетъ только оруженосецъ твой Санчо, давши себѣ по голому тѣлу три тысячи триста такихъ плетей, которыя оставили-бы на его тѣлѣ рубцы и слѣды; только этимъ средствомъ можно смягчить очарователей Дульцинеи, и только затѣмъ, чтобъ это сказать тебѣ пришелъ я сюда».

— Таковскаго нашли, воскликнулъ Санчо: я не то — три тысячи триста, а три плети дамъ себѣ развѣ тогда, когда пырну себя три раза ножемъ. Къ черту такого рода разочарованія! И если господинъ Мерлинъ не нашелъ другаго способа разочаровать госпожу Дульцинею Тобозскую, такъ можетъ она и въ гробъ лечь очарованной.

— Но прежде ты можешь быть повѣшенъ иной, донъ негодяй, воскликнулъ Донъ-Кихотъ; я привяжу тебя голаго къ дереву и отсчитаю тебѣ не три тысячи триста, а шесть тысячъ шестьсотъ плетей, отъ которыхъ ты не вывернешься тремя тысячами тремя стами изворотами; и не отвѣчай мнѣ на это ничего, или я вырву у тебя душу.

— Нѣтъ, воскликнулъ Мерлинъ, Санчо долженъ по доброй волѣ, а не насильно, получить назначенное ему число плетей и при томъ тогда, когда ему будетъ угодно, сроку ему никакого не назначается. Если онъ, однако, хочетъ выкупиться за половину назначенной цѣны, въ такомъ случаѣ, онъ можетъ велѣть и чужой, хотя бы немного тяжеловатой рукѣ, отсчитать ему эти удары.

— Ни собственной, ни чужой, ни тяжелой, ни легкой, никакой рукой не отсчитаются они мнѣ, отвѣтилъ Санчо; я — что ли родилъ эту госпожу Дульцинею Тобозскую, чтобы своимъ тѣломъ отвѣчать за грѣхи ея прекрасныхъ глазъ? Это хорошо для моего господина, составляющаго часть своей дамы, по крайней мѣрѣ онъ на каждомъ шагу называетъ ее своею жизнью, душой и поддержкой; поэтому онъ можетъ и долженъ отхлестать себя и сдѣлать все, что слѣдуетъ для ея разочарованія, но чтобы я влѣпилъ себѣ нѣсколько тысячъ плетей изъ-за нее — чорта съ два.

Услышавъ это, возсѣдавшая возлѣ Мерлина серебристая нимфа встала съ мѣста и, приподнявъ эѳирный вуаль съ своего болѣе чѣмъ прекраснаго лица, нагло обратясь къ Санчо, сказала ему вовсе не женственнымъ голосомъ: «о, злосчастный оруженосецъ! куриное сердце, чугунная душа, каменная грудь! еслибъ тебѣ приказали, безстыдный негодяй, кинуться съ высокой башни, торчмя головой; если-бы тебѣ велѣли проглотить дюжину ужей, двѣ дюжины ящерицъ и три дюжины змѣй, или переколоть кинжаломъ жену и дѣтей, тогда ты могъ бы еще, пожалуй, корчить недовольныя мины и дуть твои губки; но отказываться влѣпить себѣ три тысячи триста плетей, когда нѣтъ такого негодяя школьника ни въ какомъ училищѣ, которому не отсчитывали бы ежемѣсячно столько же, — это изъ рукъ вонъ; это удивляетъ и поражаетъ сострадательныя сердца всѣхъ слышащихъ и всѣхъ услышащихъ твой отказъ. Взгляни, безчувственное одеревенѣлое животное своими лошаковыми глазами на зѣницу моихъ, — сіяющихъ, какъ свѣтозарныя звѣзды, и посмотри, какъ льются изъ нихъ слеза за слезой, ручей за ручьемъ, оставляя влажные слѣды, полосы и борозды на прекрасныхъ поляхъ моихъ ланитъ. Сжалься, злобный уродъ, глядя, какъ увядаетъ молодой мой вѣкъ, не перешедшій еще за другой десятокъ годовъ, потому что мнѣ всего девятнадцать лѣтъ и нѣтъ еще сполна двадцати; умились, говорю, видя, какъ блекнетъ онъ подъ оболочкою грубой мужички. Если я не похожа на нее въ эту минуту, то это только по особой милости мудраго Мерлина, возвратившаго мнѣ мою прежнюю прелесть, чтобы смягчить красотой моей тебя; вѣдь слезы красавицы дѣлаютъ тигровъ — овцами и скалы — мягкими, какъ вата. Влѣпи, влѣпи себѣ эти три тысячи триста плетей по твоему мясистому тѣлу, лютый, неукротимый звѣрь! воодушеви это мужество, которое ты призываешь только для того, чтобы наполнить себѣ брюхо и ротъ. Возврати нѣжность моей кожѣ, мягкость моему характеру, красоту моему образу. Если ты не хочешь смягчиться и послушаться голоса разсудка для меня, сдѣлай это для бѣднаго рыцаря, стоящаго возлѣ тебя; сдѣлай это для господина твоего, чью душу я вижу теперь насквозь, сидящую у него поперегъ горла въ пяти или шести дюймахъ отъ губъ, ожидая твоего отвѣта — мягкаго или суроваго — чтобы выйти черезъ ротъ или возвратиться назадъ въ желудокъ рыцаря».

Услышавъ это, Донъ-Кихотъ ощупалъ горло и сказалъ герцогу: «клянусь Богомъ, герцогъ, Дульцинея сказала правду: у меня, дѣйствительно, душа, какъ арбалетный орѣхъ, стала поперегъ горла.

— Что скажешь на это, Санчо? спросила герцогиня.

— То, что а уже сказалъ, отвѣтилъ Санчо; чорта съ два, чтобы я лептьми, угощалъ себя.

— Плетьми, а не лептьми, перебилъ герцогъ.

— Ахъ, оставьте меня, пожалуста, ваша свѣтлость, проговорилъ Санчо; право мнѣ теперь не до того, чтобы замѣчать какую букву спереди, какую сзади ставить: эти проклятыя плети, что я долженъ влѣпить себѣ, или мнѣ должны влѣпить, до того разстроили меня, что право я не знаю, что я дѣлаю и говорю. Хотѣлось бы мнѣ только узнать отъ ея милости, госпожи Дульцинеи Тобозской, гдѣ это она училась такой удивительной манерѣ упрашивать человѣка о чемъ-нибудь. Ея милость изволитъ просить меня влѣпить себѣ по голому тѣлу нѣсколько тысячъ плетей и называетъ меня куринымъ сердцемъ, лютымъ звѣремъ и разными другими пріятными прозвищами, которыхъ не вынесъ бы самъ чортъ. Да развѣ тѣло у меня изъ чугуна, что-ли? И развѣ мнѣ есть особенное дѣло до того, будетъ ли госпожа Дульцинея очарована или разочарована? Чтобы меня умилостивить, она, кажись, не присылала мнѣ никакой корзины съ бѣльемъ, рубахами, платками, подштанниками (хотя я ихъ и не ношу); и, вмѣсто того, безъ всякихъ корзинъ, посылаетъ мнѣ руготню за руготней; развѣ она не знаетъ нашей пословицы, что оселъ, нагруженный золотомъ, легко взбирается на гору, что подарки разбиваютъ скалы, что молясь Богу, нужно бичевать себя, и что одно возьми стоитъ двухъ я дамъ. А господинъ мой, который долженъ бы обнять и приласкать меня, чтобы сдѣлать мягкимъ, какъ расчесанную вату, обѣщаетъ вмѣсто того привязать меня голаго въ дереву и отсчитать мнѣ вдвое больше плетей, чѣмъ мнѣ назначено. И развѣ всѣ эти сострадательныя сердца не должны были бы разсудить, что онѣ предлагаютъ выпороть себя не оруженосцу, а губернатору, предлагаютъ ему покушать, какъ говорится, меду на своихъ вишняхъ. Пусть эти господа выучатся прежде спрашивать и упрашивать и быть вѣжливыми, потому что неровенъ часъ и человѣкъ не всегда въ хорошемъ расположеніи духа. Меня и безъ того всего коробитъ, когда я взгляну на дырья на своемъ зеленомъ камзолѣ, а тутъ меня упрашиваютъ еще выпороть себя по доброй волѣ; да я также соглашусь на это, какъ на то, чтобы по доброй волѣ сдѣлаться кацикомъ.

— Но, другъ мой, Санчо, сказалъ герцогъ, если ты не смягчишься, какъ свѣжая груша, простись тогда съ островомъ; не могу же я послать своимъ островитянамъ такаго жестокаго, каменнаго губернатора, котораго не трогаютъ ни слезы несчастной красавицы, ни мольбы волшебника, ни могущество мудреца. Одно изъ двухъ, Санчо: или ты самъ себя выпори, или тебя выпорятъ, или повторяю тебѣ: простись съ губернаторствомъ.

— Ваша свѣтлость, господинъ герцогъ, не дадите ли вы мнѣ двухъ дней на размышленіе? отвѣтилъ Санчо.

— Нѣтъ, нѣтъ, сказалъ Мерлинъ; здѣсь, на этомъ самомъ мѣстѣ, въ эту самую минуту, ты долженъ объявить свое рѣшеніе. Или Дульцинея возвратится въ Монтезиносскую пещеру, въ образѣ грубой крестьянки, или въ настоящемъ видѣ — ея отвезутъ въ елисейскія поля, гдѣ она станетъ ожидать твоего искупительнаго бичеванія.

— Мужайся, Санчо, заговорила герцогиня; отблагодари твоего господина, какъ слѣдуетъ за хлѣбъ, который ты ѣлъ, служа у него; отблагодари достойно этого рыцаря, предъ которымъ мы всѣ должны благоговѣть за его рыцарскій характеръ и великіе подвиги. Согласись, любезный мой оруженосецъ, на это бичеванье, и пусть остается чортъ для чорта и страхъ для труса; вѣдь самая злая судьба разбивается о мужественное сердце, это, вѣроятно, извѣстно тебѣ, не хуже чѣмъ мнѣ.

Не отвѣчая за слова герцогини, Санчо сказалъ, обернувшися къ Мерлину: «господинъ Мерлинъ! приходившій сюда чортъ вѣстовщикъ приглашалъ моего господина, отъ имени рыцаря Монтезиноса ожидать его здѣсь; онъ говорилъ, что этотъ рыцарь хочетъ открыть моему господину средство разочаровать Дульцинею, почему же мы до сихъ поръ не видѣли никакихъ Монтезиносовъ?

— Санчо, отвѣтилъ Мерлинъ, этотъ чортъ величайшая бестія и негодяй. Это я, а не рыцарь Монтезиносъ, и не отъ рыцаря Монтезиноса, а отъ самого себя, посылалъ его искать твоего господина; рыцарь же Монтезиносъ остался въ своей пещерѣ, ожидая времени, когда кончится его очарованіе. Если ему есть дѣло до васъ, или вамъ до него, въ такомъ случаѣ я приведу его къ вамъ куда и когда вамъ будетъ угодно. Но теперь, Санчо, соглашайся на предложенне тебѣ бичеваніе; повѣрь мнѣ: оно послужитъ въ пользу душѣ твоей и тѣлу. Душѣ — потому, что дастъ ей возможность высказывать свое христіанское милосердіе; тѣлу — потому, что, какъ мнѣ извѣстно, ты человѣкъ полнокровный, и тебѣ очень бы не мѣшало пустить себѣ немного крови.

— Довольно докторовъ на свѣтѣ и безъ волшебниковъ, отвѣчалъ Санчо. Но, что дѣлать? такъ какъ всѣ пристаютъ ко мнѣ, такъ ужь куда не шло: — соглашаюсь дать себѣ три тысячи триста плетей, но только съ условіемъ, что сдѣлаю это когда мнѣ будетъ угодно, не назначая никакого срока, обѣщаю только расквитаться съ этимъ долгомъ, какъ можно скорѣе. Пусть свѣтъ скорѣе насладятся красотою госпожи Дульцинеи Тобозской, потому что она, ей Богу, очень красива; я думалъ, она совсѣмъ не такая. Да кромѣ того, вотъ что: я могу бить себя не до крови, и если перепадутъ такіе удары, которые только сгонятъ съ меня мухъ, такъ они все-таки пойдутъ въ счетъ. А чтобы я какъ-нибудь не ошибся въ счетѣ, такъ всезнающій господинъ Мерлинъ пусть самъ потрудится считать и увѣдомить меня, если я не добью или перебью себя.

— Если ты перебьешь себя, такъ объ этомъ не въ чему будетъ увѣдомлять тебя, отвѣтилъ Мерлинъ; какъ только ты отсчитаешь себѣ ровно столько ударовъ, сколько тебѣ назначено, несравненная Дульцинея Тобозская будетъ уже разочарована, и прійдетъ поблагодарить своего избавителя за его доброе дѣло. Поэтому, Санчо, не безпокойся о томъ, чтобы тебѣ не случилось какъ-нибудь перебить себя; Господь оборони меня обманывать кого-бы то ни было, даже волосокъ на головѣ.

— Ну, такъ и быть соглашаюсь на бичеваніе, воскликнулъ Санчо, только съ назначенными мною условіями.

При послѣднихъ словахъ своего оруженосца, Донъ-Кихотъ кинулся къ нему на шею и разцѣловалъ его въ лобъ и щеки, а герцогъ, герцогиня и вся свита являли живѣйшіе знаки радости, при видѣ такой счастливой развязки; въ лѣсу, между тѣмъ, заиграла опять музыка и раздались выстрѣлы. Прекрасная Дульцинея поклонилась на прощаніе герцогу и герцогинѣ, низко присѣла передъ Санчо, и колесница уѣхала въ то время, когда на небѣ занималась уже румяная, смѣющаяся заря. Привѣтствуя ее, пробуждавшіеся цвѣты распускали свои стебли, и, журча поверхъ бѣлосѣрыхъ каменьевъ, прозрачные ручьи катили въ море, какъ должную дань, свои хрустальныя воды. Улыбнувшаяся земля, заалѣвшее небо, прозрачный воздухъ, чистый свѣтъ, все возвѣщало пришествіе дня; разcтилаясь уже по одеждамъ авроры, онъ обѣщалъ быть тихимъ и прекраснымъ. Довольные результатами охоты, герцогъ и герцогиня возвратились въ замокъ, намѣреваясь продолжать свои мистификаціи съ Донъ-Кихотомъ, развлекавшія ихъ болѣе всякаго другаго удовольствія.

У герцога былъ ловкій, находчивый мажордомъ. Это онъ исполнялъ роль Мерлина, выбралъ пажа для роли Дульцинеи, сочинилъ рѣчи, словомъ распоряжался устройствомъ всего описаннаго нами приключенія. Исполняя желаніе господъ своихъ, онъ устроилъ скоро другую, чрезвычайно интересную и своеобразную мистификацію.

На другой день герцогиня спросила Санчо: «началъ ли онъ бичеваніе, которымъ должно было совершиться разочарованіе Дульцинеи?»

— Какъ же, отвѣтилъ Санчо, сегодня ночью я далъ себѣ ударовъ пять,

— Чѣмъ? спросила герцогиня.

— Рукой.

— Ну, это значитъ не бичевать, а скорѣе гладить себя, замѣтила герцогиня. Добрый Санчо долженъ немного стегнуть тѣло свое ремнями съ желѣзными крючками, которые бы дали ему почувствовать себя, иначе мудрый Мерлянъ останется не совсѣмъ доволенъ его бичеваніемъ. Съ кровью, говорятъ, входитъ въ насъ наука, и нельзя купить дешево освобожденіе такой высокой дамы, какъ Дульцинея Тобозская.

— Такъ ужь потрудитесь. ваша свѣтлость, снабдить меня приличными ремнями, сказалъ Санчо; я съ удовольствіемъ отхлестаю себя ими, лишь бы только они не слишкомъ царапали, потому что у меня, ваша свѣтлость, хотя и грубое тѣло, все же, по природѣ своей, оно больше склонно къ ватѣ, чѣмъ въ ремнямъ, да и не совсѣмъ справедливымъ было бы разрывать себя на куски для чужаго удовольствія.

— Ладно, сказала герцогиня; завтра я снабжу тебя такими прелестными плетьми, которыя дадутъ себя чувствовать твоему тѣлу, какъ что-то родное ему.

— Кстати, ваша свѣтлость, дорогая госпожа души моей, отвѣтилъ Санчо, написалъ я письмо женѣ моей — Терезѣ Пансо, въ которомъ разсказалъ все, что случилось со мной съ того времени, какъ мы разстались съ нею. Оно со мною, и мнѣ остается только написать адресъ. Мнѣ бы желательно было, чтобы вы изволили прочитать его; написано оно, какъ мни кажется, совершенно такъ, какъ должны писаться губернаторскія письма.

— Кто его сочинялъ? спросила герцогиня.

— Кто же, какъ не этотъ грѣшникъ — я самъ, отвѣчалъ Санчо.

— И писалъ его ты самъ?

— Нѣтъ, писалъ его пожалуй, что я не я самъ, потому что я не умѣю ни читать, ни писать, а только подписываться.

— Посмотримъ, что это за письмо, сказала герцогиня; въ немъ, безъ сомнѣнія, вылился весь твой умъ.

Санчо досталъ незапечатанное письмо, и герцогиня, взявъ его въ руки, прочла слѣдующее:

Герцогъ и герцогиня приходили въ восторгъ, видя, какъ отлично имъ удается мистификировать Донъ-Кихота.

— Боюсь я только, замѣтилъ неожиданно Санчо, чтобы эта госпожа дуэньи не кинула какъ-нибудь палку подъ колесо моего губернаторства, потому что гдѣ вмѣшаются дуэньи, говорилъ мнѣ одинъ толедскій аптекарь, тамъ нельзя ожидать ничего путнаго. Пресвятая Богородице! какъ онъ ихъ не жаловалъ этотъ аптекарь. И я полагаю, что всѣ дуэньи должны быть нахальны и глупы, какого-бы онѣ ни были званія и нрава, хотя бы горюющія, скорбящія и тоскующія, какъ называютъ эту трехфалдную или треххвостную графиню, потому что у насъ все одно: что фалда, что хвостъ.

— Ради Бога, замолчи Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ; дуэнья эта пришла искать меня изъ далекихъ странъ, и она должно быть не изъ тѣхъ дамъ, надъ которыми острилъ языкъ твой аптекарь. Къ тому же она — графиня, а графини служатъ дуэньями только у королевъ и императрицъ; у себя же дома онѣ такія госпожи, какъ другія и имѣютъ своихъ дуэній.

— Дувньи, добавила дона-Родригезъ, служатъ здѣсь ея свѣтлости герцогинѣ и могли бы быть графинями, еслибъ это было угодно судьбѣ. Но такъ, гдѣ тронъ, тамъ и законъ, и, однако, пусть не отзываются дурно о дуэньяхъ, особенно о дѣвушкахъ и старухахъ, потому что, хотя я не дѣвушка и не старуха, я, однако, понимаю, какое преимущество имѣетъ дуэнья дѣвушка передъ дуэньей вдовой, и знаю, что значитъ эта поговорка: тотъ, кто обстригъ насъ, оставилъ ножницы у себя въ рукахъ.

— Вотъ именно, если вѣрить моему аптекарю, отвѣтилъ Санчо, такъ у дуэній есть столько всякой всячины, которую слѣдуетъ обстричь, что лучше ужь молчать.

— Оруженосцы были всегда нашими врагами, сказала дона-Родригезъ. Толкаясь по всѣмъ переднимъ и выметая тамъ всякій соръ, они видятъ насъ каждую минуту и потому, если они не молятся Богу, что случается съ ними безпрестанно, такъ у нихъ только и разговору что о насъ; они разбираютъ насъ по косточкамъ и заживо хоронятъ наше доброе имя. И все-таки мы, на зло этимъ странствующимъ чурбанамъ, будемъ жить на свѣтѣ въ домѣ благородныхъ и знатныхъ людей; хотя насъ и морятъ тамъ голодомъ и ваши нѣжныя тѣла покрываютъ юбкой, какъ навозныя кучи, во время процессій. Да еслибъ было у меня время, продолжала она, такъ, клянусь Богомъ, я бы заставила повѣрить не только этихъ господъ, но цѣлый свѣтъ, что нѣтъ такой добродѣтели, которой нельзя было бы найти въ дуэньѣ.

— Очень вѣрю, отвѣтила герцогиня; но только вамъ нужно выждать болѣе удобную минуту для опроверженія мнѣнія о дуэньяхъ этого злаго аптекаря и для того, чтобы вырвать изъ сердца Санчо питаемую къ нимъ злобу.

— Клянусь Богомъ, сказалъ Санчо, съ тѣхъ поръ, какъ дымъ губернаторства вошелъ мнѣ въ голову, онъ выѣлъ все, что было во мнѣ оруженоскаго, и я смѣюсь надъ всякими дуэньями, какъ надъ дикой фигой.

Разговоръ по поводу дуэній продолжался бы, вѣроятно, еще, еслибъ не раздались опять звуки флейты и стукъ барабановъ, возвѣстившіе приходъ дуэньи Долориды. Герцогиня спросила герцога: «не слѣдуетъ ли имъ выйти на встрѣчу Долоридѣ, какъ графинѣ и знатной дамѣ?»

Санчо предупредилъ отвѣтъ герцога: «на встрѣчу ея графства слѣдовало бы, пожалуй, выйти, сказалъ онъ, но на встрѣчу той части ея, которая составляетъ дуэнью, вамъ не слѣдовало бы двинуться съ мѣста».

— Санчо, кто тебя проситъ вмѣшиваться въ это дѣло? сказалъ Донъ-Кихотъ.

— Никто не проситъ, отвѣтилъ Санчо, а самъ я вмѣшиваюсь, какъ оруженосецъ, прошедшій полный курсъ вѣжливости въ школѣ вашей милости, считающейся образцомъ всякой вѣжливости. Вы сами, ваша милость, изволили говорить, что передавши можно иногда потерять столько же, какъ и не додавши. Больше я ничего не говорю; для умѣющаго понимать довольно одного намека.

— Санчо совершенно правъ, прервалъ герцогъ; посмотримъ сначала, что это за графиня, и тогда увидимъ, какъ намъ держать себя съ нею?

Разговоръ этотъ былъ прерванъ появленіемъ въ саду флейтщика и барабанщиковъ, двигающихся въ томъ же порядкѣ, какъ въ первый разъ; на этомъ мѣстѣ, однако, авторъ оканчиваетъ короткую главу и начинаетъ другую, въ которой продолжается тоже самое приключеніе, принадлежащее къ числу важнѣйшихъ въ этой исторіи.

Вслѣдъ за музыкантами въ садъ вошли двѣнадцать дуэній, выстроенныхъ въ два ряда и одѣтыхъ въ длинныя, монашескія платья съ бѣлыми кисейными покрывалами, закрывавшими ихъ до самыхъ краевъ платья. Позади ихъ, оруженосецъ Трафалдимъ Бѣлая Борода велъ за руку графиню Трафалды. Хвостъ или шлейфъ, или зовите какъ хотите продолженіе ея чернаго платья изъ тонкой нескрученной шерсти, былъ раздѣленъ на три части, поддерживаемыя трень пажами, одѣтыми тоже въ черное. Каждый пажъ съ поддерживаемымъ имъ острымъ концомъ шлейфа представлялъ весьма правильную геометрическую фигуру; увидя этотъ треххвостный шлейфъ, не трудно было догадаться, почему графиня называлась Трифалды. Сидъ Гамедъ Бененгели говоритъ, что она дѣйствительно такъ называлась, хотя собственное имя графини было Волчина, данное ей потому, что въ ея графствѣ водилось много волковъ, и что если-бы такъ вмѣсто волковъ водились лисицы, тогда она называлась бы Лисиной, принимая во вниманіе существовавшій въ ея графствѣ обычай давать господамъ имена соотвѣтственно тому, чѣмъ изобиловали ихъ мнѣнія. Благодаря, однако, своему своеобразному, совершенно новаго рода шлейфу, графиня оставила имя Волчины для имени Трифилды.

Тихо, какъ процессія, двигалась графиня и ея двѣнадцать дуэній, закрытыя не сквозными, а такими густыни вуалями, что сквозь нихъ не было видно рѣшительно ничего. При появленіи этой процессіи герцогъ, герцогиня, Донъ-Кихотъ и всѣ остальныя лица, бывшія въ саду, встали съ своихъ мѣстъ. Приблизившись въ герцогу, дуэньи остановились и разступились въ обѣ стороны, чтобы дать пройти графинѣ, не покидавшей руки Трифалдина. Герцогъ, герцогиня и Донъ-Кихотъ сдѣлали шаговъ двѣнадцать на встрѣчу ей. Упавши на колѣна передъ хозяевами замка, Долорида сказала не столько нѣжнымъ и звонкимъ, сколько сильнымъ и жесткимъ голосомъ:

— Ваши величія, не будьте такъ предупредительны и любезны къ вашему всенижайшему слугѣ, то есть служанкѣ; меня такое одолѣваетъ горе, что я не чувствую себя въ силдахъ отвѣтить на вашу любезность. Мое неслыханное, удивительное несчастіе уноситъ мысли мои, сама я не знаю куда, должно быть очень далеко, потому что чѣмъ больше я ищу ихъ, тѣмъ меньше нахожу.

— Графиня! отвѣчалъ герцогъ, нужно быть, однако, совершенно безсмысленнымъ, чтобы не признать васъ въ томъ видѣ, въ какомъ мы васъ встрѣчаемъ, достойной самой предупредительной любезности и самой утонченной вѣжливости. Съ послѣднимъ словомъ, и подавъ графинѣ руку, онъ помогъ ей приподняться съ колѣнъ и посадилъ ее возлѣ герцогини, принявшей дуэнью Долориду, какъ нельзя лучше.

Донъ-Кихотъ все время молчалъ, а Санчо умиралъ отъ желанія увидѣть въ лицо графиню Трифалды, или какую-нибудь изъ двѣнадцати дуэній; сдѣлать этого ему, однако, не удалось, пока сами дуэньи не приподняли добровольно своихъ вуалей. Никто между тѣмъ не трогался съ мѣста, и воцарившееся съ саду молчаніе прервала, наконецъ, сама дуэнья Долорида. «Я увѣрена, пресвѣтлѣйшій герцогъ, предивнѣйшая герцогиня, предобрѣйшіе служители», сказала она, «что прегорчайшая судьба моя встрѣтитъ въ премягчайшихъ сердцахъ вашихъ столько же ласковый, сколько сострадательный и великодушный пріемъ; горе мое въ состояніи разжалобить мраморъ, размягчить алмазъ и расплавить сталь самыхъ твердыхъ сердецъ. Но прежде чѣмъ поразить ваши слухи, чтобы не сказать ваши уши, прошу васъ, скажите мнѣ, въ вашемъ ли высокомъ обществѣ находится рыцарь славнѣйшій, Донъ-Кихотъ Ламанчѣйшій и его Пансо оруженосѣйшій».

— Пансо здѣсь, воскликнулъ Санчо, предупреждая всякій другой отвѣтъ, и донъ господинъ Ламанчѣйшій тоже здѣсь; и вы можете, дуэнниссима Долородиссима, говорить, что вамъ угодиссимо, и мы готовиссимы быть вашими слугамиссимы.

— Если ваша скорбь, скорбящая дама, сказалъ въ эту минуту, вставъ съ своего мѣста, Донъ-Кихотъ, можетъ ожидать облегченія отъ силы и мужества какого-нибудь странствующаго рыцаря, то какъ ни слабо мое мужество, какъ ни слаба моя сила, они тѣмъ не менѣе готовы всецѣло служить вамъ. Я Донъ-Кихотъ Ламанчскій, призванный пособлять страждущимъ и недуждущимъ. Поэтому, графиня, вы можете, не заискивая напередъ ничьего расположенія, прямо и безъ обиняковъ, разсказать, какого рода ваше несчастіе. Будьте увѣрены, что васъ слушаютъ люди, съумѣющіе помочь, или по крайней мѣрѣ сочувствовать вамъ.

Услышавъ это, Долорида готова была броситься и даже бросилась къ ногамъ Донъ-Кихота, и, силясь обнять ихъ, воскликнула: «передъ твоими ногами и стопами, какъ передъ поддержкой и опорой странствующаго рыцарства, склоняюсь я, непобѣдимый рыцарь, и хочу облобызать эти самыя ноги, отъ ступней которыхъ я жду и ожидаю исцѣленія скорбей моихъ. О, мужественный странствователь, омрачившій и далеко отъ себя удалившій своими истинными подвигами, сказочные подвиги Амадисовъ, Беліанисовъ и Эспландіановъ.» Обратясь затѣмъ къ Санчо и взявъ его за руку, Долорида сказала ему: «и ты вѣрнѣйшій изъ всѣхъ оруженосцевъ, служившихъ странствующимъ рыцарямъ въ вѣкахъ настоящихъ и прошлыхъ, ты, чья доброта длиннѣе бороды спутника моего Трифалдина, славься тѣмъ, что служа великому Донъ-Кихоту, ты служишь въ извлеченіи всемъ безчисленнымъ рыцарямъ, опоясывавшимъ себя когда бы то не было мечомъ. Заклинаю тебя твоею вѣрностью, твоей добротой, будь моимъ заступникомъ и ходатаемъ передъ твоимъ господиномъ, да поможетъ онъ, не медля ни минуты, этой всеумиленнѣйшей и пренесчастнѣйшей графинѣ«.

— Милая дама! отвѣчалъ Санчо; пусть моя доброта длиннѣе бороды вашего оруженосца, — это для меня не важно; важно то, что бы разлучаясь съ жизнью, душа моя не оказалась бы безъ бороды, а до здѣшнихъ бородъ, право, мнѣ нѣтъ никакого дѣла. И я, безъ всякихъ упрашиваній и выпрашиваній вашихъ, попрошу моего господина, — я знаю онъ меня любитъ, особливо теперь, когда у него есть одно дѣло до меня, — помочь вашей милости, чѣмъ онъ можетъ. Но разскажите ваши несчастія и предоставьте дѣлу сдѣаться самому; никто, въ такомъ случаѣ, повѣрьте, не останется въ накладѣ.

Герцогъ и герцогиня, устроившіе это приключеніе, умирали со смѣху, слушая всѣ эти рѣчи и удивляясь искуству и ловкости графини Трифадлы.

Сѣвши на свое мѣсто, графиня такъ начала свой разсказъ: «въ славномъ царствѣ Кандаѣ, находящемся между великимъ Талробаномъ и южнымъ моремъ, въ двухъ миляхъ отъ Комаринсуаго мыса, царствовала королева дона-Магонція, вдова своего повелителя и мужа, короля Архипелага. Отъ брака ихъ произошла на свѣтъ инфанта Антономазія, наслѣдница королевства; эта инфанта Антономазія воспитывалась и возрастала подъ моимъ опекунствомъ и надзоромъ; такъ какъ я была самая древняя и самая благородная дуэнья ея матери. Переживая день за днемъ, воспитанница моя достигла, наконецъ, четырнадцатилѣтняго возраста и стала такой красавицей, что сама природа не могла создать ничего лучше. Но кромѣ того, что она была красавица, она въ добавокъ вовсе не была дура; а напротивъ, такъ-же умна, какъ прекрасна, а была она, да есть и теперь, — если только неумолимыя Парки и ревнивая судьба не пересѣкли нити ея жизни, чего онѣ, конечно, не сдѣлали: — небо не могло дозволить, чтобы землѣ причиненъ былъ такой страшный вредъ, чтобы кисть прекраснѣйшаго винограда была сорвана зеленою съ вѣтви; если-жъ этого не случилось, такъ, повторяю, она остается и теперь прекраснѣйшей особой на землѣ. Въ эту прекраснѣйшую особу, которую не можетъ достойно восхвалить мой неповоротливый, тяжелый языкъ, влюблялось безчисленное множество туземныхъ и иностранныхъ принцевъ. И между ними, одинъ простой, при дворѣ находившійся, рыцарь, разсчитывая на свою молодость, красоту, живость своего ума и свои достоинства, дерзнулъ обратить взоры на эту чудесную красоту. Если вашему величію не скучно слушать меня, такъ я вамъ скажу, что этотъ рыцарь былъ поэтъ, знаменитый танцоръ и къ тому еще не то что игралъ, а почти говорилъ на гитарѣ; наконецъ, онъ такъ мастерски дѣлалъ птичьи клѣтки, что могъ бы, въ случаѣ нужды, добывать себѣ средства въ жизни однимъ этимъ искуствомъ. Подобнаго рода достоинства и таланты могутъ перевернуть гору, не то что сердце слабой дѣвушки, и однако они не могли бы одолѣть крѣпости моей воспитанницы, еслибъ безстыдный воръ не употребилъ сначала всѣхъ своихъ усилій — одолѣть меня саму. Этотъ извращенный бездѣльникъ задумалъ прежде всего прельстить меня и заставить увлеченную имъ, легкомысленную гувернантку вручить ему ключи отъ крѣпости, ввѣренной ея охраненію. Одинъ Богъ знаетъ какими талисманами обворожилъ онъ меня и подчинилъ себѣ мою волю. Въ особенности пошатнулъ онъ и опрокинулъ твердость мою нѣсколькими куплетами, которые онъ напѣвалъ, по ночамъ, подъ рѣшетчатымъ окномъ моимъ, выходившимъ на маленькую улицу, гдѣ онъ обыкновенно гулялъ; одинъ куплетъ, если память не измѣняетъ мнѣ, былъ такой:

Куплетъ этотъ показался мнѣ золотымъ, а голосъ, пропѣвшій его — медовымъ. Видя до какой бѣды довели меня эти куплеты, я подумала что правъ былъ Платонъ, совѣтуя изгонять изъ благоустроенныхъ государствъ поэтовъ. Право, ихъ слѣдовало бы изгнать, по крайней мѣрѣ эротическихъ; потому что они пишутъ стихи, не въ родѣ жалобныхъ пѣсней маркиза мантуанскаго, которыя забавляютъ женщинъ и заставляютъ плакать дѣтей, а что-то въ родѣ сладкихъ терніевъ, пронзающихъ душу и сжигающихъ ее, какъ громъ, не трогая платья. Кромѣ того пѣлъ онъ еще такой куплетъ:

и иного другихъ куплетовъ пѣлъ онъ мнѣ въ этомъ родѣ, то есть въ такомъ, который очаровываетъ въ пѣніи и восхищаетъ въ чтеніи. О, Боже, что у насъ дѣлалось, когда наши поэты принимались сочинять такъ называемыя seguidillos, бывшія въ большой модѣ въ Кандаѣ. Можно сказать, что въ нихъ танцовала душа, волновалось тѣло, заливался смѣхъ и восторгались всѣ чувства. Право, повторяю, всѣхъ этихъ пѣвцовъ и трубадуровъ слѣдовало бы выселить на какіе-нибудь пустынные острова; хотя, впрочемъ, виноваты не они, а тѣ простяки, которые ихъ хвалятъ и тѣ глупцы, которые имъ вѣрятъ. И еслибъ я была такой хорошей дуэньей, какой мнѣ слѣдовало быть, я конечно, не растаяла бы отъ ихъ сладкихъ словъ и не вѣрила бы подобнымъ изрѣченіямъ: я живу умирая, сгораю во льду, мерзну съ огнѣ, надѣюсь безъ надежды, я, уѣзжая, остаюсь и другимъ такимъ же прелестямъ, которыми наполнены ихъ писанія. И чего не наговорятъ они, когда пустятся обѣщать фениксъ Аравіи, корону Аріаны, коней солнца, перлы южнаго моря, золото Пактола и бальзамъ Понкоіа. У нихъ какъ то особенно быстро начинаетъ бѣгать перо, когда имъ приходитъ охота обѣщать то, — это впрочемъ имъ ничего не стоитъ — чего они никогда не въ состояніи будутъ дать. Но, несчастная, что я дѣлаю, чѣмъ я занимаюсь? Какая глупость, какое неблагоразуміе, заставляетъ меня разсказывать чужіе грѣхи, когда на душѣ у меня лежитъ столько собственныхъ. О, горе мнѣ, горе! Не стихи побѣдили меня, а моя собственная глупость, не серенады разнѣжили меня, а мое преступное неблагоразуміе. Мое невообразимое невѣжество, моя слабая сообразительность открыла дорогу и приготовила успѣхъ донъ-Клавію, — такъ звался тотъ рыцарь, о которомъ я говорю. При моемъ посредничествѣ, подъ моимъ покровительствомъ, онъ приходилъ не одинъ, а много разъ въ спальню Антономазіи, обманутой не имъ, а мною; приходилъ онъ къ ней, правда, подъ именемъ законнаго мужа, потому что, хотя я и грѣшница, а никогда бы не позволила, чтобы донъ-Клавіо прикоснулся въ подошвѣ туфлей Антономазіи, не сдѣлавшись прежде ея мужемъ; нѣтъ, нѣтъ, этого бы я никогда не позволила. Замужество должно непремѣнно предшествовать подобнаго рода дѣламъ, тогда только я соглашусь вмѣшаться въ нихъ. И въ этомъ дѣлѣ была только одна дурная сторона, именно неравенство съ обѣихъ сторонъ; донъ-Клавіо былъ простымъ рыцаремъ, а инфанта Антономазія наслѣдницей царства. Въ теченіи нѣкотораго времени она скрывала эту интригу, отводила отъ нее глаза, но скоро особенно сильное развитіе стана Антономазіи должно было, какъ мнѣ казалось, выдать ея тайну. Это заставило задуматься насъ всѣхъ, и мы, посовѣтовавшись втроемъ, сообща рѣшили, что прежде чѣмъ вполнѣ обнаружится несчастіе, случившееся съ Антономазіей, донъ-Клавіо попроситъ руку ея у великаго викарія, въ силу даннаго донъ-Клавію Антономазіей письменнаго обѣщанія — быть его женою, — написаннаго и утвердившагося въ умѣ моемъ съ такою силою, что самъ Самсонъ не вырвалъ бы его оттуда. Мы показали виварію письмо Антономазіи, открывшей свою тайну безъ всякой особенной формальности, и викарій засвидѣтельствовалъ все это у одного честнаго придворнаго алгазила.

— Какъ, воскликнулъ Санчо, въ Кандаѣ тоже водятся поэты, алгазилы и seguidillos? Клянусь Богомъ, міръ, какъ видно, вездѣ одинъ и тотъ же. Но, госпожа Трифалды, поторопитесь вы немного съ вашимъ разсказомъ, потому что уже не рано, и я умираю отъ любопытства узнать, чѣмъ окончилась эта длинная исторія.

— Это я вамъ сейчасъ скажу, отвѣтила графиня.

Всякое слово, сказанное Санчо, приводило въ восторгъ герцогиню и выводило изъ себя Донъ-Кихота, и онъ велѣлъ наконецъ своему оруженосцу замолчать.

— Послѣ многихъ спросовъ, запросовъ и отвѣтовъ, продолжала Долорида, великій викарій, принимая во вниманіе, что инфанта не отказывается ни отъ чего, сказаннаго ею прежде, рѣшилъ дѣло въ пользу донъ-Клавіо и объявилъ инфанту его законной супругой. Это до такой степени огорчило королеву дону-Магонцію, мать инфанты Антономазіи, что черезъ три дня мы ее похоронили.

— Она должно быть умерла? замѣтилъ Санчо.

— Должно быть, сказалъ Трифалдинъ; — въ Кандаѣ не хоронятъ живыхъ.

— Но мы видѣли господинъ оруженосецъ, отвѣтилъ Санчо, какъ хоронили людей въ обморокѣ, считая ихъ мертвыми, и этой королевѣ Магонціи, какъ мнѣ кажется, тоже лучше было бы очутиться въ обморокѣ, чѣмъ въ могилѣ; потому что пока человѣкъ живетъ отъ всего можно найти лекарство. Къ тому же, инфанта эта не такихъ же ужасовъ надѣлала, чтобы было отъ чего умирать. Другое дѣло, еслибъ она вышла замужъ за какого-нибудь пажа или лакея, какъ это случается съ другими дѣвицами, тогда, конечно, бѣдѣ уже нельзя было бы пособить, но выйти за мужъ за такого прекраснаго рыцаря и дворянина, какимъ представили его намъ, такъ если даже это глупость, все же не Богъ знаетъ какая. И если вѣрить словамъ моего господина, который стоитъ здѣсь и не позволитъ мнѣ соврать, то выходитъ, что такъ же какъ изъ монаховъ дѣлаютъ епископовъ, такъ изъ рыцарей, особенно если они странствующіе, дѣлаютъ императоровъ и королей.

— Ты правъ, Санчо, замѣтилъ Донъ-Кихотъ; странствующій рыцарь, при малѣйшей удачѣ, можетъ очень легко сдѣлаться величайшимъ владыкою въ мірѣ. Но прошу васъ, дона-Долорида, продолжайте вашъ разсказъ; вамъ осталось, если не ошибаюсь, разсказать горечь этой сладкой до сихъ поръ исторіи.

— Да, да, горечь! воскликнула графиня, такую горечь, въ сравненіи съ которой полынь покажется сладкою и лавровый листъ вкуснымъ.

— Едва мы успѣли похоронить, продолжала она, не обмершую, а дѣйствительно умершую королеву; едва успѣли мы покрыть ее землей и сказать ей послѣднее прости, какъ вдругъ на могильномъ холмѣ ея появился верхомъ, на деревянномъ конѣ, молочный братъ Магонціи, жестокій великанъ, и въ добавокъ волшебникъ, Маламбруно. Чтобы отмстить смерть своей молочной сестры, наказать дерзость донъ-Клавіо и слабость Антономазіи, онъ при помощи своего проклятаго искуства оставилъ очарованными обоихъ любовниковъ на самой могилѣ королевы, обративъ Антономазію въ бронзоваго урода, а любовника ея въ страшнаго крокодила изъ какого-то неизвѣстнаго металла. Посреди ихъ онъ воздвигъ столбъ, тоже изъ неизвѣстнаго металла, на которомъ было написано по сиріански, въ переводѣ на языкъ вандайскій и потомъ на испанскій выйдетъ слѣдующее: два любовника не воспріймутъ своего первобытнаго вида, пока мужественный Ламанчецъ не сразится со мною на поединкѣ. Только его высокому мужеству судьба судила привести къ концу это неслыханное приключеніе. Вынувъ потомъ изъ ноженъ широкій и неизмѣримый мечъ свой и схвативъ меня за волосы, онъ намѣревался пронзить мнѣ горло и снести съ плечь мою голову. Мой голосъ замеръ, я вся затряслась и почувствовала себя очень не хорошо; сдѣлавши, однако, надъ собою нѣкоторое усиліе, я сказала ему дрожащимъ голосомъ что-то такое, что остановило исполненіе его жестокаго намѣренія. Велѣвши за тѣмъ привести изъ дворца всѣхъ этихъ дамъ, выругавъ насъ за наши грѣхи и горько попрекнувъ обычаи дуэній, ихнюю хитрость, ихнія нечистыя продѣлки и еще болѣе нечистыя интриги; обвинивъ ихъ всѣхъ, такимъ образомъ, въ моей винѣ, онъ сказалъ, что не хочетъ предавать насъ смертной казни, во предаетъ другимъ, болѣе продолжительнымъ мукамъ, именно нескончаемой гражданской смерти. Въ ту минуту, какъ онъ проговорилъ это, мы почувствовали, что на нашихъ лицахъ открылись всѣ поры, и что насъ, какъ будто кололи иголками въ эти мѣста; мы поспѣшили поднести наши руки въ лицу, и тогда замѣтили, что всѣ мы сдѣлались такими, какими вы насъ видите».

Въ ту же минуту Долорида и другія дуэньи приподняли вуали и открыли бородатыя лица съ самыми разнообразными бородами: русыми, черными, сѣдыми, бѣлыми.

Увидѣвъ бородатыхъ женщинъ, герцогъ и герцогиня поражены были, повидимому, несказаннымъ удивленіемъ, Донъ-Кихотъ и Санчо не вѣрили глазамъ своимъ, остальные зрители просто ужаснулись. Трифалды между тѣмъ продолжала: «вотъ какъ наказалъ насъ жестокій, безчеловѣчный Маланбруно. Онъ покрылъ свѣжесть и бѣлизну нашихъ лицъ своими жесткими шелками, и зачѣмъ не снялъ онъ нашихъ головъ своимъ страшнымъ мечомъ. Вмѣсто того, чтобы омрачить свѣтъ нашихъ лицъ густой, покрывающей насъ щетиной; вѣдь если мы станемъ считать, господа…. то есть, я хочу сказать, я бы хотѣла это сказать съ глазами, водоточивыми, какъ фонтаны, но моря слезъ, извлеченныхъ изъ нашихъ глазъ постояннымъ видомъ нашего несчастія, сдѣлали ихъ сухими теперь, какъ тростникъ — поэтому я спрошу васъ безъ слезъ: гдѣ можетъ показаться бородатая дуэнья? какой отецъ, какая мать сжалятся надъ нею? кто заступится за нее? потому что, если даже въ то время, когда кожа у нее хорошо вылощена и выштукатурена разными косметиками, ей трудно найти покровителя, что же должно статься съ нами несчастными теперь? О, дуэньи, спутницы и подруги мои! видно родились мы подъ несчастной звѣздой и подъ роковымъ вліяніемъ зачаты мы въ утробѣ матери». Съ послѣднимъ словомъ Трифалды упала въ притворный обморокъ.

Любители исторіи въ родѣ этой должны быть очень благодарны Сидъ Гамедъ Бененгели за ту старательную точность, съ какою онъ разсказываетъ малѣйшія подробности, извлекая все, даже самую малѣйшую частицу ея, на свѣтъ Божій. Онъ рисуетъ мысли, открываетъ воображеніе, отвѣчаетъ на безмолвные вопросы, освѣщаетъ сомнѣнія, разрѣшаетъ предложенныя трудности, наконецъ, проявляетъ въ самой высокой степени самое прилежное стремленіе узнавать и научать. О, знаменитый авторъ, о, счастливый Донъ-Кихотъ! О, славная Дульцинея! О, милый Санчо Пансо! Всѣ вмѣстѣ и каждый порознь проживете вы вѣки вѣчные для развлеченія и удовольствія обитателей подлуннаго міра.

Увидѣвши Долориду въ обморокѣ, Санчо, какъ говоритъ исторія, воскликнулъ: «клянусь честью честнаго человѣка и спасеніемъ всѣхъ предковъ Пансо, никогда въ жизни не видѣлъ и не слышалъ я ничего подобнаго, и господинъ мой никогда не только не говорилъ мнѣ, но даже и вообразить себѣ не могъ такого удивительнаго происшествія. Чтобы тысячи чертей прокляли тебя, великанъ, волшебникъ Маламбруно! Развѣ не могъ ты придумать другаго наказанія для этихъ грѣшницъ, вмѣсто того, чтобы утыкать ихъ бородами. Лучше бы ты разорвалъ ихъ ноздри снизу до верху, это было бы и приличнѣе для нихъ, хотя бы онѣ стали говорить потомъ въ носъ. Я готовъ биться объ закладъ, что этимъ бѣднымъ женщинамъ нечѣмъ побриться.

— Да, да, господинъ, отвѣчала одна изъ двѣнадцати дуэній; намъ нечѣмъ заплатить цирюльнику, и потому мы стали употреблять, какъ дешевое средство противъ бородъ, смоляные пластыри. Мы прикладываемъ ихъ въ лицу, и когда сильно рванемъ потомъ, тогда наши подбородки становятся гладкими, какъ каменная ступка. Въ Кандаѣ есть довольно женщинъ, шляющихся изъ дома въ домъ, выдергивающихъ дамамъ волосы, приглаживающихъ имъ брови и приготовляющихъ разнаго рода снадобья; но мы, дуэньи нашей графини, постоянно отказывались отъ ихъ услугъ, потому что онѣ смахиваютъ немного на сводничество; и если господинъ Донъ-Кихотъ не поможетъ намъ, такъ насъ съ бородами и въ гробъ положатъ.

— Скорѣй я вырву свою бороду въ мавританскомъ краю, воскликнулъ Донъ-Кихотъ, чѣмъ отважусь избавить васъ отъ вашихъ бородъ.

Въ эту минуту очнулась Трифалды. «Сладостный звукъ этого обѣщанія, о, мужественный рыцарь», сказала она, «поразилъ мой слухъ и привелъ меня въ чувство. Умоляю тебя славный, непобѣдимый странствующій мужъ, исполни твое благородное обѣщаніе».

— Не обо мнѣ будетъ сказано, что я не исполнилъ его, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ. Скажите, благородная дама, что дѣлать мнѣ и мое мужество повергнетъ себя въ ваше распоряженіе.

— Дѣло въ томъ, отвѣчала Долорида, что отсюда до Кандаи будетъ пять тысячъ миль по сухому пути. Но если отправиться прямой дорогой по воздуху, будетъ всего только три тысячи двѣсти двадцать семь. Кромѣ того Маламбруно сказалъ, что когда я встрѣчу рыцаря своего освободителя, онъ пошлетъ этому рыцарю коня немного лучшаго и не такого артачливаго, какими бываютъ обыкновенно утомленные вони; если не ошибаюсь того самаго деревяннаго коня, на которомъ мужественный Петръ Провансскій увезъ похищенную имъ хорошенькую Магалону. Конъ этотъ двигается пружиной, вдѣланной въ его лобъ и служащей для него удилами; онъ летитъ по воздуху съ такой быстротой, какъ будто его черти несутъ. И сдѣланъ онъ, если вѣрить одному древнему преданію, мудрымъ Мерлиномъ. Мерлинъ далъ его другу своему графу Петру, совершавшему на немъ многія большія путешествія, во время которыхъ, какъ я вамъ говорила, онъ похитилъ хорошенькую Магалону, и посадивъ ее сзади себя изумлялъ всѣхъ, глядѣвшихъ съ земли, какъ мчался онъ съ нею по воздуху. Мерлинъ ссужалъ этимъ конемъ только тѣхъ, къ кому онъ особенно благоволилъ; и мы не знаемъ, ѣздилъ ли это-нибудь на немъ со временъ Петра. Маламбруно своей волшебной силой похитилъ его и владѣетъ имъ теперь. На немъ онъ ежеминутно разъѣзжаетъ по всѣмъ частямъ свѣта. Сегодня онъ здѣсь, завтра во Франціи, а черезъ двадцать четыре часа въ Потози. Конъ этотъ особенно хорошъ тѣмъ, что онъ не ѣстъ, не спитъ, не нуждается въ ковкѣ и безъ крыльевъ движется въ воздухѣ, какъ иноходецъ, съ такою ловкостью, что всадникъ можетъ скакать на немъ, держа въ рукахъ стаканъ воды и не проливъ изъ него ни капли; оттого то хорошенькая Маголова разъѣзжала на немъ съ такимъ удовольствіемъ,

— Ну, ужь на счетъ легкости, нѣтъ, кажется, животнаго лучше моего осла, прервалъ Санчо; правда, онъ ходитъ не по воздуху, а по землѣ, но все-таки я не промѣняю его ни на какого иноходца въ мірѣ.

Всѣ разсмѣялись этой выходкѣ Санчо, а Долорида между тѣмъ продолжала: «и если только Маламбруно хочетъ положить конецъ нашимъ бѣдствіямъ, такъ онъ пришлетъ этого коня черезъ полчаса послѣ наступленія сумерекъ; появленіе его, сказалъ мнѣ Маламбруно, покажетъ, что я нашла того рыцаря, котораго искала.

— А сколько людей можетъ помѣститься на этомъ конѣ? спросилъ Санчо.

— Двое, отвѣтила Долорида; одинъ на сѣдлѣ, другой сзади за хребтѣ, и эти двое должны быть непремѣнно рыцарь и оруженосецъ или похищенная дѣва.

— Хотѣлъ бы я теперь узнать, госпожа Долорида, сказалъ Санчо, какъ зовутъ этого коня?

— Зовутъ его, продолжала Долорида, не такъ, какъ коня Беллерофона, называвшагося Пегасъ, и не такъ какъ коня Александра великаго, называвшагося Букефалъ; зовутъ его также ни Бриладоромъ, какъ звался конь неистоваго Роланда, ни Баіартомъ, какъ звался конь Рейнольда Монтальванскаго, ни Фронтиномъ, какъ звался конь Рожера, ни Бутесъ и Перитоіа, какъ звали коней Солнца, ни даже Ореллой, на которомъ сражался несчастный Родерикъ, въ той битвѣ, въ которой онъ потерялъ жизнь и королевство.

— Готовъ биться объ закладъ, воскликнулъ Санчо, что если ему не дали имени ни одного изъ этихъ знаменитыхъ коней, такъ не назвали его, должно быть, и такъ, какъ называется конь моего господина — Россинантомъ, а это имя подходитъ въ нашему коню, пожалуй, лучше чѣмъ ко всѣмъ остальнымъ конямъ въ мірѣ подходятъ ихныя названія.

— Это правда, отвѣтила бородатая графиня; но только имя коня Маламбруно подходитъ къ нему какъ нельзя болѣе; онъ называется Клавилень, за нашемъ языкѣ это значитъ деревянный болванъ съ пружиной. По характерности своего имени онъ можетъ, я думаю, поспорить съ знаменитымъ Россинантомъ.

— Да, имя ничего себѣ, сказалъ Санчо; но какими уздами или удилами управляютъ имъ?

— Я же только что сказала, отвѣтила Трифалды, что имъ управляютъ при помощи пружины. Поворачивая ее въ ту или другую сторону всадникъ можетъ направлять этого коня, какъ и куда ему угодно, то въ самыя верхнія пространства воздуха, то внизъ, заставляя его почти подметать соръ съ земли; то, какъ разъ, въ середину, которую слѣдуетъ искать во всякомъ разумномъ дѣлѣ.

— Хотѣлось бы мнѣ его увидѣть, сказалъ Санчо; но воображать, что я сяду на сѣдлѣ или хребтѣ его, значило бы ожидать отъ козла молока. Я на своемъ ослѣ, и на такомъ сидѣніи, которое мягче шелка, съ трудомъ держусь, а чтобы я сталъ садиться безъ ковра или подушки на деревянную спину. Нѣтъ, этому не бывать! я вовсе не желаю стереть себѣ всю кожу для того, чтобы кого-нибудь обрить. Пусть тотъ, у кого борода не въ пору, сбрѣетъ ее, не ожидая, чтобы я пустился съ моимъ господиномъ въ такой далекій путь. Да и не обязанъ я, наконецъ, служить бородамъ этихъ дамъ, какъ мнѣ приходится послужить разочарованію госпожи Дульцинеи.

— Нѣтъ, другъ мой, ты долженъ послужить намъ, сказала Долорида; безъ тебя мы ничего не сдѣлаемъ.

— Вотъ тебѣ новая претензія, воскликнулъ Санчо; да какое дѣло оруженосцамъ до приключеній ихъ господъ? Господамъ будетъ доставаться слава отъ всѣхъ этихъ приведенныхъ къ концу приключеній, а намъ работа. Благодарю покорно; если-бы еще хоть историки говорили, что такой-то рыцарь привелъ къ счастливому концу такое-то и такое то приключеніе, съ помощью такого-то и такого-то оруженосца своего, безъ котораго онъ не привелъ бы этого приключенія ни къ какому концу… ну, тогда бы я подумалъ еще; а то господа эти очень сухо пишутъ: донъ Паралипоменонъ Трехъ Звѣздъ положилъ конецъ приключенію шести вампировъ, не говоря вовсе объ его оруженосцѣ, который находился въ этомъ приключеніи совершенно такъ же, какъ находился на этомъ свѣтѣ И я повторяю вамъ, господа мои, что можетъ себѣ господинъ Донъ-Кихотъ отправляться одинъ и дай ему Богъ счастья; я же останусь здѣсь возлѣ госпожи герцогини. Скажу ему только, что по возвращеніи онъ, быть можетъ, найдетъ свою даму Дульцинею разочарованною на три четверти, потому что въ свободное время я думаю отстегать себя плетьми до крови.

— Но, милый Санчо, отвѣтила герцогиня, ты долженъ же отправиться съ своимъ господиномъ, если это окажется нужнымъ; вѣдь тебя просятъ эти добрыя дамы. Пусть не будетъ сказано о тебѣ, что изъ-за тебя несчастные подбородки ихъ остались съ бородами. Это, Санчо, былъ бы грѣхъ на твоей совѣсти.

— Вотъ съ другой стороны пристали, проговорилъ Санчо; если бы еще я долженъ былъ явить милосердіе къ какимъ-нибудь затворницамъ, или сироткамъ христіанкамъ, ну, тогда, куда ни шло; а то, чортъ меня возьми, стану я изъ кожи лѣзть, чтобы снять бороды съ этихъ дуэній? да пусть онѣ остаются съ бородами отъ малой до великой, отъ самой красивой до самой дурной.

— Видно, что ты ученикъ толедскаго аптекаря, и также любишь дуэній, какъ этотъ господинъ, замѣтила герцогиня; но только ты не правъ: у меня въ домѣ есть дуэньи, съ которыхъ могли бы брать примѣръ иныя госпожи, и вотъ почтенная дона Родригезъ первая подтвердитъ мои слова.

— Довольно и того, что вы ихъ сказали, ваша свѣтлость, отвѣтила дона Родригезъ, а Богъ — Онъ знаетъ правду. Хороши мы или дурны, бородаты или нѣтъ, но мы родились на свѣтъ также, какъ другія женщины. И если Богъ создалъ насъ, такъ вѣрно было зачѣмъ.

— Совершенно справедливо, госпожа Родригезъ, сказалъ Донъ-Кихотъ; и я надѣюсь, графиня Трифалды съ компаніей, что небо кинетъ на насъ сострадательный взоръ и Санчо исполнитъ то, что я ему велю; если только явится Клавилень, и я увижу себя въ схваткѣ съ Маламбруно. Теперь же я знаю только, что никакая бритва не обрѣетъ лучше вашихъ бородъ, какъ сбрѣетъ мой мечъ голову съ плечь Маламбруно. Богъ терпитъ злыхъ, но только не вѣчно.

— Да благословятъ и озаритъ тебя звѣзды всѣхъ сферъ небесныхъ, о, мужественный рыцарь, воскликнула Долорида. Да переполнятъ онѣ великодушное сердце твое счастіемъ и мужествомъ; да станешь ты поддержкой и опорой поруганнаго и скорбнаго племени дуэній, ненавидимаго аптекарями, язвимаго оруженосцами, оплеваннаго пажами. Да будетъ проклята та негодная женщина, которая въ цвѣтѣ лѣтъ не дѣлается монахиней скорѣе, чѣмъ дуэньей. О, горе, горе намъ, дуэньямъ, воскликнула она, госпожи наши швырнули бы намъ ты въ физіононію, если бы надѣялись, что станутъ отъ этого королевами, хотя бы мы происходили отъ Гектора Троянскаго въ прямой линіи отъ мужчины въ мужчинѣ. О, великанъ Маламбруно! Хотя ты и волшебникъ, ты однако держишь свое слово; пошли же намъ скорѣе несравненнаго Клавиленя, чтобы скорѣе прекратилось наше бѣдствіе; потому что если наступятъ жары, и мы останемся съ бородами, тогда — пиши пропало.

Трифалды проговорила эти слова рѣзкимъ, раздирающимъ голосомъ, вызвавшимъ слезы изъ глазъ всѣхъ окружавшихъ ее. У самого Санчо они стали влажными, и оруженосецъ внутренно поклялся себѣ отправиться съ своимъ господиномъ. хоть на край свѣта, если это окажется нужнымъ для того, чтобы снять бороды съ подбородковъ несчастныхъ дамъ.

Между тѣмъ на землю спустилась ночь и наступилъ часъ, въ который долженъ былъ прибыть знаменитый вонь Клавилень. Не видя его, Донъ-Кихотъ начиналъ сильно тревожиться, предполагая, что или этотъ подвигъ предназначено совершить другому рыцарю, или что Маламбруно не дерзаетъ вступить съ нимъ въ поединокъ и потому не присылаетъ коня. Вскорѣ однако въ саду появились покрытые плющемъ четыре дикаря съ большою деревянною лошадью, которую они тащили на себѣ. Поставивъ коня возлѣ Донъ-Кихота, одинъ изъ нихъ сказалъ: «пусть тотъ рыцарь, у котораго хватитъ мужества, сядетъ на эту машину».

— Я, значитъ, не сажусь, перебилъ Санчо, потому что и не рыцарь и мужества у меня вовсе не хватаетъ.

— И если есть у него оруженосецъ, продолжалъ дикарь, пусть онъ помѣстится на этомъ конѣ позади рыцаря. Рыцарь можетъ вполнѣ положиться на мужественнаго Маламбруно и не страшиться кромѣ его меча никакихъ козней съ его стороны. Пусть дотронется онъ до пружины на шеѣ Клавилена, и конь этотъ помчитъ своихъ всадниковъ по воздуху, туда, гдѣ ждетъ ихъ Маламбруно. Но чтобы высота пространства не затрудняла рыцаря и оруженосца, они должны мчаться съ завязанными глазами, пока не заржетъ ихъ конь. Это будетъ знакъ, что путь ихъ конченъ. Съ послѣднимъ словомъ дикари оставили Клавилена и размѣреннымъ шагомъ ушли туда, откуда пришли.

Увидѣвъ присланнаго Малаибруно коня, Долорида, со слезами на глазахъ, сказала Донъ-Кихоту: «мужественный рыцарь! обѣщанія Маламбруно исполнены, конь ждетъ тебя и наши бороды торопятъ насъ».

Всѣ мы, каждымъ волосомъ нашего подбородка, воскликнули дуэньи, заклинаемъ тебя обстричь и обрить насъ! Для этого тебѣ стоитъ только сѣсть съ твоимъ оруженосцемъ на этого коня и счастливо пуститься въ новаго рода путь.

— Графиня Трифалды! отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; мнѣ такъ сильно хочется увидѣть скорѣе васъ и всѣхъ этихъ дамъ обстриженными и обритыми, что я готовъ, — лишь бы только не терять ни секунды, — не дожидаться подушки и не надѣвать шпоръ; это я сдѣлаю отъ всей души и отъ всего сердца.

— А я именно не сдѣлаю этого отъ всей души и отъ всего сердца, добавилъ Санчо. Если этихъ дамъ нельзя обрить безъ того, чтобы я не отправлялся по воздуху, на спинѣ какого-то деревяннаго коня, такъ господинъ мой можетъ искать себѣ другаго оруженосца, а дамы эти другаго средства выбриться; — не колдунъ я какой-нибудь, чтобы для ихъ удовольствія носиться по воздуху. И что сказали бы мои островитяне, еслибъ узнали, что я прогуливаюсь по вѣтрамъ. Къ тому же отсюда три тысячи и столько миль до этой Кандаи, и если конь нашъ вдругъ устанетъ, или великанъ разсердится, тогда намъ придется возвращаться назадъ съ полдюжины лѣтъ, и не будетъ тогда ни острововъ, ни островитянъ на свѣтѣ, которые узнали бы меня. Опасность говорятъ въ промедленіи, и когда даютъ тебѣ синицу въ руки, не ищи журавля въ небѣ, поэтому я прошу бороды этихъ дамъ извинить меня. Святому Петру хорошо и въ Римѣ, а мнѣ и здѣсь, гдѣ хозяева принимаютъ меня такъ ласково и обѣщаютъ пожаловать мнѣ островъ.

— Другъ мой, Санчо, отвѣтилъ герцогъ; островъ не уйдетъ и не убѣжитъ. У него такіе глубокіе корни, вросшіе такъ глубоко въ землю, что его никакими силами нельзя ни вырвать, ни передвинуть. Къ тому же, назначая тебя на такое высокое мѣсто, не могу и въ благодарность за это удовольствоваться двумя флягами вина, большой и маленькой; нѣтъ, въ благодарность за это, я требую, чтобы ты съ господиномъ Донъ-Кихотомъ отправился привести въ концу это знаменитое приключеніе. Вернешься ли ты въ скоромъ времени на быстрокрыломъ Клавиленѣ, или, вслѣдствіе неблагопріятной для тебя судьбы, тебѣ придется вернуться назадъ не скоро, переходя изъ деревни въ деревню, изъ корчмы въ корчму, какъ бѣдному странствующему богомольцу, словомъ, какъ бы ты ни вернулся, ты во всякомъ случаѣ найдешь свой островъ тамъ, гдѣ его оставишь, и твоихъ островитянъ, по прежнему желающихъ видѣть тебя своимъ губернаторомъ. Воля моя неизмѣнна, и ты не сомнѣвайся въ этомъ, если не хочешь глубоко оскорбить страстное желаніе мое чѣмъ-нибудь услужить тебѣ.

— Довольно, довольно, воскликнулъ Санчо; мнѣ — бѣдному, простому оруженосцу, не подъ силу столько любезностей. Пусть господинъ мой садится за коня, и пусть завяжутъ мнѣ глаза и поручатъ меня Богу. Позвольте мнѣ только спросить: могу ли я, пролетая по этимъ воздушнымъ высотамъ, молиться Богу и поручить душу мою ангеламъ.

— Можешь, Санчо, поручать ее кому тебѣ угодно, потому что Маламбруно, хотя и волшебникъ, но христіанинъ; онъ очаровываетъ съ большою сдержанностью и благоразуміемъ и не дѣлаетъ зла никому.

— Да хранитъ же меня Богъ, и да напутствуетъ мнѣ Троица Гаэтская, восклиннулъ Санчо.

— Съ самого дня нашего приключенія съ сукновальницами, сказалъ Донъ-Кихотъ, я не запомню, чтобы Санчо когда-нибудь такъ перетрусилъ, какъ теперь, и еслибъ я вѣрилъ въ предчувствія, то пожалуй и самъ бы немного встревожился. Но Санчо, пойди сюда, я хочу, съ позволенія герцога и герцогини, сказать тебѣ пару словъ наединѣ.

Отведши Санчо подъ группу деревьевъ. Донъ-Кихотъ взялъ его за обѣ руки и сказалъ ему: «братъ мой, Санчо: ты видишь, какой продолжительный путь предстоитъ намъ Богъ вѣсть, когда мы вернемся, и будетъ ли у насъ теперь свободное время. Поэтому я бы хотѣлъ, чтобы ты ушелъ теперь въ свою комнату, какъ будто по дѣлу, и тамъ отсчиталъ себѣ для начала, пятьсотъ или шестьсотъ ударовъ въ счетъ назначенныхъ тебѣ трехъ тысячъ трехъ сотъ. Ты знаешь, во всемъ трудно только начало, и когда ты отсчитаешь себѣ ударовъ пятьсотъ, тогда дѣло можно будетъ считать на половину оконченнымъ.

— Вы, ваша милость, должно быть спятили съ ума? воскликнулъ Санчо. Теперь, когда мнѣ нужно скакать на конѣ, вы хотите, чтобы я избилъ себя такъ, чтобы не могъ сидѣть. Ей-Богу, вы пристаете ко мнѣ теперь, точно эти господа, о которыхъ говорится: ты видишь, что мнѣ не до тебя и просишь сосватать тебѣ мою дочь. Полноте право съ ума сходить. Поѣдемъ-ка поскорѣе выбрить этихъ дамъ, и когда мы возвратимся, тогда я вамъ обѣщаю словомъ такого человѣка, какой я на самомъ дѣлѣ, — поторопиться исполнить это бичеваніе и удовольствовать васъ вполнѣ; а теперь ни слова объ этомъ.

— Этого обѣщанія для меня довольно, сказалъ Донъ-Кихотъ; ты исполнишь его, я въ этомъ увѣренъ, потому что, какъ ни глупъ ты, — ты, однако, человѣкъ правдивый.

— Хоть бы я былъ даже юродивый, отвѣтилъ Санчо, а и тогда сдержалъ бы свое слово.

Послѣ этого разговора рыцарь и оруженосецъ вернулись къ Клавиленю, и Донъ-Кихотъ, готовясь сѣсть на него, сказалъ Санчо: «Санчо, завязывай глаза. Я вѣрю, что тотъ, кто посылаетъ насъ въ такіе далекіе края не способенъ обмануть насъ. И что могъ бы онъ выиграть, обманувъ слѣпо довѣрившихся ему людей. Но если бы даже все сдѣлалось не такъ, какъ я думаю, и тогда никакая злоба, никакая зависть не могли бы омрачить славу того, это рѣшился предпринять этотъ великій подвигъ».

— Ну, съ Богомъ, господинъ мой, отвѣтилъ Санчо: слезы и бороды этихъ дамъ я пригвоздилъ въ моему сердцу; и пока не увижу я подбородковъ ихъ гладкими, до тѣхъ поръ никакой кусокъ не полѣзетъ мнѣ въ горло. Взлѣзайте же, ваша милость, на коня и завязывайте себѣ глаза, потому что если я долженъ ѣхать позади васъ, такъ значитъ и сѣсть я долженъ послѣ васъ.

— Ты правъ, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ; и доставши изъ кармана платовъ, онъ попросилъ Долориду завязать ему глаза. Но когда дама исполнила его желаніе, рыцарь сорвалъ повязку и сказалъ: «читалъ я у Виргилія исторію Троянскаго Палладіума. Это былъ, если память не измѣняетъ мнѣ, деревянный конь, принесенный греками въ даръ богинѣ Палласъ, наполненный тѣми вооруженными воинами, отъ чьихъ рукъ суждено было погибнуть Троѣ. Мнѣ не мѣшаетъ поэтому взглянуть, что находится внутри Клавилена».

— Этого совсѣмъ не нужно, воскликнула Долорида, я отвѣчаю за Маланбруно; онъ не способенъ на измѣну и ни на какую хитрость. Садитесь, рыцарь, безъ страха на Клавилена, и если случится что-нибудь дурное, то, повторяю вамъ, я отвѣчаю за это.

Возражать Долоридѣ, изъявляя нѣкоторое сомнѣніе за свою безопасность, значило бы, по мнѣнію Донъ-Кихота, оскорбить его собственное мужество, и потому, не сказавъ болѣе ни слова. онъ сѣлъ верхомъ на Клавилена и слегка дотронулся до пружины. Такъ какъ ноги Донъ-Кихота, не опираясь на стремена, висѣли во всю ихъ длину, поэтому онъ походилъ въ эту минуту на одну изъ тѣхъ фигуръ, которыя рисуютъ или оттискиваютъ на фландрскихъ обояхъ, изображающихъ тріумфъ какого-то императора.

Скрѣпя сердце полѣзъ на коня вслѣдъ за своимъ господиномъ Санчо. Находя однако свое сидѣніе не совсѣмъ мягкимъ — спина Клавилена казалась ему скорѣе мранморной, чѣмъ деревянной — онъ попросилъ дать ему подушку, все равно съ эстрады ли госпожи Дульцинеи Тобозской, или съ постели какого-нибудь лакея. Но Трифалды сказала, что подушки дать ему нельзя, потому что Клавилень не терпитъ на себѣ никакой збруи и никакого украшенія, и потому Санчо остается только сѣсть по женски, такъ какъ въ этомъ положеніи твердость сидѣнія не такъ ощутительна. Санчо такъ и сдѣлалъ и, попрощавшись съ публикой, позволилъ завязать себѣ глаза. Но онъ еще разъ открылъ ихъ, и кинувъ на зрителей умоляющій взоръ, просилъ со слезами на глазахъ не оставить его въ эту ужасную минуту безъ молитвъ и прочитать за него Отче нашъ и молитву Богородицѣ, да Господь пошлетъ имъ, говорилъ онъ, кого-нибудь, который тоже помолится за нихъ, если когда-нибудь въ жизни имъ придется быть въ такомъ же ужасномъ положеніи.

— Болванъ! сказалъ Донъ-Кихотъ; къ висѣлицѣ, что-ли привязали тебя? Переживаешь ли ты послѣдній день своей жизни, чтобы обращаться съ подобными просьбами. Развѣ не сидишь ты, негодный трусъ, на томъ мѣстѣ, на которомъ сидѣла красавица Магалона, и съ котораго она, если вѣрить исторіи, сошла не въ могилу, а вошла на тронъ Франціи. А я, отправляющійся вмѣстѣ съ тобой, развѣ не стою мужественнаго Петра, сидѣвшаго на этомъ самомъ мѣстѣ, на которомъ возсѣдаю теперь я. Завяжи, завяжи себѣ глаза, бездушное животное, и не обнаруживай словами своего подлаго страха, по крайней мѣрѣ въ моихъ глазахъ.

— Такъ пусть зашьютъ мнѣ ротъ, сказалъ Санчо, если не хотятъ, чтобы я поручалъ себя Богу и чтобы другіе молились за меня. И что удивительнаго, если я боюсь, не собралась ли теперь вокругъ насъ куча дьяволовъ, которые примчатъ насъ прямо въ Перельвило [13].

Рыцарю и оруженосцу завязали наконецъ глаза, и Донъ-Кихотъ, усѣвшись какъ должно, повернулъ пружину на шеѣ Клавилена. Въ ту минуту, какъ рыцарь прикоснулся къ пружинѣ, дуэньи и все общество, собравшееся въ саду, закричали въ одинъ голосъ: «да ведетъ тебя Богъ, мужественный рыцарь; да не покинетъ тебя Богъ, безстрашный оруженосецъ! Вотъ ужъ вы подымаетесь на воздухъ и мчитесь съ быстротою стрѣлы, изумляя и поражая тѣхъ, которые смотрятъ на васъ съ поверхности земли. Держись крѣпче, мужественный Санчо! Смотри, не упади; потому что паденіе твое выйдетъ ужаснѣе паденія того глупца, который хотѣлъ везти колесницу солнца — своего отца».

Санчо слышалъ все это и тѣснясь къ своему господину, сжимая его въ своихъ рукахъ, сказалъ ему: «ваша милость, намъ говорятъ, будто мы поднялись такъ высоко, а между тѣмъ мы отлично слышимъ всѣхъ этихъ господъ.

— Не обращай на это вниманія, Санчо, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ. Эти воздушныя путешествія выходятъ изъ рода обыкновеннаго на свѣтѣ, и потому ты за три тысячи миль увидишь и услышишь все, что тебѣ будетъ угодно. Но, пожалуйста, не жми меня такъ сильно, потому что я задыхаюсь; и право я не понимаю, чего ты трусишь, что наводитъ на тебя такой страхъ? Я могу поклясться. что никогда въ жизни не ѣздилъ я на такомъ легкомъ животномъ; летя на немъ, мы какъ будто не двигаемся съ мѣста. Отжени же отъ себя, мой другъ, всякій страхъ; на свѣтѣ все дѣлается, какъ должно дѣлаться; и наши жизненные паруса надуваетъ, кажется, попутный вѣтеръ счастія.

— Должно быть что такъ, отвѣчалъ Санчо; потому что съ этой стороны меня надуваетъ такой попутный вѣтеръ, какъ будто тысячу мѣховъ работаютъ возлѣ меня.

Санчо говорилъ совершенную правду. Возлѣ него дѣйствительно работали большіе раздувальные мѣха; — вся эта мистификаціая была удивительно хорошо устроена герцогомъ, герцогиней и мажордомомъ ихъ, ничего не упустившими. чтобы сдѣлать ее совершенной до нельзя.

— Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ, почувствовавъ воздухъ отъ мѣховъ, мы, безъ сомнѣнія, поднялись теперь во вторую воздушную сферу, гдѣ образуется градъ и снѣгъ. Въ третьей сферѣ образуются громъ и молнія. и если мы станемъ подыматься выше и выше, мы скоро достигнемъ, пожалуй сферы, огня! И я право не знаю, какъ мнѣ удержать эту пружину, чтобы не подняться намъ туда, гдѣ мы растопимся.

Въ эту самую минуту въ лицу рыцаря и оруженосца поднесли на концѣ длинной трости горящую паклю, которую также легко воспламенить, какъ и затушить.

Санчо первый почувствовалъ жаръ. «Пусть меня повѣсятъ,» воскликнулъ онъ, «если мы не поднялись уже въ область огня, или по крайней мѣрѣ очень близко къ ней, потому что половина моей бороды уже прогорѣла, и я право хочу открыть глаза, чтобы посмотрѣть, гдѣ мы теперь.

— Не дѣлай этого, Санчо, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; помни истинную исторію доктора Торальвы, котораго черти унесли съ завязанными глазами изъ Мадрита во всю прыть, по воздуху на конѣ, стоявшемъ на палкѣ. Чрезъ двѣнадцать часовъ онъ прилетѣлъ въ Римъ, спустился въ улицу, называемую башней Нины, присутствовалъ при штурмѣ вѣчнаго города, былъ свидѣтелемъ всѣхъ ужасовъ, сопровождавшихъ этотъ штурмъ, смерти конетабля Бурбона, и на другой день утромъ вернулся въ Мадритъ, гдѣ разсказалъ все, что видѣлъ наканунѣ. Между прочимъ онъ говорилъ, что тѣмъ временемъ, какъ онъ мчался по воздуху, чортъ велѣлъ ему открыть глаза, и онъ увидѣлъ, какъ ему казалось, такъ близко возлѣ себя луну, что могъ бы достать ее рукой, но взглянуть на землю онъ не смѣлъ, боясь, чтобы у него не закружилась голова. Поэтому, Санчо, и намъ не слѣдуетъ развязывать глазъ; тотъ кто взялся везти насъ, тотъ и отвѣтитъ за насъ, и какъ знать, быть можетъ мы подымаемся все вверхъ для того, чтобы сразу упасть въ Кандаю, подобно соколу, опускающемуся внезапно съ высоты на свою добычу. Хотя мы покинули, повидимому, садъ не болѣе получаса, мы тѣмъ не менѣе должны были пролетѣть уже порядочное пространство.

— Я, правду сказать, думаю теперь только о томъ, отвѣчалъ Санчо, что если госпожѣ Моделенѣ или Маголонѣ удобно было сидѣть на этомъ сидѣніи, то тѣло у нее должно быть было не совсѣмъ нѣжное.

Герцогъ, герцогиня и все общество, присутствовавшее въ саду, внимательно слушали этотъ разговоръ двухъ храбрыхъ, не проронивъ въ немъ ни слова. Наконецъ, чтобы достойно завершить это удивительное происшествіе, подъ хвостъ Клавилена положили свертокъ горящей пакли: и такъ какъ внутренность его была наполнена ракетами и петардами, по этому онъ, въ ту же минуту, съ страшнымъ шумномъ, взлетѣлъ на воздухъ, сбросивъ на траву, на половину покрытыхъ гарью, Донъ-Кихота и Санчо. Немного ранѣе бородатыя дуэньи исчезли изъ саду вмѣстѣ съ Трифалды и со всею ихъ свитой, всѣ же остальные господа, бывшіе въ саду, въ минуту паденія Клавилена, упали на землю и лежали на ней, какъ будто въ обморокѣ. Немного измятые Донъ-Кихотъ и Санчо встали съ травы и, оглянувшись во всѣ стороны, страшно удивились, увидѣвъ себя въ томъ самомъ саду, изъ котораго они помчались въ Кандаю, а знакомое имъ общество, лежащимъ на землѣ недвижимо. Но удивленіе ихъ еще усилилось, когда на концѣ сада, они увидѣли воткнутое въ землю копье съ висѣвшимъ за немъ, на двухъ шелковыхъ шнуркахъ, бѣлымъ пергаментомъ, на которомъ было написано большими золотыми буквами:

«3наненитый рыцарь Донъ-Кихотъ Ламанчскій предпринялъ приключеніе графини Трифалды, называемой дуэньей Долоридой и компаніей, и привелъ его къ концу тѣмъ только, что рѣшился предпринять его. Маламбруно вполнѣ удовольствованъ этимъ. Подбородки дуэній теперь гладко выбриты, и король донъ-Клавіо съ королевой Антономазіей воспріяли свой первобытный видъ. Какъ только исполнится бичеваніе оруженосца, бѣлая голубица въ ту же минуту освободится изъ зачумленныхъ когтей преслѣдующаго ее коршуна и упадетъ въ объятія своего дорогого голубка. Такъ повелѣваетъ волшебнѣйшій изъ волшебниковъ мудрый Мерлинъ».

Прочитавъ это писаніе, Донъ-Кихотъ понялъ, что дѣло касалось разочарованія Дульцинеи. Возблагодаривъ небо за то, что онъ такъ легко совершилъ такой великій подвигъ и возвратилъ достодолжный видъ подбородкамъ почтенныхъ дуэній, исчезнувшимъ теперь изъ сада, рыцарь подошелъ къ тому мѣсту, гдѣ лежали герцогъ и герцогиня. Взявши за руку герцога, Донъ-Кихотъ сказалъ ему: «вставайте, благородный герцогъ, все ни ничего; приключеніе окончено благополучно для тѣла и души, что доказываетъ сіяющее въ этомъ саду писанное свидѣтельство.» Какъ человѣкъ, пробуждающійся отъ тяжелаго сна, мало-по-малу, очнулся герцогъ; за нимъ герцогиня, а тамъ и все остальное общество.

Всѣ они были, повидимому, такъ удивлены и поражены, что можно было, не шутя, принять всю эту мистификацію за дѣйствительно случившееся происшествіе. Прочитавъ съ полузажмуренными глазами знаменитое посланіе, герцогъ кинулся въ объятія Донъ-Кихота, называя его величайшимъ рыцаремъ въ мірѣ. Санчо искалъ между тѣмъ глазами Долориду, желая узнать съ бородой ли она еще, и такъ ли она прекрасна безъ бороды, какъ это можно было думать, судя по ея пріятному лицу. Но ему сказали, что дуэньи исчезли вмѣстѣ съ Трифалдиномъ совершенно обритыя, безъ всякихъ бородъ, — въ ту самую минуту, когда Клавилень, пылая, спустился съ воздушныхъ высотъ на землю и разбился на ней въ дребезги. — Герцогиня спросила Санчо, какъ онъ чувствуетъ себя послѣ такого продолжительнаго пути и что съ нимъ случилось въ дорогѣ?

— Я, ваша свѣтлость, чувствовалъ, что мы летимъ въ Сферѣ огня, такъ, по крайней мѣрѣ, говорилъ мнѣ мой господинъ, отвѣчалъ Санчо, и хотѣлъ чуть чуть открыть глаза. Но господинъ мой не согласился на это, тогда — ужь не знаю, почему это — взяло меня такое любопытство узнать то, чего мнѣ не позволяли узнавать, что я немножечко, такъ что никто не видѣлъ, приподнялъ снизу платовъ, закрывавшій мнѣ глаза, и сквозь эту щелочку посмотрѣлъ на землю; и, вѣрите ли, она мнѣ показалась оттуда вся въ горчишное зернышко, а люди въ орѣхъ; судите поэтому, какъ высоко значитъ должны были подняться мы!

— Подумай, Санчо, что ты говоришь, отвѣтила герцогиня. Ты должно быть совсѣмъ не видѣлъ земли, а видѣлъ только людей; если земля показалась тебѣ въ орѣхъ, то одинъ человѣкъ долженъ былъ закрывать собою всю землю.

— Это правда, отвѣтилъ Санчо, а все-таки я черезъ маленькую щель видѣлъ всю землю — цѣликомъ.

— Санчо, черезъ маленькую щель нельзя ничего видѣть цѣликомъ, возразила герцогиня.

— Ничего я въ этихъ тонкостяхъ не понимаю, ваша свѣтлость, отвѣтилъ Санчо; и только думаю, что такъ какъ мы летѣли при помощи очарованія, то я могъ видѣть землю и людей тоже при помощи очарованія, какъ бы я не глядѣлъ на нихъ. Если вы не вѣрите этому, такъ не повѣрите и тому, что, открывъ немного глаза, я увидѣлъ такъ близко возлѣ себя небо, кажется всего на аршинъ отъ меня, и могу побожиться, что оно ужасъ, ужасъ какое большое. Въ это время мы пролетали возлѣ самыхъ семи козъ [14] и такъ какъ въ дѣтствѣ я былъ у себя въ деревнѣ пастухомъ, то клянусь вамъ Богомъ и моей душой, что какъ увидѣлъ я этихъ козъ, такъ мнѣ такъ захотѣлось немного поболтать съ ними, что, кажется, я бы околѣлъ, если бы не поболталъ. И не сказавши ни слова никому, даже моему господину, я сошелъ съ Клавилена, подошелъ въ этимъ миленькимъ козочкамъ, онѣ словно цвѣтки левкоя, такія маленькія и нѣжненькія, и проболталъ съ ними, я полагаю, съ три четверти часа. Клавиленъ во все это время не тронулся съ мѣста.

— Но тѣмъ временемъ, какъ добрый Санчо болталъ съ козами, съ кѣмъ разговаривалъ господинъ Донъ-Кихотъ? спросилъ герцогъ.

— Всѣ эти приключенія происходили необыкновеннымъ путемъ, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, и поэтому я нисколько не удивляюсь тому, что говоритъ Санчо. Я же самъ не открывалъ глазъ ни сверху, ни снизу, и не видѣлъ ни земли, ни моря, ни неба, ни песковъ пустыни. Я чувствовалъ, правда, что переносился черезъ разныя воздушныя сферы и даже касался сферы огня, но не думаю, чтобы мы подымались выше въ самому небу, туда, гдѣ находится созвѣздіе семи козъ, и такъ какъ Сфера огня находится между луною и послѣдней Сферой воздуха, то нужно думать, что Санчо вретъ или бредитъ.

— Не вру и не брежу, отвѣчалъ Санчо, а если мнѣ не вѣрятъ, такъ пусть спросятъ у меня примѣты этихъ козъ, и тогда увидятъ, вру-ли я?

— Какія же онѣ? спросила герцогиня.

— А вотъ какія, двѣ зелененькія, двѣ красненькія, двѣ голубенькія. а самая послѣдняя полосатая.

— Это какая то особая порода козъ, сказалъ герцогъ; у насъ на землѣ такихъ что-то не видно.

— Еще бы видно было, воскликнулъ Санчо; должна же существовать какая-нибудь разница между земными и небесными козами.

— Но, скажи, Санчо, между этими козами видѣлъ ли ты козла? спросилъ герцогъ.

— Нѣтъ, козла не видалъ, отвѣтилъ Санчо, и слышалъ, что съ рогами никого не пропускаютъ на небо.

Герцогъ и герцогиня не желали болѣе разспрашивать Санчо о его путешествіи по небу, потому что онъ, какъ видно, готовъ былъ разсказать все, что дѣлается на семи небесахъ, которыя онъ успѣлъ осмотрѣть, не выходя изъ сада.

Такъ кончилось приключеніе съ дуэньей Долоридой, доставившее публикѣ на всю жизнь матеріаловъ для смѣха, а Санчо на цѣлые вѣка матеріалу для разсказовъ. «Санчо», сказалъ въ завлюченіе Донъ-Кихотъ на ухо своему оруженосцу, «если ты хочешь, чтобы вѣрили тому, что ты видѣлъ на небѣ, то я, въ свою очередь, хочу, чтобы ты повѣрилъ тому, что я видѣлъ въ Монтезиносской пещерѣ, и больше ничего».

Интересное и удачное окончаніе приключенія съ дуэньей Долоридой такъ понравилось герцогу и герцогинѣ, что они, не желая упускать чудеснаго случая, представившагося имъ въ лицѣ Донъ-Кихота, рѣшились продолжать мистификаціи съ нимъ. Составивши предварительный планъ и объяснивъ своимъ слугамъ, что дѣлать каждому изъ нихъ во время губернаторства Санчо на островѣ, герцогъ сказалъ на другой день Санчо, чтобы онъ принарядился и приготовился отправиться на островъ, гдѣ его ждутъ, какъ майскаго дождя.

До земли поклонившись герцогу, Санчо отвѣтилъ ему: «съ тѣхъ поръ, какъ сошелъ я съ неба и съ поднебесныхъ высотъ, взглянувъ на землю, увидѣлъ ее такою маленькой, съ тѣхъ поръ у меня на половину отпала охота сдѣлаться губернаторомъ. Что за особенный почетъ властвовать на горчишномъ зернышкѣ? Что за честь, что за величіе повелѣвать полдюжиной тварей, величиною въ орѣхъ? по крайней мѣрѣ на верху мнѣ казалось, что ихъ не больше полдюжины на всемъ Земномъ шарѣ. Если бы ваша свѣтлость пожаловали мнѣ маленькій, хотя бы въ полъ мили, островокъ на небесахъ, право я принялъ бы его съ большей охотой, чѣмъ величайшій островъ на землѣ«.

— Санчо, сказалъ герцогъ, на небесахъ, ты самъ знаешь, я не могу дать тебѣ никакого кусочка, даже въ ноготокъ величиною, подобные дары исходятъ отъ одного Бога. Все, что я могу дать тебѣ, — я даю; округленный, богатый, чрезвычайно плодородный островъ, на которомъ ты въ состояніи будешь пріобрѣсти себѣ, если съумѣешь взяться за дѣло, сокровища небесныя вмѣстѣ съ земными.

— И отлично, воскликнулъ Санчо; давайте мнѣ этотъ островъ, и я постараюсь быть такимъ губернаторомъ, что, не смотря ни на что и ни на кого, попаду прямо на небо. И не изъ гордости, ваша свѣтлость, желаю я покинуть избу мою и вознестись между людьми, а только хочется мнѣ попробовать, что за вкусъ такой у этого губернаторства.

— Если ты попробуешь его, отвѣтилъ герцогъ, такъ пальцы съѣшь у себя; повелѣвать и заставлять себѣ повиноваться, это, Санчо, кушанье чрезвычайно сладкое. И когда господинъ твой сдѣлается императоромъ, — онъ непремѣнно сдѣлается имъ, это видно по обороту, какой принимаютъ его дѣла, — тогда его не легко будетъ оторвать отъ трона, и ты увидишь, что онъ въ глубинѣ души пожалѣетъ о томъ времени, которое онъ прожилъ, не бывши императоромъ.

— Да, ваша свѣтлость, отвѣтилъ Санчо; а думаю, что хорошо повелѣвать даже стадомъ барановъ.

— Пусть меня похоронятъ вмѣстѣ съ тобою, Санчо, воскликнулъ герцогъ, если ты не судишь обо всемъ, какъ нельзя лучше, и я увѣренъ, ты станешь управлять островомъ такъ хорошо, какъ это обѣщаетъ твой здравый умъ. Но пока довольно. Завтра, Санчо, ты отправишься на островъ, а сегодня вечеромъ тебѣ вручатъ приличный костюмъ и приготовятъ все нужное въ отъѣзду.

— Пусть меня одѣваютъ, какъ хотятъ, отвѣтилъ Санчо; какъ 6бы я ни былъ одѣтъ, я все-таки останусь Санчо Пансо.

— Ты правъ, отвѣтилъ герцогъ; но мы должны, однако, одѣваться соотвѣтственно нашему званію, или нашему сану. Судьѣ не подобаетъ быть одѣту какъ воину, и воину — какъ священнику. Вы, Санчо, будете одѣты въ полувоенное, полу-ученое платье; потому что на томъ островѣ, который я вамъ даю, оружіе также необходимо, какъ наука и наука — какъ оружіе.

— О наукѣ мнѣ, правду сказать, толковать не приходится, сказалъ Санчо; я не знаю простыхъ А, В, С… но мнѣ довольно знать на память Евангеліе, чтобы быть отличнымъ губернаторомъ. Оружіе же я возьму такое, какое дадутъ мнѣ, и буду владѣть имъ, пока не повалюсь.

— Съ такими правилами, сказалъ герцогъ, Санчо не въ состояніи будетъ ошибиться ни въ чемъ.

Въ эту минуту пришелъ Донъ-Кихотъ. Узнавши, что Санчо долженъ въ скоромъ времени отправиться на островъ, онъ взялъ его за руку и, съ позволенія герцога, повелъ въ свою комнату, съ намѣреніемъ подать тамъ своему бывшему оруженосцу нѣсколько совѣтовъ, относительно исполненія имъ правительственныхъ обязанностей.

Вошедши въ свою комнату, Донъ-Кихотъ заперъ за собою дверь, усадилъ почти насильно Санчо возлѣ себя и сказалъ ему важнымъ и внушительнымъ голосомъ: «Другъ мой, Санчо! я безконечно благодарю небо за то, что судьба улыбнулась тебѣ прежде, чѣмъ мнѣ. Я, надѣявшійся частью ея даровъ вознаградить твои услуги, я еще стою на началѣ моей дороги, тогда какъ ты прежде времени, вопреки всякому, сколько-нибудь вѣрному расчету, видишь себя на верху твоихъ желаній. Одни расточаютъ подарки, проявляютъ вездѣ и во всемъ щедрость, хлопочутъ, безпокоятся, просятъ, умоляютъ, встаютъ до зари и все таки не достигаютъ желанной цѣли. Другіе же, не зная, какъ и почему, видятъ себя вознагражденными такимъ званіемъ, котораго домогаются толпы претендентовъ. Видно, правду говорятъ, что для искателей должностей и званій существуетъ своего рода счастіе и несчастіе. Ты, напримѣръ, Санчо, ты въ сущности только большое животное, не бодрствуя по ночамъ, не вставая до зари, безъ малѣйшаго труда съ твоей стороны, но потому только, что тебя коснулось дыханіе странствующаго рыцарства, дѣлаешься, ни больше, ни меньше, какъ губернаторомъ острова. Говорю это тебѣ, Санчо, въ тому, чтобы ты не приписалъ своимъ достоинствамъ оказанной тебѣ милости, но чтобы ты поблагодарилъ за нее прежде всего небо, такъ счастливо устроившее твои дѣла, а потомъ величіе странствующаго рыцарства. Теперь, когда сердце твое готово вѣрить тому, что я тебѣ скажу, будь же, о, сынъ мой, внимателенъ къ словамъ новаго Катона, желающаго подать тебѣ нѣсколько совѣтовъ и привести тебя въ пристани спасенія на этомъ бурномъ морѣ, за которомъ тебѣ предстоитъ плыть; высокія должности, Санчо, — это глубокая бездна, покрытая мракомъ и украшенная раковинами».

«Во-первыхъ, сынъ мой, имѣй въ сердцѣ страхъ Божій, ибо въ немъ начало премудрости; мудрый же никогда не впадаетъ въ ошибку».

«Во-вторыхъ, думай всегда о томъ, кто ты, и старайся познать самого себя; это познаніе дается труднѣе всякаго другаго. Познавъ себя, ты никогда не уподобишься лягушкѣ, хотѣвшей надуться до вола. И тебѣ не прійдется распускать хвоста, взглянувъ на некрасивыя ноги свои [15]; ты забудешь о нихъ, размышляя о томъ, что когда-то ты пасъ въ деревнѣ свиней».

— «Я точно пасъ ихъ, отвѣчалъ Санчо, но только бывши маленькимъ мальчикомъ, а когда изъ маленькаго мальчика я сдѣлался маленькимъ человѣкомъ, тогда я пасъ не свиней, а гусей. Но это совсѣмъ, какъ мнѣ кажется, не ждетъ къ дѣлу; вѣдь не всѣ же губернаторы происходятъ изъ королевскихъ фамилій.

— И потому то, именно, всѣ тѣ, которые достигаютъ высокихъ званій изъ низкаго состоянія, сказалъ Донъ-Кихотъ, должны соединять съ важностью своего сана мягкость характера; украшенная мудростью, она предохранитъ ихъ отъ яда злословія, отъ котораго не въ силахъ спасти никакой санъ, никакой почетъ».

«Гордись, Санчо, своимъ скромнымъ происхожденіемъ и не стыдись говорить, что ты сынъ крестьянина. Если ты самъ не устыдишься его, тогда никто не пристыдитъ тебя имъ. Гордись лучше тѣмъ, что ты незнатный праведникъ, чѣмъ тѣмъ, что знатный грѣшникъ. Не ты первый, не ты послѣдній; множество лицъ низкаго званія достигали высокихъ почестей тіары и короны; и бы могъ утомить тебя, перечисляя ихъ.»

«Если ты изберешь добродѣтель своимъ руководителемъ, и постановишь всю славу свою въ добрыхъ дѣлалъ, тогда тебѣ нечего будетъ завидовать людямъ, считающихъ принцевъ и другихъ знатныхъ особъ своими предками. Кровь наслѣдуется, а добродѣтель пріобрѣтается и цѣнится такъ высоко, какъ не можетъ цѣниться кровь».

«И если въ то время, когда ты будешь на твоемъ островѣ, къ тебѣ пріѣдетъ кто-нибудь изъ родныхъ, до отошли его и не сдѣлай ему дурнаго пріема; напротивъ, обласкай его и отпразднуй его пріѣздъ. Этимъ ты исполнишь обязанности свои въ отношеніи къ Богу, не любящему, чтобы кто-нибудь отталкивалъ твореніе рукъ Его и вмѣстѣ исполнишь обязанности въ отношеніи къ природѣ«.

«Если ты привезешь къ себѣ жену, а властителю не слѣдуетъ оставаться долго безъ жены, позаботься смягчить, образовать и ослабить ея природную грубость; ибо все, что пріобрѣтетъ мудрый губернаторъ — расточитъ его грубая и глупая жена».

«Если бы тебѣ пришлось остаться вдовцомъ, — дѣло не невозможное, — и ты, благодаря своему положенію, могъ бы найти жену высокаго происхожденія, не женись на ней, если она послужитъ тебѣ приманкой къ грѣху. Истинно говорю тебѣ, Санчо, за все, что пріобрѣтаетъ жена судіи, мужъ ея отвѣтитъ на послѣднемъ судѣ; и послѣ смерти взыщется съ него четверицей по тѣмъ счетамъ, которые вели за него при жизни другіе».

«Не отдавай никакого дѣла на судъ другому, что такъ любитъ невѣжды, претендующіе на тонкость и проницательность».

«Пусть слезы бѣдняка найдутъ въ сердцѣ твоемъ больше состраданія, но не справедливости, чѣмъ дары богатаго».

«Старайся открыть во всемъ истину; старайся прозрѣть ее сквозь обѣщанія и дары богатыхъ и сквозь рубище и воздыханія бѣдныхъ».

«И когда правосудіе потребуетъ жертвы, не обрушай на главу преступника всей кары суроваго закона, судія неумолимый не вознесется надъ судьею сострадательнымъ».

«Но смягчая законъ, смягчай его подъ тяжестью состраданія, но не подарковъ».

«И если станешь ты разбирать дѣло, въ которомъ замѣшанъ врагъ твой, забудь, въ ту минуту, личную вражду и пожни только правду. Да никогда не ослѣпитъ тебя личная страсть въ дѣлѣ, касающемся другаго. Ошибки, въ которыя ты впадешь при этомъ, будутъ почти всегда неисправимы; и если даже можно будетъ исправить ихъ, то только цѣною твоей репутаціи и на счетъ твоего кошелька».

«Если придетъ къ тебѣ съ просьбой красивая женщина, не гляди за ея слезы, не слушай ея рыданій, но хладнокровно и строго обсуди то, чего она требуетъ, если ты не захочешь потопить правды въ слезахъ ея и въ ея вздохахъ заглушить голосъ добродѣтели».

«Не оскорбляй словами того, кого ты принужденъ будешь наказать дѣломъ; человѣка этого и безъ того будетъ ожидать наказаніе, къ чему же усиливать его пепріятными словами?»

«Когда прійдется тебѣ судить виновнаго, смотри на него, какъ на слабаго и несчастнаго человѣка, какъ на раба нашей грѣховной натуры. И оставаясь справедливымъ. къ противной сторонѣ, яви, на сколько это будетъ зависѣть отъ тебя, милосердіе къ виновному, потому что хотя богоподобныя свойства наши всѣ равны, тѣмъ не менѣе милосердіе сіяетъ въ нашихъ глазахъ ярче справедливости».

«Если ты станешь, Санчо, слѣдовать этимъ правиламъ, ты долго проживешь на землѣ, стяжаешь славу вѣчную, всѣ твои желанія исполнятся, и миръ и счастіе поселятся въ домѣ твоемъ. Ты пристроишь дѣтей своихъ по твоему желанію, дѣти и внуки твои будутъ дворянами; люди благословятъ тебя при жизни, тихая кончина будетъ ожидать тебя въ глубокой старости и нѣжныя руки твоихъ правнуковъ закроютъ тебѣ глаза. Все, что я до сихъ поръ говорилъ тебѣ Санчо, касалось украшенія души твоей; выслушай теперь какъ и чѣмъ можешь ты украсить тѣло».

Услышавъ то, что говорилъ теперь Донъ-Кихотъ, это не счелъ бы его умнымъ и благороднымъ человѣкомъ. Но онъ заговаривался, какъ уже упоминаемо было много и много разъ въ этой большой исторіи только тогда, когда дѣло касалось рыцарства; во всѣхъ другихъ случаяхъ онъ обнаруживалъ здравый и воспріимчивый умъ; такимъ образомъ слова его на каждомъ шагу противорѣчили дѣйствіямъ, а дѣйствія словамъ. Но въ поданныхъ имъ Санчо совѣтахъ, умъ и безуміе его достигаютъ самой высокой степени.

Санчо слушалъ Донъ-Кихота чрезвычайно внимательно и, твердо рѣшившись слѣдовать его совѣтамъ, старался всѣми силами запомнить ихъ, чтобы счастливо губернаторствовать на своемъ островѣ.

— Что касается управленія своимъ дѣломъ и самимъ собой, продолжалъ Донъ-Кихотъ, то прежде всего, Санчо, я посовѣтую тебѣ обстричь ногти и не подражать въ этомъ отношеніи нѣкоторымъ людямъ, вообразившимъ, въ своемъ невѣжествѣ, будто большіе ногти украшаютъ руки, точно они отращиваютъ себѣ дѣйствительно ногти, а не грязные и отвратительные вороньи когти.

«Не показывайся никогда безпорядочно одѣтымъ, въ дырявомъ платьѣ; — это признакъ лѣнивой и малодушной натуры; если только человѣкъ не съ умысломъ одѣвается небрежно, какъ думали о Цезарѣ«.

«Пощупай хорошенько пульсъ своей должности и узнай, что можетъ она дать тебѣ; и если ты увидишь, что ты въ состояніи одѣть прислугу въ ливреи, сдѣлай ей ливреи, не блестящія и странныя, а чистыя и удобныя. Но только раздѣли ихъ между слугами твоими и бѣдными, и если ты будешь въ состояніи одѣть шесть пажей, одѣнь трехъ, а остальныя отдай тремъ бѣднымъ. Тогда у тебя будетъ три пажа на небѣ и три на землѣ; это новый способъ содержать прислугу, неизвѣстный знатнымъ».

«Не ѣшь никогда луку и чесноку, чтобы запахъ ихъ не выдалъ твоего происхожденія. Ходи тихо и чинно, но не до такой степени, какъ будто ты прислушиваешься въ самому себѣ; всякая натяжка не хороша. Ѣшь за обѣдомъ немного, за ужиномъ еще меньше; потому что здоровье цѣлаго тѣла вырабатывается въ желудочной лабораторіи».

«Соблюдай умѣренность въ питьѣ, помня, что голова отягченная виномъ не умѣетъ ни сохранить тайны, ни сдержать слова. «

«Никогда не рыгай и не двигай за столомъ челюстьми».

— Вотъ этотъ совѣтъ, перебилъ Санчо, я непремѣнно запомню и постараюсь исполнять его, потому что я то и дѣло рыгаю.

— Санчо, продолжалъ Донъ-Кихотъ, не примѣшивай ты также въ словамъ своимъ столькихъ пословицъ, какъ это ты дѣлаешь обыкновенно. Пословицы, это безспорно кратко высказанныя истины, но ты ихъ до такой степени насильно вытаскиваешь за волоса, что въ твоихъ устахъ онѣ болѣе походятъ на чепуху, чѣмъ на истину.

— Ну ужь, горбатаго могила исправитъ, сказалъ Санчо; что стану я дѣлать, когда въ головѣ у меня больше пословицъ, чѣмъ въ любой книгѣ, и какъ только я заговорю, такъ ихъ столько лезетъ ко мнѣ въ ротъ заразомъ, что онѣ дерутся тамъ изъ-за того, какъ бы имъ выйти на свѣтъ Божій. Но съ этихъ поръ я постараюсь говорить только такія пословицы, которыя будутъ приличны моему знанію; потому что въ хорошемъ домѣ ужинъ не заставляетъ ждать себя, когда продаютъ товаръ за сходную цѣну, о немъ не торгуются, тотъ въ безопасности, кто звонитъ въ колоколъ, и давай и получай, да только не зѣвай…….

— Продолжай, продолжай, воскликнулъ Донъ-Кихотъ; благо некому тебя остановить. Меня сѣкетъ мать, а я сѣку палку; вѣдь а только что просилъ тебя, Санчо, не говорить при каждомъ словѣ пословицъ; а ты въ туже минуту, какъ изъ мѣшка посыпалъ ихъ; и главное такъ кстати, точно онѣ упали съ луны. Ради Бога, Санчо, думай немного о томъ, что ты говоришь; сказанная у мѣста пословица, очень хороша, но если совать ихъ вездѣ, какъ дѣлаешь ты, такъ это значитъ опошлять и пословицы и разговоръ.

«Садясь верхомъ, Санчо, продолжалъ Донъ-Кихотъ, не кидайся на арчакъ, отваливши корпусъ назадъ; не вытягивай, какъ палка, ногъ и не держи ихъ далеко отъ живота лошади; но и не сиди на конѣ такъ небрежно, какъ будто ты ѣдешь на ослѣ. Сидя верхомъ, одни всадники кажутся всадниками, другіе верховыми животными».

«Не спи долго, и помни, что тотъ, кто не встаетъ съ восходомъ солнца, не наслаждается днемъ. Помни, что трудолюбіе мать довольства, а лѣность врагъ его, и лѣнивый никогда не достигнетъ цѣли своихъ желаній».

«Теперь, Санчо, я хочу подать тебѣ послѣдній советъ, и хотя онъ не можетъ послужить къ украшенію твоего тыла, ты, однако не забывай его; онъ будетъ полезенъ для тебя не менѣе другихъ, поданныхъ тебѣ мною совѣтовъ. Никогда, Санчо, не затѣвай спора о знатности двухъ фамилій, потому что одной изъ нихъ прійдется отдать предпочтеніе; и та, которую ты унизишь, возненавидитъ тебя, между тѣмъ какъ вознесенная — не наградитъ тебя».

«Одежда твоя должна состоять изъ брюкъ, длиннаго камзола и еще болѣе длиннаго плаща; никогда не надѣвай туфлей, онѣ не идутъ ни губернаторамъ ни дворянамъ. Вотъ, Санчо, совѣты, которые въ настоящую минуту пришли мнѣ въ голову. Со временемъ, смотря по обстоятельствамъ, я постараюсь не оставлять тебя своимъ руководительствомъ, смотря по тому, что сообщишь ты мнѣ о своихъ дѣлахъ».

— Господинъ мой, отвѣчалъ Санчо, вы подали мнѣ, я это очень хорошо понимаю, нужные, полезные, святые совѣты. Но только въ чему они послужатъ мнѣ, когда я не помню теперь ужъ ни одного; только вотъ развѣ на счетъ ногтей и вторичной женитьбы запомнилъ, а обо всемъ остальномъ, я помню столько же, какъ о прошлогоднихъ тучахъ. поэтому, ваша милость, потрудитесь написать мнѣ все это, хотя я самъ не умѣю читать, но я дамъ ваши писанные совѣты своему исповѣднику, чтобы онъ напоминалъ мнѣ о нихъ при случаѣ и вбилъ ихъ мнѣ въ голову.

— О я грѣшникъ, воскликнулъ Донъ-Кихотъ; дѣлать губернаторомъ человѣка не умѣющаго ни читать, ни писать. Быть лѣнивымъ, или человѣкомъ неграмотнымъ, значитъ быть или сыномъ родителей низкаго происхожденія, или такимъ негодяемъ, котораго никакими силами нельзя было сдѣлать сколько-нибудь порядочнымъ человѣкомъ. Неграмотность — Санчо, большой въ тебѣ недостатокъ, и я тебѣ совѣтую выучиться хоть подписывать свое имя.

— Это то я знаю, отвѣтилъ Санчо, когда я былъ деревенскимъ старостой, тогда я выучился дѣлать нѣсколько буквъ, такихъ огромныхъ, какъ знаки на тюкахъ, и мнѣ оказали, что эти буквы обозначаютъ мое имя; къ тому же, ставши губернаторомъ, я притворюсь, будто у меня отнята правая рука и заставлю другаго подписывать за себя. На свѣтѣ, ваша милость, противъ всего, кромѣ смерти, есть лекарство; а когда управленіе будетъ въ моихъ рукахъ, такъ и буду дѣлать, что захочу. У того, у кого отецъ алькадъ…….. а я не то что алькадомъ, я буду губернаторомъ, что значитъ гораздо больше; тогда милости просимъ пожаловать, съумѣемъ принять васъ, или пусть перекрестятъ и отчестятъ меня; и такіе значитъ другихъ постричь поѣхали, которыхъ самихъ обстригли; если Господь добра тебѣ желаетъ, такъ въ дому твоемъ Онъ обитаетъ; глупости богатаго считаются умными вещами на свѣтѣ, и когда я буду богатымъ, а я буду богатымъ, потому что буду губернаторомъ, и буду щедрымъ губернаторомъ, я такъ полагаю, по крайней мѣрѣ, тогда хотѣлъ бы я знать, кто чѣмъ попрекнетъ меня? Въ концѣ концовъ станьте медомъ и мухи скушаютъ васъ; ты стоишь столько, имѣешь сколько, говорила моя бабушка, и нечего бояться человѣка, у котораго есть домъ.

— Будь ты проклятъ Богомъ, Санчо, воскликнулъ Донъ-Кихотъ, чтобы шестьдесятъ тысячъ чертей взяли тебя съ твоими пословицами. Вотъ уже больше часу, какъ ты нанизываешь ихъ одну на другую и съ каждой пословицей переворачиваешь во мнѣ всѣ внутренности. Вспомни мое слово, если онѣ не приведутъ тебя когда-нибудь къ висѣлицѣ, если не отыметъ у тебя твой народъ губернаторство и не подымутся на твоемъ островѣ смуты и волненія, и все это изъ-за твоихъ пословицъ. Скажи на милость, гдѣ ты ихъ находишь, какъ ты ихъ всасываешь въ себя, глупецъ? чтобы найти одну пословицу кстати, я пропотѣю столько, какъ будто копалъ заступомъ землю.

— Вы на пустяки жалуетесь, ваша милость, перебилъ Санчо. Какой чортъ можетъ попрекнуть меня за то, что я пользуюсь своимъ добромъ, когда кромѣ пословицъ никакого другаго у меня нѣтъ ни въ деньгахъ, ни въ земляхъ, все оно въ однихъ пословицахъ. Вотъ уже и теперь у меня вертятся на языкѣ четыре пословицы, и такъ онѣ приходятся кстати всѣ четыре, какъ постъ въ мартѣ мѣсяцѣ; но я промолчу: на нашемъ языкѣ Санчо называютъ человѣка годнаго для молчка.

— Только этотъ Санчо не ты, воскликнулъ Донъ-Кихотъ; если ты и годенъ на что-нибудь, такъ ужь никакъ не для молчка, а развѣ для того, чтобы городить вздоръ и ставить на своемъ. Хотѣлось бы мнѣ, однако, узнать, какія это четыре пословицы такъ кстати завертѣлись у тебя на языкѣ? У меня тоже кажется не плохой языкъ, но сколько я не ищу, никакой пословицы кстати не нахожу.

— Какихъ же вамъ лучшихъ пословицъ, какъ вотъ эти, отвѣчалъ Санчо: никогда не клади пальца между чужими зубами; милости просимъ убираться и что вамъ угодно отъ моей жены? пусть ко отвѣтятъ что-нибудь на это, и если камень стукнулся о кружку или кружка о камень, тѣмъ хуже для кружки. Вотъ вамъ пословицы самыя кстати, потому что онѣ значатъ: никто не затѣвай спора съ губернаторомъ и вообще съ старшимъ, потому что онъ прижметъ тебя, какъ зубы — вложенный между ними палецъ. И что сказалъ губернаторъ, значитъ дѣло кончено, совершенно также, какъ когда говорятъ: милости просимъ убираться, и что вамъ угодно отъ моей жены? Что значитъ четвертая пословица, на счетъ кружки и камня, это разглядитъ и слѣпой. Поэтому, ваша милость, тому, кто видитъ соломинку въ чужомъ глазу, слѣдуетъ видѣть бревно въ своемъ собственномъ, чтобы не сказали о немъ, что смерть боится умереть, а вашей милости должно быть извѣстно, что дуракъ лучше знаетъ свой домъ, чѣмъ умниуъ чужой.

— Ну нѣтъ, я съ этимъ не согласенъ, отвѣтилъ ДонъКкхотъ; дуракъ ничего не знаетъ ни въ своемъ, ни въ чужомъ домѣ, потому что на глупомъ фундаментѣ не построишь ничего умнаго. Но пока довольно, Санчо. Если ты будешь дурно управлять, тѣмъ хуже для тебя и стыдно будетъ для меня. Меня утѣшаетъ, по крайней мѣрѣ, то, что я сдѣлалъ, съ своей стороны, все, что долженъ былъ, подавши тебѣ нѣсколько такихъ совѣтовъ, какихъ могъ. Я расквитался съ долгомъ и исполнилъ свое обѣщаніе. Да руководитъ же и хранитъ тебя теперь Богъ на твоемъ губернаторствѣ, и да освободитъ Онъ меня отъ остающагося во мнѣ сомнѣнія; и, правду сказать, боюсь, — какъ бы ты не перевернулъ своего острова вверхъ дномъ. Я могъ бы отвратить это, сказавши герцогу откровенно, что ты ничего больше, какъ грубый, тяжелый мѣшокъ, наполненный глупостью и пословицами.

— Господинъ мой! сказалъ Санчо; если вамъ кажется, что я не достоинъ быть губернаторомъ, такъ я сейчасъ откажусь отъ этого губернаторства, потому что я больше дорожу ноготкомъ души своей, чѣмъ всѣмъ своимъ тѣломъ; и я такъ же поживу простымъ Санчо съ лукомъ и хлѣбомъ, какъ Санчо губернаторомъ съ каплунами и куропатками. Когда мы спимъ, тогда всѣ мы равны: великіе и малые, богатые и бѣдные, сильные и слабые. И если ваша милость подумаете немного, такъ увидите, что вы же сами смутили мнѣ голову этимъ губернаторствомъ, потому что я столько же понимаю въ немъ, какъ гусь: и если вы полагаете, что черти стащутъ меня съ него, такъ Богъ съ нимъ; лучше простымъ Санчо я отправлюсь въ рай, чѣмъ губернаторомъ въ адъ.

— Клянусь Богомъ, Санчо! воскликнулъ Донъ-Кихотъ; за одни эти слова ты стоишь быть губернаторомъ. Ты человѣкъ хорошій, а это главное; безъ этого же мало въ чему служатъ званіе; поручи же себя, мой другъ, Богу и старайся только не согрѣшить первымъ намѣреніемъ. Имѣй всегда въ сердцѣ правду, твердо рѣшись быть справедливымъ во всякомъ дѣлѣ, и вѣрь, небо всегда помогаетъ благимъ намѣреніямъ. Теперь отправимся обѣдать; насъ вѣроятно ждутъ.

Говорятъ, что въ оригиналѣ Сидъ Гамедъ начинаетъ настоящую главу пропущеннымъ переводчикомъ вступленіемъ, въ которомъ мавританскій историкъ изъявляетъ передъ самимъ собой сожалѣніе, что онъ задумалъ писать такую сухую и поставленную въ такія тѣсныя границы исторію, принужденный постоянно говорить только о Донъ-Кихотѣ и Санчо, и не смѣя заняться описаніемъ болѣе серьезныхъ и интересныхъ эпизодовъ. Онъ утверждаетъ, что занимать постоянно умъ, перо и руку писаніемъ все объ одномъ, да объ одномъ лицѣ и говорить только устами немногихъ людей, это тяжелый трудъ, который не въ состояніи вознаградить авторскихъ усилій. Чтобы избѣжать этого неудобства, историкъ, прибѣгнувъ въ первой части своей исторіи къ маленькой хитрости, вставилъ въ нее два эпизодическіе разсказа: Безразсудно любопытный и Разсказъ плѣннаго капитана, выходящіе изъ тѣсныхъ рамокъ его труда; о другихъ же эпизодическихъ разсказалъ онъ умолчать не могъ, потому что въ нихъ дѣйствовалъ Донъ-Кихотъ.

Съ другой стороны онъ думалъ и даже открыто высказалъ, что нѣкоторые читатели, заинтересованные подвигами Донъ-Кихота, прочтутъ вставные разсказы на скоро, или съ замѣтнымъ неудовольствіемъ, и не обратятъ никакого вниманія на ихъ достоинства, которыя были бы замѣчены, еслибъ эти разсказы, не опираясь на съумашествіе Донъ-Кихота и глупости Санчо Пансо, были бы изданы отдѣльно, предоставленные самимъ себѣ.

Вотъ почему, ко второй части этой исторіи, историкъ не пришилъ ни одной повѣсти, а разсказываетъ только эпизоды, вышедшіе изъ дѣйствительныхъ событій этой исторіи; да и тѣ онъ излагаетъ весьма коротко, въ нѣсколькихъ словахъ.

Обладая достаточнымъ количествомъ ума, ловкости и дарованія, чтобы говорить о происшествіяхъ цѣлаго міра, историкъ удерживаетъ себя, однако, въ тѣсныхъ границахъ своего разсказа и проситъ поэтому читателей не пренебрегать его трудомъ и похвалить его, если не за то, о чемъ онъ говоритъ, то хоть за то, о чемъ онъ молчитъ. Послѣ этихъ словъ Сидъ Гамедъ продолжаетъ такимъ образомъ свою исторію:

Вечеромъ того дня, въ который Донъ-Кихотъ подалъ Санчо свои совѣты, онъ вручилъ ихъ своему оруженосцу написанными, сказавши, чтобы онъ отыскалъ кого-нибудь, кто бы прочелъ ихъ ему. Писанные эти совѣты были потеряны, однако, въ ту самую минуту, когда ихъ передали Санчо. Они попали въ руки герцога, который передалъ ихъ герцогинѣ, и оба они еще разъ удивились уму и безумію Донъ-Кихота.

Рѣшаясь продолжать свои шутки, герцогъ и герцогиня въ тотъ же вечеръ отправили Санчо съ большою свитой въ одну деревеньку, которая должна была сдѣлаться для Санчо островомъ. Губернатора поручили герцогскому мажордому, человѣку чрезвычайно умному и ловкому, — да и можно ли быть ловкимъ, не будучи умнымъ, — представлявшаго графиню Трифалды такъ мило, какъ мы это видѣли. Слѣдуя наставленіямъ, даннымъ ему герцогомъ, на счетъ того, какъ обходиться съ Санчо, мажордомъ съ его талантомъ великолѣпно устроилъ дѣло.

Увидѣвъ его, Санчо въ ту же минуту узналъ въ немъ графиню Трифалды, и обратясь къ Донъ-Кихоту сказалъ ему: «господинъ мой, пусть чортъ меня возьметъ, или вы должны согласиться со иною, что дуэнья Долорида и этотъ мажордомъ одно и тоже».

Посмотрѣвъ внимательно на мажордома, Донъ-Кихотъ отвѣтилъ Санчо: «не понимаю, Санчо, къ чему ты себя въ чертямъ посылаешь? изъ того, что лицо этого мажордома похоже на лицо Долориды вовсе не слѣдуетъ, чтобы мажордомъ былъ Долоридой, иначе тутъ вышло бы какое то непонятное противорѣчіе. Но теперь не время разсуждать объ этомъ, если мы не хотимъ углубляться въ безвыходвый лабиринтъ. Вѣрь мнѣ только, мой другъ, намъ обоимъ слѣдуетъ изъ глубины души молиться Богу: да освободитъ Онъ насъ отъ злыхъ волшебниковъ и колдуновъ».

— Кромѣ того, — я не шутя это говорю, — замѣтилъ Санчо, у меня только что какъ будто раздался подъ ушами голосъ графини Трифалды. Теперь я замолчу; но съ этой минуты буду зорко смотрѣть: не замѣчу ли чего-нибудь такого, что могло бы подтвердить или разсѣять мои подозрѣнія.

— Вотъ именно, что тебѣ слѣдуетъ дѣлать, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; и ты извѣстишь меня обо всемъ, что узнаешь и что случится на твоемъ островѣ.

Наконецъ, одѣтый въ судейское платье, съ бурой камлотовой шапкой на головѣ, покрытый сверху мантіей тоже изъ бураго камлота, отправился Санчо на островъ въ сопровожденіи цѣлой толпы.

Онъ ѣхалъ верхомъ за мулѣ, а сзади его, по распоряженію герцога, шелъ въ новой сбруѣ, покрытый шелковыми попонами, оселъ его. Отъ времени до времени Санчо оборачивался, чтобы взглянуть на своего осла, и такъ ему нравилось это общество, что онъ не промѣнялъ бы теперь своего положенія на санъ германскаго императора. Простившись передъ отъѣздомъ съ герцогомъ и герцогиней и поцѣловавъ имъ руки, Санчо отправился принять благословеніе своего господина. Со слезами на глазахъ благословилъ его Донъ-Кихотъ; Санчо же плакалъ, какъ ребенокъ, чуть не задыхаясь отъ всхлипываній.

Теперь, любезный читатель, оставь въ мирѣ добраго Санчо и пожелавъ ему удачи, потерпи немного — въ ожиданіи поправленія твоего здоровья, что случится, когда ты узнаешь, какъ губернаторствовалъ онъ на своемъ островѣ; а пока удовольствуйся разсказомъ о томъ, что случилось въ эту ночь съ Донъ-Кихотомъ. Если прочитавъ этотъ разсказъ, ты не разсмѣешься во все горло, то по крайней мѣрѣ состроишь уморительную мину, потому что приключенія Донъ-Кихота возбуждаютъ постоянно смѣхъ или удивленіе.

Говорятъ, что едва Санчо отправился на свой островъ, какъ Донъ-Кихотъ въ туже минуту почувствовалъ глубокое сожалѣніе объ отъѣздѣ его и всю тяжесть своего одиночества; такъ что если бы онъ могъ отнять у Санчо губернаторство и воротить его назадъ, онъ непремѣнно сдѣлалъ бы это.

Замѣтивъ грустное настроеніе его духа, герцогиня спросила Донъ-Кихота: о чемъ онъ груститъ? «Если васъ огорчаетъ отсутствіе Санчо», сказала она, «такъ у меня въ замкѣ найдется довольно оруженосцевъ, дуэній и молодыхъ дѣвушекъ, которыя съ радостью согласятся служить вамъ».

— Мнѣ дѣйствительно немного скучно безъ Санчо, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, но не это главная причина грусти, которую вы читаете на моемъ лицѣ. Изъ вашихъ безчисленныхъ, предупредительныхъ предложеній, я принимаю, герцогиня, только побужденіе, за. ставившее ихъ сдѣлать, и прошу объ одномъ: позволить мнѣ одному распоряжаться и служить себѣ въ своей комнатѣ.

— Этого я ни за что не позволю, воскликнула герцогиня; я хочу, чтобы вамъ служили выбранныя мною четыре дѣвушки, прелестныя какъ розы.

— Мнѣ онѣ покажутся не розами, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, а терніями, которые будутъ колоть мою душу. И эти дѣвушки войдутъ въ мою комнату развѣ тогда, когда я полечу, какъ птица. Если вашей свѣтлости угодно по прежнему осыпать меня вашими безцѣнными милостями, которыхъ я не заслуживаю, такъ позвольте мнѣ распоряжаться самимъ собою, какъ я знаю, безъ посторонней помощи, потому что я скорѣе лягу въ постель совсѣмъ одѣтый, чѣмъ позволю раздѣть себя кому бы то ни было.

— Довольно, довольно, господинъ Донъ-Кихотъ, замѣтила герцогиня; я прикажу, чтобы въ вашу комнату не впускали даже мухи, не только дѣвушки; я вовсе не намѣрена позволить кому бы то ни было покуситься за вашу непорочность, сіяющую, какъ я замѣтила, съ особеннымъ блескомъ между другими добродѣтелями вашими. Одѣвайтесь же и раздѣвайтесь вдали отъ нескромнаго взора, какъ и когда вамъ будетъ угодно; никто не станетъ мѣшать вамъ, и въ вашей комнатѣ вы найдете рѣшительно все, что можетъ понадобиться вамъ. Да здравствуетъ тысячу вѣковъ великая Дульцинея Тобозская, да прозвучитъ имя ея по всему пространству земли, она достойна этого, потому что ее любитъ такой мужественный и непорочный рыцарь! Да преисполнитъ небо душу губернатора нашего Санчо Пансо желаніемъ поскорѣе совершить свое искупительное бичеваніе, чтобы міръ насладился вновь лицезрѣніемъ несравненныхъ чертъ вашей чудесной дамы.

Слова эти достойны вашего величія, сказалъ Донъ-Кихотъ; съ устъ высокой дамы не можетъ — сорваться слово зависти или злобы. И Дульцинея тѣмъ болѣе прославится, тѣмъ счастливѣе будетъ, что вы похвалили ея; похвалы эти возносятся надъ похвалами самыхъ прославленныхъ ораторовъ.

— Довольно комплиментовъ, господинъ Донъ-Кихотъ, перебила герцогиня; теперь время ужинать, и герцогъ, вѣроятно, ожидаетъ насъ. Прошу васъ сопровождать меня въ столовую, а послѣ ужина вы отправитесь пораньше спать; путешествіе въ Бандаю было не такъ коротко, чтобы не утомить васъ.

— Я, по крайней мѣрѣ, не чувствую никакого утомленія, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, и могу поклясться, что никогда въ жизни не ѣздилъ я на такомъ легкомъ животномъ, какъ Клавилень; и я не могу понять, что могло заставить Маламбруно сжечь такого чуднаго коня.

— Вѣроятно, раскаяваясь въ томъ злѣ, которое онъ сдѣлалъ графинѣ Трифалды съ компаніей и другимъ лицамъ, сказала герцогиня, раскаяваясь въ своихъ волшебныхъ злодѣяніяхъ, онъ хотѣлъ истребить всѣ орудія своего волшебства, и сжегъ Клавиленя, какъ главнѣйшаго изъ нихъ, какъ орудіе наиболѣе тревожившее его, переноса его изъ края въ край. Но пепелъ этого коня и писанный трофей станутъ вѣчными свидѣтельствами мужества великаго Донъ-Кихота Ламанчскаго.

Донъ-Кихотъ еще разъ разсыпался въ любезностяхъ передъ герцогиней, и поужинавши, отправился одинъ въ свою комнату, не позволивъ никому войти въ нее; до того боялся онъ натолкнуться на что-нибудь такое, что могло бы поставить въ опасность вѣрность, хранимую имъ къ своей дамѣ Дульцинеѣ, нося постоянно въ своемъ воображеніи незапятнанный образъ Амадиса, этого цвѣта и зеркала странствующихъ рыцарей. Онъ затворилъ дверь и при свѣтѣ двухъ свѣчей началъ раздѣваться. Но снимая панталоны, онъ, о несчастіе недостойное такой особы, замѣтилъ около двухъ дюжинъ дырьевъ въ одномъ изъ своихъ чулковъ, просвѣчивавшемъ какъ сѣтка; это очень огорчило добраго рыцаря, и онъ дорого бы далъ теперь за свитокъ зеленаго шелку, такъ какъ чулки его были зеленые.

Здѣсь Бененгели, продолжая писать, восклицаетъ: «о, бѣдность, бѣдность! Не знаю, что заставило великаго Кордуанскаго поэта назвать тебя: святымъ, дурно принятымъ даромъ. Что до меня, то хотя я мавръ, я узналъ, однако, въ сношеніяхъ съ христіанами, что святость у нихъ заключается въ милосердіи, умиленности, вѣрѣ, покорности и бѣдности, и тѣмъ не менѣе говорю, что тотъ, кто радуется своей бѣдности, долженъ считать себя человѣкомъ, особенно взысканнымъ Богомъ; если только это не та бѣдность, о которой одинъ изъ величайшихъ святыхъ сказалъ: владѣйте велми вещами такъ, какъ будто вы ими не владѣете; это то, что называется быть нищимъ духомъ. Но ты, бѣдность другаго рода, о которой и теперь говорю, къ чему ты гнѣздишься по преимуществу между гидальго и дворянами? Къ чему ты заставляешь ихъ глотать башмаки свои и на одномъ и томъ же камзолѣ носить пуговицы всякаго рода: шелковыя, костяныя, стеклянныя. Почему воротники ихъ большею частью измяты, какъ цикорейные листы и не выкрахмалены? О, несчастный гидальго съ твоею благородною кровью», добавляетъ историкъ, «затворившій двери, питаешься ты одною честью своею и къ чему, выходя изъ дому, лицемѣрно употребляешь зубочистку ты, не съѣвши ничего такого, что могло бы тебя заставить чистить себѣ зубы. Несчастны эти щекотливо самолюбивые люди», говоритъ онъ, «воображающіе будто всѣ видятъ за милю заплатку на ихъ башмакѣ, вытертыя нитки на ихъ плащѣ, потъ на шляпѣ и голодъ въ ихъ желудкѣ«.

Подобнаго рода мысли пришли въ голову Донъ-Кихоту по поводу его разорванныхъ чулковъ; но онъ немного утѣшился, увидѣвъ, что Санчо оставилъ ему дорожные сапоги, которые онъ предполагалъ надѣть на другой день.

Тонный разлукой съ Санчо и неисправимой бѣдой, случившейся съ его чулками, которые онъ готовъ былъ заштопать даже не зеленымъ шелкомъ, — высшее доказательство бѣдности, которое можетъ проявить гидальго среди постоянныхъ лишеній своихъ, — грустный и задумчивый легъ Донъ-Кихотъ въ постель. Онъ потушилъ свѣчи, но жара была невыносима и не давала ему спать. Вставши, чтобы отворить рѣшетчатое окно, выходившее въ прелестный садъ, рыцарь услышалъ подъ окномъ чьи то шаги и разговоръ. Въ саду говорили такъ громко, что весь обратившійся въ слухъ Донъ-Кихотъ ногъ ясно слышать разговаривавшихъ.

— Не проси, Энеранція, не проси меня пѣть, говорилъ чей то голосъ; ты очень хорошо знаешь, что съ тѣхъ поръ, какъ этотъ незнакомецъ пріѣхалъ въ нашъ замокъ, съ той минуты, какъ я его увидѣла, я разъучилась пѣть и выучилась только плакать. Къ тому же герцогиня спитъ такъ чутко, и я, за всѣ богатства міра, не хотѣла бы, чтобы она застала меня здѣсь. Но хотя бы пѣнье мое не разбудило герцогини, къ чему послужитъ оно, если онъ будетъ спать, и пѣснь моя не разбудитъ этого новаго Энея, пріѣхавшаго сюда только за тѣмъ, чтобы сдѣлать меня игрушкой своего невниманія!

— Не говори этого, дорогая Антизидора, отвѣчалъ другой голосъ. Герцогиня и всѣ въ этомъ заикѣ, дѣйствительно, спятъ теперь, но тотъ, кто разбудилъ твою душу и царствуетъ въ твоемъ сердцѣ, онъ, я слышала, только-что отврылъ рѣшетчатое окно въ своей комнатѣ, и потому онъ вѣрно не спитъ. Спой же, моя раненая милочка; спой что-нибудь тихо и сладко, подъ звуки твоей арфы. Если герцогиня услышитъ насъ, мы скажемъ, что мы поемъ отъ жары.

— Не это меня удерживаетъ, Эмеранція, сказала Антизидора, нѣтъ! въ пѣснѣ своей, я боюсь открыть свое сердце; боюсь, чтобы меня не сочли безстыдной и развратной люди знакомые съ непобѣдимой силой любви. Но я пропою; лучше чувствовать стыдъ на лицѣ, чѣмъ проступокъ въ сердцѣ; — съ послѣднимъ словомъ она дотронулась до струнъ своей арфы и извлекла изъ нихъ нѣсколько томныхъ звуковъ.

Донъ-Кихотъ онѣмѣлъ отъ удивленія, услышавъ музыку и эти слова, и ему въ ту же минуту пришли на память безчисленныя приключенія подобнаго рода съ рѣшетчатыми окнами, садами, лобовыми признаніями, серенадами, обмороками, — описывавшіяся въ его рыцарскихъ книгахъ. Онъ тотчасъ же, конечно, вообразилъ, что въ него влюбилась одна изъ придворныхъ дѣвушекъ герцогини, и что стыдливость не позволяла ей обнаружить своей тайной страсти; и началъ онъ бояться, чтобы эта дѣвушка не вздумала обольщать его, внутренно поклявшись себѣ — устоять противъ всякаго соблазна. Пламенно поручая себя Дульцинеѣ Тобозской, рыцарь рѣшился, однако, прослушать музыку и слегка кашлянулъ, въ знакъ того, что онъ у окна. Это невыразимо обрадовало двухъ дѣвушекъ, желавшихъ только, чтобы ихъ услышалъ Донъ-Кихотъ. Настроивъ арфу и сыгравъ прелюдію, Альтизидора пропѣла слѣдующій романсъ.

Этимъ окончился любовный романсъ Альтизидоры и началось смятеніе соблазняемаго Донъ-Кихота. Глубоко вздохнувъ, сказалъ онъ самому себѣ: «Что за несчастіе мнѣ такое? не могу я взглянуть ни на одну дѣвушку безъ того, чтобы она сейчасъ же не влюбилась въ меня. И несравненная Дульцинея не можетъ ни минуты покойно насладиться моей невѣроятной вѣрностью. Чего вамъ нужно, чего вы, императрицы, хотите отъ нее? За что вы преслѣдуете эту молодую, четырнадцати или пятнадцати лѣтнюю красавицу? Оставьте ее, ради Бога, въ покоѣ. Пусть она торжествуетъ и гордится тѣмъ, что судьба отдала ей сердце мое и ключи отъ души моей. Знай, влюбленная толпа, что только для Дульцинеи я мягокъ, какъ воскъ; для другихъ я камень и металлъ. Для меня прекрасна, умна, знатна, скромна одна только Дульцинея, остальныя глупы, некрасивы, безстыдны, незнатны. Для нее и только для нее судьба послала меня въ міръ. Пусть Альтизидора поэтъ или плачетъ, пусть она отчаивается, — я слышу ту, за которую меня такъ терзали въ замкѣ очарованнаго мавра; для нее я долженъ оставаться вѣрнымъ и любовнымъ, не смотря на козни всѣхъ волшебниковъ въ мірѣ«. Съ послѣднимъ словомъ Донъ-Кихотъ съ негодованіемъ закрылъ окно, и печальный и раздосадованный, точно съ нимъ случилось какое-нибудь особенное несчастіе, легъ въ постель, гдѣ мы и оставимъ его, потому что насъ ждетъ великій Санчо, готовый блестящимъ образомъ вступить во владѣніе своимъ островомъ.

О ты, безпрерывно открывающій антиподовъ, свѣтильникъ міра, глазъ неба, сладостный двигатель нашихъ освѣжающихъ кружекъ, Ѳебъ въ одномъ мѣстѣ, Тимбрій въ другомъ, — цѣлитель съ одной, — губитель съ другой стороны; отецъ поэзіи, творецъ музыки, источникъ жизни; къ тебѣ обращаюсь я, всегда встающее и никогда не ложащееся солнце! Освѣти мракъ ума моего, и помоги мнѣ подробно и точно разсказать про губернаторство великаго Санчо Пансо; безъ тебя я чувствую себя безсильнымъ, смятеннымъ, убитымъ.

Санчо скоро прибылъ съ своею свитой въ одно мѣстечко, — имѣвшее около тысячи жителей и считавшееся однимъ изъ богатѣйшихъ владѣній герцога, — и ему сказали, что это мѣстечко называется островомъ Баратаріей; быть можетъ, оно въ самомъ дѣлѣ такъ называлось, быть можетъ этимъ названіемъ хотѣли выразить, какъ дешево досталось Санчо губернаторство. У воротъ этого обнесеннаго стѣнами мѣстечка Санчо былъ встрѣченъ муниципалитетными властями, и при звонѣ колоколовъ, среди всеобщей радости ликовавшихъ жителей, его провезли съ большою торжественностью въ соборъ, и тамъ, послѣ молебствія, ему передали съ разными смѣшными церемоніями ключи города, признавши его навсегда губернаторомъ острова Бараторіи. Костюмъ, борода, толщина и небольшой ростъ губернатора изумляли всѣхъ, не обладавшихъ ключемъ къ разгадкѣ этого происшествія, да частью и тѣхъ, которые посвящены были въ тайну его. По выходѣ изъ собора, Санчо отвели въ пріемную залу ратуши и тамъ предложили сѣсть на судейскомъ креслѣ; послѣ чего герцогскій мажордомъ сказалъ ему: «на этомъ островѣ, господинъ губернаторъ, издавна существуетъ такой обычай: всякій, вступающій во владѣніе имъ, долженъ отвѣтить на одинъ, предлагаемый ему — немного сбивчивый и запутанный — вопросъ, которымъ народъ испытываетъ способности новаго губернатора и радуется или печалится, смотря потому, что отвѣтитъ губернаторъ». Тѣмъ временемъ, какъ говорилъ мажордомъ, Санчо разсматривалъ большія буквы, написанныя на стѣнѣ, прямо противъ его сидѣнія, и, не умѣя читать, спросилъ, что это такое нарисовано на стѣнѣ?

— Здѣсь, отвѣчали ему, написанъ день, когда вы изволили вступить во владѣніе островомъ, въ такихъ словахъ: «сегодня, такого-то числа, такого-то мѣсяца, во владѣніе этимъ островомъ вступилъ господинъ донъ Санчо Пансо, и да пробудетъ онъ губернаторомъ многія лѣта».

— Еого Кто зовутъ донъ Санчо Пансо? спросилъ Санчо.

— Васъ, господинъ губернаторъ, отвѣчалъ мажордомъ; на нашъ островъ не вступалъ никакой другой Санчо Пансо, кромѣ того, который сидитъ на этомъ креслѣ.

— Узнай же, мой милый, сказалъ Санчо, что ни я и никто въ моемъ родѣ не назывался донъ. Я зовусь Санчо Пансо просто, такъ же звали отца и дѣла моего, бывшими Санчо Пансо безъ всякихъ донъ и безъ всякихъ удлиненій. На этомъ островѣ, какъ я вижу, разныхъ господъ донъ должно быть больше, чѣмъ каменьевъ. Но довольно, Богъ меня слышитъ, и очень можетъ быть, что если я пробуду губернаторомъ только четыре дня, такъ я уничтожу всѣ эти донъ; они до того размножились, что стали безпокоить хуже мошекъ и комаровъ. Теперь, пусть г. мажордомъ предложитъ вопросъ; я отвѣчу, какъ съумѣю — на радость или горе народу.

Въ эту минуту въ пріемную залу вошли два человѣка: одинъ — крестьянинъ, другой — портной, судя потому, что у послѣдняго въ рукахъ были ножницы.

— Господинъ губернаторъ, сказалъ портной; я и этотъ крестьянинъ являемся передъ лицо вашей милости, объясниться по поводу такого дѣла: вчера этотъ молодецъ пришелъ въ мою лавку, — да будетъ благословенъ Богъ, и, — съ полнымъ уваженіемъ къ вамъ и ко всѣмъ этимъ господамъ, — считаюсь мастеромъ портнымъ, — и давши мнѣ въ руки кусокъ сукна, спросилъ меня: выйдетъ-ли изъ этого сукна шапка? Перемѣривъ сукно, я сказалъ. что выйдетъ; тогда крестьянину этому показалось, — такъ мнѣ кажется, — что я захотѣлъ украсть у него кусокъ сукна, — подозрѣвая меня въ этомъ, можетъ быть и по своей злостной натурѣ и въ слѣдствіе той дурной славы, которая ходитъ про портныхъ, — и онъ спросилъ меня: не выйдетъ-ли изъ этого сукна двухъ шапокъ? Я угадалъ его мысль, и сказалъ ему, что выйдетъ и двѣ шапки. Онъ, между тѣмъ, сидя верхомъ на своемъ хитромъ намѣреніи, сталъ все прибавлять число шапокъ, а я все отвѣчалъ ему да, да, да, пока дѣло не дошло до пяти шапокъ. Сегодня онъ пришелъ во мнѣ за всѣми этими шапками; и я отдаю ихъ ему, но требую, чтобы онъ заплатилъ мнѣ за работу, а онъ не хочетъ платить и требуетъ, чтобы я отдалъ ему назадъ сукно.

— Правда ли это, мой милый? спросилъ Санчо крестьянина.

— Правда, господинъ губернаторъ, отвѣтилъ крестьянинъ; только заставьте его, ваша милость, показать эти пять шапокъ.

— Изволь, покажу, сказалъ портной; и вытащивъ изъ подъ своего плаща пять шапокъ, онъ показалъ ихъ публикѣ, на пяти пальцахъ своей руки. Вотъ онѣ, воскликнулъ портной. Клянусь душой моей и совѣстью, я не попользовался изъ его сукна ни однимъ вершкомъ, и работу свою предлагаю осмотрѣть кому угодно.

Публика расхохоталась, увидя эти шапки и слушая. эту оригинальную тяжбу.

Подумавъ нѣсколько минутъ, Санчо отвѣтилъ: «объ этомъ дѣлѣ много толковать не приходится; его должно разсудить здравымъ человѣческимъ смысломъ. Вотъ мой приговоръ: портной пусть потеряетъ работу, а крестьянинъ сукно; шапки же эти отнести арестантамъ, и дѣлу конецъ».

Приговоръ этотъ возбудилъ въ публикѣ всеобщій смѣхъ, но послѣдовавшій за тѣмъ приговоръ Санчо по другому дѣлу возбудилъ всеобщее удивленіе. Когда первое приказаніе губернатора было исполнено, передъ нимъ предстали два пожилыхъ человѣка; у одного изъ нихъ была въ рукахъ просверленная тростниковая палка.

— Господинъ губернаторъ, сказалъ старикъ безъ палки; я сдѣлалъ этому крестьянину одолженіе, позычивъ ему десять золотыхъ, съ условіемъ, что онъ отдаетъ мнѣ ихъ, когда я потребую. Долго и не спрашивалъ у него этихъ денегъ, думая все, какъ бы не поставить его этимъ въ большую крайность, чѣмъ ту, въ какой онъ былъ, когда бралъ ихъ у меня. Но видя, что онъ совсѣмъ забываетъ о своемъ долгѣ, я попросилъ его отдать мнѣ десять золотыхъ, и повторялъ потомъ нѣсколько разъ свою просьбу. Но онъ не только не отдаетъ мнѣ денегъ, а еще говоритъ, будто я никогда и не давалъ ихъ ему, а если давалъ, такъ онъ отдалъ мнѣ ихъ давнымъ давно. У меня нѣтъ свидѣтелей ни того, что я ему давалъ, ни того, что онъ мнѣ отдавалъ деньги. Такъ велите ему, ваша милость, присягнуть. Если онъ присягнетъ, тогда значитъ онъ расквитался и съ Богомъ и со иною.

— Что скажешь на это, добрый старикъ съ палкой? спросилъ Санчо.

— Господинъ губернаторъ, отвѣтилъ старикъ; человѣкъ этотъ точно позычалъ мнѣ деньги, но я готовъ присягнуть, что я отдалъ ихъ ему.

Губернаторъ опустилъ жезлъ, и старикъ, попросивъ своего кредитора подержать его просверленную палку, — точно она мѣшала ему — простеръ руку къ кресту, прикрѣпленному къ губернаторскому жезлу и проговорилъ слова присяги: «Явившійся въ суду человѣкъ точно занималъ мнѣ десять золотыхъ, но я клянусь, что передалъ ему эти деньги изъ рукъ въ руки, и онъ только по недоразумѣнію требуетъ ихъ теперь отъ меня».

Послѣ этого, губернаторъ спросилъ кредитора, что скажетъ онъ въ отвѣтъ?

Крестьянинъ отвѣчалъ, что должникъ его должно быть правду сказалъ, потому что онъ считаетъ его честнымъ человѣкомъ и хорошимъ христіаниномъ — и что онъ вѣрно позабылъ, когда ему отдали деньги, а потому и требовать ихъ больше не будетъ; послѣ чего онъ ваялъ свою палку и понуривъ голову вышелъ изъ пріемной залы.

Замѣтивъ это и принимая во вниманіе рѣшительный тонъ кредитора, Санчо опустилъ голову на грудь и, приложивъ указательный палецъ правой руки къ носу и потомъ къ бровямъ, оставался нѣсколько времени въ задумчивости; потомъ губернаторъ поднялъ голову и велѣлъ кликнуть назадъ старика съ палкой. Когда старикъ возвратился, Санчо сказалъ ему: «дай мнѣ эту палку, мой милый, она мнѣ нужна».

— Извольте, ваша милость, отвѣтилъ старикъ, передавая палку въ руки Санчо. Передавъ ее въ туже минуту другому старику, Санчо оказалъ ему: «ступай, мой другъ, ты получилъ свои деньги».

— Какъ получилъ, воскликнулъ кредиторъ, развѣ эта палка стоитъ десять золотыхъ?

— Стоитъ, отвѣтилъ Санчо; или я величайшій глупецъ на свѣтѣ! и вы сейчасъ увидите, способенъ ли я управлять цѣлымъ королевствомъ. Сказавъ это, онъ велѣлъ открыть, или разбить палку при всей публикѣ; и въ ней нашли десять золотыхъ. Удивленные зрители признали своего губернатора новымъ Соломономъ. На вопросъ, почему онъ думалъ, что въ палкѣ должны находиться десять золотыхъ? Санчо сказалъ: «замѣтивши, что должникъ просилъ кредитора подержать эту палку, тѣмъ временемъ, какъ онъ станетъ присягать, и присягнувши взялъ ее сейчасъ же назадъ, я догадался, что въ этой палкѣ спрятаны деньги. «Изъ этого», добавилъ онъ, «можно заключить, что Богъ не покидаетъ правителей, хотя бы они не были даже умны и озаряетъ ихъ свѣтомъ правды. Къ тому же священникъ нашей деревни разсказывалъ намъ подобную исторію, и у меня, слава Богу, такая хорошая память, что еслибъ я не забывалъ почти всегда того, что мнѣ нужно вспомнить, такъ никто на этомъ островѣ не могъ бы похвалиться такою памятью, какъ я».

Два старика ушли наконецъ, одинъ вознагражденный, другой — пристыженный; и вся публика осталась въ невообразимомъ удивленіи. Тотъ же, на комъ лежала обязанность записывать всѣ слова, дѣйствія и даже движенія губернатора, рѣшительно не зналъ: мудрецомъ или глупцомъ слѣдуетъ признать его?

Когда тяжба стариковъ была порѣшена, въ пріемную залу вошла женщина, ведя за собою щеголевато одѣтаго владѣльца стадъ.

— Требую правосудія, кричала она, господинъ губернаторъ, правосудія! Если я не найду его за землѣ, такъ отправлюсь искать за небо. Господинъ губернаторъ души моей, продолжала она, этотъ злой человѣкъ, схвативши меня среди поля, распорядился моимъ тѣломъ, какъ грязной тряпкой. О, я несчастная! вопила она, негодяй этотъ лишилъ меня сокровища, которое я двадцать три года охраняла противъ мавровъ и христіанъ, противъ своихъ и чужихъ; — какъ саламандра въ огнѣ, какъ цвѣтокъ среди крапивы, твердая, какъ пень, я сохраняла себя неприкосновенной, и теперь у меня отняли мое сокровище обѣими руками.

— Что скажешь на это? спросилъ Санчо у волокиты.

— Добрые господа мои! отвѣчалъ дрожа обвиненный; я бѣдный пастухъ; сегодня утромъ, продавши, съ вашего позволенія, четырехъ свиней, такъ выгодно, что за уплатой изъ вырученныхъ мною денегъ соляныхъ и другихъ пошлинъ, у меня не оставалось почти ничего, я на возвратномъ пути встрѣтилъ эту женщину, и чортъ, который вездѣ впутается, чтобы все запутать, дернулъ меня поиграть съ нею. Я ей заплатилъ, сколько слѣдовало, но она этимъ не удовольствовалась и схвативши меня за горло не выпускала, пока не привела сюда. Она говоритъ, будто я насиловалъ ее, но я клянусь, или готовъ поклясться, что она вретъ; вотъ вамъ, господа мои, вся правда.

Губернаторъ спросилъ пастуха: есть ли при немъ серебрянныя деньги? Пастухъ отвѣчалъ, что въ кожаномъ кошелькѣ у него есть до двадцати червонцевъ. Санчо велѣлъ отдать ихъ женщинѣ, явившейся въ судъ съ жалобою. Весь дрожа, пастухъ отдалъ деньги кому велѣно было. Увѣрившись, что въ кошелькѣ были дѣйствительно серебрянныя деньги, изнасилованная женщина, держа ихъ въ обѣихъ рукахъ, поклонилась тысячу разъ публикѣ, и пожелавъ всякаго благополучія и здоровья господину губернатору, заступнику несчастныхъ молодыхъ сиротъ, покинула пріемную залу.

По уходѣ ея Санчо сказалъ заливавшемуся слезами пастуху, уносившемуся глазами и сердцемъ вслѣдъ за его кошелькомъ: «бѣги скорѣе, мой милый, за этой женщиной, отбери у нее добровольно или насильно свои деньги, и приходи потомъ сюда». Санчо, какъ оказалось, сказалъ это малому не промаху и не глухому; услышавъ приказаніе губернатора, пастухъ выскочилъ изъ валы, какъ стрѣла. Зрители оставались въ любопытномъ недоумѣніи, ожидая развязки этого дѣла. Спустя нѣсколько минутъ знакомая намъ пара возвратилась назадъ, сцѣпившись еще тѣснѣе чѣмъ прежде. Прижавши къ груди своей кошелекъ, женщина держала его въ приподнятой юбкѣ, а противникъ ея выбивался изъ силъ, стараясь отнять у нее свои деньги, но всѣ усилія его были напрасны.

— Требую правды отъ Бога и людей! кричала обезчещенная женщина. Господинъ губернаторъ, продолжала она, этотъ негодяй, безъ страха и стыда, хотѣлъ отнять у меня, среди бѣлаго дня, на улицѣ, то, что ваша милость велѣли ему отдать мнѣ.

— Онъ отнялъ у тебя деньги? спросилъ губернаторъ.

— Нѣтъ, не отнять ихъ ему у меня; я скорѣе позволю убить себя, чѣмъ отобрать эти деньги, отвѣтила женщина. Не на таковскую напали; другихъ котовъ нужно было спустить на меня, а не этого безстыжаго негодяя. Никакими клещами и молотками, никакими колотушками, никакими ножницами, ни даже львиными когтями не вырвать у меня этихъ денегъ; скорѣе душу вырвутъ у меня изъ тѣла.

— Она правду говоритъ, сказалъ пастухъ, и я сдаюсь; мнѣ не подъ силу бороться съ нею. Съ послѣднимъ словомъ онъ отступился отъ нее.

— Покажи мнѣ этотъ кошель, цѣломудренная и мужественная женщина, сказалъ тогда Санчо, обратившись къ женщинѣ. Женищна дала ему кошелекъ. Отдавши его назадъ пастуху, губернаторъ сказалъ изнасилованной безъ насилія героинѣ: «моя милая, если-бы ты хоть въ половину также смѣло и рѣшительно защищала свою непорочность, какъ этотъ кошелекъ, тогда не совладать-бы съ тобою самому Геркулесу. Ступай прочь, и чтобы нога твоя не была больше на этомъ островѣ, ни на шесть миль вокругъ, если не хочешь получить двухсотъ розогъ. Ступай, ступай, безстыдная обманщица…

Уличенная въ обманѣ женщина со стыдомъ покинула ратушу. По уходѣ ея, губернаторъ сказалъ пастуху: «ступай теперь съ Богомъ и съ твоими деньгами домой, и если ты не хочешь разстаться съ ними, такъ постарайся не заигрывать больше ни съ кѣмъ».

Пастухъ неловко поблагодарилъ губернатора и съ тѣмъ ушелъ. Зрители еще разъ удивились приговорамъ и суду ихъ новаго губернатора; и всѣ эти подробности, собранныя его исторіографомъ, были тотчасъ же сообщены герцогу, ожидавшему ихъ съ большимъ нетерпѣніемъ. Но оставимъ теперь добраго Санчо и возвратимся къ взволнованному серенадою Альтизидоры его господину.

Мы оставили великаго Донъ-Кихота, обуреваемаго разнородными мыслями, въ которыя повергла его серенада Альтизидоры. Взволнованный ими, легъ онъ въ постель, но серенада и разорванные чулки его не давали ему, какъ блохи, ни одной минуты покоя. Но такъ какъ время идетъ быстро и ничто не останавливаетъ его теченіе, поэтому ночь скоро прошла и наступило утро. Всегда дѣятельный, Донъ-Кихотъ рано покинулъ лѣнивую перину, надѣлъ верблюжій камзолъ, дорожные сапоги, чтобы прикрыть ими свои дырявые чулки и зеленую бархатную шапочку, украшенную серебрянымъ галуномъ, накинулъ на плечи багряную епанчу, опоясалъ себя своимъ славнымъ мечомъ и привязавши къ поясу круглыя четки, съ которыми никогда не разставался, — величественно вошелъ въ этомъ великолѣпномъ нарядѣ въ переднюю залу, гдѣ его встрѣтили, окончившіе уже свой туалетъ, герцогъ и герцогиня, ожидавшіе, повидимому, его прихода.

Между тѣмъ въ галлереѣ, чрезъ которую онъ долженъ былъ проходить, стояли уже Альтизидора и ея подруга. Увидѣвъ рыцаря, Альтизидора въ туже минуту упала въ притворный обморокъ, опустившись на руки своей подруги, поспѣшившей распустить ей корсетъ. Увидѣвъ Альтизидору, лежащую безъ чувствъ, Донъ-Кихотъ сказалъ ея подругѣ: «я знаю причину этихъ обмороковъ».

— А я ничего не знаю, отвѣчала дѣвушка, потому что Альтизидора свѣжѣе и здоровѣе всѣхъ въ домѣ; я не слышала, чтобы она вздохнула даже съ тѣхъ поръ, какъ я знаю ее, и да покараетъ Богъ всѣхъ странствующихъ рыцарей, существующихъ въ мірѣ, если это правда, что всѣ они неблагодарны. Уйдите, прошу васъ, господинъ Донъ-Кихотъ, пока вы здѣсь, до тѣхъ поръ это бѣдное дитя не придетъ въ себя.

— Будьте такъ добры, сказалъ Донъ-Кихотъ; положите въ мою спальню сегодня ночью лютню, и я утѣшу, какъ съумѣю, эту бѣдную, раненую въ сердце, дѣвушку. Открыть глаза влюбленному въ началѣ его любви, это вѣрнѣйшее лекарство противъ его болѣзни. Съ послѣднимъ словомъ онъ удалился, не желая быть замѣченнымъ тѣми, которые могли его увидѣть.

Какъ только Донъ-Кихотъ скрылся изъ виду, Альтизидора въ туже минуту очнулась и сказала своей подругѣ: «нужно положить ему сегодня на ночь лютню. Донъ-Кихотъ вѣроятно хочетъ сыграть вамъ что-нибудь, это не дурно;«послѣ чего обѣ донзели поспѣшили передать герцогинѣ все, что произошло у нихъ съ Донъ-Кихотомъ, и попросили ее дать имъ на ночь лютню. Восхищенная этой новостью, герцогиня, посовѣтовавшись съ герцогомъ и своими женщинами, задумала устроить Донъ-Кихоту новаго рода приключеніе болѣе забавное, чѣмъ непріятное. Въ пріятномъ ожиданіи этого приключенія, герцогъ и герцогиня провели въ самыхъ забавныхъ разговорахъ съ Донъ-Кихотомъ день, прошедшій такъ же скоро, какъ скоро прошла передъ тѣмъ ночь.

Ровно въ одиннадцать часовъ вечера, возвратясь въ свою спальню, Донъ-Кихотъ нашелъ такъ мандолину. Онъ взялъ на ней нѣсколько акордовъ, отворилъ рѣшетчатое окно и увидѣвъ, что въ саду есть люди, быстро пробѣжалъ пальцами по ладамъ мандолины, настроилъ ее, какъ умѣлъ, откашлянулся, сплюнулъ, и не много хриплымъ, но вѣрнымъ голосомъ пропѣлъ слѣдующій романсъ, нарочно сочиненный имъ въ этотъ самый день:

Когда Дон-Кихотъ, — пѣсню его слушали герцогъ, герцогиня, Альтизидора и нѣкоторыя другія лица, жившія въ замкѣ — пропѣлъ послѣдній куплетъ, въ ту минуту съ передовой галлереи, возвышавшейся прямо надъ окномъ его спальни, спустили веревку съ сотнею колокольчиковъ и потомъ открыли огромный мѣшокъ, наполненный нотами съ привязанными въ хвостамъ ихъ погремушками. Звонъ колокольчиковъ и мяуканье котовъ испугали даже герцога и герцогиню, устроившихъ эту шутку; Донъ-Кихотъ же почувствовалъ, что у него волосы становятся дыбомъ. Къ довершенію несчастія, судьбѣ угодно было, чтобы два или три кота вспрыгнули въ нему въ окно и, какъ угорѣлые, стали метаться у него въ комнатѣ; — видя и слыша все это, можно было подумать, что тутъ расшалились сами черти. Отыскивая мѣсто, чрезъ которое они могли-бы выпрыгнуть на дворъ, коты потушили свѣчи, освѣщавшія спальню рыцаря, а между тѣмъ веревка съ колокольчиками не переставала подыматься и опускаться, и пробужденная этимъ трезвономъ дворня герцога, не зная въ чемъ дѣло, пришла въ неописанный ужасъ.

Донъ-Кихотъ между тѣмъ всталъ съ кресла и, вооружившись мечомъ, принялся наносить страшные удары по окну, крича во все горло: «прочь, злые волшебники! вонъ, презрѣнные колдуны! Я — Донъ-Кихотъ Ламанчскій, противъ котораго безсильны всѣ ваши злыя ухищренія». Обратившись потомъ къ метавшимся изъ угла въ уголъ котамъ, онъ нанесъ имъ нѣсколько ударовъ мечомъ. Кинувшись въ окну, коты выпрыгнули въ него, но одинъ изъ нихъ, почувствовавъ за себѣ мечь Донъ-Кихота, бросился на него, вцѣпился ему въ носъ когтями и зубами; боль, почувствованная при этомъ Донъ-Кихотомъ, заставила его пронзительно крикнуть. Услышавъ этотъ крикъ, герцогъ и герцогиня догадались въ чемъ дѣло и поспѣшно прибѣжавъ въ комнату Донъ-Кихота, которую они отворили находившимся у нихъ другимъ ключемъ, увидѣли, какъ несчастный рыцарь, выбиваясь изъ силъ, отрывалъ кота отъ своего лица. Въ ту же минуту принесли свѣчи, прекрасно освѣтившія картину яростной битвы Донъ-Кихота съ котомъ. Герцогъ кинулся разнять сражавшихся, но Донъ-Кихотъ воскликнулъ: «пусть никто не мѣшается; пусть меня оставятъ одинъ на одинъ съ этимъ демономъ, съ этимъ колдуномъ, съ этимъ волшебникомъ. Я покажу ему, кто такой Донъ-Кихотъ Ламанчскій». Не обращая никакого вниманія на эти угрозы, котъ продолжалъ царапать и кусать рыцаря; но герцогъ успѣлъ, наконецъ, схватить и выбросить его за окно. Освобожденный отъ своего врага, Донъ-Кихотъ остался съ лицомъ, исколотымъ, какъ рѣшето, и носъ его чувствовалъ себя въ очень незавидномъ состояніи; но пуще всего рыцаря печалило то, что ему не дали самому окончить эту, такъ удачно начатую имъ, битву съ злымъ волшебникомъ.

Послѣ всего этого принесли цѣлебное масло, и Альтизидора сана своими бѣлыми руками покрыла лицо Донъ-Кихота компресами. Прикладывая ихъ, она тихо сказала ему: «всѣ эти несчастія ниспосылаются тебѣ, безжалостный рыцарь, въ наказаніе за твою холодность и твое упрямство. Дай Богъ, чтобы оруженосецъ твой, Санчо, забылъ отхлестать себя и столь любимая тобою Дульцинея никогда не была бы разочарована, чтобы при жизни моей ты не раздѣлилъ съ нею брачнаго ложа». На эти страстныя рѣчи Донъ-Кихотъ не отвѣтилъ ни слова; онъ только глубоко вздохнулъ и поблагодарилъ потомъ герцога и герцогиню за ихъ вниманіе, увѣряя, что вся эта сволочь: волшебники, коты и колокольчики нисколько не испугали его, и если онъ благодаритъ своихъ сіятельныхъ хозяевъ, то только за ихъ желаніе поспѣшить къ нему на помощь. Благородные хозяева оставили, наконецъ, своего гостя, опечаленные дурнымъ исходомъ затѣянной ими шутки. Они никогда не думали, чтобы Донъ-Кихотъ такъ дорого поплатился за нее и былъ принужденъ провести въ постели пять сутокъ, въ продолженіе которыхъ съ нимъ случилось другое, болѣе интересное приключеніе; но историкъ не хочетъ разсказывать его теперь, желая возвратиться къ Санчо-Пансо, явившемуся такимъ милымъ и мудрымъ на своемъ губернаторствѣ.

Исторія передаетъ, что изъ судейской залы губернатора отвели въ роскошный дворецъ, гдѣ, въ большой залѣ, былъ накрытъ по царски сервированный столъ. При входѣ Санчо въ обѣденную залу, заиграли рога и четыре пажа поспѣшили облить его руки водой; съ подобающей губернатору важностью Санчо допустилъ исполнить эту церемонію. Когда музыка умолкла, губернаторъ сѣлъ на верхній конецъ стола, — вокругъ его, впрочемъ, не было никакого другаго сидѣнія, — и въ ту же минуту возлѣ него помѣстилась какая-то неизвѣстная особа, съ маленькимъ жезломъ изъ китоваго уса въ рукѣ; особа эта оказалась врачемъ; — затѣмъ сняли дорогую, тонкую скатерть, закрывавшую фрукты и многоразличныя яства, стоявшія на столѣ; и когда мнимый духовникъ благословилъ ихъ, одинъ пажъ явился держать салфетку подъ подбородкомъ Санчо, а другой, исполнявшій должность метръ-д'отеля, поднесъ ему блюдо съ фруктами. Но чуть только Санчо скушалъ одинъ маленькій кусочекъ, врачъ коснулся блюда концемъ своего жезла, и блюдо это прибрали съ чудесной скоростью; вслѣдъ за тѣмъ Санчо поднесли слѣдующее кушанье, которымъ онъ думалъ было полакомиться, но прежде чѣмъ онъ прикоснулся къ нему не только зубами, но даже руками, жезлъ успѣлъ уже предупредить его, и пажъ унесъ это кушанье такъ же быстро, какъ плоды. Изумленный Санчо, взглянувъ за людей, стоявшихъ вокругъ стола, спросилъ ихъ: «слѣдуетъ ли ему ѣсть этотъ обѣдъ, или только смотрѣть на него?»

— Нужно кушать, господинъ губернаторъ, отвѣтилъ врачъ, но только такъ, какъ кушаютъ за другихъ островахъ другіе, подобные вамъ губернаторы. Я исполняю здѣсь должность губернаторскаго врача и занимаюсь больше губернаторскимъ здоровьемъ, чѣмъ своимъ собственнымъ, изучая день и ночь губернаторскіе организмы, чтобы удачно лечить ихъ, когда они заболѣютъ. Главная обязанность моя — находиться возлѣ нихъ въ то время, когда они ѣдятъ и позволять имъ ѣсть только то, что соотвѣтствуетъ ихъ комплекціи, запрещая все, что я нахожу вреднымъ для нихъ. Я велѣлъ прибрать блюдо съ фруктами, потому что это кушанье очень сырое, слѣдующее же блюдо я велѣлъ прибрать, потому что оно очень сухое и очень пряное, а потому возбуждающее жажду. Тотъ же, кто много пьетъ, уничтожаетъ въ себѣ коренную влажность, которая есть сама жизнь.

— Въ такомъ случаѣ, сказалъ Санчо, вотъ эти куропатки, зажаренныя какъ разъ, какъ слѣдуетъ, не могутъ, кажется, повредить мнѣ.

— Пока я живъ, отвѣтилъ врачъ, господинъ губернаторъ не попробуетъ этихъ куропатокъ.

— Почему?

— Потому, что звѣзда и компасъ медицины Гипократъ сказалъ: omnis saturatio mala, perdicis autem pessima, что значитъ: всякое не свареніе дурно, но несвареніе куропатокъ хуже всего.

— Въ такомъ случаѣ, прошу васъ, господинъ докторъ, разсмотрите вы эти кушанья и укажите мнѣ такое, которое было бы всего полезнѣе, или всего менѣе вредно для меня, и позвольте мнѣ покушать его сколько я захочу, безъ вашего жезла, потому что, клянусь жизнью губернатора (да позволитъ мнѣ Богъ насладиться ею), я умираю съ голоду. Если мнѣ будутъ мѣшать ѣсть, то чтобы вы не говорили, господинъ докторъ, это все-таки значило бы скорѣе отымать, чѣмъ сохранять мнѣ жизнь.

— Совершенно справедливо, господинъ губернаторъ, сказалъ докторъ, и я нахожу необходимымъ, чтобы вы не изволили кушать этихъ фаршированныхъ зайцевъ; это кушанье неудобоваримое. Если бы вотъ эта телятина не была зажарена и избита, вамъ бы можно было покушать ее, но теперь и думать нечего о ней.

— А вотъ то большое, дымящееся блюдо, сказалъ Санчо, какъ кажется, паштетъ; въ паштеты кладется, обыкновенно, столько разныхъ разностей, что я вѣрно найду тамъ что-нибудь полезное для моего здоровья.

— Absit! воскликнулъ докторъ; отгоните отъ себя эту мысль; нѣтъ ничего на свѣтѣ неудобоваримѣе паштетовъ. Они хороши для канониковъ, для ректоровъ школъ, для свадебныхъ пировъ, но только не для губернаторовъ, которые должны кушать самыя нѣжныя кушанья, соблюдая всевозможную умѣренность въ ѣдѣ. Вы знаете, самыя простыя лекарства — самыя лучшія, потому что въ простыхъ — трудно ошибиться, а въ сложныхъ — очень легко, опредѣляя количество веществъ, которыя должны войти въ лекарство. Если господинъ губернаторъ вѣритъ мнѣ, такъ я скажу, что для укрѣпленія и сохраненія своего здоровья, ему слѣдовало бы скушать теперь нѣсколько легкихъ вафлей съ тремя или четырьмя небольшими кусочками айвы; это кушанье укрѣпитъ желудокъ и будетъ способствовать пищеваренію.

Услышавъ это, Санчо опрокинулся на спинку своего сидѣнья, пристально взглянулъ на врача и строго спросилъ: какъ его зовутъ и гдѣ онъ учился?

— Зовутъ меня, господинъ губернаторъ, отвѣчалъ врачъ, докторъ Педро Агуеро Черствый, родомъ я изъ деревни Тертафуера, находящейся между Каракуеллой и Альмадоворъ дель Кампо съ правой руки; докторскую степень получилъ я въ Оссунскомъ университетѣ.

— Въ такомъ случаѣ, воскликнулъ, не помня себя отъ гнѣва, Санчо, господинъ докторъ, зловѣщій Педро Черствый, родовъ изъ деревни Тертафуера, стоящей на правую руку, когда ѣхать изъ Каракуело въ Альмадоваръ дель Капмо, награжденный докторскою степенью въ Оссунѣ, убирайся сію же минуту изъ глазъ моихъ, или клянусь солнцемъ, я схвачу дубину и, начиная съ васъ, не оставлю за всемъ островѣ ни одного лекаря, по крайней мѣрѣ такого невѣжду, какъ вы; потому что умныхъ и ученыхъ докторовъ я помѣщу у себя на головѣ и стану чествовать ихъ, какъ божественныхъ людей. Пусть же поскорѣй уберется отсюда Педро Черствый, или я размозжу ему голову этимъ сидѣньемъ, и пусть тогда спрашиваютъ у меня отчета въ управленіи; въ оправданіе свое я скажу, что я сослужилъ службу самому Богу, уничтоживши палача въ государствѣ, негоднаго лекаришку. И дайте мнѣ сейчасъ же поѣсть, или возьмите отъ меня это губернаторство, потому что служба, на которой съ голоду пропадешь, не стоитъ двухъ бобовъ.

Докторъ не на шутку перепугался, увидя, какъ разгнѣвался губернаторъ, и хотѣлъ было уже убраться изъ-залы, но въ это время на улицѣ послышался рогъ почтальона. Метръ-д'отель подбѣжалъ къ окну и возвратившись назадъ, сказалъ губернатору, что отъ герцога прибылъ курьеръ, вѣроятно, съ какой-нибудь важной депешей, въ ту же минуту, запыхавшись, весь въ поту, вошелъ въ залу курьеръ, и доставши изъ сумки какой то конвертъ, подалъ его губернатору. Санчо передалъ конвертъ мажордому и велѣлъ ему прочитать адресъ, на которомъ было написано: «Донъ Санчо Пансо, губернатору острова Бараторіи, въ его собственныя руки, или въ руки ею секретаря».

— А кто здѣсь мой секретарь? спросилъ Санчо.,

— Я, Бискаецъ; я умѣю читать и писать, воскликнулъ какой-то господинъ.

— Ну если вы Бискаецъ, да еще умѣете читать и писать, такъ вы могли бы быть секретаремъ самого императора, сказалъ Санчо. Вскройте этотъ конвертъ и посмотрите, что тамъ написано.

Новорожденный секретарь исполнилъ это приказаніе и прочитавъ депешу, сказалъ, это такого рода дѣло, которое нужно сообщить губернатору по секрету. Санчо приказалъ всѣмъ выйти изъ залы и остаться въ ней только мажордому и метръ-д'отелю. Всѣ остальные вышли вмѣстѣ съ докторомъ, и тогда секретарь прочелъ губернатору слѣдующую депешу:

«До свѣдѣнія моего дошло, что нѣсколько непріятелей моихъ и управляемаго вами острова, намѣреваются произвести на этомъ островѣ ожесточенное нападеніе; не могу сказать только въ какую именно ночь. Будьте поэтому на готовѣ, чтобы васъ не захватили врасплохъ. Я узналъ также, отъ достойныхъ довѣрія шпіоновъ, что четыре переодѣтыхъ человѣка, страшась вашего проницательнаго ума, прибыли на островъ съ намѣреніемъ убить васъ, поэтому смотрите зорко, наблюдайте за всѣми, это подойдетъ говорить съ вами и не ѣшьте ничего, что вамъ подадутъ. Я постараюсь помочь вамъ въ минуту опасности, вы же дѣйствуйте во всѣхъ случаяхъ, какъ вамъ ухажеръ вашъ умъ. Изъ этой страны, 16 августа, въ четыре часа утра. Вашъ другъ, герцогъ».

Извѣстіе это поразило Санчр и повидимому испугало и удивило всѣхъ окружавшихъ его.

— Теперь, сказалъ губернаторъ мажордому, нужно сію же минуту, то есть я хотѣлъ сказать, сейчасъ же, посадить въ темное подземелье доктора Черстваго, потому что если меня долженъ кто-нибудь убить, и притомъ самой ужасной смертью — голодной, такъ это именно онъ.

— Мнѣ также кажется, замѣтилъ метръ д'отель, что вашей милости не слѣдовало бы кушать ничего, что стоитъ на этомъ столѣ; — большая часть этихъ припасовъ принесена монахинями, а позади креста, какъ вамъ извѣстно, прячется, говорятъ, чортъ.

— Это мнѣ извѣстно, отвѣчалъ Санчо; но теперь пусть мнѣ дадутъ кусокъ хорошаго хлѣба и фунта четыре или пять винограду, въ немъ не можетъ быть отравы; да наконецъ, не могу же я жить не ѣвши. И если мы должны быть готовы отразить замышляемое на насъ нападеніе, такъ нужно закусить, потому что кишки поддерживаютъ сердце, а не сердце — кишки. Вы, секретарь, отвѣтьте герцогу, моему господину, что все будетъ исполнено, точь въ точь, какъ онъ приказываетъ, поцалуйте отъ меня руки госпожѣ герцогинѣ и напишите ей, что я прошу не забывать одного, отослать письмо и мой пакетъ Терезѣ Пансо. Напишите ей, что этимъ она сдѣлаетъ мнѣ несравненное одолженіе, и я постараюсь отслужить ей чѣмъ могу. Да кстати можете поцаловать руку и господину Донъ-Кихоту, пусть онъ увидитъ, что я человѣкъ не совсѣмъ неблагодарный. Вы же, съ своей стороны, какъ отличный секретарь и хорошій бискаецъ, можете сказать все, что вамъ будетъ угодно и что найдете нужнымъ; теперь же приберите со стола, дайте мнѣ поѣсть, и тогда я готовъ буду встрѣтиться лицомъ въ лицу съ столькими шпіонами, убійцами и волшебниками, сколько обрушится ихъ на меня и на мой островъ.

Въ эту минуту въ залу вошелъ пажъ. «Одинъ крестьянинъ», сказалъ онъ губернатору, «хочетъ увидѣть вашу милость по какому-то очень важному дѣлу.»

— Странные право эти господа съ дѣлами, замѣтилъ Санчо. Неужели они не могутъ понять, что вовсе теперь не время говорить о дѣлахъ. Развѣ мы губернаторы, мы судьи, не такіе же люди изъ костей и тѣла? И развѣ не слѣдуетъ намъ оставить тоже сколько-нибудь времени для необходимаго отдыха, или имъ хочется, чтобы насъ дѣлали изъ мрамора? клянусь моей душой и совѣстью, если губернаторство останется въ моихъ рукахъ, — чего я не надѣюсь, судя по тому, что я вижу, — такъ я научу уму разуму этихъ господъ съ разными дѣлами. Сегодня, ужь такъ и быть, впустить этого крестьянина, но только увѣриться сначала не шпіонъ и не убійца ли онъ?

— Нѣтъ, нѣтъ, господинъ губернаторъ, или я ничего не понимаю, или крестьянинъ этотъ долженъ быть добръ, какъ добрый хлѣбъ; — онъ такой святоша на видъ, сказалъ пажъ.

— Къ тому же мы всѣ здѣсь, замѣтилъ мажордомъ; бояться значитъ нечего.

— Господинъ метръ-д'отехь, сказалъ Санчо, нельзя ли теперь, когда этотъ докторъ Педро Черствый убрался отсюда, дать мнѣ закусить, но только чего-нибудь поплотнѣе, хотя бы ломоть хлѣба съ лукомъ?

— Сегодня за ужиномъ мы постараемся вознаградить недостатокъ обѣда, отвѣтилъ метръ-д'отель, и ваша милость будете вполнѣ сыты и довольны.

— Дай Богъ! проговорилъ Санчо.

Въ эту минуту вошелъ крестьянинъ, котораго за тысячу миль можно было признать за прекраснаго человѣка и прекраснаго дурака.

— Господа, кто здѣсь губернаторъ? спросилъ онъ, входя въ залу.

— Кто же можетъ быть имъ, если не тотъ, кто сидитъ на креслѣ, отвѣтилъ секретарь.

— Ну такъ поклонъ мой ему, сказалъ крестьянинъ, и упавши на колѣни, просилъ губернатора позволить поцаловать ему руку.

Санчо не позволилъ этого, велѣвъ крестьянину встать и спросилъ, что ему нужно?

— Я, ваша милость, началъ проситель, крестьянинъ изъ деревни Мигуель Турра, находящейся въ двухъ миляхъ отъ Сіудадъ Реаля.

— Вотъ другой Тертавуера, сказалъ Санчо; говори, говори, любезный, продолжалъ онъ, я же скажу тебѣ только, что я очень хорошо знаю Мигуэль Турру, она не далеко отъ моей деревни.

— Я, ваша милость, продолжалъ крестьянинъ, по милости Божіей, обвѣнчанъ передъ лицомъ и по обряду святой римско-католической церкви; у меня два сына — оба студента, младшій — учится на бакалавра, старшій — на лиценціата. Я вдовецъ, потому что жена моя умерла, или лучше сказать ее уморилъ плохой лекарь, прослабивъ ее въ то время, когда она была тяжела; а я, ваша милость, думалъ было, если-бы Богъ далъ мнѣ сына, сдѣлать изъ него доктора, чтобы не завидовалъ онъ братьямъ своимъ лиценціанту и бакалавру.

— Выходитъ, значитъ, что если бы жена твоя не умерла, или не уморили ее, сказалъ Санчо, такъ ты не былъ бы вдовцомъ.

— Никогда не былъ бы, отвѣтилъ крестьянинъ.

— Ты однако къ дѣлу скоро идешь, замѣтилъ Санчо. Поторопись, любезный; теперь, скорѣе время спать, чѣмъ говорить о дѣлахъ.

— Такъ вотъ, ваша милость, тотъ сынъ мой, продолжалъ крестьянинъ, который учится на бакалавра, влюбился въ одну дѣвушку, на нашей же сторонѣ, Клару Параличную, дочь Андрея Параличнаго, очень богатаго крестьянина нашего; и эта фамилія ихъ Параличный происходитъ не отъ ихъ рода, не отъ ихъ земель, а потому что весь ихъ родъ былъ разбитъ параличемъ, оттого они и называются параличными; и однако, нужно правду сказать, Клара эта — словно жемчугъ восточный, такая она красавица. Если ввглянуть на нее справа, похожа она на полевой цвѣтовъ; взглянуть слѣва, слѣва она, пожалуй, не такая красивая, у нее съ этой стороны глаза недостаетъ, отъ оспы пропалъ. И хоть сама она рябая, и ямочки у нее большія и глубокія, однако всѣ влюбленные въ нее говорятъ, что это не ямочки, а овраги, въ которые сваливаются души ихъ. Она, скажу я вамъ, такая чистоплотная, что о ней говорятъ, будто собственно отъ того она и курносая, что не хочетъ марать своего лица, и носъ у нее дѣйствительно словно убѣгаетъ отъ рта. И со всѣмъ этимъ, она красота неописанная, потому что ротъ у нее большой, такой большой, что это былъ бы ротъ просто на рѣдкость, еслибъ не случилось такой бѣды, что не хватаетъ въ немъ десяти или двѣнадцати зубовъ спереди и сзади; о губахъ ужъ я не говорю онѣ такія нѣжныя и тонкія, что если-бы можно было размотать ихъ, такъ вышелъ бы цѣлый мотокъ; только по цвѣту онѣ не похожи на обыкновенныя губы, и оттого кажутся просто удивительными: — какими то синевато-зелено-лиловыми. Пусть господинъ губернаторъ проститъ мнѣ, что я тамъ подробно описываю эту дѣвушку, вѣдь въ концѣ концовъ она все же должна сдѣлаться моей дочерью, я ее очень люблю я мнѣ она кажется очень красивой.

— Описывай ее, сколько тебѣ угодно, отвѣчалъ Санчо, описаніе это чрезвычайно забавляетъ меня, и еслибъ я пообѣдалъ, такъ мнѣ не нужно было бы лучшаго десерта, какъ портретъ этой красавицы.

— Мнѣ вотъ только и остается сдѣлать этотъ портретъ, чтобы услужить вамъ, сказалъ крестьянинъ, но будетъ время, когда и мы станемъ кое-что, если теперь мы ничто. Когда бы, ваша милость, и могъ изобразить, продолжалъ онъ, передъ вами ростъ ея, такъ просто удивилъ-бы васъ. Да только нельзя этого сдѣлать, потому что она сломана и согнута на двое, и колѣна у нее приходятся прямо противъ рта; не смотря на это можно, однако, замѣтить, что если бы она могла вытянуться во весь ростъ, такъ достала бы головой до крыши. Дѣвушка эта давно-бы отдала руку моему бакалавру, да только бѣда, что не можетъ она никакъ протянуть этой руки, она у нее перевязана; и только по ея длиннымъ и круглымъ ногтямъ можно судить, какая это прекрасная рука.

— И отлично, перебилъ Санчо; теперь предположи, мой милый, что ты ужь описалъ ее съ ногъ до головы и скажи, чего тебѣ нужно отъ меня? говори прямо безъ поворотовъ и оборотовъ, безъ удлиненій и растягиваній.

— Я бы хотѣлъ, ваша милость, отвѣтилъ крестьянинъ, чтобы ваша милость сдѣлали милость пожаловали мнѣ письмецо въ отцу моей невѣстки и попросили бы его поскорѣе сыграть эту свадьбу, потому что мы, слава Богу, ни богатствомъ, ни родомъ, словомъ ничѣмъ не можемъ гордиться одинъ передъ другимъ. И, если говорить правду, такъ въ моемъ сынѣ, ваша милость, сидитъ чортъ, и нѣтъ того дня, чтобы злые духи не смутили его три или четыре раза; чортъ его разъ дернулъ упасть въ огонь, и оттого лицо у него стало похоже на старый пергаментъ, такое оно морщинистое, и глава у него немного текущіе и гноящіеся. Но за то характеръ у него просто ангельскій, и еслибъ не дулся и не мучилъ онъ самъ себя, такъ это былъ бы святой человѣкъ.

— Больше ничего тебѣ не нужно? спросилъ Санчо крестьянина.

— Нужно бы еще, да только боюсь я сказать, проговорилъ крестьянинъ. Ну, да куда не шло, не должно же это сгнить у меня въ желудкѣ. Я бы, ваша милость, осмѣлился просить васъ, чтобы вы помогли хозяйству моего бакалавра и пожаловали ему триста или шестьсотъ червонцевъ въ приданое; вы сами знаете, нужно же молодымъ кое-что имѣть, чтобы жить своимъ хозяйствомъ, чтобы не попрекали ихъ тесть и свекоръ.

— Не нужно ли тебѣ еще чего-нибудь? спросилъ Санчо; говори, пожалуйста, не стыдись.

— Нѣтъ, ничего мнѣ больше не нужно, сказалъ крестьянинъ. Въ отвѣтъ на это разъяренный губернаторъ всталъ съ своего сидѣнья и, схвативши кресло, гнѣвно закричалъ:

— Клянусь Богомъ, болванъ, мужикъ, невѣжа, если ты не исчезнешь сію же минуту изъ моихъ глазъ, такъ я раскрою тебѣ черепъ этимъ стуломъ. А ты рисователь дьяволовъ, бездѣльникъ, сволочь ты этакая, нашелъ ты время просить у меня шестьсотъ червонцевъ! Гдѣ я тебѣ возьму ихъ, болванъ! и если бы даже они были у меня, такъ съ какой радости я бы далъ тебѣ ихъ, безтолковый мужикъ! Мнѣ что за дѣло до всѣхъ твоихъ параличныхъ и до Мигуэль Турры. Вонъ отсюда, или клянусь жизнью герцога, моего господина, я сдѣлаю то, что сказалъ. Ты, какъ я вижу, вовсе не изъ Мигуэль Турры, а какой-то хитрый плутъ, котораго чортъ изъ ада прислалъ искушать меня. Скотина! я губернаторомъ всего полтора дня, и ты хочешь, чтобы ужь я шестьсотъ червонцевъ припасъ для тебя.

Метръ-д'отель подалъ знакъ крестьянину уйти, и крестьянинъ, понуривъ голову, вышелъ, притворяясь, будто онъ страхъ боится, чтобы губернаторъ не привелъ въ исполненіе своихъ угрозъ; плутъ превосходно сыгралъ свою роль.

Но оставимъ Санчо съ его гнѣвомъ и пожелавъ ему успокоиться, возвратимся къ Донъ-Кихоту, котораго мы оставили съ лицомъ, покрытымъ компрессами, заживлявшими раны, нанесенныя ему котомъ. Рыцарь поправился отъ этихъ ранъ не ранѣе недѣли. Этимъ времененъ съ нимъ случилось то, что Сидъ Гамедъ обѣщаетъ разсказать съ тою же точностью и правдивостью, съ какими онъ разсказываетъ самыя мелочныя происшествія этой исторіи.

Грустный и задумчивый лежалъ въ постели Донъ-Кихотъ съ лицомъ, покрытымнъ компрессами и отмѣченнымъ не божественнымъ перстомъ, а кошачьими когтями — несчастіе не новое для странствующихъ рыцарей. Цѣлую недѣлю не показывался онъ никому на глаза и когда, однажды ночью, въ это время, проводимое имъ въ вынужденномъ уединеніи, лежалъ онъ, думая о своихъ несчастіяхъ и преслѣдованіяхъ Альтизидоры, онъ услышалъ что кто-то отворяетъ ключемъ дверь его комнаты. Въ туже минуту онъ вообразилъ, что влюбленная въ него дѣвушка пришла соблазнять его и поколебать вѣрность, которую онъ хранилъ въ своей дамѣ Дульцинеѣ Тобозской. «Нѣтъ», громко воскликнулъ онъ, вполнѣ увѣренный въ этой мечтѣ; «никогда очаровательнѣйшая красавица на всемъ земномъ шарѣ не въ силахъ будетъ заставить меня забыть, хоть на одну минуту, ту, чей образъ напечатлѣнъ въ моемъ сердцѣ и въ глубинѣ моей души. О, моя дама, пускай преобразятъ тебя въ крестьянку, отъ которой пахнетъ лукомъ, или въ нимфу золотаго Таго, ткущую матеріи изъ шелка и золота; пусть Мерлинъ или Монтезиносъ удерживаютъ тебя гдѣ имъ угодно; ты моя — вездѣ гдѣ бы ты ни была, какъ я останусь твоимъ вездѣ и всегда».

Въ эту минуту отворилась дверь, и Донъ-Кихотъ, покрытый сверху до низу желтымъ атласнымъ одеяломъ, всталъ во весь ростъ за своей постели, съ шапочкой за головѣ, съ обвязаннымъ лицомъ, — чтобы скрыть на немъ царапины — и съ усами завернутыми въ папильотки, — чтобы сохранить ихъ прямыми и твердыми, — походя въ этомъ видѣ за самое страшное привидѣніе. Онъ пригвоздилъ глаза свои въ дверямъ, и въ ту минуту, когда рыцарь ожидалъ появленія кроткой и нѣжной Альтизидоры, онъ увидалъ вмѣсто нее почтенную дуэнью, покрытую съ головы до ногъ бѣлымъ покрываломъ. Въ правой рукѣ она держала маленькую, зажженную свѣчку, прикрывая другой рукой отъ свѣта глаза свои, спрятанные, впрочемъ, и безъ того въ огромныхъ очкахъ. Эта почтенная дуэнья ступала волчьимъ шагомъ, не смотря на то, что шла на цыпочкахъ. Донъ-Кихотъ глядѣлъ на нее съ высоты своего наблюдательнаго поста и по наряду и ея таинственности заключилъ, что это колдунья, пришедшая къ нему съ какимъ-то злымъ намѣреніемъ, и онъ принялся креститься со всею скоростью, къ какой была способна его руна.

Привидѣніе между тѣмъ тихо подвигалось къ Донъ-Кихоту. Прошедши половину комнаты, оно взглянуло на рыцаря, и если послѣдній испугался, увидѣвъ страшную фигуру дуэньи, то и дуэнья испугалась не менѣе, взглянувъ на ужасную фигуру крестившагося Донъ-Кихота.

«Боже, кто это!» воскликнула она, увидѣвши длинную желтую, обернутую въ одѣяло и покрытую компрессами фигуру Донъ-Кихота. Съ испуга она уронила свѣчку и очутившись въ потьмахъ, собиралась было уже уйти, но со страху запуталась въ своемъ платьѣ и растянулась во весь ростъ на полу.

Испуганный больше чѣмъ когда-нибудь Донъ-Кихотъ воскликнулъ: «О, привидѣніе! заклинаю тебя, скажи, кто ты и чего тебѣ нужно отъ меня? Если ты страждущая душа, не страшись и скажи мнѣ это; повѣрь, я сдѣлаю для тебя все, что будетъ въ моихъ силахъ. Какъ христіанинъ католикъ, обязанный помогать каждому, я потому именно сдѣлался странствующимъ рыцаремъ, что рыцари эти обязаны помогать даже душамъ, страждущимъ въ чистилищѣ«.

Ошеломленная дуэнья, слыша какъ ее заклинаютъ, по своему испугу поняла испугъ Донъ-Кихота и отвѣтила ему протяжнымъ шопотомъ: «господинъ Донъ-Кихотъ, — если только вы дѣйствительно Донъ-Кихотъ, — я не видѣніе, не привидѣніе, не страждущая душа, какъ вы думаете, я просто дона Родригезъ, дуэнья госпожи герцогини, прибѣгающая къ вамъ съ просьбою оказать мнѣ такую помощь, какую вы оказываете всѣмъ».

— Госпожа дона Родригезъ, сказалъ Донъ-Кихотъ, не пришли ли вы ко мнѣ съ какимъ-нибудь любовнымъ порученіемъ? если такъ, то я долженъ сказать вамъ, что красота несравненной дамы моей Дульцинеи Тобозской дѣлаетъ меня мертвымъ для любви. Поэтому отложите въ сторону всякія любовныя порученія, и тогда зажигайте, если хотите, свѣчку, приходите сюда, и мы поговоримъ съ вами о чемъ вамъ будетъ угодно, лишь бы только, повторяю вамъ, вы отложили въ сторону всякія подстреканія и соблазны.

— Плохо вы меня знаете, отвѣчала дона Родригезъ. Я прихожу сюда никѣмъ не подосланная и не такіе еще года мои, чтобы ужъ мнѣ дѣлать было больше нечего, какъ заниматься подобными дѣлами; у меня, слава Богу, въ тѣлѣ еще есть душа и во рту цѣлы всѣ зубы, кромѣ нѣсколькихъ, выпавшихъ отъ простуды, которую такъ легко схватить въ этомъ Аррагонскомъ краю. Но позвольте мнѣ поговорить съ вами одну минуту, я сейчасъ зажгу свѣчку и возвращусь разсказать вамъ — цѣлителю бѣдъ всего міра — мои собственныя бѣды.

Не ожидая отвѣта, дуэнья покинула комнату Донъ-Кихота, въ головѣ котораго явилось въ ту же минуту тысячу мыслей по поводу этого новаго приключенія. И онъ началъ упрекать себя, что такъ легко согласился подвергнуть опасности вѣрность своей Дульцинеѣ. «Кто знаетъ», сказалъ онъ самъ себѣ, «не пробуетъ ли никогда не дремлющій лукавый и пронырливый чортъ втолкнуть меня, при помощи старой дуэньи, въ ту западню, въ которую не могли завлечь меня императрицы, королевы, герцогини, графини, маркизы? Слышалъ я не разъ и не отъ пустыхъ людей, что чортъ пытается соблазнить человѣка скорѣе курносой женщиной, чѣмъ красавицей съ греческимъ носомъ. И, наконецъ, какъ знать? эта тишина, это уединеніе, этотъ странный случай не пробудятъ ли во мнѣ заснувшихъ страстей и не заставятъ ли они меня въ концѣ жизни упасть на томъ мѣстѣ, на которомъ до сихъ поръ я даже не спотыкался. Въ подобныхъ случаяхъ лучше бѣжать чѣмъ принимать битву. Впрочемъ, я, право, кажется начинаю съ ума сходить, если подобныя нелѣпости лѣзутъ мнѣ въ голову и въ ротъ. Возможное ли дѣло, чтобы старая, сѣдая дуэнья съ очками на носу могла пробудить похотливое желаніе, даже въ самомъ развращенномъ сердцѣ? есть ли на свѣтѣ хоть одна дуэнья съ свѣжимъ, полнымъ, упругимъ тѣломъ? Есть ли хоть одна дуэнья, которая не была бы глупа и груба? Отстань же отъ меня это скопище женщинъ, бременящихъ землю! О, какъ умно сдѣлала эта дама, которая на двухъ концахъ своей эстрады помѣстила, какъ говорятъ, двухъ восковыхъ дуэній, съ очками на носу и съ иголкой въ рукахъ, сидящихъ на подушкахъ, какъ будто за шитьемъ. Эти фигуры были у нее въ домѣ совершенно такою же мебелью и украшеніемъ, какъ и настоящія, живыя дуэньи».

Съ послѣднимъ словомъ Донъ-Кихотъ всталъ съ постели съ намѣреніемъ запереть двери своей спальни и не пустить къ себѣ донну Родригезъ. Но въ ту минуту, когда онъ прикоснулся рукою нъ замку, донна Родригезъ появилась у дверей съ зажженной свѣчей. Увидѣвъ возлѣ себя Донъ-Кихота, завернутаго, по прежнему, въ желтое одѣяло, съ колпакомъ на головѣ и компрессами на лицѣ, она опять испугалась и попятившись немного назадъ сказала:

— Не подкараулилъ ли насъ кто-нибудь?

— Мнѣ слѣдуетъ спросить у васъ тоже самое, сказалъ Донъ-Кихотъ. Скажите: могу ли я не опасаться никакого насилія и покушенія съ вашей стороны?

— У кого вы это спрашиваете и отъ кого опасаетесь вы насилія? спросила донна Родригезъ.

— Отъ васъ, я опасаюсь и у васъ я спрашиваю, — сказалъ Донъ-Кихотъ; я сдѣланъ не изъ мрамора, а вы не изъ чугуна, и теперь не десять часовъ утра, а двѣнадцать ночи, и даже, кажется, немного больше; наконецъ мы находимся съ вами въ болѣе таинственной и уединенной комнатѣ, чѣмъ тотъ гротъ, въ которомъ смѣлый Эней покусился на невинность прекрасной Дидоны. Но дайте мнѣ вашу руку, и я буду считать себя вполнѣ безопаснымъ, надѣюсь на свою сдержанность, поддержанную вашими почтенными сѣдинами. Съ послѣднимъ словомъ рыцарь поцаловалъ правую руку дуэньи и подалъ ей свою, которую дана его взяла съ такой же точно церемоніей.

На этомъ мѣстѣ, Сидъ Гамедъ, прерывая разсказъ свой, восклицаетъ: «клянусь Магометомъ! я отдалъ бы лучшую изъ двухъ моихъ шубъ, чтобы увидѣть, какъ шла эта пара подъ руку отъ дверей до постели».

Донна Родригезъ сѣла на стулѣ немного поодаль отъ кровати, не снимая очковъ и не выпуская изъ рукъ свѣчки. Донъ-Кихотъ же, весь спрятанный въ одѣяло, высунувши только лицо, усѣлся на своей постели, и когда рыцарь и его дама устроились на своихъ мѣстахъ, Донъ-Кихотъ сказалъ доннѣ Родригезъ:

— Теперь, донна Родригезъ, вы можете развязать ваши губы и излить передо мною всѣ скорби вашего больнаго сердца и вашей прискорбной души; я васъ выслушаю непорочнымъ ухомъ и помогу милосердымъ дѣломъ.

— Надѣюсь, отвѣтила донна Родригезъ: отъ такого милаго и любезнаго господина нельзя было и ожидать другаго отвѣта. Господинъ Донъ-Кихотъ, продолжала она, хоти вы меня видите теперь передъ вами въ самой срединѣ королевства Арагонскаго, сидящую на этомъ стулѣ, въ поношенномъ платьѣ дуэньи, всю въ морщинахъ и ни на что негодвую, я тѣмъ не менѣе родомъ изъ Овіедо и Астуріи и происхожу отъ одной изъ самыхъ благородныхъ тамошнихъ фамилій. Но злая звѣзда моя и небрежность моихъ, прежде времени обѣднѣвшихъ родителей, сдѣлали то, что они привезли меня въ Мадритъ и, чтобы пристроить меня такъ какъ-нибудь и не довести до большаго несчастія, помѣстили швеей въ донѣ одной знатной даны; я должна сказать вамъ, господинъ Донъ-Кихотъ, что въ вышивкѣ и разныхъ рукодѣліяхъ противъ меня не найдется ни одной женщины. Помѣстивши меня у этой даны, родные мои возвратились домой, и оттуда, какъ хорошіе христіане католики, отправились черезъ нѣсколько лѣтъ за небо. Послѣ нихъ я осталась сиротой, вынужденная питаться скуднымъ подаяніемъ и бѣдными милостями, которыми награждаютъ во дворцахъ знатныхъ особъ нашу сестру. Въ это время, безъ всякаго съ моей стороны повода, въ меня влюбился въ замкѣ одинъ оруженосецъ, очень почтенный за видъ, но уже очень немолодой, бородатый и такой же благородной крови, какъ самъ король, потому что онъ былъ горецъ [16]. Про нашу любовь, не бывшую особенной тайной, узнала госпожа моя, и, чтобы охранить насъ отъ разныхъ сплетенъ и пересудъ, обвѣнчала насъ передъ лицомъ святой римско-католической церкви. Отъ этого единственнаго брака у меня, къ довершенію бѣды моей, родилась дочь; не то, чтобы я умерла во время родовъ, родила я, слава Богу, счастливо и во время, но скоро послѣ рожденія малютки умеръ мой мужъ, и умеръ онъ отъ такого испуга, что еслибъ у меня было время разсказать вамъ все это дѣло, такъ Боже мой, какъ бы вы удивились. — Съ послѣднимъ словомъ дуэнья принялась тихо всхлипывать, говоря Донъ-Кихоту: «простите мнѣ, ваша милость, господинъ Донъ-Кихотъ, что дѣлать, чуть только я вспомню про моего бѣднаго покойника, на глазахъ у меня выступаютъ слезы. Пресвятая Дѣва! какъ важно возилъ онъ, бывало, госпожу мою позади себя на хребтѣ могучаго мула, чернаго, какъ гагатъ; въ то время не знали еще ни каретъ, ни носилокъ, и даны ѣздили, сидя на мулахъ, позади своихъ оруженосцевъ. И я не могу не разсказать вамъ одной исторіи, изъ которой вы увидите, какой вѣжливый былъ мой мужъ Разъ въ Мадритѣ, выѣзжали на улицу Сантъ Яго, которая немного узка, онъ увидѣлъ, что изъ одного дома выходитъ алькадъ съ двумя алгазилани. Замѣтивъ его, мой добрый оруженосецъ притворился, будто хочетъ повернуть мула и ѣхать вслѣдъ за алькадомъ. «Что ты дѣлаешь, несчастный, развѣ ты не видишь, что я здѣсь?» сказала ему госпожа моя, сидѣвшая позади его на мулѣ. Какъ человѣкъ тоже вѣжливый, алькадъ придержалъ мула за узду и сказалъ моему нужу: «поѣзжайте вашей дорогой, потому что это мнѣ, по настоящему, слѣдовало бы сопутствовать госпожѣ донѣ Кассильдѣ«(такъ звалась моя госпожа). Мужъ мой, между тѣмъ, съ шляпой въ рукахъ, все настаивалъ на томъ, чтобы сопровождать алькада; и госпожа моя съ досады и злости взяла толстую булавку, или лучше сказать вытащила изъ своего футляра толстую шпильку и всунула ее въ животъ моему мужу, такъ что его всего покоробило, и онъ съ страшнымъ крикомъ повалился на землю вмѣстѣ съ моей госпожей. Къ госпожѣ въ туже минуту подбѣжали алькадъ и слуги, и подняли ее съ земли, а мужъ мой остался въ какой-то цирюльнѣ, жалуясь, что у него исколоты всѣ внутренности. Происшествіе это стало извѣстно всѣмъ Гвадалквивирскимъ шалаганамъ, и мужъ мой своею вѣжливостію пріобрѣлъ такую славу, что малые ребята бѣгали за нимъ по улицамъ. Вслѣдствіе этой исторіи, да еще потому, что онъ былъ близорукъ, госпожа моя отослала его отъ себя, и тогда онъ умеръ, какъ мнѣ кажется, съ горя, оставивши меня безпомощной вдовой съ маленькой дочерью, красота которой съ каждымъ днемъ увеличивалась на моихъ глазахъ, какъ пѣна морская. Такъ какъ я была извѣстная во всемъ городѣ швейка, поэтому госпожа герцогиня, вышедшая тогда за мужъ за герцога моего господина, увезла меня съ моей дочерью въ королевство Аррагонское. Здѣсь дочь моя мало-по-малу росла, и наконецъ выросла и разцвѣла во всей прелести, поетъ она, какъ жаворонокъ, пляшетъ, какъ мышь, читаетъ и пишетъ, какъ школьный учитель и считаетъ, какъ ростовщикъ. Чистоплотна она до того, что текучая вода, кажется, не чище моей дочери, и теперь, если память не измѣняетъ мнѣ, ей должно быть шестьнадцать лѣтъ, пять мѣсяцевъ и три дня, немного больше или меньше. Вотъ эта то дочь моя влюбилась здѣсь въ одного богатаго крестьянина, живущаго недалеко, въ имѣніи герцога, моего господина; не съумѣю сказать вамъ, какъ они тамъ связались, но только молодецъ этотъ, пообѣщавши жениться на моей дочери, соблазнилъ ее и теперь отказывается отъ своего слова. Хотя герцогъ, господинъ мой, знаетъ это дѣло, потому что я много разъ жаловалась ему на негодяя и просила велѣть этому обманщику жениться на моей дочери, но онъ не слушаетъ и не слышитъ моихъ просьбъ. Отецъ соблазнителя очень богатъ, даетъ герцогу деньги въ займы и готовъ исполнить всякую его причуду, поэтому герцогъ и не хочетъ дѣлать ему никакой непріятности. Одна надежда на васъ, добрый господинъ мой; устройте вы какъ-нибудь это дѣло или словами или оружіемъ. Вы, говорятъ, пріѣхали сюда возстановлять правду, исправлять всякія бѣды и помогать несчастнымъ. Взгляните, ваша милость, съ состраданіемъ на мою обманутую дочь, взгляните на ея сиротство, молодость, ея прелесть и другія качества, о которыхъ я вамъ говорила. По чистой совѣсти скажу вамъ, что изъ всѣхъ женщинъ въ этомъ замкѣ нѣтъ ни одной, которая бы стоила подошвы башмака ея; одна дѣвушка здѣсь Альтизидора, которую считаютъ самой прекрасной и развязной, не подойдетъ къ моей дочери и на милю. Вѣрьте мнѣ, ваша милость, не все то золото, что блеститъ. У этой Альтизидоры больше чванства, чѣмъ красоты и больше наглости, чѣмъ стыда; кромѣ того у нее пахнетъ изо рта такъ сильно, что возлѣ нее нельзя пробыть одной минуты, и даже госпожа герцогиня… Но я промолчу объ этомъ, потому что и у стѣнъ, говорятъ, есть уши.

— Что такое герцогиня? спросилъ Донъ-Кихотъ; ради Бога, объясните.

— Нечего дѣлать, я должна сказать вамъ теперь всю правду. Господинъ Донъ-Кихотъ; вы изволили видѣть красоту герцогини, вы видѣли цвѣтъ ея лица, сіяющаго, какъ вычищенное оружіе, вы видѣли эти щеки изъ лилій и розъ, отражающія солнце и луну. Вы видѣли, какъ гордо выступаетъ она, словно не чувствуетъ подъ ногами почвы, можно подумать, что она распространяетъ здоровье вокругъ того мѣста, на которое ступитъ. И что-же? За все это герцогиня, скажу я вамъ, должна быть благодарна во первыхъ Богу, а во вторыхъ фонтанелямъ на своихъ ногахъ, которыми вытекаютъ изъ ея тѣла, какъ говорятъ доктора, всѣ нечистые соки.

— Пресвятая Дѣва! воскликнулъ Донъ-Кихотъ; возможное ли дѣло, чтобы у герцогини были такія истеченія; я бы не повѣрилъ этому даже тогда, если бы увидѣлъ собственными глазами, но мнѣ это говоритъ госпожа донна Родригезъ, и я долженъ вѣрить. Тѣмъ не менѣе я все-таки думаю, что изъ этихъ фонтанелей вытекаютъ не нечистые соки, а чистая амбра. И я перестану теперь вѣрить, что обычай открывать фонтанели сдѣланъ въ видахъ пользы для здоровья.

При послѣднихъ словахъ Донъ-Кихота дверь его спальни отворилась съ страшнымъ шумомнъ, до того испугавшимъ донну Родригезъ, что она выпустила свѣчу изъ рукъ, и въ комнатѣ стало совершенно темно. Въ туже минуту бѣдная дуэнья почувствовала, что двѣ руки схватили ее за горло такъ сильно, что ей не было никакой возможности крикнуть, послѣ чего кто-то поднялъ ей, не говоря ни слова, юбки и принялся немилосердо хлестать ее чѣмъ то похожимъ на туфли. Донъ-Кихотъ, хотя и почувствовалъ состраданіе въ несчастной дуэньѣ, однако и не пошевельнулся на своей постели, теряясь въ догадкахъ за счетъ этого приключенія; и онъ оставался все время нѣмымъ и спокойнымъ, боясь, чтобы привидѣнія не вздумали чего добраго высѣчь и его самого; и боялся онъ не напрасно: хорошенько отстегавши не смѣвшую пикнуть дуэнью, незримые палачи подошли въ Донъ-Кихоту и сбросивъ съ него простыни и одѣяла, принялись щипать его такъ немилосердно, что онъ рѣшился обороняться кулаками. Въ чудесной тишинѣ продолжалась эта битва почти полъ-часа; послѣ чего привидѣнія исчезли, донна Родригезъ опустила юбки и оплакивая постигшее ее несчастіе вышла изъ комнаты Донъ-Кихота, не сказавъ ни слова. Задумчивый, взволнованный, исщипанный Донъ-Кихотъ остался одинъ на своей постели, гдѣ пока мы и разстанемся съ нимъ. Каквіе волшебники такъ зло подшутили надъ рыцаремъ, это объяснится въ свое время, теперь же насъ зоветъ къ себѣ Санчо-Пансо, и порядокъ исторіи требуетъ, чтобы мы возвратились въ нему.

Мы оставили великаго губернатора страшно разгнѣваннаго крестьяниномъ, прикинувшимся дуракомъ. Наученный мажордомомъ, получившимъ отъ герцога самыя точныя инструкціи касательно того, какъ поступать съ губернаторомъ на его мнимомъ островѣ, крестьянинъ этотъ превосходно подшутилъ надъ Санчо Пансо. Какъ ни простъ былъ однако послѣдній, онъ, тѣмъ не менѣе, нигдѣ не спотыкаясь, ловко справлялся съ насмѣшниками.

«Господа», сказалъ онъ окружавшимъ его лицамъ, къ которымъ присоединился вошедшій въ ту минуту въ залу докторъ Педро: «теперь, получивъ тайную депешу герцога, я вижу, что судіи и правители должны быть желѣзными людьми; кого не утомитъ назойливость всѣхъ этихъ господъ, приходящихъ къ намъ по разнымъ дѣламъ и требующихъ, чтобы ихъ выслушивали во всякое время и занимались бы только ими одними. И если бѣдный судія не выслушаетъ и не удовлетворитъ ихъ въ туже минуту, по невозможности, или потому, что они не во время пришли, такъ господа эти проклинаютъ, кусаютъ, раздираютъ его, грызутъ его кости и даже оспариваютъ у насъ нашу долю дворянства. Дуракъ! не лѣзь съ твоими дѣлами, выжди удобную минуту, не приходи въ то время, когда губернаторъ ѣстъ или спитъ. Вѣдь судьи тоже люди изъ костей и тѣла; они тоже должны отдавать природѣ то, что она требуетъ отъ нихъ, кромѣ меня, не дающаго своей природѣ кушать, благодаря стоящему здѣсь доктору Педро Черствому Тартафуера, который положилъ себѣ уморить меня, во что бы то ни стало, голодомъ, утверждая, что эта смерть есть именно жизнь. Чтобы послалъ Господь такую жизнь ему и всему его роду, то есть всѣмъ злымъ докторамъ, потому что хорошіе доктора достойны лавровыхъ вѣнковъ».

Всѣ знавшіе Санчо Пансо удивлялись его умнымъ рѣчамъ, и не знали, чему приписать эту перемѣну, если не тому, что высокія должности иногда просвѣтляютъ, иногда омрачаютъ умы занимающихъ ихъ лицъ. На этотъ разъ дѣло кончилось тѣмъ, что докторъ Педро Черствый Тертафуера обѣщалъ Санчо позволить ему вечеромъ поужинать, хотя бы для этого пришлось пожертвовать всѣми афоризмами Гиппократа. Обѣщаніе это преисполнило радостью губернатора, нетерпѣливо ожидавшаго наступленія вечера и вмѣстѣ съ нимъ ужина. И хотя ему казалось, что время остановилось на мѣстѣ неподвижно, тѣмъ не менѣе наступила наконецъ такъ страстно ожидаемая имъ минута ужина, и ему подали кусокъ холодной баранины съ лукомъ и телячьи ножки, не первой впрочемъ молодости. Ужинъ этотъ показался Санчо вкуснѣе миланскихъ рябчиковъ, римскихъ фазановъ, соррентійской телятины, марокскихъ куропатокъ и лавіосскихъ гусей.

— Господинъ докторъ, сказалъ онъ за ужиномъ Педро Речіе, не трудитесь, пожалуйста, угощать меня изысканными блюдами; это значило бы снять желудокъ мой, пріученный къ козлятинѣ, баранинѣ, солонинѣ, салу, рѣпѣ и луку, съ тѣхъ петлей, на которыхъ онъ держится. Всѣ эти дорогія кушанья перевариваетъ онъ морщась, и иногда съ отвращеніемъ. самое лучшее, что можетъ сдѣлать метръ-д'отель, это принести мнѣ винигрету; если въ немъ попадется и гнилая дичь, ничего, — онъ будетъ лучше пахнуть отъ этого. Набросайте туда всего, чего хотите; вы мнѣ сдѣлаете этимъ несравненное одолженіе, и я постараюсь когда-нибудь отблагодарить васъ за него. Но только, пожалуйста, обходитесь безъ шутокъ; угодно вамъ оставаться здѣсь — оставайтесь; не угодно, какъ угодно: будемъ жить и ѣсть въ мирѣ и дружбѣ, помня, что Богъ озаряетъ солнцемъ своимъ всѣхъ безъ исключенія. Управляя этимъ островомъ, я самъ ничего не возьму, и другому ничего не позволю взять. Вы знаете эту пословицу: станьте медомъ и мухи съѣдятъ васъ, поэтому пусть каждый держитъ ухо востро, или я ему покажу, что чортъ вмѣшался въ пляску и что если только представится случай, такъ я чудесъ надѣлаю.

— Ваша милость изволили сказать глубокую правду, отвѣтилъ метръ-д'отель, и я за всѣхъ островитянъ этого острова ручаюсь, что они станутъ съ вѣрой и любовію служить вамъ; при такомъ управленіи, какъ ваше, сколько можно судить о немъ по началу, намъ грѣшно было бы подумать или дѣлать что-нибудь противное нашимъ обязанностямъ къ вашей милости.

— Вѣрю, отвѣтилъ Санчо, и думаю, что только глупцы могли бы дѣйствовать или думать иначе. только повторяю еще разъ, пусть позаботятся здѣсь о томъ, чтобы кормить меня и моего осла. Это самое главное, и теперь какъ нельзя больше кстати пришлось упомянуть объ этомъ. Въ свое время мы обойдемъ кругомъ этотъ островъ, который я намѣренъ очистить отъ плутовъ, лѣнтяевъ, бродягъ и вообще всякой сволочи. Мнѣ бы хотѣлось убѣдить васъ, друзья мои, что бездѣльникъ въ обществѣ — это сверлило въ ульѣ, съѣдающее медъ, приготовленный трудолюбивыми пчелами. Я намѣренъ покровительствовать земледѣльцамъ. сохранить гидальго ихъ права, награждать людей чѣмъ-нибудь отличившихся и въ особенности уважать религію и людей религіозныхъ. Какъ вамъ это кажется, друзья мои? если это дурно, такъ я готовъ башку себѣ размозжить.

— Ваша милость, отвѣтилъ мажордомъ, я только удивляюсь, какъ можетъ человѣкъ неграмотный — вы, ваша милость, кажется совсѣмъ неграмотны, — высказывать такія истины и вообще говорить такъ умно, какъ вы. Клянусь вамъ, ни мы, ни тѣ, это послалъ насъ съ вами сюда, никогда не ожидали отъ васъ ничего подобнаго. На свѣтѣ, какъ видно, каждый день приходится видѣть что-нибудь новое, добавилъ метръ-д'отель, шутки превращаются въ серьезныя рѣчи и насмѣшники сами остаются осмѣянными.

Послѣ ужина губернаторъ со всею свитой вознамѣрился обойти свой островъ. Его сопровождали мажордомъ, секретарь, метръ-д'отель, — на котораго возложена была обязанность записывать всѣ дѣйствія и движенія губернатора — и цѣлый полкъ алгазиловъ и разныхъ должностныхъ лицъ. Съ жезломъ въ рукахъ важно шелъ посреди этой толпы Санчо и обшедши нѣсколько улицъ услышалъ невдалекѣ стукъ оружія. Отправившись въ ту сторону, гдѣ слышенъ былъ шумъ, они увидѣли двухъ бойцевъ, остановившихся при видѣ губернатора.

— Именемъ Бога и короля, воскликнулъ одинъ изъ нихъ, можно ли, спрашиваю, терпѣть, чтобы здѣсь грабили чуть не среди бѣлаго дня и нападали на улицахъ, какъ на большихъ дорогахъ.

— Успокойтесь, сказалъ Санчо, и разскажите въ чемъ дѣло, я здѣшній губернаторъ.

— Господинъ губернаторъ, отвѣчали ему, я вамъ разскажу, какъ можно короче, все дѣло. Господинъ этотъ только что выигралъ вотъ въ этомъ игорномъ домѣ напротивъ больше тысячи реаловъ, одинъ Богъ знаетъ, какъ? Находясь при игрѣ, я противъ совѣсти позволилъ ему взять нѣсколько кушей, и когда я ожидалъ, что въ благодарность за это, онъ дастъ мнѣ хоть одинъ золотой, онъ отправился себѣ, по окончаніи игры, какъ ни въ чемъ не бывало, съ своимъ выигрышемъ, домой. Господинъ губернаторъ, у насъ принято давать что-нибудь такимъ людямъ. какъ я, составляющимъ разнаго рода общества, гдѣ можно пріятно провести время; мы помогаемъ играющимъ и предупреждаемъ могущія произойти при этомъ столкновенія. Увидѣвши, что господинъ этотъ, положивши деньги въ карманъ, преспокойно отправился къ себѣ, я въ досадѣ побѣжалъ за нимъ и вѣжливо просилъ его дать мнѣ хоть восемь реаловъ; ему очень хорошо извѣстно, что я человѣкъ порядочный и что у меня нѣтъ ни имѣнія и никакого занятія, по волѣ моихъ родителей, не оставившихъ мнѣ одного и не научившихъ другому. Но господинъ этотъ, большій воръ чѣмъ Кавусъ, большій плутъ чѣмъ Андродилла, сказалъ, что онъ дастъ мнѣ только четыре реала. Вы видите сами теперь, ваша милость, что у человѣка этого нѣтъ ни совѣсти, ни стыда. Но ему бы не поздоровилось отъ его выигрыша, еслибъ вы, господинъ губернаторъ, не подоспѣли на помощь; я бы показалъ ему себя.

— Что скажете на это? спросилъ Санчо обвиненнаго.

— Тоже, что и мой противникъ, отвѣтилъ обвиненный; я не хочу давать ему больше четырехъ. реаловъ, потому что я и безъ того передавалъ ему довольно денегъ, и только добавлю, что люди, ожидающіе благодарности отъ игроковъ, должны быть вѣжливы и брать то, что имъ даютъ, не входя съ ними ни въ какіе счеты, если только имъ неизвѣстно навѣрное, что игрокъ плутъ и выигрываетъ нечисто, а что я не плутъ, это лучше всего доказываетъ то, что я ничего не хотѣлъ дать этому нахалу; воры же всегда дѣлятся поживой съ своими компаніонами.

— Это правда, подтвердилъ мажордомъ и обратясь къ Санчо, сказалъ ему: господинъ губернаторъ, что прикажете сдѣлать съ этими господами?

— А вотъ что, отвѣтилъ Санчо; вы, выигравшій чисто, или нечисто, или ни такъ, ни этакъ, дайте вашему противнику сто реаловъ и тридцать въ пользу заключенныхъ въ тюрьмѣ. А вы, не имѣющій ни занятія, ни имѣнія, и слѣдственно проживающій здѣсь безъ всякаго дѣла, возьмите поскорѣе эти сто реаловъ и завтра же убирайтесь отсюда; вы будете считаться изгнаннымъ изъ этого острова на десять лѣтъ: если же вы вернетесь раньше срока, тогда эти десять лѣтъ вамъ придется доживать ужъ на томъ свѣтѣ, потому что если вы ослушаетесь моего приказанія, такъ я, или палачъ, по моему приказанію, вздернетъ васъ на висѣлицу, и не возражать мнѣ, или бѣда тому, это скажетъ хоть одно слово.

Услышавъ это, игрокъ вынулъ деньги и отправился домой, а противникъ его положилъ деньги въ карманъ и покинулъ островъ. По уходѣ ихъ Санчо сказалъ: «или я ничего не буду значить здѣсь, или и уничтожу эти зловредные, по моему мнѣнію, игорные дома.»

— Вотъ этого, что возлѣ насъ, отозвался изъ толпы одинъ актуаріусъ, вашей милости нельзя будетъ уничтожить; его содержитъ знатный господинъ, который теряетъ гораздо больше денегъ, чѣмъ сколько выбираетъ ихъ съ картъ. Другое дѣло: игорные дома, содержимые разной сволочью; надъ тѣми, ваша милость, вы можете показать вашу власть. Къ тому же въ нихъ гнѣздится наибольше плутовства, потому что въ порядочныхъ домахъ шулера не смѣютъ выказывать своего искуства. И такъ какъ теперь всѣ играютъ, поэтому пусть лучше играютъ у хорошихъ людей, чѣмъ у какого-нибудь шулера, гдѣ несчастнаго простяка давять съ вечера до утра и наконецъ совсѣмъ задавливаютъ.

Въ эту минуту стрѣлокъ земской стражи подвелъ къ губернатору какого-то молодаго человѣка.

— Господинъ губернаторъ, сказалъ стрѣлокъ, человѣкъ этотъ шелъ возлѣ насъ, и увидѣвши вашу милость бросился бѣжать со всѣхъ ногъ назадъ: явный знакъ, что это плутъ. Я побѣжалъ за нимъ, и если бы онъ не посколбзнулся и не упалъ, такъ я бы никогда не догналъ его.

— Молодой человѣкъ, почему ты пустился бѣжать? спросилъ Санчо.

— Потому, господинъ губернаторъ, отвѣчалъ юноша, чтобы не отвѣчать на безчисленные вопросы, предлагаемые обыкновенно полицейскими.

— Чѣмъ ты занимаешься?

— Ткачествомъ.

— Что ты ткешь?

— Желѣзо для копій, съ вашего позволенія.

— А, такъ ты шута вздумалъ корчить, вздумалъ смѣяться мнѣ въ глаза, ладно? Куда и зачѣмъ ты отправляешься?

— Освѣжиться воздухомъ, ваша милость.

— А гдѣ освѣжаются здѣсь воздухомъ?

— Тамъ, гдѣ онъ освѣжаетъ.

— Прекрасно. Ты, какъ я вижу, не глупъ, за словомъ въ карманъ не лѣзешь. Представь же себѣ, мой милый, что я воздухъ, который освѣжаетъ и отправляетъ тебя въ тюрьму. Взять его и запереть, воскликнулъ губернаторъ; онъ у меня и безъ воздуху проспитъ эту ночь.

— Ваша милость, сказалъ юноша, вы посадите меня въ тюрьму точно также, какъ сдѣлаете королемъ.

— А почему я не посажу тебя въ тюрьму? спросилъ Санчо. Развѣ не могу я велѣть сейчасъ-же связать тебя.

— Какая бы ни была ваша мочь, отвѣчалъ юноша, но только ее не хватитъ на то, чтобы заставить меня проспать въ тюрьмѣ.

— Какъ не хватитъ? перебилъ Санчо; взять его сію же минуту; пусть онъ разувѣрится собственными глазами въ томъ, отпустить ли его тюремщикъ, при всемъ желаніи повеликодушничать изъ интереса. Я заставлю его заплатить двѣ тысячи червонцевъ штрафу, если онъ позволитъ тебѣ сдѣлать хоть шагъ изъ тюрьмы.

— Шуточки, сказалъ юноша, весь свѣтъ не заставитъ меня проспать въ тюрьмѣ.

— Чортъ! воскликнулъ Санчо; ангелъ хранитель, что ли выпуститъ тебя оттуда; онъ — сниметъ съ тебя цѣли, въ которыя я велю заковать тебя?

— Господинъ губернаторъ, сказалъ развязно юноша; взглянемъ на это дѣло, какъ люди умные. Положимъ, что вы пошлете меня въ тюрьму, что меня закуютъ въ кандалы, бросятъ въ подземелье, и вы пообѣщаете строго наказать тюремщика, если онъ отпуститъ меня; положимъ, что онъ послушаетъ васъ, и все-таки, если я незахочу спать и всю ночь не сомкну глазъ, такъ въ вашей ли власти заставить меня спать противъ моей воли.

— Нѣтъ, клянусь Богомъ, нѣтъ, воскликнулъ кто-то изъ толпы: молодецъ съ честью выпутался изъ дѣла.

— Такъ что если ты не будешь спать, сказалъ Санчо, то сдѣлаешь это въ угоду себѣ, а не на перекоръ мнѣ.

— Нѣтъ, нѣтъ, у меня и въ мысляхъ этого не было, отвѣтилъ юноша.

— Въ такомъ случаѣ отправляйся себѣ съ Богомъ домой, продолжалъ губернаторъ, и пошли тебѣ Господь сладкій сонъ; я не хочу тебя лишать его. Но только совѣтую тебѣ никогда впередъ не шутить съ властями, неровенъ часъ, — наткнешься пожалуй на такую, передъ которой прикусишь языкъ.

Юноша ушелъ, и губернаторъ отправился дальше. Черезъ нѣсколько минутъ стрѣлки привели къ нему какого-то новаго господина, держа его за руки!

— Господинъ губернаторъ, сказали они; мужчина этотъ оказывается вовсе не мужчиной, а женщиной, и даже очень хорошенькой, но только одѣтой по мужски.

Переряженной женщинѣ въ ту же минуту поднесли подъ глаза два или три фонаря, освѣтившіе прелестное личико шестнадцати или семнадцатилѣтней дѣвушки. Испанская сѣточка изъ золотыхъ и зеленыхъ шелковыхъ нитей поддерживала ея волосы, и вся она была прелестна, какъ тысячи жемчужинъ востока. Ее осмотрѣли съ верху до низу, и увидѣли, что на ней были надѣты зеленые панталоны изъ золотой парчи и верхнее платье изъ бѣлой золотой ткани подъ разстегнутымъ жилетомъ изъ такой же зеленой парчи, какъ и панталоны. Красные шелковые чулки ея завязаны были бѣлыми тафтяными подвязками съ золотыми застежками, засыпанными мелкимъ жемчугомъ; бѣлые башмаки въ родѣ мужскихъ, богатый кинжалъ за поясомъ, вмѣсто шпаги, и блестящіе перстни довершали ея костюмъ. Дѣвушка эта понравилась всѣмъ, но кто она? этого никто не зналъ. Появленіе ея удивило въ особенности тѣхъ, которымъ извѣстны были всѣ приключенія, которыя намѣревались устроить губернатору на его островѣ. Но неожиданная встрѣча съ незнакомой красавицей произошла безъ ихъ вѣдома и участія, и они въ недоумѣніи ожидали, чѣмъ кончится это дѣло? Пораженный красотой молодой дѣвушки, губернаторъ спросилъ ее: «кто она, куда идетъ и съ какой стати она такъ одѣлась?»

Опустивъ глаза въ землю, краснѣя отъ стыда и волненія, молодая дѣвушка отвѣчала: «я не могу сказать передъ всѣми того, что мнѣ слѣдовало сохранить въ большой тайнѣ. Увѣряю васъ только, что я не воровка, не злодѣйка, не плутовка, а несчастная молодая дѣвушка, доведенная ревностью до того, что забыла уваженіе къ самой себѣ«.

— Господинъ губернаторъ, вмѣшался мажордомъ, велите толпѣ отойти; пусть эта дѣвушка откроетъ вамъ наединѣ свою тайну.

Губернаторъ приказалъ толпѣ отойти и при немъ остались только мажордомъ, метръ-д'отель и секретарь. Видя возлѣ себя такъ мало лицъ, молодая дѣвушка сказала: «Я дочь Педро Перезъ Мазорка; отецъ мой занимается здѣсь обработкой шерсти и часто приходитъ обѣдать къ моему отцу».

— Что за безсмыслица, перебилъ мажордомъ; я очень хорошо знаю Педро Переза, и знаю, что у него нѣтъ ни сыновей, ни дочерей; кромѣ того, вашъ отецъ, вы говорите, ходитъ обѣдать къ вашему отцу.

— Я тоже замѣтилъ, что тутъ что-то не ладно, сказалъ Санчо.

— Право, я такъ взволнована, что сама не знаю, что говорю, отвѣчала молодая дѣвушка. Я дочь вовсе не Педро Переза, а Діего Лона, котораго вы всѣ должны знать.

— Вотъ это сказано по крайней мѣрѣ съ смысломъ, замѣтилъ мажордомъ: я знаю Діего Лону; знаю, что онъ богатый и благородный гидальго и что у него есть сынъ и дочь, которой никто не видѣлъ съ тѣхъ поръ, какъ онъ овдовѣлъ, онъ держитъ ее въ заперти и не позволяетъ, какъ говорятъ, взглянуть на нее даже солнцу, тѣмъ не менѣе о ней ходятъ слухи, что она чудо какая красавица!

— Это совершенная правда и эта дочь я сама; красавица я или нѣтъ? объ этомъ вы можете судить теперь сами, сказала молодая дѣвушка, заливаясь слезами.

— Должно быть, въ самомъ дѣлѣ, съ всю случилось что-нибудь особенное, шепнулъ секретарь метръ-д'отелю, если такая благородная дѣвушка въ такое время и въ такомъ платьѣ убѣжала изъ дому.

— Вѣроятно, отвѣтилъ метръ-д'отель; слезы ея еще больше убѣждаютъ въ этомъ.

Санчо утѣшилъ бѣдную дѣвушку, какъ могъ, и просилъ ее сказать безъ страха все, что случилось съ нею, обѣщая отъ имени всѣхъ окружающихъ ея лицъ помочь ей отъ души всѣмъ, чѣмъ будетъ возможно.

— Вся бѣда моя въ тонъ, продолжала незнакомая дѣвушка, что отецъ держитъ меня въ заперти, вотъ уже десять лѣтъ; съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ черви земные ѣдятъ мою мать. У насъ служатъ обѣдню въ богатой домовой каплицѣ, и во все это время я видѣла днемъ только солнце небесное, а ночью звѣзды и луну. Я не знаю, что такое улицы, города, храмы, ни даже что такое люди, потому что я не видѣла никого, кромѣ моего отца, брата и Педро Переза, нашего фермера, который часто ходитъ къ намъ; чтобы заставить меня не знать моего отца, онъ выдаетъ себя за моего отца. Это вѣчное затворничество, это постоянное запрещеніе выходить изъ дому, даже въ церковь, повергли меня въ какую-то безвыходную грусть; и такъ я живу вотъ уже нѣсколько мѣсяцевъ. Я хотѣла увидѣть свѣтъ, или по крайней мѣрѣ край, въ которомъ я родилась; мнѣ казалось, что въ этомъ нѣтъ ничего предосудительнаго дня благородной молодой дѣвушки. Когда я услышала, что на свѣтѣ бываютъ бои быковъ, что на свѣтѣ представляются комедіи и играютъ въ кольцо, я все спрашивала моего брата, — онъ только годомъ моложе меня, — что это такое, спрашивая его вмѣстѣ съ тѣмъ о многомъ другомъ, чего я никогда не видѣла. Братъ отвѣчалъ мнѣ, какъ умѣлъ, и только усиливалъ во мнѣ желаніе увидѣть все это собственными глазами. Но чтобы передать исторію моей погибели, я должна сказать вамъ, что я просила, умоляла моего брата; о, лучше бы никогда не спрашивала его я ни о чемъ…. съ этими словами молодая дѣвушка опять залилась слезами.

— Сдѣлайте одолженіе, продолжайте, сказалъ ей мажордомъ; скажите, что съ вами случилось: ваши слова и слезы держатъ насъ въ недоумѣніи.

— Еще иного остается выплакать мнѣ слезъ, отвѣтила дѣвушка, но немного остается сказать вамъ. Что дѣлать? неблагоразумныя, дурно направленныя мечты всегда приводятъ къ печальнымъ послѣдствіямъ.

Красота молодой дѣвушки тронула за душу метръ-д'отеля. Онъ еще разъ поднесъ въ лицу ея фонарь, чтобы еще разъ взглянуть на нее, и ему показалось, что изъ глазъ красавицы текли не слезы, а хрустальныя росинки, или даже жемчужины востока; и сильно хотѣлось ему, чтобы несчастіе ея было далеко не такое страшное, какъ это можно было предположить по ея вздохамъ и слезамъ. Губернатора между тѣмъ безпокоило то, что она не кончаетъ своего разсказа, и онъ попросилъ ее, наконецъ, не задерживать его, потому что уже поздно, а ему между тѣмъ остается обойти еще значительную часть города.

— Все мое несчастіе, вся бѣда моя въ томъ, продолжала дѣвушка, что я попросила брата дать мнѣ свое платье, въ которомъ я могла бы ночью, когда отецъ спитъ, осмотрѣть городъ. Докучаемый моими просьбами, братъ согласился, наконецъ, дать мнѣ свое платье, а самъ одѣлся въ мое; и оно такъ пришлось ему, какъ будто нарочно сшито для него; у брата моего нѣтъ еще совсѣмъ усовъ, продолжала она, и въ моемъ платьѣ онъ очень похожъ на хорошенькую молоденькую дѣвушку. Толкаемые нашимъ глупымъ, неопредѣленнымъ желаніемъ, мы ушли переодѣтые — я думаю часъ тому назадъ — изъ дому, и когда захотѣли вернуться, тогда увидѣли большую толпу народа. «Сестра», оказалъ мнѣ братъ, «это должно быть караулъ; повѣсь же ноги на шею и бѣги за мною; если насъ узнаютъ, бѣда намъ.» Сказавши это, онъ повернулся назадъ и пустился не бѣжать, а летѣть. Я же, пробѣжавши шесть шаговъ, упала, — такъ ужасно я испугалась; тутъ подошли во мнѣ эти люди и привели къ вамъ; мнѣ такъ стыдно теперь показаться передъ всѣми переодѣтой безстыдницей.

— И больше ничего не случилось съ вами? сказалъ Санчо; и вовсе, значитъ, не ревность, какъ вы говорили, заставила васъ уйти изъ дому?

— Больше ничего не случилось со мною, отвѣтила молодая дѣвушка, и вовсе не ревность заставила меня уйти изъ дому, а только желаніе взглянуть на свѣтъ, или просто на здѣшнія улицы.

Въ эту минуту, какъ бы въ подтвержденіе словъ молодой дѣвушки, стрѣлки привели ея брата, пойманнаго впереди сестры. Онъ былъ одѣтъ въ дорогую штофную юбку, покрытую голубымъ штофнымъ бурнусомъ съ золотой бахромою, на головѣ у него не было ничего, кромѣ его волосъ, казавшихся золотыми кольцами; такіе были они свѣтлые и кудрявые.

Губернаторъ, мажордомъ и метръ-д'отель отвели его въ сторону и спросили такъ, чтобы ихъ не слышала молодая дѣвушка, почему онъ одѣлся въ женское платье? Пристыженный и смущенный молодой человѣкъ разсказалъ имъ то же, что и его сестра, и своимъ разсказомъ до нельзя обрадовалъ успѣвшаго влюбиться въ незнакомую дѣвушку метръ-д'отеля.

— Пустяки какіе-то вы говорите, сказалъ бѣглецамъ губернаторъ; разсказывая такую глупую шалость не къ чему столько плакать и вздыхать. Сказали бы прямо: я такой-то, я такая-то; мы вотъ такіе-то, ушли тихонько изъ дому, собственно изъ любопытства и безъ всякаго другаго намѣренія, и все было бы разсказано безъ вздоховъ и всхлипываній.

— Это правда, сказала молодая дѣвушка, но я такъ была взволнована.

— Ну, бѣда не Богъ знаетъ какая, замѣтилъ Санчо; ступайте съ нами: мы отведемъ васъ назадъ къ вашему отцу, онъ, можетъ быть, не замѣтилъ вашего отсутствія; только впередъ не будьте такими любопытными дѣтьми и не желайте такъ сильно взглянуть на свѣтъ. У хорошей дѣвушки сломана нога и сидитъ она дома; женщину и курицу бѣганіе къ добру не приведетъ, и та, которая хочетъ увидѣть другихъ, хочетъ, чтобъ и другіе ее увидѣли, и довольно.

Молодой человѣкъ поблагодарилъ губернатора за себя и за сестру, и толпа направилась къ дому молодыхъ бѣглецовъ; — до него было не далеко. Подойдя къ нему, молодой человѣкъ швырнулъ камнемъ въ окно, и ожидавшая этого знака служанка въ ту же минуту отворила двери, въ которыя и вошли братъ съ сестрою. Отведши ихъ домой, губернаторъ и его свита остались удивлены красотой этихъ дѣтей и желаніемъ ихъ посмотрѣть свѣтъ, ночью, не выходя изъ своего мѣстечка; фантазію эту приписали, конечно, ихъ молодости. Пораженный въ самое сердце метръ-д'отель рѣшился на другой же день предложить руку молодой бѣглянкѣ, увѣренный, что ему не откажутъ; онъ такъ близокъ былъ къ особѣ герцога. У Санчо тоже явилось нѣкоторое желаніе женить брата этой дѣвушки на Саншетѣ; и онъ рѣшился въ свое время устроить это дѣло, увѣренный, что никакой женихъ не можетъ отказать дочери губернатора. Такъ кончился обходъ, сдѣланный ночью губернаторомъ; черезъ два дня рушилось его губернаторство и съ нимъ всѣ надежды Санчо, какъ это мы увидимъ впослѣдствіи.

Подробный изслѣдователь атомовъ этой истинной исторіи Сидъ Гамедъ говоритъ, что когда донна Родригезъ покинула свою комнату и отправилась къ Донъ-Кихоту, спавшая съ ней рядомъ дуэнья услышавъ, что ея сосѣдка ушла и движимая свойственнымъ дуэньямъ желаніемъ все знать и обнюхать, тихо отправилась вслѣдъ за донной Родригезъ, такъ что та не слышала, какъ ее слѣдили. Увидѣвши, что она вошла въ комнату Донъ-Кихота, слѣдовавшая за него дуэнья, не желая отстать отъ своихъ, обо всемъ доносящихъ, сплетницъ — сестрицъ, отправилась тотчасъ же къ герцогинѣ и сказала ей, что донна Родригезъ сидитъ у Донъ-Кихота. Герцогиня сказала объ этомъ герцогу и попросила у него позволенія отправиться съ Альтизидорой узнать, зачѣмъ доннѣ Родригезъ понадобился Донъ-Кихотъ? Получивъ это позволеніе, герцогиня подошла съ Альтизидорой къ комнатѣ Донъ-Кихота и подслушала все, что говорилось за дверьми. И когда донна Родригезъ бросила, какъ говорятъ, на улицу тайну ея фонтанелей, разгнѣванная герцогиня, горя желаніемъ отмстить своей дуэньѣ, ворвалась съ Альтизидорой въ комнату Донъ-Кихота, выпорола такъ дуэнью и исцарапала всего Донъ-Кихота; въ такую ярость приводитъ женщинъ оскорбленіе, нанесенное ихъ красотѣ, такую неукротимую жажду мщенія возжигаетъ оно въ имъ сердцахъ. Исторія эта порядкомъ насмѣшила герцога, узнавшаго ее отъ своей жены. Намѣреваясь продолжать свои шутки съ Донъ-Кихотомъ, герцогиня отправила на другой день пажа, представлявшаго въ лѣсу Дульцинею, — объ этомъ происшествіи Санчо совершенно забылъ среди своихъ губернаторскихъ занятій, — съ большимъ коралловымъ ожерельемъ и съ письмомъ отъ себя и отъ Санчо къ женѣ его Терезѣ Пансо.

Исторія говоритъ, что ловкій и веселый пажъ, желая угодить своимъ господамъ, охотно отправился въ деревню Санчо. Подъѣзжая къ ней, онъ увидѣлъ кучу женщинъ, стиравшихъ на рѣчкѣ бѣлье, и попросилъ ихъ сказать ему, гдѣ живетъ въ этой деревнѣ Тереза Пансо, жена извѣстнаго Санчо Пансо, оруженосца рыцаря Донъ-Кихота Ламанчскаго.

— Тереза Пансо, крикнула одна изъ дѣвушекъ, это мать моя, а Санчо Пансо — мой отецъ, а этотъ рыцарь — нашъ господинъ.

— Такъ отведите же меня къ вашей матери, сказалъ пажъ, я принесъ ей подарокъ отъ вашего отца.

— Очень хорошо, проговорила молодая дѣвушка, лѣтъ четырнадцати и, оставивъ одной изъ своихъ подругъ бѣлье, побѣжала, съ открытыми ногами и распущенными волосами, домой.

— Вотъ нашъ домъ, у самаго края деревни, кричала она; мать моя такъ безпокоится, что давно не получаетъ никакихъ извѣстій отъ отца.

— Пусть же она успокоится, сказалъ пажъ; я принесъ ей такія извѣстія, что ей остается только Бога благодарить.

Подскакивая и подпрыгивая, молодая дѣвушка прибѣжала въ деревню, и принялась кричать у дверей своего дома: «выходите, мама, выходите; къ вамъ пріѣхалъ господинъ съ письмомъ отъ отца и съ разными другими вещами.» На этотъ крикъ вышла, съ обмотаннымъ паклей веретеномъ въ рукахъ Тереза Пансо. Одѣтая въ короткую, темную ситцевую юбку, обхваченную маленькимъ, тоже темнымъ, корсажемъ, въ рубахѣ съ отложнымъ воротникомъ, она выглядывала женщиной лѣтъ сорока съ небольшимъ, но еще не старой, а крѣпкой, работящей и сильно загорѣвшей деревенской бабой.

— Это что такое, что это за господинъ? воскликнула она, увидѣвъ дочь свою и возлѣ нее пажа верхомъ на конѣ.

— Слуга доны Терезы Пансо, отвѣтилъ пажъ, слѣзая съ коня. Подошедши за тѣмъ къ Терезѣ, онъ опустился передъ нею на колѣни и сказалъ ей: «позвольте поцаловать руку законной и единственной жены губернатора острова Бараторіи, донѣ Санчо Пансо.»

— Встаньте, ради Бога, встаньте! воскликнула Тереза. Я не госпожа, а простая мужичка, дочь землекопа, и жена странствующаго оруженосца, а вовсе не губернатора.

— Ваша милость, отвѣтилъ пажъ, вы изволите быть супругою господина превосходительнѣйшаго губернатора; въ доказательство чего неугодно ли вамъ прочитать это письмо. Съ послѣднимъ словомъ, онъ вынулъ изъ кармана коралловое ожерелье и обвилъ его вокругъ шеи Терезы. Письмо это отъ господина губернатора, сказалъ онъ ей, а это ожерелье и вотъ это другое письмо отъ госпожи герцогини, посылающей меня въ вашей милости.

Услышавъ это, Тереза и дочь ея остолбенѣли отъ удивленія.

— Пусть меня убьютъ, если это дѣло не устроено господиномъ Донъ-Кихотомъ, воскликнула Саншета. Это онъ далъ насъ графство, или губернаторство, которое онъ столько разъ обѣщалъ ему.

— Вы угадали, подхватилъ пажъ; господинъ Санчо сталъ губернаторомъ острова Бараторіи по милости господина Донъ-Кихота, какъ вы увидите изъ этого письма.

— Прочтите его, пожалуйста господинъ мой, сказала Тереза пажу, потому что хоть я умѣю прясть, а читать не умѣю.

— Я тоже не умѣю, подхватила Саншета, но погодите, я сбѣгаю къ священнику или Самсону Караско; они съ радостью придутъ узнать новости о моемъ отцѣ и прочтутъ намъ это письмо.

— Не нужно ходить за ними, сказалъ пажъ, я хоть не умѣю прясть, но умѣю читать и прочту вамъ эти письма. И онъ прочелъ сначала письмо Санчо, оно было приведено выше и потому не повторяется теперь, а потомъ слѣдующее письмо герцогиня:

— Богъ мой! какая же это добрая госпожа, воскликнула Тереза, прослушавъ письмо. Какая она безцеремонная, простая; съ такими госпожами я хотѣла бы, чтобы меня похоронили. Это не то, что жены нашихъ гидальго, воображающія, что къ ихъ дворянству и вѣтеръ не смѣетъ прикоснуться, которыя въ церковь идутъ точно королевы — такія чванливыя и надутыя; для нихъ безчестіе подумаешь — взглянуть на крестьянку, а эта герцогиня, меня — простую мужичку, подругой называетъ и пишетъ ко мнѣ, точно къ ровнѣ своей. Да вознесетъ ее Господь надъ самой высокой колокольней въ Лананчѣ. Сладкихъ жолудей я ей цѣлый коробъ пошлю и все на подборъ, такихъ большихъ, что на нихъ, какъ на рѣдкость придутъ смотрѣть. Теперь же, Саншета, угости получше этого господина, позаботься о его конѣ, поищи въ курятнѣ яицъ, нарѣжь побольше сала и сдѣлаемъ обѣдъ на славу, потому что красота его и вѣсти, которыя онъ намъ принесъ, стоютъ хорошаго обѣда. А я побѣгу сообщить сосѣдкамъ о нашемъ счастіи, да кстати забѣгу къ священнику и цирюльнику; они всегда были такими хорошими друзьями твоего отца.

— Я все сдѣлаю, отвѣтила Саншета, только вы отдайте мнѣ половину этого ожерелья; госпожа герцогиня вѣрно не такая дура, чтобы вамъ однимъ стала посылать его.

— Оно все твое, оказала Тереза, только позволь мнѣ носить его нѣсколько дней на шеѣ, потому что сердце мое не нарадуется на него.

— А въ узлѣ, который лежитъ въ этомъ чемоданѣ, вамъ прислано что-то такое, что еще больше обрадуетъ васъ, сказалъ пажъ. Въ немъ лежитъ платье изъ самаго тонкаго сукна; губернаторъ надѣвалъ его всего одинъ разъ на охоту и теперь посылаетъ его госпожѣ Саншетѣ.

— Да здравствуетъ тысячу лѣтъ, воскликнула Саншета, и тотъ, кто послалъ, и тотъ, кто принесъ намъ это платье, а если имъ хочется, то пусть они проздравствуютъ хоть двѣ тысячи лѣтъ.

Тереза вышла между тѣмъ изъ дому съ письмами въ рукахъ и съ ожерельемъ на шеѣ. Она шла, ударяя руками по письму, какъ по барабанной кожѣ и встрѣтивъ священника и Самсона Карраско, приплясывая, сказала имъ: «голенькій охъ, а за голенькимъ Богъ! есть у насъ маленькое владѣньице и пусть-ка сунется ко мнѣ теперь самая важная госпожа гидальго, я съумѣю осадить ее».

— Что съ тобой, Тереза Пансо? сказалъ священникъ; что все это значитъ, что у тебя за бумага?

— А то со мной, отвѣтила Тереза, что вотъ эти письма писаны мнѣ герцогинями и губернаторами, что у меня есть дорогое коралловое ожерелье и что я губернаторша.

— Богъ тебя знаетъ, что ты такое говоришь, сказалъ бакалавръ; мы ничего не понимаемъ.

— Вотъ изъ этого все поймете, сказала Тереза, подавая имъ письма. Священникъ прочелъ ихъ вслухъ и изумленный переглянулся съ изумленнымъ, въ свою очередь, Самсономъ. На вопросъ бакалавра: кто принесъ ей эти письма? Тереза отвѣчала, что ему и священнику стоитъ только зайти къ ней и они увидятъ тамъ прелестнаго, какъ архангелъ, пажа, присланнаго отъ герцогини съ письмами, ожерельемъ и другимъ еще болѣе дорогимъ подаркомъ.

Священникъ снялъ съ Терезы ожерелье, пересмотрѣлъ кораллы, и увѣрившись, что они не простые, удивился еще больше.

— Клянусь моей рясой, воскликнулъ онъ, я не знаю, что подумать и сказать. Съ одной стороны я вижу и осязаю доброту этихъ коралловъ, съ другой — читаю, что герцогиня присылаетъ просить двѣ дюжины жолудей.

— Переварите это, какъ съумѣете, отвѣчалъ Караско, а пока отправимся взглянуть на того, кто привезъ эти депеши; и чтобы разъяснить наши недоразумѣнія, разспросимъ его обо всемъ.

Священникъ и бакалавръ отправились къ Терезѣ, гдѣ и застали пажа, просѣевавшаго немного ячменя для своего коня, и Саншэту, нарѣзывавшую сало, чтобы зажарить его съ яйцами и угостить своего гостя. Красота и костюмъ пажа сразу расположили къ нему священника и бакалавра. Поздоровавшись съ нимъ, Сансонъ попросилъ его сообщить имъ извѣстія о Донъ-Кихотѣ и Санчо Пансо. «Хотя мы и читали письма Санчо и госпожи герцогини», добавилъ онъ, «но все-таки не поняли, что это за губернаторство Санчо на островѣ, особенно на островѣ; всѣ острова на Средиземнонъ морѣ принадлежатъ королю».

— Что господинъ Санчо — губернаторъ, отвѣчалъ пажъ, это совершенно вѣрно, но управляетъ ли онъ островомъ, или чѣмъ другимъ, я въ это дѣло не вмѣшиваюсь; скажу вамъ только, что во владѣніи его считается больше тысячи жителей. А что госпожа герцогиня проситъ жолудей, въ этомъ ничего удивительнаго нѣтъ: герцогиня наша проситъ иногда гребня у сосѣдки, не то жолудей; такая простая она. Наши знатныя арагонскія даны вовсе не такія гордыя и надутыя, какъ кастильскія и съ людьми обращаются онѣ гораздо проще.

Въ эту минуту въ горницу вбѣжала Саншета съ корзиной яицъ и обратясь въ пажу спросила его: «скажите, пожалуйста, что мой отецъ, ставши губернаторомъ, носитъ панталоны въ обтяжку?»

— Ей Богу, не замѣтилъ; должно быть носитъ, отвѣтилъ пажъ.

— Ахъ, какъ бы мнѣ хотѣлось увидѣть его въ панталонахъ въ обтяжку, воскликнула Саншета; это мнѣ съ самаго моего рожденія хотѣлось.

— Вамъ не носить ему панталонъ въ обтяжку, отвѣтилъ пажъ, когда онъ станетъ, я полагаю, ѣздить съ маской, [17] если только прогубернаторствуетъ хоть два мѣсяца.

Священникъ и бакалавръ не могли не замѣтить, что пажъ подтруниваетъ. И однако прекрасные кораллы и тонкое охотничье платье — Тереза успѣла уже показать имъ его — переворачивали въ головѣ ихъ все вверхъ дномъ. Ихъ разсмѣшило наивное желаніе Саншеты и еще болѣе Тереза, сказавшая священнику: «господинъ священникъ, постарайтесь узнать, не отправляется ли это-нибудь отсюда въ Мадритъ, или въ Толедо; я бы поручила ему купить мнѣ самый лучшій модный обручъ. Нужно же мнѣ поддерживать моего мужа на губернаторствѣ всѣмъ, что отъ меня зависитъ; и если ужъ на то пойдетъ, такъ я явлюсь при дворѣ и сяду въ карету; губернаторъ можетъ кажется купить карету».

— Еще бы, воскликнула Саншета; дай только Богъ, чтобы все это сдѣлалось какъ можно скорѣе, и пусть злые языки говорятъ тогда, какъ я разсядусь въ каретѣ возлѣ матери: «глядите, какой важной персоной стала эта дѣвчонка, точно барыня, въ каретахъ разъѣзжаетъ». Пускай говорятъ они, что хотятъ, шлепая по грязи башмаками, между тѣмъ какъ я буду ѣхать въ каретѣ. Да будутъ они прокляты всѣ эти злые языки въ этой и будущей жизни! Лишь бы держать мнѣ ноги въ теплѣ, а такъ пусть ихъ смѣются всѣ сплетники на землѣ; правда маменька?»

— Еще бы не правда — отвѣтила Тереза. И всѣ эти удовольствія, продолжала она, и много другихъ, еще большихъ, все это предсказалъ мнѣ добрый Санчо; онъ, ты увидишь, дочь моя, не остановится, пока не сдѣлаетъ меня графиней. Да такъ и слѣдуетъ. Когда даютъ тебѣ телку, накидывай на нее веревку; когда даютъ губернаторство, бери, даютъ графство — лови его. и когда тебѣ говорятъ, показывая хорошую вещицу: на, на, — скачи и хватай ее; такъ говорилъ, дочь моя, дѣдъ твой, бывшій дѣдомъ всѣхъ нашихъ пословицъ: лишь бы только начало намъ везти, и тогда нечего дремать; а не то ложись спать, и ничего не отвѣчай удачѣ и счастью, когда станутъ они стучаться къ тебѣ въ дверь.

— И что мнѣ за дѣло, мнѣ, сказала Саншета; если первый встрѣчный, увидѣвши меня важной дамой, скажетъ: вонъ, глядите — надѣли собакѣ ошейникъ и она ужъ не узнаетъ своего товарища.

— Клянусь Богомъ! воскликнулъ священникъ, услышавъ Саншэту, въ этомъ семействѣ Пансо всѣ родились съ мѣшкомъ пословицъ въ тѣлѣ; я не зналъ ни одного изъ нихъ, кто бы не сыпалъ и не пересыпалъ пословицами на каждомъ шагу.

— Ваша правда, сказалъ пажъ; господинъ губернаторъ Санчо тоже говоритъ ихъ на каждомъ шагу, и хоть не всегда кстати, но онѣ нравятся госпожѣ герцогинѣ и ея мужу герцогу, моему господину.

— Какъ! воскликнулъ бакалавръ, вы не шутя хотите увѣрить насъ, что Санчо губернаторъ, и что существуетъ на свѣтѣ герцогиня, которая пишетъ и посылаетъ женѣ его подарки. Хоть мы видѣли подарки и читали письма, мы однако ничему этому не вѣримъ, и думаемъ, что это какая нибудь новая выдумка земляка нашего Донъ-Кихота, воображающаго, будто все вокругъ него дѣлается посредствомъ очарованія. Откровенно сказать: мнѣ-бы хотѣлось ощупать вашу милость и увидѣть, что вы такое: тѣнь или человѣкъ съ тѣломъ и костями?

— О себѣ скажу, что я дѣйствительно посланный отъ герцогини съ письмомъ, отвѣтилъ пажъ, а о господинѣ Санчо, что онъ дѣйствительно губернаторъ; господа мои, герцогъ и герцогини, дали ему владѣніе, которымъ онъ управляетъ, какъ я слышалъ, за удивленіе. Очарованіе ли все это или нѣтъ, объ этомъ вы можете спорить между собою, сколько вамъ угодно; я же ничего больше не знаю кромѣ того, что вамъ сказалъ, а что это правда, такъ клянусь въ томъ жизнью родителей моихъ, которыхъ я очень люблю, и которые, слава Богу, здравствуютъ до сихъ поръ.

— Все это очень можетъ быть, отвѣтилъ бакалавръ, и однако….

— Сомнѣвайтесь, сколько вамъ угодно; но только я вамъ говорю истинную правду, которая всплываетъ всегда поверхъ лжи, какъ масло надъ водой. И если глазамъ вашимъ угодно увѣриться въ томъ, чему не вѣрятъ ваши уши, такъ вамъ стоитъ только отправиться со мною.

— Это я, я хочу отправиться съ вами, воскликнула Саншета; повезите меня сзади васъ на вашемъ конѣ; я съ удовольствіемъ поѣду къ папенькѣ.

— Губернаторскимъ дочерямъ не прилично однѣмъ разъѣзжать по большимъ дорогамъ, отвѣтилъ пажъ; онѣ ѣздятъ окруженныя каретами, носилками и слугами.

— Да я поѣду на ослѣ совершенно также, какъ въ каретѣ, сказала Саншета; не такая я недотрога и жеманщица, какъ вы думаете.

— Молчи, дура, крикнула Тереза; ты сама не знаешь, что говоришь; этотъ господинъ правъ, какъ нельзя болѣе. Иное время, иначе и поступать нужно. Было время Санчо, и ты была Санчо, наступило время губернатора и ты значитъ стала большая дама, не знаю, сказала-ли я этимъ что-нибудь.

— Больше, чѣмъ думаете, госпожа Тереза, отвѣтилъ пажъ, но дайте мнѣ, пожалуйста, обѣдать; я спѣшу, мнѣ нужно сегодня же вечеромъ отправиться назадъ.

— Зайдите закусить ко мнѣ, сказалъ священникъ пажу; у госпожи Терезы больше желанья, чѣмъ средствъ угостить такого гостя, какъ вы.

Пажъ сначала отказался отъ этого приглашенія, но долженъ былъ уступить для своей же пользы. Священникъ съ удовольствіемъ повелъ его къ себѣ, восхищенный тѣмъ, что будетъ имѣть возможность разспросить пажа о Донъ-Кихотѣ и его подвигахъ. Бакалавръ же предложилъ Терезѣ написать отвѣтъ ея мужу, но Тереза, считая бакалавра болтуномъ, не хотѣла, чтобы онъ вмѣшивался въ ея дѣла. Она согласилась лучше поподчивать яичницей изъ двухъ яицъ какого-нибудь писца, который бы написалъ ей два письма: — къ мужу и герцогинѣ, — сочиненныя ею самой и принадлежащія, какъ ниже увидятъ, не къ самымъ плохимъ вещамъ въ этой большой исторіи.

Наступилъ день послѣ той ночи, въ которую губернаторъ обходилъ островъ, и которую метръ-д'отель провелъ, не смыкая глазъ, въ мечтахъ о встрѣченной имъ дѣвушкѣ, одѣтой по мужски. Мажордомъ же, удивленный дѣлами и словами Санчо Пансо, употребилъ остатокъ этой ночи на сочиненіе отправленнаго имъ господамъ своимъ отчета о дѣйствіяхъ губернатора, проявлявшаго въ словахъ и поступкахъ своихъ какое-то странное смѣшеніе глупости съ умомъ. Поутру, когда губернаторъ всталъ съ постели, ему подали, по приказанію доктора Педро Черстваго, немного варенья и нѣсколько глотковъ холодной воды; Санчо съ удовольствіемъ промѣнялъ бы эту закуску на ломоть хлѣба съ кистью винограду. Покоряясь, однако, судьбѣ, онъ удовольствовался тѣмъ, что ему подали къ великому горю души и неудовольствію его желудка. Педро увѣрилъ его, что легкія и нѣжныя кушанья освѣжаютъ умъ, а это всего важнѣе, какъ говорилъ онъ, для высокихъ должностныхъ особъ, которымъ нужно дѣйствовать больше умомъ, чѣмъ тѣломъ. Благодаря этимъ резонамъ добрый Санчо принужденъ былъ все время голодать на своемъ островѣ и такъ сильно, что онъ проклиналъ въ душѣ и свое губернаторство и того, кто сдѣлалъ его губернаторомъ. Тѣмъ не менѣе, голодный, съ однимъ вареньемъ въ желудкѣ, онъ принялся послѣ завтрака за работу. Къ нему явился въ это утро какой-то незнакомый человѣкъ, и въ присутствіи мажордома и всей остальной свиты губернатора попросилъ его рѣшить такой вопросъ: широкая и глубокая рѣка раздѣляетъ земли одного и того же владѣльца, но прошу вашу милость, сказалъ онъ губернатору, внимательно слушать меня, это дѣло не пустячное и рѣшить его не легке. На концѣ моста, перекинутаго черезъ эту рѣку, продолжалъ онъ, стоитъ висѣлица и при ней устроенъ въ нѣкоторомъ родѣ трибуналъ, въ которомъ засѣдаютъ четыре судьи, долженствующіе наблюдать за исполненіемъ такого закона, постановленнаго владѣльцемъ рѣки, моста и мнѣнія: «Всякій кто перейдетъ по этому мосту съ одного берега на другой», гласитъ законъ, «долженъ сказать подъ присягой кто онъ, куда идетъ, зачѣмъ? Если онъ скажетъ правду, пропустить его; если солжетъ, повѣсить — безъ всякихъ разсужденій». Не смотря на существованіе такого строгаго закона, черезъ мостъ проходило много народу, и смотря потому, что показывали подъ присягою проходившіе люди, судъ рѣшалъ правду ли говорятъ они или нѣтъ; если правду, тогда ихъ пропускали. Между тѣмъ случилось такъ, что одинъ человѣкъ, перешедшій черезъ мостъ, сказалъ подъ присягою: «Клянусь Богомъ, я отправляюсь, чтобы быть повѣшеннымъ на этой висѣлицѣ«. Услышавъ это, судьи сказали себѣ: «если мы пропустимъ этого человѣка, то выйдетъ, что онъ совралъ и по закону долженъ умереть; если же мы повѣсимъ его, тогда выйдетъ, что онъ сказалъ правду, и по закону вѣшать его мы не имѣемъ права». И рѣшили они, господинъ губернаторъ, спросить ваше мнѣніе, что дѣлать въ этомъ случаѣ; до сихъ поръ они не могли придти ни къ какому рѣшенію. Слава о вашей тонкой и глубокой проницательности побудила судей послать меня къ вашей милости и спросить у васъ, какъ рѣшить это запутанное дѣло?

— Тѣ, которые послали васъ во мнѣ, сказалъ Санчо, могли избавить себя отъ этого труда, потому что у меня въ умѣ меньше проницательности, чѣмъ мяса въ тѣлѣ. Повторите, однако, въ чемъ дѣло, такъ, чтобы я хорошо его понялъ; можетъ быть я и съумѣю найти рѣшеніе.

Незнакомецъ повторялъ это дѣло еще разъ или даже два раза, и Санчо сказалъ ему тогда: «я рѣшилъ бы это дѣло очень просто: подсудимый клянется, что онъ пришелъ умереть на висѣлицѣ, слѣдственно, если его повѣсятъ — выйдетъ, что онъ сказалъ правду и по закону вѣшать его нельзя; если же его отпустятъ, выйдетъ, что онъ ложно присягнулъ и по тому же самому закону онъ долженъ быть повѣшенъ».

— Совершенно справедливо, господинъ губернаторъ, сказалъ посланный.

— Поэтому, продолжалъ Санчо, ту часть этого человѣка, которая сказала правду, слѣдуетъ отпустить, а ту, которая солгала — повѣсить.

— Въ такомъ случаѣ его придется разрѣзать на двѣ части, на лгущую и говорящую правду, отвѣтилъ посланный; если же его разрѣзать, тогда не къ чему ни вѣшать, ни отпускать его, и законъ будетъ не удовлетворенъ, между тѣмъ нее дѣло въ тонъ, чтобы удовлетворить законъ.

— Послушайте, отвѣтилъ Санчо. Или я дубина, или этотъ человѣкъ, имѣетъ столько же права пройти черезъ мостъ, сколько быть повѣшеннымъ; правда спасаетъ его отъ висѣлицы, а ложь приговариваетъ въ ней. Если же это такъ, то, скажите пославшимъ васъ судіямъ, что, по моему мнѣнію, слѣдуетъ помиловать этого человѣка. На вѣсахъ правосудія причины осудить и помиловать его одинаковы, а между тѣмъ лучше сдѣлать хорошее дѣло, чѣмъ дурное; это я написалъ и подписалъ бы, если бы умѣлъ писать. Къ тому же, я высказалъ въ этомъ случаѣ не свое мнѣніе, а повторилъ одно наставленіе, данное мнѣ, между прочими, господиномъ моимъ Донъ-Кихотомъ, наканунѣ моего отправленія губернаторомъ на островъ; онъ говорилъ, что когда приговоръ колеблется, то его слѣдуетъ склонить на сторону милосердія. Благодари Бога, я вспомнилъ это наставленіе теперь, когда оно пришлось такъ кстати.

— Вы изволили сказать великую правду, перебилъ мажордомъ, и самъ Ликургъ, начертавшій законы Лакедемонянамъ, не могъ-бы постановить, но моему мнѣнію, лучшаго приговора. Этимъ мы окончимъ сегодня судебныя разбирательства, и я сдѣлаю распоряженіе, чтобы господинъ губернаторъ пообѣдалъ теперь въ свое удовольствіе.

— Этого мнѣ только и нужно, воскликнулъ Санчо; давайте мнѣ ѣсть и лейте на меня цѣлый дождь вопросовъ и отвѣтовъ; я берусь отвѣчать на нихъ на лету.

Мажордомъ, котораго начинала мучить совѣсть за то, что онъ убиваетъ голодомъ такого мудраго губернатора, сдержалъ на этотъ разъ свое слово. Къ тому же онъ думалъ покончить съ губернаторомъ въ эту же ночь, сыгравши съ нимъ послѣднюю штуку, которую ему поручено было устроить.

Послѣ обѣда, когда Санчо, пренебрегши всѣми правилами и афоризмами доктора Тертафуэра, кушалъ десертъ, въ столовую вошелъ курьеръ съ письмомъ отъ Донъ-Кихота. Санчо велѣлъ секретарю прочитать это письмо сначала про себя, а потомъ въ слухъ, если въ немъ не окажется ничего особеннаго. Пробѣжавъ письмо, секретарь сказалъ, что оно достойно быть напечатано золотыми буквами и потому можетъ быть прочтено вслухъ. Вотъ оно:

Сидъ Гамедъ говоритъ, что излечившись отъ царапинъ, Донъ-Кихотъ рѣшился проститься съ герцогомъ и герцогиней, находя, что въ замкѣ ихъ онъ ведетъ праздную, противную рыцарскимъ правиламъ, жизнь. Онъ намѣревался отправиться въ Сарагоссу, надѣясь получить на сарагосскихъ турнирахъ, время которыхъ приближалось, панцырь, назначенный въ награду побѣдителю. Сидя однажды за столомъ съ хозяевами, онъ готовъ было уже попросить у нихъ позволенія уѣхать изъ замка, какъ вдругъ въ залу вошли двѣ женщины (ихъ скоро узнали) — одѣтыя въ черное съ головы до ногъ. Одна изъ нихъ подошла къ Донъ-Кихоту и, распростершись во весь ростъ, припала къ ногамъ его, съ такими горестными вздохами, что смутила всѣхъ. Хотя герцогъ и герцогиня думали, что это, вѣроятно, какая-нибудь новая шутка, которую слуги ихъ вздумали сыграть съ Донъ-Кихотомъ, но тяжелыя рыданія неизвѣстной женщины держали ихъ въ недоумѣнія. Тронутый Донъ-Кихотъ приподнялъ рыдавшую женщину и снялъ покрывало съ ея увлаженнаго лица. Несчастная эта — кто бы могъ вообразить? — оказалась дуэньей герцогини донной Родригезъ; возлѣ нея въ траурномъ платьѣ стояла дочь ея, соблазненная сыномъ богатаго земледѣльца. Общее изумленіе встрѣтило ихъ появленіе; особенно удивлены были сами хозяева. Хотя они и считали дону Родригезъ порядочной дурой, все-таки не воображали ее способной на такія глупости. — «Позвольте мнѣ, ваша свѣтлость», умиленно проговорила она герцогу и герцогинѣ, «сказать кое-что господину рыцарю Донъ-Кихоту; это необходимо мнѣ, чтобы съ честью выйти изъ того горестнаго положенія, въ которомъ я очутилась по милости дерзкаго негодяя, соблазнившаго мою дочь».

Герцогъ позволилъ ей сказать господину Донъ-Кихоту, что ей будетъ угодно. Поднявъ глаза на рыцаря и вознося въ нему свой голосъ, донна Родригезъ проговорила: «нѣсколько дней тому назадъ, храбрый рыцарь, я разсказала вамъ, какимъ подлымъ обманомъ негодный крестьянинъ соблазнилъ мою дорогую дочь; несчастная жертва эта теперь передъ вами Вы обѣщали сдѣлаться ея заступникомъ и исправить причиненное ей зло. Узнавши теперь, что вы собираетесь уѣхать изъ-замка и отправляетесь искать приключеній, — да Господь пошлетъ ихъ вамъ, я пришла попросить васъ, чтобы вы прежде чѣмъ пуститесь странствовать по большимъ дорогамъ, наказали этого мерзавца и заставили его исполнить данное имъ обѣщаніе жениться на моей дочери. Искать правды у герцога — значило бы искать на дубѣ грушъ; я вамъ сказала по истинной правдѣ, почему онъ не хочетъ заступиться за меня. Да сохранитъ васъ Господь и да не покинетъ Онъ дочь мою и меня». — Строго и важно отвѣтилъ ей Донъ-Кихотъ: — «добрая дуэнья, осушите ваши слезы и умѣрьте ваши вздохи. Дочь вашу я беру подъ свою защиту, и скажу только, что она лучше бы сдѣлала, еслибъ не такъ легко вѣрила обѣщаніямъ влюбленнаго; давать ихъ очень легко, но исполнять очень трудно. Съ позволенія господина герцога, я сію же минуту отправлюсь за безчестнымъ соблазнителемъ, отыщу его, вызову на бой и убью, если онъ откажется исполнить свое обѣщаніе, ибо мой первый долгъ прощать смиреннымъ и карать горделивыхъ, или, говоря другими словами — возстановлять гонимыхъ и низвергать гонителей».

— Вамъ не для чего искать негодяя, на котораго жалуется эта добрая дуэнья, и просить у меня позволенія вызвать его на бой, сказалъ Донъ-Кихоту герцогъ. Я считаю его уже вызваннымъ и берусь самъ не только увѣдомить его обо всемъ, но и заставить его принять этотъ вызовъ. — Я призову его къ отвѣту въ мой замокъ, и предоставлю здѣсь обѣимъ сторонамъ полное и свободное поле для объясненій, съ тѣмъ, чтобы онѣ соблюли всѣ условія, предписываемыя исполнять въ подобныхъ обстоятельствахъ. Какъ всякій принцъ, дающій противникамъ свободное поле на своихъ владѣніяхъ, я сдѣлаю для каждаго изъ нихъ то, что мнѣ велитъ справедливость.

— Съ этой охранительной грамотой и съ позволенія вашей свѣтлости, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, объявляю, что, отказываясь отъ привилегій своего званія, я нисхожу до званія оскорбителя, и соглашаюсь сразиться съ нимъ, какъ равный съ равнымъ, и хотя его нѣтъ теперь здѣсь, я тѣмъ не менѣе вызываю его на бой за неблагодарный поступокъ съ этой бѣдной дамой, которая была дѣвушкой, но перестала быть ею, по винѣ ея соблазнителя. Вызывая на бой, я принуждаю его исполнить обѣщаніе, данное имъ этой дамѣ жениться на ней; если же онъ откажется, тогда пусть умретъ въ бою». Съ послѣднимъ словомъ рыцарь снялъ съ руки перчатку и бросилъ ее на средину залы. Герцогъ повторилъ, что онъ принимаетъ этотъ вызовъ отъ имени своего вассала и днемъ битвы назначаетъ шестой день отъ сего дня. Бой будетъ происходить на площади предъ замкомъ; противники должны быть вооружены рыцарскимъ оружіемъ: копьемъ, щитомъ, кольчугой и проч., которое будетъ предварительно осмотрѣно посредниками; въ немъ не должно быть талисмановъ, подлога и вообще какого бы то ни было обмана. Но прежде всего, добавилъ герцогъ, эта добрая дуэнья и эта скверная дѣвушка должны передать свое дѣло въ руки господина Донъ-Кихота, иначе бой не можетъ состояться и вызовъ будетъ недѣйствителенъ.

— Я передаю его, отвѣтила дуэнья.

— И я тоже, прибавила смущенная, разстроенная, пристыженная дочь ея.

По совершеніи всѣхъ формальностей вызова, явившіяся съ жалобою женщины ушли, а герцогъ началъ обдумывать, что дѣлать ему? По приказанію герцогини, съ дуэньей и ея дочерью въ замкѣ должны были обращаться отнынѣ не какъ съ служанками, а какъ съ дамами, искательницами приключеній, пришедшими въ замовъ искать правосудія; имъ отвели отдѣльное помѣщеніе и прислуживали, какъ гостямъ, въ великому удивленію другихъ женщинъ, не знавшихъ къ чему приведетъ сумазбродная выходка безстыдной дуэньи и ея обманутой дочери.

Въ эту минуту, какъ будто для того, чтобы блистательно окончить праздникъ и послѣ обѣда угостить великолѣпнымъ дессертомъ, въ залу вошелъ пажъ, носившій письмо и подарки Терезѣ Пансо, женѣ губернатора Санчо Пансо. Невыразимо обрадовались ему герцогъ и герцогиня, нетерпѣливо желавшіе узнать, что случилось съ нимъ въ дорогѣ, но пажъ сказалъ, что онъ не можетъ говорить при всѣхъ и передать всего въ нѣсколькихъ словахъ, поэтому онъ предложилъ ихъ сіятельствамъ распросить его наединѣ, а тѣмъ временемъ прочесть принесенныя имъ письма, которыя онъ передалъ герцогинѣ. На одномъ изъ нихъ было написано: «Письмо госпожѣ такой-то, герцогинѣ, откуда — не знаю»; на другомъ: «Мужу моему Санчо Пансо, губернатору острова Бараторіи, да сохранитъ его Господь вмѣстѣ со много на многія лѣта».

Нетерпѣливо желая поскорѣе прочесть ихъ, герцогиня быстро распечатала, пробѣжала одно письмо и, видя, что въ немъ нѣтъ никакихъ секретовъ, она громко прочла его герцогу и другимъ бывшимъ при ней лицамъ. Вотъ это письмо:

Письмо Терезы Пансо Герцогинѣ.

«Много меня обрадовало письмо, написанное мнѣ вашимъ величіемъ; правду сказать, я давно желала получить его. Коралловое ожерелье хорошо и красиво, а охотничіе платье моего мужа таково, что и промѣнять его ни на что нельзя. Вся наша деревня чрезвычайно обрадовалась, узнавши, что вы изволили сдѣлать мужа моего, Санчо, губернаторомъ, хотя никто этому не вѣритъ, въ особенности же священникъ, цирюльникъ и бакалавръ Самсонъ Кирраско. Но это меня не безпокоитъ. Лишь бы все было, какъ есть, и тогда пусть каждый говоритъ, что ему угодно. Если сказать правду, такъ безъ коралловъ и охотничьяго платья я сама не повѣрила бы, что мужъ мой, котораго считаютъ здѣсь большимъ дуракомъ, — губернаторъ, и никто представить себѣ не можетъ его никакимъ другимъ губернаторомъ, кромѣ какъ губернаторомъ стада козъ. Но да не отступится отъ него только Богъ и да направляетъ Онъ стопы его, потому что въ этомъ нуждаются наши дѣти. Я же, дорогая госпожа души моей, чтобы осчастливить, какъ говорятъ, свой домъ, твердо рѣшилась, съ позволенія вашей милости, отправиться, развалившись въ каретѣ, ко двору и уколоть этимъ глаза тысячѣ завистниковъ, которые явились уже у меня. Поэтому, прошу васъ, ваша свѣтлость, посовѣтуйте моему мужу прислать мнѣ сколько-нибудь денегъ, но только побольше: при дворѣ, я знаю, расходы велики. Хлѣбъ стоитъ реалъ, мясо тридцать мараведисовъ фунтъ, просто ужасъ. Если же мужъ мой не хочетъ, чтобы я пріѣзжала, такъ пусть онъ поскорѣе извѣститъ меня объ этомъ; у меня ноги просятся уже въ дорогу. Подруги и сосѣдки мои говорятъ, что если я съ дочерью явлюсь разодѣтой при дворѣ, то мужъ мой станетъ болѣе извѣстенъ черезъ меня, чѣмъ я черезъ моего мужа. Многія спросятъ тогда: «кто это ѣдетъ въ каретѣ«, и одинъ изъ моихъ лакеевъ отвѣтитъ, «это дочь и жена Санчо Пансо, губернатора острова Бараторіи». Такимъ образомъ Санчо сдѣлается извѣстенъ; меня будутъ хвалить, а Римъ будетъ заботиться о васъ всѣхъ. Какъ мнѣ досадно, что въ этомъ году не уродилось у насъ жолудей, но я все-таки сама набрала ихъ полъ корзины въ лѣсу, на подборъ одинъ къ одному, и посылаю ихъ вамъ. Больше этихъ я не нашла, и хотѣла бы только, чтобы они были въ страусовое яйцо. Не забывайте, ваше величіе, писать мнѣ, а я постараюсь отвѣтить и увѣдомить васъ о моемъ здоровьи и обо всемъ, что дѣлается у насъ въ селѣ, гдѣ я остаюсь молиться Богу за вашу свѣтлость, да хранитъ онъ васъ и не забываетъ меня. Дочь моя Саншета и сынъ мой цалуютъ руки вашей милости».

«Та, которая больше желаетъ увидѣть вашу свѣтлость, чѣмъ писать вамъ.

«Ваша слуга

Тереза Пансо».

Письмо это всѣ прослушали съ большимъ удовольствіемъ, особенно герцогъ и герцогиня, попросившая у Донъ-Кихота позволенія прочесть письмо къ губернатору, воображая, какъ оно должно быть хорошо. Чтобы угодить хозяевамъ, Донъ-Кихотъ самъ распечаталъ это письмо. Вотъ что писала губернатору жена его:

Письмо Терезы Пансо мужу ея Санчо Пансо.

«Я получила письмо твое, души моей Санчо мой, и какъ христіанка католичка клянусь, что я чуть съ ума не сошла отъ радости, услыхавъ, что ты, отецъ мой, сталъ губернаторомъ, — право не знаю, какъ я на мѣстѣ не умерла; неожиданная радость, ты знаешь, также легко убиваетъ, какъ и неожиданное горе; Саншета же юбку замочила и не почувствовала этого отъ радости. Я видѣла платье, которое ты прислалъ мнѣ и надѣвала на шею коралловое ожерелье, присланное мнѣ госпожею герцогинею; письма были въ моихъ рукахъ; посланный герцогини стоялъ у меня передъ глазами; и не смотря на то, мнѣ все казалось, будто я вижу во снѣ все, что видѣла глазами и трогала руками; кто же таки могъ думать, что пастухъ сдѣлается губернаторомъ острова? Ты знаешь, милый мой, мать моя говорила, нужно много жить, чтобы много увидѣть. Говорю это потому, что надѣюсь еще больше увидѣть, если больше проживу, и думаю, что не успокоюсь, пока не увижу тебя откупщикомъ пошлинъ или сборщикомъ податей; это такія должности, что хоть чортъ и беретъ тѣхъ, которые дурно ведутъ дѣла, но деньги все-таки наживаются. Госпожа герцогиня передастъ тебѣ о моемъ желаніи отправиться во двору. Подумай объ этомъ и извѣсти меня о твоемъ согласіи; я постараюсь сдѣлать тебѣ честь, разъѣзжая въ каретѣ.

Священникъ, цирюльникъ, бакалавръ и даже причетникъ вѣрить не хотятъ, что ты губернаторъ; они говорятъ, будто все это такой же обманъ или очарованіе, какъ все, что приключается съ твоимъ господиномъ Донъ-Кихотомъ. Самсонъ говоритъ еще, что онъ отправится выбить изъ головы твоей губернаторство, а изъ мозговъ Донъ-Кихота его глупость. Смотрю я на свое коралловое ожерелье, да только смѣюсь и снимаю мѣрку съ твоего платья, чтобы передѣлать его для дочери. Я послала жолудей госпожѣ герцогинѣ, и хотѣла бы, чтобы они были золотые. Пришли ты мнѣ какое-нибудь жемчужное ожерелье, если оно въ модѣ на твоемъ островѣ. Вотъ наши деревенскія новости: Барруска выдалъ свою дочь за одного маляра, пріѣхавшаго сюда срисовывать все, что онъ найдетъ. Муниципальный совѣтъ поручилъ ему срисовать королевскій гербъ, висящій надъ входомъ въ общинную управу; онъ спросилъ за эту работу два червонца, ему дали: онъ поработалъ восемь дней и черезъ восемь дней сказалъ, что онъ не можетъ нарисовать столько мелочей. Онъ возвратилъ деньги назадъ, и, не смотря на то, все-таки женился, какъ искусный маляръ; теперь, впрочемъ, онъ оставилъ уже кисть для заступа и отправляется съ нимъ въ поле; сынъ Педро Лобо постригся въ церковники и намѣренъ сдѣлаться священникомъ, объ этомъ узнала Монгольо, внучка Монсо Сальвато и затѣяла съ нимъ тяжбу, потому что онъ далъ слово жениться на ней; злые языки говорятъ даже, будто она тяжела отъ него, но онъ какъ будто ничего не знаетъ. На оливы въ этомъ году неурожай, и во всей деревнѣ нельзя найти ни одной капли уксусу. Черезъ нашу деревню проходила рота солдатъ, и увела съ собою трехъ дѣвокъ. Не скажу какихъ: онѣ, можетъ быть возвратятся и найдутся добрые люди, которые женятся на нихъ, не разбирая хороши онѣ или дурны. Саншета дѣлаетъ сѣтки и заработываетъ этимъ каждый день восемь мараведисовъ чистыми деньгами, бросаетъ ихъ въ копилку, и собираетъ себѣ приданое, но теперь, ставши губернаторомъ, ты дашь ей приданое, и ей не нужно будетъ доставать себѣ денегъ работой; фонтанъ у насъ испортился, а громъ разбилъ висѣлицу, кабы перебилъ онъ всѣ висѣлицы на свѣтѣ. Жду отвѣта на это письмо и твоего согласія на то, чтобы я отправилась ко двору. Да поможетъ тебѣ Богъ прожить дольше, или по крайней мѣрѣ столько же, какъ мнѣ; я не хотѣла бы оставить тебя на свѣтѣ одного».

«Жена твоя Тереза Пансо.»

Письма эти были найдены достойными похвалъ, смѣха, удивленія и одобренія. Къ довершенію удовольствія въ эту минуту прибылъ курьеръ отъ Санчо съ письмомъ къ Донъ-Кихоту. Письмо это прочли также вслухъ, и оно заставило нѣсколько усумниться въ глупости губернатора. Герцогиня между тѣмъ вышла изъ-залы и разспросила пажа о томъ, что случилось съ нимъ въ деревнѣ Санчо. Пажъ разсказалъ ей свое путешествіе до малѣйшей подробности, не упустивъ рѣшительно ничего. Онъ отдалъ герцогинѣ жолуди и кромѣ того сыръ, посланный Терезой въ подарокъ герцогинѣ, такъ какъ ей казалось, что по своей нѣжности, онъ превзойдетъ всѣ сыры на свѣтѣ. Герцогиня приняла сыръ съ большимъ удовольствіемъ, и съ этимъ удовольствіемъ мы оставимъ ее, чтобы разсказать, какъ кончилось губернаторство великаго Санчо Пансо, красы и цвѣта губернаторовъ острововъ.

Думать, что въ этой жизни все будетъ оставаться въ одномъ и томъ же положеніи, значило бы вѣрить въ невозможное. Все совершаетъ здѣсь круговое движеніе, за весной слѣдуетъ лѣто, за лѣтомъ — осень, за осенью — зима, за зимой — весна, и время постоянно вращается на этомъ вѣчно движущемся колесѣ. Только жизнь человѣческая, болѣе легкая чѣмъ время, съ каждымъ шагомъ близится къ своему концу съ надеждой возстановиться въ загробномъ мірѣ, гдѣ не поставлено предѣла ничему. Такъ говоритъ магометанскій философъ Сидъ Гамедъ; — ибо скоротечность и превратность этой жизни и вѣчности жизни будущей постигли многіе люди, не просвѣтленные свѣтомъ истинной вѣры. О скоротечности этой жизни историкъ вспомянулъ по поводу скоротечности губернаторства Санчо, которое такъ быстро рушилось и обратилось въ дымъ.

На седьмую ночь своего губернаторства, Санчо лежалъ въ постели, пресыщенный не виномъ и хлѣбомъ, но поданными имъ совѣтами, постановленными и обнародованными законами и сдѣланными имъ приговорами; и въ ту минуту, намъ сонъ, преодолѣвая голодъ, начиналъ смыкать вѣжды губернатора, онъ услышалъ такой страшный шумъ, какъ будто обрушивался весь островъ. Приподнявшись на постели, Санчо стадъ внимательно прислушиваться, чтобы разъузнать, что это за тревога? Но разузнать онъ ничего не могъ и только слышалъ шумъ голосовъ и колокльный звонъ, покрываемый звуками безчисленныхъ барабановъ и трубъ. Въ испугѣ, вскочилъ онъ съ постели, надѣлъ пантуфли, такъ какъ полъ былъ сырой, и не успѣвъ накинуть даже халата, подбѣжалъ къ дверямъ своей спальни. Въ эту минуту онъ увидѣлъ въ галлереяхъ толпу, больше чѣмъ въ двадцать человѣкъ съ обнаженными мечами и зажженными факелами. «Къ оружію, къ оружію, господинъ губернаторъ!» кричали она во все гордо, «враги въ безчисленномъ множествѣ ворвались на островъ, и мы погибли, если ваше искуство и мужество не помогутъ намъ.» Съ этими криками они приблизились къ полумертвому отъ страха Санчо.

«Ваша милость», сказалъ одинъ изъ нихъ губернатору, «беритесь скорѣе за оружіе, если вы не хотите погубить себя и свой островъ.»

— А что я стану дѣлать съ оружіемъ? сказалъ Санчо; развѣ я что-нибудь смыслю въ немъ. Всего лучше предоставить это дѣло господину моему Донъ-Кихоту, онъ разсѣетъ враговъ и освободитъ насъ двумя взмахами руки. А я грѣшникъ, ничего въ этомъ дѣлѣ не понимаю.

— Полноте, господинъ губернаторъ, воскликнулъ другой голосъ, что за малодушіе. Берите скорѣе оружіе, — вотъ вамъ наступательное и оборонительное; спѣшите на мѣсто битвы и предводительствуйте нами, какъ губернаторъ этого острова.

— Такъ вооружайте же меня, воскликнулъ Санчо, и помогай намъ Богъ.

Въ ту же минуту губернатору, — онъ какъ былъ въ одной рубахѣ такъ и остался — привязали два большихъ щита: одинъ спереди, — другой сзади, продѣли сквозь отверстія въ нихъ его руки и потомъ крѣпко привязали щиты эти веревками; втиснутый между двухъ досокъ Санчо не могъ ни согнуться, ни разогнуться, а долженъ былъ держаться прямо, какъ веретено. Въ руки ему всунули копье, на которое онъ оперся, чтобы держаться на ногахъ. Скрутивши такимъ образомъ, его попросили вести и одушевлять толпу, увѣряя губернатора, что пока онъ будетъ звѣздой, компасомъ и свѣтомъ своихъ островитянъ, до тѣхъ поръ дѣла будутъ идти хорошо.

— Чортъ, какъ же я несчастный пойду, втиснутый въ эти доски, пришитыя къ моему тѣлу, воскликнулъ Санчо, когда я не могу даже согнуть колѣнъ. Понесите меня на рукахъ, продолжалъ онъ, и помѣстите, лежа или стоя, у какого-нибудь прохода, и я стану защищать его копьемъ или тѣлонъ своимъ.

— Не щиты, а страхъ мѣшаетъ вамъ двигаться, господинъ губернаторъ, отозвался кто-то изъ толпы. Ступайте-ка и покончите скорѣе съ непріятелемъ, потому что ужъ поздно; силы его увеличиваются, крики усиливаются, опасность ростетъ.

Слыша эти упреки и увѣщанія, несчастный губернаторъ попытался было двинуться съ мѣста, но въ ту же минуту такъ тяжело упалъ, что ему показалось, будто онъ разбился въ дребезги; и онъ оставался въ своемъ панцырѣ, какъ черепаха или какъ кусокъ сала между двухъ квашней, или, наконецъ, вамъ лодка, опрокинутая на пескѣ. Безпощадная толпа не только не сжалилась надъ распростертымъ на землѣ губернаторомъ, а напротивъ, потушивъ «факелы, принялась кричать еще сильнѣе, стала ходить впередъ и назадъ по его тѣлу, ежеминутно ударяя оружіемъ по губернаторскимъ щитамъ, такъ что если-бы Санчо не съежился и не спряталъ головы между щитами, такъ тутъ бы и покончили съ нимъ. Лежа въ своей мрачной темницѣ, потѣя кровью и водой, онъ изъ глубины души молилъ Бога освободить его отъ этой опасности. Между тѣмъ одни спотыкались на немъ, другіе падали на него, а какой-то насмѣшникъ взобрался въ нему на спину и оттуда, какъ съ возвышенія — отдавалъ приказанія толпѣ: «сюда наши», кричалъ онъ во все горло, «непріятель напираетъ съ той стороны; обороняйте этотъ обвалъ, запереть тѣ ворота, баррикадовать эти ступени, принести горшковъ со смолой, чаны съ кипящимъ масломъ, покрыть улицы матрацами». И онъ называлъ, поочередно всѣ военныя орудія и снаряды, которыми обыкновенно отражаютъ штурмъ. Истоптанный ногами этого командира, чувствуя и слыша его приказанія, бѣдный Санчо только бормоталъ про себя: «Господи, еслибъ поскорѣе взяли, наконецъ, этотъ островъ и умертвили или освободили меня отъ этихъ страшныхъ мученій». Небо сжалилось, наконецъ, надъ губернаторомъ, услышало его молитву, и въ ту минуту, когда онъ меньше всего надѣялся, онъ услышалъ крикъ: «побѣда, побѣда! непріятель отступаетъ. Вставайте, господинъ губернаторъ, вставайте! отпразднуйте побѣду и распредѣлите добычу, отнятую у врага, отраженнаго этой непобѣдимой рукой».

«Подымите меня», сказалъ изнеможеннымъ голосомъ измятый Санчо, «и пригвоздите во лбу побѣжденнаго мною врага. Я согласенъ на это; я отказываюсь отъ раздѣла добычи и прошу объ одномъ друзей моихъ, если есть еще у меня хоть одинъ другъ, — дать мнѣ сначала глотокъ вина, чтобы промочить горло и потомъ вытереть меня, потому что я просто таю отъ поту». Его вытерли, принесли ему вина, отвязали щиты, послѣ чего губернаторъ отъ страха, тревоги и страданій, пережитыхъ имъ въ эту ночь, опустился безъ чувствъ на кровать. Шутники уже начинали раскаяваться въ томъ, что слишкомъ далеко довели свою шутку, но Санчо сталъ понемногу приходить въ себя и успокоиваться отъ испытанныхъ имъ бѣдствій. Онъ спросилъ, который часъ? и ему сказали, что уже начинаетъ заниматься заря. Не отвѣтивъ ни слова, онъ молча сталъ одѣваться. Всѣ съ недоумѣніемъ ожидали чѣмъ кончится это дѣло. Одѣвшись, Санчо медленно вышелъ (онъ былъ слишкомъ измятъ, чтобы ижти скорѣй) изъ дому, отправился въ конюшню, куда за нимъ послѣдовала его свита, подошелъ въ своему ослу и, поцаловавши его, сказалъ ему со слезами на глазахъ: «пойдемъ со мной, товарищъ мой, помогавшій мнѣ переносить горести и труды. Когда я жилъ съ тобою въ мирѣ и согласіи, когда не было у меня другихъ заботъ, какъ только починять твою сбрую и откармливать твое мягкое тѣло, тогда счастливо протекали дни и года мои. Но когда я покинулъ тебя, и на башняхъ тщеславія и гордости вознесся вверхъ, съ тѣхъ поръ меня постигли тысяча бѣдствій, тысяча горестей и четыре тысячи безпокойствъ». Говоря съ своимъ осломъ, Санчо осѣдлывалъ его, и никто во все это время не сказалъ ему ни слова. Осѣдлавъ осла, Санчо съ трудомъ сѣлъ на него верхомъ, и обратясь къ мажордому, метръ-д'отелю, секретарю, Педро Черствому и окружавшей его толпѣ разныхъ другихъ лицъ сказалъ: «посторонитесь, господа, и дайте мнѣ возвратиться. къ прежней, свободной жизни; дайте мнѣ воскреснуть отъ этой смерти. Я не рожденъ быть губернаторомъ и не способенъ защищать ни острововъ, ни городовъ отъ вражескихъ нападеній. Мое дѣло работать заступомъ. управлять телѣгой, ходить за виноградомъ, а не предписывать законы и защищать области и государства. Мѣсто святаго Петра въ Римѣ; а каждый изъ насъ бываетъ на своемъ мѣстѣ тогда, когда занимается своимъ дѣломъ. Мнѣ больше присталъ къ лицу серпъ, чѣмъ губернаторскій скипетръ, и я съ большимъ удовольствіемъ стану кушать похлебку съ лукомъ, чѣмъ выносить наглость какого-то невѣжественнаго лекаря для того, чтобы умереть съ голоду» На свободѣ я лучше засну лѣтомъ подъ тѣнью дубоваго дерева, и зимою подъ толстымъ плащомъ, чѣмъ въ неволѣ на голландскихъ простыняхъ, подъ куницами и соболями. Покойной ночи, господа, передайте, прошу васъ, герцогу, моему господину, что голякомъ родился я, голякомъ остаюсь, ничего не выигралъ, не проигралъ, безъ гроша вступилъ на губернаторство и безъ гроша оставляю его, не такъ какъ другіе губернаторы. Посторонитесь и пропустите меня; я отправлюсь натереть себѣ саломъ бока, потому что у меня, кажется, всѣ ребра, переломаны врагами, прогуливавшимися сегодня ночью по моему животу.

— Не вымазывайте себя ничѣмъ, господинъ губернаторъ, воскликнулъ докторъ. Я дамъ вамъ такое лекарство противъ синяковъ и ушибовъ, которое во мгновенье ока возвратитъ вамъ прежнюю крѣпость и здоровье. И обѣщаю, отнынѣ позволю вамъ кушать, сколько и что вамъ будетъ угодно.

— Поздно спохватились, отвѣтилъ Санчо; я такъ же останусь здѣсь, какъ сдѣлаюсь туркомъ, или улечу на крыльяхъ на небо. Довольно! есть такія дѣла, за которыя не слѣдуетъ приниматься во второй разъ. Навсегда распростился я съ этимъ губернаторствомъ и со всякимъ другимъ, хотя бы мнѣ подали его между двухъ блюдъ. Я изъ рода Пансо, у насъ въ родѣ всѣ были упрямы, какъ чортъ; когда мы сказали нѣтъ, такъ ужъ такъ и будетъ нѣтъ, на перекоръ всему свѣту. Я оставляю въ этой конюшнѣ муравьиныя крылья, которыя подняли было меня на воздухъ, чтобы меня пожрали птицы. Спустимся же на землю и твердо пойдемъ на своихъ двухъ ногахъ; и если не будетъ у насъ сафьяновыхъ сапожковъ, такъ найдутся веревочныя сандаліи. Каждая овца для своего самца, по одежкѣ простирай ножки и прошу пустить меня, потому что ужъ поздно.

— Господинъ губернаторъ, сказалъ ему въ отвѣтъ на это мажордомъ; мы охотно отпустили бы вашу милость, какъ ни тяжело намъ разстаться съ такимъ мудрымъ и христіанскимъ губернаторомъ, но вы знаете, губернаторъ не можетъ бросить управленія, не отдавши отчета въ немъ. Поэтому и вашей милости слѣдуетъ отдать отчетъ о вашемъ десятидневномъ управленіи, и тогда отправляйтесь съ Богомъ.

— Никто не можетъ требовать отъ меня этого отчета, отвѣчалъ Санчо, кромѣ герцога, господина моего. Къ нему я отправляюсь теперь, и ему отдамъ полный отчетъ въ моихъ дѣйствіяхъ. Къ тому же, я покидаю губернаторство съ пустыми руками, какого же вамъ лучшаго доказательства, что я управлялъ, какъ ангелъ.

— Клянусь Богомъ, великій Санчо правъ, воскликнулъ докторъ, и мы должны отпустить его, чтобы доставить удовольствіе герцогу.

Всѣ согласились съ докторомъ и отпустили Санчо, предложивши сопутствовать ему и снабдивъ его всѣмъ, что нужно для его особы и что можетъ понадобиться ему въ дорогѣ. Санчо попросилъ только немного овса для своего осла и кусокъ хлѣба и сыру для него самого, говоря, что ему никакихъ другихъ запасовъ не нужно, потому что ему предстоитъ не Богъ знаетъ какая дорога. На прощаніе Санчо обнялъ всѣхъ окружавшихъ его лицъ, удививши ихъ и своею рѣчью и своимъ неожиданнымъ, энергическимъ рѣшеніемъ.

Герцогъ и герцогиня не думали оставлять безъ вниманія вызова, сдѣланнаго Донъ-Кихотомъ ихъ вассалу, соблазнившему дочь донны Родригезъ, но вызванный противникъ Донъ-Кихота былъ во Фландріи, куда онъ бѣжалъ, спасаясь отъ такой тещи, какъ донна Родригезъ, и потому герцогъ задумалъ подставить вмѣсто его гасконскаго лакея Тозилоса, научивъ его, что долженъ онъ дѣлать на предстоявшемъ ему поединкѣ. На третій день герцогъ сказалъ Донъ-Кихоту, что вооруженный какъ слѣдуетъ противникъ рыцаря явится черезъ четыре дня принять предложенный ему бой и съ оружіемъ въ рукахъ будетъ утверждать, что дочь донны Родригезъ лжетъ на половину и даже въ цѣломъ, говоря, будто онъ далъ слово жениться на ней. Съ невыразимымъ удовольствіемъ выслушалъ это Донъ-Кихотъ, обѣщая себѣ со славой выдержать этотъ бой. Онъ считалъ великимъ счастіемъ для себя открывавшуюся ему возможность показать хозяевамъ замка, какъ велика сила его руки; съ восторженной радостью ожидая боя, ему казались четыре дня ожиданія четырьмя вѣками. Но пусть проходятъ эти дни также, какъ многое прошло на свѣтѣ, мы оставимъ пока Донъ-Кихота и возвратимся къ полу-грустному, полу-довольному Санчо, возвращавшемуся къ своему господину, общество котораго омъ предпочиталъ управленію всевозможными островами.

Немного удалившись отъ своего острова, — Санчо, правду сказать, никогда не приходило въ голову справиться, гдѣ онъ губернаторствовалъ: на островѣ-ли, въ городѣ, въ мѣстечкѣ, въ деревнѣ,— онъ увидѣлъ на дорогѣ шесть нищихъ пилигримовъ съ ихъ странническими посохами, изъ тѣхъ, которые поя вымаливаютъ милостыню. Поровнявшись съ Санчо, они выстроились въ два ряда и принялись петь на своемъ языкѣ. Ничего не понимая въ немъ Санчо разобралъ только одно слово милостыня, объяснившее ему все остальное; человѣкъ, по словамъ Сидъ Гамеда, чрезвычайно сострадательный, онъ вынулъ изъ котомки ломоть хлѣба съ кускомъ сыра, которымъ запасся на островѣ, и подалъ его нищимъ, показавъ имъ знаками, что ничего другаго у него нѣтъ. Нищіе съ радостью взяли подаяніе, восклицая: гельтъ, гельтъ.

«Я не понимаю, что вамъ нужно, добрые люди», сказалъ Санчо. Въ отвѣтъ на это одинъ пилигримъ вынулъ изъ-за пазухи кошелекъ и показалъ Санчо, что братія проситъ денегъ. Приложивъ большой палецъ въ горлу и разставивъ въ воздухѣ остальные, Санчо далъ этимъ понять нищимъ, что въ карманѣ у него нѣтъ ничего; и пріударивъ затѣмъ своего осла поѣхалъ дальше. Но одинъ изъ нищихъ, оглядѣвъ его съ ногъ до головы, бросился въ слѣдъ за нимъ, схватилъ его за поясъ и громко закричалъ Санчо на чистомъ испанскомъ языкѣ: «Боже! кого я вижу, неужели это добрый сосѣдъ мой Санчо Пансо? Да, это онъ, безъ всякаго сомнѣнія, потому что я не сплю и не пьянъ». Санчо былъ очень удивленъ, услышавъ, что его называютъ по имени и увидѣвъ, что его обнимаетъ какой-то нищій пилигримъ. Молча — долго и внимательно смотрѣлъ онъ на него, но не могъ узнать, кто это.

— Братъ Санчо Пансо, сказалъ нищій, развѣ не узнаешь ты сосѣда твоего мориска Рикота, разнощика изъ твоей деревни?… Услышавъ это, Санчо сталъ пристально вглядываться въ нищаго, и мало-по-малу узналъ знакомыя черты своего земляка. Не сходя съ осла, онъ сказалъ, обнимая Рикота: «какой же чортъ могъ бы узнать тебя, Рикотъ, въ этомъ платьѣ? Кто это такъ нарядилъ тебя и какъ рѣшился ты прійти въ Испанію; — вѣдь если тебя поймаютъ здѣсь, не сдобровать тебѣ«.

— Если ты не выдашь меня, Санчо, отвѣтилъ пилигримъ, никто, я увѣренъ, не узнаетъ меня въ этомъ видѣ. Но сойдемъ съ дороги и отправимся въ этотъ лѣсокъ; тамъ мы отдохнемъ и закусимъ. Ты тоже закусишь съ моими хорошими товарищами, и я разскажу тебѣ, что случилось со мною, со дня моего ухода изъ деревни, послѣ приказа его величества, грозившаго послѣднимъ остаткамъ нашей несчастной націи.

Санчо охотно согласился на это, и Рикотъ, переговоривъ съ своими товарищами, отправился въ лѣсокъ, расположенный недалеко отъ большой дороги. Тамъ пилигримы, все молодые, красивые люди, кромѣ престарѣлаго Рикота, сложили на землю посохи, скинули свои дорожные плащи и, оставшись въ однихъ камзолахъ, усѣлись на землѣ, вынули котомки, плотно набитыя провизіей, за двѣ версты возбуждавшей жажду, и разложили за тѣмъ на травяной скатерти хлѣбъ, соль, ножи, орѣхи, овечьи сыры и кости отъ окороковъ, которыя можно было если не грызть, то по крайней мѣрѣ сосать. Кромѣ того они достали икру, вещество сильно возбуждающее жажду и вдоволь оливъ, правда сухихъ и безъ всякой приправы, но вкусныхъ и удобныхъ и для жеванія въ свободное время. Но всего ярче сіяли на этомъ банкетѣ шесть мѣховъ вина; — каждый пилигримъ досталъ изъ своей котомки по одному мѣху, и самъ добрый Рикотъ, преобразившійся изъ мориска въ нѣмца, досталъ также свой мѣхъ, — по величинѣ онъ могъ поспорить съ пятью остальными. За тѣмъ пилигримы принялись медленно, но съ большимъ апетитомъ закусывать, отвѣдывая куски разныхъ яствъ остріемъ ножа. Закусивши они приподняли руки съ мѣхами вина, устремили глаза къ небу и, качая головами, приложили горлышки бутылокъ ко рту. Показывая этимъ сколько удовольствія доставляетъ имъ такого рода занятіе, они оставались въ одномъ положеніи нѣсколько времени, вливая въ себя вино. Глядя на это, Санчо чувствовалъ себя какъ нельзя болѣе довольнымъ, и взявши у Рикота мѣхъ съ виномъ, принялся распивать его съ такимъ же удовольствіемъ, какъ и остальная компанія. Четыре раза мѣха подносили во рту, въ пятый поднести ихъ было невозможно; въ общему горю они стали сухими и плоскими, какъ тростникъ. Отъ времени до времени каждый изъ пилигримовъ соединилъ правую руку свою съ рукою Санчо, говоря: «испанцы и нѣмцы въ дружеской компаніи, на что Санчо отвѣчалъ: клянусь Богомъ, правда. Послѣ чего онъ разражался смѣхомъ, продолжавшимся съ часъ времени и забывалъ тогда все, что приключилось съ нимъ во время его губернаторства. За питьемъ и ѣдой, дѣло извѣстное, забываются всякія невзгоды. Конецъ попойки сталъ началомъ сна, и пилигримы захрапѣли на травѣ, служившей имъ скатертью и столомъ. Не спали только Санчо и Рикотъ, потому что они больше ѣли, чѣмъ пили. Отошедши немного въ сторону, они усѣлись подъ букомъ, и тѣмъ временемъ, какъ товарищи его пилигримы сладко спали себѣ, Рикотъ чистымъ испанскимъ языкомъ, не примѣшивая ни одного маврскаго слова, разсказалъ Санчо Пансо свою исторію:

— Ты очень хорошо знаешь, другъ мой и пріятель Санчо, говорилъ онъ, въ какой ужасъ привелъ насъ эдиктъ его величества, изданный противъ нашей бѣдной націи; мнѣ, по крайней мѣрѣ, казалось, что наказаніе со всею силою обрушилось на меня и на дѣтей моихъ ранѣе того времени, которое назначено было намъ для оставленія Испаніи. Какъ человѣкъ, знающій что его должны выпроводить изъ его дома, я благоразумно позаботился пріискать себѣ другой, въ который бы я могъ переселиться. Раньше другихъ я рѣшился покинуть Испанію одинъ, и отправился отъискивать такое мѣсто, куда бы я могъ спокойно отвезти семейство, безъ той торопливости, съ какою приходилось отправляться изъ Испаніи другимъ Морискамъ. Я и другіе старики наши догадались, что этотъ указъ былъ не простой угрозой, какъ думали нѣкоторые, но настоящимъ закономъ, который будетъ исполненъ въ свое время; въ особенности убѣдился я въ этомъ, узнавши о такихъ безумныхъ и преступныхъ замыслахъ нѣкоторыхъ Морисковъ, что энергическое рѣшеніе короля казалось мнѣ сдѣланнымъ по вдохновенію свыше. Не то, чтобы мы были преступны; между вами встрѣчаются искренніе христіане, но ихъ было такъ немного, что они не могли составить противодѣйствія противной сторонѣ: призрѣвать же столькихъ враговъ въ государствѣ, значило бы вскармливать на груди своей змѣю. И мы по справедливости изгнаны; — наказаніе легкое, по мнѣнію нѣкоторыхъ, но въ сущности самое ужасное, какому могли насъ подвергнуть. Гдѣ бы мы ни были, мы будемъ оплакивать Испанію; все таки въ ней мы родились и она стала нашей настоящей отчизной; въ Варварійскихъ и другихъ странахъ Африки, гдѣ мы надѣялись пріютиться, гдѣ мы думали, насъ встрѣтятъ, какъ братьевъ, насъ оскорбляютъ, съ нами обращаются тамъ хуже чѣмъ гдѣ бы то ни было. Увы! мы узнали счастіе только тогда, когда потеряли его, и всѣ мы такъ сильно хотѣли бы возвратиться въ Испанію, что большая часть изъ нашихъ, умѣющихъ говорить по испански, воазращаются сюда назадъ, оставляя на произволъ судьбы своихъ женъ и дѣтей; до того любимъ мы эту дорогую для насъ страну: — теперь только познали мы, какъ сладка любовь къ родинѣ. Покинувъ, какъ я говорилъ тебѣ, свою деревню, я отправился во Францію, и хотя тамъ насъ приняли очень радушно, тѣмъ не менѣе я пожелалъ увидѣть побольше странъ прежде, чѣмъ рѣшить гдѣ мнѣ поселиться. Изъ Франціи я отправился въ Италію, потомъ въ Германію, и мнѣ показалось, что въ Германіи можно жить всего свободнѣе. Тамъ каждый живетъ, какъ знаетъ, никому дѣла нѣтъ до другаго, и въ большой части Германскихъ земель господствуетъ полная свобода совѣсти. Я поселился въ одной деревнѣ, около Аугсбурга, и потомъ присоединился въ этимъ пилигримамъ, приходящимъ каждогодно посѣщать святыни Испанскія, на которыя они смотрятъ, какъ на свой новый свѣтъ, разсчитывая здѣсь на хорошую и вѣрную поживу. Пилигримы эти исхаживаютъ обыкновенно почти всю Испанію вдоль и поперегъ, и нѣтъ ни одной деревни, гдѣ бы ихъ не накормили и не напоили и гдѣ не собрали бы они, худо, худо, реалъ деньгами. Такимъ образомъ они возвращаются назадъ съ сотнягой ефимковъ въ карманѣ; обмѣнявъ ихъ на золото и спрятавъ въ свои посохи, или какъ-нибудь иначе, они относятъ эти деньги на родину, въ глазахъ портовой и пограничной стражи, осматривающей путешественниковъ на границѣ. Теперь, Санчо, я отправляюсь за своимъ богатствомъ, которое я зарылъ въ землю; сдѣлать это я могу безопасно, потому что деньги мои зарыты за деревней, потомъ хочу написать женѣ и дочери, или самому отправиться въ нимъ изъ Валенсіи въ Алжиръ, и поискать тамъ средствъ перевезти ихъ во Францію, а оттуда въ Германію, гдѣ Богъ, будемъ надѣяться, не оставитъ насъ, потому что дочь моя Рикота и жена Франциска истинныя католички, да и самъ я болѣе христіанинъ, чѣмъ мавръ, и ежедневно молю Бога, да просвѣтитъ Онъ меня свѣтомъ мудрости, чтобъ я постигъ какъ мнѣ служить Ему. Удивляетъ меня только, почему жена и дочь моя отправились въ Варварійскія земли, а не во Францію, гдѣ онѣ могли бы жить, какъ христіанки.

— Другъ Рикотъ, отвѣтилъ Санчо; должно быть нельзя было выбирать имъ гдѣ поселиться; ихъ увезъ отсюда Жуанъ Тіопеіо, братъ твоей жены: онъ, ты знаешь, заклятый мавръ, и увезъ ихъ въ лучшую, по его мнѣнію, страну. Долженъ я сказать тебѣ еще, не напрасно ли ты другъ мой, отправляешься за тѣмъ, что ты зарылъ въ землю; у жены твоей и шурина пропало, какъ говорили, много денегъ и жемчугу.

— Можетъ быть, сказалъ Рикотъ; но только я знаю, что ничья рука не тронула того, что я зарылъ; я никому не сказалъ, гдѣ я спряталъ деньги, опасаясь какого-нибудь несчастія. И если ты хочешь, другъ Санчо, отправиться со мною и помочь мнѣ достать мои деньги, я дамъ тебѣ двѣсти ефимковъ. Они пригодились бы тебѣ; я знаю, ты въ нуждѣ теперь.

— Съ большимъ удовольствіемъ помогъ бы тебѣ, отвѣтилъ Санчо, но только я человѣкъ не жадный, иначе я не выпустилъ бы сегодня утромъ изъ рукъ своихъ такого мѣста, на которомъ могъ бы украсить золотомъ стѣны своего дома, и раньше полугода вкушать съ серебрянныхъ блюдъ. Вотъ поэтому, да еще потому, что я бы измѣнилъ, какъ мнѣ кажется, королю, помогая врагамъ его, я не отправлюсь съ тобою, хотя бы ты не только пообѣщалъ мнѣ двѣсти ефимковъ, а отсчиталъ бы сейчасъ четыреста — чистыми деньгами.

— Какое же ты мѣсто оставилъ? — спросилъ Рикотъ.

— Губернатора такого острова, какого не найти на три мили кругомъ, сказалъ Санчо.

— Гдѣ же этотъ островъ?

— Гдѣ! въ двухъ миляхъ отсюда; — островъ Бараторія.

— Что ты городишь, Санчо, сказалъ Рикотъ, могутъ ли быть на землѣ острова; острова на моряхъ.

— Другъ Рикотъ, что ты говоришь, отвѣтилъ Санчо; вѣдь я покинулъ этотъ островъ сегодня утромъ, а вчера еще былъ губернаторомъ на немъ. И оставилъ я его потому, что опасное это дѣло быть губернаторомъ.

— А что выигралъ ты, бывши губернаторомъ?

— Выигралъ увѣренность, что я могу быть губернаторомъ только стада козъ и что богатства пріобрѣтаются на губернаторскихъ мѣстахъ цѣною спокойствія, сна и даже пищи; губернаторы должны ѣсть мало, особенно когда въ нимъ приставлены доктора, которые должны заботиться о губернаторскомъ здоровьѣ.

— Не понимаю тебя, Санчо, отвѣтилъ Рикотъ; кажется мнѣ только, что ты городишь чепуху. какой чортъ могъ сдѣлать тебя губернаторомъ острова? Ужели кромѣ тебя на свѣтѣ не нашлось губернатора? Замолчи, пожалуйста, да подумай, намѣренъ ли ты отправиться со мною и помочь мнѣ унести мое богатство, — то, что я оставилъ можетъ быть названо богатствомъ. Повторяю, я дамъ тебѣ столько, что тебѣ хватитъ на всю жизнь.

— Сказалъ я тебѣ, Рикотъ, что не хочу, отвѣтилъ Санчо; будь доволенъ тѣмъ, что я не доношу на тебя и отправляйся съ Богомъ своей дорогой, а я отправлюсь своей, помня эту пословицу нашу, что хорошо нажито, то теряется, а что дурно — то теряется вмѣстѣ съ тѣмъ, кто нажилъ его.

— Ну Богъ съ тобой, проговорилъ Рикотъ, но, скажи, былъ ли ты при отъѣздѣ моей жены и дочери?

— Былъ, сказалъ Санчо; и скажу тебѣ, что вся деревня вышла взглянуть на твою дочь, когда она уѣзжала, и всѣ въ одинъ голосъ говорили, что она прекраснѣе всѣхъ женщинъ на свѣтѣ; такой красавицей казалась она. Она со слезами прощалась съ друзьями своими, цаловала ихъ и просила молиться за нее Богу и Пресвятой Его Матери. И такъ жалостно она плакала, что у меня самого слезы выступили на главахъ, хотя я отъ природы не плаксивъ. Клянусь Богомъ, многіе хотѣли было укрыть ее у себя или похитить на дорогѣ, и только страхъ ослушаться королевскаго приказа удержалъ ихъ. Всѣхъ болѣе влюбленъ въ нее былъ Педро Грегоріо; ты его знаешь: отецъ у него богатъ и онъ, какъ всѣ говорили, сильно любилъ твою дочь. И съ тѣхъ поръ, какъ она уѣхала, никто не видѣлъ его у насъ въ деревнѣ; всѣ думаютъ, не отправился ли онъ за нею, съ намѣреніемъ похитить ее на дорогѣ. Но до сихъ поръ, мы ничего не узнали о немъ.

— Я всегда думалъ, что онъ любитъ мою Рикоту, но довѣряясь ей вполнѣ, я не боялся за нее. Ты знаешь, Санчо, наши женщины рѣдко выходили за старыхъ христіанъ, а дочь моя больше заботилась о томъ, чтобы быть христіанкой, чѣмъ влюбленной и не обращала, какъ я думаю, вниманія на ухаживанія этого богатаго наслѣдника.

— И хорошо дѣлала, онъ былъ не подъ пару ей, сказалъ Санчо: но пора намъ проститься съ тобою, Рикотъ: я тороплюсь, хочу сегодня вечеромъ пріѣхать въ своему господину Донъ-Кихоту.

— Богъ съ тобой, прощай братъ Санчо, проговорилъ Рикотъ, вонъ и товарищи мои глаза уже протираютъ, и мнѣ значитъ пора въ дорогу. Съ послѣднимъ словомъ старые знакомые нѣжно обнялись, поцѣловались и отправились въ противоположныя стороны; Санчо — верхомъ на ослѣ, а Рикотъ пѣшкомъ съ своимъ странническимъ посохомъ.

Долгій разговоръ Санчо съ Рикотомъ задержалъ его въ пути и не позволилъ ему въ тотъ же вечеръ пріѣхать въ замокъ герцога; на разстояніи полумили отъ замка его застала темная ночь. Но время было весеннее, и Санчо не очень горевалъ, что ему придется ночевать подъ открытымъ небомъ; онъ только отъѣхалъ нѣсколько въ сторону, чтобы найти убѣжище на ночь. Но въ то время, когда омъ отыскивалъ мѣсто для ночлега, злой звѣздѣ его угодно было, чтобы онъ провалился съ своимъ осломъ въ мрачное и глубокое подземелье, находившееся среди развалинъ какого-то древняго зданія. Чувствуя, что подъ нимъ теряется земля, Санчо изъ глубины души поручилъ себя Богу, воображая, что онъ летитъ въ бездонную бездну. Дно оказалось однако приблизительно на разстояніи трехъ саженей, и Санчо безъ всякаго ушиба благополучно сталъ на ноги. Онъ тѣмъ не менѣе ощупалъ себя всего и задержалъ дыханіе, чтобы убѣдиться остался ли онъ цѣлымъ и невредимымъ. Убѣдившись въ этомъ, онъ не могъ не поблагодарить Бога за оказанную ему милость, потому что ему казалось, будто онъ разбитъ въ дребезги. Послѣ этого онъ ощупалъ стѣны подземелья, чтобы увидѣть въ состояніи ли онъ будетъ выбраться изъ него безъ чужой помощи, но увы! онѣ были отвѣсно гладки, безъ всякаго выступа, за который онъ могъ бы уцѣпиться и вылѣзть какъ-нибудь изъ своей темницы. Это открытіе привело его въ отчаяніе, въ особенности когда онъ услышалъ, какъ жалобно заревѣлъ его оселъ, и бѣдное животное ревѣло не даромъ, оно упало не совсѣмъ благополучно.

«Горе мнѣ!» воскликнулъ тогда Санчо, «сколько неожиданныхъ бѣдствій обрушивается за обитателей этого несчастнаго міра. Кто могъ подумать, что вчерашній губернаторъ острова, приказывавшій своимъ подчиненнымъ и слугамъ, будетъ похороненъ на другой день живымъ въ подземельѣ, и не будетъ у него ни слугъ, ни подчиненныхъ, которые бы пришли спасти его. Мнѣ остается теперь съ осломъ моимъ умереть здѣсь съ голоду, если только оселъ не умретъ до тѣхъ поръ отъ ушиба, а я съ горя. И я не буду такъ счастливъ, какъ господинъ мой Донъ-Кихотъ, когда онъ опускался въ пещеру этого очарованнаго Монтезиноса, гдѣ его какъ будто ожидали накрытый столъ и постланная постель. Онъ видѣлъ тамъ восхитительныя, радующія взоры видѣнія, а я увижу здѣсь, по всей вѣроятности, только ящерицъ и угрей. О, я несчастный, куда привели меня мои глупости и мои надежды! Отсюда вытащатъ кости мои, — если только небу угодно будетъ чтобы ихъ нашли, — сухіе, бѣлые, истлѣвшіе, вмѣстѣ съ костьми моего осла, и тѣ люди, которымъ извѣстно, что никогда Санчо Пансо не разлучался съ своимъ осломъ, ни оселъ съ своимъ Санчо Пансо, узнаютъ, чьи это кости. О горе намъ! намъ не суждено было умереть на своей сторонѣ, между своими людьми, гдѣ нашлась бы сострадательная душа, которая пожалѣла бы о насъ, приняла бы послѣдній вздохъ нашъ и закрыла бы намъ глаза. О, другъ мой; о, товарищъ; какъ дурно я тебѣ отплатилъ за твои услуги» говорилъ онъ ослу. «Прости мнѣ и моли судьбу, какъ лучше съумѣешь, чтобы она освободила насъ изъ этой тюрьмы. Въ случаѣ успѣха, я удвою дачу тебѣ корму и увѣнчаю тебя лавровымъ вѣнкомъ, какъ лавровѣнчаннаго поэта».

Такъ плакался Санчо Пансо, а бѣдный оселъ его такъ сильно страдалъ, что слушалъ своего хозяина, не отвѣчая ему ни слова. Наконецъ, послѣ ночи, проведенной въ тяжелыхъ воздыханіяхъ, наступилъ день, и при первыхъ проблескахъ зари Санчо ясно увидѣлъ, что безъ чужой помощи не выбраться ему изъ пещеры. И онъ принялся еще сильнѣе плакать и страшно кричать, въ надеждѣ что кто нибудь услышитъ его. Но голосъ его вопіялъ въ пустынѣ, — вокругъ не было ни одной живой души. Бѣдный Санчо считалъ себя уже мертвымъ, и сталъ съ трудомъ приподымать своего недвижимо лежавшаго за землѣ осла; — бѣдное животное еле могло держаться за ногахъ. Приподнявъ осла, Санчо досталъ изъ котомки, претерпѣвшей одинаковую участь съ Санчо и его осломъ, кусокъ хлѣба, и подалъ его своему товарищу. Видя, что хлѣбъ пришелся ослу по вкусу, Санчо сказалъ ему, точно оселъ ногъ понимать его: «съ хлѣбомъ легче живется подъ небомъ».

Въ эту минуту онъ увидѣлъ въ стѣнѣ маленькій проходъ, черезъ который можно было проползти только согнувшись на колѣняхъ. Санчо подбѣжалъ къ этому отверстію, проползъ въ него на четверенькахъ, и при помощи солнечнаго свѣта, пробивавшагося черезъ своего рода крышу, увидѣлъ, что постепенно расширявшееся отверстіе это оканчивалось глубокой впадиной. Въ ту же минуту онъ принялся расчищать входъ въ него камнемъ, и спустя нѣсколько времени успѣлъ расширить его на столько, что оселъ могъ свободно пройти туда. Взявши тогда осла за недоуздокъ, онъ ввелъ его въ проходъ и сталъ ходить съ нимъ вдоль и поперегъ, высматривая мѣсто, черезъ которое онъ ногъ бы выбраться на свѣтъ Божій. Ходилъ онъ то въ потьмахъ, то при свѣтѣ, но постоянно въ сильномъ страхѣ. «Боже, Боже мой!» говорилъ онъ самъ себѣ; «это несчастное приключеніе для меня — было-бы счастливѣйшимъ для господина моего Донъ-Кихота. Трущоба эта показалась бы ему цвѣтущимъ садомъ и Галіановскимъ дворцомъ [18] и онъ сталъ бы отыскивать здѣсь покрытые цвѣтами луга. Но я, безпомощный, несчастный, лишенный всякаго мужества, я только того и жду, что вотъ, вотъ, подъ ногами моими откроется сейчасъ другое, болѣе глубокое подземелье, которое поглотитъ меня».

Обуреваемому этими грустными мыслями Санчо показалось, что онъ исходилъ по крайней мѣрѣ съ полъ-мили; наконецъ онъ увидѣлъ что-то въ родѣ свѣта, пробивавшагося сквозь трещину и принялъ ее за входъ въ другой міръ.

Здѣсь Сидъ Гамедъ Бененгели оставляетъ Санчо и возвращается къ Донъ-Кихоту, ожидавшему съ неописанной радостью поединка съ соблазнителемъ дочери доны Родригезъ, съ которой онъ надѣялся смыть оружіемъ пятно нанесеннаго ей оскорбленія. Чтобы приготовиться къ битвѣ, рыцарь выѣхалъ наканунѣ ея верхомъ изъ замка, и пустивши, въ видѣ примѣрнаго нападенія, во всю рысь Россинанта, неожиданно очутился съ конемъ своимъ такъ близко около какой то пещеры, что если-бы онъ не успѣлъ остановиться, то непремѣнно свалился бы въ нее. Придержавъ коня, Донъ-Кихотъ приблизился къ подземелью, сталъ верхомъ осматривать его и былъ неожиданно пораженъ этими звуками, выходившими изъ глубины пещеры: «гола! не слышитъ ли меня въ верху какой-нибудь христіанинъ, какой-нибудь милосердый рыцарь; если слышитъ, пусть сжалится надъ несчастнымъ, заживо похороненнымъ грѣшникомъ». Донъ-Кихоту показалось, что онъ слышитъ голосъ Санчо. Удивленный и испуганный, онъ закричалъ ему изъ всѣхъ силъ: «кто тамъ? кто проситъ о помощи?»

— Кто же иной, какъ не злополучный Санчо Пансо, за свои грѣхи и благодаря злой судьбѣ своей губернаторъ острова Бараторіи и оруженосецъ знаменитаго Донъ-Кихота Ламанчскаго.

Услышавъ это, Донъ-Кихотъ ужаснулся и изумился вдвойнѣ; ему показалось, что Санчо умеръ уже и что душа его находится въ чистилищѣ. Вполнѣ убѣжденный въ этомъ, онъ закричалъ своему оруженосцу: «заклинаю и умоляю тебя, какъ христіанинъ-католикъ, скажи мнѣ: кто ты? если ты страждущая душа, скажи что долженъ я сдѣлать для тебя? Обязанный помогать страждущимъ въ этомъ мірѣ, я простираю обязанность свою до того, чтобы помогать имъ и въ мірѣ загробномъ, когда сами они не могутъ помочь себѣ«.

— Судя потому, какъ вы говорите, вы должны быть господинъ мой Донъ-Кихотъ Ламанчскій; по вашему голосу я догадываюсь, что это дѣйствительно вы.

— Да я — Донъ-Кихотъ, отвѣтилъ рыцарь, поклявшійся помогать живымъ и мертвымъ. Не держи же меня въ неизвѣстности и скажи мнѣ, кто ты? Если ты оруженосецъ мой Санчо Пансо, если ты пересталъ жить, и если душа твоя не въ аду, а по милости Бога находится въ чистилищѣ, то наша римско-католическая церковь можетъ молитвами своими освободить душу твою отъ мукъ, а я съ своей стороны помогу тебѣ всѣмъ, чѣмъ могу. Отвѣчай же, кто ты?

— Клянусь Создателемъ, господинъ Донъ-Кихотъ Ламанчскій, что я оруженосецъ вашъ Санчо Пансо и что я ни разу не умиралъ еще въ продолженіе моей жизни. Но, оставивъ губернаторство, по причинамъ, которыхъ нельзя передать въ немногихъ словахъ, я упалъ вчера вечеромъ въ это подземелье, и остаюсь въ немъ до сихъ поръ вмѣстѣ съ моимъ осломъ; онъ возлѣ меня и не позволитъ мнѣ солгать. Оселъ какъ будто понялъ своего хозяина и заревѣлъ на всю пещеру.

— Я узнаю этотъ ревъ и твой голосъ тоже, добрый мой Санчо, воскликнулъ Донъ-Кихотъ; подожди же меня, я сейчасъ отправлюсь въ замокъ и возвращусь съ нѣсколькими человѣками, чтобы вытащить тебя изъ этого подземелья.

— Ради Бога отправляйтесь и возвращайтесь скорѣе, сказалъ Санчо; мнѣ становится уже не въ моготу видѣть себя похороненнымъ заживо въ этой пещерѣ: я чувствую, что умираю со страху.

Донъ-Кихотъ поспѣшилъ въ замокъ разсказать тамъ приключеніе съ Санчо Пансо. Герцогъ и герцогиня догадывались, что Санчо должно быть провалился въ одну изъ пещеръ, существовавшихъ въ окрестностяхъ съ незапамятныхъ временъ, и удивились только тому, что онъ, оставилъ губернаторство, а между тѣмъ они ничего не знали объ этомъ. Изъ замка между тѣмъ отправили канаты и блоки, и благодаря усиліямъ нѣсколькихъ рукъ успѣли извлечь осла и Санчо изъ мрака на свѣтъ. Присутствовавшій при этой сценѣ одинъ студентъ сказалъ: «вотъ такъ, какъ вытаскиваютъ этого грѣшника, блѣднаго, изнуреннаго, голоднаго и какъ кажется безъ обола въ карманѣ, слѣдовало бы вытягивать всѣхъ дурныхъ губернаторовъ изъ ихъ губернаторствъ». Въ отвѣтъ на это Санчо сказалъ студенту: «клевещущій на меня братъ мой! я не болѣе восьми или десяти дней тому назадъ вступилъ на губернаторство даннаго мнѣ острова, и во все это время не былъ сытъ и одного часу. Въ теченіи этихъ восьми дней меня преслѣдовали доктора, переломали мнѣ всѣ кости враги, и я не имѣлъ времени прикоснуться ни въ какимъ доходамъ, поэтому я недостоинъ, какъ мнѣ кажется, выходить такимъ образомъ изъ губернатарства. Но человѣкъ предполагаетъ, Богъ располагаетъ, Онъ лучше всѣхъ насъ знаетъ, что каждому изъ насъ подъ силу; пускай же никто не плюетъ въ колодезь, и тамъ гдѣ надѣются найти сала, оказывается иногда, что и взять его нечѣмъ. Богъ меня слышитъ, и съ меня довольно; я молчу, хотя могъ бы сказать кое что».

— Не сердись Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ, и не трудись отвѣчать на то, что тебѣ сказали, иначе ты никогда не кончишь. Если только молчитъ твоя совѣсть, такъ пусть люди говорятъ, что имъ угодно. Захотѣть привязать чужой языкъ, значило бы захотѣть замкнуть пространство; разбогатѣвшаго губернатора называютъ воронъ, а не разбогатѣвшаго болваномъ.

— Ну меня назовутъ скорѣе болваномъ, чѣмъ воромъ — отвѣтилъ Санчо.

Во время этого разговора, Донъ-Кихотъ и Санчо, окруженные толпою народа, подъѣхали къ замку, гдѣ ожидали ихъ на галереѣ герцогѣ и герцогиня. Прежде чѣмъ отправиться къ герцогу, Санчо помѣстилъ своего осла съ возможнымъ удобствомъ въ конюшнѣ, говоря, что бѣдному животному пришлось провести не совсѣмъ хорошую ночь. Устроивъ осла, онъ отправился за верхъ, предсталъ предъ господами своими и, ставши на колѣна, сказалъ имъ: «ваше величіе! вамъ угодно было отправить меня губернаторомъ на островъ Бараторію, хотя я ничѣмъ не заслужилъ такой милости; бѣднымъ отправился я, бѣднымъ вернулся, ничего не выигралъ, не проигралъ и хорошо или дурно управлялъ я вашимъ островомъ, объ этомъ скажутъ свидѣтели моего управленія. Постоянно голодный, по волѣ доктора Черстваго, уроженца деревни Тертафуэры, губернаторскаго лекаря на этомъ островѣ, я разъяснялъ дѣла и рѣшалъ тяжбы. Ночью на насъ напали враги и поставили насъ въ большую опасность; но островитяне говорятъ, что мужествомъ своихъ рукъ они побѣдоносно отразили вражье нападеніе. И дай имъ Богъ такое же счастіе въ этомъ и будущемъ мірѣ, какъ вѣрно то, что они говорятъ. Этимъ временемъ я взвѣшивалъ тяжесть, подымаемую губернаторами, и нашелъ, что она не по моимъ плечамъ, что эта стрѣла не для моего колчана. И прежде чѣмъ губернаторство бросило меня я самъ бросилъ его. Вчера утромъ я покинулъ островъ такимъ какимъ нашелъ его, съ тѣми же улицами, домами, крышами, какъ прежде. Ни у кого ничего не занялъ я и не извлекъ изъ своего губернаторства никакой выгоды; и хотя я сдѣлалъ, какъ мнѣ кажется нѣсколько очень полезныхъ распоряженій, въ сущности я не сдѣлалъ никакихъ, потому что приказаній моихъ, по всей вѣроятности, никто не станетъ исполнять; я, по крайней мѣрѣ, такъ думаю, что это рѣшительно все равно отдавать ихъ или не отдавать. Я покинулъ островъ, какъ я вамъ сказалъ безъ всякой другой свиты, кромѣ моего осла, на дорогѣ упалъ въ подземелье, обходилъ его вдоль и поперегъ и, еслибъ небо не послало на помощь мнѣ господина моего Донъ-Кихота, такъ я бы на вѣки вѣчные остался тамъ. И вотъ, ваша свѣтлость, господа мои, герцогъ и герцогиня, передъ вами губернаторъ вашъ Санчо Пансо, который въ продолженіи десятидневнаго губернаторства своего узналъ, что онъ созданъ не для губернаторства и не хочетъ быть болѣе губернаторомъ не только острова, но даже цѣлаго міра. Убѣдившись въ этомъ, я цалую ноги вашей милости и говорю, какъ малые ребята во время игры: скакни оттуда и стань здѣсь, такъ я соскакиваю съ губернаторства и становлюсь опять слугою господина моего Донъ-Кихота; съ нимъ, хотя и приходится мнѣ иногда кушать хлѣбъ въ страхѣ, но я бываю по крайней мѣрѣ сытъ, а мнѣ лишь бы быть сытымъ — все равно куропатками или бобами.

Во время этой рѣчи Донъ-Кихотъ весь дрожалъ, боясь, чтобы оруженосецъ его не наговорилъ тысячи глупостей; и онъ возблагодарилъ небо увидѣвши, что ничего подобнаго не случилось. — «Глубоко сожалѣю, что вы такъ скоро отказались отъ губернаторства», сказалъ герцогъ дружески обнявъ Санчо, «но я дамъ вамъ у себя другую болѣе легкую и выгодную должность». — Герцогиня также обняла бывшаго губернатора и велѣла приготовить для него хорошую закуску и хорошую постель, такъ какъ онъ дѣйствительно казался сильно измученнымъ и голоднымъ.

Герцогъ и герцогиня не раскаявались, что дали Санчо для смѣху островъ: имъ доставили довольно удовольствія тѣ шутки, которыя сыграли съ нимъ, тѣмъ болѣе, что въ этотъ самый день возвратился мажордомъ и разсказалъ имъ почти отъ слова до слова все, что говорилъ и дѣлалъ Санчо на островѣ. Онъ разсказалъ имъ штурмъ острова, страхъ Санчо и его внезапный отъѣздъ; все это, конечно, насмѣшило до нельзя герцога и герцогиню.

Наконецъ наступилъ, какъ говоритъ исторія, день поединка. Герцогъ научилъ передъ тѣмъ своего лакея Тозилоса, что дѣлать ему, чтобы побѣдить Донъ-Кихота не раня и не убивая его. Онъ велѣлъ снять съ копій желѣзо, сказавши Донъ-Кихоту, что полный христіанскаго милосердія, онъ не можетъ дозволить боя на смерть; довольно того, что онъ, герцогъ, даетъ свободное мѣсто для боя на своей землѣ, не смотря на запрещеніе всякихъ поединковъ святымъ совѣтомъ тридцати; рѣшительнаго же боя на жизнь и на смерть дозволить онъ никакъ не можетъ. Донъ-Кихотъ отвѣтилъ, что его свѣтлости приказывать, а ему слушаться.

На площади предъ замкомъ устроили возвышеніе для судій и для женщинъ, явившихся съ жалобой, и въ роковой день битвы на дворѣ герцогскаго замка собралось множество народу изъ сосѣднихъ деревень, любопытствовавшаго взглянуть на новое для всѣхъ зрѣлище ужасной битвы; ничего подобнаго въ этой странѣ не видѣли и не слышали ни живые ни мертвые.

Первымъ появился на аренѣ церемоніймейстеръ. Упреждая всякій обманъ, всякое скрытое препятствіе, на которомъ можно было бы споткнуться и упасть, онъ измѣрилъ и осмотрѣлъ мѣсто, назначенное для боя. Затѣмъ появилась дуэнья съ дочерью. Закрытыя до самыхъ глазъ и даже до самаго горла вуалями, онѣ съ сокрушеннымъ видомъ усѣлись на назначенныхъ имъ мѣстахъ. Донъ-Кихотъ красовался уже на аренѣ. Вскорѣ за тѣмъ, окруженный большой толпой, прибылъ великій лакей Тозилосъ, верхомъ на сѣромъ въ яблокахъ, фризскомъ, широкогрудомъ конѣ, подъ которымъ дрожала земля; лицо лакея закрыто забраломъ, самъ онъ закованъ въ тяжелое, блестящее оружіе. Мужественный боецъ былъ хорошо наученъ герцогомъ, какъ сражаться ему съ знаменитымъ Донъ-Кихотомъ Ламанчскимъ. Прежде всего ему велѣно было не убивать рыцаря, и не нападать на него, въ томъ случаѣ, если-бы рыцарю грозила неминуемая погибель.

Тозилосъ объѣхалъ арену. Поравнявшись съ дуэньями, онъ остановился и сталъ разсматривать дѣвушку, требовавшую, чтобы онъ женился на ней.

Маршалъ попросилъ подъѣхать Донъ-Кихота и въ присутствіи Тозилоса спросилъ дуэній, согласны ли онѣ передать свое дѣло въ руки этого рыцаря. Онѣ отвѣтили да, и изъявили полное согласіе на все, что Донъ-Кихотъ найдетъ нужнымъ сдѣлать для защиты ихъ дѣла. Между тѣмъ на галереѣ, выходившей на арену, предназначенную для боя, появились герцогъ и герцогиня, за оградой же столпилось множество народу, пришедшаго взглянуть на кровавое побоище, какое приводилось имъ видѣть первый разъ въ жизни. Постановлено было: если Донъ-Кихотъ побѣдитъ, противникъ его долженъ жениться на дочери доны Родригезъ; если же рыцарь будетъ побѣжденъ, тогда противникъ его освобождается отъ даннаго имъ слова и отъ всякихъ обязательствъ къ обольщенной имъ дѣвушкѣ.

Церемоніймейстеръ раздѣлилъ между сражающимися землю и солнце и указалъ противникамъ мѣста ихъ, послѣ чего забили барабаны, заиграли трубы, задрожала земля подъ копытами коней, и въ любопытной толпѣ, ожидавшей счастливаго или несчастнаго исхода боя, сердца заволновались страхомъ и боязнью.

Поручивъ себя изъ глубины души Богу и своей дамѣ Дульцинеѣ Тобозской, Донъ-Кихотъ ожидалъ сигнала къ нападенію. Но противникъ его лакей думалъ вовсе не о нападеніи, а о томъ, что я сейчасъ скажу. Разсматривая свою непріятельницу, онъ нашелъ ее прекраснѣйшей женщиной на землѣ, и сонное дитя, называемое любовью, не упустило случая овладѣть своей жертвой и занести ее на свою побѣдную страницу. Скрытно приблизившись къ несчастному лакею, она вонзила въ него двуострую стрѣлу, прошедшую поперегъ его сердца; — незримой любви, не отдающей никому отчета въ своихъ дѣйствіяхъ, легко поражать свои жертвы — и когда поданъ былъ сигналъ въ атакѣ, влюбленный лакей не тронулся съ мѣста, не услышалъ звука трубы и не помнилъ себя, созерцая черты красавицы, лишившей его свободы. Донъ-Кихотъ же, при первомъ трубномъ звукѣ, пришпорилъ коня и устремился на своего противника со всею скоростью, къ какой былъ способенъ Россинантъ «Да ведетъ тебя Богъ, — цвѣтъ странствующимъ рыцарей!» воскликнулъ въ эту минуту Санчо, «да даруетъ Онъ тебѣ побѣду, потому что правда на твоей сторонѣ«.

Хотя Тозилосъ увидѣлъ, какъ яростно устремился на него Донъ-Кихотъ, онъ, тѣмъ не менѣе, не двинулся съ мѣста; напротивъ того, громко крикнувъ маршала турнира, подбѣжавшаго къ нему въ тотъ же мигъ, онъ сказалъ ему: «милостивый государь! изъ-за чего я вынужденъ сражаться; изъ-за того, чтобы жениться на этой дѣвушкѣ?»

— Только изъ-за того, отвѣчалъ маршалъ.

— Въ такомъ случаѣ скажу я вамъ, отвѣтилъ лавей, что меня страшатъ угрызенія совѣсти, и я отказываюсь отъ этой битвы, чтобы не обременить души своей тяжелымъ грѣхомъ. Объявляю себя побѣжденнымъ и соглашаюсь жениться на этой дѣвушкѣ.

Маршалъ ушамъ не вѣрилъ, слушая Тозилоса; посвященный въ тайну этого приключенія; онъ рѣшительно не зналъ, что ему отвѣтить. Донъ-Кихотъ же остановился на полу-пути, видя, что противникъ его не трогается съ мѣста. Герцогъ не зналъ изъ-за чего остановился поединокъ, но маршалъ объяснилъ ему, въ чемъ дѣло. Поступокъ лакея Тозилоса удивилъ и страшно разсердилъ герцога.

Между тѣмъ Тазилосъ приблизился въ эстрадѣ, за которой возсѣдала донна Родригезъ и громко сказалъ ей: «сударыня; я готовъ жениться на вашей дочери, и не хочу битвами и спорами получить того, что могу взять мирно».

Услышавъ это, безстрашный Донъ-Кихотъ сказалъ въ свою очередь: «въ такомъ случаѣ я исполнилъ свое обѣщаніе и свободенъ отъ даннаго мною слова. Пусть они обвѣнчаются, желаю имъ счастья, и что далъ имъ Богъ, пусть благословитъ Святой Петръ».

Между тѣмъ на крыльцо вышелъ герцогъ и подойдя къ Тозилосу, сказалъ ему: «Правда ли, что вы признаете себя побѣжденнымъ и терзаемые угрызеніями совѣсти, готовы жениться на этой дѣвушкѣ«?

— Да, ваша свѣтлость, отвѣтилъ Тозилосъ.

— И отлично, вмѣшался Санчо; дай коту то, что долженъ дать крысѣ, и дѣлу конецъ.

Тозилосъ принялся отстегивать чешуи своего забрала и просилъ, чтобъ ему помогли поскорѣе снять его, потому что у него, говорилъ онъ, занимается дыханіе, и онъ рѣшительно не можетъ долѣе оставаться запертымъ въ этой тѣсной тюрьмѣ. Съ него поспѣшно сняли его головной уборъ и лакеи появился передъ публикой съ открытымъ лицомъ. При видѣ его, донна Родригезъ и дочь ея пронзительно вскрикнули: «это обманъ, низкій обманъ», кричали онѣ. «Вмѣсто моего законнаго мужа, герцогъ подставилъ лакея. Именемъ Бога и короля требую справедливости въ такомъ зломъ, чтобы не сказать плутовскомъ дѣлѣ«.

— Успокойтесь, сказалъ имъ Донъ-Кихотъ; здѣсь нѣтъ ни злобы, ни обмана. Это все дѣло преслѣдующихъ меня волшебниковъ; завидуя славѣ, которую я долженъ былъ стяжать въ этой битвѣ, они преобразили вашего мужа въ человѣка, котораго вы называете лакеемъ герцога. Послушайтесь меня, и презирая злобой волшебниковъ, выходите за него замужъ; это, безъ всякаго сомнѣнія, тотъ самый человѣкъ, который вамъ нуженъ.

Услышавъ это, разгнѣванный герцогъ чуть было не захохоталъ во все горло. «Все, что случается съ господиномъ Донъ-Кихотомъ», сказалъ онъ, «до того необыкновенно, что этотъ лакей, я готовъ вѣрить, вовсе не лакей мой. Я прибѣгну, однако, къ хитрости: отложивъ свадьбу на двѣ недѣли, буду держать этого человѣка до тѣхъ поръ подъ замкомъ. Быть можетъ, мщеніе, которымъ пылаютъ злые волшебники къ Донъ-Кихоту, не будетъ продолжаться дольше этого срока, — особенно, когда они увидятъ, что отъ всѣхъ своихъ продѣлокъ и перемѣнъ лицъ они ничего не выигрываютъ — и черезъ двѣ недѣли этотъ человѣкъ воспріиметъ, быть можетъ, свой настоящій видъ».

— Ваша свѣтлость! воскликнулъ Санчо, эти злодѣи волшебники перемѣняютъ одно на другое все, что касается господина моего Донъ-Кихота. Недавно онъ побѣдилъ рыцаря зеркалъ, и что же вы думаете? они представили его намъ подъ видомъ бакалавра Самсона Караско, нашего друга и земляка, госпожу же Дульцынею Тобозскую они преобразили въ грубую крестьянку. И я думаю, что этотъ лакей осужденъ жить и умереть лакеемъ.

— Кто бы ни былъ тотъ, кто хочетъ жениться на мнѣ, прервала дочь донны Родригезъ, я все таки чрезвычайно благодарна ему; лучше быть законной женой лакея, чѣмъ обманутой любовницей дворянина, хотя, впрочемъ, обольститель мой вовсе не дворянинъ.

Дѣло кончилось тѣмъ, что Тозилосъ быхъ запертъ до тѣхъ поръ, пока онъ не воспріиметъ своего настоящаго вида; послѣ чего толпа единодушно воскликнула: «слава побѣдоносному Донъ-Кихоту!» Многіе ушли, однако, недовольные, что имъ не пришлось увидѣть ни одного бойца, разорваннаго на мелкіе куски; такъ возвращаются, повѣся носъ, мальчуганы, когда не увидятъ на висѣлицѣ того, это долженъ былъ быть повѣшенъ, но былъ помилованъ обвинителемъ или судомъ. Въ концѣ концовъ толпа разошлась, герцогъ и герцогиня возвратились въ замокъ, Тозилосъ былъ запертъ, а дона Родрнгезъ и дочь ея остались очень довольны, что приключеніе это такъ или иначе должно было кончиться свадьбой, и Тозилось тоже не желалъ ничего лучшаго.

Донъ-Кихоту казалось, что наступило, наконецъ, время проститься съ этой праздной жизнью, которую онъ велъ столько времени. Рыцарь воображалъ, что онъ совершаетъ великое преступленіе, позволяя себѣ утопать въ нѣгѣ и роскоши въ замкѣ гостепріимнаго герцога и что нѣкогда онъ долженъ будетъ отдать отчетъ Богу за праздно растраченные дни въ непрерывныхъ удовольствіяхъ и пиршествахъ. Неудивительно поэтому, что онъ попросилъ, наконецъ, у хозяевъ замка позволенія проститься съ ними. Съ глубокимъ сожалѣніемъ согласились на это герцогъ и герцогиня. Герцогиня передала Санчо письмо его жены, и оруженосецъ прослезился, слушая это посланіе. — «Кто могъ подумать», сказалъ онъ, «что такъ скоро развѣются дымомъ всѣ эти великолѣпныя надежды, зародившіяся въ умѣ моей жены, когда она узнала о моемъ губернаторствѣ; кто могъ подумать, что мнѣ снова придется тащиться по слѣдамъ господина моего Донъ-Кихота и снова натыкаться съ нимъ на разныя приключенія. Во всякомъ случаѣ меня обрадовалъ отвѣтъ моей Терезы: обрадовало то, что пославши жолудей герцогинѣ, она показалась благодарной въ своей благодѣтельницѣ; подарокъ ея не похожъ на взятку; — онъ посланъ тогда, когда я былъ уже губернаторомъ, такъ что жолуди эти оказались простою благодарностью, — а за милость всегда слѣдуетъ отблагодарить, хотя бы бездѣлицей: бѣднякомъ вступилъ я на островъ, бѣднякомъ покинулъ его и съ спокойной совѣстью могу сказать теперь, что нищимъ родился я, нищимъ остаюсь, ничего не выигралъ, не проигралъ, а это тоже не бездѣлица». Такъ говорилъ Санчо наканунѣ отъѣзда изъ герцогскаго замка. Донъ-Кихотъ простился съ хозяевами въ тотъ же вечеръ, и на другой день рано утромъ показался у подъѣзда въ полномъ рыцарскомъ вооруженіи. Съ балконовъ и галлерей глядѣли на него всѣ обитатели замка, въ томъ числѣ сами хозяева. Санчо взобрался на осла съ чемоданомъ и съ своей неразлучной котомкой, наполненной до верху всевозможными съѣстными припасами. Онъ былъ вполнѣ счастливъ въ эту минуту; мажордомъ герцога, разыгрывавшій роль графини Трифалды, передалъ ему передъ отъѣздомъ, тайно отъ Донъ-Кихота, кошелекъ съ двумя стами золотыхъ, на всякій непредвидѣнный въ дорогѣ случай. Тѣмъ временемъ, какъ взоры всѣхъ устремлены были на уѣзжающаго рыцаря, въ галлереѣ неожиданно раздался жалобный голосъ прекрасной Альтизидоры, обратившейся на прощаніе въ рыцарю съ слѣдующими словами:

«Услышь меня, о, злобный рыцарь, придержи за узду коня твоего, которымъ ты такъ худо правишь и не мни ему боковъ. Вѣроломный! взгляни на меня и убѣдись, что ты бѣжишь не отъ свирѣпаго змѣя, а отъ кроткаго агнца, который не скоро еще превратится въ овцу. Чудовище! ты посмѣялся надъ прекраснѣйшей дѣвой, на какую когда либо взирала Діана въ горахъ и Венера въ рощахъ. Жестокосердый Бирено, убѣгающій Еней, да сопутствуетъ тебѣ Баррабасъ и пусть будетъ съ тобою что будетъ!»

«Нечестивецъ! ты уносишь изъ этого замка въ когтяхъ своихъ душу и сердце влюбленной въ тебя дѣвушки, вмѣстѣ съ тремя головными платками и подвязками отъ бѣлой, какъ мраморъ Паросскій, ножки. Ты уносишь двѣ тысячи вздоховъ, которые могли бы зажечь своимъ пламенемъ двѣ тысячи Трой, еслибъ ихъ было столько на свѣтѣ. Жестокосердый Бирено, убѣгающій Еней, да сопутствуетъ тебѣ самъ Баррабасъ и пусть будетъ съ тобою, что будетъ».

«О, если-бы Санчо оказался такимъ неумолимо безчувственнымъ, чтобы Дульцинея твоя никогда не могла бы быть разочарована! Пусть вѣчно страдаетъ она за твои грѣхи, потому что праведные часто отвѣчаютъ въ этомъ мірѣ за грѣшныхъ. Чтобы не удалось тебѣ ни одно твое, самое лучшее приключеніе, чтобы всѣ твои надежды оказались обманчивымъ сномъ и чтобы постоянство твое не было вознаграждено. Жестокій Бирено, убѣгающій Еней, да сопутствуетъ тебѣ Баррабасъ и пусть будетъ съ тобою, что будетъ».

«Чтобы отъ Севильи до Мартены, отъ Гренады до Лои и отъ Лондона до Англіи считали тебя вѣроломнымъ, чтобы въ картахъ не шли къ тебѣ короли, и чтобы не видѣлъ ты ни тузовъ, ни семерокъ въ игрѣ. Чтобы кровь текла у тебя изъ ранъ, когда срѣжешь ты мозоли твои, и когда вырвешь зубъ, чтобы послѣ него остались у тебя корешки. Жестокій Бирено, убѣгающій Еней, да сопутствуетъ тебѣ Баррабасъ и пусть будетъ съ тобою, что будетъ».

Тѣмъ времененъ, какъ опечаленная Альтизидора изливала въ этихъ словахъ свое горе, Донъ-Кихотъ пристально глядѣлъ на нее, и когда она кончила, рыцарь, не отвѣчая ей ни слова, сказалъ, обратясь къ Санчо: «Заклинаю тебя спасеніемъ предковъ твоихъ, добрый мой Санчо, скажи мнѣ правду? уносишь ли ты отсюда подвязки и три платка, о которыхъ говоритъ эта влюбленная дѣвушка?»

— Три платка я увожу, отвѣчалъ Санчо, но подвязокъ никакихъ у меня нѣтъ. — Безстыдство Альтизидоры поразило герцогиню. Хотя она знала ее насмѣшливый и бойкій нравъ, но все же не воображала ее такой нахальной дѣвчонкой. Къ тому же она не была предувѣдомлена объ этой выходкѣ. Желая обратить все это въ шутку, герцогъ сказалъ Донъ-Кихоту:

— Послѣ такого прекраснаго пріема, какой вы встрѣтили, рыцарь, въ этомъ замкѣ, не хорошо было съ вашей стороны похитить здѣсь три платка наименьше и наибольше три платка съ парой подвязокъ. Подобный поступокъ вовсе не соотвѣтствуетъ стяженной вами славѣ и не говоритъ въ пользу благородства вашихъ чувствъ. Отдайте этой дѣвушкѣ ея подвязки, или я вызываю васъ на бой, ни мало не безпокоясь о томъ, что злые волшебники измѣнятъ мой образъ, подобно тому, какъ они измѣнили образъ сражавшагося съ вами слуги моего Тозилоса.

— Избави меня Богъ обнажить мечь противъ того, кто такъ ласково принялъ меня въ своемъ замкѣ, отвѣтилъ рыцарь. Я отдамъ платки, такъ какъ Санчо говоритъ, что онъ ихъ взялъ, подвязокъ же я не могу отдать, потому что у меня ихъ нѣтъ; пусть эта дѣвушка поищетъ у себя, она вѣрно найдетъ ихъ. Никогда, господинъ герцогъ, продолжалъ онъ, не былъ я воромъ, и думаю, что никогда въ жизни не буду, если не отступится отъ меня Богъ. Въ томъ, что эта дѣвушка влюблена въ меня, я нисколько не виноватъ, и не считаю себя обязаннымъ извиняться за это ни передъ него, ни передъ вашей свѣтлостью. Прошу васъ только имѣть лучшее мнѣніе обо мнѣ и позволить мнѣ продолжать мой путъ.

— Да хранитъ васъ Богъ, господинъ Донъ-Кихотъ, воскликнула герцогиня, и дай намъ Богъ получить счастливыя извѣстія о вашихъ подвигахъ. Поѣзжайте, поѣзжайте съ Богомъ, потому что чѣмъ дольше вы остаетесь здѣсь, тѣмъ сильнѣйшій возжигаете пламень въ сердцѣ этой дѣвушки, не сводящей съ васъ глазъ. Но я накажу ее такъ, что она не дастъ больше воли ни языку, ни глазамъ своимъ.

— Еще одно слово, безстрашный Донъ-Кихотъ, воскликнула Альтизидора; извини меня, что я обвинила тебя въ кражѣ подвязокъ, клянусь душой моей и совѣстью, онѣ у меня на ногахъ, и я также ошиблась, какъ тотъ, кто ищетъ осла, сидя на немъ.

— Что, не моя ли правда, воскликнулъ Санчо; я, какъ разъ, такой человѣкъ, чтобы скрывать ворованныя вещи. Будь у меня поползновеніе въ этому, такъ вѣрно не зѣвалъ бы я, бывши губернаторомъ.

Донъ-Кихотъ низко поклонился герцогу, герцогинѣ и всему, глядѣвшему на него, народу и, тронувъ Россинанта, выѣхалъ въ сопровожденіи Санчо изъ замка по дорогѣ въ Сарагоссу.

Увидѣвъ себя въ чистомъ полѣ,— освобожденный отъ преслѣдованій влюбленной въ него Альтизидоры, Донъ-Кихотъ почувствовалъ себя въ своей сферѣ, съ обновленными силами для продолженія своихъ рыцарскихъ похожденій. «Свобода, Санчо», сказалъ онъ своему оруженосцу, «это драгоценнѣйшее благо, дарованное небомъ человѣку. Никто не сравнится съ нею, ни сокровища, скрытыя въ нѣдрахъ земныхъ, ни скрытыя въ глубинѣ морской. За свободу и честь человѣкъ долженъ жертвовать жизнью; потому что рабство составляетъ величайшее земное бѣдствіе. Ты видѣлъ, другъ мой, изобиліе и роскошь, окружавшія насъ въ замкѣ герцога. И что же? вкушая эти изысканныя яства и замороженные напитки, я чувствовалъ себя голоднымъ, потому что пользовался ими не съ тою свободой, съ какою я пользовался бы своею собственностью: чувствовать себя обязаннымъ за милости, значитъ налагать оковы на свою душу. Счастливъ тотъ, кому небо дало кусокъ хлѣба, за который онъ можетъ благодарить только небо».

— И все-таки, ваша милость, отвѣтилъ Санчо, намъ слѣдовало бы быть признательнымъ къ герцогу за двѣсти золотыхъ, поданныхъ мнѣ въ кошелькѣ герцогскимъ мажордомомъ; какъ живительный бальзамъ, я храню ихъ возлѣ сердца, на всякій непредвидѣнный случай. Вѣдь не все же пировать вамъ по дорогѣ въ замкахъ, придется, можетъ быть, опять попадать въ корчмы, гдѣ станутъ угощать насъ палками.

Въ такого рода разговорахъ продолжали путь свой странствующій рыцарь и его оруженосецъ. Проѣхавъ около мили, они увидѣли человѣкъ двѣнадцать крестьянъ, обѣдавшихъ на зеленомъ лугу, разославъ плащи свои вмѣсто скатерти. Возлѣ нихъ лежало что-то, покрытое холстомъ. Донъ-Кихотъ, подъѣхавши къ крестьянамъ, вѣжливо раскланялся съ ними и спросилъ, что это у нихъ закрыто холстомъ?

— Изваянныя святыя иконы, для нашей деревенской молельни, отвѣчали крестьяне; чтобы онѣ не запылились, мы закрыли ихъ холстомъ, а чтобы не сломались, несемъ ихъ на своихъ плечахъ.

— Вы мнѣ сдѣлаете большое удовольствіе, если позволите взглянуть на нихъ, сказалъ Донъ-Кихотъ, иконы, несомыя такъ бережно, должны быть хороши.

— Еще бы не хороши за такую цѣну, отозвался одинъ изъ крестьянъ; здѣсь нѣтъ ни одной дешевле пятидесяти червонцевъ. И чтобы ваша милость убѣдились, что я не вру, такъ погодите минутку, я вамъ сейчасъ покажу ихъ. Вставши затѣмъ съ своего мѣста, онъ подошелъ къ иконамъ и открылъ образъ святаго Георгія Побѣдоносца: верхомъ на конѣ, изображенный съ тѣмъ горделивымъ видомъ, съ какимъ, обыкновенно, рисуютъ этого святаго, онъ вонзалъ копье свое въ глотку распростертаго у ногъ его змія. — Вся икона походила, какъ говорятъ, на золотую охоту.

Увидѣвъ ее, Донъ-Кихотъ сказалъ: это былъ славнѣйшій странствующій рыцарь небесной рати, святой Георгій Побѣдоносецъ, прославленный защитникъ молодыхъ дѣвъ!».

На другомъ образѣ былъ изображенъ святой Мартинъ, тоже верхомъ, раздѣляя съ бѣднымъ свой плащъ.

— Это былъ тоже одинъ изъ христіанскихъ рыцарей, сказалъ Донъ-Кихотъ, — болѣе щедрый, чемъ мужественный. Видишь, Санчо, онъ отдаетъ бѣдному половину своего плаща; и вѣроятно это было зимой, иначе онъ отдалъ бы цѣлый плащъ, такой милосердый былъ этотъ рыцарь.

— Это не потому, отвѣтилъ Санчо; но, чтобы имѣть и давать, нужно знать считать, говоритъ пословица.

Донъ-Кихотъ улыбнулся и попросилъ, чтобъ ему показали слѣдующую икону, на которой изображенъ былъ патронъ Испаніи. Верхомъ на конѣ, съ окровавленнымъ мечомъ въ рукахъ, онъ сносилъ головы поражаемыхъ имъ мавровъ. — «Это славный рыцарь Христова воинства, святой Іаковъ Матаморскій, одинъ изъ храбрѣйшихъ рыцарей бывшихъ на землѣ и почивающихъ на небѣ«, воскликнулъ Донъ-Кихотъ.

«Всѣ эти святые рыцари», продолжалъ онъ, «завоевали небо, силою ихъ рукъ, потому что небо позволяетъ завоевывать себя, но я, право, не знаю, что я завоевалъ своими трудами и лишеніями. Тѣмъ не менѣе$ еслибъ я могъ освободить Дульцинею Тобозскую отъ претѣрпѣваемыхъ ею страданій, и я, быть можетъ, сталъ счастливѣе бы, и съ просвѣтленнымъ духомъ направился бы по лучшему пути, чѣмъ тотъ, по которому я слѣдую теперь.

— Да услышитъ тебя Богъ и не услышитъ грѣхъ — тихо пробормоталъ Санчо.

Рѣчи Донъ-Кихота удивили крестьянъ, несшихъ иконы, столько-же, какъ и вся фигура, хотя они не поняли и половины того, что онъ говорилъ. Пообѣдавши, они взвалили на плечи иконы и, простившись съ Донъ-Кихотомъ, отправились въ дорогу.

Санчо же — точно онъ не зналъ Донъ-Кихота — удивленъ былъ высказанными имъ познаніями, и думалъ, что не было въ мірѣ такой исторіи, которой не зналъ и не помнилъ бы его господинъ.

— Господинъ мой, сказалъ онъ ему, если то, что случилось сегодня съ нами можетъ быть названо приключеніемъ, такъ нужно сознаться, что это одно изъ самыхъ пріятныхъ и сладкихъ приключеній, случавшихся съ нами во все время нашихъ странствованій: кончилось оно безъ тревогъ и палочныхъ ударовъ; и намъ не пришлось даже дотронуться до меча, не пришлось ни бить земли нашимъ тѣломъ, ни голодать; да будетъ же благословенъ Богъ, сподобившій насъ увидѣть такое славное приключеніе.

— Ты правъ, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ; но не всегда случается одно и тоже, одинъ случай не походитъ на другой. Всѣ эти случайности, обыкновенно называемыя въ народѣ предзнаменованіями, не подчиняются никакимъ законамъ природы, и человѣкъ благоразумный видитъ въ нихъ не болѣе, какъ счастливыя встрѣчи; между тѣмъ суевѣръ, выйдя рано утромъ изъ дому и встрѣтивши францисканскаго монаха, спѣшитъ въ ту же минуту вернуться назадъ, словно онъ встрѣтилъ графа. Другой разсыпетъ на столѣ соль и становится задумчивъ и мраченъ, точно природа обязалась увѣдомлять человѣка объ ожидающихъ его несчастіяхъ. Истинный христіанинъ не долженъ судить по этимъ пустякамъ о намѣреніяхъ неба. Сципіонъ приплываетъ въ Африку, спотыкается на берегу, солдаты его видятъ въ этомъ дурное предзнаменованіе, но онъ, обнявъ землю, восклицаетъ: «ты не уйдешь отъ меня теперь, Африка, я держу тебя въ моихъ рукахъ». Поэтому, Санчо, встрѣча святыхъ иконъ была для васъ, скажу я, счастливымъ происшествіемъ.

— Еще бы не счастливымъ, отвѣтилъ Санчо; но я бы попросилъ вашу милость сказать мнѣ, почему испанцы, вступая въ сраженіе, восклицаютъ: святой Іаковъ, и сомкнись Испанія. Развѣ Испанія открыта и ее не мѣшало бы замкнуть? или что это за церемонія такая?

— Какъ ты простъ, Санчо; подумай, что этому великому рыцарю Багрянаго креста, небо судило быть патрономъ Испаніи, особенно въ кровавыхъ столкновеніяхъ испанцевъ съ маврами. Поэтому испанцы призываютъ его во всѣхъ битвахъ, какъ своего заступника, и не разъ видѣли, какъ самъ онъ вламывался въ легіоны сарацинъ и разгромлялъ ихъ; истину эту я могъ бы подтвердить множествомъ примѣровъ, заимствованныхъ изъ самыхъ достовѣрныхъ испанскихъ исторій.

Круто перемѣнивъ разговоръ, Санчо сказалъ своему господину: «удивляетъ меня право безстыдство этой Альтизидоры, горничной герцогини. Должно быть ее сильно ранила злодѣйка-любовь, этотъ слѣпой, или лучше сказать совсѣмъ безглавый охотникъ, подстрѣливающій, какъ говорятъ, все, что видитъ; и если онъ изберетъ своею мишенью сердце, то попадаетъ въ него, какъ бы оно ни было мало, и со всѣхъ сторонъ пронзитъ его своими стрѣлами. Слышалъ я впрочемъ, что отъ скромныхъ, благоразумныхъ дѣвушекъ стрѣлы эти отскакиваютъ и разбиваются, но въ Альтизидору онѣ, напротивъ того, скорѣе углубляются.

— Да, Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ, любовь попираетъ разсудокъ и всякое приличіе. Альтизидора, ты видѣлъ, безъ всякаго стыда открылась мнѣ въ своихъ желаніяхъ, которыя больше смутили меня, чѣмъ расположили къ ней.

— Неслыханная жестокость, страшная неблагодарность! воскликнулъ Санчо, я бы кажется при первомъ намекѣ отдался бы ей съ руками и ногами. О, каменное сердце, чугунная грудь, желѣзная душа! Но только я не знаю право, что нашла она въ вашей милости такого, чтобы такъ влюбиться въ васъ, какой нарядъ, какая красота, какая милость такъ обворожила ее? Ни вашъ нарядъ, ни ваша красота, ни что-нибудь подобное, отдѣльно и вмѣстѣ взятое, не могли, кажется заставить ее полюбить васъ. Я часто оглядываю вашу милость съ ногъ до послѣдняго волоска на головѣ и вижу, что вы скорѣе созданы пугать людей, чѣмъ влюблять ихъ въ себя. Красота, говорятъ, всего скорѣе возбуждаетъ любовь, а между тѣмъ вы вовсе не красивы, изъ-за чего же этой дѣвушкѣ сходить съ ума по васъ.

— Санчо! есть два рода красоты, сказалъ Донъ-Кихотъ: душевная и тѣлесная. Красота душевная выказывается и блистаетъ въ умѣ, щедрости, благосклонности, вѣжливости; все это можетъ встрѣтиться у человѣка вовсе некрасиваго. И однако эта красота способна внушить къ себѣ не менѣе пламенную и продолжительную любовь, какъ и красота тѣлесная. Я знаю очень хорошо, что я некрасивъ, но и не безобразенъ, а человѣку, обладающему душевной красотой довольно быть не уродомъ, чтобы внушить въ себѣ самую пламенную любовь.

Продолжая разговоръ въ этомъ родѣ, наши искатели приключеній углубились въ лѣсъ, пролегавшій вблизи дороги, и Донъ-Кихотъ неожиданно очутился въ зеленыхъ, шелковыхъ сѣткахъ, протянутыхъ отъ одного дерева въ другому. Не понимая, что бы это могло быть, онъ сказалъ Санчо: «мнѣ кажется, что эти сѣтки — это одно изъ самыхъ странныхъ приключеній, какія случались съ нами. Пусть меня повѣсятъ, если преслѣдующіе меня со всѣхъ сторонъ волшебники не рѣшились задержать меня на пути, въ наказаніе за то, что я такъ сурово обошелся съ Альтизидорой. Но я скажу имъ, что еслибъ эти сѣтки были не изъ зеленаго шелку, а тверды, какъ алмазъ или крѣпче тѣхъ затворовъ, въ которые ревнивый Вулканъ замкнулъ Венеру и Марса, я и тогда разорвалъ бы ихъ, какъ бумажную нитку». И онъ собрался было уже ѣхать дальше и разорвать всѣ эти сѣтки, когда неожиданно увидѣлъ, выходившихъ изъ подъ кущи деревъ, двухъ прекрасныхъ пастушекъ, или двухъ красавицъ, одѣтыхъ, какъ пастушки, только вмѣсто кожаныхъ корсетовъ ни нихъ надѣты были тонкіе, парчевые, — а юбки были сшиты изъ золототканной матеріи. Разсыпавшіеся локонами по плечамъ волосы ихъ были такъ свѣтлы, что могли спорить съ самимъ солнцемъ. Головы ихъ были покрыты гирляндами, сплетенными изъ зеленаго лавру и краснаго мирту. На видъ имъ было лѣтъ 16, 17. Появленіе ихъ удивило Санчо, ошеломило Донъ-Кихота, остановило движеніе солнца и удерживало всѣхъ въ какомъ-то чудномъ молчаніи, прерванномъ одной изъ пастушекъ. — «Не разрывайте, пожалуйста, этихъ сѣтокъ», сказала она Донъ-Кихоту, «мы ихъ устроили для нашей забавы, а не для того, чтобы задержать васъ. Угадывая вашъ вопросъ, зачѣмъ мы протянули ихъ и кто мы такія, я отвѣчу вамъ въ немногихъ словахъ. Въ одной деревнѣ, въ двухъ миляхъ отсюда, живутъ нѣсколько гидальго и другихъ благородныхъ лицъ, и вотъ мужья, отцы, братья ихъ условились съ своими женами, дочерьми, сестрами, друзьями и родственниками заходить сюда для развлеченія, потому что это одно изъ самыхъ пріятныхъ мѣстъ въ окрестностяхъ. Мы устроиваемъ здѣсь новую пасторальную Аркадію; женщины приходятъ сюда одѣтыми, какъ пастушки, мужчины, вамъ пастухи. Мы выучили на память двѣ эклоги; одну: знаменитаго Гарсиласко де ла Веги, другую по португальски великаго Камоэнса, но не представляли ихъ еще, потому что мы только вчера пріѣхали сюда. Въ зелени, на берегу ручья, орошающаго эти мѣста, мы разбили нѣсколько палатокъ. Прошлой ночью мы протянули по деревьямъ сѣтки, чтобы ловить птицъ, которыя придутъ укрыться здѣсь отъ поднятаго нами шума. Если вамъ угодно быть нашимъ гостемъ, вы доставите намъ большое удовольствіе и сами весело проведете время, потому что мы не позволяемъ нигдѣ пріютиться здѣсь скукѣ и грусти.

Пастушка смолкла и Донъ-Кихотъ отвѣтилъ ей: «прекрасная и благородная дама! Встрѣтивъ купающуюся Діану, Актеонъ вѣроятно удивленъ былъ не болѣе, чѣмъ я теперь, встрѣчая вашу красоту. Я не могу не отозваться съ похвалой объ устроенномъ вами развлеченіи и очень благодаренъ вамъ за ваше приглашеніе. Если я могу быть, съ своей стороны, чѣмъ-нибудь полезнымъ, вамъ остается только сказать и будьте увѣрены, васъ послушаютъ. Мое званіе обязываетъ меня быть благодарнымъ и благосклоннымъ во всѣмъ, въ особенности къ такимъ дамамъ, какъ вы. Если-бы эти сѣтки, занимающія такое маленькое пространство, покрывали бы весь земной шаръ, я направился бы отъискивать новые міры, чтобы только не испортить работы вашихъ рукъ; и чтобы вы могли сколько-нибудь повѣрить этой гиперболѣ, узнайте, что вамъ говоритъ это Донъ-Кихотъ Ламанчскій, если только когда-нибудь вы слышали это имя».

— Безцѣнный другъ души моей! воскликнула другая пастушка, какое счастіе, душа моя! съ нами говоритъ самый мужественный, самый влюбленный, самый вѣжливый рыцарь, какой когда либо существовалъ на свѣтѣ, если только напечатанная исторія дѣлъ его не лжетъ. Рядомъ съ нимъ — готова биться объ закладъ, — стоитъ оруженосецъ его, Санчо-Пансо, самый милый и остроумный человѣкъ на свѣтѣ.

— Правда ваша, сказалъ Санчо, я этотъ самый остроумный оруженосецъ, а это мой господинъ, тотъ самый Донъ-Кихотъ Ламанчскій, о которомъ говорятъ и печатаютъ.

— Душа моя, обратилась пастушка въ своей подругѣ, попросимъ ихъ остаться, и обрадуемъ этимъ нашихъ знакомыхъ и родныхъ. Я слышала про мужество и подвиги этого рыцаря. Говорятъ, онъ въ особенности прославился вѣрностью дамѣ своей Дульцинеѣ Тобозской, увѣнчанной всей Испаніей пальмой красоты.

— И она вполнѣ заслуживаетъ этого, подхватилъ Донъ-Кихотъ, если только не встрѣтитъ соперника въ вашей несравненной красотѣ. Но только вы напрасно стали бы терять время, удерживая меня здѣсь; обязанность моего званія не позволяетъ мнѣ отдыхать нигдѣ.

Въ это время къ нимъ подошелъ богато и нарядно разодѣтый братъ одной изъ пастушекъ. Пастушки сказали ему, что съ ними разговаривалъ знаменитый Донъ-Кихотъ Ламанчскій и оруженосецъ его Санчо, извѣстные очень хорошо молодому человѣку изъ напечатанной исторіи ихъ дѣлъ. Услышавъ это, нарядный пастухъ обратился къ рыцарю съ предложеніемъ услугъ и такъ настоятельно приглашалъ его въ палатки, что Донъ-Кихотъ принужденъ былъ уступить. Возлѣ палатокъ въ это время происходила охота и сѣтки на полнились множествомъ птицъ; обманутыя цвѣтомъ сѣтокъ, онѣ кидались въ ту западню, отъ которой убѣгали со всевозможной быстротой. На охотѣ было больше тридцати человѣкъ, одѣтыхъ какъ пастухи и пастушки. Узнавши, что къ нимъ пріѣхалъ Донъ-Кихотъ и Санчо, всѣ они, знакомые съ исторіей этихъ знаменитыхъ искателей приключеній, невыразимо обрадовались.

Охотники возвратились въ палатки, гдѣ стояли столы съ свѣжей, дорогой, обильной провизіей, и Донъ-Кихоту, возбуждавшему общее удивленіе, предложили мѣсто за верхнемъ концѣ стола. Послѣ закуски, когда со стола сняли скатерть, Донъ-Кихотъ сказалъ: «хотя многіе утверждаютъ, будто величайшій грѣхъ — гордость, но и, вѣруя съ другими, что адъ населенъ неблагодарными, величайшимъ грѣхомъ называю неблагодарность. По мѣрѣ силъ моихъ, я старался избѣгать его съ тѣхъ поръ, какъ сталъ жить разсудкомъ. И если я не могу отплатить всѣмъ людямъ добромъ за сдѣланное мнѣ добро, то у меня является, по крайней мѣрѣ, всегда желаніе сдѣлать это; и когда я принужденъ ограничиваться однимъ желаніемъ, тогда я разглашаю сдѣланное мнѣ благодѣяніе. Кто разсказываетъ о сдѣланномъ ему добрѣ, тотъ выказываетъ готовность при случаѣ отблагодарить за него дѣломъ. Получающіе въ большей части случаевъ стоятъ ниже дающихъ; надъ всѣми нами стоитъ Богъ, нашъ общій благодѣтель, и всѣ наши дары не могутъ сравняться съ его дарами; ихъ раздѣляетъ неизмѣримое пространство. Но этой бѣдности нашей помогаетъ благодарность. И я, благодаря за лестный пріемъ, сдѣланный мнѣ здѣсь, но не имѣя возможности отплатить за него такимъ же пріемомъ, заключаю себя въ тѣсныя границы возможнаго и объявляю, что помѣстясь посреди этой большой дороги въ Сарагоссу, я стану въ теченіе двухъ дней утверждать съ оружіемъ въ рукахъ, что эти прелестныя пастушки прекраснѣе и любезнѣе всѣхъ дамъ за свѣтѣ, кромѣ несравненной Дульцинеи Тобозской, единой владычицы моихъ помысловъ, и да не оскорбитъ это исключеніе никого изъ моихъ слушателей».

Слушавшій внимательно своего господина, Санчо не могъ удержаться, чтобы не воскликнуть: «найдется ли на свѣтѣ такой дерзостный человѣкъ, который станетъ утверждать еще, что господинъ мой безумецъ! Скажите на милость, господа, найдется ли въ любой деревнѣ такой ученый и краснорѣчивый священникъ, который сказалъ бы то, что сказалъ сію минуту мой господинъ. И найдется ли на всемъ свѣтѣ такой храбрый и прославленный рыцарь, который предложилъ бы то, что предложилъ мой господинъ».

Въ отвѣтъ за это Донъ-Кихотъ, повернувшись къ своему оруженосцу, гнѣвно сказалъ ему: «найдется ли на всемъ свѣтѣ человѣкъ, который не сказалъ бы, что ты болванъ, подбитый какой-то хитрой, плутоватой злостью? Къ чему мѣшаешься ты не въ свои дѣла; — кто велитъ тебѣ повѣрять — умный я, или безумный? Молчи и не возражай мнѣ ни слова, а поди и осѣдлай Россинанта, если онъ разсѣдланъ, и я отправлюсь исполнить мое обѣщаніе; правота моя торжествуетъ заранѣе надъ всякимъ, это дерзнетъ противорѣчить мнѣ«. Сказавши это, онъ всталъ съ недовольнымъ видомъ со остула и привелъ всѣхъ въ несказанное удивленіе. Что онъ — умный или безумный? — невольно подумали всѣ.

И напрасно старались отклонить Донъ-Кихота отъ его рыцарскаго намѣренія; напрасно увѣряли его, что никто не сомнѣвается въ благородствѣ его чувствъ, и ему нѣтъ никакой нужды предпринимать какой бы то ни было подвигъ, въ доказательство его благодарности и чувства, потому что исторія его слишкомъ хорошо доказываетъ это; ничто не въ силахъ было поколебать Донъ-Кихота. Сѣвъ верхомъ на Россинанта, онъ прикрылся щитомъ, вооружился копьемъ и помѣстился на серединѣ дороги, пролегавшей мимо зеленаго луга. Санчо послѣдовалъ за нимъ на ослѣ, въ сопровожденіи всей пасторальной компаніи, желавшей узнать, чѣмъ кончится это безумное, единственное въ своемъ родѣ предпріятіе.

Помѣстившись верхомъ на срединѣ дороги, Донъ-Кихотъ потрясъ воздухъ этимъ восклицаніемъ: «рыцари, оруженосцы, верховые и пѣшіе, проходящіе или пройдущіе въ теченіе двухъ дней по этой дорогѣ! Услышьте, что странствующій рыцарь, Донъ-Кихотъ Ламанчскій, стоитъ и утверждаетъ здѣсь, что красота и все изящество міра, кромѣ красоты владычицы моей Дульцинеи Тобовской, не можетъ сравниться съ красотой и любезностью нимфъ, обитающихъ на этомъ лугу, вблизи этихъ дубравъ, и тотъ, кто говоритъ противное, пусть предстанетъ передо мною; я ожидаю его». Дважды повторилъ рыцарь слово въ слово это восклицаніе, и дважды не услышалъ его ни одинъ странствующій рыцарь. Но благопріятствовавшая ему болѣе и болѣе судьба пожелала, чтобы спустя нѣсколько времени на дорогѣ показалась толпа всадниковъ, вооруженныхъ большею частью копьями; они ѣхали безпорядочно смѣшанной толпой, замѣтно торопясь. Увидѣвъ ихъ, общество, окружавшее Донъ-Кихота, удалилось съ большой дороги, понимая, что было бы опасно ожидать этой встрѣчи. Одинъ Донъ-Кихотъ твердо и безстрашно оставался на своемъ мѣстѣ, Санчо же прикрылся возжами Россинанта. Между тѣмъ безпорядочная толпа съ копьями приближалась въ рыцарю, и ѣхавшій впереди всадникъ изо всей силы сталъ кричать Донъ-Кихоту: «посторонись чортъ, посторонись, съ дороги, или тебя уничтожатъ быки».

— Нѣтъ такихъ быковъ, которые бы устрашили меня, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, хотя бы они были самые ужасные изъ тѣхъ, которыхъ питаетъ Жираца на тучныхъ брегахъ своихъ. Признайте, волшебники, признайте вмѣстѣ и по одиночкѣ то, что я сейчасъ скажу вамъ, или я вызываю васъ на бой».

Пастухъ не успѣлъ отвѣтить Донъ-Кихоту, а Донъ-Кихотъ не успѣлъ отвернуться (онъ не успѣлъ бы этого сдѣлать еслибъ даже хотѣлъ), какъ стадо быковъ съ шедшими вмѣстѣ съ ними волами и множествомъ пастуховъ и людей всякаго званія, сопровождавшихъ это стадо въ городъ, гдѣ должна была происходить на другой денъ битва, — свалили съ ногъ Донъ-Кихота, Санчо, Россинанта, осла и перетоптали ихъ своими ногами. Прохожденіе это помяло кости Санчо, ужаснуло Донъ-Кихота, чуть не изувѣчило осла, да не поздоровилось отъ него и Россинанту. Тѣмъ не менѣе они поднялись наконецъ, и Донъ-Кихотъ, шатаясь въ ту и другую сторону, пустился бѣжать за стадомъ рогатыхъ животныхъ, крича во все горло: «остановитесь, сволочь, волшебники! Васъ ожидаетъ всего одинъ рыцарь, не изъ тѣхъ, которые говорятъ: убѣгающему врагу поставь серебряный мостъ». Крики эти не остановили, однако, торопившихся бѣглецовъ, обращавшихъ столько же вниманія на угрозы рыцаря, какъ на прошлогоднія облака. А между тѣмъ уставшій Донъ-Кихотъ принужденъ былъ остановиться, и болѣе воспламененный гнѣвомъ, чѣмъ насыщенный мщеніемъ, сѣлъ за краю дороги, ожидая Санчо, Россинанта и осла. Увидавъ себя вмѣстѣ, господинъ и слуга сѣли верхомъ, и, не простясь съ прекрасной Аркадіей, продолжали путь свой не съ радостью, а со стыдомъ.

Въ чистомъ, прозрачномъ ручьѣ, протекавшемъ въ тѣни густо насаженныхъ деревьевъ, обрѣли Донъ-Кихотъ и Санчо лекарство отъ пыли, которой покрыли ихъ невѣжливые быки. Пустивъ пастись Россинанта и осла безъ сбруи и узды, господинъ и слуга сѣли на берегу ручья. Донъ-Кихотъ выполоскалъ ротъ, умылъ лицо и возстановилъ такимъ образомъ упадшую энергію своего духа. Санчо же обратился въ котомкѣ и досталъ оттуда то, что онъ называлъ своей провизіей. Опечаленный рыцарь ничего не ѣлъ, а Санчо изъ вѣжливости не смѣлъ дотронуться до разложенныхъ передъ нимъ яствъ, прежде чѣмъ отвѣдаетъ ихъ Донъ-Кихотъ. Видя однако, что Донъ-Кихотъ, погруженный въ свои размышленія, молчалъ, забывая о пищѣ и о всякихъ жизненныхъ потребностяхъ, Санчо принялся набивать желудокъ свой хлѣбомъ и сыромъ; лежавшими у него подъ рукой.

– Ѣшь, другъ Санчо, сказалъ ему Донъ-Кихотъ; поддерживай свою жизнь; тебѣ это нужнѣе, чѣмъ мнѣ, и допусти меня умереть подъ тяжестью моихъ размышленій, подъ ударами моей несчастной судьбы. Я рожденъ жить — умирая, а ты — умереть съ кусомъ хлѣба во рту, и чтобы ты убѣдился въ этомъ, взгляни на меня въ моей напечатанной исторіи, взгляни на меня прославленнаго въ битвахъ, мягкаго и предупредительнаго въ моихъ дѣйствіяхъ, уважаемаго великими міра сего, искушаемаго красавицами, и вотъ теперь, когда я ожидалъ получить наконецъ пальмовый вѣнецъ, заслуженный моими подвигами и мужествомъ, я вижу себя истоптаннымъ и измятымъ ногами нечистыхъ животныхъ, О, при этой мысли я скрежещу зубами и, презрѣвая пищей, желалъ бы умереть съ голоду, — этой ужаснѣйшей изъ смертей.

Набивая себѣ ротъ и двигая съ невообразимой скоростью челюстями Санчо отвѣтилъ: «вы значитъ несогласны, ваша милость, съ этой пословицей: «околѣвай курица, но только сытой». Что до меня, то я вовсе не думаю убивать себя, а какъ кожевникъ стану тянуть кожу зубами, пока не сдѣлаю того, что мнѣ нужно; то есть, кушая, буду тянуть эту жизнь, пока она не достигнетъ поставленнаго ей небомъ предѣла. Нѣтъ ничего глупѣе, какъ отчаяваться, подобно вашей милости. Закусивши въ плотную, да потомъ всхрапнувши на этомъ зеленомъ лугу, вы, вѣрьте мнѣ, ваша милость, встанете совсѣмъ другимъ человѣкомъ.

Донъ-Кихотъ послушалъ Санчо, находя, что онъ совѣтовалъ ему скорѣе какъ мудрецъ, чѣмъ какъ глупецъ.

— Если-бы ты захотѣлъ, другъ мой, сдѣлать для меня то, что я попрошу тебя, сказалъ онъ своему оруженосцу, ты бъ облегчилъ мои страданія и я обрадовался и успокоился бы скорѣе и плотнѣе. Санчо, тѣмъ времененъ какъ я буду спать, отойди въ сторону и дай себѣ по голому тѣлу триста или четыреста ударовъ Россинантовскими возжами въ счетъ трехъ тысячъ трехсотъ, назначенныхъ для разочарованія Дульцинеи. Стыдно же, въ самомъ дѣлѣ, оставлять эту даму очарованной по твоей нерадивости.

— Многое можно сказать на это, отвѣтилъ Санчо; теперь лучше заснемъ, а тамъ Богъ скажетъ, что дѣлать намъ? Хладнокровно отхлестать себя по голодному, измученному тѣлу это, ваша милость, очень тяжело. Пусть госпожа Дульцинея подождетъ; и когда она наименьше будетъ думать, она увидитъ меня исколотаго ударами, какъ рѣшето; до смерти же все живетъ на свѣтѣ; этимъ я хочу сказать, что я живу еще и при жизни намѣренъ исполнить то, что обѣщалъ.

Поблагодаривъ Санчо за его доброе намѣреніе, Донъ-Кихотъ закусилъ — немного, а Санчо — много; послѣ чего наши искатели приключеній легли и заснули, оставивъ двухъ нераздѣльныхъ друзей Россинанта и осла свободно пастись на тучномъ лугу. Рыцарь и его оруженосецъ проснулись довольно поздно, сели верхомъ и пустились въ путь, торопясь поспѣть въ какую-нибудь корчму; — они нашли ее, однако, не ранѣе, какъ проѣхавши съ милю. Въ корчмѣ, которую Донъ-Кихотъ принялъ, противъ своего обыкновенія, за корчму, а не за замокъ, наши искатели приключеній спросили хозяина есть-ли у него помѣщеніе. Хозяинъ сказалъ, что есть такое спокойное и удобное, лучше какого не найти и въ Сарагоссѣ, послѣ чего Санчо отнесъ сначала свои пожитки въ указанную ему комнату, ключь отъ которой далъ ему хозяинъ, и отведши затѣмъ осла и Россинанта въ конюшню, засыпавъ имъ корму и поблагодаривъ Бога за то, что господинъ его принялъ эту корчму не за замокъ, отправился за приказаніями къ Донъ-Кихоту, усѣвшемуся на скамьѣ.

Между тѣмъ наступило время ужинать, и Санчо спросилъ хозяина, что дастъ онъ имъ закусить?

— Все, что угодно, сказалъ хозяинъ; воздушныя птицы, земныя животныя, морскія рыбы — всего у меня вдоволь.

— Не нужно такъ много, сказалъ Санчо, пары жареныхъ цыплятъ съ насъ будетъ довольно; господинъ мой кушаетъ немного, да и я не особенный обжора.

— Цыплятъ нѣтъ, сказалъ хозяинъ, потому что иного здѣсь коршуновъ.

— Ну такъ зажарьте курицу, но только понѣжнѣе.

— Курицу! пробормоталъ хозяинъ, я вчера послалъ штукъ пятьдесятъ курицъ для продажи въ городъ, но кромѣ курицы, приказывайте, что вамъ угодно.

— Въ такомъ случаѣ за теленкомъ или козленкомъ дѣло вѣрно не станетъ.

— Теперь вся провизія у меня вышла и нѣтъ ни теленка, ни козленка, сказалъ хозяинъ, но на будущей недѣлѣ всего будетъ вдоволь.

— Будьте здоровы, сказалъ Санчо; но готовъ биться объ закладъ, что сала и яйцъ найдется у васъ вдоволь.

— Гости мои не могутъ, кажись, пожаловаться на память, отвѣтилъ хозяинъ. Я говорю, что у меня нѣтъ ни куръ, ни цыплятъ, а они просятъ яицъ. Спрашивайте, ради Бога, чего-нибудь другаго, и отстаньте отъ меня съ вашими курами.

— Полноте шутить, воскликнулъ Санчо; говорите, что у васъ есть и довольно переливать изъ пустаго въ порожнее.

— Есть у меня воловьи или телячьи ноги, сказалъ хозяинъ, похожія немного на бараньи, приготовленныя съ лукомъ, чеснокомъ и салонъ: варясь въ печи онѣ сами просятъ скушать ихъ.

— Давайте ихъ всѣхъ сюда, воскликнулъ Санчо; я заплачу за нихъ лучше всякаго другаго: — это блюдо самое по мнѣ; и все равно воловьи или телячьи эти ноги, лишь бы онѣ были ноги.

— Я оставлю ихъ для васъ однихъ, сказалъ хозяинъ, къ тому же здѣсь находятся теперь все люди порядочные, которые возятъ съ собою провизію, кухню и поваровъ.

— Ужь не знаю, есть ли кто порядочнѣе моего господина, отвѣтилъ Санчо, но его званіе не позволяетъ ему возить съ собою корзинъ съ провизіей и винами. Мы располагаемся съ нимъ среди луговъ и закусываемъ жолудями и ягодами.

Такого-то рода разговоръ велъ Санчо съ хозяиномъ, и когда послѣдній спросилъ оруженосца, это такой его господинъ? Санчо ничего не отвѣтилъ на это. Между тѣмъ къ ужину Донъ-Кихотъ вошелъ въ свою комнату, хозяинъ принесъ бараньи ноги, и рыцарь сѣлъ за столъ.

Скоро въ сосѣдней комнатѣ, отдѣленной отъ комнаты Донъ-Кихота только легкой перегородкой, рыцарь услышалъ что этого говоритъ.

— Донъ Іеронимъ, заклинаю васъ жизнью, прочтите, въ ожиданіи ужина, другую главу второй части Донъ-Кихота Ламанчскаго [19]. Услышавъ свое имя, Донъ-Кихотъ приподнялся со стула, и, весь обратившись въ слухъ, сталъ слушать, что говорятъ про него.

— Донъ-Жуанъ, отвѣтилъ донъ Іеронинъ, къ чему читать эти глупости? Кто прочелъ первую часть Донъ-Кихота, тотъ не можетъ читать этой второй.

— И однако, сказалъ Донъ-Жуанъ; намъ все таки не мѣшало бы прочесть ее; нѣтъ такой дурной книги, въ которой не было бы чего-нибудь хорошаго. Одно мнѣ не нравится въ ней — это то, что Донъ-Кихотъ перестаетъ любить Дульцинего.

Услышавъ это, Донъ-Кихотъ съ негодованіемъ воскликнулъ: «тому, кто скажетъ, что Донъ-Кихотъ Ламанчскій забылъ или можетъ забыть Дульцинею Тобозскую, я докажу равнымъ оружіемъ, что онъ сильно ошибается; Донъ-Кихотъ не можетъ забывать, а Дульцинея не можетъ быть забываема. Девизъ Донъ-Кихота постоянство, а произнесенный имъ обѣтъ быть неизмѣнно вѣрнымъ своей дамѣ.»

— Кто это говоритъ? спросили въ другой комнатѣ.

— Никто, другой, какъ самъ Донъ-Кихотъ Ламанчскій отвѣтилъ рыцарь, который станетъ поддерживать съ оружіемъ въ рукахъ не только все сказанное имъ, но даже все то, что онъ скажетъ: у хорошаго плательщика за деньгами дѣло не станетъ.

Въ ту же минуту два благородныхъ господина (по крайней мѣрѣ за видъ они казались такими) отворили дверь своей комнаты и одинъ изъ нихъ, кинувшись на шею Донъ-Кихоту, дружески сказалъ ему: «вашъ образъ не можетъ скрыть вашего имени, ни ваше имя вашего образа. Вы, безъ всякаго сомнѣнія, истинный Донъ-Кихотъ Ламанчскій, путеводная звѣзда странствующаго рыцарства, вопреки тому автору, который вознамѣрился похитить у васъ ваше имя и уничтожить ваши подвиги въ этой книгѣ.» При послѣднемъ словѣ онъ взялъ изъ рукъ своего товарища книгу и передалъ ее Донъ-Кихоту. Рыцарь взялъ книгу, молча перелисталъ ее и не много спустя отдалъ назадъ. Въ этомъ немногомъ, что я прочелъ здѣсь, сказалъ онъ, я нашелъ три несообразности: первое, нѣсколько словъ прочитанныхъ въ предисловіи [20]; во вторыхъ ея аррагонскій языкъ, и въ третьихъ, это особенно доказываетъ невѣжество автора, ложь въ самомъ важномъ мѣстѣ: онъ называетъ жену Санчо Пансо — Терезу Пансо — Маріей Гутьерецъ [21]; если же онъ лжетъ въ главномъ, то можно думать, не лжетъ ли онъ и во всемъ остальномъ.

— Нечего сказать, славный историкъ, воскликнулъ Санчо; видно отлично знаетъ онъ насъ, если жену мою Терезу Пансо называетъ Маріей Гутьерецъ. Ваша милость, возьмите, пожалуйста, эту книгу и посмотрите помѣщенъ-ли я тамъ и изуродовано ли и мое имя.

— Должно быть вы — Санчо Пансо, оруженосецъ господина Донъ-Кихота? сказалъ донъ-Іеронимъ.

— Да, я этотъ самый оруженосецъ и горжусь этимъ, отвѣтилъ Санчо.

— Ну такъ, клянусь Богомъ, воскликнулъ донъ-Іеронимъ, историкъ этотъ описываетъ васъ вовсе не такимъ порядочнымъ человѣкомъ, какимъ я вижу васъ. Онъ выставляетъ васъ глупцомъ и нисколько не забавнымъ обжорой, — словомъ далеко не тѣмъ Санчо, какимъ изображены вы въ первой части исторіи господина Донъ-Кихота.

— Прости ему Богъ, отвѣтилъ Санчо, лучше бы онъ оставилъ меня въ моемъ углу и не вспоминалъ обо мнѣ; устроить пляску можно только умѣючи играть на скрипкѣ и святой Петръ только въ Римѣ находится у себя дома.

Путешественники пригласили Донъ-Кихота отъужинать вмѣстѣ съ ними, говоря, что въ этой корчмѣ нельзя найти кушанья, достойнаго такого рыцаря, какъ Донъ-Кихотъ. Всегда вѣжливый и предупредительный, Донъ-Кихотъ уступилъ ихъ просьбамъ и поужиналъ вмѣстѣ съ ними, оставивъ Санчо полнымъ хозяиномъ поданнаго ему ужина. Оставшись одинъ Санчо сѣлъ на верхнемъ концѣ стола, а рядомъ съ нимъ хозяинъ, тоже большой охотникъ до воловьихъ ногъ;

За ужиномъ Донъ-Жуанъ спросилъ Донъ-Кихота: вышла ли Дульцинея Тобозская замужъ, родила ли, беременна ли она, или, храня обѣтъ непорочности, она помнитъ о влюбленномъ въ нее рыцарѣ.

— Дульцинея чиста и невинна еще, сказалъ Донъ-Кихотъ, а сердце мое болѣе постоянно теперь чѣмъ когда-нибудь; отношенія наши остаются по прежнему платоническими, но только увы! красавица превращена въ отвратительную крестьянку. И онъ разсказалъ имъ во всей подробности очарованіе своей дамы, свое приключеніе въ Монтезиносской пещерѣ и средство, указанное мудрымъ Мерлиномъ, для разочарованія Дульцинеи, состоявшее, какъ извѣстно въ томъ, чтобы Санчо отодралъ себя. Съ необыкновеннымъ удовольствіемъ слушали путешественники изъ устъ самого Донъ-Кихота его удивительныя приключенія. И они столько же удивлялись безумію рыцаря, сколько изяществу, съ какимъ онъ разсказывалъ свои безумства, являясь то умнымъ и мыслящимъ человѣкомъ, то заговариваясь и начиная городить чепуху; слушатели его рѣшительно не могли опредѣлить, на сколько далекъ онъ отъ безумца и отъ мудреца.

Санчо между тѣмъ поужиналъ и, оставивъ хозяина, отправился въ своему господину; «пусть меня повѣсятъ», сказалъ онъ, входя въ комнату, «если авторъ этой книги не хочетъ разсорить насъ. И если онъ называетъ меня, какъ вы говорите, обжорой, такъ пусть не называетъ хоть пьяницей».

— А онъ именно пьяницей и называетъ васъ, перебилъ донъ-Іеронимъ. Не помню гдѣ и какъ, но знаю, что онъ выставляетъ васъ не совсѣмъ въ благопріятномъ свѣтѣ.

— Повѣрьте мнѣ, господа, отвѣтилъ Санчо, что Донъ-Кихотъ и Санчо, описанные въ этой исторіи, совсѣмъ не тѣ, которые описаны въ исторіи Сидъ-Гамедъ Бененгели; — у Сидъ-Гамеда описаны мы сами: господинъ мой мужественный, благоразумный, влюбленный; я — простой, шутливый, но не обжора и не пьяница.

— Я въ этомъ увѣренъ, сказалъ Донъ-Жуанъ, и скажу, что слѣдовало бы запретить, еслибъ это было возможно, кому бы то ни было, кромѣ Сидъ-Ганеда, описывать приключенія господина Донъ-Кихота, подобно тому какъ Александръ не позволилъ срисовывать съ себя портретовъ никому, кромѣ Аппеллеса.

— Портретъ мой пусть пишетъ кто хочетъ, замѣтилъ Донъ-Кихотъ, но только пусть не безобразятъ меня; — всякое терпѣніе лопаетъ наконецъ, когда его безнаказанно оскорбляютъ.

— Какъ можно безнаказанно оскорбить господина Донъ-Кихота, отвѣтилъ Донъ-Жуанъ; какого оскорбленія не отмститъ онъ, если только не отразилъ его щитомъ своего терпѣнія, которое должно быть могуче и широко.

Въ подобныхъ разговорахъ прошла большая часть ночи; и хотя Донъ-Жуанъ и его другъ упрашивали Донъ-Кихота прочесть еще что-нибудь въ новой исторіи его и увидѣть какимъ тономъ поетъ онъ тамъ, но Донъ-Кихотъ на отрѣзъ отказался отъ этого. Онъ сказалъ, что считаетъ книгу эту прочтенной имъ, негодной отъ начала до конца, и вовсе не желаетъ обрадовать автора ея извѣстіемъ, что ее читалъ Донъ-Кихотъ. «Къ тому же,» добавилъ онъ, «не только глазъ, но даже самая мысль должна отворачиваться отъ всего грязнаго, гаерскаго и неприличнаго.

Донъ-Кихота спросили, куда онъ намѣренъ отправиться? «Въ Сарагоссу,» сказалъ Донъ-Кихотъ, «чтобы присутствовать на каждогодно празднуемыхъ тамъ играхъ». Донъ-Жуанъ сказалъ ему на это, что въ новой исторіи его описывается, какъ онъ, или кто-то другой прикрывшійся его именемъ, присутствовалъ въ Саррагосѣ на турнирахъ и добавилъ, что это описаніе блѣдно, вяло, убого въ описаніи нарядовъ, и вообще весьма глупо.

— Въ такомъ случаѣ я не поѣду въ Саррагоссу, сказалъ Донъ-Кихотъ, и обнаружу передъ цѣлымъ свѣтомъ ложь этой исторіи; пусть убѣдится міръ, что я не тотъ Донъ-Кихотъ, о которомъ пишетъ этотъ самозваный историкъ.

— И отлично сдѣлаете, сказалъ донъ-Іеронимъ; въ тому же въ Барселонѣ тоже готовятся турниры, на которыхъ вы въ состояніи будете выказать вашу ловкость и мужество.

— Это я и думаю сдѣлать, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ; но пора ужъ спать и я прошу васъ позволить мнѣ проститься съ вами и считать меня отнынѣ вашимъ преданнѣйшимъ другомъ и слугой.

— Я тоже прошу объ этомъ, сказалъ Санчо; быть можетъ и я на что-нибудь пригожусь.

Простившись съ своими новыми знакомыми, Донъ-Кихотъ и Санчо воротились въ свою комнату, изумивъ Донъ-Жуана и Іеронима этимъ удивительнымъ смѣшеніемъ ума съ безуміемъ. Они повѣрили, что это дѣйствительно Донъ-Кихотъ и Санчо, вовсе не похожіе на тѣхъ, которыхъ описалъ аррагонскій историкъ.

Донъ-Кихотъ вставъ рано по утру и постучавъ въ перегородку, отдѣлявшую отъ него сосѣднюю комнату, попрощался съ своими новыми знакомыми. Санчо щедро заплатилъ хозяину, и на прощаніе посовѣтовалъ ему умѣреннѣе расхваливать удобства и изобиліе своего заѣзжаго дома, или же держать въ немъ побольше припасовъ.

Свѣжее утро обѣщало прохладный день, когда Донъ-Кихотъ покидая корчму, просилъ показать ему дорогу въ Барселону; о Сарагоссѣ онъ и не вспомнилъ, такъ сильно хотѣлось ему обличить во лжи этого новаго, грубо обошедшагося съ нимъ историка. Въ продолженіи шести дней съ нимъ не случилось въ дорогѣ ничего такого, что стоило бы быть описаннымъ. Но за шестой день, удалясь съ большой дороги, онъ былъ застигнутъ ночью въ густомъ дубовомъ или пробковомъ лѣсу; — Сидъ Гамедъ говоритъ объ этомъ не такъ опредѣленно, какъ обо всемъ другомъ. Господинъ и слуга слѣзли съ своихъ верховыхъ животныхъ, и Санчо, успѣвшій уже четыре раза закусить въ этотъ день, устроился себѣ подъ деревомъ и скоро захрапѣлъ. Но Донъ-Кихотъ, бодрствовавшій не столько отъ голоду, сколько подъ тяжестью своихъ размышленій, не могъ сомкнуть глазъ. Воображеніе его витало въ многоразличныхъ пространствахъ. То видѣлъ онъ себя въ Монтезиносской пещерѣ, то видѣлъ свою даму Дульцинею, превращенной въ крестьянку и прыгавшую на осла, то слышались ему слова мудраго Мерлина, напоминавшія рыцарю о бичеваніи, которымъ можно было разочаровать Дульцинею. Его терзало это хладнокровіе, эта безчувственность оруженосца, давшаго себѣ до сихъ поръ всего пять ударовъ, — капля въ морѣ въ сравненіи съ тѣмъ, что онъ долженъ былъ дать себѣ. Волнуемый этими мыслями, онъ съ досадою сказалъ себѣ: если Александръ Великій, разсѣкая гордіевъ узелъ, сказалъ, что можно одинаково разрѣзать, какъ и развязать, и если это не помѣшало ему покорить всю Азію, то не понимаю, почему бы мнѣ самому не отодрать Санчо. Если Дульцинея можетъ быть разочарована только тогда, когда Самчо дастъ себѣ три тысячи и столько-то ударовъ, такъ не все ли равно, дастъ ли онъ ихъ самъ себѣ, или ему дадутъ ихъ? все дѣло въ томъ, чтобы дать ихъ, а какой рукой, это все равно. Подъ вліяніемъ этой мысли онъ устроилъ себѣ изъ Россинантовской узды родъ кнута, подошелъ въ Санчо и принялся разстегивать ему штаны. Но чуть только онъ приступилъ къ этому дѣлу, какъ Санчо въ ту же минуту пробудился, открылъ глаза и тревожно спросилъ: «кто это?»

— Я, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; я прихожу исправить твою небрежность и облегчить свои страданія. Я пришелъ отодрать тебя, Санчо, и немного разсчитаться за тебя съ тяготѣющимъ на тебѣ долгомъ. Дульцпнея погибаетъ, ты ни о чемъ не думаешь, я умираю съ горя; скидай же добровольно штаны и я отсчитаю тебѣ въ этомъ уединенномъ мѣстѣ тысячи двѣ ударовъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, воскликнулъ. Санчо, успокойтесь ваша милость, или мы надѣлаемъ такого шуму, что глухіе услышатъ насъ. Я долженъ отхлестать себя добровольно, а не насильно: и теперь у меня нѣтъ ни малѣйшей охоты приниматься за это дѣло; довольно если я дамъ вашей милости слово отхлестать и согнать съ себя мухъ, когда мнѣ будетъ угодно.

— Я не могу положиться на тебя, сказалъ Донъ-Кихотъ, у тебя черствое сердце, и хотя ты вилланъ, но тѣло у тебя нѣжное; говоря это, Донъ-Кихотъ силился развязать Санчо штаны. Но не тутъ то было. Санчо вскочилъ на ноги, обхватилъ своего господина руками, свалилъ его на землю и упершись правымъ колѣномъ въ грудь Донъ-Кихота, взялъ его за руки, такъ что тотъ не могъ ни двинуться, ни дохнуть. Напрасно Донъ-Кихотъ хриплымъ голосомъ кричалъ ему: «измѣнникъ! что ты дѣлаешь? ты возстаешь на своего господина? ты нападаешь на того, кто тебя кормитъ хлѣбонъ».

— Я не возвожу и не низвожу короля! отвѣтилъ Санчо; я защищаю отъ своего господина самого себя. Оставьте меня въ покоѣ, не упоминайте пока ни о какихъ ударахъ и я васъ пущу, или «ты умрешь измѣнникъ, врагъ донъ-Санчо».

Донъ-Кихотъ пообѣщалъ Санчо оставить его въ покоѣ, поклялся жизнью своихъ мыслей, что онъ не коснется и ворса на его камзолѣ и предоставитъ ему заботу отодрать себя когда ему будетъ угодно. Санчо всталъ и поспѣшно отошелъ въ сторону, но прислонясь къ дереву, онъ почувствовалъ, что кто-то дотрагивается до его головы. Протянувъ руку, онъ ощупалъ одѣтыя человѣческія ноги. Не помня себя отъ страха, онъ побѣжалъ укрыться вблизи другаго дерева, но тамъ случилось тоже самое, и испуганный оруженосецъ кликнулъ на помощь рыцаря. Донъ-Кихотъ поспѣшилъ на зовъ Санчо и спросилъ, что испугало его? «Эти деревья наполнены человѣческими руками и ногами», отвѣтилъ Санчо. Прикоснувшись къ деревьямъ Донъ-Кихотъ сразу догадался въ чемъ дѣло.

— Чего бояться? сказалъ онъ; это должно быть руки и ноги какихъ-нибудь бандитовъ, повѣшенныхъ здѣсь на деревьяхъ; явный знакъ, что мы должны быть возлѣ Барселоны. — Все это было совершенно справедливо. Проснувшись, ваши искатели приключеній увидѣли на зарѣ тѣла бандитовъ, покрывавшія лѣсныя деревья. Наступилъ день, и если мертвые бандиты испугали нашихъ искателей приключеній, тѣмъ сильнѣе испугались они, увидѣвши утромъ возлѣ себя сорокъ живыхъ бандитовъ, окружившихъ рыцаря и его оруженосца; бандиты приказами имъ на кадодонскомъ нарѣчіи не двигаться съ мѣста до прихода атамана. Донъ-Кихотъ стоилъ пѣшкомъ, конь его былъ безъ уздечки, копье прислонено въ дереву, такъ что рыцарь лишенъ быхъ всѣхъ средствъ защиты. Скрестивъ руки и опустивъ на грудь голову, онъ принужденъ быхъ безмолвно сохранить себя для лучшихъ временъ. Бандиты осмотрѣли осла и не оставили ничего въ чемоданѣ и котомкѣ Санчо, и благо еще, что онъ спряталъ въ кушакѣ деньги, подаренныя ему герцогомъ и тѣ, которыми онъ запасся дома.

Тѣмъ не менѣе молодцы обшарили бы его и узнали, что спрятано у него между тѣломъ и кожей, еслибъ въ эту минуту не появился атаманъ, — человѣкъ лѣтъ тридцати четырехъ, брюнетъ, съ строгимъ, повелительнымъ взглядомъ. Онъ быхъ верхомъ на сильномъ конѣ и съ боку возлѣ кольчуги его красовались двѣ пары пистолетовъ. Видя, что его оруженосцы (такъ называютъ себя разбойники) собираются обобрать Санчо Пансо, онъ велѣлъ имъ остановиться, и бандиты въ ту же минуту послушали его; такимъ то образомъ поясъ остался при Санчо. Атаманъ удивился, увидѣвъ прислоненное въ дереву копье, лежащій на землѣ щитъ и закованнаго въ желѣзо Донъ-Кихота, стоявшаго съ самымъ грустнымъ лицомъ, какое могла родить печаль.

«Успокойтесь,» сказалъ атаманъ Донъ-Кихоту, «вы попали не къ какому-нибудь варвару Озирису, а къ Рокѣ Гинару, болѣе сострадательному, чѣмъ жестокому.»

— Безстрашный Рокъ! отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, меня томитъ не то, что я очутился въ твоихъ рукахъ, но что нерадивый, я допустилъ взять себя въ плѣнъ, оставивъ коня своего безъ узды; какъ странствующій рыцарь я обязанъ быть всегда на стражѣ самаго себя. Скажу тебѣ, великій Гинаръ, что еслибъ меня застали верхомъ на конѣ, съ щитомъ въ рукахъ, то не скоро бы овладѣли мною, потому что я Донъ-Кихотъ Ламанчскій, наполнившій міръ славою моихъ подвиговъ.

Рокъ Гинаръ въ ту же минуту понялъ, что Донъ-Кихотъ большій безумецъ чѣмъ храбрецъ, и хоть онъ слышалъ это имя, тѣмъ не менѣе никогда не вѣрилъ разсказамъ объ этомъ рыцарѣ и никакъ не могъ вообразить, чтобы на свѣтѣ пришла кому-нибудь дурь сдѣлаться странствующимъ рыцаремъ. И онъ чрезвычайно обрадовался этой встрѣчѣ, увидѣвъ глазъ на глазъ то, о чемъ онъ слышалъ.

— Мужественный рыцарь! сказалъ онъ ему, не отчаивайтесь, и не кляните судьбу, приведшую васъ сюда. Быть можетъ въ роковыхъ этихъ встрѣчахъ, заблудшій жребій вашъ найдетъ свои истинный путь; ибо непредугаданными путями небо воздвигаетъ падшихъ и обогащаетъ бѣдныхъ.

Донъ-Кихотъ собирался благодарить Рока, но въ эту минуту въ лѣсу раздался шумъ, похожій на топотъ нѣсколькихъ всадниковъ. На дѣлѣ оказался однако всего одинъ всадникъ, молодой человѣкъ лѣтъ двадцати, скакавшій во всю прыть; онъ быхъ въ широкихъ панталонахъ и въ зеленомъ штофномъ камзолѣ съ золотой бахрамой, въ валонской шляпѣ, въ навощенныхъ сапогахъ съ золотыми шпорами, съ шпагой, кинжаломъ, маленькимъ мускетомъ и двумя пистолетами за поясомъ. Заслышавъ конскій топотъ, Рокъ обернулся и встрѣтился глазами съ молодымъ щеголемъ, сказавшимъ атаману: «я искалъ тебя, безстрашный Рокъ, въ надеждѣ, что ты облегчишь, если не исцѣлишь мои страданія. Но, чтобы не держать тебя въ недоумѣніи, скажу тебѣ, это я такой; ты, какъ я вижу, не узнаешь меня. Я — Іеронима Клавдія, дочь Симона Форта, твоего искренняго друга и заклятаго врага Клокель Торелльясъ, принадлежащаго въ враждебной тебѣ сторонѣ. У твоего личнаго врага Торелльяса, ты знаешь, есть сынъ донъ Винцентъ, по крайней мѣрѣ онъ назывался такъ два часа тому назадъ. Но, чтобы не распространяться слишкомъ о своихъ несчастіяхъ, я разскажу тебѣ все дѣло въ немногихъ словахъ. Винцентъ любилъ меня и я любила его взаимно, тайно отъ отца; что дѣлать! нѣтъ въ мірѣ такой безстрастной женщины, у которой не было бы времени удовлетворить ея желаніямъ, когда она позволяетъ имъ овладѣть собой. Винцентъ поклялся быть моимъ мужемъ, я поклялась быть его женой, и все ограничилось пока взаимно данными клятвами. Вчера я узнала, что Винцентъ, презрѣвъ свои клятвы, женится на другой и что сегодня утромъ должна быть его свадьба! Эта потрясающая новость положила предѣлъ моему терпѣнію. Отца моего не было дома, и потому мнѣ легко было одѣться въ это платье и поскакать къ Винценту, котораго я нагнала за милю отсюда. Не теряя времени на пустыя жалобы и оправданія, я выстрѣлила въ него сначала изъ одного карабина, потомъ изъ этихъ пистолетовъ, всадила ему въ тѣло болѣе двухъ пуль, и открыла въ немъ выходы, изъ которыхъ честь моя вытекла съ его кровью. Окровавленный, онъ остался на мѣстѣ въ рукахъ своихъ слугъ, которые не могли или не смѣли защищать его. Теперь я прихожу къ тебѣ съ просьбою помочь мнѣ бѣжать во Францію, гдѣ у меня есть родные, у которыхъ я въ состояніи буду безопасно жить, и вмѣстѣ съ тѣмъ прошу тебя, защити отца моего отъ мщенія многочисленной родни Винцента.

Удивленный прекрасной наружностью, энергіей и страннымъ приключеніемъ прекрасной Клавдіи, Рокъ отвѣтилъ ей: «отправимся, прекрасная дама, прежде всего взглянуть умеръ ли вашъ врагъ, а потомъ подумаемъ, что дѣлать намъ?»

«Пусть никто не трудится защищать эту даму!» воскликнулъ въ эту минуту Донъ-Кихотъ, слушавшій съ большимъ вниманіемъ Клавдію и отвѣтъ Рока. «Дайте мнѣ коня, оружіе, и ожидайте меня здѣсь. Я отправлюсь за этимъ рыцаремъ, и живаго или мертваго заставлю его сдержать слово, данное имъ этой обворожительной красавицѣ«.

— И пусть никто въ этомъ не усумнится, добавилъ Санчо, у господина моего счастливая рука въ дѣлѣ устройства супружествъ. Не болѣе двухъ недѣль тому назадъ онъ заставилъ одного молодаго господина обвѣнчаться съ одной молодой дѣвушкой, которой онъ далъ слово жениться, а потомъ отперся отъ него, и еслибъ волшебники, преслѣдующіе моего господина, не преобразили этого молодаго человѣка въ лакея, то эта дѣвушка не была бы теперь дѣвушкой.

Думавшій въ эту минуту болѣе о приключеніи прекрасной Клавдіи, нежели о своихъ плѣнникахъ, Рокъ не слышалъ ни господина, ни слуги, и приказавъ своимъ оруженосцамъ отдать Санчо все, что они забрали у него, велѣлъ имъ отправиться туда, гдѣ они провели ночь, а самъ поскакалъ съ Клавдіей отыскать Винцента раненаго или мертваго. Они пріѣхали туда, гдѣ Клавдія оставила своего жениха, но нашли тамъ только слѣды пролитой крови. Оглянувшись по сторонамъ, они замѣтили нѣсколько человѣкъ на вершинѣ одного холма и догадались, что это должно быть слуги донъ-Винцента, уносящіе своего господина живымъ или мертвымъ, чтобы перевязать или похоронить его. Пришпоривъ коней, Рокъ и Клавдія догнали медленно двигавшихся слугъ донъ-Винцента, умолявшаго ихъ угасающимъ голосомъ, оставить его умереть въ этомъ мѣстѣ; боль отъ ранъ не позволяла ему отправиться дальше. Соскочивъ съ коней Рокъ и Клавдія приблизились въ умирающему. При видѣ Гинари слуги донъ-Винцента перепугались, еще болѣе перепугалась Клавдія взглянувъ за своего жениха. Полу-суровая, полу-смягченная подошла она къ Винценту и, взявъ его за руку, сказала ему: «еслибъ ты отдалъ мнѣ, какъ обѣщалъ эту руку, никогда не очутился бы ты въ подобномъ положеніи». Раненый Винцентъ открылъ почти уже закрытые смертью глаза свои и узнавъ Клавдію отвѣтилъ ей: «прекрасная, обманутая Клавдія! я вижу, что ты меня убила; но не того заслуживала моя любовь къ тебѣ: никогда не желалъ я оскорбить тебя ни поступкомъ, ни намѣреніемъ».

— Какъ, воскликнула Клавдія, развѣ не отправлялся ты сегодня утромъ обвѣнчаться съ богатой наслѣдницей Бальбастро — Леонорой?

— Никогда, отвѣтилъ Винцентъ; злая звѣзда моя принесла тебѣ эту ложную вѣсть; она пожелала, чтобы ты убила меня въ припадкѣ ревности; но я счастливъ, оставляя жизнь мою въ твоихъ рукахъ, и, чтобы ты повѣрила мнѣ, возьми, пожми, если хочешь, эту руку и стань моей женой. Ни чѣмъ другимъ не могу я уничтожить нанесенное мною тебѣ, какъ думаешь ты, оскорбленіе.

Клавдія пожала ему руку, но сердце ея вмѣстѣ съ тѣмъ такъ сжалось, что она безъ чувствъ упала на окровавленную грудь умиравшаго донъ-Винцента; смущенный Рокъ не зналъ, что дѣлать. Слуги побѣжали за водой, чтобы освѣжить двухъ любовниковъ и успѣли призвать къ чувству Клавдію, но увы! не призвали къ жизни донъ-Винцента. Увидѣвъ его лежащимъ безъ чувствъ, убѣдившись, что онъ пересталъ ужь жить, Клавдія потрясла воздухъ стонами и наполнила небо своими жалобами; она рвала за себѣ волосы и бросала ихъ на вѣтеръ, раздирала лицо и являла всѣ признаки самаго тяжелаго отчаянія. «Жестокая, неблагоразумная женщина!» воскликнула она. «Какъ легко исполнила ты свое ужасное намѣреніе! О, яростная ревность, въ какому ужасному концу приводишь ты тѣхъ, которые позволяютъ тебѣ овладѣть ихъ сердцами! Безцѣнный женихъ мой! теперь, когда ты мой, неумолимая судьба уноситъ тебя съ брачнаго ложа въ могилу!» Въ словахъ Клавдіи было столько горечи и отчаянія, что даже на глазахъ Рока выступили слезы, а онъ не проливалъ ихъ напрасно. Слуги также рыдали на взрыдъ; Клавдія то и дѣло падала въ обморокъ, и весь холмъ казался мѣстомъ скорби и слезъ. Рокъ Гинаръ приказалъ, наконецъ, слугамъ донъ-Винцента отнести прахъ несчастнаго господина ихъ въ отцовскій домъ, — до него было недалеко, — чтобы предать его тамъ землѣ. Клавдія же изъявила желаніе удалиться въ монастырь, въ которомъ одна изъ ея тетокъ была настоятельницей, желая окончить жизнь свою подъ кровомъ безсмертнаго и болѣе прекраснаго Жениха. Одобривъ ея святое рѣшеніе, Рокъ предложилъ проводить ее до того мѣста, гдѣ она желала укрыться, и защищать отца ея отъ мести родныхъ донъ-Винцента. Клавдія отказалась отъ этого и съ растерзаннымъ сердцемъ удалилась съ холма. Слуги домъ Винцента понесли домой трупъ господина ихъ, а Рокъ возвратился къ своей шайкѣ. Таковъ былъ конецъ любви Клавдіи Іеронимы. Удивляться ли этому? ничѣмъ неудержимый порывъ слѣпой ревности направлялъ волю несчастной невѣсты.

Рокъ Гинаръ нашелъ своихъ оруженосцевъ такъ, гдѣ приказалъ имъ ожидать себя. Посреди ихъ — верхомъ на Россинантѣ — сидѣлъ Донъ-Кихотъ, уговаривая бандитовъ отказаться отъ этой жизни, одинаково опасной для тѣла и души. Но большая часть его слушателей были грубые гасконцы, и рѣчь Донъ-Кихота не производила на нихъ особеннаго впечатлѣнія. Воротившись, Рокъ прежде всего опросилъ Санчо, получилъ ли онъ назадъ взятыя у него вещи?

— Получилъ, отвѣтилъ Санчо, и теперь не досчитываюсь только трехъ головныхъ платковъ, дорогихъ для меня, какъ три большіе города.

— Что ты городишь? воскликнулъ одинъ изъ бандитовъ, эти платки у меня, они трехъ реаловъ не стоятъ.

— Твоя правда, сказалъ Донъ-Кихотъ, но оруженосецъ мой цѣнитъ ихъ такъ высоко во вниманію къ той особѣ, которая дала ихъ мнѣ.

Рокъ Гинаръ велѣлъ отдать Санчо его платки, и выстроивъ затѣмъ свою шайку приказалъ разложить передъ бандитами вещи, деньги, одежду, словомъ все, что было награблено ими со дни послѣдняго раздѣла; послѣ чего, быстро оцѣнивъ всю эту добычу и переведши на деньги то, чего нельзя было раздѣлять, онъ распредѣлилъ все это между своими оруженосцами съ такой справедливостью, что ни въ чемъ не преступилъ ни одного пункта распредѣлительнаго права. Всѣ остались довольны, и Рокъ сказалъ Донъ-Кихоту: «если-бы съ этими людьми не быть такимъ справедливымъ и точнымъ, такъ не сладить съ ними никому». Услышавъ это, Санчо добавилъ, «по тому, что я вижу здѣсь, можно судить, какъ иного значитъ справедливость даже у воровъ». Въ отвѣтъ на это, одинъ бандитъ поднялъ аркебузъ, и вѣроятно размозжилъ-бы имъ голову Санчо, если-бы Рокъ не удержалъ его. Санчо весь затрясся и поклялся не раскрывать рта, пока онъ будетъ въ обществѣ этихъ господъ. Въ эту минуту прискакалъ бандитъ-часовой, поставленный слѣдить на дорогѣ за всѣми прохожими и проѣзжими и увѣдомлять атамана обо всемъ, что случится. «Господинъ мой!» сказалъ онъ Року «неподалеку отсюда на дорогѣ въ Барселону показалось много народу».

— Какого? того ли, что мы ищемъ или того, что насъ ищетъ? спросилъ Рокъ.

— Того, что мы ищемъ, отвѣчалъ часовой.

— Въ такомъ случаѣ впередъ, воскликнулъ Рокъ бандитамъ, и привести сюда этихъ людей всѣхъ до одного.

Бандиты поспѣшили исполнить приказаніе атамана, и Рокъ остался одинъ съ Донъ-Кихотомъ и Санчо, въ ожиданіи возвращенія своей шайки. «Нашъ образъ жизни, господинъ Донъ-Кихотъ», сказалъ онъ рыцарю, «долженъ несказанно поражать васъ; наши приключенія, кстати сказать весьма опасныя, должны казаться вамъ чѣмъ-то совершенно новымъ; и я нисколько этому не удивлюсь: трудно найти болѣе опасную и безпокойную жизнь чѣмъ жизнь бандита. Мщеніе, какое то ненасытимое желаніе мщенія, способное поколебать самое добродушное сердце, заставило меня взяться за это ремесло; отъ природы я человѣкъ добрый и мягкій, но желаніе отмстить одно нанесенное мнѣ оскорбленіе заглушило во мнѣ всякое другое чувство, и я упорно остаюсь бандитомъ, хотя очень хорошо понимаю, въ чему это можетъ привести. И подобно тому, какъ одинъ грѣхъ влечетъ за собою другой, какъ одна бездна ведетъ въ другую, такъ и мною до того овладѣло чувство мщенія, что я являюсь мстителемъ не только своихъ оскорбленій, но и чужихъ. И однако Богъ не лишаетъ меня надежды выйти когда-нибудь изъ лабиринта заблужденій моихъ и достигнуть пристани спасенія».

Благородная рѣчь Рока крайне удивила Донъ-Кихота. Онъ никогда не думалъ, чтобы между людьми грабежа и разбоя могъ найтись благородно мыслящій человѣкъ.

«Благородный Рокъ», сказалъ ему Донъ-Кихотъ; «человѣкъ, почувствовавъ, что онъ боленъ, и что ему необходимо лечиться дѣлаетъ первый шагъ въ выздоровленію. Вы знаете чѣмъ вы больны, и небо, или лучше сказать нашъ общій врачъ — Богъ укажетъ вамъ цѣлебное для васъ лекарство, чудесно исцѣляющее насъ мало-по-малу. Къ тому же грѣшникъ, одаренный умомъ, стоитъ ближе къ раскаянію, нежели глупецъ. Мужайтесь же, Рокъ, и ожидайте исцѣленія отъ вашей совѣсти. Если же вы хотите сократить путь къ покаянію и легче обрѣсти стезю спасенія, отправтесь со мною: я васъ научу быть странствующимъ рыцаремъ. Странствующій рыцарь претерпѣваетъ столько лишеній, выноситъ столько трудовъ, столько приходится испытать ему несчастныхъ приключеній, что вы можете смѣло обречь себя на эту жизнь въ видѣ искупительнаго бичеванія, и считать себя съ той минуты вознесеннымъ на небо».

Рокъ не могъ не улыбнуться этому совѣту, и перемѣнивъ разговоръ разсказалъ Донъ-Кихоту трагическую исторію Клавдіи Іеронимы. Разсказъ этотъ до глубины души потрясъ Санчо; красота и ярость несчастной дѣвушки произвели на него передъ тѣмъ глубокое впечатлѣніе. Между тѣмъ оруженосцы Рока вернулись съ такъ называемой ими охоты и привели съ собою двухъ благородныхъ всадниковъ, двухъ пѣшихъ пилигримовъ, карету, въ которой ѣхало нѣсколько женщинъ въ сопровожденіи шести слугъ верхомъ и пѣшкомъ — и наконецъ двухъ молоденькихъ погонщиковъ. Плѣнники ѣхали посреди окружавшихъ ихъ бандитовъ. Въ глубокой тишинѣ двигались побѣдители и побѣжденные ожидая, что скажетъ имъ великій Рокъ Гинаръ. Атаманъ прежде всего спросилъ двухъ благородныхъ всадниковъ: это они? куда отправляются и сколько съ ними денегъ?

— Мы испанскіе пѣхотные капитаны, отвѣтилъ одинъ изъ нихъ; товарищи наши въ Неаполѣ, а мы отправлялись въ Барселону: тамъ, какъ слышно, стоятъ въ рейдѣ четыре фрегата, съ приказаніемъ отплыть въ Сицилію; на нихъ мы собирались уѣхать. Съ двумя или тремя стами червонцевъ въ карманѣ мы считали себя богачами и радостно отправлялись въ дорогу; у бѣднаго солдата не бываетъ обыкновенно большихъ денегъ.

Съ такимъ же вопросомъ обратился потомъ Рокъ къ пилигримамъ. Пилигримы отвѣтили, что они намѣревались отплыть въ Римъ, и что у нихъ обоихъ найдется, можетъ быть, реаловъ шестьдесятъ. За тѣмъ Рокъ спросилъ, что это за дамы въ каретѣ, куда онѣ отправляются и сколько везутъ съ собою денегъ? Одинъ изъ лакеевъ, сопровождавшихъ верхомъ данъ въ каретѣ, отвѣтилъ, что это ѣдетъ дона Гіонаръ да Канонесъ, жена управляющаго неаполитанскимъ намѣстничествомъ съ маленькой дочерью, служанкой, дуэньей и шестью слугами, и что она везетъ съ собою около шестисотъ червонцевъ денегъ.

— У насъ набралось, значитъ, девятсотъ червонцевъ и шестьдесятъ реаловъ, воскликнулъ Рокъ. Насъ всѣхъ шестьдесятъ, сосчитайте же, сказалъ онъ бандитамъ, сколько приходится на долю каждаго; я плохой счетчикъ.

Услышавъ это, бандиты въ одинъ голосъ воскликнули: «да здравствуетъ Рокъ Гинаръ! многая ему лѣта! на зло судамъ и шпіонамъ, поклявшимся погубить его.»

Но не такъ радостно выслушали эти слова плѣнники. Капитаны понурили голову, дама сильно опечалилась, да не особенно обрадовались богомольцы, когда имъ объявили конфискацію ихъ имуществъ. Нѣсколько минутъ продержалъ ихъ Рокъ въ этомъ томительномъ ожиданіи, которое можно было прочитать на ихъ лицахъ на разстояніи выстрѣла изъ аркебуза, но онъ не хотѣлъ мучить ихъ слишкомъ долго.

— Будьте такъ добры, сказалъ онъ вѣжливо обратясь къ капитанамъ, одолжите мнѣ шестдесятъ червонцевъ, а у госпожи супруги управляющаго я попрошу восемдесятъ, для моей шайки;— вы знаете, господа, священникъ, живетъ обѣднями, которыя поетъ, — за тѣмъ вы можете безопасно продолжать вашъ путь; я вамъ данмъ провожатаго, чтобы не испытать. вамъ непріятностей въ случаѣ, встрѣчи съ другими оруженосцами моими, отправившимися на поиски въ разныя мѣста. Никогда не намѣревался я дѣлать что либо непріятное военнымъ, или оскорблять дамъ, особенно знатныхъ.

Офицеры не находили словъ благодарить Рока за его любезность и великодушіе; по ихъ мнѣнію, трудно было поступить въ этомъ случаѣ великодушнѣе Рока. Дона же Гіомаръ де Канонесъ хотѣла было выйти изъ кареты и кинуться къ ногамъ великаго атамана, но Рокъ не только остановилъ ее, но попросилъ еще извиненія въ сдѣланной задержкѣ и нанесенномъ ей убыткѣ, оправдываясь обязанностями, налагаемыми на него его суровымъ званіемъ. Госпожа въ каретѣ приказала одному изъ своихъ слугъ тотчасъ же отдать Року восемдесятъ червонцевъ, а капитаны заплатили уже потребованные отъ нихъ шестдесятъ. Богомольцы также собрались достать свои мошны, но Рокъ велѣлъ имъ оставаться спокойными. Обернувшись затѣмъ къ своей шайкѣ онъ сказалъ: «изъ этихъ ста сорока червонцевъ вамъ придется по два червонца на брата, и останется еще двадцать; дайте изъ нихъ десять этимъ богомольцамъ, а другіе десять этому доброму оруженосцу на память о насъ.» Послѣ этого принесли чернильницу и портфель, — Рокъ постоянно возилъ ихъ съ собою, — и атаманъ вручилъ начальнику конвоя, предназначеннаго сопровождать путешественниковъ, охранный листъ. Простившись за тѣмъ съ путешественниками, онъ позволилъ имъ продолжалъ путь, до того удививъ ихъ прекрасной наружностью, великодушіемъ и своимъ страннымъ образомъ жизни, что они готовы были видѣть въ немъ скорѣе Александра Великаго, чѣмъ прославленнаго бандита. Въ эту минуту одинъ изъ оруженосцевъ его сказалъ на гасконско-испанскомъ нарѣчіи: «нашему атаману пристало быть болѣе монахомъ, чѣмъ бандитомъ, но только съ этихъ поръ пусть великодушничаетъ онъ, если хочетъ, на свои деньги, а не на наши». Несчастный проговорилъ это не такъ тихо, чтобы Рокъ не услышалъ его; не долго думая, онъ обнажилъ мечь и раскроилъ дерзкому башку чуть не на двое. «Вотъ какъ я наказываю дерзкихъ, не умѣющихъ держать на привязи языка», сказалъ онъ. Бандиты ужаснулись, но никто изъ нихъ не отвѣтилъ ни слова; такое уваженіе, такую боязнь внушалъ въ себѣ атаманъ.

Отошедши за тѣмъ въ сторону, Рокъ написалъ письмо одному изъ своихъ друзей въ Барселону, увѣдомляя его, что возлѣ него находится тотъ знаменитый странствующій рыцарь Донъ-Кихотъ Ламанчскій, о которомъ говорятъ столько удивительнаго; Рокъ увѣрялъ своего друга, что этотъ удивительный рыцарь обладаетъ большими свѣдѣніями и интересенъ до нельзя. Онъ добавилъ, что на четвертый день, именно въ праздникъ Іоанна Крестителя, онъ привезетъ его въ Барселону, вооруженнаго съ головы до ногъ всевозможнымъ оружіемъ, верхомъ на Россинантѣ, и оруженосца его Санчо верхомъ на ослѣ. «Не забудьте увѣдомить объ этомъ друзой нашихъ Піарросъ», писалъ онъ, «пусть позабавитъ ихъ Донъ-Кихотъ. Хотѣлъ бы я лишить этого удовольствія враговъ ихъ Каделль, но это невозможно: умныя безумства Донъ-Кихота и милыя рѣчи оруженосца его Санчо Пансо не могутъ не забавлять въ одинаковой степени всего міра».

Рокъ отправилъ письмо съ однимъ изъ своихъ оруженосцевъ; одѣвшись землевладѣльцемъ оруженосецъ этотъ пробрался въ Барселону и вручилъ письмо кому слѣдовало.

Три дня и три ночи пробылъ Донъ-Кихотъ съ Рокомъ, и еслибъ рыцарь пробылъ съ бандитами триста лѣтъ, онъ и черезъ триста лѣтъ не пересталъ бы удивляться ихъ жизни, никогда бы не свыкнулся съ ней. Вокругъ него въ одномъ мѣстѣ вставали, въ другомъ обѣдали; то вдругъ убѣгали не зная отъ кого, то ожидали, не зная чего. Всѣ спали, не ложась, безпрерывно пробуждаясь и мѣняя мѣста: бандиты то и дѣло разставляли часовыхъ, слушали крики вожатыхъ, раздували фитили аркебузъ, — аркебузъ было впрочемъ немного, большая часть бандитовъ вооружена была ударными мушкетами. Рокъ проводилъ ночи вдали отъ своихъ, такъ что шайка никакъ не могла догадаться, гдѣ атаманъ? Безчисленныя объявленія Барселонскаго намѣстника, назначавшаго цѣну за голову Рока, держали его въ постоянной тревогѣ, и онъ проводилъ ночи всегда вдали отъ своихъ. Онъ не смѣлъ довѣриться никому, страшась быть убитымъ или преданнымъ въ руки правосудія своими же сообщниками; тяжела и жалка была его жизнь.

Наконецъ Рокъ, Донъ-Кихотъ, Санчо и вся шайка отправилась разными извилинами и скрытыми тропинками въ Барселону, и пріѣхали туда ночью, наканунѣ дня Св. Іоанна Крестителя. Обнявши Донъ-Кихота и Санчо, послѣднему Рокъ подарилъ на прощаніе обѣщанные десять червонцевъ, — и обмѣнявшись за тѣмъ съ рыцаремъ тысячью взаимныхъ любезностей и предложеній услугъ, онъ разстался съ нашими искателями приключеній. По отъѣздѣ Рока, Донъ-Кихотъ, верхомъ на конѣ, дождался улыбки алой зари, которая обрадовала взоры его, освѣтивши цвѣтистыя долины; почти въ туже минуту слухъ его былъ пріятно пораженъ звуками трубъ и барабановъ, и криками бѣгущей толпы, покидавшей, какъ казалось, городъ. Мало-по-малу заря погасла въ лучахъ солнца, и ликъ его, превосходившій величиною щитъ, озарилъ городской горизонтъ. Оглянувшись по сторонамъ Донъ-Кихотъ и Санчо замѣтили море; имъ никогда еще не приходилось видѣть его, и оно показалось имъ несравненно больше руидерскихъ лагунъ Ламанча. Они увидѣли также собранныя въ портѣ галеры. Опустивъ шатры, галеры украсились разноцвѣтными знаменами и флагами, то колыхавшимися на вѣтрѣ, то, опускаясь, колыхавшими воду. Внутри галеръ раздавались звуки трубъ и роговъ, и громозвучная, воинственная мелодія распространялась далеко въ воздухѣ. Тихо и спокойно было море, и на гладкой поверхности его галеры стали двигаться и какъ бы маневрировать, а между тѣмъ изъ города выѣхало безчисленное множество всадниковъ въ богатыхъ нарядахъ, верхомъ на прекрасныхъ коняхъ и стали устраивать за городомъ родъ турнира. Съ галеръ открыли продолжительную пальбу, на которую отвѣтили съ фортовъ и городскихъ стѣнъ. Загудѣла тяжелая крѣпостная артиллерія, сливаясь съ выстрѣлами галерныхъ пушекъ. Не волновалось море и все казалось радовалось и радовало улыбавшуюся землю на свѣтломъ и свѣжемъ воздухѣ, отуманиваемомъ лишь дымомъ артиллеріи. Санчо не постигалъ, какъ эти двигавшіеся за водѣ гиганты могли имѣть столько ногъ.

Въ эту минуту щегольскіе всадники съ привѣтнымъ воинскимъ кликомъ устремились туда, гдѣ стоялъ пригвожденный удивленіемъ къ своему мѣсту Донъ-Кихотъ. «Милости просимъ, милости просимъ къ намъ, зеркало, свѣтило и путеводная звѣзда странствующаго рыцарства!» громкимъ голосомъ сказалъ Донъ-Кихоту одинъ изъ всадниковъ, предувѣдомленный Рокомъ о прибытіи рыцаря въ Барслону. «Милости просимъ къ намъ, не того самозваннаго Донъ-Кихота Ламанчскаго, котораго показали намъ недавно въ ложной исторіи, но истиннаго, благороднаго, вѣрнаго Донъ-Кихота, описаннаго цвѣтомъ историковъ Сидъ Гамедомъ Бененгели».

Донъ-Кихотъ не отвѣчалъ ни слова, а всадники не дожидались его отвѣта, но проворно повернувъ коней окружили рыцаря со всѣхъ сторонъ. «Эти господа узнали насъ», оказалъ тогда Донъ-Кихотъ, обернувшись къ Санчо. «Готовъ пари держать, они читали нашу исторію и даже эту недавно напечатанную исторію неизвѣстнаго Аррагонца.»

— Будьте такъ добры, поѣзжайте съ нами, сказалъ между тѣмъ одинъ всадникъ, приблизясь въ Донъ-Кихоту, мы всѣ большіе друзья Рока Гинара и готовы чѣмъ можемъ служить вамъ.

— Если одна любезность рождаетъ другую, ваша, милостивый государь, должна быть дочерью или по крайней мѣрѣ близкой родственницей любезности Рока. Ведите меня, куда вамъ угодно, сказалъ Донъ-Кихотъ, у меня нѣтъ другой воли, кромѣ вашей, особенно если вамъ угодно будетъ обратить меня въ вашего покорнаго слугу.

Всадникъ отвѣтилъ Донъ-Кихоту не менѣе любезно и кавалькада съ Донъ-Кихотомъ впереди двинулась дальше при звукахъ трубъ и роговъ. На бѣду рыцаря, при въѣздѣ его въ Барселону, отецъ всякихъ лукавствъ — лукавый и лукавые, какъ онъ, городскіе ребятишки, задумали устроить злую шутку, Донъ-Кихоту. Два смѣлыхъ, проворныхъ мальчугана протискались сквозь толпу и поднявъ хвосты Россинанту и ослу Санчо, подложили имъ туда по волчку. Почувствовавъ эти своеобразныя шпоры, несчастныя животныя стали прыгать, брыкать и свалили своихъ всадниковъ на землю. Побитый и пристыженный Донъ-Кихотъ поспѣшилъ освободить Россинанта отъ его украшеній, а Санчо сдѣлалъ тоже съ своимъ осломъ. Спутники рыцаря отъ души желали бы наказать дерзкихъ мальчугановъ, но это было невозможно; — они быстро скрылись въ толпѣ слѣдовавшихъ за ними шалуновъ. Рыцарь и оруженосецъ сѣли верхомъ, и, подъ звуки музыки и восклицанія виватъ, пріѣхали въ большой и прекрасный домъ пригласившаго ихъ къ себѣ всадника, одного изъ богатыхъ барселонскихъ дворянъ, — но здѣсь, по волѣ Сидъ-Гамехъ Бененгели, мы разстаемся на время съ рыцаремъ.

Всадникъ, пригласившій къ себѣ Донъ-Кихота, былъ нѣкто донъ-Антоніо Морено. Умный и богатый, онъ любилъ жить весело, пріятно и прилично. Пригласивъ къ себѣ рыцаря, онъ сталъ обдумывать средства заставить его выказать во всемъ блескѣ свое безуміе, безвредно для всѣхъ; находя, что то не шутка, что язвитъ ближняго, и что вообще нельзя хорошо проводить время на счетъ другихъ. Прежде всего онъ надумалъ снять съ Донъ-Кихота оружіе и показать рыцаря публикѣ въ его узкомъ, измятомъ оружіемъ и столько разъ уже описанномъ нами камзолѣ. Рыцаря привели на балконъ, выходившій на одну изъ главныхъ городскихъ улицъ, и тамъ показали всѣмъ прохожимъ и всѣмъ городскимъ мальчишкамъ, глядѣвшимъ на него какъ на какого-то дикобраза.

Передъ рыцаремъ появились опять блестящіе всадники, точно они нарядились именно для него, а не ради праздничнаго торжества. Санчо же не помнилъ себя отъ радости и восторга; ему казалось, что онъ опять очутился не зная какъ и почему да свадьбѣ Кадаша, въ другомъ домѣ донъ-Діего де-Миранда и въ другомъ герцогскомъ замкѣ.

Въ этотъ день донъ-Антоініо позвалъ на обѣдъ къ себѣ нѣсколько друзей. Всѣ они обращались съ Донъ-Кихотомъ, какъ съ истиннымъ странствующимъ рыцаремъ, и это приводило его въ такой восторгъ, такъ льстило ему, что онъ тоже, подобно своему оруженосцу, не помнилъ себя отъ радости. Въ этотъ день Санчо былъ особенно въ ударѣ говорить, и дѣйствительно онъ наговорилъ такого, что гости донъ-Антонія были, какъ говорится, пришиты къ языку его. За обѣдомъ: донъ-Антоніо сказалъ Санчо: «говорятъ, добрый Санчо, будто ты такой охотникъ до клецокъ и бланманже, что остатокъ его прячешь въ своей груди къ закускѣ за другой день». [22]

— Неправда, отвѣтилъ Санчо, я не такъ жаденъ, какъ чистоплотенъ, и господину моему Донъ-Кихоту очень хорошо извѣстно, что горстью орѣховъ или желудей, мы, какъ нельзя лучше, питаемся иной разъ, цѣлую недѣлю. Правда, если даютъ мнѣ телку, я накидываю на нее веревку, словомъ кушаю что мнѣ подаютъ, и всегда принаравливаюсь къ обстоятельствамъ. Но тотъ, кто говоритъ, будто я неряшливый обжора, самъ не знаетъ, что городитъ, и я бы иначе отвѣтилъ ему, еслибъ не эти почтенныя бороды, сидящія за столомъ.

— Чистота и умѣренность, соблюдаемыя Санчо въ ѣдѣ, отозвался Донъ-Кихотъ, достойны быть увѣковѣчены на металлическихъ листахъ; когда онъ голоденъ, онъ точно немного прожорливъ, жуетъ пищу обѣими челюстями и проглатываетъ кусокъ за кускомъ, но онъ всегда такъ чистоплотенъ, даже щепетиленъ, что бывши губернаторомъ, подносилъ ко рту не иначе, какъ на концѣ ножа даже виноградъ и гранаты.

— Какъ! воскликнулъ донъ-Антоніо, Санчо былъ губернаторомъ?

— Да, воскликнулъ Санчо, на островѣ Бараторіи; я управлялъ имъ на славу десять дней и потерявши въ эти десять дней сонъ и спокойствіе научился презирать всевозможными губернаторствами. Я убѣжалъ съ этого острова, упалъ на дорогѣ въ пещеру, гдѣ считалъ себя уже мертвымъ и освободился изъ нее какимъ-то чудомъ. — Донъ-Кихотъ поспѣшилъ разсказать гостямъ донъ-Антоніо со всѣми подробностями исторію губернаторства Санчо и заинтересовалъ этимъ разсказомъ все общество.

Послѣ обѣда донъ-Антоніо взялъ Донъ-Кихота за руку и повелъ его въ уединенный покой, гдѣ стоялъ только столъ, сдѣланный повидимому изъ яшмы, поддерживаемый такой же ножкой. На этомъ столѣ помѣщалась голова, походившая на бронзовые бюсты римскихъ императоровъ. Донъ-Антоніо провелъ Донъ-Кихота по всей комнатѣ и нѣсколько разъ обошелъ съ нимъ вокругъ стола. «Теперь», сказалъ онъ, «когда никто, не слышитъ насъ, я разскажу вамъ, господинъ Донъ-Кихотъ, нѣчто до того удивительное, что ни вамъ, ни мнѣ вѣроятно, не приходилось слышать ничего подобнаго, но только дайте мнѣ слово сохранить это въ величайшей тайнѣ«.

— Клянусь, и для большей вѣрности, прикрою клятву мою каменной плитой, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ. Вѣрьте мнѣ, донъ-Антоніо, (Донъ-Кихотъ успѣлъ уже узнать, какъ зовутъ его хозяина), вы говорите тому, у кого есть только уши слышатъ васъ, но нѣтъ языка разсказывать слышанное. Открывая вашу тайну, вы опустите ее въ бездну молчанія.

Донъ-Кихотъ пребывалъ неподвиженъ, нетерпѣливо ожидая къ чему приведутъ всѣ эти предосторожности. Взявъ рыцаря за руку, донъ-Антоніо возложилъ ее на руку бронзовой головы, на яшмовый столъ и на поддерживавшую его ножку. «Эта голова», сказалъ онъ Донъ-Кихоту; «сдѣлана однимъ изъ величайшихъ волшебниковъ и кудесниковъ, существовавшихъ когда либо на свѣтѣ. Это былъ, если не ошибаюсь, полякъ, ученикъ знаменитаго Эскотилло, о которомъ разсказываютъ такъ много чудеснаго. Онъ жилъ нѣкоторое время у меня въ домѣ; и за тысячу червонцевъ сдѣлалъ мнѣ эту голову, обладающую чудеснымъ даромъ отвѣчать на нее, что у нея спрашиваютъ. Сказавъ это, донъ-Антоніо начерталъ круги, написалъ іероглифы, сдѣлалъ наблюденіе надъ звѣздани, словомъ исполнилъ свою работу съ совершенствомъ, которое мы увидимъ завтра. «По пятницамъ», добавилъ онъ, «голова эта молчитъ, сегодня же пятница, и потому она заговорятъ не раньше какъ завтра. Тѣмъ временемъ, вы можете обдумать вопросы, которые вы намѣрены предложить ей, и она отвѣтитъ вамъ сущую правду; говорю вамъ это по опыту». Чудесныя свойства, которыми обладала бронзовая голова, не мало удивили Донъ-Кихота; онъ даже не вполнѣ довѣрялъ имъ. Но видя, какъ скоро могъ убѣдиться онъ въ этомъ чудѣ, рыцарь не сказалъ ни слова, и только поблагодарилъ хозяина дома за открытіе ему такого удивительнаго секрета. За тѣмъ они покинули комнату, которую донъ-Антоніо заперъ на ключъ и возвратились въ залу, гдѣ ихъ ожидало остальное общество, собравшееся въ домѣ донъ-Антоніо, слушая Санчо, разсказывавшаго, во время отлучки Донъ-Кихота, случившіеся съ рыцаремъ приключенія.

Вечеромъ Донъ-Кихота просили прогуляться по городу, безъ оружія, въ обыкновенномъ платьѣ, и въ буромъ плащѣ, подъ которымъ въ это жаркое время пропотѣлъ бы даже ледъ; слуги донъ-Антоніо должны были этимъ временемъ занимать Санчо и не пускать его изъ дому. Донъ Кихотъ ѣхалъ верхомъ не на Россинантѣ, а на большомъ, быстромъ, богато убранномъ мулѣ. Рыцарю накинули на плечи плащъ и привязали сзади такъ, что онъ не замѣтилъ этого, пергаментъ съ надписью большими буквами: «это — Донъ-Кихотъ Ламанчскій.» Надпись эта поражала всѣхъ прохожихъ, возвѣщая имъ, кто это ѣдетъ на мулѣ; и Донъ-Кихотъ чрезвычайно удивленъ былъ, видя, что всѣ узнаютъ и называютъ его по имени. «Какъ велико могущество странствующаго рыцарства», сказалъ онъ, обращаясь къ ѣхавшему рядомъ съ нимъ донъ-Антоніо, «оно доставляетъ рыцарю всесвѣтную извѣстность. Вы видите, донъ-Антоніо, всѣ, знакомые и незнакомые, даже маленькіе дѣти, никогда не видавшія меня въ глаза, сразу узнаютъ меня.»

— Иначе и быть не можетъ, господинъ Донъ-Кихотъ, отвѣтилъ донъ-Антоніо; какъ пламени нельзя ни замкнуть, ни укрыть, такъ не укрыть, не замкнуть и доблести особенно боевой, возносящейся надъ всѣмъ въ мірѣ и все озаряющей своимъ сіяніемъ.

Тѣмъ временемъ, какъ Донъ-Кихотъ ѣхалъ среди неумолкавшихъ привѣтственныхъ кликовъ, какой-то прохожій кастилецъ, прочитавъ надпись на спинѣ рыцаря, подошелъ къ Донъ-Кихоту и сказалъ ему: «чортъ тебя возьми, Донъ-Кихотъ Ламанчскій! Какъ ты добрался сюда живымъ послѣ всѣхъ палочныхъ ударовъ, сыпавшихся на твои плечи! Ты полуумный, и еслибъ ты былъ полуумнымъ только самъ для себя, еслибъ ты сидѣлъ себѣ въ углу одинъ съ твоими безумствами, бѣда была бы не велика, но безуміе твое заражаетъ всякаго, кто только свяжется съ тобой. Вотъ хоть эти, сопровождающіе тебя теперь! Поѣзжай, сумазбродъ, домой: займись своимъ имѣніемъ, женою, дѣтьми, и оставь всѣ эти дурачества, которыя переворачиваютъ вверхъ дномъ твою голову и мутятъ твой разсудокъ.»

— Ступай, любезный, своей дорогой, сказалъ ему донъ-Антоніо, и не давай совѣтовъ тому, кто не проситъ тебя. Господинъ Донъ-Кихотъ находится въ полномъ разсудкѣ, да и всѣ мы не полуумные; мы знаемъ, что доблесть должна быть почтена всегда и во всемъ. Убирайся же по добру, до здорову, и не суй носа туда, гдѣ тебя не спрашиваютъ.

— Клянусь Богомъ, вы правы, воскликнулъ кастилецъ, уговаривать этого господина все равно, что стрѣлять горохомъ въ стѣну. И все таки жалко мнѣ видѣть человѣка выказывающаго, какъ говорятъ, столько свѣтлаго ума, вязнущимъ въ тинѣ странствующаго рыцарства. Но будь я проклятъ, со всѣмъ моимъ родомъ, если отъ сегодня я посовѣтую что нибудь этому господину; хотя бы мнѣ суждено было прожить больше чѣмъ Мафусаилу; — не сдѣлаю я этого, какъ бы меня не упрашивали.

Совѣтчикъ ушелъ, и кавалькада, отправилась дальше. Но Донъ-Кихота преслѣдовала такая толпа ребятишекъ и людей всякаго званія, желавшихъ прочесть надпись на спинѣ рыцаря, что донъ-Антоніо принужденъ былъ, наконецъ, снять ее, притворившись, что онъ снимаетъ со спины Донъ-Кихота совсѣмъ что-то другое. Между темъ наступила ночь и Донъ-Кихотъ съ сопровождавшимъ его обществомъ возвратился къ донъ-Антоніо, къ которому собралось въ этотъ вечеръ много дамъ. Жена его, благородная, молодая, умная, любезная дама, пригласила къ себѣ на вечеръ дамское общество, что бы посмѣяться надъ Донъ-Кихотомъ. Почти всѣ приглашенные собрались на великолѣпный балъ, открывшійся около 10 часовъ вечера. Въ числѣ дамъ находилось нѣсколько очень веселыхъ, умѣвшихъ шутить, никого не сердя. Онѣ заставили Донъ-Кихота танцовать до упаду. Интересно было видѣть танцующей — эту длинную, сухую, желтую, уныло-задумчивую и не особенно легкую фигуру въ добавокъ, ему мѣшало еще платье его. Дѣвушки украдкой дѣлали ему глазки и нашептывали признанія въ любви; и также украдкой, гордо отвѣчалъ рыцарь на всѣ эти любовныя признанія. Видя себя наконецъ подавляемымъ любовью, Донъ-Кихотъ возвысилъ голосъ и сказалъ: «fugite, partes adversae;» [23] ради Бога, успокойтесь, прекрасныя даны! подумайте, что въ сердцѣ моемъ царитъ несравненная Дульцинея Тобозская и охраняетъ меня отъ всякаго другаго любовнаго ига.» Съ послѣднимъ словомъ онъ упалъ на подъ, совершенно усталый и измученный.

Донъ-Антоніо велѣлъ на рукахъ отнести рыцаря въ спальню, и первый кинулся къ нему Санчо. «Ловко отдѣлали васъ господинъ мой!» воскликнулъ онъ. «Неужели же таки вы, полагаете господа», продолжалъ онъ, обращаясь къ публикѣ, «что всѣ люди на свѣтѣ — плясуны, и всѣ странствующіе рыцари — мастера выдѣлывать разныя антраша. Клянусь Богомъ, вы сильно ошибаетесь, если думали это; между рыцарями — такіе есть, которые согласятся скорѣе убить великана, чѣмъ сдѣлать хоть одинъ прыжокъ. Если бы тутъ въ туфли играли, я бы отлично замѣнилъ вамъ моего господина, потому что дать себѣ подзатыльника — на это я мастеръ; но въ другихъ танцахъ я ничего не смыслю». Этой рѣчью и другими, подобными ей; Санчо до упаду уморилъ все общество: послѣ чего онъ отправился къ своему господину и хорошенько прикрылъ его одѣяломъ, чтобы пропотѣвши, рыцарь исцѣлился отъ бальной простуды. На другой день донъ-Антоніо рѣшился произвести опытъ съ очарованной головой, и отправился въ сопровожденіи Донъ-Кихота, Санчо, двухъ друзей своихъ и двухъ дамъ, такъ хорошо мучившихъ наканунѣ Донъ-Кихота и ночевавшихъ въ домѣ донъ-Антоніо въ ту комнату, гдѣ находилась знаменитая голова. Онъ разсказалъ гостямъ, какимъ чудеснымъ свойствомъ обладаетъ она, просилъ ихъ держать это въ тайнѣ и за тѣмъ объявилъ, что сегодня онъ сдѣлаетъ съ ней первый опытъ. Кромѣ двухъ друзей Антоніо, никто не былъ посвященъ въ эту тайну, и еслибъ донъ-Антоніо не предварилъ обо всемъ своихъ друзей, они тоже были бы удивлены не менѣе другихъ; такъ мастерски устроена была эта голова.

Первымъ подошелъ къ ней донъ Антоніо и тихо, но такъ что всѣ могли слышать его, сказалъ ей: «скажи мнѣ голова, помощью чудесной силы твоей, о чемъ я думаю въ эту минуту?»

«Я не знаю чужихъ мыслей», звонко и отчетливо, но не шевеля губами, отвѣтила ему чудесная голова. Отвѣтъ этотъ ошеломилъ всѣхъ. Всѣ видѣли, что въ комнатѣ и вокругъ стола не было живой души, которая могла бы отвѣтить вмѣсто бронзовой статуи.

— Сколько насъ здѣсь? продолжалъ донъ-Антоніо.

— Ты, двое друзей твоихъ, жена твоя, двое ея подругъ, знаменитый рыцарь Донъ-Кихотъ Ламанчскій и оруженосецъ его Санчо Пансо. Общее удивленіе удвоилось, и отъ ужаса у всѣхъ волосы поднялись дыбомъ донъ-Антоніо отошелъ отъ головы. «Съ меня довольно,» сказалъ онъ, «чтобы убѣдиться, что я не обманутъ тѣмъ, кто мнѣ продалъ тебя — чудная, непостижимая, говорящая и отвѣчающая голова. Пусть другой спрашиваетъ тебя что знаетъ.»

Такъ какъ женщины вообще скоры и любопытны, поэтому послѣ донъ-Антоніо къ головѣ подошла одна изъ подругъ его жены.

— Скажи, чудесная голова, какъ сдѣлаться мнѣ красавицей? спросила она.

— Сдѣлайся прекрасна душой.

— Больше мнѣ ничего не нужно, — сказала дама.

— Голова, мнѣ хотѣлось бы знать, любитъ ли меня мой мужъ? сказала другая пріятельница жены донъ-Антоніо.

— Наблюдай, какъ онъ ведетъ себя въ отношеніи тебя, и въ дѣлахъ его ты увидишь: любитъ ли онъ тебя или нѣтъ? — отвѣтила голова.

— Чтобы услышать такой отвѣтъ, не къ чему было спрашивать! За человѣка, конечно, говорятъ дѣла его, сказала удаляясь замужняя женщина.

— Кто я такой? спросилъ голову одинъ изъ друзей донъ-Антоніо.

— Ты это самъ знаешь, — отвѣтила голова.

— Не въ томъ дѣло, но знаешь ли ты меня? продолжалъ вопрошатель.

— Знаю, — ты Педро Норицъ.

— Довольно, этотъ отвѣтъ увѣряетъ мня, что ты все знаешь.

Послѣ него къ головѣ подошелъ другой пріятель донъ-Антоніо.

— Скажи мнѣ голова, чего желаетъ сынъ мой, наслѣдникъ маіората?

— Я уже сказала, что не знаю чужихъ мыслей — отвѣтила голова; впрочемъ скажу, сынъ твой желаетъ поскорѣй похоронить тебя.

— Именно, сказалъ вопрошатель; то, что я вижу глазами, я указываю пальцемъ: довольно съ меня.

— Голова, право не знаю, что спросить тебя, сказала жена донъ-Антоніо; хотѣлось бы мнѣ только узнать, долго ли проживетъ мой добрый мужъ?

— Долго, долго, отвѣтила голова; его здоровье и умѣренный образъ жизни сулятъ ему долгую жизнь; другіе сокращаютъ ее разными излишествами,

— О, ты, на все отвѣчающая голова, сказалъ послѣ этого Донъ-Кихотъ, скажи, правду или сонъ видѣлъ я въ пещерѣ Монтезиносской? Дастъ ли себѣ Санчо назначенные ему удары, и совершится ли разочарованіе Дульцинеи?

— Длинная исторія — это происшествіе въ пещерѣ — отвѣтила голова, въ немъ и правда и ложь; Санчо станетъ откладывать бичеваніе свое въ долгій ящикъ, но Дульцинея будетъ разочарована.

— Довольно съ меня, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ; лишь бы я зналъ, что Дульцинея будетъ разочарована и я признаю себя счастливѣйшимъ человѣкомъ въ мірѣ.

Послѣднимъ вопрошателемъ былъ Санчо. «Голова», сказалъ онъ, «буду ли я еще разъ губернаторомъ, или умру несчастнымъ оруженосцемъ? и увижусь, ли я еще съ женою и дѣтьми?»

— Ты будешь губернаторомъ въ твоемъ домѣ, и увидишь жену и дѣтей, если вернешься домой, отвѣтила голова, а если перестанешь служить, перестанешь быть и оруженосцемъ.

— Это я и самъ зналъ, воскликнулъ Санчо; и тоже самое услышалъ бы я отъ самого пророка нашего Дедро Грулло.

— Болванъ, сказалъ ему на это Донъ-Кихотъ, чего же тебѣ нужно еще; мало тебѣ, что голова отвѣчаетъ на твои вопросы.

— Оно такъ, но только хотѣлось бы, чтобы она отвѣтила пообстоятельнѣе.

Этимъ кончились вопросы и отвѣты, но не удивленіе, овладѣвшее всѣмъ обществомъ, кромѣ двухъ друзей донъ-Антоніо, знавшихъ тайну чудесной головы. Но, чтобы не держать въ недоумѣніи читателей, чтобы не видѣли они въ этомъ чего-нибудь сверхъестественнаго, Сидъ Гамедъ Бененгели намѣренъ тотчасъ же открыть имъ эту тайну. Въ подражаніе другой такой же головѣ, видѣнной имъ въ Мадридѣ, донъ-Антоніо заказалъ одному образному мастеру такую же голову съ цѣлію удивлять ею, своихъ непосвященныхъ въ тайну гостей; голова эта устроена была очень просто. Она стояла на разрисованной и гладкой деревянной поверхности, похожей на яшму, поддерживаемой совершенно такой же ножкой и четырьмя орлиными лапами, составлявшими основаніе. Бронзоваго цвѣта голова, походившая на бюстъ римскаго императора, была совершенно пустая, — поверхность на которой она стояла — тоже — и къ этой поверхности голова прикладывалась такъ плотно, что, незамѣтно было никакихъ слѣдовъ соединенія: верхъ пустой ножки приходился какъ разъ противъ груди и шеи статуи, а низъ опускался въ отверстіе другой комнаты, находившейся подъ той гдѣ помѣщалась голова. Сквозь эту пустоту, выходившую въ грудь бюста, проходила жестяная труба, такъ мастерски сдѣланная, что ее никто не замѣчалъ. Въ нижней комнатѣ помѣщался тотъ, кто давалъ отвѣты, прикладывая къ трубѣ поперемѣнно уши и ротъ; такимъ образомъ голосъ спрашивавшаго и отвѣчавшаго проходилъ какъ бы чрезъ рупоръ и такъ ясно и отчетливо слышно было каждое слово его, что не было ни какой возможности, открыть обмана. Умный и находчивый студентъ, племянникъ донъ-Антоніо, отвѣдалъ за предлагаемые вопросы; увѣдомленный дядей о томъ, кого онъ приведетъ въ очарованной головѣ, студентъ точно и легко могъ отвѣчать на все, что его спрашивали.

Сидъ Гамедъ говоритъ, что эта чудесная голова удивляла публику десять или двѣнадцать дней; скоро однако до городу распространился слухъ, что у донъ-Антоніо находится очарованная голова; отвѣчающая за предлагаемые ей вопросы, и владѣлецъ ея, безпокоясь, чтобы слухъ объ этомъ не возбудилъ вниманія зоркихъ стражей нашей вѣры, открылъ инквизиторамъ тайну удивительной головы, инквизиторы велѣли ему снять ее, боясь, чтобы она не смутила умовъ невѣждъ. Въ главахъ Донъ-Кихота и Санчо, голова оставалась однако по прежнему очарованной, отвѣчающей и разсуждающей, къ большему удовольствію рыцаря, чѣмъ его оруженосца.

Чтобы угодить донъ-Антоніо, отпраздновать пріѣздъ въ Барселону Донъ-Кихота, и позабавить публику его сумазбродствами, тамошняя молодежь задумала устроить черезъ недѣлю игру въ перстень, но ей не суждено было состояться.

Этимъ временемъ Донъ-Кихотъ пожелалъ осмотрѣть городъ, пѣшкомъ, безъ всякаго общества, кромѣ Санчо и двухъ слугъ донъ-Антоніо, боясь преслѣдованія разныхъ невѣждъ и городскихъ мальчугановъ, которые непремѣнно высыпали бы на встрѣчу рыцарю, еслибъ онъ появился въ городѣ верхомъ. Во время этой прогулки Донъ-Кихотъ, проходя по одной улицѣ, къ великому удовольствію своему прочелъ на большой вывѣскѣ; здѣсь печатаютъ книги. Не видѣвъ до сихъ поръ ни одной типографіи, ему очень хотѣлось подробнѣе разсмотрѣть ее и онъ вошелъ въ типографію вмѣстѣ со всѣми слугами. Тутъ онъ увидѣлъ, что въ одномъ мѣстѣ набирали, въ другомъ оттискивали, здѣсь поправляли, тамъ отливали въ формы, словомъ увидѣлъ всю работу, производимую въ большихъ типографіяхъ. Подошедши къ одной кассѣ, онъ спросилъ, что здѣсь дѣлается? рабочій разсказалъ ему въ чемъ дѣло, и удивленный Донъ-Кихотъ пошелъ дальше, и между прочимъ спросилъ одного наборщика, что набираетъ онъ?

Наборщикъ, человѣкъ съ очень порядочными манерами и очень порядочный на видъ, отвѣтилъ, что, онъ набираетъ одну книгу, переведенную съ итальянскаго.

— Какая это книга? спросилъ Донъ-Кихотъ.

— Bagatelli, отвѣтилъ ему самъ переводчикъ; таково заглавіе ея въ оригиналѣ.

— А что значитъ это, по испански? — спросилъ Донъ-Кихотъ.

— Бездѣлица, — заглавіе, какъ видите, пустячное, тѣмъ не менѣе, въ книгѣ этой можно найти много умнаго и хорошаго.

- Я знаю немного по-итальянски, сказалъ Донъ-Кихотъ, могу даже похвалиться, что пою нѣкоторые стансы Аріоста, но скажите мнѣ — я спрашиваю это не въ насмѣшку, а просто изъ любопытства встрѣчается ли въ вашей книгѣ слово pignata?

— Нѣсколько разъ — замѣтилъ переводчикъ.

— А какъ вы переводите его?

— Кострюлей — не иначе.

— Клянусь Богомъ, вы знатокъ въ итальянскомъ языкѣ; готовъ голову прозакладывать; что piace вы переводите словомъ нравится, piu — больше, su — на верху и giu — внизу.

— Конечно, замѣтилъ переводчикъ, какъ же иначе переводить.

— Клянусь послѣ этого Богомъ, воскликнулъ Донъ-Кихотъ, что васъ никто, должно быть, не знаетъ въ этой толпѣ, всегда трудно вознаграждающей похвальные труды и изящные умы. Сколько заглохло на свѣтѣ талантовъ, сколько погибло доблести, сколько зарыто геніевъ, и тѣмъ не менѣе мнѣ кажется, что переводить съ одного языка на другой, если только это переводъ не съ царственныхъ языковъ латинскаго и греческаго, все равно, что переворачивать къ верху ногами фландрскіе обои, показывая какія-то неясныя фигуры, по которымъ не можешь составить точнаго понятія ни о краскахъ, ни о цѣломъ картины. Къ тому же переводить съ легкаго и родственнаго языка, на это нужно совершенно столько же ума и таланта, какъ для переписки бумагъ; этимъ я не говорю, чтобы занятіе переводами не было похвально нисколько: человѣкъ можетъ заниматься чѣмъ-нибудь гораздо худшимъ, далеко менѣе полезнымъ. Изъ числа всѣхъ этихъ переводчиковъ, я исключаю впрочемъ Кристоваля Фигуереа и донъ-Жуана Жореги: одинъ въ своемъ переводѣ Пастуха Ѳидо, другой Аминты — умѣли бытъ на столько вѣрными подлиннику и вмѣстѣ оригинальными, что читая ихъ не знаешь, гдѣ оригиналъ, гдѣ переводъ? Но, скажите пожалуйста, вы печатаете эту книгу на свой счетъ, или вы продали рукопись книгопродавцу.

— Я печатаю ее на свой счетъ, отвѣтилъ переводчикъ и надѣюсь выручить отъ перваго изданія ея тысячу червонцемъ, наименѣе. Она печатается въ числѣ двухъ тысячъ экземпляровъ, которые живо разойдутся по шести реаловъ за экземпляръ.

— Мнѣ кажется, вы не много ошибаетесь, замѣтилъ Донъ-Кихотъ, видно, что вы мало знакомы со всѣми уловками книгопродавцевъ. Съ двумя тысячами экземпляровъ этой книги на плечахъ, вамъ придется, увѣряю васъ, не мало повозиться и пропотѣть, особенно если эта книга пустая.

— Такъ что же, подарить ее книгопродавцу — что ли, сказалъ переводчикъ; онъ заплатитъ мнѣ три мараведиса и вообразитъ, что сдѣлалъ мнѣ этимъ ни вѣсть какое одолженіе, чорта съ два! я, слава Богу, прославился своими трудами и печатаю книги не для славы, а для барыша, потому что вся эта слава и мода не стоитъ, по моему, ни обола.

— Помогай вамъ Богъ, сказалъ Домъ Кикотъ, и съ этимъ словомъ подошелъ къ кассѣ. Тамъ исправляли листъ книги, озаглавленной: Святильникъ Души. «Вотъ какого рода книгъ слѣдуетъ побольше печатать», сказалъ онъ. «Хотя у насъ и довольно сочиненій въ этомъ родѣ но велико и число непросвѣтленныхъ грѣшниковъ, требующихъ свѣта. Затѣмъ онъ подошелъ къ слѣдующей кассѣ и спросилъ, что тамъ набирали?

— Вторую часть Донъ-КихотаЛаманчскаго — отвѣтили ему, сочиненную какимъ то Тордезиласскимъ господиномъ.

— Знакомъ я съ этой книгой, сказалъ Донъ-Кихотъ, и думалъ, по совѣсти, что ее до сихъ поръ сожгли уже и обратили въ пепелъ ни ея глупости и грубость; но придетъ ее время. Вымышленныя исторія тѣмъ лучше и интереснѣе; чѣмъ правдоподобнѣе онѣ, а дѣйствительныя тѣмъ лучше, чѣмъ меньше въ нихъ лжи. — Съ послѣднимъ словомъ онъ съ нескрытой досадой покинулъ типографію.

Въ тотъ же самый день донъ-Антоніо вознамѣрился отправиться съ Донъ-Кихотомъ на галеры, стоящія на якорѣ въ портѣ. Это чрезвычайно обрадовало Санчо, никогда не видѣвшаго ничего подобнаго. Донъ-Антоніо увѣдомилъ начальника эскадры, въ намѣреніи моемъ посѣтить послѣ обѣда галеры вмѣстѣ съ знаменитымъ Донъ-Кихотомъ Лананчскимъ, о которомъ узнали уже начальникъ эскадры и весь городъ. Но посѣщеніе Донъ-Кихотомъ галеръ разсказано въ слѣдующей главѣ.

Донъ-Кихотъ пытался разгадать, какимъ образомъ отвѣчала очарованная голова, но всѣ догадки нисколько не заставили его подозрѣвать тутъ какого нибудь обмана; напротивъ, онъ помнилъ только пророчество, не допускавшее въ умѣ его никакого сомнѣнія, о разочарованіи Дульцинеи. Санчо же, хотя и возненавидѣлъ всякія губернаторства, все еще желалъ бы приказывать, желалъ, чтобы его слушали;— съ такимъ сожалѣніемъ заставляетъ вспоминать о себѣ всякая бывшая въ рукахъ нашихъ власть, хотя бы мы держали ее только для смѣху. Наконецъ, въ назначенный часъ, донъ-Антоніо Морено и два друга его отправились съ Донъ-Кихотомъ и Санчо осмотрѣть галеры. Предувѣдомленный о приходѣ ихъ, начальникъ эскадры лично ожидалъ знаменитыхъ гостей, и едва Донъ-Кихотъ и Санчо появились въ виду эскадры, въ ту же минуту заиграли трубы, галеры вывѣсили флаги и на воду спустили яликъ, покрытый богатыми коврами и украшенный красными бархатными подушками. Когда Донъ-Кихотъ ступилъ на галеру, капитанъ выстрѣлилъ изъ кормовой пушки, тоже сдѣлали на другихъ галерахъ, а на палубѣ, куда ввели рыцаря по правой лѣстницѣ, его привѣтствовалъ весь экипажъ, совершенно также, какъ привѣтствуютъ на галерахъ появленіе какого нибудь важнаго лица: трижды повторенными кликами hou, hou, hou. Адмиралъ, — назовемъ такъ валенсіанскаго дворянина — начальника эскадры, и далъ Донъ-Кихоту руку и обнявши рыцаря сказалъ ему: «я отмѣчу бѣлымъ камнемъ этотъ день; — одинъ изъ прекраснѣйшихъ въ моей жизни, потому что я увидѣлъ сегодня Донъ-Кихота Ламанчскаго, въ которомъ сіяетъ и олицетворяется весь блескъ странствующаго рыцарства». Восхищенный такимъ почетнымъ пріемомъ, Донъ-Кихотъ отвѣчалъ адмиралу съ не меньшей любезностью. Гости вошли затѣмъ въ роскошно меблированную каюту и сѣли на шкафутахъ, а капитанъ вошелъ между декъ и подалъ знакъ экипажу раздѣться, что и было сдѣлано въ одну минуту. Увидѣвъ столько голыхъ людей, Донъ-Кихотъ разинулъ ротъ, но удивленіе его удвоилось, когда паруса натянули въ его глазахъ съ такой быстротой, словно всѣ черти принялись за дѣло. Все это было однако ничего въ сравненіи съ тѣмъ, что и сейчасъ скажу. Санчо сидѣлъ на кормовомъ столбѣ возлѣ шпалерника, или перваго гребца на правой скамьѣ. Наученный, что ему дѣлать, шпалерникъ вдругъ поднялъ Санчо и, тѣмъ временемъ, какъ весь экипажъ стоялъ на своихъ постахъ, передалъ его правому гребцу, тотъ слѣдующему, и бѣдный оруженосецъ сталъ перелетать изъ рукъ въ руки съ такою быстротой, что у него помутилось въ глазахъ и ему показалось, что его уносятъ черти; препроводивъ его такимъ образомъ чрезъ руки гребцовъ лѣвой стороны обратно до самой кормы, его наконецъ оставили тамъ, запыхавшагося, потѣвшаго крупными каплями и недоумѣвавшаго, что съ нимъ дѣлается? Донъ-Кихотъ, взиравшій на перелеты своего оруженосца, спросилъ адмирала, неужели это одна изъ церемоній, которыми привѣтствуютъ прибытіе на галеры гостей? «Что до меня», добавилъ онъ, «клянусь Богомъ, я вовсе не желаю совершить подобное путешествіе, и если кто-нибудь наложитъ здѣсь на меня свою руку, такъ я вырву душу изъ его тѣла». Сказавши это, онъ всталъ съ мѣста и дотронулся до эфеса своей шпаги.

Въ это время убрали паруса и спустили большую рею съ такимъ шумомъ, что Санчо показалось, будто на голову его обрушивается небо, и онъ со страху спряталъ ее между ногъ; самъ Донъ-Кихотъ не сохранилъ въ эту минуту своего обычнаго хладнокровія — онъ немного перепугался, нагнулся и измѣнился въ лицѣ. Галерные гребцы подняли рею съ такою же быстротою и такимъ же шумомъ, съ какимъ опустили ее, и все это, не говоря ни слова, точно у нихъ не было ни голоса, ни дыханія; потомъ подали сигналъ поднять якорь, и капитанъ вскочивъ въ эту минуту между декъ, съ бычачьимъ нервомъ въ рукахъ, принялся опускать его на плечи гребцовъ; вскорѣ за тѣмъ галера двинулась съ мѣста.

Когда Санчо увидѣлъ, что всѣ эти красныя ноги пришли въ движеніе, — весла показались ему красными ногами, — онъ проговорилъ самъ себѣ: «вотъ гдѣ я вижу очарованіе, а вовсе не въ томъ, что разсказываетъ мой господинъ. Но за что же такъ бьютъ этихъ несчастныхъ, что сдѣлали они такого? и какъ хватаетъ смѣлости у одного человѣка бить столько народу? Клянусь Богомъ, вотъ, вотъ гдѣ истинный адъ, или по крайней мѣрѣ чистилище. Видя съ какимъ вниманіемъ Санчо смотрѣлъ на все происходившее вокругъ него, Донъ-Кихотъ поспѣшилъ сказать ему: «другъ Санчо, какъ было бы удобно тебѣ раздѣться теперь съ головы до ногъ и помѣстившись между гребцами покончить съ разочарованіемъ Дульцинеи. Среди страданій столькихъ людей ты не почувствовалъ бы твоего собственнаго! И очень можетъ быть, что мудрый Мерлинъ счелъ бы каждый ударъ, данный такой увѣсистой рукой, за десять».

Адмиралъ собрался было спросить, что это за удары и за разочарованіе Дульцинеи, но въ эту минуту вахтенный закричалъ: «фортъ Монжуихъ дѣлаетъ знакъ, что онъ открылъ на западѣ весельное судно».

«Ребята», крикнулъ въ отвѣтъ на это капитанъ, выскочивъ изъ высоты между декъ, «судно это не должно ускользнуть отъ насъ. Это, вѣроятно, какой нибудь бригантинъ алжирскихъ корсаровъ». Три другія галеры приблизились къ адмиралу, чтобы узнать, что, дѣлать имъ? Адмиралъ велѣлъ имъ выйти въ открытое море, а самъ вознамѣрился держаться берега, чтобы не дать такимъ образомъ бригантину ускользнуть изъ его рукъ. Гребцы принялись грести, и галера поплыла съ такой быстротой, какъ будто она летѣла по водѣ. Выступившія въ открытое море галеры открыли — приблизительно въ двухъ миляхъ — судно съ четырнадцатью или пятнадцатью гребцами, Завидѣвъ галеры, оно пустилось убѣгать отъ нихъ, надѣясь на свою легкость. Но капитанская галера, была къ счастію однимъ изъ самыхъ легкихъ судовъ, которые плавали когда бы то ни было по морю. Она двигалась такъ быстро, что гребцы на бригантинѣ увидѣли невозможность спастись, и арраецъ [24] приказалъ сложить весла и сдаться, чтобы не раздражить начальника испанскихъ галеръ. Но въ ту минуту, когда испанская галера подошла такъ близко къ бригантину, что на немъ услыхали приказаніе сдаться, два пьяныхъ турка, находившіеся въ числѣ другихъ четырнадцати гребцовъ, выстрѣлили изъ аркебузъ и убили двухъ испанскихъ солдатъ, спускавшихся съ палубы. Увидѣвъ это, адмиралъ поклялся не оставить въ живыхъ ни одного плѣнника, взятаго на бригантинѣ и яростно атаковалъ его, но бригантинъ успѣлъ отвернуться отъ удара, прошедши подъ веслами, и галера опередила его на нѣсколько узловъ. Видя свою погибель, на бригантинѣ подняли парусъ. Тѣмъ временемъ, какъ галера возвращалась назадъ, и потомъ подъ парусомъ и на веслахъ бригантинъ принялся снова лавировать. Но его искуство помогло ему меньше, чѣмъ повредила его смѣлость. Капитанъ настигъ бригантинъ на разстояніи полумили, опрокинувъ на него рядъ веселъ и захватилъ на немъ всѣхъ гребцовъ; въ ту же минуту подоспѣли другія галеры, и моряки возвратились съ добычею въ портъ, гдѣ ихъ ожидала огромная толпа, любопытствуя узнать съ чемъ они возвращаются. Кинувъ якорь вблизи берега, адмиралъ увидѣлъ, что его вышелъ встрѣтить самъ вице-король, и онъ приказалъ спустить на воду яликъ и поднести рею, чтобы повѣсить на ней арраеца вмѣстѣ съ другими тридцатью шестью плѣнными — все молодцами, вооруженными большею частью аркебузами.

Адмиралъ спросилъ, кто изъ нихъ арраецъ. «Вотъ кто!» сказалъ по испански одинъ плѣнный, оказавшійся испанскимъ ренегатомъ; указавъ на одного изъ самыхъ прекрасныхъ юношей, какіе когда либо существовали на свѣтѣ; на видъ ему не было и двадцати лѣтъ.

«Собака безумная!» воскликнулъ адмиралъ, «какой чортъ дернулъ тебя убивать моихъ солдатъ, когда ты видѣлъ невозможность спастись; такъ ли должно выказывать покорность адмиралу? Раавѣ не понимаешь ты, что дерзость не есть еще мужество. «Въ сомнительныхъ обстоятельствахъ человѣкъ можетъ показаться храбрымъ, но не дерзкимъ».

Арраець собирался что-то отвѣтить, но адмиралу было не до него; онъ поспѣшилъ встрѣтить вице-короля, ступившаго на галеру въ сопровожденіи своей свиты и нѣсколькихъ особъ изъ города.

— Адмиралъ, вы сдѣлали не дурную охоту — сказалъ вице-король.

— Очень хорошую, отвѣчалъ адмиралъ, и ваше превосходительство сейчасъ увидите ее повѣшенной за этой реѣ.

— Почему? спросилъ вице-король.

— Они убили у меня, вопреки всѣмъ правиламъ : и обычаямъ войны, двухъ лучшихъ, солдатъ; и я поклялся вздернутъ на висѣлицу всѣхъ, кого я захвачу на этомъ бригантинѣ, и прежде всего этого молодаго мальчика — арраеца на этомъ суднѣ. Говоря это, онъ указалъ вице-королю на молодаго юношу, ожидавшаго смерти съ связанными руками и съ веревкой на шеѣ. Вице-король взглянулъ за него и при видѣ такого красавца, такого рѣшительнаго и храбраго юноши, преисполнился глубокимъ состраданіемъ и пожелалъ спасти его.

— Кто ты, арраецъ? спросилъ его вице-король: турокъ, мавръ, ренегатъ?

— Ни турокъ, ни мавръ, ни ренегатъ, отвѣтилъ юноша.

— Кто же ты такой?

— Христіанка.

— Христіанка, въ этомъ платьѣ,— арраецомъ на Турецкомъ бригантинѣ? воскликнулъ удивленный вице-король; этому можно скорѣе изумиться, чѣмъ повѣрить.

— Отсрочьте на время казнь, сказала прекрасная дѣвушка; вы не много потеряете, удаливъ минуту мщенія на столько, сколько нужно времени, чтобы разсказать вамъ мою исторію.

Какое каменное сердце не смягчилось бы при этихъ словахъ, хоть на столько, чтобы пожелать услышать разсказъ несчастнаго юноши? Адмиралъ согласился выслушать его. Но просилъ не надѣяться вымолить себѣ прощеніе въ столь тяжкой винѣ. Получивъ это позволеніе арраецъ разсказалъ слѣдующее. «Я принадлежу къ той, болѣе несчастной, чѣмъ благоразумной націи, на которую въ послѣднее время обрушилось столько ударовъ. Я — мавританская дѣвушка. Двое дядей моихъ увезли меня — во время постигшаго наше племя несчастія — въ Варварійскія земли, не смотря на то, что я христіанка не изъ притворныхъ, а изъ самыхъ искреннихъ. Напрасно я говорила правду; тѣ, которымъ поручено было прогнать насъ не слушали меня, дяди мои не вѣрили мнѣ; они думали, что я хочу обмануть ихъ, чтобы остаться на родной сторонѣ и насильно увезли меня. Мать и отецъ мои христіане; воспитанная въ строгой нравственности, съ молокомъ всосавши вѣру католическую, ни словомъ, ни обычаемъ, не выдавала я своего мавританскаго происхожденія; и по мѣрѣ того, какъ укрѣплялась я въ этой добродѣтели — по моему, это добродѣтель — разсцвѣтшая моя красота; и хотя жила я въ удаленіи отъ свѣта, тѣмъ не менѣе меня увидѣлъ молодой донъ Гаспаръ Грегоріо, старшій сынъ одного помѣщика, возлѣ нашего села. Какъ меня увидѣлъ, какъ мы познакомились съ нимъ, какъ полюбили одинъ другаго, это долго разсказывать, особенно тогда, когда я ожидаю, что между шеей и языкомъ моимъ скоро помѣстится роковая веревка. Скажу только, что донъ-Грегоріо послѣдовалъ за мною въ изгнаніе. Зная хорошо нашъ языкъ, онъ смѣшался съ толпами изгнанныхъ морисковъ, и во время пути подружился съ моими дядями. Предусмотрительный отецъ мой, услышавъ про эдиктъ, грозившій намъ изгнаніемъ, поспѣшилъ покинуть родную сторону и отыскать для насъ убѣжище на чужбинѣ. Онъ зарылъ въ тихомъ мѣстѣ, которое извѣстно только мнѣ, множество драгоцѣнныхъ камней и дорогихъ жемчуговъ и много, много денегъ, и велѣлъ мнѣ не дотрогиваться до всѣхъ этихъ богатствъ, если насъ изгонятъ прежде его возвращенія. Я послушала его, и отправилась въ Варваріискую землю съ дядями и другими родственниками моими. Мы поселились въ Алжирѣ, которому суждено было стать моимъ адомъ. Алжирскій дей, услыхавъ о моей красотѣ, о моемъ богатствѣ, велѣлъ привести меня къ себѣ и спросилъ меня въ какой Испанской провинціи я родилась и какія драгоцѣнности и сколько денегъ привезла я съ собою. Я назвала ему родной мой край и сказала, что деньги и вещи зарыты въ землю, но что ихъ очень легко откопать, если я сама отправлюсь въ Испанію; я думала корыстью ослѣпить его сильнѣе чѣмъ моей красотой. Тѣмъ временемъ, какъ я разговаривала съ нимъ, ему сказали, что меня сопровождалъ изъ Испаніи одинъ изъ прекраснѣйшихъ юношей на землѣ; я догадалась, что дѣло шло о донѣ Гаспарѣ Грегоріо, дѣйствительно одномъ изъ самыхъ прекрасныхъ мужчинъ. Я задрожала при мысли грозившей ему опасности, потому что эти варвары предпочитаютъ прекраснаго юношу прелестнѣйшей женщинѣ. Дей въ ту минуту приказалъ привести къ себѣ донъ Грегоріо и спросилъ меня, правду ли говорятъ о немъ. Какъ бы вдохновенная самимъ небомъ, я отвѣтила ему: «правда, но только я должна тебѣ сказать, что это не юноша, а такая же дѣвушка, какъ я. Позволь мнѣ пойти и одѣть ее въ женское платье, чтобы оно выказало красоту ее во всемъ блескѣ и чтобы она спокойнѣе появилась предъ тобой». Дей согласился и сказалъ, что на другой день переговорить со мною, какъ мнѣ вернуться въ Испанію за моими богатствами. Я бросилась къ донъ Гаспару и сказавъ ему какой опасности подвергается онъ, показываясь въ мужскомъ платьѣ, одѣла его какъ мавританскую дѣвушку, и въ тотъ же вечеръ повела къ дею; — обвороженный его наружностью, дей задумалъ оставить у себя эту красавицу, чтобы подарить ее султану. Но, устраняя опасность, грозившую ей отъ него самого, даже въ его собственномъ гаремѣ, онъ приказалъ отдать ее подъ надзоръ знатныхъ мавританокъ, и донъ Грегоріо отвели къ нимъ въ туже минуту. Что почувствовали мы, въ минуту разлуки, мы такъ нѣжно любившіе другъ друга, объ этомъ пусть судятъ тѣ, которые любятъ такъ-же нѣжно. Вскорѣ затѣмъ дей рѣшилъ, чтобы я отправилась въ Испанію на этомъ бригантинѣ, въ сопровожденіи двухъ природныхъ ту рокъ, тѣхъ самыхъ, которые убили вашихъ двухъ солдатъ. за мною послѣдовалъ также этотъ испанскій ренегатъ (она указала на того, кто первый отвѣтилъ адмиралу); христіанинъ въ глубинѣ души, онъ отправился со мною скорѣе съ желаніемъ остаться въ Испаніи, чѣмъ вернуться въ Варварійскія земли. Остальные гребцы — мавры и турки, но они только гребцы и больше ничего; а тѣ два жадныхъ и дерзкихъ турка, не слушая моего приказанія, высадить насъ въ христіанскомъ платьѣ, которое было съ нами, въ первомъ удобномъ мѣстѣ на испанскомъ берегу, хотѣли прежде всего ограбить эти берега, боясь, чтобы съ нами не случилось чего нибудь такого, что помогло бы открыть ихъ бригантинъ и имъ не овладѣли-бы испанскія галеры, если онѣ будутъ по близости. Вчера вечеромъ мы пристали къ берегу, не зная, что вблизи находятся четыре галеры; сегодня насъ открыли, остальное вы знаете. Добавлю только, что донъ-Грегоріо въ женскомъ платьѣ остается между женщинами, опасаясь за свою жизнь, а я, съ связанными руками, ожидаю здѣсь смерти, освободящей меня отъ моихъ страданій. Вотъ вамъ моя грустная исторія. Прошу васъ только, позвольте мнѣ умереть, какъ христіанкѣ, я не причастна грѣху, въ который впало мое несчастное племя». Съ послѣднимъ словомъ она умолкла и съ глазами полными слезъ вызывала слезы изъ глазъ всѣхъ ея слушателей. Тронутый вице-король подошелъ къ прекрасной морискѣ и, не говоря ни слова, самъ развязалъ веревку, связывавшую ей руки, а какой-то старый пилигримъ, вошедшій на галеру вмѣстѣ съ вице-королемъ, не сводилъ съ нее все время глазъ, и когда она умолкла, упалъ къ ея ногамъ, сжалъ ихъ въ своихъ рукахъ и воскликнулъ, обливаясь горючими слезами: «О, Анна Феликсъ, дочь моя злосчастная! я отецъ твой Рикотъ, я пришелъ за тобою, потому что не могу я жить безъ тебя, безъ всей души».

Услышавъ это, Санчо выпучилъ глаза, поднялъ голову, которую онъ опустилъ было за грудь, вспоминая о своей милой прогулкѣ по рукамъ галерщиковъ, и внимательно взглянувъ на стараго пилигрима, узналъ въ немъ Рикота, того самаго Рикота, котораго онъ встрѣтилъ въ тотъ день, когда покинулъ свое губернаторство. Узналъ онъ и дочь Рикота, нѣжно обнимавшую отца своего, смѣшивая съ его слезами свои.

— Вотъ, господа, сказалъ Рикотъ вице-королю и адмиралу, вотъ дочь мои, богатая и прекрасная, но болѣе несчастная жизнью, чѣмъ своимъ именемъ; зовутъ ее Анна Феликсъ, по фамиліи Рикота; я покинулъ родину, съ намѣреніемъ отыскать убѣжище на чужбинѣ, и нашедши его въ Германіи, возвратился сюда въ платьѣ пилигрима съ нѣсколькими нѣмцами, чтобы отыскать дочь мою и взять зарытыя мною богатства. Дочери я не нашелъ, но нашелъ деньги, которыя уношу съ собой, а въ эту минуту, такими непредвидѣнными путями, отыскиваю самый драгоцѣнный кладъ свой, мое дитя. Если наша невинность, если наши слезы могутъ что нибудь значить передъ вашимъ трибуналомъ, откройте для насъ двери милосердія; — мы никогда не имѣли въ мысляхъ оскорбить васъ, никогда не участвовали въ заговорѣ нашего справедливо изгнаннаго племени.

— О, я очень хорошо знаю Рикота, воскликнулъ Санчо; и знаю, что Анна Феликсъ дѣйствительно дочь его. Но что до хожденій и возвращенія, до дурныхъ и хорошихъ намѣреній ихъ, я въ это дѣло не вмѣшиваюсь.

Приключеніе это удивило всѣхъ.

«Слезы ваши не допускаютъ меня исполнить моего обѣщанія», воскликнулъ адмиралъ. «Живите, очаровательная Анна Феликсъ, столько, сколько небо велитъ вамъ, и пусть кара обрушатся на дерзкихъ виновниковъ несчастнаго событія». И онъ приказалъ въ ту же минуту повѣсить на реѣ двухъ туровъ, убившихъ его солдатъ. Но вице-король настоятельно просилъ адмирала не казнить ихъ, говоря, что они выказали больше глупости. чѣмъ дерзости. Адмиралъ уступилъ вице-королю; потому что мстить хладнокровно очень трудно.

За тѣмъ стали думать о томъ, какъ освободить Гаспара Грегоріо отъ грозившей ему опасности; Рикотъ предложилъ за освобожденіе его болѣе двухъ тысячъ червонцевъ, въ бывшихъ съ нимъ жемчугахъ и разныхъ драгоцѣнныхъ вещахъ; предлагали также другіе способы освободить, но ренегатъ предложилъ самое лучшее: зная гдѣ, какъ и когда можно пристать къ берету, зная домъ, въ которомъ заперли донъ-Гаспара, онъ предложилъ отправиться въ Алжиръ: на какомъ нибудь легкомъ суднѣ съ испанскими гребцами. Вице-король и адмиралъ колебались было довѣряться ренегату, особенно поручить ему христіанскихъ гребцовъ, но Анна Феликсъ ручалась за него, а Рикотъ предложилъ внести выкупъ, въ случаѣ если христіанъ гребцовъ оставятъ въ неволѣ. Когда дѣло это было улажено вице-король возвратился на берегъ, а донъ-Антоніо Морено повелъ къ себѣ въ домъ Анну Феликсъ и ея отца; вице-король поручилъ ихъ вниманію донъ-Антоніо и просилъ его принять ихъ, какъ можно лучше, предлагая помочь съ своей стороны всѣмъ, что находится въ его домѣ; такъ тронула его красота Анны Феликсъ.

Исторія говоритъ, что жена донъ-Антоніо Морено приняла очень ласково и радостно Анну Феликсъ, удивленная столько-же красотой ея, сколько и умомъ; прекрасная мориска была дѣйствительно умна и прекрасна. Всѣ въ городѣ, какъ будто по колокольному звону, приходили глядѣть на прекрасную дѣвушку и удивляться ей.

Донъ-Кихотъ сказалъ однако донъ-Антоніо, что ничего хорошаго не обѣщаетъ тотъ способъ, которымъ задумали освободить донъ-Грегоріо, что это дѣло рискованное и что всего лучше было-бы отвести въ Варварійскую сторону его самаго съ его оружіемъ и конемъ, и онъ освободилъ-бы молодаго человѣка, не смотря за всю мусульманскую сволочь, какъ освободилъ донъ-Гаиферосъ жену свою Мелизандру. «Берегитесь ваша милость», сказалъ на это Санчо, «донъ-Гаиферосъ похищалъ свою супругу за твердой землѣ и увезъ ее по твердой землѣ, а если похитить намъ донъ-Грегоріо, и перевести его въ Испанію, такъ придется плавать по морю».

— Противъ всего есть лекарство, кромѣ смерти, замѣтилъ Донъ-Кихотъ; къ берегу пристанетъ судно и мы сядемъ за него; хотя-бы весь свѣтъ воспротивился этому.

— У вашей милости все какъ по маслу идетъ, отвѣтилъ Санчо. Во отъ слова до дѣла разстояніе большое. Я стою за ренегата; онѣ мнѣ кажется славнымъ и сострадательнымъ человѣкомъ.

— Къ тому-же, сказалъ донъ-Антоніо, если ренегатъ не успѣетъ въ своемъ предпріятіи, тогда мы обратимся къ великому Донъ-Кихоту и отправимъ его въ Варварійскія земли.

Черезъ два дни ренегатъ уѣхалъ на легкомъ шествесельномъ суднѣ, съ шестью храбрыми гребцами, а два дня спустя, галеры отправились въ Левантъ; передъ отъѣздомъ адмиралъ попросилъ вице-короля увѣдомить его, освободятъ ли донъ-Грегоріо и что станется съ Анною Феликсъ? Вице-король обѣщалъ это сдѣлать.

Между тѣмъ однажды утромъ, Донъ-Кихотъ вооруженный съ ногъ до головы, оружіе, какъ извѣстно, было его нарядомъ, а битвы отдыхомъ, такъ что онъ ни минуты не оставался безоружнымъ; — вышелъ прогуляться, и во время прогулки неожиданно встрѣтилъ рыцаря также вооруженнаго съ головы до ногъ, со щитомъ, носившимъ изображеніе серебряной луны. Рыцарь этотъ подошелъ къ Донъ-Кихоту и громко сказалъ ему: «славный и еще никѣмъ достойно не восхваленный рыцарь Донъ-Кихотъ Ламанчскій! я: рыцарь серебряной луны: — неслыханныя дѣла мои вѣроятно напоминаютъ тебѣ меня. Я пришедъ сразиться съ тобой, испытать твою силу, и заставить тебя признать мою даму, кто-бы она ни была, прекраснѣе Дульцинеи Тобозскои. Признавъ эту истину, ты избѣжишь смерти, и избавишь меня отъ труда убивать тебя. Если я останусь въ этой битвѣ побѣдителемъ; то потребую однаго: чтобы ты сложилъ оружіе и, отказавшись отъ всякихъ приключеній, удалился на одинъ годъ въ твою деревню; въ продолженіи этого времени ты не прикоснешься къ мечу, это нужно для твоего счастія для спасенія души твоей. Если же ты побѣдишь, — голова моя тогда въ твоея власти, мое оружіе и конь мой станутъ твоими трофеями и слава моихъ подвиговъ увеличитъ твою. Подумай же и отвѣчай мнѣ не медля, потому что я могу сражаться съ тобою только сегодня».

Донъ-Кихота поразило столько же высокомѣріе рыцаря серебряной луны, сколько поводъ, изъ-за котораго онъ вызвалъ его за бой, и рыцарь спокойно, но строго, отвѣтилъ ему: «Рыцарь серебряной луны, о твоихъ подвигахъ я ничего не слышалъ и готовъ заставить тебя поклясться, что никогда не видѣлъ ты, несравненной Дульцинеи, иначе ты не рѣшился бы затѣять этого боя; образъ моей дамы обезоружилъ бы тебя, твое заблужденіе разсѣялось бы и ты постигъ бы, что не было и не будетъ на свѣтѣ красавицы подобной Дульцинеѣ. И не говоря, что ты солгалъ, но только, что ты заблуждаешься, я принимаю твой вызовъ съ назначенными тобою условіями, принимаю его тутъ же, чтобы ты не потерялъ сегодняшняго дня. Изъ условій твоихъ я исключаю только одно: — увеличить славу моихъ подвиговъ славой твоей; я не знаю, каковы твои подвиги, но каковы бы они ни были, для меня довольно моихъ. Бери же съ поля, что тебѣ угодно взять, я сдѣлаю тоже, и что кому даетъ Богъ, пусть благословитъ Святой Петръ».

Въ городѣ замѣтили рыцаря серебряной луны и, извѣстили вице-короля, что онъ разговаривалъ съ Донъ-Кихотомъ. Предполагая, что это какая нибудь новая шутка, устроенная донъ-Антоніо Морено или какимъ-нибудь другимъ дворяниномъ въ городѣ, вице-король вышелъ изъ дому въ сопровожденіи нѣсколькихъ другихъ лицъ и явился на мѣстѣ боя въ ту минуту, когда Донъ-Кихотъ тронулъ за узду коня своего, чтобы выиграть свободное поле для битвы. Зная что два бойца готовы обрушиться одинъ на другаго, вице-король помѣстился по срединѣ и спросилъ, что побудило ихъ тамъ внезапно вступить въ бой?

«Споръ о первенствѣ красоты,» отвѣтилъ рыцарь серебряной луны и онъ повторилъ все, сказанное имъ Донъ-Кихоту, и условія, на которыхъ долженъ былъ состояться поединокъ. Вице-король подошелъ къ донъ-Антоніо и спросилъ его, знаетъ ли онъ, кто этотъ рыцарь серебряной луны, и не шутка-ли это какая нибудь, которую вознамѣрились сыграть съ Донъ-Кихотомъ. Донъ-Антоніо сказалъ, что онъ не знаетъ ни кто этотъ рыцарь, ни того, въ шутку или серьезно устроенъ этотъ поединокъ. Отвѣтъ его заставилъ призадуматься вице-короля; онъ не зналъ, слѣдуетъ ли ему допустить или остановивъ бойцовъ. Увѣренный однако, что это должна быть какая нибудь шутка, онъ сказалъ: «господа, если вамъ остается только одно — умереть или настоять на своемъ, если господинъ Донъ-Кихотъ неумолимъ, а рыцарь серебряной луны не хочетъ уступить, въ такомъ случаѣ впередъ, и да хранитъ васъ Богъ». Рыцарь серебряной луны и Донъ-Кихотъ весьма вѣжливо поблагодарили вице-короля за данное имъ позволеніе сразиться. Поручивъ себя затѣмъ, по обыкновенію, отъ всей души Богу и своей дамѣ Дульцинеѣ, Донъ-Кихотъ выигралъ немного пространства, вида, что противникъ его дѣлаетъ тоже самое, и не ожидая звука трубы и никакого боеваго сигнала къ нападенію, противники въ одно время повернули своихъ коней. Конь рыцаря серебряной луны былъ, однако, легче, такъ что рыцарь напалъ на Донъ-Кихота, проскакавъ всего двѣ трети пространства, и такъ сильно толкнулъ своего противника, не дотронувшись до него копьемъ, — онъ нарочно снялъ съ него наконечникъ, — что во мгновенье ока опрокинулъ его на песокъ вмѣстѣ съ Россинантомъ. Подбѣжавъ въ ту же минуту въ побѣжденному Донъ-Кихоту и приставивъ въ забралу его копье, рыцарь серебряной луны сказалъ ему: «рыцарь! вы побѣждены, и даже убиты, если не согласитесь исполнить условій нашего поединка.» Не подымая забрала, у падшій и разбитый Донъ-Кихотъ глухимъ, протяжнымъ, какъ бы выходившимъ изъ глубины могилы голосомъ отвѣтилъ рыцарю серебряной луны:

«Дульцинея прекраснѣе всѣхъ женщинъ на свѣтѣ, а я несчастнѣе всѣхъ рыцарей въ мірѣ; истины этой не должно компрометировать мое безсиліе поддерживать ее. Вонзай, рыцарь, вонзай это копье въ мою грудь и возьми мою жизнь, взявши мою честь.»

— Нѣтъ, нѣтъ! воскликнулъ рыцарь серебряной луны, да сіяетъ въ непомеркающемъ свѣтѣ слава Дульцинеи Тобозской! я требую только, чтобы господинъ Донъ-Кихотъ удалился на одинъ годъ, или на такое время, какое я ему назначу, въ свою деревню, какъ это условлено между нами, прежде чѣмъ мы встрѣтились съ оружіемъ въ рукахъ.

Вице-король, донъ-Антоніо и нѣсколько другихъ лицъ, ясно услышали и слова рыцаря серебряной луны и отвѣтъ Донъ-Кихота, сказавшаго, что если только ему не повелятъ ничего. предосудительнаго для Дульцинеи, такъ онъ исполнитъ все, какъ благородный рыцарь. Услышавъ это, рыцарь серебряной луны повернулъ коня и поклонившись вице-королю, поскакалъ маленькимъ галопомъ съ мѣста побоища. Вице-король велѣлъ донъ-Антоніо послѣдовать за этимъ рыцаремъ и узнать, во что бы то ни стало, кто онъ такой? Донъ-Кихота подняли тѣмъ временемъ съ земли и открыли его блѣдное, безжизненное, покрытое потомъ лицо. Россинантъ же чувствовалъ себя такъ плохо, что не могъ подняться на ноги. Отуманенный слезами Санчо не зналъ что дѣлать, что говорить. Все, происходившее вокругъ него, казалось ему какимъ-то сномъ, какимъ-то очарованіемъ. Онъ видѣлъ своего господина побѣжденнымъ, помилованнымъ, давшимъ слово не прикасаться къ оружію въ теченіе года. Онъ видѣлъ помраченнымъ свѣтъ его славы и всѣ обѣщанія его, всѣ надежды свои обращенными въ прахъ, развѣянными какъ дымъ. Ему мерещился Россинантъ искалѣченнымъ, а господинъ его разбитымъ на всю жизнь; благо еще, еслибъ разбитые члены возстановляли разстроенный мозгъ. Наконецъ рыцаря отнесли на носилкахъ, принесенныхъ, по приказанію вице-короля, къ донъ-Антоніо, а вице-король возвратился во дворецъ, желая узнать, кто былъ рыцарь серебрянной луны, приведшій Донъ-Кихота въ такое несчастное положеніе.

Донъ-Антоніо Морено отправился вслѣдъ за рыцаремъ серебряной луны, котораго преслѣдовала толпа ребятишекъ разнаго возраста до самой гостинницы въ центрѣ города, гдѣ онъ остановился. Желая, во чтобы бы то ни стало, узнать, кто этотъ незнакомецъ, донъ-Антоніо вошелъ за нимъ въ гостиницу и послѣдовалъ въ отдѣльную комнату, гдѣ къ рыцарю подошелъ оруженосецъ снять съ него оружіе. Видя, что его не оставляетъ какой-то господинъ, рыцарь серебряной луны сказалъ донъ-Антоніо: и догадываюсь зачѣмъ вы пришли; вамъ угодно узнать, это а? Извольте — я вамъ разскажу это, тѣмъ временемъ, какъ оруженосецъ мой станетъ снимать съ меня оружіе. Причинъ скрываться у меня нѣтъ; я, милостивый государь, — бакалавръ Самсонъ Карраско, живу въ одной деревнѣ съ Донъ-Кихотомъ Ламанчскимъ, возбуждающимъ общее состраданіе къ себѣ во всѣхъ его знакомыхъ, во мнѣ, быть можетъ, болѣе чѣмъ въ комъ-нибудь другомъ. Полагая, что онъ можетъ выздоровѣть только сидя спокойно дома, я искалъ средствъ устроить это дѣло. Три мѣсяца тому назадъ я отправился вслѣдъ за нимъ, въ образѣ рыцаря зеркалъ, встрѣтился съ нимъ на дорогѣ, и надѣясь поразить его безъ крови и ранъ, вызвалъ его на бой съ условіемъ, что побѣжденный предается на волю побѣдителя. Считая уже Донъ-Кихота побѣжденнымъ, я думалъ потребовать отъ него, чтобы онъ возвратился домой и не выѣзжалъ оттуда въ теченіи года; — этимъ временемъ, я думалъ, можно будетъ вылечить его. Но судьбѣ угодно было чтобы не я, а онъ побѣдилъ и свалилъ меня на землю. Такимъ образомъ надежды мои были обмануты. Донъ-Кихотъ отправился дальше, а я возвратился домой пристыженный, побѣжденный и порядкомъ помятый своимъ довольно опаснымъ паденіемъ. Это не отбило у меня, однако, охоты еще разъ отправиться за Донъ-Кихотомъ и побѣдить его въ свою очередь, что мнѣ и удалось сдѣлать сегодня въ вашихъ глазахъ. Всегда вѣрный своему слову, вѣрный обязанностямъ странствующаго рыцарства, Донъ-Кихотъ безъ всякаго сомнѣнія честно исполнитъ то, что я велѣлъ ему. Вотъ вамъ вся исторія. Прошу васъ только не говорить это я, чтобы мое благое намѣреніе не пропало втунѣ, и мнѣ бы удалось возвратить разсудокъ человѣку очень умному, когда онъ забываетъ о странствующемъ рыцарствѣ.

— О, милостивый государь, воскликнулъ донъ-Антоніо, да проститъ вамъ Богъ наносимую вами всему міру потерю, вашимъ желаніемъ возвратить разсудокъ самому интересному безумцу, какой когда либо существовалъ за свѣтѣ. Неужели вы не видите, что польза отъ его ума никогда не вознаградитъ потери того удовольствія, которое доставляютъ всѣмъ намъ его безумства, и вся наука, все искуство господина бакалавра врядъ-ли возвратятъ вполнѣ разсудокъ такому цѣльному безумцу. Еслибъ это не было жестоко, я пожелалъ бы, чтобы Донъ-Кихотъ никогда не вылечился и не лишалъ бы насъ удовольствія, доставляемаго не только его собственными безумствами, но еще безумствомъ оруженосца его Санчо Пансо, способнаго наименьшей глупостью своей разсмѣшить саму меланхолію. Но я не скажу больше ничего, и посмотрю, правъ ли я былъ, сказавши, что господинъ Карраско ничего не выиграетъ своей побѣдой. — Бакалавръ замѣтилъ, что дѣло, во всякомъ случаѣ приняло благопріятный оборотъ и онъ расчитываетъ на счастливый исходъ, послѣ чего простившись съ донъ-Антоніо, вѣжливо предложившаго ему свои услуги, онъ приказалъ взвалить на мула свое оружіе, и верхомъ на томъ самомъ конѣ, на которомъ сражался въ послѣдній разъ съ Донъ-Кихотомъ, онъ покинулъ городъ и возвратился въ свою деревню, не встрѣтивъ въ дорогѣ ничего особеннаго, достойнаго быть описаннымъ въ этой истинной исторіи.

Донъ-Антоніо передалъ вице-королю все, что сказалъ ему Карраско, не доставивъ ему разсказомъ своимъ особеннаго удовольствія, и не мудрено: удаленіе Донъ-Кихота съ рыцарской арены лишило такого удовольствія всѣхъ, до кого достигала вѣсть о его похожденіяхъ.

Шесть дней пролежалъ Донъ-Кихотъ въ постели, грустный, скорбящій, задумчивый, въ безвыходно мрачномъ настроеніи духа, думая ежеминутно о роковомъ своемъ пораженіи. Санчо старался какъ могъ утѣшить его и между прочимъ сказалъ ему: «мужайтесь, повеселѣйте, господинъ мой; въ особенности благодарите Бога за то, что свалившись за землю, вы не сломали себѣ ни одного ребра. Гдѣ даются, тамъ, ваша милость, и отдаются удары, не вездѣ тамъ сало гдѣ есть на что повѣсить его и отправьте съ Богомъ лекаря, мы васъ вылечимъ и безъ него. Возвратимся, право, домой и полно намъ рыскать по свѣту за приключеніями, да разъѣзжать по невѣдомымъ землямъ. И если вамъ, ваша милость, наименѣе здоровится, то у меня наибольше теряется. Я потерялъ съ губернаторствомъ охоту быть губернаторомъ, не потерявши охоты сдѣлаться графомъ; но теперь вы перестали быть рыцаремъ и значитъ не быть вамъ королемъ, а мнѣ — графомъ и всѣмъ моимъ надеждамъ суждено, видно, развѣяться дымомъ.

— Молчи, Санчо, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ; развѣ ты не знаешь, что я обязанъ удалиться въ деревню только на одинъ годъ, послѣ чего я опятъ возвращусь къ своему благородному занятію и найдутся тогда королевства для меня и графства для тебя.

— Да услышитъ васъ Богъ и не услышитъ грѣхъ, отвѣтилъ Санчо; лучше, говорятъ, хорошая надежда чѣмъ плохая дѣйствительность.

Въ эту минуту въ комнату вошелъ донъ-Антоніо съ чрезвычайно радостнымъ лицомъ: «счастливыя вѣсти, счастливыя вѣсти, господинъ Донъ-Кихотъ», воскликнулъ онъ; «донъ-Грегоріо и ренегатъ вернулись въ Барселону; теперь они у вице-короля, а черезъ минуту будутъ здѣсь». Извѣстіе это какъ будто нѣсколько оживило Донъ-Кихота. «Я бы больше порадовался», сказалъ онъ, «если-бы это дѣло кончилось не такъ счастливо, потому что я самъ отправился бы тогда въ Варварійскіе края и освободилъ бы этой могучей рукой не только донъ-Грегоріо, но всѣхъ томящихся тамъ христіанскихъ плѣнниковъ. Но увы! несчастный, что я говорю? развѣ не побѣжденъ, не сброшенъ я съ коня моего на землю? не обязанъ ли я въ продолженіе года не браться за оружіе? Какими-же мечтами могу я тѣшить себя теперь, когда мнѣ слѣдуетъ взяться скорѣй за веретено, чѣмъ за мечъ.

— Полноте, воскликнулъ Санчо, да здравствуетъ курица, да здравствуетъ она съ типуномъ своимъ; сегодня тебѣ удача, завтра мнѣ. Въ этихъ боевыхъ встрѣчахъ съ шпагами въ рукахъ ни за что ручаться нельзя, такой сегодня падаетъ, который завтра подымется, если только онъ не захочетъ остаться въ постели; пусть же онъ не унываетъ сегодня и съ прежнимъ мужествомъ вступитъ въ бой завтра. Вставайте же, ваша милость, да встрѣтьте донъ-Грегоріо; слышите шумъ — должно быть онъ уже здѣсь.

Санчо говорилъ правду. Отдавъ съ ренегатомъ отчетъ вице-королю въ томъ, какъ они пріѣхали и вернулись, донъ-Грегоріо, движимый желаніемъ поскорѣе увидѣть Анну Феликсъ, побѣжалъ къ донъ-Антоніо. Замѣтимъ, что онъ уѣхалъ изъ Алжира въ женскомъ платьѣ и въ лодкѣ переодѣлся въ платье спасшагося съ нимъ плѣннаго христіанина, но въ какомъ бы платьѣ ни явился онъ, ему нельзя было не симпатизировать всей душой; необыкновенный красавецъ — онъ казался юношей лѣтъ семнадцати, восемнадцати не болѣе. Рикотъ съ дочерью вышли встрѣтить его: отецъ — тронутый до слезъ; дочь — съ очаровательной застѣнчивостью. Поражая всѣхъ чрезвычайной красотой своей, донъ-Грегоріо и Анна Феликсъ не обнялись; слишкомъ сильная любовь обыкновенно очень робка; за нихъ говорило само молчаніе ихъ; глаза влюбленныхъ были устами, высказывавшими и счастіе и непорочные ихъ помыслы. Ренегатъ разсказалъ, какъ освободилъ онъ донъ-Грегоріо изъ темницы, а донъ-Грегоріо въ немногихъ словахъ, съ искуствомъ, обнаруживавшимъ въ немъ развитіе не по лѣтамъ, разсказалъ свое ужасное положеніе среди приставленной къ нему женской стражи. Въ концѣ концовъ Рикотъ щедро вознаградилъ ренегата и христіанскихъ гребцовъ, привезшихъ донъ-Грегоріо. Ренегатъ возвратился въ лоно римско-католической церкви; и покаяніе и раскаяніе оживило и освятило этого отверженнаго недавно человѣка.

Черезъ два дня вице-король переговорилъ съ донъ-Антоніо на счетъ того, какъ-бы оставить въ Испаніи Рикота и Анну Феликсъ, находя что такой благородный отецъ и такая христіанка дочь не могли быть людьми опасными. Донъ-Антоніо взялся хлопотать объ этомъ при дворѣ, куда его призывали другія дѣла, полагая, что подарками и протекціей можно преодолѣть тамъ много трудностей.

— Нѣтъ, нѣтъ, не помогутъ тамъ ни протекція, ни подарки, сказалъ присутствовавшій при этомъ Рикотъ. Предъ донъ-Бернардино Веласко, графомъ Салазаромъ, которому его величество поручилъ дѣло нашего изгнанія, безсильно все: слезы, моленія, подарки, обѣщанія. Правда, онъ смягчаетъ правосудіе милосердіемъ, но видя растлѣніе нашего народа, думаетъ исцѣлить его скорѣе прижиганіемъ жгучимъ камнемъ, чѣмъ успокоительнымъ бальзамомъ. Съ благоразуміемъ, съ какимъ онъ исполняетъ свою должность, и съ ужасомъ, внушаемымъ имъ всѣмъ, онъ на своихъ могучихъ плечахъ вынесъ исполненіе этой мѣры; и всѣ наши уловки, всѣ обманы не могли усыпить этого зоркаго Аргуса, наблюдающаго вѣчно отрытыми глазами, чтобы никто не исчезъ у него изъ виду и не скрылся, какъ скрытый корень, готовый въ послѣдствіи пустить ростки и родить ядовитый плодъ на землѣ испанской, очищенной и успокоенной наконецъ отъ страха, постоянно внушаемаго ей нашимъ племенемъ. Смѣло рѣшеніе Филиппа III и рѣдко благоразуміе, побудившее его поручить исполненіе его воли донъ-Бернардино Веласко.

— Какъ бы тамъ ни было, сказалъ донъ-Антоніо, я употреблю всѣ усилія при дворѣ, предоставивъ остальное волѣ небесъ. Донъ-Грегоріо отправится со мною утѣшать своихъ родителей въ печали, въ которую повергло ихъ его отсутствіе; Анна Феликсъ останется у моей жены или въ монастырѣ, и я увѣренъ, что его превосходительство вице-король дастъ убѣжище у себя Рикоту, пока не сдѣлаются извѣстны результаты моихъ хлопотъ.

Вице-король согласился на всѣ эти предложенія, но донъ-Грегоріо ни за что не хотѣлъ сначала покинуть Анну Феликсъ. Скоро однако желаніе увидѣть родныхъ и надежда, что ему удастся выхлопотать при дворѣ разрѣшеніе вернуться за своей невѣстой, побудили его согласиться на сдѣланное ему предложеніе. Анна Феликсъ осталась въ домѣ донъ-Антоніо, а Рикотъ во дворцѣ вице-короля.

Черезъ два дня послѣ отъѣзда донъ-Антоніо, отправились изъ Барселоны Донъ-Кихотъ и Санчо; претерпѣнное Донъ-Кихотомъ паденіе не позволило ему отправиться ранѣе. Дѣло не обошлось безъ вздоховъ, слезъ, обмороковъ и стенаній, когда донъ-Грегоріо подошелъ проститься съ Анной Феликсъ. Рикотъ предложилъ своему будущему зятю тысячу ефимковъ, но донъ-Грегоріо не взялъ ни одного, онъ занялъ пятсотъ ефимковъ у донъ-Антоніо, обѣщая возвратить ихъ ему въ Мадритѣ. Наконецъ оба они уѣхали, а вслѣдъ за ними; какъ мы сказали, отправились Донъ-Кихотъ и Санчо: Донъ-Кихотъ безъ оружія, въ одеждѣ путешественника; Санчо пѣшкомъ, взваливъ на осла своего Донъ-Кихотовскіе доспѣхи.

Покидая Барселону, Донъ-Кихотъ воскликнулъ, увидѣвъ мѣсто своего пораженія: «здѣсь была Троя! здѣсь мое малодушіе и моя несчастная звѣзда затмили мою прошедшую славу, здѣсь сыграла со мною злую шутку судьба и упало мое счастіе, чтобы никогда ужь не подняться.»

— Ваша милость, сказалъ ему Санчо, человѣку мужественному пристало быть такимъ же терпѣливымъ и твердымъ въ несчастіи, какъ радостнымъ въ счастіи. Я сужу по себѣ: если я чувствовалъ себя веселымъ, бывши губернаторомъ, то не горюю и теперь, очутившись пѣшимъ оруженосцемъ. Слышалъ я, что эта называемая нами судьба — баба причудливая, капризная, всегда хмѣльная и, въ добавокъ слѣпая; она не видитъ, что творитъ, и не знаетъ ни кого унижаетъ, ни кого возвышаетъ.

— Философъ ты, Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ; не знаю, право, кто научилъ тебя говорить такъ умно; замѣчу тебѣ только, другъ мой, что ничто не дѣлается случайно здѣсь; добро и зло ниспосылаются на насъ по велѣнію неба; оттого-то и говорятъ, что каждый самъ виновенъ въ своихъ удачахъ и неудачахъ. Я тоже самъ виновенъ въ моемъ несчастіи; я не умѣлъ благоразумно пользоваться счастіемъ, и дорого поплатился за свою надменность. Я долженъ былъ сообразить, что худому Россинанту не противостоять могучему коню рыцаря серебряной луны, и однако я принялъ предложенный мнѣ бой; я сражался, какъ могъ, но былъ поверженъ на землю и хотя потерялъ славу и честь, но не потерялъ способности сдержать данное иною слово. Когда я былъ безстрашнымъ странствующимъ рыцаремъ. рука и дѣла мои говорили за меня; теперь, ставши уничтоженнымъ оруженосцемъ, я хочу прослыть рыцаремъ своего слова, сдержавши данное иною обѣщаніе. Отправимся же, другъ Санчо, домой, и проведемъ тамъ этотъ тяжелый годъ моего искуса. Въ нашемъ вынужденномъ уединеніи, мы обновимъ силы, чтобы въ свое время опять взяться за оружіе, отъ котораго я никогда не откажусь.

— Ваша милость, отвѣтилъ Санчо, ходить пѣшкомъ право не такъ особенно пріятно, чтобы я соглашался дѣлать большіе переходы. Повѣсимъ же это оружіе, какъ висѣльника, на какое нибудь дерево, и когда я усядусь на спинѣ моего осла, и не будутъ ноги мои топтать земли, тогда станемъ дѣлать какіе вамъ угодно переходы. Думать же, что я стану расхаживать, какъ вамъ будетъ угодно, пѣшкомъ, значило бы принимать ночь за день.

— Прекрасно, сказалъ Донъ-Кихотъ; повѣсимъ наше оружіе на дерево, какъ трофей, и напишемъ сверхъ или вокругъ его эти два стиха, начертанные надъ трофеями Роланда:

Да не дерзнетъ никто рукой къ нимъ прикоснуться,

Когда не хочетъ онъ съ Роландомъ здѣсь столкнуться.

— Золотыя слова, отвѣтилъ Санчо, и еслибъ не понадобился намъ въ дорогѣ Россинантъ, такъ посовѣтывалъ бы я вашей милости повѣсить и его за одно съ вашими доспѣхами.

— И потому то я не повѣшу ни Россинанта, ни моего оружія; да не будетъ сказано обо мнѣ, что я дурно вознаградилъ хорошую услугу.

— Ваша правда, замѣтилъ Санчо; умные люди говорятъ, что не слѣдуетъ обвинять вьюка въ винѣ осла. Въ вашемъ пораженіи виновны вы сами, поэтому вы и накажите сами себя, и пусть гнѣвъ вашъ не разразится ни надъ этимъ несчастнымъ, разбитымъ и окровавленнымъ оружіемъ, ни надъ добрымъ и мягкимъ Россинантомъ, ни надъ моими деликатными ногами, заставляя ихъ путешествовать болѣе, чѣмъ слѣдуетъ.

Въ подобныхъ разговорахъ прошелъ этотъ день и четыре слѣдующихъ безъ того, чтобы что-нибудь задержало въ пути оруженосца и рыцаря. На пятый день, входя въ одно мѣстечко, они застали у дверей корчмы веселившуюся ради праздника толпу народа, и когда Донъ-Кихотъ подошелъ къ ней, одинъ крестьянинъ возвысивъ голосъ, сказалъ: «ладно, пусть рѣшитъ дѣло одинъ изъ этихъ господъ, не знающій о чемъ шелъ закладъ.»

— Согласенъ, сказалъ Донъ-Кихотъ, и рѣшу его совершенно справедливо, если только разберу.

— Дѣло въ томъ, отвѣтилъ крестьянинъ, что одинъ толстякъ въ нашей деревнѣ, вѣсящій два центнера и три четверти, вызвалъ на перебѣжку другаго, вѣсящаго всего сто двадцать пять фунтовъ. Постановлено было, чтобы они пробѣжали сто шаговъ съ одинаковыми тяжестями, но когда у вызвавшаго опросили, какъ соразмѣрить тяжести, онъ отвѣтилъ, что вызванный, вѣсящій центнеръ съ четвертью, долженъ привѣсить къ своей шеѣ центнеръ съ половиною желѣза и тогда сто двадцать пять фунтовъ тощаго уравновѣсятся съ двумя стами семидесятью пятью фунтами толстаго.

— Позвольте, позвольте, воскликнулъ Санчо, прежде чѣмъ успѣлъ отвѣтить Донъ-Кихотъ; рѣшить это дѣло слѣдуетъ мнѣ, какъ бывшему губернатору и судьѣ: я долженъ разрѣшать подобныя недоумѣнія и развязывать подобные узды.

— И отлично, разрѣши ты это дѣло, другъ Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ; я не могу подавать совѣтовъ, пока умъ мой встревоженъ и мысли смущены.

Получивъ это позволеніе, Санчо обратился къ крестьянамъ, окружавшимъ его густою толпою и молча ожидавшихъ, разиня ротъ, его отвѣта.

— Братцы! сказалъ Санчо; не по справедливости и не по разсудку поступаетъ толстый: если вызываемый имѣетъ право выбирать оружіе. такъ не можетъ онъ выбирать такого, съ которымъ противнику его никакъ не выдержать боя. По моему мнѣнію не тощему привязывать себѣ желѣзо, а толстому слѣдуетъ подрѣзать, сократить, убавить и уменьшить себя, снять съ себя сто пятдесять фунтовъ тѣла, оттуда и отсюда, словомъ откуда онъ найдетъ удобнѣе и, оставивши въ себѣ только сто двадцать пять фунтовъ вѣсу, пусть побѣжитъ онъ тогда съ тощимъ; тяжесть обоихъ будетъ одинакова.

— Клянусь Богомъ, правда, воскликнулъ одинъ изъ крестьянъ, слушавшихъ Санчо; господинъ этотъ разсудилъ, какъ каноникъ. Но только толстякъ вѣрно не захочетъ снимать съ себя и одного золотника, а тѣмъ больше ста пятидесяти фунтовъ мяса.

— Всего лучше, сказалъ другой, вовсе не бѣгать имъ, чтобы тощему не издохнуть подъ толстымъ и толстому не изрѣзывать себя предъ тощимъ; пусть половина заклада пойдетъ на вино, пригласимъ съ собою этихъ господъ и дѣлу конецъ.

— Благодарю васъ, добрые люди, сказалъ Донъ-Кихотъ, но я не могу остановиться ни на минуту; — мрачныя мысли и грустныя событія заставляютъ меня показаться, быть можетъ, невѣжливымъ, но я долженъ оставить васъ. Съ послѣднимъ словомъ рыцарь пришпорилъ Россинанта и поѣхалъ дальше, столько же удививъ крестьянъ своимъ страннымъ видомъ, сколько Санчо удивилъ ихъ своимъ мудрымъ рѣшеніемъ. По отъѣздѣ ихъ одинъ изъ крестьянъ воскликнулъ: «если таковъ слуга — каковъ же долженъ быть господинъ! Отправиться бы имъ въ Саламанку, и готовъ объ закладъ биться, они сразу сдѣлаются тамъ придворными алькадами. Все на свѣтѣ трынъ трава, — только учись, да учись, имѣй немного счастія и когда наименьше думаешь, глядь, у тебя жезлъ въ рукахъ или митра на головѣ«.

Ночь эту господинъ и слуга провели среди чистаго поля, подъ яснымъ небомъ, и на другой день, продолжая путь, увидѣли шедшаго имъ на встрѣчу гонца съ котомкой за спиною, съ письмомъ и обдѣланной въ желѣзо палкой въ рукахъ. Увидѣвъ Донъ-Кихота, онъ ускорилъ шагъ, побѣжалъ рыцарю на встрѣчу и обнявъ правую ляжку его — выше онъ не могъ достать — радостно воскликнулъ: «о, господинъ Донъ-Кихотъ Ламанчскій, какъ обрадуется герцогъ господинъ мой когда узнаетъ, что вы возвращаетесь въ нему въ замокъ, онъ до сихъ поръ тамъ вмѣстѣ съ герцогиней».

— Я васъ вовсе не знаю, отвѣтилъ ему удивленный Донъ-Кихотъ; скажите, это вы такой.

— Я Тозилосъ, лакей господина моего герцога, тотъ самый, который не пожелалъ сражаться съ вашей милостью изъ-за дочери доны Родригезъ.

— Боже Праведный! воскликнулъ Донъ-Кихотъ; возможное ли дѣло, вы тотъ самый человѣкъ, котораго враги мои волшебники преобразили въ лакея, чтобы отнять у меня славу побѣды?

— Полно, полно, ваша милость! отвѣтилъ Тозилосъ; какіе тамъ волшебники и перемѣны лицъ. Я въѣхалъ на арену такимъ же лакеемъ Тозилосомъ, какимъ съѣхалъ съ нее, пожелавши жениться безъ всякаго боя, потому что молодая дѣвушка пришлась мнѣ по вкусу. Къ несчастію, дѣло вышло на выворотъ. Чуть только ваша милость покинули замокъ, какъ господинъ герцогъ велѣлъ отсчитать мнѣ сто палокъ за то, что я не исполнилъ приказаній, данныхъ имъ мнѣ передъ битвой, и женидьба моя кончилась тѣмъ, что невѣста поступила уже въ монастырь, дона-Родригезъ уѣхала въ Кастилію, а я отправляюсь въ Барселону съ письмомъ отъ господина герцога къ вице-королю. Если вашей милости угодно хлебнуть чего нибудь крѣпительнаго, у меня есть бутыль стараго вина, съ нѣсколькими кусками троншанскаго сыру, которыя съумѣютъ возбудить жажду, если вамъ не хочется пить.

— Я — я принимаю ваше предложеніе, воскликнулъ Санчо, наливайте, господинъ Тозилосъ, безъ церемоній, полный стаканъ, на зло всѣмъ волшебникамъ великихъ Индій.

— Санчо, ты величайшій обжора и невѣжда на свѣтѣ, сказалъ Донъ-Кихотъ, если до сихъ поръ не можешь вбить себѣ въ голову, что это очарованный, поддѣльный Тозилосъ. Оставайся же съ нимъ и набивай себѣ желудокъ, а я потихоньку поѣду впередъ и буду поджидать тебя.

Услышавъ это, Тозилосъ разразился смѣхомъ, потомъ досталъ мѣхъ съ виномъ, развязалъ свою котомку, вынулъ оттуда хлѣбъ и сыръ, усѣлся съ Санчо на зеленой травѣ, и тамъ, въ мирѣ и дружбѣ, они съ такимъ апетитомъ уничтожили лежавшую передъ ними закуску, что облизали даже конвертъ съ письмомъ, потому только, что отъ него пахло сыромъ.

— Санчо, сказалъ Тозилосъ, господинъ твой долженъ быть совсѣмъ полуумный.

— Ничего онъ никому не долженъ, отвѣтилъ Санчо; за все платитъ онъ чистоганомъ, особенно если ему приходится расплачиваться безумствомъ, я не разъ говорилъ это ему самому; но, что станешь дѣлать съ нимъ — особенно теперь, когда его просто хоть связать, послѣ того, какъ его побѣдилъ рыцарь серебряной луны.

Тозилосъ просилъ Санчо разсказать ему эту исторію, но Санчо отвѣтилъ, что ему нужно спѣшить, потому что его ожидаетъ Донъ-Кихотъ, и обѣщалъ Тозилосу разсказать обо всемъ, если имъ придется встрѣтиться въ другой разъ. Съ послѣднимъ словомъ онъ всталъ, встряхнулъ свой камзолъ, снялъ крошки, приставшія къ бородѣ его, двинулъ впередъ осла, и, простившись съ Тозилосомъ, нагналъ своего господина, ожидавшаго его подъ тѣнью какого то дерева.

Если до пораженія своего Донъ-Кихотъ былъ неустанно обуреваемъ кучею мыслей, тѣмъ сильнѣе онъ былъ обуреваемъ ими теперь. Онъ стоялъ, какъ мы сказали, въ древесной тѣни, и тамъ, какъ мухи медъ, осаждали его всевозможныя мысли; онъ думалъ то о разочарованіи Дульцинеи, то о жизни, которую станетъ вести онъ въ своемъ уединеніи. Пришедшій между тѣмъ Санчо разсказалъ ему о гостепріимствѣ лакея Тозилоса.

— Санчо, воскликнулъ Донъ-Кихотъ, неужели же ты до сихъ поръ думаешь, что это настоящій лакей. Ужели ты забылъ Дульцинею, превращенную въ грубую крестьянку и рыцаря зеркалъ въ бакалавра Карраско? Вѣдь это все — дѣло преслѣдующихъ меня волшебниковъ. Но, спросилъ ли ты этого Тозилоса, что сталось съ Альтизидорой, оплакивала ли она мое отсутствіе, или же схоронила уже въ нѣдра забвенія влюбленныя мысли, волновавшія ее, когда я былъ въ замкѣ?

— Право, мнѣ теперь не до того, чтобы заниматься разнымъ вздоромъ, отвѣтилъ Санчо; и что вамъ, ваша милость, до чужихъ мыслей, особенно до влюбленныхъ

— Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ, есть разница между любовью и благодарностью. Рыцарь можетъ оставаться холоднымъ и равнодушнымъ, но не неблагодарнымъ. По всему видно, что Альтизидора нѣжно любитъ меня; она подарила мнѣ три хорошо знакомыхъ тебѣ головныхъ платка, она оплакивала мой отъѣздъ, она упрекала, проклинала меня, и забывая всякій стыдъ, обнаруживала передъ всѣми свою любовь; какого тебѣ лучшаго доказательства, что она обожала меня; гнѣвъ влюбленныхъ всегда разражается въ проклятіяхъ. Я не могъ утѣшить ее надеждой, потому что всѣ мои надежды принадлежатъ Дульцинеѣ; я не могъ предложить ей подарковъ, потому что сокровища странствующихъ рыцарей подобны сокровищамъ легкихъ умовъ — они прозрачны и ложны; я могу значитъ подарить ее только воспоминаніемъ, не затмѣвая имъ воспоминанія, оставленнаго во мнѣ Дульцинеей; той самой Дульцинеей, которую ты такъ оскорбляешь, отказываясь до сихъ поръ выпороть себя по твоему мясистому тѣлу. О, я желалъ-бы видѣть пожраннымъ волками это тѣло, которое ты предпочитаешь сохранять лучше въ добычу земнымъ червямъ, чѣмъ исцѣлить имъ мою несчастную даму.

— Правду сказать, ваша милость, я рѣшительно не понимаю, какое отношеніе можетъ имѣть порка моя въ разочарованію очарованныхъ; это все равно, что чесать себѣ пятку отъ головной боли. И готовъ поклясться, что во всѣхъ исторіяхъ, прочитанныхъ вашею милостью, вы не прочли ни объ одномъ разочарованіи помощью плетей. Впрочемъ такъ или иначе, а я выпорю себя, но только тогда, когда мнѣ придетъ охота.

— Да просвѣтитъ тебя небо настолько, чтобы ты созналъ свою обязанность помочь моей дамѣ и повелительницѣ, она-же и твоя повелительница, какъ моего слупи, сказалъ Донъ-Кихотъ.

Разговаривая такимъ образомъ, они продолжали путь и пришли на то мѣсто, гдѣ ихъ опрокинули и измяли быки. Узнавъ его, Донъ-Кихотъ сказалъ Санчо: «вотъ лугъ, за которомъ мы встрѣтили прекрасныхъ пастушекъ, хотѣвшихъ воскресить здѣсь пасторальную Аркадію; — прекрасная мысль! и если ты согласенъ со мною, Санчо, то, въ подражаніе этимъ прекраснымъ пастушкамъ, сдѣлаемся тоже пастухами, хотя-бы впродолженіе этого года, который я долженъ прожить въ уединеніи. Я куплю нѣсколько овецъ, все нужное для пасторальной жизни и станемъ мы — я — подъ именемъ пастуха Кихотиза, а ты Пансино — бродить по горамъ, лѣсамъ и лугамъ, распѣвая въ одномъ мѣстѣ веселыя, въ другомъ жалобныя пѣсни. Прозрачныя воды ручьевъ, или глубокихъ рѣкъ станутъ утолять нашу жажду, дубы предложатъ намъ въ изобиліи ихъ сладкіе, здоровые плоды, пробковыя деревья отдыхъ, убѣжище и ночлегъ. И они не лишатъ насъ тѣни своей, розы аромата, луга — роскошныхъ, разноцвѣтныхъ ковровъ, воздухъ свѣжести, луна и звѣзды сладкаго свѣта во мракѣ ночей, пѣніе — удовольствія и радостныхъ слезъ, Аполонъ — стиховъ, любовь сантиментальныхъ мыслей, содѣлающихъ насъ славными и безсмертными не только въ настоящее время, но и въ грядущихъ вѣкахъ.

— Клянусь Богомъ, воскликнулъ Санчо, вотъ это жизнь самая по мнѣ; къ тому-же за одно съ вами вѣрно не откажутся сдѣлаться пастухами цирюльникъ и бакалавръ Самсонъ Карраско; да какъ-бы и самого священника не взяла охота пристроиться къ нашему пастушеству; онъ такой весельчакъ и охотникъ до удовольствій.

— Ты правъ, какъ нельзя болѣе, Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ, и если, въ намъ пристанетъ, въ чемъ я нисколько не сомнѣваюсь, бакалавръ, онъ станетъ называться пастухомъ Самсонэтомъ или Карраскономъ; а цирюльникъ Николай пастухомъ Нихолазо. Какъ назвать священника? Этого я право не знаю, развѣ уменьшительнымъ именемъ: пастухомъ Куріамбро [25]. Имена-же пастушкамъ, въ которыхъ мы будемъ влюблены, очень легко подобрать; въ тому-же имя моей дамы одинаково подходитъ въ принцессѣ и пастушкѣ, и мнѣ нѣтъ надобности ломать голову, пріискивая ей другое, болѣе соотвѣтственное имя, ты-же назовешь свою даму, какъ тебѣ будетъ угодно.

— Терезиной — иначе не назову, отвѣтилъ Санчо, имя это подойдетъ и въ ея крестному имени и въ ея толщинѣ. Воспѣвая ее въ своихъ стихахъ, я покажу, какъ чисты мои помыслы, потому что не хочу я молоть хлѣбъ свой на чужихъ мельницахъ. Священнику же не подобаетъ имѣть пастушки, не хорошій былъ бы примѣръ; а что касается бакалавра, у него душа въ его рукахъ.

— Боже! воскликнулъ Донъ-Кихотъ; какая чудесная будетъ это жизнь! Сколько роговъ, сколько віолей, сколько тамбуриновъ, свирѣлей и дудокъ станутъ услаждать нашъ слухъ! И если въ этой музыкѣ будутъ раздаваться звуки альбога, тогда у насъ составится цѣлый пасторальный оркестръ.

— Это что альбогъ? спросилъ Санчо, я не видѣлъ и не слышалъ его никогда.

— Альбогъ — это металлическія доски, похожія на ноги подсвѣчника, сказалъ Донъ-Кихотъ, которыя издаютъ весьма пріятный, мелодичный звукъ, — подходящій какъ нельзя болѣе въ рѣзкому звуку тамбурина и волынки, — когда ихъ ударяютъ одна о другую пустой стороной. Слово альбогъ — арабское, какъ и всѣ, начинающіяся въ нашемъ языкѣ слогомъ al: almohaza, almorzar, alfombra и др. Въ испанскомъ языкѣ только три арабскихъ слова кончаются на і: borcegui [26], maravedi [27] и zaquizami[28]; слово alheli [29] тоже арабское, но кончаясь на і, оно начинается на al. Говорю это тебѣ между прочимъ, въ слову, по поводу альбогъ. Что въ особенности поможетъ намъ украсить пастушій насъ бытъ, продолжалъ онъ, это то, что я слегка, а бакалавръ Самсонъ сполна поэты. О священникѣ ничего не могу сказать, но готовъ биться объ закладъ, что онъ тоже не прочь отъ стихотворства, о цирюльникѣ же Николаѣ, не можетъ быть и рѣчи; всѣ цирюльники играютъ на гитарахъ и складываютъ пѣсеньки. Я буду оплакивать въ стихахъ моихъ разлуку, ты станешь прославлять свою вѣрную любовь, пастухъ Каррасконъ явится отвергнутымъ любовникомъ, священникъ чѣмъ ему будетъ угодно; словомъ дѣло устроится на славу.

— Да, но только такой я несчастный человѣкъ, сказалъ Санчо, что не дождаться мнѣ должно быть никогда этой прекрасной жизни. А ужъ какихъ бы надѣлалъ я деревянныхъ ложечекъ, ставши пастухомъ! сколько сбилъ бы я сливокъ, сколько собралъ бы салату, сколько сплелъ бы гирляндъ, сколько надѣлалъ бы пастушьихъ игрушекъ! Не доставили бы мнѣ эти работы, быть можетъ, славы умнаго человѣка, но доставили бы славу изобрѣтательнаго и ловкаго. Дочь моя, Саншета, приносила бы обѣдъ намъ въ наши пастушьи шалаши; только чуръ! смотри въ оба! не всѣ пастухи — люди простенькіе, есть между ними и лукавые, а дочь моя право, ничего себѣ, и мнѣ вовсе не желательно, чтобы отправившись за шерстью, она сама бы вернулась безъ шерсти. Любовь и на поляхъ также заигрываетъ, какъ въ городахъ, вездѣ ее носитъ: и по нашимъ земледѣльческимъ хижинамъ и по дворцамъ королей. Но удали искушеніе и удалишь прегрѣшеніе, говоритъ пословица; когда не видятъ глаза, спокойны сердца, и лучше скачокъ чрезъ заборъ, чѣмъ молитва добраго человѣка.

— Довольно, довольно, перебилъ Донъ-Кихотъ; одной пословицей ты могъ прекрасно выразить твою мысль. Сколько разъ совѣтывалъ я тебѣ, Санчо, не быть такимъ щедрымъ на пословицы, и не давать имъ воли, когда онѣ сорвутся у тебя съ языка, но видно говорить тебѣ объ этомъ значитъ стрѣлять горохомъ въ стѣну: меня сѣкетъ матъ, а я сѣку палку.

— Да и ваша милость тоже хороши, сказалъ Санчо; печка говоритъ котлу: сними черноту съ своей внутренности; а вы учите меня не говорить пословицъ, и сами сыплите одну за другой.

— Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ, я говорю пословицу кстати; она подходитъ къ тому, что я сказалъ, какъ перстень къ пальцу, ты же вытаскиваешь ихъ насильно, за волосы, не ожидая, чтобы онѣ сами пришли. Если память не измѣняетъ мнѣ, я, кажется, сказалъ тебѣ однажды, что пословицы — это кратко высказанныя истины, выведенныя изъ долгаго опыта и наблюденій нашими древними мудрецами. Но пословица, сказанная не кстати, это краткое, но только не мудрое, а глупое изреченіе. Довольно однако, время близится въ ночи, поэтому сойдемъ съ большой дороги и отыщемъ себѣ убѣжище на ночь. Богъ вѣсть, что будетъ завтра.

Отошедши въ сторону отъ большой дороги, Донъ-Кихотъ и Санчо плохо и поздно закусили; послѣдній со вздохомъ вспомнилъ лишенія, претерпѣваемыя странствующими рыцарями въ городахъ и лѣсахъ, и смѣняющее ихъ порою изобиліе въ замкахъ богатыхъ и знатныхъ, или въ домахъ достаточныхъ людей, какъ у донъ-Діего де Миранда, на свадьбѣ Камаша и у донъ-Антоніо Марено. Но, подумавши, что не вѣчно быть дню и не вѣчно ночи, онъ заснулъ подъ бокомъ своего бодрствовавшаго всю ночь господина.

Не смотря на полнолуніе, луна не показывалась тамъ, гдѣ ее можно было видѣть, и ночь была темна;— госпожа Діана совершаетъ иногда прогулку къ антиподамъ, оставляя долины во мракѣ и горы въ тѣни. Донъ-Кихотъ заплатилъ дань природѣ, заснулъ первымъ сномъ, но не позволилъ себѣ заснуть вторымъ; — оруженосецъ же его, напротивъ, засыпая, по обыкновенію, вечеромъ и просыпаясь утромъ, не зналъ что такое второй сонъ: видно онъ пользовался отличнымъ здоровьемъ и жилъ себѣ припѣваючи; потому что вѣчно озабоченный, вѣчно задумчивый Донъ-Кихотъ спалъ прерывистымъ сномъ. «Удивляетъ меня право, Санчо, твоя беззаботность», сказалъ онъ своему оруженосцу, пробудясь этой ночью; «ты какъ будто вылѣпленъ изъ мрамора, или вылитъ изъ бронзы; въ тебѣ, какъ въ статуѣ, нѣтъ ни чувства, ни движенія. Я бодрствую — ты спишь, я плачу — ты поешь, я изнемогаю отъ воздержанія, въ то время, какъ ты съ трудомъ дышишь, наѣвшись по горло. И однако вѣрному слугѣ слѣдовало бы раздѣлять горе съ своимъ господиномъ, слѣдовало бы хотя изъ простаго доброжелательства томиться его страданіемъ. Взгляни на свѣжесть этихъ луговъ, на это уединеніе, заставляющее насъ бодрствовать сколько-нибудь въ тишинѣ этой ночи. Встань, ради Бога, отойди отсюда, и дай себѣ наконецъ триста или четыреста ударовъ, въ счетъ тѣхъ, которыми назначено тебѣ разочаровать Дульцинею. Умоляю тебя, сдѣлай это, не заставь меня, какъ въ прошлый разъ, прибѣгнуть къ насилію; у тебя я знаю грубая и тяжелая рука. Если ты хорошенько отстегаешь себя, мы проведемъ остатокъ этой ночи въ пѣніи; я стану оплакивать въ пѣсняхъ моихъ разлуку, ты — сладость вѣрности, и мы сдѣлаемъ такимъ образомъ первый опытъ той пастушеской жизни, которую мы станемъ вести въ нашей деревнѣ«.

— Не монахъ я, ваша милость, отвѣтилъ Санчо, чтобы вставать въ полночь и бичевать себя, и не думаю, чтобы отодравъ себя до крови можно было, какъ ни чемъ не бывало, сейчасъ же запѣть. Дайте мнѣ, ради Бога спать, и не заставляйте меня пороть себя, или я поклянусь не прикасаться даже въ ворсу на моемъ камзолѣ, а не то въ своей кожѣ.

— О, черствая душа! воскликнулъ Донъ-Кихотъ; о бездушный оруженосецъ! о хлѣбъ, Богъ вѣсть кому поданный, о милости, которыми осыпалъ я и намѣренъ осыпать еще Богъ знаетъ кого. Бездушный, благодаря мнѣ, ты видѣлъ себя губернаторомъ, и благодаря мнѣ же надѣешься увидѣть себя графомъ, или чѣмъ-нибудь подобнымъ, и это не позже одного года, этого тяжелаго года, послѣ котораго долженъ же, какъ послѣ мрака, наступить свѣтъ.

— Ничего я не знаю, отвѣтилъ Санчо, кромѣ того, что не боюсь я, не надѣюсь, не тружусь и не наслаждаюсь въ то время, когда сплю. Да будетъ благословенъ тотъ, кто даровалъ намъ сонъ, этотъ плащъ, прикрывающій всѣ наши помыслы, это насыщающее насъ кушанье, эту свѣжесть, умѣряющую сжигающій насъ пламень, эту всемірную монету, на которую все купишь, эти вѣсы, на которыхъ колеблются король и простолюдинъ, мудрый и простой. Одно въ немъ дурно, это то, что онъ, какъ слышно, похожъ на смерть: отъ соннаго до мертваго разстояніе не большое.

— Никогда, Санчо, не слышалъ я отъ тебя такой умной рѣчи, сказалъ Донъ-Кихотъ, видно правду ты говоришь, что живешь не съ тѣмъ, съ кѣмъ родился, а съ кѣмъ ужился.

- Ну что, воскликнулъ Санчо, я, что ли, теперь пословицами заговорилъ? клянусь Богомъ, вы, ваша милость, лучше меня умѣете сыпать ими. Только ваши приходятся кстати, а мои — ни къ селу, ни къ городу. Но такъ или иначе, а все-таки это пословицы.

Въ это время въ подѣ раздались какіе то острые звуки и глухой шумъ, распространившійся по всей долинѣ. Донъ-Кихотъ всталъ и схватился за шпагу, а Санчо спрятался подъ своего осла, оградивъ себя съ обѣихъ сторонъ баррикадами, сложенными изъ Донъ-Кихотовскаго оружія и ослинаго вьюка; слуга былъ такъ же испуганъ, какъ господинъ его взволнованъ. Шумъ между тѣмъ усиливался съ минуты на минуту и раздавался все ближе и ближе ушей нашихъ искателей приключеній, изъ которыхъ одинъ окончательно струсилъ, мужество же другаго хорошо извѣстно каждому. Дѣло было въ томъ, что продавцы гнали въ этотъ ночной часъ на рынокъ болѣе шестисотъ поросенковъ, которые хрюканіемъ и пискомъ своимъ оглушали Донъ-Кихота и Санчо, не догадывавшихся, что бы это могло быть. Между тѣмъ огромное въ безпорядкѣ двигавшееся хрюкавшее стадо приближалось къ нашимъ искателямъ приключеній, и не уваживъ нисколько достоинства Донъ-Кихота и Санчо, прошло поверхъ ихъ, опрокинувъ ретраншаменты Санчо и сваливъ на землю Донъ-Кихота съ Россинантомъ въ придачу. Своимъ неожиданнымъ, быстрымъ нашествіемъ эти нечистыя животныя перемяли вьюкъ, оружіе, осла, Россинанта, Санчо и Донъ-Кихота. Санчо поднялся, какъ съумѣлъ, и попросилъ у своего господина шпагу, говоря, что онъ намѣренъ переколоть съ полдюжины невѣжливыхъ поросятъ, (онъ скоро узналъ ихъ), чтобы научить ихъ вѣжливости.

— Оставь ихъ, грустно отвѣтилъ ему Донъ-Кихотъ: пусть они спокойно продолжаютъ путь; — этотъ позоръ ниспосланъ мнѣ въ наказаніе за мой грѣхъ, и небо справедливо караетъ побѣжденнаго странствующаго рыцаря, предавая его на съѣденіе лисицамъ, на укушеніе осамъ и на топтаніе свиньямъ.

— И это тоже небесное наказаніе, сказалъ Санчо, что странствующіе оруженосцы предаются на съѣденіе москитамъ, на укушеніе блохамъ и на томленіе отъ голоду. Еслибъ мы — оруженосцы — были сынами нашихъ рыцарей, или по крайней мѣрѣ, близкой родней имъ, тогда пусть бы карали насъ за грѣхи вашихъ господъ до четвертаго поколѣнія. Но что общаго у Пансо съ Кихотомъ? Право, перевернемся лучше на бокъ, да вздремнемъ немного до свѣта. Богъ озаритъ насъ солнцемъ и утромъ мы встанемъ свѣжѣе.

— Спи, Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ, спи ты, созданный для спанья, а я, созданный для бодрствованія, погружусь въ мои мечтанія и выскажу ихъ въ маленькомъ мадригалѣ, сочиненномъ иною вчера вечеромъ, такъ что ты и не подозрѣвалъ этого.

— Ну, ваша милость, сказалъ Санчо, мечты, которыя поддаются на пѣсенки не должны быть слишкомъ мучительны. Слагайте же вы себѣ стихи, сколько вамъ будетъ угодно, а я стану спать, сколько мнѣ будетъ возможно. Съ послѣднимъ словомъ, растянувшись на землѣ въ полное свое удовольствіе, онъ скорчился и глубоко заснулъ, не тревожимый во снѣ ни долгами, ни горемъ, ни заботой. Донъ-Кихотъ же, прислонясь къ пробковому или буковому дереву (Сидъ Гамедъ не опредѣляетъ деревьевъ) пропѣлъ слѣдующія строфы, подъ музыку своихъ собственныхъ вздоховъ:

Раздираемый горестью въ разлукѣ съ Дульцинеей, томимый мыслью о своемъ пораженіи, рыцарь сопровождалъ каждый стихъ этой пѣсни безчисленнымъ количествомъ вздоховъ и орошалъ его ручьями слезъ.

Между тѣмъ наступило утро и солнечные лучи ударили въ глаза Санчо. Онъ пробудился, потянулся, протеръ глаза, выпрямилъ члены, потомъ осмотрѣлъ свою испорченную свиньями котомку, и послалъ во всѣмъ чертямъ и свиней и тѣхъ, кто гналъ ихъ. Вскорѣ за тѣмъ рыцарь и оруженосецъ пустились въ путь и подъ вечеръ увидѣли десять всадниковъ и четыре или пять пѣшеходовъ, шедшихъ на встрѣчу имъ. У Донъ-Кихота застучало сердце, Санчо обмеръ отъ испугу, увидѣвъ противъ себя воиновъ съ копьями и щитами.

— Санчо, сказалъ рыцарь, обращаясь къ своему оруженосцу, еслибъ я могъ обнажить мечъ, еслибъ данное иною слово не связывало мнѣ рукъ, эти воины, готовые напасть на насъ, были бы для меня освященнымъ хлѣбомъ. Но можетъ быть это совсѣмъ не то, что мы думаемъ.

Въ эту минуту къ Донъ-Кихоту подъѣхали всадники и подставили ему, не говоря ни слова, пики къ груди и къ спинѣ, грозя ему смертью, а одинъ пѣшеходъ, приложивъ палецъ ко рту, — подавая этимъ знакъ рыцарю молчать, — схватилъ Россинанта за узду и отвелъ его съ дороги. Другіе пѣшеходы окружили Санчо и осла и въ чудесномъ молчаніи послѣдовали за тѣми, которые уводили Донъ-Кихота. Два или три раза рыцарь собирался спросить, куда его ведутъ, во чуть только онъ успѣвалъ раскрыть губы, ему въ ту же минуту закрывали ихъ остріемъ копій. Тоже самое происходило съ Санчо: чуть только онъ собирался заговорить, въ ту же минуту кто-нибудь изъ сопровождавшихъ его людей укалывалъ палкой и его и осла, точно тотъ тоже изъявлялъ намѣреніе говорить. Между тѣмъ наступила полная ночь; пѣшеходы и всадники двинулись быстрѣе, и ужасъ плѣнниковъ возрасталъ все сильнѣе и сильнѣе, особенно, когда отъ времени до времени имъ стали говорить: «двигайтесь, троглодиты! молчите, варвары! терпите, людоѣды! полно вамъ жаловаться, убійцы. Закройте глаза, полифемы, львы кровожадные!» восклицанія эти раздирали уши плѣннаго господина и его слуги, и Санчо думалъ въ это время про себя: «Мы — сырные объѣдалы; мы цирюльники, мы ханжи — мнѣ это, правду сказать, совсѣмъ не по нутру. Дурной вѣтеръ подулъ, всѣ бѣды пришли съ нимъ за разомъ; на насъ, какъ на собаку обрушились палки, и дай еще Богъ, чтобы мы отдѣлались однѣми палками отъ этого приключенія».

Донъ-Кихотъ же терялся въ догадкахъ; въ головѣ у него толпилось тысяча различныхъ предположеній на счетъ того, что бы могли значить эти грубые эпитеты, которыми честили рыцаря и его оруженосца. Онъ убѣжденъ былъ только, что ему слѣдуетъ ожидать всего дурнаго и ничего хорошаго. Около часу по полуночи они пріѣхали, наконецъ, въ замокъ, въ тотъ самый герцогскій замовъ, въ которомъ Донъ-Кихотъ прожилъ столько времени. «Пресвятая Богородице»! воскликнулъ онъ, «что къ бы это могло значить такое? Въ этомъ замкѣ все любезность, предупредительность, вѣжливость, но видно для побѣжденныхъ добро претворяется въ зло, а зло во что-нибудь еще худшее». Господинъ и слуга въѣхали на парадный дворъ герцогскаго замка, представлявшій такое зрѣлище. Которое могло лишь усилить удивленіе и удвоить ужасъ всякаго, какъ это мы увидимъ въ слѣдующей главѣ.

Всадники слѣзли съ коней, грубо подняли, при помощи пѣшеходовъ, Донъ-Кихота и Санчо и отнесли ихъ на дворъ замка; на которомъ горѣло на подставкахъ сто факеловъ, и пятьсотъ лампъ освѣщали выходившія на дворъ галереи, такъ что не смотря на темную ночь, не замѣчалось отсутствія дневнаго свѣта. Посреди двора, на два аршина отъ земли, возвышался катафалкъ, покрытый чернымъ бархатомъ и окруженный безчисленнымъ множествомъ зажженныхъ восковыхъ свѣчей въ серебряныхъ шандалахъ, и на немъ лежалъ трупъ молодой дѣвушки, прекрасной даже въ гробу. Покрытая цвѣтной гирляндой, голова ея покоилась на парчевой подушкѣ; въ скрещенныхъ на груди рукахъ она держала пальмовую вѣтвь. Возлѣ катафалка, возвышалась съ одной стороны эстрада, на которой возсѣдало два мнимыхъ или настоящихъ короля, съ воронами за головѣ и скипетромъ въ рукахъ. Внизу, возлѣ лѣстницы, ведшей на эстраду, устроены были два другія сидѣнія, на которыхъ усадили Донъ-Кихота и Санчо, не говоря имъ ни слова и показывая знаками, чтобы они также молчали; но у рыцаря и его оруженосца языкъ и безъ того онѣмѣвалъ при этомъ необыкновенномъ зрѣлищѣ. Въ эту минуту на эстрадѣ показались герцогъ и герцогиня, окруженные многочисленной свитой (Донъ-Кихотъ узналъ ихъ въ ту же минуту) — и усѣлись на дорогихъ креслахъ, возлѣ коронованныхъ лицъ.

Кто не изумился бы, глядя на всю эту странную сцену, особенно, если мы прибавимъ, что Донъ-Кихотъ узналъ въ мертвой дѣвушкѣ, лежавшей на катафалкѣ, Альтизидору. При появленіи герцога и герцогини, Донъ-Кихотъ и Санчо низко поклонились имъ, и благородные хозяева отвѣтили на этотъ поклонъ легкимъ наклоненіемъ головы. Въ эту минуту къ Санчо подошелъ гайдукъ и накинулъ ему на плечи, длинную, черную камлотовую мантію, разрисованную пламенемъ, потомъ онъ снялъ съ головы Санчо шапку и надѣлъ ему остроконечную митру въ родѣ тѣхъ, которыя надѣваютъ на головы осужденныхъ инквизиціею, сказавши ему въ то же время на ухо, чтобы онъ не раскрывалъ рта, или его зарѣжутъ на мѣстѣ. Осмотрѣвшись съ головы до ногъ, Санчо, увидѣлъ всего себя въ пламени, но оно не жгло и потому не слишкомъ безпокоило его. Снявши за тѣмъ съ головы своей митру, онъ увидѣлъ на ней разрисованныхъ чертей и, надѣвши ее тотчасъ же опять на голову, сказалъ себѣ потихоньку: «и то хорошо, что хотя пламя не сжигаетъ и черти не уносятъ меня». Донъ-Кихотъ также взглянулъ на своего оруженосца и при видѣ его не могъ не разсмѣяться, хотя онъ былъ испуганъ на этотъ разъ болѣе обыкновеннаго. Въ эту минуту на верху катафалка раздалась сладостная мелодія флейтъ, несмѣшиваемая ни съ какимъ человѣческимъ голосомъ, она разсыпалась въ воздухѣ мягкими, томными звуками, а возлѣ подушки, на которой покоился трупъ Альтизидоры, неожиданно появился прекрасный юноша, одѣтый по римски и подъ звуки лютни, находившейся въ рукахъ его, звонкимъ и пріятнымъ голосомъ пропѣлъ слѣдующія строфы:

«Довольно», прервалъ его одинъ изъ двухъ королей, «довольно, божественный пѣвецъ! ты никогда не кончишь, воспѣвая смерть и несравненную красу Альтизидоры, не умершей, какъ мнитъ невѣжественный міръ, но живущей въ тысячеустной молвѣ и въ бичеваніи, которому долженъ подвергнуть себя находящійся здѣсь Санчо, чтобы призвать эту красавицу отъ мрака къ свѣту. О, Родомонтъ, возсѣдающій со мною въ мрачныхъ пещерахъ судьбы, ты — вѣдающій начертанное въ непроницаемыхъ книгахъ ея велѣніе — воскреснуть этой юной дѣвѣ, возвѣсти это сію же минуту, и не лишай насъ дольше того счастія, котораго мы ожидаемъ отъ ея воскресенія».

Не успѣлъ Миносъ договорить этого, вамъ Родомонтъ, привставши съ своего мѣста, воскликнулъ: «старые и молодые, высокіе и низкіе, слуги исполнители велѣній судебъ въ этой обители — собирайтесь, бѣгите сюда и воскресите Альтизидору, давши Санчо двадцать четыре щелчка по носу, ущипнувъ его двѣнадцать разъ за руки и укольнувъ его шестью булавками въ икры».

Услышавъ это, Санчо не выдержалъ и позабывъ, что ему велѣно молчать, громко воскликнулъ: «клянусь Богомъ я также позволю щелкать, щипать и колоть себя, какъ стану туркомъ. Какое дѣло кожѣ моей до воскресенія этой барышни? Что за невидаль такая? Дульцинею очаруютъ и чтобы разочаровать ея я долженъ хлестать себя плетьми; — Альтизидора умираетъ отъ болѣзни, ниспосланной ей Господомъ Богомъ, и опять я долженъ воскрешать ее, щипая себя до крови, искалывая булавками и подставляя физіономію свою подъ щелчки; нѣтъ, нѣтъ! я старая лисица — меня не провести. Пусть другому поютъ эти пѣсеньки».

— Такъ ты умрешь! воскликнулъ ужаснымъ голосомъ Родомонтъ. Умились, тигръ! смягчись, великолѣпный Немвродъ, терпи и молчи; отъ тебя не требуютъ ничего невозможнаго, не упоминай же о непріятностяхъ, сопряженныхъ съ этимъ дѣломъ. Ты долженъ бытъ исволотъ булавками, долженъ быть исщипанъ и избитъ щелчками. Приступайте же въ дѣлу, исполнители моихъ велѣній, или я покажу вамъ, зачѣмъ вы рождены на свѣтъ.

Въ ту же минуту выдвинулись впередъ шесть дуэній — четыре съ очками на носу — гуськомъ, одна за другой, поднявъ къ верху правую руку и высунувъ по модѣ изъ подъ рукава четыре пальца, чтобы рука казалась длиннѣе. Увидѣвъ ихъ, Санчо замычалъ, какъ водъ. «Нѣтъ, нѣтъ», воскликнулъ онъ, «пусть меня терзаетъ цѣлый міръ, но да не прикоснется ко мнѣ ни одна дуэнья. Пусть исцарапаютъ мнѣ рожу коты, какъ исцарапали они въ этомъ замкѣ господина моего Донъ-Кихота, пусть исколютъ мнѣ тѣло острымъ лезвіемъ кинжала, пусть выжгутъ мнѣ руки раскаленными щипцами, я все вынесу безропотно, но чтобы до меня дотронулись дуэньи! этого я не потерплю, хоть бы черти унесли меня.»

— Смирись, смирись, мой сынъ, перебилъ его Донъ-Кихотъ, исполни велѣніе этихъ господъ и возблагодари небо, одарившее тебя такой чудесной силой. что ты разочаровываешь очарованныхъ и воскрешаешь мертвыхъ. — Дуэньи между тѣмъ стояли уже возлѣ Санчо. Убѣжденный и смягченный, оруженосецъ усѣлся на стулѣ и подставилъ носъ свой первой, подошедшей въ нему, дуэньѣ, давшей ему преизрядный щелчокъ и потомъ низко присѣвшей передъ нимъ.

— Поменьше вѣжливости, госпожа дуэнья, пробормоталъ Санчо, и поменьше помады, отъ вашихъ рукъ несетъ розовымъ уксусомъ. Дуэньи поочередно дали ему по носу назначенные щелчки, а другіе бичеватели исщипали ему руки; но чего онъ не могъ вынести, это булавокъ. Разъяренный, онъ схватилъ находившійся вблизи его зажженный факелъ и кинулся съ нимъ на дуэній и другихъ палачей своихъ. «Вонъ отсюда, слуги ада!» кричалъ онъ, «я не изъ чугуна, чтобъ оставаться безчувственнымъ въ такимъ ужаснымъ мукамъ».

Въ эту минуту повернулась Альтизидора — она рѣшительно ни могла дольше лежать вытянувшись на спинѣ — и при этомъ видѣ всѣ голоса слились въ общемъ восклицаніи: «Альтизидора воскресаетъ!» Родомонтъ велѣлъ Санчо успокоиться, видя, что бичеваніе его достигло своей цѣли, Донъ-Кихотъ же, увидѣвъ двигавшуюся Альтизидору, палъ ницъ передъ своимъ оруженосцемъ и на колѣняхъ сказалъ ему: «сынъ души моей, а не оруженосецъ мой, наступила наконецъ минута, когда ты долженъ отодрать себя, чтобы разочаровать Дульцинею, наступила, повторяю минута, когда чудесная сила твоя можетъ творить все ожидаемое отъ нея добро».

— Это вы подчуете не хлѣбомъ, намазаннымъ медомъ, а лукавствомъ на лукавствѣ, отвѣтилъ Санчо; только этого не доставало, чтобы послѣ щелчковъ, щипаній и колотій я сталъ бы еще потчевать себя кнутомъ. Лучше всего привяжите мнѣ камень къ шеѣ и киньте меня въ колодезь, если ужъ суждено мнѣ на роду врачевать чужія болѣзни, опохмѣляясь на чужомъ пиру. Оставьте меня, ради Бога, въ покоѣ, или я не ручаюсь за себя.

Между тѣмъ, Ахьтизидора усѣлась на верху катафалка и въ ту же минуту заиграли трубы, сливаясь съ звуками флейтъ и возгласами всѣхъ присутствовавшихъ, привѣтствовавшихъ воскресеніе дѣвы кликами: «да здравствуетъ Альтизидора, да здравствуетъ Альтизидора»! Герцогъ и герцогиня встали съ своихъ мѣстъ вмѣстѣ съ Миносомъ и Родомонтомъ и отправились съ Донъ-Кихотомъ и Санчо поднять изъ гроба Альтизидору. Притворяясь пробуждающейся отъ тяжелаго сна, Альтизидора поклонилась герцогу, герцогинѣ, двумъ королямъ и искоса взглянувъ на Донъ-Кихота сказала ему: «да проститъ тебѣ Богъ, безчувственный рыцарь, твою жестокость, отправившую меня на тотъ свѣтъ, гдѣ я пробыла, какъ мнѣ кажется, болѣе тысячи лѣтъ. Тебя же, добрѣйшій оруженосецъ на свѣтѣ, благодарю, благодарю за эту жизнь, которую ты возвратилъ мнѣ, и въ благодарность дарю тебѣ шесть рубахъ моихъ; сдѣлай изъ нихъ полдюжины сорочекъ себѣ; если рубахи эти не новы, по крайней мѣрѣ, онѣ чисты.» Въ благодарность за это, Санчо на колѣняхъ, съ обнаженной головой, держа въ рукахъ своихъ митру, поцѣловалъ руку Альтизидорѣ. Герцогъ велѣлъ снять съ него митру и пылающее покрывало и возвратить ему его шапку и камзолъ, но Санчо попросилъ герцога отдать ему покрывало и митру на память о такомъ чрезвычайномъ событіи. Старая и неизмѣнная покровительница Санчо, герцогиня, подарила ему мантію и митру, послѣ чего герцогъ велѣлъ прибрать со двора эстрады и катафалки и отвести Донъ-Кихота и Санчо въ знакомый имъ покой.

Санчо провелъ эту ночь, противъ своего желанія, въ одной комнатѣ съ Донъ-Кихотомъ, чего ему, правду сказать, вовсе не хотѣлось: онъ зналъ, что рыцарь не дастъ ему всю ночь сомкнуть глазъ своими вопросами и отвѣтами, а между тѣмъ онъ не чувствовалъ ни малѣйшей охоты говорить; боль отъ недавнихъ бичеваній бичевала его до сихъ поръ и сковывала ему языкъ. И онъ согласился бы лучше провести эту ночь одинъ въ пастушьемъ шалашѣ, чѣмъ ночевать въ пышномъ покоѣ вмѣстѣ съ кѣмъ бы то ни было. И боялся онъ не напрасно. Не успѣлъ онъ лечь въ постель, какъ Донъ-Кнхотъ сказалъ ужъ ему: «Что думаешь ты, Санчо, о происшествіи этой ночи? Какова должна быть сила любовнаго отчаянія, если — ты видѣлъ это собственными глазами, — оно убило Альтизидору, умершую не отъ яда, не отъ стрѣлы, не отъ меча, а только отъ моего равнодушія».

— Чтобъ чортъ ее побралъ, отвѣтилъ Санчо, чтобы околѣла она, какъ и когда ей угодно и оставила бы меня въ покоѣ, потому что никогда я не воспламенялъ и не отталкивалъ ее. И право не понимаю и не могу понять я, такое отношеніе имѣетъ исцѣленіе этой взбалмошной дѣвки съ бичеваніемъ Санчо Павсо. Теперь я начинаю ясно видѣть, что есть въ этомъ мірѣ очарователи и очарованія, и да освободитъ меня отъ нихъ Богъ, потому что самъ я не могу освободить себя. А пока, дайте мнѣ, ради Бога, спать и не спрашивайте меня больше ни о чемъ, если вы не хотите, чтобы я выпрыгнулъ изъ окна головой внизъ.

— Спи, другъ Санчо, сказалъ ему Донъ-Кихотъ, если только боль отъ щипаній, щелчковъ и колотій позволитъ тебѣ заснуть.

— Никакая боль не сравнится съ тѣмъ стыдомъ, который беретъ меня, когда я подумаю, что меня щелкали дуэньи, провалиться бы имъ сквозь землю. Но дайте же мнѣ, ради Бога, спать, ваша милость, потому что сонъ облегчаетъ всякія страданія.

— Аминь, проговорилъ Донъ-Кихотъ, спи съ Богомъ.

Рыцарь и оруженосецъ заснули, и автору этой большой исторіи Сидъ Ганеду хочется теперь сказать, что заставило герцога и герцогиню устроить всю эту погребальную церемонію. Вотъ что говоритъ онъ по этому поводу: бакалавръ Самсонъ Карраско не забылъ, какъ Донъ-Кихотъ побѣдилъ и свалилъ на землю рыцаря зеркалъ; пораженіе это разстроило всѣ планы бакалавра Онъ рѣшился однако попытать счастія во второй разъ, надѣясь на лучшій исходъ, и узнавъ отъ пажа, приносившаго письмо и подарки Терезѣ Пансо, женѣ Санчо, гдѣ находится Донъ-Кихотъ, облекся въ новые доспѣхи, и на новомъ конѣ — съ щитомъ, носившимъ изображеніе серебряной луны, отправился вслѣдъ за Донъ-Кихотомъ въ сопровожденіи одного, везшаго за мулѣ оружіе его, крестьянина, но только не стараго оруженосца своего Ѳомы Цеціаля, боясь, чтобы не узнали его Донъ-Кихотъ и Санчо. Онъ посѣтилъ герцога и узналъ отъ него, что Донъ-Кихотъ отправился за Саррагосскіе турниры; герцогъ разсказалъ ему также всѣ мистификаціи, устроенныя въ замкѣ Донъ-Кихоту, исторію разочарованія Дульцинеи помощью бичеванія Санчо, уловку послѣдняго, увѣрившаго Донъ-Кихота, будто Дульцинея обращена въ крестьянку и какъ наконецъ герцогиня заставила повѣрить самого Санчо, что Дульцинея дѣйствительно очарована и что надувая другаго онъ самъ попалъ въ просакъ. Все это насмѣшило до нельзя бакалавра, удивившагося столько же наивности Санчо, сколько невѣроятному безумію Донъ-Кихота. Герцогъ просилъ бакалавра, чтобы побѣдителемъ или побѣжденнымъ онъ заѣхалъ къ нему въ замокъ послѣ битвы съ Донъ-Кихотомъ и подробно разсказалъ ему это происшествіе; бакалавръ далъ слово герцогу исполнить его желаніе и отправился отыскивать Донъ-Кихота. Не найдя его въ Саррагоссѣ, онъ отправился въ Барселону, гдѣ и произошло то, что мы знаемъ. На возвратномъ пути бакалавръ заѣхалъ въ герцогу въ замокъ, разсказалъ ему битву свою съ Донъ-Кихотомъ и условія, за которыхъ она состоялась, добавивъ, что, вѣрный своему слову, Донъ-Кихотъ какъ истинныя странствующій рыцарь, возвращался уже въ свою деревню прожить тамъ годъ своего искуса. «Этимъ временемъ», говорилъ бакалавръ, «я надѣюсь вылечить Донъ-Кихота отъ его безумія». Вотъ что побудило бакалавра наряжаться на всѣ лады. Ему больно было видѣть, говорилъ онъ, такого умнаго человѣка съ головой, перевороченной вверхъ дномъ». За тѣмъ бакалавръ простился съ герцогомъ и отправился въ деревню, ожидать тамъ слѣдовавшаго за нимъ Донъ-Кихота.

Вѣсти, сообщенныя герцогу бакалавромъ, побудили его сыграть съ Донъ-Кихотомъ послѣднюю шутку: такъ нравилось ему морочить рыцаря и оруженосца. Приказавши коннымъ и пѣшимъ занять вблизи и вдали отъ замка всѣ дороги, по которымъ могъ пройти Донъ-Кихотъ — онъ велѣлъ привести его волей или неволей въ замокъ, если только онъ попадется на встрѣчу высланнымъ имъ людямъ; и Донъ-Кихотъ, какъ мы видѣли, дѣйствительно попался. Извѣщенный объ этомъ герцогъ поспѣшилъ тотчасъ же устроить всю эту погребальную церемонію, велѣлъ зажечь факелы и свѣчи, положить Альтизвдору на катафалкъ, и все это было устроено натурально до нельзя.

Сидъ-Гамедъ замѣчаетъ по этому поводу, что мистификаторы и мистифицируемые были по его мнѣнію одинаково безумны, и что герцогъ и герцогиня не могли придумать ничего глупѣе, какъ насмѣхаться надъ двумя безумцами, изъ которыхъ одинъ спалъ уже какъ убитый, другой бодрствовалъ какъ полуумный; и съ первыми лучами солнца поднялся на ноги; — побѣдителемъ, или побѣжденнымъ, Донъ-Кихотъ никогда не любилъ нѣжиться въ постели. Призванная, по мнѣнію рыцаря, отъ смерти въ жизни, Альтизидора, угождая господамъ своимъ, отправилась къ Донъ-Кихоту и одѣтая въ бѣлую тафтяную тунику, усѣянную золотыми цвѣтами, покрытая той самой гирляндой, въ которой она лежала въ гробу, опираясь за черную эбеновую палку, она неожиданно вошла въ спальню рыцари. Смущенный и удивленный этимъ визитомъ, Донъ-Кихотъ почти весь спрятался въ простыни и одѣяло и совершенно онѣмѣлъ, не находя ни одного любезнаго слова для Альтизвдоры. Сѣвши съ тяжелымъ вздохомъ у изголовья рыцаря, Альтизидора сказала ему нѣжнымъ и слабымъ голосомъ:

— Только доведенныя любовью до крайности, знатныя дамы и дѣвушки, забывая всякое приличіе, позволяютъ языку своему открывать тайны сердца. Благородный Донъ-Кихотъ Ламанчскій! я — одна изъ этихъ влюбленныхъ, терпѣливая и цѣломудренная до того, что отъ избытка цѣломудрія душа моя унеслась въ моемъ молчаніи, и я умерла. Безчувственный рыцарь! размышіляя два дни тому назадъ о томъ, какъ жестоко ты обошелся со мною, вспоминая, что ты оставался твердымъ, какъ мраморъ, къ моимъ призваніямъ, я съ горя умерла, или по крайней мѣрѣ всѣмъ показалось, что я умерла. И еслибъ любовь не сжалилась надо мною, еслибъ она не явилась во мнѣ за помощь въ бичеваніи этого добраго оруженосца, такъ я навсегда осталась бы на томъ свѣтѣ.

— Лучше-бы было этой любви дѣйствовать за васъ черезъ моего осла, воскликнулъ Санчо, ужь какъ бы я поблагодарилъ ее за это. Но скажите, ради Бога, сударыня, — да пошлетъ вамъ господь болѣе чувствительнаго любовника, чѣмъ мой господинъ, — что видѣли вы въ аду? потому что тотъ, кто умираетъ съ отчаянія, долженъ же побывать тамъ.

— Должно быть я не совсѣмъ умерла, отвѣтила Альтизидора, потому что я не была въ аду; еслибъ я туда попала, такъ не выбралась бы оттуда, не смотря на все мое желаніе. Я только приближалась къ воротамъ его и увидѣла, что черти играли тамъ въ мячъ, одѣтые, какъ слѣдуетъ, въ камзолахъ и панталонахъ, съ валонскими воротниками, обшитыми кружевомъ и съ такими-же манжетами, высунувъ изъ подъ нихъ четыре пальца, чтобы руки казались длиннѣе. Они держали зажженныя ракеты, и что особенно удивило меня, это то, что мячъ замѣняла имъ — небывалая и невиданная вещь — книга, наполненная пыжами и надутая вѣтромъ. Но еще болѣе удивило меня то, что они не радовались, какъ всякіе игроки, выигрывая, и не печалились, проигрывая, а только ворчали, ругались и проклинали.

— Что къ тутъ удивительнаго? замѣтилъ Санчо; играютъ или не играютъ, выигрываютъ или проигрываютъ черти, они всегда недовольны.

— Должно быть такъ, отвѣтила Альтизидора, но вотъ что еще удивляетъ или удивило меня, это то, что мячъ, кинутый вверхъ, не падалъ назадъ, такъ что въ другой разъ его нельзя было подбросить и книги — новыя и старыя — такъ и летѣли одна за другой; между прочимъ одна изъ нихъ, вся въ огнѣ, но совсѣмъ новая и отлично переплетенная, получила такого тумака, что вся разлетѣлась. «Посмотри, что это за книга, сказалъ одинъ чортъ другому. — Вторая часть Донъ-Кихота Ламанчскаго, отвѣтили ему, написанная не Сидъ-Гамедомъ, а какимъ-то тордезиласскимъ аррагонцемъ.» Вонъ ее отсюда, кликнулъ чортъ, швырнуть ее въ бездны ада, чтобы не видѣли ея мои глаза. «Развѣ это такая плохая книга?» спросилъ другой чортъ. Такая плохая, сказалъ первый, что — я самъ чортъ — не могъ бы написать ничего хуже. Потомъ они принялись играть другими книгами, а я постаралась запомнить это видѣніе, услышавъ о Донъ-Кихотѣ, котораго я такъ пламенно люблю.

— Должно быть вы видѣли все это на яву, сказалъ Донъ-Кихотъ, потому что я одинъ на свѣтѣ. Новая эта исторія переходитъ изъ рукъ въ руки, но всякій швыряетъ ее. Я впрочемъ нисколько не встревоженъ тѣмъ, что брожу, какъ привидѣніе, во мракѣ безднъ и по свѣту земному — потому что въ этой исторіи говорится вовсе не обо мнѣ. Если она хороша, правдива, она проживетъ вѣка, если плоха, она скоро перейдетъ пространство, раздѣляющее колыбель ея отъ могилы.

Альтизидора вновь начала было жаловаться на безчувственность рыцаря, но Донъ-Кихотъ поспѣшилъ прервать ее: «я ужъ нѣсколько разъ говорилъ вамъ», сказалъ онъ, «что напрасно обратились вы съ вашей любовью ко мнѣ; я не могу любить васъ взаимно, и могу предложить вамъ — одну только благодарность. Я рожденъ для Дульцинеи Тобозской, и если есть на свѣтѣ рокъ, то онъ сохранилъ меня только для нее. Думать, что образъ другой красавицы можетъ затмить въ моемъ сердцѣ образъ Дульцинеи, значитъ мечтать о невозможномъ; невозможное же останется невозможнымъ и это должно заставить васъ забыть обо мнѣ«.

Услышавъ это, Альтизидора въ порывѣ притворнаго гнѣва воскликнула: «ахъ ты, доyъ-мерлюшка сушеная, ахъ ты чугунная душа, смертный ты грѣхъ, бездушнѣйшій негодяй изъ негодяевъ; если и вцѣплюсь тебѣ въ лицо, я выцарапаю тебѣ глаза. Неужели ты думаешь, донъ-избитый палками, донъ-побѣжденный, что я, въ самомъ дѣлѣ, умирала изъ-за тебя? Да вѣдь передъ тобой играли сегодня ночью комедію! Стану я изъ-за такого верблюда умирать!

— Я тоже думаю, перебилъ Санчо; потому что когда говорятъ будто влюбленный умираетъ отъ любви, такъ вѣдь это говорятъ для смѣлу. Языкъ безъ костей, говорить можно что угодно, но чтобы умереть отъ любви, пусть Іуда предатель повѣритъ этому.

Въ эту минуту въ комнату Донъ-Кихота вошелъ музыкантъ, пѣвецъ и поэтъ, пѣвшій извѣстныя строфы надъ гробомъ Альтизидоры: «Прошу вашу милость», сказалъ онъ низко поклонившись рыцарю, «считать меня самымъ вѣрнымъ и преданнымъ вашимъ слугой, я имъ сталъ давно, удивляясь вашимъ подвигамъ столько же, сколько вашей славѣ«

— Скажите, пожалуйста, кто вы такой? отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, чтобы я могъ отвѣтить вамъ, какъ вы того заслуживаете. Молодой человѣкъ сказалъ, что онъ пѣвецъ и музыкантъ, пѣвшій этой ночью.

— У васъ превосходный голосъ, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, но только я долженъ сказать вамъ, что ваша пѣснь была совсѣмъ не кстати; что общаго имѣютъ стансы Гарсиласко съ смертью этой дамы.

— Ничего, отвѣтилъ музыкантъ; но мы, поэты, пишемъ, что намъ на умъ взбредетъ и крадемъ, что придется, не заботясь о томъ, кстати это или некстати, зная, что всякая пропѣтая и написанная глупость сойдетъ намъ съ рукъ, какъ поэтическая вольность.

Домъ-Кихотъ собирался что-то отвѣтить, но ему посѣщалъ приходъ герцога и герцогини. Между хозяевами и гостемъ завязался тогда длинный и пріятный разговоръ, въ продолженіе котораго Санчо наговорилъ столько милыхъ вещей и такихъ злыхъ шутокъ, что вновь изумилъ герцога и герцогиню своей тонкой остротой, соединенной съ такимъ простодушіемъ. Донъ-Кихотъ просилъ герцога позволить ему отправиться сегодня же, сказавъ, что побѣжденнымъ рыцарямъ приличнѣе жить въ свинушникѣ, чѣмъ въ царственныхъ чертогахъ. Герцогъ охотно согласился на это, а герцогиня спросила его, золъ ли онъ на Альтизидору?

— Герцогиня, сказалъ Донъ-Кихотъ; все несчастіе, вся бѣда этой дѣвушки происходитъ отъ праздности, она всему виною, и самое лучшее, что можно посовѣтовать Альтизидорѣ, это заняться какимъ-нибудь честнымъ дѣломъ. Въ аду, говоритъ она, наряжаются въ кружева, вѣроятно она тоже умѣетъ плести ихъ, пусть же прилежно займется она этимъ дѣломъ, и пока пальцы ея будутъ заняты иглой, любимый или любимые образы не будутъ тревожить ея воображенія. Вотъ мое мнѣніе, вотъ мой совѣтъ.

— Да тоже и мой совѣтъ, подхватилъ Санчо; потому что въ жизнь мою не встрѣчалъ я кружевницы, умершей отъ любви. Работающая дѣвушка думаетъ больше о работѣ, чѣмъ о любви. Я по себѣ сужу: работая въ полѣ, я не думаю о моей хозяйкѣ, Терезѣ Пансо, а между тѣмъ, я люблю ее, какъ звѣзду глазъ моихъ.

— Ты правъ, Санчо, замѣтила герцогиня; и я съ сегодняшняго же дня усажу Альтизидору за работу, она къ тому же такая мастерица въ разныхъ рукодѣльяхъ.

— Не зачѣмъ вамъ этого дѣлать, сказала Альтизидора; мысль о томъ, какъ безчувственно оттолкнулъ меня, какъ сурово обошелся со мною этотъ бродяга, убиваетъ во мнѣ всякую любовь. Прошу васъ, позвольте мнѣ уйти, чтобы не видѣть, не скажу этого печальнаго образа, а этого несчастнаго отвратительнаго скелета.

— Видно не даромъ говорятъ, будто дерзости дѣлаютъ для того, чтобы найти предлогъ простить, замѣтилъ на это герцогъ.

Альтизидора притворно утерла глава платкомъ, поклонилась своимъ господамъ и вышла изъ комнаты.

— Бѣдная, бѣдная дѣвочка, проговорилъ во слѣдъ ей Санчо; а впрочемъ по дѣломъ, вольно же было полюбить ей этого недотрогу съ сердцемъ — твердымъ, какъ камень и съ душою — сухой какъ тростникъ; кабы полюбила она меня, не ту бы я пѣсеньку запѣлъ ей.

Этимъ кончилась бесѣда Донъ-Кихота съ хозяевами; одѣвшись онъ пообѣдалъ съ ними и послѣ обѣда отправился въ путь.

Опечаленный и обрадованный: — опечаленный своимъ пораженіемъ, обрадованный чудесной силой, обнаруженной Санчо при воскресеніи Альтизидоры, — отправился изъ замка побѣжденный странствователь Донъ-Кихотъ. Онъ однако нѣсколько сомнѣвался, чтобы влюбленная дѣвушка унерла отъ любви въ нему, Санчо же отправился далеко необрадованный; — особенно тѣмъ. что Альтивидора не подарила ему обѣщанныхъ шести рубахъ. Думая и передумывая объ этомъ, онъ сказалъ своему господину: «право, господинъ мой, должно быть я самый несчастный лекарь на свѣтѣ, другіе лекаря, уморивши больнаго, требуютъ еще денегъ за это; — экой трудъ, подумаешь, прописать какое-нибудь лекарство, котораго они не приготовляютъ даже, а велятъ приготовить аптекарю на бѣду больныхъ; — между тѣмъ я, излечивая другихъ своими боками, исщипывая, избивая, искалывая булавками и хлестая себя плетьми, я — не получаю за это ни обола. Нѣтъ, ужъ если попадется теперь въ мои руки больной, такъ я потребую впередъ за леченіе: священникъ кормится обѣднями, которыя онъ поэтъ, и я не думаю, чтобы небо одарило меня такимъ чудеснымъ свойствомъ для того, чтобы я помогалъ имъ другимъ, не получая за это ни дна, ни покрышки.

— Ты правъ, другъ Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ; Альтизидорѣ слѣдовало отдать тебѣ обѣщанныя рубахи. И хотя чудесная сила твоя досталась тебѣ gratis, безъ труда и ученія съ твоей стороны, но претерпѣвать мученичество для счастія другихъ, это хуже всякаго ученія. Что же касается меня, такъ я далъ бы тебѣ Санчо все, чего бы не попросилъ ты, въ вознагражденіе за разочарованіе Дульцинеи. Не знаю только, послѣдуетъ ли исцѣленіе если заплатить за него, а мнѣ бы не хотѣлось платой уничтожить чудесное дѣйствіе лекарства, но попытка не пытка; Санчо, назначь что хочешь и выпори себя сейчасъ же; а потомъ заплати себѣ чистыми деньгами изъ собственныхъ рукъ: деньги мои у тебя.

Услышавъ это, Санчо выпучилъ глаза, вытянулъ уши, и согласился отъ чистаго сердца на сдѣланное ему предложеніе.

— Ладно, ваша милость, готовъ услужить вамъ, сказалъ онъ, потому что это выгодно для меня, что дѣлать — любовь къ женѣ и дѣтямъ заставляетъ меня казаться интересантомъ; — но сколько же, ваша милость, пожалуете вы мнѣ за каждый ударъ.

— Если оцѣнить всю силу боли, которую придется претерпѣть тебѣ, то не вознаградить тебя всѣми богатствами Венеціи, всѣми рудниками Потози; но соображай свое требованіе съ моимъ кошелькомъ и оцѣни самъ каждый ударъ.

— Я долженъ дать себѣ три тысячи триста и столько-то ударовъ, сказалъ Санчо; я далъ себѣ уже пять, остается значитъ все остальное, будемъ считать эти пять за столько-то и столько-то, и положимъ круглымъ числомъ три тысячи триста. Если взять за каждый ударъ по квартиллѣ, [30] а меньше я ни за что не возьму, выйдетъ три тысячи триста квартиллъ, или за три тысячи ударовъ — полторы тысячи полуреаловъ, а за триста остальныхъ — полтораста полуреаловъ; если приложить эти полтораста къ прежнимъ семи стамъ пятидесяти реаламъ выйдетъ восемсотъ семдесятъ пять. Я вычту эти деньги изъ тѣхъ, что находятся у меня, и вернусь домой богатымъ и счастливынъ, хотя и отлично избитымъ и отхлестаннымъ, но не достанешь форели…. [31]

— О благословенный, милый, добрый Санчо, воскликнулъ Донъ-Кихотъ, о, какъ мы будемъ обязаны тебѣ съ Дульцтнеей; всю жизнь мы должны будемъ благодарить тебя., если Дульцинея возвратитъ свой первобытный видъ, а это невозможно, чтобы она не возвратила его, ея несчастіе станетъ счастіемъ и мое пораженіе моимъ торжествомъ. Когда же, Санчо, начнешь ты бить себя? начинай скорѣй, я прибавлю сто реаловъ.

— Сегодня же ночью начну, сказалъ Санчо, постараемся только провести эту ночь въ полѣ подъ открытымъ небомъ, и тогда я немного пущу себѣ крови.

Наступила наконецъ эта, такъ страстно ожидаемая Донъ-Кихотомъ, ночь; до тѣхъ поръ ему все казалось, что колеса Аполлоновой колесницы разбились и день длится дольше обыкновеннаго, такъ всегда кажется влюбленнымъ, не умѣющимъ сводить концовъ съ концами въ своихъ желаніяхъ. Своротивъ немного съ дороги, рыцарь и оруженосецъ въѣхали въ густолиственную рощу, и, снявъ такъ сѣдло съ Россинанта и вьюкъ съ осла, расположились на зеленой травѣ и закусили провизіей изъ котомки Санчо. Устроивъ потомъ изъ узды и недоуздка своего осла прекраснѣйшую плеть, Санчо отошелъ шаговъ за двадцать отъ Донъ-Кихота подъ тѣнь четырехъ буковыхъ деревьевъ. Видя, какъ твердо и рѣшительно шествовалъ Санчо на мѣсто своего бичеванія, Донъ-Кихотъ сказалъ ему: «Смотри, мой другъ, не разорви себя въ куски, бей себя не сразу, а постепенно — ударъ за ударомъ, не спѣши, чтобы на половинѣ дороги не занялось у тебя дыханіе; другими словами, не убей себя, давши себѣ только половину ударовъ. И чтобы все дѣло не пропало даромъ изъ-за одного лишняго или недоданнаго удара, я буду считать ихъ на четкахъ. Помогай же тебѣ небо, какъ того заслуживаетъ твое благое намѣреніе.

— Хорошій плательщикъ не боится выдавать деньги, отвѣтилъ Санчо, я я думаю такъ отодрать себя, чтобы уходить себя не убивая; въ этомъ вся штука будетъ.

Въ ту же минуту онъ обнажилъ себя до поясницы и схвативъ узду принялся хлестать себя, а Донъ-Кихотъ считать удары. Не успѣлъ онъ однако дать себѣ восьми или десяти ударовъ, какъ дѣло показалось ему не совсѣмъ шуточнымъ и награжденіе не совсѣмъ выгоднымъ. Онъ остановился и сказалъ своему господину, что онъ ошибся въ счетѣ, что за такіе удары слѣдуетъ заплатить не по квартилло, а по полреала.

— Продолжай, продолжай, сказалъ Донъ-Кихотъ, я плачу вдвое.

— Ну это дѣло другое — отвѣтилъ Санчо, принимаясь опять хлестать себя; скоро однако плеть перестала опускаться на спину Санчо, онъ сталъ хлестать ею по деревьямъ, вздыхая отъ времени до времени такъ тяжело, словно душа у него вылетала изъ тѣла. Тронутый Донъ-Кихотъ, страшась, чтобы Санчо въ самомъ дѣлѣ не уходилъ себя и тѣмъ не погубилъ всего дѣла, сказалъ ему: «довольно, довольно; лекарство слишкомъ сильно, его слѣдуетъ принимать не сразу, а по частямъ, — Замору взяли не въ одинъ день. Ты далъ себѣ, если я не ошибся въ счетѣ больше двухъ тысячъ ударовъ, за сегодня довольно, нужно и мѣру знать; оселъ и тотъ чрезъ мѣру не потянетъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, отвѣчалъ Санчо; не обо мнѣ скажутъ: деньги получилъ и руки отбилъ. Уйдите, ваша милость, подальше и позвольте мнѣ влѣпить себѣ еще съ тысячу ударовъ. Въ два такіе приступа мы уладимъ дѣло и тогда не о чемъ будетъ горевать вамъ.

— Богъ съ тобой, если пришла тебѣ такая охота, бей себя, я отойду, сказалъ Донъ-Кихотъ. И Санчо такъ энергически принялся за дѣло, что скоро снялъ кожу съ нѣсколькихъ деревьевъ: съ такимъ остервененіемъ разочаровывалъ онъ Дульцинею. Хвативъ наконецъ съ ужаснѣйшимъ крикомъ плетью изо всей силы по буковому дереву, онъ воскликнулъ: «здѣсьумеръ Самсонъ и пропадай я, какъ онъ».

Услышавъ этотъ ужасный ударъ, этотъ раздирающій кривъ, Донъ-Кихотъ подбѣжалъ въ Санчо и вырвавъ у него недоуздокъ, служившій ему вмѣсто бычачьяго нерва сказалъ ему: «Санчо, не допусти Богъ, чтобы ты погубилъ изъ-за меня жизнь, которой ты поддерживаешь семью твою. Пусть Дульцинея живетъ, какъ я, близкой надеждой, и подождетъ пока ты соберешься съ силами, чтобы кончить это дѣло въ общему удовольствію».

— Если вашей милости такъ угодно, извольте, я согласенъ, сказалъ Санчо; но только прикройте меня вашимъ плащемъ, потому что я страшно потѣю и не хотѣлъ бы схватить насморка, какъ это случается съ кающимися, бичующями себя въ первый разъ

Донъ-Кихотъ поспѣшилъ снять съ себя плащъ и покрылъ имъ Санчо, преспокойно проспавшаго потомъ до зари, — оставшись самъ въ одномъ камзолѣ. Днемъ они продолжали путь и отошедши мили три, остановились въ одной деревнѣ гдѣ провели ночь въ деревенской корчмѣ, принятой Донъ-Кихотомъ за корчму, а не за замокъ, съ рвами, подъемными мостами, башнями, рѣшетками; нужно замѣтить, что со времени своего пораженія Донъ-Кихотъ какъ будто нѣсколько образумился. Рыцарю и оруженосцу предложили комнату внизу съ окнами, украшенными въ видѣ занавѣсей — двумя кускани старой, разрисованной саржи, какая обыкновенно бываетъ въ модѣ въ деревняхъ. На одной изъ нихъ, изображено было похищеніе Елены, на другой исторія Энея и Дидоны, подававшей простыней съ высокой башни знаки своему убѣгающему любовнику, уносившемуся на всѣхъ парусахъ на какомъ-то фрегатѣ или бригантинѣ. Разсматривая ихъ Донъ-Кихотъ замѣтилъ, что Елена изподтишка улыбалась и отправлялась безъ особенной, повидимому, горести, прекрасная же Дидона проливала слезы величиною въ орѣхъ. «Эти двѣ даны», сказалъ онъ внимательно разглядѣвъ ихъ, «очень несчастны тѣмъ, что родились не теперь, а еще болѣе несчастливъ я, не родившись въ ихъ время; еслибъ я встрѣтилъ этихъ прекрасныхъ господъ, Троя не была бы сожжена, Карѳагенъ не былъ бы разрушенъ; мнѣ довольно было убить Париса, чтобы предотвратить всѣ эти бѣдствія».

— Готовъ биться объ закладъ, сказалъ Санчо, что скоро не останется здѣсь ни одного кабака, ни одной гостинницы, ни одной корчмы, ни одной цирюльничьей лавки, безъ этихъ Еленъ и Дидонъ; еслибъ хоть рисовали ихъ получше не такой малярной рукой.

— Живописецъ этотъ, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, дѣйствительно какъ будто сродни жившему въ Убедѣ рисовальщику Орбанея, который на вопросъ, что думаетъ онъ рисовать, отвѣчалъ: что случится; а если случалось ему нарисовать пѣтуха, онъ подписывалъ: «это пѣтухъ», чтобы не приняли его какъ-нибудь за лисицу. Такого же рода долженъ быть, если я не ошибаюсь, живописецъ или писатель, — это впрочемъ все равно, — написавшій новаго Донъ-Кихота; онъ тоже писалъ на обумъ и напоминаетъ мнѣ еще поэта Модеона, пріѣзжавшаго нѣсколько лѣтъ тому назадъ представляться во двору и отвѣчавшаго сразу на всѣ предлагаемые ему вопросы, и когда однажды его спросили, что значитъ Deum Deo онъ отвѣтилъ: «откуда ни подай». Но довольно объ этомъ. скажи мнѣ теперь, Санчо, если тебѣ придетъ охота покончить сегодня съ твоимъ бичеваніемъ, гдѣ тебѣ сподручнѣе это сдѣлать — на воздухѣ или подъ крышей?

— А развѣ мнѣ не все равно, гдѣ не бить себя, отвѣтилъ Санчо; впрочемъ лучше бы подъ деревьями; они словно мазу мнѣ держатъ и позволяютъ терпѣливо переносить боль.

— Нѣтъ, Санчо, сегодня ты не будешь бить себя ни подъ закрытымъ, ни подъ открытыхъ небомъ, сказалъ Донъ-Кихотъ; соберись съ силами и докончи это дѣло дома, куда мы вернемся не позже послѣ завтра.

— Какъ вамъ угодно, отвѣтилъ Санчо; хотѣлось бы мнѣ только покончить поскорѣй съ этимъ дѣломъ и сковать желѣзо пока оно горячо; потому что опасность часто въ промедленіи, на Бога надѣясь, самъ не плошай, синица въ рукахъ лучше журавля въ небѣ и одно на лучше двухъ я дамъ.

— Довольно, довольно, воскликнулъ Донъ-Кихотъ, ради Бога остановись съ своими пословицами; ты опять принимаешься за старое. Говори просто, не пугаясь и не заговариваясь; сколько разъ я уже замѣчалъ это тебѣ; послушай меня, и ты увидишь, все будетъ отлично.

— Ужъ это какое-то проклятіе лежитъ на мнѣ, сказалъ Санчо, что не могу я никакого довода привести безъ пословицы и никакой пословнцы безъ довода, но я исправлюсь, если это только удастся мнѣ.

Донъ-Кихотъ и Санчо проведи этотъ день въ корчмѣ, ожидая ночи: одинъ, чтобы окончить ночью въ чистомъ подѣ свое бичеваніе, другой, чтобы увидѣть конецъ этого бичеванія, въ которомъ онъ провѣдалъ исполненіе всѣхъ своихъ желаній. Къ корчмѣ между тѣмъ подъѣхалъ верхомъ какой-то путешественникъ, въ сопровожденіи трехъ или четырехъ слугъ, и одинъ изъ нихъ, обращаясь въ всаднику, повинному его господину, сказалъ ему: «господинъ донъ-Альваро Тарфе, вы можете очень удобно отдохнуть здѣсь; домъ, вамъ кажется, чистый и свѣжій.

Услышавъ это, Донъ-Кихотъ сказалъ своему оруженосцу: «Санчо, перелистывая вторую часть исторіи Донъ-Кихота помнится мнѣ, я встрѣтилъ тмя донъ-Альваро Тарфе».

— Очень можетъ быть, отвѣтилъ Санчо; вотъ разспросимъ его, когда онъ войдетъ сюда.

Путешественникъ вошелъ въ корчму, и хозяйка помѣстила его какъ разъ противъ Донъ-Кихота въ комнатку съ такими же разрисованными гардинами на окнахъ, какъ въ комнатѣ рыцаря. Тамъ онъ переодѣлся въ лѣтнее платье и выйдя подъ навѣсъ на просторное и прохладное крыльцо увидѣлъ Донъ-Кихота, прогуливавшагося по крыльцу впередъ и назадъ.

— Позвольте спросить, куда вы отправляетесь? вѣжливо сказалъ онъ рыцарю.

— Въ свою деревню, въ одной милѣ отсюда, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, а вы, позвольте узнать, куда?

— Въ Гренаду, на мою родину, отвѣтилъ путешественникъ.

— Славное мѣсто, но не будете ли такъ добры, не скажете ли вы мнѣ вашего имени.

— Донъ-Альваро Тарфе.

— Вы не тотъ ли донъ-Альваро, о которомъ упомянуто въ недавно напечатанной второй части Донъ-Кихота Ламанчскаго.

— Я самъ, сказалъ донъ-Альваро, а Донъ-Кихотъ это мой задушевный другъ. Я вытянулъ его изъ деревни и заставилъ отправиться вмѣстѣ со мною на Саррагосскіе турниры. Вообще я оказалъ ему довольно услугъ, и однажды спасъ спину его отъ плети палача — его чуть было не отодрали за его надменность.

— Скажите пожалуйста, спросилъ рыцарь, похожъ ли я сколько-нибудь на того Донъ-Кихота, о которомъ вы говорите?

— Нисколько.

— А былъ ли у того Донъ-Кихота, продолжалъ онъ, оруженосецъ Санчо Пансо.

— Какъ же;— онъ прославился еще какъ шутникъ и острякъ; я, впрочемъ, не слышалъ отъ него ничего остроумнаго.

— Еще бы услышали, воскликнулъ Санчо; не всякій способенъ шутить остро и умно; и этотъ Санчо, о которомъ ваша милость изволите говорить, должно быть величайшій негодяй, глупецъ и плутъ за разомъ. Настоящій Саачо — это я, и у меня къ вашимъ услугамъ столько его шутокъ какъ дождевыхъ капель въ облакѣ, если не вѣрите, испытайте меня — отправьтесь со иной хоть на одинъ годъ, и вы увидите, какъ мило я говорю на каждомъ шагу, какъ заставлю я хохотать другихъ до упаду, самъ не зная иногда чѣмъ. Настоящій же знаменитый, мужественный, влюбленный, великодушный Донъ-Кихотъ Ламанчскій, избравшій своей дамой несравненную Дульцинею Тобозскую, вотъ онъ самъ. Всѣ другіе Санчо и Донъ-Кихоты — обманъ и воздушный сонъ.

— Вѣрю, вѣрю, воскликнулъ донъ Альваро; потому что въ четырехъ словахъ вы сказали столько хорошаго, сколько не наговоритъ другой Санчо въ продолженіи всей своей жизни. Онъ былъ большій обжора, чѣмъ острякъ, большій глупецъ, чѣмъ шутникъ; и я убѣжденъ, что волшебники, преслѣдующіе хорошаго Донъ-Кихота, рѣшались преслѣдовать меня въ Донъ-Кихотѣ дурномъ. Но я право не знаю, что думать наконецъ; одного Донъ-Кихота я оставилъ въ донѣ сумасшедшихъ, въ Толедо, а теперь встрѣчаюсь съ другимъ, нисколько не похожимъ на перваго.

— Не знаю, отвѣтилъ рыцарь могу ли я назвать себя хорошимъ, но что и не могу называть себя дурнымъ Донъ-Кихотомъ, это доказываетъ то, что я никогда въ жизни не былъ въ Сарагоссѣ. Напротивъ того, услышавъ, что этотъ новоявленный Донъ-Кихотъ присутствовалъ на Сарагосскихъ турнирахъ я не отправятся въ Сарагоссу, чтобы обнаружить передъ цѣлымъ свѣтомъ самозванство его, а поѣхалъ прямо въ Барселону, несравненную по красотѣ и положенію, въ Барселону — убѣжище иностранцевъ, отечество храбрыхъ, пріютъ неимущихъ, мстительницу обидъ и славную любезностью жителей прекрасную обитель дружбы. Хотя она и не могла оставить во мнѣ особенно пріятныхъ воспоминаній, а напротивъ рой гложущихъ меня сожалѣній, но я выношу ихъ безропотно за то только, что я насладился ея видомъ. Синьоръ донъ Альваро Тарфе, это я — знаменитый, прославленный Донъ-Кихотъ Ламанчскій, а тотъ другой Донъ-Кихотъ хотѣлъ похитить мое имя и прославить себя моими мыслями. Прошу же васъ, какъ дворянина, объявите предъ алькадомъ этой деревни, что до сихъ поръ вы никогда не видѣли меня, что я не тотъ Донъ-Кихотъ, который напечатанъ въ этой новой исторіи и что оруженосецъ мой — Санчо Пансо, не тотъ Санчо, котораго вы знали.

— Съ большимъ удовольствіемъ, сказалъ донъ Альваро; но все таки я не могу придти въ себя отъ удивленія, увидѣвъ двухъ Донъ-Кихотовъ и двухъ Санчо Пансо, столько же сходныхъ именами, сколько различныхъ во всемъ остальномъ. И теперь я скажу и повторю, что я не видѣлъ того, что видѣлъ, и что со много не случилось того, что случилось.

— Должно быть, ваша милость, вы очарованы, какъ госпожа Дульцинея Тобозская, и дай Богъ, чтобы для вашего разочарованія пришлось мнѣ дать себѣ другихъ три тысячи триста и столько то плетей, ровно столько же, сколько пришлось дать, чтобы разочаровать Дульцинею; для васъ я готовъ даромъ это сдѣлать.

— Не понимаю, что хотите вы сказать этими плетьми, отвѣтилъ донъ Альваро.

— Долго было бы разсказывать это теперь, замѣтилъ Санчо, но я вамъ разскажу это если мы отправимся вмѣстѣ.

Наступило между тѣмъ время обѣдать, и Донъ-Кихотъ сѣлъ за столъ вмѣстѣ съ донъ-Альваро, во время обѣда въ корчму вошелъ мѣстный алькадъ вмѣстѣ съ актуаріусомъ, и Донъ-Кихотъ представилъ алькаду прошеніе по формѣ, прося его засвидѣтельствовать, что находящійся здѣсь дворянинъ донъ-Альваро Тарфе не знаетъ вовсе находящагося здѣсь же Донъ-Кихота Ламанчскаго, и что это вовсе не тотъ Донъ-Кихотъ, который описанъ во второй части его, изданной какимъ-то тордезиласскимъ уроженцемъ, Авеланедой. Алькадъ формально засвидѣтельствовалъ это къ великому удовольствію Донъ-Кихота и Санчо, точно это свидѣтельство что-нибудь значило для нихъ, точно дѣла и слова ихъ не показывали всей разницы одного Донъ-Кихота и Санчо отъ другаго Санчо и Донъ-Кихота.

Донъ-Кихотъ и донъ Альваро обмѣнялись тысячью любезностей и предложеній услугъ, при чемъ знаменитый Ламанчецъ выказалъ столько такта и ума, что окончательно разубѣдилъ донъ Альваро Тарфе, начинавшаго думать, не очарованъ ли онъ въ самомъ дѣлѣ, встрѣтившись вдругъ съ двумя Донъ-Кихотами, не имѣвшими между собою ничего общаго. Вечеромъ оба они отправились въ путь и въ разстояніи полумили увидѣли двѣ расходившіяся дороги: одна вела въ деревню Донъ-Кихота, другая на родину донъ-Альваро. Во время этого короткаго переѣзда, рыцарь разсказалъ донъ-Альваро исторію своего пораженія, а также исторію очарованія Дульцинеи и средство, указанное Мерлиномъ для разочарованія ея. Все это повергло донъ-Альваро въ новое удивленіе, и онъ, дружески распростившись съ Донъ-Кихотомъ и Санчо, отправился въ одну сторону, а рыцарь и оруженосецъ отправились въ другую. Рыцарь провелъ эту ночь подъ группою нѣсколькихъ деревьевъ, чтобы дать возможность Санчо продолжать свое бичеваніе. И оруженосецъ избилъ себя и на этотъ разъ совершенно также, какъ прошлой ночью, хлестая больше по корѣ буковыхъ деревьевъ, чѣмъ по своей спинѣ, которую онъ такъ тщательно берегъ, что всѣ удары плетьми не могли бы согнать съ нее даже мухи, еслибъ она усѣлась тамъ. Обманутый Донъ-Кихотъ вѣрно сосчиталъ всѣ удары, и нашелъ, что Санчо далъ себѣ въ оба раза три тысячи двадцать девять ударовъ. Солнце должно быть вошло на этотъ разъ очень рано, чтобы взглянуть на бичующую себя жертву, но при первыхъ лучахъ его господинъ и слуга пустились въ путъ, радуясь тому, что имъ удалось разсѣять заблужденіе донъ-Альваро, и получить отъ него извѣстное намъ, какъ нельзя болѣе форменное, свидѣтельство въ этомъ.

Этотъ день и эту ночь они провели въ дорогѣ, и съ ними не случилось ничего особеннаго, если не считать того, что Санчо докончилъ ночью свое бичеваніе; и это преисполнило Донъ-Кихота такой безумной радостью, что онъ ожидалъ только дня, чтобы увидѣть, не встрѣтитъ ли онъ гдѣ-нибудь на дорогѣ разочарованной дамы своей Дульцинеи. Полный непоколебимой вѣры въ слова Мерлина, онъ думалъ встрѣтить въ каждой попадавшейся ему за дорогѣ женщинѣ, Дульцинею Тобозскую. Въ этой пріятной надеждѣ оруженосецъ и рыцарь вошли на вершину одного холма, съ котораго они увидѣли свою деревню. При видѣ ея, Санчо упалъ на колѣни и воскликнулъ: «Желанная родина! открой глаза и взгляни за возвращающагося подъ кровъ твой сына твоего Санчо Пансо, вернувшагося если не разбогатѣвшимъ, то по крайней мѣрѣ избитымъ. Открой твои объятія и прими приходящаго къ тебѣ сына твоего Донъ-Кихота, побѣжденнаго другимъ, но побѣдившимъ самого себя, а это, говорятъ, величайшая побѣда, какую можетъ одержать человѣкъ. Но я возвращаюсь съ деньгами, и если избили меня, за то научили и крѣпко сидѣть на моемъ мѣстѣ«.

— Полно вздоръ молоть, сказалъ Донъ-Кихотъ, замолчи и приготовился войти твердымъ шагомъ въ нашу деревню. Тамъ мы дадимъ волю воображенію, устраивая нашъ пасторальный бытъ. Съ послѣднимъ словомъ они сошли съ холма и направились къ своей деревнѣ.

Сидъ-Гамедъ говоритъ, что входя въ деревню, Донъ-Кихотъ замѣтилъ возлѣ того мѣста, гдѣ молотили хлѣбъ, двухъ спорившихъ мальчугановъ.

— Хоть ты тутъ что дѣлай, Периквилло, говорилъ одинъ другому, не видать тебѣ ее никогда, никогда.

Услышавъ это, Донъ-Кихотъ сказалъ Санчо: «другъ мой, Санчо, слышишь ли, что говоритъ этотъ мальчикъ: не видать тебѣ ее никогда, никогда».

— А намъ что за дѣло до этого? сказалъ Санчо.

— Примѣняя эти слова въ моему положенію, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, выходитъ, что не видать уже мнѣ Дулыцшеи.

Санчо собирался что-то отвѣтить, но ему помѣшалъ заяцъ, убѣгавшій чрезъ поле отъ преслѣдовавшей его стаи гончихъ. Испуганное животное прибѣжало укрыться между ногъ осла. Санчо взялъ зайца за руки и подалъ его Донъ-Кихоту, не перестававшему повторять: «malum signum, malum signum. Заяцъ бѣжитъ, гончіе преслѣдуютъ его, дѣло ясно, не видать ужъ мнѣ Дульцинеи».

— Странный вы, право, человѣкъ, отвѣчалъ Санчо, ну предположите, что заяцъ этотъ Дульцинея Тобозская, а гончіе — злые волшебники, превратившіе ее въ крестьянку; она бѣжитъ, я ее ловлю, передаю вашей милости; вы держите, ласкаете ее въ вашихъ рукахъ, что-жъ тутъ худаго, что за дурной это гнѣвъ?

Въ эту минуту спорившіе мальчуганы подошли къ рыцарю и оруженосцу, и Санчо спросилъ ихъ, изъ-за чего они спорятъ? сказалось, что мальчуганъ, сказавшій — ты не увидишь ее никогда, взялъ у другаго клѣтку, и не хотѣлъ отдавать ее. Санчо досталъ изъ кармана мелкую монету, подалъ ее мальчику за клѣтку, и передавая клѣтку Донъ-Кихоту, сказалъ ему: «ну вотъ вамъ и всѣ ваши дурные знаки уничтожены, и какъ я ни глупъ, а все же скажу, что теперь намъ столько же дѣло до нихъ, какъ до прошлогоднихъ тучь. Слыхалъ я, кажись, отъ священника нашей деревни, что истинный христіанинъ не долженъ обращать вниманія на такія глупости, да и ваша милость, кажется, говорили мнѣ это недавно, и увѣряли, что только глупцы вѣрятъ въ хорошіе и дурные знаки. Забудемъ же объ этомъ и пойдемъ въ деревню».

Донъ-Кихотъ отдалъ подошедшимъ въ нему охотникамъ зайца и отправился дальше. Входя въ свою деревню онъ увидѣлъ священника и бакалавра Карраско, читавшихъ молитвы на маленькой лужайкѣ. Замѣтивъ тутъ кстати, что Санчо поерылъ своего осла какъ попоной, поверхъ взваленнаго за него оружія, той самой, камлотовой туникой разрисованной пламенемъ, въ которой онъ ожидалъ, въ герцогскомъ замкѣ, въ памятную для него ночь, воскресенія Альтизидоры, надѣлъ ослу на голову остроконечную шапку и словомъ нарядилъ его такъ, какъ никогда еще не былъ кажется наряженъ ни одинъ оселъ. Священникъ и бакалавръ въ ту же минуту узнали нашихъ искателей приключеній и кинулись въ нимъ съ распростертыми объятіями. Донъ-Кихотъ сошелъ съ коня и горячо обнялъ друзей своихъ, а между тѣмъ деревенскіе ребятишки — эти рысьи глазки, отъ которыхъ ничто не скроется — издали замѣтили уже остроконечную шапку осла и съ криками: «гола, гола, ге! глядите-ка на осла Санчо Пансо, разряженнаго лучше Минго ревульго и на коня Донъ-Кихота, успѣвшаго еще похудѣть», — выбѣжали на встрѣчу нашимъ искателямъ приключеній. Окруженные толпою мальчугановъ, сопровождаемые священникомъ и Карраско, вошли оруженосецъ и рыцарь въ свою деревню и направились къ дому Донъ-Кихота, гдѣ ихъ ожидали ужъ на порогѣ племянница и экономка, предувѣдомленныя о прибытіи господина ихъ; объ этомъ узнала и жена Санчо — Тереза Пансо, и таща за руку дочь свою, Саншэту, растрепанная, почти неодѣтая она выбѣжала на встрѣчу мужу. Но, увидѣвъ его одѣтымъ вовсе не по губернаторски, она воскликнула: «Господи! что это? да ты кажись вернулся, какъ собака, пѣшкомъ, съ распухшими ногами; негодяй ты, какъ я вижу, а не губернаторъ».

— Молчи, Тереза! сказалъ Санчо; въ частую не найти тамъ сала, гдѣ есть за чемъ вѣшать его, отправимся-ка домой, такъ я тебѣ чудеса разскажу. Я вернулся съ деньгами, и не уворованными, а добытыми своими трудами — это главное.

— Милый ты мой, такъ ты какъ денегъ принесъ, воскликнула обрадованная Тереза, и развѣ не все равно, какъ бы ты не досталъ ихъ, такъ или сякъ, этакъ или такъ, не ты первый, не ты послѣдній, всякій пріобрѣтаетъ ихъ разно.

Саншета между тѣмъ кинулась на шею къ своему отцу и спросила его принесъ ли онъ ей какой-нибудь гостинецъ, говоря, что она ожидала его, какъ майскаго дождя; послѣ чего схвативъ одной рукой Санчо за его кожанный поясъ, тогда какъ съ другой стороны жена держала его за руку, и погнавши впередъ осла, это пріятное семейство отправилось домой, оставивъ Донъ-Кихота на рукахъ его племянницы и экономки, въ обществѣ священника и бакалавра.

Оставшись одинъ съ своими друзьями, Донъ-Кихотъ, не ожидая другаго случая, заперся съ ними въ кабинетъ и разсказалъ исторію своего пораженія, и принятое имъ обязательство не покидать въ теченіи года своей деревни, обязательство, которое онъ, какъ истый странствующій рыцарь, намѣренъ былъ свято выполнить; онъ объявилъ затѣмъ, что въ продолженіи этого года онъ намѣренъ вести пастушью жизнь, бродитъ въ уединеніи полей, свободно предаваясь такъ своимъ влюбленнымъ мечтамъ, и предложивъ священнику и Карраско раздѣлить съ нимъ удовольствія пасторальной жизни, если они не заняты какимъ-нибудь важнымъ дѣломъ и свободно располагаютъ временемъ. «Я куплю», сказалъ онъ, «стадо овецъ, достаточное для того, чтобы мы могли назваться пастухами; но главное уже сдѣлано, я пріискалъ имена, которыя подойдутъ къ вамъ какъ нельзя лучше».

— Какъ же вы назвали насъ? спросилъ священникъ.

— Самъ я, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, стану называться пастухомъ Кихотизосъ, вы, господинъ бакалавръ, пастухомъ Карраскономъ, отецъ священникъ — пастухомъ Куріамбро, а Санчо Пансо пастухомъ Пансино.

Услышавъ про это новое безумство Донъ-Кихота, два друга его упали съ высоты, но надѣясь вылечить его въ продолженіе года и страшась, чтобы онъ не ускользнулъ опять отъ нихъ и не возвратился бы къ своимъ рыцарскимъ странствованіямъ, священникъ и бакалавръ согласились съ нимъ вполнѣ, осыпали похвалами его новый безумный замыселъ, увѣряли, что ничего умнѣе не могъ онъ придумать и согласились раздѣлить съ нимъ его пасторальную жизнь.

— Мало того, добавилъ Карраско, я, какъ вамъ извѣстно, прославленный во всемъ мірѣ поэтъ, и стану въ этихъ необитаемыхъ пустыняхъ, въ которыхъ предстоитъ вамъ бродить, слагать на каждомъ шагу пасторальные или героическіе стихи, или такіе, какіе взбредутъ мнѣ на умъ. Всего важнѣе, теперь, друзья мои, сказалъ онъ, чтобы пріискалъ каждый изъ насъ имя той пастушкѣ, которую онъ намѣренъ воспѣвать въ своихъ пѣсняхъ; нужно, чтобы вокругъ насъ не осталось ни одного самаго твердаго дерева, на которомъ бы мы не начертали имени нашей любезной и не увѣнчали его короной, слѣдуя обычаю существующему съ незапамятныхъ временъ у влюбленныхъ пастуховъ

— Прекрасно! воскликнулъ Донъ-Кихотъ, но мнѣ нѣтъ надобности пріискать себѣ воображаемую пастушку; — у меня есть несравненная Дульцинея Тобозская: — слава этихъ береговъ, краса, луговъ, чудо красоты, цвѣтъ изящества и ума, словомъ олицетворенное совершенство, предъ которой ничто сама гипербола.

— Ваша правда, сказалъ священникъ. Но всѣмъ остальнымъ нужно пріискивать себѣ пастушку, которая пришлась бы намъ если не по душѣ, то хоть попалась бы подъ руку.

— Если же ихъ не найдется, подхватилъ Самсонъ, тогда купимъ себѣ на рынкѣ какую нибудь Фили, Амарилью, Діану, Флориду, Галатею, Белизарду, словомъ одну изъ этихъ дамъ, пріобрѣтшихъ себѣ въ печати повсемѣстную извѣстность. Если моя дама, или вѣрнѣе моя пастушка зовется Анной, я стану воспѣвать ее подъ именемъ Анарды, Франсуазу назову Франсеніей, Луцію — Луциндой, и жизнь наша устроится на удивленіе; самъ Санчо Пансо, если онъ пристанетъ къ нашей компаніи, можетъ воспѣвать свою Терезу подъ именемъ Терезины.

Донъ-Кихотъ улыбнулся, а священникъ, осыпавъ еще разъ похвалами его прекрасное намѣреніе, еще разъ вызвался раздѣлять съ Донъ-Кихотомъ его пасторальную жизнь въ продолженіе всего времени, которое останется у него свободнымъ отъ его существенныхъ занятій.

Затѣмъ друзья простились съ Донъ-Кихотомъ, попросивъ его заботиться о своемъ здоровьѣ и не жалѣть ничего, что можетъ быть полезнымъ для него.

Судьбѣ угодно было, чтобы весь этотъ разговоръ услышали племянница и экономка, и по уходѣ священника и бакалавра, онѣ вошли въ комнату Донъ-Кихота.

— Дядя мой! что это значитъ, воскликнула племянница; въ то время, какъ мы думали, что вы вернулись домой, чтобы жить наконецъ вмѣстѣ съ нами умно и спокойно, вы опять собираетесь отправляться въ какіе-то лабиринты, собираетесь сдѣлаться какимъ-то пастухомъ. Полноте вамъ, — ржаная солома слишкомъ тверда, не сдѣлать изъ нее свирѣли.

— И какъ станете жить вы въ полѣ въ лѣтніе жары и зимнія стужи, слушая вой волковъ, добавила экономка; это дѣло грубыхъ и сильныхъ людей, съ пеленокъ привыкшихъ къ такой жизни; ужъ если дѣлаться пастухомъ, такъ лучше вамъ, право, оставаться странствующимъ рыцаремъ. Послушайтесь меня; я говорю вамъ не на вѣтеръ, не оттого, что у меня чешется языкъ, а съ пятьюдесятью годами моими на плечахъ; послушайтесь меня: оставайтесь дома, занимайтесь хозяйствомъ, подавайте милостыню бѣднымъ и клянусь душой моей, все пойдетъ отлично у насъ.

— Хорошо, хорошо, дѣти мои, прервалъ Донъ-Кихотъ, я самъ знаю, что мнѣ дѣлать. Отведите меня теперь въ спальню, мнѣ что-то нездоровится — и будьте увѣрены, что странствующимъ рыцаремъ и пастухомъ, я не перестану заботиться о васъ, и буду стараться, чтобы вы ни въ чемъ не нуждались.

Племянница и экономка уложили Донъ-Кихота въ постель, дали ему поѣсть и позаботились о немъ, какъ лучше могли.

Такъ какъ ничто въ этомъ мірѣ не вѣчно, какъ все идетъ склоняясь отъ начала къ своему послѣднему концу, въ особенности же наша жизнь, и какъ Донъ-Кихотъ не пользовался отъ небесъ никакимъ преимуществомъ составлять исключеніе изъ общаго правила, поэтому наступилъ и его конецъ въ ту минуту, когда онъ меньше всего ожидалъ его. Въ слѣдствіе ли безвыходной грусти, въ которую повергла его послѣдняя неудача, по неисповѣдимой ли волѣ небесъ, но только онъ внезапно заболѣлъ томительной лихорадкой, продержавшей его въ постелѣ шесть дней. Во все это время бакалавръ, священникъ и цирюльникъ навѣщали его по нѣскольку разъ въ день, а Санчо почти не отходилъ отъ его изголовья. Предполагая, что тяжелая мысль о претерпѣнномъ имъ пораженіи, и потерянная надежда разочаровать Дульцинею, произвели и поддерживали болѣзнь Донъ-Кихота, друзья больнаго старались всѣми силами утѣшить его. «Вставайте, вставайте,» говорилъ ему бакалавръ, «да начнемъ скорѣе нашу пастушескую жизнь; я ужъ ради этого случая и эклогу получше Саннозоровскихъ сочинилъ и купилъ у одного кинтанарскаго пастуха двухъ собакъ для нашихъ будущихъ стадъ». Все это не могло однако облегчить Донъ-Кихота. Позвали доктора, тотъ пощупалъ пульсъ, покачалъ головой и посовѣтовалъ друзьямъ больнаго позаботиться объ исцѣленіи души его, не надѣясь на исцѣленіе тѣла. Твердо и спокойно выслушалъ Донъ-Кихотъ свой смертный приговоръ; но Санчо, племянница и экономка зарыдали при этой вѣсти такъ безнадежно, какъ будто больной лежалъ уже на столѣ. По словамъ доктора, тайная грусть сводила въ гробъ Донъ-Кихота. Желая отдохнуть, онъ попросилъ оставить его одного. Всѣ удалились и Донъ-Кихотъ проспалъ, какъ говорятъ, такъ долго и крѣпко, что племянница и экономка начали бояться, чтобы онъ не отошелъ въ этомъ снѣ. Онъ однако проснулся и пробудясь, громко воскликнулъ: «да будетъ благословенъ Богъ, озарившіи меня въ эту минуту своею благодатью. Безгранично его милосердіе и грѣхи наши не могутъ ни удалить, ни умалить его».

Пораженная этими словами, не похожими на прежнія. рѣчи больнаго, племянница спросила его: «что говоритъ онъ о небесномъ милосердіи и о земныхъ грѣшникахъ»?

— Дитя мое, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ, я говорю о томъ милосердіи, которое Всевышній являетъ мнѣ въ эту минуту, забывая мои прегрѣшенія. Я чувствую, какъ просвѣтлѣваетъ разсудокъ мой, освобождаясь изъ подъ тумана рыцарскихъ книгъ, бывшихъ моимъ любимымъ чтеніемъ; я постигаю въ эту минуту всю пустоту и лживость ихъ и сожалѣю только, что мнѣ не остается уже времени прочесть что-либо другое, могущее освѣтить мою душу. Дитя мое, я чувствую приближеніе моихъ послѣднихъ минутъ и отходя отъ міра, не желалъ бы оставить по себѣ память полуумнаго. Я былъ безумцемъ, но не хочу, чтобы смерть моя стала тому доказательствомъ. Дитя мое, позови моихъ добрыхъ друзей: бакалавра, цирюльника и священника, скажи имъ, что я желаю исповѣдаться и сдѣлать предсмертное завѣщаніе.

Племянницѣ не къ чему было звать никого, потому-что при послѣднихъ словахъ Донъ-Кихота, всѣ хорошіе знакомые его собрались въ его комнату. «Друзья мои»! сказалъ имъ несчастный гидальго, «поздравьте меня, вы теперь видите здѣсь не Донъ-Кихота Ламанчскаго, а простаго гидальго Алонзо-Кихана, названнаго добрымъ за свой кроткій нравъ. Съ этой минуты я сталъ отъявленнымъ врагомъ Амадиса Гальскаго и всего его потомства; я возненавидѣлъ безсмысленныя исторіи странствующихъ рыцарей и вижу все зло, причиненное мнѣ чтеніемъ этихъ небылицъ; при послѣднихъ земныхъ минутахъ, по милости Божіей, просвѣтлевая умомъ, я объявляю — какъ ненавижу я эти книги.

Услышавъ это, всѣ подумали, что больной переходитъ къ какому-то новаго рода безумству и Карраско воскликнулъ:

— Господинъ Донъ-Кихотъ, побойтесь Бога; теперь, когда мы знаемъ навѣрное, что Дульцинея разочарована, когда всѣ мы готовы сдѣлаться пастухами и проводить нашу жизнь въ пѣніи, въ эту минуту вы покидаете насъ и намѣреваетесь сдѣлаться отшельникомъ. Ради Бога, придите въ себя и позабудьте весь этотъ вздоръ.

— Который, увы, наполнилъ всю мою жизнь, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ. Да, этотъ вздоръ былъ слишкомъ дѣйствителенъ, и дай Богъ, чтобы хоть смерть моя могла сколько-нибудь оправдать меня. Друзья мои! Я чувствую, что приближаюсь къ дверямъ вѣчности и думаю, что теперь не время шутить. Позовите священника исповѣдать меня и нотаріуса написать духовную.

Друзья Донъ-Кихота въ изумленіи переглянулись между собой. Приближеніе смерти больнаго было несомнѣнно: въ этомъ убѣждало возвращеніе къ нему разсудка. И хотя у нихъ оставалось еще нѣкоторое сомнѣніе, но дальнѣйшія слова Донъ-Кихота, полныя глубокаго смысла и христіанскаго смиренія, окончательно разубѣдили ихъ.

Священникъ попросилъ всѣхъ удалиться изъ комнаты и оставить его наединѣ съ умирающимъ, и онъ исповѣдалъ больнаго тѣмъ временемъ, пока Карраско привелъ нотаріуса. Съ бакалавромъ пришелъ Санчо, и когда онъ узналъ о безнадежномъ положеніи своего господина, когда онъ увидѣлъ въ слезахъ племянницу и экономку, онъ не выдержалъ и тяжело зарыдалъ.

По окончаніи исповѣди, священникъ сказалъ друзьямъ Донъ-Кихота: «друзья мои! Алонзо Кихано возвращенъ разсудокъ, но ему не возвратится уже жизнь. Войдите къ нему, пусть онъ сдѣлаетъ свои предсмертныя распоряженія».

Это извѣстіе усилило ручьи слезъ, увлажавшія глава племянницы и экономки Донъ-Кихота и вѣрнаго слуги его Санчо Пансо; всѣ они не могли не сожалѣть отъ души больнаго, который и тогда какъ былъ Алонзо Кихано Добрый и тогда, какъ сталъ рыцаремъ Донъ-Кихотомъ Ламанчскимъ, всегда отличался своимъ умомъ, своимъ кроткимъ и пріятнымъ характеромъ, и его любили не только слуги, друзья и родные, но всякій, кто только зналъ его.

Вошелъ нотаріусъ, взялъ листъ бумаги, написалъ вступительныя слова духовной, въ которыхъ поручалась Богу душа Донъ-Кихота и по выполненіи всѣхъ формальностей, написалъ подъ диктовку умирающаго:

«Завѣщеваю, чтобы деньги мои, оставшіяся у Санчо, котораго я во время моего сумасшествія держалъ при себѣ оруженосцемъ, были оставлены у него, въ вознагражденіе нашихъ счетовъ, и если-бы оказалось что ихъ больше, чѣмъ сколько я остаюсь ему должнымъ, пусть оставитъ онъ этотъ незначительный остатокъ у себя и да хранитъ его Богъ. Если во время моего сумасшествія, я ему доставилъ обладаніе островомъ, то теперь, просвѣтлѣвъ умомъ, я бы сдѣлалъ его, еслибъ могъ, обладателемъ королевства; онъ заслуживаетъ этого своимъ простодушіемъ, искренностью и вѣрностью. Обратясь за тѣмъ къ Санчо, онъ сказалъ ему: «другъ мой! Прости мнѣ, что увлекшись мечтой о существованіи странствующимъ рыцарей, я въ порывѣ безумства увлекъ и тебя и выставилъ тебя напоказъ людямъ; такимъ же полуумнымъ, какимъ былъ я самъ».

— Увы! отвѣчалъ заливаясь слезами Санчо. Не умирайте мой добрый господинъ, живите, живите еще много лѣтъ; вѣрьте мнѣ, величайшая глупость, какую можно сдѣлать на свѣтѣ, это убить самого себя, предавшись безвыходному унынію. Вставайте-же, пересильте себя и станемъ бродить пастухами по полямъ; какъ знать? быть можетъ, гдѣ-нибудь за кустомъ мы найдемъ къ вашей радости разочарованную Дульцинею. Если васъ убиваетъ мысль о вашемъ пораженіи, сложите вину на меня; скажите, что васъ свалили съ коня, потому что я дурно осѣдлалъ его. И развѣ не читали вы въ вашихъ книгахъ, что рыцарямъ не въ диковинку побѣждать другъ друга, и что такой сегодня побѣждаетъ, котораго самого побѣдятъ завтра.

— Истинная правда, подхватилъ Карраско. Санчо какъ нельзя болѣе правъ.

— Полноте, друзья мои! прервалъ ихъ Донъ-Кихотъ; я былъ сумасшедшимъ, но теперь мнѣ возвращенъ разсудокъ; я былъ когда-то Донъ-Кихотомъ Ламанческимъ, но повторяю, теперь вы видите во мнѣ не Донъ-Кихота, а Алонзо Кихано. Пусть-же мое чистосердечное раскаяніе возвратитъ мнѣ ваше прежнее уваженіе. Господинъ нотаріусъ! прошу васъ продолжать:

«Завѣщеваю все мое движимое и недвижимое и имущество находящейся здѣсь внучкѣ моей Антонинѣ Кихано и поручаю передать ей по уплатѣ всѣхъ суммъ, отказанныхъ мною разнымъ лицамъ, начиная съ уплаты жалованья госпожѣ экономкѣ за все время службы у меня, и двадцати червонцевъ, которые я дарю ей на гардеробъ. Назначаю душеприкащиками моими находящихся здѣсь священника и бакалавра Самсона Карраско.

«Желаю, чтобы будущій мужъ племянницы моей, Антонины Кихано, не имѣлъ понятія о рыцарскихъ книгахъ. если же она выйдетъ замужъ вопреки изъявленному мною желанію, считать ее лишенной наслѣдства и все мое имущество передать въ распоряженіе моихъ душеприкащиковъ, предоставляя имъ право распорядиться имъ, по ихъ усмотрѣнію.

«Прошу еще находящихся здѣсь моихъ душеприкащиковъ, если придется имъ встрѣтить когда-нибудь человѣка, написавшаго книгу подъ заглавіемъ: вторая часть Донъ-Кихота Ламанчскаго, убѣдительно попросить его отъ моего имени, простить мнѣ что я неумышленно доставилъ ему поводъ написать столько вздору; пусть они скажутъ ему, что умирая, я глубоко сожалѣлъ объ этомъ».

Когда духовная была подписана и скрѣплена печатью, лишенный послѣднихъ силъ Донъ-Кихотъ опрокинулся безъ чувствъ на постель. Ему поспѣшили подать помощь, но она оказалась напрасной: въ продолженіе послѣднихъ трехъ дней онъ лежалъ почти въ безпробудномъ обморокѣ. Не смотря на страшную суматоху, поднявшуюся въ домѣ умиравшаго, племянница его кушала однако съ обычнымъ апетитомъ; экономка и Санчо тоже не слишкомъ убивались — ожиданіе скораго наслѣдства подавило въ сердцахъ ихъ то сожалѣніе, которое они должны были бы, повидимому, чувствовать, при видѣ покидавшаго ихъ человѣка.

Наконецъ Донъ-Кихотъ умеръ, исполнивъ послѣдній христіанскій долгъ и пославъ не одно проклятіе рыцарскимъ книгамъ. Нотаріусъ говорилъ, что онъ не читалъ ни въ одной рыцарской книгѣ, чтобы какой-нибудь странствующій рыцарь умеръ на постели такой тихо христіанскою смертью, какъ Донъ-Кихотъ, отошедшій въ вѣчность среди неподкупныхъ рыданій всѣхъ окружавшихъ его болѣзненный одръ. Священникъ просилъ нотаріуса формально засвидѣтельствовать, что дворянинъ Алонзо Кихано, прозванный добрымъ и сдѣлавшійся извѣстнымъ подъ именемъ Донъ-Кихота Ламанчскаго перешелъ отъ жизни земной къ жизни вѣчной, чтобы не позволить какому-нибудь самозванцу Сидъ Гамедъ-Бененгели воскресить покойнаго рыцаря и сдѣлать его небывалымъ героемъ безконечныхъ исторій.

Таковъ былъ конецъ знаменитаго рыцаря Донъ-Кихота Ламанчскаго. Сидъ Гамедъ-Бененгели не упоминаетъ о мѣстѣ рожденія его, вѣроятно съ намѣреніемъ заставить всѣ города и мѣстечки Ламанча спорить о высокой чести быть его родиной, подобно тому, какъ семь городовъ оспаривали одинъ у другаго честь быть родиной Гомера. Умолчимъ о рыданіяхъ Санчо, племянницы и экономки; пройдемъ молчаніемъ и своеобразныя эпитафіи, сочиненныя къ гробу Донъ-Кихота, упомянемъ только объ одной, написанной Самсономъ Карраско; вотъ она:

«Здѣсь лежитъ прахъ безстрашнаго гидальго, котораго не могла ужаснуть сама смерть, раскрывая предъ нимъ двери гроба. Не страшась никого въ этомъ мірѣ, который ему суждено было удивить и ужаснуть, онъ жилъ какъ безумецъ, и умеръ какъ мудрецъ».

— Здѣсь мудрый Сидъ-Гамедъ Бененгели положилъ свое перо и воскликнулъ, обращаясь въ нему: О перо мое, хорошо или дурно очиненное, — не знаю — отнынѣ станешь висѣть ты на этой мѣдной проволокѣ, и проживешь на ней многіе и многіе вѣки, если только не сниметъ и не осквернитъ тебя какой-нибудь бездарный историкъ. Но прежде чѣмъ онъ прикоснется въ тебѣ, ты скажи ему:

«Остановись, остановись, измѣнникъ! да не коснется меня ничья рука! Мнѣ, мнѣ одному, король мой, предназначено совершить этотъ подвигъ».

Да, для меня одного родился Донъ-Кихотъ, какъ я для него.

Онъ умѣлъ дѣйствовать, а я — писать. Мы составляемъ съ нимъ одно тѣло и одну нераздѣльную душу, на перекоръ какому-то самозванному тордегиласскому историку, который дерзнулъ или дерзнетъ писать своимъ грубымъ, дурно очиненнымъ страусовымъ перомъ похожденія моего славнаго рыцаря. Эта тяжесть не по его плечамъ, эта работа не для его тяжелаго ума, и если ты когда-нибудь встрѣтишь его, скажи ему, пусть не тревожитъ онъ усталыхъ и уже тлѣющихъ костей Донъ-Кихота; пусть не ведетъ онъ его, на перекоръ самой смерти въ старую Кастилію, [32] вызывая его изъ могилы, гдѣ онъ лежитъ вытянутымъ во весь ростъ, не имѣя возможности совершить уже третій выѣздъ. Чтобы осмѣять всѣ выѣзды странствующихъ рыцарей, довольно и тѣхъ двухъ, которые онъ совершилъ на удивленіе и удовольствіе всѣмъ — до кого достигла вѣсть о немъ въ близкихъ и далекихъ краяхъ. Сдѣлавши это, ты исполнишь христіанскій свой долгъ, подашь благой совѣтъ желающему тебѣ зла, а я — я буду счастливъ и гордъ, считая себя первымъ писателемъ, собравшимъ отъ своихъ писаній всѣ тѣ плоды, которыхъ онъ ожидалъ. Единымъ моимъ желаніемъ было предать всеобщему посмѣянію сумазбродно лживыя рыцарскія книги, и, пораженныя на смерть истинной исторіей моего Донъ-Кихота, онѣ тащатся уже пошатываясь и скоро падутъ и во вѣки не подымутся. — Прощай!