Выйдя из метро, я почувствовала, что за мной следят. Вернее, я это почувствовала еще в вагоне, когда напротив меня уселся здоровенный тип в черном плаще и стал демонстративно листать детский журнал. Я сразу поняла, что это маньяк — убийца. Их сейчас в Москве развелось видимо — невидимо. В одной газетке даже подсчитали, что в столице орудует десять тысяч маньяков. Да и физиономия у него была типично маньяческая: редкие усики, оттопыренные красные ушки и светло — голубые глаза. У всех маньяков почему — то светло — голубые глаза — писали в той же газете.

Вы, наверное, думаете, что я очень нервная. Вполне возможно. Дело в том, что я родилась тринадцатого мая в роддоме номер тринадцать. Представляете?.. Да еще и имечко мне маман подобрала — смешнее не придумаешь. Эмма. Я ненавижу свое имя. Это не имя, а какой — то сироп. А уж когда мать называет меня «Эмилия» — я ее готова придушить на месте. Честное слово.

Вот из — за такого дня рождения со мной вечно происходят разные неприятности. К примеру, в прошлом году я пошла в гости к своей подружке Таньке. И представьте себе, мне на голову упало кресло. Его поставили на шкаф, когда красили полы, да так и забыли оттуда снять. Вот оно и свалилось прямо на мою репу. Будешь тут нервной.

Вообще я хочу сказать, что человеку, родившемуся тринадцатого числа, да еще с таким «симпатичным» имечком, надо постоянно держать ухо востро. Это я уже давно поняла. Мне нельзя ждать милости от природы. Впрочем, я и не жду. И пока мои подружки, Танька с Анькой, ходят на шейпинг и в бассейн, я по три раза в неделю потею в спортзале, изучая карате и дзюдо. Еще я закончила курсы автолюбителей, научилась стрелять из пистолета и выучила арабский язык по самоучителю. Ну, арабский — это так, на всякий пожарный случай. Потому что, если тебе на голову сыпятся кресла, тут уж не угадаешь, что в жизни пригодится, а что нет.

Теперь вы, наверное, решили, что я страшно энергичная. Фиг попало. На самом деле я лентяйка, каких свет не видывал. Моя голубая мечта — целыми днями валяться в постели и объедаться зефиром в шоколаде. Думаю, у меня бы это хорошо получилось. Но валяться не дают родители, а зефир мне не по карману.

Еще я, естественно, хожу в школу. Вот уж это, я вам скажу, — удовольствие ниже среднего. Казалось бы, за семь лет можно и привыкнуть, но я как — то не привыкла. Наверное, из — за того, что у меня в школе нет подруг. Ну есть, конечно, Танька с Анькой, но, во — первых, они учатся в параллельном 7—м «Б», а во — вторых, они круглые дуры! Например, Анька на полном серьезе считает, что «Пинк Флойд» — это такая порода собак, типа «доберман — пинчер». А Танька однажды заявила, что Шекспира зовут Вильгельм и что он главный тренер футбольного клуба «Бавария»!.. Ну как, скажите на милость, с такими дурехами можно общаться?! А вот — общаюсь. Не молчать же целыми днями, словно глухонемая.

Учителя в нашей школе тоже, прямо скажем, не эйнштейны. Иногда такое загнут — хоть стой, хоть падай. Буквально вчера наш директор, Михал Тарасыч, с гордостью выжал: «Мне некогда думать, я работаю!» Хотя б одним глазком посмотреть, как он работает. Вечно болтается по коридору со спичкой в зубах.

Или вот наша новая математичка Елена Леонидовна. В школе без году неделя, а ко мне все время придирается. То ей не так, это ей не так. В общем, тоже дура!..

Мы с моим папочкой часто спорим по этому поводу.

— Тебя послушать, — кричит он, — так выходит, кругом одни дураки!

А я что, виновата, если так выходит? Да, одни дураки. Может, где — нибудь в Париже и не дураки. А у нас — дураки!

Кстати, о Париже. Мои родители сегодня туда улетают. Не верите?.. Я и сама поначалу не поверила. Париж… пятизвездочный отель… обед на Эйфелевой башне… Оказалось — чистейшая правда. Моя маман победила в телеконкурсе. Там было условие — кто дольше всех прохохочет. И маман умудрилась прохохотать два с половиной часа. И то не видать бы ей Парижа как своих ушей, если бы тетку, которая прохохотала три часа, не увезли в психушку.

…Когда я вышла из вагона, маньяк с журналом остался сидеть на своем месте. А за мной увязался другой маньяк. Правда, не такой здоровенный, как первый, зато очень смахивающий на убийцу, приметы которого утром передавали по радио. Убивал он исключительно семиклассниц и исключительно по вторникам. А я — семиклассница. И сегодня как раз вторник.

Я чуть ли не бегом выскочила из метро, он за мной. Я пошла направо, и он направо. Я остановилась у киоска, и он остановился. Тут меня злость разобрала. Ну, думаю, блин, сейчас я тебе ка — ак врежу между глаз! Ногой. Мне тренер говорил, что удар моей правой ноги напоминает ему удар профессионального боксера в тяжелом весе. Так что мало не покажется.

Маньяк между тем купил в киоске бутылку «Амаретто» и убрался в неизвестном направлении. Наверное, пошел искать другую семиклассницу; понял, что со мной шутки плохи.

Я посмотрела на часы — боже, половина пятого! Мать меня точно пристрелит, у них же самолет через два часа.

Когда я прибежала домой, из комнаты раздался голос матери:

— Эмми — и—лия, это ты?!

Вот тоже дурацкая привычка — орать на всю квартиру.

— Эмми — и—лия, это ты или не ты?!

— Это не я! — закричала я в ответ. — Это бандиты!

Маман вышла в прихожую и с ходу начала меня отчитывать:

— Где ты пропадаешь?! Я и твой отец волнуемся! Разве ты не знаешь, что мы сегодня улетаем в Париж!

— Я была на тренировке.

— Могла бы и пропустить один раз. Не каждый день твои родители в Париж летают!

Тут из маленькой комнаты появился мой обожаемый папочка. В семейных трусах.

— Кто — о мо — о—жет сравниться с Эмильей моей, — фальшиво пропел он, выставив вперед свой живот. — Девочки, не надо ссориться. Жизнь прекрасна и удивительна!.. Эмка, шагай за мной.

Мы прошли в маленькую комнату, и он протянул мне пачку денег.

— Держи. Надеюсь, до нашего возвращения тебе хватит.

— Ага, — отвечаю, — на хлеб и воду, пожалуй, хватит.

Папочка скорчил недовольную гримасу.

— Ну правильно: если ты будешь покупать один зефир в шоколаде, то может и не хватить.

— Ладно уж. — Я забрала у него деньги. — Как — нибудь перезимую; спички есть, дрова сворую.

В комнату заглянула сверхозабоченная маман.

— Положи деньги в укромное местечко, — затараторила она. — Не разбрасывай их по всей квартире.

— Было бы что разбрасывать, — фыркнула я.

В дверь позвонили. Папочка, натянув спортивные штаны, пошел открывать. Через минуту в комнате появился Володька Воробьев по прозвищу Воробей, мой одноклассник и наш сосед по лестничной площадке. Страшный зануда.

Его родители, то ли геологи, то ли археологи (во всяком случае, дома они бывают от силы два раза в год), подарили ему на день рождения скрипку. Вот Воробей и пиликает на ней с утра до вечера. Маман в Володьке просто души не чает. Он и самостоятельный, он и трудолюбивый, он и талантливый… Короче, не человек, а ходячий идеал со скрипкой.

— Здравствуйте, Мария Ивановна, — говорит этот хлюст приторно — вежливым голосом. — У вас не найдется парочки лавровых листьев, а то я готовлю рыбу по — аргентински.

По — аргентински рыбу он готовит! Слыхали?..

— Ну конечно, Володечка, — прямо — таки растаяла маман. — А мы сейчас в Париж улетаем.

— Кстати, Владимир, — хлопнул Воробья по плечу папочка, — у нас с Марией Ивановной к тебе небольшая просьба. Ты парень серьезный, самостоятельный… Присмотри за нашей Эмкой, пока мы не вернемся.

— Не беспокойтесь, Игорь Николаевич, — важно отвечает Володька. — Даю вам честное слово, что с Эмилией все будет в порядке.

С Эмилией… И этот туда же!

— Ну, я пойду, — продолжает Воробей, — а то мне надо еще полы помыть.

От такого сногсшибательного заявления маман даже про Париж забыла.

— Вот видишь! Вот видишь! — сверкает на меня глазами. — Владимир моет пол. А ты…

— Владимир, — сказала я, — ты бы уж действительно шел отсюда. А то еще, чего доброго, рыба по — аргентински уплывет.

— Эмма! — вскричала маман. — Как тебе не стыдно!

А Воробью хоть бы что. Он даже мне отвечать не стал.

— До свидания, Мария Ивановна, — говорит. — Счастливого вам полета, Игорь Николаевич.

— До свидания, Володечка, — откликнулись мои умиленные родители.

Только ангелочка с крылышками над всей этой сценой не хватало. Но вместо ангелочка появился хмурый мужик в фуражке.

— Такси заказывали? — спросил он, покручивая на пальце брелок с ключами.

— Заказывали, заказывали, — засуетился папочка.

— Мы сейчас в Париж улетаем, — сообщила маман и таксисту радостную весть.

— А мне хоть в Магадан, — ответил тот и запел: — Париж, Париж, не ходишь, а паришь…

После отъезда моих драгоценных родителей я решила устроить себе внеочередные каникулы. В одной умной книжке я вычитала, что, хоть учись, хоть не учись, в голове остается всего лишь пять процентов от полученных знаний. Остальное забывается. А раз так, то чего ради стараться?.. Уж пять — то процентов у меня в любом случае наберется. А не наберется — тоже не беда. Ну какая, к примеру, мне разница, как пишется слово «холл» — с одним «л» или с двумя? Да хоть с тремя! Если мне срочно понадобиться этот «холл», то я всегда могу спросить у папочки.

Короче, вместо школы я стала ходить на дискотеки. Это тоже, скажу я вам, дело нелегкое. Дискотек по Москве хоть пруд пруди, в одном только нашем районе штук десять! Попробуй все обойти. И везде музыка грохочет, огни мигают, ди — джеи орут, а толпа шизеет. Классно, одним словом.

Домой я теперь приползала где — то в двенадцатом часу ночи, усталая как собака. Сразу бухалась на кровать и спала до обеда. Затем обедала зефиром в шоколаде. И снова валилась в постель, глядеть видик. Пару кассет посмотришь — и уже пора на дискотеку…

Одно только было плохо — деньги таяли как шоколад на батарее. Потому что коробка зефира — это вам не пачка с макаронами. Да и билет на дискотеку тоже стоил недешево.

А тут еще этот зануда Воробьев повадился приходить чуть ли не каждый день. Я думала, он от фонаря брякнул родителям, что будет за мной присматривать. Фиг попало. Как вернется из школы, так сразу и начинает в дверь трезвонить.

— Никого нет дома, — кричу я ему из — за дверей.

— А кто тогда говорит? — спрашивает он.

— Говорит попугай.

— Вот что, попугай, Елена Леонидовна уже три раза интересовалась, почему ты в школу не ходишь.

Елена Леонидовна не только математичка, но еще и наша классная. Мы ее зовем — Леночка Леонидовна. У нее большие ненакрашенные глаза и черное платьице с белым воротничком. Типичная училка.

— Передай ей, что я болею, — говорю Володьке.

— Ну — ну, — отвечает он, — смотри, Мухина. Вылетишь из школы со второй космической… Это ты хоть понимаешь?!

Это я, конечно, понимаю. Но у меня есть чудесное правило — никогда не думать о завтрашнем дне. Будь что будет! И, как ни странно, мне все сходит с рук. Даже если взять это дурацкое кресло, то и оно упало на мою голову своей мягкой частью.

— Так что подумай, — не отстает Воробей. — Тем более что скоро контрольная по алгебре.

— Ладно, — сдаюсь я. — Завтра, может быть, приду.

Но ни завтра, ни послезавтра я в школу не пошла. Уж больно по утрам вставать лень. Вообще я страшно разленилась. Днем меня только на то и хватало, чтобы дотащиться до магазина за очередной коробкой зефира.

Вот так я и жила изо дня в день, пока однажды…

Собственно говоря, в тот день тоже ничего особенного не произошло. Произошло ночью. Я, как обычно, вернулась с дискотеки и залезла в горячую ванну, прихватив с собой бутылку кока — колы и коробку зефира. Все это благополучно слопала и незаметно для себя уснула.

Проснулась я от звука шагов. Кто — то ходил по квартире. Я так прямо и обмерла. Вот сейчас дверь распахнется и… В отчаянии я схватила зубную щетку и крепко сжала. Выглядела я, наверное, как самая настоящая идиотка.

Шаги раздались в прихожей. Щелкнул замок.

Я лежала в остывшей воде, боясь пошевелиться. Наконец, где — то через полчаса, я осторожно вылезла из ванны и приоткрыла дверь. Потом рванула на кухню и схватила с полки газовый баллончик. Было тихо. Может, мне все это померещилось?.. Я осторожно обошла квартиру. Чтобы как — то успокоиться включила телик и увидела на экране мертвеца в гробу. Вдруг он резко открыл глаза и посмотрел на меня. Я завизжала и, выключив телевизор, забилась в стенной шкаф.

Так я и просидела в шкафу до самого утра, сжимая в кулаке баллончик с газом.

А утром, как обычно, в дверь позвонил Воробей. Я тут же открыла.

— Володька! — бросилась я ему на шею. — Заходи, родной. Как я рада тебя видеть!

— Мухина, ты что, с ума сошла? — подозрительно глянул он на меня.

Я втащила его в прихожую и рассказала все, что со мной приключилось этой ночью.

Воробей отнесся к моим словам скептически.

— Тебе это приснилось, — убежденно сказал он. — Ты же ведешь нездоровый образ жизни. Вот и снится всякая чушь. Ложиться надо в девять вечера, а по утрам принимать холодный душ.

— Спасибо за совет, — поблагодарила я. — Но мне кажется…

— Хватит болтать, Мухина! — перебил Володька. — Пошли в школу!

Я сразу подчинилась. Честно говоря, мне и самой хотелось поскорей уйти отсюда в людное место. Но перед уходом я, несмотря на Володькины насмешки, выдернула из головы длинный волосок и лаком для ногтей прикрепила его к входной двери. Почти у самого пола, чтоб незаметно было.

В школе я, конечно же, повстречалась с Леночкой Леонидовной.

— Вот что, милочка моя, — строго сказала она (Леночка Леонидовна всегда говорит «милочка моя», когда сердится), — я не собираюсь покрывать твои прогулы. Имей в виду: ты — кандидатка на исключение.

Я покорно кивала и отвечала, что буду иметь в виду.

Когда мы с Воробьем вернулись домой, я первым делом проверила — на месте ли волосок? Волосок был на месте, но со стороны двери оторван. Выходит, пока я отсутствовала, кто — то снова проникал в квартиру. Тут уж и Володька призадумался. Главное, что ничего не пропало, даже драгоценности маман в малахитовой шкатулке остались нетронутыми.

— Интересное кино получается, — сказал Воробей. — Может, к тебе Барабашка приходил?

— Барабашки через двери не ходят, — авторитетно заявила я.

— Ну тогда не знаю, — пожал плечами Володька. — Денег не взяли, драгоценности на месте. Значит…

— Значит, — подхватила я, ему нужно что — то другое.

На следующий день все частично разъяснилось. Или, лучше сказать, еще больше запуталось. Это был выходной, и мы с Воробьем сидели у меня, в сотый раз пережевывая эту странную историю. Вернее, я одна пережевывала. Володька со скучающим видом глядел в окно.

— Слушай, Воробей, — не выдержала я, — если тебе все это до лампочки, можешь проваливать. Я тебя не держу.

Он поднялся с кресла.

— Ты знаешь, мне действительно пора заниматься. Паганини говорил, что настоящий скрипач должен играть каждый день. Иначе рука перестанет чувствовать смычок.

— Сам ты смычок, — раздраженно бросила я. — «Не беспокойтесь, Игорь Николаевич, с Эмилией все будет в порядке». Кто это говорил?.. Тоже Паганини?! Наобещал с три короба, а теперь в кусты.

— Не в кусты, а на конкурс, — важно ответил Воробей.

— На какой еще конкурс?

— На такой. В Питере проводится конкурс юных скрипачей. Мне прислали приглашение.

— Поду — у—маешь, — презрительно скривилась я. — В Питере! Нашел чем хвастаться. Вот если бы тебя пригласили в Италию или в Штаты…

— Всему свое время. Для начала сойдет и Питер.

И Володька повернулся, чтобы идти.

— Иди, иди, — сказала я ему в спину. — Но учти: если меня укокошат, тебе по ночам будет являться мой окровавленный труп!

— Ну чего ты хочешь, Мухина?

— Зефира в шоколаде, — капризно произнесла я. — Но от тебя разве дождешься. — Я направилась в прихожую. — Если будешь уходить, захлопни дверь. Мне надо сходить в магазин. Чао — какао.

И я действительно пошла в магазин, купила там себе коробку зефира и, конечно же, на обратном пути все слопала, оставив парочку зефиринок на тот случай, если Воробей все — таки не ушел к своей обожаемой скрипке.

Володька не ушел. Сидя на прежнем месте, он от нечего делать листал фотоальбом.

Тут надо сказать, что мой папочка — страстный фотолюбитель. Он ни на секунду не расстается с фотоаппаратом. По — моему, даже спит с ним в обнимку. Так что наша семья запечатлена во всех мыслимых и немыслимых ракурсах.

В данный момент Воробей листал фотоальбом под названием «Наша дочь». Альбом открывался цветным снимком, который папочка умудрился сделать тринадцатого мая в роддоме номер тринадцать. Далее шли фотографии, где меня, голенькую, купают в ванночке; затем я, голенькая, лежу в кроватке, а после, опять же голенькая, сижу на руках у счастливой маман. Короче — сплошная порнуха.

На следующих страницах замелькали бантики, куколки, новогодние елки… Володька уже собрался листать дальше, но я завопила словно резаная:

— Стой! Стой! Стой!

Он даже вздрогнул от неожиданности.

— Ты чего, Мухина?

Я без лишних слов забрала у него альбом. Так и есть! Не хватает одного снимка. Его кто — то отодрал. Причем неаккуратно.

Я с победным видом посмотрела на Воробья.

— Что ты на это скажешь?

— На что?

— Протри очки, Паганини! — Я сунула ему альбом под самый нос. — Неужели не видишь: одной фотки нет!

— А может, Игорю Николаевичу не понравилось качество снимка.

— Мой папочка, — разъяснила я, — скорее повесится, чем наклеит в альбом некачественный снимок. Здесь и дураку ясно — фотку сперли. И спер ее тот самый тип, который приходил вчера ночью.

— Ага, — дурашливо кивнул Володька. — Это был шпион. А ты сфотографирована на фоне секретных ракет.

Я шутя замахнулась на него альбомом.

— Нет, нет! — тоже шутя, в ужасе заорал он. — Я ошибся! Просто кто — то узнал, что ты станешь знаменитой топ — моделью, и решил заранее украсть твой снимок!

Я на полную мощь врубила «кассетник»… В общем, мы стали беситься.

Вдоволь наоравшись и напрыгавшись, мы повалились без сил: я на диван, Воробей в кресло.

— Значит, так, Мухина, — отдышавшись, сказал он, — сколько тебе лет на этой фотке?

— Лет пять, наверное.

— А что ты там делаешь?

— Не помню. Вроде бы стою в детском саду…

— Слушай, а может, в других альбомах есть такой же снимок?

— Исключено. Папочка всегда оставляет лучший отпечаток.

— А негатив?

— Верно! — воскликнула я. — Должен быть негатив!

Мы помчались в кладовку, где у отца была оборудована фотолаборатория. И… замерли на пороге. Негативы вперемешку с фотобумагой валялись на полу.

Мы с мрачными лицами смотрели на весь этот кавардак. Все то, что в какой — то момент показалось нам веселой игрой, вновь превратилось в настоящую опасность.

— Воробей, — с тревогой сказала я, — меня выслеживает маньяк — убийца.

— Ну — у… — неуверенно протянул он. — Не думаю.

— Ой, мамочка, жить — то как хочется.

— Спокойно, Мухина, — твердо сказал Володька, видимо, вспомнив, что он все — таки мужчина. — Я тебя в обиду не дам.

— Не понимаю, — бормотала я, — если он забрал негатив, то зачем ему еще и фотография понадобилась?

— Здесь — то как раз все понятно. Сначала он обнаружил фото. Оторвал его. А затем нашел и негатив.

— А почему он не унес весь альбом?

— Почему — почему, вздохнул Воробей. — По кочану. Кто знает, что у него на уме.

— Скоро мы об это узнаем, — со вздохом произнесла я.

И как в воду глядела.

Прошло еще несколько дней. Володька уехал в Петербург на конкурс юных скрипачей. Я осталась совершенно одна. Днем — то было еще ничего, но вечерами я вздрагивала от малейшего шороха.

Спала я теперь на полу за шкафом. А в свою кровать, под одеяло, сунула мамину шубу. На тот случай, если бандюга попытается меня убить.

Я себе это так представляла: он прокрадывается в мою комнату и с дьявольской ухмылкой вонзает в шубу свой нож! А я в этот момент подскакиваю сзади и грохаю его молотком по башке!.. На другой день в газете статья: «Отважная девочка задержала убийцу».

Теоретически это, конечно, выглядело классно. Но как все получится на практике?.. А вдруг у него крепкая башка и он не свалится без сознания?.. От этой мысли меня прямо в жар бросало.

Но прошла одна ночь, вторая, третья… И пока что никто меня убивать не собирался. Дискотеки, впрочем, я все равно перестала посещать. Не то настроение. В школу ходить у меня тоже настроения не было. Представляю, что мне выскажет Леночка Леонидовна, когда я там появлюсь.

А тут как — то раз, в среду, выглянула я в окно и глазам своим не поверила. Леночка Леонидовна собственной персоной рулит к нашей парадной.

— Так — так — так, — сказал генерал, вставая. Он крепко пожал мне руку и представился: — Генерал Пивоваров, начальник Управления внешней разведки.

От удивления я не могла вымолвить не слова. Пивоваров, видимо, это понял.

— Майор Глотов, — обратился он к моему спутнику, — вы что, ей ничего не объяснили?

— Не успел, Фрол Федосеевич, — развел руками Глотов. — Час назад на квартиру было совершено вооруженное нападение. Стреляли из двух автоматов Калашникова. Девочку чуть не убили.

Это сообщение чрезвычайно обрадовало генерала.

— Отлично! — воскликнул он. — Замечательно! Значит, мы попали в самую точку!

Я окончательно запуталась. Что отлично?.. Что замечательно?.. То, что меня чуть не убили… или то, что они попали в самую точку?..

— Прошу к столу, — пригласил генерал Пивоваров и, нажав кнопку селектора, приказал: — Ирочка, принеси, милая, чего — нибудь сладкого.

Через минуту в кабинете появилась Ирочка. Она катила перед собой столик на колесиках. Чего на этом столике только не было! Мороженое, пирожные, шоколадные конфеты, кексы, пряники…

— Бери все, чего душа пожелает, — сказал мне генерал. — Вот эклер, вот булочки с повидлом…

— А зефира в шоколаде у вас случайно нет? — спросила я, понемногу осваиваясь в новой обстановке.

— Ирочка, — снова позвал Пивоваров. — Зефира в шоколаде, милая.

Ирочка была тут как тут. С огромной коробкой зефира.

«Вот бы мне такую Ирочку, — невольно подумала я. — Ирочка, сегодня диктант по русскому, сходи, милая, напиши на пятак».

— А ты в каком классе учишься? — словно угадав мои мысли, поинтересовался генерал.

— В седьмом, — ответила я.

— Естественно — отличница? — без тени сомнения спросил Пивоваров.

— Да нет, — разочаровала я его, — двоечница.

— Тоже неплохо, — одобрил генерал. — Еще неизвестно, кто талантливее: отличники или двоечники. Я вообще в школу не ходил, а генералом стал. А вот он, — кивнул Пивоваров на Глотова, — институт и две академии закончил, а всего лишь майор. Жизнь, дочка, это тебе не школа.

— Прошу, — подал мне чашку Глотов. — Турецкий кофе, без сахара…

Генерал Пивоваров отправил в рот пару пирожных.

— Ну что ж, начнем, пожалуй. Итак, Эмма… — он запнулся. — Как тебя по батюшке?

— Можно без отчества, — разрешила я и слопала зефирину. — Мне еще нет пятидесяти.

— Итак, Эмма, я должен тебя предупредить: все, что ты сейчас услышишь, является строжайшей государственной тайной.

Я кивнула. И слопала еще одну зефирину.

— Давай, Глотов, — приказал генерал.

Майор достал из сейфа листок бумаги и с выражением прочел:

— «Совершенно секретно. Донесение агента Ф—17. По данным, полученным из достоверных источников, в Москве проживает девочка Эмма, тринадцати — пятнадцати лет. Она обладает сверхсекретной информацией, в сокрытии которой крайне заинтересованы спецслужбы одной азиатской страны. Поэтому не исключен вариант физического устранения вышеназванной Эммы. Фамилию, домашний адрес и внешность девочки выяснить не удалось. Также неясно, какого рода информацией она обладает. Ф—17».

Майор снова убрал листок в сейф. Наступила тишина. Я отодвинула от себя пустую коробку. Пока Глотов читал, я слопала весь зефир.

— Ничего не понимаю, — пожала я плечами. — Какая еще сверхсекретная информация? Не знаю я никакой информации.

— Ты и не можешь ее знать, — пояснил майор. — Она заложена в твое подсознание.

— А вы в этом уверены?.. Может, я вовсе и не та Эмма?

— Ну, милая моя, — сказал генерал Пивоваров, — на то мы и разведчики, чтобы знать, та ты Эмма или не та. Прежде чем выйти на тебя, мы проверили все московские школы. Эмма — имя редкое, и, на наше счастье, Эмм оказалось не так уж много. А уж тех, кому от тринадцати до пятнадцати, и того меньше.

— Тем более, — добавил Глотов, — что сегодня тебя пытались устранить.

— А вдруг это случайное совпадение? — не сдавалась я. — Какие — нибудь рэкетиры пошли на разборку и перепутали адрес.

— В любом случае мы обязаны все досконально проверить, — отрезал генерал.

Я насторожилась.

— И как вы себе все это представляете?

— Логика здесь простая, — принялся объяснять майор Глотов. — Раз они хотели с тобой расправиться, значит, твердо убеждены, что ты и есть та самая Эмма. Поэтому вполне возможна повторная попытка. — Он отхлебнул кофе. — Короче, мы решили использовать тебя как приманку.

Я прямо обалдела от такого объяснения.

— Глотов, — постучал себя пальцем по лбу Пивоваров, — ты соображаешь, что говоришь? Не надо травмировать ребенка раньше времени.

— Я правду сказал, — стал оправдываться майор. — Всегда надо говорить правду.

— Правду, конечно, надо говорить, — согласился генерал. — Но необязательно всегда.

— А как мы назовем нашу операцию? — перевел разговор на другое Глотов. — Я предлагаю назвать — операция «Эмма». В честь нашей новой бесстрашной сотрудницы.

— Не возражаю. — Пивоваров поднялся со своего места. — Ну что ж, дочка, с этой минуты смерть будет ходить за тобой по пятам. Поэтому осторожность и еще раз осторожность. Это первая и самая основная заповедь шпиона.

— Разведчика, товарищ генерал, — вежливо уточнил майор Глотов.

— Да, да, разведчика, — поправился Пивоваров. — А вам, Глотов, я приказываю незамедлительно приступить к выполнению операции «Эмма». Дорога каждая минута.

— Слушаюсь, Фрол Федосеевич. Вот только…

Брови генерала недовольно поползли вверх.

— Ну что еще?

— Имеются сведения, что в этом деле замешан… доктор Гроб.

— Этого нам еще не хватало, — с досадой пробурчал Пивоваров. Он полез в ящик стола и извлек оттуда черно — белую фотографию. — Хорошенько запомни этого человека, Эмма. Он крайне опасен.

С фотоснимка на меня смотрел мужчина с безжалостным взглядом убийцы. Он был похож на мертвеца. Мне стало как — то не по себе.

— А кто это?

— Доктор Гроб, — сказал Пивоваров. — Преступник международного масштаба. Мастер диверсий и террора. Пистолетом пользуется чаще, чем носовым платком. По некоторым данным, сейчас находится в Герундии, занимается там некромантией…

— Чем, чем? — не поняла я.

— Гаданием на трупах, — пояснил майор Глотов.

«Боже мой, — подумала я, закрывая глаза. — Автоматчики, стреляющие по дверям, омоновцы, Управление внешней разведки, секретный агент Ф—17, операция „Эмма“, какая — то дурацкая информация в моем подсознании, а для полного счастья — еще и доктор Гроб с некромантией…» У меня вдруг возникло странное ощущение, что все это мне только снится. И сейчас я открою глаза и окажусь в гостях у своего дедушки в Задонске. Мы пойдем ловить рыбу, а потом будем есть арбузы в беседке.

Я открыла глаза. Передо мной стояли генерал Пивоваров и майор Глотов.

— Поздравляю тебя, Эмма Мухина, — торжественно говорил Пивоваров. — Ты попала в удивительный мир секретной службы. Мир, в котором совершаются самые невероятные и фантастические вещи. У тебя начинается новая, чудесная жизнь, дочка, полная опасностей и приключений. — Генерал отечески поцеловал меня в лоб. — Надеюсь, ты рада?!

— Еще бы, — ответила я. — Просто счастлива.

— Не обращай на старика внимания, — сказал мне майор Глотов, когда мы вышли из кабинета. — В молодости он мечтал стать актером, поэтому его иногда заносит. Начинает говорить так, словно читает монолог из пьесы.

Мы спустились на лифте глубоко под землю. Здесь находился тир. Несколько человек стреляли по мишеням.

— Сейчас я научу тебя маленьким, но весьма необходимым в секретной работе вещам. — Глотов сунул руку за пазуху и достал пистолет. — Вот это казенник, — принялся объяснять он, — в него вставляется обойма с патронами. А это курок, на него надо нажимать, когда стреляешь.

— Дайте — ка сюда вашу пушку, — перебила я и, забрав у майора пестик, почти не целясь, выстрелила три раза по мишени.

Глотов поглядел в оптическую трубу.

— Вот это да! Все три выстрела — в «десятку»! Стреляешь ты отлично, Эмма. Пошли дальше.

Мы пошли дальше. И пришли в спортзал.

Майор Глотов подвел меня к двухметровому верзиле, у которого на мускулистом плече было вытатуировано сердечко с надписью «Катя + Боря».

— Борис Сергеич, — обратился к нему Глотов. — Познакомься — наша новая сотрудница Эмма Мухина. Покажи ей несколько приемов со смертельным исходом.

Верзила смерил меня презрительным взглядом.

— Глотов, — пробасил он, — ты что, совсем спятил? Подростков в разведку берешь. Ей же еще в куклы играть.

— Давайте сейчас и поиграем, — сказала я, задетая его пренебрежительным тоном.

— Ладно, красавица, — усмехнулся верзила, — сама напросилась. Встань вот сюда, около мата. А то боюсь, как бы твои юные косточки не переломались. А теперь смотри…

С этими словами здоровенный кулак верзилы полетел в мою сторону. Я стремительно уклонилась вправо и, резко выбросив левую ногу вверх, ударила его кроссовкой в челюсть!

Нехорошо, конечно, поступила. А кто говорит, что хорошо?..

Верзила грохнулся на мат. Даже пол слегка завибрировал.

— Неплохой ударчик, — одобрил майор Глотов. — Идем дальше.

В секретной библиотеке, куда мы пришли после спортзала, древний старичок долго и нудно объяснял мне, как уходить от погони, как вести себя на допросах и так далее.

— Закрой, милое дитя, глазки, — просил он.

Я закрывала.

— А сейчас открой. Теперь хороше — е—нько подумай, куда я мог спрятать шифрованное донесение?

— А чего тут думать, — хмыкала я, — оно у вас из уха торчит.

Старичок смущенно закашлял.

— Ну, Эмка, — с восхищением произнес Глотов, — ты прирожденная разведчица. — Он глянул на часы. — Жаль, с парашютом не успели попрыгать. А может, ты уже прыгала?

— Чего нет, того нет, — развела я руками.

— Ладно, как — нибудь в следующий раз. Ты только запомни на всякий случай: когда подлетаешь к земле, ноги должны быть ниже головы… А теперь пошли гримироваться.

В какой — то комнате две женщины усадили меня в кресло и принялись накладывать на лицо густой грим, приклеивать ресницы и выщипывать брови… Короче, когда я открыла глаза и посмотрела на себя в зеркало — передо мной сидела тетка лет тридцати. Тут же явился шустрый фотограф и сделал несколько снимков.

— Вот, пожалуй, и все, — удовлетворенно произнес Глотов. — Сейчас твое фото наклеят на загранпаспорт, и можно отправляться в Париж.

— Куда? — не поверила я своим ушам.

— В Париж, милая!

Ну и денек у меня сегодня выдался, прямо не соскучишься. То одно, то другое, то третье… Впрочем, против Парижа я не возражала.

— Только мне надо домой заскочить, — предупредила я майора. — А то квартира открыта, дверь — вся в дырках.

— Об этом можешь не беспокоиться, — заверил меня Глотов. — Я все улажу. Поставим тебе бронированную дверь. Ее не то что из автомата — из пушки не прошибешь!

Вскоре принесли новенький паспорт, и мы помчались в аэропорт.

— Слушай меня внимательно, девочка, — говорил Глотов, сидя за рулем «Ягуара». — Как только прилетишь в Париж, сразу бери такси и поезжай в небольшой русский ресторанчик под названием «Жареный петух». Там ты закажешь две порции борща. Запомни: не одну, а две. К тебе подойдет мужчина средних лет и скажет: «Морская свинка Афанасий». Ты ему ответишь: «Пошла и утопилась в квасе». Это пароль.

Я хихикнула.

— Ничего смешного здесь нет, — нахмурился майор Глотов. — Этот простенький пароль помог нам избежать множества провалов. — Он помолчал. — Дальнейшие инструкции получишь непосредственно от нашего резидента в Париже. Все понятно?

— А деньги? — спросила я.

— Какие деньги?

— Интересное дело. На такси, на ресторан…

— Молодец, Эмка, — одобрительно глянул на меня Глотов. — Я специально не стал говорить про деньги. Хотел проверить твою сообразительность. — Он достал бумажник. — Держи, девочка. На первое время тебе хватит.

Мы подкатили к аэропорту.

— Ну, с богом, — перекрестил меня майор.

— Пока, — махнула я ему рукой и побежала к самолету.

Я уселась на свое место рядом с иллюминатором. После такого напряженного дня я чувствовала себя совершенно разбитой. В проходе салона появилась миловидная стюардесса и начала что — то говорить. Но я ее уже не слышала, погрузившись в тревожный, полный кошмаров сон.

Мне снился Володька, который стоял на сцене и вместо скрипки держал автомат Калашникова. Он водил по нему смычком. Автомат стрелял в зрительный зал короткими очередями. Потом появилась Леночка Леонидовна в генеральской форме. Сделав зверское лицо, учительница пошла на меня.

— Попалась, милочка… — Ее длинные пальцы извивались, словно черви.

— Елена Леонидовна, — в ужасе закричала я, — вы кто?!

— Я доктор Гро — об!!! — дико захохотала она.

И все в таком роде. Как я со страху не умерла, до сих пор удивляюсь.

Проснулась я от того, что кто — то легонько тряс меня за плечо. Я открыла глаза. Рядом со мной стояла стюардесса.

— Мы уже в Париже, — улыбнулась она. — Пора выходить.

И я вышла.

Быстро миновав таможенный и паспортный контроль, я направилась к стоянке такси. И, как учил майор Глотов, сказала таксисту фразу по — французски: «Ресторан „Жареный петух“, — а для пущей надежности помахала руками и два раза прокукарекала.

— Да понял я, — ответил таксист по — русски, и мы поехали.

В Париже была весна.

За окнами мелькали красочные витрины магазинов, мчались потоки машин, цвели каштаны, гуляли парижане… Неужели я действительно в Париже?! С ума сойти!

Справа показалась Эйфелева башня. А слева я увидела вывеску с русской надписью „Жареный петух“. Между первым и вторым словом сидел нарисованный жареный петух на вертеле и весело улыбался. Чему уж он так радовался?..

…В зале почти никого не было. Так, пара — тройка человек по углам. Я села за столик у окна. Ко мне тотчас подскочил официант в алых шароварах и белой рубахе навыпуск.

— Чего — с изволите, мадемуазель? — спросил он.

— Борщ, — сказала я. — Две порции.

Я задумалась. Насчет тарелок майор Глотов инструкций не давал. Хотя, если рассуждать логически, не будет же резидент заглядывать в тарелку, прикидывая на глазок — одна там порция или две.

— Нет, две тарелки борща, — твердо ответила я.

— На второе чего изволите?

— Ничего.

— Пить будете?.. Имеется русская водочка.

Я чуть со стула не свалилась. Вот так ресторанчик — школьницам водку предлагают! И уже хотела чего — нибудь сострить на этот счет, но вовремя прикусила язык, вспомнив, что выгляжу далеко не школьницей. Поэтому как можно вежливее сказала:

— Благодарю, любезный, я лучше борщичка похлебаю.

Когда официант принес две тарелки борща, я снова стала в тупик: есть сейчас или подождать резидента? А то, чего доброго, увидит одну тарелку полную, а другую — пустую и подумает, что это провал. Вздохнув, я с сожалением отложила ложку в сторону.

И тут ко мне подсел мужчина. Лет сорока с хвостиком. Он заказал себе курицу — гриль и графин водки. Когда ему принесли заказ, он с такой жадностью набросился на бедную курицу, будто не ел лет двести. А я сидела напротив и глотала слюнки.

Обглодав курицу до самых костей и выпив водки, мужчина вполголоса произнес:

— Морская свинка Афанасий.

Меня прямо зло взяло. Сам налопался до отвала, а теперь пароль говорит.

— Влюбилась в свинку дядю Васю, — мстительно ответила я.

Резидент аж вспотел.

— Что вы сказали? — напряженно спросил он.

— Пошла и утопилась в квасе.

— У — уф, — резидент вытер платком лоб. — Я уж думал, провал. Вы что, пароль забыли?

— Нет, просто решила пошутить.

— Что вы себе позволяете! — зашипел он. — Это секретная работа, а не шуточки. — Потом немного успокоился и заговорил нормальным голосом: — Я сейчас выйду на улицу, через пять минут вы тоже выходите. Встретимся за углом.

— Нет уж, — живо возразила я. — Вы курицу слопали?.. Слопали. Теперь моя очередь подкрепиться.

И я наконец — то принялась за свои борщи. Настроение мое мигом улучшилось.

— так вы и есть Ф—17? — из любопытства спросила я.

— Ф—17 — наш суперсекретный агент. А меня зовут Жан Тряпье.

— Вы француз?

— Нет, я русский, — нехотя ответил он. — Из — под Вологды. Настоящее имя — Иван Тряпкин.

— А здесь, в Париже, чем занимаетесь? — не унималась я. — Шпионажем?

— Послушай, дорогая, — взорвался Тряпкин, — не слишком ли ты много вопросов задаешь?!

— Тс — с—с, — приставила я ложку к губам. — Нас могут услышать.

Тряпкин перешел на шепот:

— Завтра мы встречаемся с господином Сундзуки. Человеком — мутантом. Он умеет читать мысли и проникать в глубинное подсознание. По твоей фотографии ему…

Я перебила:

— Выходит, это вы свистнули фотку?

— Какую фотку?

Я рассказала о пропавшей фотографии.

— Это работа доктора Гроба! — возбужденно вскочил он со стула. — Значит, ему тоже удалось выйти на господина Сундзуки. Нельзя терять ни секунды. Едем!

Господин Сундзуки оказался мне по колено — крошечный карлик с малюсенькими ручками и ножками.

— Тебя зовут Эмма Мухина, — пропищал он. — Ты русская. Учишься в седьмом классе московской школы № 324. Двоечница, лентяйка и прогульщица.

"Последнее мог бы и не говорить", — подумала я.

— Не перебивай меня! — нервно закричал господин Сундзуки. — Тебе в подсознание заложена секретная информация. Думай об этой информации! Думай!.. Думай!

Легко сказать — думай. Но как можно думать о том, чего не знаешь? Вот о зефире в шоколаде я могу подумать. И перед моим мысленным взором поплыла большущая коробка зефира.

— Сейчас же перестань думать о зефире! — затопал ножками мутант.

— Но я его очень люблю.

— Мсье Тряпье, — обратился господин Сундзуки к Тряпкину, — смойте с ее лица этот дурацкий грим. Он мне мешает работать.

Мы прошли в ванную.

— А откуда он знает русский язык? — спросила я.

— Он же мутант, — ответил Тряпкин. — А мутанты все знают.

В ванной я вымыла лицо, расчесала волосы и снова превратилась в саму себя.

— Вот это совсем другое дело, — одобрил господин Сундзуки, когда мы вернулись. И опять уставился на меня немигающим взглядом. — Думай об информации! Думай!.. Думай!

Тряпкин, чтобы не мешать, удалился за дверь. Мы просидели часа полтора, неустанно пялясь друг на друга.

— Мсье Тряпье! — наконец позвал мутант.

— Ну? — заглянул в комнату Тряпкин.

— Баранки гну. Ничего не получается.

— Вы же говорили, что с живой девочкой должно получиться.

— Мало ли что я говорил. Видно, информация заложена очень давно. В раннем детстве.

— И что теперь? — уныло спросил Тряпкин.

— Нужен снимок, на котором ей лет пять, не больше.

Я вспомнила об украденной фотке.

— Господин Сундзуки, вам должны были приносить этот снимок!

— Ой, девочка, — отмахнулся мутант, — ты хоть не морочь мне голову.

— И все — таки, — настаивала я, — вы не могли не запомнить этого человека. Он похож на мертвеца.

— Постой, постой, — господин Сундзуки наморщил лоб. — Мужчина с безжалостным взглядом убийцы, не так ли?

— Так! — подтвердила я.

— Доктор Гроб! — с досадой воскликнул Тряпкин. — Все — таки он нас опередил!

— Не волнуйтесь, мсье Тряпье, — успокоил его мутант. — С той фотографией тоже ничего не вышло.

В дверях появилась японка в кимоно. Она пристально посмотрела на господина Сундзуки. Мутант понимающе кивнул.

— Хочу сообщить вам радостное известие, — сказал он, обращаясь к Тряпкину. — Дом окружен полицией. Но я подозреваю, что они такие же полицейские, как вы — Жан Тряпье.

— Это люди доктора Гроба! — Тряпкина выхватил пистолет. — Ну я им сейчас покажу, где раки зимуют!

— Потом будете раков показывать, — остановил его господин Сундзуки. — Это не люди доктора Гроба. Это… Это… — мутант напрягся, — это французская контрразведка! Вы же русский шпион, мсье Тряпье.

— И вовсе я не шпион, — покраснел Тряпкин.

— Ладно, некогда спорить, — сказал господин Сундзуки. — Вы пробирайтесь черным ходом, а мы с Эммой попробуем уйти через главный.

— Вам — то зачем уходить? — удивился Тряпкин.

— Затем же, зачем и вам. Я тоже шпион. Но только — японский.

Тряпкин бросился к двери.

— Встретимся в "Петухе"! — крикнул он мне на прощание.

— Эмма, — начал распоряжаться господин Сундзуки, — быстро доставай из шкафа комплект пеленок!

Я открыла шкаф. На полке и вправду лежала целая стопка выглаженных пеленок.

Мутант ловко вскарабкался на стол.

— Пеленай меня, — приказал он.

Я поняла его хитрость. Тут же расстелила две пеленки, положила на них крохотного господина Сундзуки и старательно запеленала. Потом подхватила на руки и выскочила в коридор.

По лестнице поднимались двое полицейских. Они подозрительно оглядели меня, и один что — то спросил по — французски.

Я растерянно молчала.

— А — а—а — а! — завопил, словно младенец, господин Сундзуки. — А — а—а — а!..

— Утю — тю — тю — тю! — Я склонилась над ним и начала тихонько покачивать.

Полицейские стали подниматься выше. Я выбежала на улицу и, остановив такси, без сил рухнула на сиденье. Сердце бешено колотилось.

Господин Сундзуки высвободился из пеленок и закурил толстую сигару.

— Гони на всю катушку, — по — русски сказал он водителю. — Плачу двойной тариф.

— Куда гнать — то? — спросил таксист.

— Попетляй, дружок, попетляй, — неопределенно помахал ручкой мутант. — Надо обрубить "хвосты", — шепнул он мне.

Я побрела по незнакомым улицам. Купила себе по дороге "хот — дог", затем "биг — мак", а потом "попкорн". И жизнь вновь показалась мне прекрасной.

Я решила не спешить в "Жареный петух". Пускай Тряпкин подождет — ничего, не развалится. Тем более что операция "Эмма", судя по всему, зашла в тупик.

С этими мыслями я направилась к Эйфелевой башне. Но не успела я к ней подойти, как услышала до боли знакомый голос маман.

— Ой, Игорек, смотри! — кричала она на весь Париж. — Как на нашу Эмилию похожа!

Я обернулась. Так и есть — маман, а рядом с ней, конечно же, папочка, увешанный фотоаппаратами.

— Елки — палки, — таращился он на меня. — Вылитая Эмка!

— Э — э, мадемуазель, — обратилась ко мне маман. — Вы очень похожи на нашу дочь.

— Се ля ви, — ответила я.

— Ой — ой — ой, — обрадовалась маман. — Игорек, она меня понимает! Вы меня понимаете?!

— Понимайн, — старательно коверкала я слова. — Очшен понимайн.

Папочка уже настраивал один из своих фотоаппаратов.

— Позвольте, мадемуазель, сфотографировать вас на фоне Эйфелевой башни. — И, обращаясь к маман, добавил: — Вот Эмка — то удивится, когда увидит себя в Париже.

— Но, но фотографировать. Только за мани. — Я выразительно пощелкала пальцами.

Пришлось папочке раскошелиться. А маман полезла в свою необъятную сумку и достала оттуда — что бы вы думали? — зефирину в шоколаде!

— Угощайся, доченька, — растроганно сказала она. — Как же там моя Эммочка… — Маман всхлипнула.

Мне так почему — то стало ее жалко, что я тоже чуть не разревелась. Вот, блин, думаю, рядом стоят родные отец и мать, а мне нельзя признаться, что я — это я.

Такова тяжкая доля разведчика.

Я горестно вздохнула, кисло улыбнулась в объектив, и мы разошлись как в море корабли.

После этой встречи у меня пропало всякое желание подниматься про Эйфелеву башню. Тем более что вход на нее оказался платным, и чем выше — тем дороже. Поэтому я сразу пошла в "Жареный петух".

Начинало понемногу темнеть. Зажигались огни разноцветной рекламы.

Рядом со мной затормозил какой — то драндулет, то ли "Вольво", то ли "Порше". Красивая женщина открыла дверцу и что — то быстро сказала по — французски.

— Чего? Чего? — переспросила я.

Она тут же перешла на русский:

— Вы не знаете, как проехать на Елисейские поля?

Ну надо же, все по — русски шпарят!

— Да нет, — отвечаю, — я не местная.

— Простите? — приставила женщина ладонь к уху.

— Я говорю — не знаю! — повысила я голос.

Но, по — видимому, она была глухая как пень

— Вы не могли бы наклониться поближе. А то я плохо слышу.

Я наклонилась к самое дверце и закричала:

— Не знаю!

Женщина цепко схватила меня за руку и с силой рванула на себя. Я влетела в салон и повалилась ей на колени. Хлопнула дверца.

Машина понеслась с бешеной скоростью.

— Вы что, ненормальная?! — заорала я на эту дуру.

— Успокойся, Эмма. — Она закурила сигарету. — Морская свинка Афанасий.

— Пошла и утопилась в квасе, — растерянно ответила я.

— Меня зовут Элизабет, — представилась женщина. — Я работаю на Ивана Тряпкина. Он арестован.

— Тряпкин арестован?

— Да. Три часа назад его арестовала французская контрразведка. Как новозеландского шпиона.

— А при чем тут Новая Зеландия? — опешила я.

— Он работал по контракту на секретную службу Новой Зеландии.

— А разве так можно?

— Конечно. Актеры же снимаются в иностранных фильмах. Почему бы и разведчикам не работать на иностранные разведки? Я, к примеру, работаю на русскую разведку и на американскую.

— А я на русскую, аргентинскую и эстонскую, — добавил водитель.

— Это мсье Фабр, — представила его Элизабет. — Наш связной.

— Но почему Тряпкина арестовали как новозеландского шпиона, а не как нашего? — недоумевала я.

— Потому что доктору Гробу невыгодно, чтобы французы вышли на тебя, — объяснила Элизабет. — А именно он выдал Ивана французской спецслужбе.

Я совсем запуталась во всех этих шпионских тонкостях и решила сменить тему:

— А зачем вы втащили меня в машину?

— Чтобы избавить от "хвоста".

— Разве за мной следили?

— А ты думала! Это же Париж, милая. Здесь все друг за другом следят.

— О! Точно! — вспомнила я. — Длинный тип, похожий на латиноамериканца. Он шел за мной от самого японского посольства, да?!

Элизабет молча кивнула.

Пока мы разговаривали, машина выехала из Парижа и помчалась по автостраде. Вдалеке виднелись симпатичные особнячки. Вскоре мы свернули в сторону и подкатили к одному из таких особняков.

Элизабет провела меня в уютную гостиную, а сама ушла готовить ужин. Мсье Фабр затопил камин и тоже удалился. Я села на мягкий пуфик и стала глядеть на огонь. Глаза начинали понемногу слипаться.

"Сейчас поужинаю и спать…" — думала я в полудреме.

В гостиную вошла озабоченная Элизабет.

— Получена шифровка из Центра, — сообщила она. — Ты должна немедленно возвращаться в Россию.

Все мои мечты о вкусном ужине и прохладных простынях растаяли как дым.

— Немедленно, — повторила я упавшим голосом. — У вас что, уже и билет на самолет имеется?

— Билета нет, — ответил появившийся мсье Фабр. — А самолет — есть.

Зазвонил телефон. Элизабет сняла труппку.

— Да, — сказала она, — да, да. — И, бросив трубку, воскликнула: — Нас выследили. Доктор Гроб со своими головорезами через пять минут будет здесь.

Мы выбежали на улицу. Стояла ночь.

Общими усилиями мы выкатили из ангара маленький спортивный самолетик. Вдали послышался шум приближающихся машин.

— Это они! — закричала Элизабет. — быстро в самолет! Я вас прикрою!

Мсье Фабр был уже в кабине. Взревели моторы. Элизабет, подсадив меня, побежала открывать ворота. Моторы взревели еще сильнее. Самолет, набирая скорость, покатил по дороге. А навстречу ему неслись три автомашин с зажженными фарами. Первая, чтобы избежать столкновения, резко свернула вправо. Из второй раздались автоматные очереди.

Мы взмыли в темное небо.

Тут же застрочил пулемет со стороны дома. Это стреляла Элизабет. Бандиты перенесли весь огонь на нее.

— Мсье Фабр, — пыталась я перекричать рев моторов, — а что будет с Элизабет?

— О ней можешь не беспокоиться, — донесся до меня голос мсье Фабра. — Элизабет отчаянная тетка! Бывшая десантница! Она любит такие заварушки!

Как бы в подтверждение его слов внизу один за другим ухнули три мощных взрыва.

— Во дает! — с восторгом прокричал мсье Фабр. — Она из них отбивную котлету сделает!

Прощально покружив над домом, мы полетели в сторону Атлантического океана.

Под мерный шум моторов я уснула. И мне опять приснилась Леночка Леонидовна. Она летела рядом с самолетом, махая руками, словно крыльями.

— Вот что, милочка моя, — строго говорила учительница, — если ты не напишешь контрольную по алгебре, я тебя съем.

— А вот и не съедите, — отвечала я смело. — Я у вас в желудке не помещусь.

— Ничего — о, — посмеивалась она. — Володька Воробьев поместился, и ты поместишься.

— Эмма — а, Эмма — а… — услышала я Володькин голос из живота Леночки Леонидовны.

Я проснулась.

— Эмма! Эмма! — продолжал кто — то звать.

— Да?! Что?! — откликнулась я, протирая кулаком глаза.

Самолет летел в густом тумане. Ничего не было видно.

— Возьми под сиденьем парашют, — крикнул мсье Фабр. — Когда будешь прыгать, не забудь дернуть за кольцо.

Мне показалось, что я все еще сплю.

— Я должна прыгать с парашютом?!

— Ну прыгай без парашюта, — пошутил мсье Фабр.

— Но я же никогда не прыгала!

— Давай быстрее, — торопил он. — А то у меня горючее кончается.

— Ой, мамочка, — растерянно забормотала я, шаря руками под сиденьем. Парашюта не было.

— Здесь ничего нет! — закричала я.

— Черт побери! — выругался мсье Фабр. — Видимо, я его в ангаре оставил… М — да — а. Придется тебе действительно прыгать без парашюта.

— Ни за что! — воскликнула я.

— Да не бойся ты. Я полечу над самой водой. В бассейне прыгала с вышки?..

В бассейне я, разумеется, прыгала. Но здесь — то был не бассейн!

— Запоминай, — начал давать инструкции мсье Фабр. — Внизу тебя подберет подводная лодка. Капитан ничего не должен знать об операции "Эмма". Его задача — доставить тебя на Родину, в Санкт — Петербург. Там у памятника Пушкину, с десяти до одиннадцати, тебя будет ждать наш агент с рыжими усами и черным портфелем. Пароль прежний… А теперь приготовься — иду на снижение.

Самолет плавно скользнул вниз. Я открыла дверцу. В кабину ворвался мокрый ветер. Я крепко ухватилась за нижнюю скобу дверей и повисла над океаном.

— Пошла — а—а!.. — завопил мсье Фабр.

Разжав пальцы, я стремительно понеслась в бездну.

…К счастью, вода оказалась совсем рядом. Я как мячик поскакала по волнам. Потом стала испуганно барахтаться, хлебая соленую воду.

Туман рассеялся. Я огляделась. Вокруг расстилался Атлантический океан. Обещанной подводной лодки не было и в помине.

"Боже, — ужаснулась я, — здесь же, наверное, водятся акулы. А если даже и не водятся — то сколько я смогу продержаться в холодной воде?.. Час?.. Два?.. А потом — что? Идти на дно рыб кормить…

Вдобавок ко всему поднялся нешуточный ветер и появились громадные волны. Мокрая одежда тянула вниз. Если меня сейчас не найдут — это конец.

И тут вдруг раздался мужской голос, усиленный мегафоном:

— Эмма Мухина! Ты где?!

— Я здесь! Здесь! — закричала я, махая рукой.

На подводной лодке мне дали сухую одежду, которая была на несколько размеров больше. И в таком нелепом виде я предстала перед грозным капитаном.

— Тысяча чертей! — с ходу заорал он. — Как можно прыгать с самолета без парашюта?! Ты соображаешь, что делаешь?..

— Но ведь все обошлось, — заметила я.

— Обошлось?! — зарычал он. — А знаешь ли ты, две тысячи чертей, что, когда мы пойдем мимо Швеции, нас могут забросать глубинными бомбами?!

— А может, не забросают? — высказала я робкое сомнение.

— Ха — ха — ха, — хрипло расхохотался он. — Держи карман шире! Раз женщина на борту — обязательно забросают!

— Но я же еще только девочка.

— Вот именно — девочка! — с новой силой взревел капитан. — Делать мне больше нечего, как сопливых девчонок по Атлантике катать!!!

Тут и меня разобрало. Подумаешь — корчит из себя морского волка.

— Тоже мне, капитан называется, — с презрением сказала я. — Каких — то глубинных бомб испугался. Когда мой дедушка был капитаном, он ничего не боялся.

— Капитаном? — с усмешкой повторил этот грубиян. — Небось на дырявой калоше мальков в Волге ловил.

— Сами вы дырявая калоша, — обиделась я за своего дедушку. — Мой дедушка — настоящий морской волк. В отличие от вас. Он обошел все моря и океаны.

— Ну и как его зовут? Я с пятнадцати лет на флоте. Всех наперечет знаю.

— Его зовут капитан Кэп! — гордо ответила я.

— Ты внучка капитана Кэпа? — недоверчиво переспросил он.

— Да, — скромно призналась я.

— Три тысячи чертей! — уже восхищенно заорал капитан и, схватив со стола микрофон, приказал: — Свистать всех наверх!

Через минуту вся команда выстроилась в тесном коридорчике.

— Ребята, — сказал капитан, — хочу сообщить вам радостную новость! У нас на борту находится внучка легендарного Кэпа!

— Ура — а!!! — закричали матросы и офицеры.

И тут же устроили в мою честь праздничный ужин с концертом. Судовой кок Лешка наварил целый чан макарон по — флотски (Любимое блюдо моего дедушки), а матросы сплясали "Яблочко".

Теперь каждый вечер капитан Сидорчук заходил ко мне в каюту. Мы пили чай с малиновым вареньем, и он рассказывал всевозможные истории о капитане Кэпе. Я даже не подозревала, что мой дедушка был таким искателем приключений.

— А ты думала? — говорил Сидорчук, прихлебывая чай из алюминиевой кружки. — Кто ищет приключений, девочка, тот их всегда находит. А капитан Кэп даже на "Летучий голландец" умудрился попасть. — И далее следовала захватывающая история о том, как мой дедушка побывал на "Летучем голландце"…

В общем, все шло замечательно. Но всему приходит конец. Пришел конец и моему подводному путешествию.

Мы всплыли в Балтийском море и на моторной лодке помчались к Питеру. День обещал быть пасмурным. Вскоре показались острый шпиль Адмиралтейства… купол Исаакиевского собора… Медный всадник… Лодка уткнулась носом в гранитную набережную.

— Ты уж прости, Эмма, если чего не так, — комкал в руках фуражку Сидорчук. — Мы, моряки, — народ простой. Сначала делаем, а потом уж думаем.

— Ну что вы, капитан! — Я потрепала его взъерошенные волосы. — Все о’кей!

— И обязательно передавай от меня привет капитану Кэпу. Так и скажи: Федор, мол, Сидорчук привет передавал. Поклянись, что не забудешь.

— Чтоб мне век моря не видать! — поклялась я и, спрыгнув на берег, побежала в сторону Летнего сада.

…В Питере я бывала не раз и поэтому без труда отыскала памятник Пушкину, который стоял рядом с Русским музеем. Впрочем, я зря так торопилась. На встречу никто не пришел. Нет, подходили, конечно, какие — то люди. Но одни были с рыжими усами, но без черных портфелей, а другие — с черными портфелями, но без рыжих усов.

Безрезультатно прождав два часа, я отправилась на Невский проспект. "Хорошенькое дело, — размышляла я по дороге, — что же мне завтра — опять сюда тащиться?.. А ночевать где?.." Я достала из кармана бумажник и пересчитала просоленные Атлантическим океаном франки.

Захотелось есть. Последний раз я ела под водой, когда кок Лешка приготовил бесподобные блинчики с творогом. При воспоминании об этих блинчиках есть захотелось еще сильнее.

Что же делать?..

Я остановилась у зеркальной витрины полюбоваться на свое голодное отражение. И вдруг увидела высокого типа, похожего на латиноамериканца.

"Пять тысяч чертей", — с досадой подумала я. За мной опять начиналась слежка.

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, я быстро пошла в сторону Гостиного двора. Там всегда толпится народ, и вряд ли они рискнут схватить меня в толпе среди бела дня. Но скоро наступит вечер, а затем ночь…

Надо было срочно отрываться от "хвоста".

Я собиралась уже нырнуть в метро, но вовремя вспомнила, что у меня нет рублей. Следовало поменять франки. Я вошла в первый попавшийся обменный пункт. Это оказались кассы Малого зала филармонии. Встав в очередь к окошку, в котором меняли валюту, я мельком глянула на афиши, развешанные по стенам.

Сердце мое радостно екнуло. С одной из афиш на меня, улыбаясь, смотрел Воробей.

Володька!.. Как же я могла забыть, что он в Питере?!

Я тотчас подскочила к соседнему окошку, за которым сидела интеллигентная старушка — кассирша, продававшая билеты в Малый зал.

— Мне, пожалуйста, один билет на сегодняшнее представление. — Я торопливо сунула ей франки.

— Куда — куда? — закудахтала кассирша. — На представление?! Здесь, деточка, филармония. А представления в цирке показывают.

— Хорошо, хорошо, — соглашалась я. — дайте один билет на заключительный концерт юных скрипачей.

— Концерт уже начался, — сухо ответила она. — Ты будешь мешать музыкантам самовыражаться.

— Да я на цыпочках, на цыпочках…

— А что за деньги ты мне даешь?

— Это мне папа подарил, — несла я всякую чушь. — На день рождения.

— Не понимаю, — принялась возмущаться старушка. — Как можно детям дарить валюту?!

Но франки все же взяла.

Схватив билет, я побежала в зрительный зал.

Любителей послушать юных скрипачей было, прямо скажем, не густо. Первые три ряда вообще пустовали. На сцену вышла накрашенная тетечка в длинном платье и важно объявила:

— Альбиони. "Адажио". Исполняет Владимир Воробьев. Город Москва.

Раздались жидкие аплодисменты.

На сцене появился Воробей в черном фраке и с белой бабочкой. Он зажал скрипку между плечом и подбородком и заводил по ней смычком. Полилась заунывная мелодия, типа похоронной. Ждать, когда он все это пропиликает, у меня не было ни времени, ни желания. Я прошла в первый ряд и села напротив Володьки. Он играл с закрытыми глазами.

— Воробей, — громким шепотом позвала я.

Лицо его приняло недоуменное выражение. Он открыл глаза и посмотрел в зал.

— Да здесь я, здесь, — шептала я. — У тебя под носом.

Когда Володька увидел меня, его лицо и вовсе вытянулось, словно огурец. Он сделал два шага к краю сцены.

— Как ты тут оказалась? — не переставая играть, тоже шепотом спросил он.

— Потом расскажу. Давай скорей. За мной гонятся.

— Ты с ума сошла! — округлил глаза Воробей, но все же стал играть в два раза быстрее.

В зале недоуменно зашептались. Я оглянулась. Латиноамериканец был уже здесь. Стоял в дверях.

— Володька, — в полный голос сказала я, — нам надо бежать.

Он заиграл еще быстрее. Рука со смычкой просто — таки мелькала: туда — сюда, туда — сюда.

Латиноамериканец пошел по проходу.

— Воробей! — закричала я. — Сваливаем!..

Володька резко перестал играть и медленно поклонился. Ответом было недоуменное молчание зала. Воробей быстро ушел за кулисы. Я, прыгнув на сцену, бросилась за ним.

— Ты что, Мухина, спятила?! — накинулся он на меня чуть ли не с кулаками. — Я, может, из — за тебя первую премию потерял!

Пропустив все это мимо ушей, я потащила его в глубь кулис.

— Здесь есть черный ход?

— Да, вот за этой дверью.

Я рванула дверь.

— Бежим скорей!

Мы побежали по каким — то коридорам, лестницам и наконец выскочили в маленький дворик. И — о, чудо! — с улицы въехало такси. Я втолкнула Воробья в машину и влезла сама.

— Гони! — приказала я водителю.

Видимо, у меня было такое лицо, что он решил не спорить.

— Куда гнать — то?

— По — моему, в дурдом, — сказал Володька.

— Попетляйте, попетляйте, — попросила я и, чтобы таксист действительно не принял меня за сумасшедшую, добавила: — Понимаете, мы решили пожениться. А мой отец против. Убью, говорит, твоего хахаля, — кивнула я на Воробья.

— Все ясно, — усмехнулся таксист. — Дело молодое.

И начал петлять. Я глядела в окно. Вроде бы за нами никто не гнался.

— Сколько вам лет, ребята? — спросил таксист.

— Восемнадцать, — соврала я, а что?..

— Больно молодо выглядите.

— Спасибо за комплимент. Вот здесь остановите. Рядом с автобусной остановкой.

Машина остановилась. Денег не было ни у меня, ни у Володьки.

— Ладно уж, — добродушно проворчал таксист. — Потом на свадьбу пригласите. Я в пятом таксопарке работаю. Дядей Гришей звать.

К остановке подкатил автобус. Я с ходу в него полезла; Воробей, естественно, за мной. Так мы и прыгали с автобуса на троллейбус, с троллейбуса на трамвай, а с трамвая снова на автобус. Как сказал бы господин Сундзуки — "обрубали хвосты".

Таким образом мы заехали к черту на кулички. Начал моросить дождь. Володька снял свой концертный фрак и бережно укутал футляр со скрипкой.

— Мухина, — недовольно проворчал он, — тебе не кажется, что у тебя крыша едет?

— У тебя сейчас у самого поедет, — ответила я и рассказала ему обо всем, что со мной приключилось за эту неделю.

Воробей слушал с непроницаемым лицом. Когда я закончила, он некоторое время молчал.

— Послушай, Мухина, — наконец сказал он, — это не просто бред. Это бред сивой кобылы.

— Ты что, мне не веришь?! — возмущенно завопила я.

— Верю, Эммочка, верю, — погладил он меня по голове, словно больную. — Ты только не нервничай.

— Я тебе русским языком объясняю — меня хотят убить! Явка в Париже провалена! Мсье Фабр забыл парашют! А капитан Сидорчук передал привет дедушке!..

— Да, да, — кивал Володька, — тебя хотят у бить, за тобой следят, ты прыгала без парашюта в Атлантический океан, а в Питер тебя доставила секретная подводная лодка. Я все правильно понял?

— Да, все правильно! — с вызовом ответила я.

— Охо — хо, — вздохнул Воробей и снова погладил меня по голове.

— Да включи ты на минуточку мозги! — отбросила я его руку.

…Короче, мы круто поругались. Наступила тишина. Я сидела на скамейке и чесала нос. Привычка у меня такая, когда нервничаю.

— Знаешь что, Мухина, — примирительно сказал Володька. — Едем домой. В Москву.

— На какие шиши?

— У меня в гостинице есть деньги.

— Нельзя нам в гостиницу, — убежденно сказала я. — Она уже под наблюдением.

— Ну хорошо, — сдался он. — Что ты предлагаешь?

Я посмотрела на его скрипку, — я встала со скамейки, — сейчас деньги будут.

Мы снова поехали в центр. Там я привела Володьку в подземный переход.

— Давай, Воробей, — говорю, — сбацай чего — нибудь для народа.

По — моему, это предложение поразило его больше, чем все мои похождения вместе взятые.

— Я?.. Для народа?..

— А что такого? Нам же нужны деньги на билеты.

Помедлив, Володька надел фрак. Достал из футляра скрипку. Протер смычок.

— Моцарт. "Маленькая ночная серенада", — громко объявил он. — В подземном переходе исполняется впервые.

И заиграл.

Я присела на корточки, положив перед собой пустой футляр. Вскоре в него посыпались металлические деньги. А затем и бумажные.

Володька вдохновенно играл. Я подсчитывала денежки. Нам уже хватало на два плацкартных билета, но для полного счастья хотелось набрать на отдельное купе.

Но тут сквозь толпу протиснулся милиционер.

— Почему мешаете движению? — строго спросил он. — Что за безобразие?!

Володька опустил скрипку и с достоинством поклонился. Раздались аплодисменты и одобрительные свистки.

— Это не безобразие, — ответила я милиционеру, — это серенада Моцарта.

Поезд под номером тринадцать отходил в час ночи. Вагон у нас тоже был тринадцатый. Честно говоря, мне не хотелось ехать ни в этом поезде, ни в этом вагоне. Но других билетов не было.

Остаток дня мы прослонялись по улицам.

— Нет, ты видела, как меня принимали в переходе? — поминутно спрашивал Володька.

— Да видела, видела, — отвечала я. — Отстань.

— А слышала, как громко хлопали? — не отставал Воробей.

— Да слышала, слышала! — Я думала совсем о другом.

Почему никто не пришел к памятнику Пушкину?.. Что за информация заложена в мое подсознание?.. Откуда взялся этот таинственный фокусник?.. Ну и так далее…

Вагон под номером тринадцать оказался грязным, а проводник — злобным. Он запретил нам спать на матрасах без постельного белья. Так что пришлось Володьке вместо подушки подкладывать под голову футляр со скрипкой, а мне — свои кроссовки.

Воробей сразу уснул, а я лежала с открытыми глазами, вспоминая сумбурные события последних дней. Я чувствовала, что все это только цветочки. Ягодки — впереди.

Монотонно постукивали колеса. Я тоже уснула.

…Проснулась я оттого, что кто — то посвятил фонариком мне в лицо. Мужчина в темной куртке быстро пошел по проходу. Я успела заметить, что у него длинные тонкие руки, похожие на паучьи лапки.

Поезд стоял на каком — то полустанке. В вагоне было душно. Я решила сходить ополоснуть лицо. Когда поезд тронулся, я пошла в туалет. Дверь была заперта, но ждать пришлось недолго. Из туалета вышел тот самый тип, что светил мне в лицо фонариком.

— Девочка, — сказал он, — закурить не будет?

— Бросила, дяденька, — ответила я.

Он не уходил, загораживая проход. Взгляд у него был какой — то странный. "Наркоман", — поняла я.

— Тебя случайно не Эммой звать? — спросил он.

Во рту у меня мгновенно пересохло.

— Нет, не Эммой.

— Расскажи это моей бабушке. — Он больно наступил мне на ногу.

— Убери протез, — с угрозой произнесла я, — а то счас как заору на весь вагон.

— Ну заори, — с вызовом ответил он.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Да, я могла себя поздравить — передо мной стоял настоящий маньяк — убийца. Господи, и зачем я только поперлась в этот дурацкий туалет?

Маньяк схватил меня за плечи и вытолкнул в тамбур. Одна из дверей вагона была открыта. Поезд с грохотом несся сквозь ночь.

Здесь хоть во все горло ори — никто не услышит.

Маньяк вытащил из кармана большие канцелярские ножницы. Они зловеще поблескивали.

— Я люблю убивать ножницами, — сказал он. — Когда я их сжимаю вот так, — он показал как, — мне сразу хочется кого — нибудь убить.

Неужели я сейчас умру?.. Честно говоря, с трудом в это верилось.

— Я наемный убийца, — с гордостью продолжал маньяк. — Киллер. Слыхала о таких? Мне заказали тебя убить. За деньги, разумеется. А за деньги я убью любого.

Грохотала под ветром незапертая дверь. Убийца перехватил мой взгляд.

— Да, — оскалился он в мерзкой улыбочке, — это я для тебя приготовил. Вернее, для твоего трупа. Я выброшу его из поезда, и все будет шито — крыто. — Почесывая кончиком ножниц свое оттопыренное красное ухо, маньяк медленно пошел на меня.

Я попятилась.

Конечно, я перетрусила. Ни у кого ведь нет большого желания умирать.

— Сколько вам заплатили? — спросила я, чтобы хоть как — то оттянуть время.

— Тысячу баксов.

— Немного.

— Так ведь и работка плевая. — Маньяк поклацал ножницами, как заправский парикмахер.

— А кто вам заказал это убийство?

— Ха — ха — ха, — громко расхохотался он. — Ну скажем — одна женщина.

— Женщина?! — поразилась я. — Вы врете!

— Зачем мне врать? — ухмыльнулся убийца. — Симпатичная женщина с черной родинкой. Вот тут. — Он ткнул себя грязным пальцем в щеку.

Дебильная улыбка застыла у него на лице. Я поняла, что наступает самый ответственный момент в моей жизни.

Маньяк, сжав в руке ножницы, кинулся на меня! Я резко ударила его ногой, метя в шею. Но вагон покачнулся, и удар пришелся по челюсти. Он явно не ожидал, что я стану сопротивляться; на какую — то секунду убийца растерялся. Эта секунда меня и спасла.

Я подпрыгнула и уже двумя ногами ударила его в грудь. На сей раз удар получился классный!.. И в этот момент — надо же такому случиться — дверь широко распахнулась, и убийца, не успев даже вскрикнуть, вылетел из вагона. Только я его и видела.

— Эй, ты, свинья немытая! — схватившись за поручни, закричала я в темноту. Потом пошла в туалет и тщательно вымыла лицо и руки.

Итак, меня снова пытались убить. Но на сей раз я хотя бы узнала — кто. Симпатичная женщина с черной родинкой на щеке. Единственный человек, у которого я видела родинку на щеке, был капитан Сидорчук. Но он же не был симпатичной женщиной… "Стоп!" — сказала я себе. Родинка была еще у Элизабет. Точно, точно. Маленькая черная родинка на правой щеке…

Я посмотрела на себя в зеркало. У меня тоже была черная родинка.

— Может, это ты хочешь меня убить? — спросила я у отражения.

Оно задало мне тот же самый вопрос.

Я вернулась на свое место. Весь вагон спал. В том числе и мой телохранитель — Володька.

Я потрясла его за плечо.

— Мухина, опять ты, — недовольно забормотал он сонным голосом. — Ни днем от тебя покоя нет, ни ночью.

— Воробей, — зашептала я ему на ухо, — только что в тамбуре меня хотел убить наемный убийца. Ножницами.

Володька широко зевнул

— А почему не убил? — спросил он, почесываясь.

— Я его из поезда выкинула.

— Ну и правильно сделала, — ответил Воробей и, повернувшись на другой бок, сладко уснул.

В Москве светило весеннее солнышко. Табло показывало десять градусов тепла. Не успели мы войти в здание вокзала, как раздался женский голос, усиленный динамиком:

— Эмма Мухина, прибывшая из Санкт — Петербурга, вас ожидают в кассовом зале у кассы номер три. Повторяю… — И она повторила.

Мы с Володькой недоуменно переглянулись.

— Кто это тебя ожидает? — спросил он.

— А я откуда знаю?

— Мистика повседневности, — сказал Воробей. — Никто ведь не знал, что мы сегодня приедем.

— Да, — согласилась я. — Кроме тех, кто хочет меня убить.

Володька недовольно поморщился.

— Опять ты, Мухина, Со своими бредовыми фантазиями. — Он быстро пошел вперед.

Я догнала его.

— Ты куда?

— Посмотреть, кто тебя ожидает.

— А может, не стоит?

— Ты что, трусиха?

— Не трусиха, а осторожная, — уточнила я.

Воробей покачал головой.

— По — моему, у тебя начинается мания преследования.

— Ладно, — решилась я. — Пошли. Будь что будет.

И мы пошли.

У кассы номер три нас поджидали двое военных. Красавцы восточного типа. Черный волосы, изящные усики.

— Лейтенант Рахимов, — козырнул один.

— Лейтенант Каримов, — козырнул другой.

— Маэстро Воробьев, — важно назвал себя Володька.

Но оба лейтенанта смотрели на меня.

— Добрый день, Эмма, — улыбнулся лейтенант Рахимов. — Генерал Пивоваров приказал нам встретить тебя. И доставить на конспиративную квартиру.

Я гордо взглянула на Воробья. Эффект был потрясающий. Он так и замер с открытым ртом.

— Передайте генералу мои наилучшие пожелания, — небрежно ответила я. — А как поживает майор Глотов?

— Хорошо поживает, — сказал лейтенант Каримов. — Прошу в машину.

Мы вышли на привокзальную площадь. У поребрика стояла черная "Мазда".

— Ну ладно, Мухина, — стал прощаться Володька. — Я на метро.

— Минутку, — удержал его за руку лейтенант Рахимов. И обратился ко мне: — Эмма, а ты разве ничего не рассказывала своему другу?

— Да рассказывала, а он подумал, что я шизанулась.

— Напрасно, молодой человек, — с укором произнес Рахимов. — Тем не менее ты тоже поедешь с нами.

— Володьке — то зачем ехать? — насторожилась я.

Оба лейтенанта рассмеялись.

— Вот что значит поработать в секретной службе, — сквозь смех сказал лейтенант Каримов. — Сразу начинаешь всех подозревать.

А лейтенант Рахимов дружески похлопал Володьку по плечу.

— Не бойся, парень, это для твоей же безопасности.

Мы сели в "Мазду" и поехали.

— А почему вы меня у памятника Пушкину не встретили? — спросила я.

— Накладочка вышла, — объяснил лейтенант Каримов. — Наш парижский связной время перепутал.

— Мсье Фабр?

— Да, мсье Фабр.

— А с Элизабет все в порядке? — поинтересовалась я.

— С Элизабет — то? — переспросил лейтенант Каримов. — Да, с ней все в порядке.

— Представляешь, Володька, одна женщина сражалась против целой банды. Вот что значит бывшая десантница.

— Банду мы арестовали, — сообщил сидевший за рулем лейтенант Рахимов.

— Да — а? — обрадовалась я. — И доктора Гроба тоже?

— Тоже, Эмма, тоже, — покивал Рахимов. — И шпика, что за тобой следил.

— Латиноамериканца?! Классно!

— Да, наши спецназовцы неплохо поработали, — кивнул лейтенант Каримов.

— Слу — у—шайте! — подпрыгнула я на сиденье. — А вы ничего не знаете про женщину с черной родинкой на щеке?.. Дело в том, что сегодня ночью…

— Она тоже арестована, — не дав мне договорить, ответил лейтенант Каримов.

— Вместе с черной родинкой, — пошутил лейтенант Рахимов.

Я окончательно успокоилась, и мы стали болтать о том о сем… А когда я упомянула, что обожаю зефир в шоколаде, лейтенант Рахимов тут же остановил машину и купил мне две коробки зефира.

Квартира, в которую нас привезли, была довольно большой.

Лейтенант Каримов гостеприимно распахнул двери одной из комнат.

— Чувствуйте себя как дома, ребята. Ждите полковника Соколова с новыми инструкциями. А я пока пойду приготовлю наше национальное блюдо — плов. Небось проголодались с дороги.

Мы вошли в комнату. И сразу обратили внимание на зарешеченные окна.

— А почему здесь решетки? — спросил Володька.

— Да что же это такое! — всплеснул руками лейтенант Рахимов. — Эмма, ты определнно заразила своего друга подозрительностью.

И он тоже убежал на кухню — помогать Каримову.

— Ну что, Воробей, — с чувством превосходства сказала я, — теперь ты убедился, что я говорила правду?

— Извини, — церемонно ответил он.

— А вот и не извиню.

— Ну хочешь, я тебя поцелую? — предложил Володька.

— Ой, держите меня, поцелует… Да ты, наверное, и целоваться — то не умеешь, — с издевкой произнесла я.

— А вот и умею.

Дверь отворилась

— Прошу к столу, — пригласил лейтенант Рахимов. — Вкусный плов уже готов.

Мы прошли в столовую. На столе стояли тарелки с дымящимся пловом. Я потянулась за ложкой.

— Э — э, нет, — остановил меня лейтенант Каримов. — Плов едят руками. Вот так. — Засучив рукава своей военной рубахи, он взял в пальцы горсть плова и отправил в рот.

Мы тоже засучили рукава и принялись за дело.

А время между тем шло и шло.

— Где же ваш полковник Соколов? — спустя три часа спросила я.

— Скоро приедет, — ответил лейтенант Рахимов. — Он на совещании у генерала Пивоварова.

— А давайте в шахматишки сыграем, — предложил лейтенант Каримов.

Они с Володькой начали расставлять фигурки; Рахимов отправился на кухню мыть посуду; а я стала бесцельно слоняться по комнате.

Мне вдруг сделалось тоскливо.

Неужели все уже позади?.. И завтра надо будет опять идти в школу, встречаться та м с Леночкой Леонидовной, а потом вернуться из Парижа мои драгоценные родители, и… И все потянется так же нудно, как и раньше. Из месяца в месяц, из года в год.

Нет, ну конечно, кто ж спорит — приятно, когда у истории с плохим началом хороший конец. Но с другой стороны, все эти выстрелы, слежки, таинственные истории, шпионы, наемные убийцы… Одним словом, полная опасностей жизнь оказалась мне по душе. Ведь жизнь прекрасна в любом своем проявлении, главное только — не падать духом.

Я рассеянно ела зефир и смотрела сквозь решетки на улицу. К дому напротив подъехала пожарная машина, ворота открылись, "пожарка" въехала. Видимо, там располагалась пожарная часть.

В коридоре хлопнула дверь.

— А вот наконец и полковник Соколов, — сказал лейтенант Каримов, торопливо надевая китель.

В комнату вошел полковник Соколов. Я чуть не подавилась зефириной.

Это был доктор Гроб!

— Ну здравствуй, детка, — сказал доктор Гроб, и его мертвое лицо озарилось неким подобием улыбки. — Уведи мальчишку, — приказал он Каримову.

— Вы не имеете права! — возмущенно закричал Володька и тут же получил такой пинок от Каримова, что пулей вылетел в коридор. За ним быстро вышел и Каримов.

Я осталась один на один с доктором Гробом.

Он не спеша снял черный плащ, черные перчатки и черную шляпу. Под плащом у него оказались черные брюки, черный пиджак и черная рубашка. Я где — то читала, что, если человек одет во все черное, значит, он — шизофреник. Но доктор Гроб не был похож на шизофреника. Он был похож на мертвеца.

— Прошу, Эмма, — указал доктор Гроб на шахматную доску.

Я нехотя села за стол. Доктор Гроб расставил фигуры.

— Есть люди, которые всегда говорят правду, — медленно произнес он, делая первый ход, — а есть — которые вечно врут. Ты себя, детка, к каким относишь?

— Смотря по обстоятельствам. — Я сделала ответный ход.

Доктор Гроб усмехнулся.

— Расскажи мне о своем визите к господину Сундзуки. — Он пошел конем.

— Даже не знаю, что вам сказать. — Я забрала у него пешку.

— Когда не знаешь, что сказать, — говори правду. — Доктор Гроб тоже взял мою пешку. — Впрочем, мне и так все известно. У японца ничего не вышло.

— Если вам все известно, зачем спрашиваете? — Я вывела на поле ферзя. — Шах.

— Да? — Он посмотрел на доску и закрыл короля ладьей. — Жизнь, детка, странная штука. В Герундии, где я сейчас живу, это как — то особенно ясно понимаешь.

Я молчала. А доктор Гроб продолжал:

— Не сомневаюсь, что генерал Пивоваров наговорил обо мне кучу гадостей. И то, что я бандит с большой дороги… И то, что меня надо опасаться…

Я по — прежнему молчала.

— А между тем опасаться тебе надо не меня, а международной террористической организации "Сестры по оружию". Слыхала о такой?

— Это там, где одни женщины? — припомнила я что — то из газет.

— Совершенно верно, детка. Именно одна из этих женщин и вложила в твое подсознание тайную информацию

— Вы врете, доктор Гроб, — сказала я, перебрасывая слона через все поле. — Информацию в меня заложил фокусник.

— Не фокусник, милая моя, а фокусница. Иллюзионистка. К несчастью, действительно обладающая мощными экстрасенсорными способностями. Эта бестия, почувствовав, что мы за ней следим, вызвала из публики маленькую девочку, якобы для того, чтобы показать очередной фокус, и вложила в нее всю информацию. Освободив тем самым себе память. Этой маленькой девочкой была ты, детка.

Я вспомнила о женщине с черной родинкой. И спросила:

— А как ее зовут?

— Дженни Ли. После представления мы ее захватили и тайно вывезли в Герундию. А там основательно промыли ей мозги. Но нужных сведений, естественно, не оказалось. Когда я все понял, было слишком поздно. Дженни удалось бежать. — Доктор поправил свои фигуры на доске. — Но ей не повезло. Она умерла.

— А вы в этом уверены?

— В чем?

— В том, что Дженни Ли умерла.

— Уверен. Я лично присутствовал на ее похоронах. — Он придвинул ферзя почти вплотную к моему королю. — Это была очень хитрая женщина. Но кто много хочет — тот мало получает.

— А что хотите вы, доктор Гроб? — я отодвинула короля подальше в угол.

— Ядерное оружие, — ответил он. — С помощью вложенной в тебя информации я заставлю Россию отдать Герундии половину своего ядерного арсенала.

У меня голова кругом пощла от такого ответа. Ни фига себе! Что же это за информация, за которую наше правительство может, не моргнув глазом, выложить Герундии ядерное оружие?

— А что это за информация? — напрямик спросила я и замерла в ожидании ответа. Скажет или не скажет?..

— Не скажу, — сказал доктор Гроб и похлопал меня по щеке. — Ты, верно, думаешь, детка, что старый дурак разболтался? Нет, милая, тебе от моей болтовни будет ни жарко ни холодно. — И, помолчав, он зловеще добавил: — Надеюсь, ты знаешь, чем я занимаюсь в Герундии…

Я почувствовала, как душа уходит в пятки.

— Некромантией, — прошептала я.

— Совершенно верно, детка. — Он взял моего ферзя. — Гадание на трупах дает блестящие результаты. Надеюсь, что и с твоим… — Он не договорил, кивнув на доску: — Ваш ход, дорогой гроссмейстер.

— Вы… вы не сделаете этого… — Голос мой пресекся.

— А что мне еще остается? — сокрушенно вздохнул доктор. — Сундзуки ничего не смог. Дженни давно в могиле. Остаешься только ты. Надеюсь, что с помощью некромантии мне удастся проникнуть в твое подсознание.

"Боже мой", — подумала я и почему — то представила свои похороны, кладбище и прочие прелести. Бодрости мне это, конечно, не прибавило. Но тут я увидела на доске явно выигрышную ситуацию.

— Вам мат в три хода, доктор Гроб! — твердым голосом сказала я.

Доктор уставился на доску. В первый раз ха все время нашей игры на его лице мелькнула растерянность.

— Действительно, — злобно процедил он и, резко смахнув фигуры на пол, вышел из комнаты.

Когда доктор Гроб ушел, я почувствовала такую усталость, словно в одиночку разгрузила вагон с кирпичами. А я — то, дура, думала, что все уже закончилось. Еще и жалела об этом.

В комнату влетел взбудораженный Володька.

— Мухина! — закричал он. — Это никакие ни лейтенанты, а герундские шпионы.

— Да что ты говоришь! — горько усмехнулась я. — Это у тебя не просто бред, а бред сивой кобылы.

— Кончай, Мухина, выпендриваться, — мрачно сказал Воробей. — Дело серьезное. Кажется, мы с тобой основательно влипли. Тебя они вообще хотят увезти в Герундию и подвергнуть там этой, как ее, некро… некра…

— Некромантии, — подсказала я.

— Во — во. Я толком не понял, что это такое, но вроде ничего хорошего.

У меня в голове снова закружились мысли о смерти. Мне даже душно от них стало. Я сняла свитер. Эх, оказаться бы сейчас дома, и пускай жизнь течет вяло и лениво из месяца в месяц, из года в год…

— Вот что, Мухина, — потребовал Володька, — давай по новой рассказывай, что с тобой случилось. Начни с моего отъезда в Питер.

Я рассказала.

На сей раз Воробей выслушал мой рассказ с напряженным вниманием. А затем уселся у окна, подперев щеку ладонью.

Минут двадцать мы бежали, не останавливаясь.

— Все, — наконец прохрипела я, — больше не могу.

— Ну, Мухина, — еле шевелил языком Володька, — с тобой не соскучишься.

Дотащившись до какого — то скверика, мы без сил рухнули на скамейку. Пот лил с нас ручьями.

— Что будем делать? — спросила я, отдышавшись.

— Домой пойдем, — ответил Воробей. — Ты разве забыла — у нас скоро контрольная по алгебре. Надо подготовиться.

Вот таков Володька Воробьев. Ничем его не прошибешь. Ни кровожадными шпионами, ни страшными тайнами. У него контрольная по алгебре, а значит все остальное — фигня на постном масле.

Тут я заметила, что он держит в руках футляр со скрипкой. Меня прямо смех разобрал. Ай да Воробей!.. Не забыл свою скрипочку прихватить, несмотря на всю кутерьму с пожаром.

— Нет, Володька, — сказала я, — домой нам нельзя. Доктор Гроб, конечно, туда не сунется, потому что за квартирой следят люди генерала Пирогова. Но и нам соваться не следует. Что — то мне этот Пирогов перестал внушать доверие.

— Тогда, может, на подводной лодке в Париж махнем? — пошутил Володька.

— Ну, в Париж не в Париж, а вот в Задонск вполне можно прокатиться.

В Задонске жил мой легендарный дедушка, капитан Кэп. Уж кто — кто, а он в подобных ситуациях чувствовал себя как рыба в воде. Вот и пускай поможет нам выпутаться из этой запутанной истории.

Короче, Воробей снова сбацал в подземном переходе "Маленькую серенаду", я собрала денежки, и мы отправились в Задонск.

Колеса бойко постукивали на стыках. Солнечные лучи пронизывали купе. Я сидела у окна и беззаботно глядела на проносящиеся мимо леса, поля, домики…

— Ну ты даешь, Мухина, — сказал Володька. — Тебя из школы хотят вытурить, наемные убийцы за тобой охотятся… а ты сидишь как ни в чем не бывало, в окошко пялишься.

— Понимаешь, Воробей, — попыталась я объяснить свою беззаботность, — есть люди, которые просто созданы для того, чтобы попадать во всевозможные переделки. Я как раз из таких. Если со мной долго ничего не случается, мне становится плохо.

— А сейчас тебе хорошо, что ли?

— Не хорошо. Но и не плохо. Нормально.

— Ты, Мухина, авантюристка, — сделал вывод Володька. — Любишь острые ощущения. Для тебя жизнь без приключений, что суп без соли.

В купе вошел проводник.

— Чайку не желаете? — спросил он.

Мы сказали, что не желаем, и проводник ушел. Когда за ним закрылась дверь, Воробей предложил:

— Давай подведем итог, пока за нами никто не гонится.

— Давай, — согласилась я.

— Значит, так, — сказал Володька. — Все началось с того, что кто — то украл твою фотографию.

— Не "кто — то", — поправила я его, — а доктор Гроб. Он отвез ее в Париж и показал господину Сундзуки, чтобы тот определил по фотке, какая информация сидит у меня в котелке.

— А в это время, — подхватил Воробей, — о таинственной информации узнает секретный агент Ф—17. Он передает донесение в Центр, и генерал Пивоваров отправляет тебя в Париж.

— Здрасьте, приехали, — хмыкнула я. — А куда ты дел автоматчиков, которые мне всю дверь изрешетили?..

Володька не успел ответить. В купе снова заглянул проводник.

— У тебя, мальчик, шестая полочка? — спросил он. — А у тебя, девочка, — пятая?

Мы хором ответили "да", и проводник скрылся. Честно говоря, мне стало как — то не по себе.

— Ну что, продолжим? — сказал Воробей.

— Да чего тут продолжать. И так все ясно. Есть доктор Гроб — герундский шпион, есть женщина с черной родинкой — террористка из банды "Сестры по оружию", есть генерал Пивоваров со своей командой…

— И есть ты, — добавил Володька, — маленькая мышка с тоненьким хвостиком.

— М — да — а, — протянула я со вздохом, — маленькая такая мышка между тремя большими кошками.

— Мне кажется, я понял, почему они не могут добраться до твоего подсознания, — задумчиво произнес Воробей. — У них ключа нет.

— Володечка, — иронично восхитилась я, — да ты просто гений.

— Сам знаю, — скромно ответил он.

— Ну и какой же ключ?

— Надо подумать. — Воробей улегся на свою полку. — Лежа лучше думается.

Я тоже легла, но не для того чтобы думать, а для того чтобы лечь. Пускай Володька пошевелит мозгами, раз уж у него появилось такое желание.

Прошел час.

— Эй, — окликнула я Воробья, — ты там случайно не дрыхнешь?

— Спокойно, Мухина, — тотчас отозвался он. — Как говорил капитан Кэп: "Спешить надо медленно".

— Он по — другому говорил.

— Правильно. Он сказал: "Кто узнал жизнь, тот не торопится". Но это одно и то же.

Несомненно, мой дедушка произвел на Володьку сильное впечатление. Во всяком случае, Володькино молчание было столь же многозначительно, как и молчание капитана Кэпа. Ему только трубки не хватало.

Я повернулась к стене и уснула.

А когда проснулась, Воробей все еще шевелил мозгами.

— Ключ должен быть очень простой, — произнес он, заложив руки за голову. — Я бы даже сказал — элементарный. Недаром ведь, когда хотят спрятать ценную вещь, ее кладут на самое видное место. Это, надеюсь, понятно?

— Понятно, — зевнула я. — Но нам этот ключ ни за что на свете не найти.

— Тебе заблокировали память, — не слушая меня, продолжал Воробей. — То есть поставили дверь. Значит, ключом может служить какая — нибудь мысль, чаще других всплывающая в твоей голове… Вот о чем ты больше всего ты думаешь?

— О чем? — прикинула я. — Да ни о чем.

— Ну тогда — о ком?

Я хихикнула.

— О тебе. Ты мне даже снился несколько раз.

Володька покраснел.

— Вряд ли я могу служить ключом, — смущенно пробормотал он. — Мы же с тобой всего три года знакомы.

В дверь постучали, и в купе опять заглянул проводник.

— Чайку не желаете? — спросил он.

— Вы уже спрашивали, — напомнила я.

— А у тебя, мальчик, шестая полочка?..

— И это вы говорили, — сказал Володька.

— Извините. — Дверь закрылась.

Уютное купе больше не казалось мне уютным.

— Воробей, — прошептала я, — ты не находишь, что проводник какой — то подозрительный?

— Еще как нахожу.

— Что будем делать?

— Ну хочешь, местами поменяемся, — предложил Володька.

— Зачем?

— На всякий случай.

— Ха, — сказала я. — Ты думаешь, меня могут украсть? Да я как заору на весь вагон!

— Не заорешь. Всадят укол со снотворным в одно место и унесут как бревно.

— Так мы же закроемся.

— У проводников имеются специальные ключи.

Я задумалась.

— Но тогда тебя унесут как бревно.

— Правильно, — кивнул Воробей. — И пока они будут разбираться, что к чему, ты и заорешь на весь вагон. И даже можешь выстрелить.

— А как же ты?

— Им нужен не я, а ты.

Володькины доводы показались мне убедительными. Мы поменялись местами. А для пущей наглядности Воробей натянул мой свитер и накрылся моей курткой.

— Если меня сегодня не украдут, — сказал он, — то завтра еще поговорим о ключе. Я чувствую, разгадка где — то рядом. Спокойной ночи, Мухина.

— Спокойной ночи, — ответила я и закрыла глаза.

Ночью мне приснилось сразу несколько снов. Сначала я была в Италии, потом в Герундии, а затем в Португалии. В Герундии я почему — то прогуливалась под ручку с доктором Гробом. Когда я проснулась, поезд стоял в родной России.

Я выглянула в окно.

По пустынному перрону ветер гнал мелкий мусор. Одинокий фонарь качался на столбе. Что — то было не так. Не на перроне. В купе.

И я тут же поняла — что. Воробей исчез.

Лежало смятое одеяло, поверх него была брошена моя куртка. А Володьки и след простыл. В купе явственно повеяло опасностью. У меня даже ладони вспотели от волнения. Я быстро достала из — под подушки пистолет. Он был холодный и тяжелый. Я немного успокоилась.

С едва уловимым толчком тронулся поезд.

Ясно как день, что Володьку похитили; может быть, даже уже и убили. А теперь идут убивать меня. Целая банда во главе с доктором Гробом. Или наемные убийцы женщины с черной родинкой.

Впрочем, какая мне разница?..

Собравшись с мыслями, я решила выбираться из поезда. Здесь я как в ловушке. Рвануть стоп — кран?! Меня тут же схватят. Значит, надо прыгать. Опять прыгать. Везет же мне на прыжки!

Я осторожно выглянула в коридор. Никого. Быстро пробралась в тамбур. Обе двери оказались запертыми. Я перешла в следующий вагон. То же самое — двери закрыты. "Твоя песенка спета, — звучал в ушах противный голос доктора Гроба. — Ты в ловушке! В ловушке!"

И тут произошло то, о чем я даже мечтать перестала. В шестом или седьмом вагоне ручка повернулась. Я дернула ее на себя. Дверь распахнулась!.. В тамбур ворвался холодный ночной ветер.

Поезд несся с бешеной скоростью. Мелькали шпалы параллельного пути. Я задрожала от холода и страха. Легко сказать — прыгать! Конечно, я прыгала с самолета, но там внизу все — таки была вода. А здесь кромешная тьма и неизвестность. Да — а, веселенькая у меня жизнь, ничего не скажешь.

В кино я сотни раз видела, как отважные герои прыгали с поездов, но как — то не догадалась запомнить, по ходу поезда они прыгали или против. А! Будь что будет!..

Я закрепила дверь на крючок, отошла и помчалась навстречу летящей тьме. И едва успела в последний момент ухватиться за поручни. Мимо с грохотом промчался встречный товарняк.

Я без сил опустилась на пол.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я снова решилась прыгать. Раз двадцать, наверное, выглядывала из вагона, проверяя — нет ли встречного состава. Потом отошла к противоположным дверям — и… и опять не смогла!

Нет, никогда мне не прыгнуть на такой громадной скорости. Это верное самоубийство.

Не успела я так подумать, как поезд начал замедлять ход. Словно машинист, подслушав мои мысли, решил мне помочь.

Я как следует разбежалась и… прыгнула!

Очнулась я уже на земле. Надо мной висели яркие звезды. Во всем мире стояла тишина. Я осторожно подрыгала руками и ногами. Вроде шевелятся. Я была совершенно обессилена, чувствуя, что избежала чего — то страшного. "Впрочем, так оно и есть", — подумала я, глядя на бетонный столб, стоящий неподалеку.

И вдруг меня буквально пронзила мысль, от которой я даже села. А что, если Воробей просто — напросто вышел в туалет? Об этом я как — то не подумала. А зря, между прочим. С чего это я взяла, будто его должны обязательно похитить?.. Ну я и дура! А Володька?.. А что Володька — сидит, наверное, сейчас в купе и ломает голову над тем, куда я пропала.

Страхи мои как ветром сдуло. Я встала, отряхнулась и потопала по шпалам в Новороссийск.

Через два дня я до него добралась. Конечно, не пешком, а в основном на электричках, да еще автостопом.

В Новороссийске было очень жарко. Первым делом я пошла к морю и передала дедушкин привет Цемесской бухте, а заодно искупалась.

Затем отправилась к Михалычу.

Маяк находился на высокой горе. Когда я на нее влезла, впору было снова купаться. Я толкнула незапертую дверь и по узкой каменной лестнице поднялась на крохотную площадку. Здесь была еще одна дверь, на сей раз запертая. Я позвонила. Тишина. Я опять позвонила. Изнутри доносилось только дребезжание звонка. Меня охватило смутное беспокойство. Я стала колотить в дверь ногой. Все было напрасно. И вот когда я уже собиралась развернуться и уйти, замок тихонько щелкнул, и дверь отворилась.

Охваченная одновременно любопытством и страхом, я вошла. В нос ударил резкий запах давно не проветриваемого помещения. За дверью оказался длинный и узкий коридор. Я достала пистолет, взвела курок и осторожно двинулась вперед. Мои шаги гулко грохотали в пустом помещении. Я поймала себя на мысли, что, пожалуй, не удивлюсь, обнаружив Михалыча с простреленной головой.

В коридор выходило три двери. В какую из них войти?.. Я решила, что это не имеет принципиального значения. Пинком ноги распахнула ближайшую. Это оказалась кухня. В грязной раковине лежала немытая посуда. Таким же образом я вошла во вторую дверь; здесь стояла незаправленная кровать и валялись окурки на полу. Оставалась последняя дверь. Внутренний голос шептал мне, что входить туда не следует. Но я его не послушалась. А зря.

В лицо мне было направлено охотничье ружье. Двустволка. А передо мной, в кресле — качалке, сидел неопрятный старик лет семидесяти.

— Явилась не запылилась, — угрожающе сказал он. — А ну брось свою погремушку.

Я бросила пистолет. Он громко ударился о каменный пол.

— отпихни ногой в сторону, — приказал старик.

Я отпихнула.

— Успокойтесь, пожалуйста. — Я старалась говорить ровным голосом. — Я не причиню вам никакого вреда. Я пришла как друг.

Старик хрипло рассмеялся.

— Да ты юмористка, как я погляжу. — Он сплюнул. — Я знал, что ты придешь. Знал. И приготовил тебе ловушку. Смертельную ловушку.

Ничего себе "немножко со странностями" — вспомнила я дедушкины слова. Да он сейчас всадит мне пулю в лоб — и глазом не моргнет. Я невольно попятилась.

— Стоять на месте! — грозно прикрикнул старик. — Еще один шаг — и я тебе бошку продырявлю! Ясно?!

Я нервно кивнула.

За окошком светило солнце, плескалось море. А я стояла в затхлой комнате, и мне в лицо была направлена двустволка. Господи, и почему со мной вечно случается то, чего я меньше всего хотела бы?..

— На кого ты работаешь?! — спросил старик.

Ничего себе вопросик.

— Разве я могу на кого — нибудь работать? — осторожно ответила я. — Вы посмотрите на меня. Я же еще ребенок. Мне всего тринадцать с половиной лет.

— Ха — ха — ха, — истерически захохотал он. — Хочешь бывшего минера на мякине провести?! Не выйдет! Я стреляный воробей. Я весь Ленинград заминировал. И зимний дворец, и Петропавловскую крепость, и Русский музей…

Меня охватило чувство полнейшей безысходности. Это же сумасшедший!.. стоило ли убегать от доктора Гроба и наемных убийц, чтобы схлопотать пулю от чокнутого старика?

Теперь я уже ни на секунду не сомневалась, что мне крышка.

— Казанский собор, Таврический дворец, — продолжал перечислять старик. И вдруг замолчал, чутко прислушиваясь. — Что это?.. — испуганно вскинулся он.

Я тоже прислушалась и сразу поняла, в чем дело.

— Это у меня в животе бурчит, — невольно смутившись, сказала я.

— А я думал, по коридору кто — то крадется.

— Да нет, просто я два дня не ела. С тех пор как была в гостях у своего дедушки, капитана Кэпа.

Старик уставился на меня лихорадочно блестевшими глазами.

— Ты внучка капитана Кэпа? — недоверчиво спросил он.

— Ну да, я внучка его.

— Эмма?

— Эмма.

Опустив ружье, он в волнении закачался в кресле.

— Что ж ты мне раньше не сказала?!

— Так вы и не спрашивали.

— Го — о—споди! — Старик порывисто вскочил и выбежал из комнаты.

И тут же вернулся с двумя тарелками, наполненными всевозможной едой. Хлебом, сыром, ветчиной, маслом…

— Ешь давай. — Он усадил меня за стол. — Го — о—споди, чуть было не застрелил внучку своего друга. Совсем спятил на старости лет.

С ним трудно было не согласиться.

— Послушайте, — сказала я с набитым ртом, — а это правда, что Дженни Ли ваша дочь?

Старик вновь уселся в кресло — качалку.

— Не называй ее так, — попросил он. — Это сценический псевдоним. На самом деле ее звали Женя Линева. — Старик тяжел вздохнул. — Да, она моя дочь.

— И она работала в цирке?

— Да, в цирке. Женя могла читать книги с завязанными глазами и письма, не вынутые из конвертов. Когда она пришла ко мне, то рассказала, что долгие годы жила на Востоке, в Гималаях. Овладевала там какими — то тайными знаниями в буддийском монастыре…

— Пришла к вам? — переспросила я, отодвигая пустую тарелку.

Старик кивнул.

— Однажды ночью, — заговорил он глухо, — в дверь кто — то постучал. Я открыл. На пороге стояла девушка. "Отец, — сказала она, — я твоя дочь, Женя…" И она рассказала, что ее мать, моя возлюбленная, о которой я долгие годы ничего не знал, умерла. А женя поклялась над ее могилой обязательно разыскать меня, своего отца… — По лицу старика катились крупные слезы.

Все это смахивало на приступ шизофрении..

— А что было потом? — вкрадчиво спросила я.

— Женя устроилась на работу в цирк. И все шло хорошо, пока однажды… — Старик помрачнел. — Пока однажды она не вернулась домой своя не своя. И с того дня я стал замечать, что дочка чего — то опасается. А затем она внезапно исчезла. — Дальше старик заговорил быстро, как в бреду: — Ее нашли через несколько месяцев. Волны выбросили тел на берег. Следствие ни к чему не привело. Женю схоронили…

В общем, Михалыч лишний раз подтвердил то, о чем мне уже рассказывал доктор Гроб. Дженни Ли умерла. Непонятно лишь было ее странное родство со стариком.

— …А на следующий день она снова пришла.

Я вздрогнула.

— Кто?..

— Женя. Она появилась ровно в двенадцать ночи. В том же самом платье, в каком лежала в гробу. "Папа, — сказала она, — меня убил "мертвый человек". Он скоро придет к тебе и будет обо мне спрашивать. Убей его. Отомсти за свою родную дочь".

— Может, вам все это приснилось?

Старик упрямо качнул головой.

— Нет. Она приходила еще и еще. И каждый раз говорила о "мертвом человеке". Чтобы я убил его. Но "мертвый человек" не пришел. А потом перестала приходить и Женя. А я так ждал ее… так ждал… — Старик зарыдал.

Мне стало жаль бедного Михалыча.

— Не расстраивайтесь, — погладила я его по вздрагивающей спине. — Наверное, на том свете усилили охрану, и ей уже никак было не выбраться.

— Ты права, внученька. — Он высморкался в грязный платок. — Дочка сказала мне то же самое.

— Значит, она все — таки приходила! — воскликнула я.

Старик кивнул.

— Всего один раз. На прошлой неделе. Женя сказала, что теперь появится маленькая девочка. Но я все равно должен убить ее, потому что она и есть "мертвый человек".

Та — а—к, это уже было интересно.

— Когда ты пришла, — продолжал Михалыч, — я подумал, что ты и есть та самая девочка… Го — о—споди, — закрестился он, — благодарю за то, что ты уберег меня от убийства внучки капитана Кэпа.

— А можно посмотреть ее фотографию? — попросила я.

— Я все сжег, — ответил старик. — Все личные вещи и фотографии.

— Всё — всё — всё? — поразилась я.

— Абсолютно всё.

— Это вам дочка, наверное, посоветовала, — догадалась я.

— Да, — признался Михалыч. — Женя сказала: "Зачем тебе, папа, мои вещи, раз меня уже нет в живых. Сожги их".

Судя по всему, Дженни Ли была очень предусмотрительной особой.

— А на кладбище?! — сверкнула у меня мысль. — Неужели на могиле нет фотографии?

— На могиле, конечно, есть, — вяло подтвердил старик.

— Михалыч, миленький, — принялась я его умолять, — давайте съездим на кладбище.

— А чего ехать, — грустно усмехнулся он. — Это здесь рядом. В двух шагах.

Он накинул свой старый пиджак, и мы пошли.

На кладбище было тихо. Изредка каркали вороны. Пахло сыростью. По петляющей между могил тропинке мы брели куда — то в глубь кладбища. Старик шел молча. Меня охватило волнение. Неужели сейчас я увижу таинственную Дженни Ли?

— Вот тут она и похоронена, — еле слышно произнес Михалыч.

Итак, круг замкнулся. Дженни Ли, женщина — призрак, много лет назад заложившая в мое подсознание секретную информацию, действительно умерла.

Ошибиться было невозможно: те же глаза, нос, губы… Та же родинка на правой щеке. И как это я упустила из виду, что у Леночки Леонидовны есть черная родинка? Впрочем, что значит упустила?.. Да мне и в голову не могло прийти, что учительница по математике окажется террористкой. Ну, теперь — то уж… А что теперь? Ничего. Надо возвращаться в Москву. А до этого, конечно, заехать к дедушке…

В общем, я выпросила у Михалыча денег на билет и без особых приключений добралась до Задонска.

Здесь я в красочных подробностях описала дедушке, как его старый друг Михалыч чуть было не отправил меня на тот свет и как покойная Дженни Ли оказалась живой Леночкой Леонидовной.

Мы сидели в "кубрике" и ели макароны по — флотски, запивая их "Кровавой Мэри".

— Эх, Михалыч, Михалыч, — качал головой дедушка, — да и вправду сказать, как тут не свихнуться. Сначала ряд тяжелых контузий, затем смерть любимой дочери…

— Дедушка, ты не понял, — втолковывала я, — никакая она ему не дочь. Дженни Ли просто загипнотизировала бедного Михалыча, внушив, что она его дочь.

— Да это я понимаю, — отмахнулся дедушка. У Меня у самого такой же случай в Непале произошел. Меня там в тюрягу посадили, а непалец — сокамерник внушил мне, что я летать умею. Вот я из тюрьмы и улетел.

— Подумаешь, из тюрьмы улетел, — поддела я дедушку. — Ты бы попробовал, как Дженни Ли. Ведь ее действительно похоронили. И доктор Гроб присутствовал на похоронах.

— Ой — ой — ой, — завелся дедушка. — Невидаль какая. Да меня в Голландии с воинскими почестями хоронили. И до сих пор в день смерти венки возлагают. Так что не надо. — Он запыхтел трубкой.

Я для пущей храбрости осушила кружку "Кровавой Мэри". Теперь мне предстояло самое тяжелое — рассказать о пропавшем Володьке.

— Дедушка, — запинаясь, произнесла я, — ты помнишь того мальчика, с которым я приезжала в прошлый раз?

— Жениха, что ль? Конечно, помню. Вот такой парень! — он выставил вверх большой палец. — А что?

Меня снова покинула смелость.

— Ничего. Просто интересуюсь.

— Ты хочешь о нем что — то рассказать?

— Да, — вздохнула я и рассказала.

Дедушка внимательно выслушал мой рассказ.

— Ну, что вы поменялись местами, — это правильно, — одобрил он. — Я сам проделал такую же штуку в Палермо, когда боролся с сицилийской мафией. Встал заместо манекена в витрину магазина. А его посадил в свой "Фиат". А "Фиат" ка — ак рванет!.. Впрочем, сейчас речь не об этом, — оборвал он сам себя. — Как ты могла так крепко спать, вот что меня интересует…

Я виновато молчала.

— Это, внучка, непростительная ошибка, — безжалостно продолжал дедушка. — А вторая твоя ошибка в том, что ты поспешила выпрыгнуть из поезда. Запомни: спешить надо медленно.

Я насторожилась.

— Дедушка, откуда ты знаешь эту фразу?

— Какую такую фразу? — нахмурился он.

— "Спешить надо медленно".

— Это мое любимое изречение.

— Не — ет, — протянула я. — Твое любимое изречение: "Кто узнал жизнь, тот не торопится". А "спешить надо медленно" говорил…

— Я! — раздался за спиной знакомый голос.

Я резко обернулась.

В дверях стоял… Воробей!

— Володька! — кинулась я ему на шею.

Какое счастье!.. Володька жив!..

От радости мы тут же начали отплясывать дикарский танец. Дедушка аккомпанировал нам но Володькиной скрипке.

Наконец, угомонившись, мы сели.

— Воробей, — теребила я его, — рассказывай скорей, что с тобой случилось?! Я умираю от любопытства!

— Да ничего не случилось, — смеялся Володька. — Я просто на минутку вышел в туалет.

— Так я и знала! Вот дура! А я почему — то решила, что тебя похитил доктор Гроб.

— А я подумал, что доктор Гроб похитил тебя.

— А я, — дедушка раскурил погасшую трубку, — сказал Владимиру, что наша дорогая Эмма, не разобравшись в ситуации, сиганула из поезда.

— Но, дедушка, откуда ты мог об этом знать?!

— Большой жизненный опыт, внучка. Я, друзья мои, в такие передряги попадал, не чета вашим. С поезда она, видите ли, ночью выпрыгнула. Ты вот поди — ка на всем ходу перескочи с поезда на поезд! А именно это мне и пришлось проделать, когда я ехал ночным экспрессом "Кейптаун — Солсбери" в Южной Африке.

У Володьки загорелись глаза.

— Капитан Кэп, расскажите!

— Дедушка, расскажи!

— Потом, друзья мои, потом. Не забывайте, что еще не закончены ваши собственные похождения.

— Ах да, — вспомнила я. — Воробей, ты представляешь, наша Леночка Леонидовна…

— Я все слышал, — перебил он. — И знаешь, о чем я подумал: неспроста она тебя на дополнительные занятия оставляла после уроков. Вспомни, не происходило ли во время этих занятий чего — нибудь необычного.

— Да вроде нет… Хотя постой, — наморщила я лоб, — после них у меня все время ужасно болела Глова.

— Ага! — Володька возбужденно вскочил. — Она тебя гипнотизировала! Пыталась извлечь свою информации.

— Молодец, парень, — одобрительно сказал дедушка. — Соображаешь.

— И ей это удалось! Недаром же она хочет от тебя избавиться. Боится, как бы тебя доктор Гроб с генералом Пивоваровым не докопались до твоего подсознания.

— Верно, верно, — кивнул дедушка. — Вам надо спешить, ребята. Вы должны их всех обскакать.

— Не сомневайся, дедушка, — небрежно сказала я, — все будет о’кей, не будь я внучка капитана Кэпа.

— А я и не сомневаюсь, — довольно улыбнулся он.

— Тогда в Москву? — спросил Воробей.

— В Москву! — ответила я.

— Полный вперед! — приказал дедушка.

По дороге в Москву мы детально разработали план предстоящей операции. Мы решили забраться ночью в нашу школу и ознакомиться с личным делом Леночки Леонидовны. Ну а там…

А там — посмотрим.

На первый взгляд операция под кодовым названием "Ночь открытых дверей" (так мы ее назвали из конспиративных соображений) выглядела пустяковой. Сторожем в школе работал дядя Витя. Глухой на правое ухо, хромой на левую ногу и косой на оба глаза. Он жил в маленькой пристроечке, выполняя помимо сторожевых обязанностей еще обязанности дворника и столяра.

Я предложила Володьке напоить дядю Витю водкой, подсыпав в нее, для пущей надежности, еще и снотворное. Но Воробей сказал, что дядя Витя и без водки по ночам прекрасно дрыхнет. Так что со сторожем все было ясно.

Далее следовало достать ключ от директорского кабинета. Это тоже была ерунда. Все ключи висели на деревянном щите в гардеробе, рядом со стулом старушки — гардеробщицы.

А вот в самом кабинете нас могла подстерегать первая неприятность. Я хорошо помнила, что, когда Михал Тарасыч вызывал меня к себе ругать за прогулы, у окна стоял большой сейф. И вполне возможно, что личные дела преподавателей хранились именно в этом сейфе.

Вся надежда была на фантастическую лень нашего директора. Ну не должен он был каждый день таскать ключ от сейфа домой! Скорее всего ключ валялся где — нибудь в столе, среди бумаг. Была у нас еще одна надежда, правда, очень слабенькая, что Михал Тарасыч вовсе не закрывает сейф, чтоб не возиться после с открыванием…

В общем, надо было пойти и посмотреть.

Поэтому, как только мы приехали в Москву, так сразу и приступили к выполнению операции "Ночь открытых дверей" Купили себе по фонарику и ближе к вечеру отправились в школу. Поднялись на чердак и стали ждать. Из маленького окошка я видела пятиклашек, расходящихся по домам после второй смены. Вскоре из дверей школы вышел дядя Витя и, заперев ее, поковылял к своей пристройке.

На улице зажглись фонари. На небе появились звезды.

Наступила ночь.

— Пора, — шепнула я Володьке.

Включив фонарики, мы спустились в пустой и темный коридор первого этажа. Как — то было необычно находиться в родной школе ночью. Словно мы грабители. Впрочем, сердце у меня колотилось так, будто мы действительно пришли сюда грабить.

Воробей натянул на руки перчатки и снял с гвоздика ключ. Мы поднялись на второй этаж. Володька открыл дверь. Я посветила фонариком. В кабинете было несколько стульев, два стола, поставленных буквой Т, шкаф и сейф. Первым делом Воробей подергал ручку сейфа. Он оказался заперт. Мы стали искать ключ. Обшарили все ящики стола, все полки в шкафу. Я даже заглянула в мусорную корзину. Ключа нигде не было.

— Неужели он все же забирает его домой? — пробормотал Володька.

Я уселась на стол.

— Необязательно. Может, просто отдает какой — нибудь училке. Эх, блин, такая блестящая операция провалилась!

От досады я поерзала по столу — и почувствовала под собой что — то твердое. Я пошарила рукой и нашарила… ключ.

— Воробей, — неуверенно произнесла я, — а это случайно не то, что мы ищем?

И я протянула ему ключ.

Володька тут же схватил его и бросился к сейфу. Вставил в замочную скважину и повернул. "К — х—р — я—к", — недовольно проворчал замок.

— Ура — а—а! — шепотом закричала я.

И тут вдруг послышался едва уловимый шорох. Мы погасили фонарики и замерли. Шорох повторился. Несомненно, кто — то крался по коридору. Не шел, а именно крался. И уж конечно, это был не дядя Витя, которого всегда слышно за километр.

Я выхватила из кармана пистолет. Воробей схватил с подоконника бронзовую статуэтку Толстого. Так просто мы сдаваться не собирались. Дверь начала приоткрываться. В кабинет проскользнул школьный кот Барсик.

— Мяу, — сказал он и потерся о мою ногу.

Я с трудом удержалась, чтобы как следует не пнуть этого дурака Барсика. Володька вытер вспотевший лоб.

Мы снова принялись за дело. Проще говоря — полезли в сейф. Там лежали какие — то тетради, тонкая пачка денег, перехваченная резинкой, надкусанный бутерброд с копченой колбасой… А на верхней полке в ряд стояли картонные папки с тесемками. Личные дела учителей.

Я нашла папку, на обложке которой было написано: "Личное дело Е. Л. Липатовой". Внутри папки оказалось два листочка. На одном листочке была изложена автобиография Леночки Леонидовны; другой содержал в себе анкетные данные и назывался "Личная карточка преподавателя".

Володька принялся читать "личную карточку", а я — автобиографию. Родилась там — то, закончила то — то, работала тем — то… Конечно, я понимала, сто это сплошная липа. И все — таки в этой липе могла оказаться существенная зацепка.

— Смотри! — одновременно вскрикнули мы, тыча пальцем каждый в свой листок.

— Она работала в питерском метро, — выпалила я.

— Обходчицей, — добавил Воробей.

Да, в обоих документах имелась коротенькая запись о том, что Леночка Леонидовна работала в службе пути метрополитена обходчицей второго разряда.

В автобиографии этот любопытный факт объяснялся туманной фразой — "по семейным обстоятельствам". Что же это были за обстоятельства, заставившие Дженни Ли спуститься в тоннель?.. Об этом автобиография умалчивала.

Я подцепила ногтем фотку, намереваясь ее отодрать.

— Подожди, — остановил меня Володька. — Михал Тарасыч увидит, скажет Леночке, та что — то заподозрит. Давай лучше всю папку заберем.

— А если папка пропадет, не заподозрит?

— Конечно, нет. Директор подумает, что см куда — то ее задевал. А оторванная фотография — это уже подозрительно.

Я с нескрываемым восхищением посмотрела на Володьку. Ай да Воробей! И кто бы мог подумать, что за какие — то две недели он превратился из зануды в отличного парня.

Я сунула папку к себе в сумку.

— Ну что, поехали? — спросил Володька.

— Куда? — не сразу врубилась я.

— В Питер, — ответил он, — куда же еще.

И мы поехали в Питер.

В Питере, как обычно, лил дождь. Узнав по "горсправке", где находится отдел кадров службы пути метрополитена, мы отправились туда.

В небольшой комнатке за стеклянной перегородкой сидели две женщины. Пожилая и молодая.

— Здравствуйте, — сказала я им. — Даже не знаю, с чего начать.

— Начни с начала, — приветливо улыбнулась молодая.

— Понимаете, я ищу свою родную мать, — начала наводить я тень на плетень. — Когда — то она бросила меня в роддоме. А чужие люди забрали и согрели своей любовью. До недавнего времени я была твердо убеждена, что они и есть мои настоящие родители. Но однажды я случайно нашла вот эту фотографию. — Я показала им фотку Леночку Леонидовны. — "Мама, — спросила я, — а кто эта тетенька?" — "Доченька, — зарыдала она, — я больше не в силах скрывать от тебя правду. Это твоя родная мать!" — "Нет! Нет! — зарыдала и я. — Ты моя родная мама!"

Обе женщины стали потихоньку шмыгать носами. Я продолжала:

— С тех пор покой оставил мою душу. Я решила найти свою настоящую мать, так безжалостно обошедшуюся со мной. Я ей ничего говорить не буду. Я ей просто в глаза погляжу.

Добрые женщины уже открыто плакали.

— Покажи мне фотографию. — Пожилая промокала слезы платком. — Я сорок лет в кадрах работаю.

Я протянула ей снимок.

— Это Елена Липатова, — тотчас узнала она. — Обходчицей на "Петроградской" работала.

Молодая глянула на фото суровым взглядом.

— Ишь глазки какие бесстыжие, — заметила неодобрительно.

— Ее Зинаида Ивановна хорошо знала, — продолжала пожилая. — Ты с ней, доченька, поговори. Сегодня как раз Зинина смена. Подходите к двенадцати на "Петроградскую", я дежурную по станции предупрежу.

— Ну, ты, Мухина, и врать, — сказал Володька, когда мы вышли из отдела кадров.

— А ты думал, — ответила я, чрезвычайно собой довольная.

Кое — как скоротав время до вечера, мы поехали на станцию "Петроградская". Дежурная провела нас на платформу — или как она выразилась, в "коллектор". Это был узкий коридор, в который выходило множество дверей. За одной из этих дверей мы и обнаружили Зинаиду Ивановну.

— Зовите меня просто Зина, — сразу затараторила она. — Сейчас планерка закончится, и пойдем ко мне в бытовку чай пить.

После планерки Зина привела нас в маленькую комнатку, поставила на плитку чайник и вынула из сумки пакет.

— Зефир в шоколаде уважаете?

— Еще бы! — с восторгом завопила я.

И мы стали пить чай с зефиром. Красота.

— А вы с Эмминой мамой подругами были? — спросил Володька.

— Ну, не то чтоб подругами. Работали на одной станции. Мой участок был от "Горьковской" до "Петроградской", а ее — от "Петроградской" до "Черной речки". Обычно обходчицы вдвоем свои участки обходят, потому как страшно одной по тоннелю шастать. Мало ли что. А Ленка почему — то любила одна…

Было отчетливо слышно, как над нами, по платформе, ходят пассажиры. А когда к станции подъезжал состав, в бытовке все начинало трястись.

— Шумно у вас, — заметила я.

— А — а, — беспечно махнула рукой Зина. — Это пока поезда ходят. А через полчаса здесь будет тихо, как на кладбище.

И точно. Постепенно все звуки стихли. Станция закрылась. Поезда ходить перестали. В коллекторе раздался пронзительный звонок. Голос дежурной, усиленный динамиком, сообщил: "Напряжение снято. Можно входить в тоннель".

— А хотите со мной в обход? — предложила Зина.

— Конечно! — в один голос согласились мы.

Она принесла нам по желтому сигнальному жилету, и мы спустились в тоннель.

В тоннеле было тихо. Тускло мерцали лампочки по стенам. Где — то капала вода. Шпалы располагались так часто, что приходилось идти по ним мелкими шажками.

Зина включила мощный фонарь и начала осматривать какие — то штучки сбоку от железнодорожного пути.

— Это кронштейны, — разъяснила он нам. — На них крепится третий рельс. Видите, он деревянными коробками закрыт. По нему как раз и проходит ток.

— Ой — ой — ой, — завизжала я. — Смотрите — мышка!..

— Да, мышка, — посмеивалась Зина, — а на некоторых станциях и крысы водятся. Вот такие, — развела она руки на ширину плеч.

Иногда по дороге, в стенах, попадались чернеющие провалы.

— Это проходы на соседний путь, — объясняла Зина. И вдруг остановилась у одного из проходов. — А вот здесь находится подземный госпиталь. Хотите посмотреть?

Мы, конечно, хотели.

Войдя в темный проход, Зина высветила на полу грязную крышку люка. Общими усилиями мы откинули ее в сторону. Вниз, в кромешную тьму, уходила железная лесенка. Зина безбоязненно полезла первой. За ней двинулась я. За мной — Володька.

Обходчица щелкнула выключателем. Загорелся свет. Мы ахнули от неожиданности. Перед нами было громадное помещение со множеством коридоров, расходящихся в разные стороны.

— Это и есть подземный госпиталь, — сказала Зина, довольная произведенным эффектом. — Вернее, будет госпиталь, если война начнется. Не дай бог, конечно.

Пасмурным утром, наскоро перекусив в кафе жареными сардельками, мы отправились в женский монастырь. Над входом висела большая икона. Мы на всякий случай перекрестились и вошли. Мраморный пол был чисто выметен. Монахиня в черных одеждах продавала в углу религиозную литературу.

Я вновь завела пластинку насчет мифической матери, оставившей меня в роддоме.

— Господи боже мой, — всполошилась монахиня. — Грех — то какой родное дитя бросать.

— И не говорите, — кивала я.

— Понимаете, в чем тут дело, — влез в разговор Володька. — Ее мать работала у вас монашкой.

— Господи прости, что значит работала? У нас не работают, мальчик, у нас богу служат.

— Ну богу служила, — поправился Воробей. — Не в этом суть.

— А как ее звали? — спросила монахиня.

— Наверное, матушка Елена, — сказала я.

— А, матушка Елена, — вспомнила она. — Да, была у нас такая послушница. Но накануне Пасхи мирно скончалась. Ее отпели и предали земле.

Мы с Володькой прямо обалдели от такого ответа.

— А вы в этом точно уверены? — я протянула ей снимок. — Она же еще не старая.

Монахиня, нацепив на нос очки, принялась внимательно изучать фотографию.

— Это не матушка Елена, — сказала она, — а матушка Людмила. Она давно в мир ушла, после того как ей в келью явились… кто бы вы думали?

— Герундские шпионы, — выпалила я.

— Господи, прости душу грешную, — закрестилась монахиня. — Какие еще шпионы? Ангелы небесные! Явились и говорят: "Иди, матушка, в мир. Добро творить". Вот она в мир и ушла.

— А нельзя ли поговорить с кем — нибудь, кто ее хорошо знал? — спросил Воробей.

— Вам надо пройти к ее келейнице. Давайте я вас провожу.

Монахиня заперла свои книги, и мы вышли на монастырский двор. Проходя мимо маленькой церквушки, я увидела широкую лестницу, устланную коврами. Лестница вела куда — то под землю.

— Это вход в подземелье? — тут же заинтересовалась я.

— Ну что ты, деточка, — ответила монахиня… — Это вход в святую гробницу.

— А где вход в подземелье? — напрямик спросил Володька.

— Вы, верно, имеете в виду старинные подвалы под монастырем. Так это с другой стороны. Мы как раз мимо проходить будем.

Пройдя через большой двор, мы оказались рядом с полуобвалившейся каменной лестницей, которая вела к ржавой железной двери.

— Ну наконец — то! — Генерал Пивоваров заключил меня в свои генеральские объятия. Потом распорядился по селектору: — Ирочка, кофейку, милая. — И, хитро глянув в мою сторону, добавил: — С зефиром в шоколаде.

Тотчас явилась уже знакомая мне Ирочка с кофе и зефиром.

— Хочу сообщить тебе, Эмма, приятное известие, — весело произнес генерал. — Доктора Гроба можешь больше не опасаться. В Герундии произошел государственный переворот, и к власти пришло демократическое правительство. Ядерное оружие им теперь надо как зайцу насморк… Плохо другое, дочка. — Пивоваров принялся самолично разливать кофе из блестящего кофейника. — У тебя появился более опасный враг. Это женщина. Ее зовут… зовут… — Он полез в записную книжку.

— Дженни Ли, — подсказала я.

Пивоваров и Глотов как по команде уставились на меня.

— Откуда ты знаешь? — удивленно спросил Глотов.

— От верблюда. Почему вы мне сразу про нее не сказали?!

— Да мы и сами о ней только — только узнали, — стал оправдываться генерал. — Буквально позавчера наш суперагент Ф—17 сообщил, что в операции "Эмма" замешана террористическая организация "Сестры по оружию". И что к нам в страну послана эта Дженни Ли. С особым поручением.

— А с каким конкретно, Ф—17 не сообщил?

— Нет, к сожалению, это ему неизвестно, — вздохнул Пивоваров.

— Зато мне известно, — сказал майор Глотов. — Вчера, когда я ждал Эмму у памятника Пушкину, Дженни Ли предъявила по мобильнику ультиматум. Если мы в трехдневный срок не положим на ее счет сто миллионов долларов, она взорвет Санкт — Петербург!

В кабинете повисла тишина.

— Она что, нас за идиотов принимает?! — Пивоваров закурил сигарету. — Взорвет Санкт — Петербург. Это ж надо такое придумать!

Майор Глотов хранил гробовое молчание.

— Чего молчишь, Глотов? — занервничал генерал.

— К сожалению, Фрол Федосеевич, — медленно произнес майор, — эта угроза имеет под собой реальные основания.

— Чего — чего она под собой имеет? — переспросил Пивоваров.

— Реальные основания, — повторил Глотов. — Дело в том, что во время войны весь исторический центр Ленинграда был полностью заминирован.

— Ну, знаю, — досадливо мотнул головой генерал. — Когда немецкие войска подошли к городу, действительно был издан секретный приказ: заминировать все памятники культуры. Эта операция называлась "Эрмитаж". Но с тех пор все давным — давно разминировано.

— К сожалению, Фрол Федосеевич, — так же серьезно продолжал майор Глотов, — никто ничего и не думал разминировать.

От этих слов генерал Пивоваров судорожно вздохнул, и зажженная сигарета провалилась ему в рот. Он надсадно закашлял, хватаясь рукой за горло. Я протянула ему кофейник. Пивоваров, присосавшись к носику, сделал несколько глотков. Затем вытер набежавшие на глаза слезы.

— Ну ты даешь, Глотов, — прохрипел он. — Нашел время для шуточек.

— Я не шучу, Фрол Федосеевич. Все мины, заложенные в ходе операции "Эрмитаж", лежат до сих пор.

— Это что ж такое получается? — Генерал стал загибать пальцы. — Зимний дворец, Исаакиевский собор, Казанский собор… Что там еще?..

— Смольный, Петропавловская крепость… — подсказал майор Глотов.

— Гостиный двор, Русский музей… — прибавила я.

— Все это может взлететь на воздух? — Пивоваров перешел на странный шепот. — Вы представляете, что это значит?

— Представляем, — ответила я за себя и за Глотова. Хотя, честно говоря, с трудом представляла.

Заложив руки за спину, генерал Пивоваров в волнении заходил по кабинету.

— Не понимаю, — бормотал он себе под нос, — как это не разминировали?.. — Он остановился напротив Глотова. — Почему не разминировали?!

— Забыли, наверное, — пожал плечами майор.

— За — бы — ли, — по слогам повторил Пивоваров. — Как можно такое забыть?!

— Очень даже просто. — Глотов подлил себе кофейку. — Я вот к зубному ходил, зуб пломбировать. Так мне мышьяк забыли из зуба вытащить. Так с мышьяком и запломбировали.

— Санкт — Петербург — это вам не зуб, — сухо заметил генерал. — А северная столица!

— Ну и что? — Майор помешивал ложечкой в чашке. — То да се, пятое — десятое. Может, минеров не хватило, может, оборудование не подвезли, да мало ли что. Вот и забыли.

— Ладно. — Пивоваров пристукнул ладонью по столу. — Забыли так забыли. Теперь наша задача — исправить это досадное недоразумение.

— Как же мы его исправим? — удивился майор Глотов. — Операция "Эрмитаж" проходила в обстановке строжайшей секретности. Вся документация была замаскирована под документы культурного характера. Если сейчас по архивам начать рыться, жизни не хватит.

— Тогда подготовьте список основных участников минирования.

— Уже подготовил, товарищ генерал. — Глотов достал листок бумаги. — Вот, пожалуйста, три основных участника: капитан Федоров, лейтенант Пискунов и ефрейтор Линев.

Ефрейтор Линев!.. Это же Михалыч!..

Только теперь мне стало ясно, что старик говорил правду. А я — то, дура, думала, что у него не все дома. И еще я поняла истинную цель Дженни Ли… Нет, совсем не случайно она явилась к Михалычу и внушила ему, что она его дочь. Эта женщина ничего не делала случайно…

— Где сейчас эти люди? — спросил генерал Пивоваров.

Глотов заглянул в бумагу.

— Федоров с Пискуновым давно умерли, а Линев живет в Новороссийске. Работает смотрителем маяка. — И, опережая очередной вопрос генерала, добавила: — Служба безопасности уже допросила его. Старик ничего не помнит. Похоже, Дженни Ли заблокировала ему память так же, как и Эмме.

— Шустрая особа, — невольно восхитился Пивоваров. — А может, она нас, Глотов, на пушку берет, а? Может, и сама не знает, где пульт управления взрывом?

— А как мы это проверим?

— Очень просто. Не выполним ультиматум. И если город не взорвется, значит, она нас водила за нос.

— А если взорвется? — спросила я.

Генерал Пивоваров раздраженно пощелкал зажигалкой.

— Эх, найти бы эту Дженни Ли, — с горечью произнес он. — Кто она такая?.. Где прячется?.. Никто ничего не знает.

— Я все знаю! — сказала я, доедая последнюю зеферину.

— Ты… Знаешь?.. — недоверчиво уставились на меня Пивоваров с Глотовым.

Я выдержала эффектную паузу.

— Да, знаю. Это наша учительница по математике Леночка Леонидовна. Сейчас она находится в средней коле № 324. Проводит там консультацию по алгебре, потому что завтра у нас контрольная работа.

И я рассказала им все свои приключения.

— Отлично, Эмма! — обрадовался генерал Пивоваров. — Глотов, немедленно установить круглосуточное наблюдение за Леночкой… э — э… за Дженни Ли. Глаз с нее не спускать!

— А что будем делать с ультиматумом?

— Наплевать и забыть! — распорядился генерал.

— Да, но тогда она пойдет и…

Пивоваров хитро прищурился.

— Вот и пускай идет. А мы ее в этот момент цап — царап! — генерал сделал движение руками, словно кошка, поймавшая мышку, — и схватим на месте преступления. Узнав таким образом, где расположен рубильник. Ну как планчик?

— Вообще — то рискованно, Фрол Федосеевич, — с сомнением сказал майор Глотов. — А вдруг мы ее не успеем вовремя сцапать? И она включит рубильник или там кнопку какую — нибудь нажмет. Нас же с вами со службы попрут за провал операции "Эмма".

Генерал Пивоваров молодцевато расправил плечи.

— Кто не рискует — тот не выигрывает, — бодро объявил он и, помолчав, добавил: — Тем более мне все равно скоро на пенсии.

Когда я вернулась домой, Воробей пиликал на скрипке у себя в квартире. А мне в свою квартиру было не попасть. Майор Глотов сдержал обещание — поставил железную дверь, соответственно с новым замком.

Я позвонила к Володьке.

— А, Мухина, — таинственно улыбнулся он, — заходи, гостем будешь.

Я вошла и прямо с порога выложила коронную новость. Питер заминирован! И не сегодня завтра может взлететь на воздух!!

К моему величайшему изумлению, Воробей выслушал это сообщение вполне спокойно.

— Я, Мухина, теперь ничему не удивляюсь, — философски сказал он. — В жизни может случиться все, что угодно.

Мы прошли в комнату. На столе лежала коробка зефира.

— О — о! — захлопала я в ладоши. — Зефирчик!

Володька отодвинул коробку в сторону.

— Сначала маленькая лекция. Садись и слушай.

Скорчив недовольную гримасу, я уселась в кресло.

— Только покороче, Паганини, — предупредила я. — В двух словах.

— Итак, Мухина, — начал Воробей, — все это время я усиленно размышлял на одну и ту же тему: каким кодом тебя закодировала Дженни Ли. И вот какому заключению пришел: все самые таинственные истории имеют, как правило, очень простое объяснение.

— К этому заключению ты еще в поезде пришел, — напомнила я ему. — Когда мы в Новороссийск ехали.

— Правильно. Именно в ту самую ночь, когда ты выпрыгнула из вагона, я вдруг вспомнил один интересный случай, который произошел с моей бабушкой в деревне. Ее сосед купил на рынке кролика редкой породы. Очень дорогого. А через некоторое время уехал по делам в город. А бабушкин пес Джек притащил этого кролика в зубах к себе в будку. Мертвого и с грязной шерстью. Бабушка, конечно, страшно испугалась. Раз ее Джек загрыз кролика, значит, ей и платить. И вот что она придумала: взяла кролика, отмыла его от грязи шампунем и отнесла обратно в клетку. На другой день прибегает сосед. Весь бледный, руки трясутся. "Чертовщина, — говорит, — какая — то получается. Позавчера у меня кролик сдох; я его закопал неподалеку от дома. А сегодня утром из города приезжаю, а он снова в клетке. И шерсть белая — белая…"

— Ну и что? — спросила я, нетерпеливо поглядывая на зефир. — Ерунда на постном масле.

— Нет, не ерунда, Мухина! Неужели тебе на понятно, что для соседа вся эта история с кроликом — сплошной абсурд и мистика! А на самом деле все объясняется элементарно просто. Тогда — то я и понял, что в твоей истории тоже нет ничего особенного. И загадочный ключ самый что ни на есть пустяковый. Это… зефир в шоколаде!

— Зефир в шоколаде? — с недоумением повторила я.

— Конечно, кивнул Володька. — Помнишь, ты говорила, что с пяти лет постоянно думаешь о нем. Значит, зефир и есть ключ, который блокирует секретную информацию. Идем… — Он схватил меня за руку и потащил в маленькую комнату.

Я глянула и… обомлела.

Весь диван был завален коробками зефира.

— Налетай, Мухина, пока я добрый!

— Слушай, а ты случайно не… — покрутила я пальцем у виска.

Воробей зашторил окна, достал из шкафа свечу, зажег ее и поставил на стол.

— Дамочки и господа! — театрально воскликнул он. — Сейчас мы вам покажем уникальнейший эксперимент. Нервных просим удалиться. — И, повернувшись в мою сторону, согнулся в шутовском поклоне. — Прошу к столу, мадемуазель Мухина.

Я хмыкнула и села за стол.

— Значит, так, — стал объяснять Володька. — Ты ешь зефир, смотришь на пламя свечи и думаешь об информации. Понятно?!

Я кивнула. Он взял секундомер.

— Внимание, начинаю отсчет времени: три, два, один… Старт! — Воробей резко махнул рукой.

— Поехали — и—и!.. — завопила я, засовывая в рот первую зеферину.

И понеслось…

За первой зефериной последовала вторая, третья, четвертая, пятая… Вскоре счет перешел на коробки.

— Давай! Давай! — подбадривал меня Володька, убирая пустые коробки и подставляя полные. — Смотри на пламя! Думай об информации!

— Воробей, — наконец взмолилась я, — дай передохнуть, а то я лопну.

— Ни в коем случае. Клин клином вышибают. Я тебе сейчас соку принесу.

Сгоняв на кухню, Володька притащил бутыль апельсинового сока. Несколько коробок прошло под сок на "ура". Затем снова все застопорилось. Я уже не могла без дрожи смотреть на этот дурацкий зефир. Меня от него мутило.

— Ну, Эммочка, ну пожалуйста, — умолял Воробей, запихивая мне в рот очередную зеферину. — За папочку… за мамочку…

Я схватила со стола полную коробку и запустила в Володькину физиономию.

И в этот момент я вспомнила.

Вернее, даже не вспомнила, а услышала. В голове у меня зазвучали громкие аплодисменты. В нос ударил острый запах опилок. Пламя свечи сделалось ярким — ярким, и в колыхающемся зареве я увидела… Леночку Леонидовну. Она была в длинном черном платье с блестками.

— Двести один — шестнадцать, — шептали ее губы. — Двести один — шестнадцать. Повтори.

— Двести один — шестнадцать, — послушно повторила я.

— Что, что? — донесся откуда — то издалека голос Володьки. — Говори громче, Музина.

— А теперь — забудь, — приказывала Леночка Леонидовна. — Забудь и думай о зефире в шоколаде. Ты любишь зефир в шоколаде! Ты любишь зефир в шоколаде! Ты любишь зефир в…

— Замолчите! Замолчите! — Я заткнула уши пальцами.

— Мухина, что с тобой?! Эмма! — с силой тряс меня Воробей.

Я открыла глаза. И первое, что увидела — коробку зефира. Меня чуть не стошнило.

— Запоминай, Воробей, — я еле ворочала языком, — двести один — шестнадцать.

Володька заметался по комнате.

— Ты чего?

— Да ручку ищу!

— Тебе что, так не запомнить? Двести один — шестнадцать.

Я с трудом доползла до дивана и буквально рухнула на него.

— Фу — у, — погладила я обеими руками вздувшийся живот. — Обожралась.

Мне было тяжело дышать и говорить. У Воробья же энергия била через край.

— Двести один — шестнадцать! — азартно выкрикнул он. — Мухина, давай теперь думать, что эти цифры означают.

— Воробей, — взмолилась я, — отстань.

Володька взял из коробки зеферину и с удовольствием съел. Я отвернулась к стене, чтобы не видеть этого кошмарного зрелища.

— Может, это код сейфа?.. Или номер счета в банке?.. А может, номер телефона?.. Как ты считаешь, Мухина?

Меня окутал спасительный сон.

Когда я проснулась, Володька все еще продолжал выдавать свои версии:

— Может, это номер астероида из чистого золота?.. Или мистическое число исчезнувшей цивилизации?..

Я поняла, что он дошел до ручки.

— Воробей, — сказала я, потягиваясь, — хватит молоть чепуху. Завтра пойдем к Леночке Леонидовне и все у нее узнаем.

— Так она тебе и скажет.

— Скажет, — уверенно ответила я, нащупав в кармане дедушкин пистолет.

— Ах, Мухина с Воробьевым явились, — ядовито произнесла Леночка Леонидовна, когда мы вошли в класс. — Осчастливили, так сказать, своим появлением.

Несколько подхалимов, сидящих в первом ряду, услужливо захихикали. Мы в гордом молчании проследовали на свои места. Я достала из сумки тетрадь, ручку и посмотрела на доску, где было написано условие задачи. Из пункта А в пункт Б выехал поезд… Ясно, обычная чушь. Я, конечно, и не собиралась это решать. У меня была задачка посложнее: вывести Дженни Ли на чистую воду.

От нечего делать я стала глядеть в окно. "Что бы мне ей такое сказать?" — думала я. "Ваша карта бита, мадам!" — слишком высокопарно. "Попалась, которая касалась!" — слишком по — детски. А скажу — ка я: "Комедия окончена, Дженни Ли!" Это и оригинально, и звучит красиво.

Оставляя свои тетради на столе у Леночки Леонидовны, все начинали понемногу расходиться. Володька тоже пошел к выходу. Проходя мимо, он незаметно сунул мне записку с решением задачи.

В классе остались только я и Леночка Леонидовна.

— Ну так что, милочка моя? — сказала она. — Скоро ты решишь? Я не собираюсь здесь ночевать.

— Уже решила.

— И сколько у тебя получилось?

— Двести один — шестнадцать, — четко произнесла я.

Наступила тишина.

Мы пристально смотрели друг на друга, словно играли в игру "кто кого переглядит".

Зрачки у Леночки Леонидовны начали постепенно расширяться. Почувствовав во всем теле какую — то вялость, я резко тряхнула головой.

— Только не надо меня гипнотизировать.

— Что — что?! — закричала Леночка Леонидовна. — Да я гляжу, милочка, ты совсем обнаглела! Мало того, что прогуливаешь! Теперь еще и хамить начала! С меня достаточно, я сейчас же иду к директору!

И она решительным шагом направилась к дверям.

— Стойте, — сказала я, подкрепляя свои слова пистолетом. — Стойте, Дженни Ли.

Она застыла на месте. Потом медленно повернулась.

— Комедия окончена, Дженни Ли, — произнесла я заготовленную фразу. — Мне все известно. И про цирк. И про кладбище.

— Хорошо, Мухина. — Она подошла ближе. — Чего ты хочешь?

— Тайну этих цифр, — коротко потребовала я.

Леночка Леонидовна лихорадочно закурила.

— Зачем это тебе? Не понимаю.

— А просто так. Из любопытства.

Она молча курила.

— Вы, кажется, не собирались здесь ночевать, — напомнила я.

Вместо ответа она ткнула сигаретой в мою руку.

— Ай! — вскрикнула я, невольно разжимая пальцы.

Пистолет упал на пол. Дженни Ли живо отфутболила его в сторону. А мне в лицо уже смотрел другой пистолет. Маленький и блестящий, похожий на обыкновенную зажигалку.

— Не надейся, милочка, — сказала Дженни Ли, словно прочтя мои мысли. — Это не зажигалка. Увы, тебе сейчас придется умереть. Но, видно, такова твоя судьба.

Раздался сухой хлопок выстрела. Я даже не успела испугаться. Пуля просвистела у моего уха.

— Хорошо стреляет тот, кто стреляет последним, — послышался насмешливый голос.

В дверях класса стоял доктор Гроб. Тоже с пистолетом.

— Брось свою игрушку, Дженни, — приказал он. — Это непедагогично — убивать собственных учениц.

— Доктор Гроб! — в бешенстве вскричала Дженни Ли и со злостью отшвырнула пистолет.

— Да, это я, — широко улыбнулся доктор, подходя к нам. — Ты дважды обводила меня вокруг пальца, Дженни. В третий раз у тебя этот номер не пройдет. — Голос его сделался жестким. — А ну, выкладывай все по порядку.

— Я вас не понимаю, — прикинулась Дженни Ли дурочкой.

— Ты дурочкой не прикидывайся, — угрожающе произнес доктор Гроб. — Давай начинай: я, Дженни Ли, тайный агент террористической организации "Сестры по оружию"… Ну?! — Он помахал пистолетом.

— Я, Дженни Ли, тайный агент террористической организации "Сестры по оружию", — послушно начала говорить она и продолжила: — Несколько лет назад прибыла в Россию. По своим секретным каналам мы получили информацию, что русский город Санкт — Петербург заминирован. Наша организация специализируется на террористических актах по всему миру, и, конечно, о таком теракте, как взрыв Петербурга, мы могли только мечтать…

Дверь внезапно распахнулась, и в класс заглянули мои подружки Танька с Анькой.

— Здрасте, Елена Леонидовна, — хором поздоровались они с Дженни Ли.

— Привет, Эмка, — увидев меня, добавила Танька.

— Привет, девочки, — деревянным голосом ответила я, чувствуя, как пистолет доктора Гроба больно уперся мне в бок.

— Где пропадаешь? — спросила Анька.

— Девочки, — свирепо посмотрел на них доктор, — вы нам мешает заниматься.

Обе головы скрылись. А вместе с ними скрылась и моя надежда на спасение.

— Продолжай, Дженни, — приказал доктор Гроб.

Дженни Ли продолжила:

— Руководство послало меня в Россию проверить достоверность полученной информации и, если все окажется правдой, взорвать город!..

Мне было известно только, что операция по минированию города носила кодовое название "Эрмитаж". Я отлично знала, что в России дела подобного рода делаются в обстановке строжайшей секретности. Но я знала и другое: ничего не пропадает бесследно, ничего и никогда. И вот после долгих и кропотливых поисков, перерыв, наверное, тонны документов во всех доступных архивах, я наконец нашла то, что искала. Ветхую записочку, написанную выцветшими чернилами. В ней говорилось, что из военной части откомандированы три опытных минера для участия в операции "Эрмитаж". Это была ниточка, и я за нее потянула. И вытянула ефрейтора Линева. Оба других минера умерли сразу после войны. Он же был жив, одинок и контужен. Мне ничего не стоило внушить сумасшедшему старику, что я его дочь. А уж чтобы он рассказал о минировании Петербурга — и внушать ничего не потребовалось. Буквально на второй день старик сам все выложил: как минировали, откуда поступает энергоподпитка и, наконец — самое главное, — где расположен рубильник…

— Где, где он расположен? — нетерпеливо воскликнул доктор Гроб.

— Двести один — шестнадцать, — раздельно произнесла Дженни Ли. — Дом номер двести один, корпус шестнадцать. В подвале этого дома и находится рубильник.

— А улица? — дрожал от возбуждения доктор Гроб. — Какая улица?!

— Не помню, — криво усмехнулась Дженни Ли.

У доктора сделалось такое лицо, словно ему свернули шею. Пальцы, сжимающие рукоятку пистолета, побелели.

— Ах ты… — задохнулся он от злобы. — Шутки со мной шутить вздумала?! Да я тебя сейчас пристрелю!

— Не пристрелишь! — спокойно ответила террористка. — Ты, кажется, забыл, что в Герундии переворот. И ты теперь — государственный преступник. Так что оставь свои угрозы при себе и давай договариваться по — хорошему.

— Как это? — опешил доктор Гроб.

— А вот так — ты должен заплатить мне за информацию. Герундии она, конечно, уже ни к чему. Но ведь есть и другие страны, которые не прочь иметь ядерное оружие и готовы ради этого пойти на шантаж русских. Ты сможешь выгодно продать купленные у меня сведения.

Доктор Гроб задумался.

— А как же "Сестры по оружию"? — спросил он.

— Перебьются.

— Сколько? — деловито бросил доктор.

— Сто миллионов.

— Рублей?

Дженни Ли громко расхохоталась.

— Долларов, милочка моя, долларов.

Доктор нервно прикусил мизинец.

— Согласен, — сказал он. — А что будем делать с девчонкой?

Я вся напряглась в ожидании ответа.

— Думаю, ее надо убрать, — холодно произнесла Дженни Ли. — Зачем нам лишний свидетель?

Вот гадина!..

Доктор Гроб поспешно кивнул и принялся накручивать на ствол пистолета маленький глушитель.

Я собрала в кулак все свое самообладание. От того, что я сейчас скажу, зависела моя жизнь.

— Доктор Гроб, — старалась я говорить как можно спокойнее, — вы, кажется, забыли, что я связана с генералом Пивоваровым. Так вот, Дженни Ли предъявила ему ультиматум, в котором указана точно такая же сумма. Сто миллионов долларов.

Рука, крутившая глушитель, замерла.

— Это правда, Дженни? — Гроб кинул на террористку колючий взгляд.

— Девчонка врет! — сорвалась Дженни Ли на крик. — Убей ее!

— А может, это вы врете? — сказала я. — почему вы ничего не говорите доктору о женском монастыре?

— Какой еще монастырь? — нахмурился доктор Гроб. — Я смотрю, Дженни, ты снова пытаешься меня провести.

— Да что ты слушаешь эту маленькую лгунью! — завизжала Дженни Ли. — Убей ее!.. Убей!..

Судорожным движением она достала из сумочки сигареты с зажигалкой и стала нервно прикуривать. Это была ловушка для доктора. И он в нее угодил. Вместо языка пламени из зажигалки, прямо в нос Гробу, ударила струя газа. Не проронив ни единого слова, доктор рухнул на пол. Перескочив через неподвижное тело, Дженни Ли бросилась к дверям.

Я кинулась следом за ней, с опозданием подумав, что надо было прихватить с собой пистолет. Но возвращаться уже не было времени.

Дженни Ли, перепрыгивая через три ступеньки, неслась по лестнице.

— Остановитесь! — закричала я в лестничный пролет. — Вам все равно не уйти!

— А это мы посмотрим! — ответила она и припустила еще быстрее.

Я кубарем скатилась по лестнице и выбежала на улицу. Дженни Ли уже проворно залезала в вишневый "БМВ".

Где же круглосуточное наблюдение, о котором говорил генерал Пивоваров? Я растерянно оглянулась. Ни — ко — го.

"БМВ" рванул с места — и был таков.

— Ура — то ура, — скептически сказала я, — да только Дженни Ли сейчас Питер может рвануть!

— Точно! — спохватился майор Глотов и схватил микрофон. — Сосна, Сосна, немедленно блокировать станцию метро "Петроградская"! Вызвать отряды омоновцев и осназовцев…

— Держи, Мухина, — Володька протянул дедушкин пистолет.

— Ой, — обрадовалась я, — где ты его нашел?

— В классе, где же еще. Я ждал тебя на улице, а когда ты не вышла, вернулся в класс. Там уже никого не было. Я увидел на полу пистолет и понял, что с тобой что — то случилось. Тогда я позвонил майору Глотову…

— А я в это время допрашивал доктора Гроба, — подхватил Глотов, — которого к нам доставили его бывшие сотрудники. Они — то мне и сообщили, где ты находишься.

— На горизонте Питер, — доложил вертолетчик.

…Вертолет приземлился прямо около "Петроградской". Вся станция была окружена плотным кольцом бронетранспортеров. Мы вбежали в вестибюль. Здесь было полным — полно омоновцев и осназовцев.

Четко печатая шаг, к майору Глотову подошел здоровенный омоновец в защитном комбинезоне.

— Все в порядке, капитан? — опередил его доклад Глотов.

— Так точно! Правда, какая — то женщина проникла в тоннель метро.

— Что — о?! — заорал майор. — Я же приказывал блокировать станцию!

— Это произошло еще до вашего приказа.

— Да, да, — поддакнула дежурная по станции. — какая — то женщина спрыгнула с платформы и убежала в тоннель. Мы, конечно, остановили движение поездов и отключили ток.

— Быстрей вниз! — закричала я, бросаясь к эскалатору.

За мной бросились Володька с майором Глотовым. А за ними шумной ватагой побежали омоновцы с осназовцами.

Не дожидаясь, когда эскалатор меня опустит, я скакала через две ступеньки. Выскочив на платформу, я тут же спрыгнула на рельсы и помчалась в тоннель.

Теперь я уже скакала через две шпалы.

За мной, не отставая, бежали Воробей и Глотов. За ними — омоновцы и осназовцы.

— До вашего прибытия мы прочесали весь тоннель, — докладывал на бегу майору капитан омоновцев. — Но никакой женщины не обнаружили. Как сквозь землю провалилась.

Я припустила еще быстрее. Мелькали белые таблички на стенах. Двести один — шестнадцать!.. Здесь!.. Я вбежала в темный проход и чуть было не угодила в открытый люк.

— Она в подземном госпитале! — крикнула я и, сняв пистолет с предохранителя, полезла вниз.

Не успел я коснуться ногами пола, как раздались пистолетные выстрелы бах — бах — бах!.. Несомненно, это стреляла Дженни Ли. Я сделала несколько ответных выстрелов. Затем нашарила на стене выключатель. Вспыхнул яркий свет.

Тра — та — та — та — та — та!. — стали палить из автоматов спустившиеся омоновцы и осназовцы.

— Не стрелять! — приказал майор Глотов. — Живой будем брать!

И тут мощнейший взрыв потряс помещение госпиталя:

БА — БА — А—Х — Х!!!..

С потолка посыпалась штукатурка. Свет погас. МЫ включили фонари.

— Это она стену подорвала, за которой пульт находится, — сказал мне Володька.

Майор Глотов посла капитана омоновцев наверх узнать, есть ли аварийное освещение. Капитан убежал.

Бах — бах — бах!.. — снова раздались выстрелы. На сей раз Дженни Ли стреляла по фонарям. Брызнули осколки стекол. Мы оказались в кромешной тьме.

Стало тихо — тихо.

Внезапно опять загорелся свет. И я увидела Дженни Ли. Она находилась буквально в двух шагах от меня… обхватив Воробья за шею и приставив к его виску пистолет.

Все так и замерли.

За спиной террористки зияла рваная дыра в стене. А за дырой виднелась малюсенькая, полуобвалившаяся от взрыва комната, на одной из стен которой висел рубильник устаревшей конструкции. О него куда — то вверх уходил ржавый провод.

Дженни Ли попятилась, увлекая за собой Володьку.

— Что же вы не стреляете? — ухмыляясь, спросила террористка. — Давайте стреляйте… — Она сделала еще один шаг назад, загораживаясь Володькиным телом.

Я выстрелила.

— А — ай!! — задохнулся Воробей то ли от боли, то ли т возмущения. — Ну, Мухина… — Он начал медленно оседать на пол.

Дженни Ли, конечно, не могла удержать раненого Володьку. Отпустив его (Воробей со стоном упал), она метнулась к рубильнику.

Я выстрелила еще раз.

Дженни Ли рванула рубильник вниз!

Все невольно вобрали головы в плечи.

Вот сейчас!..

Но… ничего не произошло. Провод над рубильником был перебит моей меткой пулей. Омоновцы и осназовцы кинулись на террористку, вмиг ее обезоружив…

Когда Дженни Ли уводили, она сказала мне на прощание:

— Поздравляю, милочка моя, за это выстрел я ставлю тебе пятерку.

— Благодарю, — помахала я пистолетом, — жалко, что я дневник дома забыла.

Дженни Ли увели.

Володька поднялся с пола и как ни в чем не бывало подошел к нам. У майоа Глотова глаза на лоб полезли.

— Так ведь Эмма тебе в ногу попала!

— Вот еще, — фыркнула я. — Да я просто вид сделала, что в ногу стреляю.

— И как это тебе такое в голову пришло? — не мог опомниться Глотов.

— Очень просто. Я в одном кино видела.

Майор Глотов посмотрел на Володьку.

— А ты как догадался упасть?

А мы с Мухиной этот фильм вместе смотрели, — рассмеялся Воробей.

— Ну хитрецы, — погрозил пальцем Глотов и, обняв нас за плечи, добавил: — Хорошо то, что хорошо кончается. Поздравляю вас, ребята, с успешным завершением операции "Эмма"!

— Хорошо то, что хорошо кончается, — на сей раз это уже сказал генерал Пивоваров. — Родина по достоинству оценила наш с вами подвиг. Меня она наградила орденом. — Генерал любовно погладил большой орден, висевший у него на груди. — Майору Глотову Родина присвоила звание полковника. А вам, ребята, Родина объявляет… благодарность! Молодцы, просто молодцы! — Пивоваров пожал нам с Володькой руки. — Правда, полковник, они молодцы?!

— Так точно, товарищ генерал, — с готовностью подтвердил Глотов.

— А от нашего управления и от себя лично, — продолжал Пивоваров, — хочу вручить вам памятные сувениры… Ирочка, принеси, милая, — распорядился он.

Ирочка тут же принесла старинную скрипку и отдала ее генералу. Пивоваров передал скрипку Воробью.

— Держи, сынок. Играй на здоровье.

Володька с недоумением повертел скрипку в руках, прочел что — то на боку и вдруг побледнел. Затем покраснел. И снова побледнел.

— Это же… это… — Голос его дрожал. — Скрипка Паганини.

— Она самая, сынок, — подтвердил генерал Пивоваров, — не сомневайся.

— Но она же хранится в Италии, — лепетал Воробей. — В сейфе.

— Хранилась в Италии, — уточнил Глотов.

— Мы с итальянцами поменялись, — пояснил Пивоваров. — Они нам скрипку Паганини, а мы им балалайку Петра I. Все по — честному.

— А можно мне на ней… поиграть? — с придыханием спросил Володька.

— Да хоть гвозди заколачивай, — сказал генерал. — Она теперь твоя, сынок.

Воробей благоговейно заиграл. Генерал с полковником, сделав задумчивые лица, стали в такт музыке покачивать головами.

— Да — а, — широко зевнул Пивоваров, когда Володька закончил, — музыка — это… э — э… Одним словом — облагораживает. Верно, Глотов?

— Так точно, товарищ генерал, — откликнулся полковник. — Еще как облагораживает.

— А где сувенир для Эммы? — обратился Пивоваров к Ирочке.

— Так ведь у нее не сувенир, — ответила секретарша, — а сюрприз.

— Ах да, — вспомнил генерал. — Тебе, дочка, — сюрприз. Завтра узнаешь какой… Ну — с, дорогие друзья, а теперь хочу сообщить вам печальное известие. — Пивоваров погрустнел. — Я ухожу на пенсию. Приказ уже подписан. Сейчас я вам представлю нового начальника Управления внешней разведки генерала Сундукова. Прошу всех встать.

Мы встали.

Массивные двери отворились, и в кабинет вошел… господин Сундзуки.

— Прошу всех сесть, — пропищал он.

Мы сели.

— Господин Сундзуки, — не удержалась я, — вы же говорили, что работаете на секретную службу Японии.

— Работаю, — нимало не смутившись, ответил он. — А теперь буду еще работать на секретную службу России. Там за Йены, здесь за рубли. Двойная выгода получается. — Мутант захихикал, потриая крошечные ручки.

— Я хочу кое — что объяснить, — сказал генерал пивоваров, — но это строго между нами. Дело в том, что генерал Сундуков и суперагент Ф—17 — одно лицо.

— Как?! — ахнула я. — Вы — Ф—17?!!

— Да, — скромно потупил глазки господин Сундзуки. — Я — Ф—17.

— Ой, послушайте, — заторопился Володька, — тогда вы должны знать, сколько на самом деле существует Дженни Ли: семь или восемь?

— Увы, мой юный друг, — развел ручками господин Сундзуки, — Дженни Ли существует в единственном экземпляре.

— Этого не может быть! — воскликнула я. — Как она в таком случае очутилась в Питере, уехав в сторону Ростова?!

— Очень просто, дочка, — ответил за мутанта генерал. — Ты перепутала машины. И преследовала вовсе не Дженни Ли, а торговца наркотиками Шевякова, давно и безуспешно разыскиваемого органами милиции. Когда Шевякова арестовали в Ростове, весь багажник его автомобиля был забит героином. Поэтому он от тебя и удирал.

Я обескуражено почесала нос.

— Не расстраивайся, Эмма, — дружески подмигнул мне господин Сундзуки, — как у нас в России говорят: "И на старуху бывает проруха".

Но воробей не собирался так просто сдаваться.

— Тогда как вы объясните, что ваши люди следили за Дженни Ли в школе? — запальчиво спросил он.

— А это уже моя промашка, — признался полковник Глотов. — Они школы перепутали. Вместо учительницы математики в школе № 324 стали следить за учительницей математики в школе № 234.

У господина Сундзуки и для Глотова нашлась утешительная пословица.

— Не ошибается тот, кто ничего не делает, — похлопал он по плечу смущенного полковника.

— А теперь, — торжественно объявил генерал Пивоваров, — я вас всех приглашаю… на банкет! Он устраивается в честь успешного окончания операции "Эмма" и моего ухода на пенсию. Каждый из вас сейчас может заказать любое экзотическое блюдо из самых отдаленных уголков земного шара. Прошу ваши заказы.

— Тогда мне макароны по — флотски, — сказал Володька.

— А мне жареной картошки, — сказал полковник Глотов.

— А мне моченых яблок, — сказал господин Сундзуки.

— А мне сала с хлебом, — сказала секретарша Ирочка.

— А мне… — сказала я.

— Знаем, знаем! — наперебой закричали все. — Зефира в шоколаде!

— Ой, нет, нет, — ужаснулась я, — только не это. Мне две порции борща. В одну тарелку.

— Ну что ж, — заключил генерал Пивоваров, — а я, пожалуй, селедочки с луком отведаю.

И веселой гурьбой мы отправились на праздничный банкет есть "экзотические" блюда.

А на другой день мы с Воробьем пошли в школу. Как будто ничего не произошло. Впрочем, если судить по газетам — ничего и не произошло. О том, что Питер висел на волоске, в газетах не написали ни крупно, ни мелко. Только в "Вечернем Петербурге" промелькнула крохотная заметка о временном закрытии станции метро "Петроградская" на ремонт. И все.

Придя в школу, мы нос к носу столкнулись с нашим директором Михал Тарасычем. Он, как обычно, слонялся по коридору со спичкой в зубах.

— А, Мухина, — глянул на меня директор. — Зайди ко мне в кабинет. Разговор имеется.

Я горестно вздохнула. Неужели все — таки выпрут из школы? А тут еще, как назло, родители сегодня прилетают.

Володька пошел вслед за мной.

— А ты, Воробьев, иди в класс, — остановил его Михал Тарасыч.

Воробей кивнул мне — мол, держись. Я кивнула ему — мол, держусь. И мы разошлись в разные стороны.

"Боже мой, — подумала я, входя в кабинет директора, — неужели я здесь ночью искала ключ от сейфа?" Мне показалось, что с того момента прошла тыща лет.

На подоконнике, свернувшись пушистым клубком, дремал кот Барсик.

Михал Тарасыч принялся хлопать себя по карманам, потом полез в шкаф, заглянул под стол.

— Куда же я его подевал? — бормотал он под нос.

— Если вы ищете ключ от сейфа, — сказала я, — то он у вас на столе валяется.

Директор, подозрительно на меня покосившись, стал разгребать залежи бумаг, скопившиеся у него на столе. Ключ тотчас обнаружился.

— Спасибо, Мухина, — пробурчал он, открывая тяжелую дверцу сейфа.

Там он тоже минут десять рылся среди всевозможного бумажного хлама, пока наконец не вытащил новенький "Аттестат о среднем образовании". И протянул его мне.

— Держи, Мухина. Поздравляю и все такое… Желаю и так далее…

Я прямо обалдела, честное слово. Я так не обалдевала, даже когда с поезда прыгала.

С недоверием раскрыла твердую корочку. Моя фамилия, имя, отчество. Далее перечислены все предметы с оценкой "отлично". Внизу большая круглая печать, подписи преподавателей. А еще ниже… Я пригляделась — так и есть! — размашистая роспись генерала Пивоварова.

Вот он — обещанный сюрприз!..

— Но я же еще только в седьмом классе, — на всякий случай напомнила я директору. — Мне же еще учиться и учиться.

— Нечему тебе учиться, Мухина. Ты и так все знаешь.

Нет, Михал Тарасыч, — упорно стояла я на своем. — Я еще хочу после школы в институт поступать. Или вы мне диплом о высшем образовании тоже дадите?

— Чего не могу, Мухина, того не могу, — развел руками директор. — Учись, если тебе охота. — И он снова запер аттестат в сейф.

Мне сразу расхотелось учиться.

— Михал Тарсыч, — вкрадчиво сказала я, — а можно вместо аттестата справочку пока получить — что я могу прогуливать уроки?

— Это всегда пожалуйста.

Директор сел за пишущую машинку и одним пальцем отстучал:

— С какого числа прогуливать начнешь? — спросил он.

— Ставьте сегодняшнее, — ответила я.

На том мы с Михал Тарасычем и распрощались.

Как я уже говорила, мне надо было ехать в аэропорт встречать родителей.

Когда я приехала в Шереметьево, самолет из Парижа уже приземлился. В толпе пассажиров я увидела маман и папочку. А за ними под ручку шли… Элизабет и Тряпкин.

— Эми — и—лия, — принялась осыпать меня поцелуями маман, — мы все знаем, доченька. Мсье Тряпье нам рассказал. Ты настоящая патриотка.

— Мы гордимся тобой, Эмка, — прибавил папочка и запечатлел мой образ одним из своих фотоаппаратов.

Я сказала им, что я очень рада, что я тоже собою горжусь и все такое прочее…

Мсье Тряпье, он же Иван Тряпкин, наклонившись ко мне прошептал:

— Морская свинка Афанасий.

— Пошла и утопилась в квасе, — подхватила я.

— Влюбившись в свинку дядю Васю, — добавила Элизабет.

Получился забавный стишок. Мы засмеялись.

— Элизабет, — сказала я, — как здорово, что с вами все в порядке. А вы в отпуск сюда прилетели?

— Не совсем, — ответила она. — За участие в операции "Эмма" меня повысили по службе. Я теперь командующая десантной дивизией. Вот еду принимать часть.

— Поздравляю!.. А ты, Ваня, тоже получил повышение по службе?

— Ну, в общем, да, — улыбнулся Тряпкин. — Я теперь муж у Элизабет.

Пока мы разговаривали, работники аэропорта подкатили к нам тележку, на которой стояла большая коробка.

— А это, Эммочка, наш с папой парижский подарочек, — сказала маман. — Сейчас ты будешь прыгать от восторга.

— Давненько я не прыгала, — хмыкнула я, вспомнив свои прыжки с поезда и самолета. — А что там? — Я обошла коробку со всех сторон.

— Угадай, — хитро произнес папочка. — Ты же у нас теперь разведчица.

— Норковая шубка! — выпалила я, не задумываясь.

— Пальцем в небо, — рассмеялись родители.

— Компьютер!

— Уже теплее, — сказал папочка. — Ладно, не будем больше тебя мучить… Раз ты у нас такая сладкоежка, мы решили подарить тебе пятьдесят килограммов французского… зефира в шоколаде!

— Кушай, доченька, на здоровье! — Маман погладила меня по голове.

Что я могла им на это ответить?..