На Красной площади царила зеленая тоска. Слонялись туда-сюда прохожие, летали там и сям голуби, тикали и такали часы на Спасской башне. А на бронзовой лошади сидел бронзовый полководец – не знаю, какой именно, - мы его по истории ещё не проходили. Я же стояла у окна и смотрела на всё это, наверное, уже в стотысячный раз. С тех пор как я с мамой энд папой переехала в эту квартиру, за окнами наблюдался один и тот же неизменный пейзаж: все те же голуби, все те же часы, все та же лошадь под все тем же полководцем. Одним словом – скукотища.

Да что там вид из окна – вся жизнь какая-то жутко однообразная, из года в год одно и то же, одно и то же: день-ночь, зима-лето, обед-ужин…

Ну разве что на какой-нибудь клевый дискан сгоняешь для разнообразия. Хотя, по большому счету, и там все однообразно: музыка грохочет, огни сверкают… Еще можно, конечно, в кого-нибудь втюриться или втрескаться по уши, а то и по самую макушку. Но в этом вопросе парад проходит пока что мимо меня. Мне уже почти четырнадцать лет, а любви все нет и нет. Правда, решила я как-то влюбиться в Володьку Воробье­ва. Тем более что это очень удобно: учимся в од­ном классе, живем по соседству… И почти что уже влюбилась. Но тут, как назло, химичка на своем уроке выдала такую пенку: никакой любви нет, а есть лишь состав из углерода; водорода и азота, который вырабатывается в человеческом мозгу — из-за него-то люди и испытывают чувст­во влюбленности. Я как увидела эту голимую «формулу любви», которую химичка написала на доске — C8H11N, — мне сразу и влюбляться рас­хотелось. Впрочем, меня не только из-за форму­лы влюбляться не тянет, а еще и из-за того, что я жутко ревнивая. Причем могу ревновать к чему угодно, хоть к фантику от конфеты. Если конфе­та вкусная, а фантик облизывает кто-то другой — убью сразу! А Володьку мне не хочется убивать. Воробей — классный парень! Правда, он совсем без тормозов, все время его круто заносит. То он на скрипке наяривал с утра до вечера, то в теле­скоп на звезды пялился с вечера до утра, то дю­дики километрами читал, то Гафчика разговари­вать учил (Гафчик, он же Гафч, он же Гафчуля — наш с Володькой лопоухий друг-дворняга)…

А сейчас Воробей зациклился на инопланетянах. Днем и ночью смотрит по видику фильмы про коварных пришельцев, которые прилетают из глубин Вселенной на своих энлэошках, чтоб за­хватить нашу Землю.

Меня, честно сказать, вся эта космическая му­ра не зажигает. Хотя иной раз и появляется жела­ние умчаться в космические дали, чтобы только в эту дурацкую школу не ходить. Но с такими тем­пами освоения космоса — в час по чайной лож­ке — вряд ли я куда-нибудь улечу с Земли, разве что в следующей жизни. Это только в кино зем­ные астронавты и космонавты весь космос избо­роздили вдоль и поперек, а на самом-то деле они дальше Луны и нос сунуть боятся. Крутятся во­круг Земли, как мошки вокруг лампочки. Тоже, прямо скажем, не фонтан — месяцами висеть в невесомости на космической станции и глазеть в иллюминатор на все ту же Землю…

Ой, что-то я не туда заехала. Приношу десять килограммов извинений!..

О чем я говорила?.. Ах, да, о школе. Так вот, в этой дурацкой школе я за восемь лет учебы не только не поумнела, а, наоборот, поглупела. Что совсем неудивительно. Кто-то когда-то где-то сказал: «Чем больше человек узнает, тем больше становится того, чего он не знает». Выходит, нет никакого смысла много знать. «Много будешь знать — скоро состаришься» — слыхали такую поговорочку? А я не хочу быстро стариться. Мне неохота даже до полтинника доживать, чтоб не наблюдать себя как тетеньку, которая медленно, но верно превращается в старушку. Возможно, это и глупо звучит, но пока что это именно так. Поэтому уроки я делаю левой ногой. И не толь­ко уроки. Я вообще много чего левой ногой умею делать. Я умею надевать на ногу ботинок, умею потом в нем топать по лужам, могу заки­нуть левую ногу за правое ухо — опс! Могу на­красить ногти на левой ноге в розовый цвет, чтоб они отличались от ногтей на правой ноге. И еще до фигища чего могу!.. Могу, например, ногой и по роже вмазать…

Ну-у, «по роже вмазать» — это отдельная пес­ня. Когда я расследовала дело черных колдунов, мне пришлось основательно поработать левой но­гой. Думаю, черные колдуны надолго запомнили мой коронный удар слева. И не они одни…

Да уж, горячие у меня тогда выдались денечки!

Жизнь моя превратилась в сплошной поток невероятных приключений. Чего я только не расследовала, кого я только не преследовала: всяких маньяков, наркодельцов и прочих брата­нов… Пули во время перестрелок свистели, по­крышки во время погонь визжали. А в самом конце концов я обязательно выводила на чистую воду всю эту шманьку-драньку и — клац-клац — защелкивала им наручники.

Разумеется, я не одна распутывала запутанные преступления, мне помогал Воробей. Это сейчас он ничего, кроме своих инопланетян по видику, не видит, а тогда мы с ним шли нога в ногу, стояли плечом к плечу и отстреливались спина к спине… Короче, рисковали на всю катушку. Ну а когда еще рисковать, как не в молодости, верно ведь?.. А еще с нами на всю катушку рисковали майор Гвоздь Петр Трофимыч, начальник Отдела по борьбе с нечистой силой, и полковник Мо­лодцов Григорий Евграфыч по прозвищу Супер-опер, начальник Ударной бригады по борьбе с бандитизмом… Крутые дяденьки — ничего не скажешь. О Молодцове и Гвозде среди оператив­ников ходили легенды, что и тот, и другой мог без огня прикурить и без воды утопить.

Потом я еще работала на дико секретную службу, выполняя дико секретные задания Ивана Сергеича и Сергея Иваныча (это, как вы сами понимаете, псевдонимы, настоящие их имена ди­ко засекречены). К сожалению, я не могу вам рассказать, какие именно задания я выполняла, потому что это не просто тайна, а — государст­венная тайна. Скажу лишь, что мой кодовый но­мер был 013 и что все задания касались внутрен­них интересов России.

Где я только не побывала, отстаивая эти самые внутренние интересы — даже в Гондурасе и на острове Пасхи. Оказалось, что у России буквально везде есть свои внутренние интересы, и поэтому я исколесила весь земной шар. Кстати сказать, не такой уж он и шар, а так себе — шарик. И Даль­ний Восток оказался не таким уж и дальним, и Средняя Азия — не такой уж средней… Эх, какое это было сказочное времечко. Я действовала по двадцать шесть часов в сутки, спала всего по три минутки, а по утрам просыпалась — ни фига се­бе! — опять настроение отличное!..

А потом… потом все, словно сговорившись, послали меня в «игнор», то есть, попросту гово­ря, стали игнорировать — и Петр Трофимыч с Григорием Евграфычем, и Сергей Иваныч с Ива­ном Сергеичем. Да и вообще все они куда-то по­девались, как в воду канули. Наверняка продол­жают распутывать запутанные преступления и отстаивать внутренние интересы России, но уже почему-то без меня. Я им не завидую, я вообще не люблю завидовать. Зависть — это как расти­тельное масло, которое вытираешь тряпкой и вы­тираешь, а оно все не вытирается и не вытирает­ся. Однажды я пролила целую бутылку расти­тельного масла на кухонный пол — и полночи занималась половой жизнью с половой тряпкой в обнимку, но под утро все равно было скользко.

Ой, опять я заехала не туда. Приношу два­дцать килограммов извинений!..

Короче, я им не завидую, просто иногда так грустно становится, прямо до грустливой грустности. Они чего-то там расследуют, кого-то там преследуют… А у меня тут — школа-дом-шко­ла, завтрак-обед-ужин… Нет, поесть я люблю, конечно. Раньше я очень любила лакомиться зефирчиком в шоколаде, пока в один прекрасный день капитально им не объелась. А сейчас я по­любила яйца всмятку и ем их по две штуки в день. Когда варишь яйцо всмятку, главное — не пропустить момент закипания. Чтобы получился идеальный желток, яйцо должно вариться, ровно сто секунд — не меньше и не больше. Потом яй­цо нужно поместить в специальную подставочку, затем намазать маслицем два кусочка белого хле­бушка, после макнуть кончик чайной ложечки в соль и эту ложечку окунуть в желток, который старается убежать…

Тьфу ты, блин, и чего это я все время отвле­каюсь! Приношу тридцать килограммов извине­ний!..

Продолжаю продолжать… Если крутого паца­на называют «рубаха-парень», то я самая настоя­щая девчонка-блузка, ну или девчонка-топик. Ко­роче, така-а-я крутая, что круче некуда! Я и в океан с самолета без парашюта прыгала, и в кана­лизации брассом и баттерфляем плавала… Но все это, увы, в далеком прошлом и даже в позапрош­лом. С тех пор и до сих пор у меня нет ни-ка-ко-го экстрима, даже самого завалящего. «Полный штиль», как выражается мой дедушка капитан Кэп — старый морской волк, между прочим. А полный штиль, ребята, это все равно, что суп без соли, чай без сахара или макароны без кетчу­па… Короче, преснятина со скучнятиной. Ну раз­ве что иногда за компом малость оттянешься на всяких там стрелялках-убивалках. Но это не та кайфуша, в компе же все понарошку: тебя убива­ют—и ты просто вылетаешь из программы.

Еще я пробовала заниматься этим, как его… банджи… джи… джа… Блин! Язык сломать мож­но — банджиджампингом (это такая резиновая фигня типа ленты, к которой тебя привязывают и выбрасывают из вертолета). «И что?» — спро­сите вы. «И ничего!» — отвечу я. Выкинули меня из вертолета, побросало меня в воздухе десяток минут — и все. Абсолютно никаких эмоций.

Володька Воробьев мне после сказал, что у меня эмоций не было потому, что я страдаю ги-пофобией, то есть отсутствием страха. Фиг попа­ло! Наоборот, я жуткая трусиха. Но вся фишка в том, что мне нравится бояться, нравится, когда все внутри обмирает, когда душа в пятки уходит, когда сердце говорит «ек», когда под ложечкой сосет (а также под чашечкой и под тарелочкой). Это так зажигает, скажу я вам. Страх — это классно! Для меня как следует испугаться — все равно, что слопать кусочек моего любимого шо­коладного тортика с орешками. Честное слово, не вру. А уж когда душу охватывает леденящий ужас — ну это полный улет!

На зимних каникулах я в поисках экстрима закатилась в Египет. Так чо-то захотелось бух­нуться в какое-нибудь классненькое приключеньице! Эх, мечтала я, хорошо б застрять где-нибудь в горах во время джип-сафари. Или ныр­нуть под воду в этом… как его… Красном море и заблудиться в зарослях кораллов. Или чтоб меня украли бедуины лет на сорок… А еще лучше — поехать, к примеру, в Каир на автобусе и прова­литься в дырку в асфальте!

Но, увы, никуда провалиться мне так и не удалось, а вот застрять застряла — в первом часу ночи в заглохшем автобусе между Каиром и Шарм Эль Шейхом. Вокруг — темень, за окнами - пустыня, на шоссе — ни одной машины, народ в автобусе — в панике, а меня все это вво­дит в неописуемый восторг. Вот оно! Наконец!..

Но рано я радовалась. Автобус подтолкнули, он завелся и поехал. Короче, облом и желтая тоска (желтая, как пустыня кругом).

На этом мои «арабские кошмары» закончи­лись, и я не солоно хлебавши вернулась домой, в Россию и прямехонько угодила из желтой тоски в белую, потому что зима в Москве была в самом разгаре.

Ну а сейчас была уже весна, на деревьях зеле­нели листочки, и меня грызла, соответственно, зеленая тоска.

Нет, я, конечно, по жизни пофигистка, ну то есть оптимистка. И твердо знаю, что лифт всегда движется в двух направлениях: вверх и вниз, вверх и вниз… Типа скоро опять должен приле­теть на крыльях ночи настоящий ужас, от которо­го душа будет уходить пятки, а сердце — говорить «ек». Но когда именно он прилетит — это вопрос. А пока что мне грустно, скучно, тоскливо и плак­сиво. Я стою у окна, и слезы мои сползают с де­сятого до первого этажа, лужи заполняют всю Красную площадь, и прохожие с голубями не хо­дят, а плавают в моих слезах, как в пруду…

Ладно, не буду вас больше грузить и закончу на этом свое не в меру мерное вступление. Да и грустить, наверное, пора кончать. А то на душе одна грустность до жути. Надо послать ее далеко и надолго, а к себе пригласить «оранжевое на­строение», когда все по фигу и ничего не волнует… Эх, а хорошо бы вообще стать такой, как все! Ведь быть обыкновенной гораздо приятнее, чем быть необыкновенной. Но у меня пока что не получается. Искательница приключений в мо­ей душе цветет и надеется. Так хочется попасть под какое-нибудь приключение, как под поезд!..

Ой, кажется, я по-новой завелась. Сорри…

Кааааааааааааароче, настроение у меня каж­дый день гуляло от фигового до суперфигового.

Пока однажды…

Пока однажды мне не приснился очередной прикольный сон. Забыла вам сказать, что в последнее время мне стали сниться прикольные сны, а до этого снились вполне обыкновенные. А тут прямо как пошли сниться — один прикольнее другого. Я их даже в комп начала записывать и нумеровать; а папку, где у меня хранились файлики с записанными снами, так и назвала: «Мои прикольные сны».

Чего мне только не снилось!.. К примеру, в сне № 15 мне приснилось, что моего папочку приняли в отряд космонавтов и теперь он — не просто мой папа, а папа-космонавт, а мама — не просто мама, а помощница космонавта (борщи кто-то должен варить космонавту на орбите, вер­но?) и они улетели на космическую станцию под названием «Поплавок». Или вот еще был при­кольный сон № 24. Захожу я в номер, который я будто бы снимаю в крутом заграничном отеле, включаю свет — блииииииииииииииииин!.. а там везде кровь. Представляете?! И в ванной, и в ко­ридоре. А еще вся, ну абсолютно вся комната за­лита кровью, причем уровень крови — сантимет­ров на шесть от пола, не меньше. Хорошо, что во сне я была обута в крутые сабо на высокой платформе (наяву я никогда в сабо не хожу, а ношу наикрутейшие ботинки с широким носом), и они лишь немного намокли… А то еще в при­кольном сне № 37 мне снился какой-то шофер Лихачев, который лихо так вез меня на своем драндулете и все время давал прикурить (во сне я иногда курю), но странно было, конечно, не это, а то, что вез он меня прямехонько на Тот Свет. А вдоль дороги дорожные указатели стояли с надписями: «Тот Свет — 100 км», «Тот Свет — 90 км»… И чуть было он меня не довез — я просну­лась, когда до Того Света оставался всего-навсе­го 1 км . А еще снилось (причем в нескольких снах подряд — прямо целый сериал), будто бы в моем подъезде живет дяденька, который должен меня убить. Он вроде профессиональный убийца. К тому же он карлик, а фамилия у него — Боль­шаков. Карлик Большаков — прикольно звучит, да? И вот этот карлик Большаков из сна в сон пытался меня грохнуть из снайперской винтов­ки…

А теперь рассказываю свой самый последний суперприкольный сон № 43. Поначалу я не при­дала ему особого значения, но вскоре…

Впрочем, все по порядку.

Итак, мне приснилось — ну полнейший от­пад! — будто я попала внутрь самой себя. Кстати говоря, один разок я уже видела себя «изнутри» — когда в пятилетнем возрасте проглотила мамину заколку для волос. Очень даже просто: лежала на столе заколочка, а я взяла и — ам! — проглотила ее. По этому поводу мне делали в больнице гаст­роскопию. Классная штука, скажу я вам. Меня положили на кушетку, на бок, и вставили в рот гибкую трубку с лампочкой на конце. Потом эту трубку затолкали мне по пищеводу до самого же­лудка вместе с лампочкой, и они там гуляли по всяким закоулкам, выискивая заколку. А я на все это дело любовалась по монитору.

В своем же суперприкольном сне я угодила в себя вся до капельки, с руками и ногами. Как я ухитрилась это проделать, ума не приложу: раз­двоилась я, что ли, а потом одна из двойняшек уменьшилась в миллион раз и нырнула в рот вто­рой?.. Но это после, уже проснувшись, я офиге-вала от такой фишки, а во сне нисколечко не удивилась, а спокойненько шла внутри себя, куда глаза глядят.

Пейзаж был прикольней не придумаешь: гро­моздились мои зубы-горы, упираясь вершинами в небо (точнее — в небо), шевелился мой язык-рав­нина, текли реки моей крови, моя грудная клетка напоминала скелет какого-то огромного доисто­рического животного, а сердце бухало так громко, что даже земля содрогалась под ногами. Вернее, не земля, конечно, а мой пищевод. Я же сама се­бя проглотила, и значит, как пища, шла по пище­воду прямиком в желудок, который виднелся на горизонте в виде раззявленной черной пасти.

Попасть в желудок, даже в свой собственный, я, как вы понимаете, особым желанием не пыла­ла и поэтому свернула налево, чтоб поглазеть на свое сердце вблизи. И вот когда я подошла к своему сердцу, то буквально в двух шагах от него я увидела… бар. Он так и назывался: «В двух ша­гах от сердца». Я, конечно, обалдела, но не осо­бо — ведь это ж был сон.

Короче, я захожу в этот барчик, сажусь на высокий табурет у барной стойки и заказываю стакан водки (во сне я иногда пью). В это время на эстраду выходит певица — глаза раскосые, ли­цо словно фарфоровое — и начинает петь по-японски (а я все абсолютно понимаю, хотя наяву по-японски ни бум-бум):

Подари мне прошлогодний снег,

И я стану твоей навек…

Вообще-то по утрам меня всегда будят родичи. Но сейчас они улетели в командировки. Маман улетела в Катманду, а папуля – в Тимбукту. Или наоборот?.. Не помню. Да это и не важно.

Короче, я была предоставлена самой себе. Могла сидеть, могла лежать, могла стоять — и никто не задавал дурацких вопросов типа: чего это ты сидишь?., чего это ты лежишь?., чего это ты стоишь?.. Могла гулять сколько угодно, и ни­кто не интересовался прокурорским тоном: поче­му ты так поздно пришла?.. И это в двенадца­том-то часу вечера — поздно? Ха-ха. Знали бы мои мамочка с папочкой, во сколько я возвраща­юсь домой, когда их нет. Они бы с ума сошли. Потому что я частенько вообще домой до утра не возвращаюсь. А чего дома делать? Уроки, что ли?

Нет уж, благодарю покорно — ешьте сами с во­лосами.

То ли дело забуриться на всю ночь в какой-нибудь круглосуточный комплекс развлечений, где есть бильярд, боулинг, куча кафешек и кино­залов… Обожаю сидеть в темном кинозале и пя­литься на здоровенный экранище. Больше всего мне нравится смотреть ужастики. Не то чтоб я на них подсела, как Воробей на инопланетян. Нет, конечно. Просто сейчас у меня по жизни все так гладенько и ровненько, как мкадешка (МКАД, если кто не в курсе — это Московская кольцевая автомобильная дорога). Никаких отрицательных эмоций. Иной раз в сон тянет прямо средь бела дня (чаще всего почему-то на уроках) от благо­получного однообразия. А между прочим, та же химичка говорила, что человек нуждается в отри­цательных эмоциях, а если их нет, то в мозгах вырабатывается вредная кефирная щелочь. По­этому я и смотрю по ночам самые наиужасные из ужастиков, впиваюсь ногтями в кресло от страха, чтоб хоть таким образом получить недос­тающие отрицательные эмоции. А то еще, чего доброго, кефир из ушей закапает.

Блин! Опять я отвлеклась!.. Так вот, зазвонил будильник.

Точнее, зазвонило несколько будильников. Их у меня шесть: на столе, на стене, на шкафу, на компе, на телике, на видике… И это не считая часов на Спасской башне Кремля, которые из моего окна видны. Впрочем, они ведь не мои, и к тому же — не будильник. А скажите, прикольно было бы пришпандорить к ним механическую кукушку или механического петуха или то и дру­гое вместе, чтоб они каждый час на всю Красную площадь: ку-ку, ку-ку! ку-ка-ре-ку-у-у!..

Итак, сегодня была пятница. А по пятницам я БА-А-А-ЛЬШАЯ оригиналка. И вот, вскочив со своего четвероногого друга — кровати, я сразу начала оригинальничать. Первым делом я запи­сала в комп свой прикольный сон № 43 - про Гафчика-инопланетянина, да не рукой записала, а ногой. Левой. Когда я перечисляла, что умею делать левой ногой, то забыла сказать, что я еще печатаю левой ногой на «клаве». Попробуйте как-нибудь побарабанить пальцами левой ноги по клавиатуре — очень прикольно. Вторым де­лом я, вместо того чтоб позавтракать, пообедала, причем слопала все в обратном порядке: вначале третье выпила, затем второе съела, а напоследок первое похлебала. Ну и самую оригинальную фишку я выдала сразу после своего завтрака-обе­да: я снова плюхнулась на кровать и захрапела. Шутка. Я не храплю. Просто решила еще чуток поваляться.

И вот тут-то прозвучал первый звоночек СТРАННОГО. Впрочем, поначалу я приняла его за самый обычный телефонный звонок.

— Мухина! — раздался в трубке Володькин голос. Я даже слегка офонарела — Воробей не звонил мне уже целую вечность, не считая, ко­нечно, его звонков в моих снах.

— Привет, Воробей! — обрадовано завопила я. — Как классно, что ты звякнул! Мне сейчас та-а-кой прикольный сон приснился. Слушай… Но Володька не стал слушать:

— Да погоди ты, Мухина, со своими снами, у меня для тебя имеется важное сообщение.

— Ну сообщай свое сообщение…

— Не по телефону, — таинственным тоном произнес Воробей.

— Ну приходи…

— И не на квартире, — еще более таинствен­но сказал Володька.

— В школу меня сегодня че-то не тянет, — честно призналась я.

— И тем более не в школе… Жду тебя на на­шем обычном месте.

Нашим обычным местом встреч была Пуш­кинская площадь. Я соскочила с кровати, вско­чила в троллик, и вот я уже на Пушкинской — у памятника Пушкину, которому давно не мешало бы почистить пиджачок, засиженный голубями и воробьями.

Володька был уже тут как тут.

— Пошли, Воробей, в «Макдоналдс», — с хо­ду предложила я, потому что по пятницам я не только страшная оригиналка, но еще и страшная обжорка. — Слопаем по биг-маку (биг-мак — эта такая котлетина здоровенная в булке; так, на всякий случай сообщаю — может, кто не знает).

— Нас там могут подслушать, — продолжал интриговать меня Воробей. — Давай найдем мес­течко, где народу поменьше.

— Ну давай.

И мы забурились в какую-то кафешку на Твер­ской-Ямской, где посетителей вообще не было. Зато цены были — закачаешься. Но Володьку это не смутило.

— Потянет, — решил он.

— А я лично не потяну, — сказала я, так как денег у меня в кошельке было что кот напла­кал. — Спонсируешь?

— Спонсирую.

Ну раз такое дело, я тут же раскрутила Воро­бья на парочку наивкуснейших цыплят. Хотя ло­пать цыплят — это свинство по большому счету. Цыплятки такие маленькие, такие желтенькие, пищат так трогательно — пи-пи-пи… Но все рав­но мне влом отказываться от мяса. Чтоб я отка­залась от мяса? Ни-за-фто!

Володька же скромненько взял себе стакан­чик яблочного сока.

— Ты что, Воробей, на диете? — подколола я его.

Он никак не отреагировал на мой подкол.

— Мухина, — сказал многозначительно, — сейчас я тебе сообщу сногсшибательную новость. Ты только со стула не падай.

Я в шутку крепко ухватилась за стул.

— Не упаду, Воробей, сообщай.

— Наша НЛО — инопланетянка! Я даже сразу не врубилась.

— Какая НЛО?

— Классная, вот какая.

Тут уж я въехала по полной программе. Дело в том, что с восьмого класса у нас в школе ввели астрономию. И теперь помимо физички, химич­ки, русички, математички, исторички, геогра­фички и биологички… нам мозги полоскала еще и астрономичка — Надежда Львовна Одуванчикова, или, как мы ее сокращенно окрестили по первым буквам имени, отчества и фамилии — НЛО. Вдобавок ее еще назначили нашей класс­ной. И, кстати сказать, классная оказалась класс­ная. Не раз и не два защищала нас от придирок нашего дирика — Спартака Сократовича — когда тот начинал на нас наезжать.

— Она прилетела с Меркурия, — продолжал Воробей.

Я тотчас же вспомнила свой сон про Гафчика-инопланетянина. Вот уж действительно — сон в руку (или в ногу — как вам больше нравится). И спросила Воробья:

— А твой Гафчик случайно не инопланетя­нин?

— Причем тут Гафчик? Я тебе про Одуванчикову говорю.

— Воробей, не смеши мои тапочки, — приня­лась я за первого цыпленочка.

— Я не смешу твои тапочки, Мухина. Я на полном серьезе…

Я глянула на Воробья. И впрямь — на полном серьезе мальчик. Вон, какое лицо серьезное. А может, у него башню сорвало?..

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — сказал Володька, тоже глядя на меня.

— О чем?

— О том, что я насмотрелся фильмов про пришельцев и кукукнулся от этого. Так вот, Эммочка, у меня имеются доказательства…

— Какие доказательства?

— Неопровержимые.

Воробей выложил на стол крохотный диктофончик и нажал на кнопку.

«…Знаете ли вы, ребята, меркурианский день? — зазвучал голос НЛО, ну то есть Надежды Львовны Одуванчиковой. — О, вы не знаете меркурианского дня! Божественный день! Очарова­тельный день! С середины неба глядит солнце. Необъятный небесный свод раздался, раздвинул­ся еще необъятнее. Горит и дышит. Меркурий весь в солнечном свете. Недвижно, вдохновенно встали горы и кинули огромную тень от себя. Все дивно! Все торжественно…»

Воробей вырубил диктофон и победно по­смотрел на меня.

— Слыхала, как она красочно описывает Мер­курий? Как будто сама все это видела.

— Ну и что? — пожала я плечами. — Историчка тоже красочно про Бородинское сражение рассказывала, но это не значит, что она с Напо­леоном воевала.

— Историчка могла прочитать про Бородин­ское сражение. А вот откуда астрономичка узна­ла, какой на Меркурии день?..

— Тоже где-нибудь прочла.

— А вот и нет! — торжествовал Воробей. — Меркурий самая близкая планета к Солнцу. Еще ни один земной спутник до него не долетал. Все сгорали на фиг. И в телескоп Меркурий не раз­глядеть — Солнце глаза слепит…

— Да откуда ты это взял?

— Я специально узнавал. И это еще не все, Мухина. Помнишь, НЛО как-то говорила, что жила в Питере?

— Не помню.

— А я помню. Она тогда сказала, что жила в Петербурге на 5-й Водопроводной улице. Так вот, в Питере нет никакой 5-й Водопроводной. Есть только 1-я, 2-я, 3-я и 4-я. Я специально вы­яснял.

Я хмыкнула.

— Если она не жила в Питере, значит, она обязательно с Меркурия?

— А откуда ж еще?! — убежденно воскликнул Воробей. — Ты заметила, что она все время в свитере ходит, даже когда жарко?

— Ну и что?

— А то! На Меркурии плюс четыреста два­дцать градусов! Одуванчикова сама говорила. Ес­тественно, она привыкла к такой жаре. Поэтому здесь, на Земле, и мерзнет.

Я опять хмыкнула.

— А наш физрук Амбалов зимой ходит в од­ной футболочке. Что ж он, по-твоему, с Юпи­тера?

— Почему с Юпитера?

— Да потому что на Юпитере минус сто два­дцать. Об этом тоже Надежда Львовна говорила.

Володька аж на стуле подскочил.

— Ага-а! Значит, она и на Юпитере побывала!

— Да-а, Воробей, — принялась я за второго цыпленочка, — похоже, ты и вправду кукукнулся.

— Ах я кукукнулся?! — тотчас рассвирепел Володька. — Ну спасибо тебе, Эммочка! Когда ты мне рассказывала, что террористы хотят Питер взорвать, я тебе не говорил, что ты кукукнулась.

Да, было такое. Не буду ставить себе в заслу­гу, а лишь вскользь упомяну, что я тогда спасла Петербург, который, можно сказать, висел на во­лоске.

— Это разные вещи, Воробей, — стала я его убеждать, не забывая, впрочем, и о цыпленке, — одно дело — земные террористы, а другое дело — неземные пришельцы.

— Ой, да одна фигня, — отмахнулся Володь­ка. — И цель у них одна — подстроить людям какую-нибудь пакость.

— Да откуда ты знаешь, что НЛО хочет па­кость подстроить?

— А вот откуда! — Воробей снова включил диктофон.

«…Солнце, ребята, становится все горячее и горячее, — зазвучал опять голос Надежды Львов­ны.

— Когда его температура вырастет на пять процентов, на Земле прекратится вся растительная жизнь, когда его температура станет больше на де­сять процентов — погибнут животные и люди, а когда на пятнадцать — земные океаны и моря за­кипят. Испарения от кипящих вод заволокут ноч­ное полушарие, а металлические пары, выброшен­ные Солнцем, и вовсе испарят вашу планету…»

Володька остановил запись. Глаза его горели, Щеки пылали.

— Слыхала, Мухина, слыхала?! Она сказала «вашу» планету, а не «нашу»!

— Да она просто оговорилась.

— Ничего подобного! И кстати, ты обратила внимание, каким тоном она рассказывала о Мер­курии и каким — о Земле?

Да, я обратила. О меркурианских днях Надеж­да Львовна говорила очень поэтично, прямо как Гоголь об украинской ночи, а о гибели Земли — с каким-то даже злорадством. Но в принципе это еще ничего не значило.

— У тебя, Воробей, неувязочка получается, — заметила я.

— Какая неувязочка?

— Ну если Солнце становится все горячее и горячее, то Меркурий должен будет испариться еще раньше, чем Земля.

— Правильно! Вот поэтому меркуриане и хо­тят переселиться к нам на Землю. А мы, земляне, естественно, им мешаем. И они решили нас уничтожить. Я один раз подслушал, как НЛО в учительской с кем-то по телефону говорила.

— О том, что меркуриане хотят уничтожить землян?

— Скорее всего, но точно сказать не могу. Она говорила на меркурианском языке.

— А с чего ты взял, что на меркурианском?

— А с того, что Одуванчикова не говорила, а чирикала, будто воробьев наглоталась: чирик-чи­рик-чирик…

— Может, просто прикалывалась?

— Нет, она очень сердито чирикала… В об­щем, Мухина, — сделал вывод Воробей, — мер­куриане уже здесь, на Земле.

— Ага, — сказала я.

— Что «ага»?

— Ну типа ясно.

— Что ясно?

— Что тебе, Воробей, надо поменьше филь­мов про пришельцев смотреть.

— Короче говоря, Мухина, ты мне не веришь.

— Короче говоря, Воробей, не верю.

— Ну, хорошо, не верь, — сдался Володька, — ну а помочь ты мне можешь?

— Помочь?

— Да. Я ведь тебе всегда помогал.

Что верно — то верно, Воробей всегда мне помогал в моих расследованиях.

— А чего ты хочешь? — спросила я.

— Слушай внимательно, Мухина, — загово­рил Володька вполголоса. — Я установил слежку за НЛО и выяснил, что она каждый день заходит в магазинчик «Клевая рыбалка» и покупает там червей…

— Каких червей?

— Дождевых.

— Ну и что? Может, у нее муж рыбак.

— Нет у нее никакого мужа.

— Тогда она сама рыбачка.

— Фиг с маслом! Червей она покупает, а на рыбалку не ходит. Зато каждый день ходит в Центр виртуальных развлечений «Меркурий». Знаешь эту новую фишку на Новом Арбате?

— Кто ж ее не знает.

— А знаешь, сколько стоит билет в «Мерку­рий»?

— До фигища!

— Вот именно! Откуда, спрашивается, у про­стого препода столько денег, чтоб каждый день туда ходить?

— А может, у нее там друзья работают.

— Правильно, Мухина. Соображаешь. Но не просто друзья, а друзья-меркуриане. У них там, скорее всего, плацдарм.

— Какой еще плацдарм?

— С которого они начнут вторжение на Зем­лю. Недаром ведь они свой центр «Меркурием» назвали.

— Ну а от меня-то чего ты хочешь?

— Чтоб ты села НЛО «на хвост» и проследила за ней в «Меркурии». Пока ты будешь за ней следить, я проведу в ее квартире обыск. А когда она домой пойдет, ты меня по сотовому преду­предишь. Врубаешься?

— Врубаюсь. А как ты в ее квартиру попа­дешь?

— У меня отмычка есть. — Воробей, как за­правский «домушник», продемонстрировал мне отмычку.

— Ни фига себе, — присвистнула я. — Где это ты ее взял?

— Не важно, Мухина. Ты лучше скажи, помо­жешь мне или нет?

Я задумалась. Конечно, я ни капельки не ве­рила во всю эту бредятину с шизятиной насчет меркурианского вторжения. Но Володька был моим лучшим другом и всегда помогал мне в мо­их расследованиях. В которых, кстати говоря, многие вещи тоже поначалу казались «бредятиной с шизятиной». Чего стоило одно только пре­вращение древней старухи Грохольской в моло­денькую девушку.

В конце концов я согласилась:

— Ладно, Воробей, фиг с тобой. Послежу за Одуванчиковой.

Володька сразу же повеселел, залпом осушил свой стакан с соком и сказал убежденно:

— Вот увидишь, Мухина, мы выведем этих мерзких пришельцев на чистую воду.

— Это уж точно, — больше не спорила я. — А когда ты собираешься у Надежды Львовны обыск проводить?

— Завтра.

И вот наступило завтра. Я быстренько заки­нула в себя йогурт на пару с глазирован­ным сырком и помчалась в школу. Послед­ним уроком была астрономия. На сей раз НЛО красочно описала меркурианские закаты и восходы, а затем не менее красочно — во что превратится Земля, если в нее врежется огромная комета.

Прозвенел звонок. Уроки закончились. Воробей заговорщически подмигнул мне пра­вым глазом, я ему в ответ подмигнула левым.

— Удачи!

— Удачи!

И мы разбежались в разные стороны. Володька помчался делать обыск на квартире Одуванчи-ковой, а я села ей «на хвост».

Сегодня я еще больше, чем вчера, понимала всю «дурацкость» Володькиных подозрений. Впро­чем, в одном Воробей оказался прав — после уроков НЛО действительно отправилась в Центр виртуальных развлечений «Меркурий», который весь сверкал, блистал и переливался рекламами:

Ну и тэ дэ, и тэ пэ.

Мои подружки Танька с Анькой, которые уже успели тут побывать, взахлеб рассказывали мне, как они парили на крыльях любви, как к ним приезжал прекрасный принц на белом «Мерседе­се»… Короче, вы наверняка уже и сами вруби­лись, что это за «фишка», а кто не врубился — популярно объясняю: развлекательный центр «Меркурий», как подсолнух семечками, был на­шпигован только суперновейшей компьютерной техникой. Никаких тебе экранов, джойстиков, шлемов, перчаток и прочих доисторических древностей. Один лишь реальный виртуал, мак­симально приближенный к реальному реалу!

Вернее, нет, в реале вы нигде не найдете столь безупречно синего неба, столь безупречно спокойного океана и столь безупречного остров­ка с золотистым песочком, стройными пальмоч-ками, разноцветными попугайчиками и прочей фигней. Мне, откровенно говоря, на этот отстой даже времени неохота было тратить, не говоря уже о деньгах. Вот если б мне предложили не Остров Очарования, а сырое подземелье, где ме­ня за каждым углом поджидали бы мерзкие чудо­вища, тогда другое дело. Но пока что ничего по­добного в «Меркурии» не было. Пока что был Остров Очарования.

Надежда Львовна взяла в кассе билет. Я соот­ветственно тоже. А дальше все пошло через пень-колоду.

— Постой, девочка, — остановил меня охран­ник. — Тебе не сюда, а в сектор «Б». — И он указал в сторону, противоположную той, куда удалялся объект моих наблюдений, то есть Оду-ванчикова.

— Ой, дяденька, а можно сюда? — заныла я, прикинувшись дурочкой с переулочка.

— Нет, девочка. Здесь сектор «С».

— Ну и что?

— В сектор «С» у нас проходят только посети­тели в возрасте от тридцати до сорока лет. Кому от десяти до двадцати — тем в сектор «Б».

Блин! Вот что значит потерять навыки секрет­ного агента. Мне даже в голову не пришло, что этот дурацкий центр может быть поделен на ка­кие-то дурацкие «сектора». Эх, надо было Аньку с Танькой подробнее расспросить.

Но делать нечего, пришлось мне пилить в сектор «Б» — симпатичный такой павильончик с симпатичной же девушкой-сотрудницей.

— Добро пожаловать в мир виртуальной мечты, — с дежурной улыбкой сказала она. — Про­шу садиться, — указала на кресло. — Ознакомь­тесь, пожалуйста, с пакетом наших услуг, — по­дала листок.

Я плюхнулсь в кресло и ознакомилась с их пакетом.

Все в точности так, как Танька с Анькой рас­сказывали: вначале ты летишь на крыльях любви над океаном, потом опускаешься на Остров Оча­рования, там тебя встречает прекрасный принц на белом «мерсе». Ну и так далее — восход или закат (по желанию клиента), пальмовые рощицы, уютный ресторанчик (меню прилагалось)…

— Скажите, — ткнула я пальцем в меню, — а вот когда я все это буду лопать, я что-нибудь по­чувствую?

— Разумеется. Наша фирма гарантирует вам полный спектр ощущений по каждому из пяти чувств. Вы будете ощущать вкус всех съеденных вами блюд, только они к вам в желудок не попа­дут.

— Супер! А сколько времени длится сеанс?

— Ровно час.

— В этом секторе?

— Нет, во всех секторах.

Та-а-к, прикинула я, значит, Одуванчикова тоже здесь зависнет на часок, да после ей еще час до дома пилить.

Отличненько! За это время Володька сто раз успеет у нее обыск провести. Если, конечно, она раньше времени домой не нагрянет, что очень сомнительно, как, впрочем, и то, что центр «Меркурий» — это «база» меркуриан.

Короче, пока я прикидывала, девушка-сотруд­ница опутала меня с ног до головы всякими раз­ноцветными проводками. Закончив свою работу, она заученно протараторила:

— Желаю вам приятного путешествия на Ост­ров Очарования.

Щ-Ч-ЕЛК! — включилось что-то. И в ту же секунду — уууууууууууууууууууххх… — я провали­лась вместе с креслом куда-то вниз (а куда еще можно провалиться — не вверх же). И оказа­лась… в небе. Уже без кресла и проводков. Но зато с крыльями за спиной типа стрекозиных. По-видимому, это и были те самые «крылья любви».

Надо мной висело безупречно синее неба, по­до мной лежал безупречно спокойный океан… В общем, все, как Танька с Анькой рассказывали.

ШШШШШШШШ - шуршали мои кры­лышки. Махать ими было легче легкого, вернее, вообще не нужно было махать, они сами по себе махались. Знай только мысленно им направление указывай: вверх-вниз, вправо-влево…

Короче, клево. Полнейшая иллюзия полета.

А внизу виднелся Остров Очарования с золо­тистым песочком и раскидистыми пальмочками. Я уже хотела пойти на посадку, как вдруг про­изошло нечто совершенно невообразимое.

Снизу раздалась… автоматная очередь — тра-та-та-та-та-та-та-та!.. Я ушам своим не поверила. В меня реально лупили из «калаша», ну то есть из автомата Калашникова — я это сразу по звуку выстрелов определила.

Крылышки мои тотчас превратились в реше­то, а сама я начала пикировать, словно подбитый истребитель, только что дымовой шлейф за мной не тянулся да надсадного воя моторов не было слышно — ууууууууууууууууу… — потому что я орала не уууууууууууууууу, а — ааааааааааааааа-аа… А вы бы что, не орали, если б падали с та­кой офигенной высоты?

Блин! Я дико перепугалась, честно. Я ведь не ожидала подобной подлянки! Анька с Танькой ничего про это не говорили, да и в пакете услуг об этом ничего не было сказано.

Остров между тем стремительно приближался. Становился все

БЛИЖЕ…

БЛИЖЕ…

БЛИЖЕ…

«Ну, сейчас гробанусь так гробанусь…» — в панике думала я, хотя в то же самое время пре­красно понимала, что гробануться-то я в прин­ципе не могу — это ж все фикция, оптический обман.

Короче, я не гробанулась, конечно же, а мяг­ко приземлилась на теплый от солнца песочек. Но все равно было не в кайф. Так, кстати, всегда, и бывает, когда рассчитываешь получить удо­вольствие, а получаешь с точностью до наоборот. Правильно мне когда-то сказал майор Гвоздь: «Чтоб не разочаровываться, Эмма, никогда не надо очаровываться».

В общем, я встала, стряхнула с себя песочек вместе с остатками крылышек, огляделась… Пре­красного принца на белой тачке и в помине не было. И я пошла берегом океана, куда глаза гля­дят.

Волны ласково плескались, веял теплый вете­рок… Я перешла вброд журчащий ручеек, впа­дающий в океан. И…

И снова получила офигенную порцию адрена­лина. Потому что сразу же за ручейком берег был усеян человеческими скелетами.

Я замерла как вкопанная. Ни финты себе, ду­маю, Остров Очарования! Наверное, девушка-со­трудница — лапа-растяпа! — врубила не тот ру­бильник, и, соответственно, запустилась не та компьютерная программа. А может, просто эле­ментарно комп глючит? Отсюда и выстрелы со скелетами.

Короче, я пошла дальше. А что еще делать? Не на скелеты же любоваться!

Шла-шла… шла-шла — и увидела впереди се­бя фигурку, которая быстро удалялась в сторону пальмовой рощицы. У меня было мелькнула мысль, что это наконец появился прекрасный принц, правда, почему-то без «Мерседеса».

Но это был не принц, это… Надежда Львовна Одуванчикова!

«Вот так номер, чтоб я помер!» — как в таких случаях говорит Петр Трофимыч Гвоздь. Уж

Надежда-то Львовна по-любому не могла быть за­ложена в программу, даже если и комп глюкнул. Спрашивается, откуда она тогда здесь взялась?..

Впрочем, что толку задавать себе бесполезные вопросы.

В общем, я снова села НЛО «на хвост». Те­перь уже в виртуале.

Одуванчикова на приличной скорости про­скочила пальмовую рощицу и вышла к высокому глухому забору, поверх которого шла колючая проволка. Звякнул звонок. Лязгнул запор. Створ­ки ворот приоткрылись, и Надежда Львовна про­скользнула между ними.

М-да. Чем дальше, тем прикольней.

Я быстренько перемахнула через забор с ко­лючкой. Как мне это удалось? Есть у меня один классненький способ, но сейчас не время о нем распространяться.

Короче, я перемахнула через забор.

И что же я увидела? Комплекс сооружений и построек, более всего напоминающий зверофер­му. С той лишь разницей, что в тесных и узких клетках сидели не кролики или там песцы, а дев­чонки примерно моего возраста. Скрюченные в три погибели. А вдоль клеток расхаживали ох­ранники в камуфляжке и с автоматами.

Раздумывать об увиденном не было времени, тем более что один из охранников собрался по­вернуться в мою сторону. И повернулся. Я едва успела прошмыгнуть в какую-то дверь.

И оказалась в узком коридорчике с еще одной дверью. И я заодно уж заскочила и за эту дверь и на сей раз очутилась в небольшой комнате, до­вольно скудно обставленной. Стол, стул….

На столе лежал журнальчик, судя по всему рекламный, потому что на глянцевой обложке были сфотканы аппетитные кусочки мяса с овощным гарниром.

Т о, что я прочла в этом буклетике, повергло меня в легкий шокинг:

— Рекламкой интересуетесь?.. — раздался вдруг позади меня мужской голос.

Я даже ойкнула от неожиданности. Блин! Как же я могла потерять бдительность?! Ну лохушка!

Я резко обернулась.

И увидела настоящего мачо (мачо, если кто не знает, — это неотразимый мужчина). Он был одет в полувоенный камуфляж, на ногах горные ботинки, на шее черный платок. Волосы вьющие­ся, а взгляд — как у ковбоя с рекламы сигарет.

Я прямо залюбовалась им, честное слово.

Да, забыла еще сказать, что на плече у него сидел здоровенный попугай, и, как тут же выяс­нилось, — говорящий, потому что он разинул свой клюв и хрипло прокричал:

— Пр-р-р-ивет, Мух-х-ина! Пр-р-р-ивет!

Я прифигела еще раз. Откуда попугай знает мою фамилию?

— Что, Эмма, удивлены? — посмеивался мачо. — Как говорится: чего не чаешь, то и получа­ешь. Рад с вами познакомиться. Много слышал про вас и про ваши похождения.

— А вы кто? — напрямик спросила я.

— Каннибалов Егор Лукич, — представился мачо. — Хозяин этой фермы.

— Ясненько, — произнесла я любимое сло­вечко полковника Молодцова. И, кивнув на рек­ламный буклетик, поинтересовалась: — Так вы любитель детского мяса?

— Нет, я вообще мясо не ем. Я его продаю.

— А зачем?

— А я ненавижу детей, — спокойно сказал Каннибалов.

— Понятненько, — произнесла я еще одно любимое словечко Суперопера и задала новый вопрос: — А с Надежней Львовной Одуванчиковой вы давно знакомы?

Каннибалов усмехнулся.

— Я смотрю, Эмма, вы в своем сыщицком ре­пертуаре. Допрос мне устроили.

— А что, нельзя?

— Ну почему же? Можно. Только услуга за услугу. Я вам рассказываю про Одуванчикову, а вы мне — про прошлогодний снег.

— Ну-у… — начала я. — Прошлогодний снег — это снег, который выпадал в прошлом году…

— Эмма, не стройте из себя дурочку… — мяг­ко прервал меня Каннибалов.

— Дур-р-ра! Дур-р-ра! — Закричал попугай и замахал крыльями. — Эмка Мух-х-ина дуррррррррра!

«Это уж точно, — подумала я про себя. — Ум­ные ведь не обламываются, а я, похоже, обломи­лась».

— …вы отлично понимаете, о чем я гово­рю, — закончил Каннибалов свою фразу.

— Не понимаю, — вполне искренне ответила я.

— А вы повспоминайте, может, что и вспом­ните…

И я действительно вспомнила свой приколь­ный сон № 43, в котором японка пела песенку о прошлогоднем снеге:

— Подари мне прошлогодний снег, и я стану твоей навек… — пропела я куплет из этой песни.

— Что-что? — не понял Каннибалов.

— Песенка мне такая приснилась, — поясни­ла я.

— Эмма, я вас не про песенку спрашиваю, — Уже с легким раздражением произнес Каннибалов.

— Отвечайте, что вам известно о прошло­годнем снеге?

— Да ничего мне не известно! — тоже начала я потихоньку заводиться.

— Значит, по-хорошему не хотите, — покачал головой Каннибалов. — Ну что ж, придется по-плохому. Что вы скажете, госпожа Мухина, если я прикажу сейчас посадить вас в котел, наполнен­ный молоком, на ваши ручки наденут наручники, специально вмонтированные в стенку котла, а сам котел поставят на огонь. Молоко вскоре нач­нет закипать. Как вам такая перспективка — сва­риться в молоке?

— Да никак, — ответила я коротко и ясно. Ишь чего захотел — Эмку Мухину угрозами взять. Эмку Мухину угрозами не возьмешь. Мне еще и не так угрожали. Уж поверьте на слово.

Зато на каннибаловского попугая каннибаловские угрозы произвели сильнейшее впечатле­ние.

Он сорвался с плеча хозяина и залетал по комнате, истошно вопя во все горло:

— Бедная Эмма Мухина! Бедная! Бедная! Ку­да ты попала, Эмма Мухина? Куда ты попала?!

— Ну так что вам известно о прошлогоднем снеге? — принялся по новой доставать меня Каннибалов.

— Все известно, — демонстративно соврала я. — Но вам я ничего не скажу.

Каннибалов вздохнул, тоже демонстративно.

— Ну что ж, придется позвать теллека.

В моем сознании слово «телик» стойко ассо­циировалось с телевизором. Но Каннибалов явно имел в виду что-то другое. Так оно и оказалось.

— «Теллек» — это сокращенно от «телохрани­тель», — объяснил он. — Так вот, моему главно­му телохранителю Паше очень нравится купать маленьких девочек в кипящем молочке.

Пора, пожалуй, делать отсюда ноги, поняла я, да и руки тоже… да и все остальное. Ведь фир­мой мне «гарантирован» полный спектр ощуще­ний по каждому из пяти чувств. А значит, я, си­дя в котле, буду ощущать и закипающее молоко. Нет уж, благодарю покорно…

И, недолго думая (я вообще не люблю долго думать), я применила свой коронный приемчик. Вынула из кармана монетку и со словами: «Орел или решка» — подкинула ее к потолку. Монетка, кувыркаясь, отправилась в полет. Каннибалов машинально проследил за ней глазами. Этого-то я и добивалась — чтоб он подбородок свой за­драл. И со всей силы ка-а-к вмажу ему в этот подбородок. Ногой. Левой, как вы понимаете. И теперь уже полетел Каннибалов — правда, не к потолку, как монета, а к дверям, как ракета. Вышиб спиной дверь и вылетел в коридор. А за ним вылетел и его придурочный попка, истошно горланя: «Кар-ра-ул! Гр-р-абят!» А за попкой вы­летела я — и прямиком на улицу.

А дальше все пошло как в наикрутейшем бое­вике.

На улице меня поджидала очередная неожи­данность, на сей раз приятная. У крыльца стоял американский джип, здоровенный, черный, да еще с открытой дверцей, да еще с работающим мотором.

Я — плюх! — на сиденье.

Хлоп! — дверцей.

Бац! — по газам.

РРРРРРРРРРРР!!. — взревел джип, как разъя­ренный бык!

И — понесся!..

Я направила джип к воротам, на всем ходу вы­шибла обе створки и понеслась дальше, не разби­рая дороги. А за мной уже мчался рой пуль — это охранники и теллеки принялись поливать меня свинцовым дождем из своих автоматов.

Разумеется, все это произошло намного быст­рее, чем я тут вам рассказываю. И пальба, к сло­ву сказать, была намного громче, и пуль летело намного больше. К счастью, ни одна из них в меня не угодила. Да и не в этом суть, ребята. Я ведь бывала в переделках и покруче, и не вир­туальных, кстати сказать, а реальных.

В общем, я неслась на джипе, за мной не­слись жужжащие, как назойливые осы, пули, а впереди меня поджидал самый крутой отстой Острова Очарования.

РАСТЯЖКА!

Не рекламный транспарант, как вы, может быть, подумали, на котором огромными буквами пишут всякую дребедень, а потом натягивают его над проезжей частью. Нет, ребята, это была со­всем-совсем другая растяжечка, на которой гроз­дьями висели бомбы, гранаты, мины и прочие взрывчатые штучки-дрючки, ехх! Ни фига ж се­бе!.. И главное, никуда не свернешь — справа-слева тоже были растяжки…

Я ударила по тормозам!..

Нет тормозов!..

Я рванула ручник!..

И ручник не тормозит!..

А растяжка уже перед самым носом (ну то есть перед бампером) у джипа.

Оставался последний шанс не быть разорван­ной на мелкие кусочки — на всем ходу прыгать из джипа.

Я — за дверцу! А ее заклинило!

Блииииииииииииииииииииин!..

Я оказалась в этой голимой тачке, как в кап­кане!..

Вот гадство!..

Джип на бешеной скорости порвал бампером растяжку, как бегун-спортсмен рвет грудью фи­нишную ленточку. Я, кстати, так и подумала на­последок: «Финиш, Эмка!»

И тотчас же раздался та-а-а-кой мощнейший взрыв, какого я за свои тринадцать с половиной никогда не слышала (и, возможно, больше нико­гда не услышу).

БА-БА-АХХХХХХХХХХХХХХХ!!!

И в тот же миг — уууууууууууууууууууххх… — я снова оказалась в кресле, опутанная с ног до головы разноцветными проводками. Все та же девушка-сотрудница все с той же дежурной улыбкой сказала мне:

— Добро пожаловать в реальный мир.

Я ничего не ответила. А вы бы ответили, если б вас за секунду до этого разорвало на кусочки?

— Как прошло ваше путешествие? — осведо­милась девушка-сотрудница.

— Лучше некуда, — буркнула я, постепенно приходя в себя.

— А как вам понравился наш принц-иллю­зия?

— Это вы кого имеете в виду? — не поняла я. — Каннибалова, что ли?

— Какого Каннибалова? — теперь уже не по­няла девушка.

— Хозяина мясной фермы.

— Какой мясной фермы?

— Где тринадцатилетних девочек на мясо от­кармливают.

Девушка-сотрудница смотрела на меня, как на чокнутую.

— Вы вообще-то в порядке? — спросила она с тревогой.

— Да я-то в порядке, а вот ваш комп глючит по-черному.

И я рассказала ей о всех заморочках, случив­шихся со мной на Острове Очарования.

— Минуточку, — сказала девушка и куда-то исчезла.

Но через минуточку явилась не она, а какой-то дядечка.

— Наша фирма приносит вам свои извинения за доставленные неудобства, — произнес он офи­циальным тоном. — Мы во всем разобрались. В системе безопасности программы возникла брешь, в которую проник компьютерный вирус, программисту объявлен строгий выговор за то, что он своевременно не включил «антивирусник». А вам в качестве компенсации за мораль­ный ущерб позвольте вручить карточку гостя. По этой карточке вы можете целый год бесплатно посещать наш Центр.

— Большое спасибо, — сказала я.

— Большое пожалуйста, — ответил он.

Я вышла на улицу. А на улице была весна! Она пахла пахучими пахучками и сверкала сол­нечными зайчиками. Но мне было не до пахучек с зайчиками. У меня было такое ощущение, буд­то моя черепная коробка отдельно, а то, что внутри коробки — мои мозги, — тоже отдельно. И они там болтаются, как соленые помидоры в полупустой банке. Мало того! Мне уже начинало казаться, что у меня не только черепушка отдель­но, а еще и руки, и ноги. Словно бы я и впрямь подорвалась на растяжке.

Ох, как мне было фигово, ребята, вы даже представить себе не можете.

Вдобавок ко всем этим «прелестям», я интуи­тивно чувствовала, что на меня наезжает что-то большое, стремительное и смертоносное типа электрички. На такие прибабахи у меня нюх по­чище, чем у Гафчика. «Но ты же хотела попасть под какое-нибудь приключение, как под по­езд…» напомнил мне внутренний голос.

Это уж точно — хотела. И, похоже, попала.

Я блямкнула Володьке на сотовый. Надо же было предупредить Воробья, чтоб он сматывался из квартиры Одуванчиковой.

— Привет, Воробей, — сказала я, еле шевеля языком (который тоже был как бы отдельно от меня). — Давай там закругляйся.

— А я уже не «там», а тут.

— Где — «тут»?

— Дома сижу.

— Что-нибудь подозрительное у НЛО обнару­жил?

— А, ничего особенного, — кисло ответил Володька. — А у тебя как?

— Вроде тоже ничего особенного.

— А почему «вроде»?

— Да был один моментик…

— Выкладывай!

— Ой, нет, — морщилась я. — Завтра выложу. Че-то у меня башка трещит, как трещотка.

— Ну хоть намекни, — не терпелось Воробью.

— Завтра, завтра… — промямлила я и отклю­чилась, ну в смысле — мобилу отключила.

Собрав остатки сил, я прыгнула в троллик, потом в лифтик, взлетела на свой этаж, заскочи­ла в квартиру и нырнула в кровать. И вот я уже сплю. Спокойной ночи, ребята! Вернее — спо­койного дня. Если вы помните, день был в пол­ном разгаре. Но мне надо было срочно поспать. «Хочешь дольше прожить — больше спи, — гово­рил какой-то восточный мудрец. — Хочешь иметь веселый нрав — больше спи. Хочешь изба­виться от тревожных мыслей — больше спи».

И точно — лишь только мой затылок коснулся подушки, все мои тревожные мысли ушли прочь, как грязная вода уходит в канализацию.

Короче, я уснула, и мне приснился очередной прикольный сон под номером 44!

Все дело происходило на Острове Очарова­ния, посредине которого возвышалось высочен­ное — с двадцатиэтажный дом — сооружение. На самый верх уходило что-то типа метрополитеновского эскалатора, на ступеньках которого стояли тринадцатилетние девочки. Они стояли так же покорно и понуро, как и сидели в клетках на виртуальной ферме у Каннибалова. Движущиеся ступеньки доставляли их наверх и «перекувырки­вали» в огромную воронку. И девочки, не изда­вая ни единого звука, падали куда-то в глубины таинственного сооружения.

ХРУМ-ХРУМ-ХРУМ… — доносилось зловещее хрумкание из недр сооружения.

Тут-то до меня и дошло, что это такое. МЯ­СОРУБКА! Только увеличенная в несколько ты­сяч раз.

Я не ошиблась. Потому что из круглого от­верстия, расположенного ниже и забранного ре­шеткой, выскакивали сосики, сардельки, копче­ные и вареные колбасы и прочие мясопродукты.

Да уж, зрелище было не из приятных. Это вам не картина Шишкина «Утро в сосновом лесу».

Ж-ж-жуть, одним словом!

Проспала я, как хорек, — аж двадцать часов. А когда проснулась, то почувствовала прилив сил и бодрости. Мне снова было классно, клево и круто! Говоря обычным языком — хорошо, ком­фортно и бодро.

Люкс-с-с, одним словом!

Пускай что угодно на меня наезжает, хоть электричка, хоть скоростной поезд, хоть танки с миноносцами… Мы еще посмотрим кто кого. За­морочки, так заморочки. Я не против позамора-чиваться, лишь бы прикольно было.

Итак, суббота плавно перемахнула на воскре­сенье, двенадцатое мая сбежало и наступило три­надцатое. А это мой дэ-рэ, между прочим. Ну то есть — день рождения. Я родилась тринадцатого мая, к вашему сведению.

Типа у меня сегодня праздник.

Честно сказать, мне ВСЕ праздники по фигу. Когда какая-то кучка людей придумывает какие-то праздничные даты, это все такая фигня. На­стоящий праздник — это тот, который получает­ся совершенно случайно: когда встречаешь хоро­ших людей, когда ешь мороженое в жаркий день или лежишь под солнцем пузом кверху, и даже когда прихлопываешь приставучего комара…

Так что для меня мой день рождения вовсе никакой не праздник, тем более что он прихо­дится на день всемирного туалета. Я сама видела на свой прошлогодний день рождения, как по телику демонстрировали унитазы и говорили, что сегодня всемирный день туалета!..

Короче, я со своим дэ-рэ не парюсь, и он мне по барабану. Я бы про него вообще не вспомина­ла, если б не мои мамочка с папочкой. Они каждый год пытаются изобразить что-то типа стола и подарков.

Нет, подарки это, конечно, классно! Подароч­ки я люблю. Самое главное, чтоб моя маман ут­ром, перед уходом на работу, подарила мне, еще спящей, ШОКОЛАДНЫЙ ТОРТИК С ОРЕШКАМИ! Ну-у, это классный кайф. Вернее, сладкий кайф. Обожаю шоколадные тортики с орешками. Но сейчас мои мамочка с папочкой — в своих ко­мандировках, а значит, шоколадный тортик мне сегодня не светит и не греет.

Не успела эта мысль сделать у меня в голове кульбит, как вдруг…

Кстати, кульбит — это такое упражнение в акробатике: переворот-перекат вперед с опорой на руки. Я это знаю, потому что в пятом классе акробатикой занималась. Да уж, чем я только не занималась в своей жизни: и хоккеем на траве, и балетом на льду, и даже прыжками в ширину…

Ой, ну я реальная болтушка. Опять заболта­лась. Приношу пятьдесят килограммов извине­ний!..

Короче, не успела моя мысль сделать кульбит, как вдруг — дзинь-дрынь. Звонок в дверь.

Я открыла.

На пороге стоял парень лет семнадцати.

— Эта квартира Мухиных?

— Мухиных.

— Получите заказ. — И вручает мне коробку с тортом, а следом протягивает бумажку. — Распи­шитесь в получении.

Я расписалась, и пацан слинял. Я открыла коробку. Опс-мопс! А там мой любименький шо­коладный тортик с орешками. А сверху кремом написано:

А чуть ниже, тоже кремом, размашисто:

И три восклицательных знака в конце — !!! — где каждая палочка — апельсиновый цукатик, а каждая точка — вишенка. Супер!

Ай да папочка с мамочкой! Вот так сюрприз!.. Классные все же у меня родители! Иногда, прав­да, достают и напрягают, но все равно классные. Я ведь тоже, откровенно говоря, не сахар и даже не соль.

Ну что ж, ничего не попишешь — придется отмечать свой день рождения. Одной мне с та­ким огромным тортищем не справиться. А с по­мощью Володьки и Гафчика — раз плюнуть. И тот и другой — страшные сладкоежки.

И я тут же звякнула Воробью.

— Привет, Воробей! Приглашаю тебя и Гафча на свой день варенья. Будем нямнямкать класс­ный тортик! Зацени!

— Заценил! — обрадовался Володька-сладкоежка. — А сколько тебе стукнуло?..

— Четырнадцать!

— Тебе ж вроде уже стукало четырнадцать.

— Когда это?

— В прошлом году. Ты тогда еще в питерской канализации брассом и баттерфляем плавала, помнишь? И тебе родичи звонили на мобилу по­здравить.

— Да нет, мне тогда тринадцать исполнилось.

— А по-моему, четырнадцать.

Тут я и сама начала смутно припоминать, что — да, вроде бы четырнадцать. А с другой сто­роны, какая на фиг разница — тринадцать, че­тырнадцать, пятнадцать… Главное, что не девя­носто.

Когда родичи звякнут-брякнут, чтоб меня поздравить, уточню у них, сколько мне сегодня стукнуло.

— Ладно, Воробей, не заморачивайся, лучше поздравляй.

— Поздраблямс, тебя, Мухина, от всего серд­ца, от всей печенки и от всей селезенки, — начал дурачиться Володька. — Живи дольше! Летай дальше!.. Желаю тебе, чтоб твои желания обалде­ли от твоих возможностей!..

— Кла-а-ссное пожелание.

— А сейчас Гафч тебя поздравит.

— Гав! Гав! Гав! — отрывисто пролаял в труб­ку Гафчик.

— Спасибо, Гафчулечка, — растрогалась я от Гафчикиных поздравлений. — Получи за это мои горячие и сладкие мерси.

— Не-е-т, — снова возник в трубке Воро­бей. — Нам не надо твоих сладких мерси, нам подавай сладкий тортик.

— Подам, подам, — заверила я.

— И еще чего-нибудь вкусненькое.

— Влегкую!

- Через сколько нам с Гафчем подваливать?

Я прикинула палец к носу.

— Через часок.

— Окей!.. Пока!

— Пока!

— Гав-гав! — попрощался со мной и Гафчик.

Я вновь прикинула палец к носу. Что бы та­кое приготовить, чтоб одновременно понрави­лось и Воробью, и Гафчу?

Вообще-то между нами, девочками, говоря, с бытовухой я не дружу. Мамочка одно время хотела загрузить меня по полной программе и заставить готовить каждый выходной, а я ей: не-а!.. Я даже себе ничего не готовлю, когда родичи уезжают в свои командировки. Всегда покупаю в магазинах готовую еду. Разогрел — и полный порядок.

Но иной раз бывает — меня пробивает на го­товку. Вот тогда я отрываюсь на всю катушку. Жарю наивкуснейшее мясо, варю борщики и супчики, делаю картофельное пюре с молоком… Ну и кучу всякой другой еды.

Сейчас был как раз такой момент — меня про­било. И я наготовила гору еды, все в русском сти­ле. Володька ведь русский пацан, а Гафчик рус­ский пес. Поэтому им должно было понравиться.

Я приготовила:

(Шутка, конечно же! Бананов и водки не бы­ло и в помине. Гафч с Воробьем бананы не едят и водки не пьют, а я если и пью, то только в своих прикольных снах.)

Ну а к чаю, как вы сами понимаете, был мамочкин и папочкин шоколадный торт.

Короче, когда я все это сварила, напекла, по­тушила и порезала, то поняла, что надо на этом и остановиться. У нас же — Володьки, Гафча и меня — всего три желудка на троих. Причем один из них собачий.

Только я успела подумать этой мудрой мыс­лью, как нагрянули гости.

— Привет, Мухина! — радостно орал Воробей.

— Гав-гав-гав! — заливался счастливым лаем Гафчик.

— Привет, ребята! — отвечала я, тоже вся в радости и счастье. Вот она, настоящая дружба!

Но дружба дружбой, а дело делом. И я, не от­кладывая дела в долгий ящик, рассказала Воро­бью о своих заморочках на Острове Очарования. Гафч тоже внимательно выслушал мой рассказ, задрав правое ухо.

— И как Одуванчикова попала на Остров Очарования? — пожала я плечами в конце своего Рассказа. — Странно…

— Странно, если на все это смотреть с земной точки зрения, — уточнил Воробей.

— А с какой еще смотреть? Мы же с Земли.

— Мы-то с Земли, а Одуванчикова — с Мер­курия, — многозначительно произнес Володька.

— Опять ты, Воробей, за свое. Ты же сказал, что в квартире Надежды Львовны ничего особен­ного не обнаружил.

— Да, ни одного червяка там не было.

— Какого червяка?

— Дождевого. Я же тебе говорил, что НЛО каждый день после «Меркурия» заходит в мага­зин «Клевая рыбалка» и покупает там дождевых червей. Вот куда она их девает?

— Она их ест, — хихикнула я.

— Я тоже сначала так подумал, — на полном серьезе ответил Воробей. — А теперь думаю, что меркуриане питаются не дождевыми червяками, а виртуальными телами, которые ты видела на ферме у этого… как его… Каннибалова. Может даже, и виртуальный мир нам меркуриане подки­нули, чтоб в нем нами, землянами, питаться… — развивал свою мысль Володька.

— Ой, перестань, Воробей, — морщилась я, — что за бред.

— А ты хоть раз видела Одуванчикову в школьном буфете или в школьной столовке?

— Ну не видела, — вынуждена была признать я. — И что из того?

— А то, что она ходит обедать в «Меркурий», на ферму к Каннибалову.

— А ужинает дома — червяками, — подхвати­ла я со смехом.

— Напрасно смеешься, Мухина. Как бы потом плакать не пришлось. Лично я на триста процентов уверен, что Одуванчикова меркурианка! И Гафч тоже уверен. Скажи, Гафч?

— Гав-гав! — послушно подгавкнул Гафчик своему хозяину.

— Тем более, — продолжал Воробей, — что я кое-что нашел в ее квартире.

— Ты ж говорил, что там ничего особенного не было.

— Была одна странная мелочь.

— Какая?

— На всех зеркалах — а их у НЛО четыре: в прихожей, в спальне, в кухне, и в ванной — губ­ной помадой вот что написано… — И Володька на пыльной дверце шкафа (с тех пор как родичи отчалили в Катманду и Тимбукту, мне было в лом пыль вытирать) указательным пальцем напи­сал две буквы: «P.S.». — Знаешь, Мухина, что это за буковки?

Я знала:

— Их всегда пишут в конце письма, если хо­тят чего-нибудь добавить. Постскриптум называ­ется.

— Правильно. Но зеркало — это ведь не пись­мо, согласись…

Я согласилась.

— А по-русски «P.S.», — продолжал Воро­бей, — читается как «пэ-эс», так?..

— Так.

— Вот я и думаю: а может, надписи на зерка­лах означают сокращенно — «прошлогодний снег»?

Тут и я поневоле задумалась. Что-то больно много прошлогоднего снега стало появляться в моей жизни в последнее время: в моем приколь­ном сне № 43 японка пела о «прошлогоднем снеге», в виртуальном мире Каннибалов меня доставал «прошлогодним снегом», а теперь вот Володькино предположение, что P.S. на зерка­лах — это тоже «прошлогодний снег». Прямо це­лые сугробы прошлогоднего снега.

— Ну, предположим, — осторожно согласи­лась я с Воробьем. — И что дальше?

— Фиг знает, — пожал плечами Володька.

— Гав! — встрял в наш разговор Гафч. Гафчика я поняла с полугавка.

— Ой, извини, Гафчуленька, — виновато ска­зала я, почесав ему за ушком. — Ты абсолютно прав, соловья баснями не кормят.

— И воробья баснями не кормят! — подхватил Воробей.

Короче, я пригласила Володьку за стол, а Гафча под стол.

— М-м-м… — мычал от удовольствия Володь­ка, объедаясь всякими вкусностями за столом.

— Р-р-р… — рычал от удовольствия Гафчик, объедаясь всякими вкусностями под столом.

Я же, раскрасневшись от хозяйских забот, только успевала подкладывать лакомые кусочки то одному в тарелку, то другому в миску.

В какие-нибудь десять минут мои друзья-при­ятели слопали все, что я готовила целый час. Ну обжоры!

Когда все тарелки на столе были вычищены, а миска под столом вылизана, я громогласно объя­вила, как шпрехшталмейстер (так в цирке веду­щего называют, который номера объявляет):

— А сейчас гвоздь программы — чай с шоко­ладным тортиком!

Мои слова были встречены криками и визга­ми восторга. Понятное дело, ведь у меня в гостях находились известные всей Москве любители тортиков.

Я торжественно внесла торт, Воробей не менее торжественно порезал его на куски и самый боль­шой — с шоколадной розочкой — отправил под стол, где столь же торжественно его принял Гафч.

И вот, когда Володька поднес свой кусок к уже открытому рту, я вдруг ВСПОМНИЛА свой прикольный сон № 13.

— Стой, Воробей! — заорала я страшным го­лосом. И в самый последний момент выбила из Володькиной руки его торт, который смачно шмякнулся на пол.

А от Гафчика отпихнуть его кусок торта не успела. Лишь крикнула:

— Гафч, нельзя!.. Фу!..

Но сладкоежка Гафчик уже лизнул шоколад­ную розочку. У меня от этого зрелища сердце упало и разбилось на тысячи осколков. Я знала, что сейчас произойдет.

И не ошиблась, к сожалению.

— Иииииии… — пронзительно завизжал Гафчик, перекувыркнулся на спину, лапами вверх, несколько раз судорожно дернулся всем своим собачьим тельцем. И — затих.

Cкорая ветеринарная помощь прибыла до­вольно быстро. Усатый ветеринар припод­нял одно Гафчикино веко, второе, заглянул в пасть, пощупал пульс… Потом посмотрел на нас с Воробьем.

— Кто из вас хозяин псины?

— Я, — ответил Володька.

— Похоже, паренек, что твой пес свое отгулял.

— Но… но как же так?.. — в растерянности пробормотал Воробей. — Почему?..

— Вскрытие покажет, — равнодушно ответил ветеринар.

— Не надо вскрывать Гафчика! — горячо за­протестовала я.

— Как хотите, — еще равнодушнее сказал ве­теринар. — Сейчас я выпишу справочку о смер­ти.

— И стал выписывать. — Сегодня у нас какое число?..

— Тринадцатое, — тяжко вздохнула я, поду­мав при этом, что мой дэ-рэ — провались он да­леко и надолго — теперь всю жизнь будет у меня ассоциироваться с Гафкиной смертью. И наобо­рот — Гафкина смерть будет ассоциироваться с моим дэ-рэ. И ничего уже тут не попишешь.

— А день недели какой? — продолжал выс­прашивать забывчивый ветеринар.

— Воскресенье, — сказал Володька и добавил, тоже с тяжким вздохом: — Выходной…

— У смерти не бывает выходных, — глубокомысленно изрек ветеринар, отдал нам справку и уехал.

Я стояла у окна и видела, как белая машина с белым крестом выехала со двора, а вместо нее въехала черная машина с черным крестом. Два типа, тоже в черном, вытащили из нее черный гроб и поволокли к парадной.

А через некоторое время — дзинь-дрынь. Зво­нок в дверь.

Я открыла.

На пороге стояли те самые типы. С гробом.

— Эта квартира Мухиных?

— Мухиных.

— Получите заказ… — Типы внесли гроб в прихожую и протянули мне бумажку. — Распи­шитесь в получении.

Я в полном обалдении смотрела то на них, то на бумажку, то на гроб.

— Это какая-то ошибка.

Один тип сунул мне бумажку под нос.

— Ваша фамилия?

— Моя.

- Ваш адрес?

— Мой.

— Тогда распишитесь в получении.

— Но я не заказывала гроб. У меня вообще-то сегодня день рождения.

— Наверное, тебе, девочка, подарок сделали ко дню рождения, — сказал второй тип.

— Вроде как прикол, — прибавил первый. Хороши приколы, — буркнула я. — Гроб на День рождения.

— Ну это уже не наши проблемы, — сказал первый тип. — Наше дело — доставить оплачен­ный заказ по указанному адресу.

— А кто оплатил заказ? — спросил Володька (он тоже вышел в прихожую).

— Заказчик.

— А как его фамилия?

— Мы не знаем, — покачали головами ти­пы. — Заказ сделан по Интернету, фамилия за­казчика не указана. В общем, получите, распи­шитесь, и — до свидания.

— Но мне не нужен гроб, — сказала я.

— Нам он тоже не нужен. И так пришлось его сюда на руках по лестнице тащить — лифт-то у вас не пашет. Что ж нам теперь — его еще и вниз переть?

Короче, я расписалась, и типы слиняли. Оста­вив гроб в прихожей.

Мы с Воробьем недоуменно переглянулись. Происходящее все больше и больше походило на какую-то белибердятину. В комнате лежал мерт­вый Гафчик, в прихожей стоял пустой гроб. Мы с

Володькой тоже стояли и ничего не понимали.

Первым, как и положено мужчине, пришел в себя Воробей.

— Мухина, а почему ты закричала: «Гафч, нельзя»?

— А я вспомнила свой прикольный сон. Мне приснилось, будто ты, я и Гафч отмечаем мой день рождения. И Гафчик отравился тортом.

— Да ты гонишь, — не верилось Володьке.

— Честное слово, не гоню. Посмотри сам…

Я тут же врубила комп, открыла папку «Мои прикольные сны» и… обалдела. Или, как у нас, молодых, говорится — пришизела. Потому что файлика под номером тринадцать, в котором я записала свой «деньрожденческий» сон, и в по­мине не было. За двенадцатым файлом сразу сле­довал четырнадцатый.

— Может, ты его случайно удалила? — пред­положил Воробей.

— Да не могла я его удалить… — Но все же на всякий случай я заглянула в «корзину». Трина­дцатого файла там тоже не оказалось. — Ну и ну… — чесала я репу. — И залезть в комп никто не мог, у меня на входе пароль стоит.

— Это их рук дело, — убежденно произнес Во-лодька.

— Кого — их?

— Меркуриан.

Я только вздохнула в ответ. Что толку с Во­робьем спорить, да и настроения для спора не было.

А Володька сказал:

— Надо отдать торт моему дяде.

— Какому еще дяде?

— Двоюродному. Он специалист по ядам. Ра­ботает в химической лаборатории.

— И что?

— Пускай проведет экспертизу.

— А, — махнула я безнадежно рукой, — Гафчика все равно этим не вернешь.

— Причем тут Гафчик, Мухина?! Ты что, до сих пор не въехала? Хотели отравить тебя, а не Гафча!

— Меня?!

— Да, да, Эммочка, тебя. Я смотрю, ты со­всем нюх потеряла. А ведь когда-то считалась не­плохим детективом. Кто всегда первым пробует торт на дне рождения?

— А кто?

— Конь в пальто! Тот, у кого день рождения. То есть умереть должна была ты, а не Гафчик.

— Ну это еще надо экспертизу провести. Мо­жет, торт вовсе и не отравлен.

— Так я тебе про экспертизу и толкую!

— Блин, — потерла я лоб, — что-то у меня совсем котелок не варит. Смерть Гафки, теперь этот гроб дурацкий…

— Вот именно, гроб, — многозначительно поднял указательный палец Володька. — О чем это говорит?..

— А о чем? — тупо смотрела я на Воробья.

— Все о том же, Мухина. Отравить хотели те­бя, а не Гафча.

— Да кому надо меня травить?!

У Володька на сей счет не было никаких со­мнений.

— Ясно кому — меркурианам. И, скорее всего, это связано с прошлогодним снегом, о котором тебя спрашивал Каннибалов в виртуальном мире.

— А гроб зачем присылать? Где тут логика?..

— У меркуриан своя логика, меркурианская. Нам, землянам, ее не понять. Может, у них на Меркурии так принято. Кого убивают, тому по­том гроб присылают.

— Слушай, Воробей, — потеряла я терпе­ние, — перестань пороть чушь собачью!

Сказала — и осеклась.

— Это не собачья чушь… — хотел было всту­пить Володька со мной в спор, но тоже сразу осекся.

Слово «собачья» напомнило нам о бедном Гаф-че… Он умер, а мы тут болтаем всякую ерунду.

— Надо Гафку похоронить, — вздохнула я. — На собачьем кладбище.

Володька покачал головой.

— Нет, Гафчик завещал похоронить себя в во­де. — Воробей вытащил из кармана мятый кон­верт, а из конверта мятый листок. — Вот завеща­ние. Я его сегодня утром нашел под Гафчикиной подстилкой и взял с собой, чтобы тебе показать. На, читай.

Я с недоверием взяла листок, на котором ком­пьютерным способом было напечатано:

ЗАВЕЩАНИЕ

Я, Гафчик, рожденный в московском дворе, а стало быть — урожденный московский дворянин, находясь в здравом уме и ясной памяти, выражаю свою последнюю волю. Прошу предать мои бренные останки воде, так как всю свою сознательную жизнь мечтал о море. Но в силу своего собачьего происхождения не мог сделаться не только капи­таном судна, но даже простым матросом.

Прошу похоронить меня в тельняшке, как ста­рого морского волка!

Свою собственность — миску и подстилку — я завещаю своим друзьям. Подстилку — моему доброму хозяину и другу Владимиру Воробьеву, а миску — моей лучшей подруге Эмме Мухиной.

Пусть она ест из этой миски и вспоминает своего Гафку…

На этом месте я прервала чтение и с подозре­нием взглянула на Володьку.

— Воробей, ты выбрал не очень удачное вре­мя для приколов.

— Какие приколы, Мухина?! — возмутился Володька. — Неужели ты думаешь, что я буду прикалываться в день смерти Гафчика?!

— Ну а что это, по-твоему? — помахала я «Гафчикиным завещанием».

— Да я и сам вначале не врубился. А потом вспомнил, что в последнее время по утрам рядом с книжным шкафом всегда какая-нибудь книжка на полу валялась. Видно, Гафч снимать-то книги с полки наловчился, а вот ставить их обратно у него не получалось. И комп по утрам иногда был включен.

— Ты хочешь сказать, что Гафчик по ночам читал книги и учился печатать на компе?

— Сама же видишь, — кивнул Воробей на «завещание».

— Ну-у, не зна-а-ю… — протянула я с сомне­нием.

— А чего тут знать-то?! Гафч был гениальный пес! Он все понимал, только сказать ничего не мог.

Это-то да! Гафчуля был прямо как человек в собачьей шкуре. Но я все же продолжала сомне­ваться:

— А зачем он завещание написал? Не мог же он знать, что умрет!

— Все старики завещания пишут.

— А Гафка-то тут при чем?

— Здрасте. Ему же четырнадцать лет было. По собачьим меркам это все равно, что восемьдесят по человечьим.

— Гафчику — восемьдесят лет?! — опешила я. Такому маленькому, пушистенькому, игривому Гафчуньке было восемьдесят?..

— Ну да, — кивал Володька. — Он просто вы­глядел молодо. Есть же такая поговорка: «Ма­ленькая собачка до старости щенок».

— Ну-у, не зна-а-а-ю, — снова протянула я, и вправду не зная, верить Воробью или не верить. Вообще-то всякое в жизни бывает. Я вон недав­но прочла в какой-то газетке, что ученые скре­стили овцу, курицу и корову — и получилась «коровцекура», которая дает молоко, несет кури­ные яйца, да еще и шерсть с нее стричь можно.

Короче, я решила не заморачиваться, а дочи­тать Гафчикино завещание до конца.

Концовка была в стиле девятнадцатого века. Похоже, Гафч позаимствовал ее у Диккенса (у Володькиных родичей этого Диккенса было хоть зачитайся — аж тридцать томов):

…Прошу благосклонно принять уверение в моем особом уважении, глубочайшем почтении и стра­стной любви, с которыми я имею честь быть ва­шим всегда преданным Гафчиком! Тысячу жареных кальмаров мне в глотку!..

— А это еще что такое? — ткнула я пальцем в последнюю — явно из другой «оперы» — фразу.

— Это он, наверное, от твоего дедушки капи­тана Кэпа, услышал, — предположил Воробей. —

Сказать-то Гафч ничего не мог, вот, видимо, и решил написать, чтоб хоть так почувствовать се­бя морским волком.

— Офигеть, — сказала я. А чего тут еще скажешь?..

— Ну что, пошли? — спросил Володька.

— Куда?

— Выполнять последнюю волю Гафча.

В общем, мы натянули на нашего четвероного друга тельняшку моего дедушки — капитана Кэ­па — и положили его в рюкзак. Туда же для груза (чтоб быстрее пошел ко дну) сунули собрание сочинений Толстого (именно книги Льва Толсто­го чаще всего находил Воробей на полу рядом с книжным шкафом).

И пошли к Москве-реке.

Настроение у нас было похоронное, что не­удивительно — ведь мы шли хоронить нашего милого Гафку. Кто бы мог подумать, что в со­бачьем тельце Гафчика жила душа моряка… Гаф­чик, Гафчик, бедный мой Гафчик, раскаивалась я на ходу запоздалым раскаянием, бывало я на тебя покрикивала, когда ты — любопытный пес — лез своим холодным носом не в свое дело. «Не твое собачье дело!» — кричала я. А ты, не­смотря на это, продолжал нежно любить меня и завещал мне самое дорогое, что есть у собаки, — свою собачью миску… «Ох-хо-хонюшки…» — мысленно вздыхала я. О чем же ты думал, бед­ный Гафч, в последние секунды своей собачьей жизни, что творилось в твоем собачьем сердечке, когда ты понял, что умираешь? Кто знает… Кто знает… Надо же, такой облом. Пришел, называ­ется, тортиком полакомиться, а смерть — цап-царап!.. И ведь таких обломов в жизни полным-полно, и не только у собак, но и у людей. Поеха­ли вы, к примеру, на юг, к морю, покупаться, да и утонули там. Или полетели на самолете, а са­молет взял да и разбился. А можно никуда не ехать и не лететь, а дома ложкой супа захлебуться или кусочком сыра подавиться. Смерть — она всегда рядом. Зазевался, а она тебя — хвать! и в гроб! да на кладбище!..

Тьфу ты, блин, опять я отвлеклась! Приношу шестьдесят килограммов извинений!..

Короче, мы с Володькой подошли к Крым­скому мосту — единственному висячему мосту на Москве-реке. Прошли на середину. Останови­лись. Помолчали.

Наступила минута прощания.

— Прощай, дорогой Гафка, — еле сдерживала я слезы, — ты умер, но память о тебе навсегда останется в наших сердцах.

— Гафчик не умер, — сурово поправил меня Воробей. — Как говорит капитан Кэп: «Моряки не умирают. Они просто уходят в море и не воз­вращаются».

С этими словами Володька бросил рюкзак в водную пучину. И наш милый, наш единственный, наш неповторимый Гафчуленька ушел на дно, чтобы уже больше НИКОГДА не вернуться.

По щекам моим текли слезы, которые я уже не могла сдерживать. Да, ребята, Эмка Мухина, девчонка-кремень, девчонка-топик и дечонка-блузка, плакала навзрыд горючими слезами, как последняя первоклашка, получившая в своей жизни первую двойку. Но я не стеснялась своих слез. Женщину слезы украшают, как шрамы ук­рашают мужчину.

Итак, как я уже сказала, наш незабвенный Гафченька ушел на дно, в свое самое первое и самое последнее плавание.

Ну а мы с Воробьем пошли в кафе. Похоро­ны — это ведь тоже праздник, только праздник наоборот, со знаком минус. Поэтому мы и от­правились «праздновать» Гафчикины похороны. В первой же попавшейся кафешке я заказала се­бе сметану с блинами, а Воробей — пиццу с гри­бами. Ну и, конечно же, мы взяли коку с колой, чтоб помянуть нашего Гафку.

Каждый из нас вспомнил что-то хорошее о покойном псе:

— А помнишь, как он…

— А помнишь, как он…

Повспоминали, повздыхали, а затем верну­лись к своему прерванному Гафчикиными похо­ронами разговору. Вернее, Воробей вернулся.

Он сказал:

— Мухина, тебе надо лечь на дно.

Так как в голове у меня был один только Гафчик и никого, кроме Гафчика, то я в первую секунду подумала, что Володька предлагает мне от­правиться вслед за Гафчем на дно Москвы-реки. Но Воробей имел в виду совсем другое.

— Что делает кошка, если у нее под носом пробегает мышка? — задал он наводящий во­прос.

— Следом кидается.

— Правильно, Мухина. Так вот, тебе не надо бегать под носом у кошки, а нужно спрятаться в норке и затихариться, пока я буду расследовать дело об отравлении Гафчика.

— Слушай, Воробей, а может, не будем само­деятельностью заниматься? Давай обратимся в милицию.

— И что мы им сообщим? Что меркуриане в виртуальном мире виртуальными землянами пи­таются? Если ты, Мухина, мне не поверила, то мильтоны и подавно не поверят. Еще, чего доб­рого, в психушку отправят.

— Да отдохни ты, Воробей, от своих меркуриан! Я тебе про другое говорю. Нужно сообщить в милицию об отравленном торте, если, конечно, он действительно отравлен, о гробе, который мне сегодня принесли, и о странной смерти Гафчика.

— Пустой номер, — отмахнулся Володька. — Вон сколько банкиров грохают, а милиция и Ухом не ведет. А ты думаешь, они будут искать Убийцу какой-то там собаки, да еще дворняги?

— Да я ничего не думаю. Но ведь надо же что-то делать.

— Вот я тебе и говорю, что тебе надо делать. Ложись, Мухина, на дно, пока не поздно. А иначе твой труп обнаружат на помойке, если вообще обнаружат. У меркуриан длинные руки… или, может, щупальцы.

Да уж, Воробья танком не сдвинешь с этих меркуриан. Эх, сейчас бы обо всех этих странных странностях майору Гвоздю рассказать или пол­ковнику Молодцову. Но они — майор с полков­ником — потерялись, как земляника в лесу, и где их теперь искать?.. Фиг знает.

Володька между тем прочел мне целую лекцию.

— Как избежать физического уничтожения? — с умным видом вещал он. — Нужно принять контрмеры. Это значит — не шляться ночью по всяким кафешкам и киношкам, как ты, Мухина, любишь делать. Человека обычно где убивают? Там, где он бывает систематически. Ведь у всех со временем вырабатывается свой алгоритм…

Я даже слова-то такого никогда не слыхала.

— Чего-чего вырабатывается?

— Алгоритм, — важно повторил Воробей. — К примеру, утром ты идешь в школу, а после школы возвращаешься домой — это и есть твой алгоритм. И тебе его надо срочно изменить. По­тому что если ты каждый день в восемь тридцать выходишь из дома, а в пятнадцать ноль-ноль возвращаешься домой, то тебя можно запросто подкараулить и убить, вычислив твой алгоритм.

— Воробей, кончай умничать, — перебила я. — Что ты конкретно предлагаешь?

— Я предлагаю квартиру своей тети.

— Тети Моти? Которая в Питере живет?

— Нет, у меня есть еще одна тетя. Троюродная.

— А где?

— Здесь, в Москве. Ты наверняка о ней слы­шала. Смертолюбова. Довольно известная худож­ница.

Да, о Смертолюбовой я слышала. И не только слышала, но еще и видела ее по ящику-телику. Она была такая старая, что уже слегка смахивала на мертвеца. К слову сказать, и рисовала Смер­толюбова одни только кладбища. Причем целы­ми циклами: «Деревенские кладбища России», «Городские кладбища России», «Кладбища ближ­него зарубежья», «Кладбища дальнего зарубе­жья». Ну и так далее.

— Смертолюбова твоя троюродная тетя? — удивилась я. — А чего ты раньше мне про это не говорил?

— Да я и сам недавно об этом от матери узнал.

— А как ее зовут?

— Афиногена Геннадьевна.

— Как-как? — вытаращилась я. — Офи… ге­на… Это что, от слова «офигенный»?

— Да не Офигена, а А-фи-но-гена, — попра­вил меня Володька. — Старинное русское имя.

— Офигеть, — сказала я. — И что, я буду у нее жить?

— Ага. В ее мастерской. Она на полгода в Штаты улетела, писать цикл картин «Кладбища Америки». А ключ от мастерской нам оставила.

— Цветы поливать?

— Нет у нее никаких цветов. Просто за кар­тинами приглядывать… Короче, Мухина, слушай инструкции… — И Воробей выдал мне инструк­ции. Четкие и ясные: — Из мастерской никуда не выходить. Дверь никому не открывать. На телефонные звонки не отвечать. Телик не врубать. В общем, вести себя тише воды, ниже травы. Мне не звонить, я сам тебе позвоню. По обыч­ному телефону. Даю три звонка, кладу трубку, затем опять звоню. Поняла?..

Чего уж тут не понять… Нет, в школу не хо­дить — это, конечно, кайфово! Но ВООБЩЕ на улицу не выходить — это полный отстой.

— И долго мне придется быть тише воды, ни­же травы?

— Смотря по ситуации… В мастерскую отпра­вишься прямо сейчас.

— Как сейчас?! Мне надо домой заскочить, полотенце взять, мыло, зубную щетку.

— Не нужно тебе домой заскакивать. Купишь все по дороге.

— Но я не могу без своей любимой зубной щеточки, — запротестовала я. — Она мне очень дорога.

— Жизнь дороже, Мухина. И вообще, накупи себе побольше всяких супов и каш в пакетах, консервов, сухарей, макарон, чтоб тебе еды как минимум на месяц хватило.

— А пить что я буду целый месяц?

— Воду из-под крана.

— Ни фига себе перспективка.

— А ты как думала. Мы вступаем в бой с кос­мическими пришельцами, тут уж не до земных удовольствий. Когда пойдешь в мастерскую, попетляй, вдруг за тобой уже «хвост». Хотя малове­роятно. Пока что они думают, что ты тортом от­равилась…

Они — это, конечно же, меркуриане.

— Но ты все равно попетляй, — долдонил Во­робей.

— Попетляю, — пообещала я, чтоб он успоко­ился.

— Держи ключ от мастерской, — протянул он мне ключ. — А адрес такой… — Володька взял со стола салфетку и написал на ней адрес. — За­помнила?

— Запомнила.

Воробей чиркнул зажигалкой и сжег салфетку с адресом.

«Ай да Володька! — мысленно восхитилась я. — Настоящий конспиратор!» Не зря он в свое время читал дюдики килограммами и километ­рами.

Короче, я допила свою коку и отправилась в мастерскую Офигены… ой, то есть Афиногены Смертолюбовой.

Да, чуть не забыла… Когда мы расплачивались с официанткой, она как-то странно посмотрела на Володькину тарелку, на которой осталась ле­жать почти нетронутая пицца с грибами (я-то свою сметанку с блинами умяла в два счета, у ме­ня настроение с аппетитом не дружат — настрое­ние может быть плохое, а аппетит хороший).

Так вот, официантка, посмотрев на пиццу, сказала Воробью:

— Доешь, мальчик. Плохая примета. Надо всегда съедать все, что лежит на твоей тарелке.

— А что будет, если не доешь? — поинтересо­вался Воробей.

— Можешь умереть, — мрачновато промолви­ла официантка. — И очень скоро.

Если б мне такое выдали, я бы мигом про­глотила и грибы, и пиццу, и тарелку в придачу. Потому что верю во всякие приметы, особенно в плохие. А самая плохая примета, знаете, какая? Когда в пятницу тринадцатого черная кошка пустым ведром разобьет зеркало.

А Володьке по фигу. Он не верит. Он так официантке и сказал:

— А я не верю в приметы.

— Ну и зря, — ответила официантка, убирая со столика наши тарелки — мою пустую и Во-лодькину полную.

— И правда, Воробей, зря ты не доел, — под­держала я отошедшую официантку. — Вдруг на самом деле есть такая примета?

— Ой, да ну, — скривился он, — суеверия все это.

— А может, и нет. Откуда ты знаешь?

— Вот и посмотрим, кто из нас окажется прав — я или она… — кивнул Володька в сторо­ну удаляющейся официантки.

Увы, как вскоре выяснилось, права оказалась официантка.

От кафе до мастерской Смертолюбовой было рукой подать — лишь дорогу перейти. Но я, чтоб оторваться от предполагаемого «хвоста», отправилась в обход, или, как говорит в таких случаях мой дедушка капитан Кэп, в Крым через Нарым (гляньте на карту, где Крым и где Нарым).

Я быстренько вскочила в троллик, потом пе­рескочила на маршрутку, затем нырнула в мет­ро… Короче, меняя виды транспорта как перчат­ки, я колесила по городу взад-вперед и задом на­перед и даже в пригород на электричке заехала, а после еще петляла на своих двоих по всяким улочкам-переулочкам.

Время тоже, естественно, на месте не стояло.

Бац! — и дня как не бывало.

Когда окончательно стемнело и в Москве за­жглось все, что только могло зажечься, я решила, что наверняка уж оторвалась от «хвоста» (если он, конечно, был). Вернувшись к кафе, я пере­шла дорогу, вошла в смертолюбовский подъезд и на полудохлом лифте поднялась на самый верх­ний этаж, где и располагалась мастерская.

Открыла дверь. Вошла. Закрыла. И — прифигела.

Нет, по сути-то, это была обычная квартирка со всеми удобствами: тубзиком, ванной, кухней и прочими благами цивилизации. Но это по сути. А не по сути — я таких чернушных квартир в жизни никогда не видала. Прикиньте, все здесь было черного цвета: стены, потолок, мебель, шторы на окнах… даже холодильник — и тот был черный, не говоря уж об унитазе и ванне. Но это еще цветочки… Кстати, о цветочках. Хоть Воро­бей и сказал, что цветов у Смертолюбовой нет, один цветок все же имелся. Он рос в черном оршке на черном подоконнике и тоже весь был черный с черными колючками на длинных чер­ных стеблях.

Так вот, о цветочках, вернее, теперь уже о ягодках. Все стены большущей комнаты-мастер­ской — почти что зала — были увешаны карти­нами, названия которых говорили сами за себя: «Утопленница», «Покойница», «Самоубийца»… Кладбищ на картинах тоже хватало, но мое вни­мание привлекло лишь одно, где между крестами и надгробиями плавали рыбки. Картина называ­лась «Подводное кладбище». Но дело даже не в этом. А в том, что на одном из надгробий было крупно написано: «МУХИНА». Хм… С одной стороны, моя фамилия, конечно, довольно рас­пространенная, а с другой… В общем, странно.

И еще одну странность я обнаружила. В шка­фу. Там в ряд висели разные платьица ярких рас­цветок, которые вполне подошли бы молодень­кой женщине, но уж никак не старухе Смерто-любовой. Зачем они ей?..

А еще в мастерской находилась черная закры­тая дверь. Я подергала ручку. Фига! Дверь на замке.

Сунула я свой любопытный нос и в смертолюбовскую аудиотеку, где сплошь были диски и кас­сеты с записью похоронных маршей разных стран и народов. Ну и заодно уж — нарушая Володькину инструкцию не врубать телик — врубила телик, убавив звук до минимума, и просмотрела на ско­рости смертолюбовские видеокассетки.

На всех кассетах было одно и то же. Смерто-любова, вся в черном, давала интервью на фоне всевозможных кладбищ. И говорила она об од­ном и том же. О смерти:

— Смерть — это самое прекрасное, что есть на свете. В смерти есть что-то величественное. Когда я была маленькой, я всегда просила мамочку, чтоб она водила меня гулять на кладбища…

— А вы не боитесь мертвых? — интересовался корреспондент.

— А чего их бояться? — отвечала Смертолю-бова. — Они же мертвые. Бояться надо живых…

Ну и так далее.

Одним словом, отстойная мастерская, отстой­ные картины, отстойное аудио, отстойное видео, и даже воздух здесь был какой-то отстойный, точнее — застойный. Блин! Неужели мне придет­ся тут париться неизвестно сколько?..

Короче, я решила лечь спать, потому что часы уже оттикали и оттакали полночь с копейками. Постель, как вы сами понимаете, была черная — черный пододеяльник, черная простыня и черная подушка. Но не на пол же мне было ложиться, тем более что и пол тоже черный.

И я легла на черную кровать и приготовилась уснуть. Но не тут-то было. Не успела я выклю­чить свет, как на душе у меня заскребла кошка… нет, даже не кошка, а львица своей львиной ла­пой. Мне было грустно и одновременно еще гру­стнее. Прежде всего я грустила, конечно же, о Гафчульке. Причем грустила по-черному. Обыч­но-то моя грустность светло-зелененькая в золотистую крапинку, она так красиво переливается в душе, когда я грущу. А тут был сплошной чер­няк, что не удивительно, ведь кругом черным-черно и сама я лежала на черной простыне под черным одеялом. Но я-то хоть на кровати лежа­ла, а бедный Гафка лежал на дне Москвы-реки. Я подумала, не всплакнуть ли мне по этому по­воду, но носового платка под рукой не оказа­лось, я и передумала.

В общем, на душе у меня скребла львица, а в голове стройными рядами, как на параде, мар­шировали мысли. Куда делся из компа файл со сном №13? Кто «подарил» мне на день рождения гроб? Был ли на самом деле отравлен шоколад­ный торт? Почему на картине «Подводное клад­бище» на одном из надгробий написано: «МУ­ХИНА»?.. Ну и самая главная мысль, которая вышагивала впереди всех остальных: кто хочет меня убить?

Володькину версию о меркурианах я, поду­мав, все-таки отмела. Какие еще на фиг меркуриане?

Не-е-т, это стопудово земные заморочки. А может, вовсе и нет никаких заморочек, про­должала думать я, а просто с гробом вышло ка­кое-то недоразумение, торт вовсе и не был от­равлен (мог же Гафч сам скоропостижно скон­чаться?), и файлик с моим сном вовсе никуда не подевался, а элементарно исчез из-за сбоя в про­грамме… Скорее всего, так оно и есть — что ни­чего здесь нет. А я, как дурочка с переулочка, ле­жу в черной чужой квартире на черной чужой кровати. И все из-за Воробья и его меркуриан.

Кстати говоря, есть такая теория, что некото­рые люди, одержимые какой-нибудь идеей, спо­собны заразить этой идеей окружающих. Как гриппом. Таких людей называют, кажется, кон­дукторами… ой, нет, индукторами. Вот и Володька, похоже, заразил меня своими меркурианами.

Короче, завтра же возвращаюсь домой.

Приняв это решение, я сразу провалилась в сон, густой и толстый.

Но ненадолго. Проснулась я от капанья. Кап-кап… капало где-то непонятно где. Кран, что ли, в ванной или на кухне неплотно закрыт? Я вста­ла и босиком прошлепала на кухню, а затем в ванную. Нигде из кранов не капало. Между тем явственно слышалось — кап-кап… Я вернулась в комнату. Капание стало громче. Я пошла на звук, и в первую секунду мне показалось, что я подхожу к зеркалу, потому что я увидела свое от­ражение.

Но во вторую секунду я поняла, что это ника­кое не отражение, а — изображение. Картина, на. которой была изображена… я. В полный рост.

Может, мне это снится?.. Я потерла кулаками глаза, а заодно ущипнула себя за ухо. Но не про­снулась. И картина никуда не исчезла. Кап! — снова что-то капнуло. Даже не — кап, а уже смачно так — плюх!..

И вот тут-то я увидела, что капало.

Мое изображение плакало кровавыми слезами!

Кровь катилась капельками по щекам и капа­ла на пол. Под картиной уже образовалась не­большая кровавая лужица. Мое изображение, бледное как смерть (картина, кстати, так и назы­валась — «Девочка Смерть»), хоть и плакало, но при этом кривило губы в какой-то пакостной улыбочке. Лично я никогда так не улыбаюсь.

И тут вдруг мое изображение подмигнуло мне окровавленным глазом.

Не успела я этому удивиться, как мое изобра­жение резко выбросило из картины правую ногу, целя мне носком ботинка в челюсть. Но у меня, как вы знаете (а кто не знает, сейчас узнает), молниеносная реакция, недаром, же я облада­тельница всяческих поясов по восточным едино­борствам — и черных, и белых, и серо-буро-ма­линовых, которыми при желании я могла бы об­вязаться с ног до головы. Поэтому нападение изображения врасплох меня не застало. Я мол­ниеносно среагировала — пружинисто отскочила вправо, одновременно с этим выкинув свою ле­вую ногу влево, метя носком ботинка изображе­нию под дых. Но и мое изображение тоже успело пружинисто отскочить (недаром же оно было мо­им), вернее — выскочить за раму картины.

И вот мы уже стояли друг напротив друга, как две сестры-близняшки. К слову сказать, и одеты мы были одинаково — в голубых джинсах с по­тертыми коленками (это я купила такие, круто смотрятся), в черных ботинках и спортивных бе­жевых кофтах на молнии.

Изображение подпрыгнуло и, разведя ноги в стороны, ударило меня правой ногой в правое плечо, а левой в левое. На сей раз я стормозила, не знаю уж почему. Я отлетела на середину комнаты, перекувыркнулась в воздухе для понта, а потом, с силой оттолкнувшись от пола, с прон­зительным криком — яаааааааааа!.. — полетела обратно, слету зафинтилив своему изображению ногой в лоб. Изображение тоже отлетело на сере­дину комнаты, тоже для понта перекувыркнулось, тоже издало пронзительный крик — яаааааааааа-аа!.. — и нанесло мне страшный удар в коленную чашечку. Вот клизма! Я упала и покатилась, как колобок, чтоб дать возможность коленной чашеч­ке оправиться от удара. Как только чашечка при­шла в себя, я стремительно вскочила, снова пере­кувыркнулась и нанесла своему изображению свой коронный левый боковой в скулу. Но на сей раз, для разнообразия, сделала это не ногой, а ру­кой. Точнее — кулаком! Изображение слетело с копыт. Я, как вы знаете, лежачих не бью, поэтому подождала, пока изображение встанет, и опять сбила его с ног, теперь уже правым боковым в скулу… И так раз десять. Изображение, как «вань­ка-встанька», падало-вставало, вставало-падало под градом моих ударов… Наконец я его оконча­тельно вырубила, или, как говорят боксеры, по­слала в нокаут. И…

И проснулась!

Блиииииииииин! Это был сон!..

Стояла ночь. Я лежала. Сердце стучало. Еще бы ему не стучать после таких кувырканий и та­кой драчки.

КГХРЯСТЬ — повернулся ключ в замке.

Хлоп! — хлопнула входная дверь.

А я соответственно — прыг! — с кровати.

И — шмыг! — за черную штору. И притаилась там.

В прихожую кто-то вошел. Кто, спрашивает­ся? Вор-домушник? А может, киллер, которому заказали меня замочить и загасить?

Загорелся свет. Я тихонько выглянула из-за шторы. И увидела не киллера и не домушника, а — Афиногену Смертолюбову собственной пер­соной, снимающую уличную обувь и надеваю­щую домашние тапочки.

Я аж от злости задымилась! Ну, Воробей, зззззараза, так меня подставить! Он же сказал, что Смертолюбова улетела в Штаты на полгода. Вот сейчас она меня увидит — и что дальше? А что, если она, чего доброго, свои домашние та­почки откинет со страху?

Пока я размышляла, Смертолюбова прошла в комнату, зажгла и здесь свет и подошла к боль­шущему — от пола до потолка — зеркалу. По­смотрела на свое отражение. Усмехнулась. Затем ее усмешка медленно сползла с ее лица…

А вместе с усмешкой сползло и само лицо.

Ну, это был полный отпад, ребята. А следом за первым отпадом сразу же последовал второй, и тоже — полный. Под морщинистым лицом ста­рухи Смертолюбовой, которое сползло вместе с усмешкой, оказалось другое лицо — молодое и мне прекрасно знакомое. Угадайте чье?.. Надеж­ды Львовны Одуванчиковой!

А дальше произошла одна вещь, о которой вам, если у вас нервишки слабые, лучше не чи­тать. Пропустите следующий абзац.

Так вот, Афиногена Смертолюбова, ну то есть уже Надежда Львовна Одуванчикова, вытащила из кармана нож с выкидным лезвием, выкинула это самое лезвие и воткнула его себе прямо в сердце. Из раны фонтаном брызнула кровь, за­брызгав все зеркало. Не обращая на это внима­ния, Одуванчикова расширила ножом рану, суну­ла в нее руку и вытащила… нет, не сердце, как вы, наверное, подумали, а консервную банку из-под шпрот, открыла ее и высыпала на пол кучу дохлых дождевых червей, потом насыпала в бан­ку новых червяков, живых и извивающихся, и сунула банку обратно в кровоточащую рану.

«Так вот для чего Одуванчикова покупает до­ждевых червей, — поняла я, — у нее вместо сердца консервная банка с червяками».

Не успела я это понять, как… снова просну­лась. Блииииииииииииин!.. И это тоже был сон.

Я решила больше не спать. На фиг мне такое мыло — всякую муру во сне смотреть. Уж лучше я телик погляжу, круглосуточный музканал. И я уже взялась за дистанционку, как вдруг…

Тук-тук-тук…

Я замерла. Может, послышалось?..

Нет, опять: тук-тук-тук. Причем явно не во входную дверь барабанили.

А тогда куда?

С третьего «тук-тука», я поняла — куда. В за­пертую черную дверь.

Я на цыпочках подкралась к этой двери и ос­торожненько заглянула в замочную скважину.

В замочные скважины, ребята, только так и надо заглядывать — осторожненько, если не хотите, чтоб вам шилом или еще чем-нибудь острым в глаз ткнули. Кто? — спросите вы. Да те, кто с той стороны.

Короче, я заглянула в замочную скважину, но ничего и никого не увидела.

Стук в дверь больше не повторялся. Зато под дверью послышался шорох. А через пару секунд из-под дверей выползли… человеческие отрублен­ные пальцы. Связанные между собой тонкими ве­ревочками.

Мое сердце сказало «ек» от такого сюрприза. А отрубленные пальцы встали на кончики ногот­ков, словно балерины, и проворно, как тарака­ны, побежали к стулу, подбежали, обхватили ножку, вскарабкались на сиденье, а оттуда, по-лягушачьи, перепрыгнули на стол, где стоял ком­пьютер.

Указательный палец ткнулся в кнопку про­цессора. Т-РРРРРРРРРРР… заурчал комп, загру­жаясь. Экран монитора засветился. Отрубленные пальцы переместились на клавиатуру и забегали по клавишам. А по экрану побежали буквы.

ПРО… — печатали пальцы на «клаве» — ШЛО… — бежали буковки по экрану — ГО… Я сразу поняла, что это за слово, да и вы, веро­ятно, тоже — ПРОШЛОГОДНИЙ. А следом на эк­ране появилось второе слово — догадываетесь, какое? — СНЕГ.

ПРОШЛОГОДНИЙ СНЕГ!

«Опять этот прошлогодний снег! Что ж он оз­начает в конце-то концов?!» — подумала я и…

И снова проснулась!

Ну ни фига ж себе ночка!.. Ныряю, как плов­чиха, из кошмара в кошмар, один другого хлеще.

В это время затрезвонил телефон — дзынь-дзынь-дзынь — пауза — дзынь-дзынь-дзынь… Ясно!

Воробей!

Я сняла трубку.

— Привет, Воробей.

— Привет, Мухина. Ты что там, оглохла? Я тебе уже в третий раз звоню.

— Да я только что проснулась.

— Ну ты и дрыхнешь. Уже восьмой час.

— Утра?

— Какого утра?! Вечера!

Выходит, я проспала всю ночь, а потом еще и весь день прихватила. О-пу-пе-е-ть…

— Слушай, Воробей, мне такие прикольные сны снились…

— Да подожди ты, Мухина, со своими снами. У меня появилась важная информация. Торт действительно был отравлен!

— Откуда ты знаешь?

— Мой дядя провел экспертизу и обнаружил в торте наличие яда. Причем яд этот неземного происхождения.

— Как это?

— А так. В его составе нет ни одного земного химического элемента, зато подобные элементы предположительно должны иметься на Мерку­рии! Что и требовалось, доказать, Мухина! — торжествующе орал в трубку Воробей. — Тебя хотят уничтожить именно меркуриане! А ты мне не верила!..

Я молчала, «переваривая» Володькино сооб­щение.

А Воробей продолжал:

— Скорее всего, Одуванчикова, заметив, что ты за ней следишь, сообщила об этом Канниба-лову. А тот приказал заманить тебя на виртуаль­ную ферму. Вот только непонятно, при чем тут прошлогодний снег?

— А мне как раз приснились…

— Да погоди ты, я еще не всю информацию выдал.

— Ну давай выдавай.

— Сегодня НЛО была в школьном буфете и взяла себе там чашку чая.

— И что?

— И выпила весь чай залпом!

— Может, ей пить сильно хотелось.

— Ты не догоняешь, Мухина. Она выпила залпом кипяток!

— С чего ты взял?

— А с того, что я после нее чай из чайника наливал. Он был прямо огненный. А Одуванчи­кова его — о-па-на! — одним глоточком. И даже не поморщилась. Но и это еще не все!..

— А что еще?

— Сегодня НЛО не пошла в виртуальный центр «Меркурий». А знаешь почему?

Я, естественно, не знала.

— Потому что нет уже никакого центра «Мер­курий». Он тю-тю…

— Как — тю-тю?

— А так — исчез с концами. Меркуриане явно заметают следы. На этом месте теперь универ­сам.

Вот это новости! Одна круче другой!

— А в магазин «Клевая рыбалка» Одуванчикова сегодня ходила? — спросила я.

— Ходила. И купила там килограмм дождевых червей.

— А мне как раз про червей сон и приснился.

— Выкладывай, — велел Воробей.

Я выложила. Все свои три сна. И про «Девоч­ку Смерть», которая плакала кровавыми слезами, а потом драться полезла из картины, и про Смертолюбову, оказавшуюся Одуванчиковой, и про консервную банку с червями… Когда я нача­ла рассказывать про отрубленные пальцы, затрез­вонил дверной звонок.

— Кто-то в дверь звонит, — сообщила я Во-лодьке.

— Ни в коем случае не открывай!

— Да я только гляну — кто. Подожди секун­дочку…

И я взяла дистанционку. Да, совсем забыла вам сказать, что входная дверь в мастерскую Смертолюбовой была оборудована скрытой каме­рой, которая позволяла видеть все, что происхо­дит на площадке. А просмотр осуществлялся с телевизора. В общем, я включила телик.

И кого же я увидела на лестничной площад­ке?.. Не старайтесь угадать — все равно не уга­даете.

Полковника Молодцова по прозвищу Супер-опер!

Последний раз я видела Суперопера на кры­ше питерского ФСБ, где он, проспорив мне спор, кукарекал — ку-ка-ре-ку-у… ку-ка-ре-ку-у… ку-ка-ре-ку-у-у… ну и так далее, сто раз подряд. С тех пор он ни капельки не изме­нился — тот же острый, пронизывающий на­сквозь взгляд, та же потертая кожаная куртка, под левой подмышкой — та же кобура с именной «игрушкой»: «Григорию Молодцову — мастеру силового задержания». Впрочем, «игрушку», то есть пушку, я, конечно же, не видела под мыш­кой, но точно знала, что она там — Суперопер ни на секунду не расставался со своим верным другом «Макаровым» 45-го калибра.

Григорий Евграфыч Молодцов был одним из лучших сыщиков России, да чего уж там «одним из лучших» — самым лучшим! И чего уж там «России» — всего мира! Недаром его прозвали Суперопер! Он распутывал запутанные преступ­ления, как бантики на подарочных коробочках, и щелкал загадочные делишки, как орешки.

Пожалуй, только майор Гвоздь, начальник Особого отдела по борьбе с нечистой силой, мог соперничать с полковником Молодцовым, начальником Ударной бригады по борьбе с банди­тизмом. Петр Трофимыч Гвоздь тоже щелкал всяческие загадочные делишки, как орешки и развязывал запутанные преступления, как банти­ки. Правда, эти делишки и преступления были иного рода, чем у Суперопера. Молодцов зани­мался вполне земным криминалом, а Гвоздь — инфернальным, то есть потусторонним.

Понятно, что нечисть всех рангов и мастей ненавидела майора Гвоздя всеми силами своей нечистой души и всячески пыталась его убрать со своего пути. Но выходило наоборот — это майор Гвоздь ее убирал, хоть выглядел, в отличие от Суперопера, совсем не суперменом — малень­кий, кругленький, похожий на колобок, но толь­ко с усами.

Впрочем, сорри, сейчас речь не о Петре Трофимыче, а о Григории Евграфыче.

Итак, на лестничной площадке стоял Супер­опер.

Я открыла дверь, а рот так и не успела от­крыть. Потому что Молодцов меня опередил.

— Эмма, быстро уходим, — коротко сказал он.

— А…

— Никаких «а».

— Но…

— Никаких «но».

И не успела я глазом моргнуть, как мы уже мчались на милицейской тачке и на сумасшед­шей скорости — с мигающей мигалкой и орущей оралкой — ВАУ-ВАУ-ВАУ — проскакивая пере­крестки на красный свет.

— Григорий Евграфыч, а куда мы мчимся?

— В аэропорт.

На той же сумасшедшей скорости мы бук­вально влетели в самолет. А самолет тут же взле­тел. И полетел… полетел… полетел…

— Григорий Евграфыч, а куда мы летим?

— В Штаты.

— Куда-а? — не верила я своим ушам.

— В Америку.

Ну и жизнь у меня пошла, не соскучишься. То одно, то другое, то третье…

Впрочем, на самолетах я летать люблю. Осо­бенно мне нравится, когда самолет вдруг начина­ет трястись и создается впечатление, будто он падает. Я просто балдею от этого.

Но в данный момент мне было не до своих ощущений. Меня интересовало совсем другое.

— Но теперь-то вы можете мне объяснить, в чем дело? — спросила я у Суперопера, когда мы набрали высоту 6000 метров .

— Теперь могу, — ответил Суперопер и дос­тал из свой сумки «Дело № 2437345». Чуть по­ниже номера было крупно написано: «ПОКУШЕ­НИЕ НА ЭММУ МУХИНУ».

— А откуда вы узнали, что на меня было со­вершено покушение? — удивилась я.

— Как — совершено? — удивился и Супер­опер. — По информации, полученной Отделом по предотвращению заказных убийств, на тебя еще только собираются совершить покушение.

— Собираются? А вы разве не отравленный торт имеете в виду? — указала я на дело № 2437345.

— Нет. Я имел в виду наемного убийцу, кото­рый идет по твоим следам и которого я опередил буквально на несколько минут.

— Хм, — хмыкнула я. — Подумаешь, наем­ный убийца. Не он первый, не он последний. Ко мне этих наемных убийц толпами подсылали. Что ж мне теперь, из-за очередного задрипушного киллера в Америку удирать?

— Не путай гол с угловым, Эмма, — сказал Суперопер, который был футбольным фана­том. — На сей раз к тебе подослали самого луч­шего киллера России.

— Ух ты, — прониклась я уважением к собст­венной персоне. — Это кого же?

— Карлика Большакова.

«Стопинг!» — сказала я себе. Где-то я уже слы­шала про карлика Большакова. Но где?.. Я начала вспоминать, параллельно продолжая разговор:

— А он что, и вправду карлик?

— Да еще какой! Сантиметров пятьдесят, не больше. Вот его фото. — Молодцов открыл пап­ку с «моим» делом.

Едва взглянув на фотку, я сразу — аааааа-аааааааааааа… — типа вспомнила. Я его видела в своих прикольных снах под №№ 9-10-11. Он там пытался меня из снайперской винтовки грохнуть.

Ну ни фига себе, заявочки! Может, мои сны во­все и не прикольные, а пророческие?

Я снова взглянула на фотку. Хоть я к карли­кам и хорошо отношусь, но этот карлик Большаков, кроме омерзения, ничего во мне не вызы­вал. Ну такой мерзопакостный тип. Уж поверьте мне на слово. Так и хотелось раздавить его каб­луком, как таракана.

— И от этого шпендрика я должна убегать? — бросила я с презрением.

— Иногда убежать — значит победить, — на­зидательно произнес Суперопер. — Большаков лишь простой исполнитель, хоть и первокласс­ный, а нам надо выяснить, кто заказчик.

— Ну так у него самого бы и выяснили, — кивнула я на фотку карлика.

— Я думаю, что он этого не знает. Здесь це­лая преступная цепочка прослеживается, и Боль­шаков — только первое ее звено. Или последнее, если с другой стороны посмотреть. Поэтому сей­ час нам его брать не выгодно. Ясненько?

— Ясненько. А как вы узнали, что я в мастер­ской у Смертолюбовой?

— На то я и Суперопер, чтобы все знать.

— А зачем мы в Штаты летим? — продолжала задавать я вопросы.

— Ты летишь, чтоб карлик Большаков тебя ненароком не грохнул, ну а меня наша ФСБ1\ по­просило помочь их ФБР. Надо распутать не­сколько запутанных американских делишек. Ду­маю, что за пару деньков я управлюсь и сразу же займусь российскими делами, в том числе и тво­им, — постучал он ногтем по папочке с «моим» делом.

— За пару деньков? — повторила я скептиче­ски. — Ну уж это вы, Григорий Евграфыч, за­гнули.

— Ничего не загнул. С тех пор как у нас в уголовном розыске появилась новая структура — «тайная милиция», — мы стали раскрывать дела ускоренными темпами.

— Что-то я ни о какой тайной милиции ни­когда не слыхала.

— Естественно, она же тайная. И проводит исключительно экспресс-расследования.

— А что это значит?

— Как бы тебе попроще-то объяснить… — за­думался Суперопер. — Ну вот, к примеру, ты знаешь, что такое экспресс-лапша?

— Еще бы! Не только знаю, но и очень люб­лю. Заливаешь кипяточком — бац! — и готово.

— Экспресс-расследование в определенном смысле похоже на экспресс-лапшу. Только начи­наешь расследование — бац! — и уже закончил. Каждый оперативник тайной милиции одновре­менно расследует несколько десятков дел…

— А если очень-очень запутанное дело попа­дется?

— Нет запутанных дел, есть только неумелые сыщики, — отчеканил Молодцов. — Поэтому в тайную милицию отобрали лучших из лучших. Ты их прекрасно знаешь. Сергея Иваныча с Ива­ном Сергеичем из Секретной службы взяли, май­ора Гвоздя из Особого отдела по борьбе с нечис­той силой… Кстати, это он разработал методику экспресс-расследования.

А-а, теперь все понятно. Петр Трофимыч вы­думщик известный. Помню, он для Гафчика придумал неостывающую миску — ту самую, что перешла ко мне по наследству. А для меня он придумал черную лампочку. Особенность ее за­ключается вот в чем: когда в темной комнате включают обычную лампочку — становится свет­ло как днем, а когда в светлой комнате включают черную лампочку — становится темно как но­чью. А еще майор Гвоздь придумал мебель на ге­лиевых подушках, которая взмывает к потолку (на потолке ведь навалом свободного места), ос­вобождая пол для типа там потанцевать, если, к примеру, у вас дома тусовочка-массовочка. Са­мой прикольной придумкой Петра Трофимыча была вилка со световым датчиком на черенке.

После каждого поднесения вилки ко рту датчик подсказывал, какой длины надо делать паузу для тщательного пережевывания пищи.

Ой, опять я заболталась. Приношу семьдесят килограммов извинений!..

Короче, мы прилетели в Америку. И сели.

Ну, об Америке все вы, конечно, слышали, поэтому не буду о ней особо распространяться, скажу лишь несколько слов. В Америке живут американцы, они все время говорят «окей», кла­дут ноги на стол, жуют жевательную резинку, пьют кока-колу ну и тэ дэ, и тэ пэ. А знаете, по­чему американцы самые богатые в мире? Потому что умеют деньги зарабатывать. Купят, напри­мер, у французов картину Ван Гога (это такой художник крутой, жил в девятнадцатом веке) за пять миллионов долларов, а французам запустят в кинопрокат «Человека-улитку» (это такой ки­ношный супергерой) и получат за это шесть мил­лионов долларов. В результате у американцев картина Ван Гога и один миллион дохода, а у французов ни Ван Гога, ни денег. Прикольно, да? А еще у американцев есть свобода. Эта такая здоровенная статуя тетеньки с факелом в руке, она в нью-йоркском порту стоит.

К слову сказать, мы с Молодцовым как раз в Нью-Йорк и прилетели. Поздно ночью.

— Григорий Евграфыч, а где мы сегодня бу­дем спать? — спросила я, когда мы приземли­лись.

— Спать мы сегодня не будем, — ответил Су­перопер.

— А что мы будем делать?

— Проводить экспресс-расследование. Яс­ненько?

— Ясненько.

— Тогда вперед!

— Куда вперед?

— В Чикаго!

И вот мы вскочили в поезд-экспресс и — чик-чик-чик-чик, чик-чик-чик-чик — помчались в Чикаго.

Когда мы туда примчались, Суперопер потя­нул носом.

— Похоже, в этом деле замешана русская ма­фия.

— С чего вы это взяли, Григорий Евграфыч?

— Русским борщом пахнет.

Я принюхалась. И точно — пахло наваристым борщиком со сметанкой… Я сглотнула слюнки:

— Григорий Евграфыч, а что мы сегодня бу­дем есть?

— Есть мы сегодня не будем. Ясненько?!

— Ясненько, — вздохнула я. — Мы будем продолжать наше экспресс-расследование.

— Так точно!

И мы снова вскочили в экспресс — на сей раз автобус — и помчались туда, где звезд больше, чем на небе. Догадываетесь куда?.. Правильно, в Голливуд.

В Голливуде мы сняли номер в отеле «Хил­тон», вскочили в лифт и понеслись на сто второй этаж.

— Дальше я пойду по следу один, — сказал Молодцов. — Ясненько?!

— Не ясненько, — ответила я. — Почему?

— Пока мы шли по следу русской мафии, на твой след вышел карлик Большаков. Поэтому слушай мои инструкции… — И Суперопер выдал мне инструкции — почти такие же, какие недав­но выдал Володька: — Из номера не выходить, на телефонные звонки не отвечать, мобильник не включать…

— Григорий Евграфыч, мне б три звоночка сделать, — заканючила я, только сейчас вспом­нив, что оставила бедного Воробья на «секундоч­ку», да и родичам не мешало бы звянкуть-брякнуть в их Тимбукту и Катманду.

Но Суперопер был непреклонен.

— Отставить звоночки! Карлик Большаков может запеленговать твой мобильник. К тому же завтра мы уже возвращаемся в Россию.

— Завтра?! Но вы же только начали свои рас­следования…

— И уже почти закончил. Не забывай, что это экспресс -расследования.

— Круто! Я даже и не заметила, когда вы все успели расследовать.

— На то я и Суперопер, — подмигнул мне Суперопер и протянул тысячедолларовую купю­ру. — Держи на мороженое.

— Да не надо, Георгий Евграфыч, — начала я отказываться, — мне деньги не нужны.

— Держи, держи, деньги всем нужны.

С этими словами, Молодцов выскочил из но­мера, вскочил в лифт и умчался неведомо куда. А я от не фиг делать включила телик. И кого же я увидела на экране?! Афиногену Смертолюбову! Она была все в том же своем кладбищенском ре­пертуаре:

— В смерти есть что-то величественное. Нет ничего лучше смерти…

— И вы не боитесь умереть? — спрашивала ее тележурналистка.

— Не только не боюсь, а с нетерпением жду этого захватывающего путешествия в смерть.

Ну и так далее.

Я уже хотела переключить канал, как вдруг обратила внмание на одну странность. И Афиногена Смертолюбова, и тележурналистка сидели… в моем в номере. Да, да, на экране был точнехонько мой номер — вон кровать, вон дверь в ванную, вон телик, по которому показывают ин­тервью…

Только меня самой в номере не было. Как же такое может быть? И тут же я поняла — как. Да очень просто! Смертолюбова давала ин­тервью в номере отеля «Хилтон». Номера-то в отеле стандартные…

На всякий пожарный я все же звякнула на ресепшн (это где портье сидит).

— Гуд монинг, — сказала я.

— Монинг, — ответил портье.

— Плиз… э-э… блин… как же это по-англий­ски…

— Вы можете говорить по-русски, — отклик­нулся портье на чистейшем русском. — Я рус­ский эмигрант. Из Пскова.

— Класс! — обрадовалась я. — Это вам звонят из 1023-го номера. Скажите, а художница Смертолюбова давно останавливалась в «Хилтоне»?

— Она и сейчас здесь, — последовал ответ.

— А в каком номере, не подскажете?

— Как раз под вашим, в 1013-м.

Ну надо же! Пару дней назад в России я жила в ее мастерской, а сейчас она в Америке живет этажом ниже меня. Чего только в жизни не слу­чается!.. Я мимоходом глянула на экран и не по­верила своим глазам, потому что рядом со Смертолюбовой я увидела… Каннибалова.

Я его сразу узнала, да и как было не узнать такого мачо. Он был все в той же полувоенной камуфляжке и в тех же горных ботинках. Выхо­дит, Каннибалов существует не только в вирту­альном мире, но и в реальном. Да, но что он делает в номере Володькиной троюродной тетуш­ки?

Прямо загадка на загадке и загадкой погоняет.

В этот момент за окнами моего номера поя­вилась специальная корзина, в которой стоял мойщик окон. Он собирался приступить к рабо­те. Это был тип с кучерявыми волосами и пухлы­ми губами.

Негр, короче. И меня с ходу осенила блестящая идея.

— Гуд монинг, — сказала я негру-мойщику, открыв окно и нацепив улыбку на 100 долларов (не забывайте, это же была Америка).

— Монинг, — улыбнулся он мне в ответ, сверкнув белоснежными зубами.

— Плиз… э-э… гив ми е… — начала я излагать свою просьбу по-английски, ну и, конечно же, запуталась. — Бли-и-н!..

И опять мой «блин» меня выручил.

— Вы можете говорить по-русски, — сказал мойщик, — я русский эмигрант. Из Вологды.

— Так вы же негр!

— А что, в России нет негров?

— Да вообще-то есть, — припомнила я. — А как вас зовут?

— Кеша, — ответил негр.

— Послушайте, Кеша, а вы не могли бы одол­жить мне свою корзинку?

— Это не корзинка, а «люлька».

— Ну «люльку»… Дайте мне ее на часок.

— А зачем? — подозрительно смотрел он на меня.

— А я любительница острых ощущений. Никогда, знаете ли, еще не висела на высоте сто-второго этажа.

— Нам по инструкции не положено… — за­мялся негр Кеша.

Но я-то знала, как неположенное превратить в положенное, и, недолго думая, протянула Кеше молодцовскую тыщу баксов. И сразу же все стало положено, поставлено, посажено и пове­шено.

Кеша освободил для меня «люльку», а заодно отдал мне свою форменную кепку и форменную куртку. И пошел подкрепиться кока-колой с хот-догами. А я заняла его место и глянула вниз. Ну, блин, и высотища, скажу я вам, ребята… Впро­чем, меня это нисколечко не напрягало. Забыла вам сказать, что я помимо балета на льду и хок­кея на траве еще и альпинизмом занималась. По­коряла всякие там заснеженные вершины. А знаете, какая у альпинистов самая прикольная шутка?

Объявление в газете: «Меняю альпинист­ское снаряжение на инвалидную коляску». Но это так, к слову.

Короче, я спустилась в «люльке» на один этаж и заглянула в окна номера 1013. И сразу увидела, что не зря распрощалась с тысчонкой Молодцова! В номере были Смертолюбова и Каннибалов. Они о чем-то говорили. Натянув козырек кепки до самых бровей, я сделала вид, что протираю оконные стекла. Смертолюбова и Каннибалов мельком на меня глянули и, ничего не заподоз­рив, продолжили свой разговор.

А я стала подслушивать. Для этого мне не нужно было никаких контактных микрофонов, электронных прослушек и прочих шпионских прибамбасов. В свое время бравый майор Гвоздь научил меня читать по губам.

И вот я читала их разговор по губам и… ниче­гошеньки не понимала. Потому что они не гово­рили, а… чирикали. Да, да, прямо-таки разлива­лись птичьими трелями. Я тотчас же вспомнила Володькин рассказ, как чирикала по телефону Надежда Львовна Одуванчикова. Тогда я не по­верила Воробью. И вот сейчас слышала подобное же чириканье своими ушами, вернее — видела своими глазами.

— Тирли-тирли-тирли, — разливался соловь­ем Каннибалов.

— Чик-чирик-чик-чик, — отвечала ему воро­бушком Смертолюбова.

Неужели Воробей прав и на Земле в самом де­ле зреет меркурианский заговор? О-пу-пе-е-ть!..

Но тогда получается, что в этом заговоре прини­мает участие и Володькина троюродная тетушка.

О-бал-де-е-ть!.. Да уж, поневоле задумаешься. Впрочем, задумываться я не стала, а взяла, да и позвонила со своего мобильника Воробью, нару­шая всяческие молодцовские запреты. Да и как было не нарушить, если над человечеством на­висла угроза меркурианского вторжения.

Короче, я позвонила.

— Привет, Воробей!

— Ни фига себе, Мухина, у тебя «секундоч­ка», — раз возмущался Володька.

— Извини, Воробей, так получилось. Но зато я напала на след…

— Да ты звонишь-то откуда?

— Из Голливуда!

— Откуда?!

— С Гол-ли-ву-да, — по слогам повторила я.

— Кончай прикалываться. Я тебя серьезно спрашиваю.

— А я тебе серьезно отвечаю. Слушай… — И я рассказала Воробью все, что со мной случи­лось после того, как я на «секундочку» исчезла.

— А ты, Мухина, мне не верила, — упрекнул меня Володька, когда я дошла до «чириканья» Каннибалова и Смертолюбовой.

— Извини, Воробей, была не права, — при­знала я свою вину и больше уже ничего не успе­ла сказать, потому что вдруг…

О, сколько в моей четырнадцатилетней жизни было этих самых «вдруг». Но похоже, что это по­следнее «вдруг» будет и впрямь последним.

Так вот — вдруг откуда ни возьмись налетел сильнейший ветер, выхватил меня из корзинки-«люльки», словно тряпичную куклу, и швырнул вниз.

А внизу проходило бетонное шоссе!

И машины здоровенные по этому шоссе — туда-сюда, туда-сюда…

«Ну, — думала я, летя с небоскреба, — сейчас гробанусь так гробанусь!» Точно так же, если вы помните, я думала, когда падала на Остров Оча­рования. Но там-то был виртуальный мир, а тут стопудово реальный, и от меня сейчас останется вполне реальное мокрое место. И главное — ни­чего не сделать, саму себя ведь под мышки не подхватишь. Так что цените жизнь, ребята, она хоть и фигня порядочная, но всего одна.

Короче, я подлетела к бетонному шоссе — да К-А-А-К шмякнусь головой о бетон!

ШМЯК!!!

Мозги так и брызнули во все стороны!

- Вам тушеные мозги или жареную печень?.. — поочередно обращалась к пассажирам стюардесса, толкая пе­ред собой по проходу авиасалона тележку с обе­денными наборами.

МРРРРРРРРР… как кошки, урчали моторы.

За иллюминатором под облаками плескалась большая лужа, очень похожая на Атлантический океан. А самолет, соответственно, летел над об­лаками, а я, соответственно, сидела в кресле и ровным счетом ничего не понимала.

Что же это такое было?.. Очередной приколь­ный сон?.. Но я ведь не совсем, наверное, ду­ра — сон от яви как-нибудь отличу. А если это был не сон, то почему я тогда не лежу на асфаль­те мокрым пятном, а лечу на самолете? И кстати, куда я лечу?..

— Простите, а куда мы летим? — спросила я стюардессу.

— В Россию, — ответила та.

— А откуда?

— Из Америки.

Та-а-к, значит, все же в Америке я была. А где тогда Григорий Молодцов?.. И — самое главное — как так могло случиться, что я летела с небоскреба, а теперь лечу в самолете? Причем в самолете я оказалась сразу после того, как шмякнулась своим котелком об асфальт. «При-ко-о-льно», — думала я, не зная, что еще поду­мать. Но больше думать мне не пришлось, пото­му что затрезвонил мой мобильник — «Нам не страшен серый волк, серый волк, серый волк…» Я почему-то решила, что это звонит Воробей.

Но это был не Воробей.

— Гав! — раздалось в трубке. — Гав!

Я ушам своим не поверила, вернее — своему правому уху, к которому был прижат сотовый. Это было явно Гафкино гавканье, уж что-что, а его «гав-гав» я отличу от тысячи других «гав-га-вов». Но этого просто не могло быть — ведь бед­ный Гафчик лежал на дне Москвы-реки, отрав­ленный тортом и придавленный собранием сочи­нений Л. Толстого.

В трубке между тем настойчиво звучало:

— Гав… гав… — а следом шло легкое рыча­ние: — ррр…

— Гафчик, это ты? — спросила я на всякий случай.

— Гав-ррр… — слышалось в ответ.

Да, без сомнений это Гафчикин «гав» и Гаф-чикино «ррр».

«А может, у меня слуховые галлюцинации?» — пришла на ум неприятная мысль. «А может, не только слуховые, но и зрительные?» — пришла на ум еще более неприятная мысль. Может, я вовсе и не в самолете лечу, а в психушке лежу? Я тут же что есть силы дернула себя за нос, со страхом ожидая, что вот сейчас самолет исчезнет и я ока­жусь в дурдоме. Но… не оказалась. А продолжала свой полет над Атлантикой. В трубке между тем продолжалось гавканье и рычание Гафча. «Как будто бы он хочет мне о чем-то сообщить», — подумалось вдруг мне.

— Гав-ррр… Гав-ррр… Гав-ррр…

А что, может, и вправду это какое-то посла­ние с Того Света? Явился же Гамлету призрак его убитого отца, чтоб сообщить имя убийцы. Может быть, и покойный Гафчик мне звонит, чтоб сообщить, кто его отравил? Возможно та­кое? В принципе возможно… Эх, блин, жаль, что Володька так и не научил Гафча разговаривать по-человечески. Сейчас бы Гафчик рассказал и про отравленный торт, и, может, даже про меркурианский заговор. А вместо этого — только «гав-ррр» да «гав-ррр».

В общем, мне было о чем размышлять всю оставшуюся дорогу. А еще я чуть ли не поминут­но названивала то Воробью в Москву, то папоч­ке в Тимбукту, то мамочке в Катманду. Но они все, как сговорившись, не отвечали. Тоже, кста­ти, странно.

Секунды скакали как кузнечики, минутки ползли как улитки, часы тоже не стояли на месте, и в конце концов я прилетела в свою вшивенькую, паршивенькую, но такую роднющщщщщщую Россию, где в настоящий момент героями наше­го времени являются Ниф-Нифы, Нуф-Нуфы и Наф-Нафы. Ну это так, мимоходом замечу, вер­нее, мимолетом.

Короче, я прилетела.

В небе над аэропортом стояли тучки. Мар­шрутки в аэропорту тоже стояли, желая напол­нить себя до отказа людьми, как хомяк — свои щеки орехами.

Наконец поехали. До метро.

Ну, метро наше вы знаете, это полный от­стой. Блин, ну почему у нас в метро одни лохи и уроды нашего мира? Какие же они все грустно-существующие, все серые, сонные, грязные, жал­кие…

Один сам с собой разговаривает, от другого за версту помойкой несет, третий вообще в рва­ных штанах. Тот урод на меня пялится вот уже минут двадцать, а у самого волосы лет двести не причесывались…

Ой, снова меня не туда занесло. Приношу во­семьдесят килограммов извинений!..

В общем, вначале я подумала: «А не поехать ли мне домой?» Но потом передумала, вспомнив, что за мной охотится карлик Большаков, и ре­шила отправиться в мастерскую Смертолюбовой. Но затем перерешила, опять же, вспомнив, что видела Смертолюбову в компании с Каннибаловым.

Короче, я еще долго думала и передумыва­ла, решала и меняла решения, пока наконец не остановилась у Володькиного дома, не вошла в Володькин подъезд и не поднялась на Володькин этаж.

Дверь мне открыла Володькина мать. Вся в черном. Хотя до этого она все время ходила в бе­лом. А тут в черном. И еще в слезах.

— Что случилось, Екатерина Андреевна? — встревожилась я.

— Проходи, Эммочка, — не отвечая на во­прос, впустила она меня в квартиру.

— А Володя дома?

— Дома, — ответила Володькина мать каким-то странным тоном.

Мы прошли в комнату, но Воробья там и в помине не было.

— А где же он? — озиралась я по сторонам.

— Вот, — указала Володькина мать на похо­ронную урну, стоящую на столе. И у меня прямо сердце заледенело от страшной догадки.

В следующую секунду моя догадка подтверди­лась. Володькина мать высыпала на стол пепел.

— Это все, что осталось от Володюшки, — за­лилась она слезами.

— Ни фига себе, — ужаснулась я.

А Володькина мать стала рассказывать:

— Сел Володечка за компьютер — твою, Эм­мочка, электронную почту проверить, а процес­сор возьми да и взорвись…

— Мою почту проверить? — повторила я оза­даченно.

— Да, он сказал, что ты его попросила об этом.

Я начала лихорадочно вспоминать, просила ли я когда-нибудь Воробья проверять мою «еме-лю». Нет, вроде не просила, да и зачем мне про­сить, если я могу сама в любой момент открыть свой e-mail со своего сотового. Что-то тут было явно не то.

— А когда это случилось? — поинтересовалась я.

— Два дня назад.

Два дня?! А кто ж тогда со мной вчера по мо­бильнику разговаривал?!

Володькина мать продолжала:

— Я не стала урну хоронить. Володечка в за­вещании написал, чтобы ты, Эммочка, развеяла его прах над вашей родной школой.

Я обалдевала по полной программе.

— В завещании?! Он что, завещание оста­вил?!

— Да, оставил.

Еще одна странность. Ну, хорошо, положим, Гафчик оставил завещание, потому что ему было четырнадцать лет по собачьим меркам и восемь­десят по человечьим. Но Володьке-то четырна­дцать было по человечьим меркам, а он пишет завещание. Что-то тут не стыковалось.

— А где это завещание, Екатерина Андреевна?

— Его учительница забрала.

— Какая учительница?

— По астрономии.

— Одуванчикова? -Да.

— А зачем она его забрала? Володькина мать только плечами пожала.

— А вы знаете номер ее телефона? — допыты­валась я.

— Нет, не знаю, да ты и не дозвонилась бы.

— Почему? — насторожилась я.

— А она куда-то исчезла. Директор школы уже и в милицию сообщил о ее исчезновении.

Я сразу же вспомнила Володькин рассказ об исчезновении центра виртуальных развлечений «Меркурий», а теперь, значит, и Одуванчикова исчезла. «Оч-ч-ень странно», — думала я, глядя на бледное лицо Володькиной матери, похожее сейчас на лица живых мертвецов с картин Афи-ногены Смертолюбовой. Вспомнив о Смертолюбовой, я спросила:

— А ваша родственница из Америки вернулась?

— Какая родственница?

— Афиногена Смертолюбова.

— Художница?

- Да.

— А она мне не родственница.

— Как не родственница?

— Так. И никогда ею не была.

Новое дело… У меня прямо голова пошла кругом. Володька взорван. Одуванчикова исчез­ла. Смертолюбова не родственница. Здесь опре­деленно что-то не то. Надо об этом обо всем по­думать. Хорошенько подумать.

И я, прихватив урну с Володькиным пеплом, отправилась на Чистопрудный бульвар, где нахо­дилась моя любимая кафешка. Я туда всегда хо­жу, когда мне надо что-нибудь обмозговать. По пути я прохожу мимо голубятни, что находится в Жилом квартале, — кажись, это единственная го­лубятня в центре города, которая реально имеет живых голубей. Возле этой голубятни частенько бегает большая собака породы ротвейлер. Она гуляет со своим хозяином-пенсионером. Потом я прохожу через нежилой, совершенно старинный квартал Москвы. Там всегда мало народу и тем­но.

Затем выхожу совершенно сразу на светлую проезжую часть и иду по правой стороне дороги. А после подхожу к своему любимому кафе. Са­жусь я в кафе всегда напротив окна. Окно обыч­но запотевшее, но если его потереть, то через не­го можно увидеть, как в трех метрах от тебя про­езжает трамвай. Это так красиво, когда так близко от тебя проезжает трамвай…

Но сейчас, как вы понимаете, мне было не до голубятни, не до ротвейлера, не до трамвая… Ко­роче, не до чего.

Сейчас я думала совсем о другом, вернее — о других. Об отравленном Гафчике, который лежал на дне Москвы-реки, и о взорванном Володьке, который, в виде пепла, лежал у меня в сумке.

«Бедный, бедный Гафка, ты отравился тор­том, предназначенным для меня…» — думала я.

«Бедный, бедный Воробей, — продолжала думать я, — ты взорвался, проверяя мой почтовый ящик…» Выходило, что я виновата в гибели луч­ших своих друзей. Хоть и косвенно, конечно, но все равно виновата.

От этих мыслей настроение у меня упало по полной программе — ведь падает не только паль­то с вешалки и не только слон на муху, настрое­ние тоже падает, и оно очень тяжелое, чтобы его поднять.

Мне захотелось плакать. Я полезла в карман за носовым платком, но там его, естественно, не оказалось, так что, даже поплакать мне не удалось по-нормальному. Зато вместо платка я наткнулась на свою записную книжку, в которой у меня ле­жала фотокарточка майора Гвоздя. Он подарил ее мне после одной из наших совместных операций, сказав при этом: «Если будет очень туго, посмот­ри на морду друга». Сейчас наступил как раз та­кой момент, мне было так туго, так туго, что туже некуда. Я достала фотку и посмотрела на изобра­жение бравого майора с лихо закрученными уса­ми и в фуражке набекрень. И словно бы услыша­ла голос Петра Трофимыча: «А ну кончай, Эмма, нюни распускать! Ты же первоклассная сыщица! Нужно действовать! Соль сама суп не посолит!»

И, представьте себе, я сразу же воспряла ду­хом. И правда — чего это я?! Сколько можно убе­гать и прятаться — то в мастерской Смертолюбовой, то в отеле «Хилтон». Надо наконец распутать этот запутанный клубок. Нужно начать свое соб­ственное — эммомухинское — расследование.

И я решила начать его с Гоши-Компика.

Гоша был самый обыкновенный гений. В год он научился читать и писать, в два выучил наизусть все стихи Пушкина, а в три мог пользоваться компьютером. Коэффициент интел­лекта у Гоши был просто чудовищный — 350 (у Эйнштейна, для сравнения — только 173). О чем бы Гоше ни начинали рассказывать, он с ходу перебивал: «Знаю, знаю, знаю…» А вот Гошины родители, наоборот, не знали, что с ним делать. Ведь это же ненормально — быть таким умным. Они Гошу и по врачам таскали, и экстрасенсам показывали — ничего не помогало. С каждым го­дом Гоша становился все умнее и умнее. В пять лет он пошел сразу в седьмой класс, а в этом го­ду, когда ему исполнилось шесть, пошел в Ин­ститут высших компьютерных технологий. И, за­метьте, не учиться пошел, а преподавать. Гоша был буквально помешан на компьютерах. За это его, кстати говоря, и прозвали — «Компик».

Помимо компьютеров у Гоши была еще одна пламенная страсть — это я, Эмка Мухина. Гоша был в меня по уши влюблен. Да что там по уши — по самую макушку!

Не раз и не два он предлагал мне выйти за него замуж.

— Компик, — отвечала я на это юному ге­нию, — да ты спятил. Тебе же всего шесть лет, а мне уже тринадцать. У нас разница аж в семь лет.

— А разве это много? — смотрел на меня Го­ша влюбленными глазами.

Вот уж действительно — любовь всех делает дураками. Даже гениев.

— А разве мало?

— А разве много?

— А разве мало?

— А разве много?

И так до бесконечности.

— Компик, иди ты… в сад, — наконец теряла я терпение. — Бабочек ловить.

Но юный гений шел не в сад, а на элементар­ный подкуп:

— Если ты выйдешь за меня замуж, — вкрад­чиво говорил он, — я поступлю так же, как Аль­берт Эйнштейн.

— А как поступил Эйнштейн?

— Он отдал своей жене свою Нобелевскую премию.

— Так у тебя же нет Нобелевской.

— Нет, но будет, — уверял Гоша.

— Вот когда будет, тогда и поговорим, — от­шивала я юного гения.

Короче, когда я пришла к Гоше-Компику, он, как всегда, сидел за компом и чего-то там наби­рал на «клаве».

— Привет, Компик, — сказала я.

— Эмма… — мигом забыв и о компе, и о «клаве», одарил меня Гоша горячим, я бы даже сказала — пламенным взглядом, — теперь ты точно выйдешь за меня замуж.

— Это еще почему?

— Потому что я сделал великое открытие, за которое мне наверняка дадут Нобелевскую пре­мию.

— А что за открытие? — поинтересовалась я.

— Я разгадал тайну мироздания, — с гордо­стью заявил гений, явно ожидая с моей стороны бурной реакции по этому поводу.

Но мне сейчас было не до тайны мироздания, у меня своих тайн было выше крыши.

— Компик, — деловито сказала я, — а у меня проблема. Поможешь ее решить?

— Помогу, если ты пойдешь со мной на дис­котеку, — начал шантажировать меня юный влюбленный.

— Нет, не пойду, Гошенька, — отказалась я.

— Ну почему-у-у? — обиженно надул он свои детские губки.

— Ну потому-у-у… — передразнила я его, то­же надув губы. — Я с малышами на дискотеки не хожу.

— Ну тогда хоть поцелуйчик подари, — плак­сиво заканючил карапуз.

На поцелуйчик я подписалась.

— Ладно, но только в щечку.

Компику уже не терпелось получить обещан­ный поцелуй.

— А что за проблема-то? — ерзал он на стуле.

— Ответь мне на такой вопрос, — сказала я, — можно ли заминировать электронное письмо?

— Что значит — заминировать?

— Ну подложить мину в электронное письмо. Ты его получаешь, открываешь, и оно тут же взрывается. То есть не само письмо взрывается, а твой процессор.

Гоша задумался.

— Насколько мне известно, — подумав, ска­зал он, — вирусов-мин пока еще не существует…

— Но в принципе такое возможно?

— В принципе возможно все. Третье тысячелетие на дворе. Но я пока что не видел ни одно­го заминированного электронного письма.

— Сейчас увидишь, — заверила я юного ге­ния. — Открой-ка свою почтовую программку.

Гоша открыл.

— Настрой-ка мои настроечки. Гоша настроил.

— Посмотри-ка мою почту. Гоша посмотрел.

— Ни финты себе, — присвистнул он, глядя на экран монитора, — а ведь это и вправду мина, да еще и не одна. И в каждой не меньше двухсот граммов тротила.

— Больше, — со знанием дела сказала я. — Эти мины разнесли на мелкие кусочки процес­сор одного моего друга и его самого в придачу.

— А если мы сейчас откроем это письмо, они и нас разнесут, — догадался догадливый Гоша.

— Вот именно, — подтвердила я. — Мины яв­но многоразового использования: сколько раз письмо открываешь, столько раз они и взрыва­ются. А жаль. Мне бы очень хотелось прочесть это письмецо.

— Ты его прочтешь, дорогая Эмма, — пылко воскликнул шестилетний влюбленный. — Я его разминирую для тебя!

— Да ты с ума сошел, Гошенька! А если ты взорвешься?!

— Тогда ты будешь знать, Эммочка, что я по­гиб во имя любви к тебе, — пламенно вскричал шестилетка. — Выйди, пожалуйста, из комнаты.

— Нет, Гоша, — твердо ответила я, — не выйду. Если тебя разнесет вместе с процессором, меня потом совесть замучает. Лучше уж, если что, все вместе взорвемся — ты, я и процессор.

Но, к счастью, никто из нас троих не взорвал­ся. Компик оказался гениальным сапером. А знае­те, какая разница между простым сапером и гени­альным? Простой сапер ошибается только один раз в жизни, а гениальный никогда не ошибается.

Клик-клик-клик… — Гошины пальцы бегали по клавишам, как у заправского пианиста-вир­туоза.

— Готово! — объявил он через минуту. — Мин больше нет! Можешь, Эмма, открывать письмо, теперь это абсолютно безопасно.

Я открыла таинственный «месседж» («посла­ние» — по-русски говоря) и прочла. В нем было всего два слова. Догадываетесь, какие?.. «ПРО­ШЛОГОДНИЙ СНЕГ».

М-да, этот прошлогодний снег буквально пре­следует меня и в реале, и в виртуале, и во сне, и наяву. Хотя реал и явь — это, кажется, одно и то же.

— Ты опять, Эмма, распутываешь какое-то запутанное дело? — вывел меня из задумчивости голос Компика.

— Откуда ты знаешь?

— А чего тут знать, раз тебе мины по почте присылают.

— Спасибо Гошенька, что ты их разминиро­вал, — с чувством сказала я.

— Ты обещала меня поцеловать, — напомнил юный гений.

Раз обещала — надо выполнять. Я поставила гения на стул, так как он был от горшка два вершка, и влепила ему в щеку сочный, влажный и звонкий поцелуй. Вот такой: ЧМОК-С!

Гоша аж зажмурился от удовольствия.

— Может, у тебя еще какие-нибудь проблемы есть? — с надеждой спросил он. — Я бы и их по­мог тебе решить. За поцелуйчик, естественно.

— Эх, Гошка, Гошка, — вздохнула я, — если б я тебе рассказала обо всех своих проблемах, мы б с тобой тут до вечера целовались.

— Ну так расскажи, — загорелся Компик. — А я тебе помогу, ведь я же профессор и без пяти минут академик.

— Эх, Гошенька, — снова вздохнула я, — здесь надо быть сыщиком, а не академиком. Ка­ждый хорош на своем месте. Впрочем… — при­кинула я.

— Что «впрочем»? — встрепенулся гений.

— Ну вот смотри… — И я рассказала Гоше о звонке Гафчика.

— Тут могут быть две объясниловки: рацио­нальная и иррациональная, — стал размышлять карапуз. — Рациональная — это кто-то просто записал на пленку голос твоего Гафчика, а потом выдал запись на твой мобильник с какой-то од­ному ему известной целью.

— Исключается, — сразу отмела я рациональ­ную объясниловку. — Я умею отличать записан­ный голос от реального.

— Ну тогда остается иррациональная объясниловка: твой Гафчик и вправду звонил тебе из потустороннего мира, чтобы что-то сообщить.

— Но это же мистика чистейшей воды.

— Мистика, — не спорил без пяти минут ака­демик. — Но что такое мистика? Это то, что нау­ка пока еще не в силах объяснить. Когда-то и се­верное сияние было мистикой, и удары грома, и сверкание молнии, и лунное затмение, и земле­трясение, и извержение вулкана… — пустился Гоша в пространное перечисление.

А я в это время думала о своем.

— Что же Гафчуля хотел мне сообщить свои­ми «гаврр-гаврррами»? — задумчиво произнесла я вслух.

— Между прочим, есть такой город во Фран­ции, — заметил Компик.

Я даже не сразу въехала.

— Какой город?

— Гавр.

- Да ну?

— Ну да! — Гоша тут же сгонял в другую ком­нату за картой мира и показал мне. — Смотри.

Я посмотрела. Точно, Гавр. Во Франции. На берегу пролива Ла-Манш.

— А что, если твой Гафч как раз и имел в ви­ду город Гавр? — предположил Гоша.

— Гошенька, ты гений! — воскликнула я.

— Да, я гений, — с грустью согласился ге­ний, — а что толку, если ты не хочешь за меня замуж выходить.

— Подрасти немножко — может, и выйду, — обнадежила я Компика и, еще раз чмокнув его в щеку, помчалась в Гавр.

Гавр оказался самым скверным городком из всех приморских городов Франции. У меня там чуть не съехала крыша, да еще вдобавок меня едва не утопили. Но зато я…

Впрочем, расскажу обо всем по порядку.

Вначале я на самолете прилетела в Париж, а оттуда, уже поездом, отправилась в Гав-ррр (как выражается покойный Гафчик).

Поезд летел. Электровоз свистел. Пассажиры спали. Проводник храпел. Ранним утром я при­была в Гавр и сняла в маленьком отельчике ма­ленький номерок: ванна, кровать, телик, стол, зеркало… короче, жить можно.

Единственной деталью, которая не вписыва­лась в миленькую обстановочку, был черный цветок в черном горшке. Точно такой же цветок с черными колючками на длинных черных стеб­лях я видела в мастерской Афиногены Смертолюбовой. Тогда я не обратила на этот цветочек особого внимания, не обратила и сейчас. А на­прасно, напрасно…

Да, совсем забыла вам сказать, что в номере был еще шикарнейший тубзик. Так бы и сидела в нем вечно. Но вечного ничего не бывает, и, в конце концов, мне пришлось покинуть туалет. Потому что меня ждал завтрак.

На завтрак было несколько долек огурчиков и помидорчиков в сопровождении сметанки. Рядом с салатиком стоял омлет в омлетнице и лежал хлеб в хлебнице. Хлеб был настолько мягкий, что, когда я откусывала кусочек, в рот пытался влезть весь кусок. Ко всему этому я добавила ветчину и сыр. А напоследок влила в себя чашеч­ку чая со сливками.

После завтрака я отправилась бродить по Гав­ру, решив денек побездельничать, а уж завтра со свежими силами приступить к расследованию. Куда, собственно говоря, торопиться? Гафчика с Володькой все равно с того света уже не вернуть. Да и как любил повторять мой учитель по сы­щицким делам майор Гвоздь: «Если ты такой то­ропливый, то тебе нужно было родиться от своей бабушки».

Вскоре я вышла на пляж и увидела безбрежный океан. Строго говоря, это был, конечно, не океан, а пролив Ла-Манш. Но все равно это был и океан тоже. Над океаном висело солнце.

Вообще если говорить о солнце и луне, то они мне нравятся, лишь в определенные периоды своего существова­ния. Луна мне нравится круглая, яркая, когда вид­на каждая прожилка на ней, когда она ослепляет своей яркостью, и тут я начинаю думать, что она светит ничуть не хуже солнца, а даже лучше, пото­му что умудряется осветить темную ночь. Солнце же мне нравится на восходе и на закате, и не бо­лее того. Обычно, смотря в эти моменты на солн­це, я пытаюсь его пересмотреть: кто кого. Иногда оно у меня выигрывает, иногда я у него.

Вот блин горелый! Опять я заболталась! При­ношу девяносто килограммов извинений!..

В общем, я решила искупаться. Вода была классная, клевая, теплая и прозрачная. Я взяла в прокате ласты, маску, трубку и пошла нырять глу­боко под воду. Да, забыла вам сказать, что поми­мо альпинизма я еще и дайвингом занималась, ну то есть подводным плаванием. В каких морях я только не плавала — и в Черном, и в Белом, и в Желтом, и в Красном, и даже в Мертвом.

Вдоволь наплававшись, я бухнулась на лежак под зонтик. Дул легкий ветерок с пролива, на пляже играла музыка… Такая расслабуха насту­пила. Я лежала пузом кверху и отрывалась. И все мне было ПО ФИГУ!

Короче, кайф!

Но за кайфом всегда следует отстой. Уж не знаю почему, но это так.

И вот возвращаюсь я в отель, вхожу в свой но­мер и обнаруживаю, что не только ванная комна­та, но и коридор, а еще вся, ну абсолютно вся комната залиты КРОВЬЮ, причем уровень крови от пола — сантиметров шесть, не меньше. Хоро­шо еще, что я была в крутых сабо на высокой платформе и поэтому лишь немного намокла.

Я помчалась на ресепшн и стала кричать, что у меня в номере кровь!.. море крови!.. Портье понес­ся следом за мною. Мы вбежали в мой номер. И…

И — ничего.

Представляете? Ровным счетом ничего. Ника­кой крови. Номер как номер.

— Пардон, — сказала я портье. — Миль пардон.

А чего тут еще скажешь?..

Портье посмотрел на меня как на идиотку и удалился.

А я сразу же вспомнила свой прикольный сон № 24. Ведь именно это мне и снилось. Один к одному. Я в каком-то заграничном отеле, захожу в свой номер, а там полно кровищи. Но одно де­ло — увидеть все это во сне, а другое дело — на­яву.

Сердце мое ухало, как филин (это птичка та­кая). Руки дрожали, как у алкаша (ну это понят­но кто)… Словом, нервишки пошаливали. Эх, наверное, я уже старею. Все-таки четырнадцать стукнуло, это вам не шуточки. Второй десяток давно уж разменяла.

Чтобы как-то успокоиться, я опять пошла прогуляться к Ла-Маншу.

«Нет, я точно чокнутая, — думала я, бредя по берегу. — И не просто чокнутая, а чокнутая в квадрате, а может, даже и в кубе, а возможно, и не в кубе, а в этом… как его… в общем, что-то из раздела высшей математики». А разве не так? Ведь все, что со мной происходило в последнее время — падение с небоскреба, кровь в номере отеля, — это же чистейшей воды глюки.

От печальных мыслей меня оторвал мобиль­ник. Звонил Гафчик, чему я даже особо и не удивилась.

— Гав-ррр, гавр-ррр, — лаял он в трубку.

— Да я уже в Гавре, Гафчуля, — ответила я ему.

— Гав-ррр, — настойчиво повторял он.

И я вновь пожалела, что Воробей не научил Гафчика говорить по-человечески. Сейчас бы не было никаких проблем.

— Я не понимаю, что ты хочешь сказать, — произнесла я.

— Гав-ррр, — опять повторил Гафчик и сле­дом словно бы икнул — «ик».

— Чего? Чего? — переспросила я.

— Гав-ррр-ик! — уже явственно услышала я это «ик».

— Гаврик? — не понимала я. — Какой еще Гаврик?

И тут до меня дошло! Да не Гаврик, блин, а — ГАВРИКОВ! Вот о ком мне настойчиво пытался сообщить Гафчик. И потому, как Гафч востор­женно залаял и завизжал в трубку, я поняла, что попала в самую точку. Да! Он точно имел в виду именно Гаврикова — моего соседа по лестничной площадке. А я, как дура, в Гавр поперлась.

В общем, в Гавре мне делать больше нечего, надо скорей возвращаться в Москву.

И вдруг… (Ох, как меня уже достали все эти «вдруг»!)

— Помоги-и-те!.. — раздался отчаянный дет­ский вопль. — Спаси-и-те!..

Я обернулась на крик и увидела, что вдалеке от берега тонет какой-то малявка лет семи. Не

раздумывая, я бросилась ему на помощь. А зря, между прочим, надо было вначале подумать. По­тому что, когда я подплыла к утопающему паца­ну, он оказался вовсе не пацаном и вовсе не уто­пающим. Передо мной был… карлик Большаков! Только его мне и не хватало для полного счастья.

— Ага-а, попалась, Мухина! — торжествующе завопил он и в буквальном смысле слова сел мне на шею. И начал, гад, меня топить. А я стала хлебать воду литрами.

Все же мне удалось сбросить мерзкого карлика со своей шеи, и между нами завязалась отчаянная борьба. Большаков, хоть и был карликом, но, на­до признать, очень сильным карликом.

Я чувство­вала, что начинаю уставать. Похоже, что сейчас моя жизненная лодочка пойдет ко дну!

— Чего тебе надо, Большаков? — захлебыва­ясь, хрипела я.

— Утопить тебя, Мухина, — отвечал карлик.

— А зачем?

— Ты знаешь о прошлогоднем снеге, поэтому должна умереть.

— Да ничего я не знаю о прошлогоднем снеге.

— Нет, знаешь, — окунал он меня с головой.

— Нет, не знаю, — окунала я его с головой.

— Знаешь… — отфыркивался он.

— Не знаю… — отфыркивалась я.

— Да что ты врешь, Мухина, — разъярился Большаков да как пошел обзывать меня по-вся­кому:

— Колодка подколодная, прищепка белье­вая, швабра половая…

Тут уж и я вспылила (хотя кругом была одна вода). Это меня-то, победительницу конкурса «Супермодель России», обозвать колодкой, при­щепкой и шваброй?

— А ты тупорылый, безмозглый сгусток мерзкопакости, недоросток, олигофрен, переходящий в дебила…

Карлик Большаков даже на секунду остолбе­нел от потока таких моих смачных ругательств. Этой-то секундочкой я и воспользовалась — схватила его за уши да и утопила в Ла-Манше. Буль-буль — пошел карлик на дно рыб кормить.

Нехорошо, конечно, поступила. А что прика­жете делать? Иначе бы он меня утопил. Се ля ви, как говорят здесь, во Франции. Такова жизнь.

Мало кто знает, что в Москве существует Служба скорой помощи при полтергейстах. В нее обращаются люди, в квартирах которых начинает происходить всякая чертовщи­на, ну там кровавые пятна на обоях выступают или кто-то невидимый начинает громко ругаться матом. Так вот, руководителем этой службы и был мой сосед по лестничной площадке — Гав­риков.

Но еще меньше кто знал, что Гавриков был не только руководителем Службы скорой помо­щи при полтергейстах и не только моим соседом По лестничной площадке, а еще и самым настоя­щим магом. Да не простым магом, а магом выс­шей категории. Он умел растворяться в музыке. Причем без остатка. А это у магов считается выс­шим магическим пилотажем.

Вы, конечно, мне не верите. Ну и зря. Впро­чем, я поначалу тоже не поверила, что Гавриков маг. Тогда он продемонстрировал мне свои маги­ческие способности — слепил из пластилина ма­ленькую куколку, лицом и фигуркой похожую на меня, и воткнул ей иголку пониже спины. Я так и подскочила на стуле, потому что меня будто шилом в мягкое место кольнули. Но все равно не поверила. Тогда Гавриков предложил воткнуть иголку кукле в глаз, раз я такая недоверчивая. Ну тут уж я рисковать не стала.

Внешность у Гаврикова была, прямо скажем, бандитская: нос перебит, глаза выпученные, каж­дый кулак с котенка величиной. Так и казалось, что он тебе сейчас кулачищем ка-а-к врежет! Но на самом деле Гавриков был добрейшей души че­ловек. Поэтому я ни капли не сомневалась, что он мне поможет в моем расследовании. И честно рассказала ему о всех своих прибабахах.

— Ведь это же не крыша у меня поехала, правда? — с надеждой спросила я у Гаврикова, закончив свой рассказ.

— Нет, не крыша, — успокоил меня маг. — Это — область непознаваемого. А то, что нахо­дится в непознаваемой области, человеку познать невозможно.

Я дико расстроилась. До этого ведь я все дела как орешки щелкала, даже самые заковыристые, и вот на тебе — «висяк» («висяком» на милицей­ском жаргоне называют нераскрытое дело). — И что, совсем-совсем ничего нельзя уз­нать? — упавшим голосом спросила я.

— Тебе — нет, — ответил Гавриков, сделав ударение на слове «тебе».

Я сразу же ухватилась за это выделенное ин­тонацией слово, как утопающий за соломинку:

— Но вы-то маг, вы-то можете познать непо­знаваемое?!

— Могу. Но для этого мне нужно впасть в транс, другими словами — уйти за пределы по­знания. Только там можно познать непознавае­мое.

— Гавриков, миленький, — стала я умолять мага, — впадите, пожалуйста, в транс.

— Ладно уж, — добродушно пробурчал он. — Сейчас впаду. Но учти, Эмма, из транса меня ни в коем случае не выводить и по имени не назы­вать даже мысленно. Потому что имя — это определение. А в трансе не должно быть никаких определений. Поняла?

— Ой, а как же мне вас тогда называть?

— Вот так — ***, — сказал Гавриков и, за­крыв глаза, начал медленно раскачиваться из стороны в сторону. Когда он перестал качаться и открыл глаза — это были уже не его глаза. И я поняла, что Гаври… ой! то есть ***, впал в транс.

Но все же, чтоб лишний раз убедиться, спро­сила:

— Вы уже впали в транс?

— Впал, — ответил ***.

— И теперь можете сказать, кто хочет меня убить?

— Запросто!

— И кто же?

— Порождения твоего собственного ума.

— Не поняла, — не поняла я.

— А тебе пока что это не дано понять.

— Почему?

— Потому что нельзя перейти мост, не дойдя до него. Ответ ты узнаешь, когда попадешь в ко­нечную точку своего путешествия.

— А когда я в нее попаду?

— Твое путешествие только начинается, но твой путь уже окончен, — интриговал меня ***.

— А где хоть примерно эта точка?

— Во времени и пространстве. Но в про­странстве она близка, а во времени — далека.

— А как она называется? — спросила я, ду­мая, что сейчас *** назовет мне какой-нибудь населенный пункт. Ну, типа там Питера или Одессы…

— Логово тигра, — сказал ***.

Я тотчас мысленно представила себе всяких усатых-полосатых тигров.

— Это не то, о чем ты думаешь, Эмма, — ус­мехнулся ***. — На самом деле «логово тигра» по магической терминологии — это место, где мы узнаем то, что хотим узнать.

Блин, как все туманно. А мне хотелось кон­кретики. И я задала вполне конкретный вопрос:

— А зачем Володька Воробьев наврал мне, что Смертолюбова его троюродная тетушка?

— Покажи-ка пепел Воробьева, — вместо от­вета потребовал ***.

Я достала из сумки урну с Володькиным пеп­лом. *** взял щепотку, потер ее между пальцев, понюхал и даже пожевал. А потом сделал вывод:

— У твоего друга нет ничего общего с нами, он принадлежит совсем другому миру.

— Воробей?! — изумилась я. — Да я его тыщу лет знаю!

— Реальность открывается каждому так, как он ее видит, — вещал из транса ***. — Ты видела своего Воробья именно Воробьем, на самом же деле он был никакой не Воробей.

— А кто же он был?

— Об этом ты узнаешь в «логове тигра». Ска­жу лишь, что сейчас оно находится за пределами Солнечной системы.

— Логово тигра?

— Да нет, не логово, а то существо, которое ты принимала за Воробьева.

— А это тогда — кто? — указывала я на пепел.

— Тоже оно. В данном случае оно выступает в двух ипостасях.

— В двух — чего?

— Ипостасях. То есть оно едино, но при этом может находиться в двух местах одновременно.

Здесь, на Земле, в виде пепла, а за пределами Солнечной системы в каком-то ином виде.

Я, конечно же, сразу вспомнила свой при­кольный сон № 43, где Гафчик называл Воробья «запредельщиком», то есть — инопланетянином, чья планета расположена за пределами Солнеч­ной системы.

— Все твои прикольные сны вовсе никакие не сны, — вещал ***. — Это — послания, с помо­щью которых тебя ведут.

— Кто ведет?

— Все те же порождения твоего ума. Я совсем запуталась.

— Ничего не понимаю. Зачем порождениям моего ума меня куда-то вести, если они собира­ются меня убить? Как-то нелогично получается.

— Нелогично с точки зрения человеческой системы координат, — пояснил ***. — А с точки зрения иной системы, которой пользуются иные существа, — все очень даже логично.

— Выходит, порождения моего ума — это ка­кие-то существа из другой системы коорди­нат? — спросила я.

— И да, и нет, — был ответ ***.

— Хм, — чесала я свою репу в раздумье. — Ну и куда они меня ведут?

— Туда же, куда ты и сама идешь.

— В «логово тигра», что ли?

— Именно.

— А зачем им меня туда вести, если я сама туда иду?

— Чтобы получить твое внутреннее «Я».

— Фу-у" — отдувалась я, — как это все слож­но и непонятно.

— Наоборот, все проще просто, — возразил ***. — Есть знания, обладание которыми меняет сущность обладающего настолько, что передать знание незнающим он не может. Чего тут слож­ного-то?

— Вы хотите сказать, что я обладаю каким-то знанием, о котором эти существа, порожденные моим умом, могут узнать, только завладев моим внутренним "Я", так, что ли?

— Так, — подтвердил ***.

Уф! Ну наконец-то хоть что-то я начала про­секать. И чтоб закрепить свой маленький успех, быстренько задала следующий вопросик:

— А что такое прошлогодний снег?

— Артефакт, — кратко ответил ***. А следом пустился в длинное объяснение: — Артефакты — это магические предметы. Мощные артефакты, такие, как прошлогодний снег, встречаются чрез­вычайно редко. Задействование любого мощного артефакта вносит изменения в мир, что может привести к серьезным разрушениям. Артефакты можно обнаружить в самых неожиданных местах: на чердаках, в подвалах, в пещерах, на черных магических рынках…

— На магических рынках?! — ухватилась я за два последних слова. Дело в том, что в Москве как раз имелся черный магический рынок, или, как его попросту именовали москвичи, — маги­ческая барахолка. У метро "Зябликово".

— А что, если… — собралась я высказать свою мысль.

— Вполне возможно, — понял меня с полу­слова ***.

— Спасибо за консультацию! — крикнула я уже на бегу и помчалась на магическую барахол­ку, оставив Гаври… ой, то есть ***, пребывать в трансе и далее.

Интуиция мне подсказывала, что прошлогодний снег находится именно в Зябликове. А моя миленькая интуиция еще ни разу меня не подво­дила.

И вот я уже на магической барахолке!..

Чем тут только не торговали: жабьими глаза­ми, хвостами ящериц, ожерельями из змеиных зубов, черным молоком, соленым сахаром… Ко­роче, всякой колдовской всячиной. Но мне все эти штучки-дрючки-корючки были до лампочки. Я искала прошлогодний снег. А его-то как раз и не было. Я прошла барахолку насквозь. Фиг по­пало! Прошлогоднего снега нет как нет.

Я уже собралась идти к метро не солоно хле­бавши. Как вдруг…

— А вот кому прошлогоднего снега!.. Продаю прошлогодний снег!..

Эти слова выкрикивал какой-то старичок, ря­дом с которым стоял старинный сундучок.

Настроение мое мигом поменялось с минуса на плюс. Я подскочила к старичку, не веря свой удаче.

— Вы продаете прошлогодний снег?

— Точно так, малец, — ответил старичок, ви­димо сослепу приняв меня за пацана.

— А можно на него посмотреть?

— Да за ради бога, — открыл он свой старин­ный сундучок, который был доверху заполнен снегом. На улице — жара, а снег и не думал таять.

— А почем продаете?

— Сто рублев.

— А что так дешево? — удивилась я, потому что цены на барахолке были — закачаешься.

— Так энто ж за одну снежинку.

Я присвистнула.

— А чего так дорого?

— Ежели покупают, чо ж не продавать-то.

— А для чего его покупают? — спросила я и затаила дыхание в ожидании ответа. Неужели сейчас я узнаю тайну прошлогоднего снега?

Но не тут-то было.

— Кто покупает — тот знает, — туманно отве­тил старичок.

— А вы не знаете, что ли?

— Знаю, малец, да не скажу.

— Почему?

— Потому что кончается на "у".

— А за тыщу долларов скажете? — решила я применить свой коронный номер, который у ме­ня на "ура" прошел в Америке с негром Кешей.

Но в России этот номер не прошел.

— Даже за десять тыщ евриков не скажу, — уперся старичок.

— А почему? — снова спросила я.

— А потому что кончается на "у", — снова от­ветил старичок.

Тогда я решила подобраться с другого конца.

— А где вы его берете?

— Снежок-то? Да есть тут одно местечко.

— А что за местечко? — поинтересовалась я уже просто так — "от балды". Уж если старичок не сказал, для чего нужен прошлогодний снег, то где он его берет — и подавно не скажет.

Но, к моему удивлению, старичок сказал:

— В Подрывайкином лесу.

— А где этот лес? — спешила я задать следую­щий вопрос.

— Недалеча отседова. У деревни Бесовка.

— А как добраться до этой Бесовки?

— Очень-це даже просто, малец. Доезжаешь на электричке до Тулы, от Тулы автобусом до де­ревни Яичница, от Яичницы автобусом до дерев­ни Сковорода, а уж от Сковороды до Бесовки ру­кой подать. И там, в Подрывайкином лесу, на Чертовой поляне, энтого снега прошлогоднего хошь завались. Цельные сугробы лежат, даром что середина мая.

— А вы случайно не выдумываете, дедуш­ка? — с подозрением смотрела я на старичка, уж больно легко он как-то "раскололся".

— А на кой ляд мне врать-то? — пожимал плечами старичок.

— Ну-у, не знаю, на кой, — тоже пожимала я плечами. — Я ж могу поехать в эту самую Бесов­ку, набрать там прошлогоднего снега и торговать им здесь.

— Э-э, малец, — захихикал старичок. — Не говори "гоп", пока не перепрыгнешь. Окромя меня, из Бесовки еще ни один человек не воз­вращался.

Флаг тебе в руки, Эмка, — сказала я себе. — И барабан тебе на шею!.." Я чувствовала своим сыщицким чутьем, что деревня Бесовка и есть то самое "ло­гово тигра", в котором я найду ответы на все свои вопросы.

А вопросов у меня набралось более чем доста­точно.

И про мои прикольные сны-послания, и про звонки Гафчика из потустороннего мира, и про виртуально-реального Каннибалова, и про Одуванчикову-меркурианку, и про Володьку-"запре-делыцика", и про мое падение-непадение с небо­скреба, и про любительницу смерти Смертолю-бову, и про море крови в номере отеля, и про карлика Большакова, и даже про моих дорогих мамочку с папочкой, до которых я никак не мог­ла дозвониться и они почему-то не звонили из своих Тимбукту и Катманду. Ну и, конечно же, вопрос вопросов — что за артефакт этот прошло­годний снег?..

Короче, вперед, на Бесовку!..

Я вскочила в электричку и — ту-дух! ту-дух! — помчалась в Тулу, там я перескочила на автобус и — тррр-дррр — по ухабистой сельской дороге затряслась в Яичницу, а в Яичнице пере­скочила на другой автобус и опять — тррр-дррр — затряслась в Сковороду. И вот когда я притряслась в эту самую Сковороду, от которой, по словам старичка, до Бесовки было "рукой по­дать", то тормознулась по полной программе.

Оказалось, что в Бесовку автобусы не ходили, и попуток туда тоже, оказалось, не оказалось. Никому ничего в Бесовке не надо было. Мало того, когда водилы слышали, куда мне нужно по­пасть, они многозначительно крутили пальцем у виска и, хлопнув дверцей, жали на газ.

И это тоже было загадкой, которая требовала своей разгадки.

— Извините, — обратилась я к первой же по­павшейся старушке, — а у вас из Сковороды в Бесовку вообще никакой транспорт не ходит?

— А тебе на что эта Бесовка-то? — спросила старушка. — Ты ж еще такая молодая. Тебе ведь еще жить да жить…

— А там все умирают, что ли?

— Почитай, что так, девонька. Поганое это место… — Старушка закрестилась. — Кто туда уезжает, тот обратно уже не возвращается.

— А что там с ними случается?

— Ох, не знаю, девонька, ох, не знаю, — сно­ва перекрестилась старушка, и тут лицо ее при­няло испуганное выражение. — Вон этот из Бе­совки… — указала она на забрызганный грязью "уазик".

— Вы же говорили, что… — начала я, но ста­рушка уже улепетывала со скоростью ракеты, не­смотря на свой древний возраст.

Я подошла к "уазику". За рулем сидел моло­дой парень, буквально пышущий здоровьем — румянец во всю щеку, улыбка от уха до уха… Где-то я его уже видела, но вот где?.. Я начала рыться в памяти, но с ходу ничего не нарыла. А рыть дальше — времени не было, парень уже собирался уезжать.

— Здравствуйте, — поздоровалась я.

— Здорово, коль не шутишь, — подмигнул он мне весело.

— А вы случайно не из Бесовки приехали?

— Случайно из Бесовки. А сейчас обратно ту­да еду.

— А меня не подбросите?

— Подброшу! За стольник!..

— А за полтинник?! — решила я поторговаться.

— А за штуку?! — расхохотался парень. — Да ладно, шучу я, садись, довезу бесплатно. — И он распахнул дверцу.

Я села. Мы поехали.

— Небось никто не соглашался тебя до Бесов­ки везти? — снова подмигнул мне парень, крутя "баранку".

— Ага, никто. А почему?

— Потому что дураки, — безапелляционно заявил он. — Бесовка — это же рай!

— В каком смысле — рай? — осторожно по­интересовалась я.

— В самом прямом. Знаешь, какие там поми­доры родятся — ВО! — показал он руками поми­дор величиной с арбуз. — И яблоки — ВО, и картошка — ВО!.. — показывал он все те же "ар­бузные" габариты. — А знаешь, сколько я с од­ного смородинового куста смородины собираю?

Я не знала.

— Двести ведер!

— Отпа-а-дно, — восхитилась я.

— А знаешь, сколько моя корова молока дает за одну дойку?

Я опять не знала.

— Цистерну!

— Потря-а-а-сно, — снова восхитилась я. — А почему тогда оттуда никто не возвращается?

Парень раскатисто хохотал.

— Да потому что там — ЛАФА! Кто ж от доб­ра добра ищет? Я вон тоже раньше в Москве жил, академиком был. Может, слыхала — акаде­мик Лихачев. А как в Бесовку перебрался, мне эта

Москва нужна стала, как селедке акваланг.

— Для академика вы больно молодо выгляди­те, — не без ехидства заметила я.

— Ну правильно, — нимало не смутился па­рень. — В Бесовке все молодеют. Я когда из Мо­сквы уезжал — мне уже под девяносто было. А сейчас больше двадцати никто не дает… — Сказав это, шофер запел "шоферскую" песенку:

Крепче за бара-а-нку держи-и-сь, шо-о-фе-е-р…

И в этот момент я вспомнила, где видела шо­фера Лихачева. Да в своем прикольном сне № 37! Лихачев лихо так вез меня прямиком на Тот Свет. А вдоль дороги дорожные указатели стояли с надписями: "Тот Свет — 100 км", "Тот Свет — 90 км"… И сейчас, кстати говоря, мы проезжали мимо дорожного указателя, точнее — огромного плаката, на котором огромными же буквами было написано:

Все машины, что ехали впереди и позади нас, мчались дальше по трассе, а шофер Лихачев лихо свернул налево, как раз под плакат.

— А почему вы сюда повернули? — спросила я.

— Так это ж дорога на Бесовку.

— Но там же написано: "Опасно для жизни".

— Для посторонних — опасно. А мы-то с то­бой не посторонние. Мы свои, бесовские, — со смешком, подмигнул мне Лихачев. — Верно ведь?

— Ну, я-то пока что не бесовская…

— Раз едешь в Бесовку — значит, бесов­ская, — уверенно объявил Лихачев и снова запел:

А дорога ле-е-нтою-у се-е-рою умчи-и-тся…

Встречные машины нам больше не попада­лись, да и за нами никакого транспорта не было. Абсолютно пустая дорога. Вскоре справа и слева от нее встал густой лес.

— Это случайно не Подрывайкин лес? — спросила я.

— Он самый! — кивнул Лихачев.

— А почему он так называется?

— А в нем каждое лето грибники с ягодника­ми на минах подрываются.

— А откуда в лесу мины взялись?

— С войны остались.

— И много их там?

— Как мух на помойке.

— А почему их не разминируют?

— Черт его знает, — крутил-вертел "баранку" Лихачев. — Наверное, у областного начальства средств на это дело не хватает.

— А зачем тогда грибники с ягодниками в этот лес ходят, — не понимала я, — раз там по­дорваться можно?

— Хороший вопросик, — посмеивался шофер Лихачев. — Ну а зачем люди на машинах ездят, на самолетах летают, ведь можно разбиться. И бьются. А зачем к морям и океанам отправля­ются каждое лето — ведь можно утонуть. И то­нут. Так уж человек устроен. Осмотрительным становится только после собственных похорон. Лежит себе тихонько в гробу и не рыпается.

— А правду говорят, что в этом лесу, на Чер­товой поляне, прошлогодний снег не тает?

— Есть такое дело, — подтвердил Лихачев. — Тоже, кстати сказать, тьма народа подорвалась на минах, когда за этим снежком ходила.

— А зачем он им нужен был?

— Так он же колдовской.

— А в чем его колдовство заключается? — спросила я с тайной надеждой — а вдруг сейчас услышу исчерпывающий ответ.

Но не услышала.

— Черт его знает, — пожимал плечами Лиха­чев. — Это надо у Жорки спросить.

— У какого Жорки?

— Да есть у нас в Бесовке один дурачок.

— Дурачок?

— Ага, он без головного мозга родился. Вот ведь повезло парню.

— Почему повезло?

— Да потому что никакая ерунда в голову не лезет. И думать ни о чем не надо. Так вот, Жор­ка может до самой Чертовой поляны довести и на мине не подорваться. Только он не каждого туда водит, а только тех, кто ему понравится.

— А он что, знает проходы между минами?

— Ничего он не знает. Он же дурак. Прет на­пролом.

— А почему он тогда не подрывается?

— Так ведь дуракам везет.

Я мысленно взяла Жорку-дурачка на заметку и хотела дальше порасспрашивать Лихачева о прошлогоднем снеге.

Но тут он резко увеличил скорость.

Мы как раз проезжали мимо кладбища. У кладбищенских ворот стояла какая-то женщи­на и "голосовала" нам. Но мы проскочили "с ве­терком". Я успела увидеть, что у женщины было бледное, почти белое лицо — точь-в-точь как у покойниц с полотен Афиногены Смертолюбовой.

— А почему вы не захотели ее подвезти? — спросила я.

Лихачев скорчил кислую гримасу.

— Да ну ее в болото. Не люблю мертвецов.

— А при чем тут мертвецы?

— Ты что, не поняла? Она ж мертвая. У по­койников сейчас мода такая пошла — могилами меняться. С доплатой. Чтоб гроб попросторнее, кладбище посуше… И эта, видать, тоже на другое кладбище переезжает.

Я промолчала, не зная, как реагировать на слова Лихачева. Прикалывается он, что ли?.. Да вроде не похоже.

— Ох, как бы нам эта встреча боком не вы­шла, — озабоченно продолжал Лихачев. — Дур­ная примета — покойницу на дороге встретить.

Настроение у шофера испортилось. Он насу­пился, замолчал… Я тоже молчала, думая о сво­ем, о девичьем.

— Растудыт тя в качель! — выругался вдруг Лихачев и ударил по газам. "Уазик" надсадно взревел и помчался как уго­релый.

— Гляди, что покойница нам подсуропила! — указал Лихачев в зеркальце заднего обзора.

Я глянула, но ничего особенного не заметила.

— Да ты выше, выше смотри, на небо!

Я посмотрела. И на сей раз увидела черную тучу, которая неслась вслед за нами. Или мне показалось, что неслась?.. Нет, не показалось — туча и впрямь неслась за нами вслед.

— Может, не догонит, — цедил Лихачев сквозь стиснутые зубы, выжимая из своего драндулета все, что только можно выжать.

Но туча догоняла. И уже догнала. И уже по­висла над нами, загородив собою солнце.

А в следующую секунду буквально обруши­лась на машину, накрыв нас, будто темным по­крывалом.

— Сливай воду, приехали, — обреченно ска­зал Лихачев, глуша мотор.

В салоне "уазика" словно черная лампочка за­жглась — изобретение майора Гвоздя. Стало тем­ным-темно. И тихо-претихо, будто во всем мире выключили звук.

Тишина и темнота. И больше ничего.

Потом резко посветлело. Справа от "уазика" закуковала кукушка. Слева — закаркала ворона. В траве у дороги застрекотали кузнечики.

Никакой тучи не было и в помине. Ни на не­бе, ни тем более на земле. Исчезла с концами.

Я посмотрела на Лихачева. Куда только делся его румянец во всю щеку и улыбка от уха до уха?

Он был бледный, как покойница, которую мы повстречали у кладбища. И мрачный, как будто сам только что похоронил всех своих родственников.

— Во попали в жир ногами, — хрипло про­бормотал он, вставляя трясущимися руками в трясущиеся губы трясущуюся сигарету.

— А что это такое было? — не понимала я. Лихачев судорожно втягивал в себя сигарет­ный дым.

— Плотоядное облако.

— Что за "плотоядное облако"?

— А-ай… — махнул он рукой, мол, отстань. Но я не отставала.

— А почему оно нас окутало?

— Оно нас не окутало, оно нас сожрало.

— Как это — сожрало?

— Очень просто — ням-ням, — с нервным смешком ответил Лихачев.

— И что теперь? — продолжала я не пони­мать.

— Теперь оно нас переваривает.

— А когда переварит, что будет? Шофер Лихачев тяжко вздохнул.

— Скоро узнаешь…

На первый взгляд Бесовка была деревня как деревня: в коровниках мычали коровы, в свинарниках хрюкали свиньи, в конюшнях ржали лошади… Пахло навозом. Кукарекали пе­тухи… Но это было только на первый взгляд, со второго взгляда мне сразу стало ясно, что тут нужно держать ухо востро и смотреть в оба глаза. Потому что купола у деревенской церквушки бы­ли — черные. А это верная примета, что где-то рядом водится нечистая сила. Об этой примете мне в свое время рассказал майор Гвоздь. А уж Петр Трофимыч, будучи начальником Отдела по борьбе с нечистой силой, знал эту нечистую силу как облупленную.

Так что внутренне я вся собралась и напря­глась, словом — насторожилась.

На паперти (это такая площадка перед входом в церковь) сидел дурачок Жора. Я сразу поняла, что это он. Потому что Жора, как и положено дураку, пускал слюни из носа и сопли изо рта. Ой, то есть наоборот.

— Здравствуйте, Жора, — сказала я ему как можно приветливее, чтоб понравиться. А вдруг он и впрямь проведет меня между минами на Чертову поляну к прошлогоднему снегу.

— Гы-гы-гы, — ответил мне дурачок.

— Как поживаете? — начала я светский разго­вор.

— Гы-гы-гы, — бессмысленно таращился на меня Жора.

— Хорошая погодка, не правда ли?..

— Гы-гы-гы, — почесал он себя чуть пониже живота.

Да уж, если ума нет, то в магазине не ку­пишь… И, оставив Жору "гы-гы-кать" дальше, я вошла в церковь. В принципе я и в Москве ино­гда в церкви захожу. А что, прикольно. Свечи горят, иконы висят… Единственное, что мне там не нравится, — так это верующие, которые вечно чего-то клянчат у бога: "Господи, дай то, госпо­ди, дай се…" И еще я не понимаю, почему все бога на "ты" называют…

Ой, снова я отвлеклась. Приношу сто кило­граммов извинений!..

Короче, я вошла в церковь. И решила помо­литься. Опять же не для себя, а для пользы дела, которое все больше и больше запутывалось и пе­репутывалось. Ну что я выяснила? Да, по сути, ничего. Вдобавок меня еще плотоядное облако слопало, и неизвестно, во что я превращусь, ко­гда оно меня переварит.

Поэтому я и решила помолиться. "Может, ко­нечно, лучше от этого не станет, — думала я, — но и хуже уж точно не будет". А попробовать всегда стоит. Как говорил Суперопер (который был еще к тому же и Суперфутболист): "Надо всегда бежать за безнадежным мячом".

Вот и я побежала. Обратилась мысленно к бо­гу (конечно же, на "вы"):

— Извините, Господь Бог, а вы не поможете мне распутать одно запутанное дельце?

— Помогу, — вдруг прозвучал у меня в голове мужской голос.

Я замерла. Почудилось мне, что ли? Или со стороны кто-то сказал? Огляделась. Ни-ко-го… Ну, значит, почудилось.

И я решила повторить свою просьбу. Мало ли, может, бог с первого раза не услышал, его ж со всех сторон просьбами атакуют. Представляю, какой у него в ушах гвалт стоит.

— Извините, Господь Бог, — начала я по но­вой, — а вы не поможете…

— Я же сказал, помогу, — опять прозвучал у меня в голове все тот же голос.

Ну это был полный отпад. Или, как сказал один большой писатель (под два метра ростом): "Это не лезло не то что ни в какие рамки, а даже ни в какие ворота".

"Та-а-к, Эмка, — тоже сказала я себе, — либо ты окончательно спятила, либо тебе фантастиче­ски повезло, и ты вышла на прямой контакт с бо­гом".

Самое интересное, что я уже где-то слышала этот голос. Но такого просто не могло быть, раз я с богом никогда не встречалась.

— Как стемнеет, приходи за околицу, к забро­шенной избушке, что у Подрывайкиного леса, — вкрадчиво внушал мне бог, словно бы он был во­все и не бог, а деревенский парень, приглашаю­щий меня на свиданку. — Придешь?..

— Приду, — отвечала я, будто во сне.

От общения с богом на меня нашли сразу два "О" — остолбенение и окаменение. Ой, нет, даже три "О" — еще оцепенение.

А из этого Остолбе-Окамене-Оцепеневающего состояния меня вывели… соловьиные трели: фьюти-фьюти-фью… Причем звучали они не на улице, а в церкви. Соловей, что ли, сюда зале­тел?..

Но это был никакой не соловей, а священник в рясе с бородой (надеюсь, до вас дошло, что бо­рода не у рясы, а у священника). Он стоял на ко­ленях перед иконой и вроде как молился, только вместо слов у него изо рта вылетали эти самые фьюти-фьють-фью.

"Меркурианин!" — обожгла меня догадка. Видно у них там, на Меркурии, тоже свой бог имеется — меркурианский. Но в таком случае по­чему этот лжесвященник молился на земную ико­ну? И тут я заметила, что иконка-то не совсем земная, да и все остальные иконы в церкви тоже были не совсем земные. У всех без исключения святых нимбы (это такое сияние вокруг головы) были не круглые, как обычно, а квадратные.

Не успела я это увидеть, как поп-меркурианин увидел меня.

— Ты что здесь делаешь?! — проворно вско­чил он с колен.

— То же, что и вы, — ответила я как можно непринужденнее. — Богу молюсь.

— Что-то я тебя, девочка, раньше в Бесовке не видел, — смотрел он на меня недобрым взглядом.

— А я только сегодня приехала.

— Откуда?

— Из Москвы.

— А зачем?

Это уже походило на допрос. И я решила са­ма позадавать вопросы. А фигли? Ему, значит, можно, а мне нельзя?

— А почему на вашей церкви купола чер­ные? — спросила я.

— А что? — насторожился он.

— Просто интересно, — прикинулась я дуроч­кой с переулочка.

— Да какая разница, какие купола? — заюлил "священник". — Черная коза, белая коза — лишь бы молоко давала. Так же?

— Не знаю, не знаю, — качала я головой. — Везде золотые, а у вас в Бесовке почему-то чер­ные.

— У нас тоже скоро будут золотые. Наш ме­ценат обещал сусального золота прислать.

— Кто-кто обещал?

— Спонсор. На чьи деньги эта церковь по­строена. Господин Каннибалов.

Ах, вот оно что. Значит, на каннибаловские денежки эта церковка выстроена. Уж не на те ли самые, которые он выручил от продажи мяса тринадцатилетних девочек?.. Разумеется, я все это подумала, а не сказала.

А сказала я вот что. Вернее, спросила вот что:

— А почему у вас на всех иконах нимбы не круглые, а квадратные?

— Да какая разница, — снова начал он. — Бе­лая коза, черная коза…

— Про коз мы уже слыхали, — перебила я его и блеснула своими церковными познаниями: —

По иконописным канонам святых на иконах по­ложено изображать так, как положено. Вы бы им еще вместо нимбов рога нарисовали.

— Не богохульствуй, дитя мое, — закрестился он левой рукой. И у меня отпали последние сомнения. Потому что всякая нечисть (как опять же говорил мне майор Гвоздь) всегда левой ру­кой крестится.

— Во-первых, это не я рисовал, — сказал… (даже не знаю, как его и называть-то теперь), — а одна известная художница.

— Уж не Афиногена ли Смертолюбова? — предположила я и попала в точку.

— Да, она. А откуда ты, девочка, знаешь?

— А я ее поклонница, — быстренько нашлась я.

— Тебе нравится творчество Афиногены? — обрадовался этот тип в рясе (пожалуй, я его так буду называть).

— Ага. Я его просто обожаю.

— А я обожаю ее. Она моя хорошая знакомая. Можно сказать, друг.

"Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты" — пришла мне на ум известная поговорочка. А тип в рясе продолжал:

— Афиногенушка скоро сюда должна пожало­вать.

Вот это новость!

— А зачем?

— Ко мне в гости.

— А Каннибалов к вам в гости, случайно, не собирается?

— Собирается, — подтвердил тип. — Он вме­сте с Афиногеной приедет.

Удивлению моему не было границ. Все подоз­реваемые по моему делу съезжались в Бесовку, как по заказу.

— А может, к вам еще и Одуванчикова при­едет?

Теперь уже границ не было удивлению типа в рясе.

— Да, приедет. А ее-то, девочка, откуда ты знаешь?

— А она у нас в школе астрономию препода­ет. А вы ее откуда знаете?

— Так это ж моя сестра.

— Ваша сестра?!

— Да, двоюродная.

"Охренеть!" — как пишут во взрослых книгах. Не иначе как бог уже начал мне помогать на всю катушку.

— Ну ладно, батюшка, — закруглилась я, — пойду, пожалуй.

— Ступай, дитя мое, — перекрестил он меня снова левой рукой. — Бог тебе в помощь.

Я вышла из церкви красная как рак… нет, по­жалуй, краснее — как помидор. Еще бы! Столько всего узнать по своему делу. Итак, все подозре­ваемые соберутся в Бесовке. Интересно, зачем?

Уж наверное, не для того, чтоб как-то облагоде­тельствовать человечество. Скорее наоборот. Но у них ничего не выйдет. На их пути встану я — Эмка Мухина! И да поможет мне Бог (с которым я сегодня ночью встречаюсь за околицей)!

На небе все так же сияло солнце. А на папер­ти все так же сидел дурачок Жора, пуская слюни и сопли.

— Всего хорошего, Жорик, — помахала я ему ручкой.

— Гы-гы-гы, — поковырял он пальцем в носу.

И вот на Бесовку опустилась ночь. Злобно светила луна на небе. Злобно выли волки в Подрывайкином лесу. А у самого леса стоя­ла заброшенная избушка, в которой мне была на­значена встреча. В злобном свете луны избушка выглядела довольно-таки зловеще. "А вдруг это избушка-ловушка?" — подумала я. Ведь если Володька оказался не Володькой, то и бог вполне мог оказаться не богом. И я, значит, войду в эту избушечку, а там меня поджидают меркуриане или эти… как их… существа, порожденные моим умом.

Впрочем, долго думать я не любила. Да и майор Гвоздь не раз мне советовал: "Не надо слишком много думать, Эмма. Кто много думает, тот мало делает".

"А! Будь что будет!" — решила я и со всей си­лы врезала ногой в дверь, надеясь вышибить ее с одного удара. Но моя нога легко прошла сквозь дверь, как будто никакой двери не было и в по­мине. И я вслед за свой ногой влетела… нет, не в темную тесную избушку, а в светлое просторное помещение, в котором за мониторами сидели ка­кие-то военные, а по экранам бежали какие-то цифры.

Мое появление не произвело особого впечат­ления. Вернее сказать, оно вообще никакого впе-чатления не произвело. Все продолжали сидеть как ни в чем не бывало и пялиться на экраны.

Я подошла к одному из военных с капитански­ми погонами — капитану, стало быть, — и вежли­во постучала ладошкой по одному из погон.

— Простите, пожалуйста… Он обернулся.

— Жора?! — вырвалось у меня.

Да, представьте себе, это был дурачок Жора. Правда, уже без соплей и слюней.

— Пойдемте, Эмма, я вас отведу к начальнику.

- А…

— Он вам все объяснит, — опередил мой во­прос Жора-дурачок, ну то есть капитан. — Идемте.

И мы пошли по какому-то длинному-пред­линному коридору… Похоже, что избушка изнут­ри была во много раз больше, чем снаружи. Да и избушка ли это — начинала я уже сомневаться.

— А… — снова хотела я спросить.

— Оптический обман, — опять опередил мой вопрос капитан. — Для конспирации.

— А-а, — протянула я, хотя чего "а-а", сама толком не поняла. Я вообще пока что ничего не понимала.

Наконец мы подошли к двери, на которой было написано:

НАЧАЛЬНИК ОСОБОГО ОТДЕЛА

Сердце мое радостно заскакало, словно мус­танг (мустанг, ребята, это дикая лошадь северо­американских прерий). Я уже точно знала, кого сейчас увижу.

— Прошу, — открыл дверь капитан, пропус­кая меня в кабинет.

А в кабинете за столом сидел майор Гвоздь, как всегда покуривая сигаретку и покручивая свои роскошные усы.

Я чуть на шею ему от радости не кинулась. Ну теперь-то все будет окей, раз я встретила бравого майора. Но, оказалось, рано я обрадова­лась.

Впрочем, не буду забегать вперед.

Итак, передо мной сидел майор Гвоздь.

— Петр Трофимыч, вот так встреча! А куда вы пропали-то?! Хотя б позвонили мне разок…

— Позвонить?.. Тебе?.. — как-то странно гля­нул на меня Гвоздь и перевел разговор на другое, точнее, на другого: — Знакомься, Эмма, — кив­нул он на Жору, — это мой заместитель, капитан Кипятков.

— Здравия желаю! — козырнул мне Кипятков.

— Здрасте, — ответила я.

— А я тут недавно одну штукенцию изобрел, — начал рассказывать Гвоздь, пуская дым колечка­ми, — с ее помощью можно вступать в телепати­ческий контакт в радиусе трех километров…

— То-то мне божий голос знакомым показал­ся, — припомнила я. — А почему вы, Петр Тро­фимыч, сразу не сказали, что это вы?

— Чтоб отец Онуфрий ничего не заподозрил, если б каким-то образом подключился к нашей телепатической волне. А так ты с богом беседу­ешь — ничего подозрительного.

— Кстати, — воскликнула я, — а вы знаете, что этот самый отец Онуфрий молится на птичь­ем языке?!

— Так точно, знаем! — козырнул Кипятков.

— А то, что в этой церкви на всех иконах нимбы у святых квадратные, вам известно?

— Известно, — кивнул Гвоздь. — Ты лучше, Эмма, расскажи, как ты в Бесовке оказалась?

— Меня шофер Лихачев на своем "уазике" привез.

— Это нам тоже известно. Ты с самого начала расскажи.

И я начала с самого начала. Когда я дошла до смерти Гафчика, майор, подкрутив левый ус, сказал со вздохом:

— Да, жаль, хороший был пес.

Когда я дошла до смерти Володьки, майор, подкрутив правый ус, сказал со вздохом:

— Да, жаль, хороший был парень.

А когда я рассказала про море крови в номере отеля, Гвоздь и Кипятков понимающе перегляну­лись.

— Глюколюс-галлюцинациус, — со значением сказал майор капитану. — Верно, старина?

— Так точно! — козырнул Кипятков.

— Вы хотите сказать… — начала я.

— Нет, Эмма, мы хотим спросить: а не было ли в том номере черного цветка с черными ко­лючками?

— Был! — тотчас вспомнила я.

— Тогда все ясно. Из-за этого цветочка, кото­рый по-научному называется глюколюс-галлю­цинациус, тебе и чудилось море крови. Он своим запахом вызывает сильнейшие галлюцинации.

— А может, тогда и мое падение с небоскреба тоже было галлюцинацией?

— Никак нет, Эмма! Ты в самом деле грохну­лась с небоскреба, и от тебя одно только мокрое место осталось.

— Петр Трофимыч, — улыбнулась я, — вы меня интригуете или прикалываете?

— Ни то, ни другое. Мне Гриша Молодцов из Америки звонил и сообщил о твоем падении.

— А как же я потом в самолете оказалась?

— На этот вопрос я тебе отвечу чуть позже, — пообещал Гвоздь, ловким щелчком послав оку­рок в пепельницу. — А пока что продолжай.

Я продолжила. И рассказала про мага Гаврикова и про то, как он вышел за пределы позна­ния в область непознаваемого и узнал там, что за мной охотятся порождения моего ума, чтоб за­владеть моим внутренним "Я".

— Вечно этот Гавриков все упрощает, — ус­мехнулся Гвоздь, задымив второй сигаретой.

— А вы его знаете, Петр Трофимыч?

— Так точно! Он у меня в отделе работал до того, как организовал свою Скорую помощь при полтергейстах.

— И вы считаете, что меня не преследуют ни­какие порождения моего ума?

— Никак нет! — отрезал, словно скальпелем, майор;

— А кто же тогда меня преследует? Меркуриане, что ли?

— Никак нет! — теперь уже отрубил, словно топором, майор.

— Тогда кто же?.. — не понимала я.

— Пришельцы из Черной Дыры.

Я, конечно, не особо разбиралась в космиче­ской терминологии, но все же знала, что Черная Дыра — это никакая не дыра, а — тело, которое притягивает и пожирает все, что попадается ему в космосе.

О чем я и сообщила бравому майору.

— Никак нет! — в третий раз то ли отрезал, то ли отрубил Гвоздь. — По данным Службы без­опасности Черные Дыры — это потайные ходы, через которые обитатели параллельных и перпен­дикулярных миров воруют из нашей Вселенной звезды, планеты и даже целые галактики…

— А откуда вам известно, что "мои" пришель­цы — именно из Черной Дыры?

— Жора, объясни, — велел майор.

— Слушаюсь! — козырнул капитан, и принялся объяснять:

— Год назад товарищ майор изобрел специальный счетчик, с помощью которого можно с земной орбиты точно определять численность людей на Земле. Это изобретение было практиче­ски опробовано секретными космонавтами на сек­ретной космической станции "Поплавок"…

— "Поплавок"?! — воскликнула я, сразу же вспомнив свой прикольный сон № 15. — Мне снилась эта станция, только вместо космонавтов на ней были мои родители.

— Твои родители, Эмма, действительно были на "Поплавке", — сказал Гвоздь, пуская в пото­лок кольца дыма. — А ты небось думала, что они в прошлом году в командировки ездили, да?

— Да, — кивнула я, — в Крым и Нарым.

— А в этом году, ты думаешь, они уехали в Катманду и в Тимбукту, так?

— Да, — кивала я опять. — А разве не так?

— Не так. Они снова улетели на "Поплавок".

Чтоб мои мамочка с папочкой оказались сек­ретными космонавтами? Да такого просто быть не может!.. Хотя… Хотя как-то раз я смотрела вместе с родичами какую-то телепередачку, где говорилось, что перед запуском космического корабля космонавты находятся в режиме готов­ности аж пять часов. Я еще тогда удивилась, как это они столько времени без тубзика обходятся. И папочка со знанием дела объяснил, что космо­навты на старте пользуются памперсами. А ма­мочка, тоже со знанием дела, добавила, что и в открытый космос космонавты в памперсах выхо­дят. Тогда я не придала их словам никакого зна­чения. И вот теперь…

— А что они сейчас делают на этом "Поплав­ке"? — спросила я у Гвоздя.

— То же, что и в прошлом году, — считают людей на Земле.

— А зачем?

— Для сравнения с данными годичной давно­сти. И уже выяснилось, что людей на Земле меньше, чем должно быть.

— Может, просто смертность выросла? — предположила я.

— Никак нет! Смертность обычная: 55 мил­лионов человек в год.

— Тогда, может, рождаемость упала?

— Никуда она не падала. Наоборот, растет, судя по моему "счетчику". А народу на Земле при этом все меньше и меньше.

Наш разговор все больше и больше походил на диалог из какого-то фантастического боевика. Пришельцы… Черная Дыра… секретная космиче­ская станция… Но меня уже заколебало удив­ляться. Ну сколько можно в самом-то деле?..

И я продолжила как ни в чем не бывало:

— Вы хотите сказать, что пришельцы из Чер­ной Дыры воруют еще и землян?

— Так точно, — козырнул Кипятков.

— И вы думаете, что их цель — украсть всех землян, а потом переселиться на нашу планету?

— Никак нет! — козырнул Кипятков. — Мы думаем, что цели у них гораздо глобальнее.

— Куда уж глобальнее, — хмыкнула я. — За­владеть Землей!

— С точки зрения нас, землян, это, конечно, глобальная цель, — согласился майор Гвоздь. — А для пришельцев из Черной Дыры — это не цель, а всего лишь — целька. Главная их цель — украсть нашу Солнечную систему.

Да уж, и впрямь глобальная цель!

— А откуда вы это знаете, Петр Трофимыч?

— Отсюда, — постучал Гвоздь указательным пальцем себя по лбу. — Своим умом дотумкал. К тому же мы располагаем некоторой информа­цией: здесь, в Бесовке, находится Передающий центр пришельцев. Та самая церквушка, где ты была днем. Через ее черные купола в Черную Дыру уходят таинственные шифровки. Жора, по­кажи.

— Слушаюсь! — козырнул Кипятков и пока­зал мне шифровку:

— А нельзя ли ее как-то расшифровать? — спросила я заинтересованно.

— Уже расшифровали. Жора, покажи рас­шифровку.

Кипятков показал:

— Гавриков говорил, что прошлогодний снег — это артефакт, — вспомнилось мне.

— Нет, это не артефакт, и даже не снег, и уж тем более не прошлогодний.

— А что ж это, Петр Трофимыч?

— Скорее всего, нечто такое, под чем подра­зумевается нечто совсем иное, — глубокомыслен­но изрек Гвоздь.

— О, Петр Трофимыч, — осенило меня, — а что, если под "прошлогодним снегом" пришель­цы подразумевают плотоядные облака, и земляне вовсе не исчезают с Земли, а их плотоядные облака пожирают. Меня вон тоже облако слопа­ло, — пожаловалась я, — а сейчас переваривает.

Гвоздь покачал головой.

— Плотоядные облака, Эмма, здесь ни при чем. Это наши земные дела. В Бесовке когда-то располагался секретный полигон для испытания нового секретного оружия — этих самых плотояд­ных облаков. Кстати сказать, плотоядные обла­ка — мое изобретение, — горделиво отметил бра­вый майор. — И очень ценное, между прочим. К примеру, засели какие-нибудь бандиты в горах и их оттуда никакими пушками не выбить. Тогда на горы насылается стадо плотоядных облаков — и проблема снята… Жаль только, что работы по этому проекту свернули из-за нехватки средств.

— А облака, выходит, над Бесовкой так и кру­жат?

— Кружат, — подтвердил Гвоздь. — Но они совершенно безопасны. Испытания были оста­новлены на первой стадии "окутывания объекта", до второй стадии "поедания объекта" дело так и не дошло. А жаль, очень жаль.

Но мне, честно сказать, было вовсе не жаль. Я была на семьсот семьдесят седьмом небе от сча­стья, что меня в данный момент никто не перева­ривает. И на радостях выдала блестящую идею:

— Петр Трофимыч, а что, если взять да и за­хватить Передающий центр? А пришельцев всех разом арестовать: и Онуфрия, и Каннибалова, и Смертолюбову, и Одуванчикову…

— Я гляжу, Эмма, ты все такая же торопы­га, — посмеивался майор, заодно подкручивая усы. — Тебе надо было родиться от своей бабуш­ки, раз ты так торопишься.

— А что?! — горячилась я. — Классная же идея!

— Идея, конечно, классная. Но, как говорит­ся, ждали, пока сварится, — нужно подождать, пока остынет. Тем более что ситуация складыва­ется двоякая, я бы даже сказал — троякая. В этом деле появился побочный эффект.

— А что это такое?

— Кипятков, объясни, — распорядился Гвоздь.

— Слушаю! — козырнул капитан и объяснил: — Побочный эффект — это то, что сбоку.

— А.что тут сбоку?

— Не "что", а кто, — уточнил майор.

— И кто?

— Ты!

— Я? — изумилась я.

Гвоздь протянул мне листок бумаги.

— Вот, прочти расшифровку шифровки, кото­рая ушла из Передающего центра в Черную Дыру буквально вчера вечером.

Я прочла:

ЭММА МУХИНА ЭММА МУХИНА ЭММА МУ­ХИНА ЭММА МУХИНА ЭММА МУХИНА ЭМ­МА МУХИНА ЭММА МУХИНА ЭММА МУХИ­НА ЭММА МУХИНА ЭММА МУХИНА ЭММА МУ­ХИНА ЭММА МУХИНА ЭММА МУХИНА…

— Ничего не понимаю, — вертела я бумажку в руках. — А я-то тут при чем?

— Дело в том, Эмма, что ты не ты.

— Я не я?

— Так точно! Ты погибла год назад.

— Как погибла?

— Как герой! Смертью храбрых. При выпол­нении секретного задания. Поэтому я тебе и не звонил все это время. А ровно через год мне зво­нит из Штатов Гриша Молодцов и говорит, что ты грохнулась с небоскреба. А еще через не­сколько дней ты появляешься в Бесовке живая и невредимая. Вот как ты все это объяснишь?

— Даже не знаю, — чесала я свою репу. — Та­ких крутых заморочек со мной еще не бывало. А вы точно уверены, Петр Трофимыч, что я в прошлом году погибла?

— Я лично присутствовал на твоих похоронах и видел тебя в гробу.

— А где меня похоронили?

— Неподалеку отсюда, на подводном кладбище.

— На подводном?! — воскликнула я, тотчас вспомнив картину Смертолюбовой под названи­ем "Подводное кладбище", которая мне присни­лась в прикольном сне, не помню уж каком по счету — рыбки плавают между крестов и надгро­бий, а на одном из надгробий крупно написано: "МУХИНА".

— А что это за подводное кладбище? — поин­тересовалась я.

— Жора, объясни. Жора объяснил:

— Раньше здесь было две Бесовки: Малая и Большая. Малую Бесовку затопили, на этом мес­те сейчас водохранилище.

— А почему меня похоронили именно в Ма­лой Бесовке?

— Согласно твоему завещанию, — сказал майор Гвоздь, ловким шелчком послав в пепель­ницу второй окурок.

— Я оставила завещание?!

— Так точно!

Ну и дела! Гафчик завещал похоронить себя в тельняшке; Воробей завещал развеять свой пепел над родной школой; а я, стало быть, завещала похоронить себя в Малой Бесовке… М-да, прямо цепочка из завещаний выстраивается. Я чувство­вала внутренним чутьем, что во мне наклевыва­ется какая-то догадочка, но какая именно — ни­как не могла понять.

— Петр Трофимыч, — деловито заговорила я, — мне надо срочно увидеть свою подводную могилу. Думаю, что после этого я сумею вам объяснить, каким образом я растроилась.

Старый сыщик сразу понял, что к чему.

— У тебя наклевывается какая-то догадочка, да, Эмма?

— Так точно! Но только пока не пойму, какая именно.

—- Жора! — позвал майор.

— Я! — откликнулся капитан.

— Выдай Эмме водолазное снаряжение, пусть осмотрит подводное кладбище.

— Слушаюсь! — козырнул Кипятков.

Итак, я сказала себе: раз, два, три. И нырну­ла. Глубоко-глубоко. И словно бы оказа­лась в небе, как тогда, когда летела на крыльях любви к Острову Очарования. С той лишь разницей, что вместо крыльев за спиной у меня были баллоны, вместо неба вокруг меня разливалась вода, и я не летела, а плыла, и не на виртуальный Остров Очарования, а в затоплен­ную Малую Бесовку, где меня похоронили год назад. Вот в принципе и вся разница.

"Вода, вода, кругом вода…" — вспомнила я старинную песенку. А под водой привольно рас­кинулась Малая Бесовка. Деревня как деревня, кстати сказать, только, что в конюшнях никто не ржал, в свинарниках никто не хрюкал, а в курят­никах никто не кудахтал… Полное безмолвие. Но зато и надоедливых мух не было, какие обычно бывают в обычных деревнях. Вместо мух туда-сюда сновали стайки мелкой рыбешки.

Заработав ластами, я опустилась на самое дно и прямиком поплыла на кладбище. На кладбище, как и положено, стояла кладбищенская тишина. Я без труда нашла свою могилу, она была точь-в-точь как на картине Смертолюбовой. Только по­мимо слова "МУХИНА" на надгробии были еще выбиты даты рождения и смерти: 19.07.58. — 10.09.02. Я призадумалась, да и как тут было не призадуматься — ведь мой-то год рождения дале­ко не пятьдесят восьмой, да и погибла я, если верить майору Гвоздю (а я ему, безусловно, вери­ла) не в две тысячи втором, а год назад. И вот тут-то моя догадочка, которая все это время наклевы­валась, наконец-то проклюнулась. И я четко и яс­но поняла, что никакие это не годы рождения и смерти, а номер телефона — 190758100902.

Я быстренько всплыла на поверхность, доста­ла сотовый и звякнула-брякнула по этому номеру.

— Каннибалов слушает, — ответила мне труб­ка каннибаловским голосом.

Йес!.. Получилось!.. Я же говорила вам пару глав назад, что моя миленькая интуиция никогда меня не подводит. Не подвела и под водой.

— Здрасте, Егор Лукич, — сказала я. — Это Мухина вас беспокоит.

— А, Эмма, здравстуйте, здравствуйте, — за­рокотал он в трубку. — Как поживаете?

Но мне было не до светских разговоров.

— Егор Лукич, — напрямик сказала я, — хо­телось бы получить от вас ответы на кое-какие вопросы.

— Пожалуйста, — легко согласился Канниба­лов. — Задавайте свои вопросы.

— Не по телефону.

— О, даже так. Ну хорошо, тогда встречаемся в баре "В двух шагах от сердца".

— Это который в моем сне?

— Нет, который в Туле.

Пи… пи… пи… пошли короткие гудки. И я тоже пошла. Точнее — поехала. В Тулу.

До Сковороды меня подбросил на своем дран­дулете все тот же акаде… ой, то есть шофер Лихачев, дико обрадовавшийся, что плотоядное об­лако оказалось вовсе не плотоядным. Ну а от Сковороды — тррр-дррр — пару часов автобусом до Яичницы, а от Яичницы — тррр-дррр — пару часов автобусом до Тулы.

И вот я уже входила в бар "В двух шагах от сердца", который ничем не отличался от бара с аналогичным названием в моем прикольном сне № 43. Только что моего сердца в двух шагах не было. Впрочем, как это не было? Было! Оно сту­чало у меня в груди: тук-тук-тук…

Короче, я вошла в бар, села на высокий табу­рет у барной стойки и заказала… нет, не водку (водку я заказываю только во сне), а стакан апельсинового сока. В это время на эстраду вы­шла… нет не японка, а астрономичка — Надежда Львовна Одуванчикова. И запела:

Подари мне прошлогодний снег, И я стану твоей навек…

Ну и так далее.

Я уже ничему не удивлялась, а сидела себе спокойненько у барной стойки, потягивала апель­синовый сок и ждала, как будут дальше разви­ваться события.

События не заставили себя долго ждать. Тут же стали развиваться.

Рядом со мной на соседний табурет опустился Каннибалов.

— Привет, Эмма, — с ходу перешел он на "ты", — небось не терпится узнать, что такое прошлогодний снег?

— Да не особенно, — с притворным равноду­шием ответила я, а сама зорко оглядела зал, отра­жавшийся в зеркальной стене за барной стойкой. Вся банда пришельцев была в сборе. Одуванчикова пела песенку на эстраде, Смертолюбова пила коктеильчик за столиком, за другим столиком усердно молился отец Онуфрий… А за третьим столиком я увидела… карлика Большакова, да, да, того самого, которого я утопила в Ла-Манше. Наши взгляды скрестились, словно шпаги. Мерз­кий карлик мерзко ухмыльнулся и помахал мне свой мерзкой ручонкой.

"Та-а-к, начинается", — поняла я. И действи­тельно — началось! Но только не то, что я думала.

- ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! - раздался вдруг с улицы голос майора Гвоздя, усиленный мегафоном. — БАР ОКРУЖЕН! ВСЕМ ЛЕЧЬ НА ПОЛ! РУКИ НА ЗАТЫЛОК! ЧЕРЕЗ МИНУТУ ОТК­РЫВАЕМ ОГОНЬ! ВРЕМЯ ПОШЛО!..

— Да пошел ты сам… тра-ля-ля-ля-ля, — за­орал в ответ Каннибалов.

Бравый майор, конечно же, не остался в дол­гу, выдав в мегафон трехэтажную тираду:

— А ты… трах-тарарах-тах-тах…

— А ты… — теперь уже не остался в долгу Каннибалов, — трух-турурух-тух-тух…

— А ты… трам-тарарам-бам-бам…

— А ты… дрын-дырырын-дрын-дрын…

Ну и тэ дэ, и тэ пэ. Да уж, велик и могуч рус­ский язык, каких только слов в нем нет.

Короче говоря, перебранка плавно перешла в перестрелку.

БАХ-БАХ-БАХ-БАХ!.. — открыли огонь Канни­балов, Одуванчикова, Смертолюбова, отец Онуф­рий и карлик Большаков.

БАХ-БАХ-БАХ-БАХ!.. — ответили им спецна­зовцы во главе с майором Гвоздем.

И пошло — поехало:

Пока идет большая перестрелка, сделаю ма­ленькое отступление. Вы, конечно, можете мне не верить, если не хотите, но на меня нашло та-а-кое офигительное спокойствие, как будто я не в баре под пулями сидела, а лежала в своей уютненькой кроватке у себя дома, накрывшись одеяльцем. Кстати говоря, может, так оно и было. Уж больно все происходящее смахивало на сон. В меня ведь тоже пули попадали. Но входили как в кисель, я ровным счетом ничего не чувствовала.

Пули свистели, стекла звенели… В общем, чтоб не отнимать у вас много времени, сразу ска­жу, что все друг друга перестреляли. На полу, в лужах крови, лежали горы трупов. Дело в том, что в баре, помимо пришельцев, находились и обычные земные посетители, которых — увы — скосили шальные пули.

Короче, в живых никого не осталось. Кроме меня.

Перестрелка на этом закончилась, и наступи­ла, скажем так, гробовая тишина.

А потом в бар вошла… как вы думаете — кто? Догадайтесь-ка! Подсказка намбэр уан! Красивая и стройная. Не врубились? Подсказка намбер ту! Остроумная и хитроумная. Опять не врубились?

Тогда у вас вместо мозгов гнилая картошка или кирпичи.

В бар вошла я!

"Вот так номер, чтоб я помер!" — как любил говорить покойный майор Гвоздь, который, в ок­ружении покойных же спецназовцев, лежал сей­час у порога бара с простреленной головой.

Переступая через трупы, я не спеша направи­лась ко мне. При виде меня у меня на лице не дрогнул ни один мускул (по крайней мере мне очень хотелось так думать).

— Привет, подруга, — сказала я.

— Привет, подруга, — ответила я.

— Как делишки? — спросила я.

— Как видишь, — обвела я бар широким жес­том.

— Да уж, — хмыкнула я, — смерть не спро­сит, придет да скосит.

— Откуда ты такая взялась? — осведомилась я.

— С Луны с той стороны, — усмехнулась я.

— Нет, правда, ты что — инопланетянка? Я громко расхохоталась:

— Ха-ха-ха… Я гляжу, у вас тут, чуть что, — сразу инопланетяне.

— А у вас? — сделала я ударение на "вас".

— А у нас в квартире газ, — откровенно дура­чилась я.

— Послушай… — начала я. Но я не стала слушать.

— Ой, да знаю я все, что ты сейчас скажешь.

— А откуда ты знаешь?

— Так ведь я же — это ты, а ты — это я. Пом­нишь, песенка такая была: "Я — это ты, ты — это я, солнце встает — это наша заря".

— Не помню. И вообще хватит мне зубы заговарить, лучше объяс…

Я перебила:

— Да не буду я тебе ничего объяснять. Все равно ничего не поймешь.

— А может, пойму. Попробуй.

— Тут и пробовать нечего. Если бы я сейчас начала говорить на древнегреческом языке, ты бы что-нибудь поняла?..

— Я понимаю только одно, — упрямо сказала я, — что они все… — обвела я вновь широким жестом бар, где валялись тела Каннибалова, Смертолюбовой, Одуванчиковой, Онуфрия и Большакова, — и ты тоже — пришельцы из Чер­ной Дыры. Поэтому ответь мне не на древнегре-ческом, а на русском — зачем вы здесь? Какого черта вам тут надо?! И с какой целью вы воруете землян?..

Я демонстративно закатила глаза к потолку.

— Ну-у, ты меня прямо заколебала, подруга. У тебя в голове какой-то словесный коктейль. Впрочем, не только у тебя, вообще у всех у вас, — сделала я шарообразное движение рука­ми, — на Земле. Всякой чепухой себе головы по­забивали. Пришельцы… Черные Дыры… Ну нет этого!.

Не су-щес-тву-ет!..

— Ты хочешь сказать, что все это — иллюзия?

— Даже иллюзии нет.

— А что есть?

— НИ-ЧЕ-ГО.

— Как "ничего"?

— Вот так.

— А другие планеты?

— Нет никаких других планет.

— А Земля?

— И Земли нет. Вообще ничего нет.

— Сорри, конечно, может, я туповата и чего-то не догоняю, но я ни фига не поняла.

Я захихикала.

— А я тебя предупреждала, что ты ни фига не поймешь. Всему есть предел, а уж человеческому пониманию — и подавно. Грубо говоря, ты попа­ла в лабиринт, из которого нет выхода. Не пре­дусмотрен. Надеюсь, это-то тебе понятно?

— Ну, более-менее…

— Утешайся тем, что тебе удалось исполнить свое предназначение.

— И в чем же было мое предназначение?

— Да вот в этом нашем разговоре.

— И все?! — опешила я.

— И все, — подтвердила я. — А ты небось се­бе что-то глобальное навоображала?

Я молчала, переваривая, словно плотоядное облако, полученную информацию. Честно ска­зать, переваривалось с большим трудом.

— Выходит, и Вселенной нет… — пробормо­тала я потрясенно.

— Не-а, — хихикала я.

— Офиге-е-ть…

— Что, не верится? Я так и знала, что не по­веришь.

— А нас тоже нет? — спросила я.

— Тоже, тоже, — покивала я.

"М-да, — подумала я. — Дальше ехать некуда…"

— Почему ж некуда? — возразила я. — Поез­жай туда, откуда приехала. В Москву.

— А она разве есть?

— Нет, конечно, но ты все равно поезжай.

И я поехала… ой, нет, не поехала, а пошла из бара.

— Смотри не угоди в Черную Дыру, — крик­нула я мне вслед.

— Так ее ж нет, — крикнула я в ответ.

Но как только я вышла из бара, так сразу же угодила в Черную Дыру. И, оказавшись в кро­мешной тьме, полетела куда-то вниз. Летела-ле­тела, летела-летела, летела-летела, летела-летела, летела-летела, летела-летела, летела-летела, лете­ла-летела, летела-летела…

Летела-летела, летела-летела, летела-лете­ла, летела-летела, летела-летела, летела-летела, летела-летела, летела-летела… а потом вдруг — у-у-у-у-у-ух… оказалась лежащей на диване в кабинете начальника Федеральной службы безопасности генерала Жеребец.

— О! О! — раздались радостные возгласы. — Она проснулась! Проснулась!..

Да, ребята, Эмка Мухина никогда не ошиба­ется (даже если и ошибается), все это и в самом деле был сон.

— Здравия желаю, Эмма! — козырнула мне генерал Жеребец Анна Львовна (ибо это была женщина). — Поздравляю с успешным выполне­нием очередного задания!

— И я поздравляю! — тоже козырнул майор Гвоздь.

— Гав-гав-гав! — послышалось знакомое гав­канье.

Бо-о-же! Я чуть от счастья не захлебнулась. Это был ГАФЧИК! Живой и невредимый!..

— Гафчуля! — принялась я тискать своего лохматого и лопоухого друга.

— И-и-и… — отвечал он радостным визгом, облизывая меня своим тепленьким язычком.

— А Володька Воробьев живой? — на всякий случай решила я уточнить. Сон сном, конечно, но мало ли что.

— Так точно! — козырнул капитан Кипятков (он тоже был тут как тут). — Воробьев сейчас в школе, на уроке астрономии.

— А астрономичка не меркурианка? — заодно уж поинтересовалась я.

— Никак нет, — подкрутил правый ус майор Гвоздь, — астрономичка — это астрономичка.

— Супер! — радовалась я все больше и больше. — А какое очередное задание я успешно вы­полнила, Анна Львовна?

— Ты, Эмма, первый в мире онейронавт, со­вершивший полет в открытый сон, — торжест­венно объявила генерал Жеребец.

— Кто я? — переспросила я.

— Почти что Юрий Гагарин, — пояснил май­ор Гвоздь, подкрутив левый ус. — Только о поле­те Гагарина знает весь мир, а о твоем полете мир никогда не узнает, потому как этот полет секрет­ный.

Я не врубилась.

— О каком полете?..

— Жора, объясни, — распорядился майор.

— Слушаюсь! — козырнул Кипятков и при­нялся объяснять: — Сны — это зеркало человече­ского подсознания, а подсознание — это зеркало информационного поля Земли. А в этом инфор­мационном поле сосредоточена информация аб­солютно обо всем, что происходило, происходит и будет еще происходить на Земле. Следователь­но, в нем можно найти сведения и обо всех пре­ступлениях, когда-либо совершенных, совершае­мых в настоящее время и ожидаемых в будущем.

А это значит, что, отработав методику правиль­ного разгадывания сновидений, расследования можно проводить во сне, а преступников аресто­вывать наяву.

— Представляешь, Эмма, — с воодушевлени­ем подхватил Гвоздь, — какие фантастические перспективы открываются перед сыщиками?!

Я не представляла.

— А какие?

— Ты спишь и одновременно расследуешь сразу несколько дел, причем на эти расследова­ния ты не затрачиваешь ни одной копейки, так­же тебе не надо никаких виз и загранпаспортов, если преступный след ведет в другую страну, и — самое главное — драки, погони, перестрелки тебе ничем не угрожают, а если ты вдруг во сне по­гибнешь от бандитской пули, то наяву у тебя да­же царапины не останется.

— Круто! — восхитилась я. — Но ведь для то­го, чтобы провести расследование, надо уметь управлять своими действиями во сне.

— Так точно! Потому я и изобрел штукенцию под названием "онейролет", на котором ты как "онейронавт" полетела в открытый сон и, сохра­няя там сознание "бодрствующей личности", провела ряд расследований.

— А где этот "онеиролет"? — завертела я го­ловой.

— Да вот он, — указала генеральша на диван, с которого я только что встала.

— Диван — "онеиролет"?!

— А ты что хотела увидеть, — посмеивался в усы майор Гвоздь, — космический корабль?

— Ну, не корабль, а… — я сама толком не знала, что собственно хотела увидеть, — какое-нибудь навороченное электронное устройство…

— В том-то и дело, что не требуется никаких навороченных устройств. Ты ложишься на ди­ванчик и засыпаешь, а твое сознание на "онейролете" направляется в русло тайн и расследова­ний.

— А откуда, Петр Трофимыч, известно, что оно именно туда направляется?

— За полетом "онейролета" можно просле­дить.

— Так, значит, вы за мной следили?! А я и не заметила.

Генеральша, майор и капитан дружно улыбну­лись.

— Ты и не могла этого заметить, Эмма, — сказала Анна Львовна, раскуривая трубочку. — Когда человек спит, его сны проецируются на его зрачок. Мы установили на твои веки датчики и с их помощью считывали с твоих зрачков твои сны. Затем мы эти сны расшифровывали и при­нимали соответствующие меры по задержанию преступников.

— А почему я во сне не помнила о том, что лечу на "онейролете"?

— Ты и не должна была этого помнить, — за­дымила Жеребец трубочкой. — В сонологии это называется эффектом Моуди, или, проще гово­ря, — обратным эффектом. Когда человек про­сыпается — он помнит, что ему что-то снилось, но не помнит, что именно. И, наоборот, во сне он забывает, что было с ним наяву.

— А почему я сейчас, уже вернувшись из сна, не помню, что было со мной до сна?

— Потому что это был не просто сон. Ты как "онейронавт" летала в открытом сне на "онейро­лете", — сказал майор Гвоздь. — Уразумела?

— Уразумела, Петр Трофимыч, — кивнула я, хотя, честно сказать, не совсем уразумела, ну да уж ладно, потом уразумею. Сейчас меня гораздо больше интересовало совсем другое:

— А я что, действительно во сне раскрыла за­говор пришельцев из Черной Дыры?

Генеральша, майор и капитан вновь дружно заулыбались.

— Не было, Эмма, никаких пришельцев из Черной Дыры, — сказала Анна Львовна.

— А откуда они были? С Меркурия?..

— И с Меркурия не было.

— А что было?

— Была преступная группа, торговавшая в Центре развлечений "Меркурий" бракованными воздушными шариками, которые очень быстро лопались.

— И это все? — не смогла я сдержать своего разочарования.

— Нет, не все, — подкрутил Гвоздь правый ус, — вся группа в настоящий момент задержана и вскоре предстанет перед судом за мелкое мо­шенничество.

— Ну а вот когда я в Америке была с Григо­рием Молодцовым? Этот сон как расшифровыва­ется?

— Очень просто, — подкрутил Гвоздь левый ус. — В Чикаго на консервном заводе действова­ла преступная группа, которая на банки с обык­новенной килькой наклеивала этикетки от банок с деликатесной семгой, а потом продавала киле­чек по цене семги. А в Голливуде на одной киностудии выявлена преступная группа, занимав­шаяся хищением кинопленки. В настоящий мо­мент обе преступные группы арестованы и вскоре предстанут перед американским судом. Я разочаровывалась все больше и больше.

— Ну а в Гавре, где у меня в номере отеля было море крови, наверное, произошло какое-нибудь ужасное убийство? — с надеждой спроси­ла я.

— Никак нет! — козырнул капитан Кипятков. — Преступная группа, состоявшая из работ­ников ресторана отеля, разбавляла томатный сок водопроводной водой и подавала его постояль­цам на завтрак. В настоящий момент вся группа арестована и вскоре предстанет перед француз­ским судом.

— Ну а вот это… а это… — продолжала я ин­тересоваться то плотоядными облаками, то чер­ными куполами… и это тоже были мелкие мо­шенничества каких-то мелких мошенников, ко­торых уже арестовали и отдали под суд.

— Выходит, я расследовала всякую чепуху, — расстроилась я.

— Но при этом, Эмма, ты вела себя как ге­рой! — ободряюще похлопала меня по плечу ге­нерал Жеребец.

— Ой, да какой я герой, Анна Львовна, — вздыхала я. — Ведь, по сути, в своих снах я ни одно из дел так до конца и не довела.

— Для "онейронавта" это не имеет значения - главное, Эмма, что ты сумела взяться за эти дела. Правильно, Петруха?! — теперь уже хлопнула генеральша по плечу бравого майора.

— Так точно, товарищ генерал! — козырнул Гвоздь. — Как говорится, не сумеешь взяться за дело — и масло не вспыхнет, а сумеешь — и снег загорится.

— Кстати, о снеге, — встрепенулась я, — а как вы расшифровали тайну прошлогоднего снега?

— А никак, — просто ответил Гвоздь.

— Как это — никак?

— А так. Вопрос о "прошлогоднем снеге" ока­зался из разряда вопросов, на которые нет ответа.

— А почему нет?

— Потому что не существует. К примеру, как ответить на вопрос: где кончается бесконеч­ность?

Или на такой: врет ли человек, который утверждает, что он врет? На такие и подобные им вопросы нет однозначных ответов.

Тут уж я совсем скисла. Мало того что я плю­халась в мелочных расследованиях, о воздушных шариках и кильках, я еще умудрилась напороть­ся на неразрешимый вопрос о "прошлогоднем снеге".

— Но зато, Эмма, — продолжал Гвоздь, — в результате твоего полета был выявлен положи­тельный побочный эффект.

— Это который сбоку, — вспомнила я объясниловку Кипяткова во сне.

— Так точно! — козырнул капитан. — Идея пользоваться памперсами при запуске космиче­ского корабля и при выходе в открытый космос взята на вооружение отрядом космонавтов. И уже сегодня в космос отправился международ­ный экипаж в памперсах.

Я, конечно, сразу же подумала о своих роди­телях.

— А мои папочка с мамочкой вернулись с ор­биты… ой, то есть из Катманду и Тимбукту?

— Так точно! — козырнул Кипятков. — И ждут не дождутся вас дома.

— С твоим любимым шоколадным ореховым тортиком, — прибавила генерал Жеребец. — Ведь сегодня, дорогая Эмма, у тебя день рождения.

— Да нет, Анна Львовна, у меня день рожде­ния тринадцатого мая.

— А сегодня как раз тринадцатое, — улыба­лась генеральша. — Так что поздравляем тебя с днем рождения.

— Поздравляем, поздравляем, — закричали и захлопали в ладоши Гвоздь, Кипятков и Гафчик. Вернее, Гафчик не закричал и не захлопал, а за­вилял хвостиком и залаял.

— Сколько ж, выходит, я спала? — не могла я никак сообразить.

— Всего-навсего пять минут, — сказал Гвоздь.

— Пять минут? — не верилось мне.

— Так точно! — козырнул Кипятков. — И за эти пять минут вы успешно расследовали аж два­дцать пять дел!

— А представляешь, Эмма, сколько бы ты могла расследовать дел, если б проспала восемь часов? — попыхивала трубочкой Жеребец. Я представила себе и с уважением посмотрела на майора Гвоздя.

— Да-а, Петр Трофимыч, суперскую вы шту­кенцию изобрели!

— Рад стараться! — козырнул мне довольный Гвоздь.

— Ну что ж, друзья, — заключила Анна Львов­на, — пора подвести итоги. Итак, с одной сторо­ны, раскрыты дела о бракованных воздушных шариках, о консервах с килькой, о хищениях ки­нопленки с киностудии, о разбавленном томат­ном соке и так далее — всего двадцать пять дел. Нераскрытым осталось лишь дело о прошлогод­нем снеге. Таким образом, раскрываемость — 99%. Итоговый баланс — положительный. По­этому приказываю и дальше совершенствовать методику раскрытия преступлений во сне — как больших, так и маленьких.

— Слушаемся! — отдали генеральше честь Гвоздь с Кипятковым.

— Эх, — мечтательно вздохнула я, — а как было бы хорошо, если б не совершалось вообще икаких преступлений — ни больших, ни ма­леньких. Чтоб все люди жили честно. В дружбе, любви и согласии. Интересно, наступит ли ко­гда-нибудь такое время?

— Так точно! — козырнул Гвоздь.

— А когда? — спросила я.

— Когда рак на горе свистнет, — сказал май­ор Гвоздь.

— Когда вареная курица закудахчет, — сказал капитан Кипятков.

— Когда жареные бобы зацветут, — сказала генерал Жеребец.

— Когда собаки начнут по деревьям лазить, — сказал Гафчик. Шутка. Гафчуля сказал: "Гав-гав".

Ну вот, собственно, и все. Аплодисменты. Грациозный реверанс. Пыльный занавес. Коро­че —