В начале был только Бог и бесы.

Бесы отличались друг от друга запахом, да еще свистом, с которым носились с места на место.

Они были невидимы.

И вот они спрятались от Бога.

Кан! Мапель! Дло!

Бог зовет еще раз:

Кан! Мапель! Дло!

Они спрятались друг за дружку, гуськом, под прикрытием резкого запаха беса Чора.

И ни один не явился на зов.

Бог гневается.

Он поднимает жуткий ветер, чтобы пригнать бесов к себе.

Явился один Наан.

Остальные упираются.

Ветер все сильней и сильней, они упираются, жмутся друг к дружке, сбиваются в ком, так крепко, что обращаются в камень, — Так появилась земля.

Потом Бог создал деревья и зверей, чтобы на ней кто-то жил.

Бог может все что угодно. Поэтому ему скучно.

Поэтому ему захотелось, чтобы был кто-то, кто может лишь очень немногое.

Вот причина сотворения мира.

Бог создал камни. Но они скатились на дно оврагов и больше ничего не делали.

Богу скучно.

Потом он создал воду. Но вода только текла вниз и все.

Богу скучно.

Потом он создал деревья, но они только тянулись к солнцу.

Богу скучно.

Тогда Бог отрывает от себя здоровенный кусок, обшивает кожей и бросает на землю. Это человек.

И человек переворачивает вверх тормашками землю, камни, воду и деревья. Бог смотрит. Приятно посмотреть, когда кто-то что-то делает.

Иногда он сам сотрясает землю, швыряет одну гору на другую, дует на море. Люди бегают, барахтаются.

А Бог смотрит. Приятно посмотреть, когда кто-то что-то делает.

Три брата: Фи, Дафи, Дафида живут в деревне с высокими хижинами.

Фи идет-идет и попадает в край низких хижин.

Он идет к вождю.

Смотрит на его жену.

Ему хочется обладать ею (и все это видят, потому что он голый).

Вождь убивает Фи.

В пещере — Ндва и Дваби, его маленький сын, и котел мяса с кипящим жиром.

Ндва уходит.

В пещере — Ндваби и котел.

Ндваби играет и падает в котел.

В котле сильно бурлит.

Потом больше уже не бурлит.

Вечер.

Возвращается Ндва.

Сует руку в котел.

«А я думал, что разрезал все мясо». Отрезает кусок. Принимается есть. «Вкусное мясо!» Откуда этот кусок?

Это бедро его сына.

Он, ни слова не говоря, идет в хижину Ква, берет детей, варит их и съедает.

Об этом пошел слух.

Теперь все знают, как вкусна человечина.

Мадимба, — говорит вождь.

Твой живот не растет, а ведь тебя любят мужчины.

«Это потому, что я варю зеленые бананы и ем», — говорит Мадимба.

Да ты смеешься, — говорит Ндва.

И убивает ее.

Поэтому мы не знаем, кто рассказал женщинам, как действуют зеленые бананы на ребенка в животе у женщины.

Правда ли, что именно из-за тепла и света люди заинтересовались огнем и стали им пользоваться?

Возможно, огонь оценили только после того, как Ндва толкнул в огонь свою жену, чтоб посмотреть, как горят ее длинные волосы.

Возможно, это случилось после того, как он подержал ее над огнем так долго, что она пережарилась, обуглилась, и он стал задыхаться от дыма; а потом вытащил ее, съел и заметил, что хорошо пропекшиеся куски куда вкуснее тех, которые не соприкасались с огнем.

Эти-то понимали, что значит ждать. Знал я одного из них, и другие его тоже знали, вот уж он ждал так ждал. Залез в яму и ждал.

Если тебе тоже зачем-то нужна была яма, поверь моему слову, проще было найти себе другую, или уж тогда сесть рядышком и покуривать длинные трубки терпения.

Потому что он и не думал оттуда вылезать.

Ему бросали камни, и он их съедал.

Удивлялся, а потом съедал. Он оставался там и когда спал, и когда не спал, — дольше, чем может прожить предрассудок, дольше, чем кедр, дольше псалмов, которые поют кедры, когда их валят, — так он все ждал и уменьшался и стал не больше пальца на собственной ноге.

Я был мимикой.

У человека — на лице, но у собаки я располагался в хвосте и, как положено, вилял, а когда повозка пронеслась и задела собачий зад, я свалился на землю.

Настал вечер, один человек решил, что это сигара, поднял мимику и жутко испугался.

Я был зародышем.

Моя мать будила меня, когда ей случалось подумать о г-не де Хаха.

Одновременно со мной иногда просыпались и другие зародыши, когда их матерей били, или они прикладывались к спиртному, или были в исповедальне.

Как-то вечером нас было семьдесят зародышей, мы беседовали: из живота в живот, на расстоянии, а каким образом, я не очень понимаю.

Потом мы больше никогда не встречались.

Он мирно посмеивался. Бывало, подойдешь к нему с палкой. Он ее в два счета ломал, но, быстро раскаявшись в своем поступке, сам же вкладывал тебе в руки целой и невредимой. И бесполезно искать, в каком месте она была сломана.

Но если человек приближался и пытался схватить его в охапку, такого он совал к себе в карман. А в карманах у него удушье и смерть. Когда человек начинал пованивать, он его выбрасывал из кармана. Человек падал вниз, ломая себе хребет.

Он являлся со страшным шумом и сам весь дрожал, хотя мог растоптать разом человек десять и все хозяйство, принадлежащее этим десяти человекам.

Все на него забирались, так уж повелось. Тогда он показывал, на что способен. Проходя, он расшвыривал дома направо и налево и за спину, но потом ставил их на землю с такой аккуратностью, какая появляется только с давней привычкой, словно носовой платок убирал в карман. И никто не удивлялся, разве что иногда молоденькие щенки.

Я сделал из хлебного мякиша маленькую зверюшку вроде мыши. Не успел я закончить третью лапку, как она дала деру… И скрылась в ночной темноте.

В Африке верблюдов расталкивают слоны и старые бегемоты.

Мне не удается отдохнуть, моя жизнь — сплошная бессонница,^{18} я не работаю, не сплю, я занят только бессонницей: то душа моя бродит, а тело приляжет, то душа приляжет, а тело бродит, но сна для меня нет, у меня в позвоночнике свой ночник, и его никак не потушишь. А может, это благоразумие не дает мне уснуть, потому что мне надо искать, искать и искать, и то, что я ищу, может найтись абсолютно где угодно, ведь что я ищу, я и сам не знаю.

Сердце у меня кошмарное, всегда найдет повод биться. Весь день оно в волнениях — не сердце, а молоток, а я для него стенка, и оно заполняет собой весь мир. Я выхожу из дому, еду в Индию, но, увы, вместе со мной едет мой молоток, и для меня ничего не существует кроме него, он не дает мне ни на что посмотреть, мало того, как раз по этой причине мне пришлось отказаться от изученья наук, от заработка и вообще от всего.

Редко бывает, что я кого-то увижу и не отлуплю. Другие предпочитают внутренний монолог. Я не такой. По мне так лучше отлупить.

Бывает, что люди садятся в ресторане напротив меня, не говоря ни слова, и сидят так подолгу: это они решили поесть.

Вот один такой.

Ну так я его хватаю и хряп!

Так, еще раз хватаю, хряп!

И на крючок в раздевалке.

Теперь отцепляем.

Опять на крючок.

Опять отцепляем.

Теперь — на стол, придавим, потом придушим.

Измажем кой-чем, а теперь помочим.

Он оживает.

Теперь сполосну его, расправлю (что-то я разволновался, пора кончать), сгребу в кучку, прихлопну, выжму к себе в стакан, а потом демонстративно выплесну на пол и подзову официанта: «Дайте-ка мне другой стакан — почище!»

Но мне как-то нехорошо — быстро плачу по счету и ухожу.

Чего моей жизни до сих пор не хватало — это прежде всего простоты. Я начинаю понемногу меняться.

Так, я всегда теперь выхожу из дому с кроватью, и если мне нравится какая-то женщина, я хватаю ее и вмиг с ней ложусь.

Если уши ее (или нос) огромны, уродливы, я снимаю их вместе с одеждой и кладу под кровать — пусть заберет, уходя; я оставляю лишь то, что мне нравится.

Если ей не мешало бы сменить белье, я заменяю его немедля. Это — подарок ей. Если, однако, я замечаю другую, более симпатичную женщину, я прошу у первой прощения и немедленно с ней расстаюсь.

Люди, знающие меня, утверждают, что я не способен на поступки, о которых рассказываю, что у меня недостаточно темперамента. Я тоже так думал, но все объяснялось тем, что я не поступал как мне нравится.

Теперь днем у меня время всегда отлично заполнено. (По утрам я работаю.)

Душа обожает плавать.

Хочешь плавать — ложись на живот. Душа оборвется — и понеслась. Она уносится вплавь. (Если душу вашу уносит, когда вы стоите, или сидите, или согнули колени или, может быть, локти, она ускользает по-разному, меняя повадку и форму в зависимости от позы, — я в этом убедился не сразу.)

Часто слышишь о ней: парит. Не верьте. Плавать — дело другое. И плывет она как угри и змеи, всегда только так.

На свете немало людей, чья душа обожает плавать. В просторечии их называют лентяями. Когда, собираясь плавать, душа через живот выходит из тела, в тебе освобождается что-то такое, безмерное, трудно сказать… приволье, блаженство, глубочайший покой…

Душа уходит плавать в лестничной клетке или на улице, в зависимости от того, робок или отважен ее обладатель, ибо всегда оставляет ему кончик какой-нибудь нити, и если бы нить эта оборвалась (она подчас совсем тонка, но нужна чудовищная сила, чтобы ее оборвать), ужасно пришлось бы обоим (ему и душе).

Когда, стало быть, она плавает где-то вдали, по этой простейшей нити, которая связывает человека с душой, проносятся кубы и кубы своего рода духовного вещества, точно ил, точно ртуть или газ, — беспредельная радость.

Вот почему лентяй неисправим. Он не изменится никогда. И вот почему леность — мать всех пороков. Ибо что может быть эгоистичней лени?

У нее есть корни, которых нет у гордыни.

Но люди ополчаются на лентяев.

Когда они лежат, их толкают, брызжут в лицо им холодной водой, — чтоб вернули, не мешкая, свою душу на место. Тогда они смотрят на вас ненавидящим взглядом, который всем хорошо знаком и особенно часто встречается у детей.

Он считал, что у него в брюшной полости откладывается кальций. Каждый день он ходил по врачам, и одни ему говорили, что анализ мочи ничего не выявил, другие — что кальция ему, наоборот, не хватает, третьи — что он слишком много курит, что его нервной системе нужен отдых, и то и се и тому подобное.

Он перестал ходить к врачам и остался со своим отложением.

Кальций обычно хрупок, но не всегда. Бывают и карбонаты, и сульфаты, и хлораты, и перхлораты, и прочие соли, и, само собой, если уж у вас отложение, то надо приготовиться, что там найдется всего понемножку. Так вот, по мочевыводному каналу все жидкости, естественно, проходят, а вот кристаллы могут пройти только со зверской болью. И лучше не дышать чересчур глубоко, не носиться за трамваем сломя голову — это резко усиливает циркуляцию жидкости. Не дай бог, напластование распадется, какой-нибудь кусочек попадет в кровь, и — прощай, Париж!

В брюшной полости целое множество артериол, артерий и вен, сердце, аорта и еще несколько важных внутренних органов. Поэтому нагибаться — просто безумие; а о верховой езде нечего и думать.

Какая же осторожность нужна человеку, чтобы выжить.

Он часто думал о других людях, у которых тоже отложения: у одного кальций, у другого — свинец, у третьего — железо (а недавно даже у одного человека, который никогда не был на войне, из сердца извлекли пулю). Такие люди ходят осторожно. Это и выдаст их публике, которая над ними смеется.

Но они удаляются осторожно-осторожно, осторожными шажками, размышляя о Природе, у которой столько разных тайн, ну надо же, надо же.

Моя подруга, которую я потерял, по-прежнему живет в Париже. По-прежнему ходит и смеется. Я думаю, через несколько дней ее мать придет ко мне и скажет: «Месье, я не знаю, что с ней. У нее ничего не находят, а она за этот месяц похудела еще на 4 килограмма».

Когда она будет весить всего 55 фунтов, ее мать придет ко мне — раньше-то она вечно прикидывалась, что до такого ничтожного типа, как я, ей и дела нет, — так вот, однажды ее мать придет ко мне и скажет: «Месье, она весит всего 55 фунтов. Может быть, вы могли бы ей чем-то помочь». А потом: «Месье, теперь она весит только 24 килограмма. Это очень серьезно».

А я ей: «24… килограмма, приходите, когда будет 14».

Она пришла, когда стало 14, на самом-то деле — 17, но она утверждает, что 14, ее мучает мысль, что, когда дойдет до 14, дочь умрет. Пришла и говорит: «Месье, она умирает. Неужели она для вас ничего не значила?»

«Мадам, не волнуйтесь, полностью она не исчезнет. Я не могу ее убить. Даже с весом в 2,5 килограмма она будет жить дальше».

И тут эта мамаша, которую я всегда терпеть не мог, на меня бросилась. Нет, не может быть, чтобы это была ее дочь. Ее дочь, наверно, умерла. Ну конечно, это не она, эту сделали каким-то хитрым способом и по жестокости заставляют жить.

Мамаша ушла в задумчивости.

Вот уже месяц, как я в Онфлере, но моря еще не видел, потому что врач запрещает мне выходить.

Но вчера вечером, устав сидеть взаперти, я построил под покровом тумана мол — до самого моря.

Потом я сидел на дальнем его конце, свесив ноги, и смотрел вниз на глубоко дышавшее море.

Справа послышался шепот. Какой-то человек, как и я, болтал ногами и смотрел на море. Теперь, сказал он, когда я уже стар, я хочу взять все, что я туда бросил за эти годы. И принялся тянуть при помощи блоков.

Он вытащил множество всяких сокровищ. Он доставал капитанов иных столетий в парадных мундирах, шкатулки, набитые всевозможными драгоценностями, и роскошно одетых женщин в нарядах, которых сегодня уже не носят. И каждое существо или предмет, вытащенный им на поверхность, он внимательно с явной надеждой рассматривал и не произносил ни слова, только взгляд его угасал, а вещь он отбрасывал в сторону. Так мы заполнили всю эстакаду. Я не припомню в точности всего, что там было, ведь память у меня скверная, но он явно был недоволен: что-то пропало, что-то, что он рассчитывал отыскать, а оно исчезло.

Тогда он начал выбрасывать все обратно в море.

Длинной лентой все падало вниз, и брызгами вас леденило.

Последний выброшенный обломок увлек за собой его самого.

Меня же била лихорадка, и я сам не пойму, как умудрился добраться до кровати.

Это произошло на пирсе в Онфлере, на небе не было ни облачка. Отчетливо виднелся гаврский маяк. Я провел там добрых десять часов. В полдень я сходил пообедать, но вскоре вернулся.

Несколько лодок во время отлива отправились за мидиями, я узнал капитана рыбаков, с которым мне уже случалось выходить в море, и сделал еще кое-какие наблюдения. Но в итоге, если учесть, сколько времени я там провел, наблюдений этих было крайне мало.

И вдруг около восьми часов вечера я осознал, что спектакль, за которым я следил целый день, был лишь плодом моей фантазии. И это меня очень порадовало, поскольку недавно я как раз упрекал себя, что провожу дни в безделье.

Так вот, я обрадовался, и раз уж это был мой собственный спектакль, я настроился убрать из него горизонт, который мне к тому времени изрядно поднадоел. Но то ли было слишком жарко, то ли я слишком устал, а только ничего у меня не вышло. Горизонт не уменьшался в размерах, ничуть не потемнел и сиял, может быть, даже ярче прежнего.

А я все брел и брел.

И когда люди меня приветствовали, я глядел на них рассеянно, повторяя про себя: «Надо бы все-таки убрать горизонт, чтоб эта история не отравляла мне жизнь», и так я добрался до отеля «Англия», где хотел поужинать, и тут понял, что я на самом деле в Онфлере, но легче мне от этого не стало.

Какая разница, все это уже в прошлом. Наступил вечер, однако горизонт оставался на месте, абсолютно такой же, каким я его видел целый день.

Глубокой ночью он вдруг исчез, так стремительно уступив место пустоте, что я почти пожалел о нем.

Двенадцать лет отделяют меня от этого путешествия. Оно осталось там. А я — тут. Оно для меня уже пройденный этап, а я — для него. Путешествие это не было научным исследованием, и его уже не представишь исследованием, не придашь ему большей глубины. Тем более, ничего не исправишь.

Оно отжило свой век.

Я ограничился тем, что поправил несколько слов, не трогая основной линии.

Пропасть еще выросла, теперь это пропасть в тридцать пять лет.

Азия тем временем движется своим путем: у меня в душе — тихо и таинственно, между других народов — размашисто и нахрапом. Она преображается, и уже преобразилась так, как я и думать не думал, совершенно не в том направлении, какое я предвидел.

Я видел пару десятков столиц. Тоже мне, невидаль!

Но есть на свете Калькутта. Калькутта — самый набитый город вселенной.^{29}

Представьте себе город, состоящий из одних священников. Семьсот тысяч священников (плюс семьсот тысяч человек по домам — женщины. Они на голову ниже мужчин, и выходить из дома им не положено.) Одни мужчины, ощущение удивительное.

Город — из одних священников.

Бенгальцы рождаются священниками, и все эти священники, кроме самых маленьких, которых нужно носить, постоянно ходят пешком.

Одни пешеходы — и на тротуарах, и прямо на улицах, высокие, худые, ни бедер, ни плеч, ни жестов, ни смеха, все сплошь священнослужители, перипатетики.

Одеты все по-разному.

Есть и почти голые, но настоящий священник — всегда священник. У голых, пожалуй, самый солидный вид. Другие в тогах, у которых одна или обе полы откинуты назад, тоги сиреневые, розовые, зеленые, цвета винного осадка, у кого-то одеяние белое; слишком уж их много для одной улицы, одного города, все уверены в себе, у всех взгляд как зеркало, обманчивая искренность, особое бесстыдство, какое возникает от медитации в позе лотоса.

Безукоризненные взгляды — ни вверх, ни вниз, и нет в них ни изъяна, ни торжества, ни страха.

Они ходят, но глаза у них — как будто они лежат. Когда они лягут, глаза у них — как у стоящих. Ни склоненности, ни колебаний — все пойманы одной сетью. Какой?

Честная толпа, погруженная сама в себя, точнее, каждый погружен в себя по отдельности, наглая толпа, но если на нее нападают, она оказывается в замешательстве и тогда ведет себя трусливо и глупо.

Каждый из них под защитой своих семи центров, лотосов, небес, утренних и вечерних молитв богине Кали, сопровождаемых медитацией и жертвоприношениями.

Они старательно избегают любых источников «грязи»: рабочих из прачечных, дубильщиков, мясников из мусульманских лавок, сапожников, носовых платков, содержимое которых должно вернуться в землю, тошнотворного дыхания европейцев (оно еще хранит запах убийства) и всех бесчисленных вещей, из-за которых человек вечно оказывается по шею в грязи, если не проявит осторожности.

Они старательно укрепляют свой дух (тот, кто родился на свет глупцом, становится еще в два раза глупее, а кто может быть глупее глупого индуса?), они неторопливы, сдержанны и самоуверенны. (В их пьесах и в первых индийских фильмах — и предатели, открывающие свое истинное лицо, и офицер раджи, который в бешенстве готовится к бою… все действуют с некоторой задержкой. Им сначала требуется секунд тридцать, чтобы «облачиться» в свое негодование.)

Они сосредоточенны, а когда выходят на улицу и соприкасаются с потоком жизни, непременно внутренне замыкаются, набычиваются, забиваются в кокон и напрягаются. Никакой вялости, бессилия, опустошенности или растерянности. Уверенные и наглые.

Садятся где им вздумается; устанут нести корзину — ставят ее на землю и устраиваются рядом; заметят на улице или на перекрестке парикмахера: «Эй, мне бы побриться!» — и усаживаются бриться прямо тут же, посреди улицы, не обращая внимания на то, что кругом снуют люди, — садятся они где угодно, кроме тех мест, которые кажутся приспособленными для сидения: сидят на дорогах, напротив скамеек, в собственной лавке на полках с товарами, в траве, на самом солнцепеке (они подкрепляются солнцем) и в тени (тенью они тоже подкрепляются), а иногда на грани тени и солнцепека, они ведут беседы в парках среди цветов, поблизости от скамейки или ПРЯМО ПЕРЕД НЕЙ (разве угадаешь, где вздумает устроиться кошка), вот так и с индусами. Ох уж эти затоптанные калькуттские газоны! Любой англичанин, взглянув на них, содрогнется. Но никакая полиция, никакая артиллерия не помешает им сидеть там, где им удобно.

В неподвижности и ни от кого ничего не ожидая.

Кто хочет петь — поет, кто хочет молиться — молится, прямо вслух, и при этом продает свой бетель, да мало ли что еще.

Город забит невероятно — кругом пешеходы, повсюду, даже на самых широких улицах, проталкиваешься с трудом.

Город принадлежит священникам и их наставнице — наставнице по части бесстыдства и беззаботности — корове.

Они породнились с коровой,^{30} но корове нет до этого никакого дела. Корова и обезьяна — два самых бесстыдных священных животных. В Калькутте коровы повсюду. Они переходят улицы, растягиваются во весь рост на тротуарах, по которым тогда уже не пройти, оставляют свои лепехи перед автомобилем вице-короля, обследуют магазины, могут сломать лифт, устраиваются на лестничной клетке, и если индус съедобен, его, без сомнения, пощиплют.

По части безразличия к окружающему миру корова тоже обошла индусов. Само собой, она не добивается от этого мира ни объяснений, ни истины. Всё это — майя. Весь этот мир — майя. Просто вздор. А чтобы сжевать какой-то завалящий пучок травы, ей требуется больше семи часов медитации.

Коров там полно, они бродят и медитируют по всей Калькутте, — вот раса, которая не скрещивается ни с какой другой, так же как индусы, так же как англичане, — таковы три народа, живущие в этой столице мира.

Никогда, никогда индусу не понять, до какой степени он раздражает европейца. Глядя на индийскую толпу, индийскую деревню или просто переходя улицу, где индусы сидят у своих домов, — раздражаешься или злишься.

Они все застыли будто забетонированные.

Привыкнуть к этому невозможно.

Каждый раз надеешься, что назавтра они сдвинутся с места.

И что больше всего раздражает — это их контроль за дыханием и душой.

Они смотрят на вас, полные самообладания, в каком-то таинственном ступоре, и вы ничего не понимаете, но вам начинает казаться, что они могут делать с собой нечто такое, что вам не под силу.

Индийцев не подкупает расположение животных. Чего нет, того нет, — на животных поглядывают скорее с неприязнью.

Собак они не любят. Собаки не умеют сосредоточиться. Действуют по первому побуждению, позорище, никакого self-control.[3]

И вообще, кем они, спрашивается, были в прошлой жизни? Если бы не грешили, то и не стали бы собаками. Возможно, они были гнусными преступниками и убили брахмана^{31} (в Индии не дай вам бог оказаться собакой или вдовой).

Индусы ценят мудрость, размышления. Они с пониманием относятся к корове и слону, потому что те держат свои чувства при себе и живут как бы в сторонке. Индусам нравятся животные, которые не лезут к ним с благодарностью и не слишком суетятся.

В сельской местности попадаются павлины — и никаких воробьев — павлины, ибисы, журавли-аисты и бесчисленное множество ворон и коршунов.

Все это птицы серьезные.

Верблюды и водяные буйволы.

Водяные буйволы — животные медлительные. Водяному буйволу хочется развалиться в грязи. Все остальное его не интересует. И если вы его запряжете, пусть даже дело происходит в самой Калькутте, он не пойдет быстрым шагом, о, ни в коем случае, — он будет взирать на город с таким видом, словно совершенно в нем заблудился, время от времени показывая вам язык цвета сажи.

Верблюд же, с восточной точки зрения, намного превосходит лошадь: ведь когда лошадь идет рысью или галопом, у нее всегда такой вид, будто она на скачках. Она не бежит, а торопится. Верблюд же, в отличие от нее, передвигается хоть и быстро, но плавно и шагом.

Насчет коров и слонов я хочу кое-что добавить. Лично я не люблю нотариусов. А коровы и слоны — животные бескрылые, вылитые нотариусы.

И насчет крылатости я хочу кое-что добавить. Когда я впервые пришел в Индии в театр, я чуть не заплакал от злости и разочарования. Ощущение полнейшей провинциальности. Такое действие, как ни странно, произвел на меня хинди — язык, в котором наивные слова произносятся неспешно с деревенским простодушием, огромное количество тягучих гласных звуков, всяких «а» и «о», в которых слышится тяжелый вибрирующий рык или неспешная созерцательность и пресыщенность, то же касается «и», а уж особенно «э» — глупейшая буква! настоящее блеянье. Сплошная надутость — до тошноты, невыразительность, самодовольство, и ни малейшего чувства юмора.

Китайцы — прирожденные ремесленники.

Китайцы выдумали все, что можно выдумать, если любишь мастерить.

Тележку, печатный станок, граверное искусство, порох, взрыватель, воздушного змея, счетчики в такси, водяную мельницу, антропометрию, иглотерапию, циркуляцию крови, возможно, компас и еще много чего.

Китайская письменность кажется языком предпринимателей, набором знаков, необходимых в мастерской.

Китаец — ремесленник, причем сноровистый. У него пальцы виолончелиста.

Не имея сноровки, нельзя быть китайцем, ничего не выйдет.

Даже для того, чтобы есть по-китайски двумя палочками, нужно приноровиться. Китайцы могли бы изобрести вилку — до этого додумались сотни народов — и есть вилкой. Но пользоваться инструментом, который не требует ни малейшей ловкости, им претит.

В Китае не существует понятия unskilled worker.[27]

Казалось бы, что может быть проще, чем продавать газеты на улице?

В Европе продавец газет — романтический горластый парнишка, который орет-надрывается во всю глотку: «Матэн! Энтран!^{75} Четвертый выпуск!» и кидается вам под ноги.

В Китае продавец газет — эксперт. Он изучает улицу, по которой будет двигаться, смотрит, где сосредоточены люди, потом, приставив руку ко рту, словно рупор, направляет голос то — в сторону окна, то — вон к той группе людей слева, в общем, куда понадобится, и нисколько не спешит.

К чему надрывать глотку или выкрикивать что-то в ту сторону, где все равно никого нет?

В Китае нет ничего, что не требует сноровки.

Вежливость у них — не просто проявление утонченности, в той или иной мере зависящее от вкусов и оценок каждого человека.

Хронометр — тоже не просто проявление утонченности, зависящее от вкусов каждого. Это произведение искусства, на которое потрачены годы труда.

Даже китайский бандит — это бандит квалифицированный. У него своя методика. Он сделался бандитом не оттого, что зол на общество. Он никогда не убивает бесцельно. Ему интересна не смерть людей, а выкуп. Он наносит им только необходимый вред: отрезает палец за пальцем и посылает семье с требованием денег и сдержанными угрозами.

С другой стороны, хитрость в Китае никак не связана со злом: она повсюду.

Добродетель — это то, что «наилучшим образом организовано».

Возьмем, к примеру, носильщиков — ремесло, к которому зачастую относятся с презрением.

Во всем мире носильщики наваливают себе на голову, на спину и на плечи что только могут уволочь. Интеллект не блещет под их тюками. Чего нет, того нет!

Китайцы разложили ремесло носильщика в последовательность точнейших операций. Больше всего китайцу нравится продуманное равновесие. В шкафу у них один ящик уравновешивается тремя или два — семью. Когда китайцу нужно перенести какую-нибудь мебель, он делит ее так, чтобы часть, которая выдается вперед, уравновесила ту, что свисает сзади. Даже кусок мяса они носят на веревочке. Все, что нужно нести, привязывается к толстому бамбуковому стволу, который опирается на плечо. Часто можно увидеть с одной стороны ствола огромный кипящий котел или дымящуюся печку, а с другой — коробки и тарелки или дремлющего ребенка. Легко себе представить, какая сноровка тут требуется. Такое можно встретить по всему Дальнему Востоку.

Скромники, точно в нору забрались, какие-то придушенные, взгляд — словно у сыщика, на ногах, по обыкновению, войлочные туфли, которые донашивают до дыр, руки они прячут в рукава, словно иезуиты, и хотя невинность тут шита белыми нитками, их ничем не удивишь.

Лицо как из желатина, и вдруг желатина как не бывало, а под ним обнаруживается крысиная торопливость.

И что-то еще пьяное и дряблое; они как будто отделены от мира пленкой.

Китайцы не желтые, они — бледные, лунные, словно от малокровия.

В театре мужчины поют голосами кастратов под аккомпанемент скрипки, которая звучит им под стать.

Язык из односложных слов, причем самых коротких, и это считается уже длинновато.

Умеренны, а если выпьют, немного грустные, расслабленные и улыбчивые.

У китайца глаза, нос, уши и руки маленькие, а все равно его существо их не заполняет. Он прячется глубоко внутри. И не ради концентрации. Нет, у китайца сама душа вогнутая.

Движения живые, неразмашистые, но и не резкие. Никакой нарочитости, украшательства. Они обожают петарды, разбрасывают их, дай только повод, отрывистый резкий щелчок петарды — за которым ничего не следует, никакого эха — им нравится (как и звук погремушек, которые женщины в Китае носят на ногах).

Еще их восхищает отрывистое кваканье лягушки.

Им нравится луна, на которую удивительно похожа китайская женщина. Этот неброский свет и четкий контур для них как родной. Кстати, многие из них рождаются под знаком луны. Они ни в грош не ставят солнце, хвастливое и надутое, любят искусственный свет, масляные лампы, которые, подобно луне, хорошо освещают только сами себя и не испускают ярких лучей.

Лица на удивление пропитаны мудростью, в европейских лицах по сравнению с этими все кажется чрезмерным: просто кабаньи рыла.

Не видно ни опустившихся лиц, ни выражения умственной отсталости, — у нищих, которые, кстати, встречаются нечасто, в лицах утонченная духовность, печать «хорошего общества» и интеллекта, во многих — «парижская тонкость» и ощущение той хрупкой правильности, которая встречается иногда у отпрысков древнего аристократического рода, ослабленного единокровными браками.

У китайских женщин восхитительное тело, словно стебель растения, ни тени той потаскушечьей повадки, которую так часто встречаешь у женщин в Европе. У здешних старух, как и у стариков, — приятные лица, не изможденные, а живые и просветленные, их тело еще справляется со своей работой, а нежность к детям придает им особое обаяние.

Иностранцы часто говорят, что у китайцев религиозный склад ума, но это не совсем точно. Китайцы для этого слишком скромны.

«Исследовать суть вещей, которые ускользают от человеческого понимания, совершать сверхъестественные поступки, которые, кажется, лежат за гранью возможностей человека, — вот чем мне не хотелось бы заниматься». (Цитата из одного китайского философа, которую приводит Конфуций, и можно себе представить, как она его порадовала.^{76})

Ах нет, нет — какой стыд! Они не хотят преувеличений. Что вы, что вы! Кроме того, так удобнее. Если уж они на ком-то сосредоточились, это будут духи, и непременно злые, и чтоб они в это самое время творили зло. А иначе зачем огород городить?

А между тем Божественное в единстве с иллюзией проникает в них именно благодаря этому своему самоустранению.

В Китае должен был царить Будда, улыбка которого пересиливает любую реальность. Но его индийская важность куда-то пропала.

Среди храмов, в которых я побывал, — храм пяти сотен будд в Кантоне.

Пять сотен! И хоть бы один был настоящий! Всамделишный, как полагается! Пять сотен, среди которых и Марко Поло в шляпе, подаренной, надо полагать, вице-консулом Италии. Пять сотен, и ни один из них не вступал на путь, ведущий к Святости, даже первых шагов не делали.

Никаких величественных поз, сопутствующих созерцанию. Одни держат на руках по два-три ребенка или играют с ними. Другие от души почесывают себе бока или уже занесли ногу, словно торопятся прочь, не терпится им пройтись, и почти у всех лица хитрющие, как у следователей, экзаменаторов или аббатов XVIII века, некоторые явно посмеиваются над простодушными, а кроме того, вид у большей части этих Будд небрежный и уклончивый. «Ах, понимаете ли, у нас так принято…»

И тут не знаешь, помереть ли со смеху, разозлиться, расплакаться или просто сделать вывод, что жизнестойкое и уравнивающее всех человеческое убожество — сильней индивидуальности святого или полубога.

В храме китайцы чувствуют себя абсолютно свободно. Они курят, разговаривают, смеются. По обеим сторонам алтаря предсказатели судьбы читают будущее по отпечатанным заранее карточкам. Встряхивают для вас в коробке крохотные рулончики, и какой-нибудь из них всегда выступает чуть дальше других, вы его и вытягиваете. На нем номер. Вам находят тот листок с предсказанием, который соответствует этому номеру, и читают… остается только поверить на слово.

Немногие европейцы любят китайскую музыку. А между тем Конфуций, который не был склонен к преувеличениям, несмотря на это, так вдохновился одной мелодией, что в течение трех дней не мог есть.

У меня нрав более умеренный, но я скажу, что если не считать некоторых бенгальских мелодий, меня трогает сильнее всего именно китайская музыка. Она меня умиляет. Европейцам в первую очередь мешает шумный оркестр, который подчеркивает и прерывает мелодию. Это очень по-китайски. Вроде их любви к петардам и вспышкам. К этому нужно привыкнуть. Между прочим, забавная вещь: несмотря на весь этот невероятный шум, китайская музыка — крайне мирная, не сонная, не замедленная, но все равно мирная, в ней нет воинственности, принуждения, командирского настроя, нет даже страдания — только ласка.

Сколько в ее звучании доброты, расположения, общительности. Никакого бахвальства, идиотизма и восторженности, только человечность и добродушие, детскость и народность, веселье и дух «семейного праздника».

(Кстати, китайцы говорят, что европейская музыка — монотонная. «Всюду одни марши», — считают они. И ведь действительно, белая раса столько марширует и трубит.)

И как есть люди, которым достаточно открыть томик некоего писателя, и они ударяются в слезы, сами не зная почему, так и я, когда слышу китайскую мелодию, чувствую, как освобождаюсь от своих ошибок и скверных поползновений, которые у меня были, и от лишнего груза, который ложится на меня с каждым новым днем.

Но есть и еще чарующая вещь, которая хоть и не сильнее музыки, но, возможно, неизменнее — это звучание китайского языка.

В сравнении с китайским другие языки занудны, отягощены тысячами смешных черт и такими однообразными хохмами, что обхохочешься, это языки для вояк. Только для них и годятся.

Китайский язык — не такой, как другие, он не подчиняется толчкам и повелениям синтаксиса. Слова в нем порождаются без жесткой схемы, без единых правил, расчета и избыточности, в них нет нагромождения звучных слогов, и этимология тут ни при чем. Слова в китайском — односложные, и этот единственный слог звучит неопределенно. Китайская фраза напоминает негромкие восклицания. В слове не больше трех букв. Часто согласная «n» или «g» их приглушает и сопровождает, словно удар гонга.

Наконец, это язык певучий, что еще приближает его к природе. В мандаринском наречии^{77} четыре тона, в южнокитайских диалектах — восемь. Ничего общего с однообразием других языков. Говоря по-китайски, двигаешься то вверх, то вниз, то снова вверх, то остановишься на полпути — и снова вперед.

Китайский язык до сих пор еще резвится на свободе.

Любовь в Китае — не та, что в Европе.

В Европе женщина безумно вас любит, а потом, еще в постели, вдруг забывает о вас, задумавшись о сложностях жизни, о себе самой иди вовсе ни о чем — а то и просто в очередном приступе «белой тоски».

Арабская женщина ведет себя как волна. Танец живота — имейте в виду — не просто зрелище, приятное для глаз: нет, в вас поднимается волнение, вас захватывает, а чуть позже вы обнаруживаете себя в блаженном состоянии без малейшего представления о том, что с вами произошло и каким образом.

Эта тоже погружается в свои мечты: между вами раскидывается Аравия. Все закончилось.

Китаянка — другое дело. Китаянка — словно корень баньяна, который проникает повсюду, даже между листьями. Такой у нее нрав, и если уж вы ее привели в свою постель, пройдет много дней, прежде чем вы от нее отделаетесь.

Китаянка станет вами заниматься. Вы для нее как пациент в санатории. Она ни на секунду от вас не отвернется. Будет лепиться к вам, словно вьюнок, который не умеет расти один.

И самому непоседливому из мужчин она будет близкой и легкой спутницей — как простынка.

Китаянка следует вашим желаниям, но безо всякой приниженности, об этом и речи нет — она выполняет их тактично, точно и с любовью.

Наступает минута — вслед за минутами другого рода — когда практически всем хочется отдохнуть.

Вам — возможно, но не ей. Эта пчелка тут же начинает искать себе работу, и вот она уже старательно наводит порядок в вашем чемодане.

Настоящий урок китайского искусства. Смотришь на нее в потрясении. Нет ни одной булавки, ни одной зубочистки, к которой она бы не прикоснулась, не передвинула и не расположила идеальным образом, так что кажется, это знание накапливалось в ней веками и тысячелетиями.

С каждым предметом ей нужно познакомиться на ощупь, опробовать его, испытать и оценить, и прежде чем уложить его на место, она с ним играет. Потом, когда вы рассматриваете наведенный у вас в чемодане порядок, в его содержимом чувствуется какая-то свежесть, свежесть и к тому же твердость и внутренний баланс.

Говорить о любви китаянка может без конца, и от этого не устаешь, она может даже говорить о чем-то другом, и чаще всего так и происходит, сам ее язык — это язык любви, любовь односложна (стоит словам удлиниться, как у них становится отсутствующий и самовлюбленный вид, стоит сложиться фразе, и фраза вас разделяет).

Китайский язык односложен, и слоги эти самые короткие, самые неуверенные, в нем четыре певучих тона. Этот напев непритязателен. Как ветерок или пение птиц. Такой скромный и ласковый язык, что его можно слушать всю жизнь, не раздражаясь, даже если ничего не понимаешь.

Так и китаянка. И все-таки в этом не было бы ничего особенного, если бы не ее восхитительная способность к тому, что называют mitschlafen, спать вместе. Бывают мужчины столь непоседливые, что даже свою подушку сбрасывают на пол, сами того не замечая.

Как спит китаянка? Не могу объяснить, но благодаря какому-то чувству гармонии, присущему ей даже во сне, она двигается аккуратно и ни на минуту от вас не отделяется, следуя прекрасной, в сущности, цели — пребывать в гармонии вдвоем.

В Европе дело всегда кончается трагедией. Там никогда не тянулись к мудрости, в Европе-то (по крайней мере, после греков… у которых все уже было весьма спорно).

Трагизм во французском обществе, Эдип — у греков, любовь к несчастьям у русских, хвастливый трагизм итальянцев, одержимость трагизмом у испанцев, гамлетизм и прочее.

Если бы Христа не распяли, в Европе он не собрал бы и сотни учеников.

Его Страсти возбуждают людей.

Что бы стали делать испанцы, если бы не видели Христовых ран? И вся европейская литература — литература страдания, и никогда — мудрости. Пришлось дожидаться американцев Уолта Уитмена и автора «Уолдена»,^{78} чтобы услышать другой акцент.

Поэтому китайцы, у которых мало душераздирающих стихов, мало жалоб, европейцам не слишком интересны.

Китайцы относятся к смерти без малейшего трагизма. Один китайский философ заявляет без обиняков: «Старика, который не научился умереть, я назову бездельником».^{79} Вот уж действительно.

Между прочим, треть Китая занимают кладбища. Да какие кладбища!

Когда я впервые увидел, как выглядит в Китае сельская местность, она мне очень приглянулась. Могилы, целые горы могил (а точнее, целый склон одной горы и, в придачу, восточная сторона другой) — и все это усыпано могилами, только это не строгие прямоугольные могилы, а полукружья из камней… призывные полукружья. Ошибки быть не может, они вас зовут. Впрочем, это никого не пугает. Каждый китаец обзаводится гробом еще при жизни. Они со смертью на короткой ноге.

Если человек умирает в отдаленной провинции, то, пока его не перевезут в родные места, для него отводят специальную комнату, куда время от времени приходят его родственники: сын, дочь и прочие, там они могут встретиться друг с другом, немного поразмышлять, там они едят, разговаривают, играют в маджонг.

Ни в чем эта крайняя сдержанность, внутренняя незаполненность и отсутствие ауры, о которых я говорил, не проявляется у китайцев так наглядно, как в живописи, театре и литературе. Китайская живопись — в основном пейзажи. На них обозначено движение объектов: не глубина и не вес, а, если так можно выразиться, их направление. Китайцы обладают способностью сводить существо в целом к существу означаемому (операция сродни той, что выполняется в математике или в алгебре). Если нужно показать бой, китаец его не начинает и даже не имитирует. Он его объявляет. И его интересует только эта часть, сам бой он считает неприличным. Причем объявление выглядит настолько незначительным, что простому европейцу нечего и надеяться, что он разберется в таком спектакле. К тому же существует сотня способов объявить бой. Кроме того, многие моменты разделяются на составные части, а потом снова из них собираются, как в алгебре.

Если речь идет о бегстве, будет показано все, что угодно, кроме самого бегства, — пот, взгляды, бросаемые налево-направо, только не бегство. Если изображается старость, вам покажут все, кроме облика старости и стариковской повадки, зато вы увидите, к примеру, бороду и ноющее колено.

В китайских иероглифах этот недостаток способности видеть вещь целиком такой, как она есть, и привычка выбирать одну лишь деталь, чтобы символизировать целое, — проявляется еще сильней, и именно из-за этого китайский язык, который мог бы сделаться языком международным, никогда, если не считать Кореи и Японии, не распространялся за границы Китая и даже считается чуть ли не самым сложным в мире.

Дело в том, что среди двадцати тысяч иероглифов не найдется и пяти таких, чтобы их значение можно было угадать с первого взгляда, в отличие, скажем, от египетских иероглифов — там если и не целый иероглиф, то хотя бы отдельные детали легко расшифровать. А у китайцев, даже в упрощенном письме, не найдется и сотни простых иероглифов. Им нужны целые ансамбли.

Возьмем вещь, которую, кажется, не составляет никакого труда изобразить: вот стул. Этот иероглиф составлен из следующих знаков (и каждый из них тоже неузнаваем):

1) «дерево», 2) «большой». 3) «вздыхать с облегчением и восхищением»; из всего этого вместе складывается «стул», и его же можно вполне правдоподобно разделить на такие составляющие: «человек» (стоящий или сидящий на корточках), «вздыхающий с облегчением рядом с вещью из дерева». И если 6 можно было хотя бы вычленить отдельные элементы! Но если не знаешь их заранее, то и не разберешься.

Идея изобразить сам стул с сиденьем и ножками им в голову не пришла.

Но они нашли стул, который им подходит: тут все неочевидно, сдержанно, милые подсказки кроются во фрагментах пейзажа — это скорее намек, чем прямое указание, причем неопределенный и сделанный в игровой форме.

По этому иероглифу — а это один из самых простых составных иероглифов — понятно, насколько китайцам не хочется видеть предмет таким, какой он есть, а с другой стороны, в нем проявляется его особая любовь к ансамблям, к символическим пейзажам. Даже если китайцы изобразят предмет как есть, то пройдет немного времени, и они его исказят или упростят. Вот пример: за всю историю существовало восемь способов обозначить слона.[29] Сначала у него был хобот. Через несколько веков он еще остается на месте. Но слона подняли на дыбы, словно это человек. Через некоторое время он теряет глаз и голову, потом — туловище, и остаются один ноги, позвоночник и плечи. Потом у него снова появляется голова, а все остальное, кроме ног, исчезает, потом он сворачивается, как змея. То, что получается в конце концов, понимайте как хотите: два бивня и вымя, которое растет из ноги.

Китайская поэзия — вещь настолько тонкая, что не имеет ничего общего с идеями (в европейском смысле слова).

Китайское стихотворение не переводится. Ни в китайской живописи, ни в поэзии, ни в театре нет той жаркой и грубой тяги к наслаждению, какую встречаешь у европейцев. Китайское стихотворение обрисовывает нечто, и черты, подмеченные в этом наброске, — даже не самые важные, в них нет навязчивой несомненности — они ее избегают, это даже не намек, как часто говорят, — скорее, по ним можно домыслить пейзаж и его атмосферу.

Например, Ли Бо говорит внешне простые вещи, скажем, вот такую (а это треть стихотворения):^{80}

Нужно сразу сказать, что глаз художника — настолько распространенная в Китае черта, что читатель без всяких дополнений видит эту картину, радуется ей и с легкостью может изобразить вам ее, взяв в руки кисть. Вот один старинный пример такой легкости.

Веке примерно в XIV, не помню при каком императоре, китайская полиция велела своим инспекторам украдкой набрасывать портрет каждого иностранца, въезжавшего в Китай. И хоть через десять лет после того, как полицейский видел всего лишь ваш портрет, — он все равно вас узнавал. Больше того, если совершалось преступление, а убийца скрывался, всякий раз находился кто-нибудь, бывший поблизости, кто мог — по памяти! — нарисовать его портрет, который тут же размножали и рассылали по главным дорогам империи. Преступник, которого повсюду ждали его портреты, был вынужден явиться к судье с повинной.

При всей способности китайцев к художественному видению, французский или английский перевод этого стихотворения не вызвал бы у них большого интереса.

В самом деле, что мы видим во французском варианте этих четырех строчек Ли Бо? Просто зарисовка.

А в китайском варианте их добрых три десятка: тут и базар, и кино, и огромная картина. Каждое слово — отдельный пейзаж, совокупность знаков, из которых даже в самом коротком стихотворении складывается бесконечный набор ассоциаций. Китайское стихотворение всегда кажется затянутым, оно все шерстится и щекочет множеством сравнений.

В образе синевы содержится намек на рубку дров и знак воды, не считая к тому же и шелка (сведения взяты из «Spirit of Chinese Poetry»[31] V. W. W. S. Purcell^{81}). В слове «ясно» — одновременно и луна, и солнце. В слове «осень» — огонь, пшеница, и т. п.

Так и выходит, что из трех строф рождается целый поток изысканных сопоставлений, и читатель совершенно очарован.

Это очарование — следствие равновесия и гармонии, то есть того состояния, которое китайцу дороже всего на свете и которое для него — сродни райскому блаженству.[32]

Это состояние, непохожее на восторженный душевный покой индусов даже больше, чем на европейскую нервозную активность, не встречается ни у кого, кроме желтокожих народов.

Из всех искусств китайцы лучше всего освоили искусство ускользания.

Стоит спросить о чем-нибудь у китайца на улице, как он — ноги в руки и бежать. «Мало ли что, — думает он. — От чужих дел лучше держаться подальше. Спросит о том, о сем, а потом и тумаки пойдут».

Этот народ по любому поводу бросается наутек, а их маленькие глазки тоже бегают туда-сюда и прячутся, стоит посмотреть человеку прямо в лицо.[33]

Тем не менее китайцы были отличными солдатами и теперь становятся ими снова.

Древний-предревний народ детей, который ни в чем не хочет доходить до сути.

Лжи как таковой в Китае не существует.

Ложь — это плод излишне, по-военному прямолинейного сознания, подобно тому, как понятие «бесстыдство» — изобретение людей, отдалившихся от природы.

Китайцы подстраиваются, торгуются, высчитывают, выменивают.

Они плывут по течению. Крестьянин в Китае верит, что у него три сотни душ.[34]

Все, что есть в природе извилистого, для них — как ласка и сладость.

Они считают корень более естественной, «природной» вещью, чем ствол.

Если китайцу попадается большой камень, весь выщербленный и растрескавшийся, он возится с этим камнем, как с родным сыном, нет, родным отцом, и поставит его на возвышении в своем саду.

Если увидите на расстоянии двадцати метров от себя памятник или здание, не думайте, что подойдете к нему за несколько секунд. У них ни одной прямой дорожки, без конца идешь в обход, так что в конце концов можешь вообще сбиться с пути и так никогда и не добраться до места, которое было у вас прямо под носом.

Все это для того, чтобы помешать прогулкам злых духов — они умеют ходить только по прямой, — но есть и главная причина: все прямолинейное вызывает у китайцев дискомфорт и неприятное ощущение искусственности.

Это народ с ослабленной моралью — часто кажется, что она предназначена для детей.[35]

Кроме светской катехизации, касающейся, в основном, правил приличия и норм хорошего, нет, идеального поведения, существует еще власть обычаев. Особая, уникальная система. Если имеешь дело с людьми, обычаи нужно знать хорошо.

Это чтобы не потерять лица.[36] Все, от последнего кули до важного сановника, стремятся сохранить лицо, это — прежде всего.

Они со своей ребяческой мудростью тем не менее во многом превосходят другие народы, причем самым неожиданным и потрясающим образом — объясняется это, наверно, способностью китайцев к эффективным действиям (это они придумали джиу-джитсу^{82}).

Учтивость и мягкость у них были объявлены важнейшими качествами еще за восемьсот лет до Конфуция — в «исторических книгах».^{83}

Подчиняться мудрости — взвешенной мудрости политиков и лавочников, выверенной и практичной, — так полагалось у китайцев во все времена.

Во все времена китайцы требовали мудрости от своих императоров. Китайские философы обращались к людям так, будто все обязаны прислушиваться к их словам. Сам император боялся, как бы ему не пришлось перед ними краснеть…

Бандиты законов империи не соблюдают, но этот закон для них составляет исключение.

В банду к неосмотрительному бандиту никто не пойдет.

Дальновидный же бандит, наоборот, приобретает большое влияние.

В Китае нет ничего безусловного. Нет непреложных принципов, ничего заданного априорно. Того, кто стал жертвой бандитов, это ничуть не шокирует. Их воспринимают как природное явление.

Это явление — из тех, с которыми можно договориться. Его не искореняют — к нему приспосабливаются. С ним заключают соглашения.

В Китае практически нигде нельзя выходить за городскую черту: в двадцати минутах ходьбы от города на вас нападут.[37] Правда, в самом центре Китая могут и не напасть. Но в безопасности вы не будете нигде. Два часа от Макао, два часа от Гонконга — и вот вам пираты, которые нападают на суда.

И сами китайцы, китайские торговцы — их главная добыча.

Да кого это волнует. Чтобы китайцы чувствовали себя хорошо, дела для начала должны быть порядком запутанны. Чтобы китайцу было хорошо дома, у него должен быть, по меньшей мере, десяток детей и любовница. Чтобы ему было хорошо на улице, она должна быть вроде лабиринта. Чтобы город выглядел весело, нужно всеобщее гулянье.

Чтобы китаец отправился в театр, нужно, чтобы в том же здании располагалось восемь-десять театров, чтоб была драма, и комедия, и тут же кинотеатры, и тут же, в придачу, зал для проституток в сопровождении их матерей, а кроме того, аттракционы, азартные игры, а в уголке — живой лев или пантера.

Любая оживленная улица в Китае вся залеплена афишами. Они буквально повсюду. Не знаешь, куда и смотреть.

Какими пустыми кажутся после этого европейские города[38] — пустыми, чистыми, что да, то да, — и серыми.

Китайцы, до появления европейцев, отличались невероятной честностью в торговле — их честность славилась по всей Азии.

Но какими бы они ни были честными, нечестность их не шокирует. В природе ведь нечестности как таковой нету. Не скажешь же, что если гусеница уничтожает паренхиму листка черешни,^{84} это с ее стороны нечестно.

Китайцам не свойственна ни честность, ни нечестность.

Нужно быть честными — они усвоят честность, как усваивают язык.

Если вы ведете дела с англичанами и договорились переписываться по-английски, то все ваши письма будут на английском — все до единого, а не все, за исключением пяти-шести штук в месяц; вот и китайцы — когда возьмут на вооружение самые строгие правила честности — честны безупречно. Они не отклоняются от строгих правил и соблюдают их точнее, чем европейцы.

Многие европейцы (немцы, галлы, англосаксы) попали в списки знаменитых китайцев. Часто говорят, что китайцы изобрели все на свете… Ну-ну!

Любопытно, что европейцы изобрели и обнаружили заново в точности те же вещи, которые уже изобрели и обнаружили китайцы.

Когда китайцы хвастаются тем, что изобрели диаболо^{85} и поло, лук для стрельбы, футбол, джиу-джитсу, бумагу и прочее, — это хорошо, ну и что же с того — китайцев все это не возвышает. Не возвышает и европейцев. Зато возвышает индусов, которые, несмотря на развитую культуру, не изобретали ни диаболо, ни футбола, ни прочего.

Будь я народом, я бы не хвастался изобретением игрушки диаболо. Вот уж нет — я бы скорее стыдился и скрывал этот факт от себя самого. И постарался бы в будущем придумать что-нибудь получше.

Китайцы и белые страдают от одной и той же болезни.

Днем они возятся с делами, а потом подавай им игрища.

Не будь театра, и для китайцев-горожан жизнь стала бы невыносимой. Им нужна тысяча развлечений.

В игре для них — настоящая жизнь. В Макао в игорных домах китайцы слегка оживляются, но, боясь выглядеть смешными, вскоре выходят выкурить трубочку опиума, а потом, накурившись до одури, возвращаются в зал.

На улице постоянно слышишь звук падающих монет, крики «орел или решка?» и видишь кучки людей, которые следят за происходящим и молятся.

Несмотря на все эти развлечения, китайцев преследует одна болезнь: бывает, что они теряют способность смеяться. Так усердно скрытничают, строят планы, делают важные лица, что разучиваются смеяться. Жуткая болезнь. Видел я одного отзывчивого ребенка, который из сыновней любви натыкался на ведра с водой и в них плюхался — чтобы развеселить родителей, страдавших этой болезнью. А зная, что китайцы 1) терпеть не могут воду и 2) боятся быть смешными, — понимаешь, как тяжела болезнь, от которой требуется такое лечение, и к каким подвигам обязывает в Китае сыновняя любовь.

Предположим, что китайцы — это такие животные. Индусы — другие животные, то же самое — японцы, русские, немцы и так далее. И в каждой породе — три разновидности: взрослый мужчина, ребенок и женщина. Три мира. Мужчина — существо, которое плохо понимает и ребенка, и женщину.

И ни они, ни мы не правы. Очевидно, мы все ошибаемся.

По той же логике, не стоит задаваться вопросом, был ли Конфуций великим человеком. Надо понять, был ли он великим китайцем, хорошо ли понял китайцев (вероятно, да) и хорош ли тот путь, который он им указал (что не факт).

То же относится к Будде в Индии и т. д.

Философия, как правило, приближает каждую из этих разных пород людей к тому, что типично для этой породы, но иногда и отдаляет.

Поэтому трудно сказать, то ли Конфуций и Лао-цзы китаизировали китайцев, то ли, наоборот, декитаизировали, и когда Мэн-цзы объявил, что война и все с ней связанное — ниже достоинства империи,^{86} развил ли он в китайцах трусость и подавил ли в них воинские порывы. Имейте в виду, что, во-первых, если уж китайца выведут из себя, то он просто бес, ничем не удержишь, так что малаец в состоянии амока рядом с ним просто душка,^{87} а во-вторых, смелость в Китае проявлялась по меньшей мере так же часто, как в других странах, и к смерти китайцы относятся с невероятным презрением.

Чтобы устроить муравьиный бой, советуют оторвать нескольким муравьям по лапке, сбить искалеченных муравьев в кучку и так покатать по земле, немного надавливая сверху, но не слишком сильно.

Редко бывает, чтобы они от этого не разозлились, — они впадают в какое-то опьянение и забывают все законы рода и муравьиной взаимопомощи.

Вскоре выявляются победители.

Тогда можно заметить любопытную закономерность.

Наипервейшего из победителей, ни разу не знавшего поражения, в конце концов победит и порядком потреплет случайный муравьишка, которого уже много раз валили с ног и побеждали, — если потом свести его с другими муравьями, он почти наверняка проиграет.

Так среди народов с белой кожей сегодня выделяются американцы — хотя их и критикуют с покровительственным видом (как китайцы — Европу), хотя старики их и критикуют, американцы держатся молодцом, им все — как с гуся вода.

Я же от подобного представления об американцах на сегодняшний день отказался, и это надолго. Я видел в Чапее японских солдат. Коренастые, приземистые, того и гляди, набросятся, просто свора, которую нужно удерживать; и в лицах — радость, может быть, ожесточение, и уж наверняка — здоровье и готовность к самопожертвованию.

Их патрули в бронемашинах — страшнее целой армии.

Когда после этого мы увидели грузовики с американскими солдатами, целые грузовики больших детей, послушных младенцев, настроенных на заработок, нам только и оставалось, что обалдело переглядываться: по сравнению с японцами эти просто никуда не годились.

Может, англичане и не тот народ, который заслуживает всеобщего восхищения. И все-таки (подобно финикийцам, тоже торговцам, которые привили остальным свой алфавит) англичане заставили полмира говорить на их языке. Другие народы по их примеру бреются, принимают ванну по утрам, ведут дела, а в свободное время гоняют мяч или лупят по шарикам.

Надо признать, что внучка Англии, Америка, немало им в этом помогла, и что скорее именно американцы, а не англичане, заставили весь мир обратить внимание на те виды спорта, игры и упражнения, в которых нет никакого риска. Я отнюдь не милитарист и, пожалуй, не так уж люблю бульдогов. Но, видя рядом бульдога и спаниеля, я, естественно, думаю так: сам по себе спаниель совсем неплох, но из них двоих у бульдога вид куда лучше. Спортсмены вкалывают так, что мало не покажется. Но рядом с людьми, готовыми рисковать жизнью, они выглядят блекло. Так, сталкиваясь с кем-то, кто хлебнул лиха, прошел через много темных бандитских делишек, опускаешь глаза. Потому что крутой парень — это вам не шутка.

А у китайцев вид был ни капельки не идиотский, у них был вид мудрецов — неторопливые, задумчивые, ничего от побежденных, — может быть, легкий укор старшего, который знает, что настоящий хозяин положения — Время и только Время.

Китайцам не свойственна пустая мечтательность. У них не было трансцендентных систем или гениальных озарений — зато были находки, невероятно полезные практически.

Конфуций — Эдисон в морали.

Любезность, спокойствие (не вмешивайтесь не в свое дело… ведите себя так, как вам подобает: если вы властелин — как властелин, если по уши в долгах — держитесь как человек по уши в долгах и т. п.), аккуратность в одежде, вежливость…

Никто не уделяет столько внимания отношениям между людьми, как китайцы, и никто не проявляет в них столько внимания и предусмотрительности.

Сун Ят-Сен очень точно заметил: «По сути, в политике Китай ничему не может научиться у Европы».^{88} Китай мог бы скорее научить кое-чему Европу и даже Индию, где перепробовали все на свете, вплоть до возведенного в систему отсутствия правительства.

Без муниципалитетов, без адвокатов (если появляется адвокат, его сажают в тюрьму — ведь от адвокатов жди судебных разбирательств), без армии (от армии жди войны), Китай очень долго жил очень неплохо — пока китайцы хорошо себя вели.

А когда они перестали хорошо себя вести, тут уже, увы, понадобилась грандиозная административная система, которая, впрочем, не спасает от конфликтов, потасовок, войн, революций и разрушений.

Для китайцев имеет значение не долг перед человечеством в целом, а долг перед своим отцом, своей матерью; нужно, чтобы все шло хорошо гам, где живешь, — а это требует такого такта и добродетельности, которыми в Европе едва ли обладают и святые.

Не родился еще на свет китаец-романтик. Им всегда хочется выглядеть разумными.

Один из самых знаменитых и непредсказуемых тиранов в мире Цинь Шихуанди,^{89} который велел выкрасить в красный цвет (цвет осужденных) целую гору по той причине, что его людей застала на ней гроза, тот самый Цинь Шихуанди, который приказал приготовить в тронном зале ванну с кипятком, когда один чиновник, который ему не нравился, попросил у него аудиенции, этот же самый император повелел установить по всей стране стелы, на которых было выгравировано: «Все хорошо. В системе мер и весов порядок. Мужчины выполняют свой долг мужей, дети уважают родителей. Повсюду, куда долетает ветер, все довольны», и т. д.

С другой стороны, в театре, каков бы ни был сюжет пьесы, каждые пять минут происходят совещания. Можно подумать, что присутствуешь на суде. И актеры выходят со словами: «Я — такой-то… прибыл оттуда-то…» — а то еще выйдет какая-нибудь путаница. Хорошо все объяснить — что может быть разумнее.[39]

Китайцы нас терпеть не могут, еще бы, во все суем свой нос, хоть бы во что-нибудь не лезли. Вечно мы им навязываем какие-то свои штучки: то снаряды, то консервные банки, то миссионеров.

Так что на Дальнем Востоке какой только ненависти и зависти не насмотришься. И как тут делать вид, что ты ни при чем? Правда, чувствуя эту ненависть, которую ко мне непрерывно испытывали, я, пожалуй, даже сам за них расстраивался.

У китайцев способность к подражанию доведена до таких высот, следовать образцу — для них вещь настолько естественная, что даже неловко.[40]

Это пристрастие в них так укоренилось, что китайские философы практически полностью выстроили на нем свою мораль — это мораль «по образцу».

В «Книге песен» говорится:^{90}

«Правитель, который всегда поступает мудро и по справедливости, увидит, что люди со всех четырех частей света станут подражать его честности. Он выполняет свой долг отца, сына, старшего и младшего брата, и НАРОД БУДЕТ ПОСТУПАТЬ ТАК ЖЕ ВСЛЕД ЗА НИМ».

И пошло-поехало! Теперь их не удержишь. Дальше все получается само собой.

Китайцев должно было бы поразить то, что европейцы не стремятся никому подражать. Я хочу сказать, что им было тут чему поразиться. Но китайцы в жизни не покажут, что они поражены.

Среди китайцев распространено мнение о том, что живопись должна заменять природу, что картины должны давать настолько точный ее образ, чтобы горожанину не надо было беспокоиться и ехать за город, — на самом деле, так у них и происходит.

Суденышки-сампаны в Кантоне пребывают в плачевном состоянии из-за нужды, но внутри всегда висит одна-две картины.

В самых распоследних китайских лачужках встречаешь картины с прекрасными горами и бескрайними горизонтами.

Один древний китайский философ даст такое наставление в добродетели, немного, впрочем, глуповатое:^{91} «Если в маленьком княжестве хорошее правительство, то все люди (само собой, имеются в виду китайцы) будут туда стекаться», — и тогда его ждут сила и процветание.

Он-то знал китайцев, сам был старый китаец.

Эта мысль подтверждается и в наши дни. В Малайзии правительство надежное и стабильное. Китайцы туда стекаются. Их там два миллиона. Сингапур — китайский город. Как сказал один мой приятель: Малайзия — это китайская колония, которой управляют англичане.

На Яве всей торговлей заправляют китайцы. Даже в самых маленьких деревушках есть их лавочки.

На острове Борнео или даже Бали, где люди живут в своем кругу и никто им не нужен, несколько китайцев умудрились обосноваться и организовать свою торговлю.

Рассказывают, что однажды Конфуций с учениками повстречали одну славную женщину (я расскажу эту историю в общих чертах). Женщина рассказала им, что отец ее погиб во время наводнения, мужа растерзал тигр, брата ужалила змея, и с одним из ее сыновей тоже случилась какая-то ужасная история.

Озадаченный Конфуций спросил ее: «И после этого вы продолжаете жить в таком месте?» (Это было небольшое княжество, из которого она могла легко перебраться в другое.)

На что женщина дала истинно китайский ответ: «Правительство здесь не такое и плохое».

То есть торговля налажена, и налоги не слишком высоки.

От таких вещей остолбенеешь. Даже у Конфуция глаза вылезли на лоб.

Думают ли китайцы когда-нибудь о великом? Конечно.

Но самыми великими тружениками они оказываются в незначительных делах.

Можно подумать, что им свойственна мудрость в политике — из-за их принципа «пусть идет как идет — и все устроится» — этим принципом они руководствуются в важных (глобальных) вещах.

Но видно, что в малом они поступают как раз наоборот, и как только не ухищряются ради успеха какой-нибудь сделки — маленькой или большой, но чаще всего — маленькой.

Они разрабатывают планы, намечают этапы, заводят связи, строят козни, и так было всегда, потому что они всегда питали слабость к комбинаторству.

Для каждого существа от рождения есть вещи несомненные, принципы, которые не требуют доказательств и вокруг которых строится потом мировоззрение, — как правило, эти принципы касаются вещей далеко не заоблачных… Обычно считают, что центральная сокровенная идея Конфуция — обязательства по отношению к семье, властителю и мудрости. Хотите знать мое мнение?

Основной для него всегда была идея настолько глубинная и сокровенная, что ни он сам, ни другие китайцы ее не замечают. Это, пожалуй, мысль о том, что человек рожден для торговли.[41]

В XVIII веке один знаменитый китайский писатель ломал себе голову над такой вещью. Ему нужен был совершенно фантастический рассказ, в котором нарушались бы все законы природы. Что же он придумал? А вот что: герой, этакий Гулливер, оказывается в государстве, где торговцы стремятся продать товар по смехотворно низким ценам, а покупатели рвутся заплатить втридорога. Написав это, автор считал, что поколебал сами основы Вселенной и всех подзвездных миров.[42] Такой невероятной выдумки, считает этот китаец, больше нигде не встретишь.

В китайцах мало чувственности, и, одновременно, очень даже много. Но утонченной.

У них в древности вообще не было эротической литературы. Женщина их не волнует, а женщину не волнует мужчина. Не волнует даже в те моменты, когда все на свете волнуются. За ними ничего не следует. Никаких следов от этого не остается. Нет, им это не будоражит кровь. Все происходит ранней весной, когда зима еще не успела толком закончиться. Если есть такое желание, это может быть девочка, в которой еще сохранились детская тонкость и худоба. Никакой грязи в этом нет. В их порнографических открытках какая-то возвышенность. В музыке у них всегда есть ясное ядро, мимо которого не пройдешь. В ней нет густо замешанной европейской телесности, горячего и грубого звучания голосов, музыкальных инструментов, всех этих европейских соло, тошнотворного сентиментализма, как в Англии или в Америке, во Франции или в Вене, этого ощущения долгого поцелуя, клейкости, потери сил.

Китайская живопись — это аккуратность, никакого импрессионизма и трепета. Никакого воздуха между предметами — чистый эфир. Предметы едва намечены, они кажутся воспоминаниями. Они и есть, и в то же время их нет, словно ненавязчивые призраки, еще не вызванные к жизни сознанием. Больше всего китайцам нравятся далекие горизонты, то, чего нельзя потрогать.

Европейцу надо, чтоб можно было потрогать. Воздух у них на картинах густой. В обнаженных телах почти всегда чувствуется похоть, даже если сюжеты взяты из Библии. Жар, страсть и руки, которые тискают эти тела.

У китайцев особый дар знака. Уже в древней китайской письменности, времен печатей, не было сладострастия — ни внутреннего, ни в очертаниях, а в письменности, которая пришла ей на смену, не было больше окружностей, кривых, никаких огибающих. Освободившись от подражания, она стала абсолютно головной, худосочной, неочерчивающей (в охвате, огибании — сладострастие).

Китайский театр — единственный театр духовного.

Одни китайцы знают, что такое театральное представление. Европейцы уже давно ничего не представляют. Европейцы все показывают. Все тут, на сцене. Все в деталях, без исключения, даже вид из окна.

У китайцев же, напротив, то, что изображает равнину, деревья, лестницу, — появляется по мере надобности. Убранство сцены меняется каждые три минуты, поэтому они бы просто не успели разместить там мебель, предметы и пр. Это невероятно быстрый театр, как кино.

Они могут представить в театре куда больше предметов и пейзажей, чем мы.

Музыка подсказывает жанр происходящего или настроение.

Актер появляется на сцене в таком костюме и гриме, которые сразу дают понять, кто это. Тут не смухлюешь. Он может говорить что хочет. Мы-то знаем, как все обстоит на самом деле.

Его характер отражен у него на лице. Красное — значит, смельчак, белое с черной полосой — предатель, и размах тоже известен; если на носу небольшое белое пятнышко, это комический персонаж, и т. п.

Если нужно изобразить просторы, они глядят вдаль, а кто станет глядеть вдаль, если там не видно горизонта? Если женщине нужно сшить одежду, она тотчас принимается шить. Ее пальцы перебирают один лишь воздух, тем не менее (кто же станет шить воздух?) у зрителя возникает ощущение шитья, иголки, которую втыкают и с трудом вытаскивают с другой стороны материала, это ощущение даже сильней, чем бывает в реальности, чувствуешь холодок и все такое. Почему? Потому что актер это изображает. В нем рождается какой-то магнетизм, связанный с желанием почувствовать то, чего нет.

Когда видишь, как он с превеликой осторожностью наливает несуществующую воду из несуществующего кувшина на несуществующее полотенце, протирает им лицо и выжимает несуществующее полотенце, как это обычно и делается, тогда вода, которой не видно, но она присутствует въяве, обретает жизнь, становится своего рода галлюцинацией, и если актер уронит кувшин (которого нет), а вы сидите в первом ряду, то вы вместе с ним почувствуете, что вас обрызгало.

Бывают пьесы, полные действия, в которых перелезают через несуществующие стены по несуществующим лестницам, чтобы украсть несуществующие сундуки, и после такой пьесы выходишь вымотанный до предела.

В комических пьесах часто бывают длинные фрагменты пантомимы, которая практически ничем не перемежается.

В пантомиме — этом языке влюбленных — есть что-то изысканное, она лучше слов, естественней, значительней, в ней больше связности, непосредственности, она не так смущает, больше свежести, чем в любви, меньше преувеличения, чем в танце, больше домашнести, и можно изобразить все, никого не шокируя.

Я, например, видел, как один правитель, который путешествовал инкогнито, жестами предлагал девушке с постоялого двора разделить с ним ложе.

Она отвечала таким же образом, перечисляя, почему это невозможно.

Такие предложения всегда с трудом отделимы от чувственности. А тут, что любопытно, ее не было. Причем ни тени, хотя все продолжалось добрых четверть часа. На юношу напало что-то вроде наваждения. Всех, кто был в комнате, это забавляло. Но в этом наваждении не было ничего неприятного. Оно было не из плоти, а только едва намечалось контурами, как лица, которые иногда видишь во сне, ничего лишнего.

Китайский стиль, в особенности стиль самых древних текстов, — это что-то невероятное. Никакого развития сюжета, никакого однонаправленного линейного развития.

Вдруг — раз: споткнулись, дальше дороги нет. Древнекитайский текст всегда кажется бессвязным. Всюду какие-то обрубки. Где-то он выглядит куцым. В наших текстах, по сравнению с ним, кажется, полно изысков, а между прочим, самая богатая грамматика, самая подвижная фраза — это ведь только декорации для фрагментов мысли.

Китайская мысль, китайская фраза об этом не заботится. Она так и остается набитой — как сундук, а если предложения льются связно, то это инициатива переводчика.

От этих текстов веет безыскусным величием.

Этот невероятный стиль находишь и в философских текстах Лао-цзы и Чжуан-цзы,^{92} и в воззваниях, с которыми обращался к китайцам Гао-Ди (крестьянин, ставший императором),^{93} а У-Ди использовал его в послании предводителю гуннов.^{94} Это стиль экономии слов.

Ничто не сравниться со стилем Лао-цзы. Лао-цзы бросает вам здоровый булыжник. И уходит. Потом бросает еще один булыжник и снова уходит; эти булыжники — фрукты, хоть и жесткие до невозможности, но, естественно, старый мудрый угрюмец не станет для вас снимать с них шкурку.

Лао-цзы знает, что говорит. Он прикасается к самым основам. Ему знаком язык бесспорного. А все-таки его не поняли. «Если Дао можно выразить словами, это не настоящее Дао».^{95} Такая малость! Такое величие! Такая непостижимость!

«Как получается, что большие реки главнее горных потоков и бурных притоков?

Они умеют оставаться внизу».

«Работайте посредством бездействия.

Для бездействия нет ничего невозможного…»

Растворите свое существо и свою деятельность, и Вселенная будет вам подвластна.

Его ученики даосы уделяют больше внимания магии, чем нравственной стороне дела.

Если человек смог добиться такого растворения, для него не будет преградой ни материя, ни явления природы.

Один охотник поджег лес, чтобы вспугнуть дичь. Вдруг он увидел человека, который вышел из скалы. Потом этот человек неторопливо прошел сквозь огонь.

Охотник побежал за ним.

«— Скажите, как это вам удается проходить сквозь скалы?

— Скалы? Что это, скалы?

— И еще я видел, как вы прошли сквозь огонь.

— Огонь? А что вы называете „огонь“?»

Этот даос достиг совершенства, полностью растворился, и для него все было едино.

В другой раз он жил среди львов, и львы не замечали, что он — человек. Они не чувствовали в нем ничего чужеродного.

Вот такая гибкость приходит с пониманием Дао. Это высшая точка саморастворения, о которой мечтало столько китайцев.

У китайцев не бывает безумного вдохновения. Особенность китайских городов — грандиозные ворота. Перво-наперво нужно себя защитить. Не обязательно внутри горделивых строений, больше подходят солидные ворота, хорошо укрепленные и предназначенные, чтобы нагнать страху, да и просто пустить пыль в глаза.

У китайской империи, в отличие от всех прочих стран, есть Китайская стена. Перво-наперво нужно себя защитить.

Особенность китайских построек — их крыши. Перво-наперво нужно себя защитить.

Повсюду у них большие экраны, да еще ширмы и, естественно, запутанные лабиринты. Перво-наперво нужно себя как следует защитить.

Китаец никогда не чувствует себя непринужденно, он всегда настороже, и вид у него, будто он член тайного сообщества.

Когда без этого никак не обойтись, китайцы проявляют воинственность, но вообще-то они всегда были миролюбивым народом. «Хорошую сталь не пускают на гвозди. Стоящего молодого человека не определяйте в военные». Таково общественное мнение. Китайская система образования настолько располагает к пацифизму, что китайцы стали даже трусливы (на некоторое время) и нимало этого не стыдятся.[43]

Китайским скульпторам великолепно удавались верблюды, в том числе и на отдыхе, и лошадей они изображали очень остроумно, а вот со львами ничего не выходило. Львы у них корчат страшные рожи, но это все равно не львы. Какие-то евнухи.

Природный задор, огонь в крови и природная воинственность китайцам непонятны.

Китай — настолько миролюбивая по своей сути страна, что там полно бандитов. Если бы китайский народ не был так миролюбив, он бы взялся за оружие и навел порядок, чего бы это ни стоило. Но не тут-то было.

Крестьянина или мелкого торговца могут трижды ограбить, обездолить или даже ограбить десять раз. И все же даже после десятого раза у него останется в запасе еще немного терпения.

Вечное в Китае состояние неопределенности, ведь риску подвергаются и ваше добро, и ваша жизнь, для европейца — вещь невыносимая и тревожащая, а китайцы спокойно во всем этом варятся. Они сами игроки, но умеют быть и игрушкой.

Только в Пекине я понял иву — не плакучую иву, а чуть склоненную — самое китайское из деревьев.

В иве есть какая-то уклончивость. Листва у нее эфемерная, ее движение напоминает слияние рек. В ней скрыто больше, чем мы видим, больше, чем она показывает. Это самое нехвастливое дерево. И хотя иногда ее пробирает дрожь (непохожая на тревожный и краткий трепет берез и тополей), в ней нет воздуха, она ни к чему не привязана, без конца блуждает и плавает, чтобы, вопреки воле ветра, оставаться на месте, словно рыба в быстрой реке.

Мало-помалу ива меняет вас, каждое утро дает вам урок. И покой, который идет от ее колебаний, настолько входит в вас, что в конце концов, стоит вам открыть окно, и к глазам подступают слезы.

Есть вещи, которые кажутся сначала почти бесцветными, но китайцам в них мгновенно (а нам вовсе нескоро) открывается тайная волнующая сладость, и вот в них-то китайцы и вложили свою бесконечность, бесконечную точность и вкус.

Нефрит, отполированные и словно бы влажные камни, только без блеска, мутные и непрозрачные, слоновая кость, луна, одинокий цветок в горшке, мелкие веточки со множеством разветвлений и крохотными тонкими дрожащими листиками, далекие пейзажи, подернутые еле заметной дымкой, продырявленные и словно истерзанные камни, еле слышное вдали женское пение, водяные растения, лотосы, краткий, как звук флейты, свист жабы в тишине, пресные блюда, чуть надтреснутое яйцо, клейкие макароны, акулий плавник, моросящий дождик, сын, который, выполняя долг перед родителями, слишком буквально следует обычаям, с такой раздражающей точностью, что оторопь берет, растения всех видов, сделанные из камня, — с пухлыми цветами, венчиками, лепестками и чашелистиками, воспроизведенными с безобразным совершенством, узники, заключенные в тюрьму за инакомыслие, которых заставляли играть пьесы при дворе и принуждали выходить на сцену, все эти жестокости, прелестные и немного не от мира сего, — именно они в давние времена доставляли китайцам большое удовольствие.

Китайцы на фоне всех остальных желтокожих народов отличаются какой-то весомостью и просто — увесистостью, они даже сами с возрастом становятся немного как бочки цилиндрической формы.

Рядом с большими воротами Тяньаньмэнь в Пекине Триумфальная арка на площади Этуаль кажется невесомой и легко перемещаемой. Ванна в южном Китае — зачастую просто глиняный горшок и ничего больше (из которого маленькой кружкой черпают воду и льют на себя), это большой горшок, но такой тяжелый, что, кажется, рояль передвигался бы легче. Есть в китайцах какая-то скрюченность, будто они присели на корточки. Их скульптуры львов похожи на жаб, которые скорчили страшные рожи. Их бронзовые журавли и гуси давят на землю с человеческой тяжестью, это очеловеченные птицы, привыкшие ступать по твердой земле. Мебель у них приземистая. Фонари — толстые и пузатые, в каждом доме найдется пара таких подвешенных в воздухе бочек, которые неторопливо покачиваются.

В самых нищенских жилищах с абсолютно голыми стенами — надутый красный кувшинище, патриарх на престоле.

На японских афишах иероглифы худосочные и не связаны друг с другом. На китайских же они толстопузые, настоящие неваляшки или зады гиппопотамов, наползают друг на друга с дурацкой самоуверенностью и напоминают самые низкие и самые волнующие звуки контрабаса.

Ни в одном городе мира нет таких мощных, таких красивых, такого надежного вида ворот, как в Пекине.

Следует хорошенько усвоить, что китайцы — существа из разряда самых чувствительных. У них по-прежнему душа ребенка. Вот уже четыре тысячи лет.

Как у этого ребенка с добродушием? Да не очень. Зато он впечатлительный. При виде дрожащего листика у китайцев в душе все переворачивается, медленно плывущая рыба заставляет их чуть ли не лишаться чувств. Кто не слыхал Мэй-Ляньфаня,^{96} тому не знакома волнующая, душераздирающая сладость, вкус слез, мучительная изысканность благодати.

И даже в трактатах о живописи,[44] например в трактате, озаглавленном «Слово о живописи из сада с горчичное зерно»,[45]^{97} столько благоговения и поэзии, что слезы наворачиваются на глаза.

Китайцев задевает любой пустяк.

Ребенок жутко боится, что его унизят.

Кому не случалось быть в положении Рыжика?[46] Страх унижения настолько в натуре у китайцев, что формирует их культуру. Отсюда происходит их вежливость. Чтобы не унизить другого. Они унижаются сами, ради того, чтобы их не унизили.

Вежливость — средство против унижения. Они улыбаются.

Они боятся не столько потерять лицо, сколько заставить других потерять лицо. Эта чувствительность, по-настоящему болезненная, с точки зрения европейцев, придает особую окраску всей их культуре. Они с опаской и со значением относятся к тому, «что будут говорить». Они чувствуют себя так, словно за ними всегда кто-то наблюдает… «Проходя по фруктовому саду, смотри, если в нем растут яблоки, не подноси руку к штанам, а если есть дыни, не касайся обуви». У них вместо осознания себя — представление о том, как они выглядят, словно они смотрят на самих себя со стороны. В китайской армии во все времена существовал такой приказ: «А сейчас примите грозный вид!»

Даже императоры, в те времена, когда они существовали, боялись унижения. Имея дело с «дикарями» — с корейцами, они поручали своему посланнику: «Сделайте так, чтобы они не посмеялись над нами». Быть посмешищем! Китайцы, как никто другой, умеют чувствовать себя задетыми, а в их литературе, как того и следовало ожидать от вежливых и легко ранимых людей, встречаются примеры самой ужасной бесцеремонности и жестокости.

Может, это Китай меня изменил? Я всю жизнь питал склонность к тиграм. Только увижу тигра, как что-то во мне происходит, и я тут же сливаюсь с ним в одно целое.

А вчера я был в зоопарке. Видел тигра — он там недалеко от входа (красавец, а не тигр) — и понял, что этот тигр мне чужой. Я увидел, что у него вид слабоумного, захваченного навязчивой идеей. Но пути живых существ так загадочны — может быть, этому тигру все-таки открывается Мудрость. Судя по всему, он и правда чувствует себя просто замечательно.

Сегодня я, может быть, в тысячный раз смотрел, как играют дети (европейские дети). Игра ума, от которой дети, как правило, получают удовольствие раньше всего, не связана ни с рассуждениями, ни с запоминанием.

Это, наоборот, идеография.

Кладут на землю дощечку, и дощечка становится кораблем, они договариваются, что это корабль, кладут другую, поменьше, — это будет мостик или трап.

Потом, когда несколько детей условятся, случайная неровная линия — граница света и тени — становится у них берегом, и вот корабль следует вдоль этой линии, и, в согласии с тем, как они договорились об обозначениях, идет погрузка и выгрузка грузов, корабль выходит в открытое море, а если кто не в курсе, ему ни за что не догадаться, что происходит, и что тут вот корабль, а это трап, что трап сейчас поднят… и обо всех остальных обстоятельствах (немаловажных, кстати), которые у них возникают по ходу дела.

Но знаки-то — вот они, они очевидны для детей, которые об этом договорились, и им нравится как раз то, что это только знаки, а не сами вещи.

Покладистость знаков — искушение для ума, ведь с самими вещами хлопот куда больше. В нашем случае это как раз было хорошо видно. Дети играли на трапе корабля.

Любопытно, что именно эта радость от пользования знаками для китайцев на протяжении целых веков была самой главной радостью и даже ядром всего их развития.

Здесь у нас, говорит она, солнце бывает только раз в месяц, да и то недолго. За много дней до его появления мы уже протираем глаза. Но напрасно. Время неумолимо. Солнце не придет раньше своего часа.

Накапливается уйма дел, которые нужно переделать, пока светло, и нам едва хватает времени, чтобы хоть немного посмотреть друг на друга.

Досадно, когда приходится работать в темноте, но без этого не обойтись: у нас постоянно рождаются карлики.

Когда идешь куда-то по равнине, продолжает она, бывает, встречаешь на своем пути огромные глыбы. Это горы, и рано или поздно начинаешь склонять перед ними колени. Идти на прямых ногах дальше бессмысленно — не выйдет, как ни старайся.

Не для того, чтобы обидеть, говорю я это. Захоти я вас обидеть, могла бы рассказать кое о чем еще.

Рассветы здесь серые, сетует она. Так было не всегда. Мы не знаем, кого винить.

В темноте скотина громко мычит — издает протяжные, на излете очень нежные звуки. Ее жалко, но что тут поделаешь?

Нас окружает аромат эвкалиптов: в нем благо и безмятежность, но и он не спасает от всех напастей — или вы думаете, что все-таки может спасти?

Добавлю еще пару слов — или, скорее, вопрос.

Скажите, в вашей стране вода тоже течет? (Не помню, упоминали ли вы об этом.) И от нее — если это и впрямь от нее — вас тоже бросает в озноб?

Люблю ли я ее? Не знаю. В ней чувствуешь себя такой одинокой, если она холодная. Когда она теплая, все совсем по-другому. Что же выходит? Не знаешь, что и думать. Скажите мне, что о ней говорят там, у вас, когда разговор идет без притворства, начистоту?

Я пишу вам с самого края света. Вам следует это знать. Часто деревья дрожат. Тогда мы собираем листья. На них безумно много прожилок. Но зачем? Уже ничто не связывает их с деревьями, и мы расходимся в смущении.

Разве жизнь на земле не могла бы продолжаться без ветра? Или так нужно, чтобы все дрожало — всегда, всегда?..

Еще бывает, что земля сотрясается, и, когда ты в доме, кажется, будто кто-то рассвирепел, какие-то суровые существа хотят вытрясти неведомые признания.

Мы видим только то, что видеть не так уж и важно. И все равно дрожим. Но почему?

Мы все здесь живем с комком в горле. Знаете, я, хоть и очень молода, когда-то была еще моложе, как и мои подруги. Вы спросите, зачем я об этом? Тут, несомненно, есть что-то ужасное.

В те времена, когда, как я уже вам говорила, мы были еще моложе, нам было страшно. Нашим замешательством воспользовались. Нам сказали: «Ну вот, пора вас хоронить. Время пришло». Правда, нас могут похоронить хоть сегодня, думали мы, — если решат, что время пришло.

И мы боялись быстро бегать: запыхавшись, налетишь с разбегу на разверстую могилу — не успеешь ни слова сказать, ни вздохнуть.

Объясните мне, в чем тут загадка?

В деревне, пишет она дальше, между домами вечно разгуливают львы, нимало не смущаясь. До тех пор, пока на них не обращают внимания, они тоже не обращают внимания на нас.

Но стоит какой-нибудь девчушке броситься наутек, они уж не спустят ей этого порыва. Как бы не так! Тут же ее сожрут.

Именно поэтому львы постоянно разгуливают по деревне, где им совершенно нечего делать, — ведь они зевали бы от скуки и в других местах, правда?

Давным-давно, признается она ему, мы не в ладах с морем.

Иногда — очень редко, — глядя на ласкающую глаз синеву, мы готовы поверить, что оно с нами помирилось. Но перемирие не бывает долгим. Это ясно и по запаху моря — оно пахнет гнилью — и по горькому вкусу.

Здесь я должна объяснить, как обстоит дело с волнами. Все это безумно сложно, но море… Я вас прошу, верьте мне. Разве мне пришло бы в голову вас обманывать? Море — не просто слово и не просто наши страхи. Оно существует, я вам клянусь; оно всегда на виду.

У кого на виду? Да у нас же. Оно приходит из дальнего далека, чтобы сутяжничать и запугивать нас.

Когда вы приедете, вы тоже его увидите и будете изумлены. И воскликнете: «Вот это да!» — потому что оно действительно ошеломляет.

Мы посмотрим на него вместе. И я уверена, что не буду больше испытывать перед ним страха. Скажите, неужели я этого так никогда и не дождусь?

Не могу позволить, продолжает она, чтобы вы сомневались в моих словах, не доверяли мне. Я бы хотела вернуться к разговору о море. Но меня смущает одна вещь. Ручьи текут вперед, а море — нет. Послушайте, не сердитесь на меня, клянусь, я и не думала вас обманывать! Оно в самом деле такое. Как бы сильно ни колыхалось, ему не перехлестнуть узкой полоски песка. Большое, а не может. Наверняка оно бы не прочь двинуться дальше, но — не тут-то было.

Когда-нибудь позже, может быть, оно все-таки стронется с места.

«Мы сейчас как никогда прежде окружены муравьями», — говорится в ее письме. Приникнув к земле, они без устали волокут волоконца. До нас им дела нет.

Ни один из них не поднимает головы.

Их общество — самое замкнутое на свете, хотя они постоянно снуют среди других. Неважно, какие у них заботы и планы… они чувствуют себя как дома… везде.

И вплоть до сегодняшнего дня ни один из них так и не поднял головы, чтобы взглянуть на нас. Они скорее предпочтут быть раздавленными.

И еще она пишет ему:

«Вам и не снилось, что делается на небе, такое надо увидеть самому, иначе не поверишь. Вот, например, эти… но я пока не стану их называть».

Хотя кажется, что они ужасно тяжелые и занимают чуть ли не все небо, они — при своих громадных размерах — весят не больше, чем новорожденный младенец.

Мы называем их облаками.

Это правда, что из них льется вода — но не потому, что их сжимают или толкут. Это ничего бы не дало — воды в них очень мало.

Просто они становятся все длиннее и длиннее, шире и шире, опускаются ниже и ниже, одновременно набухая, и в конце концов начинают ронять капельки воды — да, воды. И тогда промокаешь насквозь. Мы бросаемся наутек, в ярости, что позволили застигнуть себя врасплох; потому что никто не может заранее угадать, когда облака начнут выпускать свои капли; иногда они и за несколько дней не выпустят ни одной. Но сидеть дома и ждать, пока набухшие облака проплывут мимо, бессмысленно.

Озноб, содрогания, колыхания — преподавание этих дисциплин в здешних краях поставлено плохо. Нам неведомы истинные законы, и когда происходит нечто подобное, оно застает нас врасплох.

Тут, несомненно, дело в Ритме. (А у вас — тоже так?) Просто нужно чуть-чуть его опережать — я хочу сказать, успевать заранее, на какой-то миг раньше. Вы слышали историю о блохе в ящике комода? Слышали, конечно. Как в ней все верно подмечено, не правда ли? Даже не знаю, что вам еще сказать. Когда же мы наконец встретимся?

Д. — Девушка (Дамидия)

Ю. — Юноша

Отец — Отец юноши

Сосед

Мать девушки

Голос

Действие происходит во время прогулки изобретателей в аллеях сада, окружающего сумасшедший дом.

Персонажи говорят отчасти сами с собой, отчасти со всей Вселенной.

Их внешний вид: взрослые, затравленные, задумчивые.

Вдалеке видны охранники. При каждом их приближении изобретатели расходятся в стороны.

А. (с гордостью). Часто, играя в кости, я вдруг говорю себе: «Из этой костяшки я сделаю город», — и не заканчиваю партии, пока не построю город.

А дело-то, между прочим, не простое… расквартировать этих англичан в игральной кости, вместе со сквером, без которого они жить не могут, и с площадкой для гольфа, да уж, кто скажет, что это легко, пусть сам попробует. И вообще, что ж он раньше-то не спешил? Костей игральных, кажется, всюду полно.

В. (доброжелательно). Слушайте! Набейте сначала руку на блохах. Блоха-то ведь не просто маленькая и тоненькая, она еще и скачет. (Ко всем.) Ну, правда, согласитесь. Что вы так уставились, сами же не хуже меня знаете, что блоху прыжки кормят.

А. (с горячностью). Вы поселили англичан в блохе?

(Резко.) А взглянуть можно? Они целы?

В. Целы… а что им будет? Никакой в них особой хрупкости нет. Возьмите вот Манчестер, там англичан — как грязи…

С. (мягко, мечтательно). А я спроектировал город, где можно было… где была бы надежда пожить спокойно… так-то вот!

В конце концов я его и построил, и улицы в нем были такие узкие, что даже кошка протискивалась с трудом… Воры и не пытались скрыться. Они уже заранее были под колпаком, окончательно и бесповоротно. Так и застывали в ужасе, как вкопанные…

Е. (проходя мимо).…Небось, хлебнули вы горя, с вашим городом… (Остановился на минуту послушать.) Да уж. С городами вечно морока. (Уходит.)

С. (продолжает мечтательно). В театрах у меня — ни человечка.

На балконе я поставил телескопы. Зрители часами просиживали ушки на макушке… поджидая спектакль поинтереснее. А на галерее — крошечные бинокли, одни направлены на другие, приветливо так… и все смотрят, смотрят…

В. (задумчиво). Да, телескоп, пожалуй, вещь надежная.

С. (живо). Ну да! И бинокли, бинокли тоже… (Опять неторопливо, мечтательно):

…А мои изнуренные домики — в какой-нибудь сентябрьский вечер: раз! — и осядут, пораспахнув окна и двери, а печная труба вырастет, вытянется вверх, словно пестик цветка или колокольня.

…А мой город айсбергов! Айсберги с заборчиками и вкопаны так, что даже последнему моржу достается собственный огородик, паши — не хочу, опирайся всей тушей и веди свою борозду.

А киты как вывалят утром на улицы, как загромоздят все проходы, и запах от них до чего…

А. (в ярости). Киты! Еще чего! Не хочу я китов! И без них тесно. Займитесь чем-нибудь помельче. Я вот работаю с игральными костями, мучаюсь, слепну, а тут нам, видите ли, китов преподносят. Пусть сократит их в размерах. Превратит в головастиков! (Жутким голосом.) Вот! В головастиков!

В. (обращаясь к С., примирительно). Правда, понимаешь, очень уж строго за нами следят. Заберут, и глазом моргнуть не успеешь. Раз, и увезут. А мы останемся с твоими китами. Мы их не знаем. А им ведь только дай каплю воды, этим китам, и начнут нас теснить, собьют с ног, перепугают. Не очень-то это будет живописно, а, великий наш собрат и великий строитель? (Немного подумав, отечески.) А ты, может быть, сделал бы надувных китов, и, когда шпионы заявятся, проколешь — фук им в нос! И если он будет приставать (показывая на А.) — тоже: фук в нос! Киты? Какие еще киты! (Хихикая.) Были, да уплыли!

В конце долгой болезни, после большого упадка сил, я встретился с цепочкой человечков.

Мне бы их выгнать, но я сам тогда еле держался на ногах… И они прошли сквозь меня: у меня-то рост оставался прежним, а они — малюсенькие, и мне стало ужасно не по себе… Иногда они просто стояли передо мной, но и тогда мне было не легче: я знал, что скоро они снова пройдут сквозь меня, что ткани моего тела им не помеха — словно косяк сардин, неторопливо пересекающий северные моря.

Продвигались они, как правило, напряженно, будто в области повышенного давления.

Не могу утверждать, что они наносили какой-то ущерб. Но после них оставался неуловимый след, и он был мне отвратителен.

Мне бы привыкнуть, но кто же, узнав, что у него в зубе дырка, будет дальше жевать как ни в чем не бывало? А у меня был затронут не просто зуб, а все тело.

Иногда внутри у меня вытвердевал стержень, и я думал: «Вот теперь давайте, приходите. Посмотрим, удастся ли вам пройти… и если вы решите пробивать себе путь, я вам выставлю преграду».

В такие моменты они исчезали из виду. Однако мои силы улетучивались вместе с кофеином, и я снова ощущал свою пустотелость, я был со всех сторон до безобразия открыт для цепочки человечков, всегда готовых пройти сквозь меня. Для них это не составляло никакого труда, а на меня они вообще не обращали внимания.

И все же я погрузился в глубокий сон, а потом вновь обретенное подобие здоровья позволило мне после долгого уединения принять нескольких посетителей. Я глядел на них с удивлением.

Пока я молча, откинувшись на подушки, рассматривал знакомых, застывших в благопристойном проявлении сочувствия, я заметил, что у них тоже есть цепочки человечков (человечки, впрочем, были мягче и гибче моих), и посетители мои иногда ими обменивались, не придавая этому никакого значения.

Я же был так слаб, что моих человечков никто не мог ни отобрать, ни обменять на своих.

Поменять их, может, было бы и неплохо — и для здоровья полезно, и развлечение (я сужу по другим, которые, казалось, были рады поменяться человечками). Но получалось так, что мои оставались при мне и не могли ни уйти от меня, ни найти себе спутников или замену.

Вот так обстояли мои дела, и радоваться тут было нечему: я чувствовал себя в своем теле, как в огромном монастыре.

Тем временем прошли годы, здоровье ко мне вернулось, потом — еще годы, потом — война, нужда, и я был снова подавлен, а мои человечки стали такими крохотными и нечеткими, что их кто угодно мог согнать с места, а кое-кому удавалось даже похитить их у меня, что они и делали с нахальством сильных.

Глядя на все это, я осознавал, как далеко зашел в своем отчаянье. От самоубийства меня удерживал даже не страх смерти, а просто неспособность на что-то решиться.

Тем временем прошло еще много лет, война кончилась, ко мне вернулись память и силы, и тут я обнаружил, что обзавелся семьей, пятью детьми, и у меня теперь нет своего угла, где бы я мог бы приткнуться с моей цепочкой человечков.

Так они и пропали, а я-то думал, что связан с ними на веки вечные.

Когда на меня повеяло холодом подступающей смерти, я присмотрелся ко всему живому — в последний раз.

От смертельного прикосновения этого леденящего взгляда всё, кроме самого главного, исчезало.

Но я продолжал тасовать мир живых существ, пытаясь найти что-то, что устоит перед Смертью.

А они съеживались, съеживались и наконец так уменьшились, что стали напоминать алфавит, только он годился и для другого мира, для любого другого мира.

Так я перестал бояться, что у меня отнимут всю вселенную, в которой я жил.

Эта схватка меня укрепила, и я, цел и невредим, рассматривал алфавит, когда кровь удовлетворенно хлынула в мои артериолы и вены, и я начал медленно отползать от обрыва собственной жизни.

Я не сказал бы, что те, кто ко мне приходил, и вправду были ко мне, ну да ладно… а если кто-то считает, что это к нему, — пусть объявится.

Они приходили ко мне, полагаясь на мою безучастность, и оставляли ненужные части тела. Отрезанные руки, голый торс, а вот покачивается, откинулась назад, голова из мертвых ветвей, или топорщатся три-четыре гребня перьев над горделивым лбом, или тот же тающий в воздухе лоб развевается, будто шарф; у этих дарителей рук да ног душа нараспашку, наивность, лица цветут, взгляды — как чаша, и все же они стараются не бросаться в глаза, как цветочки полевые, неразличимые среди тысяч собратьев.

Так они приходили, а чаще других приходил он — единственный, Король-мозгоглаз, с расщепленным пером, Король, что умеет сдерживать оползни в человечьих делах. Миролюбивый Король с колодезным пузом. Король с пальмовой ветвью.

Я искал попутчика, а нашел Короля. Вжились и вжались друг в друга, и взгляд его — маяк в полушариях моей жизни.

Ну, а ты, ты подходишь все ближе, и глаз у тебя — как просунутая в окно голова, ты кто? Подглядываешь, сдерживая и дыхание, и чувства, прячешь руки, которые рассказали бы слишком много, а глаз у тебя — как бык, что просовывает рога сквозь колючую изгородь соседского луга. Какой нежданный тропизм повернул тебя к ближнему твоему? Ищешь кого-то? Или уже нашел? А может, ошибся адресом?

Худосочные, непригодные для жизни, опустошенные поиском, люди из ниоткуда — вот моего поля ягоды.

Точеные князьки-гордецы колют глаз своей независимостью… Князья Падучей… И вот Князь — ведь он все еще Князь… Вот князь одноокий судья (другой судья, господин копья пока не пришел, его ждут). Вот князь одноокий судья, и молния блистает в руке его, и молния венчает главу.

Порой у него на лбу видна струйка крови. Или это собственный ад его истязает?

Князь-громовержец презрел злословье, выполнил уговор — проник в сиянии молний в промерзший воздух жалкой коморки, в которой я даже и не хозяин. Пальцы его — яркий свет, пробегают, словно ударная волна динамита, когда он взорвется в расщелинах скал, где только что яростно рыскал. Быстролетный князь, втиснутый в свой зигзаг. Августейший князь, разбитый трепетом сотрясений. Князь — слияние пламени и человека.

Я пишу вам из некогда ясной страны. Я пишу из страны тумана и мрака. Мы живем — живем долгие годы — на Башне с приспущенным флагом. О лето! Отравленное! И неизменно все тот же день: день, который врезался в память…

Выловленная рыба, пока есть силы, мечтает о влаге. Пока есть силы — это ли не естественно? На самой вершине горы тебя вдруг настигает копье. После чего вся жизнь сразу меняется. Одно мгновение вышибает храмовые врата.

Мы советуемся. Мы больше не понимаем. Любой из нас понимает не больше соседа. Один обезумел. Другой растерян. Все обескуражены. Спокойствие вымерло. Минута мудрости стала короче минутной догадки. Скажите: если в лицо трижды вонзится стрела, сможет ли кто выглядеть как ни в чем не бывало?

Смерть унесла одних. Тюрьма, изгнание, голод, нищета унесли других. Нас пронзили свирепые копья озноба; нас пронзили затем низость и вероломство.

Кто на нашей земле впивает еще всей душой поцелуй радости?

Вино в твоей крови — поэма. Женщина в твоем сердце — поэма. Небо сольется с землей — поэма, но поэма, которую мы услышали, оледенила наш ум.

Наша песнь в тисках нестерпимого горя замерла на устах. Прервался искусства нефритовый след. Лишь облака несутся — облака в форме скал, облака в форме пчел, — и мы проносимся, как облака, раздуваемые пустыми стихиями боли.

Мы прокляли день. Он хрипит. Мы прокляли ночь, которую осаждают заботы. Тысячи голосов — чтоб увязнуть. Ни одного — чтобы опереться. Наша кожа больше не в силах выносить мертвенность наших лиц.

Случившееся огромно. Ночь тоже огромна, но как может она помочь? Тысячи полночных звезд не освещают и одной постели. Те, кто знал, больше не знают. Поезд несется — они трясутся, колесо — они катятся.

«Сохранить себя в своем собственном?» Где там! На острове галдящих попугаев нет места для уединенного дома. Коварство в злосчастье сделалось явным. Чистое утратило чистоту. В нем заговорило упрямство, злопамятство. Одни выдают себя своей визгливостью. Другие — своей уклончивостью. Но величье ничем себя не выдает.

Притаившийся пыл, отреченье от истины, немота плит, вопль безоружной жертвы — это единство ледяного покоя и жгучего трепета стало нашим единством, а путь заблудшего пса — нашим путем.

Мы не узнали себя в безмолвии, мы не узнали себя ни в криках, ни в наших пещерах, ни в жестах чужестранцев. Природа вокруг безучастна, и небо смотрит на нас отрешенно.

Мы посмотрелись в зеркало смерти. Мы посмотрелись в зеркало обесчещенной клятвы, льющейся крови, обезглавленного порыва, в нечистое зеркало унижений.

Мы вернулись к изумрудным истокам.

Она пришла, жестокая эпоха, жестокостью превосходящая жестокий человеческий удел.

Она пришла, Эпоха.

Я обращу их дома в груды щебня, сказал голос.

Я обращу их корабли, блуждающие вдали от земли, в молниеносно тонущие глыбы.

Я обращу их семьи в затравленные своры.

Я обращу их сокровища в то, во что моль обращает меха, оставляя лишь хрупкий призрак, который рассыпается в прах при первом прикосновенье.

Я обращу их счастье в изгаженную губку, которой место — среди отбросов, и все их давние надежды, расплющенные, как труп клопа, кошмаром выстелят и ночи их, и дни.

Я заставлю смерть парить буквально и реально, и горе тому, над кем зашумят ее крылья.

Я опрокину их богов чудовищным пинком, и, роясь в их обломках, они увидят других богов, которых прежде перед собой не замечали, и эта новая утрата добавит к их печали иную, пострашней.

Угрюмый, угрюмый год!

Угрюмый, как вдруг затопленный окоп.

Угрюмый, как дот, замеченный внезапно, и слишком поздно, слишком поздно, — с амбразурой, напоминающей сощуренный зловеще глаз, но то, что она мечет, впивается куда похлеще.

Угрюмый, как крейсер без воздушного прикрытья, в ночи, в прожекторах врага, в то время, как в небе раздается гул, знакомый каждому, покамест еще слабый, но нарастающий с ужасной быстротой, и крейсер уходит стороной, выписывая зигзаги, точно запутавшаяся, неловкая фраза, потерявшая нить рассказа.

Угрюмый… и нет ему конца.

Мне рано (еще в юности) стало понятно: я родился, чтобы жить среди чудищ.

Они долго оставались ужасными, но потом ужасными быть перестали — их прежняя чудовищная злобность мало-помалу поблекла. В конце концов они порастратили агрессивность, и я зажил среди них спокойно.

Тогда-то и начали исподволь подрастать другие чудища, которых я не ждал, — и вот в один прекрасный день все они явились передо мной, агрессивные и ужасные (а зачем бы, по-вашему, им заявляться ко мне, оставаясь праздными и ручными?); но, зачернив собою весь горизонт, они через какое-то время опять-таки поблекли, и дальше я жил среди них со спокойным сердцем — это было прекрасно, особенно по сравнению с возможным отвратительным, чуть ли не смертельным исходом.

Хотя они и были на первых порах нелепыми, гадкими и отталкивающими, но со временем обрели такую расплывчатость очертаний, что чуть ли не сливались с природой.

Произвел эту перемену возраст. Ну да. Вы спросите, где доказательства того, что в таком состоянии они безвредны? Очень просто. У них больше нет глаз. Они лишились органов обнаружения, и теперь их лица, пусть и чудовищные, их головы и тела мешают мне ничуть не больше, чем те конусы, сферы, цилиндры и другие фигуры, которые природа воплощает в скалах, камешках и во многих других своих творениях.

После третьего рецидива болезни я увидел внутренним зрением мой липкий, складчатый мозг; я как бы воочию наблюдал все его отделы и центры, среди которых почти не осталось функционирующих, и ждал, что вот-вот увижу, как там накапливается гной или образуется опухоль.

Я искал хоть один пока еще здоровый отдел и действительно обнаружил такой: он обнажился, потому что другие сморщились. Он активно работал — опасная активность, ибо, как выяснилось, то был отдел чудищ. Чем дольше я на него смотрел, тем больше в этом убеждался.

Значит, именно отдел чудищ, обычно угнетенный и пассивный, теперь, когда отказали все другие, вдруг стал для них мощной поддержкой и сохранял мне жизнь: сплав моей собственной жизни с жизнью чудищ. А ведь я всегда, сколько себя помню, прилагал отчаянные усилия, чтобы держать их в узде!

Наверное, то были последние попытки моего естества спастись, выжить. Обо всем чудовищном, в чем я тогда обрел опору (и какой ценой!), даже не смею говорить. Кто бы поверил, что я до такой степени дорожу жизнью?

Так я и выкарабкивался: от одних чудищ к другим, от гусениц — к гигантским личинкам, цепляясь за каждую из этих тварей…

Часто мне кажется, что по предметам, на которые я смотрю, скользит большая бесформенная рука.

По предметам, даже по памятникам и фасадам многоэтажных домов, — выглядит это так, будто она хочет все разрушить. На самом деле она нащупывает себе путь, только и всего.

Вот что подсказывают мне мои уже давние наблюдения: она нащупывает себе путь. К тому же неуверенно.

Настоящего веса в ней нет: чтобы попасть туда, где она появляется, ей нужно раз за разом проникать сквозь толстые стены, которые бы должны от ее ударов развалиться на кирпичики, но, насколько я знаю, никаких заметных разрушений после нее не остается. Потому-то я и не особенно беспокоюсь — во всяком случае, не больше, чем архитекторы — они ведь, как многие меня уверяют, практически не принимают ее в расчет.

Старый стервятник — вот кто не дает мне покоя.

И всегда-то он взгромоздится на что-нибудь неподалеку! Знает, где меня искать.

Бывает, он вдруг покажется на голове друга или в лице незнакомца, который пытается примерить себе его круглый глаз, его неподкупный взгляд и даже клюв — он и клюв пытается нацепить, хотя человеческая физиономия совершенно не приспособлена для такого рода украшений.

Но вот он устроился и теперь старается, чтобы я его узнал. Тут уж и мое лицо каменеет, и я спешу покинуть этих ненадежных друзей — людишек, которые мнят себя чем-то и, больше того, кем-то, хотя даже не научились сохранять лицо.

С возрастом, говорит Поллагор, я стал похож на поле, где разыгралась битва, то ли битва столетней давности, то ли вчерашняя, я стал похож на поле многочисленных битв.

Погибшие, которые так до конца и не погибли, слоняются в тишине или отдыхают. Можно подумать, они больше не чувствуют тяги к победам.

Но внезапно они оживают, поверженные встают и во всеоружии несутся в атаку. Им встретился призрак противника из былых времен, который и сам, в потрясении, лихорадочно устремляется вперед, готовится к бою, вынуждая мое застигнутое врасплох сердце участить содрогания грудной клетки и всего моего нахмуренного, с неохотой оживающего естества.

Не мешая друг другу, ведут они каждый «свое» сражение и не видят ни былых, ни грядущих битв, герои которых бродят в покое и безвестности, пока в свой черед не встретят знакомого недруга, не ощетинятся мгновенно и не бросятся безудержно в бой.

Вот так, говорит Поллагор, я и состарился, пока все это копилось.

Я переполнен уже отшумевшими битвами и отбиваю время все новых и новых поединков, словно часы с боем, а сам мечтаю остаться в стороне.

Между прочим, как всякая мэйдостранка, она только и думает, как бы попасть во Дворец конфетти.

И пока он на нее смотрит, зарождается ребенок души.

Безлюдный простор. Столь же безлюдный замок. Горделивый, но безлюдный. И болтает его ребенка на ветру, под дождем.

Почему? Потому что довезти ребенка к себе живым он не сможет. Или просто не знает, с чего начать. И болтает его ребенка на ветру, под дождем. Так он и прозябает в нужде. Безотрадно.

И оба они от этого страдают. Но ничего им с этим не поделать, хотя надо бы, еще как.

Теперь о Ю. Л. Вот как он обращается со своим. Его-то ребенок не так далеко. Шагах в десяти от силы. Но и тут все идет не лучше. Еле-еле он в ту сторону взглянет. Раз в сто лет расстарается на «у-тю-тю». И весь разговор. Других отношений у них нет. Не очень-то это обнадеживает. Да уж, не очень-то обнадеживает одно «у-тю-тю», да и то через силу. Невелика поддержка. Но хоть что-то, все же хоть что-то.

У мэйдостранцев есть и другие способы мучить своих детей души. Надо бы рассказать об этом. Счастливых детей души почти не бывает.

Могут ли быть живым существом тридцать четыре сплетенных копья? Могут, это и есть мэйдостранец. Измученный мэйдостранец, он уже и не знает, куда ему деться, как собою управить, как сохранить лицо, он теперь только и может, что оставаться собой, мэйдостранцем.

В нем разрушили «я».

Но он не сдается. Копьями, которые должны были его защитить от множества врагов, он сначала проткнул свое собственное тело.

И все-таки он не сдается.

Мечтая, они принимают форму шаров, волнуясь — форму лиан.

Она льнет к стене, хотя этой стены никому не увидеть, — создание, сплетенное из длинной бечевки. Обвившейся вокруг себя же самой.

Это и все. Это и есть мэйдостранка.

Она ждет, слегка сникнув, правда гораздо меньше, чем любой другой шнур такой же длины, который бы ничто не держало.

Она ждет.

Пускай теперь дни и годы проходят. Она ждет.

Сверхъестественная гибкость — источник всех радостей мэйдостранцев. С ней же связаны все их расстройства.

Пара с возу упавших тюфяков, кусок проволоки, жадно впитывающая, почти уже напитавшаяся губка, и тут же — другая, сухая как лист, пар на холодном стекле, светящийся след — присмотритесь повнимательней, присмотритесь. Может быть, увидите мэйдостранца. Может, все это и есть мэйдостранцы… захваченные врасплох, издерганные, раздутые и задубевшие от разных переживаний…

Приближается стадо, похожее на неторопливо друг за другом бредущих слонов, они весят сколько положено, но в то же время — нисколько. Что бы им с такой тяжестью делать? Как бы они ее стали таскать? Их массивность, их грузная поступь — это просто выбранный ими способ сбежать от своей легковесности, которая их временами пугает.

И движется вереница огромных воздушных шаров, которые сами себя пытаются обмануть.

На длинных изящных изогнутых ногах — высокая грациозная мэйдостранка.

Мечта о победном беге, душа нараспашку для горестей и обещаний, душа — и все.

И она бросается отчаянно в пространство, которое глотает ее безо всякого интереса.

Сотни нитей, и по ним пробегает судорогами электрическая дрожь, эта нечеткая сетка — встревоженное лицо мэйдостранца, который пытается спокойно смотреть на окрестный уверенный мир.

Так он отвечает миру, как звонок откликается дребезжанием.

И все время его сотрясают импульсы, удары, и снова импульсы, и снова удары, и так — без конца, он мечтает, чтобы настал выходной, настоящий выходной, которого еще ни разу не случалось.

Вот он проносится, как снаряд. Скорость, за которой не поспеть глазу. Что с ним станется? Домчится и разорвется в клочки, в пух и прах, будьте уверены. Да нет, он еще не сдвинулся с места.

Он сдвинулся с места только шагом души.

Сегодня после полудня мэйдостранки отдыхают. Они поднимаются на деревья. Не по ветвям, а с древесными соками.

Временную определенность форм, которая накопилась у них от смертельной усталости, они утратят среди сучков и листьев, замшелостей и стебельков.

Пьянящее восхождение, мягкое — как мыло проникает в слой грязи. По травинкам — стремительно, в старых осинах — неторопливо. Ласково — по цветам. Под чуть различимое, но уверенное причмокивание бабочкиных хоботков они замирают без движения.

Потом по корням опускаются в землю-сестричку, в которой столько всего, умей только взять.

И радость, радость накатывает, словно паника, радость, как под одеялом.

Потом нужно вернуть на землю маленьких мэйдостранчиков, которые потерялись и голову потеряли среди деревьев, не в силах от них оторваться.

Угрожать им или, хуже того, унижать. Тогда они спускаются, их без труда снимают и ведут прочь, напитанных древесными соками и обидой.

Обледенели его веревочки-нервы, обледенели.

Их здешний маршрут недолог, издерган стремлениями, ржавыми зазубринами на пути обратно в холод Небытия.

Голова трещит, старятся кости. А плоть, ну кто теперь говорит о плоти? Кто станет на нее полагаться?

А он живет.

Крутятся стрелки, время замирает. Нутро трагедии, это здесь.

И бежать никуда не нужно, это здесь…

Потеет мрамор, вечер погружается в сумерки.

А он живет…

Нет, эта играет не шутки ради. Играет, чтобы держаться, чтобы сдержаться и выдержать.

Луной вцепляется в небо, луной срывается вниз.

Она ставит на шарик против вола и проигрывает верблюда.

Наверно, ошибка? Да нет, какие ошибки в порочном круге.

Все не на шутку. Не до шуток. Собралась, как могла, с силами, чтобы страдать и держаться.

Лоханка слез полна до краев.

Вот мэйдостранец вспыхнул, как ракета. Вот он унесся, как ракета.

Спокойно, он вернется.

Может, и не с такой скоростью, но вернется — по зову нитей, которые удерживают капсюль.

Она поет, потому что не хочет выть. Поет из гордости. Но надо уметь расслышать. Такая у нее песня, стон в глубине тишины.

Чесотка вспышек разъедает ноющий череп. Это мэйдостранец. Раскат боли. Разбег улепетывания. Воздух ему причиняет боль, и он мечется в отчаянии. Не сможет ли кто-то ему помочь?

Нет!

Медные небеса над ним нависают.^{120} Сахарный город насмехается. Что тут сделаешь? Ему не расплавить город. Не продырявить медь.

Случается, что у директора зоопарка родится сын с ластами вместо ног. Конечно, как всякое несчастье, это — полная неожиданность.

И тем временем, пока ребенка доставляют на Крайний Север, надеясь, что там он окажется в более подходящей среде, семья, и так облеченная некой таинственностью, просто исчезает в ней. Кто может похвалиться тем, что действительно узнал семью директора зоопарка?

Сколь менее презренны были бы люди, не носи они все на себе лица.

В восемь лет я все еще хотел, чтобы меня считали растением.

Не все лошади, обретя вместо хвоста кнут, стали бы кучерами.

С точки зрения собаки Нью-Йорк должен быть пониже.

Суметь подобрать духи к собственным утратам.

Запятые теряются между домов, поэтому их так трудно читать и так утомительно одолевать улицы.

Фразы городов бесконечны, но они завораживают. И из деревень дезертируют некогда отважные землепашцы: им самим теперь хочется разобраться в восхитительно запутанном тексте, о котором все только и говорят — в него так мучительно вчитываться, да и возможно ли вчитаться?

И однако они стараются это сделать, упрямые трудяги, шагая без передышки, впитывая на ходу испарения сточных труб и проказу с фасадов вместо скрытого смысла. С рассудком, затуманенным нищетой и усталостью, блуждают эти люди перед витринами и прилавками, подчас забывая о цели поисков, но никогда — о самих поисках… Так исчезают деревни.

Все прекрасно, сказал палач. У несчастья цветущий вид.

Когда петух начнет нестись, заговорит курица.

Человеческий слух беззащитен. Судя по всему, соседей не предполагалось.

Ноги не доказывают существование лица, они доказывают существование пляжа.

Шнурок на ботинке посла рвется лишь перед Их Королевскими величествами.

Молчаливый в горах, болтлив на равнине.

Мыло грязь не созерцает.

Приклеиться может все, даже ветер.

По его мнению, ночь недостаточно черна. Для него она должна быть беспросветна.

Комедию для листьев не играют перед деревьями.

Каждый век служит свою мессу. Чего же ждет этот, чтобы отслужить свою перед громадным алтарем отвращения?

Кто сможет побрить бритву, уластит ластик.

Деревья равнодушны к бреду птиц.

Не дело крокодила кричать: «Осторожно, крокодил!»

Скрывающий свое безумие умрет немым.

Дыня пульсировала как сердце.

Это час ветряных мельниц: их крылья вращает тоска.

Фаллос в этом веке стал теоретиком.

Это ложь, даже если правда.

Страх сразу переходит на ты. Не разговоришься.

Караваны нуждаются в уважении.

Нет доказательств, что блоха, живущая на мыши, боится кошки.

Попади в вены тигра бычья кровь, какие кошмары будут его мучить.

Изгнавший своего беса докучает своими ангелами.

Не будь долгов в бедности, было бы слишком одиноко, говорит бедняк в мудрости своей.

Мухи в паучьей школе не учатся.

Оставляя след, наносишь рану.

Зачем въезжать на белом коне, если не собираешься лгать?

Для безумца ходики тикают иначе.

Веревке не услышать повешенного.

Если голова не кружится, карусель не поможет.

Даже глухие переговариваются.

Когда глаза не боятся, руки не делают.

Леса дышат не дыша.

Запой лист, как будет обескуражена птица.

Чувствительное сердце слишком страдает, чтобы любить.

Пусть женятся, когда научатся вместе ткать.

Ум, чтобы понять, должен узнать грязь. Но прежде, чем запачкаться, он должен быть ранен.

Это исследование. Посредством слов, знаков, рисунков. Мескалин — предмет исследования.

Здесь воспроизведены тридцать две страницы записей — они выбраны из ста пятидесяти, которые я исписал в состоянии абсолютного внутреннего потрясения, — но тем, кто умеет читать, уже эти страницы расскажут больше, чем любое о-писание.

О рисунках — а рисовать я начал вскоре после третьего эксперимента — могу сказать, что они родились из того колебательного движения, которое сохраняется еще много дней спустя, и происходит автоматически, вслепую, но в точности воспроизводит мои видения, возвращает меня к ним.

Полностью воспроизвести в печатном виде мою рукопись оказалось невозможным, ведь она передавала напрямую и одновременно и сам предмет исследования с его ритмами, формами и хаотичностью, и мою внутреннюю защиту, и то, как она рушилась, — для такой книги преодоление полиграфического барьера было большой проблемой. Пришлось все переписать. В изначальном тексте было больше наглядности, чем читабельности, это был и текст и рисунок сразу, и его оказалось недостаточно.

Рваные фразы, с силой пущенные вдоль и поперек страниц, полные разлетевшихся, выпотрошенных, раздерганных слогов, бросались вперед, опадали и гибли. Их обрывки, вернувшись к жизни, снова пускались в путь, разбегались и вспыхивали. Буквы в них заканчивались струйками дыма или терялись в зигзагах. А новые, тоже несвязные, продолжали свой тревожный рассказ, как попавшие в непонятную передрягу птицы, которым невидимые ножницы на лету режут крылья.

Иногда слова на ходу срастались. Например, «растерзательно» приходило мне на ум снова и снова, за ним столько всего стояло, и я никак не мог отделаться от этого слова. Еще без конца повторялось: «Кракатоа!», «Кракатоа!», «Кракатоа!», а иногда самое обычное слово, скажем «хрусталь», являлось двадцать раз кряду и одно-одинешенько обращало ко мне пространную речь, как посланец другого мира, и мне не удавалось ни добавить к нему даже самую малость, ни дополнить его каким-то другим словом. Оно одно заменяло мне всё и вся, как если бы я оказался на острове после кораблекрушения: в нем был и бурный океан, откуда оно только что явилось и на который так неоспоримо походило в глазах жертвы крушения, а оно ведь и само было жертвой крушения и в одиночестве боролось с распадом.

Я продвигался сквозь маслобойню огней, сотрясаемый вспышками, в опьянении, в запале и ни разу не оглянулся.

Как рассказать об этом? Нужна была беспокойная речь, которой я не владел, составленная из неожиданностей, чепуховин и описаний вместе, из крутых поворотов и их последствий, стиль нужен был непредсказуемый, как макаки и виадуки.

Поля этой книги, на которых больше кратких заметок, чем заголовков, рассказывают, хоть и очень неполно, о характерном для мескалина явлении наложения, о котором необходимо упомянуть, иначе наш рассказ уйдет совсем в сторону. Никаких других ухищрений я не использовал. Их потребовалось бы слишком много. Непреодолимые трудности порождает и невероятная скорость, с которой появляются, трансформируются и исчезают видения, и их множественность — внутри каждого видения кишмя кишат другие, — а еще то, что они раскрываются, словно веер или зонтичные растения, и порождают автономные, независимые и параллельные последовательности новых видений (что-то вроде кинотеатра с семью экранами), прибавьте сюда еще их безэмоциональное устройство и бессмысленный, а то и механический вид: шквалы изображений, шквалы «да» и «нет», шквалы застывших движений.

К тому же я не был беспристрастен, не стану отпираться. Я и мескалин чаще вступали в схватку, чем действовали заодно. Я был потрясен и разбит, но не поддавался.

Весь его спектакль — дешевка. Да и вообще, достаточно было открыть глаза, чтобы не видеть больше этой глупой феерии. Мескалин — один из шести алкалоидов, получаемых из пейота, — как оказалось, лишен гармонии и смахивает на робота. Он умеет не так уж и много.

А я, между прочим, ожидал, что приду в восторг. Я доверчиво двинулся ему навстречу. В тот день мои клетки перемешало, перетрясло, они были порушены и бились в конвульсиях. Их пытались приласкать, а выходило одно мучение. От меня требовалась полная покорность. Чтобы получать удовольствие от наркотика, нужно любить подчиняться. Для меня тут было слишком много «обязаловки».

Ведь это из моих кошмарных встрясок он строил свой спектакль. Я был его фейерверком и ненавидел своего пиротехника, даже после того, как убеждался, что пиротехник — я сам. Меня всего перетрясало, сгоняло в складки. В изумлении я разглядывал какое-то броуновское движение, метания восприятия.

Я не мог сосредоточиться и уже устал от рассредоточенности, устал смотреть в этот микроскоп. Что в нем такого уж сверхъестественного? Так недалеко уходишь от всегдашнего человеческого. Скорее, чувствуешь себя пойманным, узником в мастерской мозга.

Что тут говорить об удовольствии? Это было неприятно.

После того как отпустит ужас первого часа, следствие встречи с ядом лицом к лицу, когда боишься, как бы не свалиться в обморок, что и случается с некоторыми, хотя таких и немного, так вот, когда ужас отпустит, можно позволить себя увлечь какому-то течению, напоминающему счастье. Поверил ли я ему? Не могу утверждать обратного. И все же в моем дневнике, в записях, сделанных на протяжении всех этих невероятных часов, больше пятидесяти раз встречаются с трудом, неверной рукой выведенные слова: Нестерпимо, невыносимо.

Такова плата за вход в этот рай (!)

Крайняя неловкость, тревога, внутренняя торжественность. Мир отступает от меня, возникает дистанция, она растет. (В темной комнате после приема 3/4 ампулы, содержащей 0,1 г мескалина)[48] Каждое слово стало нагруженным, слишком нагруженным, чтобы его теперь можно было произнести, слова переполнились, слова — гнезда, а огонь в камине остался единственным живым существом поблизости, обрел значимость, приковал внимание к себе и к своим странным движениям… Ожидание, которое с каждой минутой становится все более напряженным, все более настороженным, невыразимым и невыносимым… как долго я еще смогу его выносить?

………………………………..

Издалека, вроде легкого посвистывания ветра в штагах — предвещающий бурю озноб, озноб без участия тела, не на коже, абстрактный озноб, озноб в мастерской мозга, в области, которая не может сотрясаться от озноба.(озноб озноб подрагивание) От чего же она в таком случае сотрясается?

………………………

Как будто что-то раскрылось, раскрылось и велело собраться, (Что-то может произойти, целая уйма вещей может произойти.) и впереди какой-то мир, и что-то может произойти, множество вещей может произойти, и целое скопище возможностей, они так и кишат, возможности — как мурашки, и человек, шаги которого я смутно различаю рядом, может позвонить в дверь, войти, зажечь огонь, подняться на крышу, с криком кинуться с крыши вниз. (Поразительное кишение возможностей, каждая из которых жаждет реализоваться, спешит, неотвратимо наступает.) Может произойти все, что угодно, от меня ничего не зависит, и ни одному из возможных действий я бы не отдал предпочтения. Тем не менее я ничуть не взволнован всем этим. Важно здесь это «может», громадная волна возможностей, которых и так уже не счесть, а становится еще больше.

(Ни звук радиоприемника, ни пластинка, ни слова, ни музыка не производят на нас никакого действия. Одна лишь реальность дает толчок и куда-то ведет.) (может МОЖЕТ может)

…был еще и четвертый раз. Из-за ошибки в расчете я проглотил дозу в шесть раз больше той, которой мне было бы достаточно. (Опять мескалин. Спустя шесть месяцев я принял шесть ампул, то есть 0,6 г, и убогое чудо стало жутким.) Понял я это не сразу. Закрыв глаза, я разглядывал внутри себя, как на экране или на приборном табло, цвета и линии мескалина, на этот раз — совершенно запредельные, следил, как они возникают перед моим внутренним взором и как мельтешат, по-прежнему меня потрясая, картинки. (Картинки) И вдруг все исчезло. (Разом все исчезает.) Я больше ничего не видел. Открытая до поры до времени дверь только что захлопнулась — разом, без единого звука.

Что это? Что происходит? Главный штаб схвачен за шиворот и потерял свое войско из виду. Беззащитней, чем пробка, скачущая по бурной воде, уязвимей мальчонки, идущего навстречу колонне танков, готовых к атаке.

Волны мескалинового океана схлестнулись надо мной и смели, завертели меня, как мелкую гальку: те же наплывы, которые раньше были в моих видениях, теперь распоряжаются мной самим. Не прошло и десяти секунд, как все было кончено. Я пропал.

Но не будем спешить. Пытка должна длиться часами. А она еще и не начиналась… Сейчас половина второго. И я еще не знаю, что мне предстоит великое испытание рассудка.

Я простодушно, словно турист, наблюдаю первые изменения. Спокойно наблюдаю за странным внутренним волнением, которое мне уже знакомо, я его узнаю. (А тем временем без моего ведома готовится спуск в преисподнюю) Замечаю начало раздерганности, которая, похоже, скоро навалится, ощущение лошадиных губ, а в окне, на котором неплотно задернуты занавески, как будто полощутся огромные ослепительно белые простыни.

В груди у меня готовится глубокий вдох, прелюдия к другому виду «внимания».

Линии, все больше и больше линий, и я не знаю, на самом ли деле я их вижу, хотя они уже стали отчетливыми, тонкими (но тогда я бы их почувствовал?), я уже начинаю их видеть (какие они в этот раз редкие!), а изгибы, какие размашистые изгибы! Я замечаю, что временами они исчезают, и снова обращаю внимание на их размах, невероятный при такой тонкости, и я уже знаю, что белый цвет, который я вижу, вскоре приобретет легкий фиолетовый отлив, хотя пока я не вижу ничего, кроме светло-серого, длиннейших светло-серых паутинок, которые высоко-высоко, ритмично и неустанно шагают через пустоту.

Просто огромный размах у этих излучин, а линии такие тоненькие, и все же они могли бы перешагнуть через несколько домов сразу. Никогда еще такого не видел. Хочется позвонить Б. и рассказать ему об этом потрясающем спектакле. Нет, пожалуй, не стоит — боюсь отвлекаться надолго в такой важный момент. (Размышления отдаляются) И тогда эта мысль про звонок, посетившая меня от силы пару десятков секунд назад, начинает отдаляться стремительно и ощутимо и наполняться особой важностью, словно последний пассажир, которого видишь на перроне, покидая родной город, когда поезд тронулся и его уже не остановишь и ничего не изменишь. Такое нарастающее отдаление. Она (моя мысль) все еще туг, как эхо, словно ко мне из противоположного конца огромного пустого собора (собора времени?) вернулся даже не звук, а отголосок человеческого присутствия. Так в тишине «отзывается» идея, она уже далеко, но огромный собор ее возвращает. Странно, но меня радует, что я один знаю об этой своей мысли — в общем-то ерундовой, но, отражаясь, она обрела размах и величие.[51]

(…)

У любителей одномерных оценок может теперь возникнуть соблазн считать все мои книги текстами наркомана. Жаль. На самом деле я из тех, кто пьет только воду. Ничего спиртного. Никаких возбуждающих средств. Годами — ни капли кофе, чая или табака. Лишь изредка — вино, и то понемногу. Всю жизнь я разрешаю себе что бы то ни было лишь понемногу. Позволю — и откажусь. И главное здесь — отказаться. Усталость — вот мой наркотик, если хотите знать.

Забыл кое-что. Двадцать пять или больше лет назад я семь или восемь раз пробовал эфир,^{129} один раз — лауданум и дважды — ужасающие спиртные напитки.

С начала этого конгресса здесь прозвучало множество советов писателям: им бы стоило обратить свой взгляд к социальным проблемам, подумать о последствиях произнесенного ими слова, осознать свою ответственность, не говоря уже о прочих призывах, которые обычно слышишь на проповеди.

Однако такой взгляд на человека и художника в нем, как на единое целое, где художник и человек отвечают друг за друга или художник подчиняется человеку, — такой взгляд уместен, если речь идет о журналисте или эссеисте, к писателю он уже не очень применим и уж совсем не годится для поэта.

Поэт не обязан быть безупречным человеком и готовить по своему вкусу совершенные кулинарные чудеса для всего человеческого рода.

Поэт не раздумывает над тем, как приготовить эти яства, внимательно и строго следя за процессом, чтобы затем предложить их для всеобщего блага.

Поэт не пускается в подобные предприятия, да и пожелай он этого, результаты будут ничтожными. Хорошая поэзия не часто занимается благотворительностью, да и на политических собраниях она редкая гостья. Если человек стал пылким коммунистом, то из этого не следует, что обращение затронет поэта, самую его поэтическую сущность. Пример: Поль Элюар — ярый марксист, но стихи его, насколько вам известно, сотканы из снов и на редкость изощренны. Аналогичный пример: поэт фашист, чьи пламенные, неистовые речи посвящены почти исключительно величию его страны^{133} и чьи стихи, однако, рождаясь в классической и безмятежной духовной атмосфере, остаются прекрасными и не затронутыми политикой. Третий пример: Луи Арагон, когда-то разочарованный буржуа и большой поэт, стал активным коммунистом, как никто преданным делу партии, и посредственным поэтом, чьи боевые стихи потеряли всякое поэтическое достоинство.

Впрочем, все эти примеры не столь важны, названным поэтам нетрудно противопоставить других, о чьей талантливости можно, вероятно, поспорить. Само явление, о котором я говорю, уже давно всех поражает, и в первую очередь самих поэтов.

Нет, поэт не может сделать достоянием поэзии то, что захочет. Ни воля, ни желание тут вообще ни при чем. Поэт не хозяин самому себе.

Точно так же едва ли в наших силах сделать явь сном, а день — ночью.

Недостаточно насмотреться на лошадей днем, чтобы они наверняка приснились тебе ночью, недостаточно упрямо захотеть увидеть их во сне, чтобы так и случилось. Нет проверенного средства, чтобы вызвать появление во сне кого бы то ни было. Здесь мало захотеть или знать, как это можно сделать.

В точности так же обстоит дело с поэтическим вдохновением.

Та политическая или социальная проблема, которая волнует и интересует человека в его обыденном существовании, загадочным образом, если можно так выразиться, теряет, оказавшись в зоне поэтического, весь свой накал, всю свою жизнеспособность, чувственное наполнение, всякое человеческое значение. Эта проблема не для этой зоны, жизненные соки перестают питать ее, или, правильнее, эти глубины — не для нее.

В поэзии важнее почувствовать, как дрожит капля воды, падающая на землю, и рассказать об этом, чем выработать наилучшую программу социальной взаимопомощи.

Эта капля воды окажет на читателя большее духовное воздействие, чем наиблагороднейшие призывы к высоким сердечным порывам, и сделает его человечнее, чем все человеколюбивые строфы.

Это и есть ПОЭТИЧЕСКОЕ ПРЕОБРАЖЕНИЕ.

Поэт показывает свой гуманизм лишь одному ему ведомым способом, который зачастую и негуманен (негуманность его внешняя и преходящая). Но даже будучи антисоциальным, асоциальным, поэт может быть социальным.

Чтобы не вступать в споры о поэтах, имена которых у всех на слуху, я предпочту привести в пример художника, работающего в жанре далеко не столь чистом, как Поэзия, художника, вызывающего единодушную симпатию, — Чарли Чаплина. Он создал образ бродяги Шарло, человека явно аморального. Шарло ставит подножки полицейским, если они встречаются у него на пути, награждает их тумаками, он издевается над любой властью, не работает, а если и начинает, то у него все валится из рук, он надувает хозяина, не испытывает никакого уважения к чужим женам, он даже может украсть при случае, он — социальное ничтожество, и вместе с тем, по воздействию этого образа, по тому, скольких людей этот Шарло смог примирить с жизнью, его можно назвать одним из благодетелей нашего времени.

Ни в своем творчестве, ни в жизни Бодлер, Лотреамон, Рембо не предстают персонажами, которых педагог мог бы поставить в пример, почему же для нас их имена значат столь много и сами они в каком-то смысле являются нашими благодетелями?

Конечно уж не из-за их взглядов на мораль, а из-за того, что они выразили новое сознание, новые жизненные устремления.

Поэтому не с проповедниками добра и зла нужно их сравнивать, а с тем первым человеком, который изобрел огонь. Было это добром или злом? Не знаю. Это стало новой точкой отсчета для человечества. Череда новых точек отсчета создает цивилизацию. К этому-то и стремится поэт, к новому пути, к победе над инерцией — своей собственной, инерцией времени, над вечным оцепенением реакционеров.

Поэзия не столько разновидность обучения или даже колдовства, обольщения, сколько одна из заклинательных форм мышления. Благодаря своей компенсаторной функции поэзия вырывает человека из удушливой атмосферы, позволяя ему свободно вздохнуть. Измученной душе поэзия возвращает мир. Поэтому поэзия социальна, но механизм ее социальности сложнее, чем это представляют себе, и не столь очевиден.

Кажется, ненароком я ответил на вопрос: «Куда идет поэзия?» Цель — делать необитаемое обитаемым и душное воздушным.

Если говорить о грядущей поэзии конкретнее, то это поиски секрета поэтического состояния, самой поэтической субстанции.

Уходя от классического стиха, от строфы, от концевой рифмы и рифмы внутренней, даже от ритма, отказываясь от всего, она ищет зону поэтического внутри человека, ищет ту область, которая некогда, возможно, была областью легенд и частью территории религии. (Только частью. Мой друг, поэт Жюль Сюпервьель, только что высказал аналогичную мысль.)

Возросшая уверенность, проистекающая от уверенности, которую вселяет наука в общем, и, в частности, из-за прогресса в психопатологии, психоанализе, этнографии, возможно, даже в парапсихологии и неооккультизме, все более и более обстоятельные знания о связи мозга и разума, мозга и желез секреции, мозга и крови, разума и нервов, все более и более совершенное и подтвержденное опытами изучение речевых расстройств, синестезии, образов, подсознания и сознания может подтолкнуть любопытство поэта к желанию потрогать все это изнутри, привить вкус ко все более и более рискованным вторжениям в области вторичных состояний, опасных для него самого.

С другой стороны, изменения в частной и общественной жизни, которые становятся все более и более быстрыми из-за развития техники и вторжения науки в самое что ни на есть человеческое, могут заставить поэта параллельно с этим создать новое видение.

Таково, на мой взгляд, ближайшее будущее Поэзии.

Но какой-нибудь поэт (и он уже, возможно, родился) перевернет, конечно, эту новую поэзию. И это будет прекрасно.

Потому что настоящая Поэзия противостоит Поэзии, противостоит Поэзии предыдущего времени, не из ненависти, конечно, хотя она временами и принимает наивно такую форму, но потому, что она призвана служить двойной цели, состоящей, во-первых, в том, чтобы нести огонь, новые жизненные устремления, новое осмысление времени, а во-вторых, вырвать человека из привычной, скучной, ставшей удушливой атмосферы.

Роль поэта и заключается в том, чтобы первым почувствовать эту атмосферу, найти то окно, что надо распахнуть, а точнее — вскрыть абсцесс в подсознательном.

Возможно, поэтому и говорится: «Поэт — это великий целитель», таков, впрочем, и комик. Поэтому-то и проявляет себя вторая тенденция в поэзии, которую я назвал заклинательной. Поэт изгоняет морок предыдущего времени, его литературы, и, частично, морок времени настоящего.

Обе эти тенденции, впрочем, сплетаются в единый порыв к будущему.

В начале пути поэт одинок, он один отправляется исследовать новое. Его подлинная социальная миссия заявит о себе позже, когда человечество, даже против своей воли, примет поэта в свое лоно.

Происходит это столь естественно, что иногда задним числом, и по простодушию, начинают думать, будто он-то и задал тон предшествующей эпохе.

Таким образом, всегда будет современным тот поэт, которому хватило мужества не стать таковым слишком рано.

Начиная сегодня эту лекцию, посвященную поэзии, я не уверен, имеет ли моя речь право на существование. Поэзия не жалует публичных речей, в которых столько же эрудиции, авторитетности материала, сколько и педантизма, и просто пустых слов, — нет в них только поэзии.

Говорить о поэзии есть нечто прямо противоположное ей по духу. Вот в чем затруднение. Но было высказано любезное предположение, что раз уж я пишу стихи, то мне есть что сказать на сей счет. Я, таким образом, должен был приняться за работу — ну вот, для вас и для меня настало время встречи.

Если в поэзии за тридцать лет произошли большие изменения, то во взглядах на нее — еще большие. Одни считают, что к поэзии можно найти подход, другие, что к ней теперь почти и не подступиться.

Поэзия больше не искусство писать стихи, она стала разновидностью священного и превратилась в некую религию. Я не преувеличиваю. В наше время любое движение склоняется к религии, а, например, коммунизм и фашизм просто готовят нам новую религиозную войну. Причина, возможно, заключается в этой силе, которая некогда побуждала человека веровать в освещенные религией ценности, а теперь увлекает его к чисто человеческим ценностям, политическим, социальным, индивидуальным, которые не дают ему чувства религиозной экзальтации одновременно с чувством личного удовлетворения. Впрочем, эти речи не обязательно речи действа. Один тот факт, что человечество в течение тысяч лет кому-нибудь да молилось — если действительно функция создаст орган, — сделал практически невозможным делом потерю религиозности, без ощущения сильного внутреннего беспокойства и резкого обострения желаний. Человек начинает воссоздавать божественное, всеми возможными средствами.

В результате всяких общественных изменений современная поэзия стала претендовать на место религии. Андре Бретон, человек наиболее последовательно выражающий подобные убеждения (новое предисловие к «Манифесту сюрреализма»),^{135} противопоставляет — это его собственные слова — противопоставляет по всем статьям божественной благодати лучи благодати поэтической, то есть сюрреалистической.^{136}

Нынче в критике поэзии стали звучать ноты, которые никогда ранее не были для нее характерны. Откройте наугад один из тех поэтических журналов, что рождаются во Франции каждые полгода: несмотря на свои невеликие размеры, он просто пышет яростью, самодовольством, раздражением. Если забыть, о чем говорится, а следить лишь за интонацией, то вполне можно представить себе, что речь идет о деятельности некой религиозной секты. О поэзии высказываются как о священнодействии, о человеке, пишущем стихи, как о священнике. В журналах этих разглагольствуют лишь о миссии поэта, состоящей в духовном возрождении и искуплении, и вещают в них ex cathedra.

«Язык был дан человеку для сюрреалистического использования», — заявляет один критик,^{137} другие же говорят о магическом, «вертигралистском»,^{138} или Бог знает о чем еще. Цель их — обратить в свою веру.

В одном таком журнальчике, рассыпающемся на отдельные листки и названном «Корреспонденция»,^{139} содержатся, главным образом, советы тому или другому поэту и предложения поменять свою жизнь, понять ее смысл или противоречия и внести в нее звучание настоящей поэзии.^{140} Издатели журнала в это верили. К 1928 году журнал взбудоражил немало поэтов.

Приблизительно в это же время глава сюрреалистов вступает в коммунистическую партию и на вопрос, что он считает нужным сделать для улучшения положения рабочего класса, предлагает целый план вечерних лекций для рабочих, чтобы причастить их языку и сюрреалистической поэзии. Вот она, вера…

Но это еще не все. Журнал «Гран жё», созданный лет пять-шесть назад, собрал вокруг себя довольно много молодых людей: Ролана де Реневиля, Рене Домаля, Жильбер-Леконта, Монни де Булли^{141} и еще полдюжины человек, связанных между собой тайным символом веры, настоящим посвящением, они образовали некое масонское братство, организацию с полумагическими-полупоэтическими целями. По своей атмосфере то скромное помещение, где собиралась эта группа, напоминало ризницу. Журнал выносил приговоры и предавал анафеме без права на апелляцию (группа нападала тогда как на «новых» поэтов, в частности на сюрреалистов, так и на «древних»).

Незачем и говорить, что для этой группы хорошие стихи сами по себе не имели значения, а их представления о поэзии далеко опередили общепринятые. Однако о ком бы из критиков современной поэзии ни шла сегодня речь, все они говорят о поэзии с такой серьезностью, которая и в сравнение не идет с тем, как принято было о ней говорить раньше. Они верят, что поэзия хранит такие же тайны, как наука и философия, и что она не развлечение, не область литературы, не дом прозы, «стоящий напротив».

Конечно, рядом с поэзией, обращенной к глубинам, существуют и стихи прямо противоположной направленности, я говорю о стихотворной акробатике или же просто о мастерской версификации. Этот второй способ воспринимать поэзию будет существовать всегда, и спрос на такую поэзию тоже требует удовлетворения. Наука не уничтожает религию, религия не отменяет магию, а магия — иллюзионистов. Последний пример особенно типичен для почти скандального сосуществования двух форм в поэзии, близких, если судить по внешнему виду и уважению публики, но очень далеких друг от друга по своему происхождению. Иллюзионист, который благодаря игре зеркал создает у публики впечатление, что он разрезал пополам женщину, и гипнотизер, который действительно погружает подопытного в каталепсию и принимается читать его мысли, оба эти экспериментатора так же отличаются друг от друга, как физик, работающий в лаборатории, от уличного шарлатана. Иллюзионист и гипнотизер появляются на одной и той же сцене, в одном и том же театре, с интервалом в несколько дней, а иногда и часов, и публика равно рукоплещет им, правда, надеюсь, — разная.

Я не знаю, какой нрав у дуба. Но я знаю, как он себя ведет и как ведут себя бук, осина и вяз и все их собратья из европейских лесов. Знаю я, как они себя ведут, это-то видно, и мне они не нравятся. Особенно я не люблю буков: целые леса их росли в сорока минутах ходьбы от моего дома, и все детство меня тошнило от них. Бук — как огромный сундук, который ненадолго извергает из своих недр облако листочков, вскоре они опадут, а он с важностью застынет. Засох? Вовсе нет, просто притворяется, этакий скупец. Бук рождается взрослым, бывает, что ему за две сотни лет никак не умереть.

Когда подует сильный ветер, можно услышать, как с самой верхушки бука доносится шепоток, который никак не вяжется с этим огромным негнущимся столбом.

У тропического дерева совсем другой нрав.

Во-первых, оно торопится. А торопливое дерево — уже почти человек, не так ли? С каждым днем оно меняется, вырастает на локоть.

И всегда живое, сменяют друг друга времена года или нет. Живое? Нет, набухшее жизнью, готовое лопнуть от постоянного напряжения, излиться.

Почки огромные, как лягушки, полновесные и сочащиеся, липнут к подмышкам листьев, стоит тем начать желтеть — не пройдет и нескольких часов, как деревья выплюнут наружу гигантские зеленые пластинки, плотные, иногда глянцевые.

Листья получаются развесистые, как уши огромной зверюги, солнце разжигает в них жажду, ускоряет все органические процессы, выгоняет сок, спешит, а неиссякаемый прилив стремительно поднимается от плодородной почвы по бесконечному стволу, и дерево разрастается, разрастается, так что кажется, ему самому непонятно, как быть, как остановиться, куда еще сунуться.

Корни, как гигантские питоны, выползают из земли, выгибаются, переплетаются, там сожмутся, тут разбегутся, и вот они уже в двадцати метрах над тобой, среди ветвей, их занесло туда невесть как, и через мгновение они снова двинутся в путь.

С этой высоты они снова тянутся к жизни своими коричневыми кончиками, волосатыми, толстыми и невосприимчивыми, но по-своему внимательными. Щупальца-корни прилепляются к ветке, чтобы самим стать веткой, или спускаются, снова погружаются в чернеющий гумос, чтобы чуть дальше родилось еще одно дерево, то есть это же самое тысячествольное, двести метров в обхвате дерево, которое без конца выбрасывает в стороны свои хмельные древесные руки.

О, баньян, патриарх обеих Индий! Дерево, предвестившее Шиву! Дерево матапало с американского экватора^{163} в съехавшей набок короне из несущихся в вихре листьев, чудовищные канело с гигантскими белыми цветами,^{164} тропические деревья, вулканы растительного мира!

Деревья по самой природе своей театральные, помпезные — из-за однозначного, упорного сверх всякой меры разрастания.

Дерево-богохульник. Дерево после транса. Дерево-пугало.

Дерево-крик с кишками наружу, кишками жалоб.

Дерево-копье, дерево-спрут, дерево-не-подступись.

Оплывшее дерево-бутылка.

Хлебное дерево, якорное дерево, дерево-амфора, дерево дочерей Лота.

Дерево с листями-плавниками, дерево с ластами.

Дерево, обвешанное гантелями, колотушками, вилками.

Дерево-амеба.

Благородное дерево, проповедующее людям о деяниях сверхчеловеческих…

Что скажешь об их цветах? Что скажешь о плодах, которые висят прямо на стволе, или торчат сверху, или, как огромные мешки, на сгибах веток?

Что скажешь о пестиках, об огромных тычинках, которые решительно выпирают, ясно давая понять, что такое цветок и на что он больше всего похож, так что даже последняя дуреха догадается и наконец перестанет вздыхать: «Как мило! Какая прелесть!»

Что скажешь о поперечных лианах, прыгающих с ветки на ветку, будто они обезьяны, а не растения, они стискивают, душат лес в бескрайних перепутанных объятиях, из которых вдобавок вырываются, виснут вниз или тянутся наверх эпифиты, мхи, гигантские папоротники, орхидеи, паразитические растения в бесконечном взаимопроникновении…

А ниже, неся на себе все, став невидимкой под этой ношей, разубранное следами распада и гниения, великое многобородое дерево леса, дед-патриарх, обративший терпение в пафос, царит, не сдаваясь, среди невыразимого упадка.

В этом лесу нет пейзажа, он слишком густ для этого. Дерево нужно лицезреть отдельно, видеть его движение. Дерево само — движение. И вот какое.

Мы приводим несколько рисунков Мишо из книги «Деревья тропиков» (1942):

«Алфавит», «Цепочка человечков», «Те, кто пришли ко мне», «Перо» — первые три рисунка были впервые напечатаны в сборнике «Заклинания» (1943), а последний — в брошюре «Отдел чудищ» (1944). Фрагменты текстов, которые сопоставлены рисункам, были выбраны впоследствии издателем и другом Мишо, Рене Вертеле, для книги «Картины и рисунки» (1946). Мишо не протестовал против такого сопоставления текстов и рисунков, а где-то и уточнил связи между ними: о последнем рисунке из «Отдела чудищ» он написал Бертеле, что это «скорее Перо».

Следующий рисунок был помещен на последней странице книги «Картины и рисунки» без комментариев. Он, по всей видимости, имеет отношение к тексту «Мой конёк» («Внутренние дали; Перо»). См. также примечание к «Моему коньку».

Алфавит

«Когда на меня повеяло холодом подступающей смерти, я присмотрелся ко всему живому — в последний раз. От смертельного прикосновения этою леденящего взгляда всё, кроме самого главного, исчезало. Но я продолжал тасовать мир живых существ, пытаясь найти что-то, что устоит перед Смертью».

Цепочка человечков

«В конце долгой болезни, после большого упадка сил, я встретился с цепочкой человечков. Я бы их выгнал, но сам-то я был слабее дыхания… И они прошли через меня, ведь я был по-прежнему своего роста, а они — малюсенькие, и мне стало ужасно не по себе…»

Те, кто ко мне приходил

«…а ты, ты подходишь все ближе, и глазу тебя — как просунутая в окно голова, ты кто?»

Перо

«Перо не сказал бы, что к нему относились с излишним уважением. Одни на него наскакивали без предупреждения, другие спокойно вытирали руки об его пиджак. В конце концов, он привык».

Мой конёк

«Я думаю, а вдруг он только притворяется коньком, ведь конёк, даже маленький, не должен развеваться, словно знамя, полоскаться на ветру, хоть бы и считанные секунды — всё равно не должен».

Посвящение Леон-Полю Фаргу^{165}

Все остальные рисунки взяты из книги «Убогое чудо» (1956).

Убогое чудо

Рисунок из книги

Убогое чудо

Рисунок из книги

Убогое чудо

Рисунок из книги

Убогое чудо

Рисунок из книги

Чего только о нем не прочтешь. Мишо — самый таинственный художник нашего времени, Мишо, чтобы дать отдых нервам, часами стучал в тамтам (что, кстати, не преувеличение). Мишо — затворник и мизантроп (и тут же автор вспоминает, как Мишо заходил к нему в гости и к себе приглашал, а в общении был сердечен и прост, что страшно всех удивляло, ему ведь полагалось быть отшельником)… Еще в 1929 году (Мишо было 30 лет) один критик не без иронии начал статью о нем так: «Остальное доскажут другие; он же говорит только о главном. А то ведь никому до сих пор и в голову не приходило поговорить о главном. У кого нет времени на пустяки — у Мишо. Кто не любит людей искусства — Мишо. Кто сообщает об этом без экивоков и отправляет к чертям финтифлюшки — все он, Мишо». Но это еще сказано с симпатией. Ранние его тексты кое-кто и вовсе называл «сумасшедшей прозой» и «оскорблением для литературы». И что же теперь? В 1999 году французская Национальная библиотека отметила столетие со дня рождения Мишо огромной ретроспективой — 350 поэтических и художественных работ, полторы сотни картин. А сколько у него было выставок по всему свету — между прочим, одна из них прошла в 1997 году в Москве. В академической серии издательства «Галлимар» «Библиотека Плеяды» выпущены 2 тома полного собрания сочинений Мишо. (Скоро выйдет и заключительный третий том.) Старшеклассники читают Мишо в коллеже, а французский «Словарь литературных приемов»[69] цитирует его больше девяноста раз. Мечтал о свободе от всех литературных наработок прошлого и вот сам попал в учебники…

Молодой Мишо считал, что стихов не пишет. «По ошибке иногда к поэтам причисляют и Анри Мишо. Виной тому его „Басни о происхождении“ длиной в восемь строк. Если б он мог уместить их в 6 слов, то непременно так бы и сделал. Если в них и есть поэзия, то в минимальном объеме, который найдется в любом человечески достоверном тексте. Мишо — эссеист» — так он сам себя описал в одном раннем очерке, посвященном литературному пейзажу Бельгии. К традиционной поэзии он смолоду относился неважно: в первой его книге «Кто я был» читаем: «Когда человек облекся в александрийский стих, ему стоит больших трудов вернуться „на гражданку“».

«Один из парадоксов Мишо в том, что он тратил гигантские усилия, чтобы расстроить музыку, — говорится в одной беседе о нем в журнале „Магазин литтерэр“. — Он был против гармонии, против александрийского стиха, против всех эстетических традиций, отсюда его ожесточенность, и именно это делает его последователем, можно даже сказать, учеником Рембо».[70]«Неизвестно, что это: стихи или проза, словесные игры или философские рассуждения. Да и зачем это выяснять?» — так охарактеризовал в 1924 году писатель Марсель Арлан недавно опубликованные «Басни о происхождении» — один из первых напечатанных текстов Мишо. Нам с вами, наверно, тоже незачем причислять написанное им к тому или иному жанру. «Литературные жанры — враги, которые бьют по вам без промаха, если сами вы с первого выстрела по ним промахнетесь», — утверждал Мишо. Впоследствии почти все его книги в издательстве «Галлимар», например, выходили в серии «поэзия». В 1949 году, после опубликования в «Галлимаре» его «Жизни в складках», Мишо интересовался в письме к главе издательства Жану Полану, какой шутник поместил на обложку его книги пояснение: «стихи». Еще об одном своем тексте он как-то написал (в письме к поэту Жюлю Сюпервьелю): «По-моему, это статья, точнее, я хотел, чтобы это было статьей (для одного медицинского журнала)… Только когда я увидел в гранках, что текст набран курсивом, я понял, что его приняли за стихи. Ну что ж, так тому и быть».

У него есть книга о путешествиях «Дикарь в Азии» (1933). Писатель и критик Бернар Ноэль в статье, написанной семьдесят лет спустя о ранних стихах Мишо, окрестил автора «дикарем в поэзии». И правда, вот каким вырисовывается в его первом сборнике «Кто я был» поиск сути поэзии:

Имея в виду это стихотворение, тот же Бернар Ноэль в предисловии к сборнику «Кто я был» заметил: «Читатель может отбросить изысканные манеры: наконец-то ему встретился автор, который не приукрашивает поиски Большого Секрета». Литератор и журналист Жан Маке как-то сказал о Мишо: «Он из тех, кто мешает жить. Кто его читает, заваливается на экзаменах».

А началось все с того, что сам Мишо в 1919 году просто не пошел на экзамен в Брюссельском университете, где за год до того начал учиться медицине. Впрочем, конечно, началось все куда раньше: «В восемь лет я еще мечтал, чтоб меня признали растением»,[71] — и даже еще раньше. Вот как он опишет свои первые семь лет жизни: «Безразличие. Отсутствие аппетита. Сопротивление. Нет интереса ни к чему. Не привлекают ни жизнь, ни игры, ни развлечения, ни какие бы то ни было перемены».[72] «Всегда чувствовал себя чужим в семье. (…) С тех пор как я научился говорить, мне хотелось объявить, что я — подкидыш, по крайней мере не родной сын своих родителей, однако, судя по всему, ничего такого не было».[73] В семь лет родители отправили болезненного и замкнутого мальчика в пансион в деревушку Путте-Грасхайде на севере Бельгии; семья (родители и старший брат) осталась в Брюсселе. В пансионе Анри пробыл четыре года. Контакта с соучениками — детьми мелких брюссельских буржуа и небогатых фламандских крестьян — похоже, не получилось, вокруг звучала неродная фламандская речь, которую, впрочем, он быстро освоил. (Намюр, где родился Анри Мишо, и Брюссель, куда через год переселилась его семья, расположены в южной части Бельгии, где говорят по-французски, на севере же — по-фламандски.) Потом — возвращение в Брюссель, учеба в коллеже Сен-Мишель у иезуитов. Поэт Норж, соученик Мишо по коллежу, вспоминает, что Анри не разделял их с друзьями увлечения литературой — его интересовали насекомые, орнитология и китайские иероглифы. Между пятнадцатью и шестнадцатью годами Анри Мишо увлекается мистической литературой и житиями святых и хочет уйти в монастырь бенедиктинцев, но его останавливает запрет отца. Кажется, дошло даже до попытки самоубийства. Анри занимается музыкой и латынью. Звание бакалавра получено, но дальнейшая учеба откладывается, так как университет в Брюсселе закрыт из-за немецкой оккупации — идет Первая мировая война, — зато Анри запоем читает, книги самые разные: тут и средневековые мистики, и Толстой с Достоевским, и труды по анатомии, естественным наукам и парапсихологии. Когда в 1919 году Брюссельский университет открылся вновь, Мишо записался на естественнонаучный факультет, чтобы изучать медицину, проучился на подготовительном отделении год из положенных двух, разочаровался, бросил университет, нанялся матросом и ушел в плаванье — сначала в Северную Америку, потом в Южную. Первое сочинение на французском Мишо написал в коллеже. Вот как он вспоминает об этом в «Некоторых сведениях…» (в этом тексте о себе говорится в третьем лице): «Потрясение для него. Чего только нет у него в голове! Потрясение даже для его учителя, который советует ему заняться литературой». Тем не менее только в 1922 году (ему 23), когда его плаванья кончились (флот сокращался, и наняться на корабль стало невозможно), он наткнулся на «Песни Мальдорора» Лотреамона и ощутил потребность писать. Через много лет, в 1946-м, уже став известным поэтом, он скажет о Лотреамоне: «Я стал писать благодаря ему. До того мне не очень-то хотелось, да я бы и все равно не решился. Когда я прочел „Песни Мальдорора“ и узнал, что можно записать и напечатать самое невероятное, что у вас на уме, я понял, что есть место и для меня».[74]

Почему такой важной фигурой стал для Мишо именно Лотреамон? В их судьбах много общего. Когда Изидор Дюкасс, взявший себе псевдоним «граф Лотреамон», принялся за «Песни Мальдорора», ему недавно исполнилось двадцать. В детстве у него, как и у Мишо, были — учеба вдали от дома, замкнутость, слабое здоровье, чтение взахлеб. И, что, видимо, главное, протест против того, что его окружало, против чужих книг и навязываемых ими мыслей: «Скучно их читать. Никакой свободы перемещения. Приглашают идти вслед за кем-то. Дорога намечена, она одна-единственная»,[75] — жалуется Мишо в книге статей «Пассажи». Лотреамон расквитался с предшественниками в «Песнях Мальдорора» и «Стихотворениях», пародируя и переиначивая литературных «предков», отталкиваясь от всей истории литературы. «Мы дети слишком многих матерей» — напишет потом Мишо в послесловии к «Некоему Перо». Но псевдонима, в отличие от Изидора Дюкасса, не возьмет[76] — «продолжает подписываться своим банальным именем, которое ненавидит и которого стыдится, похожим на этикетку с надписью „второй сорт“», — сообщает о себе Мишо. (В Намюре, где он родился, его фамилия — одна из самых распространенных.) От юношеского отрицания, которого не суждено было перерасти умершему в 24 года Лотреамону, Мишо уйдет в другие просторы, во «Внутренние дали» и «Чужие края» (так называются два его сборника) — а граница между этими территориями, по его определению, и есть человек. Но это потом. А сначала в текстах молодого Мишо многое напоминало о Лотреамоне. Тут и любовь к зоологическим и медицинским терминам, и стилистическое сходство, и просто развитие некоторых лотреамоновских тем. Пример можно найти в примечаниях к сборнику «Кто я был». Интересно, что до того, как Мишо увлекся Лотреамоном, самое сильное влияние на него оказали авторы-мистики. «Я любил без ограничений и объяснений двух человек: Лотреамона и Эрнеста Элло. И еще Христа, если говорить откровенно», — писал он в эссе «Феномен Лотреамона». Вот неожиданное сочетание: Изидор Дюкасс, противопоставивший Мальдорора, а через него и себя, Создателю, — рядом с ультракатолическим писателем Эрнестом Элло. О последнем Мишо писал так: «Он меня оживлял, и ради него я отворачивался от любых других авторов, которых нам полагалось изучать». Благодаря ему Мишо в пятнадцать лет открыл для себя Иоанна Рейсбрука и Анжелу из Фолиньо, которых Элло блестяще, по мнению сегодняшних исследователей, перевел. Анри зачитывался житиями святых — «о самых удивительных путях, совершенно не похожих на жизнь обычного человека»[77] — еще одно следствие увлечения Эрнестом Элло: все началось с его книги жизнеописаний «Лики святых».

Не меньшее значение для Мишо имел еще один источник — научная литература. Бельгийский писатель и поэт Франц Элленс писал о молодом Мишо в начале их знакомства: «Его любимое чтение, а может быть и единственное, — книги по медицине, психологии и естественным наукам». Мишо интересовался работами Фрейда и свои соображения по этому поводу высказал в раннем эссе «Размышления не безотносительно к Фрейду». 24-летний Мишо соглашался, что Фрейд — автор новой идеи, но при этом довольно едко критиковал психоанализ и массовый к нему интерес, а закончил эссе так: «Фрейд увидел лишь малую часть. Я же надеюсь показать другую, основную часть в своей следующей работе: „Сны, игры, литература и помешательство“». По свидетельству специалистов, этой книги Мишо не написал, и никаких следов работы над ней тоже не сохранилось.

Были и другие авторы, которых Мишо называл для себя важными в разные моменты жизни. Тут и Толстой с Достоевским, и писатели круга «Молодой Бельгии» (Морис Метерлинк, Макс Валлер, Шарль Ван Лерберг и др.), а еще — Гомер, Шекспир, Паскаль и Сен-Симон. «Всей жизни как раз достаточно, — заметил Мишо, отвечая на вопросы Р. Брешона, — чтобы догадаться, что ты ни в чем не оригинален и никогда не был, да и не мог быть, что никто не оригинален, что каждый сбит из обломков чужой мебели, чужого хлама, перешедшего от стольких старых владельцев». И еще: «Я не задерживаюсь надолго на авторах, которые мне понравились. Жизнь это процесс питания. Без конца что-то поедаешь… и тут же проедаешь. Нам нравится яблоко, но мы его съедаем. Так и человек или творение его рук оказываются для нас израсходованы: мало-помалу отходишь в сторону по каким-то своим надобностям, увлекаемый своим собственным течением».[78]

Первые писательские эксперименты Мишо. «Франц Элленс, потом Полан видят в них что-то, другие не видят ничего», — напишет он 37 лет спустя. В 1922 году в брюссельском авангардном литературном журнале «Диск Вер» («Зеленый Диск»), который возглавлял Франц Элленс, появилось первое философско-психологическое эссе Мишо «Случай кругового безумия», потом очерки о прочитанных книгах и другие тексты. Мишо в то время работал репетитором в коллеже бельгийского городка Шимэй и писал Элленсу, который первым обратил внимание на необычность его дарования и во многом ему помогал, что готов на все, лишь бы как можно быстрее перебраться в Париж: «Я не знаю там ни единой живой души, но даже если мне придется работать шофером, — а это единственное ремесло, которым я владею хорошо, — меня и это не испугает. Я пережил немало приключений, мне ничего не страшно: как-то раз я ничего не ел 9 дней, однажды работал 18 часов подряд, но мне так нужны книги, возбуждение извне, кино, театр, музыка». Дела с финансами в передовом журнале «Диск Вер» обстояли так себе, и по традиции авторы оплачивали свои публикации сами. Так и Мишо выкраивал из своей скудной зарплаты воспитателя деньги, чтобы оплатить типографские расходы журнала по напечатанию его текстов. При активном участии Мишо (в 1923 году он вошел в редколлегию «Диск Вер») выпускается несколько тематических номеров, посвященных Чарли Чаплину, Фрейду и психоанализу, Лотреамону, самоубийству, сновидениям. Журнал «Диск Вер», выходивший периодически, хотя и нерегулярно, с 1922 по 1925 год, а потом (отдельными номерами и с многолетними перерывами) с 1929 по 1955 год, и сегодня многими воспринимается как важный этап в литературной жизни Бельгии и Франции. Поклонники журнала организовали интернетовский сайт с полным списком публикаций журнала до 1941 года, а специальные номера, которые были перечислены выше, приведены там полностью. Из списка публикаций узнаешь, что кроме французских и бельгийских авторов в «Диск Вер» печатались и наши соотечественники: в 1921 году в журнале были опубликованы стихи Маяковского и Цветаевой, в 1922 году — тексты Чехова и Эренбурга, в 1923 году — Горького и Зощенко. Главный редактор «Диск Вер» Франц Элленс имел представление о русской литературе. Вместе с женой Марией Милославской — дочерью русского врача — он перевел «Исповедь хулигана» Есенина, который бывал у них в доме вместе с Айседорой Дункан. Элленс общался с Горьким и Эренбургом, который, например, в 1925 году перевел и опубликовал по-русски роман Элленса «Басс-Бассина-Булу». В журнале «Диск Вер» был напечатан обзор Эренбурга «Русская литература в 1922 году», в переводе той же Марии Милославской — Мишо, передавая ей привет в письмах к Элленсу, называет ее «Маруся». А в 1938-м, когда Нора Галь — она потом переводила Элленса на русский — написала для тогдашней «Интернациональной литературы» (будущей «Иностранки») статью о творчестве этого бельгийского писателя, он взял да и прислал в редакцию журнала письмо с благодарностью за вдумчивое чтение — может статься, они с женой читали русские журналы. Среди первых опубликованных Мишо текстов были отзывы о романах Элленса, в которых ему нравилась простота и лаконичность стиля. По отзывам о книгах, которые молодой Мишо писал для журнала «Диск Вер», видно, что он с самого начала был против того, чтобы «воспринимать литературу с механической, технической, внешней стороны», против «чисто словесных выкрутасов». Франц Элленс тоже писал о Мишо. «Может быть, критики еще некоторое время и не станут проявлять к нему внимания, — предсказывал он в 1929 году, — но будьте уверены, он их мучает, тревожит и не дает им спать спокойно. Настанет день, и каждый из них захочет в этом признаться, и некоторые пожалеют, что не они были первыми».

В 1924-м или в конце 1923 года Мишо переехал в Париж. Франц Элленс познакомил его с Жаном Поланом, который в 1925 году возглавил солидный парижский литературный журнал «Нувель Ревю Франсэз» («НРФ»). Полан рано оценил тексты Мишо и опубликовал их в журнале «НРФ», а потом в издательстве «НРФ» (впоследствии — «Галлимар»[79]) стали выходить книги Мишо. Журнал «НРФ» с момента основания зарекомендовал себя как серьезное издание, прибежище чистой литературы. В 1927 году там было опубликовано стихотворение Мишо «Большая битва», всего 14 строчек: «Он чорк его хлюпом оземь/ И чвак и курдык и чумесит до самых почилок…». Рассказывают, что после этого некоторые читатели отказались от подписки. Молодой Мишо, несмотря на свою крайнюю независимость и категоричность в суждениях, очень прислушивался к мнению Полана. Представление о том, что для Мишо значил Полан и журнал «НРФ», даст такой случай, рассказанный писателем Дени де Ружмоном:

«На верхней площадке лестницы, соединяющей этажи издательства „Галлимар“, — Анри Мишо. Он меня останавливает:

— Скажите, у вас ведь тоже колотится сердце на этой лестничной площадке, перед тем, как вы заходите к Полану?

— Ну, — отвечаю я, — понимаете, я ведь бываю здесь почти каждый день, мой кабинет этажом ниже, нет, честно говоря, нет…

— А мне вот, — говорит он, — если однажды я не почувствую сердцебиения перед тем, как переступить его порог, будет за себя стыдно…»

В Париже, и, видимо, тоже благодаря Элленсу, Мишо познакомился с поэтом и писателем Жюлем Сюпервьелем. Робер Брешон, автор первой биографической книги о Мишо,[80] цитирует его слова о том, что Сюпервьель оказал на него большое влияние, потому что он увидел наконец «сложившегося человека, который сделался поэтом», и этот живой пример помог Мишо примириться со «многими составляющими этого мира», от которого он сам оставался в стороне. Сюпервьель поддерживал Мишо и морально и материально, что было немаловажно, поскольку тому приходилось перебиваться самыми разными заработками: сразу после приезда в Париж он работал в одном издательстве корректором и курьером — развозил книги на велосипеде. Мишо часто гостил в доме у Сюпервьеля, как в Париже, так и других местах, где в разное время жила его семья: в Пике на юго-западе Франции, на средиземноморском острове Пор-Кро и в Уругвае. Мишо некоторое время был секретарем Сюпервьеля и репетитором его дочери. Сюпервьелю посвящен раздел «Загадки» в книге «Кто я был» — это первый сборник Мишо, который вышел в 1927 году и который Мишо никогда не позволял перепечатывать — только несколько текстов оттуда вошли в составленное им самим в 1944 году избранное «Простор внутри». Исследователи настаивают на том, что хотя Мишо и отмежевался от своих ранних текстов, в них уже слышен его будущий ни на кого не похожий голос и вырисовывается набор важных для него тем. В наш сборник мы включили «Загадки» и еще несколько «опальных», похороненных автором текстов из «Кто я был», хотя самому Анри Мишо это бы, вероятно, не понравилось.

В одном из автобиографических текстов Мишо, с которых начинается эта книга, он говорит о себе: «Норовит пуститься в бега».[81] Он всю жизнь начинал что-то новое. Так начались у него и путешествия — чтобы «вытравить из себя родину, любые привязанности и то, что его связывает, хоть и против воли, с греческой, римской или немецкой культурой, так же как и бельгийские привычки». В 1930 году в Брюсселе погибают родители Мишо. Анри возвращается к своему настоящему имени (Henri, с «i» на конце, вместо английского «Непгу»), он продает ту часть родительского дома, что перешла к нему по наследству, старшему брату, а полученные деньги дают Анри возможность путешествовать. Первое длинное путешествие, которому Мишо посвятил свой второй сборник «Эквадор», состоялось еще в 1927 году, когда он по приглашению друга, поэта Альфредо Ганготена, провел год в Южной Америке. В «Эквадоре» — дневнике этого первого путешествия — возникает мотив, который будет потом появляться во всех книгах Мишо о путешествиях, и реальных, и воображаемых, — приглядываться к чужому, чтобы лучше понять свое, близкое. Возвращаясь из Эквадора в Европу, Мишо осуществляет рискованное предприятие — спускается в пироге по Амазонке и ее притоку, Напо:

«Страна, где ветер» — вероятно, равнина вокруг Намюра. Эти чуть ли не ностальгические строки — взгляд из далеких и непохожих краев в сторону Бельгии, из которой он уехал навсегда, о которой писал, что «почти всегда чувствовал себя в Бельгии скверно, хотя сам бельгиец и по отцу и по матери», из которой отправлялся в далекие путешествия, «чтобы вытравить из себя родину… вытравить бельгийские привычки». Впечатления детства: «Бельгийцы были первыми человеческими существами, за которых мне стало стыдно…» А вот о пансионе, куда он попал в семь лет: «Вокруг были вонючие крестьянские детишки, и я не понимал ни их грубости и бесчувствия, ни их языка — они говорили по-фламандски — я его выучил, он стал моим вторым языком, на котором я говорил как на французском, если не лучше, — с тех пор я его забыл, но часто думаю на фламандском, по крайней мере мысли у меня не всегда напрямую облекаются во французские слова». Как-то Мишо сказал, что в юности подумывал писать по-фламандски. В коротеньком автобиографическом эссе «Кто это такой?» (1939) он определит себя так: «бельгиец, из Парижа». Бельгийское подданство стало для Мишо причиной немалых трудностей во время оккупации Франции во Вторую мировую войну: иностранцам не разрешалось свободно перемещаться по территории страны, и Мишо пришлось с октября 1940-го до июля 1943 года прожить в изоляции маленьком городке Лаванду на юге Франции. Только в 1954 году, уже будучи известным поэтом и художником, он получит французское гражданство.

Вернемся в 1930 год. После смерти родителей Мишо побывал в Турции, Италии, Северной Африке и наконец поехал в Азию — появилась книга «Дикарь в Азии». В 1936 году вышел его первый текст о воображаемых краях «Путешествие в Великогарабанию». Об этой книге, хотя и не только о ней, рассуждал Андре Жид в лекции «Открываем Анри Мишо», текст которой был опубликован в 1941 году. Лекция, намеченная на 21 июня 1941 года, не состоялась. Причиной тому стал не Мишо, а сам Андре Жид, к тому времени — давно знаменитый писатель. Организация «Легион ветеранов» («Légion des anciens combattants», имеются в виду ветераны Первой мировой войны), созданная Петэном и сотрудничавшая с правительством Виши, объявляла Жида «имморалистом» (название одного из его романов) и обвиняла в поражении Франции в войне — и его лекцию запретили. Правда, в конце концов разрешение все-таки было получено, но тут писатель уже сам отказался от публичного выступления, чтобы «не способствовать разобщению французов» в нелегкий для страны момент. В письме к Валери в августе 1941 года А. Жид пишет, что ему помешали произнести невиннейшую из лекций, видя в нем «приверженца наслаждений», который в трудный час должен замолчать и скрыться. Брижитт Уври-Виаль, автор книги «Анри Мишо — кто вы?», считает, что маститый писатель Андре Жид был признателен молодому автору — Мишо — за свободу, которую чувствовал в его текстах, а сам со своей известностью уже не мог себе позволить. Текст несостоявшейся лекции Жида «Открываем Анри Мишо», выпущенный отдельной брошюрой, вызвал интерес читателей, и после этого о Мишо заговорили уже многие.

Некоторые исследователи утверждают, правда, что «настоящая слава» пришла к Мишо лишь после того, как в середине пятидесятых появились его книги об экспериментах с психоделиками. Хотел ли сам Мишо «настоящей славы», сказать трудно. Категорически отказывался от интервью. Пытался скрыть от публики лицо — первые фотографии появились в газетах вопреки его воле. В 1946 году в беседе с корреспонденткой журнала «Минерва» (один из трех-четырех раз за всю жизнь, когда он согласился на подобие интервью) Мишо говорит: «Я иногда задаюсь вопросом, какое действие оказывают мои книги на читателей, которые к ним небезразличны. Трудно сказать точно. Мне неловко идти в „Нувель Ревю Франсэз“ и спрашивать досье отзывов в прессе — выяснять, что думают критики и какова моя аудитория. Она, конечно, небольшая, но, думаю, довольно постоянная». Потом, когда аудитория уже явно расширилась, он отказался издаваться в солидной академической серии «Библиотека Плеяды» — не хотел «выставлять напоказ» свои тексты, собранные вместе, заранее опасаясь тиражирования, как он писал, «своего личного дела, в котором окажешься запертым — одно из самых гнусных ощущений, которые мне доводилось испытывать, я с ним я боролся всю жизнь. Отбрасывать, сокращать, а не собирать вместе — вот каким будет мой идеал». Не соглашался он, впрочем, и на массовый общедоступный карманный формат. Причины своего нежелания объяснял так: «ко мне нужно прийти», «меня надо заслужить». На первый взгляд это кажется рисовкой, но потом понимаешь: общедоступные многотиражные издания — составляющая литературной моды, а Мишо со своей уже сложившейся репутацией и рискованными экспериментами с наркотиками имел все шансы заделаться этаким «гуру» для массового употребления, «культовым автором», и его самого такая перспектива, как видно, приводила в ужас. В 1965 году ему присудили Национальную премию Франции по литературе. Мишо от нее отказался и потом всегда отказывался от всех литературных премий, например, в 1982 году — от премии Антонио Фельтринелли, присужденной ему итальянской Академией наук. Отношение к литературным наградам у него было сложным: он смолоду страдал от безденежья, бедность не позволяла ему удовлетворить страстную тягу к путешествиям, к тому же, как свидетельствуют его письма, он не без трепета относился к своим книгам, не мог дождаться их публикации, боялся, что кто-то похитит его идеи раньше, чем книги придут к читателю… Несмотря на это, литературная «сцена» и участие в «литературных событиях» были для него категорически неприемлемы. Вот как он сам сформулировал свое отношение к премиям в одном письме, которое, между прочим, опубликовал в литературном журнале «Комба» («Битва»): «Я бы еще извинил некое собрание, которое, посовещавшись тайно в темном подвальчике, направило бы мне, не указывая от кого, значительную сумму в знак одобрения. Можно было бы приложить хвалебное письмо — коротенькое, но дающее простор воображению…» Кто-то счел позицию Мишо кокетством, друзья же видели здесь один из парадоксов его натуры: он отказывался от наград, но в то же время отнюдь не безразлично относился к похвалам, если только в его глазах они выглядели подлинными — например, к частным или вообще анонимным отзывам… Вероятно, его отказ от «медиатизации» — протест против публикации фотографий — и отношение к премиям объяснялись желанием защитить свой покой, а также сохранить ауру, которую создают загадочность и сдержанность.

Анри Мишо получил признание не только как поэт, но и как художник. До 26 лет он, как сам пишет, «ненавидел живопись и вообще рисование как занятие». В 26 открыл для себя Пауля Клее, Макса Эрнста, Джорджо де Кирико и начал рисовать — сначала акварелью и тушью. Одна из причин, из-за которых он взял в руки кисть, — недоверие к громоздкой махине языка, к накопленным за века литературным приемам, стилистическим нормам, словом, к тому множеству рамок, за которые не положено выходить пишущему. У художника ограничений меньше: система образов не настолько разработана и кодифицирована, художника не опутывает такая тесная сеть ожиданий, привычек и правил. Мишо-художник начинает с жутковатых лиц, придумывает знаки, алфавиты, пятна. Особая, более поздняя часть графики Мишо — рисунки, связанные с мескалиновыми опытами. В 1936 году он начал использовать гуашь. В этом же году вышла его книга («Между центром и нигде») — первая, которую он иллюстрировал собственными рисунками. В 1938 году в галерее Пьер была устроена первая выставка его гуашей. На афише значилось: «Поэт стал художником». Владелец одной из галерей, где выставлялись его работы, говорил Мишо, что тот — «большой художник, вот только жаль, что еще и писатель. Это сильно вредит вашим картинам». Мишо огорчался и спорил. После 1954 года его выставки организуются не только в Париже, но и в Нью-Йорке, Сиэтле, Брюсселе, Лондоне, Франкфурте, Венеции, Стокгольме, Турине, Риме и Мюнхене, а в некоторых из этих городов они устраивались и не один раз. Первая крупная ретроспектива Мишо прошла в 1964 году в Амстердаме. Затем последовали большие экспозиции в Лондоне, Париже и Нью-Йорке. Конечно, отношение к работам Мишо, которые удивляют даже на фоне нефигуративного искусства XX века, было и остается разным. Кто-то — как правило, это люди, имеющие отношение к художественному миру, — ценит его картины как самостоятельные произведения искусства. Кто-то считает, что, хотя его рисунки и не являются прямыми иллюстрациями к его текстам, но воспринимать их нужно вместе, как целое, как взаимодополняющие вещи. Например, Мишель Бютор в книге о Мишо «Бесстрашный сейсмограф»[82] пишет: «Живопись — средство продвинуть вперед язык, а язык — средство достичь успехов в живописи. Только во взаимосвязи между ними можно распутать некоторые узлы».

А вот как сам Мишо объяснял, чего он ищет в живописи:

«Честертон, которого не удовлетворяли сельские пейзажи и коровы на этих пейзажах, сказал: „А вот мне бы хотелось написать душу коровы“.

Существует некий внутренний облик, фантом, который надо бы научиться изображать, а не нос, или глаза, или волосы — не то, что снаружи… и часто бывает не важнее подметок.

…

Получается, что если бы я любил всякие, „-измы“ и хотел стать вождем нескольких индивидов, я бы основал в живописи школу под названием „Фантомизм“.

Еще я рисую цвета этого фантома. Так, например, розовыми могут быть не только скулы или губы, но и то место, где в человеке средоточие огня».

Похоже, что именно об искусстве такого рода писал в своем дневнике известный французский собиратель живописи, друг Пикассо и многих других художников, Жан Планк: «Нет ни уродливого, ни прекрасного. Их не существует. Есть только загадка, магия, и ужасное может отражать эти вещи ничуть не хуже прекрасного. Только если полностью довериться инстинкту и не вмешивать в дело разум, возможно выразить то, что заключено у нас внутри, по-настоящему внутри…»

Об этом же писал Мишо в 1954 году в эссе «Приключения линий», посвященном одному из его любимых художников — Паулю Клее: «Чтобы проникнуть в его полотна, причем разом… достаточно быть избранным, сохранить в себе сознание того, что мы живем в мире загадок, а значит, и общаться с этим миром лучше всего тоже загадками».

К сожалению, мы не можем воспроизвести в этой книге работы Мишо-художника во всем их разнообразии: акварели, гуаши, литографии, растушевки… Цветные репродукции нескольких его картин вошли в книгу «Анри Мишо: поэзия, живопись» (М., 1997), выпущенную к его московской выставке.

«Есть две реальности: одна из них — панорама вокруг вашей головы, другая — панорама в самой голове. И два реализма: описание панорамы вокруг головы („Капитан Фракасс“ Теофиля Готье или „Флора“ Буассье) — и панорамы внутри головы („Мелузина“ и „Фантастическая реальность“ Франца Элленса, „Растворимая рыба“ Андре Бретона). Первое — экстрареализм, второе — интрореализм». Такое, кажется, довольно наглядное использование терминов предлагал молодой Анри Мишо в эссе «Сюрреализм», цитата в заглавии взята из него же.

Мишо был современником сюрреалистов и с интересом следил за их поисками. Приехав в Париж и уже будучи членом редколлегии журнала «Диск Вер», он от имени журнала заводит знакомство с Бретоном, Арагоном, Элюаром, Витраком и Паскалем Пиа и приглашает их к сотрудничеству в «Диск Вер». В 1924 году по инициативе Мишо готовится тематический номер «Диск Вер», посвященный самоубийству, — чуть раньше выходит номер журнала «Сюрреалистическая революция» на эту же тему. Сюрреалисты помещают в своем номере о самоубийстве анонс соответствующего тематического номера «Диск Вер», подчеркивая, что эта идея возникла у «Диск Вер» одновременно и независимо, а не заимствована у них. Любовь к Лотреамону, интерес к работам Фрейда, к сновидениям сближали Мишо с сюрреалистами — но он не «примыкал» к сюрреалистическому движению, вообще никогда не присягал ми одной идеологии и не участвовал ни в каких манифестациях. В 1951 году Мишо отвечает отказом на предложение включить его тексты в англоязычную антологию поэтов-сюрреалистов, он пишет составителю Фрэнсису Кармоди: «Я никогда не принадлежал к группе сюрреалистов и не участвовал в сюрреалистическом движении. Я не имею никакого отношения к их деятельности, к их манифестам и журналам. Они никогда не считали меня членом своей группы и не упоминали обо мне в этом качестве. Обе стороны — и они, и я, — старательно избегали сближений, впрочем и враждебности друг к другу не испытывали». Отношение Мишо к самому ярому идеологу сюрреализма — Андре Бретону — было неоднозначным. Во время поездки на конгресс Пен-клубов в Буэнос-Айресе в 1936 году в докладе «Поиски в современной поэзии» Мишо настойчиво критиковал сюрреалистов, жонглируя цитатами из нескольких текстов Бретона. Судя по всему, он был хорошо знаком с «программными» выступлениями сюрреалистов. Бретон, видимо, тоже относился к Мишо с любопытством. Первоначально он планировал включить Мишо в свою «Антологию черного юмора» (1940), правда, потом передумал — вычеркнул из «Антологии» Мишо, Ярослава Гашека, Поля Элюара и себя самого. В 1924 году — Мишо только что переехал в Париж и познакомился с сюрреалистами — «Диск Вер» печатает его эссе «Сюрреализм» — отклик на только что опубликованные Бретоном «Манифест сюрреализма» и книгу «Растворимая рыба». Любопытно отношение Мишо к методу автоматического письма, предложенному сюрреалистами. Бретон в «Манифесте» советует: «Устроившись в каком-нибудь уголке, где вашей мысли будет легче всего сосредоточиться на себе самой, велите принести, чем писать. Расслабьтесь, насколько это в ваших силах…»[83] Мишо комментирует: «Мало что выходит у человека труднее, чем расслабление. Нормальному человеку, чтобы расслабить руку, нужно больше часа. Ему говорят: „Расслабьте руку“, а рука остается в напряжении. У нас внутри всегда что-то происходит. За одной моей знакомой замечено, что как-то, оставшись одна, она кокетничала с лестницей. Кокетство не дает себе отдыха. (…) Бретон не следит за тем, что он пишет… Но карандаш писателя сам следит за этим вместо хозяина». Рецензия Мишо заканчивается так: «Сплав автоматизма с умышленным, с внешней реальностью. Если сюрреалистические тексты потом дорабатывать, должны получиться, наверно, чудесные произведения».

Примером такого «неавтоматического сюрреализма» сам Мишо считал свои «Загадки» (сб. «Кто я был»), У французских читателей ассоциацию с сюрреализмом вызывают и некоторые другие его тексты. Читателю, выросшему в России, возможно, более очевидной и удивительной покажется близость текстов Мишо и Даниила Хармса.

Мишо, конечно, Хармса не читал и вообще не знал о его существовании. Хармс о существовании Мишо — тоже. Тексты Мишо были впервые опубликованы на русском языке в 1967 году. Французские читатели познакомились с Хармсом в 70-е годы. Так что все совпадения здесь — из области «странных сближений». Первым об этом написал как раз переводчик Хармса на французский язык, швейцарский литературовед Жан-Филипп Жаккар в статье «Daniil Harms dans le contexte de la littérature de l'absurde russe et européenne» («Даниил Хармс в контексте русской и европейской литературы абсурда»).[84]

Герой текста Мишо «Мои занятия» (сб. «Мои владения») признается: «Редко бывает, что я кого-то увижу и не отлуплю. Другие предпочитают внутренний монолог. Я не такой. По мне так лучше отлупить». Одна из миниатюр Хармса начинается так: «Когда я вижу человека, мне хочется ударить его по морде. Так приятно бить по морде человека».[85] Продолжение в обоих случаях кровожадное: Мишо заталкивает останки своей жертвы в стакан, выплескивает на пол и просит, чтобы ему принесли стакан почище (дело происходит в ресторане), Хармс плещет «кипятком гостю в морду». Это совпадение — одно из многих.[86] Вот начало сборника «Тьма шевелится»: «Но до чего приятно шибануть по кунице. Ну а после ее надо гвоздями прибить к пианино. Надо, сомнений быть не может. Потом уходим. Можно еще прибить ее к вазе. Только сложно. Ваза не выдержит. Вот ведь загвоздка. А жаль». Хармса тоже вдохновляет сочетание гвоздей, зверюшек и фортепиано — в миниатюре «Однажды Петя Гвоздиков…» читаем: «Петя пошел в прихожую, выбрал в коробочке несколько гвоздей, которые были подлиннее, и стал думать, куда бы их забить. Если была бы кошка, то, конечно, было бы интересно прибить кошку гвоздем за ухо к двери, а хвостом к порогу. Но кошки не было. Петя увидел рояль. И вот от скуки Петя подошел и вбил три гвоздя в крышку рояля» (1936). При этом и Анри Мишо и Даниил Хармс — большие любители музыки, один играл на рояле, другой — на фисгармонии. И как их героев объединяет желание шарахнуть молотком по роялю (хотя сами авторы относились к музыкальным инструментам не без почтения), так обоих поэтов в жизни, похоже, роднило то, что они пасовали перед агрессией окружающих и зачастую чувствовали себя как Перо — незадачливый персонаж Мишо — или как Семенов у Хармса. Герои хармсовских миниатюр «Григорьев и Семенов», «У Колкова заболела рука», «Я подавился бараньей костью» на удивление напоминают Перо. Макс Мильнер, автор книги «Воображение и наркотики: от Томаса де Квинси до Анри Мишо»,[87] пишет о Мишо, что тот «устами „некоего Перо“ говорит о неприспособленности к жизни, которая для него ценнее всякой приспособленности».

Любопытно почитать вместе «Как Перо ходил в ресторан» Мишо и «Петя входит в ресторан…» Хармса — тут совпадение чуть ли не буквальное, интересно, кстати, что общего могло быть между ресторанами в СССР и во Франции в 1930-х годах? Правда, по свидетельству Мишо, Перо появился на свет не в Париже, а в Турции — это был отклик на житейские сложности, подстерегавшие французского поэта в этой стране… Поэзия драки, в которую Мишо со смаком погружается в тексте «Век героев» (Сб. «Тьма шевелится»), вызывает в памяти «Историю дерущихся» Хармса. Вот у Мишо:

«Великан Барабо по ходу игры оттяпал ухо своему брату Пумапи.

Пумапи не сказал ни слова, но будто бы в шутку ухватил Барабо за нос и носа как не бывало.

Тогда Барабо нагнулся, повыдергал Пумапи пальцы на ногах и для начала притворился, что собирается ими жонглировать, но потом быстро спрятал их за спину.

Пумапи удивился. (…)

Но чтоб не тянуть с ответом, он отхватил Барабо одну ягодицу. (…)

…Барабо стрелой ринулся вперед, на Пумапи, вывихнул ему руку, уцепился за другую, вывихнул и ее тоже и так искусно рухнул на невезучего Пумапи, что перебил тому обе ноги.

И вот Пумапи и Барабо лежат рядышком, оба одинаково усталые и замученные болью, и безрезультатно пытаются друг дружку задушить».

Мишо, как уже говорилось, стучал в тамтам (один или в присутствии посетителей), а потом купил себе пианино и часами импровизировал. К нему обратились с просьбой написать вступление к «Музыкальной энциклопедии». (Она вышла в издательстве «Fasquelle» в 1958 г.) Предисловие Мишо начинается так:

«Ребенок так долго играет со всем, что подвернется под руку, с песком, с водой, — вопрос, много ли в нем останется потом от этой способности к игре?

Взрослое зрелое млекопитающее не играет или почти не играет. Человек же — существо, которое развивается медленно, игра проникает в его жизнь постепенно, и если времени окажется достаточно, чтобы она заняла важное место, превратилась в способ жить не по общим правилам, то человек ищет и порой находит среди прочих взрослых занятий место по-новому устроенным играм.

…И есть такая вещь — музыка».

В этом же предисловии Мишо говорит о музыке так:

«Это — искусство воспевать божественное, и для этого не требуется ни веры в Бога, ни принадлежности к какой-нибудь религии, ни следования догмам, не требуется даже знать, действительно ли это именно гимн или просто стремление присоединить свой голос к общему „божественно“».

О взаимосвязи искусства и религии Мишо писал не раз. Много интересных наблюдений на эту тему в «Дикаре в Индии». Вот строчки из письма, написанного им в молодости из Эквадора Жану Полану: «Я вот уже несколько недель занят небольшим эссе о необходимости и практике святости — о взгляде на религию как на искусство, индивидуальное творчество, и еще о магии… обо всем этом я, кажется, кое-что узнал и собираюсь заняться этим плотнее» (1928 г.).

Много лет спустя писатель Андре Пьер де Мандиарг в номере «Эрнских Тетрадей», посвященном Мишо, напишет:

«Иногда прочтешь какую-нибудь его возвышенную строфу, какой-нибудь текст с интонацией притчи, — и остановишься в изумлении от этого писателя, единственного в наши дни, в применении к кому можно употребить слово „религия“ и не бояться, что это прозвучит смехотворно».[88]

Что представляли собой для Мишо религия, божественность, святость? В пятнадцать лет он читал средневековых мистиков и жития святых и мечтал уйти в монастырь. В двадцать три восхищался богоборцем-Лотреамоном. В тридцать ругал небожителей за то, что не выполнили просьбу, с которой он к ним обращался:

В тридцать шесть констатировал:

В тридцать девять спрашивал: «Слушай, когда Ты придешь?» и сам себе отвечал:

В пятьдесят восемь он напишет:

Что произошло? Откуда взялся этот изумительный подарок? «Бурлящая бесконечность» (1957) — вторая у Мишо книга-исследование человеческой психики через воздействие на нее галлюциногенных веществ, исследование пути, о котором сам Мишо незадолго до того, в 1956 году написал книгу «Убогое чудо», а Олдос Хаксли чуть раньше — эссе «Двери восприятия» (1954) и «Рай и Ад» (1956). Путь этот Мишо охарактеризовал так:

Этот эпиграф, которым Мишо открывает свою книгу «Познание через пучины», напоминает об «Искусственном рае» Бодлера. Описание ощущений от приема наркотиков во Франции узаконено литературной традицией. Ей отдали дань Альфред де Мюссе (который перевел на французский «Исповедь английского курильщика опиума» Де Квинси), Бальзак, Теофиль Готье, Бодлер, Рембо, Альфред Жарри, Антонен Арто. Для Анри Мишо, о чем он и заявляет в эпиграфе, который мы процитировали, наркотик — не способ убежать от трудностей жизни, а метод исследования. Ради этого он обращается к измененным состояниям сознания, к измененному состоянию психики, даже делает шаг навстречу возможному безумию. В сущности, Мишо познает разные вещи одним и тем же способом — пытается лучше понять близкое через далекое: он знакомится с чужими краями, чтобы лучше понять свой собственный, изучает безумие, чтобы лучше разобраться, как работает «нормальная» психика. Вот как он пишет об этом в последней из своих четырех книг, посвященных опытам с наркотиками, «Великое испытание рассудка»: «Я хотел рассекретить „нормальность“ — неизвестную, неведомую, невероятную и бескрайнюю „нормальность“. Ненормальное помогло мне с ней познакомиться. Ведь даже зауряднейший из людей в минуту самой полной расслабленности осуществляет громадное число операций, причем не подозревая об этом, не обращая на это никакого внимания, для него это рутинные операции, в них его интересует лишь результат, а не механизм их действия, совершенно, между прочим, удивительный — в отличие от мыслей этого же человека, которыми он так дорожит и которые частенько оказываются самыми посредственными, банальными и недостойными того неординарного аппарата, который выдает их наружу и с ними работает».

Впрочем, пойдем по порядку. Речь идет о систематических исследованиях действия наркотиков на психику и организм человека в целом, об опытах, которые проводились под наблюдением врачей и описывались настолько подробно, насколько требовала от автора научная добросовестность, и настолько точно, насколько позволял ему писательский опыт. Мишо стремится очертить изменения в восприятии времени, пространства, цвета, звуков, всего окружающего мира — изменения, которые провоцируются этими веществами. А поскольку он говорит о совершенно новых для себя ощущениях, то ищет для них и новый язык. С первых страниц становится ясно, что о «пропаганде наркотиков» тут речь не идет.

«Это те же проблемы и трудности, с которыми сталкивается душевнобольной: человек, испытавший на себе агрессию мескалина, изнутри ощутивший, как в нем сперва проявляется в зачатке, а потом растет со скоростью метеора ощущение психического нездоровья, человек, вдруг утративший тысячу разных навыков, наблюдавший театральные выверты разума, после которых все изменяется, человек, которому в виде исключения довелось увидеть свое собственное поражение, развал, распад, — теперь-то он знает… Он будто бы второй раз родился на свет».

«Автор этого текста за последние пять лет испытал на себе большинство разрушителей сознания и личности, коими и являются наркотики-галлюциногены: лизергиновую кислоту, псилоцибин, раз двадцать — мескалин, сам по себе или в сочетании с чем-то еще, в разных дозах, и не для того, чтобы получить удовольствие с помощью этих веществ, а в основном — чтобы застать их врасплох, выведать тайны, кроющиеся где-то поблизости».

Это из книги «Познание через пучины».

А вот еще предостережение из «Великого испытания рассудка»:

«Тем, кто использует эти вещества, чтобы предаваться коллективному разгулу и раскрепощению, советую дальше не читать и не думать, что они найдут здесь что-то для себя. Мы говорим на разных языках. Мы приходим к разным результатам. Тот, кто не в состоянии контролировать свои действия, удержать все это на уровне собственной психики, в данном случае ошибся адресом».

Всего Мишо написал четыре книги о наркотиках, посвятив этим исследованиям около десяти лет жизни.

Первая из них — «Убогое чудо» («Misérable miracle») вышла 1956 году, и речь в ней шла об опытах с мескалином, Мишо начал сравнивать его действие с действием других наркотиков и обратился к теме «экспериментального безумия». Речь идет о моделировании измененных состояний психики с помощью некоторых наркотиков. Это направление, по-видимому, не развивается современной психиатрией, но такие попытки делались. Цель этих исследований — научиться лечить душевную болезнь или хотя бы правильно обращаться с душевнобольными, узнав из опыта, что с ними происходит, какие ощущения они испытывают.

«Бурлящая бесконечность» («Infini turbulent»), появившаяся в 1957 году, углубляет тему опытов с мескалином и сравнения его действия с действием других наркотиков.

В книге «Познание через пучины» («Connaissance par les gouffres») (1960) Мишо не только сравнивает воздействие разных наркотиков и определяет их «характер», но и описывает, как функционирует измененная психика, анализирует несколько случаев безумия. Он сопоставляет собственные наблюдения и сведения, почерпнутые из психиатрической литературы.

В 1966 году он публикует последнюю большую книгу, посвященную этой теме, — «Великое испытание рассудка» («Les grandes épreuves de l'esprit»).

Мишель Бютор замечает: «Медики могут многое почерпнуть из этих книг, и не только потому, что мы имеем здесь дело с описаниями, выполненными человеком, который пишет гораздо лучше, чем обычные специалисты в этой области, и, следовательно, мы можем лучше понять, что происходит, но также и потому, что Мишо знакомит нас с размышлениями об этике в медицине и в обращении с душевнобольными, о жалости, но прежде всего об уважении, которое мы обязаны проявлять к этим заключенным в больницы людям, при том, что некоторые из них дошли до предела возможного на земле горя».

Со временем все четыре книги стали довольно популярны среди читателей. Достаточно сказать, что, по свидетельству Реймона Беллура, известного исследователя творчества Мишо, одна из них, «Познание через пучины», спустя несколько лет после публикации значилась в списке книг, которые журнал «Elle» рекомендовал своим читательницам взять с собой в отпуск. Так что по-своему правы некоторые исследователи творчества Мишо, которые заключают, что настоящая известность пришла к нему только после публикации книг об опытах с мескалином. Но интерес этот пришел не сразу. Первая книга — «Убогое чудо», опубликованная сначала в небольшом издательстве «Editions du Rocher» в Монако, не вызвала никакою ажиотажа. В том же 1956 году Жан Полан предложил Мишо опубликовать свои мескалиновые впечатления в «Галлимаре». Мишо в ответ пишет: «Принимаю твое предложение, но учти, что мескалин относится к группе В. Наверное, с моей книгой обошлось без неприятностей только из-за ее резко антимескалинового настроя (который с тех пор изменился), а также из-за высокой иены и, наконец, из-за полного провала, который ее встретил: не продано и 250 экземпляров».

Прошли годы, и все изменилось. Поколение битников причислило Мишо к своим кумирам. Вот как вспоминает о своих парижских встречах с Мишо один из культовых американских поэтов того времени Ален Гинзберг:

Первая встреча (1958 год). «На улице Жи-ле-Кер, где я тогда поселился, я написал Мишо вежливое письмо, в котором говорилось, что молодой поэт из Америки с большим опытом в области галлюциногенов хотел бы обменяться с ним впечатлениями. (Мишо был первый известный поэт из тех, с кем мне довелось встретиться, который действительно знал толк в „уважительном“ обращении с этими наркотиками — в те годы все молодые американские поэты, во Франции неизвестные, усердно исследовали области сознания, работу которых катализируют пейот, гашиш и мескалин, но в Соединенных Штатах не было никого из старшего поколения, с чьим опытом мы могли бы сопоставить свои эксперименты.)

Мишо имел репутацию закоренелого отшельника, и я был удивлен, получив ответ, где говорилось, что в такой-то день после полудня он зайдет ко мне, а еще больше я был удивлен, когда пожилой человек с острым взглядом вошел в мой грязный гостиничный номер как раз в тот момент, когда я мыл ноги в раковине.

Он сел на кровать. Я описал ему обычные эксперименты с пейотом, которые последние десять лет практикуют в Соединенных Штатах, и мне кажется, он был приятно удивлен тем, что обнаружил на этой планете неизвестных попутчиков».

Потом разговор шел об Арто и о том, каких молодых французских поэтов Мишо считает интересными — он советовал Гинзбергу почитать Ива Бонфуа.

Они виделись еще два раза во время других поездок Гинзберга в Париж. Вот последняя встреча.

«Возвращаясь из Индии, я снова оказался в Париже в 1965 году и вдвоем с Грегори Корсо шел к Анри Мишо, чтобы оставить ему записку. Нам не удавалось с ним встретиться несколько дней, пока однажды, когда мы возвращались с бульвара Сен-Жермен, Грегори не заметил Мишо, переходящего улицу Сен-Жак. Мой приятель заорал (как подросток из нью-йорской банды в Нижнем Ист-Сайде орет старому еврею-колбаснику): „Эй! Анри!“

Анри перешел на нашу сторону улицы. „Вы получили мою записку?“ — „Нет, а вы мою?“ — „Я вам назначил встречу на завтра“. Мы втроем болтали, стоя вокруг фонаря, — еще одна неожиданная встреча на этой планете, и тут Мишо краем глаза заметил посреди улицы броско одетую молодую женщину — туристку или журналистку, которая навела на нас фотоаппарат. Он отвернулся и прикрыл лицо. Меня в те времена мало кто знал, но я все равно вообразил, что нас узнали, и размечтался, какой был бы подарок судьбы, если бы эту случайную встречу запечатлели для вечности. „Дорогой поэт Гинзберг, — наивно сказал Мишо, — это, вероятно, вас хотят сфотографировать, а я отойду“. Я был смущен, я испугался, а вдруг он решит, что мы караулили его на улице с фотографами, и вот подстерегли, а дальше нас уже ждет самолет, чтобы умчаться в Штаты вместе с фотографиями-трофеями — для журнала „Лайф“ или еще какого-то варианта Вечности. Я хотел сказать ему: „Нет же, по-моему… мне кажется, что это они как раз вас хотят сфотографировать“. Но я был слишком смущен и пристыжен, чтобы произнести хоть слово. Тем временем та дама что-то нам говорила. Неужели правда просила посмотреть в ее сторону и улыбнуться?

„Будьте любезны, господа, вы не могли бы отойти? Я хочу сфотографировать вон те ворота у вас за спиной“.

„Нет, нет, — сказал Мишо. — Прошу вас, господин Гинзберг, вы должны быть на этом фото один“, — он не расслышал или не понял и все еще старался отмежеваться от моих малопривлекательных прожектов.

„Господа, будьте любезны, отойдите от ворот, чтобы я могла их сфотографировать“, — повторила дама. Лицо Мишо озарила радость и осознание абсурдности положения — в этом лице появилось что-то совершенно китайское, и мы пошли дальше, склонившись друг к другу и указывая руками дорогу, словно милые чаплинские герои.

А между тем в моем распоряжении не только не было самолета, но и пойти мне было особенно некуда, и практически не на что было поесть. Вернувшись на землю, Мишо с отцовской щедростью подарил мне несколько тысяч франков, которые я со стыдом принял. Мы договорились встретиться на следующий день, чтобы вместе пообедать».

Во время их предыдущей встречи в 1961 году Мишо, по словам Гинзберга, сказал, что его все меньше и меньше интересуют видения тех, кто принимает наркотики, и все больше — то, как они доносят до нас свой опыт и чем занимаются потом.[89]

Это, вероятно, важная фраза для понимания того, чего на самом деле Мишо хотел от наркотиков. Мишо-экспериментатор, наверное, интересовался всем процессом, но Мишо-писатель в первую очередь ставил себе цель — и непростую — передать ощущения, с которыми «нормальное» сознание не сталкивается, а в «нормальном» языке нет ютовых средств, чтобы их описать. Переводить эти тексты трудно: они как стихи, потому что слова стоят на непривычных местах и употребляются в непривычных смыслах, образуя непривычные фразы. Главное в них, наверное, — скорость, скорость слова, которое стремится поспеть за сознанием и ощущением. Старый сюжет, о котором Мишо задумывался еще во времена интереса к сюрреализму. «Я был речью, которая старалась поспеть за мыслью. Дружки той мысли следили за гонкой. Ни один не желал на меня делать ставку, а было их там шестьсот тысяч, и все смотрели в мою сторону и смеялись» (из цикла «Загадки»). Может быть, для того, чтобы помочь речи поспеть за мыслью, он и обратился к мескалину — ускоряющему в человеке все.

Пробовал он пользоваться не только речью и рисунками. В 1964 году Мишо вместе с режиссером научно-популярных фильмов Эриком Дювивье сняли короткометражный фильм «Images du monde visionnaire» («Образы из мира видений»), в котором они хотели передать видения, спровоцированные двумя психотропными веществами. Фильм, в который Мишо вложил массу сил, получился, как говорят, плоским и не потрясал воображение — знатоки винят в этом режиссера, не обладавшего большой фантазией. После этого опыта Мишо больше не экспериментировал с кино.

Вообще же он успел очень много всего перепробовать, исследовать, написать за свою жизнь. Мы не публикуем в этой книге ничего из его поздних произведений. Один из новаторских проектов Мишо — комментарии к рисункам душевнобольных — включен в книгу-каталог московской выставки 1997 года. Были у него и размышления о том, почему в некоторых местах дают о себе знать сверхъестественные силы — скажем, полтергейст. Были и очень симпатичные маленькие пьесы — «Столкновения» (1981) — исключительно для чтения про себя, «актеров просят не беспокоиться». (За полвека до того Мишо написал две пьесы, «Драма изобретателей» и «Цепи», театральные постановки которых его сильно разочаровали, — после них он отказывался от любого сценического воплощения своих текстов, сделав исключение только для студенческого театра и нескольких постановок… в театре кукол.) Кто-то может с иронией отнестись к подобному разнообразию интересов. Современники не всегда с восторгом принимали поиски Мишо. Например, Франсис Понж когда-то упрекал его в эклектичности, в неумении выбрать между музыкой, кино и живописью.

В этом весь Мишо. «Норовит пуститься в бега…»

19 октября 1984 года его не стало. «Либерасьон» объявила о кончине «юмориста и моралиста» Анри Мишо. Странные определения.

Впрочем, сам он просил не спешить с выводами:

«Если кому-то в будущие времена удастся войти в контакт с тем, что от меня останется, пусть проведет опыт — возможно, я еще на что-нибудь пригожусь. Попробуйте.

Не зачисляйте меня в покойники только потому, что в газетах напишут, что меня больше нет. Я буду вести себя скромнее, чем сейчас. Так нужно. Я надеюсь на тебя, читатель, который однажды прочтет меня, на тебя, читательница. Не бросай меня одного среди мертвых, словно солдата на войне, которому больше не пишут писем. Выбери меня среди других, мне будет беспокойно, но я буду очень ждать. Говори со мной, прошу тебя, я в тебя верю».[90]

Возможно, в этой статье непропорционально мало — по сравнению с рассказом о начале писательской судьбы Мишо — говорится о его зрелых годах, образе жизни, друзьях и привязанностях. Мы восполним этот пробел лишь частично.

Распространенное мнение о нелюдимости Мишо, которое всплывает, например, в воспоминаниях Гинзберга, как явствует из этих же, да и других воспоминаний, не вполне соответствовало действительности.

Тем не менее, по свидетельству автора одной из книг о Мишо, Брижитт Уври-Виаль, человек он был требовательный и трудный в общении и обществу писателей предпочитал компанию этнологов, ученых и психиатров — а книги из этих областей знания составляли его любимое чтение. Он мало «выходил в свет», разве что отправлялся на какой-нибудь концерт восточной музыки или на очередной индийский или научно-популярный фильм.

При этом, хотя Мишо и не примыкал ни к каким группам, он вовсе не был отшельником: дружил со многими литераторами и художниками. Вот некоторые из его друзей и постоянных адресатов его писем, о которых мы еще не упоминали: Клод Каэн — фотограф-сюрреалистка, автор первой известной фотографии Мишо (это был фотомонтаж, где один Мишо выглядывал из-за плеча другого), издатель Жак-Оливье Фуркад, издательница и литератор Адриенна Моннье, основательница многих благотворительных организаций и покровительница писателей Алина Майриш де Сент-Юбер. В конце войны он подружился с художником Жаном Дюбюффе, и тот нарисовал в своей по тем временам немного хулиганской манере десяток портретов Мишо и Перо («Мишо — японский актер», «Г-н Перо — штаны в складках» и др.). Мишо очень симпатизировал Жаку Преверу, и, говорят, именно Мишо уговорил его не бросать поэзию, когда Превер в 1939 году переживал творческий кризис. В альманахе «Эрнские тетради» («Les cahiers de l'Herne»), посвященном Мишо, напечатан маленький рассказ Превера «Встреча» — об одной встрече с Мишо. О том, как однажды летним солнечным днем Жак Превер встретил Анри Мишо, который шел по набережной с особенной взволнованной улыбкой. Они пошли дальше вместе и беседовали, «как Плотник и Морж у Кэрролла», о самых разных вещах: «О солнце и о безднах, о довоенных наркотиках, о тогдашних торговцах кокаином, о картинах… и о старых-престарых друзьях. / Но не говорили ни о женщинах, ни о любви. / Хотя, может быть, несколько минут назад именно любовь светилась в улыбке Мишо. / Тайная любовь. / В его книгах она изо всех сил прячется, но тому, кто любит и умеет читать, она попадется на глаза — тихонько».

Мишо нечасто писал о любви. Но в этих его стихах звучит иногда такая беззащитность и простота, что делается не по себе. Как будто их написал не известный нам Мишо, а какой-то другой человек. Мы не будем разбирать личную жизнь Анри Мишо, хотя у его исследователей, как и у исследователей творчества каждого поэта, множество гипотез о том, какими привязанностями и отношениями навеяно то или иное стихотворение. В 1943 году он женился на Мари-Луизе Фердьер — она занималась историей искусств и училась у известного французского искусствоведа Анри Фосийона. Мишо познакомился с ней, когда она еще была замужем за Гастоном Фердьером, врачом-психиатром, сотрудником Жака Лакана, одного из основателей французской школы психоанализа. Семейная жизнь дала повод для нескольких жестоких и резких текстов, опубликованных по горячим следам. Позже Мишо не включал их ни в какие свои сборники, но сейчас при публикации полного собрания сочинений они представлены широкой публике, и по ним всякий может догадаться, что отношения супругов были непростыми. В 1948 году Мари-Луиза погибла в результате несчастного случая. После ее смерти Мишо написал пронзительную и трагическую поэму «Мы всё еще вдвоем», которую вначале опубликовал, а потом изъял из продажи — из-за ее слишком личного звучания. В ответ на письмо с соболезнованиями, которое послал ему Андре Жид, Мишо написал: «Я теперь многое узнал о страданиях и привязанности, и еще о любви, которую я, может быть, недостаточно ценил».

Заслуга представления Анри Мишо читателям в России принадлежит переводчику и поэту Вадиму Козовому. Его первые переводы Мишо были опубликованы в 1967 году, он был знаком с Мишо, дружил с ним, они вместе обсуждали сделанные переводы. «…Каковы бы ни были недоразумения и даже ссоры, поэтическая дружба (и сотрудничество — если учесть пятнадцать-двадцать точнейших по интонации, ему обязанных переводных строк) оставалась неколебимой», — писал Вадим Козовой в своей вступительной статье к книге «Анри Мишо: поэзия, живопись», вышедшей к московской выставке 1997 года, которую он же организовал, для чего потребовалось, по его собственному выражению «почти идиотическое бескорыстие многолетних усилий, трудов и мук». А начиналась эта выставка с идеи представить зрителям литографии, которые Анри Мишо сделал к французскому переводу книги Вадима Козового «Прочь от холма». В результате было выставлено несколько значительных работ Мишо и вышла упомянутая книга. Первая книга на русском, полностью посвященная Мишо. Интересна история нескольких переводов, в нее вошедших. Стихотворений в ней не так уж много, около десятка. С 1973 года, когда вышел сборник «Из современной французской поэзии: Раймон Кено, Анри Мишо, Жан Тардье, Рене Шар», новых стихотворений Мишо не публиковалось. Была, говорят, одна газетная публикация — и все. Почему Вадим Козовой отказал себе в удовольствии напечатать в книге 1997 года побольше новых переводов? — не понимала я. Ему самому этот вопрос уже не задашь: несколько лет назад его не стало. Я положила рядом два сборника, сравнила переводы и, кажется, поняла, в чем дело. Десяток ранее опубликованных стихотворений был полностью переработан переводчиком. То, что было сделано им в 1973 году, его не устраивало. «Все, что помещено в этой книге — и тексты самого Мишо, и работы о нем, — не более чем вехи для тех, кого хочется заинтересовать и привлечь. Еще, несомненно, появятся другие русские переводы Мишо, удачнее моих, которые я печатал с 1967 года и за которые — пусть не все — мне приходится теперь краснеть. Скажу лишь, что Мишо с его уникальной речевой стихией — один из тех, кто труднее всего поддается переложению на другой язык» — так отозвался о своем труде Вадим Козовой. Переводчики нынешней книги тоже в полной мере осознали трудность, а порой и невозможность переложения текстов Мишо. Все, чего мы хотели, — это сделать загадочного и далекого Мишо чуть ближе и понятнее, познакомив читателя с теми из его текстов, которые показались нам самим близкими и симпатичными или резкими и запоминающимися. Возможно, потом эти переводы тоже удастся доработать и переработать. Сейчас же хочется, чтобы имя Анри Мишо вышло из тени, стало вызывать какие-то ассоциации, чтобы наши читатели запомнили Перо, порадовались «Свободе действий», обратили внимание на непривычные пронзительные стихи Анри Мишо, на его смелые и весьма разнообразные эксперименты над самим собой. Нам, видимо, в свою очередь, придется краснеть за свою работу. Борис Дубин, тоже переводивший Анри Мишо, в рецензии на книгу-каталог выставки 1997 года анализировал причины столь тяжелого пути этого поэта к русскому читателю: «…во Франции, в Европе, вообще на Западе (при том, что и эхо поэтического слова, кажется, слабело, и поэзия в целом, говорят, мельчала, и ажиотаж вокруг многих предшественников и современников Мишо в литературе — Валери и Сен-Жон Перса, Элюара и Арагона, Кокто и даже Шара — заметно стихал), нешумная известность и непогрешимый авторитет Анри Мишо год за годом росли. Что же мешало нашим здешним переводчикам, прославленной „школе советского поэтического перевода“? Малозаметный для самих себя — групповой, уже практически анонимный — литературный конформизм, накатанные, индивидуально почти неощутимые привычки мысли, ходы слова. „Школа“ ведь и возникла на переводах „высокой классики“ и при любой возможности охотно в них уходила (…) Тут было на что опереться в собственно литературном смысле: старые отечественные образцы, языковая и стиховая норма, апробированные ресурсы выразительности — словари диалектизмов и просторечий… Плюс наработанные, „твердые“ типы поэтики — пластическая живописность, этакая возрожденческая или парнасская „чеканность“; разрешенные в сатире лихой гротеск и „соленое“ словцо; как бы „прямое“, а на деле вполне шаблонное эмоциональное переживание в лирике… Современность с ее „открытой“ жанровой природой текста, раздвоением, зыбкостью, а то и полным исчезновением привычного „образа автора“, борьбой против какого бы то ни было „готового“ языка, постоянной провокацией читателя, ставкой на обострение авторских с ним взаимоотношений, призывом, что ни говори, к довольно некомфортному испытанию непривычных, зачастую нестерпимых пределов опыта, мысли, воображения — все это по большей части оставалось за пределами общепринятой литературной оптики».[95] Привожу длинную цитату не для того, чтобы кинуть камень в уважаемых предшественников, а потому что это размышление, как мне кажется, объясняет природу каких-то разрывов или пробелов в нашем читательском опыте — которые хотелось бы преодолеть, в частности, с помощью этой книги.