Лук возлежал на топчане и читал «Мастера и Маргариту» в подлиннике.

«… А стерлядь, стерлядь в серебристой кастрюльке, стерлядь кусками, переложенными раковыми шейками и свежей икрой? А яйца-кокотт, с шампиньоновым пюре в чашечках?..» Однако будильник на тумбочке и желудок настойчиво подсказывали ему, что пора ужинать и Лук вынужден был прервать неспешное общение с прекрасным.

– Князь!.. Кня-а-азь!

Рядовой Князьков, кочегар, воин второго периода, то есть отслуживший первое полугодие, дослуживающий второе, сунул в каморку краснощекое лицо:

– Ну, чо орать-то? Здесь я.

– Скажи мне, честной отрок, что у нас сегодня на ужин?

Князь ухмыльнулся дурацкому вопросу, но он давно уже притерпелся к дедовским причудам: скоро сам станет дедушкой, главным кочегаром и тогда вволю почудит, порадуется жизни, и здесь, в кочегарке, и в казарме…

– Рыба с картошкой.

– Вот как? А что же пюре – ля натюрель или из кожезаменителя?

Князь, уже после того, как заступил на смену, сходил на ужин и все испытал на себе.

– Из порошка сделана. Такая параша. Но горячей есть можно.

– Рыба – жареная ли?

– Угу.

– Ты, вот что, сходи-ка на кухню… да принеси мне рыбки.

– А что это я должен ходить? Не май месяц, холодно.

– Как не пойти, если дедушка просит?

– Пусть вон Степа сходит, он сейчас сюда зайдет.

– Степа– «черпак», – кротко возразил Лук, – а ты еще нет.

– Я через четыре недели тоже уже черпаком стану…

Глаза Лука распахнулись чуть шире и Князь с талейрановской ловкостью перевел разговор в безопасное русло:

– Без картошки тебе?

– Да. Возникшую пустоту заполни той же рыбой. Ступай. – Лук устало откинулся на комковатую подушку, формой и цветом похожую на переваренный пельмень.

Куда катится мир? Все мельчает и деградирует: младшие дерзят старшим, котел в трещинах, книги без иллюстраций… Сердцу необходим дембель. Дембель. Сегодня 29 февраля, через 27 дней приказ…

– Шура, здорово!

– А-а, Ген! Садись. Ну?

Младший сержант Свирс, студент-неудачник, родом из Москвы, тоже дед и лучший друг гвардии рядового Лука, разгильдяй, за два года так и не заслуживший третью лычку поперек погона, должен был рассказать захватывающую историю о том, как позавчера он очень, очень близко познакомился с одной девушкой, участницей художественной самодеятельности, прямо на территории части, в полковом клубе.

– Да нет, потом расскажу, я же сюда на минуту, мне моих в кино вести нужно. Закурить есть?

– Вон там «Прима»… И мне… Брось ты, пусть Жирнов ведет.

– Не, не…

– Что значит – не? Князь вот-вот рыбу принесет. Дежурный по части сегодня Магро, он сюда не ходит…

– О, принес? А почему неполная миска, а, Князь? Ты же половину по дороге сожрал…

– Ничего я не жрал, я ее уже и так наелся. Сколько дали, столько принес.

Князь лгал. Невысокий ростом, он выглядел грубо и крепко, руки и ноги у него были толще «луковых» раза в полтора и поесть он был горазд. Одну рыбеху – а съел, не удержался. Теперь он в нетерпении топтался, надеясь, что Лук отпустит его в клуб, смотреть фильм.

– Врешь! Губы-то жирные! В кандалы, в Нерчинск упекарчу мерзавца, к декабристу Анненкову!.. Обобрать старого человека!.. Какое еще кино??? Гена, ты слышал борзоту?.. Дедушка у котла надрывается, а молодой боец… Хрен с тобой, сделай «мишку» и шагай. В пол четвертого чтоб был здесь, не проспи.

– Так я уже сделал «мишку».

– Ну-ка?.. – Лук подошел к котлу; горка угольного жара в печи была приготовлена вполне грамотно: ее под утро раскатать, сковырнуть шлак, насыпать свежего угольку – и полдела – пар для полкового завтрака, считай, сделано.

– Нормально. Ладно, двигай, а то здесь взрослые дяденьки будут говорить о взрослых тетеньках…

– Давай, Генка, пока горячая.

– Йес, только в казарму позвоню…

Свирс делился впечатлениями, Лук с недоверчивой завистью слушал…

– Прямо на столе? На святом зеленом сукне? Бедные, бедные бильярдисты. Врешь ведь?..

– Саня, я тебе говорю!.. Ну клянусь!..

– А я вот на ноябрьские был в увольнении, переоделся и сразу же в общагу…

– Да, ты рассказывал уже. Ну, ну?..

Время за жаркой беседой текло незаметно, пару раз заходили в котельную люди, по делу и без дела, наконец пришло время отбоя и Лук остался один. Лук любил одиночество: в условиях срочной службы, когда 24 часа в сутки вокруг тебя локти, затылки и погоны сослуживцев – безлюдье редкая роскошь. Он принял душ, пометал в дверь перочинным ножом, вновь улегся на свой топчан, помечтал… Без пяти полночь. Сейчас придет дембельская весна, припоздавшая было из-за високосного олимпийского года, но неизбежная и такая желанная.

Лук откашлялся: пора было завершать ритуал, затеянный им девять месяцев тому назад, когда он только-только стал «черпаком», солдатом третьего периода службы. В тот далекий майский день вздумалось ему обозначить рубежи бесконечного времени армейской службы песней композитора Тухманова «Вечная весна», которую он слышал в исполнении певца Ободзинского. Задумано – сделано: в ночь на первое июня, ровно в полночь, в трусах и сапогах он вышел покурить в туалет и когда часы стали бить время, он громко и старательно пропел одну строчку из песни – «Три-и ме-еся-аца-а ле-ето-о…». В ночь на первое сентября, на полковых учениях в Агалатово, стоя дневальным возле палатки, он получил наряд вне очереди и строгое матерное взыскание от майора Ковешникова, ни с того ни с сего проорав в на весь лагерь: «Три-и ме-еся-аца-а о-о-сень…». В ночь на первое декабря, получив уже вожделенную должность старшего оператора котельной, сиречь – главного кочегара, он, не стесняясь присутствия своих младших товарищей по кочегарке, Степы и Князя, с торжеством пропел, глядя на гудящие котлы, третью строчку припева: «Три-и ме-еся-аца-а зи-има-а-а…». И теперь долгожданный миг настал!

Лук вышел из кочегарки в межзвеждное пространство. Морозная ночь лениво царапала ему голый живот, покусывала уши, но понимала, что не испугается ее воин, к услугам которого, только сделай три шага, – уют родной котельной и угольный жар от двух работающих котлов…

Лук задрал к небу лицо, поднатужился и со всей мощью и страстью будущего дембеля пропел: «И ве-е-ечна-я-ааа Ве-снааа!».

Слова, минуя ноты, белыми клубами взлетели в антрацитное, с блестками, небо и растворились в нем; ритуал был исполнен.

Лук зачерпнул снегу, потер им грудь. Хорошо. Лук глядел вперед и в никуда, Лук улыбался.

Теперь он знал: все будет. Он вырвется на волю, в Питер, он восстановится в университет, опять на третий курс. Он раз и навсегда женится на той, которая вопреки всем расчетам и здравому смыслу дождалась его. Он поедет в Париж и будет потерянно бродить в волшебном парке Монсо, он будет счастлив.

Здравствуй, Весна!

«Если командир узла неожиданно вошел в каптерку и четверо находящихся там воинов срочной службы вздрогнули… – взор Пашки Стародуба торжественен и строг, но Лук по опыту знает, что Пашка не выдержит и задолго до конца анекдота сам начнет улыбаться и подхохатывать: один только этот анекдот он уже слышал из Пашкиных уст трижды… – то это значит, что они картежники.»

Пашка и Лук – можно сказать, друзья, несмотря на то, Пашка служит на год дольше: он дед и кочегар, вдобавок, а Лук – хотя уже воин второго периода службы – все еще первогодок, «молодой». Их объединяет любовь к чтению, высокоумственным рассуждениям ни о чем и прерванное гадским военкоматом веселое студенческое прошлое.

Голова Пашки со времен института туго забита химическими формулами и доморощенными приемами карате. Луку химия до лампочки, а в Пашкино карате он не очень-то верит. Но что такое карты – знает не понаслышке: покер и «ленинградка», разновидность преферанса, немало поспособст-вовали нежданному расставанию с вузовскими стенами. Да, пулю писать приятнее, чем курсовую… Однако Лук убежден, что не карты и не академическая задолженность по матстатистике (единственная!) явилась причиной его схимы и не аморалка, которую предметно доказать так и не удалось, и не пьянки с сопутствующими драками (общага – это общага, декан и его поддеканники тоже были студентами, у них тоже есть память и сердце, и печень).

Нет и еще раз нет… Где-то там, в бдительных универовских дебрях, созрело мнение, что Лук балуется антисоветчиной, книжечками… Да не только сам травится ими, но и разговорчики соответствующие ведет… То есть – он заводила, паршивая овца в здоровом стаде. А иначе чем объяснить тот факт, что все в их большой и пестрой компании удержались на плаву, лишь один Лук… А ведь ему прозрачно намекали – делом доказать высокое комсомольское самосознание. Ну, раз нет – иди-тко в народ, да послужи, языкастый.

«Если командир узла неожиданно вошел в каптерку и трое находящихся там воинов срочной службы вздрогнули… – то это марксистский кружок» – перебивает Лук.

Но Пашка не готов просечь чужой юмор, он весь во власти своего рассказа. Горка свежего шлака на полу трещит и ядовито дымится, Пашка рукавом утирает круглый, обритый к дембельскому приказу, череп и садится рядом с Луком – перекурить, пока шлак чуть остынет. Однако и Лукова реплика не во вред: тем самым легче его будет опровергнуть, да и краски получатся посвежее…

«Нет, это значит, что они бухарики. Ну, то есть они бухали, а он их застукал.»

Лук ухмыляется свежему воспоминанию: Пашка тоже апрельский и буквально на той неделе они тут же, в Пашкиной кочегарке, поздней ночью справили сдвоенный день рождения, окропили водочкой. Весь батальон был на учениях, кочегаров это не касалось, а Лук тоже каким-то чудом остался в части. Гульнули они славно: за полчаса приняли без закуски по поллитра на рыло; Пашка упал в подсобке, оставив котлы на попечение младшим кочегарам, Лук, не помня себя, сумел незамеченным добраться до казармы и даже нашел свою койку. Да-а… Пробуждение было ужасным: под утро узел неожиданно вернулся с учений, старшина Петрик досыпать никому не позволил, а приказал готовиться к бане, хорошо хоть сам ушел домой. Лука штормило и тошнило так, что даже деды и сержанты не стали ни о чем таком спрашивать бледно-синего бойца, решили отложить на попозже.

Всей радости от бухалова – вспомнить, как оно было, кто что творил и где валялся. По крайней мере, так оно для Лука: малое количество выпивки он не ощущает, большое количество неукоснительно оборачивается рвотой и похмельем; свою же норму, которая в самый раз, он еще ни разу не встретил на жизненном пути. Но подобные фокусы с пьянкой – это случайность в Луковой армейской жизни, досадное исключение, прокол, а вовсе не правило: Лук обжегся и сделал выводы из злоключений гражданского бытия и стал хитрее, опытнее, умереннее, если не в помыслах, то в поступках. До самого дембеля хватило впечатлений и досады на себя, больше он уж так не выпивал.

Те же и карты: взялись они было играть в двадцать одно и в преф… Лук чуть было самого закадычного друга не лишился, слишком крепко ударил в голову азарт – и ему, и Свирсу… «Все, Гена! Чтобы у меня хрен на лбу вырос, но мы с тобой больше не играем! И не отыгрываемся. Руку, камрад, и все забыли, кто кому должен?» «Ну, ладно, если тебе так хочется. Хотя от своего долга я не отк…» «На фиг, никаких хотя! А то и у тебя вырастет и тогда в прапорщики не возьмут.» Генка зафыркал во все ноздри и тоже честно и навсегда выпустил остатки пара.

«Будет пар! Сейчас будет, товарищ капитан! – Пашка орет в телефонную трубку, сам глядит на манометр. – Котел зашлаковался, я же его должен почистить. Через десять минут будет норма… Так точно Не был я ни в какой каз…»

– Каз-зел! Заложили ему, что я в казарму уходил. До ужина еще два часа, а он уже орет. Ненавижу, когда Сечкарь дежурным заступает. Вот увидишь, Шура, еще Туманову настучит. – Пашка вскакивает и начинает подбрасывать уголь в топку. Стрелка в приборе медленно ползет вверх. – А то орут, орут, козлы… Котлету дать, так жмутся, «нету у них лишней»! А мне приказом полковника Туманова запрещено пользоваться поддувом и я обязан выполнить приказ заместителя командира полка! Серьезно, Шура! В целях экономии угля! – Лук ржет вслед за Пашкой.

Лук мало что понимает в кочегарской службе, он не здешний, просто потрепаться зашел, но и ему ясно, что приказ невыполним: без поддува котел не наберет нужного давления, не сумеет дать пар на кухню, поэтому поддувом нельзя пользоваться только при полковнике Туманове. «Странно это, – не устает размышлять Лук над подобными парадоксами, – если будешь беззаветно и честно выполнять приказ – станешь хреновым воином и в два счета вылетишь из кочегарки. И кухня останется без пара и ты на дембель уйдешь в последних рядах. А хочешь, чтобы было все нормально – изволь обманывать, втирать очки и тогда обманутый замкомполка по тылу назовет тебя инициативным, грамотным воином, с которого следует брать пример, и наградит первой дембельской пачкой. Дурдом; надо будет Леньке в Кремль отправить шифровку, чтобы тот собрал всех дураков в колонну по четыре, возглавил бы ее и увел на пенсию.»

Лук с завистью смотрит на то, как споро управляется Пашка с кочегарскими приборами и инструментами, ему кажется, что Пашка крутой спец. Потом уже, задним числом, через год, он поймет, что бывают и круче (когда сам станет признанным «специалистом по даванию пара»), а пока он у Пашки в гостях и не ведает, что придет и его звездный час, что полковая кочегарка, с котлами, трещинами в них, водомерами и угольными кучами станет его, Лука, ленным владением…

– Слушай, Паш, а как ты научился всему этому? Ну, топить, за паром следить?

– Вот так и научился. О как! Смотри, учись: слой ровненький, тоненький, весь котел жар дает. Не то что у этих… О чем мы говорили?

– Если командир узла…

– А, точно! «Если командир узла неожиданно вошел в каптерку и трое находящихся там воинов срочной службы вздрогнули…»

– Трое уже были.

– Да, двое. «… и двое находящихся там воинов срочной службы вздрогнули, значит они гомики…»

Пятьсот человек в полку, если считать только солдат и сержантов срочной службы, ни одной женщины рядом и хрен дождешься увольнения, все это безобразие – заведомая черноземная зона для гомосечных инстинктов. И точно – Толик Машенков, однопризывник Лука, явный педрила – и при этом устроился фельдшером в санчасть. Сашка Нестеров, хохоча и отплевываясь, рассказывал, как тот к нему клеился… Хорошо, Сашка ему хоть в морду дал. А станет Толик дедом и попадут к нему молодые, первогодки… Лучше и не думать.

Отпустите на танцы, сволочи, хотя бы по субботам и воскресеньям, к девчонкам! И лучше с ночевкой. Ни фига. Почему там можно, а у нас нельзя? Почему в других частях солдаты чуть ли ни каждую неделю на танцах и в иных злачных местах? «Солдат должен стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы.» С помощью этой магической формулы командование, во главе с командиром части полковником Носко, делает все, чтобы отравить существование солдату, лишить его остатков достоинства и чести. Увольнение в полку – не обыденность и не солдатское право, нет: увольнение – награда воину за усердное и показное «колотилово» по службе и не стоит поощрять им чаще раза в месяц… В отпуск поехать – двое-трое за год на весь батальон… Вот и думает солдат, как бы обмануть, украсть, профилонить, закосить…, но только не служить по Уставу.

Кеша Бакеев, однопризывник Пашки, узбек, за два года ни разу не был в увольнении, не говоря уже об отпуске, ни разу ни винца, ни водки не выпил и в самоход не сбегал. Честно служил, насколько это возможно, никуда не рвался, но порученное исполнял добросовестно, в срок и без обмана. Взысканий не имел. Уволился на месяц позже Пашки. Почему? А потому что Кеше-водиле в его экипаже замены долго не было, и командиры решили, что подождет, потерпит до конца учений, раз тихий и смирный…

«Если командир узла неожиданно вошел в каптерку и один находящийся там воин срочной службы…» – Лук прервал анекдот и строго взглянул на Князя.

– Давление смотрел? – Князь, младший кочегар, грубо вырван из грез и вздыхает досадливо.

– Только что. Порядок, еще и больше, чем нужно.

– А водомер? Уровень как?

– Да под завязку. Ну рассказывай, как там дальше?.. А если в каптерке один солдат…

– Хм… Это зависит от того – вздрогнул ли одинокий воин, или нет.

– Ну, если вздрогнул?

– Если вздрогнул – значит онанист и его застукали. Дрочила. Обрати внимание, кстати, на ладонь своей правой руки: на ней волосы начали расти, это первый признак…

– Князь и неслышно подошедший Степа, будущий наследник Лука по кочегарке, внимательно осматривают ладони и Князь уличает Лука во лжи:

– Ничего там не растет и я такой фигней не занимаюсь… Ну а дальше?

Лук решил было продолжить моральное измывательство над вверенными ему бойцами, но поерзал на топчане и раздумал – не в коня корм, все равно не поймут… А кроме того Лук и сам подхвачен инерцией древнего анекдота с чудесным финалом. Глаза его распахиваются широко и невидяще, голос его светел; Степа и Князь, набрав полную грудь дыхания, смотрят на его небритый подбородок и приподнятые мягким весельем уголки рта, они тоже готовы смеяться, предчувствуя заветную радость, что несет в себе концовка солдатской байки… «А если командир узла неожиданно вошел в каптерку и один находящийся там воин срочной службы НЕ вздрогнул… Значит, это дембель тихо кемарит в ожидании последнего дня.»

«Мясиськи и отвратити». – Шура, что это за гадость?

– Это неологизмы, Витя – снисходительно поясняет Лук. – Новые слова, сконструированные мною из старых. Обозначают потерявшие форму молочные железы-переростки.

– А на фига? По-моему, буфера куда луч… Узел!.. Товарищ гвардии п'олковник…

– Вольно, – басит комбат и вся батальонная командирская кодла, включая командира узла и старшину, вслед за ним втянулась в ленкомнату.

– Узел, вольно!

– Ковешников, как твои воины, готовы к проверке? На этот раз не подведет нас твой бывший отличный узел?

– Так точно, товарищ подполковник, не подведет. – Майор Ковешников нервно отплюнулся в кулак и уперся гневным взглядом в горло заместителя командира взвода сержанта Кеселя.

Ловок и сметлив Кесель: только рукой повел над комсомольским значком – поправить чтобы, а крючок воротничка уже наглухо застегнут, как у молодого. Лук колеблется пару секунд, но тоже застегивает, правда, пуговицу, а не крючок: борзеть нужно в меру… А вот крючок – только по прямому замечанию, дедовскую честь надо блюсти даже сквозь невзгоды и тернии… И наряды вне очереди. Да и какие ему, без пяти минут дембелю и кочегару, теперь наряды…

Все «словотворчество» началось год с лишним назад, там же, в ленкомнате. Офицеров нет, старшина с «замком» Тимофеевым в городе, остальному личному составу нет особого дела до власти и порядка. Дедам лучше всех, но и молодые не жалуются: сидеть в теплой ленкомнате с «первоисточниками» в руках гораздо приятнее, чем драить туалет или печатать шаг под лай сержантов, старослужащих воинов и других начальников, которых не счесть над тобой, пока ты «молод».

Кесель и Лук еще далеко не друзья, но они – одного призыва и сидят за одним столом…

– Шура, а что такое оргия?

– Оргия? Разврат во время пьянки, если по латыни…

– Точно? Что-то больно короткое…

– Точно. А… если по-хохляцки…, то – кохалово. – Лук даже засмеялся невесть откуда взявшемуся слову, а Кесель подумал, что Лук над ним смеется, тихо рассердился и замолк.

Но Лук и не заметил обиды, он уже вертит головой, в слабой надежде показать новый стебунок хоть-кому нибудь, кто поймет и оценит…

– … восемнадцать, дятел.

– сам такой. На, в мой погляди и посчитай: девятнадцать…

Это два деда, Ковалев и Камерин, Кол и Мерин, с календариками в руках, ведут рутинный спор на тему: «сколько дней до приказа» (так называемого «дембельского»)…

– Сколько, сколько, ты говоришь? – вмешивается Лук…

Остановиться бы ему, но он уже безумен: черт, по прозвищу «Красное словцо», гонит его вперед, к пропасти.

– Восемнадцать, – машинально отвечает Мерин.

– Я бы повесился!

И стало тихо. Сашка Смирнов, молодой сержант, тоже питерский, засмеялся было, но посмотрел на дедов и осекся. Деды просто не знают как реагировать на вывернутую в их же сторону дедовскую шутку: Лук не простой «салабон», годами он с дедов, даже постарше, но и сносить подобную борзоту – невозможно.

– Ни фига себе, – зароптали, заматерились деды на разные голоса, разжигая друг о друга гнев и справедливое возмущение… – сыновья вконец оборзели… Узел! Товарищ гвардии п'полковник…

Офицерская батальонная проверка…

– Отставить! Где ваша форма одежды, товарищ сержант! Еще раз…

Комбат Самсонов, новый замполит майор Федоров, начштаба майор Семенов… Еще кто-то и свое начальство: Ковешников, старшина Петрик и старший сержант Тимофеев. Уж Тимофеев бы не сплоховал, ни с комбатом, ни с Луком, а младший дед-сержант Головин… Эх…

– Плохо, Ковешников. Я думал, что твои воины, не в пример другим узлам, понимают порядок и дисциплину…

Не в духе комбат, при солдатах раздолбы дает…

– Виноват, товарищ подполковник…

– Виноват… Чем занят личный состав? Вот – ты…

– Ряд… Гвардии рядовой Лук, товарищ полковник! Самоподготовка, конспектируем первоисточники. Ленин. Государство и революция.

– Вольно. Конспектируем все, конспектируем, а порядку нет как нет. Правильно говорят ветераны, не хватает нам товарища Сталина. Что-о???

– Решений двадцатого и двадцать второго съезда партии еще никто не отменял, товарищ гвардии подполковник! – повторил Лук, белый от бешенства. Почти все тормоза слетели с него, нечего терять теперь. Уж если он дедов не убоялся сдуру…

Тут уж всему личному составу стало ясно, что Лук чокнулся. Минута молчания.

Лук побелел, а комбат – как помидор. Воздух вокруг него опасно потрескивает, искрит, и даже замполит боится вякнуть хотя бы звуком…

Молчит двухметровый комбат, смотрит кондором сверху. Он слышал про этого солдатика, который с незаконченным высшим, уже стучал на него замполит, еще прежний, не этот… Сейчас он скажет пару-тройку проверенных фраз и получит Лук «грубяк» и пять суток губы. И будут гноить его разными способами до конца службы и бдительный Федоров, и мстительный командир поруганного отличного узла Ковешников. А первый отдел и на гражданку эстафету передаст… Стоит только языком взмахнуть… Но комбат мудр и жизнью бит. Командующий западной группой войск лично содрал одну звезду с его погонов и в Гатчину сослал… Вот как раз за язык… Не туда сунул… Все нынче только жополизов любят… Знает комбат цену слову и знает непрочность человеческой судьбы. Пройдет время и поймет сопляк – кто из них двоих дурак, сам поймет…

– Так ведь никто и не отменял. Не ленкомната бы, так назвал бы тебя мудилой, товарищ гвардии рядовой Лук. – Комбат тычет в его сторону пальцем и присутствующие, почуяв шутку, оглушительно хохочут. – Петрик…

– Я, товарищ гвардии полковник!

– Умеешь наряды вне очереди давать?

– Так точно, товарищ гвардии полковник!

– Озаботься, чтобы воину было где свою образованность применить…

Лук, согласно высочайшему повелению, полторы недели не вылезал из жестоких кухонных нарядов, но один минус нейтрализовал другой: деды простили ему безумную выходку и вообще…

Комбат не забыл своего «крестника», да и Лук не все, но кое-что понял, во всяком случае, оценил великодушие комбата…

– Чем занят, Лук?

– Изучаю первоисточники, товарищ гвардии п'олковник! Пятьдесят четвертый том работ Ленина.

– Угу. А не альбом ли дембельский рисуешь?

– Никак нет, такими глупостями не занимаюсь…

– Крючок застегни.

Пронесло, дальше свалили…

Комбат не верит Луку, а зря: своевольный Лук действительно игнорирует все эти альбомы и аксельбанты, и действительно изучает последний период жизни вождя. Он пока свято верит в коммунистическую партию и в Ленина, ненавидит Сталина, только пытается для себя разобраться, почему в стране в целом – победили ленинские идеи, а в окружающей действительности – торжествуют гнилые пророчества ренегата Каутского. И еще он очень любит придумывать слова и фразы, но это так, хобби от нечего делать, чтобы время до дембеля скоротать…

«… этой весной увольняются в запас. А для молодых воинов-моряков, прибывших им на смену, они просят исполнить любимую песню и „Полевая почта юности“ с удовольствием выполняет эту просьбу…»

Лук сидел на топчане и рассеянно почесывал спину, утомленную складками от небрежно постеленной шинели. Чтобы вырубить этот гундосник, надо еще встать и сделать как минимум пять шагов…

Лук грозно стукнул кулаком по тумбочке и довольный захохотал, теряя тапочки с босых ног: до него вдруг дошел садистский юмор дальневосточных дембелей.

– Ты чо, Лук, обкурился? – В раздевалку сунулся чумазый солдатик, похожий на морскую свинку в очках.

– Нет. Тихо, не мешай слушать… – Степа, «черпак» и младший кочегар, перехватил крюк-кочергу «на караул» и тоже стал было вслушиваться с серьезным видом, но не понял ничего.

– А по-моему обкурился, – продолжил он тему, но не сразу, а чуть погодя, когда песня закончилась, а небритые щеки Лука утратили сияние.

– Нет, Степа. Природа и Партия выковали меня назло наркотикам, я даже от портишка и водки пьянею. А от «дури» меня корежит совсем уж невыносимо и весь мой кайф от нее – блевать на трезвую голову. Это у нас Купец с Князем два сапога-кретина, только бы им смеяться. Ты же видел.

– Действительно. Так вон ее сколько, Купцу и Женьке Румянцеву до дембеля хватит.

– Не хватит. Я весь мешок только что, где-то часа полтора назад, пока ты обедал, по трубе архангелам отправил. С безбожной целью: смешать там, на месте, религиозный дурман с рукотворным и вышибить таким образом клин клином..

– Это… как это?

– Сжег. Откровение мне было, Степа: или я его спалю, или он нас перед дембелем.

– Он – это «план»?

– Мешок. Или она, анаша гашишевна.

– А как же Купец с Женькой? – Степа, без пяти минут дед, так и не выучился «стариковской» наглости и спеси. Маленький, толстый, рассеянный уклонист-расстрига, он мучительно завидовал тем, кто научился, а сам – не умел. И никто его не боялся, и никто не спешил выполнять его приказы, даже Князь, который периодом младше, а уже демонстрирует не по годам… Но все-таки Князь еще салабон и его попранные интересы никого не колыхали, даже Степу. Другое дело – Купец и Румянец, кочегар из Вайялово и бывший кочегар, предшественник Лука, пойманный в самоволке и низвергнутый из кочегарского Эдема. Поэтому ожидаемый гнев двух дембелей представлялся ему нешуточной грозой. Лук, правда, тоже дембель, но все-таки…

– Женька осёл, – ответил Лук на не высказанную Степой мысль, – но земляк, и я с ним добром поговорю. А вот Купец позавидует мертвым. Он ведь, паскуда, у себя хранить побоялся, мне в шкафчик подсунул.

– Так это же его шкафчик?

– Его – в Вайялово, а здесь все мое, пока я здесь. Ты понял?

– Да понял, понял я, чего ты сразу заводишься…

– Сгною. Купца, в смысле. Завтра он как раз мыться придет. Он у меня помоется.

– Да, хорошо бы. Но это уже без меня, Князь посмотрит, а моя смена кончается.

Лук хорошо продумал предстоящую месть и предвкушал ее…

Нет, но все-таки что-то неладное творится с человечеством, нехорошее…

Лук вспомнил, как осенью он, с помощью армейской пилотки и баночки технического эфира на себе продемонстрировал дружкам, что такое эфирный рауш-наркоз, или, в просторечье – «мультики». И как потом по всему батальону стоял густой эфирный запах. Кто-то раз попробовал, а кто-то – пять, а были прозелиты, которые истребляли по десятку баночек за день, из расчета: одна баночка – один сеанс… И это сумасшествие продолжалось до тех пор, пока в первом батальоне полностью не были истреблены все немалые запасы эфира…

Лук попользовался несколько раз и напрочь завязал, категорически, но не раньше, чем попал в такой жуткий «мультик», что… А если бы он не напугался чуть ли не до грыжи, что тогда? Или бухло взять. Старлей Смирнов, по кличке Бухарь, терпит от начальства унижения и нахлобучки, перед замполитом трясется, как заячий хвост, жена ушла… А пьет и завязать не может.

– Степа, а ты почему не куришь?.. Да нет, простой табак, сигареты, папиросы?

– Не хочу. Мне по зрению нельзя, – сокрушенно отвечает Степа.

– А если бы зрение позволяло?

– Не знаю, может, и курил бы. А что?

– Да так. Думаю: почему, интересно, я курю?

– Ну и почему?

– Нипочему. Потому что я раб дурной привычки. Р-раб.

– Понятно. Ну так брось.

Лук поразмыслил.

– Точно. Все, я как Павка Корчагин, с этой минуты – не курю. – Лук как следует затянулся – «бычок» уже обжигал ногти – и сунул окурок в банку.

– Ступай, Степа, да по пути в казарму расскажи птицам небесным, рыбам морским, зверям лесным и прочим подземным прапорщикам, что отныне Лук не желает носить кандалы винопития и табакокурения… «Он выбрал свободу». Да, да, да, за компанию прощайте и вы, алкогольные градусы, ныне, присно и во веки веков…

– Аминь. Я пошел, да?

– Проваливай, не мешай нравственному перерождению бойца… тьфу ты, уже гражданина! Приказ-то был!

Лук, пользуясь своим положением главы всея кочегарки, дневал здесь и ночевал, игнорируя уставные интересы боевого подразделения, к которому он был формально приписан. Младшие же кочегары не жили здесь, а несли службу, после смены вынужденные возвращаться в дурацкие казармы, к постылым дедам, сержантам, кускам и прочему сволочному начальству. А Лук для них был… Что Лук – ну бормочет всякую чушь, но никогда не обижает, не прессует младшие периоды… Нормальный дед, теперь дембель, с таким жить можно… А после него – самим дедовать, так оно еще лучше будет.

Здорово, теперь он не курит! Вот так вот взял – и все. Лук порадовался своей силе воли. Надо еще с бухаловом прекратить, не дожидаясь, пока придется завязывать. Зеленый змий – это такое чмо, с ним – самому себе верить нельзя! Вон Бухарь, или дядя Коля, или те уроды, что по утрам у ларьков собираются. Они ведь смолоду не планировали такими стать. И себя видят совсем иначе, а не уродами. Да, но дембель придет… Он вернется и что? Что он скажет ребятам, которые его ждут? Не пью, мол? Глупость какая.

Нет, так дело не пойдет, надо будет нажраться в дым, в первый же день, а то – что это за дембель? А почему – надо? Кому надо? – Лук разволновался, взвешивая все за и против, потрещал сухой сигаретой, разминая… Ах ты, черт! Он же не курит. Бегом, чтобы не успеть передумать, Лук бежит к котлу, бросает туда дряблую, тощую, но сухую сигарету, вслед за ней мятую красную пачку, в которой еще целых пять штук великолепных никотиновых палочек без фильтра марки «Прима». Нет, все-таки он крут, не хуже Павки… Может быть, дождаться Князя и в казарму забежать?.. Телик глянуть, в курилке потреп…

Ой, нет. Надо «сменку» постирать, вот что…

– Шура, привет!

– А-а, Витя… Садись, я сейчас, выжму только… Ну что там, в штабе ничего насчет красна солнышка не слышно? – Замкомвзвода Кесель, сержант-самоучка, хохол и закадычный дружок Лука, имеет хорошие связи в штабе полка: его земляк там писарем дуркует, поэтому Кесель больше других в курсе, как там дела с канцелярским дембелем…

– Ничего не слышно, Шура, может, в понедельник новое появится… Шура, я хочу перед тобой извиниться.

– Хочешь? А кто я такой, чтобы тебе в этом мешать?. Чего там?

– Письмо тебе пришло, в обед, я взял передать и забыл! Веник позвал меня с собой в город, пятое-десятое… Это от твоей девушки…

– Где???

– Вот…

Лук старается держаться бесстрастно, как Чингачгук, но рот у него до ушей и в первую читку, и во вторую…

– Покурим?

– Тоже мне – окающий Максим Горький! Надо говорить: пáкурим! Вообще-то я завязал.

– Давно?

– Второй час держусь…

Кесель ушел возглавлять личный состав, Князь заступил на смену и уже набирается сил, спит меж двумя шинелями, чтобы в три часа ночи проснуться и продолжить доглядывать за своим и Луковым котлами… А Лук пододвинул табурет поближе к котлу и вглядывается туда невидящими глазами – мысли его далеко. Письмо он сжег за ненадобностью, потому что выучил его едва ли не наизусть, а теперь он думает… И вновь окурок прижег зазевавшийся палец и теперь сгорает сам в каменноугольном аду… А в пальцах уже новая сигарета… Но курить он обязательно бросит, нет проблем, он сильный… Успеется еще…

Лук загремел в армию поздно, двадцати одного года от роду, будучи на год старше большинства дембелей, сменить которых в нелегком деле отбывания почетной воинской обязанности он и был призван. Возраст и прерванное насильственно высшее образование давали ему некоторые преимущества перед «однопризывниками».

Нет, все обязанности и тяготы молодого бойца он волок на себе наравне со всеми – так же драил полы и туалеты, пока деды отдыхали, так же носил ремень затянутым, а подворотничок наглухо застегнутым… Но мыть бесперебойно действующий туалет – не позорно по армейским обычаям, а вот подходить к дедушке за наказанием, «под пиявку», добровольно снимая шапку или пилотку, это… Здесь тоже есть тонкости: подавляющее большинство дедов во времена своего «салабонства» подходили и подставляли. На втором периоде службы «пиявка от дедушки» – удел немногих, смирных и покладистых. На третьем – явное унижение. Так вот Лук ни разу не получал пиявок от дедов, подворотничков им не подшивал, а деды в из подразделении были многочисленны и свирепы… Но – повезло Луку, его уважали и не «гнули». Виктор Кесель к третьему периоду службы успел получить ефрейтора и, как и всякий настоящий хохол, мечтал о большем. Месяц, как его сместили из каптерщиков в пользу Васи Михальчука, тоже черпака, и тоже хохла, но это была кажущаяся немилость: командир подразделения и старшина, майор Ковешников и прапорщик Петрик, Плевок и Веник, соответственно, прочили его в сержанты. Сержант не из учебки, а выращенный из рядового, – редкость и сложившиеся в полку обряды требовали, чтобы избранный пришел в звание и должность с «передовой», а не из «тыла». Кесель догадывался об этом, внимал слухам, боясь поверить, и голова его сладко кружилась. Лука он недолюбливал – за наглость перед старшими, за спесь перед равными, за мягкотелость перед «сыновьями», за «умные» речи и непонятные слова, которыми тот щеголял то и дело… Уважал, да, но не любил. А внешне они были ровные приятели.

Это случилось весной, когда солдатские либидо распухают так, что начинают мешать строевому шагу. Морок-апрель, трепетный воздух, стопудовая грязь на сапогах… Природа утратила строгость очертаний и превратилась в бело-черно-зеленое месиво. Все началось в грузовом автомобиле, по дороге в Вайялово, где им предстояло нести караульную службу по охране автомобильной базы полка. Начальником караула назначен был старлей Оноприенко, по кличке Онупер, а дежурным по базе – «Рыжий», капитан Исаев. Онупер был гнилой офицер – увольнений не давал никому и никогда, солдат из своего экипажа перед начальством не защищал и не выгораживал, но сам себя считал при этом «отцом солдатам» и остроумцем.

Лук в повседневной службе числился в его экипаже. Кузов битком набит, Лук сидит у самой кабины, напротив Онупера.

– Что улыбаешься, Лук? Небось, об ужине думаешь? Не-ет, пока полы в караулке не отпидорасишь, чтобы ни пылинки, ни соринки, ложку в руки не возьмешь. Лично проверю. – Лук с неохотой вынырнул из эротических грез.

– Стар я уже для полов, товарищ старший лейтенант. Но где-то вы правы: проблема пола стоит очень остро и увольнение в город более чем желательно. Кстати и суббота с воскресеньем меньше чем через неделю. Отпустите, а?

– Чего? Какое увольнение? Ты еще службы не нюхал, а уже – стар!.. Ты еще сынок, рядовой Лук, и даже не знаешь какой рукой за сиську жать. Так зачем, спрашивается, тебе увольнение?

– Я знавал женщин, товарищ старший лейтенант, больше, чем вы портянок износили.

Солдаты и сержанты загоготали: Лук за словом в карман не лез, а Онупера никто не любил. Даже капитан Исаев, молчун и флегматик, еле заметно усмехнулся.

– Ты еще каплей с конца висел, когда я присягу принимал, понял? Тебе еще служить, Лук-чеснок, как медному котелку.

Лук вытянул шею в сторону и грозно рявкнул:

– Рядовой Михальчук!

– Я! – с веселой готовностью откликнулся тот, понимая, что камрад орет неспроста.

– В подведомственной вам каптерке медные котелки имеются?

– Так точно! Две штуки медных в НЗ, остальные из люмения.

– Срок службы медного котелка?

– Пятнадцать лет.

– Пятнадцать? Против докýмента не попрешь. Так значит котелки пойдут на дембель в одной «пачке» с товарищем старшим лейтенантом?.. Это вам, товарищ старший лейтенант, служить как медному котелку. А у меня дембель не за горами.

Личный состав заблеял вповалку, Онупер побагровел, начал было матюгаться, но споткнулся на простом слове…

– Ну, ладно, Лук, сегодня ты поймешь, что такое – служба…

Не повезло Кеселю: попал он в одну смену с Луком и теперь почти наравне с ним хлебал тяготы и лишения караульной службы. Караульные сутки разбиты на четыре цикла, шесть часов каждый: два часа на посту, два часа – бодрствование в караульном помещении, два часа – отдых, сон.

Два часа Лук стоит на посту – и это единственный просвет, где можно отдохнуть и успокоиться. Все остальное время начкар Онупер демонстративно изводит Лука придирками и бессмысленными приказами. Поначалу Кесель смотрел на Лука зверем: ему не улыбалось реагировать на все виды учебных и боевых тревог, вместо того, чтобы играть в домино или кемарить. Но на следующее утро и он дозрел.

– Слушай, Шура, может его пугануть, пидараса, когда на посту стоять будем? Уложить мордой в землю, мол, не расслышал пароля?

– Нельзя. Раздуют – и тут «грубяком» не отделаешься.

Донской (сержант-разводящий) и смена подтвердят, что отзыв был громким… Чем в дисбат, так лучше просто завалить.

– Ты что… лся? Нет, Шура, не вздумай, не надо!

– Да я шучу… – Лук, если и шутил, то самую малость: издевательства Онупера очень его достали и временами он с беспокойством ощущал, что еще вот-вот – и разревется от бессильной злобы… Эх, вот если бы… Если бы…

– Ладно, Витя, надо глубоко и ровно дышать через нос. Извини, что тебе заодно со мной достается. В конце концов дембель не так уж далеко, а Гатчина от Питера – и того ближе. Сочтемся. Эх, вот если бы…

– Что?

– Да, ничего, мечты… Тихо, вон опять ползет, сука…

– Вот здесь еще пятно осталось… И здесь… Все заново, бойцы!..

«Вот если бы…» – мечтал Лук сквозь дрему… Караульные сутки были на исходе. Лук и Кесель отправились спать, чтобы через два часа заступить на пост, сдать его новому караулу и с этим закончить караульный наряд. Лук мечтал, а не молился, но и бытовые, приземленные мечты порой сбываются самым невероятным образом!

– Караул в ружье! Пожарная тревога! На объекте № 1 возгорание бокса № 1. Действовать согласно расчету!

Согласно расчету отдыхающая смена, в лице Лука и Кеселя, должна была тушить пожар. Для этого полагалось с карабином за спиной и огнетушителями в руках бежать метров двести до автомобильных боксов и там выполнять поставленную задачу.

Лук жаворонком выпрыгнул из спального помещения, глянул в довольную рожу Онупера и едва удержался, чтобы не засмеяться в ответ. Кеселю не было нужды притворяться: он выглядел, как некормленый людоед.

Лук бежал прытко, Кесель злобно сопел, ругался, но не отставал.

– Витя, в Кришну веришь?

– Кто это?

– Не важно… Молись, кому хочешь, Витя, авось поможет. Ну, еще немножко… Сейчас мы им сделаем…

– Что, Шура? Что нужно? Давай, я готов.

– Еще немножко… Витя, у нас приказ и мы далеко… отмены приказа мы не услышали, понял?..

– …!!!! Ты гений, Шура!

Оноприенко и Исаев, стоя возле караулки, развлекались вовсю: бегут как миленькие, с языками в жопе… Э… Э!.. Отставить!.. Отбой!..

Отставить!!!.. вашу…………, мудаки! Отставить!

Но у Лука и Кеселя в головах приказ, отмены которого они не слышали из-за расстояния и служебного рвения. Пломбы с огнетушителей были сорваны, огнетушители перевернуты и квасно-коричневые струи мощно били в деревянные ворота бокса № 1. Солдат и ефрейтор стояли бок о бок, уверенно и дружно попирая кирзовыми сапогами охраняемую территорию. Они не оглядывались, у каждого рот до ушей: командирский лай приближается очень быстро и надо успеть наулыбаться впрок, прежде, чем те подбегут…

– …в деревянном бушлате… запомнишь навсегда… – Лук отрешенно и строго изучал кокарду на фуражке Онупера: старлея тоже можно понять – ему смену сдавать, пломбы и огнетушители менять, командованию объяснительные писать… мама родная, бедный Онупер… а Витька-то поддержал, не испугался за лычки. Да и вообще… В случае чего отмажу – все на себя возьму. Ну, Витька, молоток…

Кесель тоже стоял – шальной и легкий, как воздушный шарик, не в силах до конца осмыслить свалившееся солдатское счастье: отомстили, да как! Даже если и обломятся лычки – такое не стыдно на дембеле вспомнить, детям-внукам рассказать… Да и не выдаст его Исаев, отмажет… И земляк Костенко, из штаба писарь, шепнул по секрету, что представление уже подписано… Шура нормальный парень, что надо парень, хоть и питерский… Изобретатель.

В часть ехали молча: солдаты радостно переглядывались, офицеры строили планы мести, одновременно продумывая тексты рапортов и объяснительных…

И объяснительные, и рапорты будут написаны, обязательно будут, особенно Онупером, Исаев-то в этой истории с боку припеку…

А с ответной местью все сложнее, ежели не спеша подумать. Кесель будущий сержант, Плевок его хочет сделать замкомвзвода, ссориться с ним…

Нет смысла, одни неудобства. Лук – питерский, дембельнется за сорок три километра на север, это рукой подать. Бывали случаи, как раз с такой же ленинградской сволочью. И из более далеких мест приезжали… Но Лук все же попляшет, сволочь…

И вендетта продолжилась до луковского дембеля, по-мелкому, неявно, исподтишка… Участвовали в ней Лук и Онупер, в основном. Для Лука это была цена обретенной дружбы.

Да, Лук и Кесель стали друзьями, настоящими проверенными корешками. А такое дорогого стоит, не правда ли?

– Самое чистоплотное животное в мире – это солдат! – Лук остановился, сложил руки в замок и хрустнул пальцами. – В то же время, если говорить о квинтэссенции воинской доблести и боевого духа, высшим воплощением всего, поименованного выше, является фигура кочегара, из числа военнослужащих срочной службы в рядах вооруженных сил Советского Союза. Далее… Ну, слушаю?..

– Чо за «киссенция» такая? – Луку внимает небольшая аудитория: Князь и Степа, его подручные по кочегарскому ремеслу, да в уголку тихо сидит и курит молодой воин из третьего батальона, сосланный в кочегарку на внеочередной наряд. Вопрос задал Князь и Лук с горечью понимает, что все его красноречие бесполезно, что семена падают на каменистую почву и лучше всего, для настроения и нервов, было бы дать невежде в ухо, но Лук в свое время дал себе нерушимую клятву не обижать младших по службе и Лук терпеливо вздыхает.

– Квинтэссенция – это такое умное полулатинское слово, употреблено мною не по крайней нужде, но сугубо для элоквенции. Я могу продолжать?

– Да, да, это интересно. Особенно про кочегаров. – Смирный и исполнительный Степа пытается поддакнуть Луку, почуяв, что тот сердится.

– Спасибо. – Теперь Лук по-сталински закладывает руки за спину и продолжает расхаживать взад-вперед по тесному помещению кочегарки, по узкому проходу между двумя котлами и тремя подчиненными ему бойцами кочегарного фронта. Сосланный в наряд воин первого периода службы готов слушать Лука хоть до утра, потому как лучше спокойно сидеть, минуты до дембеля мотать, чем шнырять с тачкой за углем и шлаком; Степе и Князю тоже не в тягость этот скрипеж – все развлечение перед ужином, лишь бы не орал и не придирался.

– Если же говорить именно о кочегарах, то перед нами во всей своей скромной, но ослепительной сути, предстает фигура… – Лук нетерпеливо щелкает пальцами правой руки и Степа тут же сует туда сигарету и спички. – … фигура… Фигура старшего кочегара. – Лук выдыхает бледный дым первой затяжки и останавливается. – Да. Старшего кочегара. Как правило, воина четвертого периода службы, дедушки, а в нашем конкретном случае, принимая во внимания седины мои и жизненный опыт, еще и патриарха полка, ибо нет в пределах всех четырех казарм другого воина, лично снявшего скальп с двадцать третьей зимы… Князь!

– Чего, я же слушаю…

– Вывод из моей речи. Кратко, четко, точно. Ну?

– А хрен его знает. Ну, на дембель тебе скоро, да?

– Да, и на дембель. Но только что я безуспешно попытался в мягкой и доступной для вас всех форме предупредить, что собираюсь принимать душ, и если пара будет мало – берегитесь! А именно ты, Сергей Князьков, ленивый карбонарий, рязанский чурка, бойся переполнить чашу моего долготерпения, урою. Понял, скважина?

– А я-то чего? Вон, Степа пусть пар дает, мой котел другой.

– Котел Степин, формально ты прав. А ответишь ты, и я не шучу. И Степа ответит, и ему воздастся в случае нерадения. Оба отвечаете предо мною за качество помывки этого святого человека! Сиречь – меня.

– А я что? А я готов. Сейчас сделаем пар. Лук, все будет нормально, не волнуйся.

– Я и не волнуюсь. Итак, к котлам, храбрецы, я ухожу мыться. И не дай бог…

Душ в кочегарке – самопальное солдатское изобретение: от огромного котла, специально раскочегаренного, по тонкой трубке-отводку пар поступает в другую трубку, водопроводную, потолще, где он смешивается с холодной водой и превращается в чуть теплую, либо горячую, в зависимости от кочегарских усилий. Говорят, Клеопатра однажды решила побить рекорд расточительности: растворила жемчужину в уксусе и, оттопырив мизинчик, выпила пойло, пусть и невкусное, но сумасшедшей стоимости… Лук прикидывал как-то примерную цену одной такой солдатской помывки – можно было бы потягаться… Но подобных жемчужин в уксусе, и гораздо более крупных, в кочегарском деле – целые россыпи: все трубы на территории части – сплошная дыра…

Но сорвался помыв: «Лук! Лук!»

Лук во мгновение ока выпрыгивает из душевой, уже одетый, в сапогах на босу ногу, без пилотки правда, но кочегарам можно.

– Товарищ гвардии капитан! За время дежурства происшествий… согласно боевому расчету… гвардии рядовой Лук.

– Вольно.

– Кочегарка – вольно!

– Что, мать-перемать??? Какая, на хрен, «кочегарка»? Устава не знаешь, хряк тебя сяк? Борзота немытая. Тебе не на дембель, тебя в карантин к салабонам послать надо, службу учить. Ну-ка, правильно скомандуй.

– Отделение, смирно! Отделение, вольно!

– Вот так вот. Оборзели тут в тепле… От – такие у нас здесь условия, товарищ старший лейтенант. Это те самые котлы…

Вошедших трое: капитан Богатов, начальник строевой части полка, а сегодня – дежурный по полку, за ним прапорщик Федько из спецотдела и незнакомый офицер, явно не из их части. Капитан Богатов давно пересидел в капитанах, повышения не ждет, должностью не то чтобы доволен, но освоился – крепче не бывает, он клеврет, подручник и собутыльник своего однокурсника по училищу, а ныне начштаба подполковника Опросичева, поэтому очень мало чего боится по службе, но здесь самую чуточку нервничает и это видно знающему его Луку (одно время, по молодости, Лука пытались сделать писарем при штабе – отвертелся). Прапорщик Федько тоже напряжен: он здесь, в кочегарке, сжигает секретные бумаги, свой срок отслужившие. По инструкции прапор обязан лично сопровождать взглядом в геенну огненную каждую бумажку, но на деле – дым, грязь и жара ему быстро надоедают и он уходит, приняв меры предосторожности: «ну ты смотри, хрень-пелемень, если не дай бог, хоть одну бумажку увижу…» Лук единственный из кочегаров, кто иногда злоупотребляет высоким доверием и сует свой любопытный нос в военные тайны, но все они как на подбор настолько скучны и общеизвестны, что делает он это через два раза на третий. Однако бумаги жжет тщательно.

Старший лейтенант, фамилия неразборчиво, явился сюда из внеполковых далей, чтобы проверить соблюдение секретности в деле сжигания бумаг, но Луку кажется, что ведет он себя странновато. Что-то не так в нем, в старлее. Лук поймал взгляд капитана Богатова и угадал невысказанное пожелание:

– Товарищ капитан! Разрешите отправить отделение на ужин?

– Разрешаю. Не отделение, а банда махновцев. Губа по всем плачет. Построить, проверить внешний вид и отправить! Но сам останься, после поешь.

– Так точно!..

Младшие кочегары и сосланный «нарядчик» поспешно выстраиваются в колонну по одному и гуськом, гуськом к спасительным дверям на выход – все-таки Лук хороший дед, что надо дед!

Старший лейтенант ходит, смотрит, заглядывает, задает обычные вопросы… И Луку неуютно, Луку тревожно. Капитан и прапорщик ходят молча, им неинтересно и, пожалуй, в досаду.

– А это что?

– Шкафчики для одежды, товарищ старший лейтенант.

– Ну-ка открой. Все открой.

Лук открывает. Ему приходит вдруг озарение, он знает что будет дальше, он знает…

И точно! Ужас в душе его смешивается с ликованием, Лука штормит, но внешне он подтянут, ясен и туп: старлея не интересуют шмотки и свертки, тот направляется прямиком к третьему шкафчику и берет в руки толстенную книгу, потрепанную, всю в пятнах: «Основы диалектического материализма». И раскрывает ее, и начинает тщательно листать.

«Листай, листай, ищи, ищи». Точно такую же Лук сжег вчера, но не простую а с вырезанной сердцевиной, в которой Купец, дембель-кочегар из Вайялово, автомобильной полковой базы, хранил здоровенный пакет с анашой. В эту же, целую, еще сегодня утром Лук наобум насовал бумажные клочки, будто бы закладки. Лук – противник анаши, но чужие глупости до поры терпел, пока терпелось.

Лук справедливо назвал идиотский и опасный тайник – подставой со стороны Купца и беспощадно сжег анашу вместе с книгой. Ох, вовремя. Кто-то заложил.

– А шкафчик чей?

– Ничей, свободный, товарищ старший лейтенант.

– Эта чья книга?

– Еще до нас была, товарищ старший лейтенант, готовимся к политзанятиям в свободное от вахт время!

Капитан молча дернул бровью в сторону наглеца, прапорщик, стоя позади офицеров, осторожно осклабился, старлей же – видно что заволновался – взялся за дело всерьез: вещи так и полетели из шкафчиков: гражданские полуботинки, заготовки для дембельских альбомов, какие-то другие книжки, одежки…

– Это чье?

– Мое, товарищ старший лейтенант! – Старлей недоверчиво взвешивает на руке стопку армейских уставов, полный комплект, но Лук действительно держит при себе набор уставов и любит их изучать на досуге, выискивая и подчеркивая для памяти неоднозначности и сомнительные места, дабы потом, во время отмечания «дембельских ночей до приказа» щегольнуть в кругу сослуживцев эрудицией и опытом.

– «Беломор»? Никак нет, товарищ старший лейтенант, «приму» и «астру». «Беломор» у нас курят только штатские…, ну, гражданские, – там табаку слишком коротко набито, а стоит дорого.

– Так. Все, товарищ старший лейтенант?.. Так. Вот что, Лук! Сроку тебе до завтрашнего утра, до семи ноль-ноль: чтобы весь этот свинячий бардак превратился в образцовый армейский, подчеркиваю, порядок. Завтра перед разводом я лично проверю и если хоть соринку найду – пойдешь на дембель 31 июня, в 22-00, последним. Понял?

– Так точно! – В июне тридцать дней, но Лук не собирается опровергать капитана Богатова. Вовсе не факт, что тот заявится завтра с утра пораньше, но поработать придется как следует всем троим. Даже четверым, если считать его самого, дедушку Лука, но… Главное – пронесло! На этот раз. Скорее бы дембель, сколько можно ждать?

Лук встречает поужинавших воинов-кочегаров лежа, развалясь на топчане, посреди разрухи. На вопросы Князя и Степы отвечает раздраженным мычанием и стандартными ругательствами. И переводит разговор на практические рельсы:

– … мне-то по фигу, из любого положения на дембель уйду, а вот вам, в случае изгнания, долбить плац сапогами годы и месяцы. Выкинут – и пикнуть не успеете, как Женьку Румянцева тогда, за самоход. Короче, я поеду к цыганам, отужинаю форелью при свечах… Что, консервы?.. Ах, в томате? Сойдет. Ты, воин, Толик? – таскаешь уголь к каждому котлу и отвозишь шлак в аппендикс, все это в темпе и вдоволь, по заказам трудящихся, потом спать и в четыре ноль ноль сюда. Вы двое – за уборку и влажную уборку… Заткнулись! Я еще не закончил. Все ваши дурацкие шмотки и преждевременные альбомы засунуть в мешки, каждый в свой, помеченный. Мешки кладем в этот, большой мешок, а его я укрою в тайник за котлами, переждем недельку, пока бури улягутся. Увижу неположенное в шкафу или еще где на виду – сожгу.

– А сам ботинки в шкафу держишь! Что, не так, скажешь?

– И ботинки – в огонь! – Лук лихо швыряет «трофейные» гражданские ботинки (они малы на два размера, носить невозможно, однако жест эффектен, Лук любит эффекты) в топку. – Всем все понятно?

– Да, Лук, сейчас все сделаем. Ты прав.

– Князь?

– Чего? Ну чего сразу за шкирятник? – Князь делает попытку вырваться. – Я уже убираю. А только в шкафчиках, да?

– Нет. – Лук безжалостен. Всюду, кто ступает кривая нога офицера – должен быть порядок, либо полная иллюзия его. Тебе еще мыть в туалете.

– А чего я? Пусть молодой моет!

– Ты будешь мыть. Анашист хренов. Искупишь дерьмом и кровью. Я тебе посмеюсь, сволочь, я тебя научу смотреть мультики в собственном очке.

– А что? А что такое? – до Князя стало постепенно доходить происшедшее и он пугается задним числом.

– Ничего. Приду с ужина – все по очереди проверим состояние вверенного тебе сортирного узла. Если окажется грязно – повторишь. А завтра будешь ассистировать мне в колесовании.

– Чего? Чо делать?

– Буду карать Купца, ты мне поможешь. Сегодня днем хотел, да он не пришел. А зря, отделался бы гораздо легче. Начали уборку!

Лук не в духе. Заложил кто-то из своих. Не кочегарские, потому что кочегарские и про дальний тайник за котлами знают, а туда странный проверяющий не сунулся, свои – это ребята, с которыми два года бок о бок, кто в кочегарку к Луку ходит каждый день… Именно к Луку, Степе и Князю гостей принимать пока не положено… Кто вложил? Кто?

Лук надутым сычом сидит в углу, у крайнего котла, к нему не подойди – нарычит, а то и… Скорее, не ударит, Лук гораздо терпимее остальных дедов, но сегодня лучше подальше от него!

Ночь. Как всегда, когда Лук в любовной тоске, либо хандрит, он изгоняет младших кочегаров спать, а сам остается дежурить при котлах – очень приятная для Степы и Князя дедовская прихоть.

«Кто у вас курит беломор?» – Надо же какой тонкий выведывательный подход у товарища старшего лейтенанта! Рядовые Попых и Укуркин, Ефрейтор Косяков и сержант Обторчук, вот кто! Но они из другого полка.

Лук перебирает друзей и приятелей одного за другим… Геныч, Витька, Федя, другой Витька, Вася… Это исключено стопроцентно. Но с другой стороны – вложено ведь! И Луку начинают блазниться мотивы и поводы, по которым кто-то из корешков мог дрогнуть и… Но ведь стукнул кто-то конкретный! Вычислить, вычислить и… И что?

Муть в сердце… Лук думает и думает, и в четвертом часу ночи, а точнее утра – в апреле это почти рассвет – Лука озаряет идея, которою он ошарашен. Лук крутит головой и невольно хохочет, настолько она безумна и… парадоксальна, идея эта!

Суть ее проста, да и не нова в масштабах истории человечества: следует немедленно прекратить попытки вычислить доносчика, никому ни гу-гу, и жить до дембеля как ни в чем ни бывало! Да, да, да, оставить доносчика безнаказанным, а самому постараться изо всех сил ни на кого не думать! Это плохо, оставить безнаказанным, противно, а все же в сто раз лучше, чем давить гнилуху на каждого из друзей, примерять к ним предательство. Лук хорошо помнит, как у них в казарме завелся крадун, и как все друг друга подозревали, да подлавливали, пока, наконец, случайно не обнаружили гадину. То было поганое время для дружбы.

Пусть лучше никто не виноват, чем каждый припорчен.

И тогда все будет как прежде!

Излагать же идею никому нельзя – не поймут.

А Купец? Тоже забыть? Не-е-ет, коллега Купцов – иное дело: он стопроцентно виноват, вина его очевидна и доказана жизнью, поэтому возмездие свершится. Но поскольку проступок его от раздолбайства и недомыслия, а не по злобе и плану, то, претерпев положенное, будет он очищен страданиями и полноценно прощен. Лук ухмыляется, он давно уже все продумал насчет Купца, пусть только тот придет на помывку… А доносчика придется простить заочно, ибо на одной чаше весов праведный зуд мщения, а на другой – друзья, которых так не хочется лишаться, всех вместе и никого из них!

Лук уговаривает себя, подпихивает к придуманному решению, в то же время понимая, что – ну просто невозможно забыть и не думать, и не угадывать! Невозможно.

На секунду Лук дрогнул, вновь было взялся пережевывать версии, в попытках вычислить…

Но Лук хлопает себя по коленям, решительно встает: пора будить сменщиков.

Баста гадать! На дворе весна, а на небе – солнце! В свои преклонные двадцать три Лук все еще готов добиваться невозможного.

Эх, как мало в армии женских рук и ног… и остального!.. Трудно без женщин в миру, а в армии – совсем тяжело. Конечно, война – дело не женское, но ведь повседневная служба – не война, ПХД – не сражение, а замполит – не невеста… Суббота в войсках – и есть непременный ПХД (Парко-Хозяйственный День), который – как бы уборка по дому, но, увы… Те, кто несут боевое дежурство и те, кто в нарядах – всегда вне субботы, выходных и праздников, остальные – согласно жердочке, каждому строго определенной: офицеры мелкими праздными группками рассредоточились по канцеляриям и кабинетам, солдаты кто как… Деды, из военнослужащих срочной службы, как правило сачкуют, бездельничают, либо готовят обмундирование к дембелю, черпаки (старослужащие, но пока еще не деды) на легких халявных работах, а воины первого года службы трудятся всюду, куда их пошлет Родина и старшина. Или сержант, или офицер, или дед, или… Полно над тобой начальников, пока ты молод отслуженным в армии временем…

Дед, сержант и замкомвзвода Витя Кесель получил приказ построить узел (узел – это воинское подразделение, нечто вроде взвода, с правами роты), он зычно командует, а сам с беспокойством посматривает на своего старшину, прапорщика Петрика – ох, что-то задумал змей: усы шевелятся, а под усами улыбочка…

Прапорщик Петрик по единодушному мнению офицеров и солдат, самый злоедучий старшина во всем полку. И очень хваткий, хозяйственный. Солдатам тяжко, а офицерам напротив: все командиры линейных подразделений полка были бы счастливы иметь у себя такого старшину, однако он бессменно служит на первом узле, у майора Ковешникова.

– Тэк. Да. Ну что… Деды, два шага вперед! – Деды не спеша, как и положено дедам, выходят из строя, разворачиваются и выстраиваются в шеренгу, лицом к оставшимся.

Прапорщик задумывается на пару секунд и велит нескольким черпакам тоже выйти из строя и встать рядом с дедами.

– Тэк. Вот, теперь другое дело, примерно поровну. Наши господа деды скоро уходят на дембель, надо, чтобы у них надолго осталась добрая память о службе. Поэтому сегодня деды сами выбирают, что им делать. А разница такая: одна половина будет быторасить в казарме и карщетками драить полы, другая, с метлами и совками, с мылом, с песнями, пенисосит пыль и грязь перед казармами. Потом сравниваем, кто справился лучше и выставляем оценки в боевой листок. Вопросы есть? Вопросов н… Молчать. Молчать, я сказал! – Но Лук уже успевает выкрикнуть: «не по Уставу!».

Лук не ждал худого и не успел до построения сбежать к себе в кочегарку, теперь вот вляпался.

Прапор затеял прямое злодейство: дедам одинаково позорно мести плац на улице и «быторасить» в казарме. Всесоюзный армейский обычай таков, если речь идет о бытовых повседневных заботах, а не о боевом дежурстве: молодой старается, дед рядом стоит (лежит, сидит), дембель ждет. Молодым воинам, казалось бы, прямая выгода от возможного унижения дедов, но и они уже, недолго прослужив, – глазами и сердцами – там, в лучезарном будущем второго года службы и им не улыбается перспектива остаться вечно молодыми, даже под мудрым руководством товарища прапорщика.

– Тэк. Кто там вякнул? А, прохвессор Лук цыбульский… Я тебе лично дам карщетку, самую большую, будешь быторасить как молодой… Что ты там про устав тявкнул? – Петрик вступил в разговор – значит не зол, все не так страшно, деды задышали… Да и не дал бы их в обиду «замок» Кесель, да и вообще дембель неси!..

– Так точно, товарищ гвардии прапорщик! Какие такие деды? Что за деды такие в строю Советской армии, что их нужно отдельно выделять? Это есть насаждение неуставных взаимоотношений между военнослужащими.

– Да ты что? Крючок застегни.

– Так точно. Ибо сказано в Уставе: не ведаю ни эллина, ни молодого… Извольте смешать личный состав в равных пропорциях, не разделяя на периоды службы, и вот тогда уже…

– Отставить… Заткнись, я сказал.

– Но…

– Молчать! Ремень подтянул… Тэк. Выйти из строя на один шаг… Что за «элин» такой?

– Эллин? – Лук с важностью выпятил нижнюю губу. – Это этнос. Термин пришел к нам из античности, если верить инкунабулам. В данном контексте – эвфемизм слова «аксакал». – Солдаты рассмеялись, но Петрик сумел сохранить хладнокровие.

– Ты хоть сам-то понял, что сказал, гудозвон?

– А чего?..

– Писюй в кочегарку, чтобы я тебя здесь не видел до самого вечера. Минута на сборы и время пошло, иначе еще добавлю лично тебе уборку батальонного туалета.

Лук, ухмыляясь, выходит из строя и идет к дверям. Походка неспешная, но без лишней развязности: «кусок» крут, может взбеситься окончательно и тогда ненужные перед дембелем конфликты.

– Бегом!.. – Но Луку осталась два шага до выхода и он преодолевает это расстояние шагом, – дедовская честь дорого стоит. В кочегарку – это другое дело: то, сё, пятое, десятое – вот и день пройдет. Интересно, как там дальше события разовьются?.. Лук доволен, что смотался, но и за остальных дедов не шибко волнуется: Кесель – дед, Витька Федоров и Федя Клесов – командиры отделений – тоже деды, свои своих не подведут, выкрутятся ребята.

– А, Шура, привет! А чо это Князь разборзелся? – настроение у Лука резко пошло по восходящей: Купец на помывку пришел, вот он – час расплаты.

Намедни Лук чуть было не огреб самые серьезные неприятности из-за того, что Купец спрятал пакет с «травкой» в кочегарке у Лука и информация об этом попала не в те уши… Купца следовало примерно наказать для науки на будущее и вообще…

– Что именно ты имеешь в виду? Привет, привет.

– Салабон! Говорит, мыться – только с твоего разрешения?

– Все верно. – У Лука уже наготове правдоподобные объяснения. – Полковник Туманов грозится нагрянуть, нужно быть осторожнее, сам же знаешь.

– Но ты же пришел?

– Йесс. Я пришел и можешь идти, сейчас пар настроим. Но… Ты в курсе, что я спалил твою анашу вместе с твоим дурацким изобретением?

– А на фига??? Ни фига себе – там целый пакет был! Я как раз хотел спросить… А ты точно сжег, а? Может, осталось немножко?

– Я дурь не курю. Подозреваешь напрасно, что я себе отначил. Напрасно.

– Ну а что? Перепрятал да и все… Нет, я не то чтобы подозреваю…

– Купец, покайся, скотина. Извинись за подставу, побрей себе совесть, пока не поздно.

– Чего это ты? Почему это я должен извиняться? Ты мою траву сжег, а я должен извиняться?

– Трава такая же твоя, как и Князя (случайная была находка, чья-то древняя заначка – прим. авт.), но у тебя есть шанс хотя бы перед дембелем попытаться стать порядочным человеком. Извинись, ничего больше не прошу…

– Ага, извинись! «Ничего он больше не просит!» Князь, видел борзоту? Тогда ты тоже извинись, что все сжег. Если ты сжег, конечно…

– Сжег, – это Князь с сокрушенным вздохом подтвердил Луковы слова. – Сжег, я сам видел.

Лук слегка развел руками, кивком поблагодарил младшего кочегара Князя за поддержку и вновь в упор уставился на кочегара-дембеля Купцова.

– Так что, Купец? Не принуждай меня к эвфемизмам, не заставляй обзывать тебя всуе женопопом, покайся.

– Кем???

– Пассивным куртизадом – в переносном, хорошем смысле этого слова.

– Кем, кем?

– И долболюбом.

– Сам такой! Ничего я не буду каяться! Я хранил, ты сжег – мы в расчете! Надо было мне отдать, я бы спрятал! Давай пар, как обещал, мыться пойду. Или ты мне пару не дашь? Это бы вообще уже было за подляну…

– Даю пар, видишь же. Быть по сему. Ты решил укусить руку, протянутую тебе для поцелуя, вылупень…

– Чиво, чиво? Какую еще руку?

– О, как это горько – инкогнито и в забвении жить среди грубой черни, мне, рожденному на ступенях трона… – Лук швырнул в тачку последний шлаковый «блин» и выпрямился. – Что ж, ты сделал свой выбор, но знай: то была рука провидения…

Последние слова полураздетый Купец почти и не услышал, потому что пошлепал в душевую.

Петя Купцов был не то чтобы глуп, но недалек и легкомыслен, хотя и не зол, и он искренне возмущался «самоуправством» Лука, спалившим столь ценное развлечение, не понимая до конца, чем это могло быть чревато для него самого и для других…

Как только за Купцом закрылась дверь в душевую, Лук оставил котел в покое и взялся за дело: специально приготовленным багром подпер дверь так, чтобы открыть ее изнутри было невозможно, и чтобы Купец не услышал подозрительных скребов и шорохов. Дымовушка – вот она – заготовлена и испытана заранее: один опаленный бок ее издавал слабый противный запах то ли горелой пластмассы, то ли фотопленки… Лук поджег и понес-побежал к двери – запихивать в щель, внутрь душевой. Тем временем Князь перекрыл, как ему было приказано, подачу воды и пара в душевую, а сам взялся разматывать широкий брезентовый шланг. Конечно, Князь без колебаний и с удовольствием поменял бы местами дедов, Лука и Купца, но оно и так было неплохо, главное дело – весело!

Оба кочегара замерли и прислушались…

Тишина в душевой сменилась глухим стуком, топотом. Купец чего-то залопотал раздраженно, потом закашлялся, потом взвыл во весь голос и принялся биться в дверь. Но если дверь сварена из цельного листа металла, чуть ли ни в сантиметр толщиной, открыть ее непросто даже с помощью автомата Калашникова… Однако, Купцу выбирать не приходилось и он, подбадривая себя истошными воплями, всем своим тщедушным организмом стал сотрясать преграду, рваться на волю.

Самое важное было – не переперчить. Наконец, когда Луку показалось, что крики и удары в дверь начали слабеть, он дал знак Князю, перехватил у него горло брандспойта и стал откручивать вентиль.

Князь сдернул багор, подпирающий дверь, и зайцем поскакал в сторону, вглубь кочегарки, чтобы не попасть «под раздачу» с обеих дедовских сторон.

Купец в полуобморочном состоянии голышом вылетел на свежий воздух, глотнул его и замер, закашлялся было и завизжал с новой силой, вдвое громче прежнего: сильнейшая струя ледяной воды ударила его в грудь и в живот. Лук целился поближе к паху, но от волнения и спешки промахнулся. Несчастный Купец беспорядочно заметался, но вода всюду настигала его, не давая возможности ни сообразить что к чему, ни хотя бы отдышаться и откашляться. Наконец казнимый бросился напролом, вперед, к дверям, на выход из кочегарки – именно туда и гнал его с брандспойтом в руках беспощадный Лук.

Хлопнула дверь – казнь закончилась.

– Вырубай воду. Сейчас вернется, скотина. На улице почти ноль.

– Не май месяц, это точно! – Довольный Князь улыбался широко, во все свое рязанское лицо: будет что порассказать в казарме! А потом, когда сам дедом и главным кочегаром станет – то и вообще… А здесь, с Купцом, он ни при чем: Лук приказал, Лук сам все сделал…

Дверь распахнулась, но голый дрожащий Купец вернулся не один: офицер сзади!.. Нет, прапорщик, старшина Петрик. Ну это еще полбеды.

– Лук, ты чего тут дурью маешься? Что тут такое? Стриптиз развели, понимаешь… Или на гулядки собрались в голом виде? А? Я спрашиваю?

– Потому что он идиот, Лук придурочный!

– Молчать. Я не тебя спрашиваю. Ну, Лук цибульский?

– Воспитывал молодого бойца, товарищ прапорщик! Учил стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы!

– Кто еще молодой??? Я молодой??? Это ты мне сынок, понял!? Салабон! Ну, ладно, Лук, ну, ладно…

– Сами видите, товарищ прапорщик, какая он неблагодарная свинья! А ведь впереди у него прорубь, прицельное калоизвержение на полосе препятствий и…

– Сволочь! Ну, все… Ну я тебе припомню…

– Вот видишь, а ведь так бы забыл.

– Отставить. Купцов, гвардии рядовой Купцов, ну-ка оделся и бегом в казарму, раз помылся уже. Я второй раз повторять не буду, минута времени, время пошло.

Купец бурчать не прекратил, но оделся и убрался восвояси довольно скоро – очень был зол. Князь сел перед котлом, закурил и затих, ни на что не обращая внимания, вновь и вновь весь во власти пережитого приключения: надо все точно запомнить, как правильно делать, чтобы когда-нибудь потом все получилось так же, без сучка и задоринки…

– Ну, что, Саня?..

– А я при чем? Он вообразил себя генералом Карбышевым, ну я и согласился по доброте душев…

– Помолчи. Я не об этом.

– А о чем, товарищ прапорщик?

– Ты на завтра записался, кровь сдавать?

– Конечно, а что?

– Откажись.

– Ни фига себе, откажись! Товарищ прапорщик, неотъемлемое право каждого воина добровольно сдать кровь, дабы снискать гражданский обед с освежающим сном вместо службы…

– Ну а что тебе служба? Неужели надоело «на тумбочке» стоять и по плацу в противогазе бегать?

– Так точно. У меня на эти развлечения уже год как душа не стоит.

– Что у тебя не стоит?

– Никакой колотильно-служебной эрекции, товарищ прапорщик, чресла – дембеля требуют. А вы – откажись от кровосдачи…

– Обедом я тебя и так могу накормить, борщом, котлетами, все по полной воскресной штатской программе. А мне нужно обои поклеить, помощник нужен – у моей руки какой-то дрянью разъело на работе, нельзя ей с клеем возиться. Поможешь?

Лук помнит, пробовал однажды, какие волшебные борщи варит жена Петрика! И кроме того – выход в город, то, да се, может – на телеграф зайдут, девы по улицам гуляют… Петрик наверняка самогон выставит… Ну, не наверняка, но вполне возможно… Еще бы колебаться!

– Без вопросов, товарищ прапорщик, поможем.

– Ну, тогда завтра после развода будь на узле, чтобы за тобой не бегать, не искать.

Что-то такое тут не то… Прапорщик давно уже помягчал к Луку и не шпыняет его как в первые полгода, уважает дедушку, но сегодня… В чем дело, интересно?..

– Видел списки. Твоя «пачка» первая.

– Что??? – кровь ударила Луку в виски, сердце замерло, не в силах поверить… И Князь повернулся к ним с разинутым ртом: чужое счастье всегда завораживает и наполняет сердце светлой, но бессильной завистью.

– Сам видел. В первую дембельскую «пачку», под «Марш славянки», в следующий понедельник… Не в этот, который послезавтра, а в следующий, двадцать восьмого. Это Туманов распорядился. Я бы тебя, Саня, еще бы на год оставил, чтобы вся дурь-то из тебя выветрилась.

– Нет, нет, нет! Товарищу полковнику Туманову виднее! Кто мы с вами такие, чтобы оспаривать мнение товарища полковника? Я бы хоть сейчас!

– Ишь ты, сейчас! А обои завтра?

– Ну, разве что обои…

– Ладно. – Прапорщик хищно оглянулся – но как следует ни к чему не придраться в чужой епархии, а теперь уже вроде как и не к кому… – Пошел я. Да… А что это за херекция такая? Ну, вот что ты сказал только что?

– А! Это гетеросексуальный, и в то же время маскулинный, гражданский эвфемизм термина «служебное рвение», товарищ прапорщик!

– Все-таки, хоть ты умный, Саня, а идиот. (Петрик сказал «идивот», с буквой «в». – прим. авт.) И на гражданке таким будешь, и никогда не поумнеешь. – Прапорщик уходит, не дожидаясь ответа, а Лук, все еще оглушенный великой вестью о дембеле, даже и нее пытается возразить, хотя и не согласен.

Зато это суждение о Луке целиком и полностью разделяет свежеиспеченный «черпак» и будущий главный кочегар Князь, но никто не спрашивает его мнения по данному вопросу, потому что ему до карьерной радости далеко, девять долгих весенних дней…

На втором периоде службы, где-то ближе к году, Лук морально подустал и крепко призадумался об отпуске. Исправной службой в полку и примерным исполнением возложенных на тебя обязанностей отпуск не выколотить, нет, впрочем, Лук никогда и не пытался этого сделать. Ему хотелось, чтобы вот так сразу: на фоне серых безрадостных будней – ЧП, общая растерянность, подвиг с его стороны и прижизненный хэппи-енд: отпуск десять суток, не считая дороги. А пока, в ожидании оказии для подвига – тихо кантоваться в общей массе, никуда не высовываясь. Серега Калюжный, его хороший приятель-однопризывник, начинал карьеру солдата совсем иначе: первые полгода он будет служить не за страх, а за совесть, рассуждал про себя и вслух Калюжный, с достоинством и честью, так, чтобы все его непосредственные и прямые командиры заметили и оценили славного воина, можно даже без особых наград, а вот летом – летом он поедет и сдаст экзамены в заветное офицерское училище. Успешно сдаст, подкрепленный полученными боевыми навыками и превосходными характеристиками с места службы! Теперь и он мечтал о дембеле, об отпуске, об увольнительных в компании с нетрезвыми девицами… Да мало ли о чем может мечтать воин срочной службы, изнутри хлебнувший солдатской романтики… Но только не о карьере строевого офицера, о, нет! В январе, оттрубив всего-навсего девять месяцев из двадцати четырех, Калюжный уже твердо решил, что поедет на экзамены, с тем, чтобы не поступить, просто проветриться, откосить месяцок от солдатского бытия, но к марту и от этого отказался, напуганный рассказами знающих сослуживцев о том, как таких хитропопых за уши подтягивают до положительного результата – и в курсантскую неволю на пять лет. А потом опять в войска – и уже на двадцать пять: «Родину защищать я готов, но так ее не защищают, это сплошное хамство и тупость».

Бывали в полку, и не сказать чтобы редко, усердные солдаты, «колотилы», для которых похвала начальства слаще ордена, а нахмуренные брови какого-нибудь командира узла связи – страшнее презрения товарищей. Но и они, угождая, не любили свою солдатскую участь и тосковали, в ожидании дембельского приказа. Как при этом пополнялись ряды прапорщиков и старшин сверхсрочников – одному богу известно, однако в те советские времена, в отличие от нынешних, Бог для армии не полагался.

Лук также был атеист, и формально, и по убеждению, математический склад ума подсказывал ему, что молиться или на подвиг рассчитывать не стоит, вероятность мала, а в отпуск между тем очень желалось. И тут ему, распаленному всякими интересными мечтами, юношеским нетерпением и грядущей весной, побрезжился счастливый фант и показался весьма остроумным…

Началось все с выборов. Выборы! Выборы в чего-то там Верховный Совет, всенародные, тайные, прямые и вообще… А Лука, хорошо продвинутого во всем, кроме основной специальности, а именно в знании уставов, во владении лопатой и в особенности в политподготовке, назначили членом полковой избирательной комиссии.

Эта честь показалась ему слегка обременительной: в день выборов все свободные от нарядов солдаты отдыхают, спят вволю, ибо в день выборов не действует команда «Подъем!», а члены избирательной комиссии, из числа воинов срочной службы, напротив – с самого рассвета суетятся возле избирательных урн, дабы без сучка и задоринки обеспечить личному составу полка отправление политических надобностей. В помещении для голосования руководил всем замполит третьего кабельного батальона майор Андриященко.

– Лук.

– Я, товарищ майор!

– Дуй в казарму, к себе, в первый батальон, и присмотри там… Помоги товарищам проснуться: семь часов уже, до восьми мы обязаны проголосовать в полном объеме. Бегом…

Вот и поспали, называется… Интересно, размышлял Лук, как это я буду помогать проснуться дедам? Да и позора не оберешься от такого усердия. Не буду, и без меня найдутся помощники из числа товарищей офицеров… Лук угадал: по казарменному динамику эстрада во все горло славила юный октябрь и молодого Ленина, но самые упорные из солдат все равно пытались реализовать свое право на предвыборный сон, дарованное им советской демократией, поэтому офицеры узла ходили вдоль коек и ласково сдергивали одеяла: «Вставай, вставай, Кесель, ну что ты, в самом деле… Чтобы, мать и перемать, в шинель – и голосовать, потом зубы почистишь»… «Некрасов, я не понимаю: ты дед, или Мамулин дед? Помоги молодому воину придти в себя и вместе с тобой быстро-быстро проголосовать…»

Лук, видя такое большое количество офицеров узла в казарме, тотчас ретировался от греха подальше – слоняться без дела он и в клубе может.

– Шура, подожди меня.

– Тороплюсь, Витя, давай в клуб, там, в туалете перекурим…

В десять минут девятого стены спортивного зала в клубе полка, где стояли урны и кабинки для голосования, потряс раздраженный рык подполковника Носко, командира части:

– Андриященко!

– Я, товарищ п`полковник!

– Пачему, я спрашиваю, такой низкий процент проголосовавших? Малчать! Мне ваши оправдания слушать некогда! Почему, я спрашиваю? Что?.. Значит, надо обойти всех вольнонаемных по адресам и за руку привести. А среди личного состава?.. Угу. Все равно не дорабатываете, товарищ майор. Озаботьтесь, чтобы к десяти все – караульные, вольные, повара, музыканты, больные, ходячие – все чтобы проголосовали. Ровно в десять. Вам ясно?

– Так точно.

– Магро где?

– Товарищ подполковник Магро (начальник политотдела полка) в штабе части, докладывает промежуточный, на восемь ноль-ноль, процент проголосовавших. Лучше, чем в прошлый раз.

– И должно быть лучше. Так, что у нас еще тут, рассказывайте, показывайте…

К восьми часам утра схлынул почти весь поток воинов срочной службы и большинства офицеров, к девяти проголосовали реденькие струйки вольнонаемных, больных, подмененных от наряда. Ожидалось, что привезут с десяток ветеранов, приписанных к этому участку… И все… И Лук еще не голосовал, потому что к этому моменту идея «подколоченного» отпуска созрела в его голове в полном виде.

Дождавшись, когда спортзал совершенно опустеет от голосующих, и при этом члены комиссии будут не своих местах, чтобы ничто постороннее не отвлекало их зрение и слух, Лук промолвил громко, с энтузиазмом:

– А я? Мне тоже надо проголосовать! Можно, товарищ майор?

– А ты что, еще не? На бюллетень, не можно, а нужно!

Лук видел, что все бюллетени учтены, на каждом циферка, и какие-то циферки в специальных журналах… Очень хорошо, стало быть, им легче будет искать.

Лук взял бюллетень и твердым шагом направился к кабинке для голосования. Из его наблюдений – он единственный был, кто переступил границу кабинки и задернул за собой занавеску, все остальные просто кидали бюллетени в урны, не читая, не изучая…

Лук испугался вдруг, что в кабинку ворвутся и возьмут его за хобот раньше, чем успеют разобраться в происходящем… Эдак можно вместе с котятами и воду выплеснуть… И Лук заторопился. А надо же еще, чтобы почерк был четким и узнаваемым: «Эти выборы – первые для меня и я, советский человек, сын советского народа с волнением и радостью отдаю свой голос за тех, кто своим трудом, всей жизнью своей на благо советского народа…»

Сердце азартно бухало в груди, кровь горячо стучала по вискам – они все смотрят на него… Сейчас застучат куда следует, а иначе как объяснить – зачем еще он в кабинку заходил… Ничего, прочтут, поймут и разберутся, даже еще и эффектнее выйдет…

Хитрые… Никто и виду не показал, что заметил выходку Лука… Надо ждать.

Наконец, выборы на участке свершились, на часах без четырех минут десять. В зал вошло командование полка в лице командира части и его политического заместителя. Этот торжественный день политической активности военнослужащих, несомненно принадлежал епархии подполковника Магро, но майор Андрищенко не колебался ни мгновения и обратился к Носко:

– Товарищ п`полковник, разрешите доложить?

– Докладывай. Садитесь, товарищи. Закончилось голосование?

– Так точно. Проголосовали все сто процентов личного состава полка, за исключением списка лиц, находящихся в отпуске и командировке, список прилагается. Проголосовало ровно пятьсот человек.

– Хорошо. Ну что, звоните, докладывайте, будем вскрывать да считать. – Магро неспешно кивнул своему командиру, почти как равный, но медлить со звонком «наверх» не стал, следовало не только отрапортовать, но и не отстать от других.

После короткого разговора поступила команда вскрывать урны. Этого момента Лук ждал весь в поту, напрасно Свирс и Кесель кидали ему «маяки» из-за дверей, нельзя было отрываться и упускать ни слова, ни жеста, ни взгляда.

Однако отсортировать и пересчитать пятьсот бюллетеней – это не дело пяти минут и Носко с Магро, оба невысокие и очень толстые, ушли коротать время в офицерскую столовую, где уже был накрыт для них скромный завтрак, пока еще без вина и водки.

– Ого. – Прапорщик Карпатый поднял двумя пальцами бюллетень, и сердце у Лука ухнуло куда-то в штаны.

– Кто-то против проголосовал! Зачеркнуто по всем правилам! – сердце у Лука провалилось еще дальше и задрожало где-то под портянкой.

– Это не я! – хотелось ему крикнуть, – я наоборот!..

– Да. – Майор Андриященко повертел бумажку так и сяк… Сюда клади, отдельно.

– А вот еще зачеркнуто.

– Что, еще один??? Погоди… Как это еще зачеркнуто? – Андриященко взял второй зачеркнутый бюллетень… – Да нет, это кто-то намудрил: зачеркнул не кандидата, а рядом, подчеркнут кандидат, а не зачеркнут. Причем неаккуратно, сикось накось.

– И что теперь?

– А что теперь? Вы что, товарищ прапорщик, никогда испорченных бюллетеней не видели? Отдельно клади, вот сюда.

Все сортирующие примолкли, будучи вынуждены внимательнее вглядываться в лицевую часть бюллетеней, но больше никто ничего не напортил и не вычеркнул. На оборотную часть листов, на одном из которых ликовали верноподданнические каракули Лука, никто уже не смотрел.

– Посчитали? – Голос у подполковника Магро высокий и несколько гнусавый, в отличие от сочнейшего баса подполковника Носко.

– Да, товарищ подполковник. Пятьсот бюллетеней, один недействительный, один против, четыреста девяносто восемь за.

– Ну-ка дай сюда тот и другой… – графин на столе вздрогнул. – Да. – Носко произнес «да» и уставился на своего заместителя, как бы предлагая тому реагировать в пределах своей компетенции. Опытный политработник Магро был невозмутим, он повидал на своем веку немало жоп и от судьбы, и от начальства, причем с очень близкого расстояния.

– Все в пределах нормы, социалистическая демократия в действии. Однако в нашем полку процент сознательных граждан все равно выше, чем в среднем по стране. Там 99, 91 % в среднем, если мне не изменяет память. А у нас… выше.

– Насколько выше, Игорь Иванович? (Лук, по прошествии многих лет, забыл имя и отчество Магро и в рассказе вынужден был вставить случайно придуманные… Прим. авт.)

– Сейчас посчитаем, товарищ п`полковник. Так… Один голос от пятисот… это будет… все равно, что две от тысячи.

– Четыре от тысячи.

– Почему четыре?

– Так два же бюллетеня.

– Вы меня не путайте, Андриященко. Два бюллетеня учтем, когда посчитаем процент проголосовавших за. А против – один бюллетень. Так, итого полпроцента получается, что ли?

– Ну да, полпроцента… Скорее четверть процента. – Это подключился к расчетам Носко. – Ну-ка, давайте посчитайте процент проголосовавших «за», и тогда от ста процентов отнимем итог и поделим пополам…

Все окружающие робко задумались. Откашлялся было Лук и даже что-то пискнул насчет двух десятых процента, но…

– Малчать, товарищ солдат, не разрешаю! Магро, позвони-ка в штаб части, пусть принесут логарифмическую линейку… – На этих словах члены комиссии, солдаты срочной службы, юный лейтенант Романовсков, и прапорщики, Дерман и Карпатый, послушные командирскому взгляду и жесту, дружной толпой повалили к выходу, перекуривать.

– Боже мой! Бож-же ты мой… – сигарета прыгала в губах товарища прапорщика Карпатого, уворачивалась от трясущейся зажигалки. – Даже я, и то… Логарифмическую линейку им! Рассказать – не поверят.

Лук без труда подстрелил у деморализованного «куска» сигаретку и у него же прикурил.

– Я лично очень даже верю. Кроме того, товарищ гвардии прапорщик, налицо явное умение пользоваться логарифмической линейкой, а это уже плоды высшего образования. Думать же – прерогатива сугубо гражданских лиц, отнюдь не наша с вами…

– Да ну… Лук, ты как всегда в своем репертуаре. Нет, ну скажи козлы!

– Козлы. О… Уже несут, линейку несут. Еще по одной, товарищ прапорщик? Мы успеем, не сомневайтесь.

Посчитали. Две десятых процента – численность личного состава полка просто физически не позволяла иметь меньший процент допустимого разноголосья мнений, и это понимали все, даже «наверху». Благодушно рокотал в телефонную трубку Носко, доброй улыбкой лучился Магро – все прошло благополучно, и впереди, если не считать торжественную часть с последующей солдатской самодеятельностью, только банкет. Андриященко лично повез в город запротоколированные результаты.

– Так! А это что? – Магро выковырнул из пачки, подлежащей уничтожению, бюллетень с исписанной вкривь и вкось оборотной стороной. «… и радостью отдаю свой голос за тех, кто своим трудом… своей социалистической отчизны… не подведем…». – Полюбуйтесь, товарищ п`полковник.

Бюллетень перекочевал к Носко.

– Да. Ну, что… Узнаю воспитательную работу Андриященко. Молодцы. Это третий батальон, оттуда сознательные хлопцы, они всегда первые в политподготовке. Как считаешь, Игорь Иванович?

– Буквально то же самое подумал, слово в слово. Давайте, я обратно положу. Надо будет подумать, как поощрить воинов именно третьего кабельного… Может быть экскурсией в Артиллерийский музей?

Мечты Лука рухнули ниц на полковой плац и скончались.

– Ты чего, Саня, что такой смурной? Не пишут давно? Есть закурить?

– Нет, Геныч, это я так, сам себе думаю… Держи.

А если бы выгорел номер? Если бы действительно не хлопали ушами, а проверяли и следили тотально – кто и что писал да зачеркивал, если бы вычислили Лука, поставили в пример и наградили бы отпуском – что тогда? Вот о чем задумался в тот злосчастный вечер Лук, и размышления по данному мелкому конкретному поводу, с перерывами, но – возвращались к нему много-много лет спустя. Что тогда было бы с ним, с его мировоззрением, с совестью, со всей жизнью? Он ведь, смеясь, не раз и не два потом рассказывал об этой злополучной истории друзьям. Если бы все получилось, как задумано – тоже бы рассказывал и тоже бы смеялся… Но только чудилось Луку сквозь годы, чем дальше, тем яснее, что это был бы совсем другой смех немножечко другого человека. Не такого, каким Лук желал бы стать в детстве. Но – не случилось, не сошлось, обошло стороной, и можно жить дальше, сомневаясь, вспоминая и хохоча.

Неигровые фильмы о дикой природе готов смотреть всегда, в ущерб новостям и даже документальным фильмам о человеческом прошлом и настоящем. Подводный мир, надводный и надземный, и подземный, птицы и насекомые, хищники и совсем уже планктон – съемки всего этого крупным планом превращают меня в зеваку. Особенно любопытно наблюдать за жизнью хищников, но здесь вдруг, в процессе осмысления своего любопытства, обрел я два новых знания. В первую голову постиг я, что мне, человеку, хищнику по природе, никогда не избавиться от этого пристрастного интереса к тотальной войне живого против живого. Второе знание оказалось более «шоковым»…

Животные – никудышные вояки.

Кашалоты, акулы, кальмары, львы, тигры, удавы, крокодилы… Охота на травоядных и внутривидовые битвы за право спаривания, нападение акулы и собачьи бои (ненавижу), косатка и тюлень, медведица и волки…

Всюду одно и то же: неспешность и «неуклюжесть».

Вот сцепились большой бурый медведь и огромный барсук, который, все же, в десятки раз меньше медведя. Казалось бы, один бросок, единственный удар лапой – и улетел малой в барсучью Валгаллу, так ведь нет! Оба пугают друг друга, пятятся, фыркают, замирают на десятки секунд…

А вот банда львов, истомленных недоеданием, подкрадываются к горе свежезаготовленного протеина, который усваивает здоровенная стая гиен. Все участники голодны и пьяны видом, вкусом, запахом крови, но и здесь чудеса: львы на брюхе придвинулись к одному боку, гиены, визжа, отодвинулись к другому – банкет продолжился и один только старый буйвол расплатился за него натурою…

Не-е-ет, за свою человеческую жизнь я привык к другим скоростям: реальный кирпич в руках или кинематографический меч куда быстрее стремятся к результату и достигают его. Да, конечно, и человек неуклюж в реальных драках, если он не Джеки Чан в удачном дубле, но зато он убивает все подряд, без разбору: курицу, комара, неверную супругу, куда скорее косатки и, как правило, под горячую руку и на сытый желудок.

Но если разница между акульей атакой в игровом и документальном кино так обескураживающе велика, то уместно предположить, что разница обусловлена человеческим антропоморфизмом и привычкой «мерить по себе».

Да, сам-то по себе вывод не нов: человек – опаснейший хищник земли… Но одно дело впитать это знание за школьной партой, абстрактно, вперемежку с восхищением перед чудесами собственного интеллекта и гуманизма, а другое дело увидеть вдруг, что это самая что ни на есть человеческая натура, слегка подмакияженная в облик гигантского крокодила, ползает по голливудскому экрану…