v 1.0 — OCR Busya
1.1 — «чистка» (А. Н.)
v. 1.2 - DVS1 (4PDA) доп. правка
— Посмотрите. Вон туда… Нет, сегодня не видно… В хорошую погоду как раз вон там виднеется верхушка телевизионной башни…
Праздник, а может быть, и обычное воскресенье. Укромный уголок готового лопнуть от обилия запахов переполненного ресторана недалеко от конечной остановки электрички. За шатким столиком у окна друг против друга сидят мужчина и женщина. Перед женщиной мороженое с консервированными фруктами и шоколадом. Перед мужчиной чашка кофе со сливками. Мужчина — видимо, оттого, что, беспрерывно дымя сигаретой, поспешно отхлебывает кофе, — поперхнулся и выпускает дым через ноздри. Взгляд женщины остается абсолютно безучастным. Оба они — это видно с первого взгляда — совсем еще не привыкли друг к другу, как к новой выходной одежде.
Мужчина продолжает скованно:
— Откровенно говоря, я мечтаю взобраться когда-нибудь на самый верх башни и прикрепить там дощечку с надписью: «Здесь нефть». Понимаете? Грязное небо становится все тяжелее и тяжелее и уже сейчас готово обрушиться на город. И тогда раздавленный город постепенно превратится в огромное нефтеносное поле. Ведь утверждают же, что уголь образовался из растений, а нефть — из животных. Посмотрите. Там, внизу, улица, и она забита теми, из кого образуется нефть. Поэтому я и собираюсь обучать детей лишь одному — технике добычи нефти.
В уголках глаз женщины впервые появляются морщинки улыбки. Но она тут же, сжав губы, кончиком языка слизывает улыбку вместе с мороженым и шепчет извиняющимся тоном:
— Мне даже подруги всегда говорили, что я не понимаю юмора. Но в том, что вы говорите, мне кажется, много юмора.
— Вы что, простудились?
Мужчина говорил, покашливая, и женщина тоже непроизвольно кашлянула несколько раз в ладонь, в которой держала ложечку. Прокашлявшись, она сказала своим обычным голосом:
— Нет, наверное, поперхнулась дымом.
— Тогда ничего страшного. А то при простуде мороженое — это было бы крайне неразумно.
Взгляд женщины проникает в глаза мужчины, на мгновение задерживается там и, оставив в них легкий трепет, убегает к окну.
— Действительно, не видна телевизионная башня…
— Не видна. Из-за смога.
— Да, ужасный смог.
— А вот интересно, вправе ли люди возмущаться смогом? Вам не кажется, что это весьма проблематично?
— Возможно. — Женщина снова допускает в уголки глаз улыбку, но скорее из чувства долга.
— Если говорить о грязи, то и люди, и смог, пожалуй, очень схожи между собой.
Мужчина сидит, сцепив руки, положив их на край стола и слегка расправив плечи. Его подбородок и шея оказываются освещенными, и женщина обращает внимание, что на кадыке у него остались несбритые волоски. Следя за ее взглядом, мужчина опускает глаза и тут же подносит сцепленные руки к узлу галстука. Глубоко вздохнув, он с воодушевлением говорит:
— Во всяком случае, мы должны быть друг с другом откровенны, правда? Мы уже не в том возрасте, чтобы стесняться…
— Да, я тоже так думаю.
Выражение лица женщины сразу меняется, она поднимает голову и начинает быстро теребить пальцами воротник бежевого костюма. Бледно-розовый лак оттеняет красивые длинные ногти — интересно, обратил на них внимание мужчина или нет.
— Нужно с самого начала подготовить себя к тому, что это может создать определенную неловкость.
— Вы думаете?
— Мы с вами встретились, воспользовавшись картотекой брачной конторы, — это факт, и от него никуда не уйти… Но если этот факт будет бесконечно тяготить нас…
— Нисколько он не тяготит, во всяком случае меня…
— Правда?
— Просто мы чуть трусливее других, менее приспособленные, недостаточно ловкие — вот и все.
— Ну что ж, меня это успокаивает. — Мужчина расцепляет сложенные на груди руки и, склонившись набок, начинает искать в кармане сигареты. — Откровенно говоря, меня это тоже нисколько не тяготит. Более того, когда вопрос касается брака, я становлюсь ярым приверженцем картотеки. Если хочешь, чтобы брак был рациональным, то любовь и всякие другие случайные моменты должны решительно отметаться. Вы согласны?
— Просто мы неприспособленные.
— Да, да, конечно, вы совершенно правы. — Мужчина склоняется к чашке, залпом допивает кофе, поспешно подносит огонь к сигарете, а свободной рукой начинает теребить галстук. — В общем, мне бы хотелось поскорее узнать ваши намерения…
— Намерения?
— Если я вам не подхожу, так откровенно и скажите, что не подхожу. Я ко всему готов.
— Я… видите ли… раньше я думала, что встреча с вами доставит мне больше удовольствия…
— Почему? Вы ведь, наверное, тщательно изучили мои ответы в карточке?
— Так, что даже помню их наизусть.
— Я ничего не сочинял.
— Нет, я не в том смысле… Нельзя отвечать на вопросы, как это делают в экзаменационной работе.
— В экзаменационной работе? — Стряхивая пепел, упавший на колени, мужчина озадаченно покачал головой. — Да, действительно, интересное сравнение, будто вы школьная учительница. Но вы правы, что есть, то есть. Вы ожидали большего, чем от примитивной экзаменационной работы, — вот я и провалился. Видите ли, я простой служащий фирмы, и во мне нет ни капли сверх того, что я написал в карточке, — хоть десять лет ищи.
— И вы считаете, что по карточке вы можете определить все? Значит, по моей карточке…
— Могу, конечно. Я вам скажу вот что. Результаты оказались именно такими, на какие я рассчитывал, прибегая к картотеке.
Женщина быстро опускает глаза и прикусывает нижнюю губу. В ее тоне появляется нерешительность, которую она не в силах скрыть.
— А вам не кажется, что вы сделали слишком поспешный вывод? Трудно поверить, чтобы человек сам написал о себе в карточке всю правду.
— Во всяком случае, мне ясно одно — вы именно тот
— Ну и…
—
Женщина, сжав губы, подавляет вздох и, откинувшись на спинку стула, смыкает колени, это как-то смягчает ее несколько угловатую фигуру.
— Все это потому, что вы человек совсем неприспособленный… И не особенно прозорливый. Правда?.. Я прекрасно поняла, что вы очень чистый, наивный человек… Вот почему, основываясь только на этом…
— Чепуха. — Мужчина подносит огонь к сигарете, зажатой в зубах женщины. — Вам известно, какую работу в фирме я выполняю?
— Если верить заполненной вами карточке, исследуете косметические товары.
— Исследую
Женщина первый раз от души рассмеялась. Курила она весьма умело.
— Я не могу не питать доверия к человеку, прививающему мне чувство юмора!
Мужчина чуть склоняет голову набок, тушит сигарету и вопросительно смотрит на женщину.
— Вы знаете, что такое косметические товары? Для тех, кто работает в отделе рекламы, это, возможно, предметы, придающие женской коже красоту. Для нас же, работников технического отдела, все иначе. Для нас косметические товары — это жиры и полимеры, которые не вызывают явных побочных явлений и могут дешево выпускаться в большом количестве.
— Вы говорите ужасные вещи.
— Вам так кажется?
— Может быть, вы и правы, но все же… — Женщина выливает в дымящуюся пепельницу несколько ложечек растаявшего мороженого. — Ваши слова оставляют какое-то неприятное чувство, это безусловно.
— Меня же все это не особенно волнует. Я старательно занимаюсь исследованиями, не испытывая ни малейших угрызений совести. Потому-то я и не высказываю никакого недовольства по поводу смога. Вы говорите, я наивен… Я хочу, чтобы с самого начала между нами не было никакой недоговоренности. Да, я человек, знающий, что такое фальшь, человек, погрязший в этой фальши.
— Вы слишком чувствительный…
— Это я-то чувствительный? Я убийца!
— Убийца?
— Восемнадцать человек — это я точно помню. И меня ни разу не мучали по ночам кошмары.
Женщина прикуривает, глубоко затягивается, чуть задерживает дыхание и медленно выпускает дым в потолок.
— Значит, предложение мне делает одно из тех чудовищ, о которых пишут в еженедельниках?
— Может быть, вас это огорчит, но чудовище — самый обыкновенный бывший солдат.
— А-а, так это вы о войне…
— Вы считаете, что, если убивают на войне, это вполне естественно?
— На войне речь может идти лишь о законной обороне.
— Только в мирное время существует такое понятие, как превышение предела необходимой обороны, то есть любую оборону обязательно снабжают, так сказать, предохранительным клапаном. А на войне нападение — лучший вид обороны. То есть война — узаконенная цепь превышения предела необходимой обороны.
— Я вовсе не намерена оправдывать войну.
— Почему? А вот я, например, не собираюсь выступать против войны. Хоть я и говорю: убийца, убийца, а ведь речь-то идет о сущем пустяке — всего каких-то восемнадцать человек. К счастью или к несчастью, я был простым солдатом, да и стрелял плохо. Ну ладно, поглядите-ка в окно. В этой толпе прохожих полно летчиков, артиллеристов, которые действовали в прошлом весьма успешно. А если не они сами, то их братья или дети. У кого же из этих людей повернется язык осуждать меня?
— Ни у кого, естественно. Да и не должны осуждать.
— По той же причине и я их не осуждаю.
— Кажется, я понимаю. Вернее, начинаю понимать, почему вы так долго оставались одиноким.
— Я бы предпочел, чтобы вы поняли, почему я собираюсь расстаться с одиночеством.
— Мне очень хочется понять, но…
— Я же говорю, что вы
— Я не настолько самоуверенна.
— Я в этом не сомневаюсь.
— Мы с вами люди неприспособленные. Я прекрасно поняла, что вы легкоранимый, мягкий человек… И все-таки, почему я вам необходима — не объясните ли вы мне конкретнее и яснее… Вы согласны?… Ведь мы с вами люди уже сложившиеся…
— Вы правы. Можно объяснить вполне конкретно. Если бы мое решение было продиктовано минутным порывом, разве стал бы я прибегать к картотеке брачной конторы? Нет, мое решение вполне конкретно. Так же конкретно, как вот этот стол или пепельница.
— Благодарю, вы очень любезны… Но у меня угловатый подбородок — как у мужчины, некрасивые уши, а губы злые…
— Но зато вы прекрасно разбираетесь в воспитании детей — это, как я увидел, ваше призвание.
— Вы действительно похожи на большого ребенка. — Женщина весело смеется. По ее виду не скажешь, что она недовольна разговором, напоминающим блуждание в лабиринте. — Но между ребенком и взрослым, похожим на ребенка, большая разница.
— Я говорю именно о детях. Разве вы лишены чувства долга перед детьми, которых надо спасти, вырвать из этого мира, превращающегося под тяжестью смога в нефтеносное поле?
Женщина откидывается на спинку стула и еще выше поднимает сведенные вместе колени — поза несколько легкомысленная.
— По-моему, у вас все задатки, чтобы стать верующим. Я же в бога не верю и поэтому считаю, что детей, даже нежно любимых, нужно растить в естественных условиях. Да и педагогика отрицает воспитание в стерильной среде. Во всяком случае, поскольку речь идет о замужестве, я должна в первую очередь подумать о себе.
— Вы хотите сказать, что вас не волнует, если наши дети окажутся в самом очаге эпидемии, охватившей людей?…
— Наши дети?
— Разумеется, именно наши дети. Я не такой альтруист, чтобы делать вам предложение ради желания усыновить чужих детей.
— Раньше времени говорить об этом как-то странно…
Женщина чуть проглатывает конец фразы, что, правда, очень женственно. Может быть, так выражается ее смущение. Мужчина сразу же улавливает это и говорит решительно, хотя в тоне его проскальзывают нотки растерянности:
— Вы ошибаетесь. Я говорю о своих детях, уже существующих.
Лицо женщины сереет.
— Странно. Я внимательно прочла вашу карточку, в ней написано, что у вас нет детей.
— А-а, в карточке… — Мужчина облизывает губы и смотрит в пустую чашку. — Да, в карточке действительно…
— Вы написали неправду?
— Никакой особой неправды там нет…
— Вот как? Написать неправду, которая моментально обнаружится…
— Как бы это лучше сказать?… Речь идет не о таких детях… Не о таких, о которых следует писать в карточке…
— Тайный ребенок?
— Пожалуй, в некотором смысле…
— Наверное, внебрачный ребенок, которого вы пока не признали?
— Я же вам говорю, речь идет совсем не о таких детях, которых признают или не признают.
— Ничего не понимаю.
— В обычном смысле они на свете не живут и включить их в жизнь тоже невозможно…
Женщина, продолжая пристально смотреть на мужчину, чуть склоняет голову набок, лукаво улыбается, обнажая зубы, и кивает головой, будто своим мыслям.
— Все понятно… Если вы это имеете в виду, то мне все понятно.
— Что вам понятно?
— Просто вы их видели во сне.
— Да, возможно, и во сне. Но сон был наяву. Они дышат, двигают руками и ногами — сон наяву.
— Интересно, интересно вы рассказываете…
— Я вам уже говорил и повторяю снова: дети действительно живые. Реально существующие в биологическом смысле дети. Если вы мне не можете поверить хотя бы в этом…
— Где они живут?
— В моем доме, разумеется. В подвале моего дома. Я называю его подвалом, но там все оборудовано так, чтобы они не испытывали ни малейших неудобств… Это идеальное жилище, если отвлечься от того, что оно полностью изолировано от внешнего мира.
— Интересно… Ну и дальше…
— То, что я рассказал, не пустая болтовня.
— Я вас слушаю вполне серьезно.
— Детей двое. Старшему тринадцать лет, младшему недавно исполнилось девять… Но меня вот что беспокоит — станете ли вы другом этих детей, существует ли такая возможность, пусть даже самая маленькая? Разрешите мне хотя бы надеяться на это.
— Что ж, если вы действительно этого хотите…
— Тогда позвольте мне задать вам еще один вопрос… Если бы в таком положении оказались вы… Нет, я напрасно это делаю. Вопрос, имеющий подобную посылку…
— У меня была тетя, дальняя-дальняя родственница, — так вот она держала кошек.
— Кошек?
— У нее было четыре поколения кошек — всего штук тридцать. И никто их никогда не видел.
— Вы ставите меня на одну доску со своей ненормальной тетей…
— Моя тетя вовсе не была ненормальной. Каждый день хозяин ближайшей рыбной лавки привозил ей еду для тридцати кошек. Кошки существовали на самом деле. И я ни разу в этом не усомнилась. Если кому-то это действительно необходимо, нет ничего проще, как поверить в существование тридцати кошек.
— Да, вы, несомненно,
— Ослепительно голубое летнее небо морского побережья.
— Почему?
— Или, может быть, осеннее. Осень — изумительный сезон, когда уже не жарко, созревают фрукты…
— Это нереально.
— Вы так думаете?
— Детям придется жить вдвоем на вымершем земном шаре. Сезон для них не будет иметь никакого значения. Им нужна суровая закалка, чтобы они смогли выжить, противостоять любым невзгодам.
— И даже смóгу?
— Нет, смог и человек взаимно исключают, взаимно уничтожают друг друга. Потому-то с самого начала — правда, тут были и экономические причины — я выбрал небо пустыни.
— Детям — пустыня, не слишком ли это жестоко?
— Но я сделал поблизости небольшой оазис. И что, вы думаете, произошло?
— Как «что произошло»?
— Дети, точно дикие животные, по одному запаху учуяли воду.
— Очень интересно. Вы мне не закажете чаю?
— Может быть, попьем его у меня дома? Чаю у меня сколько угодно. И кроме того, раньше, чем вы примете окончательное решение, я думаю, хорошо бы вам встретиться с детьми…
— Когда я попаду в ваш дом, то тоже увижу небо пустыни?
— Нет. Теперь пустыню я уничтожил. Детей я поселил в джунглях третьего ледникового периода. И потому, то там бродят динозавры, от огромных до самых маленьких, и потому, что все живое превращается в уголь и нефть, этот период имеет очень много общего с современностью.
— В таком случае, не придут ли в конце концов ваши дети к тому же, к чему пришли мы? Ведь наши предки тоже прошли когда-то через ту же самую эпоху динозавров…
— Ошибаетесь. Моим детям не придется жить, как первобытным людям. Мы обогащены знаниями и техникой. Кроме того, если вы окажете им систематическую помощь в учебе, процесс их прогрессирования, естественно, будет совсем иным, чем у первобытного человека.
— А как вы объясняете детям все, что касается современности?
— Для чего им рассказывать об этом?
— Но ведь полностью изолировать их от внешнего мира тоже невозможно. С улицы доносятся гудки автомобилей, в дверь стучат разносчики товаров…
— Подвал абсолютно звукоизолирован. Правда, однажды мне пришлось здорово поволноваться. Водопроводная труба, проложенная в железобетонной стене, однажды лопнула. И подвал стало затоплять. Детей пришлось запереть в сундуке и вызвать водопроводчика. Но дети через щель все же видели, как он работает. Я совсем растерялся. Как им объяснить, кто это?…
— Но они видят вас, и, значит, какое-то представление о людях у них должно быть. Вряд ли водопроводчик так уж сильно поразил их воображение.
— Нет, я им внушил, что, кроме нас троих, никаких других людей не существует.
— И для этого вам пришлось внести коррективы в историю, да?
— Детям я объяснил так: слушайте внимательно. Тот, которого вы сейчас видели, дракон-оборотень, появившийся в образе вашего отца…
— А-а, значит, вы все превратили в сказку?
— Да-да, совершенно верно. Потом я сказал им, что дракон может то появляться, то исчезать… Такое объяснение весьма удобно… Взять, например, пищу. Раньше я сталкивался с огромным неудобством — невозможностью использовать продукты, подвергшиеся какой-либо обработке. А с тех пор дракон-оборотень легко превращается во все, даже в сосиски или китайскую лапшу…
Женщина рассмеялась, вытянула ноги и уперлась руками в колени. Сжованность исчезла, она снова обрела женственность. Поза ее стала свободной, спокойной.
— Пойдемте. Посмотрим, как там ваши дети… Руководить детьми, формировать их нужно не только во время учебы, но в какой-то мере и во время игр!
— Кстати, как вам представляются вон те существа? Все еще людьми?
— Нет, драконами-оборотнями… Или, скорее, теми, из кого образуется нефть… А вокруг густо растут огромные кедры — первобытный лес каменноугольного периода…
Они поднимаются. Поднимаются одновременно, словно сговорившись. Но расплачивается один мужчина. В лифте женщина мысленно сравнивает плечи мужчины со своими, находящимися почти на одном уровне, потом заглядывает ему в лицо и тихо смеется. Мужчина даже не улыбнулся в ответ, наоборот, прищурился и слегка придержал женщину за локоть. Оба снова выходят в смог. Даже их одежда сзади примята одинаково. Точно они уже десять лет прожили, опираясь на одну и ту же поддерживавшую их перекладину…
Четвертая остановка на электричке, а там совсем близко — несколько минут на такси. Обычно он ездит автобусом, но сегодня, конечно, можно позволить себе такую роскошь. Дом мужчины действительно существует. Это обычный крупноблочный дом в так называемой пригородной зоне, разбитой на аккуратные участки. Даже цветом крыши он не отличается от соседних строений. Крыша железная, зеленого цвета, той же краской выкрашены и водосточные трубы. Но женщина не видит сейчас ничего, кроме того, что это реальный дом. Ей вполне достаточно, что дом существует.
Мужчина и женщина снова сидят за столом и теперь пьют чай. Стол другой формы, чем в ресторане, но такой же шаткий, и женщина, скомкав пустую пачку от сигарет, подкладывает ее под одну из ножек.
— Что сейчас делают дети?
— Который час?.. — Мужчина смотрит на ручные часы и задумывается. — Сейчас они, вооружившись, охотятся.
Женщина смеется и, откинувшись на спинку стула, поправляет волосы. Потом, пораженная неуютностью комнаты, говорит:
— Вы действительно совсем, совсем одиноки.
Мужчина оценивающе смотрит на женщину — ее участие вызывает у него теплое чувство.
— Откровенно говоря, я бы не хотел снова возвращаться к картотеке брачной конторы. Дети, между прочим, очень ловко охотятся.
— Какая же сегодня добыча — большая, маленькая?
— Огромный динозавр — это определенно.
— А дракон-оборотень их не удивит?
— Я много рассказывал им о вас.
— Я тоже буду послушным ребенком.
Женщина поднимает чашку чаю на уровень глаз, будто хочет чокнуться, то же делает и мужчина, но в их движениях все еще чувствуется некоторая скованность. Может быть, оттого, что беззаботное веселье не соответствует их возрасту.
— Но мои дети ужасно впечатлительные и поэтому…
— Разумеется, — быстро соглашается женщина. — Сегодня я зашла на минутку… И уже собираюсь откланяться… Все должно идти своим чередом… Чтобы подготовиться к встрече со мной, детям потребуется время.
— Нет, давайте лучше спросим самих детей. Если они ответят, что времени им не потребуется, то нет нужды зря тянуть.
— Да, конечно. — Женщина покраснела так, что на глаза навернулись слезы. — Ну что ж, спросите их. Если они проголодались, я могу приготовить еду.
— Нет, есть им еще рано.
— Что же я должна делать?..
Женщина покраснела еще сильнее, но мужчина, казалось, не обратил на это никакого внимания. И, наклонившись к чашке и громко прихлебывая, сказал:
— Ладно, спросим их сейчас же… Вот только допьем чай и спросим…
И оба, точно птицы, уткнувшиеся в кормушку, сосредоточенно пьют чай.
Неожиданно мужчина встает, вытирая губы тыльной стороной ладони. Женщина, поднявшаяся за ним, явно растеряна. Мужчина идет впереди, вслед — женщина.
— Это кухня.
— Угу.
— Вот здесь ванная.
Открыв дверь, мужчина входит в ванную комнату, выложенную кафелем; женщина покорно следует за ним.
Войдя, она замирает. И не удивительно. В ванной часть кафеля на полу снята и круто вниз уходит грубо сколоченная деревянная лестница.
Женщина принужденно улыбается, надеясь на ответную улыбку одобрения. Но мужчина не улыбается. В самом деле, настоящая шутка производит большее впечатление, если при этом сохраняют серьезность.
— Зажгите свет и прикройте, пожалуйста, дверь.
Когда она прикрыла за собой дверь, то почувствовала, будто ей заложило уши. Нет, уши ей не заложило, просто сразу наступила гробовая тишина. Кромка двери обита толстым войлоком.
— Там, внизу, детская.
Женщину удержал, возможно, тон, каким это было сказано. Тон, каким мужчина произнес «детская»… Неуловимо загадочный, теплый и в то же время искренний и торжественный. Видимо, пока тревожиться нечего… Не исключено, что каждый дом имеет свою вот такую детскую. И она просто не в курсе дела — возможно, именно такой и должна быть настоящая детская.
Мужчина спускается до середины лестницы и естественно, без всяких колебаний протягивает женщине руку.
— Осторожно голову.
В конце лестницы еще одна дверь. Целиком обитая войлоком, мохнатая, как шкура животного, толстая дверь. Массивный засов. Мужчина отодвигает его и открывает дверь.
И сразу же бросаются в глаза мрачные зеленые волны… Колышущиеся темно-зеленые полосы света. Потом слышится шуршащий звук, точно по песку морского побережья тащат телеграфный столб.
— Джунгли каменноугольного периода, — слышит она шепот мужчины. — Может быть, этот звук издает ползущий динозавр?
— Какие огромные джунгли, а?
— Это только кажется. Эффект достигнут с помощью полупрозрачных экранов и светотени. Поэтому к ним неприменимо понятие «огромный» в прямом смысле слова.
— Если присмотреться, видны даже кедры.
— А вон там есть и болото. Смотрите, на его поверхности поблескивает вода.
— И какая духота.
— Бóльшая часть моих заработков ушла на эту комнату… Давайте пройдем сюда.
Неожиданно раздается вой какого-то зверя.
— Что это?
— Аргозавр. Один из видов хищных динозавров.
— Как же удалось…
— Магнитофонная лента. Звукозапись. Конечно, по правде говоря, никому не известно, таким ли голосом выл динозавр. Сейчас среди сохранившихся пресмыкающихся есть ящерица-крикунья, но ее крик не имеет ничего общего с ревом дикого зверя. Он похож, скорее, на лягушачье кваканье. Но педагогический эффект важнее правды. В кино и на экране телевизора голоса чудовищ соответствуют их размерам. То, что вы сейчас слышали, записано с телевизора… О-о, по этой дороге дальше не пройти. Она проецируется на стену… Идите сюда.
— Где же дети?
— Сейчас они выскочат откуда-нибудь. Привыкли нападать неожиданно.
— Угу…
Это произошло в тот момент, когда женщина кивнула. Ветви огромного кедра слева от нее, за которым ничего не было видно, неожиданно раздвинулись, показалось ярко-голубое небо и оттуда — просто непонятно, каким чудом они там удерживались, — выглянули двое детей.
Один, видимо старший, целится в нее из лука. Другой, стоя рядом с ним на одном колене и жуя резинку, держит для брата наготове стрелы. Лица ужасно бледные… Или, вернее, почти бесцветные, полупрозрачные… Головы кажутся какими-то мятыми — видимо, их давно не мыли, волосы свалялись, как вата.
Мужчина в растерянности кричит, но уже поздно — первая стрела вылетела из лука. Она задела шею женщины, инстинктивно отпрянувшей назад, и издала резкий свистящий звук — точно рассекли воздух хлыстом. Разрушительная сила, беспощадность слышались в звуке, который издала стрела, ударившись о железобетонную стену, и это совсем не вязалось с крохотным луком в руках мальчика.
Женщина, бежавшая сквозь полосы зеленого света, слышала крик мужчины:
— Нельзя, что вы делаете!
Тонкий, скрипучий голос ответил ему:
— Дракон-оборотень!
— Да нет же, это мама. Она хочет научить вас считать.
— Неправда. Дракон-оборотень.
Женщина захлопывает за собой мохнатую дверь, взбегает по лестнице, слыша, как рвется ее платье, выбирается из ванной и выскакивает из дома. Она замедляет бег, лишь оказавшись на улице. Теперь за ней уже не угнаться бесцветным мальчикам, да и гнало ее совсем иное чувство, чем чувство опасности или страха.
Электричка, в которой едет женщина, мчится в центр, над ним повис толстый слой смога. В вагоне много свободных мест, но она стоит, держась за поручень, и пристально смотрит в окно. Пролетающий мимо пейзаж — как бесконечная лента газеты в ротационной машине. На фоне пейзажа в окне отражается ее лицо. Испуганное лицо с плотно сжатыми губами. Вдруг лицо в ужасе отшатывается. Это происходит в тот момент, когда мимо пробегают строения начальной школы. Было воскресенье, а может быть, и праздник, и поэтому детей очень мало — они возятся в углу школьного двора. Женщина устремляет взгляд к серому небу. Смотрит на потерявшее высоту скучное, невыразительное небо. И сердце женщины бьется, как обычно. Она еще крепче сжимает губы. Это единственное, что ей остается. Не нужно открывать рта, и тогда, может быть, и завтра ей удастся встретить утро, похожее на сегодняшнее. Даже если небо будет такое же ненастоящее, нарисованное, как в той детской.