— А ну убирайся отсюда! — скомандовал Куст Можжевельника Вереску. — И не стыдно тебе загораживать дорогу каналу?

— Какому еще каналу? Разве такое бывает? — удивленно спросил Вереск. — Канал… Здесь, на безводном Лесном холме?

— Да, канал! Разве ты не видел, как все мелкие лесные ползучки-насекомые буравят песок? А вот и они!

Глазки у Куста Можжевельника — в его ягодах. Вот они и увидели, что появились длинные шеренги муравьев, каждый со своим стебельком, и несколько сотен тысяч гусениц, поедавших траву. Дождевые черви проделывали дырки в песке, навозные жуки хотели было забраться в эти дырки, но попадали на спину и беспомощно задрыгали ножками в воздухе. Кузнечики лениво садились рядом с ними и пищали:

— Усердие нам — в радость! Вы, мальчики, работайте, а мы, пожалуй, обеспечим музыкальное сопровождение.

— Но чем вы все-таки занимаетесь? — спросил Вереск. — Я не вижу здесь никакого канала…

— А ты разве не заметил, они проложили муравьиную тропку в песке? Таковы плоды великих деяний знатных господ. Сами господа сидят дома, а других посылают на работу. Там, где прополз муравей, они полагают, будто именно они проложили железную дорогу, а там, где дождевая вода просачивается между мелкими камешками — полагают, будто именно они вырыли канал.

— Кто эти знатные господа?

— Хороший вопрос! Это — знатный господин Флурио, принц Флурио, младший сын короля Леса, его любимец, зеница его ока, тот, что помолвлен с принцессой Ундой Мариной, младшей дочерью Морского короля, его любимицей, зеницей его ока!

Ах, эти долгие помолвки… Одно сплошное тщеславие! Бедные дети помолвлены со времен Сотворения мира. Люди, что разбираются в политике, полагают, что так оно и должно быть для блага во всем мире. Ведь Лесной король и Морской король — заклятые враги, они вели ужасающую войну друг с другом, а их жены — королевы решили помолвить детей, дабы положить конец распрям. Но в душе обоих королей все еще бурлит затаенная древняя злоба, потому-то они и слышать не желают о свадьбе, пока дети не вырастут.

— Я-то думал, коли кто-то помолвлен со времен Сотворения мира, то он уже в больших летах! — простодушно заметил Вереск.

— Ну, если не с самих времен Сотворения мира, то что-то около того, — недовольно проворчал Куст Можжевельника. — Спроси Гору, она куда старше меня!

— Но почему тогда Унда Марина и Флурио не вырастают, как другие королевские дети?

— Почему? Все самые мелкие хворостинки в лесу хотели бы ныне узнать тайну королевских детей! Я-то умею молчать, да, я — умею, но здесь, на Лесном холме, столько любопытных: Брусничник, Воронья Ягода, Кошачьи Лапки да Черничник! Но, коли между нами, я бы рассказал об этом, только пообещай молчать! Видишь ли, дело в том, что Флурио — крестный сын Солнца, а Унда Марина — Солнцу крестная дочь. Поэтому они получили от Солнца в дар вечную молодость. Но только — пока оно светит. Правда, по мне, так оно и будет, пожалуй, светить вечно даже и через несколько тысяч или миллиардов лет… Осенью и зимой, когда становится темно, королевские дети, словно личинки бабочек, заползают в свой золоченый кокон, а весной, словно бабочки, снова выползают оттуда. Поэтому, поверь мне, они никогда не вырастут.

— Но для чего принцу Флурио прокладывать канал? Разве мало у него рек, холмов и речных потоков?!

— А почему бы ему не завести водоем с болотной водой! Флурио, разумеется, самый что ни на есть любезнейший принц на свете, но создан он, как и все другие мальчишки, а мальчишки никогда не бывают довольны, если им не дозволяют переиначить природу. Думаешь, он благоденствует в золоченом замке своего отца? Как бы не так, он построил себе хижину из ельника неподалеку отсюда, у Лесного озерца! Он радуется там своим птицам, медведям и майским жукам, и туда же жаждет пригласить Унду Марину, угостить ее клюквой в меду. Но понятно, что принцесса Морской воды не очень-то охотно станет путешествовать по проселочной дороге.

— Теперь понятно! По этой причине принц и хочет вырыть для нее канал до самого Лесного озерца?!

— Пожалуйста, тише! Молчи! Это — великая тайна! Но вот и сам принц!

Вереск приподнялся на своем тоненьком стебельке, а Брусничник, Воронья Ягода и Черничник начали толкать друг друга; Кошачьи Лапки вступили в спор с Сосновыми Шишками и Куриными Ягодами[1]. Всем хотелось увидеть принца.

— Дорогой мой, — сказал Цветок Земляники Сморчку, росшему на склоне холма, — позволь мне взобраться на твою широкую бурую спину!

Еще ниже по склону, там, где расстилался луг, послышалось шушуканье среди множества любопытных и болтливых цветов.

— Приезжает принц, наш красавец-принц, наш собственный любимый юный принц! Зачем он приезжает? И почему с ним столько работников?

— Я знаю, — молвил Подснежник. — Он будет строить замок.

— Или загон для львов, — вставил свое слово Лютик.

— О горе нам, тогда львы нас затопчут! — закричала Ромашка.

— Им уколют ногу! — пригрозил Репейник.

— Предсказываю, он построит домик для бабочек и мотыльков, — вставила свое слово Полевая Гвоздика-Травянка.

— Тогда у наших дам появятся и благородные кавалеры во время комариных плясок, — прошептал Красный Клевер.

— Коли бы все так было ладно… — вздохнул Куст Шиповника.

Но Куст Можжевельника поведал Вереску в знак величайшего доверия, что принц собирается здесь, на Лесном холме, проложить канал!

Всеобщее изумление!

— Канал? А что это такое?

— Никто толком не знает, — ответил Папоротник. — Но что этот канал своего рода канальство, будьте уверены!

Муравьи и все прочие насекомые полагали, что свершили великое деяние, проложив тропку шириной в два пальца от Лесного озерца к морю. Но тот, кто вовсе не восславил их великий труд, был принц Флурио.

— Несчастные! — воскликнул он. — Разве я не приказал вам вырыть канал, а вы проложили лишь муравьиную тропку.

— Нет, послушайте-ка теперь нас, Ваше Королевское Высочество, — пропищала старая разумная Муравьиха, заползая на голенище сапожка принца. — Ведь мы и вправду несчастные, это наша профессия, но чем иным должен быть канал, как не муравьиной тропкой?

— Канал, — стал объяснять принц, — это широкий и глубокий ров для стока воды, где могут плыть корабли и где можно грести на лодке.

— Вот как! — воскликнула Муравьиха. — Призови тогда Крота, он знает толк в такой работе.

Принц призвал Крота.

— Ты умеешь рыть землю? — спросил он его. — Да, именно ты?

— Еще бы… Умею, — ответил Крот.

— Вырой мне тогда канал от Лесного озерца к морю. Коли не справишься один, возьми с собой всех крыс и мышей. Завтра вечером все должно быть готово!

— Положись на меня, — заверил его Крот.

Назавтра вечером принц вернулся обратно и обнаружил лишь маленький ход под поросшим травой валом, ход такой ширины, что Крот мог свободно проползти через него.

— Это еще что? И ты называешь это — канал?

— Так называем это мы, — заверил принца Крот.

— Как может животное быть таким глупым? Кого ж мне заставить теперь рыть канал?

— Я не гожусь, так разве что кабан подойдет? — пискнул Крот, сморщив от обиды рыльце. Не по нраву ему было, когда его называли глупым, да еще так, чтоб все это слышали.

Принц призвал Кабана.

— Можешь вырыть канал? Но канал настоящий, понимаешь? Не такой вот маленький да узкий кротовый ход.

— Дело для меня нехитрое, — хрюкнул Кабан, — ведь я этим все дни напролет только и занимаюсь.

— Ну ладно, возьми с собой своих кабанят-поросят, да чтоб все было к завтрашнему дню готово! Но помни: канал нужен — настоящий!

— Да, совершенно настоящий канал! — пообещал Кабан.

На третий день принц вернулся и обнаружил, что весь Лесной холм изрыт дикими свиньями, да так, что там пятнышка зеленой травы не осталось. Подобного свинства ищи хоть семь миль окрест, и то не отыщешь!

— Что? И это — совершенно настоящий канал?

— Так называем это мы, — хрюкнул Кабан.

Добрый принц потерял всякое терпение, и его хлыст для верховой езды пустился плясать по спинкам поросят так, что их щетинка встала дыбом от испуга.

— Ах, несчастный я принц, что же мне теперь делать — тащить сюда, в такой дальний путь, моих слонов из Африки?

Никто из животных не осмелился ответить принцу. Но старая шишковатая Сосна, росшая у лесной опушки, что-то пробормотала, вернее, бормотанье послышалось в гуще ее ветвей.

— Что вы там бурчите, матушка Сосна? — нетерпеливо спросил принц.

— Да ты сам — работник хороший, — пробормотала Сосна.

— Что вы хотите этим сказать? Кто такой — Сам?

— Тот Сам, кто велит другим делать то, что он Сам может выполнить. Ты и есть Сам, у которого — две молодые сильные руки, но он посылает маленькие слабые существа выполнять работу, в которой они ничего не смыслят.

— Ты имеешь в виду меня? — несколько смущенно спросил принц.

— Сам — достаточно умен, чтобы разгадывать загадки, — ответила Сосна.

Поразмыслив, Флурио молвил:

— Может, ты не так уж и не права, матушка Сосна! Давайте лопату!

Принцу Флурио принесли лопату, и он начал копать. Сначала у него не очень ладилось; не привык он к такой простой работе. Сперва получилась у него яма, потом кривой желоб. Но Флурио был способный ученик, и работа начала его развлекать. Он взял шнур, измерил величину прямой линии до берега, наметил такую же ширину и глубину. Затем стал прилежно копать, и к вечеру канал был готов. Только узенькая песчаная отмель оставалась еще поближе к Лесному озерцу, чтобы в нужный момент заполнить канал водой. Там стоял на вахте самый верный Медведь принца, которому приказано было соскрести когтями песчаную отмель, когда принц Флурио подаст сигнал, протрубив в охотничий рог.

— А теперь — буду ждать Унду Марину! — весело воскликнул принц Флурио и удовлетворенно вытер пот со лба, потому что работа была не из легких.

Был вечер середины лета; ты знаешь, что это значит — вечер без мрака, вечер без ночи, вечер мечтаний, вечер, что переливается прямо в утро. Насколько хватало глаз, огромное бескрайнее море сверкало и блестело, будто серебряный поднос, простираясь до самого туманного горизонта, где мелькали между небом и землей Волшебные Острова-Пушинки. Море было спокойное, но не совсем ровное и не совсем тихое: там вздымались длинные блестящие бугры мертвой зыби, державшие путь к берегу, и, когда они перекатывались через гальку, слышался таинственный грохот, словно звук отдаленной грозы. Заходящее солнце окунало свое золото и розы в серебро моря. Огромный багровый шар солнца нерешительно топтался на краю вод, словно девушка, что боится ступить в водоем и спрашивает: «Мне окунуться? Не очень ли здесь глубоко?» Наконец солнце, словно бы решив окунуться, сначала медленно, осторожно — опускает только ноги, затем тело до самых рук, а потом — бух! — с головой в воду. Бух! — и весь огромный золотой шар опускается в пламенеющие волны так, что искры сыпятся над водой. Солнце — королевское дитя дня — ныряет вниз, но только на краткий миг. Словно человеческое дитя, что плещется в воде, зажимает оно ручкой свой носик и окунается с головой в воду, но только для того, чтобы снова, хохоча, подняться наверх, а с локонов дитяти уже капает вода.

Да, море есть и еще выше, на севере, где королевское дитя дня катится, словно шарик, на краю вод и вообще не смеет окунуться.

Там, должно быть, слишком глубоко!

На берегу, будто большое спящее птичье гнездо, раскинулся Лес. Яркий свет разлился над ветвями и макушками деревьев, вся листва казалась прозрачной, все ветви были расписаны золотом, но под сенью еловой хвои затаились ночь и тени.

Однако Лес не был абсолютно молчалив: певчий дрозд пел свои прекрасные песни, а когда он давал отдых горлу, из канавы на поле ржи слышался хриплый свистящий голос коростеля. Но едва замолкал и он, то к отдаленному грохоту моря примешивался легкий шум, словно шепот ветра в молодой листве. Однако Ветер, укрывшись меховой полостью, крепко спал. То были пляски все новых и новых мириадов комаров среди деревьев, где сами комары выступали еще и музыкантами. А почему бы им не плясать? Ведь им был отпущен всего лишь один день жизни, но то был длинный-предлинный день — день без ночи; и у них еще оставалось время радоваться жизни!

Принц Флурио сидел на скале у берега. В каждом бугорке набегающих на берег волн ему чудилось, будто оттуда поднимается белое плечико Унды Марины. Но то была не она, то была лишь легкая белая пена, оставлявшая мыльную воду вокруг гальки. Юный принц уже томился в ожидании, он вырезал себе дудочку из тростника и издал долгий, прозрачный, призывный звук, улетевший в море, и, казалось, царапавший зеркало вод.

Тут накатилась на берег мертвая зыбь, еще более высокая, нежели все прежние, и ослепительно белая на своем извилистом гребне; но то не была уже исчезающая пена, то была — юная, диковинной красы Принцесса Моря, высунувшая плечико из колыхавшегося серебра волн. Ее длинные сребристые волосы струились по мертвой зыби, а сама она плыла, гребя одной рукой, меж тем как другая ее рука посылала воздушный поцелуй берегу. Вскоре она была уже там; снова разбивалась о гальку мертвая зыбь, но уже не уплывала прочь в мыльной воде, теперь у ног Флурио лежало самое веселое, самое очаровательное дитя десяти-двенадцати лет.

— Противная девчонка! — бранился Флурио, смеясь и выжимая воду из ее длинных локонов. — Я так долго ждал тебя, что успел сосчитать десять тысяч следов твоих ножек на песке у этого берега сказок.

— А более приятного занятия ты не нашел? — заливаясь звонким хохотом, спросила Унда Марина. — Поучись у меня мудрости! Я плыву с Антильских островов из Вест-Индии и услыхала звуки твоей дудочки в Балтийском море. Поверишь ли ты мне, Флурио? Я учинила суд в королевстве моего отца.

И Унда Марина рассказала принцу сказку о работорговце[2].

— А теперь твой черед рассказывать мне сказку, — продолжала она, прислонившись своей мокрой головкой к его колену. — Я устала, я так долго нынче плыла. А когда я слушаю тебя, мне кажется, я слышу шорох Леса.

— А когда я слушаю тебя, — сказал Флурио, гладя рукой ее волосы, — мне кажется, я слышу пение волн. Почему Морская вода и Лес любят друг друга, но все равно обречены на вечную разлуку?!

— Потому что больше всего любят то, чего больше всего недостает, — ответила Унда Марина, бросив свой дивный, словно привидевшийся в мечте, взгляд на принца.

Флурио, погруженный в свои мысли, сломал дудочку. Затем, взяв принцессу за руку, поведал ей сказку о березке[3]. Закончив свою историю, он увидел, что Унда Марина заснула, прислонившись головкой к его колену.

Флурио слегка улыбнулся:

— Ну не глупец ли я, если убаюкиваю маленьких девочек сказками? Просыпайся, маленькая сонная тетеря с глазками-черничинками! Сейчас я покажу тебе кое-что веселое! Спускайся в мою лодку!

— А не лучше ли мне поплыть? — спросила, наполовину проснувшись, Унда Марина.

— Где это слыхано, чтобы принцесса сама плыла в королевский замок? Тебе это не пристало! Не бойся плыть в моей лодке; она бела как снег с голубым, словно небо и море, кантом.

— Это — цвета флага Финляндии, — добавила Унда Марина.

Они поплыли к устью канала на безводном Лесном холме, канала, собственноручно вырытого Флурио и причинившего ему столько бед.

— Теперь ты увидишь мой замок в Лесу!

— Нет уж, благодарю покорно, я никогда не путешествую по проселочной дороге, — расхохоталась Унда Марина.

— Ладно! А теперь, внимание!

И Флурио дал условленный сигнал, затрубив в охотничий рог.

Он полагал, что канал мигом заполнится водой, но Медведю понадобилось время, чтобы соскрести когтями песчаную отмель. После долгого ожидания несколько капель воды просочились на дно канала.

— Я должна плыть в этих каплях? — шаловливо спросила Унда Марина.

Потеряв терпение, принц слал сигналы один за другим — трубя в охотничий рог. Наконец в канале зажурчал маленький ручеек.

— Теперь поплывем! — сказал Флурио.

Бедный отрок! Он вовсе позабыл о склоне холма, ведущем от большого озера там, наверху, к еще большему морю внизу. Первый небольшой сток для воды от когтей Медведя на песчаной отмели вначале медленно, а потом все быстрее и быстрее прокладывал все более широкую борозду в сыпучем песке. Вода давила и все больше и больше расширяла сток. Наконец вся песчаная отмель рухнула…

Флурио с трудом протолкнул было немного вперед лодку в маленьком ручейке, когда ручеек внезапно превратился в реку, река — в водный поток, а поток — в бурный водопад, что увлекал за собой землю, камни, деревья и огромные куски берегов. Все смешалось друг с другом в этом непреодолимом мутном водовороте, поглотившем половину Лесного холма с его муравьиными тропками, кротовыми ходами, изрытой кабанами землей, Брусничником, Вороньей ягодой, Черничником, Вереском, любопытными цветами и старым сплетником Можжевеловым Кустом. Принцу Флурио ничего больше не оставалось, как побыстрее спасаться изо всех сил и, обхватив за талию свою маленькую принцессу, вынести ее из ужасного водопада. Но тут принц Флурио угодил в стихию, которая была ему столь же мало привычна, как и Морской принцессе, — в королевство Лесного холма.

Поток опрокинул принца и засыпал останками его собственного замка, крытого ельником, замка, который, приплясывая на волнах, несся по водопаду. И Флурио погиб бы, если бы не Унда Марина. Почувствовав себя как дома в своей стихии, она схватила его левой рукой за развевающиеся на ветру волосы, а с помощью правой — выплыла в море и благополучно высадила принца на берег сказок.

— Признайся, что мой отец — Морской король — куда могущественнее твоего отца — Лесного короля, — молвила Унда Марина, когда они снова сидели на скале.

— И все же мой отец выигрывает у твоего отца каждый двадцатый год целое графство Финляндии, — ответил ей Флурио.

Порой Унда Марина и Флурио перебранивались между собой, но все же не переставали любить друг друга. Солнце снова вынырнуло после своего краткого купанья в пламенных волнах. Вечер середины лета незаметно сменился утром середины лета, и блеск его отразился в двух парах веселых глаз, сияющих ничем не омраченным счастьем детства.

Когда они расстались, принц Флурио отправился осматривать столь очаровательный прежде мыс, где он выстроил подле Лесного озерца хижину из ельника. Явился же он в совершенно незнакомую местность, где все переменилось. Мыс исчез, хижина исчезла, берег превратился в покрытый глиной уродливый луг, а озеро утекло прочь, так что на его месте осталась лишь глубочайшая впадина. На разоренном же Лесном холме ни единого следа канала и в помине не было.

Флурио с досадой думал о веселом сюрпризе, что хотел приготовить своей любимой Унде Марине и что так головокружительно провалился.

— Это Морской король меня предал! — воскликнул он, гневно топнув ногой.

— Пожалуйста, не затопчите последнюю искру моей злосчастной жизни, — жалобно произнес под его ногами старый сплетник Можжевеловый Куст, валявшийся с вырванными корнями в глине. — Вы правы, Ваше Высочество, это — черное предательство. Я бы на месте Вашего Высочества отомстил, осушив море.

— Но где тогда будет жить моя невеста?

— Какой-нибудь лягушачий пруд, верно, всегда на суше найдется, — рассудил Куст Можжевельника.

Старая шишковатая Сосна, узнавшая, что Сам — хороший работник, еще стояла у прежней лесной опушки. Она слишком крепко вросла корнями у скалы, чтоб ее унес водный поток. Она снова что-то пробормотала в свою мохнатую хвою, и принцу захотелось узнать, что она может поведать.

— Как постелешь, так и поспишь, — пробормотала Сосна.

— Вот как! Разве не ты посоветовала мне прорыть канал?

— Да, я, Сам!

— Понимаю. Сам был прав, роя канал, но Сам был глуп, роя канал на холме?

— Сам — был еще мальчишка!

— Спасибо тебе! Теперь Сам будет умнее. Это была его последняя мальчишеская проделка.