Велика ли разница высот: 7879 (гора Нупцзе) и 8091 (Анапурна)? Всего 212 метров. Но лишь немногие специалисты знают о восхождении на Нупцзе, а преодоление Анапурны вошло в историю альпинизма как выдающееся достижение. Такова магия цифр.

Восьмитысячники были заветной мечтой всех восходителей с тех пор, как о них стало известно. Тем более что в XX веке альпинизм стал превращаться в особый вид спорта, имеющий своих профессионалов и свои рекорды.

Помимо экономических, физических и технических трудностей экспедиций в Гималаи, высочайшую горную систему нашей планеты, до окончания Второй мировой войны существовали трудности политические. Скажем, королевство Непал, где находится большинство восьмитысячников во главе с Эверестом (Джомолунгмой), до 1949 года было закрыто для посетителей.

…Французский альпийский клуб, за которым не числилось крупных мировых достижений, решил заявить о себе в 1950 году рекордным восхождением на одну из вершин, расположенных примерно 50 км одна от другой: Дхаулагири (8167 м) и Анапурну (8091 м).

Участников экспедиции выбирали особо тщательно, а руководителем назначили Мориса Эрцога – не лучшего скалолаза, даже не профессионального или наиболее опытного альпиниста, зато отличного организатора, волевого и в то же время тактичного, доброжелательного человека. Кроме него в основную группу вошли Лионель Террай, Луи Ляшеналь, Гастон Ребюффа, Жан Кузи, Марсель Шац.

Два серьезных препятствия встали перед участниками экспедиции еще до начала восхождения: отсутствие достаточно точных топографических карт, позволяющих ориентироваться на местности, и короткий срок наиболее благоприятного времени для штурма вершины – с конца марта и до начала летних муссонных ветров с дождями и снегопадами в горах. Приходилось проводить длительные рекогносцировочные маршруты и делать непростой выбор между Дхаулагири и Анапурной. Предпочтение отдавалось первой, подходы к которой были лучше изучены и неплохо просматривались. Однако у нее был существенный недостаток: более крутые склоны. А ведь никто из группы не поднимался даже до высоты 7 км.

Долгого обсуждения не было. На правах руководителя Эрцог выбрал Анапурну. Решение было верное. Однако времени оставалось в обрез. Почти месяц – до середины мая – ушел на разведку, хотя именно Анапурна и подступы к ней были исследованы плохо из-за того, что карты оказались неверными.

Обследовали ближайший северо-западный склон. Он был слишком длинным, а скальные выступы на нем затрудняли подъем, в особенности на больших высотах. Северный склон, более пологий и гладкий, был опасен из-за частых лавин. Пришлось остановить выбор на нем.

Наконец, следовало выбрать стратегию подъема. В одном случае – максимально быстрый штурм небольшой группой с легким снаряжением, разбивая бивуаки по мере продвижения. Это так называемый «альпийский стиль». Однако в условиях гор-гигантов и высокогорья при недолгой акклиматизации он вряд ли привел бы к успеху.

Другой вариант – «осада», когда по мере продвижения устанавливаются базовые лагери, куда носильщики доставляют грузы. И только на последнем этапе два-три альпиниста идут на штурм вершины. В таком случае главная задача горовосходителей – прокладка маршрута по оптимальной трассе. Кстати, французы помогали нанятым специально местным шерпам переносить грузы. Надо было спешить: кончался май, наступало время муссонов.

2 июня они вышли на исходную позицию для решающего штурма. Первоначально напарником Эрцога предполагался Террай. Но он потратил много сил, перенося грузы и устанавливая лагерь 4. Решено было, что пойдет его друг Ляшеналь.

Они и два шерпа поднимались по отлогому серповидному ледовому барьеру, с трудом передвигая ноги в рыхлом снегу. Над ними сильный ветер переносил снежные заряды. Прошли высоту 7500. Показалась гладкая скалистая вершина. Вырубив полочку в плотном снегу, поставили палатку. Шерпы, пожелав удачи, поспешили вниз. Ночью спали урывками. Снег придавливал стенку палатки, ветер норовил сбросить ее в пропасть. Сказывались острый недостаток кислорода и мороз. Людьми овладевала апатия. Утром, даже не пытаясь разжечь примус, не притронувшись к еде и питью, отправились на маршрут. Шли весь день, делая по несколько вдохов на каждый шаг.

Ляшеналь остановился, чтобы снять ботинки и помассировать замерзшие ступни. Спросил:

– Что ты сделаешь, если я поверну назад?

– Пойду один.

– Тогда я тоже пойду.

Продолжили движение. «Я существовал в хрустальном мире, – вспоминал Эрцог. – Звуки приглушены, как будто атмосфера стала ватной. Меня охватила удивительная, не поддающаяся описанию радость. Все вокруг было настолько необычным, насколько новым!»

Прошли скалистый уступ. Вдруг рванулся режущий лицо ветер. Склоны со всех сторон уходили вниз. Они стояли на вершине Анапурны!

Было 3 июня 1950 года.

Впервые в мире был преодолен восьмитысячник.

Эрцог вынул из рюкзака небольшой шелковый флажок и привязал к древку ледоруба. С ним они поочередно сфотографировались. Ляшенель начал спуск. Эрцог задержался на вершине, переживая радость победы. Ляшеналь оказался далеко внизу.

Пытаясь его догнать, Эрцог задыхался и время от времени усаживался на снег. Один раз почему-то снял рукавицы и стал развязывать рюкзак. Спохватился поздно, заметив, что рукавицы покатились вниз по крутому склону и пропали из глаз. В рюкзаке оставалась запасная пара носков. Эрцог не догадался надеть их на руки. Он упустил из вида своего товарища. Начиналась пурга: циклон добрался до Анапурны.

Внизу, на месте их последнего бивуака, он увидел две палатки. Значит, Террай и Ребюффа, как было договорено, поднялись к ним на помощь. Казалось, все беды, трудности и опасности позади. Но они еще только начинались.

В палатке он рассказал Терраю и Ребюффу об успехе. Они обратили внимание на его руки с пальцами твердыми и холодными, как ледышки. Но где Ляшеналь? Ведь он должен был прийти раньше!

Террай высунулся из палатки. Было темно из-за надвинувшихся облаков. Он закричал. Нет ответа. Через некоторое время сквозь свист и завывания ветра ему послышался голос друга. Когда ледяной туман рассеялся, он увидел примерно в ста метрах внизу тело, лежащее на снегу.

Схватив ледоруб и даже не нацепив кошек, Террай стал съезжать по крутому заснеженному склону, рискуя скатиться в пропасть. Остановился, сделав крутой поворот и вонзив ледоруб в снег, рядом с Ляшеналем. Тот не получил сильных повреждений от падения, но потерял одну кошку и ледоруб. Ступни своих ног он не чувствовал.

Вдвоем они поднялись к палаткам. Всю ночь Террай и Ребюффа растирали, массировали, колотили руки Эрцога и ступни Ляшеналя. Лучше бы они этого не делали, ограничившись отогреванием. Хотя пострадавшие конечности стали подавать признаки жизни, зато воспалились и опухли.

Тем временем буря с ужасающим воем набирала силы и засыпала палатки снегом. Два измученных «покорителя» Анапурны не могли самостоятельно одеться. Когда Террай попытался обуть Ляшеналя, то убедился, что сделать это невозможно: настолько распухли ноги. Ботинки Террая были намного больше, чем у пострадавшего. Но для того, чтобы надеть ботинки Ляшеналя, Терраю пришлось сделать на них надрезы и снять пару своих дополнительных носков, рискуя обморозить собственные ноги.

В белой пелене пурги трудно было выбирать нужное направление, избегать трещин и провалов, обходить скалы. Эрцог двигался самостоятельно, но очень ослаб. Ляшеналь сильно нервничал и спорил с Терраем, ставшим лидером группы.

День подходил к концу. Никаких признаков лагеря 4 не было. Они заблудились. Силы были на исходе. Не было никакого укрытия от пронизывающего ветра. Террай принялся копать в снегу яму своим ледорубом. Ляшеналь отошел в сторону, осматривая запорошенную снегом трещину. Вдруг он крикнул и пропал. Все бросились к нему на помощь. Он оказался в неглубоком провале. Крикнул:

– Все в порядке! Здесь чертовски большая пещера!

Они устроились в этом убежище. Укладываясь спать, Террай развернул свой спальный мешок. У трех остальных, решивших спускаться налегке, спальных мешков не было. Пришлось довольствоваться одним, спрятав в нем ноги. От холода они спали урывками. Их отчасти замело снегом. Ребюффа, надев свои ботинки, первым вышел из убежища, почувствовал пронизывающий ледяной ветер и понял, что ничего не видит. От резкой боли у него слезились глаза. Это была снежная слепота.

Ляшеналь вышел вторым и радостно сообщил, что светит солнце. Вылез и Террай. Но у Эрцога одеревенели от холода руки и ноги. Его пришлось вытаскивать из пещеры. От усталости он не мог идти. Сказал:

– Я умираю. Вы должны оставить меня.

Стараясь его ободрить, каждый тем не менее понимал, что шансов спуститься у них слишком мало: лишь один Террай был относительно крепок, хотя и он рисковал отморозить ноги. Другие были плохи: слепой, хромой и обессиленный.

Вдруг они услышали крики. Это поднимались к ним на выручку Шац и шерпы.

Казалось бы, все злоключения позади. Но им предстоял еще спуск с лагеря 4 по участку, где теперь то и дело срывались лавины. Одна из них обрушилась на альпинистов. Всех четверых сбило с ног. Они могли погибнуть, если бы Эрцог не угодил в трещину. Они были соединены веревкой, и он сыграл роль живого якоря, удержав остальных.

В лагере 2 их осмотрел доктор. У Террая и Ребюффа были незначительно обморожены пальцы рук и ног, а снежная слепота вскоре прошла. Эрцог и Ляшеналь, которым пришлось ампутировать (без анестезии) отмороженные пальцы на руках и ногах, не могли идти. Их несли шерпы под проливными муссонными дождями.

Судьбы восходителей сложились по-разному. Террай, занимаясь скалолазанием, в 1965 году разбился на утесах Векор в сравнительно невысоких известковых горах Центральной Франции. Ляшеналь после ампутации нескольких пальцев на ногах оставил альпинизм; стал более замкнутым, бесшабашно ездил на автомобиле, а в 1955 году погиб при спуске на горных лыжах.

Больше всех физически пострадал Эрцог. Не имея возможности заниматься спортом, он работал во Французском альпийском клубе, затем стал министром по делам молодежи и спорта во Франции.

«Анапурна, – писал он, – к которой мы пришли с пустыми руками, оказалась сокровищем в наших воспоминаниях для всей нашей будущей жизни… Начинается новая жизнь!

Есть и другие Анапурны в жизни людей».

Только в 1920 году власти Тибета разрешили (со стороны Непала сохранялся запрет) организовать восхождение на эту высочайшую гору планеты: 8848 м над уровнем моря. В 1922 году английская экспедиция пошла на штурм Эвереста с севера, из Тибета.

С двумя спутниками известный альпинист Мэллори поднялся до рекордной высоты 8217 м. Но им пришлось вернуться: выбились из сил в разреженном воздухе и под пронизывающим морозным ветром. После еще двух неудачных попыток, в 1924 году Джордж Мэллори и Эндрю Ирвин с последней базы на высоте 8537 м пошли к вершине… И не вернулись. Неизвестно, удалось ли им испытать радость достижения цели – последнюю в жизни.

О том, какое значение в Англии придавалось восхождению на высочайшую вершину Земли, свидетельствует уже то, что Королевское географическое общество и Альпийский клуб создали специальный Эверестовский комитет. К Эвересту периодически направлялись разведывательные экспедиции (только ли с научными целями?).

Однако первыми на Эвересте едва не стали швейцарцы, получившие в 1952 году разрешение на восхождение. Участники этой экспедиции Раймон Ламбер и шерп Норгей Тенцинг подошли близко к вершине, но из-за неисправных кислородных баллонов вынуждены были отступить.

Начальником английской экспедиции 1953 года назначили полковника Джона Ханта – не слишком известного альпиниста, но прекрасного организатора. В группе было 12 альпинистов и 36 носильщиков-шерпов, которыми руководил Тенцинг. Некоторое время они тренировались, выходя с базового лагеря на высоты до 6 км.

Продвижение шло неспешно, с периодической разведкой наиболее удобного и безопасного маршрута и очередного лагеря. В одном месте нашли следы пребывания прошлогодней швейцарской экспедиции. Джон Хант, несмотря на то что был старше всех и занимал положение начальника, старался ни в чем не уступать другим, даже в переноске грузов. Но в то же время он был неплохим психологом и заметил, что наиболее сильная связка – Хиллари и Тенцинг.

Действительно, эти двое были крепки, энергичны, сноровисты и решительно настроены на достижение вершины. Позже Хиллари писал: «Если принять утверждение современной философии о том, что для преуспевания в спорте необходимо руководствоваться безжалостными и эгоистическими мотивами, тогда можно со всей определенностью сказать, что во время нашей экспедиции мы оба, Тенцинг и я, ближе всех походили на примадонн современного альпинизма. Мы желали успеха экспедиции, и никто другой не трудился больше нас, чтобы добиться его, однако в наших мыслях успех всегда связывался с тем, что мы окажемся где-то в районе вершины, когда это произойдет».

Базовый лагерь был расположен на высоте 5365 м. Из него рано утром 2 мая Хиллари и Тенцинг отправились вверх по Западному цирку, неся по 18 кг. Они добрались до лагеря 4, пройдя 4 мили и поднявшись до высоты 6462 м. Переход показал, что они находятся в хорошей форме.

Хант предпочитал действовать методично, но времени не терять. Они проводили предварительную разведку, затем устанавливали место очередного лагеря, и так далее. Ожидая последнего штурма, установили промежуточную базу на Южной седловине (7986 м).

На штурм Южной вершины (8765 м) предполагалось отправить Чарлза Эванса и Тома Бурдиллиона. Не исключалось, что они смогут достичь основной вершины. На сутки позже них должны были выйти Хиллари и Тенцинг. Однако путь до Южной седловины и переноска туда груза оказался трудным и более долгим, чем предполагалось.

«На большой высоте, – пишет альпинист Крис Боннингтон, – время словно замедляет свой бег благодаря состоянию вялости и апатии, в которое впадает восходитель. Возня с непослушным примусом, мытье посуды в ледяной воде, борьба с замерзшими ремнями кошек – все это настолько вторгается в повседневную жизнь восходителя, что начинает оттеснять на второй план основную цель, в данном случае восхождение на Южную седловину».

Это был последний опорный пункт перед решительным наступлением на вершину Эвереста. Тем, кто добрался сюда, с огромными усилиями подготавливая базу, не удалось даже преодолеть высоту 8 км, для чего оставалось подняться всего лишь на 15 м. Один из них откровенно признался в своих чувствах, когда он провожал глазами тех, кто стал подниматься выше: «Демон зависти, сдерживаемый мной до сих пор, взыграл вовсю при ощущении того, что моя работа была уже завершена».

Джон Хант с шерпом Да Намнгьялом поднялись до высоты 8325 м и устроили склад припасов, после чего тоже вернулись вниз.

Эванс и Бурдиллион (он был разработчиком кислородной системы замкнутого типа, которую они испытывали при восхождении) направились к Южной вершине. Всего за полтора часа поднялись на 400 метров. Затем их путь по гребню резко замедлился из-за глубоклго снега и налетевшей метели.

Кислородный аппарат Эванса стал барахлить, но они продолжали медленный подъем и достигли, наконец, Южной вершины (8765 м). Эванс и Бурдиллион были первыми людьми в мире на такой высоте, где могли побывать перед своей гибелью разве только Джордж Мэллори и Эндрю Ирвин.

Прошло пять с половиной часов с начала подъема. Что делать? Вершина была близка, и дойти до нее не представляло большого труда. Но смогут ли они вернуться до наступления темноты? А главное, хватит ли у них кислорода? Бурдиллион был уверен, что надо рискнуть.

Но Эванс, поставленный во главе связки, возражал. Возник спор. Эванс настоял на своем. Они пошли вниз. И правильно сделали.

От усталости они едва держались на ногах, а порой падали. Затем сорвались и покатились по склону. Бурдиллион смог затормозить падение ледорубом.

Больше всех обрадовались их возвращению Хиллари и Тенцинг: теперь у них появился шанс быть первыми на «вершине мира». Они вместе с Грегори, Лоу и шерпом Анг Ньима поднялись до высоты 8494 м и поставили палатку. Двое восходителей остались одни. Встали рано утром 29 мая, позавтракали и в 6.30 двинулись в путь. Погода былаясная, ветер слабый, мороз 25 °C.

В 9 утра добрались до Южной вершины. Дальнейший путь по карнизу с резкими перепадами и крутым обрывом почти в три километра оказался трудней, чем предполагалось. Особенно много неприятностей доставила отвесная скальная стена с ледяным карнизом, на которую с огромными усилиями забрался Хиллари, а затем и Тенцинг.

В 11.30 они достигли самой высокой точки Земли. Отсюда все склоны уходили вниз. Они обнялись, сделали несколько фотографий, воткнули в снег флаги Англии, Непала и ООН. Хиллари, выполняя просьбу Ханта, оставил распятье, а Тенцинг, по буддийскому обычаю – печенье и конфеты.

И хотя после них на Эвересте побывало множество не только мужчин, но и женщин, проходивших порой более трудными маршрутами и даже без кислородных масок, по давно заведенному обычаю высокие почести и слава достались первовосходителям.

…За каждые 10 лет Эверест становится выше на 1,3 см. С того времени, как на нем побывали Тенцинг и Хиллари, он вырос на полметра. Это объясняют движением с юга гигантской плиты литосферы, из-за чего каменные массивы образуют нечто подобное ледяным торосам.

В действительности любые гряды молодых гор растут, долины погружаются; происходит сложная система движений преимущественно растяжения, а не сжатия. (В этом довелось убедиться и мне во время работы в геологическом отряде на Кавказе, в Сванетии.)

При столкновении плит была бы совершенно иная картина. И все-таки, вопреки фактам, ныне даже среди специалистов пользуется популярностью примитивная «глобальная тектоника плит». Упоминаю об этом, чтобы подчеркнуть разницу между спортивными достижениями альпинистов, которые могут вызывать восхищение, и провалами в познании природы у иных ученых, наводящими на грустные мысли.

В то время пока пять моих товарищей уходили все выше и выше по склону, озаряемому лучами солнца, я остался в палатке, став добычей депрессии. Мои мысли были настолько горькими, что в конце концов мне пришлось приложить усилия воли для того, чтобы взять себя в руки. Я решил во что бы то ни стало съесть что-нибудь, несмотря на то, что при одной только мысли о пище начинало тошнить».

Через двое суток, 30 июля, Бонатти поднялся до лагеря 8 (7620 м). Из-за организационных просчетов ему и Галотти пришлось спуститься вниз до лагеря 7 за кислородными баллонами. Компаньони и Лачеделли пошли вверх, чтобы установить лагерь 9 (8060 м).

Каждый день, каждый час пребывания на такой высоте отнимал силы. Но Бонатти чувствовал себя неплохо. Не теряя времени, он вместе с носильщиком Махди, который нес баллоны, стал подниматься, минуя лагерь 8, все выше.

Близился вечер, а палатки лагеря 9 не было видно. Тяжело шагая, поднялись выше – палатки все нет. Смеркалось. Спускаться вниз означало провал экспедиции. Остаться на ночь в лютый мороз, на ветру грозило смертью.

Махди запаниковал. Он что-то кричал на своем языке. Бонатти безуспешно пытался звать своих товарищей. Стемнело, начиналась метель. Махди свернулся калачиком на снегу и замолк.

– Я не хочу умирать! – кричал в темноту Бонатти. – Я не должен умереть! Лино, Ахилле, вы слышите нас? Ради бога, помогите нам!

Вдруг из-за склона показался луч карманного фонарика. Это спустился Лачеделли. Теперь Бонатти мог подняться к палатке. Но он не оставил Махти замерзать и провел вместе с ним страшную ночь. Под утро метель утихла, и Махди, шатаясь, пошел вниз по склону.

На вершину К2 поднялись Компаньони и Лачеделли. Это был успех экспедиции, но и тяжелое разочарование для Бонатти, который сделал едва ли не больше всех для победы.

Он относился к людям спортивного типа, нацеленных на рекорды, первенство. И это свое стремление к успеху он смог реализовать позже в одиночном восхождении на почти вертикальный контрфорс Пти Дрю в Альпах.

Интересную идею предложил Пасанг, работавший в экспедиции Хаита, он участвовал в штурме К2, поднимаясь без кислородного аппарата почти до высоты 8 км. Он предложил подняться на восьмую по высоте вершину, Чо Ойю (8153 м), которую год назад безуспешно пытался штурмовать Эрик Шиптон.

Осенью 1954 года Тихи вернулся в Непал вместе с опытным альпинистом Зеппом Иохлером и Гельмутом Хейбергером. В группу должны были войти 7 шерпов как полноправные участники экспедиции, хотя и работающие по найму. На этот раз Герберт Тихи из романтика превратился в целеустремленного прагматика, который решил во что бы то ни стало добиться конкретной цели – первому взойти на Чо Ойю.

Хотя руководителем и организатором экспедиции был Тихи, он постарался поддерживать в группе дух товарищества и равноправия. Когда требовалось принять какое-то важное решение, обуждали вопрос сообща, и часто принималось мнение Пасанга как наиболее опытного восходителя.

Из базового лагеря, где остался Хайбергер на высоте около 5 км, за несколько дней поднялись до 6590, установив здесь третий лагерь.

Йохлер, страдая от горной болезни, вернулся на базу. Из австрийцев остался только Тихи. Дальше начиналась серия ледопадов, которую так и не смогла преодолеть группа Шиптона.

Усталый от перехода Тихи мечтал после обеда заползти в палатку и отдохнуть до утра, но Пасанг предложил пройти ледопад. Пришлось согласиться. С ними пошел второй шерп Аджиба. Пасанг преодолевал ледяные уступы первым и выбирал наилучший путь. За два часа ледопад был преодолен: разведка прошла успешно, и теперь можно было по вырубленным ступеням и навешанным веревкам подниматься с грузом. В полном изнеможении, шатаясь, Тихи подошел к палатке и рухнул в нее.

Ночью – на 4 декабря – налетела метель. Запись в дневнике Тихи: «Один занимаю палатку. Хочу сделать последние приготовления к раннему выходу. На рассвете все три палатки смяло ужасающим штормом. Не переживал ничего подобного. Лежу, словно рыба в сети или труп под саваном. Безоблачное небо и ураганный ветер весь день. Пришли 2 шерпа из лагеря 2… Я никогда еще не видел такого неистовства природы на фоне такой красоты».

5 декабря ветер поутих, и пять шерпов с австрийцем медленно двинулись вверх. Только поздно вечером они установили лагерь 4 на высоте 7 км. Два молодых шерпа отправились обратно, а оставшиеся оборудовали бивуак. Ночью шквальный ветер сорвал растяжки и стойки палатки. Она придавила лежавших в ней Пасанга и Тихи.

Ветер не унимался. Когда они утром выползли из палатки, то не могли устоять на ногах, опасаясь, что их сметет со склона. Пасанг заполз в палатку. Он отчаялся и кричал, повторяя несколько раз:

– Никогда не видел такого урагана! Мы все умрем!

Герберт Тихи сохранял самообладание. «Мое второе Я смотрело на всех нас четверых совершенно бесстрастно, почти с иронией… – вспоминал он. – Это странное раздвоение личности сохранялось во время дальнейших событий. Одна часть его действовала инстинктивно и страдала, другая просто следила за событиями, не выражая ни чувств, ни сожаления».

Подобная рефлексия, свойственная интеллигенту, в подобных случаях может оказаться чрезвычайно полезной. Физиологически она определяется работой развитого левого «рассудочного» полушария мозга, которое получает гегемонию над правым, «эмоциональным». При некоторых видах шизофрении резкое расщепление работы обоих полушарий мозга вызывает феномен «раздвоения личности», порой граничащий с безумием. Но когда сохраняется более или менее гармоничное единство их деятельности под контролем рассудка, в экстремальных ситуациях это помогает сохранить здравый смысл и продуманность поступков.

Когда порыв ветра приподнял одну палатку и мог бы смахнуть ее со склона, Тихи бросился на нее. Шерпы, выведенные из оцепенения, стали погать ему закрепить палатку. Все это время Тихи был без рукавиц, и поздно понял, что отморозил руки. Шерпы стали их отогревать. Он сказал:

– Надо спускаться вниз.

Тихи, не владеющий пальцами, не мог самостоятельно надеть кошки и держать ледоруб. Шерпы собрали необходимые вещи, оставили палатки и все в связке пошли вниз. По мере спуска ветер слабел. В лагере 3 их встретил Йохлер. Когда он сюда поднимался, порыв ветра сбросил его со скалы, но, к счастью, он упал в рыхлый снег.

В лагере 2 находился Хейбергер с медицинской аптечкой. Тихи стал глотать таблетки для улучшения кровообращения: 80 штук в день при дозе в 16. Шерпов отправили вниз за продовольствием и топливом, а сами решили набраться сил для второго штурма. Йохлер и Хейбергер отправились на разведку западного склона Чо Ойю.

Гревшийся на солнце у палаток Тихи вдруг заметил две фигуры, приближающиеся со стороны перевала. Они оказались членами швейцарской экспедиции. Они потерпели неудачу на горе Гаури Занкар и теперь решили взойти на Чо Ойю. К ним двигался караван яков и носильщиков. И хотя Тихи настаивал, что именно он получил разрешение на восхождения, швейцарцы были непреклонны и согласились только подождать окончания второй попытки группы Тихи.

Пришлось спешно начинать подъем. Теперь для защиты от ветра вырубали пещеры в фирновом льду. 16 октября в лагере 3 (6590 м) их вновь настигла буря. Двое суток они отсиживались в пещере. Тем временем швейцарцы неуклонно продвигались все выше.

Утро 18 октября было ясным. Пока готовились к переходу в лагерь 4, увидели три фигуры, поднимающиеся к ним. Кто? К счастью, это были не швейцарцы, а Пасанг с двумя носильщиками, измученные тяжелейшим переходом с грузом. Они спешили, зная, что на горе появились конкуренты.

– Швейцарцы дошли до вершины? – отдышавшись, спросил Пасанг.

– Нет.

– Слава богу. Иначе я перерезал бы себе горло.

Он был настроен так решительно, что предложил не мешкая начать подъем. Тихи решил идти со всеми, и ему помогли надеть ботинки и кошки, застегнуть пуговицы на одежде. Пока они поднимались, ветер усиливался. На высоте 7 км оборудовали ночлег. Можно ли пройти оставшийся путь до вершины без кислородных баллонов? Выбора не оставалось: надо рискнуть.

Тяжкие переживания испытывал Тихи. Цель, ради которой он столько трудился и мучился, была близка, но для него едва ли достижима. И все-таки вместе с Йохлером и шерпами Пасангом и Гьялценом он пошел к вершине, хотя не мог держать в руках ледоруб.

Было холодно и ветрено, затруднял шаги рыхлый снег. Склон был пологим, и они вне связки шаг за шагом брели к вершине. Когда на пути встали скалы, Пасанг с помощью веревки втащил Тихи наверх. Дальше преград не было. Медленно, шаг за шагом, судорожно дыша и порой задыхаясь от недостатка кислорода, они приближались к заветной цели.

«Мир предстал передо мной в новой и доброжелательной красе… – вспоминал Тихи. – То немногое, из чего теперь состояла жизнь, – небо, скалы, лед, ветер и я – стало неделимым целым. Я чувствовал себя одновременно и богом, и жалкой ничтожной песчинкой».

По его признанию, он испытывал «неописуемое, сверхчеловеческое блаженство». И в то же время сознавал, что они обречены на смерть, ибо не смогут вернуться засветло, останутся близ вершины и замерзнут.

Неожиданно они оказались на том месте, откуда во все стороны идут склоны. Это была вершина Чо Ойю! Они плакали от счастья.

«Над нами было бескрайнее синее небо, – писал Тихи. – Оно обнимало нас со всех сторон, подобно колоколу. Достичь вершины – большая радость, но близость неба величественнее. Немногие бывали к нему ближе, чем мы в тот день. Именно небо господствовало над нашими чувствами в течение нашего получасового пребывания на вершине».

С наступлением сумерек они успели добраться до лагеря 4.

Для Тихи это еще была победа над своей, казалось бы, безнадежной немочью. А Пасанг совершил беспримерный переход: за три дня он прошел свыше 30 миль, преодолев 4000 м высоты. Возможно, этот альпинистский рекорд так и не был побит.

На последний штурм вышли в связке государственный деятель, сорокачетырёхлетний академик Е.Н. Горбунов и двадцатипятилетний скульптор Е.М. Абалаков. Первый поднялся до высоты 7380 м и дальше не смог или не захотел идти. Дело в том, что восхождение было предприятием не только спортивным, но и научным. Альпинисты делали фотографии, зарисовки, схемы расположения хребтов и записи, несли научные приборы, что требовало немалой дополнительной затраты сил.

Вершины достиг только Евгений Абалаков. Он вспоминал: «Последний крутой тяжёлый кусочек прёодолён. Справа гряда скалистых более пологих выходов. Первые плиты камней. Вершина!..Вот она! Не выдержал, от волнения и радости на четвереньках вполз и лёг на чудесные, чуть тепловатые и защищенные от холодного ветра плиты.

Первое – вытащил альтиметр. Стрелка прибора ушла на последние деления 7700 метров. Это приятно удивило. Если даже взять поправку (он показывал несколько больше), то цифра всё же остаётся солидной, близкой к 7500… При сильном ветре морозит крепко. С моих усиков свисают две огромные сосульки. Борода тоже стала ледяной… Делаю схемы и зарисовки ледников, вершин и хребтов».

Спустившись на базу (3900 м), Горбунов отправил радиограмму: «Москва, Кремль, товарищу Сталину. С радостью сообщаем Вам, что впервые исследованная нами в прошлом году высочайшая вершина СССР, названная Вашим именем, именем любимого вождя мирового пролетариата, взята 3/IX нашей штурмовой группой. На пике установлены две научные метеорологические станции. Группа шлет Вам пламенный привет. Горбунов».

Это достижение дало мощный импульс в развитии альпинизма в СССР, находившемся на подъеме. Сталин подписал документы, предполагающие создание системы подготовки горовосходителей (включая военных), укрепление материально-технической базы альпинизма; инструкторам стали предоставлять отпуска без сохранения зарплаты на период работы в альпинистских лагерях.

…На картах Памира, изданных после 1962 года, пик Сталина исчез (по соображениям нечистой и нечестной политики). По исторической закономерности, через 30 лет не стало ни на картах, ни в действительности великой державы СССР. А с 1999 года пропал и пик Коммунизма. Его можно было бы назвать пиком Высокой Мечты. Но какой смысл существования человека, лишенного высокой и светлой мечты?

(С 1999 года она носит название «пик Исмаила Самони», основателя средневекового таджикского государства с центром в Бухаре).

Во время одного из походов Пири обморозил ноги, и ему удалили почти все пальцы ног. Но это не охладило его стремления достичь Северного полюса. Летом 1902 года он организовал экспедицию, которая, по его словам, по льдам океана прошла до 84°17 северной широты…

Проведя широкую рекламную и организационную деятельность, Пири обзавелся поддержкой Арктического клуба и ряда богатых жителей Нью-Йорка (он обещал увековечить их имена при открытии новых земель). Необходимые финансовые средства были получены, договоры заключены, и в 1905 году Роберт Пири отправился в экспедицию на Северный полюс. С ним был его обычный чернокожий спутник, слуга и врач Мэтью Хенсон.

В арктические воды они шли на предоставленном Арктическим клубом ледоколе «Рузвельт». Наняли большую группу гренландцев с ездовыми собаками. Судно осталось на зимовку на северо-восточной окраине острова Элсмир у мыса Шеридан.

В марте 1906 года его группа направилась на север по льдам океана. Путь оказался трудней, чем ожидал Пири. Они вернулись, не дойдя до цели. По словам Пири, 21 апреля они достигли рекордной широты 87°6 (правда, у специалистов, которые ознакомились с его записями, возникли сомнения в этом).

Вернувшись на родину, Пири летом 1908 года вновь отправился на «Рузвельте» сначала к мысу Шеридан, где перезимовал, а затем на запад к мысу Колумбия. 1 марта 1909 года он с М. Хэнсоном и группой эскимосов отправился «покорять» Северный полюс.

Двигались по принципу многоступенчатой ракеты: на определенном этапе очередная группа эскимосов отправлялась назад.

Полыньи сменялись торосами, ясные морозные дни – вьюгами.

На последнем переходе двух американцев сопровождали четверо гренландцев с сорока собаками. Им требовалось преодолеть оставшиеся 270 км. Было 1 апреля. А через 5 дней Пири записал в своем дневнике: «Наконец-то полюс! Моя мечта и цель в течение 20 лет! Наконец, мой!

Мы потом прошли еще 18 км… Итак, я в короткое время перешел из Западного полушария в Восточное, я действительно достиг вершины мира».

Он воткнул в лед американский флаг и оставил стеклянную бутылку, в которой написал, вчастности, что он от имени президента США «формально вступил во владение всею областью и ее окрестностями. Я оставляю этот акт и флаг Соединенных Штатов как заявку о владении».

Послание отчасти комичное. Льды океана находятся в постоянном движении, так что его бутылка с гордым заявлением о «правах владения» достаточно быстро удалится от дальней точки, и трудно сказать, куда она попадет через несколько лет.

Когда Пири благополучно вернулся обратно, то из первого пункта, где был телеграф, направил президенту США срочную телеграмму: «Северный полюс в Вашем распоряжении». И получил ответ: «Благодарю за щедрый дар. Не знаю, что с ним делать».

Роберта Пири чествовали как национального героя, наградили орденами и медалями, возвели в ранг контр-адмирала ВМС США.

Выше была сделана оговорка: «принято считать», что Пири был первым на Северном полюсе. Дело в том, что этот вопрос так и остался без убедительного ответа. Некоторых специалистов не убедили представленные им доказательства. Хотя, по его словам, Пири прошел еще дальше, а также измерил глубину моря в этом месте (оказалось – 2750 м).

Вообще, «покорение» Северного полюса изначально носило скандальный характер. Дело в том, что в США еще до сообщения Пири была получена телеграмма Фредерика Кука (1865–1940), врача и известного полярного исследователя. В ней говорилось, что он с двумя эскимосами побывал 21 апреля 1908 года на Северном полюсе.

Специалисты, ознакомившись с его материалами, высказали сомнения в этом утверждении, и претензии Ф. Кука были отвергнуты.

Суета вокруг первого посещения Северного полюса вызвала большой отклик во всем мире. Например, французская газета опубликовала карикатуру: над полюсом, держась за американский флаг, заняты мордобоем два полярника (Пири и Кук). А вокруг толпятся внимательные зрители – пингвины. Это уже из серии географических казусов: как известно, пингвины водятся только в Южном полушарии.

Итак, взяв курс на Южное полушарие, Амундсен оповестил Скотта о своем намерении. Началось соревнование – наперегонки.

Надо отдать должное Скотту: его экспедиция преследовала в значительной мере научные цели, была оснащена разнообразными приборами, вела на маршруте регулярные наблюдения за погодой. Все это, безусловно, затрудняло продвижение.

Понадеялись на технику, взяв мотосани; но они быстро вышли из строя. По какому-то нелепому заблуждению (почему опытный Амундсен не разубедил?) использовали лошадей, пони, которые не смогли перенести страшную антарктическую стужу. Да и одежда полярников в те времена была громоздкой и недостаточно утепленной.

Всех этих промахов избежал Амундсен. Он избрал более короткий путь (почти на 100 км), взял мобильную группу, оснащенную в «эскимосском стиле», с собачьими упряжками. За время зимовки его люди на значительной части маршрута расставили промежуточные базы, склады продовольствия и горючего.

Его попытка выйти значительно раньше Скотта – в конце августа – не удалась: пришлось вернуться из-за сильных морозов. Суровая полярная весна еще не наступила. 15 октября они пошли на штурм Южного полюса.

Отряд Скотта выступил чуть позже из-за неполадок с техникой. Они также пересекали гигантский широкий шельфовый ледник Росса. У группы Амундсена было преимущество: путь до полярного круга у них был вдвое короче. Имея хорошо подобранные собачьи упряжки, его группа из пяти человек за четыре дня поднялась на ледник высотой около 3 км. Всего им предстояло пройти 2250 км.

С огромными усилиями, волоча за собой сани с вещами и провиантом, стараясь вести научные наблюдения, пробивались к полюсу Скотт и его спутники: Лоуренс Оутс, Эдвард Уилсон, Эдгар Эванс, Генри Бауэре.

Группа Амундсена, отправившаяся чуть позже них, двигалась быстрее и немного более простым путем, хотя и менее изученным, и первой достигла Южного полюса 14 декабря 1911 года. Они водрузили норвежский флаг, все вместе держась за древко.

Амундсен записал в дневнике: «Никто, вероятно, не был более далек от цели своей жизни, чем я в эту минуту. С детства я мечтал о Северном полюсе, а покорил… Южный».

Обратный путь они прошли быстро по знакомому маршруту от базы к базе, несмотря на сильный мороз. Они были отличными выносливыми лыжниками, привыкшими к Заполярью. 26 января 1912 года все они вернулись на побережье. Здесь их поджидал «Фрам», успевший совершить исследовательский поход.

К тому времени Скотт и его товарища уже достигли (17 января) заветной точки, от которой все пути ведут на север. Англичане издали увидели норвежский флаг, подошли к истоптанной площадке.

Это было страшным потрясением в жизни этих сильных людей. Они были истощены физически и опустошены морально.

«Все труды, все лишения и муки – к чему? Пустые мечты, которым теперь настал конец».

Обратный путь оказался мучительным и трагичным. Пронизывающий холод. Скотт и Эванс упали в глубокую трещину. Эванс серьезно пострадал, по-видимому, получил сотрясение мозга. Он стал быстро терять силы и 17 февраля скончался.

Оставшиеся четверо добрались до базового склада. Тут их ожидал новый удар: из баков при очень низких температурах вытек весь керосин. Они остались без топлива.

С каждым днем портилась погода. Температура опустилась ниже 40 °C. Заболевший Оутс, жертвуя жизнью, 16 марта ночью в пургу ушел из палатки и замерз. Скотт записывает через два дня: «Мы изнурены почти до предела… Моя правая нога пропала – отморожены почти все пальцы». Через 4 дня: «Метель не унимается… Топлива нет, пищи осталось на раз или два. Должно быть, конец близок».

Последние записи Скотта 29 марта: «Жаль, но я не думаю, чтобы я был в состоянии еще писать. Р. Скотт». Однако у него нашлись силы на последние слова: «Ради Бога, не оставьте наших близких».

Группа поиска через 8 месяцев обнаружила палатку. В ней лежали заледенелые тела трех путешественников. Скотт сидел, прислонившись к стойке, с записной книжкой под головой.

На памятнике, установленном на их могиле, надпись: «"Бороться, искать, найти и не сдаваться" – было девизом их жизни» (строка из поэмы Альфреда Тениссона).

Амундсен был потрясен известием о гибели своих «соперников». Он не без основания чувствовал в этом и немалую долю своей вины.

У него возникла честолюбивая мечта первым из землян побывать на обоих полюсах планеты. В 1918 и 1925 годах он пытался достичь Северного полюса на аэроплане и гидроплане, – неудачно. Третья попытка была предпринята на дирижабле «Норвегия», построенном по проекту инженера Нобиле в Италии на средства американца Элсуэрта. Они совершили в мае 1926 года трансарктический перелет из Шпицбергена до Аляски, сбросив над Северным полюсом норвежский, итальянский и американский флаги.

Депрессия – тяжелый душевный недуг. Нередко выход из него страдающий находит в самоубийстве. Бонатти избрал другой вариант: смертельный риск и тяжелейшее физическое и моральное испытание. Он решил в одиночку штурмовать неприступный доселе юго-западный контрфорс Пти Дрю.

При таком восхождении полагаться приходится только на себя в любых обстоятельствах. Угроза гибели возрастает из-за чрезвычайной трудности маршрута, по большей части совершенно неизвестного.

Чтобы избежать критических замечаний и насмешек, Бонатти поделился своим планом только с профессором Черезе, когда они в августе приехали в отель, расположенный напротив горы. Шел дождь. К15 августа небо прояснилось, и в этот день в 2 часа ночи Бонатти вышел с грузом снаряжения и продовольствия весом 36 кг.

Он подошел к горе, поднялся по крутому рыхлому склону морены (нагромождению песка, глины и валунов, оставленному некогда ледником) и стал подниматься по узкой расселине к основанию контрфорса. Надо было пройти ее до того, пока солнце отогреет скалы и от них начнут отламываться обломки.

Скалы, покрытые коркой натечного льда, были иссечены камнепадами. Альпинист поднимался по желобу, с каждым часом все больше рискуя попасть под удар камня. Рюкзак застревал в расщелинах. Пошел снег. Пришлось возвращаться.

Он не был обескуражен и продумал другой маршрут: спуститься на 245 м к подножию стены со скалы, добраться до которой было нетрудно. Перед штурмом Бонатти чувствовал себя неважно. «Я завидовал… – писал он, – всем, кому не надо было подвергать себя таким испытаниям ради самоутверждения». Но он решил, несмотря на плохое предчувствие, пойти на штурм, пусть даже ценой жизни.

С тяжелым грузом он добрался по склону Дрю до места спуска в пропасть. Используя длинную веревку, он спускал на очередной выступ рюкзак, а затем спускался сам. Приходилось вбивать в расселины скал крюки. Однажды он промахнулся и размозжил молотком последнюю фалангу безымянного пальца. Хлынула кровь, руку словно ожгло. Все же он забил крюк и перевязал рану.

Спуск оказался неожиданно трудным и долгим. Наконец, он добрался до стены и начал подъем. К вечеру он добрался до небольшого заснеженного уступа. И тут веревку заклинило: он не смог ее продернуть. Пришлось устраивать ночлег, хотя прилечь было негде. Он промок насквозь. Открыв рюкзак, обнаружил, что топливо вылилось из пробитой фляги, испортив почти все продукты. Остались: две пачки галет, четыре небольших сыра, тюбик сгущенного молока, банка тунца, две банки пива, небольшая фляжка коньяка. В довершение бед он теперь не мог растопить лед для питья.

Всю ночь он простоял, дрожа от холода. Казалось, что все идет к бесславному или трагическому финалу. На рассвете подсохшую за ночь веревку удалось освободить, и он продолжил подъем.

Скалы были крутыми и гладкими. Приходилось выискивать трещины, вбивать крюки, закреплять страховку, а пройдя участок, закреплять веревку и спускаться, выбивать нижние крюки, подтягивать вверх рюкзак. Поднявшись, немного передохнуть, выбрать дальнейший путь и проделывать вновь то же самое.

На третьи сутки были пройдены две трети подъема. Путь преградил нависающий карниз. Распухшие руки были в ссадинах, болел разбитый палец. Организм был обезвожен, и мышцы порой сводила судорога.

Под карнизом на гладкой стене змеилась трещина. Он стал продвигаться вдоль нее, забивая крючья. Невдалеке пролетел небольшой самолет, развернулся и прожужжал внизу. По-видимому, его хотели обнаружить на этой огромной стене.

Ему надо было добраться до другой трещины, но расстояние было слишком велико. Один выход: раскачаться маятником. Но тут заклинило веревку. Пришлось возвращаться, выбить крюки, снова приблизиться к трещине. Несмотря на все усилия, добраться к ней не удалось. Путь назад тоже был отрезан.

Он находился на грани паники. Помощи ждать не приходится. Один. Измучен труднейшим подъемом при недостатке пищи и воды. Силы на исходе. Что делать?

У основания недоступной трещины он увидел скальный выступ с торчащими зубцами. Одна надежда: забросить туда веревку и снова использовать метод маятника. Он привязал к концу веревки петлю, прикрепил к ней несколько специальных крючков. После множества бросков это сооружение зацепилось более или менее прочно за выступ.

Бонатти вспоминал: «Последние секунды мучительной нерешительности, последняя молитва, а затем, когда пробрала неудержимая дрожь и, не дожидаясь, когда ослабнут мои силы, я на секунду закрыл глаза, задержал дыхание и скользнул в бездну, вцепившись обеими руками за веревку. В одно мгновение мне показалось, что я лечу вниз вместе с веревкой, но затем падение словно замедлилось, и через секунду-другую я почувствовал, что прошел мертвую точку, – крепление выдержало».

Он осторожно подтянулся на веревке до скального выступа и забрался на него. За несколько часов удалось только обойти карниз. Наступила шестая ночь подъема по контрфорсу. Но теперь он поверил, что маршрут будет пройден, хотя распухшие руки едва слушались его. Уже на подходе к вершине у него под рукой отвалилась глыба. Он едва не улетел вместе с ней в пропасть, но успел заклинить руку в трещине. Камень задел ногу, но сильно ее не повредил.

Последние усилия, и в 4 с половиной часа утра 22 августа 1955 года Бонатти встал на вершину Пти Дрю. Он одержал победу над мучившими его злыми духами пика К2.

С тех пор долгое время подобные походы на высочайшие вершины мира никто не совершал. Бывали случаи, когда участник большой экспедиции поднимался один из последнего лагеря, расположенного достаточно близко к вершине. Совсем другое дело – самостоятельный подъем от подножия горы. Надо нести тяжелый груз и несколько дней оставаться один на один с горой, рассчитывая только на себя и рискуя погибнуть при несчастном случае, ибо никто не придет на помощь.

На такое восхождение решился в августе 1987 года австриец Рейнхольд Месснер. Его целью был пик Нангапарбат (8125).

У этой экспедиции была непростая предыстория. Рейнхольд уже дважды пытался совершить этот дерзкий маршрут, и оба раза неудачно. Но главное, что здесь в 1970 году он был в составе группы австрийца Карла Херлигкоффера. Из последнего лагеря он достиг вершины вместе с младшим братом Понтером. Они шли налегке, а обратный путь оказался значительно трудней, чем они предполагали. Им пришлось провести ночь на морозе без палатки и примуса, под алюминизированной пленкой.

Дальнейший спуск совершенно их измотал, а до лагеря так и не удалось добраться. Пришлось вновь заночевать на леднике. Продолжили спуск рано утром, еще при луне. Рейнхольд шел впереди, выбирая путь. Он плохо соображал, ему слышались голоса и мерещились фигуры людей и животных. Остановился, утолил жажду из ручейка и сел, дожидаясь брата. Его не было.

Рейнхольд весь день искал брата, охрипнув от крика. Обнаружил след свежей лавины в том месте, где они спускались. Стало ясно: под ней погребен Гюнтер. Спустившись к подножию ледника, Рейнхольд провел здесь четвертую ночь без еды и укрытия.

Он вышел в долину и снова ночевал, двигаясь, как во сне. Когда его заметили местные скотоводы, он был крайне истощен, обожжен солнцем, с изодранными вкровь и обмороженными ногами. Позже ему ампутировали большой палец на ноге и частично – почти все остальные.

Богатый барон из Западного Берлина пригласил измученного альпиниста погостить и набраться сил в его замке. И то и другое удалось, но уехал Рейнхольд не один, а с красавицей баронессой Уши, оставившей мужа и троих детей. Они поженились и в 1971 году побывали у горы Нангапарбат, в безуспешных поисках тела Гюнтера. На следующий год Рейнхгольд взошел на свой второй восьмитысячник – Манаслу (8156). И тут произошла трагедия. Месснер с напарником Йегером вышли на штурм вершины. На полпути Йегер решил вернуться. Рейнхольд побывал на вершине, несмотря на снежную бурю, и вернулся в лагерь, а его напарника все еще не было. Два других альпиниста пошли на его поиски, и один из них погиб.

Прошел год, и Рейнхольд попытался первый раз один взойти на Нангапарбат. Перед маршрутом он пребывал в подавленном состоянии. Записал в дневнике: «Уже далеко за полночь, а я не могу заснуть… Я думаю об Уши и горько плачу». Он выступил утром, но быстро почувствовал, что лучше повернуть назад…

Он снова и снова возвращался с альпинистскими экспедициями в Гималаи. В результате… Уши от него ушла. Он попытался пройти в одиночку Нангапарбат. Безуспешно! Зато ему удалось в мае 1978 года вместе с Петером Хабелером взойти на Эверест без кислородных аппаратов.

Итак, 6 августа 1987 года Рейхольд Месснер от подножия все той же Нангапарбат направился вверх по склону, предполагая за трое суток преодолеть крутые подъемы высотой 3500 м. В рюкзаке – легкая палатка, спальный мешок, примус, ледоруб, кошки, запас продуктов – всего 15 кг. За 6 часов он поднялся на 1600 м. Первая ночь прошла хорошо. Под утро невдалеке сошла огромная лавина. За этот день он поднялся на 1 км.

Одиночество порождало видения. Ему казалось, что он здесь не один (защитная реакция подсознания!). Однако на следующее утро он вдруг остро ощутил утрату своей любимой Уши, почувствовал себя одним на целом свете и горько заплакал. Пожалуй, сказались усталость и высота 7500 м. Он решил добраться до вершины налегке с ледорубом и фотоаппаратом, а затем вернуться в палатку. Путь оказался тяжелым, и лишь к 4 часам дня он взошел на вершину Нангапарбат.

Он был на удивление спокоен, хотя прежде на восьмитысячниках переживал сильнейший наплыв эмоций – до рыданий. Позже он обдумал причину такой разницы и верно рассудил: «Поскольку я был теперь на вершине в одиночестве, то просто не смог бы перенести такого наплыва чувств и уйти отсюда. Наш организм знает больше, чем мы в состоянии постигнуть умом».

На вершине он пробыл час, сделал фотоснимки (автоспуском запечатлел на пленке и себя). Спустился к палатке. А ночью началась буря. Сутки ему пришлось провести в палатке. На такой высоте он быстро терял силы. Решил оставить все вещи и за день спуститься до лагеря. Не удастся – смерть. Прошел по ледяному желобу, где в любой момент могла пронестись лавина.

Ему повезло. Спуск на базу прошел так же успешно, как восхождение.

Джон Фэрфакс – авантюрист по складу характера, интернационалист по происхождению и месту жительства, – родился в 1937 году в Италии от отца англичанина, матери болгарки. С детства жил с матерью в столице Аргентины Буэнос-Айресе. Отличался бойким, а то и хулиганским характером. В поисках приключений и удачи пробовал разные профессии в Бразилии, странах Карибского бассейна. В 1966 году, уже будучи в Великобритании, узнал, что англичане Риджуэй и Блай вдвоем на лодке пересекли Атлантику, и их чествовали как героев.

Это событие произвело много шума в прессе. Дело в том, что раньше них, 21 мая 1966 года из США в Англию вышли на веслах журналисты Джонстон и Хор. Они надеялись, что им поможет попутный Гольфстрим.

Через две недели Риджуэй и Блай тоже пошли на веслах через Атлантику, севернее их маршрута. 92 суток они непрерывно гребли – вдвоем и поочередно, испытывали шторма и переживали часы отчаяния. Через несколько недель посредине Атлантического океана была найдена опрокинутая лодка их «конкурентов». Джонстон и Хор погибли.

Такой финал не поколебал решимости Фэрфакса. Чертежи лодки у него-то были, но не было денег. Он мыл посуду в ресторане, искал богатых покровителей, поместил объявление в «Тайме». Наконец, одна из газет выделила деньги на строительство лодки. Она была сложней оборудована и более остойчива, чем лодка Джонстона и Хора.

Фэрфакс выбрал южный маршрут от Северной Африки на запад. Взял с собой опреснитель морской воды и запас пищи на 100 дней. Рассчитывал пополнять его ловлей рыбы. 20 января 1969 года он вышел на веслах в океан на лодке «Британика». Работал на веслах несколько часов, но ветер и волны мешали продвигаться вперед. Успехи были ничтожны. Как только он переставал грести, лодку относило назад. Поистине сизифов труд!

На пятые сутки он потянул мышцы спины. Иногда он орал от боли, но вынужден был налегать на весла. На 16-е сутки он загарпунил морскую черепаху. Еще через неделю повстречался с судном, идущим в Буэнос-Айрес. Он поднялся на борт, принял ванну и подкрепился обедом, а затем чуть не поддался искушению: капитан предложил ему бесплатный проезд вместе с лодкой. Ведь прошел почти месяц, а Фэрфакс не прошел и десятую часть пути. Заманчивое предложение было отклонено.

Вскоре задул попутный ветер. Но затем грянул шторм. К счастью, «Британика» прыгала на волнах, как пробка. Наконец, его подхватило течение. Потянулись дни многочасовой работы веслами и достаточно быстрого продвижения вперед. Он добывал рыбу, имел неприятные встречи с акулами. Это было особенно опасно, когда ему приходилось спускаться за борт и очищать днище лодки от ракушек.

Фэрфакса сносило на юг, а потому путь становился длиннее: ведь он хотел достичь Флориды. Пришлось выбросить за борт излишки продовольствия (кроме месячной нормы) и грести 12 часов в сутки. На руках и на седалище увеличивались ссадины, возникали язвы.

В день своего рождения, несмотря на волны, он позволил себе вольность: встал с бутылкой бренди и захотел сделать глоток. В этот момент его смыло за борт. К счастью, не отбросило в сторону, и он смог забраться обратно. Но подошва на правой ноге была распорота. Рана заживала медленно, грести стало труднее, а порой его лихорадило.

Однажды Фэрфакс почувствовал себя скверно, до рвоты. К лодке подплыла любопытствующая акула. Он внезапно ощутил дикую ненависть, схватил нож и бросился к ней. Она отплыла. Он продолжал погоню. Опомнившись, увидел свою лодку вдали. К счастью, был слабый ветер, и ему удалось к ней доплыть.

Перевалившись через борт, он все еще плохо соображал и был в бешенстве. Ему почудилось, что перед ним белое брюхо акулы, и он стал кромсать его ножом. Вдруг сообразил, что перед ним белая парусина водосборника. Тогда он лег на лежанку, колотя по обшивке, пока не заснул. «Не припомню случая, – писал он, – чтобы мне доводилось так сломаться прежде… Мне было тогда не по себе».

Землю он увидел на 160-е сутки – 29 июня. На этом необитаемом островке он побегал по песку, поймал омара и продолжил маршрут. Добравшись до Багамских островов, все-таки нашел в себе силы двигаться дальше, к намеченной цели – на северо-запад, к Флориде.

Фэрфакс рисковал стать жертвой нередких здесь тайфунов. Но удача была на его стороне. Прошло еще 20 дней, и «Британика» подошла к берегу Флориды. Победа!

В первое путешествие – из Англии в Новую Зеландию – он, сын священника, отправился 18 лет с 10 фунтами. Работал лесорубом, золотоискателем, продавал газеты, посредничал в фирме по недвижимости. Через десять лет на свои средства построил в Англии спортивный самолет «Мот» и вскоре стал известен как отважный пилот. В 1931 году выиграл кубок за первый в мире перелет над Тасмановым морем из Новой Зеландии в Австралию, а затем осуществил самый длительный одиночный перелет из Новой Зеландии в Японию. Через 5 лет с товарищем пролетел из Австралии через Китай, Индию, Ирак, Египет и Тунис в Англию.

Во время Второй мировой войны он служил в Англии инструктором военно-воздушной школы по астронавигации (из-за ограничения летать – по зрению и возрасту).

Парусным спортом Чичестер занялся в 50 лет, как всегда с увлечением овладев технической стороной дела, а упорства и характера ему было не занимать. В 1960 году на «Джипси-Мот III» победил в первой атлантической регате одиночек, пройдя 4004 мили за 40 с половиной суток. Он похудел почти на 5 кг, но ранее обнаруженный рак отступил. Парус вернул его к жизни, море заставило поверить в свои силы. «Мне хотелось бы повторить эти гонки. Я не совершил бы тех ошибок, которые допустил в этом состоянии», – подытожил Чичестер. Зимой 1961/62 года его модернизированная яхта преодолела Атлантику быстрее своего же рекорда на 7 дней.

Участвовал Чичестер и во Вторых атлантических гонках 15 яхт в 1964 году, заняв второе место и выполнив обещание пройти трассу менее, чем за 30 дней. Теперь можно было осуществить свою мечту о кругосветном плавании.

Чичестера поддержал лорд Дулвертон, ассигновав 20 тысяч фунтов стерлингов на постройку океанской яхты «Джипси-Мот IV» с площадью парусов 80 м², рассчитанной на обслуживание одним человеком. Корпус из 6-слойной прочной и легкой фанеры, длиной 16,5 и шириной 3,2 м, осадкой 2,4 м. Свинцовый балласт 3,9 т для остойчивости при 6-балльных ветрах и полной парусности.

Яхта была оснащена несколькими комплектами парусов, автоматическим рулевым устройством, спасательным плотом, радиостанцией с радиусом действия до 5 тыс. миль. На нее погрузили 300 кг продовольствия для первого этапа (обязательно – чеснок), пиво, коньяк, шампанское, сигары. Захватил мореплаватель и любимые музыкальные записи Бетховена и Гершвина.

27 августа 1966 года яхта Чичестера, облаченного в фирменный зеленый сюртук, вышла из Плимута. Так начался рейс под патронажем «Интернейшнл вул», богатейшей английской компании, производившей шерстяные ткани, клипера которой прежде доставляли шерсть в Британию. Заключил Чичестер договор с газетами «Гардиан» и «Санди тайме», также субсидировавшими его путешествие, о праве первыми публиковать репортажи о его плавании. Реклама, сэр!

При сильных порывах ветра удерживать яхту на курсе было трудно: расчеты не оправдались, судно оказалось плохо уравновешено. Чичестер, опершись плечами о кокпит, обеими ногами нажимал на румпель. Не всегда слушалась «автоматика». При сильном крене скорость достигала 9 узлов.

На 22-й день плавания, проходя мимо островов Зеленого Мыса, Чичестер отметил свое 65-летие. А 22 сентября, когда за кормой осталось 3500 миль, им был пересечен экватор. Яхта тогда не уступала в скорости клиперам XIX века, даже легендарной «Кати Сарк». Но далее из-за плохих погодных условий скорость резко упала.

В начале октября, на 38-й день рейса, «Джипси» повернула на восток, навстречу «ревущим сороковым». Кончались запасы воды, барахлило устройство для зарядки аккумуляторов. Но яхта упорно продвигалась по намеченному маршруту: позади уже 7000 миль. На 58 день, обогнув мыс Доброй Надежды, она вошла в Индийский океан.

«Шесть раз пересекал я Северную Атлантику в это время года и трижды в одиночку. Приходилось встречаться там с ураганами, при которых скорость ветра достигала 80 узлов. Но теперь, в сравнении с Индийским океаном, всё это казалось детской забавой. Здешние штормы свирепы, коварны и зловещи», – отметил Чичестер.

Беда пришла неожиданно. Сломалось автоматическое управление. Чичестер, соединив шкотами парус с румпелем, смастерил замену. Но приходилось часами не выпускать румпеля из рук, если неблагоприятные ветры не позволяли яхте идти самостоятельно. Это были трудные дни противоборства со стихией. При сильном ветре и высокой волне «Джипси» продвигалась вдоль южного побережья Австралии.

Среди островов Бассова пролива яхта шла галсами. 5 декабря до Сиднея оставалось 400 миль. И тут разразился штиль – бедствие для парусников. Чичестер едва держался на ногах. Только 11 декабря подул ветер. В лучах солнца сильно накренившаяся «Джипси-Мот IV» неслась по волнам к недалекому уже Сиднею под рев сирен и гудков сопровождавших ее яхт и моторных лодок. В порту среди встречавших героя были и прилетевшие из Англии жена Шейла и сын Джиль. 14 113 миль пройдены без остановок за 106 дней и 20 час 30 мин.

Сходя на берег, Чичестер с горечью сказал: «Теперь я уже знаю, что всему есть предел. Потерял я свои молодые силы». Он похудел на 10 кг, с трудом двигался из-за раненной при ремонте судна ноги. На вопрос, было ли ему страшно, ответил: «Это слабое определение. Временами меня охватывал ужас».

В Сиднее яхт-клуб отремонтировал судно, улучшив по его рекомендациям мореходные качества: была изменена форма киля, увеличен вес, по-новому распределен балласт. Но друзья, владелец яхты лорд Дулвертон, специалисты советовали Чичестеру отказаться от плавания вокруг мыса Горн. И все-таки 29 января 1967 года, после семи недель стоянки в Сиднее, «Джипси» вышла во 2-й этап плавания, хотя метеорологи предсказывали шторм в Тасмановом море.

Так и произошло. Горизонт закрыли черные тучи. Ветер достигал 12 баллов. Чичестер положился на судьбу и заснул в полностью задраенной каюте. Разбудил его резкий крен. Казалось, яхта опрокинулась. Вскоре она выровнялась. В каюте секстан, осколки бутылок, одежда, посуда, книги образовали почти метровый слой, и всё это было залито водой. С палубы смыло плавучий якорь и два свернутых паруса.

Прошло две недели, прежде чем «Джипси» обогнула Северный остров Новой Зеландии и вышла в Тихий океан курсом на юго-восток. Снова начались «ревущие сороковые». Суточные пробеги достигали до 200 миль. Были штормы и шквалы, но не такие жестокие, как в Тасмановом море.

Чичестер разнообразил трудовые будни: отмечал прохождение очередного меридиана, смену дат, годовщину своей свадьбы. Иногда судьба дарила ему умеренные ветры. Лавируя среди островов Диего-Рамирес, он приближался к опасному архипелагу Огненная Земля.

19 марта до мыса Горн оставалось 150 миль. Здесь самое штормовое место в мире. В прошлом только девяти подобным судам удавалось обогнуть мыс Горн, и шесть из них при этом переворачивались. Никто еще не огибал его в одиночку. Барометр предвещал шторм. Чичестер увеличил парусность, стараясь как можно скорей миновать зловещий участок. Любая ошибка грозила катастрофой. Рассвет 21 марта яхта встретила в 30 милях от оконечности южноамериканского материка.

Сила ветра нарастала. Чичестер спустил все паруса, кроме кливера. Несмотря на это, судно мчалось по увенчанным белыми гребнями волнам со скоростью 8 узлов. Около 11 часов всего в нескольких милях мореплаватель увидел мыс Горн: его мечта сбылась! Правда, радость омрачил приступ морской болезни. Вскоре начался шторм. Ночью волны набрали высоту, и яхтсмена обуревал страх. Вышел из строя лаг, измеряющий скорость, а это не позволяло точно ориентироваться. К счастью, Чичестер оказался утром на палубе в тот момент, когда было еще не поздно обогнуть тянущиеся вдоль правого борта скалистые берега острова Лос-Эстадос.

Пройдено 8000 миль. «Джипси» устремилась на просторы Южной Атлантики. И здесь нередко выпадали тяжелые дни с сильным встречным ветром. Тогда яхта едва продвигалась вперед, а то и отступала назад. Чтобы не «сражаться с океаном», Чичестер пережидал, не тратя силы понапрасну.

11 апреля стало знаменательной датой: замкнулось кольцо «кругосветки»! «Джипси» оказалась там, где уже побывала 3 октября 1966 года. До Плимута 5000 миль. Всего-то!

А 24 апреля яхта вторично пересекла экватор, приблизившись к полосе пассатов. Наверстывая упущенное время, Чичестер развернул все паруса. Азорские острова «выплыли» на 100-й день 2-го этапа этого беспримерного одиночного плавания. До цели тысяча миль. Чичестер старался выжать из судна все возможное, совершая в северо-восточных пассатах суточные переходы по 18 8 миль и покрывая до 1215 миль в неделю. Это были рекорды для одиночного плавания.

Наконец, в последних числах мая он вошел в Ла-Манш. Пора было облачаться в фирменный зеленый сюртук. На берегу его ждал уникальный по масштабам прием, даже более громкий, чем встреча покорителей Эвереста. Еще в Сиднее Чичестеру сообщили о посвящении его в рыцари. На подходе к Плимуту его окружила флотилия мелких судов, четверть миллиона человек наблюдали с берега, как судно сэра Френсиса Чичестера входило в гавань, шли репортажи по радио и телевидению.

А Чичестер тяжелее всего переживал отсутствие… одиночества.

Самым важным его мотивом, считал знаменитый альпинист Крис Бонингтон, была неистовая страсть к состязанию, сочетавшаяся с любознательностью истинного искателя приключений, к тому же с ориентацией на использование техники.

В 1969 году его пригласили в состав японской экспедиции на Эверест. Они поднялись до 8300 м. На следующий год они двумя группами штурмовали Эверест. Наоми Уэмура стал первым японцем, ступившим на его вершину. Затем он отправился на Аляску и взошел на высшую точку Северной Америки – гору Мак-Кинли (6193 м).

У него появилась мечта: пересечь в одиночку Антарктиду. Для подготовки он предпринял в 1974–1976 годах путешествие от Гренландии через Северную Канадудо Аляски длиной 7500 миль. Он двигался зимой на собачьей упряжке, а летом оставался на месте.

После этого он решил штурмовать Северный полюс. Средствами его обеспечили крупное издательство и одна телевизионная компания Японии. Ему было обеспечено снабжение продуктами самолетами. Его снабдили передатчиком на случай несчастного случая. Тем не менее его предприятие было трудным и опасным. Во многих случаях никто не мог бы ему помочь. Например, упав в полынью, он вряд ли смог бы выбраться на лед.

На четвертый день пути он проснулся в палатке от яростного лая собак. Затем их лай стал отдаляться: они сумели отвязаться. Не успел Уэмура вылезти из спального мешка, как услышал тяжелую поступь. Это был белый медведь! А карабин не заряжен…

Уэмура затаился. Зверь вел себя активно. Он хозяйничал среди съестных припасов, привалился к боку палатки, лапой разодрал ее. Ему ничего не стоило разодрать спальный мешок и загрызть человека. Но он через некоторое время предпочел удалиться. После него немногое из съестного осталось. Не было сомнений, что, проголодавшись, зверь вернется.

Собрав собак и крепко привязав их, Уэмура вызвал самолет, зарядил карабин и стал ожидать нового визита белого медведя. Собаки предупредили его о приближении зверя. Подпустив его поближе, Уэмура несколькими выстрелами уложил его.

В отличие от большинства полярников, которые ослабших или повредивших лапы собак пристреливали, а мясо давали остальным, Уэмура отправлял их самолетом обратно на родину. За время путешествия самолеты садились на льдины 5 раз.

Одна из собак стала рожать. Двух первых щенков разодрали и сожрали набросившиеся собаки. Уэмура отогнал их и забрал рожаницу к себе в палатку. Несмотря на его заботу, в живых осталось только трое, и с первой оказией он отправил их вместе с матерью в Японию.

Продвижение вперед затрудняли часто встречающиеся нагромождения торосов, через которые приходилось порой прорубаться. Чтобы преодолеть трещины, он укладывал нарты в виде мостика. Опасность свалиться в воду была велика. Порой льдины сталкивались и крошились. Надо было спешно перебираться на более надежные льды. Много времени уходило на то, чтобы объехать крупные полыньи. Уже на подходе к полюсу перед ним оказалось поле слабого льда, который прогибался под тяжестью груженых нарт.

29 апреля он завершил свой переход на Северном полюсе. Через сутки прибыл самолет с журналистами и кинооператорами. Реклама прежде всего!

На следующий год Уэмура совершил не менее сложный, трудный и опасный одиночный переход с севера на юг (1400 миль!) через ледниковый покров Гренландии. Оставалось только отправиться на пересечение в одиночку Антарктиды. Но прежде он отправился в феврале 1984 года на Аляску и штурмовал высочайшую вершину Североамериканского континента (6193 м). Никто еще в одиночку не восходил на нее зимой.

Наоми Уэмура погиб при спуске с горы, застигнутый метелью, продолжавшейся несколько дней. Тело его не нашли. Ему было 43 года.

«Голубой Нил начинает свой бег обманчиво спокойно, – пишет Бонингтон. – Когда он покидает обширное озеро Тана, его бурные маслянистые воды струятся в низких берегах между колышущимися плюмажами папирусов. Всего несколько миль вниз по течению – и вот грохот, доносящийся из-за поворота, извещает о первом пороге. Река становится уже, падает на несколько метров, и неожиданно ее гладкие воды превращаются в хаос. Следующие 470 миль до суданской границы река прокладывает путь в глубокой долине, которая гигантским полукругом раздвигает горы Эфиопии. Пороги перемежаются со спокойными водами, каждый участок которых населен собственным семейством крокодилов. Но, пожалуй, опасней этих рептилий могут быть люди: каждый мужчина здесь носитружье или копье, и несколько экспедиций, спускавшихся по Голубому Нилу, подверглись их нападению».

Итак, наиболее основательно подготовленная английская экспедиция в 1968 году отправилась «покорять» Голубой Нил. Возглавлял ее капитан Джон Блашфорд-Снелл. «Практически это была армейская экспедиция», – отметил Бонингтон, который был ее участником как фоторепортер и корреспондент газеты «Дейли телеграф». Всего было задействовано 56 человек, одномоторный самолет, армейский внедорожник, радиопередатчик для связи со штабом в Англии, 3 надувные резиновые лодки с веслами для спуска в верховьях Нила. Кроме того, от моста в Шафартаке отправлялись 4 больших плоскодонных десантных лодки с подвесными моторами. На этом этапе предполагались научные исследования зоологов и археологов.

Крис Бонингтон рискнул пройти самый опасный маршрут – в верховьях реки, начиная от озера Тана. Командовал капитан Роджер Чэпмен. На этом этапе почти все участники были военными. Их было по трое в трех лодках, названных «Вера», «Надежда» и «Милосердие». Если два первых названия относилось к людям, то третье, по-видимому, было обращением к реке. Она на него не реагировала. На первой же полосе порога они пережили смертельно опасное приключение. Бонингтон вспоминал:

«Когда стена из пенящейся воды обступила лодки, нависая над нами, а лодки запрыгали по волнам, у нас не нашлось времени на то, чтобы поддаться панике. Мы просто испытывали сильное возбуждение. Скоростной спуск на лыжах, серфинг и быстрая езда на автомобиле слились здесь в одно целое – это была езда по лавине вспененной воды… Лодка Роджера Чэпмена, которая лидировала, перевернулась… Мы мало что могли сделать на порогах, наши усилия на веслах были настолько ничтожны по сравнению с напором воды, что проскочить их было делом простого везения».

На следующий день пришлось буквально продираться в сырой чаще через архипелаг островов, покрытых буйной растительностью. Только к полудню достигли чистой протоки. После отмелей снова начались пороги. Рекогносцировку провести не удалось: заболоченные берега поросли непроходимым кустарником. Пришлось уповать на удачу. Но повезло не всем.

На одном из порогов потерпела крушение «Надежда». Одного из ее команды затянул водоворот. Спастись удалось благодаря спасательному жилету с автоматической системой поддува. На следующей полосе порогов решили не рисковать и провести лодки на веревочных буксирах с берега. Это потребовало так много времени, что пришлось вновь сплавляться по реке. На очередном пороге лодка Чэпмена быстро исчезла из вида, словно покатилась с обрыва. После долгого, как показалось, ожидания взвилась вверх ракета: сигнал Чэпмена для старта другой лодки.

Третьей группе, в которой находился Бонингтон, не повезло. Лодку подхватил водоворот, завертел и бросил на камень. Все оказались в воде. Бонингтон, вынырнув, увидел днище своей перевернутой лодки и почувствовал, что поток тянет его на дно. Он выдернул чеку баллона со сжатым воздухом, и спасательный жилет вытянул его на поверхность. Вокруг клокотала и пенилась вода, накрывая его с головой. Он понял, что сейчас захлебнется и утонет. Но тут его выбросило на камни за порогом.

Его товарищ Ян Маклеод смог уцепиться за лодку, промчался через буруны, уцепился за куст и выбрался на берег. Течение потащило, колотя по камням, третьего – Криса Эдвардса – к очередной полосе порогов. Он был буквально на краю гибели. Один из членов группы успел спуститься в воду на веревке и смог его подхватить.

Теперь всем стало ясно, что риск слишком велик. Бонингтон и еще один участник команды «Вспененной воды» (так ее назвали) отказались плыть дальше. Эдварде из-за травм не мог продолжать сплав.

Пороги Тиссиат оказались такими грозными, с мощными водопадами, что лодки пришлось перетаскивать по мелководью у берега, а то и волоком. Затем на веслах прошли 12 миль. Дальше начиналось ущелье с отвесными стенами, в которое врывалась вся масса воды Голубого Нила. Чэпмен не стал рисковать, решив сплавить лодки без людей, чтобы их подобрала ниже по течению у моста другая группа. Экипаж лодок направился вдоль берега реки. И тут, казалось бы, на самом безопасном участке, произошла трагедия.

Им пришлось переходить приток Голубого Нила – узкую, но бурную и глубокую речку Абайа. Ян Маклеод вошел в воду, перевязанный на поясе страховочной веревкой. Поток сбил его и потащил с собой. Его удерживали на веревке, но тогда перед ним возникал бурун и Ян захлебывался. Веревку стравливали, пытались его вытянуть на берег, но все было безрезультатно. Чэпмен бросился в воду, схватил Яна, но не смог удержать, и несчастного затянуло под воду. Тело его так и не смогли найти.

Вскоре начался второй этап сплава по реке, течение которой было быстрым, но без крутых порогов. «Мы не испытывали больше возбуждения, – вспоминал Бонингтон, – нас преследовало гнетущее ощущение страха. Когда мы уворачивались от камней или обходили буруны, наши нервы и внимание были на пределе».

Привал сделали на поросшем деревьями берегу речной протоки. Обратили внимание на две пещеры в отвесном утесе. Обследовав их, обнаружили осколки глиняной посуды. А когда наступила пора насладиться кофе, появился откуда-то Джон Блашфорд-Снелл с криком:

– Торопитесь, надо немедленно убираться отсюда!

Но было уже поздно. Со скалы раздались пронзительные крики, и грянул ружейный залп. Джон, схватив мегафон, прокричал местное приветствие. Ответом ему были выстрелы. Что предпринять? Решили не открывать ответного огня, вызвать по радио подмогу и попытаться вести переговоры.

Когда на стол совещания с грохотом упал увесистый камень, Джон спокойно сказал:

– Джентльмены, пора принимать решение. Когда я крикну «пошли!», бегите к лодкам.

Подбежав к лодкам, стали толкать их по мелководью. Сверху падали в воду камни, шлепались пули. Когда они выплыли на стрежень, Бонингтон упал в лодку: ему в спину попал камень. Джон стал стрелять из револьвера, и нападавшие притихли. К счастью, никто из членов экспедиции не был ранен, лодки были целы.

Следующий ночлег устроили на острове. В сумерках какой-то подросток переплыл реку и немного поговорил с ними. Нетрудно было догадаться, что его послали на разведку. Ночью дежурный Чэпмен высветил лучом фонарика голову человека, плывшего в сторону острова. На другом берегу толпились люди с копьями и ружьями. Чэпмен крикнул им. Ответом был выстрел и грозные вопли.

Началась ночная перестрелка. Джон Блашфорд-Снелл выпускал в сторону нападавших сигнальные ракеты. Вскоре нападавшие затихли. Путешественники собрали вещи, погрузили их в лодки и стали дожидаться рассвета. С берега послышался звук рожка. Можно было ожидать новой атаки. Пришлось отчаливать в темноте, ибо боеприпасы были на исходе.

Течение подхватило лодки. Через некоторое время послышался впереди рев порога. Пристать к берегу не удалось. Одна лодка взлетела на бурун и перевалила через порог. Другая уперлась в камень и встала на дыбы. Находившейся в ней Чэпмин уперся ногами в борт и удержался, но двое других оказались в воде. В темноте их нельзя было бы отыскать. К счастью, они вынырнули рядом с лодкой, и Чэпмен помог им забраться в нее.

В одной лодке был поврежден воздушный клапан, и она начала тонуть. В другой был поврежден подвесной мотор. Пришлось дрейфовать. Экспедиция завершилась 25 сентября у моста, как было предусмотрено планом. Впервые было полностью нанесено на карту верховье Голубого Нила. За исключением двух особо опасных порогов, остальной путь был пройден по реке.

Вторая экспедиция на Голубой Нил прошла в 1972 году. К тому времени в Англии стал популярным экстремальный вид то ли туризма, то ли спорта: сплав на байдарках или каяках по бурным рекам. На этот раз ее организатором стал молодой байдарочник Майк Джонс. В свои 20 лет он успел совершить несколько труднейших маршрутов, преодолевая пороги на реках Йоркшире, в Австрии, на Большом Каньоне в США.

Несмотря на учебу в медицинской школе Бирмингемского университета, он за полгода организовал группу из пяти опытных байдарочников, готовых отправиться на Голубой Нил. Огромные трудности пришлось преодолевать, еще не начав маршрут. Перебросить груз, в частности, байдарки и оружие, из Англии в Эфиопию оказалось предприятием чрезвычайно трудным. На этот раз военное ведомство отказалось содействовать смельчакам (судя по всему, первая экспедиция, которую они щедро субсидировали и поддерживали, имела помимо всего прочего разведочные цели).

Им помогли некоторые организации, в частности фонд Уинстона Черчилля. Однако нестабильная политическая ситуация в Эфиопии делала экспедицию особенно опасной. Трое ее участников «вышли из игры» и пришлось искать им замену. 24 июля Майк с автоматом, двумя револьверами, четырьмя каяками и прочим снаряжением вылетел из лондонского аэропорта Хитроу на самолете египетской авиакомпании, согласившейся перевезти его груз как обычный багаж…

В дальнейшем ему и его друзьям в течение полутора месяцев пришлось испытать немало трудностей и неприятностей, прежде чем они спустили свои каяки в озеро Тана у истока Голубого Нила. Один из них на «Лендровере» должен был встречать их у первого порога. В отличие от участников первой экспедиции, они все четверо уверенно прошли эти пороги. Но дальше начались протоки и густые заросли, не позволявшие заранее осматривать с берега опасные участки.

Теперь первыми шли опытные Майк и Мик, а менее уверенные в себе Дейв и Глен двигались следом. За поворотом реки они неожиданно оказались на краю порога. Трое благополучно его преодолели, но Глена затянуло в мощный водоворот и он с каяком скрылись в воде. Вскоре ниже водоворота всплыло весло, затем выскочила вертикально изрядно помятая лодка. Глена не было. Казалось, прошло несколько минут и он уже утонул. И все-таки он вынырнул почти в нескольких десятках метров ниже по течению.

Несмотря на этот случай, Глен продолжил плавание, хотя он был наименее подготовленным к этому, не раз переворачивался и добирался до берега вплавь.

Не доходя порогов Тиссиат, они причалили к берегу и пробились сквозь заросли к дороге, где их подобрал Стив на «Лендровере» и доставил в отель. Дейв отказался продолжать маршрут: до сих пор у них были не груженые лодки, а ниже порогов придется взять с собой оружие, радиоаппаратуру, спальные мешки и продовольствие на несколько дней. С ним согласился Глен.

В конце концов было решено, что на самом опасном участке пути сплав проведут Майк и Мик, а остальные двинутся по суше.

«Было уже 6 сентября, – писал Бонингтон. – Майк Джонс и Мик Хопкинсон вернулись на реку, прихватив только спальные мешки, радио, кинокамеры, по пистолету на брата и немного продовольствия: кекс, овсяную муку и желе. Оба признались мне, что испытывали страх, но были полны решимости пройти реку. Несмотря на то что каяки стали легче, они по-прежнему плохо управлялись.

Свирепые пороги перемежались с участками бурой бурлящей воды – река подавляла воображение своей мощью. Возделанные поля на берегу перемежались с пятнами леса и кустарника. Через двенадцать миль путешественники достигли того места, где весь объем воды, несомой Голубым Нилом, пропускается через скалистый проход шириной в каких-то полтора метра, ведущий в котлообразный кипящий провал. Именно здесь наша экспедиция вытащила свои резиновые лодки из воды. Джонс и Хопкинсон сделали то же самое, но заплатили людям, работавшим в поле, чтобы те перенесли каяки на небольшое расстояние в обход препятствия.

Они вернулись на реку в начале длинного узкого ущелья с отвесными стенами высотой метров тридцать, куда мы не рискнули сунуться в 1968 году. Это были самые опасные воды, какие Джонс и Хопкинсон когда-либо видели… В этом месте стремительные воды источили черные скалы вулканического происхождения, и стены ущелья буквально нависают над головой. Там нет ни одного уголка, где можно передохнуть. Приходится лететь только вперед, петля замысловатую нить пути через пороги, пытаясь с ходу разобраться в лабиринте пенящихся волн и падающей воды, врезаясь в огромные стоячие валы, обходя пенные котлы… Мик Хопкинсон признался, что никогда не испытывал такого страха».

Наступали сумерки. К счастью, справа они увидели что-то подобное бухточке. Пристав к берегу, вытащили каяки, взвалили себе на плечи и стали карабкаться вверх по склону. Начался дождь. Устроились в зарослях. Не разводили костер, чтобы не привлечь внимания грабителей. Спальные мешки промокли. Устроили с мрачным юмором праздничный ужин (Майку в этот день исполнился 21 год): бисквиты и желе. Спали плохо от холода и страха: внизу бурлила река, и казалось, что это переговариваются бандиты. В одно из пробуждений Майк заметил, что держит палец на спусковом крючке пистолета, нацеленного в голову Мика.

На рассвете решили не искушать судьбу в мрачном ущелье, а обойти его по берегу. Целую милю тащили каяки, продираясь сквозь заросли, пересекая протоки. Стены ущелья стали ниже. Спустились на воду. Усталость давала о себе знать. Гребли, чтобы не врезаться в скалы. Очередной порог оказался небольшим водопадом. Они поочередно летели вниз, до упора откинувшись назад. Полностью ушли под воду Не достигнув дна и не врезавшись в камни, вынырнули и попали на второй порог. Джонса закружил мощный водоворот. Потребовались отчаянные усилия, чтобы вырваться из него.

У моста, где была назначена встреча с «группой поддержки» на внедорожнике, никого не оказалось. Денег у них не было, оружие они спрятали, вид у них был измученный. Для грабителей они не представляли интереса. У местных жителей они обменяли одежду на картофель. Только на вторые сутки к ним пришли два товарища с девятью носильщиками. Автомашина потребовала ремонта, и им пришлось идти несколько десятков миль по пересеченной местности.

Все выбились из сил. Однако отдыхать было опасно. Толпа местных жителей возрастала, многие из них были вооружены. Им все труднее было побороть соблазн воспользоваться вещами, провизией, а возможно и деньгами пришельцев. В этих краях царили бедность и бесправие.

Не теряя времени, путешественники спустили лодки на воду и отправились вчетвером вниз по реке, которая стала шире и спокойнее. Они делали небольшой привал днем, ели горячую пищу, пили чай. В сумерках устраивались на ночлег в какой-нибудь укромной бухточке, не разводя костра. С рассветом отправлялись в путь. Так за четверо суток они добрались до моста Шафартак. За все время их обстреляли с берега один раз.

Правда, произошла одна пренеприятная (для Дейва) встреча. Он двигался впереди основной группы и вдруг заметил, что сзади его лодку догоняет крокодил! Он прибавил ходу, а когда стал уставать и обернулся, увидел, что крупная рептилия тут как тут. Дейв испугался не на шутку и повернул к берегу. Он был пристегнут к байдарке «юбкой», предохраняющей от попадания внутрь ее воды. Страх придал ему силы и сноровки. Он успел достичь берега, сорвать «юбку», выскочить на отмель, с быстротой и ловкостью кошки вскарабкаться на четырехметровый обрыв и замерять, вцепившись в куст.

Оказалось, что крокодила интересовал вовсе не Дейв. Его байдарка плыла по течению, а крокодил следовал за ней. Стив, вооруженный пистолетом, догнал его и сделал несколько выстрелов в излишне любознательную рептилию. Крокодил скрылся, байдарка была спасена.

С этого момента приходилось быть начеку. В затонах было много крокодилов, которые проявляли интерес то ли к лодкам, то ли к сидящим в них людям. Приходилось отгонять их выстрелами из пистолета или автомата, а также припасенными на этот счет камнями.

У моста они через сутки дождались появления «Лендроверов» с Гленом и корреспондентом агентства Рейтер. За это время у них начались разногласия. Майк считал, что надо продолжить маршрут, как было намечено, до устья Голубого Нила. Его уставшие товарищи стали приводить доводы против, ссылаясь на крокодилов и разбойников, а также нехватку патронов. После ночного отдыха настроение у всех улучшилось, но теперь уже Майк Джонс твердо сказал, что, когда нет единодушия, идти дальше нет смысла.

Так завершилось второе опасное приключение на Голубом Ниле. Майк вскоре организовал спуск на каяках по горной реке Дудх-Коси, в районе Эвереста. В его группу вошел и Мик Хопкинсон. На одном из порогов Мик упал из байдарки, а Майк спас ему жизнь. Затем Джонс прошел по реке Ориноко в Южной Америке. В 1978 году он погиб, спасая товарища на бурной реке Бралду в Пакистане.

Трудности изучения пещеры начинались уже с процесса спуска. Приходилось опасаться камнепада; почти вся вторая половина пути шла под потоками воды. Неприятное ощущение возникало уже от того, что под тобой черная бездна, в особенности когда происходят остановки по каким-то причинам. Находиться долго под землей было тяжело из-за сырого холодного воздуха, всего на 4 градуса выше нуля.

На следующий год на перевал доставили тяжелую лебедку с электромотором и продолжили изучение провала. Первой 9 августа спустилась группа во главе с Лубаном. Через 5 дней он передал наверх по телефону: «Пропасть продолжается до фантастических пределов. Вам будет чем заняться. Я со своей стороны уже наизумлялся вдоволь, а сейчас вышел из строя – нужно подниматься. До скорого свидания».

Начался подъем. Минута за минутой. И друг – короткий крик Лубана. Он упал на груду камней и разбился. Марсель Лубан умер, не приходя в сознание. Его жизнь оборвалась из-за отвинтившейся гайки, державшей зажим троса.

Победным стал 1953 год. На этот раз группа была хорошо подготовлена технически. И с 7 по 19 августа подземные маршруты завершились у самого дна пещеры. Трудности заключались в том, что проводилась теодолитная съемка, делались схемы и замеры, отбирались образцы горных пород, а в подземный поток надо было бросить 40 кг красящего вещества, чтобы на склоне горы обнаружить место выхода воды на поверхность.

Трудно было продвигаться по залам и проходам пещеры, направленным под уклон, из-за нагромождения скал и камней. В конце второго огромного зала поток падал с высоты 4–5 м. Кастере спустился вниз. Шедший за ним спортсмен и доктор экспедиции Мерей, оступившись, рухнул к его ногам и остался лежать. Кастере с ужасом увидел, что лицо его залито кровью. Что делать? Вытащить его без посторонней помощи было невозможно…

К счастью, Мерей вскоре пришел в себя, хотя и оставался не в лучшей форме. У него только была рассечена бровь. Когда они вернулись к палаткам и двум товарищам, оставшимся в первом зале, никто не решался наложить скобки на рассечение, откуда продолжала течь кровь. Мерей вынужден был сделать себе эту операцию. Он чувствовал себя достаточно хорошо для того, чтобы продолжить изучение пещеры.

На следующий день (хотя стоял постоянный мрак) их группа продолжила обследование, спускаясь все ниже и ниже. Порой приходилось преодолевать крутые уступы и высокие обрывы.

Самый крупный зал – 200 м в длину, 120 в ширину, 100 – в высоту. В нем могли поместиться два собора Парижской Богоматери. Нагромождения глыб, лежащих на дне, достигали высоты 30–40 м. На них были видны следы удара падающих с большой высоты камней.

Прошли с большим трудом около 1600 м и углубились еще на полкилометра. Члены группы Кастере старались двигаться как можно быстрее, не желали останавливаться на достигнутом. Они мечтали, несмотря на усталость, добраться до конца пещеры. И все-таки он уговорил их вернуться, чтобы предоставить это право следующей группе, которую возглавлял обнаруживший провал Жорж Лепине.

Поднявшись на поверхность, Кастере после отдыха дежурил у лебедки, когда ему сообщили, что караван мулов с провизией и дополнительным оборудованием движется к ним. У Кастере была телефонная связь и с подземельем, и с лагерем у подошвы горы. Он взял трубку и спросил:

– Алло! Мулов заметили?

– Каких мулов? Мы не ждем никаких мулов, – был ответ.

– Ну, те мулы, которые вышли из деревни. Вы их видите?

– Не видим никаких мулов и очень бы удивились, появись они здесь.

– Вы что, с ума сошли?! Кто у телефона?

– Лепине.

Оказывается, Кастере по ошибке взял не ту трубку и убеждал находившегося в пропасти Лепине ожидать прибытия мулов.

…Под землей группа Лепине продолжала двигаться все ниже, проводя теодолитную съемку и отмечая глубину погружения альтиметром. Они миновали четыре грандиозных зала. Возвращаясь в лагерь, два спелеолога заблудились и долго не могли найти дорогу. У одного из них произошел нервный срыв, и его пришлось срочно поднимать наверх.

На поверхности Кастере и его товарищи участвовали в траурной мессе по погибшему ровно год назад Лубану. А на следующий день, 15 августа, долго молчавший Лепине взволнованно сообщил по телефону, что пройдя 2600 метров, они достигли дна пропасти. Ее глубина оказалась 656 метров. Все ощущали одновременно и радость достижения цели и разочарование. Ведь на то время рекордная пропасть в мире была всего на 2 метра глубже!

Пришлось спускаться и проводить новые измерения, отыскав самое глубокое место в конце пещеры. На этот раз получилась глубина 730 м. Рекордное погружение!

…Спуски в самые глубокие провалы, путешествия под землей в лабиринтах и залах пещер – увлекательные и опасные приключения. Но, кроме того, часто это еще и научные исследования. В пещерах Западной Европы были открыты великолепные «художественные галереи» людей каменного века. Некоторые из пещер сами представляют собой прекрасные архитектурные сооружения природы.

Между прочим, выход окрашенных вод подземного потока Пьер-Сен-Мартен был обнаружен в 7 км от пропасти и 1,2 км ниже в долине реки Сент-Энграс. А это давало возможность, пробив туннель, построить гидроэлектростанцию. Короче говоря, спелеология – не только занятие для искателей приключений.

Джеф шел со стороны Кингсдейл. Он добрался до места, откуда шли сразу пять ходов. Выбрал тот, который вел вниз, где ощущалось течение подземно-подводного потока. Сначала ход расширялся, но затем стал таким узким, что было трудно протиснуться в него.

Работать в одиночку было страшновато. После шести погружений, так и не обнаружив прохода, он едва не погиб во время возвращения.

Джеф плыл быстро, а потому дышал тяжело. Вдруг, делая вдох, набрал в рот вместо воздуха воду и едва не захлебнулся! Что случилось?

Вокруг витала муть. Приходилось действовать в перчатках и на ощупь, как можно быстрее. Оказывается, у него остался во рту только загубник, а шланг исчез.

Стал нащупывать запасной. Легкие готовы были разорваться от напряжения. Начались спазмы дыхательных мышц и подергивание пальцев. Счет шел на секунды. Наконец, обнаружил шланг, вставил в загубник и нажал на кнопку клапана…

Чтобы отдышаться и прийти в себя, он несколько минут лежал на дне прохода, где мог остаться надолго…

В 1977 году он со стороны Келд Хеда прошел 920 метров, установив рекорд для британских аквалангистов-спелеологов. Судя по всему, они уже подошли к месту соединения пещерных систем, но находились на разных уровнях. Они работали теперь на пределе вместимости баллонов с воздухом.

К ним присоединился опытный ныряльщик из ФРГ Йохен Хазенмайер. У него были баллоны большой вместимости. Он шел первым. За ним с интервалами 45 минут должны были погружаться Оливер, затем Джеф.

Хазенмайер добрался до конца страховочной веревки и двинулся во тьму вдоль пола пещеры. Видимость была плохой. Он нащупал щель шириной45 см. С трудом протиснулся в нее. Дальше проход расширялся, хотя потолок стал ниже.

Когда страховочная веревка кончилась, он закрепил ее и повернул обратно. Однако плохо закрепленная страховка сместилась в ту сторону, где двигаться было труднее. Он потерял ориентацию. Из-за взбаламученного ила ничего не было видно. А до выхода из пещеры было более 900 метров.

Через 45 минут после Йохена нырнул Оливер Статам. Один баллон был у него за спиной, два по бокам. Он следовал вдоль веревки до сужения прохода, но дальше протиснуться не смог из-за своих габаритов. Израсходовав треть воздуха, повернул назад.

Они встретились с Джефом, который отправился через 45 минут после него. Оливер написал на доске Джефа: «900 метров… Йохена не видно. Беда?!!»

Джеф добрался вдоль страховки до сужения прохода. Он был также, как Оливер, обвешен баллонами и не рискнул протискиваться в щель.

У Йохена запасы воздуха уже должны были подойти к критическому рубежу (треть содержимого баллонов). Джеф решил ждать его. Вскоре и ему следовало возвращаться.

Вдруг страховочная веревка в его руке дрогнула. Значит, Йохен где-то рядом! Джеф с большим трудом все-таки смог протиснуться в узкий проход и увидел тусклое сияние фонаря в полутора метрах от себя. Однако между ними была узкая щель, шириной в ладонь.

Йохен не замечал товарища, отыскивая проход в другом месте. Он повернулся, и огонек его фонарика пропал. Джеф попытался дать «задний ход», но почувствовал, что застрял. Он извивался всем телом. Уняв волнение, сумел освободиться. Манометры показывали, что он расходует вторую треть воздуха. Но ведь Йохен где-то рядом!

Он находился на глубине 18 метров, активно двигался и нервничал. Расход воздуха был втрое выше нормального. Пора возвращаться. Но ведь Йохен рядом и нуждается в помощи!

Джеф снова протиснулся в щель. Вот огонек Йохена. Теперь оба аквалангиста были рядом и видели друг друга. Но проход между ними слишком узок. Они смогли только протянуть друг другу руки.

«Я почувствовал, как дрожат его пальцы и вся рука, когда он схватил меня за руку, – вспоминал Джеф, – и невольно подумал, что мне делать, если он так и не отпустит ее. Я постарался умерить дрожь в собственной руке, чтобы показать товарищу, что у меня все в порядке и я нахожусь в хорошем месте. Я хотел, чтобы Йохен повернул назад и сделал другую попытку найти правильный путь, но у меня не было средств для того, чтобы сообщить ему это. Он все сжимал и сжимал мою руку, и я отвечал тем же, чтобы вселить в него уверенность. Затем он похлопал меня по руке и отошел задним ходом… В тот миг я был уверен, что пожимаю руку мертвецу».

У Джефа оставалось все меньше воздуха на обратный путь, но он решил задержаться еще некоторое время. Йохен из последних сил стал продираться сквозь щель. Наконец, это ему удалось.

Джеф отплыл в сторону и к потолку из предосторожности. Он слышал рассказы о том, как аквалангисты, использовав свой запас воздуха, нападали на своих товарищей, чтобы вырвать у них спасительный баллон.

Но Йохен, не теряя самообладания, направился к выходу из пещеры. Единственно, что позже сказал он о происшедшем: «Это было кошмаром». И стал обдумывать технику безопасного продвижения под водой. Предложил оставлять через двести и четыреста метров от входа запасные баллоны для возвращения.

16 апреля 1977 года Джеф прошел щель «Рукопожатие мертвеца» и продвинулся на 1036 метров, поставив новый европейский рекорд. Однако проход в пещеру Кингсдейл Мастер так и не нашел.

В июне следующего года он начал поиски из нее. Встретил проход, не замеченный прежде. В нем оказалась черная дыра, ведущая в бездну. Можно было рискнуть. Он погружался до глубины 19 метров. Дальше по проходу прошел 60 метров, но вынужден был вернуться, израсходовав треть воздуха.

Добившись финансовой помощи от Королевского географического общества, они приобрели крупные баллоны и в июле совершили погружение теперь уже со стороны Келд Хеда. Установили очередность: Оливер – Джеф – Йохен. Первому не удалось найти катушку, оставленную Джефом со стороны Кингсдейла. Второй – Джеф – оказался удачливым: он увидел красную страховочную нить, ведущую в соседнюю пещеру.

Теперь осталось только проделать весь траверс от Келд Хеда до Кингсдейла. Это им удалось 16 января 1979 года. Они втроем прошли за два с половиной часа путь в 1830 м. Это был мировой рекорд. А в сентябре того же года произошла трагедия: Оливер Статам покончил жизнь самоубийством. Какими бы ни были конкретные причины, безусловно, сказались нервные стрессы, которые он испытал во время подземно-подводных погружений.

Трудно судить, насколько литературный герой этой поэмы соответствует историческому персонажу. Во всяком случае, среди подвигов Гильгамеша отмечаются не только победы над врагами, но и трудные путешествия.

Вавилонская поэма, посвященная ему, начинается так:

Перечисляя достоинства своего героя, автор поэмы отметил, что тот «рассказ о трудах на камне высек» (по-видимому, владея грамотой), а самое главное – возвел неприступные стены вокруг Урука.

В молодости Гильгамеш отличался буйным нравом и беспутным поведением. От его безобразий возмутились горожане и обратились с мольбой за помощью к богам. Богиня Аруру слепила из глины дикого волосатого великана Энкиду, охотника, жившего вместе со зверями и подобного им. Вот с кем надлежало помериться силами Гильгамешу. И тогда молодой царь Урука подослал к Энкиду храмовую красавицу-блудницу Шамхат. Дикий человек воспылал к ней любовью и шесть дней, семь ночей наслаждался ее ласками. Мышцы его ослабели, но зато стал он умней.

В этом эпизоде заключена глубокая и нетривиальная мысль: дикое существо обрело человеческие черты благодаря любви и пробуждению чувства прекрасного. Утратив часть своей физической силы, дикарь взамен обзавелся умом, и в этом ему помогла женщина.

Гильгамеш и Энкиду, став друзьями, вместе совершали подвиги. Они убили великана Хуваву – духа-хранителя кедровой рощи. По нашим понятиям, поступок был преступный, браконьерский, связанный с уничтожением заповедного кедровника.

Гильгамеш – представитель городской цивилизации. Ему чужды проявления «дикой» первозданной природы. Он совершает дальнее путешествие – к горам Ливана, для того, чтобы добыть кедр.

Энкиду заболел и умер, душа его отошла в царство мертвых. Отправился Гильгамеш в странствия, надеясь найти бессмертие. Бродя по свету, попадает он в подземное царство, где находится сад самоцветов (превосходный художественный образ и мудрая мысль).

Гильгамешу удается встретиться с единственным человеком, который обрел бессмертие (возможно, благодаря своей праведной жизни) и пережил всемирный потоп. Этот человек – Утнапиштим – поведал Гильгамешу события тех далеких дней.

Завет обрести бессмертие был прост: «Богатства презри, спасай свою душу!» И не мольбами к богам спасать, а трудом и разумом.

Легенду о всемирном потопе можно считать «преднаучной гипотезой», призванной объяснить образование обширных равнин и находки в горах окаменелых раковин морских беспозвоночных. А что касается конкретного великого потопа в Двуречье, то и эта проблема давно интересует ученых.

Необычайно сильный потоп действительно был (и не раз), а какой-то предусмотрительный шумер однажды подготовился к нему, построив ковчег.

Гильгамеш обратился к богам с просьбой освободить Энкиду. Солнце-Уту открыл отверстие в мир теней, и оттуда вылетела душа Энкиду. «Какие законы подземного мира?» – спросил Гильгамеш. «Если скажу о них, ты зарыдаешь», – ответил Энкиду.

Царство смерти беспощадно к человеку: тело его поедают черви, оно превращается в прах. Души человеческие посмертно обретают разную судьбу. Лучше всего тем, у кого осталось на земле много детей (сыновей), которые их поминают, а также храбрецам, павшим в бою. Бедствуют и горюют те, кого никто не поминает добром, не приносит во имя них жертвы богам.

Такова древнейшая версия о посмертном воздаянии душам человеческим за их дела земные. Но более интересны с философской и обыденной точек зрения поучение Утнапиштима, утешающего Гильгамеша, озабоченного поисками секрета бессмертия: «Плоть богов и людей в твоем теле таится». Иначе говоря, в человеке присутствует не только земное, но и небесное, искра божия. А дальше мудрец напоминает о бренности бытия:

Утнапиштим рассказал Гильгамешу, как достать со дна океана цветок вечной молодости. Герой ныряет в океанскую пучину и срывает колючий цветок. Но, возвращаясь домой, он теряет заветный цветок (его уносит змея). Погоревав, Гильгамеш добирается до родного Урука. И тут, видя высокие стены, которые сам возвел, он успокоился и возрадовался…

Как тут не вспомнить финал «Фауста» Гёте!

Если иметь в виду природу современной величайшей пустыни мира, то экспедиция пятерых насамонов выглядит необычайно отчаянным мероприятием, лишь чудом завершившимся успехом. А если учесть, что тогда в этих краях не было верблюдов, то данная история представляется легендой.

Однако в действительности, как свидетельствуют данные, добытые археологами и палеогеографами, в те времена облик Сахары был иной. Она представляла собой почти сплошную саванну с озерами и реками, лесными массивами. Это очень важный для нас результат этой экспедиции. Как показала она, этой пустыни два с половиной тысячелетия назад не было.

Какую реку могли встретить юные насамоны?

Предположение о неведомом левом притоке Нила отпадает, ибо путники двигались на запад, а не на юг или юг—юго-запад. Напрашивается вывод: они пересекли Сахару и пришли в среднее течение Нигера. Там имелись поселения, из которых наиболее крупным был город Тимбукту (привычное нам название на картах 2-й половины XX в.; или – Томбукту, как его рекомендует называть отечественный Географический энциклопедический словарь 1983 года издания, опираясь на французскую транскрипцию местного названия Tombouctou).

Вряд ли молодые путешественники начали свой путь из района среднего течения Нила. Область, занятая этим племенем, находилась северо-западнее, в районе Триполитании, Киренаики. По-видимому, исходным пунктом для пересечения Сахары послужил торговый центр Мурзук, находящийся примерно в 600 км от побережья Средиземного моря, западнее залива Сидра. А шли путники в целом на юго-запад. Не имея компаса и руководствуясь здравым смыслом, чтобы не погибнуть в незнакомой местности, они наверняка предпочитали караванные пути.

Трудно поверить, что столь непростое и смертельно опасное предприятие осуществили пять сумасбродов из озорства или по глупости. Если они были детьми местных царьков, то как могли отцы позволить им уйти в знойную неведомую пустыню без разумной цели, без проводников и слуг, охраны?! Невероятно.

Отчаянным юношам удалось ладить с встреченными в пути иноплеменниками, иметь кров и пропитание, узнавать дорогу. У них могли быть лошади или ослы (верблюды появились в Сахаре много позже). Им благоприятствовала природа. Если тогда в этом регионе были пустыни, то лишь на отдельных территориях, которые можно было обойти стороной.

Для египтян, рассказавших об этом путешествии, казалось безумием отправляться в глубь Ливийской пустыни. Они поверили, будто на такое предприятие решились юноши по глупейшему поводу. Но глупцы не смогли бы совершить труднейшую экспедицию, успешно вести на своем пути переговоры со многими царьками и вождями, договариваться с местными жителями…

Судя по всему, эти пятеро насамонов были направлены в Сахару как разведчики, чтобы выяснить возможность торговых связей или с целью поисков мест, пригодных для обитания. Ведь племена берберов, как многие другие, со временем увеличивались в числе и вынуждены были осваивать новые территории, налаживать новые виды хозяйства.

Как путники расплачивались за еду и кров? По-видимому, у них были какие-то товары. А так как их не ограбили (что стало обычным полтора-два тысячелетия спустя), значит, жители Сахары не бедствовали, успешно вели свое хозяйство и были благожелательно настроены к пришельцам.

Подчеркнем: невероятно, чтобы пятеро юношей смогли пройти сотни километров через безводную пустыню, да еще вернуться тем же путем. И все-таки нет оснований усомниться в верности сообщения Геродота. Ведь и через несколько столетий отдельные путешественники или группы людей совершали подобные переходы.

Вывод: тогда в Сахаре преобладала саванна, подлинно пустынные районы были невелики, а расстояние между оазисами или колодцами составляло не более 10–20 км.

«Мегасфен сообщает, – писал римский историк Элиан Клавдий, – будто в Индии есть крылатые, очень большие скорпионы, которые часто жалят европейцев. Там есть якобы также крылатые змеи». Страбон тоже сослался на этого автора: «Мегасфен говорит, что в земле прасиев водятся самые крупные тигры, по величине почти в два раза превосходящие львов… Там вырывают из земли камни, которые слаще фиг и меда и имеют цвет ладана».

Конечно, не все сообщения Мегасфена были фантастичными. По обычаю своего времени, он пересказывал были и небылицы. Так что не следует требовать от походов Александра Македонского каких-то научных достижений. Достаточно и того, что он предпринял крупнейшую экспедицию древности, хотя и как полководец, а не профессиональный географ.

Став после смерти отца Филиппа царем Македонии в 20 лет, он предпринял ряд походов, продолжавшихся всю его жизнь. В составе его экспедиционного корпуса находились картографы, историки, инженеры, художники, призванные изучать новые страны, но прежде всего они были военными инженерами и топографами.

В Малой Азии небольшому отряду македонской армии (около 50 тысяч человек) противостояла персидская, превосходящая ее в несколько раз. Разгромив врагов в двух сражениях – у реки Граник и города Иссы (в 334 и 333 гг. до н. э.), Александр преследовал Дария, бежавшего на юг. Македонское войско прошло Ливан и Сирию. Задержаться пришлось на несколько месяцев у города Тир, взятого после долгой осады.

Перейдя границу Египта, Александр, захватив Мемфис, принял титул фараона и основал в дельте Нила город Александрию, отправившись на поиски войска Дария. Армии встретились в Двуречье, и вновь персидский царь потерпел сокрушительное поражение…

Поражает уже сам по себе маршрут, который прошел со своей армией Александр: из Греции через Малую Азию в Египет, затем через Ливийскую пустыню в Двуречье, после чего – в Среднюю Азию. Перейдя через Гиндукуш, он вышел в Долину Окса (Амударьи), достиг среднего течения Яксарта (Сырдарьи). Эти земли считались крайней границей Азии.

Еще раз преодолев горы Гиндукуша, Александр вторгся в пределы Индии. Перейдя долину Инда, он хотел двигаться дальше на восток или юго-восток, но уставшие солдаты взбунтовались и потребовали возвращения на родину. Спустившись вниз по долине Инда, он отправил часть войска под командованием флотоводца Неарха в обратный путь, а сам с оставшимися полками двинулся на запад по суше в Южный Иран.

Переход был трудный. Стояла летняя жара, и немало людей и скота погибло в пути. Однако в конце концов армия воссоединилась в Двуречье, и неугомонный Александр надумал предпринять поход в Аравию.

Его замыслы прервала внезапная смерть в 323 году до н. э.

Со своей армией он преодолел такие расстояния, которые не прошел ни один путешественник до него, да и много веков спустя. Он был уверен, что пересек Азию, хотя вся ее северная половина и восточная части так и остались для греков неведомыми.

Некоторые авторы приписывают македонскому царю создание более 70 городов. Другие сокращают эту цифру вдвое. И в этом случае количество новых «Александрии» впечатляет. Но сколько городов он уничтожил, сколько привел в запустение земельных угодий и оросительных систем! Его разрушительная деятельность значительно превосходила созидательную.

Во второй половине XIX века американский естествоиспытатель Георг Марш в монографии «Человек и природа» проницательно отметил:

«Северная Африка, Аравийский полуостров, Сирия, Месопотамия, Армения и многие другие области Малой Азии… отличались в древнее время большим плодородием… Многие пустынные в настоящее время пространства некогда имели густое население, необходимо предполагающее такое плодородие почвы, от которого теперь сохранились разве только одни слабые следы. Только чрезвычайным плодородием можем мы объяснить, каким образом огромные армии, как, например, персидская, а в позднейшее время крестоносцев и татар, могли продовольствоваться без всяких комиссариатов во время дальних переходов через территории, которые в наше время едва в состоянии прокормить один полк».

Если с этой точки зрения взглянуть на путь, пройденный Александром Македонским, многое прояснится. Каким образом смогло его войско преодолеть тысячи километров, проходя почти исключительно зоны современных пустынь и полупустынь? Почему он предпочитал закладывать новые города в ныне малолюдных областях Азии?

Наиболее обоснованный ответ на оба вопроса один: зоны современных пустынь и полупустынь во времена Александра Македонского были иными, более всего похожими на степь, лесостепь или саванну. К такому выводу пришел Георг Марш. Он справедливо отметил, что эти территории «представляли сочетание естественных и искусственных условий столь благоприятное для человека, что здесь могло жить в довольстве густое, образованное население».

Так было в далеком прошлом. «Эти части земной поверхности в настоящее время совершенно бесплодны или представляют такое оскудение производительности, что за исключением немногих оазисов, избегших общей участи, не в состоянии удовлетворить нужды цивилизованного человека».

Почему произошла разительная перемена? По мнению Марша, «упадок этих некогда столь цветущих стран произошел отчасти вследствие таких геологических причин, действие которых человек не мог ни остановить, ни исправить, а отчасти также вследствие прямого насилия человека над природой; но главная причина этого упадка заключается в невежественном небрежении человека к законам природы, в войнах, в гражданской и церковной тирании, в злоупотреблениях».

Что касается естественных изменений климата, то в XX веке определенно выяснилось, что они если и влияли на природные зоны, то чрезвычайно мало, практически неощутимо. А вот сами люди действительно сумели опустошить огромные территории. Одним из наиболее сильных средств такого рода явились крупные военные действия.

Вторгаясь на земли, населенные высококультурными народами, полки македонского царя производили значительные, а во время боевых операций или штурма городов – катастрофические разрушения. Цветущие поля и тучные пастбища вытаптывались, оросительные системы приходили в запустение.

Во время войны с Дарием на территории Двуречья долгое время совершали маневры и македонская и втрое многочисленная персидская армии. Это самым плачевным образом сказалось на природе края, которая и без того находилась в критическом состоянии из-за долгой эксплуатации. Перейдя в междуречье Амударьи и Сырдарьи, полки Александра вновь произвели опустошение, уничтожив ряд городов и оросительных сетей, после чего зной и ветер довершили образование пустынь. В долине Инда завоеватели окончательно уничтожили находящуюся на стадии упадка местную древнюю цивилизацию (на 2 тысячелетия старше греческой!) и способствовали окончательному опустыниванию края.

Конечно, формирование пустынь и полупустынь в этом обширном регионе Юго-Западной и Средней Азии продолжалось много столетий и было связано прежде всего с интенсивной сельскохозяйственной деятельностью, истощением почв, эрозией земель, снижением уровня грунтовых вод, а также вызванными этими процессами климатическими изменениями. Там, где природа имела возможность возродиться, войны не приносили непоправимого урона. Но в ряде районов они сыграли роль завершающего аккорда в трагическом финале угасающей цивилизации.

Иначе говоря, европейские ученые за немногим исключением предпочитают писать об открытии человеком Земли так, словно центр планеты находится в Западной или Южной Европе или, по крайней мере, еще и на Ближнем Востоке. Однако смелые и опасные путешествия совершали в древности прежде всего представители ранних цивилизаций.

…Издавна путешественников вдохновлял дух дальних странствий, жажда новых впечатлений. Но нередко им приходилось выполнять дипломатические поручения и военную или экономическую разведку. Древний Китай в этом отношении не был исключением.

Географическое положение плодородных долин Восточного Китая во многом определяет его многовековую изоляцию. От остальной территории Азии эти долины отделяют горные системы, высокогорные пустыни, таежная суровая тайга с севера и дикие джунгли на юге. Если добраться из Западной Европы до Центральной Азии можно по широкой полосе равнин, покрытых степями и лесостепью, то с Востока пройти такой же протяженный путь чрезвычайно трудно.

О том, что представляли собой географические китайские трактаты древности, можно судить по «Каталогу гор и морей», который был создан в основе своей более 22 веков назад. В нем одинаково беспристрастно приведены и реальные и фантастические сведения. Например:

«Еще в трехстах ли к востоку есть гора Основная (Цзи). На ее южном склоне много нефрита… Там водится животное под названием бочи, похожее на барана, но с девятью хвостами и четырьмя ушами; глаза у него расположены на спине. Имей его при себе, не будешь знать страха. Там водится птица, похожая на петуха, но с тремя головами и шестью глазами, шестью ногами и тремя крылами… Если съешь ее, не заснешь».

Сообщив о местоположении горы Старшей, автор «Каталога» отмечает, что там «водится животное, похожее на обезьяну, но с четырьмя ушами… Где его увидят, в той области или уезде быть большому наводнению». Но кроме подобных «научных» сведений китайские императоры собирали достоверные факты о соседних с Поднебесной странах и народах.

Особенно актуальны стали такие данные с IV века до н. э., когда с севера и северо-запада начали нападать на Китай воинственные кочевники. Для защиты от них возводили Великую Китайскую стену. Но организовать надежную оборону невозможно, если плохо осведомлен о своем противнике. Кроме того, надо было узнать о возможных своих союзниках на западе. С дипломатически-шпионским поручением была отправлена делегация под руководством сильного и выносливого офицера императорской стражи Чжан Цяня. Его переводчиком был гунн Таны.

После десятилетнего пребывания в стране гуннов Чжан Цянь с женой, сыном, верным Таны и частью своей свиты прошли вдоль южных предгорий Восточного Тянь-Шаня и спустились по долине Нарына в Ферганскую долину. Населявшие ее земледельческие племена были не прочь завязать торговые отношения с Китаем.

Проведя около года в междуречье Сырдарьи и Амударьи (в ту пору это были цветущие земли), Чжан Цянь обогнул с юга Памир, спустился к пустыне Такла-Макан. Проходя по южной её окраине, он достиг озера, которое назвал Соляным (озеро Лобнор), сделав смелый вывод, что отсюда подземные воды устремляются на юго-восток и затем дают начало Желтой реке (Хуанхэ).

Это была ошибка, которая тем не менее делает честь географическому кругозору Чжан Цяня, полету воображения и верным представлениям о том, что реки питаются подземными водами (хотя истоки Хуанхэ находятся в восьмистах километрах к юго-востоку от Лобнора).

Он преодолел около 15 тысяч километров и первым открыл дорогу в Западный край, сообщив бесценные сведения о природе, странах и народах Центральной Азии.

В 123 году неутомимый Чжан Цянь возглавил китайское войско, отправившееся в поход против гуннов. Он знал места, откуда можно внезапно напасть на врага. Одержав победу, Чжан Цянь с триумфом вернулся восвояси, получив княжеский титул.

Однако следующий его поход закончился провалом: гунны наголову разбили китайцев. Спасшегося Чжан Цяня обвинили в трусости и предательстве, приговорив к смертной казни. Он откупился, был помилован, но лишен княжеского титула. Завершил свою жизнь простолюдином (хотя при случае император все-таки прибегал к его помощи для налаживания связей с западными странами).

Из Индии в Китай тем не менее распространялось идеологическое влияние – учение Будды. Правда, в Китае было немало своих легендарных мудрецов, из них наиболее почитался Кунцзы, или Конфуций (VI–V вв. до н. э.). Его учение было преимущественно философским, проникнутым духом консерватизма, уважения ктрадициям (самоусовершенствование личности предполагало в то же время полное подчинение правителям). Он сформулировал основной принцип нравственности: «Не делай человеку того, чего не желаешь себе».

Образ Конфуция оставался слишком обыденным и привычным, чтобы воздействовать не только на рассудок, но и на чувства людей. В этом отношении более привлекательным выглядел буддизм, отрывающий человека от мирской суеты, поднимающий к духовным высям и мистическим откровениям. Сам жизненный путь Будды, утверждающий отказ от низменных материальных утех и зовущий к постижению высших истин, приобщению к Мировому Духу, служил яркой путеводной звездой для верующих.

Так или иначе, а в Китае появились приверженцы буддизма. Один из них – буддийский монах Фа Сянь. Он жил в Чаньане и проникся печалью, заметив пробелы в законе буддийского вероучения, каким оно в ту пору было известно в Китае. По этой причине – согласно официальной версии – он со спутниками решил совершить паломничество в Индию.

Вышли они в 399 году из города Сиань на реке Вэйхэ (много позже отсюда начался Великий шелковый путь). Дорога их лежала через пустыни Алашань – Бэйшань – Такла-Макан. В своих записках он отмечал, говоря об участниках экспедиции в третьем лице:

«В пустыне той водится множество злых демонов. Часто дуют жгучие ветры, и застигнутый ими путник погибает. Нет здесь ни птиц, ни диких зверей. Всматриваешься, насколько хватает взгляда, и видишь, что путь отмечен костями людей… По этой пустыне в течение 17 дней они прошли путь в 1500 ли (около 500 км) и прибыли затем в царство Шеншен».

Судя по всему, в те времена зона современных пустынь была все-таки не столь сурова, как в наши дни. В противном случае путешественники не смогли бы ее преодолеть. Кстати, тогда у озера Лобнор находился цветущий оазис Шеншен, где паломники сделали остановку, набираясь сил перед горным переходом через Тянь-Шань.

«Пробыв здесь месяц и несколько дней, путешественники отправились дальше в северо-западном направлении. После 15-дневного перехода они пришли в царство Ву-и… Вскоре они двинулись дальше в юго-западном направлении. На своем пути они не встретили ни жилищ, ни людей. Страдания, которые пришлось претерпеть путникам на избранном ими пути, при переправах через реки и преодолении естественных преград, превосходят воображение».

Через месяц и 5 дней они прибыли в Хоту. Вот его описание:

«В 7 или 8 ли к западу от города стоит сооружение, называемое Новым царским храмом… Высота храма около 80 м, и украшен он многочисленными золотыми и серебряными плитами, с выгравированными надписями. Всевозможные драгоценные камни были использованы при отделке храма. За главной башней выстроено роскошное святилище Будды с великолепным убранством. Балки, колонны, двери, оконные проемы покрыты листовым золотом.

Спустившись с гор Цунлин, они шли в юго-западном направлении 15 дней. Путь этот труден и изнурителен. Горы, подобно каменным стенам, поднимаются до 10 000 футов. Если смотреть по сторонам, то закружится голова, и тогда лучше не идти дальше, а то ноги потеряют опору и гибель неизбежна. У подножия гор течет река, называемая Синту (Инд). В древние времена люди прорубали скалы, чтобы проложить дорогу, и высекли для спуска каменные ступени, числом около 700».

Он пересек с запада на восток северную часть полуострова Индостан и два года прожил в стране, которую называл «Центральным царством». Как он позже писал в своих воспоминаниях, «здешние люди честны и благочестивы, они не имеют чиновников, не знают законов, не признают смертной казни, не употребляют в пищу никаких живых существ, и в их царстве нет ни скотобоен, ни винных лавок».

В Индии Фа Сянь переписывал священные книги и зарисовывал изваяния Будды. Затем отправился на большом торговом судне на юг. Они плыли под парусами 14 дней и прибыли в «Страну львов» (Цейлон).

«Как ни странно, но в царстве этом нет людей, его населяют лишь драконы и демоны. Сюда съезжаются торговать купцы из разных стран. Во время торга демоны лично присутствуют и раскладывают свои прекрасные товары, прикрепляя к ним цены». (На Цейлоне принято торговать именно так, не торгуясь, а на демонов местные жители походили потому, что были чернокожими.)

Совершив долгие и опасные плавания, монах побывал на Яве и вернулся на родину через 14 лет. С 399 по 414 год он посетил 30 стран. Его книга о посещении дальних стран («Фа го цзи») – ценное свидетельство о культурной, главным образом религиозной жизни встреченных им народов и государств.

Свой путь на Запад, в Индию, Сюань Цзан, подобно Фа Сяну, предпринял как паломник или под видом паломника. Он не спешил добраться до родины буддизма, избрав маршрут, значительно больше подходящий для разведчика, чем для странника по святым местам, постигающего философию буддизма.

В то время Китай проводил политику «закрытых границ». Существовал императорский указ, запрещавший путешествия в другие страны. Тем не менее китайские буддисты продолжали бывать в Индии. Возможно, некоторые из них делали это на свой страх и риск. В таком случае они, конечно же, избирали не тот маршрут, по которому двинулся Сюань Цзан. А он пришел далеко на запад. По-видимому, он не только обходил великие горные системы и нагорья Центральной Азии, чтобы добраться до Индии, но вдобавок знакомился с дальними странами.

Покинув Китай в 629 году, он двинулся не на юго-запад, а на запад-северо-запад – как раз туда, откуда Китайской империи грозили кочевники. Он имел прекрасную возможность пройти по хорошо известному со времен Фа Сяня пути. Но предпочел иной и, пожалуй, не менее, если не более трудный. Ему пришлось преодолевать горные хребты и пустыни. Вдоль южных отрогов Тянь-Шаня добрался он до озера Иссык-Куль, побывал в междуречье Сырдарьи и Амударьи – в Самарканде и Ташкенте.

Только после этого он резко повернул на юг и через горную систему Гиндукуш перешел в Северо-Западную Индию. Трудно представить себе, что столь сложный маршрут он проделал, не зная, хотя бы в общих чертах, географию тех мест и не имея достаточно ясного представления о положении Индии относительно Китая. Не менее сомнительно, что его вдохновляли чисто научные цели.

Судя по всему, китайские императоры хотели как можно больше знать не только о воинственных кочевниках, но и о своем юго-западном соседе. Индию Сюань Цзан исследовал обстоятельно. Он обошел по периметру почти весь полуостров Индостан. В долине Ганга два года в монастырских библиотеках изучал буддийские тексты. Довелось ему побывать и в плену у пиратов, и при дворе царя Харши, войско которого имело 20 тысяч слонов. (Вряд ли случайно путешественник интересовался войском и вооружением индийской армии.)

Сюань Цзан вел географические наблюдения как натуралист и кроме рукописей собирал коллекцию семян растений (при переправе через Инд он потерял почти всю свою библиотеку и уникальную коллекцию). Обратный путь на родину он проделал также по суше через Центральную Азию. После 16 лет странствий вернулся в Китай, если верить преданию, на колеснице, запряженной 20 конями, привезя с собой 700 книг и много буддийских реликвий. Его с почестями принял император.

Даже если в сообщении о его триумфальном возвращении имеется большая доля преувеличения, остается загадкой, как мог Сюань Цзан в столь трудном, опасном и долгом путешествии сохранять и, по-видимому, приумножать свою поклажу? Значит, он был хорошо снаряжен и путешествовал не как бедный монах, а как богатый купец и представитель китайского императора. Неслучайно же встречали его с почестями – так, словно он успешно выполнил какое-то важное государственное поручение.

Китайское государство не могло поощрять тех своих подданных, которые приняли буддизм: в стране было признано конфуцианство. Создается впечатление, что если даже буддизм пользовался в Китае некоторой популярностью, то экспедиции в дальние страны под видом буддийских монахов нередко совершали географы-разведчики.

Итак, в 1325 году он отправился с караваном в Египет, поднялся по Нилу до первого порога, пересек Сирию, посетил святые места в Западной Аравии, Ираке. После двухлетнего пребывания в Мекке он решил продолжить странствия и прошел до Йемена. Он вспоминал:

«В Кулуа мы сели на судно, направлявшееся к городу Зафар (Джау-хари)… Он находится на окраине Йемена у Индийского океана; оттуда вывозят лошадей в Индию. При попутном ветре плавание длится целый месяц…

…Малабар простирается на расстоянии двух месяцев пути от Син-дапура до Каулема. Дорога проходит все время в тени деревьев. Через каждые полмили стоит деревянный дом с нарами; их занимают все странники – как неверные, так и мусульмане… Вдоль этой дороги… нет даже малых клочков невозделанной земли».

Через Сирию он достиг Малой Азии, побывал в Крыму и добрался в 1333 году до Сарай-Берке, столицы Золотой Орды, расположенной в низовьях Волги. Торговые дела путешественника складывались успешно, и он отважился двинуться к верховьям Волги, рассчитывая приобрести пушнину. Но севернее города Болгар (район Жигулей) не рискнул пробираться в «Страну тьмы»: «Я уклонился от этого предприятия из-за большой опасности, а также из-за того, что там нельзя было ожидать серьезных барышей».

Побывав с татарским посольством в Константинополе, он через Прикаспийскую низменность и плато Устюрт достиг Ургенча, Бухары, Самарканда. Отправившись на юг, пересек хребет Гиндукуш и по долине Инда прибыл в Дели. Прожив там несколько лет, по поручению султана направился в Китай. Однако по дороге он был ограблен, некоторое время бедствовал, служил мусульманскому правителю Мальдивских островов, перебравшись на Цейлон.

Он писал: «Я решил предпринять путешествие на Мальдивские острова, о которых много слышал. Мы достигли острова Дибат-ал-Хахаль спустя 10 дней после того, как сели на корабль в Каликуте…

… Все побережье страны Цейлон покрыто стволами коричного дерева, которое приносят сюда горные реки… На лбу белого слона я видел семь рубинов, из которых каждый был больше куриного яйца, а у султана Аири Сакарвати – ложку из драгоценного камня величиной с ладонь, в которой находилось масло алоэ…

…Когда мы остановились у маленького острова (Пиджин)… на нас напали язычники (пираты). Они яростно сражались с нами и одержали победу. Они отняли у меня все, что у меня было».

В конце концов ему удалось достичь Китая. Здесь он встретил торговцев-арабов. При их содействии Ибн Баттута побывал в Ханбалыке (Пекине). «Китай мне не понравился, – писал он, – хотя в нем есть много прекрасного. Наоборот, я был очень опечален, что там царит неверие… Старики в Китае пользуются большим почетом».

Он вернулся на Цейлон, вдоль северного берега Индийского океана доплыл до Аравии, через Сирию и Египет, придя на родину в 1349 году. После поездки в Испанию (Гранаду) Ибн Баттута, недолго побыв дома, в январе 1352 года отправился на юг с посольством султана города Феса. Путь лежал в крупный торговый центр Западной Африки Тимбукту – в среднем течении Нигера.

«Через десять дней после выхода из моего родного города, – писал он, – мы достигли города Марракеша. Это одно из красивейших мест земли; его превосходит разве что Багдад. Марракеш известен великолепными мечетями, роскошными дворцами, обилием садов…

Женщины Марракеша красивы и добродетельны, но среди них уже немало тех, кто происходит из страны негров. Рабыни здесь также в основном чернокожие, их привозят сюда и продают мусульманам другие народы страны… Я и сам позже, в Мали, купил себе рабыню. Она была хороша собой и уже умела все, что должна уметь рабыня, так что цена ее была высока, и за нее пришлось отдать немало верблюдов.

Мекнес тоже красивый город, в нем много садов, где можно гулять и отдыхать. Через Фес мы прошли в Сиджилмасу, последнюю крупную остановку перед пустыней, которая отделяла нас теперь от негритянских государств Африки. Я присоединился к каравану купцов-мусульман, шедшему по издавна известным тропам, которые ведут через оазисы, где люди и животные могут сделать привал и отдохнуть.

Два месяца мы со своими верблюдами двигались по бесконечной пустыне, лишь иногда останавливаясь для отдыха. Бывали дни, когда ежечасно я молил Аллаха о защите, чтобы счастливо окончить это путешествие. Мы страдали от великой жажды и должны были строго экономить взятые с собой припасы».

За тысячу лет до путешествия Ибн Баттуты подобными путями можно было проходить не на верблюдах, а на лошадях или пешком. Значит, за это время пустыня расширила свои пределы и стала существенно суровей, бесплодней, безводней. В поселке Тегаззе Ибн Баттута был удивлен странным строительным материалом, который использовали местные жители: кирпичи из каменной соли! Следовательно, в этих краях дожди редки, а влажность воздуха низкая.

Ибн Баттута посетил Мали, огромную империю, лежащую среди саванн на западе Африки, и был поражен укладом ее жизни: «Из всех народов негры более других ненавидят несправедливость. Султан не прощает никого, повинного в ней. Вся эта земля по-настоящему спокойна и безопасна. Путешественник здесь имеет не больше причин бояться разбойников, воров и грабителей, чем человек, находящийся в собственном доме». (Значительно позже цивилизованные европейцы распространили слухи о неполноценности «черных недочеловеков».)

По свидетельству Ибн Баттуты, султан Мали поддерживал постоянные торговые связи с Египтом и Марокко. Для этого приходилось пересекать Сахару и вдоль и поперек. «В стране много плодородных полей. Народ занимается торговлей, так как сюда с разных концов света прибывают караваны. Быт местных жителей прост; основное их блюдо – просяная каша, разведенная кислым молоком и подслащенная медом».

Город Тимбукту, по его словам, «относится к самым крупным в этой земле… Город кишит пестрой жизнью, здесь словно собрались все народы Африки». Проплыв некоторое расстояние по Нигеру на восток до города Гао, он с караваном, перевозившим 600 молодых черных рабынь, направился в Египет.

Пройдя по Южной Сахаре, Ибн Баттута побывал в районе медных рудников Таккады (Агадеса). В этом городе туарегов путешественник по своему обыкновению внимательно присматривался к женщинам. У них «совершенная красота, наипрекраснейшие фигуры, чисто белая кожа и весьма в теле» (учтем, что для смуглого араба белизна кожи означает не то, что, скажем, для жителя севера России).

В Агадесе Ибн Баттуту ждало послание от султана Марокко с предписанием вернуться на родину и рассказать о своем путешествии. Выходит, путешествовал Ибн Баттута не просто из любознательности, страсти к приключениям или, что еще менее вероятно, из желания обогатиться.

Это подтверждает его признание о том, что преждевременное завершение маршрута его не опечалило: «Я не без удовольствия стал собираться в обратный путь. Это было тем более важно, что, как сообщил мне ведущий каравана, мы будем проходить по известной дороге через горы как раз в месяц рамадан, когда гнездящиеся там разбойники, будучи мусульманами и почитая священный месяц, не нападают на путников».

Он благополучно вернулся в 1354 году в свой город Фес. Выходит, в те времена была неплохо налажена почта через Сахару; караванщики опасались более всего грабителей, а не ужасов пустыни. В Сахаре оставалось немало территорий, занятых саванной.

Почти вся сознательная жизнь Ибн Баттуты была одной экспедицией. За четверть века он преодолел по суше и морю около 120 тысяч километров.

…Обширные пустыни возникли на месте саванн около трех тысячелетий назад. Первой и крупнейшей в мире стала Сахара. Она получила соответствующее название (от арабского «сахра» – пустыня). Примерно в III веке н. э. здесь появились верблюды, а через тысячелетие они стали основным средством передвижения.

После арабских завоеваний и распространения в Северной Африке ислама для христиан маршруты через Сахару стали смертельно опасными не только из-за суровой природы, но также из-за воинственных кочевников-разбойников и враждебного отношения арабов к иноверцам.

И все-таки европейцев манили к себе эти земли, потому что с античной поры к побережью Средиземного моря золото доставляли с юга, из Сахары. Откуда? Для алчных жителей Западной Европы этот вопрос был чрезвычайно важен.

В.И. Вернадский в работе «Опыт описательной минералогии» писал: «С древности и в Средние века шла торговля золотом в Западной Сахаре; оно менялось на соль, добывавшуюся в Северной Африке. Торговля шла через Тимбукту… Добыча шла в Гонгаране, находящемся между двумя притоками р. Сенегал и Бамбуком, окруженном двумя другими притоками».

Севернее этого района в Средние века находилась страна Гана (не путать с современным государством!). Она достигла могущества в первых веках новой эры.

Арабский автор ал-Фазари сообщил, что арабы Марокко предприняли около 735 года набег на Гану, стремясь захватить источники золота. Однако в действительности добывали драгоценный металл африканские племена на территории юго-западнее Ганы. Им нужна была соль, которую они покупали буквально на вес золота.

Оригинальный способ этой торговли описал арабский путешественник ал-Масуди примерно в 950 году: «…Гана. Это царство прилегает к стране золотых рудников, и в нем есть многочисленные народы из этой страны. У последних имеется черта, которую не переходят те, кто к ним направляется, и купцы, которые к ним приезжают, привозя товары. Когда купцы достигают этой черты, они кладут товары, а на них одежды и удаляются.

Здесь приходят эти черные и приносят золото. Они оставляют его около товаров и удаляются. Потом приходят владельцы товаров, и, если их удовлетворяет [количество золота, они забирают его и уходят]. Если же нет, они возвращаются и уходят назад. Затем возвращаются черные и прибавляют им, пока не завершится сделка, подобно тому, как делают купцы, которые покупают таким же образом гвоздику у обладателей». (Под «черными», или ас-судан, здесь понимается Западный Судан. Все земли к югу от Сахары и севернее лесов арабы называли «Биляд эс-Судан», что означает «земля черных».)

В середине XV века с севера в глубины Сахары направился итальянец Антонио Мальфанте. По заданию крупного генуэзского банка Чентурионе он должен был выяснить, откуда поступает золото, кто его добывает и нельзя ли принять участие в разработке месторождений. Это была, пожалуй, первая успешная экспедиция европейцев в пустыню.

О своем путешествии Мальфанте писал: «Мы двинулись в южном направлении и ехали примерно двенадцать дней. Семь дней мы не встречали ни одного жилья. Кругом была песчаная равнина, похожая на море; днем мы находили путь по солнцу, ночью – по звездам».

Если вспомнить о путешествиях более ранних, до эпохи верблюда, создается впечатление о больших изменениях в данном регионе. Не осталось на этом пути ни колодцев, ни следов караванной тропы. Движущиеся пески, словно волны сухого серо-желтого моря, «затопили» территорию, так что единственные ориентиры приходилось искать на небе.

«Через семь дней, – продолжал Мальфанте, – мы вышли к укрепленному поселению (оазис Табельберт). Его жители крайне бедны, их пища состоит из воды и немногих даров здешней скудной почвы. Сеют они мало. Но у них достаточно фиников, которыми они и живут».

Вместе с караваном он пришел в оазис Туат, состоящий из 18-ти поселений, окруженных стеной и управляемых олигархией. Мальфанте был первым христианином, посетившим эти места. На него приходили посмотреть аборигены, которые слышали, что все христиане уроды.

Следующая остановка была в Таментите, «куда ездят купцы с товарами, чтобы их там продать. Обратно они привозят золото и продают его купцам, приходящим с побережья… Здесь много богачей. Но основная масса населения живет в большой нужде, так как здесь невозможно ничего сеять и нечего собирать, кроме фиников. Мясо получают только от холощеных верблюдов. Едят его крайне редко, но оно необычайно вкусно».

Можно предположить, что редкость употребления верблюжьего мяса делала его особенно вкусным.

«Дождя здесь никогда не бывает, – с некоторым преувеличением отметил Мальфанте. – Если бы случился дождь, то рухнули бы дома местных жителей, так как они построены из камыша, укрепленного солью. И холодов здесь, можно сказать, никогда не бывает. Летом стоит такая жара, что люди почти черны от солнца… В окрестностях имеется сто пятьдесят– двести оазисов».

Если это так, то в этом районе уровень подземных вод был в те времена сравнительно неглубоко.

Мальфанте повторил распространенное заблуждение: будто Нигер – исток или приток Нила. Судя по всему, жители Томбукту (нередко пишут – Тимбукту) не отваживались на длительные плавания вниз по течению Нигера туда, где начинаются дремучие экваториальные леса.

«Я часто спрашивал, – писал Мальфанте, – где находят и собирают золото. Мой покровитель отвечал:

– Я жил четырнадцать лет у негров и много разговаривал с ними. Но ни разу не встречался мне человек, который бы с достоверностью сообщил: я, мол, видел сам, что золото находят и собирают там-то и там-то. Поэтому приходится предполагать, что привозят его издалека и, я думаю, из какой-то одной определенной области.

Он рассказал также, что бывал в местах, где серебро ценится наравне с золотом».

Действительно, в Сахару золото привозили с юга, обменивая на соль, которой там не было. Торговлю контролировали арабские купцы. Историк ал-Бакри, который многое рассказал о Гане, писал: «Когда на любой из россыпей страны этого царя находят золотой самородок, царь его забирает; людям же он оставляет из золота лишь мелкую пыль. Если бы не это, количество золота во владении возросло бы настолько, что золото обесценилось бы». Один из самородков, принадлежащих царю, был так велик, что стал знаменитым, и о нем распространилось много слухов. Говорили, что он «был таким тяжелым, что царь привязывал к нему коня».

Слухи о несметных залежах золота, подтвержденные более или менее постоянной торговлей драгоценным металлом, привлекали в Томбукту многих авантюристов, военные и научные экспедиции. Попытки достичь этого города вошли отдельной главой в историю знаменитых путешествий и географических открытий.

Даниил (вторая половина XI – около 1120 г.) – русский религиозный деятель, епископ в южнорусском городе Юрьеве. В начале XII века он совершил путешествие в Палестину и Сирию в составе группы из восьми человек – киевлян и новгородцев. Сам Даниил, как предполагается, был из Чернигова.

Во время их странствий шла война между крестоносцами и сарацинами (арабами). Но враждующие стороны не препятствовали русским путешественникам.

По словам Даниила, никаких особых задач перед собой он не ставил, «но только ради любви к святым местам написал обо всем, что видел своими глазами… и написал о путешествии ради верных людей. Да кто услышит (или прочтет) о местах святых, устремился бы душою и воображением к этим святым местам».

Религиозная цель в данном случае оказалась очень благоприятной для географии: путешественник делал читателя как бы своим спутником. Записки Даниила – путевые очерки. Они описывают природную и социальную обстановку, политическую ситуацию, памятники культуры, преимущественно относящиеся к библейским сюжетам.

По сути дела – это путеводитель, составленный просто и ясно, без излишних словесных красот и домыслов. Например, о пути от Иерусалима к Иордану сказано: «Путь очень тяжек, страшен и безводен; горы высокие скалистые, на дорогах много разбоя…

От Кузивы (Эль-Кельт) до Иерихона пять верст, а от Иерихона до Иордана шесть верст по ровному месту, в песке, путь очень тяжек. Многие люди задыхаются от зноя и умирают от жажды водной. Мертвое море вблизи от этого пути, исходит от него дух знойный, смердящий, сушит и сжигает всю эту землю».

Посещение святых мест, судя по всему, помимо паломничества имело целью разведать военно-политическую обстановку в районе военных действий, результаты которых могли оказать влияние и на Киевскую Русь, учитывая ее связи с Византией.

Даниил добросовестно «написал обо всем, что видел своими глазами», в том числе и «Пуп земли», находящийся под куполом иерусалимской церкви Вознесения в 12 саженях от Голгофы. По-видимому, он был сторонником модели Мироздания, предложенной византийским географом Косьмой Индикопловом: плоская земля под хрустальным небосводом, окруженная океаном. Хотя не исключено, что он имел в виду не географический, а духовный центр обитаемого мира.

Тогда в тех краях еще оставалось немало лесов. «В зарослях водится зверей много: бесчисленное множество свиней, много и барсов тут, и даже львов». Он рассказывает об увиденном и пережитом порой с восхищением: «Здесь же протекает обильный водою поток, он красиво течет по камням в Иордан. Вода потока студена и очень вкусна. Эту воду пил Иоанн Предтеча, когда жил в пещере».

Паломников из Руси одинаково хорошо встречали и «сарацины» (мусульмане), и католики-крестоносцы. Русские люди, ходившие без оружия, умели ладить и с теми, и с другими – ценное качество, которое помогло нашим предкам объединять разные племена и народы, создавая могучую многонациональную державу.

Доверительно относясь к библейским преданиям, Даниил не демонстрирует религиозный экстаз и не фантазирует. За это он даже извиняется перед читателем (зная, какие небылицы желали бы услышать от него фанатики):

«Да простите меня, братья, отцы и господа мои, не пренебрежите худоумием моим, что написал не искусно, а просто о местах святых, о Иерусалиме и о земле обетованной. Хотя и не мудро написал, но не ложно: как видел своими глазами, так и написал».

Он отдавал первенство правде, реальности, здравому смыслу. И в этом можно усмотреть качества человека Возрождения.

Европейцы не имели даже сколько-нибудь сносных карт земель, расположенных северней Персии, Индии. Труды античных географов тоже не могли тут помочь (севернее маршрутов Александра Македонского античные путешественники не заходили).

Кто же такие эти ужасные монголы или татары, как их обычно называли? Что это за дикая суровая страна Тартария? (Учтем, что двумя-тремя столетиями позже в Западной Европе русских называли татарами, а Россию – Татарией.)

Напрасно самодовольные жители Западной Европы полагали, будто дикие орды движутся толпами и побеждают не умением, а числом. Дело обстояло иначе. Монголы были хорошо вооружены, дисциплинированны и сильны в военном искусстве. Они умело вели дипломатическую деятельность, сея раздор между своими противниками и находя себе союзников в их стане. Они вели предварительную разведку и сбор сведений – главным образом через купцов – о тех государствах, которые предстояло завоевать. Судя по всему, монголо-татары знали о Европе и европейцах больше, чем в Европе знали о них.

Римский папа решил из первых уст выяснить как можно больше о загадочных и опасных монголах, а также попытаться наладить с ними дипломатические отношения. Почему бы не попытаться обрушить их военную мощь на турецкую империю?

С личным посланием папы в апреле 1245 года было направлено посольство к монгольскому хану, возглавляемое францисканским монахом Иоанном Плано Карпини (настоящее имя – Джованни Пьяно-ди-Карпини). У него был почтенный по тем временам возраст 63 года. Сопровождал его ученый монах Стефан Богемский.

Вот что, в частности, говорилось в послании:

«Епископ Иннокентий, раб рабов божьих, к царю и народу татарскому.

Не только люди, но также неразумные твари и даже земные элементы мироздания соединены и связаны друг с другом как бы естественным образом небесных духов… А посему мы по всей справедливости удивлены тем, что вы, как мы слышали, напали на многие земли как христианские, так и других народов и подвергли их страшному опустошению…

Знайте же, если вы, уверенные в силе своей, до сей поры предаетесь таким неистовствам, разя кинжалом других людей, то лишь по воле всемогущего Бога, который допустил, чтобы различные народы были повергнуты в прах перед лицом Его».

Посольство из Лиона отправилось к чешскому королю, тот дал Карпини грамоту к своим родным в Польше. Дальнейший путь проходил через Киевское княжество. Теперь повсюду были видны последствия ордынского нашествия. Карпини писал:

«Татары вступили в землю язычников-турок. Победив их, они пошли против Руси и произвели великое избиение в земле Руси, разрушили города и крепости и убили людей, осадили Киев, который был столицей Руси; после долгой осады они взяли его и убили жителей города. Поэтому, когда мы ехали через их землю, мы находили в поле бесчисленное количество голов и костей мертвых людей. Этот город был весьма большой и очень многолюдный, а теперь разорен почти дотла: едва существует так двести домов, а людей татары держат в самом тяжелом рабстве. Уходя отсюда, они опустошили всю Русь».

Когда они прибыли в монголо-татарский военный лагерь, то встретили настороженный прием. Начальник местного шестидесятитысячного войска отослал их под стражей к Батыю. Прибыв ко двору 22 июня 1246 года и встретив благосклонный прием, Карпини оставался здесь до 13 ноября.

Судя по всему, столь долгое пребывание в центре монгольской империи объясняется желанием Карпини выведать как можно больше сведений о монголах (которых он называл татарами) и их стране. Особое внимание Карпини уделял вооружению, военной тактике и стратегии, а также верованиям татар, их законам и обычаям, устройству их державы.

Вот выдержка из послания великого хана Гуюка папе римскому Иннокентию IV:

«Силою бога все земли, начиная от тех, где восходит солнце, и кончая теми, где заходит, пожалованы нам. Кроме приказа бога, так никто не может ничего сделать. Ныне вы должны сказать чистосердечно: "Мы станем вашими подданными. Мы отдадим вам все свое имущество". Ты сам во главе королей, все вместе без исключения, придите предложить нам службу и покорность… И если вы не последуете воле бога и воспротивитесь нашим приказам, то вы станете [нашими] врагами.

Вот что вам следует знать. А если вы поступите иначе, то разве мы знаем, что будет, одному богу это известно».

Вернулся папский посланник тем же путем, которым прибыл, в конце 1247 года, преклонив колени перед папским престолом в Риме. Вскоре написал обстоятельный труд: «Иоанна де Плано Карпини, архиепископа Антиварийского, история Монголов, именуемых нами Татарами». Это был общедоступный отчет о его путешествии. В нем сообщалось прежде всего о географическом положении и природных условиях Монгольской империи. Наиболее туманными были для Карпини северные границы страны, где он предполагал «море-океан» (скорее всего, он так понял сообщение о Байкале). Карпини первым дал описание климата Центральной Азии, который мы называем резко континентальным. Он подробно рассказал об устройстве юрт и их перевозке. Меньше всего, пожалуй, говорится в книге об истории монголов. Так что сочинение Карпини относится прежде всего к этнографии и географии.

С уважением папский посол отозвался о мужестве и стойкости русских князей и воинов. Упомянул он и о некоторых народах фантастических, «у которых, как нам говорили, небольшие желудки и маленький рот; они не едят мяса, а варят его. Сварив мясо, они ложатся на горшок и впитывают дым и этим только себя поддерживают». Или о других, полулюдях-полусобаках с копытами.

Когда от этих северных народов монголы повернули на юг «против Арменов», то встретили якобы в пустыне «некоторых чудовищ, имеющих человеческий облик», но только по одной руке и ноге. Хотя и на одной они скакали быстрее лошади, а когда уставали, «то ходили на руке и ноге, так сказать, вертясь кругом». Автор счел нужным добавить: «Как нам говорили Русские клирики при дворе, пребывающие вместе с вышеназванным императором, многие из них приходили в посольство вестниками…»

Трудно сказать, чем объясняются подобные россказни. То ли «русские клирики» решили пошутить, а Карпини воспринял их всерьез, то ли виноват переводчик. Сообщено было о быстроходной повозке с колесами, которой управлял одной рукой кучер, а лошади постоянно менялись. Рассказ о северянах, которые питаются исключительно дымом, объясняется просто: люди предпочитали сидеть у костра в дыму, спасаясь от комаров.

По-видимому, король надеялся сделать хана своим союзником против арабов мусульман, с которыми воевал в Сирии. К тому же прошел слух, будто татарский хан принял христианство.

Маршрут Рубрука в общихчертах совпадал с предыдущим (Карпини), хотя был протяженнее. Из города Акка они добрались до Константинополя, переплыли Черное море до крымского порта Салдайя или Солдаия (Судак). В церкви Святой Софии Рубрук прочел проповедь. Купив четыре крытых повозки, запряженных волами, путешественники (они ехали на лошадях) степными дорогами направились к низовьям Волги, где находилась ставка хана Батыя.

Через два месяца они прибыли в лагерь сына Батыя хана Сартака. В палатку к нему вошли, облачившись в церковные одеяния, с пением молитв, держа в руках распятье, Библии, кадило. На молодого хана это не произвело большого впечатления. В переговоры с посланником французского короля он не вступил, отослав их к отцу. Но и Батый предпочел не проявлять самостоятельность. Дав им двух сопровождающих, направил к великому хану в Каракорум.

Прием у великого хана Мангу Рубрук описал так: «Дом был весь покрыт внутри золотым сукном, и на маленьком жертвеннике в середине дома горел огонь из терновника и корней полыни, которая вырастает там большой, а также из бычачьего навоза. Сам хан сидел на ложе, одетый в пятнистую и очень блестящую кожу, похожую на кожу тюленя. Это был человек курносый, среднего роста, в возрасте сорока пяти лет; рядом с ним сидела его молодая жена».

Толковой беседы у них не получилось, потому что переводчик быстро напился пьяным. «Да и сам Мангу-хан, – писал Рубрук, – как мне казалось, был в состоянии опьянения». Побывав два морозных месяца при дворе великого хана, Рубрук со спутниками отправился в обратный путь.

Во время своей трехлетней экспедиции, о которой он написал обстоятельный и квалифицированный отчет, Рубрук обогнул Балхаш сначала с юга, затем с севера; побывал в Крыму, на Кавказе, в Малой Азии, совершил плавание по Каспию и также обогнул и его: в первый раз с севера и запада, во второй – с востока и юга.

Об этом море с античных времен существовало два мнения: одни считали его замкнутым внутренним водоемом (Геродот, Птолемей), но чаще его представляли заливом Мирового океана. Именно такая версия стала наиболее популярной в Средневековье. Ее, в частности, утверждал авторитетный средневековый энциклопедист Исидор Севильский в VII веке.

Рубрук высказался определенно: «Это море с трех сторон окружено горами, а с северной стороны к нему прилегает равнина… Море это можно обогнуть в 4 месяца, и неправильно говорит Исидор, что это залив, выходящий из океана, ибо оно нигде не прикасается к океану, но отовсюду окружено землей».

Еще одно достижение подчеркнул историк географии 3. Рунге: «Если мы хотим оценить по достоинству заслуги Рубрука, мы должны учесть собранные им сведения и его личные наблюдения… Из всего этого Рубрук правильно заключил, что Азия к востоку или, точнее, к юго-востоку (от Северного Туркестана) переходит в громадное плоскогорье. Этот вывод для Средних веков был первым намеком на существование Центрально – Азиатского плоскогорья».

Интересны свидетельства Рубрука о том, как совершало переезд семейство богатого монгола: сотни повозок, а вокруг перемещались огромные стада. «Мне казалось, – пишет Рубрук, – что навстречу мне двигается большой город». Правда, в становище Бату Рубрук с удивлением и робостью убедился, что перед ним многолюдное поселение, состоящее из повозок, юрт и огромных шатров.

Несомненный вред природе причиняли эти передвижные города и несметные стада. На время остановок они почти полностью уничтожали растительный покров на обширных пространствах. Для кочевников невелика беда, когда за ними остается пустыня: они движутся туда, где лучше. Нередко военные отряды в карательных целях уничтожали каналы и плотины, сады и леса, приводя в запустение цветущие районы. Следы такого запустения наблюдали и Карпини, и Рубрук.

На некоторый период татаро-монгольские завоеватели овладели огромными богатствами. Они полагали, что для побед достаточно иметь хорошее вооружение, свирепых воинов, непобедимую армию. Однако через несколько десятилетий их империя затрещала по всем швам: знать была развращена богатством, отдельные князья добивались полного суверенитета, массы бедняков (в том числе татар и монголов) жили в нищете, впроголодь. Лучшие пастбища заметно оскудели, а заинтересованных в повседневном труде работников стало немного.

Военная империя монголов охватила всю единую географическую зону степей, лесостепей, полупустынь Евразии с прилегающими к ним территориями. Захватчики безжалостно уничтожали естественные, а также культурные ландшафты как в мирное, так и (тем более) в военное время; опустошали охотничьи угодья и пастбища. Одно это уже подрывало изнутри их экономику, хозяйственный уклад. Для покоренных народов, стоявших нередко на более высоком культурном уровне, был ненавистен гнет поработителей. Правда, политика монгольских императоров была продуманной: они не покушались, например, на религиозные верования и обычаи покоренных народов, понимая, что доводить людей до полного одичания невыгодно, хотя бы с точки зрения их эксплуатации, взимания дани.

Появление, пусть и недолговечной, Монгольской империи косвенно способствовало западноевропейскому Возрождению. Монголы разгромили крупные мусульманские государства. А европейские путешественники, проникавшие из Западной Европы в глубины Азии, расширяли кругозор просвещенных европейцев.

Только на первый взгляд может показаться, что географические открытия Карпини и Рубрука имеют второстепенное значение. Оценивать подобные достижения следует не с позиции современности, а относительно: для определенных регионов в конкретный исторический период. Сейчас трудно даже себе представить, что в начале XIII века европейцы не знали о существовании замкнутого Каспийского моря, не имели представления о столице великой Монгольской империи Каракоруме, а сведения о Китае имели самые неопределенные.

Карпини и Рубрук первыми после Александра Македонского заново открыли значительную часть Азии для европейцев – и не только в аспекте географическом, но и торговом тоже. Они, можно сказать, прорубили окно в Центральную Азию.

Дойдя до Бендер-Аббаса, он переправился на островной порт Ор-муз, у выхода из Персидского залива в Индийский океан. Дождавшись оказии, отправился морем-океаном в неведомую Индию, имея с собой живой товар – жеребца.

«И есть тут Индийская страна, и люди ходят все нагие: головы не покрыты, груди голы… волосы в одну косу сплетены. Все ходят брюхаты, детей родят каждый год и детей у них много. Мужи и жены все нагие и все черные. Я куда хожу, так за мной людей много и дивуются белому человеку».

Его описания иноземных государств просты, деловиты, повествуют о быте и нравах народов, растительном и животном мире. Он предпочитает личные наблюдения и редко пересказывает местные предания и сказки. Приглядывается к незнакомым краям и людям пристально и доброжелательно, без высокомерия, но и без подобострастия. Даже обезьян очеловечивает, выставляя их как братьев меньших:

«Обезьяны же живут в лесу, и есть у них князь обезьянский, ходит со своей ратью. И если их кто тронет, тогда они жалуются князю своему, и они, напав на город, дворы разрушают и людей побивают. А рать у них, говорят, весьма большая, и язык у них есть свой». (Пожалуй, тут звучат отголоски индийского эпоса «Рамаяны», где одно из действующих лиц – царь обезьян.)

Одна из постоянных тем Афанасия – о справедливости: «Земля весьма многолюдна и богата, сельские люди очень бедны, а бояре всесильны и утопают в роскоши; носят их на серебряных носилках и перед ними водят до 20 коней в золотой сбруе; и на конях за ними 300 человек, да пеших 500 человек, да трубников 10, да литаврщиков 10 человек, да свирельников 10 человек».

Умел Афанасий быстро осваивать чужеземные языки, притерпеться к непривычному климату, прилаживаться к чужим обычаям. Его принимали неплохо и даже предлагали в веру «бусурманскую» перейти. Однако он «устремился умом пойти на Русь». Бед и опасностей претерпел на обратном пути немало, но достиг родины.

Обычно посетители экзотических стран не жалеют для их описания красноречия и фантазии, зачарованные новизной природы, нравов и жизненного уклада местных жителей. А Никитин воспринимает дальние страны вполне обыденно. Только родина вызывает у него восхищение, представляется ему самой чудесной страной на свете.

Он отдает должное разным краям: «И в Грузинской земле на все большое обилие. И Турецкая земля очень обильна. В Волошской земле обильно и дешево». Но тут же, точно вспомнив самое дорогое и любимое, восклицает: «Русская земля да будет Богом хранима! Боже, сохрани ее! На этом свете нет страны, подобной ей, хотя бояре Русской земли несправедливы. Да станет Русская земля благоустроенной и да будет в ней справедливость».

Вот ведь каку Афанасия: родной край знакомый, привычный во всем, и власть там несправедливая, и благоустройство недостаточное, там ожидают неудачливого купца кредиторы, а все-таки, пройдя за три моря в тридесятое царство, не найдешь земли краше и милее, чем Русь.

Свойственна Афанасию одна распространенная русская черта: спокойное, рассудительное, благожелательное отношение к представителям других народов – пусть даже они непривычно черны телом, или обычаи имеют странные, или иную веру исповедуют. Для него все они прежде всего – люди, по сути своей такие же, как он.

Афанасия Никитина можно считать предшественником тех русских землепроходцев, которым довелось осуществить дерзновенный подвиг – начать освоение Сибири. Приглядываясь к его характеру и складу ума, начинаешь лучше понимать, почему так стремительно и основательно продвигались русские по великим таежным просторам земли сибирской. Или их более раннее деяние: распространение по всей Русской (Восточно-Европейской) низменности. Или – более позднее: создание крупнейшего в мире многонационального государства – СССР.

Наконец, книга Афанасия Никитина свидетельствует о том, что средневековая Русь была государством высокой культуры. Ведь его «Хождению» предшествует приписка в так называемой Львовской летописи (1475), где сказано, что он, «Смоленска не дойдя, умер. А писание то своею рукою написал, и его рукописные тетради привезли гости (купцы) к Мамыреву Василию, дьяку великого князя».

В последующем книга Афанасия неоднократно переписывалась и способствовала распространению на Руси знаний о дальних южных странах. Однако желающих посетить их не оказалось, потому что Никитин честно признался: «Мне солгали псы-бусурмане: говорили, что много всяких нужных нам товаров, но оказалось, что ничего нет для нашей земли… Перец и краска дешевы. Но возят товар морем, иные же не платят за него пошлины, а нам они не дадут провезти без пошлины. А пошлины высокие, и на море разбойников много».

Возможно, отчасти по этой причине интересы русских купцов и князей простирались преимущественно на север и восток, откуда выгодно было вывозить, в частности, пушнину, сбывая ее в Западной Европе.

Цели Ассоциации Д. Бэнкс определил так: «В то время как круг наших знаний в отношении Азии и Америки постепенно расширяется, дело открытия Африки продвинулось лишь в отдельных ее частях. Карта внутренних районов – огромное белое пятно, на котором географ, опираясь на авторитет Льва Африканского и Идриси, неуверенной рукой пишет несколько названий неисследованных рек и неизвестных народов… Важнейшие из целей, достижению которых способствовало бы лучшее знание внутренних районов Африки, это расширение торговли и прогресс британской промышленности».

Как видим, научные задачи предполагаемых экспедиций изначально отходили на второй план и были привязаны к целям колонизации, выгодной торговли, процветанию Британии. Тем не менее даже в таком случае сбор данных о неизведанных районах представлял немалую научную ценность.

…Молодой шотландец Мунго Парк предложил Африканской ассоциации свои услуги. Он в поисках приключений в качестве корабельного врача участвовал в экспедиции на Суматру в 1792–1973 годах. Теперь он готов был отправиться в рискованное африканское путешествие в надежде добраться до Нигера и городов Томбукту и Хусса.

Парк высадился в поселке Пузании на северо-западном берегу Африки близ устья реки Гамбии, южнее Зеленого Мыса. Полгода провел в фактории английских купцов, изучая местный язык мандинго и привыкая к местному климату. Попытки примкнуть к арабским караванам были тщетны. И он решился на отчаянный шаг: отправиться в путь с одной лошадью и в сопровождении двух туземцев. Англичане сочли его самоубийцей.

В начале декабря 1795 года Мунго Парк начал свой маршрут на восток по караванной тропе. Через три недели его ограбили подданные одного из сенегальских князьков.

Он уселся на обочине дороги, не зная, что предпринять. Мимо проходила старая негритянка с корзиной на голове и спросила, обедал ли он. Сочтя это издевкой, он промолчал. Его арапчонок, сидевший рядом, сказал ей, что хозяина ограбили слуги царька. Старуха сняла с головы корзину, в которой лежали земляные орехи, отсыпала несколько горстей несчастному Парку и быстро ушла, не дожидаясь благодарности.

Пройдя леса, болота и пустыню, путешественник достиг поселка Джара. Здесь он остановился у торговца, который задолжал одному английскому купцу и должен был выплатить долг Мунго Парку. Из-за опасения попасть в рабство к маврам его покинул один из спутников. Остался лишь арапчонок. 27 февраля они вышли из Джары.

После многодневного перехода они пришли в поселок Дина, где их ограбили мавры. Им встречались покинутые хижины; по-видимому, местные жители были угнаны в рабство или бежали. Во владениях Али Бинауи его жена Фатима пожелала увидеть белого христианина. Мунго Парка доставили в лагерь Али. Здесь толпа любопытных разглядывала его, даже пересчитывая зубы и пальцы на руках. Особенный восторг вызывали его манипуляции с пуговицами, из-за чего ему проходилось постоянно раздеваться и одеваться.

Еще трудней пришлось ему, когда к нему в хижину пришли женщины, желавшие убедиться, обрезан или нет христианин. Он сказал им, что в его стране считается неприличным показывать эту часть тела в присутствии многих прекрасных дам. Но если все, кроме одной, удалятся, то он удовлетворит ее любопытство. Он указал на самую молодую и красивую из них. Все остальные, смеясь, покинули хижину. А оставшаяся, по-видимому, осталась довольна увиденным (а то и прочувствованным), потому что вечером принесла Мунго Парку немного муки и молока. Кстати, по меркам мавров она была дурнушкой: не достаточно пышной; мавры ценили красоту женщины буквально на вес и объем.

К пленному Парку они относились жестоко. Для них неверный, христианин, был нечистым, не лучше свиньи или собаки. Ему не разрешали брать воду из колодцев. Приходились пить из поилки для лошадей и верблюдов. Порой он сильно страдал от жажды. Прошел один месяц, другой, а мавры так и не решили, что делать с пленником: казнить, отрезать руку, выколоть глаза…

Через 4 месяца, когда настала пора дождей, Парку удалось бежать, имея при себе узелок с бельем и исхудалую лошадь. После участка саванны он оказался в песчаной пустыне. Долго идти не смог – упал без чувств. Очнулся под вечер. Продолжал путь в прохладное время суток. Переждал недолгую песчаную бурю, а затем попал под ливень. Расстелив на песке чистое белье, утолил жажду, выкрутив и высосав его.

На следующий день, привлеченный громким кваканьем, он разыскал небольшую лужу, заполненную лягушками. Теперь смогли напиться и он, и его конь. Наконец, он достиг поселения Ваары. Чернокожие жители, платившие дань правителю Бамбары, встретили его хорошо. Вождь деревни на прощанье попросил у путника прядь его волос: говорят, волосы белого человека наделяют их обладателя знаниями.

«Ранее я никогда не слышал о таком простом способе получить образование, – признался Парк, – но беспрекословно уступил его желанию. Жажда знаний у этого человека была столь велика, что он корнал и резал мои волосы до тех пор, пока не оголил совершенно половину головы. Он бы также поступил и с другой половиной, если бы я не надел шляпу и не заявил решительно, что хочу сохранить часть этого ценного товара для других подобных случаев».

Встретился Парку караван, с которым шло около семидесяти черных рабов, связанных за шеи ремнями по семеро. За каждой группой шел человек с ружьем. Вид у некоторых рабов был плох, а им предстоял еще путь через великую пустыню – в Марокко. Судя по всему, в те времена можно было пешком пересечь Западную Сахару.

20 июня 1796 года Мунго Парк достиг Нигера. По течению реки он прошел еще около 120 км. Лошадь пала. Парк заболел лихорадкой. Он отправился в обратный путь. Начался сезон дождей. Саванна ожила, зазеленела; появились заболоченные земли. Порой Парк брел по колено в воде…

Староста одной деревушки на Нигере проявил к нему особое уважение. Он знал, что христиане умеют писать волшебные заклинания. Староста принес Парку дощечку для письма и обещал накормить рисом, если пришелец напишет ему заговор против злых людей. Парк исписал дощечку с обеих сторон. Чтобы сохранить силу заклятия, староста смыл написанное водой, собрал этот чудодейственный напиток в калебасу и, прочитав молитву, выпил его. Чтобы не пропало ни капли волшебства, он вылизал доску насухо.

Весть о грамотее-заклинателе быстро разошлась по округе. Благодаря новой своей профессии Мунго Парк смог поправить свое здоровье и переждать сезон дождей. Местные жители не сообщили ему ничего интересного о природе страны. На вопросы, где кончается река, отвечали: «На краю света».

…Нелепая вера темных людей в силу рукописного слова может вызвать у современного человека снисходительную усмешку. Но следовало бы учесть два обстоятельства. Во-первых, таким оригинальным способом проявлялось глубокое уважение неграмотных аборигенов к знаниям. Во-вторых, полезно вспомнить, как в России времен перестройки и реформ миллионы людей со средним и высшим образованием верят в колдунов, экстрасенсов, гороскопы, заряженные портреты и напитки, – во что угодно, вплоть до бесчестных политиков и продажных журналистов, кроме здравого смысла и положительных знаний.

Через полтора года после начала путешествия Мунго Парк с караваном вернулся в Пизанию, а оттуда в Англию. Еще через два года вышла его книга с описанием африканского странствия, имевшая большой успех. А он в начале 1805 года вновь отправился к Нигеру, получив финансовую поддержку от Министерства колоний. Его караван состоял из 44 тяжело нагруженных ослов и сорока человек – преимущественно европейцев. До реки добрались лишь восемь; остальные погибли или отстали от каравана из-за болезней.

В ноябре Парк начал спуск по Нигеру. Туземную лодку переделали в судно, пригодное для дальнего плавания. Больше от него не было вестей. Через несколько лет выяснилось, что его группа проплыла около полутора тысяч километров, на порогах судно потерпело аварию, а спасшихся убили туземцы.

…Трудно сказать, сколько европейцев погибло, пытаясь проникнуть в глубины Сахары, пересечь ее. Даже в начале XIX века так и не удалось выяснить, как проходит среднее и нижнее течение Нигера. Одни предполагали, что река заканчивается где-то в болотах или впадает в озеро Чад. По версии других, она делает дугу и впадает в Гвинейский залив. Третьи считали ее частью Конго. Не исключалась и давняя гипотеза, что она впадает в Нил.

Таково характерное признание человека века просвещения и науки. В отличие от предыдущих авантюристов, жаждущих богатства и славы, теперь настала пора энтузиастов познания неведомого.

В 16 лет Кайё стал слугой морского офицера на корабле, отправлявшемся в Сенегал, где сбежал на берег и присоединился к экспедиции, направлявшейся в глубь страны для поисков пропавшего Мунго Парка с товарищами. После трудных и безрезультатных поисков они в 1819 году вернулись во Францию. Кайё долго болел, а когда поправился, вновь отправился в Африку.

В городе Сен-Луи, расположенном в устье реки Сенегал, он прожил почти год, изучая Коран, арабский язык и язык сенегальских негров. Не найдя понимания со стороны французских властей, устроился директором фабрики индиго в английской колонии Сьерра-Леоне. Значительную часть зарплаты он откладывал. Накопив немалую сумму денег, он с тремя слугами отправился в марте 1827 года на северо-западное побережье Африки, в город Каконди в устье реки Рио-Нуньес. Здесь они присоединились к каравану, направлявшемуся в Томбукту Кайё представился арабом из Александрии, в детстве силой увезенным во Францию, а теперь желающим совершить хадж в Мекку и разыскать свою семью.

С огромными трудностями, пешком, пересекая притоки Нигера, мучимый лихорадкой и оставшись без слуг, он выбился из сил и остался в поселке Тиме. Его ноги были изранены, и вдобавок у него началась цинга, от которой часто страдали исследователи Африки.

«Мое нёбо совершенно высохло, – вспоминал он, – мясо стало отпадать от костей, а зубы понемногу выпадать. Я боялся, что ужасные головные боли, от которых я страдал, захватят болезнью и головной мозг: я не мог спать почти две недели… Я остался один посреди дикой страны, лежа на сырой земле, с кожаным мешком, где помещались мои вещи, под головой; лекарств у меня не было… Добрая негритянка дважды в день приносила немного рисового отвара и заставляла меня пить его, потому что я ничего не мог взять в рот. Вскоре я исхудал до костей… Болезнь отняла у меня все силы. Я страстно мечтал умереть. Я молил о смерти Бога, который остался единственной моей надеждой, не потому, что надеялся выздороветь, а потому, что верил в лучшую жизнь на том свете».

Все-таки Кайё восстановил свои силы настолько, что смог с проводником пойти дальше. Он уже проделал пешком полторы тысячи километров. В поселке Дженне сел на судно и отправился вниз по течению. Днем обычно приходилось прятаться в трюме вместе с группой рабов, чтобы не попасть на глаза арабам. Так прошел месяц.

Ранним утром 20 апреля 1828 года они прибыли в гавань Кабару, от которой до Томбукту было около 30 км. «Путь, местами проходивший мимо болот с их скудной растительностью, был тоскливым, кроме того, кое-где дорогу занесли сыпучие пески, что особенно затрудняло движение… Вечером мы наконец счастливо добрались до Томбукту. Перед моими глазами в свете заходящего солнца раскинулся город, к которому я так долго и страстно стремился…

Но когда улетучилось первое воодушевление, я обнаружил, что предо мной предстала совсем иная картина, чем та, которую ожидал: я, собственно, имел совсем другие представления о величине и богатстве этого города. Передо мной лежали лишь плохо построенные глинобитные дома, а вокруг простирался все тот же бело-желтый летучий песок – до горизонта… Вся природа словно грустила, не было слышно даже пения птиц. И все же есть нечто возвышенное в том, чтобы увидеть такой большой город посреди пустыни, и можно только поражаться усилиям, которые когда-то пришлось предпринять его основателям, чтобы создать все это».

Когда Кайё на следующий день после прибытия прошелся по Томбукту, то убедился, насколько убогим и бедным стал этот некогда прославленный город. Даже на рынке, открывшемся под вечер, когда спала жара, было малолюдно. Наибольший доход приносила торговля солью, которую доставляли сюда с мест добычи на севере.

Дрова в Томбукту ценились так высоко, что покупать их могли только богачи. Остальные топили печи кизяками. Воду продавали на рынках, а после редких ливней она накапливалась в водоемах. Вооруженные разбойники туареги бесчинствовали не только на караванных путях, где требовали дань, но и периодически наведывались в Томбукту, забирая обильные «подарки» от купцов.

По свидетельству Кайё: «Большие стада крупного рогатого скота и овец делают туарегов полностью независимыми от других племен; особенно важно, что они обеспечивают себя молоком и мясом. Хлеб же добывают, отбирая его у племен, живущих на окраине пустыни и занимающихся земледелием, а также грабят городские рынки».

Кайё пришлось до конца играть роль бедного араба, идущего в Мекку и стремящегося отыскать своих родных в Александрии. 4 мая 1828 года он примкнул к большому каравану из четырехсот верблюдов.

Путь был изнурительным, приходилось постоянно страдать от жажды. Они прошли через Эль-Арауан, колодец Телиг близ Тауденни. 23 июля они прибыли в оазис Тафилалет на южном склоне Атласских гор. В июле они пришли в земли Марокко. 14 августа Кайё достиг Феса после 75 дней пути. В Рабате он попытался встретиться с консульским агентом Франции, богатым купцом, однако его слуги не пустили на порог оборванного грязного нищего, не похожего на европейца.

Страдая от голода, истощения и кашля, Кайё отправился в Танжер. Французский консул узнал его и тотчас отправил послание в Министерство иностранных дел в Париж: «Кайё – покоритель Томбукту. Он прошел по Африке под маской нищего. В таком состоянии он приполз к порогу моего дома. Я принял его и считаю для себя счастьем быть первым французом, который обнял героя».

В Париже Географическое общество вручило путешественнику премию, государство назначило ему пенсию. Но появились скептики, сомневавшиеся в достоверности его рассказов. Стали поговаривать, что он не был в Томбукту. Не имея других доказательств, кроме своего честного слова, Кайё, не вступая в споры, жил в провинции, где умер, не дожив года до сорокалетия (1838).

Нетрудно понять тех, кто усомнился в свидетельствах Кайё. Кроме завистников и злопыхателей, в которых нигде и никогда нет недостатка, были географы и историки, которые знали более ранние сведения о Сахаре центральной и юго-западной, а также о городе Томбукту.

Всего 300 лет назад Лев Африканский представил в своих описаниях «роскошный» город с «многочисленными водоемами», с обилием зерна и скота, великолепным королевским двором, большим числом ученых, обилием книг… Не мог же исчезнуть, сгинуть без следа столь славный торговый и культурный центр!

Предполагали, что Кайё достиг Нигера где-то близко к верховью, приняв какой-то жалкий местный поселок за Томбукту. Это могло быть невольной ошибкой путника, не имеющего при себе даже компаса. Измученный болезнями и трудностями путешествия он мог ошибиться.

Однако правдивость Кайё в описании Сахары и Томбукту была позже подтверждена многими исследователями Африки.

О том, насколько опасны были такие экспедиции, показывает судьба молодого немецкого натуралиста Людвига Лейхгардта, поступившего на службу правительству Нового Южного Уэльса. В письме на родину он признавался: «Эти-то глубинные районы, это ядро континента и есть цель моего путешествия – и я не успокоюсь до тех пор, пока не достигну ее!»

Сначала он выполнял трудные и опасные поручения, связанные с поисками новых пастбищ и пахотных земель. Во время этих странствий научился находить себе воду, еду и кров в неизведанных районах, общаться с аборигенами. Он вел систематические наблюдения, собирал коллекции флоры, минералов, горных пород.

В 1844 году с небольшим отрядом направился он от истоков реки Кондамайн в Восточной Австралии к заливу Карпентария на севере, рассчитывая пройти этот путь за полгода. Переход по неведомым землям оказался значительно трудней, чем предполагалось, заняв более 14 месяцев. Затрудняла движение сильно пересеченная местность. Лейхгардт открыл много рек и гор, отметил районы, пригодные для освоения.

Ученый замыслил более дерзкий поход, желая пересечь с востока на запад весь континент. В октябре 1846 года его экспедиция вышла в путь. Однако подбор участников производился слишком поспешно, и среди них начались раздоры. Первые сотни километров пути показали, что провизии слишком мало, а вокруг простирается полупустыня. Заболевший Лейхгардт решил вернуться, пройдя лишь полтысячи километров.

Год спустя он вновь отправляется в экспедицию. Каждый из семи участников был на лошади; кроме того, имели 20 вьючных мулов, 50 голов рогатого скота. Своему другу в Германии он написал: «Я имел удовольствие узнать, что Географическое общество в Лондоне наградило меня почетной медалью, а Географическое общество в Париже отметило аналогичным образом.

Разумеется, мне приятно узнать, что столь умные люди сочли меня достойным такой чести. Но я работал и продолжаю работать не ради наград, а только ради науки, единой науки ради; по мне, пусть никто не обращает на меня ни малейшего внимания. Опасаюсь только одного – Бог может отвернуться от меня, если я дам волю своей суетности и если к стремлению достичь чистых, труднодоступных вершин истинной науки примешаются тщеславие, жажда признания и славы».

Последнее письмо в Сидней он отправил 3 апреля 1848 года, подойдя к западной границе освоенных в ту пору земель: «Спешу воспользоваться последней оказией и сообщить вам о моих успехах. За 11 дней мы добрались от фермы Бейреллса до фермы Макферсона на реке Фицрой. Несмотря на то, что дорога была временами очень и очень трудная, все шло хорошо. Мои вьючные животные в отличной форме, а спутники полны энтузиазма… Когда я думаю о том, сколь счастливо мы до сей поры продвигались вперед, во мне просыпается надежда на то, что Всевышний даст мне возможность довести до благополучного конца дело моей жизни».

Его надежды не оправдались. Экспедиция направилась к центру Австралии и пропала без вести. Путешественники рассчитывали пробыть в пути не более трех лет. В 1852 году из Сиднея вышла спасательная экспедиция, но она не рискнула продвинуться далеко на запад, удовлетворившись слухами, что аборигены убили какую-то группу белых людей. Финансировать поисковые экспедиции никто не желал по причине вспыхнувшей «золотой лихорадки» после первых находок в Австралии россыпей этого металла.

Через три года на поиски отряда Лейхгардта отправилась еще одна экспедиция. От северо-западной окраины континента они прошли вверх по долине реки Виктория и вышли к северной окраине Большой Песчаной пустыни, но дальше не продвинулись. В 1858 году предприняли новый поход от восточного побережья материка на запад, а затем на юго-запад. Отошли от моря на 900 км, так и не обнаружив следов пропавшей экспедиции. Памятником Лейхгардту и его спутникам стала огромная пустынная Центральная Австралия.

В 1859 году была учреждена премия первым, кто пересечет материк в меридиональном направлении. Австралийское Географическое общество снарядило крупную экспедицию во главе с Робертом О'Хара, Берком и молодым астрономом-геодезистом Уильямом Уилсом. Ее финансировали разбогатевшие на «золотой лихорадке» граждане и правители провинции Виктория.

Роберт Берк был человеком решительным и авантюрным. В свои 30 лет успел послужить в австрийской кавалерии, затем в ирландской полиции; в 1853 году эмигрировал в Австралию и стал полицейским инспектором на золотых приисках: переживал, что не смог участвовать в Крымской войне против России.

В задачу путешественников входила разведка трассы проектируемого трансконтинентального телеграфа. Возможно, по этой причине требовалось совершить маршрут в оба конца, вернувшись в Мельбурн. 20 августа 1860 года большой караван двинулся в путь: кони, запряженные в крытые фургоны, 25 верблюдов (их привезли из Индии) отправились на север. Торопились, узнав, что организуется экспедиция из расположенной западнее Аделаиды с той же целью под руководством Джона Стюарта, и маршрут у них короче почти на 300 миль.

Караван Берка двигался медленно. В Южном полушарии была весна, начались дожди, тяжелые повозки вязли в грязи. Управлять верблюдами было не так просто, как казалось. Берк нервничал, зная, что Джон Стюарт вышел раньше и может первым пересечь континент. Среди семнадцати участников похода Берка начались разногласия, и его помощник с двумя своими товарищами вернулся в Мельбурн.

Берк с небольшой группой налегке отправился к реке Купер-Крик. Наступало лето. Они шли по холмистой равнине. Аборигены считали эти места священными. На скалах красовались изображения кенгуру, змей, страусов, людей, бумерангов. По-видимому, некогда эти земли были достаточно густо заселены.

Пройдя половину маршрута, Берк на Купер-Крик оборудовал базу и остался дожидаться основной группы. Рыбы и птицы здесь было немало, но донимали крысы, от которых приходилось подвешивать провизию на деревьях. Тучи москитов не давали покоя.

Проходили недели в тоскливом ожидании. Настало жаркое лето. В середине декабря Берк оставил на базе четырех людей, а сам с тремя пошел на север. Оставшимся предписывалось ждать здесь возвращения своих товарищей не менее трех месяцев. За этот срок Берк рассчитывал добраться до залива Карпентария (1200 км) и вернуться на базу.

Поначалу все шло по плану, несмотря на тяготы пути преимущественно через полупустыню. В феврале 1861 года они закончили маршрут, выйдя к заливу. Они были первыми: экспедиция Стюарта на полпути повернула назад.

Тотчас же Роберт Берк, Уильям Уилле, Джон Кинг и Чарли Грей отправились в обратный путь, несмотря на то что были истощены и измучены. Начались проливные дожди, и приморская низменность превратилась в болото. Продвигаться вдоль побережья, надеясь встретить случайный корабль, было слишком рискованно. Возвращение тоже не сулило ничего хорошего. Но оставалась надежда вовремя добраться до базы, пока ее не свернули.

Дожди не прекращались, продовольствие кончилось. Пришлось поочередно резать сначала лошадь, затем верблюдов – на мясо, бросая поклажу, в которой находились собранные коллекции растений, минералов. Из четырех путешественников один, считавшийся самым сильным, умер. Остальные двигались из последних сил. 21 апреля наконец-то добрались до базы на Купер-Крик. Но там не оказалось ни людей, ни животных, ни продуктов. В записке сообщалось, что группа ушла на юг. Это произошло за восемь часов до того, как сюда добрались Берк с Уилсом и Кингом!

У них осталось два верблюда, но их тоже вскоре пришлось застрелить по очереди. Изредка им встречались аборигены, которые сами почти не имели продуктов, питаясь по мере кочевья. Умер Уилс, ачерез насколько дней и Берк. Кинга подобрали аборигены. Его нашла спасательная партия.

Научные результаты экспедиции Берка были невелики, но спасательные отряды, отправленные в Центральную Австралию на ее поиски, собрали немало ценных материалов. Окончательно выяснилось, что в этих краях преобладают пустыни и полупустыни.

В том месте, где они высадились на берег, ширина Панамского перешейка невелика – меньше ста километров. Однако его пересекают гряды гор, влажные склоны которых и долины покрыты буйной растительностью. Приходилось буквально прорубаться сквозь чащу тропического леса, преодолевать вязкие болота, где на людей набрасывались тучи москитов. Многих путников мучили лихорадка и дизентерия.

Помимо всего прочего, на отряд нападали индейцы, у которых завоеватели забирали припасы. Конкистадоры натравливали на индейцев собак, наводя ужас на местных жителей.

Переход через перешеек продолжался 20 дней. Наконец с вершины одной из гор открылась на юго-востоке бескрайняя – до горизонта – водная гладь. Это был Южный океан, впервые увиденный европейцами и получивший позже название Тихого, или Великого.

Прошло еще 4 дня, и 29 сентября отряд конкистадоров спустился на берег бухты. Бальбоа с обнаженной шпагой в одной руке и кастильским знаменем в другой вошел по колено в воду и торжественно объявил Южное море владением испанского короля. Он назвал бухту Сан-Мигель, ибо открыта была она в день святого Николая.

Бальбоа зачитал грамоту, составленную и заверенную нотариусом: «Вступаю во владение для кастильской короны… этими южными морями, землями, берегами, гаванями и островами, со всем, что в них содержится… И если иной царь или вождь, христианин или сарацин… заявит свои притязания на эти реки и моря, то я готов во всеоружии оспаривать их у него и воевать с ним во имя государей Кастилии как настоящих, так и будущих. Им принадлежит власть и господство над этими Индиями…»

О том, что это за море, он не имел представления, полагая, что южнее этих мест находится богатая азиатская страна «Сипанго», о которой писал Марко Поло. Новый Свет все еще считался Индией.

Вернувшись на берег Карибского моря, Бальбоа послал в Кастилию (Испанию) донесение о своем открытии, приложив пятую часть добытого правдами, а чаще неправдами золота и жемчуга. На освоение новых земель в Золотую Кастилию был направлен на 22 кораблях новый наместник Педро Ариас Авила с огромным отрядом авантюристов. Он передал Бальбоа королевскую грамоту, где предлагалось милостиво обходиться с открывшим Южное море.

Испанцы, преимущественно знатные дворяне, принялись грабить местное население, убивая многих, насилуя женщин. Тем временем Авила, чтобы избавиться от прославленного и прощенного Бальбоа, обвинил его в мятеже, арестовал, судил и обезглавил.

Губернатор Кубы Диего Веласкес решил начать завоевание Мексики. Он поставил во главе экспедиции Эрнандо Кортеса. «Денег у него было мало, зато долгов много», – писал о Кортесе его спутник. Желающих отправиться в Мексику нашлось немало: полтысячи отчаянных воинов. Губернатор и его приближенные стали опасаться, что Кортес обратит это предприятие в свою пользу и станет властелином Мексики. Однако попытки его остановить оказались тщетными. Он посоветовал губернатору «не слушать наушников и помешанного старика астролога» и отправился со своей флотилией в поход.

Кортес действовал решительно и жестоко. Свергал языческих идолов, захватывал поселки. Индейцы пытались оказывать сопротивление. Испанцев было сравнительно немного, но они имели огнестрельное оружие, лошадей (вид всадников наводил ужас на индейцев, доселе не знавших коня), военную выучку. Побежденные племена поставляли пришельцам провиант, рабынь.

Испанцы основали город-крепость Веракрус. Кортес постарался завязать дружественные отношения с племенами индейцев, готовых сражаться с ацтеками, властителями страны. Так у него появились тысячи воинов, слуг, носильщиков. А чтобы конкистадоры не помышляли об отступлении, он приказал уничтожить корабли, предварительно сняв с них пушки. Вооруженные матросы пополнили ряды солдат.

Монтесума не смог организовать оборону своего государства. Испанцы подошли к его столице – Теночтитлану (Мехико). Их встретил сам Монтесума со свитой. Огромный город с большим населением привел завоевателей в замешательство. Их было слишком мало! Тогда они захватили Монтесуму в качестве заложника и стали распоряжаться от его имени.

Им досталось множество сокровищ. Львиную их долю присвоил Кортес со своими приближенными.

Тем временем к Веракрусу подошла эскадра, посланная Веласкесом для ареста Кортеса: восемнадцать судов и полторы тысячи солдат. На стороне Кортеса было втрое меньше людей (из них только половина испанцы). Он постарался поразить прибывших своими успехами: отправил к ним делегацию офицеров, увешанных драгоценностями и посуливших противникам такие же богатства.

Сражение все-таки произошло. Однако из нападавших многие переходили на сторону противника или отказывались воевать. В результате Кортес одержал победу, почти бескровную, и приобрел серьезное пополнение.

Но тут нагрянула новая беда: мексиканцы восстали против завоевателей. Немногие испанские гарнизоны были уничтожены, а отряд, оставшийся во дворце Монтесумы, едва сдерживал атаки восставших. Кортес, имея немалое войско, вновь захватил Мехико. Но вскоре и он оказался в осаде. Среди испанцев начались раздоры. Положение их стало отчаянным.

Кортес приказал Монтесуме выйти на крышу дворца и призвать подданных к подчинению. Вид верховного вождя и жреца на этот раз лишь усилил ярость толпы. В него полетели камни и стрелы. Монтесума был убит.

Положение осажденных стало безнадежным. У них не было припасов, кончался порох. Они решили вырваться из окружения. Каждый мог взять столько драгоценностей, сколько пожелает. Некоторые под грузом золота едва передвигались. За жадность и глупость они вскоре были жестоко наказаны.

Глухой июльской ночью 1520 года конкистадоры со всеми предосторожностями стали покидать крепость. Ее окружали каналы. Двигаться пришлось по шатким мосткам.

Ацтеки подняли тревогу и ударили по испанцам. Начался ночной бой. Мостки не выдерживали тяжести нагруженных лошадей и людей. Испанцы падали в воду и тонули под тяжестью драгоценностей. Лишь немногие, не поддавшись панике, пробивались сплоченно. Им удалось вырваться из окружения.

Пять дней продолжалось отступление. В результате уцелела лишь горсточка конкистадоров. Девятьсот человек было убито или взято в плен, а затем принесено в жертву и частично съедено, согласно ритуалу. Погибло более тысячи их союзников-индейцев.

Кортес не был сломлен. Он пополнил ряды конкистадоров теми, кто прибывал с Кубы и Ямайки. К ним присоединились тысячи индейцев из племен, выступавших против ацтеков. Ведя умелую политику, Кортес сплотил вокруг себя часть воинственных индейских племен и снова осадил Мехико. Взять огромный город он не смог и блокировал его, обрекая жителей на голод и жажду.

Больше трех месяцев длилась осада. Наконец, испанцы ворвались в город, буквально заваленный трупами. Уцелевшим жителям, слабым и больным разрешено было уйти. Конкистадоры овладели огромными богатствами.

Империя ацтеков рухнула. Она уже и без того находилась на стадии вырождения. Пришельцы лишь ускорили ее конец. Они принесли не только огонь и меч, но еще заразные болезни, от которых туземцы не имели иммунитета. Разразившаяся эпидемия оспы выкосила сотни тысяч местных жителей.

Конкистадоры, оставшиеся в живых, в большинстве своем разбогатели, обзавелись имениями и рабами. Христианским милосердием они не отличались, жестоко карая недовольных и непокорных.

Так произошел уникальный в истории человечества контакт двух развитых цивилизаций. Это было не просто открытие европейцами Нового Света. Обитатели этого изолированного материка в свою очередь открыли для себя представителей неведомой культуры. Открытие это стало для них роковым.

В нашу задачу не входит подробно анализировать проблему падения великой цивилизации ацтеков. Тут сказалось соединение факторов экологических (оскудение плодородия земель), духовных (нравственная и интеллектуальная деградация верховных властей), социальных (покорение и эксплуатация многих индейских племен ацтеками).

Экспедиции конкистадоров предпринимались главным образом на деньги толстосумов, ростовщиков. Они и выгадывали более всех от завоевания и разграбления колоний, сколачивали огромные капиталы, предопределяя пришествие новой эпохи – капиталистической.

Сначала преимущества получили Испания и Португалия. Они стремительно обогащались за счет ограбления колоний. Но вскоре пираты разных стран блокировали их морские пути и стали «грабить награбленное».

Неправедно разбогатевшая «элита» Испании, Португалии деградировала интеллектуально и нравственно. Вместо наиболее отважных и предприимчивых (в основном сложивших свои головы в экспедициях) выдвинулись ловкачи, деляги, прохвосты. Неслучайно в бессмертном романе Мигеля Сервантеса Рыцаря печального образа побеждает цирюльник.

В легенде была доля истины. У племени муисков, обитавших на северо-западе Южной Америки, существовал обряд посвящения в жрецы, связанный с жертвоприношением: золотые изделия бросали в озеро, а верховного жреца осыпали золотым песком. Но все это происходило сравнительно редко и не свидетельствовало о необычайном обилии золота в стране.

Слухи, конечно же, были далеки от реальности. Но тем более они воспаляли воображение. Подумать только: где-то там, за дремучими лесами и болотами, среди гор находится страна Эльдорадо. Ее жители не знают истинную цену этого металла, они просто осыпают себя золотым песком!

Неудивительно, что конкистадоры с маниакальным упорством стремились достичь Эльдорадо. Те немногие из первой волны завоевателей, которым удалось вернуться с награбленными ценностями на родину, подтверждали словами и личным примером сообщения о несметных богатствах Нового Света. Подробные слухи были очень полезны для колонизаторов, испытывавших нужду в людских ресурсах. Не менее заинтересованными лицами были правители и банкиры.

Так усиливалась «эльдорадомания», «золотая лихорадка». Она резко усилилась после того, как в Испанию прибыли корабли с драгоценностями разграбленной империи ацтеков.

Губернатор «Новой Кастилии» Педро Авила основал в 1519 году на берегу Южного моря город Панаму – форпост для продвижения в дебри и горы Южной Америки. Легенды о богатой стране на западном побережье Нового Света вдохновляли жителей Панамы. Конкистадоры организовали несколько экспедиций, не добившись успеха, хотя пленные перуанцы подтвердили слухи о могучей и богатой стране инков.

Конкистадор Франсиско Писарро, имевший небогатое поместье близ Панамы, стал одним из руководителей очередной экспедиции на юг, в Перу. С небольшим отрядом он отправился в плавание и высадился с группой солдат на одном из прибрежных островов, устроив здесь базу. Его компаньон Альмагро вернулся в Панаму за подкреплением. Однако новый губернатор категорически отказался поддержать авантюристов и прислал им приказ о немедленном возвращении.

Говорят, возмущенный Писарро мечом провел на песке линию и воскликнул: «Выбирайте, кастильцы. Или назад, к своим поместьям в Панаму, или вперед, к богатствам Перу!» Он перешагнул на южную сторону от черты. Лишь тринадцать человек последовали за ним. Остальные отплыли восвояси.

Полгода провели конкистадоры на острове, живя впроголодь. Наконец, компаньоны Писарро снарядили и прислали корабль, на котором он отправился дальше на юг. Упрямцам сопутствовала удача. Им встретились богатые поселения, где удалось добыть серебряные и золотые сосуды, изделия из тонких тканей. Кроме того, они захватили с собой несколько живых лам и взятых в плен молодых перуанцев.

Когда Писарро с добычей вернулся на родину, кредиторы тотчас упрятали его в тюрьму, требуя уплаты огромных долгов. Однако король Карл I приказал его освободить и назначил губернатором страны (еще не покоренной). На руководящие посты в экспедиции Писарро назначил своих братьев: Эрнандо, Хуана и Гонсало. В 1531 году из Панамы отправились на юг три его каравеллы со ста пятьюдесятью солдатами и тридцатью шестью кавалеристами.

Они высадились в заливе Гуаякиль, ведя бои с индейцами. Дождавшись подкрепления и узнав о распрях среди вождей инков, двинулись в глубь материка. Их удивили хорошие дороги при отсутствии лошадей и повозок. Верховный инка Атауальпа послал им подарки, пригласив прибыть в город Кахамарку.

Изображая дружеские намерения, Писарро пришел к верховному инке без оружия и охраны, провел переговоры и пригласил к себе. Инка прибыл в позолоченном паланкине, с ним были в гамаках и носилках старейшины и триста безоружных индейцев. Испанцы из засады набросились на них. Франсиско Писарро, схватив Атауальпу за длинные волосы, бросил его на землю и связал. Сопровождающие владыку разбежались, часть была убита.

Стоявшая в отдалении многотысячная армия инков отступила без боя. Их вождь остался заложником у конкистадоров. Говорят, на стене комнаты, куда он был заточен, верховный инка отмерил черту выше своего роста и предложил насыпать до этого уровня золотых изделий за свое освобождение.

По его приказу испанцам начали доставлять, в основном из храмов, золотую утварь. Со временем этот поток стал скудеть. Писарро понял, что основная масса богатств инков уже поступила к нему.

Обвинив Атауальпу в заговоре, идолопоклонстве, колдовстве и многоженстве, Франсиско Писарро приказал казнить его, назначив верховным инкой Манко Капака (он был сыном соперника Атауальпы в борьбе за власть). Так пала империя инков, также находившаяся на стадии деградации. Писарро отправил испанскому королю груз золота, после чего «золотая лихорадка» вспыхнула с новой силой.

Распри между начальниками конкистадоров порой переходили в смертельную вражду. Вот и Франсиско Писарро был убит в собственном доме сторонниками казненного им бывшего своего компаньона Альмагро.

Гонсало отправил вперед отряд под начальством Франсиско Орельяны на сооруженной бригантине. Им следовало разведывать путь и подготавливать провиант. Отряд направился вниз по реке, не встретившись с главной группой, Писарро вынужден был двинуться в обратный путь, еще более трудный, чем пройденный. Пережив страшные мучения, оборванные, истощенные, едва живые добрались в Перу только восемьдесят участников похода.

Новый губернатор предоставил во владение Гонсало Писарро серебряные рудники. Однако, разбогатев, Гонсало не имел желания проводить оставшуюся жизнь в трудах и заботах. Полагая, что достоин быть губернатором, он в 1544 году устроил переворот и захватил власть. Губернаторствовать ему довелось лишь четыре года. По приказу короля его арестовали и казнили. Лишь старший из братьев – Эрнандо Писарро – умер на родине в преклонном возрасте.

Франсиско Орельяне удалось совершить крупное географическое открытие. Он первым пересек с запада на восток – от Тихого до Атлантического океана – всю Южную Америку, впервые проплыв по крупнейшей из рек планеты.

Этот «научный подвиг» совершил он нечаянно. Плывя по Напо, он убедился, что берега реки безлюдны и провизией здесь не запастись. Быстрое течение уносило корабль на восток. Останавливаться и ожидать прихода основной группы было опасно. Наиболее разумно – плыть дальше. Индейское селение встретилось не скоро, и возвращаться отсюда против течения было бы безумием. Они остановились, построили еще одну бригантину и отправились дальше. Три реки сошлись в одну огромную, которую Орельяна назвал своим именем. Казалось, вот-вот откроется океан. Но проходили дни, недели, а его все не было. Встречающиеся изредка небольшие поселки они грабили, а в больших пытались торговать, выпрашивали провиант.

В одном из селений, судя по их рассказам, жили одни только женщины – воинственные и светлокожие. Тогда и возникло название: река Амазонок.

Через 172 дня конкистадоры вышли в открытое море, пресное от обилия речных вод. Сделав последнюю остановку, они оборудовали, как могли, оба судна и пошли на северо-запад. Погода им благоприятствовала. В сентябре 1541 года они добрались до испанского поселения. Сравнительно невелики были потери смелых путешественников: восемь из пятидесяти человек умерло от болезней, трое – в стычках с индейцами.

Орельяна понимал, что если Гонсало Писарро останется в живых, то обвинит его в невыполнении приказа, в измене. (Так оно и произошло.) Чтобы застраховать себя от суда и возбудить интерес к своим открытиям, он рассказал немало небылиц об Амазонке: о богатых селениях, тянущихся по берегам великой реки, о привлекательных женщинах-воинах. Не исключено, что его сообщения приукрашивались при пересказах. Ибо тогда же распространились слухи о городах на Амазонке, где крыши храмов золотые, а в домах жителей посуда только из золота и серебра.

Франсиско Орельяна, вернувшись в Испанию, нашел богачей, на средства которых организовал в 1544 году экспедицию в район «реки Амазонок». Это предприятие закончилось полным провалом. Люди гибли от болезней еще при переходе через Атлантику, шторм разметал корабли, а те, кто достиг Амазонки, почти все, включая Орельяну, умерли от тропической лихорадки.

Серьезную попытку обнаружить Эльдорадо, обследуя восточную часть Южной Америки, предпринялв 1531 году Диего Ордас. Он успешно защитил в Испании интересы Эрнандо Кортеса, не забывая при этом и о своих собственных. Кортес характеризовал его так: «Ловкий и оборотистый делец, человек великого ума и большой хитрости». Добавим: жестокости, упорства и храбрости. Все эти качества он продемонстрировал во время поисков Эльдорадо.

Ордасу удалось организовать экспедицию на нескольких кораблях сначала к «Пресному морю», открытому Пинсоном. Резонно полагая, что здесь находится устье великой реки, Ордас надеялся там же встретить богатые золотом города. Солдат у него было много, и они принялись грабить прибрежные селения. Драгоценных металлов не нашли. Внимание конкистадоров привлекли зеленоватые прозрачные камешки, похожие на изумруды. По словам индейцев, выше по течению находится скала, сложенная из этого драгоценного камня.

Ордас направил корабли вверх по великой реке. Налетевший ураган разбросал флотилию. Из всех кораблей уцелело лишь два. Ордас решил не искушать далее судьбу и приказал взять курс на северо-запад. Проходя вдоль берега, они обнаружили еще одно «Пресное море» – устье реки Ориноко. Поднимаясь вверх по реке, текущей по равнине, они, пройдя около тысячи километров, достигли нагорья (Гвианского). Отсюда повернули на запад. Там, по притоку Ориноко, судя по словам индейцев, находилось Эльдорадо.

Приток этот, ведущий к желанной цели, Ордас назвал Метой (по-испански это означает «цель»).

С огромным трудом продвигаясь против течения, они не встречали вожделенных городов. Напротив, местность становилась все более глухой, неприютной. У них кончались и силы, и припасы. Ордас подбадривал спутников: вон там, за поворотом, откроется город с домами, крытыми золотом… Напрасные надежды!

И на этот раз предприятие, обогатившее европейцев новыми географическими сведениями, в финансовом отношении потерпело крах. Вслед за Ордасом вверх по Мете прошла в 1534 году другая экспедиция, руководимая Эррерой. Встретив воинственные индейские племена, испанцы пытались продвинуться с боями далее на запад, но вынуждены были отступить, потеряв командира и большинство людей.

…Мечта об Эльдорадо возбудила многих дельцов Европы. Даже немецкие банкиры рискнули вложить свои деньги в эту авантюру. Они купили право на земли Южной Америки, примыкающие с юга к Карибскому морю. Учрежденная компания получила право распоряжаться по своему усмотрению всеми туземцами и их имуществом на данной территории.

Агент немецких банкиров Амброзии Эхингер (испанцы звали его Альфингером) с большим отрядом наемников приступил в 1529 году к покорению и разграблению территории, отданной компании. Здоровых мужчин и женщин он повально обращал в рабство, а стариков, больных и маленьких детей приказал убивать. Продажа рабов приносила большую прибыль банкирам.

Альфингер двигался на запад, опустошая селения. Слух о его зверствах быстро распространился среди индейцев. Они покидали свои поселки до прихода конкистадоров, уничтожая дома. Немецкие завоеватели нашли только «выжженную землю». Они повернули на восток.

Углубившись в горы, конкистадоры открыли хребет – Восточную Кордильеру, но не встретили богатых селений. От стычек с индейцами и от болезней их армия редела. Они пытались двигаться быстро, надеясь застать индейцев врасплох; умирающим носильщикам, чтобы снять с них ошейники, просто отрубали головы.

Постепенно вокруг головорезов смыкалось кольцо индейцев. Теперь немецкие искатели добычи сами превратились в дичь. На третий год всех их перебили местные жители.

Другой крупный немецкий отряд повел фон Шпейер на юг в 1535 году Они шли, пересекая левые притоки реки Ориноко среди зарослей, болот, возвышенностей. Путь был избран очень неудачно: пришлось преодолевать водоразделы. Одежда на них превратилась в лохмотья; прикрывались шкурами зверей. Было пройдено около 1000 км. Они добрались до самого крупного притока Ориноко – Гуавьяре. Поверни отряд на северо-запад, он мог бы достичь «золотой страны». Они ж свернули на северо-восток, вступили в схватки с индейцами, потерпели поражение и отправились в обратный путь. За три года мучительных странствий, потеряв восемьдесят человек убитыми, не достигли ничего.

Удачливей оказался еще один немецкий искатель Эльдорадо – Николай Федерман. Сначала он тоже двинулся на юг, но постепенно отклонялся на запад, поднялся на Восточную Кордильеру и обнаружил за хребтом вожделенную страну. Точнее, нечто хоть как-то напоминающее Эльдорадо. Однако по странному стечению обстоятельств примерно в то же время в то же место пришли испанские конкистадоры.

Если немцы выходили из форта Коро, расположенного восточнее Венесуэльского залива, то отправной пункт испанцев находился значительно западнее: приморские крепости Санта-Марта и, юго-западнее, Картахена. Именно в тех краях обитали индейцы племени муисков (чибчей), стоявших на сравнительно высоком культурном уровне. Педро Эредия, основав Картахену, двинулся на юг в поисках Эльдорадо.

В храмах муисков было немало золотых изделий и драгоценных камней. Но поистине сокровищницами оказались захоронения знатных вождей и жрецов. В течение трех лет Эредия совершал набеги на страну муисков. Все его подчиненные, включая простых солдат, стали богачами.

И все-таки это еще не было похоже на открытие Эльдорадо. Оставалось непонятным, где же добывают индейцы золото. Одним из первооткрывателей золотоносного района стал офицер отряда Эредия португалец Жуан Сезар. Он с группой солдат перешел из долины реки Отрато, где хозяйничал Эредия, на восток, вдолинуреки Каука, левого притока Магдалены. Здесь было много золота не только в селениях, но и в речных песках. Под натиском индейцев конкистадоры вынуждены были покинуть этот район. Однако уносили они с собой многокилограммовые котомки с золотом.

Одновременно испанцы пробивались к легендарному Эльдорадо, поднимаясь – с севера на юг – вверх по течению реки Магдалены и ее притоков, а также с юга, со стороны тихоокеанского побережья.

По Магдалене и ее притокам двигался Гонсало Хименес Кесада. Его отряду приходилось преодолевать перекаты и обходить водопады через леса и болота. Но упорство Кесады основывалось на знании: однажды он встретил судно индейцев, торговавших солью, хорошо выделанными и ярко раскрашенными тканями, а также золотыми кружочками. Ясно, что где-то в верховьях реки находится Эльдорадо!

Конкистадоры Кесады вступили наконец на плоскогорье Кунди-намарка, где среди полей маиса и картофеля раскинулись селения, между которыми были проложены хорошие дороги. Из всех полезных ископаемых муиски добывали одно только золото. Оно было для них олицетворением солнечного божества. Золотыми пластинками муиски покрывали свои небольшие примитивные храмы. Вскоре конкистадоры убедились, что в храмах имеется золотая утварь, а больше всего драгоценностей находится в гробницах вместе с набальзамированными телами.

Кесада вступил во владение этой территорией, подчиняя местных жителей силой и хитростью. К 1538 году он завоевал много селений. И тут с юга в страну вторглись конкистадоры, ведомые Себастьяном Белалькасаром.

Франсиско Писарро захватил южные районы империи инков. Белалькасар продвигался оттуда на север. А с востока, как мы уже знаем, подошли немецкие наемники Николая Федермана.

Кесада, заложив крепость Санта-Фе (теперь столица Колумбии Богота), продолжал расширять свои владения. Неожиданно он столкнулся с отрядами Белалькасара и Федермана. Испанцы, разграбившие на своем пути селения муисков, были украшены драгоценностями, тогда как измученные трудным походом немцы прикрывали свои лохмотья звериными шкурами.

Все три отряда конкистадоров были равны по численности. Никто не хотел уступать свою добычу. Но и воевать между собой не имело смысла: индейцы смогли бы расправиться с победителем. Конкистадоры смогли договориться. Федерман согласился получить выкуп, отказавшись от прав на эту территорию. Кесада и Белалькасар установили границу, разделившую их владения.

Под властью Кесады оказалась страна, богатая солью, золотыми россыпями, изумрудами. Он доставил в Испанию ценнейшую добычу. Слухи о его богатстве, возможно преувеличенные, заставили короля усомниться, что в казну поступила действительно пятая часть всей до бычи, как полагалось по закону. Кесада не получил пост губернатора. Ему запретили покидать родину. Он уверял, что Эльдорадо еще не найдено, и стремился отправиться в новую экспедицию на его поиски. Только в 1549 году ему позволили это сделать.

Семидесятилетний Кесада, как наивный юноша, все еще мечтал об Эльдорадо. В верховьях Ориноко было немало мест, куда не ступала нога европейца. Отряд Кесады из трехсот испанцев и полутора тысяч индейцев-носильщиков три года блуждал в этих краях. Умирали или разбегались индейцы, погибали от болезней и в стычках с местными племенами испанцы. На пути были только небольшие бедные селения.

С небольшой группой изможденных спутников Кесада вернулся в Санта-Фе, затем достиг морского побережья и отправился на родину. Он был одним из очень немногих конкистадоров, который спокойно завершил свою бурную жизнь: испытал необычайные приключения, сделал крупные географические открытия, добился славы и богатства, испытал жестокое разочарование и умер в преклонном возрасте на родной земле.

Но даже и его пережила мечта об Эльдорадо. Она вдохновляла искателей счастья из разных государств еще не одно десятилетие. Страну золота искали не только в Южной и Центральной, но даже в Северной Америке. Погоня за призраком золота порой приводила к неожиданным географическим открытиям и во многом содействовала освоению труднодоступных районов Нового Света.

Исступленные искатели Эльдорадо слишком редко задумывались о том, что груды золота не приносят счастья.

В 1530 году конкистадор Нуньо Гусман услышал (или утверждал, будто услышал) от одного индейца, родом из «Техоса», о семи огромных многолюдных городах– не меньше Мехико! – с дворцами, храмами, лавками ювелиров и несметными сокровищами. Добраться до этой страны Сивола с ее городами непросто: сорок дней надо идти через пустыню.

Предание, основанное на «магических» цифрах 7 и 40, выглядит надуманным. Однако в конце Средневековья большинство образованных людей рассуждало наоборот: магические цифры – гарантия успеха! Ктомуже, чтобы набрать отборных добровольцев для трудного и опасного предприятия, был резон приукрасить богатства Сиволы.

Гусман отправился в экспедицию, имея четыреста испанцев и несколько тысяч индейцев. Недалеко от восточного берега Калифорнийского залива он основал город Кульякан. Отсюда отряд двинулся на северо-запад вдоль западных склонов Мексиканского нагорья. Маршрут оказался слишком трудным, дружеские отношения с индейцами не сложились, никаких крупных городов не встретили. Гусман отступил.

Легенда о Сиволе получила неожиданное подтверждение. Объявились считавшиеся давно погибшими четверо конкистадоров. Они участвовали в походе Нарваэса, прошедшего с боями от Флориды до устья реки Святого Духа (Миссисипи). Здесь Нарваэс утонул в 1528 году, а его люди были перебиты. Некоторые из них оказались в плену Четверым, о которых идет речь, пришлось поневоле пересечь весь Североамериканский континент – до Калифорнии. Они лечили индейцев, за что получали награды и «передавались» от одного племени другому.

По словам этих скитальцев, им довелось побывать в городах с домами в несколько этажей, где комнаты драпированы красивыми тканями, у жителей много украшений из драгоценных камней и металлов. Значит, Сивола действительно существует!

Было решено организовать туда экспедицию. Предварительно послали на разведку одного из тех четырех конкистадоров и монаха. Через несколько месяцев вернулся один лишь монах. Он сообщил, что его спутника убили индейцы. Большой город удалось все-таки увидеть: расположен он на обширном холме посреди равнины.

Для проверки слов монаха отправили небольшой отряд. Наступила зима, и до Сиволы они не смогли дойти. Но от индейцев узнали, что семь городов в этих краях существуют.

После этого комендант Кульяка-на Франсиско Коронадо организовал крупную военную экспедицию к легендарной стране. Весной 1540 года отряд в тысячу человек отправился на север. Теперь более или менее точно было известно местоположение Сиволы. Однако на пути к ней приходилось преодолевать непростые преграды: реки, пустынные равнины, крутые холмы, болота, дремучие леса, голые горные перевалы. Почти все снаряжение, еду, не говоря об оружии, приходилось нести на себе.

Достигнув района Сиволы, они испытали жесточайшее разочарование. «Город» располагался на уступе скалы. Убогие дома из камня и глины поднимались в виде лестницы (издали это можно было принять за многоэтажные строения). Поселок – пуэбло – был сравнительно невелик, и захватить его не стоило больших усилий. Никаких богатств конкистадоры не нашли, если не считать кусков грубой ткани. Другие селения в округе были еще меньше и беднее.

Установив свою власть над Сиволой, Коронадо не потерял надежду обнаружить семь легендарных городов. Отправил небольшие отряды разведчиков в разных направлениях. Один из них под командой Карденаса, пройдя на запад—северо-запад более 400 км, оказался на краю обрыва, уходящего вертикально вниз, как показалось испанцам, на три мили!

Это был ныне знаменитый, воспетый в голливудских кинофильмах, изображаемый на бесчисленных фотографиях Большой каньон Колорадо. Он самый глубокий в мире, но все-таки примерно вдвое меньше, чем показалось конкистадорам (1800 м).

Другой отряд, который направился на восток, перейдя невысокий перевал, оказался в долине реки, текущей на юг. Начальник этой группы Харамильо сделал верный вывод: отсюда реки направляются не в Южный (Тихий) океан, а в Северный (Атлантический). Так была открыта Рио-Гранде-дель-Норте – «Великая Северная река».

Примерно тогда же было обнаружено устье реки Колорадо. Франсиско Коронадо отправил три судна под командой капитана Эрнана Аларкона обследовать восточный берег Калифорнийского залива (считалось, что в его северной части имеется пролив с выходом в Южный океан). Предполагалось, что к этим судам с провиантом придут конкистадоры после того, как покорят Сиволу.

Встреча не состоялась. Это позволило Аларкону сделать географическое открытие. Он добрался до устья реки и прошел вверх по ней, дав название Буэно-Гиа – «Добрый Вожатый» (хотя закрепилось другое имя – Колорадо – «Цветная»). Отсюда испанцы обследовали западное побережье Калифорнийского залива и впервые нанесли его целиком на карту.

Снова собрав свой отряд, Коронадо решил двигаться на восток, где еще оставались обширные неизвестные территории. Один из индейцев, родом из Флориды, сообщил, что на востоке есть долина большой реки, где водятся рыбы размером с коня, плавают крупные лодки, а по берегам много больших селений. По-видимому, речь шла о Миссисипи. В тех краях, как утверждал индеец, в стране Кивира жители пользуются золотой и серебряной посудой, лодки украшены золотыми орлами, а вождь любит отдыхать под огромным деревом, на ветвях которого позванивают золотые колокольчики.

Индеец утверждал, что получил от владыки Кивиры золотые вещи, которые отобрал у него местный вождь. Коронадо послал отряд к этому вождю, но у того никаких золотых предметов не нашлось. Испанцы обыскали все селение, а вождя арестовали и доставили Коронадо. Все жители деревни называли индейца, рассказавшего о Кивире, бесстыдным лгуном. Конкистадоры продолжали обыскивать и грабить селения, чем вконец испортили отношения с местными жителями, не раз подвергались нападениям, но так и не обнаружили никаких следов золотой страны.

Весной 1541 года Коронадо направил свой отряд на северо-восток. В прериях они впервые увидели стада бизонов. По-видимому, воины-путешественники достигли на исходе лета долины реки Миссури. Места были благодатные. Однако у местных индейцев имелись только медные украшения.

Страна Семи городов оставалась обманчивой мечтой. Приближалась зима, и Коронадо решил поторопиться в обратный путь. Через полтора месяца они добрались до Кульякана. Коронадо надеялся на следующий год повторить поход. Ему помешала болезнь. По одной версии, он вскоре умер, по другой – был отстранен от дел.

При полном экономическом провале предприятия географические результаты оказались великолепными. Удалось получить представление об огромных территориях, доселе неизвестных европейцам. Никто даже не догадывался, как велик этот континент, как разнообразны его природные условия, насколько величественны ландшафты. Но интерес испанцев к этим землям угас. Легенды о Сиволе и Кивире – злато-обильных странах – были развенчаны. Ареальные природные богатства, добываемые трудом, не привлекали искателей счастья.

В названии книги упоминались экзотические страны и легендарное Эльдорадо. Для искателей богатств и приключений она могла служить пособием и путеводителем. Автор восхищался несметными богатствами Нового Света, намекая английской королеве, что пора бы прибрать их к своим рукам.

Рейли знал горное дело и минералогию. Он провел химический анализ образцов. В ряде случаев оказалось, что аборигены и колонизаторы принимают за золото желтые блестящие кристаллики сернистого железа – марказита или пирита. Рейли квалифицированно взял пробы из кварцевых жил, обнаружив немалые примеси золота и отметил трудности разработки месторождений в коренном залегании и в условиях малой освоенности тропических лесов.

Начинается его повествование просто: «Мы покинули Англию в четверг 6 февраля 1595 года и в следующее воскресенье были ввиду северного мыса Испании, так как ветер по большей части оставался попутным; мы пошли ввиду островов Берлинге, мыса Рок, направляясь дальше к Канарским островам…»

Прибыв на остров Тринидад, Рейли сначала установил дружеские отношения с испанцами (помогло вино, которого они долго были лишены) и индейцами (помогли их обиды на испанцев). Дальнейшие события он излагает эпически спокойно: «Избрав наиболее подходящее время, я вечером напал на караул и, перебив его, послал вперед капитана Колфилда с шестьюдесятью солдатами, а сам двинулся за ним, прихватив с собой еще сорок, и так на рассвете захватили их новый город». Как он сообщает, город был предан огню «по настоянию индейцев».

Впечатляюще описывает он плавание к Эльдорадо: «Всем нам пришлось и под дождем, и в непогоду, и под палящим солнцем лежать без прикрытия на голых досках и здесь же готовить пищу и везти на этих судах все снаряжение. Если добавить, что питались мы почти одной рыбой, изнывали в морской одежде, томимые зноем, в страшной тесноте, то головой ручаюсь – никогда не было в Англии тюрьмы более отвратительной и ненавистной…»

Он приводит выдержки из донесений испанского путешественника Франсиско Лопеса, посвященные фантастическим богатствам Эльдорадо, сознавая, что «эти сообщения могут показаться необыкновенными». Рассказал он и о неудачах испанцев в стремлении колонизировать данный район, в связи с чем «эта империя уготована для Ее Величества и английской нации».

Одна из упомянутых им историй очень характерна. В испанском войске, отправившемся на завоевание владений инков, был некто Агирре, авантюрист, завороженный легендами об Эльдорадо. Он поднял бунт, убил руководителей похода и провозгласил себя императором Гвианы и Перу. После мучительных странствий по лесам он добрался до побережья, разорил несколько поселков (один такой городок назвал в честь такого события портом Тирана). Окруженный испанскими частями, он убил свою дочь, сопровождавшую его в походе, сдался в плен и был казнен.

Рейли, подробно сообщая об экспедициях испанцев, то и дело упоминает о многочисленных золотых дисках и других драгоценных изделиях. Понятно, что такие свидетельства поддерживали интерес читателей надежней, чем описания природы или людей. Кстати, он достаточно высоко оценивает физические достоинства аборигенов. Одну индианку он счел настоящей красавицей, отметив, что похожую на нее женщину видел – и то лишь однажды – среди английских красоток.

Упоминает он и о мифических безголовых (в прямом смысле) людей: «Глаза у них на плечах, а рты посреди груди и… меж плеч у них растут свисающие вниз длинные волосы… Сильнее их нет людей во всей стране». Правда, не умалчивает о своих сомнениях в реальности существования таких племен. И все-таки он полагает, что они существуют, ибо многие свидетельствуют о них. (Современный читатель мог бы припомнить бесчисленные истории о космических пришельцах, в которых порой верят даже ученые.)

В общем, экспедицию Рейли можно назвать преимущественно исследовательской. Во время ее он активно пиратствовал, но главной его целью было изучение края в надежде отыскать подступы к Эльдорадо. В том, что его совершенно необходимо найти и покорить, сэр Уолтер не сомневался. Хотя прежде всего ему следовало бы выяснить: а существует ли эта страна в действительности?

Вернувшись в августе 1595 года в Лондон, Рейли написал отчет. Если он и совершил какое-то открытие, как заявил о том в названии своей книги, то только для себя лично и для тех авантюристов, которые, прочтя ее, бросились на поиски «обширной, богатой и прекрасной Гвианской империи».

Убедительности сочинения немало способствовала приложенная к нему карта, где изображалось легендарное озеро Парима и вожделенная страна сокровищ. Хотя не вполне ясно, верил ли он сам в Эльдорадо? Ведь этот человек был очень не прост.

Немецкий историк фон Пфлуг-Гартунг назвал его «искателем приключений высшего типа», «типичным воплощением той отважной и грубой эпохи». В Советском энциклопедическом словаре уточнено: «Английский мореплаватель, организатор пиратских экспедиций, поэт, драматург, историк». По словам историка географии Я. Света, Рейли был «талантлив, дерзок, смел и не упускал ни единой возможности для самообразования: в перерывах между боями Уолтер в совершенстве овладел древними языками; он превосходно знал право, философию, историю.

Бретер, и притом опасный (его называли первой рапирой Англии), завсегдатай всех кабаков и злачных мест Лондона, игрок, душа веселых компаний, он успевал в промежутках между очередной дуэлью и попойкой набросать проект экспедиции в Северную Америку, сразить едкой эпиграммой незадачливого вельможу, часок-другой поработать над историческими сочинениями и урвать минуту для того, чтобы где-нибудь в Саутроке встретиться с неким Вильямом Шекспиром, юным актером театра „Глобус"».

… Рейли убедил королеву, что пора прибрать к рукам «золотую страну»: достаточно только содействовать его экспедиции. Когда предприятие завершилось неудачей, он приложил все усилия для доказательства ее существования, чем и объясняются, по-видимому, те легенды об Эльдорадо, которые он привел под видом достоверных свидетельств.

После смерти в 1603 году Елизаветы I король Яков I по ложному доносу подписал указ о смертной казни Рейли за государственную измену. Но все-таки решил доверить ему новую экспедицию в Эльдорадо. Однако неудачи преследовали эскадру: штормы, схватки с индейцами, растущее недовольство команды. Пришлось возвращаться, даже не войдя в устье Ориноко.

На обратном пути Рейли ограбил несколько испанских кораблей, с лихвой восполнив убытки от своей экспедиции. Но к тому времени между двумя странами существовало мирное соглашение. Яков I, забрав добычу, «для порядка» велел привести в исполнение приговор, тяготевший над Рели, которому отрубили голову в 1618 году.

Говорят, на эшафоте, глядя на топор палача, он заметил: «Лекарство острое, но зато от всех болезней». А когда палач поднял его отрубленную голову, в притихшей толпе кто-то сказал: «Не скоро еще появится в Англии другая такая голова».

Московское княжество крепло, набирало силу. Казанское ханство, напротив, переживало не лучшие времена. В середине XVI века Иван IV Грозный сумел после нескольких попыток взять Казань (1552), а через пять лет – Астрахань. К России присоединилась Башкирия. Путь дальше на восток был открыт.

Сибирское ханство со столицей Чимга-Тура (Тюмень) было непрочным. Огромные пространства, дремучие леса, болота, безлюдные нагорья разобщали отдельные улусы, где властвовали местные феодалы. На северо-западе, в зоне лесотундры, жили ненцы-оленеводы, восточнее – эвенки (тунгусы), затем якуты и, наконец, чукчи. В тайге на восточных склонах Урала обитали вогулы, в долине Оби – остяки (ханты), в Прибайкалье – буряты, в верховьях Енисея – хакасы.

Население Сибири вряд ли превышало триста тысяч человек, а Дальнего Востока – сто тысяч. Они пользовались почти исключительно каменными, костяными и деревянными орудиями. Главным сибирским богатством была пушнина, определявшая интерес к этой стране.

В 1555 году «князь всей земли Сибирской» Едигер признал свою вассальную зависимость от московского царя, обещав ежегодно поставлять дань в тысячу соболей. Обещание свое он сдержал лишь отчасти, а сообщение с Москвой не наладил. С юга вторгся в Сибирь князь Кучум и сверг Едигера. Теперь он не только взимал дань с подвластных народов, но и совершал набеги на русские поселки.

На восточных окраинах России хозяйничали купцы Строгановы: ставили укрепленные посады и остроги, развивали горное и ремесленное дело; стремились получать пушнину, а также держать в своих руках торговые пути в Среднюю Азию. Они организовали поход казачьей дружины под руководством Ермака. Так началось движение русских на восток, в Сибирь, «встречь Солнцу». Это можно считать единой великой экспедицией, которую осуществляли сравнительно небольшие группы землепроходцев.

Ермак Тимофеевич (ок. 1540–1585) был казачьим атаманом. По-видимому, находился с дружиной сначала на Днепре, потом был переведен на северо-восток, в Пермь, где Строгановы снарядили большой отряд под его начальством и направили за Урал. Построили не меньше сорока стругов (небольших судов). Всего в отряде было около 850 человек.

Поход начался в 1581 году. Двигались преимущественно водными путями. Сначала поднялись вверх по реке Чусовой. Стали искать ее приток, по которому можно подойти как можно ближе к судоходному притоку бассейна сибирской реки Тобола, чтобы волоком перетащить туда суда. Разведка заняла много времени. Поздней осенью нашли подходящую реку – Серебрянку. На ее берегу построили избы и остались зимовать. Когда запасы продовольствия стали подходить к концу, казакам пришлось покупать, а чаще отнимать у местных манси сушеную рыбу, дичь.

За зиму перетащили все небольшие суда, бросив тяжелые большие струги. Соорудили плоты и справились до реки Тагила. Здесь построили новые струги и плыли до Туры. Здесь на дружину дважды нападали отряды татарского князя Епанчи. Отбив нападение, Ермак в наказание приказал разграбить и сжечь «Епанчин городок» (на этом месте построили Туринск).

Дальше до Тобола им приходилось двигаться с боями. Имея пищали и небольшие пушки, казаки побеждали без больших потерь. Ниже устья реки Тавды русских встретила татарская армия под командой племянника Кучума князя Махмет-Кула (Маметкула). Сражение длилось пять дней и завершилось полной победой казаков и бегством Махмет-Кула.

Добравшись до Иртыша, отряд Ермака двинулся вверх по течению. Захватив городок Аттик-Мурзу, расположились там в тревожном ожидании нападения неприятеля. Собрали казачий круг, чтобы решить – двигаться дальше или вернуться домой. Рассудили, что слишком опасен обратный путь зимой по местам, где население в основном настроено враждебно и все еще подчиняется хану Кучуму.

Больше месяца казаки оставались в городке, успешно отбивая нападения войска Кучума, после чего в конце октября 1582 года вступили в решающее сражение. Выбор у них был невелик: либо победить, либо умереть. Они победили благодаря сплоченности, отчаянной храбрости, отличной выучке и огнестрельному оружию, потеряв больше ста человек (почти четверть своего состава).

Уцелевшие союзники татар рассеялись по своим селениям. Кучум с остатком своего войска ушел на юг в Ишимскую степь. Он не рискнул остаться и защищать столицу ханства Кашлык-Искер (город Сибирь). Многие его вассалы подчинились русским завоевателям. Хотя некоторые сибирские беки, в частности, Махмет-Кула, временами нападали на отдельные группы пришельцев.

Вскоре после вступления казаков в столицу ханства делегация хантов привезла Ермаку пушнину, сушеную рыбу, дичь. Атаман встретил их, как гласит летопись, «лаской и приветом», отпустив «с честью». Затем к нему потянулись другие делегации местных племен с податью. Они присягали на верность царю всея Руси, а Ермак обещал защищать их от Кучума или других врагов. Однако казаков было слишком мало, чтобы контролировать огромную территорию.

К царю была отправлена делегация во главе с атаманом Иваном Кольцо (Кольцовым). Он был беглым, осужденным за разбой на смертную казнь. В сопровождении пятидесяти казаков он повез в Москву богатую дань и челобитную с просьбой простить казакам все прежние преступления. Царь взял дружину под свое покровительство. Поход на Сибирь стал государевым предприятием.

Иван Грозный послал на помощь Ермаку несколько сот воинов и наградил шубой со своего плеча и двумя панцирями. В дальнейшем Ермак подавил восстание татар, перебивших отдельные отряды казаков (погиб и Иван Кольцо), осадивших Кашлык. Но затем атамана хитростью заманили в ловушку, и темной дождливой ночью войска Кучума напали на его отряд. Ермак пробился сквозь толпу врагов до стоявшего у берега струга, но оступился, упал в воду и утонул (на нем был тяжелый панцирь). После его гибели первый поход в Сибирь завершился: оставшиеся казаки вернулись на родину.

…Французский географ Э. Реклю писал о движении русских в Сибирь: «Беглый казак Ермак, во главе своей разбойничьей шайки, проник в ее пределы». Ученый обвинял этих «разбойников» в жестокости, кровопролитии, разрушении торговых связей Европы с Сибирью, которые сложились в результате путешествий русских, арабских, английских купцов. Получается, будто Ермак был ничуть не лучше испанских конкистадоров.

Да, бывали стычки с местным населением, случались грабежи, разбои. Но не было истребления племен и уничтожения поселений, что было свойственно западноевропейским колонизаторам. Наивно думать, будто шайка разбойников способна пройти сотни верст по землям неведомым, малообитаемым, по могучим рекам, через опасные пороги, переходя по таежным тропам водоразделы, да еще не раз побеждать армию местного владыки, не только захватывая города, но и закладывая новые.

Дружина «вольных казаков» Ермака была основана на принципах коллективизма (анархии, то есть безвластия). Основные вопросы решались сообща, всем «кругом» казачьим. Были среди них и лихие разбойнички. Но не они решали судьбу всего предприятия. Им было бы достаточно разграбить город и с добычей вернуться на родину. Все сложилось иначе по воле и разумению Ермака Тимофеевича или Тимофеева (в летописях его называют Ермолаем, Ермилом, Еремеем, даже Германом и Василием: «оный Василий был силен и велеречив и остр»).

Удивительны военные успехи его отряда. Несколько сотен казаков побеждали в десятки раз превосходящие силы противника. А продвигались они по крупным и давно освоенным людьми речным долинам. Побеждать приходилось грозного и неглупого хана Кучума, владения которого по территории составляли одно из крупнейших царств на земле.

Многие местные племена были покорены татаро-монгольским воинством и не поддерживали власть Кучума. Даже среди верных ему князей не было единства. Остатки некогда величайшей империи распадались. Крепнущее государство Российское, соединяя самобытную культуру с западной, присоединяло Сибирь к Европе. А Монгольская империя присоединяла европейские страны к владениям азиатов-кочевников.

Он собрал отряд искателей легкой наживы, свободных или беглых крестьян, «гулящих людей». Они отправились вниз по Енисею в Туруханск, поставленный на Енисее возле устья Нижней Тунгуски, по пути скупая пушнину. Он знал о том, что по слухам на востоке есть большая река, которая «угодна и обильна» (то есть богата охотничьими угодьями), зовется она Елюенэ и живет там «много народов».

Со слов местного «князьца Илтика» в конце 1619 года были записаны дополнительные сведения: «Та река великая, а имени он той реке, как ее и по какому языку зовут, не знает; а ходят тою рекою суда большие и колокола на них великие есть… и из пушек с тех больших судов стреляют». Вдобавок «вода в той великой реке солона», а что в нее не кинешь, она выбрасывает на берег.

Правда, Илтик признался, что сам на той реке не бывал, а слышал о ней от других. Судя по всему, в его рассказе речь шла не только о Лене, но и об Амуре, по которому плавали китайцы. Можно лишь удивляться, как распространялись в то далекое время сведения в сибирской глухомани – по меньшей мере за полторы тысячи километров!

Из Тобольска в Енисейск и Туруханск пришла инструкция. Она предписывала построить судно и плыть по той великой реке – «проведывать подлинно, прямо ли река, или море, или переуль морская» (пролив). А если будет река, «им велеть ездить по обе стороны реки и того смотреть, каковы у тое великие реки береги, и есть ли на них какие выметы, и есть ли какие угожие места и лес, который бы к судовому и ко всякому делу пригодился, или горы, да буде горы, и какие горы, каменные ль, и сколько высоки, и есть ли на них какой лес или степные места, и откуда та река выпала и куда усьем и в какую реку или в море впала, и рыбная ль река, и какова в ней вода, и мечет ли из себя на берег какой зверь…»

Выходит, предполагалось планомерное исследование новых земель. Судя по всему, Пенда отправился на восток не только по своей инициативе и на свой страх и риск, но при поддержки властей, с определенным заданием. По этой причине его отряд снарядили, по-видимому, неплохо. Тем более что приходилось опасался встречи с хорошо вооруженными судами враждебно настроенных местных жителей.

В начале лета 1620 года Пенда со своим отрядом на нескольких стругах отправился вверх по Нижней Тунгуске. Сначала это была полноводная река в высоких берегах, покрытых лесом. Затем она начала сужаться. Появились пороги. Река резко повернула на юг. У одного из порогов путь им преградил крупный затор плавника.

Надо было решать: идти ли дальше на восток через тайгу или продолжить путь вверх по Нижней Тунгуске к ее верховью. Пришлось остановиться, поставить зимовье и провести осмотр местности. За зиму пришлось несколько раз отражать нападения тунгусов.

До Вилюя, крупного левого притока Лены, отсюда оставалось немногим более ста километров. Не исключено, что какая-нибудь группа разведчиков из отряда Пенды прошла водораздел бассейнов Енисея и Лены. Однако двигаться через тайгу с тяжелым грузом было слишком трудно.

Летом 1621 года продолжили путь по реке. Двигались медленно: река петляла, всечаще встречались пороги. Приходилось с огромным трудом тянуть суда против течения, которое становилось все сильнее. Пройдя за лето около двухсот километров, вновь остановились на зимовку.

На следующий год продолжили маршрут. В том месте, где река повернула на юго-запад, вновь поставили зимовье. Теперь надо было идти на восток – к большой реке. Скорее всего, у Пенды был переводчик, с помощью которого вели торг с аборигенами, а также уточняли свой маршрут. От того места, где они остановились, до Лены оставалось примерно 20 километров. Весной 1623 года отряд Пенды прошел это расстояние и вышел на берег «большой реки» Лены. Построив струги, поплыли вниз по течению.

Берега были преимущественно высокие, течение сильное; порой скалы стискивали русло, и стремнина грозила опрокинуть кочи или выбросить их на камни. После впадения справа крупного притока (Витима) река стала шире и спокойней.

Это действительно была великая, полноводная, могучая река, но необжитая. Через несколько недель пути началась равнина, русло стало широким, по берегам стали появляться поселения незнакомого для русских племени – якутов. Оставаться здесь на зимовку было опасно.

Путешественники повернули назад. На этот раз Пенда решил разведать новый путь и прошел дальше, южнее того места, откуда начали плавание по Лене. Пешком двинулись на запад по степи, где встретили скотоводов бурятов. Встретив реку Ангару, построили лодки и сплавились до Енисейска или даже до Туруханска.

За три с половиной года они прошли путь, преимущественно по рекам, около 8 тысяч километров, разведали речные пути из бассейна Енисея в долину Лены. По словам выдающегося советского геолога и биолога Л.С. Берга: «Это путешествие составляет поистине необычайный географический подвиг».

Спустившись по Алдану до реки Мая, отряд полтора месяца двигался вверх по реке. Наиболее удобно выглядел путь по правому притоку Юдоме, текущей с северо-востока. Поднявшись вверх по этой реке, перевалили хребет Джугджур и спустились в долину реки Ульи. Здесь построили лодки и сплавились в 1639 году до «моря-окияна».

Тяжелейший маршрут по неведомым таежным рекам и через скалистые горы был пройден за два месяца!

Отряд Москвитина разделился на две группы. По суше и по воде они обследовали около 800 км западного морского побережья. Назвали море Ламским. Позже укоренилось другое имя – Охотское, несмотря на то, что река Охота невелика. По-видимому, назвали море по Охотскому острогу, поставленному в устье этой реки и ставшему опорной базой для морских маршрутов.

Зимовать близ морского побережья можно было без особых забот: реки изобиловали рыбой. Колобов писал, что жили они здесь «с проходом два года». Реки в этом крае «собольные, зверя всякого много, и рыбные, а рыба большая, в Сибири такой нет… сколько де ее множество, – только невод запустить и с рыбою никак не выволочь».

Узнали и о том, что на «Амур-реке» «бородатые люди дауры живут дворами, и хлеб у них, и лошади, и скот, и свиньи, и куры есть, и вино курят, и ткут, и прядут». Незадолго до прихода русских дауры напали с моря на гиляков и убили человек пятьсот.

Летом 1641 года отряд Москвитина вернулся в Якутск, где сдал в казну 440 соболиных шкурок – огромное богатство.

Удивительное достижение русских землепроходцев: всего лишь за 57 лет со времени начала похода Ермака (1581) они пересекли всю огромную северную часть крупнейшего Азиатского материка.

…Избегая упреков в субъективности при характеристике своих соплеменников, обратимся к свидетельству английского историка географии Дж. Бейкера:

«Продвижение русских через Сибирь в течение XVII века шло с ошеломляющей быстротой. Успех русских отчасти объясняется наличием таких удобных путей сообщения, какими являются речные системы Северной Азии, хотя преувеличивать значение этого фактора не следует, и если даже принять в расчет все природные преимущества для передвижения, то все же на долю этого безвестного воинства достанется такой подвиг, который навсегда останется памятником его мужеству и предприимчивости, равного которому не совершил никакой другой европейский народ».

Мужество, сообразительность, предприимчивость и выносливость русских землепроходцев беспримерны. А ситуация с сибирскими реками не так благополучна, как предположил Бейкер. Крупнейшие из них текут с юга на север. Если левые их притоки направлены с запада на восток, то правые – наоборот. Для путешественников, пересекающих Сибирь, местные реки особых удобств не предоставляют.

Продвижение русских через Сибирь проходило в несколько раз быстрее, чем англичан – через Канаду. Хотя в Сибири более суровый климат, обширней территория, да и шли русские на столетие раньше, чем англичане в Канаде.

Дежнёв оставил сообщение о мысе, который много позже стал носить его имя: «А Нос тот вышел в море гораздо далеко, а живут на нем люди чухчи добре много. Против того же Носу, на островах [Диомида] живут люди, называют их зубатыми [эскимосы], потому что пронимают они сквозь губу по два зуба немалых костяных… А тот Большой Нос мы, Семейка с товарищи, знаем, потому что разбило у того Носу судно служилого человека Ярасима Онкудинова [Герасима Анкидинова] с товарищи. И мы… тех людей имали на свои суды и тех зубатых людей на острову видели ж».

Он докладывал о своем проходе в Тихий океан: «И носило меня, Семейку, после Покрова Богородицы [1 октября] всюда неволею и выбросило на берег в передний конец [то есть на юг] за Анадырь-реку. И было нас на коче всех двадцать пять человек. И пошли мы все в гору, сами путь себе не знаем, холодны и голодны, наги и босы. И шел я, бедный Семейка, с товарищи до Анадыря-реки ровно десять недель, и пали [попали] на Анадырь-реку вниз, близко моря, и рыбы добыть не могли, лесу нет. И с голоду, мы, бедные, врозь разбрелись. И вверх по Анадыре пошло двенадцать человек и ходили двадцать ден, людей и аргишниц [оленьих упряжек], дорог иноземских не видали и воротились назад и, не дошед, за три дня, днища [одного дня пути] до стану, обночевались, почали в снегу ямы копать».

В устье реки Анадырь они заложили острог.

Дежнёву принадлежит первое описание Чукотки: «Тот нос вышел в море гораздо далеко. А живут на нем чукчи добре много. А против того носу на островах живут люди, называют их зубатыми, потому что пронимают они сквозь губу по два зуба немалых костяных. А лежит тот нос промеж сивер на полуношник, а с русскую сторону носа признана вышла речка, становье тут у чукоч делано, что башни из кости китовой, а нос поворачивает кругом к Анадырь-реке… А река Анадырь не лесна и соболей по ней мало… а иного черного лесу нет никакого, кроме березнику и осиннику… от берегов лесу не широко, все тундра да камень».

Тем временем из Нижне-Колымска был направлен на юго-восток, к морю отряд под командованием Семена Моторы. На «захребетной реке Анадырь» он соединился с группой Семейки (Семена) Дежнёва. Они собирали с местных жителей – юкагиров – ясак и «приводили их под высокую царскую руку». По тому же маршруту двинулся отряд Михаила Стадухина, который тоже требовал от юкагиров дань, чем вызвал их недовольство. Этому отряду приходилось вступать в стычки с туземцами. При встрече с Дежнёвым Стадухин проявил свой крутой нрав и жадность. Дальше их пути разошлись.

В поисках «моржового зуба» Дежнёву в конце концов улыбнулась удача. В 1652 году он нашел на отлогом морском берегу огромную залежь ископаемых клыков моржей, всего, как сообщил один казак, более двухсот пудов.

Дежнёв несколько раз ездил из Якутска в Москву, отвозя пушнину и моржовую кость. Его щедро наградили и произвели в атаманы. Умер он в Москве.

Поздней весной пришли лодки с пополнением и припасами. Поярков отправился вниз по Зее, хотя оставалось у него менее ста человек. Вокруг было много селений, но местные жители были настроены враждебно и старались не давать пришельцам сойти на берег.

Как позже докладывал Поярков, в низовьях Зеи и по берегам Амура родится шесть «хлебов»: ячмень, овес, просо, греча, горох и конопля, а также огурцы, бобы, чеснок, мак, яблоки, груши, орехи грецкие и русские.

Выйдя на Амур, отряд направился вниз по течению. Миновали правый приток Амура Сунгари. Начались земли народа дючеров, родственных маньчжурам. Их большие селения были окружены пашнями, хлебными полями. Они «такие же сидячие и хлебные и скотные, что и дауры, и рыбы у них… белуг и осетров и иной всякой много, а зверя соболя и иного всякого ж много».

Чтобы разведать обстановку, Поярков послал вперед вооруженную группу из 25 человек. Из них вернулось только двое, остальные были перебиты дючерами.

Продолжили путь по Амуру, который повернул на северо-восток. Начались владения рыболовов, охотников и скотоводов гольдов (нанайцев). Еще ниже по течению жили гиляки (нивхи), рыболовы и охотники, еще не перешедшие к производящему хозяйству. Ездили они на собаках, а ловили рыбу с маленьких берестяных лодок.

В устье Амура русских землепроходцев застала поздняя осень. Казаки отбирали у гиляков ясак соболями. Зимой опять голодали. Летом вышли в Амурский лиман, видя впереди на востоке берега Сахалина. Повернули налево, на северо-запад, и, держась берега, пересекли западную окраину Охотского моря. Во время внезапного шторма их отбросило на какой-то необитаемый остров (из группы Шантарских островов).

На северо-западном берегу моря близ устья реки Ульи встретили служилых отряда Москвитина и устроили зимовку. Ранней весной 1646 года отряд двинулся вверх по Улье, миновал водораздел и вышел в бассейн реки Лены. Летом вернулись в Якутск. Их осталось всего 33 человека. Привез Поярков чертежи (карты-схемы) и составил подробный отчет об экспедиции.

За трехлетнюю экспедицию отряд Пояркова прошел по суше, по рекам и по морю 8 тысяч километров. В своем отчете он предлагал присоединить открытые им земли к Руси. Тамошние «пашенные хлебные сидящие люди», по его мнению, надо подвести «под царскую высокую руку» и «в вечном холопстве укрепить, и ясак с них собирать, – в том государю будет многая прибыль; потому что те землицы людны и хлебны и собольны, и всякого зверя много, и хлеба родится много, и те реки рыбны».

Три года спустя в Якутске был сформирован новый хорошо вооруженный отряд под начальством Ерофея Павловича Хабарова. В 1649–1652 годах он совершил походы в Приамурье, в богатую Даурскую землю, исследовал бассейн Амура и составил «чертеж» (карту-схему) этой реки. Покорив одни племена и обложив их ясаком, с другими воевал, опустошая селения.

В долине Амура они встречали только покинутые деревни. Оставив на зимовку часть своих людей, Хабаров с остальными вернулся в Якутск и набрал новый отряд – более двухсот человек. Они грабили дауров, да и между собой не ладили. Часть отряда взбунтовалась и отправилась разбойничать самостоятельно в низовья Амура. Хабаров напал на них и заставил подчиниться, казнив зачинщиков.

Послав царю доклад о своих успехах и присовокупив к нему ценные меха, Хабаров получил от него благодарность и награды. Однако, на месте оценив обстановку, царский уполномоченный отстранил Хабарова от руководства, побил его, арестовал и повез в столицу. Дело разбиралось в Сибирском приказе в Москве. Его оправдали, пожаловали в «дети боярские» и отправили служить на Лену.

В дальнейшем царское правительство постаралось вести на Дальнем Востоке более разумную политику, налаживая нормальные отношения с живущими здесь народами.

Атласов был родом из Усолья Камского. До поступления в Якутский гарнизон скитался по берегам Лены, промышлял соболя; сопровождал в Москву драгоценную «государеву соболиную казну». Он выделялся даже из среды своих незаурядных товарищей смекалкой и организаторскими способностями. В 1695 году его назначили начальником Анадырского края с наказом «изыскивать новые землицы». При этом подразумевался путь на юг, в тайгу, на Камчатку.

Судя по всему, якутский воевода имел весьма приблизительное представление о том, какое расстояние от Анадырского острога до центра Камчатки. Если считать по прямой, то получается более тысячи, а реальный путь, – полторы тысячи километров. Впрочем, русские землепроходцы уже привыкли к подобным маршрутам.

В начале 1697 года Владимир Атласов отправился из Анадырска на Камчатку. При нем было 60 служилых и промышленных людей и 60 юкагиров. Двигались на оленях и за две с половиной недели пришли в долину реки Пенжины. Оседлых коряков было свыше 300 душ. За неимением соболей, собрали ясак красными лисицами.

По сообщению Атласова, коряки «пустобородые, лицом русаковаты, ростом средние». Вооружены они луками и копьями, «начального человека» над собой не имеют, а «слушают который у них есть богатый мужик». «Веры никакой нет, а есть у них ихже братья шеманы – вышеманят, о чем им надобно: бьют в бубен и кричат». Для промысла нерп и китов имеют большие байдары из нерпичей кожи, куда садится человек по 30. Из товаров им надобны ножи, топоры.

От Пенжины отряд Атласова шел две недели на оленях по западному берегу Камчатки, затем пересек полуостров до берега Тихого океана. Местные коряки никогда не видели русских. Атласов призвал их в русское подданство «ласкою и приветом», не забыв взять ясак лисицами (их было немало близ становищ коряков).

Атласов разделил отряд на две группы, из которых одна под началом Луки Морозко пошла вдоль восточного берега Камчатки на юг, а сам Атласов перешел на западный берег. Вскоре на реке Палане, впадающей в Охотское море, в отряде Атласова группа юкагиров изменнически набросилась на казаков, трех убили, 15 ранили (в том числе и начальника отряда). Они могли собрать местных жителей и уничтожить оставшихся. Пришлось звать на помощь отряд Луки.

К ним Атласов направил верного юкагира. Ему удалось перейти через Камчатку и выполнить поручение. После того как оба отряда воссоединились, вновь двинулись на юг.

О камчадалах Атласов сообщал: «Одежду носят соболью и лисью и оленью, а пушат то платье собаками. А юрты у них зимние земляные, а летние на столбах вышиною от земли сажени на три, намощено досками и покрыто еловым корьем, а ходят в те юрты по лестницам. И юрты поблизку а в одном месте юрт ста по два и по три и по четыре. А питаются рыбою и зверем; а едят рыбу сырую, мерзлую… А ружье у них – луки усовые китовые, стрелы каменные и костяные, а железа у них не водится».

В долине реки Камчатки русские встретили четыре укрепленных поселения местных жителей, которые обрадовались приходу русских и охотно заплатили ясак. Они просили защитить их от сородичей с низовьев Камчатки и морского побережья, которые время от времени их грабили, а сопротивлявшихся убивали.

Вместе с камчадалами русский отряд отправился вниз по реке. Через три дня они подошли к селению, жители которого устраивали набеги. Там было более 400 юрт. Атласов предложил им платить ясак, но те отказались. «И он де Володимер, со служилыми людьми их, камчадалов, громили и небольших людей побили и посады их выжгли».

Атласов дал первое описание камчатских вулканов: «А от устья идти вверх по Камчатке реке неделю есть гора подобна хлебному скирду, велика гораздо и высока, а другая близ ее ж – подобна сенному стогу и высока гораздо: из нее днем идет очью искры и зарево. А сказывают камчадалы: буде человек взойдет до половины той горы и там слышит великий шум и гром, что человеку терпеть невозможно».

Когда Атласов вернулся с низовьев реки, то не нашел своих оленей: их угнали кочевые коряки. Он отправился за ними в погоню, догнал у «Пенжинского моря» и после сражения отбил оленей. Затем отряд прошел до южной оконечности полуострова.

За 5 лет похода Атласов с отрядом прошел около 11 тысяч километров. Он неплохо изучил Камчатку, дав описание ее природы и населения; первым сообщил о северных Курильских островах и о Японии. Вот одно из таких описаний:

«А зима в Камчатской земле тепла против московского, а снеги бывают небольшие… А солнце на Камчатке бывает в день долго, против Якуцкого блиско вдвое…

А в Камчатской и в Курильской земле ягоды – брусница, черемха, жимолость – величиною меныпи изюму и сладка против изюму… Да ягоды ж растут на траве от земли в четверть, а величиною та иного меньше курячья яйца, видом созрелая зелена, а вкусом что малина, а семена в ней маленькие, что в малине… А на деревьях никакова овоща не видал…

А деревья ростут кедры малые, величиною против мозжевельнику, а орехи на них есть. А березнику, лиственничнику, ельнику на Камчатской стороне много, а на Пенжинской стороне по рекам березняк да осинник…

А в Камчадальской и Курильской земле хлеб пахать мочно, потому что места теплые и земли черные и мягкие, только скота нет, и пахать не на чем, а иноземцы ничего сеять не знают. А руды серебряные и иные какие есть ли, того не ведают, и руд никаких не знают».

Как видно из этих записей, русский человек вполне рассудительно и уважительно отзывается о местных жителях, не проявляя расовой или культурной, даже религиозной неприязни.

…Примерно в то же время, когда русские продвигались «встречь солнцу», осваивая Сибирь, западные европейцы завоевывали Америку в противоположном направлении, на запад. Пришельцы уничтожили два крупных местных государства с древней историей и высокой культурой. Природа новых территорий и культура местного населения были им чужды.

Возможно, именно поэтому заморские владения западноевропейских стран со временем и вполне естественно (хотя и не без борьбы) обретали самостоятельность. А Сибирь для русских сразу же стала родной землей, естественным продолжением – за Урал (за Камень) – Руси. Ведь существует на планете единый величайший континент – Евразия. Появилась и великая держава Евразийская. Адля нее стала необходима современная – по тем временам – наука и техника.

.. Легко ли было русским отрядам двигаться в неведомое, преодолевая вековую тайгу, горные перевалы, бурные сибирские реки, вязкие топи и даже таких «кровных врагов», как мошка и комары? Пришлось пересечь крупнейший континент планеты и район полюса холода Северного полушария. Отряд Стадухина, например, прошел от Ледовитого океана до Тихого, пересекая чукотские низменности и горы. Такое предприятие и в наши дни не назовешь простым.

О трудностях подвига землепроходцев можно судить по их потерям. В экспедиции Пояркова на Амур уцелело лишь около трети состава, из отряда Атласова вернулась после похода на Камчатку четвертая часть; из спутников Дежнёва и Попова, обогнувших по морю Чукотский полуостров, остался в живых примерно один из девяти человек. А сколько отрядов сгинуло без следа в студеных морях, на свирепых порожистых реках, в болотных сибирских глухоманях!

С полным основанием мужественный норвежский полярный исследователь Фритьоф Нансен писал: «Еще в XVII и XVIII столетиях русские совершали самые далекие путешествия на санях и нанесли на карты сибирские берега от границ Европы до Берингова пролива. Да и ездили они не только вдоль берегов, но и переходили по плавучему морскому льду до Новосибирских островов и даже еще севернее. Едва ли где-либо пришлось путешественникам претерпевать столько лишений и выказывать такую выносливость, как во время этих поездок».

Землепроходцам от царя и воевод давался наказ обходиться с местными жителями добром, а ясак собирать «ласкою и приветом, а не жесточью». Но стычки, порой кровавые, были неизбежны. И все-таки русские люди вторгались все дальше в глубь Сибири, открывая неведомые реки и озера, моря и проливы. Видится в этих деяниях удаль поистине молодецкая!

Если спросить индейцев, почему иногда по ночам поднимается этот непрерывный шум, они, улыбаясь, ответят: звери радуются прекрасному лунному свету, они празднуют полнолуние. Мне же эта сцена представлялась случайно начавшейся, долго длившейся и все возраставшей борьбой зверей… Длительное наблюдение показало, что покой лесов нарушает отнюдь не «празднование лунного света». Голоса бывали громче при сильном дожде или когда при раскатах грома молния освещала глубь леса».

Так писал выдающийся ученый и отважный путешественник Александр Фридрих Гумбольдт (1769–1859). Он родился в семье прусского дворянина, слушал лекции в германских университетах и Фрейбергской горной академии, служил в Горном департаменте Берлина, писал работы по минералогии, палеонтологии, геологии, физике: «Минералогические наблюдения над рейнскими базальтами» (1790), «Подземная флора Фрейнберга» (1793), «О подземных газах» (1799), двухтомник, посвященный его опытам по гальванизму (1797–1799).

Получив наследство, он оставил службу и отправился вместе с молодым ботаником Эмме Жаком Александром Бонпланом в трудные и опасные экспедиции в Новом Свете. Научные результаты пятилетних странствий обрабатывали 20 лет. Его «Путешествие по тропическим областям Нового Света» (1807–1834) составило 30 томов…

Итак, вернемся к началу 1800 года. Гумбольдт и Бонплан продолжали путешествие. Их лодка с трудом продвигалась в узкой полосе воды между гранитными скалами и плавучим лесом. Опасности ждали на каждом шагу. Чем выше по течению они поднимались, тем болотистее становились берега, тем труднее было выбрать место для стоянки.

Еще недавно на реке Риу-Негру они по крайней мере находили сухое дерево для костра. Здесь же, в сырых непроходимых лесах Касикьяре, топлива не было. Целыми неделями они питались исключительно маниокой, сухими бобами какао, бананами и лишь изредка мясом обезьян.

Местность была почти не обжита, лишь изредка попадались маленькие поселения миссионеров. Больше всего отравляли жизнь исследователям комары. Однажды, спасаясь от них, Гумбольдт и Бонплан стали под водопад, в другой раз зарылись в песок.

Ягуары, которых индейцы почитали как магических существ, постоянно доставляли путешественникам много волнений. Гумбольдт вспоминал:

«Я то и дело смотрел в сторону реки, но только когда стал рыться в песке в поисках блесток слюды, заметил свежие следы ягуара, которые так легко узнать по их форме и величине. Следы вели к лесу, и, взглянув в ту сторону, я в восьмидесяти шагах увидел ягуара, лежавшего под каролинией. Ни разу еще мне не встречался зверь такой величины. Бывают в жизни моменты, когда тщетно звать на помощь разум. Я очень испугался, но все же еще настолько владел собой и своими движениями, чтобы последовать наставлениям, которые давали нам индейцы на такой случай. Я пошел прочь, но не побежал и старался не шевелить руками; как мне показалось, внимание ягуара было полностью привлечено стадом capybaras (капибар. – Р.Б.), переплывавших реку. Затем я повернулся и, описывая большую дугу, двинулся к берегу… Меня так и подмывало обернуться и посмотреть, не преследует ли меня зверь! К счастью, я не поддался этому искушению и оглянулся лишь тогда, когда отошел достаточно далеко. Ягуар продолжал спокойно лежать на месте… Наконец, я достиг пироги и, задыхаясь от волнения, рассказал индейцам о своем приключении».

20 мая, лавируя среди плавучих стволов деревьев, скопившихся между обрывистыми скалистыми берегами, лодка вошла в Ориноко. Еще одна бессонная ночь, оглашаемая рычанием ягуаров, – и путешественники раскинули лагерь на берегу великой реки у миссионерской станции Эсмеральда. В течение месяца им пришлось испытать невероятные лишения и невзгоды, чтобы установить существование связи между Ориноко и бассейном Амазонки.

Они были вполне вознаграждены за все опасности и тяготы этой экспедиции. Гумбольдт считал, что в будущем этот водный путь приобретет огромное хозяйственное значение. Он уже мысленно видел торговые магистрали, по которым европейские товары потекут от восточного побережья на Запад до самого Перу. Ему казалось, что здесь, в дремучих лесах Амазонки, он открыл новую колыбель человечества, обширную страну, которая по богатствам недр и плодородию могла бы соперничать с Месопотамией и Египтом.

Истощенные, измученные трудной дорогой, Гумбольдт и Бонплан решили поскорее вернуться на побережье. Приведя в порядок лодку, 23 мая они пустились в обратный путь. Достигнув 15 июня, на двадцать третий день путешествия в узкой лодке, Ангостуры, исследователи заболели лихорадкой. Гумбольдт сравнительно быстро излечился с помощью местного средства – питья из меда и сока местного целебного растения, а Бонплан захворал тяжело. Гумбольдт устроил его в доме местного врача. Состояние Бонплана ухудшалось. Однажды вечером слуга сказал Гумбольдту, что Бонплан умер. Гумбольдт поспешил в комнату, где лежал его друг, и увидел, что тот всего лишь потерял сознание. Кризис длился недолго, и Бонплан стал выздоравливать.

«Трудно передать тебе, сколько беспокойства его болезнь доставила мне, – писал Гумбольдт брату. – Я никогда бы не нашел друга более верного, энергичного и мужественного… Мне никогда не забыть, сколь великодушную привязанность ко мне он проявил во время бури на Ориноко 6 апреля 1800 года. Нашу пирогу уже на две трети залило водой, индейцы уже спрыгнули в воду и пустились вплавь к берегу; лишь мой великодушный, преданный друг остался со мной, умоляя, чтобы я разрешил ему вплавь переправить меня через разбушевавшуюся реку… Наше положение было поистине отчаянным: мы находились в полумиле от берега, крокодилы стаей окружили нас, наполовину высовываясь из воды… В этот опаснейший момент порыв ветра надул паруса нашего суденышка, и мы были спасены самым непостижимым образом, потеряв всего лишь несколько книг и немного продовольствия».

Бонплан поправлялся медленно, друзьям пришлось задержаться в Ангостуре до 9 июля. Гумбольдт использовал это время для сбора различных сведений. Ангостура насчитывала шесть тысяч жителей и имела регулярные торговые связи с Испанией, начало которым было положено в 1771 году кадисскими купцами. Путь из Кадиса до Пунта-Варима, расположенного у устья Ориноко, занимал от восемнадцати до двадцати дней, обратный – около тридцати пяти. Предметами экспорта были какао, хлопок, индиго и сахар, из Испании ввозили текстильные изделия.

27 августа Гумбольдт и Бонплан прибыли наконец в Куману. В общей сложности они проделали путь в 6450 миль по наименее изученным и труднодоступным областям Америки, собрали 12 000 образцов растений, из которых 1400 определили уже во время путешествия. И все же Гумбольдт писал своему учителю Вильденову в Берлин:

«Я собрал едва ли десятую часть того, что мы видели… Но – увы! – почти со слезами открыли мы наши ящики с растениями. Вследствие непомерной влажности американского климата и потому, что среди буйно растущей зелени очень трудно было находить старые, зрелые листья, треть нашей коллекции погибла. Мы ежедневно обнаруживали в ящиках все новых насекомых, которые пожирали и бумагу и растения. Скипидар, камфара, деготь, просмаливание досок, проветривание на открытом воздухе – все европейские средства оказались здесь бессильными.

Наше терпение истощается. Но, несмотря на постоянное чередование сырости, жары и горного холода, я чувствую себя еще более здоровым и бодрым с тех пор, как покинул Испанию. Тропики – моя стихия. За последние два года я почти не болел. Я очень много работаю, мало сплю, при астрономических наблюдениях без вреда для себя провожу по четыре-пять часов на солнце с непокрытой головой… На Атабапо, где дикари постоянно умирают от болотной лихорадки, мой организм выдержал испытание непостижимо хорошо».

Письмо брату Гумбольдт писал из Куманы: «Трудно создать положение, которое бы более способствовало занятиям науками и самостоятельным исследованиям, чем то, в котором я сейчас нахожусь. Развлечения, в цивилизованных странах неизбежно сопутствующие светскому образу жизни, здесь меня совершенно не отвлекают, зато природа то и дело предоставляет мне новые интересные объекты для изучения. Единственное, о чем можно сожалеть в подобном одиночество, – это то, что остаешься в стороне от прогресса европейского просвещения и науки и лишаешься преимуществ, вытекающих из обмена идеями».

…Позже он с минералогом Густавом Розе и биологом Христианом Готфридом Эренбергом побывал в России, исследуя Урал, Алтай, Прикаспий. В последние годы жизни работал над многотомным сочинением «Космос», где человечество представлено частью земной природы, а наша планета – частичкой Мироздания. Труд остался незавершенным. В нем введено понятие «либеносфера» (сфера жизни), что позже переименовали в биосферу.

В книге «Картины природы» (1807) Гумбольдт писал: «Я стремился представить картину природы в целом и показать взаимодействие ее сил, а также воспроизвести то наслаждение, которое получает от непосредственного созерцания тропических стран человек, способный чувствовать».

Он советовал не путать реальную природу с ее искаженными образами в науках, которые дробят мир на детали, оперируют схемами. Называл высокой целью научного познания – «отыскание законов природы, исследование правильного чередования форм, проникновение в необходимую взаимосвязь всех изменений, происходящих во Вселенной». Понимал он и прикладное значение естествознания: «Человек не может воздействовать на природу, не может завладеть никакой из ее сил, если не знает законов природы… Знание и изучение суть радость и право человечества; они суть части народного богатства».

«Только там начинается наука, – писал он, – где дух овладевает материалом, где делается попытка подчинить массу опытов разумному познанию; наука есть дух в приложении его к природе».

Выдающегося австрийского геолога Э. Зюсса некоторые коллеги с иронией называли геопоэтом. «Аэпитет «геопоэт» является почетным, – писал академик В.А. Обручев, – так как в общении с природой – величайшим поэтом – Зюсс черпал вдохновение и облекал свои научные труды в художественную форму; сухой перечень фактов превращался под его пером в красочное описание, доступное широкому читателю».

Эти слова в полной мере относятся к А. Гумбольдту. Вообще, отличительная черта великих натуралистов – географов и геологов, биологов и экологов – благоговение перед природой. Увы, такое восприятие мира постепенно стало тускнеть по мере дробления научных дисциплин и сужения специализации ученых.

В Сент-Луисе их торжественно проводили 14 мая 1807 года. Вверх по Миссури ушли три крупные шлюпки и две пироги. Часть отряда продвигалась вдоль берега. Стояла жара, донимали мошка и клещи. В прериях они встречали степных собак и огромные стада бизонов.

Проходя по берегу Миссури выше впадения в нее реки Йеллоустон (ныне там Национальный парк), Кларк встретил гигантского медведя, еще неизвестного науке (гризли). Медведь взревел и попытался напугать непрошеных гостей. В него всадили несколько пуль. Он бросился в реку, но вскоре испустил дух. От носа до конца задней лапы в нем было без малого 2,5 м.

Путь проходил без особенных происшествий. Встречаясь с племенами ото, миссури, омаха, сиу, обменивались подарками и заключали мирные соглашения. В конце года, пройдя 2,5 тыс. км, встретили индейцев мандана, завязав с ними дружеские отношения. Решили остановиться в их поселении на зиму. Тем более что река стала мельче, на шлюпках не пройти. Основали форт.

Смастерив к весне шесть долблённых лодок-каноэ, отправились дальше. В дневнике Льюис писал: «Теперь нам предстояло вступить в земли, протяженность которых в ширину составляла не менее двух тысяч миль, и никогда раньше здесь не ступала нога белого человека. Нам еще только предстояло узнать, что в тех краях было уготовано экспедиции, а в этих челноках хранилось все то, что могло помочь нам выжить или защитить себя от опасности».

У индейцев мандана они познакомились с молодой женщиной по имени Сакаджавеа племени шошонов, обитавших в районе Скалистых гор. Ее в детстве похитили индейцы из враждебного племени, продав канадскому торговцу, который жил в селении вместе с ней и их двухмесячным сыном. Она решила отправиться к родителям и стала для американцев проводником; малыша несла в люльке за спиной.

В предгорьях путь им преградил большой водопад. Пришлось сооружать повозки и перевозить на них багаж и лодки. Чем выше по течению, тем чаще встречались пороги. Во время перехода через Скалистые горы лодки пришлось оставить. Измученные путешественники опасались встречи с местными шошонами. Однако благодаря Сакаджавеа, которая встретила своих родных в одном из поселков, позволило здесь отдохнуть, приобрести лошадей у шошонов и узнать о тех краях, куда предстояло идти.

За Скалистыми горами вышли в холмистый, густо заросший лесом край, где жили индейцы нес-персе. С ними тоже удалось поладить, обменяв лошадей на новые каноэ. Стали спускаться вниз по реке Клеа-руотер, а затем по крупной реке Колумбия. Долгое время их сопровождали дружественные индейцы. 15 ноября под проливным дождем они вышли к устью реки.

«Когда наконец мы увидели океан, – писал Кларк, – достичь которого так стремились, всех охватила бурная радость».

Возвели форт, назвав его Клэтсоп. Здесь встретили Рождество 1805 года. Утром устроили салют, пели и веселились. Курящим вручили табак, некурящим – носовые платки. Дождь продолжал лить.

«В тот день, – вспоминал Кларк, – мы могли бы достойно отметить праздник Рождества Христова, если бы было чем поднять дух или хотя бы ублажить желудок; но обед наш состоял из такой гадости, которую можно есть исключительно по необходимости, – полупротухшей рыбы и каких-то кореньев».

23 марта 1806 года они отправились в обратный, не менее трудный путь. Придя на Йеллоустон, они охотились на бобров и обнаружили великолепные гейзеры и горячие источники. Была одна стычка с индейским племенем черноногих. Путь вниз по Миссури прошел без проблем, и 23 сентября они добрались до Сент-Луиса. За два с половиной года отряд прошел более 12 тыс. км.

Возвращение их было триумфальным. О результатах экспедиции они доложили в Вашингтоне. Льюис был назначен губернатором города Сент-Луиса. Но через 3 года Меривстер Льюис погиб при невыясненных обстоятельствах: или покончил жизнь самоубийством, или был убит. Ему было 35 лет. А Уильям Кларк в Сент-Луисе четверть века возглавлял Управление по делам индейцев.

Их экспедиция не проторила торговый путь через континент, но открыла путь на Запад, к освоению новых территорий. А наибольшие географические достижения выпали на долю англичанина Давида Томпсона. Юношей приехав в Канаду, он выучился на топографа-геодезиста. С 1789 года начал составлять карту района озера Виннипег, а затем Гудзонова залива. Ему доводилось проходить звериными тропами, наносить на карту множество неведомых рек, озер, гор, ведя съемки огромной территории от Гудзонова залива до Тихого океана. Позже он выполнял различные топографические и геодезические работы, определяя высоты и координаты огромного числа пунктов. Он прошел, проплыл на челнах, проехал на лошадях и собачьих упряжках более 80 тыс. км.

Томпсон умел жить среди индейцев и в согласии с природой, имел немного средств и очень много работал. Возможно, по этим причинам дожил до глубокой старости (умер в 1857 году). По мнению историка-географа Дж. Бейкера, он был «одним из крупнейших исследователей всех времен и, пожалуй, самым крупным исследователем Нового Света, не знающим себе равных ни в отношении покрытых им расстояний… ни точности работы».

В XIX веке не менее двухсот европейцев попытались пересечь Сахару в разных направлениях, достичь ее неизученные районы. Большинство этих отчаянных людей погибло, другие были вынуждены вернуться, едва начав путешествие. Но и те, кому улыбнулась удача, редко доживали до полувека, измученные болезнями и лишениями.

Чем же привлекала Сахара путешественников? Почти все эти люди в чем-то резко отличались от подавляющего большинства европейцев. Никто из них не был профессиональным ученым (хотя некоторые со временем становились ими). Да и любознательными туристами их не назовешь: слишком трудными и опасными были их предприятия.

Возможно, кого-то из них прельщала слава первооткрывателя; кому-то хотелось получить награду, обещанную за определенный маршрут. Не исключено, что у кого-то была надежда найти путь к золотым рудникам, из которых через Сахару издавна привозили драгоценный металл. В любом случае риск был слишком велик, а материальная или моральная награда проблематична.

И все-таки находились чудаки, уходящие с торговыми караванами в глубь Сахары. Одним из них был Густав Нахтигаль – сын священника, после учебы на медицинском факультете поступивший военным врачом в прусскую армию. Когда его отец умер от туберкулеза легких, а вскоре скончался от той же болезни старший брат, Густав решил, что и его ожидает та же судьба, если он не сменит климат на более сухой.

Он переехал в Тунис, на северное побережье Африки. Благодаря успешной врачебной практике, получил должность лейб-медика Тунисского бея и сопровождал его войска в походе против воинственных племен пустыни. За это время он научился говорить по-арабски и жить в походных условиях. Его заинтересовала пустыня. Он вел полевые наблюдения и читал литературу, посвященную исследованиям Сахары.

Набравшись сил и здоровья, Нахтигаль уже собирался вернуться на родину. Однако жизнь его круто изменила неожиданная встреча с Герхардом Рольфсом. Этот человек совершил путешествие, вошедшее в историю географических открытий. По натуре он был авантюристом, а потому отправился в Северную Африку и вступил во французский Иностранный легион полковым фельдшером. Участвовал в военных походах и за 6 лет службы выучил арабский язык, освоился с местными условиями.

Выйдя в отставку, он (как военный разведчик?) прошел по Марокко, пересек пустыню на юге Алжира и через город Гадам ее пришел в Триполи. В мае 1865 года он организовал караван и отправился к озеру Чад, а оттуда к Нигеру. Но проводник завел их в безводную местность и сбежал. Если бы группа Рольфса погибла, можно было поживиться всем их товаром. Спас их внезапный ливень.

В августе они подошли к Нигеру. Начался сезон дождей, идти пришлось полтысячи километров через леса и болота вниз по течению реки. Цель – Лагосская лагуна Гвинейского залива – была достигнута вмае 1867 года. Это было первое пересечение Африки от Средиземного моря до устья Нигера. Рольфе стал прославленным путешественником, почетным членом Берлинского географического общества; его наградили золотыми медалями географические общества Парижа и Лондона.

Побывав на родине в Пруссии, Рольфе вновь прибыл в Африку. Король Пруссии просил его передать подарки шейху Омару, правителю Бону в районе озера Чад, в знак дружбы и сотрудничества. Но Рольфса привлекали неисследованные районы Восточной Сахары и повторять свой маршрут до Чада ему не имело смысла. Поэтому он стал упрашивать Нахтигаля посетить шейха Омара.

«Сознавая свою полную научную несостоятельность, я все же не мог устоять перед искушением, обещавшим мне как минимум богатую впечатлениями поездку», – вспоминал Нахтигаль. Этот минимум был превзойден с лихвой. Ему довелось провести более пяти лет, как он писал, «в полной духовной изоляции, в жестокой нужде, тяжелых лишениях, под угрозой неумолимых болезней и других опасностей – это больше, чем может вынести самый пламенный энтузиазм».

В феврале 1869 года Нахтигаль с несколькими спутниками, имея 7 верблюдов, отправился к озеру Чад. Через 35 дней они пришли в Мурзук. Навстречу им нередко попадались караваны рабов. В городе они пробыли несколько месяцев, поджидая попутчиков – торговцев, чтобы двигаться большим караваном, имея возможность отбивать нападения разбойников. Отдых в оазисе сильно омрачали несметные мухи и обилие вшей, клопов.

Нахтигаль решил использовать время ожидания для того, чтобы проникнуть в неисследованную горную страну Тибести, где обитало коварное разбойничье племя тубу. Его отговаривали местные жители и слуга Мухаммед, отец которого был из той страны. Однако Нахтигаль понадеялся на опытного проводника Колокоми, обещавшего заручиться покровительством знатного тубу Арами.

Маршрут с самого начала незадался. Солнце палило немилосердно; температура в тени достигала 49 градусов. Ноги Нахтигаля были обожжены, доставляя ему постоянные страдания. Они пришли к крупному колодцу Бир-Мешру.

«Окрестности колодца были усеяны выбеленными человеческими костями и скелетами верблюдов, – писал он. – С содроганием я заметил наполовину засыпанные песком мумифицированные трупы детей, еще покрытые синими тряпками, служившими им при жизни одеждой. По-видимому, на этой последней остановке долгого, безрадостного, полного страданий пути немало несчастных детей из стран Черной Африки нашло свой конец.

Длинный путь при недостаточном питании и скудном рационе воды, резкий контраст между их родиной с ее животворящей природой, влажным климатом, и пустыней, изнуряющей своим сухим воздухом, бремя трудностей и лишений, возложенное на них их хозяевами и случаем, постепенно подорвали силы молодых организмов. Память о родине, отступившей от них в недостижимую даль, страх перед неизвестным будущим, бесконечный путь, побои, голод, жажда и смертельная усталость вконец парализовали их волю. Когда у несчастных не было больше сил встать и идти дальше, их просто оставляли на произвол судьбы, и их жизненные силы медленно угасали под уничтожающим воздействием солнечных лучей, голода и жажды».

Если Нахтигаль искал приключений, то они были отпущены ему в полной мере.

Чтобы избежать встреч с разбойниками, Густав решил отклониться от обычного караванного пути. Тут их ждала смертельная опасность. Они подошли к колодцу, но оказалось, что он сух. Колокоми повел к другому источнику воды. Но двигались они ночью и прошли в стороне от него. Вскоре выяснилось, что они заблудились. Прошел день, другой, запас воды кончился, а колодца с водой не попадалось. Даже верблюды изнывали от жары и жажды. Пришлось разбить лагерь в низине.

На каждого из десяти путников осталось по стакану воды. Они ее выпили, и только Колокоми, прополоскав рот, выплюнул воду и передал свой почти полный стакан Нахтигалю:

– Пей! Вам, людям воды, трудно.

На последнем привале ни у животных, ни у людей не было сил двигаться дальше. Только проводник рано утром ушел на поиски колодца. Чем выше поднималось солнце и нестерпимей становился зной и жажда, тем безучастней становились путники. Одни молились Аллаху, готовясь к мучительной смерти, другие впали в прострацию, смирившись со своей судьбой.

Но вот явился Колокоми и принес немного воды: он нашел колодец. Караван двинулся дальше. Они пересекли хребет Тарсо с вершиной Тусиде (2700 м над уровнем моря). На перевале дневная температура достигала 40 градусов, а ночью падала до десяти.

Наконец, они пришли в город Бардак, столицу племени тубу: в широкой долине возвышались группы финиковых пальм, в тени которых стояли хижины знатных жителей. Нахтигаль был первым европейцем, пришедшим в эти края.

Вскоре он понял, почему сюда не попадали исследователи. Несмотря на покровительство влиятельного Арами (а оно стоило недешево), Нахтигалю не раз угрожала смерть как неверному, осквернившему своим пребыванием их землю. В него бросали камни мальчишки, а взрослые вымогали мзду У него уже ничего не осталось, Колокоми вынужден был исчезнуть, чтобы не пострадать за то, что привел сюда иноверца.

Нахтигаль и его белый слуга оставались пленниками, над которыми издевались, угрожая смертью, как только от них откажется Арами. Местный шейх – убогий старик в драном халате – забрав подарки, потерял к ним интерес, но держал в плену. Жили они впроголодь, на скудном рационе воды.

Тем временем в поселок пришли тубу, которых держали заложниками для безопасности Нахтигаля и его спутников. Вернувшиеся сообщили о гибели Александры Петронемы Франсины Тинне. Эта уроженка Голландии была отважной исследовательницей Африки, провела несколько трудных экспедиций и направлялась в нагорье Ахаггар, во владения туарегов. Ее караван ограбили, когда она хотела выхватить револьвер, ей отрубили руку и оставили истекающую кровью умирать в песках.

Рассказывая это, тубу, считая ее женой Нахтигаля, предлагали расправиться и с ним. Арами понял, что пленника в любой момент могут убить, и организовал побег, в награду за который забрал у них почти все оставшиеся вещи.

На обратном пути они страдали от жары, голода и жажды. У них оставались только самые слабые верблюды (остальных пришлось отдать тубу), которые в конце концов пали. Бурдюки с водой несли на себе; благо, что других вещей не осталось: геологические образцы и книги пришлось выбросить еще раньше. В начале октября, оборванные и голодные, они пришли в Мурзук. И все-таки Нахтигаль вынес из этой экспедиции нечто особенно ценное: сведения о вулканическом нагорье Тибести, о природе и людях тех мест, которые до сего времени оставались белым пятном на карте Сахары.

Отдохнув полгода в Мурзуке, Нахтигаль отправился с караваном на юг, выполняя обещание, данное Рольфсу: доставить правителю Борну шейху Омару дары прусского короля. Среди них было тронное кресло, портреты короля, его супруги и сына, ружья (игольчатые), часы, бинокли, чайный сервиз, мыло, украшения, наряды и даже фисгармония.

В пути караван сопровождало 20 охранников. Без приключений они добрались до озера Чад и владений шейха Омара, которого подарки, особенно трон и ружья новейшей конструкции, привели в восторг. Его столица Кука стала на три года базой Нахтигаля, откуда он совершал маршруты в разных направлениях.

Результатом пребывания Нахтигаля в Африке стал фундаментальный трехтомник «Сахара и Судан». Он из военного врача и искателя приключений превратился в профессионального географа. Ему удалось доказать, что сравнительно недавно озеро Чад было в несколько раз обширнее нынешнего: он нашел в пустыне глинистые озерные отложения и скелеты рыб. Он исследовал впадающую в Чад крупную реку Шари.

Во второй половине XIX века в Куке существовал крупный рынок рабов, цены на которых были столь же привычны, как стоимость любого товара. Наибольшим спросом пользовались евнухи, глухонемые девушки, карлики.

Возвращался Нахтигаль в 1875 году после 13 лет путешествий новым путем: на восток от Чада до Нила. Его уже сочли пропавшим без вести. А он с трудом приноравливался к европейским языкам и обычаям, от которых основательно отвык.

Спустившись по Нилу на судне, перевозившем рабов, он был торжественно встречен наместником Египта. В Германии его избрали председателем Немецкого общества по изучению Африки и Берлинского географического общества, учредившего медаль его имени.

Пятилетнее плавание, о котором пойдет речь, не обошлось без жестоких штормов, опасных рифов, грозящих разбить вдребезги деревянное судно. Однажды над мачтами просвистело пушечное ядро… Но подобные события так бы и остались в виде записей в корабельном журнале или в дневнике участника экспедиции, если бы не одно обстоятельство: этим участником был Чарлз Дарвин. Как признался он в своей «Автобиографии»: «Путешествие на «Бигле» было, конечно, самым важным событием моей жизни, определившим всю мою последующую деятельность».

С тех пор на многих языках переиздавалась его первая крупная работа под заглавием: «Дневник изысканий по естественной истории и геологии стран, посещенных во время кругосветного плавания корабля Ее величества «Бигль» под командой капитана королевского флота Фиц Роя».

Ни в школе, ни в высших учебных заведениях Чарлз Дарвин успехами не блистал. Он откровенно признавался: «Три года, проведенные в Кембридже, были так же потеряны мной в смысле академических занятий, как и годы, проведенные в Эдинбурге и в школе». Наиболее отличался он как отличный стрелок и охотник. А еще любил он читать книги о путешествиях натуралистов и наблюдать жизнь природы, участвуя в геологических и ботанических экскурсиях. Последние проводил с профессором ботаники пастором Гонсло. Именно по его протекции Дарвин попал на «Бигль», преодолев сопротивление отца, желавшего видеть его священнослужителем.

27 декабря 1831 года «Бигль» отправился в плавание. Оно считалось научно-исследовательским, но главной целью была гидрологическая и топографическая съемка берегов и акваторий, интересовавших британское Адмиралтейство в целях торговли и колониальных владений. Начальник экспедиции капитан Фиц Рой был отличным гидрологом, океанографом и метеорологом. Натуралистом на судне был юный (22 года) Чарлз Дарвин – не обремененный теоретическими знаниями, не имеющий опыта научной работы, и к тому же путешествующий… за свой счет!

Несмотря на отличное здоровье, Дарвин плохо переносил качку. Но подобные неприятности, включая отсутствие привычной обстановки относительного комфорта, его не смущали. Не страшил и сильный шторм, когда бешеный ветер готов, казалось бы, разорвать в клочья свернутые паруса, сломать или вырвать мачты, захлестнуть гигантской волной небольшое судно. Чарлз записывает:

«Хорошо хоть раз быть свидетелем шквала, видеть, как поверхность моря подымается высоким сводом и налетает вихрь, как волны подымаются горами под напором бурного ветра. Должен, однако, признаться, что в моем воображении я представлял себе морскую бурю как нечто гораздо более грандиозное и страшное. Несравненно более величественным представляется буря на берегу, где гнущиеся деревья, стремительный полет птиц, черные тени и яркие молнии и потоки ливня, – все говорит о борьбе расходившихся стихий».

Однажды во время высадки на берег лодку, в которой он перевозил свои вещи, захлестнули волны. «Этого было достаточно для того, – писал он, – чтобы живо представить себе все ужасы кораблекрушения». Какие же это ужасы? Оказывается, он сильно испугался, когда увидел, как перед ним поплыли его книги, инструменты, футляры с ружьями…

У мыса Горн их несколько дней яростно трепал ураган. На корабль обрушилась огромная волна. На некоторое время он потерял управление. «Если бы за первой волной последовала вторая, – отметил Дарвин, – участь наша была бы решена скоро и навсегда». Это бедствие, по его признанию, причинило ему непоправимый ущерб: промокательная бумага и гербарий были испорчены морской водой.

Он был исследователем, а не искателем острых ощущений. Его увлекало познание природы, восхищали ее красота и бесконечное разнообразие:

«Созерцание пейзажа и знакомство с общим видом разных стран, которые мы посещали, несомненно служило для нас постоянным источником самого высокого наслаждения».

Но ему, конечно же, приходилось не столько созерцать красоты пейзажей, сколько проводить нелегкие маршруты, изучая геологическое строение различных районов, отбирая образцы горных пород и минералов, собирая гербарии. Умение точно стрелять пригодилось при отстреле птиц и мелких животных для зоологических коллекций.

Изучая ископаемые остатки крупных млекопитающих Южной Америки, он обратил внимание на то, что сохранившиеся виды имеют небольшие размеры, а гиганты вымерли сравнительно недавно. Почему? Неужели была какая-то внезапная катастрофа? Но она погубила бы и мелких животных.

Дарвин резонно предполагает, что причина биологической катастрофы – вторжение человека. Но его интересует общий теоретический вопрос: почему вымирают виды? Молодой ученый склоняется к мнению, что причины должны быть, как бы мы теперь сказали, экологические, а не катастрофические.

Так начал он осмысливать проблемы эволюции животных. Продолжил эти свои размышления на Галапагосских островах, наблюдая сохранившиеся виды рептилий. Довелось ему испытать сильное землетрясение. В это время он находился в лесу. О своих впечатлениях написал кратко и, можно сказать, философично:

«Когда земля – эта эмблема прочности – колеблется под нашими ногами, подобно тонкой коре над какой-нибудь жидкостью, тогда в нашем уме в одно мгновение возникает какое-то странное представление о непрочности, которые не вызвали бы целые часы размышлений». Другое его замечание показывает, что он оставался прежде всего исследователем. Дарвин отметил, что продолжались сейсмические толчки две минуты, но казалось, что прошло значительно больше времени.

По его наблюдению, волны колебаний почвы прокатились с востока. Но его спутники называли другое направление: юго-западное. Дарвин убедился, насколько ненадежны субъективные свидетельства очевидцев.

… Экспедиция на «Бигле» обогатила его новыми знаниями, пробудила творческий потенциал мыслителя и помогла лучше освоить научный метод, основанный на объективных, проверяемых фактах.

Развивались не только его умственные способности, но и нравственные чувства. Он сочувствовал обездоленным и рабам, которых часто встречал на берегах разных континентов. Однажды в Южной Америке его переправлял через реку негр, не знавший английского языка. Пытаясь ему что-то объяснить, Чарлз стал размахивать руками и едва не задел его по лицу.

«Вероятно, он вообразил, что я сержусь и хочу ударить его, потому что внезапно с испуганным лицом и полузакрытыми глазами он вытянул руки по швам. Никогда не забуду смешанных чувств удивления, отвращения и стыда, овладевших мною при виде взрослого мощного человека, который побоялся даже защититься от удара, направленного, как он полагал, ему в лицо. Этот человек доведен уже до такого унижения, которое хуже, чем рабство самых беззащитных животных».

Дарвин не разделял расистских взглядов, которые были особенно популярны среди колонизаторских народов. Не был он и узколобым дарвинистом, уверенным в том, что в мире преобладает жестокая борьба за существование, а выживают самые приспособленные. (Как известно, наиболее приспособлены к земным условиям простейшие организмы, бактерии.) По его словам, сохраняющим свою актуальность: «Многое, касающееся происхождения видов, остается еще необъясненным, если только отдавать себе отчет в глубоком неведении, в котором мы находимся по отношению к взаимной связи живых существ, нас окружающих».

Он и сам признавался: «Все удивлялись, что я мог решиться на такой дальний и опасный путь – я такой ленивый, избалованный! Кто меня знает, тот не удивится такой решимости. Внезапные перемены составляют мой характер».

В детстве и в университете он всерьез интересовался естествознанием, историей географических открытий. И когда ему представилась возможность отправиться в дальнее плавание, он не раздумывал. Фрегат «Паллада» был флагманом эскадры, осуществлявшей, согласно официальной версии, поход к русским владениям в Америке. Но главная задача была иная: наладить торговые отношения с Японией.

Возглавлял экспедицию адмирал Н.В. Путятин. Гончаров был его секретарем, вел судовой журнал и был, можно сказать, летописцем похода. Со своими обязанностями он справлялся отлично.

Ну а как же с описанием экзотических стран, диковинных дикарей, чудес природы? Он откровенно признался, что его записи не смогут удовлетворить читателей, жаждущих чего-то необычайного: «Я сказал, что их нет, этих чудес; путешествия утратили чудесный характер. Я не сражался со львами и тиграми, не пробовал человеческого мяса».

И неожиданный пассаж: «Я уехал от чудес: в тропиках их нет. Там все одинаково, просто». По его мнению, наша русская природа дарит нам подлинное разнообразие и удивительную красоту, если только мы не разучились чувствовать и понимать это. «А позвольте спросить, – пишет он, – разве есть что-нибудь не прекрасное в природе? Нужно ли вам поэзии, ярких особенностей природы – не ходите за ними под тропики: рисуйте небо везде, где его увидите».

Гончаров умел увидеть необычайное в обычном; не изобретал парадоксы, стараясь ошеломить оригинальным суждением. Его сочинение увлекательно для тех, кому интересно путешествовать с остроумным, наблюдательным и проницательным спутником, не удовлетворяясь трафаретными восторгами и сведениями, почерпнутыми из туристических справочников.

Вот описание шторма: «Я постоял у шпиля, посмотрел, как море вдруг скроется из глаз совсем под фрегат и перед вами палуба стоит стоймя, то вдруг скроется палуба и вместо нее очутится стена воды, которая так и лезет на вас. Но не бойтесь: она сейчас опять спрячется, только держитесь обеими руками за что-нибудь. Оно красиво, но однообразно…

Скучное дело качка; все недовольны: нельзя как следует читать, писать, спать; видны только бледные страдальческие лица. Порядок дня и ночи нарушен…

Может быть, оно и поэзия, если смотреть с берега, но быть героем этого представления, которым природа время от времени угощает плавателя, право незанимательно. Сами посудите, что тут хорошего? Огромные холмы с белым гребнем, с воем толкая друг друга, встают, падают, опять встают, как будто толпа вдруг выпущенных на волю бешеных зверей дерется в остервенении, только брызги, как дым, поднимаются да стон носится в воздухе…

Сначала качка наводит с непривычки страх. Когда судно катится с вершины волны к ее подножию и переходит на другую волну, оно делает такой размах, что, кажется, сейчас рассыплется вдребезги; но когда убеждаешься, что этого не случится, тогда делается скучно, досадно, досада превращается в озлобление, а потом в уныние».

Правда, как выясняется, скучать долго ему не приходилось: его мотало и швыряло по каюте, катало по полу, било о стулья и стены. Только опытные моряки, да его денщик Фадеев относились к подобным неудобствам и неурядицам с философическим спокойствием, продолжая выполнять свою работу.

Гончаров не ставил своей целью развенчать романтику дальних плаваний, сорвать покров таинственности с экзотических стран. Он просто и ясно свидетельствовал об увиденном, пережитом, продуманном. Ему нет нужды выдумывать небылицы, развлекать читателя сказками и легендами разных народов. И без того у него есть что рассказать. Великолепны описания тропических ночей в открытом океане; пейзажей разных стран, людей и нравов разных народов.

Для немалого числа современных людей не составляет большого труда при наличии средств и желания посетить любой, даже самый отдаленный пункт, хотя бы и в Антарктиде. Иные туристы получают возможность взглянуть на Землю из космического пространства. Впрочем, не выходя из комнаты, миллионы телезрителей совершают увлекательные кинопутешествия. При этом можно увидеть такие красоты, такие редкие кадры, такие картинки из жизни людей и животных, которые недоступны для обычного туриста.

Какой же смысл в наше время утруждать себя чтением описаний путешествий? Разве не лучше увидеть, чем услышать или прочесть?

Безусловно, для приятного времяпрепровождения, развлечения или для обучения школьников это интересно и полезно. Но есть люди, которым недостаточно любоваться красивыми картинками и слушать комментарии к увиденному. Они желают осмыслить жизнь свою и других людей, своего народа и человечества. А для этого незаменим умный, откровенный собеседник, обладающий немалым жизненным опытом. Пусть даже он будет из другого века… Это даже кстати, ибо тогда появляется возможность сопоставить его наблюдения с тем, что произошло в действительности.

Правда, И.А. Гончарова не принято относить в разряд великих учителей человечества или хотя бы только русского народа. Однако его путевые заметки во время экспедиции на «Палладе», на мой взгляд, помогают нам понять путь развития современной технической цивилизации и те изменения, которые при этом происходят с человеческой личностью.

Писатель, которому приходилось довольствоваться весьма ограниченным комфортом, а подчас испытывать немалые неудобства, не сетовал на это. Он полагал, что человеку свойственно стремиться к бытовым удобствам, к чистоте и порядку. Но это оправданное стремление решительно отличается от жажды роскоши, которая «есть безумие, уродливое и неестественное уклонение от указанных природой и разумом потребностей». «Тщеславие и грубое излишество в наслаждениях – вот отличительные черты роскоши… Для роскоши нужны богатства… Роскошь старается, чтобы у меня было то, что не можете иметь вы».

Это суждение имеет непосредственное отношение к нашей эпохе. Все основные беды и трагедии современности определяются непомерным стремлением к роскоши многих миллионов имущих капиталы и власть. Их не удовлетворяет нормальный комфорт. Им требуется как можно больше личной собственности, роскоши и главного критерия богатства – денег. Ради этого они не считаются ни с земной природой, ни с другими людьми и народами.

Во времена Гончарова наиболее алчной державой была Великобритания, «владычица морей». О ее гражданах русский писатель отзывался без особой симпатии: «Обращение англичан с китайцами, да и с другими, особенно подвластными им народами не то чтоб было жестоко, а повелительно, грубо или холодно-презрительно, так что смотреть больно. Они не признают эти народы за людей, а за какой-то рабочий скот».

«Бесстыдство этого скотолюбивого народа доходит до какого-то героизма, чуть дело коснется до сбыта товаров, какой бы он ни был, хоть яд!» (в ту пору англичане вели «опиумную войну», отравляя наркотическим ядом китайцев). Как отметил Гончаров, поставка опиума постоянно увеличивалась, достигнув четыре пятых от стоимости всех товаров, ввозимых в Китай.

«Не знаю, кто из них кого мог бы цивилизовать: не китайцы ли англичан своей вежливостью, кротостью и умением торговать тоже».

Странное вроде бы суждение. Разве не европейская цивилизация стала господствовать в мире? Разве не доказала она этим свое превосходство? Разве не она превратилась во флагмана научно-технического прогресса? И чем лучше западной цивилизации российское крепостное право? Уж не ретроград ли русский барин Гончаров, сторонник патриархальных порядков?

Нет, он прекрасно понимал достоинства технического прогресса. Его не умиляют красавцы-парусники. Он восхищается паровыми машинами, освобождающими мореплавателя от власти ветра и морских течений. Человек получает возможность властвовать над природой, превозмогать буйство земных стихий…

«Про природу Англии я ничего не говорю: какая там природа! ее нет, она возделана до того, что все растет и живет по программе… С деревьями, с травой сделано то же, что с лошадьми и с быками. Траве делается вид, цвет и мягкость бархата… Все породисто здесь: овцы, быки, собаки, как мужчины и женщины. Все крупно, красиво, бодро; в животных стремление к исполнению своего назначения простерто, кажется, до разумного сознания, а в людях, напротив, низведено до степени животного инстинкта…

Не только общественная деятельность, но и вся жизнь всех и каждого сложилась и действует очень практически, как машина».

Казалось бы, что во всем этом плохого? Разве не видим мы пример, достойный подражания? Зачаток той идеальной сферы разума, ноосферы, построенной рационально и на научной основе? (Если, конечно, отвлечься от благодатных природных условий Британии, а также от ее политики ограбления и закабаления других стран.)

Но вот вопрос: каким становится сам человек?

По мнению Гончарова, он превращается в придаток механической природно-технической общественной системы. Человек все более уподобляется машине, призванной выполнять конкретную работу по своей узкой специальности, получая за это определенную плату. Он становится «добродетельным по машине, по таблицам, по требованию». Получается цивилизованное стадо потребителей благ, доступных каждому в соответствии с его капиталом и положением в обществе.

Выходит, переходя от дикости к цивилизации, обретая комфорт и роскошь, преображая на свой лад окружающую природу, человек, сам того не замечая, превращается в подобие машины, утрачивает смысл своего существования как разумной, одухотворенной, творческой личности, устремленной к высоким идеалам добра, свободы, справедливости, братства.

Вот на какие мысли наводят результаты почти кругосветного путешествия русского писателя на фрегате «Паллада». И такие результаты экспедиции важнее, пожалуй, ее научных, торговых или дипломатических достижений.

Экспедиция пришла в Мурзук 6 мая. Через некоторое время они двинулись на юго-запад, в Гат (или Рат). По пути Барт едва не погиб, пожелав осмотреть скалистые отроги гор Идин, о которых у местных жи – телей была дурная слава (торчащие скалы причудливых очертаний были подобны завороженным чудищам, демонам). Не рассчитав свои силы и без навыка маршрута в пустыне, Берт быстро ослаб, заблудился и едва не умер на второй день. Тем более что днем ориентироваться в раскаленной пустыне мешают миражи, а когда ночью он увидел вдали костер, то не имел сил идти. Его обнаружил по следам араб на верблюде.

После Гата (Рата) они прошли горы Тассили. Там Барт увидел несколько наскальных изображений, но не придал им серьезного значения. По пути на них нападали банды кочевников. От одних они отбивались, другим вынуждены были платить «пошлину». В горах Аира бандиты потребовали от трех европейцев (руководитель Джеймс Ричардсон, Адольф Овервег и Барт), чтобы они отреклись от христианства, угрожая смертью. Пришлось откупаться товарами: материальные интересы этих ревнителей ислама оказались значительно сильнее религиозной веры.

Южнее гор находился город Агадес, который по описанию Льва Африканского был новым и процветающим с 50 тысячами жителей. Барт с двумя спутниками и одним из местных вождей отправился туда. Его ждало полное разочарование:

«Агадес производит впечатление заброшенного города, хотя везде видны следы былого величия. Даже в важнейшей центральной части города от большинства домов остались лишь руины, из некогда бесчисленного множества мечетей сохранилось лишь несколько; на зубцах разрушенных стен вокруг рыночных площадей сидят голодные стервятники, выжидающие, не появятся ли какие-нибудь отбросы…

Особое значение для города имеют ежегодно приходящие сюда к соляным шахтам Бильмы большие караваны племен итизан и кель-грес. В этих краях, где один человек не может ничего, все должно делаться общиной, и выступление караванов – важнейшее событие, делящее год на определенные периоды».

Три исследователя разделились, чтобы, пройдя каждый своим маршрутом, встретиться у озера Чад. Ричардсон умер в пути от лихорадки. Остальные двое исследовали окрестности озера, проведя здесь 15 месяцев.

Огибая с востока Чад, Барт встретил крупную реку, впадающую в озеро. На ее берегах рос лес, а в воде плескались бегемоты. Затем перед ним вновь предстала пустыня с убогими поселениями. Пришелец вызывал у местных жителей подозрения. В одном месте его приняли за колдуна, заметив, что когда он пристально смотрит на облака, они не дают дождя. (В другой деревне один умник обличил его как турецкого шпиона по безошибочному признаку: только турки носят чулки.)

Обратим внимание на важный факт: проплывающие над пустыней облака редко дают дождь. Почему? Ответ не так прост, как может показаться на первый взгляд: мол, не всегда же тучи бывают дождевыми. Во времена Барта, да и много позже вразумительного объяснения этой особенности не было. (Вот и мы пока оставим вопрос без ответа, запомнив на будущее.)

В районе озера Чад Овервег умер от лихорадки. Барт направился на запад и достиг Томбукту. И хотя в Европе еще бытовало мнение об этом городе как «царице пустыни», Барт окончательно развеял эту легенду, подтвердив верность описания Кайё.

Обратный путь он выбрал через Чад и далее на север. В августе 1885 года он вернулся в Триполи, а затем в Европу. Барт первым дал достаточно подробные описания ряда неизвестных районов Сахары, пройдя около 20 тысяч километров. Он стал профессором географии Берлинского университета. Однако трудности путешествия не прошли бесследно: он умер в возрасте 44 года.

Согласно описаниям Барта, во время своего путешествия он наблюдал резкие контрасты ландшафтов Сахары: «Проехав обширные пустыни с совершенно бесплодной почвой и наталкиваясь на сцены самого страшного запустения, я вступал в плодородные области, орошенные большими судоходными реками и обширными, в центре расположенными озерами, украшенные прекраснейшими лесами и производящие в неограниченном изобилии различные виды хлеба, риса, кунжута и земляного ореха, также как сахарный тростник и такие ценные предметы торговли, как хлопок и индиго. Вся Центральная Африка от Багирми на востоке до Томбукту на западе изобилует такого рода продуктами. Туземцы этих областей не только прядут и ткут свои собственные материи, но и окрашивают свои домотканые рубашки ими же самими произведенным индиго».

…Вспомним печальную судьбу Агадеса.

Почему этот процветавший город пришел в запустение, несмотря на то, что соляной промысел сохранился? И как могло появиться и достигнуть расцвета крупное поселение с множеством мечетей, расположенное в пустыне? Ни в древности, ни в Средние века это было бы невозможно, да и не имело смысла.

Логичное объяснение одно: в то время на месте нынешней пустыни расстилалась саванна. На ее просторах паслись стада, на отдельных участках возделывались поля. Травы и деревья удерживали влагу, препятствовали выветриванию почв.

Так продолжалось не более двух столетий. А затем началось наступление пустыни. Что произошло? Изменился климат? Почему?

Может показаться, что нет никакой особой необходимости вдаваться в спорные научные проблемы. Пока еще нет ответа – можно подождать, пока ученые разберутся и обоснуют ту или иную точку зрения.

Однако в действительности проблема опустынивания Сахары имеет актуальное значение именно в наши дни, а затрагивает она интересы не только африканских стран, но и всего мира.

Надо вспомнить и об удивительном упадке Томбукту и превращение в бесплодную пустыню обширных территорий, которые несколькими веками раньше без особых трудностей пересекали многочисленные караваны.

Проще всего сослаться на изменение климата, который стал более засушливым. Почему? Климатологи XIX века предлагали разные ответы, но доказать их верность не могли. А наука, как известно, требует не только предположений, но и убедительных доказательств.

Была популярна гипотеза о неуклонном иссушении климата. Чем оно вызвано? Сменой климатических зон после последнего оледенения Северной Евразии, Америки. Но почему и как все это произошло? Проблему до сих пор пытаются выяснить с помощью дополнительных гипотез – о влиянии солнечной активности, о смене положения Земли относительно Солнца и прочими астрономическими факторами.

Сам факт объяснения гипотез гипотезами подчеркивает шаткость предположений. Но с этим приходится мириться, пока не будут выдвинуты надежные версии, а лучше – одна. Не вдаваясь в детали, обратим внимание на то, что изменения в Сахаре происходили два тысячелетия постепенно в одном направлении: замещение саванны полупустыней и пустыней, уменьшение количества осадков и влажности воздуха, увеличение температуры, усиление континентальности, контрастов погоды.

Упадок Томбукту можно объяснить разными причинами:

– возросшей трудностью движения караванов из-за опустынивания или участившихся набегов кочевых племен;

– появлением новых торговых путей, минующих город;

– истощением запасов золота в местах его добычи;

– спадом торговли в связи с изменением политической ситуации…

Вообще-то, не исключено влияние всех этих факторов. Но почему ухудшились отношения торговцев, идущих с караванами, и кочевников, взимающих с них дань? Это также могло быть связано с ухудшением природной обстановки, оскудением пастбищ и снижением поголовья скота у кочевников. Ведь они должны были бы понимать, что из-за жестоких ограблений купцы вовсе перестанут проходить привычными путями.

Конечно, вторжение Наполеона в Египет, столкновение египетских войск с арабами ожесточили ненависть исламистов к христианам. Но это вряд ли могло сказаться на внутренней африканской торговле. Политика больше зависела от торговли, чем торговля от нее (такая закономерность вряд ли изменилась со временем).

За исторический период со времен Геродота (около 2,5 тысячелетия) природная обстановка здесь постоянно ухудшалась. До новой эры в Сахаре не знали верблюдов и не нуждались в них. Обширные пространства занимали саванна и полупустыни, где часто встречались родники, временные и постоянные водотоки, оазисы.

Со временем на караванных тропах пришлось использовать верблюдов, а после Средних веков пересечение Сахары становилось все более трудным главным образом из-за почти повсеместного распространения пустынь, аридизации климата. А главная причина этого – деятельность человека, уничтожавшего природные ландшафты со времен охотников, широко использовавших огонь, а затем и скотоводов с их огромными стадами.

В 1853 году с большим отрядом местных жителей на 33 лодках он отправился вверх по реке Замбези. По пути он отослал назад большую часть негров и с небольшим отрядом, перейдя водораздел, вышел в бассейн реки Конго, двинулся вниз по течению и летом 1854 года достиг Атлантического океана.

Теперь он решил пересечь Африку с запада на восток. После недолгого отдыха отправился в обратный путь. Поднявшись вверх по реке Бенго до ее верховья, добрался до истоков Замбези и двинулся вниз. В среднем течении он первым из европейцев увидел величественный, мощнейший в мире водопад высотой 120 м, дав ему имя королевы Виктории. Река, пересекающая торные гряды, оказалась бурной, порожистой, так что значительную часть пути приходилось идти по ее долине, а не сплавляться.

В середине 1856 года он вышел к Индийскому океану. Ливингстону удалось сравнительно легко совершить чрезвычайно трудный маршрут потому, что он к тому времени был опытным путешественником, а главное, умел по-дружески общаться с местными жителями, пользуясь их уважением.

«Господствовало убеждение, – писал он, – что значительная часть внутренней Африки представляет собой пустыню, куда текут и в песках которой теряются реки. Я же в ходе своего путешествия 1852–1856 гг. от океана до океана через южную тропическую часть континента обнаружил, что вся эта область на самом деле хорошо орошена, что в ней имеются большие территории с плодороднейшей, покрытой лесами почвой, а также прекрасные травянистые долины, в которых живет значительное население; и я обнаружил также один из замечательнейших водопадов в мире. Вслед за этим удалось выяснить особенности физического устройства Африки. Она оказалась возвышенным плато, несколько понижающимся в центре и с расщелинами по бокам, по которым реки сбегают к морю».

Его возвращение в Англию было триумфальным. Королева лично приветствовала его (зная, что он назвал великий водопад ее именем). Публика с упоением читала его прекрасно написанный отчет «Путешествия и исследования миссионера в Южной Африке». Но почивать на лаврах Ливингстон не стал, отправившись в 1859 году в новую экспедицию. Его назначили консулом области Замбези. С ним поехало несколько помощников.

«Нашей целью, – писал он, – было не открытие каких-либо баснословных чудес, а ознакомление с климатом, естественными богатствами, местными болезнями, туземцами и их отношением к остальному миру, что мы и делали с тем особенным интересом, какого не могут не испытывать, задумываясь о будущем, первые белые люди при работе на континенте, история которого только начинается». На этот раз он обследовал район левого притока Замбези, открыв огромное озеро Ньяса, вытянутое с юга на север. «По обеим сторонам озера возвышаются хижины, – отметил он, – но дым от горевшей травы ограничивал наше поле зрения».

Его жене Мэри суждено было умереть на Замбези от тропической лихорадки в апреле 1862 года. Он записал в дневнике: «Ночью сколотили гроб, на другой день под ветвями большого баобаба вырыли могилу, и маленькая группа сочувствующих соотечественников помогла убитому горем мужу похоронить покойницу».

Несмотря ни на что Ливингстон продолжал исследовать Центральную Африку в надежде обнаружить истоки Нила. После недолгого пребывания в Англии он в 1866 году вновь высадился в устье Занзибара, прошел вдоль побережья на север до реки Рувумы, повернул на запад, достиг озера Ньяса, обогнул его с юга, прошел до берегов Танганьики и… пропал бесследно.

На его поиски был направлен журналист и разведчик Генри Стэнли. От Занзибара он с группой вооруженных белых и двумя сотнями носильщиков двинулся на запад. В ноябре 1871 года в поселке Уджиджи на берегу озера Танганьика он встретил Ливингстона, который болел малярией и находился в критическом состоянии. Его удалось вылечить.

Вместе со Стэнли он продолжил обследование берегов Танганьики, убедившись, что отсюда нет стока на север, к Нилу. Стэнли отправился в Европу, а Ливингстон остался, решив обязательно выяснить вопрос об истоках Нила. Здоровье его было подорвано, и в мае 1873 года он умер.

Его чернокожие спутники бережно сохранили все дневники и собранные материалы. Они торжественно предали африканской земле сердце путешественника и гуманиста, а тело забальзамировали и десять месяцев несли на носилках до берега Индийского океана, почти за полторы тысячи километров. Похоронили Ливингстона в лондонском Вестминстерском аббатстве – усыпальнице королей и выдающихся деятелей Англии.

Стэнли в 1874 году вновь возглавил африканскую экспедицию. Дойдя до озера Виктория, они сплавились на север, подвергаясь нападениям и воинственных туземцев, и свирепых гиппопотамов. Стэнли подтвердил открытие Спика. Осенью 1876 года они обследовали берега Танганьики и направились на запад. Путь через тропические дебри при стычках с туземцами сопровождался большими потерями (носильщики умирали сотнями). Спустившись по реке Луалабе в Конго, они сплавились до Атлантического побережья, только треть участников экспедиции завершила маршрут. Стэнли, однако, оказался в роли триумфатора. Тем более что его книга «Через неведомый материк» (1878) имела шумный успех.

На мой взгляд, наиболее достойные цели – познание природы и стремление принести пользу людям, обществу. Именно они были главными для Петра Алексеевича Кропоткина (1842–1921). Он родился в Москве, в семье генерала, потомка Рюриковичей; был камер-пажом Александра II, окончил Пажеский корпус с отличием.

Его ждала блестящая карьера. А он выбрал службу в Амурском казачьем войске и за 5 лет проехал верхом и в повозке, проплыл на лодке и прошел пешком в общей сложности 70 тысяч км. В сущности, это была одна экспециция. Во время нее он стал первым исследователем обширных регионов Восточной Сибири и Дальнего Востока; открыл группы недавно действовавших вулканов, чем опроверг господствовавшее мнение о непременной их связи с морскими побережьями; обнаружил закономерности в строении и расположении горных систем Восточной Сибири и следы великих оледенений в этих краях.

Он писал о своих первых впечатлениях: «Проезжая по бесконечным хлеборобным степям Тобольской губернии и с удивлением вглядываясь в окружающее, я задавал себе вопрос: отчего всем нам знакома только безотрадная Сибирь, с ее дремучими тайгами, непроходимыми тундрами, дикою природой-мачехой…а между тем всем нам так мало знакома та чудная Сибирь, эта благодатная страна, где природа-мать и щедро вознаграждает их малейший труд, их малейшую заботливость?.. Вот какою явилась мне эта страшная Сибирь: богатейшая страна с прекрасным, незагнанным населением, но страна, для которой слишком мало сделано».

Сначала Петр Кропоткин работал в Чите. Но ему не по нраву была такая жизнь. Когда переселенцам на Амуре и войскам не стало хватать местных пищевых продуктов, Кропоткин охотно согласился сопровождать баржи с провизией, отправляемые из Сретенска по реке Шилке до Амура.

Характерный эпизод сплава. Когда в сумерках или в тумане с барж не видно было берега, солдат, сидящий у руля, говорил Кропоткину:

– Пристать пора… Знать бы только, где селение… Петр Лексеич, будь так добр, полай маленько.

И князь Кропоткин заливался лаем. Узнав, откуда доносится ответный лай, кормчий поворачивал к берегу. (Петр Кропоткин научился виртуозно лаять, когда в Пажеском корпусе сидел за непослушание в карцере.)

Их караван попал в бурю. 44 баржи были разбиты и выброшены на берег. Сто тысяч пудов муки погибло в Амуре. Пришлось Кропоткину срочно отправляться к забайкальскому губернатору. Переселенцам на Амуре грозил голод. До конца навигации надо было успеть снарядить новые баржи.

На утлой лодчонке с гребцами Кропоткин плыл вверх по Амуру, когда их нагнал странный пароход, команда которого бегала по палубе, а кто-то прыгнул в воду. Кропоткин направил лодку к месту происшествия. В воде барахтался моряк средних лет, отбиваясь от спасателей: «Прочь, бесы окаянные!» С трудом его вытащили из воды и усмирили. Это был капитан корабля, у которого началась белая горячка.

«Меня просили принять командование пароходом, – вспоминал он, – и я согласился. Но скоро, к великому моему изумлению, я убедился, что все идет так прекрасно само собою, что мне делать почти нечего… если не считать нескольких действительно ответственных минут… Все обошлось как нельзя лучше».

Команда знала свои обязанности хорошо. Благополучно добрались до Хабаровска. (Тогда его впервые осенила мысль о пользе анархии: каждый будет заниматься своим делом, лишь бы ему не мешали.)

Отдыхать было некогда. Дорог был каждый день: надвигались холода, заканчивалась навигация. Не успеют отправить новые баржи с провиантом – быть голоду на Амуре.

По горным тропам в сопровождении одного казака он двинулся вверх по долине Аргуни, сокращая путь. Только в полной темноте делали остановки. Продирались сквозь буреломы. На лошадях преодолевали горные реки. Спали у костра, закутавшись в шинели и одеяла. С рассветом седлали лошадей. Остановка. Выстрел в глухаря. Запеченная на углях птица, овес лошадям, и снова в путь.

Совершенно измученный добрался он до поселка Нары. Здесь встретил забайкальского губернатора. Начались сборы нового каравана барж. А Кропоткин поспешил далее, в Иркутск. Даже бывалых сибиряков удивила необычайная быстрота, с которой он преодолел огромное расстояние.

Почти без просыпу он провалялся неделю в постели, восстанавливая силы. И тут новое поручение: выехать курьером в Петербург. Надо и там лично доложить о катастрофе. Ему поверят и как очевидцу, и как безупречно честному человеку.

Наступала зима. Особенно опасны были переправы через могучие сибирские реки. Кропоткина это не останавливало. Спал в пути. Пять тысяч верст он преодолел за двадцать дней. В столице успел потанцевать на балу, и через несколько дней – опять в санях по зимнему тракту, навстречу солнечному восходу.

Вернувшись в Иркутск, получил новое не менее трудное и опасное задание: под видом иркутского купца Петра Алексеева с товарищами обследовать северную часть Маньчжурии. Ни один европеец там не бывал, а недавно посланный туда топограф Ваганов был убит.

Разоблачить ряженого купца могли еще на русской стороне, в казачьих станицах. Сюда уже дошел слух о приезде важного начальника. В одной из чайных хозяйка спросила его: «Сказывали, какой-то князь Рапотский приехать должен из Иркутска. Ну да где ж им в такую погоду?»

– Это верно, – степенно согласился Петр Алексеев, – не для князя погода.

Его сопровождали пятеро верховых казаков. Из всей группы только у одного бурята огнестрельное оружие: древнее фитильное ружье. Он стрелял косуль.

Они без особых трудностей перевалили горы Хингана. Кропоткин стал первым европейцем, кому это удалось. Он писал: «Всякий путешественник легко представит себе мой восторг при виде этого неожиданного географического открытия. Хинган доселе считался грозным горным хребтом».

Китайский чиновник на границе Маньчжурии, показав ему свое красочное удостоверение, взглянув на паспорт «купца Алексеева», сказал, что документ плохой и дальше путь закрыт. И тут Кропоткин проявил незаурядную смекалку: достал номер газеты «Московские ведомости», показав на государственный герб: «Вот мой настоящий паспорт!» Чиновник остолбенел. Отряд двинулся дальше.

Путешествие завершилось еще одним географическим открытием: на западном склоне хребта Ильхури-Алинь он обнаружил вулканическую страну. Петр Алексеевич доложил о результатах своих экспедиций по Сунгари и к Большому Хингану на заседании Сибирского отдела Русского географического общества. В Петербурге на общем собрании Общества известный географ П.П. Семенов (позже удостоенный имени Семенова-Тян-Шанского) назвал первую из этих экспедиций «замечательным героическим подвигом», а вторую – еще более важной для физической географии, чем Сунгарийская.

…Петербургская газета «Северная пчела» опубликовала заметку о водопадах на реке Оке, притоке Ангары, которые не уступают по размерам знаменитому Ниагарскому водопаду. Проверить это сообщение Русское географическое общество поручило П.А. Кропоткину. Он прошел по малоизученным районам Восточного Саяна около 1300 км. Но водопады разочаровали: один высотой не более 20 метров, а другой и того меньше при небольшом водном потоке. Он продолжил маршрут. Наняв лошадей, отправился с казаком вверх по ущелью Джунбулак и обнаружил сравнительно недавно действовавший вулкан.

…В сказках царевичу то и дело дают задания одно опаснее другого. Вот и князю Петру Кропоткину в конце концов предложили отчаянную экспедицию – по суше от Ленских золотых приисков до Читы. Никому еще не удалось проложить этот путь через неведомые горы и долины.

Сообщение велось по рекам, что многократно удлиняло расстояния. А по суше из Читы можно было бы гнать на прииски скот, перевозить грузы, везти почту. Золотые прииски расширялись; на них уже работали тысячи людей.

От Олекминских приисков отряд Кропоткина отправился на юг, взяв провизии на три месяца. Проводником согласился быть немолодой якут. «Он действительно выполнил этот удивительный подвиг, хотя в горах не было положительно никакой тропы», – писал Кропоткин, восхищаясь мужеством и сообразительностью местного жителя, для которого тайга – дом родной. Но разве не совершил подвиг и молодой командир отряда?

Караван двигался по дремучей тайге. Мохнатые низкорослые якутские лошади с трудом продирались сквозь заросли кедрового стланика; по звериным тропам пересекают буреломы, заросшие березняком и малинником; осторожно, осаживаясь на круп, спускаются с круч; вышагивают бесконечные километры по каменным развалам, осыпям, оступаясь и сбивая в кровь ноги; порой по брюхо проваливаются в холодную жижу, проходя по болотистым местам. Людям приходится не легче.

Так продолжается изо дня в день. Глухие неведомые места. Они не занесены на карты. Приходится пересекать все новые и новые горные гряды, спускаться в узкие распадки и широкие долины, заросшие буйной растительностью. Начинает казаться, будто бесконечно возвращаются одни и те же подъемы и спуски, переправы. А с очередного перевала вновь видны мрачные гребни горных хребтов, уходящих за горизонт.

Взбунтовались конюхи. Им приходилось ежедневно навьючивать и разгружать лошадей, не считая аварийных ситуаций на переправах и трудных участках переходов. Ни конца, ни краю нет этому пути, неизвестно куда они забрели. Надо поворачивать назад, коли жизнь дорога.

Кропоткин доказывал, что им одним из этих дебрей не выбраться, а поворачивать весь отряд он не позволит. Удалось прийти к соглашению. Для облегчения труда конюхов он обязал всех участников экспедиции таскать вьюки, следить за лошадьми, устраивать ночлег.

Они пересекли обширное нагорье, названное Кропоткиным Патомским (по реке Большой Патом). Нелегкая переправа через Витим. Крутой горный хребет. Его Кропоткин назвал Северо-Муйским.

«Долгое время, – писал он, – перед этой каменной преградою рушились попытки как научных исследователей, так и золотопромышленных партий связать между собой разделяемые ею зачаточные центры культурной жизни: сумрачный вид, открывающийся на ряды ее гольцов, которым конца не видно, скалистые вершины гор, опоясанные туманами, стремительность потоков и полнейшая безлюдность заставляли отступать перед нею или обходить ее тех немногих исследователей, которые после трудных путешествий в горах, лежащих к северу или к югу от этого каменного пояса, подступали к его подножью».

Он преодолел эту природную преграду. С Южно-Муйского хребта путешественникам открылось Витиме кое плоскогорье: обширные луга с островками леса и небольшими речками. Шел четвертый месяц похода. Главные опасности остались позади.

Для этого участка маршрута уже была официальная карта. Судя по ней, предстояло еще преодолеть крутые склоны Станового хребта. Однако проходил день за днем, а вместо гор – только сравнительно пологий общий подъем рельефа. Кропоткин записал: «Станового хребта не существует, и этим именем называется размытый водами уступ, которым обрывается плоскогорье в долину реки Читы».

8 сентября 1866 года жители небольшого тогда городка Чита были несказанно удивлены. С севера в город вошел караван – полсотни вьючных лошадей! Говорили, что пришли с Олекминских приисков, о которых здесь слыхом не слыхивали.

Перед отрядом Кропоткина официально стояла задача: проложить сухопутный маршрут от Лены до Читы. На это золотопромышленники выложили более 5 тысяч рублей золотом. Научные исследования оставались целиком на личное усмотрение Кропоткина. Помогал ему биолог И.С. Поляков. Петр Алексеевич вел метеорологические наблюдения, геологические описания, замеры высот и глазомерную съемку местности. Огромную массу фактов он привел в опубликованном семь лет спустя «Отчете об Олекминско-Витимской экспедиции». За свои исследования он был награжден Малой золотой медалью Русского географического общества.

В Якутске и на Ленских золотых приисках Кропоткин обратил внимание на страшные условия труда и угарного «отдыха», жестокую и алчную эксплуатацию, «порабощение рабочего капиталом». Его запись, сделанная чуть позже в витимской тайге: «На подрыв капитала надо бы употребить силы». Князь Петр Кропоткин стал непримиримым врагом любых форм угнетения человека не потому, что считал себя в чем-то обделенным. Напротив, он сам отказался от обеспеченной комфортной жизни.

Выйдя в отставку, он вернулся в Петербург и в Географическом обществе стал секретарем отделения физической географии. Теоретически предсказал существование неведомого архипелага севернее Новой Земли. Обосновал организацию экспедиции для исследования русских северных морей (правительство не выделило на нее денег, а через два года архипелаг был открыт австрийской экспедицией и назван Землей Франца Иосифа).

Ему предложили экспедицию в Финляндию и Швецию, которая оказалась исключительно плодотворной (о ней будет особый разговор). Тогда же получил телеграмму с предложением занять почетную должность секретаря Русского географического общества.

«Но какое право я имел на все эти высшие радости, – писал он, – когда вокруг меня гнетущая нищета и мучительная борьба за черствый кусок хлеба? Когда все, истраченное мною, чтобы жить в мире высоких душевных движений, неизбежно должно быть вырвано изо рта сеющих пшеницу для других и не имеющих достаточно черствого хлеба для собственных детей?.. Все эти звонкие слова насчет прогресса произносимы в то время, когда сами деятели прогресса держатся в сторонке от народа, все эти громкие фразы – одни софизмы. Их придумали, чтобы отделаться от разъедающего противоречия… И я послал мой отказ Географическому обществу».

В 1870 году Географическое общество командировало его в Монголию, Китай и Тибет. Экспедиция выступила в ноябре из Иркутска и прибыла в Пекин. Отсюда он совершил ряд маршрутов: на север, к озеру Далайнор, затем от реки Хуанхэ прошел на запад—юго-запад, нанес на карту несколько горных хребтов, побывал на заболоченном и засолоненном плато Цайдам и в горном массиве, окаймляющем его с юга.

«Глубокая зима, – писал Пржевальский, – с сильными морозами и бурями, полное лишение всего, даже самого необходимого, наконец, различные другие трудности – все это день в день изнуряло наши силы. Жизнь наша была, в полном смысле, – борьба за существование, и только сознание научной важности предпринятого дела давало нам энергию и силы для успешного выполнения задачи. Сидеть на лошади невозможно от холода, идти пешком также тяжело, тем более неся на себе ружье, сумку и патронташ, что все вместе составляет вьюк около 20 фунтов. На высоком нагорье, в разреженном воздухе, каждый лишний фунт тяжести убавляет немало сил; малейший подъем кажется очень трудным… Наше теплое одеяние за два года странствий так износилось, что все было покрыто заплатами и не могло защищать от холода… сапог не стало вовсе, так что мы подшивали к старым голенищам куски шкуры с убитых яков и щеголяли в подобных ботинках в самые сильные морозы».

Он первым из европейцев проник в восточную часть Северного Тибета, в верховья рек Хуанхэ и Янцзы. Здесь путешественники встретили крупные стада яков и антилоп двух видов, а также стаи тибетских волков. 1873 год они встретили в Тибете. Он вспоминал: «Еще ни разу в жизни не приходилось мне встречать Новый год в такой абсолютной пустыне, как та, в которой мы ныне находимся… у нас не осталось решительно никаких запасов… Лишения страшные, но их необходимо переносить во имя великой цели экспедиции».

Два года от Пржевальского не было вестей. В Географическом обществе стали готовить спасательную экспедицию, запросили на нее средства от правительства. Однако китайский чиновник сообщил, что Пржевальский возвращается, избрав путь через пустыню Алашань и центральную часть Гоби.

За полтора месяца прошли пустыню Гоби; источниками воды были редкие колодцы и мелкие озера на глинистых такырах, куда монголы пригоняли на водопой табуны лошадей и стада коров. Воды порой было в обрез. «Мы шли девять часов кряду и сделали 34 версты… – писал Пржевальский. – Устали мы сильно, да притом, несмотря на конец августа, еще стоит жара. Нужно видеть, в каком теперь виде наше одеяние… сюртук и штаны все в дырах и заплатах; фуражки походят на старые выброшенные тряпки, рубашки все изорвались, осталось всего три полугнилых».

Они пришли в Ургу, главный город Монголии, преодолев 12 тысяч километров.

В третье путешествие в Центральную Азию, в Тибет, отправился отряд Пржевальского из восточноказахстанского форта Зайсан 3 апреля 1880 года. Пройдя по сухим степям и пустыням тысячу километров, караван сделал остановку в оазисе Хами. Пока добрались до следующего оазиса, потеряли двух верблюдов из 35. Нанесли на карту хребты, названные в честь Александра Гумбольдта и Карла Риттера, автора монографии «Землеведение Азии».

На плоскогорье Тибета, как писал Пржевальский, «вступили словно в иной мир, в котором прежде всего поражало обилие крупных зверей, мало или почти вовсе не страшащихся человека. Невдалеке от нашего стойбища паслись табуны хуланов, лежали и в одиночку расхаживали дикие яки, в грациозной позе стояли самцы оронго; словно резиновые мячики скакали маленькие антилопы-ада».

В начале октября выпал снег, под яркими лучами солнца он был поистине ослепительным: людям и животным пришлось промывать глаза. Горные перевалы, засыпанные снегом, преодолевали с большим трудом. Встретился им гигантский горный массив, названный Пржевальским хребтом Марка Поло. Отряд добрался до верховьев Янцзы (Голубой реки).

До Лхасы оставалось всего 250 км, когда тибетские чиновники с конвоем остановили экспедицию, а послы далай-ламы привезли документ, запрещавший дальнейшее продвижение в эту страну.

Тем временем петербургская газета «Голос» сообщила о том, что Пржевальский арестован: австрийские газеты уточняли: он ограблен и убит… А его отряд прошел на север, к озеру Кукунор, и дальше, в бассейн реки Хуанхэ (Желтой). Впервые эти края исследовали европейцы. Он писал: «Мы видели теперь воочию таинственную колыбель великой китайской реки и пили воду из ее истоков».

Вернулись в Ургу в октябре 1880 года, пройдя за 19 месяцев 8 тысяч километров.

Вторая тибетская экспедиция началась осенью 1883 года. Сначала прошли известным путем из Кяхты через Гоби и Кукунур, повернули к верховьям Хуанхэ и Янцзы, прошли по южным окраинам Цайдама и пустыни Такла-Макан, пересекли пустыню с юга на север и через Центральный Тянь-Шань вышли к озеру Иссык-Куль.

…Когда цель экспедиций не поиски приключений или экзотики, а серьезные географические и геологические исследования, самое трудное – выдерживать каждодневные маршруты, и не только преодолевать трудности, но и вести наблюдения, отбирать образцы, совершать отдельные маршруты. В таких случаях само описание тягот пути имеет лишь косвенное значение, ибо весь смысл экспедиций – в познании, открытиях.

Горному хребту, разделяющему бассейны двух самых больших рек Китая, Пржевальский сохранил местное имя Баян-Хара-Ула, но два озера восточнее впадины Одонтала назвал Русским и Экспедиции. На карте Центральной Азии появились хребты Русский и Московский с вершиной Кремль, гора Шапка Мономаха.

В озеро Русское впадает речка Разбойничья: здесь на караван напал большой отряд местного племени тангутов. Более двух часов четырнадцать участников экспедиции противостояли двум-трем сотням нападавших грабителей. Пржевальский отметил: «Этою победою… куплено исследование больших, до сих пор неведомых озер верхнего течения Желтой реки».

…В честь Пржевальского была выбита золотая медаль Российской академии наук с его портретом и надписью на обороте в окружении лаврового венка: «Первому исследователю природы Центральной Азии». Большую золотую медаль вручило ему Итальянское и Лондонское географические общества.

Вместе с Козловым и Роборовским в октябре 1888 года он прибыл в город Каракол в районе озера Иссык-Куль. Отсюда должна была отправиться пятая центральноазиатская экспедиция. Однако на следующий день он почувствовал себя больным и через пять дней скончался от тифа. Могила его на крутом берегу Иссык-Куля. На девятиметровой гранодиоритовой глыбе – горный орел; под ним карта Азии, в клюве – оливковая ветвь мира.

Но следует учесть важное обстоятельство: Нансен и его спутники первыми прошли огромный маршрут через гигантский покровный ледник. Когда экспедиция, пусть даже рискованная, проходит по территориям и акваториям более или менее изученным, есть возможность заранее предусмотреть многие опасности и трудности. У первопроходцев такой возможности нет. В те времена еще не изобрели «беспроволочного телеграфа»; группа Нансена могла сгинуть во льдах, и никто не пришел бы им на помощь.

Это мероприятие ознаменовало становление Нансена не только как отважного путешественника, но и как географа, этнографа. В университете он получил естественно-научное образование и стал зоологом. Позже признался: сделал такой выбор потому, что «был страстным охотником, рыболовом, любителем лесов и по своей юношеской неопытности думал, что изучение зоологии связано с постоянным пребыванием среди природы, к которой чувствовал особое влечение».

Он с детства увлекался лыжным спортом. Первое полярное плавание предпринял в качестве зоолога на тюленебойном судне «Викинг» в 1882 году Нансен не ограничивался изучением добытых командой судна животных, птиц и рыб, но изучал гидрологию океана, характер ледяного покрова. Ему удалось «посетить» айсберг, к которому приблизился «Викинг», и отобрать образцы камней, находившиеся на этой ледяной горе. Тогда же он видел побережье Гренландии и подумал, что хорошо бы подняться на его ледник.

Вернувшись после плавания, он занял должность консерватора в Бергенском музее. Теперь он всерьез занялся самообразованием, обучался также рисованию. Порой совершал трудные лыжные переходы в горах, участвовал в лыжных соревнованиях, нередко занимая первые места. Писал научные статьи, изучал нервную систему беспозвоночных и низших позвоночных, а также эволюцию мозга.

И все-таки главной его целью стали полярные исследования. Он задумал дерзкое и опасное предприятие: переход через ледовый купол Гренландии. Впрочем, предполагалось, что в центре гигантского острова ледники отсутствуют. Никто не знал, какие там природные условия.

Нансен не был авантюристом, любителем острых ощущений, рекордов и славы. Он стремился изучать неведомые земли. Его проект пересечения Гренландии одобрила Академия наук, но необходимую достаточно скромную сумму (5 тысяч крон) правительство не предоставило. Раскошелился датский коммерсант-меценат А. Гамель.

Подготовку экспедиции Нансен проводил неспешно и тщательно. Подобрал команду надежных и физически крепких выносливых мужчин: О. Свердрупа, О. Дитрихсона, К. Кристинсенена, С. Лалто (два последних лопари). Решил идти с востока на запад, чтобы добраться до прибрежного поселка.

Нелегко было сделать даже первые шаги по Гренландии: промысловое судно, на котором находились шесть путешественников, не могло подойти к берегу из-за скопления льдин и целый месяц вело промысел тюленей. Наконец, подошли к острову на расстояние 20 км, Нансен с товарищами погрузили свои вещи на две шлюпки и направились к темнеющим вдали горам.

Шел дождь. Лед становился все более сплоченным. Лодки попали в сильный водоворот, где сталкивались льдины. Борт одной шлюпки был пробит. Пришлось вытаскивать ее на лед и чинить. Разбили палатку, заночевали в спальных мешках. Течение уносило их на юг. На море началось волнение. Льдина, на которой они находились, раскололась. Перетащили вещи и шлюпки на более надежную. Нансен записал в дневнике:

«Наступает вечер. Солнце, такое же красное, как и вчера, садится за материковым льдом Гренландии, пожаром зажигая небо на западе. А рядом могучие длинные гребни волн обрушиваются на белый лёд, разбрасывая далеко ледяные обломки и пену. Неужели такая прекрасная ночь предназначена для гибели? Трудно поверить этому».

День за днем они дрейфовали на льдине, все дальше уходя от намеченного места высадки. Обстановка была тревожной. К счастью, море успокоилось, и утром 20 июля они увидели невдалеке скалистый берег Гренландии. Спустили лодки на воду и вскоре оказались на земле. Радость омрачалась тем, что пришлось вновь пуститься в плавание и грести наперекор течению на север. Так продолжалось 12 дней. По пути встретили айсберг причудливой формы. Нансену он напомнил волшебный дворец фей «из сказочной страны детства».

Завершение морской части экспедиции отпраздновали горячим обедом с кофе. Стали готовить снаряжение к пешему походу. Нансен и Свердруп провели разведку местности, поднявшись по склону горы до высоты 900 м. Убедились, что ледник покрыт толстым слоем фирна, зернистого рыхлого льда. В пути их застал сильный дождь. В лагерь вернулись ночью усталые и промокшие до нитки.

15 августа путешественники взяли курс на запад. Они шли на лыжах и тащили 5 саней, в которых находилось 600 кг груза. Кроме двух больших (на трех человек) спальных мешков, палатки, походной кухни, смены одежды и сухой калорийной пищи, у них были инструменты для проведения научных наблюдений: специальные компасы, теодолит, барометры-анероиды, термометры, хронометры, трубки для взятия проб воздуха…

Подъем на ледник был труден и долг. Начался дождь. Он усиливался, и пришлось сделать привал. Непогода продолжалась трое суток. За 4 дня прошли всего 18 км, поднявшись на 870 м. Ясная морозная погода перемежалась с метелями. Сильный встречный ветер затруднял передвижение. 26 августа они поднялись на плато (1880 м над уровнем моря).

Несколько изменив маршрут, смогли воспользоваться силой ветра: соединили сани по трое и поставили паруса (ими служили верх и низ палатки). Два человека тянули сани спереди, а один находился сзади. «При таком способе, – вспоминал Нансен, – мы продвигались вперед совсем хорошо. Так продолжалось несколько дней при бушующей метели. По ночам ветер бывал очень сильный, и я боялся, что палатку… разорвет на куски. Утром приходилось отрывать сани из-под снега, развязывать их друг от друга и снимать весь груз, чтобы хорошенько очистить полозья ото льда и примерзшего снега. Затем сани снова связывались, загружались и ставился парус. В метель и мороз эта работа была незавидная, особенно с узлами которые нужно было вязать голыми руками».

Устанавливать палатку на ночлег тоже было непросто: пришнуровывали пол к стенкам голыми руками. Последнюю темную скальную вершину, которую назвали нунатаком Гамеля (нунатак, эскимосское слово, ставшее географическим термином, означающим горные вершины, выступающие над ледником. – Р.Б.), потеряли из виду 31 августа. Мучила жажда: растаивали немного снега на горелке, чтобы беречь горючее. Путешествие затягивалось. В лучшем случае удавалось проходить 14–15 км, что было меньше запланированного.

Когда ветер стих, каждый впрягся в свои сани. Три недели продвигались по белому безмолвию ледниковой пустыни. Сани скользили плохо. Подъем продолжался. Выбиваясь из сил, проходили от 8 до 15 км в день. Мороз крепчал. Температура по утрам в палатке опускалась до 30 °C. Нансен на правах руководителя вставал на час раньше других и на морозе разжигал спиртовую шестифитилевую горелку.

Дитрихсон несколько раз в день проводил метеорологические наблюдения. «Когда мы, таща свои сани смертельно усталые, – вспоминал Нансен, – останавливались отдохнуть, Дитрихсон вынимал свои инструменты, производил различные наблюдения и записывал их, прежде чем позволял себе отдыхать, безразлично, был ли он измучен или нет. То было сознание своего долга и стальная воля».

Начался сентябрь, они поднялись на высоту 2720 м, а конца подъему все еще не было. По-прежнемумучилажажда. Сильный северо-западный ветер затруднял движение и грозил обморожением (температура воздуха была около 20°). 6 сентября началась настоящая буря. О продолжении маршрута не могло быть и речи. Сани со снаряжением быстро замело снегом, палатка едва выдерживала напор ветра. Пурга закончилась через два дня. Палатку наполовину замело снегом. Откопав снаряжение, двинулись дальше.

Теперь их одолевали морозы. Спиртовой термометр имел нижним пределом 37 °C. Однако столбик спирта опускался гораздо ниже, и это – в палатке. В последующем выяснилось, что температура опускалась до 45 градусов. Нигде в Северном полушарии в такое время года не фиксировались столь низкие температуры.

Наконец, они вышли на высшую точку своего маршрута. Начался более или менее постоянный спуск к восточному берегу острова. Стало теплее. Через несколько дней они услышали щебет птицы и увидели пуночку. Налетел попутный ветер, и путешественники поставили паруса. Под уклон и по ветру сани понеслись быстро, подпрыгивая и кренясь на застругах. Часть груза вывалилась во время этой гонки. Пришлось сделать остановку и собирать оброненное.

Пурга продолжалась, и они дальше быстро двигались «под парусами». Увидев вдали над снежной равниной черные вершины гор, обрадовались, подобно морякам, достигшим после долгого плавания земли. Однако близ окончания ледника стали попадаться глубокие трещины. Несколько раз пришлось с немалым трудом спасать сани от падения в пропасть. Затрудняли продвижения налетавшие порывы снегопада и града.

Выяснилось, что они сбились с курса, взяли севернее и вынуждены проходить лишние десятки километров. Из-за трещин, нагромождений льда и глубоких ущелий путь оказался чрезвычайно тяжелым. Одна, но большая радость: встретили обширную лужу пресной воды и наконец-то напились вдоволь. После нескольких дней нелегкого и опасного спуска с ледника они вышли к фиорду. Нансен писал:

«Итак, мы пересекли, наконец, страшный материковый лед… Впереди простиралась обнаженная земля, прорезанная долинами, одна земная цепь холмов за другой… Нельзя выразить, что значит почувствовать под ногами землю и камни, пережить блаженство, ощущая, как ноги мнут поросль, и вдыхать изумительный аромат травы».

Но впереди предстояло еще преодолеть немало трудностей. По тонкому льду перешли озеро. Поднялись на высокий холм, откуда спустились к реке, впадающей в море. Разбили лагерь. Развели большой костер и устроили «пиршество».

На следующий день для рекогносцировки поднялись на ближайшую гору. Убедились, что по сильно пересеченной гористой местности почти невозможно добраться до ближайшего прибрежного поселения Годтхоб. Нансен решил, что наиболее прост (хотя вряд ли менее опасен) путь морем.

Перешили и залатали прорванный местами плотный брезентовый пол палатки. Продольными ребрами послужили бамбуковые шесты, поперечными (шпангоутами) толстые ивовые ветки. Из бамбуковых палок и ивовых ветвей смастерили весла.

По форме лодчонка, обтянутая брезентом, напоминала панцирь черепахи, имея в длину 265, а в ширину 132 см. Как тут не вспомнить детский стишок: «Три мудреца в одном тазу пустились в плавание в грозу. Будь попрочнее старый таз, длиннее был бы наш рассказ».

На этот раз на утлой посудине отправились в плавание Нансен и Свердруп, взяв небольшой запас еды. Намучились, то и дело перетаскивая лодку через отмели, перекаты. 29 сентября вышли в море. Плавание через фиорд и вдоль берега продолжалось трое суток. (Надо ли говорить, что они постоянно рисковали жизнью: авария с их суденышком стоила бы им жизни.)

В одну из ночей их ослепило редчайшее полярное сияние в виде огненного вихря. Добравшись до поселка, они сообщили о том, где находятся четверо их друзей. Вскоре вся группа Нансена воссоединилась.

Они совершили то, что многим специалистам казалось невозможным: пересекли на лыжах ледяное плато Гренландии, выяснив природную обстановку на этом гигантском в прямом и переносном смысле белом пятне на глобусе.

Джон Стюарт с 1860 года предпринял три попытки пересечь с юга на север Австралию. Первые две трудно назвать неудачными, хотя они не завершились пересечением материка. Зато был сделан ряд географических открытий, изучены основные черты рельефа и речной сети обширного региона, в частности, горные гряды Макдонелл и Стюарт-Блафф.

В первый раз он вынужден был вернуться, встретив воинственно настроенных аборигенов. Во второй раз, когда до залива Карпентария оставалось около 300 км, путь ему преградили густые заросли сухого кустарника, а припасов оставалось в обрез. На берегу залива тогда не было поселений, а суда заходили сюда крайне редко. Он решил не рисковать и вернулся в Аделаиду.

В начале 1862 года Стюарт в третий раз отправился на север, за полгода пересек материк, прошел западнее залива Карпентария и 24 июля вышел к поселению в заливе Ван-Димен. Его маршрут был вскоре использован для прокладки линии трансавстралийского телеграфа. Ему достался приз парламента Южной Австралии – 10 тысяч долларов.

«Таким образом… – писал Стюарт, – мне удалось добиться великой цели, стоявшей перед нашей экспедицией, и провести за собой целым и невредимым весь отряд, являющийся живым свидетелем нашего успеха. Мы прошли по самой чудной местности, которую когда-либо видел человек, прекрасной до самого побережья, в полумиле от которого катит свои никогда не иссякающие воды река.

От Ньюкасл-Уотер до морского пляжа наши лошади оставались непоеными только одну ночь, но и то мы нашли воду на следующий день. Если эта область будет заселена, то она превратится в одну из самых цветущих колоний Британии, в которой можно будет производить любые сельскохозяйственные культуры. Что за страна для хлопка!».

В его словах была немалая доля преувеличения. Путешественник словно забыл о том, с каким трудом пробивался он к этим прекрасным землям при двух неудачных попытках. Судя по всему, на этот раз ему благоприятствовала погода. Последующие экспедиции показали, что только немногие земли здесь пригодны для освоения, преобладают же пустыни. На картах появились неутешительные названия: Большая Песчаная пустыня (на северо-западе), Большая пустыня Виктория (к юго-востоку от нее) и между ними пустыня Гибсона.

О том, насколько негостеприимны центральные районы Австралии, свидетельствует возвращение экспедиции Джона Стюарта по уже пройденному пути, на этот раз – с севера на юг. В Аделаиду он вернулся не как триумфатор, а как тяжело больной человек, который не мог держаться в седле: его везли на носилках, привязанных к двум лошадям. Его здоровье было подорвано; он скончался через 4 года в возрасте 50 лет.

Почему же на этом самом маленьком континенте, окруженном океанами, существуют резкие природные контрасты? Чем объяснить обилие пустынь и полупустынь? А всего лишь 20 тысячелетий назад континент действительно был зеленым, с преобладанием лесостепи (саванны), с обилием рек, пресных озер, болот, а также крупных животных.

Неужели радикально изменилась глобальная система циркуляции атмосферы? Но ведь потоки влажного воздуха без особых препятствий вторгаются в пределы Австралии. Да и осадков выпадает не так уж мало. В дождливые же сезоны, а тем более в годы повышенной увлажненности, австралийские пустыни страдают от избытка воды. Почему же обширнейшие территории остаются бесплодными?

Подсказку дает экологическая катастрофа в Австралии конца XIX – начала XX века. На континент завезли несколько пар кроликов, и эти зверьки в считанные десятилетия размножились в таком количестве, что стали наносить страшный урон пастбищам. Кролики «съели» овец, десять миллионов которых погибло от бескормицы (десяток кроликов съедает столько пищи, сколько одна овца).

Когда число длинноухих невольных переселенцев на Зеленый континент превысило сто миллионов, во многих районах началось экологическое бедствие: кролики поедали не только траву и кусты, но и кору молодых деревьев. Растительный покров беднел, а земля покрывалась рытвинами и норами, выкопанными кроликами. Резко усилилась эрозия почв. Пришли в запустение даже те территории, которые еще недавно были тучными пастбищами.

Спасение от этого нашествия нашли биологи, распространившие через комаров и блох вирус, убивающий кроликов. Разразилась эпизоотия, косившая кроликов миллионами…

На этом примере ученые убедились, какое бедствие для природы может принести вторжение на континент животных, не имеющих здесь естественных врагов. Не произошло ли нечто подобное в результате переселения в Австралию с севера кроманьонских о котников около 20 тысяч лет назад?

По свидетельству первых исследователей Австралии и Тасмании, аборигены систематически устраивали пожары для увеличения открытых пространств и уничтожения зарослей непроходимых кустарников. Английский исследователь У. Чеслинг, проживший несколько лет среди австралийских племен юленгоров, свидетельствовал:

«Юленгоры поджигают лес во время охоты. Они не могут пройти мимо сухой травы и не поджечь ее. У них вошло в обычай сдирать с деревьев полосу волокнистой коры, скручивать ее в жгут и идти с ним, как с тросточкой, поджигая зажженным концом сухую траву вдоль дороги. К октябрю, когда ветер стихает, пожары успевают уничтожить перегной. Теперь жгучее солнце завершает разрушительную работу – страна превращается в груду пепла. В декабре ветер меняет направление: сильно насыщенный влагой, он дует с северо-запада, потоки дождя заливают страну… Рыхлая почва, песок, зола, перегной – все смывается в болота или уносится в море».

Первые люди, заселявшие Австралию, постоянно и для разных целей использовали огонь. Кроме того, они вызывали пожары и безо всякого умысла. Кочуя с места на место в поисках пищи, они не заботились о том, что порой оставляют после себя выжженные земли.

Размножаются люди не так стремительно, как кролики. Поэтому обеднение природы Австралии происходило не за десятки, а за тысячи лет. Такие сроки вполне достаточны, как показывают расчеты, для того, чтобы несколько раз опалить пожарами всю территорию континента.

Насколько глубокими могут быть подобные преобразования ландшафта, вызванные человеком, можно судить по свидетельству австралийского ученого Ч. Маунфорда. Ему довелось видеть, кчему приводит злоупотребление огнем в Центральной Австралии: «Стоя на голом холме и наблюдая за жаркими вихрями, поднимавшимися со дна высохшего озера, я не мог поверить, что когда первые белые люди достигли гор Манна, эта огромная впадина была полна водой, в которой плескались сотни уток и других водоплавающих птиц».

Когда деградирует растительный и почвенный покров, усиливается поверхностный сток и уменьшается приток воды в подземные горизонты. Снижение уровня грунтовых вод ведет к пересыханию водостоков и ухудшает водоснабжение почв и деревьев, солнце выжигает остатки перегноя и земля становится бесплодной.

Споры и пыльца растений, витающие в воздухе, содействуют конденсации атмосферной влаги и выпадению дождей. Опустыненные территории сильней отражают солнечные лучи и формируют области высокого атмосферного давления с восходящими потоками воздуха. Все это усиливает засушливость климата.

Так на примере самого маленького и не обделенного природными богатствами континента открывается важнейшая географическая закономерность: деятельность человека, не учитывающая требований природы, ведет к образованию пустынь на месте степей и степей на месте лесов; а когда эти процессы охватывают обширные территории, происходят существенные изменения – к худшему – климата.

Возможность дальних морских экспедиций полинезийцев была подтверждена в эксперименте, проведенном в 1977–1978 годах. Был построен катамаран по традиционному полинезийскому образцу с двумя мачтами и палубой площадью 8 кв. м. Общие размеры судна 184,5 м, грузоподъемность 11,3 т. Экипаж состоял из 15 человек; груз – местные продукты питания, свинья, собака, две курицы и семена растений.

Эта лодка под названием «Хокулеа» преодолела путь в 5 тысяч километров за 35 дней, выйдя с острова Мауи на Гавайях и достигнув Таити. Затем она проделала путь в обратном направлении. Временами приходилось идти против ветра, пересекая течения. Экспедиция завершилась успешно.

Правда, надо иметь в виду, что подобные путешествия заранее планируются и хорошо подготавливаются, а их участники используют современные данные об океанических течениях и преобладающих ветрах в Тихом океане. Ничего подобного не знали древние океанийцы. Вот почему их географические подвиги восхищают и озадачивают.

Первооткрыватели островов Океании затмили славу тех европейцев, которые стали заново открывать эти обжитые «оазисы в океане» в XVI и последующих веках. Кто же были те люди, которые первыми заселили острова Океании? Антропологи находили сходство представителей местных племен (включая аборигенов Австралии и Новой Гвинеи) с разными расами, в том числе африканской, европейской и восточноазиатской.

Были выдвинуты разные предположения. В числе их – гипотеза существования в Тихом океане затонувшего континента (Пацифика, My) с высочайшей культурой. Или другие версии: освоение Океании выходцами из Европы либо от берегов Южной Америки. Наконец, была разработана идея последовательных волн пришельцев в Океанию из разных регионов. Ныне наибольшей популярностью пользуется идея о происхождении полинезийцев от племен, обитавших в Юго-Восточной Азии, а также о возможных волнах переселенцев из Южной Азии или из Северо-Восточной Африки.

Но следовало бы учесть одно существенное обстоятельство: первые покорители Тихого океана могли обладать признаками, сочетающими черты, характерные для нескольких современных рас. Кроманьонцы, поселившиеся в Австралии, Меланезии, на Тасмании, а затем начавшие освоение Океании, вовсе не обязательно были ярко выраженными представителями одной из ныне существующих рас. Они могли обладать собственными особенностями и более широким разнообразием признаков.

Создается впечатление, что наши давние предки были замечательными людьми с более высокими интеллектуальными способностями, чем их потомки. Об этом, в частности, свидетельствует замечательная изобретательность кроманьонцев и стремительное их распространение на огромнейших, прежде необитаемых территориях на суше и в Мировом океане. У нас, безусловно, имеется больше запас знаний (не нами добытых!). Но ведь многознающий человек вовсе не обязательно умен. По-настоящему проявляется интеллект не в запоминании или использовании чего-то, а в творчестве, незаурядных открытиях, дерзаниях разума.

Именно такие качества проявили те безымянные герои, которым – первым из людей – покорился величайший океан планеты. Сколько они совершили великих экспедиций, навсегда останется тайной.

Откуда он мог знать о возможности такого предприятия? Из предположения о существовании Мирового океана, омывающего пределы суши. Но какой смысл тратить немалые средства и усилия ради проверки этой идеи? В те времена во имя географических открытий, из чисто теоретических предпосылок никто не стал бы снаряжать экспедицию.

Немецкий популяризатор науки Эрих Раквитц предположил, будто фараон мечтал «вписать имя Нехо золотыми буквами в скрижали истории». Такую версию трудно принимать всерьез: и буквами тогда египтяне не писали, и в скрижали истории никто не вписывал имена первооткрывателей. Будь Нехо II так честолюбив, ему следовало бы усилить армию, завоевать несколько царств, взять в плен десятки тысяч рабов, да еще и кровавую резню учинить. В таком случае летописцы наверняка прославили бы его имя.

Итак, Нехо должен был иметь веские основания для того, чтобы не отправлять свои корабли на север, прямиком из Нила в Средиземное море, а затем на запад, к неведомым землям за Столбами Геракла. Нет, он предпочел начать восстановление великого канала и, не дожидаясь завершения стройки, послать корабли на восток, а затем на юг.

Вряд ли Нехо II был обуян жаждой географических знаний. Дальних походов, да еще в сопровождении философов и ученых, подобно Александру Македонскому, он не совершал. Но почему же его экспедиция пошла вокруг Африки? Какой был смысл в такой кругосветке? (Имея в виду данную часть света.)

Скорее всего, перед экспедицией такая цель – обогнуть Африку – не ставилась. Никто на свете и те времена не мог знать, что такая задача выполнима. Идея Мирового океана оставалась предположением, не более того. Да и какой прок в том, что эта идея подтвердится? По-видимому, перед мореплавателями – египтянами и финикийцами – стояла задача: восстановить торговые связи со страной Офир, былым главным поставщиком золота в Египет, а при царе Соломоне – и в Израильско-Иудейское царство.

«Ливия, оказывается (как видим, для Геродота это было открытием. – Р. Б.), кругом омываема водой за исключением той части, где она граничит с Азией; первый доказал это, насколько мы знаем, египетский царь Нехо. Приостановивши прорытие канала из Нила в Аравийский залив (Красного моря. – Р. Б.), он отправил финикиян на судах в море с приказанием плыть обратно через Геракловы Столбы, пока не войдут в Северное море (Средиземное. – Р. Б.) и не прибудут в Египет. Финикияне отплыли из Эритрейского моря и вошли в Южное море…»

Прервем цитату. Могли фараон приказать морякам обогнуть Ливию (Африку), если никто на свете не был уверен, что такое возможно? Разумно предположить, что «приказ» фараона был придуман позже, когда путешественники неожиданно вернулись в Египет с запада.

Как проходило плавание? Обратимся к Геродоту:

«При наступлении осени они приставали к берегу и, в каком бы месте Ливии ни высаживались, засевали землю и дожидались жатвы; после уборки хлеба плыли дальше. Так прошло в плавании два года, и только на третий год они обогнули Геракловы Столбы и возвратились в Египет».

Здесь великий географ допускает одну простительную ошибку: в тропиках, где проходило плавание, в отличие от Европы, нет осени как особого времени года. Сеять зерно и получать урожай путешественники могли в любой сезон. В среднем они проходили около 20 км в день. Практически все земли на африканском побережье были обитаемы. Путники могли приобретать еду в обмен на товары или захватывать ее силой.

После того как миновали экватор, им стали благоприятствовать океанические течения. По этой причине путешественники без особых трудностей могли пройти южную оконечность материка и вновь с попутными течениями двинуться к экватору, но уже на западе Африки. Возвращаться обратно теперь им было бы очень трудно. Понимая это, они продолжали свой «кружной путь» в надежде, что все-таки существует «Мировой» океан, омывающий сушу.

А теперь вспомним одну ремарку Геродота: «Рассказывали также, чему я не верю, а другой кто-нибудь, может быть, и поверит, что во время плавания кругом Ливии финикияне видели солнце с правой стороны».

Где видели солнце путешественники, плывя на юг вдоль восточного берега Африки? Оно вставало слева впереди и двигалось по небосводу направо. Миновав экватор, где Солнце в зените стоит точно над головой, они оказались в Южном полушарии. Теперь для них светило вставало по-прежнему слева, но уже сзади. А после того как прошли южную оконечность Африки и направились на север, Солнце всходило справа.

Скептическая оговорка Геродота стала веским доказательством путешествия вокруг Африки. Ученый честно изложил то, что слышал, включая сомнительное, по его мнению, сообщение. К счастью, он понимал, что его ум и знания ограничены, а потому не следует умалчивать о тех деталях, которые представляются фантастичными.

Ни Геродот, ни сами мореплаватели, никто из их современников так и не поняли, что был пересечен экватор и открыто Южное полушарие планеты.

Экспедиция, снаряженная фараоном Нехо II, стала первой, зарегистрированной по всем правилам науки, имеющей даже точную хронологию (597–594 годы до н. э., ибо они вернулись на следующий год после смерти Нехо II). А если все было точно так, как полагал Геродот, и фараон, в отличие от хитроумного Соломона, не рассчитывал получить от экспедиции золота, то это было первое научное предприятие – не ради выгоды, а во имя познания.

На одном из Канарских островов поселились в VI веке до н. э. выходцы из недавно организованного Карфагена – финикийской колонии в Северной Африке. Сравнительно быстро карфагеняне стали господствовать во всем западном Средиземноморье. Только они знали маршруты к Мадейре и Канарским островам. Когда Канарские переселенцы сами начали совершать плавания в окрестных акваториях и обрели самостоятельность, карфагеняне истребили их, чтобы не лишиться власти над этими островами.

Так написал один античный историк. В его сообщении возможна доля преувеличения, хотя, безусловно, карфагеняне делали все возможное, чтобы быть полновластными хозяевами земель, омываемых Атлантическим океаном. Когда после экспедиции Нехо II выяснилось, что Ливия (Африка) вовсе не опаленная зноем пустыня, как предполагалось прежде, а цветущая страна, карфагеняне решили основать свои поселения на ее Атлантическом побережье.

С этой целью примерно в 525 году до н. э. они снарядили крупную экспедицию: 60 судов по 50 гребцов в каждом. Общее число участников похода было около 30 тысяч, а во главе стоял военачальник Ганнон.

Судя по всему, местность за Геракловыми, Геркулесовыми или, как называли карфагеняне, Мелькартовыми Столбами была им неплохо известна на протяжении нескольких сотен километров. Они останавливались, устраивали очередное поселение и двигались дальше. Таким образом они прошли на юг вдоль Атлантического побережья Африки около тысячи километров. Последнее поселение находилось напротив Пурпурных (Канарских) островов.

Ганнон продолжил путь на юг, устанавливая дружеские отношения с местными жителями. Так они достигли реки Сенегал, которая кишела крокодилами и бегемотами. Высадиться на берег не удалось: помешали «лесные люди в звериных шкурах», бросавшие в пришельцев камнями. Так как эта часть экспедиции была разведочной, а не завоевательской, карфагеняне двинулись дальше, не вступая в конфликт.

В дальнейшем племена местных жителей избегали контактов с иноземцами, убегая от них со всех ног Ганнон решил, что эти люди способны соревноваться в беге с лошадьми.

(Чем объяснить такое поведение аборигенов? Не тем ли, что в народе хранились предания о том, как некогда здесь появились белые пришельцы – египетско-финикийские мореплаватели экспедиции Нехо II? По-видимому, память они оставили по себе недобрую.)

Встретив покрытые лесом отроги гор (Сьерра-Леоне), члены экспедиции Ганнона вышли на берег и взяли образцы древесины. Судя по всему, они вели настоящие – на тот период – географические исследования, знакомясь с новыми землями. Еще через пару дней берег повернул на восток. Казалось, здесь – южная окраина материка.

В одной из бухт они остановились на отдых, облюбовав небольшой остров. Вокруг были безлюдные заросли. Вдруг путников, устроившихся на ночлег, разбудили странные вопли и песни под глухие удары барабанов. Казалось, их окружило какое-то невидимое воинство. Пришлось спешно вернуться на корабли. Кое-кто возроптал: пора, мол, возвращаться домой! Но Ганнон твердо решил продолжить экспедицию. По-видимому, он надеялся обогнуть континент.

«Поспешно отплыв, – сообщил позже Ганнон, – мы прошли мимо знойной страны, полной благовоний. Из нее огромные огненные потоки изливались в море. Страна недоступна вследствие жары.

Поспешно мы отплыли оттуда в страхе. Носились мы четыре дня и ночью увидели землю, полную пламени. В середине был весьма высокий огонь, больше, чем другие, днем это оказалось величайшей горой, называемой Феон-Охема – Колесница богов.

Через три дня, проплыв потоки пламени, мы прибыли в залив, называемый Южным Рогом.

В глубине залива был остров, полный диких людей. Более многочисленны были женщины, с телами, покрытыми шерстью. Переводчики назвали их гориллами. Мужчин мы преследовали, но не могли поймать, они все убежали, цепляясь за скалы, защищаясь камнями. Трехженщин мы схватили, но они, кусаясь и царапаясь, не захотели следовать за ведшими их. Убив их, мы сняли с них шкуры и привезли в Карфаген. Дальше мы не плавали. У нас не хватило припасов».

Так заканчивается сообщение Ганнона. Текст его был высечен на каменной плите, которая хранилась в храме Мелькарта, верховного бога Карфагена. Следовательно, сообщение считалось не только важным, но и засекреченным: к нему допускались только посвященные.

Некоторые сведения об экспедиции Ганнона смогли выведать греки, а затем и римляне. Но сама надпись была ими изучена лишь после разрушения Карфагена римлянами в 201 году до н. э. Тогда же появились первые сомнения в правдивости рассказа. Чем больше накапливалось сведений о Западной Африке, тем серьезней становились веские доводы скептиков: что это за огнедышащие горы и, тем более, волосатые дикие люди?

Только в середине XIX века в Габоне был изучен доселе неизвестный науке вид человекообразных обезьян – гориллы. Эта часть сообщения Ганнона подтвердилась. Правда, многие ученые середины XIX века, в отличие от древних карфагенян и африканцев, категорически отрицали какие-либо родственные связи предков человека и гориллы. Но последующие работы и, в частности, современный генетический анализ доказывают, что древние «неученые» люди были не очень далеки от истины.

А как быть с огнедышащей горой? Сомнения на этот счет отпали лишь в 1909 году, когда произошло извержение считавшегося потухшим вулкана Камерун (высотой 4 км), который находится в 300 км восточнее дельты реки Нигер. Наиболее грандиозным было следующее извержение Камеруна, в 1922 году, вполне отвечавшее описанию Ганнона.

Теперь можно предположить: пройдя в глубь Гвинейского залива и увидев, что берег резко поворачивает на юг, руководитель экспедиции резонно решил завершить маршрут и возвращаться. Континент оказался значительно крупнее, чем он предполагал.

Странно, что мореплаватели из Португалии через два тысячелетия смогли пройти тот же путь после нескольких неудачных попыток только за 70 лет! В чем тут дело? Ведь, без сомнения, португальские мореходы имели более совершенные корабли и навигационное оборудование, они имели несравненно более верные представления о мире, чем древние карфагенцы.

Можно предположить, что к концу Средневековья, в отличие от античной древности, климат в этом регионе изменился к худшему. Это неудивительно, если помнить о постоянном расширении пустыни Сахары в результате хозяйственной деятельности людей. И все-таки вряд ли погода в прибрежной полосе изменилась столь радикально, что стала серьезной преградой для опытных капитанов. Скорее всего, причина тут преимущественно моральная. В Средние века люди в подавляющем большинстве всерьез относились к легендам и сказаниям.

Моряки – народ суеверный, потому что их судьба во многом зависела от стечения обстоятельств, несчастных случаев. Вот и припоминали они те истории, были и небылицы, которые передавались из поколения в поколение: о страшных морских чудовищах, о диких волосатых людях и огненных горах, о крае света, где воды океана низвергаются в бездну…

Первым исследовал западную окраину Европы представитель средиземноморской цивилизации Пифей – уроженец греческой колонии Массалии (нынешний Марсель).

Сравнивая его путешествие с экспедицией Ганнона, о которой была речь выше, можно отметить, что каждый из них открывал земли своего родного континента. (Ганнон двигался вдоль южной кромки Средиземного моря, огибая Африку, а Пифей – вдоль северной, огибая Европу.)Это объясняется тем, что в ту пору совершались каботажные плавания – вдоль берегов, а исследователей привлекали прежде всего земли, которые наиболее просто можно было освоить.

Западное побережье Африки стали изучать значительно раньше, чем атлантические берега Европы. Северные страны привлекали жителей Средиземноморья меньше, чем южные. Да и навигация у берегов Европы была сложнее, чем у Африки. А может быть, древние обитатели Западной Европы слишком агрессивно встречали незваных гостей (нецивилизованные европейцы, в отличие от африканцев, были лучше вооружены и чаще воевали).

Путешествие Пифея, по протяженности сопоставимое с маршрутом Ганнона, совершено было два столетия спустя – в VI веке до н. э. В адрес его было значительно больше скептических замечаний, чем по поводу экспедиции Ганнона. Особенно резкие отзывы принадлежат выдающемуся римскому географу Страбону При упоминании Пифея (даже при ссылках на его астрономические и геодезические наблюдения) Страбон считал нужным называть его отменным лжецом.

К нашему времени труды Пифея дошли почти исключительно в пересказах. Один из немногих сохранившихся отрывков житель Средиземноморья, действительно, мог счесть чистой фантастикой: «Варвары показали нам то место, где Солнце отправляется на покой. Ибо случилось как раз, что ночь в этих областях была очень короткой и продолжалась в некоторых местах два, в других – три часа».

Просвещенный римлянин вряд ли сомневался, что Земля имеет форму шара и что на севере летом долгие дни. Но он так же был уверен в невозможности для человека жить в сумрачной и нестерпимо холодной северной стране.

О том, какой была экспедиция Пифея, кем организована и с какими целями, сведений нет. По-видимому, предприятие было секретным и предназначалось для выяснения морского пути к месторождениям олова и янтаря, которые доставлялись в Средиземноморье по суше, по рекам и перевалам.

«Научным руководителем» экспедиции назначили Пифея. Он был известным астрономом, с большой точностью определил географические координаты Массалии, а также выяснил, что точное направление к Северному полюсу не вполне совпадает с Полярной звездой. Даже Страбон был вынужден признать: «Со стороны астрономических явлений и математических вычислений в местностях, близко к холодному поясу, он (Пифей) сделал верные наблюдения».

Вот какие сведения о путешествии и наблюдениях Пифея привели в своих сочинениях античные авторы – Диодор Сицилийский, Плиний Старший и Аэтис».

«Жители Британии, обитающие около мыса Белерион (современный Ленд-Энд), весьма гостеприимны… Они добывают олово, искусно выплавляя его из руды… Олово скупают у жителей купцы и переправляют его в Галлию. Наконец, олово перевозят по суше на вьючных лошадях через Галлию, и через 30 дней оно попадает к устью Роны».

«Самой далекой из всех известных земель является Туле, где во время солнцеворота, когда солнце проходит знак Рака, нет ночей, но очень мало света в зимнее время… Некоторые упоминают еще другие острова (севернее Британии): Скандию, Думну, Берги и величайший из всех Бергион».

«За сорок дней Пифей объехал весь остров Британию. Шесть дней плыл по Северному морю в землю Туле (Норвегию?), не Исландия, так как населена, есть пчелы. Достиг Ютландии, Северо-Фризских островов…»

Массилиоты вели торговлю оловом, перевозя его по суше. И Пифей также мог путешествовать. Полибий писал, что «Пифей совершал большие путешествия по воде и по суше».

До сих пор остается неясным, побывал ли Пифей в Исландии, надолго ли заходил в Балтийское море (если вообще побывал там). Почти все его сообщения дошли до нас в пересказах, а значит, могли быть искажены. Более точные сведения оставались, по-видимому, секретными. К тому же он не обязательно сам посещал все те места, о которых писал; в некоторых случаях полагался на рассказы местных жителей, пользуясь услугами переводчиков купцов, торговцев оловом и янтарем.

Что это за страна Туле (или Фуле, как нередко переводят)? Вот что пишет по этому поводу Страбон: «Пифей заявил, что прошел всю доступную для путешественников Бреттанию, он сообщил, что береговая линия острова составляет более 40 000 стадий (свыше 6 тыс. км), и прибавил рассказ о Фуле и об областях, где нет более ни земли в собственном смысле, ни моря, ни воздуха, а некое вещество, сгустившееся из всех этих элементов, похожее на морское легкое; в нем, говорит Пифей, висит земля, море и все элементы, и это вещество является как бы связью целого: по нему невозможно ни пройти, ни проплыть на корабле. Что касается этого, похожего на легкое, вещества, то он утверждает, что видел его сам, обо всем же остальном он рассказывает по слухам».

Можно предположить, что у Пифея шла речь о густых туманах на северных морях. Возможно, он не совсем верно понял рассказы о туманах и морских льдах. Некоторые его сообщения о быте северян счел достоверными даже Страбон: «Люди, живущие там, питаются просом и другими злаками, плодами и кореньями; а где есть хлеб и мед, там из них приготавливается и напиток. Что касается хлеба, говорит он, то, так как у них не бывает ясных солнечных дней, они молотят хлеб в больших амбарах, свозя его туда в колосьях, ибо молотильный ток они не употребляют из-за недостатка солнечных дней и из-за дождей».

Пифей первым сообщил о «замерзшем море» и мог во время плавания подойти близко к Северному полярному кругу. Поэтому его иногда называют первым полярным исследователем.

В Балтийское море он, скорее всего, не заходил, но побывал в районе Нидерландов и Ютландского полуострова. Вряд ли он достиг Исландии, которая в то время, по-видимому, была необитаемой. Более вероятно, что он добрался до Норвегии или, во всяком случае, собрал о ней сведения.

…Путешествие Пифея со всей определенностью свидетельствует об относительности понятия «географическое открытие», когда речь идет о странах обитаемых. Ведь племена, населявшие неведомые для древних греков регионы Европы (а это было около ⁹/₁₀ ее территории), находились на высоком культурном уровне, вели горные работы и торговлю с южными странами, имели развитые земледелие и скотоводство. Тут, пожалуй, точнее было бы говорить не о географических открытиях, а об открытиях географов – людей, изучающих Землю. К ним, безусловно, относился Пифей.

Первыми известными нам географами были древние греки. Приходится исходить из их сообщений, их понимания устройства земной поверхности и этапах его изучения. Вот почему для истории географии характерен не столько даже «евроцентризм», сколько более узко – «грекоцентризм», тем более что само слово «география» – греческого происхождения.

Как бы мы ни относились к достижениям Пифея, надо иметь в виду, что он оставил описания не только увиденного и услышанного, но и тех измерений, которые он проводил, стремясь определять географические координаты отдельных пунктов. Это уже научный подход, несмотря на то, что многие его измерения были не точны.

Со временем на острове наладилась жизнь не только хозяйственная, но и государственная. В 930 году жители на общем сборе постановили учредить верховный совет – альтинг. Его считают первым парламентом в мире. Хотя примерно на столетие раньше возникла Новгородская республика со своим избираемым гражданами правительством, но она просуществовала сравнительно недолго из-за внутренних распрей и сменилась монархией.

Альтинг позволил жителям острова наводить порядок и согласовывать свои действия, бороться с преступностью. Это обстоятельство сыграло свою роль в открытии новой земли.

Владелец одного из поместьев, Эйрик, по прозвищу Рыжий, в ссоре, перешедшей в схватку, убил двух человек. Его осудили на три года ссылки. Обстоятельства этого дела неясны. По-видимому, были какие-то спорные вопросы по владению землей или давние распри; и произошла не просто драка, а целое побоище, в котором участвовали представители двух кланов. Вряд ли убийство было подлым и беспричинным, иначе наказание не было бы сравнительно мягким. Кстати, отец Эйрика с семьей был выслан из Норвегии в Исландию тоже за убийство. Видно, мужчины в этой семье отличались крутым нравом.

Эйрик со своими людьми в 981 или 982 году погрузились на дракары – остроносые длинные ладьи – и покинули Исландию. Они знали: на востоке, в Норвегии, и на юге, в Ирландии и Британии, места нет. На север до неведомых пределов простирался холодный океан. На западе, как рассказывали некоторые моряки, находится неизвестная земля.

На этот раз им пришлось осваиваться на неприветливых пустынных берегах, за которыми громоздились ледники. Мореплаватели двинулись на юг вдоль берега, выбирая подходящую гавань с зелеными лугами, пригодными для скотоводства. Они прошли более 600 км до южной окраины острова и устроили поселение. Вот как описал это событие Ари Торгильссон Фроде:

«Страна, называемая Гренландией, была открыта и заселена из Исландии. Оттуда направился в Гренландию Эйрик Рыжий из Бейди-Фьорда. Он дал стране имя, назвав ее Гренландией; он сказал, что люди захотят туда отправиться, если у страны будет хорошее название. Они нашли на востоке и на западе страны следы жилья, а также остатки лодок и каменных орудий. Так рассказал Торкелю, сыну Геллира, в Гренландии человек, который сам был в этом путешествии с Эйриком Рыжим».

После первой зимовки переселенцы обследовали западные берега острова тоже примерно на 600 км. Местами попадались участки, где можно было организовать поселения. Эйрик из несчастного изгоя превратился в хозяина обширной страны. Одна беда – природа была сурова. И другая – не было населения. Как привлечь сюда людей?

К тому времени, по-видимому, в Исландии не осталось территорий, более или менее пригодных для обитания. Когда, отбыв срок наказания, Эйрик вернулся на родной остров, ему удалось уговорить немало людей отправиться в Гренландию – зеленую страну Тем более что она находилась (в своей обследованной Эйриком части) на техже широтах, что Исландия, даже еще южнее.

Эйрик не слишком преувеличивал, называя открытую им землю «зеленой». Он не мог знать ни истинных размеров острова – самого крупного в мире, ни того, что он почти целиком находится под ледяным покровом. Исследователи не заходили в глубь острова, а его побережье почти везде, особенно на юго-западе, действительно было зеленым. Возможно, кое-где в долинах встречались даже небольшие рощицы. Прибитые к берегу стволы деревьев служили строительным и отопительным материалом.

В 985 году Эйрик повел к новой земле целую флотилию – 25 судов с семьями, пожитками, домашним скотом. В пути их застиг шторм. Несколько дракаров затонуло, немногие повернули назад, но большая часть достигла Гренландии. Всего прибыло, как предполагается, 400–500 человек. Они расселились на южной окраине великого острова в местах, заранее выбранных Эйриком.

Вскоре жизнь на новом месте наладилась. Население Гренландии росло. В XIII веке здесь уже было около сотни небольших поселков и до пяти тысяч жителей. С континентом существовала налаженная регулярная связь: оттуда колонистам доставляли хлеб, железные изделия, строительные лесоматериалы. А на большую землю гренландцы отправляли продукты охоты на птиц, морского зверя: гагачий пух, китовый ус, моржовые клыки, шкуры морских животных.

Викинги были бесстрашными воинами и моряками, а «страшилки» о крае света и ужасных обитателях дальних стран не имели над ними власти. Об этом свидетельствует уже сам стиль их преданий – четкий и деловой, как запись в корабельном журнале.

По сути, это и были отчеты о плаваниях, передававшиеся из поколения в поколение и помогавшие хранить сотни лет сведения об особо важных экспедициях. Можно только удивляться, как удавалось им документально, без искажений и домыслов пересказывать свои устные «корабельные журналы».

Вот один из таких рассказов:

«Бьярни прибыл на своем корабле в Эйрад [Исландия] летом. И его дружина обратилась к нему, спрашивая, что он собирается предпринять, и он ответил… "Я намерен отправиться в Гренландию, если вы захотите плыть вместе со мной". Все сказали, что отправятся с ним…

Они вышли в море, как только закончили все приготовления, и плыли трое суток, пока земля не исчезла за волнами… Тут попутный ветер улегся, подул северный ветер и лег туман, так что они не знали, где находятся, и длилось это много дней. Потом они вновь увидели солнце. Они подняли паруса и плыли весь этот день и еще ночь, а затем увидели землю.

…Они прошли мимо этой земли, оставив ее слева. Затем плыли еще двое суток и вновь увидели землю. Они спросили Бьярни, не думает ли он, что это Гренландия. Он сказал, что эта земля вряд ли Гренландия, "ибо в Гренландии, как рассказывают, много больших ледников". Вскоре они приблизились к земле и увидели, что она ровная и покрыта лесом.

Попутный ветер прекратился, и мореплаватели решили, что разумнее всего будет пристать здесь к берегу (возможно, речь шла об устройстве стоянки). Однако Бьярни не захотел этого. Они заявили, что им необходимы дрова и питьевая вода. "У вас всего достаточно", – сказал Бьярни. Хотя люди его возражали ему, он велел поднять паруса, и приказ этот был выполнен. Они повернули в открытое море, шли трое суток при юго-западном ветре…

Однако тут ветер очень усилился… Они плыли еще четыре дня и затем… увидали землю. Они спросили Бьярни, не думает ли он, что это Гренландия. Бьярни ответил: "Эта земля похожа на то, что мне рассказывали о Гренландии. Здесь мы высадимся на берег".

Так они и поступили, и вскоре пристали к какой-то косе. Там лежала лодка, а неподалеку от косы жил Херьюлф, отец Бьярни».

В этом «Рассказе о гренландцах», впервые записанном в XIII веке (до того он передавался устно), поражает выдержка и дисциплинированность викингов, их умение ориентироваться в открытом море, а также знание особенностей береговой полосы.

Некоторые косвенные данные свидетельствуют о том, что они могли пользоваться во время плаваний примитивными компасами: обломками магнитного известняка, плавающими на дощечке. В некоторых сагах упоминается навигационный кристалл. Действительно, некоторые прозрачные кристаллы, например, так называемый исландский шпат, позволяют находить положение Солнца в облачную погоду.

Так или иначе, а Бьярни и его дружина были, судя по всему, первыми европейцами, увидевшими приблизительно в 985 году берега Нового Света – за пятьсот лет до Колумба. Норвежские мореплаватели узнали о том, что на запад от Гренландии находится неведомая земля. Оставалось только ее обследовать и по возможности освоить.

… Вот эпизод из жизни викингов, ярко отражающий их нравы и силу духа, закаленного в борьбе со смертельно опасной морской стихией. В «Саге об Эйрике Рыжем» рассказано о смерти Бьярни, сына Гримольфа. Его корабль в открытом море дал сильную течь. Экипажу оставалось перейти в лодку, которая не могла вместить всех.

Стали тянуть жребий. Один юноша, которому выпало умереть, воскликнул в сердцах:

– Ты намерен меня оставить здесь, Бьярни?

– Выходит, так, – ответил он.

– Не то обещал ты мне, когда я последовал за тобой из отцовского дома в Гренландии.

– Ничего не поделаешь, – сказал Бьярни. – Но ответь, что ты можешь предложить?

– Я предлагаю поменяться местами, чтобы ты остался здесь, а я перешел туда.

– Пусть будет так, – ответил Бьярни. – Ты, я вижу, очень жаден до жизни и думаешь, что трудная вещь – умереть.

Тогда они поменялись местами. Тот человек перешел в лодку, а Бьярни остался на корабле.

Лодка добралась до Исландии. Корабль затонул.

Имя Бьярни и его поступок сохранились в памяти потомков. Юноша, которого он спас, остался безымянным.

В саге «Рассказ о гренландцах» говорится:

«Лайф и его спутники взошли на корабль, всего их было 35 человек. Среди них был один немец, которого звали Тюркир.

Они снарядили свой корабль и, когда было все готово, вышли в море и сначала достигли земли, которую видел Бьярни. Они приблизились к этой земле, спустили лодки и высадились на берег. Вся земля от берега до самых ледников напоминала плоский камень.

Тут Лайф сказал: «С этой землей у нас получилось не так, как у Бьярни, ибо мы вступили на нее. Теперь я дам ей имя и назову Хеллуленд ("Валунная Земля")». После этого они вернулись на корабль и нашли другую землю. Они приблизились к ней, бросили якорь, спустили лодку и высадились на берег. Страна эта была плоской и лесистой. Повсюду простирались белые песчаные отмели… Тут Лайф сказал: «Этой земле мы дадим подходящее имя и назовем ее Маркланд ("Лесная земля")…

Затем они два дня плыли… при северо-восточном ветре. Они прошли проливом между островом и мысом… Там была река, вытекавшая из озера. Когда прилив снова поднял их корабль, они отвели его вверх по реке на озеро. Там они бросили якорь, вынесли свои спальные мешки и разбили палатки.

Они решили обосноваться там на зиму и соорудили большие дома. И в реке, и в озере было много такой крупной красной рыбы, какой они никогда прежде не видывали. И в этой благословенной стране, по их мнению, не надо заготавливать на зиму корм для скота».

Судя по словам Лайфа, приведенным в саге, он вполне сознательно, с пониманием важности своей миссии стал первооткрывателем. Согласно правилам, следовало бы оставить за обнаруженными землями данные тогда названия. К сожалению, нет достоверных данных об их местоположении. По одним версиям, это был полуостров Лабрадор, по другим – северный берег Ньюфаундленда.

Найдя прекрасное место на берегу озера и срубив себе избы для зимовки, путешественники небольшими группами совершали однодневные разведочные маршруты в глубь страны.

Как-то раз такой отряд вернулся без одного участника – немца по прозвищу Тюркир (возможно, этого темноволосого выходца из Южной Германии русые викинги назвали «Турком» с иронией). Лайф рассердился и обеспокоился; Тюркир был его воспитателем. Ксчастью, «пропавший» быстро нашелся. Оказывается, он обнаружил гроздья винограда!

Северяне впервые в жизни смогли полакомиться этой ягодой. (Современные исследователи склоняются к мнению, что это была черная смородина.) Лайф назвал местность «Винланд» – Виноградная земля.

Весной путешественники вернулись в Гренландию с грузом бревен. На следующий год брат Лайфа Торвальд повторил этот маршрут, найдя и Винланд и хижины своих предшественников. Норманны обстоятельно обследовали берега и обнаружили местных жителей – «скрелингов». В дословном переводе это означает «карлик, ничтожество»; так называли норманны эскимосов, а затем и американских индейцев. В те времена в европейских языках не употреблялось слово «дикари» для людей, стоящих на более низком культурном уровне.

В саге дано описание скрелингов – темнокожих, с неопрятными волосами, широкими скулами, большими глазами (видимо, в отличие от привычных норманнам эскимосов) и свирепым обликом. Они отдавали ценные меха за полоски красной материи, которыми подвязывали волосы, железа не знали, а от ревущего быка разбежались в страхе.

Из животных новооткрытой страны саги упоминают лисицу, медведя, крупных осетровых рыб, гагару В общем, перед нами более или менее обстоятельные географические описания. Да и сама экспедиция Лайфа была в значительной мере исследовательской: его увлекла идея открытия неведомых земель. Он знакомился с ними и закреплял свой приоритет, давая им имена.

Переход к освоению новых земель у викингов оказался драматичным. В бою со скрелингами был пронзен стрелой Торвальд. Тело его осталось навсегда на новом континенте. Несчастье подстерегало и Эриксона, третьего брата Лайфа. Он снарядил корабль и отправился в Винланд, взяв свою жену Гудриду Погода была ненастная, и после скитаний в океане корабль вернулся к берегам Гренландии, но уже без Эриксона, умершего в пути.

В 1007 году к Винланду отправилась флотилия из четырех кораблей, на которых кроме ста шестидесяти мужчин были женщины и домашние животные. Возглавил экспедицию Торфин Карлсефни, женившийся на прекрасной вдове Эриксона Гудриде. Началась колонизация новых земель. На следующий год у Торфина родился сын Снарро.

Поначалу переселенцы были довольны и вели активные торги с туземцами, обменивая кусочки красной материи на ценные меха. Но вскоре начались столкновения с местными жителями. Чтобы не искушать судьбу, норманны вернулись в Гренландию с грузом леса и мехов.

Экспедиция Лайфа в Новый Свет оказалась поистине счастливой. Однако воспользоваться в полной мере этим великим географическим открытием норманны не смогли. Трудно сказать, как сложилась бы история человечества, если бы уже в X веке началась успешная колонизация Северной Америки. Этому помешали прежде всего события в странах Северо-Западной Европы. Ослабление Норвегии, поражения викингов и прекращение постоянных связей исландцев и гренландцев с материком серьезно осложнили жизнь переселенцев на островах Северной Атлантики и в Новом Свете.

Где находятся открытые викингами земли, в частности, Винланд, точно не установлено. Некоторые ученые предполагают, что это – полуостров Флорида, где встречается дикий виноград. Однако так далеко на юг викинги вряд ли проникали. Во второй половине XX века при археологических раскопках на острове Ньюфаундленд были обнаружены следы поселения викингов: крытые дерном полуземлянки, кузница, баня, навес для лодок, черепки посуды.

Пройдя мыс на юге Африки, огибая который они попали в сильный шторм, португальцы назвали его Торментозу («Бурный»). Но когда Диаш, вернувшись в Лиссабон, доложил о своей экспедиции королю Жуану II, тот решил, что незачем заранее тревожить мореплавателей, которым теперь открыт путь в Индию, и переименовал Бурный в мыс Доброй Надежды.

Однако надежд достичь Индии этим путем было немного: он оказался слишком трудным и длинным. Король Португалии не стал торопиться с отправлением новой экспедиции. Его заставили сделать это только изменившиеся обстоятельства.

В марте 1493 года вернулся в Испанию Христофор Колумб, сообщивший о своем открытии за Атлантическим океаном островов Азии (за которые он принял острова Карибского моря). Папа Александр VI («самое совершенное воплощение дьявола на Земле», – по словам Стендаля) своим указом произвел раздел мира за Атлантическим океаном таким образом, что Португалии доставались земли южнее экватора, а Испании – севернее.

В 1497 году португальцы организовали новую экспедицию с целью обогнуть Африку и достичь желанной (для торговцев) Индии. Ее начальником король Мануэл I назначил знатного придворного Васко да Гаму. Это предприятие считалось почетным и ответственным, однако чрезвычайно трудным и сопряженным с возможными военными действиями.

Васко да Гама пятью годами раньше проявил свою находчивость, мужество и решительность в борьбе с французскими каперами (пиратами на государственной службе). Возможно, именно об этом вспомнил король, определяя начальника экспедиции – более военной и торговой, чем исследовательской. К тому же требовался авторитетный дипломат на случай, если доведется заключать торговые и политические соглашения с властителями азиатских стран. Васко да Гама не был опытным мореходом. Во всем остальном его кандидатура была вполне подходящей. А вести корабли могли отличные капитаны и штурманы, которых в стране было немало.

В июле 1497 года флотилия Васко да Гамы (четыре крупных судна) вышла в океан. Они направились на юг и, миновав острова Зеленого Мыса, вместо того чтобы войти в Гвинейский залив, стали огибать его с запада, все более отдаляясь от материка. Это позволило, подойдя к широте мыса Доброй Надежды и пользуясь течениями, повернуть на восток, сравнительно легко и быстро достигнув южной оконечности Африки.

В Пастушечьей гавани Васко да Гама произвел мирный торг с туземцами, получив жирного быка и браслеты из слоновой кости в обмен на красные шапки и бубенчики. Продвигаясь дальше на север—северо-восток, португальцы встречали все более цивилизованные племена, освоившие земледелие и металлургию, наладившие торговые связи с арабами.

В дельте реки Замбези португальцы вынуждены были остановиться на месяц для ремонта судов. Многие из моряков серьезно болели цингой, несколько человек умерло. Цинга – один из страшных врагов мореплавателей вплоть до второй половины XVIII века, вернее, не сама болезнь, а незнание ее причин и мер борьбы с ней. Даже среди пышной тропической растительности европейцы нередко умирали от этой болезни, так и не догадываясь, что вокруг имеются лекарства от нее – питательные растения, содержащие витамин «С».

Отправившись дальше на север, португальцы всечаще встречали суда арабских купцов, которые вывозили из этих районов рабов, слоновую кость, амбру, золото. Понимая, что европейцы являются их конкурентами, арабы делали все возможное, чтобы затруднить их плавание. В крупном порту Момбаса, расположенном близ экватора, дело дошло до вооруженного конфликта. Васко да Гама проявил решительность и жестокость, приказывая пытать пленных и захватывать торговые корабли как настоящий пират.

На следующей стоянке в гавани Малинди Васко да Гаму дружески встретил местный шейх (враждовавший с Момбасой) и дал им опытного лоцмана-араба Ахмеда Ибн Маджида, знатока мореходного дела. Он велел взять курс на северо-восток, в открытый океан. С попутным муссоном и морским течением они быстро достигли берега Индии и 20 мая 1498 года встали на рейде у крупного города Каликут (не путать с Калькуттой, расположенной на противоположной стороне полуострова Индостан). Правда, торговые дела у них шли не очень хорошо. Почти всю внешнюю торговлю в Каликуте контролировали арабы. (Они встретили пришельцев словами: «Какой дьявол принес вас сюда?»)

И все-таки европейцам удалось приобрести пряности, драгоценные камни, шелковые ткани. Не имея возможности выплатить таможенные сборы, Васко да Гама захватил знатных заложников (тоже – обычный пиратский прием) и часть из них обменял на захваченных в порту португальских матросов и свой груз, задержанный на таможне.

Обратный путь до Лиссабона был пройден без особых происшествий. Летом 1499 года экспедиция завершилась. Вернулось всего два судна и меньше половины моряков. Доставленные товары вполне окупили расходы на предприятие и даже принесли некоторый доход.

В королевском дворце ликовали: наконец-то открыт восточный морской путь в Индию, сулящий расцвет торговли и обогащение страны, ее правителей. Васко да Гама принимал почести и поздравления.

А в скромных домах погибших в плавании моряков царила скорбь. Никто не прославлял безымянных молодых людей, не вернувшихся на родину. «Но они представляли собой становой хребет экспедиции… – верно отметил американский историк Г. Харт. – Они наравне с Васко да Гамой – тоже герои открытия морского пути в Индию».

Родившийся в семье ткача в Генуе (Италия), Христофор Колумб рано стал моряком на торговых судах. После кораблекрушения в 1476 году остался в Португалии, основательно изучил картографию и навигационное искусство, женился на дочери известного мореплавателя. Возможно, с помощью тестя он узнал о возможности западным путем достичь Индии. В Португалии эта идея обсуждалась на высоком уровне. О возможности такой экспедиции духовник короля спросил в письме флорентийскому астроному Паоло Тосканелли. Тот дал положительный ответ и представил карту, согласно которой на юго-запад от Португалии расположен крупный остров Чипангу (Япония), а за ним Китай, Индия.

Колумб решился осуществить такую экспедицию. Но в то время португальцы продвигались в Индию, огибая Африку, через Атлантику. Не найдя поддержки в Португалии, он переехал в Испанию, добился аудиенции у короля и королевы, предлагая выделить ему не только кораблей, денег и команду, но и обещать немалую долю при дележе будущих богатств, звание адмирала для себя и своих детей и вице-короля всех открытых им (в будущем) земель. Королева уговорила супруга заключить столь странный договор. Она поверила в счастливую звезду Колумба. Тем более что его предприятие взялись финансировать купцы.

В проекте Колумба было нагромождение ошибок. К неточной гипотезе Тосканелли он добавил собственную ошибку в расчетах. Получилось, что Япония находится всего в пяти тысячах километров от Азорских и Канарских островов.

3 августа 1492 года три судна флотилии адмирала Колумба «Пинта», «Нинья» и флагман «Санта Мария» отправились на Канарские острова. Всего с ним было 90 человек. Целью экспедиции было не завоевание новых земель (для этого она была слишком малочисленна и плохо вооружена), а разведка и налаживание торговли с заморскими странами, прежде всего с Индией.

После ремонта «Пинты» 6 сентября пошли от Азорских островов курсом на запад. Колумб в корабельном журнале преуменьшал пройденный путь, записывая в дневнике реальные цифры, «чтобы не наводить на людей страх».

В середине сентября стали встречать пучки зеленой травы, которых становилось все больше. Иногда было «столько травы, что, казалось, все море кишело ею». Надеясь на скорую встречу с землей, несколько раз бросали лот, но не доставали дна. Это было море без берегов – Саргассово. Ветер затих. Колумб записал 23 сентября: «Так как море было тихое и гладкое, люди стали роптать, говоря, что море тут странное и никогда не подуют ветры, которые помогли бы нам возвратиться в Испанию».

Капитан другого судна предположил, что они уж миновали остров Чмпангу Колумбу стоило немалого труда, чтобы предотвратить мятеж: люди теперь уже не могли больше терпеть, жалуясь на долгое плавание». Понять их легко: маленькие деревянные суденышки в огромном неведомом океане: скудная еда, тухлая вода и полнейшая неопределенность.

На счастье адмирала мимо пролетела стая птиц. Значит, берег где-то недалеко. 12 октября 1492 года в 2 часа ночи раздался крик: «Земля!» Это был один из Багамских островов, которому Колумб дал имя Сан-Сальвадор. Здесь мореплаватели встретили «дикарей» в полной уверенности, что это жители Индии – индейцы. Колумб записал:

«Я дал им красные колпаки и стеклянные четки и много других малоценных предметов, которые доставили им большое удовольствие. И они такхорошо относились к нам, что это казалось чудом. Они… приносили нам попугаев и хлопковую пряжу в мотках, и дротики, и много других вещей… Все они ходят нагие, в чем мать родила… И сложены они были хорошо, и тела и лица у них были очень красивые, а волосы грубые, совсем как конские, и короткие… Некоторые разрисовывают себя черной краской (а кожа у них такого цвета, как у жителей Канарских островов, которые не черны и не белы), другие красной краской… Никакого железа у них нет».

Испанцам нужно было золото. У местных «индейцев» редко встречались кусочки золота, которыми они украшали носы. Испанцы две недели плавали среди Багамских островов. «Я делаю все возможное, – записывает Колумб, – чтобы попасть туда, где мне удастся найти золото и пряности».

Вскоре они достигли северо-восточного берега Кубы (назвав его «островом Хуана», затем – Гаити («Эспаньола»), на котором удалось выменять больше золота, чем на других островах. Капитан «Пинты» увел куда-то свое судно, в надежде первым добраться до источников драгоценного металла. 25 декабря «Санта-Мария» села на мель. Экипаж с помощью туземцев снял весь груз, пушки. Из остатков судна построили небольшой форт, назвав его Навидад, и оставили здесь 39 добровольцев (на маленькой «Нинье» мест для всех не было).

После встречи с «Пинтой» оба судна отправились в обратный путь. Их крепко потрепал шторм, но в конце концов 15 марта удалось причалить к берегу Португалии…

Для жителей Нового Света встреча оказалась роковой. Главной причиной были пустяковые украшения, имевшиеся у некоторых из них. За эти мелкие желтые камешки белые пришельцы охотно отдавали яркие прозрачные драгоценности, пестрые украшения. Могли ли догадаться наивные «индейцы», что желтые камешки – это золото, высоко ценимое в Старом Свете, прозрачные драгоценности – обыкновенное стекло, пестрые украшения – тряпки.

С горечью записывал Колумб в дневнике: «Индейцы были так простодушны, а испанцы так жадны и ненасытны, что не удовлетворялись, когда индейцы за… осколок стекла, черепок разбитой чашки или иные ничтожные вещи давали им все, что только они желали. Но даже и не давая ничего, испанцы стремились взять и захватить все».

Чувства Колумба вызывают симпатию. Он как бы со стороны просветленным взглядом смотрит на суету и корысть людей. Так было во время первого путешествия. А в следующие три экспедиции высокое моральное удовлетворение отступило перед стремлением к материальным благам. Не потому что Колумб слишком превозносил их. Он оставался частью общества. Требовалось в первую очередь возместить расходы по снаряжению экспедиции, расплачиваться со своими подчиненными. Как только он пытался уклониться от своих обязательств, его жизнь и свобода оказывались под угрозой.

Во время второго плавания в 1493 году флотилия Колумба подошла к берегу Эспаньолы, где находился форт. Он был сожжен, а все его жители исчезли. Как выяснилось, испанцы грабили соседние поселения, захватывали женщин, каждый обзавелся несколькими наложницами. В поисках золота большинство из них отправилось в глубь острова. Все они были перебиты. Та же участь ожидала и тех, кто остался в Навидаде.

Колумбу суждено было явиться для Нового Света не пророком новой возвышенной веры, а предвестником кровавой конкисты и колониального разбоя. Уже в его время при его участии началось разрушение культуры и уничтожение населения Нового Света. Отчасти сказалось и то, что рискованные приключения на новых землях привлекали преимущественно авантюристов, проходимцев; ради завоевания колоний отпускались даже уголовники из тюрем. Впрочем, и «благородные господа» из Западной Европы отличались отменной жадностью и жестокостью.

Да и общая обстановка в Европе была непростой. Конец Средневековья отмечен серьезным кризисом христианской церкви. Она превратилась в мощную организацию, руководители которой были обуяны жаждой власти и материальных благ. Справедливо возмущаясь подобными деяниями, современник Колумба епископ Бартоломе Лас Касас писал о конкистадорах: «Они шли с крестом в руке и с ненасытной жаждой золота в сердце».

За великим открытием началось великое завоевание (так переводится слово «конкиста»). Человек и против природы, и против себе подобных привык действовать силой – властно и жестоко.

Остается ответить на вопрос: открыл ли Колумб для европейцев Новый Свет? Ответ – нет!

За полтысячи лет до него первыми были викинги, достигшие Северной половины Нового Света и устроившие там поселение.

Правда, Колумб первым достиг берегов Южной Америки во время четвертой экспедиции в 1498 году. Однако при этом он так и не осознал своего открытия, пребывая в уверенности, что это Индия.

Надо сразу сказать: ничтожеством во всем, кроме торговли, Америго не был. Он считался опытным кормчим и картографом, знал навигацию; в последние годы жизни состоял в должности главного пилота Кастилии (проверял знания корабельных кормчих, контролировал составление карт, составлял секретные доклады правительству о новых географических открытиях).

Но побывал ли он на «Южном материке» (так поначалу называли Южную Америку) в 1497 году, раньше Колумба? Сомнительно. Это не подтверждается никакими документами. Виноват ли Америго в подлоге и обмане? Вряд ли. Он не претендовал на лавры первооткрывателя и не старался утвердить свой приоритет.

В Европе шли нарасхват сообщения о новых землях и народах. Люди понимали величие свершаемых деяний, их огромное значение для будущего. В типографиях оперативно печатались сообщения о путешествиях на запад. Одно из них появилось в 1503 году в Италии и Франции: небольшая брошюра, озаглавленная «Mundus Novus» («Новый Свет»). В предисловии сказано, что она переведена с итальянского на латинский язык, «дабы все образованные люди знали, сколько замечательных открытий совершено в эти дни, сколько неизвестных миров обнаружено и чем они богаты».

Книжка пользовалась большим успехом у читателей. Написана она живо, интересно, правдиво. В ней сообщается (в форме письма Альбе-рика Веспуция) о плавании летом 1501 года по поручению португальского короля через бурную Атлантику к берегам Неведомой земли. Она названа не Азией, а Новым Светом.

Позже появился сборник, включающий рассказы разных авторов о плаваниях Колумба, Васко да Гамы и некоторых других путешественников. Составитель сборника придумал броское название, интригующее читателей: «Новый Свет и новые страны, открытые Альберико Веспуччи из Флоренции». Тысячи читателей книги могли решить, что и Новый Свет и новые страны открыты именно Америго (Альберико), хотя из текста это вовсе не следует. Но заглавие лучше запоминается, чем какие-либо абзацы или главы книги. К тому же описания, принадлежащие перу Америго, были выполнены живо и убедительно, что, несомненно, укрепляло его авторитет как первооткрывателя.

Веспуччи писал, что области, открытые им по поручению португальского короля, можно с уверенностью назвать Новым Светом – и обосновывает свое мнение: «Никто из наших предков не имел ни малейшего понятия о странах, которые мы видели, и о том, что в них находится; наши знания далеко превзошли знания предков. Большинство из них полагало, что южнее экватора нет материка, а только беспредельный океан, который они называли Атлантическим; и даже те, кто считал возможным наличие здесь материка, по разным причинам придерживались мнения, что он не может быть обитаем. Теперь мое плавание доказало, что такой взгляд неверен и резко противоречит действительности, ибо южнее экватора я обнаружил материк, где некоторые долины гораздо гуще населены людьми и животными, нежели в нашей Европе, Азии и Африке; к тому же там более приятный и мягкий климат, чем в других, знакомых нам частях света».

По словам австрийского писателя Стефана Цвейга: «Эти скупые, но полные уверенности строки делают "Mundus Novus" памятным документом человечества: в них заключена первая Декларация о независимости Америки, написанная за двести семьдесят лет до второй. Колумб до своего смертного часа был слепо уверен в том, что, высадившись на острова Гуанахани и Кубу, ступил на землю Индии, и этим своим заблуждением он по существу сузил для своих современников вселенную; и лишь Веспуччи, опровергая предположение, будто бы новый материк является Индией, и с уверенностью утверждая, что это – новый мир, дает другие, действительные и доныне масштабы вселенной».

В Германии был опубликован «Новый Свет» Веспуччи под названием «Об Антарктическом поясе». Эта же работа появилась в книге «Введение в космографию с необходимыми для оной основами геометрии и астрономии. К сему четыре плавания Америго Веспуччи и, кроме того, описание (карта) Вселенной как на плоскости, так и на глобусе тех частей света, о которых не знал Птолемей и которые открыты в новейшее время».

Авторы были уверены, будто Америго еще в 1497 году первым ступил на новый континент, и предложили назвать открытую землю «по имени мудрого мужа, открывшего ее». На карту мира были нанесены достаточно фантастичные контуры Нового Света с надписью: «Америка».

Звучное новое слово стали охотно наносить на карты. Стихийно распространялось мнение об Америго как первооткрывателе Нового Света. А среди специалистов все определеннее складывался образ проходимца, присвоившего свое имя целому континенту. Тогда же Лас Касас в своих трудах гневно изобличал Америго. Однако не нашлось ни одного документа, подтверждающего подобные обвинения. Хотя Веспуччи вполне определенно писал: «Страны эти следует называть Новым Светом» и ссылался на факты, добытые в экспедициях.

Даже если Америго Веспуччи не побывал в 1497 году в Новом Свете, он не только одним из первых побывал там, но, главное, совершил открытие в познании, утверждая, что открыт неведомый доселе материк.

Хорошо сказал о Веспуччи Стефан Цвейг: «И если, несмотря ни на что, сверкающий луч славы пал именно на него, то это произошло не в силу его особых заслуг или особой вины, а из-за своеобразного стечения обстоятельств, ошибок, случайностей, недоразумений… Человек, который рассказывает о подвиге и поясняет его, может стать для потомков более значительным, чем тот, кто его свершил. И в не поддающейся расчетам игре исторических сил малейший толчок может зачастую вызвать сильнейшие последствия…

Америке не следует стыдиться своего имени. Это имя человека честного и смелого, который уже в пятидесятилетнем возрасте трижды пускался в плавание на маленьком суденышке через неведомый океан, как один из тех безвестных матросов, сотни которых в ту пору рисковали своей жизнью в опасных приключениях… Это смертное имя перенесено в бессмертие не по воле одного человека – то была воля судьбы, которая всегда права, даже если кажется, что она поступает несправедливо… И мы пользуемся сегодня этим словом, которое придумано по воле слепого случая, в веселой игре, как само собой разумеющееся, единственно мыслимым и единственно правильным – звучным, легкокрылым словом Америка».

Выделим мысль Цвейга о причудливой игре исторических сил, в которой малейший толчок может вызвать большие последствия. Это верно. В природе и в обществе очень часто незначительные, на первый взгляд, события и малозаметные люди могут в определенные моменты играть решающую роль в судьбах государств, народов, а то и всего человечества.

Без чинов и наград пришлось ему возвратиться на родину. Но тяжелые испытания не сломили его волю. С немалым трудом добившись аудиенции, он пришел в королевский дворец с проектом морской экспедиции к «островам пряностей» западным путем, огибая Землю Святого Креста («остров Бразил», то есть Южную Америку). Король выслушал его доклад, взглянул на карту и без долгих раздумий отказал. Зачем тратить средства на сомнительное предприятие, когда страна держит в своих руках единственный водный маршрут из Европы в Индию?

Еще одна неудача! Но и она не сломила Магеллана. Покинув Португалию в октябре 1517 года, он поселился в Севилье, где была колония португальских эмигрантов, принял кастильское подданство, женился на Беатриж, дочери Диогу Барбоза, бывшего португальского военного моряка, ставшего комендантом севильской крепости Алькасар (сын его Дуарти, брат Беатриж, стал позже участником первого кругосветного плавания). Магеллан привлек к разработке своего проекта опытного навигатора и космографа Руя Фалейру, а Дуарти Барбоза заинтересовал в этом предприятии богатых купцов и влиятельных вельмож.

Молодой король Карлос (избранный в 1519 году императором Священной Римской империи под именем Карл V), утвердил проект, подписав договор с Магелланом и Фалейрой. Португальское правительство, узнав о том, что Испания может открыть западный путь в Индию, сделало все возможное, чтобы погубить это предприятие. Португальский посол при испанском дворе распускал слухи о безнадежности такой экспедиции; она непременно сгинет без следа в безбрежном океане. Он соблазнял Магеллана выгодными должностями в Португалии. Подослал к нему наемных убийц (покушение сорвалось). Подкупил чиновников Индийской торговой палаты, чтобы они протестовали против экспедиции и ее руководителя.

Козни эти не увенчались успехом. Посол постарался затянуть подготовку экспедиции и снабдить ее испорченными продуктами, гнилыми товарами, плохим оборудованием. Было организовано массовое волнение в порту: агенты посла кричали, будто на флагманском судне «Тринидад» поднят португальский флаг (хотя это был адмиральский стяг Магеллана).

Несмотря ни на что ставший императором Карл V утвердил Магеллана главным начальником экспедиции (по невыясненным причинам Фалейру отстранили от руководства). 10 августа 1519 года пять кораблей эскадры Магеллана вышли из Севильи и двинулись вниз по Гвадалквивиру…

При всех явных несчастьях, которые преследовали Магеллана, было одно счастливое обстоятельство, выяснившееся после его смерти: в самый последний момент Магеллан принял сверхштатного члена экспедиции, молодого образованного итальянца Антонио Пигафетту Именно он оказался среди тех немногих, кто вернулся из кругосветного путешествия, и вел дневник, который стал наиболее полным отчетом о плавании.

Штатный состав команды флотилии Магеллана насчитывал 230 человек, сверхштатных было 26. Однако начались острые разногласия адмирала с капитаном самого крупного судна «Сан-Антонио» Хуаном Картахеной, потребовавшим согласовывать с ним маршрут. Магеллан отказался (единовластие в трудных экспедициях – один из залогов успеха) и арестовал смутьяна.

У юго-восточного берега Южной Америки испанские офицеры подняли бунт. Они требовали перемены курса, чтобы идти привычным путем – на мыс Доброй Надежды и дальше в Индию. У бунтовщиков было три корабля против двух, оставшихся у Магеллана. Дело, которому он посвятил несколько лет своей жизни, оказалось под угрозой.

И на этот раз Магеллан не сдался. Он послал на мятежное судно «Викторию» верного ему полицейского офицера с несколькими матросами для переговоров. Когда капитан судна отказался подчиниться адмиралу, офицер вонзил ему в горло кинжал, а шурин Магеллана Дуарти Барбоз принял на себя командование «Викторией». Оставшиеся два мятежных корабля вскоре вынуждены были сдаться. Одному из капитанов-бунтарей Магеллан приказал отрубить голову, а Картахену вместе с заговорщиком священником высадил на пустынном берегу.

В июне (зимний период в Южном полушарии) одно судно, проводя разведку, разбилось на рифах. Была организована зимовка. Индейцев, которые коренастому Магеллану показались великанами, прозвали «патагонами» (в переводе с испанского – большеногими), страну – Патагонией. Весной, 18 октября, флотилия вновь двинулась на юг в поисках прохода из Атлантического океана к неведомому «Южному морю».

В извилистом, узком и мрачном проливе, позже названном именем Магеллана, было потеряно еще одно судно. На нем взбунтовались офицеры, взяли обратный курс и вернулись в Португалию. Здесь они обвинили своего адмирала в измене (его жена и ребенок, лишенные денежного пособия, умерли в бедности, хотя после возвращения «Виктории» покойный адмирал все-таки был реабилитирован).

Выйдя в открытое море, корабли Магеллана почти четыре месяца не встречали суши. Антонино Пигафетта писал: «Мы питались сухарями, но это уже были не сухари, а сухарная пыль, смешанная с червями… сильно воняла крысиной мочой. Мы пили желтую воду, которая гнила уже много дней. Мы ели также воловью кожу, покрывавшую грот-мачту… Мы отмачивали ее в морской воде в продолжение четырех-пяти дней, после чего клали на несколько минут на горячие уголья и съедали. Мы питались древесными опилками. Крысы продавались по полдуката за штуку, но и за такую цену их невозможно было достать».

Был впервые пересечен величайший океан планеты. Флотилия достигла Филиппинских островов 27 апреля 1521 года. Вмешавшегося в межплеменные распри между аборигенами Магеллана убили.

Через полтора года его спутники вернулись в Португалию. Из пяти кораблей флотилии цели достиг лишь один – «Виктория» (Победа), а из 250 участников – 18.

Несправедливость преследовала Магеллана и после смерти. Пропали (были уничтожены?) все его записи. Оригиналы дневников Пигафетты остались в Испании, были засекречены, и судьба их неизвестна. Малодушные бунтовщики – уцелевшие испанские офицеры – клеветали на погибшего, незаслуженно получая почести.

Груз пряностей, доставленный «Викторией», окупил все расходы на экспедицию. Капитану корабля – Хуану Севастьяну Элькано (дель Кано) – пожаловали звание рыцаря и пожизненную щедрую пенсию, а на его гербе изображение земного шара было окружено надписью: «Ты первый обошел вокруг меня».

Не менее «первым» следовало бы считать, скажем, Пигафетту и вообще всех вернувшихся. А в действительности первым обогнул земной шар слуга-малаец Магеллана Энрике: он покинул Индонезию, отправившись на запад, а прибыл сюда с востока. Да и сам Магеллан бывал уже в Индонезии; придя в этот район земного шара со стороны Тихого океана, он завершил свою кругосветку. Именно его, Магеллана, по праву следует считать первым человеком по своей воле, с полным пониманием своей миссии обогнувшим весь земной шар.

Однако жажда выгод, чинов и наград, а также «государственные интересы» Испании (ведь Магеллан был португальцем!) оказались весомее, чем стремление к истине и справедливости. Подвиг великого мореплавателя долгие годы пытались замалчивать.

Пигафетта написал о Магеллане: «Я надеюсь, что слава столь благородного капитана уже никогда не угаснет. Среди множества добродетелей, его украшавших, особенно примечательно, что он и в величайших бедствиях был неизменно всех более стоек. Более терпеливо, чем кто-либо, переносил он и голод. Во всем мире не было никого, кто мог бы превзойти его в знании карт и мореходства. Истинность сказанного явствует из того, что он совершил дело, которое никто до него не дерзнул ни задумать, ни предпринять».

Подвиг Магеллана можно считать высшим достижением эпохи Великих географических открытий. Была неопровержимо доказана шарообразность Земли и преобладание на ее поверхности океанов. Но, возможно, даже не это самое главное. Прекрасно сказал Стефан Цвейг:

«В истории духовное значение подвига никогда не определяется его практической полезностью. Лишь тот обогащает человечество, кто помогает ему познать себя, кто углубляет его творческое самосознание. И в этом смысле подвиг Магеллана превосходит все подвиги его времени… Он не принес в жертву своей идее, подобно большинству вождей, тысячи и сотни тысяч жизней, а только собственную».

Старшим кормчим был опытный Антон Аламинос, участник четвертой экспедиции Колумба. 3 марта 1513 года три судна Понсе де Леона взяли курс на северо-запад от Эспаньолы (Гаити).

Останавливаясь на островах, искали источники, пробовали воду, напряженно ожидали результатов… Чуда не происходило.

Продвигаясь все дальше на северо-запад, они достигли 27 марта большой земли. Понсе де Леон назвал ее Флорида (Цветущая). Во-первых, пышная субтропическая растительность действительно напоминала райский сад. Во-вторых, был первый день «цветущей пасхи» (по-испански Паскуа Флорида). Вот он, легендарный остров!

Впечатление от великолепной земли было так велико, что старший кормчий Аламинос написал на карте не Флорида – Бимини. Он две недели вел эскадру на север вдоль берега. Казалось, еще немного – и будет найден источник молодости. Они и тут постоянно опробовали ручьи, речки, озера, родники…

Результат все тот же! Волосы не лишались седины, морщины не разглаживались, болезни не вылечивались, а самочувствие после нескольких минут ожидания вскоре ухудшалось. Встретив сопротивление индейцев, нисколько не помолодевшие, испанцы пустились в обратный путь.

Если сначала они шли по течению, то теперь оно противодействовало их движению. На южной оконечности Флориды течение стало таким сильным, что сорвало с якоря и потянуло в море одно судно. Аламинос первым обнаружил и нанес на карту западное ответвление мощного морского течения в Атлантическом океане, получившего название Гольфстрим (он несет больше воды, чем все реки суши вместе взятые).

Понсе де Леон все еще не терял надежды обнаружить желанный источник. Они обогнули южную оконечность Флориды, прошли вдоль ее западного берега, открыли еще несколько островов – безрезультатно. И 18 ноября они вернулись в Пуэрто-Рико.

Отсюда Понсе де Леон направил Аламиноса на север. Он обнаружил остров, дал ему имя Бимини, но никакого чудесного родника там не было.

В 1521 году неугомонный Понсе де Леон с отрядом в 200 человек вернулся на Флориду и попытался установить на ней свое господство. Но здесь обитали племена, как писал один из конкистадоров, людей «рослых, сильных, одетых в звериные шкуры, с громадными луками, острыми стрелами и копьями на манер мечей».

Отряд Понсе де Леона потерпел полное поражение, а сам он был ранен и вскоре умер на Кубе, так и не получив целебной воды из источника молодости и здоровья.

Биллем Баренц шел курсом на северо-восток. Подойдя к Новой Земле (мыс Сухой Нос на юго-западной окраине северной половины острова), они двинулись вдоль берега. В одном месте встретили обломок русского корабля, в другом – два креста на скалистом островке. Значит, русские мореходы и зверобои бывали здесь раньше!

На широте 77° начались ледяные поля. Баренц не терял надежды пробиться далее на север, но все его попытки были тщетны. По настоянию команды капитан повернул судно на юг. В условленном месте у острова Матвеева, недалеко от Карских Ворот, они встретили корабль Ная. На родине их экспедицию сочли успешной.

Теперь голландские купцы постарались извлечь из полученных сведений материальную пользу. Они снарядили шесть кораблей с товарами. Командором флотилии был Най, главным штурманом – Баренц.

Летом 1595 года экспедиция отправилась в поход. Часть судов свернула в Белое море. Второй отряд попытался пробиться в Карское море, это удалось сделать с трудом в сентябре. Их ждала неудача, несмотря на упорство и навигационное искусство Баренца. Протокол о возвращении подписали все офицеры, кроме Баренца.

Хотя была обещана хорошая награда за открытие Северо-восточного прохода из Атлантического в Тихий океан, неудача похода заставила правительство Нидерландов отказаться от подобных проектов.

Группа купцов выделила средства для новой экспедиции – из двух кораблей. Капитанами были Ян Рейп и Яков Гемскерк, а штурманом – Баренц. Они вышли в июне 1596 года. Несмотря на возражения Баренца, направились на север, надеясь встретить чистое море с приближением к полюсу. Подошли к острову, который назвали Медвежьим (здесь они убили белого медведя). Основательно подкрепившись медвежатиной, двинулись дальше. По-видимому, они знали о плаваниях поморов на Грумант и надеялись встретить землю. Это произошло 19июняу 80 "Северной широты. По словам капитана Рейпа, назвали страну Шпицбергеном, потому что там много заостренных вершин.

Далее начались сплошные льды. Пришлось повернуть на юг. Дойдя до острова Медвежьего, из-за разногласий разделились: Рейп вновь пошел на север, Гемскерк с Баренцем – на восток. Как ни странно, повезло именно Рейпу, избравшему нелепый маршрут. Вновь встретив льды, он без мучительных раздумий взял курс на юг.

Гемскерк и Баренц приблизились к Новой Земле. Обогнув ее с севера, они не смогли пробиться дальше на восток и в конце августа остались в Ледяной гавани. Частично разобрав судно и используя стволы деревьев, выброшенные на берег, построили избу. Началась первая заполярная зимовка западноевропейцев. Она была для них очень трудной. Больше всего страдали от холода и цинги. Из семнадцати человек зимой умерло двое, Баренц и еще один матрос весной тяжело заболели.

Подготовив две шлюпки, голландцы в июне 1597 года вышли в море. Баренц оставил в зимовке отчет о плавании (обнаруженный только в 1876 году). Продвигались вдоль берега, обходя льды и борясь с волнами. Баренц скончался 20 июня. Де Фер писал: «Смерть Виллема Баренца причинила нам немалое горе, ибо он был нашим главным руководителем и незаменимым штурманом». Тело Баренца опустили в море, которое позже получило его имя.

После мучительного перехода, потеряв трех человек, голландцы добрались до южной оконечности Новой Земли и вдруг увидели людей.

Это были русские. Они по-дружески встретили иноземцев, накормили их. Вслед за русскими судами – кочами голландцы направились к острову Вайгач, но отстали, заблудились в тумане и несколько дней простояли у какого-то островка. Это пошло им на пользу: здесь была съедобная трава, ягоды. Замученные цингой путешественники окрепли, ободрились. Им все чаще стали попадаться русские суда. Наконец достигли Кольского залива, где узнали от русских, что в бухте Кале стоят три голландских судна. Оказалось, что капитан одного из них – Ян Рейп. Он успел побывать на родине, снарядить судно с товарами и продать их в Архангельске.

Поиски Северо-восточного, также как Северо-западного прохода из Европы в Китай и Индию принесли немало географических открытий без какой-либо материальной выгоды. В XVII и XVIII веках время от времени возобновлялись подобные маршруты. Долго еще сохранялось предубеждение о неледовитости центральной части Северного океана. Это мнение вряд ли следует считать бессмысленным. Теперь доказано, что за сотни миллионнов лет геологической истории заполярный океан почти всегда оставался без сплошного ледяного покрова.

После стоянки в Охотске переправились через Охотское море, построили бот «Святой Гавриил». На нем из устья реки Камчатки пошли вдоль берега полуострова на северо-восток, за Анадырским заливом открыли залив Креста и бухту Провидения. Перед входом в пролив (Берингов) открыли остров Святого Лаврентия.

Следуя дальше на север, потеряли из виду и азиатский и американский берега. Плыли еще два дня на север, но не встретили земли. Чириков предложил направиться на запад, до устья Колымы, но его не поддержали. Решено было возвращаться. На обратном пути они открыли остров Святого Диомида.

На следующий год Беринг сделал попытку достичь Америки, но не проявил должной настойчивости и повернул назад, так и не добившись цели. Он отбыл в Петербург. В его отсутствие завершили исследование пролива подштурман Иван Федоров и геодезист Михаил Гвоздев. Они близко подходили к американскому берегу и составили первую карту территорий и акваторий между Аляской и Чукоткой.

Тем временем в Петербурге под руководством Витуса Беринга организовали новую крупную экспедицию. Его помощником снова стал Алексей Ильич Чириков. Цели предполагались главным образом исследовательские, географические. В нее входил специальный отряд научных работников, представленный Петербургской академией наук. Его так и называли: Академический отряд Великой Северной экспедиции.

Переезд и подготовка к походу заняли около восьми лет. Беринг не отличался торопливостью и решительностью, да и большое количество подчиненных требовало основательной и надежной организации предприятия. Наконец, пришли в Охотск и оборудовали два экспедиционных судна: «Святой Петр» и «Святой Павел». На восточном берегу Камчатки у Авачинской бухты гавань, где перезимовали эти корабли, назвали их именами – Петропавловской. Позже там вырос город.

Летом 1741 года отправились в плавание: Чириков – на «Святом Павле», Беринг – на «Святом Петре». Корабли были достаточно крупные, водоизмещением 100 т, с командами по семьдесят пять человек. Поначалу решили проверить слухи о «Земле Жуана-да-Гамы»: прошли на юго-восток, но нигде не обнаружили даже острова. Затем пути кораблей разошлись. Последующее плавание они совершили порознь.

Беринг в середине июля достиг американской земли, увидев издали заснеженные горные вершины. Наиболее высокую из них назвали горой Святого Ильи (также, как весь хребет). Корабль шел вдоль берега. В команде появились заболевшие цингой.

Молодой ученый Георг Стеллер предлагал провести исследования открытой земли. Но ему разрешили только небольшие экскурсии. Как он горько шутил: потратили десять лет на подготовку, а на изучение натуры и десяти часов не дают.

На обратном пути открыли несколько островов. Один из них нарекли Туманным (позже, по предложению английского капитана Д. Ванкувера, он стал островом Чирикова). Первым из команды умер матрос Никита Шумагин. Его похоронили на острове, сохранившем его имя навеки. Здесь же русские впервые встретили алеутов.

Они пошли на запад вдоль Алеутских островов, принимая их за берега Америки. Погода была ненастной, моряки мучились от холода, сырости, недостатка еды и питья; многие были больны. Встретив землю, решили, что это Камчатка. Трудно было отыскать гавань. Бросили якорь вблизи скал, но лопнул канат. На их счастье, сильная волна пронесла корабль над рифами и опустила близ берега.

Решили устроить зимовье: наступил ноябрь. Всего десять человек оставались здоровыми. Они перенесли на сушу провиант и больных. Выкопали землянки. Один за другим умирали тяжелобольные. 8 декабря пришел срок Витусу Берингу. Его ожидала громкая посмертная слава, пожалуй, не без преувеличений. В его честь были названы: море, пролив, остров, а также Командорские острова.

В действительности первыми еще в 1648 году обогнули северовосточную окраину Азии по морю и открыли здесь два острова Семен Дежнёв и Федот Попов; они же первыми из европейцев вышли в море, омывающее Чукотку, Камчатку и Аляску. Беринг прошел проливом в 1728 году – именно этому повторному открытию суждено было стать известным ранее, чем в якутском архиве в 1736 году были разысканы донесения Дежнёва академиком Г. Миллером.

Оставшиеся в живых члены команды, руководил которыми лейтенант Свен Ваксель (при нем находился десятилетний сын Лоренц), охотились на морского зверя. Били они, в частности, крупных и безобидных морских млекопитающих, названных стеллеровой морской коровой (по праву их открывшего и изучавшего Георга Стеллера). Увы, никому из ныне живущих людей не довелось видеть этих животных: их уничтожили в XIX веке.

Весной надо было бы покинуть остров, но корабль был в плачевном состоянии: его разобрали. Ни одного плотника среди них не осталось – все умерли. Выручил казак Савва Стародубцев. Он сумел построить бот длиной 11 м. В начале августа спустили его на воду, 13 августа отошли от острова, тесно усевшись: их было сорок шесть человек. Через четыре дня увидели берега Камчатки. Из-за штиля пришлось идти на веслах. Прошло еще почти две недели, прежде чем они добрались до Петропавловска.

Плавание «Святого Павла» прошло тоже не без трагических происшествий. 16 июля они увидели острова близ американского берега, на одном из них высадили на лодке для разведки одиннадцать вооруженных людей. Когда те не вернулись – еще четырех. Все пятнадцать пропали без вести. Не стало и лодок, без них нельзя было высаживаться на берег хотя бы за пресной водой.

Чириков решил повернуть назад. На пути «Святого Павла» часто встречались сплошные туманы, неблагоприятные ветры или штили, так что переход до Петропавловска занял десять недель. Попутно открыли несколько островов.

В рапорте начальству Чириков дал первое в истории описание северо-западного берега Америки. Летом следующего года он снова отправился на восток, побывал около нескольких островов (в том числе и у того, где пропали люди команды Беринга), надеясь обнаружить товарищей, но ни с чем вернулся на Камчатку.

В истории географических открытий имя Чирикова осталось в тени командора Беринга, о чем свидетельствуют и географические названия. Дело в том, что сообщение Чирикова о его плавании оставалось в секретных архивах до конца XIX века (было опубликовано только в 1941 году). Выяснилось, что его пакетбот «Св. апостол Павел» достиг американского берега раньше, чем судно Беринга, и обследовал открытую землю дольше и основательней, чем Беринг.

А.И. Чириков на основе всех русских открытий первым составил карту северной части Тихого океана; Северная Америка показана на ней не как неведомая земля или остров, а именно как материк.

На обратном пути эскадру Хоукинса основательно потрепал шторм. Пришлось сделать вынужденный заход в порт Веракрус. А там оказалась чертова дюжина испанских военных кораблей! Началось сражение.

Это боевое крещение стало для Дрейка одновременно и успехом, и позором. Быстро оценив обстановку, он сразу вывел свою «Юдифь» из боя. За то, что он оставил в беде товарищей, адмирал Хоукинс сделал ему суровый выговор. За то, что сумел сохранить корабль и экипаж, оставил капитаном.

Дрейк никогда не терял самообладания и трезвого расчета, несмотря на вспыльчивый, буйный нрав. Некоторое время промышляя пиратством, он решил сделать свое бандитское предприятие акционерным, предложив влиятельным лицам, включая королеву Елизавету, финансировать его поход в Тихий океан. Он был удостоен аудиенции у Ее Величества, проявившей к его предложению серьезный интерес. Дрейк вложил почти все свои средства в подготовку похода. У него было два крупных и три небольших тщательно снаряженных корабля и 164 человека отборных молодцов.

По пути в Южную Америку им повстречались два португальских корабля. Захватив их, под угрозой смерти заставили португальского штурмана прокладывать курс эскадры. Так они достигли Патагонии и сделали остановку, ремонтируя корабли. Наладили дружеские отношения с аборигенами. «Они оказались добродушными людьми, – писал хроникер экспедиции священник Флетчер, – и проявили столько жалостливого участия к нам, сколько мы никогда не встречали и среди христиан. Они тащили нам пищу и казались счастливы нам угодить».

Иначе сложились отношения Дрейка с экипажем. Ему донесли о недовольстве некоторых офицеров, которые о маршруте экспедиции узнали только в пути. Для острастки он учинил показательный суд над одним из них в заговоре и обезглавил. Полвека назад здесь же аналогич – ную казнь совершили по приказу Магеллана. Тогда на кораблях был реальный бунт с человеческими жертвами; великий мореплаватель ограничился убийством двух и изгнанием еще двух бунтовщиков. А в команде Дрейка, по-видимому, никакого организованного заговора не было, только критика командира. Но и эти вольности он считал недопустимыми. Возможно, ему удалось укрепить дисциплину, пролив кровь товарища.

В Магеллановом проливе они лавировали больше двух недель. Выйдя в океан, двинулись на север, в теплые края. Но тут сказала свое веское слово природная стихия. «Не успели мы выйти в это море (иными называемое Тихим, а для нас оказавшееся Бешеным), как началась такая неистовая буря, какой мы еще не испытывали… Мы не видели солнечного света, а ночью – ни луны, ни звезд; и эти потемки продолжались целых 52 дня, пока длилась буря. Недалеко были видны по временам горы, и они вызывали ужас, потому что ветер гнал нас к ним на верную гибель».

Один корабль пропал без вести, другой был отнесен к югу, скрылся от бури в Магеллановом проливе, а позже взял курс на Англию (по пути обогатились за счет нескольких торговых судов). Привезенная добыча не избавила капитана Уинтера от суда и смертного приговора, который не был приведен в исполнение сначала благодаря отсрочке, а по возвращении Дрейка по его ходатайству.

Оставшийся у Дрейка корабль «Золотая Лань» был отброшен штормом на 5° к югу. Но нет худа без добра. Дрейк убедился, что южнее Магелланова пролива находится не легендарная неведомая Южная земля, а остров. Правда, англичане не обогнули его и не доказали своего открытия. Кроме того, вскоре после Магеллана, в 1526 году, подобное наблюдение сделал португалец Осес. И все-таки судьба распорядилась так, что широкий пролив, разделяющий Южную Америку и Антарктиду, носит имя пирата Дрейка.

Одинокая «Золотая Лань» двинулась к экватору. В одном месте, заметив индейский поселок, Дрейк с десятком вооруженных матросов сошел на берег. Аборигены встретили их стрелами. Потеряв двух человек, капитан вынужден был отступить.

В дальнейшем он смог найти общий язык с местными жителями. Доказав им свое дружелюбие, он с удивлением узнал, что испанцы убеждали индейцев, будто весь мир принадлежит Испании. Выяснив, что англичане – совсем другой народ и вдобавок враги их врагов, индейцы показали Дрейку путь к гавани Сантьяго, где остановился испанский галион.

«Золотая Лань» уверенно вошла в гавань. От нее к галиону направилась лодка с людьми. Испанцы подняли к себе на борт 18 молчаливых вооруженных человек. Только тут выяснилось, что это вовсе не друзья. Прибывшие обнажили шпаги и предъявили такие веские аргументы, как заряженные пистолеты. Находившиеся на палубе были без шума арестованы. То же стало с оставшейся частью команды.

Дрейк собрал первый богатейший пиратский «урожай» в этих краях. Из трюмов галионов, из сундуков жителей испанских поселков, из вьюков торговых караванов сокровища Нового Света стали перетекать в недра «Золотой Лани» (она вполне оправдала свое название).

Веселая прогулка английских «джентльменов удачи» не могла продолжаться долго. Слухи о пиратах прошли по всему побережью. Началась охота военных кораблей на «Лань». Дичь оказалась проворней и хитрее преследователей. Ее изрядно поистрепавшиеся снасти посчастливилось заменить после захвата судна с грузом тросов и канатов.

Дрейк не прекращал поисков судна, груженного серебром и золотом. Пиратское счастье ему опять улыбнулось. На горизонте показался галион. Не подозревавшие ничего дурного испанцы сами направились «на ловца», а когда приблизились, на них глянули мрачные зрачки пушек. Попытка сопротивления была пресечена залпом орудий и выстрелами ружей.

На галионе оказалось много сокровищ. Стоимость их в сотню раз превысила затраты на экспедицию: 26 тонн серебра, 80 фунтов золота, 13 сундуков с драгоценными камнями.

…Дрейк избегал излишней жестокости, а с пленными обращался достойно. Ограбив «драгоценный галион», выплатил некоторую сумму и его команде. Испанцы называли его Драконом, но чудовищем он не был (в отличие от большинства других знаменитых пиратов).

«Золотая Лань», перегруженная драгоценностями, взяла курс на Англию. Плыть на юг в обход Америки было слишком опасно: там могли находиться испанские военные корабли (англичан у Магелланова пролива действительно поджидала эскадра).

Была надежда обнаружить северный проход в Атлантику. Дрейк двинулся дальше на север и достиг 48°. Никаких признаков окончания континента не было. Пришлось в подходящей бухте сделать остановку и привести в порядок корабль. (Позже этот залив получил имя Дрейка.)

С местными индейцами установились хорошие отношения. Дрейк поставил на берегу памятный знак и церемонно присоединил территорию к Англии, назвав Новым Альбионом, учитывая белый цвет береговых уступов.

Оставалось пойти маршрутом Магеллана. Через три месяца они достигли Марианских островов, еще через полтора – Молуккских. Местный правитель доброжелательно принял англичан. Правда, Дрейку не удалось попировать в его дворце: воспротивилась команда. Моряки не желали хотя бы в малейшей степени рисковать жизнью командира.

Один испанский идальго, взятый Дрейком в плен и с почтением отпущенный на свободу, вспоминал: «Все люди Дрейка перед ним трепещут… С ним на корабле едут девять или десять кабальеро, все из знатных английских родов, но ни один из них не смеет надеть шляпу или сесть в его присутствии… Ест он на золоте, и при том играет оркестр». Понятно, такие церемонии могли быть только в праздничные дни. Проводя месяцы в открытом море на гнилых сухарях и тухлой солонине или совершая пиратские набеги, вряд ли станешь услаждать свой слух звуками оркестра, а подчиненных утомлять излишними церемониями…

От острова Ява, избегая встреч с испанскими и португальскими военными судами, Дрейк взял курс напрямик через Индийский океан на мыс Доброй Надежды. В конце сентября 1558 года «Золотая Лань» бросила якорь в Плимуте. За 2 года 10 месяцев было совершено второе в мире (после корабля «Виктория» эскадры Магеллана) кругосветное плавание.

Дрейк стал первым капитаном, под руководством которого успешно завершилась экспедиция. Потери личного состава у него, несмотря на пиратские набеги, были малы, а доходы необычайно велики: каждый «пайщик», участвовавший в финансировании этого похода, получил прибыль из расчета 4700 %! Королеве досталась львиная доля: 2 млн 250 тыс. фунтов золотом.

Впрочем, точный размер добычи от пиратской «кругосветки» Дрейка был засекречен. Претензии испанской короны на этот счет значительно превышали то количество золота и серебра, которое было зарегистрировано в «приходной статье» Дрейка. Возможно, испанские колониальные чиновники-казнокрады, воспользовавшись набегом английского пирата, приписали ему и то, что украли сами.

Размер «изъятий» из испанской казны был настолько велик, что отношения между двумя странами резко обострились. Пират Фрэнсис Дрейк, удостоенный почестей и наград, стал первым среди тех, кто содействовал низвержению испанского и португальского господства в Мировом океане. Пути, проложенные Колумбом и Магелланом, оказались, в конце концов, роковыми для этих двух стран.

Судьба решила иначе. Олоне был легко ранен и притворился мертвым, резонно полагая, что плен для него хуже смерти. Когда берег опустел, он перевязал раны и отправился в Кампече. С группой рабов, украв каноэ, добрался вместе с ним на Тортугу.

Здесь Олоне снова снарядил корабль с командой из двадцати одного человека. Они отправились к северному берегу Кубы и захватили несколько лодок. Местные рыбаки отправили по суше гонцов в Гавану с сообщением, что объявился Олоне. Испанский губернатор не мог этому поверить, имея донесение из Кампече о его смерти. Но все-таки снарядил десятипушечный корабль с сотней солдат, чтобы Олоне доставить в Гавану живым, а остальным отрубить головы на месте.

Корабль прибыл ночью. Он вошел в устье реки, где находился поселок. Окликнув рыбаков, военные моряки услышали в ответ, что пираты скрылись (так велели говорить разбойники, притаившиеся в поселке). А рано утром к кораблю устремились лодки с пиратами. Испанцы успели открыть огонь. Спешка не способствовала точности стрельбы, и пираты бросились на абордаж. В рукопашной схватке они одержали победу над численно превосходящим противником. Пленных зарубил сам Олоне. На этом корабле он захватил купеческое судно с товарами и золотом, после чего решил предпринять крупный набег.

Вместе с компаньоном Михаелем Баском они организовали экспедиционный корпус: 8 кораблей и 1600 человек. Взяли курс на город Маракайбо.

По пути пиратской флотилии попался испанский корабль «Адмирал». Олоне погнался за ним и после короткого боя захватил его. В трюмах был груз: какао, а также деньги и драгоценности. Отослав пленный корабль на Тортугу, Олоне соединился с эскадрой. Они без единого выстрела обчистили еще один встречный корабль с оружием, боеприпасами и жалованием для испанского гарнизона Санто-Доминго. Затем к ним присоединилось судно, вернувшееся с Тортуги с провиантом. Все складывалось великолепно.

Однако город Маракайбо был богат в значительной мере потому, что грабителям добраться до него было трудно. Перед входом в бухту находились острова, далее тянулся канал, защищенный фортом Ла Барра…

Флибустьеры высадили десант вдали от форта. Защитники, ожидая такой маневр, устроили засаду. Но пираты, предусмотрев этот ход, обнаружили и уничтожили вражеский отряд. Штурм крепости начался, несмотря на плотный огонь батарей и мушкетов (нападавшие имели при себе только холодное оружие). После долгого боя редуты были захвачены, а 250 солдат изрублены на месте.

Захватив крепость, пираты открыли путь своему флоту через канал к городу. А там царила паника. Жители спешно покидали дома, уходя в лес или в город Гибралтар, находившийся в 40 милях оттуда. Прибыв в полупустой Маракайбо, пираты заняли лучшие дома и принялись пировать. Затем отправились по окрестным лесам собирать беглецов. Улов был немалый. Но все-таки основная масса золота и серебра перекочевала в соседний город Гибралтар.

Этот город был отлично защищен горами и болотами. Местный гарнизон получил подкрепление из соседнего города Мериды. Общее число вооруженных защитников достигло восьмисот. Оборону организовали по всем правилам: устроили засеки, ложные дороги, ведущие в болото, а подступы к городу укрепили фортами и редутами.

Это не остановило Олоне. Взбодрив свою небольшую армию сообщением, что в городе собраны несметные сокровища, он возглавил штурмовой отряд из почти четырехсот человек. Учитывая трудности продвижения в болотистом лесу, каждый имел короткую саблю и пистолет с тридцатью зарядами.

Они двинулись по дороге, растаскивая завалы. Вблизи крепости угодили в болото (дорога была ложной). По ним открыли огонь. Пираты попали в западню. Олоне приказал рубить ветви и выстилать ими путь. Попытались выйти на твердую дорогу. Там их встретил плотный огонь защитников.

Поредевшая группа, ведомая Олоне, добралась до крепости. Но для штурма требовались лестницы, да и нечем было пробить или взорвать ворота. Оставалось только геройски погибнуть.

И пираты пошли на попятный. Одни отступали, отстреливаясь, другие – в панике, а с ними и сам Олоне. Испанцы, торжествуя победу, решили догнать флибустьеров и уничтожить всех до единого. Распахнув крепостные ворота, защитники бросились вслед за врагами.

Перехитрил их пират! По команде Олоне его отряд развернулся и двинулся навстречу преследователям. Испанцы пришли в замешательство. Пираты дали залп из пистолетов в упор и ринулись врукопашную. Бой перешел в резню. Испанцы пытались скрыться в крепости. Флибустьеры ворвались туда и довершили разгром. Испанцы потеряли полтысячи солдат и всех офицеров.

Пираты основательно разграбили город. Больше месяца они хозяйничали в нем, пока среди них не начались болезни. Они сожгли город и вернулись в Маракайбо, окончательно обчистив и его.

Но с этих пор Олоне преследовала череда неудач. Многие пираты ушли от него. Но почему бы не предположить, что Олоне просто не желал возвращаться без добычи, дабы окончательно не потерять свой пошатнувшийся авторитет? А его главные помощники были не прочь свалить неудачу на руководителя и «свергнуть» его? Обстоятельства для этого были самые благоприятные. Наконец, не исключено, что психическое здоровье лидера оставляло желать лучшего. Так или иначе, его бесцельные блуждания по заливу закончились трагично: корабль налетел на рифы, да так прочно, что никакими ухищрениями не удалось его освободить. Его разломали, а из досок и бревен стали мастерить барку.

Тогда же произошел случай, как бы предрешивший страшную кончину Олоне. Один из его пиратов отправился в лес вместе с пленным испанцем (подневольным слугой), и неожиданно на них напала группа индейцев. Пират выстрелил из пистолета и бросился наутек. Испанец замешкался и отстал. Вскоре пират с десятком вооруженных товарищей вернулся на то место, где потерял испанца. Там они набрели на полянку, где горел костер. Подойдя к нему, пираты остолбенели: вокруг валялись куски человеческого тела, частично зажаренные, и наполовину съеденная рука.

Пираты устроили облаву на людоедов и захватили около десятка мужчин и женщин. Однако попытки допросить их ни к чему не привели, хотя пираты отнеслись к местным «человеколюбам» по-дружески, угостив табаком и подарив кораллы, нож и топор. Индейцы ушли и больше не вернулись.

Пираты освоили землю, посадив пшеницу и фасоль. Через несколько месяцев они получили достаточно продуктов для продолжения плавания. На сооруженной барке двинулись вдоль берега и достигли устья реки Никарагуа. И снова люди Олоне попали в беду: на них напал отряд испанцев и индейцев, многих перебив.

Олоне и на этот раз спасся. С остатком отряда он на барке пошел к Картахене, чтобы добыть корабль. Тут его окончательно покарала судьба. Он попал в руки индейцев, которые раскроили его на части и съели.

Редкий случай: капитан перечисляет свои пиратские подвиги, за каждый из которых ему полагалось бы лишиться головы. Вот что означает состояние войны между государствами, когда злодейства и преступления засчитываются как доблестный удар по врагу. А ведь, по сути, морской разбой от этого ничуть не изменился. Более того, совершая свои пиратские подвиги, Кавендиш ничего не знал о морских баталиях Испании с Англией.

И все-таки трудно усомниться в том, что он «честный государственный разбойник», как бы нелепо ни выглядело такое словосочетание. Пиратствовал Кавендиш с полного согласия английского правительства. Награбленные богатства он регистрировал, не скрывая от казны и финансистов экспедиции. Наконец, он в некоторой степени проводил «разведку боем», собирая сведения о дальних странах, их богатствах, внешней политике, возможности торговли с ними и наиболее целесообразных маршрутах.

Сэр Томас вполне годился бы на роль романтического корсара, если б не пиратский нрав. Впрочем, человеку более мягкому, сердобольному и бескорыстному вряд ли удалось бы совершить «кругосветку»: никто не потерпел бы такого командира, да и финансисты не доверили бы ему свои капиталы. Имея богатых компаньонов (по-видимому, и королеву в их числе, ибо она послала ему пожелание счастливого пути), он снарядил три судна. Флагман «Желание» был в полтора раза крупней «Золотой Лани» Дрейка. В команде Кавендиша были опытные матросы (и пираты): дюжина из них плавала с Дрейком.

21 июля 1586 года его корабли вышли в открытое море. За полгода они пересекли Атлантику, миновали Магелланов пролив (обнаружив разбитый корабль эскадры Дрейка, считавшийся пропавшим без вести). На Тихоокеанском побережье Южной Америки английские корсары грабили и сжигали испанские корабли, нападали на города.

Кавендиш предпочитал не оставлять пленных. Слух о нем пошел по побережью. Испанцы решили застать пиратов врасплох. Когда те в пустынной бухте приводили в порядок свои корабли, испанский отряд численностью более 300 человек напал на 80 пиратов. Потеряв нескольких матросов, Кавендиш… бросился в атаку! Разгромив вражеский отряд, англичане потопили корабли испанцев, а заодно ограбили пару поселков.

От пленного они узнали, что вскоре ожидается прибытие манильского галиона (или карраки) из Макао – крупнейшего торгового вооруженного судна, чем-то напоминающего гигантскую бочку. Водоизмещение его достигало тысячи тонн. Мощные борта, четыре палубы, высокие надстройки, тяжелые орудия превращали манильский галион в настоящую плавучую крепость. И понятно: было что охранять. Ведь в трюмах перевозились богатства, накопленные на Филиппинах за год. Маршрут, длившийся несколько месяцев только в одну сторону, держался в строгом секрете. (Временами он менялся, и длительность плавания увеличивалась; но это уже было личной тайной капитана и старших офицеров. Они отступали от надлежащего курса в попытках найти легендарные Серебряный и Золотой острова.)

В ноябре 1587 года Кавендиш встретил вожделенный галион. Пользуясь преимуществом в числе и маневренности, англичане атаковали гиганта. Бой длился более 5 часов. Галион обстреливали из пушек и мушкетов, убив и ранив многих испанцев. В нескольких местах удалось проломить ядрами борта. Некоторые пробоины были ниже ватерлинии. Корабль, накренясь, начал медленно погружаться. Капитан просигналил о сдаче в плен.

Драгоценности англичане вывезли в первую очередь. Взяв галион на буксир, они дотащили его до бухты, там основательно распотрошили, но не смогли разместить на своих судах даже половины его груза. Чтобы нанести ущерб враждебной державе, Кавендиш приказал полить палубу корабля смолой и поджечь. Это сделали в море. А испанцы были высажены на берег и снабжены парусиной для палаток и едой.

Загруженные до предела суда Кавендиша отправились через Тихий океан домой. Горящий галион ветром и течением отнесло к берегу, где он сел на мель. Начавшийся ливень и усилия нескольких моряков прекратили пожар. Затем испанцам удалось кое-как отремонтировать корабль.

Ну а Кавендишу посчастливилось добраться до Англии, хотя и на одном только флагмане – остальные суда пропали без вести. Добыча сторицей окупила расходы на экспедицию. Не менее важно было и то, что английские купцы и политики получали ценные дополнительные сведения о дальних странах и подходах к ним.

Разбогатев, Кавендиш три года проматывал свое состояние (вполне пиратское занятие), а на оставшиеся средства с помощью компаньонов организовал новую экспедицию. Он отправился в море в августе 1591 года с флотилией из пяти кораблей, рассчитывая еще раз обогнуть земной шар. Но судьба распорядилась по-своему. В мае следующего года Кавендиш погиб.

Он в юности отправился искать счастье в Вест-Индии и нанялся на судно, отправлявшееся на Барбадос.

«Когда оно пришло к месту назначения, – пишет летописец флибустьеров Эксквемелин, – Моргана, по английскому обычаю, продали в рабство. Отслужив свой срок, он перебрался на остров Ямайку, где стояли уже снаряженные пиратские корабли, готовые к выходу в море. Он пристал к пиратам и за короткое время познал их образ жизни, сколотил вместе с товарищами за три или четыре похода небольшой капитал. Часть денег они выиграли в кости, часть получили из пиратской выручки. На эти деньги друзья сообща купили корабль. Морган стал его капитаном и отправился к берегам материка, желая кое-чем поживиться у берегов Кампече. Там он захватил много судов».

На Ямайке он появился приблизительно в 1660 году в двадцатипятилетнем возрасте, пользуясь тем, что Испания формально передала остров Англии (фактически там уже и без того хозяйничали англичане), а его вице-губернатором был назначен родной дядя Генри – сэр Эдвард Морган.

Наиболее внушительным успехом Генри Моргана в этот период стал захват и разграбление Гранады – городка, стоящего на берегу большого озера Никарагуа. Не ожидавшие нападения испанцы были застигнуты врасплох и почти не оказали сопротивления. Добыча была огромная: наиболее трудным делом оказалось унести награбленное. В этом (как и в самом походе) помогли местные индейцы, ненавидевшие испанцев.

На Ямайке находилась база пиратского флота, адмиралом которого являлся голландец Эдуард Мансфельд. Он взял Генри Моргана своим помощником. В 1666 году они предприняли грабительский поход.

16 кораблей вышли в море, первую остановку сделали на острове Санта-Каталина, принадлежавшем испанцам. Убедившись, что местный гарнизон невелик, решили захватить остров. Сделать это не представило большого труда. Дополнительно обустроив укрепления, Мансфельд оставил здесь свой отряд в сто человек (не считая негров-рабов, которых завезли испанцы, истребив аборигенов). А пленных отвезли на материк и освободили. В дальнейшем поход оказался неудачным. Испанцы ожидали пиратов во всеоружии, внимательно следя за их продвижением вдоль берега. Мансфельд решил создать на Санта-Каталине основательную базу, откуда можно было бы внезапно нападать на континентальные города. Однако ни с Ямайки, ни с Тортуги он не получил помощи.

Испанцы не могли смириться с перспективой иметь у себя под боком флибустьерское гнездо. Они напали на остров и вновь захватили его. О том, как это произошло, есть две версии. Согласно одной (пиратской), остров был отдан за выкуп. А по другой (испанской), была лихая атака, флибустьеры после первых потерь обратились в бегство и сдались.

На этом примере видно, как трудно восстановить события, связанные с пиратством. Сведения о них по большей части субъективные. Серьезные ученые редко интересовались историей морского разбоя.

Не вполне ясно, что произошло с Мансфельдом: то ли он попал в плен к испанцам и был казнен, то ли его убили в бою, то ли он умер. Ясно только, как написал Эксквемелин, что «его настигла смерть». Его преемником по праву стал Генри Морган.

Сначала он хотел идти отбивать Санта-Каролину. Подумав, решил иначе.

На прибрежных островах Кубы собрал флотилию из 12 кораблей (700 флибустьеров). Устроили совет, на котором обсудили «кандидатуры» городов, которые следует ограбить. Решили, что Гавана им не по зубам, а вот Пуэрто-дель-Принсипе подойдет. С тем и отправились в поход.

Ночью близ Кубы один пленный испанец бросился с корабля в воду и поплыл к берегу. Спустили каноэ и устроили погоню. Однако ему удалось скрыться. Отважный испанец сумел добраться до города раньше пиратов, предупредив о надвигающейся опасности.

Срочно были приняты меры: вооружены граждане, приведены в порядок форты, устроены завалы на дорогах и засады. Пираты застали их в самый разгар работы и не стали мешать: спокойно обошли укрепления и вышли на большую поляну возле самого города.

Тут их заметили испанцы. Губернатор, лично руководивший обороной, послал кавалеристов, чтобы обратить пиратов в бегство и уничтожить. Ведь известно, что эти морские дьяволы на суше не так уж страшны.

Как только всадники приблизились к флибустьерам, раздался залп. Кони испугались, наездники тоже. Атака завершилась отступлением.

Губернатор выдвинул вперед свои главные силы. Тем временем пираты, развернув знамена, пошли на врага. Испанцы открыли стрельбу, но вреда наступавшим причинили мало. А те остановились и дали прицельный залп. Под крики раненых сограждан губернатор стремительно ретировался в лес. За ним бросились врассыпную солдаты, решившие положиться на прыткость ног, а не на силу рук и точность глаз. Пираты, догоняя отставших, устроили резню. Путь к городу был открыт.

Разбойников встретили плотным огнем с крыш и из окон домов. Непрошеные гости очень огорчились и пригрозили, что, если так пойдет и дальше, они сожгут город и уничтожат всех жителей от мала до велика.

Испанцы не стали испытывать судьбу и прекратили сопротивление. Пираты занялись грабежами. Добыча была значительно меньшая, чем они ожидали. Богатые успели бежать или спрятать свои сокровища.

Пираты пьянствовали, объедались, резали коров, опустошали погребки; пытали и запугивали жителей, требуя сообщить, где спрятаны драгоценности. Заодно солили и коптили мясо. И тут француз и англичанин не поделили добычу. Слово за слово – схватились за пистолеты. Француз был убит. Вообще-то поединки между флибустьерами не редкость. Но англичанин выстрелил без предупреждения. Французы хотели его сразу казнить. Морган не позволил этого сделать, предлагая отложить суд, а пока связать преступника.

Отплыв на соседний островок, флибустьеры разделили добычу. Каждому досталось немало – по пять тысяч реалов. Однако у некоторых на Ямайке долгов осталось на большую сумму. Поэтому Морган предложил разграбить еще один город. Французы его не поддержали. (Уходя, они заверили англичан в дружеских чувствах, англичане ответили тем же, осудив и повесив нечестного убийцу.)

Морган повел оставшихся к побережью Коста-Рики. Их было 460 человек. Кто-то посетовал, что людей слишком мало для захвата города. Морган резонно ответил: «Чем нас меньше, тем больше достанется каждому». И наметил цель: городок Пуэрто-Бельо, гавань которого защищали две крепости. Всего в гарнизоне было 300 солдат, не считая жителей.

Морган хорошо знал эти места. Высадил десант вдали от городка. Ночью они бесшумно захватили несколько редутов. Неожиданно началась стрельба. И все-таки несмотря на отчаянное сопротивление, крепость пала. Мужественный губернатор города был убит.

Пираты принялись пьянствовать и насильничать. Эксквемелин (по-видимому, участник штурма) полагает: «В эту ночь полсотни отважных людей могли бы переломать шеи всем разбойникам. На следующий день пираты начали пытать граждан, чтобы узнать, где спрятаны богатства. Две недели веселились и бесчинствовали флибустьеры.

И тут их стала косить смерть. Испанцы гибли от голода, пираты – от обжорства и перепоя. Вспыхнула эпидемия. Морган готов был отплыть, но только с выкупом в 100 тысяч реалов. Иначе он грозил сровнять город с землей. Эти требования дошли до президента Панамы. Он послал на выручку горожан не деньги, а отряд солдат. Пираты подстерегли их на подступах к городу и многих убили.

Губернатор Панамы собрал большой отряд и решил уничтожить разбойников внезапным нападением. Но у них были выставлены дозоры. Обнаружив испанцев, пираты устроили засаду и перебили многих из них. Но испанцы пробились к городу и готовы были пойти в атаку, имея большое численное преимущество. Однако Морган пригрозил, что если ему не выплатят выкупа, то он перебьет всех пленников.

Губернатор приказал отступить. А горожане выплатили пиратам требуемую сумму. Морган с легким сердцем дал приказ к отбытию. На одном из островов они разделили добычу, после чего как победители и богачи радостно вернулись на Ямайку.

Здесь грозную армаду ожидал сюрприз: гарнизон и жители сочли за благо скрыться в окрестных лесах, унося ценные вещи. Пираты бросились на поиски беглецов. Пойманных жестоко и изощренно пытали, доискиваясь местонахождения сокровищ. Разграбив Маракайбо, отправились в Гибралтар.

На подходе к этому городу эскадру встретили орудийные залпы. Ядра падали с недолетом. Корабли отошли в море. Ночью они приблизились к берегу в отдалении от города. Ранним утром высадили десант. Шли двумя группами: прямой дорогой и в обход.

Испанцы были предусмотрительны. На пути движения пираты встречали преграды и засады. Тем временем горожане спешно собирали все ценное и уходили в лес.

Добравшись до города и увидев, что он пуст, разбойники пришли в бешенство. Они стали рыскать в окрестностях, ища жителей. Тех, кто попадал к ним в руки, ожидали страшные муки.

…В романах и кинофильмах, посвященных пиратам, речь идет о злодеяниях плантаторов, испанских завоевателей. Если обратиться к запискам Эксквемелина, флибустьеры выглядят еще более неприглядно, чем их враги. Благородных целей у них не было вовсе. Действовали они так же, как вымогатели всех времен и народов: чтобы заставить человека отдать все, что имеет, они опаляли жертве лицо, прижигали тело каленым железом, выкалывали глаза, коптили заживо на костре…

Пять недель провели пираты в Гибралтаре, собрав огромный урожай сокровищ. Получили они и выкуп за пленных, а также за то, что город не будет сожжен.

Вернувшись в Маракайбо, Морган узнал, что в устье лагуны заблокировали выход в море три крупных военных корабля, а на прибрежных фортах обосновались испанские гарнизоны. Противник явно превосходил флибустьеров по численности и огневой мощи.

Испанский адмирал передал разбойникам ультиматум: или отдайте награбленное и будете отпущены, или мы вас уничтожим. Морган зачитал послание своей братии, спросил, готовы ли они вернуть добычу за право свободно выйти из ловушки, или будут сражаться? У пиратов сомнений не возникло: богатства они считали своими кровными, ради них рисковали жизнью и снова готовы были поступить точно так же.

Они стали тщательно готовиться к бою. Много забот доставлял корабль (брандер), на который они сносили со всего города смолу, воск и серу. Горючую смесь поместили в трюм, перемешав с пальмовыми листьями, и тут же положили горшки с порохом. На палубе установили деревянные чурки, надев на них шапки. На этом судне подняли адмиралтейский флаг.

Ранним утром пиратская флотилия двинулась к выходу из лагуны навстречу неприятелю. Впереди плыл брандер, начиненный адской смесью и с деревянной командой. Замыкали шествие шлюпки с пленными мужчинами и женщинами и золотом. Флибустьеры поклялись драться плечом к плечу до последнего человека; тем, кто особо отличится, полагалась премия.

Испанские корабли подняли якоря, подготовились к бою и выступили навстречу пиратам. К их удивлению, сравнительно небольшой флагман врага ринулся на самое крупное испанское судно. Что за безумная авантюра! Слишком поздно они поняли, что перед ними брандер.

Перед столкновением несколько пиратов подожгли фитили и бросились в море. Брандер через несколько минут взорвался, выплеснув горячую смолу на испанский флагман. Поднялись клубы черного дыма под радостные вопли флибустьеров, праздновавших первую победу.

Второй взрыв ликования последовал тогда, когда испанский корабль, пытаясь вернуться под прикрытие крепостных батарей, сел на мель. Третье судно не успело развернуться, как его настигли пираты, взяли на абордаж, мгновенно разграбили и запалили.

Роковой просчет испанских стратегов, характерный для многих самоуверенных военачальников и политиков: недооценка ума и знаний противника. Испанский адмирал получил сведения от одного из жителей города, что пираты готовят брандер. Но он не поверил, что головорезы способны на такую хитрость. Разглядывая в подзорную трубу приближающийся вражеский корабль, видя обилие фигур матросов, шапок и флаг Моргана, он только посмеивался над тупостью пиратов.

Теперь оставалось обезвредить крепость. Окрыленные успехом флибустьеры высадили десант и ринулись в атаку. Их встретил шквал огня. Потеряв тридцать человек и унося раненых, они вернулись на корабли.

Тем временем Морган основательно допросил взятого в плен испанского штурмана и смог оценить силы врага. Он узнал, что на полусгоревшем флагмане находились драгоценности. Их удалось достать.

Морган поставил испанцам свои новые условия: 30 тысяч реалов выкупа за Маракайбо и пленных, а также пятьсот голов скота. Испанский генерал наотрез отказался от переговоров, но жители города пригнали скот и принесли часть денег. Морган отправил генералу пленника договариваться о свободном выходе в море; в противном случае пираты обещали украсить заложниками реи своих кораблей. Генерал обвинил пленных в малодушии (сам-то сидел в крепости, а они были в руках разбойников) и поклялся пустить ко дну всех флибустьеров.

Но и на этот раз пираты оказались смышленей самоуверенных испанцев, которые из крепости внимательно наблюдали за перемещением их кораблей. Тем временем разбойники делили добычу. Они, как обычно, клялись на Библии, что не утаят ни шиллинга. Эти «исчадия сатаны» выказывали трогательное уважение к Священному Писанию, едва ли не все заповеди которого постоянно и, можно сказать, профессионально нарушали.

Вечером испанские наблюдатели заметили, что несколько каноэ с пиратами отошли от кораблей в сторону берега. Сам генерал внимательно следил за действиями врагов. Он понял их маневр: высадить десант и напасть на крепость с суши большими силами.

Рейсы каноэ продолжались. Значит, сотни флибустьеров спрятались в прибрежных зарослях, готовясь к атаке, и надо срочно провести передислокацию: перетащить пушки, защищая подступы к крепости с берега. Всю ночь испанцы находились в полной боевой готовности. Под утро напряжение достигло предела. Сам генерал с недоумением оглядывал каждый кустик. Пираты как сквозь землю провалились.

Вдруг ему донесли, что корабли подняли паруса и двинулись в сторону крепости. Генерал не усомнился, что враг пытается его запугать. На всякий случай приготовили несколько пушек для защиты со стороны моря, но главное внимание по-прежнему уделяли подступам с суши.

Легкий утренний бриз раздувал паруса. Корабли, ускоряя ход, поравнялись с крепостью. Только теперь генерал понял, что его обманули. Пираты катали в каноэ одних и тех же пассажиров. В сторону берега они плыли сидя, а обратно – лежа на дне. Ни один пират не высадился на сушу. Вести прицельный огонь было уже поздно. Пираты победили. В результате этого похода слава Моргана прогремела в Карибском бассейне. Его разбогатевшие люди насмехались над теми, кто отказался идти с ними в поход.

«Жизненный опыт учит нас, что удача вселяет мужество и желание добиваться еще больших успехов: воинам удача сулит славу, купцам – страсть к приумножению своего богатства, ученым – к знаниям». Таково мнение А. Эксквемелина.

Требуется оговорка: надежда на счастливый случай обманчива. Как высказался великий полководец Суворов: один раз удача, другой раз удача, третий раз… Помилуй Бог, надобно и умение! Успехи Моргана, безусловно, объясняются его личными качествами, знаниями и трезвым расчетом. Вдобавок ко всему он был жаден и честолюбив ровно настолько, чтобы не поддаваться этим чувствам, не быть их рабом.

Вот и на этот раз, после блестящих побед, он вел себя так, будто ничего не произошло. Не появилось у него ни стремления безоглядно броситься в новую авантюру, ни угомониться, наслаждаясь покоем и награбленными богатствами. Пока его коллеги по ремеслу беспробудно кутили, он обдумывал план нового похода.

Морган предложил закрепиться в каком-то пункте материка, раздобыть побольше провианта и уж затем выбрать объект нападения. Испанцы, зная об этих мероприятиях, приготовились к отпору, предварительно спрятав ценности и постоянно ведя наблюдения. Но никакие предосторожности не помогли. Отправленная Морганом флотилия подошла к колумбийскому городу Рио-де-ла-Аче и штурмовала его. Им повезло: взяли в плен корабль, полный маиса. Город был пуст. Разбойники стали рыскать по окрестностям, хватали беглецов и пытали. Напоследок, угрожая сжечь город, получили выкуп маисом. Вся операция заняла пять недель.

Морган, не получая от них известий, начал беспокоиться. К ликованию флибустьеров, все пять кораблей вернулись на базу с трюмами, полными зерна. Пираты и буканьеры, промышлявшие в лесу, собрались на кораблях. Морган провел смотр своей флотилии: 37 кораблей, десяток небольших барок и 2001 (так утверждает Эксквемелин, находившийся, по-видимому, в их числе) хорошо вооруженный человек. На флагмане адмирала Моргана было 22 пушки.

Морган разделил флотилию на две части: под королевским и под белым флагами, назначив вице-адмирала и контр-адмиралов. Собрание офицеров утвердило его решения. Низшие чины обсудили все детали дележа добычи, платы за увечья. Генри Моргану назначили такую же часть добычи, как лорду-адмиралу Англии и королю: одну десятую.

В конце 1670 года флибустьерская армада вышла в море. Попутно решили захватить остров Санта-Каталина. Его крепость и форты были хорошо укреплены. Первая попытка штурма не удалась. И все-таки силы были слишком неравны. Губернатор пошел на тайный сговор с Морганом. Вечером началась с обеих сторон беспорядочная пальба из пушек и ружей, похожая на потешную баталию: никто не пострадал, ибо заряды были холостые. Затем защитники с легким сердцем выбросили белый флаг. Пираты, войдя в город, принялись зверски истреблять кур, свиней и телят. Жителей оставили в покое.

Пополнив свой боевой арсенал, армада двинулась дальше. Чтобы испанцы не догадались о цели экспедиции – взятии Панамы, – Морган послал часть флота захватить крепость Сан-Лоренсо на реке Чагре. Яростный штурм не дал результата. Пираты отступили, неся большие потери. Снова пошли на приступ. Им удалось подпалить деревянные постройки внутри укреплений. Вспыхнул пожар. От огня взорвался арсенал. Испанцы продолжали мужественно защищаться. Ворваться в крепость удалось лишь после того, как пираты подожгли внешние редуты. Затем началась резня.

Нападавшие потеряли около сотни убитых и примерно столько же раненых (в операции участвовали 400 человек). У взятых в плен узнали, что в Панаму явился пират-дезертир, ирландец, и сообщил о готовящемся нападении. Губернатор Панамы принял надлежащие меры защиты, усилил гарнизон и устроил засады на дорогах.

Когда прибыл Морган с основными силами, крепость Сан-Лоренсо уже была приведена в порядок. Оставив здесь свой гарнизон, он с отрядом в 1200 человек двинулся на Панаму. По реке на больших кораблях они медленно шли против течения. Селения на пути были пусты, еды доставалось слишком мало, подкреплялись главным образом курением табака.

Встретив засаду возле одного поселка, обрадовались возможности поживиться провизией. Бросились в атаку, как на банкет. Испанцы бежали. После них осталось лишь полтораста кожаных мешков из-под хлеба, которые пираты отмочили, поджарили и съели.

Целую неделю они продвигались на каноэ и пешком, страдая от голода. От усталости и истощения едва передвигали ноги. Многие проклинали затею и готовы были возвратиться. Испанцы и индейцы сжигали на их пути поселки и опустошали поля.

На девятый день, спустившись в долину, они напали на стадо коров и наконец-то смогли нормально поесть. Увидя вдалеке Панаму, восторженно закричали, словно их там ждали с распростертыми объятиями.

Испанцы дали бой на подступах к городу. Их было примерно вдвое больше, чем флибустьеров. Помимо конницы они имели стадо быков, которым предстояло разрушить пиратские ряды. Однако испанские военачальники просчитались. По болотистой местности конница двигалась медленно. Точным огнем буканьеры обратили ее в бегство. «Бычья атака» тоже не удалась. А пехота, видя приближающихся разъяренных пиратов, дала неприцельный залп, побросала мушкеты и бросилась наутек.

Флибустьеры одержали победу почти без потерь (испанцы потеряли около ста человек). Они подступили к Панаме. Несмотря на отчаянное сопротивление, город был захвачен после двухчасового боя. Морган устроил общий сбор и объявил: у него есть сведения, что все вино в городе отравлено, поэтому категорически запрещается его пить. Он справедливо опасался, что перепившихся победителей смогла бы перерезать и сотня врагов.

Разграбив город, пираты подожгли его. В пламени сгорело много людей, прятавшихся от бандитов, животных, а также произведений ис – кусства и товаров. Пираты ликовали и пировали. Они даже прозевали галион с серебром. Как отметил Эксквемелин, «предводителю пиратов было намного милее пьянствовать и проводить время с испанскими женщинами, которых он захватил в плен, нежели преследовать корабль».

Морган осуществил организованный грабеж страны. Часть флибустьеров на захваченных кораблях нападала на торговые суда, большинство орудовало на суше. Из Панамы поочередно отправлялись к разным селениям отряды до двухсот человек. Ведь в районе Панамы находились основные склады драгоценных металлов, награбленных испанцами в Перу.

Предполагается, что добыча разбойников составила полмиллиона реалов. Чтобы доставить ее на Атлантическое побережье, потребовалось около двухсот тяжело нагруженных мулов. При дележе не обошлось без споров. Морган в них не участвовал: с группой сообщников отправился восвояси, захватив значительную часть сокровищ. Считается, что он, вопреки пиратскому кодексу чести, урвал у своих товарищей четвертую часть от причитавшейся им доли. Алчный предводитель флибустьеров не остановился перед предательством – первым, но не последним в своей жизни: обманул товарищей, обокрал грабителей. Несколько кораблей французских пиратов пошли за ним в погоню, но не смогли догнать.

Этот поход ознаменовал высшее достижение флибустьеров. Ничего подобного уже не удалось осуществить никому. А Морган из-за такого успеха едва не лишился главного своего достояния – головы. Дело в том, что когда пираты отправились грабить испанцев, подняв британский флаг, то совершили государственное преступление. Между Англией и Испанией в это время было заключено мирное соглашение. Флибустьер Морган осмелился перечеркнуть договор глав великих держав!

Возможно, предводитель флибустьеров не знал о данном соглашении. Однако это не снимало с него ответственности за бесчинства и преступления. Разрушение Панамы вообще выходило за грани «обычного» разбоя.

Испанский король потребовал от Англии сурово наказать виновных, прежде всего Моргана и Модифорта, губернатора Ямайки. Двух преступников арестовали и доставили в Англию. Модифорта заключили в Тауэр. Морган оставался на свободе до начала суда. В результате… Модифорт был помилован. Генри Моргана произвели в рыцари. Король Карл II умел ценить людей, которые щедро пополняют личное достояние монарха.

Из Лондона Моргана как представителя английского правительства направили на Ямайку. Он согласился на вторичное предательство по отношению к своим бывшим товарищам: поклялся бороться с пиратами.

Провел он несколько жестоких карательных акций (ведь человек более всего ненавидит тех, кого предал). Ямайка – исходная разбойничья база флибустьера Генри Моргана – стала превращаться в крупный торговый центр, находящийся под надежной государственной опекой стараниями сэра Генри Моргана. Превращение жадного и свирепого пирата в бесчестного буржуа и государственного чиновника ознаменовало закат флибустьерства.

Умер Генри Морган в своем роскошном доме-дворце в Порт-Ройяле в 1688 году и был похоронен в церкви Св. Екатерины. В последние годы он стал толстым, неповоротливым и страдающим туберкулезом и циррозом печени. И хотя историк Я. Маховский написал, будто «умер Морган в преклонном возрасте», надо учесть, что для нормального мужчины 55 лет – далеко еще не старость.

Граммон ответил, что будет действовать по своему усмотрению. Губер – натор пригрозил пожаловаться правительству и двинуть против пиратов военные корабли. Граммон возразил: он намерен не воевать, а ловить рыбу возле Кампече. Губернатор объяснил, что испанцы воспримут такие действия в своих водах как дерзкий вызов и начнут боевые действия.

– Ну что же, – отвечал де Граммон, – мы не станем препятствовать им в этом. Что касается горожан, то они не испытают излишнего беспокойства. Зачем сдирать с овцы шкуру, если можно ее быстро подстричь? Она даже не успеет заблеять.

Упорствовал Граммон потому, что 14 кораблей уже подготовились к отплытию. Вместе с «коллегой» де Граафом, пренебрегая формальностями и даже входя в острый конфликт с французскими властями, Граммон направил свою флотилию на Кампече.

5 июля 1686 года они добрались до поселка, расположенного недалеко от главной цели маршрута. Здесь 900 пиратов пересели в 22 лодки и на веслах двинулись к Кампече. Они причалили к берегу близ города, переночевали и рано утром начали штурм.

Большой город с крепостью, фортами, тысячами солдат и вооруженных жителей, да еще с военным фрегатом, стоящим в гавани, безмятежно отдыхал, когда раздались первые выстрелы. Неожиданность нападения сыграла решающую роль. Флибустьеры быстро захватили небольшой форт. Однако перед ними оказался испанский фрегат. Десятки его пушек были готовы разнести в пух и прах ряды пиратов.

Граммон не дрогнул. Он отважился на пушечную дуэль с гигантом. Пока испанцы маневрировали, для того чтобы дать сокрушительный залп, флибустьеры успели пристреляться. Несколько ядер угодили в корабль. И вдруг раздался чудовищной силы взрыв! Фрегат раскололся. Словно невидимая рука вырвала его палубу и смахнула мачты. Когда дым рассеялся, в заливе плавали обгорелые обломки корабля.

Флибустьеры пошли на штурм крепости. Увлеченные поединком с фрегатом, они не заметили, как большой отряд испанских солдат – около 800 человек – скрытно засел в рощице перед укреплениями. И когда пираты спокойно приближались к городу, из рощи раздались залпы и выбежали испанцы. Неожиданные выстрелы ошеломили наступавших, несколько человек упали. Опомнившись, флибустьеры с яростью ринулись навстречу врагам. Солдаты в ужасе бросились к крепости. Пираты догоняли и рубили их. Крепостные ворота были открыты для отступавших, а из пушек не стреляли, чтобы не убивать своих.

Правда, пока еще флибустьеры не подобрались к богатым домам и церквам. Улицы были перегорожены брустверами, за которыми находились солдаты с орудиями и вооруженные горожане. Тогда Граммон приказал своим лучшим стрелкам подняться на крыши домов и стены крепости, прицельно отстреливая тех, кто находится возле орудий. Вскоре пушки остались «беспризорными». Пираты захватили их и направили на городские кварталы. Жители не посмели сопротивляться и сложили оружие.

Оставалось взять последний форт, который обороняли четыреста человек с двадцатью четырьмя пушками. Граммон приступил к осаде по всем правилам военного искусства. Пока основная часть его воинства отдыхала, расположившись в домах или рыская в поисках добычи, напротив форта установили батарею. Испанцы не смели показаться на валу из-за постоянного ружейного обстрела. Осаждающие открыли огонь из пушек, стараясь пробить бреши в стенах. Это им не удалось. Штурм отложили на следующий день. Но все осажденные предпочли бежать.

Флибустьеры основательно занялись тем делом, ради которого явились сюда – грабежами. Но в домах наживы почти не было: хозяева либо надежно спрятали свои сокровища, либо забрали с собой, убегая в лес. Отряды флибустьеров стали рыскать в окрестностях города, ища богачей и богатства. Но и тут успехи были невелики.

130 флибустьеров угодили в засаду. Их окружили 800 испанских солдат, руководимых губернатором соседнего города. Несмотря на критическое положение, разбойники, сражаясь, организованно отступили к городу, потеряв убитыми 20 человек. Более всего огорчало их то, что два товарища попали в плен.

Граммон на следующий день предложил выкупить двух своих людей за десятки испанцев, находившихся у него в плену. Губернатор не согласился. Граммон пришел в ярость: «Это так-то вы отвечаете на мое великодушное предложение?! А вам не кажется, что я могу изрубить всех пленных испанцев и сжечь город дотла?» Губернатор, упоенный своей крохотной победой, был непреклонен: «Разбойники привыкли убивать и разрушать. Но у Испании достаточно денег, чтобы снова отстроить город, и хватит людей, чтобы его заселить!»

Эта наглость (при очевидной трусости, ибо губернатор рисковал чужими жизнями, а не своей) окончательно вывела Граммона из равновесия. Он велел казнить пять испанских офицеров и поджечь несколько домов – на глазах у посланника губернатора. Больших злодеяний Граммон не стал совершать.

Флибустьеры продолжали праздновать победу, располагаясь в лучших домах и опустошая погреба. День святого Людовика, 25 августа – именины короля, не признающего флибустьеров, – Граммон отметил пышно. Утром был дан орудийный салют. Затем разодетые в роскошные (награбленные) наряды пираты прошли нестройными рядами по главной улице города под дикий грохот барабанов и музыку оркестра.

Банкет устроили на площади перед церковью. Столы были накрыты с необычайным великолепием и уставлены лучшими испанскими винами. На праздник пригласили молодых горожанок и даже горожан (все-таки из их погребов яства).

Вечером был устроен самый необычайный фейерверк. На городском складе находился груз ценного кампешевого дерева – превосходного материала для мебели и красочных паркетов – стоимостью 200 000 пиастров. Граммон приказал устроить грандиозный костер и в считанные часы буквально пустил на ветер целое состояние. Говорят, при этом он произнес:

– Да могут ли они там, в Версале, тягаться с нами? Им же это не по карману!

Так флибустьер затмил «короля-солнце» Людовика XIV.

Возвращались они в Санто-Доминго в тревоге. Чем ответят на их непослушание французские власти? Ответ был ошеломляющим: де Граммону предложили пост губернатора южной части Санто-Доминго, а де Граафу – должность начальника полиции.

У французских властей не было никаких возможностей обуздать силой этих головорезов и их прославленных командиров. А почетные посты заставят поневоле обратиться к мирной деятельности. Тем более что за время их отсутствия испанские корабли, не считаясь с мирным соглашением, ограбили нескольких французских купцов и уничтожили суда. Экспедиция Граммона и Графа могла сойти за ответный удар.

Граммон не стал отказываться от почетного поста, только просил чуть повременить, ибо ему еще требуется закончить некоторые дела. Он снарядил корабль и со 180 верными флибустьерами вышел в открытое море. Куда они направлялись? К какому острову сокровищ? На какие райские берега? Это так и осталось тайной.

С той поры о Граммоне и его команде не было никаких сведений. Возможно, это самый романтический уход пирата в неведомое.

Он изучил латинский язык, математику и ботанику. С детства обладал любознательностью и наблюдательностью, получая, как он позже выразился, «особое наслаждение от наблюдения за растениями». Женившись, приобрел поместье, но вскоре отправился на Ямайку, примкнул к флибустьерам и стал штурманом.

Их группа решила повторить поход Моргана на Панаму. Однако испанцы, наученные горьким опытом, умело прятали драгоценности. Добыча у пиратов была скудной. Они вышли на Тихоокеанское побережье, захватывая корабли. Но и это особых успехов не принесло.

Вот как охарактеризовал Дампир одного из флибустьерских капитанов Джона Кука (не путать с Джемсом, великим географом-мореплавателем): «Разумный, очень интеллигентный человек, несколько лет пробывший приватером (т. е. капером или корсаром)». От Тихоокеанского побережья флибустьеры (их осталось всего 44) рискнули снова пересечь Панамский перешеек, уже с запада на восток. Путь был труден и опасен – через джунгли, горные гряды, долины и реки. Они бы заблудились и умерли с голоду, если бы индейцы не вывели их к берегу Карибского моря. Несмотря ни на что, Дампир сумел сохранить свои записи (он держал тетрадки в толстом стволе бамбука, залепленном с обоих концов воском). Он отправился в Виргинию, где приобрел табачную плантацию.

В тех краях объявился Джон Кук на судне «Месть» («Ревендж»). Встретив старого товарища, Дампир бросил плантацию и вновь вышел в море. Они отправились к африканскому берегу для захвата крупного корабля. Им попался сорокапушечник под голландским флагом.

Голландцы были застигнуты врасплох и сдались. Корабль, отлично снаряженный для длительного плавания, теперь получил название «Услада Холостяка». О том, как они пиратствовали, Дампир не оставил свидетельских показаний, зато научный аспект нашел отражение в ряде записей о летающих рыбах, фламинго, особенностях Африканского побережья.

В Тихий океан они прошли, обогнув мыс Горн. Неблагоприятные ветры отбросили их далеко на юг, до 60°30 ю. ш.; по-видимому, этих широт еще не достигало ни одно судно. Отдохнув на необитаемом острове Хуан-Фернандес и встретившись с некоторыми коллегами по пиратству, они полтора года крейсировали вдоль западного побережья Южной Америки, захватывая корабли и совершая набеги на поселки. Богатой добычи не было: испанцы проявляли бдительность.

В тихоокеанских водах сошлись несколько пиратских кораблей. Они готовились встретить испанский «серебряный галион», но наткнулись на военную флотилию. Дампир записал: «Видя их, несущихся на нас на всех парусах, мы скрылись». Пиратская группа распалась. Дампир остался на «Сигните» («Молодом Лебеде») под командой капитана Свана.

Дампир предлагал идти на север искать легендарный проход в Атлантику. Свану тоже расхотелось разбойничать. Однако команда решила продолжать поиски удачи и пересечь Тихий океан. 31 марта 1686 года «Сигнит» и барк под началом капитана Тита отправились от мыса Корриентс в Мексике на запад. Плавание продолжалось 51 день. Это был переход через поистине водяную пустыню. Не встретили ни клочка земли, не видели ни рыб, ни птиц, погода была скверная. Наконец, когда на каждого в день уже приходилось лишь полкружки маиса и пара стаканов тухлой воды, они увидели остров Гуам.

Позже, в порыве пьяной откровенности, один из матросов сказал Дампиру, что они сговорились: если через два дня не будет земли, зажарить и съесть офицеров. По отношению к Дампиру это вряд ли имело бы смысл: настолько он был тощ (в отличие от капитана Свана).

Следующая остановка была на филиппинском острове Минданао. Оборванных, измученных пиратов ждал восторженный прием. Местные жители ненавидели испанцев и голландцев, стремились к дружбе с англичанами. Сван, пользуясь случаем, блаженствовал и наслаждался у султана. Возмущенная его беспечностью команда отправилась в плавание, оставив на берегу Свана и еще 36 человек команды.

Из-за неумелости нового капитана Рида пиратский корабль отнесло далеко на юг от намеченного маршрута. Им довелось стать первыми англичанами, попавшими к берегам Австралии (тогда ее называли Новой Голландией). Дампир провел здесь более двух месяцев, заходя достаточно далеко в глубь земель, потом названных его именем.

Вскоре Дампиру наскучила компания полупьяных головорезов. Он договорился, что останется на острове недалеко от Суматры. С матросом Холлом и четырьмя малайцами он отправился в плавание на каноэ. Это были дни постоянного напряжения и угрозы смерти. Лодчонку захлестывало волнами. На четвертые сутки им стало казаться, что гибель неминуема. «Я должен признаться, – написал бывалый пират, – что мое мужество, которое я до этого еще сохранял, покинуло меня».

Через пять дней они добрались до Аче. Дампир тяжело болел. Выздоровев, снова пошел в плавание. Наконец, устроился главным пушкарем в форте Ост-Индской компании на западном побережье Суматры. Несмотря на запрет губернатора, весьма ценившего знающего пушкаря, он тайно бежал на английский корабль с мальчиком-рабом Джоли, украшенным оригинальной татуировкой.

В сентябре 1691 года Дампир завершил в Лондоне свою первую «кругосветку», продолжавшуюся двенадцать с половиной лет. Поначалу он зарабатывал на жизнь, демонстрируя почтеннейшей публике своего экзотического слугу. Но тот вскоре умер. В 1697 году Дампир издал свои записки под заголовком «Новое путешествие вокруг света». Вскоре получил должность на таможне.

Когда вышел новый том его записок, Дампира представили первому лорду Адмиралтейства графу Оксфордскому, а затем королю Вильгельму III. Зачисленный в королевский флот, он на корабле «Косуля» («Ро-бак») в начале 1699 года вышел из Лондона, имея целью исследования в районе Новой Голландии. Была открыта группа островов (архипелаг Дампира), сделан еще ряд открытий. По возвращении его обвинили в жестоком обращении с командой и плохом руководстве. Штурман оказался пьяницей, плотник – бездельником, а первый помощник Фишер – завистливым интриганом. Он обвинил капитана в некомпетентности и отмене его распоряжений.

Дело в том, что Фишер один раз хотел устроить порку провинившегося матроса, а в другой – избил юнгу. Дампир, которого Фишер попрекал пиратством, был настроен к матросу и юнге более снисходительно, чем кадровый офицер королевского флота. По-видимому, флибустьеры уважительнее относились к правам личности, чем моряки, состоящие на официальной службе. Но вот с военными офицерами не дозволялись такие «вольности», какие позволил себе Дампир: он погнался за Фишером с тростью, загнал в каюту и приказал арестовать, а на ближайшей стоянке отправил в тюрьму в кандалах, с тем, чтобы его оттуда доставили в Англию.

Военно-морским судом Дампир был признан виновным в оскорблении Фишера с выплатой крупной суммы штрафа. С тех пор он пытался вновь заниматься морским разбоем, но его преследовали неудачи. Единственный пират, ставший академиком, умер в марте 1715 года, имея долги. Место его захоронения неизвестно.

За несколько лет службы на английском флоте он убедился: романтика мореплавания воспевается для того, чтобы приманивать доверчивых юношей к этой тяжелой, изнурительной и опасной профессии. Иное дело – пиратство, где есть хотя бы надежда разбогатеть и обеспечить себе спокойную жизнь на берегу.

Он служил первым помощником капитана на фрегате «Карл II». Когда они простояли три месяца в испанском порту, не получая жалования, Долговязый Бен подговорил команду и вошел в каюту капитана Гибсона с предложением заняться пиратским промыслом. Честный капитан решительно отказался. Его арестовали.

На соседнем корабле «Джемс» заподозрили неладное. Снарядив шлюпку с вооруженными матросами, отправили ее на фрегат. Прибывшие вместо того чтобы стрелять в бунтовщиков, присоединились к ним. Капитана Гибсона и нескольких офицеров, отказавшихся стать пиратами, оставили на берегу. Фрегат поднял якорь и направился в открытое море. Теперь он назывался «Причуда» и находился под командованием капитана Эвери.

В поисках добычи они отправились в Индийский океан. Поначалу попытались заняться работорговлей, промышляя у берегов Новой Гвинеи. Это дело оказалось слишком хлопотным, да и фрегат был приспособлен не для перевозки «живого товара», а для боевых действий. Им даже незачем было расстреливать купеческие суда. Достаточно подойти вплотную и продемонстрировать свою артиллерию.

Джон Эвери использовал метод психического воздействия. Так, для пополнения запасов продовольствия «Причуда» подошла к небольшому португальскому поселку на одном из Канарских островов. Был поздний вечер. Пираты дали орудийный залп, высадили десант и бросились в атаку.

Португальцы, застигнутые врасплох и напуганные стрельбой (а это была психическая атака, не причинившая им никакого вреда), сдались на милость победителей. Вскоре выяснилось, что им и нечего было защищать, запасы продовольствия в поселке были невелики.

Эвери взял заложниками наиболее влиятельных граждан и пригрозил их убить, если через три дня ему не будет доставлен провиант из соседних селений. Требование было выполнено, и «Причуда» продолжила свое плавание. Вскоре они распотрошили три английских корабля с шелками, слоновой костью, золотом и серебром.

Обогнув мыс Доброй Надежды, «Причуда» достигла Мадагаскара – пристанища пиратов. Прибытие удачливых коллег было встречено с восторгом и завистью. Говорят, один из матерых морских волков похвалялся в тавернах, что при случае проучит этого щенка и отрежет ему уши. Эвери решил не лишать уважаемого пирата такого удовольствия и вызвал его на дуэль. При стечении разбойников в поединке победил Долговязый Бен. Его авторитет поднялся до небывалых высот.

Из Мадагаскара пираты совершали рейсы преимущественно в Красное море. По некоторым данным, летом 1695 года там курсировало шесть разбойничьих кораблей. Несмотря на то что среди капитанов были известные пираты Мей, Фарелл и Уэйк, Эвери вполне вписался в этот ряд. Хотя обзавестись большими ценностями при такой конкуренции было трудно.

Эвери, обладатель самого крупного пиратского корабля, с полным правом мог претендовать на богатую добычу. И она ему попалась: крупное судно под соблазнительным именем «Великое Сокровище», принадлежащее одному из богатейших людей мира – Великому Моголу Аурангзебу.

Эвери не остановило то, что «Великое Сокровище» шло в составе эскадры из шести военных кораблей. «Причуда» набросилась на жертву. Меткими залпами пираты сбили мачты, сблизились, стреляя из ружей, и пошли на абордаж. Серьезного сопротивления не было, корабль захватили быстро.

Связав пленных и оставив на судне группу своих людей, Эвери двинулся навстречу кораблям конвоя. При виде крупного фрегата, поднявшего пиратский флаг, они поспешили ретироваться. «Причуда» направилась к оставленному трофею. Но тут стемнело и грянул шторм. Он продолжался всю ночь, вымотав команду и капитана. Под утро с «Причуды» увидели, что их несет прямо на пенистые рифы. Потребовались отчаянные усилия, чтобы спасти свои загубленные преступлениями души.

Избегнув опасности, они отошли подальше от опасного берега. И тут из нагромождения туч пробились лучи солнца, осветив на горизонте… «Великое Сокровище»!

Там, как вскоре выяснилось, находилось, помимо груды золота и драгоценностей, самое дорогое и любимое сокровище Великого Могола – его юная красавица дочь…

Трудно поверить, что все произошло так, как рассказывают пиратские хроники. Сказочное осуществление заветных мечтаний всех разбойников: захватить сундуки с драгоценностями, да еще прекрасную принцессу в придачу. (Увы, даже богатая добыча не шла им впрок, а женщин они либо насиловали, либо довольствовались продажной любовью портовых красавиц.)

Предоставим слово польскому историку Я. Маховскому: «Принцесса свежая и улыбающаяся, словно ужасные переживания предыдущего дня и ночи ее вообще не коснулись, приняла его с истинно королевским достоинством.

Между молодыми людьми завязалась дружба, которая за время длительного путешествия перешла в пылкую любовь. После прибытия на Мадагаскар Джон Эвери и индийская принцесса объявили о своем намерении пожениться. Придворные сановники Великого Могола страшно возмутились, но Эвери обещал им даровать свободу, если они подпишут как свидетели акт о его бракосочетании с принцессой. Протестантский пастор, по странной случайности оказавшийся среди пиратов, соблазненный огромным гонораром, согласился освятить союз.

В соответствии с обещанием Эвери освободил пленников и даже позаботился об их доставке в Индию. Однако несмотря на горячую любовь к жене, пират не питал ни малейшего желания вернуть тестю захваченные суда и драгоценности, решив, что приданое, которое он завоевал, не так уж велико для дочери императора».

Другой вариант произошедшего изложил И.В. Можейко: «"Великое Сокровище"» не нуждалось в конвое, ибо имело 80 орудий, хотя и меньшего калибра, чем у «Причуды». После первого залпа одна из пушек индийского корабля взорвалась, убив и ранив много матросов и вызвав панику. В рукопашном бою пираты вряд ли добились бы успеха (им противостояло около четырехсот солдат и матросов), если бы не трусость капитана "Великого Сокровища", спрятавшегося в своей каюте. Многие офицеры последовали его примеру. Возможно, они старались основательно запрятать свои личные ценности.

Никакие ухищрения им не помогли. Грабеж "Великого Сокровища" длился целую неделю. Были тщательно обысканы все возможные тайники. Богатых индийцев пытали. Обезумевшие пираты пьянствовали и забавлялись с женщинами, многие из которых от позора и бесчестия бросались в море». (О принцессе и женитьбе Эвери этот автор даже не упоминает.)

Одно бесспорно: прибытие в Суратскую бухту растерзанного «Великого Сокровища» с израненными и мертвыми, потерявшего в пучине знатных паломниц вызвало взрыв негодования и ярости. Раздались призывы объявить англичанам священную войну. Последовали жесткие санкции против европейских купцов, прежде всего английских.

А Джон Эвери осенью 1695 года прибыл на Багамские острова, за взятку получил разрешение губернатора на продажу захваченных товаров, разделил полученную сумму среди команды и негласно отправился сначала в Америку, а затем на родину.

Но в Англии уже были даны указания арестовать Эвери и участников его пиратских деяний. Несколько человек из его команды было поймано. Самого главного преступника обнаружить так и не удалось. В подобных документах не упоминается никакая индийская принцесса, стало быть, история о ней – выдумка.

Официальной целью экспедиции считались «наблюдения за прохождением планеты Венеры через солнечный диск, 3 июня 1769 г.». О главной цели экспедиции Кук не знал. Ему вручили запечатанный конверт, вскрыть который полагалось по прибытии на остров Георга III (позже переименованный в Таити), где следовало провести астрономические наблюдения.

Для дальнего плавания Кук выбрал трехмачтовый барк «Эндевор» («Попытка») с 22 пушками. Летом 1768 года отправились из Плимута, пересекая курсом на юго-запад Атлантику. На борту находилось 80 человек команды и 11 ученых.

В бухте Рио-де-Жанейро произошел характерный для того времени инцидент: их приняли за пиратов, нескольких членов команды арестовали. В дальнейшем плавание проходило успешно. Мыс Горн миновали в феврале при отличной погоде.

На Таити построили небольшой форт, чтобы находиться в безопасности. Наладили дружеские отношения с туземцами. Однако один из них, выхватив у постового ружье, попытался убежать. Англичане его догнали и убили. Только умелая дипломатия Кука позволила избежать дальнейших конфликтов.

Особых астрономических открытий авторитетная экспедиция не совершила. «Вокруг всей планеты мы видели атмосферу или светящуюся туманность, – писал Кук, – уменьшавшую точность определения моментов соприкосновения… вследствие чего в наших наблюдениях оказалось больше расхождений, чем можно было ожидать». (Тогда же «любитель-одиночка» М.В. Ломоносов, проводя аналогичные наблюдения, привел не предположения, а научно обоснованные доказательства существования атмосферы на Венере.)

Были у Кука неприятности и со своей командой. Несколько матросов украли большую партию гвоздей (по-видимому, ими они раплачивались за «интимные услуги» туземок). Одного вороватого матроса схватили, высекли, но сообщников он не выдал. Результатом специфического общения с местными жительницами стала распространившаяся в экипаже венерическая болезнь, из-за которой пришлось делать специальную остановку для лечения.

Но не это, конечно, было главным результатом пребывания на острове. Там были проведены ботанические и геологические исследования, открыт вулкан и выяснено, что бродячие местные музыканты уже сложили несколько песен о прибывших моряках.

3 июня Джеймс Кук вскрыл пакет с секретной инструкцией. Ему предлагалось отправиться на поиски Terra Australis Incoqnita (Южной Неведомой земли), местоположение которой предполагалось примерно в 40° – 35° южной широты. Отправиться в Англию пожелал местный жрец Тупиа. Он стал незаменимым посредником в общении Кука с обитателями островов Тихого океана.

После долгих поисков в октябре 1769 года англичане увидели у 30°30 южной широты на западе землю, не отмеченную на карте (это был восточный берег Северного острова Новой Зеландии). Пришельцам встретилось воинственное племя маори.

Во время торга произошла кровавая стычка. Офицер, разгневанный на туземца, застрелил его. Тем не менее Кук смог наладить с маорийцами неплохие отношения. Корабль проследовал на север вдоль берега острова, обогнул его и провозгласил владением Британии. Кук обследовал пролив, получивший его имя, вновь оказавшись на восточном берегу. Выяснилось, что это остров, а не выступ Южного материка, как предполагалось прежде.

Правда, южнее также находилась земля. Ее Кук стал огибать, продвигаясь теперь на юг. И эту землю со всех сторон окружала вода. Таким образом, Кук нанес на карту «островной дуэт» – Новую Зеландию, по площади превышающую остров Великобританию. В данном регионе Тихого океана, вопреки ожиданиям и картам, не оказалось и следов Австралии Неведомой.

У Большого барьерного рифа близ Австралии «Эндевор» получил пробоину и едва не затонул. В ближайшей бухте два месяца заделывали пробоину.

Курсом на запад Кук достиг обширной земли (Тасман ее назвал Вандименовой) и прошел вдоль нее на север. Темнокожие волосатые голые аборигены производили впечатление совершеннейших дикарей. Кук обследовал почти весь (кроме южной окраины) восточный берег Новой Голландии (Австралии), назвал его Новым Южным Уэльсом и объявил английским владением.

Проведя в плавании немногим более трех лет, Кук вернулся на родину. «Великих открытий я не совершил, – писал он, – однако исследовал значительную часть Великих Южных морей в гораздо большей степени, чем все мои предшественники».

Продвигаться было необычайно сложно и опасно. Но Кук не прекращал поисков. В середине февраля 1773 года его корабли впервые за историю мореплавания пересекли Южный Полярный круг до широты 67° 15. Впереди расстилались сплошные льды. Никаких признаков суши. Пришлось взять курс на север. В тумане оба корабля разошлись.

«Резольюшен» продолжал некоторое время поиски новых земель. Затем в установленном месте Новой Зеландии корабли встретились снова. И тут выяснилась резкая разница в состоянии двух команд: на флагмане все люди были здоровые, а на «Эдвенчере» большинство находилось в плачевном состоянии, два десятка больных не вставали с постели, страдая от цинги, один был при смерти.

Капитан Фюрно, ведя самостоятельный маршрут, перестал исполнять твердое указание Кука: употреблять всей командой ежедневно кислую капусту. Это казалось причудой строгого начальника экспедиции, также как его требование содержать каюты в чистоте и регулярно проветривать. Зачем это делать, когда и без того холодно?

Теперь всем стало ясно, насколько разумны были требования Кука. Он еще в первом кругосветном своем плавании понял, потеряв треть команды, какой коварный враг моряков – цинга. И после консультации с опытными врачами узнал о мерах борьбы с ней. Сухая треска и сухари, которыми обычно кормились моряки во время долгих походов, не спасали от цинги. Кук отказался от исключительно традиционного меню и сумел одолеть опасную болезнь.

Корабли продолжили совместное плавание в июне. Но уже в октябре в ненастную погоду близ Новой Зеландии они вновь разлучились – уже окончательно. Прождав «Эдвенчер» в условленной бухте, Кук направил свой корабль на юг.

Тем временем команда «Эдвенчера» пережила тяжелое потрясение. Опоздав к месту встречи, они увидели там надпись на дереве: «Ищите внизу». Выкопав яму, достали бутылку с письмом, в котором Кук сообщал о своем дальнейшем маршруте.

Готовясь к плаванию, Фюрно послал за провиантом на берег шлюпку с десятью матросами. Никто из них не вернулся. На следующий день на их поиски был отправлен отряд под командой помощника капитана Барни. Вот что написал он в своем рапорте:

«На берегу мы нашли два десятка закрытых и перевязанных бечевками корзинок… наполненных жареным мясом и корнями папоротника, которые употребляются туземцами как хлеб. Продолжая осматривать содержимое корзинок, мы нашли башмаки и руку. По вытатуированным на руке буквам "Т. X." мы сразу установили, что это была рука матроса Томаса Хилла».

Туземцев на берегу не было, над соседней бухточкой курился дымок, моряки на шлюпке отправились туда. Большая группа маорийцев сидела у костра. Матросы дали залп, толпа обратилась в бегство. Англичане высадились на берег. То, что они увидели, было ужасно: на земле валялись головы и внутренности их товарищей. Собаки с урчанием поедали окровавленные останки. Забрав с собой две руки и одну голову, моряки вернулись на корабль.

…Эта история и некоторые ей подобные возбуждали нездоровые страсти в Европе. О людоедах-дикарях складывали страшные были и небылицы. Распространялось убеждение, что эти чудовища в человеческом облике поедают себе подобных из гастрономических извращенных пристрастий. (Когда через столетие на Новую Гвинею отправился жить Миклухо-Маклай, его все наперебой пугали людоедами.)

Однако в данном случае и многих ему подобных пищевые интересы ни при чем. Туземцы верили, что душа, способности, сила убитого врага переходит в того, кто отведает его тело. Специально «на мясо» людей они не убивали. Но если после сражения оставались мертвые тела, то их принято было съедать. Физиологически это имело оправдание: маориицы не разводили скот, а диких зверей на острове почти всех уничтожили. Нехватка белков животного происхождения при однообразной растительной пище вызывала сильную потребность в мясе. (Между прочим, наивные каннибалы недоумевали: как могут белые на войне убивать так много людей, что их приходится закапывать в землю? Это же чудовищная жестокость и глупость!)

В трагедии с несчастными моряками «Эдвенчера» виновниками оказались они сами. Во время торговли, обвинив или уличив одного туземца в мелкой краже, матросы стали его избивать. За него попытались заступиться сородичи. Моряки дали залп в толпу и убили двоих. Не дав пришельцам перезарядить ружья, маори набросились на них и убили всех.

Кук тоже посылал своих людей на торги к маорийцам, запрещая насилие. А ведь он знал, что это людоеды. Один матрос принес на корабль сваренную человеческую голову, купленную за три гвоздя. На возгласы отвращения и возмущения Кук возразил: они это делают от голода. Если научить их выращивать картофель и разводить домашних животных, людоедство прекратится!

Он был прав, но лишь отчасти. Освоить новые формы хозяйства не так-то просто, и его попытки такого рода успеха не имели. Отказаться от давних традиций людям трудно. А обряд «вкушания плоти человеческой» существовал у туземцев не одно тысячелетие.

У Джеймса Кука сложились нормальные отношения с местными жителями. Его корабль подготовился к дальнему плаванию и вновь отправился на юг. У Южного Полярного круга при тихой погоде стоял густой туман. Промозглая сырость изо дня в день изматывала команду. А ледяные поля смыкались все теснее. Корабль мог оказаться в смертельной ловушке.

Мужественный мореплаватель вынужден был отступить. Они прошли в теплые воды, посетили остров Пасхи, вновь бороздили океан, «закрывая» сомнительные земли и уточняя положение многих островов, исследовали архипелаг Новые Гебриды. На одном из островов произошла стычка с туземцами, и Кук вынужден был дать команду: «Огонь!» Двое островитян было убито, двое ранено. Осознав силу оружия пришельцев, местные жители предпочли установить с ними деловые отношения.

В дальнейшем плавании Кук открыл большой остров – Новую Каледонию – и несколько малых. Его общий вывод о встреченных племенах был благосклонным: «Я должен сказать, что островитяне, хоть они несомненно каннибалы, обладают от природы добрым нравом и человечностью».

На обратном пути к родным берегам он обследовал Огненную Землю, оказавшуюся группой островов. Другой гористой земле, еще ближе к Южному Полярному кругу, он дал имя лорда Сандвича, начальника Британского адмиралтейства. Тут проявилось не подобострастие Кука, а его тонкая ирония. Вот как он характеризовал остров Сандвича:

«Это новая Земля ужасна. Очень высокие отвесные скалы испещряли зияющие пещеры. У их подножия бушевали волны, а их вершины скрывались за тучами… Насколько нам удалось установить, пустынным и страшным был весь этот остров… Единственными обитателями этих мест были большие бакланы, гнездившиеся в скалах. Мы не обнаружили здесь даже бесформенных амфибий и морских слонов».

Продолжая плавание, Кук открыл несколько островов в архипелаге, получившем его имя. В Гавайском архипелаге он обнаружил группу вполне благовидных островов, дав им название Сандвичевых (по-видимому, этот лорд все-таки не был таким уж безнадежным человеком).

От Гавайев Кук направился к Американскому континенту, обследовал его северо-западную окраину и посетил Аляску, где встретил русского промышленника Потапа Зайкова. Вторично после русских английские корабли прошли северо-западную оконечность Аляски, назвав ее мысом Принца Уэльского.

После плавания к Чукотке Кук повернул обратно и пошел севернее американского берега. Он надеялся, что наконец-то удастся найти выход к Атлантическому океану. Однако на пути встали тяжелые льды у мыса, названного Айси-Кейп (Ледовый Мыс). Пришлось лечь на обратный курс.

Из полярных широт они перешли в тропические, на Гавайском архипелаге открьши самый большой из этих островов (Гавайи). Появление белых людей на огромных кораблях ошеломило туземцев, они толпами приходили к Куку, воздавая ему почести как божеству.

Белые пришельцы вели себя по-хозяйски, забирали много подарков, не одаряя туземцев и нарушая их запреты. Происходили столкновения при обменах (и обманах), да и гавайцы порой самовольно забирали некоторые вещи, не считая воровство большим грехом.

Во время одного конфликта Кук с десятком матросов сошел на берег и захватил в заложники вождя с сыновьями. Туземцы хотели отбить пленных. Кук выстрелил, началась схватка; были убиты два или даже три десятка гавайцев, а также несколько англичан, и в их числе Кук.

Его тело гавайцы разделили на части, которые были предназначены для ритуального людоедства. Англичане провели жестокую карательную операцию, после чего получили некоторые части тела убитого командира: голову, кисти рук. Характеризуя нравы «цивилизаторов», можно отметить, что в это самое время на рее «Резольюшен» висели две головы гавайцев, отрубленные карателями-матросами.

Чарлз Кларк, принявший обязанности командира, направил корабли на север, в Чукотское море; ненастье и льды вскоре заставили их повернуть назад. Кларк умер и был похоронен в Петропавловске-Камчатском. Капитан «Дискавери» Джон Гор провел суда, огибая Азию и Африку через Тихий и Индийский океаны, миновал мыс Доброй Надежды, вышел в Атлантику и завершил экспедицию у берегов Англии 4 октября 1780 года.

…Кругосветные плавания Джемса Кука ознаменовали окончание эпохи освоения Мирового океана. Правда, освоение это было поверхностным, в прямом смысле этого слова. Почти не имелось более или менее полных данных о морских течениях и глубинах, строении дна, химических и биологических особенностях акваторий, распределении с глубиной температур и т. д. Эти исследования проводятся до сих пор.

Несмотря на героические усилия, Кук так и не открыл Неведомую Южную землю. Вернувшись из второй кругосветки, он написал:

«Я обошел Южный океан на высоких широтах и совершил это таким образом, что неоспоримо отверг возможность существования здесь материка, который, если и может быть обнаружен, то лишь вблизи полюса, в местах недоступных для плавания… Положен конец дальнейшим поискам Южного материка, который на протяжении двух столетий неизменно привлекал внимание некоторых морских держав…

Я не стану отрицать, что близ полюса может находиться континент или значительная земля. Напротив, я убежден, что такая земля там есть и, возможно, что мы видели часть ее («Земля Сандвича»)… Это земли, обреченные природой на вечную стужу, лишенные тепла солнечных лучей… Но каковы же должны быть страны, расположенные еще дальше к югу… Если кто-либо обнаружит решимость и упорство, чтобы разрешить этот вопрос, и проникнет дальше меня на юг, я не буду завидовать славе его открытий. Но должен сказать, что миру его открытия принесут немного пользы.

Риск, связанный с плаванием в этих необследованных и покрытых льдами морях в поисках материка, настолько велик, что я смело могу сказать, что ни один человек никогда не решится проникнуть на юг дальше, чем это удалось мне. Земли, что могут находиться на юге, никогда не будут исследованы».

Это его предположение было опровергнуто российскими мореплавателями. И самое замечательное, что их открытие было научно предсказано.

Очень интересные и ценные в научном отношении результаты принесла кругосветная экспедиция на бриге «Рюрик» в 1815–1818 годах под руководством О.Е. Коцебу. Он уже ходил вокруг света с Крузенштерном. Его сопровождал талантливый натуралист, поэт и писатель Адальберт Шамиссо. (В третьей кругосветке Коцебу его научным сотрудником был выдающийся физик и океанолог Э.Х. Ленц.) В тропических широтах экспедиция открыла ряд мелких островов, а у северо-западных берегов Америки – несколько островов и заливов.

По результатам плавания под руководством Коцебу был обработан большой океанографический и этнографический материал в трехтомнике: «Путешествие в Южный океан и Берингов пролив для отыскания Северо-восточного морского прохода…» А. Шамиссо в свою очередь написал превосходную книгу: «Кругосветное путешествие… на бриге "Рюрик"».

Наивысший успех – поистине глобального масштаба – выпал на долю экспедиции Ф.Ф. Беллинсгаузена и М.П. Лазарева. Их открытие было предопределено теоретическим предсказанием. Но это требует некоторого отступления от темы мореплавания.

… Мысль человека стремится предварять события и предполагать то, что еще предстоит открыть. Это стремление рождало фантастические образы мифов. С появлением науки вторжение мысли в неведомое стали называть научным прогнозом.

Наиболее известным примером такого сбывшегося прогноза стало открытие французским астрономом У. Леверье и независимо от него английским – Дж. Адамсом в 1845 году планеты Нептун. Оно осуществилось, как говорят, на кончике пера. О неведомой планете «сообщила» орбита Урана. Отклонения орбиты от теоретически вычисленной траектории подсказали: массивное невидимое небесное тело воздействует на Уран. Удалось даже вычислить, где оно должно находиться. По этим данным немецкий астроном И. Галле в следующем году обнаружил искомую планету.

Но имеется пример не менее сложного и блестящего научного прогноза – географического. Это произошло без малого за сто лет до открытия Леверье и Адамса. Речь идет о предсказанном М.В. Ломоносовым Южном материке (Антарктиде). Это замечательное открытие до сих пор не оценено по достоинству. И в наше время приходится доказывать приоритет Ломоносова.

Как известно, после плавания Магеллана географы и картографы решили, что он обнаружил на юге Нового Света пролив, разделяющий два новых материка. После этого стали рисовать вокруг Южного полюса континент. Португальцы, а затем голландцы, обнаружив северозападное побережье Австралии, решили, что это и есть часть Южного материка.

На голландской карте середины XVII века нанесены – отдельными контурами – очертания этого континента. Особо убедительно выглядел он из-за незавершенности контуров. Ведь были нанесены только достоверные данные. Голландские мореплаватели Тасман и Вискер обследовали берега Австралии, но так и не поняли, что перед ними реальная неизвестная часть света. Они верили в мифическую «Южную Землю» и полагали, что достигли ее берегов в отдельных пунктах.

Столетие спустя плавания неутомимого Джеймса Кука в антарктических водах привели к сенсационному результату. Там, где на картах были нарисованы его берега, находились либо отдельные острова, либо ледяные поля, либо чистый океан.

Это было научное «закрытие». Прежние сообщения о континенте оказались сомнительны, а карты – неверными. На новых картах перестали обозначать таинственный материк. Тем более что возле открытого Тасманом острова (Тасмании) была обследована обширная земля. Ей-то и суждено было именоваться Австралией.

Казалось бы, все прояснилось окончательно; в дальнейшем новые сведения можно добыть только в результате опаснейших путешествий через нагромождения льдов. Однако еще раньше, до плаваний Кука, в 1763 году была опубликована монография Ломоносова «О слоях земных». Там доказывалось, что Южный материк должен существовать.

«В близости Магелланского пролива, – писал великий ученый, – и против мыса Добрыя Надежды около 53 градусов полуденной ширины великие льды ходят: почему сомневаться не должно, что в большем отдалении островы и матерая земля многими и несходящими снегами покрыты, и что большая обширность земной поверхности около Южного полюса занята оными, нежели в севере».

На первый взгляд, в этом кратком высказывании нет ничего особенного. Автор ссылается на литературные данные о плавающих «великих льдах», то есть айсбергах. Но почему из-за этого факта столь уверенно («сомневаться не должно»!) предполагает существование «матерой земли»? Разве это доказательство?

Да, доказательство, если учесть происхождение айсбергов. Ломоносов имел в виду именно это. Дело в том, что ему принадлежит первая научная классификация морских льдов. Он выделил покровные ледяные поля, образованные пресными речными водами; «вымороженные» льды непосредственно из морской воды и, наконец, айсберги, отколовшиеся от ледников. Об этом Михаил Васильевич сообщил в статье, направленной в Шведскую академию наук (куда был избран).

Какая связь между происхождением плавучих льдов и открытием Антарктиды? Прямая.

Откуда берутся айсберги? По Ломоносову – из ледников, которые образуются в результате скопления на суше снега и льда. Толщина айсбергов, также как ледников, достигает сотен метров. Очевидно, что такие массы накапливаются на достаточно больших территориях. Следовательно, скопление айсбергов свидетельствует о существовании в данном регионе больших участков суши, где находятся крупные ледники. На южных окраинах Африки или Америки подобных ледников нет. Приплыть из Северного полушария в Южное айсберги не могли: растаяли бы в тропической зоне. Значит, рождающие айсберги ледники Южного Заполярья находятся на материке или крупных островах (покрытых «многими и несходящими снегами») близ Южного полюса.

Примерно так рассуждал Ломоносов. Его теоретическое открытие Антарктиды было не просто замечательным достижением, но и поучительным примером великолепного использования научного метода в географии. Предсказание Антарктиды знаменовало новый этап в развитии географии, да и вообще наук о Земле.

Прогноз Ломоносова о существовании Антарктиды был верным, ибо ученый разгадал происхождение ледяных плавучих гор. Они поведали ему о своей родине – Антарктическом (противосеверном) континенте. Ученый верно оценил подсказку природы.

Историческая справедливость восторжествовала: первыми обнаружили Антарктическое побережье именно русские мореплаватели. В начале 1821 года экспедиция на кораблях «Восток» и «Мирный» под командованием Ф.Ф. Беллинсгаузена и М.П. Лазарева совершила плавание вокруг Антарктиды, открыв на ее окраине Берег Александра I. Это было крупнейшее географическое открытие XIX века.

Конечно, на поверхности земного шара еще оставалось немало обширных неисследованных регионов в труднодоступных местах всех континентов, кроме Европы. Много смелых, порой даже отчаянных путешественников, рискуя жизнью, отправлялись в неведомые земли. Разные цели преследовали они. Кого-то привлекала слава первопроходца, кому-то чудились «златые горы» в дальних краях, для кого-то это было подобие спортивных состязаний, мировых рекордов – кто первым достигнет Северного полюса или Южного? Кто первым поднимется на высочайшую горную вершину планеты?

Подходила пора полярной ночи. Поздней осенью «Фрам» застрял среди льдов и стал двигаться вместе с ними, но не на север, а на запад, вдоль побережья Азии. Природа не помогала, а препятствовала путешественникам.

В самом начале 1895 года судно прошло суровое испытание на прочность. На него надвинулись вздыбленные льды, заваливая палубу. «Любой другой корабль был бы раздавлен в этих объятиях», – писал Нансен. «Фрам» выстоял. Однако льды неумолимо относили его в сторону от цели экспедиции.

Нансен пошел на риск и отправился к Северному полюсу с Фредериком Яльмаром Иогансеном на собачьих упряжках, имея вдобавок два каноэ. Путь постоянно преграждали нагромождения торосов или крупные трещины, обходить которые порой приходилось несколько дней.

Наступила весна, льды начали подтаивать, появились крупные полыньи. Атечение относило их к югу. До желанной точки оставалось всего 386 км. Они достигли рекордной широты– 86°41 . Однако продвигаться дальше означало почти неминуемую гибель на обратном пути. Припасы подходили к концу, и Нансен не стал рисковать.

8 апреля они повернули назад. Путь был чрезвычайно трудным. Туман мешал ориентироваться. Нансен записывал: «Мы не знаем ни того, где мы, ни того, когда все это кончится, а тем временем запасы наши с каждым днем тают и число собак опасно убывает. Успеем ли мы достигнуть земли, пока у нас еще будет пища? И вообще, достигнем ли мы когда-нибудь земли?

Ледовый путь такой, что скоро нельзя уже будет идти по нему: снег превращается в сплошную слякоть, и собаки проваливаются на каждом шагу».

Они добрались до Земли Франца-Иосифа и зазимовали. Жить приходилось в необычайно суровых условиях на пустынном заполярном острове, добывая пищу охотой. Устроили из камней подобие дома с крышей из моржовых шкур, топливом служил тюлений жир. Питались мясом белых медведей, моржей, тюленей. Одежду сшили из шкур.

Летом следующего года они пошли на юг. Утром 17 июня Нансен стал осматривать окрестности и вдруг услышал собачий лай. Это был человек с собакой. Нансен поспешил ему навстречу. Незнакомец был ошеломлен. «С одной стороны, – вспоминал Нансен, – был европеец в клетчатом английском костюме и высоких резиновых сапогах, цивилизованный человек, гладко выбритый и постриженный, с другой – одетый в грязные лохмотья, перемазанный сажей дикарь с длинными всклокоченными волосами».

Так норвежцам встретилась английская экспедиция. С ней они вернулись на родину. Вскоре прибыл и «Фрам» под командованием Отто Свердрупа; команда три года дрейфовала, сделав гигантскую петлю и обойдя восточную часть Северного Ледовитого океана. Все участники этой экспедиции остались живыми и здоровыми. Их было, как мы знаем, 13. Вот и верь после этого в приметы!

…В 1929 году Фритьоф Нансен создал международное общество «Аэроарктик» с основной целью – организовать на льдах в районе Северного полюса научную станцию. Но он умер на следующий год, так и не осуществив своего замысла: его идею реализовали в 1937 году советские полярники.

Летом 1936 года ледокол «Русанов» и пароход «Герцен» отправились на Землю Франца-Иосифа, где на острове Рудольфа построили промежуточную базу, а на леднике – взлетно-посадочную полосу для тяжелых самолетов.

В начале мая 1937 года для ледовой разведки на подступах к Северному полюсу совершил полеты П.Г. Головин. Он пролетел над «макушкой планеты» и у 89° 26 с. ш. обнаружил льдину площадью 4 кв. км.

Около полудня 21 мая 1937 года на эту льдину совершил посадку четырехмоторный самолет АНТ-5, конструкции Туполева, пилотируемый М.В. Водопьяновым. За ним последовало еще три самолета.

Через две недели самолеты отправились на Большую землю, оставив в полярной пустыне четырех зимовщиков и сопровождающего их пса по кличке Весёлый.

Первая в мире дрейфующая научная станция, расположенная близ Северного полюса, приступила к работе. Им приходилось не только преодолевать тяготы зимовки, но и ежедневно трудиться: вручную лебедкой измерять глубину океана, регулярно вести метеорологические наблюдения, определять температуру и соленость воды на разных глубинах, изменения магнитного поля…

Дрейф «папанинцев» продолжался 274 дня. Их льдина прошла более 2 тысяч 500 км и двигалась быстрее, чем предполагалось. В феврале она вышла к берегам Гренландии. Некогда огромное ледяное поле к этому времени сократилось в 8 тысяч раз! Теперь оно имело всего 30 м в диаметре.

Зимовщики со всем оборудованием были сняты ледоколами «Таймыр» и «Мурман». Первая экспедиция на плавучих льдах Арктики завершилась полным успехом. Прошла она без серьезных конфликтов, опасных аварийных ситуаций – всего того, о чем так любят писать журналисты. Но ведь провели трудную и опасную экспедицию профессиональные исследователи, а не любители острых ощущений.

Советский океанограф Н.Н. Зубов писал: «Экспедицией установлено, что по пути дрейфа станции никаких земель нет. Изучен рельеф дна на всем протяжении маршрута. Установлено, что теплые атлантические воды глубинным течением проникают из Гренландского моря к самому полюсу. Опровергнуты положения о почти полной безжизненности приполюсного района. Впервые изучено движение верхних слоев воды (толщиной до 200 м) под действием ветра. Метеорологические наблюдения разрушили прежние представления о строении и циркуляции атмосферы в приполюсных пространствах». (В цитате точки с запятой заменены точками.)

Кроме того, была выяснена траектория дрейфа льдов, определены величины магнитного склонения и глубины океана в районе полюса; установлено, что и над полюсом проносятся циклоны с Атлантики. Впервые был использован новый метод исследований в Арктике – с помощью дрейфующих научно-исследовательских станций.

15 человек стаскивали самолет с покрытой водой палубы. Член команды Борис Могилевич, уходя одним из последних, поскользнулся, упал в воду и утонул, придавленный бочками. Судно пошло ко дну.

Разбили на льду палатки, наладили радиосвязь и отправили в Москву радиограмму о случившемся. 14 февраля была организована правительственная комиссия для организации помощи челюскинцам. Им пришла радиограмма:

«Лагерь челюскинцев, Полярное море. Начальнику экспедиции Шмидту.

Шлем героям-челюскинцам горячий большевистский привет. С восхищением следим за вашей героической борьбой со стихией и принимаем все меры к оказанию вам помощи. Уверены в благополучном исходе вашей славной экспедиции и в том, что в историю борьбы за Арктику вы впишите новые славные страницы.

Сталин, Молотов, Ворошилов, Куйбышев, Орджоникидзе, Каганович».

Первые дни на льдине были особенно трудными: в палатках спасали от мороза спальные мешки. Развели на открытом месте костер, поставили треножник, подвесили большой котел. Продовольствие взяли на строгий учет. Рацион был скуп: утром – чай, в обед суп из консервов или каша, на ужин опять чай. Сухой паек на три дня: банка сгущенки, банка рыбных консервов, немного сахара, конфет, галет, иногда сыр, свинина. Из муки пекли на примусах лепешки.

Из бревен и досок выстроили барак в 15 м длины и 6 м ширины, где поместили 45 человек. «Маленькая республика на льду, – писал инженер-физик Ибрагим Факидов, – жила всеми теми законами, которыми живет великая советская республика рабочих на шестой части земного шара».

Организовать спасение челюскинцев было чрезвычайно трудно. От ближайшего берега было не так уж и много – 140 км. Но на пути были торосы, полыньи, движущиеся льды. Эвакуировать челюскинцев на собачьих упряжках было невозможно.

Добраться до берега своими силами они смогли бы только заведомо зная, что в пути погибнет по меньшей мере два десятка человек. Оставалось надеяться на авиацию. Однако еще никогда и нигде подобная акция в таких масштабах не проводилась.

Из Петропавловска на пароходе «Сталинград» направили на Чукотку два аэроплана, а из Владивостока на пароходе «Смоленск» еще 7. В США были посланы Ушаков, Леваневский и Слепнев для покупки мощных аэропланов. Из Хабаровска вылетели на Чукотку три грузовых самолета. На кораблях был направлен в разобранном виде отряд дирижаблей, а через Атлантический океан через Панамский канал шел ледокол «Красин».

Челюскинцы готовили взлетную полосу. Но постоянные подвижки льдов время от времени за считанные минуты уничтожали труды многих дней. Порой трещины во льдах пересекали лагерь.

21 февраля из Уэлена к лагерю Шмидта вылетел двухмоторный самолет АНТ-4, пилотируемый А. В. Ляпидевским с тремя членами экипажа. Попав в пургу, летали весь световой день, но цели так и не обнаружили. В сумерках вернулись назад и при посадке повредили шасси. Самолет быстро отремонтировали. В солнечный день 5 марта взлетели, направляясь к челюскинцам с грузом: заряженные аккумуляторы для радио, ломы, лопаты, кирки и оленьи туши.

Над лагерем подняли дымовой сигнал, по которому пилоты обнаружили площадку. И хотя посадочная полоса была коротка для тяжелого самолета (450 м), приземление прошло успешно. Был мороз – 28°. Женщины с детьми заранее вышли к аэродрому, который был в 4 км от лагеря. Путь им преградила широкая трещина. Пришлось посылать за лодкой. Наконец, все загрузились в самолет и через два с половиной часа были на материке.

Это был первый успех. Тем временем на Аляске наши летчики купили два самолета, направились с американскими бортмеханиками на Чукотку. Однако сильный туман вынудил их вернуться. Леваневский, Ушаков и бортмеханик решили все-таки добраться до чукотского поселка Ванкарем, с аэродрома которого совершались полеты к челюскинцам. В облаках и тумане едва не врезались в скалы.

На высоте 2300 м новая беда – оледенение. Самолет начал падать. Едва удавалось удержать его горизонтально. Коснулись земли. Одна лыжа обломилась. Подскочили вверх. Пришлось уже нарочно спуститься и обломать другую лыжу. После этого Леваневский посадил самолет «на брюхо». От удара пилот потерял сознание. Он и бортмеханик остались ждать помощи, а Ушаков добрался до берега и на собачьей упряжке добрался до Ванкарема.

А 7 апреля к челюскинцам прилетели Слепнев и Ушаков. Самолет получил небольшие повреждения. В тот же день самолет Каманина и Молокова вывез на землю 5 человек. На другой день в туман началась сильная подвижка льда. Ледяной вал смял барак, сдвинул моторный бак, но вскоре замер. Опасность грозила самолету Слепнева. Его пришлось передвигать на безопасное место, преодолевая большую трещину, высокий ледяной вал.

10 апреля погода прояснилась, был завершен очередной аэродром и самолеты стали регулярно доставлять людей и оборудование, а также собак в Ванкарем. Лишь тяжело заболевший Шмидт оказался в городе Фербенкс на Аляске, где была хорошо оборудованная больница. Все челюскинцы до одного были спасены. Тогда же было учреждено звание Героя Советского Союза, которым были удостоены летчики Ляпидевский, Леваневский, Молоков, Каманин, Слепнев, Водопьянов, Доронин.

Во время экспедиции «Челюскина» были получены ценные научные данные. Но более важной была моральная победа. Гибель судна, поведение его экипажа и пассажиров, спасение их отважными летчиками на отечественных машинах показало всему миру героизм и взаимопомощь советских людей в труднейших условиях.

Если вспомнить роман советского писателя-фантаста Александра Беляева «Человек-амфибия» и давний кинофильм с таким названием, то Жак-Ив Кусто представляется человеком, который постарался эту сказку сделать былью. В сущности, почти вся его сознательная жизнь превратилась в череду экспедиций, приключений, поисков, открытий.

Нельзя сказать, чтобы обстоятельства ему слишком благоволили или что ему приходилось идти наперекор судьбе. Он определял свой жизненный путь по счастливой звезде – мечте. Она была поначалу не слишком конкретной, но своей личной, а потому неповторимой. Он не оглядывался на других, не стремился к головокружительной карьере или к богатству. Он шел именно своим собственным путем.

Он поступил служить в военно-морской флот. Романтика воздушных полетов (вспомним романы Антуана де Сент-Экзюпери и его сказку «Маленький принц») привела его в авиацию. Но тут с ним случилось несчастье: попал в аварию. Он едва не лишился правой руки. Как говорится, не было счастья, да несчастье помогло: он вынужден был оставить авиацию и стал изобретать прибор, позволяющий человеку свободно и легко передвигаться под водой.

В книге «В мире безмолвия» (1953), написанной в соавторстве с Ф. Дюма, Кусто писал:

«– И что это вас так тянет в море? – спрашивают нас практичные люди.

Джорджа Меллори спросили как-то, почему ему так хочется влезть на Эверест. Он ответил: "Потому что он существует!" Пусть эти слова будут и нашим ответом. Нам не дают покоя ожидающие изучения океанские толщи…

Мы стараемся открыть человеку доступ в колоссальную гидросферу, так как предчувствуем близость эры морей».

В 1943 году Жак-Ив Кусто вместе с Эмилем Ганьяном создали первый в мире акваланг – два цилиндра со сжатым воздухом и мундштук, позволяющий человеку свободно регулировать дыхание под водой. С этого изобретения началась новая эпоха в изучении подводного мира. С помощью технического приспособления человек обрел возможность передвигаться под водой, подобно рыбе. Этому способствовали ласты и усовершенствованные акваланги.

Кусто не остановился на этом, став поистине Одиссеем подводного царства. С 1951 года он вел научные исследования на судне «Калипсо». Имя это было выбрано символично. В греческой мифологии нимфа Калипсо – дочь титана Атланта – спасла Одиссея после кораблекрушения и он остался на ее волшебном острове. Но несмотря на благообильное существование на острове нимфы, Одиссей стремился на родину, и Калипсо вынуждена была его отпустить.

Вот и Жак-Ива Кусто никогда не привлекало спокойное комфортное существование. Его «Калипсо», в отличие от мифической нимфы, предоставляла возможность совершать кругосветные путешествия, – во имя познания океана и его спасения от глобальной технической деятельности человека.

Сравнительно быстро, благодаря своим книгам и кинофильмом, Кусто обрел широкую известность и популярность. Он работал во французском Центре высших морских исследований, стал директором Океанографического музея в Монако. И продолжал свои экспедиции по морям и океанам планеты. Под его руководством проектировали и сооружали подводные дома, батискаф «ныряющее блюдце», экологичный «ветродвигатель» для судна.

В 1967–1970 годы Жак-Ив Кусто и его команда совершили кругосветное путешествие. Они испытали немало приключений, раскрывали тайны затонувших кораблей и погребенных на морском дне городов, внеся немалый вклад в подводную археологию. Великолепные съемки обитателей моря позволили десяткам, если не сотням миллионов людей стать свидетелями и в некотором роде соучастниками экспедиций Кусто.

Другой не менее важный результат его деятельности: сбор громадного и ценного материала о нарастающем вредном воздействии технической цивилизации на Мировой океан. С той поры он главное внимание уделял проблемам охраны земной природы. Его телеэпопея «Подводная одиссея команды Кусто» собрала миллиардную аудиторию.

«Мы не можем позволить навсегда отравить море в то самое время, – писал он, – когда только-только начали постигать, что оно может дать науке, философии, искусству, начали учиться жить в его лоне».

Подстерегающие акванавтов опасности связаны прежде всего с отказом техники или дефектами глубоководных аппаратов, из-за чего чудовищное давление может смять их, как пустой бумажный пакет. Не исключено, что они могут завязнуть на дне, попасть в подводный гигантский оползень или мутьевой поток.

15 августа 1934 года американцы В. Биб и О. Бартон достигли глубины 1000 м, находясь в чугунном орехе – батисфере (от греческих слов «глубина» и «шар»). У них было два кислородных баллона. Этот шар диаметром 1,38 м был подвешен на стальном тросе. Вести наблюдения в таких условиях неудобно и небезопасно. Трос мог лопнуть при качке судна от резких рывков и перегрузок, обрекая акванавтов на смерть от удушья.

Швейцарский физик Огюст Пикар (1884–1962), совершивший в 1931 и 1932 годах на стратостате собственной конструкции рекордные полеты в стратосферу до 15 780, азатемдо 16 370 м, захотел реализовать другую свою мечту: свободно плавать на больших глубинах в аппарате, который он назвал батискафом («скаф» по-гречески судно).

На глубине 4 км давление на каждый квадратный метр поверхности аппарата составляет 4 тысячи тонн. С учетом коэффициента безопасности 1,5, величина возрастает до 6 000 т. По мысли Пикара, батискаф должен быть не только прочным, но и легче воды, чтобы в случае аварии мог свободно всплыть. При такой конструкции возникало немало технических трудностей. В частности, требовался поплавок с жидкостью легче воды и балласт, который можно сбросить для всплытия.

Для реализации проекта требовались научно-технические исследования и значительные затраты. Пикар обратился за поддержкой к королю Бельгии и Национальному Бельгийскому фонду (в то время эта страна была одной из наиболее промышленно развитых стран мира).

Директор фонда оказался отличным организатором. В комиссии по естественным наукам он задал вопрос: представляет ли интерес для биологов погружение человека на большие глубины? Ответ был утвердительным. Затем он выступил в комиссии по технике и сказал: данный проект имеет большое значение для биологии, но можно ли его осуществить технически? Инженеры ответили – «да». Наконец, выступив на финансовой комиссии, директор фонда заявил: проект важен в научном плане и технически осуществим; можно ли его финансировать во славу Бельгии?

Получив необходимые средства, О. Пикар приступил к работе. Поплавок решено было заполнить бензином. Морская вода сможет входить в него снизу, и поэтому давление внутри него снаружи будет всегда одинаково. С помощью клапана можно стравливать бензин при погружении.

Но как сбрасывать балласт, чтобы устройство было абсолютно надежно? Пикар нашел остроумное решение. Балластом должна служить железная дробь, засыпанная в воронкообразный бункер. Ее удерживают с помощью электромагнита. При аварии в электросети балласт упадет на дно и батискаф всплывет. В качестве иллюминаторов использовали недавно изобретенный прозрачный и прочный органический материал плексиглас.

Строительство батискафа задержала Вторая мировая война. Реализовать проект погружения помог изобретатель акваланга капитан-лейтенант французского флота Жак-Ив Кусто. При участии французских ВМФ и не без дополнительных проблем в октябре 1948 года успешно прошло пробное погружение. Затем последовали другие испытания и погружения на сравнительно небольшие глубины.

Новый батискаф Пикара «Триест» был уже финансирован швейцарцами. На нем в конце сентября 1953 года Огюст Пикар с сыном Жаком опустились на рекордную глубину 3150 м. Теперь с «Триеста» начались глубоководные исследования, киносъемки, одна из которых едва не закончилась трагедией. На глубине 650 м, когда акванавты Жак Пикар с инженером де Сантисом включили киноаппаратуру, загорелась изоляция. От удушливых газов акванавты стали задыхаться. Тотчас сбросив аварийный балласт, они быстро всплыли.

Позже при одной из посадок на крутой склон подводного каньона «Триест» вызвал обвал. Оказалось, что для этого необходима сравнительно небольшая пригрузка (под водой батискаф весит всего десяток кг). Это важное открытие, позволяющее понять, как могут возникать мощные подводные мутьевые потоки или обрушения склонов, способные вызвать цунами. Наиболее успешно проходили исследования с батискафа причудливых обитателей вечного мрака морских пучин.

Теперь Жак Пикар мечтал опуститься на предельную глубину. Для этого с 1959 года стали разрабатывать проект «Нектон» (по названию свободно плавающих морских животных). В этом принимали участие ВМФ США. Выбрали место: котловину «Челленджер» (в часть английского океанографического судна) в Марианской впадине.

Американцы хотели, чтобы пилотировали батискаф их соотечественники. Тогда достижение будет принадлежать США Жак Пикар категорически возражал. Он доказал свою точку зрения: его право участвовать во всех погружениях предусматривал контракт с американской стороной.

Утром 23 января 1960 года Жак Пикар и Дон Уолш начали погружение. До 160 м аппарат временами останавливался или даже подскакивал из-за разной плотности и температуры воды или из-за внутренних волн. Затем спуск пошел плавно со скоростью лифта: 1 м в секунду.

Они прошли рекордную глубину, на которой побывали недавно: 7026 м. «Теперь на каждый из иллюминаторов батискафа давило уже более одного миллиона килограммов воды», – писал Жак Пикар. Он опасался посадки на склон. Они так волновались, что почти не вели наблюдений.

В 13 часов 6 минут после почти шестичасового спуска – плавная посадка на грунт. Глубина 10 916 м. Давление в 1150 атмосфер. Гондола выдержала сжатие столба воды весом более 170 000 тонн!

«Однако сенсацией дня было не успешное погружение – в таком исходе мы были уверены, – вспоминал Жак Пикар, – не то, что мы дошли до самого дна, и не то, что это дно оказалось светлым, плоским, ровным, покрытым толстым слоем из миллиардов диатомовых частиц, падающих дождем с поверхности, и даже не так красивая темно-красная креветка, которая прошла перед нашими глазами, и не выполненные нами работы (за течениями, температурой и особенно радиоактивностью). Нет, таким чудом определенно была та рыба, та настоящая рыба самого обычного вида, которая в мгновение ока представила доказательство возможности обитания высокоразвитых организмов на дне самых глубоких океанских впадин».

Действительно, удивительное открытие! Хотя невольно вспоминаешь: на каждого из нас давит примерно 15 тонн атмосферы, а мы этого даже не замечаем. Вот что означает привычная среда обитания, с которой составляешь единое целое.

В связи с рекордным погружением следует обратить внимание на один важный факт: характер глубоководных океанских впадин. Согласно так называемой глобальной тектонике плит, в зонах на окраине Тихого океана под земную кору континентального типа погружаются океанические плиты. И тогда на контакте этих глобальных форм должно происходить чудовищное сдавливание.

А здесь ровная гладкая поверхность и, как показали дальнейшие ис – следования, – зоны растяжения, а не сжатия! Казалось бы, нанесен сокрушительный удар популярной ныне гипотезе. Однако ее по-прежнему пропагандируют в учебниках, популярных и даже научных сочинениях, телепрограммах. Выходит, замечательными фактами, добытыми с огромным трудом исследователями, теоретики способны пренебрегать (или не удосуживаются их узнать, понять и принять к сведению).

Разумеется, такая жертва не была принята. Вообще-то, в лодке находился запас продуктов, но – опечатанный – ведь Бомбар хотел доказать возможность выжить, питаясь тем, что найдется в пустыне океана. Какая уж тут человечина! И, кстати, когда он, изможденный, но безмерно счастливый завершил через 65 дней свой беспримерный рейс через океан на остров Барбадос, то больше всего ему пришлось беспокоиться именно о металлических коробках с продуктами. Радостные туземцы, помогавшие вытащить почти растерзанную прибоем лодку, посчитали консервы подарком судьбы. Но Бомбар прежде всего должен был удостоверить их сохранность официально.

Еще в студенческие годы этот морской врач, отличный пловец и мореход, занялся проблемой выживания в экстремальных условиях. Где предел выносливости человеческого организма? Почему так редко спасаются люди после кораблекрушений? Лишь в некоторых случаях человек, перешагнув все нормы, обусловленные физиологией, всё же оставался в живых…

«Жертвы легендарных кораблекрушений, погибшие преждевременно, – писал Бомбар в своей книге «За бортом по своей воле», – я знаю: вас убило не море, вас убил не голод, вас убила не жажда! Раскачиваясь на волнах под жалобные крики чаек, вы умерли от страха».

Как же бороться с отчаянием, которое убивает вернее и быстрее любых физических лишений?

Обычно спасательные службы вели поиск потерпевших катастрофу в открытом океане не более 10 дней. Считалось, что человек выдержит примерно неделю. В те годы Мировой океан ежегодно отнимал жизни у 200 тыс. человек, причем почти три четверти из них не тонули, а погибали, сходили с ума уже в спасательных шлюпках или на плотах, где оставались даже съестные припасы. А Бомбар утверждал: пищу и питье можно добыть в самом океане, и если человека не покинет мужество, то он сможет ждать помощи на плоту длительное время.

Лучшее доказательство – испытание в реальных условиях, и Бомбар решил провести его на себе самом. Маршрут проложить в тропической Атлантике в стороне от основных путей грузовых и пассажирских кораблей. Пассаты и течения неизбежно отнесут дрейфующую лодку к противоположным берегам океана. Недаром с эпохи великих плаваний Христофора Колумба здесь проходили парусники.

Аэронавтом Дебрутелем для Бомбара была придумана надувная резиновая плоскодонка длиной 4,6 и шириной 1,9 м, по форме вытянутой подковы, соединенной по концам деревянной кормой. Благодаря этому лески не перетирали резину. На резиновом дне – легкие деревянные слеги, брус делил лодку надвое по длине. Впереди мачта с четырехугольным парусом, два выдвижных киля.

Друзей, поддержавших Бомбара, было немало, но скептиков, сомневавшихся в необходимости такого эксперимента, больше. Им в ответ Бомбар назвал лодку «Еретик». Испытать лодку и возможность обходиться без привычной пищи помог французскому врачу английский яхтсмен Г. Пальмер. Эта репетиция задуманного пути через океан прошла в мае 1952 года в Средиземном море. За две недели Бомбар убедился в правильности своих научных разработок и решил продолжить эксперимент. Ведь даже простейшими снастями они ловили рыбу, «рыбьим соком» возмещали пресную воду, понемногу пили морскую. Алена Бомбара не остановил отказ Пальмера участвовать в трансатлантическом рейсе.

19 октября 1952 году «Еретик», выйдя из Лас-Пальмаса на Канарских островах, направился сначала к островам Зеленого Мыса, чтобы не попасть в Саргассово море с его частыми штилями. Первые дни с 3—4-балльным северо-восточным ветром стали серьезным испытанием для надувной лодки. «Господи, как ярится этот пассат!» – восклицал мореплаватель. В течение двух часов ему пришлось лихорадочно вычерпывать воду, «Еретик» был спасен. «Потерпевший кораблекрушение, – записывает после этого в дневнике мореплаватель, – всегда будь упрямее, чем море, и ты победишь!»

Первое время чувство одиночества не возникало, но спустя две недели Бомбар замечает: «Я всего лишь пылинка, затерянная в просторах океана, где теряют смысл все привычные человеку понятия о расстояниях».

Бомбара не отпускала постоянная тревога за сохранность суденышка. Даже легкая потертость покрытия там, где он опирался спиной, сидя за рулем, была нежелательна, пришлось подкладывать подушку. Лодку постоянно сопровождали стайки макрели и летучих рыб, иногда птицы, но опасность представляла любопытствующая меч-рыба: ее полутораметровое «оружие» способно проткнуть резиновую оболочку.

«Морепродуктов» Бомбару хватало, чтобы не чувствовать себя голодным. 53 дня путешествия его единственной пищей была рыба, иногда с добавкой планктона, отцеженного тканью. Правда, как-то на приманку попалась крачка, да и та насквозь была пропитана рыбой. Способ добычи «рыбьего сока» – треугольный надрез у спинного плавника. Но дневнику мореплаватель признавался: «Больше всего я страдаю от отсутствия пресной воды. Мне надоело есть рыбу, но еще больше – ее пить…» Бывало, он мечтал, что, вернувшись на землю, устроит пиршество из самых любимых изысканных блюд французской кухни.

Первый дождь пошел лишь на 23-й день, и Бомбар смог набрать живительной влаги. А вот радиоприемник отказал на 20-й день. Связь с землей оборвалась, и он очутился как будто на другой планете, «в ином мире, движущемся, живом и поистине непостижимом». А бывало, океан ему казался «странным чудовищем».

Изматывала постоянная сырость. Даже в солнечный день ничего не успевало высохнуть. Малейшая ранка не заживала и начинала гноиться. Ногти совершенно вросли в мясо. Гнойники приходилось вскрывать без анестезии. Для чистоты эксперимента Бомбар не пользовался медикаментами.

«Но все равно я сплю по 12 часов в сутки… Я доверял своей лодке: я знал, что даже если какой-нибудь страшный вал обрушится на нее, опасность будет, но «Еретик» не перевернется… если со мной ничего не случилось днем, почему я должен бояться, что что-то случится ночью». Но все-таки на такой случай – а это была бы верная смерть – доктор держал в кармане рубашки хорошую дозу яда.

Часто крупные морские обитатели развлекались, подталкивая необычного «пришельца», словно мячик, и Бомбар не мешал им. Но вот лодку начала преследовать необычная акула. Может, эта хищница пробовала «человечины» и ничего не боялась. Другие от удара веслом по голове удирали. А эта раз за разом яростно била мордой в днище. Бомбар решил защищаться: привязал нож к концу весла. Когда акула при атаке сбоку, как водится, перевернулась, он нанес удар, распарывая ей брюхо почти до головы.

Однажды Бомбар проверял сохранность оболочки за бортом. Неожиданный порыв ветра начал уносить лодку, и ему с большим трудом удалось ее догнать. Теперь он опускался в воду, только обвязавшись канатом.

Самые критические дни Бомбар пережил в конце ноября – начале декабря. Наступило безветрие. Появившиеся птицы-фрегаты будто говорили о приближении земли. Но напрасно: суша не показывалась. У него началось истощение организма. В субботу 6 декабря он составил завещание: «В заключение я хочу сказать: то, что я погиб, вовсе не лишает надежды всех потерпевших кораблекрушение. Моя теория верна и подтверждается 50-дневным опытом; на большее человеческих сил не хватает».

Но через четыре дня после этого, 10 декабря, он увидел большое грузо-пассажирское судно «Аракака». Заметили и «Еретика», и пригласили на борт отважного мореплавателя со всем радушием. Приняв душ, позавтракал – чайная ложка печеночного паштета, немного чая. Впоследствии Бомбару ставили в вину пребывание на судне. Упреков он, конечно, не заслужил ни в малейшей степени. Его рейс не был спортивным безостановочным трансатлантическим плаванием. Для чистоты научного эксперимента 53 дня пребывания в открытом океане на лодке более чем достаточно.

Бомбар нашел силы для продолжения одиночного плавания. Он считал, что не для ученых, а для моряков сам факт, что ему удалось самостоятельно добраться до американского берега, имел бы огромную действенную силу.

И он оказался прав. Его опыт помог выжить в пустыне океана тем, кто принял его обращение: «…Лишенный всего после катастрофы… внезапно поставлен перед дилеммой: жить или умереть, и он должен собрать все свои силы, всю свою волю, все мужество для борьбы против отчаяния». Бомбар оказал решительное влияние на введение в практику мореходства надувных спасательных плотов, прообразом которых был «Еретик». Продолжив исследования, он настоял на том, чтобы спасательные плоты были также снабжены палатками, в которых можно было бы согреться или укрыться от солнца.

Подвиг французского врача, рисковавшего своей жизнью ради спасения сотен и тысч людей, – писал историк мореплавании В. Войтов, – «можно приравнять к подвигу Луи Пастера, который опробовал на себе прививку против бешенства».

При взгляде на карту Двуречья масштабы «местного» потопа покажутся колоссальными. Развалины Ура отстоят почти на двести километров от современного берега Персидского залива. Но прежде береговая линия находилась ближе к городу, чем сейчас (с тех пор море отступало).

Двуречье было плоской, заболоченной на больших площадях равниной. Города и поселки располагались на пологих холмах. При подъеме уровня речных вод на несколько метров затоплялись тысячи квадратных километров территории и почти все поселения. В случае нагонных вод со стороны моря и обильных дождей наводнение может иметь колоссальные размеры. Но все-таки вряд ли пострадала вся Месопотамия.

Более поздние раскопки не подтвердили того факта, что такая крупная катастрофа постигла всю Месопотамию. Лишь в немногих местах найдены слои, образованные сильными наносами. Большинство ученых склонилось к мнению, что хотя наводнения в Месопотамии могли быть весьма крупными, они не превышали размеров местной катастрофы. Слои «потопа» в ряде случаев считают эоловым образованием, возникшим в результате деятельности ветров.

Скептически высказался английский ученый Гордон Чайлд: «Отложения, свидетельствующие о наводнении, были действительно обнаружены в Уре, Уруке, Шуруппаке и Кише, хотя в различных археологических горизонтах. Таким образом, мы не можем ни определить, какое из этих наводнений считалось «потопом»… ни точнее утверждать, что этот потоп был историческим фактом».

Надо учесть два обстоятельства. Во-первых, слой илистых отложений лишь в редких случаях имеет эоловое происхождение. Ветер перемещает песок, разносит пыль, но илистые осадки, богатые органикой, оставляют речные воды в низовьях рек, – так, как было при раскопках экспедиции Вулли. К тому же эоловые наносы могли быть переотложены водными потоками.

Во-вторых, известны шумерская и вавилонская версии предания о потопе. Находка нескольких слоев, оставленных крупными наводнениями, может свидетельствовать о том, что в истории Двуречья не раз бывали потопы. Как сказано в древнейшей книге «Эпос о Гигльгамеше», мудрый Утнапиштим предвидел катастрофу и заранее соорудил крупное судно.

С геологической точки зрения илистые отложения мощностью два-три метра действительно могут указывать на необычайное наводнение. Есть объяснение и отсутствию этого слоя на огромных пространствах Двуречья. На земной поверхности действуют могучие силы разрушения (вода, ветер, деятельность людей), способные начисто стереть следы сравнительно скоротечного природного явления. Не исключено, что эти силы уничтожили наносы «потопа» на значительной территории. Да и сами наносы необязательно должны были отложиться повсюду, тем более в виде ила.

В пользу мнения Л. Вулли говорит сам факт предания о всемирном, как решили жители тех мест, наводнении, вошедшем в религиозную мифологию. Достойно удивления уже то, что оно существовало в памяти людей не одно тысячелетие.

Ушли с исторической арены загадочный народ шумеры и могущественный Вавилон. Но даже те племена семитов (иудеи, израильтяне), которые обосновались в стороне от Месопотамии, не испытавшие на новых территориях сильных наводнений, сохранили память о потопе. Уже одно это заставляет думать, что он был необычайным.

Вот только была ли это одна катастрофа? Единичное событие вряд ли будет передаваться из поколения в поколение. Оно должно подкрепляться сходными грозными явлениями, пусть даже не столь страшной силы.

Можно предположить, что в долине Двуречья был некогда период особо мощных наводнений. И в тех случаях, когда действие тропического циклона усугублялось нагонным ураганным ветром со стороны залива, возникала катастрофа небывалой силы. Ее воспринимали как нечто особенное, ниспосланное свыше по какой-то неведомой воле владык стихий.

Экспедиция Л. Вулли сделала немало крупных открытий. В холме с захоронениями оказалось более тысячи могил шумеров и 16 царских более древних гробниц. Удалось раскопать храм. На табличке клинописью было начертано: «А-анни-пад-да, царь Ура, сын Мес-анни-пад-ды, царя Ура, воздвиг это для своей владычицы (богини) Нин-Харсаг». До того считалось, что приведенный в более поздней вавилонской хронике список первых царей Ура, правивших после потопа, не более, чем легенда. Но там первым стоял именно Мес-анни-пад-да. Значит, это был реальный правитель.

Наиболее богатое захоронение принадлежало, судя по всему, крупному военачальнику. Здесь находились: парадный шлем из чистого золота, сотни бусинок из лазурита и золота, золотой кубок, боевой топор из сплава золота и серебра, серебряный пояс с кинжалом (золотой клинок, лазуритовая рукоятка, ножны из золота). Владельца гробницы звали Мее-калам-дуг, что означает Герой Благодатной Страны.

… Можно было долго перечислять сокровища, найденные экспедици – ей Леонарда Вулли. Они ценны прежде всего как свидетельства далекого, более 4,6 тысячелетий назад, прошлого цивилизации Шумера. Не менее важно, на мой взгляд, открытие следов великого потопа в Месопотамии. Даже не одного, а целого периода катастрофических наводнений.

Только в последние десятилетия появилась возможность обосновать гипотезу, подтверждающую верность библейского предупреждения: потоп был ниспослан на Землю свыше за грехи людей. Дело в том, что в эпоху неолита и бронзы охотники, скотоводы и земледельцы за несколько тысячелетий существенно опустошили огромные территории Сахары, Аравии, предгорий долины Тигра и Евфрата.

Вместо саванн с лесными массивами здесь появились пустыни и полупустыни. Соответственно изменился климат. Он стал засушливым и резко контрастным. Ослабление почв, истребление лесов и осушение болот значительно уменьшили подземный сток, соответственно увеличив поверхностный. Поэтому настала пора катастрофических наводнений.

Таков был суровый ответ природы на хищническое господство над ней человека. Увы, он не пошел впрок. И теперь настало время еще более резких контрастов погоды и климата, еще более мощных циклонов и наводнений в глобальном масштабе. Есть мнение, что такова прелюдия к Апокалипсису, если человечество так и не опомнится.

Еще в 1913 году в статье «Индийский путь» Н.К. Рерих размышлял о преемственности нашего древнего уклада жизни и искусства от Индии. «Какие магниты заложены в Индии?.. Самые лучшие образы рассыпаны в неосознаваемом богатстве. Индия знает всепроникающее качество магнита», – отметил он позже в путевом дневнике в начале путешествия.

Единомышленники Рерихов из разных стран помогли в подготовке уникальной экспедиции в загадочную Азию. Цели были поставлены фундаментальные: изучение археологических памятников, исследование великих переселений народов и их эволюционной роли в культурном развитии человечества, создание живописной летописи стран и народов Центральной Азии.

Николай Рерих запечатлел на пятистах картинах величественные Гималаи, Тибет, Алтай, другие горы, небеса над ними, горные озера, потоки. Это не просто великолепные пейзажи, а картины иной, завораживающей реальности – творческий подвиг мастера. Уже только за это его экспедицию можно назвать великой.

Одной из научных целей являлся сбор материалов о пребывании Иисуса Христа на Востоке. Девиз Н.К. Рериха: «Не в далеких лабораториях, не в кельях, но в жизни вы будете собирать правдивые записи, где Христос не в складках хитона, но в красоте труда собирает ищущих свободу духа». Главной задачей современной эпохи он считал очищение учений древности от позднейших наслоений. В дневнике в одном ряду приводятся цитаты из учений Будды, Конфуция, Христа, со всей очевидностью раскрывающие единство их взглядов. По убеждению Рериха, воззрения Великих учителей являются единым Учением о братской Общине, которое он разделял.

И была еще одна сверхзадача, наполняющая всю работу экспедиции глубоким и мистическим смыслом: поиски Шамбалы – небесной страны, олицетворяющей время грядущей правды, человеческого совершенства. Рерих считал реальностью это сокровенное место, затерянное в лабиринте Гималайских гор, где находится община Махатм, святых мудрецов и праведников, хранителей высшего знания, необходимого для счастливого будущего человечества. Он тщательно собирал все свидетельства о жизни, учении и предсказаниях этих духовных наставников.

Путешественникам пришлось преодолевать высочайшие в мире перевалы среди сверкающих горных вершин, идти через каменистые и песчаные пустыни, солончаки, степи, пересекать горные потоки.

В Западных Гималаях караван шесть долгих часов шел сквозь колючую пургу через перевал Сасир на полусферической шапке глетчера, затем по обледенелым карнизам, временами настолько узким, что оставалось место только для конского копыта. По сторонам трупы животных. У многих членов экспедиции на большой высоте пошла кровь из носа. Пронизывающий ветер был такой силы, что «шуба становится легче» газовой ткани. И Николай Константинович, и его супруга Елена Ивановна – отнюдь немолоды, самые старшие в отряде.

К природе у путешественников нет претензий. Во имя большой цели они готовы переносить неудобства, холод, жару, недомогания, опасность вооруженных нападений. Обескураживало противодействие местных властей, находившихся под влиянием английской колониальной администрации. По их вине разразилась трагедия на высоком Тибетском нагорье.

До наступления холодов каравану было всего две недели пути по этой части маршрута, но экспедицию задержали почти на полгода. Зимой в летних палатках морозно. Бушуют свирепые ураганы. Замерзает даже коньяк в походной аптечке. Лицемерный правитель запретил общение с местными жителями и проходящими караванами. Ночью к палаткам приходят дрожащие от холода голодные животные, «дергают веревки, словно стучатся, а на рассвете находим их мертвыми», – пишет художник. У них в караване из 104 верблюдов и лошадей погибло 90.

Только вера в высокое предназначение, несгибаемая воля и мужество путешественников помогли выдержать испытание. Экспедиция продолжалась.

Рерих высоко оценивал встречаемые на пути шедевры безвестных зодчих: «Те, кто строил Ламаюру и Маульбек, знали, что такое истинная красота и бесстрашие. Перед таким размахом, перед такой декоративностью тускнеют итальянские города. И эти торжественные ряды ступ, как радостные светильники на турмалиновых песках. Где вы найдете такую декорацию, как замок "Тигровая вышка" или бесчисленные развалины замков около тибетской Карну, увенчавшие все утесы? Где же страна, равная этим забытым местам? Будем справедливы и преклонимся перед истинной красотою».

В памятниках культуры он искал не различия, а общность, которая со временем преодолеет вражду. В Тибете, кроме пещерных храмов, где они были покорены праздничным сиянием красок росписей, экспедицией были открыты древние святилища в виде рядов вертикальных столбов, как в Бретани и знаменитом английском Стоунхендже – несомненное родство с солнечным культом друидов. О синтезе культур говорят сочетание форм деревянных церквей Норвегии и китайских пагод с их шатрами и резными драконами, или гандахарские статуи, где древнее искусство Индии перекликается с Древней Элладой, или хороводы гималайского Сиккима и северный русский танец.

На Алтае Рерих сопоставил старообрядческие сказания о заповедном Беловодье и сказания о Шамбале, записанные им на путях экспедиции в Индии, Тибете, Китае, и пришел к выводу, что это одна и та же легенда, только по-своему трансформированная разными народностями. А открытый и названный ими «звериный стиль», присущий художественным изделиям кочевников Центральной Азии, – тесно связан с искусством древних скифов.

Но древние мифы, поэтические предания, поразительные по красоте и одухотворенности ландшафты не заслонили нелегкого существования людей. Экспедиция шла по Азии, куда дошли отзвуки Первой мировой войны и особенно Великой Октябрьской социалистической революции, вести о рождении «Красной армии» на востоке Китая, в которой народ надеется найти защитника.

Жизнь в Тибете, порабощенном духовными и светскими феодалами, словно замерла в далеком прошлом: люди, одетые в полуистлевшие одежды, под которыми живым слоем шевелятся насекомые-паразиты, питаются сырым мясом… на улицах Лхасы запрещено электричество. Запрещено стричь волосы, носить европейскую обувь. На дорогах свирепствуют бандиты, как в конце XIX века во времена Пржевальского. В Китайском Туркестане рабство, продажа людей, нищета. Техника – «плуг каменного века, два вола тащат рогатую деревяшку… Один начальник-грабитель сменяет другого», – пишет Рерих.

О словах высокого английского чиновника, что нельзя ничего менять, чтобы не пропала «колоритная местная жизнь», Рерих замечает: «Этот сентиментализм граничит с бесчеловечностью… Нужны самые экстренные меры просвещения. Нужны и железные дороги, и "стальные птицы" самолеты».

Так мечты людей о стране счастья Шамбале, по сути, скрывают то обновление Азии, которого жаждут ее народы. Это символ реального перелома.

Н.К. Рерих был убежденным гуманистом – активным, деятельным, мечтавшим о братстве народов, о великом синтезе культур. Он протестовал против попыток изобразить его апостолом буддизма или христианства. Но в его высказываниях очевидны пантеистические и деистические воззрения. Они проявились в его собирательном образе Матери Мира, в преклонении перед Буддой как Учителем мудрости (всегда с большой буквы). Он писал об «истинном буддизме» прошлого, о восстановлении заветов основателей буддизма как философского учения. А главное – это действие. Человек может повлиять на ход эволюции Вселенной и жизни на планете.

На маршруте Центрально-Азиатской экспедиции состоялась закладка «энергетических магнитов», символизирующих связь Космоса с ее вестниками на Земле. Материальной основой торжественных церемоний стали фрагменты метеорита. Известный индолог, генеральный директор Международного центра Рерихов в Москве Л.В. Шапошникова в журнале «Красота и культура» (2009 год) назвала три важнейших пункта – Индия, Тибет и Москва. Но где точно, знают только посвященные.

В год 80-летия Центрально-Азиатской экспедиции при поддержке Информационного центра ООН была проведена научно-общественная конференция с участием свыше 400 исследователей из 18 стран. Актуальность духовного наследия этой необыкновенной семьи, неисчерпаемых материалов экспедиции со временем только растет.

Полученные Рерихами подтверждения единых культурных корней убеждают в закономерности объединения народов, ведут к взаимопониманию и способствуют осознанию земных и космических истоков культурно-исторической эволюции человечества, единства мироздания в системе человек—планета—космос.

Такое суеверие принесло немалую пользу археологам.

Дело в том, что в народной китайской медицине пользуются популярностью различные экзотические средства. Один из сотрудников Императорской академии лечился от малярии снадобьем, содержащим порошок из «кости дракона». Больного ученого посетил его друг и коллега Лю Теюнь. Он распознал в «кости дракона» обломок долго пролежавшего в земле панциря черепахи, на котором нанесены древние китайские иероглифы.

Это было в 1899 году. С тех пор китайские ученые стали расшифровывать подобные надписи. Выяснилось, что это настоящие послания из далекого прошлого. По ним удалось выяснить, чем были озабочены цари древнейшей династии Шан. Но как подтвердить эти сведения материальными свидетельствами? Как выяснить хотя бы относительный возраст находок?

Для этого требовалось провести археологические раскопки.

Ученые выяснили, что гадательные кости привозят из района города Аньян, расположенного в долине реки Хуанхэ. Туда направила Академия наук археолога Дун Цзобиня на разведку. Однако местные жители хранили молчание о месте своих раскопок. Ученый нанял себе в слуги смышленого мальчишку, который и показал невысокий, но обширный песчаный холм на берегу реки, откуда выкапывают кости. На его склоне сохранялись следы недавно засыпанных ям.

Дун организовал небольшой отряд, и они начали предварительные раскопки. Через несколько месяцев он вернулся в столицу с отменной добычей: почти 800 костей с надписями. В последующие годы Дун Цзобинь обнаружил еще почти 20 тысяч подобных раритетов (всего в Аньяне их добыто около 100 тысяч).

В 1928 году экспедиция Института истории и филологии Китайской академии, руководимая Ли Цзи, приступила к раскопкам перспективно – го холма. Финансировал исследования Смитсоновский институт (США, Вашингтон), а его представитель принимал в них участие.

Работать приходилось в непростых условиях. В результате активной многовековой хозяйственной деятельности окрестные территории были в значительной степени опустынены, вызывая резкие контрасты температур: зимние резкие холода, летнюю невыносимую жару. В наиболее подходящий период, весной и осенью, постоянно налетали пыльные бури. При этом надо было руководить работой сотен людей, вести контроль и научные записи.

Некоторые крупные китайские чиновники резко возражали против раскопок древних гробниц. С такой оппозицией приходилось бороться не столько методом убеждения, сколько подкупом. Иное дело – местные жители. Это была реальная, а то и смертельная опасность.

В сущности, археологи покусились на средства к существованию тысяч крестьян и их семей. Много десятилетий раскопки холма приносили им немалый доход. Продавались не только кости для гаданий. Ценнейшей добычей были бронзовые изделия династии Шан, похищенные из гробниц. Торговцы антиквариатом продавали некоторые бронзовые сосуды за 50 тысяч долларов (в пересчете на нынешний курс получится в десять или даже больше раз больше). Конечно, львиную долю доходов получали перекупщики и торговцы, но и крестьянам кое-что перепадало.

Те из местных, кому повезло выкопать наиболее ценные предметы, обзаводились не только хорошими домами, но и крепкими заборами и запорами, опасаясь грабителей. У археологов тоже были сходные заботы и опасения. В первые же дни работ на них по ночам устраивали набеги, круша и поджигая палатки, временные постройки, засыпая траншеи. Пришлось прибегнуть к помощи полиции, а затем и солдат.

Крестьяне старались использовать любую возможность, чтобы отстоять свой, как они считали, холм и, стало быть, свои находящиеся там сокровища от незваных гостей. Полиции донесли, что создано тайное общество для организации убийства руководителей раскопок. Были предприняты дополнительные меры безопасности.

Несмотря на такую обстановку, работы продолжались. Глубина котлована превысила 15 м, а площадь тысячу кв. м. Были обнаружены остатки крупных построек царей или вельмож и мелких – слуг и рабочих.

На третий сезон археологов ожидала страшноватая находка: шесть обезглавленных скелетов, лежащие в ряд. Это было свидетельство ритуального жертвоприношения. Для них обычно использовали бронзовые топоры, лезвие которых было выполнено в виде маски с оскалом смерти.

С 1934 года начали раскопки на противоположном берегу реки. Там обнаружили 4 крупных царских гробницы. В следующие сезоны число их увеличилось до десяти. Ценные предметы отсюда были давно похищены, однако сами захоронения практически не пострадали.

Для погребения царя сначала выкапывали глубокий котлован. На его дне рыли яму, устраивали в ней деревянную камеру, куда опускали гроб с телом царя. Там же складывали предметы, принадлежавшие ему лично и сопровождавшие почившего в мире ином.

В книге «Погребенные царства Китая» сказано о результатах этой экспедиции, длившейся почти четверть века:

«По мере расчистки царских погребений археологи находили останки принесенных в жертву людей и животных. Благодаря этому они могли представить, что происходило после того, как царя проводили в мир иной. К примеру, в 11-й и последней царской гробнице, раскопанной недалеко от деревни Угуань в 1950 году, в гробах, зарытых на пандусах, ведущих к царской могиле, была обнаружена сорок одна жертва: 24 женских скелета на западной стороне и 17 мужских на восточной.

Затем были принесены в жертву 8 собак – по четыре для охраны нижних концов каждого пандуса. В трех ямах, расположенных выше каждого пандуса, было погребено 16 лошадей, парами запряженных в колеснице, между каждой парой лежали по два вооруженных возницы. После того как на гробнице уплотнили землю, принесли в жертву еще животных – в основном обезьян и оленей – и несколько человек. Было найдено 34 черепа, принадлежавших мужчинам, положенных лицами к центру гробницы.

На южной стороне места царского захоронения было найдено 17 общих могил, содержащих 160 обезглавленных скелетов, чьи черепа не были обнаружены. Среди них могли быть те, чьи черепа лежали внутри царской гробницы. Захоронение такого рода было не единственным, в других могилах, по мере расширения масштаба раскопок, были обнаружены группы черепов и обезглавленных скелетов».

По-видимому, древние китайцы (впрочем, не они одни) считали необходимым обеспечить царя большой компанией в загробной жизни. Хотя не совсем ясно, почему среди них находились безголовые. Возможно, они были из числа врагов правителя и так их лишали возможности вредить почившему в мире ином.

Из надписей на гадательных костях следует, что приносились в жертву преимущественно захваченные в плен враги и животные по разным поводам. Таким образом оказывали почтение духам предков, а также грозным горным и речным духам. Однажды в жертву принесли более тысячи человек.

Судя по всему, древние китайские правители верили в то, что духи почивших царей выступают посредниками между обществом Шан и верховным божеством, называвшимся Ди, или Шанди. Благосклонность этих духов зависела от количества и качества жертвоприношений, которыми могли быть вино, налитое в ритуальные сосуды.

В 1936 году Аньянскую археологическую экспедицию ждала необычайная удача. В шурфе у деревни Сяотунь вскрыли слой плотно уложенных панцирей черепах. На следующий день фронт работ был несколько расширен в надежде раскопать и очистить содержимое «удивительного архива», как эту находку назвали в вахтенном журнале.

Сложенные штабелем панцири черепах за три тысячи лет спрессовались в единую твердую массу. Ее пришлось доставать целиком. За четверо суток удалось, наконец, отделить более чем трехтонный блок панцирей от почвы.

…Так стало проясняться прошлое, как его называли на гадательных костях, «великого города Шан», одного из первых городов-государств Китая, подобного греческому полису.

Оказалось, что это обломки статуи в человеческий рост. Они сообщили о находке властям. Китайское правительство направило в этот район археологическую экспедицию.

Первые же раскопки дали поразительные результаты. Разведочные шурфы и канавы вскрыли несколько подземных коридоров. В каждом из них находились керамические фигуры вооруженных воинов в натуральную величину. Стало ясно: произошло незаурядное археологическое открытие.

Экспедицию пришлось постоянно увеличивать по мере того, как открывались все новые траншеи с десятками воинов, лошадьми, повозками – целая армия Первого Императора, простоявшая в земле более двух тысячелетий. И это еще было только начало!

В 1978 году на месте раскопок размером с крупный стадион был сооружен гигантский купол, защищающий эту территорию от природных стихий. Археологи тщательно восстанавливали поврежденные статуи. Выяснилось, что каждая из них индивидуальна и, по-видимому, сохраняет черты каждого конкретного воина. Великолепное искусство древних ремесленников и странная прихоть императора! Судя по всему, он решил, чтобы его сопровождала в загробном покое точная копия прославленной гвардии, выстроенной как на параде.

По давней традиции рабовладельческих государств, побежденных врагов обращали в «говорящие орудия труда» (определение древних римлян) или убивали. Ритуальные жертвоприношения обычно совершались при похоронах вождей. Но не мог же Цинь Шихуанди унести с собой в небытие или в мир иной своих доблестных гвардейцев. И он принял решение, благодаря которому его далекие потомки получили возможность лицезреть армию первого китайского императора.

Шихуанди (259–210 годы до н. э.) остался в истории Китая как один из наиболее проклинаемых правителей. Его звали Чжен, и он вступил на трон государства Цинь в 13 лет после смерти отца. В 230 году до н. э. он начал объединять – путем завоеваний – царства и княжества раздробленного Китая. В этом помогла его великолепно вооруженная и организованная армия. Она действительно заслуживала славы и необычайного памятника.

Вот описание этой армии из книги «Погребенные царства Китая» (М., 1998): «Погребение № 1… изучено лучше других. В нем находится главная военная сила подземной армии, общим числом по меньшей мере 6 тысяч фигур из глины, более 200 из которых составляют передовой отряд. Одетые в обычные боевые халаты, легкие ботинки и гетры, без доспехов, эти воины стоят плечом к плечу в три ряда у восточного конца раскопа.

Моделируя расположение рук стрелков и пользуясь обилием бронзовых спусковых механизмов арбалетов и наконечников стрел, раскопанных тут же, ученые определили, что первоначально у каждой фигуры был в руках арбалет… Оружие поражало цель на расстоянии более полумили, как сообщают источники, и приводилось в действие силой натяжения пружины… В бою стрелки, по-видимому, держали дистанцию, подобно тому, как используют современную дальнобойную артиллерию, и осыпали врагов Первого Императора градом смертоносных стрел.

Сразу за этим передовым отрядом в западном направлении шли 11 коридоров. В шести из которых располагались деревянные конные колесницы и группы пеших воинов перед ними…

Легковооруженные воины с мечами, копьями и топорами составляли основную массу терракотовой армии. Эти пешие воины в легких панцирях производят сильное впечатление. Они выстроены рядами по четыре позади колесниц, а в трех коридорах – позади отрядов копьеносцев без доспехов…

Два длинных ряда готовых к бою стрелков были раскопаны по краям погребения № 1 на северной и южной стороне. Пробные раскопки на западной стороне предполагают три ряда арбалетчиков, стоящих также, как передовой отряд на восточной. По флангам арбалетчики стоят лицом наружу, что защищает внутреннюю массу пеших воинов и колесниц от внезапного нападения с любого направления…

Предварительные раскопки показали, что погребение № 2, ров на северо-востоке от погребения № 1, тоже содержит значительное скопление фигур императорского войска…» Кроме того, вскрыто и погребение № 3. Раскопки продолжаются.

О Шихуанди в летописях сохранились самые нелестные сведения. Его посмертная судьба заставляет вспомнить нашего отечественного первого царя-императора великой Росии – от Балтики до Тихого океана – Ивана IV Грозного. О нем обычно пишут как о злодее, хотя в те времена короли крупных держав Западной Европы (Испании, Франции, Англии) были несравненно более жестокими, чем он, хотя в отличие от него не каялись в своих злодеяниях.

Кто и как попал на крохотный клочок суши посреди бескрайнего океана? Кто и зачем изготовил статуи? Для чего и каким образом на них водрузили неподъемные шапки?

Наиболее вероятной и признанной в научном мире была гипотеза заселения острова людьми с запада, из Полинезии, с островов Туамоту В 1950-е годы возникла и безумная идея: на острове была база космических пришельцев. Но раньше, после окончания Второй мировой войны, норвежец Тур Хейердал (1914–2002), биолог по образованию, участник Сопротивления, предложил гипотезу, которую сочли нелепой: на Пасху первые люди приплыли с востока, от берегов Южной Америки.

Специалисты осмеяли такое предположение: мол, до прихода европейцев жители Южной Америки пользовались преимущественно примитивными плотами из легкого бальсового дерева, а судов, да еще способных на дальние морские переходы, они не знали.

И тогда Тур Хейердал, чтобы доказать реальность своей гипотезы, отважился на отчаянный эксперимент: отправиться на бальсовом плоту от Южной Америки к острову Пасхи. Он признавался: «Не думаю, что я – истинный искатель приключений, хотя, увы, и стал им. Я не ищу приключений ради приключений. Во всем виновата моя любовь к природе. Я люблю дикую, первозданную природу, и мне доставляет наслаждение общение с ней».

Он подобрал отличную команду: Г. Ватсингер, Б. Даниельсон, Т Робю, К. Хаугланд, Э. Хессельберг. Из них только Хессельберг знал мореходное дело. Для начала пришлось добывать средства на экспедицию и разрешения властей Перу. В предгорьях срубили 12 бальсовых дерева длиной до 30 м, справились на них по реке до моря. Соорудили плот с настилом из бамбука, хижиной-каютой, рулевым веслом и мачтой с прямоугольным парусом.

Сначала предполагали питаться в пути провизией древних перуанцев, но все-таки пришли к мнению, что привычней и надежней будет армейский паек. Взяли рацию, чтобы сообщать о погоде и давать сообщения о себе, успокаивая родных и друзей.

Предсказания знатоков относительно плавания на такой посудине сходились в одном: больше нескольких сотен миль она не выдержит. Намокнут и утонут бревна, перетрутся скрепляющие их канаты, крупная боковая волна перевернет плот, оказавшись носом и кормой на гребнях двух волн, он переломится под весом груза.

В конце апреля 1947 года плот, названный «Кон-Тики», отбуксировали на 50 км от берега. Впереди – открытый океан. Предполагалось, что путь в 6–6,5 тысячи км займет примерно 100 дней.

Несколько раз их трепал шторм, но в остальном плавание проходило успешно. Они вели киносъемки, читали книги, Хейердал вел дневник. В свежей пище недостатка не было: нередко рыба сама «прилетала» на палубу. Запас пресной воды пополняли дожди.

Вальсовые бревна оказались «непромокаемыми», а веревки, стягивающие их, врезались в мягкую древесину и не перетирались. На волнах плот плясал, как пробка. Нередко к плоту подплывали акулы. Одна из них была длиной около 15 м.

Однажды при сильной волне ветер подхватил один спальный мешок. Пытаясь его спасти, Герман Ватсингер не удержался на палубе и упал в воду. Он не смог уцепиться за рулевое весло и стал отставать от плота. Попытки добросить до Германа спасательный пояс не удались. Расстояние между ним и плотом увеличивалось, а спасательную лодку быстро спустить в воду не смогли.

Вдруг Кнут Хаугланд бросился в воду. В одной руке он держал спасательный пояс, привязанный к длинной веревке, закрепленной на плоту. Наконец, они встретились с Германом, и их обоих вытащили из воды. Это было самое опасное происшествие за все путешествие, если не считать высадки на берег.

На 97 день они увидели остров и безуспешно пытались добраться до него в бурунах между коралловыми рифами. Миновали другой атолл. Прошло три дня. Стали готовиться к «плотокрушению». Их несло к бурунам перед очередным островом. Плот бросило на риф. Огромные волны рушились на них одна за другой. Огромных трудов стоило удержаться, держась за канаты, тогда как мачта сломалась, а каюта была смята.

Наконец, волнение улеглось. Путешественники по мелководью вышли на теплый прибрежный песок.

…Тур Хейердал опубликовал в 1950 году книгу «Экспедиция на Кон-Тики», пользующуюся огромным успехом в разных странах. Его спутники за документальный кинофильм о плавании были удостоены «Оскара».

И все-таки гипотеза Хейердала о заселении островов Океании с востока остается сомнительной. Да, принципиальная возможность такого плавания доказана. Но ведь путешественники знали о том, где находятся острова и как движутся морские течения, представляли себе маршрут и его продолжительность, запаслись «цивильными» продуктами, имели радиоприемник и спасательную резиновую лодку. Как говорится, эксперимент был некорректным. Он ни в коей мере не отвечал тем условиям, в которых находились мореплаватели древности.

Хейердал не отказался от своей идеи. Он посвятил ей солидную монографию «Американские индейцы в Тихом океане» и организовал экспедицию на остров Пасхи, собирая дополнительные доказательства плаваний сюда древних жителей Южной Америки.

Но ведь для того, чтобы заселить остров, требуется прибытие сюда не только мужчин, но и женщин. Кто из береговых жителей континента рискнет отправиться в открытый неведомый океан навстречу полнейшей неизвестности?!

Иное дело – племена древних мореплавателей Юго-Западной Азии, Новой Гвинеи, о которых мы упоминали («Бросившие вызов Великому океану»). Продвигаясь на восток от острова к острову, они постепенно заселяли архипелаги, приближаясь к острову Пасхи.

Археологи и палеогеографы установили: первые люди попали на остров (тогда он был больше) примерно два тысячелетия назад. Здесь они нашли все, необходимое для жизни, например, лесные массивы. По всей вероятности, эти люди знали или самостоятельно изобрели письмена, которые вырезали на деревянных дощечках. Позже эту письменность забыли, а почти все дощечки уничтожили. До сих пор не удалось расшифровать, что написано на «говорящих дощечках» (так звучит местное название).

Несколько столетий жители острова процветали. Их стало, как предполагается, не менее десяти тысяч. Но затем их число резко уменьшилось. Примерно 900 лет назад население острова опять возросло. По мнению Тура Хейердала, эти люди принялись низвергать каменных идолов и устанавливать новых. За 600 лет появилось несколько сотен крупных истуканов. Но затем вновь что-то произошло. Самое крупное изваяние длиной 22 м так и осталось в скале неоконченным. Население стало быстро сокращаться, распространилось людоедство. В преданиях рассказывается, что смертельно враждовали два племени.

Последняя трагедия произошла в 1862 году. К острову подошли 6 судов из Перу и увезли на тяжелые работы почти всех мужчин – тысячу человек. Из них почти все погибли. Те, кто сумел вернуться, были истощены и завезли оспу и проказу. Вскоре на острове осталось только 60 коренных обитателей. И никто уже не умел читать деревянные письмена и не мог объяснить, кто и зачем соорудил каменных истуканов.

…Оставим проблему заселения Пасхи. Важнее выяснить, почему появившаяся на нем и достигшая расцвета цивилизация пришла в упадок? Какой полезный для нас вывод можно извлечь, обдумывая историю островка, затерянного в океане?

На первый взгляд, вызывает недоумение способность древних островитян вырубать из скал огромные скульптуры («аху»), перетаскивать их на значительное расстояние, устанавливать вертикально, да еще водружать сверху тяжеленные каменные «шапки».

О том, как это могло происходить, сообщил в докладе «История острова Пасхи. Глобальные обобщения» американский ученый Ч.М. Лав на Московском всемирном геологическом конгрессе в 1982 году. Мне довелось присутствовать на этом конгрессе, и его доклад я слышал.

По его словам, факты свидетельствуют о заселении острова Пасхи переселенцами из Восточной Полинезии около 500 года нашей эры. «Быстрое широкое развитое строительство сложных аху с использованием глыб весом до нескольких тонн, – сообщил Лав, – началось не ранее 1050 года. Наличие древесных ресурсов позволяло сооружать дома на столбах, каноэ для рыбной ловли, а также рычаги и салазки, приведшие к расцвету мегалитической культовой архитектуры. Сооружение сложных аху, создание и установка огромных фигур, символизирующих предков, достигли пика примерно к 1440 году В течение последующих 200 лет большая часть древесной растительности острова была истреблена. Сохранность и плодородие почв понизились, количество каноэ сократилось, и основные ресурсы моря стали недоступными».

Истощение природных ресурсов изменило и социальную обстановку на острове. Начались войны, дело дошло до людоедства. Культура пришла в упадок. Численность островитян быстро сокращалась. Если прежде она доходила до 10 тысяч, то теперь стала в пять раз меньше.

Возможно, именно тогда островитяне разуверились в своих богах и стали низвергать памятники предкам. По мнению советского геолога Ф.П. Кренделева, обоснованному в монографии «Остров Пасхи», многие истуканы могли упасть во время сильного землетрясения. Это принципиально не меняет картины, нарисованной Лавом. Природная стихия могла послужить для жителей острова сигналом к ниспровержению кумиров, которые не оправдали их надежд на благообильную жизнь.

Продолжалось строительство новых аху, но нередко за счет разрушения старых и с использованием сравнительно небольших глыб, которые могли перемещать несколько человек без помощи рычагов.

«Важность истории острова Пасхи, – сделал вывод Лав, – заключается в изучении динамического равновесия, достигнутого на нем, а также изменений, происходивших в замечательно энергичном и мобильном полинезийском обществе, когда оно столкнулось с непрерывным сокращением ресурсов и увеличивающейся скудностью окружающей среды».

Судя по всему, гигантские аху и величественные каменные изваяния острова сооружались в честь героических предков, открывших и освоивших этот затерянный в океане клочок суши. Возвеличивание предков вдохновляло островитян. Ради этого они не жалели ни времени, ни усилий. В ту пору избыток населения позволял использовать свободную рабочую силу. И пищи на всех тогда вполне хватало. Иначе они бы не стали проводить такие непростые трудоемкие работы.

Последние деревья были использованы на строительство лодок и домов, на рычаги, полозья для перевозки каменных глыб, для костров. С оголенных, лишенные растительности склонов гор дожди и ветры смывали и сдували остатки плодородных почв. Только в понижениях можно было выращивать растения, но эти участки были слишком малы. Вдобавок ко всему не из чего было строить лодки для ловли рыбы. Недостаток природных ресурсов подорвал экономические основы общества. Люди начали враждовать между собой… С острова Пасхи некуда было переселиться. Оставшиеся в живых местные жители ловили птиц, собирали птичьи яйца, вплавь добираясь до соседнего крохотного скалистого островка, на котором гнездились пернатые. Тогда же у них возникли легенды о крылатом человеке. Об этом можно судить по изображениям таких фантастических существ, выцарапанных на скалах.

Распространился культ птицы-человека. Может быть, люди вообразили, что их крылатые предки прилетели на остров? Или птичьи яйца стали одним из лакомств, важным источником пищи, а поэтому островитяне стали обожествлять и охранять птиц? Или островитяне мечтали превратиться в птиц, чтобы покинуть остров, ставший таким скудным по вине предков, которым они когда-то поклонялись?

…Все это напоминает нам происходящее на планете Земля – крохотном островке жизни в бескрайней космической пустыне. Природные ресурсы нашего обитаемого космического острова ограничены, а люди используют их расточительно, оставляя гигантское количество отходов, губительных для всего живого.

Истощение материальных ресурсов – это еще полбеды. Когда люди озабочены только удовлетворением своих постоянно растущих материальных потребностей, они теряют ориентацию во времени, забывают о необходимости разумно пользоваться благами природы, заботиться об их возобновлении.

Ситуация с лесами, водами и почвами на современной Земле начинает все больше напоминать то, что происходило на острове Пасхи в период упадка культуры. Безусловно, планета наша велика и обильна, но должного экологического порядка на ней нет…

Во второй половине XX века произошло новое неожиданное – на этот раз экологическое – открытие острова Пасхи. Он служит естественной моделью развития замкнутой цивилизации с ограниченными природными ресурсами. И если не наше, то последующие поколения неизбежно повторят судьбу обитателей острова Пасхи, который местные жители называли Рапа-Нуи, или Те Пито те Хенуа (Пуп Земли).

Поднявшись на возвышенные участки каньона, мы увидели гораздо больше, чем наши предшественники. Неожиданно путь нам преградила заброшенная пальмовая роща – оазис Нафег. Дикие пальмы были настолько опутаны и переплетены лианами, что казалось, мы очутились в глубине девственного леса…

Начинаю топором прокладывать путь через густые заросли, но не так-то легко одолеть крепкие стебли лиан и пальмовые стволы. Руки у меня в крови, одежда изорвана шипами в клочья, но я не прекращаю работы и расчищаю проход метр за метром. Наконец путь свободен. Берем верблюдов за поводья, и наша процессия кое-как пробирается по проложенной тропинке. Вечером разбиваем лагерь на самом верхнем уступе каньона, где никогда еще не бывал ни один европеец. На ужин жарим рыбу, выловленную в соседнем озерке. Ее там так много, что она клевала на кусочки фиников, насаженные на привязанный к веревочке крючок, который мы сделали из простой булавки.

Наши усилия оказались не напрасными. Мы обнаружили в нишах, защищенных от непогоды, прекрасные петроглифы и росписи, выполненные красной охрой».

В центре Сахары на плоскогорье сохранились дикие пальмовые заросли, через которые приходится прорубаться, а также озерко, в котором водится рыба. Как это объяснить?

Пожалуй, все дело в том, что места эти с давних пор оказались заброшенными; здесь перестали бывать люди, а потому природа прошедших тысячелетий отчасти сохранилась, а отчасти восстановилась на отдельных небольших участках.

Результаты французской военной разведки в районе Тассили оказались чрезвычайно важными для познания не только археологических древностей Сахары, но и ее палеогеографии. Казалось бы, колониальная политика ряда западных держав сыграла положительную роль в познании природы и истории Африки, стимулировала приобщение аборигенов к развитой цивилизации, современным культурным ценностям.

Однако профессор истории в Легонском университете Ганы Алберт Аду Боахен высказал иное мнение: «Никогда ранее история Африки не знала столь стремительных перемен, как в период с1880по1935 г, причем наиболее глубокие и трагические из них приходятся на 1890–1910 гг. – двадцатилетие, явившееся свидетелем завоевания и оккупации фактически всего Африканского континента империалистическими державами, установившими колониальную систему; последующая четверть века была отмечена ее консолидацией и ужесточением эксплуатации…

К 1914 г. вся Африка, за исключением Эфиопии и Либерии, стала сферой господства европейских колониальных держав».

Впрочем, вернемся в Сахару. Конечно, военную разведку нельзя причислить к научным экспедициям. Но в данном случае произошло нечто необычайное. Бдительность офицера позволила обнаружить запечатленные на камне неоспоримые свидетельства – буквально из первых рук – обитания здесь много тысячелетий назад племен охотников, а затем скотоводов.

Эти люди не просто боролись за выживание в суровых природных условиях. Нет, они наверняка жили более или менее обеспеченно, без особых проблем, если находили время и желание заниматься художественным творчеством. Значит, иной была и природа Сахары.

Надо лишь заметить: далеко не всегда орудия труда, охоты, войны играли решающую роль в развитии человека. Важными факторами, отчасти связанными с ними, были накопление знаний, трудовая деятельность, отношения внутри обществ, а также взаимодействие с окружающей природной средой. Вот и в Сахаре значительную роль в развитии и деградации культуры играло состояние природной среды, частью которой является человек.

…Анри Лот со своими товарищами много дней изучал и копировал творения доисторических художников в урочище Тамрит. Здесь возле небольшого водоема вдоль высохшего русла реки выстроились великолепные кипарисы со стволам до шести метров в обхвате. Они сохранились потому, что места эти безлюдны. Кочевники своими топорами лишь с огромным трудом могли бы срубить этих гигантов, имеющих плотную древесину. Не исключено, что никто и не пытался это сделать по каким-то иным причинам, в частности, религиозным.

«Часто по вечерам, – писал Лот, – выходя по окончании работы из пещер, каждый день открывавших перед нами все новые наскальные росписи, мы собирались у лагерного костра. Нашему воображению рисовались цветущие долины, леса, болота и животные, жившие когда-то в этом раю. Добродушные слоны толпились возле воды, шевеля большими ушами. Пугливые носороги спешили к логовищам по узким тропинкам. Жирафы прятали головы в кустах мимозы. По долинам, пощипывая траву, бродили стада антилоп и газелей, находившие отдых под зелеными кронами деревьев. Наконец, мы старались представить себе людей, живших в скальных пещерах: мужчин, занимающихся подготовкой оружия к охоте и мастерящих себе одежду из шкур, женщин, готовящих пищу или отправляющихся к соседнему водоему купаться или мыть свои миски. Мы представляли себе пастухов, которые пасли стада или вели быков на водопой. Вечерами они загоняли их за сплетенные из веток изгороди, защищавшие скот от нападения хищников».

Возникал вопрос: к какому периоду, а еще желательней, к какому тысячелетию следует отнести эти воображаемые, но вполне реальные картины?

Производящее хозяйство, скотоводство возникло позже периода охотников и собирателей. И по стилю, и по содержанию рисунков можно было отделить наиболее древние от более поздних. В некоторых картинах улавливалось сходство со стилем египетских росписей. Возник вопрос: это – результат влияния египетской культуры на менее «продвинутых» жителей Сахары или (что поначалу выглядело весьма сомнительно) влияние было обратным?

…На основе истории изучения Сахары: за последние 3 тысячелетия можно сделать вывод: она из территории, занятой преимущественно саванной, с несколькими полноводными реками, лесными массивами и редкими пятнами полупустынь превратилась в зону почти сплошной пустыни.

Такое изменение происходило медленно, постепенно; никаких внезапных климатических катастроф не было. Если во времена Геродота Сахару пересекали путники пешком или на лошадях, то в начале нового века для этого требовались верблюды.

Судьба некоторых процветавших городов на территории Сахары и прилегающих к ней территорий за исторический период показывает, что они стали жертвами в первую очередь изменившийся природной обстановки, распространения пустынь, аридизации климата.

Конечно, города и цивилизации не только развиваются, но и деградируют. Эту простую истину порой забывают даже историки. Хотя они вроде бы знают о закате и гибели многих стран и народов. Но идея всеобщего прогресса всех завораживает.

Видя современные процветающие города, не следует упускать из вида, что большинство из них стоит на руинах погибших поселений, а немало великих городов прошлого пропали навсегда. Причины этого были разные, а одна из наиболее значимых – деградация окружающей природы и, что обычно взаимосвязано, духовного мира личности, упадок культуры.

Таков наиболее общий вывод, который подтверждается не только на примере Сахары. И еще одно обстоятельство есть смысл подчеркнуть. Наиболее успешно научные исследования Сахары развернулись с периода колониального раздела и захвата Африки. Если когда-то в пустыню шли авантюристы, искатели приключений, географы-любители, то теперь главную роль стали играть военные инженеры и ученые, сопровождавшие колониальные войска.

… Казалось, к началу XX века все шло к завершению изучения вели – чайшей пустыни мира. Появились и периодически уточнялись карты этого региона. В ряде пунктов стали проводить метеорологические наблюдения. Были выдвинуты гипотезы о причинах возникновения и закономерностях существования Сахары. В связи с этим приходилось вносить существенные поправки в представления о динамике тропосферы.

Попутно требовалось решить еще одну загадку: в свое время Генрих Барт обнаружил в некоторых безлюдных районах Сахары наскальные изображения сцен охоты и животных, обычно обитающих в саванне, но не в пустыне. Что бы это могло означать? Тогда на это обстоятельство не обратили должного внимания.

Примерно в то же время в Западной Европе, в гротах на территории Испании и Франции были открыты великолепные рисунки людей каменного века. Первой сенсацией стала великолепная галерея испанской пещеры Альтамира. Ее открыли в 1869 году Спустя 6 лет археолог-любитель М. Саутуола начал вести там раскопки, а еще через 3 года его дочь, рассматривая стены пещеры, крикнула: «Папа, посмотри на этих быков!»

О рисунках в пещере Альтамира Саутуола опубликовал статью в 1880 году, но никто из профессионалов не принял всерьез это сообщение. Прошел слух, что в тех краях как-то побывал один художник, и это следы его работы, а возможно и чьей-то мистификации. В те времена и почти все ученые были уверены, что звероподобные пещерные «недочеловеки» не могли создать что-либо подобное.

Лишь через несколько лет при внимательном осмотре рисунков Альтамиры, покрытых патиной, которая могла образоваться за многие сотни или тысячи лет, пришлось в корне изменить представления не только о людях каменного века, но и природной обстановке, которая была в их времена. Ведь на рисунках не только в Альтамире, но и в других пещерах и гротах Испании и Франции были изображены животные, давно уже вымершие и характерные для северных стран: мамонты, шерстистые носороги, бизоны, северные олени…

Наученные этим опытом, ученые стали проявлять все больший интерес к наскальным рисункам Африки.

Первые такие находки казались каким-то казусом или чьей-то причудой. Однако чем больше обнаруживали наскальных галерей, тем очевидней становилось: изображения оставили древние охотники и скотоводы. Тем более что в этих безлюдных районах находили только орудия каменного века. Никаких следов более поздних поселений не было.

Большинство рисунков изображали животных влажных саванн, но не встречались верблюды, появившиеся в Сахаре лишь со II–III веков нашей эры. Не означает ли это, что некогда облик нынешней пустыни был совершенно иным?

Так древнее искусство стало важным фактом палеогеографии.

Миклухо-Маклай поступал в полном согласии с этими принципами. Он воспринял их как правила поведения в самых необычайных ситуациях. А папуасы, не имевшие понятия об этических теориях, на практике подтвердили верность избранного русским ученым принципа поведения. Можно сказать, что Миклухо-Маклай в своей экспедиции к папуасам осуществил эксперимент, подтвердивший верность этических воззрений Канта. Представители различных культур смогли существовать при взаимопомощи и взаимопонимании.

В первой половине научно-технического XX века разразились самые кровопролитные в истории войны. Миклухо-Маклай предвидел такую возможность. Он точно указывал, что прямой путь ведет от признания «избранных» рас к признанию «избранных» народов, общественных групп, государств. Он писал А.А. Мещерскому, своему давнему другу:

«Возражения вроде того, что темные расы, как низшие и слабые, должны исчезнуть, дать место белой разновидности "идеального человека", высшей и более сильной, мне кажется, требуют еще многих и многих доказательств. Допустив это положение, извиняя тем истребление темных рас (оружием, болезнями, спиртными напитками, содержанием в рабстве и т. п.), логично идти далее, предложить в самой белой расе начать отбор всех неподходящих к принятому идеалу представителя единственно избранной белой расы для того, чтобы серьезными мерами помешать этим «неподходящим экземплярам» оставить дальнейшее потомство, логично ратовать за закон: чтобы всякий новорожденный, не дотягивающий до принятой длины и веса, был устранен, и т. п.»

Далеко вперед видел Миклухо-Маклай! Опытом своей жизни он опровергал выводы расистов.

Каждый человек, народы, государства стоят перед выбором: или сосуществование на основе общих высоких идеалов добра и справедливости, или стремление к власти, покорению, господству, насаждению своих интересов.

В сентябре 1886 года Л.Н. Толстой написал Миклухо-Маклаю: «Человек… является один среди самых страшных диких, вооруженный вместо пуль и штыков одним разумом, и доказывает, что все то безобразное насилие, которым живет наш мир, есть только старый отживший абсурд, от которого давно пора освободиться людям, хотящим жить разумно…

Мне хочется вам сказать следующее: если ваши коллекции очень важны, важнее всего, что собрано до сих пор во всем мире, то и в этом случае все коллекции ваши и все наблюдения научные ничто в сравнении с тем наблюдением о свойствах человека, которые вы сделали, поселившись среди диких и войдя в общение с ними и воздействуя на них одним разумом… Ваш опыт общения с дикими составит эпоху в той науке, которой я служу, – в науке о том, как жить людям друг с другом».

Увы, до сих пор наука эта – быть может, самая важная для достойного существования человечества – остается слишком слабо применяемой на практике.

И в наше время известный популяризатор археологии поляк Зенон Косидовский в книге «Часы веков» не слишком лестно отозвался о первых Homo sapiens: «Неандерталец не был прямым предком современного человека. Грубокостный череп с приплюснутым лбом и выступающим полукружьем над глазницами, мощная, выдвинутая вперед нижняя челюсть и крошечный подбородок делали его похожим скорее на гориллу. К тому же он был низкорослым и коренастым, а туловище, покрытое густым волосяным покровом, слегка наклонял вперед».

В общем, верно, но не совсем. Скорее всего, неандерталец причастен к сотворению современного человека. Каждый из перечисленных признаков присутствует в тех или иных наших современниках. О сходстве с гориллой говорить не приходится. По-современному одетый неандерталец не выделялся бы в нынешней толпе.

Правда, Косидовский справедливо отметил: у неандертальца объем мозга заметно превосходил соответствующий средний показатель людей современного облика. И оговорился: «Это был несовершенный и плохо настроенный инструмент, нацеленный главным образом на борьбу за существование в окружающих его суровых условиях». А разве большинство нынешних людей со своим изощренным умом не вовлечены в конкуренцию, жестокую борьбу за жизнь?

Но такие вопросы остаются риторическими, пока нет дополнительных сведений о быте и нравах неандертальцев, их умственном и нравственном развитии. И такие сведения удалось добыть. Кстати, об одной из наиболее успешных экспедиций к неандертальцам упомянул и Косидовский, но почему-то на некоторые важные факты не обратил внимания.

Все началось с того, что американский археолог из Смитсоновского института Ральф Солецки в 1951 году отправился в Ирак. В сопровождении местного чиновника он обследовал пещеры в Загросских горах, надеясь обнаружить стоянки доисторических людей и их каменные орудия.

Местные жители рассказали о существовании «Большой пещеры Шанидар». Действительно, в долине реки Большой Заб на южном склоне отрога горы Барадост зиял огромный грот шириной 25 м и высотой до 8 м. Прекрасное место для обитания «пещерного человека»! Земляной пол давал возможность делать раскопки. В глубине этой пещеры находились простейшие хижины курдских пастухов. Почему бы здесь не обосноваться древним людям?

Осенью того же года Солецки нанял рабочих и начал раскопки. За месяц прошли тринадцатиметровую разведочную траншею. На глубине 1,5 м встретили кремневые орудия и куски древесного угля от очага. Раскоп – археологическая «машина времени» – углубился в прошлое на десяток тысячелетий.

На организацию более основательной экспедиции ушел год. С 1953 года после непростых подготовительных работ (к пещере приходилось добираться по крутому склону) приступили к дальнейшим работам. Временами взрывали крупные обломки скальных пород, некогда рухнувших со свода пещеры во время землетрясений. Толщина слоя земли до коренной породы достигала 15 м. За какой срок он мог накопиться? По всей вероятности, за многие десятки тысячелетий!

Это подтвердила находка на глубине 8 м – остатки скелета маленького ребенка. По фрагментам черепа Солецки предположил, что это – неандерталец, которого стали называть «шанидарским младенцем».

Экспедиция в далекое прошлое продолжилась в 1957 году в расширенном составе и с применением техники. В стене раскопа на глубине 4,5 м обнаружили крупный череп человека с крупными надбровными дугами, покатым лбом. Как записал Солецки, он был похож на «огромное яйцо, очень грязное и разбитое». И добавил: «Неандерталец – или я никогда не видел неандертальцев!»

С левой стороны череп был проломлен. Судя по всему, это произошло от рухнувшего сверху камня. От внезапного сильного землетрясения мог произойти в пещере обвал, заваливший этого человека. Дальнейшие исследования его останков привели к неожиданному результату. Оказывается, он был калекой: с детства его правая рука не действовала, он страдал артритом и был слеп на один глаз. Если он дожил до зрелого возраста, значит, о нем заботились соплеменники.

Таким стало одно из доказательств подлинной человечности неандертальцев. Хотя подобное поведение, судя по наблюдениям натуралистов, свойственно многим высшим животным и некоторым птицам. Сочувствие и взаимопомощь в среде неандертальцев могут удивить только тех, кому такие проявления представляются чем-то особенным (результат воспитания в духе индивидуализма, конкуренции, погони за материальными благами).

По словам Солецки: «Больше мы уже не можем отрицать, что ранним людям была доступна вся гамма человеческих чувств и эмоций». Но об этом свидетельствовали более ранние находки с признаками захоронения неандертальцев. Однако большинство ученых (добавим – буржуазных), не говоря уже о журналистах, не могли поверить, что люди каменного века были способны не поедать, а любить и уважать своих соплеменников и горевать об их смерти.

Окончательный ответ был получен во время той же многолетней экспедиции в пещере Шанидар. В 1960 году Ральф Солецки отобрал образцы грунта на месте находки неандертальца с тем, чтобы получить сведения о растениях и климате того времени. От палеоботаников он получил неожиданные результаты: в образцах содержалось огромное количество пыльцы нескольких видов ярких цветов и даже их остатки. Некоторые из этих растений жители Ирака используют как лекарственные.

Не оставалось никаких сомнений, что неандертальцы похоронили своего соплеменника, засыпав его могилу цветами: они размышляли о смысле смерти, знали цену человеческой жизни. Как знать, не утрачивают ли современные люди многое из того наследия далекого прошлого, без чего невозможно жить по-человечески?

В Петропавловской крепости заключенным предоставляли перо и бумагу лишь по разрешению царя. Брат Петра Кропоткина Александр с помощью Академии наук добился такого разрешения. Мелким почерком, ровными строками исписывал Петр Кропоткин страницу за страницей. Работал яростно, словно пробивал путь на свободу.

Кропоткин имел все, о чем, казалось бы, можно мечтать. Княжеский титул, богатство, имения, прекрасное образование. Его хорошо знал и уважал царь. Он имел все возможности для занятий наукой и для получения высоких должностей. Рискуя своей свободой и жизнью, он стал бороться против несправедливости.

Он постоянно думал о побеге. Закончил первый том своего «Исследования о ледниковом периоде». Передал рукопись брату для подготовки к печати. У Петра Алексеевича появились признаки цинги. Мучили боли в желудке. Сказывалась утомительная умственная работа. Но она и спасала. Из остальных заключенных, вовсе лишенных работы, несколько человек умерло, а несколько сошло с ума.

Минуло два тюремных года. Кропоткину стало совсем плохо. Он уже с трудом поднимался на второй этаж. Солдат-часовой, сопровождавший его, вздохнул сочувственно:

– Не дожить тебе, сердешному, до осени.

Его перевели в тюремный госпиталь. Силы больного стали восстанавливаться. Он продолжал трудиться над вторым томом своего исследования. А еще слал на волю зашифрованные записки. Уточнял планы побега. Домик напротив тюремного госпиталя купили друзья. Когда 30 июня конвоир вывел Кропоткина на прогулку, из окна дома послышались звуки скрипки. Это означало – путь свободен.

Кропоткин сбросил тяжелый полосатый балахон и бросился бежать к воротам мимо двух телег с дровами. Конвоир, держа винтовку наперевес, бросился за беглецом. Вот уже почти догнал, тычет вперед штыком. В будке у ворот часовой разговаривал с каким-то господином (это был один из друзей). За воротами стояла пролетка.

– Скорее, скорее! – крикнул седок в военной фуражке. В руке он держал револьвер. Кропоткин, задыхаясь, бросился в пролетку. Лошадь рванула и помчалась крупной рысью. Это был рысак, получивший приз на соревнованиях. Пролетка свернула за угол. Выстрелов сзади не было.

Путь был свободен.

Узнав о бегстве князя Кропоткина, царь приказал поймать его во что бы то ни стало. Десятки сыщиков, шпиков, жандармов рассыпались по городу. Тем временем Кропоткин в деревне под Петербургом переждал некоторое время и с паспортом одного из друзей перебрался в Швецию. Оттуда отплыл на Британские острова. Свобода!

… Сама по себе экспедиция Петра Кропоткина в Швецию и Финляндию не отличалась какими-то особенными приключениями, проходила по неплохо изученной территории. Но для познания природы важно не то, где проводятся исследования, а то, кто их проводит. Можно открывать нечно новое и неизвестное в обжитых регионах и не обнаружить ничего особенного там, где прежде не ступала нога человека.

Созданное П.А. Кропоткиным учение о ледниковом периоде сохраняет свою актуальность. В наше время появились нелепые предположения, будто некогда ледники покрывали всю поверхность планеты. Ничего подобного, конечно, не было. Более того, вблизи великих покровных ледников сохранялась растительность и климат был пригоден для жизни многих животных. Сюда в летний период заходили охотники каменного века.

Кстати сказать, ледниковый период продолжается: ведь на Земле закованы в ледовый панцырь Антарктида и почти весь крупнейший остров Гренландия. И когда ведутся дискуссии о современном «глобальном потеплении», ученым следовало бы понять, почему за последние миллионны лет ледяные покровы несколько раз то возникали, то таяли, и как при этом менялся климат.

Наконец, не менее важно обратиться к мыслям и примеру жизни выдающегося ученого, путешественника-исследователя коммуниста и анархиста князя Петра Кропоткина. Он славен не тем, что приобретал богатства или высокие должности. Нет, он пренебрег всем этим (хотя имел прекрасные возможности для карьеры) и прожил славную жизнь. Он имел небольшие материальные и беспредельные духовные потребности. Не таков ли принцип настоящего Человека!

В сентябре начались морозы. Экспедиция вернулась в Петроград. За два месяца они открыли несколько рудопроявлений. Было доказано, что в недрах Кольской земли таятся минеральные богатства, доселе не известные людям. По свидетельствам участников экспедиции, вся ее работа держалась только на энтузиазме Ферсмана, его одержимости поисками минеральных богатств, изучением природы, его героической самоотверженности.

«Хибины – это горы, более километра высотой… Здесь грозная природа с дикими ущельями и обрывами сотни метров высотою; здесь и яркое полуночное солнце, несколько месяцев подряд освещающее своими длинными лучами снежные поля высоких нагорий. Здесь в темную осеннюю ночь волшебное северное сияние фиолетовокрасными завесами озаряет полярный ландшафт лесов, озер и гор. Здесь, наконец, для минералога целый мир научных задач, заманчивость неразгаданных загадок далекого геологического прошлого великого северного гранитного щита.

В серой, однообразной природе, среди скал с серыми лишаями и мхами – целая гамма редчайших минералов: кроваво-красные или вишневые камни, ярко-зеленые эгирины, фиолетовые плавиковые шпаты, темно-красные, как запекшаяся кровь, нептуниты, золотистые сфены… И не описать той пестрой картины красок, которою одарила природа этот уголок земли».

Так писал Ферсман. Это рассказ активного участника восстановления народного хозяйства России. Он верил в светлое будущее, видел свое счастье в том, чтобы приносить пользу стране. Описания Ферсмана имели, помимо всего проче го, практическую цель:

«Мне хотелось бы этими картинами привлечь в прекрасные горы нашего Севера, туда – за Полярный круг, к вершинам Хибинских массивов Кольского полуострова. Мне хотелось бы зажечь огнем скитания и бродяжничества, порывом научных исканий нашу молодежь, борющуюся за знание.

Там, в суровой природе, пусть закалится в борьбе с ее невзгодами наше молодое поколение, и пусть там, в намеченных нами горных станциях, зажгутся новые центры исследовательской мысли».

Геологические исследования на Кольском полуострове продолжались несколько лет. Первые же маршруты дали обнадеживающие результаты. Однако месторождения, пригодные для промышленной разработки, открыть было совсем не просто. В 1921 году удалось найти первые кусочки апатита – руды на фосфор.

После первых трех лет полевых исследований, сбора материалов Ферсман приступил к теоретическим обобщениям. Он выяснял закономерности формирования горных массивов и предполагаемых месторождений полезных ископаемых.

Ферсман, склонный с иронией вспоминать о перенесенных испытаниях и не преувеличивавший их (напротив, преуменьшавший), писал об этой экспедиции: «Несколько раз наша публика тонула, но у нас были введены необычайные строгости. Тонуть запрещалось, также как запрещалось спать на отдыхе. Времени мало – работы много, тем более что приходилось носить продовольствие и снаряжение, а главное камни… Люди утомлялись настолько, что во время пятиминутного отдыха моментально засыпали, их приходилось долго будить. Потом мы ввели пение, и только благодаря этому перестали засыпать в то время, когда надо было сушить вещи».

И вот высшая – и единственная! – награда геологам за самоотверженные поиски: в 1923 году на горе Расвум-Корр в осыпях были найдены многочисленные обломки пород с апатитом. Вскоре открыли крупное месторождение этого минерала. А затем еще одно. Победа!

Однако заполярная эпопея, как выяснилось вскоре, была еще далека от завершения. Чтобы скопление определенных минералов или горных пород можно было считать месторождением полезных ископаемых, требуется комплекс благоприятных условий: доступность для разработки, достаточные запасы, хорошее качество сырья.

Последнее требование предполагает не только высокое содержание и чистоту природного продукта, но и возможность его обработать экономично и до необходимой кондиции. Вот почему полезное ископаемое важно и открыть и в некоторых случаях «сделать» (выражение Ферсмана), разработав технологию его добычи и переработки.

Хотя экспедиция под руководством Ферсмана открыла в Хибинах богатые залежи апатита, отсутствовала технология извлечения фосфора из руды, подобной хибинской. И не потому, что руда была бедной. Напротив, содержание в ней фосфора было рекордным. Во всем мире фосфор добывали из значительно более бедных руд – фосфоритов.

Ситуация складывалась парадоксальная. Есть богатая руда, есть огромная по объему залежь, годная частично для открытой, дешевой разработки, близка железная дорога. А месторождения руды на фосфор нет!

Дело в том, что спутником апатита в Хибинах оказался нефелин. Сам по себе этот минерал полезен; из него добывают алюминий, его используют в стекольной и фарфоровой промышленности. Но тут – парадокс! – он стал вредной примесью. Апатит обогащают серной кислотой. Но если обрабатывать апатит и нефелин совместно, то кислота вступает в реакцию сначала с нефелином, разлагая его. Ее потери резко возрастают, и стоимость фосфорного концентрата становится слишком высокой. Игра не стоит свеч!

«С 1926 по 1930 год, – считал Ферсман, – второй период, который можно назвать периодом борьбы за апатитовую проблему, борьбы с косностью официальных геологических учреждений, борьбы с недоверием даже в недрах самих научных учреждений, борьбы с недоверием хозяйственников из ВСНХ, борьбы за предоставление кредитов, для усиления работ».

Геолог, академик, выполнивший свою работу, открывший залежи ценной руды, стал заниматься, в сущности, не своим делом – разработкой и внедрением новой технологии для переработки минерального сырья. Он преодолевал сопротивление чиновников, которым по должности положено было внедрять новую технологию, укреплять промышленность и снабжать фосфорными удобрениями сельское хозяйство.

В конце концов, Ферсман и тут добился успеха. Была создана технология обогащения этого сырья. Более того, в Мончетундре открыли огромные залежи медно-никелевых руд, магнетита, железистых кварцитов, слюды.

Конечно же, это не было результатом подвига великого одиночки. То было время невиданного в истории энтузиазма советского народа, твердой веры в коммунистические идеалы, стремления построить свой светлый мир трудящихся.

За несколько лет путешествий он пришел к выводу, что в бассейне реки Колымы могут быть встречены многочисленные месторождения золота. Эти общие соображения следовало подкрепить конкретными данными геологической разведки.

Такую задачу и выполнил Ю.А. Билибин (о нем речь впереди). Первая же Колымская экспедиция 1928–1929 годов дала блестящие результаты.

Завершал Сергей Обручев свои исследования на северо-востоке, используя самолеты, аэросани, моторные лодки. «Север из заброшенной окраины… – писал он в 1945 году, – давно стал неотъемлемой частью Союза; авиалинии связывают его с центральными районами; бывшие глухие углы Севера сделались индустриальными центрами».

В центре Чукотского полуострова на Анадырское плоскогорье Сергей Обручев во время самолетных маршрутов открыл странную воронку огромных размеров – до 15 км в диаметре – среди невысоких гор: озеро Эльгыгытгын глубиной 165 м. Он выразил свои впечатления так: «Сегодня был зловещий восход: пять полос красных облаков, мрачная впадина, полная туманом, безмолвие, странное, жуткое место! Когда я буду писать роман о жизни на Луне, я помещу героев в такой кратер».

…На берегу Эльгыгытгына мне довелось побывать через 30 лет после Сергея Владимировича, в 1960 году в составе геолого-географической экспедиции. Поразила величественная красота пустынных гор и поистине лунный пейзаж. Отдельные конусы сопок вокруг котловины – потухшие вулканы. Сразу мысль: здесь произошел чудовищный вулканический взрыв, оставивший такую воронку. Но где его следы? Почему нет остатков излившейся лавы? Да и по форме озерная котловина похожа на сглаженный по углам прямоугольник. Значит, она могла образоваться в результате более или менее медленного погружения участка земной коры.

Есть и другая версия: кратер возник при падении и взрыве крупного метеорита. Обнаружены кристаллы особой разновидности кварца, для рождения которой необходимо огромное давление, – как при метеоритном ударе… или при вулканическом взрыве.

Странно: космический гость попал точнехонько в центр Анадырского плоскогорья. Хотя, конечно, в мире всякое бывает. Так или иначе, загадка Эльгыгытгына сохраняется поныне.

…Признаться, у меня нет желания пересказывать занимательные эпизоды, случившиеся с СВ. Обручевым во время его экспедиций. Для исследователя всяческие природные препятствия, опасные переправы через стремительные потоки, встречи с медведями и прочая «экзотика» – досадные помехи в работе. Во всяком случае, так считал Сергей Владимирович Обручев. А о «романтике» геологических работ будет рассказано в следующем очерке.

Добрались до верховьев реки Буюнды. Построили семь добротных плотов кунгасов. Вот только многовато времени ушло на организацию каравана (местные власти не очень-то жалуют загадочных пришельцев из Центра). Сейчас, в начале июля, река обмелела. Сплав обещал быть нелегким и опасным.

Первая неделя прошла в постоянных мытарствах. То один кунгас, то другой, а то и все разом застревали на перекатах. Стягивали плоты с трудом, под натужные крики. Волочили по камням. Перетаскивали на себе грузы. После нескольких притоков река стала полноводней, течение усилилось. Но впереди были пороги, особенно опасные в низкую воду.

Все, кроме рулевых, пошли вдоль обрывистого берега, продираясь сквозь чащу, груды валежника. Острые скалы и лобастые валуны разрезали, вспенивая, мощный поток.

На первом плоту кормщиком был Билибин. Мокрый с ног до головы, он стоял у тяжелого весла, заменяющего руль. Войдя в стремнину, плот проскользнул между валунами, ринулся в водоворот, едва не развернулся, но, повинуясь твердой руке рулевого, снова взлетел на гребень потока, лихо промчался в узкой горловине, стиснутой скалами, накренясь на повороте, немного притормозил, елозя по камням, и с последней приступки как бы нырнул в омут. Почти весь плот ушел под урез воды. Сверху торчала лишь груда вещей, плотно закрытая брезентом, да стоял улыбающийся кормчий…

За первым кунгасом последовали еще два с опытными кормщиками. На плесе подвели плоты к берегу, а сами пошли вверх по реке к оставшимся посудинам. И снова рванулись в кипень порогов. И на этот раз все обошлось благополучно (ниже по течению оставшиеся работники устроили на берегу «засаду» на тот случай, если произойдет авария и придется ловить сбитые потоком вещи, людей).

Так прошли еще две полосы порогов. Удачлив был Билибин: ни одной аварии! А ведь никто еще не решался пускаться по Бохапче в мелководье.

Течение реки стало плавным. Не торопились, опробывая впадающие в реку ручьи и проводя топографическую съемку. В устье сделали основательный привал. Билибин был удовлетворен: опробован путь, по которому в будущем можно будет доставлять грузы в район исследований.

Оставив караван, он в небольшой самодельной лодке поспешил к устью реки Утиной (он назвал ее так потому, что прошлой осенью убил здесь несколько уток). Тогда же он обратил внимание на гранитный голец БасУгунья, который прорезала речка. Золотое оруденение, как знал Билибин, часто связано с гранитными интрузиями. Поэтому решил внимательно обследовать эту речку. Здесь работал небольшой отряд геолога Раковского.

В устье Утиной Билибин нашел место недавней стоянки этого отряда. На старой лиственнице белел свежий затес, а в расщепе находилась записка. Билибин прочел: «Тер из а вери гуд голд ин тзис ривер». Для конспирации Раковский написал русскими буквами фразу на английском языке: «Очень хорошее золото в этой реке».

Первый успех! Но надо было двигаться дальше, собирая сведения о результатах поисков еще в двух отрядах его экспедиции.

Обнаружили золотоносную россыпь на впадающем в Утиную ручье. Беглое обследование реки не дало обнадеживающих результатов. Сергей Раковский отправил двух рабочих к устью реки строить плот для сплава по Колыме, а сам с оставшимися рабочими решил сделать последний маршрут – на два-три дня.

12 июля, спустя ровно год с начала Колымской экспедиции, Раковский, пока рабочий устраивал ночлег и готовил ужин, с лотком и лопатой отправился опробовать ручей. Отмыв пробу, он увидел на дне лотка щепотку золотого песка – не меньше двух граммов. Это было неправдоподобно: около двух граммов золота на кубометр грунта! Он пошел вдоль ручья, без устали проводя опробование и забыв об ужине. Сомнений не оставалось: ручей размывает богатую золотоносную залежь.

Утром он решил проверить дно ручья, где щеткой торчали слоистые сланцы – естественные ловушки, задерживающие наиболее тяжелые частицы. Мыть шлих не пришлось: под небольшим слоем кристально чистой воды то тут, то там поблескивали крупные золотинки. Встретился даже небольшой самородок. Необычайный улов! Пришлось позвать на помощь рабочего. Так и бродили они по мелководью, собирая чистое золото. Прекратили это занятие только после того, как заполнили коробку из-под папирос «Казбек».

Взволнованный рабочий предложил Раковскому умолчать о найденном золоте. Во-первых, можно было ненадолго задержаться и насобирать самородков на несколько лет безбедной жизни. Во-вторых, на это место имело смысл вернуться через год-другой, организовав старательскую артель. Другого такого счастливого случая никогда не дождешься! Да и разве несправедливо, если они, открывшие золотоносную россыпь, воспользуются таким подарком судьбы.

Раковский вел себя так, будто не произошло ничего особенного: сделал записи в полевом дневнике, нанес на карту точки опробования, а ключ назвал – по праву первооткрывателя – Юбилейным (позже здесь вырос прииск). На обратном пути, сплавляясь по Колыме, отряд Раковского продолжал обследовать притоки реки по методике, разработанной Билибиным.

Узнав о фантастических россыпях на Утиной, Билибин изменил план работ. Не давая себе ни дня отдыха, снарядил отряд и стал проводить предварительную геологическую съемку района. Надо было оценить общее распространение и характер рудоносных пород, среднее содержание золота. Только так можно было оценить перспективы рудоносности района и приблизительно подсчитать запасы драгоценного металла.

Все это требовало более или менее обстоятельных исследований с шурфованием (а долбить вечную мерзлоту нелегко), постоянным опробованием и отбором образцов. Следовало торопиться: ситуация непредвиденная, а лето заканчивается.

В результате у них появилось три надежных и более или менее обширных золотоносных района: кроме коренного месторождения и россыпи на Утиной существовали мало разведанные, но уже эксплуатируемые несколькими старательскими артелями россыпи на Средникане. Много золота они не давали, однако была надежда и здесь обнаружить богатые залежи.

Правда, беглое обследование обширного бассейна реки Средникан не дало ошеломляющих результатов. И только в начале осени, когда краше золота зажелтели листья березок и хвоя лиственниц, произошло событие, позволившее заново оценить перспективность Средникана.

Отряд под руководством помощника Билибина В.А. Цареградского заканчивал обследование одного из притоков Средникана. От палатки, стоявшей на галечниковой террасе, Цареградский рано утром спустился к ручью. Невдалеке был обрыв. Возле него сгрудились крупные валуны.

Вверху над ними в обрыве что-то блеснуло. Он подошел поближе и увидел высокую банку из-под какао «Эйнемь». Крышка банки была плотно закрыта. Цареградский взял находку в руку и едва оторвал ее от земли. Он рассчитывал на легкий предмет, а банка была тяжела, как небольшая гиря.

Открыв крышку (не без труда), он увидел в грязной дерюжке золотые песчинки и слитки. Покопавшись пальцами в плотной, словно специально спрессованной груде золотин, он вытащил самородок, размерами и формой похожий на небольшую картофелину. Довершили сходство крупинки белого кварца, напоминающие картофельные глазки, да темно-бурая железистая «рубашка», из-под которой местами масляно просвечивало золото.

Кто оставил этот клад, что случилось с этим человеком? Тайна драгоценной находки так и осталась неразгаданной.

Еще до начала исследований билибинской экспедиции на Дальнем Востоке было известно о золотоносных россыпях Колымы. С1926 года начали работать старательские артели в бассейне реки Средникан. Но только Билибин стал первым разрабатывать научные основы распространения золотоносных залежей в этом районе и оценивать их запасы.

Трудности у его экспедиции были немалые. Пришлось переносить в бараках жесточайшие морозы этого края, соседствующего с полюсом холода северного полушария. Бывали длительные голодовки из-за задержек караванов с продуктами. Доставляли немало неприятностей конфликты с местными властями и артельщиками-золотодобытчиками, которые видели в геологах конкурентов. Трудно было поверить, что геологи ведут поиски драгоценного металла не для собственного обогащения, а в интересах государства.

Вот как описал СВ. Обручев свою встречу с отрядом Билибина.

«На второй день пути… по правому берегу в устье небольшой речки внезапно показалась палатка. Высадившись на берег, я вхожу в нее и вижу человека с большой бородой, сидящего на земле, поджав по-турецки ноги в широких черных шлепанцах. В нем очень трудно узнать геолога Ю. Билибина, которого я видел до этого в Ленинграде в городской одежде и тщательно выбритым…

Билибин уже кончал свои геологические исследования и осенью должен был выехать на Охотское побережье. Я привез ему совсем «свежие» письма, написанные в январе, но это была первая почта, которая вообще пришла к нему с тех пор, как он выехал полтора года назад из Ленинграда.

На следующий день у левого берега показалась тяжелогружёная лодка с несколькими спутниками Билибина и с двумя собаками. Люди имели очень странный вид: одеты в широкополые шляпы, высокие резиновые сапоги с раструбами на голенище, ковбойские рубашки; у некоторых на шее были завязаны яркие платки, а головы покрыты цветными платками».

Судя по этому описанию, некоторым «билибинцам» не чужда была туристическая романтика. Сергей Обручев, привыкший к трудным скитаниям по неизведанным землям, относился к ней с иронией.

Билибин проводил разведку по своей научно обоснованной методике. Суть ее – в одновременном проведении геологической съемки и поисков полезного ископаемого для того, чтобы определить, к каким горным породам и структурам приурочено встреченное аномально высокое содержание того или иного ценного минерала. Для поисков он использовал метод так называемого шлихового анализа: по определенной системе отбираются пробы стандартного веса, отмывается шлих – остаток из тяжелых минералов. Затем результаты наносятся на карту, после чего можно оценить – количественно – перспективные участки для детальной разведки.

Он доложил начальнику Союззолота о возможности открытия крупнейших месторождений драгоценного металла, ссылаясь на конкретные данные. Но руководители, с которыми он беседовал, не могли поверить, что речь идет о научном прогнозе. Невероятно!

Умалчивал Билибин о том, что первые же анализы проб коренного месторождения показали уникально высокое содержание золота. А эта золотоносная дайка протягивается на 15 километров!

Срочно организовал он вторую экспедицию на Колыму под руководством Цареградского. Сам остался в Ленинграде заканчивать камеральные работы (обработку материалов полевых исследований) и составлять докладную записку правительству страны. Нанося на карту отдельные очаги золотоносности, пришел к мысли, что преобладающие «белые пятна», неизученные территории, в определенных зонах обладают повышенной перспективностью и позволяют надеяться на значительное увеличение потенциальных запасов золота.

Вторая Колымская экспедиция дала внушительные результаты, подтверждая прогнозы Билибина. Теперь уже даже у скептиков не осталось сомнений в перспективности этого края.

…Билибина не привлекали власть и богатство. Он не менялся в угоду начальству и обстоятельствам, оставаясь человеком интенсивной интеллектуальной жизни. Его увлекало познание природы, геологические исследования. Подтверждение его теоретических прогнозов золотоносности Колымы показывало, что ему удалось выяснить некоторые важные закономерности образования месторождений полезных ископаемых.

Как справедливо отметил геолог и писатель Е.К. Устиев, «написанный великолепным языком, блещущий ясностью мысли, глубиной выводов и смелостью теоретических обобщений, отчет Юрия Александровича Билибина положил начало геологической литературе о Золотой Колыме и послужил основанием для правительственного решения о финансировании дальнейших поисковых и разведочных работ».

Пожалуй, это был критический период в жизни Билибина. Он стал замкнутым, вспыльчивым. «Для нервной разрядки» все чаще прибегал к традиционному русскому средству. Но и эту беду преодолел. Перешел на теоретические научные исследования, защитил докторскую диссертацию, а в 1946 году был избран членом-корреспондентом АН СССР. Тогда же он был награжден Сталинской премией.

В 1955 году вышла его небольшая по объему, но крупная по содержанию книга «Металлогенические провинции и металлогенические эпохи». Среди его многочисленных работ есть статья, в которой предложен оригинальный способ организации химических элементов согласно периодическому закону Д.И. Менделеева: в виде спирали.

Поток непрерывно всей своей массой равномерно, без рывков двигался к восток—северо-востоку. Обрывки асбестового листа, которые мы обронили на поверхности красной лавы, отстали от нас примерно на метр. Вызвано это, вероятно, было торможением расплавленного лавового потока у края русла.

В движущейся расплавленной лаве газовых пузырей в более удаленных частях потока было меньше, чем в местах, расположенных ближе к лавовому жерлу.

Наконец мы приступили к сбору проб газа. Вначале все наши попытки оказывались неудачными, потому что каждый раз пузырь лопался не внутри воронки, а сбоку последовательно, газы уходили непосредственно в воздух. Тогда мы сделали углубление в верхнем слое лавы и, применив асбестовую воронку нужного диаметра с фарфоровой трубкой, прососали несколько литров газа».

«Собрать образцы лавы с горячего потока, – продолжал Попков, – задача очень трудная. Образцы пластичной лавы легко отделялись от общей массы, но переместить их на поверхность темной корки, на которой мы находились, было трудно, – отделенный кусок лавы спаивался с поверхностью горячего потока.

Мы не могли устоять на горячей движущейся корке, ведь температура у поверхности достигала 270–300 °C, лава накалена была докрасна, поэтому нам неоднократно приходилось взбираться на угловатые выступы, чтобы ветер остудил наши асбестовые башмаки. Во время работы мы подстилали под ноги листовой асбест, и все-таки нам приходилось часто стоять, подобно аистам, на одной ноге.

В трех тысячах метров от центра излияния лавовый поток двигался по пологому склону уже со значительно меньшей скоростью. Лава краевой зоны была пластичной еще при температуре в 690 °C. На темной корке мы пробыли один час. Вместе с потоком мы проплыли от своей первоначальной точки на восток—северо-восток более 2000 метров и благополучно сошли на уже остывший поток».

Гарун Тазиев, сам не раз побывавший в опаснейших ситуациях во время изучения огнедышащих гор, был восхищен мужеством и научной одержимостью двух советских вулканологов. Он писал: «Спортивный азарт, страсть к научному исследованию, глубочайшее эстетическое наслаждение – вот, с моей точки зрения, „элементы радости", радости, которая сторицей вознаграждает вулканологов за их тяжкий труд. Ни на стадионах, ни в бескрайних пустынях Севера, ни в уединенных лабораториях не испытывает человек этого одновременно сладостного и горького чувства…

При каждом вулканическом извержении высвобождается такое гигантское количество энергии, что у человека, шагнувшего за определенные границы, душа преисполняется безотчетным страхом, а ум, не искушенный в подобных зрелищах и к тому же скованный инстинктом самосохранения, теряет именно те качества, которые необходимы для самосохранения. Между тем реальная опасность обычно далеко не так велика, как это кажется человеку, охваченному страхом».

Действительно, когда нашей жизни угрожает опасность, главное – не поддаться панике. Только в таком случае есть большие шансы остаться в живых. Самое страшное – страх.

Единственно, что хотелось бы добавить к словам Тазиева: при всей чудовищной мощи вулканических извержений и грандиозности огнедышащих гор, у всех вулканов мира в десятки раз меньше энергии, чем у современной техники.