Однажды в среду, в последний жаркий летний день, Муми-тролль поймал маленького дракона в коричневой луже, рядом с гамаком Муми-папы.

Конечно, Муми-тролль и не мечтал поймать дракона. Он хотел поймать несколько мелких существ, которые плавали в грязи на дне лужи. Муми-тролль хотел узнать, как они двигают лапками чтобы плыть, и могут ли они плавать задом наперед. Но когда Муми-тролль выудил из лужи стеклянную банку и поднес ее к свету, он увидел…

«Клянусь своим хвостом…» — в страхе прошептал Муми-тролль. Сжимая банку обеими руками, он смотрел, не веря своим глазам.

Дракон был размером не больше спичечного коробка и плавал кругами. А его прозрачные крылья напоминали великолепные плавники золотой рыбки.

Но ни одна золотая рыбка не могла сравниться с миниатюрным драконом, который сверкал золотом в солнечных лучах. Изумрудно-зеленая головка, лимонно-желтые глазки, шесть золотых лап и на каждой маленькие зеленые ноготки. Хвост с зеленоватым кончиком. В самом деле удивительный дракон.

Муми-тролль завинтил крышку (конечно, в ней были проделаны дырки для дыхания) и осторожно поставил банку в мох, а сам лег рядом с банкой и начал по-настоящему рассматривать дракона.

Дракон же подплыл к стеклу и разинул маленькую пасть, усеянную крошечными белыми зубами.

«Он злой, — подумал Муми-тролль. — Он злой, несмотря на то, что такой маленький. Что я буду делать, раз он мне так понравился…? А что он ест? Чем кормить драконов?»

Муми-тролль озабоченно отправился домой, двумя руками сжимая банку. Ему даже показалось, что дракон улыбнулся ему из-за стеклянной стены.

«Я оставлю тебя в банке, буду баловать и любить, — прошептал Муми-тролль. — Ты будешь спать на подушке, а когда вырастешь, я отпущу тебя в море…»

Муми-папа работал на табачной грядке.

«Может стоит показать ему дракона и посоветоваться. А может и не стоит. Конечно, нет. Надо сохранить тайну несколько дней, прежде чем рассказать кому-нибудь. А до тех пор можно показать его лишь Снусмумрику».

Муми-тролль спрятал банку за спину и спокойно, словно ничего не случилось, подошел к задней двери дома. Остальные, в это время собрались на веранде. В тот момент, когда Муми-тролль оказался у двери, из-за бочки с водой выскочила маленькая Му и спросила:

— Что это ты делаешь?

— Ничего, — ответил Муми-тролль.

— Баночка, — заметила Му, вытянув шею. — Что в ней? Почему ты ее прячешь?

Муми-тролль, не отвечая, бросился наверх в свою комнату. Он поставил банку на стол. Вода расплескалась.

Дракон, свернувшийся калачиком, теперь начал медленно распрямляться, чуть-чуть скалясь.

«Такого больше не повторится, — пообещал сам себе Муми-тролль. — Извини меня, дорогой». Муми-тролль отвинтил крышку так, чтоб дракона стало лучше видно, а потом вернулся и закрыл дверь на задвижку. Никогда не угадаешь, что может вытворить Му.

Когда Муми-тролль вернулся к столу, дракон уже выполз из воды и сидел на краю банки.

— Ох, — только и смог выговорить Муми-тролль.

Он залюбовался драконом.

— Ты не голоден? — очень тихо спросил дракона Муми-тролль. — Ты и вправду ужасно дикий и злой?

Дракон фыркнул.

Муми-тролль заполз под кровать и вытащил ночной горшок. В нем лежало полбутерброда, пара сухих блинов и яблоко. Муми-тролль отрезал маленький кусочек яблока, потом еще несколько и разложил их всех вокруг дракона. Тот лишь фыркнул на них, презрительно осмотрелся и внезапно шустро метнулся к окну, атаковав большую августовскую муху.

Муха забилась, перестав жужжать, когда дракон впился ей в шею своими маленькими зелеными коготками и выпустил ей в глаза струю дыма.

Ножницами чиркнули маленькие белые зубы, челюсти распахнулись, и августовская муха исчезла. Дракон дважды сглотнул, облизнулся, почесал за ухом и наградил Муми-тролля насмешливым взглядом.

— Какой ты шустрый, — воскликнул Муми-тролль.

В это время Муми-мама позвала всех завтракать.

— Подожди меня и будь паинькой, — сказал Муми-тролль. — Я скоро вернусь.

Еще мгновение Муми-тролль постоял, наблюдая за драконом, а потом добавил:

— Какой дорогуша, — после чего помчался на веранду.

Запустив ложку в кашу, Му между делом заметила:

— Некоторые, кажется, прячут таинственные секреты в стеклянных банках.

— Замолчи, — попросил Муми-тролль.

— Точно одно, — продолжала Му. — Некоторые наверняка прячут в банках пиявок, древесных жуков или болотных сороконожек.

— Мама, — взмолился Муми-тролль. — Ты же знаешь, я терпеть не могу любимчиков, которые ко мне пристают…

— А некоторые любят древесных вшей, — заявила Му и начала пускать пузыри в стакане с молоком.

— Что? — спросил Муми-папа, выглянув из-за газеты.

— Муми-тролль кого-то поймал, — объяснила Муми-мама. — Оно не кусается?

— Оно такое маленькое, что не может сильно кусаться, — пробормотал ее сын.

— Когда ты его поймал? — спросила мюмла. — Ты дашь нам взглянуть? Оно разговаривает?

— Муми-тролль молчал. Все было испорчено. Он так хотел сохранить секрет и преподнести его как сюрприз. Но если у тебя семья — сюрпризы невозможны. В семье всё разузнают.

— После завтрака я пойду на речку, — медленно и презрительно объявил Муми-тролль. Презрительно, как дракон. — Мама, пожалуйста, скажи им, чтобы они не входили в мою комнату. За последствия я не отвечаю.

— Хорошо, — согласилась Муми-мама и посмотрела на Му. — Ни одна живая душа не откроет дверь в твою комнату.

Муми-тролль доел кашу в величественной тишине. Потом через сад он направился к мосту.

Снусмумрик сидел у палатки, раскрашивая кораблик из коры. Муми-тролль взглянул на Снусмумрика и снова почувствовал себя счастливым.

— Эй! — позвал Муми-тролль. — Все вокруг иногда бывают такими занудами.

Снусмумрик усмехнулся, не вынимая трубки изо рта. Они посидели молча — солидарность мужской дружбы.

— Послушай, — спросил Муми-тролль, — в своих скитаниях ты когда-нибудь встречал дракона?

— Надеюсь, ты говоришь не о саламандрах, ящерицах или крокодилах? — ответил Снусмумрик. — Ты сказал «дракона». Нет. Никогда. Они вымерли.

— Но может хоть один остался? — медленно проговорил Муми-тролль. — И однажды кто-то поймал бы его в стеклянную банку?

Снусмумрик строго смотрел на Муми-тролля и увидел, что тот лопается от восторга и нетерпения. Пытаясь говорить совершенно спокойно, Снусмумрик заявил:

— Я в это не верю.

— Возможно, он не больше спичечного коробка, хотя умеет выдыхать пламя, — зевнув продолжал Муми-тролль.

— Хорошо придумано, — заметил Снусмумрик, который отлично знал, как готовят сюрпризы.

Муми-тролль встал у него за спиной и продолжал:

— Золотой дракон с крошечными зелеными челюстями, который…

А потом Муми-тролль не выдержал и закричал:

— Я нашел его! Я нашел настоящего дракона!

Пока они шли к дому, Снусмумрик испытал всю шкалу чувств: неверие, удивление, восхищение. Снусмумрик был очарован.

Они поднялись по ступеням, с большой осторожностью открыли дверь и вошли.

На столе стояла банка воды, но дракон исчез… Муми-тролль заглянул под кровать, в ящик для мелков, обшарил весь пол.

— Маленький друг… мой маленький… мой хорошенький, где ты?

— Муми, — заметил Снусмумрик. — Он сидит на оконной занавеске.

Дракон сидел высоко, под самым потолком.

— Как он спустится? — испуганно воскликнул Муми-тролль. — Он не должен упасть… Сохраняйте спокойствие… Минуточку… Помолчите…

Сдернув одеяло с кровати, Муми-тролль расстелил его на полу под окном. Потом он взял старую бабочку со шляпы хемуля и протянул ее дракону.

— Прыгай! — прошептал Муми-тролль. — Цып-цып-цып… Не бойся, мы не причиним тебе вреда.

— Ты пугаешь его еще больше, — заметил Снусмумрик.

Дракон зевнул и зашипел. Он откусил от бабочки здоровый кусок, зафырчал, словно маленькая машина, и, внезапно взвившись над потолком, начал кружить.

— Он летает, он летает! — закричал Муми-тролль. — Мой дракон летает!

— Конечно, — подтвердил Снусмумрик. — Не подпрыгивай вслед за ним. Остановись.

Дракон замер в воздухе. Он быстро махал крыльями, что невозможно было их рассмотреть. А потом внезапно спикировал вниз, укусил Муми-тролля за ухо, так что тот чуть не закричал. Дракон подлетел к Снусмумрику и уселся у него на плече.

Дракон прижался к уху Снусмумрика, закрыл глаза и замурлыкал.

— Какой забавный зверек, — с удивлением заметил Снусмумрик. — Он такой горячий. Что он делает?

— Ты ему нравишься, — подытожил Муми-тролль.

В полдень фрекен Снорк пришла навестить маленькую Му и, конечно, узнала, что Муми-тролль поймал дракона.

Дракон сидел на столе рядом с чашечкой кофе Снусмумрика, облизывая свои лапы. Он кусал всех, кроме Снусмумрика, и все время где-нибудь чего-нибудь прожигал.

— Что за лапушка, — вздохнула фрекен Снорк. — Как его зовут?

— Вообще-то никак, — смущенно пробормотал Муми-тролль. — Он просто дракон.

Муми-тролль осторожно потянулся через стол и дотронулся до маленькой золотой лапки. Дракон крутанулся, цыкнул на Муми-тролля и выплюнул облачко дыма.

— Какой милый! — воскликнула Снорк.

Дракон пробежался по трубке Снусмумрика, лежавшей на столе, и фыркнул. Потом он уселся у круглой коричневой дыры в скатерти.

— Я не удивлюсь, если он чего-нибудь подожжет, — заметил Муми-тролль.

— Естественно, — поддакнула маленькая Му. — Давайте подождем, пока дракончик чуть вырастет. Тогда он сожжет дом вместе с нами.

Она схватила кусок торта, дракон золотой фурией бросился на нее и цапнул за палец.

— Ты… д… паук! — закричала Му и шлепнула дракона салфеткой.

Мюмла приготовилась повторить то же самое, но ее остановил Муми-тролль.

— Раз ты говоришь такие слова, то никогда не попадешь на небеса.

— Ты и твой дракон! — фыркнула Му, которую он и в самом деле сильно укусил. — Он даже не твой дракон. Он принадлежит Снусмумрику, потому что только его и любит.

Все замолчали.

— Я слышу писк мальков, — между делом заметил Снусмумрик, поднимаясь из-за стола. — Через несколько часов мы увидим, кому принадлежит дракон. Лети-ка к хозяину.

Но дракон снова уселся на плечо Снусмумрика и вцепился в него всеми шестью лапами, пыхтя, словно швейная машинка. Снусмумрик подхватил дракона большим и указательным пальцами и поставил его на стол, накрыв чайной чашкой. Потом Снусмумрик распахнул стеклянную дверь на веранду и вышел в сад.

— Дракон задохнется, — воскликнул Муми-тролль и на полдюйма приподнял чашку над столом. Дракон молнией метнулся из-под чашки, рванулся к окну и замер, выискивая Снусмумрика, потом стал тускнеть, сереть с шеи до хвоста.

— Детство драконов, — начал Муми-папа, нарушив тишину, — иногда затягивается лет на семьдесят. Я читал о них в энциклопедии. Последний из них сгорел, спалив себя изнутри эмоциями. Они — драконы — очень упрямы и никогда не уступают…

— Благодарю за чай, — кивнул Муми-тролль и поднялся из-за стола. — Я пошел наверх.

— Дорогой, а твой дракон останется здесь, на веранде? — спросила Муми-мама. — Или ты возьмешь его с собой?

Муми-тролль ничего не ответил. Он распахнул дверь на улицу. Дракон пулей рванулся на свободу, а фрекен Снорк прокричала:

— Ах! Ты же не поймаешь его снова! Что ты! Я даже не успела его по-настоящему рассмотреть.

— Обратись к Снусмумрику, — сжав зубы, прошептал Муми-тролль. — Дракон уселся на его плечо.

— Мой дорогой, — печально сказала Муми-мама. — Мой маленький Муми-тролль.

Снусмумрик едва не уронил удочку, когда дракон, жужжа, сел ему на колено.

— Хорошенькое дело, — объявил Снусмумрик, и дракон тут же исчез. — Не шпионь. Оставь меня одного. Марш домой!

Но, конечно, Снусмумрик знал: это не поможет. Дракон никогда не оставит его. Но ведь драконы живут сотни лет…

С печалью Снусмумрик смотрел на меленькое сверкающее существо.

— Да, ты хорошенький, — рассуждал Снусмумрик. — Было бы великолепно иметь тебя. Но видишь ли, Муми-тролль…

Дракон зевнул. Он перелетел на шляпу Снусмумрика, тот вздохнул и снова закинул Удочку. Его новый поплавок чуть покачнулся. Снусмумрик решил, что Муми-тролль сегодня не придет порыбачить.

Прошел час.

Маленький дракон полетел, поймал несколько мух, а потом вернулся на шляпу Снусмумрика. Снусмумрик тем временем выловил пять плотвичек.

К вечеру по реке проплыла лодка. Ею правил молодой хемуль.

— Клюет? — спросил лодочник.

— Да так, — протянул Снусмумрик. — Далеко направляешься?

— Конечно, — усмехнулся хемуль.

— Не сможешь мне помочь? — попросил Снусмумрик. — Я ловлю рыбу, заворачиваю ее в сырые газеты, а ты сможешь поджарить ее. Не так уж плохо?

— Смотря, что ты хочешь? — спросил хемуль. Рыбная кухня не сильно его прельщала.

Снусмумрик засмеялся и снял шляпу со спящим дракончиком.

— Послушай, — сказал он. — Возьми этого дракона и отвези подальше, туда, где много мух. Я думаю, поля моей шляпы — хорошее гнездо. Оставь его где-нибудь под кустом, но так, чтобы дракон не чувствовал себя заброшенным.

— Это дракон? — с удивлением спросил хемуль. — А он кусается? Чем его нужно кормить?

Снусмумрик сбегал к палатке и принес старый чайник. Он выстлал дно травой и осторожно переложил дракончика со шляпы в чайник, а потом закрыл крышку.

— Ты должен ловить ему мух, а также поить водой. Не пугайся, если чайник вдруг раскалится. А дня через два оставь его где-нибудь и подари ему мою шляпу.

— За пять рыб слишком простая работа, — кисло промямлил хемуль и поплыл дальше, прихватив шляпу и чайник с драконом. Течение подхватило лодку.

— Не забудь! — прокричал Снусмумрик ему вслед.

— Нет, нет, нет! — отвечал хемуль. «Наверняка дракончик обожжет ему пальцы, — подумал Снусмумрик. — А может, все обойдется».

Муми-тролль пришел после заката.

— Привет, — сказал Снусмумрик.

— Эй! — мрачно начал Муми-тролль. — Сколько рыбы наловил?

— Да так, — ответил Снусмумрик. — Не присядешь?

— Я вижу, что-то случилось, — прошептал Муми-тролль.

— А он светился в темноте?

— Кто?

— Дракон, конечно. Я думаю, будет здорово, если он, светясь, подберется к кому-нибудь в темноте.

— Я в самом деле не знаю, — объявил Снусмумрик. — Лучше сходи домой и посмотри.

— Я думал он с тобой! — воскликнул Муми-тролль. — Разве он полетел не к тебе?

— Нет, — ответил Снусмумрик, зажигая трубку. — Драконы, они делают только то, что им нравится. Они прекрасно летают и если заметят жирную муху или что-нибудь еще… А этот дракон, на самом деле он ничего не стоит.

Муми-тролль некоторое время молчал, а потом сел в траву и заявил:

— Наверное, ты прав. Может оно и лучше, что он улетел. Да, лучше. Я так думаю. Снусмумрик, а у тебя новый поплавок? Он так красиво смотрится на воде. Красный!

— Неплохо смотрится, — буркнул Снусмумрик. — Я сам его смастерил. Ты останешься до утра?

— Конечно! — ответил Муми-тролль.

Хумпер полз вдоль садовой изгороди. Он замер, высматривая врага, потом снова отправился дальше. Его младший брат полз чуть позади.

Хумпер прижался к земле и стал пробираться вперед боком, скрываясь среди салатных листьев. У него был единственный шанс. Местность кишела вражескими разведчиками. Некоторые из них уже роились в воздухе.

— Я испачкался? — спросил хумпера младший брат.

— Заткнись, если хочешь жить! — прошипел хумпер. — Какого цвета мангровое болото? Синего?

— Это же салат! — возразил младший брат.

— Ты не вырастешь, если будешь так себя вести, — заявил хумпер. — Ты похож на мамочку и папочку, все делаешь правильно. Ты никогда ничего не увидишь и не услышишь.

— Мфм, — ответил младший брат.

— Тут все отравлено, — резко осадил его хумпер. — Все фрукты в этой стране отравлены. Посмотри, сейчас из-за тебя нас заметят.

Напевая, два разведчика спикировали на них из-за гряды грушевых деревьев, но хумпер убил их. Тяжело дыша от волнения, он соскользнул в канаву и присел, как лягушка. Он вслушивался так напряженно, что его уши задвигались, а голова чуть не лопнула. Разведчики не нападали, но они все время двигались, подкрадывались к нему в траве. Степной траве. Их было бес счета.

— Послушай! — позвал с другого конца канавы крошка брат. — Я хочу домой.

— Ты никогда больше не увидишь своего дома, — мрачно ответил брату хумпер. — Твои кости останутся белеть в прерии. Папочка и мамочка будут плакать, пока кости не порастут травой. И никто не спасет тебя, даже гиены не станут выть.

Младший брат хумпера вдохнул побольше воздуха и заревел.

Хумпер решил: крик чересчур продолжителен. И, оставив своего младшего брата на произвол судьбы, пополз дальше вдоль садовой изгороди. Он забыл о врагах и даже не заметил, что они больше не обращают на него внимания.

«Хотел бы я, чтоб младших братьев не существовало. Пусть родятся сразу большими или вообще не родятся. Они же ничего не знают о войне. Их надо держать в коробках, пока не начнут понимать что к чему», — Думал хумпер.

Канава оказалась влажной, но хумпер не стал вылезать. Это была очень большая и очень длинная канава. Теперь хумпер решил открыть Южный полюс, поэтому он смело двинулся вперед. Пища и вода подходили к концу. Хуже всего, полярный медведь укусил его за пятку.

Канава кончилась, ушла в землю, и хумпер очутился в одиночестве на Южном полюсе.

Он стоял у болота.

Серое, темно-зеленое болото, усеянное черными сверкающими лужами. Повсюду росла белая хлопковая трава — словно снег. В воздухе висел приятный заплесневелый запах.

Болото было безграничным. Хумпер почувствовал одиночество. Безграничное одиночество маленького хумпера. «Я знаю, почему тут так опасно. Здесь проезжает тяжелая Призрачная Повозка. Ее грохот можно услышать издалека, но никто никогда не увидит возницы».

«Нет», — сам себя перебил хумпер.

Он почувствовал холод и страх, у него сжало желудок. Но Призрачная Повозка не появлялась. Тогда хумпер решил: «В Повозке почувствовали, что здесь кто-то есть, и решили затаиться где-нибудь подальше, ожидая темноты».

— Думаю, — заметил вслух хумпер, — я — хумпер, который насмотрелся на мир, и уже лет десять ищет свой дом. А теперь я чувствую, мой дом неподалеку.

Он засопел, выбирая правильное направление. По пути ему в голову пришла мысль о болотных змеях, ползающих по мху.

«Эти твари вмиг могут проглотить моего младшего братика, — печально подумал хумпер. — Может они его уже проглотили. Повсюду змеи. Я боюсь худшего. Будем надеяться, что спасательная экспедиция выручила его…»

Хумпер пустился бежать.

«Бедный братик, — думал он. — Такой маленький и такой глупый. Если болотные змеи добрались до него, у меня уже нет младшего брата. Теперь я самый младший».

Хумпер бежал и рыдал. Он стремительно ворвался во двор, распахнув деревянную калитку, промчался вверх по лестнице, громко крича:

— Мамочка! Папочка! Младшего братика съели!

Мама хумпера была большой и нервной. Она разволновалась, вскочила, уронив на пол несколько горошин из передника и закричала:

— Что? Что! Что ты говоришь? Где младший брат? Разве ты не следил за ним?

— Он упал в грязную яму в болоте, — спокойно ответил хумпер. — Наверняка какая-нибудь болотная змея уже обвила его толстый живот и откусила ему нос. Да. Я был неподалеку, но что я мог сделать? Болотных змей больше, чем младших братьев.

— Змей! — воскликнула мать. И тут заговорил отец:

— Успокойся. Он снова врет. — Отец хумпер выглянул в окно и увидел, что младший брат сидит во дворе в песочнице.

— Сколько раз я должен говорить, чтоб ты не рассказывал сказки? — спросил отец хумпера, а мать тоже спросила:

— Отшлепаешь его?

— Может быть, — ответил отец хумпера. — Но сперва он должен признаться, что нагло лгал.

— Я никогда не лгу, — заявил хумпер.

— Лучше расскажи, чем там занят твой братик?

— Но это же великолепно, — продолжал хумпер. — Разве вы не счастливы? Я-то очень рад, раз он жив. Болотные змеи сразу никого не глотают, вы же знаете. Но пустыня, ночь и отдаленный смех гиен…

— Спасибо, — фыркнула его мать.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — закончил хумпер. — А сегодня на обед будет сладкое?

Тут папа хумпера взбесился и заявил:

— Ты больше мне не сын. Ты не будешь обедать, пока не поймешь, что не должен лгать.

— Конечно, не должен, — удивленно согласился хумпер. — Лгать — плохо.

— Он все понял, — сказала мамочка хумпера. — Давай дадим ему пообедать, раз он все осознал.

— Нет, — отрезал папочка. — Раз я сказал: без обеда, значит без обеда.

Этот бедный папочка никогда не доверял хумперу и считал, что тот в любой момент может взять свои слова назад.

На закате хумпер отправился в кровать озлобленным на папочку и мамочку. Естественно, они и раньше поступали плохо, но никогда еще не поступали так глупо. Хумпер решил убежать. Не стоит их наказывать из-за того, что он почувствовал, как сильно они ему надоели. Они же не понимали, что окружены великими событиями и великими опасностями.

Просто они смотрят на это сквозь пальцы и говорят: все выдумано.

«Хотел бы я посмотреть на них, когда они лицом к лицу столкнутся с Аитчумбом, — пробормотал себе под нос хумпер, спустившись с крыльца и прокравшись в сад. — Поверьте мне, они будут удивлены! А если болотные змеи!? Когда-нибудь я пришлю им змею в коробке со стеклянной крышкой, я же не хочу, чтоб их и в самом деле проглотили!»

Хумпер вернулся на болото. Ему показалось, что он совершенно свободен. Болото теперь выглядело синим, даже черным, а небо зеленым. Ярко-желтая полоса у горизонта — заходящее солнце. Болото выглядело ужасно огромным и мрачным.

«Конечно, я не лгал! — объявил хумпер и побрел дальше. — Все реально. Враги, Аитчумб, болотные змеи и Призрачная Повозка. Они столь же реальны, как наши соседи, сад, курицы и мой самокат».

Потом хумпер остановился и прислушался.

Где-то далеко громыхала Призрачная Повозка. Красной вспышкой промелькнула она в небесах, скрипя и все время наращивая скорость.

«Ты не заметишь, как она подъедет, — сам себе сказал хумпер. — Она сейчас появится. Бежать!»

Он побежал, спотыкаясь о кочки, черные лужи глазели на него своими огромными зрачками. Он чувствовал, как его сандалии засасывает грязь.

«Я не должен думать о болотных змеях», — решил хумпер. Но все равно думал о них, сильных и прозрачных: вот они выползают из своих нор и облизываются.

— Я полюблю своего младшего брата! — в отчаяньи закричал хумпер. Он подумал о братике и вспомнил животик и ползунки, вымазанные грязью. Хумпер вспомнил так же, как младший брат однажды попытался съесть воздушный шарик.

«Мы бы его потеряли, если бы ему это удалось».

Такая мысль очаровала хумпера и заставила его остановиться. Тем временем толстый младший брат стал подниматься в воздух. Его ноги колотили по воздуху, а изо рта свисала ниточка от воздушного шарика…

— Нет!

Хумпер заметил сияние далеко на болоте. «Это не Призрачная Повозка, а маленькое квадратное окошечко».

— Вперед! — приказал сам себе хумпер. — Но иди, а не беги.

Это был круглый дом, возможно в нем жили мюмлы или кто-то еще. Хумпер постучался, но никто ему не открыл. Тогда он сам открыл дверь и вошел.

В доме было тепло и уютно. На окне стояла лампа, и ночь за окном казалась угольно-черной. Где-то тикали часы, а на большом платяном шкафу на животе лежала маленькая мюмла и смотрела на хумпера.

— Привет, — сказал хумпер. — В последнюю минуту я спасся от болотных змей.

Маленькая мюмла промолчала и критически осмотрела хумпера. Потом она заговорила:

— Я — Му. Я видела тебя раньше. Ты стерег толстого маленького хумпера, что-то бормотал себе под нос и размахивал своими ручонками. Ха-ха!

— Ничего ты не понимаешь! — ответил хумпер. — Почему ты сидишь на шкафу? Это же глупо.

— Для некоторых людей, — маленькая Му говорила, растягивая слова. — Для некоторых людей — глупо. Для меня — это надежда. Спасение.

Она свесилась со шкафа и прошептала:

— В соседней комнате полно болотных змей.

— Как? — переспросил хумпер.

— Отсюда я вижу, как они замерли у двери, — продолжала маленькая Му.

— Они ждут. Лучше не шевелись. Иначе они рванутся вперед и проползут сюда под дверью.

— Но это неправда, — возразил хумпер, чувствуя ком в горле. — Болотных змей не существует. Я придумал их.

— Ты? — надменно спросила маленькая Му. — Ты такой неприятный ребенок. Ты тот, кто вырос в шерстяных одеялах, придумал их?

— Не знаю, — прошептал хумпер. Он чуть успокоился. — Я не знаю…

— Моя бабушка всю жизнь росла с болотными змеями, — заявила маленькая Му. — Она сейчас в соседней комнате, а может уже Ушла. Она тоже большая и зеленая, только усы У нее растут лишь на одной половине лица. Ты лучше пододвинь ковер к той двери. Может это и поможет, хотя я не уверена.

Сердце хумпера учащенно забилось. Он едва смог своими маленькими ручонками передвинуть ковер. Часы где-то в глубине дом стали тикать чуть медленнее.

— Слышишь, как сползаются змеи? — спросила маленькая Му. — Они будут собираться и собираться, пока их не набьется столько, что рухнет дверь. А тогда они до тебя доберутся.

— Пусти меня на шкаф! — закричал хумпер.

— Извини, тут нет места, — ответила маленькая Му.

В дверь, ведущую на улицу, постучали.

— Смешно, — продолжала маленькая Му тяжело вздохнув, — смешно, что они стучатся в дверь, когда могут просто вломиться…

Хумпер бросился к шкафу и попытался залезть на него.

— Му! Кто-то пришел! — донесся голос из соседней комнаты.

— Я слышу, слышу, слышу, — ответила маленькая Му. — Это бабушка, — пояснила она хумперу. — Странно, что она еще может говорить.

Хумпер подскочил к двери в гостиную. Та стала медленно открываться. С диким криком хумпер нырнул под диван.

— Му, — спросила бабушка, — разве я не сказала тебе, что надо подойти и открыть дверь? А почему ты сбила ковер? Почему мне не дают поспать?

Она была очень старой — сердитая старая бабушка в большой белой ночной рубашке. Она подошла к двери и, открыв ее, сказала:

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, — ответил папочка хумпера. — Мне очень жаль, что я побеспокоил вас в такой поздний час. Но я хотел бы узнать: вы не видели моего мальчика?

— Он под диваном, — ответила маленькая Му.

— Можешь вылезать, — сказал папочка хумпера.

— Под диваном, — устало повторила бабушка. — Конечно, это хорошо, когда маленькая внучка, настоящая маленькая Му, приходит в гости. Она, конечно, может приводить поиграть своих друзей, но играть надо днем, а не ночью.

— Извините, — быстро сказал папа. — Следующий раз мой сын придет утром.

Хумпер вылез из-под дивана. Он даже не взглянул на Му и ее бабушку, а стремглав выскочил на улицу в темноту.

Потом папа с хумпером пошли домой. Папа молчал, а хумпер был готов расплакаться.

— Папочка, — заговорил он. — Эта девчонка… ты не поверишь… я никогда туда не вернусь, даже через тысячу лет. Она обманула меня. Она рассказала мне такую страшную историю! Меня тошнит от ее вранья!

— Понимаю, — ответил папа, утешая хумпера. — Это очень неприятно.

А когда они пришли домой, то съели все сладкое, оставшееся после обеда.

Однажды, давным давно случилось так, что Муми-папа без каких бы то ни было объяснений ушел из дому и даже сам не понял, почему он это сделал.

Муми-мама говорила потом, что в то время он казался ей на удивление странным но возможно, он был таким всегда. Так обычно думают позже, когда кто-нибудь становится замкнутым и печальным.

— Но все же Муми-папа однажды исчез.

— Снусмумрик сказал, что Муми-папа решил отправиться с хемулем половить немного албрунов, но, по словам хемуля, Муми-папа сперва сидел на веранде, а потом заявил, что погода теплая и скучная, и причал нуждается в ремонте… В любом случае, Муми-папа причал ремонтировать не стал, тот, как и раньше, стоял скособочившись, и лодка к тому же оказалась на месте.

Муми-папа мог отправиться куда угодно, и проследить за ним не было никакой возможности.

— Он вернется, — заявила Муми-мама. — Он ничего не сказал, потому что должен вскоре вернуться. Я уверена, что он вернется когда запланировал.

Никто не беспокоился. Муми-тролли никогда попусту не беспокоились друг о друге Каждый готов был прийти на помощь, но все пользовались неограниченной свободой.

Муми-мама начала что-то вязать, а сам Муми-папа где-то далеко на западе долго раздумывал, что это взбрело ему в голову уйти из дома.

Виноватым во всем оказался мыс, который он однажды видел на семейном пикнике.

Мыс сильно выдавался в море. Небо было желтым, а легкий ветерок возвещал о приближении ночи. Муми-папа так никогда и не увидел, что скрывается по ту сторону мыса. Семья хотела к чаю вернуться домой. Всем давно уже не терпелось отправиться домой, но Муми-папа стоял и стоял на берегу, всматриваясь вглубь залива. И в этот момент появилось множество маленьких белых лодочек под парусами. Они плыли куда-то за мыс.

— Хатифнатты, — объяснил хемуль, и в этом слове таилось что-то выразительное. Маленькие, скользкие, осторожные и обладающие совершенно незапятнанной репутацией. И все же, они были чужеземцами, немного пугающими, иными.

Вдруг Муми-папу пронзила мысль: «Не надо мне никакого чая, опостылела мне эта веранда».

Прошло время, но та картина не покидала его воображение. И вот однажды в полдень Муми-папа ушел.

Тот день выдался теплым.

Муми-папа не задумывался о своем поступке, и ничуть не переживая, отправился вперед, прикрыв глаза полями шляпы и насвистывая. Вверх и вниз по холмам. Деревья встречали и провожали его.

Тени постепенно начали удлиняться.

Наконец, солнце скрылось за морем. Муми-папа вышел на пологий каменистый берег и остановился. Он даже о пикнике забыл.

Раньше он тут не бывал. Серое и унылое побережье, которое подсказывало лишь то, что здесь кончается суша и начинается море.

Муми-папа подошел к воде и осмотрелся.

В этот миг мимо берега проплыла маленькая белая лодка, подгоняемая ветром.

— Куда это они? — поинтересовался Муми-папа.

В белой лодке сидело три совершенно белых, как лодка и парус, хатифнатта. Один у руля, двое у мачты. Все трое так пристально вглядывались в море, что казались поссорившимися. Выглядели они очень молчаливо и все их помыслы были лишь о движении вперед. К горизонту, к краю мира, который, может быть, и существовал. По крайней мере, так говорили. Хатифнаттов ничего не заботило, но они выглядели наэлектризованными, словно перед штормом. Опасная компания для тех, у кого есть гостиные комнаты и веранды.

Хатифнатты всегда интересовали Муми-папу, но ему не с кем было прямо и откровенно поговорить. Он толком не знал, где в рассказах о хатифнаттах правда, а где вымысел.

Теперь же Муми-папа дрожал от кончика носа до кончика хвоста, с волнением наблюдая за лодкой. Хатифнатты, похоже, его не замечали. Со слабым скрежетом лодка ткнулась в берег и замерла.

Хатифнатты выпучили круглые бледные глаза на Муми-папу. Муми-папа же приподнял шляпу и начал что-то объяснять. Пока он говорил, хатифнатты то и дело подавали ему какие-то знаки. Это сбило Муми-папу с толку. Он внезапно почувствовал себя беспомощно запутавшимся в верандах, горизонтах, размышлениях о свободе и чаепитии, хотя, конечно же, никто никакого чая пить не хотел. Наконец, Муми-папа в смущении замолчал. Хатифнатты тоже замерли, перестав жестикулировать.

«Почему они ничего не говорят?» — нервничая, думал Муми-папа. — «Может, не слышат меня или думают, что я слабоумный?»

Он протянул руку и попытался сказать что-нибудь дружелюбное, но хатифнатты по прежнему не двигались. Только их глаза стали менять цвет, становясь желтыми, как вечернее небо.

Муми-папа спрятал руку за спину и неуклюже поклонился.

Хатифнатты привстали и поклонились в ответ. Они проделали это дружно и одновременно.

— Благодарю, — пробормотал Муми-папа.

Он больше не пытался объясниться, просто вскарабкался на борт. Небо сделалось лимонным, точно наступила какая-то иная эпоха. Лодка медленно отплыла от берега.

Никогда Муми-папа не чувствовал себя так легко и радостно. Он обнаружил в себе великолепную перемену, но ничего не сказал. Он просто сидел, вглядываясь в горизонт и слушая шорох волн.

Когда побережье исчезло, над морем встала полная луна, круглая и желтая. Никогда раньше Муми-папа не видел такую одинокую и желтую луну. Море, лодка и три молчаливых хатифнатта.

И, конечно, горизонт — горизонт, там вдали, где скрываются великолепные приключения и безымянные тайны. И свобода.

Муми-папа решил тоже стать молчаливым и таинственным, как хатифнатты. «Уважают тех, кто молчит. Все считают, что они ведут очень насыщенную жизнь и знают массу вещей».

Муми-папа рассматривал хатифнатта, стоявшего у руля. Он хотел сказать рулевому чего-нибудь дружелюбное, как-нибудь высказать свое понимание происходящего, но ничего не сказал. Естественно, Муми-папа не нашел нужных слов — тех, что прозвучали бы правильно.

«Что мюмла говорила о хатифнаттах? Прошлой весной, как-то за обедом она сказала, что они ведут вредный образ жизни. А Муми-мама добавила: „Не надо так говорить“. А Му заинтересовалась: „Что бы это значило?“». Но больше Муми-папа ничего не мог вспомнить.

«Может, они просто ведут дикую и свободную жизнь?».

Муми-мама еще говорила, что не верит, чтоб кому-то нравилось вести вредный образ жизни, но Муми-папа не соглашался с ней. «Хатифнатты как-то связаны с электричеством, — утверждала мюмла. — Они могут читать мысли, но если заговорить с ними, отворачиваются».

Муми-папа быстрым взглядом окинул хатифнаттов. Они по-прежнему махали руками. «Ах, как ужасно. — решил Муми-папа. — Может, они сидят и читают мои мысли, размахивая руками? Тогда, выходит, их обидел…» Муми-папа попытался отогнать плохие мысли, очистить голову и забыть то, что он думал о хатифнаттах. Но это было не так-то просто. Если б он только мог поговорить с ними! Отличный путь избавиться от нехороших мыслей.

Муми-папа задумался не об ожидающих его великих опасностях, а о дружбе. Теперь хатифнатты должны решить, что ошиблись и перед ними простой любитель веранд.

Тут Муми-папа разглядел впереди в море маленький черный утес, залитый лунным светом.

Тогда ему в голову пришла совершенно простая вещь: «Вон в море остров, а прямо над ним луна. Она плавает в угольно-черной воде. Желтая на темно-синем». Муми-папа тяжело вздохнул, продолжая думать лишь о красоте природы, и хатифнатты перестали жестикулировать.

Берега острова оказались очень крутыми хотя сам остров был маленьким.

Он темной массой выступал из воды и напоминал голову морского змея.

— Причалим? — спросил Муми-папа. Хатифнатты не ответили. Они подрулили к берегу и отыскали удобную расщелину. Да же не глядя на Муми-папу, они вскарабкались на утес. Муми-папа видел, как они ползли вверх, пригибаясь под ударами ветра и подавая друг другу тайные знаки.

— Ничего не понимаю, — объявил Муми-папа и тоже выбрался на берег. — Но если я спрашиваю: «Причалим?», а потом вижу, что мы в самом деле причаливаем, не проще ли было сразу нормально ответить. Другие слова — и я бы не чувствовал себя так одиноко.

Муми-папа выпалил это одним духом.

Утес был крутым и скользким. Неприятный островок. На нем даже ничего не росло. Ни цветов, ни мха — ничего.

Тут-то Муми-папа сделал очень странное и неприятное открытие. Остров кишел красными паучками. Очень маленькие, бесчисленные, они красным покровом покрывали весь черный утес.

И они не сидели на месте, они изо всех сил карабкались наверх. Весь остров тонул в лунном свете.

Муми-папа ощутил слабость в коленях.

Он переступил с ноги на ногу, поджимая хвост и наблюдая за соревнованием пауков.

— Я не хочу давить вас, — бормотал Муми-папа. — Но поймите меня, я должен вернуться на судно… Какие они маленькие, как их много… и все такие неприятные…

Муми-папа беспомощно взглянул на хатифнаттов и разглядел их силуэты на фоне луны на вершине утеса. Один из них что-то нашел, но Муми-папа не смог разглядеть, что именно.

Правда, сейчас Муми-папе было все равно. Он вернулся в лодку на цыпочках, словно кошка, хотя все же немало пауков передавил. Потом он вспоминал об этом с отвращением.

Муми-папа замер в лодке. Вскоре и его спутники отправились назад, пробираясь по красному ковру.

Муми-папа представил, как проснувшись, он скажет Муми-маме:

— Вообрази себе, дорогуша, я встретился с таким количеством пауков…

А Муми-мама ответит:

— Ах, бедный Муми-папочка… это всего лишь сон. Здесь нет никаких пауков…

Хатифнатты не торопились, но наконец отчалили. Лодка вошла в тень острова.

— Какое счастье, что вы вернулись! — верещал Муми-папа. — Я и раньше не любил пауков, старался как можно реже говорить о них. А вы ведь нашли там что-то интересное?

Хатифнатты спокойно рассматривали Муми-папу желтыми, как луна, глазами.

— Я говорю, вы что-то нашли, — повторил Муми-папа, немножко покраснев. — Конечно, если это секрет, оставьте его себе. Но потом-то вы мне хоть что-нибудь расскажете?

Хатифнатты сидели совершенно неподвижно, только таращились на Муми-папу. Муми-папа вконец раскраснелся и закричал:

— Вы что, любите пауков? Вам они нравятся или нет? Я хочу знать!

После долгой паузы один из хатифнаттов шагнул вперед, вытянув руку.

Может быть, это что-то и означало. А может, он шептал что-то против ветра.

— Простите… — неуверенно начал Муми-папа. — Я вижу… — Тут он почувствовал, что хатифнатты извиняются перед ним за пауков. Может, они и в самом деле не могли с ними ничего поделать. Но самое печальное заключалось в том, что ни хатифнатты, ни Муми-папа не могли ничего друг другу сказать. Муми-папа почувствовал себя сильно разочарованным, хатифнатты показались ему чуть ли не детьми. Он попытался повнимательнее присмотреться к ним и тут-то разглядел их находку: маленький свиток коры, какие порой крутит море и выбрасывает на берег. Издали свиток напоминал документ, и торчащий внутренний краешек его выглядел белым и шелковистым. В чем же тайна? Муми-мама использовала такие свитки, чтобы снимать с плиты горячий чайник.

Может, этот свиток чем-то отличается от других? Но Муми-папа не заметил ничего особенного. Ему стало холодно, и он свернулся калачиком на дне лодки вздремнуть. Хатифнатты не чувствовали холода, они реагировали только на электричество.

И еще они никогда не спали.

Муми-папа проснулся на заре. У него затекла спина, и он замерз. Он чувствовал, как волны то поднимали и несли лодку, то бросали ее. Его чуть тошнило: не все Муми-тролли были прирожденными путешественниками.

Один из хатифнаттов, присев поблизости, внимательно наблюдал за ним. Теперь его глаза казались серыми, но руки непрерывно двигались. Может хатифнатт что-то говорил своим приятелям, или жестикуляция помогала ему думать. Голова его была круглой и совсем без шеи. «Большинство из них похожи на длинные белые носки, — подумал Муми-папа. — Немного протертые на пятке и политые пенистой резиной».

Муми-папа почувствовал новый приступ тошноты. Он вспомнил прошедшую ночь. Пауков. Впервые в жизни он испугался.

— Успокойся, успокойся, — прошептал сам себе Муми-папа, и тут его взгляд натолкнулся на свиток коры. Уши насторожились. Но кора просто перекатывалась от борта к борту по дну лодки, в такт покачиванию.

Муми-папа забыл о морской болезни. Он подобрал кору. Быстро взглянув на хатифнаттов, он взял кору в руки. В тот же миг он почувствовал удар тока, не сильный, такой же, какой бывает порой, если попробовать батарейку на язык. Просто Муми-папа не был к этому готов.

Полежав на дне лодки, Муми-папа задумался. Потом осторожно развернул свиток, но тот оказался простым куском коры. Никакой карты сокровищ. Никакого зашифрованного письма. Ничего.

Или это визитная карточка, которую оставили на острове одни хатифнатты, а подобрали другие? Удар током вместо дружеского приветствия? Или письмо, написанное невидимыми чернилами? Муми-папа осторожно свернул кору.

Хатифнатты печально посмотрели на него. Муми-папа покраснел.

— Мы же в одной лодке, — заявил он. И потом проделал несколько жестов, подражая хатифнаттам и выражая свою беспомощность.

Ветер таинственно подвывал в вышине. Море гнало серые волны к краю мира, и Муми-папа печально подумал: «Если это — „вредная жизнь“, я готов съесть свою шляпу».

Они проплывали мимо множества островов, но все они были чересчур маленькими, печальными и пустынными. Их даже не наносили на карты. И только хатифнатты время от времени посещали их. Хотя эти скалы, утесы, забытые пока, наверное, были горами давным-давно скрывшейся под водой земли. Очень уж трудно было назвать их островами. Ветры свистели вокруг. Желтая луна все росла да и волны тоже. Море каждую ночь становилось угольно черным.

Но хатифнатты посещали пустынные острова. Иногда они находили берестяные свитки, а иногда ничего не находили. Но на вершине каждого островка хатифнатты оставляли вой маленький берестяной свиток.

«Они думают, — размышлял Муми-папа, — что гораздо важней всех остальных. Я отправился вместе с ними показать, что мне это тоже известно».

Больше путешественники не встречали красных пауков, но Муми-папа вспоминал о них каждый раз, когда лодка причаливала. Потому что острова, которые хатифнатты оставляли за спиной, ничуть не походили на острова для пикников: с зелеными зарослями, пляжами, тентом, бутербродами, припрятанными в тени в лодке, бутылками сока, зарытыми в песок, и отдыхом на нагретых солнцем валунах. Мысли о таких вещах делали Муми-папу немного печальным.

Надо отдать должное, Муми-папе стали приходить в голову необыкновенные и удивительные мысли. Чаще и чаще он задумывался о вещах, которым раньше в изнеженной, тепличной жизни не придавал значения. Все чаще он задумывался о своем будущем. Мысли Муми-папы скользили вперед, как лодка. Он не предавался воспоминаниям, не видел снов. Его мысли походили на волны, которые очень хотели, но никак не могли достигнуть горизонта.

Иногда Муми-папа пытался говорить с хатифнаттами. Тогда он, как и хатифнатты, садился лицом к морю, его глаза становились бледными под цвет неба. И когда в поле зрения появлялся новый островок, Муми-папа раз или два шлепал хвостиком по палубе, Однажды, когда они медленно покачивались на волнах, Муми-папа подумал: «Не удивлюсь, если начну смахивать на хатифнатта».

Был очень теплый день, а к вечеру на морем повис туман. Тяжелый, вихревато-красноватый туман. Муми-папе показалось что он выглядит угрожающим и немного живым.

Морские змеи фыркали, то и дело всплывая в отдалении. Муми-папа видел, как в отдалении поблескивает их кожа. Круглые, темные головы змей следили за хатифнаттами, иногда змеи хлопали по воде хвостами и тут же исчезали в тумане.

«Они как и пауки боятся, — думал Муми-папа. — Все боятся хатифнаттов…»

Отдаленный гром внезапно нарушил тишину, но потом все опять стало тихо, тишина и неподвижность вернулись.

Гром подействовал на Муми-папу удручающе. Он не имел никакой защиты против него. Он был совершенно свободен, но уже не радовался этому.

Наконец, лодка хатифнаттов встретила в тумане какое-то судно. Муми-папа вскочил на ноги. На мгновение он снова стал старым Муми-папой; он подбрасывал свою шляпу, что-то кричал. Странное судно приблизилось. Оно оказалось белым и парус его был белым. И существа на борту — тоже белые…

— Ох, я вижу, — вздохнул Муми-папа. Он сел. Две лодки поплыли вместе в том же направлении.

А потом из темного тумана выплыло еще одно судно. И все продолжали свой путь в том же направлении. Сперва лодок было семь, потом пять, потом одиннадцать, а один раз осталась всего одна лодка, но вскоре лодки стали опять появляться.

Густой туман рассеялся, превратившись в красноватый вечер. Море казалось набитым лодками. Все они стремились к острову, на котором не было ни деревьев, ни высоких утесов.

Снова прогремел гром. В вышине появилось темное облако, которое подбиралось ближе и ближе.

Лодки одна за другой опускали паруса и причаливали рядом друг с другом.

Белые печальные существа направо и налево, насколько хватало глаз. Они не разговаривали, только жестикулировали. Они вытоптали всю траву у берега.

Муми-папа стоял в сторонке. Он пытался определить в толпе своих хатифнаттов, но не смог. Он же был знаком с ними… поверхностно. Очень поверхностно.

Но те исчезли в толпе, и Муми-папа не мог отличить их от многих сотен хатифнаттов. Тут Муми-папа испугался, как и на острове, пауков. Он надвинул шляпу на глаза и попытался выглядеть как можно незаметнее.

Шляпа Муми-папы была единственной настоящей вещью на островке, где все было белым, шуршало и казалось неопределенным.

Муми-папа больше даже сам себе не доверял, но верил в свою шляпу. Черная и внушающая доверие, внутри у нее Муми-мамой была вышита надпись: «МП от ММ», чтобы ее не перепутали ни с какими-нибудь другими шляпами.

Причалила последняя лодка, и последние хатифнатты высадились на берег. Они оглядели Муми-папу красными глазами, а потом пошли прямо к нему.

«Наверное, хотят драться», — почему-то подумал Муми-папа, сильно испугавшись. Он почувствовал желание побороться, покричать, так как понял, что произошла какая-то ошибка и нужно куда-то спрятаться.

Однако хатифнатты не собирались драться.

Они лишь обменялись с Муми-папой поклонами, а потом с ним обменялись кивками все остальные сотни хатифнаттов, и Муми-папа поднимал шляпу и кланялся, до тех пор, пока не почувствовал головную боль. Сотни рук взлетали, приветствуя Муми-папу.

Когда последний хатифнатт прошел мимо Муми-папы, тот забыл все свои предыдущие опасения. Теперь он вежливо и с лаской думал о хатифнаттах, застыв со шляпой в руках.

В небе зарождалась буря и, казалось, в небе появилась стена, готовая рухнуть вниз. В вышине завывал ветер, подгоняя маленькие иссеченные обрывки облаков перед решающей битвой.

Ближе к морю внезапно возникло электрическое свечение, то гаснущее, то вспыхивающее вновь.

Хатифнатты столпились в центре острова. Они повернулись к югу, где зарождался шторм. Хатифнатты стали светиться, будто маленькие лампочки, вспыхивая синхронно свечению. Трава вокруг них сверкала от электричества.

Муми-папа улегся на живот и уставился в зеленую траву. Свечение, ласковая травка на фоне темнеющего неба. Дома в кресле-качалке на диванных подушках Муми-мамы он не чувствовал себя лучше, чем на папоротниковых листьях этого островка. Бледно-зеленые листья против темного ветра. Очень красиво.

Гром загрохотал ближе. Муми-папа почувствовал сотрясение и сел. Пошел дождь.

Внезапно все хатифнатты начали жестикулировать, словно подгоняя ветер. Они качались, кивали и танцевали. Тонкая комариная песня разлилась над одиноким островком. Вой хатифнаттов, одинокий и тонкий звук, похожий на ветер в ущелье. Муми-папе невероятно понравилась песня хатифнаттов. Вверх, вниз, то завывая, то шурша.

Муми-папа почувствовал уколы в ушах. Его руки задрожали. Он встал и попытался подойти к хатифнаттам. «Их тайна сокрыта в буре, — догадался Муми-папа. — Они, видимо, уже видели бури, похожие на эту…»

На остров опустилась темнота, огни пробежали по небу, словно вихрь опасной белой и шипящей жидкости. Далеко в вышине ревел ветер, а потом ударил гром. Свирепый грохот усиливался.

Словно тяжелые вагоны с камнями ездили по небу туда-сюда. Ветер схватил Муми-папу и стал прижимать назад к земле.

Муми-папа сел на землю, придерживая шляпу. Он чувствовал, как его обдувает ветер, внезапно он подумал: «Нет. Что же со мной? Я же не хатифнатт. Я — Муми-папа… Что я здесь делаю?»

Он оглядел стоящих вокруг хатифнаттов и все понял. Он понял, что только великие бури давали хатифнаттам жизненную силу. Хатифнатты заряжались. Только электричество могло подарить им жизнь, и они искали его.

Они совершали дальние путешествия, может, собравшись большой толпой, они сами могли вызвать бурю…

«Да, так и должно было случиться, — подумал Муми-папа. — Бедные хатифнатты. Я сидел на своей веранде, веря, что они замечательные и свободные, потому что никогда не говорят лишних слов и ничего не делают».

Разверзлись небеса, и хлынул ливень. Засверкали белые молнии.

Муми-папа вскочил на ноги. Его глаза теперь сделались синими. Он громко воскликнул:

— Я уезжаю домой! Я уплываю.

Он повернулся против ветра, натянул шляпу по самые уши. Потом он побежал к берег прыгнул в лодку, поднял парус и направился прямо в бурное море.

Муми-папа снова стал самим собой, к нему вернулись его мысли, и он мечтал очутиться дома.

— Никогда больше не стану исчезать, шептал он сам себе, пока его лодка летела по волнам. Никто не гнался за ним, но Муми-папа не спал и чувствовал холод, не ошибался в выборе маршрута. Он никогда так не бы счастлив. Но его терзали угрызения совести.

Как ужасно…

И все же Муми-папа чувствовал себя очень счастливым и больше не боялся бури. «Однако, дома у нас никогда не будет электричества, — решил Муми-папа. — Мы сохраним старые керосиновые лампы».

Муми-папа страстно желал оказаться на веранде своего дома со своей семьей. Внезапно он подумал, что наверное только там и возможно стать самым свободным и любящим приключения Муми-папой.

Жила-была Филифёнка Однажды она стала стирать в море свой большой ковер. Она намылила его, потом стала усердно тереть щеткой первую синюю полосу. Набежавшая морская волна прополоскала ковер.

Филифёнка терла ковер и дошла до следующей синей полосы, но солнце напекло ей спину. Тогда она опустила свои тонкие ножки в чистую воду, а сама все терла и терла.

Был тихий и спокойный летний день, как раз такой, какой нужен для стирки ковров Ленивые, сонные волны помогали полоскать, а вокруг Филифёнковой красной шапочки кружилось несколько жужжащих шмелей. Они приняли ее шапочку за цветок!

«Не притворяйтесь, — мрачно подумала Филифёнка. — Я знаю такие шуточки. Перед стихийным бедствием все кажется спокойным».

Она добралась до последней синей полосы, позволила морской волне прополоскать ковер, а потом вытащила его из воды.

Филифёнка постояла, раздумывая: «Почему это погода не портится? Может, из-за моей новой оранжево-красной шапочки? Или из-за приукрашенного отражения света? Конечно, пока я стою на месте, все опасности тоже затаились. Интересно, кому-нибудь будет нужен мой ковер, если стихийные бедствия вырвутся на свободу? Кто-то ведь может и погибнуть…»

Филифёнка расстелила ковер на скале и, забравшись на него, начала его отжимать.

Погода оставалась подозрительно отличной.

«Что-нибудь обязательно случится, — твердо знала Филифёнка. — Где-то у горизонта притаилось нечто черное и ужасное… Оно постепенно разрастется, помчится к берегу… Быстрее и быстрее…»

— Никто не знает, что же там спряталось, — шептала себе под нос Филифёнка.

Ее сердце сильно забилось, спина похолодела. Она все время оборачивалась, словно у нее за спиной притаился враг. Но море сверкало, отражения отплясывали на дне игривые па, и теплый летний ветер нежно ласкал лицо Филифёнки.

Но это отнюдь не доставляло ей удовольствия. Неизвестно почему она ударилась в панику. Трясущимися руками Филифёнка выжала ковер досуха, схватила мыло, щетку и бросилась к своему дому, чтобы поставить чайник на огонь. В пять часов обещала зайти Джаффси.

Филифёнка жила в большом, неказистом доме. Кто-то хотел избавиться от старой краски и покрасил дом снаружи в темно-зеленый, а изнутри в коричневый цвета. Филифёнка арендовала этот дом у хемуля, который уверил ее, что ее бабушка жила здесь летом, когда еще была маленькой девочкой. А так как филифёнка очень гордилась воспоминаниями детства и своими родственниками, то она решила, что переехать в этот дом будет почетно: ведь здесь жила ее бабушка!

В первый же вечер Филифёнка, сидя на ступенях, долго удивлялась своей бабушке. Как странно все же, что Филифёнка с ее чувством прекрасного, согласилась жить на мрачном, печальном побережье. Ни сада, в котором можно выращивать сливы «на варенье», ни маленьких деревьев, ни кустов, среди которых можно построить беседку. Совсем ничего!

Филифёнка вечерами тяжело вздыхала и в отчаяньи смотрела на зеленое море, окантованное бесконечной каменной рамкой.

Зеленая вода, белый песок, сухие красные водоросли. Обстановка предвещала стихийные бедствия.

Очень опасное место!

Но потом Филифёнка поняла, что все не так. Она переехала в ужасный дом на ужасном побережье. Здесь жила ее бабушка!

Потом Филифёнка решила написать письма всем знакомым и высказать свое отношение к дому, но передумала. Ведь дом не был ее собственностью. Филифёнка могла поставить себя в дурацкое положение, разослав письма.

Прикрыв дверь, она решила сделать дом хоть изнутри поуютнее. Задача оказалась не из легких. Потолки были такими высокими, что на них всегда скапливались тени. Окна — большие и чересчур классические. Никакие кружевные занавески не могли заставить их выглядеть чуть-чуть поприятнее. Это были не те окна, из которых смотрят на улицу, а те, в которые заглядывают случайные прохожие. Филифёнке они совершенно не нравились.

Филифёнка решила привести в порядок стеганные половички, но в доме не оказалось стеганных половичков. Мебель тоже навевала печаль: стулья не вставали вплотную к столу, диван робко жался к стене, а тени вокруг ламп, которые были похожи на вспышки в темном лесу, довершали картину.

Филифёнку в доме радовали лишь ее безделушки: маленькие зеркала, фотографии в вельветовых рамочках, маленькие раковины, правила хорошего тона, вышитые серебром на шелке, очень маленькие вазы и крошечный, похожий на мюмлу, заварной чайник — все те предметы, которые делают жизнь более легкой и менее опасной.

Но все ее безделушки потеряли свою красоту и безопасность в унылом доме у моря. Филифёнка перекладывала их со стола в сервант, из серванта на подоконник, но нигде они не смотрелись.

Филифёнка была в отчаяньи.

Она стояла у двери и смотрела на свои любимые вещички, но те казались столь же беспомощными, как и она. Тогда Филифёнка пошла на кухню, взяла мыло и щетку из кухонной раковины. Потом она разожгла огонь, поставила чайник. Свои лучшие чашечки с золотыми каемками она расставила на блюдечках для пирожных, проворно сдула несколько пылинок и сложила горкой пирожные, чтобы произвести впечатление на Джаффси.

Джаффси никогда не пила чай с молоком, но Филифёнка все же поставила бабушкину маленькую серебряную молочницу на поднос. Кусковой сахар Филифёнка положила в крошечную плисовую корзинку с драгоценными ручками.

Приготовив поднос для чайника, Филифёнка почувствовала себя совершенно спокойно. Теперь-то она сможет позабыть о стихийных бедствиях.

Жаль, на берегу не растут цветы. Все побережье поросло колючим кустарником, а его цветами не стоило украшать комнату. Тем не менее, Филифёнка поставила на стол вазу с веткой кустарника и подошла к окну посмотреть, не идет ли Джаффси.

Филифёнка торопливо думала: «Нет, нет. Я не хотела бы увидеть Джаффси. Лучше, чтоб она позвонила в дверь неожиданно, тогда я побегу и открою дверь, и мы обе будем ужасно рады встрече, а потом поболтаем, посплетничаем… Если я увижу ее на берегу, то подумаю, как ей одиноко идти к моему домику. И еще, я могу увидеть крохотное пятнышко. Мне оно наверняка не понравится. Оно будет расти, расти… А еще хуже, если маленькое пятнышко уменьшится. Значит оно пойдет другим путем…»

Дрожа, Филифёнка пристально всматривалась. «Что-то надвигается, — думала она. — Я должна поговорить об этом с Джаффси. Она, конечно, не та, с кем бы я хотела поболтать обо всем…»

В дверь постучали. Филифёнка бросилась через комнату, забормотав на бегу.

— …эта великолепная погода! — почти кричала она. — Ты посмотри на море, какое оно сегодня синее, не голубое как вчера, а синее. Как дружелюбно оно выглядит: никакой ряби! Как хорошо. Ты выглядишь такой сияющей, думаю ты… Но не все же тут похоже на море… Оно — сердце природы, ведь так?

«Она сконфузилась сильнее, чем обычно», — подумала Джаффси, снимая перчатки и протяжно заметила:

— Точно. У вас все в порядке, миссис Филифёнка?

Они сели за стол. Филифёнка казалась такой счастливой. Она была не одна! И из-за этого Филифёнка лепетала разную бессмыслицу и весь свой чай пролила себе на платье.

Джаффси похвалила кусковой сахар и пирожные, но ничего не сказала о цветочной вазе. Джаффси была хорошо воспитана. Любой с первого взгляда понял бы: не хорошо украшать чайный столик ветками дикого, колючего кустарника.

Филифёнка замолчала, а Джаффси больше нечего было похвалить. Наступила тишина.

Солнце скрылось за облаками, и чайный столик внезапно стал серым. Большие окна затянулись пеленой серых облаков, и дамы услышали первые завывания ветра. Звуки казались слабыми, отдаленными, но они уже заглушали шёпот.

— Я вижу, вы недавно постирали ковер, — очень культурно заметила Джаффси.

— Да. Коврам необходима морская вода, — отозвалась Филифёнка. Ковры не линяют, к тому же теперь он так мило пахнет.

«Я должна все рассказать Джаффси, — решила Филифёнка. — Мне нужно с кем-то поговорить о моих страхах, с тем, кто может ответить мне: „Ах, конечно. Я великолепно понимаю о чем идет речь“. — „В самом деле, разве на земле существует что-то страшное? Сегодня великолепный летний день“».

— Пирожные сделаны по рецепту моей бабушки, — начала Филифёнка, а потом наклонившись вперед, через стол прошептала: — Сегодня неестественная погода. Все говорит: должно случиться что-то ужасное. Дорогая Джаффси, поверьте мне, мы так малы и незначительны, словно вещи: пирожные, ковры… все то, чем мы пользуемся. Нам кажется, что все не так страшно, но в самом деле над нами нависла огромная опасность…

— Ох! — только и сказала Джаффси, чувствуя себя крайне неловко.

— Да, угроза, — продолжала Филифёнка на одном дыхании. — Никто не может сказать ничего определенного, никто ничего не может доказать, и никто не хочет об этом говорить. Иногда через заднее окошко мне видно, как далеко-далеко над дорогой появляется черное облачко. А другой раз оно появляется над морем. Растет и растет, но пока не высовывается. Миссис Джаффси, ты ощущаешь это? Скажи, что ты об этом думаешь? Пожалуйста!

Джаффси сильно покраснела. Она молчала, крутила в руках кусочек сахара и жалела, что пришла.

— В это время года случаются внезапные бури, — осторожно произнесла она.

Филифёнка разочарованно замолчала. Джаффси немного выждала, а потом чуть раздраженно продолжила:

— В пятницу я устроила стирку и, поверьте мне, совершенно внезапно налетел ветер, а потом я обнаружила мою наволочку на заборе. А чем вы пользуетесь, когда стираете свое белье, миссис Филифёнка?

— Не помню, — ответила Филифёнка, внезапно заскучав. Ей стало совершенно ясно: Джаффси ее не понимала.

— Может еще чаю?

— Благодарю, — ответила Джаффси. — Мы мило побеседовали. Жаль, что все хорошее так быстро кончается. Боюсь, мне надо идти.

— Да, — кивнула Филифёнка. — Я вижу.

На море опускалась темнота. Прибой что-то сам себе нашептывал. Но еще было рано зажигать лампы, полутьма казалась приятной. Тонкий нос Джаффси наморщился больше обычного. Пауза затянулась.

«Как мучительно такое молчание», — думала Джаффси, сжимая свою сумочку.

Тихо подвывал легкий юго-западный ветерок.

— Ты сказала о ветре, — внезапно начала Филифёнка. — Ветре, который унес твою наволочку. Дорогая Джаффси, а я говорила тебе о циклонах. О тайфунах, торнадо, смерчах, песчаных бурях… Наводнениях, которые смывают дома. А больше всего я говорила о себе и своих страхах. Хотя, подозреваю, они не обоснованны. Я уверена, случится что-то ужасное. Все время думаю об этом. Даже когда стирала ковер, эти мысли не покидали меня. Ты понимаешь? Ты что-нибудь чувствуешь?

— У вас есть уксус? — спросила Джаффси, уставившись в свою чашечку.

— Шерсть не линяет, если в воду при стирке добавлять немного уксуса.

Вот тогда Филифёнка разозлилась, хотя такое случалось с ней очень редко. Она почувствовала, что Джаффси так или иначе пытается увильнуть, и заговорила о первом, что пришло ей на ум. Она ткнула трясущимся пальцем в ужасную маленькую веточку в вазе на столе и воскликнула:

— Посмотри! Разве это не мило? Лучшая вещь, которую я нашла, чтобы украсить чайный столик.

Джаффси очень захотелось смыться, поэтому она поднялась и сказала:

— Не заговаривайтесь. Ветка огромная, колючая и безвкусная. И выглядит она вызывающе. Ей вообще не место на чайном столике.

Потом дамы попрощались, и Филифёнка закрыла за Джаффси дверь.

Филифёнка чувствовала себя несчастной. Колючая ветка стояла на столе, и внезапно Филифёнке показалось, что цветы не подходят к обстановке. К этой обстановке вообще ничего не подходит!

Филифёнка переставила вазу на подоконник.

Море изменилось. Оно стало серым, волны показывали белые зубы, набрасываясь на берег. На небе разгорелось красноватое зарево.

Филифёнка долго простояла у окна, вслушиваясь в свист ветра.

Потом она по телефону позвонила Джаффси.

— Что случилось, миссис Филифёнка? — осторожно спросила та.

— Ты благополучно добралась до дому?

— Да, все в порядке, — ответила Джаффси. — Немного ветрено. — Некоторое время она помолчала, а потом дружелюбно добавила: — Миссис Филифёнка, вы рассказывали такие страшные вещи. Вы испытали на себе ужас стихийных бедствий?

— Нет, — сказала Филифёнка.

— Но что-то все-таки было?

— Нет, в самом деле, — пробормотала Филифёнка. — Я лишь предчувствую…

— Да, — протянула Джаффси. — Благодарю вас, визит к вам показался мне таким трогательным. А с вами все в порядке?

— Нет, не уверена, — отозвалась Филифёнка. — Я надеюсь, мы теперь станем чаще видеться?

— Я тоже так думаю, — согласилась Джаффси и повесила трубку.

Потом Филифёнка долго сидела и смотрела на телефонный аппарат. Внезапно она почувствовала, что замерзла.

«За окнами темно, — подумала она. — Я могу занавесить окна одеялами, а зеркала поверну к стене». Но делать ничего не стала. Она сидела и слушала как ветер, словно маленький бездомный зверек, завывает в дымоходе.

Дом слегка подрагивал. Ветер становился все сильнее. На море поднимался шторм.

С крыши соскользнула плитка черепицы и с грохотом ударилась о землю. Филифёнка торопливо перебралась в спальню. Но спальня была такой большой, что Филифёнка и здесь не чувствовала себя в безопасности. Она задыхалась. Она ведь такая маленькая, беззащитная…

Сдернув с кровати одеяло, Филифёнка отправилась по коридору, ведущему на кухню, ногой открыла дверь кладовки и прикрыла ее за собой. Отсюда шторм казался тише. В кладовке не было окон, только маленькое вентиляционное отверстие.

В темноте Филифёнка пробралась за мешки с картошкой и постелила одеяло у шкафа с банками джема.

Ее воображение рисовало картины шторма: некто черный и дикий тряс ее дом. Белыми драконами разрастались трещины в стенах. Из моря поднялся ревущий торнадо, подобный черной колонне и направился прямо к ней. Ближе и ближе…

Такие бури ее собственного изготовления были хуже всего. В глубине души Филифёнка даже немного гордилась придуманной ею бурей.

«Джаффси еще девочка, — решила Филифёнка. — Глупая девчонка с пирожными и наволочками в голове. Они ничего не понимают в цветах. Сидит сейчас у себя дома и думает, что я ничего такого не испытала на себе. Я — та, кто каждый день видит гибель мира. Каждый день! Но спокойно живет, ест, моет посуду и принимает гостей. Так, словно ничего не случилось».

Филифёнка высунула нос из-под одеяла, сурово посмотрела в темноту и заявила:

— Я вас насквозь всех вижу.

Ничего не произошло. Шторм не утихал. Тогда Филифёнка нырнула под одеяло и заткнула уши руками.

А буря все шумела и шумела. Ветер мчался со скоростью сорока семи ярдов в секунду (хотя вряд ли кто-то в такую бурю замерял скорость ветра).

В два часа ночи снесло трубу. Она сломалась у основания и, проломив крышу, упала на кухонную плиту. Теперь через дыру в потолке виднелось темное, ночное небо, большие несущиеся облака. А потом ветер обнаружил эту лазейку и, разметав золу, сдернул занавески и скатерть. Фотографии тетушек и дядюшек Филифёнки закружились по воздуху. Все безделушки пришли в движение, застучали, зазвенели, ударяясь друг о дружку. Двери захлопали, картина упала на пол.

Наконец, в замешательстве появилась разгневанная Филифёнка. «Сбылось. Пришел конец. Все кончено. Я больше не могу ждать».

Она хотела было позвонить Джаффси и рассказать ей… рассказать ей кое-что и в самом деле ужасное. Холодно и торжествующе.

Но ветер уже оборвал телефонные провода.

Филифёнка слышала лишь грохот сыпавшейся с крыши черепицы. «Если я поднимусь на чердак, меня сдует вместе с крышей, — рассуждала Филифёнка.

— Если спущусь в подвал, меня засыпят обломки. Но что-то предпринять необходимо».

Окно распахнулось, и мелкие осколки стекла посыпались на пол. Дождь залил мебель красноватого дерева, гипсовый хемуль свалился со своего пьедестала и рассыпался на куски.

С отвратительным грохотом на пол упала огромная люстра. Она принадлежала дяде Филифёнки. Все вокруг стонало и трещало. Потом Филифёнка увидела в осколке зеркала свое бледное лицо. Не задумываясь, она подбежала к окну и выпрыгнула наружу…

Филифёнка обнаружила, что сидит на песке. По лицу ее били теплые дождевые капли, а платье развевалось, словно парус.

Филифёнка крепко зажмурила глаза, понимая, что совершенно необязательно находиться в самом центре жуткой опасности.

Ветер завыл сильно и беспокойно. Все тревоги исчезли. Опасность скрывалась внутри дома, а не снаружи.

Филифёнка осторожно вздохнула, вдыхая запах морских водорослей и открыла глаза.

На улице было светлее, чем в доме.

Она увидела разрушения. Дом белым пятном возвышался у нее за спиной на расстоянии вытянутой руки. Он словно скользил сквозь проносящуюся мимо над песчаными дюнами ночь.

«Никогда раньше я не выходила ночью на улицу, — подумала Филифёнка. — Если бы моя мама узнала…»

Филифёнка поползла против ветра вниз к берегу, чтобы оказаться как можно дальше от дома. Ей почудилось, что море стало теперь сине-белым. С грохотом на берег обрушивались волны, и водяная пыль, словно дым, вилась над побережьем. Этот дым на вкус оказался соленым.

Позади, в доме что-то затрещало, но Филифёнка даже головы не повернула. Она спряталась за большим камнем и, широко раскрыв глаза, смотрела во тьму. Ей не было холодно. И странная вещь — внезапно она поняла: она же совершенно спокойна! Очень странное чувство, но Филифёнка решила, что это даже здорово. Что же раньше ее беспокоило? Стихийные бедствия?

К утру буря должна была бы утихнуть. Филифёнка твердо уверовала в это. Она сидела, глубоко задумавшись о себе и стихийных бедствиях, о своей мебели. Она пыталась представить, что же там случилось в доме. Вроде, кроме печной трубы ничего и не сломалось.

Филифёнка чувствовала: в ее жизни никогда не происходило ничего более важного. Буря вывела ее из равновесия, перевернула все шиворот-навыворот. Но Филифёнка не знала, что это еще не конец.

«Интересно, все ли вещи сломаны, вымазаны золой, покорежились или потрескались? Придется сесть и чинить их, неделя за неделей: склеивать, латать и высматривать потерянные кусочки…»

Омытый, отутюженный, красочный и вызывающий чувство сожаления берег. «Раньше, он, кажется, был лучше… Нет, нет. Только не назад в темные, холодные комнаты, только не надо снова пытаться их сделать уютными…»

— Нет! Не хочу! — закричала Филифёнка, поднявшись на дрожащих ногах. «Если я все буду делать как раньше, тогда все и останется как раньше. Я боюсь… боюсь снова почувствовать надвигающуюся опасность. Ко мне опять станут подкрадываться тайфуны и торнадо».

В первый раз Филифёнка оглянулась и посмотрела на дом хемуля. Дом выглядел как и раньше, но теперь он был наполнен сломанными вещами, и они ждали, что Филифёнка вернется и позаботится о них.

Не без сожаления покинет Филифёнка реликвии своих предков…

— Мама всегда напоминала мне о долге, — прошептала Филифёнка.

Настало утро.

На востоке цветком распустился рассвет. Последние капли дождя сорвались с неба, но тучи не расходились. Буря спряталась между ними. Несколько раз вдалеке прогремел гром.

Погода казалась неустойчивой. В ней таилось что-то неведомое. Филифёнка не знала, на что же ей решиться.

И тогда она увидела торнадо.

Торнадо ничуть не походил на ее собственное торнадо, которого она представляла сверкающими черными колоннами воды. Этот торнадо был настоящим. Он светился. Вихрь белых облаков, вращающихся по невероятной спирали. Торнадо становился белым как мел, там, где он соприкасался с водой.

Торнадо не ревел и не летел стремительно. Он двигался медленно и спокойно к берегу, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Солнце окончательно взошло, и его лучи высунулись на востоке, там, где уже давно не было облаков. Торнадо стал розовым.

Он выглядел невероятно высоким, бесшумно вращался и медленно приближался. Ближе, ближе…

Филифёнка не могла сдвинуться с места. Она спокойно стояла и думала: «О, мое прекрасное, удивительное стихийное бедствие…»

Торнадо выбрался на берег не так далеко от Филифёнки. Белая, величественная колонна прошествовала мимо нее. Подняв песок, колонна обрушилась на крышу дома хемуля. Филифёнка увидела, как все ее наволочки полетели в небо. Матерчатые подносы, фотографии в рамках, чайные салфетки, бабушкин серебряный кувшинчик, правила хорошего тона, вышитые серебром на шелке — такие знакомые вещи — все исчезло в вихре. И Филифёнка восторженно подумала: «Как чудесно! Что может маленькая Филифёнка сделать против могучих природных сил? Что тут можно поправить и отремонтировать? Ничего! Все смыло, унесло прочь!»

Торнадо начал торжествующе резвиться на полях, и Филифёнка увидела, как он вдруг сузился, сломался и исчез. В нем больше не было нужды.

Филифёнка глубоко вздохнула. «Теперь никогда не стану бояться, — сказала она мысленно. — Теперь я свободна и могу делать что угодно».

Солнце поднялось выше, и Филифёнка отправилась в путь по мокрому песку. Тут-то она и наткнулась на свой ковер. Море разукрасило его водорослями и ракушками. Филифёнка только посмеялась. Она взяла ковер и бросила его в море, чтобы прополоскать.

Большая зеленая волна окатила Филифёнку, когда она шагнула в воду вслед за ковром, а прибой, шипя белой пеной, стал качать ее: вверх — вниз, вверх — вниз. Волны кружились вокруг нее, прозрачные и зеленые. Филифёнка вынырнула, отдышалась. Посмотрев на солнце, она что-то быстро пробормотала. Щебеча, пританцовывая, она выбралась из воды и вытащила ковер.

Ни разу в жизни она не была так счастлива.

Джаффси услышала крики, но прошло несколько минут, прежде чем она увидела Филифёнку.

— Как ужасно! — воскликнула Джаффси. — Бедная маленькая Филифёнка!

— С добрым утром! — ответила Филифёнка. — Как спалось?

— Я сама не своя! — воскликнула Джаффси. — Что за ночь! Я все время думала о вас. Я сама видела! Видела как оно появилось! Стихийное бедствие!

— Ты так считаешь? — невинно спросила Филифёнка.

— Как вы были правы, как правы, — продолжала Джаффси. — Вы говорили: «Скоро что-то случится!» Вы просто чудо! А ваш прекрасный дом? Я всю ночь пыталась вам дозвониться. Я так беспокоилась, но на линии была поломка.

— Похоже на тебя, — фыркнула Филифёнка и принялась выжимать ковер. Но на самом деле это не имеет никакого значения. Если и стоит беспокоиться, так только о том, что в морской воде нет уксуса, и ковер может полинять.

Филифёнка села на песок и громко рассмеялась.

Никто впоследствии так толком и не смог понять — отчего такой зверек, как Снифф, выбросил Цедрик.

Раньше Снифф ничего похожего не делал, да и в будущем делать не собирался.

Цедрик не была живым существом, она была вещью — но какой! На первый взгляд, маленькая плюшевая собачка с голой кожей, но как приятно она выглядела! Вблизи ее глаза напоминали топазы, а на пряжке ошейника она носила маленький, неподдельный лунный камень.

Больше того, мордочка Цедрик выглядела неподражаемо, такого выражения не имела ни одна плюшевая собака. Возможно, драгоценность понравилась Сниффу больше выражения мордочки Цедрик, но в целом новая игрушка Сниффу приглянулась.

А потом Снифф выбросил Цедрик и очень сожалел об этом. Снифф ничего не ел, не спал, не разговаривал. Он сожалел.

— Но дорогой Снифф, — с беспокойством спросила Муми-мама, — если ты в самом деле так любил Цедрик, почему ты ее кому-нибудь не отдал, тому, кто тебе нравится?

— Фу! Фыркнул Снифф, уставившись в пол. — Все из-за Муми-тролля. Он сказал: «Если потеряешь или выбросишь что-то, что по-настоящему любишь, а потом найдешь, вот будет удивительно». Муми-тролль меня обманул.

— Ох! — только и сказала Муми-мама. Она не знала, что еще сказать.

Настал вечер. Муми-мама отправилась спать. Все пожелали друг другу спокойной ночи. Только Снифф лег, никому ничего не пожелав, уставился в потолок, где вверх-вниз двигалась тень большой ветви. Через открытое окно доносилась музыка Снусмумрика — он играл на губной гармошке у реки.

Когда мысли Сниффа стали совсем черными, он соскочил с кровати, подошел к окну, перелез через подоконник и помчался в сад, где белым, среди угольно-черных теней сверкали пионы. Луна поднялась высоко.

Снусмумрик сидел у палатки.

Он уже не играл, а лишь собирал ноты ночи — маленькие лоскутики музыки, которые походили на шорохи, на те непонятные, тихие звуки, которые неизвестно откуда берутся.

Снифф сел рядом и безутешно уставился в реку.

— Привет, — поздоровался Снусмумрик. — Хорошо, что ты пришел. Я придумаю для тебя какую-нибудь историю.

— Волшебные истории сегодня меня не интересуют, — пробормотал Снифф, поморщившись.

— Это будет не волшебная история, — возразил Снусмумрик. — Все случилось на самом деле с тетушкой моей матушки.

И Снусмумрик начал рассказывать историю, то и дело затягиваясь трубкой и окуная пятки в темную речную воду.

— Жила-была дама, которая страстно любила неодушевленные предметы. У нее не было детей, чтобы развлекать или досаждать ей. Она нигде не работала и ничего не готовила. Она ничуть не задумывалась, что о ней говорят люди. Она потеряла вкус к игре. Другими словами, находила жизнь немного скучной. Она любила лишь свои красивые вещи. Она собирала их всю жизнь, сортировала, полировала и делала их все более и более прекрасными. И всегда, возвращаясь домой, любовалась ими.

— Очень счастливая дама, — кивнул Снифф. — А что за вещи она собирала?

— Так вот, — продолжал Снусмумрик. — Она была так счастлива, как только могла. А теперь, пожалуйста, не перебивай меня. Так вот, однажды ночью тетушка моей матери вошла в темную комнату, на ходу доедая отбивную котлету, и подавилась большой костью. Тетушка почувствовала себя плохо. Она не нашла ничего лучшего, как пойти к своему лечащему врачу. Тот простучал ее, просветил на рентгене, выслушал, а потом заявил: все дело в кости, которая застряла у моей тетушки где-то внутри.

К тому же, кость оказалось невозможно вытащить. Другими словами, чем дальше, тем хуже.

— Скажи, — спросил Снифф, немного заинтересовавшись историей.

— Дама пришла, чтобы вытащить кость, а доктор, увы, не мог этого сделать?

— Что-то вроде того, — разозлился Снусмумрик. — Но тетушка моей матери была чересчур пуглива. Она заставила врача сказать, сколько времени ей осталось жить, и ушла домой, сильно задумавшись. А времени ей осталось не так уж много. Тетушка внезапно вспомнила, что в молодости она хотела побывать на Амазонке, изучить обитателей глубин морей, построить большой хорошенький дом для одиноких детей, увидеть вулкан и навестить всех своих друзей. Но теперь, конечно, оказалось поздно. Да и друзей у нее не осталось, потому что она только коллекционировала красивые вещи, а на большее у нее времени не хватило. Она становилась все печальнее, прохаживаясь по своим комнатам. Ее удивительные штучки не вернули ей покоя. Напротив, они напоминали ей: когда она попадет на небо, все это останется на земле. Она даже решила, что теперь созерцание коллекции не принесет ей счастья.

— Глупая дама! — закричал Снифф. — Неужели она не могла даже маленькой вещички захватить с собой?

— Нет! — отрезал Снусмумрик. — Невозможно! Не испытывай, пожалуйста, моего терпения! Слушай. Однажды тетя моей матушки лежала в кровати, смотрела в потолок и размышляла. Ее окружала красивая мебель и прекрасные безделушки. Ее коллекция размещалась на полу, стенах, на потолках, в ящиках… и тут она почувствовала, как задыхается среди всех этих безделушек, которые делали ее жизнь столь прекрасной. Тут ей в голову пришла замечательная мысль. Идея показалась ей столь чудесной, что тетя моей матери начала смеяться прямо в постели. Словно в припадке. Она встала, оделась и начала обдумывать эту идею. Все дело было в открытом пространстве. Самое верное средство — открытое пространство, если у тебя внутри застряла кость, и ты еще можешь мечтать об Амазонке.

— Как глупо, — разочарованно протянул Снифф.

— По крайней мере, не так уж глупо, — возразил Снусмумрик. — Тетушка очень обрадовалась, когда придумала, куда деть вещи. У нее было много связей, она многих знала. Ведь такое возможно, даже если у тебя нет друзей. «Хорошо, — решила она, — буду отдавать им то, что им понравится. Вот — чудесная игра!» Она действовала отнюдь не глупо. Мне она, например, подарила губную гармошку. Может ты не знаешь, но моя губная гармошка из золота и розового дерева. Ладно. Она думала: «Будет здорово, если каждый получит то, о чем мечтал». Тетушка моей матушки обожала сюрпризы. Она запаковывала безделушки в ящики и посылала в подарок. Никто из ее адресатов не мог наверняка угадать — что пошлет она в следующий раз! Она развлекалась, воображая их мысли и удивление. Теперь тетушка чувствовала себя совершенно свободно. Ее жизнь стала немного походить на ярмарку, на которой в один миг исполнялись желания.

— Но я же не запаковывал Цедрик, — закричал Снифф, выпучив глаза. — Я же не дарил ее!

Снусмумрик вздохнул.

— Может и так, — сказал он. — Но ведь ты даже не пытаешься выслушать такую хорошую историю, раз она, к тому же, не о тебе. Так хоть немножко подумай обо мне. Я рассказываю же для тебя. Ну, все в порядке.

Дальше с тетушкой еще многое случилось. Тетушка моей матери обнаружила, что может спокойно засыпать. А в дневное время она грезила Амазонкой и читала книги о глубоководных морских обитателях, рисовала планы домов для одиноких детей. Она была счастлива. Она стала такой же как все, и с ней стали дружить. «Я должна остерегаться, — решила она. — Раньше я знала, как себя вести, у меня было много друзей, но не было времени общаться с ними».

Ее комнаты становились все больше и больше. Она отправляла одну посылку за другой. Чем больше она отправляла, тем легче ей становилось. Наконец, она стала ходить по пустым комнатам, словно воздушный шар, счастливый воздушный шар, готовый улететь…

— На небеса, — сухо оборвал Снифф. — А теперь послушай…

— Не перебивай меня все время, — продолжал Снусмумрик. — Я прошу, чтобы ты всего лишь выслушал эту маленькую историю. Я все-таки закончу ее. Хорошо? Наконец все комнаты оказались пусты. У тетушки моей матушки осталась только кровать — большая кровать с балдахином. Когда к ней пришли ее новые друзья, то оказалось, им нечего подарить. Но все благополучно разместились на кровати под балдахином и чудесно провели время, только тетушка поначалу беспокоилась: гостей пришло столько, сколько у нее никогда раньше не бывало. Они всю ночь рассказывали смешные истории и истории о духах, а потом однажды вечером…

— Знаю, знаю, — перебил Снифф. — Ты точно похож на Муми-тролля. Я знаю, чем все кончилось. Как-то вечером она и свою кровать подарила и ушла на небеса совершенно счастливая. А мне также надлежит не сожалеть ни о чем, особенно о Цедрик.

— Да ты — ас, — удивился Снусмумрик. — Даже хуже. Ты — тот, кто умеет портить истории. Разве я не сказал о том, как тетушка моей матери однажды так ужасно смеялась, что кость выскочила у нее из желудка, и она совершенно поправилась!

— Ты этого не говорил, — воскликнул Снифф. — А ведь бедная дама?

— Почему ты считаешь ее бедной? — спросил Снусмумрик.

— Разве непонятно! Она все раздала, — закричал Снифф. — Совершенно бесплатно! Разве она не умерла после этого? Тогда она должна была забрать часть подарков.

Снусмумрик выбил трубку и посмотрел на Сниффа.

— Ты — глупый маленький зверек, — сказал Снусмумрик. — Тетушка превратила все в смешную историю. Она стала вхожа в общество, построила дом для одиноких детей. Она оказалась слишком старой, чтобы увидеть глубоководных обитателей, зато на вулкан насмотрелась вдоволь. А потом она уехала на Амазонку. Оттуда мы получили ее последнюю весточку.

— Но это же стоит денег. — заметил Снифф, рассуждая практично. — Разве она ничего себе не оставила?

— Она? — переспросил Снусмумрик. — Если бы ты слушал внимательно, ты бы понял, что она сохранила кровать под балдахином. И продав кровать, она выручила немного денег.

А что до Цедрик, то Снифф нашел ее, вшил ей в ушки сережки с топазами и приделал ей маленькие черные глазки. Однажды Снифф наткнулся на нее, лежащую под дождем. Цедрик высушили, но лунного камня так и не нашли. Снифф и теперь очень любит Цедрик, хотя бы для успокоения совести. И его за это уважают.

Жил-был хемуль. Он работал в парке с аттракционами, мечтая хоть немножко стать счастливым. Он пробивал дырочки в билетах, и люди отнюдь не радовались его появлению. Работа немного грустная, если этим заниматься всю жизнь.

Хемуль пробивал и пробивал, и пока пробивал дырочки, грезил планами о том, чем займется, когда выйдет на пенсию.

Для тех кто не знает, что такое пенсия: пенсия, это когда вы можете делать, что вам заблагорассудится, но, к сожалению, она бывает лишь под старость. По крайней мере, так говорили хемулю его родственники.

У нашего хемуля было ужасно много родственников, множество громадных, веселых, болтливых хемулей, которые то и дело хлопали друг друга по спине и взрывались безумным смехом.

Они совместно владели парком аттракционов и в свободное время музицировали на тромбонах, играли в городки, рассказывали друг другу веселые истории и пугали людей в общественных местах.

Наш хемуль принадлежал к другой ветви их рода и, в общем-то, приходился веселым хемулям отдаленным родственником. Он никого не хлопал по спине, а если и звонил в колокольчик, так лишь затем, чтобы объявить отправление паровозика на американских горках. Когда он не пробивал дырочки в билетах, то сидел на скамеечке для детей.

— Ты такой одинокий и ничего не хочешь изменить, — говорили ему остальные хемули. — Тебе больше времени надо проводить с людьми.

— Я не одинок, — отвечал он. — У меня просто нет времени. Мне многие хотят помочь, но если вы задумаетесь…

— Великолепно, — бормотали родственники, хлопая его по спине. — Так здорово, что ты не одинок…

А наш хемуль мечтал об удивительном таинстве одиночества. Он надеялся хоть на старости лет обрести его.

Кружились карусели, гремели тромбоны, а мюмлы каждую ночь пронзительно визжали на качелях. Еще постоянно разыгрывали первый приз в конкурсе «кто разобьет больше посуды мячиком?». Все вокруг веселились, хемули танцевали, вопили, смеялись и ссорились, ели и пили, и так все время. Дошло до того, что наш хемуль просто начал бояться шумных и веселых людей.

Он жил в детской спальне, вместе с детьми хемулей, которые весь день веселились и скакали, а ночью засыпали. Если они начинали плакать, хемуль их утешал, наигрывая на органе.

Остаток свободного от работы времени он стремился удрать из большого дома, полного хемулей. И все же почти все время он проводил в их компании, слушая разнузданную болтовню.

— Когда я стану старым? — однажды за обедом спросил наш хемуль.

— Старым? Ты? — заржал его дядюшка. — Очень не скоро. Спеши, спеши, ведь никто не состарится раньше, чем ему положено.

— Но я чувствую себя очень старым, — беспокойно ответил хемуль.

— Ха-ха! — оскалился дядюшка. — В эту ночь мы устроим фейерверк, а до самого заката будут играть трубы.

Но фейерверка не получилось, потому что в полдень пошел сильный дождь. Он продолжался всю ночь, весь следующий день, и еще один день после этого, и всю последующую неделю.

Если говорить откровенно, дождь продолжал лить восемь недель. Никто еще не видел ничего подобного.

Парк с аттракционами потерял свой блеск, краска облупилась. Парк увядал, словно цветок, бледнел и ржавел, а потом все стало разваливаться.

Обзорное колесо упало набок, горки размыло, и они превратились в огромные серые лужи и лужицы, а со временем и следа от них не осталось.

Дождевая вода все текла и текла реками. Все маленькие дети: тоффлесы, вудисы, хумперы, мюмлы и даже форты все дни проводили, прижавшись носами к стеклам, наблюдая, как их счастливая страна размывается дождем.

Комната с Кривыми Зеркалами — маленький домик — упал набок. Все зеркала разбились на сотни маленьких влажных осколков. Над всем этим ужасом громко звучал детский плач.

Дети страшно досаждали родителям, но те ничего не могли придумать для спасения парка с аттракционами.

Вымпелы и воздушные шары запутались в кронах деревьев. Дом Счастья залила грязь, а трехголовый аллигатор уплыл в море, к тому же в пути он потерял две головы, которые оказались просто приклеенными.

Хемули с радостью наблюдали за разрушениями. Они стояли у окон, тыкали пальцами и хлопали друг друга по спинам, то и дело крича:

— Смотрите! Сцена Тысяча и одной ночи! Танцующий пол проваливается! А вон пять летучих мышей из Ужасной Пещеры на крыше домика Филифёнки! Вы видите!

Хемули решили: если воду заморозить, можно здорово покататься на коньках. Они, конечно, не забыли о нашем хемуле, пообещав, что скоро он снова начнет пробивать билеты, как только все устроится.

— Нет, — внезапно объявил наш хемуль. — Нет, нет, нет. Я не хочу. Хочу на пенсию. Хочу быть в полном одиночестве в каком-нибудь пустынном месте.

— Но, дорогой мой племянничек, — спросил у него один из дядюшек, совершенно изумленный. — Ты понимаешь, что ты говоришь?

— Да, — заявил наш хемуль.

— Но почему ты не говорил нам этого раньше? — спросил один из родственников. — Мы считали, что тебе нравится так жить.

— Я раньше не осмеливался признаться, — сказал хемуль.

Тогда все остальные хемули снова захохотали, решив: это ужасно смешно.

— Хорошо, но что ты будешь делать? — поинтересовалась у нашего хемуля его тетушка по материнской линии.

— Я хочу построить кукольный домик, — прошептал хемуль. — Самый прекрасный в мире кукольный домик, со множеством пустых комнат, тихих и печальных.

Теперь хемули захохотали так сильно, что попадали на пол. Они толкали друг друга локтями и кричали:

— Кукольный домик! Ты это слышал! Он сказал «кукольный домик»! — и они смеялись до слез, а потом сказали хемулю: — Дорогой, можешь делать все, что захочешь. Можешь взять себе большой бабушкин парк, очень может быть, там до сих пор тихо как в могиле. Отправляйся туда, поиграй, пока не надоест. Удачи тебе. Надеемся, тебе парк понравится.

— Благодарю, — ответил хемуль, чуть отпрянув. — Я знаю, вы желаете мне только хорошего.

Он мечтал о кукольном домике с печальными, пустыми прекрасными комнатами, А хемули посмеялись над этим. Но наш хемуль их не осуждал. Они бы сильно обиделись, если бы он сказал им, что все они очень испорченные хемули. Какое же это, однако, рискованное дело, без всякой подготовки разглашать свои самые потаенные мечты!..

В одиночестве хемуль отправился в старый бабушкин парк, который теперь стал его собственным парком. У него в кармане даже звенел ключ.

Парк был закрыт с тех пор, как бабушка устроила из своего дома огромный костер, а потом куда-то укатила со всей семьей.

Это случилось еще тогда, когда наш хемуль был слишком мал, чтобы ходить в парк.

С тех пор лес вокруг парка разросся. Дождевая вода затопила тропинки и дорожки. Когда хемуль зашлепал по лужам, дождь прекратился так же внезапно, как и начался восемь недель назад. Но хемуль не обратил на это внимания. Он полностью окунулся в мечты и ощущал печаль, потому что больше не хотел строить кукольный домик.

Наконец, он увидел парковую ограду. Часть ее покосилась, но она все равно казалась очень высокой. Ворота заржавели и оказались запертыми.

Хемуль отпер их и, войдя в парк, закрыл на замок. Внезапно он позабыл о кукольном домике. Впервые в жизни он открыл и закрыл что-то, принадлежавшее лично ему. Теперь здесь его дом. Он не будет больше жить в чьем-то чужом, не его доме.

Медленно разошлись дождевые облака, и выглянуло солнце. Мокрый, зеленый и неухоженный парк заискрился и засверкал. Уже давно его никто не прореживал, не подстригал и не убирал. Кроны деревьев свисали до земли и перевивались. В сочной траве зажурчали ручьи, которые бабушка в свое время проложила через весь парк. Но теперь они стали широкими и глубокими. Маленькие мостики исчезли.

Хемуль оказался в зеленой, дружелюбной тишине. Ему показалось, будто бы он омолодился.

«Ах, каким старым, усталым я был раньше, — думал он. — Как я люблю своих родственников. Но больше я не должен о них думать».

Он долго бродил в высокой сочной траве, обнимал деревья и, наконец, на закате лег поспать в центре парка. Тут раньше стоял дом его бабушки. Но пожар случился давным-давно, и теперь на месте пожарища выросли молодые деревца. Они склонились над хемулем, словно стены.

Пришла ночь, в небе загорелось множество больших звезд, и хемуль еще сильнее полюбил свой парк. Парк — дикий и загадочный, с заросшими травой Таинственными путями, — теперь стал его домом.

Хемуль не переставал удивляться. Он нашел старые фруктовые деревья. Яблоки и сливы лежали в траве. На мгновение хемуль даже подумал: «Какая жалость! Мне же не съесть даже половину из них. Но…» Но потом он забыл свои планы, очарованный тишиной одиночества.

Он был хозяином этой земли, залитой лунным светом. Он полюбил прекрасные деревья. Хемуль даже сплел венок из листьев и повесил его себе на шею. И только тогда он уснул спокойно.

Утром хемуль услышал звон колокольчика у ворот. Он забеспокоился. Кто-то пришел и хотел войти. Хемуль осторожно прокрался в траве. Колокольчик снова зазвонил. Вытянув шею, хемуль разглядел за воротами очень маленького хумпера.

— Уходи, — беспокойно сказал хемуль. — Это частные владения. Я здесь живу.

— Я знаю, — ответил маленький хумпер.

— Хемули послали меня отнести вам обед.

— Вижу, — согласился хемуль. Он отпер ворота и забрал у хумпера корзинку. Потом вернулся в парк и снова запер ворота. Хумпер ничего не сказал, но остался стоять на своем месте.

— Чего тебе надо? — спросил хемуль.

— Нам плохо, — искренне признался хумпер. — Нам всем очень плохо. Тем, кто маленький. У нас больше нет парка с аттракционами. Так обидно.

— Да, — ответил хемуль, уставившись в землю. Он не хотел думать о мрачном, но его с детства приучили до конца выслушивать собеседника.

— Вы тоже наверное опечалены? — жалостливо предположил хумпер. — Вы ведь раньше пробивали дырочки в билетах. Если у малыша был старый билет, вы иногда пробивали его два раза. Мы все использовали билеты по два, по три раза.

— У меня плохое зрение, — фыркнул хемуль. — К тому же, тебя, наверное, ждут дома?

Хумпер кивнул, но остался стоять на месте. Он маячил у самых ворот.

— Хочу вам сказать, — прошептал он. — У нас есть секрет.

Хемуль отшатнулся. Ему не нравились чужие секреты, но хумпер жалостливо продолжал:

— Мы кое-что спасли и спрятали в сарае у Филифёнки. Вы не поверите, как много мы сделали. Спасали и спасали. Мы пробирались ночами под дождем, выуживали вещи из воды, снимали с деревьев, сушили и ремонтировали их. Теперь они в порядке!

— Что, — переспросил хемуль.

— Я об аттракционах! — продолжал хумпер. — Все, что мы смогли выловить, мы отремонтировали! Великолепно, не правда ли!? И если теперь хемули все отстроят заново, вы вернетесь пробивать билеты?

— Ах, — пробормотал хемуль и поставил корзинку на траву.

— Тогда все в порядке! — воскликнул хумпер засмеявшись, замахал руками и исчез.

На следующее утро хемуль беспокойно ждал у ворот. Когда хумпер принес корзинку с едой, хемуль спросил:

— Ну, как мои родственнички? Что они вам сказали?

— Они не хотят, — удрученно ответил хумпер. — Они хотят построить каток, а многие уже отправились спать на зиму.

— Плохо, — решил хемуль, почувствовав облегчение.

Хумпер ничего не сказал. Он передал корзинку и ушел.

«Бедные дети, — подумал хемуль. — Хорошо. Хорошо». Как и планировал, он отправился строить хижину на руинах бабушкиного дома.

Хемуль работал весь день и получил огромное удовольствие. Он остановился лишь тогда, когда стало совсем темно и пошел спать, усталый и довольный. Он проспал до утра.

Когда он пришел на обед, хумпера уже не было. В корзинке он обнаружил письмо, написанное детскими корявыми буквами:

«Дорогой контролер. Вы — хороший, потому что всегда справедливы. Может вы поможете нам?»

Хемуль до конца не понял смысла письма, но у него зародилось ужасное подозрение.

А потом он увидел. За воротами дети оставили все, что им удалось спасти из парка с аттракционами. Много всяческих штуковин. Некоторые вещи оказались сломанными, порванными и неправильно отремонтированными. Все это выглядело очень странно. Разнообразная коллекция досок, брезента, проволоки, бумаги и ржавого железа. Все это выглядело печально и неожиданно для хемуля. В панике он бросился прочь.

Потом хемуль снова занялся своей хижиной.

Он работал и работал, но ничего не получалось. Его мысли блуждали где-то далеко. И все кончилось тем, что крыша его почти построенной хижины провалилась.

«Нет, — сказал сам себе хемуль. — Я не хочу. Я должен сказать „нет“. Я — пенсионер. Я хочу делать только то, что мне нравится, и больше ничего».

Он повторил это несколько раз, все более и более угрожающе, а потом встал, вернулся к воротам и начал втаскивать спасенный детьми хлам в свой парк.

Дети расселись на высокой ограде парка хемуля. Они напоминали серых воробьев, но вели себя совершенно спокойно.

Иногда кто-нибудь их них шёпотом спрашивал:

— Что это он теперь делает?

— Ш-ш-ш, — отвечали остальные. — Он не любит, когда болтают попусту.

Хемуль повесил несколько лент и бумажных роз на деревья, а потом исчез из виду. Он отправился мастерить площадку для игр, но никак было не найти подходящего места.

— Невозможно, — наконец объявил хемуль. — Вы видите! Я ничего не могу выбрать. Мне нужен ваш совет.

Перешептываясь, малыши слезли с забора. Они вели себя очень тихо.

Хемуль, наконец, решил устроить площадку для игр неподалеку от развалин своей хижины. Он расставил в траве лошадок, деревянных лебедей опустил в пруд. Но он все время прислушивался.

«Кукольный домик! — с горечью думал он. — Похоже это и впрямь мишура. Но больше никакого шума и грохота!..»

Осмотрев свою работу, он обратился к малышам:

— Что уставились? Сбегайте к хемулям и скажите им, чтоб больше обедов не присылали. Пусть лучше пришлют мне гвозди, молоток, свечи, канаты и двухдюймовых реек. И пусть поторопятся.

Дети засмеялись и убежали.

— Мы не говорили ему, чтоб он работал, — объявили хемули и принялись колотить друг друга по спинам, трясясь от хохота. — Нет, если он хочет, то пусть строит парк с аттракционами. Ведь у бедных малышей должен быть такой парк.

И хемули послали ему в два раза больше того, что он просил. И еще: продуктов на неделю, десять метров красного вельвета, золотой и серебряной бумаги в рулонах и орган в коробке.

— Нет, — категорически объявил хемуль. — Никаких музыкальных инструментов!

— Конечно, — кивнули дети и оставили орган за воротами парка.

Хемуль тем временем работал, строил и конструировал. Постепенно ему понравилось трудиться. Высоко в деревьях засверкали тысячи осколков зеркал, покачиваясь вместе с листвой на ветру. У подножья деревьев хемуль расставил маленькие скамеечки и мягкие пуфики. Там можно было сидеть и пить сок или даже чуток вздремнуть. А в густой листве он спрятал качели.

Постройка американских гор оказалась самой трудной задачей. Горы получились очень маленькими, потому что большую часть конструкций смыло. Но хемуль был доволен: на таких горах пассажиры меньше станут вопить. А в конце трассы пассажиров сваливали в пруд. Это всем дико понравилось.

Но строительство американских гор оказалось для хемуля очень тяжелой работой. Когда он устанавливал часть конструкции справа, что-нибудь слева падало. Тогда хемуль воскликнул:

— Помогите! Не могу же я один скреплять десять деталей одновременно.

Дети спрыгнули с ограды и бросились помогать.

Наконец, горы поднялись во всей своей красе. Вот радость-то!..

Хемуль дал детям поесть. Ведь они же не ходили домой обедать!

Вечером дети разошлись по домам, но с рассветом снова были у ворот. Как-то утром они привели на поводке аллигатора.

— А вы уверены, что он хочет в парк? — с сомнением спросил хемуль.

— Совершенно уверены, — ответил хумпер. — Он не говорит, но он так спокойно себя ведет, к тому же он соскучился по остальным своим головам.

Однажды сын Филифёнки в фарфоровой печке обнаружил растягивающийся канат. Его тут же отнесли в бабушкин парк.

Каждый, нашедший что-нибудь забавное, тащил в парк с аттракционами. Приносили даже такие вещи как корзинки, чайники, оконные рамы и ириски. Всем вещам находили соответствующее применение. Хемуль же разрешил приносить в парк все, что не шумит.

И он никогда не пускал в парк, кроме детей.

Парк становился все более и более фантастическим. В центре его располагался дом хемуля — а внутри него игровая площадка. Немного аляповатый, он внешне походил на перевернутую коробку из-под ирисок. Внутри его украшали бумажные розы и красные ленты.

В один прекрасный, совершенно обычный вечер строительство закончилось. На мгновение сердцем хемуля завладела печаль.

Он зажег все свечи и вместе с детьми долго стоял, любуясь парком.

Зеркала, серебро и золото сверкали в кронах темных деревьев. Все было готово и замерло в ожидании: пруды, лодочки, туннели, стойка с соками, качели, деревья для лазанья, коробки с яблоками.

— Все готово, — объявил хемуль. — Но помните. Это не парк с аттракционами. Это Парк Тишины!

Дети, которые помогали строить, лишь подталкивали друг друга локтями. Наконец, хумпер шагнул вперед и спросил:

— А вам надо предъявлять билеты?

— Нет, — ответил хемуль.

Он ушел в свой дом и зажег по пути луну над Домом Миражей. Потом он залез в гамак, который подарила ему Филифёнка, и через дыру в потолке стал смотреть на звезды.

Снаружи царила тишина. Хемуль не слышал ничего, кроме журчания ручья и шороха ночного ветра.

Внезапно хемуль забеспокоился. Он сел, прислушиваясь. Ни звука.

«Наверное, никогда нельзя быть совершенно счастливым? — подумал он с беспокойством. — Может статься нельзя быть счастливым, если кто-нибудь не шумит под ухом. Может, дети ушли домой?»

Хемуль вылез на чердак и высунулся наружу. Нет, дети не ушли домой. Весь парк шуршал, наполненный затаенной и счастливой жизнью. Вот всплеск, смешок, стук, кто-то пробежал. Дети веселились.

«Завтра, — решил хемуль. — Завтра я разрешу им смеяться и немного, в меру, шуметь. Но не более. Вот так-то».

Он спустился с чердака и улегся в гамак. Вскоре он уснул и ему ничего не мешало спать сколько вздумается.

Снаружи, у запертых ворот стоял дядюшка нашего хемуля. Он поглядывал в замочную скважину, но почти ничего не мог разглядеть.

«Ни одного звука, — думал он. — Словно там и нет никого. Тогда выходит, каждый может добиться всего, чего только пожелает. Да, мой бедный племянник имеет определенные странности…»

Дядюшка нашего хемуля забрал орган, оставшийся за воротами, потому что он очень любил музыку.

Тихим, безоблачным вечерком в конце апреля Снусмумрик обнаружил, что забрался слишком далеко на север. Отсюда были видны заплаты вечных снегов на далеких горах.

Весь день Снусмумрик шел, вслушиваясь в крики птиц, возвращавшихся с юга домой, на север.

Прогулка оказалась легкой, рюкзак был почти пуст, и Снусмумрика ничего не беспокоило. Он чувствовал себя счастливым. Ему нравился лес, погода и он сам. Солнце ярко сверкало красным между листьями, воздух казался холодным и приятным.

«В такой вечер неплохо бы сочинить мелодию», — подумал Снусмумрик. — «Новая мелодия: ожидание, весенняя печаль и восторг прогулки в одиночестве».

Сперва он спрячет мелодию, не посмеет наигрывать ее, а потом возьмет губную гармошку, и все ноты сами встанут на свои места.

Если он выпустит их на свободу раньше, они могут приклеиться по пути и получится мелодия, хорошая лишь наполовину, или они вообще потеряются, и у него никогда больше не будет подходящего настроения, чтобы найти их. Мелодии — серьезные штучки, особенно, если они и веселые и грустные одновременно.

В этот вечер Снусмумрик чувствовал себя уверенно. Мелодия ждала, наполовину оформившись. Снусмумрик был уверен: она станет лучшей мелодией из тех, что он сочинил.

Потом, вернувшись в долину Муми-троллей, он сядет на перила мостика и заиграет, а Муми-тролль скажет: «Вот здорово! В самом деле, здорово!»

Снусмумрик остановился, почувствовав беспокойство. Да, Муми-тролль уже наверняка давно его ждет. Муми-тролль, который сидит дома, ждет его, любуется им и говорит о нем: «Конечно, Снусмумрик, ты чувствуешь себя свободно. Естественно, ты должен время от времени уходить. Я понимаю, ты все время один».

И каждый раз глаза Муми-тролля были черными от разочарования. Но Снусмумрик ничего не мог с этим поделать.

— Ах, Муми, Муми, — сказал сам себе Снусмумрик и пошел дальше.

— Ах, Муми, Муми. — Он почувствовал тепло, вспомнив о Муми-тролле. «Не хочу думать о нем. Он роскошный Муми, но я не должен сейчас о нем думать. Ночью я должен остаться один на один со своей мелодией».

Снусмумрик отогнал мысли о Муми-тролле. Он покружил в поисках места для лагеря и, услышав журчание ручья, пошел на звук.

Последний красный солнечный луч потух меж ветвями. Наступили весенние сумерки: тихие и синие. Лес изменился. Белые колонны деревьев все больше и больше преображались в синих сумерках…

Ручей был хорош.

Чистый и темный, он струился над кучками прошлогодних листьев по узким туннелям во льду и, обогнув пригорок зеленого мха, опрометчиво соскальзывал на белое, песчаное дно. Тут он жужжал, словно москит, потом пытался журчать большим и грозным ручьем и, наконец, замирая булькал ртом, полным растаявшего снега, и смеялся над самим собой.

Снусмумрик замер вслушиваясь.

«В мелодию я должен включить ручей. Думаю, в припеве».

Внезапно у водопада сорвался маленький камешек. Он сбил всю октаву.

«Неплохо, — восхищенно заметил Снусмумрик. — Вот так взять и изменить мелодию. Выходит, я открыл, что у ручья есть своя песня».

Вытащив старую кастрюлю, Снусмумрик наполнил ее у водопада, потом пошел среди елей в поисках дров для костра. Земля была влажной: весенняя оттепель и дожди.

Снусмумрик залез вглубь колючего бурелома, чтобы найти сухие дрова. Когда он вылез, то услышал чей-то крик за спиной.

Незнакомец, пища, исчез среди елей.

— Ползают тут всякие, — фыркнул Снусмумрик. — Смешно: как могут заставить разнервничаться самые маленькие трясунчики.

Снусмумрик нашел сухой пень и несколько сухих палок. Он устроил у ручья настоящий походный костер, решив приготовить себе обед. Он никогда не готовил обеды для других, если конечно мог избежать этого. Ведь некоторые так любят болтать за едой!

Еще они любят столы и стулья, а некоторые пользуются салфетками. Снусмумрик даже слышал об одном хемуле, который переодевался перед едой, но, возможно, это лишь сплетни…

Маленький рассеянный Снусмумрик кушал постный суп, любуясь зеленым мхом на березах.

Мелодия была почти в руках, ее уже легко можно было поймать за хвост. Достаточно выждать, пока мелодия не пожелает вылезти сама. Нет, лучше сперва вымыть посуду, разжечь трубку, а потом, когда погаснет костер и ночные существа начнут перекликаться, он поищет ее.

Снусмумрик мыл кастрюлю в ручье, когда поймал чей-то взгляд. Кто-то сидел на другом берегу среди корней деревьев и смотрел на него. Глаза незнакомца прищурились, но с большим интересом продолжали следить за Снусмумриком.

Два шпионящих глаза под шваброй волос. Похоже на тех, кого никто не замечает.

Снусмумрик притворился, что не видит того, кто подсматривал. Он разбросал костер, срезал несколько густых веточек, чтобы мягче было сидеть, вынул трубку, зажег ее, выпустил облачко дыма и замер, поджидая весеннюю мелодию.

Но мелодия не появлялась. Да к тому же, Снусмумрик все время чувствовал взгляд незнакомца. Тот следил за всем, что делал Снусмумрик, и Снусмумрик встревожился. Он хлопнул в ладоши и крикнул:

— Кто там! Вылезай!

Незнакомец, трясясь, протиснулся между корнями на другом берегу ручья и как шпион произнес:

— Надеюсь, я не обидел вас? Я знаю, вы — Снусмумрик.

Потом трясунчик ступил в воду. Ручей оказался шире, чем предполагалось, и вода была ледяная. На несколько секунд трясунчик потерял точку опоры, но Снусмумрик, видимо, был столь обеспокоен, что просто не подумал протянуть руку.

Наконец, жалкий, чуть толстоватый трясунчик выкарабкался на берег и, щелкая зубами, заявил:

— Привет, я рад с вами встретиться.

— Приветик, — совершенно холодно ответил Снусмумрик.

— Могу я погреться у вашего костра? — продолжал трясунчик. Мокрое маленькое личико заранее засветилось благодарностью. — Только подумать, я стану трясунчиком, который сидел у костра Снусмумрика. Никогда этого не забуду.

Трясунчик пододвинулся ближе, положил лапку на рюкзак Снусмумрика и печально прошептал:

— А тут вы прячете губную гармошку? Она там?

— Да, — сердито ответил Снусмумрик. Мелодия потерялась, одиночество нарушилось, все изменилось. Сжав зубами мундштук трубки, он смотрел вглубь леса, но ничего не видел.

— Не стесняйтесь меня, — невинно продолжал трясунчик. — Я имею в виду, если вам хочется поиграть… Вы никогда не догадаетесь, как редко я слушаю музыку. Хедгехог, Туффл и моя мама — они все говорили мне… Туффл однажды вас видел! Вы не можете представить… ничего счастливее, чем вот так… Но мы…

— Как тебя зовут? — спросил Снусмумрик. Вечер оказался начисто испорченным, можно и поговорить.

— Я так мал, что не имею собственного имени, — поспешно ответил трясунчик. — До сегодняшнего вечера никто никогда не называл меня именем. Я к вам вышел, потому что много о вас слышал и долго следил за вами. А теперь вы спросили как мое имя. Вы думаете… Может вы смогли бы… Я имею в виду… Вам не составит большого труда придумать мне имя, которое стало бы только моим, и никто больше не смог бы так называться?

Снусмумрик пробормотал что-то и надвинул шляпу на глаза. Кто-то на длинных, остроконечных крыльях пролетел над ручьем и протяжно, печально прокричал среди деревьев: Ио-ооо, Ио-ооо, Ти-ооо…

— Ты не свободен, даже если любуешься чем-то, — внезапно объявил Снусмумрик.

— Я слышал, вы знаете много разных полезных и занятных вещей, — пролепетал маленький трясунчик, пододвинувшись ближе. — Вы, должно быть, многое повидали. Вы всегда правы. Я уже пытаюсь стать свободным, как вы… Вы сейчас идете в долину Муми-троллей. Там вы отдохнете, встретитесь с друзьями. Хедгехог мне рассказывал: Муми-тролль только проснется после зимней спячки, сразу начинает вас ждать… Разве не здорово знать, что кто-то очень хочет вас видеть, сидит и ждет? А?..

— К Муми-троллю я зайду, когда мне будет нужно, — злясь, отрезал Снусмумрик. — Может, я отправлюсь в другое место.

— Ах! Тогда Муми-тролль расстроится, — испугался трясунчик.

Мех трясунчика начал подсыхать и стал светло-коричневым и мягким. Он снова потрогал рюкзак Снусмумрика и осторожно спросил:

— Вы… вы долго путешествовали..?

— Нет, — ответил Снусмумрик и подумал, окончательно разозлившись: «Почему мне не дают остаться в одиночестве? Он наверняка понимает, раз я с ним так говорю, то хочу, чтоб он ушел. Когда он уйдет, я попытаюсь вспомнить что-нибудь приятное».

Наступила долгая пауза. Снова закричали ночные птицы.

Трясунчик встал и тоненьким голоском объявил:

— Спасибо, думаю, мне пора. Пока.

— Пока, — нервно ответил Снусмумрик. — Послушай, ты спрашивал об имени. Как насчет Титу-ву? В самом деле. Ты похож на Титу-ву: светлое начало и немного печали вокруг.

Маленький трясунчик смотрел на Снусмумрика желтыми в свете костра глазами. Он думал о своем имени, пробовал его, вслушивался в его звучание, и, наконец, подняв мордочку к небу, мягко провыл свое имя так, что у Снусмумрика по спине пробежали мурашки.

Потом коричневый хвостик трясунчика мелькнул в ежевике, и все стихло.

— Эй-ей! — пробормотал Снусмумрик, ударив ногой по тлеющим углям. Он уронил трубку. Поднялся и крикнул: — Эй! Вернись!

Но лес молчал.

«Хорошо, — подумал Снусмумрик. — Видно больше я не могу быть дружелюбным. А может время не подходящее. Но ведь трясунчик получил имя».

Снусмумрик сидел, слушал ручей, тишину и ждал, когда вернется мелодия, но она не возвращалась. «Наверное, мелодия запряталась так глубоко, что теперь ее и не поймаешь, — решил Снусмумрик. — Может я ее больше вообще не поймаю». В голове у него все еще звучал шпионский голос трясунчика, говорившего, говорившего и говорившего.

— Почему он не отправился домой со своей мамой? — сердито пробормотал Снусмумрик и откинулся назад на пушистые ветки. Пока он устраивался, в лесу снова кто-то прокричал. Снусмумрик долго прислушивался, а потом надвинул шляпу на глаза и уснул.

На следующее утро Снусмумрик продолжил путешествие. Но ему было скучно. Он с трудом тащился на север, поглядывая то направо, то налево. Но начало мелодии даже не показывалось.

Снусмумрик просто не мог ни о чем другом думать, кроме трясунчика. Он вспоминал каждое его слово и каждый свой ответ, обдумывал их, пока не почувствовал тошноту и не присел отдохнуть.

«Что-то на меня нашло, — решил Снусмумрик. — Злоба какая-то. Раньше со мной ничего похожего не случалось. Я, должно быть, заболел».

Наконец, Снусмумрик остановился и повернул назад.

Вскоре он почувствовал себя лучше, пошел быстрее и еще быстрее, а потом пустился бежать. Маленькие мелодии закружились у него в голове, но ловить их не было времени. К вечеру Снусмумрик вернулся в березовый лес и закричал:

— Титу-ву! — кричал он. — Титу-ву!

Но лишь проснувшиеся ночные птицы ответили ему.

— Титу-ву, титу-ву!

Никаких следов трясунчика.

Снусмумрик ходил туда-сюда, вглядывался, звал и прислушивался, пока не наступили сумерки. Поднялась полная луна. Снусмумрик посмотрел в небо и почувствовал себя совершенно потерянным.

«Я должен загадать желание, — подумал он. — Полная луна».

Он всегда загадывал самое простое: новую мелодию, новую цель путешествия. Но сейчас он поспешно поправился и сказал протяжно:

— Хочу найти Титу-ву.

Потом он трижды повернулся вокруг себя и вернулся в лес. Что-то забарахталось в листве, что-то светло-коричневое и пушистое.

— Титу-ву! — ласково сказал Снусмумрик. — Я вернулся поболтать.

— Привет, — ответил Титу-ву, высунув голову из листвы. — Это здорово! Я так хотел вас увидеть… Подумайте только! Я написал свое имя, а потом, когда у меня будет свой дом, я повешу эту табличку над дверью.

Трясунчик показал Снусмумрику кусочек коры, на котором было написано трясунчиково имя и спросил:

— Изящно выглядит, не правда ли?

— Очень изящно! — подтвердил Снусмумрик. — Так у тебя будет свой собственный дом?

— И то верно! — возбужденно воскликнул трясунчик. — Уж лучше я уйду из дома и начну бродячую жизнь! Как здорово! Видите, пока у меня не было имени, я только и делал, что бегал по округе и ничего толком не ощущал. Теперь же со мной что-то такое происходит. Хорошо это или плохо? Вам ничего не видно?

Снусмумрик хотел было заговорить, но трясунчик продолжал:

— Теперь я — личность, и со мной должно всю дорогу что-нибудь случаться. И не просто случаться, а случаться с Титу-ву. Все будут знать: это случилось с Титу-ву… Видите, как много значит имя?

— Вижу, — ответил Снусмумрик. Титу-ву кивнул и начал рыться в листве.

— Знаешь, — продолжал Снусмумрик. — Я отправлюсь к Муми-троллю. Он в самом деле хотел бы меня видеть.

— Да? — спросил Титу-ву. — Муми-тролль?

— Может хочешь послушать какую-нибудь мелодию, — предложил Снусмумрик. — Или какую-нибудь историю?

Трясунчик кивнул и ответил:

— Историю? Конечно. Если только после полуночи. Сейчас мне нужно торопиться, я очень голоден… Вы не обидитесь?..

Светло-коричневый хвост исчез в вереске, кончики ушей Титу-ву мелькнули поодаль.

— Пока! Передай привет Муми-троллю! Я вернусь, как только смогу. Я и так потерял много времени!

Потом он исчез. Снусмумрик почесал голову.

«Итак, — сказал он сам себе, — я его увидел».

Откинувшись на спину, Снусмумрик посмотрел на небо. Оно было синее, а верхушки деревьев цвета морской волны. Где-то в голове зашевелилась мелодия: ожидание, весенняя печаль и спокойствие — восторг одиночества.

Темным, дождливым вечером вся семья Муми-троллей собралась вокруг стола на веранде перебирать собранные днем грибы. Большой стол застелили газетами, а в центре поставили яркую керосиновую лампу. По углам собрались и заскользили, затрепыхались тени.

— Давайте выберем те грибы, в которых больше перца, — предложил Муми-папа.

— А лучше те, что долежат до следующей осени, — высказалась Муми-мама.

— Надеюсь, мы будем выбирать не червивые грибы, — встряла маленькая Му и посмотрела на всех с усмешкой.

Они продолжали работать в тишине.

Внезапно кто-то постучался в стеклянную дверь, выходящую на улицу. Не ожидая приглашения, вошла Туу-тикки, встряхивая капли дождя с водонепроницаемого плаща. Потом она приоткрыла дверь и позвала:

— Все в порядке, заходи!

— Кого это с вами принесло? — спросила Муми-тролль.

— Это — Нинни, — заявила Туу-тикки. — Да, ее имя Нинни.

Она подержала дверь открытой, но никто не появился.

— Все в порядке, — пояснила Туу-тикки, пожав плечами. — Если Нинни где-нибудь за кем-нибудь не шпионила бы, она бы была тут.

— Она же, наверное, промокнет насквозь, — забеспокоилась Му ми-мама.

— Не важно, — продолжала Туу-тикки и как ни в чем не бывало уселась за стол. Семья Муми-троллей с удивлением следила за развитием событий.

— Вы должны знать, хоть к вам это и не относится, что, если люди часто пугаются, они становятся невидимыми, — начала объяснять Туу-тикки и проглотила маленький гриб, похожий на снежок. — Отлично. Нинни боялась всего, даже женщины, которая за ней присматривала. Я встречала эту даму. Она и впрямь ужасна. Вы знаете, есть такие личности, которых боишься неизвестно почему. Этакая холодная, ироничная особа.

— Что такое ироничная? — спросил Муми-тролль.

— Хорошо. Вообрази, что ты наткнулся на гнилой гриб и положил его в корзину к нескольким хорошим, — попыталась растолковать Туу-тикки. — Естественно, твоя мамочка должна прийти в ярость, но вместо этого она скажет очень холодно: «Я понимаю, что твоя идея обладает некой грациозностью, но вряд ли этот гриб можно кушать». Примерно так.

— Как это неприятно, — заметил Муми-тролль.

— Да, не так чтобы очень, — заявила Туу-тикки. — Просто дама говорила в таком духе целыми днями, и ребенок стал бледнеть и тускнеть по краям, его становилось все хуже и хуже видно. А в прошлую пятницу Нинни просто исчезла. Дама отпустила ее со мной, так как сказала, что не может заботиться о невидимом ребенке.

— А что случилось дальше с той дамой? — выпучив глаза, спросила Му.

— С тех пор она не говорит иронически, — ответила Туу-тикки. — Я забрала Нинни. А теперь привела ее к вам, чтобы она стала видимой.

Наступила пауза. Лишь дождь шуршал по крыше веранды. Все пристально смотрели на Туу-тикки.

— Она не разговаривает? — спросил Муми-папа.

— Да. Но та дама повесила ей на шею колокольчик, чтобы по его звону определять, где Нинни.

Туу-тикки поднялась и снова открыла дверь.

— Нинни! — позвала она.

Все почувствовали запах холодного осеннего сада. В ночной тьме ясно вырисовывался освещенный прямоугольник открытой двери.

Послышался шум шагов. Потом все стихло.

У двери в воздухе появился маленький серебряный колокольчик на черном шнурке. У Нинни оказалась очень тонкая шея.

— Все в порядке, — объявила Туу-тикки. — Теперь твоя семья здесь. Они немножко простоваты, но очень порядочны и много разговаривают.

— Дайте ребенку сесть, — распорядился Муми-папа. — Она знает как перебирать грибы?

— На самом деле, я ничего толком не знаю о Нинни, — ответила Туу-тикки.

— Я только отвела ее сюда и рассказала, что знаю. Но мне надо еще побывать в нескольких местах. Пожалуйста, последите за ней несколько дней и дайте мне знать, если добьетесь какого-либо результата. Пока!

И Туу-тикки оставила семейство Муми-троллей, которое молча разглядывало пустой стул и серебряный колокольчик. Потом один из грибов медленно поднялся над столом, и невидимые руки очистили его от налипших хвойных иголок и земли. Потом гриб нарезали на кусочки, и те сами легли в таз. Над столом поднялся следующий гриб.

— Невероятно! — прошептала Му с благоговением. — Давайте попробуем ее накормить. Интересно, пища будет видна, когда она ее проглотит?

— Что может ей помочь снова стать видимой? — не обращаясь ни к кому, спросил Муми-папа. — Может показать ее доктору?

— Не думаю, — возразила Муми-мама. — Я считаю, она невидима, пока сама этого хочет. Туу-тикки сказала, что она любит шпионить. Лучше оставим все как есть.

Так и порешили.

Восточная верхняя комната пустовала, так что Муми-мама постелила Нинни там. Серебряный колокольчик прозвякал вверх по ступеням, напомнив Муми-маме кота, который когда-то жил у них. Рядом с кроватью Нинни Муми-мама положила яблоко и три леденца, поставила стакан сока, как и всем остальным из Муми-семейства.

Потом Муми-мама зажгла свечу и сказала:

— Теперь, Нинни, доброй ночи. Спи. Утром я принесу тебе чай. А если что-нибудь случится, спустись вниз и постучи в мою комнату.

Муми-мама едва расслышала слабый вздох. На кровати появилась вмятина. Муми-мама спустилась вниз по лестнице и, заглянув в свою комнату, достала записки Муми-бабушки: «Безошибочные советы Домашней Хозяйке». Злой глаз. Меланхолия. Холод. Отрицание. Вроде бы, там не было ничего подходящего. Но вот в самом конце записной книжки Муми-мама обнаружила несколько строчек, написанных уже тогда, когда рука у Муми-бабушки уже начала дрожать.

«Что делать, когда люди начинают тускнеть и исчезать». Хорошо. Муми-мама прочитала рецепт, который оказался несколько путанным, и начала готовить лекарство для Нинни.

Колокольчик позвякивал, когда Нинни спускалась по ступеням. Постояв на одной ступени, она спускалась на следующую. Но дело было не в серебряном колокольчике. Появились ноги. Ноги Нинни спускались по лестнице. Ее ножки оказались маленькими, и она носила сандалии. Остальные части Нинни оставались невидимыми. Зрелище очень странное.

Муми-тролль спрятался за фарфоровой печкой и зачарованно следил за ногами, прошествовавшими мимо него на веранду. Нинни сама налила себе чаю. Чашка поднялась в воздух и опустилась. Нинни съела немного хлеба с маслом и еще мармелада. Потом чашка и блюдце проплыли назад на кухню, и, вымытыми, встали на свои места. Вы видите, Нинни была очень аккуратной маленькой девочкой.

Муми-тролль выскочил в сад и закричал:

— Мама! У Нинни появились ноги. Видны ноги!

«Я слишком много сомневаюсь, — рассудила Муми-мама, сидя высоко на яблоне. — Бабушка и правда кое-что знала. Видимо, все идет правильным путем».

— Великолепно! — обрадовался Муми-папа. — Даже лучше, что она будет появляться постепенно. Мне почему-то грустно разговаривать с невидимыми людьми, которые, тем более, не отвечают.

— Дорогой, помолчи, — предостерегающе сказала Муми-мама.

Ноги Нинни остановились в траве среди упавших яблок.

— Привет, Нинни! — крикнула Му. — И когда-то мы увидим твое личико? Ты должна приложить все усилия, чтобы стать видимой.

— Помолчи, — прошептал Муми-тролль. — Она просто больна.

Он подбежал к Нинни и сказал:

— Не думай о Му. Она толстокожая. У нас ты в полной безопасности. Не вспоминай о той ужасной даме. Она никогда не придет за тобой сюда…

В тот же миг ноги Нинни снова исчезли, став неразличимыми среди травы.

— Дорогой, ты просто асе, — рассердилась Муми-мама. — Мог бы ты не напоминать ребенку о таких вещах. Ну-ка, собирай яблоки и поменьше болтай.

Все принялись собирать яблоки.

Вскоре ноги Нинни стали снова проявляться и даже вскарабкались на одну из яблонь.

Было чудесное осеннее утро. Тени уже стали длинными, но в воздухе еще остался запах лета. После ночного дождя весь мир казался влажным. — Все вокруг ярко искрилось и сверкало.

Когда собрали яблоки, Муми-папа достал мясорубку, и, отложив самые большие яблоки, Муми-тролли из остальных принялись готовить яблочный сыр.

Муми-тролль крутил ручку мясорубки, Муми-мама держала таз, куда сыпалась молотая яблочная масса, а Муми-папа подносил ящики с яблоками. Маленькая Му сидела на яблоне и распевала Большую Яблочную Песню.

Внезапно послышался грохот.

На садовой дорожке в осколках стекла лежала горка яблочного сыра. Рядом возвышались ноги Нинни.

— Ах, — только и сказала Муми-мама. — Мы же оставили эту банку пчелам. Ее нельзя было забирать. И бабушка всегда говорила, для того чтобы земля что-то принесла весной, надо позаботиться об этом с осени.

Ноги Нинни снова появились. Но теперь над ногами можно было различить контуры коричневого платья.

— Я вижу ее ноги! — закричал Муми-тролль.

— Поздравляю, — заявила маленькая Му, глянув вниз со своего дерева. — Неплохо. Но кто знает, отчего она ходит в коричневом?

Муми-мама кивнула и мысленно поблагодарила бабушку за ее советы.

Нинни весь день ходила за Муми-троллями, и те привыкли к позвякиванию колокольчика и не обращали на него внимания.

К вечеру они почти забыли о Нинни. Только Муми-мама перед сном отнесла ей маленькое розовое платьице и гвоздичную шаль.

Муми-мама была довольна собой. Розовое платье Нинни очень походило на кукольное.

На следующий день Нинни стала видимой до самой шеи. Спустившись к утреннему чаю, она тихо проговорила:

— Благодарю вас за все.

Семья Муми-троллей почувствовала себя очень смущенно, никто ничего не сказал. Теперь все знали куда смотреть, когда разговариваешь с Нинни. Конечно, все пытались разглядеть ее глаза, но ничего не увидели.

Муми-папа прочистил горло.

— Мы счастливы, — начал он, — что сегодня можем видеть Нинни. Мы счастливы, что видим ее больше, чем…

Му засмеялась и стукнула ложкой по столу.

— Отлично, что ты заговорила, — сказала она. — Надеюсь, мы немного поболтаем. Ты знаешь какие-нибудь хорошие игры?

— Нет, — пропищала Нинни. — Но я слышала об играх.

Муми-тролль был в восторге. Он решил научить Нинни всем играм, которые знал.

Выпив кофе, они пошли к реке поиграть. Только Нинни никак не удавалось полностью включиться в игру. Играя, она вела себя очень вежливо, серьезно и не радовалась.

— Беги! Беги! — кричала Му. — А можешь подпрыгнуть?

Тонкие ноги Нинни бегали и прыгали. А потом внезапно исчезли руки. Пустое платьице и колокольчик выглядели совершенно беспомощно.

— Ты думала о чем-то нехорошем? — закричала Му. — Но теперь все уже прошло? А теперь… ты можешь подудеть в нос?

— Скорее всего нет, — пропищала Нинни.

— Она не умеет играть, — прошептал Муми-тролль.

— Она не умеет бороться, — подытожила маленькая Му. — Послушай-ка, — продолжала она, подойдя поближе к Нинни и приглядываясь. — Ты никогда не будешь иметь лица, если не научишься бороться. Поверь мне.

— Да, конечно, — ответила Нинни, отворачиваясь.

Дальше события развивались не лучшим образом.

Нинни никак не могла научиться играть. Она не радовалась смешным историям. Она никогда не смеялась, когда нужно. Она вообще не смеялась. Это производило странный эффект, когда рассказывали смешные истории. Нинни жила с Муми-троллями, но была сама по себе.

Шли дни, а Нинни по-прежнему оставалась без головы. Муми-тролли привыкли видеть платьице, шествующее за Муми-мамой. Когда Муми-мама останавливалась, колокольчик замирал, а когда шла дальше — колокольчик снова звонил, но ни кусочка Нинни не появлялось над платьем.

Муми-мама продолжала потчевать Нинни бабушкиными лекарствами, но ничего не происходило. Время от времени Муми-мама прекращала лечение, считая, что многие люди великолепно научились обходиться без головы. К тому же Нинни могла оказаться не такой уж и хорошенькой.

А пока каждый мог вообразить ее себе, как хотел, и это часто оживляло воображение.

Однажды семья Муми-троллей отправилась через лес на побережье. Они хотели на зиму вытащить на берег лодку. Нинни, как обычно, поплелась вслед за ними, но, когда показалось море, она поотстала. Потом плюхнулась на песок и разрыдалась.

— Что случилось, Нинни? Она испугалась? — спросил Муми-папа.

— Может она раньше не видела моря, — заметила Муми-мама. Она остановилась и пошепталась с Нинни. Потом Муми-мама объяснила. — Нет, не в первый раз. Нинни думает, что море слишком большое.

— Все глупое детство, — начала маленькая Му, но Муми-мама строго посмотрела на нее и сказала:

— Сама не будь глупым дитем. Давайте лучше втащим лодку на берег.

Муми-тролли подошли к купальне, где жила Туу-тикки, и постучались.

— Привет! — обрадовалась Туу-тикки. — Как невидимое дитя?

— Теперь у нее невидима только голова, — объявил Муми-папа. — Сейчас она немножко испугана, но, думаю, все пройдет. Ты поможешь нам вытащить лодку?

— Естественно, — кивнула Туу-тикки.

Пока лодку подтаскивали к берегу и переворачивали килем вверх, Нинни подошла к воде и неподвижно застыла на сыром песке. Муми-тролли оставили ее в покое.

Муми-мама села на причал и начала разглядывать воду.

— Вода выглядит такой холодной, — сказала она и зевнула, а потом добавила, что за последние недели не случалось ничего интересного.

Муми-папа подмигнул Муми-троллю и стал подкрадываться сзади к Муми-маме.

Конечно, на самом деле он и не думал сталкивать ее в воду, как делал много раз, когда Муми-мама еще была молодой. Может, он даже не хотел пугать ее, просто решил немного поразвлечь детей.

Но до того, как он подкрался к ней сзади, кто-то громко крикнул, розовое платьице молнией пролетело по причалу, и Муми-папа вскрикнул, уронив в воду свою шляпу. Нинни вонзила свои невидимые зубки в хвост Муми-папе, а зубки оказались преострыми.

— Вот здорово! — заорала Му. — Даже я не смогла бы сделать лучше.

Нинни стояла на причале. Она оказалась курносой, а голову венчал пучок красноватых волос. Она кошкой шипела на Муми-папу.

— Не смей сталкивать ее в воду! — кричала она.

— Я вижу ее, вижу! — взорвался Муми-тролль. — Она хорошенькая.

— Хорошенькая! — фыркнул Муми-папа, исследуя свой хвост. — Она самый глупый, гадкий, плохо воспитанный ребенок, хоть с головой, хоть без головы.

Он наклонился, пытаясь тросточкой выловить свою шляпу. Неким таинственным образом он не удержался и кувырнулся в воду, головой вниз.

Муми-папа тут же вынырнул. Он стоял на дне, а его голова возвышалась над водой. Его уши были забиты грязью.

— Какая прелесть! — воскликнула Нинни. — Ах, какая прелесть! Ох, как смешно! Причал затрясся от смеха.

— Я уверена, она никогда не смеялась раньше, — удивленно заметила Туу-тикки. — Вы, кажется, изменили ее, она даже не обиделась на маленькую Му. Но главное, она теперь видима.

— Все благодаря бабушке, — прошептала Муми-мама.

Хемуль торчал на крыше и сбрасывал снег. Его желтые шерстяные рукавицы давно стали мокрыми. Он положил их на край печной трубы и продолжал счищать снег. И тут-то он и обнаружил люк в крыше.

«Что это?»— спросил хемуль сам у себя. Внизу в доме все спали. Спали, спали и спали. «Пусть другие глупцы работают, ведь скоро рождество!»

Хемуль постоял у люка, вспоминая, куда люк открывается — внутрь или наружу. Потом потоптался на нем. Люк открывался вовнутрь, и хемуль кувырнулся в темноту, сметая все на своем пути. Он очень расстроился, потому что никак не мог вспомнить, где оставил свои желтые рукавицы. Он их очень любил.

Спустившись вниз по ступеням, он со скрежетом распахнул двери спальни и громко крикнул:

— Скоро Рождество! Я устал, а вы все спите! Рождество же приходит не каждый день!

Семья Муми-троллей (они всегда зимой спали) и, естественно, не могла ему помочь.

Муми-тролль уже спал несколько месяцев и хотел бы проспать до весны. Сладкий сон долгого летнего полдня окутал его. А теперь сквозняк развеял сладкие грезы. Кто-то дергал его одеяло и еще кричал о приходе какого-то Рождества.

— Уже весна? — пробормотал Муми-тролль.

— Весна? — нервно взвился хемуль. — Я говорю про Рождество. Ты разве не знаешь, что такое Рождество? Меня это совершенно не устраивает. Меня послали тебя отыскать. К тому же, я потерял рукавицы. Все бегают, как безумные, никто не готов…

Хемуль полез назад на крышу.

— Мама, вставай, — озабоченно позвал Муми-тролль. — Что-то надвигается. Они называют это Рождеством.

— Что ты придумываешь? — спросила Муми-мама, чуть высунувшись из-под одеяла.

— Я точно не уверен, — ответил Муми-тролль. — Но кажется, что-то надвигается. Все бегают, как безумные. Может, опять наводнение?

Муми-тролль осторожно толкнул фрекен Снорк в плечо и прошептал:

— Не бойся. Происходит что-то ужасное.

— Ах, — пробормотал Муми-папа. — Ведь еще рано.

Он встал и завел часы, которые остановились еще в октябре.

Потом Муми-тролли обнаружили мокрые следы хемуля, ведущие на крышу.

Небо было синим, как обычно. Ничуть не похоже на вулкан. Но влажная вата засыпала всю долину: горы, деревья, реку и крышу.

На улице оказалось холодно. Намного холоднее, чем в апреле.

— Что за белая вата? — удивленно спросил Муми-папа. Он поднял горсть ваты и сжал. — Я удивляюсь, как она так быстро выросла, — сказал он. — Или с неба упала? Если она тут останется на долгое время, жизнь станет достаточно неприятной.

— Но, папа, это — снег, — объяснил Муми-тролль. — Я знаю, он недолго останется в долине.

— Недолго? — улыбнулся Муми-папа. — Сплошные неприятности.

К дому подошла тетушка хемуля. Она тащила огромную елку на санках.

— Вы проснулись последними, — объявила она. — Пора выбирать елку.

— Зачем? — начал Муми-папа.

— Нет времени объяснять, — бросила тетушка хемуля через плечо и быстро исчезла.

— Она сказала «последними».

Перед чем? — прошептала фрекен Снорк. — Такие события всегда опасны.

— А для защиты, видимо, нужна елка, — подытожил Муми-папа. — Я этого не понимаю.

— И я, — смиренно вторила ему Муми-мама. — Когда пойдете за елкой, не забудьте одеть шерстяные перчатки и шарфики.

«Раз приближается стихийное бедствие, — решил Муми-папа — надо найти себе елку. Я должен, заботиться о семье». И, правда, он и Муми-тролль перелезли через изгородь и в лесу выбрали себе елку.

— А она не чересчур большая? — удивился Муми-тролль.

— Не знаю, — ответил Муми-папа, доставая топор. — Я этого не понимаю.

Они уже возвращались, когда мимо них пробежала Гаффси со множеством пакетов и бумажных кульков.

Она раскраснелась и очень спешила, так что даже не узнала елки, которая раньше росла у нее под окном.

— Какие события! Поторопитесь! — закричала Гаффси. — Плохо использовать ежей, как украшения. Я так искала Мисабеле…

— Елка… — произнес Муми-папа, рассматривая меховой воротник Гаффси.

— Что делать с елкой?

— Елкой… — сконфуженно повторила Гаффси. — Елка? Ах, какие хлопоты! Ох, как ужасно… Я, конечно, не успею нарядить свою… когда я могла найти время…

Она уронила несколько пакетов в снег. У нее соскользнула на бок шляпка, и она даже прослезилась, так разнервничалась.

Муми-папа кивнул и покрепче сжал елку.

Муми-мама тем временем раскопала вход на веранду, вытащила и разложила спасательные пояса, приготовила аспирин, старое ружье Муми-папы и теплые компрессы. Кто-то мог пострадать.

Маленький лесовичок сидел на краю софы, прихлебывая чай из чашечки.

Сперва он сидел в снегу у веранды и выглядел так жалко, что Муми-мама впустила его.

— Хорошо, вот елка, — сказал Муми-папа. — Если бы мы только знали, как ее использовать. Гаффси сказала, что ее надо одеть.

— У нас нет ничего такого большого, — забеспокоилась Муми-мама. — Что она имела в виду?

— Какая прекрасная елка! — воскликнул лесовичок и подавился чаем, так что не смог говорить дальше.

— Ты знаешь как одеть дерево? — спросила у него фрекен Снорк.

Лесовичок покраснел и прошептал:

— Ее нужно нарядить. Повесить на нее все красивые вещи. Так я понимаю, — потом от застенчивости он весь зарделся и, прикрывая лицо руками, поставил чашку и исчез, проскользнув через дверь с веранды.

— Сохраняйте спокойствие и дайте подумать, — объявил Муми-папа. — Если ель красиво нарядить, то нельзя будет за нею спрятаться. Может, нужно умиротворить Рождество. Я начинаю понимать.

Они воткнули ель перед верандой в снег и стали развешивать на ней украшения.

Муми-тролли украсили ель большими раковинами. Фрекен Снорк даже отдала раковину, которую носила на цепочке на шее. Муми-тролли сняли стеклянные призмы с канделябра в гостиной и развесили их по веткам. А на верхушку елки они прикрепили красную шелковую розу, которую Муми-папа однажды подарил Муми-маме.

Каждый принес свои самые красивые вещи, которыми хотел умиротворить непостижимые силы зимы.

Когда ель была разукрашена, снова появилась тетушка хемуля с санями. Она направлялась теперь в другую сторону и тоже очень спешила.

— Взгляните на нашу елку, — позвал ее Муми-тролль.

— Дорогой мой, — ответила тетушка хемуля. — Когда вы станете похожи на других? Сейчас я должна… Я должна приготовить угощение к Рождеству.

— Угощение Рождеству? — повторил Муми-тролль. — Значит, его надо кормить.

Тетушке некогда было отвечать.

— По крайней мере, надо приготовить обед, — нервно заявила она и помчалась дальше.

Муми-мама работала весь день. До темноты она приготовила угощение Рождеству и потом расставила его в небольших блюдах вокруг елки. Сок, пирог с черникой и другие кушанья, которые любили в семье Муми-троллей.

— Вы думаете, Рождество придет очень голодным? — спросила Муми-мама озабоченно.

— Не меньше меня, — протяжно объявил Муми-папа. Он был в снегу по самые уши и уже начал замерзать. Но ведь Муми-тролли не могут так прямо об этом объявить, они очень вежливы по натуре.

Внизу в долине во всех домах светились окна. На елках стали зажигать свечи, и мерцающие огоньки заиграли над снежной равниной. Муми-тролль вопросительно посмотрел на Муми-папу.

— Да, — ответил Муми-папа на его безмолвный вопрос и кивнул.

— Приготовимся на всякий случай. Муми-тролль собрал все свечи в доме.

Он расставил свечи в снегу ели и зажег их одну за другой. Получился маленький круг, защищающий от темноты и Рождества. Потом в долине внизу все успокоилось. Скорее всего, все разбрелись по домам ожидать появление Рождества. Только одинокая тень промелькнула среди деревьев. Это был хемуль.

— Привет, — вежливо позвал его Муми-тролль. — Оно идет?

— Не беспокойте меня, — печально отозвался хемуль, глядя куда-то вдаль.

Он сел прямо на одну из свечек и принялся считать на пальцах.

— Мама, папа, Гаффси, — бормотал он. — Двоюродные братья. А Снифф в том году ничего мне не подарил. Потом Мисабел и хумпер, тетушка, конечно… Я сойду с ума.

— Что ты делаешь? — встревожено спросила фрекен Снорк. — С ними что-нибудь случилось?

— Подарки! — воскликнул хемуль. — Множество подарков, когда приходит Рождество.

Он что-то второпях приписал в свой список и собрался уходить.

— Подожди — воскликнул Муми-тролль. Пожалуйста, объясни… Твои рукавицы…

Но хемуль исчез в темноте, похожий на всех остальных, которые тоже торопились что-то сделать до прихода Рождества.

Семья Муми-троллей сразу же приготовила несколько подарков. Муми-папа принес свою лучшую рыболовную блесну в очень красивой коробке. Он написал на коробке «Рождеству» и поставил ее прямо в снег. Фрекен Снорк сняла браслетку, легонько вздохнула и завернула ее в шелковистую бумажку.

Муми-мама открыла свой потайной выдвижной ящик и вытащила альбом с картинками — единственную цветную книгу во всей долине.

Подарок Муми-тролля был таким щедрым и расточительным, что он его никому не показывал. Даже после, весной, он никому не рассказывал, что это было.

Потом все Муми-тролли расселись на снегу и стали ждать ужасного гостя.

Время шло, но ничего страшного не происходило.

Только маленький лесовичок, который оставил чашку чая, появился из леса. Он привел своих друзей и друзей родственников. Все они оказались маленькими, серыми, несчастными и замерзшими.

— С наступающим Рождеством, — тихонько прошептал лесовичок.

— Ты первый, от кого я такое слышу, — объявил Муми-папа. — Разве вы не боитесь его прихода?

— Да, нет, — пробормотал лесовичок и присел в снег со всеми своими родственниками. — Можно мы посмотрим? У вас такая красивая елка.

— И так много угощения, — мечтательно добавил один из родственников.

— И хорошие подарки, — прибавил другой.

— Я всю жизнь мечтал посмотреть вблизи на такую замечательную елку, — закончил лесовичок со вздохом.

Наступила пауза. В темноте горели свечи. Лесовичок и его родня сидели очень тихо. Они все больше и больше восхищались Муми-троллями.

Наконец, Муми-мама пододвинулась к Муми-папе и прошептала ему на ухо:

— Ну, и что теперь?

— Почему… да… но, если… — неопределенно ответил Муми-папа.

— Давайте сядем поближе к двери, — предложил Муми-тролль. — Когда явится Рождество, мы спасемся, спрятавшись в доме, — Потом, повернувшись к лесовичкам, он добавил: — Все это ваше!

Лесовичок не поверил своим ушам. Он шагнул к елке, и все его родственники и друзья родственников шагнули вслед за ним.

Они никогда раньше не справляли Рождество.

— Я думаю, так будет лучше, — уверенно объявил Муми-папа.

Муми-тролли поднялись на веранду, заперли дверь и спрятались под стол.

Ничего не случилось.

Тогда Муми-тролли осторожно выглянули в окно.

Все маленькие лесовички собрались вокруг елки, ели, пили, распаковывали подарки, а потом стали зажигать огни на елке.

— Только бы дотянуться до вершины, — бормотал дядя лесовичка.

— Ты так думаешь? — задумчиво спросил наш лесовичок, разглядывая красную шелковую розу Муми-мамы. — Ты действительно думаешь, что так и надо?

— Если бы эту розу снять с елки и кинуть в небо, она наверняка тут же стала бы маленькой звездочкой.

Муми-тролли посмотрели на небо, черное, усыпанное звездами, которых было в тысячи раз больше, чем летом, и высокое — даже выше их елки!

— Я засыпаю, — сказала Муми-мама. — Хотя все происходящее очень удивительно. Но ведь, кажется, теперь все в порядке?

— А я больше не боюсь Рождества, — заявил Муми-тролль. — Я думаю, хемуль, его тетушка и Гаффси многие вещи понимают совершенно неправильно.

Потом Муми-тролли положили желтые перчатки хемуля на перила веранды, так чтобы он их сразу увидел, и вернулись в спальню, спать до весны.