В избе расписной, нарядной, узорной, в деревушке над Быстрой речкой жил-поживал маленький домовенок Кузька. Молод он еще был — и семи веков не исполнилось, а у домовых это все равно, как для людей сказать, что седьмой год идет.

Но хоть и молодой домовенок, но вот дело свое знал: хозяевам помогал, за порядком следил.

Однажды ранним-ранним зимним утречком, когда люди еще крепко спали, проснулся домовенок Кузька, как всегда, прежде всех. Разлеживаться не стал, бодро и весело вскочил. Как будто и не мела за окном метель-пурга неугомонная.

Вылез Кузька из-под печки, в избе хозяйничает, пока никто его не видит. Горшки, сковородки да чугунки домовенок быстренько выскреб, порядок навел, да пыль подмел.

Тут бабка Настасья проснулась, зашевелилась, сейчас печь разжигать станет.

А Кузька уже в конюшне порядок наводит — вчера поздней ночью хозяин из города приехал. Домовенку и здесь надо за всем проследить, лошадок почистить, накормить. А потом можно и гриву им расчесать, в косички заплести — любимое занятие домовых.

Подошел Кузька первым делом к телеге, вдруг слышит — что-то в сене шебуршится.

— Никак опять мышь? — подумал вслух домовенок, обращаясь к стоящей рядом кобылке. — А-я-я-й! Она же лучшее зерно у вас погрызет, жеребеночка маленького напугает. Непорядок!

Но тут среди сена возникла чья-то лохматая головенка и блестящие черные глазки. Следом за головой появился и весь домовенок в яркой рубашке.

— Белебёня! — завопил Кузька радостно.

Брат дорогой из родной деревушки, друг-товарищ во всех озорных проделках да играх пожаловал! Как тут домовенку не обрадоваться. Прыгает Кузька, скачет, лапотками притоптывает, руками прихлопывает.

Успокоился немного Кузька, да поспешил доброго гостя в избу вести, к себе под печку в красный угол усаживать, яствами-угощениями со вчерашнего дня оставшимися баловать.

Поел Белебеня щи да кашу, закусил пирогами, что бабка Настасья уже испечь успела, да принялся новости рассказывать — с рождения он говорливый был, ни минутки не помолчит, все чего-то тараторит.

— В нашей-то деревне, Кузька, все о тебе скучают, часто вспоминают, приветы передают. Особенно дед Палила, а также Сюр, Вуколочка, Афонька, Адонька, Сосипатрик.

Кузька слушает, гостю не нарадуется. А Белебеня уже тараторит о том, что его в Кузькину деревеньку привело, далеко так занесло.

— Наши-то все кланяются тебя, Кузька, зовут на новоселье, очень просят пожаловать.

Кузька обрадовался:

— Кто ж у нас теперь переселяется, в новую избу перебирается?

— Вуколочка! — важно проговорил Белебеня.

Кузька опять запрыгал от радости. Большое событие для домовых, когда кто-то в новый дом отселяется. Взрослеет, значит, своим хозяйством жить начинает.

Но через несколько минут загрустил домовенок:

— Да как же я, — Кузька даже растерялся, — хозяйство свое брошу? А потом зима, добраться до нашей деревеньки нелегко. Ты-то сам как здесь очутился? — спохватился Кузька.

— Нам воробей Серыш рассказал, что из твоего села в город кто-то приехал. А от нашей деревни до города недалеко. Вот я и добрался потихоньку.

Но вдруг Кузька вспомнил, что рядом в избе хозяин коней собирать будет, в соседнюю деревню за зерном едет. А уж от нее до кузькиной — рукой подать.

Кузька в дорогу мигом собрался — оделся потеплее, подпоясался, вот и готов. И сундучок свой заветный, волшебный взял — авось пригодится, да пирога кусок, чтобы в дороге поесть.

Вскарабкались домовята в сани, да в сене от холода спрятались. Ничего им теперь не страшно — только красные носишки торчат, да черные бусинки-глазки выглядывают.

Не знали домовята, что хозяин передумал и поехал за зерном совсем в другую деревню.

Долго ли ехали, Кузька с Белебеней сами не поняли. Только проснулись они, а сани въезжают в незнакомую деревеньку, едут к большому крепкому дому. Домовята тихонько соскочили, да в дом и забежали. Огляделся Кузька — изба большая, а грязная какая! Видать, не следит за ней домовой, хозяевам не помогает.

Отправились первым делом продрогшие домовята за печку — замерзли в дороге. А там домовенок сидит — маленький, лохматенький, немытый, нечесаный, на гостей с любопытством посматривает, глазками поблескивает.

Белебеня-болтун тут же вперед выскочил, с домовенком познакомился, обо всем принялся ему рассказывать — куда да зачем едут. И познакомиться успел, узнал, что домового зовут Литяней. А Кузька отогрелся и есть захотел — кусок пирога, что они с собой захватили, давно уж съеден.

— Что же это ты, хозяин, — обратился он к Литяне. — Гостей и не поишь, и не кормишь? Не по-нашему это!

— Нечем, — вздохнул домовой. — Бедная у нас деревня, и гостей не угостишь.

— Стоит деревенька на горке, а хлеба в ней ни корки, — тут же сочинил Кузька и недовольно насупился. — Что же это у вас так?

Рассказал домовой им о том, что как-то залетела в деревушку Баба Яга, да и перессорила всех домовых. С тех пор домовые обленились, по дому не радеют, за порядком не следят. И деревушка совсем обеднела.

— Да, — Кузька покачал головой. — Плохо ваше дело.

Все же поискал, порыскал Литяня, нашел сухую корку, угостил домовят. Белебеня же хозяина потешил, рассказал ему обо всех приключениях Кузьки.

Поведал все, что слышал, да и то чего не было прибавил. Так уж расписал, что Кузька от гордости раздулся, нос задрал.

И оказалось, что когда тебя вот так расхваливают, а ты от этого нос задираешь — потом очень нехорошо получается.

Был наш Кузька смелый домовенок, большой выдумщик. Всегда еще трусоватого Нафаню подбадривал. Но теперь, как вы дальше увидите, стал Кузька всех бояться. Но пуще всего того, что его, такого пухленького да румяненького, кто-то незнакомый да страшный вместо пампушечки съесть захочет. Но давайте продолжим нашу историю по порядку.

Утомились домовята, угомонились в конце концов, да под печку спать и завалились. Заснули крепким сном, никто и не заметил, не подумал, что пока Белебеня о Кузькином волшебном сундучке рассказывал, сорока-белобока у трубы печной грелась да подслушивала разговоры домовых. Уж очень ей интересно было, какие гости в глухую деревушку пожаловали, какие вести привезли. Услышав, как домовята похрапывают, белобока полетела скорей по деревушке всем знакомым новости докладывать.

Позже всех услышал новости старый домовой, дед Скалдыр, что жил на мельнице, на окраине деревушки, у самого леса темного. Ночами ему не спалось, вот и сидел домовой у окошка. Выслушал он прискакавшую к нему ранним утром сороку.

— Скалдыр, Скалдыр, вести-новости, чудеса чудные, диво дивное! — затараторила сорока у окна. — Слышал ли ты, видел ли, к нам заявился богатырь неведомый, страшный-опасный. Кузькой его зовут. Бабу Ягу перехитрил, Дрему болотную одолел и самого Смерча-Неуча! Лешие у него в подручных ходят, во всем подчиняются! А еще есть у Кузьки сундучок — волшебство в нем такое, что как откроешь, так сразу вместо лета зима будет, а вместо зимы лето. Все в мире разом изменится-переменится.

Надоело Скалдыру слушать сорочье стрекотание, шикнул он на болтливую птицу, а сам задумался. И знал ведь, что сорока соврет — недорого возьмет, а все-таки жуть как захотелось необычного домового увидеть, на чудеса полюбоваться. Посмотрел Скалдыр за окно — во дворе еще темным-темно. Кафтанчик тогда он накинул, да зашагал в сторону того дома, куда Кузька с Белебеней попали.

Тихонько дед Скалдыр за порог шагнул, прислушался. Спят домовята за печкой. Прошел тогда Скалдыр осторожно, смотрит, где же обещанный Кузька-богатырь, победитель? Видит, лишь маленький домовенок в красной рубашонке посапывает, во сне похрапывает, а рядом другой, тоже спит-сопит. Растерялся было Скалдыр, но затем углядел — у домовенка в красной рубашонке в изголовье стоит сундучок. Ох и красивый сундучок — с блестящими уголками и замочком, украшенный цветами.

Скалдыр тогда схватил сундучок в одну руку, спящего домовенка в другую и быстро-быстро побежал к своей избе.

Скалдыр присел рядом, послушал и говорит:

— Нечего тебе, Кузька, грустить, печалиться. Будешь теперь со мной жить, мне помогать. Сам видишь — стар я стал, один с делами не управлюсь.

Кузька лишь промолвил тихонько:

— Ас Белебеней-то что? Его тоже, как и меня, неведомо куда унесли?

— Ничего с твоим Белебеней не случилось, — усмехнулся Скалдыр. — Я его в проезжие сани положил, сенцом укутал — проснется как раз в городе. А уж оттуда найдет дорогу до своей деревушки, не заблудится.

Повеселел немного Кузька. Не с ним, так хоть с Белебеней все в порядке. Ну а пока, раз уж выбраться-спастись не может, решил Кузька на месте не сидеть, как и положено хорошему домовому, за порядком следить, избу подчистить.

На другой день Кузька проснулся поздно. Выглянул из-за печки, а кругом солнечно, светло. Кузька весело подпрыгнул и радостно заголосил на всю избу:

— Солнышко-ведрышко вышло из-за речки. Быстро по небу пошло, деткам радость принесло…

Хорошо хоть мельника и Скалдыра в избе не было, вот бы они удивились такому ликованию. А радовался Кузька не напрасно: наконец-то метель улеглась и выглянуло зимнее солнышко. Домовенок радостно проговорил высунувшимся из-за печки любопытным мышкам:

— Задумал бежать — так не лежать!

И не тратя времени зря, схватил сундучок и побежал из избы. Только лапотки засверкали, да дверь скрипнула. Бежит домовенок по двору, только не к мельнице, а к полю заснеженному, в сугробах путается, в снег по самую шею проваливается. Бежать по снегу тяжело, устал, запыхался.

Огляделся тогда Кузька. Рядом, оказывается, тропка проложена. Невесть кем проложена, невесть кем хожена. Может, лиса бегала, проверяла, не появились ли еще у мельника курочки. Но для домовенка маленького в самый раз. Ох и побежал по ней Кузька! Ему даже жарко стало.

— Кто вы? — испуганно проговорил Кузька басом.

Обернуться он боялся.

— Ой, ой, пенек разговаривает! — засмеялись неведомые голоса.

Домовенок ощутил, что его овевает легкий ветерок, и внезапно перед ним предстали полупрозрачные легкие фигуры девочек, словно сотканных из снежинок. У них были белые личики, голубые глаза и длинные русые косы с синими бантиками. Из их широких рукавов беленьких шубок беспрерывно сыпались снежинки. Они летали, кружились, скользили перед перепуганным домовенком. Кузька даже не мог сказать, сколько их, так как снежные девочки ни одной минутки на месте постоять не могли.

— Ты живой… живой… живой… — затараторили вразнобой девочки, внимательно разглядывая Кузькины вытаращенные от удивления глазищи.

— Кто же ты? Кто?

— Я домовой! — важно ответил Кузька, пытаясь стряхнуть с себя сугроб. Ничего не получалось. На нем было уже слишком много снега.

— Нет-нет-нет! — расхохотались девочки и нежными, переливчатыми, словно колокольчики, голосками проговорили:

— Домовые в доме живут. Они злые, красные, жаром пышут и страшные, как огонь! А ты беленький.

— Я не страшный! — Кузька даже обиделся. — И жаром не пышу! То есть не пыху… Не пыхаю. — Кузька совсем запутался. — А вот вы кто?

— Мы снежинки, Деда Мороза внучки, Вьюги, Пурги и Метелицы племянницы.

Домовенок уставился на девочек. Он так и не понял, сколько их, так как полупрозрачные личики и белые снежные шубки так и мелькали перед его глазами. Непоседы заливались веселым смехом и посыпали все вокруг чистыми снежинками.

— Помогите мне! — жалобно проговорил Кузька, барахтаясь в сугробе. Его лапоточки скользили на ледяной поверхности речки, а пушистый снежок забивался в рот и под одежду. Бедный домовенок совсем продрог.

— А ты правда не горячий? Жаром не пышешь? — опасливо осведомились снежинки. Они боялись прикасаться к Кузьке.

— Нет, — Кузька стучал зубами от холода. Но на всякий случай одной рукой пощупал другую свою руку. Она совсем не была горячей. Окоченевшая ладошка из последних сил удерживала сундучок.

— Ну ладно. — Несколько девочек быстро подлетели к Кузьке и стряхнули с него снег. Затем, подталкивая его со всех сторон, вытащили на бережок.

— Какой тяжелый! Какой теплый! Какой кругленький! Глазищи-то какие! И не беленький, совсем не беленький! — верещали при этом смешливые девчонки.

Оказавшись на берегу, Кузька вновь плюхнулся на снег. Ему казалось — весь он так сильно замерз, что даже шевельнуться не может. Поэтому домовенок вновь горько заплакал.

— Ой, не ходят мои ноженьки, не шевелятся мои рученьки. Ой, замерзну я здесь в страшном лесу, пропаду пропадом!

Кузька зубами стучит, на холод ворчит. Снежинки закружились, завертелись вокруг домовенка. Лепечут о чем-то между собой. Наконец одна девочка-снежинка подлетела поближе к Кузьке и проговорила:

— Ты, наверное, погреться хочешь? К огню, к жару опасному, ужасному вернуться решил?

— Да!

Кузька с загоревшимися глазами посмотрел на девочку. Сейчас она путь укажет. И действительно, девочка-снежинка продолжала:

— Тогда пойдем с нами. Здесь рядом совсем. Немножко пролетишь с нами и будешь там.

Кузька попробовал было снова подняться, но замерзшие и усталые ноги его уже не держали. Тогда девочки-снежинки сказали:

— Ничего, сейчас придут тетушка Пурга, тетушка Метелица, тетушка Вьюга. Они помогут. Они подкинут, подбросят и долететь поспособствуют.

— Ну нет уж, — рассердился Кузька. — Метель и пурга меня совсем здесь заморозят, снегом запорошат!

Вскочил домовенок и по тропинке припустил. Девочки-снежинки, увидев, как странно он передвигается, вновь захихикали, показывая пальчиками на ноги домовенка:

— Какие странные подпорки! Ты почему не летишь? Лети! Лети с нами!

Но Кузька, крепко прижав к груди сундучок, вначале бежал впереди всех. Хотя куда ему равняться с девчонками! Через мгновение снежинки оказались перед ним и повели домовенка в глубь леса. По дороге они успевали играть в салочки и смеяться, присыпая снежком обнажившиеся ветки елок.

— И зачем только эта зима нужна! — обиженно бормотал домовенок. — Всем от нее плохо, всем нехорошо…

— Что ты, что ты говоришь, — тут же расслышали его девочки и возмущенно загалдели.

Они даже замедлили свой полет.

— Зима всем нужна — деревьям, полям, зверям.

— Зачем это она нужна?

— Ну как же? А отдыхать когда? Видишь, деревья спят, отдыхают. Трава отдыхает.

— Ну тогда снег не нужен, — домовенок сердито стряхнул снежинки, запорошившие его волосы.

— Ну уж нет! — Тут девочки совсем обиделись. — Смотри, снежок деревья и землю укутал — и им тепло, хорошо. Они как под шубой спят себе и спят. Давай мы тебя снежной шубой прикроем, и тебе хорошо будет.

— Ну, нет уж! Я совсем тогда замерзну. И найдут весной только сосульку. Мне такая шуба не подходит. Мне бы к печке, к теплой.

— Приведем, приведем мы тебя сейчас к этому страшному, ужасному огню.

— Так, значит, там печка? — обрадовался Кузька. — Вот согреюсь-то у огонька!

— А что это такое, печка?

— Ну как же, — важно проговорил домовенок. — Печка это… Это такая штука. Заслонка в ней открывается, дрова туда кидаются, а оттуда огонь вырывается.

Девочки-снежинки внимательно слушали Кузьку, но после его слов вновь обрадовано загалдели:

— Да-да, туда мы и летим. Там что-то открывается — а оттуда огонь, огонь. Только вот мы подлетать не будем близко. — Девочки все приостановились. — Беги вон туда, мимо этой маленькой елочки — пушистые лапки и вон того кустика с красными ягодами. А мы не можем дальше. Мы от огня растаем-таем-таем…

Кузька радостно припустил по указанной ему дорожке. Девочки-снежинки недолго смотрели ему вслед, кружась хороводом вокруг маленькой елочки и присыпая ее снежком. А затем улетели.

А голова-то у чудища не одна! Целых три у него головы! Вспомнил Кузька, что в сказках, которые дед Папила и Скалдыр ему рассказывали, такое чудище Змеем Го-рынычем величали. Только вот не чаял, не гадал маленький домовенок, что когда-нибудь и ему придется такое страшилище увидеть, в его логове оказаться. Даже дышать Кузька боится, лежит под кроватью и трясется.

А Змей Горыныч на кухню вошел, в котле ложкой помешал, правая голова, в желтой шляпе, попробовала. Левая голова в красной шляпе тут же возмутилась:

— Ты чего ешь, а нам не даешь? Опять поперек всех торопишься?

Тут первая голова в желтой шляпе вдруг завертелась, закрутилась. Ноздрями воздух втягивает, глазами по сторонам поглядывает, что-то выискивает:

— Чую я, чую человечий дух. Кто к нам незван-неждан явился? Кто потревожить решился?

Третья голова в красной шляпе тоже воздух втягивает, переговаривается с первой:

— Ох есть, есть тут дух! Только вот не человеческий, а другой какой-то.

— Почему это другой? — рассердилась первая голова. — Я говорю человеческий, значит, человеческий. Сейчас мы его найдем и съедим!

И так уж голова страшно челюстями клацнула, зубами щелкнула, что Кузька под кроватью чуть под пол не провалился. Жаль только, что проваливаться дальше было некуда — итак под землей, в норе находился.

А головы все принюхивались. Даже средняя голова, которая до этого все время спала, прикрыв глаза, проснулась и принюхалась. А затем, широко зевнув, сказала:

— Да почудилось вам все. Над деревнями налетались, человечьим духом надышались, вот и напридумывали. Нет у нас никого здесь и быть не может. Давайте-ка лучше поскорее поедим, да спать завалимся.

Первая и вторая голова нюхать прекратили, друг на друга поворчали, а затем есть кинулись. Двумя лапами половник ухватил Змей Горыныч. Правой лапой варево в рот у правой головы отправляет, левой лапой в рот у левой головы. Затем сразу двумя лапами один половник в рот своей средней голове запихивает. А третья голова все время старается себе что-нибудь перехватить, отнять у средней головы. А та все также сонно помалкивает, не возмущается.

А первая и третья голова переругиваются.

Кузька же под кроватью сидит ни жив ни мертв. Смотрит, с каким аппетитом Змей Горыныч ужинает. Представляет себе, как найдет сейчас его какая-нибудь голова, увидит и решит закусить маленьким пухленьким домовенком.

Кузька хоть и боялся, а все-таки подметил, что одна голова, которая посерединке, сонная все время. Ничего ей не надо, только бы поспать, а вот левая, третья голова поесть любит. Ну а первой, правой головы домовенок боялся больше всего. Ох и сердитая она была!

Тут Змей Горыныч котел свой опустошил, а из коридора целый мешок притащил. Третья голова тут же так громко слюнки глотать стала, зубами в предвкушении щелкать принялась. Кузька даже глаза закрыл. «Вот оно что! — думает. — Там, наверное, полным-полно маленьких упитанных домовят. А этот страшный-страшный Змей Горыныч сейчас как примется, словно плюшки, домовяток беспомощных трескать».

Кузька уши зажал, глаза закрыл — мученья домовят видеть не хочет. Но не слышно было ни страшных криков, ни плача. Лишь чмоканье и чавканье раздается. А запах! Кажется домовенку, что пахнет сладкими ватрушками, медовыми пряниками и вкусными плюшками.

Кузька один глазок открыл, потом другой. Смотрит — а Змей Горыныч из мешка достал коврижки, коржики, пироги сладкие, медово-ягодные плюшки-ватрушки, пышки, крендельки сахарные, лепешки, оладушки. Все свежее, мягкое, пышное. Полный мешок сладостей да лакомств! А коврижки еще сверху медом свежим поливает, плюшки вареньем намазывает и уплетает.

Кузька даже под кроватью привстал от удивления. Так вот чем страшный Змей Горыныч питается, вот чем он увлекается! Не маленькими домовятками, а сладкими печеньями! Вот что он, оказывается, из деревень похищает и к себе в нору тащит.

А Змей Горыныч опять сам с собою переругался. Первая голова правой лапой ухватила медовую плюшку. Плюшка большая, красивая, вкусная. Третья голова, которая больше всех ела, все к себе в рот тянула, тут же левой лапой эту же плюшку постаралась к себе утащить, в свой рот запихать. Чуть не подрались между собой две головы. Если бы средняя не вмешалась, не проснулась, да не успокоила неугомонных, неизвестно чем все бы и закончилось.

Поел Змей Горыныч. Смотрит домовенок — а-я-яй! Какое безобразие! На столе мусору осталось — видимо-невидимо. А чудище убирать ничего не собирается, даже не пытается. Думает Кузька, может быть, со Змеем какой местный домовенок прилетел? Может, он порядок и наведет?

Да только не показалось ни одного домовенка, никто убираться и не стал. Лишь Змей Горыныч подальше от стола отошел, все три пасти свои открыл, да как дыхнул, как огнем полыхнул — весь мусор и загорелся.

«Так вот про какую печку девочки-снежинки говорили! — догадался домовенок. — Действительно, как живая — как откроешь заслонку, так оттуда огонь и летит».

Тем временем хозяин норы, наведя таким образом порядок, завалился на пуховую перинку, под шелковое одеяло спать. Средняя голова тут же захрапела, засвистела. Через некоторое время прекратили переругиваться и две другие головы.

Домовенок хотел уж было вылезти да убежать, куда глаза глядят. Уж лучше ночью в глухом лесу, чем в этой страшной норе со страшным чудищем. Как вдруг почувствовал он, что постель над ним опять заколебалась. Проснулась, видимо, какая-то голова.

Кузька высунул голову из-под кровати и увидел, что третья голова Змея Горыныча, левая, та, которая поесть любит, поднялась уже на своей длинной шее и тихонько потянулась к оставшимся от ужина кренделям и плюшкам.

Две головы спят, похрапывают, а третья тем временем леденцами закусывает, плюшками и пряниками зажевывает. Кузька смотрит, дивится. Понять не может, как одним телом сразу три головы управляют?

Тем временем третья голова все плюшки доела, еле-еле дух перевела, да с размаху на перину плюхнулась. А две другие даже глаз не приоткрыли.

А вот домовенку не поздоровилось. Видимо, так много Змей Горыныч плюшек съел, что не на шутку отяжелел. Перина-то вместе с кроватью под ним и просела, домовенка придавила.

Кузька уж пыхтел, охал, а вылезти из-под кровати никак не мог: пухленький, упитанный — вот и не получается. Закручинился Кузька, запечалился над своей невеселой долей, да не заметил, как и уснул.

Вот и раздавалось в темноте и тишине пещеры похрапывание. Громкое — Змея Горыныча, а тихое, с присвистом — маленького домовенка. Так и ночь пролетела.

Но Кузька как закричит от страха:

— Я не мягонький, я не вкусненький! Меня даже Баба Яга есть не стала!

— Что? Баба Яга? — очнулась вновь средняя сонная голова. — Родственница наша? Как она там поживает?

Но тут вновь нахмурилась первая злая голова:

— А ты не тот домовенок, который, по словам сороки, Бабу Ягу обхитрил?

Кузька и сейчас решил схитрить, время потянуть:

— Я ее не обманывал, не обдуривал, не обмишуливал! Она меня сама плюшками кормила, когда доброй была.

— Все равно неуважение проявил, — довольно заявила первая голова. — А знаешь, что с такими, как ты, обманщиками делают?

Кузька уж и голову опустил. Надежды у него не осталось. Но тут вступилась средняя сонная голова. Она вытащила откуда-то еще одну жвачку из смолы и запихала ее в рот первой головы. А третьей голове потуже повязку сделала, так, что та лишь рот пыталась открыть, да ничего не получалось. Потом средняя голова посмотрела на домовенка:

— Скажи лучше, что ты умеешь, что можешь? Для чего в хозяйстве пригоден, а то они тебя мигом съедят.

— Да я все умею, все! — тут же оживился домовенок. — Мы, домовые, за хозяйством, за скотиной следим, порядок наводим, убираться и чистить помогаем, готовить-выпекать способствуем.

— И плюшки печь умеете? — тут же вмешалась третья голова, наконец-то освободившаяся от плотно стягивающей повязки на щеке.

— Умею! И плюшки, и ватрушки, и крендельки, и леденцы, и пряники медовые, коврижки сахарные…

Долго бы еще перечислял Кузька, но тут у Змея Горыныча вновь живот заболел. Все три головы разом заохали, застонали. Наконец, первая злая голова с сожалением проговорила:

— Ну ладно! Если ты нас вылечишь, то, так и быть, оставим тебя в живых и есть не будем! — Голова немного помолчала, с сожалением вздохнула и добавила:

— Ну, во всяком случае, до поры до времени.

— Как это? — не понял Кузька.

— Ну так! — вмешалась вновь третья голова. — Будешь у нас жить, нам служить, крендельки печь, ватрушки выпекать.

— И перину попышнее взбивать! — пробормотала вторая голова, позевывая.

Кузька подумал-подумал и говорит:

— Нет уж! Я вас вылечу, а вы за это домой меня отпустите.

Головы все разом завозмущались, засомневались, но живот-то болит, да и зубы в покое не оставляют. Вот и заговорила средняя голова, а две остальные закивали, подтверждая.

— Ну ладно, но до весны ты у нас поживешь, порядок наведешь. А потом мы тебя куда скажешь, туда и доставим.

Согласился Кузька, а сам боится: вдруг вылечить Змея Горыныча не сможет? А чудище, словно подтверждая, тут же добавило:

— Только попробуй меня не вылечить, от болезней не избавить! Ну, ладно, не стой, не трясись. Лечи давай.

Кузька осторожненько подошел поближе к Змею Горынычу и дрожащим голосом заговорил:

— Болезнь зубная, болезнь нутряная, уходи-убегай, в лесу пропадай. К Змею Горынычу болезнь приставучая завтра не ходи, сегодня не ходи, приходи только вчера.

— Ну что? — требовательно проговорила первая голова Змея Горыныча. — Чего замолчал? У меня живот еще не прошел.

— А у меня зубы! — тут же добавила жалобно третья голова. — Может, съесть его? А вдруг от этого выздоровеем?

Домовенок опять забился под кровать и кричит оттуда:

— Это же не сразу помогает, подождать надо!

— Не хочу я ждать! — расшумелся Змей Го-рыныч. — Ну-ка, лечи!

А домовенок Кузька еще маленький, неопытный. Не знает, чем лечить, как помочь такому чудищу, как Змей Горыныч. Вот деда Папилу бы сюда. Он бы поспособствовал. Но нету рядом деда Папилы, пропадать, наверное, маленькому домовенку в страшной норе.

И тут вдруг дверь норы заскрипела и приоткрылась.

А Змей Горыныч на дверь уставился, в три голоса сразу говоря:

— Это что же за гость к нам пожаловал? Домовенок из-под кровати будет на сладенькое, а этот гость на первое. С него сейчас трапезу и начнем.

Кузька глаза открыл, на дверь посмотрел и остолбенел. Нафаня! Друг его верный из соседней деревни. Как же он у Змея Горыныча оказался?! Каким ветром его в нору страшную занесло?

А Нафаня смело заходит и зовет:

— Кузька! Ты живой еще?

— Нафаня! — вылетел Кузька из-под кровати. Ножками быстро семенит, к другу закадычному спешит. — Он меня съесть хочет!

Змей Горыныч к разговору прислушивается, деловито подтверждает:

— Не будешь лечить, съем! Как пить дать съем. И другом твоим полакомлюсь.

Нафаня чудище оглядел, сразу же увидел, что Змей Горыныч с подвязанной щекой, руками живот придерживает, лежит постанывает. Нафаня тогда смело поближе подошел, Горынычу что-то на ухо прошептал, да в пасть, на больные зубы посмотрел. Змей Горыныч удивился, в кармашек свой залез и оттуда смолу достал.

Нафаня еще раз Кузькин заговор прочитал, смолу на три части разделил и каждую часть в рот головам Змея вложил.

— Жуй или не жуй, а в зубах держи. Если же целый день смолу из зубов выпускать не будешь, то совсем выздоровеешь. А сладкого ешь поменьше впредь, а то и не так зубы болеть станут.

Змей Горыныч челюстями заработал, зубы быстренько в смоле увязли. А Нафаня Кузьку подхватил и за дверь потащил. Змей Горыныч, может, и хотел чего-нибудь сказать, а не получается — зубы в смоле увязли. Ну ничего! Один день чудище сладкого не поест, зато выздоровеет.

Кузька еще и далеко отойти не успел, как важное вспомнил. Сундучка-то волшебного нет в руках! Где потерял, где посеял? А Нафаня из котомки сундучок достает и домовенку отдает. Когда Кузька в пещере растерялся и про сундучок забыл, хозяйственный Нафаня его и подхватил.

И услышали тут домовые рассказ про то, как прилетела в эту деревушку Баба Яга и всех перессорила. Что с тех самых пор не было в деревушке спокойного житья, радостного бытья. Все друг на друга обижаются, друг от друга прячут что-то, показать-рассказать боятся. Домовые дела свои забросили, людям помогать перестали. За порядком уже не следили, не присматривали. Вот беда-то и пришла. Обеднела деревушка, обнищали избушки.

— Не будет склада, если нет лада, — проговорил в конце концов волшебный сундучок и примолк.

Задумались домовые, примолкли. Что-то делать надо. Посмотрели тогда они друг на друга, и засмущались, глаза опустили. После такой долгой ссоры и страшно так сразу руку другому протянуть.

А Кузька и тут не растерялся. Пока все думали да раздумывали, он куда-то убежал, за ним и Нафаня поспешил. Домовые и опомниться не успели, как Кузька вернулся. В руках большущий блин тянет, другой Нафаня несет. Всех они угощают, всех приглашают.

Домовые посмотрели, да за стол-то и присели. Сидят, едят и незаметно разговорились. Про ссоры и обиды уже не вспоминают. Праздник светлый встречают. Солнышко ясное прославляют.

А только поели — в пляс захотели. Кузька вперед выскочил, подбоченился:

— Кто с нами, кто с нами петь да плясать…

Домовые подхватили, во двор вышли, в хоровод встали. Только пыль столбом.

Всем радостно, всем весело.

Так и спало заклятие Бабы Яги, так и исчезло зло. Поняли домовые, что надо держаться всем вместе, дружбу беречь.

И пошла в деревне другая жизнь. Домики все чистенькие стоят, хозяйство наладилось, друг к другу в гости стали ходить, помогать кому надо. И про Кузьку с его волшебным сундучком не забывали. Часто его навещали или приветы ему передавали.

А Кузька вместе с Нафаней до родных своих все-таки добрался. К новоселью, конечно, припозднился, но зато день рождения деда Папилы отметить успел. Погулял, со всеми свиделся, отдохнул, поплясал и попел вволю. А после этого назад, в свою деревушку отправился. Теперь его уже сам Нафаня провожал. Чтобы ничего не случилось, нигде бы Кузька не потерялся.

Вернулся домовенок домой, посмотрел на бабку Настасью, внучку Анютку, на свой родной двор и проговорил:

— Хорошо в гостях, а дома все же лучше! Больше никуда не пойду! Здесь останусь. Пусть гости сами ко мне ходят — и приветим, и приголубим, и накормим, и развеселим.

— Это ты всякий раз говоришь, когда возвращаешься. А сам без приключений не можешь! — засмеялся Нафаня.

— Ладно, — согласился Кузька, — вот поживу немного дома, порядок наведу, а там посмотрим…