— Это в городе? — не верит Лидочка. Говорили же ей, что в городе места нет для курятников.

— Нет, не в городе, в Антарктиде, — отвечает Матвейка. — Страна такая есть на юге. Эти куры и в упряжках бегают, и вместо собак на цепи сидеть умеют. Лаять — не лают, а клюнут — мало не покажется.

— Так это не кура, это просто незаменимая животина получется, — завидует дедушка, — вот бы нам такую на двор! А то от Тобика одна польза — гавкает громко, а яиц не несет, в упряжке не бегает. И как же это чудо природное называется?

— Живафа, — отвечает Матвейка, пытаясь прожевать целый блин, засунутый за щеку.

— А вот и не жирафа, не жирафа! — кричит Лидочка. — Жирафа у меня в книжке есть и кроме красоты от нее никакой пользы — только листья, как гусеница ест.

— Ну не жирафа, — справляется с блином Матвейка, — а страус. Уж и забыть нельзя. До чего же ты, сестрица, придирчивая.

Засмущалась Лидочка: и правда, негоже перед гостем умничать, в неловкое положение его ставить. А Матвейке хоть бы хны. Знай, накладывает себе сметану на блин.

— Ну, Лидочка, развлекай гостя, а я пойду Буренку доить, — поднимается бабушка.

В деревне, конечно, все не бегают, как в городе, но и сидеть за разговорами времени нету, За бабушкой и дед ушел — кроме него, никто корове и лошадке сена не накосит.

— А я, — решила тоже прихвастнуть Лидочка, — с домовым дружу. И не только с ним, но и с шишигой, и с кикиморой запечной знакома.

— Сказки, — облизал пальцы Матвейка, — в наш век невиданного прогресса науки и техники стыдно верить в бабушкины сказки.

Примолкла Лидочка. И чего это она, право? Человек из города приехал, прогресс науки и техники, может, своими глазами видел, а она ему — про домовых. Про обычных домовых, которых навалом в каждом доме, не то, что жирафов.

— Это я бабушкины сказки? Это в меня стыдно верить? — мечется Кузька на печи. — Ну ладно, я вам всем покажу сказки. Вот устрою забастовку, посмотрю, как вы без моей помощи хозяйство вести будете. И никакие чудо-куры вам не помогут!

— Ой, — кричит Матвейка, — зачем ты мне рецепт до конца не сказала? Я не знал, что молоко для ряженки еще и взбалтывать надо.

— Не надо его взбалтывать, — голосит Лидочка, — это наша корова с твоей диеты с ума сошла!

Перелетели ребята птицами через забор, спрятались в густой траве, не знают, что еще Буренка выкинуть может.

Один Кузька не испугался, некогда ему пугаться: если хозяйство пропадает, то тут-уже не до испуга и не до обид.

Зацепился он за хвост сумасшедшей коровы, забрался ей на спину, дополз до уха и просит:

— Буренушка, миленькая, успокойся, пожалуйста.

— Я что? Плохо пляшу? — вытянулась морда у Буренки.

— Ты очень хорошо пляшешь, только на огороде плясать не положено.

— Тогда я на луг пойду, — икнула корова.

— А на лугу уже темно, никто не увидит, как ты прекрасно танцуешь.

— Да? Тогда я спать пойду, — согласилась Буренка, — вот высплюсь, еще не так спляшу.

— Какая-то неправильная у вас корова, — удивляется Матвейка в высокой траве, — совсем не понимает, чего это людям от нее требуется. Ничего, завтра как надоит с утра бабушка Настасья целое ведро ряженки, еще благодарить меня будете.

Утром Матвейку и Лидочку ждало жуткое разочарование. После утренней дойки бабушка Настасья принесла полдоенки молока, а не ряженки. И Матвейку никто не благодарил, наоборот, бабушка все сокрушалась: почему это Буренка молока дала мало и стоит такая грустная?

А Буренка была вовсе не грустная, просто она стеснялась всем в глаза смотреть. Сидит Кузька у коровки между рогами, жалеет ее.

— Не переживай, Буренка, ты правда хорошо танцевала на грядках.

— Неправда, коровы танцевать не умеют, это тебе каждый скажет.

— Как это не умеют? Как не умеют? Они не только на грядках умеют, но и танцы на льду показывают. Говорят же люди «как корова на льду».

— Правда говорят?

— Честное домовенковское!

— А чего тогда теленок с быком смеются?

— Смеются? Вот я им сейчас задам, — грозит кулаком Кузька, — они просто ничего не понимают в настоящем искусстве.

— Тогда можно я еще раз спляшу на грядках? — робко радуется Буренка.

Кузька даже с головы коровы свалился и шишку набил. Ну вот тебе и раз. Хотел просто успокоить коровку, а получилось, что уговорил ее новый налет на огород сделать.

— Нет, Буренка, — сказал Кузька, почесывая шишку, — пусть это девицы-красавицы на грядках пляшут. А мы с тобой существа серьезные, мы делом заниматься будем.

Но только и Фенечка не лыком шита. Умная кошка никогда не будет гусениц есть, пока в доме мыши не перевелись. Она же не путешественник. Принесут дети по горстке гусениц, положат в кошкину миску и за новой порцией бегут. Пока бегают, гусеницы и расползутся. Радуются ребята, думают, что кошка эту гадость ест. А Кузька бедный с ног сбился. Вредители из дома-то не уползают. Зачем им куда-то уползать, когда в избе весь подоконник цветами уставлен? И геранька тут ароматная, и фиалочки разноцветные, и алое полезный.

— Ой, мамочки, — вопит Кузька, — спасайся, кто может! Я с этим гостем жваркнусь скоро или вообще кувыкнусь. Нипочем мне этих вредителей одному из дома не выгнать!

А тут и Лидочка в дом вошла. Увидела она, что они с Матвейкой натворили, руками всплеснула. Надо же! Хотели, как лучше, а получилось совсем нехорошо. Даже хуже, чем с коровой. Помогла она домовенку вредителей с цветов снять, отнесла в темной коробочке, чтобы дорогу не запомнили, и выпустила подальше от дома.

— Если этот гость еще раз мои цветочки обидит, — кипятится Кузька, — я его на бой праведный вызову. У меня мускулы, дрын и кулаки!

— Он же как лучше хочет, — пытается оправдать братца Лидочка. — Матвейка сказал, что поселит у нас невиданный прогресс науки и техники.

— Сам приехал нежданно-негаданно, и друзей привести решил? — не успокаивается домовенок. — А если друзья у него такие же безобразники? Я с ними один не справлюсь. Ни с Матвейкой, ни с Наукой, ни с Техникой, ни с Прогрессом Невиданным.

Догрозиться Кузька не успел, потому что в избу ворвался Матвейка. Кузька быстро сделался невидимым; Матвейка, конечно, безобразник, но пугать его все-таки не следует. Кто знает, что с ребенком сделается, если он увидит Кузьку? Может, в обморок жваркнется или, как Буренка, на грядки плясать пойдет.

— Я передумал! — кричит с порога мальчик, — Нечего таких замечательных гусениц просто так кошке скармливать. Пусть она их сначала заработает. Будем выдавать поштучно в качестве поощрения.

— А за что будем выдавать поощрение? — радуется Лидочка.

— Дрессировкой займемся. Вот в Антарктиде есть такой клоун, он этих кошек дрессирует с помощью гусениц.

Кис-кис-кис!

Как ни махал руками Кузька Фенечке, как ни корчил рожи страшенные, не поняла она его. Подошла все-таки к Матвейке.

И началось. Трясет безобразник перед носом кошки противной зеленой вредительницей и командует:

— Дай лапу, лапу дай!

Кошка, конечно, понимает, что от нее требуется — кошки прекрасно понимают человеческий язык, просто виду не подают, так как это им невыгодно. Понимает, но лапу не дает. Не такая уж она и наивная! Даст ему лапу, а этот вздорный мальчишка ей в лапу эту зеленую пакость и положит.

— Раз лапу не даешь, скажи «мяу». «Мяу» скажи! Голос! А то не получишь эту аппетитную гусеницу!

«Радость-то какая, — радуется Фенечка, — ни за что мяукать не стану!»

— Ну хоть лапти принеси, — чуть не плачет Матвейка и даже, чтобы попугать немного непокорную кошку, рот открыл и гусеницу над ним держит, будто сам ее съесть хочет.

Смотрит кошка, голову наклонила: интересно ей, как этот странный человек эту гадость глотать будет. Замер домовенок на загнетке: неужели съест Матвейка вредительницу и не отравится? А мальчик взял и не съел. Видимо, только попугать хотел.

Только непонятно кого: вредительницу, Фенечку или всех остальных?

Совсем замучил парнишка кошку. Она уже и рада бы сделать все, что он хочет, только от расстройства у нее все в голове помутилось, даже язык человеческий Фенечка понимать перестала. И лапу дает, и орет, как майский кот, и лапти принести пытается, да Матвейка ее не отпускает.

— Отпусти ее, братец, — жалеет кошку Лидочка.

— Нет. Пока команды путать не перестанет, ни гусеницу не получит, ни гулять не пойдет, — разошелся юноша.

Тут уже Кузька не выдержал. Самому-то Кузьке шалить по уставу домовиному не положено: домовята должны за порядком в доме следить, а не шалить, зато других попросить можно. Прокрался Кузька потихонечку под лавку, вызвал шишигу Юльку и шепчет ей что-то на ушко.

— Шлавненько, шлавненько, — захлопала в ладошки шишига, — пошалим!

Маленькая еще шишига, все буквы не выговаривает, шепелявит.

Увлечен Матвейка дрессировкой и не видит, как маленькая шишига клубочек бабушки Настасьи из корзины достала и катает его вокруг мальчика. Шишиги — великие мастерицы чего-нибудь путать. Часто за это кошкам попадает, а напрасно. Нет ничего прекраснее для шишиги, чем запутать волосы у сонных девочек, чем завязать морским узлом все нитки в шкатулке у мамы, чем плести косички на бахроме скатерти. А уж при виде бабушкиной пряжи у них вообще слюнки текут и ладошки чешутся.

Быстро, незаметно шныряет шишига Юлька в ногах у Матвейки, распутывает бабушкин клубочек и песенку себе под нос бормочет. Тихо так бормочет, чтобы другие шишиги слышали, а мальчик не услыхал.

Тот, кто Фенечку обидит,Света белого не взвидит.Юльке на тропе войныИ Матвейки не страшны!

А тут как раз мальчик к баночке с червяками и гусеницами потянулся. Хотел шаг в сторону сделать — а ноги-то связаны!

Завалился Матвейка на бок, ногами дрыгает, кричит:

— Это не по правилам! Кто разрешал меня путать? Откуда тут клубок взялся?

Хихикает в кулачок Лидочка, догадывается, чьих лапок это дело, да не признается. Помнит она, как говорил братец, что домовых и шишиг не бывает, боится, что опять смеяться над ней будет.

Барахтается на полу Матвейка, никак ноги выпутать не может, а шишига Юлька забежала к нему за спину, махнула подолом своего сарафана, пыль подняла. В поднимании пыли шишигам тоже равных нет. И пыль они поднимают особенную, от которой чихать хочется.

Бедный Матвейка уже и ногами дрыгать перестал. Лежит, глаза зажмурил, чихает, остановиться не может. А шишига Юлька уже до червяков и гусениц добралась. Бегает с баночкой вокруг мальчишки, одну гусеницу ему за шиворот подсунет, другую на живот посадит, третью на пятку голую пристроит. Матвейка чихает, вредители его щекочут, пряжа подняться не дает, а под лавкой Кузька и шишиги все на полу лежат, не хуже Матвейки ногами дрыгают. Только уже от смеха, а не от щекотки.

— Ох и молодец же я! Ну просто золото самоварное, а не домовой, — не нахвалится на себя Кузька, — такую шишигу талантливую воспитал!

— Рада штараться, — радуется похвале шишига Юлька.

Юлька и правда самая замечательная шишига из всех, что знает Кузька. Ее фотография даже на доске почета шишиг висит. И с задачей своей она справилась прекрасно: пока Матвейка чихал да из пряжи выпутывался, кошка Фенечка спокойно выскользнула себе в дверь.

— Здорово у тебя получается, братец, — нахваливает она, — и густо, и цвет приятный, и пахнет занимательно. Жалко только, что бабушка нас наругает, если мы вредителей приманивать будем. Лучше бы нам, наоборот, их с нашего огорода отвадить.

— Да ты че? — аж подпрыгнул Матвейка. — Не понимаешь, что ли? Мы их приманивать не на капусту будем, а на сорняки! Почему они капусту едят? Потому что она сладкая да красивая. А если мы сорняки моим веществом намажем, то все гусеницы перебегут на крапиву и лопухи.

— Думаешь, перебегут?

— Как миленькие. За рецептом моей смеси к вам еще все соседи ходить будут. Мы с тобой еще на весь мир прославимся. К нам на кораблях из-за моря купцы приедут. Может, даже из самой Антарктиды. У них там с сорняками — сущая беда. Ну просто лезут из земли, как ненормальные. Замучились с ними бедные антарктидцы.

— Ой, как здорово! — захлопала в ладоши девочка. — Значит, мы не только гусениц с капусты выгоним, но и от сорняков избавимся? Вот спасибо нам бабушка Настасья скажет!

Взяли дети горшок со смесью, прихватили по кисточке и в огород побежали. Кузька подумал немного, достал с полки самую маленькую кисть и тоже за ними помчался. Хоть и вредный это Матвейка, а здорово придумал: и вредителей выгнать, и от сорняков избавиться.

Ох и трудная это работа, сорняки чудесной смесью мазать! Смесь хоть и чудесная, хоть и пахнет занимательно, но вязкая, липкая и непослушная, как двухнедельные котята.

Стараются ребята. Ни один репейник не пропустят, ни одну лебеду. Очень хочется им бабушке Настасье сюрприз сделать. А больше других домовенок старается: в хороших делах он впереди всех должен быть. Труднее всех Кузьке: надо, чтобы Матвейка не заметил, как он кисточку в горшок макает, надо больше всех сделать успеть.

Жаль, что не хватило смеси на весь огород. Только крапиву вдоль забора вымазали да лебеду в картошке раскрасили.

Стоит лебеда несчастная, листочки у нее слиплись, повисли, да и цвет, если честно, не такой уж и красивый получился.

Смешайте мед с чернилами и зубным порошком — сами увидите. Только чернила обязательно должны быть синие и в пузыречке стеклянном, а мед — липовый и незасахаренный.

Посмотрели на свою работу ребята и на речку мыться побежали — сами они не чище той самой лебеды были: слипшиеся и синие. Кто знает, вдруг вредители не на сорняки, а на них самих переползут?

А Кузька с ними на речку не пошел. Домовята в речках не купаются, потому что их русалки за пятки хватают. Щекотно же.

Кузька решил утра дождаться и в росе искупаться. Пришел домой — чучело-чучелом, весь синий от чернил, на липкий мед дрянь всякая налипла, волосы торчат, как у старого лешего.

— Шпашайся, кто может! — вопит шишига Юлька. — Шмерть наша пришла.

— Я не смерть, я домовенок, — обижается Кузька, — это я от старания такой чумазый.

— Смотри, — объясняет Матвейка, — будет ветер дуть, лопасти будут крутиться, этот ветерок захватывать и в желобок спускать. А уж по этому желобку ветерок будет в печь течь.

— Какой ты умненький, братец! — всплеснула руками Лидочка. — Как все ладненько и ловко придумываешь! Давай быстрее ветродутор на печь прилаживать, пока бабушка Настасья не вернулась. Вот сюрприз для нее будет!

Сидят домовенок с шишигой под крыльцом, слушают.

— Тебе уже можно замечания делать или еще рано? — притоптывает ногой от нетерпения шишига.

— Нет, я еще прозорливый и умный, — отвечает домовенок. — И мы сейчас этого Матвейку побеждать будем.

— А может, не будем его побеждать? Пушть себе ветер в избу дует, пушть прохладненько будет.

— Ох, тетеха-неразумеха! — сердится Кузька. — А еще шишига называется. Если ветер в печку дуть будет, то куда зола полетит? Быстрее в избу беги, золу в печке ешь. Может, еще успеешь.

Побежала шишига Юлька в избу, залезла в печку, давай золу да сажу горстями в рот напихивать. Шишиги — они такие. Просто жить не могут, чтобы всякую гадость в рот не совать, Торопится шишига, а все равно никак не успевает. Много золы в печке накопилось, — Давай, давай, наворачивай, — торопит ее Кузька.

— Ой, не могу больше, Кузенька, ой, животик оттопырился, — хнычет шишига, — я же маленькая, в меня много не влезет.

— Охти мне, матушки, — схватился руками за голову домовенок, — пропал я. Сейчас этот ветродутор работать начнет, вечный позор на мои лапти будет.

— А ты быштро тоже что-нибудь изобрети, Пожа-а-алуйшта, — торопит его шишига.

Хоть и интересно посмотреть ей, как зола из печки полетит, — шишиги просто обожают всякие безобразия — а переживает она за друга, знает, что все окрестные домовые смеяться над ним будут, если он такое допустит.

Вспомнил домовенок, как Матвейка думал, и стал думать точно так же: сначала почесал лапками в шевелюре, потом поковырял в носу, затем пожмурил глаза, а смотреть вдаль с умным видом не стал. На это времени уже не оставалось.

— Ну не домовой у нас, а просто добрый молодец! — воскликнул он наконец. — Еще и вдаль не посмотрел, а уже придумал, как ветродутор победить. Просто чудо, а не домовой. И лапти у него самые ладненькие, и рубаха в горошек, и уши большие, и умище в голове не помещается. Дайте мне зеркало, а то я забыл, что еще у меня самое замечательное.

— Ты не хваштай, а с ветродутором бейся, — делает ему замечание шишига, — а то потом поздно будет.

А придумал домовенок вещь действительно замечательную, Если сам Кузька, шишига Юлька, Кикимора Запечная да кошка Фенечка будут в печку дуть, то ветер они пересилят и в избу он не попадет! Разбудили они кошку, вытащили из-за печи Кикимору, приготовились. Кузька голову в печь засунул, слушает, что там Матвейка говорить будет. А мальчик на крыше сидит, с Лидочкой перекликается.

— Готовность номер один, — кричит, — запускаю!

— И вы запускайтесь, — командует Кузька своим друзьям.

Надули щеки сам Кузька, Кикимора Запечная и шишига, стараются. А Фенечка щеки надула, а в печь не дует — кошки вообще дуть не умеют, только признаться в этом стесняются.

— Чего-то не действует, — кричит Матвейка с крыши, — надо тягу усилить!

Дуют Кикимора Запечная, Кузька да шишига, и чувствуют, что слишком сильно Матвейка тягу усилил. Вот-вот пересилит их ветер.

— Я сейчас немного передохну и еще чего-нибудь придумаю, — решает домовенок.

Ох, зря он это сказал, зря дуть перестал! Потому как без Кузькиной помощи ветер в два счета шишигу, Кикимору Запечную и кошку победил. Ворвался ветер в избу, закружил по комнате, плеснул черной золой на полки с посудой, насыпал ее во все углы, припудрил занавески.

А веник не просто скачет, как кузнечик какой, веник по пути еще и золу в кучу сметает. Веники они такие: для них нет большего удовольствия, чем мусор подметать. Это только некоторые совершенно несознательные элементы считают, что веники нужны для того, чтобы тапочку из-под дивана доставать или кошку гонять.

Увидел Матвейка Кузьку, рот от изумления раскрыл, ресницами хлопает, даже по яблокам скользить перестал. Больно ему это все необычным показалось. Таращил он глаза, таращил да как закричит:

— Смотри, сестрица, ваш веник сам по избе скачет и еще на себе какое-то чучело тащит.

— Тпру, — осадил коня Кузька, — это кто тут чучело? Это кто меня тащит? Я сам скачу!

— Смотри, сестрица, это чучело еще и разговаривает человеческим голосом! — кричит Матвейка.

— Подумаешь, диво-дивное. Я еще и по-кошачьему могу, и по-лешачиному, и по-французски, — загибает пальчики домовенок, — мы, домовые, все языки как свой родной понимаем.

— И вовсе ты не домовой, — не соглашается Матвейка, — ты вовсе пришелец.

— Это ты пришелец, а я на этом месте почитай семь веков живу и еще семь буду, — важничает Кузька.

— Да я не в этом смысле, — отмахивается Матвейка, — я в смысле, что ты с Луны прилетел. С первого взгляда понятно, что ты лунный человечек.

— Братец, да какой же это лунный человечек, — заступается за домового Лидочка, — это же самый обыкновенный домовенок. А лунных человечков у нас тут отродясь не бывало, как и страусов.

— Ничего ты, сестрица, не понимаешь! — горячится мальчик. — Это он прикидывается домовенком, чтобы его врачихам на опыты не отдали, а на самом деле домовых вовсе не бывает. Я в одной книжке читал.

— Как это не бывает? — так и сел на пол Кузька.

Обидно ему стало. Привык он, что книжки только правду и только про хорошее пишут, а тут, оказывается, живет на свете такая книжка, которая считает, что домовых вовсе не бывает.

— Ну-ка говорите быстро, где эта вредная книжка живет-поживает? Я ей в лицо хочу парочку вопросов задать!

— Книжка в городе живет, в книжном шкафу, — отвечает Матвейка, — а ты можешь не признаваться, что ты лунный человечек. Я сам этих врачих не очень-то люблю. Все бы им уколы мальчишкам делать, да опыты на лунных человечках ставить. Ты лучше скажи, зачем на меня ложки и яблоки натравил?

— А зачем ты в моей избе беспорядки разводишь? — надул губу Кузька.

— А если я опять порядок наведу, будешь со мной дружить?

Задумался Кузька. Надо бы, конечно, поломаться немного из гордости, обиженное лицо построить, да больно глянулся ему Матвейка. Не со злобы ведь он в доме хулиганит, как лучше хотел. А что не получается — так молодой еще, неразумный.

— Давай так: перед тем как придумать что-нибудь научное и техническое, я у тебя разрешения спрашивать буду, — предложил Матвейка.

— Давай, — согласился Кузька.

Приятно ему, что теперь не только шишиги, Баюнок и Кикимора его слушаться будут, но и человек Матвейка.

Взял Матвейка дедушкину гармошку, проделал в одной из панелей дырку ножиком перочинным, вставил в эту дырку трубу от самовара.

— Все! Грязеед готов. Можно приступать к испытаниям.

— А он точно только грязь ест? Домовятками, случайно, не питается? — опасается Кузька.

— А ты отойди подальше, если трусишь, — ехидничает Матвейка.

— Я не трушу, — обиделся Кузька, — просто как начнет твой грязеед все подряд лопать, так в доме не то что домовых, ни одной полезной вещи не останется. Пойдем лучше на задний двор. Там, кроме пыли, ничего полезного нет. Проверим твой грязеед там, если он меня не слопает, пустим его в дом. Так уж и быть, пусть в доме грязь ест.

Хорошо работает грязеед! Гораздо лучше, чем ветродутор.

Подставляет Матвейка трубу к пыльному месту, раздувает меха, пыль через трубу так и бежит внутрь гармошки. А обратно не выбегает: как объяснил Матвейка Кузьке, в трубе есть такой хитрый клапан, который грязь в гармошку пускает, а обратно не выпускает.

— Бедненький, — размазывает слезы по щекам Лидочка, — а я и не знала, что Кузенька наш от родных отбился. Как же он один, без папы и без мамы?

— Нечего слезы лить, — строго отвечает ей Матвейка, — надо срочно думать, как Кузьку обратно на Луну вернуть.

— А если он на Луну не хочет? А если он у нас привык? — еще громче ревет Лидочка.

Жалко ей с Кузькой прощаться, привыкла она к нему, полюбила.

— Не хочет — заставим. Он еще маленький, сам не знает, в чем его счастье. Только ты ему пока ничего не говори. Вот сделаем летягу, поймаем Кузьку и отправим его на родину. Сначала он, может, сопротивляться будет и даже покусает нас маленько, но зато потом очень обрадуется и сам нас благодарить будет.

Ой, не нравится Лидочке эта фраза братца! Сколько раз он говорил, что их все благодарить будут, а еще никто не благодарил, а, скорее, наоборот. А что поделать? Кузеньку тоже жаль. Сидят там, на Луне, его лунные родители, ножки с Луны свесили, смотрят в звездное небо и плачут: где-то их сынок скитается? Не голодный ли он? Не испугал ли его кто? Не ободрал ли коленки? Не получил ли «двойку»?

— Я согласная, — решительно вытерла слезы девочка, — давай изобретать летягу. Садись, думай, а я буду от тебя мух и бабушку с дедушкой отгонять.

Матвейка был очень умный мальчик. И летягу он изобрел уже на стадии ковыряния в носу. Притащил с заднего двора старое деревянное тележное колесо, выпросил у кузнеца большую пружину, приволок с речки три больших камня и начал летягу мастерить.

Для начала к центру колеса прикрепил пеньковой веревкой пружину. Потом положил колесо на землю пружиной вниз, а сверху посадил Лидочку, чтобы пружина сжалась.

— Братец, братец, а я заместо Кузеньки на Луну не улечу? — волнуется Лидочка. — А то я совсем не хочу в лунного домового превращаться.

— Не боись, я вес по формуле научной рассчитал: тебя летяга не поднимет, ты толстая.

Обиделась Лидочка, что братец ее толстой обозвал, а браниться с ним боится. Ну а вдруг и ее куда-нибудь отправит? А Матвейка прижал колесо тяжелыми камнями и разрешил Лидочке с летяги слезть.

— Теперь надо только заставить сесть домовенка на колесо и столкнуть камни. Я все рассчитал, летяга точно на Луну прилуниться.

— Ох и красивая у тебя летяга получилась, братец! — восхищается Лидочка. — Неужели Кузька с Луны точно на такой же прилетел?

— Летяги все одинаковые, — со знанием дела отвечает Матвейка, — не волнуйся, сестрица: вот изобрету такую трубу, через которую Луну как на ладони видать будет, будешь на своего Кузьку каждый вечер любоваться. Обзорная труба называется. А сейчас спать пошли. Утомился я тут с вами. Одному грязеед изобрети, другого на Луну отправь — замучили совсем.

Только дети уснули, проснулся Кузька. Домовым совсем мало времени надо, чтобы выспаться. Примерно столько, сколько уходит у изобретателя на изобретение и строительство летяги.

Пробежался Кузька по дому, проверил, что все в порядке, и отправился в огород. Дел у домового, как у хозяина и хозяйки вместе взятых. И за порядком в доме следить ему надо, и коровку с лошадкой проведать, и по огороду пробежаться, и шишиг перевоспитать. И как только такой молодой домовенок со всем этим справляется? Уму непостижимо!

Быстро справился со своими делами Кузька и совершенно случайно наткнулся на летягу.

— Ой, каруселька! — обрадовался Кузька. — Видать, пока я спал, Матвейка что-то полезное смастерил.

Нравится домовенку каруселька: маленькая она, как раз для него и шишиг сгодится. Только вот крутиться никак не хочет.

Толкает ее Кузька, толкает — никакого результата. Наконец догадался домовенок, что работать карусельке мешают те три булыжника, что лежат на ней сверху. Забрался домовенок на тележное колесо, поднатужился и столкнул первый булыжник. Напрягся и выкинул второй. Эх, если бы он только знал, что это никакая не каруселька, а самая настоящая летяга, то и пальцем бы не притронулся к третьему. Но Кузька этого не знал. Когда строилась летяга, он спал себе спокойно на печке, а Баюнок отгонял от него тараканов…

Только сейчас понял Кузька, какое счастье ему привалило.

Предназначение домового — заманить в дом, в котором он живет, счастье. А каждый образованный домовой знает, что лучше всего счастье клюет на аистов. И дом, крышу которого изберет аистиная пара, никогда уже не покинут радость, веселье и везение.

Как только не заманивали домовые аистов на свои крыши: и крошки хлебные крошили, и картинки красивые рисовали, и валерьянкой брызгали — никакого толку. Пролетали аисты мимо их деревни в другие края. А оказалось, что этим птицам нужны не картинки, не крошки и даже на валерьянка, а простое старое деревянное тележное колесо. Уж больно удобно на нем гнездо вить!

— Оказывается, невиданный прогресс науки и техники может приносить пользу, а не только одно расстройство, — радуется Кузька. — Оказывается, путь к настоящему открытию всегда лежит через безобразия, бабахи и неприятности.

Кузька всегда был добрым домовенком, и для друзей ему было ничего не жалко. Другой бы еще сто раз подумал, отдавать за так свое великое открытие или конфетку потребовать, а Кузька думать не стал. Пробежал он по деревне, в каждый дом стучится, каждого домового вызывает: и совсем стареньких дедушек, и совсем сопливых домовят. Вызывает и рассказывает, что надо делать, чтобы счастье найти.

Шум в деревне, переполох — не так уж и много беспризорных тележных колес валяется, да и с пружинами у кузнеца сложно. Притомился Кузька. Пока все дворы обежал, совсем замаялся, даже про хозяйство свое ни разу не вспомнил.

Какое там хозяйство, когда такое событие случилось! Разве мог представить домовенок, что этот суматошный гость из города приведет в их дом счастье, как собачку на веревочке!

Наконец добрался Кузька и до дома. Волосенки дыбом торчат, язык — на плечо, устал. А тут еще Лидочка подскочила, схватила его на руки, трясет, жмет, как будто он не домовенок, а белье грязное, и она его постирать вздумала. Насилу отбился.

— Где этот гость городской, — кричит, — подайте мне его, как миленького!

— Не сердись на него, Кузенька, он не специально тебя на Луну чуть не отправил, — оправдывает братца Лидочка.

Не слушает Кузька девочку, — бегает по двору, Матвейку ищет. Нашел, на свет выволок, прямо перед собой поставил и низкий поклон отвесил.

— Спасибо тебе, добрый молодец, прости на худом слове. Не знал я, тетеха неразумный, когда Бабенышем Ягенышем на тебя обзывался, что никакой ты не Ягеныш, а очень полезный гость.

Ничего не понимает Матвейка. Ждал он, что Кузька на него опять ложки деревянные напустит, а дождался похвалы да ласки. Ничего не понимает Матвейка, понимает лишь то, что отчего-то Кузька добрый и совсем не нервный сделался. И, значит, можно к нему опять с предложениями и вопросами приставать. А Матвейка давно хотел к Кузьке с таким вопросом пристать: много ли у них в деревне еще таких лунных человечков живет? Разве мог он поверить, что та самая Юлька, что так забавно шепелявит, обыкновенная шишига? Конечно, не шишига! Конечно, лунная девочка! И ее вместе с Кузькой просто необходимо тоже на Луну отправить.

— Не хочу, не хочу, не бу-у-уду! — кричит шишига. — На Луне мешта мало, она шкользкая, я упаду, ишпачкаюсь, а мыться я не люблю.

— Не упадешь, — успокаивает ее Матвейка, — там притяжение действует, держит, как канатом.

— Так меня на Луне еще и на канат пощадят? И гавкать заштавят? А почему меня, почему меня? Вон Кикимору Запечную не заштавляют на луну, Рушалок-вредин не за-штавляют, Лешика не заштавляют, а я должна за всех отдуваться? Нешогластная я, и все тут!

— Если уж ехать на Луну, то всем вместе, — заступается домовенок, — с Бабой Ягой, с Корогушами, с Хмырями болотными, с Криксами, со Злыднями, с Анчутками, с Ликом одноглазым, с Жировиком-лизуном, с Упырями, а еще всех моих родственников прихватить надо: Нафаню, Сюра, Афоньку, Адоньку, Вуколочку, Сосипатрика, Люто-нюшку, Кувыку…

— Хватит, хватит, — зажала уши ладошками Лидочка. Она уже знала, что если Кузька начнет перечислять всех своих родственников, то уже не остановится, — Знаешь, братец, я думаю, что они и правда все на луне не уместятся. А одному Кузьке на Луне скучно будут. Давай их дома оставим, а?

Насилу уговорили Матвейку. И то с одним условием, что Кузька его со всеми своими друзьями познакомит. Матвейка, правда, больше всего хотел Упырей и Хмырей болотных исследовать, но Кузька их не очень любил; нервные они какие-то, всегда в плохом настроении, в отличие от Бабы Яги, еще и покусать могут, А вот лешонка из леса крикнул. Лешик сперва стеснялся, за шишигу Юльку прятался, а потом все-таки подал Матвейке зеленую лапку.

Вот Лешик-то больше всего Матвейке и понравился.

— Теперь я знаю, какие вы, маленькие зеленые человечки! — обрадовался он. — А то в одной книжке вас так рисуют, в другой — эдак. Жалко, что я вообще никак рисовать не умею, только чертежи строю. Надо бы посидеть, подумать и придумать такую машину, чтобы сама рисовала. На что ее направишь, то и нарисует.

— Я ришовать умею, — скромно призналась шишига Юлька, — я так красиво ришую, так красиво, что прямо шъешть ришунок хочется.

Принесли шишиге краски, кисточку, только ничего у нее не получилось. Потому что красок хватило только на хвостик маленького лешего. Остальные краски шишига просто слизала.

Домовенок догадался, что она и рисовать-то напросилсь только для того, чтобы краски съесть, но выдавать ее не стал. Друзей не выдают, даже если они и хитрят.