Над рекой, на зеленом пригорке расположена деревенька. А в ней стоит красивый чистый домик с приветливыми окнами. А у этого домика есть чисто выскобленное сосновое крылечко. А под крылечком сидит домовенок Кузька. Не просто так сидит. Под крыльцом гнездо гусиное, вот-вот должны гусята из яиц вылупиться, вот он и сидит рядом. Мало ли что! Вдруг вылупиться не смогут? Скорлупа-то толстая, а клювики у них еще слабые, надо будет им камушком помочь, по скорлупе постучать. А может, вылупятся и сразу разбегутся по кустам. А в кустах кошки чужие, а в небе всякие птицы страшные, хищные, напугают маленьких.

Но просто так сидеть домовые не умеют, скучно им просто так сидеть. Домовые больше любят что-нибудь по хозяйству делать или разговоры людей слушать. А маленькие домовые еще играть любят. А Кузька — маленький домовой, домовеночек, можно сказать. Всего-то семь веков ему стукнуло, люди в этом возрасте только в школу идут, а Кузьке взрослые домовые дом доверили. Гордится Кузька — большая честь быть хозяином в доме! Гордится и старается, чтобы его дом самым лучшим в деревне был. И очень неплохо у Кузьки это получается, хотя он и не взрослый домовой, а маленький домовенок.

Вот и сейчас Кузька важное дело делает — ждет, когда гусята вылупятся. Ох и трудное это дело! И как только гусыни с ним справляются? Как ухитряются столько времени на одном месте неподвижно сидеть? Решил он было в бирюльки поиграть: только губу оттопырил, только пальцем по ней тренькнул, как взгляд гусыни поймал. Строго смотрит на него гусыня — не любит она, когда возле ее гнезда шумят. Тут, на счастье, люди на крыльцо сели. Сели, разговоры завели. Не так скучно стало Кузьке.

— Мои-то совсем от рук отбились. Ничего сами правильно сделать не могут. Уж и учу, и ругаюсь — все без толку. Квашня у них скисла, пыль по всему дому разлетелась, вещи не на своих местах лежат. Прямо и не знаю, что с ними делать, — говорит один голос.

— Ох, Петровна, твои-то еще ничего. А мои-то чего учудили. Давеча ездила на ярмарку, велела грядку с земляникой прополоть. Приехала — сорняки живы и здоровы, а земляники и след простыл. Вот оставлю их без варенья, будут знать, как не слушаться, — отвечает другой.

Разговоры как разговоры. Про хозяйство, про дела домашние. Да только непонятно Кузьке: разговоры вроде как взрослые, а голоса — детские. Один Анюткин, другой Лидочкин, они в Кузькином доме после бабушки Настасьи, дедушки Пети и кошки Фенечки самые главные. Удивляется Кузька — то кажется, что старенькие бабушки на крылечке своими бедами делятся, а то, что совсем маленькие девочки. А домовенок не любит, когда ему что-то непонятно. Да и никто из детей не любит, поэтому они всегда вопросы задают и в самых неожиданных местах оказываются — все знать хотят.

Хочется посмотреть Кузьке, а побаивается: а вдруг это Баба Яга его выманивает, голосами сестер странные вещи говорит? Баба Яга хоть и взрослая, а вреднее самой скандальной шишиги, от нее и не такого подвоха ждать можно. Постарался домовенок невидимым сделаться и выглянул из-за крыльца осторожненько. Выглянул и еще больше удивился.

— Ничего не понимаю! Девочки — как девочки, и голоса у них как у девчонок, и косички, и сарафаны. А разговоры — как у старушек. Ой, беда-беда, огорчение! Никак и правда Яга ворожбу на них наслала!

Так захотелось Кузьке правду узнать, что терпеть сил не было. Высунулся он из-за крылечка и дернул Лидочку за край сарафана.

— Ай, кто там? — встрепенулась Лидочка. — Вот я вам, безобразники, никогда посидеть спокойно не дадут!

У Кузьки от этих слов даже волосы чуть-чуть дыбом встали. Никогда раньше Лидочка его так не обижала. Никогда безобразником не обзывала, а даже почитала и слушалась, когда у нее хорошее настроение было. Точно, заворожили!

— Ну, берегись, Баба Яга, — топнул он ножкой, — доберусь я до тебя. И не один доберусь, а с мускулами! Посмотрим, что ты тогда скажешь!

Но добираться до Бабы Яги далеко. Сначала надо до крайней избы дойти, потом направо повернуть, к лесу, а в лесу оба Ягиных дома найти — сначала для хорошего настроения, а если не повезет и Яги в нем не окажется — для плохого. А найти их непросто, потому что у избушек куриные лапы есть и ходят эти куриные лапы, куда им вздумается. Сегодня — тут, а завтра — там. Так что сначала надо попробовать самому девочек расколдовать, а уж потом, если не получится, идти на бой праведный с Бабой Ягой. Или на переговоры мирные. Как уж получится.

Уже не таясь, выскочил домовенок из-под крыльца, явился перед девочками, ножкой притопнул, подбородок кверху задрал, руки в боки, брови нахмуренные. Сразу видно — шутить не собирается.

— А ну, — кричит, — быстро превращайтесь обратно! А то мне некогда Ягиные дома искать, у меня гусята вот-вот вылупятся!

Даже не смотрят на него девочки! Как будто не домовой перед ними, а корова какая-нибудь или соседский вредный мальчишка Васька.

— А еще взрослые домовые в соседней деревне собираются, опытом делятся, советуются, как все лучше устроить. А меня пока не берут. Мал еще я им для советов-то, — совсем мрачнеет Кузька и начинает уже вовсю завидовать взрослым.

— А еще у взрошлых бороды крашивые и ушы, а ты шебе как-то углы приришовал угольком из печки, так мыши чуть животики шо шмеха не надорвали, а Фенечка чумазеньким тебя обозвала, — вырастает словно из-под земли его подруга шишига Юлька, — а ты вовсе и не чумазым был, а вовсе чудешненьким.

Было дело, нарисовал себе как-то Кузька усы и бороду для важности. Уж больно хотелось ему важным казаться! И нарисовал он себе именно усы, а не «ушы», как шишига сказала. Просто она тоже маленькая и букву «с» не выговаривает, а вместо нее «ш» говорит.

Вспомнил Кузька, как он себе усы нарисовал, и как над ним все, кроме Юльки, смеялись, и совсем духом падает. Ах, как хочется ему настоящие усы заиметь! А вырасти они могут только тогда, когда он взрослым станет. Веков через десять.

— Конфуз у меня сегодня вышел, — жалуется он Юльке, — взрослые в невидимых хорошо превращаются, а я сегодня уши и лапти превратить забыл.

— Ой, как интерешно! — всплескивает лапками шишига. — Что ж ты мне раньше не шказал, я бы поглядела, как он выглядит, конфуз этот.

— Взрослым играть не хочется, а у меня столько полезного времени на игры уходит! Ну не могу я не играть, и все тут! Кажется мне, что если я играть не буду, то просто разломаюсь на мелкие кусочки, — продолжает кручиниться Кузька.

— Ой, шишиги родные, — вопит, как ужаленная, Юлька, — не разламывайшя, пожалуйшта, Кузенька, мне без тебя шкушно будет. Ш кем я играть буду? Кто меня вошпитывать будет?

— Не буду я больше играть ни-ког-да, — твердо говорит Кузька, — пойду на край света средство искать, как побыстрее взрослым домовым стать. Хочу поскорее усы, авторитет и своим опытом делиться со всеми домовыми! Прощай, дорогая шишига, следи тут без меня за порядком. Вернусь я взрослым — строго с тебя спрашивать буду.

Тут шишига заголосила совсем дурным голосом.

Чего-чего, а шум поднимать шишиги могут. Этому их мамы-шишиги с пеленок учат. Человеческие мамы детей успокаивают, чтобы не орали, а шишигинские тормошат, чтобы орали. Потому что призвание шишиг — всякие мелкие хулиганства устраивать и людям скучать не давать.

— Ой, Кузенька, — голосит шишига, — и не вздумай даже на край швета уходить! Без тебя в доме никакой дишциплины не будет! Баюнок днем начнет всех шпать укладывать, Кикимора Запечная под штол переберетшя — Подштольной штанет, Жировик-Лизун все запашы поешт, Корогуши вшякие понабегут. Да и я без тебя ишпортюшь. Как пить дать, ишпортюшь. Баловатыпя начну, шишиг взрошлых не шлушатьшя, шуметь по ночам, ручки у чашек подгрызать. Это я тебе чешно-чешно говорю.

Юлька так нарочно заголосила. На самом деле, она давно уже исправилась и почти совсем не балуется. Просто знает она, что Кузька — самый замечательный домовенок на свете, и хочет его дома удержать. Ведь самый замечательный домовенок никогда не уйдет на край света, когда дому его угрожает опасность в виде Корогуш и испортившихся шишиг.

— А может, не испортишься? — с надеждой спрашивает Кузька.

— Еще как ишпортюшь, — грозит Юлька, — хочешь, прямо сейчас портитыня начну? Хочешь, штупеньку у крыльца подгрызу? Дедушка вернется, наштупит на штупеньку, она шло-маетшя, мед разольется, и крыльцо шразу липким штанет. Прибежит бабушка и прилипнет. И Лидочка прилипнет. И Анютка. И кошка Фе-нечка. Вот шмеху будет!

— Ой, беда-беда, огорчение! — Тут уже Кузька голосить начинает и по крыльцу туда-сюда бегать. Чуть-чуть беду на дом не накликал! А еще домовой называется! Что же делать-то? И взрослым стать хочется, и дом оставить нельзя.

— А взрошлым только на краю швета штать можно? — хитренько спрашивает Юлька.

— Не знаю, — задумывается Кузька, — просто во всех книжках добры молодцы счастье именно на краю света находят. Сначала идут до Бабы Яги, она плохих молодцев съедает, а хороших пирогами кормит и клубочек волшебный дает. Куда клубочек покатится, туда добрый молодец и путь держит. А катится клубочек всегда на край света.

— Почему вшегда? — спрашивает любопытная шишига.

— Потому что земля — шар, так в Анюткиной книжке написано. Вот клубочек по шару вниз и катится. Понятно?

— Непонятно, — упрямится Юлька.

— Чего непонятно?

— Непонятно, почему Яга плохих молодцев ешт, а хороших на швободу отпушкает? Я, хоть и шишига, ни за что ишпорченного молодца ешть не штала бы. Я бы его пожале-е-ела и пирогами накормила. А шъела бы хорошего, швежего, вкушненького.

— Нет, не пойду на край света, — решает Кузька, — никак нельзя мне надолго дом покидать. Только словом обмолвился, а самая послушная шишига молодцами закусывать собралась. Так и быть, буду здесь средство искать, как взрослым стать. Может, ты тоже со мной взрослой станешь, чтобы мне одному не скучно было?

— Что ты, что ты, — затрясла косичками шишига, — ни за что я взрошлой не штану! Вот глу-пошти выдумал! Взрошлым вешти шебя надо чинно, прилично, вошпитанно, взрошлым и покричать как шледует нельзя, взрошлым вше в тарелке доедать приходитшя да и шалить им не положено. Нет, ни за что!

— Ну и не надо, — совсем немножечко обиделся Кузька, — только придется тебе, Юлька, все дела по дому на себя взять. Согласна?

— Шоглашна, шоглашна, — смеется шишига, — ты мне только волю дай, я вше дела шразу переделаю. Я хоть и хулигаништая, но порядок тоже люблю… Иногда.

— Как хвост мочальны-ы-ы-й! — совсем распоясалось эхо.

— Ах, так, — с Кузькиной мордашки печаль как дождем смыло, — выходи, коли ты такой смелый!

— Выходи, коли смелый! — топает ногой и Лешик.

— Будем силой меряться! — продолжает Кузька.

— Ага, будем! — храбрится лешонок.

— Я хоть и печальный, как хвост мочальный, но от моды не отстал и приемчики знаю! — грозит Кузька.

— Он такой! — добавляет маленький леший.

— Вот распищались, — раздается прямо у него за спиной дребезжащий голос, — весь лес перебаламутили. Разве гости так себя ведут?

— Мы не нарочно, дедушка Диадох, — вежливо отвечает Кузька. Это он с неведомым эхом пе-нечным так невежливо разговаривал, потому что оно первое дразниться начало. А со старым лешим Кузька говорил всегда уважительно. Потому что тот был мудрым, справедливым и все знал. Не про все на свете, конечно, а только про лес, но и это немало.

И домовенок рассказал о своем желании поскорее повзрослеть. Покачал Диадох головой, вздохнул глубоко и ответил:

— Вот был у нас случай. Захотела как-то Баба Яга молоденькой стать. Не то нога костяная ей надоела, не то гонять добрых молодцев тяжело стало, непонятно. Да только взбрело ей в голову, что неплохо было бы ей яблок молодильных отведать. Стала она в нашем лесу их искать. Все яблони обтрясла.

— Все понятно, — обрадовался Кузька, — раз Яга молодильные яблоки искала, я буду «взрослильные» искать.

— Погоди, не перебивай, — проскрипел Диадох, — обтрясти-то она обтрясла, да только молоденькой не стала, лишь оскомину наела. Не растут в нашем лесу такие яблоки.

Кузька представил, как Яга молодой стала, и обрадовался:

— Хорошо, что не превратилась! Баба Яга лучше. И пироги печет духовитые, и за нами с Лешиком гоняется плохо. А Девочка Яга все наоборот делала бы: пироги б у нее горели, как у всех девчонок, а ноги в два раза быстрее бегали. Нет, хорошо, что в вашем лесу яблок молодильных не оказалось. А то бы точно мы с Лешиком в Ягиный горелый пирог попали!

— Значит, ты раздумал во взрослого превращаться? — обрадовался Лешик.

— Ничего и не раздумал, — ответил Кузька, — дедушка леший, а, дедушка леший, подумайте покрепче, может, вспомните еще что-нибудь?

Долго думал старый леший. Пока он думал, из пенька старого опята выскочили и под кусты разбежались. Понял Кузька, что это они дразнились, а не эхо, но сердиться не стал. Ведь он хочет взрослым стать, а они на детские шалости не обижаются.

— Вспомнить — не вспомнил, — молвил наконец леший, — а вот придумать — придумал.

— Говори скорее, дедушка, а то вечер скоро, а мы еще не поиграли совсем, — теребит его за бороду Лешик.

— Так вы теперь играть не будете, — хитро прищурившись, отвечает дед, — станет Кузька взрослым, а взрослые играть не любят. Они в свободное время любят на солнышке старые кости греть и о молодости вспоминать.

Призадумался Кузька: не хочется ему кости греть и прошлое вспоминать, он бы лучше с зайцами в салочки поиграл, да не хочется ему на попятную идти. Решил стать взрослым — ничего не поделаешь. Надо становиться.

— Маленькие дети почему маленькие? — говорит меж тем дед Диадох. — Потому что они ничего толком не умеют и всему еще учатся. А если бы они делали все правильно, то и нужды учиться у них не было бы, можно было бы сразу взрослыми становиться.

— Понял-понял, — радуется Кузька, — надо делать все в точности так, как делают взрослые!

— Правильно понял, — кивает головой Диадох, пряча в бороде улыбку.

— Спасибо, дедушка, — низко кланяется Кузька. Знает он, что взрослые за добрый совет всегда благодарят и кланяются, вот и старается.

— А только вы мне присоветуйте, как сделать так, чтобы все правильно, по-взрослому было! Вот как вы делаете, чтобы в лесу порядок был?

— Главное в моем деле — это свобода, — ответил леший, — в моем хозяйстве, в лесу, всем вольготно должно быть. И ветерку непокорному, и животным разным, и эху-насмешнику. Понял?

— Понял, — неуверенно говорит Кузька, — в моем хозяйстве, в доме значит, всем вольготно должно быть. И ветру, и животным всяким, и эху-насмешнику.

Так просто, оказывается, взрослым стать! Как же он сам не догадался!

— Буреночка, миленькая, иди жить на свободу! — чуть не плачет Кузька. — Мне очень надо.

— Не пойду-у-у-у! — мычит корова. — Там травы мало, только цветочки какие-то невкусные в горшках. Мне их и на полдник не хватит!

— А откуда ты знаешь, что они невкусные? — домовенок даже забыл, что ему расстраиваться надо.

— Я один однажды с окошка ску-у-ушала, — признается Буренка, — мне даже бабушка Настасья прутиком погрозила.

— Ну, однажды скушала, значит, и еще раз съешь, не отравишься, — рассудил Кузька. Уперся он ладошками в коровью ногу и давай толкать ее в дом!

— Шлушай, Кузенька, — шепчет ему на ухо шишига, — это уже не швобода, это уже что-то другое получаетшя. Шкажи точно, что тебе шта-рый Диадох говорил?

— Говорил, что всем животным должно вольготно быть. С кем хотят — с тем и дерутся. Что желают — то и кушают. Где хотят — там и живут… А ведь и точно! Опять я что-то перепутал. Иди, Буренка, в свой коровник или в чисто поле.

Отпустил он корову, а Лидочка расстроилась. Уж очень хотелось ей Буренку домоткаными ковриками и нарисованными цветами на печке удивить! А Кузька меж тем продолжает порядок наводить. Осталось совсем немного — свободу для эха устроить. Только кто знает, что этому насмешнику нужно? Еще никому не удавалось с ним по душам поговорить, о его желаниях узнать. Вредное оно, эхо, очень дразниться любит, вот никто с ним и не дружит.

— Лидочка, — командует Кузька, — тащи быстрее сюда Анюткину книжку. Там на каждую букву слова есть.

Мала еще Лидочка, читать не умеет. Да и не страшно это — Кузька уже давно азбуку освоил: и вслух читать умеет, и даже про себя немножко.

— Что тут у нас на «Э»? — протянул Кузька со знанием дела. — Э-ква-тор.

— Ой, шишиги родные, — завопила вдруг Юлька, будто на пчелу села, — обманули-запутали! Хотел Кузенька во взрошлого превратитьшя, а на шамом деле в лягушку превращаетшя!

Домовенок с перепугу даже книжку выронил и быстрее к лужице ближайшей помчался. Хотел он посмотрется в нее, как в зеркало, как он в лягушку начал превращаться. А шишига решила, что он, как все порядочные лягушки, просто к воде стремится.

— Погоди, Кузенька, — кричит она вслед Кузьке, — шкажи мне быштро, как тебя теперь звать будут, пока шовсем разговаривать не разучилшя. Квакузя или Куквазя?

Подбежал домовенок к лужице — смотрит, все в порядке.

Совсем не думает домовенок, что, когда он будет взрослым дедушкой, нельзя ему прыгать и кричать, словно маленькому домовенку. Да и думать-то особенно некогда. Потому что густые заросли орешника вдруг ка-ак затрещат, ка-ак заколышатся!

Испугался Кузька, да виду не подал. Хотел он, как обычно, мускулами своими пригрозить, да вспомнил, что взрослые не так при виде опасности неведомой поступают. Поклонился он низко, до земли, и молвил:

— Не сердись, чудо неведомое. Ежели ты старый человек, то будь мне почтенным батюшкой. Если добрый молодец, то верным братцем. Если красна девица, то нежной сестрицей. А если ты детеныш какой-нибудь, то еще лучше. Играть вместе будем.

— Лучше сестрицей, — проскрипел из кустов противный голос.

Почесал Кузька в затылке — совсем не хочется ему нежную сестрицу с таким неприятным голосом иметь, да делать нечего.

Никто его за язык не тянул, сам напросился. Что поделаешь! Не так легко быть взрослым, как кажется.

— А ты щи варить умеешь? Курники печь? — спрашивает он.

— Все я умею, — грустно отвечает «сестрица», и выходит из кустов… избушка Бабы Яги! Та, в которой Яга в хорошем настроении живет.

— Опять поссорились? — догадывается домовенок.

Понимает он, что плохо дело. Если уж любимая избушка Яги от нее в кустах прячется, то маленькому домовенку Кузьке и подавно ей на глаза попадаться не следует.

— Совсем плохая Бабуся Ягуся, — всхлипывает избушка на курьих ножках, — раньше, когда у нее настроение портилось, просто уходила в Дом для плохого настроения и там лютовала в свое удовольствие. А теперь подговорила против меня тот дом и вместе гонялись за мной по всему лесу, шишками да поганками кидались, вслед плевались, голосами дикими пугали. Тому-то дому ничего, он и так страшный да ободранный, а у меня ставенька оторвалась, на одной петле болтается, да палец один о пенек зашибся. Хромаю теперь. Не помру?

— Не бойся, сестрица, от пальца не помрешь, — заверяет ее Кузька, — давай посмотрю.

— А ты умеешь? — опасается избушка.

— Да я шишигам этих пальцев столько вылечил, сколько дней в году у Яги плохое настроение бывает, — хвастается Кузька.

— Тогда лечи, — соглашается избушка, — только не больно, а то нечаянно ногой дрыгну, зашибу.

Нашел Кузька подорожник, поясок свой василькового цвета снял, примотал листик к больному пальчику избушки. Лист подорожника прохладный, а сок у него целебный, любые болячки в считанные минуты вылечить может.

— Не болит! Батюшки мои, дубы столетние, не болит! — прыгает на одном месте избушка. — Вот спасибо тебе, добрый молодец! Вот спасибо! А может, и ставеньку на место приладишь?

— Приладил бы, да некогда мне, надо хозяйку твою искать, — вздыхает Кузька, — дело у меня к ней наиважнейшей важности.

— Ой, не ходи к ней сейчас, домовенок, только хуже будет, — советует избушка, — лучше через недельку прибегай, когда она по пирогам да блинам соскучится. Я ее на славу накормлю, она подобреет, а тут — ты.

— Спасибо на добром слове, да мне сейчас надо. Ни минуточки ждать не могу.

— Ладно, — вздыхает избушка, — мигом домчу тебя до Дома для плохого настроения. Только близко подходить не буду, а то воронами закидают.

Зашел Кузька в избушку, и та напрямик через чащобу ломанулась.

Пока ехал, Кузька и ставеньку на место поставил, и с пола кое-какие упавшие предметы поднял и на свои места положил. Домовые — они такие, порядок любят. Совсем без дела сидеть не могут, даже не в своем доме.

Скоро и избушка остановилась. Вышел Кузька — совсем другая природа вокруг. Деревья поваленные, лишайниками поросшие. Ни птиц, ни бабочек не видно, только тени какие-то мелькают — не то мыши летучие, не то листья падучие.

— Дальше я идти не могу, — грустно говорит ему избушка, — боюсь. Но тебя в кустах подожду. Кто знает, а вдруг живым останешься? Тогда я тебе от погони укрыться помогу. У меня теперь палец не болит, я шибче прежнего бегать могу!

Поклонился домовенок избушке в куриные ножки и все-таки не удержался, чтобы не спросить:

— А почему ты мне помогаешь? Ты же Бабе Яге помогать должна?

— Во-первых, — задрала избушка одну лапу и загнула на ней палец, — ты мне помог. Не за услугу помог, а по доброте душевной. А во-вторых, сестрицей назвал. А меня никто так не называл, даже последний пень трухлявый. Все избушка да курица безмозглая. Сестрицей-то быть лучше.

— Ай, мамочки, кто это? — закричала Яга и на лавку запрыгнула.

— Чудище я, — отвечает чудище.

— Сама вижу, что чудище. Только не признаю. На Лихо не похоже, на василиска тоже.

— А я иностранное чудище, из-за моря пришло. Не поможешь Кузьке, навсегда у тебя жить останусь, пугать тебя буду, — грозит чудище.

Хотя и не чудище это заморское вовсе, а сам домовенок. Это он через трубу печную в избушку пробрался и так запачкался, что его сама Баба Яга не признала.

Только Яга себя как-то неправильно повела. Вместо того чтобы испугаться и на все согласиться, она села на скамейку, ногу костяную на другую ногу положила и жалостливым голоском причитать начала:

— И-и-и, нет в жизни счастья! Совсем добры молодцы извелись на белом свете. Одни домовята неразумные да чудища заморские по лесу шастают. Никакого азарту для жизни не стало. Я и прихорашиваюсь, и умываюсь даже раз в году на день рождения, и зуб свой однажды почистила, а молодцев — нет как нет.

— Так вот почему ты лютуешь, — догадывается Кузька, — добры молодцы к тебе давно не захаживали.

— Не захаживали, — шмыгает носом Яга, — и добрые не захаживали, и недобрые не захаживали, никакие не захаживали. Я уж и забыла, какие они на вкус, молодцы-то.

— А ты на вегетарианскую пищу переходи, — советует Кузька, — грибочки там, ягодки.

— Да разве только в пище дело? Мне же кроме еды еще и общение требуется! В баньке попарить, путь указать, совет мудрый дать.

— Ладно, давай свой совет, — отряхивается Кузька от пыли и паутины. — Значит, так, совет мне нужен такой: как мне быстро-быстро взрослым стать?

— И-и-и, обманщик, — кричит Яга, но, кажется, не очень сердится, — надо же, меня, саму Ягу костяную ногу обмануть смог! Только я тебе совет давать не буду, пока ко мне какой-нибудь добрый молодец не пожалует и я от радости доброй опять не стану.

— А ты мне посоветуй, я повзрослею и сам добрым молодцем стану, — обещает Кузька.

— Хорошо, — соглашается старушка, — только знай, яхонтовый мой, что больше ты никогда своих родственников не увидишь. Потому как слово я себе дала, что первого молодца, который ко мне пожалует, я никуда не отпущу. Не понравится он мне — съем. Понравится — в плен возьму. Буду каждый день ему советы давать, в баньке парить и путь указывать куда-нибудь. До тех пор пока новый молодец не пожалует.

— А я от тебя сбегу, — храбрится домовенок, — чай, не первый раз, чай, сбегал уже.

— А я с тоски зачахну, — грозится Бабя Яга, — тебе же потом всю жизнь стыдно будет.

Задумался домовенок. Грустно, конечно, что Яга ему помогать не хочет, а с другой стороны — старушку тоже жалко. Одинокая она, никто ее не любит, никто с ней дружить не хочет, все ее боятся. И перевоспитывать ее поздно — стара уже, слушаться не будет.

— Знаешь что, Бабуся Ягуся, — говорит ей Кузька, — надо тебе какое-нибудь дело найти. Это тебя и от мыслей печальных отвлечет, и развеселит. Вот я из своей азбуки слово новое узнал, на букву Г — гербарий. Оказывается очень интересное занятие — собирать гербарий. Я и Анютку научил. А ты в лесу живешь, столько трав знаешь.

— Вот диво-то! — радуется старушка. — А туда только растения засушенные вклеивать можно? А молодцев нельзя?

— Молодцы в гербарий не поместятся, — авторитетно говорит Кузька, — они большие. Ну, пошел я. А то скоро наши из соседней деревни вернутся, а я еще не вырос.

— Жаль, что я вредная, — провожает его Баба Яга, — а то я тебе точно какой-нибудь совет бы сказала. А из-за вредности — никак не могу. На то я и Яга.

Вышел Кузька из Дома для плохого настроения, пошел Дом для хорошего настроения искать. Хоть и нет за ним погони, да до деревни скорее добраться хочется.

Обрадовалась ему избушка, на одном месте запрыгала, чуть посуду всю не перебила.

— Смотри, как я прыгаю! Совсем палед не болит! А поясок твой я постирала и погладила, пока тебя ждала. Он мне больше не понадобится. Ну что, помогла тебе Ягуся? — спрашивает.

— Нет, — кричит Яга из чащи, — не помогла. Вези его домой быстрее, а то я уже отлютовала, пирогов и уюта хочу. Да и гербарий лучше в хорошем доме делать, чтобы аккуратнее получился. Надо же людям знания свои нести.

Не стала избушка спорить, подсадила Кузьку и помчала его через чащу к опушке леса.

— Не помогла, — вздохнула вслед им Баба Яга, — из-за вредности и потому, что не знаю, как из маленьких домовых больших делать. А признаться — стыдно. Уважать меньше будут. Да и не ополоумела я еще совсем, таких ладненьких, румяненьких домовеночков во взрослых бородатых домовых превращать! Надо больно!

До опушки избушка домовенка не довезла, боялась, что люди ее увидеть могут. Высадила недалеко, в кустах. Поклонился ей Кузька низко, как положено:

— Спасибо, сестрица, век не забуду доброты твоей.

— Да не за что, братец, — засмущалась избушка, — будет время — захаживай. У меня для тебя завсегда пироги да кисель найдутся.

Заспешил Кузька в деревеньку, а Дом для хорошего настроения стоит, куриной ножкой вслед ему машет.

— Надо же! Маленький, а ведет себя как настоящий добрый молодец, всю душу растревожил, — говорит и слезу, из окошка сбежавшую, лапкой смахивает.

— Чего шмеетешь, — кричит Юлька, — я вше правильно придумала. Пошла бы я ш Бабой Ягой на бой праведный, пошмотрела бы она на меня и померла бы шо шмеху шердешная. Вот я и победила бы, и Кузеньку ошвободила.

— А ведь правда, — всплеснул руками домовенок, — эх и смышленая ты у меня, Юлька! Как ты догадалась, что Ягу не палками да мускулами побеждать надо, а добром да смехом?

— Как-как, — передразнивает его Юлька, — шам же мне и подшказал. Што раз мне рашказы-вал, как с Бабкой Ежкой шражалшя. Один раз — рашмешил, другой — зуб вылечил, третий — ягодами вкушными накормил, четвертый — прошто шбежал. А ты уже взрошлым штал? А где у тебя борода? А с тобой уже играть нельзя, или еще можно?

— Тихо, тихо, — замахал руками домовенок, — это только ты сто вопросов сразу задавать умеешь, а я на твои сто вопросов сразу отвечать не умею! Взрослым я еще не стал. Не хочет меня Баба Яга во взрослого превращать. Ломается.

— Я б тебя тоже превращать не штала, — тихонечко шепчет шишига, — хоть я и вовсе не вредная.

— Чего-чего? — подозрительно спрашивает до мовенок, — чего ты сказала?

— Да ничего я и не говорила, — быстро говорит шишига, — шовсем ничего, тебе пошлышалось!

Хотел было Кузька возразить, да не успел. На птичьем дворе такой шум поднялся, такой переполох, что домовенок все на свете позабыл и со всех ног туда кинулся. Куры, конечно, и прос то так скандалить могут, но проверить не мешало бы. У Пеструшки только на днях цыплята вывелись, маленькие они еще, беззащитные. Как бы кто не обидел.

Не зря так спешил Кузька. Бежит он и видит: над птичьим двором огромная птица кружится. Глаза — злющие, как у Корогуши, крылья огромные, как веники, лапы цепкие, когти — как гвозди, клюв — как крюк. Не птица, а просто птичья Баба Яга какая-то. Правда, Кузька сразу ее узнал. Давно она за цыплятами охотилась.

— Лети прочь, — кричит он на бегу, — тут тебе не степь, а цыплята — не вредители. Нечего тут тебе делать!

Только птица его не слышит, а может, специально вид делает, что не слышит. Не в обычаях хищных птиц на писк мышей и домовят отвечать. Так они, по крайней мере, считают. Кузька даже специально на забор вскарабкался, чтобы его виднее было. Поясок свой, избушкой выстиранный, снял, машет им, птицу прогоняет. Отвлеклась на мгновение птица: что это за воробей на заборе расшумелся? А в это время все цыплята успели под навес спрятаться. Все, кроме самого маленького, самого младшего. Замешкался цыпленок, заметался, не понимает, глупый, куда бежать надо. А хищной птице того и надо. Кинулась она камнем на малыша, схватила его лапами и дальше полетела. Полетела, да не в ту сторону. Надо было ей подальше от забора, на котором Кузька сидел отлететь, а она прямо над ним полетела. Подразнить, наверное, вздумала.

Да и Кузька не лыком шит. Быстро сделал из пояска петлю, прицелился, да и зацепил им лапу огромной птицы. Та даже от неожиданности цыпленка выпустила. Хорошо выпустила, удачно, прямо на кучу свежескошенной травы, так что малыш даже не ушибся. А вот домовенок не успел на эту кучу прыгнуть. Он же не знал, что птица так быстро цыпленка выпустит, вот и не рассчитал маленько. А потом прыгать уже поздно было. Потому что птица высоко поднялась, падай не падай, никакие стожки не помогут…

Интересно лететь Кузьке! Так интересно, что почти и не страшно. Все видать ему сверху: и деревню, и лес, и речку. Жаль только, что шишигу не видно. Наверное, очень интересная она с высоты птичьего полета. Вон домики в деревне какие занимательные! Маленькие, аккуратненькие, как куличики песочные. А речка на поясок Кузькин похожа, которым он птицу поймал. А лес сверху таким пушистым кажется, что хочется прыгнуть на него и поваляться, как на перине пуховой.

Но знает домовенок, что прыгать нельзя. Это только сверху ветки такие мягкие, а стоит прыгнуть — вмиг лицо и руки раскорябают. Да и поясок отпускать жаль. Вон он какой полезный оказался — и избушке помог, и цыпленка спас, и домовенка катает.

— Эй, птица, — крикнул Кузька, — долго мне еще тут болтаться? Полетали и хватит. У меня дел невпроворот. До возвращения взрослых домовых надо цыплят научить от вас, хищников, прятаться, морковку прорядить и взрослым стать. Давай разворачивай!

Молчит птица, словно и не домовенок с ней разговаривает, а комар пищит. Обиделся Кузька и тоже замолчал. Раз она его не замечает, то и он ее не будет.

Только не замечать птицу трудно, все-таки не сам летит Кузька, а именно птица его несет. Несла-несла и, наконец, принесла. Приземлилась в гнездо большое, корявое, и Кузьке хочешь не хочешь приземляться пришлось. Отпустил он пояс, а птице словно того и надо было. Распустила она крылья и взмыла в синее небо, только ее и видели.

— Эй, куда ты? — закричал домовенок. Он совсем забыл, что обиделся и решил не разговаривать с хищником.

— За другой добычей, — ответил ему писклявый голос, — нас много, а ты один. Не наедимся.

Осмотрелся Кузька и увидел, что кроме него в гнезде трое совсем не хорошеньких, почт# голеньких птенчиков. А еще в гнезде, кроме птенчиков, страшный беспорядок. Тут в Кузьке обида говорить перестала, а чувство долга заговорило. Настоящие домовые, когда какой непорядок видят, просто больными делаются.

— Так, — командует он, — один — мусор из гнезда выкидывает. Второй — щели сухой травой заделывает. Третий — пух собирает и в середку носит. Перинку делать будем.

Птенцы так удивились, что этот лохматый зверек, вместо того чтобы пугаться, ими командует, что испугались сами и стали его слушаться. Солнце совсем немного по небу проскользнуло, как в гнезде полный порядок наступил. Вытер Кузька птенцам носы, крылышки им расправил, когти почистил. Сидят птенцы на перинке чистые, красивые, причесанные. А тут и птица прилетела.

Села на край гнезда, ничего не говорит, только внимательно все рассматривает. А Кузька тоже молчит — вспомнил, что он обиделся, и решил с птицей не разговаривать.

— Кто в моем доме самовольничал? — строго спрашивает птица.

— Мы самовольничали, — пищат дети, — это нас зверек невиданный научил.

— Сами прибрались? Сами щели законопатили? Сами перинку смастерили? — не верит птица.

— Сами, сами, — пищат птенцы.

А Кузька оробел немножко. Уж больно строго птица разговаривает. Сейчас разозлится еще больше, клюнет. А клюв у нее — как поварешка у бабушки Настасьи.

Приподнялась птица на лапах, раскинула крылья, вот-вот клюнет! Но не клюнула, а обняла крыльями домовенка, к себе прижала.

— Надо же, — говорит, — совсем маленький домовеночек, а приучил моих птенцов за порядком следить лучше самого большого и важного воспитателя. За это я дарю тебе жизнь и исполнение любого желания.

— Любого-любого? — не верит Кузька.

— Любого-любого, — подтверждает птица.

— А взрослым меня сделать можешь?

— Могу, — важно кивает головой птица, — только зачем тебе это? С моими птенцами ни один взрослый воспитатель сидеть не согласился, а ты их даже перевоспитал немного. А взрослым ты всегда успеешь стать, еще жалеть будешь, что детство вернуть нельзя.

— Это мое самое заветное желание. Или оно исполнится, или мне жизнь не мила, — заученно повторяет Кузька.

— Ну, смотри, — вздыхает птица, — как бы потом жалеть не пришлось.

Закрыл глаза домовенок, приготовился взрослым стать. Но тут ветер засвистел, дерево закачалось, подхватила Кузьку неведомая сила и понесла куда-то.

Правда, он скоро опомнился. Открыл глаза, осмотрелся и увидел прямо перед своим носом крючковатый нос Бабы Яги. Летит Яга в ступе, помелом рулит.

— Вот неразумеха, — кричит домовенок, — не могла меня чуть-чуть попозже похитить! А я уже почти во взрослого превратился!

— Больно надо мне тебя похищать, яхонтовый ты мой, — фыркнула Баба Яга, — это я тебя спасаю.

— И спасать меня не надо, — кричит Кузька, — вези меня скорее обратно!

— И не подумаю. Как прознал Дом для хорошего настроения, что тебя хищная птица унесла, ни одной ватрушки сдобной не испек. Все кручинится. А у меня в животе от голода бурчит.

Знает Кузька, что с голодной Ягой спорить опасно, и не спорит. Можно было бы, конечно, силой с ней померяться, да неудобно как-то. Баба Яга — она ведь старушка. А старушек уважать надо, а не силами с ними меряться.

Уже почти стемнело, когда ступа к Кузькиному дому подлетела. Поэтому Яга и прятаться не стала. Высадила пассажира возле завалинки и к лесу полетела, даже благодарности выслушивать не стала.

А встречать его вышел Нафаня.

— Ну вот, — кручинится Кузька, — пока меня не было, все домовые вернулись. А я так и не стал взрослым. Ну ничего, завтра встану пораньше да пойду гнездо хищной птицы искать. Обещала она мое желание исполнить, значит, исполнит.

— Не об этом сейчас думать надо, — вздыхает Нафаня, — беда у нас. Шишига Юлька занемогла. Как увидела она, что тебя огромная птица унесла, упала замертво, не ест ничего, не болтает, песен не поет и даже не безобразничает.

— Вот беда-огорчение, — пугается Кузька, — хотел я на край света за советом идти, а видно, придется за лекарством.

Помрачнел домовенок. А кто не помрачнеет, когда лучший друг не ест ничего, не болтает и даже не безобразничает? Помрачнел, а потом вдруг как подпрыгнет! Как запляшет! Как закричит от радости!

— Ай да Кузька! Ай да я! Целое неисполненное желание сохранил! Прямо сейчас побегу к птице, попрошу, чтобы она лекарство для Юльки нашла.

— А твоего самого заветного желания тебе не жалко? — спрашивает Нафаня.

— Нисколечко! — честно говорит Кузька. — Взрослым я и так когда-нибудь стану. Да и, честно говоря, мне и домовенком неплохо живется.

Тут под крыльцом что-то зашуршало и из мышиного хода Юлька вылезла. Живая и здоровая.

— Выздоровела я, — говорит, — как только Кузька ради меня швоим желанием пожертвовал, так и выздоровела. Наверное, птица эта волшебная была и желание на раштоянии ишполнить шмогла. Только как же ты теперь, Кузенька, без ишполненного желания жить будешь? На край швета пойдешь?

— Не пойду, — отвечает Кузька, — как же я дом надолго оставлю? Не успел отвернуться — чуть цыпленка не унесли. Не успел отлучиться — шишига разболелась. Правда, взрослым все равно быть лучше. Взрослые — высокие. Они видят дальше.

— А ведь никто, кроме тебя, не увидел, как птица хотела цыпленка унешти. Даже люди. А люди в пять раз тебя выше, — хитро говорит шишига.

— У взрослых домовых авторитет — мыши с первого слова слушаются, а мне сначала приходится авторитет устанавливать, — грустит Кузька.

— Подумаешь, мыши! А у кого в деревне самые послушные и вежливые шишиги? У тебя! А с шишигами не каждый взрослый домовой общий язык найти может! — успокаивает его Нафаня.

— И усов у меня нет, — уже не очень грустно вспоминает Кузька.

— Зато у тебя я ешть, — серьезно говорит шишига, — а я даже лучше, чем ушы.

Подумал немного Кузька и решил, что шишига действительно лучше.

— А как же обмен опытом? Все взрослые домовые пошли, а меня не взяли!

— Так мы тебя просто за старшего оставили, — поясняет Нафаня, — когда все домовые из деревни уходят, всегда какого-нибудь умного домового оставляют. Должен же хоть кто-то за порядком следить! В этот раз ты дежурным был, а в следующий — я буду. А ты вместе со всеми пойдешь, расскажешь, как хозяйство свое ведешь. Ведь тебе, маленькому, что-то и виднее!

— Чего-то я не понимаю, — мотает головой Кузька, — это что же на деле получается?

— Получается, что хоть тебе и всего семь веков от роду, а с работой своей ты справляешься не хуже самого взрослого домового, — торжественно говорит Нафаня.

— Ага, — добавляет шишига.

— Получается, что маленького и совсем не грозного домовенка слушается даже хищная птица, зловредная Баба Яга и непослушная шишига, — продолжает Нафаня.

— Ага, — соглашается шишига.

— Получается, что маленьким быть совсем неплохо, потому что хоть и усы не растут, да зато играть можно, и учиться, и ошибаться позволительно, — заканчивает Кузька.

А про себя понимает, что, наверное, не так уж и сильно хотел он взрослым стать. Маленьким домовенком совсем неплохо быть, особенно, когда зовут тебя — Кузькой.