Адам Видеман. Роман Хонет. Стихи

От переводчика

Поэты, которых мы впервые представляем читателю «ИЛ» — Адам Видеман (чуть больше сорока) и Роман Хонет (чуть меньше сорока), — заметные фигуры в польском литературном процессе. Они пишут по-разному и о разном. Хонет — поэт мрачноватый, Видеман, наоборот, жизнерадостный; у Хонета больше субъективного, у Видемана — документального. Если у них и есть что-то общее, то это неожиданные сочетания высокого и низкого, бытового и духовного, а также пристальное внимание к мелочам, малозаметным вещам, которые становятся настоящими героями их сюжетов.

Поэзия Романа Хонета состоит из песка, теней, животных, птиц, больных и мертвых тел. Это поэзия анатомическая, «копающаяся в прахе», — попытка примирить полет и разложение. Хонет создает фантастические картины: старых слонов, в сумерках бродящих по улицам города; человека, путешествующего внутри тела ужа; ножей, висящих в воздухе среди «вокзальной вони туалетов». Он регистрирует потери и пустоты, старение и умирание. Его стихи причисляют к течению «осмелевшего воображения». Он конструирует загробные, подземные, пограничные миры, ненароком пересекающиеся с нашим миром где-нибудь в зеркале лифта или пруда.

Адам Видеман — поэт веселый, смеющийся, в его восприятии мира есть детская непосредственность. Его стихи растут из разговорной речи и повседневности, можно представить себе, что Адам рассказывает их вам по телефону — как свежую сплетню или только что увиденный сон. Видеману присуща непосредственность на грани наглости. На его поэтической кухне идут в ход любые подручные средства, употребляются все запасы уместного и «неуместного», но за провокацией часто открываются метафизические проблемы, а болтовня оборачивается диалектикой. В его прозаичных ироничных стихах взаимодействуют классическая музыка и содержимое шкафа, бутерброды и тайна сотворения жизни. Официальное, высокое он наблюдает «сзади» и «сбоку», и в этом — оживляющая карнавальная сила его стихов, которая оправдывает разговор на серьезные темы.

Анастасия Векшина.

Адам Видеман

СРЕДА, БАР «ЗДОРОВЬЕ»что это? ленивые? я не хотел ленивыхполпорции с мясом полпорции с капустойя так заказывал я никогда не ем ленивыхчто вы мне говорите когда написанополпорции ленивых вот же тут посмотритеи пол с капустой так как вы заказалинет извините меня я не мог заказатьленивые потому что я вообще терпеть не могуленивые вы просто неправильно понялив следующий раз сначала подумайтеа потом заказывайте Янка дай на ту же тарелкуполпорции ленивых вместо этих с капустой

СУББОТА, БАР «SINGER’’Эрнст Юнгер начал курить в сто два годапотому что жизнь ему надоела когда-то он бросил(чтобы жить дольше?) но в двадцатых еще курилтак во всяком случае следует из этой книгицелый день я читаю наконец заворачиваюсь в одеялои засыпаю мне снится что у Мартина Барана[1] был браткоторый умер и Мартин ходил к нему на кладбищеа на памятнике было написано БыкМартин с Ренатой будят меня мы идем в баря спросонья забыл сигаретыразговор идет вяло только Мартин в хорошемнастроении пьет водку с лимоном и льдом за здоровьеграфоманов как будто он получил от них орден улыбкии смеется над Маленчуком[2] который почти что в сорокоткрыл для себя Бжехву[3] как будто когда тебе сорокоткрывать уже можно только новые дринкивозвращаясь домой представляю себе как столетний Эрнстпокупает в киоске первую пачкуи в ней находит купон дающий возможностьпровести две упоительные недели в Риме

КТО-ТО МНЕ ГОВОРИТ

Мартину Светлицкому

Я умерла в первый год деноминацииТак и не смогла привыкнуть к новым деньгамДа и зачем Мне и так всё покупалиЭтого я добиласьТеперь мне уже ни к чему привыкать не присталовсе у меня по высшему классу и как бы бесплатноЯ знаю чей волос тогда запутался у меня в часахЗнаю и не знаю что с этим знанием делатьЯ люблю посидеть на кухне особенно ночьюМожно было бы наготовить разных вкусностейно я предпочитаю просто сидеть не вставаяСейчас когда мне уже не нужно ждать лучших временя могу себя чувствовать так как будто бы ждуТы придешь однажды и я встану но только вместе с тобой

ТВОРОГЯ говорю себе: кричи. Но где там. Голый,умытый сижу на кухне, ем что попало. Еслитем что попало можно назвать творог,масло и серый хлеб.В этом узком кругу нет ничего хорошего. Всеэто есть, потому что есть, просто-напросто есть.Просто есть. Все это жухнет.В сфере смешанных чувств все желтеет,на окне появляются пятна солнца, старыйлук выпускает стрелки, ловит. Что солнцудают растения? Скоро начну покупатьделикатесы. Пока же в обществе самыхпростых продуктов твержу себе: плачь и плати.

Роман Хонет

АЛИСА ПО ТУ СТОРОНУсочный запах кожи, дуновение месяцев и временгода, сожженных закатами, когда потихонькуона ускользала из дому — наивная школьница,рыжеволосая, как запоздалый сентябрь.время зрело, как волосатыепауки: под веками, в закоулках сердца,пеной в сокровищнице с формалином.то, что она очутилась на ласковом берегуГолландии, было чистой случайностью —ей суждено было умереть в Копенгагенеили Гданьске, в суровых морских городах.начиналась зима — дети и молодые мамыприходили сюда уже только смотретьна грязные волны, она отлично знала, что завтратело ее будет выглядеть как замороженная оливка,плод терпкий и хрупкий в искусных рукахприливовиздали доносились детские голоса,посланцы краев любезных и невозвратных

ПТИЦА УЖЕ НИКОГДАтакже и те, что в задумчивостисконструировали хруст секатора,разожгли на месте дома высокий костер,жаль — прошептали, также и те,кто застрял в отсутствии — панцире пустоты —и подумал о пляжах, окутанных вихрем,и о парусной яхте, как будто им есть куда плыть,куда направляться, мои садовники,копающиеся в прахе, моевсе. словно это случилосьдавно и не здесь, словноне над нами парила любовь.любовь — птица уже никогда

МИНУТАоб умершем внезапнотихо говорят — поехал в германиюпримерять доспехи, об угасающемпостепенно — собрался в россию,чтобы там спиться, память есть ночь,летящая по небу в ассенизаторской бочке,на бензине и сперме, попробуй ее раздавитьи увидишь, как выпадут руки, в молчаниирвущие дерн, и гроб —минуты ножницысмыкаются над нами.