Он родился в январе 1892 года в Блумфонтейне (Южная Африка), где по стечению личных обстоятельств пребывали тогда его отец — Артур Руэл Толкин, банковский служащий из Бирмингема, и его мать — Мэйбл Саффилд. Семья приехала в Африку за год до рождения первенца. Ехали, как водится, за деньгами, а вернулись с детьми. Детки в семье Толкин получились такие хорошенькие, что за одну только внешность их звали ангелочками.

Раннее детство Джона запомнилось некоторыми неординарными событиями. К примеру, он наступил на ядовитого паука и чуть не погиб, когда тот цапнул его за ногу. Няня мальчика умела управляться с подобными ранениями и быстро вытянула из ранки яд. Этот случай маленький Джон хорошо запомнил.

В другой раз его украл черный слуга и целый день продержал в загоне для скота. Вскоре выяснилось, что лакей и не собирался наносить ребенку зла, просто хотел из хвастовства показать маленького господина, такого беленького и нарядного, как куколка, другим слугам. Впечатление от переполоха, случившегося в доме из-за «похищения», осталось у ребенка надолго — ему было весело. Доброжелательные черные лица весь день сопровождали и развлекали его. Первые годы жизни будущего писателя окрашены в самые светлые тона. Мать и отец его обожали, называли крошкой-эльфом. Отец в его честь высадил рядом с домом рощицу хвойных деревьев. Джон и это запомнил. У него была прекрасная детская память. Обычно свое детство люди помнят не раньше, чем с пяти лет. Толкин помнил с полутора. Впрочем, ему не пришлось увидеть эти деревья большими.

Когда Джону исполнилось два года, родился его брат Хилари Артур Руэл. Примерно в это время родители осознали, что с Африкой они погорячились, климат не подходит английским детям. Мэйбл с малышами покинула жаркую страну. Отца задержали банковские дела. Никто не ожидал, что это расставание навсегда. Отец вскоре заболел и умер. И мать осталась одна с двумя малышами. Грустное дело. В результате детство Джона превратилось в череду чемодан-вокзалов. Выехав с чернокожего континента, семья не переставала скитаться по съемным жилищам. Переезды — настоящее бедствие для взрослых, но веселое развлечение для детей — всякий раз давали юному воображению мальчика пищу.

Место, в котором по возвращении в Англию сперва поселилась Мэйбл, находилось в Западном Мидлендсе и представлялось довольно романтичным. Речка и луга вокруг нее, старинная мельница и ее обитатели казались детям таинственными и пугающими. У мельника была черная борода, посыпанная мукой, его глаза сверкали. Этого человека малыши принимали за великана и воображали людоедом. Мельница представляла собой старое кирпичное здание с высокой трубой. Пейзажи и стиль местности были типичными для сельской Англии — Вустершир на границе с Уэльсом. Жить там было одно удовольствие. Однако к моменту поступления Джона в школу семье пришлось переехать в Кингз-Хит, в дом близ железной дороги — это было очередное впечатление. У самой стены дома двигались вагоны, груженные углем. Стук колес сопровождал дни и ночи. Еще немногим позже семья вновь переехала — в пригород Бирмингема. И так продолжалось до бесконечности. Родственники жалели сирот, но ничем не могли помочь, разве что тетка сдавала им комнаты внаем по щадящей цене. К 1900 году родня окончательно поставила на Мэйбл крест. Внезапно она приняла католичество. Молодая вдова искала и нашла опору в своей жизни. Даже родной отец не понял Мэйбл. Старик не мог смириться, что дочь связалась с католиками — «гнусными папистами». Выставив подбородок кирпичом, он прогнал дочь, отказав ей в материальной помощи в отместку. Муж сестры Мэйбл, которая была замешана в католической авантюре, тоже полез в бутылку. Родственники сочли, что и мать, и дети-католики недостойны материальных благ. Просто удивительно, в какой строгий инструмент превращается Библия в человеческих руках. Маленькая семья впала в благородную нищету. Мэйбл научилась варить бульон из одной луковицы, штопать чулки и обстригать ножницами краешки манжет, когда те обтрепывались, покрываясь бахромой. Она скорее готова была отказывать себе в одежде, чем детям в книжках. Мать стала их первой учительницей, обучая сыновей латинскому и французскому языкам, рисованию и музыке. Тогда Джон и полюбил рисовать картинки к прочитанным книжкам. Читать он научился к четырем годам. Особенно ему удавались люди-деревья — персонажи, то ли выдуманные им самим, то ли вычитанные в очередном эпосе.

Осенью того года Джон поступил в школу короля Эдуарда. Это был центр города и несколько километров от дома. Толкины жили на окраине, куда не ходил общественный транспорт, на который, собственно, у семьи не было лишних денег. Джон примерился ходить в школу пешком, собирая по дороге от бедной окраины к нарядному центру все доступные ребенку впечатления. Так продолжалось четыре года. «Всего четыре года, но они до сих пор кажутся мне самыми продолжительными и повлиявшими на всю мою жизнь», — писал впоследствии он. В те времена он зачитывался приключенческой литературой — про индейцев, про путешествия, «Цветные книги сказок» стали его любимым изданием. Там он прочел повесть о Сигурде и драконе Фарнире — первое стилистически важное для его последующего писательства произведение. Чтение для юного Толкина на всю жизнь стало первейшим и важнейшим делом. Пятилетний, не ведавший еще трудностей и отвратительных сторон жизни, он уже постиг магию миров. Погружаясь в книгу, он исчезал из реального мира. И он стал читать, как будто чтение стало для него важнее, чем есть или пить. К шести годам он стал настоящим книгочеем. Каждая новая книга манила его, как ворота в иное измерение. Он раскрыл секрет этой магии — закрой глаза, и воображаемая роза станет краше настоящей. И ни один лепесток не засияет так, как представленный тобой. Ни один друг не будет таким же верным, как тот, которого придумаешь сам… Очень скоро он придумал, вернее, это он решил, что придумал, на самом деле этот способ тысячи раз придумали до него, как можно убежать не в чужой, а в свой собственный мир. Этот мир он нашел под обложкой чистой тетради. Свою первую сказку он сочинил в семь лет.

Но детству, расшитому маргаритками и ипомеей, приближался конец. Мэйбл нашла квартиру поближе к школе — она так и не научилась спокойно переносить длительное отсутствие детей, всегда волновалась. Ей было это исключительно вредно, у нее обнаружили опасную болезнь — диабет. В год, когда мать умерла, Джону Рональду было двенадцать лет. Приют для бедных детей отчетливо замаячил в перспективе его судьбы, конечно, если родственники не сжалятся. Родственники выставили впереди себя религиозные мотивы — мальчик не принадлежал к их церкви, никто из них не хотел принимать ответственность за братьев. В итоге заботу о мальчиках взял на себя католический священник Фрэнсис Морган. Отец Фрэнсис был, что называется, человеком прекрасной души. Мэйбл ничего не оставила детям. Священник выделил им пансион из собственных финансов.

Школа, которую посещал Джон Рональд Толкин (за обучение платил отец Фрэнсис), давала ему хорошую основу. В подростковом возрасте образовательные предпочтения Джона уже вырисовывались. Филолог стал понятен в нем после того, как, овладев староанглийским языком, он потянулся к немецким учебникам, потом один соученик познакомил его с основами готского языка, подарив словарь. Джону были интересны и греческий, и исландский, он запал на финский, ознакомился с русским. И, как в случае с написанием собственных сказок, он не удовлетворился существованием «чужих» наречий. Взялся за создание искусственных языков. Дети любят собственные шифры, выдумывают новоязы с легкостью, начитавшись приключенческой литературы, и болтают, как сойки, стараясь скрыть от взрослых мелкие тайны, на деле не стоящие дохлой кошки Тома Сойера. Так болтали между собой Калле-сыщик и его друзья у Линдгрен. Так заговорили Джон и его кузина. На вновь созданном языке они писали стихи вроде лимериков, довольно игривые.

Последние летние каникулы запомнились Джону особенно — он ездил в Швейцарию, лазил там по горам. Швейцарские Альпы произвели впечатление столь неизгладимое, что им мы обязаны описанием перехода Гэндальфа с группой товарищей через горный хребет. О, это было опасное путешествие. «Однажды мы отправились в длинный поход с проводниками на ледник Алеч, и там я едва не погиб…» — пишет Джон в своем юношеском дневнике. Швейцария — если кто бывал, знает — вообще такая опасная страна. Там можно и погибнуть, но только если для этого специально спрыгнуть со скал, да и то, наверно, сумеют спасти. Конечно, ему хотелось приключений.

В книжной лавочке Джон разжился открытками на память. На одной из них был изображен белобородый старикан в плаще и широкополой шляпе, беседующий с оленем. Эта открытка навсегда сохранится в архиве писателя, снабженная комментарием: «Так начался Гэндальф». В Швейцарских Альпах или позже Джон увидел своих собственных эльфов — тех самых, что не продавливают снежные сугробы, пробегая по ним?

Свой мир Толкин живописал не только словами. Профессор филологии был еще художником. Убедитесь сами!

В доме миссис Фолкнер, где подростком проживал Джон, жила еще одна сирота — девятнадцатилетняя девушка по имени Эдит. Красавица с глазами цвета маренго. Эдит Мэри Брэтт… Он обратил на нее внимание сразу же — невысокая, черноволосая, тоненькая, легкая. У нее была какая-то особенная походка. Казалось, что она ходит легче других людей, не особенно опираясь на землю. Как если бы бежала по снежному насту, не оставляя следов. Так ходят люди балета — мысленно танцующие онлайн. Как он позже узнал, без танцев не обошлось. Эдит была очень музыкальной девочкой, она мечтала о карьере учительницы музыки или пианистки. Она любила танцевать под аккомпанемент собственного пения. Пока же она жила в этой комнате этажом выше Джона и без конца репетировала на фортепиано. Как и сам Джон, и его братец, она была круглой сиротой. Ей было девятнадцать, ему шестнадцать. Но из-за этой своей бестелесности Эдит выглядела моложе Джона. Впрочем, оба они были далеки от совершеннолетия, поскольку по английским правилам оно наступает в 21 год. Они сразу и всерьез полюбили друг друга. Неужели в таком возрасте можно всерьез говорить о долговечной любви? Но, кажется, Джон оказался человеком твердым. Он сказал «люблю».

Все, от кого зависели судьбы молодых людей, пришли в ярость. Джону шестнадцать! Возраст, в котором думают об учебе, а не о девочках, особенно о девочках-англиканках. Прекрасная душа отца Фрэнсиса Моргана аж передернулась — не в его правилах была конфессиональная терпимость. Опекун мальчика так разошелся, что указал несчастному Ромео на кошелек — в том смысле, что финансирование впредь будет зависеть от концентрации любви. Есть любовь — нет денег на учебу, а значит, нет и будущего. В сущности, судьба мальчишки была полностью в руках опекуна. Отец Фрэнсис наложил строжайшее вето на дальнейшие встречи и даже на переписку двух влюбленных. Джон был хорошим католиком. Он подчинился.

«…Земли покоились в мире и благоденствии, а слава Валинора сияла над всей Ардой, пришла в мир Лучиэнь, единственное дитя Эльвэ и Мелиан», — напишет он через много лет, и это будет первая фраза о возлюбленной. Лишь тот, кто был надолго разлучен с любовью, помнит, как хочется хотя бы строкой прикоснуться к ней. Хоть на бумаге обратиться, назвать по имени. Все, что было написано Толкином про Эдит-Лучиэнь, отличалось преувеличенными эпитетами. Он не мог себе позволить даже случайно встретить ее на улице. Он смотрел на тень на шторах ее окна, не отрываясь.

Толкин писал свою повесть о Берене и Лучиэнь как по нотам, напевая ее на мотив собственной жизни. Он и в старости утверждал, что «Сильмариллион» лучшее, что он создал из цикла про Средиземье. Погорячился, конечно. Что тут скажешь? Повезло смертному встретить эльфийскую принцессу. Между тем именно это произведение никогда при жизни автора не издавалось, считаясь скучным. Читать же эту эльфийскую эпопею можно, только если ты по уши влюблен в фэнтези. Повествование утыкано самыми простодушными прилагательными, вроде слова «печальный» или «прекрасный», через которые приходится продираться, как сквозь волшебный и восхитительный лес, выбравшись из гущи которого еще долго отдираешь от штанов репьи. Вообще, автор оперирует сильными, без подтекстов, значениями, добротно стилизуя свое произведение под староанглийское народное слово. Героический Берен — лучший из смертных, с которым ассоциирует себя Толкин, личность величественная, выше него только звезды. В общем, взявшемуся читать «Сильмариллион» откроется, что Толкин, как он есть, был нечеловечески, непереводимо и непреодолимо романтический человек. Потому чувства его к Эдит облеклись в столь несказанно прекрасные слова, что читать их можно, лишь рухнув с филологического дуба.

Соль сказки в том, что эльфийская Лутиэн, полюбив славного, но безнадежно земного мужчину, вышла за него замуж. Она променяла добрую вечную эльфийскую жизнь на земную любовь. Что-то подобное происходит в любом многоквартирном доме, не обязательно за таким сюжетом лезть глубоко в Мордор.

Они поженились в 1916 году и прожили вместе более шестидесяти лет, до самой смерти. Джон пережил Эдит лишь на два года. В браке у них родились трое сыновей и дочь. Все немного эльфы. Кроме того, результатом этого брака стало реализовавшееся писательство Толкина. Как и в судьбе Астрид Линдгрен, решающую роль сыграли собственные дети, ради которых были написаны эти недетские сказки. Как обычно, сказочный сюжет лепился из самых жизненных обстоятельств. Брак «эльфийки» и смертного начинался с испытаний. Сперва разлука, назначенная опекуном Джона, чуть не разрушила чувства этих детей (читай «Сильмариллион»). Три года, вплоть до самого поступления в Оксфорд, Джон не встречался, не разговаривал и даже не переписывался с невестой. Он был педантично честен. И лишь в день совершеннолетия написал письмо с признанием и предложением руки и сердца. Сюжет, достойный сказки, — эльфийская принцесса к тому моменту была помолвлена с каким-то невнятным рыцарем, привлеченным для остроты сюжета, которому торопливо вернули его имущество — обручальное колечко. Эдит не забыла Толкина, наоборот, считала, что он ее забыл. Их свадьба состоялась через восемь лет после первого знакомства. Жениться побыстрее помешала Первая мировая война, в которую Англия вступила в 1914 году. Толкин тут поразил родню тем, что не побежал на пункт приема добровольцев, предпочтя закончить обучение в так дорого давшемся ему университете. Степень бакалавра он получил через два года, после чего поступил на военную службу в Ланкаширский фузилерный полк в звании второго лейтенанта.

Есть ли на свете такой писатель, которому повредил военный опыт? Толкин, кстати, отрицал, что участие в роковых для мира событиях так уж сильно повлияло на его творчество. Но здесь, пожалуй, проходит черта, за которой человек теряет адекватность восприятия самого себя. Война, да и само военное звание ему быстро опротивели — это был человек, не подходящий для погон. У него для этого были слишком узкие плечи. Ничего ему на войне не нравилось. «Джентльмены редко встречаются среди начальства и, если честно, человеческие особи тоже», — писал он Эдит. Летом 1916 года в составе своего батальона Британских экспедиционных войск он был отправлен во Францию. «Расставание с моей женой тогда… было подобно смерти», — напишет он об этом времени. Еще бы! Кому хочется записаться в герои, только что женившись? Покалечиться и умереть на пороге личного счастья?

Толкин неустанно строчил письма с фронта. «Лапушка моя, Эдит!..Ты пишешь мне такие чудесные письма, маленькая моя; а я-то обхожусь с тобою просто по-свински! Кажется, вот уже сто лет не писал. Уикенд выдался ужасно хлопотный (и страшно дождливый!). Пятница прошла совершенно бессобытийно, и суббота тоже, хотя всю вторую половину дня мы занимались муштрой, несколько раз вымокли до костей, и винтовки наши все заляпались, мы их потом до скончания века начищали…»

Издатели писем Толкина из вполне человеческой скромности опускали большие куски текста, упоминая, что письма носят сугубо личный характер, публикуя лишь те куски, что представляют событийный интерес, стараясь избежать многочисленных «лапушек», «заинек», «малышек» и прочих сюсюканий, мало интересных постороннему лицу. «Самое обычное утро: сперва ты на ногах и замерзаешь до костей, а потом — пробежка, чуть-чуть согреешься, но только затем, чтобы замерзнуть снова. И под занавес целый час отрабатывали метание учебных гранат. Ланч и морозный вечер. Летом в жару мы целыми днями бегали на полной скорости взад-вперед, обливаясь потом, а сейчас вот стоим как вкопанные заледеневшими группками на ветру, пока нам что-то втолковывают! Чай, очередная свалка, — я пробился к плитке и поджарил себе кусочек тоста на кончике ножа; ну и деньки! Сделал карандашную копию «Кортириона». Ты ведь не возражаешь, если я пошлю ее ЧКБО? Так хочется что-нибудь им послать; я им всем задолжал по длинному письму».

ЧКБО была аббревиатура их еще юношеского тайного клуба — Чайный клуб, он же Общество барроуистов (от названия магазина Барроу, почитаемого за чайную комнату). Главных членов у клуба было четверо. Толкин считал, что, собравшись вчетвером, они представляют собой несокрушимую интеллектуальную армаду. Толкин, как Шерлок Холмс с Ватсоном, обожал клубную культуру в английском смысле. А тайного в этом сборище было не больше, чем в героях Джерома К. Джерома, собравшихся пообедать. Они читали друг другу свои доморощенные произведения, критикуя и поощряя к творчеству друг друга. Это была самая такая лицейская, самая незамутненная дружба юных интеллектуалов, с уклоном в филологию — «бесцельная весна, чье имя Романтизм». Толкин самозабвенно любил своих юношеских друзей. В Первой мировой погибли двое из четверки ЧКБО. Для Толкина это был удар. Джон всю жизнь очень дорожил двумя вещами — любовью и дружбой. Именно поэтому образы товарищей Фродо, готовых разделить с ним поход, так любовно выписаны у него во «Властелине колец». И все-таки он кривил душой. На войне как на войне, добывается самый яркоокрашенный человеческий опыт. Вполне возможно, что, не побывав в критичных для жизни ситуациях, Толкин никогда не написал бы ту самую сказку, в которую захотелось убежать всем. Почему он ее придумал? Сам того не понимая, он создавал мир, в который с удовольствием бы сам отправился навсегда. Мир, где в отличие от нашего земного не бывает необратимых поступков, умирают не насмерть, и даже самых слабых, вроде скользкого Голлума, жалеют и до последнего прощают. Мир, в котором все существа имеют право на ошибку.

К 120-летнему юбилею на родине писателя подготовили альбом из 110 авторских рисунков Толкина к «Хоббиту»

Все битвы одинаковы. Толкин служил связистом на реке Сомма, где принимал участие в битве на гребне Типваль и штурме Швабского редута. Как это было, описывать не имеет смысла. Посмотрите «Властелина колец», почитайте «Войну и мир» — массовое месилово, в котором выживает не сильнейший, а случайный. Толкин остался жив, но получил грубое эмоциональное потрясение. И зря он отнекивался — человеческая личность на пике судьбы не может не интересовать писателя, особенно если эта личность — ты сам. Фродо Бэггинс легко уличается в кровном родстве со своим создателем. Фродо — это он сам. И каждый из читателей. Любой может приложить к себе костюм Фродо как мерку и посмотреть, много ли высовывается лишнего? Если отбросить сказочную атрибутику, в сущности, Фродо задает мирозданию тот же вопрос, что рано или поздно приходит к каждому: «Почему я?» Почему героем войны должен стать я, а не сосед справа? Почему это я бегу в атаку, тогда как мои сверстники спокойно доучиваются в колледже? Почему у меня умерли папа и мама, а не у других? Почему кольцо понесу я, такой маленький и ни на что не годный? Почему я? Каждый сам отвечает на этот вопрос, полагаясь на звучащее внутри нравственное чувство. И каждый раз ответ на этот вопрос означает выбор судьбы.

Толкина судьба пощадила, как могла. Подцепил «окопную лихорадку» — болезнь, передаваемую вшами, крайне неприятную, хотя и не смертельную. Из-за этого недуга он был комиссован из армии и вернулся к жене. Уже через год у них родился первый сын. Тогда же, в 1917 году, Толкин взялся за первую часть «Сильмариллиона». С профессиональными делами тоже определился, поступив в штат составителей «Нового словаря английского языка». Вскоре они с женой переехали в Оксфорд.

Писавшие о Толкине критики его творчества упоминали, что писатель искренне верил в библейские сказки: Эдем, змей, проклятие первородного греха, Древо познания добра и зла, ангелы — простые и падшие, а вместе с тем и эльфы, гномы, орки и прочая нечисть представлялись ему не выдуманными персонажами, а реально действовавшими когда-то существами. Иначе откуда бы взялись эльфийские наречия, столь достоверные, что Толкин даже писал на них стихи, — квэнья и синдарин, фейри и прочие. Первые сказки Джон сочинил для своего маленького сынишки, тоже Джона, рассказывая их на ночь. Потом были письма рождественского деда, которые он присылал детям в Рождество вместе с подарками. А потом пришел день, когда на листе он написал: «В норе, на склоне холмов жил да был хоббит», еще и сам не зная, о чем пишет — кто такие хоббиты? Ярко выраженные черты собственной личности он приписал этим существам — не людям, но таким человечным. «Я на самом деле хоббит, — писал он позже, — хоббит во всем, кроме роста. Я люблю сады, деревья и немеханизированные фермы. Я курю трубку, ношу жилеты, обожаю грибы, юмор у меня простоватый». «Хоббита» он написал, не особенно задумываясь над сюжетом, как будто записывал на бумагу уже имеющийся в голове текст, ведь он не собирался его публиковать. Как и ранние свои лингвистические эксперименты, он делал это для себя.

Текст «Хоббита» Толкин писал в течение первых семи лет работы в должности профессора в Оксфорде. Зимой 1932 года неоконченную рукопись прочел Клайв С. Льюис — будущий автор «Хроник Нарнии», коллега Толкина по Оксфорду и основатель Оксфордской литературно-дискуссионной группы «Инклинги», просуществовавшей в университете более 15 лет. В группу входили Толкин, Уоррен Льюис, Хьюго Дайсон, Чарльз Уильямс, доктор Роберт Хавард, Оуэн Барфилд. Уэвилл Когхилл и другие. После ЧКБО это было новым для Джона любимым «тайным» обществом, где он нашел сообщников по филологической страсти. Собирались в пабе «Орел и дитя», вошедшем в литературу под названием «Птичка и малыш» из-за вывески, на которой был изображен орел, уносящий в своих лапах ребенка (этот сюжет Толкин тоже засунул в книгу). К девяти часам вечера перемещались в большую гостиную Льюиса в колледже Магдалины. Пили чай, курили трубки, пока хозяин не заводил привычное: «Итак, джентльмены, имеет кто-нибудь что-нибудь нам прочесть?» Имелось всегда. Извлекалась на свет рукопись, и начиналось чтение — стихи, новелла или глава из большого произведения. Вслед за чтением полагался разбор полетов. Чаще ругали. Всегда приятно поставить коллеге на вид его безграмотность или отсутствие вкуса. Англичане люди уравновешенные. В России писатели часто дрались на почве литературных разногласий.

Может, поэтому при первой встрече между Льюисом и Толкином вспыхнула скорее неприязнь, чем дружба. Когда такое случается между двумя умными и тонкими людьми, можно дать прогноз, что вскоре будут не разлей вода. В своих личных записях Льюис черкнул: «Гладенький, бледненький, подвижный человечек». И уже чуть ниже: «В нем ничего вредного нет. Его бы только подкормить, что ли…» Пройдет несколько лет, прежде чем он напишет о том же человеке, вернее, о его произведении: «осветил сознание миллионов, подобно тому, как вспышка молнии освещает небосвод, мгновенно делая видимым окружающий пейзаж».

Подружились на почве общей любви к скандинавской мифологии. Когда же сцепились языками на тему легенды о Вельсунгах, стало видно без очков — понравились. Тусовались у Льюиса. Однажды завели волынку о религии — тема, которой приличные люди касаются только под алкогольными парами. Льюис сказался атеистом. Он почитал язычество, в него и верил, если уж надо во что-то верить. Толкин сумел убедить его в существовании единого Творца, а тихой сапой они договорились до реальности Христа. В том, что коллега стал христианином, полностью заслуга Толкина. Между прочим, когда в 1949 году Льюис представил другу свою книгу «Лев, колдунья и платяной шкаф», Толкин отнесся к ней совершенно пренебрежительно, видимо, был уверен, что круче «Властелина колец» уже никто ничего не напишет.

Выходу из печати «Хоббита» предшествовало мистическое приключение рукописи. Вроде он не собирался печатать книгу. Но папка случайно попала в руки Сьюзен Дагналл — выпускницы Оксфорда и сотрудницы лондонского издательства «Аллен энд Анвин». Именно она сумела навязать Толкину мысль, что книга достойна завершения и публикации. Сьюзен показала рукопись профессионалам. У президента издательства Стэнли Анвина был несовершеннолетний сын. В тот день, когда отец принес с работы толстую папку с рукописью Толкина, его сынишка нашалил в гостиной, поломав там кое-что из мебели. В наказание он и получил задание — прочесть и оценить книгу. Малыш (позже он вырос и стал издателем, как его отец) подошел к делу со всей серьезностью, как истинный сын издателя. «Эта книга — она хорошая и понравится всем детям от 5 до 9 лет», — написал он, таким образом, раз и навсегда поставив «Хоббита» на полку детской литературы, слишком «детской» для больших 11-летних мальчиков. Книга вышла в 1937 году, снискав премию издательства «Нью-Йорк Геральд Трибьюн», как лучшая книга года. Весь тираж «Хоббита» был раскуплен. Редкий случай — его пришлось допечатывать.

Тираж был снабжен аннотацией: «У Дж. Р. Р. Толкина четверо детей, и "Хоббита" им читали вслух в детской». Рукопись ссужалась оксфордским друзьям; они в свою очередь читали ее своим отпрыскам. Рождение "Хоббита" очень напоминает историю "Алисы в Стране чудес". И тут, и там профессору, преподающему головоломную дисциплину, вздумалось позабавиться…» Толкину аннотация пришлась не по душе. Он почему-то решил, что подобная реклама может повредить его серьезному научному имени. Обожавший переписываться, он и тут не преминул разразиться длинным письмом к издателю, по пунктам опровергая рекламные строки. «Разыгравшийся профессор напоминает купающегося слона!» — возмущался он. Хоть опровержения не потребовал, и то благо. Толкин был уверен — коллеги из тех, кто никогда не ассоциировал себя с гномами или хоббитами, могут заподозрить автора в займе прототипов среди них. Он напрасно беспокоился. Читатели, включая коллег, проглотили книжку, не жуя, и потребовали продолжения.

Но продолжения не было и не предвиделось. Толкин было подсунул издателю «Сильмариллион», сто лет лежавший в столе, но его, как уже было сказано, отвергли за тяжеловесностью — сын издателя не осилил, потому что стихи среди прозы попадались там внезапно, в самых неожиданных местах, как грибы под секвоями. «Произведение перегружено стихами», — сказал издатель. А что было делать, если одно упоминание имени эльфийской принцессы вызывало у Толкина неконтролируемый приступ рифмования?

Лишь после длительных уговоров издателя автор согласился писать продолжение с условием, чтоб непременно про хоббитов. Над «Властелином колец» он работал дико медленно, растянув труд на 17 лет. Туда он тоже норовил насовать стихов, некоторые даже сохранились. Зато после публикации успех был огромным. «Властелин колец» принес ему не только мировую славу, но даже и неожиданное богатство, поскольку роман был переведен на многие языки мира и в самые первые продажи разошелся миллионным тиражом.

Нашли ли отражение в книге тогдашние мировые проблемы? — об этом не переставая судачили критики и читатели. Все хотели доискаться прототипов. Роман писался во время Второй мировой войны. Высказывалось мнение, что автор грезил битвами — полчища орков он срисовывал с солдат вермахта, а в лице Саурона вывел самого Гитлера. Возможно. Хотя и не в большей мере, чем любое другое проявление мирового зла. А вот эльфийская линия по-прежнему была освящена образом жены. Критики искали и находили в эпопее поводы для аллюзий. Кто-то видел в книге один урок, кто-то другой. Чаще всего старались ухватиться за тему мирового господства. Кольцо всевластия, все такое. Толкин, как мог, отрицал фашистскую линию. Он написал нечто столь сложное и многопластовое, что в него захотелось зарыться, как в настоящую жизнь, полную мелких, стоящих внимания деталей. Толкин был истинным гением бэкграунда. Он создал реальность столь же реальную, как сама жизнь, даже лучше! И применил ее как новый инструмент для постижения человеческой натуры и нравственного закона внутри нее. Это было не просто смело. Это было откровенным вызовом. «Поистине, лишь созидая мифы и превращаясь тем самым во "вторичного творца", лишь выдумывая легенды, Человек может надеяться достичь того совершенства, какое он знал до своего Падения», — писал он. С кем впрягся состязаться в умении создавать миры? Он это первый придумал — попыхивая трубочкой, он создал с нуля новую землю, новую историю, новое человечество, новый, великолепный миф. Он шутя потягался с самим Создателем в умении творить. Шутка ли? Шутка.

После выхода трилогии появились первые научные труды. В 1960 г. филолог Марджори Вент защитила в Иллинойсском университете первую диссертацию по Толкину. К концу 60-х гг. только на английском языке вышло шесть книг, посвященных Толкину. За следующие десять лет их насчитывалось больше тридцати. И этот список продолжает пополняться. Толкин умудрился так сильно зацепить читателя, что вызвал лавину рукописей. Его читатель не мог молчать, ему тоже надо было высказаться. Правда, выслушать всех желающих принять участие в сотворчестве Средиземья было особо некому. К слову о сотворчестве — хорошо сотворенный мир всегда найдет соавторов. Захотелось поучаствовать.

После того как мир ознакомился со Средиземьем, в Америке и Англии начался повальный культ Толкина. Культ облекся в форму действия — поклонники писателя принялись разучивать свои роли, дописывать и досочинять, ставить театрализованные представления, переодевшись в героев романа. Люди с деревянными мечами появились в переходах метро во всех странах мира. В Нью-Йорке впервые появились на стенах надписи: «Фродо жив!», «Гэндальфа — в президенты!», «Назад в Средиземье!» Толкинисты сбивались в общества, чтобы выезжать на природу, на вольном воздухе поиграть в битвы. До России из-за железного занавеса мода дошла лишь в середине 70-х. Толкин завладел умами читающего населения. «Трилогию я перечитывал раз одиннадцать, — говорил как-то лидер группы «Аквариум» Борис Гребенщиков, — два раза переводил ее на русский в устном чтении, и для меня это — Книга! Толкин велик тем, что он описал и дал реальную форму миру уже существовавшему в своем потенциале, причем такую форму, что сотни и тысячи людей в это поверили».

Самые впечатлительные и у нас начали поигрывать в Средиземье. И хотя с тех пор прошло больше сорока лет, толкинисты, хоть и не в таком количестве, как в XX веке, не переводятся. Они не перестают учить наизусть свои священные книги. Их орды по-прежнему бьются со злом в подмосковных лесах, раз за разом латая доспехи и стругая новые мечи. Многие приличные люди проходили через эльфийскую болезнь. Что-то вроде ветрянки. Случается с теми, кто слишком внимательно читает «Властелина колец», теми, кто стремится убежать из собственной жизни в нереальные миры. Таких людей всегда много. Как и сам Толкин некогда открыл, что воображаемая роза прекрасней настоящей, каждый может убедиться — эльфийская жизнь лучше человеческой. Эльфам ведь нечего делить и терять… Впрочем, это хороший досуг, к тому же на воздухе.

Стоит ли говорить, что сам Толкин пришел в недоумение от такого обожания. Последние годы жизни его напрягала слава. Как основоположника толкинизма его норовили затащить к себе европейские и американские университеты, ему присваивали всевозможные премии и научные степени. В 1973-м в Букингемском дворце сама королева вручила ему орден Британской империи второй степени. Конечно, и родной Оксфорд не забыл своего вечного профессора, присвоив почетную степень за вклад в филологию. Толкин умер в сентябре того же года в возрасте 81 года. Его Эдит умерла за два года до этого. Оба похоронены в Оксфорде. На их надгробье написано «Эдит Мэри Толкин, Лутиэн и Джон Рональд Руэл Толкин, Берен». Их могилу очень любят эльфы и все остальные герои Средиземья.

Эдит Мэри Толкин, она же Лутиэн со своим Береном