Кое-кого холят и лелеют прямо с рождения. А вот я постыдилась бы оказаться лысой и беззубой и постоянно делать в штанишки. Но некоторые с рождения вообще ничего не соображают, даже стыдиться не умеют: поедят, отрыгнут и не извинятся! Некоторые с самого начала просто невыносимы. А с ними ещё и носятся, как с писаной торбой…

Это я про младшую сестрёнку говорю.

А как мы все её ждали! По вечерам мама только и знала, что шить и вязать голубенькие одежды для кукол, бабуля носилась по магазинам, а папа затеял ремонт в спальне. Когда мама отправилась за младенцем, мы с Хелен нарисовали шикарный плакат «Здравствуй, Кристьян!». Поначалу мама собиралась родить мальчика, но в последний момент передумала и родила девочку. Кто знает, возможно, родить мальчика было бы разумнее, а то эта Имби такая кулёма, что от неё никакого толку.

Раньше я заглядывалась на младенцев в колясках, оставленных перед магазином, и думала, как было бы здорово, если бы и мне родили братика или сестричку. А теперь я знаю, что эти младенцы в своих шерстяных комбинезончиках и с пёстрыми пустышками во рту только кажутся чистенькими и аккуратными, а у половины из них штанишки мокрые, это точно, и все они после еды кряхтят и отрыгиваются.

Бабуля права, когда говорит, что в старину дети были лучше: о нынешних мало что скажешь хорошего. Малышка у нас уже несколько недель живёт, а изменений к лучшему не заметно. Я так и сказала маме: нечего Имби держать в доме, взяли бы лучше щеночка. Клаарикин пёсик Пенну за две недели отучился писать и какать где попало, и голос у него намного красивее и спокойнее, чем у нашей крошки. Хотя он и дворняжка. Но мама только рассмеялась и обняла меня. Понятия не имею, с чего они так хлопочут над этим чудом — в последнее время только к её писку и прислушиваются, на других, нормальных, людей ноль внимания…

Тут мама объявила, что сегодня у Имби день рождения, и если я обещаю не есть муки, то смогу помогать ей месить тесто для пирожных. Не знаю, зачем тогда делают эту муку, если её есть нельзя? А по-моему ни одно пирожное не бывает таким вкусным, как мука. Некоторые пирожные печь — только муку переводить. Я подумала, что когда вырасту, стану пекарем и буду делать только такие пирожные, в которых сразу чувствуется вкус хорошей муки.

Но я, конечно, обещала мамочке, что не стану есть муку, и сдержала слово, я только чуточку попробовала и горсточку спрятала между страницами кулинарной книги — чтобы достать после, когда Хелен вернётся из школы. Хелен у меня такая сестра, как положено: у неё причёска «конский хвост», и ранец, и школьная форма. Она ходит во второй класс и старше меня почти на два года. А что мы настоящие сестры, видно хотя бы по тому, что Хелен тоже любит муку.

Мы с мамой замесили тесто, мама уже поставила пирожные в духовку, и тут я сообразила, что с этим днём рождения что-то не то! Имби принесли домой незадолго до Рождества — и уже день рождения! У меня, у Хелен, у папы, у мамы — словом, у всех порядочных людей день рождения только раз в году, а наша малышка совсем ещё новенькая? Может, мама ошиблась?

Мама достала из шкафа одну свечку, которая втыкается в пирожное, и один подсвечничек, так что кому-то должен был исполниться один год.

Тут малышка заплакала, и мы пошли посмотреть, что с ней. Только не говори, что младенцы не хитрые: только мама взяла её на руки, как плач тут же прекратился. Я смотрела на Имби, пока мама её распелёнывала: эта так называемая сестричка не казалась мне очень уж молодой, может, она только растёт медленно. Под коленками и на запястьях у неё были складочки. Может, ей и в самом деле уже год? А где она раньше была?

— Мама, — спросила я, — ты что, принесла нам чьего-то старого младенца?

Мама сделала большие глаза:

— Как это — старого?

— Ну если ей уже год исполняется. И складочек у неё полно, и…

Мама рассмеялась:

— Нашей маленькой Имби сегодня исполнился месяц. А складочки у нас оттого, что мы хорошо кушаем!

Мама и в самом деле ест с аппетитом, но если она так сюсюкает, то это значит, что она говорит и за Имби. По-моему это странно и безобразно. Месячной недотёпе справляют день рождения, да ещё и разговаривают за неё!

Отец, когда вернулся домой, спросил:

— Ну, как вы тут жили?

Мама ответила:

— Прекрасно! Хорошо покушали, спали, сколько положено, и обмочили шесть пар штанишек!

Мне стало так стыдно — будто и мы с мамой…

— Я-то не обмочила, — сказала я. — И Хелен тоже.

— Значит, это Имби с мамой на пару безобразничали, — улыбнулся отец. — У вас так вкусно пахнет. Не пора ли за стол?

По случаю дня рождения Имби стол накрыли в комнате с телевизором. Хелен, пока мы накрывали стол, не высовывала носа из комнаты, и когда я пошла её звать, оттрепала меня за волосы.

— Сделай так, чтобы тебя здесь не было. По гроб жизни видеть тебя не хочу! — прошипела моя старшая сестра. — Неряха ты паршивая!

У нас с Хелен общая комната, но я знаю, что не должна мешать ей готовить уроки. Но что это за учеба, когда ты валяешься на диване и смотришь в потолок, а учебники разбросаны по полу?

И это благодарность за то, что я припасла муку для Хелен! В последнее время я в этом доме ни разу не слышала слова «спасибо»! Хелен могла бы поблагодарить меня хотя бы за то, что я нарисованную ею такую скучную и бледную дорогу очень миленько раскрасила! От такой жизни рыдать хочется!

Когда стол накрыли, Хелен выползла из комнаты. Я дала себе слово, что не заговорю с ней до конца жизни или даже ещё дольше. Поделом ей!

Мама сказала:

— Дети, ешьте пирожное, наконец!

Но у меня совсем пропал аппетит. Хелен сидела на другой стороне стола, корчила мне страшные рожи и тоже не ела.

— Вы что, поссорились? — спросил папа.

Мама пощупала мой лоб, потом у Хелен и сказала:

— Температуры у них нет. Что там у вас стряслось?

— Кристийна дура! — пробурчала Хелен. — Испачкала мой рисунок… А ты, мама, должна завтра прийти в школу. Учительница Лепик велела.

— Ну и дела! — поразился папа. — Что ты там натворила?

— Я же сказала, что Кристийна исчеркала мою тетрадь, — всхлипнула Хелен. — Намалевала на пер-спек-ти-ве какую-то какашку!

Какашку! Да я нарисовать какашку не сумею! И вообще я не знаю такого человека, который по своей воле стал бы рисовать какашки, когда на свете столько интересного: собаки, солнце, черепа… Но так всегда, если в этом доме что-то случается, валят на меня!

Отец велел Хелен показать тетрадь для рисования и дневник.

Господи! Оказалось, что Хелен назвала какашкой моего миленького щеночка, которого я пририсовала фломастером к её серой дороге. Я помню, когда акварель высохла, Хелен вздохнула: «Какая скучная картинка получилась!». И пока она мылась в ванной, я сделала рисунок поинтереснее. Пёсик на дороге, правда, получился слегка похожим на овцу, но я приписала, кто это и отчего у него, бедняжки, кривые лапы. Такая красивая картинка вышла!

Папа с мамой посмотрели в тетрадь Хелен и рассмеялись.

— «Собака молодая и её ноги не держат», — прочла мама. — Это уж точно работа Кристийны.

— Ну да! — честно призналась я. — Я написала, что собака молодая, и её ноги не держат.

— Чего вы смеётесь? — произнесла Хелен сквозь слезы. — У всех нормальные сёстры или братья, а у меня одна хуже другой!

— Ох-охо, — сказал отец, — а почему у тебя в дневнике вчерашняя пятёрка переправлена на тройку? Да ещё красными чернилами?

Хелен покраснела. Уставилась в землю и замолчала.

— «Природоведение: коровы и свиньи», — прочитал отец. — Отвечай, что у тебя там произошло с этими коровами и свиньями?

— Ничего не произошло, — прошептала Хелен. — Ну да, мы с Майю вчера получили за коров и свиней по тройке. И Майю сказала, что не хочет из-за какой-то хилой свиньи получать порку. И ещё она сказала: «Давай исправим тройки на пятёрки, иначе дома отец меня выпорет».

— Майю сказала, Майю сказала, — повторил отец. — А ты что сказала?

— Я сказала, что и меня побьют.

— Деточка моя! — изумилась мама. — Когда мы тебя били? Зачем ты такое сказала?

— Мне стало стыдно… — пробормотала Хелен.

Отец развёл руками:

— Тебе стало стыдно, что тебя не побьют? Я не нахожу слов! Всыпать бы тебе хорошенько! Стыдно, Хелен, ты стала лгуньей!

Хелен разревелась, и мама сказала:

— Теперь плачем делу не поможешь! Позвоню я бабуле — пусть посидит завтра с маленькой. Иначе как я смогу пойти в школу?

— У бабушки может случиться очередное «мероприятие», — предположил папа.

— Уж я её как-нибудь уговорю, — ответила мама.

— Схожу к телефону-автомату, позвоню, а то опоздаю. А ты, отец, разберись пока что, как там у Хелен с коровами и свиньями. А Кристийна приглядит за Имби.

Отец задул свечу и ушёл заниматься с Хелен. Я поглядела на собаку, которую пририсовала — чем она могла не понравиться? А учительница поставила под картинкой большую красную закорючку — наверно, хотела сказать, что таких кривых ног даже у очень молодой собачки быть не может… Мало ли что: у Имби ноги тоже кривые, а за неё никто не стыдится!

Имби потихоньку кряхтела в своей кроватке, и изо рта у неё текли слюни. Я смотрела на это маленькое лысенькое страшилище и думала: ну пусть она не красавица, зато у неё, может быть, сердце доброе. И вдруг вспомнила, что сама Имби не получила ни крошки своего праздничного пирожного, ни глоточка фанты — ей со стола ничего не досталось! Я взяла малышку на руки и показала ей стол, накрытый к её дню рождения. Хотела показать Имби и нашу комнату, но не решилась — из-за закрытой двери доносился сердитый голос отца:

— Запомни, наконец, бык — это муж коровы, а хряк — муж свиньи. Свинья-мужчина — это хряк или боров, а свинья-женщина — свиноматка. И никакого свинобатьки, которого ты придумала, не существует. И кто только тебя воспитывал?

— Ты будешь это учить во втором классе, — сказала я Имби и отнесла её в кроватку. Имби сплюнула слюну и снова заверещала. Я принесла из кухни щепотку муки и положила ей в ротик. А сама подумала: «Если она и муку выплюнет, значит, она не моя сестра, значит, она в самом деле чей-то забытый младенец». Но она съела. Даже губки облизала.

А вот за мной присматривать не надо. Можно и на колени посадить, и за руку взять, но не обращайтесь со мной, как с младенцем. До того, как родилась Имби, я часто гуляла во дворе одна, как все ыйсмяэские дети, и только два раза теряла ключ, который висел у меня на шее. Когда я была маленькой, пятилетней, у меня однажды в песочнице тесьма, на которой висел ключ, развязалась, один карапуз нашёл ключ, засунул его в рот и не хотел отдавать. Только когда я скорчила рожу, как у бабы-яги, толстячок испугался, заревел, и ключ выпал у него изо рта. Ужас какой, если бы он его проглотил, я бы несколько дней своего ключа не видала!

А во второй раз мне из-за ключа пришлось серьезно поволноваться. Случилось это так.

Мы с Клаарикой играли в собачью выставку. По двору, кроме её Пенну, бегала ещё одна чужая собака, совсем ручной пудель. Мы играли так, будто это мой пёс Лорд. Клаарика повесила свой ключ на шею Пенну и сказала, что это понарошке золотая медаль, которую Пенну заслужил на выставке. Мне стало жалко пуделя, и я повесила ему на шею свой ключ, будто пудель Лорд получил серебряную медаль. Пёсик завилял хвостом и лизнул меня в нос. Вдруг раздался мужской голос: «Жулик! Жулик! Ко мне!» — и пудель бросился наутёк с моим ключом на шее. Мы видели только, что он сиганул в дверь третьего подъезда. Мы с Клаарикой и Пенну погнались за чужой собакой, но в третьем подъезде собакой и не пахло. Пахло кошками.

— Вот тебе и Лорд, — возмутилась Клаарика.

— Получил ключ — и сразу стал Жуликом!

— Что же делать? — беспомощно спросила я.

Клаарика предложила:

— Обойдём все квартиры и отыщем Жулика. Не провалился он сквозь землю с твоим ключом! — На всякий случай она сняла свой ключ с шеи Пенну и повесила себе на шею.

В первую дверь мы звонили долго, но никто нам не открыл.

— Значит, никого нет дома, — сказала Клаарика.

— Любая собака на такие звонки в дверь непременно залаяла бы. Если, конечно, этот Жулик не окажется немым. Но лучше пойдём звонить в другую квартиру!

Мы позвонили в другую дверь. Послышались шаркающие шаги, ключ заскрежетал в замке, и дверь приоткрылась — она была на цепочке. За дверью на нас уставилась толстая тётка:

— Вам чего?

— Здравствуйте. Извините, мы ищем Жулика, — сказала Клаарика. Красиво сказала — вежливо, с извинением.

— Вам не стыдно? Сами девочки, а ходите по чужим квартирам и ругаетесь. Фу!

Злая тётя захлопнула дверь и заперлась.

Клаарика рассмеялась, а мне плакать хотелось.

— Надо как-то иначе спрашивать, а то подумают, что мы их самих называем жуликами, — решила Клаарика.

— Спрашивай: извините, вашу собаку зовут Жулик?

В третьей квартире Клаарика так и спросила. Но старичок, который нам открыл, ничего не понял, широко улыбнулся и сказал:

— Да! Да!

Он на миг исчез в комнате и почти сразу вернулся с толстой пачкой старых газет. Я не хотела брать, но Клаарика шепнула мне:

— Бери, бери! За них ты получишь макулатурные книжки!

Старичок дал нам ещё по мятной конфете и, пожимая нам руки, весело подмигнул.

— Ну вот, — вздохнула я. — Вместо ключа старые газеты. А что это за макулатурные книжки?

— Это такие интересные книжки, которые дают только в обмен на старую бумагу, — пояснила Клаарика. — Ну, идём дальше?

Мы решили попытать счастья на верхних этажах, но в лифте смогли дотянуться только до кнопки пятого этажа.

На пятом этаже за первой дверью, едва мы нажали на кнопку звонка, послышался собачий лай. Пенну сразу громко залаял в ответ.

— Это та самая квартира! — обрадовалась Клаарика. — Простите, ваша собака — Жулик? — спросила она появившегося в дверях рыжего мужчину громко, чтобы перекричать собачий лай.

— Что? — воскликнул мужчина. — У меня чистокровная немецкая овчарка!

— А она немножко похожа на пуделя? — воскликнула я.

— Тарзан, молчать! — прикрикнул дяденька, глядя в комнату.

— Мы ищем одного пуделя, — попыталась объяснить я, но он не дослушал меня и хлопнул дверью.

— Безобразие! — воскликнула Клаарика. — Держат разных тарзанов, да еще и овчарок. Может, у него в ванной живут овцы? Эх, угораздило тебя надеть ключ на шею пуделю! Не ной, пойдём посмотрим, может, Жулик опять во дворе?

Но во дворе Жулика не было.

Мама с папой в тот день прямо с работы собирались в кино, а Хелен не брала ключ в школу. Пачка газет была такая тяжёлая. Мы с Клаарикой присели на край песочницы, Пенну пристроился между нами, высунув язык.

— Мне скоро надо идти домой, — сказала Клаарика.

— Иди, если хочешь, — ответила я.

— А знаешь, вдруг хозяин этого Жулика — разбойник? — предположила Клаарика.

— Получил от собаки ключ от вашей квартиры и в этот момент преспокойно ворует серебряные ложки.

— Зачем они ему? — удивилась я.

— Как зачем? Ну, чтобы есть? Откуда я знаю? Может быть, разбойники просто коллекционируют серебряные ложки.

— У меня есть ложка с медведем, бабушка, которая живёт в деревне, подарила…

Вспомнив о ложке с медведем, я разрыдалась.

— Чего плачешь? Может, они ложки с медведями не собирают, — утешила меня Клаарика. — Разбойники обычно уже старые, на что им ложка с медведем? Знаешь, я спрошу маму, может, она позволит тебе побыть у нас. Газеты захвачу с собой. Она будет довольна, правда?

Клаарика позвала Пенну: «Фью-фью!». Свистеть она не умеет. Я-то умею свистеть, дедушка научил, но у меня нет собаки.

Я осталась во дворе совсем одна, только двое больших мальчиков катались на велосипеде. Погода была по-весеннему тёплой, но мне вскоре стало холодно, и в желудке я почувствовала пустоту. Клаарика не вышла звать меня к себе — её мама редко позволяет ей приглашать гостей.

И тут возле стойки для выбивания ковров внезапно я увидела чего-то вынюхивающего белого пуделя.

— Жулик! — радостно позвала я его. — Милый Жулик!

Жулик бросился ко мне и радостно завилял мохнатым хвостом. Только… ключа на его шее уже не было.

Мужчина в синем спортивном костюме подошёл к песочнице, посмотрел на меня и Жулика и спросил:

— Девочка, это твой ключ?

Да, у него был мой ключ на шнурке.

— Мой! — ответила я.

— Зачем ты его повесила собаке на шею? — улыбаясь, спросил чужой дяденька. На разбойника он не был похож. Да и носят ли разбойники спортивные костюмы?

Я сказала:

— Ваш Жулик занял первое место среди пуделей. Понарошку, конечно: мы играли в собачью выставку.

— Возьми свой ключ! — сказал хозяин собаки. — Значит, первое место среди пуделей. Это большое достижение, особенно если учесть, что Жулик вообще-то венгерский пули. Знаешь, у пуделей шерсть курчавая, как у каракулевой овцы, а у пули — длинная гладкая шерсть. Но всё равно, спасибо за признание! В другой раз не вешай свой ключ чужой собаке на шею, лучше заведи свою собаку.

Легко сказать: заведи собаку! Сотни раз у нас в семье говорили о том, чтобы завести собаку, но что толку! Мама с папой вместо этого решили завести младенца.

Когда вечером я рассказала о пропаже ключа, мама сначала испугалась, а потом засмеялась. Теперь каждый раз, когда я выхожу во двор, мне говорят:

— Только не вешай ключ на шею собаке!

Но теперь я редко выхожу одна во двор. Делать там нечего, снег растаял уже второй раз за зиму. У Клаарики, к счастью, ветрянка, так что мне не жаль время, отведённое на прогулки, использовать, чтобы возить детскую коляску. Мы с мамой много гуляем, так как мама срочно хочет похудеть. Гулять на свежем воздухе полезно, от этого у нас всех с каждым днем улучшается аппетит: у мамы, у малютки и у меня. По дороге из магазина мы с мамой съедаем по круглой булочке-сепику. Благодаря сепику я похудела на три грамма. Папа считает, что три грамма весит каждый передний зуб, особенно широкий и плоский, как у меня. Он давно шатался во рту, отец хотел вырвать его с помощью нитки, а бабуля уговаривала сходить к детскому зубному врачу, но когда я у подъезда доела сепик, оказалось, что зуб исчез.

У Хелен уже половина зубов — коренные, в первом классе она даже носила во рту проволочку, чтобы зубы не росли криво, но я её не дразнила.

А теперь у нас дома только и слышишь: «Однозубка, иди сюда! Зубастик, застели свою постель!»

Хелен теперь приносит из школы одни пятёрки, её за это постоянно хвалят. Малютку хвалят за то, что она хорошо ест. В последнее время она начала слегка кривить свой беззубый ротик — эту гримаску в нашей семье называют улыбкой и не устают восхищаться. А я однажды самостоятельно выучила целых два стишка из детского журнала и улыбаться могу до тех пор, пока дырка от зуба не замерзнет, — но хоть бы кто слово доброе сказал! Такова жизнь средней сестры…

Ну да, иной раз приятно поить Имби из бутылочки и смотреть, как она всасывает морковный сок, словно крошечная машинка, но играть с ней и заниматься чем-то разумным пока что невозможно. Но мы к ней уже привыкли, пусть себе лежит… Она нам с Хелен сестра, но сдается, что она не эстонка — по-эстонски она не говорит. Кое-какие слова она произносит, но никто в нашей семье их не понимает. Например, что может означать «э, кхэ-уу»? Бабушка в школе языков изучила русский, финский и французский языки, но и она не поняла, что это слово значит. Может быть, Имби вырастет китаянкой или негритянкой. Надо бабуле посоветовать, чтобы она научилась негритянскому и китайскому языку — тогда в Таллинне хотя бы один человек сумеет говорить с Имби.

Вообще-то жизнь прекрасна, но время от времени тебе не дают спокойно жить. Летом, например, тебе портят жизнь комары, зимой — жуткие тёплые штаны. А зубы — зубы могут в любой момент заболеть и напрочь испортить счастливое детство, о котором говорят по телевизору. И если бы ты хоть раз пожелала им плохого! Наоборот, ты отдавала им всё, о чём только может мечтать зуб: жевательную резинку с начинкой и без, ириски, фанту, фиесту, молоко, морковку, муку и кусковой сахар! Будь я зубом, я бы никогда не заимела дырку и не стала бы болеть во рту своей хозяйки так ужасно, что щека опухает! Но как вдолбить это зубу в башку!

Ладно, тот маленький молочный зуб, который я проглотила с сепиком, я ещё понимаю — ему захотелось немного пошутить, вот он и пошутил. Более или менее терпимым был и тот дырявый зуб, который прошлым летом заболел у меня в деревне и который сельский врач, как бы между делом, рассказывая мне что-то, крак — и вытянул. Врача звали доктор Тихи, и сам он был такой тихий, спокойный и приветливый, что я, наверное, даже не пикнула бы, вытяни он у меня все зубы и сделай из них бусы. Конечно, я слегка поплакала, из вежливости, но тогда доктор бросил изучать мой рот и посоветовал поскорее выплакаться.

Я спросила:

— А можно мне громко рыдать?

— Рыдай, если хочешь, — улыбнулся доктор Тихи, — только попробуй рыдать более весёлым голосом, иначе перепугаешь тех, кто за дверью ждут своей очереди.

И я кричала громко, но весело: «Ай-я-яй! Ха-ха-ха!» — и не успела закрыть рот, как дырявый зуб был уже в щипцах врача.

— Ха! Поболи у меня теперь! — сказала я зубу.

— С чего ему болеть? — возразил доктор Тихи.

— На его месте уже есть зародыш коренного зуба. Попробуй теперь есть побольше морковки, яблок и брюквы, чтобы новому зубу хватило материалов для роста.

Он положил удалённый зуб мне на ладонь и сказал:

— А этого несчастного можешь взять на память!

— А тебе самому он не нужен? — спросила я из вежливости. Доктор Тихи рассмеялся:

— У меня этого добра хватает!

Когда мы с моей деревенской бабушкой шли по коридору, то увидели, что на скамье у двери сидят несколько человек: у кого щека перевязана, кто держится за голову обеими руками.

— Не надо ничего бояться, — сказала я, чтобы подбодрить одного дяденьку с печальным и позеленевшим лицом, который всё время качал головой и тихонько подвывал. — Надо только веселее кричать!

Позеленевший дяденька скорчил рожу, как у собаки-боксера, высунул язык и сказал: «Эххх!»

А ещё называется взрослым мужчиной!

Мне было весело, и я ничего не боялась: зубную боль как рукой сняло, и мне хотелось обойти всех врачей, которые гнездились здесь, за белыми дверями поликлиники. На дверях висели таблички: «Терапевт», «Лаборатория» и «Акушерка».

— Давай обойдём в этот раз всех врачей, и после будем жить без забот, — предложила я бабушке. Бабушка улыбнулась и ответила:

— Всему своё время, дитя моё!

Вот оно и пришло это «своё время». Коренной зуб, который до сегодняшнего дня никак не напоминал о себе, вдруг с утра начал так сильно болеть, словно давно таил на меня злобу. Не помогли ни полтаблетки, ни счет от одного до десяти и обратно. Даже когда мама массировала мне кожу между большим и указательным пальцем, не помогло.

— Прощай, мама! — грустно сказала я. — Передай от меня привет папе и Хелен, потому что когда они вернутся, я умру от боли. Фломастеры отдай Хелен, а для Имби у меня между страниц «Старинных сказок» припрятано немного муки. Когда она подрастёт, отдай ей.

— Доченька, милая, не плачь, — утешала мама.

— Потерпи ещё немного, скоро придёт бабуля. И мы с тобой пойдём к зубному врачу.

— К доктору Тихи? — спросила я с надеждой.

— Что ты, золотце, не ехать же нам в деревню! Мы пойдём в поликлинику, здесь рядом. С острой болью принимают без очереди.

Когда бабуля увидела меня, она воскликнула:

— Господи, ребёнка-то как раздуло! У вас в доме свинка!

— Да я бы десять раз переболела свинкой, лишь бы избавиться от этой одной зубной боли! — сказала я бабуле.

— Я даже пальто не стану снимать, прямиком отведу ребёнка к врачу! — заявила бабуля.

Мне хотелось пойти к зубному врачу с мамой, но бабуля сказала, что мама не сумеет так умаслить врача, как она, и мама печально кивнула: «Так оно и есть!»

Бабуля обвязала мне щёку двумя платками, так что шапка не лезла на голову. На улице, в автобусе и в приёмном покое поликлиники все на меня косились так, что мне хотелось скорчить такую же гримасу, как тот зелёный дяденька в сельской поликлинике. От злости и страха даже зубная боль прошла, так что когда бабуля объяснила ожидавшим приёма, что боль у ребёнка невыносимая и его необходимо принять вне очереди, я громко сказала:

— А у меня зуб вовсе и не болит! Я только немножко пошутила!

Очередь начала шуметь, и бабуле пришлось потратить немало сил, чтобы настоять на своём.

Доктор, который посадил меня в своё сверкающее пыточное кресло, была тётенька: маленькая, проворная и голубоглазая. Но когда я сказала ей: «Можно, я немножко покричу? Не бойся, я умею кричать весело, так что никого не напугаю!», глаза врача потемнели, как предгрозовое небо, и она словно выросла на несколько метров.

— Вы сюда шутки шутить пришли или как? — гаркнула тётя-врач. — Рот открой. Слышишь: открой рот и скажи «а-а-а»!

— Не знаете ли, в китайском алфавите тоже есть буква «а»? — попыталась я осторожно перевести разговор на другую тему.

— Кристийна! — воскликнула бабуля, а врач бросила свои блестящие орудия пыток обратно в стакан и завопила:

— Нет, я больше не вынесу! Это сумасшедший дом, говорю честно! Сумасшедший дом, а не поликлиника!

— Бабуля, мы не туда попали! — радостно закричала я. — Уйдём отсюда поскорее, ты ведь слышала: это сумасшедший дом!

Но бабуля и слышать не желала. Она немного поспорила с врачом, и как всегда её воля взяла верх: тётя-врач в конце концов поверила, что здесь не сумасшедший дом и снова взялась за своё:

— Открой рот. Скажи «а-а»!

Я сделала всё, что она велела, хотя она так крепко и безжалостно ухватила больной зуб, что слёзы хлынули на моё новое платье. Я подумала, отдаст ли мама малютке муку, если меня здесь убьют. И очень ли меня будут жалеть дома.

— Вот, теперь я рассверлила твой гнилой зуб, — сказала врач, улыбнулась и снова стала меньше ростом.

— Где зуб? — спросила я.

— С воспалением мы зубы не удаляем, — сказала тётя-врач. — Может быть, его вообще не надо удалять, может быть, его можно вылечить. Дома постоянно поласкай зуб, и завтра в два часа приходи снова. И запомните: никаких согревающих компрессов, — это она уже бабуле сказала.

Да, у доктора Тихи у меня сразу всякая боль прошла, а тут зуб болел ещё полночи.

Я сказала маме, которая сидела у моей кровати:

— Эта тётя-врач, зубной врач, жуткая, противная, страшная, мерзкая, злобная, тупая! Хочу, чтобы у неё сразу все зубы заболели, чтобы щёки раздулись, как у хомяка! И поделом!

— Что ты болтаешь, Кристийна? — улыбнулась мама. — Просто у зубного врача такая работа, что иногда ему приходится причинять пациентам боль.

— Такая, что она это делает с удовольствием! Ей просто нравится мучить! — сказала я.

— А представь, что ты сама зубной врач. Или что мы с папой работаем зубными врачами.

— Мы? Мы нормальные люди! Даже Имби зубным врачом не станет! А какие люди идут в зубные врачи? Наверное, такие, которые в старые времена были палачами, или злыми мачехами, или людоедами!

Мама рассмеялась:

— Деточка моя, зубной врач на самом деле помогает людям. Я хочу сказать, что в первую очередь он человек и уж потом врач.

— Ха! — зло усмехнулась я в ответ. — Выходит тех, из кого хотят сделать зубных врачей, пытают или угрожают им оружием. Выбирай: или ты умрёшь, или станешь зубным врачом!

Мама покачала головой:

— Нет, ты подумай, насколько тяжела работа зубного врача. Я часто поражаюсь людям таких профессий, как врачи или полицейские, которые постоянно имеют дело только с плохим. Полиция ловит воров и других преступников, зубной врач должен с утра до вечера заниматься больными или поломанными зубами чужих людей. Ведь мало кто пойдёт показывать врачу здоровые и красивые зубы — хотя следовало бы. Да и полицейские редко слышат слова благодарности. А что будет, если исчезнут вдруг все врачи и полицейские? У тех и у других столько работы и так мало в жизни радости, сама посуди!

Я подумала о маленькой голубоглазой тёте, зубном враче. И правда: только один пациент выйдет из кабинета, как сразу войдёт другой. У всех больные зубы — один хуже другого. Все боятся боли, некоторые кричат жуткими голосами, а другие и вообще рта не открывают. А у некоторых неряшливых и ленивых людей зубы, может, годами не чищены… На одну маленькую голубоглазую тётеньку приходятся десятки или даже сотни пациентов. Да, если подумать, эта тётя просто героиня. Она лечит и лечит больные зубы, а некоторые больные, может быть, приходят вооружёнными, вооружёнными до зубов, как говорят по телевизору.

После долгого раздумья я решила: завтра приду к врачу, разину рот во всю ширь, как цирковой лев, и закричу: «Аааа!». Так громко и долго, как сумею. И однажды, когда все мои зубы будут совершенно здоровы, я хоть целый день простою в длинной очереди и покажу маленькой тёте-врачу все мои здоровые зубы, по одному. А двум дядям-полицейским, которых иногда встречаю на углу возле нашего магазина, скажу: «В одном я уверена: я ни разу в жизни не позволю себе лгать, воровать и совершать преступления».

Пусть радуются!

Накануне Женского дня Хелен составила список, кому она должна сделать подарки: 1) мама, 2) бабуля, 3) деревенская бабушка, 4) классная руководительница, 5) учительница пения. Для меня она составила такой же список, только печатными буквами, пятого пункта вообще не было, а под четвёртым стояло «гл. ув. ст. сестра».

— «Гл. ув.» — это означает «глубокоуважаемая», — важно пояснила Хелен.

— А «ст. сестра» — страшная сестра? — ехидно спросила я. Но Хелен пропустила этот выпад мимо ушей. Тогда я спросила: — А почему в твоём списке нет глубоко облажаемой младшей сестры?

— Дошкольницы ещё не женщины, и тем более не глубокоуважаемые, — заявила Хелен.

— А с какого возраста можно быть глубоко облажаемой? — попыталась узнать я.

— Не облажаемой, а уважаемой, эх ты, недотёпа, — рассмеялась глубокоуважаемая старшая сестра. — Это значит, что тебя уважают, ценят тебя. А где ты слышала, чтобы кто-то уважал шестилетнюю мелюзгу?

Нет, ничего подобного я не слыхала, и мне стало так грустно. Я ещё не школьница и уже не грудной ребенок, паинькой меня тоже не назовёшь, и меня никто не уважает. Я вздохнула, взяла карандаши и начала рисовать открытки к Женскому дню. Хелен посмотрела на то, как я рисую, и спросила:

— У тебя что, совсем нет денег, чтобы купить подарки?

— Мама говорит, что лучший подарок тот, который сделан своими руками, — тихо ответила я, потому что на деньги, которые я копила на подарки, вчера совершенно неожиданно для себя купила две плитки шоколада. Одну отдала Хелен, и хотя бы за это она могла бы меня уважать.

— Ну и дела! — вздохнула Хелен и вычеркнула из моего списка глубокоуважаемую старшую сестру.

— Мне от тебя рисунков не надо, ты и так в моей тетради для рисования намазюкала свою какашку.

А я подарю маме игольную подушечку, которую сделала на уроке ручного труда, бабуля получит закладку, а для деревенской бабушки нарисую открытку. А учительницам куплю цветы, вот!

— Надо бы и маме подарить цветы, — сказала я.

— Маме цветы всегда покупает папа. Ты же знаешь, что мама, принимая цветы, всегда говорит: «Ну зачем ты тратился, цветы сегодня дороги, прямо на вес золота!»

И в самом деле, накануне Женского дня мама всегда заводит разговор о том, что для нее не имеет значения, подарят ей в этот день цветы или нет, для неё важнее, чтобы её целый год хоть немножечко любили и заботились о ней. И пусть папа ни в коем случае не тратит своё дорогое время и деньги на цветы, которые простоят один день, или на дорогой подарок.

Отец на это смущённо отвечает, что, конечно, деньги у него под ногами не валяются, но на маленький подарок хватит. Но когда наступает Женский день, мамочка так радуется всем подаркам, что даже слёзы на глазах выступают. Мама даже в прошлом году была рада маленькому подарку, который оказался слишком большим: отец купил ей бюстгальтер с люрексом, о котором мама сказала: «Его можно повесить вместо гамака» и смеялась до упаду. Вечером мы с Хелен играли в бедных двойняшек, которым купили на вырост два синих чепчика, чтобы близняшки всегда ходили, держась за руки.

На этот раз утром седьмого марта отцу не надо было идти на работу. Мы решили вдвоём поехать на Ныммеский рынок и купить маме самые красивые цветы на свете.

— Купим орхидеи! — предложил папа, когда мы сели в автобус.

— Или васильки, или кукушкин башмачок! — сказала я.

— В это время они не растут, — вздохнул отец.

— А какие они, эти орхидеи? — спросила я.

— Немножко похожи на кукушкин башмачок. Только в три раза бледнее и в сто раз дороже, — улыбнулся папа.

Я так загордилась: мой папа подарит моей маме такие бледные и такие дорогие цветы!

Но на рынке орхидеи не продавали. Некоторые цветы были бледными, и все — дорогими, но ни один не назывался орхидеей. Там продавали тюльпаны, нарциссы, цикламены, подснежники и даже белую сирень — казалось, что автобус номер десять привёз нас куда-то на юг. Только нарциссы не пахли, а подснежники были хиленькими, а папа хотел подарить маме цветы, которые сказочно пахнут, так он и сказал. Хоть на все двадцать рублей, которые были у него в бумажнике.

В большом здании, которое папа назвал рыночным павильоном, тоже не было орхидей. Но у окна сидела тётенька, которая улыбалась широко и весело, как наша деревенская бабушка.

— Маленькая барышня желает витаминов? — спросила тётенька.

— Желает! — ответил папа за меня и разделил протянутую ему на вилке кучку капусты пополам — половину отправил в мой рот, другую — в свой.

Капуста оказалась ужасно вкусной — сразу и кисленькая, и сладкая.

— Сказочная капуста! — воскликнул папа. — Пожалуйста, взвесьте мне целое кило, если у вас найдётся полиэтиленовый пакетик.

— Найдётся, — кивнула тётенька и протянула папе пакет с капустой, а мне красивое краснобокое яблоко.

Мы с папой долго ходили по рынку, хрустели кислой капустой и искали орхидеи. И вдруг я почувствовала, как моё сердце забилось сильнее: тук-тук! Моё сердце всегда делает «тук-тук», когда поблизости оказывается симпатичная собачка. «Ту-тук-тук» — стучало оно теперь, потому что у рыночных ворот стоял мужчина с тремя чудесными собаками. Большой чёрный пудель сидел у ног мужчины, а рядом с пуделем стояла корзинка с двумя ужасно милыми, просто жуть какими прелестными щеночками. Я взяла папу за руку и подвела к щеночкам.

— Кристийна, ты же знаешь, — твёрдо сказал папа, заметив щенят, — ты прекрасно знаешь, что мы не можем взять собаку!

— А мы и не будем покупать, только поглядим немножко, ладно?

Щеночки возились в своей корзинке. Один трепал другого за мохнатое ухо. Маленькие чёрные влажные носики блестели, как драгоценные камни.

Чужой дядя спросил:

— Барышня хочет купить собачку?

— К сожалению, это невозможно, — уверенным тоном сказал папа.

Но когда мне позволили сделать щеночкам «пай», папа тоже погладил одного пуделька по головке, а тот лизнул папину ладонь.

— Признал в тебе будущего хозяина, — шепнула я отцу, следя за выражением его лица. Отец улыбнулся, но сразу снова стал серьёзным.

— Оставь свои глупости! — рассердился папа. И повернулся к продавцу собак: — Какой они у вас породы? Дворняжки?

— Королевские пудели!

— Папочка, ты в нашей семье король, тебе просто необходим королевский пудель, — попыталась схитрить я.

— А кто будет с ним гулять? И у нас в доме младенец. Да они, наверно, и очень дорого стоят.

— Двадцать пять рублей! — сказал продавец.

Папа махнул рукой:

— Кристийна, оставим это дело. Ты же знаешь…

— Если вы твёрдо решили купить, я могу сбавить цену, — обещал продавец собак.

— Конечно, твёрдо, — завопила я. — Железно!

— Отдам за двадцатку, если вы любите собак, — сказал дяденька.

— Семнадцать, — предложил отец.

— Девятнадцать, — начал торговаться собаковладелец.

— Восемнадцать с половиной, — улыбнулся папа.

— По рукам! — воскликнул продавец собак. И предложил мне: — Пусть барышня сама выберет!

Я с самого начала выбрала того щеночка, которого другой трепал за ухо. У него на мордочке было написано, что он хочет стать моей собакой. Отец пересчитал деньги и отдал продавцу собак.

— Можете смело давать ему всё, что едите сами: картошку, и капусту, и хлеб, и воду, — поучал нас продавец.

— Теперь мы в самом деле перейдём на хлеб и воду, — сокрушённо сказал папа, отдавая последние копейки за автобусный билет.

В автобусе все дети подходили погладить нашего щеночка. Даже один старичок посмотрел на пуделя и сказал:

— Правильно, когда в доме дети, разумнее брать девочку — кобели под старость, случается, становятся злобными.

Отец взял щеночка на колени:

— Ещё и девочка! Кристийна, ты только подумай, у неё же будут дети!

— Здорово, правда! Мы оставим всех щенят себе и начнём выводить новую, неизвестную, породу. А собачку назовём Романтика. Или Аннабелла. Подыщем красивое женское имя!

Папа вздохнул:

— Не знаю, что скажет мама! И что за затмение на меня нашло на рынке, понять не могу! Теперь у нас на шее собака, а что сделано, того не вернёшь!

— Правильно, не вернёшь, но ты подумай: собачка — лучший подарок мамочке к Женскому дню. Теперь мы будем дарить маме щеночков ко дню рождения, и к Рождеству, и к Женскому дню.

Ты только посмотри, собачка не вянет, она не может оказаться мала или велика, как бельё. Поверь мне, мамочка будет очень рада!

Но папа мне, кажется, не поверил.

— Есть ещё одно красивое имя, Дева, — сказала я отцу, когда мы поднимались в лифте на наш этаж. Щеночек довольно пискнул.

— Ну да, её так и зовут — Дева, — решила я.

— Теперь ты сам увидишь, как мама обрадуется.

Дверь была на запоре, мама с Имби ушли. Папино плохое настроение понемногу улеглось. Он смотрел на шнырявшую из комнаты в комнату Деву и улыбался. Собачка внимательно изучала свой новый дом. Она проскользнула вслед за отцом на кухню и уселась на пол. Моя собачка. Ужасно красивая, страшно милая Дева!

— Мама идёт! — испуганно воскликнул отец. Я забралась на стул и выглянула в окно. Мама бодрым шагом, толкая перед собой коляску, двигалась к дому, не подозревая, какая радость её ожидает.

— Ты бы… ты бы предупредила её поделикатнее, — попросил папа. — Ну, сказала бы, что такая ситуация возникла… цветов не было, и вообще…

Я натянула пальто и выскочила навстречу маме. Хотела прямо выложить ей всё, но потом вспомнила, что папа просил её деликатно подготовить. Я и начала готовить.

— Отгадай, кто у нас дома?

— Доктор? Деревенская бабушка? — начала гадать мама.

— Холодно!

— Кто-то с моей работы? Соседка?

— Всё равно холодно. Ни за что не отгадаешь: у нас дома одна Дева!

— Дева? — удивилась мама. — Соседская?

— Нет! — засмеялась я. — Ты эту Деву ещё не знаешь, и Хелен не знает. А мы с папой сегодня познакомились с ней и безумно полюбили её. Она будет жить у нас. Папа сказал.

Мама побледнела:

— У нас? Насовсем? Но, послушай, я в таких вопросах тоже имею право голоса. Что отец говорит?

— Отец сейчас смотрит на неё и восхищается, какая милая эта Дева. А она разлеглась на кухне у его ног и ужасно мило улыбается ему. А глаза у неё такие карие, и блестят, как каштаны. Ну, теперь ты к этому готова? Папа велел тебя деликатно подготовить, чтобы ты в обморок не упала от счастья.

— Меня подготовить? — спросила мама. — Меня? В конце концов, мы с вами можем переселиться к бабуле…

— А кто тогда накормит Деву? И надо приготовить ей, где спать. У неё нет ничего. Даже платьица нет, только шубка, — деликатно сказала я.

— Только шубка? — воскликнула мама. — Хотела бы я на неё поглядеть!

Я помогла маме выкатить коляску с Имби из лифта. Заметила, что мамины руки дрожали от возбуждения: не знаю, догадалась ли она, что у нас теперь дома есть собака?

Когда мы вошли, щеночка нигде не было видно.

— Где вы пропадали? — спросил папа бодрым, но слегка испуганным голосом.

Мама ничего не ответила, унесла Имби в свою спальню и начала распаковывать её. И — вот тебе на! — Дева вылезла из-под кровати, обнюхала мамину ногу и чихнула: чих!

— Ой, что это? — испугалась мама. — Кто это? Что за существо?

— Мама, это и есть наша Дева. Я ведь тебя хорошо подготовила.

Мама во все глаза смотрела на меня, папу и щеночка. Особой радости не чувствовалось.

— Мы хотели купить тебе к завтрашнему празднику орхидеи, но на рынке их не было. Купили немножко кислой капусты и пуделя, — сказал отец стыдливо.

— Пуделя? — Мама присела на корточки и осмотрела Деву, которая вежливо помахала ей крошечным хвостиком. Мама погладила Деву и рассмеялась. — Если эта дворняжка называется пуделем, то я — королева Швеции. Какая самозванка! Но вообще-то она очень миленькая.

Папа улыбнулся смелее:

— И, представь себе, она ест кислую капусту! Почти всю капусту, которую мы принесли с рынка, сжевала и глазом не моргнула!

И только посмотрите — над этим подарком к Женскому дню мама смеялась до слёз. Мы с отцом тоже смеялись. Из вежливости.

Только Имби, которую не успели распаковать, начала хныкать! Вы только подумайте — в доме собака, а она хнычет!

Вместо орхидей отец купил три веточки вербы.

— Пригодятся! — сказала мама, принимая ветки, потому что Дева как раз напрудила у её ног симпатичную лужицу в форме яблока. Но по маминой улыбке было видно, что Дева ей понравилась — хотя у щеночка не было ни платья, ни постели, ничего, кроме чёрной шубки и верного собачьего сердца.

Мне очень нравятся такие вечера, когда у папы и мамы хорошее настроение и много свободного времени. Случается это не часто: порой у папы есть время, но мама занята, а бывает, что мама приходит в хорошем настроении, но отцу надо работать, и в квартире должна быть тишина. Но случается, что оба хотят расслабиться, и это просто чудесно! Если папа в хорошем настроении, с ним можно говорить обо всём, хотя бы о том, когда он был маленький. А с мамой мы делаем разные вкусности, вроде тартинок на спичках или бисквит со взбитыми сливками. А иной раз зажигаем свечи и выключаем люстру — и на душе становится празднично и чуть страшновато, так что я опасаюсь одна далеко отойти от стола. Папа любит рассказывать при свечах всякие ужастики, которые он слышал, когда ходил в школу: о чертях, о привидениях, о «чёрной руке». Мама на это качает головой и говорит: «Ну ты до сих пор мальчишкой остался!», но по её лицу видно, что она не сердится. Как здорово было бы, если бы мы все разом оказались детьми: мама, папа, Хелен и я. Мы вместе играли бы в старинные игры, о которых рассказывала мама: в «Да и нет не говорите, чёрное с белым не берите», в «Море волнуется» и в разбойников. А Имби в наказание была бы взрослой, готовила бы нам еду и стирала бельё. И бабуля помогала бы — ведь она, наверное, не смогла бы стать ребёнком.

Хелен сказала, что идея ей нравится, но так жить нельзя: кто бы нам давал деньги на мороженое? Имби столько не заработает! А бабуля нам не позволяла бы есть мороженое. Всякий раз, когда об этом заходит речь, она говорит: «Милое дитя, покупая мороженое, заодно надо и гроб купить. Нет, я вашей смерти не желаю!»

Мама уверяет, что бабуля твердит эти слова уже тридцать лет — когда мама была маленькой, бабуля ей вообще не позволяла есть мороженое, хотя тогда продавали чудесное мороженое в чудесных вафельных трубочках. Только раз, когда бабуля пошла в рыбный магазин, а маленькую маму оставила ожидать на тротуаре, мама увидела рядом с мусорным ящиком слегка надкусанную вафельную трубочку с наполовину растаявшим мороженым, она её сразу подобрала и съела. Вкусно-то как было! Подумать только, мама этот свой секрет скрывала от бабули почти тридцать лет! Бабуля у нас вообще такая порядочная и строгая, мы все её немного побаиваемся.

А папа в детстве жил в деревне, и в сельской лавке мороженое продавали очень редко, так что теперь наша семья навёрстывает упущенное. Даже Дева любит лакать растаявшее мороженое. Имби, конечно, пока не даём, и так ей и надо! Пусть вертится в своей кроватке. Вчера она два раза перевернулась с живота на спинку, и об этом пустяке шёл разговор весь вечер, а мама даже пошла звонить бабушке о большом достижении малютки. А когда я трижды сделала сальто и при этом больно ударилась головой о шкаф, меня отругали: «Большая девочка, а глаз нету!».

— Альбом для стихов Майму! — закричала Хелен и бросилась к Деве. Дева решила, что с ней играют, и скрылась в прихожей. Хелен побежала за ней и скоро вернулась в слезах.

— Посмотри, что твоя дворняга наделала. — Хелен сунула песенник мне под нос. — Что теперь делать?

Мягкая розовая обложка была вся в следах маленьких зубов, а страницы смяты и изгрызаны. А плутовка Дева сидела на пороге кухни и думала, что ловко пошутила.

— Я тебе! — погрозила Хелен щенку.

— Щенята постоянно что-то грызут, — улыбнулся папа. — Когда я был маленьким, наш Барбос сожрал половину моего учебника по математике. Сколько неприятностей было в школе! К счастью, в наше время мы покупали учебники, а не получали их бесплатно в школе, как сейчас.

— Зачем ты плачешь попусту! — утешала мама Хелен. — Я давно тебе говорила, что эти альбомы для стихов — глупость. Они давно вышли из моды.

— Но это альбом Майю, — всхлипнула Хелен. — В нём половина девчонок нашего класса что-то написала, и «бешки» тоже.

— Какие такие «бешки»? — спросила я.

— Девочки из параллельного «б»-класса, — сердито отозвалась Хелен. — Ну вот, ты своего добилась! Ты специально привела эту скотину в дом, чтобы опять поссорить меня с Майму. Только вчера мы помирились и обменялись альбомами. Даже салаги рисовали для Майю картинки и писали — и при этом альбом оставался чистым и невредимым. Но разве в нашем доме какая-то вещь уцелеет?

— А салаги кто? — удивилась мама.

— Первоклашки, недомерки из первого класса.

Папа усмехнулся:

— Подумать только, сейчас выяснилось, что мы с тобой не знаем родного языка. Вчера мы слышали, что Дева — клёвая собака, сегодня ты говоришь о каких-то салагах.

— Клёвая — это замечательная, — сказала мама.

— В наше время говорили: «жутко хорошенькая!».

— В наше время сказали бы «собака — зашибись!».

— Вот-вот, зашибись! — возмутилась я. — Когда собачка ведёт себя хорошо, то она «наша Дева» и «наш миленький щеночек», а как провинится, так сразу «Кристийна привела собаку в дом», «Кристийнина дворняга»! У меня, если хотите знать, ни одного альбома для стихов, обо мне в этом доме никто не заботится!

Папа с мамой переглянулись. Мама кашлянула и сказала:

— Честно говоря, я в принципе против таких альбомов. Но зная, что он тебе так необходим, я купила тебе альбом — думала, что подарю на день рождения. Такой же розовый, как у Майю.

У мамы в гардеробе есть тайное местечко, где она хранит все подарки. Я давно туда не заглядывала. Я с радостью обняла её и сказала:

— Ты, мамочка, будешь первой, кто что-то нарисует мне в альбом.

Хелен сердито смерила меня взглядом:

— Таким соплячкам, как ты, альбом незачем. Кому ты его дашь?

— Клаарике, и бабуле, и… может быть, тебе, если будешь хорошо себя вести!

— Да, а альбом Майю совсем пропал.

— Покажи, — попросила мама. — Может быть, удастся разгладить страницы утюгом.

— Нет, всюду следы зубов. Наверное, собаки любят грызть пластмассовые обложки. Ах, какие стихи:

— А в самом деле, почему Майю холодна к этой Марине?

— Вовсе не холодна, они вместе ходят на фигурное катание. Это она просто так, для рифмы.

— «Ржавеет сталь, а роза вянет, Моя ж любовь слабей не станет», — прочла мама следующий стих. — Подумать только, время полетов в космос и телевидения, а стишки те же, что двадцать лет назад. А сочинены, небось, ещё при царе Горохе. «На пасмурном небе ночью звезду никак не найти, друзей редко встретишь на жизненном ты пути…» Ха! И в моём альбоме был такой стишок!

— Ах, у тебя, значит, тоже был альбом! — удивилась Хелен.

Отец рассмеялся, мама покраснела и начала оправдываться:

— Тогда время было другое. А тут кто-то с ошибками написал:

— Это Кайя написала, она больше в нашей школе не учится, — пояснила Хелен.

Мама продолжала листать несчастный альбом:

— «Хочу, чтоб ты это знала: эстонкой будь на века. И эти стихи писала эстонской девы рука. Флёр». Ну да. Типично эстонское имя! Кто эта Флёр?

— Не Флёр, а Флё-эр. Пишется Fleur. Эта наша новенькая, с такой клёвой прической!

— Fleur — слово французское, и означает цветок, — пояснил папа. — Но ведь каждый волен называться тем именем, какое ему дали!

Мама ушла в большую комнату и долгое время рылась в ящике письменного стола. Кто бы мог подумать, что мама прятала там свой старый альбом! Он был совсем не такой, как теперешние: тоньше и меньше, и на обложке была картинка с незабудками. Мы с большим интересом начали листать мамин альбом. А папа спокойно сидел в кресле, посасывал трубочку и улыбался про себя.

— Смотри, совсем, как у меня:

— удивилась Хелен.

Альбомчик, милый, берегись, к мальчишкам ты не попадись.

Ведь у мальчишек злые лица, они испачкают страницы.

— О, это мне нравится! Это я напишу Майю в альбом! — воскликнула Хелен. И вдруг посерьёзнела: — Но ведь альбом Майю испорчен. А я дала честное слово, что завтра верну его ей. Что делать? Может быть, завтра я прогуляю уроки?

— У меня есть идея, — сказала мама, чуть покосившись на меня.

У меня в животе похолодело: опять они задумали что-то против меня!

— Я завтра куплю Кристийне новый альбом, а этот ты отдашь Майю, — посоветовала мама.

— Кристийна, ты сможешь обойтись ещё один день без альбома для стихов?

— Так я и думала! — завопила я. — Опять Кристийна! Когда нужно доносить чьи-то старые сапоги, так Кристийна! Когда бабуля приносит из лавки штаны с начёсом, тогда опять: «Кристийна — домашний ребёнок, пусть носит!» Нет, я не смогу прожить без альбома ни часа, даже ни секундочки, и всё, вот!

Но и на этот раз получилось как всегда. Хелен обещала отдать мне свою наклейку с Красной Шапочкой, а мама поклялась, что не позднее дня рождения купит мне новый альбом, а моя красивенькая книжечка в розовом переплете ушла к Майю. Хелен пришла ещё одна удачная мысль: она пронумеровала страницы нового альбома, как у Майю в старом: страницы под номером тринадцать не было, зато номер пять повторялся дважды. Затем она скопировала рисунки из старого альбома через абажур настольной лампы. О чудо! Мне позволили скопировать одну картинку с Буратино! Хелен даже обещала, что когда она завтра получит от Майю свой альбом, то я смогу нарисовать ей на память картинку — при условии, что это не будет молодая собака на кривых от слабости ногах. Хелен потратила много времени, пока переписывала и перерисовывала все стихи и картинки.

— Кай должна быть мне благодарна за то, что я переписала её стишок без ошибок, — похвалялась Хелен. — А эта Пийбе просто дура. Посмотри, что она написала:

Мама засмеялась:

— Дырка в желудке — хороша вечная память! А мне соседка по парте Линда написала:

— Вообще-то у меня были каштановые прямые волосы. Как я могла быть блондинкой, да ещё с чёрными локонами? А с «локонАми» — это для рифмы.

— Мама, но ведь у тебя есть локоны! — возразила я.

— Конечно, я вчера только ходила в парикмахерскую, — улыбнулась мама.

— Ну вот, а теперь зубы! — вздохнула Хелен.

— Зубы? — встревожилась мама. — Болят?

— Нет, — махнула рукой Хелен, — я вовсе не про те зубы, я про Девины. Почерк учительницы я не смогу подделать.

— Я говорила тебе, отдать Майю чистый альбом, пусть она сама просит всех написать и нарисовать ей заново, — рассердилась мама, читая через плечо Хелен:

— Почерк похож на папин… Папа, иди-ка сюда, сделай доброе дело!

Но отец смотрел новости по телевизору и не соглашался помочь Хелен. Однако Хелен и мама ныли до тех пор, пока он со вздохом не взял ручку и не написал: «Серебра светлей, дороже золотых сокровищ мира признаем мы мудрость… „Калевипоэг“. Классная руководительница».

— Как низко я пал, — покачал головой отец.

— Пишу в альбом школьнице строки из «Калевипоэга». Чтобы это было в первый и в последний раз!

— Но маме в альбом ты писал! — возразила Хелен.

— Когда у мамы был такой альбом, мы с ней ещё не успели познакомиться, — махнул рукой отец.

— А кто на последней странице написал: «Кто любит более тебя, пусть пишет далее меня!»? И не оставил места.

— Мне дадут в этом доме спокойно послушать новости? — сердито спросил отец.

— Оставьте отца в покое, — сказала мама. — Я не помню даже, кто из подруг мне написал эту глупость.

— В самом деле, мама, эти альбомные стишки совершенно дурацкие, — сказала Хелен, краем глаза подмигнув мне. Она хотела меня утешить, так как я осталась без альбома. Но хотя я ещё не все буквы знаю хорошо, я догадалась, что стишок на последней странице альбома Майю написала Хелен: «Кто любит более тебя…» А под стишком она нарисовала флажок и две руки, пожимающие друг друга. На одной руке было написано «СЧАСТЬЕ», а на другой «ДРУЖБА». Ногти Хелен раскрасила в морковный цвет.

Вчера я решила уйти из семьи. Окончательно и бесповоротно. Пусть они теперь сами думают, как им дальше жить. Так им и надо!

Когда отец Клаарики переселился из Ыйсмяэ, Клаарика сказала, что любовь отца иссякла, и он нашёл себе новую семью. Клаарику время от времени возят в Ласнамяэ, поглядеть на отцовскую новую семью, и тогда ей покупают жвачки, конфеты и игрушки и позволяют тайно сплевывать сквозь зубы на улице и даже ругаться, но всё равно Клаарика становится печальной, злой и завистливой всякий раз, когда встречает нас с нашим отцом.

Уйти из семьи совсем не просто, особенно когда тебе всего шесть лет, но что мне остаётся делать, если дома меня не то что не любят, а просто терпеть не могут? Хотела бы я видеть мамино лицо, если бы я, к примеру, продала Имби на рынке. Или услышать, что сказал бы отец, если бы я подарила его новую шапку из нутрии деду и сказала бы, что в деревне, на свежем воздухе, шапке будет лучше.

А когда отдают мою собаку — единственного человека в доме, который заботится обо мне, — это как понимать? Когда кое у кого скоро седьмой день рождения, у него отбирают собаку, запихивают в старый рюкзак и увозят из города!

Накануне дня рождения я легла спать уже в семь часов вечера — чтобы день рождения скорее наступил. В прошлом году я перед днём рождения перевела стрелки больших часов вперед на несколько оборотов, но от этого не было пользы, так как у папы и Хелен есть часы, а у мамы на ночном столике тикает будильник. Все-таки это очень трудно — обмануть время! И от того, что я легла спать рано, проку не было — сон всё не приходил и не приходил. Я считала в уме овец и слонов почти до двадцати, но между слонами и овцами всё думала: «Интересно, подарят мне ранец или нет? И не забудут ли, что у меня день рождения?»

День рождения — единственный день в году, когда я получаю новые, только мои, вещи — в остальное время мне приходится донашивать старые платья, туфли и колготки Хелен. Удивительно ещё, что у меня есть свой день рождения — как видно, они не догадались отдать мне старый день рождения Хелен.

Но утром я нашла на табуретке возле своей кровати просто ужас какой красивый ранец, пахнущий новенькой кожей, коричневый, с белыми щеками и серебристым носом. В ранец были вложены большая плитка шоколада, пенал с крошечными счётами и альбом для стихов в мягкой пластмассовой обложке лилового цвета. Я была так счастлива, что хотелось обнять всех людей на свете: и негров, и китайцев, и индейцев… и даже Имби! Как жаль, что у людей нет хвостов. Мне бы хоть крошечный обрубочек хвоста, как у Девы, — в свой день рождения мне так хочется вилять хвостиком!

Отец и Хелен уже ушли, а на кухне мама разговаривала с кем-то своим обычным голосом — с Имби она разговаривает совсем в другом тоне. Я из-за двери услышала тихий голос деревенской бабушки. Урааа!

— Ты меня задушишь! — смеялась деревенская бабушка, когда я бросилась ей на шею — я-то обнимала её с такой силой, как будто обнимаю негра или индейца. Маме досталась вторая половина объятий, а Имби, на её счастье, ещё спала.

— Будь всегда такой хорошей девочкой, как сейчас! — сказала мама, поздравляя меня.

Бабушка подарила мне наручные часы и мягкую белую шаль. На циферблате часиков кроме стрелок и цифр были ещё лев и бабочка, и бабочка всё время вилась над головой льва.

— Я свои первые часы получила, когда окончила восьмой класс, — сказала мама, но не похоже, чтобы она позавидовала мне.

— Можешь носить мои часы, если хочешь, — любезно позволила я.

— Нынешние дети всё получают раньше, чем в старину, — сказала бабушка. — Пусть их жизнь будет хоть чуточку легче нашей!

Дева вильнула хвостиком и положила передние лапы на колени бабушке. Поняла, наверное, что родственница в гости пришла, хотя видела деревенскую бабушку впервые в жизни.

Как обычно, бабушка всем что-нибудь принесла. Хелен — варежки, Имби — розовую кофточку, маме с папой большие жёлтые куриные яйца, а и от соседской тёти Маазик — жирное молоко. У деревенской бабушки нет ни коровы, ни кур, зато у неё добрые соседи. Когда мы с Хелен были совсем маленькими, то однажды, оставленные дома одни, играя, разбили двадцать принесённых бабушкой яиц и, пока мама не вернулась из магазина, играли на скользком от желтка и белка кухонном полу в фигурное катание. Какими мы в детстве бываем иногда глупыми!

Имби поняла, что принесённое бабушкой молоко вкуснее и жирнее, чем то, что у неё в бутылочке, и быстро опорожнила свою бутылочку. А когда мама забрала у неё бутылочку, малютка громко заплакала.

— Долей молока, пусть ребёнок кушает, — посоветовала бабушка. — Ребёнок сам знает, какова его норма.

Имби будто поняла её — отказалась от морковного пюре, а апельсиновый сок выплюнула так, будто её пичкали лекарством от кашля.

День и в самом деле выдался замечательный. Потом пришла ещё бабуля с такими пышными и ароматными гвоздиками, что я даже не обиделась на её очередной нелепый подарок: тёмно-коричневые штаны с начёсом, спрятанные в большую кожаную коробку. На внутренней стороне крышки было написано золотыми буквами «Мы все родом из своего детства. Бабуля. 8.04.86». Бабуля сказала, что в коробке можно хранить самые важные в своей жизни фотографии.

— Разве не красиво? — спросила бабуля, и я подумала, что в день рождения могу из вежливости и немножко солгать, и ответила:

— Да, о такой вещи я мечтала всю жизнь! — И почувствовала, что от лжи у меня горят уши. И добавила: — А если в коробку налить одеколон, то, наверно, она перестанет так противно пахнуть рыбой!

Мама и бабуля переглянулись, и мама, улыбнувшись уголком рта, воскликнула: «Ах, Кристийна!». А бабуля только охнула.

Клаарика тоже пришла на день рождения и подарила мне красивую зелёную бутылочку духов в форме виноградной грозди. Я позволила ей посидеть рядом с моим отцом. Вообще я ко всем была так добра, как только могла. Помогла маме накрыть на стол, нарисовала для дедушки картинку, на которой были изображены все мои подарки, поменялась с Хелен на два дня часиками, запеленала Имби в сухие пелёнки. И какова благодарность?

Бабуля пошла поглядеть, как я пеленаю Имби, — она всё боится, как бы я не свернула шею малютке, — и вдруг как завопит:

— Боже мой, у ребёнка сыпь! Нужен врач! Немедленно звоните в скорую помощь!

И на этом кончился мой день рождения. Шесть прыщиков у Имби на подбородке и четыре на затылке положили конец моему седьмому дню рождения. Отца послали звонить в скорую помощь, Клаарику отослали домой — а вдруг у нас в семье заразная болезнь? Деревенская бабушка грела для Имби молоко, бабуля читала с выражением медицинский справочник, мама плакала, а мы с Хелен и Девой всё время путались у всех под ногами.

Когда я спросила у бабули, выживет ли Имби, та замахала на меня руками и закричала:

— Что за речи! Уходи, злая девочка!

Когда врач прибыла, Имби была вся в пятнах. Бабуля вычитала из медицинского справочника, что у Имби краснуха. Папа прочитал в новейшей книжке, что краснуха вылечивается довольно быстро, достаточно, чтобы ребёнок побольше вертелся. Но бабуля закричала, что этот самый Спок шарлатан, а не врач — в старом медицинском справочнике сказано, что последствия краснухи могут привести к тому, что у Имби никогда не будет детей, а это с точки зрения бабули уже нечто!

Доктор осмотрела плачущую Имби и велела нам тоже раскрыть рты и сказать «Ааа!». Накануне Хелен учила меня азбуке, поэтому я сказала не просто «Ааа», но «АБВГД!». Но хоть бы кто восхитился, что ребёнок знает большую часть алфавита ещё до школы.

Доктор сказала, что у ребёнка, очевидно, какая-то аллергия: некоторые младенцы не выносят апельсины, некоторые — яйца. Посмотрела исподлобья на Деву, которую я держала на руках, и добавила:

— Кстати, в последнее время участились случаи аллергии на собачью и кошачью шерсть!

— Значит, мы должны обрить Деву наголо? — рассмеялась я. — От головы до хвоста?

Но никто не улыбнулся, и мне ничего не ответили.

— А что я твердила! — воскликнула бабуля. — Младенец и животное не могут жить в одной квартире!

— В старину, — начала деревенская бабушка, но не договорила, махнула рукой, потому что доктор стала убирать свои инструменты в саквояж и объявила однотонным голосом, как по радио:

— Давайте ребёнку побольше кипячёной воды и ромашкового чаю. Если станет хуже, снова вызывайте скорую помощь.

И тогда… Тогда все взрослые в один голос решили, что Дева отправится с бабушкой в деревню — там у неё будет свобода и свежий воздух.

— Ничего, летом вы увидитесь, — утешил меня отец и попытался запихнуть Деву в большую сумку.

Деревенская бабушка испугалась, что её с собакой не пустят в автобус, но отец обещал, что он сам поговорит с шофёром.

Я и плакала, и умоляла, и хныкала, и обещала сделать всё, что прикажут: обещала всю жизнь ходить без часов и до гробовой доски носить штаны с начёсом, только бы меня не разлучали с Девой. Но мой голос заглушали плач Имби и причитания бабули. Никто не слушал меня и не верил мне, когда я кричала, что уйду из дома и никогда больше не вернусь.

Когда я прощалась с Девой, то прошептала ей: «Потерпи немножко, скоро я приеду за тобой, и мы вместе уйдём в широкий мир счастье искать».

Когда папа ушёл провожать Деву и деревенскую бабушку, а Имби заснула, бабуля сказала чуть спокойнее:

— Как видно, кризис миновал. Очаг заболевания удалён из дома, и я со спокойным сердцем могу идти на репетицию хора. Дорогая Кристийна, ты ещё меня когда-нибудь поблагодаришь за то, что избавилась от разносчика микробов и глистов.

И тогда я сказала ей, что она сама разносчица микробов и глистов, и что у всего её хора жуткие глисты, и что они хоть лопнут, а человеческих голосов из себя не выжмут, и пусть бабуля заберёт свою вонючую коробку и наполнит её глистами и…

Так что большую часть своего дня рождения я простояла в углу. Мама вздыхала, глядя на меня, но говорила, что если бабуля решила наказать меня часовым стоянием в углу, то она как бабули-на дочь не может ничего изменить, это было бы не бедагогично. Я никак не отвечала, даже не плакала, так как твердо решила, как только смогу, убежать из этого бедагогичного дома и навеки расстаться со своей семьёй. Я чувствовала, что моя любовь иссякла. Может быть, мне удастся найти новую семью, как отцу Клаарики.

Но тут Имби проснулась и снова заревела. У неё высыпала сыпь и на щеках, и мама схватила пальто, чтобы бежать на улицу к телефонной будке и вызывать скорую помощь.

— Кристийна и Хелен, приглядите за малюткой, не давайте ей плакать, — попросила она в дверях.

Я подумала, что так им и надо, если я умру здесь в углу. Хелен немного побыла с Имби, но затем ей надоело, и она заявила, что должна готовиться к завтрашнему диктанту, и ушла за свой письменный стол. Что мне оставалось делать? Я вышла из своего бедагогичного угла и сунула Имби пустышку.

Когда Имби снова задремала, я решила немедленно бежать из дома. Быстро оделась, сунула в ранец свои подарки и пачку печенья, написала на открытке, которую нарисовала Хелен, «Пращайте на фсегда!!!», положила открытку на кухонный стол — и вдруг услышала, как лифт остановился на нашем этаже. Я бросилась в родительскую комнату и едва успела спрятаться в шкаф, как услышала, что мама говорит с кем-то чужим. Новый врач оказался мужчиной. Я слышала, как он расхваливал Имби:

— Хорошая девочка! Ой, какая хорошая! Теперь откроем ротик! Молодец!

Потом я услышала мамины слова:

— Это случилось так неожиданно, ребёнок до сих пор ничем не болел… — И больше я не слышала ничего.

Очнулась я на руках у папы, в комнате было ужасно светло и холодно, хотя на мне было пальто, и волосы под шапкой мокры от пота.

Мама подбежала ко мне, обняла меня и расплакалась. Она вытирала слёзы рукавом, качала головой и спрашивала:

— Ну зачем ты так? Как ты нас напугала! Доченька, милая, как ты могла?

— А теперь разденемся и пойдем спать, — серьёзно сказал отец и начал меня вынимать из пальто. Я поначалу ничего не понимала — всё было как во сне. Понемногу я вспомнила, что произошло. Вспомнила, что Девы больше нет со мной, и что бежать не удалось — вероятно, я заснула в шкафу. И снова расплакалась.

— Знаешь, Кристийна, — сказал папа, относя меня в кровать, — оказалось, что Дева ни в чём не виновата.

— Конечно, не виновата! У Девы ни одного прыщика, даже на носу. Эти врачи придумывают всякие дурацкие болезни, — пробормотала я.

— Оказывается, у Имби появилась сыпь от слишком жирного деревенского молока, она просто не привыкла к такому. Так что…

Вот тут я не смогла сдержать слёз. Одна напивается жирным молоком, которое ей пить нельзя, а другую ни за что, ни про что выгоняют из дома!

— Прости, — сказала мама. — При первой возможности папа съездит в деревню и привезёт Деву. Ты пойми…

— А теперь спи. Уже полпервого. Мы из-за тебя обзвонили все больницы и все отделения милиции и сами устали, как выжатый лимон, — сказал папа.

— Видишь, Хелен уже спит, и Имби успокоилась.

Из-за меня звонили в больницы и в милицию? У меня мама просила прощения? Мне снова захотелось плакать, но эти слёзы были хоть и горькими, а ещё и немножко радостными.

Может быть, и в самом деле Деву вернут из деревни? Тогда я никуда не уйду из семьи. Кто знает, лучше ли будет новая семья?

Как странно, что у каждого человека — свои мечты! Нет, я понимаю, что если чукча мечтает о новой шубе, то негр — о новых шортах, а индеец — о красивом головном уборе, ведь они живут так далеко друг от друга, и каждый на своё лицо. Но вот, к примеру, наша семья живёт в одной стране, в одном городе, в одной квартире, ест каждый день общую пищу, но мечты у всех разные, хотя гости говорят, что мы все на одно лицо. Мама как чукча: мечтает о теплом пальто на поролоне, толстом пальто, но чтобы она сама в нём толстой не казалась. У Хелен негритянская мечта: она постоянно клянчит у бабули, чтобы та ей достала джинсы-варенки, у всех девочек они уже есть, только у неё нет. Папина мечта мне известна: он копит деньги, чтобы купить «запорожец» или даже автомобиль. Хелен говорит, что хотя у «запора» четыре колеса, настоящим автомобилем он не считается: мол, у стола четыре ноги, но это ещё не значит, что он слон. В их классе отцы многих девочек имеют машины, но «запор» только у одного. Конечно, Хелен хочется важничать перед другими девочками машиной — ей всегда нравится, когда ей завидуют. А по мне пускай папа покупает «запор» — это же сколько денег мы сэкономим на одних только автобусных билетах!

Моя мечта немного похожа на мечту индейца. Да, раньше я мечтала об альбоме для стихов, но потом, когда получила его, задумалась: а что мне с ним делать? Клаарика нарисовала мне в альбом три картинки, а бабуля написала: «Слово — серебро, молчание — золото», вот и всё. Ну и что мне делать с этими каракулями и золотым молчанием? А моя новая мечта прекрасна: она красная, с серебряными накладками, и стоит почти три рубля. На голову её не наденешь, но на шее у Девы она будет просто прекрасна. Такой ошейник один на всём свете, и он оказался в хозяйственном магазине, где мы с мамой покупаем стиральный порошок. Я много раз говорила папе и маме о своей мечте, но все бесполезно: отец копит деньги на машину, а мама из-за Имби не ходит на работу и не получает зарплату. А ведь ошейник каждую минуту могут купить! У меня сердце кровью обливается, когда я думаю о том, как какой-нибудь злой дядька в чёрном пальто купит своей злой чёрной собаке этот ошейник, который создан для нашей Девы. Бабуля, правда, призналась, что испытывает угрызения совести перед Девой, но ошейник для неё все равно не купила.

Бабуля говорит, что у неё совсем другая мечта, куда более серьёзная: она хочет, чтобы наша семья однажды встала на ноги. Как она сама говорит, «чтобы вы выбрались, наконец, из болота посредственности!». По-моему, единственная в семье, оказавшаяся в болоте посредственности, это я, и то из-за рождения Имби, но попробуйте объяснить это бабуле! Она хочет, чтобы кто-то из нашей семьи прославился или разбогател. Богатой мне никогда не стать — если мне иной раз перепадает рубль от бабули или деревенской бабушки, я немедленно трачу его на жвачку, или шоколад, или воздушные шарики. Хелен лучше умеет хранить деньги, она не станет их тратить на ошейник для Девы. Значит, Хелен у нас и разбогатеет.

В прошлом году бабуля решила сделать Хелен знаменитой и водила её поступать то в художественную школу, то в коровографическую. Ничего себе название для учебы танцам придумали — коровографическое! Наверное, они там танцуют как коровы! В художественную её не приняли потому, что она пришла на экзамен голодной и рисовала одни только сардельки да сосиски, и когда ей дали нарисовать большое красивое красное яблоко, Хелен тут же съела его. До экзаменов Хелен с бабулей так и не успели поесть. Они несколько часов просидели в очереди к парикмахеру, чтобы «прилично выглядеть перед деятелями искусства», как выразилась бабуля. В коровографическое мучилище Хелен, наверное, приняли бы, она хорошо прыгает и умеет ходить на пальцах, но оказалось, что таких маленьких девочек туда не берут. Бабуля заявила, что разочарована в Хелен, и несколько недель не появлялась у нас.

Недавно бабуля прочитала в газете, что в детскую музыкальную школу набирают новых учеников, и решила: «Теперь или никогда!». Но Хелен заявила, что она в своём классе редактор стенной газеты, и с неё хватит, ни на какую музыкальную школу у неё не будет ни желания, ни времени. А про меня мама сказала, что я не очень хорошо запоминаю мелодию, но, может, у меня есть «внутренний слух». А папа махнул рукой и сказал: «Ах, делайте, что хотите!»

Но мне не очень-то хочется становиться знаменитой: бабуля говорит, что знаменитостей народ носит на руках. А что ты поделаешь, если народ занесёт тебя не туда, куда надо? А если у тебя в кармане не окажется ни одного автобусного билета, чтобы уехать домой? Но если точно знать, куда этот народ относит на руках знаменитостей, то можно заранее выяснить, каким автобусом оттуда добираться до Ыйсмяэ.

Бабуля обещала свести меня в кафе и угостить пирожными, если я соглашусь пойти с ней на приёмные испытания, обещала красиво завить мне локоны своими щипцами, но мне страшно было становиться знаменитостью, и я стала изобретать всякие предлоги, чтобы избежать этого. Но тут я, как бабуля, когда она читала газету, вдруг решилась: «Теперь или никогда!» и заявила:

— Хорошо, я стану знаменитой, но при одном условии: ты купишь Деве красный ошейник!

Мама возмутилась: «Как тебе не стыдно!», но бабуля рассмеялась:

— А раньше вундеркиндам, чтобы они согласились стать знаменитыми, приносили соломенных куколок!

Соломенную куколку бабуля, к счастью, мне не принесла. В день, когда надо было идти в музыкальную школу, она пришла к нам с завивочными щипцами и большой связкой сосисок. Пока бабуля завивала мне локоны, я должна была съесть пять сосисок, чтобы не повторилось то, что случилось с Хелен. К счастью, я люблю сосиски.

— А ты взяла деньги на ошейник? — спросила я бабулю по дороге в музыкальную школу.

Бабуля улыбнулась и кивнула.

— Ты сыта? — спросила бабуля, когда мы сошли с автобуса. Теперь я улыбнулась и кивнула. Бабуля велела мне быть вежливой, как только могу, и делать всё, что велят.

В коридоре музыкальной школы было полно детей: в основном, девочки и, как правило, с бабушками. Но ни у одной девочки не было таких красивых локонов, как у меня. Это я сразу заметила, и мне даже стало чуточку жаль чужих девочек: их бабушки тоже хотят, чтобы они прославились, но у них не оказалось щипцов для завивки.

Бабуля завела с другими бабушками беседу о деревне, и о погоде, и о музыке. Обо мне она сказала так:

— К сожалению, дитя ещё не владеет ни одним инструментом, но начатки абсолютного слуха у неё налицо. Кстати, где-то я прочла, что колыбельная песня является одним из важнейших факторов музыкального воспитания детей. — И остальные бабушки закивали.

Время от времени дверь, на которой висела табличка «Тишина! Идёт экзамен!», отворялась, и кого-то из детей приглашали внутрь. Бабушек брать с собой не разрешали: они оставались за дверью, потирали руки и прижимали уши к двери.

— Так подслушивать не солидно! — шепнула мне бабуля.

Но тут появилась одна тётя и объявила:

— Кеск, Кристийна!

Так вот с чего начинается известность — им уже известно моё имя!

— Не забудь сделать книксен и сказать «здравствуйте», — прошептала бабуля, вталкивая меня в дверь.

В большой комнате за длинным столом сидели несколько женщин и мужчин. Тётя, которая меня позвала, села за рояль и попросила подойти к ней.

— Спой, пожалуйста, тот мотив, который я тебе сыграю! — попросила тетя. Она была очень красивая, ярко-красный рот и розовое платье, но мотив играла довольно простенький. Немножко похожий на «К сожаленью, день рожденья только раз в году» и немножко на «Я на солнышке лежу…». Я попробовала сделать мелодию, которую играла тётя, немножко красивее и интереснее. Дяди и тёти за столом переглянулись, и мне вдруг стало страшно: если они меня отнесут на руках куда-нибудь далеко-далеко, успеет ли бабуля прибежать за мной? И не забудет ли купить ошейник?

Потом один дяденька постучал карандашом по столу и велел мне постучать так же. Я постучала вдвое быстрее, чем он! Тогда другой дяденька тоже постучал, у него, бедненького, получилось совсем плохо, он стучал медленно и запинаясь — «токк-тукк-токк!». Представляете себе — придёт такой несчастный в гости, а звонок сломан! Так он и будет колотить в дверь, а его и не услышат! Мне ничего не осталось, кроме как показать ему, как надо стучать в таких случаях. Я так стучала, что грифель выпал из карандаша! Никто ничего не сказал, только тётенька у рояля спросила:

— Хорошо… У тебя есть какая-нибудь песенка, которую ты спела бы нам?

— Есть, — честно ответила я, завела руки за спину и упёрлась ими в рояль, как делают певцы в телевизоре, только их рояли, наверное, пониже или руки у них подлиннее, а мне было неудобно так стоять. Но я помнила о красном ошейнике и спела громким голосом две песни. Сначала «Солнечный круг. Небо вокруг…», а потом вспомнила, как Георг Отс пел, и как затяну: «Всегда быыыть в маааске — судьба мааая!». По-моему, у всех от моего пения улучшилось настроение, только тетя за роялем осталась серьёзной и спросила:

— Кристийна, а ты любишь рисовать?

— Люблю.

— А танцевать?

— Ужжжасно люблю! — ответила я. — Особенно, когда мы с папой танцуем. Мы танцуем «Парижское танго», и «Каэра-Яан», и рок-н-ролл. Но для коровографического училища я ещё слишком мала.

Тётя за роялем погладила меня по голове и сказала:

— Мы тут решили, Кристийна, что ты можешь стать очень хорошей художницей или очень хорошей танцовщицей. Безусловно, ты хорошая и талантливая девочка.

У меня в животе похолодело: я сразу поняла, что за такими похвалами кроется какое-то коварство! Хотела сказать, что я слишком мала, чтобы меня носили на руках. Но тётя за роялем сказала:

— Да, но в музыкальную школу мы тебя сейчас принять не можем. Возможно, позднее, когда ты немного подрастёшь и натренируешь слух и голос. До свидания!

У меня камень с души свалился: значит, я выйду отсюда на своих ногах!

Тётя за роялем проводила меня до выхода и чуть не сбила с ног, открывая дверь, бабулю: та, кажется, передумала и решила, что стоять, прижав ухо к двери, все-таки солидно. Тётя вызвала другого ребёнка, а бабуля повернулась ко мне:

— Как у тебя прошло, дорогая? Эти двери такие звуконепроницаемые, я так и не поняла, что ты пела.

Я всё рассказала бабуле: и как я пела, и как стучала, и как придумала красивую мелодию, и как все дяди и тёти развеселились и сразу поняли, что из меня может выйти очень хороший художник и очень хорошая балерина. Они там неглупые люди, вот только зачем-то стучать заставляли.

У бабули лицо вытянулось:

— В нашем роду все музыкальные! Уж не знаю, в кого ты такая выдалась!

Мне стало жаль бабулю, и я испугалась, что теперь она не купит Деве красный ошейник.

Я утешила бабулю:

— Они сказали, что когда я натренирую слух, то меня, может быть, примут. Какие странные: ведь сейчас им легче было бы носить меня на руках, чем тогда, когда я вырасту. В нашем роду все старушки толстые!

Бабуля вздохнула, но улыбнулась уголком рта. Я поняла, что настало время напомнить об ошейнике.

— Может быть, Дева станет знаменитой, если её, например, отвезти в цирковую школу? — осторожно перевела я разговор на собаку. — Только для этого на неё непременно надо будет надеть красный ошейник.

— Какой ошейник?

Так и есть, бабуля успела забыть о нём!

— Тот самый, который мы сейчас пойдём покупать! — сказала я.

Бабуля рассмеялась.

— Послушай, Кристийна, если из тебя никто иной не вырастет, то хитрая женщина точно вырастет! Дипломат или адвокат. Нужно выяснить, есть ли где-нибудь школы или спецклассы, в которых на эти специальности начинают готовить с шести лет. Ну что же, пойдём. Я как раз собиралась купить хозяйственное мыло.

Я взглянула на бабулю — оказывается, она очень красивая. Может быть, она была бы даже похожа на маму, если бы чаще улыбалась!

Одна девочка сказала Хелен, что если в семье восемь детей, им бесплатно дают микроавтобус, такой маленький, «рафик». Когда я сказала об этом маме, та замахала руками и воскликнула:

— Подумай только, что ты говоришь! Восемь детей — это стирать шестнадцать простынь, штопать шестнадцать чулок и носков, стричь в каждый банный день восемьдесят… нет, сто шестьдесят ногтей, два раза в год показывать зубному врачу почти двести сорок зубов…

— А может быть, некоторые из них беззубые, — сказала я. — Или с одним зубом, как Имби.

— Ну тогда легче, — улыбнулась мама.

— А у некоторых, может, привычка грызть ногти. И не надо их стричь!

— Только этого не хватало! — вздохнула мама.

— А некоторые, может быть, одноногие…

— Хватит, Кристийна, — рассердилась мама. — Такими вещами не шутят!

По её голосу можно было догадаться, что шансов на микроавтобус у нас никаких нет. Таким сердитым голосом говорила со мной мама и прошлой зимой, когда я посоветовала ей купить лисий воротник, как у Клаарикиной мамы. На зимнем пальто у неё была чудесная лиса, прямо как живая, усы торчком, стеклянные глаза, на лапах когти. Моя мама в таком воротнике была бы королевой лесов! Но, оказывается, мама вовсе не хочет лису со стеклянными глазами: сначала сказала, что у нас нет денег на такой воротник, а потом рассмеялась:

— Ты только подумай — иду я по городу, двух детей держу за руки, третьего везу в коляске, на поводке у меня собака, а на шее лиса! Ну прямо бродячий цирк!

А когда я предложила, чтобы мы с Хелен сделали вид, будто мы маме чужие, она рассердилась.

Микроавтобус нам нужен больше, чем лисий воротник. Когда мы собирались ехать в гости к деревенской бабушке, папа попросил своего приятеля Эвальда подвезти нас. У Эвальда серая «Волга», широкая, как шкаф, но для нашей семьи и она оказалась тесной. Мы и так прикидывали, и эдак, и в конце концов папа решил, что он поедет в деревню позже. Имби со своей коляской занимает половину заднего сиденья в «Волге»!

Дядя Эвальд должен был заехать за нами около двух, но что значит это «около», понять невозможно. Даже в половине второго Эвальда и в помине не было.

— Мама, а без четверти два — тоже «около двух»? — спросила я.

— Тоже, — ответила мама, причёсываясь у зеркала.

— А может, он приедет в два часа ночи? — осведомилась Хелен.

— Оставьте, наконец, меня в покое! — рассердилась мама.

Папа читал газету и тоже требовал оставить его в покое.

Хелен сказала:

— А по радио сообщили, что у современной молодёжи беспокойные сердца!

Отец поперхнулся:

— Если вам скучно, идите во двор и караульте.

Когда дядя Эвальд подъедет к двери, сообщите нам!

Клаарика прогуливала во дворе Пенну и смотрела на нас с завистью:

— Опять идёте в зоопарк, да? Эти неуклюжие медведи вам до сих пор не надоели?

А сама, когда мы её берем с собой в зоопарк, сразу бежит к медведям!

Хелен важно сообщила, что мы должны во дворе караулить, когда дядя Эвальд приедет на своей «Волге», чтобы отвезти нас в деревню к бабушке.

— Откуда у вас этот дядя? — подозрительно спросила Клаарика. — По-моему у вас никогда не было дяди с «Волгой». У вас вообще нет родственников с машинами, вот! Вы всё врёте!

— А вот и есть! — воскликнула Хелен. — Просто он дальний родственник — и всё! Очень-очень дальний!

— Ага! — кивнула с пониманием Клаарика. — Дядя от первого брака?

— Именно! — ответила Хелен и упрямо выпятила нижнюю губу. — А теперь оставь меня в покое.

Мне стало жалко Клаарику, когда она бочком, с Пенну на поводке, грустно ушла к себе.

— А зачем она приходит врать? — возмутилась Хелен.

— Ничего она не врала! — попыталась я защитить Клаарику.

— Если бы я только захотела, обеим бы вам надрала уши, — заважничала Хелен.

— А вот и не надрала бы! — возразила я. — Мы позвали бы на помощь Пенну и Деву!

— А я позвала бы того сенбернара, который сидит возле магазина, и ваши щенята удрали бы, поджав хвосты!

— А мы бы позвали на помощь всех, кто живёт в Ыйсмяэ!

— А я бы позвала всех, кто живёт в Ласнамяэ и Мустамяэ, — ответила Хелен, ковыряя носом ботинка край тротуара.

— А я… я позову на помощь всех деревенских…

Хелен некоторое время молчала, а потом воскликнула:

— А я позову на помощь всех, кто живёт в Москве!

Москва очень большой город, это мне известно. И если все москвичи навалятся на нас с Клаарикой, плохо нам придётся. К счастью, мне вспомнился ещё один большой город:

— А мы позовём всех ленинградцев, и они тебе покажут!

— Ленинград меньше Москвы, — воскликнула Хелен. — А я позову на помощь всех жителей Евразии.

— А это где? — испугалась я.

— Здесь и везде, — ответила Хелен и показала язык.

— А Америка тоже в Евразии?

Хелен рассмеялась:

— Все-таки ты совсем ещё несмышлёная. Конечно, нет: Америка в Америке!

— Ага! Тогда я позову на помощь всех американцев. Что? Съела?

— А я позову всех африканцев, — заявила Хелен.

— А их много?

— Миллион с гаком! — надменно сказала Хелен.

— Слушай, но ведь тогда получится ужасно большая война, — испугалась я.

— Да! Так тебе и надо, соплячке! — сказала Хелен.

— Но война — самое ужасное на свете! — огорчилась я. И тут вспомнила, что Хелен не знает африканского языка. А я не знаю ни одного, кроме родного. И я не совсем уверена, что все жители Ыйсмяэ по моему зову прибегут к нам во двор разбираться с Хелен. А евразийцы в нашем дворе все и не поместятся. И нападать на меня и Клаарику они не станут.

— С чего это вы тут воюете? — спросил папа от-куда-то из-за спины. Он стоял на лестнице с трубкой в кармане и смотрел вдаль.

— Из-за нас чуть не разразилась война, — сообщила я отцу, чувствуя, что мне от этой мысли становится смешно.

— Ну и ну! — сказал отец. — В истории есть примеры, когда войны вспыхивали из-за женщин, но это было очень давно, да и женщины были повзрослее вас. Так где же он, этот Эвальд?

И словно в ответ на вопрос отца во двор въехал дядя Эвальд на своей «Волге». Началась суматоха и упаковка багажа. Мне казалось, что мы таскаем вещи в машину уже несколько часов. В конце концов мама сумела сделать так, что Имби с коляской без колёс уместились на заднем сиденье, а мы с Хелен втиснулись рядом с коляской. Война войной, а если места мало, надо молчать и терпеть. Папа обещал приехать вечерним автобусом, но всё равно мне было очень грустно, когда он один стоял у двери и смотрел нам вслед.

Мама села рядом с дядей Эвальдом и всю дорогу поучала нас вполголоса:

— Не шумите, когда Имби спит! Проверьте, пустышка у неё во рту? Коляска не соскользнёт с сиденья?

А дяде Эвальду она жаловалась:

— Подумать только, малышке скоро полгода, а она не хочет ползать. Другие дети в её возрасте уже вовсю ползают!

— Ничего, научится, — посмеивался дядя Эвальд, глядя в зеркало заднего вида. — Жизнь научит!

— Может быть, — тихо соглашалась мама.

— А ваши барышни уже модничают? — спросил дядя Эвальд. — Моей девчонке каждый день подавай новое платье — а ведь она ещё только в детском саду! Как увидит на ком-то обновку — сразу требует себе такую же!

— У нас большая семья, мы себе такого не можем позволить, — ответила мама.

— Моя Яне вчера вернулась из садика и сказала, что они все, всей группой, оплевали одну девочку, на которой было жуткое старомодное фланелевое платье, да ещё на несколько номеров больше, чем надо. Мери, моя жена, знает ту девочку. Матери у неё нет, она ушла из семьи и бросила ребёнка; отец всё время в море. А что бабушка понимает в платьях и модах? И откуда ей взять деньги?

— Это ужасно! — возмутилась мама. — Я бы сурово наказала всех, кто плевался!

— Вот-вот! — согласился дядя Эвальд. — Свою девчонку я предупредил, что если ещё раз услышу что-то подобное, шкуру с неё спущу. Жена предложила отдать ей старые платья Яне, всё равно их девать некуда. Но эта девочка высокая и тоненькая. Как тростинка, а наша Яне маленькая и толстенькая, как булочка. Такова она, эта жизнь!

— Так оно и есть, — грустно согласилась мама. — Одним всё, что они пожелают, а другим с детства приходится бороться за выживание.

Тут мне пришла хорошая мысль:

— Мама, мама, возьмём эту девочку к себе! Возьмём её приёмной дочерью, как в сказках. Но злыми к ней мы не будем и зимой в лес за подснежниками не пошлём! Она могла бы спать в моей кровати — кровать у меня слишком широкая, и это очень неудобно. Возьмём, мама, да?

— Вместе с лисой и микроавтобусом, — горько усмехнулась мама. — Ну вот, ты своим криком разбудила Имби. Будь так добра, сунь ей в рот пустышку! Понимаешь, золотце, не в твоих силах помочь и пригреть всех обездоленных в мире.

Тогда я помогла одной несчастной — сунула ей в рот пустышку и сказала: «Тю-тю-тю!» Имби, когда слышит такое, всегда улыбается. Наверное, на языке младенцев это значит что-то смешное.

— Смейся, смейся, — сказала я Имби. — Тебя мы в обиду не дадим. Попробуй кто в тебя плюнуть, мы с Хелен позовём всех людей на свете на помощь! Вот увидишь!

Случается, что твой день с самого начала не задался: ты из кожи вон лезешь, чтобы быть пай-девочкой, и на тебе! Хелен уверяет, что если утром, вылезая из кровати, ступишь на пол левой ногой или если утром первым встречным у тебя будет чёрная кошка, жди беды! Да и от тринадцатого числа ничего хорошего не жди, особенно если оно выпало на пятницу. А дедушка говорит, что если, отправляясь на охоту, встретишь старушку с пустым ведром или корзиной, поворачивай домой — на счастье в такой день нечего надеяться! Правда, прошлой весной ему с утра встретилась Меэта с хутора Вийлука, которая волокла ведро помоев кормить свинью, — и в тот раз дедуля подстрелил у озера трёх уточек.

— Так ведь ведро у Меэты было полнёхонько, да и сама она женщина моложавая, хотя и старше нашей бабки лет на двенадцать, — усмехнулся дед. — Она и овец держит.

Про овец дед произнёс с особым нажимом, словно артист, читающий стихи. А всё дело в том, что бабушкина подруга Хильда собралась в дом отдыха и оставила свою овцу бабушке на попечение. В благодарность Хильда разрешила бабушке вычёсывать овцу и оставлять себе всю шерсть. Наша бабушка отродясь никакой животины не держала, за исключением кошек да собак, но идея про овцу ей понравилась. Другие взрослые усмехались, когда бабушка каждый вечер, с блеском в глазах, обсуждала, как мы заведём овец и начнём новую счастливую жизнь.

— Во-первых, косить нам не придётся, потому что овца лучше любой косилки. Даже шведский король держал овец, а уж какие в Швеции лужайки! Во-вторых, большая экономия. Шерсть — она как золото, она всегда в цене. Вязаные вещи сейчас в большой моде, а пенсионерам покупать пряжу не по карману. И как это я раньше не додумалась! Овца ест мало, доить её не надо — только и знай вычёсывай! Эта Хильдина овца свалилась на нас, как дар небес, я на ней попрактикуюсь, прежде чем заводить своих овец, — радовалась бабушка.

Я сказала:

— Теперь бабуля порадуется, а то она всё время жалуется, что в нашей семье нет ни одного практичного человека!

Дедушка рассмеялся, а бабушка обиделась:

— Смейся, смейся, а тебе самому новую охотничью куртку надо, от старой уцелели только воротник и грудь. А парню на машину не хватает! Вы скоро все у меня просить начнёте!

«Парнем» бабушка называет нашего папу. Жаль, что маму она не зовёт «девочкой», а всё «сноха» да «Тийу». А то было бы здорово: в семье «парень», «девочка», их три дочери и Дева!

Поначалу мы с Хелен тоже восхищались овцой и её доченькой, и когда впервые с бабушкой отправились на пастбище, дали им имена. Подумать только, тётя Хильда держит овец, кормит их, поит, вычёсывает и стрижёт — а имён им не дала. Старую овцу мы назвали Агнией, а её дочь Агнессой. Это Хелен придумала, она где-то слышала, что овец ещё называют агнцами. Но ни Агния, ни Агнесса не откликались, когда мы их называли по именам. Они вообще никак не реагировали, только жевали траву, набивая пасти, а челюсти двигались так, будто зубы у них за щеками (на самом деле ничего подобного, я заглядывала Агнессе в рот). А когда мы захотели познакомить овец с Девой, Агния рванула наутёк с такой силой, что выдрала из земли колышек вместе с цепью, на которую была привязана, и скрылась в лесу. Агнесса, разумеется, припустила вслед за ней. Дедушка долго искал их и наконец нашёл в кустарнике, причём Агния, зацепившись цепью за ветку, едва не повесилась. Так что особого ума от овец ждать нечего. Приятно кормить их хлебом с ладони, но для игр они не годятся.

Одна только мама отнеслась к бабушкиному овцеводству серьёзно. Зима стояла холодная, и ей очень нравились джемперы и вязаные кофты, но не те, которые продаются в магазинах, а особые, очень красивые; отец говорит, что одна такая кофта стоит четверть автомашины. Сама-то мама не вяжет, зато она хорошо умеет читать и благодаря этому знает всё на свете. От городских знакомых и из сельской библиотеки мама принесла целую кучу журналов, в которых есть что-то про вязание, накупила десяток спиц, некоторые тоненькие, как иголки, а некоторые толще моих пальцев, и начала учиться вязать. Мы с Хелен должны были распускать старые кофты — те, которые когда-то были куплены для Хелен, а сейчас и я из них выросла. Вообще-то по справедливости они должны были достаться Имби, но где там — мы кинулись их распускать с такой энергией, что пыль столбом, а затем смачивать пряжу и наматывать на банки, потому что в журнале написано, что так надо поступать со старой шерстью, чтобы она была как новенькая. На книжной полке уже выстроились восемь банок с цветной шерстью, так что для варенья места не осталось.

Ниже в нашей семье ничего нельзя держать, так как Имби целыми днями копошится на полу. Ей всё позволено, хотя она даже ползать не научилась! Глядя на Деву, могла бы брать с неё пример, как надо стоять на четвереньках. Мы с Хелен, не говоря уже о маме, пробовали учить малышку ползать, но Имби по-прежнему передвигается по полу сидя. Одну ногу согнёт и положит под попку, а другой отталкивается, как веслом. Хелен однажды сказала маме, что это ненормально, а я решила, что за такое непослушание надо посадить Имби в тюрьму или хотя бы сдать обратно в родильный дом. Но мама возразила, что она и раньше слышала, будто некоторые дети так и не начинают ползать. Но сидя Имби передвигается быстро и тащит в рот всё, что попадается ей на пути. Один раз мы вытащили из её ротика несколько метров зеленой пряжи. С тех пор мама держит банки с шерстью так высоко, как только может.

Я бы радовалась лету, если бы не три «но»: овцы, шерсть и этот младенец. Вечно с ними что-то происходит, все вокруг них суетятся, а мы с дедушкой в эти минуты путаемся под ногами и мешаем всем. Иногда дедушка берёт меня с собой в лес готовить корм для животных. Охотники летом должны заготовить для зверья лиственные веники, потому что если зима окажется холодной и снежной, то косули и лоси в лесу будут голодать. Кто-то ведь и о них должен позаботиться, хотя они не дают шерсти. Возвращаясь из леса, я снимаю одежду, и дедушка поднимает меня на большую бочку, в которой держат ключевую воду, и осматривает, нет ли у меня клещей. Иной раз двух-трех выковыривает. Хелен боится клещей и в лес не ходит: работает в саду, читает или пишет письма подругам.

С утра я не ожидала, что день будет неудачным. Поначалу меня отругали только один раз — за то, что Имби в прихожей лизала подошву дедушкиного охотничьего сапога, а я ей не помешала. Правда, мама спросила, не делает ли Имби чего плохого, но я, видя с каким счастливым лицом ребёнок сидит на коврике и радостно лижет сапог, подумать не могла, что это плохо, ведь от её маленьких зубиков сапогу ничего не сделается. Потом мы с дедом ходили в лес, бабушка приказала нам заготовить веников и посоветовала не слишком торопиться домой, сегодня у неё важный день: она собирается впервые стричь Агнию.

— Пошли-ка отсюда поскорее! — сказал на это дедушка.

Я спросила дедушку, не боится ли он бабушки. Прежде за ним такого не замечалось, но с тех пор, как появились овцы, дедушка стал каким-то опасливым.

Дедушка рассмеялся:

— С чего мне её бояться, мы всю жизнь прожили вместе, и вообще — волков бояться, в лес не ходить! Но, видишь ли, у старушки иногда возникают такие закидоны, от которых, как подсказывает мне жизненный опыт, лучше держаться подальше. Однажды ей взбрело в голову питаться только здоровой и полезной пищей, и мне пришлось тайком бегать в столовую, так как от всяких кашиц и вегетарианских салатов я ослаб, штаны с меня спадали, а в желудке с голодухи постоянно урчало. А сама бабушка от этой пищи отчего-то заметно растолстела: кто знает, может, она тоже кое-что жевала тайком от меня. Прибавка в весе меня и спасла, иначе я кору начал бы грызть или на чужих овец охотиться. Затем ей пришла блажь варить лекарственные чаи, но это длилось недолго: желудок не выдержал! Но я знаю, что сопротивление бесполезно, ничего, кроме скандалов, от этого не будет. Нужно просто подождать, когда у бабушки эта блажь с овцами сама собой пройдёт. Главное, чтобы она во время стрижки не вошла в азарт и пальцы себе не порезала!

Пальцы бабушка не порезала, в этом мы убедились, едва вернулись из леса. Но что-то нехорошее или странное все-таки произошло, потому что когда дедушка спросил, много ли Агния дала шерсти, бабушка загремела горшками у плиты и произнесла только «Уфф!», что, насколько мне известно, ничего не значит. Дедушка подмигнул мне и уставился в тарелку:

— Очень вкусный суп сегодня, прямо тает на языке. Кто варил — ты или сноха?

— Конечно, я, — бабушка явно подобрела, — сноха всё возится со своей пряжей, уж не знаю, что за чудеса она собралась вязать!

Тут вернулся из города папа и сел за стол с таким грустным лицом, как и бабушка, — не посадил меня на колени, не спросил, где мама и Имби.

— Ты, парень, что ли тоже стриг сегодня овец? — спросил дедушка.

— Какие там овцы! — махнул рукой папа. — Со мной самим обращались как с бараном — я был на курсах вождения. Инструктор попался — тот ещё тип! Ничему не учит, не подсказывает, только бранится, да такими словами…

— Ой, папочка, какими словами? — оживилась я, но папа сердито сказал:

— А ребёнку это знать не обязательно! — И с таким остервенением вцепился в ложку, будто гороховый суп варил инструктор.

Тут из комнаты донёсся жуткий грохот и звон, а потом послышался мамин громкий крик и отчаянный плач малышки. Мы бросились в комнату, и папа произнёс несколько слов, которых я прежде не слышала, наверное, их он поднабрался от инструктора. Но на самом деле ничего страшного не произошло. Просто Имби удалось ухватиться за несколько концов пряжи, и все мамины восемь банок с грохотом рухнули с полки. Так вот они вдвоём и сидели на полу, среди осколков и перепутанной пряжи.

— Всё пропало! — вздохнула мама.

Имби, уже было замолчавшая, завопила с новой силой. Но когда папа взял её на руки, она мгновенно умолкла, улыбнулась, схватила папу за нос и довольно закряхтела: «Кяу-кяу».

Собирая спутанную пряжу, мама сказала:

— Связать кофты из шерсти Агнии я, наверное, не успею!

— Ах, да много ли этой шерсти! — сказала бабушка. — Она, шельма, совсем дикая, не дается вычёсывать. Я только чуть-чуть кое-где выстригла, как эта неблагодарная скотина сшибла меня с ног и дала стрекача в лес. И что это за дикая порода такая! Ну, погоди, Агния, только вернись, я тебе покажу!

— Пусть её волки там съедят! — попробовала я развеселить бабушку.

Теперь все накинулись на меня — и злая я, и жестокая, и бессердечная. Наконец дедушка сказал:

— Пошли-ка, Кристийна, на двор! Нас с тобой здесь не понимают!

Сидя на веранде, мы с дедом решили уйти вдвоём жить в лес. Построим землянку, запасёмся грибами и ягодами. У дедушки есть охотничьё ружьё, так что хищников мы можем не бояться. Их шкуры и рога продадим, а на вырученные деньги купим соль, сахар, порох и «фанту». Более тёплые и мягкие шкуры — куньи и лисьи — оставим себе и будем заворачиваться в них, когда наступит зима. А они пусть вычёсывают овец и прядут пряжу — мы будем сидеть в своём уютном жилье у очага и смеяться над всеми овцами в мире. Поделом им!

— Дедушка, дедушка! — ворвалась с криком в сад Хелен, сопровождаемая встревоженной Девой. — Дедушка, скорее возьми ружьё, в лесу бешеная росомаха, как на картинке, которую ты нам показывал! Или енот, или кто ещё — только точно бешеный, людей не боится!

— Это ещё что за новости! — вскочил дедушка с места. — Говори спокойнее, что за зверь?

Хелен, останавливаясь, чтобы перевести дыхание, рассказала, что она на опушке собирала малину, как вдруг послышался лай Девы. Хелен взглянула — жуткий-страшный-опасный зверь стоял под черёмухой, издавал странные звуки и собирался двинуться к ней. К счастью, Хелен удалось убежать. Но что это за зверь, она не догадалась. В Таллиннском зоопарке таких нет.

— О бешенстве в наших краях пока что не слышно, — задумчиво произнёс дед. — Может, это чья-то собака? Да и дворняги смешанных кровей иной раз бывают такими страхолюдными…

Тут заскрипела калитка, и за кустом сирени показалось что-то серое и движущееся.

— Неси скорее ружьё, что ты медлишь! — закричала Хелен и залезла на скамью.

И тут дедушка рассмеялся. Он хохотал так, что слёзы выступили. Утирал их рукавом и приговаривал:

— Нет, вы только посмотрите! Ох! Позовите бабушку! Гром и молния! Приведите, наконец, бабушку!

Причина для смеха имелась, так как напугавшая Хелен росомаха оказалась остриженной бабушкой Агнией. Но выглядела она так, что не описать, — что-то среднее между панком, енотовидной собакой, дикобразом и овчаркой.

Бабушка сказала:

— Вы только никому не проболтайтесь, что я эту скотину остригла. Эту изуродованную овцу вообще нельзя людям показывать — по меньшей мере, месяц!

И наконец-то мы в этот неудачный день смогли слегка повеселиться!

Когда мы вернулись от деревенской бабушки в город, мой нос сразу уловил в нашей городской квартире чужие запахи. В большой комнате в вазе был обнаружен побуревший букет, который выглядел, как метёлка гномиков. Понятия не имею, кто из нас купил и собрал эту зловонную бомбу.

В нашей комнате пахло молью, в родительской спальне пылью и только чуть-чуть дорогими духами, которые папа однажды подарил маме и которыми мы с Хелен по малолетству, играя в дождь, опрыскали ковёр. В кухне пахло объедками и гнилью; запах исходил от картошки, покрытой мохнатой плесенью, и засохших рыбьих консервов — это был недоеденный отцовский ужин в те дни, когда он посещал курсы вождения. Мама распахнула все окна, одно за другим. Двери с грохотом захлопывались, оконные стекла звенели от сквозняка, и Дева, зевая, ходила из комнаты в комнату. Папа, чтобы успокоиться, включил радио, и мы с Хелен станцевали «цыплячий танец». В новых деревянных башмаках так здорово танцевалось! Деревенская бабушка купила их на ярмарке перед Ивановым днём и всё лето хранила в секрете, только перед отъездом в город вручила нам. Отец предупредил:

— Только не обувайте их на ноги, они жёсткие, как копыта, вы себе все кости переломаете!

Смешно — а для чего их покупали, как не для того, чтобы обувать? Не на руках же их носить! А танцевать в деревянных башмаках — это такое удовольствие! Я и не догадывалась, что паркет под ногами может так красиво скрипеть.

Сосед снизу, кажется, сообразил, что мы вернулись в город и по-дружески постучал черенком швабры о радиатор. Имби за время пребывания в деревне отвыкла от шума радиатора и захныкала. Мама заткнула уши руками и воскликнула:

— Немедленно прекратите, иначе я сойду с ума или вернусь в деревню!

С ума она, конечно, не сойдёт, она и раньше обещала, но ни разу не сошла. А вот вернуться в деревню может. Поэтому мы скрепя сердце сняли башмаки и надели тапочки. Они, пока ждали нас, совсем скукожились и стали малы.

— Ну вот, опять! — вздохнула мама. — Скоро придётся покупать вам новую обувь каждую неделю. Куда мы придём таким образом?

— В светлое будущее! — заявила Хелен.

— В старину школьники летом сами зарабатывали себе на постолы, — сказал отец.

— Папа, у тебя были красивые постолы? — спросила я.

Папа не ответил, только пробурчал что-то себе под нос.

Хелен сказала:

— Вообще-то пойти в школу в постолах было бы круто — девчонки бы все умерли! Хорошо бы и пёстрые гольфы к ним!

— Гольфы я вам свяжу к зиме, — пообещала мама, и ей можно верить, так как в последнее время она сделала в вязании заметные успехи: у шестого связанного ею шарфа обе стороны уже оказались одной ширины.

— Но я не верю, что наш папа вообще видел постолы, — добавила мама тоном, из которого было ясно, что она всё ещё слегка сердится на папу за мохнатые картофелины. — Я видела постолы только в музее.

Отец прокашлялся:

— Хорошо, завтра пойдём на школьную ярмарку за новой обувью. Скажи, Кристийна, а тапки Хелен тебе уже в пору?

— Не в пору! — ответила я и почувствовала, как краснеют щёки. Тапки Хелен уже не имели никакого вида. — Правый ещё кое-как налезает, а вот левый — ни в какую!

Подумать только — завтра пойдём на школьную ярмарку, будем покупать нужное для школы — и не только для Хелен, как раньше, но и для меня!

Вечером мы планировали пойти на ярмарку всей семьёй, но утром Имби была сильно не в духе, и когда мама измерила ей температуру, оказалось, что у этой недотёпы жар. Температура была не слишком высокой, что-то вроде триста семь и пять, но маме пришлось остаться с ней дома.

— Смотри, чтобы Кристийне одежда была впору, — наставляла мать отца у дверей. — Примерь каждую вещь, ничего не бери «на глазок».

На моей школьной ярмарке запах был лучше и крепче, чем год назад, когда мы покупали только для Хелен. Запах ранцев, фломастеров и новой обуви. Отец достал из кармана список покупок, и мы встали в первую очередь. В жизни бы не поверила, что на свете столько школьников. Не знаю, где они до сих пор прятались, но на ярмарку под Певческую эстраду пришли все и встали перед нами в очередь за письменными принадлежностями. Наконец мы добрались до прилавка, и отец уверенно и важно начал излагать наши пожелания:

— Сорок тетрадей в клеточку, сорок в линеечку. Два дневника, две ручки для начальных классов…

— Бери четыре: больше недели они не продержатся! — поучала его Хелен.

— Хорошо, четыре. Две резинки, шесть тетрадей для рисования…

Чем больше росла куча на прилавке, тем менее уверенным становился голос отца. Когда он закончил: «Два набора гуаши и две кисточки», его голос стал совсем тихим и тонким, как у маленького мальчика.

— Я понимаю, что там, где дети ездят в школу на верблюдах, всё это хозяйство можно ежедневно возить в школу и из школы. Но как вы всё это потащите на себе — ума не приложу, — сокрушался папа.

— Придётся тебе купить машину, — с хитрой улыбкой заявила Хелен. — А ещё купи мне кожаный пенал — вон тот!

— А я не куплю, — рассердился отец. — Вот не куплю — и всё! Нечего каждый год новые пеналы покупать. Вот пойдёшь на работу — тогда и покупай!

И не купил. Хелен разозлилась и сделала такое лицо, будто она нас с отцом знать не знает. Отец запихнул школьные товары в сумку, а бутылочку с чернилами нести велел мне — ещё не хватало, чтобы она раскрылась в сумке и испачкала все новые вещи. Хелен от зависти стала синяя, как чернила, но ничего не сказала. Когда покупали тапки, она рта не раскрыла, только мычала сквозь зубы «мгммм» да «мгм…» и даже спасибо отцу не сказала. И только когда мы покупали школьную форму, её зависть проявилась во всей красе — по её мнению, мне ни одно платье и ни одна блузка не шли. Даже самая узкая юбка оказалась мне велика, зато блузка — в самый раз! Рукава всегда можно подвернуть. Мама говорит, что подвернутые рукава — свидетельство элегантной небрежности.

А ещё я из-за Хелен чуть не осталась без школьной шапки!

— Кто их сейчас носит! — ворчала моя уважаемая старшая сестра, когда я, присев у зеркала, примеряла эту синюю шапку. — Выброшенные деньги — и всё!

Но папа, кажется, догадался, что я вот-вот разревусь, и все-таки купил мне шапку. И она оказалась мне впору, настолько впору, что не захотела слезать с головы.

Хелен посмотрела на меня сердито: «Соплячка!». Но я не обратила на это внимания.

В лифте по дороге на свой этаж я представляла себе, как удивится мама, увидев меня в школьной шапке. Вдруг она меня не узнает? Вот смеху-то будет! Я так развеселилась, что мне немедленно захотелось попрыгать.

— Что ты прыгаешь, вот застрянем между этажами! — прошипела Хелен. И под её злым взглядом я тут же споткнулась, упала на четвереньки, чернильница, разумеется, разбилась — и чернила залили меня с ног до головы.

У Хелен только на носках были чернильные пятна, а у папы на одной штанине. Но оба рассвирепели, как цепные собаки.

Когда мама увидела нас втроём в дверях, она сначала рассмеялась, а потом сердито покачала головой и сказала:

— Ну, вы в своём репертуаре! Живо снимайте всю испачканную чернилами одежду, посмотрим, можно ли её спасти!

Я увидела в зеркале в прихожей своё лицо в синих пятнах, и мне так жалко стало и чернильницу, и себя.

— Мамочка, если бы я не была синей, ты бы заметила, что на мне школьная шапка? — спросила я.

Мама рассмеялась и обняла меня, и на её переднике появились чернильные пятна, только немного бледнее, чем на мне. Чернила — штука заразная, как ветрянка!

— Нет, я сразу увидела, что это за девочка. Шапка тебе к лицу, ты в ней настоящая школьница… местами. А ну, марш в ванну! Сегодня ещё течет горячая вода, но опыт показывает, что горячую воду отключают как раз накануне учебного года. Так что те, кто припозднятся с возвращением из деревни, должны будут сдавать своих детей в химчистку!

— Кристийну точно надо сдать в химчистку! — склочным голосом сказала Хелен. — Но я с ней в ванну не пойду!

— Подумаешь, напугала! Мне и одной в ванной хорошо. Вот только не с кем брызгаться и шуметь, как тогда, когда мы в ванне с Хелен.

Первая вода была такой синей, что я захотела набрать её в пустую бутылочку из-под шампуня, тогда нам не пришлось бы покупать новые чернила. Но мама отвергла мой план — что это за чернила, которые пенятся мыльной пеной?

— Ох, Кристийна, у тебя и волосы синие! — удивилась мама.

Это было хуже всего. Мама несколько раз мылила мне голову. Смывала синюю пену и снова мылила. Эх, без этой головомойки насколько лучше была бы жизнь! И кто только выдумал такую пытку? Я думаю, что мыть голову придумал первый в мире лысый — чтобы других доставать!

— Мама, жаль, что я не китайка или японка, правда? — спросила я сквозь мыльную пену.

— Почему?

— Тогда у меня были бы хорошенькие раскосые глазки, и мыло не попадало бы в них так легко!

Мама рассмеялась, а потом вдруг умолкла. Несмотря на мыло, я открыла один глаз и заметила, что у мамы слезы на глазах.

— Тебе тоже попало мыло в глаз?

Мама улыбнулась:

— Кажется, да. Немножко. Знаешь, Кристийна, мне в самом деле жаль, что ты уже идёшь в школу!

— Ну да, у нас ведь самая главная Хелен, — грустно сказала я. — На шапку мы потратили уйму денег, и чернила придётся новые покупать…

— Все вы для меня важны: и ты, и Хелен, и Имби. Но мне кажется, что мне будет сильно не хватать тебя, когда ты целые дни начнёшь проводить в школе.

Тут я открыла второй глаз. И, конечно, мыло полезло в оба. Я подумала, что постараюсь в школе как можно быстрее научиться читать и писать и после этого сразу отпрошусь домой. Учительница должна понять, что просто обязана отпустить меня раньше, потому что меня, именно меня в этом доме не хватает. Хотя Хелен и Имби — тоже симпатичные люди.

В субботу утром, когда мама в кухне варила кашу и грела молоко для Имби, наша крошка совершила новый подвиг: развязала тесёмки на ползунках и вымазала содержимым пелёнок обои над своей кроваткой. Это была её первая фреска и, с учетом юного возраста Имби, вполне художественная, слегка напоминающая картинку из «Детской энциклопедии», на которой нарисованы солнце и планеты. У малышки твёрдая рука — коричневые круги на стене были словно проведены циркулем.

Мы с Хелен проснулись от маминого вопля и в тревоге и ужасе бросились в родительскую комнату. На бегу успели представить себе чудовищные вещи: вдруг большой крокодил сбежал из зоопарка и вторгся в нашу квартиру; или Имби за ночь превратилась в великаншу и сидит теперь на полу среди обломков своей кроватки, доставая головой до потолка; а может, от соседей к нам заглянул в гости усатый таракан…

Имби стояла в своей кроватке без штанишек и радостно тянула ручки к маме. За ночь она вроде бы не очень-то выросла. Мама беспомощно качала головой, словно прикидывала, принимают ли по субботам бракованных младенцев обратно в родильные дома. Отец, увидев нас, хихикнул и натянул одеяло на голову.

— Фу! — воскликнула Хелен и вернулась в нашу комнату. Я тоже охотно повалялась бы ещё немножко в кровати, но мне было жаль оставлять маму наедине с этим маленьким чудовищем. Имби была в прекрасном настроении: она корчила загадочные рожицы, угрожающе восклицала «Ка-ка!» и радостно смеялась, раскрывая ротик с двумя зубами. Очевидно, она была горда своим произведением искусства.

— Доброе утро! — сердито сказала мама.

— Доброе утро! — вежливо ответила я.

— Доброе, говоришь? — повторила мама. — Ничего себе доброе! Вы что, считаете, будто у меня мало работы по дому?

— На мой взгляд, не мало, а в самый раз, — честно признала я. — Но, видишь ли, мамочка, этот ребёнок у вас… какой-то не такой. Но что делать, с каждым бывает! Не стоит огорчаться слишком сильно, ведь и в книжках пишут, что третьи дети получаются не совсем нормальными, взять хотя бы этого дурачка Емелю, который по щучьему велению разъезжал на печке, как на такси, а под конец вообще женился на царской дочери. Я считаю, что люди должны учиться на том, что пишут в книжках: третьего ребенка заводить не надо. После второго рожайте сразу четвёртого, потом пятого, шестого и седьмого. В семьях, где семеро детей, как я заметила, всё в порядке. Вот хотя бы семь гномов…

— Иди ты со своими сказками! — сердито сказала мама. И в раздражении взяла кувшин и начала мыть Имби.

— В сказках в самом деле не всё верно: отчего-то бедняки там всегда хорошие, богачи плохие, а людей среднего достатка, вроде нас с тобой, вообще не встречается. Мы видели в деревне: бедными бывают только лентяи и пьяницы. И вовсе они не добрые, а злые — хотя бы этот Сипа Анте, который то и дело приходит к дедушке просить деньги, а потом напивается, ходит злой и пристаёт к дедушке, мол, чего ему, пенсионеру, жаловаться на жизнь? Так что и в сказках врут!

Отец высунул голову из-под одеяла:

— Кристийна, сказки рассказывают о старине, о крепостном времени, тогда действительно бедняки были трудолюбивыми. А богачи были лентяями!

— Может, эти трудолюбивые бедняки придут отскребать стену вместо меня? — ядовито спросила мама. — А ты чего прячешься под одеялом, сказочник?

— Пахнет противно, — попытался оправдаться папа, но охая выбрался из постели, оделся и ушёл в кухню.

— А ты чего философствуешь, сама ещё не умылась и в ночнушке? — обратилась мама ко мне.

— Марш мыться и одеваться!

Она перенесла Имби в свою постель, насухо вытерла её и вернула в кроватку, как в тюрьму, за решётку. Имби начала было верещать, но мама сердито прикрикнула на неё:

— Тихо! Молоко и пюре получишь через полчаса! В ресторане санитарный час!

Имби от удивления разинула рот, но больше не верещала.

В таком плохом настроении я никогда не видела маму. Хлеб она резала так, будто хотела вместе с буханкой разрезать хлебную доску, накладывая кашу на тарелки, шептала себе под нос какие-то ведьмины заговоры, а сидя за столом, припоминала нам старые грехи.

— Кто наколол кусочки мяса кактусу на ветки?

Я сразу призналась:

— Подумала, а вдруг это плотоядный кактус и он постоянно страдает от голода. Кактусы ведь не умеют говорить!

— Ууу! — мама ловко изобразила волчий вой. — А кто вычистил зубы моим кремом для лица, так что вся раковина была в жирном креме?

— Мне самой было противно, а ты ещё напоминаешь, — пробурчала Хелен. — А зачем тогда они крем для лица пакуют в такие же тюбики, как зубную пасту?

— А кто ночью не потушил свет в туалете?

— Это, наверно, я, — предположил отец. — Дева стала ворочаться и захотела пить, и я забыл…

— Дева захотела, — покачала головой мама. — А кто в этом доме думает о том, чего я хочу? Может, я вместо того, чтобы варить кашу, хочу почитать книжку или сходить в кино? Вместо того чтобы оттирать раковину, я хотела бы сидеть в парикмахерской под феном и красить ногти красным лаком? О, я понимаю, это для меня несбыточная мечта, ведь на это столько времени уйдёт! Мои ровесницы ходят, куда хотят, одна я изо дня в день только и делаю, что варю еду, мою посуду, глажу белье, выгуливаю собаку, подметаю в комнатах, штопаю чулки…

— Этого немало! — подытожила я. — У тебя такая ужасно интересная жизнь, не правда ли?

— Можешь не варить кашу, — сказала Хелен, которая кашу терпеть не может.

— Ну если ты так хочешь, можешь спокойно идти в парикмахерскую, — предложил отец. — Как-нибудь мы справимся и без тебя. И в кафе тоже сходи — позвони подругам, в компании кофе пить веселее. Да и у нас часто бывают гости. Ведь ты не чувствуешь себя одинокой?

— Гости, — пожала мама плечами. — Да, бывают, но к тому времени, когда я сажусь за стол, гости начинают расходиться и оставляют мне на память только грязную посуду. Все, кто ходят на работу, успевают в рабочее время и еду купить, и в кафе посидеть. Эта домашняя жизнь меня окончательно достала!

Отец, набивая трубку, предложил:

— Тогда сделаем так — сегодня ты совершенно свободна. Иди куда хочешь и отдыхай от домашнего хозяйства!

— Так вот вдруг? — удивилась мама. — Из этого ничего не получится. А кто приготовит обед? Кто стену отскоблит. Пелёнки Имби только отмокают. Да и в магазин надо сходить…

— Сварим, вычистим, отмоем, сходим! — торжественно и бодро заявил отец. — Из-за нас тебе не стоит волноваться. Иди и отдыхай, будто ты семнадцатилетняя девчонка. Хотя выглядишь на все восемнадцать.

Мама надела новое платье, подкрасила губы и ресницы и стала, на мой взгляд, намного красивее, чем какая-нибудь семнадцатилетняя тёлка. Когда дверь за мамой захлопнулась, мы решили привести дом в порядок так, что всё будет просто сиять, даже игрушки в ящике рассортируем и добровольно выкинем все поломанные в мусоропровод.

Отец завязал лицо шарфом, привязал тряпку на швабру и начал, далеко вытянув вперёд руку, отскребать стену над кроваткой Имби. Имби всё это время тянула ручонки вперед и пыталась сорвать тряпку со швабры и засунуть себе в рот, так что папа велел нам отвести Имби в детскую, что мы и сделали. Имби здорово помогла нам сортировать игрушки: поломанных стало значительно больше, чем было. Куски поролона, вывалившиеся из старого зайца, она тоже тянула в рот, но поролон мягкий, от него ей ничего не сделается.

Отец более или менее вычистил стену: коричневых кругов на обоях не было видно, всё стало одинаково светло-серым.

— Обои вроде бы моющиеся, — недоумевал отец.

— Понятия не имею, куда делись с них цветы!

Смотреть, как отец стирает бельё, было увлекательно. Он напустил полную ванну воды, высыпал в неё полпачки стирального порошка «Бэмби» и затем начал руками взбивать воду, чтобы была пена. Имби стояла, держась за край ванны, и пищала от удовольствия до тех пор, пока вода не попала ей в глаз. Я подхватила кричащую малышку на руки и показала ей ванну:

— Гляди, каким бывает море в шторм. Во время шторма дети не плачут, иначе придёт злой Водяной!

— Сейчас я действую по принципу стиральной машины, — пояснил папа. — Ошибка женщин состоит в том, что они ведут домашнее хозяйство по-старинке, как делали прабабки. Но если рационализировать и механизировать, любая работа станет удовольствием, детской игрой.

И в самом деле отец стирал бельё быстрее, чем мама, вот только Имби добавила нам грязного белья: её ползунки были мокрыми насквозь, так как мы не догадались завернуть её в памперсы, а блузка спереди была коричневой, так как в ящике для игрушек у медведя в кармане нашёлся пипар-коок[1], попавший туда ещё в Рождество.

Когда отец разобрался со стиркой, все мы были ужасно голодны. Мы оделись и пошли в магазин. Отец весь вспотел, потому что, как неожиданно обнаружилось, запихивать Имби в комбинезон-чик — работа для семи крепких мужчин. Сапог мы сумели надеть только правый, потому что левый Имби со смехом сбрасывала с ноги. Посоветовавшись, мы решили позволить ей взять сапог в руки. Всё равно она ходить ещё не умеет, пусть сидит в коляске и любуется на свой сапог!

Мы с Хелен решили, что нам достаточно будет на обед булки, паштета из шпрот и чупа-чупса, но папа решил, что обед должен быть солидным и питательным. Вообще-то он котлеты не жалует, но на этот раз купил восемь котлет и заявил нам:

— Дёшево и практично! Женщины тратят дорогое время и энергию на приготовление котлет из фарша, некоторые даже пропускают мясо через мясорубку. А ведь готовые битки сами тают во рту, их только разогреть на масле — и обед готов! Мы не в средневековье живём, на дворе космическая эпоха!

Битки и в самом деле аппетитно шипели в разогретом масле, но выходить из него не хотели — им и там было хорошо. Папа отчаянно пытался перевернуть их на другую сторону, но это ему не удавалось. Наконец он подцепил одну котлету ножом, воскликнул «Хоп!» — и уронил горячее мясо на нос своего домашнего тапка.

— Видишь, я впервые в жизни нарушил сформулированный Ньютоном закон бутерброда, — хвалился отец, носком тапка отпихивая котлету к миске Девы. — Обычно всё падает маслом вниз. Правда, это относится к бутерброду, а не к биткам. Котлета должна падать горячей стороной на тапок, но поди ты! Тапок слегка засалился, но я не обжёгся. Что вы тут пасётесь? Идите в свою комнату, я позову вас, когда стол будет накрыт!

Мы ждали в своей комнате довольно долго. Наконец, когда запах дыма стал уже ощутимым и Имби начала кашлять, мы решили, играя в пожарных собак, на четвереньках проникнуть в комнату. Отец как раз открыл окно и произносил слова, которые нам говорить запрещают. На сковородке вместе с дымом виднелось хорошенькое маленькое пламя.

Когда мы снова выбрались из комнаты, мы ели бутерброды и пили воду с вареньем. Дева сидела рядом со столом и тоже жевала бутерброд. Глядя на котлету, которая побывала на отцовском тапке и теперь лежала в мисочке, собака почему-то рычала.

Мы с Хелен решили, что сковородку эту придется выбросить: она выглядела как спалённая пожаром опушка леса, на которой беседовали между собой семь чёрных ёжиков. Но отец поставил сковородку в раковину и обещал, что если он в течение недели не сумеет отскрести сгоревшие котлеты от сковородки, то подарит маме тефлоновую сковородку, на которой можно жарить без масла и маргарина. Обычные сковородки давно устарели.

Когда мама вечером вернулась домой, у неё были красивые локоны, а в пластикатовом пакете еда. Локоны были очень красивые и пахли так, что аппетит вызывали!

— Бунт закончен! — сказала мама, снимая сапоги.

— Ох уж эта Имби! Теперь она покакала в собачью миску! — всплеснула мама руками, войдя в кухню.

Тут мы втроём рассказали маме, как успешно мы справились! Всё сделали и совсем не утомились. Как в космический век!

Отец сказал:

— Перво-наперво нам надо обзавестись тефлоновой сковородкой, потом машинкой, чтобы чистить картофель, потом стиральной машиной. Иначе я отказываюсь хозяйничать. Можно в будущем подумать и о посудомоечной машине, только сначала надо разузнать, какие из них надёжнее и как они работают: сковородки моют тоже или только стекло-хрусталь, как в рекламе?

Мама удивилась:

— Ты в самом деле стирал бельё? И прополоскал?

— Ах, незадача! — махнул рукой отец. — Я чувствовал, что чего-то не сделал. А ведь холостяком я сам стирал бельё.

— А я в невестах не замечала, что у тебя вся спина в мыле, — рассмеялась мама.

Она была ещё красивее, чем раньше: в новом платье и переднике, возясь у плиты как прабабки. Над плитой витали аппетитные запахи средневековых блюд.

— Ты можешь иногда устраивать бунт, если тебе нравится! — сказала я маме. — Но не забывай, что без тебя мы не справимся!

Мама улыбнулась:

— Может, оно и к лучшему!

Бабушка и дедушка приехали в город узнать, что нового у нас с Хелен в школе. Бабушка испекла большой жёлтый пирог, а дедушка привёз свежее мясо косули — он с друзьями накануне ходил на охоту. Вообще-то дедушка ездить в город не любит, ему больше нравится, когда мы приезжаем к нему в гости, но на этот раз у него нашлись две причины для поездки в город: одна, как он сам сказал, хорошая, а другая плохая. Хорошая была в том, что он хотел послушать, как у меня в школе идут дела, а плохая — в необходимости сходить к врачу. Я не могла поверить, что дедушка тоже иногда болеет — такой мудрый и крепкий старик просто не имеет права болеть! Когда я сказала это ему, дедушка лукаво улыбнулся и сказал:

— Мне тоже временами хочется, чтобы за мной поухаживали. А кто за таким здоровяком станет ухаживать? Один выход — чуток приболеть, чтобы и обо мне позаботились!

Я решила поухаживать за дедушкой: надела на него школьную шапку, помассировала шею и попробовала, сидя у него на коленях, быть не слишком тяжёлой.

— Сама школьница, а всё лазает по коленям! — завистливо прошипела Хелен.

— Старому коню тоже хочется овса! — ответила я. Так дедушка говорит, когда бабушка ругает его за то, что он тайком поедает варенье.

— Не выпендривайся! — скорчила Хелен рожу.

— А ты, Кристийна, тоже жалуешься на школьные заботы? — спросил дед.

— Жалуюсь я или нет, какой с того толк? Пуссер мне не купили, кроссовки тоже… А, ты не понял, о чём я говорю, так я и думала. Пуссер — это такая клёвая блуза, без пуговиц. У моей соседки по парте есть и пуссер, и кроссовки. Кроссовки — это обувь такая. Вроде кедов.

— Это спортивные туфли для бега, — уточнила мама из кухни.

— Ишь ты, — удивился дед. — Специальные туфли для бега им нужны.

— А ещё я умею по пуговицам гадать, кто ты такой!

— Что ты говоришь? Ну попробуй, у меня много пуговиц! — улыбнулся дед.

— А вот и попробую: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной, инвалид, больной… Получается, что ты инвалид, вот!

— Вроде бы так, — печально согласился дед.

— Спину ломит, да и суставы плохо сгибаются уже третью неделю.

— А что значит — инвалид? — испугалась я.

— Человек, у которого весь организм повреждён, — сказал дедушка, и у меня от стыда слезы хлынули из глаз.

— Гляди, у тебя и на рукавах пуговицы! — заметила я.

— По две штуки на каждом! — сказал дед. — Гадай дальше!

— Друг, подруга, спекулянт, ворюга… Нет, ты не ворюга! Знаешь, это гадание просто шутка, меня моя соседка по парте научила, Трийн, а она такая несерьёзная…

— А чему ещё ты научилась за три недели? — спросила бабушка, разрезая пирог. — Или вы каждый день только пуговицы считали? А ну-ка покажи дневник!

Бабушка так и не поверила, что нам пока вообще оценки не ставят. Мне и самой это не нравится, читай и пиши так хорошо, как только можешь, — за это тебе в дневник плюсик могут поставить, или учительница напишет: «Молодец!». А мама говорит, что в первом полугодии детей не хотят трахмировать, потому что если маленький ребёнок получит двойку, он огорчится. Как же! А если ребёнок не получит пятёрку, которую получила его старшая сестра, он ещё сильнее огорчится, трахмируй его или не трахмируй!

— А деревянные башмаки, которые ты подарила, в школу надевать нельзя! — пожаловалась Хелен бабушке. — Учительница говорит, что её уши не выносят их стука.

— Нет, вы только подумайте! — удивился дед.

— Сдаётся, что единственная деревянная вещь, дозволенная в школе, это голова.

— Нет, — сказала Хелен, — у нас и без того ранцы тяжёлые, как сумка, с которой мама приходит из магазина.

— Вот-вот! — ухмыльнулся дедушка. — Когда вся эта книжная премудрость перекочует в голову, одной шеи не хватит, чтобы такую тяжесть удержать. Две понадобятся!

Мне лично такое не понравилось бы: если голова маленькая, придётся мыть две шеи, а взрослым — массировать две шеи. Кто с этим справится?

Дедушка вздохнул, и некоторое время все ели пирог молча. Затем мама сказала:

— Кристийна, ты бы рассказала бабушке и дедушке про Пирата.

Хелен покачала головой:

— Опять эта старая история! Как будто Кристийна подвиг совершила! Хулиган дал малышке значок, и теперь все только об этом и болтают!

— Что за значок? — спросила бабушка.

Пришлось показать бабушке с дедушкой значок со Старым Тоомасом и рассказать про Пирата, хотя я эту историю сто раз уже рассказывала — и маме, и папе. И бабуле.

В один прекрасный день мы с Хелен возвращались из школы. И хоть дорога была недлинной, успели поссориться. Мы начали со спора, чья классная руководительница красивее. Хелен уверяла, что её классная красивее нашей, потому что модно одевается. А у нашей учительницы прекрасные рыжие волосы и золотистые веснушки на носу и щеках. Я сказала Хелен, что модную одежду может купить каждый, а рыжие волосы и веснушки достаются не каждому, будь он хоть несметно богат. Хелен разозлилась и убежала от меня как раз тогда, когда ремешок на моём ранце расстегнулся. Пока я поправляла ремешок, ко мне подошёл большой парень, крепко взял за локоть и спросил:

— Слушай, тёлка, бабло у тебя имеется?

Я посмотрела парню в лицо. Его лицо было в веснушках, как у нашей классной. Подумала: может, он её родственник? Или даже сын? Может быть, он должен был купить маленькой сестрёнке молока, но нечаянно истратил все деньги на мороженое или жевательную резинку? Не знаю, учителя секут своих детей розгами или только ругают?

— Прошу прощения, но у меня, к сожалению, совсем нет денег. Вчера были, но я купила «Тяхеке». И, представляешь, папа купил этот же самый журнал!

— Гони тридцать копеек! — зло прошептал парень. У него, наверно, не всё в порядке со слухом. Или у него десять братьев и сестёр, которые ходят по дому в деревянных башмаках, и он от этого чуть не оглох?

— Пошли к нам, я отдам тебе другой экземпляр «Тяхеке», — сказала я. — Не бойся, я с тебя денег не возьму. Может, я даже выпрошу у мамы тридцать копеек для тебя. Правда, денег у неё мало, она, знаешь ли, сейчас не может ходить на работу. Но мы вместе попросим, ладно?

— Чего ты гонишь! — воскликнул парень и так сдавил мой локоть, что стало больно.

— Ах, как тебе не стыдно, — возмутилась я.

— Посмотри, какой ты большой и сильный, а я такая маленькая и слабенькая. Мало каши ем, потому.

Парень отпустил мою руку и прошипел:

— Скажи честно, есть у тебя тридцать копеек или нет?

Я внимательно разглядывала его. Весь в веснушках, да, но тощий. И школьной формы не носит, ходит в джинсах, да и те латаные и поношенные. Нет, сыном учительницы он быть не может. Под глазами синяки, наверное, он постоянно страдает от голода и нищеты. Как Чиполлино. По телевизору как-то показывали голодающих, на них страшно было взглянуть. Правда, те были неграми и жили в Африке, но ведь могла среди них затесаться какая-нибудь белая ворона. Я порадовалась, что сняла ранец со спины, открыла замок и пошарила в первом отделении. Есть! Не меньше полпачки печенья «Счастливое детство» сохранилось. Я протянула пачку парню и сказала:

— Съешь прямо сейчас!

Парень удивлённо засунул в рот сразу два печенья — наверное, он не ждал, что его голод так быстро утолят — и с набитым ртом спросил «Чео?». Он хотел сказать «Чего?», но голод помешал.

— Ешь-ешь, — сказала я так ласково, как только могла, и парень сунул в рот ещё два печенья.

— Если ты поможешь мне затянуть ремешок на ранце, мы сможем сразу пойти к нам домой. Мама обещала сварить борщ, а он у неё всегда ужасно вкусным получается!

— Что ты гонишь! — сердито сказал парень — ему, наверное, было стыдно за свою нищету. — Я не голоден. На, забирай свои чёрствые пряники!

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Свен, — ответил парень. — А тебе какое дело? Покажи свой ранец!

— Здесь надо слегка подтянуть, но у меня не получается, — наставляла я Свена. — А меня зовут Кристийна. Скажи, ты очень страдаешь от нищеты?

— Какая, на фиг, нищета? — грубо сказал Свен. И лицо его покраснело.

— Думаю, мы могли бы тебя усыновить. У нас в семье ни одного мальчика. Мама будет ужасно рада, когда она сразу получит такого большого и крепкого сына. Не надо будет варить ему кашку и сидеть с ним дома.

— Перестань, — сердито сказал Свен. — Нет у меня времени с тобой болтать, меня парни ждут.

Двое чужих парней подошли к нам, невежливо держа руки в карманах.

— Пожалуйста, помоги мне надеть ранец, я немножко боюсь этих мальчиков, — честно призналась я.

Свен поспешно надел мне лямки на плечи и сказал:

— А теперь вали отсюда!

— Барышня хочет что-то сказать? — спросил ещё издалека один из невоспитанных парней.

— Пират, тебе помочь? — спросил другой.

— А, не берите в голову! — махнул рукой Свен.

На тротуаре осталось лежать что-то синее. Наверное, Свен уронил, когда поправлял мне ранец. Я пригляделась: это был красивый пластмассовый значок с изображением Старого Тоомаса, золотом по синему.

— Свен, ты свой значок обронил, — сказала я. Хотела отдать ему значок, но Свен повернулся ко мне спиной и сказал:

— Это твой значок. Приколи его на грудь и вали отсюда, ясно?

— Слыхала, тёлка, что Пират сказал? — прорычал львиным голосом тот, кто повыше, и сплюнул жвачку на тротуар.

Свен даже не попрощался со мной, он нагло двинулся с другими парнями к магазину. Знал бы он, какой борщ варит мама, пожалел бы! Ну и пусть. Если он предпочитает водить дружбу с такими глупыми мальчишками — его дело! У нас он быстро обогрелся бы, оделся бы прилично и даже научился бы себя вести. У нас даже Имби умеет говорить «Спасибо!». Мы с Хелен в девять месяцев ещё не умели. Правда, что за разговор ее «пасип!», просто маленькая вежливость.

Бабушка слушала мой рассказ, качая головой, а дедушка мрачно молчал, а потом заявил:

— Увезу-ка я лучше тебя в деревню — тут, я вижу, в школу ходить опасно!

— Увезёшь, как же! — вздохнула бабушка. — Ох уж эта жизнь, нигде спасу нет!

— Этот Свен по прозвищу Пират — гроза нашей школы, — важно объявила Хелен. — Ужасно противный и наглый парень!

— Ничего он не противный, — возразила я.

— В «Жизни животных» есть фотки куда более противных зверей. Может быть, Свен просто не знал, что вежливый человек благодарит за печенье.

— Уже в пятом классе — и не знал! — махнула Хелен рукой. — Что за детский разговор!

— Нет, я заметила, что у него не в порядке со слухом. Может, в младенчестве ему в ухо попала жвачка. А это не шутка! Кто знает, какими мы были бы, будь у нас жвачка в ушах!

Мама расхохоталась:

— Ну, с этим мне повезло! Я находила жвачку то в волосах, то на наволочке, то на ковре, но в ухо пока этот кусок резины не попадал никому!

— Когда я вырасту, стану ушным врачом! — решила я. Но тут заметила, что дедушка усмехнулся как-то горько, и добавила: — Нет, ушно-спинным. Или даже ушно-спинно-шейным доктором!

— Пасип! — пропищала Имби с маминых колен и протянула ручку к моему синему значку. Заполучив его, она сразу сунула значок в рот.

— Я бы хотела и детей лечить. Мама, может один человек выучиться на лекаря от всех болезней на свете?

Мама улыбнулась:

— Будь хорошей девочкой, тогда ты станешь лекарем от всех болезней для нашей семьи!

— Зубным врачом я не стану, но утешать больных могу! — продолжила я свои размышления.

— Послушай, маленький доктор, помассируй мне немного шею, — попросил дедушка.

Наверное, медицине тоже надо учиться с ран-него-раннего детства, как коровографии и собакодрессировке?

Мы с Хелен решили, что с сегодняшнего дня будем самостоятельными. А чего тут удивительного? Отец говорит, что уже в восемь лет он летом пас коров, а мама всего только в шесть лет самостоятельно ехала поездом в Вильянди к своей бабушке. А нас, уже грамотных девочек, дальше Ыйсмяэ не пускают!

— Сегодня совершим коротенькое путешествие, завтра чуть длиннее, а послезавтра ещё длиннее, — предложила Хелен.

— Так мы через год уже совершим кругосветное путешествие! — решила я. — К тому времени попробуем выучить какой-нибудь иностранный язык!

— Попробуй с одним автобусным талоном объехать вокруг света! — махнула рукой Хелен.

— Да и мама не разрешит, — вздохнула я. — А знаешь что, давай сегодня вдвоём навестим дедушку!

Дедушка уже вторую неделю лежит в больнице скорой помощи, у него какая-то ужасная болезнь спины, название которой звучит примерно как «радиатор». Мы уже три раза навещали дедушку, но каждый раз с мамой или папой. Я хорошо помню, как добираться до больницы: немножко проехать автобусом, немножко пройти пешком — тоже мне сложности!

— Но можно и в зоопарк сходить, — сказала Хелен. — Не знаю, этот медвежонок всё ещё крошка или уже подрос? Ах да, у нас нет денег на билеты. Ну что же, пойдём проведаем дедушку.

Конечно, у медвежонка в зоопарке посетителей хоть отбавляй, в том числе плохие мальчики и тёти, которые суют ему печенье, хотя это запрещено. Кормить дедушку не запрещено, но сам он сидит печальный и стесняется и злится, что его кормят как маленького. Он просится домой, но врачи считают, что ему почти месяц нужно полежать в больнице.

Я сказала Хелен:

— Давай не будем заходить домой, поедем в больницу с ранцами. А то вдруг нас не отпустят. А если знаешь наверняка, что не отпустят, то лучше и не спрашивать!

— Ежу понятно, что не отпустят. Тётя Цапля сразу напялит парик и свалит уход за ребёнком на нас, — сказала Хелен.

Тётя Цапля ходит к нам уже не первый день, и из-за неё наша жизнь стала намного скучнее. Мама готовится вскоре выйти на работу и приучает Имби к няне. Имби, может, и привыкнет к тому, что её называют просто бэби, но нам с Хелен странно, что тётя Цапля так и не запомнила наши имена и называет меня Керсти, а Хелен — Элле. Когда мы ей возражаем, она машет рукой и ворчит:

— Ну и жуткие имена нынче придумывают!

Внучку тёти Цапли зовут Керсти, а маму Керсти — Элле. Она сноха тёти Цапли и вообще нехороший человек, ленивая и неряшливая в придачу. Тётя Цапля в ссоре с этой ленивой и неряшливой Элле и хочет выставить её из своей квартиры, но не получается. Наверное, Элле очень тяжёлая.

Всё это тётя Цапля рассказывает нам, пока мы едим приготовленный мамой суп: сама няня не умеет открывать скороварку и ждёт, пока мы с Хелен вернёмся из школы. Хелен откручивает крышку, мы втроём едим, затем тётя Цапля надевает коричневый парик с блестящими локонами, на парик — шляпу и уходит домой. Если мама приготовила котлеты или ещё какое-нибудь блюдо на сковородке, тётя Цапля ожидает нас уже отобедавшей, с париком на голове, и сразу торопится домой, проверить, в силах ли она выставить сноху или всё ещё нет. С нами тётя Цапля оставаться не хочет, так как ей платят за уход только за одним ребёнком. Я лично довольна, что тёте Цапле не платят за уход за мной, так как я её слегка побаиваюсь. Мама говорит, что с тётей Цаплей надо быть очень обходительными, иначе нянька уйдёт, а где ты другую найдёшь? Когда тётя Цапля кинула в раковине мою чашку на чашку Хелен и у обеих отломились ручки, мама только застенчиво улыбнулась. Тётя Цапля заявила, будто детский сервиз изготовлен из эмалированной жести и глины. А мама сказала: «Наверно!» Мне такое обхождение не нравится, если с чашками так обходиться, в доме скоро не останется ни одной целой.

— Не знаю, как тётя Цапля откроет кастрюлю с супом, — сказала я сестре в автобусе.

— Пора ей становиться самостоятельной, — ответила Хелен. — Долго мы с ней нянчиться будем?

Больница оказалась на удивление пустой, в раздевалке не висело ни одного пальто, а гардеробщица сидела в углу и читала газету.

— Вы куда, деточки? — спросила она, глядя на нас поверх очков. — К дедушке? Так ведь, голубушки, приёмный час ещё не наступил, приходите часа через два. Или у вас очень важное дело?

— Очень, — твердо заявила Хелен, а я покраснела.

— Может быть, надо что-то передать? Лекарство какое или что?

— Да, — сказала Хелен, — но мы должны вручить только ему.

— Я, право, не знаю, — покачала головой гардеробщица. — У вас хоть сменная обувь есть? Тапочки там…

— Да! — воскликнули мы в один голос, достали из ранцев тапочки и сняли куртки.

— Только не шумите, у нас сейчас тихий час, — крикнула тётя нам вслед.

— Хорошо! — ответили мы громко.

— А врать некрасиво, — шепнула я Хелен.

— Лично я не соврала! — Хелен сделала большие глаза. — У меня сегодня в дневнике две пятёрки, если хочешь знать, а это непременно порадует дедушку. Мама говорит, что радостная новость — лучшее лекарство!

Несмотря на тихий час, в дедушкиной палате никто не спал. Один дядя срезал кожуру с яблока, другой читал, третий писал. Дедушка лежал на спине и так печально смотрел в потолок, что я просто обязана была немедленно кинуться к нему и обнять.

— Ну и ну! — удивился дедушка. — Появились новые врачи! Здравствуйте, дорогие мои! Кто вас сюда в это время пустил?

Хелен сказала, что принесла дедушке чудодейственное лекарство, и показала свой дневник.

— Ну если по родному языку и математике пятёрки, то со всем прочим мы в жизни справимся, как нечего делать! — сказал дедушка. — Это и в самом деле радость, я бы и сплясал по такому поводу, вот только нынче плясун из меня никудышный!

— Тебе было очень больно, когда ты так печально смотрел в потолок? — спросила я.

— Да боль не отпускает, — вздохнул дедушка, но снова сделал радостное лицо. — Но, знаешь ли, на войне человеку могло голову оторвать — и то он не плакал. Мужчины не плачут, разве когда режут лук. Только я, как видишь, не привык без дела валяться, дома дел полно, не знаю, как бабушка одна со всем справится?

— Бабушка приедет навестить тебя в субботу, — сказала Хелен, а я добавила:

— У бабушки от тебя есть секрет: она вяжет для тебя тёплый свитер. За то, что она держала у себя Агнию и Агнессу, соседка дала ей целую кучу шерсти, и теперь она красит её разными растениями, собирает по селу травы и очищает лук от шелухи.

— Тогда даже хорошо, что я не путаюсь у неё под ногами, — улыбнулся дедушка. — Иначе я и в самом деле слёзы лил бы от лука. А что мы с вами будем делать? На колени взять вас я не могу, верхом на мне вы прокатиться тоже не сможете, а уж о беге наперегонки я и не говорю. А не сыграть ли нам в «крестики-нолики»?

Мы сыграли в «крестики-нолики» и в «морской бой», и в «виселицу». Затем наступило время обеда, и мы с Хелен по очереди кормили дедушку с ложечки: одну ложку подносила Хелен, другую — я.

— Какая сегодня вкусная еда, — радовался дедушка. — Интересно получается: когда-то я вас кормил с ложечки, а теперь вы меня кормите! А я, как птенчик, разеваю рот.

— Ох, кормить Имби намного труднее, — утешила я деда. — Пол-ложки остаётся у неё на переднике. И при этом она ещё кричит!

— Посмотрим, кто из нас раньше начнёт ходить, я или Имби, — задумчиво произнёс дедушка. — Но как только меня отсюда выпустят, я сразу ноги в руки — и в лес!

— Бабушка говорила, что в лесу на охоте ты и простудился, — сказала Хелен.

— В самом деле это было мальчишеством, — согласился дед. — С больной спиной пошёл охотиться на косулю. Но теперь, когда я выздоровею, это совсем другое дело!

Мы бы ещё долго просидели у дедушки, но тут в палату вошла тётя в синем халате и сказала, что гардеробщица хочет идти домой: время посещений давно закончилось, а две девочки все ещё не забрали свои куртки.

— Ну, ступайте! — сказал дедушка. — Мама с папой вас, наверное, заждались.

Но дома не было ни папы, ни мамы. Только в кухне сидела ужасно злая тётя Цапля, воинственно сдвинувшая парик набекрень, и перед ней стояла чистая суповая тарелка. Деву, которая радостно бросилась встречать нас, няня огрела по ногам шваброй:

— Что тут за порядки? Разве это дом?

— Тётя Цапля, вы сами открыли скороварку? — удивилась Хелен.

— Мне ещё дорога своя жизнь, чтобы я сунула руку в эту адскую машину! — сердито ответила тётя Цапля. — Ну и семейка! В милицию таких девчонок сдавать надо. Портреты ваши пропечатать в вечерней газете!

— А где мама? — спросила Хелен.

— Мама! Теперь тебе «мама»! Мама пошла в школу, вдруг у детей какое мероприятие. Какое ещё мероприятие! Порядка в доме нет, вот!

— Мы в больницу ходили, дедушку навестить, — попробовали мы объяснить случившееся.

— Ах, в больницу! — вскипела тётя Цапля. — Вас самих надо в больницу, в психушку!

Нянька внезапно схватила Хелен за волосы и начала возить туда-сюда.

— А-а-ай!!! — завопила Хелен. — Больно!

Дева залаяла, растерянно запрыгала вокруг них и, наконец, передними лапами оперлась на няню.

— Укусит! Эта дворняга укусит меня! — орала тётя Цапля.

— Дева! — раздался вдруг повелительный голос отца. Дева, виновато опустив голову и виляя хвостом, подползла к отцу. — Место! — командовал отец. И Дева пристыженно отправилась в переднюю, на свой коврик.

Хелен с криком и плачем убежала в нашу комнату. Тётя Цапля поправила парик и заявила:

— Ужжжасные дети! Совершенно невоспитанные девчонки! А ещё интеллигенция! Сразу видно, что в доме нет розги! Завтра, если не принесу из дома розгу, возьму расчёт. Для своего сына я всегда держала розгу на виду. Рядом с шифоньером. А ещё лучше тонкий резиновый шланг — бьёт больно, а следов не оставляет. Так что передайте вашей супруге…

Но мама уже стояла в кухонных дверях, бледная и встревоженная.

— Знаете, я передумала, — сказала она. — Дела обстоят так, что в скором времени я на работу не выйду. Когда Имби пойдёт в садик, тогда… А пока попробую немного поработать дома…

— Правильно! — воскликнула я. — Мы с Хелен решили быть самостоятельными, так что мы тебе мешать не будем, работай дома, сколько захочешь.

А тут и Хелен прекратила плакать.

Обычно мы встречали Новый год в деревне у бабушки и дедушки, а на этот раз, наоборот, решили пригласить их к себе. Бабушка приехала из деревни с разными лакомствами и пакетами, дедушку на два дня выпустили из больницы, и папа привёз его на такси. Даже бабуля на этот раз не отправилась к подругам, как обычно перед Новым годом, а пришла помочь маме жарить и печь.

Пока бабушка, мама и бабуля втроём хлопотали в кухне, оттуда доносилось столько шума, звона, шороха и восклицаний, что дедушка в комнате качал головой и шептал: «Верно говорят — у семи нянек дитя без глазу. Не слишком ли много поварих собралось на одной кухне? Посмотрим, что они там настряпают!»

Мы с Хелен целый день стерегли Имби. А дедушка читал газеты и успокаивал Деву, которую беспокоили вкусные запахи из кухни.

Разумеется, о том, чтобы совать пальцы в муку, на этот раз и речи не было, хотя дедушка, слушая споры бабушки с бабулей, вздыхал и приговаривал:

— От двух крепких жерновов будет тонкий помол!

— Я бы послала Имби просить муку, — сказала Хелен. — Она всегда получает то, что хочет. Ты видела, когда украшали ёлку, ей позволяли всё. Потом мама перевесила все игрушки по своему усмотрению — но главное, чтобы «отя» была довольна.

— Да, есть в нашей семье такой глупый обычай: самому младшему ребёнку позволяют вешать звездочки и птичек, — добавила я. — У самого младшего обычно самые неловкие пальцы.

Хелен ядовито ухмыльнулась:

— Я давно это заметила, ещё до того, как родилась Имби…

В новогодний вечер не хочется ссориться, потому я пропустила колкость Хелен мимо ушей. Конечно, она очень недолго была самой младшей. Но зато Хелен почти два года была единственным ребёнком, вот! Я-то никогда единственной не была.

Имби себя называет «отя». Наверно, от слова «дочка». Просит: «Отя хосет». Попробуй ей отказать!

Сейчас она занималась своими игрушками. Все мало-мальски мохнатые игрушки, попав в её ручки, быстро лысеют. Она с ними обращается прямо как моль! Хелен извлекла Имби из кучи игрушек и начала её учить:

— Сейчас отя пойдет в кухню и скажет: «Отя хосет муки». Хоть щепотку!

Дедушка вмешался:

— Ох, не пускайте Имби в кухню, там и без неё женщин больше, чем достаточно! Как говорится, на целый рубль!

Имби улыбнулась во все свои молочные зубы и произнесла:

— Отя хосет сипотку. На лупь!

— Отя просит не сипотку, отя просит муки! Муки, — терпеливо повторяла Хелен. — А что это за «лупь»: как трудно с ребёнком, когда он половину букв не выговаривает! Ну-как, Имби, скажи р-р!

— Ллл!

— Ворона!

— Ваона! — радостно воскликнула Имби.

— Ах, оставь ты её в покое с этой буквой «р». Пусть она лучше принесёт муки! — сказала я.

— Дочка просит муки!

— Отя посет уки! — повторила Имби, направляясь в кухню.

— Дочка требует муки! — сказала Хелен. Но для Имби это было слишком сложно. Тогда Хелен попыталась её научить говорить: «Мы дети. Дети хотят муки!»

Дедушка посмотрел на часы и заметил:

— Вы вовремя посылаете ребёнка на кухню: мой желудок подсказывает, что пора уже за стол садиться. До Нового года надо ещё олово лить на счастье. И куда этот парень, папа ваш, подевался?

— У папы пылится шуба Деда Мороза, но ты не говори ему, что я это знаю, — шепнула я деду.

Дед поперхнулся:

— Ох уж эта современная молодёжь. Пылится! Что это должно означать?

— Точно не знаю, я слышала, как папа уходя сказал маме: «Заскочу на работу, там у меня шуба Деда Мороза пылится!» Наверно, папа поехал её вытряхивать! Хочешь, дедушка, я научу тебя новогодней хитрости: если хочешь сэкономить деньги, заказывай все дорогие вещи Деду Морозу. Я в этом году написала Деду Морозу, чтобы он принёс маме стиральную машину, а папе дублёнку, а… В общем, сам увидишь!

— Ха, какой ты ещё ребёнок! — возмутилась Хелен. — Тсс! Послушаем, что скажет Имби!

На кухне воцарилась тишина, слышно было только, как капает вода из крана. И тут раздался голосок Имби:

— Варррона! Варрона пррросит ррупь!

И вдруг она очень четко произнесла: «Мир детям! Дети хотят мир!»

Шум в кухне поднялся пуще прежнего. Восторгам не было конца.

— Боже мой!

— Имби, ты уже произносишь «р-р»!

И, конечно, весь вечер твердили только о «р». Мы с Хелен сто раз на дню произносим «р», а у дедушки он звучит особенно красиво и раскатисто, но у всех на устах только Имбино «р». Даже за праздничным столом.

— Городской новогодний стол более пресный, чем деревенский, — заявила Хелен.

— Мясо пересолено, — заметила я.

— Мы с бабулей солили по очереди, — улыбнулась мама. — У трёх поварих мясо пересолено.

— Ничего, съедим, какие наши годы! — утешил дедушка. — На будущий год попробую добыть к столу жаркое из зайца.

— Ты сначала попробуй выздороветь, — одёрнула его бабушка.

— А как мы будем лить счастье? — спросила Хелен. — И где возьмём свинец?

— Для того чтобы лить счастье, лучше всего годится старая дробь, — сказал дедушка. — Неужели у вас дома не найдется горсточка старой дроби?

— Ну ты даёшь! — рассмеялся отец. — К чему нам держать дробь дома — ведь я не охотник!

Дедушка поскучнел.

— Давайте лить счастье из парафина, — нашлась мама. — Я где-то читала, что в некоторых странах для этого используют парафин.

Мы расплавили на плите в старой консервной банке несколько свечей и попробовали лить счастье в тазу. Счастье получилось у всех более или менее одинаковое, похожее на облако, но хоть чем-то мы занялись, сказал дед. А в деревне мы плавили свинец в старом черпаке на плите и лили в таз, полный снега. Отлитое таким образом счастье было узорным и блестящим и выглядело как талисман — хоть на шею вешай!

И Дед Мороз не пришёл: наверно, не рискнул в пыльной шубе показаться нам на глаза. Подарки в этот раз были спрятаны под ёлкой, и естественно, что там не уместились ни мамина стиральная машина, ни папина шуба, ни гоночный велосипед для Хелен, ни охотничье ружьё с оптическим прицелом, о котором мечтал дедушка. Я решила на будущий год не писать Деду Морозу никаких писем, пусть он подавится, жадина! Но когда я увидела, какое радостное лицо сделал дедушка при виде такого паршивого подарка, как коричневое шерстяное бельё, то подумала, что я со своими новыми коньками и белыми ботинками должна прыгать до небес от восторга. И я сказала, как дедушка:

— Какая радость! О таких вещах я даже не смела и мечтать!

Мама и папа переглянулись.

Мы с Хелен уже несколько лет назад выпросили у родителей право не ложиться в новогоднюю ночь. Слишком долго мы не выдерживаем, но приятно, что раз в году мы можем быть хозяевами своего времени, как взрослые. Удивительно, но «чрезвычайно одарённого ребёнка» отправили спать в половине десятого.

Так что скажи ты хоть сто раз «р», а не узнаешь, что ровно в полночь все встают из-за стола и с торжественными лицами слушают, как часы отбивают «12». Затем чокаются, желают друг другу «С Новым годом!», и отец целует маму. После этого делай что хочешь: кричи, проси, топай ногами — а старый год не вернётся. И не надо — ведь всегда говорят, пусть новый год будет лучше старого. Только мне стало немножечко жаль старый год: ведь он никому зла не сделал и был с нами очень любезен.

Жаль мне было и дедушку, когда он стоял у окна на балкон, заложив пальцы за брючный ремень, и печально смотрел на розовые, зелёные и жёлтые ракеты, которые расцветали, как цветы, в тёмном городском небе.

— В первый раз после войны я не смогу салютовать новому году из своей старой «тулки», — сказал он.

— Так ведь в городе нельзя стрелять из ружья, — утешила я его. — Дева испугается, и Имби проснётся. А соседи что скажут! Здесь такие тонкие стены!

Дедушка положил руку мне на плечо, и мы вдвоём подошли к кроватке Имби.

— Мир детям! — повторил дедушка и улыбнулся.

— Мы-то знаем, что у неё это получилось нечаянно, но как это к месту! Если между детьми будет мир, то и между взрослыми будет, и тогда всё устроится. И у тебя, и у Имби, и у папы…

— Дедушка, а радиатор твою спину больше не беспокоит?

— Радикулит, — поправил меня дед. — Если я знаю, что вы тут спокойно спите, спина у меня выпрямляется, как у молодого.

— Я позову Хелен и мы пойдём спать, да?

— Позови. Только будь хорошей девочкой, ототри с подушки Имби эту кашу или что там ещё… Мне пока что наклоняться больно.

Какая там каша! В маленьких ладонях Имби была зажата мука, и часть её просыпалась на подушку. Ну, если новый год начался с такого сюрприза, значит, он обещает быть добрым. Я тихо сказала малышке:

— С Новым годом, наша маленькая сестричка! Может быть, со временем из тебя вырастет человек!