Жили-были дровосек с дровосечихой, и было у них семеро детей, все семеро сыновья. Самому старшему было десять лет, самому младшему — семь. Они были очень бедны, и семеро детей были им в тягость, потому что ни один из ребятишек не мог еще ходить на заработки. Еще огорчало их то, что самый младший был очень деликатного сложения и все молчал. Они считали его дурачком, ибо принимали за глупость то, что, напротив, доказывало ум. Этот младший был очень маленького роста. Когда он родился на свет, весь-то он был не больше пальца. Оттого и прозвали его Мальчик-с-Пальчик. Бедняжка был в немилости у всего дома и всегда во всем без вины виноват. Но при этом он был самый рассудительный, самый смышленый изо всех братьев: говорил мало, зато много слушал.

И вот, как-то случился неурожайный год и настал такой голод, что эти бедняки решились бросить своих детей.

Раз вечером, уложив их спать, греется дровосек с женой у огня и говорит ей, а у самого сердце так и ноет:

— Жена, мы больше не в состоянии прокормить ребятишек. Я не вынесу, если они на наших глазах умрут с голоду. Возьмем их завтра, поведем в лес и там бросим: пока они будут играть, собирая хворост, мы потихоньку уйдем.

— Ах, — вскричала дровосечиха, — не стыдно ли тебе замышлять погибель своих родных детей?!

Муж принялся уговаривать жену, представляя, в какой они находятся нищете, но та не соглашалась, ибо хотя находилась она и в бедности, но была матерью своим детям. Однако сообразив, как ей будет горестно, если они все умрут с голоду перед ее глазами, наконец согласилась и, вся заплаканная, легла спать.

Между тем Мальчик-с-Пальчик, заслышав со своей кроватки, что отец с матерью толкуют о чем-то важном, потихоньку встал и спрятался под скамейку, откуда все и слышал.

Улегшись опять в постель, он всю ночь не смыкал глаз, все раздумывал, что теперь следует делать. Утром он встал ранехонько, пошел к реке, набил карманы маленькими белыми камешками и потом возвратился домой.

Вскоре отправились в лес. Мальчик-с-Пальчик ничего не рассказал братьям из того, что знал.

Зашли они в лес дремучий, где за десять шагов не видать друг друга. Дровосек начал рубить деревья, дети — собирать хворост. Когда они углубились в свою работу, отец с матерью понемножку отошли от них и потом вдруг убежали по дорожке, которую только они и знали. Оставшись одни, дети раскричались и расплакались. Мальчик-с-Пальчик не мешал им: он знал, как возвратиться домой, ибо, идучи в лес, всю дорогу бросал из карманов маленькие белые камешки. Потому он и сказал им:

— Не бойтесь, братцы! Отец с матерью нас бросили, а я вас домой приведу; только идите за мной.

Все пошли за ним, и Мальчик-с-Пальчик привел их домой той самой дорогой, по которой они отправились в лес. Сразу войти в избу дети побоялись, поэтому прислонились все к двери и стали слушать, о чем говорят отец с матерью.

А надобно знать, что как раз в то время, когда дровосек с дровосечихой возвратились из леса домой, помещик того села прислал им десять рублей, которые с давних пор был им должен и на которые они уже махнули рукой. Это их и спасло, ибо бедняки уже совсем умирали с голоду.

Дровосек тотчас послал жену в мясную лавку. Поскольку они давно уже ничего не ели, жена купила втрое больше мяса, чем нужно для двух человек.

Покушав вволю, дровосечиха и говорит:

— Ах, где-то теперь наши бедные детки? Как бы они славно поели остатков! А все мы, Иван, мы всему причина! Ведь говорила я тебе, что будем после плакать! Ну, что они теперь делают в этом дремучем лесу? Ах, Боже мой, может быть, их уже съели волки?! И как у тебя духу хватило загубить своих родных детей?

Дровосек в конце концов рассердился, ибо жена раз двадцать повторила, что он будет раскаиваться и что она его предупреждала. Дровосек пригрозил, что поколотит ее, если она не перестанет.

Он и сам досадовал, быть может, еще сильнее жены, но она ему надоела своими попреками. Дровосек, подобно многим другим людям, любил спрашивать совета, но терпеть не мог, чтоб ему кололи глаза теми советами, которых он не послушал.

Дровосечиха так и разливалась слезами.

— Господи, — плакала она, — где теперь мои детки, где мои бедные детки?

И наконец проговорила эти слова так громко, что дети, стоявшие у дверей, услышали ее и разом закричали:

— Мы здесь! Мы здесь!

Дровосечиха бросилась отворять им двери и воскликнула:

— Как я рада вас видеть, мои милые детки! Вы, должно быть, очень устали и крепко проголодались. А ты, Петруша, как ты перепачкался! Дай, я тебя умою.

Петруша был старшим сыном, которого она любила больше всех, потому что он был рыжеват, и она сама была немножко рыжа. Дети сели за стол и поужинали с аппетитом, что доставило отцу с матерью большое удовольствие. Потом они описали, как им было страшно в лесу, рассказывая об этом почти все разом.

Добрые люди не могли нарадоваться возвращению своих детей, и радость их продолжалась до тех пор, пока не истратились деньги. Но когда десять рублей ушли на издержки, дровосеком с дровосечихой овладело прежнее горе, и они решились опять бросить детей, а чтобы в этот раз не промахнуться — завести их подальше прежнего.

Как они секретно об этом ни переговаривались, однако Мальчик-с-Пальчик их подслушал. Он надеялся поступить так же, как в первый раз, но хоть и встал рано-ранешенько, белых камешков не смог набрать, ибо двери в избе оказались заперты на ключ.

Мальчик-с-Пальчик все еще раздумывал, что делать, когда мать раздала детям по куску хлеба на завтрак. Тут ему пришло в голову, что можно употребить хлеб вместо камешков и разбросать его дорогой по крошкам. С такой мыслью он спрятал хлеб в карман.

Отец с матерью завели детей в самую густую, самую непроходимую чащу дремучего леса и, как только там очутились, бросили их, а сами ушли неприметной дорожкой.

Мальчик-с-Пальчик не слишком-то опечалился, ибо надеялся легко найти дорогу по крошкам хлеба, которые он везде рассыпал. Но как же он удивился, когда, начав искать, не нашел нигде ни одной крошки! Птицы мимо летели, да все и съели.

Попали дети в беду.

Чем больше они продирались сквозь лес, тем больше плутали, тем больше уходили в чащу. Настала ночь, поднялся сильный ветер и навел на них страшный ужас. Чудилось им, что со всех сторон воют и бросаются на них волки. Они не смели ни слова произнести, ни повернуть голову.

Потом хлынул сильнейший проливной дождь и промочил их до костей. На каждом шагу они спотыкались, падали в грязь, а поднявшись, не знали, куда деться со своими перепачканными руками.

Мальчик-с-Пальчик влез на дерево посмотреть, нет ли вблизи жилья человеческого. Смотрит он во все стороны и видит — как будто свеча светится, но далеко-далеко за лесом. Пошли дети в ту сторону, откуда виднелся свет. Наконец они дошли до домика, где свет горел, — дошли не без труда, ибо свет часто пропадал из виду всякий раз, как они попадали в какую-нибудь трущобу.

Постучались дети в двери. Вышла женщина, спросила, что им нужно. Мальчик-с-Пальчик ответил, что так и так, они — бедные дети, заблудились в лесу, просят приютить их Христа ради.

Увидав, какие они все маленькие, женщина заплакала и говорит им:

— Ах, детки мои бедные, куда это вас занесло! Да знаете ли вы, что здесь живет Людоед? Он вас съест!

— Ах, сударыня, — ответил Мальчик-с-Пальчик, дрожа всем телом, и братья его тоже дрожали, — как же нам быть? Ведь, если вы нас прогоните, нас все равно заедят в лесу волки! Так пусть уж скушает нас ваш супруг. Да он, быть может, и смилуется над нами, если вы его хорошенько попросите.

Женщина, понадеявшись, что ей удастся спрятать детей от мужа, впустила их и посадила греться к огню, где целый баран жарился на вертеле на ужин Людоеду.

Едва дети начали согреваться, как послышался громкий стук в двери: Людоед возвращался домой. Жена тотчас спрятала всех под кровать и пошла отворять двери.

Людоед спросил жену, готов ли ужин и нацежено ли вино, потом сел за стол. Баран еще не дожарился, был весь в крови, но от этого показался ему еще вкуснее.

Вдруг Людоед начал нюхать направо и налево, почуяв запах человечьего мяса…

— Это, должно быть, пахнет вот тот теленок, — ответила жена, — я сейчас только сняла с него шкуру.

— Говорят тебе, слышу запах человечьего мяса, — продолжал стоять на своем Людоед, искоса поглядывая на жену. — Здесь кто-то есть.

С этими словами он встал и прямо подошел к кровати.

— А! — завопил он. — Так вот как ты меня обманываешь, проклятая баба! Вот я возьму да тебя саму съем! Счастье твое, что ты уже старая! Э-ге-ге, кстати подошла эта дичинка: будет чем угостить приятелей, которых я зазвал к себе на днях отобедать.

И, одного за другим, он вытащил детей из-под кровати.

Дети бросились на колени, стали просить пощады, но они попали в руки самому злому изо всех людоедов, который не имел жалости и уже пожирал их глазами, приговаривая, что под хорошим соусом это будут лакомые кусочки…

Людоед взял большой нож и, подойдя к детям, стал точить его на длинном точильном камне…

Он уже схватил было одного, как тут вмешалась его жена.

— Чего ты торопишься? — заговорила она. — Ведь уже поздно. Разве не будет времени завтра?

— Молчи! — крикнул Людоед. — Я хочу сегодня, чтоб им было досадней.

— Да ведь мяса у нас есть еще целый ворох, — продолжала жена, — смотри: вот теленок, два барана, полсвиньи…

— Правда твоя, — ответил Людоед. — Ну, так накорми их вплотную, чтобы не исхудали, и уложи спать.

Добрая женщина, вне себя от радости, подала детям отличный ужин, но желудок у них не принимал пищи, до того они перепугались.

А сам Людоед принялся тянуть вино, в восторге, что угостит приятелей на славу. И хватил он стаканов на двенадцать больше обыкновенного, так что голова у него несколько закружилась, и он отправился спать.

У Людоеда было семь дочерей, еще в ребяческом возрасте.

Эти маленькие людоедки имели прекрасный цвет лица, потому что питались человечьим мясом в подражание папаше. Глаза у них были чуть заметные, серые, круглые; нос крючком, рот — непомерной величины с длинными и острыми редкими зубами. Они были еще не очень злыми, но уже показывали свирепый характер, ибо кусали маленьких детей и пили их кровь.

Их уложили спать спозаранку. Все семеро лежали на большой кровати, и у каждой был на голове золотой венок.

В той же самой комнате стояла другая кровать, таких же размеров. На эту-то кровать жена Людоеда и положила семерых мальчиков, после чего сама отправилась спать к своему мужу.

Мальчик-с-Пальчик опасался, что Людоед их зарежет. Поэтому он взял да и поднялся посреди ночи, снял с братьев и со своей головы ночные шапочки, снял также потихоньку золотые венки с дочерей Людоеда и надел им на головы шапочки, а себе и братьям — венки для того, чтобы Людоед принял мальчиков за своих дочерей, а дочерей своих — за мальчиков, которых он хотел съесть.

Все случилось так, как он рассчитывал.

Людоед проснулся и стал жалеть о том, что отложил на завтра то, что мог сделать сегодня.

Он соскочил с кровати и, схватив большой нож, сказал:

— А посмотрим-ка, что поделывают наши мальчуганы. Нечего тут церемониться: надо перерезать их сейчас же.

Пробрался он ощупью в комнату своих дочерей и подошел к кровати, где были мальчики.

Нащупав на их головах золотые венки, Людоед сказал:

— Ну вот! Чуть было не наделал глупостей! Должно быть, я вечером лишнее выпил.

И он отправился к кровати своих дочерей. Нащупав шапочки детей дровосека, он сказал:

— А, вот где мои молодцы.

И с этими словами он, не задумываясь, перерезал горло своим семерым дочерям…

Потом, довольный своим подвигом, Людоед пошел спать.

Как только Мальчик-с-Пальчик услышал, что Людоед захрапел, он тотчас же разбудил братьев и приказал скорей одеваться и идти за ним. Они вышли потихоньку в сад, перескочили через стену и целую ночь бежали куда глаза глядят, дрожа всем телом.

Проснувшись, Людоед говорит жене:

— Ступай наверх, убери вчерашних мальчуганов.

Людоедку удивила такая заботливость, ибо, не поняв, в каком именно смысле муж приказывает ей убрать детей, она подумала, что это значит приодеть их. Поднялась она наверх и с изумлением видит, что все семеро дочерей зарезаны. Она упала в обморок.

Людоед, удивившись, что жена возится слишком долго, тоже пошел наверх помочь ей. И он изумился не меньше жены при виде страшного зрелища.

— Ах, что я наделал! — вскричал он. — Доберусь же я до этих мерзавцев, да сию же минуту! Давай мне, жена, скорее семимильные сапоги, пойду догонять мальчишек.

Побежал он. Порыскал то там, то сям и наконец попал на дорогу, по которой шли бедные дети. А им оставалось всего шагов сто до отцовского дома!

Видят они — летит Людоед с горки на горку, перепрыгивая через большие реки, точно через маленькие канавки…

Мальчик-с-Пальчик заметил неподалеку пещеру, спрятал в нее братьев и сам туда забился; сидит и смотрит, что станет делать Людоед. А Людоед устал от напрасной беготни (ибо семимильные сапоги очень утомляют человека), захотел отдохнуть и присел как раз на ту самую скалу, под которой спрятались мальчики. Он совсем выбился из сил, а потому через несколько минут заснул и принялся так ужасно храпеть, что бедным детям стало еще страшнее, чем тогда, когда он грозил им своим большим ножом.

Однако Мальчик-с-Пальчик не потерял головы. Он сказал братьям, чтобы, пока Людоед спит, они бежали скорее домой, а о нем не беспокоились. Братья послушались совета и живо побежали от страшного места.

А Мальчик-с-Пальчик подкрался к Людоеду, потихоньку стащил с него сапоги и надел их на себя.

Эти сапоги были очень большие и очень широкие, но они были волшебными, поэтому увеличивались или уменьшались, смотря по тому, на какую ногу их надевали, так что Мальчику-с-Пальчику они пришлись как раз впору, точно их заказывали по его меркам.

Мальчик-с-Пальчик пошел прямо к дому Людоеда, где его жена все плакала над своими зарезанными дочерьми.

— Ваш супруг, — сказал ей Мальчик-с-Пальчик, — находится в большой опасности. На него напали разбойники и грозят убить его, если он не отдаст им все свое золото и все свое серебро. Они уже начали было его резать, но он увидел меня и попросил известить вас о его несчастье да сказать, чтобы вы дали мне все, что есть ценного в доме, не жалея ничего, ибо в противном случае разбойники убьют его без милосердия. Так как время не терпит, он надел на меня вот эти свои семимильные сапоги, чтобы дело сделалось скорее, а также чтобы вы не сочли меня за обманщика.

Бедная женщина перепугалась и отдала все, что имела.

Забрав все сокровища Людоеда, Мальчик-с-Пальчик возвратился домой, где его встретили с большой радостью.

Историки не согласны между собой относительно этого последнего обстоятельства. Некоторые из них утверждают, что Мальчик-с-Пальчик никогда не обкрадывал Людоеда, а взял у него лишь семимильные сапоги, да и то только потому, что сапоги служили Людоеду для погони за маленькими детьми…

Эти историки уверяют, что хорошо знают обо всем, ибо им случалось и есть, и пить у дровосека. Они уверяют также, что, надев людоедские сапоги, Мальчик-с-Пальчик отправился к королевскому двору, где тогда очень беспокоились об участи армии, находившейся за тысячу верст от столицы, и об исходе сражения, которое должно было произойти. Мальчик-с-Пальчик, говорят эти историки, явился к королю и объявил, что, если угодно, он к вечеру принесет известия из армии. Король пообещал ему много денег, если он исполнит поручение к сроку.

К вечеру Мальчик-с-Пальчик принес долгожданные известия. С этой поры он стал хорошо зарабатывать, ибо король щедро платил ему за выполненные поручения, да кроме того он получал деньги от дам за известия от их женихов. Это в особенности доставляло ему большие барыши. Правда, иногда и жены посылали его с письмами к своим мужьям, но они платили так дешево, что Мальчик-с-Пальчик не хотел и считать эти суммы.

Пробыв некоторое время гонцом и нажив большое состояние, он возвратился домой, где его встретили с такой радостью, что и вообразить нельзя.

Мальчик-с-Пальчик обеспечил всю семью. Он позаботился о том, чтобы отцу дали хорошее место, братьям тоже, и таким образом всех их пристроил. Да и сам получил придворную должность.

Один мельник, умирая, не оставил своим трем сыновьям никакого другого наследства, кроме мельницы, осла и кота. Старший брат взял себе мельницу. Второй — осла. А младшему дали кота. Он был неутешен, что досталась ему такая дрянь.

— Братья, договорившись между собой, могут честно зарабатывать себе на кусок хлеба, а мне, несчастному, когда я съем своего кота и сошью из его шкуры рукавицы, придется умирать с голоду, — жаловался он.

Только вдруг Кот, который слышал эти речи, но не подавал и виду, что их слушает, говорит своему хозяину спокойным, серьезным тоном:

— Не горюй, хозяин, а дай ты мне лучше мешок, да закажи мне пару сапог, чтобы не больно было ходить по кустам, и увидишь, что ты не так обделен, как думаешь.

Хотя владелец Кота и не слишком полагался на его обещания, однако, зная, какой он мастер разными манерами ловить мышей (например, подвесившись за ноги или прикинувшись мертвым в муке), зная его ловкость, подумал, что, может быть, Кот и в самом деле поможет ему в несчастье.

Когда Коту доставили то, что он просил, он ловко надел сапоги, повесил мешок на шею, взял в передние лапки веревочки, которыми мешок задергивался, и пошел в лесок, где водилось много кроликов. В мешок он положил отрубей.

Растянувшись, как мертвый, Кот ждал, чтобы какой-нибудь молодой кролик, еще не искушенный в житейских проделках, сунулся в мешок покушать брошенных туда приманок.

Едва он улегся, как уже мог праздновать победу: молоденький кролик вскочил в мешок. Господин Кот тотчас задернул веревочки, взял кролика и без милосердия убил.

Радуясь своей добыче, он пошел к королю и попросил его принять. Кота впустили в покои его величества. Войдя туда, он отвесил королю низкий поклон и сказал:

— Вот, государь, кролик. Господин маркиз Карабас (таким образом вздумалось Коту украсить имя своего хозяина) поручил мне поднести вам этого кролика в подарок.

— Скажи своему барину, — ответил король, — что я благодарю его и очень доволен.

В другой раз Кот запрятался в пшеницу, опять-таки со своим мешком, и когда туда зашли две куропатки — задернул веревочки и взял обеих.

Потом он их отнес к королю так же, как кролика. Король благосклонно принял куропаток и приказал дать Коту на чай.

Таким образом Кот два или три месяца сряду носил королю дичину от имени своего хозяина.

Только раз слышит он, что король собирается прокатиться по берегу реки с дочерью, самой хорошенькой принцессой на свете. Вот и говорит Кот хозяину:

— Если послушаешься моего совета, будешь счастлив навеки. Ступай купаться в реке, а об остальном не заботься.

Маркиз Карабас послушался Кота, хоть и не понимал, для чего это нужно. Вот купается он, а король едет мимо.

Вдруг Кот как закричит:

— Помогите, помогите! Господин маркиз Карабас тонет!

Король высунул на крик голову из кареты и, узнав Кота, который столько раз приносил ему дичину, приказал своим гвардейцам скорее бежать на помощь господину маркизу Карабасу.

Пока бедного маркиза вытаскивали из реки, Кот подошел к карете и доложил королю, что в то время как его барин купался, мошенники унесли все его дорогое платье, хоть он, Кот, и кричал изо всех сил: «Караул» (а плут сам же спрятал платье под большой камень).

Король тотчас же приказал смотрителям своего гардероба принести господину маркизу Карабасу самый лучший костюм.

Так как платье, которое принесли Карабасу, выказало его прекрасную фигуру (ибо он был хорош собой и строен), королевской дочери он пришелся очень по вкусу. И не успел маркиз Карабас бросить ей два — три почтительных взгляда да еще один немножко нежный, как она уже до сумасшествия в него влюбилась.

Король пригласил Карабаса сесть в карету и прокатиться вместе с ним.

Кот, радуясь, что намерение его начинает приходить в исполнение, побежал вперед.

Вскоре попались ему крестьяне, косившие луг. Кот и говорит им:

— Эй вы, косари! Если вы да не скажете королю, что луг этот принадлежит господину маркизу Карабасу, смотрите у меня: всех вас в порошок истолку!

Король действительно спросил косарей:

— Чей это луг?

— Господина маркиза Карабаса! — ответили они в один голос (угроза Кота их напугала).

— У вас хорошее состояние, — учтиво заметил король маркизу Карабасу.

— Да, государь, — ответил маркиз, — этот луг дает мне весьма порядочный доходец.

А Кот все бежит впереди. Встречаются ему люди на жатве, он и говорит им:

— Эй вы, жнецы! Если вы да не скажете, что все эти хлеба принадлежат господину маркизу Карабасу, смотрите у меня: всех вас в порошок истолку!

Король, проезжая через некоторое время мимо, поинтересовался:

— Чьи это видны хлеба?

— Господина маркиза Карабаса! — ответили жнецы.

И король порадовался этому вместе с маркизом.

А Кот все бежал впереди кареты и всем, кого только ни встречал, наказывал одно и то же. Король был изумлен громадностью состояния господина маркиза Карабаса.

Наконец Кот прибежал в прекрасный замок, принадлежавший Людоеду, который обладал неслыханными богатствами, ибо все земли, по которым проехал король, составляли угодья этого замка.

Кот, который имел осторожность предварительно навести справки о том, кто такой этот Людоед и какие за ним водятся таланты, попросил позволения представиться ему, сказав, что он не смел пройти мимо замка, не явившись к нему на поклон.

Людоед принял его так вежливо, как только Людоед может, и пригласил садиться за стол.

— Сказывают, — вдруг вымолвил Кот, — что вы обладаете способностью обращаться в разных зверей, что вы можете, например, превратиться во льва или слона.

— Это правда, — басом ответил Людоед, — а чтобы показать тебе мое искусство, вот, смотри, я обращусь во льва.

Кот так испугался, увидев перед собой льва, что тотчас забежал на крышу, не без труда, правда, и не без опасности по причине своих сапог, ибо в сапогах весьма неудобно ходить по черепице.

Когда Людоед вновь принял человеческий образ, Кот спустился с крыши и признался, что был в большом страхе.

— Сказывают еще, — заговорил опять Кот, — но уж этому я не верю, будто бы вы умеете обращаться в самых маленьких зверьков, например в крысу или мышь. Откровенно скажу вам, я считаю это несбыточной вещью.

— Несбыточной?! — заревел Людоед. — А вот увидишь!

И в ту же минуту он обернулся мышью, которая быстро забегала по полу.

А Кот, как только ее увидел, тотчас же бросился на нее и съел.

Между тем король, заметив мимоездом прекрасный замок Людоеда, пожелал в него войти.

Кот услышал стук экипажей по подъемному мосту, кинулся навстречу и говорит королю:

— Милости просим, ваше величество, в замок господина маркиза Карабаса.

— Как, господин маркиз, — вскричал король, — и замок этот принадлежит вам?! Ничего не может быть красивее двора и строений; посмотрим комнаты, если позволите.

Маркиз подал молодой принцессе руку и последовал за королем, который шел впереди.

В большой зале их ожидала великолепная закуска, приготовленная Людоедом для своих приятелей, которые собирались навестить его в тот самый день, но не посмели войти, узнав, что в замке находится король.

Короля очаровали добрые качества господина маркиза Карабаса (а принцессу и вовсе свели с ума). Увидев, каким маркиз обладает несметным богатством, король хватил пять— шесть стаканов вина, да вдруг и говорит:

— Не хотите ли, господин маркиз, быть моим зятем?

Маркиз с великими поклонами согласился на такую большую честь и в тот же самый день обвенчался с принцессой.

А Кот зажил большим барином и уж больше не ловил мышей, разве иногда для развлечения.

Жили-были король с королевой, и были они бездетны. Это их так огорчало, так огорчало, что и рассказать нельзя. Горячо молились они, чтобы Бог послал им ребенка, обеты давали, на богомолье ходили, и вот наконец у королевы родилась дочь.

Справили богатые крестины. В крестные позвали всех волшебниц, какие только жили в королевстве (счетом их нашлось семь), для того чтобы, по обычаю тогдашних волшебниц, каждая из них сделала маленькой принцессе какое-нибудь предсказание и чтобы таким образом принцесса была одарена всякими хорошими качествами.

Окрестив принцессу, вся компания возвратилась в королевский дворец, где для волшебниц приготовили роскошное угощение. За столом каждой из них положили великолепный футляр из чистого золота, в котором находились золотая ложка, вилка и ножик, усыпанные бриллиантами и рубинами.

Уже садились за стол, как вдруг в залу вошла старая колдунья, которую не пригласили, потому что она уже больше пятидесяти лет не показывалась из своей башни и все считали ее умершей или очарованной.

Король приказал и ей поставить прибор; но неоткуда было взять для нее, как для других волшебниц, футляр из чистого золота, потому что таких футляров заказали всего лишь семь, по числу семи приглашенных крестных. Старуха вообразила, что это сделано ей в насмешку, и принялась ворчать сквозь зубы.

Одна из молодых волшебниц, сидевшая возле старухи, услышала ее бормотанье. Сообразив, что колдунья может сделать маленькой принцессе какое-нибудь недоброе предсказание, тотчас после обеда она пошла и спряталась за занавески для того, чтобы говорить после всех и таким образом иметь возможность поправить зло, которое наделает колдунья.

Вскоре волшебницы начали говорить принцессе свои посулы. Первая пообещала, что принцесса будет красивее всех на свете; вторая — что она будет добра, как ангел; третья — что она будет мастерица на все руки; четвертая — что она будет отлично танцевать; пятая — что голос у нее будет соловьиный, а шестая — что она с большим искусством будет играть на любых музыкальных инструментах.

Когда черед дошел до старой колдуньи, та затрясла головой (больше от злости, чем от старости) и сказала, что принцесса проткнет себе руку веретеном и от этого умрет. От такого ужасного предсказания все гости затрепетали, и никто не смог удержать своих слез.

Но тут молодая волшебница вышла из-за занавесок и громко произнесла:

— Успокойтесь, король с королевой! Дочь ваша не умрет! Правда, не в моей власти вовсе отменить то, чем пригрозила старая колдунья: принцесса все же проткнет себе руку веретеном. Но она не умрет от этого, а только заснет глубоким сном, который продлится сто лет. Тогда придет молодой королевич и ее разбудит.

Однако, несмотря на это обещание, король со своей стороны попробовал устранить беду, напророченную колдуньей. Для этого он тотчас издал указ, которым под страхом смертной казни за неисполнение запретил всем и каждому в королевстве употреблять веретено или даже просто держать веретено у себя в доме.

Лет этак через пятнадцать или шестнадцать король с королевой поехали в свой увеселительный замок. Там однажды принцесса, бегая по комнатам и поднимаясь с одного этажа на другой, взобралась под самую крышу, где — видит она — сидит в каморке старушонка и прядет пряжу веретеном. Эта добрая старушка и слыхом не слыхала, что король наложил на веретено строгое запрещение.

— Что ты, бабушка, делаешь? — спросила принцесса.

— Пряду, дитятко, — ответила старушка, которая ее не знала.

— Ах, как это славно! — сказала опять принцесса. — Как же это ты делаешь? Дай-ка, милая, посмотреть, может быть, и я тоже сумею.

Взяла она веретено и, как по пророчеству волшебницы тому следовало случиться, как только прикоснулась к нему, так тотчас руку им себе проткнула и упала без чувств.

Старушонка перепугалась и давай кричать «караул». Со всех сторон сбежались люди: брызгают принцессе в лицо водой, расшнуровывают ее, хлопают ей в ладони, трут ей виски уксусом — нет, в себя не приходит. Тогда король, который тоже пришел на шум, вспомнил о пророчестве волшебниц и, видя, что судьбы не минуешь, когда ее волшебницы предсказали, приказал положить принцессу в самых лучших покоях дворца, на кровать из парчи, золота и серебра.

Точно ангел лежала принцесса, так была она красива, ибо обморок не испортил цвет ее лица: щечки были алые, губки как кораллы, только глазки закрылись… Ровное дыхание доказывало, что она жива. Король приказал не тревожить сон принцессы, пока не придет ей час проснуться.

Когда с принцессой приключилась эта беда, добрая волшебница — та, что спасла ей жизнь, заменив смерть столетним сном, — находилась в некотором царстве, в далеком государстве, за сорок тысяч верст. Однако ей сию же минуту принес известие карлик в семимильных сапогах (это были такие сапоги, которые отхватывали по семи миль каждым шагом). Волшебница тотчас пустилась в дорогу и через час приехала в замок на огненной колеснице, запряженной драконами.

Король поспешил помочь ей сойти с колесницы. Волшебница одобрила все его приказания, но так как она видела далеко вперед, то и рассудила, что, проснувшись через сто лет, принцесса будет очень огорчена, если все между тем перемрут и она очутится одна-одинешенька в старом замке. Поэтому волшебница распорядилась так: она коснулась своей волшебной палочкой всех, кто только ни находился в замке (кроме короля с королевой), — статс-дам, фрейлин, горничных, придворных, офицеров; коснулась дворецких, поваров, поваренков, гвардейцев, швейцаров, пажей, камер-лакеев; коснулась также лошадей в конюшне с конюхами, больших дворовых собак и Шарика, маленькой принцессиной собачки, которая лежала возле нее на кровати. Как только она их коснулась — все тотчас и заснули, и все должны были проснуться вместе со своей госпожой, чтобы служить ей, когда ей понадобятся их услуги. Даже вертелы в печи, унизанные куропатками и фазанами, и те заснули, и огонь тоже.

Все это исполнилось в одну минуту: волшебницы живо управляются с делом.

Тогда король с королевой, расцеловав свою милую дочь, вышли из замка и приказали, чтобы никто не смел подходить к нему близко. Да этого и не нужно было приказывать, ибо через четверть часа вокруг замка выросло столько больших и маленьких деревьев, столько перепутанного между собой шиповника и терновника, что ни человек, ни зверь не могли бы сквозь них пробраться. Замок совсем спрятался за этим лесом — виднелись только одни верхушки башен, и то издалека. Любому было ясно, что и это устроила все та же добрая волшебница, чтобы сон принцессы не тревожили праздные зеваки.

Через сто лет после этого сын короля, который правил тогда королевством и происходил из другого рода, а не из того же, что спящая принцесса, отправился на охоту и, увидав из-за густого леса верхушки башен, спросил, что это такое.

Все отвечали ему по-разному.

Один говорил, что это старый замок, где водится нечистая сила; другой уверял, что здесь ведьмы празднуют шабаш. Большинство утверждало, что здесь живет людоед, который хватает маленьких детей и затаскивает их в свою берлогу, где и ест их без опаски, ибо ни один человек не может за ним погнаться; только он один умеет пройти через лес дремучий.

Королевич не знал, какому слуху верить, как вдруг подходит к нему старый крестьянин и говорит:

— Принц-королевич! Годов тому с хвостиком пятьдесят слышал я от своего брата, что в замке том лежит принцесса красоты неописанной, что будет она там сто лет почивать, а через сто лет разбудит ее суженый, молодой королевич.

От таких речей молодой королевич возгорел пламенем. Подумалось ему, что он-то и должен решить судьбу принцессы, и захотел он тотчас же попытать счастья.

Как только королевич подошел к лесу — все большие деревья, шиповник и терновник сами собой раздвинулись, давая ему дорогу. Он направился к замку, который виднелся в конце большой аллеи, по которой он и пошел. Удивительным показалось королевичу, что никто из свиты не смог за ним последовать, ибо как только он прошел, деревья тотчас сдвинулись по-прежнему. Однако же он продолжал идти вперед: молодой да влюбленный королевич ничего не боится. Скоро добрался он до большого двора, где все представлялось взору в ужасном виде: везде гробовая тишина, повсюду смерть, со всех сторон мертвые тела людей и животных…

Однако, вглядевшись в красные носы и в пунцовые рожи швейцаров, королевич распознал, что они не умерли, а только заснули. И не совсем опорожненные стаканы с вином показывали, что заснули они за чаркой. Оттуда направился королевич во второй двор, выложенный мрамором; поднялся по лестнице; вошел в караульную залу, а там в два ряда стоит гвардия с ружьями на плечах и храпит во всю ивановскую.

Прошел королевич множество комнат, в которых, кто лежа, кто стоя, спали придворные кавалеры и дамы. Наконец вступил он в позолоченный покой — и видит на кровати с раздернутыми занавесами прекраснейшее зрелище: принцессу не то пятнадцати, не то шестнадцати лет, и прелести ослепительной, небесной.

Королевич приблизился в смущении и, любуясь, стал возле нее на колени — в эту самую минуту зароку пришел конец: принцесса проснулась и, глядя на него таким ласковым взором, какого нельзя было бы и ожидать от первого свидания, сказала:

— Это вы, принц-королевич? А я вас давно ожидаю!

В восхищении от этих слов и еще больше от тона, которым они были произнесены, королевич не знал, как выразить свою радость и благодарность. Он изъяснил, что любит принцессу больше, чем себя самого. Речи его были бесхитростны, оттого они и пришлись принцессе по сердцу: чем меньше красных слов, тем больше значит любви. Королевич был смущен сильнее принцессы, да оно и понятно. Принцесса имела время обдумать, что ей следует говорить, ибо, хотя история об этом и умалчивает, по всей вероятности, добрая волшебница во время ее долгого сна приготовила ее к свиданию приятными сновидениями. Так или иначе, часа четыре говорили влюбленные между собой, а не высказали и половины того, что было у них на сердце.

Между тем все во дворце очнулись вместе с принцессой. Всякий принялся за свое дело. А так как влюбленных было тут мало, то всем захотелось кушать. Старшая статс-дама, тоже голодная, как и все, потеряла в конце концов терпение и громко доложила принцессе, что обед готов. Королевич помог возлюбленной подняться с кровати, ибо она была совсем одета, причем в очень роскошное платье. Но королевич промолчал, что одета она была, как его прабабушка, — старомодно. Однако даже в таком костюме принцесса была чудо как хороша. Прошли они в зеркальную комнату, пообедали. Во время обеда прислуживали принцессины камергеры, играли скрипки и флейты музыку старую, но отличную, хотя сто лет ее не было слышно. А после обеда, чтобы не терять времени, старший капеллан обвенчал молодых в придворной церкви, и затем статс-дама уложила их почивать…

Спали они мало, потому что принцесса не очень-то нуждалась во сне… Рано утром королевич простился с ней и возвратился домой, зная, что король должен находиться в беспокойстве. Королевич сказал отцу, что он заблудился на охоте и ночевал в избушке угольщика, который накормил его черным хлебом да сыром. Король был добряк и поверил, но королева не слишком-то убедилась. И видя, что королевич почти каждый день ездит на охоту и вечно остается по две, по три ночи вне дома, она догадалась, что, верно, у него завелась любовишка. Таким образом королевич прожил с принцессой целых два года, и у них родились двое детей. Старшего ребенка, дочь, назвали Ясной Зарей, младшего, сына, — Светлым Днем, ибо он был еще красивее, чем сестра.

Чтобы вызвать королевича на откровенность, королева часто говаривала ему, что-де молодому человеку простительно пользоваться жизнью; однако королевич никак не смел признаться ей в своем секрете: он ее, правда, любил, но еще больше боялся, потому что она происходила из породы людоедов, и король женился на ней только по причине ее несметных богатств. При дворе ходил даже слух, что она до сих пор сохраняет людоедские вкусы и, когда идут мимо нее малые дети, насилу удерживается, чтобы не броситься на них…

Итак, королевич никак не решался открыться.

Но когда король умер, королевич взошел на престол, объявил о своей женитьбе и с большой церемонией отправился за своей супругой в замок. Молодую королеву встретили в столице очень торжественно. Приехала же она со своими двумя детьми.

Некоторое время спустя молодой король пошел войной на соседа своего, царя Канталупа. Отправляясь в поход, он поручил государство старой королеве и очень просил ее присмотреть за его супругой и за детьми.

В походе молодой король должен был провести все лето. Как только он уехал, старая королева тотчас отослала невестку и детей в загородный дом, посреди дремучего леса, чтобы там вольнее насытить свой чудовищный вкус. Через несколько дней она и сама туда явилась и однажды вечером отдала повару такое приказание:

— Завтра подай мне за обедом Ясную Зорьку.

— Ах, барыня! — вскричал повар.

— Да, подай мне Ясную Зорьку под соусом!

Бедный повар, видя, что с людоедкой не сладить, взял большой кухонный нож и пошел в комнату Ясной Зорьки. Ясной Зорьке было тогда четыре года. Узнав повара, она поскакала вприпрыжку ему навстречу, со смехом бросилась ему на шею и попросила конфеток. Повар заплакал, выронил из рук нож, отправился на скотный двор, зарезал барашка и подал его под таким чудесным соусом, что, по отзыву старой королевы, она в жизни не едала ничего вкуснее.

А Ясную Зорьку повар унес и отдал своей жене, чтобы она спрятала ее в их каморке.

Через неделю злая королева опять говорит повару:

— Хочу скушать за ужином Светлый День.

Повар промолчал, но решился обмануть ее, как в первый раз. Пошел он за Светлым Днем и видит, что тот с маленькой шпяжонкой в руках нападает на большущую обезьяну, а было ему от роду всего три года! Повар отнес его к жене, спрятал вместе с Ясной Зорькой, а вместо Светлого Дня подал королеве маленького козленка, мясо которого людоедка нашла удивительно вкусным.

До сих пор все шло хорошо, но однажды вечером злая королева вдруг говорит повару:

— А подай-ка ты мне саму молодую королеву.

Тут повар даже руками развел, не зная, как бы еще ее обмануть. Молодой королеве было двяшать лет, не считая тех ста, что она проспала. Тело у нее было красивое и белое, но для зубов немножко жесткое; каким же заменить его мясом? Делать нечего: чтобы спасти свою шею, повар решил зарезать молодую королеву и пошел в ее комнату, намереваясь разом с ней покончить и нарочно напуская на себя злость. Вот входит он в комнату с ножом в руке, однако, не желая убить молодую королеву врасплох, докладывает, что так и так, такой ему дали приказ.

— Режь, режь, — говорит ему опечаленная королева, подставляя шейку, — делай, что велено. На том свете я увижусь со своими детьми, которых я так любила…

Ибо у королевы выкрали детей и не сказали ей ни слова, вот она и думала, что их уже нет в живых.

— Нет, нет, сударыня! — воскликнул бедный повар, тронутый ее речами. — Вы еще не отдадите Богу душу, я с детками увидитесь в моей каморке — я их туда спрятал, я старую королеву я опять обману: вместо вас подам ей молодую лань.

Тут он взял ее за руки, повел в свою каморку и оставил там хорошенько наплакаться и нацеловаться с детками, я сам пошел готовить лань. Старая королева скушала ее с таким аппетитом, как будто это и взаправду была ее невестка. Она очень радовалась своей проделке, королю же собиралась сказать, когда он возвратится, что бешеные волки загрызли его молодую жену и детей.

Раз вечером бродит она по своему обыкновению по замку, разнюхивая, не пахнет ли где человечьим мясом, как вдруг слышит — в каморке Светлый День плачет, потому что мать собирается посечь его за капризы, а Ясная Зорька заступается за брата…

Узнав голоса молодой королевы и ее детей, людоедка пришла в бешенство оттого, что ее обманули. На другое же утро с криком, от которого все затрепетали, приказала она вынести на середину двора большую кадушку, наполнить ее жабами, ящерицами, змеями и ехиднами и бросить туда королеву с детьми, повара с поварихой и их служанку и еще велела скрутить им назад руки.

Подвели их к кадушке, палачи уже собирались схватить их и бросить, как вдруг, нежданно-негаданно, верхом на коне въезжает на двор король и спрашивает с удивлением, что это тут делается такое.

Никто не смел рассказать ему правду, но в досаде на свою неудачу людоедка сама бросилась в кадушку головой вниз. Там гады ее тотчас и закусали. Король очень огорчился, ибо все-тяки она была его матерью, но прекрасная супруга и дети быстро его утешили.

Жила-была на свете девица-ленивица и прясть не охотница, и как бы мать ее к тому ни принуждала, а заставить прясть не могла. Наконец до того дело дошло, что мать однажды не вытерпела, рассердилась и побила дочку, а та стала во весь голос плакать.

Как раз в это время ехала мимо королева и, когда услышала плач, приказала лошадей остановить, вошла в дом и спросила мать, за что она так бьет свою дочь, что ее крики слышны даже на улице.

Матери совестно было обнаружить лень своей дочки, и потому она сказала: «Да вот никак ее от пряжи не отбить — все хочет прясть да прясть, а я-то бедна и не могу для нее постоянно иметь лен наготове».

Тогда королева ответила: «Я более всего люблю прясть и более всего бываю довольна, когда вокруг меня шуршат колеса прялок. Отпустите вашу дочь со мной в мой замок — там у меня льна довольно, она сможет себе прясть, сколько душе угодно».

Мать была радешенька, и королева увезла ее дочку с собою. По приезде в замок королева повела девушку наверх и показала ей три комнаты, снизу доверху полнешеньких чудеснейшего льна.

«Вот перепряди мне весь этот лен, — приказала королева, — и когда перепрядешь, я тебя отдам замуж за моего старшего сына. Я даже не посмотрю на то, что ты бедна, — твое неутомимое старание заменит тебе богатое приданое».

Бедная девушка перепугалась: она не могла и представить, как перепрясть такую гору льна, хотя бы она над ним и триста лет просидела и работала бы с утра до вечера не покладая рук.

Оставшись одна, она стала плакать и так три дня просидела, пальцем не шевельнув.

На третий день пришла королева и очень удивилась, увидев, что еще ничего не напрядено. А девушка извинялась тем, что она очень скучает по дому и по матери своей и потому не начала еще работать.

Королева выслушала девицу, но, уходя от нее, сказала: «С завтрашнего дня ты должна начать работать».

Когда девица опять осталась одна, то уж решительно не знала, что ей делать, и в горе подошла к окошку.

Вдруг видит, входят во двор три женщины: у одной нога широкая-преширокая и приплюснутая, у другой нижняя губа такая большая, что на подбородок отвисла, а у третьей большой палец на руке огромный!

Они остановились перед окном, взглянули наверх и спросили девушку, о чем это она горюет.

Она стала жаловаться им на свою беду, и тогда они предложили ей свою помощь и сказали: «Если ты нас к себе на свадьбу пригласишь, нас не постыдишься и назовешь своими тетушками да за стол с гостями посадишь, то мы тебе твой лен весь перепрядем, и притом в самое короткое время». — «От души буду вам рада, — ответила девица, — заходите же скорей и тотчас же принимайтесь за работу».

Девица впустила этих трех диковинных незнакомок к себе и в первой комнате со льном устроила им место, где они уселись и принялись прясть. Одна тянула нитку из кудели и вертела колесо, другая смачивала нить, третья скручивала нитку и постукивала пальцем о стол, а как ни стукнет — так и падает наземь большой моток пряжи, и притом самой тонкой.

Девица, конечно, укрывала от королевы своих прях и, когда та приходила, указывала ей только на груду готовой пряжи, так что та и не знала, как еще похвалить ее. Когда первая комната опустела, принялись за вторую, а там и за третью — и ту скорехонько освободили.

После этого три пряхи распрощались с девицей и сказали ей: «Не забудь только обещанного нам — в том твое счастье».

Когда девица показала королеве пустые комнаты и громадную кучу пряжи, та стала готовить свадьбу, и жених заранее радовался, что жена у него будет такая искусная и старательная, и нахвалиться ею не мог.

«У меня есть три тетки, — сказала девица королеве перед свадьбой, — и я от них много добра видела, потому не могу забыть о них в счастье. Позвольте же их пригласить на свадьбу и посадить с нами за один стол».

Королева и жених ответили: «Почему бы нам это не дозволить?»

Когда торжество началось, три тетки вошли в залу, очень странно одетые, и невеста, обращаясь к ним, сказала: «Милости просим, милые тетушки!» — «Ах, — сказал жених, — как это ты можешь дружить с такими уродинами?» Затем он подошел к одной из трех прях, с широкой ступней, и спросил: «Отчего это у вас ступня такая широкая?» — «От нажима, — ответила она, — от нажима». Тогда жених подошел к другой пряхе и спросил: «Отчего у вас губа такая отвислая?» — «От смачивания, — сказала она, — от смачивания нити». Тут обратился он к третьей: «Отчего у вас такой большущий палец?» — «От скручивания нитки, — сказала она, — от скручивания нитки». Королевич испугался и сказал себе: «Ну, уж моя-то красавица жена больше не притронется к колесу прялки».

Так и избавилась девица от необходимости прясть несносную льняную пряжу!

У одной вдовицы были две дочери-девицы. Одна-то была и красива, и прилежна, а другая — и лицом некрасивая, и ленивая. Но эта некрасивая да ленивая была вдовице дочь родная, потому она ее, родную, и любила, а на другую, неродную, мать всю черную работу валила, и была та в доме замарашкой. Бедняжка должна была каждый день выходить на большую дорогу, садиться у колодца и прясть, да так много, что кровь выступала у нее из-под ногтей.

И вот как-то однажды веретено у нее так сильно перепачкалось кровью, что девушка захотела его обмыть, наклонилась над колодцем, а веретено-то у нее из рук выскользнуло и упало вниз. Бедняжка заплакала, бросилась к мачехе и рассказала ей о своей невзгоде. А та ее так стала бранить и такой выказала себя безжалостной, что сказала: «Умела веретено туда уронить, сумей и достать его оттуда!»

Пришла девушка обратно к колодцу и не знает, что ей делать, да с перепугу-то как прыгнет в колодец — решила так сама оттуда веретено добыть. Она тотчас потеряла сознание, а когда очнулась и снова пришла в себя, увидела, что лежит на прекрасной лужайке, что на нее и солнышко весело светит, и цветов вокруг множество.

Пошла девушка по этой лужайке и пришла к печке, которая была хлебами наполнена. Хлебы ей крикнули: «Вынь ты нас, вынь скорее, не то сгорим! Мы давно уже испеклись и готовы». Девушка подошла и лопатой повынимала их из печи.

Затем она пошла дальше и пришла к яблоне, и стояла та яблоня полнешенька яблок. Она крикнула девушке: «Обтряси ты меня, обтряси, яблоки на мне давно уж созрели!» Стала девушка трясти яблоню, так что яблоки с нее дождем посыпались, и трясла до тех пор, пока на ней ни одного яблочка не осталось; сложила их в кучку и пошла дальше.

Наконец подошла она к избушке и увидела в окошке старуху; а у старухи зубы большие-пребольшие, и напал на девушку страх, и задумала она бежать.

Но старуха крикнула ей вслед: «Чего испугалась, красавица-девица? Оставайся у меня, и если всю работу в доме хорошо справлять станешь, то и тебе хорошо будет. Смотри только, постель мне хорошенько стели да перину мою взбивай постарательнее, так, чтобы перья во все стороны летели: когда от нее перья летят, тогда на белом свете снег идет. Ведь я не кто иная, как сама госпожа Метелица».

Речь старухи поуспокоила девушку и придала ей настолько мужества, что она согласилась поступить к ней в услужение. Она старалась угодить старухе во всем и перину ей взбивала так, что перья, словно снежные хлопья, летели во все стороны; зато и жилось ей у старухи хорошо, и бранного слова она от нее не слышала, и за столом у нее было всего вдоволь.

Прожив некоторое время у госпожи Метелицы, девушка вдруг загрустила и сначала сама не знала, чего ей недостает, наконец догадалась, что просто истосковалась по дому; как ей тут ни было хорошо, а все же домой ее тянуло и позывало.

Наконец она созналась старухе: «Я по дому соскучилась, и как мне ни хорошо здесь у тебя под землей, а все же не хотелось бы мне долее здесь оставаться. Тянет меня вернуться обратно — со своими домашними повидаться».

Госпожа Метелица сказала: «Мне это любо, что тебе опять к себе домой захотелось, а так как ты служила мне хорошо и верно, то я сама тебе укажу дорогу на землю».

Тут взяла она девушку за руку и подвела к большим воротам. Ворота распахнулись, и, когда девица очутилась под их сводом, просыпалось на нее дождем из-под свода золото да так облепило ее, что она вся оказалась покрыта золотом. «Вот это тебе награда за твое старание», — сказала госпожа Метелица да в придачу вернула ей и веретено, упавшее в колодец.

Затем ворота захлопнулись, и красная девица очутилась опять на белом свете, невдалеке от мачехина дома. Когда она вступила во двор, петушок уселся на колодце и запел:

Вошла девица к мачехе в дом, и так как на ней было очень много золота, то и мачеха, и сестра приняли ее весьма ласково.

Рассказала им девица все, что с ней приключилось, и когда мачеха услыхала, как она добыла себе такое богатство, то задумала и другой своей дочке, злой и некрасивой, добыть такое же счастье.

И вот, усадила она свою дочку прясть у того же колодца. А чтобы на веретене у дочки кровь появилась, пришлось ей уколоть себе палец и расцарапать руку в колючем терновнике. Затем ленивица бросила веретено в колодец и сама за ним туда же прыгнула.

И очутилась она точно так же, как прежде сестра ее, на прекрасной лужайке, и пошла той же тропинкой дальше.

Пришла к печке, и закричали ей хлебы: «Вынь ты нас, вынь скорее, не то сгорим: мы давно уж совсем испеклись!» А лентяйка им ответила: «Вот еще! Стану я из-за вас пачкаться!» — и пошла дальше.

Вскоре пришла она и к яблоне, которая крикнула ей: «Обтряси ты меня, обтряси поскорее! Яблоки на мне давно уж созрели!» Но лентяйка ответила: «Очень мне надо! Пожалуй, еще какое-нибудь яблоко мне на голову грохнется», — и пошла своей дорогой.

Придя к дому госпожи Метелицы, она ее не испугалась, потому что уже слыхала от сестры о ее больших зубах, и тотчас поступила к ней на службу.

В первый-то день она еще кое-как старалась переломить свою лень и выказала некоторое рвение, даже слушалась указаний своей госпожи, потому что у нее из головы не выходило то золото, которое ей предстояло получить в награду. Но на другой день она уже стала разлениваться, на третий — еще того более, а там уж и вовсе не захотела поутру вставать с постели.

И постель госпожи Метелицы она постилала не так, как следовало, и не вытряхивала ее так, чтобы перья летели во все стороны.

Вот она вскоре и прискучила своей хозяйке, и та отказала ей от места.

Ленивица обрадовалась этому и подумала: «Вот сейчас на меня золотой дождь просыплется!»

А госпожа Метелица подвела ее к тем же воротам, но, когда ленивица под ворота стала, на нее не золото просыпалось, а опрокинулся целый котел густой смолы. «Это тебе награда за твою службу», — сказала госпожа Метелица и захлопнула за ней ворота.

Пришла ленивица домой, с ног до головы смолой облеплена, и петушок на колодце, увидав ее, стал распевать:

И эта смола так крепко к лентяйке пристала, что во всю жизнь не сошла, не отстала.

Жил-был королевич, которому не полюбилось житье в отеческом доме. А поскольку он ничего на свете не боялся, то и подумал: «Дай-ка я пойду побродить по белу свету, душеньку свою потешу, диковинок всяких повидаю». Простился он со своими родителями, пустился в путь-дорогу и ехал с утра и до вечера; ему было решительно все равно, куда приведет его дорога.

И вот, прибыл он как-то к дому великана и, утомленный, присел около дверей его и стал отдыхать. Оглядевшись вокруг, королевич увидел во дворе игрушки великана: пару громадных шаров и кегли величиной в рост человека. Немного отдохнув, королевич решил расставить эти кегли и посбивать их шаром. И вот он уже радостно вскрикивает, когда кегли падают, и веселится от души.

Великан услышал шум, выглянул в окошко и увидел человека, который был ничуть не больше обычных людей, а между тем играл его кеглями.

«Червяк! — воскликнул великан. — Как это ты смог играть моими кеглями? Кто тебе такую силу дал?»

Королевич взглянул на великана и сказал: «Ах ты, болван! Или ты думаешь, что ты единственный силач на свете? Да вот я — я все могу, была бы лишь охота!»

Великан сошел вниз, с изумлением стал приглядываться к игре в кегли и сказал: «Человек! Уж ежели ты таков, тогда пойди и добудь мне яблоко с дерева жизни». — «А на что оно тебе?» — спросил королевич. «Яблоко мне не для себя нужно, — ответил великан. — Есть у меня невеста, которая очень желает его получить; но сколько я ни бродил по белу свету, а дерево то так отыскать и не смог». — «Ну, так я отыщу его! — сказал королевич. — И даже не представляю, что может помешать мне это яблоко с ветки сорвать». — «А ты думаешь, это легко? — спросил великан. — Тот сад, в котором дерево растет, окружен железной решеткой, а перед той решеткой лежат рядком дикие звери, стерегут сад и никого внутрь его не впускают». — «Меня-то впустят!» — самоуверенно сказал королевич. «Даже если ты и попадешь в сад и увидишь яблоко на дереве, добыть его все же мудрено: перед тем яблоком повешено кольцо, и через это кольцо нужно к яблоку руку протянуть, если желаешь яблоко достать и сорвать, а это еще никому не удавалось». — «Ну а мне удастся», — стоял на своем королевич.

Простился он с великаном, пошел по горам, по долам, по полям и лесам и дошел наконец до волшебного сада.

И точно: вокруг сада у решетки сплошным рядом лежали звери, но они склонили головы и спали.

Не проснулись они даже и тогда, когда королевич к ним подошел, и он переступил через них, перелез через решетку и благополучно пробрался в сад.

Посреди того сада стояло дерево жизни, и красные яблоки на нем так и рдели!

Влез королевич на дерево и чуть только хотел протянуть руку к одному из яблок, увидел, что висит перед тем яблоком кольцо…

И он, не задумываясь, без всякого усилия просунул через то кольцо руку и сорвал яблоко с ветки…

Кольцо же крепко-накрепко обхватило его руку, и королевич вдруг почувствовал во всем теле своем громадную силу.

Когда он слез с яблоком с дерева, ему уже не захотелось перелезать через решетку, и он ухватился за большие садовые ворота, встряхнул их разок — и ворота с треском распахнулись.

Королевич вышел из сада, и лев, лежавший перед воротами, проснулся и побежал за ним следом, но уже не как дикий зверь, а как послушная собака за своим господином.

Королевич принес великану обещанное яблоко и сказал: «Видишь, я достал его без всякого труда». Великан, обрадованный тем, что его желание исполнилось так быстро, поспешил к своей невесте и отдал ей яблоко, которого она так сильно добивалась.

Но его невеста была умная девушка, поэтому, когда она не увидела кольца на руке великана, она сказала: «Не поверю я, что ты сам добыл это яблоко, пока не увижу кольца на твоей руке». Великан ответил: «Мне стоит только сходить домой и принести его», — а сам про себя подумал, что не мудрено будет у слабого человека отнять силой то, что он не захочет уступить добровольно.

И вот великан потребовал кольцо у королевича, но тот не отдавал. «Где яблоко — там и кольцо должно быть! — сказал великан. — И если ты мне не отдашь его добровольно, будешь со мной за это кольцо биться!»

Долго боролись они, но великан никак не мог одолеть королевича, которому постоянно придавало силы его волшебное кольцо.

Вот тогда-то великан и пустился на коварную хитрость. Говорит он королевичу: «Очень уж я разогрелся от борьбы, да и ты тоже! Пойдем искупаемся в реке и охладимся прежде чем снова бороться станем».

Королевич, не ведавший коварства, пошел с великаном к реке, вместе с одеждой снял и кольцо с руки своей и бросился в реку.

Великан же тотчас схватил кольцо и побежал с ним прочь. Однако лев, заметивший кражу, тотчас пустился вслед за великаном, вырвал у него кольцо из рук и принес его своему господину.

Тогда великан потихоньку вернулся назад, спрятался за дубом, росшим на берегу, и в то время, когда королевич стал одеваться, напал на него и выколол ему оба глаза.

Вот бедный королевич и оказался слепым и беспомощным. А великан вновь подошел к нему, взял его за руку, словно хотел помочь, а сам отвел его на край высокой скалы.

Здесь великан его покинул, подумав: «Вот, еще два шага переступит и убьется насмерть — тогда я и сниму с него кольцо».

Но верный лев не оставил своего господина: он крепко ухватил его за одежду и полегоньку стянул обратно со скалы.

Когда великан вернулся, чтобы ограбить убившегося насмерть королевича, он убедился, что хитрость его не удалась. «Да неужели же нельзя ничем сгубить этого слабого человечишку!» — воскликнул он, ухватил королевича за руку и отвел его по другой дороге к краю пропасти. Но верный лев, приметив злой умысел, и на этот раз избавил королевича от опасности: подойдя к самому краю пропасти, великан выпустил руку слепца и хотел его оставить одного, но лев так толкнул великана, что тот сам полетел в пропасть и разбился насмерть.

Верное животное после этого снова сумело оттащить своего господина от пропасти и привело его к дереву, у которого протекал чистый, прозрачный ручеек.

Королевич присел у ручья, а лев прилег на бережок и стал ему лапой обрызгивать лицо водой из ручья.

Едва только две капли этой воды оросили глазные впадины королевича, как он опять уже стал немного видеть и вдруг разглядел птичку, которая близехонько от него пролетела и ткнулась в ствол дерева; затем она опустилась к воде и окунулась в нее разок-другой — и уже взвилась легко и, не задевая за деревья, пролетела между ними, как будто вода вернула ей зрение.

В этом королевич увидел перст Божий — наклонился к воде ручья, стал в ней обмывать свои очи и окунать в воду лицо. И когда поднялся от воды, его глаза оказались опять зрячими, настолько светлыми и чистыми, как никогда прежде и не бывали.

Возблагодарил Бога королевич за великую милость и пошел со своим львом бродить по белу свету. И вот случилось ему прийти к заколдованному замку. В воротах замка стояла девушка, стройная и красивая собой, но совсем черная.

Она с ним заговорила и сказала: «О, если бы ты мог освободить меня от злых чар, тяготеющих надо мной!» — «А что я должен для этого сделать?» — спросил королевич. Девушка ответила ему: «Должен ты три ночи провести в большом зале заколдованного замка, и страх не должен иметь доступа к твоему сердцу. Как бы тебя ни мучили, ты должен все выдержать, не испустив ни звука, — тогда я буду избавлена от чар! Знай притом, что жизни твоей у тебя не отнимут». — «Сердце мое не знает страха, — ответил королевич, — попытаюсь, при Божьей помощи».

И он весело направился в замок, а когда стемнело, сел он в большом зале и стал ожидать.

До полуночи все было тихо, но в полночь поднялся в замке страшный шум, и изо всех углов явились во множестве маленькие чертенята. Они прикинулись, будто не видят королевича, расселись посреди зала, развели на полу огонь и принялись за игру.

Когда один из них проиграл, он сказал: «Не ладно дело! Затесался сюда один чужак, он и виноват в том, что я проигрываю». — «Погоди, сейчас приду, запечный бес!» — сказал другой.

Крик, шум и гам все возрастали, и никто бы не смог все это слушать без ужаса…

Но королевич сидел совершенно спокойно, и страх не брал его. Тут вдруг все чертенята разом вскочили с земли и бросились на него, и было их так много, что он не мог с ними справиться. Они рвали его, таскали по земле, щипали, кололи, били и мучили, но королевич не произнес ни звука. Под утро чертенята исчезли, а королевич был до такой степени истомлен, что едва мог шевелиться.

Когда же рассвело, к нему вошла в залу черная девица. Она принесла ему бутылку с живой водой, обмыла его этой водой — и королевич тотчас почуял в себе прилив новых сил, а все его боли стихли разом…

Девица сказала ему: «Одну-то ночь ты вынес благополучно, но тебе предстоят еще две».

Сказав это, она удалилась, и он успел заметить, что ее ноги уже побелели за эту ночь.

На следующую ночь опять явились черти и снова принялись за свою игру; потом снова напали на королевича, били и мучили его еще более жестоко, нежели в предшествующую ночь, так что все его тело было покрыто ранами.

Однако, поскольку он все выносил молча, черти в конце концов от него отстали, а на рассвете явилась к нему черная девушка и исцелила его живой водой. И когда она от него уходила, он с радостью увидел, что она успела побелеть до кончиков пальцев на руках.

Оставалось ему выдержать еще только одну ночь, но зато самую страшную!

Черти явились снова гурьбой… «Ты все еще жив! — закричали они. — Тебя, значит, надо так измучить, чтобы из тебя и дух вон!»

Стали они его колоть и бить, стали бросать туда и сюда, таскать за руки и за ноги, словно бы хотели разорвать его на части; однако же он все вытерпел и звука не произнес.

Наконец черти исчезли, но королевич лежал совсем обессиленный и не двигался; он не мог даже веки приподнять, чтобы взглянуть на девушку, которая вошла к нему и опрыскивала, обильно обливала его живой водой.

И вдруг все боли в теле как рукой сняло, и королевич почувствовал себя свежим и здоровым, словно очнувшимся от тягостного сна. Когда же он открыл глаза, то увидел перед собой девушку — как снег белую и прекрасную, как ясный день.

«Вставай, — сказала она, — да взмахни трижды своим мечом над лестницей — и все чары сгинут разом».

И когда он это выполнил, весь замок разом был избавлен от чар, а девушка та оказалась богатой королевной. Явились тут слуги и заявили, что в большом зале стол уже накрыт и кушанья поданы. Королевич с королевной уселись за стол, стали пить и есть вместе, а вечером того же дня сыграли и радостно отпраздновали свою свадьбу.

Давненько это было. У одного короля было в семье двенадцать дочек, одна другой красивее. Все они спали вместе в одной зале, где их кровати стояли рядком, и вечером, когда они, бывало, ложились, король сам запирал дверь в залу и задвигал ее задвижкой. Когда же наутро он отпирал к ним дверь, оказывалось, что все башмаки от пляски совсем истоптаны, и никто не мог королю объяснить, как это получается.

Тогда король приказал всюду на рынках и площадях объявить, что если отыщется такой человек, который разузнает, где ночью пляшут королевны, тот может взять себе любую из них в жены и после его смерти станет королем. Но если кто-то за это дело возьмется да в течение трех дней и ночей не справится, тот за это головой поплатится.

Не много прошло времени, и вот один королевич изъявил о своем желании взяться за трудное дело. Его приняли во дворце и вечерком отвели в комнату, смежную с опочивальней королевен. Там ему приготовили постель, и он должен был из своей комнаты наблюдать, куда королевны из опочивальни уходят и где они пляшут, а для того чтобы они ничего не могли совершить тайно или чтобы они не вышли другим путем из опочивальни, дверь в нее была оставлена открытой. Но вдруг у королевича веки начали словно свинцом наливаться, и он еще вечером крепко заснул, а когда наутро проснулся, понял, что все двенадцать королевен уходили куда-то плясать, потому что их башмаки стояли у дверей все с дырами на подошвах.

И во второй, и в третий вечер королевичу не посчастливилось, и вот пришлось ему поплатиться головой.

Приходили потом и другие смельчаки и брались за это трудное дело, но им тоже пришлось расстаться с жизнью.

Вот однажды бедняк солдат, который из-за ранения не мог продолжать службу, пришел в этот город.

Тут повстречалась ему старуха, которая спросила его, куда он идет. «Я и сам хорошенько не знаю, — ответил солдат и шутя добавил: — Но я, пожалуй, не прочь был бы то место разыскать, где королевны свои башмаки в пляске истаптывают. Могу ведь в короли попасть!» — «Это вовсе не трудно, — сказала старуха, — надо только тебе вино не пить, которым тебя вечером угощать станут, а затем прикинуться, что ты крепко спишь». Потом старуха дала ему коротенький плащ и сказала: «Коли его накинешь, станешь невидимым и тогда сможешь идти следом за двенадцатью королевнами».

Получив такую помощь, солдат всерьез решил взяться за дело, собрался с духом и пошел во дворец к королю предлагать свои услуги.

Его приняли так же хорошо, как и других, и даже одели его в королевскую одежду. Вечером, когда надо было ложиться спать, солдата отвели в комнату около опочивальни королевен.

И вот, когда все уже собирались лечь, пришла к нему старшая королевна и принесла кубок вина. Но солдат еще заранее подвязал себе губку у подбородка, все вино в губку спустил, а сам ни одной капли так и не выпил. Потом он улегся в постель и захрапел, будто крепко уснул.

Услышали это двенадцать королевен, стали смеяться, и старшая сказала: «Ну, этот тоже мог бы поберечь свою жизнь, не губить ее понапрасну».

Затем они поднялись с кроватей, открыли шкафы, сундуки и ящики, вынули оттуда богатые платья, принарядились перед зеркалами и стали прыгать и радоваться тому, что им предстоит танцевать.

Только младшая из сестер сказала: «Не знаю, что это со мной? Вы радуетесь, а у меня странно на душе: так и кажется, что ожидает нас несчастье». — «Ну ты, пуганая ворона! — посмеялась над ней старшая сестра. — Ты и куста боишься! Или ты забыла, сколько королевичей тут уже напрасно перебывало? Солдату, право, даже не стоило подносить сонного зелья: этот олух и так бы захрапел».

Когда королевны собрались, они осторожно подошли посмотреть на солдата, но тот лежал с закрытыми глазами и не двигался, и всем показалось, что они в полной безопасности. Тогда старшая подошла к своей кровати и постучала об нее — кровать тотчас опустилась в отверстие в полу, и все сошли туда одна за другой, а старшая впереди всех. Солдат, который все видел, не мешкая накинул свой плащ и спустился вслед за младшей королевной. На лестнице, по которой они спускались, он наступил ей немного на платье, и та, перепугавшись, крикнула: «Ах, что же это такое? Кто меня за платье держит?» — «Ну что ты пустяки говоришь! — сказала ей старшая. — Ты просто зацепилась платьем за крючок!»

Наконец все сошли с лестницы и очутились в чудесной аллее, где на деревьях росли серебряные листья, сверкающие и блестящие.

Солдат подумал: «Дай-ка я возьму с собой одну ветку в доказательство того, что я тут был», — отломил он ветку от одного из деревьев, и вдруг раздался страшный треск. Младшая опять закричала: «Ах, что такое?! Слышите, как что-то вдруг загремело?»

А старшая в ответ: «Да ведь это наши принцы стреляют от радости, что мы их скоро от колдовства избавим».

Затем королевны вступили в аллею, где все листья на деревьях были золотые, а потом в третью, где все листья были бриллиантовые. И от золотых, и от бриллиантовых деревьев солдат отломил по ветке, причем каждый раз раздавался такой треск, что младшая королевна трепетала от ужаса, но старшая по-прежнему продолжала ее успокаивать. Потом они пошли дальше и пришли к широкой реке, на которой стояли двенадцать лодочек, и в каждой лодочке сидел принц; все они ожидали королевен, и каждый пригласил себе по королевне, а солдат сел в лодку с младшей.

Тут принц и сказал: «Что бы это значило? Сегодня лодка гораздо тяжелее, и я должен изо всех сил грести, чтобы продвинуть ее с места». — «Отчего бы это могло быть? — удивилась младшая королевна. — Может быть, от жаркой погоды? И мне тоже как-то не по себе сегодня».

А по ту сторону реки стоял прекрасный, ярко освещенный замок, из которого раздавалась веселая музыка труб и литавр. Все переплыли реку, вошли в замок, и каждый принц стал плясать со своей милой, а солдат, никем не видимый, танцевал вместе с ними, и, когда кто-нибудь из них собирался поднести кубок с вином к устам, солдат выпивал его досуха, и младшая сестра всего этого пугалась, а старшая все время старалась рассеять ее опасения. Так плясали королевны до трех часов утра следующего дня, пока не истоптали все свои башмаки. Тогда уже пришлось прекратить танцы. Принцы опять переправили королевен за реку, и на этот раз солдат сел в переднюю лодку, к старшей сестре. На противоположном берегу девицы распростились со своими принцами и пообещали им прийти и в следующую ночь.

Когда они подошли к лестнице, солдат побежал вперед и улегся в свою постель, а когда королевны, утомленные пляской, еле-еле подымались по лестнице, солдат начал храпеть так громко, что все могли слышать этот храп. Девицы стали говорить между собой: «Ну, этого нам опасаться нечего». Сняли они свои богатые наряды, убрали их, побросали башмаки под кровать и улеглись.

На другое утро солдат ничего никому не сказал: он хотел еще посмотреть на ночные похождения королевен — и вторую, и третью ночи с ними ходил. И все было точно так, как и в первый раз; и плясали они каждую ночь до тех пор, пока башмаки до дыр не протрут. На третью ночь солдат еще прихватил с собой из подземного замка один из кубков.

Когда настало время перед королем ответ держать, он сунул все три ветки и кубок к себе за пазуху и пошел смело; а двенадцать королевен притаились за дверью и стали подслушивать.

Когда король задал солдату вопрос: «А нука, скажи, где мои двенадцать дочерей за ночь башмаки свои истоптали?», тот ответил прямо: «Истоптали их с двенадцатью принцами во время пляски в подземном замке». И рассказал он, как все было, и вытащил свои доказательства.

Тут король велел явиться своим дочерям и спросил их, правду ли солдат говорит. Те увидели, что их плутни открыты и никакое отрицание не поможет, поэтому пришлось им во всем сознаться. Затем король спросил солдата: «Которую хочешь ты взять за себя замуж?» И солдат ответил: «Я уж не молоденький, так дай мне старшенькую».

И в тот же день была сыграна свадьба, и королевство по смерти короля перешло солдату. А принцам пришлось еще оставаться под землей в заколдованном замке ровно столько лишних дней, сколько они ночей с королевнами проплясали.

Велась некогда большая война, и король, который ее вел, содержал солдат много, а жалованья давал им мало, так что они на это жалованье жить не могли. Вот трое из них сговорились и собрались бежать. Один из них сказал другому: «Коли поймают нас, так уж повесят непременно, как же нам быть?»

Другой ответил: «А вон, видишь, большое ржаное поле? Коли мы там среди ржи спрячемся, то нас никто не сыщет. Войско не успеет сегодня все это поле прочесать, а завтра им уже выступать в поход».

Вот залезли солдаты в рожь, а войско-то не двинулось дальше и залегло вокруг того поля. Высидели беглецы два дня и две ночи во ржи, и заморил их такой голод, что они с него чуть не умерли. А между тем они знали, что если изо ржи выйдут, то их ожидает верная смерть.

И стали они между собой говорить: «Ну что проку в том, что мы бежали? Придется нам здесь погибнуть лютой смертью».

Тем временем пролетал по воздуху огненный змей, опустился к ним и спросил их, зачем они тут укрылись. Они ответили ему: «Мы трое — солдаты и бежали из строя, потому что нам мало платили жалованья. И вот теперь, если здесь останемся, придется нам помирать с голода, а если выйдем отсюда, придется нам болтаться на виселице». — «Если вы обещаете мне семь лет служить, — сказал змей, — то я вас пронесу через войска так, что никто вас не изловит». — «Нам выбирать не из чего, и придется на все соглашаться», — ответили солдаты.

Тогда змей ухватил их в свои когти, перенес по воздуху через все войско и далеко-далеко оттуда опустил на землю; а этот змей был не кто иной, как дьявол. Дал он солдатам небольшую плеточку и сказал: «Стоит вам только похлестать и пощелкать этой плеточкой — и около вас просыплется столько денег, сколько вам понадобится. Можете знатными барами жить, и лошадей держать, и в каретах ездить, но через семь лет вы будете моей собственностью».

Затем змей подал книгу, в которой все трое должны были расписаться. «Вам же на пользу, однако, — сказал дьявол, — я намерен задать вам загадку. Коли ее отгадаете, то избавитесь от моей власти».

Сказав это, змей улетел, а солдаты пошли дальше со своей плеточкой. И денег у них стало в изобилии, и платье они заказали себе богатое, и пустились они бродить по белу свету.

Где они бывали, там жили весело и богато, ездили на собственных лошадях, ели и пили вволю, но дурного ничего не делали. Время пролетело для них быстро, и, когда семилетний срок стал подходить к концу, двое из них стали крепко побаиваться, а третий и в ус не дул и даже еще товарищей утешал: «Ничего, братцы, не бойтесь! Умишком Бог меня не обидел — я берусь загадку отгадать!»

Вот вышли они в поле, сели там, и двое из них скроили очень кислые рожи. Тут подошла к ним какая-то старуха и спросила их, почему они так печальны. «Ах, что вам до этого за дело? Вы все равно не можете нам ничем помочь!» — «Как знать? — ответила старуха. — Доверьте мне ваше горе». Тогда они рассказали ей, что уже почти семь лет состоят на службе у черта, что черт осыпал их за это деньгами, что они выдали ему расписку и должны попасть в его лапы, если по истечении семи лет не отгадают загадку, которую тот им задаст.

Старуха сказала на это: «Коли хотите, чтобы я вашему горю помогла, то один из вас должен пойти в лес и дойти до обрушенной скалы, которая очень походит на избушку. Пусть войдет в нее и там найдет себе помощь». Те двое, что запечалились, подумали: «Где уж там помощь найти», — и остались на месте, а третий, веселый, тотчас собрался в путь и дошел по лесу до каменной хижины.

В хижине сидела дряхлая-предряхлая старуха — чертова бабушка; она и спросила его, что ему здесь понадобилось. Он рассказал старухе все, что с ними случилось, и, так как он старухе понравился, она над ним сжалилась и пообещала ему помочь. Приподняла она большой камень, которым был прикрыт вход в погреб, и сказала: «Тут спрячься и отсюда сможешь услышать все, что здесь будет говориться. Только смотри: тихо сиди и не шевелись. Как прилетит змей, я его расспрошу о загадке… Мне он все скажет, а ты к его ответу прислушайся».

Ровно в полночь прилетел змей и потребовал себе ужин. Его бабушка накрыла на стол, подала и кушаний, и напитков вдоволь, и они стали есть и пить вместе. Затем она его спросила, как у него день прошел и сколько душ успел он сманить. «Не очень мне сегодня посчастливилось, — сказал черт, — ну да у меня есть в запасе трое солдат, которым от меня не уйти». — «Ну да! Трое солдат! Те за себя постоят, пожалуй, еще и вовсе тебе не достанутся». Черт ответил на это насмешливо: «Те-то не уйдут от меня! Я им такую загадку загадаю, что они ее ни за что не отгадают!» — «А что же это за загадка?» — спросила старуха. «Сейчас скажу тебе: в великом северном море лежит дохлый морской кот — это им вместо жаркого; а ребра кита — это им вместо серебряной ложки; а старое лошадиное копыто — вместо стакана…»

Когда черт улегся спать, его старая бабушка приподняла камень и выпустила солдата из погреба. «Все ли ты запомнил?» — спросила она. «Да, — сказал он, — я достаточно слышал и сумею справиться». Затем он потихоньку выбрался из хижины через окно и поспешил вернуться к своим товарищам. Солдат рассказал им, как чертова бабушка перехитрила черта, и теперь они знают отгадку. Тогда все повеселели, взяли плетку в руки и столько нахлестали себе денег, что они всюду вокруг по земле запрыгали.

Когда минули все семь лет сполна, черт явился с книгой, показал солдатам их подписи и сказал: «Я возьму вас с собой в преисподнюю; там для вас уж и пир сготовлен! Но если вы угадаете, какое жаркое вы там получите, то я вас освобожу и из рук своих выпущу, да сверх того еще и плеточку вам оставлю».

Тут первый солдат в ответ ему и сказал: «В великом северном море лежит дохлый морской кот — это, верно, и будет наше жаркое?» Черт нахмурился, крякнул: «Гм! Гм! Гм!» И спросил другого солдата: «А какой же ложкой вы есть станете?» — «Ребро кита — вот что заменит нам серебряную ложку!» Черт поморщился опять, трижды крякнул и спросил у третьего солдата: «Может быть, ты знаешь, из чего вы вино пить будете?» — «Старое лошадиное копыто — вот что должно нам заменять стакан». Тут черт с громким воплем взвился и улетел — и утратил над солдатами всякую власть…

А плетка так и осталась у них в руках, и они продолжали ею выхлестывать столько денег, сколько им хотелось, и жили в полном довольстве до конца дней своих.

Старик с женой сидели однажды перед бедным домиком: им хотелось немного отдохнуть от работы. Вдруг подъезжает к домику превосходная карета, запряженная четверкой отличных коней, и из той кареты выходит богато одетый господин. Мужик поднялся, подошел к господину и спросил, чего он желает и чем ему можно услужить. Незнакомец протянул мужику руку и сказал: «Я ничего не желаю, кроме того, чтобы хоть один раз отведать вашей деревенской стряпни. Приготовьте же мне картофель в том виде, в каком вы его сами едите, и я тогда сяду вместе с вами за стол и с удовольствием поем вашего деревенского картофеля».

Мужик улыбнулся и сказал: «Вы, может, граф либо князь какой, а то еще и герцог? Знатным господам мало ли какие прихоти приходят в голову, а впрочем, я ваше желание исполню».

Жена его пошла в кухню и стала картофель мыть и тереть, хотела из него изготовить клецки, как это часто у мужиков водится, клецки из картофеля.

Пока она была занята этим, мужик сказал незнакомцу: «Пойдемте-ка со мной в мой садик, у меня есть там еще кое-какие незаконченные дела».

А в саду у него были накопаны ямы, и он хотел в них сажать деревья. «Разве нет у вас деток, которые могли бы вам помочь в вашей работе?» — спросил приезжий. «Нет, — ответил мужик. — То есть был у меня сын, — добавил он, — да только уже много лет назад пропал без вести. Странный был малый: умный и сметливый, но учиться ничему не хотел, и шалости у него были дурные. Он от меня сбежал, и с той поры я ничего о нем не слышал».

Старик взял деревце, сунул его в одну из ямок и рядом с ним воткнул кол. Потом подсыпал земли в ямку, утоптал ее и в трех местах подвязал деревце соломенным жгутом к колу.

«Скажите же, пожалуйста, — спросил приезжий, — отчего вы так же не подвяжете то кривое корявое деревце, которое вон там в углу почти склонилось до земли? Оно бы тоже росло прямее».

Старик усмехнулся и ответил: «Это вы, сударь, по-вашему рассуждаете, и ясно видно, что садоводством вы не изволили заниматься. То дерево уже старое и искривлено, его уж никто не выпрямит. Деревья можно выправлять, только пока они молоды». — «Значит, это то же, что с вашим сыном, — сказал приезжий. — Кабы вы его выправили, пока он был молод, он бы, может быть, и не убежал от вас. А теперь, пожалуй, тоже окреп и искривился?» — «Конечно, — ответил старик, — ведь уже много времени прошло с тех пор как он ушел. Должно быть, изменился с тех пор». — «А узнали бы вы его, кабы он к вам теперь явился?» — «Едва ли узнал бы я его в лицо, — сказал мужик, — но есть у него родимое пятно на плече вроде боба».

Когда он это проговорил, приезжий снял с себя верхнее платье, обнажил плечо и показал мужику родимое пятно в виде боба на своем плече.

«Боже ты мой! — воскликнул старик. — Неужели ты точно мой сын? — И любовь к своему детищу шевельнулась в сердце его. — Но как же ты можешь быть моим сыном, — добавил старик, — когда ты такой большой барин и живешь в богатстве и изобилии? Каким же образом ты этого достиг?» — «Ах, батюшка, — вздохнул сын, — молодое деревце не было ни к какому колу привязано, оно кривым и выросло, а теперь уж и состарилось — его не выпрямишь. Вы спрашиваете, как я всего достиг? Я сделался вором. Не пугайтесь: из воров я мастер. Для меня не существуют ни замок, ни задвижка; что я пожелаю иметь, то уже мое. И не подумайте, чтобы я крал, как обыденный вор; я беру только от избытка у богачей. Бедные люди от меня не страдают: я скорее сам им дам от себя, нежели возьму у них. Точно так же я не трогаю того, что могу получить без труда, без хитрости и умения». — «Ах, сынок, — огорчился отец, — все же мне твое ремесло не нравится; вор — все же вор, и я могу тебя уверить, что это добром не кончится».

Повел он его к матери, и, услыхав, что это ее сын, она стала плакать от радости. А когда он признался ей, что сделался вором-мастером, она стала плакать еще сильнее. Наконец она сказала: «Хотя он стал вором, а все же он мне сын, и я рада, что удалось еще раз его увидеть».

Вот и сели они у дверей домика, и сын еще раз поел с ними той грубой пищи, которую он давно уже не пробовал. Отец сказал при этом: «Вот если бы наш господин граф, что в замке там живет, узнал, кто ты таков и чем занимаешься, так он не стал бы тебя на руках качать, как в тот день, когда был твоим крестным у купели, а заставил бы тебя покачаться на веревочной петле». — «Не беспокойтесь, батюшка, он мне ничего не сделает, я свое дело тонко знаю. Я вот думаю сегодня сам к нему заглянуть, не откладывая в долгий ящик».

Когда завечерело, мастер-вор сел в свою карету и поехал в замок. Граф принял его весьма вежливо, потому что счел его за человека знатного.

Когда же приезжий объяснил, кто он, граф побледнел и на некоторое время смолк.

Наконец он сказал: «Ты мне крестник, поэтому я сменю гнев на милость и обойдусь с тобой мягко. Раз ты хвалишься, что ты вор-мастер, я испытаю твое искусство. Если ты испытания не выдержишь, награжу тебя двумя столбами с перекладиной и придется тебе плясать на веревке под карканье воронов». — «Господин граф, — ответил мастер-вор, — придумайте три испытания какой угодно трудности, и, если я вашу задачу не разрешу, тогда делайте со мной все, что вам угодно».

Граф на несколько минут задумался, потом сказал: «Ладно! Прежде всего, ты должен увести моего парадного коня из конюшни. Затем из-под меня и моей супруги ты должен во время нашего сна выкрасть простыни с постели, да так, чтобы мы не заметили, да при этом еще снять с пальца у моей жены ее обручальное кольцо. В-третьих, наконец, ты должен украсть священника и причетника из храма. И если хоть одно из этих испытаний не выдержишь — качаться тебе на виселице. Запомни хорошенько, ведь тут речь о твоей голове идет».

Мастер отправился в ближайший город. Там он купил одежду у старой крестьянки и нарядился бабой. Еще он размалевал себе лицо и рябины нарисовал, так что никто не смог бы его узнать.

Затем он наполнил бочонок старым венгерским вином, в которое подмешал очень сильное усыпительное зелье.

Взвалив бочонок себе на спину поверх котомки, мастер, переваливаясь и ковыляя, направился к графскому замку.

Было уже темно, когда он туда добрел. Он присел во дворе на камень, стал покашливать по-старчески и потирать руки, будто бы озябшие. На том же дворе перед входом в конюшню расположились около огня солдаты, которые стерегли заветного коня. Один из них заметил старуху и крикнул ей: «Подойди сюда, тетка, погрейся около нашего огня! Небось и ночлега-то у тебя нет, и ночуешь-то ты где придется?»

Старуха заковыляла к ним, попросила отвязать у нее со спины котомку и подсела к огню. «Что у тебя там в бочонке, старая карга?» — спросил один из солдат. «Вина глоток, — ответила она, — я им торгую, тем и живу. Вот и вам за денежки да за доброе слово охотно дам по стаканчику». — «А ну-ка! — обрадовался солдат и, отведав стаканчик, крикнул: — Раз вино оказалось хорошим, так я не прочь и другой стаканчик опрокинуть!» — и велел себе еще налить, и все товарищи последовали его примеру.

«Эй вы, приятели! — крикнул кто-то из солдат тем, что в конюшне сидели. — Тут тетка винца принесла, такого, что, пожалуй, еще старше ее будет, — испейте глоточек! Ей-ей, старухино винцо лучше нашего огня греет!»

Старуха не поленилась свой бочонок и в конюшню снести. А там один солдат сидел на оседланном графском коне верхом, другой держал коня под уздцы, а третий за хвост его ухватил.

Старуха стала подносить им, сколько было их душе угодно, пока весь бочонок не опорожнился. Вскоре один из них выпустил узду из рук, прилег наземь и захрапел; другой хвост из рук выпустил и захрапел еще громче того. Тот, что на коне был, хотя и усидел в седле, но ткнулся головой в гриву коня, заснул и засопел, словно кузнечный мех. Те, что сидели во дворе вокруг огня, давно уже спали, растянувшись на земле, и не шевелились, словно окаменели.

Увидев это, мастер-вор дал одному вместо узды веревку в руки, другому вместо хвоста — пучок соломы; но что ему было делать с тем, который на коне сидел верхом? Сбросить его? Так, пожалуй, еще проснется да крик подымет!

Вор ухитрился вот как: распустил подпругу, подвязал к седлу пару веревок, прикрепив их к кольцам в стене конюшни, потом подтянул сонного солдата вместе с седлом вверх, а веревки закрепил к столбу.

Затем он легонько отцепил коня от цепи, обмотал ему копыта старыми тряпками, чтобы звон подков о мостовую не разбудил кого-нибудь в замке, потом вывел осторожно коня из конюшни, вскочил на него — и был таков!

На рассвете мастер-вор прискакал на уведенном коне в замок.

А граф только что встал и стоял у окна. «Здравствуйте, господин граф! — крикнул мастер-вор. — Вот тот конь, которого я благополучно увел из вашей конюшни. Да не угодно ли будет вам взглянуть, как славно ваши солдаты там лежат да спят, а если вам угодно будет заглянуть в конюшню, вы увидите, как там устроились и те, что сторожили вашего коня».

Графу пришлось рассмеяться, затем он сказал: «Ну что же! На этот раз тебе удалось, но в другой раз так легко с рук не сойдет. И я предупреждаю тебя: если встречусь с тобой как с вором, то и поступлю с тобой, как с вором».

Когда в тот день вечером графиня легла в постель, она крепко стиснула ту руку, на которой у ней было надето ее обручальное кольцо, и граф сказал ей: «Все двери заперты на ключи и задвижки; я сам спать не лягу, а буду поджидать вора; ну а если он вздумает влезть в окно, я застрелю его на месте».

Мастер же с наступлением темноты направился к виселице, снял из петли горемыку, который там висел, и на своей спине притащил его в графский замок.

Там он подставил лестницу прямо к окошку графской опочивальни, посадил себе мертвеца на плечи и с этой ношей начал забираться по лестнице.

Когда он поднялся настолько высоко, что голова мертвеца появилась в окне опочивальни, граф, который лежал в постели и прислушивался, выстрелил из пистолета.

Мастер-вор тотчас же сбросил мертвеца с лестницы, спрыгнул сам и притаился за углом.

Тем временем месяц уже взошел, и он мог ясно видеть, как граф из окошка вылез на лестницу, спустился с нее и потащил мертвеца в сад. Там он стал рыть яму, в которую хотел его опустить. «Теперь, — подумал вор, — самое подходящее время!»

Проворно выскочил он из своего угла, взобрался по лестнице — и прямо в опочивальню к графине. «Голубушка, — заговорил он голосом графа, — вора-то я убил, но ведь он все же мне крестник и был-то он скорее плутом, нежели злодеем, поэтому я не хочу предавать его позору, да и бедных родителей его жалко. Вот я и хочу до рассвета сам похоронить его в саду, чтобы огласки не было. Дай, кстати, мне простыню из-под себя, я заверну в нее покойника и зарою его, как собаку».

Графиня отдала ему простыню.

«А знаешь что еще? — сказал вдруг мнимый граф. — На меня нашел порыв великодушия: давай мне и кольцо свое! Этот несчастный из-за этого кольца жизни не пожалел, так уж пусть возьмет его с собой в могилу!»

Графиня не хотела перечить графу, и хоть очень неохотно, но все же сняла с пальца кольцо и отдала его вору. Тот улизнул с кольцом и простыней и благополучно прибыл домой, прежде чем граф покончил в саду со своей работой могильщика.

Какое же лицо было на другое утро у графа, когда мастер-вор пришел и подал ему свои трофеи! «Кто же ты в самом деле? Колдун, что ли? — воскликнул он. — Кто тебя вырыл из могилы, в которую я сам тебя опустил? Кто оживил тебя?» — «Меня вы не изволили опускать в могилу, — ответил вор, — вы в ней похоронили висельника».

И он рассказал графу подробно, как все было. И граф вынужден был отдать справедливость его чрезвычайной ловкости и хитрости. «Но ведь это еще не все! — сказал граф. — Тебе еще предстоит решить третью задачу. Если это тебе не удастся, остальное тебя не спасет!»

Мастер-вор только усмехнулся и ничего не ответил графу.

С наступлением ночи вор пришел с длинным мешком за спиной, с большим узлом под мышкой и с фонарем в руке к храму. В мешке у него были живые раки, в узле — коротенькие восковые свечки. Он присел на кладбище, вытащил рака из мешка, а из узла восковую свечку, которую прилепил ему на спину, потом зажег свечку, опустил рака на землю и пустил его ползать. Затем то же самое он сделал с другими раками и так распустил всех раков по кладбищу. Потом он накинул на себя длинную черную одежду, нечто вроде монашеской рясы, и прилепил себе седую бороду к подбородку.

Сделавшись совершенно неузнаваемым, он взял мешок, в котором принес раков, вошел в храм, в котором никого не было, и поднялся на кафедру.

Часы на башне пробили полночь; и едва только замер последний удар, вор начал с кафедры кричать громким и зычным голосом: «Услышьте все вы, люди грешные! Пришел конец свету, светопреставление близится! Услышьте, услышьте! Кто желает с моей помощью попасть в рай небесный, пусть лезет в мой мешок! Я там привратником служу, я отпираю и запираю врата рая. Взгляните, по Божьей ниве уже бродят умершие и собирают свои косточки. Придите, придите и полезайте в мой мешок! Пришел конец миру!»

Крик этот разнесся по всей деревне.

Пастор и причетник, которые жили поблизости от храма, услышали его первые. Когда они еще и увидели свечи, которые всюду мелькали по кладбищу, то поняли, что совершается нечто необычное, и поспешили в храм.

Они с минуту прислушивались к той проповеди, которая раздавалась с кафедры, и затем причетник подошел к пастору и сказал: «Недурно бы нам воспользоваться случаем и пробраться в рай прежде, чем наступит светопреставление!» — «Ну, конечно! — откликнулся пастор. — Я и сам так же думаю, и, если хотите, мы с вами сейчас же отправимся!» — «Извольте, — ответил причетник, — но вам, господин пастор, вперед идти, а я за вами следом».

Пастор пошел вперед и взошел на кафедру, где мастер-вор открыл ему мешок. Пастор влез в него первый, а за ним причетник. Тогда наш хитрец крепко завязал их в мешке, ухватил его за конец и поволок по лестнице с кафедры. Каждый раз, когда оба дурня стукались головами о ступени, вор кричал: «Сейчас мы уже переходим через горы!» Затем он протащил их и через деревню и, перетаскивая через лужи, приговаривал: «Теперь несемся через влажные облака».

А когда вор стал их втаскивать вверх по лестнице замка, он воскликнул: «Теперь уж взбираемся на небесную лестницу и скоро вступим на первый двор рая».

Взобравшись на самый верх, вор втащил мешок на голубятню, и, когда голуби стали летать вокруг, он спросил: «Слышите, как ангелы радуются и крылами машут?» Затем он запер дверь и ушел.

На другое утро пришел вор к графу и сказал ему, что и третью задачу выполнил: пастора вместе с причетником унес из храма. «А куда же ты их девал?» — «Они оба, посаженные в мешок, теперь находятся у вас на голубятне и воображают себе, что унесены на небо».

Граф поднялся наверх и убедился в том, что вор не обманул его.

Когда пастор и причетник были выпущены из мешка, граф обратился к вору и сказал: «Ну, ты — из воров вор. И ты точно разрешил все заданные тебе задачи. На этот раз ты выпутался из дела благополучно, но все же уходи из моего графства, потому что как только ты опять за свое ремесло примешься, можешь смело рассчитывать на виселицу». После этого мастер-вор распрощался со своими родителями и опять ушел бродить по белу свету. С тех пор никто уже ничего более о нем не слышал.

Жила-была женщина — настоящая ведьма, и были у нее две дочери. Одна была безобразная и злая, и ту она любила, потому что это была ее родная дочь. Другая была прекрасна собой и сердцем добра, и ту ведьма ненавидела, потому что она ей приходилась падчерицей.

Однажды падчерица надела фартучек, и он до такой степени понравился ее названой сестре, что та, завидуя, потребовала у матери и себе такой же фартучек.

«Повремени, дитятко, — сказала ведьма, — будет и у тебя фартучек. С твоей названой сестрицей давно расправиться следует, и вот сегодня ночью, как только она заснет, я приду к вашей кровати и отрублю ей голову. Позаботься только о том, чтобы лечь в постели у нее за спиной, а ее повыдвинь вперед».

Бедняжка и точно поплатилась бы жизнью, если бы из укромного уголка не подслушала всю беседу матери с дочкой.

За целый день бедная падчерица не посмела даже шагу ступить за порог дома. А когда вечером пришло время спать ложиться, бедная девушка должна была первая улечься в постель, чтобы ее злая сестра, как и велела ей мать, могла лечь позади. Но когда та заснула, падчерица несколько выдвинула ее вперед, а сама залезла за ее спину, к стенке.

Среди ночи старуха подкралась к постели, держа в правой руке топор, а левой ощупала, лежит ли кто-нибудь, выдвинувшись головой вперед. И затем, ухватив топор обеими руками, отрубила голову своей родной дочери.

Когда она удалилась, падчерица поднялась с постели, пошла к своему милому, которого звали Роландом, и постучалась у его двери.

Когда он к ней вышел, девушка сказала: «Слушай, миленький Роланд, мы должны отсюда бежать как можно скорее: мачеха хотела меня убить, но вместо меня убила свою родную дочь. Когда рассветет и она увидит, что сделано ею, мы погибли!» — «Однако же я тебе советую, — сказал Роланд, — чтобы перед побегом ты взяла у мачехи из дома ее волшебный жезл, а не то мы не сможем спастись от ее преследований никаким бегством».

Девушка принесла волшебный жезл ведьмы, а затем взяла отрубленную голову сестры и накапала три капли крови: одну перед постелью на полу, одну в кухне и одну на лестнице.

После этого девушка поспешно удалилась вместе со своим возлюбленным Роландом.

Когда же старая ведьма проснулась поутру, она кликнула свою дочку и хотела отдать ей фартучек падчерицы, но та не явилась на ее зов. «Да где же ты?» — крикнула ведьма.

«Здесь я — на лестнице, подметаю!» — ответила ведьме одна из капелек крови.

Старуха вышла на лестницу, никого там не увидела и еще раз крикнула: «Да где же ты?»

«Да здесь — в кухне, пришла погреться!» — ответила ей вторая капелька крови.

Ведьма пошла в кухню, но и там никого не нашла. «Да где же ты?» — закричала она дочке в третий раз.

«Ах, да здесь же я — в постели, сплю», — крикнула ведьме третья капелька крови.

Та пришла в комнату, к постели — и что же там увидела? Свое родное дитя, которое плавало в крови и которому она своими руками отрубила голову.

Ведьма пришла в ярость, бросилась к окну, и так как она обладала способностью очень далеко видеть, то увидела свою падчерицу, которая поспешно удалялась со своим милым Роландом. «Не уйдете вы от меня! — прошипела ведьма. — Как бы далеко вы ни были, все равно не уйдете!»

Она тотчас обула свои сапоги-скороходы и за один шаг проделала путь, на который обычный человек час потратит. Немного времени спустя она уже нагнала обоих беглецов. Но, завидев издали ведьму, девушка превратила при помощи волшебного жезла своего милого в озеро, а сама обернулась уточкой и стала среди того озера плавать.

Ведьма остановилась на берегу, стала бросать утке крошки хлеба и всеми силами старалась приманить ее к берегу. Но утка себя приманить не дала, и старая ведьма принуждена была вечером вернуться домой, так ничего и не добившись.

А падчерица со своим милым снова приняли свой обычный вид и еще целую ночь шли путем-дорогой до рассвета.

На рассвете падчерица обернулась сама в прекрасный цветок среди терновой изгороди, а своего милого Роланда превратила в музыканта со скрипкой.

Вскоре после того явилась следом за ними ведьма и сказала музыканту: «Милый музыкант, дозволено ли будет мне сорвать этот цветок?» — «О да, конечно, — ответил музыкант, — я даже помогу тебе, подыгрывая на своей скрипке».

И вот, когда ведьма поспешно залезла в изгородь, стараясь поскорее сорвать цветок (она, конечно, знала, кто цветком обернулся), музыкант начал подыгрывать, и ведьме волей-неволей пришлось плясать, потому что музыка эта была волшебная.

И чем быстрее он наигрывал, тем выше она подпрыгивала, а терновник срывал с нее одежду клочьями и терзал ее тело. Так как музыкант не переставал играть, ведьма плясала до тех пор, пока не пала мертвой на землю.

Когда падчерица с милым избавились от ведьмы, Роланд сказал: «Я теперь отправлюсь к моему отцу и займусь приготовлениями к свадьбе». — «Ну, а я покамест здесь останусь, — сказала девушка, — и подожду тебя. А для того чтобы никто меня не узнал, я обернусь красноватым камнем».

Роланд ушел, а девушка, превратившись в красноватый камень, осталась на поле и стала ждать своего милого.

Но когда Роланд вернулся домой, он попал в западню к другой женщине, которая довела его до того, что он забыл свою милую.

Долго ждала его девушка, но он не вернулся. Запечалилась бедняжка и обернулась цветком, подумав: «Авось кто-нибудь пойдет этим путем-дорогой и меня растопчет».

Случилось, однако же, что на том поле пастух пас овец, увидел цветок, сорвал его, потому что он уж очень красивым ему показался, отнес домой и положил к себе в ящик.

С той поры все в доме пастуха стало совершаться каким-то чудом: чуть он поутру встанет, а уже вся работа в доме сделана, комната выметена, стол и лавка чисто протерты, огонь в очаге разведен и вода в дом наношена.

А в полдень, когда пастух возвращался домой, у него уже и стол был накрыт, и хорошее кушанье подано. Он даже и понять не мог, как это происходило, потому что он никогда никого не видел в своем домике, да негде было в нем и спрятаться.

Понравился пастуху этот тщательный уход за его домом, но затем он стал даже этих домашних чудес понемногу побаиваться.

Пошел он к одной ведунье и спросил у нее совета. Ведунья сказала: «Тут колдовство в дело замешано. Как-нибудь рано утром приметь, не движется ли что-нибудь в комнате. Если что-то увидишь, что бы там ни было, тотчас набрось белый платок — и действие волшебства сразу прекратится».

Пастух решил поступить, как ему было сказано, и на другое утро на самом рассвете он увидел, как ящик стола открылся и из него вышел цветок. Подскочил он к цветку и набросил на него белый платок.

И тотчас цветок обратился красивой девушкой, и она созналась ему, что была цветком и в виде цветка присматривала за его домашним хозяйством.

Рассказала она ему и о судьбе своей. Очень она пастуху понравилась, и он спросил у нее, не хочет ли она за него выйти замуж. Однако девушка ответила: «Нет», так как хотела все же остаться верной своему милому Роланду, хоть тот и покинул ее. Но она пообещала, что не уйдет из дома пастуха и будет продолжать вести его хозяйство.

Тут как раз подошло время свадьбы Роланда, и по старинному обычаю было по всей стране объявлено, чтобы все девушки собирались на свадьбу и славили молодых песнями. Красная девица как услыхала об этом, так запечалилась, что у нее сердце разрывалось на части. Она не хотела идти на эту свадьбу, но другие девушки зашли за ней и увели ее с собой.

Когда наступала ее очередь петь в честь новобрачных, она отходила в сторонку, пока не осталась одна-одинешенька, и пришлось ей наконец пропеть свою песню.

Но едва только она запела и Роланд услышал ее пение, как вскочил он и воскликнул: «Этот голос мне знаком! Это поет моя настоящая невеста, и другой я не желаю!»

Все, что он уже успел позабыть и что давно изгладилось из его памяти, вдруг вновь проснулось в его сердце.

Тогда верная Роланду девушка пошла с ним под венец, ее страдания окончились, и наступили для нее дни счастья и радости.

В Никее, моем милом родном городе, жил один человек, которого звали Маленьким Муком. Хотя я был тогда еще очень молод, все же могу представить его себе еще вполне хорошо, особенно потому, что однажды из-за него отец высек меня до полусмерти. Маленький Мук во времена моей юности был уже стариком, но ростом всего в три или четыре фута, причем он имел странную фигуру: его тело, маленькое и изящное, увенчивала огромная голова, которая была гораздо больше, чем у других людей. Он жил совершенно один в большом доме и даже сам варил себе пищу, причем в городе не знали бы, жив он или умер — ведь он выходил только раз в месяц, — если бы в обеденный час из его дома не поднимался густой дым. По вечерам часто видели, как он взад и вперед ходит по крыше, хотя с улицы казалось, что по крыше бегает одна только его большая голова.

Я и мои товарищи были злыми мальчиками, которые охотно дразнили и насмехались над всеми, поэтому всякий раз, когда Маленький Мук выходил из дома, для нас был праздник. В определенный день мы собирались перед его домом и ждали его появления. Когда отворялась дверь, сперва показывалась большая голова с еще большим тюрбаном, а затем следовало остальное тельце, одетое в потертый плащик, широкие шаровары и широкий пояс, на котором висел длинный кинжал, такой длинный, что было не разобрать: Мук надет на кинжал или кинжал на Мука. Как только он выходил, воздух оглашался нашим радостным криком. Мы бросали вверх свои шапки и как сумасшедшие плясали вокруг него. А Маленький Мук важно кивал головой и кланялся нам, затем неторопливо направлялся вниз по улице, причем шлепал ногами, потому что на нем были такие большие и широкие туфли, каких я нигде больше не видел. Мы, мальчики, бежали вслед и кричали: «Маленький Мук, Маленький Мук!»

Мы часто забавлялись так, и к своему стыду я должен сознаться, что поступал хуже всех: часто дергал Мука за плащик, а однажды даже наступил ему сзади на большие туфли, и он упал. Это показалось мне очень смешным, но мой смех прошел, когда я увидел, что Маленький Мук направился к дому моего отца. Он вошел прямо в дом и некоторое время провел там. Я остался возле дверей и видел, как Маленький Мук спустя время вышел в сопровождении моего отца, который почтительно держал его за руку и затем с поклонами простился с ним. Я почувствовал неладное и поэтому долго оставался в своей засаде, но наконец меня погнал домой голод, которого я боялся сильнее побоев, и смиренно, с опущенной головой я предстал пред отцом.

— Ты, как я слышал, издевался над нашим добрым Муком? — произнес отец очень строгим тоном. — Я расскажу тебе историю этого Мука, и ты, наверное, не будешь больше насмехаться над ним, но прежде и после этого ты получишь то, что обычно.

Обычно это были двадцать пять ударов, которые отец всегда отсчитывал очень точно.

Когда я получил свои удары сполна, отец велел мне внимательно слушать и начал рассказывать о Маленьком Муке.

Отец Маленького Мука по имени Мукра был в Никее уважаемым, но бедным человеком. Он жил почти так же уединенно, как теперь живет его сын. Мукра очень стыдился, что Мук — карлик, поэтому ничему его не учил, и тот рос в невежестве. Маленький Мук даже в шестнадцать лет был еще наивным ребенком, и отец, человек серьезный, всегда порицал его за это.

Однажды старик неудачно упал, расшибся и умер, оставив Маленького Мука бедным и неученым. Жестокие родственники, которым умерший был должен больше, чем мог заплатить, выгнали бедного малютку из дома и отправили его искать по свету свое счастье. Маленький Мук не смог этому противиться и попросил себе только отцовскую одежду, которую ему и отдали. Его отец был высоким, статным человеком, поэтому его одежда не годилась сыну. Однако Мук нашел выход: он обрезал то, что было слишком длинным, и потом надел. Шаровары, правда, остались слишком широкими, а тюрбан чересчур большим, но Мука это не смутило. Он заткнул за пояс длинный дамасский кинжал своего отца, взял палочку и вышел за ворота.

Целый день Мук провел в пути, свято веря, что вот-вот найдет свое счастье. Если ему попадался на земле осколок стекла, блестевший в солнечных лучах, он прятал его в карман, полагая, что тот превратится в прекраснейший алмаз; если видел вдали купол мечети, сиявший, как в огне, если видел озеро, блестевшее, как зеркало, то с радостью спешил к ним, думая, что пришел в волшебную страну. Но увы! Вблизи эти призраки исчезали, а усталость и бурчащий от голода желудок вскоре дали понять Муку, что он находится еще в стране смертных. Так он скитался два дня, голодный и печальный, и отчаялся уже найти свое счастье. Растения и плоды были его единственной пищей, жесткая земля — кроватью.

Утром на третий день Мук увидел с возвышенности большой красивый город. Пораженный, он остановился и стал рассматривать местность. «Да, тут малютка Мук найдет свое счастье! — сказал он сам себе и, несмотря на свою усталость, радостно подпрыгнул. — Тут или нигде!» Он собрал оставшиеся силы и направился к городу. Казалось, что он совсем близко, однако Мук смог достигнуть его только в полдень, потому что его маленькие ноги так устали, что почти совсем отказывались служить ему, и бедняге часто приходилось отдыхать где-нибудь в тени.

Наконец Мук подошел к воротам города. Он отряхнул свой плащик, красивее повязал пояс, поправил на голове тюрбан и длинный кинжал за поясом. Потом Мук стер с башмаков пыль, взял свою палочку и бодро вошел в ворота.

Он прошел уже несколько улиц, но нигде не отворилась ни одна дверь, ниоткуда не позвали, как он воображал: «Маленький Мук, войди, поешь и попей и дай отдохнуть своим ножкам!»

И вот, вдруг в одном большом доме отворилось окно, из него выглянула старая женщина и позвала певучим голосом:

Дверь отворилась, и Мук увидел, что в дом стали входить во множестве собаки и кошки. Несколько минут он стоял в нерешительности, последовать ли ему их примеру, но наконец собрался с духом и вошел в дом. Перед ним шествовали несколько молодых кошечек, и Мук решил следовать за ними, потому что они, должно быть, знали, где кухня.

Когда Мук поднялся по лестнице, он встретил ту старую женщину, которая выглядывала в окно. Она сердито посмотрела на него и спросила, что ему нужно.

— Ты ведь всех приглашала к своей каше, — ответил Маленький Мук, — а я очень голоден и поэтому тоже пришел.

Старуха громко засмеялась и сказала:

— Откуда же ты пришел, чудак? Весь город знает, что я варю кашу только для своих милых кошек. Иногда, правда, как видишь, приглашаю и соседских.

Маленький Мук рассказал старой женщине, как тяжело ему пришлось после смерти отца, и попросил дать ему сегодня поесть вместе с кошками. Старуха, которой понравился чистосердечный рассказ малютки, позволила ему быть ее гостем и вдоволь дала ему поесть и попить. Когда он подкрепился, она внимательно поглядела на него и затем сказала:

— Маленький Мук, оставайся у меня на службе! У тебя будет пустяшная работа и очень хорошее содержание.

Мук, которому понравилась кошачья каша, согласился и таким образом стал слугой госпожи Ахавци. У него была легкая, но странная служба: у госпожи Ахавци были два кота и четыре кошки, и маленький Мук должен был каждое утро вычесывать им шерсть и натирать кошек драгоценными мазями. Если хозяйка уходила, он должен был присматривать за ними; когда они ели, он подавал им блюда, а ночью укладывал их на шелковые подушки и укутывал бархатными одеялами. В доме было еще несколько маленьких собак; им Мук тоже должен был прислуживать, но с ними было не так много хлопот, как с кошками, с которыми госпожа Ахавци обращалась, как с собственными детьми.

Некоторое время Маленькому Муку жилось вполне хорошо: у него всегда была еда и мало работы, а старая госпожа, по-видимому, была очень довольна им. Но мало-помалу кошки стали шаловливыми: когда старуха уходила, они как бешеные начинали прыгать по комнатам, разбрасывали все вещи и разбивали много прекрасной посуды. А услыхав, что хозяйка идет по лестнице, они залезали на свои подушки и уютно сворачивались на них, как ни в чем не бывало. Видя свои комнаты опустошенными, госпожа Ахавци сердилась и во всем обвиняла Мука. Он мог как угодно уверять ее в своей невиновности, но она верила своим кошкам больше, чем слуге.

Маленького Мука это очень огорчало, и он решил, что здесь, пожалуй, не найдет своего счастья и надо оставить службу у госпожи Ахавци. Но так как ему уже довелось испытать то, как плохо жить без денег, он решил каким-нибудь образом получить плату, которую его повелительница всегда обещала ему, но ни разу еще не выдавала. В доме госпожи Ахавци находилась комната, которая всегда была заперта и внутри которой Мук никогда не бывал. Но он слышал, что хозяйка часто возится в ней, и ему очень хотелось узнать, что она там прячет. Когда Мук стал думать о деньгах для путешествия, ему пришло в голову, что там, может быть, спрятаны сокровища хозяйки. Однако дверь всегда была крепко заперта, поэтому он не мог пробраться к сокровищам.

Однажды утром, когда госпожа Ахавци ушла, одна из собачек, с которой хозяйка обращалась всегда очень грубо, но у которой Мук разными дружескими услугами приобрел большое расположение, стала дергать его за широкие шаровары и при этом вела себя так, как будто приглашала Мука следовать за собой. Мук, который охотно играл с собаками, пошел за ней, и что же! — собачка привела его в спальню госпожи Ахавци, к маленькой двери, которой он прежде никогда там не замечал. Дверь была полуоткрыта, собачка вошла, а Мук последовал за ней. Как же радостно он был поражен, увидев, что находится в той самой комнате, в которую уже давно мечтал попасть. Он стал все осматривать в поисках денег, но ничего не нашел. Вокруг были только старые платья и причудливой формы сосуды. Один из этих сосудов выделялся среди других: он был из хрусталя и на нем были вырезаны прекрасные фигуры. Мук поднял его и, разглядывая, стал поворачивать во все стороны. О ужас! Он не заметил, что у сосуда была неплотно закрыта крышка! Крышка упала и разбилась на тысячу кусков…

Маленький Мук долго стоял, помертвев от ужаса. Теперь его судьба была решена: нужно было бежать, пока старуха не убила его. Мук еще раз осмотрелся в поисках того, что он мог взять в качестве платы за работу, и ему попалась на глаза пара ужасно больших туфель. Они, правда, были некрасивые, но его собственные уже почти развалились. Эти туфли понравились ему также своими размерами, ведь если люди увидят у него на ногах большие туфли, они поймут, что он вышел из детских лет. Итак, Мук быстро снял свои туфли и надел новые. Тросточка с вырезанной львиной головой, как ему показалось, тоже стояла в углу совсем напрасно, поэтому он взял ее с собой и поспешил из комнаты. Затем Мук пошел в свою комнату, надел плащик, повязал отцовский тюрбан, засунул кинжал за пояс и быстро, как только мог, побежал из дома и из города.

Он уже давно покинул пределы города, но из страха перед старухой продолжал бежать дальше, несмотря на усталость. За всю свою жизнь он не бегал так быстро. Муку даже показалось, что он не может остановиться: какая-то невидимая сила увлекала его вперед. Наконец он заметил, что, похоже, в туфлях есть что-то особенное, потому что они стремились все дальше и тащили его за собой. Мук попробовал остановиться, но ему не удалось. Выбившись из сил, он закричал сам себе, как кричат лошадям: «Тпру, тпру!» Туфли остановились, и Мук в изнеможении бросился на землю. Он так устал, что почти мгновенно заснул. Во сне ему явилась собачка из дома госпожи Ахавци и сказала: «Милый Мук, ты еще не вполне знаешь, как пользоваться этими туфлями. Знай, что если ты в них трижды повернешься на одной ноге на каблуке, то сможешь полететь, куда только захочешь. А палочкой ты можешь находить сокровища: где зарыто золото, там она трижды ударит по земле, а где серебро — дважды».

Проснувшись, Маленький Мук стал размышлять о чудесном сне и решил тотчас же испытать туфли. Он надел их, приподнял одну ногу и начал поворачиваться на каблуке. Тот, кто когда-нибудь пробовал проделать этот фокус в неимоверно больших туфлях, тот не удивится, что Маленькому Муку не сразу удалось это сделать, тем более что его большая тяжелая голова очень мешала: она перетягивала тело то на одну, то на другую сторону.

Несколько раз бедный малютка падал, однако продолжал повторять свои попытки, и наконец у него получилось: он, как колесо, завертелся на каблуке, тут же пожелал оказаться в ближайшем большом городе — и туфли подняли его в воздух и с быстротой ветра понесли сквозь облака!

И вот, прежде чем Маленький Мук успел опомниться, он оказался на большой площади со множеством лавок и толпой людей, суетливо снующих взад и вперед. Мук попробовал пройтись среди толпы, но вскоре счел более благоразумным отправиться на какую-нибудь улицу поспокойнее, потому что на площади ему постоянно наступали на туфли, вынуждая его спотыкаться и падать.

Теперь наступило время, когда Маленькому Муку надо было серьезно призадуматься о том, что он может предпринять, чтобы заработать немного денег. У него, правда, была палочка, которая указывала ему зарытые сокровища, но где ему сейчас найти место с зарытым золотом или серебром? Пожалуй, в крайности он мог бы показывать себя за деньги, но для этого он был все-таки слишком горд. Наконец он вспомнил о туфлях. «Пожалуй, они помогут мне добыть пропитание», — подумал Мук и решил наняться скороходом. А так как он мог надеяться, что за такую службу лучше всех заплатит правитель этого города, то он разузнал, где находится дворец. У ворот дворца стояла стража, которая спросила его, что он здесь ищет. Услышав ответ, что он ищет службу, стражники отослали Мука к надсмотрщику рабов. Мук изложил ему свое желание стать королевским гонцом.

Надсмотрщик смерил его взглядом с головы до ног и грозно произнес:

— Как? Ты, со своими короткими ножками, хочешь сделаться королевским скороходом? Пошел прочь, я здесь не затем, чтобы забавляться со всякими дураками!

Но Маленький Мук стал уверять его, что вполне серьезно говорит о своем предложении и готов состязаться с самым быстрым гонцом. Это надсмотрщику показалось очень смешным. Он велел Муку приготовиться к вечеру для состязания в беге, отвел его на кухню и позаботился, чтобы Муку дали как следует поесть и попить. А сам он отправился к королю и рассказал ему о Маленьком Муке и его предложении. Король был веселым человеком, поэтому он решил позабавиться и приказал на большом лугу, за дворцом, приготовить все необходимое для состязаний. Король рассказал своим принцам и принцессам, какое зрелище предстоит вечером, а те пересказали это своим слугам, поэтому с наступлением вечера все, у кого были ноги, высыпали на луг, на котором уже были устроены подмостки для зрителей.

Когда король со своими сыновьями и дочерьми заняли места на подмостках, на луг вышел Маленький Мук и чрезвычайно грациозно поклонился. Увидев малютку, зрители пришли в изумление, ведь такой фигуры им еще никогда не доводилось видеть: тельце с огромной головой, плащик и широкие шаровары, длинный кинжал за широким поясом, маленькие ножки в широких туфлях — нет, это было слишком забавно, чтобы не рассмеяться громко! Но смех не смутил Маленького Мука. Он гордо стоял, опираясь на палочку, в ожидании своего соперника. Надсмотрщик рабов, согласно желанию Мука, выбрал самого лучшего бегуна. Тот вышел, стал рядом с карликом, и оба застыли в ожидании сигнала. И вот, как только принцесса Амарца махнула, как было условлено, своим покрывалом, два бегуна, как две стрелы, пущенные в одну цель, понеслись по лугу.

Сначала соперник Мука значительно опередил его, но вскоре Мук в своих туфлях-скороходах догнал его, затем обогнал и благополучно достиг цели, в то время как его соперник все еще продолжал бежать, тяжело дыша. Удивление на несколько минут сковало зрителей, но когда король первым захлопал в ладоши, толпа возликовала:

— Да здравствует Маленький Мук, победитель состязания в беге!

Между тем Маленького Мука подвели к королю, и он, бросившись перед королем ниц, произнес:

— Могущественнейший король, я показал тебе сейчас только небольшой образчик своего искусства. Соблаговоли же дозволить, чтобы мне дали место среди твоих гонцов!

Король ответил:

— Нет, ты будешь моим личным гонцом, любезный Мук! Ты будешь ежегодно получать сто золотых жалованья и есть за столом моих первых слуг.

Итак, Мук уже готов был подумать, что наконец нашел счастье, которое так долго искал, и был от души рад и доволен. Он стал пользоваться даже особой милостью короля, который посылал его с самыми спешными и самыми тайными посланиями. Мук же всегда исполнял поручения с величайшей точностью и совершенно непостижимой быстротой.

Но беда заключалась в том, что слуги короля невзлюбили Мука. Они с неудовольствием видели, что из-за карлика, который ничего не умел больше, как только быстро бегать, они теряют расположение своего государя. Поэтому они стали устраивать против Мука разные заговоры, чтобы опорочить его. Однако все эти заговоры разбивались о большое доверие, которое король питал к своему тайному обер-лейб-гонцу (за короткое время Мук получил это почетное звание).

Тем временем Мук и не думал мстить своим врагам — для этого у него было слишком доброе сердце. Нет, он думал о том, как найти средство сделаться необходимым своим врагам и любимым ими. И вот он вспомнил о своей палочке! Ведь если он найдет сокровища, подумал Мук, люди сделаются благосклоннее к нему. Он уже слышал, что отец здешнего короля зарыл в землю много своих сокровищ, когда на его страну напали враги. Говорили также, что он умер, не сообщив сыну, где зарыт клад. Вспомнив об этом, Мук решил теперь всегда брать с собой палочку в надежде пройти когда-нибудь мимо того места, где зарыты деньги старого короля.

Однажды вечером случай привел его в отдаленную часть дворцового сада, в которой редко кто бывал. Вдруг он почувствовал, что палочка в его руке вздрогнула и три раза ударила о землю. Мук тотчас вынул кинжал, сделал зарубки на стоявших рядом деревьях и поспешил во дворец. Там он отыскал заступ и стал дожидаться ночи.

Однако откапывание сокровищ доставило Маленькому Муку гораздо больше хлопот, чем он предполагал. Его руки были слишком слабыми, а заступ — слишком тяжелым. Он проработал, вероятно, часа два, прежде чем вырыл яму глубиной в несколько футов. Наконец Мук наткнулся на что-то твердое и, расчистив землю, увидел большую железную крышку. Он осторожно спустился в яму, чтобы посмотреть, что скрывается под крышкой, и обнаружил большой горшок, наполненный золотыми монетами. Сил у Мука было недостаточно, чтобы поднять горшок, поэтому он набрал золота в шаровары и пояс, сколько мог унести, и даже свой плащик наполнил им, тщательно прикрыл яму и направился во дворец. Но, право, если бы на ногах у него не было волшебных туфель, он не сошел бы с места — таким тяжелым было золото. Муку удалось незамеченным добраться до своей комнаты, и там он спрятал золото под подушками своего дивана.

Когда Маленький Мук увидел себя обладателем такого большого количества золота, он подумал, что с его помощью сможет кого-то из своих врагов сделать искренними друзьями. Какой же наивный! Добрый Мук не получил должного воспитания, иначе он, конечно, знал бы, что золотом не приобретешь истинных друзей. Ах, лучше бы он убежал с полным золота плащиком! Ведь с тех пор как Маленький Мук стал раздавать золото, к нему стали относиться еще хуже. Главный повар Аули говорил: «Он фальшивомонетчик». Надсмотрщик рабов Ахмед твердил: «Он выманил это у короля своей болтовней». А казначей Архац, злейший враг Мука, который сам порой запускал свою руку в казну короля, прямо сказал: «Он украл золото». И вот, придворные сговорились против Мука, и однажды главный кравчий Корхуц явился к королю нарочито печальным и грустным. Заметив его печальное выражение лица, король спросил, что случилось.

— Ах! — ответил кравчий. — Я огорчен тем, что потерял милость своего государя!

— Что за вздор ты говоришь, друг Корхуц? — возразил ему король. — С каких это пор я не освещаю тебя солнцем своей милости?

Тогда главный кравчий ответил, что тайного обер-лейб-гонца король осыпает золотом, а своим бедным, верным слугам ничего не дает.

Очень изумленный этим известием, король велел рассказать обо всем, и заговорщики легко внушили ему подозрение, что Мук каким-то образом украл деньги из казны. Этот оборот дела очень устраивал казначея, которому надо было замести следы. В итоге король отдал приказ тайно следить за каждым шагом Маленького Мука, чтобы поймать его на месте преступления. И вот, однажды Маленький Мук, увидев, что запас золота благодаря его щедрости очень истощился, взял заступ и направился в дворцовый сад, чтобы там пополнить свои запасы. За ничего не подозревавшим Муком осторожно последовала стража с главным поваром Аули и казначеем Архацем во главе. В ту минуту, когда Мук уже хотел положить золото из горшка в свой плащик, стражники набросились на него, связали и тотчас повели к королю.

Рассерженный тем, что прервали его сон, король принял своего бедного обер-лейб-гонца очень немилостиво и тотчас учинил над ним допрос. Тем временем вырыли из земли горшок и вместе с заступом и полным золота плащиком Мука положили к ногам короля. Казначей заявил, что он со своей стражей застал Мука врасплох, когда тот зарывал в землю этот горшок с золотом.

Король стал допрашивать обвиняемого: правда ли это и откуда он получил золото, которое зарывал.

Маленький Мук рассказал, что он нашел этот горшок в саду и что он хотел не зарыть, а наоборот — вырыть его.

Все присутствовавшие громко рассмеялись, услышав такое оправдание, а король, крайне разгневанный, воскликнул:

— Несчастный, ты хочешь так глупо и подло обмануть своего короля, обокрав его?! Казначей Архац! Я приказываю тебе сказать, признаешь ли ты обнаруженную сумму за ту самую, которой недостает в моей казне?

Казначей, разумеется, ответил, что он вполне уверен в этом, что столько или еще больше недостает с некоторого времени в королевской казне.

Тогда король приказал заковать Маленького Мука в тесные оковы и отвести его в башню, а казначею передал золото, чтобы тот отнес его в казну. Довольный счастливым для себя исходом дела, казначей ушел и дома стал пересчитывать блестящие золотые монеты. Но этот злой человек не знал, что на дне в горшке лежала записка, в которой было сказано: «Враг наводнил мою страну, поэтому я скрываю здесь часть своих сокровищ. Кто бы ни нашел это, да поразит его проклятие, если он тотчас же не передаст сокровища моему сыну! Король Сади».

В тюрьме Маленький Мук предался печальным размышлениям. Он знал, что за кражу королевского имущества полагается смерть, но все-таки не хотел открывать королю тайну своей палочки, не без основания опасаясь лишиться и ее, и своих туфель. К сожалению, туфли не могли уже ему помочь, потому что, прикованный к стене тесными цепями, Мук не мог, как ни старался, повернуться на каблуке. Но когда на другой день ему объявили о смерти, он подумал, что уж лучше жить без волшебной палочки, чем умереть с ней, и попросил у короля тайной аудиенции.

Когда Мук открыл королю свою тайну, тот сначала не поверил ему, но Маленький Мук пообещал провести опыт, если король согласится не умерщвлять его. Тогда король велел зарыть в землю немного золота и приказал Муку отыскать его своей палочкой. Мук за несколько минут справился с этим, потому что палочка ясно указала ему место, трижды ударившись о землю. Тогда король понял, что казначей обманул его, и послал злодею, как это принято на Востоке, шелковый шнурок, чтобы он сам удавился. А Маленькому Муку король сказал:

— Я, правда, обещал тебе жизнь, но мне кажется, что ты владеешь еще одной тайной. Поэтому ты останешься в вечном заключении, если не расскажешь, как тебе удается так быстро бегать.

Маленький Мук, у которого даже одна ночь в башне отняла всякую охоту оставаться в заключении, признался, что все его искусство заключается в туфлях, но не сказал королю, как надо поворачиваться на каблуке. Чтобы проверить слова Мука, король надел туфли — и как безумный понесся по саду. Он хотел было остановиться, но не знал, как это сделать, а Маленький Мук, который не мог отказать себе в небольшой мести, заставил короля бегать до тех пор, пока тот не упал без чувств.

Когда король пришел в сознание, он страшно разгневался на Маленького Мука, заставившего его бегать до бесчувствия.

— Я дал слово даровать тебе свободу и жизнь, но ты должен в течение двенадцати часов покинуть мою страну, иначе я все же велю повесить тебя! А туфли и палочку я забираю в свою сокровищницу.

И вот, таким же бедным, как и был, Маленький Мук покинул страну, проклиная свою глупость. К счастью, страна, откуда он был изгнан, была невелика, поэтому уже через восемь часов он был возле границы, хотя идти без волшебных туфель ему было очень тяжело.

Когда Мук перешел через границу, он свернул с дороги, чтобы отыскать в большом лесу самую дремучую глушь. Он решил жить там одиноко, потому что возненавидел всех людей.

Наконец он нашел место, которое показалось ему вполне подходящим: светлый ручей, окруженный большими тенистыми смоковницами, и мягкая трава манили его к себе. Бедный Мук бросился на землю с твердым намерением не принимать больше пищу и ожидать здесь смерти.

Печально размышляя о смерти, он заснул, а когда проснулся, его стал мучить голод. Тут Мук подумал, что голодная смерть — опасная вещь, и стал озираться по сторонам в поисках чего-нибудь съедобного.

На дереве, под которым он спал, висели великолепные спелые смоквы. Мук сорвал себе несколько штук, отлично наелся и потом спустился к ручью, чтобы утолить жажду. Как же велик был его ужас, когда в воде он увидел свое отражение: его голову украшали огромные уши, а лицо — толстый длинный нос! Несчастный, Мук схватился руками за уши.

— Я вполне заслуживаю ослиных ушей, — воскликнул он, — потому что, как осел, топтал ногами свое счастье!

Мук стал бесцельно бродить под деревьями и, когда опять почувствовал голод, съел еще несколько смокв, потому что кроме них ничего не нашел съедобного. Когда Мук поел, он попробовал спрятать уши под большим тюрбаном, чтобы иметь все-таки не слишком смешной вид. И тут он почувствовал, что уши стали снова маленькими! Он тотчас побежал назад к ручью, чтобы убедиться в этом, и в отражении увидел, что его уши имеют прежний вид и длинный безобразный нос превратился в нормальный нос. Мук тотчас догадался, что произошло: от первой смоковницы он получил длинный нос и уши, а вторая исцелила его. Он понял, что судьба еще раз дает ему в руки средство стать счастливым, поэтому Мук нарвал с каждого дерева столько плодов, сколько мог унести, и вернулся в ту страну, которую недавно покинул. Там, в первом же городке, он сменил одежду, чтобы его не узнали, а потом пошел дальше, к тому городу, где жил король.

Это было как раз в ту пору, когда спелые плоды были еще довольно редкими, поэтому Маленький Мук уселся со своим товаром у ворот дворца среди других торговцев. Мук знал, что королевский повар наведывается сюда, чтобы покупать разные редкости для королевского стола. И действительно, вскоре появился главный повар и стал осматривать товары. Наконец его взгляд упал и на корзинку Мука.

— Ах! Это блюдо, — воскликнул он, — наверняка понравится его величеству! Что ты хочешь за всю корзину?

Маленький Мук назначил умеренную цену, и они вскоре сторговались. Повар передал корзину рабу и пошел дальше, а Маленький Мук поспешил скрыться.

За обедом король был в очень хорошем расположении духа и не раз высказывал своему главному повару похвалы за хорошую стряпню. А тот, зная, что ему есть еще чем удивить короля, самодовольно улыбался. Наконец велели подать смоквы, при виде которых из уст всех присутствовавших вырвалось общее: «Ах!»

— Какие спелые и аппетитные! — воскликнул король. — Главный повар, ты просто молодец и заслуживаешь нашей совершенно особой милости!

Сказав так, король, который обычно был очень скуп на лакомые куски, собственноручно стал раздавать смоквы за своим столом. Каждый принц и каждая принцесса получили по две, придворные дамы, визири и аги[1] — по одной, а остальные король поставил перед собой и с большим удовольствием начал поедать.

— Боже мой, отец! Что с тобой? — воскликнула вдруг принцесса Амарца.

Все с изумлением взглянули на короля — и опешили, увидев у него огромные уши и длинный нос, который спускался ниже подбородка. Придворные посмотрели друг на друга, и ужас охватил их: все они имели безобразный вид!

Тотчас же послали за врачами, те приходили, назначали пилюли и микстуры, но никому их лекарства не помогли. Одному из принцев даже сделали операцию, но нос опять вырос.

Тем временем Мук на деньги, вырученные за смоквы, достал себе одежду, которая могла представить его врачом; длинная борода из козьей шерсти дополняла новый образ. С мешком, полным смокв, он отправился во дворец короля и, представившись иноземным врачом, предложил свою помощь. Поначалу к нему отнеслись с недоверием, но когда Маленький Мук дал одному из принцев съесть смокву и этим вернул его уши и нос в прежнее состояние, все захотели у него лечиться. Однако король молча взял Мука за руку и повел за собой в свои покои. Там он отпер дверь, которая вела в сокровищницу, и сделал Муку знак следовать за ним.

— Вот мои сокровища, — сказал король. — Выбирай себе все, что угодно, только избавь меня от позорного недуга!

Тем временем Маленький Мук успел оглядеться и увидел, что у самого входа на полу стоят его туфли, а рядом с ними лежит его палочка. Не подав виду, что их заметил, Мук стал расхаживать по залу, как будто рассматривает сокровища. Но стоило ему подойти к своим туфлям, как он поспешно вскочил в них, схватил палочку, сорвал свою фальшивую бороду и, не дав изумленному королю опомниться, выкрикнул:

— Вероломный король! Ты платишь неблагодарностью за верную службу! Прими же как вполне заслуженное наказание уродство! Я оставлю тебе ослиные уши, чтобы они ежедневно напоминали тебе о Маленьком Муке.

Сказав это, он быстро повернулся на каблуке и скрылся с глаз.

С тех пор Маленький Мук живет в нашем городе, в полном довольстве, но совершенно один, потому что не доверяет людям. То, что ему довелось пережить, сделало его мудрым человеком, который заслуживает уважения, а не насмешек, хотя его наружность способна вызвать улыбку.

На этом мой отец закончил свой рассказ. Я выразил ему свое раскаяние и на следующий день поведал своим товарищам об удивительной судьбе Маленького Мука. С тех пор уже никто больше не издевался над ним.

Однажды, в один прекрасный день, после обеда, багдадский калиф Хасид уютно уселся на свой диван. Он немного поспал, потому что был жаркий день, и, очнувшись после своего короткого сна, приобрел очень довольный вид. Он закурил длинную трубку розового дерева, начал пить небольшими глотками кофе, который подливал ему раб, и всякий раз, когда напиток казался ему вкусным, весело поглаживал себе бороду. Словом, по калифу было видно, что ему очень приятно. В этот час было лучше всего с ним разговаривать, потому что он был всегда в такие моменты очень милостив и снисходителен. Поэтому и его великий визирь Мансор ежедневно посещал его именно в это время. Вот и в этот раз он пришел, но против обыкновения имел очень задумчивый вид. Калиф вынул изо рта трубку и спросил:

— Почему у тебя такое задумчивое лицо, великий визирь?

Великий визирь крестообразно сложил руки на груди, поклонился своему государю и ответил:

— Государь, я не знаю, задумчивое ли у меня лицо, но там внизу, у дворца, стоит торговец, у которого такие прекрасные вещи, что мне досадно не иметь много лишних денег.

Калиф, который уже давно охотно порадовал бы своего великого визиря, послал вниз черного раба, чтобы привести торговца наверх. Вскоре раб вернулся с торговцем. Это был маленький, толстый человек, смуглый лицом и в оборванной одежде. Он принес сундук, в котором у него были всякие товары: жемчуг и кольца, богато оправленные пистолеты, кубки и гребни. Калиф и его визирь все пересмотрели, и калиф купил наконец для себя и Мансора прекрасные пистолеты, а для жены визиря — гребень. Когда торговец хотел уже закрыть сундук, калиф увидел в нем маленький ящичек и спросил, есть ли и там еще товары.

Торговец вынул ящичек и показал, что внутри коробка с черноватым порошком и бумага с очень странной надписью, которую не смогли прочесть ни калиф, ни Мансор.

— Эти вещи я получил однажды от купца, который нашел их в Мекке на улице, — сказал торговец. — Я не знаю, что это. Эти вещи к вашим услугам за ничтожную цену, я ведь ничего не могу сделать с ними.

Калиф, который собирал в своей библиотеке старинные рукописи, хотя и не мог читать их, купил рукопись и коробку и отпустил торговца. Он стал думать, как бы ему узнать, что написано в рукописи, и спросил визиря, не знает ли он кого-нибудь, кто мог бы разобрать ее.

— Всемилостивейший государь и повелитель, — ответил визирь, — у большой мечети живет один человек, которого зовут Селимом Мудрецом. Он знает все языки. Позови его, может быть, он разберет эти таинственные знаки.

Через некоторое время ученого Селима привели.

— Селим, — сказал ему калиф, — говорят, ты весьма учен. Взгляни-ка на эту рукопись, сможешь ли ты ее прочесть? Если сможешь, получишь от меня новое праздничное платье, если не сможешь — получишь двенадцать ударов по щеке и двадцать пять по подошвам, потому что тогда тебя напрасно называют Селимом Мудрецом.

Селим поклонился и сказал:

— Да будет воля твоя, государь!

Он долго и внимательно рассматривал рукопись и вдруг воскликнул:

— Это написано по-латыни, государь, или пусть меня повесят!

— Скажи, что там написано, — приказал калиф, — если это по-латыни.

Селим начал переводить: «Человек, ты, который найдешь это, восхвали Аллаха за его милость. Кто понюхает порошка из этой коробки и при этом скажет мутабор („я превращусь“), тот может превратиться во всякое животное и будет понимать также язык животных. Если он захочет опять возвратиться в свой человеческий образ, пусть трижды поклонится на восток и скажет это же слово! Но остерегайся смеяться, когда будешь превращен! Иначе волшебное слово совершенно исчезнет из твоей памяти и ты останешься животным!»

Когда Селим Мудрец прочел все это, калиф велел ему поклясться, что он никому не расскажет об этой тайне, подарил ему прекрасное платье и отпустил его. А своему великому визирю он сказал:

— Это я называю хорошей покупкой, Мансор! Как я буду рад сделаться животным! Завтра утром ты придешь ко мне, и мы пойдем в поле, понюхаем немного порошка, а затем будем подслушивать, что говорится в воздухе и в воде, в лесу и в поле.

Едва на другое утро калиф Хасид позавтракал и оделся, как уже явился великий визирь, чтобы сопровождать его на прогулку. Калиф сунул коробку с волшебным порошком за пояс и, приказав своей свите остаться, отправился в путь с одним великим визирем. Сперва они пошли по обширным садам, но напрасно высматривали какое-нибудь животное, чтобы испробовать свой порошок. Наконец визирь предложил пойти дальше, к пруду, где он часто видал аистов, которые своей важностью очень нравились ему.

Калиф одобрил предложение своего визиря и пошел с ним к пруду. Придя туда, они увидели аиста, который важно расхаживал, отыскивая лягушек и иногда что-то курлыча про себя. В то же время далеко вверху, в воздухе, они увидели другого аиста, летевшего к этому месту.

— Ручаюсь своей седой бородой, всемилостивейший государь, — сказал великий визирь, — что эти двое длинноногих поведут между собой прекрасный разговор. А что если нам сделаться аистами?

— Отлично! — обрадовался калиф.

— Но прежде еще раз вспомним, как сделаться опять людьми.

— Верно. Трижды поклонившись на восток и сказав мутабор, я буду опять калифом, а ты — визирем. Но только, ради неба, не надо смеяться, а то мы оба пропали.

Сказав так, калиф увидел, что другой аист парит над их головами и медленно опускается на землю. Он быстро вынул из-за пояса коробку, взял порядочную щепоть, предложил ее великому визирю, который тоже понюхал, и оба воскликнули: «Мутабор!»

Тут же их ноги сморщились и стали тонкими и красными ногами аистов, руки — крыльями, шея стала длиной в локоть, борода исчезла, а все тело покрыли мягкие перья.

— У вас красивый клюв, великий визирь, — сказал изумленный калиф. — Клянусь бородой Пророка, ничего такого я не видал в своей жизни!

— Покорнейше благодарю, — ответил великий визирь, кланяясь, — но, если я могу осмелиться утверждать, то аистом ваше высочество выглядит еще красивее, чем калифом. Однако пойдемте, если вам угодно, подслушивать аистов, чтобы испытать, действительно ли мы знаем их язык.

Между тем другой аист опустился на землю. Он почистил себе клювом ноги, расправил перья и подошел к первому аисту. А оба новых аиста поспешили подойти поближе к ним и, к своему изумлению, услыхали следующий разговор:

— Здравствуйте, Длинноножка! Так рано и уже на лугу?

— Здравствуйте, моя милая Трещотка! Я добыла себе только что маленький завтрак. Может быть, вам угодно четвертинку ящерицы или бедрышко лягушки?

— Благодарю покорно — у меня сегодня совсем нет аппетита. Я прилетела на луг совсем за другим. Я должна сегодня танцевать перед гостями своего отца и хочу немного поупражняться наедине.

Сказав это, молодая аистиха приняла весьма живописную позу: стала на одну ногу и грациозно замахала крыльями. Глядя на это, калиф и Мансор не смогли сдержаться: из их клювов вырвался неудержимый смех, от которого они опомнились только спустя долгое время.

Первым успокоился калиф.

— Это было прекрасно! — воскликнул он. — Жаль, что своим смехом мы спугнули глупых животных, а то они, наверное, еще и спели бы.

Но тут великий визирь вспомнил, что смеяться им было запрещено.

— Клянусь Меккой и Мединой! — воскликнул калиф. — Я совсем не хочу остаться аистом! Вспомни же глупое слово!

— Мы должны трижды поклониться на восток и при этом сказать му-му-му…

Они повернулись к востоку и начали беспрестанно кланяться так, что их клювы почти касались земли.

Но горе! Они забыли волшебное слово, и бедный калиф и его визирь остались аистами.

Печально бродили заколдованные по полям. Они совершенно не знали, что им делать. Стать опять людьми они не могли, вернуться в город, чтобы дать возможность узнать себя, тоже не могли, ведь кто бы поверил аисту, что он калиф? А если бы даже кто-то и поверил этому, то захотят ли жители Багдада иметь калифом аиста?

Так блуждали несчастные несколько дней и скудно питались плодами, которыми вследствие длинных клювов кормиться было очень неудобно. К ящерицам и лягушкам у них не было аппетита, потому что они опасались испортить себе такими лакомствами желудок.

Единственным удовольствием в этом печальном положении было то, что калиф и визирь могли летать, и вот они часто летали в Багдад, садились на крыши и смотрели, что происходит в городе.

В первые дни они замечали на улицах большое беспокойство и печаль. А на четвертый день после своего превращения, сидя на крыше дворца калифа, они увидели на улице пышное шествие. Звучали барабаны и трубы; на разукрашенной лошади сидел человек в вышитой золотом пурпурной мантии, окруженный слугами. За ним бежала половина Багдада, и все кричали: «Да здравствует Мицра, властитель Багдада!»

Услышав это, аисты посмотрели друг на друга, и калиф Хасид сказал:

— Ты догадываешься теперь, почему я заколдован, великий визирь? Этот Мицра — сын моего смертельного врага, могущественного волшебника Кашнура, который в минуту гнева поклялся мне отомстить. Но я еще не теряю надежды. Пойдем со мной, верный товарищ! Мы отправимся к гробу Пророка, и, может быть, в святом месте колдовство будет снято с нас.

Они поднялись с крыши дворца и направились в сторону Медины. Но они не привыкли еще летать, и оба быстро устали.

— Государь, — застонал через несколько часов великий визирь, — простите, я недолго смогу выдержать это! Вы летите слишком быстро! К тому же наступил вечер, и мы хорошо бы сделали, если бы поискали пристанище на ночь.

Как раз в это время внизу в долине показались развалины большого замка, которые могли дать приют, и наши аисты полетели туда. Спустившись, они увидели, что среди развалин довольно хорошо сохранились еще прекрасные колонны и несколько комнат, которые свидетельствовали о прежнем великолепии этого дома. Калиф Хасид и его спутник направились было по коридорам, как вдруг аист Мансор в замешательстве остановился.

— Государь и повелитель, — тихо прошептал он, — глупо было бы великому визирю, а еще больше аисту, бояться привидений! Однако мне страшно, потому что я слышал, как только что кто-то очень внятно вздыхал и стонал.

Калиф прислушался и совершенно ясно различил тихий плач, который принадлежал, казалось, скорее человеку, нежели животному. Калиф тут же направился к тому месту, откуда шли жалобные звуки, но визирь схватил его клювом за крыло и с мольбой попросил не пускаться в новые приключения.

Но напрасно!

Калиф, у которого и под крылом аиста билось храброе сердце, вырвался, потеряв несколько перьев, и поспешил в темный проход. Вскоре он подошел к двери, которая, казалось, была только притворена и из-за которой раздавались явственные вздохи и стоны. Он открыл дверь, толкнув ее клювом, и в изумлении остановился на пороге.

В полуразрушенной комнате, в которую скудно пробивался свет через небольшое решетчатое окно, он увидел сидевшую на полу большую сову. Крупные слезы катились у нее из больших круглых глаз, и хриплым голосом она издавала стоны.

Но когда сова увидела калифа и его визиря, она радостно вскрикнула. Утерев крылом слезы, к великому изумлению обоих аистов сова воскликнула на хорошем арабском языке:

— Милости просим, аисты! Вы для меня добрый знак моего спасения, потому что через аистов мне явится большое счастье. Так однажды мне было предсказано!

Когда калиф опомнился от изумления, он почтительно поклонился новой знакомой и сказал:

— Сова! Твои слова говорят о том, что перед нами товарищ по несчастью. Но увы! Твоя надежда, что через нас явится спасение для тебя, напрасна! Ты сама это поймешь, когда услышишь нашу историю.

И калиф рассказал сове то, о чем мы уже знаем.

Когда калиф изложил сове свою историю, она поблагодарила его и сказала: «Узнай же теперь мою историю и поймешь, что я не меньше тебя несчастна. Мой отец — король Индии. Меня, его единственную дочь, зовут Лузой. Тот волшебник Кашнур, который заколдовал вас, сделал несчастной и меня. Однажды он явился к моему отцу и стал просить меня в жены для своего сына Мицры. А мой отец, человек вспыльчивый, велел спустить его с лестницы. Тогда негодяй сумел принять облик раба, и когда я однажды захотела пить, он принес мне питье, которое превратило меня в эту мерзкую сову. После этого Кашнур принес меня, обессилевшую от ужаса, сюда и страшным голосом крикнул: „Ты останешься безобразной, презираемой даже животными, до самой своей смерти или до тех пор, пока кто-нибудь добровольно не пожелает взять тебя, даже в этом ужасном виде, в жены. Так я отомщу тебе и твоему гордому отцу!“ С тех пор прошло много месяцев. Одиноко и печально я живу отшельницей в этих стенах, ненавидимая миром. Красота природы недоступна мне: ведь днем я слепа, и только когда месяц изливает на эти стены свой бледный свет, с моих глаз спадает окутывающий их покров».

Слушая рассказ принцессы, калиф погрузился в глубокие размышления.

— У меня возникло такое чувство, — сказал он, — что между нашими несчастьями существует таинственная связь, но где мне найти ключ к разгадке?

— О государь, — воскликнула сова, — и я чувствую это, потому что однажды, в ранней юности, мне было предсказано мудрой женщиной, что аист принесет мне большое счастье, и я, возможно, знаю, как мы могли бы спастись. Дело в том, что волшебник, который нас сделал несчастными, один раз в месяц приходит в эти развалины. Недалеко от этой комнаты есть зала. Там он и его друзья собираются и пируют. Уже не раз я подслушивала их разговоры. Они хвастают друг перед другом своими постыдными делами. Быть может, во время разговора он произнесет волшебное слово, которое вы забыли!

— Дражайшая принцесса! — воскликнул калиф. — Скажи, когда он приходит и где эта зала?

Сова немного помолчала, а потом сказала:

— Не обижайтесь, но только с одним условием я могу исполнить ваше желание.

— Говори! Говори! — закричал калиф Хасид. — Приказывай, что тебе угодно!

— Я очень хотела бы тоже стать свободной. Но это может произойти лишь тогда, когда один из вас предложит мне свою руку.

Аисты немного смутились, услышав это, и калиф сделал своему слуге знак немного отойти в сторону, чтобы поговорить с ним.

— Великий визирь, — сказал калиф, — это глупая сделка, но вы могли бы, как мне кажется, принять ее.

— Как? — удивился визирь. — Чтобы моя жена, когда я приду домой, выцарапала мне глаза? К тому же я старик, а вы еще молоды, не женаты. Будет лучше, если вы отдадите руку молодой прекрасной принцессе.

— То-то и есть, — вздохнул калиф, печально опуская крылья, — что мы не знаем, молода ли она и прекрасна ли…

Они еще долго уговаривали друг друга, но наконец, когда калиф понял, что его визирь предпочитает остаться аистом, нежели жениться на сове, он решил сам исполнить условие. Сова очень обрадовалась и сказала, что они прилетели в удачное время, потому что волшебники соберутся, вероятно, в эту ночь.

Она повела аистов по длинному темному коридору и остановилась возле полуразвалившейся стены, через щели в которой пробивался яркий свет. Сова посоветовала аистам вести себя как можно тише, и они через маленькое отверстие начали осматривать большую залу. Она была украшена колоннами и великолепно убрана, множество цветных ламп освещало ее.

Посредине залы стоял круглый стол, уставленный изысканными кушаньями. За столом сидели восемь человек. В одном из них аисты узнали того самого торговца, который продал им волшебный порошок. Его сосед попросил рассказать всем собравшимся о своих новых делах, и тот поведал среди прочего и об истории калифа и его визиря.

— Какое же слово ты им задал? — спросил его другой волшебник.

— Очень трудное латинское слово — мутабор.

Когда аисты услыхали это слово, они от радости чуть не лишились чувств. На своих длинных ногах они так быстро побежали к выходу из развалин, что сова едва поспевала за ними. Там растроганный калиф остановился и сказал сове:

— Спасительница моей жизни и жизни моего друга! Возьми меня в супруги в знак вечной благодарности за то, что ты сделала для нас!

Затем аисты повернулись к востоку, трижды склонили свои длинные шеи навстречу солнцу, которое только что показалось над горами. Они воскликнули: «Мутабор!» — и вмиг превратились в людей.

В великой радости от вновь дарованной жизни государь и слуга, смеясь и плача, крепко обнимали друг друга.

Но кто опишет их изумление от того, что они увидели, оглянувшись? Перед ними стояла прекрасная, великолепно наряженная молодая дама.

Она с улыбкой подала калифу руку.

— Неужели вы не узнаете свою ночную сову? — спросила она, улыбнувшись.

Калиф был так восхищен красотой принцессы, что воскликнул:

— Мое величайшее счастье, что я в свое время сделался аистом!

Теперь все трое вместе направились в Багдад. Калиф по дороге нашел не только свою одежду, коробку с волшебным порошком, но и свой кошелек с деньгами, поэтому в ближайшей деревне смог купить все, что было необходимо для путешествия. И вот вскоре путники прибыли к воротам Багдада. Появление калифа вызвало небывалое изумление, ведь его уже считали умершим. Народ пришел в неописуемую радость при виде своего возлюбленного государя, но в то же время люди воспылали ненавистью к обманщику Мицре. Жители Багдада пошли во дворец и поймали старого волшебника и его сына. Старика калиф отправил в ту самую залу среди развалин, где жила принцесса-сова, и велел его там повесить. А сыну, который ничего не понимал в делах отца, калиф предоставил выбор: умереть или понюхать порошка.

Когда тот выбрал последнее, великий визирь подал ему коробку. Порядочная щепоть порошка и волшебное слово калифа превратили Мицру в аиста. Калиф велел запереть его в железную клетку и поставить ее в своем саду.

Долго и весело жил калиф Хасид со своей женой. Его самыми приятными часами всегда были те, когда после обеда его посещал великий визирь. Тогда они часто вспоминали о своих приключениях, и порой калиф снисходил до того, что изображал великого визиря в образе аиста. Он важно ходил, не сгибая ног, взад и вперед по комнате, курлыкал, махал руками, как крыльями, и показывал, как визирь тщетно кланялся на восток и при этом восклицал: «Му-му». Для жены калифа и ее детей это представление всегда было большой радостью, но когда калиф слишком долго курлыкал, кланялся и кричал му-му, визирь, улыбаясь, грозил ему, что сообщит его жене о том, что они говорили наедине о принцессе-сове.

Шел солдат по дороге: раз-два, раз-два! Ранец за спиной, сабля на боку; он шел домой с войны. На дороге встретилась ему старая ведьма — безобразная, противная: нижняя губа висела у нее до самой груди.

— Здорово, служивый! — сказала она. — Какая у тебя славная сабля! А ранец-то какой большой! Вот бравый солдат! Ну, сейчас ты получишь денег, сколько твоей душе угодно.

— Спасибо, старая ведьма! — сказал солдат.

— Видишь вон то старое дерево? — сказала ведьма, показывая на дерево, которое стояло неподалеку. — Оно внутри пустое. Влезь наверх, там будет дупло, ты и спустись в него, в самый низ! А перед тем я обвяжу тебя веревкой вокруг пояса, ты мне крикни, и я тебя вытащу.

— Зачем мне туда лезть? — спросил солдат.

— За деньгами! — сказала ведьма. — Знай, что когда ты доберешься до самого низа, то увидишь большой подземный ход; в нем горит больше сотни ламп, и там совсем светло. Ты увидишь три двери; можешь отворить их, ключи торчат снаружи. Войди в первую комнату; посреди комнаты увидишь большой сундук, а на нем собаку: глаза у нее, словно чайные чашки! Но ты не бойся! Я дам тебе свой синий клетчатый передник, расстели его на полу, а сам живо подойди и схвати собаку, посади ее на передник, открой сундук и бери из него денег вволю. В этом сундуке одни медяки; захочешь серебра — ступай в другую комнату; там сидит собака с глазами, как мельничные колеса! Но ты не пугайся: сажай ее на передник и бери себе денежки. А захочешь, так достанешь и золота, сколько сможешь унести; пойди только в третью комнату. Но у собаки, что сидит там на деревянном сундуке, глаза — каждый с Круглую башню. Вот это собака! Злющая-презлющая! Но ты ее не бойся: посади на мой передник, и она тебя не тронет, а ты бери себе золота, сколько хочешь!

— Оно бы недурно! — сказал солдат. — Но что ты с меня за это возьмешь, старая ведьма? Ведь что-нибудь да тебе от меня нужно?

— Я не возьму с тебя ни полушки! — сказала ведьма. — Только принеси мне старое огниво, его позабыла там моя бабушка, когда спускалась в последний раз.

— Ну, обвязывай меня веревкой! — приказал солдат.

— Готово! — сказала ведьма. — А вот и мой синий клетчатый передник!

Солдат влез на дерево, спустился в дупло и очутился, как сказала ведьма, в большом проходе, где горели сотни ламп.

Вот он открыл первую дверь. Ох! Там сидела собака с глазами, как чайные чашки, и таращилась на солдата.

— Вот так молодец! — сказал солдат, посадил пса на ведьмин передник и набрал полный карман медных денег, потом закрыл сундук, опять посадил на него собаку и отправился в другую комнату. Ай-ай! Там сидела собака с глазами, как мельничные колеса.

— Нечего тебе таращиться на меня, глаза заболят! — сказал солдат и посадил собаку на ведьмин передник. Увидев в сундуке огромную кучу серебра, он выбросил все медяки и набил оба кармана и ранец серебром. Затем солдат пошел в третью комнату. Фу-ты пропасть! У этой собаки глаза были ни дать ни взять две Круглые башни и вертелись, точно колеса.

— Мое почтение! — сказал солдат и взял под козырек. Такой собаки он еще не видывал.

Долго смотреть на нее он, впрочем, не стал, а взял да и посадил на передник и открыл сундук. Батюшки! Сколько тут было золота! Он мог бы купить на него весь Копенгаген, всех сахарных поросят у торговки сластями, всех оловянных солдатиков, всех деревянных лошадок и все кнутики на свете! На все хватило бы! Солдат повыбросил из карманов и ранца серебряные деньги и так набил карманы, ранец, шапку и сапоги золотом, что еле-еле мог двигаться. Ну, наконец-то он был с деньгами! Собаку он опять посадил на сундук, потом захлопнул дверь, поднял голову и закричал:

— Тащи меня, старая ведьма!

— Огниво взял? — спросила ведьма.

— Ах черт, чуть не забыл! — сказал солдат, пошел и взял огниво.

Ведьма вытащила его наверх, и он опять очутился на дороге, только теперь и карманы его, и сапоги, и ранец, и фуражка были набиты золотом.

— Зачем тебе это огниво? — спросил солдат.

— Не твое дело! — ответила ведьма. — Получил деньги, и хватит с тебя! Ну, отдай огниво!

— Как бы не так! — сказал солдат. — Сейчас же говори, зачем оно тебе, не то вытащу саблю да отрублю тебе голову.

— Не скажу! — уперлась ведьма.

Солдат взял и отрубил ей голову. Ведьма повалилась мертвая, а он завязал все деньги в ее передник, взвалил узел на спину, сунул огниво в карман и зашагал прямо в город.

Город был чудесный; солдат остановился на самом дорогом постоялом дворе, занял самые лучшие комнаты и потребовал все свои любимые блюда — теперь ведь он был богачом!

Слуга, который чистил приезжим обувь, удивился, что у такого богатого господина такие плохие сапоги, но солдат еще не успел обзавестись новыми. Зато на другой день он купил себе и хорошие сапоги и богатое платье. Теперь солдат стал настоящим барином, и ему рассказали обо всех чудесах, какие были тут, в городе, и о короле, и о его прелестной дочери принцессе.

— Как бы ее увидать? — спросил солдат.

— Этого никак нельзя! — сказали ему. — Она живет в огромном медном замке, за высокими стенами с башнями. Никто, кроме самого короля, не смеет ни войти туда, ни выйти оттуда, потому что королю предсказали, будто дочь его выйдет замуж за простого солдата, а короли этого не любят!

«Вот бы на нее поглядеть!» — подумал солдат. Да кто бы ему позволил?!

Теперь-то он зажил весело: ходил в театры, ездил кататься в Королевский сад и много помогал бедным.

И хорошо делал: он ведь по себе знал, как плохо сидеть без гроша в кармане! Теперь он был богат, прекрасно одевался и приобрел очень много друзей; все они называли его славным малым, настоящим кавалером, а ему это очень нравилось. Так он все тратил да тратил деньги, а вновь-то взять было неоткуда, и осталось у него в конце концов всего-навсего две денежки! Пришлось перебраться из хороших комнат в крошечную каморку под самой крышей, самому чистить себе сапоги и даже латать их; никто из друзей не навещал его — уж очень высоко было к нему подниматься!

Как-то раз вечером сидел солдат в своей каморке; совсем уже стемнело, а у него не было даже денег на свечку; он и вспомнил про маленький огарочек в огниве, которое взял в подземелье, куда спускала его ведьма. Солдат достал огниво и огарок, но стоило ему ударить по кремню, как дверь распахнулась, и перед ним очутилась собака с глазами, точно чайные чашки, та самая, которую он видел в подземелье.

— Что угодно, господин? — пролаяла она.

— Вот так история! — сказал солдат. — Огниво-то, выходит, прелюбопытная вещица: я могу получить все, что захочу! Эй ты, добудь мне деньжонок! — сказал он собаке.

Раз — ее уж и след простыл, два — она опять тут как тут, а в зубах у нее большой кошель, набитый медью! Тут солдат понял, что за чудное у него огниво. Ударишь по кремню раз — является собака, которая сидела на сундуке с медными деньгами; ударишь два — является та, которая сидела на серебре; ударишь три — прибегает собака, что сидела на золоте.

Солдат опять перебрался в хорошие комнаты, стал ходить в щегольском платье, и все его друзья тотчас же узнали его и ужасно полюбили.

Вот ему и приди в голову: «Как это глупо, что нельзя увидеть принцессу. Такая красавица, говорят, а что толку? Ведь она век свой сидит в медном замке, за высокими стенами с башнями. Неужели мне так и не удастся поглядеть на нее хоть одним глазком? Ну-ка, где мое огниво?» И он ударил по кремню раз — в тот же миг перед ним стояла собака с глазами, точно чайные чашки.

— Теперь, правда, уже ночь, — сказал солдат. — Но мне до смерти захотелось увидеть принцессу, хоть на одну минуточку!

Собака тотчас же за дверь, и не успел солдат опомниться, как она явилась с принцессой. Принцесса сидела у собаки на спине и спала. Она была чудо как хороша; всякий сразу бы увидел, что это настоящая принцесса, и солдат не утерпел и поцеловал ее — он ведь был бравый воин, настоящий солдат.

Собака отнесла принцессу назад, и за утренним чаем принцесса рассказала королю с королевой, какой она видела сегодня ночью удивительный сон про собаку и солдата: будто она ехала верхом на собаке, а солдат поцеловал ее.

— Вот так история! — сказала королева.

И на следующую ночь к постели принцессы приставили старуху фрейлину — она должна была разузнать, был ли то в самом деле сон или что другое.

А солдату опять до смерти захотелось увидеть прелестную принцессу. И вот ночью опять явилась собака, схватила принцессу и помчалась с ней во всю прыть, но старуха фрейлина надела непромокаемые сапоги и пустилась вдогонку. Увидав, что собака скрылась с принцессой в одном большом доме, фрейлина подумала: «Теперь я знаю, где их найти!» — взяла кусок мела, поставила на воротах дома крест и отправилась домой спать. Но собака, когда понесла принцессу назад, увидала этот крест, тоже взяла кусок мела и наставила крестов на всех воротах в городе. Это было ловко придумано: теперь фрейлина не могла отыскать нужные ворота — повсюду белели кресты.

Рано утром король с королевой, старуха фрейлина и все офицеры пошли посмотреть, куда это ездила принцесса ночью.

— Вот куда! — сказал король, увидев первые ворота с крестом.

— Нет, вот куда, муженек! — возразила королева, заметив крест на других воротах.

— Да и здесь крест и здесь! — зашумели другие, увидев кресты на всех воротах.

Тут все поняли, что толку им не добиться.

Но королева была женщина умная, умела не только в каретах разъезжать. Взяла она большие золотые ножницы, изрезала на лоскутки штуку шелковой материи, сшила крошечный хорошенький мешочек, насыпала в него мелкой гречневой крупы, привязала его на спину принцессе и потом прорезала в мешочке дырочку, чтобы крупа могла сыпаться на дорогу, по которой ездила принцесса.

Ночью собака явилась опять, посадила принцессу на спину и понесла к солдату; солдат так полюбил принцессу, что начал жалеть, отчего он не принц, — так хотелось ему жениться на ней.

Собака и не заметила, что крупа сыпалась за ней по всей дороге, от самого дворца до окна солдата, куда она прыгнула с принцессой. Поутру король и королева сразу узнали, куда ездила принцесса, и солдата посадили в тюрьму.

Как там было темно и скучно! Засадили его туда и сказали: «Завтра утром тебя повесят!» Очень было невесело услышать это, а огниво свое он позабыл дома, на постоялом дворе.

Утром солдат подошел к маленькому окошку и стал смотреть сквозь железную решетку на улицу: народ толпами валил за город смотреть, как будут вешать солдата; били барабаны, проходили полки. Все спешили, бежали бегом. Бежал и мальчишка-сапожник в кожаном переднике и туфлях. Он мчался вприпрыжку, и одна туфля слетела у него с ноги и ударилась прямо о стену, у которой стоял солдат и глядел в окошко.

— Эй ты, куда торопишься? — сказал мальчику солдат. — Без меня ведь дело не обойдется! А вот если сбегаешь туда, где я жил, за моим огнивом, получишь четыре монеты. Только живо!

Мальчишка был не прочь получить четыре монеты, он стрелой пустился за огнивом, отдал его солдату и… А вот теперь послушаем!

За городом построили огромную виселицу, вокруг стояли солдаты и сотни тысяч народу. Король и королева сидели на роскошном троне прямо против судей и всего королевского совета.

Солдат уже стоял на лестнице, и ему собирались накинуть веревку на шею, но он сказал, что, прежде чем казнить преступника, всегда исполняют какое-нибудь его желание. А ему бы очень хотелось выкурить трубочку — это ведь будет последняя его трубочка на этом свете!

Король не посмел отказать в этой просьбе, и солдат вытащил свое огниво. Ударил по кремню раз, два, три — и перед ним предстали все три собаки: собака с глазами, как чайные чашки, собака с глазами, как мельничные колеса, и собака с глазами, как Круглая башня.

— А ну, помогите мне избавиться от петли! — приказал солдат.

И собаки бросились на судей и на весь королевский совет: того за ноги, того за нос да кверху на несколько сажен — и все падали и разбивались вдребезги!

— Не надо! — закричал король, но самая большая собака схватила его вместе с королевой и подбросила их кверху вслед за другими.

Тогда солдаты испугались, а весь народ закричал:

— Служивый, будь нашим королем и возьми за себя прекрасную принцессу!

Солдата посадили в королевскую карету, и все три собаки танцевали перед ней и кричали «ура». Мальчишки свистели, засунув пальцы в рот, солдаты отдавали честь. Принцесса вышла из своего медного замка и сделалась королевой, чем была очень довольна. Свадебный пир продолжался целую неделю; собаки тоже сидели за столом и таращили глаза.

В Китае, как ты знаешь, и сам император и все его подданные — китайцы. Дело было давно, но потому-то и стоит о нем послушать, пока оно не забудется совсем! В целом мире не нашлось бы дворца лучше императорского; он весь был из драгоценного фарфора, зато такой хрупкий, что страшно было до него дотронуться. В саду росли чудеснейшие цветы; к самым лучшим из них были привязаны серебряные колокольчики; звон их должен был обращать на цветы внимание каждого прохожего. Вот как тонко было придумано! Сад тянулся далеко-далеко, так далеко, что и сам садовник не знал, где он кончается. Из сада можно было попасть прямо в густой лес; в его чаще таились глубокие озера, и доходил он до самого синего моря. Корабли проплывали под нависшими над водой вершинами деревьев, и в ветвях их жил соловей, который пел так чудесно, что его заслушивался, забывая о своем неводе, даже бедный, удрученный заботами рыбак. «Господи, как хорошо!» — вырывалось наконец у рыбака, но потом бедняк опять принимался за свое дело и забывал о соловье, на следующую ночь снова его заслушивался и снова повторял то же самое: «Господи, как хорошо!»

Со всех концов света стекались в столицу императора путешественники; все они дивились на великолепный дворец и на сад, но, услышав соловья, говорили: «Вот это лучше всего!»

Возвращаясь домой, путешественники рассказывали обо всем виденном; ученые описывали столицу, дворец и сад императора, но не забывали упомянуть и о соловье и даже ставили его выше всего; поэты слагали в честь крылатого певца, жившего в лесу, на берегу синего моря, чудеснейшие стихи.

Книги расходились по всему свету, и вот некоторые из них дошли и до самого императора. Он восседал в своем золотом кресле, читал-читал и поминутно кивал головой — ему очень приятно было читать похвалы своей столице, дворцу и саду. «Но соловей лучше всего!» — стояло в книге.

— Что такое? — удивился император. — Соловей? А я ведь и не знаю его! Как?! В моем государстве и даже в моем собственном саду живет такая удивительная птица, а я ни разу и не слыхал о ней! Пришлось вычитать о ней из книг!

И он позвал к себе первого из своих приближенных; а тот напускал на себя такую важность, что, если кто-нибудь из людей попроще осмеливался заговорить с ним или спросить его о чем-нибудь, отвечал только: «Пф!» — а это ведь ровно ничего не означает.

— Оказывается, у нас здесь есть замечательная птица по имени соловей. Ее считают главной достопримечательностью моего великого государства! — сказал император. — Почему же мне ни разу не доложили о ней?

— Я даже и не слыхал о ней! — ответил первый приближенный. — Она никогда не была представлена ко двору!

— Я желаю, чтобы она была здесь и пела предо мной сегодня же вечером! — сказал император. — Весь свет знает, что у меня есть, а сам я не знаю!

— И не слыхивал о такой птице! — повторил первый приближенный. — Но я разыщу ее!

Легко сказать! А где ее разыщешь?

Первый приближенный императора бегал вверх и вниз по лестницам, по залам и коридорам, но никто из встречных, к кому он ни обращался с расспросами, и не слыхивал о соловье. Первый приближенный вернулся к императору и доложил, что соловья-де, верно, выдумали книжные сочинители.

— Ваше величество не должны верить всему, что пишут в книгах: все это одни выдумки, так сказать, черная магия!..

— Но ведь эта книга прислана мне самим могущественнейшим императором Японии, и в ней не может быть неправды! Я хочу слышать соловья! Он должен быть здесь сегодня же вечером! Я объявляю ему мое высочайшее благоволение! Если же его не будет здесь в назначенное время, я прикажу после ужина всех придворных бить палками по животу!

— Тзинг-пе! — сказал первый приближенный и опять забегал вверх и вниз по лестницам, по коридорам и залам; с ним бегала и добрая половина придворных — никому не хотелось отведать палок. У всех на языке был один вопрос: что это за соловей, которого знает весь свет а при дворе ни одна душа не знает?

Наконец на кухне нашли одну бедную девочку, которая сказала:

— Господи! Как не знать соловья! Вот уж поет-то! Мне позволено относить по вечерам моей бедной больной матушке остатки от обеда. Живет матушка у самого моря, и вот, когда я иду назад и сяду отдохнуть в лесу, я каждый раз слышу пение соловья! Слезы так и потекут у меня из глаз, а на душе станет так радостно, словно матушка целует меня!..

— Кухарочка! — сказал первый приближенный императора. — Я определю тебя на штатную должность при кухне и выхлопочу тебе позволение посмотреть, как кушает император, если ты отведешь нас к соловью! Он приглашен сегодня вечером ко двору!

И вот все отправились в лес, где обычно распевал соловей; отправилась туда чуть не половина всех придворных. Шли, шли, вдруг замычала корова.

— О! — сказали молодые придворные. — Вот он! Какая, однако, сила! И это у такого маленького созданьица! Но мы положительно слышали его раньше.

— Это мычит корова! — сказала девочка. — Нам еще далеко до места.

В пруду заквакали лягушки.

— Чудесно! — сказал придворный бонза. — Теперь я слышу! Точь-в-точь наши колокольчики в молельне!

— Нет, это лягушки! — сказала опять девочка. — Но теперь, я думаю, скоро услышим и его!

И вот запел соловей.

— Вот это соловей! — сказала девочка. — Слушайте, слушайте! А вот и он сам! — И она указала пальцем на маленькую серенькую птичку, сидевшую в ветвях.

— Неужели! — сказал первый приближенный императора. — Никак не воображал себе его таким! Самая простая наружность! Верно, он потерял все свои краски при виде стольких знатных особ.

— Соловушка! — громко закричала девочка. — Наш милостивый император желает послушать тебя!

— Очень рад! — ответил соловей и запел так, что просто чудо.

— Словно стеклянные колокольчики звенят! — сказал первый приближенный. — Глядите, как трепещет это маленькое горлышко! Удивительно, что мы ни разу не слыхали его раньше. Он будет иметь огромный успех при дворе.

— Спеть ли мне императору еще? — спросил соловей.

Он думал, что тут был и сам император.

— Несравненный соловушка! — сказал первый приближенный императора. — На меня возложено приятное поручение пригласить вас на имеющий быть сегодня вечером придворный праздник. Не сомневаюсь, что вы очаруете его величество своим дивным пением!

— Пение мое гораздо лучше слушать в зеленом лесу! — сказал соловей, но, узнав, что император пригласил его во дворец, охотно согласился туда отправиться.

При дворе шли приготовления к празднику. В фарфоровых стенах и в полу сияли отражения бесчисленных золотых фонариков; в коридорах рядами были расставлены чудеснейшие цветы с колокольчиками, которые от всей этой беготни, стукотни и сквозняка звенели так, что не слышно было человеческого голоса. Посреди огромной залы, где сидел император, возвышался золотой шест для соловья. Все придворные были в полном сборе; позволили стоять в дверях и кухарочке — теперь ведь она получила звание придворной поварихи. Все были разодеты в пух и прах и глаз не сводили с маленькой серенькой птички, которой император милостиво кивнул головой.

И соловей запел так дивно, что у императора выступили на глазах слезы и покатились по щекам. Тогда соловей залился еще громче, еще слаще; пение его так и хватало за сердце. Император был очень доволен и сказал, что жалует соловью свою золотую туфлю на шею. Но соловей поблагодарил и отказался, говоря, что довольно награжден и без того.

— Я видел на глазах императора слезы — какой еще награды желать мне! В слезах императора дивная сила! Видит Бог — я награжден с избытком!

И опять зазвучал его чудный, сладкий голос.

— Вот самое очаровательное кокетство! — сказали придворные дамы и стали набирать в рот воды, чтобы она булькала у них в горле, когда они будут с кем-нибудь разговаривать. Этим они думали походить на соловья. Даже слуги и служанки объявили, что очень довольны, а это ведь много значит: известно, что труднее всего угодить этим особам. Да, соловей положительно имел успех.

Его оставили при дворе, отвели ему особую комнатку, разрешили гулять на свободе два раза в день и раз ночью и приставили к нему двенадцать слуг; каждый держал его за привязанную к его лапке шелковую ленточку. Большое удовольствие было от такой прогулки!

Весь город заговорил об удивительной птице, и если встречались на улице двое знакомых, один тотчас же говорил: «Соло», а другой подхватывал: «вей», после чего оба вздыхали, сразу поняв друг друга.

Одиннадцать сыновей мелочных лавочников получили имена в честь соловья, но ни у одного из них не было и признака голоса.

Однажды императору доставили большой пакет с надписью: «Соловей».

— Ну, вот еще новая книга о нашей знаменитой птице! — сказал император.

Но то была не книга, а затейливая штучка: в ящике лежал искусственный соловей, похожий на настоящего, но весь осыпанный бриллиантами, рубинами и сапфирами. Стоило завести птицу — и она начинала петь одну из мелодий настоящего соловья и поводить хвостиком, который отливал золотом и серебром. На шейке у птицы была ленточка с надписью: «Соловей императора японского жалок в сравнении с соловьем императора китайского».

— Какая прелесть! — сказали все придворные, и явившегося с птицей посланца императора японского тотчас же утвердили в звании «чрезвычайного императорского поставщика соловьев».

— Теперь пусть-ка споют вместе, вот будет дуэт!

Но дело не пошло на лад: настоящий соловей пел по-своему, а искусственный — как заведенная шарманка.

— Это не его вина! — сказал придворный капельмейстер. — Он безукоризненно держит такт и поет совсем по моей методе.

Искусственного соловья заставили петь одного. Он имел такой же успех, как настоящий, но был куда красивее, весь так и блестел драгоценностями!

Тридцать три раза пропел он одно и то же и не устал. Окружающие охотно послушали бы его еще раз, да император нашел, что надо заставить спеть и живого соловья. Но куда же он девался?

Никто и не заметил, как он вылетел в открытое окно и унесся в свой зеленый лес.

— Что же это, однако, такое?! — огорчился император, а придворные назвали соловья неблагодарной тварью.

— Лучшая-то птица у нас все-таки осталась! — сказали они, и искусственному соловью пришлось петь то же самое в тридцать четвертый раз.

Никто, однако, не успел еще выучить мелодию наизусть, такая она была трудная. Капельмейстер расхваливал искусственную птицу и уверял, что она даже выше настоящей не только платьем и бриллиантами, но и по внутренним своим достоинствам.

— Что касается живого соловья, высокий повелитель мой и вы, милостивые господа, то никогда ведь нельзя знать заранее, что именно споет он, у искусственного же все известно наперед! Можно даже отдать себе полный отчет в его искусстве, можно разобрать его и показать все его внутреннее устройство — плод человеческого ума, расположение и действие валиков, всё, всё!

— Я как раз того же мнения! — сказал каждый из присутствовавших, и капельмейстер получил разрешение показать птицу в следующее же воскресенье народу.

— Надо и народу послушать ее! — сказал император.

Народ послушал и был очень доволен, как будто вдосталь напился чаю, — это ведь совершенно по-китайски. От восторга все в один голос восклицали: «О!», поднимали вверх указательные пальцы и кивали головами. Но бедные рыбаки, слышавшие настоящего соловья, говорили:

— Недурно и даже похоже, но все-таки не то! Чего-то недостает в его пении, а чего — мы и сами не знаем!

Живого соловья объявили изгнанным из пределов государства.

Искусственная птица заняла место на шелковой подушке возле императорской постели. Вокруг нее были разложены все пожалованные ей драгоценности. Величали же ее теперь «императорского ночного столика первым певцом с левой стороны» — император считал более важной именно ту сторону, на которой находится сердце, а сердце находится слева даже у императора. Капельмейстер написал об искусственном соловье двадцать пять томов, ученых-преученых и полных самых мудреных китайских слов.

Придворные, однако, говорили, что читали и поняли все, ведь иначе их прозвали бы дураками и отколотили палками по животу.

Так прошел целый год; император, весь двор и даже весь народ знали наизусть каждую нотку искусственного соловья, но потому-то пение его им так и нравилось: они сами могли теперь подпевать птице. Уличные мальчишки пели: «Ци-ци-ци! Клюк-клюк-клюк!» Сам император напевал то же самое. Ну что за прелесть!

Но раз вечером искусственная птица только что распелась перед императором, лежавшим в постели, как вдруг внутри ее зашипело, зажужжало, колеса завертелись, и музыка смолкла.

Император вскочил и послал за придворным медиком, но что же мог тот поделать?! Призвали часовщика, и этот после долгих разговоров и осмотров кое-как исправил птицу, но сказал, что с ней надо обходиться крайне бережно: зубчики поистерлись, а поставить новые так, чтобы музыка шла по-прежнему, верно, было нельзя. Вот так горе! Только раз в год позволили заводить птицу. И это было очень грустно, но капельмейстер произнес краткую, зато полную мудреных слов речь, в которой доказывал, что птица ничуть не сделалась хуже. Ну, значит, так оно и было. Прошло еще пять лет, и страну постигло большое горе: все так любили императора, а он, как говорили, был при смерти. Провозгласили уже нового императора, но народ толпился на улице и спрашивал первого приближенного императора о здоровье своего старого повелителя.

— Пф! — отвечал приближенный и покачивал головой.

Бледный, похолодевший лежал император на своем великолепном ложе; все придворные считали его умершим, и каждый спешил поклониться новому императору. Слуги бегали взад и вперед, перебрасываясь новостями, а служанки проводили приятные часы в болтовне за чашкой чая. По всем залам и коридорам были разостланы ковры, чтобы не слышно было шума шагов, и во дворце стояла мертвая тишина. Но император еще не умер, хотя и лежал на своем великолепном ложе, под бархатным балдахином с золотыми кистями, совсем недвижный и мертвенно-бледный. Сквозь раскрытое окно глядел на императора и искусственного соловья ясный месяц.

Бедный император почти не мог вздохнуть, и ему казалось, что кто-то сидит у него на груди. Он приоткрыл глаза и увидел, что на груди у него сидит Смерть. Она надела на себя корону императора, забрала в одну руку его золотую саблю, а в другую — богатое знамя. Из складок бархатного балдахина выглядывали какие-то странные лица: одни гадкие и мерзкие, другие добрые и милые. То были злые и добрые дела императора, смотревшие на него, в то время как Смерть сидела у него на груди.

— Помнишь это? — шептали они по очереди. — Помнишь это? — и рассказывали ему так много, что на лбу у него выступал холодный пот.

— Я и не знал об этом! — говорил император. — Музыку сюда, музыку! Большие китайские барабаны! Я не хочу слышать их речей!

Но они все продолжали, а Смерть, как китаец, кивала на их речи головой.

— Музыку сюда, музыку! — кричал император. — Пой хоть ты, милая, славная золотая птичка! Я одарил тебя золотом и драгоценностями, я повесил тебе на шею свою золотую туфлю, пой же, пой!

Но птица молчала — некому было завести ее, а иначе она петь не могла. Смерть продолжала смотреть на императора своими большими пустыми глазницами. В комнате было тихо-тихо.

Вдруг за окном раздалось чудное пение. То прилетел, узнав о болезни императора, утешить и ободрить его живой соловей. Он пел, и призраки всё бледнели, кровь приливала к сердцу императора всё быстрее; сама Смерть заслушалась соловья и все повторяла: «Пой, пой еще, соловушка!»

— А ты отдашь мне за это драгоценную саблю? А дорогое знамя? А корону? — спрашивал соловей.

И Смерть отдавала одну драгоценность за другой, а соловей всё пел. Вот он запел наконец о тихом кладбище, где цветут белые розы, благоухает бузина и свежая трава орошается слезами живых, оплакивающих усопших… Смерть вдруг охватила такая тоска по своему саду, что она свилась в белый холодный туман и вылетела в окно.

— Спасибо, спасибо тебе, милая птичка! — сказал император. — Я помню тебя! Я изгнал тебя из моего государства, а ты отогнала от моей постели ужасные призраки, отогнала саму Смерть! Чем мне вознаградить тебя?

— Ты уже вознаградил меня раз и навсегда! — сказал соловей. — Я видел слезы на твоих глазах в первый раз, как пел перед тобой, — этого я не забуду никогда! Слезы — вот драгоценнейшая награда для сердца певца. Но засни теперь и просыпайся здоровым и бодрым! Я буду баюкать тебя своей песней!

И он запел опять, а император заснул здоровым, благодатным сном.

Когда он проснулся, в окна уже светило солнце. Никто из его слуг не заглядывал к нему; все думали, что он умер, один соловей сидел у окна и пел.

— Ты должен остаться у меня навсегда! — сказал император. — Ты будешь петь, только когда сам захочешь, а искусственную птицу я разобью вдребезги!

— Не надо! — сказал соловей. — Она принесла столько пользы, сколько могла! Пусть она остается у тебя по-прежнему! Я же не могу жить во дворце. Позволь мне только прилетать к тебе, когда захочу. Тогда я каждый вечер буду садиться у твоего окна и петь тебе; моя песня и порадует тебя, и заставит задуматься. Я буду петь тебе о счастливых и о несчастных, о добре и о зле, что таятся вокруг тебя. Маленькая певчая птичка летает повсюду, залетает и под крыши бедного рыбака и крестьянина, которые живут вдали от тебя. Я люблю тебя за твое сердце больше, чем за твою корону, и все же корона окружена каким-то особым священным обаянием! Я буду прилетать и петь тебе! Но обещай мне одно!..

— Всё! — сказал император и встал во всем своем царственном величии; он успел надеть на себя свое императорское одеяние и прижимал к сердцу тяжелую золотую саблю.

— Об одном прошу я тебя — не говори никому, что у тебя есть маленькая птичка, которая рассказывает тебе обо всем. Так дело пойдет лучше!

И соловей улетел.

Слуги вошли поглядеть на мертвого императора и застыли на пороге, а император сказал им: «Здравствуйте!»

Так и хрустит во мне! Славный морозище! — сказал снеговик. — Ветер-то, ветер-то так и кусает! Просто любо! А эта что глазеет, пучеглазая? — Это он про солнце говорил, которое как раз заходило. — Нечего, нечего! Я и не моргну! Устоим!

Вместо глаз у него торчали два осколка кровельной черепицы, вместо рта — обломок старых граблей; значит, он был и с зубами. На свет он появился при радостных «ура» мальчишек, под звон бубенчиков, скрип полозьев и щелканье извозчичьих кнутов.

Солнце зашло, и на голубое небо выплыла луна, полная, ясная!

— Ишь, с другой стороны ползет! — сказал снеговик. Он думал, что это опять солнце показалось. — Я все-таки отучил ее пялить на меня глаза! Пусть себе висит и светит потихоньку, чтобы мне видно было себя… Ах, кабы мне ухитриться как-нибудь сдвинуться! Так бы и побежал туда на лед покататься, как давеча мальчишки! Беда — не могу двинуться с места!

— Вон! Вон! — залаял старый цепной пес; он немножко охрип — ведь когда-то он был комнатной собачкой и лежал у печки. — Солнце выучит тебя двигаться! Я видел, что было в прошлом году с таким, как ты, и в позапрошлом тоже! Вон! Вон! Все убрались вон!

— Что ты толкуешь, дружище? — сказал снеговик. — Вон та пучеглазая выучит меня двигаться? — Снеговик говорил про луну. — Она сама-то удрала от меня давеча: я так пристально посмотрел на нее в упор! А теперь вон опять выползла с другой стороны!

— Много ты смыслишь! — сказал цепной пес. — Ну да, ведь тебя только что вылепили! Та, что глядит теперь, — луна, а то, что ушло, — солнце; оно опять вернется завтра. Уж оно подвинет тебя — прямо в канаву! Погода переменится! Я чую — левая нога заныла. Переменится, переменится!

— Не пойму я тебя что-то, — сказал снеговик. — А сдается, ты сулишь мне недоброе! Та пучеглазая, что зовут солнцем, тоже не друг мне, я уж чую!

— Вон! Вон! — пролаяла цепная собака, три раза повернулась вокруг самой себя и улеглась в своей конуре спать.

Погода и в самом деле переменилась. К утру все окрестности были окутаны густым, тягучим туманом; потом подул резкий, леденящий ветер и затрещал мороз.

А что за красота была, когда взошло солнышко!

Деревья и кусты в саду стояли все осыпанные инеем, точно лес из белых кораллов! Все ветви словно покрылись блестящими белыми цветочками! Мельчайшие разветвления, которых летом и не видно из-за густой листвы, теперь ясно вырисовывались тончайшим кружевным узором ослепительной белизны; от каждой ветки как будто лилось сияние! Плакучая береза, колеблемая ветром, казалось, ожила; ее длинные ветви с пушистой бахромой тихо шевелились — точь-в-точь как летом! Вот было великолепие! Встало солнышко… Ах, как все вдруг засверкало и загорелось крошечными ослепительно белыми огоньками! Все было точно осыпано алмазной пылью, а на снегу переливались крупные бриллианты!

— Что за прелесть! — сказала молодая девушка, вышедшая в сад с молодым человеком.

Они остановились как раз возле снеговика и смотрели на сверкающие деревья.

— Летом такого великолепия не увидишь! — воскликнула она, вся сияя от удовольствия.

— И такого молодца — тоже! — сказал молодой человек, указывая на снеговика. — Он бесподобен!

Девушка засмеялась, кивнула головкой снеговику и пустилась с молодым человеком по снегу вприпрыжку; так и захрустело у них под ногами, точно они бежали по крахмалу.

— Кто такие приходили эти двое? — спросил снеговик цепную собаку. — Ты ведь живешь тут подольше меня; знаешь ты их?

— Знаю! — сказала собака. — Она гладила меня, а он бросал косточки; таких я не кусаю.

— А что же они из себя изображают? — спросил снеговик.

— Паррочку! — ответила цепная собака. — Вот они поселятся в конуре и будут вместе глодать кости! Вон! Вон!

— Ну, а значат они что-нибудь, как вот я да ты?

— Да ведь они господа! — сказал пес. — Куда как мало смыслит тот, кто только вчера вылез на свет Божий! Это я по тебе вижу! Вот я так богат и годами и знанием! Я всех, всех знаю здесь! Да, я знавал времена получше!.. Не мерз тут в холоде на цепи! Вон! Вон!

— Славный морозец! — сказал снеговик. — Ну, ну, рассказывай, рассказывай! Только не греми цепью, а то меня просто коробит!

— Вон! Вон! — залаял цепной пес. — Я был щенком, крошечным хорошеньким щенком, и лежал на бархатных креслах там, в доме, лежал на коленях у знатных господ! Меня целовали в мордочку и вытирали лапки вышитыми платками! Звали меня Милкой, Крошкой!.. Потом я подрос, велик для них стал, и меня подарили ключнице, я попал в подвальный этаж. Ты можешь заглянуть туда: с твоего места отлично видно. Так вот, в той каморке я и зажил как барин! Там хоть и пониже было, да зато спокойнее, чем наверху: меня не таскали и не тискали дети. Ел я тоже не хуже, если еще не лучше! У меня была своя подушка и еще… там была печка, самая чудеснейшая вещь на свете в такие холода! Я совсем уползал под нее!.. О, я и теперь еще мечтаю об этой печке! Вон! Вон!

— Разве уж она так хороша, печка-то? — спросил снеговик. — Похожа она на меня?

— Ничуть! Вот сказал тоже! Печка черна как уголь; у нее длинная шея и медное пузо! Она так и пожирает дрова, огонь пышет у нее изо рта! Рядом с ней, под ней — настоящее блаженство! Ее видно в окно, погляди!

Снеговик посмотрел и в самом деле увидел черную блестящую штуку с медным животом; в животе светился огонь. Снеговика вдруг охватило какое-то странное желание — в нем как будто зашевелилось что-то… Что такое нашло на него, он и сам не знал и не понимал, хотя это понял бы всякий человек, если, разумеется, он не снеговик.

— Зачем же ты ушел от нее? — спросил снеговик пса, он чувствовал, что печка — существо женского пола. — Как ты мог уйти оттуда?

— Пришлось поневоле! — сказал цепной пес. — Они вышвырнули меня и посадили на цепь. Я укусил за ногу младшего барчука — он хотел отнять у меня кость! «Кость за кость!» — думаю себе… А они рассердились, и вот я на цепи! Потерял голос… Слышишь, как я хриплю? Вон! Вон! Вот тебе и вся недолга!

Снеговик уже не слушал: он не сводил глаз с подвального этажа, с каморки ключницы, где стояла на четырех ножках железная печка величиной с самого снеговика.

— Во мне что-то так странно шевелится! — сказал он. — Неужели я никогда не попаду туда? Это ведь такое невинное желание, отчего ж бы ему и не сбыться? Это мое самое заветное, мое единственное желание! Где же справедливость, если оно не сбудется? Мне надо туда, туда, к ней… Прижаться к ней во что бы то ни стало, хоть бы пришлось разбить окно!

— Туда тебе не попасть! — сказал цепной пес. — А если бы ты и добрался до печки, то тебе конец! Вон! Вон!

— Мне уж и так конец подходит, того и гляди свалюсь!

Целый день снеговик стоял и смотрел в окно. В сумерки каморка выглядела еще приветливее: печка светила так мягко, как не светить ни солнцу, ни луне! Куда им! Так светит только печка, если брюшко у нее набито. Когда дверцу открыли, из печки так и метнулось пламя и заиграло ярким отблеском на белом лице снеговика. В груди у него тоже горело пламя.

— Не выдержу! — сказал он. — Как мило она высовывает язык! Как это идет к ней!

Ночь была длинная-длинная, только не для снеговика; он весь погрузился в чудные мечты — они так и трещали в нем от мороза.

К утру все окна подвального этажа покрылись чудесным ледяным узором, цветами; лучших снеговику нечего было и требовать, но они скрывали печку! Стекла не оттаивали, и он не мог видеть печку! Мороз так и трещал, снег хрустел, снеговику радоваться бы да радоваться, так нет! Он тосковал о печке! Он был положительно болен.

— Ну, это опасная болезнь для снеговика! — сказал пес. — Я тоже страдал этим, но поправился. Вон! Вон! Будет перемена погоды!

И погода переменилась, началась оттепель.

Капели поприбавилось, а снеговик поубавился, но он не говорил ничего, не жаловался, а это плохой признак.

В одно прекрасное утро он рухнул. На месте его торчало только что-то вроде железной согнутой палки: на ней-то мальчишки и укрепили его.

— Ну, теперь я понимаю его тоску! — сказал цепной пес. — У него внутри была кочерга! Вот что шевелилось в нем! Теперь все прошло! Вон! Вон!

Скоро прошла и зима.

— Вон! Вон! — лаял цепной пес, а девочки на улице пели:

О снеговике же и думать забыли!

На одной улице стоял старый-старый дом, выстроенный еще около трехсот лет тому назад, — год его постройки был вырезан на одном из оконных карнизов, по которым вилась затейливая резьба: тюльпаны и побеги хмеля; тут же было вырезано старинными буквами и с соблюдением старинной орфографии целое стихотворение. На других карнизах красовались уморительные рожи, корчившие гримасы. Верхний этаж дома образовывал над нижним большой выступ; под самой крышей шел водосточный желоб, оканчивавшийся драконовой головой. Дождевая вода должна была вытекать у дракона из пасти, но текла из живота — желоб был дырявый.

Все остальные дома на улице были такие новенькие, чистенькие, с большими окнами и прямыми, ровными стенами. По всему видно было, что они не желали иметь со старым домом ничего общего и даже думали: «Долго ли он будет торчать тут на позор всей улице? Из-за этого выступа нам не видно, что делается по ту сторону дома! А лестница-то, лестница-то! Широкая, будто во дворце, и высокая, словно ведет на колокольню! Железные перила напоминают вход в могильный склеп, а на дверях блестят большие медные бляхи! Просто неприлично!»

Напротив старого дома, на другой стороне улицы, стояли такие же новенькие, чистенькие домики и думали то же, что и их собратья. Но в одном из них сидел у окна маленький краснощекий мальчик с ясными, сияющими глазами. Ему старый дом и при солнечном и при лунном свете нравился куда больше всех остальных домов. Глядя на стену старого дома с потрескавшейся и местами пообвалившейся штукатуркой, он рисовал себе самые причудливые картины прошлого, воображал всю улицу застроенной такими же домами, с широкими лестницами, выступами и остроконечными крышами, видел перед собой солдат с алебардами и водосточные желоба в виде драконов и змиев… Да, можно-таки было заглядеться на старый дом! Жил в нем один старичок, носивший короткие панталоны до колен, кафтан с большими металлическими пуговицами и парик, про который сразу можно было сказать: «Вот это настоящий парик!» По утрам к старику приходил старый слуга, который прибирал все в доме и исполнял поручения старичка хозяина; остальное время дня старик оставался в доме один-одинешенек. Иногда он подходил к окну взглянуть на улицу и на соседние дома; мальчик, сидевший у окна, кивал старику головой и получал в ответ такой же дружеский кивок. Так они познакомились и подружились, хоть и ни разу не говорили друг с другом — это ничуть им не помешало!

Раз мальчик услышал, как родители его говорили:

— Старику живется вообще недурно, но он так одинок, бедный!

В следующее же воскресенье мальчик завернул что-то в бумажку, вышел за ворота и остановил проходившего мимо слугу старика.

— Послушай! Отнеси-ка это от меня старому господину! У меня два оловянных солдатика, так вот ему один! Пусть он останется у него, ведь старый господин так одинок, бедный!

Слуга, видимо, обрадовался, кивнул головой и отнес солдатика в старый дом. Потом тот же слуга явился к мальчику спросить, не пожелает ли он сам навестить старого господина. Родители позволили, и мальчик отправился в гости. Медные бляхи на перилах лестницы блестели ярче обыкновенного, точно их вычистили в ожидании гостя, а резные трубачи — на дверях ведь были вырезаны трубачи, выглядывавшие из тюльпанов, — казалось, трубили изо всех сил, и щеки их раздувались сильнее, чем всегда. Они трубили: «Тра-та-та-та! Мальчик идет! Тра-та-та-та!» Двери отворились, и мальчик вошел в коридор. Все стены были увешаны старыми портретами рыцарей в латах и дам в шелковых платьях; рыцарские доспехи бряцали, а платья шуршали… Потом мальчик прошел лестницу, которая сначала шла высоко вверх, а потом опять вниз, и очутился на довольно-таки ветхой террасе с большими дырами и широкими щелями в полу, из которых выглядывали зеленая трава и листья. Вся терраса, весь двор и даже вся стена дома были увиты зеленью, так что терраса выглядела настоящим садом, а на самом-то деле это была только терраса! Тут стояли старинные цветочные горшки в виде голов с ослиными ушами. Цветы росли в них как хотели. В одном горшке так и лезла через край гвоздика: ее зеленые ростки разбегались во все стороны, и гвоздика как будто говорила: «Ветерок ласкает меня, солнышко целует и обещает подарить мне в воскресенье еще один цветочек! Еще один цветочек в воскресенье!»

С террасы мальчика провели в комнату, обитую свиной кожей с золотым тиснением.

говорили стены.

В той же комнате стояли разукрашенные резьбой кресла с высокими спинками.

— Садись! Садись! — приглашали они, а потом жалобно скрипели: — Ох, какая ломота в костях! И мы схватили ревматизм, как старый шкаф. Ревматизм в спине! Ох!

Затем мальчик вошел в комнату с большим выступом на улицу. Тут сидел сам хозяин.

— Спасибо за оловянного солдатика, дружок! — сказал он мальчику. — И спасибо, что сам зашел ко мне!

«Так, так» или, скорее, «кхак, кхак!» — закряхтела и заскрипела мебель. Стульев, столов и кресел было так много, что они мешали друг другу смотреть на мальчика.

На стене висел портрет прелестной молодой дамы с живым, веселым лицом, но причесанной и одетой по старинной моде: волосы ее были напудрены, а платье стояло колом. Она не сказала ни «так», ни «кхак», но ласково смотрела на мальчика, и он тотчас же спросил старика:

— Где вы ее достали?

— В лавке старьевщика! — ответил тот. — Там много таких портретов, но никому до них нет и дела: никто не знает, с кого они написаны, — все эти лица давным-давно умерли и похоронены. Вот и этой дамы нет на свете лет пятьдесят, но я знавал ее в старину.

Под картиной висел за стеклом букетик засушенных цветов. Им, наверное, тоже было лет под пятьдесят — такие они были старые! Маятник больших старинных часов качался взад и вперед, стрелка двигалась, и все в комнате старело с каждой минутой, само того не замечая.

— У нас дома говорят, что ты ужасно одинок! — сказал мальчик.

— О! Меня постоянно навещают воспоминания прошлого… Они приводят с собой столько знакомых лиц и образов!.. А теперь вот и ты навестил меня! Нет, мне хорошо!

И старичок снял с полки книгу с картинками. Тут были целые процессии, диковинные кареты, которых теперь уж не увидишь, солдаты, похожие на трефовых валетов, городские ремесленники с развевающимися знаменами. У портных на знаменах красовались ножницы, поддерживаемые двумя львами, у сапожников же не сапоги, а орел о двух головах — сапожники ведь делают всё парные вещи. Да, вот так картинки были!

Старичок хозяин пошел в другую комнату за вареньем, яблоками и орехами. Нет, в старом доме, право, было прелесть как хорошо!

— А мне просто невмочь оставаться здесь! — сказал оловянный солдатик, стоявший на сундуке. — Тут так пусто и печально. Нет, кто привык к семейной жизни, тому здесь не житье. День тянется здесь без конца, а вечер и того дольше! Тут не услышишь ни приятных бесед, какие вели, бывало, между собой твои родители, ни веселой возни ребятишек, как у вас! Старый хозяин так одинок! Ты думаешь, его кто-нибудь целует? Бывает у него елка? Получает он подарки? Ничего! Вот разве гроб он получит!.. Нет, право, я не выдержу такого житья!

— Ну, ну, полно! — сказал мальчик. — По-моему, здесь чудесно: сюда ведь заглядывают воспоминания и приводят с собой столько знакомых лиц!

— Что-то не видал их, да они мне и незнакомы! — ответил оловянный солдатик. — Нет, мне просто не под силу оставаться здесь!

— А надо! — сказал мальчик.

В эту минуту в комнату вошел с веселой улыбкой на лице старичок, и чего-чего он только не принес! И варенья, и яблок, и орехов! Мальчик перестал и думать об оловянном солдатике.

Веселый и довольный вернулся он домой. Дни шли за днями; мальчик по-прежнему посылал в старый дом поклоны, а оттуда тоже получал поклоны в ответ. И вот мальчик опять отправился туда в гости.

Резные трубачи опять затрубили: «Тра-та-та-та! Мальчик пришел!» Рыцари и дамы на портретах бряцали доспехами и шуршали шелковыми платьями, свиная кожа говорила, а старые кресла скрипели и кряхтели от ревматизма в спине: «Ох!» Словом, все было как и в первый раз, — в старом доме часы и дни шли, один как другой, без всякой перемены.

— Нет, я не выдержу! — сказал оловянный солдатик. — Я уже плакал оловом! Тут слишком печально! Пусть лучше пошлют меня на войну, отрубят там руку или ногу! Все-таки хоть перемена будет! Сил моих больше нет!.. Теперь и я знаю, что это за воспоминания, которые приводят с собой знакомых лиц! Меня они тоже посетили, и, поверь, им не обрадуешься! Особенно если они станут посещать тебя часто. Под конец я готов был спрыгнуть с сундука!.. Я видел тебя и всех твоих!.. Вы все стояли передо мной, как живые!.. Это было утром в воскресенье… Все вы, ребятишки, стояли в столовой, такие серьезные, набожно сложив руки, и пели утренний псалом… Папа и мама стояли тут же. Вдруг дверь отворилась, и вошла незваная двухгодовалая сестренка ваша, Мари. А ей стоит только услышать музыку или пение — все равно какое, — тотчас начинает плясать. Вот она и принялась приплясывать, но никак не могла попасть в такт — вы пели так протяжно… Она поднимала то одну ножку, то другую и вытягивала шейку, но дело не ладилось. Никто из вас даже не улыбнулся, хоть и трудно было удержаться. Я и не удержался, засмеялся про себя да и слетел со стола! На лбу у меня вскочила большая шишка — она и теперь еще не прошла, и поделом мне было!.. Много и еще чего вспоминается мне… Все, что я видел, слышал и пережил в вашей семье, так и всплывает у меня перед глазами! Вот каковы они, эти воспоминания, и вот что они приводят с собой!.. Скажи, вы и теперь еще поете по утрам? Расскажи мне что-нибудь про малютку Мари. А товарищ мой, оловянный солдатик, как поживает? Вот счастливец! Нет, нет, я просто не выдержу!..

— Ты подарен! — сказал мальчик. — И должен оставаться тут! Ты не понимаешь этого?

Старичок хозяин явился с ящиком, в котором было много разных диковинок: какие-то шкатулочки, флакончики и колоды старинных карт — таких больших, расписанных золотом, теперь уж не увидишь! Старичок отпер для гостя и большие ящики старинного бюро, и даже клавикорды, на крышке которых был нарисован ландшафт. Инструмент издавал под рукой хозяина тихие дребезжащие звуки, а сам старичок напевал при этом какую-то заунывную песенку.

— Эту песню напевала когда-то она! — сказал он, кивая на портрет, купленный у старьевщика, и глаза его заблестели.

— Я хочу на войну! — завопил вдруг оловянный солдатик и бросился с сундука.

Куда же он подевался? Искал его и сам старичок, искал и мальчик — нет нигде, да и только.

— Ну, я найду его после! — сказал старичок, но так и не нашел. Пол весь был в щелях, солдатик упал в одну из них и лежал там, как в открытой могиле.

Вечером мальчик вернулся домой. Время шло. Наступила зима, окна замерзли, и мальчику приходилось дышать на них, чтобы оттаяло хоть маленькое отверстие, в которое бы можно было взглянуть на улицу. Снег запорошил все завитушки и надпись на карнизах старого дома и завалил лестницу — дом стоял словно нежилой. Да так оно и было: старичок, его хозяин, умер.

Вечером к старому дому подъехала колесница, на нее поставили гроб и повезли старичка за город, в фамильный склеп. Никто не шел за гробом — все друзья старика давным-давно умерли. Мальчик послал вслед гробу воздушный поцелуй.

Несколько дней спустя в старом доме был назначен аукцион. Мальчик видел из окошка, как уносили старинные портреты рыцарей и дам, цветочные горшки с длинными ушами, старые стулья и шкафы. Одно пошло сюда, другое туда. Портрет дамы, купленный в лавке старьевщика, вернулся туда же, да так там и остался: никто ведь не знал эту даму, никому и не нужен был ее портрет.

Весной старый дом стали ломать — этот жалкий сарай уже мозолил всем глаза, и с улицы можно было заглянуть в комнаты с обоями из свиной кожи, висевшими клочьями. Зелень на террасе разрослась еще пышнее и густо обвивала упавшие балки. Наконец место очистили совсем.

— Вот и отлично! — сказали соседние дома.

Вместо старого дома на улице появился новый, с большими окнами и белыми ровными стенами. Перед ним, то есть, собственно, на том самом месте, где стоял прежде старый дом, разбили садик, и виноградные лозы потянулись оттуда к стене соседнего дома. Садик был обнесен высокой железной решеткой, и вела в него железная калитка. Все это выглядело так нарядно, что прохожие останавливались и глядели сквозь решетку. Виноградные лозы были усеяны десятками воробьев, которые чирикали наперебой, но не о старом доме — они ведь не могли его помнить; с тех пор прошло столько лет, что мальчик успел стать мужчиной. Из него вышел дельный человек на радость своим родителям. Он только что женился и переехал со своей молодой женой как раз в этот новый дом с садом.

Оба они были в саду. Муж смотрел, как жена сажала на клумбу какой-то приглянувшийся ей полевой цветок. Вдруг молодая женщина вскрикнула:

— Ай! Что это?

Она укололась — из мягкой, рыхлой земли торчало что-то острое. Это был — да, подумайте! — оловянный солдатик, тот самый, что пропал у старика, валялся в мусоре и наконец много-много лет пролежал в земле.

Молодая женщина обтерла солдатика сначала листком, а затем своим тонким носовым платком. Как чудесно пахло от него духами! Оловянный солдатик словно очнулся от обморока.

— Дай-ка мне посмотреть! — сказал молодой человек, засмеялся и покачал головой. — Ну, это, конечно, не тот самый, но он напоминает мне одну историю из моего детства!

И он рассказал своей жене о старом доме, о хозяине его и об оловянном солдатике, которого послал бедному одинокому старичку. Словом, он рассказал все, как было в действительности, и молодая женщина даже прослезилась, слушая его.

— А может быть, это тот самый оловянный солдатик! — сказала она. — Я спрячу его на память. Но ты непременно покажи мне могилу старика!

— Я и сам не знаю, где она! — ответил он. — Да и никто не знает! Все его друзья умерли раньше него, никому не было и дела до его могилы, я же в те времена был еще совсем маленьким мальчуганом.

— Как ужасно быть таким одиноким! — воскликнула она.

— Ужасно быть одиноким! — сказал оловянный солдатик. — Но какое счастье сознавать, что тебя не забыли!

— Счастье! — повторил чей-то голос совсем рядом, но никто не расслышал его, кроме оловянного солдатика. Оказалось, что это говорил лоскуток свиной кожи, которой когда-то были обиты комнаты старого дома. Позолота с него вся сошла, и он был похож скорее на грязный комок земли, но у него был свой взгляд на вещи, и он высказал его:

Оловянный солдатик, однако, с этим не согласился.

Хорошо было за городом! Стояло лето, рожь уже пожелтела, овсы зеленели. Сено было сметано в стога; по зеленому лугу расхаживал длинноногий аист и болтал по-египетски — он выучился этому языку от матери. За полями и лугами тянулись большие леса с глубокими озерами в самой чаще. Да, хорошо было за городом! На солнечном припеке лежала старая усадьба, окруженная глубокими канавами с водой. От самой ограды вплоть до воды рос лопух, да такой большой, что маленькие ребятишки могли стоять под самыми крупными из его листьев во весь рост. В чаще лопуха было так же глухо и дико, как в густом лесу, и вот там-то сидела на яйцах утка. Сидела она уже давно, и ей порядком надоело это сидение, ее мало навещали: другим уткам больше нравилось плавать по канавкам, чем сидеть в лопухе да крякать с ней.

Наконец яичные скорлупки затрещали. «Пи! Пи!» — послышалось из них: яичные желтки ожили и высунули из скорлупок носики.

— Живо! Живо! — закрякала утка.

И утята заторопились, кое-как выкарабкались и начали озираться кругом, разглядывая зеленые листья лопуха; мать не мешала им — зеленый свет полезен для глаз.

— Как мир велик! — воскликнули утята.

Еще бы! Тут было куда просторнее, чем в скорлупе.

— А вы думаете, что тут и весь мир? — сказала мать. — Нет! Он тянется далеко-далеко, туда, за сад, к полю священника, но там я отроду не бывала!.. Ну, все, что ли, вы тут? — И она встала. — Ах нет, не все! Самое большое яйцо целехонько! Да скоро ли этому будет конец! Право, мне уж надоело.

И она уселась опять.

— Ну, как дела? — заглянула к ней старая утка.

— Да вот, еще одно яйцо остается, — сказала молодая утка. — Сижу, сижу, а все толку нет! Но посмотри-ка на других. Просто прелесть! Ужасно похожи на отца! А он-то, негодный, и не навестил меня ни разу!

— Постой-ка, я взгляну на яйцо, — сказала старая утка. — Может статься, это индюшечье яйцо. Меня тоже однажды надули! Ну и маялась же я, как вывела индюшат! Они ведь страсть боятся воды! Уж я и крякала, и звала, и толкала их в воду — не идут, да и конец! Дай мне взглянуть на яйцо. Ну, так и есть! Индюшечье! Брось-ка его да ступай учи других плавать.

— Посижу уж еще! — сказала молодая утка. — Сидела столько, что можно посидеть и еще немножко.

— Как угодно! — сказала старая утка и ушла.

Наконец затрещала скорлупка и самого большого яйца. «Пи! Пи-и!» — и оттуда вывалился огромный некрасивый птенец. Утка оглядела его.

— Ужасно велик! — сказала она. — И совсем непохож на остальных! Неужели это индюшонок? Ну, да в воде-то он у меня побывает, хоть бы мне пришлось столкнуть его туда силой!

На другой день погода стояла чудесная, зеленый лопух весь был залит солнцем. Утка со всей своей семьей отправилась к канаве. Бултых! — и утка очутилась в воде.

— За мной! Живо! — позвала она утят, и те один за другим тоже бултыхнулись в воду.

Сначала вода покрыла их с головками, но затем они вынырнули и поплыли так, что любо. Лапки у них так и работали! Некрасивый серый утенок не отставал от других.

— Какой же это индюшонок? — сказала утка. — Ишь как славно гребет лапками, как прямо держится! Нет, это мой собственный сын! Да он вовсе и недурен, как посмотришь на него хорошенько! Ну, живо, живо, за мной! Я сейчас введу вас в общество — мы отправимся на птичий двор. Но держитесь ко мне поближе, чтобы кто-нибудь не наступил на вас, да берегитесь кошек!

Вскоре добрались и до птичьего двора. Батюшки! Что тут был за шум и гам! Две семьи дрались из-за одной угриной головки, и в конце концов она досталась кошке.

— Вот как идут дела на белом свете! — сказала утка и облизнула язычком клюв — ей тоже хотелось отведать угриной головки. — Ну, ну, шевелите лапками! — сказала она утятам. — Крякните и поклонитесь вон той старой утке! Она здесь знатнее всех! Она испанской породы и потому такая жирная. Видите, у нее на лапке красный лоскуток? Как красиво! Это знак высшего отличия, какого только может удостоиться утка. Люди дают этим понять, что не желают потерять ее; по этому лоскутку ее узнают и люди и животные. Ну, живо! Да не держите лапки вместе! Благовоспитанный утенок должен держать лапки врозь и выворачивать их наружу, как папаша с мамашей. Вот так! Кланяйтесь теперь и крякайте!

Утята так и сделали, но другие утки оглядывали их и громко говорили:

— Ну вот, еще целая орава! Точно нас мало было! А один-то какой безобразный! Его уж мы не потерпим!

И тотчас же одна утка подскочила и клюнула его в шею.

— Оставьте его! — сказала утка-мать. — Он ведь вам ничего не сделал!

— Это так, но он такой большой и странный! — ответила забияка. — Ему надо задать хорошенькую трепку!

— Славные у тебя детки! — сказала старая утка с красным лоскутком на лапке. — Все очень милы, кроме одного… Этот не удался! Хорошо бы его переделать!

— Никак нельзя, ваша милость! — ответила утка-мать. — Он некрасив, но у него доброе сердце, и плавает он не хуже, смею даже сказать — лучше других. Я думаю, что он вырастет, похорошеет или станет со временем поменьше. Он залежался в яйце, оттого и не совсем удался. — И она провела носиком по перышкам большого утенка. — Кроме того, он селезень, а селезню красота не так ведь нужна. Я думаю, что он возмужает и пробьет себе дорогу!

— Остальные утята очень-очень милы! — сказала старая утка. — Ну, будьте же как дома, а найдете угриную головку, можете принести ее мне.

Вот они и стали вести себя как дома. Только бедного утенка, который вылупился позже всех и был такой безобразный, клевали, толкали и осыпали насмешками решительно все — и утки и куры.

— Он очень велик! — говорили все.

А индейский петух, который родился со шпорами на ногах и потому воображал себя императором, надулся и, словно корабль на всех парусах, подлетел к утенку, поглядел на него и пресердито залопотал; гребешок у него так весь и налился кровью. Бедный утенок просто не знал, что ему делать, как быть. И надо же ему было уродиться таким безобразным, каким-то посмешищем для всего птичьего двора!

Так прошел первый день, затем пошло еще хуже. Все гнали бедняжку, даже братья и сестры сердито говорили ему:

— Хоть бы кошка утащила тебя, несносного урода!

А мать прибавляла:

— Глаза бы мои тебя не видали!

Утки клевали его, куры щипали, а девушка, которая давала птицам корм, толкала ногой.

Не выдержал утенок, перебежал двор — и через изгородь! Маленькие птички испуганно вспорхнули из кустов.

«Они испугались меня, такой я безобразный!» — подумал утенок и пустился наутек, сам не зная куда. Бежал-бежал, пока не очутился в болоте, где жили дикие утки. Усталый и печальный, он просидел тут всю ночь.

Утром утки вылетели из гнезд и увидали нового товарища.

— Ты кто такой? — спросили они, а утенок вертелся, раскланиваясь на все стороны, как умел.

— Ты пребезобразный! — сказали дикие утки. — Но нам до этого нет дела, только не думай породниться с нами!

Бедняжка! Где уж ему было и думать об этом?! Лишь бы позволили ему посидеть в камышах да попить болотной водицы.

Два дня провел он в болоте, на третий день явились два диких гусака. Они недавно вылупились из яиц и потому выступали очень гордо.

— Слушай, дружище! — сказали они. — Ты такой урод, что, право, нравишься нам. Хочешь летать с нами и быть вольной птицей? Недалеко отсюда, в другом болоте, живут премиленькие дикие гусыни-барышни. Они умеют говорить: «Рап, рап!» Ты такой урод, что, чего доброго, будешь иметь у них большой успех!

«Пиф! Паф!» — раздалось вдруг над болотом, и оба гусака упали в камыши мертвыми. Вода окрасилась кровью. «Пиф! Паф!» — раздалось опять, и из камышей поднялась целая стая диких гусей. Пошла пальба. Охотники оцепили болото со всех сторон; некоторые из них сидели в нависших над болотом ветвях деревьев. Голубой дым облаками окутывал деревья и стлался над водой. По болоту шлепали охотничьи собаки; камыш качался из стороны в сторону. Бедный утенок был ни жив ни мертв от страха и только что хотел спрятать голову под крыло, как глядь — перед ним охотничья собака с высунутым языком и сверкающими злыми глазами. Она приблизила к утенку свою пасть, оскалила острые зубы и — шлеп, шлеп — побежала дальше.

— Слава Богу! — перевел дух утенок. — Слава Богу! Я так безобразен, что даже собаке противно укусить меня!

И он притаился в камышах. Над его головой то и дело пролетали дробинки, раздавались выстрелы.

Пальба стихла только к вечеру, но утенок долго еще боялся пошевелиться. Прошло еще несколько часов, пока он осмелился встать, оглядеться и пуститься бежать дальше по полям и лугам. Дул такой сильный ветер, что утенок еле-еле мог двигаться.

К ночи он добежал до бедной избушки. Избушка так уж обветшала, что готова была упасть, да не знала, на какой бок, оттого и держалась. Ветер так и подхватывал утенка — приходилось упираться в землю хвостом!

Ветер, однако, все крепчал; что было делать утенку? К счастью, он заметил, что дверь избушки соскочила с одной петли и висит совсем криво; можно было свободно проскользнуть через эту щель в избушку. Так он и сделал.

В избушке жила старушка с котом и курицей. Кота она звала сыночком; он умел выгибать спинку, мурлыкать и даже испускать искры, если его гладили против шерсти. У курицы были маленькие, коротенькие ножки, ее и прозвали Коротконожкой. Она прилежно несла яйца, и старушка любила ее, как дочку.

Утром пришельца заметили. Кот начал мурлыкать, а курица клохтать.

— Что там? — спросила старушка, осмотрелась кругом и заметила утенка, но по слепоте своей приняла его за жирную утку, которая отбилась от дому.

— Вот так находка! — сказала старушка. — Теперь у меня будут утиные яйца, если только это не селезень. Ну да увидим, испытаем!

И утенка приняли на испытание, но прошло недели три, а яиц все не было. Господином в доме был кот, а госпожой курица, и оба всегда говорили: «Мы и весь свет!» Они считали самих себя половиной всего света, притом лучшей его половиной. Утенку же казалось, что можно на этот счет быть и другого мнения. Курица, однако, этого не потерпела.

— Умеешь ты нести яйца? — спросила она утенка.

— Нет!

— Так и держи язык на привязи!

А кот спросил:

— Умеешь ты выгибать спинку, мурлыкать и испускать искры?

— Нет!

— Так и не суйся со своим мнением, когда говорят умные люди!

И утенок сидел в углу нахохлившись. Вдруг вспомнились ему свежий воздух и солнышко, и ему страшно захотелось поплавать. Он не выдержал и сказал об этом курице.

— Да что с тобой?! — спросила она. — Бездельничаешь, вот тебе блажь в голову и лезет! Неси-ка яйца или мурлычь, дурь-то и пройдет!

— Ах, плавать по воде так приятно! — сказал утенок. — А что за наслаждение нырять в самую глубь с головой!

— Хорошо наслаждение! — сказала курица. — Ты совсем рехнулся! Спроси у кота — он умнее всех, кого я знаю, — нравится ли ему плавать или нырять. О себе самой я уж не говорю. Спроси, наконец, у нашей старушки хозяйки, умнее ее нет никого на свете! По-твоему, и ей хочется плавать или нырять?

— Вы меня не понимаете! — сказал утенок.

— Если уж мы не понимаем, так кто тебя и поймет?! Что ж, ты хочешь быть умнее кота и хозяйки, не говоря уже обо мне? Не дури, а благодари-ка лучше Создателя за все, что для тебя сделали! Тебя приютили, пригрели, тебя окружает такое общество, в котором ты можешь чему-нибудь научиться, но ты — пустая голова, и говорить-то с тобой не стоит! Уж поверь мне! Я желаю тебе добра, потому и браню тебя — так всегда узнаются истинные друзья. Старайся же нести яйца и выучись мурлыкать да пускать искры!

— Я думаю, мне лучше уйти отсюда куда глаза глядят! — сказал утенок.

— Скатертью дорога! — ответила курица.

И утенок ушел. Он плавал и нырял, но все животные по-прежнему презирали его за безобразие.

Настала осень. Листья на деревьях пожелтели и побурели. Ветер подхватывал и кружил их. Наверху, в небе, стало так холодно, что тяжелые облака сеяли град и снег, а на изгороди сидел ворон и каркал от холода во все горло. Брр! Замерзнешь при одной мысли о таком холоде! Плохо приходилось бедному утенку.

Как-то вечером, когда солнце так красиво закатывалось, из-за кустов поднялась целая стая чудных, больших птиц. Утенок сроду не видал таких красавцев: все они были белые как снег, с длинными гибкими шеями! Это были лебеди. Они испустили какой-то странный крик, взмахнули великолепными, большими крыльями и полетели с холодных лугов в теплые края, за синее море. Они поднялись высоко-высоко, а бедного утенка охватило какое-то смутное волнение. Он завертелся в воде, как волчок, вытянул шею и тоже испустил такой громкий и странный крик, что и сам испугался. Чудные птицы не шли у него из головы, и когда они окончательно скрылись из виду, он нырнул на самое дно, вынырнул опять и был словно вне себя. Утенок не знал, как зовут этих птиц, куда они летели, но полюбил их, как не любил до сих пор никого. Он не завидовал их красоте; ему и в голову не могло прийти пожелать походить на них. Он был бы рад и тому, чтоб хоть утки-то его от себя не отталкивали. Бедный безобразный утенок!

А зима стояла холодная-прехолодная. Утенку приходилось плавать без отдыха, чтобы не дать воде замерзнуть совсем, но с каждой ночью свободное ото льда пространство становилось все меньше и меньше. Морозило так, что ледяная кора трещала. Утенок без устали работал лапками, но под конец обессилел, приостановился и весь обмерз.

Рано утром мимо проходил крестьянин, увидел примерзшего утенка, разбил лед своим деревянным башмаком и принес птицу домой к жене. Утенка отогрели.

Но вот дети захотели поиграть с ним, а он вообразил, что они хотят обидеть его, и шарахнулся со страха прямо в подойник с молоком — молоко все расплескалось. Женщина вскрикнула и всплеснула руками; утенок между тем влетел в кадку с маслом, а оттуда в бочонок с мукой. Батюшки, на что он был похож! Женщина вопила и гонялась за ним с угольными щипцами, дети бегали, сшибая друг друга с ног, хохотали и визжали. Хорошо, что дверь стояла отворенной: утенок выбежал, кинулся в кусты, прямо на свежевыпавший снег и долго-долго лежал там почти без чувств.

Было бы чересчур печально описывать все злоключения утенка за эту суровую зиму. Когда же солнышко опять пригрело землю своими теплыми лучами, он лежал в болоте, в камышах. Запели жаворонки, пришла весна.

Утенок взмахнул крыльями и полетел; теперь крылья его шумели и были куда крепче прежнего. Не успел он опомниться, как уже очутился в большом саду. Яблони стояли все в цвету; душистая сирень склоняла свои длинные зеленые ветви над извилистым каналом.

Ах, как тут было хорошо, как пахло весной! Вдруг из чащи тростника выплыли три чудных белых лебедя. Они плыли так легко и плавно, точно скользили по воде. Утенок узнал красивых птиц, и его охватила какая-то странная грусть.

«Полечу-ка я к этим царственным птицам. Они, наверное, убьют меня за то, что я, такой безобразный, осмелился приблизиться к ним, но пусть! Лучше быть убитым ими, чем сносить щипки уток и кур, толчки птичницы да терпеть холод и голод зимой!»

И он слетел на воду и поплыл навстречу красавцам лебедям, которые, завидев его, тоже устремились к нему.

— Убейте меня! — сказал бедняжка и опустил голову, ожидая смерти.

Но что же увидал он в чистой, как зеркало, воде? Свое собственное изображение, однако он был уже не безобразной темно-серой птицей, а лебедем!

Не беда появиться на свет в утином гнезде, если ты вылупился из лебединого яйца!

Теперь он был рад, что перенес столько горя и бедствий, — он лучше мог оценить свое счастье и все окружавшее его великолепие. Большие лебеди плавали вокруг него и ласкали его, гладили клювами.

В сад прибежали маленькие дети. Они стали бросать лебедям хлебные крошки и зерна, а самый меньшой из них закричал:

— Новый, новый!

И все остальные подхватили:

— Да, новый, новый!

Дети хлопали в ладоши и приплясывали от радости; потом побежали за отцом и матерью и опять бросали в воду крошки хлеба и пирожного. Все говорили, что новый красивее всех. Такой молоденький, прелестный!

И старые лебеди склонили перед ним головы. А он совсем смутился и спрятал голову под крыло, сам не зная зачем. Он был чересчур счастлив, но нисколько не возгордился — доброе сердце не знает гордости, — помня то время, когда все его презирали и гнали. А теперь все говорят, что он прекраснейший среди прекрасных птиц! Сирень склоняла к нему в воду свои душистые ветви, солнышко светило так славно… И вот крылья его зашумели, стройная шея выпрямилась, а из груди вырвался ликующий крик:

— Мог ли я мечтать о таком счастье, когда был еще гадким утенком!

В лесу стояла чудесная елочка. Место у нее было хорошее, воздуха и света вдоволь; вокруг росли подруги постарше — и ели, и сосны. Елочке ужасно хотелось поскорее вырасти; она не думала ни о теплом солнышке, ни о свежем воздухе, не было ей дела и до болтливых крестьянских ребятишек, что собирали в лесу землянику и малину. Набрав полные кружки или нанизав ягоды, словно бусы, на тонкие прутики; они присаживались под елочку отдохнуть и всегда говорили:

— Вот славная елочка! Хорошенькая, маленькая!

Таких речей деревцо и слушать не хотело.

Прошел год — и у елочки прибавилось одно коленце, прошел еще год — прибавилось еще одно: так по числу коленцев и можно узнать, сколько ели лет.

— Ах, если бы я была такой же большой, как другие деревья! — вздыхала елочка. — Тогда бы и я широко раскинула свои ветви, высоко подняла голову, и мне было бы видно далеко-далеко вокруг! Птицы свили бы в моих ветвях гнезда, и при ветре я так же важно кивала бы головой, как другие!

И ни солнышко, ни пение птичек, ни розовые утренние и вечерние облака не доставляли ей ни малейшего удовольствия.

Стояла зима; земля была устлана сверкающим снежным ковром; по снегу нет-нет да и пробегал заяц и иногда даже перепрыгивал через елочку — вот обида! Но прошло еще две зимы, и к третьей деревцо подросло уже настолько, что зайцу приходилось обходить его.

«Да, расти, расти и поскорее сделаться большим, старым деревом — что может быть лучше этого!» — думалось елочке.

Каждую осень в лесу появлялись дровосеки и рубили самые большие деревья. Елочка каждый раз дрожала от страха при виде падавших на землю с шумом и треском огромных деревьев. Их очищали от ветвей, и они валялись на земле такими голыми, длинными и тонкими. Едва можно было узнать их! Потом их укладывали на дровни и увозили из леса.

Куда? Зачем?

Весной, когда прилетали ласточки и аисты, деревцо спросило у них:

— Не знаете ли, куда повезли те деревья? Не встречали ли вы их?

Ласточки ничего не знали, но один из аистов подумал, кивнул головой и сказал:

— Да, пожалуй! Я встречал на море, по пути из Египта, много новых кораблей с великолепными, высокими мачтами. От них пахло елью и сосной. Вот где они!

— Ах, поскорей бы и мне вырасти да пуститься в море! А каково это море, на что оно похоже?

— Ну, это долго рассказывать! — ответил аист и улетел.

— Радуйся своей юности! — говорили елочке солнечные лучи. — Радуйся своему здоровому росту, своей молодости и жизненным силам!

И ветер целовал дерево, роса проливала над ним слезы, но ель ничего этого не ценила.

Перед Рождеством срубили несколько совсем молоденьких елок. Некоторые из них были даже меньше нашей елочки, которой так хотелось скорее вырасти. Все срубленные деревца были прехорошенькие; их не очищали от ветвей, а прямо уложили на дровни и увезли из леса.

— Куда? — спросила ель. — Они не больше меня, одна даже меньше. И почему на них оставили все ветви? Куда их повезли?

— Мы знаем! Мы знаем! — прочирикали воробьи. — Мы были в городе и заглядывали в окна! Мы знаем, куда их повезли! Они попадут в такую честь, что и сказать нельзя! Мы заглядывали в окна и видели! Их ставят посреди теплой комнаты и украшают чудеснейшими вещами — золочеными яблоками, медовыми пряниками и множеством свечей!

— А потом?.. — спросила ель, дрожа всеми ветвями. — А потом?.. Что было с ними потом?

— А больше мы ничего не видали! Но это было бесподобно!

— Может быть, и я пойду такой же блестящей дорогой! — радовалась ель. — Это получше, чем плавать по морю! Ах, я просто изнываю от тоски и нетерпения! Хоть бы поскорее пришло Рождество! Теперь и я стала такой же высокой и раскидистой, как те, что были срублены в прошлом году! Ах, если б я уже лежала на дровнях! Ах, если б я уже стояла разубранной всеми этими прелестями, в теплой комнате! А потом что?.. Потом, верно, будет еще лучше, иначе зачем бы и наряжать меня?! Только что именно будет? Ах, как я тоскую и рвусь отсюда! Просто и сама не знаю, что со мной!

— Радуйся нам! — сказали ей воздух и солнечный свет. — Радуйся своей юности и лесному приволью!

Но она и не думала радоваться, а все росла да росла. И зиму и лето стояла она в своем зеленом уборе, и все, кто видел ее, говорили: «Вот чудесное деревцо!» Подошло наконец и Рождество, и елочку срубили первую. Жгучая боль и тоска не дали ей даже подумать о будущем счастье. Грустно было расставаться с родным лесом, с тем уголком, где она выросла, — она ведь знала, что никогда больше не увидит своих милых подруг — елей и сосен, кустов, цветов, а может быть, даже и птичек! Как тяжело, как грустно!..

Деревцо пришло в себя только тогда, когда очутилось вместе с другими деревьями на дворе и услышало возле себя чей-то голос:

— Чудесная елка! Такую-то нам и нужно!

Явились двое разодетых слуг, взяли елку и внесли ее в огромную, великолепную залу. По стенам висели портреты, а на большой кафельной печке стояли китайские вазы со львами на крышках; повсюду были расставлены кресла-качалки, обитые шелком диваны и большие столы, заваленные альбомами, книжками и игрушками на несколько сотен далеров — так, по крайней мере, говорили дети. Елку посадили в большую кадку с песком, обвернули кадку материей и поставили на пестрый ковер. Как трепетала елочка! Что-то теперь будет? Явились слуги и молодые девушки и стали наряжать ее. Вот на ветвях повисли набитые сластями маленькие сетки, вырезанные из цветной бумаги, выросли золоченые яблоки и орехи и закачались куклы — ни дать ни взять живые человечки; таких елка еще не видывала. Наконец к ветвям прикрепили сотни разноцветных маленьких свечек — красных, голубых, белых, а к самой верхушке ели — большую звезду из сусального золота. Ну, просто глаза разбегались, глядя на все это великолепие!

— Как заблестит, засияет елка вечером, когда зажгутся свечки! — сказали все.

«Ах! — подумала елка. — Хоть бы поскорее настал вечер и зажгли свечки! А что же будет потом? Не явятся ли сюда из лесу, чтобы полюбоваться на меня, другие деревья? Не прилетят ли к окошкам воробьи? Или, может быть, я врасту в эту кадку и буду стоять тут такой нарядной и зиму и лето?»

Да, много она знала!.. От напряженного ожидания у нее даже заболела кора, а это для дерева так же неприятно, как для нас головная боль.

Но вот зажглись свечи. Что за блеск, что за роскошь! Елка задрожала всеми ветвями, одна из свечек подпалила зеленые иглы, и елочка пребольно обожглась.

— Ай-ай! — закричали барышни и поспешно затушили огонь.

Больше елка дрожать не смела. И напугалась же она! Особенно потому, что боялась лишиться хоть малейшего из своих украшений. Но весь этот блеск просто ошеломлял ее… Вдруг обе половинки дверей распахнулись, и ворвалась целая толпа детей; можно было подумать, что они намеревались свалить дерево! За ними степенно вошли старшие. Малыши остановились как вкопанные, но лишь на минуту, а потом поднялся такой шум и гам, что просто в ушах звенело. Дети плясали вокруг елки, и мало-помалу все подарки с нее были сорваны.

«Что же это они делают? — думала елка. — Что это значит?»

Свечки догорели, их потушили, а детям позволили обобрать дерево. Как они набросились на него! Только ветви затрещали! Не будь верхушка с золотой звездой крепко привязана к потолку, они бы повалили елку.

Потом дети опять принялись плясать, не выпуская из рук своих чудесных игрушек. Никто больше не глядел на елку, кроме старой няни, да и та высматривала только, не остались ли где в ветвях яблочко или финик.

— Сказку! Сказку! — закричали дети и подтащили к елке маленького, толстого человека.

Он уселся под деревом и сказал:

— Вот мы и в лесу! Да и елка кстати послушает! Но я расскажу только одну сказку. Какую хотите: про Иведе-Аведе или про Клумпе-Думпе, который, хоть и свалился с лестницы, все-таки прославился и добыл себе принцессу?

— Про Иведе-Аведе! — закричали одни.

— Про Клумпе-Думпе! — кричали другие.

Поднялся крик и шум. Только елка стояла смирно и думала: «А мне разве нечего больше делать?»

Она уже сделала свое дело!

И толстенький человек рассказал про Клумпе-Думпе, который, хоть и свалился с лестницы, все-таки прославился и добыл себе принцессу.

Дети захлопали в ладоши и закричали:

— Еще, еще!

Они хотели послушать и про Иведе-Аведе, но остались при одном Клумпе-Думпе.

Тихо, задумчиво стояла елка — лесные птицы никогда не рассказывали ничего подобного. «Клумпе-Думпе свалился с лестницы, и все же ему досталась принцесса! Да, вот что бывает на белом свете! — думала елка; она вполне верила всему, что сейчас слышала: ведь рассказывал такой почтенный человек. — Да, да, кто знает! Может быть, и мне придется свалиться с лестницы, а потом и я стану принцессой!» И она с радостью думала о завтрашнем дне: ее опять украсят свечками и игрушками, золотом и фруктами! «Завтра уж я не задрожу! — подумала она. — Я хочу как следует насладиться своим великолепием! И завтра я опять услышу сказку про Клумпе-Думпе, а может статься, и про Иведе-Аведе». И деревцо смирно простояло всю ночь, мечтая о завтрашнем дне.

Поутру явились слуги и горничная. «Сейчас опять начнут меня украшать!» — подумала елка, но они вытащили ее из комнаты, поволокли по лестнице и сунули в самый темный угол чердака, куда даже не проникал дневной свет.

«Что же это значит? — думала елка. — Что мне здесь делать? Что я тут увижу и услышу?» И она прислонилась к стене и все думала, думала… Времени на это было довольно: проходили дни и ночи — никто не заглядывал к ней. Только однажды пришли люди поставить на чердак какие-то ящики. Дерево стояло совсем в стороне, и о нем, казалось, забыли.

«На дворе зима! — думала елка. — Земля затвердела и покрылась снегом; значит, нельзя снова посадить меня в землю, вот и приходится постоять под крышей до весны. Как это умно придумано! Какие люди добрые! Не было бы только здесь так темно и так ужасно пусто!.. Нет даже ни одного зайчика!.. А в лесу-то как было весело! Вокруг снег, а по снегу зайчики скачут! Хорошо было. Даже когда они прыгали через меня, хоть меня это и сердило. А тут так пусто!»

— Пи-пи! — пискнул вдруг мышонок и выскочил из норки, за ним еще один, маленький. Они принялись обнюхивать дерево и шмыгать меж его ветвями.

— Ужасно холодно здесь! — сказали мышата. — А то совсем бы хорошо было! Правда, старая елка?

— Я вовсе не старая! — ответила ель. — Есть много деревьев постарше меня!

— Откуда ты и что ты знаешь? — спросили мышата; они были ужасно любопытны. — Расскажи нам, где самое лучшее место на земле. Ты была там? Была ты когда-нибудь в кладовой, где на полках лежат сыры, а под потолком висят окорока и где можно плясать на сальных свечах? Туда войдешь тощим, а выйдешь оттуда толстым!

— Нет, такого места я не знаю, — ответило дерево. — Но я знаю лес, где светит солнышко и поют птички!

И она рассказала им о своей юности. Мышата никогда не слыхали ничего подобного, выслушали рассказ елки и потом воскликнули:

— Как же ты много видела! Как ты была счастлива!

— Счастлива? — сказала ель и задумалась о том времени, о котором только что рассказывала. — Да, пожалуй, тогда мне жилось недурно!

Затем она поведала им про тот вечер, когда была разубрана пряниками и свечками.

— О! — сказали мышата. — Как же ты была счастлива, старая елка!

— Я совсем еще не старая! — возразила елка. — Меня взяли из леса только нынешней зимой! Я в самой поре! Только что вошла в рост!

— Как ты чудесно рассказываешь! — сказали мышата и на следующую ночь привели с собой еще четырех, которым тоже надо было послушать рассказы елки.

А сама ель чем больше рассказывала, тем яснее припоминала свое прошлое, и ей казалось, что она пережила много хороших дней.

— Но они же вернутся! Вернутся! И Клумпе-Думпе упал с лестницы, а все-таки ему досталась принцесса! Может быть, и я сделаюсь принцессой!

Тут дерево вспомнило хорошенькую березку, что росла в лесной чаще неподалеку от него, — она казалась ему настоящей принцессой.

— Кто это Клумпе-Думпе? — спросили мышата, и ель рассказала им всю сказку: она запомнила ее слово в слово. Мышата от удовольствия прыгали чуть не до самой верхушки дерева. На следующую ночь явились еще несколько мышей, а в воскресенье пришли даже две крысы. Этим сказка вовсе не понравилась, что очень огорчило мышат, но теперь и они перестали уже так восхищаться сказкой, как прежде.

— Вы только одну эту историю и знаете? — спросили крысы.

— Только! — ответила ель. — Я слышала ее в счастливейший вечер моей жизни; тогда-то я, впрочем, еще не сознавала этого!

— В высшей степени жалкая история! Не знаете ли вы чего-нибудь про жир или сальные свечки? Про кладовую?

— Нет! — ответило дерево.

— Так счастливо оставаться! — сказали крысы и ушли.

Мышата тоже разбежались, и ель вздохнула:

— А ведь славно было, когда эти резвые мышата сидели вокруг меня и слушали мои рассказы! Теперь и этому конец. Но уж теперь я не упущу своего, порадуюсь хорошенько, когда наконец снова выйду на белый свет!

Не так-то скоро это случилось!

Однажды утром явились люди прибрать чердак. Ящики были вытащены, а за ними и ель. Сначала ее довольно грубо бросили на пол, потом слуга выволок ее по лестнице вниз.

«Ну, теперь для меня начнется новая жизнь!» — подумала елка.

Вот на нее повеяло свежим воздухом, блеснул луч солнца — ель очутилась на дворе. Все это произошло так быстро, вокруг было столько нового и интересного для нее, что она не успела и поглядеть на самое себя. Двор примыкал к саду; в саду все зеленело и цвело. Через изгородь перевешивались свежие благоухающие розы, липы были покрыты цветом, ласточки летали взад и вперед и щебетали:

— Квир-вир-вит! Мой муж вернулся!

Но это не относилось к ели.

— Теперь я заживу! — радовалась она и расправляла свои ветви.

Ах, как они поблекли и пожелтели!

Дерево лежало в углу двора, в крапиве и сорной траве; на верхушке его все еще сияла золотая звезда.

Во дворе весело играли те самые ребятишки, что прыгали и плясали вокруг разубранной елки в сочельник. Самый младший увидел звезду и сорвал ее.

— Поглядите-ка, что осталось на этой гадкой старой елке! — крикнул он и наступил на ее ветви.

Ветви захрустели.

Ель посмотрела на молодую, цветущую жизнь вокруг, потом поглядела на самое себя и пожелала вернуться в свой темный угол на чердак. Вспомнились ей и молодость, и лес, и веселый сочельник, и мышата, радостно слушавшие сказку про Клумпе-Думпе.

— Все прошло, прошло! — сказала бедная елка. — И хоть бы я радовалась, пока было время! А теперь. все прошло, прошло!

Пришел слуга и изрубил елку в куски, — вышла целая связка растопок. Как жарко запылали они под большим котлом! Дерево глубоко-глубоко вздыхало, и эти вздохи были похожи на слабые выстрелы. Прибежали дети, уселись перед огнем и встречали каждый выстрел веселым «Пиф! Паф!». А ель, испуская тяжелые вздохи, вспоминала ясные летние дни и звездные зимние ночи в лесу, веселый сочельник и сказку про Клумпе-Думпе, единственную слышанную ею сказку!.. Так она вся и сгорела.

Мальчики опять играли во дворе; у младшего на груди сияла та самая золотая звезда, которая украшала елку в счастливейший вечер ее жизни. Теперь он прошел, канул в вечность, елке тоже пришел конец, а с ней и нашей истории. Конец, конец! Все на свете имеет свой конец!