В дальнейшем переписи стали регулярными и проводились каждые шесть лет (всего за годы правления Токугава их было девятнадцать). Эти данные позволяют судить об изменениях демографической картины эпохи Токугава. Последняя при сёгунате перепись 1846 года зафиксировала цифру 26 миллионов 907 тысяч 600 человек [Судзуки, 1996].

Таким образом, за 125 лет (1721–1846) население страны выросло незначительно — чуть более чем на 3 %. Почему? Причин тому несколько. Главная — объем собираемого на полях натурального продукта не способствовал приросту населения. К второстепенным можно отнести стихийные бедствия, неурожаи и голод, увеличение городского населения и демографический дисбаланс.

В эпоху Токугава Япония пережила три периода массового голода — Кёхо, Тэммэй и Тэмпо (названы по девизам соответствующих годов императорского правления). В 1603–1732 годах население страны медленно, но неуклонно росло и достигло почти 27 миллионов человек (без учета воинского сословия). Голод годов Кёхо и его последствия к 1750 году уменьшили количество японцев на 850 тысяч. Народонаселение оставалось по численности примерно одинаковым следующие тридцать лет, пока не случился Великий голод годов Тэммэй (1783–1787), сокративший население архипелага более чем на миллион человек. После этого вплоть до 1830-х годов все было более или менее благополучно: люди создавали семьи, рожали и растили детей. Население страны снова достигло 27 миллионов. Затем последовали неурожаи 1833–1836 годов (Великий голод Тэмпо), сократившие население на миллион человек.

В течение веков убийство новорожденных было наиболее доступным средством планирования семьи в бедных сельских районах. Иногда его называли словом когаэси (букв. возврат ребенка); новорожденного как бы не убивали, а “возвращали" в мир богов, откуда он пришел. “Возвращали" в основном девочек. Несмотря на то что “прореживание" считалось довольно распространенной практикой, достоверных сведений о нем не осталось. Слухов много, но все они сводятся к устным пересказам отдельных случаев. Согласно этим пересказам, младенцев чаще всего душили платком. В отдаленном северо-восточном регионе Тохоку есть немало глухих балок, оврагов и болот, названия которых указывают на существование этого обычая.

С убийством новорожденных начали более или менее серьезно бороться в XVIII веке — отчасти из-за того, что рост населения остановился по причине общего похолодания климата, неурожаев, роста смертности и падения рождаемости. В книге того времени Сисон хандзё тэбикигуса (“Наставление о богатом потомстве") говорилось, что собственных детей убивать нехорошо. Таких книг издавалось много, но эта была самой популярной. “У женщины, убивающей младенца, от рождения доброе лицо, но душа страшнее дьявола, потому что даже дикие звери заботятся о своем потомстве", — писал ее автор. Издание таких книг и официальные меры по искоренению обычая мабики являются косвенным свидетельством того, что проблема действительно существовала. Сохранились также указы удельных князей о запрете “прореживания" и абортов. Самый ранний запрет подобного рода появился в княжестве Сацума (префектура Кагосима) уже в начале XVII века, но основная часть сохранившихся указов относится к концу XVII — началу XVIII века. Эти указы можно считать началом политики поддержки семьи, вызванной неблагоприятными демографическими условиями.

Помимо инфантицида, власти также запрещали отцам семейств отказываться от детей, что в то время было обычным делом. А для повышения действенности распоряжений в начале XVIII века городские и сельские управы начали регистрировать случаи беременности и следить за тем, чем они заканчиваются. В некоторых провинциях после рождения ребенка семьям даже выдавали небольшие пособия — где рисом, где деньгами.

Наряду с убийством новорожденных в японском фольклоре часто упоминается обычай убасутэ — вынос престарелых членов семьи в лес или в горы на голодную/холодную смерть. Цель та же — избавление семьи от лишних ртов. И здесь ситуация похожая: об обычае все слышали, все знают, что он вроде бы существовал, но документальных подтверждений не осталось. О нем упоминается в “Сказании о Ямато" (Ямато моногатари, X век), “Новых и старинных сказаниях" (Кондзяку моногатарисю, XII век), многих других литературных памятниках. В префектуре Нагано есть гора Убасутэяма, что вроде бы прямо указывает на существование в этой местности такого обычая. Скептики, однако, возражают: во-первых, это не единственное и даже не общепринятое название горы. Во-вторых, в употребление оно вошло недавно — в конце XIX века. В-третьих, о таком обычае говорится и в древних буддийских легендах, пришедших в Японию из Индии вместе с буддийским учением. Вдобавок ко всему уже в первом японском административном кодексе VII века для подданных моложе 20 и старше 60 лет были установлены большие налоговые льготы, так что причин для существования жестокого обычая не было.

Убасутэ

К тому же конфуцианское отношение к старости утвердилось в Японии давно, и в городах уже в раннем средневековье за убийство родителей карали более жестоко, чем за убийство кого бы то ни было другого. Поэтому если обычай убасутэ и существовал, то в совсем уж бедных и отдаленных горных селениях. Возможно, именно экзотичность и несоответствие официальной конфуцианской морали придали ему фольклорную известность, обеспечив передаваемость из одного литературного памятника в другой. Сцена из показанного у нас еще во времена СССР на кинофестивале японского фильма “Легенда о Нараяме", где крестьянский сын относит на спине престарелую мать в горы умирать, стала одной из самых запоминающихся. После этого о японском обычае стало известно и у нас в стране.

Во времена Токугава существовали и менее радикальные методы регулирования численности семьи. Чаще всего второму, третьему и последующим сыновьям просто запрещали жениться. Есть старший сын, наследник отцовского дела — ему от имени братьев и полагалось быть семьянином.

Сегодня трудно сказать, сильно ли повлиял на это обычай убивать новорожденных девочек, но женщин в токугавской Японии хронически не хватало. Это достоверный факт, зафиксированный в переписях. В 1721 году на 14,4 миллиона мужчин в Японии приходилось 12,5 миллиона женщин. Обществу недоставало 2 миллионов 100 тысяч жен и матерей, то есть почти 15 %. А если прибавить не учитываемых в переписях самураев и беглых крестьян (тоже мужчин!), то реальный дисбаланс получается еще большим. По мере увеличения производства продовольствия разрыв постепенно сокращался, но окончательно преодолеть его сёгунам Токугава не удалось: в 1840 году при той же численности населения в Японии не хватало от 900 тысяч до 1 миллиона женщин [Кито, 2010][1].

Хроническая нехватка женского населения отчасти объясняет, почему в “веселых кварталах" вроде столичного Ёсивара тысячи тамошних обитательниц неизменно пользовались популярностью у десятков тысяч жаждущих их общества мужчин. Правда, следует учитывать важный фактор: почти постоянную разлуку служилых самураев со своими семьями. Воинская служба того времени была связана с бесконечными переездами вслед за своим начальником. Да и крестьяне-ремесленники во множестве приезжали на заработки в города, увеличивая армию временно свободных представителей сильного пола.

Особенно резкий дисбаланс между мужским и женским населением сложился в Эдо. Во-первых, сюда ежегодно из всех провинций устремлялись удельные князья со свитой. По приблизительным подсчетам, по делам службы в столице постоянно находились 20–30 тысяч самураев. Во-вторых, время от времени бакуфу[2] объявляло трудовую мобилизацию. Текущий ремонт огромного замка Эдо или его восстановление после пожаров требовали множества рабочих рук. И ландшафтные работы в столице шли интенсивнее, чем где бы то ни было.

Во время первой переписи 1721 года горожан-простолюдинов насчитывалось полмиллиона: 320 тысяч мужчин и 180 тысяч женщин — то есть на каждые 100 женщин приходилось 178 мужчин. Есть все основания полагать, что до 1721 года дисбаланс был еще заметнее: в XVII веке население увеличивалось преимущественно за счет мужчин. В 1832 году на 100 женщин приходилось 120 мужчин. Любопытное совпадение: число женщин в Эдо (сегодняшний Токио) впервые превысило число мужчин в 1867 году, и именно в тот год воинское сословие лишилось власти.

Рост женского населения Эдо в XVIII–XIX вв.

Источник: Оиси Синдзабуро. Эдо дзидай = Эпоха Эдо. Тюо синсё, 1993. С. 123.

В XVII веке быстро росли города, и это также меняло демографическую картину. Если в 1600 году все городское население страны насчитывало около 550 тысяч человек, то в 1700 — уже 3 миллиона 220 тысяч, а в 1800 — 3 миллиона 970 тысяч. Таким образом, в городах проживало 12–13 % населения Японии, общая численность которого оставалась практически неизменной [Кито, 2010]. Среди крупнейших городов страны на четвертую и пятую позиции после Эдо, Киото и Осаки вышли Нагоя и Канадзава (население более 100 тысяч человек).

Крупные города притягивали крестьян, одновременно сокращая им жизнь и снижая уровень рождаемости в стране. В города на заработки ехали в основном мужчины, чаще молодые и одинокие. Устраивались с трудом, жили бедно, часто переезжали. В брак если и вступали, то поздно, да и состояли в нем недолго — большинство городских браков были бездетными и быстро распадались. Известный сочинитель хайку Кобаяси Исса (1763–1827) приехал в Эдо еще мальчиком. Он прожил в городе много лет, прежде чем вернулся на родину, но ни семьей, ни детьми так и не обзавелся — по причине непреходящей бедности. О типичности такой ситуации говорит популярная в то время пословица “У эдосца и на одну ночевку денег нет" (эдокко ва ёигоси но дзэни ва мотанай).

Уровень смертности в городах был выше, чем в сельской местности — прежде всего из-за худших санитарных условий и тесноты. При этом лечили в городе и в деревне одинаково скверно. В начале XVIII века, когда Эдо стал городом-миллионником, плотность населения в кварталах для простых горожан составляла более 50 тысяч человек на квадратный километр [Найто, 1966]. В таких условиях ничего не стоило подхватить корь, натуральную или ветряную оспу (три главные болезни-убийцы того времени). Поэтому для многих выходцев из села жизнь в городе оказывалась недолгой.

Бродячий торговец храмовыми талисманами. Источник: NC

Низкая рождаемость и высокая смертность в городах работали на сокращение городского населения и стимулировали приток новых людей. Эта тенденция сохранялась в Японии вплоть до начала XX века. Таким образом, на селе уменьшалось число рабочих рук, а в городах люди быстрее умирали и реже рожали детей, прирост населения сдерживался. Численность жителей Эдо к 1718 году достигла 534,6 тысячи (не считая полумиллиона самураев) и на этой отметке остановилась. В последующие полтора столетия, несмотря на огромную текучесть городского населения, его численность не менялась: в 1867 году в Эдо жило всего на 5 тысяч больше, чем в 1718 году [Минами, 1978].

В городах люди жили не так долго, как в деревнях, но зато быстрее и интенсивнее. В XVIII–XIX веках в городе Киото около 10 % семей ежегодно меняли место жительства. В Эдо эта цифра доходила до 16 %, то есть один раз в год каждая шестая столичная семья переезжала на новое место. Главная причина высокой мобильности заключалась в том, что четверо из пятерых эдосцев не имели недвижимости и зарабатывали на жизнь чем придется.

Самурайское сословие, которое большую часть эпохи переписями не охватывалось, насчитывало около 1,5 миллиона человек (5–6 % населения страны). Примерно треть самураев (около 500 тысяч) постоянно находилась в столице, еще миллион трудился в провинциях. Таким образом, на каждое из примерно 260 княжеств, на которые тогда была разделена Япония, приходилось в среднем 4 тысячи самураев. Правда, княжества были разными. В известных воинскими традициями княжествах наподобие Сацума или Ёнэдзава самураи составляли 25–30 % населения.

К смерти японцы относятся и сегодня довольно просто, а в те времена и подавно относились как к обыденности. Отчасти этому способствовало буддийское учение о карме и переселении душ. Если человек родился, то это жившая когда-то душа пришла в этот мир в новом обличье. А если умер, то тоже не навсегда — при следующем рождении душа снова явится в мир людей, куда ей еще деваться? Поэтому детскую смерть переживали легко. Хоронить ребенка младше семи лет вообще не полагалось — не человек еще. Тело просто уносили подальше от живых и оставляли в укромном месте.

У взрослых также были свои рубежи и опасности. С незапамятных времен японцы верили в существование “несчастливых лет” (якудоси), когда человек подвергался наибольшей опасности тяжело заболеть или умереть. В эпоху Токугава опасными для мужчин рубежами считались 25, 42 и 61 год, а для женщин — 19, 33 и 37 лет. Каждый предшествующий и последующий якудоси год также требовал повышенного внимания и осторожности. С учетом кадзоэдоси[4] от названных чисел нужно отнимать единицу, чтобы получить европейский возраст.

Пятое мая — праздник мальчиков. Источник: НА

Подземная стихия также доставляла много неприятностей архипелагу, расположенному на тектоническом разломе. В первой главе исторической хроники современного Токио (Токёси сико) говорится о том, что за 264 года эпохи Токугава сёгунскую столицу трясло более 860 дней: это два года и четыре месяца постоянных толчков. Эти данные основаны на официальных хрониках и личных дневниках горожан, поэтому не могут считаться абсолютно точными, однако они дают общее представление о частоте стихийных бедствий. В этом графике выделяются три больших пика. Первый — с 1628 по 1649 год. В течение 21 года земля дрожала под ногами жителей Эдо от 3 до 20 дней в году. Второй пик пришелся на 1703 год (23 неспокойных дня). Третий период сейсмической активности оказался самым долгим. Он длился 29 лет (с 1826 по 1855 год). Согласно сохранившимся записям, в 1832, 1840, 1847 и 1855 годах земля дрожала под ногами жителей Эдо более 25 дней в году. Рекордным же оказался 1847 год: 33 дня из 365 [Нонака, 2010].

Замок Эдо, в котором жили сёгуны и работало правительство, был обведен глубоким рвом с водой. Выложенная камнем внутренняя сторона рва переходила в высокую крепостную стену. В течение двух с половиной столетий эта стена рушилась от землетрясения девять раз, причем в семи случаях разрушения пришлись на три обозначенных выше пика. В общем, архипелаг трясло почти постоянно. Проще назвать периоды, когда земля под ногами японцев не дрожала.

Землетрясения 12 октября 1697 года и 15 сентября 1706 года разрушили каменную стену замка Эдо. То же повторилось 4 ноября 1854 года и 2 октября 1855 года. Последнее землетрясение оказалось особенно разрушительным. Хотя оно не было особенно сильным, его эпицентр находился в самом центре города, под устьем впадающей в залив реки Ара. По современным оценкам, основанным на анализе характера разрушений, сила толчков составила тогда около 6,9 балла. В городе одновременно вспыхнуло 50 пожаров, погибло 10 тысяч жителей, более 16 тысяч домов обрушилось или сгорело.

Стена замка Эдо и сторожевая башня Фудзими

Двадцать третьего ноября 1703 года в два часа ночи произошло Великое землетрясение годов Гэнроку (Гэнроку дайдзисин). Мощные подземные толчки разрушили замок сёгуна и большую часть городских кварталов. Современные сейсмологи по сохранившимся описаниям определили их силу — 8,2 балла по шкале Рихтера. Это землетрясение — одна из трех крупнейших катастроф эпохи Токугава: тогда погибло 10 тысяч человек, более 20 тысяч домов было разрушено, только в столице без крова осталось 37 тысяч горожан. Эпицентр землетрясения находился недалеко от южной оконечности полуострова Босо, отделяющего Токийский залив от Тихого океана (территория современной префектуры Тиба). В этом месте морское дно после землетрясения поднялось на четыре метра и соединило остров Нодзима с полуостровом; сегодня это хорошо известный морякам мыс Нодзима. По восточному побережью Хонсю в его центральной части ударило цунами высотой до 8 метров, увеличив ущерб и число погибших.

Подземная стихия сотрясала столицу еще шесть месяцев (с небольшими промежутками) — до 19 мая 1704 года. Именно тогда в замке сёгуна построили специальное убежище на случай землетрясения. Со временем такие укрытия появились в сёгунских резиденциях в Киото и Камакуре, а затем их стали строить не только для сёгунов.

В феврале 1703 года, за девять месяцев до Гэнроку дайдзисин, совершили самоубийство приговоренные к смерти 46 самураев из клана Ако, жизнями отомстившие за попранную честь своего господина. Это событие всколыхнуло страну. После редкого по силе стихийного бедствия пошли слухи о том, что боги разгневаны неправедным решением властей в отношении мужественных воинов и что теперь удачи и процветания стране не будет. Панические настроения распространились настолько широко, что пришлось вмешаться бакуфу. Специальным указом девиз правления годов Гэнроку был заменен, и с марта следующего, 1704 года началась новая историческая эпоха — Хоэй.

Видимо, указа оказалось недостаточно: спустя два с половиной года, 4 октября 1707 года, произошло еще более разрушительное землетрясение годов Хоэй силой 8,4 балла, за которым последовало мощное цунами. Погибло более 20 тысяч человек, 60 тысяч домов рухнуло от толчков, и еще 20 тысяч строений смыло приливной волной по всему побережью. Это землетрясение стало самым мощным и самым страшным за весь период Токугава. А спустя 49 дней началось еще и извержение вулкана Фудзи, засыпавшего пеплом столицу и ее окрестности.

За время правления сёгунов Токугава городу Эдо достались всего два вулканических извержения, и оба были не самыми тяжелыми — по сравнению с другими стихийными бедствиями. Два с половиной столетия — долгий срок для правящей династии, но не для тектоники, ведущей счет на тысячелетия. Однако для людей с их короткой жизнью местоположение Восточной столицы оказалось не самым удачным. Выполняя распоряжение Тоётоми Хидэёси и вступая во владение районом Канто, Токугава Иэясу в 1590 году не знал, что его будущая резиденция в радиусе 200 км окружена пятнадцатью вулканами, которые последние несколько тысячелетий вели себя довольно активно. Сегодня они окружают Токио большой дугой с северо-востока. Из-за сезонных ветров, почти круглый год дующих с запада-северо-запада на восток-юго-восток, газы, пепел и другие продукты вулканических выбросов почти неизбежно накрывают японскую столицу. Ближайшие из этих пятнадцати вулканов расположены буквально рядом: до Фудзи около 100 км, до Асама — 140 км. Кроме того, если соединить вулканы линией, она замкнется на Токио. Японские сейсмологи считают, что эта линия соответствует контуру тектонического разлома. Трудно найти менее удачное в геологическом смысле место для главного города страны.

В радиусе тех же 200 км возле Осаки находится всего один вулкан (Дайсэн, 190 км), Нагои — пять (три из них город делит с Токио). Однако Нагоя и Осака расположены к западу от потенциальных очагов извержения, и это делает их более безопасными. Во всяком случае последние извержения вулканов Фудзи, Асама и Хаконэ не стали катастрофическими для этих двух городов.

За весь период Токугава крупные извержения нарушали покой Эдо дважды, и оба раза в XVIII веке — в 1707 и 1783 годах. Первое стало результатом землетрясения и длилось полмесяца — с 23 ноября по 8 декабря 1707 года. Непосредственно перед извержением жители расположенной у подножья горы деревушки Суяма (префектура Сидзуока) 10–20 раз в день чувствовали слабые подземные толчки. Свидетель этого извержения Араи Хакусэки писал, что в Эдо после взрыва вулкана “хлопья пепла падали подобно снегу; на западе поднялось черное облако, в котором сверкали молнии”. Согласно современным подсчетам, объем выброшенных вулканом твердых фрагментов составил 700 миллионов тонн. Сначала на город падал серый пепел, затем — черный. Солнце скрылось. Эдо погрузился в сумерки, днем по улицам ходили с фонарями. Пепел покрыл улицы слоем от 5 до 10 сантиметров. Раздуваемый ветром, он попадал в легкие, не давал дышать. Начались легочные заболевания. Вода смешалась с пеплом и стала непригодной для питья. Все поля к востоку от Фудзиямы тоже покрылись слоем пепла. Число погибших непосредственно от извержения было невелико, но его последствия еще несколько лет сказывались на жизни столицы.

Спустя 76 лет произошло еще более мощное извержение вулкана Асама, расположенного северо-западнее Фудзи и чуть дальше от Эдо, на границе современных префектур Нагано и Гумма. Это активный вулкан, который считается действующим и сегодня. Его мощные выбросы в 685 и 1108 годах описаны в древних японских хрониках. За двести лет правления Токугава — с 1600 по 1800 год — Асама оживал 37 раз (в среднем один раз в шесть лет), но дымил и извергался умеренно, без тяжелых последствий. Однако в 1783 году все было по-другому. Вулкан активизировался 8 апреля 1783 года и продолжал выбрасывать дым и пепел в течение трех месяцев. Апогей наступил в первых числах июля. Произошел мощный взрыв и выброс лавы. Оползень перекрыл текущую у подножья вулкана реку Агацума. Активные выбросы из недр вулкана продолжались еще несколько дней и закончились образованием грязекаменного потока высотой несколько метров. Восьмого июля 1783 года сель раздавил расположенную в 10 км деревню Камбара. Из 570 ее жителей спаслись только 93 человека. В течение нескольких дней с горы сошли три таких потока. Запруженная река несколько раз прорывала плотины, затапливая поля и селения, расположенные ниже по течению. По рекам Агацума и Тонэ грязекаменные массы достигли тихоокеанского побережья, а река Эдо принесла их в столицу и сбросила в залив. Эдосцы долго могли видеть в мутных речных водах вырванные с корнем деревья, трупы и обломки строений. Во время извержения погибло более полутора тысяч человек. В сотни раз больше людей умерло от последующего голода, вызванного обильным выпадением пепла на поля.

Цунами. Источник: АМ

Однако самым страшным за весь период правления Токугава (и всю историю Японии) стало извержение вулкана Ундзэн (префектура Нагасаки). Расположенный на большом удалении от столицы, этот вулкан активизировался в ноябре 1791 года. Извержение длилось пять месяцев. Его начало было спокойным и не предвещало катастрофы, но в конце января — начале февраля 1792 года активность вулкана привела к взрыву кратера и выбросу лавы. Ее язык шириной около 300 метров растянулся почти на 3 километра. А первого апреля 1792 года после подземных толчков силой более 6 баллов разрушился базальтовый купол соседней с вулканом горы Маю. Он засыпал расположенный под ней призамковый город Симабара, погубив 5 тысяч человек. Массивный фрагмент купола объемом 0,34 км³ рухнул в воду, вызвав мощную волну. Она пересекла залив Нагасаки и обрушилась на противоположный берег. Высота цунами достигла 23 метров. Обвал купола произошел вечером, когда трудно было оценить масштаб бедствия. Цунами унесло еще 10 тысяч жизней. Последний по времени период активности этого вулкана, сопровождавшийся излиянием лавы, пришелся на 1991–1995 годы.

Расположенный около Ундзэна горячий сероводородный источник — сегодня один из самых известных в Японии. Из-под земли здесь бьет почти кипяток: температура воды достигает 98 °C.

Душное лето с незапамятных времен приучило японцев строить легкие деревянные дома, в которых не жарко. О том, чтобы в них не было холодно, думать не приходилось. Японцы с этим смирились, приучившись дома одеваться так же тепло, как и на улице.

В эпоху Токугава чаще всего горели города, а среди городов — столица, которая быстро стала мегаполисом. Крупные пожары, оставлявшие без крова тысячи горожан, случались в Эдо в среднем один раз в два года. Редкое здание в городе эксплуатировалось дольше десяти лет. Немецкий ботаник Энгельберт Кемпфер (1651–1716) так описал обычный эдоский пожар: “Двадцать второго апреля 1706 года в десять часов утра нам сказали, что в городе в двух лье от нашего дома вспыхнул пожар. Мы едва обратили внимание на эту весть, потому что пожары очень часты в Эдо и каждую ясную ночь где-нибудь горит, так что поздравляют друг друга с туманной ночью, потому что при дожде эти несчастные случаи реже”.

Через два часа после сообщения о пожаре, на которое европеец не обратил особого внимания, его глазам предстало зрелище, “которое было страшнее всего, что можно выразить словами. Площадь была покрыта народом; тут развевались флаги князей, которых дворцы уже сгорели и которые прибежали сюда с супругами и детьми. Отчаянные крики женщин и детей, вырываясь из этого огненного моря, увеличивали ужас сцены… На следующее утро, почти в полдень, сильный дождь остановил пожар. Хозяин наш сказал нам, что 37 княжеских дворцов истреблены дотла и что более 1200 человек сгорели или утонули” [Зибольд и др., 1999].

За годы Токугава крупные пожары, уничтожавшие до половины строений в столице, происходили десять раз. Первый случился в 1641 году и вызвал к жизни коллективную систему противопожарной безопасности. После него правительство составило список из 16 княжеств с доходом менее 60 тысяч коку риса[6] и велело им выделить для борьбы с пожарами по 30 душ с каждого коку. Результатом введения “огнеборческой княжеской повинности” стало образование четырех полноценных отрядов по 420 человек в каждом. Время тогда измеряли десятидневками, поэтому отряд в течение десяти дней, разбившись на группы, патрулировал свою территорию и следил, чтобы ничего не загорелось. А если все же загоралось, то должен был первым вступать в борьбу с огнем. В этом случае ближайший к очагу пожара удельный князь автоматически становился ответственным за его тушение. После окончания дежурства отряд, в соответствии с тогдашней традицией работать месяц через месяц, 30 дней отдыхал.

Кроме крупных пожаров, трижды случались крупнейшие: в 1657, 1772 и 1804 годах. Особенно трагическим оказался пожар 1657 года.

С ноября 1656 по январь 1657 года Эдо не видел ни дождя, ни снега. Перенаселенные деревянные кварталы столицы высохли, реки и каналы обмелели. Все произошло стремительно: 18 и 19 января 1657 года в течение 27 часов в городе один за другим вспыхнуло три пожара, раздутых шквальным северо-западным ветром. Очевидцы говорили, что из-за поднятого ветром песка и пыли видимость в тот день не превышала пяти метров. Первый, самый мощный пожар вспыхнул 18 января в час дня в буддийском храме Хоммё, в северной части города. Его потушили только ночью, спустя 13 часов. На следующий день в 11 часов утра загорелся жилой квартал Коисикава (недалеко от очага первого пожара). Огонь ликвидировали к шести часам вечера, но уже в четыре часа того же дня зазвонили пожарные колокола в аристократическом квартале Кодзимати. На тушение третьего пожара сил уже не осталось, и он бушевал больше суток, до восьми часов вечера 20 января. За 53 часа две трети столицы выгорели дотла.

Люди гибли не только от огня. Когда во время первого пожара пламя подошло к главной столичной тюрьме Кодэмматё, ее начальник распорядился открыть ворота, чтобы заключенные не сгорели заживо. Однако стража на мосту через ров Асакуса решила, что произошел массовый побег, и заперла ворота, как того требовала инструкция. Началась паника. С заключенными смешались охваченные ужасом горожане. Толпа напирала. Люди по телам упавших взбирались на мост и под напором наступавшего сзади огня прыгали в ров с 30-метровой высоты, разбиваясь насмерть или калечась. Когда ров заполнился телами, падать стало ниже и мягче. Многие благодаря этому спаслись. Только в районе Асакуса погибло 23 тысячи человек. Общее же число жертв пожара 1657 года сразу подсчитать не удалось. Современные историки называют цифру 108 тысяч. Даже если она завышена, масштаб бедствия впечатляет. Для сравнения: во время Второй мировой войны на Японских островах (не считая оккупированных территорий) от бомбежек погибло 104 тысячи человек — меньше, чем во время пожара 1657 года. Великий пожар годов Мэйрэки (Мэйрэки тайка) стал самым крупным за весь период Токугава. Огонь уничтожил тогда более 160 усадеб удельных князей, 770 усадеб хатамото, 350 храмов и более 48 тысяч городских домов [Ониси, 2009]. Почти полностью сгорел и недавно реконструированный замок Эдо. Этот пожар уничтожил исторический облик старого города, его изображений почти не осталось. После перестройки городской пейзаж существенно изменился.

Пожар. На крыше с сигнальным вымпелом. Источник: NC

Пожар 1657 года выявил недостатки и общую слабость коллективной противопожарной охраны. Она была реорганизована. В следующем году в столице построили четыре пожарных станции, во главе которых поставили начальников в ранге хатамото и выделили им бюджет для найма горожан. Вопросами защиты города от огня занимались шестеро чиновников бакуфу в ранге ёрики, тридцать — в ранге досин и триста рядовых пожарников-разнорабочих из числа горожан (гаэн). Усадьбы ближайших родственников правящего дома не стали восстанавливать на прежнем месте — рядом с замком Эдо, а перенесли ближе к окраине. Так же поступили и с храмами. Вокруг замка появилось свободное пространство.

В 1718 году при активном участии восьмого сёгуна Ёсимунэ была проведена еще более масштабная реформа противопожарной службы. Всем домовладельцам было приказано заменить соломенные крыши на черепичные, а также выкопать погреба. Число городских пожарных станций увеличилось до 48 и в дальнейшем росло. При каждой станции был сформирован пожарный отряд, получивший обозначение в виде знака слоговой азбуки и собственную униформу. Пожарный инвентарь был у всех одинаковым: лестницы, багры и сигнальные вымпелы (матои). При пожаре старший отряда сначала определял зону распространения огня и дома, предназначенные к обрушению. После этого “лестничные” взбирались на крыши этих домов и разбивали черепицу. Следом за ними шли носильщики сигнальных вымпелов[7]. По приказу они взбирались на крышу с 20-килограммовым вымпелом и устанавливали его, чтобы очертить зону пожаротушения и сферу ответственности группы. Затем за дело принимались “багорные”, с помощью нехитрого инструмента обрушивавшие строения и тем самым лишавшие наступающий огонь пищи.

Однако рост числа пожаров в большом городе опережал совершенствование мер по борьбе с огнем, поэтому важной составной частью реформы 1718 года стало привлечение к этой борьбе широких слоев городского населения. Спасение погорельцев стало в большей степени заботой самих будущих погорельцев. Штат пожарных расширился за счет малоквалифицированной рабочей силы — подмастерьев плотников, каменщиков и так далее. В рабочее время они возводили городские постройки, а во время пожаров их разрушали. Им платили и за то, и за другое — правда, мало. Пожарные-профессионалы и нанимаемые горожанами любители (тоби) нередко вступали между собой в стычки за право потушить пожар. Тушить у любителей получалось хуже, но, будучи местными жителями, они чаще оказывались на месте первыми.

Население оповещали о пожаре ударами в колокол. Но звонить разрешалось только после того, как официальный противопожарный отряд известит о нем население барабанным боем. А пока дело доходило до барабанов, между отрядами пожарных шла борьба за приоритет, нередко с бранью, ссорами и даже потасовками.

Число пожаров не уменьшалось, и городской штат огнеборцев продолжал расти. В конце XVIII века их насчитывалось около 10 тысяч человек. Весь деревянный малоэтажный Эдо был уставлен дозорными вышками, а каждый квартал имел собственного сторожа (дзисинбан), который регулярно обходил территорию и при обнаружении подозрительных лиц должен был доставлять их в участок. Он же проверял квартальные ворота и с наступлением сумерек запирал их. Наиболее важные правительственные и городские объекты, в том числе замок сёгуна, охраняли от огня персонально назначенные удельные князья со своими отрядами.

Пожарные

Противопожарные нововведения постепенно распространились и за пределами столицы. Пожарные уже тогда пользовались двусторонними накидками из плотной хлопчатобумажной ткани, хорошо впитывавшей воду. Когда влага с внешней стороны испарялась и ткань начинала нагреваться, накидку надевали наизнанку. Для борьбы с огнем были сконструированы и ручные насосы: слабые и почти бесполезные. В XIX веке британский ботаник Роберт Форчун писал: “Эти насосы представляют собой самое слабосильное приспособление из когда-либо виденных мной; напор воды в брандспойте вряд ли превосходит игрушечный водяной пистолет и недостаточен даже для полива грядок” [Сугиси, 2011].

Начальник отряда в пожарном костюме

Второй из трех крупнейших столичных пожаров (Мэйва но тайка) начался в полдень 29 февраля 1772 года в храме Дайэн, в районе Мэгуро, и продолжался более суток. Тогда погибло и пропало без вести более 18 тысяч горожан. Сгорело 169 резиденций удельных князей, в том числе усадьба внука восьмого сёгуна Мацудайра Саданобу (1758–1829), прямо перед пожаром ставшего главным госсоветником. Огонь уничтожил также 170 городских мостов и 382 храма. Это был поджог, и он уничтожил половину города. Поджигателя нашли спустя два месяца, в конце апреля 1772 года, и в июне казнили на костре.

Ночной сторож. Источник: EC

Третий крупнейший пожар (Бунка но тайка) вспыхнул в Эдо 4 марта 1804 года. Жертв оказалось значительно меньше (1200 человек), однако ущерб был гигантским: сгорело 530 кварталов и 126 тысяч домов, 110 тысяч горожан остались без крова. Для погорельцев построили восемь огромных временных приютов.

Все крупные пожары в столице имели сезонный характер и возникали в одно и то же время года — с ноября по март. В центральной части острова Хонсю в это время дуют сильные северо-западные и северо-восточные ветры. За 224 года (1657–1881) в Эдо случилось 93 крупных пожара, все в одно и то же время года, при одном и том же направлении ветра [Ямакава, 1914]. Но это самые крупные пожары. Всего же за годы правления сёгунов Токугава в столичных хрониках зарегистрировано более полутора тысяч возгораний — в среднем один раз в два месяца. Их распределение по месяцам приведено в таблице.

Пожары в Эдо в эпоху Токугава

Источник: Оиси Синдзабуро. Эдо дзидай = Эпоха Эдо. Тюо синсё, 1993. С. 119.

Из таблицы видно, что самые пожароопасные месяцы в году — это декабрь, январь и февраль: на них приходится более половины всех случаев возгорания (54 %). А реже всего пожары возникали летом (менее 7 % случаев).

Западные муссоны, кстати, свели к минимуму ущерб от радиоактивного выброса на атомной станции Фукусима после мощнейшего землетрясения в марте 2011 года. Постоянный западный ветер унес продукты выброса в Тихий океан, и заражение внутренней части острова Хонсю оказалось минимальным.

По мере совершенствования системы противопожарной безопасности число жертв огня снижалось (это видно из приведенных цифр), но материальный ущерб продолжал оставаться огромным. После каждого крупного пожара правительство выдавало погорельцам займы на постройку жилья, и эти деньги возвращались в казну с разной скоростью. А иногда займ вообще не успевали вернуть до следующего пожара.

Пожирающее кварталы пламя заодно опустошало и казну, поэтому столичные пожары были для власти главной головной болью. С ними боролись разными, в том числе и землеустроительными методами. Одним из главных считалось обустройство противопожарных пустошей (хиёкэ акити). После пожара 1657 года правительство воспользовалось тем, что две трети Эдо выгорело, и изменило правила застройки. Во-первых, усадьбы “трех великих домов” (госанкэ) и столичные резиденции удельных князей были вынесены за пределы замка Эдо. На освободившихся землях решили ничего не строить, а разбить там сады и огороды, площадки для верховой езды, военных упражнений и так далее. Во-вторых, в городе выделили еще пять участков под такие же пустоши. Пользоваться ими позволялось, застраивать — нет. Больше всего пустошей было оставлено северо-западнее замка Эдо, то есть там, откуда чаще всего дули зимние муссоны. Улицы вокруг замка перепланировали так, чтобы затруднить распространение огня. На территории современных центральных районов Канда и Нихонбаси были насыпаны земляные валы, а для хранения зерна выкопаны подземные склады. Ну и, конечно, не забыли о профилактике и контроле. Призывы к осторожности в обращении с огнем и круглосуточное дежурство пожарных стали нормой столичной жизни.

Пожарная вышка в районе Бакуротё. Источник: HA

Однако, несмотря на все усилия, окончательно справиться с огнем не удалось. Пожары, малые и крупные, продолжались. В мае 1844 года полыхнуло там, где не должно было загореться никогда — в самом замке Эдо. Пожар начался на женской половине в предрассветный час и унес более ста жизней. Сгорела большая часть Большого внутреннего покоя (Ооку) и личных помещений сёгуна. Пожар запомнился также тем, что сам сёгун Иэёси вынужден был спасаться босиком, без раскрытого над ним зонтика, вместе со своей беременной наложницей. Таким его не видели никогда — ни до, ни после этого пожара.

После 1867 года, когда сёгун передал власть императору, ситуация с пожарами в столице не изменилась. С 1868 по 1890 год огонь вырывался из-под контроля 121 раз, 18 самых крупных пожаров уничтожили более тысячи домов каждый. В 1879 году в столице сгорело 10613 зданий, а в 1881 году — 10637 [Оги, 1983]. Известный художник Кобаяси Киётика (1847–1915) оставил зарисовку, на которой гигантское пламя высотой с пятиэтажный дом пожирает один квартал за другим. Дом самого художника тоже сгорел.

Мост Эйтай. Старинная гравюра

Девятнадцатого августа 1807 года в Эдо случилось еще одно несчастье. Пятью годами ранее во время мощного тайфуна обрушился мост Эйтай на реке Сумида. Его построили в 1698 году и открыли к 50-летию пятого сёгуна Цунаёси. Долгое время 200-метровый мост оставался самым большим в столице. Сегодня в Токио девятнадцать таких мостов, а в то время их было только пять и использовались они очень интенсивно. Мост содержался за счет городской казны, а денег в ней, как обычно, не было. Поэтому разрушенный тайфуном мост кое-как починили и оставили до лучших времен. В означенный день проходил большой городской праздник, на который люди приехали издалека. На время прохода под мостом Эйтай прогулочного судна с почетными гостями его перекрыли, а затем вновь открыли для гуляющих. Скопившиеся по обеим сторонам люди хлынули на мост, и он обрушился. Погибло более полутора тысяч человек. Ответственных за техническое состояние моста судили и сослали на отдаленные острова.

Все эти люди вносили “посильный вклад” в организацию пожаров. Они могли возникать ежедневно или даже несколько раз в день. В конце XVII века современник так описывал столичные будни: “28 ноября и 28 декабря 1680 года случились большие пожары. Потом до февраля где-то горело каждый день, да не по разу, а по пять-шесть, а то и восемь-девять раз на дню. Все это были поджоги” [Тода, 1998].

С поджигателями боролись жестоко. Их допрашивали, пытали, а добившись признания, без колебаний приговаривали к смерти. Потом целый день возили по городу и вечером казнили. Мужчин и женщин, взрослых и несовершеннолетних — всех. Двадцать восьмого декабря 1682 года 14-летняя девочка, приемная дочь городского овощника по имени Таробэй, на почве несчастной любви попыталась поджечь лавку. Была арестована 2 марта 1683 года, спустя 27 дней казнена на костре.

Для устрашения населения поджигателей казнили публично, в присутствии чиновников Городского магистрата (Мати бугё). Приготовления к казни выполняли люди из касты неприкасаемых. Но осужденные погибали не от огня: пока неприкасаемые раздували пламя, размахивая соломенными циновками, несчастный обычно задыхался в дыму, и все дальнейшее было рассчитано на устрашение присутствующих. С этой же целью труп казненного еще три дня и две ночи не убирали. Только в 1682 году в столице таким образом казнили 50 поджигателей — по одному преступнику в неделю.

Чтобы выявить злоумышленников, изыскивались все новые и новые способы. В Эдо было много цирюльников (камиюи, букв. заплетание волос), и работали они в самых оживленных кварталах. К началу эпохи Токугава классическая воинская прическа сакаяки (выбритые лоб и макушка) перестала быть чисто воинской — теперь ее носило все мужское население страны. В древности воины брили голову, чтобы она не перегревалась под шлемом и пот не заливал глаза, но в эпоху междоусобных войн почти все мужчины прошли через поля сражений, и высоко обритый лоб превратился во вторичный половой признак. Самурайским юношам в первый раз голову брили в 15 лет, во время церемонии достижения совершеннолетия (гэмпуку). Прическа горожанина той эпохи имела множество вариаций и ясно указывала на его принадлежность к той или иной социальной, профессиональной, даже возрастной группе. Для ее сооружения требовались определенные навыки, поэтому цирюльникам работы хватало[8].

Детская прическа горожанина

Подростковая самурайская прическа

Магистрат решил поставить разветвленную сеть цирюлен на службу городу. С утра до вечера остригая, брея и укладывая, парикмахеры наблюдали водоворот городской жизни, пропуская через себя никогда не иссякающий поток столичных сплетен и новостей. Специфика профессии этому очень способствовала — глаза и руки у парикмахера постоянно в работе, а язык и уши совершенно не задействованы. Не использовать такой резерв в общественно полезном деле было бы ошибкой. По свидетельствам современников, многие столичные преступления, в том числе поджоги, были раскрыты с помощью этих неофициальных информаторов. Каждое утро они являлись с докладом в усадьбу квартального полицейского (досин).

Прическа взрослого горожанина

В современной Японии парикмахеров к осведомительству уже не привлекают, однако специфика их профессии не изменилась — они по-прежнему очень коммуникабельны. В 2010 году законодательное собрание города Тояма приняло решение использовать это качество на благо японского общества, несущего потери от депрессий и самоубийств. Правительство в 2010-х годах официально объявило борьбу с депрессией задачей государственной важности. В префектуре Тояма статистика самоубийств не выше средней по стране — 24 случая на 100 тысяч человек, но в последние годы этот показатель неуклонно растет. “Надо что-то делать”, — решили депутаты и пригласили работников 650 зарегистрированных в городе парикмахерских и косметических салонов принять участие в муниципальной программе. Для парикмахеров открыли специальные курсы, где дипломированные специалисты обучают их основам первой психологической помощи. Наблюдения показали, что именно в салонах и парикмахерских люди охотно рассказывают о своих проблемах. Всем участникам программы выдали брошюры, а их рабочие места отметили специальными знаками. Поговорив с клиентом по душам и убедившись, что тот готов внять совету, парикмахер деликатно рекомендует ему специалиста, который может помочь.

Цирюльники. Источник: НА

Пожары заметно влияли на столичный образ жизни. В густонаселенных кварталах с огнем боролись не так, как сегодня. Первое, что делали — это обрушивали дом с подветренной стороны, чтобы остановить огонь. Это, собственно, и был самый эффективный противопожарный прием. Однако строение непременно должно быть легким и не очень прочным. Поэтому при возведении домов, предназначенных под сдачу внаем, использовали 6о-миллиметровый брус (для опорных балок), а их стены буквально выплетали из расщепленного бамбука — прочного и вместе с тем легкого материала. В случае необходимости несколько мужчин с помощью багров могли развалить такое строение вполне оперативно. С учетом временного характера столичного жилья (от пожара до пожара) дешевизна бамбуковой постройки была совсем не лишней. Василий Головнин подтверждал: “Очень легко и удобно сломать японский дом, который весь состоит из нескольких небольших брусьев и тонких досок” [Головнин, 1816].

Пожары, случавшиеся чаще всего в холодное время года, приучили японских строителей невероятно быстро сооружать дома взамен сгоревших. Скорость их работы поражала иностранцев. Средний по эдоским меркам пожар, случившийся 29 ноября 1876 года, уничтожил 550 строений. Немецкий врач Эрвин фон Бельц (1849–1913), работавший тогда в столице, с изумлением записал в дневнике, что спустя всего 36 часов после пожара, когда пепелище еще не остыло, японцы соорудили несколько простеньких жилищ, в которых погорельцы могли хоть как-то укрыться от холода. По его словам, несколько сотен незатейливых домиков “выросло как по волшебству” [Оги, 1983].

Новостройка после пожара

Пожары, ставшие частью повседневной жизни, сформировали адекватное отношение горожан к этому бедствию. В XIX веке приехавшая в Японию с отцом американка Клара Уитни отмечала в дневнике, что среди тысяч людей, оставшихся без крова после очередного пожара, не было ни одного грустившего или плакавшего. В восстановительных работах принимали участие все, кто мог, включая полицейских. Уитни также не скрывала своего удивления темпами строительства.

О том, что легкость ориентированного на жаркое лето японского жилья позволяет чрезвычайно быстро его строить, говорят и цифры, не связанные с пожарами. В 1879 году в японской столице до 26 декабря не было крупных пожаров, но за тот год было возведено и заселено 2079 домов, то есть почти по шесть строений ежедневно, включая выходные и праздничные дни.

Основы строительного дела, заложенные в те годы, дают о себе знать и сегодня. Даже по современным меркам японцы строят очень быстро. Стройматериалы не складируют, чтобы не тратить время на погрузку и выгрузку, да и места для их хранения нет — от соседнего дома стройплощадку отделяют два-три метра. Из-за нехватки места подъемный кран устанавливают не снаружи, в внутри строящегося высотного здания. Десятиквартирный жилой дом на бетонном фундаменте обычно сдается под ключ за три-четыре месяца. А второй этаж небольшого частного дома, расположенного как раз напротив моего окна, возвели вообще за один день. Утром, идя на работу, я видел, как восемь рабочих и один автокран начинали ставить второй этаж площадью 40–45 м². А к концу дня стены и окна второго этажа вместе с крышей были уже на месте. К внутренней отделке строители еще не приступили, но снаружи дом имел вполне завершенный вид. Не знающие японской истории иностранцы очень удивляются таким темпам строительства.

Случившееся в Японии 11 марта 2011 года землетрясение силой 8,9 балла и последовавшее цунами унесли более 28 тысяч жизней. Около 400 тысяч человек остались без крова. Уже через четыре дня, 15 марта, Министерство строительства и транспорта Японии начало размещать заказы на возведение временного жилья. По условиям тендера подрядчикам отводилось на строительство не более трех недель, независимо от числа построек. Исходили из опыта 1995 года, когда после сильного землетрясения в Западной Японии (Хансин дайсинсай) за два месяца было построено 30 тысяч домов. В 2011 году понадобилось уже 100 тысяч единиц жилья. Спустя 26 дней после объявления тендера, 10 апреля 2011 года, японские СМИ сообщили, что первые новоселы въехали в простенькие сооружения контейнерного типа, где, впрочем, было все необходимое для жизни: вода, электричество, газ, кухонное оборудование.

В 1995 году очередность вселения беженцев в новые дома определяли розыгрышем через лотерею, в результате чего поселения формировались случайно, с нарушением устоявшихся соседских связей. В последующие месяцы 235 одиноких переселенцев умерли, не получив помощи от незнакомых соседей. В 2011 году министерство учло этот опыт и решило формировать новые поселения, по возможности сохраняя прежние связи.

Бесконечные пожары в кварталах старого Эдо вызвали к жизни еще одно массовое увлечение столичных жителей — рытье погребов. Правда, это хобби было подкреплено соответствующим распоряжением Городского магистрата. Все владельцы собственного жилья при наличии доступа к открытому грунту непременно копали в доме погреб. В России этим и сейчас увлекаются, но с другой целью — используют погреб в качестве холодильника. Японцам эпохи Токугава погреба служили сейфами. Во время земляных работ в столице таких погребов сегодня находят много. Обычно они пустые, поскольку рыли их на случай форс-мажора и укрывали в них самое ценное только на время пожара. Люди состоятельные прятали деньги и ценности, ремесленники — редкие или дорогие инструменты, торговцы — лучший товар и гроссбухи. По данным энциклопедии быта эпохи Токугава, массовое рытье погребов началось в Эдо после пожара 1657 года[9]. За год до этого один предусмотрительный торговец мануфактурой выкопал подземное хранилище — а тут пожар. Его дом сгорел, а спрятанное под землей добро сохранилось. Этот пример воодушевил эдосцев, и после 1657 года погреба стали рыть повсеместно. Обустраивали их тщательно. На хорошо пригнанную крышку наклеивали несколько слоев плотной бумаги, пропитанной соком хурмы. На бумагу насыпали слой песка и утрамбовывали его. Песок накрывали толстой соломенной циновкой, а сверху ставили кадку с водой. Если при пожаре дом рушился, обломки разбивали кадку, и вода, заливавшая защитную “шубу”, затрудняла путь огню.

Размер подземных хранилищ сильно различался. В одном хайку эпохи Токугава есть выражение “погреб — спасение для двоих”, которое дает представление о его типичном размере — 1,81 на 2,16 метра, глубиной 1,35 метра. В крупных купеческих домах вроде Мицуи к задаче подходили еще ответственнее. В фамильном архиве этой торговой династии сохранилась запись о том, что для защиты от грунтовых вод стены погреба выложили брусом толщиной 18 сантиметров. Тем не менее за 46 лет подвалы капитально ремонтировали четырежды, а спустя 56 лет они все же сгнили и были заменены новыми. Грунтовые воды представляли для подвалов главную угрозу. После того, как они приводили подземный “сейф” в полную негодность, туда сваливали мусор. Несколько лет назад в столичном районе Синдзюку археологи откопали подвал, в котором насчитали 7602 фрагмента выброшенной в свое время посуды и домашнего скарба [Одзава, 1998].

Частые пожары выработали у горожан определенный алгоритм действий в чрезвычайных ситуациях. Как только начинали звонить в пожарный колокол, владельцы подвала бросали туда самое ценное, закрывали его и только потом покидали жилище. В лавках, где нужно было спасать товар, к потолку первого этажа крепились шкивы с веревками и крюками. С их помощью товар за считанные минуты опускали в подземные хранилища.

Частые пожары оказали влияние и на характер горожан. Историки, изучающие менталитет коренных жителей Эдо, отмечают их легкое отношение к материальным благам и ценностям. Не то чтобы эдосцы их не ценили — правильнее сказать, что они чрезмерно к ним не привязывались и в любую минуту были готовы их потерять. Что, в общем, неудивительно для людей, живущих практически на вулкане. Да и буддийское отношение к этому бренному миру, вероятно, давало о себе знать. Василий Головнин отмечал, что “японцев можно назвать бережливыми, но не скупыми… Они всегда с большим презрением говорят о сребролюбцах, и даже насчет скупцов вымышлено у них множество колких анекдотов”.

Вторая половина населения Эдо, представленная руководимыми сословиями, размещалась всего на 15 % городской площади. Еще 15 % земли принадлежало синтоистским и буддийским храмам — в столице их было более тысячи. Четверо из пяти простолюдинов жили в коммунальных домах барачного типа нагая (букв. длинный дом), которые можно считать символом эпохи Токугава. Нагая — прямоугольный барак, разделенный на две части продольной крышевой балкой, — состоял из секций-ячеек, рассчитанных на семью из одного-двух человек. Число комнат в нагая могло быть различным. В токийском районе Бункётё еще в начале XXI века можно было видеть хорошо сохранившийся типичный барак нагая на 27 комнат, в которых размещалось от 50 до 80 человек. В соответствии с давней японской привычкой делить мир на внешний и внутренний, коммунальные бараки с обоих торцов заканчивались торговыми лавками. Они предназначались для пришельцев из внешнего мира, поэтому содержались в чистоте и имели опрятный вид. Жилые же помещения располагались внутри барака по обеим сторонам, там же находились колодец и туалет.

В нагая жили в основном рядовые самураи и горожане-разночинцы. Первые селились в строениях, расположенных по периметру вокруг резиденции хозяина, удельного князя или хатамото. Во внутренний двор такого барака можно было попасть через единственный охраняемый вход.

В гражданском нагая жили: а) владельцы недвижимости (они занимали лучшие комнаты с отдельным выходом на улицу); б) арендаторы торговых помещений — лавок на первом этаже в торце барака, также с выходом на улицу; в) беднота, арендовавшая жилье на поденной основе (комнаты, выходящие во внутренний двор).

Коммунальное жилье соответствовало традиционным представлениям японцев о том, каким оно должно быть. Сами японцы описывают их так:

Считается, что такая пустынно-умиротворяющая обстановка успокаивает нервы и помогает справиться с ежедневным стрессом. Натуральные материалы, бумага и дерево, окружающие японца в традиционном жилище, тоже лечат его внимательную к деталям душу. С появлением более прочных материалов строительная индустрия нанесла этой душе чувствительный удар, но она сопротивляется. Поэтому хотя ограждения или скамейки в общественных парках сейчас делают из бетона, их маскируют под деревянные, и даже годичные кольца на этих якобы деревянных пеньках японцы не забывают нарисовать. А веревочки, протянутые вдоль тропинок между столбиками для ограждения, есть чистый нейлон, прочный и долговечный, но по виду — один к одному старая добрая пенька.

В сегодняшних японских домах и квартирах классически пустынный интерьер сохраняется только в так называемых “японских комнатах” (васицу) с соломенными циновками на полу. Они традиционно пусты, в то время как все остальное пространство занято вещами. Причем в современном жилье число японских комнат неуклонно сокращается. Абсолютного минимума оно достигло в многоквартирных домах — одна комната на квартиру. В более просторных домах их может быть две, даже три, но это уже редкость. Поэтому можно сказать, что западная планировка жилья сегодня ассоциируется у японцев с достатком и обилием вещей.

Но вернемся в коммунальную комнату XVIII века. Она была тесной. Из-за частых пожаров статистики по столичному жилому фонду эпохи Токугава почти не сохранилось, она появилась только в годы Мэйдзи. Из справочника 1879 года следует, что в Токио было 128638 жилых строений, в которых проживал 825191 человек. Простым делением получаем 6,4 жильца на одно строение. Документы, зафиксировавшие ущерб от пожаров и ввод в эксплуатацию новых построек, дают представление о средней площади дома — менее 13 цубо, то есть 42 м² [Оги, 1983]. Это около 6,5 м² на человека, что соответствует воспоминаниям старожилов. Это цифры 1879 года. Понятно, что двумя столетиями раньше условия не были комфортнее.

Комнаты в нагая (8-10 м²) имели земляной пол. Окна, а с ними естественное освещение и вентиляция, отсутствовали. Тесно, но зато дешево, и оплата посуточная, как на постоялом дворе — бедноте удобно. Были и совсем уж дешевые комнатки (мунэвари нагая) для самых неприхотливых — вполовину стандартной площади (4–5 м²) и втрое дешевле.

Теснота будила фантазию. Чтобы сэкономить место, утварь и инструменты развешивали на стенах. Европейские стулья, столы, кровати не вписывались в японский быт по той же причине — не хватало места, да и возить их с собой при частых переездах было накладно. (Василий Головнин отмечал, что “мебелей японцы никаких не имеют”.) Так что токугавские горожане обходились минимумом вещей — причем раскладных и легко переносимых с места на место: постель (футон) на день сворачивали в рулон и складывали в углу комнаты. Или помещали в подвешенную к потолку сетку, чтобы не занимать дефицитную площадь. Одежду в шкафах тоже не хранили — заворачивали в платок фуросики и клали на свернутую постель. Привычных сегодня удобных встроенных шкафов (осиирэ), куда можно много чего положить, тогда еще не было.

Одеялами укрывались только люди состоятельные, а остальные надевали на ночь подбитые ватой халаты (каимаки) и заворачивались в них как в одеяло; под голову клали цилиндрической формы валик-подушку. У нее был один минус — затянутые в тугой узел волосы ночью рассыпались, поэтому под шею часто подкладывали деревянный брусок или ящичек, оставлявший голову на весу; так сложную причёску сохраняли до утра. Как по утрам чувствовала себя шея, хроники не сообщают.

Чтобы подать ужин, нужно было принести маленький стол на низких ножках (его хранили в кладовке или в комнате вертикально у стены). В больших семьях ели по очереди. Убрав стол, клали на его место футон. Удивлявший иностранцев японский бытовой аскетизм возник не сам по себе, а под суровым влиянием жилищных условий. Жильцы тесных комнат на первых этажах работали и мечтали разжиться деньгами, чтобы переехать на второй этаж. В столице это был уже небольшой жизненный успех.

Специальных кухонных помещений в бараках не было. Пищу готовили на огне перед общим входом, а овощи и посуду мыли в специальной кадке у колодца. Продукты хранить было негде. Их и не хранили: торговцы-разносчики каждый день обходили барачные кварталы, продавая всякую снедь. Еды у них покупали на один день, поэтому работа у торговцев была всегда. Дома обитатели бараков только ночевали, а день проводили на улице, работая и участвуя в многочисленных публичных мероприятиях.

В бараках жили в основном люди одинокие. Супружеские пары встречались редко, семьи с детьми и того реже — это видно по гравюрам. Столичные расценки на жилье, провиант и другие товары были самыми высокими в стране. Растить здесь детей было непросто, и многие бедняки проживали жизнь, не оставляя потомства. В средневековой Японии семейная жизнь считалась своего рода роскошью, доступной только людям более или менее успешным. У простолюдинов на этот счет писаных правил не было, а низкоранговым самураям кодекс бусидо прямо запрещал обзаводиться женой и детьми: содержание семьи требовало не только определенного уровня дохода, но и хлопот, а это могло помешать исполнению воинского долга. “Наставление вступающему на Путь воина” гласило: “Для человека низкого ранга является большой ошибкой иметь жену и детей, если в случае войны он не сможет содержать даже одного оруженосца” [Дайдодзи, 1999].

Бытовые удобства (колодец, туалет, мусорные корзины) в нагая были общими, содержались коллективно. Колодцы служили главными санитарно-гигиеническими центрами: в них набирали воду, рядом с колодцем умывались, стирали и готовили еду. Чистили их также сообща и в точно определенный день — седьмого дня седьмого месяца.

Что касается уборной, то обычно это было одноместное, редко двухместное помещение, пользовавшееся в перенаселенных бараках большой популярностью. Что обусловило его конструкцию: дверца скрывала только нижнюю часть кабинки, так что находящийся в нем человек мог всех видеть, и все видели его. Это было удобно: во-первых, всегда можно поздороваться с соседом, а во-вторых, выглянул из комнаты — и сразу видно, свободно место или занято. Видимо, этой традиционной конструкцией объясняется то, что в Японии вплоть до последнего времени общественные туалеты строились с таким расчетом, чтобы находящийся в них мужчина был хорошо виден с улицы. Это вызывало смешанную реакцию у заезжих иностранцев. Правда, неуклонно нарастающие пуританские тенденции последних десятилетий медленно, но верно гасят остатки токугавской туалетной открытости.

В студеную зиму. Источник: BG

В японском климате весна и осень всегда были дружественными человеку сезонами, а вот зимой и летом за температурный комфорт приходилось бороться. В коммунальной действительности от жары спасались москитными сетками и водой. Натянутую сетку прикрывали разреженной бамбуковой шторой, чтобы не мешать движению воздуха, а пол несколько раз в день поливали. А для приятного самообмана вешали над дверью миниатюрный колокольчик с хрустальным звоном. Его звук утешал и обманывал, создавая иллюзию прохлады. По улицам ходили водоносы в набедренных повязках с двумя ведрами на коромысле. Через отверстия в дне вода мелкими струйками орошала улицу, временно понижая температуру. И сегодня, в век кондиционеров, в японских городках улицы по-прежнему поливают в жару водой. Триста лет назад для тех, кто побогаче, на улицах продавали арбузы и персики, а для бедноты — простую или чуть подслащенную воду.

А зимой в домах боролись с холодом. Снег в японской столице выпадал тогда намного чаще, чем сегодня, и вообще “жить было холоднее”. Накидки из рисовой соломы и сделанные из нее же широкие шляпы-зонтики — обычное зимнее одеяние простых горожан и селян. Оно было призвано укрывать и от дождя, и от снега. Накидки из ткани были намного практичнее, но стоили заметно дороже.

Дома отапливались единственным очагом. В нем жгли древесный уголь, который горел дольше дров. Спали иногда по двое или трое, тесно прижавшись друг к другу. В некоторых домах держали кошек и на ночь брали их с собой в постель. Или ставили в ногах переносную жаровню с углями, но это было чревато пожаром. Более осторожные нагревали вечером камни, заворачивали их в старые одеяла и клали под бок. Вероятно, отсюда и пошла современная японская привычка согреваться зимой химическими теплопакетами. Их кладут под мышки, за пазуху или в карманы.

Вдвоем теплее. Источник: НА

Поскольку благосостояние трудящихся в эпоху Токугава неуклонно росло, в XVIII веке японцы перешли на трехразовое питание — прежде они ели дважды в день. Еще одной причиной стало распространение искусственного освещения, удлинившего день. Ели все примерно одно и то же: рис, бульон мисо, перебродившую бобовую массу (натто) и солено-маринованные овощи для остроты вкуса. Василий Головнин так описывал свое японское меню:

Чтобы сэкономить дрова, пищу готовили один раз в день, поэтому завтрак получался плотным. Во-первых, рис свежесварен и потому особенно хорош. Во-вторых, торговец натто перед завтраком разносит свежий продукт с дразнящим острым запахом. К обеду рис остынет и засохнет, и его придется запивать бобовым бульоном. В Японии деления на первые-вторые блюда никогда не было, но при большом желании бобовый бульон можно причислить к первым, а рис — ко вторым блюдам, только без соблюдения очередности. Соленья и натто в этом случае оказываются среди закусок. Только у современного десерта японских аналогов в то время не было. Десерт (не обязательно сладкий) подавали гостям лишь во время настоящей чайной церемонии, к которой трудовой народ не имел никакого отношения.

Наличие в Эдо множества одиноких мужчин обусловило существование множества забегаловок. Все закусочные того времени делились на собая, тэмпурая и сусия. В собая кормили заранее сваренной лапшой из гречневой муки коричневатого цвета. Как только клиент заходил в лавку, лапшу заливали горячей водой, и через пару минут блюдо было готово — оставалось подать соус. Лапша из гречневой муки начала шествие по стране именно из Эдо: в Киото и Осаке популярным аналогом соба был удон — лапша из пшеничной муки. Обжаренные в масле овощи и морепродукты (тэмпура) появились на японском столе позднее соба — в конце XVIII века (здесь не обошлось без голландского влияния). А популярные сегодня во всем мире суси освоили японский общепит еще позже, в начале XIX века, причем от современных суси они отличались довольно сильно. Прежде всего морепродукты на колобке из риса в то время были не сырыми, а поджаренными. Рис и морепродукты для этого блюда готовились заранее, что способствовало быстроте обслуживания и потребления. Скорость столичной жизни и мобильность населения постоянно росли, поэтому вскоре появились передвижные кухни-жаровни (ятай), способные перемещаться вслед за клиентом — например во время массовых гуляний.

Ограниченность компонентов основного меню заставляла кулинаров творить, выдумывать, пробовать. В 1782 году вышла кулинарная книга “Сто деликатесов из тофу” (Тофу хякутин), включавшая рецепты блюд из соевого творога. Дешевизна и питательность сделали тофу чрезвычайно популярным у простых горожан. Среди бестселлеров той эпохи — пособия по приготовлению ста деликатесов из куриных яиц (Тамаго хякутин, 1785), батата (Имо хякутин, 1789) и некоторых других продуктов. Василий Головнин засвидетельствовал: “Японцы — охотники до яиц, варят их круто и лакомятся ими как плодами, иногда едят их вместе с апельсинами”.

В городских семьях муж с утра уходил на работу, дети — в общинную школу (тэракоя), а жены собирались у колодца стирать белье. Универсальным моющим средством тогда была вода с древесной золой. Впрочем, некоторые хозяйки использовали бульон из-под вареных овощей. Говорят, тоже неплохо отстирывалось. Как и повсюду в мире, японцы поначалу стирали в открытых водоемах, но постепенно перешли на деревянные лоханки возле колодцев. Стиральные доски появились только в конце XIX века. Все моющие средства были органическими, поэтому использованную воду по давней японской привычке не выплескивали, а пускали в дело: поливали домашние растения или удобряли рисовое поле. Бедность средневековой жизни и ограниченность бытовых ресурсов работали на санитарные нормы и экологическое мышление.

Стирка у колодца. Источник: BP

Убирать в тесных комнатушках бараков было легко, а мытье посуды и стирка требовали много времени и серьезного отношения. С мылом японцы познакомились еще до сёгунов Токугава, в XVI веке, с помощью “южных варваров” — европейцев (главным образом португальских, испанских, голландских и английских купцов). В их варварстве в Японии никто не сомневался, хотя они часто привозили полезные для японцев вещи и знания. Не зная секретов изготовления мыла, японцы долгое время использовали его как лекарство от кожных болезней. А от грязи избавлялись с помощью мешочков с зерновой начинкой, смоченных в растворе золы.

Желтизна зубов и дурной запах изо рта не прибавляли уважения, поэтому аристократы первыми среди японцев начали чистить зубы. Представления о гигиене полости рта у придворной аристократии имелись еще в VIII веке, однако зубной порошок был завезен в Японию из Кореи намного позднее, в середине XV века. Состав порошка (он имел несколько рецептур) со временем менялся, но главным его компонентом долго оставался мелкий песок, который добывали на территории современной префектуры Тиба. Подметив бактерицидные свойства ивы, японцы стали делать из ее веточек зубные щетки. Для этого веточку с одного конца расщепляли ножом на мелкие волокна, получая одноразовую щетку.

Полуголые трудовые будни. Источник: NC

В обычных жилищах Эдо личных бань не было. Собственную бочку с горячей водой позволялось иметь только очень знатным или богатым горожанам. Даже в зажиточных купеческих домах они были редкостью. Во-первых, это было чревато пожаром, во-вторых, дорого. Коллективное мытье обходилось гораздо дешевле индивидуального, поэтому люди ходили в общественные бани юя (букв. дом с горячей водой). Современные бани называются иначе. Летом в японской столице было душно, зимой — пыльно, поэтому мыться приходилось часто.

Первая общественная баня появилась в Эдо в 1591 году, спустя год после переезда сюда Токугава Иэясу. Она была рассчитана в первую очередь на мужчин, строивших быстро растущий город. Вход стоил один мон (150 современных иен, полтора доллара). Через двадцать лет появились банщицы (юна). Эта полезная профессия сразу обособилась и пошла своим отдельным путем.

В 1630-х годах, чтобы экономить воду и дрова, содержатели бань сделали их совмещенными. Поначалу мужчины мылись в набедренных повязках (фундоси), а женщины — в банных юбках (юмодзи), но от одежды и первые, и вторые скоро отказались: неудобно и нелепо. Общих бассейнов, которые сегодня есть на любом горячем источнике, тогда не было (появились в XVIII веке), поэтому все мылись порознь. На наготу соседей особого внимания не обращали: помещения едва освещались, были заполнены паром, и разглядеть в них что-то было трудно. Да и природная простота нравов бедноте не претила. С чего бы на голых в бане внимание обращать, когда мужчины на улицах работают в одних набедренных повязках, а женщины с голой грудью, и никто никого не стесняется? Власти, конечно, знали о совместных банях и понимали, что мужчинам мыться вместе с женщинами как-то не очень хорошо, но из уважения к экономии и жизненным реалиям долгое время ничего не предпринимали. В конце XVIII столетия регент Мацудайра Саданобу для охраны нравов запретил совмещенные бани, однако против экономики указ оказался бессилен: раздельное мытье мужчин и женщин резко увеличивало расход воды и дров, и банщики не торопились его исполнять. Спустя двадцать лет из 523 эдоских общественных бань 141 была мужской, 11 — женскими, а 371 — совмещенной (более 70 %).

В летнюю жару. Источник: GE

За долгое время народ к совместному мытью привык и перестал стесняться окончательно. В некоторых банях женщины отделялись от мужчин символической занавеской или невысокой дощатой перегородкой. Это делалось во исполнение указа, а самим моющимся это казалось лишним. Иностранцев же приводило в ужас. Датский офицер Свенссон писал в XIX веке: “Японские женщины приводят наших пасторов в отчаяние своим непониманием того, какой тяжкий грех они совершают, принимая ванну вместе с мужчинами” [Сугиси, 2011]. Совместное японское мытье так шокировало европейцев, что некоторые из них на рисунках изображали моющихся в бане японцев обоего пола частично одетыми. Глядя на эти рисунки, японцы вежливо смеялись.

Общественные бани работали в Эдо с раннего утра до позднего (по тем временам) вечера — до восьми-девяти часов. Вход для взрослого стоил 10 мон. Продавались и абонементы (кайсукэн). За отдельную небольшую плату в бане можно было держать персональную шайку. Специальный банщик (сансукэ) мог клиентам (и мужчинам, и женщинам) и спину помыть, и массаж сделать. Для мытья головы пользовались водным раствором измельченных и перемешанных с мукой красных водорослей, а чтобы ветер после бани не раздувал прическу, пользовались кунжутным маслом. Со временем банная культура прочно вошла в городскую жизнь, и эдосцы стали мыться чаще, чем в Европе, что подметили иностранцы. Упомянутый выше Свеннсон писал, что “японская чистоплотность намного выше голландской и… день не считается у них законченным, пока после работы они не пойдут в баню и не вымоются как следует” [Сугиси, 2011].

Со временем в банях появились общие ванны, но мылись в них не так, как сегодня. Теперь на горячих источниках посетители сначала моются, а уж после принимают ванну со всевозможными минеральными добавками и ароматами. При Токугава в общей ванне сначала согревались и отмокали, а после мылись. И здесь коренные эдосцы демонстрировали собственную гордость, забираясь в невозможно горячую воду. Она и сейчас на источниках далеко не прохладная — обычно 40–41 °C, и непривычные иностранцы входят в нее медленно — обжигает. А во времена Токугава, по словам старожилов, серьезные люди поднимали планку до 47–48 °C. Правда, сидели в такой воде недолго, иначе можно и свариться. Воду более низкой температуры эдосцы пренебрежительно называли “нагретой солнцем” (хината мидзу) и наслаждались сидением в кипятке так же, как некоторые россияне, любящие сауну горячее 120 °C.

На втором этаже многих общественных бань Эдо размещались мужские комнаты отдыха, куда женщин не пускали. Там играли в настольные игры, пили чай и вели светские беседы. Иногда здесь же, на втором этаже располагалась и отдельная банная комната. Плату за вход на второй этаж брали отдельно, невзирая на сословную принадлежность. Это был своего рода мужской клуб, где обменивались информацией и заводили полезные знакомства.

Жизнь столичного жителя, особенно обитателя коммунального барака, регламентировалась множеством правил, и выполнять их горожанам помогали домоуправы (оя). Повседневную жизнь токугавских городских низов невозможно себе представить без домоуправа. Он определял уклад коммунально-барачной жизни в большей степени, чем вездесущие торговцы. В фольклорном жанре ракуго (букв. комический рассказ) есть распространенный типаж, то и дело попадающий в переделки: то долг не сможет вовремя вернуть, то с женой из-за пустяка посссорится, то на ровном месте в дураках окажется. И из-за своей бестолковости этот персонаж часто ищет совета у людей умных и достойных. В токугавских пьесах такими людьми чаще всего оказываются управляющие коммунальными бараками. Они, как советские управдомы, все обо всех знали и никому не давали морально оступиться. Собственной недвижимости оя не имели. Их нанимали управлять чужой — следить за порядком, поддерживать в надлежащем состоянии, собирать квартплату. Среди барачных квартирантов было много крестьян, приехавших на заработки, которые ежегодно должны были регистрироваться в местной управе. Домоправитель за ними присматривал.

Жил оя на получаемое от хозяина жалованье, однако имел и законный приработок: так, плату от золотаря за возможность вычистить яму общественного туалета получал не домовладелец, а домоуправ. Средний барак ежегодно приносил ему в виде “туалетного дохода” до трех рё золотом. Поэтому чем больше было у него квартирантов, тем выше доход. Этот факт отразился в грубоватой народной присказке: “Из задниц квартирантов — на рисовые лепешки домоуправу” (тэнтю но сири дэ оя ва моти о цуки). Плату от золотаря домоправитель получал один раз год, в конце декабря — как раз к началу изготовления рисовых лепешек моти, которыми повсеместно угощались на Новый год, отсюда и присказка.

Первый тунец. Источник: НА

Многие жители Эдо мечтали о карьере домоправителя. Для этого нужна была лицензия. Ради ее покупки часто влезали в долги. В Эдо лицензия стоила в среднем два-три годовых дохода рядового горожанина и при отсутствии форс-мажора окупалась.

Токугавские покупатели с приближением срока платежей также не дремали и придумывали способы отсрочить расплату. Все знали, что перед Новым годом торговцы лютуют, но если до 1 января избежать с ними встречи, отсрочка гарантирована: на праздники настроение портить не станут — не было принято. Чтобы совсем избежать оплаты — об этом не помышляли, но тянуть время, сколько можно, считали делом святым. Поэтому темпераментные диалоги торговцев с должниками часто становились главной темой в комедиях жанраракуго. Даже в стихотворениях хайку термин какэтори, означавший сбор денег и самого сборщика, присутствовал в качестве ключевого, “сезонного” слова.

Во второй половине XVII века в торговом деле произошла революция. В 1673 году в самом центре Эдо открылся магазин нового типа. Его хозяин, выходец из провинции Исэ (префектура Миэ) по имени Мицуи Такатоси (1622–1694), торговал тканями. Он объявил, что покупка ткани в его магазине обойдется покупателю заметно дешевле, чем с лотка, но при одном условии: расчет наличными, на месте. Дело оказалось взаимовыгодным: ткани в магазине действительно стоили дешевле, так как торговец не кредитовал покупателей и не тратил силы и время на сбор долгов. Торговля пошла бойко. Слухи о новшестве разошлись по городу, и скоро на новую форму торговли перешли многие. Мицуи расширил ассортимент, нанял знатоков разного товара и первым начал печатать рекламные листовки для привлечения покупателей. Нововведение пришлось эдосцам по душе, и даже знаменитый писатель Ихара Сайкаку в сборнике новелл “Вечные кладовые Японии” (Ниппон эйтайгура, 1688) заметил, что новаторство Мицуи Такатоси должно стать “образцом большого торгового дела”. Так, в общем, и вышло: в 1824 году 17 из 86 зарегистрированных в справочнике по Эдо крупных продуктовых магазинов назывались “Исэя”, хотя никакого отношения ни к Исэ, ни к дому Мицуи они не имели — просто название привлекало покупателей. А из мануфактурной лавки Мицуи вырос первый в Японии универмаг “Мицукоси” — пожалуй, самый известный сейчас магазин страны, расположенный в самом центре Токио. Это произошло в 1683 году. Первый иероглиф мицу в названии — из фамилии основателя, а второй, коси, — из названия той самой мануфактурной лавки. Так в конце XVII века японский продавец перестал приходить к покупателю, а покупатель, напротив, пошел к продавцу. Еще триста лет спустя необходимость встречаться друг с другом вообще отпала: те, кто делает покупки в интернете, хорошо это знают.

Первый японский универмаг (XIX в.). Источник: НА

Современные японцы не без самодовольства подчеркивают экологичность традиционного производства японской бумаги васи. Ее изготавливали главным образом из однолетних кустарников (горицвет, бумажное дерево), в то время как в Европе с той же целью вырубали многолетние деревья. Сбор и переработка старой бумаги начались одновременно с ее производством. Отчасти это объяснялось ее свойствами: она прочнее современной и медленнее стареет, что важно для хранения свитков. Вода не сводит с нее тушь, а если японскую бумагу обильно смочить и хорошо придавить, она почти полностью восстанавливает форму. По сравнению с любой тканью ручной выделки и окраски бумага стоила гораздо дешевле, и ею широко пользовалась беднота для изготовления одежды. Наблюдая за бытом японцев, Василий Головнин пришел к выводу, что бумажное дерево “должно родиться в Японии в чрезвычайном количестве: почти все жители одеты в бумажное платье. Делаемая из нее вата служит японцам вместо мехов”.

Горожане среднего достатка, имевшие возможность купить лен и хлопок, шили одежду самостоятельно. Одевать семью почиталось первейшей обязанностью хозяйки, и девушек обучали этому с детства. Скромная невеста из небогатой семьи могла не уметь читать и писать, но без портняжной шкатулки она своего будущего не видела. Понятно, что доставшейся такой ценой одеждой дорожили, носили ее сколько могли, латая и перекраивая. На зиму пришивали ватную подкладку, летом отпарывали. Вконец износившееся верхнее кимоно перешивали в нижнее или спальное, а взрослые накидки хаори переделывали в детские, и так далее. Что-то ухитрялись даже продавать: в столице было немало магазинов старой одежды, где городская беднота выбирала себе обновку. Желая продлить жизнь ткани, ее выдерживали в красителе, добываемом из кустарника индиго, что придавало материалу не только характерный синеватофиолетовый оттенок, но и прочность. Это массовое устремление в сочетании с типичным покроем делало японскую одежду на европейский взгляд раздражающе однообразной:

“Все японцы, кроме духовных, носят платье одного покроя; также и голову убирают одинаковым образом все состояния без различия”, — вспоминал Василий Головнин.

Старые и сломанные зонты, фонари из бамбука и промасленной бумаги эдосцы также не выбрасывали. В крайнем случае бамбук пускали на растопку, а бумагу использовали повторно. Однако чаще зонты и фонари все же перетягивали. Чинили и другие вещи, в том числе деревянную обувь и посуду (керамику восстанавливали путем повторного обжига). Японские старьевщики чаще всего специализировались на старых зонтах, бумаге, битой посуде и обуви. Были и другие “гильдии”, например скупщики женских волос. Из них изготавливали длинные косы-парики, популярные у дам высшего света.

Технологии переработки вторичного сырья и восстановления отслужившей свое утвари развивались постепенно, по мере увеличения количества ремесленников. Во второй половине периода Токугава толчок этому процессу дало учреждение в столице второго приюта для бездомных (Нинсоку ёсэба). Его создатель, начальник Городского магистрата (Мати бугё) Хасэгава Хэйдзо (1745–1795) решил, что всем будет лучше, если оказавшиеся ненужными обществу бездомные помогут этому обществу избавиться от таких же ненужных вещей. В 1790 году Хасэгава организовал принудительное обучение безработных основам утилизационного ремесла. На протяжении более тридцати лет бездомных в приюте обучали общеполезному делу.

В XVII веке, когда Эдо еще не был городом-миллионником, для бытового мусора, не подлежавшего повторному использованию, вполне хватало пустырей и оврагов. Когда они переполнились, мусор стали сбрасывать в реки и залив, казавшийся широким и глубоким. Вскоре накапливающийся на дне мусор начал мешать движению плоскодонок, да и улов вблизи берега стал снижаться. Где мусор, там антисанитария и болезни. Уже в 1649 году бакуфу строго запретило выбрасывать мусор на городских свалках (кайсёти, букв. общественные места), повелев вывозить его подальше, в бухту. Спустя шесть лет власти поняли, что для избавления от нарастающего мусорного вала нужна специальная служба, и издали соответствующий указ, определив дни вывоза. В 1645–1730 годах столичное население ознакомилось еще с пятью директивами на этот счет. Предназначенная для свалки бухта также скоро заполнилась, и для мусора предназначили островок в устье реки Сумида. Прибрежное обмеление навело власти на мысль, что с помощью мусора можно отодвигать море от города, расширяя полезную площадь.

Дальше — больше. Сейчас площадь Японии составляет 372 тысячи км², причем более 1800 км² отвоевано у моря. Полпроцента территории — на первый взгляд не так уж много, но это как посмотреть. За три с половиной столетия японцы отсыпали эквивалент острова Маврикий в Индийском океане. Или почти две территории современной Москвы (площадь столицы чуть меньше 1 тысячи км²). На этой отвоеванной у моря земле живет более 1 миллиона японцев.

В конце XVIII века в Японии было 65 застав. Они были открыты с 6 часов утра до 6 часов вечера, поэтому передвигаться можно было только в это время. В подорожной грамоте указывались сословная принадлежность и место жительства подателя, цель путешествия, а также содержалась просьба о содействии в пути ко всем, к кому обладатель грамоты мог обратиться. Самураи получали грамоты в городской или княжеской управе, крестьяне — у сельского старосты или в храме, простые горожане — по месту жительства или в храме (в зависимости от цели поездки). При проезде через заставу полагалось снять головной убор и накидку, а также поднять шторку паланкина, чтобы стражники могли рассмотреть лицо путешественника. Удельные князья и хатамото свои грамоты заранее передавали на заставу с курьерами. Власти строго следили за путешествующими дамами: жены и дочери удельных князей должны были оставаться в Эдо в качестве заложниц, и на их выезд из города требовалось разрешение, подписанное чиновником ранга не ниже, чем государственный советник. Во избежание подмены к разрешению прилагалось подробное описание примет женщины (длина волос, телосложение, рост, признаки беременности, наличие родинок и так далее). На главных дорогах на заставах был женский персонал, чтобы в специальных помещениях досматривать дам, вызвавших подозрения. Иногда им предлагали раздеться. Знатных дам всегда сопровождал самурайский эскорт, а перемещению вооруженных отрядов правительство уделяло особое внимание. На провоз в столицу огнестрельного оружия также необходимо было разрешение госсоветника. Одной из самых труднопроходимых считалась застава Хаконэ на тракте Токайдо (Путь Восточного моря), который связывал Эдо с Киото и Осакой.

Перемещения по стране простых японцев правительство контролировало не менее строго, но по другим соображениям. Благосостояние правящего сословия зависело от рисового оброка, поставляемого княжествами в центр. Кроме того, бакуфу регулярно объявляло трудовые мобилизации для ландшафтно-землеустроительных работ в столице. Рабочие руки были неравномерно распределены по провинциям. Удельные князья всеми способами стремились расширить свои посевные земли и увеличить урожаи, но работников не хватало даже на обработку имеющихся угодий. Население страны во второй половине периода Токугава практически не росло, поэтому между княжествами постоянно шла борьба за крестьянские тела и души. Чаще всего старались переманить крестьян из северо-восточных слаборазвитых провинций в обмен на льготы по части оброка и налогов. Сельские девушки тоже ценились: где невеста, там и новая семья (к тому же женщин тогда в стране не хватало). Сами крестьяне тоже не прочь были перебраться куда-нибудь, где жизнь хоть немного лучше. А лучше она была в городе, поскольку, несмотря на все ограничения, не шла ни в какое сравнение с беспросветным крестьянским трудом. По этой причине далеко не все путешественники стремились вернуться к родному очагу. Княжества с утечкой рабочей силы боролись и предпринимали попытки пополнить рисоводческое население младшими сыновьями рядовых самураев и ронинами. Однако в силу их малочисленности этот ресурс был ограничен, поэтому главные усилия направлялись на удержание уже имеющихся крестьян, и ограничение свободы передвижения в этом смысле было делом первостепенной важности. Этакое полукрепостное право.

Прохождение заставы. Источник: SV

С другой стороны, власти признавали, что каждый приличный человек должен хотя бы раз в жизни совершить паломничество в главную синтоистскую святыню — храм Исэ (префектура Миэ), и не пустить его туда было непросто, поскольку правительство поощряло паломничества. В середине XIX века храм Исэ ежегодно посещало до 400 тысяч ходоков — более тысячи в день. А в 1830 году был установлен абсолютный рекорд: только за шесть месяцев, с марта по август, через Исэ дзингу прошло 4 миллиона 600 тысяч паломников, то есть 25,5 тысячи ежедневно. Это был четвертый, самый мощный всплеск паломничества в этот популярнейший храм эпохи — три предыдущих пика пришлись на 1650, 1705 и 1771 годы [Оиси, 2009].

Всех паломников храм одаривал саженцами священного дерева камуки, которое нужно было посадить в центре рисового поля для получения богатого урожая. Говорят, очень помогало, поэтому желающих было много. Паломники на подступах к храму переодевались во что понаряднее и финальную часть долгого пути проделывали под ритуальные пляски и песни. Чем не современные фанаты на пути к стадиону, где играет любимая команда? Тот же эмоциональный подъем и предвкушение близкого счастья. Возбуждаясь от обилия единомышленников, несколько сотен, иногда даже тысяч паломников на ходу начинали энергичную диковатую пляску под крики “Все по милости храма Исэ” (минна ва оисэсама окагэ)[12]. Войдя в раж, паломники могли и набезобразничать, совсем как современные футбольные болельщики. Поэтому иметь дом или держать лавку на подступах к храму Исэ было хотя и выгодно, но рискованно.

Ритуальная пляска в честь храма Исэ. Источник: MR

Очевидец в конце XIX века так описывал одеяние и экипировку паломников (судя по всему, не очень изменившиеся со времен Токугава):

Обыкновенно паломники одеты в белый, сшитый из грубого холста или из простых мешков, костюм… У каждого… на голове соломенная шляпа. и на плечах соломенная циновка. В руках длинная палка с длинными полосками бумаги и гонг или колокольчик, которым он звонит, призывая имя Будды. На ногах обычные сандалии из соломы или варадзи — самая удобная обувь для восхождения на горы. Багаж у паломника — ящик в виде буддийской молельни, в котором помещаются одежда и пища. Кроме того, каждый пилигрим имеет книгу, в которой по прибытии на место паломничества местный жрец делает надпись и прикладывает печать [Воллан, 1906].

Несмотря на строгость режима, японцы эпохи Токугава отнюдь не были такими мирными и законопослушными, как сегодня. Паломничество в известные храмы вызывало у них не столько религиозный экстаз, сколько нервное оживление, часто с негативно-протестным оттенком. Эти настроения особенно явно проявлялись на заставах, где проверяли подорожные грамоты. Согласно записям, до трети паломников, идущих в храм Исэ, прорывались через заставы без грамот, нелегально. Это были сбежавшие из семей дети (кто на время, кто навсегда), своенравные жены, не пожелавшие “убояться мужа своего”, утомленные тяготами жизни и плюнувшие на все крестьяне и прочий веселый токугавский народ. Судя по донесениям с застав и из храмов, правительство знало о протестных настроениях паломников и нарушениях ими пропускного режима, но жестко их не пресекало, считая околохрамовые беспорядки своего рода клапаном для выпускания пара.

В последние месяцы правления бакуфу (с июля 1867 по апрель 1868 года), когда напряжение в обществе достигло пика, по центральным районам страны прокатилась волна протеста, который трудно представить в какой-либо другой стране. Огромные толпы на улицах городов энергично исполняли незамысловатые народные танцы. Собственно, танцами это ритмичное размахивание руками и ногами назвать было трудно. Участники “танцев” громко выкрикивали одну и ту же реплику (ээ дзянай ка), ставшую своего рода символом этого движения[13]. Привычное правительство на это танцевально-протестное движение никак не отреагировало: дождалось, пока оно угасло само собой.

Обнаружены при обходе заставы

Среди удовольствий, которые посещение храма сулило паломникам, не последнее место занимала лотерея. Ее устраивали часто: очень многим хотелось поймать падающую сверху сладкую рисовую лепешку. В то время была такая поговорка — “сладкая лепешка с полки” (тана кара ботамоти), символизирующая быстрое и легкое обогащение. К нему стремились многие, и храмы этим пользовались. Монахи изготовливали деревянные дощечки и продавали их мечтающим о богатстве горожанам. Те писали на дощечке свое имя и адрес, а затем бросали ее в большой ящик. В назначенный день при большом скоплении взволнованного народа монахи вытягивали дощечки и оглашали имена счастливцев. Вопрос был денежный, с элементом азарта, поэтому лотереи проходили под контролем Магистрата по делам религий (Дзися бугё). Выигрыш мог доходить до 1 тысячи золотых рё, но так бывало редко. Обычно потолок устанавливали в сто рё — чем меньше выигрыш, тем дешевле билеты. А для бедноты и 100 рё были целым состоянием.

Ритуальная уличная пляска. Источник: НА

Лотереи проводили храмы по всей стране, но больше всего денег и игроков было, конечно, в столице, которая и задавала тон. В Эдо самыми популярными были три лотереи: Мэгуро фудо, Тэннодзи и Юсима тэндзин. Все три устраивались синтоистскими святилищами. Вообще-то бакуфу запретило азартные игры и лотереи еще в начале XVII века. Но спустя столетие, когда казна в очередной раз опустела, а обязательства бакуфу по строительству и ремонту храмов оказались под угрозой, восьмой сёгун Ёсимунэ отменил запрет.

В дороге под дождем. Источник: BG

В 1730 году с целью сбора денег на реставрацию киотоского храма Нинна была организована лотерея в храме Гококу. В продажу пустили лотерейные дощечки по 12 мон (около 300 современных иен, 3 доллара). В день розыгрыша перед публикой выставили пять больших деревянных ящиков с 40 тысячами дощечек в каждом. Монахи объявили, что выручка от продажи 200 тысяч дощечек составила 600 рё золотом, и приступили к розыгрышу. На каждый ящик был выделен один приз. Таким образом, шанс составлял 1:40000. В дальнейшем храмы увеличили число призов за счет уменьшения их суммы.

Дело оказалось настолько выгодным, что к 1790 году только в столице 22 синтоистских храма регулярно проводили лотереи. А еще полвека спустя Эдо буквально жил ими: в год в среднем организовывали 120 лотерей (примерно один розыгрыш за три дня). Неудивительно, что наряду с официально разрешенными лотереями появились подпольные (какэтоми). Они были рассчитаны на беднейшие слои. Подпольные лотерейщики устанавливали самую низкую цену на билеты и в несколько раз увеличивали число выигрышных номеров, но призовые суммы были маленькими. В пересчете на современные деньги, купив дощечку-билет за 25 иен (около 30 американских центов), вполне можно было выиграть 200 иен (два доллара). Денег немного, но сколько азарта! В нелегальной лотерее требовалось угадать одно из трех— или четырехзначных выигрышных чисел. Благодаря своей доступности подпольные лотереи на какое-то время стали даже популярнее официальных.

Проверки на дорогах играли заметную роль в жизни токугавского общества. Но придумал заставы не Иэясу: они существовали со времени междоусобных войн. После, усилиями Ода Нобунага (1543–1582) и Тоётоми Хидэёси (15371598), стремившихся объединить страну, число кордонов стало сокращаться. Оба военачальника были едины в своем стремлении уменьшить число барьеров на пути людских и товарных потоков и на удивление много ресурсов тратили на строительство новых и обустройство имеющихся дорог.

После прихода к власти Токугава процесс пошел в обратном направлении. Обосновавшись в Эдо, Иэясу раздал ближние земли сыновьям, историческим союзникам (хатамото) и прямым вассалам (гокэнин), буквально окружив себя верными людьми. У мостов, на горных перевалах и в долинах были расставлены посты, которые следили за перемещениями людей и грузов. Особенно строгим контроль был на подступах к городу. В прилегающих районах местное население на короткие расстояния могло передвигаться сравнительно свободно, но дальние путешествия были сопряжены с серьезными неудобствами. Столичным жителям было намного проще посетить Киото или Осаку, чем жителям этих городов попасть в Эдо.

Сёгунат не забывал и о морских путях и их военном значении. В 1609 году появился запрет на эксплуатацию судов водоизмещением свыше 75 тонн. Торговые суда разрешалось строить водоизмещением до 150 тонн, но только с одной мачтой и без палубного настила. “Безопасность превыше всего” (андзэн дайити) — у этого популярного японского лозунга глубокие исторические корни. И было время, когда этот лозунг даже мешал развитию.

Перемещения по стране ограничивались не только по соображениям безопасности: у них был и хозяйственно-экономический аспект. Сегодня каждый школьник знает, что страна, которую посещает много иностранных туристов, зарабатывает деньги. А там, где интуристов особенно много (как во Франции, например), это еще и статья национального дохода. Конечно, в эпоху Токугава масштаб обогащения на приезжих был не тот, но даже и малых убытков княжества старались избегать: нехорошо, когда твой вассал или крестьянин тратит деньги за пределами княжества — деньги-то он здесь заработал и из местного бюджета получил. В условиях полной хозяйственной самостоятельности провинций это было важно. Не зря правивший в княжестве Ёнэдзава (современная префектура Ямагата) Уэсуги Ёдзан (1751–1822) категорически запретил самураям и простолюдинам вывозить за пределы княжества любые предметы потребления и останавливаться на ночлег в чужих землях. И не только он был таким дальновидным.

Поэтому знатоки послевоенной Японии не удивляются послушанию местных жителей, которым в 1945–1964 годах правительство запрещало вывозить иены за пределы страны. Хотите путешествовать — пожалуйста, но только за иностранную валюту. Японские граждане по этому поводу не возмущались — дело привычное.

Феодальная раздробленность и специфика управления провинциями в эпоху Токугава оказали большое влияние на законопослушность нынешних японцев. В самом деле, кто быстрее добьется послушания от тысячи учеников — один воспитатель или сто? В большинстве стран мира правящая элита во главе с монархом выступала в качестве более или менее единого коллективного руководителя и воспитателя низов. А в Японии население проходило выучку одновременно в 260 провинциях у 260 воспитателей (удельных князей), назначаемых центральной властью. И если воспитатель оказывался неважным, его меняли. Это происходило довольно часто. В токугавской Японии сложилась весьма эффективная система воспитания населения. А два меча на поясе и самурайские правила расслабляться не позволяли ни воспитателям, ни тем более воспитуемым. Поэтому вряд ли сильно ошибаются те, кто связывает основные черты поведения и мировоззрения современных японцев с реалиями той исторической эпохи.

Некоторые послабления в плане путешествий наметились в первой половине XVIII века. Но для бедноты, составлявшей абсолютное большинство населения, оставалась вечная проблема — деньги. С пустыми карманами, даже имея подорожную грамоту, далеко не уйдешь. “Хитрая на выдумку голь” придумала выход — кассы взаимопомощи (ко). В общине это было несложно. Многие бедняки за всю жизнь могли совершить только один выход в большой свет, поэтому к нему готовились загодя и копили деньги всем миром. Это был своего рода общий фонд для путешествий. Накопив, отправляли одного и начинали собирать деньги для следующего. Кому ехать, определяли по-честному, разыгрывая в лотерею. Вернувшись, путешественник должен был помимо рассказов о дальних землях привезти сувениры для всех членов коллектива.

Путники. Источник: НА

Эта общинная привычка сохранилась и в сегодняшней Японии, поэтому на любом японском вокзале больше всего магазинов, торгующих местными сувенирами, которые путешественники накупают перед возвращением домой. Это тоже одна из национальных традиций.

Довольно быстро сложилась путевая экипировка. Помимо плотной накидки и соломенных сандалий путешественник должен был иметь широкую, тоже соломенную, шляпу, поля которой прикрывали спину и плечи. Попав под дождь, обладатель такой шляпы мог обойтись и без зонтика. На случай ветра она прочно крепилась на шее и на подбородке. Через правое плечо путника перебрасывалась тесьма, на которой спереди висела котомка с самым необходимым в дороге: кистью и тушью, веером, иголками и нитками, заколкой для волос, бумажным фонарем и огнивом. В пеший путь много с собой не возьмешь, но без перечисленного никак не обойтись. Слева за поясом — нож на случай встречи с лихими людьми или чтобы посох из ветки вырезать.

Постепенно возникла сеть постоялых дворов для путешественников из простых сословий. Первые такие дворы появились в конце XVII века, и их число постоянно росло, а сервис расширялся. Простолюдины и самураи останавливались на ночлег в разных местах, и постоялые дворы для самурайского сословия появились раньше. Это были гостевые домики в усадьбах сельских старост или наместников бакуфу (хондзин, вакидзин). Простой народ ночевал на дворах при почтовых станциях (хатаго). Токугавские путники останавливались в них на время, когда были закрыты заставы (с 6 часов вечера до 6 часов утра). Наш соотечественник, которому пришлось много поездить по тогдашней Японии, вспоминал: “Во все время путешествия нашего японцы наблюдали один порядок: в дорогу сбираться начинали они до рассвета, завтракали, нас кормили завтраком и отправлялись в путь, часто останавливались по селениям отдыхать, пить чай и курить табак [Головнин, 1816].

Омовение ног на постоялом дворе. Источник: NC

Довольно быстро постоялые дворы начали предлагать дополнительные к ночевке услуги: скромный ужин, умывание, ранний символический завтрак. Кормили рядовых путников неважно, но вымыть постояльцу ноги почиталось делом обязательным: “Нас отводили в назначенный нам дом и на крыльце разували; мыли нам ноги теплой водой с солью; потом вводили уже в нашу комнату” [Головнин, 1816].

К удобствам почти сразу прибавились плотские утехи. Их предлагали путникам работавшие на постоялом дворе девушки (мэсимори онна). Когда услугами девушек стали широко пользоваться не только путешественники, но и местные жители, бакуфу это не понравилось, и в 1718 году число жриц любви на постоялых дворах ограничили: не более двух, чтобы хватало только гостям. И запретили девицам красиво одеваться: только лен и хлопок, никаких шелковых кимоно — чай не Ёсивара. В отношении женского персонала четырех крупнейших дворов на въезде в столицу (Синдзюку, Итабаси, Сэндзю и Синагава) власти, правда, сделали исключение — уж очень много путешественников через них проходило. В трех первых разрешили нанимать одновременно 150, а в Синагава — до 500 проституток. Интимные услуги стоили недешево: в полтора раза дороже самой ночевки с ужином и завтраком — 300 и 200 мон соответственно (примерно 5000 и 7500 современных иен, 60 и 90 долларов США). Судя по всему, работа и судьба девушек были не из легких. Изучавший жизнь этих женщин Икараси Томио рассказывает о кладбище при храме Кухон: из 29 похороненных там мэсимори онна зафиксированы даты жизни 14-ти. Все женщины умерли молодыми: средний возраст составил 21 год и 3 месяца [Икараси, 1981].

Завлекательницы на постоялом дворе. Источник: НА

Нихонбаси — главный мост и центр столицы (рисунокXIX в.). Источник: НА

Административную столицу связывали с регионами пять главных дорог, расходившихся лучами. Самый большой поток двигался по тракту Токайдо. Энгельберт Кемпфер так описал это движение:

Почти невероятно, как много народа ежедневно путешествует в этой стране. На Токайдо в иные дни народу более, чем на больших улицах главных европейских городов. Это происходит частью оттого, что жителей в Японии очень много, частью же оттого, что они беспрестанно переменяют место или по доброй воле, или по необходимости [Зибольд и др., 1999].

В японских городах расстояния отсчитывали не от площадей, а от мостов. Главный эдоский мост Нихонбаси отделяло от киотоского моста Сандзё 540 км, а от центра Осаки — 587 км.

Главные дороги начали обустраивать в 1604 году по распоряжению Иэясу и за следующие десять лет программу в основном выполнили. Через каждыйри (3927 метров) дороги на обочине насыпали небольшой холмик и сажали железное дерево эноки, чтобы путник мог и расстояние считать, и в жару отдохнуть. Позднее главные тракты стали обсаживать по обеим сторонам чайным кустарником и устанавливать верстовые столбы с указателями направлений и схемой движения. Одно из самых ранних описаний японских дорог оставил нам Кемпфер. В 1691 и 1692 годах он вместе с голландской факторией дважды проехал верхом половину Японии, от Нагасаки до Эдо. Вот его отзыв:

Дороги вообще хороши, содержатся порядочно и так широки, что на них свободно движутся огромные массы путешественников… Обыкновенно они обсажены деревьями и тщательно выметены; последнее обстоятельство надобно приписать как обычаю землевладельцев, которые собирают удобрение везде, где могут, так и уважению к путешественникам. На всех дорогах продаются книжки с указаниями мельчайших подробностей, какие могут понадобиться путешественнику [Зибольд и др., 1999].

Придорожная закусочная. Источник: TH

Европейцы отметили также непривычный порядок и хорошую организацию движения: на больших дорогах пешеходы и конники двигались плотным потоком по левой стороне, не мешая друг другу. Запрет бакуфу на использование карет и колясок благотворно сказывался на грунтовом покрытии и позволял сравнительно небольшими усилиями поддерживать дороги в хорошем состоянии:

Удивительнее всего то, что японцы могли. думать о красоте и изяществе своих дорог; некоторые из них, и особенно Токайдо, являются артистическим в своем роде произведением [Шрейдер, 1902].

К проезду знатных персон готовились особенно тщательно. Сообщение о том, что по тракту в такое-то время проследует, например, удельный князь или кто-то из родственников сёгуна, вызывало немедленную реакцию: дорогу чисто выметали, свозили песок и насыпали его горками вдоль обочин, чтобы в случае дождя осушить лужи. В сухую погоду песок, наоборот, поливали водой, чтобы сбить пыль. Через каждые 10–12 км у тракта строили домики-беседки с лиственным навесом, чтобы путники могли передохнуть. Все это делалось силами местных крестьян, которым за такую работу платили, однако выделяемые на содержание дорог деньги не всегда добирались до адресатов. Зато все собранное на дороге становилось достоянием работавших на ней крестьян. Листву и ветки пускали на растопку, а содержимое обязательных в местах отдыха туалетов собирали как большую ценность и, перемешав с золой, удобряли им поля. В городе за доступ к выгребным ямам золотари платили, а тут удобрение доставалось совершенно бесплатно. Карл Тунберг, проехавший тем же маршрутом, что и Кемпфер, писал:

Народ, который мы полагаем если и не варварским, то, по крайней мере, не вполне развитым, демонстрирует нам удивительную практичность и следование разумнейшим правилам. В просвещенной Европе удобства путешествующего человека мало продуманы и во многих местах совершенно недостаточны. Здесь же все устроено к его пользе, без ненужной вычурности и самодовольства [Аоки, 1999].

Интересно, что и сегодня вдоль ведущих в Токио скоростных автомагистралей есть многочисленные зоны отдыха, где водители и пассажиры могут перекусить и отдохнуть. Только расстояние между зонами составляет не 4 км, и не 10 км, как триста лет назад, а больше — в соответствии с возросшей скоростью передвижения.

Современная зона отдыха Сиракава в Кобе

Когда на тракте Токайдо еще не было мостов и переправ, на доставку грузов из Эдо в Киото уходил месяц. Однако в эпоху Токугава прогресс уже сказал свое слово, и время путешествия сократилось более чем в два раза. В старинном путеводителе “От Эдо до Киото" описаны одиннадцать мест ночевки — готовый график движения для путешественника без тяжелой поклажи и отклонений от маршрута. Если путник решал осмотреть какие-то окрестные достопримечательности, то время в дороге увеличивалось на 3–4 суток. Разливы лежащей на маршруте реки Оикава (территория современной префектуры Сидзуока), бывало, заставляли путников задерживаться надолго, так что путешествие между столицами могло затянуться и на месяц. Мостов и паромных переправ тогда не было, и путников переносили через реку носильщики — в паланкине или на собственных плечах. Чем выше был уровень воды в реке, тем выше цена. Для самых важных персон сооружали лодочные мосты (фунабаси) — перегораживали реку лодками, поверх которых укладывали деревянный настил.

Переправа. Источник: НА

К 1624 году на тракте Токайдо работало 53 постоялых двора, хорошо известных путешественникам. Еще четыре столь же популярные заведения располагались на главной дороге между Киото и Осакой. Передвигающаяся по своим скромным делам беднота в целях экономии брала с собой в дорогу котомки с рисом и готовила себе ужин на постоялых дворах, обходясь лишь платой за хворост. Стоимость ночлега для путников была неодинаковой: для главного путешественника вдвое дороже, чем для сопровождающих. Впрочем, как и в токугавских ресторанчиках, где состоятельному гостю и бедняку одно и то же блюдо обходилось в разную сумму. За лошадь с главного постояльца брали столько же, сколько с него самого, то есть тоже в два раза больше, чем с его прислуги.

Постоялый двор на горной дороге. Источник: GG

Тем не менее горожане вечерами старались возвращаться домой как можно позднее, используя любую возможность организовать коллективное мероприятие. Токугавские развлечения состояли либо в любовании тем, что природа дарит человеку, либо в организации собственных праздников. Именно в эпоху Токугава стали массовыми такие увлечения, как любование цветами, луной, кленами, первым снегом и так далее. Даже бедняки время от времени в складчину нанимали вечером лодку и выплывали на середину реки, чтобы полюбоваться в полнолуние спутником Земли. Кроме цветущей сакуры, хризантемы, персика, сливы японцы получали удовольствие от созерцания многих других растений, в том числе кустарников вроде леспедецы двухцветной (накаи), которую в других странах особо не выделяли. О массовых праздниках, выросших из синтоистских церемоний и устраиваемых сегодня в любом городском или сельском районе, говорить не будем: о них написано достаточно. Все праздники такого рода были издавна привязаны в Японии к годовому циклу.

Любование первым снегом

Народное гулянье под сакурой. Источник: NC

Любование сезонными красотами составляло лишь часть удовольствий людей той эпохи. У японских крестьян оно издавна совмещалось с ежегодной весенней выпивкой и закуской под молитвы о богатом урожае. Став горожанами, крестьяне приурочили это удовольствие к цветению плодовых деревьев. К концу XVII века район Уэно стал Меккой для столичных любителей ханами (любование цветущей сакурой). Однако в Уэно находились фамильные усыпальницы сёгунов Токугава, а массовые гуляния любителей сакэ и цветущей сакуры, собиравшихся со всего города, не способствовали умиротворению. В начале XVIII века по инициативе храма Канъэй сёгунат запретил любование сакурой на холмах Уэно, но лишать горожан ежегодной радости не стал, распорядившись разбить взамен несколько парков в городской черте. Вокруг насаждений быстро появились атрибуты массового отдыха — чайные домики, лавки, уличные представления и так далее. “Японцы употребляют крепкие напитки; многие из них, а особливо простой народ, даже любят их и часто, по праздникам, напиваются допьяна” [Головнин, 1816].

Фейерверк

Особое место среди столичных развлечений занимал сезон летних фейерверков. Он начинался 28 мая и длился три месяца. Заложил эту традицию восьмой сёгун Ёсимунэ. В 1732 году голод и холера унесли несколько десятков тысяч жизней, и Ёсимунэ распорядился организовать 28 мая 1733 года массовую поминальную службу. А чтобы привлечь внимание неба и задобрить богов, сёгун велел устроить фейерверк в 20 залпов. Его организовали возле моста Рёгоку на реке Сумида с таким расчетом, чтобы находящиеся поблизости чайные домики, ресторанчики и лодочники, катавшие по реке отдыхающих, приняли участие в финансировании мероприятия. Удельные князья как вассалы сёгуна поддержали его идею и приняли активное участие в подготовке. Получилось грандиозно: собралось столько людей, что зрители на берегу стояли вплотную друг к другу. Прогулочные лодки и плавучие рестораны за несколько дней до праздника продали все билеты. На украшенных бумажными фонарями лодках приплыли гости из окрестных населенных пунктов и запрудили реку (по этим лодкам можно было перейти на другой берег, не замочив ног). Праздник понравился, запомнился и стал ежегодным.

Сегодня он известен как Большой фейерверк на реке Сумида (Сумидагаваханаби тайкай), это один из трех крупнейших токийских фестивалей. Его устраивают в последнюю субботу июля в районе Асакуса. Фейерверк 2007 года стал рекордным — 22 тысячи залпов. Полюбоваться им пришло 980 тысяч человек — почти столько жило в Эдо в 1732 году.

С тех пор все фейерверки в Японии неразрывно связаны с теплым временем года и водой. В отличие от остального мира, японцы на Новый год фейерверков не запускают — только летом, и только на берегу, рядом с водой. С тех же пор повелось не жалеть спонсорских денег на организацию массовых гуляний. Среди удельных князей постепенно стало правилом хорошего тона организовать теплым летним вечером городской фейерверк по подходящему поводу. А поскольку на службе в Эдо всегда находились одновременно не менее ста даймё, народные гуляния росли и ширились. На самые популярные праздники приезжали даже сёгуны. В таких условиях жителю Эдо было трудно усидеть дома, да еще в темной и тесной коммунальной комнате. Поэтому после окончания работы, помывшись в бане, он переодевался, выпивал бутылочку-другую сакэ и шел отдыхать с народом.

Вечерняя жизнь сегодняшней Японии еще насыщеннее, чем была триста лет назад. В каждом административном районе, городском и сельском, есть дом просвещения и культуры (коминкан), в котором местные жители вечерами занимаются каллиграфией, икебаной, чайной церемонией и прочими традиционными искусствами. Дома культуры появились после 1868 года в русле всеобщего стремления к национальному единению и единообразию. Сейчас они играют важную роль в общественной жизни, и их значение признано государством (статья 20 закона о культурно-воспитательной работе с населением — Сякай кёикухо). Кроме того, японцы посещают кружки здорового или экологически правильного образа жизни, учатся готовить национальные блюда разных стран мира, изучают иностранные языки и так далее. Даже иностранцы, прожившие в Японии много лет, удивляются, когда видят японского дедушку, пришедшего на восемьдесят втором году жизни изучать русский или португальский язык. На вежливый вопрос о причинах такого героизма дедушка обычно отвечает, что вот, мол, недавно посетил доктора и тот посоветовал ему занять чем-нибудь голову, чтобы уберечься от маразма. Вот и пришел позаниматься годик-другой, пока здоровье позволяет. И если вы думаете, что после знакомства с русским алфавитом, который дедушка не сможет озвучить ни при каких обстоятельствах, он сдастся и перестанет ходить на уроки, то вы ошибаетесь. Он будет ходить на них до тех пор, пока сможет ходить. И это не героизм, а обычное японское упорство и верность принятому решению. Японская пословица гласит: “В постоянстве — сила” (кэйдзоку ва тикара нари). Есть такие же преданные и упорные любители рисования, фотографии, коллекционеры. Главное, что вся эта активность — групповая, а руководит группой сэнсэй, который в другой день недели числится рядовым слушателем кружка по изучению чего-нибудь другого.

Всеобщее японское стремление к совместному времяпрепровождению поддерживается и в таком полезном деле, как физкультура. Как известно, японские спортсмены на мировой арене пока достижениями не выделяются, зато по числу любителей физкультуры страна, вероятно, в числе мировых лидеров. В каждой японской школе есть бейсбольное или футбольное поле, а также два спортзала — для международных и национальных видов спорта. Согласно правилам, к 7 часам вечера в школе не должно оставаться ни одного ученика, и с 7 до 9 часов вечера эти спортзалы оказываются в распоряжении горожан. Естественно, горожане объединены в группы по спортивным интересам, имеют своего старшего и зарегистрированы в районной или городской управе. Каждый год группы подают заявки на школьные спортзалы в своих районах и, как правило, получают их. Если групп оказывается больше, чем спортзалов, все решает лотерея. Школ много, поэтому не получить спортзал два года подряд — исключено.

И вот когда жители занимают на время школьный спортзал, генетическая память оживляет правила, сложившиеся во времена коммунальных бараков эпохи Токугава, когда вещей было еще мало, а людей — уже много. По этой причине вещами пользовались сообща, аккуратно и уважительно.

После тренировки японцы коллективно убирают спортзал специальными половыми щетками шириной около метра (моппу). На уборку большого спортзала уходит не более одной минуты. Так же поступают на теннисных кортах. За пять минут до окончания срока аренды корта игрокам подают сигнал: игру пора заканчивать и приступать к уборке — следующая смена ждет. Отыгравшие разглаживают широкими щетками едва заметный слой песка, насыпанного поверх искусственного покрытия или грунта. Песчинки ложатся упорядоченно-правильными линиями. Это занятие — чистой воды иллюзия, поскольку никакого мусора на корте после тренировки нет, а если бы он и оставался, щеткой его не собрать. Но иллюзия очень приятная — это факт. Собственно, только ради нее корт песком и посыпают. Следующая группа игроков сделает то же самое. Так и будет корт переходить от одной группы к другой — сегодня, завтра, через неделю, всегда. Алгоритм определен, конвейер работает.

Такой же алгоритм действует не только в отношениях между группами, но и внутри их. Задача: как сделать так, чтобы пятеро, арендовавшие на два часа теннисный корт, провели за игрой одинаковое время? Ведь оплачивают аренду в складчину, а равенство считается важным. В России вопрос распределения времени часто решается так: проигравший выбывает, победитель играет со следующим претендентом. Кто играет лучше, тот играет дольше — чисто спортивный принцип. В японскую парадигму он не вписывается. Принцип общинного равенства вылился в простую и характерную для японцев схему: перед началом игры все участники вытягивают номера (в нашем случае — от одного до пяти) и играют согласно приготовленной заранее сетке-схеме. Например, при парной игре в теннис (в Японии один на один играют редко) первый и четвертый номера играют с третьим и вторым, а пятый отдыхает. Затем отдыхает четвертый, потом третий номер… и так далее: состав пар постоянно меняется. В итоге все справедливо, каждый играет с каждым и против каждого одинаковое число раз. И даже если кто-то устанет и захочет отдохнуть вне очереди, дав другим поиграть, это у него может не получиться: нарушается принцип равенства, поэтому человека будут вежливо, но настойчиво уговаривать получить свою часть двигательного удовольствия.

Токугавская привычка как можно меньше времени проводить в тесном жилье сказалась и на гостиничном бизнесе. Роскошные гостиницы и “президентские” номера в Японии есть, но их немного. Номера абсолютного большинства гостиниц — крошечные комнатки, в которых есть только необходимое. Но — в таком ассортименте, какой нечасто встретишь в других странах. Эти миниатюрные гостиничные номера многочисленны, доступны по цене и, что интересно, относятся к бизнес-классу, потому что в них останавливаются рядовые сотрудники фирм и учреждений. За гостиницу платит работодатель, которому кажутся вполне приемлемыми и площадь 6–8 м² (вместе с ванной, туалетом и прихожей), и стоимость ночевки в 40–60 долларов США. В России слово “бизнес” ассоциируется с большими деньгами и привилегиями (взять хотя бы авиабилеты бизнес-класса). Вероятно, это результат многолетнего труда советских карикатуристов, изображавших западных бизнесменов не иначе как с мешком денег за плечами. В Японии слово “бизнес” означает просто работу.

Те, кому доводилось останавливаться в японских гостиницах, вряд ли удивились новшеству, которое в свое время попало во все мировые СМИ и в очередной раз привлекло внимание к японскому рационализаторству. Я имею в виду гостиничные номера-капсулы. При кажущейся экзотичности это изобретение — не более чем очередной, вполне логичный переход от компактности к суперкомпактности. Первая капсульная гостиница появилась в Японии в 1972 году. Сегодня их множество. Размеры капсулы в токийской гостинице “Грин Плаза Синдзюку” — 2x1x1 метр. В ней можно только лежать. Хотя в каждой капсуле есть много чего полезного: телефон, телевизор, будильник, кондиционер.

Некоторые черты роднят капсульные гостиницы с коммунальными домами эпохи Токугава. Во-первых, одинаковое расположение — в два ряда вдоль длинного коридора. Во-вторых, контраст между предельно ограниченным личным пространством и довольно просторным общественным. Только вместо общего колодца, очага и туалета в современных гостиницах к услугам клиентов холл, бар и сауна. Стоимость — в среднем 20–40 долларов за ночь. Недорого.

Демонстрация традиционного искусства (2008 г.)

В эпоху Токугава разглядывание картинок, сопровождаемое рассказами, стало очень популярным и вошло не только в религиозную культуру, но и в быт. Множество картинок плотно рисовали на одном большом листе бумаги и выставляли перед слушателями, как сейчас карту мира в школьном классе. С грамотой тогда было лучше, чем в эпоху богов, но не настолько, чтобы все умели читать, а развлечений хотелось. Поэтому рассказ знатока сюжета с показом этоки долгое время заменял японцам современные движущиеся картинки — кинематограф.

Показ картин с большим числом персонажей и сюжетов под комментарии священнослужителей можно и сегодня увидеть в некоторых японских храмах. Обычно это старинные сказания и легенды о происхождении какого-либо известного храма, об истории обычаев и традиций — или же рассказы о деяниях замечательных людей из данной местности. Сегодня жанр этоки считается элементом национальной культуры. Его изучают и поддерживают интерес к нему публики. Так, Университет Мэйдзи в марте 2006 года организовал в столице открытый семинар, во время которого специалисты рассказали много интересного и продемонстрировали мало известное сегодня искусство публичного выступления с показом. Есть и персональные любители и знатоки этого исторического жанра. В префектуре Нагано много лет существует историческое общество по изучению малой родины. Его бессменный председатель Кобаяси Итиро вместе с женой Рэйко всячески его пропагандируют и сами выступают с публичными лекциями в жанре этоки. Местный буддийский храм Дзэнко, один из старейших в стране (основан в 644 году), охотно предоставляет им свои помещения.

В VII–VIII веках в Японии появилась категория женщин, которые по разным причинам оказывались вне семьи — одни уходили сами, других выбрасывала на улицу судьба. В основном они группировались вокруг “Трех священных гор Кумано” (Кумано сандзан) — синтоистских святилищ, которые получали большие пожертвования и пользовались особой популярностью у паломников.

По мере распространения буддизма синтоистские святыни становились смешанными, синтоистско-буддийскими. Со временем монастырская уединенность и постижение глубинного смысла вещей окончательно стали прерогативой мужчин, а религиозным женщинам пришлось осваивать смежные занятия. К началу эпохи Токугава они нашли свою нишу. В XVII веке бродячие проповедницы (их по традиции называли бикуни, то есть монахинями, хотя монахинями в строгом смысле они не были) занимались преимущественно тем, что показывали горожанам и комментировали картинки с ужасами ада, ожидающими грешников после неправедно прожитой жизни. Бикуни проповедовали правильный буддийский настрой и мировоззрение, за что получали умеренное вознаграждение от благодарных граждан. Но при всем внешнем благообразии их профессии со временем она неуклонно приближалась к торговле и услугам, и в XVII веке облик проповедниц тоже начал меняться, приближаясь к артистическому. Хотелось, чтобы зрители-слушатели могли с удовольствием смотреть не только на картинки, но и на рассказчицу — тогда они собирались охотнее. Некоторые бикуни даже красили ногти на руках и ногах. Когда население прочно усвоило все, что нужно, про страсти ада и буддийский моральный облик, интерес к иллюстированным проповедям стал понемногу снижаться. Женщинам снова пришлось что-то придумывать.

Бродячие певицы (XIX в.). Источник: NC

Примерно со второй половины XVIII века бикуни в исторических записях чаще фигурируют как ута бикуни, исполнительницы песенного жанра. Облегчение рода занятий и образа жизни естественным образом приблизило их к древнейшей женской профессии. В общественно полезной трудовой деятельности бродячие певицы не участвовали, жили исключительно за счет пожертвований. К тому же они нередко занимались нелегальной проституцией, поэтому отношение к ним со стороны властей было неоднозначным. В столице бикуни жили компактно. Больше всего их было в районе Канда. На рубеже XVII и XVIII веков визит бикуни обходился мужчине в сто мон. На эти деньги можно было купить 2–3 килограмма риса [Хонда, 2008].

Кроме того, при Токугава в домах держали певчих птиц (скворцы, снегири, чижи) и аквариумных рыбок. Большое распространение получила и азиатская экзотика — кузнечики, цикады и другие поющие насекомые. В положенное время года умелые люди ловили всю эту живность и продавали. Буддизм требовал бережно относиться ко всему живому, поэтому после окончания вокального сезона насекомых отпускали. Некоторые эстеты летними вечерами ходили в лес за светлячками и, наловив их сачком, ненадолго устраивали в доме экологичную иллюминацию. Все эти удовольствия были привязаны к четырем сезонам.

В конце XVII века в отношениях японцев с природой произошел непредвиденный поворот: буддийская любовь ко всему живому выплеснулась через край и ощутимо травмировала население. В 1685 году пятый сёгун Цунаёси издал свой первый указ о бережном отношении к животным. Все началось с того, что брак Цунаёси был бездетным, из-за чего обеспокоенная матушка сёгуна и обратилась к авторитетному буддийскому монаху. Тот быстро во всем разобрался и определил, что бездетность — воздаяние за грехи пятого сёгуна в прошлой жизни, главный из которых — убийство живого существа. Во искупление грехов нужно немедленно полюбить все живое. А поскольку Цунаёси родился в год собаки по восточному календарю, собак следовало полюбить в первую очередь.

Первый сёгунский “Указ о защите всего живого” (Сёруй аварэми но рэй) запрещал убивать и калечить собак. Следующие распоряжения требовали охранять не только собак, но и вообще все живое: “Буде обнаружено в округе раненое животное — почитать сие провинностью всей округи”. В следующие 24 года Цунаёси издал более ста распоряжений на этот счет, и животным в столице стало жить так же хорошо, как людям, а может, даже лучше. Им разрешалось гулять повсюду, и даже перед кортежем самого сёгуна, в то время как людям в день его проезда запрещалось выходить из домов. Вне закона оказалось и древнее воинское развлечение — соколиная охота. Это притом, что сам Иэясу почитал ее делом, достойным настоящего воина, всячески поощрял и даже в завещании оставил на этот счет специальное указание.

Прогулка. Старинная гравюра

Кроме того, людям запретили держать в неволе поющих сверчков и цикад. Строже всего за исполнением указов следили в столице. За несколько лет положение бродячих псов в Эдо кардинально улучшилось: прохожие должны были их кормить, а больных животных доставлять к ветеринару. Увидев собачью драку, законопослушный гражданин должен был гуманно и без вреда для животных ее прекратить, окатив забияк холодной водой. И так далее. Об употреблении мяса животных в пищу даже речи не шло.

Сёгун требовал от подданных докладывать обо всех замеченных нарушениях. Одному горожанину врач подсказал, что при детских болезнях хорошо помогает печень ласточки. А у того постоянно болел ребенок. Родитель подстрелил прилетевшую во двор ласточку из духового ружья. Это увидели, сообщили властям. Следствие, признание, приговор — и родителя вместе с ребенком обезглавили в городской тюрьме. В судебной книге того времени таких записей сохранилось много.

“Умертвив курицу, горожанин принес ее на рынок для продажи. По приговору (гокумон) казнен в тюрьме Синагава с выставлением отсеченной головы перед тюремными воротами… Караульный выбросил на улицу новорожденного щенка. Осужден, провезен по городу, обезглавлен в тюрьме Асакуса. Голова выставлена перед тюремными воротами… Слуга знатного самурая застрелил в усадьбе голубя. Казнен через отсечение головы” [Ониси, 2009].

Мемориал на месте собачьего приюта

Цунаёси вовсе не был садистом или маньяком — напротив, он очень любил свою маму и китайскую науку. Но был уверен, что долг всенародного воспитателя обязывает его насаждать добро всеми способами, в том числе силой. Ведь любовь к животным — несомненное благо.

Держать друга семьи, из-за которого всю семью могли в любой момент ликвидировать, стало опасно, и горожане начали избавляться от домашних животных. Тайком, конечно. И вскоре Эдо переполнился бездомными животными, в первую очередь собаками. Исполняя волю сёгуна, правительство открыло приют для животных в пригородном местечке Накано (сегодня это район Токио с тем же названием). Приют быстро разросся. Его площадь достигла почти 1 миллиона м². Чтобы прокормить более 40 тысяч питомцев, окрестное население обложили дополнительными налогами. Буддийская идея восторжествовала, и удовлетворенный Цунаёси пожелал, чтобы после его смерти благое дело продолжалось вечно. Но с этим не получилось — сразу после смерти пятого сёгуна его “Указы о защите всего живого” отменили как несвоевременные и не вполне адекватные, а приюты для животных закрыли. Потомки если и вспоминают Цунаёси добрым словом, то только за то, что после животных он вспомнил о стариках и детях и велел наказывать за жестокое обращение и с ними тоже. В этой части его указы оставили в силе. Однако потомки инициативу “собачьего сёгуна” не забыли — в Накано на месте приюта сейчас мемориал.

Театр кабуки в то время располагался на территории современного токийского района Нингётё, где жили исключительно представители городских низов. Здесь было множество мужских чайных домиков (кагэма тяя), где томимые нежной дружбой представители сильного пола могли легально и без помех уединяться. После 1629 года театральный гомоэротизм возмужал, заняв достойное место в японской культуре однополой любви. Переходящие в любовь преданность и дружба с давних пор отличали отношения воинов на полях сражений и монахов в монастырях. Театр стал третьей сферой, где гомосексуальная любовь играла заметную роль в жизни профессионального сообщества. Юные артисты театра пользовались большой популярностью у всех сословий, включая самураев. Однополая любовь в то время обществом не порицалась и официально не преследовалась. К мужскому гомосексуализму относились так же, как к гетеросексуальной любви, даже признаки верности были одними и теми же: письмо, скрепленное каплей крови, или отрезанная фаланга мизинца. Об этом можно прочитать в книгах того времени, в том числе в новеллах Ихара Сайкаку. Герой его рассказа “Соловей в снегу” полюбил сразу двоих замечательных мальчиков и в знак вечной любви подарил каждому по фаланге своих мизинцев.

В отличие от мужчин, японские женщины в то время друг друга так сильно не любили, и упоминаний о лесбийских романах история не сохранила. Что, в общем, логично для средневековой семейной морали: увлечение мужчин другими мужчинами на воспроизводстве населения особенно не сказывалось, а вот начни этим увлекаться женщины, все было бы по-другому. Невысокий социальный статус японок при Токугава и их ориентированность на семейный очаг оставляли мало возможностей для нетрадиционных увлечений.

Но при всей терпимости к однополой мужской любви власти все же пытались с ней бороться. В мае 1648 года вышел указ бакуфу о запрещении “противоестественных отношений” между мужчинами, но вековые традиции указами не исправляются. Впоследствии такие запреты издавались еще не раз, и пользы от них тоже было немного. Наибольшего успеха удалось добиться после 1868 года, в эпоху Мэйдзи, когда правительство энергично взялось за наведение “западного порядка” во всем, в том числе и в интимной сфере. Сделать удалось многое, но даже во время Второй мировой войны, случалось, японские новобранцы пользовались повышенным вниманием со стороны офицеров, особенно на флоте.

Постановка театра кабуки в усадьбе удельного князя. Старинная гравюра

В 1642 году, при третьем сёгуне Иэмицу, который слыл большим ценителем театрального искусства, очередным указом из театра кабуки изгнали и юношей — отныне все роли должны были исполняться только зрелыми мужчинами, посвятившими жизнь сцене. Спустя двести с лишним лет запрет на участие женщин в представлениях кабуки отменили. Но поздно — уже было сыграно множество ставших классикой спектаклей, поколения актеров так отточили технику, что начали играть женщин лучше самих женщин. Театр кабуки так и остался мужским.

Большие перемены в театре произошли в 1714 году после грандиозного скандала со старшей фрейлиной замка Эдо по имени Эдзима (о нем — ниже). Оказавшийся в центре этой истории театр Ямамуро был закрыт, а в отношении остальных театров бакуфу ввело жесткие ограничения и систему лицензий. В то время в столице доминировала “большая тройка”: театры Накамура, Морита и Итимура. Владелец театра нанимал сочинителей пьес, музыкантов и актеров на один год. В контракте оговаривалось жалованье, которое оставалось неизменным в течение этого срока. Если спектакли пользовались успехом, хозяин преуспевал, если нет — прогорал. Главными действующими лицами были актеры. Их талант и популярность определяли судьбу театра, поэтому хозяева боролись за них и переманивали друг у друга. Годовой заработок самых популярных лицедеев эпохи достигал 1 тысячи рё золотом — огромные по тем временам деньги.

Театральный сезон кабуки начинался в ноябре и заканчивался в октябре, поэтому 1 ноября театры устраивали пышные презентации нового состава трупп (каомисэ кёгэн). Вечером 31 октября театры получали подарки и поздравления с открытием сезона и вместе с почетными гостями и спонсорами праздновали в чайных домиках, имевшихся при каждом театре. К открытию театрального сезона приурочивался также показ новинок моды. Первого ноября ровно в 2 часа ночи ударяли в барабаны, возвещая начало нового театрального года, а в 6 часов утра начиналось танцевальное представление, собиравшее, несмотря на ранний час, множество зрителей.

В 1841 году в рамках борьбы с роскошью и легкомысленными развлечениями по кабуки был нанесен удар — три главных театра столицы выселили из центра на далекую окраину, в квартал Сарувакамати. Сюда же перевели несколько театров рангом пониже и по образцу Ёсивара организовали театральный квартал, который было легко контролировать.

Спектакль театра но

В отличие от кабуки, олицетворявшего малоуправляемую, буйную средневековую богему, театр но пользовался уважением у воинского сословия. Это направление с XIV века поддерживали сёгуны Асикага. Сценическая символика но входила в официальный ритуал. Стилизованность пантомимы, высокая условность музыкального и голосового оформления спектакля, не несущего примет окружающей жизни, способствовали восприятию жанра как искусства, достойного внимания элиты.

Представления но часто устраивались на площади перед главными воротами замка Эдо. Такая близость к цитадели власти говорила о многом. Представлениями но было принято сопровождать важные моменты в жизни бакуфу (вступление в должность сёгуна и его семейные праздники, назначения высоких чиновников и так далее). На представления приглашали самых почетных гостей: родственников Токугава, удельных князей, прямых вассалов сёгуна и даже заслуженных граждан из простых сословий. Представления тщательно готовились и долго длились — с 8 часов утра до 9 вечера с двухчасовым перерывом на обед. Места для горожан посыпали белым песком и отделяли от воинской части партера бамбуковой перегородкой высотой около метра. Но жизнь этого заборчика была недолгой: вдохновленные высочайшим вниманием, горожане быстро растаскивали бамбуковые колышки на сувениры.

Столичные представления театра но становились событием и широко обсуждались. В подражение бакуфу в богатых княжествах со временем тоже начали устраивать торжественные церемонии с приглашением известных актеров. Проводить целый день под открытым небом многим было не под силу, поэтому самые именитые появлялись на представлениях все реже, передоверяя представительство вассалам. Так официально-ритуальное искусство но начало свой путь в массы.

Вокруг организации этих представлений сложилось немало любопытных традиций. Например, долгое время посетителям в любую погоду вручали бамбуковый зонтик, а по ходу долгого представления угощали сакэ и закусками. Нехитрую посуду, в которой подавали еду и напитки, гости охотно уносили с собой в качестве сувениров, и организаторы против этого не возражали. Ну, и как всегда бывает, из-за бесплатного угощения часто возникала суматоха, за которой любил наблюдать из укромного места сёгун, сам оставаясь невидимым. Это было одним из его скромных развлечений. Во время представлений приглашенные горожане чувствовали, что здесь к ним относились совсем не так, как на городской улице — все-таки в гостях у самого сёгуна. Это был тот случай, когда громадное расстояние, разделявшее рядовых горожан и хозяина замка Эдо, немного сокращалось.

Выход паломники нашли ближе к концу XVIII века. В 1780 году в черте города, на месте нынешнего университета Васэда, построили рукотворную мини-Фудзияму и договорились считать ее эквивалентом священного оригинала. Назвали макет соответственно: Фудзидзука (холм Фудзи) — и для усиления родства завезли камни с настоящей горы. Теперь для восхождения в соседнюю провинцию можно было не ехать. Ежегодно 1 июня, в день открытия сезона паломничества на Фудзияму, столичные любители священной горы собирались у холма и имитировали ритуальное восхождение. А взобравшись на него, с глубоким чувством смотрели на далекую Фудзияму и приобщались: в хорошую погоду ее видно из столицы. На холм продолжали привозить небольшие камни с настоящей горы, все больше приближая макет к оригиналу. И за все эти хорошие дела просили у богов удачи, заступничества и избавления от хворей. Вскоре столичная имитация Фудзиямы стала очень популярным местом.

Не остались в стороне и монастыри с храмами. Как уже говорилось, паломничество в один из известных храмов каждый приличный японец должен был совершить хотя бы раз в жизни, но жизнь такой возможности часто не предоставляла — и поэтому храмы пошли навстречу паломникам. Они вывозили священные реликвии (как синтоистские, так и буддийские) в какой-либо небольшой храм в густонаселенной местности и устраивали, как сказали бы сейчас, выездную презентацию. Экспозиция реликвий не только укрепляла веру и авторитет храма, но и засчитывалась посетителям как паломничество к настоящему святому месту, с прикладыванием к путевому листу оригинальной храмовой печати. Такие выставки назывались дэкайтё (букв. выездное раскрытие святыни) и были крупными событиями. Людей заранее оповещали о них через расставленные повсюду информационные щиты (косацу). Выездные сессии часто устраивали старейшие и известнейшие храмы страны, такие как Дзэнко (основан в 644 году), Сэйрё (896 год), Нарита сансё (939 год).

Рукотворная мини-Фудзияма

Органически присущее японской культуре стремление к согласию и компромиссу определяло подход и к расторжению брака. Беглянок принимали в храм не сразу и не безоговорочно. Сначала женщина получала убежище на гостевом дворе, а затем, успокоившись и изложив обстоятельства дела, обращалась к настоятелю с просьбой принять ее в послушницы. За это время хозяин двора в качестве посредника связывался с покинутым мужем и выслушивал его версию произошедшего. Мужчины встречались на нейтральной территории (на другом постоялом дворе), и посредник уговаривал мужа пойти на мировое соглашение — дать жене развод, раз уж она решилась на побег. Это часто удавалось, и далее все шло по обычному гражданскому сценарию. Если же муж упорствовал, посредник докладывал об этом в храм, и женщина в силу обстоятельств непреодолимой силы становилась на два-три года монахиней. Считалось, что за это время она может забыть о прошлом и начать новую жизнь. После пребывания женщины в храме Магистрат по делам религий признавал ее брак расторгнутым вне зависимости от желания бывшего супруга. За последние 150 лет эпохи Токугава через храм Токэй в Камакура прошли 2 тысячи женщин, ушедших от своих мужей [Танно Акира, 2010].

Отец С детьми. Источник: НА

К семейной любви японцы относились не совсем так, как в христианской Европе. Супруга можно было не любить вовсе: было вполне достаточно ответственного отношения к семейно-супружеским обязанностям. А если какая-то другая любовь начинала мешать исполнению этих обязанностей, ее осуждали. Конфликт чувства и долга часто приводил к трагедиям и выплескивался на страницы бульварных однолистных газеток, которыми развлекали горожан с XVII века. Пожары, преступления и двойные самоубийства положительно сказывались на тиражах, особенно двойные самоубийства — они считались поступком не только безнравственным, но и преступным. Покончивших с собой влюбленных запрещалось хоронить по обычному ритуалу, а если попытка самоубийства оказывалась неудачной и один из влюбленных оставался в живых, его казнили. Если же в живых оставались оба самоубийцы, их на три дня выставляли к позорному столбу: в Эдо, в районе Симбаси, существовало специальное “лобное место”. После этого обоих переводили в касту неприкасаемых (хинин). (На Руси, как известно, самоубийства тоже не приветствовались. Самоубийц казнили за одну только попытку. В петровском Морском уставе 1720 года было записано: “Кто захочет сам себя убить и его в том застанут, того повесить на райне (рее — А. П.), а ежели кто сам себя убьет, тот и мертвый за ноги повешен быть имеет”.)

На помосте позора после попытки двойного самоубийства

На фоне официального осуждения случаев двойного самоубийства внимательные люди заметили, что два иероглифических элемента (“сердце” и “внутри”), из которых состоит его название (синдзю), составляют очень уважаемое в самурайском кодексе понятие “преданность”. Это слово использовалось во многих благородных сочетаниях вроде синдзюдатэ с тем же значением. Особенно не жаловал двойные самоубийства восьмой сёгун Ёсимунэ. Специальным распоряжением от 1722 года он запретил именовать их словом синдзю. Взамен, чтобы не замутнять низкими страстями высокие самурайские идеалы, придумали идеологически нейтральный термин аитайси (смерть по взаимному согласию). А чтобы отвадить народ от дурной привычки, повелели выставлять обнаженные тела “самоубийц по взаимному согласию” на всеобщее обозрение. Но эффект получился обратный: стали собираться зеваки со всего города. Брали с собой сухой паек (бэнто) и весь день проводили перед “экспонатами”, живо обсуждая их анатомические особенности. Вместо публичного позора получилось внеплановое массовое развлечение, и приказ вскоре отменили. Да и с лингвистическим запретом случилось то же, что с восьмиконечным православным крестом на Руси: сколько ни запрещал его патриарх Никон и его последователи в XVII веке, он и поныне украшает купола церквей и могилы православных. А в Японии слово синдзю широко используется в том же значении, что и триста лет назад.

В общем, как ни старались военные власти насаждать свой собственный, признанный правильным порядок, это получалось у них не всегда и уж во всяком случае не сразу. Невзирая ни на что, мужчины и женщины продолжали влюбляться, в том числе и вне брака. И если не получалось вместе жить, решали вместе умереть, чтобы соединиться в лучшем мире. Сохранившиеся записи свидетельствуют: двойные самоубийства влюбленные совершали часто. Первый громкий случай в столице произошел в 1679 году.

В семье потомственных самураев Хираи из княжества Тоттори (префектура Тоттори) подрастал наследник Хираи Гомпати. Природа наделила его хорошими физическими данными, мужественной внешностью и буйным нравом. С ранних лет он выделялся хорошей боевой выучкой и, прекрасно владея мечом, побеждал в учебных поединках и на турнирах. В 17 лет Гомпати убил сослуживца своего отца и бежал в столицу, где было легче затеряться. Ни денег, ни пожитков у него не было, зато были меч и навыки. Он активно пользовался ими как по дороге в Эдо, так и в столице — угрызения совести его не донимали. Молодого самурая быстро заметили и взяли на службу, сначала в один клан, потом в другой — умелые бойцы всем нужны. Жалованье его росло, и жизнь становилась все приятнее. У второго хозяина Гомпати ежемесячно получал в пересчете на современные деньги более 3 тысяч долларов США и частенько наведывался в квартал Ёсивара. И все бы ничего, но в один прекрасный день он встретил на улице красавицу-гейшу по имени Комурасаки. Она работала на дом Миура и обслуживала клиентов в ранге хатамото, удельных князей и богатейших купцов. Чтобы заплатить за одно свидание с ней, Гомпати нужно было целый год не есть и не пить. А встретиться хотелось. И он привычно взялся за меч. В столице в то время было неспокойно, по ночам часто грабили и убивали. Гомпати втянулся — и вскоре собрал и передал нужную сумму дому Миура. Встреча с Комурасаки вылилась в бурную взаимную страсть: Гомпати был хорош собой и пользовался успехом у женщин. За ним к тому времени числилось 132 убийства, и вскоре Городской магистрат объявил его в розыск.

Дальнейшие события в разных источниках излагаются по-разному. По одной из версий, он бежал из столицы в Осаку и скрывался там некоторое время, однако в конце концов явился с повинной. Его этапировали в Эдо, и по дороге он сбежал, чтобы успеть встретиться с возлюбленной и написать заявление о разрыве с ней всех отношений. Во времена Токугава за тяжкие преступления казнили вместе с родственниками и близкими, а Гомпати хотел, чтобы девушка жила. Комурасаки не приняла расписку и пообещала убить себя, если его казнят. Буддийское учение обещало влюбленным встречу после смерти. После 132 убийств Гомпати не на что было надеяться. Он и не надеялся. Третьего ноября 1679 года его казнили на кресте в тюрьме Синагава. Как опасного преступника похоронили тайком, место захоронения держали в тайне. Но Комурасаки его нашла. И, как обещала, покончила с собой на могиле Гомпати, вонзив в горло кинжал.

Провоз по городу перед казнью

Двойные самоубийства происходили все чаще. В 1767 году осуждаемое деяние нанесло удар по репутации замка Эдо: 12 июня из-за запретной любви покончили с собой фрейлина 9-го ранга и монах из храма Дзосё, пользовавшегося покровительством сёгунов. Это случилось во время ритуальной службы, на которой присутствовали фрейлины. Ввиду непрезентабельности события о нем не стали упоминать в фамильной хронике дома Токугава.

Даже в ближайшем окружении сёгуна любовная страсть вторгалась в жизни людей и обрывала их. Двенадцатому сёгуну Иэёси было уже за пятьдесят, когда он влюбился в молодую фрейлину по имени Кото но ката. Любимая наложница скрасила последние годы жизни Иэёси и родила ему четверых детей. Сёгун умер в 1853 году, и она осталась жить в замке, окруженная прислугой и фрейлинами. Через два года ее покои решили отремонтировать, и Кото но ката обратила внимание на молодого красивого плотника по имени Кодзиро. Они полюбили друг друга и начали встречаться в замке и за его пределами. Их страсть было невозможно скрыть: уж очень велика была разница в положении влюбленных. Женщина прожила в замке много лет и хорошо знала, чем грозит связь возлюбленной сёгуна и матери его детей с простолюдином, поэтому не стала дожидаться разоблачения и убила себя. Это стало неприятным сюрпризом для чиновников бакуфу, но не для женской половины замка, с самого начала знавшей об этой истории.

Существовало несколько “рецептов” двойного самоубийства. Часто в них фигурировало холодное оружие. Обычно договаривались, что мужчина убивает возлюбленную, а потом себя. Такие сюжеты встречаются на гравюрах того времени. При этом женщины не забывали позаботиться о том, как будут выглядеть после смерти, и связывали себе колени поясом, чтобы посмертная поза выглядела пристойно.

Однако холодное оружие было ненадежным. Самураи хорошо знали, что даже тренированному бойцу трудно нанести несколько глубоких ран подряд: попав на лезвие меча, кровь моментально сворачивается и притупляет его. Поэтому, выходя из дома, предусмотрительный самурай всегда крепил на поясе мешочек со специальной протиркой для удаления крови и жира с меча и после каждого боевого эпизода протирал лезвие. (В современных фильмах самураи машут мечом направо и налево, укладывая одного противника за другим. Японские историки не советуют особенно доверять таким кинофантазиям.) Простые люди тонкостей обращения с холодным оружием не знали, поэтому мужчины часто наносили себе резаные раны ножом или кинжалом, но оставались в живых. Болевой шок тоже часто становился помехой задуманному — самоубийца терял сознание и уже не мог довести начатое до конца. В общем, далеко не все попытки заканчивались смертью.

Кроме того, популярностью пользовались утопление и отравление. Здесь “процент попадания” был выше, поскольку специальных знаний не требовалось. В столице люди чаще всего прыгали с центрального моста Рёгоку. Глубина и быстрое течение реки Сумида в этом месте гарантировали исчезновение тела и избежание глумления. Когда число двойных самоубийств возросло, городские власти были вынуждены установить на Рёгоку пост. Особенно много таких случаев стало в XVIII веке, чему немало способствовало получившее всеяпонскую известность “двойное самоубийство в Сонэдзаки”.

В 1702 году в лавке зажиточного осакского купца работал приказчиком его племянник, 25-летний Токубэй. Дядя был доволен честным и работящим парнем, строил планы на будущее. В столице у него имелось прибыльное торговое дело, требовался толковый распорядитель — Токубэй подходил как нельзя лучше.

По правилам того времени дядя сосватал за племянника свою приемную дочь и, скрепляя договоренность, передал живущей в деревне матери Токубэя, своей двоюродной сестре, отступные (в пересчете — около 8о тысяч долларов США). Как принято у солидных людей, сделку обставили солидно. Будущее племянника просветлело, а семейное дело получило преемника. Пока же холостой, неплохо зарабатывающий Токубэй посещал гейш. И одна из них, по имени Охацу, ему понравилась — да так сильно, что Токубэй вообще не захотел с ней расставаться. В ситуации нет ничего примечательного: в то время мужчины едва ли не поголовно женились на одних, а любили других и ничего странного в этом не видели. Конечно, преуспевающий Токубэй мог приобрести для любимой Охацу уютный уголок и отдыхать там душой и телом, однако он не пожелал вести двойную жизнь и честно рассказал обо всем благодетелю-дяде, попросив у него прощения и предложив расторгнуть помолвку. Дядя разъярился и потребовал, чтобы Токубэй вернул деньги, переданные его матери, а после убирался из Осаки на все четыре стороны. Токубэй согласился и начал, залезая в долги, собирать деньги. Один из партнеров грубо обманул его, и предприятие провалилось. Влюбленные обсудили ситуацию: оба связаны обязательствами и вместе быть не могут. Стало быть, надежда только на небеса. Они отправились в лесной район Сонэдзаки и провели там ночь. На рассвете Охацу сняла пояс кимоно и привязала себя к любимому. Потом произнесла условную фразу, и Токубэй бритвой перерезал горло сначала ей, а после себе. Это произошло 8 апреля 1703 года.

Памятник влюбленным. Токубэй и Охацу

О самоубийстве быстро узнали. Известный писатель, драматург Тикамацу Мондзаэмон (1653–1724) тут же выехал в Осаку и по горячим следам создал повесть “Двойное самоубийство в Сонэдзаки”. Спустя всего месяц была поставлена пьеса, сделавшая этот случай известным на всю страну. В том же году еще 46 пар ушли из жизни вслед за Токубэем и Охацу. Память о влюбленных была воплощена в скульптуре “Двойное самоубийство в Сонэдзаки. Токубэй и Охацу”, установленной в храме Цуютэн в городе Осака. Этот памятник вспоминают сегодня сразу, как только речь заходит о самоубийствах влюбленных в эпоху Токугава. Для японцев это символ несчастной любви на все времена. Однако пьесу, а вслед за ней и сами самоубийства влюбленных, как уже говорилось, запретили в 1722 году. Произведение находилось под запретом более двухсот лет, постановка была возвращена на сцену только в XX веке.

Традиции — вещь живучая. Молодой японец Тэцуо был уже женат, когда встретил и полюбил девушку по имени Кимико. Девятнадцатого февраля 2006 года они сняли номер в одном из осакских отелей для влюбленных. Выпили снотворное и, убедившись, что оно начало действовать, перерезали себе вены. Проснулись ночью от боли: кровь свернулась, а доза снотворного оказалась мала. Поняв, что самоубийство не удалось, Кимико попросила возлюбленного задушить ее — так он и поступил. Затем еще раз попробовал перерезать себе вены — снова неудачно. Попытался повеситься. Опять фиаско. Отчаявшись, Тэцуо позвонил в полицию и сдался. Убедившись в ходе процесса, что Кимико действительно его любила и хотела умереть, судья приговорил Тэцуо к шести с половиной годам тюрьмы по самой “мягкой” статье — “оказание помощи в совершении самоубийства”.

Квартал Ёсивара

Далеко не вся токугавская проституция была профессиональной. Точнее, профессиональной была ее абсолютно меньшая часть. В начале XVIII века в квартале Ёсивара, контролируемом чиновниками бакуфу, постоянно работало около 4 тысяч гейш всех рангов. А мужчин в столице тогда было на 140 тысяч больше, чем женщин, и ресурсов Ёсивара, конечно, на всех не хватало. Да и дорого стоили посещения этого квартала: отчасти из-за того, что на одну гейшу в Ёсивара приходилось пять человек обслуживающего персонала (лекари, цирюльники, портнихи, повара и так далее), и все они жили за счет клиентов. А отчасти из-за налогов, которые бакуфу собирало в обмен на борьбу с нелегальной проституцией.

Неудовлетворенный спрос породил предложение. Уже в XVII веке Эдо опутала густая сеть нелегальных “клубов досуга”, посещение которых было проще и дешевле. Они назывались ока басё — “иное место” (по отношению к легальному Ёсивара). Создавались такие клубы просто: хозяин набирал девушек, желающих заработать, договаривался с авторитетным горожанином, который становился его гарантом, и заключал договоры с чайными домиками, постоялыми дворами, банями и так далее — этих заведений в столице хватало. Как и в Ёсивара, нелегальные проститутки были разделены на ранги и специализации, но профессионалками не считались. Их услуги стоили гораздо дешевле (в среднем 100–600 мон) и пользовались большим спросом. Объем этих услуг достиг такого масштаба, что начал сказываться на доходах обитательниц Ёсивара.

Провоз преступника по городу. Источник: НА

С нелегальной проституцией правительство боролось постоянно, продолжая политику, начатую ещё Тоётоми Хидэёси (1537–1598). Именно он первым озаботился укреплением общественного порядка и в 1589 году распорядился перевести все публичные дома Киото в один квартал. Впоследствии такие же кварталы были открыты в Осаке и Эдо. Однако лицензирование шло с трудом: к концу XVII века во всей Японии официальных “веселых кварталов” насчитывалось всего двадцать пять. Кроме главных городов — Эдо, Киото, Осаки, — их разрешалось устраивать в портах, некоторых торговых кварталах, а также при крупных храмах, куда стекалась масса людей. Все они контролировались правительством и жили по строгим правилам: клиентам не разрешалось ночевать в них более одного раза, хозяева были обязаны докладывать властям обо всех подозрительных посетителях. Сначала “веселые кварталы” располагались в центре городов, но затем их стали выселять на окраины и окружать высоким забором. После того как заведения квартала Ёсивара перевели из центра на окраину, в Асакуса, некоторые стали ездить туда на экскурсии.

Одновременно с ужесточением контроля над легальной проституцией бакуфу усиливало борьбу с подпольной. Оока Тадасукэ (1677–1751), легендарный глава Городского магистрата Эдо, добился в марте 1718 года принятия жесткого указа, и магистрат при помощи системы тайного надзора организовал поиск и ликвидацию нелегальных “фирм досуга”. Женщин было велено арестовывать, хозяев же заведений — с позором возить трое суток по городу, после чего высылать из столицы, а их имущество — конфисковывать. Так же поступали с хозяевами чайных домиков, уличенных в вызове нелегальных проституток. Хозяев, добровольно сообщивших о подпольных борделях, от ответственности освобождали, а умолчавших крупно штрафовали. Для большей эффективности власти использовали систему групповой ответственности, для чего к кампании привлекли квартальных старост и старшин десятидворок.

В соответствии с указом в мае 1718 года магистрат “зачистил” столицу от нелегальной проституции. Попутно выяснилось кое-что интересное о квартальном старосте по имени Дохати: сам он, правда, притонов не держал, однако закрывал глаза и потворствовал, властям о нарушениях не доносил. На него наложили крупный штраф, но после рассудили, что для такого случая наказание недостаточное. И дополнительным распоряжением обязали старосту написать покаянное письмо с перечислением своих ошибок и провинностей, лично обойти всех квартальных старост города (более 250 человек), ознакомить их с текстом и попросить каждого заверить бумагу личной печатью. Оформленный таким образом документ следовало передать в Городской магистрат. Принуждение к публичному покаянию — давняя японская традиция.

То, что эта традиция никуда не ушла, показывает японская практика борьбы с административными правонарушениями. В 2010 году в деле воспитания японских водителей был сделан очередной шаг, отсылающий нас прямиком к эпохе Токугава. За вождение в нетрезвом состоянии автомобилистов, как и прежде, будут лишать прав. Как и прежде, перед возвращением удостоверений они должны будут за два дня прослушать 12-часовой реабилитационный курс лекций. Потом еще час побеседовать с лектором один на один (психологическая консультация). Тема всех мероприятий одна — о вреде пьянства за рулем. Потом в течение 13 (!) часов, в несколько заходов, нарушители будут сдавать практическое вождение автомобиля ну очень придирчивому инспектору. Повторю, вся эта воспитательная работа проводилась и раньше, тут ничего нового нет. Новинка в том, что теперь проштрафившийся водитель в течение 30 дней перед возвращением прав должен будет вести дневник, отмечая, какое спиртное, в какое время и в каком количестве он принимал. Безотносительно к вождению автомобиля — вообще, по любым поводам. Без предъявления такого дневника права нарушителю не вернут.

Работников государственных органов в Японии тоже наказывают самокритикой и принудительным повышением квалификации. Весной 2010 года в здании окружной Токийской прокуратуры состоялась публичная лекция. Прочитал ее столичным следователям и прокурорам адвокат Сайто Хироси. Много лет назад он защищал водителя школьного автобуса по имени Сугая Тосикадзу, обвиненного в изнасиловании и убийстве 4-летней девочки. Подсудимого признали виновным и в 1990 году приговорили к пожизненному заключению. Его адвокат в течение 16 лет подавал апелляции и доказывал, что в ходе следствия были допущены серьезные нарушения, которые привели к осуждению невиновного. В 2009 году после анализа ДНК ошибку наконец признали и 63-летнего Сугая Тосикадзу из тюрьмы освободили, а министр юстиции и прокуроры перед ним публично извинились. Для следователей и прокуроров организовали цикл лекций о необходимости соблюдения закона и одну из них поручили прочитать тому самому адвокату, который боролся с ними 16 лет.

Несмотря на многолетнюю борьбу с нелегальной проституцией, победить ее токугавским властям так и не удалось. Согласно сохранившимся записям, в 1780-х годах в Эдо постоянно работало 162 незарегистрированных “фирмы досуга” [Танно Акира, 2010]. Чайные домики с полным набором удовольствий концентрировались в прихрамовых кварталах, лежащих на пути тысяч паломников. Буддийские и синтоистские храмы знали о специфике отдыха в этих “очагах культуры” и понимали, что вместе делают одно большое дело. Храмы и прилегающие территории находились в ведении Магистрата по делам религий (Дзися бугё), поэтому Городской магистрат не очень донимал их своими строгостями. К тому же многие храмы имели тесные связи с родственниками правящей фамилии, и мало кто из руководителей магистрата решался с ними конфликтовать. Уже упоминавшийся Оока Тадасукэ все же решился — и в 1723 году добился конфискации земель вместе с прилегающими кварталами у храма Гококу, построенного в 1681 году по личному распоряжению матери пятого сёгуна Цунаёси. На этой территории нелегальную проституцию удалось победить, но дальнейшие усилия главы Городского магистрата были пресечены сверху. Восьмой сёгун Ёсимунэ, проявив дальновидность, распорядился не допускать расширения сети нелегальных сексуслуг, но борьбу до полного их искоренения прекратить ввиду ее безнадежности.

Квартал перед воротами храма. Источник: GE

Да и как их было искоренить, если в то время вполне приличные состоятельные люди могли абсолютно легально заключить контракт о предоставлении интимных услуг едва ли не с любой такой же приличной женщиной? В этом случае мужчина строил для содержанки дом и выплачивал ей ежегодное пособие 3–6 рё золотом. Однако позволить себе такое могли немногие. Большинство горожан шли другим путем: несколько мужчин заключали с женщиной соглашение, и она с ними “работала”. В 1750-х годах в семье одного среднего по достатку торговца из Киото жена и дочь с согласия главы семейства вносили таким образом свой вклад в семейный бюджет. О его размере можно судить по дневнику другой женщины по имени Куму (Куму никки), который она вела в те же годы: “Платят по-разному, в зависимости от красоты и других достоинств женщины. Наивысшая ставка — один то и пять сё риса, высокая — один то, стандартная — восемь сё[14]. За это нужно посещать мужчину шесть раз в месяц” [Танно Акира, 2010].

Жена и дочь киотоского торговца заключили соглашения с 4–5 мужчинами каждая, из чего можно сделать вывод об их полноценной трудовой занятости в течение месяца и солидном вкладе в семейный бюджет. Повторюсь: семья не самая бедная, и женщины в ней работали, чтобы лучше жить, а не для того, чтобы не умереть от голода.

А как сегодня в Японии с сексуслугами? Из журналистских репортажей многие знают, что в этой стране всегда терпимо относились к мужским изменам. В советские времена едва ли не каждый, писавший о Японии, считал своим долгом пересказать популярную западную байку о том, как японские мужья возвращаются домой поздно вечером в сопровождении трех девушек-хостесс, а жены учтиво благодарят их за доставку мужей после совместного веселья. В нашей стране жизнь этой байке продлило и название такого возвращения — “вернуться на тройке”, находившее особый отклик в русской душе.

Сегодня в Японии, как и в любой развитой стране, секс-индустрия работает на полную мощность, и желающий отдохнуть и развлечься найдет все, что только подскажет ему воображение. Но официальное отношение к супружеским изменам сильно изменилось. Вслед за христианскими странами японское общество стало осуждать измены и защищать семейные ценности. Правда, первые шаги давались с трудом. Впервые законодательно запретить проституцию попробовали только в 1948 году. С первого раза не получилось. В 1953–1955 годах японский парламент еще четырежды рассматривал законопроект о запрете проституции, но он каждый раз проваливался. Наконец закон был принят в 1956 году и вступил в силу 1 апреля 1958 года. С того времени за проституцию стали наказывать. Но при этом включили ее в число “правонарушений без пострадавшего” (наряду с личным потреблением наркотиков и самоубийством), которые просто не согласуются с общественной моралью. Противоречие же между законодательной нормой и жизнью никого особенно не смущает: за многие столетия японцы с помощью понятий татэмаэ (показная внешность) ихоннэ (подлинная суть) научились примирять такие противоположности без ущерба для морального здоровья нации.

Даже в борьбе с педофилией и детской порнографией Япония отстает от развитых западных стран. Соответствующий закон в Японии принят и действует, но он запрещает только продажу, покупку и распространение детской порнографии, а пользоваться ею разрешает; поэтому тысячи интернет-пользователей спокойно загружают ее в свои компьютеры, и власти ничего не могут с этим поделать. Швеция, Дания и Великобритания еще в 2004 году приняли соответствующие законы и научились эффективно блокировать доступ к запрещенным сайтам (30 тысяч запросов в день). В Японии же такого механизма нет, поэтому из 1600 работавших в Японии в 2008 году сайтов с детской порнографией полиции удалось закрыть лишь 300 — и то лишь на время: они быстро возродились по другим адресам. Да и эти 1600 сайтов, по мнению замдиректора НИИ интернет-коммуникаций Сэйдзи Ёсикава, “лишь малая часть существующей сети”.

Это обычная семейная драма, каких в истории миллионного Эдо случалось множество. Оформление семейных уз начало приобретать современные очертания после 1868 года, когда браки стали регистрироваться в городских и сельских управах, однако лишенный религиозных ограничений по этой части японский народ еще долго придерживался свободы нравов, свойственной прошлому. Известный политик, государственный деятель Ито Миёдзи (1857–1934) в начале XX века жил в собственной усадьбе в столичном районе Нагата вместе с законной супругой и несколькими официальными любовницами, и об этом знал весь город. Конечно, длительные внебрачные связи могли себе позволить только состоятельные люди. Простой же народ обходился разовыми контактами. Но зато их было много. Проведенный примерно в то же время, в 1920 году, медосмотр японских новобранцев выявил, что почти 80 % потенциальных защитников родины переболело венерическими заболеваниями [Судзуки, 2004].

Но если на мужские измены общество смотрело сквозь пальцы, то женские не терпело: “В некоторых случаях японские законы позволяют обиженному самому управляться с виноватыми, например, муж, застав жену свою в прелюбодеянии, может тут же на месте умертвить ее и прелюбодея” [Головнин, 1816]. Обманутому самураю кодекс чести предписывал буквально положить любовника на жену и расчленить два тела на четыре части. Отец также имел право убить на месте любовника своей дочери. Единственное, что в этом случае требовалось доказать вершителям правосудия, так это то, что они застали прелюбодеев на месте преступления. Вообще в уголовном законе того времени супружеским изменам было посвящено 26 статей: несмотря на широкое распространение внебрачных связей и проституции, целостность семьи оберегалась. Как и положено в иерархическом обществе, за измену с женой вышестоящего мужчине полагалось более суровое наказание. Его в течение дня возили с позором по городу, а после выставляли отрубленную голову на три дня на всеобщее обозрение.

Горожане. Источник: НА

Впрочем, закон законом, а жизнь — жизнью. При тогдашних свободных нравах убивать любовников было не особенно выгодно. Гораздо приятнее было получить отступные, тем более что бакуфу всячески поощряло внесудебное улаживание дел. Большинство обманутых мужей так и поступало, извлекая из неосязаемой супружеской верности вполне осязаемую материальную выгоду.

Дальше — больше. Народ на архипелаге жил сообразительный. В городах появились своего рода бизнес-группы, поставившие женскую измену на поток. Подготовленная женщина целенаправленно знакомилась с мужчиной, развивался бурный роман, но в решающий момент на сцене появлялся разгневанный муж (или его эквивалент). При суровом законодательстве желающему остаться в живых любовнику оставалось только одно — платить. Из городской хроники “Записи о делах житейских” (Сэдзи кэмбунроку, 1816) мы узнаем, что в начале XIX века семь рё золотом (эквивалент — 7–8 тысяч долларов США) считалось в самый раз. Аферу провернуть было легко, поскольку жены многих простолюдинов время от времени подрабатывали проституцией. Это был надежный резерв для секс-рэкетиров эпохи Токугава.

Конечно, свободные нравы были характерны не только для средневековой Японии: в Европе, да и в остальных частях света веселились не меньше. Побочные результаты тоже были сходными. Первое письменное упоминание о том, что жители японских городов болеют сифилисом, принадлежит врачу из Киото по имени Такэда Сюкэй. Он написал это в 1512 году в трактате “Хроники лунного моря” (Гэккайроку). А проведенное совсем недавно исследование останков жителей Эдо показало, что и в Восточной столице положение было не лучшим: половина горожан страдала этим заболеванием [Судзуки, 2010]. В начале XVIII века на 245 мужчин в возрасте 20–60 лет в столице приходилась одна проститутка [Накамура, 1959].

Правильное приветствие — пример для ребенка. Источник: NC

“В обхождении японцы всякого состояния чрезвычайно учтивы; вежливость, с каковой они обращаются между собой, показывает истинное просвещение сего народа” [Головнин, 1816]

Второй по распространенности болезнью того времени был туберкулез. Упоминания о том, что японцы им болеют, есть уже в первых литературных памятниках, но особенно широко эта болезнь распространилась в эпоху Токугава. Общественные бани, высокая плотность населения, плохие бытовые условия и нехватка белковой пищи вызывали высокую смертность в городах вообще и от этой болезни в частности.

Изучавший историю вопроса Тацукава Сёдзи в своей книге описывает получивший широкую известность случай. Незадолго до пожара 1657 года в знатном доме от “легочной болезни” умерла 19-летняя девушка. Семья заказала отпевание в буддийском храме Хоммё и в благодарность передала храму дорогое шелковое кимоно, принадлежавшее покойной (такие подарки были вполне обычным делом). После похорон один из служителей культа отнес кимоно в лавку и продал за хорошую цену. Красивое кимоно быстро купили, и скоро его новая владелица тоже умерла. Нарядное одеяние попало в третьи руки. Когда умерла и третья хозяйка, все стало ясно, и кимоно публично сожгли в том же храме Хоммё. Позднее распространились слухи, что именно с этого костра и начался крупнейший в японской истории Великий пожар годов Мэйрэки (Мэйрэки тайка), унесший более 100 тысяч жизней. Скорее всего, это легенда: первый из трех очагов Мэйрэки тайка действительно находился на территории храма Хоммё, но связь пожара с сожжением кимоно более чем сомнительна. А вот факт передачи возбудителя туберкулеза через злосчастное кимоно японские историки считают вполне вероятным.

Нестабильность семейных связей в эпоху Токугава прямо сказывалась на детях: их бросали и усыновляли (удочеряли) гораздо чаще, чем сегодня. “Лишних” младенцев обычно подбрасывали в храмы, а монахи подыскивали им приемных родителей. Поиски усыновителей и передача им детей стоили денег. Выручали пожертвования, которые получали храмы, а также специально выделяемые средства местной общины. Во второй половине периода Токугава к поискам приемных семей присоединились городские магистраты Эдо и Киото. Приемные семьи давали письменное обязательство, что будут воспитывать подкидышей как положено, а не сдадут их в платное услужение или “веселый квартал”.

Согласно традиции, активного усыновления ожидали от состоятельных семей, но его практиковали и в бедных домах. Для поощрения богоугодного дела приемным семьям выдавалось разовое денежное пособие. В конце XVIII века за усыновление семья получала три рё золотом, и некоторые не упускали случай смошенничать. Новорожденного подбрасывали в местный храм, а спустя некоторое время усыновляли, предварительно переехав на другое место и сменив имя. Закон эти хитрости, конечно, предусматривал, и родителей-мошенников строго наказывали, однако уследить за всеми было невозможно. Поэтому иногда кое-где лже-усыновление принимало массовый характер. В первой половине XIX века количество жителей населенных пунктов, которые формировались вокруг постоялых дворов на пяти главных трактах, регулярно фиксировалось в регистрационных книгах. Годичная разница иногда достигала 2 тысяч человек [Хонда, 2008] — в основном за счет принятых в семью или, наоборот, изгнанных детей.

В конце XIX — начале XX века государство в целом навело в этой сфере порядок, хотя японские газеты вплоть до Второй мировой войны рассказывали о скандалах, связанных с усыновлением или отказом от детей. В послевоенной Японии об этой проблеме начали забывать. Но времена менялись, и в мае 2007 года при активной поддержке мэра города Кумамото (префектура Кумамото) открылся первый приют для младенцев (акатян посуто). Строго говоря, этот приют — не первый в послевоенной истории: до 1948 года в Токио работало аналогичное учреждение, но это был очевидный результат военных лет. С началом бума рождаемости необходимость в нем отпала. Нынешний приемник для младенцев был создан с целью защиты нежеланных детей. Он работает круглосуточно и представляет собой специально оборудованную капсулу, куда может поместиться новорожденный не более двух недель от роду. Размер капсулы рассчитан именно так. Внутри приемника установлена видеокамера, автоматически поддерживается температура 36 °C. Камера фиксирует только ребенка и оставляет невидимым того, кто его принес. Как только младенец оказывается в капсуле, дверца автоматически закрывается, и снаружи ее уже не открыть. На посту дежурного раздается сигнал, и медсестра тут же подходит к подкидышу. Перед капсулой выложены бланки, чтобы принесший ребенка человек при желании мог вписать свое имя и оставить — на случай, если передумает и решит его забрать. Младенца немедленно обследуют врачи, и в течение шести дней его переводят в специальный приют. Бюджет приюта формируют префектура и государство в равных долях. На содержание ребенка ежемесячно выделяют около 1 тысячи долларов США. За первые полтора года работы (с мая 2007 по сентябрь 2009 года) в приют попал 51 ребенок [Ёмиури, 26.11.2009].

Открытие пункта приема новорожденных всколыхнуло общество. Тут же было зарегистрировано добровольное общество граждан (Акатян посуто о кангаэру кай), выясняющее отношение населения к проблеме брошенных детей и действиям властей в этой сфере. Сторонники проекта (37 %) считают его нужным и гуманным. Противники (63 %) возражают: открытие приюта снижает ответственность родителей и подрывает традиционную конфуцианскую мораль. Помимо прочего, это мнение отражает нелюбовь японцев к всякого рода исключениям из правил: воспитывать детей всем тяжело, и почему безответственному меньшинству нужно облегчать жизнь?

Не зная, сколько отмерит ему судьба, Иэясу в том же году составил тринадцать правил для удельных князей (Букэ сёхатто), изложив нормы, направленные на предотвращение мятежей и упрочение своей власти. При этом он понимал, что времена меняются, поэтому признал за каждым следующим сёгуном право на внесение изменений в основной закон воинской жизни. Его наследники широко пользовались этим правом. Только седьмой и пятнадцатый сёгуны Токугава не меняли текст “Букэ сёхатто” из-за непродолжительности своего правления. Сын Иэясу Хидэтада (1579–1632) в 1629 году издал собственный вариант устава, но без принципиальных изменений — слишком мало времени прошло после издания отцовского. Третий сёгун Иэмицу (1604–1651), внук Иэясу, увеличил число статей до девятнадцати. Он узаконил регулярную службу князей в столице и запретил строить суда водоизмещением более 75 тонн. Четвертый сёгун Иэцуна (1641–1680) в 1663 году узаконил уголовное преследование христиан и ввел наказания за непочтение к родителям. Серьезно увлекавшийся законотворчеством пятый сёгун Цунаёси (1646–1709) переписал почти все статьи и сократил их число до пятнадцати. Он запретил самураям ритуальное “самоубийство вослед” смерти господина и расширил действие уложения, распространив его с самурайской элиты на все это сословие. Шестой сёгун Иэнобу (1662–1712) в 1710 году переложил текст с древнекитайского на японский и ввел наказание за взятки, оставив остальное без изменения. Восьмой сёгун Ёсимунэ (1684–1751) снова переписал текст по-китайски. И так далее.

Не менее важными для Иэясу были отношения с императорским домом. В 1615 году сёгун составил свод правил и на этот счет (Кинтю нарабини кугэ сёхатто). А для придания новому документу веса изложил его в семнадцати статьях — столько же было в первом японском законоуложении 604 года, составленном легендарным принцем Сётоку. Императорскому дому было определено годовое содержание в 100 тысяч коку риса: по меркам удельных князей доход выше среднего, однако в 6,5 раз меньше, чем досталось второму сыну Иэясу. При этом две трети содержания император должен был тратить на церемониал и представительские расходы, остальное — на себя. Императору предписывалось заниматься классическими науками, литературой, сохранять национальные традиции, выполнять жреческие функции и утверждать решения сёгуна. Причем все эти законные действия двор должен был осуществлять с разрешения правительства, поскольку, как писали современники, “на обязанности сёгуна лежит охранять от опасностей императора и его дворец и заботиться о мире и тишине в империи” [Венюков, 1871]. Чтобы исключить прямые контакты императора и удельных князей, все кадровые решения принимал лично сёгун по рекомендации госсоветников. И даже право императора наказывать провинившихся придворных сёгунат серьезно ограничил, оставив за собой последнее слово.

Императору было предписано “с почетом пребывать” в “фиолетовом дворце”, не выезжая за пределы своей столицы. Пятнадцать японских императоров (столько же, сколько было сёгунов Токугава) прожили свою жизнь и умерли, ни разу не увидев, как живут их подданные за пределами Киото. Японцы хорошо знали, что “в обыкновенном течении и порядке государственных дел [император] не имеет никакого участия; он даже не знает, что делается в государстве, разве только стороной доходят до него слухи” [Головнин, 1816].

Поэтому поездка молодого императора Мэйдзи в 1868 году из Киото в Эдо стала грандиозным историческим событием, взбудоражившим всю страну.

Хотя отношения символического и действительного правителей Японии были урегулированы законом, они все же оставляли место для флуктуаций. Люди взрослеют, старятся и умирают, поэтому баланс сил не бывает постоянным слишком долго. В 1787 году одиннадцатым сёгуном стал 14-летний Иэнари (1773–1841). Чтобы укрепить позиции юного правителя, его многоопытный советник Мацудайра Саданобу сделал удачный, как ему казалось, ход: предложил императору подписать указ о наделении Иэнари всеми мыслимыми полномочиями. Император, конечно, подписал. С одной стороны, указ подтвердил законность правления молодого сёгуна и помог ему установить фамильный рекорд — 50 лет во главе страны (1787–1837). Так долго не правил ни один его родственник. С другой стороны, этот указ напомнил японцам, кто в стране главный: всякому ясно, что полномочия может делегировать только вышестоящий нижестоящему, но не наоборот. Анализируя причины падения в 1867 году сёгуната и реставрации монархии, историки часто вспоминают этот документ.

Самый острый конфликт сёгуна и императора случился десятилетие спустя после смерти Иэясу, в годы правления его внука Иэмицу. Возник конфликт на почве формального разделения полномочий. В то время высшие синтоистские жрецы отправляли ритуал в мантиях фиолетового цвета, который веками считался в Японии священным. Право ношения фиолетовых мантий вместе с соответствующим рангом жаловал жрецам первосвященник-император своим специальным указом. Вот в этом праве и надумал ущемить императора второй сёгун Хидэтада. В 1613 году, еще при жизни Иэясу, он издал указ вполне в духе своего отца: перед получением рангов и званий от императора храмы должны согласовывать назначения в сёгунате. Цель была очевидной: принизить авторитет императорской власти и повысить собственный, ослабить связи императора с высшим духовенством и усилить его зависимость от сёгуната. Были и экономические резоны: за получение рангов храмы щедро благодарили императора. Эти подношения составляли важную статью дохода двора. А сёгунат бесконтрольные чужие доходы очень не любил. Хозяином императорского дворца в то время был 17-летний Гомидзуноо (1596–1680). Он приходился второму сёгуну зятем (был женат на его дочери Кадзуко) и, вероятно, поэтому не обратил внимания на распоряжение. Прошло четырнадцать лет. Хидэтада за исполнением своего указа почему-то не проследил. В 1623 году сёгуном стал его сын Иэмицу, также нестарый, и в 1627 году ему доложили, что отцовское распоряжение 14-летней давности, оказывается, не исполняется и за это время уже более десяти высших священнослужителей получили мантии фиолетового цвета. Двадцать пятого июля 1627 года правительство аннулировало все ранги и звания, присвоенные императорским домом после 1615 года. Заявивших о своем несогласии священников отправили в ссылку в забытую всеми синтоистскими богами провинцию Дэва (префектура Ямагата). Император Гомидзуноо в знак протеста отрекся от престола, разрешив тем самым конфликт. И счастливо дожил до 84 лет в окружении многочисленных детей, но без императорского титула.

Императорский дворец в Киото. Источник: shutterstock

Правительственные указы вывешивали на высоких щитах косацу, неграмотным их зачитывали вслух. За доведение содержания указов до подданных отвечали старшие пятидворок и десятидворок, на которые было поделено все население страны. С 1615 по 1854 год сёгунат издал около 15 тысяч указов. Тексты распоряжений четырежды собирали, систематизировали и издавали отдельными книгами. Указами регламентировалось все. Или почти все.

В 1649 году было составлено уложение для крестьянского сословия (Кэйан фурэгаки). Названное по девизу правления третьего сёгуна Иэмицу уложение состояло из 32 статей. Оно регламентировало все аспекты крестьянской жизни: работу сельских старост и поддержание общественного порядка, единообразие жизни, распорядок дня, поставки риса и отхожий промысел, моральные ценности и смысл жизни всего сословия. Крестьяне не должны были стремиться к роскоши и богатству, а отдавать все силы полевым работам и заботе о домашнем хозяйстве. Вводная и заключительная часть уложения напоминали о безграничном усердии, мире в общине и семье, взаимопомощи.

Оригинальный текст уложения не сохранился, но его дух пронизывает все последующие редакции. Поражает удивительная обстоятельность предписаний: утром лучше косить траву, днем — работать в поле, вечером время попусту не тратить — всей семьей чинить сельскохозяйственный инвентарь, инструменты и домашнюю утварь, а женщинам — заниматься тканями. Правительство и его наместников, сельского старосту и других представителей власти следовало почитать как собственных родителей. Ну и, конечно, подчеркивалась роль пятидворок с их групповой ответственностью, обязанностью всех следить за всеми и докладывать по инстанциям. За недонесение наказывали.

Запретов было много. Крестьянин не имел права бросить или продать свой надел (указ 1643 года), не мог разделить его между наследниками по своему усмотрению (указ 1673 года). Крепостного права, как в России, в Японии не было, но элементы привязки земледельца к земле присутствовали. Относительно того, на каком поле что лучше сеять, также было свое предписание. Регламентировали и быт: чай и сакэ считались напитками аристократическими, поэтому ни употреблять их, ни покупать крестьяне не имели права. То же и с табаком. Курили в то время японцы очень много, но крестьян и здесь ограничили, объяснив, что пользы от табака никакой, а вреда целых три: ущерб здоровью, пустая трата денег и опасность пожара. Поэтому табакокурение также попало под запрет, хотя его не очень-то соблюдали: “Для японца чай и табак после пищи дороже всего на свете; он вечно сидит с трубкою и запивает чаем. Японцы даже ночью часто встают на несколько минут, чтобы покурить табаку и выпить чашку чаю” [Головнин, 1816].

Японец с трубкой. Гравюра XVIII в.

Во второй половине XX века Япония считалась самой курящей страной в семерке экономически развитых государств мира. В начале XXI века наряду с повышением акцизов на сигареты началась кампания по запрету курения в общественных местах под самым убедительным для японцев лозунгом — не навреди другому. Курильщиков стали последовательно выдавливать из присутственных мест, общественного транспорта и так далее. Выделили специальные места для курения и не без умысла их оформили: стены сделали прозрачными, чтобы проходящие мимо некурящие могли видеть сидящих в клубах табачного дыма курильщиков и думать о них все, что придет в голову. Отделили от остального, как бы нормального, большинства.

В конце 2009 года газета “Ёмиури” провела исследование и выяснила, что японцы установили новый национальный рекорд: в 2008 году курило 36,8 % японских мужчин (самый низкий показатель с 1986 года, — тогда количество курильщиков начали фиксировать) и 9,1 % женщин (впервые с 2001 года опустился ниже 10 %). Общий средний показатель составил 21,8 % курящих — на 5,9 % меньше, чем в 2003 году [Ёмиури, 11.11.2009]. Успех частично объясняется тем, что в июле 2008 года для всех покупателей старше 20 лет были введены личные карточки, без которых в автомате сигареты не купить. Тем не менее по западным меркам японцы все еще курят довольно много. Но не по российским: по данным Главного санитарного врача РФ, в январе 2008 года в нашей стране курило 67 % мужчин и около 40 % женщин.

Крестьянин

Среди многих запретов бакуфу, адресованных крестьянам, выделялся запрет на употребление риса. Крестьяне составляли абсолютное большинство населения страны, поэтому вопрос был важный. Рисом оплачивалась государственная и воинская служба, и объем его потребления имел первостепенное значение для общественной стабильности. Спустя 72 года после принятия крестьянского устава чиновник бакуфу по имени Танака Кюгу (1662–1729) составил подробнейший 15-томный доклад о положении крестьянства (“Народная экономия”, Минкан сэйё). Он констатировал, что устав действует и соблюдается. Рис крестьяне практически не едят, питаются овощами-травами, бобовыми и злаками, менее калорийными, чем рис. Первые излишки риса после обязательных поставок появились у крестьян лишь в конце XVII века, и именно тогда селяне стали понемногу им питаться. В чистом виде деликатес, конечно, не ели: перемешивали с бататом, редькой, чумизой.

Японские историки подсчитали, что в то время на одного жителя архипелага ежедневно приходилось в среднем 643 грамма растительной пищи, причем 392 грамма (61 %) составлял рис. Второе место в рационе японцев занимал батат, третье — ячмень. Рис употребляло в пищу в основном воинское сословие, а крестьяне и городская беднота ели главным образом ячмень. Любимый россиянами картофель в Японии тогда уже был известен, но популярностью не пользовался, занимая 11-е место среди 14 основных продуктов питания [Кито, 2010]. По-видимому, именно рацион определял антропологические особенности японцев эпохи Токугава, в первую очередь их небольшой вес и малый рост. Данные раскопок показали, что средний рост токугавского мужчины составлял 157 см, женщины — 144 см [Судзуки, 1996]. Считается, что эти цифры не менялись до конца XIX века, до появления регулярной армии, когда в Японии начали проводить медосмотр новобранцев. На невысокий рост японцев обращал внимание Василий Головнин в 1811 году: “Мы трое в Европе считались бы среднего роста, но между японцами были великанами; матросы же наши и в гвардии Его Императорского Величества были бы из первых, так какими исполинами они должны были казаться японцам?” Справедливость наблюдения подтвердили сами японцы, сделав рисунки пленных моряков во главе с Головниным для донесения в столицу. Россияне изображены на них настоящими гигантами, которым японцы едва достают до локтя. При таком соотношении разница в росте должна была составлять 40–45 сантиметров, что вряд ли соответствует действительности. Скорее всего в этом сказалась давняя привычка японцев изображать объекты, вызывающие удивление или повышенное внимание, крупнее, чем они есть на самом деле. Кстати, именно этой привычкой объясняется гигантский размер половых органов на многочисленных эротических картинках того времени.

Хижина крестьянина

В эпоху Токугава устройство крестьянского жилья тоже регламентировалось законом. Пол в доме крестьянина должен быть только земляным, делать настил запрещалось. Носить одежду и пояса из дорогих тканей (шелк, хлопок) было нельзя. От дождя можно было укрываться только накидками из соломы (мино), но не из промасленной бумаги (ккаппа) или зонтиками — это были атрибуты высшего сословия. Тотально запрещалась крестьянам (и всем остальным простолюдинам) верховая езда. При передвижениях требовалось иметь при себе выписку из регистрационной храмовой книги, служившей крестьянину удостоверением личности. Во многих провинциях существовали дополнительные запреты на выезд за пределы региона, а также на покрытие крестьянских крыш черепицей. За непочтение к мужу, распитие чая, походы по храмам и другие проступки крестьянскую жену следовало гнать из дому, как бы красива она ни была.

Удалось ли бакуфу взять крестьянство под контроль? Да, вполне. До середины XVII века регулярно случались бунты, но затем протесты вошли в петиционно-заявительное русло. Обычно через старосту удельному князю подавалось прошение с описанием невыносимой крестьянской жизни и непосильных налогов, иногда с конкретными требованиями. С учетом жесткой позиции бакуфу относительно беспорядков в хозяйстве князья старались не допускать углубления конфликтов и шли на какие-то уступки.

Крестьянин под дождем

Известность получило восстание 1652 года в княжестве Сакура (провинция Симоса). Занявший в нем сторону крестьян староста Согоро через голову удельного князя Хотта Масанобу (1631–1680) подал прошение с жалобой на жестокость его правления четвертому сёгуну Иэцуна. Это, вообще говоря, было запрещено, однако жалобу все-таки приняли и разобрались по справедливости: удельного князя лишили владений, а старосту казнили.

Впрочем, столь жестокие наказания за нарушение процедуры были единичными: обычно ограничивались небольшим тюремным сроком. Старост и крестьянских предводителей, пострадавших за общее дело, народ почитал своими героями и защитниками. За 264 года правления Токугава было зафиксировано более 3 тысяч крестьянских выступлений, большинство из них носило мирный характер. Бунты были характерны для первых 50 и последних 30 лет эпохи.

В середине XVII века были составлены регламенты для служителей культа. В 1655 году Магистрат по делам религий издал “Уложение для синтоистских священников” (Сёся нэги каннуси хатто), а в 1665 году — “Установления для религиозных общин и храмов” (Сёсю дзиин хатто). Уложения обязывали подданных выбрать себе семейный храм и поддерживать с ним постоянные контакты: так бакуфу рассчитывало оградить население от влияния христианства. Храмам было предписано хранить традиции и соблюдать иерархию между главными и вспомогательными храмами. Куплю-продажу храмовых земель запретили, а источники и размеры денежных поступлений в храмы расписали и регламентировали.

Не забыли и про священнослужителей, которым в обмен на земли и льготы отвели важную роль в моральном воспитании подданных. Как и любая религия, буддизм требовал от адептов соблюдения некоторых правил. Пять его главных заповедей не слишком отличаются от христианских: 1) не убивай живое существо, 2) не воруй, 3) не прелюбодействуй, 4) не лги, 5) не пей хмельного. Не то чтобы эти правила так уж строго соблюдались, но как нравственный ориентир в обществе присутствовали и пропагандировались духовенством.

Изгнание из храма

К самим воспитателям предъявлялись гораздо более жесткие требования: буддийские монахи должны были соблюдать 250 религиозных предписаний, а монахини и того больше — 348. Одни и те же правила для верующих и их духовных наставников формулировались по-разному. Например, если рядовым последователям буддийского учения рекомендовалось избегать излишеств в любовных радостях, то служителям культа контакты с противоположным полом просто воспрещались. Однако священники это правило не очень соблюдали: сплошь и рядом заводили себе тайных жен и любовниц, ездили к гейшам в Ёсивара и вообще широко гуляли.

Служители храмов по большей части бывают люди распутные, и хотя законы повелевают им быть во всем воздержными. они не токмо что ведут жизнь невоздержную, но всегда, когда имеют случай, соблазняют замужних женщин и девиц, развращают их и делают разные другие гнусные бесчинства [Головнин, 1816].

В суровом XVII веке монахов-прелюбодеев день возили по городу, а после казнили на кресте. После некоторого смягчения нравов и законодательства в XVIII веке смертную казнь для настоятелей заменили ссылкой на отдаленные острова, а рядовых монахов стали на три дня выставлять к позорному столбу. Административные наказания оставили на усмотрение храмов, но дали понять, что от нарушителей лучше избавляться.

За монахами-нарушителями охотились служащие Магистрата по делам религий. Обычно вечером, после того как в квартале Ёсивара закрывались главные ворота, они устраивали облаву. Дежурили снаружи до утра и всех возвращавшихся после весело проведенной ночи задерживали до выяснения личности. Особенно запомнились горожанам облавы, устроенные в июле 1796 года главой магистрата Итакура Кацумаса (1759–1821). Тогда попалось 73 священнослужителя в возрасте от 17 до 60 лет. Десятерых сослали на дальние острова, а остальных, продержав три дня у позорного столба, отправили в храмы по месту службы. Там их лишили сана и с позором изгнали из обители, предварительно раздев догола — таково было стандартное наказание для монахов-прелюбодеев. Оно называлось каракаса иппон (один зонтик): голому изгнаннику вручали лишь небольшой бумажно-бамбуковый зонтик — прикрыть себя.

Указы бакуфу, направленные на борьбу с расточительством и роскошью и поощрявшие всестороннюю экономию, касались всех сословий. Запретив в 1628 году крестьянам носить одежду из шелка и хлопка, законодатель сделал исключение для жен богатых землевладельцев, а также управляющих крестьянского происхождения. Чуть позднее на волне борьбы с роскошью и излишествами от шелковой одежды отлучили и самураев низших рангов. Прямых вассалов сёгуна в ранге хатамото также не забыли: в том же году ограничили численность их свиты. Затем несколькими указами завершили регламентацию семейно-бытовой жизни основных сословий. Даже широко распространенные в то время этикетные подношения из виду не упустили: подробно описали, что можно, а что нельзя принимать в качестве подарков.

Борьба с проявлениями роскоши была продолжена указами 1642, 1667, 1788 и 1842 годов. Простолюдинам запретили носить одежду фиолетового и персикового цветов, считавшихся священными. Регулярно — в 1663, 1683, 1686, 1689, 1713, 1718 и 1745 годах — появлялись распоряжения насчет одежды, адресованные высшей знати: меньше яркости и декора, больше сдержанности и достоинства. Этот курс полностью соответствовал дисциплинарной теории и практике самурайства. А они требовали сдержанности, самодисциплины и почтительности: ну не может настоящий воин выйти на улицу в кимоно яркой расцветки! Размер орнамента на мужской одежде также регламентировался. Его последовательно уменьшали до 22, 16, 10 сантиметров. Сам рисунок все больше смещался сверху вниз и спереди назад, а потом и вовсе стал наноситься на внутреннюю сторону кимоно, чтобы снаружи его не было видно. Со временем самые уважаемые и достойные люди начали носить одежду из тканей с мелким узором, издали казавшихся однотонными. Дорогие сорта шелка тоже стали считаться неуместной роскошью для большей части населения. Указ 1718 года предписывал уличным патрулям проверять даже нижнее белье задерживаемых или подозрительных горожан: нет ли элементов запретной роскоши? В 1745 году эту инструкцию дополнили требованием изымать “неуставную” одежду, обнаруженную на телах городских жителей.

Цвета тканей, из которых шили верхнее кимоно, унифицировались: черный, серый, коричневый, темно-синий и темно-зеленый. В этих рамках и развивалась японская мода в XVIII–XIX веках. Задолго до появления современного делового дресс-кода японская нация была подготовлена к принятию униформы как элемента коллективной жизни. Японцев приучили одеваться просто и скромно. Чтобы убедиться в этом, достаточно пройтись по улицам любого небольшого или среднего по размеру японского города.

Впрочем, регламенты хотя и действовали, но не могли полностью подавить стремление молодого общества к новизне, прежде всего в одежде. А общество эпохи Токугава было преимущественно молодым, хотя бы в силу средней продолжительности жизни. Чем строже были запреты, тем больше исхитрялись модники и модницы. Требуются сдержанные, темные цвета? Хорошо, пришиваем к верхнему кимоно скромной расцветки нарядную подкладку из черного шелка и надеваем черный же сатиновый пояс. А к ним воротник того же цвета и фактуры — очень элегантно получается. Когда черный цвет окончательно закрепился за мужским кимоно, неутомимые столичные модницы внедрили его в женский наряд — получилось свежо. И так далее. С точки зрения сегодняшнего многообразия и изощренности фасонов эти мелкие уловки кажутся забавными, но ничего не поделаешь — у каждой эпохи свои подвиги.

Десятого декабря 1867 года один из героев борьбы за восстановление императорской власти Сакамото Рёма (1836–1867) беседовал со своим приятелем. День был обычным, беседа — приятной, и только недавняя простуда немного мешала. Возможно, по этой причине славившийся прекрасным владением мечом Сакамото не имел его в этот день на поясе. Это стоило ему жизни. Ворвавшиеся в дом заговорщики из числа сторонников сёгуна убили Сакамото на месте.

Самураям приходилось иногда передвигаться морем. В воде мечом пользоваться неудобно, но и без оружия самураю нельзя. Поэтому на время морского путешествия они обзаводились специальным кортиком длиной около 30 сантиметров. От обычного короткого меча его отличали ножны, покрытые водонепроницаемым лаком, и запорное устройство, чтобы меч из них не выпал.

Коль скоро речь зашла об оружии, может возникнуть деликатный вопрос: а как самураи ходили в туалет — с мечом или без? Все-таки неудобно с двумя клинками на поясе. Если верить воспоминаниям старожилов, то все зависело от того, чей туалет — свой или чужой. Если собственный, то можно было обойтись без церемоний и, соответственно, без оружия. Но в приличном доме специальный “гостевой” крючок для короткого меча на двери туалета должен был быть. Если же туалет был общественным, рассчитанным на посещение разными людьми, то крючка было уже два, для обоих мечей. Правда, настоящие самураи большой меч часто брали с собой даже в туалет. Как мы помним, предусмотрительность и осторожность — одни из главных воинских добродетелей. Не уверенный в безопасности уборной самурай клал меч в ножнах на правое плечо рукояткой вперед и опускался на корточки. В случае опасности он правой рукой брался за рукоятку меча и вытягивал его вперед, а левой держал за спиной конец ножен. Это был проверенный временем самый быстрый выход в боевую позицию.

И в седло японцы садились не так, как европейцы. Первые миссионеры в XVI веке заметили, что японцы подходят к лошади справа и вставляют в стремя правую ногу, а в Европе это делали с левой ноги. Соответственно, и спешивались по-разному. Португальский миссионер Луис Фройс (1532–1597) писал об этом в 1570 году. Датируемые VI веком глиняные фигурки лошадей подтверждают правильность наблюдения: с правого бока лошади древний японский мастер не забыл сделать небольшой выступ, изображающий стремя. В то время основной меч был на 25 сантиметров длиннее, чем в XVII веке, но носили его тоже слева. Этим и объяснялось “правило правой ноги”. Переход на европейскую посадку в седло произошел позднее, во второй половине XIX века, когда наряду с принятием других западных новшеств японцы изменили и правила верховой езды. Многие уверены, что положение мечей слева на поясе всадника и привычка разъезжаться при встрече правым боком стали главной причиной того, что сейчас в Японии существует левостороннее движение.

Вооруженные самураи постоянно попадали в переделки, поэтому во избежание случайных конфликтов (это ставило под удар честь сюзерена) им предписывалось избегать кривых окраинных улочек, незнакомых маршрутов и больших скоплений людей на пути. Увидев ссору или вооруженную стычку, правильный самурай не должен был вмешиваться в нее самочинно. В известном наставлении Сиба Ёсимаса (1350–1410) прямо говорится, что такое вмешательство не прибавит достоинства самураю, даже если он вступится за правое дело [Сиба, 1999]. Также запрещалось пересекать дорогу перед походным кортежем знатного вельможи — это расценивалось как неуважение к нему.

Утром 24 марта 1860 года главный государственный советник Ии Наосукэ (1815–1860), второй после сёгуна человек и фактический правитель Японии, направлялся в замок Эдо. У ворот Сакурада процессию атаковало 18 самураев. Завязался бой, в ходе которого советник был вытащен из паланкина и убит. Нападавшие были из клана Мито, враждовавшего с Ии Наосукэ, а его убийство стало актом кровной мести. Бой в центре столицы наблюдали многочисленные свидетели, но никто не вмешался, соблюдая старинный самурайский запрет.

Осознание своей сословной избранности прибавило самураям аристократизма. Они должны были выходить на улицу, полностью приведя себя в порядок (бритый лоб и лицо, положенная самураю прическа, два меча на поясе). Военный авторитет предшествующей эпохи Ходзё Соун (1432–1519) наставлял своих вассалов: “Появляться на людях растрепанным и невежливо, и некрасиво” [Ходзё, 1999]. При заранее оговоренной встрече с высшим по рангу нужно было сменить высокие деревянные сандалии гэта на низкие соломенные дзори. Бегать или даже быстро ходить по улице самураям запрещалось. Передвигаться следовало всегда с достоинством, даже в минуты общей паники. Ускоряться можно было только в экстренных случаях: пожар, землетрясение, полученный приказ, вооруженная схватка, задевающая твою честь. Непогода к особым случаям не относилась, и бегать, например, от внезапного ливня или укрываться под зонтиком самураю не полагалось. Заходить в непогоду в чужие дома, конечно, тоже. При ходьбе нельзя было размахивать руками. Впрочем, это требование было общим для высших сословий: энергичная походка с резкими движениями рук считалась в токугавской Японии плебейской. В архивах замка Эдо сохранилась запись о том, что охранник из службы тайного надзора однажды заметил бегущих по коридору троих самураев. В замке к нарушениям относились особенно строго. После того, как выяснилось, что уважительных причин для бега не было, нарушители получили предписание уйти из жизни общепринятым воинским способом.

Предусмотрительность почиталась добродетелью, поэтому уважающий себя самурай, выходя из дома, брал с собой все, что могло понадобиться: точильный камень для меча, специальную иглу для кровопускания и кусочек кротовой шкурки, которым вытирали кровь с меча, прежде чем вернуть его в ножны. С правой стороны к поясу крепился мешочек, куда клали кровоостанавливающие средства и кремень с огнивом. В теплое время года обязателен был веер. Когда задерживали вооруженного человека, его первым делом обыскивали. И если во внутреннем кармане накидки не обнаруживали перечисленных вещей, появлялись основания считать его разбойником.

Визит самурая

Входя в чужой дом, самурай должен был представиться и получить разрешение войти. Он передавал оба меча встречающему и поднимался на приступок выше уровня земли, но ниже пола. Повернувшись лицом к входной двери, снимал обувь сначала с левой, затем с правой ноги. Все движения должны быть размеренными и ровными. Затем гость поднимался на уровень пола, спиной вперед, лицом к двери. Выравнивал обувь, поставив ее носками к выходу. (Существовали также правила насчет положения ног при выполнении этих действий.) Покончив с разуванием, гость поворачивался (через левое плечо) к встречающему. Безукоризненно выполненный ритуал вхождения в дом говорил о том, что посетитель — человек достойный и воспитанный.

Насчет обуви, оставляемой носками к выходу, японские историки до сих пор спорят. Некоторые считают, что это тоже предусмотрительность: так быстрее обуваться и покидать дом в экстренных ситуациях. С другой стороны, оружие у входа сдавали, а без него уходить, тем более убегать, было нельзя — кодекс запрещал. Вероятнее всего, здесь работал другой самурайский принцип — не делать ничего в последний момент, поэтому обувь оставляли так, что на обратном пути нужно было только встать на нее и выйти.

Наибольшее число ограничений касалось поведения на людях. На улице самурай не мог делать многое из того, что можно и должно было делать дома. Например, есть или пить. Со временем эта норма распространилась на все сословия, а после создания централизованного государства стала общенациональным правилом.

Современный японский этикет запрещает на ходу есть, пить, курить, а также жевать резинку в общественных местах. Дома — пожалуйста. Поэтому некоторые иностранные туристы удивляются: в японских магазинах десятки сортов жевательной резинки, но сколько ни ходи по улицам, ни одного жующего не увидишь.

Другая самурайская черта, со временем ставшая национальной, — запрет на публичное осуждение третьих лиц. Началось все с наставлений по боевым искусствам. В них говорилось, что есть разные школы и направления, и критиковать или пренебрежительно отзываться о них недостойно настоящего воина. Превосходство собственной школы надлежало доказывать делом, а не словами. В скромности также следовало соблюдать меру, чтобы не бросить тень на репутацию группы, к которой принадлежишь. Известное моральное наставление XV века гласило: “Общаясь с разными людьми, не вызывай меж них раздоров. Во всем поддерживай других” [Ходзё, 1999]. Со временем эта норма закрепилась в японском обществе. Сегодня человек, открыто осуждающий других, будь то свои или чужие, вредит своей репутации. Даже в том случае, если если по сути он прав.

Эта японская черта проявляется сегодня в самых разных ситуациях. Мне довелось стать свидетелем одной из них. Во время коллективного мероприятия японский участник несколько раз выразил неудовольствие действиями своих партнеров. Выразил довольно сдержанно, но вполне определенно. Когда группа собралась для подведения итогов, общее мнение было единодушным: мероприятие не задалось, у всех остался неприятный осадок. Больше этого человека я в группе не видел.

Правила запрещали самураю появляться на улице вместе с женщиной или же при встрече заговаривать с ней. Это надлежало делать только дома. Когда-то княжество Аидзу (префектура Фукусима) славилось на всю Японию элитарной военной школой Ниссинкан. Туда приезжали учиться отовсюду, поэтому среди выпускников школы немало известных в стране людей. С первого года воспитанников учили соблюдению восьми заповедей, среди которых были правила поведения на улице:

• не перечь старшим;

• будь почтителен;

• не лги;

• ничего не бойся, ни перед кем не отступай;

• не унижай слабого;

• не ешь на улице;

• не разговаривай на улице с женщиной.

Отношение к этим семи заповедям было сформулировано в восьмом пункте устава с изящной лаконичностью: “Что запрещено, того не существует” (нарану кото ва нарану моно дэ ару). Знающие японский язык могут оценить элегантность этого выражения, у которого, кстати, в Японии и сегодня немало поклонников.

Насчет совместных выходов с женщинами сегодня существуют разные мнения. Так, в исторических телесериалах, претендующих на документальность, можно увидеть, как самураи ходят по улицам с женами или подругами. Те идут на два шага сзади, как положено. Иногда встречаются пояснения, что расстояние в два шага (два сяку, 75 см) появилось не просто так, а в силу необходимости — оно соответствует длине большого меча. Чтобы, мол, в случае нападения самурай мог отскочить и выхватить меч. По этой же причине багаж всегда несла женщина — у самурая руки должны быть свободны. Самые дотошные добавляют, например, что при нападении женщина бросала в нападавшего то, что несла, и тем самым выигрывала драгоценные мгновения.

Хасигодори — защитное оружие против самурая

Серьезные историки говорят, что все эти объяснения — не более чем попытки придать реальный вид тому, чего в реальности не было. Возможно, такие правила существовали бы, если бы самураи ходили вместе с женщинами. Но они не ходили. Городские хроники свидетельствуют, что это случалось крайне редко и привлекало всеобщее внимание.

Однажды в столичном районе Канда молодой самурай появился на улице со спутницей. Вокруг тут же собрались зеваки. Пошли следом, выкрикивая насмешки. Самурай держался и не реагировал. “Эй, что молчишь? Сказал бы что-нибудь”, — подтолкнул его молодой задира. Это было уже слишком. Самурай выхватил меч и нанес удар. При виде крови толпа отпрянула, но не разошлась. Тут же принесли хасигодори[16]. Самурай отчаянно сопротивлялся, но все кончилось быстро: его забили насмерть. После произошедшего среди бела дня двойного убийства несколько десятков горожан были задержаны и допрошены в Городском магистрате. В конце концов всех отпустили. Найти виновников в свалке непросто, а нарушение молодым самураем неписаных правил было налицо.

Захват самурая

В Японии считают, что первым нарушителем неписаного правила стал Сакамото Рёма. В 1866 году, незадолго до смерти, он отправился из Киото в Кагосима, чтобы на тамошних минеральных источниках подлечить недавнюю рану. Путешествовал Сакамото вместе с молодой женщиной по имени Орё, на которой женился незадолго до поездки, вошедшей в историю Японии как первое свадебное путешествие. Последствия дерзкого нарушения неписаных правил были смягчены тем, что Сакамото в то время был вольным самураем, никому не служил, и его поступок не повредил ничьей репутации. Но говорили об этом долго.

Пол в покоях сёгуна

В иерархически организованном обществе положение собеседников относительно друг друга и их позы также имели большое значение. В богатых домах все жилые помещения располагались на двух уровнях, и в “верхних комнатах” (дзёдан но ма) имел право находиться только глава семейства. В домах победнее могла быть одна такая комната, но она устилалась более дорогими и красивыми циновками. Восседая на этом месте, хозяин общался с домочадцами и вассалами, сколько бы их ни было. Но если прибывал посыльный от вышестоящего, все менялось. Гостя размещали на почетном месте, а хозяин переходил на “нижний уровень” (гэдан но ма) и принимал позу почтения, в которой выслушивал посланца. В покоях императора и сёгуна верхняя комната не только была приподнята над уровнем пола, но имела также возвышение, на котором восседал правитель. Позднее, в эпоху Мэйдзи, “верхняя комната” в обычных жилищах трансформировалась в декоративную нишу токонома, которая есть во всех японских домах. Сегодня она выполняет роль эстетического центра жилища, приподнятого над уровнем пола. В токонома помещают картины, каллиграфические свитки, вазы с цветами и так далее.

Если походка намба кое-где еще сохранилась, значит, она действительно могла существовать. (Изображены же на некоторых древнегреческих рисунках бегуны в таких позах.) Откуда произошло название походки, достоверно неизвестно. Некоторые считают, что от слова намбан (южные варвары) — так японцы называли племена, жившие на южных островах. Вроде бы эти варвары именно так и передвигались. (По утверждениям японских этнографов, эта манера ходьбы встречается сегодня в некоторых районах Тибета.)

С другой стороны, чтобы так двигаться, нужны веские причины. Как любое живое существо, человек делает все так, как ему удобно, и нет оснований исключать походку из этого правила.

Защитники японской неповторимости горячо отстаивают походку намба. Некоторые из них говорят, что она была самым экономичным и удобным способом передвижения в традиционной японской одежде и обуви. С этим можно было бы согласиться хотя бы потому, что сегодня трудно спорить, как им было удобнее — слишком все изменилось с тех пор. Впрочем, первые киносъемки эпохи Мэйдзи оставляют место для сомнений: в них традиционно одетые и обутые японцы передвигаются вполне современным способом. Другие энтузиасты утверждают, что благодаря намба почтовые гонцы эпохи Токугава могли за световой день пробежать более 100 км (это факт). Объясняют это тем, что длина шага при беге в стиле намба увеличивается примерно на 20 %, и это подтверждено замерами. Однако этот аргумент принять трудно, поскольку в данном случае эстафетный характер бега почтовых курьеров гораздо важнее длины шага. На дистанции почтальоны сменяли друг друга, и их скорость была не выше той, которую демонстрируют современные любители оздоровительного бега. Профессиональные же спортсмены бегают сегодня вдвое быстрее токугавских почтальонов: мировой рекорд на марафонской дистанции (42 км) составляет 2 часа 3 минуты, средняя скорость — около 20 км/час. Если бы старинная техника бега была столь эффективной, современный спорт наверняка нашел бы ей применение.

Коно Ёсинори, пропагандист походки намба и специалист по боевым искусствам, утверждает, что японскому крестьянину при рыхлении почвы мотыгой было удобнее выставлять вперед правую ногу и правую руку одновременно. Такое же движение выполнял самурай, вынимая меч из ножен — оно было естественным. Поэтому Коно считает, что походка намба широко практиковалась в эпоху Токугава, так как позволяла передвигаться плавно, бесшумно и экономила силы, избегая скручивания корпуса влево-вправо, неизбежного при современной ходьбе. Предполагается, что именно так передвигались знаменитые ниндзя.

Эти аргументы кажутся достаточно серьезными тем, кто вообще склонен верить в действенность древних рецептов, и не очень убедительными тем, кому одной веры мало. Поэтому все участники дискуссии о походке намба разделились на верующих и скептиков. Первые действуют активно и с задором. Они создают кружки экзотической ходьбы, выступают публично и агитируют желающих научиться ходить так, “как ходили наши предки”, потому что это ближе к природе и полезнее для здоровья. Сами регулярно ходят и других приглашают. Один из них, Уэно Тосифуми, разработал специальную методику освоения старинной походки. Вторые, люди скучные, академично им возражают: во-первых, доказательств маловато, во-вторых, анатомически японцы не столь сильно отличаются от других народов, чтобы ходить совсем уж иначе.

В отсутствие надежных доказательств остается опираться на веру в здравый смысл и общие закономерности. Старинные гравюры, косвенные доказательства и здравый смысл подсказывают, что манера японцев ходить и бегать в прежние времена, скорее всего, несколько отличалась: при движении левой ноги вперед левая рука назад (как мы делаем сегодня) не отводилась, а оставалась либо на бедре, либо немного (совсем чуть-чуть) выдвигалась вперед вместе с левым плечом. На следующем шаге правой ногой такое же движение делалось правой рукой. Такую походку японцы цветисто называли “идти, рассекая плечом ветер” (ката дэ кадзэ о киру). Ее главный признак — запрет на размахивание руками, обязательное для современной, спортивно-строевой походки. Как уже говорилось, в эпоху Токугава запрет на размахивание руками при ходьбе имел всеобщий характер. Так ходили и простолюдины, и состоятельные купцы, и знатные самураи. Так ходили женщины всех возрастов и рангов. У походки были небольшие отличия, но главным оставалось одно — руки должны быть малоподвижны и по возможности убраны из поля зрения. Часто при ходьбе их прятали в рукавах кимоно. Солидные пожилые люди ходили, заведя руки за спину и сцепив их. Низкоранговые самураи и якудза держали руки за пазухой кимоно, не продевая в рукава (поза футокородэ, “руки за пазухой”) — своего рода позерство. Ремесленники также не продевали правую руку в рукав кимоно, а держали ее за пазухой полусогнутой, левую же помещали за пояс либо тоже держали за пазухой. Крестьяне обычно держали руки прямо перед собой или сцепляли их перед грудью. При этом верхняя часть тела немного наклонялась вперед, как бы в почтительном полупоклоне, что соответствовало духу времени и этикету. Женщины придерживали обеими руками края широких рукавов кимоно и шли, держа руки перед собой. Эта походка называлась цукисодэ и считалась благопристойной. Так же ходили самураи в парадной или ритуальной одежде.

Малоподвижность рук и верхней части тела при ходьбе в сочетании со скользящими движениями нижней части вероятнее всего и были важнейшими элементами походки намба. Как и почему это произошло — отдельный вопрос. Возможно, энтузиасты правы в том, что специфика покроя кимоно (особенно женского) и форма обуви (гэта и дзори) способствовали распространению особой походки. Сегодня уже доказано, что в то время японцы при ходьбе ставили ногу не на пятку, как сегодня, а на носок или на всю ступню. Это на первый взгляд малозаметное отличие на самом деле означает существенную разницу в постановке ног, движениях рук и всего тела при ходьбе. Эта разница определяет суть походки намба. Помимо “несогласованных” по сегодняшним меркам движений рук и ног она предполагала более низкое положение таза и слегка согнутые в коленях ноги. Но в чем с энтузиастами трудно согласиться, так это в современном размахивании руками при ходьбе стилем намба. Как физическое упражнение это, наверное, интересно, но вряд ли японцы в действительности так ходили — очень уж неудобно: попробуйте сами.

На фотографиях второй половины XIX века можно заметить некоторые особенности положения нижней части тела, оставшиеся от предыдущей эпохи. На одной из фотографий три самурая позируют на улице. На широко расставленных ногах деревянные гэта, ступни и колени развернуты наружу почти под прямым углом. Так же стоят борцы дзюдо перед схваткой. На старинных японских гравюрах эта поза встречается часто.

Родившийся в 1912 году специалист по истории боевых искусств Нава Юмио еще в молодости заинтересовался старинной походкой и позами японцев и записал рассказы своего деда, бывшего городского полицмейстера. Дед, современник эпохи, самурай среднего ранга, рассказывал, что мужчины в то время ходили, почти не отрывая подошву от земли, сильно шаркая — тогда носили обувь с незакрепленной пяткой. В правой руке самурай обычно держал белый веер без рисунков и надписей. При ходьбе правая рука могла быть опущена, слегка касаться хакама[17] или придерживать рукав накидки. Левая рука обычно лежала на рукояти большого меча.

Когда и почему от походки намба отказались? В этом все едины: во время модернизации 1860-1880-х годов, когда вместе с техническими знаниями в Японию пришли западная военная наука, оружие и строевая подготовка. После введения всеобщей воинской повинности японские школьники начали повсеместно маршировать с деревянными ружьями на плечах и отжиматься. К началу XX века начальным обучением в школах охвачено было 100 % японских детей, поэтому за короткое время строевую подготовку прошло все мужское население страны. И походка намба исчезла. Военные историки говорят, что во время боев 1877 года между сторонниками сёгуна и императора солдаты-простолюдины часто гибли только из-за того, что элементарно не умели быстро бегать и ходить строем.

Самой известной японской мстительницей считается девушка по имени Оман. Ее отец Маки Тодзаэмон, инструктор по боевой подготовке в княжестве Курумэ (префектура Фукуока), был убит сослуживцем Оно Мотонари, выражаясь судебным языком, “на почве личной неприязни” еще до ее рождения. Беременная вдова Тодзаэмона хотела сама отомстить за мужа, но не сумела. Родив дочку Оман вдали от дома, на постоялом дворе, она почти сразу после родов умерла, но успела рассказать приютившим ее хозяевам свою историю и завещала передать ее своей дочери. Державшие постоялый двор супруги взяли девочку на воспитание, а когда ей исполнилось двенадцать, обо всем рассказали. И отправили к местному самураю-наставнику учиться обращению с оружием. Во второй половине XVIII века кровная месть перестала быть исключительно самурайской привилегией. Девочка училась три года. Убийца ее отца к тому времени сменил имя и место службы, но это не было секретом, потому что вся округа знала эту историю. В августе 1783 года 18-летняя Оман нашла обидчика и, переодевшись мальчишкой-погонщиком, убила его. Затем она вернулась к приемным родителям на постоялый двор, где жила и работала до самой своей смерти в 1803 году. Ее могила сохранилась, на ней установлен надгробный камень с описанием этой истории.

На волне растущей популярности неоконфуцианского учения Чжу Си ханьская классификация общественных занятий получила вторую жизнь. Но к XVII веку структура японского общества изрядно усложнилась и устоявшиеся китайские термины это многообразие уже не вмещали, поэтому классификация оказалась неполной. Самураи, конечно, как и прежде управляли, крестьяне их кормили, ремесленники обеспечивали материально-техническую базу, а торговцы обслуживали. Но, кроме них, были горожане и селяне, которых ни к какому сословию отнести было нельзя (врачи, учителя, буддийские и конфуцианские священники и так далее), а также низшие касты — неприкасаемые (эта, хинин). Василий Головнин упоминал о том, что “не смог у знакомых наших японцев добиться толку, какой класс составляют, медики, ученые и младшие дети дворянские. Они говорили, что это почтенные в обществе люди. но особенного класса для них нет”.

Многочисленные труженики моря также в сословные рамки не умещались. Власти рассудили так: все, кто платит продуктовый оброк в пользу правящего сословия, причисляются к кормильцам страны, то есть к крестьянам. К ним и отнесли рыбаков вместе с другими “разночинцами”.

Воинское сословие любило, чтобы во всем был порядок. Поэтому на каждом социальном уровне была выстроена иерархия и система ответственности старших за младших, и даже касты отверженных не были исключением. В начале XVII века род Дандзаэмонов был назначен руководителем всех отверженных (эта и хинин), и следующие тринадцать поколений этой фамилии посвятили себя семейному делу. Среди каст отверженных также существовала иерархия: эта по рангу были выше хинин, и, соответственно, руководители хинин подчинялись Дандзаэмонам. Они жили в районе Асакуса, поэтому всей столице (и еще примерно половине страны) были известны как Дандзаэмоны из Асакуса. В 1868 году тринадцатый глава клана за многолетние заслуги был произведен в полноценные граждане.

Неприкасаемые выполняли самую грязную с точки зрения буддистов работу, связанную со смертью: забивали скот, готовили казни, убирали трупы погибших горожан и так далее. Жили они отдельно, в гетто, и жизнь их была тяжелой и жалкой. Так жило большинство неприкасаемых, но не все. Ловкие и предприимчивые дубили шкуры павших животных и делали из них дорогие кожаные сандалии. Самые удачливые, накопив денег, покупали землю и переходили в крестьянское сословие. Такое хоть и нечасто, но случалось. Общая численность неприкасаемых не превышала 1 % населения — 200–300 тысяч человек.

Слепой массажист. Источник: ЕА2

Особую группу токугавского населения составляли инвалиды. В XVII веке они тоже входили в касту отверженных, но позднее обособились от них. В силу неполной трудоспособности инвалиды выбирали себе занятия, которые позволяли им чем-то компенсировать физические недостатки. Например, слепые массажисты и музыканты заменяли отсутствие зрения чувствительностью пальцев, сильным голосом или хорошим слухом, а инвалиды-ростовщики выживали за счет жесткости, настойчивости и организованности. Их не любили, как и любых ростовщиков. Инвалидов не любили даже сильнее, потому что они были сплоченнее и бескомпромисснее. При малейших отклонениях от условий выплаты кредита инвалиды устраивали перед домом должника демонстрацию и позорили его на весь квартал.

Но, правда, и опасной была эта профессия. Даже сегодня некоторым должникам бывает проще ликвидировать кредитора, чем вернуть ему долг, а уж в XVIII веке ссужать деньги под проценты было еще опаснее. Особенно если ростовщик — инвалид. В записях XIX века часто говорится о том, что люди с ограниченными физическими возможностями чаще других становились жертвами как спланированных, так и спонтанных преступлений.

Многие инвалиды были заняты в незатейливых уличных представлениях. Мужчины развлекали публику собственным вариантом борьбы сумо или боролись на потеху с нормальными женщинами. Бродячие слепые артистки (годзэ) зарабатывали на жизнь, обходя дома с песнями под сямисэн и старинными сказаниями. Этот вид народного творчества был известен в Японии с незапамятных времен. Слепые девочки обучались этому с ранних лет. Многие годзэ исполняли песни собственного сочинения, которые становились популярными в той или иной местности. Некоторые из этих песен известны в Японии и сегодня. Обычно годзэ объединялись в небольшие группы и помогали друг другу, определяя очередность гастролей и деля выгодные маршруты. В качестве поводырей использовали женщин с остаточным зрением. В некоторых княжествах творчество бродячих певиц считали важной фольклорной традицией и облегчали им жизнь, предоставляя помещения для выступлений и оказывая некоторую поддержку. Этот жанр практически исчез в Японии после Второй мировой войны. Кобаяси Хару, жительница города Нагаока (префектура Ниигата), известная как последняя исполнительница-годзэ, умерла в 2005 году. Ей было 105 лет.

Диагностика по пульсу. Источник: НА

Еще токугавские инвалиды занимались врачеванием, причем часто безо всяких на то оснований. С лечением в то время вообще дело обстояло не очень: “В Японии совсем нет больниц, а всяк лечится где может, поэтому люди неимущие умирают без всякого призрения” [Головнин, 1816]. Отсутствие больниц компенсировалось большим числом частных лекарей, и инвалиды не могли остаться в стороне от хорошего дела. Нехитрые лекарства изготовляли тогда многие, лечили тоже запросто, прямо на дому. Поставил возле дома плакат с сообщением о своих врачебных способностях — и считай что лекарь. В эпоху Токугава врачей не лицензировали, и лекари-шарлатаны (ябуися) постоянно фигурировали в комедийных пьесах и городских анекдотах.

В народе большим уважением пользовались иглотерапия и моксотерапия, а скрутить моксу-фитилек из лечебной травы и прижечь нужное место — дело нехитрое, инвалиду вполне по силам. Если же лечение не помогало и больному становилось хуже, то прибегали к испытанному средству: приглашали гадателя-монаха с шаманскими наклонностями (мико, китоси), и он исполнял обращенный к всевышнему магический ритуал по синтоистскому или буддийскому обряду.

Фильм японского режиссера Китано Такэси “Затойчи” шел во многих странах, но название фильма в прокате нигде не было переведено точно. Его демонстрировали либо под оригинальным японским названием (как в России), либо заменяли это название другим, не имевшим никакого отношения к переводу (“Слепой самурай”, “Слепой массажист”). Во времена действия фильма словом дзато и впрямь именовали слепых, составлявших одну из четырех групп инвалидов. А компонент ити в названии фильма — это имя главного героя. Поэтому в дословном переводе оно означает “слепой Ити”. Главный герой по сюжету и был массажистом, в соответствии с реалиями эпохи. Но если воспользоваться современной словоообразовательной моделью и записать слово ити цифровым иероглифом со значением “один” (что не соответствует оригиналу), то при восприятии на слух название фильма получает иной смысл — “лучший среди слепых”, “чемпион среди слепых”, что вполне отвечает содержанию. Возможно, авторы фильма не без умысла фонетически обыграли название, придав ему двойной смысл. В поливановской транскрипции русскоязычное название фильма выглядело бы несколько иначе — Дзатоити. Но это, в общем, не страшно, поскольку поливановская транскрипция тоже не идеальна, хотя и более привычна.

Синтоистский обряд у постели больного. Источник: НА

На противоположном полюсе токугавского общества, отделенном от основной массы населения, располагались императорский дом и придворная аристократия — они также не входили ни в одно из четырех сословий. Так что в действительности японское общество эпохи Токугава было немного сложнее, чем его описывают в кратких исторических справочниках.

Общепринятым также является представление о жесткости сословных рамок: “Всякому человеку указано было раз навсегда его место в обществе, ему нечего было опасаться потерять его, но нечего и надеяться изменить” [Богданович, 1905]. Представление в целом верное, однако требует уточнения. Как грунтовые воды тонкими струйками пробивают себе путь наверх сквозь скальные породы, так и в токугавском обществе были обходные пути, ведущие к простому человеческому счастью. Самый распространенный из них — в стиле шерше ля фам, через закон об усыновлении. Правящее сословие заботилось о чистоте своих рядов, поэтому браки самураев с простолюдинами были запрещены. Эту традицию соблюдали со времен междоусобных войн. Испанский миссионер писал по этому поводу: “Знатные господа ни за какую цену не женятся на дамах не своего круга, так как считается, что связь с человеком из низшей касты ведет к потере чести” [Ксавье, 1549].

Но и без женитьбы, пристроив дочь в наложницы к удельному князю или хатамото, можно было рассчитывать на рождение сына с перспективой усыновления и наследования. Отец и братья избранницы в этом случае автоматически попадали под высокое покровительство. Знати, конечно, на всех желающих отцов не хватало, но и красавицы рождались нечасто, так что в целом баланс сохранялся. Мать пятого сёгуна Цунаёси (придворное имя Кэйсёин) родилась и выросла в семье простого жителя Киото. А когда судьба возвела ее сына на сёгунский престол, мужчины в ее семье сразу получили княжеский статус, высокий служебный ранг и право носить фамилию Мацудайра.

В эпоху Токугава передача прав наследования приемным сыновьям распространилась особенно широко. В предыдущий период Муромати семеро сёгунов были рождены законными женами обладателей этого титула. А из пятнадцати сёгунов Токугава таких было только трое: сам отец-основатель Иэясу, третий сёгун Иэмицу и пятнадцатый сёгун Ёсинобу. Удельные князья тоже предпочитали назначать своими наследниками сыновей, рожденных наложницами, или вообще приемных воспитанников, не имеющих влиятельных братьев, отцов и дедов. Так что повышение социального статуса семьи через матримониальные связи было делом довольно распространенным. При этом положение женщины в эпоху Токугава было, пожалуй, самым приниженным за всю историю Японии: ни одно женское имя в связи со значительными событиями (кроме рождения будущего сёгуна или удельного князя) в хрониках не упоминается. За исключением разного рода скандалов и любовных историй.

Со второй половины XVIII века, когда деньги стали реальной силой, появилась возможность для перехода в воинское сословие за деньги. Зажиточные крестьяне и купцы часто ею пользовались. Правда, попадали в высший класс не они сами, а их вторые-третьи сыновья, которых при наличии оформленной по всем правилам грамоты (кабу) можно было отдать на воспитание в самурайскую семью. Ее они покидали уже полноценными воинами с правом носить не только имя, но и фамилию, а также два меча на поясе. Со временем стали обходиться даже без грамоты: просто заключали договор об оплате купцом “расходов на воспитание приемного сына”, которого отдавали в родовитую, но небогатую семью.

На современной денежной купюре достоинством пять тысяч иен изображена японская писательница Хигути Итиё (1872–1896). Кстати, первая женщина на японских банкнотах. Ее отец-простолюдин как раз был одним из тех, кто незадолго до 1867 года купил себе самурайское происхождение. После упразднения сословий знатным самурайским фамилиям были пожалованы дворянские титулы. Отец Хигути Итиё также стал дворянином, но не потомственным.

Не осталась в стороне от этой тенденции даже воинская элита, наследственные аристократы хатамото и прямые вассалы сёгуна гокэнин. Должностей на них никогда не хватало — в начале XVIII века на 17300 гокэнин приходилось всего 250 должностей в центральном аппарате бакуфу. Остальные жили на небольшое жалованье: в первые годы XVIII века у девяти из десяти гокэнин оно не превышало 20 коку риса в год (в замке Эдо столько же получали фрейлины 5-10-го рангов). Чтобы выжить, многие гокэнин осваивали новые формы семейного дела: выводили новые сорта цветов, выращивали саженцы, поющих цикад, делали изящные фонарики и так далее. Нередко из этих изделий получались даже средневековые бренды, кормившие их обладателей. Но и этих занятий на всех не хватало. И тогда оставалось последнее — продать свое высокое происхождение. В семью принимали сына купца или состоятельного деревенского старосты и делали его наследником аристократического титула. Усыновление чиновником в ранге досин стоило 200 рё золотом, в ранге ёрики — 1000 рё. Это были очень хорошие деньги даже для воинской элиты.

За счет личных талантов тоже можно было выйти в люди. Один из самых известных в японской истории случаев — карьера крестьянского сына Идзава Ясобэя (16631738). В возрасте 27 лет за заслуги в инженерно-строительном деле его сделали самураем, а в 65 лет на службе у сёгуна он получил высокий ранг хатамото. Сегодня трудно судить о том, насколько талантлив был в военно-инженерном деле Идзава Ясобэй и насколько оправданными были почести: первые европейцы довольно скептически оценивали японские достижения в этой области. Василий Головнин писал:

В инженерной науке японцы не более разумеют, как и в других частях военного искусства. Крепости и батареи их, которые нам удалось видеть, построены без всяких правил и так смешно, что строители оных, кажется, и здравого рассудка не держались, не токмо опытов и правил науки.

Бегство от голода

В обратном направлении межсословный “лифт” тоже работал. Младшие сыновья рядовых самураев время от времени добровольно переходили в крестьянское сословие. За попытку двойного самоубийства самурая переводили в касту неприкасаемых. Такая же участь ждала простолюдинов, которые в неурожайные годы бежали из своих провинций от голодной смерти и превращались в бродяг.

Замечателен извилистый жизненный путь писателя Кёкутэй Бакин[18] (1767–1848), который считается первым профессиональным литератором Японии. Он родился в самурайской семье Такидзава, пять поколений которой служили клану Мацудайра. Правда, родной дед Бакина был крестьянином и попал к Такидзава как воспитанник, позднее усыновленный. Еще юношей Кёкутэй Бакин вместе с братом покинул родной дом, чтобы начать карьеру вольнонаемного самурая. Во второй половине эпохи Токугава контрактная система расширялась, и принцип верности сюзерену в абсолют уже не возводили: рядовые самураи все чаще меняли хозяина. Нанимателям это не претило: они стали свободнее в выборе бойцов.

В возрасте 21 года рядовой самурай и будущий писатель Кёкутэй Бакин остался без работы и стал ронином. Просидев два года без дела, в 1790 году он поступил в литературную школу Санто Кёдэна[19], начал изучать писательское ремесло и сочинять городские повести и романы, получившие известность. Спустя три года Кёкутэй Бакин женился и стал сначала учеником, а затем приказчиком в лавке, принадлежавшей его жене. Кёкутэй, имея деда-крестьяниа и родившись самураем, в итоге превратился в горожанина-торговца. Этим метаморфозы не закончились. Его сын Сохаку получил медицинское образование и стал врачом в самурайском клане Мацумаэ, вновь вернувшись, таким образом, в воинское сословие. И не только вернулся, но и добился успеха. Таро, сын Сохаку и внук Бакина, уже как потомственный самурай поступил на службу в бакуфу и получил ранг гокэнин, после чего он сам, его отец и дед получили удостоверения прямых вассалов самого сёгуна.

Безработный самурай на перетяжке зонтов. Старинная гравюра

Работа оказалась перспективной. Во-первых, рисом за все не расплатишься, поэтому большую часть его продавали, получая взамен деньги. Купцы и за это брались с радостью, поскольку обслуживание каждых 40 коку риса приносило купцу 3/4 рё комиссионных. Во-вторых, высокопоставленная клиентура жила на широкую ногу и нередко тратила свои пайки еще до их получения. Купцы и тут выручали — давали деньги в долг под будущий рисовый паек (с процентами, конечно). А получив на складе рис, продавали его оптовым торговцам совсем по другим ценам. Некоторые хатамото хозяйствовали так, что делали рисовые долги на несколько лет вперед. В 1724 году в столице насчитывалось 22 тысячи хатамото и гокэнин, состоявших на довольствии. Их обслуживали 109 лицензированных купцов-посредников — на каждого приходилось около 200 клиентов [Китахара, 2008].

Самые удачливые торговцы сколотили приличные состояния. Купцы широко гуляли в Ёсивара и регулярно посещали театр кабуки. Среди них появились меценаты. Одно время в столице было очень популярно выражение “восемнадцать тузов” (дзюхати дайцу) — так называли самых богатых и уважаемых купцов, которые покровительствовали театру. Если актеры кабуки считались законодателями моды, то богатые купцы были ее почти бескорыстными распространителями: они первыми шили себе одежду новых расцветок и фасонов, которые затем проникали в массы.

За право обслуживать воинскую элиту в купеческой среде шла борьба, и кому попало это право не доставалось. Элита жила обособленно в своих усадьбах, а во время путешествий останавливалась в специальных гостиных дворах (хондзин). Обслуживать ее могли только проверенные и самые надежные торговцы (гоё сёнин) с государственной лицензией (кабу). Чтобы ее получить, требовались безупречная репутация (ее подтверждал совет торговой гильдии) и немалые деньги (лицензию покупали). Взамен обладатель лицензии получал ряд преимуществ, главным из которых был доступ к обслуживанию самой состоятельной части правящего сословия. Все перестановки и назначения в гильдии торговцев сопровождались подарками и подношениями. Некоторые случаи укладывались в традиционный ритуал, другие выходили далеко за его рамки и очень напоминали взятки.

Хатамото

Эдо часто горел, а вместе с ним горели и рисовые склады в разных частях города. В 1734 году с их разбросанностью было покончено — в районе Асакуса построили два огромных хранилища, куда со всей страны стекался рис. По соседству с хранилищами быстро вырос городок из купеческих лавок. Торговцы рисом достигли наибольшего влияния и богатства в конце XVIII века, при покровительствовавшем им Танума Окицугу (1719–1788), которого считают крестным отцом японской коррупции. Благоволивший своему главному советнику десятый сёгун Иэхару умер в 1786 году, и Танума Окицугу был сразу же смещен со всех постов. А вслед за этим был издан указ о списании всех денежных долгов хатамото и гокэнин перед купцами. К тому времени эти долги составляли астрономическую сумму — 1 миллион 200 тысяч рё золотом. Такие деньги могли пошатнуть основы традиционной морали и социальной иерархии. Неофициальные, но многочисленные свидетельства купцов и их помощников говорят о пренебрежении богатеев того времени к своим должникам из числа гокэнин и даже хатамото. Пришедших просить денег взаймы самураев купцы подолгу заставляли ждать, вынуждали говорить со своими приказчиками и унижали иными способами, что еще недавно было совершенно немыслимо.

Впрочем, правящее сословие в долгу не оставалось. Пока процедура выдачи рисовых пайков не была всесторонне регламентирована, купцы нередко опаздывали с самурайскими векселями. Заложивший свой рис хатамото с помощью различных ухищрений успевал забрать его первым, и купец уходил со склада несолоно хлебавши. Далеко не каждый обведенный вокруг пальца кредитор рисковал наведаться в усадьбу хатамото и высказать ему, что он думает по этому поводу: как уже отмечалось, социальный статус купечества в токугавском обществе был низким. В середине XVIII века мошенничество с векселями приняло такой масштаб, что в 1766 году бакуфу запретило выдачу риса своим вассалам напрямую — только через торговцев-посредников.

Когда увязшие в долгах самураи переставали вызывать доверие кредиторов, последние попросту теряли к ним интерес и не реагировали на просьбы о новых займах. Это осложняло элите жизнь, но кое-какие варианты у нее оставались. Высокоранговый самурай временно нанимал на службу владеющих оружием крепких ребят (их называли кураядоси) из числаронинов, а то и якудза и поручал им договориться с кредитором насчет очередного займа. У многих получалось. В 1795 году в Эдо была схвачена группа таких наемников — более десяти человек. Их нестрого осудили и выслали из столицы. Но такие аресты случались нечасто, и для защиты от рэкета купцы тоже начали нанимать ронинов в приказчики (тайданката). Платили им не просто хорошо, а очень хорошо, так что и на службу к сёгуну идти было не нужно. Самые умелые и напористые тайданката не только защищали хозяев от неприятностей, но и иногда ухитрялись получать старые долги по векселям.

В общем, за сто лет вокруг рисовых выплат сложилась нездоровая обстановка, и бакуфу вынуждено было вмешаться. Вторая половина XVIII века стала периодом культа богатства и разгула коррупции, вызвавших масштабную реформу годов Канъэй. Позднее контроль за деятельностью рисовых посредников был ужесточен.

В токугавском обществе всем сословиям жилось нелегко. Свои трудности были и у торговцев. Прежде всего торговцем было невероятно трудно стать. Для всех, кроме старших сыновей купцов, путь существовал один — через ученичество. Набирали в ученики вторых-третьих сыновей крестьян и городских разночинцев. Первые пять лет ученик (дэтти или кодзо) работал в лавке уборщиком, нянькой, прачкой, кухонным работником, посыльным, кем угодно. Работал с раннего утра до позднего вечера, но денег ему не платили — предоставляли только крышу над головой, кое-какую одежду и более чем скромный рацион. Навещать родной дом ученику не разрешалось. Через пять лет завершался первый этап ученичества. Этот рубеж приурочивали к достижению совершеннолетия (гэмпуку). Однако примерно половина учеников не выдерживала такой жизни и оставляла лавку — а вместе с ней и мечту о карьере торговца — гораздо раньше. Тех, кто выдерживал, ждали следующие пять лет. После десятилетнего обучения молодой человек становился помощником приказчика (тэдай) и получал свою первую зарплату. Это давало ему возможность нормально питаться и посещать увеселительные заведения. Кроме того, у него появлялось право на ежегодный отпуск и посещение своей семьи, из которой он ушел десять лет назад. Некоторым даже настоятельно рекомендовали это сделать, обещая вызвать сразу, как только их услуги понадобятся. Но во второй дом из первого возвращали далеко не всех, избавляясь, таким образом, от работников средних способностей. Вызывали только самых перспективных — это был конкурсный отбор в гильдию. Те, кому удалось закрепиться в помощниках, работали еще примерно десять лет, прежде чем могли рассчитывать на осуществление большой мечты — получение должности приказчика в лавке (банто). Приказчик уже считался полноценным членом сообщества — ему разрешалось иметь собственное жилье, жениться и заводить детей. Согласно токугавской статистике, из ста тэдай приказчиком становился один, и про таких говорили, что их жизнь удалась. Выше этого достижения могло быть только одно — отделение от своего многолетнего патрона и наставника и превращение в его партнера (норэнвакэ), то есть открытие собственного дела. Это случалось совсем редко.

Ученик торговца и помощник приказчика

Так что в войне за кредит самурайской элите противостоял во всех отношениях закаленный и искушенный деловой партнер-соперник.

На кипение человеческих страстей накладывались капризы природы и связанные с ними колебания цен на рис. В урожайные годы цена падала, в неурожайные — поднималась. Поэтому избыток риса на полях означал падение доходов токугавских бюджетников хатамото и гокэнин — они получали меньше денег от продажи своего пайка на рынке. К началу правления восьмого сёгуна Ёсимунэ в 1716 году доходы и уровень жизни воинской элиты заметно снизились; причин тому было много, и не все они были чисто экономическими. Вдумчивый и энергичный Ёсимунэ лично занялся этой проблемой.

Приказчик и хозяин лавки

Ежегодно из провинций в осакские хранилища поступало более миллиона коку риса, а оттуда он расходился по японским городам и весям в соответствии с предписаниями бакуфу. Ёсимунэ решил поднять цену на рис и таким образом улучшить материальное положение воинской элиты. Для этого он приказал удельным князьям ограничить поставки риса в осакские хранилища, а осакским купцам — уменьшить поставки в Эдо и другие крупные города. Распоряжение было выполнено. Одновременно купцам разрешили заключать фьючерсные сделки под рис будущих урожаев. Кроме того, правительство выдало осакскому купцу Такама Дэмбэю крупный кредит и поручило закупить на рынке большую партию риса. После этого цены на него взлетели. Доходы тех, кто находился на гарантированном рисовом пайке, выросли, всем остальным жить стало труднее.

Отправка собранного риса. Источник: GG

В 1732 году в западной части страны случился очередной неурожай, и за несколько месяцев и без того не дешевый рис подорожал в четыре раза. Вассалам сёгуна снова стало хорошо, однако возникла угроза голода, и правительство решило выбросить на рынок запасы из хранилищ и запретить торговцам массовую скупку риса. Народный гнев обрушился на Такама Дэмбэя, разбогатевшего на правительственном подряде: толпа разгромила его осакскую усадьбу.

В следующем, 1733 году снова выдался богатый урожай, и цены на рис резко упали. Ёсимунэ опять вмешался и указом установил их нижнюю границу: тех, кто покупал или продавал рис дешевле, сурово наказывали. Однако цены продолжали падать, их искусственное сдерживание потянуло за собой платежную систему и в конце концов обесценило деньги. Все кончилось денежной реформой 1736 года. Так стремление восьмого сёгуна улучшить жизнь государственных служащих привело к масштабным преобразованиям в хозяйственно-экономической жизни страны.

Обмер полей и оценка урожая. Источник: MR

С коррупцией боролись многие правители, в том числе оставивший о себе неоднозначную память пятый сёгун Цунаёси. Придя в 1680 году к власти, он первым делом поручил Административно-финансовому магистрату (Кандзё бугё) провести тотальную инспекцию земель, принадлежавших дому Токугава. Ситуация улучшилась, но ненадолго; вторая половина 30-летнего правления Цунаёси вошла в историю как неблагополучное в этом отношении время.

Следующую атаку на коррупцию предпринял восьмой сёгун Ёсимунэ, тоже вскоре после своего вступления в должность. Для этого у него были веские основания. В правление первого сёгуна Иэясу владения Токугава ежегодно приносили до 1 миллиона коку риса, а через сто с небольшим лет, при Ёсимунэ — 4 миллиона 600 тысяч коку. При таких объемах занижение поставок ощутимо сказывалось на бюджете. Земли Токугава контролировали от 40 до 50 наместников в ранге хатамото, но получали они за службу 60 коку риса в год — не намного больше, чем фрейлины первого разряда в замке Эдо. Состоятельные старосты этим пользовались, и злоупотребления в провинциях цвели махровым цветом.

После расследования Ёсимунэ сурово наказал 20 наместников. Их сослали на отдаленные острова (второе по тяжести наказание после смертной казни), а членов их семей выселили из провинций. Сыновей провинившихся чиновников лишили прав наследования — в то время это означало конец семейного дела. Штат инспекторов и переписчиков Ёсимунэ также перетряхнул, набрав новых людей. Ввиду нехватки достойных кандидатур некоторые земли были переданы во временное управление соседним княжествам.

Злоупотребления чиновников и нехватка риса подтолкнули Ёсимунэ к радикальной налоговой реформе. Он понимал, что занижение норм выгодно обеим договаривающимся сторонам, а значит одними репрессиями с этим злом не справиться. Поэтому он распорядился изменить систему учета. Отныне объем поставок стал исчисляться не ежегодно, на месте, а исходя из среднего показателя урожайности в последние несколько лет. Не идеальный вариант, конечно, но договариваться и обманывать стало труднее. Эта перестройка получила название реформы годов правления Кёхо и стала одной из самых радикальных за весь период Токугава.

В личных отношениях между влиятельными людьми услуг, подарков и подношений сомнительного по сегодняшним меркам свойства было еще больше. В Средние века ни один сколько-нибудь знатный человек без дорогого подарка ни в какие контакты с другим представителем знати не вступал: этикет не позволял. А в Японии с незапамятных времен было принято делать подарки вельможе или военачальнику по случаю назначения на новую должность. Например, всем воинам, которые удостаивались высокого звания “великого полководца и покорителя варваров” (сэйи тайсёгун), их вассалы веками подносили дары, и никто не видел в этом ничего предосудительного.

Янагисава Ёситоси. Старинное изображение

В эпоху правления Токугава чемпионами по части взяток за должностные назначения считаются двое известных государственных деятелей — Янагисава Ёситоси (1658–1714) и Танума Окицугу (1719–1788).

Янагисава Ёситоси родился в семье самурая среднего ранга, служившего пятому сёгуну Цунаёси, когда тот еще был удельным князем в провинции Татэбаяси (современная префектура Нагано). В 1680 году он вслед за своим господином переехал в замок Эдо и начал стремительное восхождение к вершинам власти. Пройдя путь от камер-юнкера (конандо) до главного государственного советника (тайро, второй после сёгуна пост в бакуфу), Янагисава становится самым влиятельным чиновником в стране. По землевладениям и рисовому доходу его можно было сравнивать с членами семьи Токугава (150 тысяч коку риса). Сёгун Цунаёси испытывал глубокую симпатию к своему фавориту. По сохранившимся записям, за годы своего правления он посетил усадьбу Янагисава 58 раз.

Подносы и посуда из коллекции Янагисава Ёситоси

Черный лак с позолотой. Набор из коллекции Янагисава

Все это видели и хорошо понимали, к кому следует обращаться за помощью в решении всевозможных проблем. Янагисава по мере сил старался помочь — не бескорыстно, конечно. Поток просителей быстро рос, и хозяин перестал с ним справляться. Ему охотно пришли на помощь и начали служить посредниками при приеме просителей молодые самураи с громкими фамилиями, от которых у простолюдинов перехватывало дыхание — сыновья удельных князей Икэда Мицумаса, Токугава Мицукуни, Тодо Такахиса и других. В кулуарах их язвительно называли привратниками Янагисава, однако в ту эпоху отличить службу от прислуживания было трудно, а наверх хотелось всем. Араи Хакусэки (1657–1725), известный ученый и государственный деятель, утверждал: “Политика и добродетель — вещи несовместимые”. “Привратники Янагисава” старались преданной службой завоевать расположение могущественного чиновника и сделать при нем карьеру. Особенно усердствовал удельный князь Хосокава Цунатоси (1643–1714). Когда Янагисава по служебной надобности остался ночевать в его замке, князь отправил ему яства со своей кухни — и встретил благосклонную реакцию вельможи. Об этом тут же узнали конкуренты-последователи и начали предлагать Янагисава свои услуги по части угощения. Они по-воински аккуратно выстроились в очередь, и график потчевания чиновника определился на год вперед. За глаза Янагисава даже называли “малым сёгуном по части ужинов”.

Танума Окицугу жил на полвека позже и действовал еще масштабнее. Он попал в замок Эдо вместе со своим отцом, рядовым самураем из свиты восьмого сёгуна Ёсимунэ, и в молодости служил камергером у сына последнего. В 1745 году после смерти Ёсимунэ его сын стал девятым сёгуном Иэсигэ, и с этого момента карьера Танума пошла в гору. В следующие 20 лет он стал удельным князем, главным государственным советником (тайро) и личным камергером Иэсигэ. Доход Танума достиг 300 тысяч коку риса, что сделало его одним из богатейших людей страны. За ним было решающее слово при назначении даймё и хатамото на высокие должности в бакуфу, он же распределял лицензии на торгово-предпринимательскую деятельность в гильдиях купцов и ремесленников. Просторная приемная палата в его усадьбе была всегда переполнена просителями. По правилам того времени на аудиенции у высших сановников посетители рассаживались вдоль трех стен в один ряд. Обычно помещалось человек тридцать.

В 1780 году 20-летний удельный князь Мацура Сэйдзан (1760–1841), только что вступивший во владение княжеством Хирадо в провинции Хидзэн (современная префектура Сага), решил нанести визит вежливости могущественному Танума Окицугу. Официально познакомиться, выразить глубочайшее почтение и заручиться поддержкой на будущее — это может сыграть свою роль при назначении на хорошую должность. Во дворе усадьбы Танума, что в районе Канда, он застал скопление удельных князей и хатамото, а в зале для аудиенций было буквально не протолкнуться: посетители сидели в несколько рядов, так что хозяин не разглядел бы лиц в задних рядах. Правила были явно нарушены. Молодой князь поразился: он и не предполагал, что столько людей думают и действуют так же, как он. Позднее он посетил усадьбы других государственных советников и отметил, что нигде не набирается и тридцати посетителей одновременно, а к Танума набивается раза в три больше.

Этикет требовал не только контакта лицом к лицу, но и регулярных визитов “для поддержания дружеских чувств”. Те, кто чувствовал себя обязанным высокопоставленному чиновнику или только надеялся завоевать его расположение, ежедневно навещали его усадьбу, справлялись о здоровье, оставляли подарки. Кодекс чести учит самурая целеустремленности и последовательности во всем, и лучшие представители сословия наносили визиты вежливости дважды, а то и трижды в день. Самого хозяина они дома не заставали, он был на службе, но они через свиту снова и снова передавали ему подарки. Танума питал слабость к изящным вещицам из золота и серебра, и это было хорошо известно. Японские историки, изучавшие жизнь этого государственного деятеля, дали ему прозвище “взяточник-оптовик” (вайро но тонъя). Считается, что именно в годы возвышения Танума Окицугу в общественном сознании произошла важная перемена: рис перестал быть мерилом богатства, его место заняли деньги.

Говоря о коррупции того времени, следует иметь в виду несколько моментов. Во-первых, понятия коррупции как преследуемого по закону деяния тогда не существовало. Если наместники и их подчиненные занижали крестьянам нормы поставок риса, то центр боролся не против взяток, а за увеличение поставок. Во-вторых, продвижение по службе и рост благосостояния самурайской верхушки происходили по традиционной конфуцианской схеме, считавшейся единственно правильной — забота высшего в обмен на преданность низшего. А преданность предполагала не только верную службу, но и соблюдение требований этикета, в том числе оказание знаков внимания и преподнесение подарков вышестоящему по надлежащим поводам. Открытое описание сельскими старостами случаев подкупа инспекторов говорит о том, что это была обычная практика того времени. Да и получатели подношений часто упоминают о них в своих записях. Однако исторических документов, где говорилось бы о назначении на должность в обмен на подношения, не существует. Это дает основание некоторым историкам сомневаться в коррупционности таких сделок [см., например, Оиси, 1993]. Но в частных дневниках встречаются сведения о том, что, например, должность главы Городского магистрата в богатом портовом городе Нагасаки в XVIII веке стоила 2 тысячи золотых рё, а должность городского начальника тайной службы (мэцукэ) — тысячу. На эти деньги можно было полностью обеспечить семью на много лет.

Что касается руководителей бакуфу вроде Янагисава и Танума, то им тоже требовались верные вассалы и сторонники из числа удельных князей и хатамото. Все важнейшие решения в правительстве принимала узкая группа лиц: государственные советники (3–6 человек), их помощники (младшие советники вакадосиёри) и 3–4 начальника магистратов (бугё). Они коллегиально обсуждали вопросы и готовили проекты решений для сёгуна. Эта работа сопровождалась борьбой за сферы влияния, для успеха в которой нужна была своя команда. Такие команды формировались вокруг каждого высокого чиновника. Сделки “хорошая должность в обмен на лояльность” совершались тогда так же, как сегодня. Попасть в замок Эдо на аудиенцию к госсоветнику по личному делу было практически невозможно в силу внутреннего распорядка и замковых традиций, поэтому все конфиденциальные встречи и консультации проходили в личных усадьбах. Отсюда и очереди перед домами влиятельных людей. Тот же Мацура Сэйдзан позднее писал, что конфиденциальные переговоры со своими доверенными лицами Танума и другие высшие чиновники вели в своих усадьбах, за плотно задвинутыми фусума; да и не сами, а через личных камергеров (собаёнин), без свидетелей, один на один. Так что кроме замка Эдо, общепризнанного центра власти, политика того времени во многом делалась и в усадьбах высших чиновников бакуфу. Танума Окицугу не только не скрывал сребролюбия, но и открыто его оправдывал: “Золото и серебро — величайшая ценность, сравнимая с ценностью человеческой жизни. Жертвуя ею в обмен на возможность верно служить, человек проявляет себя с лучшей стороны. Его искренность и сила чувств тем сильнее, чем больше он жертвует. Я же тружусь ежедневно на благо своей страны. Вернувшись домой и видя многочисленные подарки, я чувствую заслуженное удовлетворение” [Домон, 1998].

Служивший в бакуфу удельный князь Ии Наохидэ (1729–1789) в 1784 году стал главным государственным советником (тайро) и проработал в этой должности три года. Ценные подарки, которые он в течение долгого времени делал влиятельному Танума Окицугу, стали рекордными по стоимости. Ненамного уступил ему даймё по имени Датэ Сигэмура (1742–1796) из княжества Сэндай, с юности одержимый идеей служебной карьеры и признания. В фамильной хронике клана Датэ сохранились записи о том, что этот “герой среди сторонних князей” (тодзама даймё) потратил на подарки Танума огромные деньги, и даже не ради назначения на должность, а только для повышения служебного ранга.

Справедливости ради следует сказать, что Танума не был заурядным взяточником, думавшим только о личном благополучии. Он имел собственные представления о благе страны и действительно много работал. Благодаря его усилиям в Японии появились обширные плантации сахарного тростника и женьшеня. Прежде сахар и женьшень импортировали из Китая, расплачиваясь за них драгоценными металлами. Уже при Танума лекарственные препараты на основе женьшеня и сахар стали доступны не только воинской элите, но и людям из низших сословий.

Богатые подношения, которые делали князья чиновникам бакуфу, объяснялись не только корыстолюбием последних; существовали и более глубокие причины. Токугава Иэясу в первые десятилетия после победы в битве при Сэкигахара опасался, что бывшие противники, богатые феодалы из Западной Японии, могут составить заговор против нового сёгуната, возникшего на востоке страны. Тем более что они могли сплотиться вокруг молодого Тоётоми Хидэёри, сына недавнего правителя Японии, которому служил сам Иэясу. Поэтому первый сёгун Токугава считал одной из своих главных задач максимальное снижение финансовых возможностей удельных князей. Для этого были хороши все средства. Перевод из одной провинции в другую, конфискации земель за малейшие нарушения, система “вахтовой” службы в столице с элементами заложничества стали главными инструментами политики Токугава. С другой стороны, Иэясу опасался усиления политического влияния богатых князей и ревностно следил за тем, чтобы власть и деньги не концентрировались в одних руках. Этот принцип он формулировал по-восточному цветисто: “Цветы и плоды в одни руки не давать”. Поэтому жалованье даже высших чиновников бакуфу не шло ни в какое сравнение с доходами богатых удельных князей. Нетрудно догадаться, кто кому давал взятки: сравнительно небогатые чиновники богатым князьям — или наоборот. Эту особенность эпохи отмечал философ Дадзай Сюндай (1680–1747) в своих “Экономических записках”: “С годов правления Кэйтё до эпохи Канъэй (1596–1644 гг. — А. П.) все делалось для того, чтобы усилить удельным князьям бремя затрат и лишить их возможности вступить в заговор. В этом состояла главная задача бакуфу. Поэтому дорогие подарки удельных князей госсоветникам считались символом лояльности, и их брали с легким сердцем” [Домон, 1998].

Так что не один Танума Окицугу полагал подношения начальству делом хорошим и морально оправданным.

Третью группу составляли удельные князья, которые до 1600 года по богатству и влиянию не уступали Токугава Иэясу, но в битве при Сэкигахара сражались против него и после поражения отошли на второй план. Их называли “сторонними князьями” (тодзама даймё) — так в XIV веке именовали тех, кто не поддерживал тогдашних сёгунов. Впрочем, к концу правления Токугава “сторонние князья” хотя и уступали по богатству родственникам сёгуна, однако намного превосходили “потомственных вассалов”: годовой доход свыше 200 тысяч коку риса имели 6 из 23 родственных кланов и только 2 из 145 кланов фудай даймё. А среди 98 “сторонних князей” очень богатых кланов было 14 [Танно Акира, 2010]. Что подтверждает: сёгунат следовал постулату Токугава Иэясу о несовместимости большого богатства с большой властью.

Участники ритуальных церемоний в замке Эдо располагались строго по рангу. Существовало семь уровней приближенности к правителю, и каждому уровню соответствовало специальное место. Ритуал был придуман так, что каждый участник церемонии остро ощущал свою полную зависимость от аппарата власти. Василий Головнин писал: “Не все владетельные князья имеют одинаковые права и преимущества; некоторые из них пользуются большими привилегиями, а другие меньшими. Различие в преимуществах не токмо заключает в себе важнейшие предметы, но и простирается на самые малости относительно церемонии и этикета”.

Жители Востока вообще мастера ритуала, и японцы — не исключение. Во время аудиенций князья приветствовали сёгуна общепринятым способом — по знаку чиновника протокольной службы по очереди падали ниц перед возвышением, на котором восседал военачальник, наполовину скрытый бамбуковой занавеской. Увидеть его лицо было невозможно, однако голову все равно никому поднимать не разрешалось. Если это вдруг происходило, служба тайного надзора удаляла нарушителя из зала и держала несколько часов в замке, прежде чем разрешить вернуться домой. Каждое посещение замка Эдо ясно давало понять удельному князю, каково его место в пирамиде феодальной власти.

Князья во время службы в столице часто бывали в замке. Кроме установленных сёгунатом многочисленных праздников, они должны были посещать официальные приемы. Их устраивали три раза в месяц (1-го, 15-го и 28-го числа). Приемы были обязательными для всех князей, находившихся в то время в Эдо. Участие в приемах князья старались совместить с решением текущих вопросов через госсоветников. Во время столичной службы даймё посещали замок в среднем каждые два-три дня.

Кортеж князя перед замком Эдо. Источник: RE

Сбор на сёгунскую аудиенцию обычно назначался на десять утра, и к этому времени к замку съезжались удельные князья. Попасть в замок можно было только через ворота Отэмон или Ути сакурадамон. Перед воротами князья выходили из паланкинов и с оговоренным заранее числом сопровождающих (оно ограничивалось внутренним распорядком) входили в замок. Большая же часть княжеского эскорта оставалась ждать за воротами, поэтому в дни церемоний перед замком собиралось множество самураев.

Столичный образ жизни удельных князей в корне отличался от домашнего. Даже небогатые кланы считали для себя обязательным иметь в провинции солидную, хорошо укрепленную и обустроенную усадьбу, которую можно было бы назвать словом сиро (замок, крепость). Именно в таком месте надлежало жить хозяину провинции. В столице же многие даймё располагались вместе с семьями в довольно скромных усадьбах. Размер усадьбы зависел от княжеского дохода и регламентировался бакуфу. Князья несли службу в столице и следили за ходом дел на родине, оставленной на попечение вассалов. Голод, крестьянские выступления, другие неурядицы были чреваты наказанием за дурное управление.

В первой половине XVII века число не занятых на службе воинов (ронин) продолжало неуклонно расти. Насильственное объединение страны, начатое Ода Нобунага, продолженное Тоётоми Хидэёси и завершенное Токугава Иэясу, лишило массу самураев привычного занятия. Победив в сражении при Сэкигахара, Иэясу конфисковал земли у 88 воевавших против него удельных князей. Его сын и внук продолжили начатое, лишив землевладений еще 66 даймё.

В период междоусобных войн бойцы из проигравших кланов теряли место службы и становились вольнонаемными. Однако в то время на ратный труд был устойчивый спрос, дававший ощущение перспективы: храбрый воин мог отличиться в бою и разбогатеть, получив от сюзерена земли. А в мирное время воинам приходилось полагаться на второстепенные для них знания и навыки, которых в XVII веке для благополучия явно недоставало. Неудивительно, что в то время самурайская молодежь мечтала о сражениях и победах.

По мере объединения страны воинские отряды укрупнялись, мелкие местные группировки попадали в зону влияния крупных и поглощались ими. Эти группы, в свою очередь, вливались в более крупные формирования, возглавляемые историческими союзниками сёгуна и его приближенными. Те, кто по разным причинам оказывался вне этого процесса, собирали собственные отряды и занимались разбоем.

Таким образом, битва при Сэкигахара (1600) разделила все самурайское воинство на две части: победителям достались власть и сопряженная с ней полная профессиональная занятость, а проигравшие потеряли все и стали резервом временной рабочей силы. Причем в основном силы военной, поскольку мирными навыками потомственные самураи тогда еще не обладали — они и грамотой-то не всегда владели. Их отношение к новому режиму тоже было вполне однозначным. Эта оставшаяся на обочине довольно мощная сила была хоть и разрозненной, но вполне способной испортить настроение победителям из лагеря Токугава.

Особенно трудно было поначалу, сразу после Сэкигахара. На дорогах грабили всех подряд, да так часто, что Иэясу решил назначать вознаграждения за информацию о разбойниках и помощь в их поимке. Одним из первых на этот призыв откликнулсяронин по имени Косаки Дзиннай, самурай с богатым боевым опытом, выходец из провинции Симоса (префектура Тиба). Настоящей фамилии у него не было: Косаки — это название местечка, где он родился. Дзиннай заявил, что с помощью властей готов извести крупнейшую в округе банду, возглавляемую разбойником по имени Фума Котаро. Под его началом находилось около 2 тысяч боевиков, целая армия, а сам Котаро был потомственным вассалом клана Ходзё, профессиональным ниндзя и отчаянным головорезом. Дзиннай дал понять, что ему про разбойника многое известно, получил от сёгуната благословение и возглавил борьбу с незаконным вооруженным формированием. Она увенчалась успехом — в 1603 году Фума Котаро схватили и публично казнили. Заодно окрестности замка Эдо освободили и от мелких разбойников.

Заслуги Дзиннай получили достойную оценку, о них упомянули в хронике годов правления Кэйтё (Кэйтё кэммонсю)[21]. Он получил от Иэясу земли, усадьбу и зажил как уважаемый человек из воинского сословия. Прошло несколько лет, и вместо прежних разбойников появились новые. Когда их ловили, то на пыточных допросах они один за другим признавались, что служат знатному господину по имени Косаки Дзиннай. Тут у чиновников бакуфу появились сомнения насчет того, кто кого использовал. Дзинная взяли под стражу и 12 августа 1613 года после традиционного провоза по городу казнили на кресте. О его целях и мотивах в хронике ничего не сказано, хотя было бы любопытно узнать, зачем богатому и знатному грабить. Может, человек просто не смог отказаться от дела всей своей жизни, пришедшейся на переходный период между военным и мирным временем?

В Японии преступников к лику обожествляемых предков обычно не причисляют, но для Дзинная почему-то сделали исключение. В столичном районе Асакуса есть храм, где, по утверждениям знающих людей, обращенная к нему молитва помогает в борьбе с недугами.

В первой половине XVII века жизнь Японии была неспокойной и суровой. Едва начавшие формировать династию три первых сёгуна Токугава правили жестко и не церемонились даже с соратниками. Конфискации земель, переназначения и взыскания удельным князьям, хатамото следовали одно за другим. Число ронинов, как и разного рода инцидентов, быстро росло, а одновременно росло недовольство силовой политикой сёгуната. Протестные настроения особенно усилились при третьем сёгуне Иэмицу (1604–1651), который правил 27 лет и стал рекордсменом по числу санкций против удельных князей. К концу его правления число ронинов в стране приблизилось к полумиллиону, это была огромная армия. Иэмицу умер в 1651 году, его преемником стал малолетний Иэцуна (1641–1680). За мальчика правили советники, и власть несколько ослабела. Недовольная часть самурайства решила, что пора действовать.

Юи Сёсэцу (1605–1651) с молодых лет изучал военное дело, а потом преподавал его в собственной школе. В лучшие годы в ней насчитывалось до 3 тысяч учеников — в основном сыновей удельных князей и хатамото. Имя Юи Сёсэцу было широко известно в воинских кругах. Несмотря на хорошую репутацию и глубокие знания, на службу в бакуфу его не брали. И не только его одного: многие из бывших учеников Сёсэцу тоже оставались не у дел. Неудивительно, что во главе заговора оказался этот известный и понимающий в военном деле человек. Его поддержали 2 тысячи единомышленников. План составили по всем правилам военного искусства: сначала захват правительственного оружейного склада и его подрыв; затем одновременный поджог столицы с разных сторон и всеобщая паника. Во время пожара заговорщики должны были проникнуть в замок Эдо под видом свиты родственника сёгуна и нейтрализовать малолетнего Иэцуна. Одновременно должны были вспыхнуть восстания в главных замках Киото и Осака с последующим их захватом. Особое внимание — замку Сумпу, где хранились большие богатства. На них заговорщики планировали нанять армию безработных самураев и усилиться до полной непобедимости. Конечная цель заговора — свержение сёгунов Токугава и установление новой власти, более внимательной к нуждам воинской элиты.

План был хорош, но сорвался. Незадолго до начала восстания, назначенного на 29 июля, в сёгунат начали поступать донесения от соглядатаев и сочувствующих. Двадцать третьего июля был схвачен один из руководителей заговора Марубаси Тюя, отвечавший за восстание в столице. Весть о провале вынудила Юи Сёсэцу выступить раньше времени, и 25 июля он захватил замок Сумпу. Но вскоре его окружили превосходящие правительственные силы, и он покончил жизнь самоубийством. Заговор провалился. Уцелевших участников казнили, а написавших донесения приняли на государственную службу.

Сёгунат сделал выводы: политика в отношении воинской верхушки и правила наследования смягчились, а создание рабочих мест для самурайского сословия стало одной из важных задач бакуфу на все последующие годы.

Впрочем, в лагере победителей тоже были проблемы. Продолжительность жизни представителей воинского сословия медленно, но верно росла. Глава клана уходил в отставку в 60 лет. По статистике, в крупных кланах на место главы претендовало 1,5 наследника [Муракоси, 2001]. Это только из числа родных детей, не считая приемных, которые нередко оказывались более подходящими кандидатами на руководящую должность. В условиях нарастающей нехватки должностей для руководящего и направляющего сословия стал меняться механизм отбора и назначения — в сторону усложнения процедуры и ужесточения требований. Когда претендентов больше, чем вакансий, это вполне естественно. Так исторически сложившаяся ситуация начала уже в XVII веке формировать порядок отбора, который принципиально не очень отличается от современного. Возможно, в этом еще одна не очень заметная на первый взгляд причина успешной модернизации XIX века и быстрого восстановления Японии после Второй мировой войны.

В январе 1695 года главой ничем не примечательного воинского клана Асахи в княжестве Овари (префектура Аити) стал молодой Асахи Бундзаэмон (1674–1718). В бытность свою руководителем он ничем особенно не отличился. Но была у него страсть к бытописательству, благодаря которой он и вошел в историю. Овладев грамотой, в 1691 году он начал вести дневник, в котором подробно описывал события личной жизни и жизни семьи. Бундзаэмон умер в 1718 году в возрасте 44 лет, и дневник он вел до последнего дня, то есть в течение 27 лет. Всего получилось 72 тома. Впоследствии дневник был опубликован и стал важным источником сведений о той эпохе.

Среди прочего Бундзаэмон подробно описал и процедуру своего назначения на должность. Сначала наследнику пришлось потратить несколько лет на то, чтобы убедить отца уйти на заслуженный отдых. Тот долго не соглашался, но в конце концов уступил и в июле 1693 года написал прошение об отставке. На рассмотрение его в бакуфу ушло восемь месяцев, и в марте следующего года отставку одобрили. Еще полтора года потребовалось, чтобы подготовить и утвердить документы о наследовании. В декабре 1695 года соответствующее разрешение бакуфу было получено, и в январе следующего года прошла церемония, ознаменовавшая смену поколений в клане Асахи. Стандартный процесс рассмотрения и утверждения в должности без особых задержек занял более двух с половиной лет.

Длительная изоляция привела Японию к любопытным новшествам, в том числе в системе найма и графике работы чиновников. Большинство тех, кто служил бакуфу, работали посменно: месяц — работа, месяц — отдых. Эта система так и называлась — помесячная служба (цукибансэй). Так же посменно, год через год, удельные князья несли службу в столице.

На заслуженном отдыхе

Объем трудовой повинности (тэнка бусин) удельных князей зависел от размера и богатства княжества. Токугава Иэясу в свое время ввел норматив “один работник с каждой тысячи коку риса”, то есть княжество с минимальным годовым доходом 10 тысяч коку риса (1500 тонн) было обязано выделить десять работников. Княжеств с годовым доходом менее 10 тысяч коку просто не было. Однако по мере того, как объем работ увеличивался, норматив все чаще стали превышать. Бывало, княжествам приходилось давать одного работника с каждых десяти коку, то есть предоставлять бакуфу в тысячу раз больше людей, чем положено. Понятно, как это сказывалось на местных бюджетах. В 1656 году было решено радикально перестроить столичный замок Эдо. Эта трудовая мобилизация стала одной из самых масштабных и вылилась в настоящее испытание для княжеств. Ее провели из расчета один работник на каждые сто коку риса [Судзуки, 2004]. А вскоре после окончания работ, в 1657 году, замок был уничтожен пожаром.

Трудовую мобилизацию практиковали не только в столице. В Киото, Осаке, Нагоя, в крупных замках Фусими, Такада их тоже регулярно объявляли. Стремясь сберечь трудовые ресурсы своего княжества, удельные князья максимально использовали заезжую рабочую силу — вольнонаемных самураев и беглых крестьян. Их прошлым особо не интересовались, требуя лишь неукоснительного выполнения условий, которые предъявлялись к “порученцам их превосходительства”.

Трудовые мобилизации не были изобретением Токугава; их широко практиковал в свое время Тоётоми Хидэёси. И Токугава Иэясу вместе с Маэда Тосииэ (1539–1599), вторым по значению союзником и вассалом Хидэёси, в 1580-1590-х годах по приказу последнего самолично активно участвовал в строительных и хозяйственных работах. Так что организационные навыки у него были. В своем завещании Иэясу дальновидно прописал: “В случае если большой даймё совершит проступок, требующий взыскания, то, поскольку он не может быть наказан лично, следует на него наложить пеню — например, заставить соорудить какую-либо общеполезную постройку” [Венюков, 1871].

Потребность в “общеполезных постройках” у власти была всегда, поэтому со временем ждать проступков перестали. Трудовая мобилизация изменила характер поручений, но не суть отношений между сёгуном и удельными князьями — она по-прежнему заключалась в службе и личной преданности.

Когда сёгун умирал и его сменял новый правитель, все даймё должны были лично засвидетельствовать ему свою преданность. В ответ сёгун рассылал им верительные грамоты (атэбуми), подтверждающие право на управление княжествами. На рассылку уходило обычно несколько лет. Грамоты были стандартными и различались только именем адресата.

При смене власти в удельном княжестве кандидатура нового хозяина утверждалась сёгуном. Для этого следовало сначала отослать в столицу свидетельство о смерти предыдущего удельного князя и выдержать срок официального траура. Затем в бакуфу отправлялось письмо с указанием имени вероятного преемника, и с некоторой задержкой, обусловленной этикетом, он выезжал туда сам для введения в права наследования. Обычно на все это уходило два-три месяца, но иногда процедура так затягивалась, что и преемник успевал отойти в мир иной, не получив пост.

В конце XVII века в небольшом княжестве Мацуяма, в провинции Битю (современная префектура Окаяма), правил даймё по имени Мидзуноя Кацуёси (1663–1693). В 1693 году князю исполнилось 30 лет, и, поскольку законных наследников у него еще не было, он решил усыновить дальнего родственника. К октябрю 1693 года определили кандидатуру преемника. И тут князь, не отличавшийся крепким здоровьем, умер. Пока шла переписка с сёгунатом и траурные мероприятия, в ноябре того же года заболел и умер 13-летний приемный сын — тот самый дальний родственник, не утвержденный еще в правах наследования. Лишившийся главы клан спешно подобрал другого наследника — сына одной из княжеских наложниц — и объявил преемником его. Но нет: согласно закону, наследника должен был назначить действующий глава семьи, будучи в здравом уме и твердой памяти. А поскольку этого сделано не было, земли княжества были конфискованы. Сёгун мог взять их себе или передать другому клану, более аккуратному в делах наследования. Однако Мидзуноя Кацуёси имел хорошую родословную и ранг хатамото, поэтому сёгунат пошел на компромисс: младшему брату умершего князя в праве наследования отказали, но сохранили за ним ранг хатамото и небольшую часть земель с доходом в 15 раз меньше прежнего.

Спустя четыре года после падения клана Мидзуноя в похожую ситуацию попал клан Мори, владевший княжеством Цуяма (провинция Мимасака, современная префектура Окаяма). Князья Мори были раза в три богаче Мидзуноя. Тогда во главе клана стоял Мори Наганари (1671–1697). Своих детей он тоже не имел, поэтому взял на воспитание родственника и заблаговременно, с соблюдением правил, назначил его преемником. Наганари тоже рано умер, в 26 лет. Через положенное время молодой наследник Сэки Моротоси отправился в столицу за подтверждением полномочий, но в пути впал в нервное расстройство и потерял рассудок. Поскольку другого дееспособного наследника не было и назначить его не представлялось возможным, сёгунат конфисковал земли княжества. За кланом Мори сохранили титул даймё и наделили владениями с годовым доходом в 8 раз меньше прежнего.

Постоялый двор Накаи на тракте Накасэндо. Источник: MR

По пути следования даймё останавливались только в гостевых домах солидных людей — сельских старост или крупных купцов, которые пользовались доверием бакуфу. Князю отводили лучшую усадьбу (хондзин), его приближенные располагались по соседству в домах чуть похуже (ваки хондзин). Крупные постоялые дворы (в других князья не останавливались) на основных трактах представляли собой небольшие городки в несколько десятков строений, вытянувшиеся вдоль дороги. В каждом городке было несколько стоящих чуть в стороне от главного тракта домов, которые предназначались для князей и их приближенных. К ним вела специальная дорога. Во дворе такой усадьбы разбивали небольшой сад. Низшие чины княжеского каравана размещались в домах еще проще, но тоже не в обычных гостиницах, чтобы не смешиваться с простолюдинами. На заурядный постоялый двор могли послать в случае крайней необходимости только рядовых воинов. Перечень населенных пунктов, где даймё ночевал по дороге в столицу и обратно, определялся заранее и также утверждался бакуфу.

Хозяйственная служба князя брала с собой казну, выделенную на его столичную жизнь в течение года. В путь-дорогу брали с собой врачей, поваров, прислугу, а также хозяйственный обоз со всем необходимым. За несколько недель в пути всякое может случиться. Люди военные, поэтому на случай непредвиденных инцидентов от каждого места ночевки заранее прокладывались отходные маршруты, по которым караван, разбившись на группы, должен был добираться до ближайшего пункта сбора. Определялись расстояния до этих пунктов. Все это можно видеть на сохранившихся маршрутных листах того времени.

Вот обычный бюджет княжеского каравана, возвращавшегося в 1812 году из столицы в уже упоминавшееся княжество Тоттори:

• жалованье вассалам — 847 рё;

• транспортные расходы — 492 рё;

• закупки — 387 рё;

• переправы — 134 рё;

• ночевки — 97 рё.

Итого: 1957 рё за 22-дневный переход [Дайэдо, 2007].

В большинстве княжеств расходы, связанные со службой и проживанием князя в столице, вместе с транспортными издержками превышали половину годового дохода. Сёгунат справедливо полагал, что чем меньше у князей свободных денег, тем больше у них забот и меньше тайных мыслей в голове. Уже некоторая гарантия от заговоров.

Особенно большие расходы по организации столичной службы несли западные княжества островов Кюсю и Сикоку. Их люди сначала добирались морем до Осаки, а потом уже пешим строем по тракту Токайдо шли на восток, в столицу. Прибывать в Эдо морем запрещалось. Тяжелее всех приходилось княжеству Сацума, удаленному от столицы на 1,5 тысячи км. Дорога в один конец занимала до полутора месяцев. Таким образом, сацумские князья ежегодно проводили в пути три месяца. Некоторые даймё по дороге любили заглянуть в Киото, но не все на это отваживались: сёгунат не поощрял самовольные визиты в императорскую столицу. А чтобы получить разрешение бакуфу, нужно было по-военному четко обосновать цели и задачи этого маневра.

В походе действовали особые правила. В столицу вело пять основных трактов, по которым в конце марта — начале апреля двигались в обе стороны княжеские караваны. Произвольно ускориться или, наоборот, замедлиться было нельзя: спереди и сзади на почтительном расстоянии следовали другие процессии. Проходя через чужие владения, князья обменивались приветствиями с хозяином. Некоторые князья держали на границах своих владений специальные отряды, которые встречали караваны на въезде в княжество и сопровожали их до последнего пункта назначения. На въезде и выезде из лежащих на пути каравана населенных пунктов вестовые местного князя заранее устанавливали таблички, извещавшие население о том, что в такое-то время здесь пройдет кортеж такого-то удельного князя, а после его прохождения снимали. В дороге требовалось соблюдать походный порядок, не поддаваться на возможные провокации противников местного князя, терпеть, что бы ни случилось, избегать конфликтов, помня о конечной цели похода — организованно и без происшествий добраться до столицы.

Апогеем был торжественный въезд в Эдо. На последнем привале отряд приводил себя в порядок. При въезде в столицу знаменосцы, копьеносцы и специально обученные пехотинцы устраивали демонстрацию боевого мастерства — нечто наподобие современных парадов, только в меньшем масштабе. В крупных кланах для этого держали “роты почетного караула”. Однако их содержание обходилось недешево, и небольшие княжества нанимали в столице отряды на один парад. Специально обучавшиеся этому самураи так зарабатывали на жизнь, и платили им очень неплохо. В Эдо большой известностью пользовался отряд “парней из Акацука” (Акацука якко) — одна из наемных групп, специализировавшихся на прохождении маршем по городским улицам. Посмотреть на эти упражнения собирались многие. При прохождении кортежа все присутствующие должны были выказать ему уважение: самураи приседали на корточки, а простолюдины припадали к земле в общепринятой позе почтения догэдза, касаясь земли коленями, ладонями и лбом. Особое внимание привлекали караваны князей Маэда из провинции Кага и Хосокава из Кумамото — двух богатейших кланов страны. Впрочем, тем же указом бакуфу от 1721 года эту самодеятельность прекратили, запретив князьям включать посторонних лиц в походные порядки.

Иногда такие представления, но только собственными силами, княжеские караваны устраивали при прохождении через крупные населенные пункты. На европейский взгляд, они выглядели комично. Энгельберт Кемпфер, сугубо гражданский человек, называл их “пляской”:

Еще страннее и смешнее шуточная пляска, в которую пускаются носильщики пик, зонтиков, шляп, сундучков и все ливрейные лакеи, когда проходят по значительному селению или городу или когда проходят мимо свиты другого князя или вельможи. При каждом шаге они поднимают ногу до самой спины, протягивая руки перед собой как можно дальше, и становятся в такое положение, как будто хотят плавать по воздуху. В то же время, соображаясь с прочими своими движениями, они потрясают пиками, шляпами, зонтиками, сундучками, корзинами и всем, что у них в руках [Зибольд и др., 1999].

Выезд сёгуна

Во время годовой службы при замке Эдо выездов и перемещений по столице тоже было достаточно. Помимо своих служебных обязанностей, князья должны были одиннадцать раз в году совершать ритуальные паломничества в синтоистские храмы для участия в церемониях, связанных с семейными юбилеями сёгуна или праздниками храмов, которым он покровительствовал. Только в начале года таких посещений было три: 3, 5 и 11 января. В столице одновременно находилось на службе не менее ста удельных князей, поэтому массовые церемонии с их участием превращались в грандиозные мероприятия.

Когда сёгун выезжал за пределы замка, принимались особые меры предосторожности. Простые смертные не имели права не только видеть сёгуна, но и находиться рядом с ним. Кроме того, во избежание пожаров за сутки до следования сёгунского кортежа по всему маршруту запрещалось разводить открытый огонь. Жившие на этих направлениях горожане в такие дни переходили на особый режим питания, всухомятку. Чаще всего сёгуны ездили в гости к родственникам и посещали семейные усыпальницы в храмах Канъэй и Дзосё; в каждой из них сегодня покоится прах шести сёгунов Токугава. На дорогах, ведущих к этим храмам, и прилегающих к ним улицах в дни выездов запрещалась всякая торговля. Жизнь замирала перед высоким кортежем. Удельные князья со своими свитами тоже степенно подтягивались к месту ритуального действа, и на пути их следования также принимались меры безопасности. Так что жизнь японской столицы то тут, то там на некоторое время регулярно замирала, с чем горожанам приходилось мириться.

Сёгунские выезды не ограничивались столицей. Особенно много дальних путешествий правители предпринимали в XVII веке. Только в 1620–1635 годах три первых сёгуна Токугава 44 раза посетили главный храм школы Нитирэн под названием Мёкоку [Оиси, 1993]. Этот храм расположен в Осаке, а паломники отправлялись из Эдо; это 540 км, три-четыре недели в пути. В среднем три раза в год. В храмовой книге записей сохранились точные сведения об этих посещениях, включая год, месяц и число каждого визита.

Княжеская усадьба в Сацума. Источник: НА

Главной причиной частых переездов воинской элиты были переводы на новые должности и назначения в другие земли. Поэтому абсолютное большинство удельных князей было чужаками в управляемых ими провинциях. Из 260 даймё на своей малой родине хозяйничало не более десятка. Их доверенные управляющие (каро), как правило, также были “варягами” — они прибывали вместе с князем из отдаленных мест. Отсутствие связей с местным населением способствовало формализации управления и укреплению дисциплины. Князья обычно брали в жены княжеских дочерей. Выйдя замуж, женщины покидали родные края и никогда там больше не появлялись. Да и с мужем, проводившим каждый второй год в Эдо, они виделись редко. Родители князя тоже жили в столице и не могли без разрешения бакуфу съездить на родину. Так что представители воинской элиты почти никогда не жили там, где они родились и выросли.

Одним из результатов семейной жизни порознь стало то, что сыновья удельных князей от законных жен росли и воспитывались в столице, а сыновья от наложниц — в провинции. Законные сыновья закреплялись в Эдо и усваивали столичные нравы, а на малой семейной родине появлялись только после вступления в наследство. Например, известный даймё Уэсуги Ёдзан (1751–1822) впервые появился в княжестве Ёнэдзава только два года спустя после того, как сделался его хозяином. Если удельным князем становился выросший в провинции сын наложницы, он все равно регулярно ездил в столицу. Так система поочередной службы стягивала в Эдо самурайскую элиту со всех концов страны. Удельные князья и их ближайшее окружение отлично знали столичный диалект и вообще жизнь главного города. Установленная сёгунатом система власти и постоянные перемещения воинской элиты способствовали унификации методов управления и распространению информации.

Образ жизни определял особенности быта. Удельный князь жил в охраняемой усадьбе. Выезжал он и возвращался с приготовлениями и уведомлением всех постов. Нельзя было, например, выехать на встречу в чайный домик через западные ворота, а вернуться через восточные, не предупредив об этом охрану: могли и не пропустить. Случалось, охранники падали ниц и просили прощения, но не пускали без приказа непосредственного начальника, берегли его честь. А князь потом вынужден был еще и награждать стражу за бдительность. Говорят, такое случалось.

Сон удельного князя охраняли два адъютанта (косё) — наследие эпохи междоусобных войн. Или прием ванны, например. В отличие от обычных домов, в княжеских усадьбах ванные комнаты были всегда. Окажись вода горячее, чем нужно — проблема. Рядом прислуга, но напрямую к ней обращаться князю не положено — не те люди, которым дозволено общаться с даймё. И приходится князю бормотать как бы про себя: “Что-то вода сегодня горячая”. Прислуга бросается к адъютанту: его превосходительству что-то требуется. Тот получает от князя распоряжение, передает его банной прислуге, и воду доводят до кондиции. Во время трапезы только адъютант имел право подавать кушанья. Он получал их от прислуги в соседней комнате и прислуживал господину за столом.

Этот сложный бытовой ритуал сложился ко второй половине XVII века, когда в целом утвердилась система назначения удельных князей. В обращении с прислугой даймё копировали правила, по которым жил замок Эдо и его хозяин: перечень лиц, имевших право лично прислуживать сёгуну, также был ограниченным, а их обязанности и полномочия строго регламентированы. А сёгуны Токугава, в свою очередь, копировали императорский дворцовый ритуал. К тому времени прислуга императора уже несколько столетий была четко поделена на ранги, и каждый ранг имел собственное название, круг обязанностей и прав. Император мог отдать распоряжение любому придворному, но отвечать ему могли лишь те, кому было положено по рангу. Не имевшие такого права передавали распоряжение потомка богов высшей прислуге (ранг сукэ или найси[22]), и она докладывала хозяину об исполнении его поручения.

Текущими делами княжества ведали доверенные управляющие удельного князя и их прямые вассалы. Сам он принимал лишь самые важные решения и олицетворял незыблемость устоев на вверенной ему территории. Более или менее вникать в дела даймё стали только во второй половине XVIII века. Так же, как японский император олицетворял благосклонность богов к нации, сёгун служил символом могущества рода Токугава. Реализация властных полномочий была делегирована императором сёгуну, а сёгуном — государственным советникам. Эта схема воспроизводилась и в княжествах. Если же князь попадался активный, в делах толковый и сам занимался текущими вопросами, то это не всегда встречалось ближайшим окружением благосклонно; бывало по-разному.

Представление о том, что первое лицо не должно особенно глубоко вникать в текущие дела, сохраняется и в сегодняшней японской жизни. Уже в школе японские дети узнают, что премьер-министры и их кабинеты меняются часто, а страной управляет пожизненно-профессиональная бюрократия. За 66 послевоенных лет (1945–2010) в Японии сменилось 33 премьер-министра. Среднестатистический срок жизни на политическом Олимпе — два года.

Токугава правили долго, и за несколько поколений сёгунов механизм выполнения служебных обязанностей стал рутинным. Удельные князья жили по расписанию — ежедневному, месячному, годичному. В одно и то же время происходили пробуждение, подъем, завтрак, разбор дел, обед, ужин, ванна, отбой. Нарушение графика и чудачества главы клана были опасны. Все это знали, поэтому ближайших вассалов подбирали соответственно — не столько по талантам, сколько по дисциплинированности, исполнительности и стойкости к серым будням. В военном деле дисциплина превыше всего. Ритуальный этикет и сословная иерархия усугубляли обособленность в мире воинской элиты.

Удельных князей было больше 260, и все они сильно различались по доходу, увлечениям и вообще по отношению к жизни. Когда попеременная служба в столице вошла в систему и стала всеобщей, работы на всех часто не хватало. Иногда приходилось неделями, а то и месяцами ждать поручений от сёгуната. Разные князья в таких ситуациях вели себя по-разному. Легкомысленные занятия кодекс чести осуждал, поэтому многие с головой уходили в серьезные увлечения. Особенно во второй половине периода Токугава.

Удельный князь Дои Тосицура (1789–1848) возглавлял клан Кога в провинции Симоса (префектура Ибараки). На протяжении тридцати лет в свободное от службы время он рассматривал в микроскоп снежинки. Результаты своих наблюдений опубликовал в виде двухтомного научного труда (книги изданы в 1832 и 1840 годах) с описанием 200 типов снежных кристаллов. Работу разослали всем удельным князьям и ученым того времени. Личные вещи Дои Тосицура (одежда, оружие, бумага) были украшены изображениями снежинок.

Этот случай не единичен. Например, князь Мацусита Сигэцуна (1579–1627) совершенствовался в китайской пиротехнике и запуске фейерверков. Хосокава Сигэката (17201785) занимался классификацией флоры и фауны, Масияма Масаката (1754–1819) изучал насекомых, а Сатакэ Ёсиацу (1748–1785) — европейскую живопись. И так далее. По результатам всех этих научных увлечений были опубликованы книги, пополнившие тогдашние знания японцев об окружающем мире. И далеко не все читатели этих книг знали, что их авторы — не средневековые классические ученые, а современники — военачальники с титулом удельного князя и двумя мечами на поясе.

В 1590 году вслед за Иэясу в город потянулись его вассалы со своими дружинами и домочадцами. Масштабное переселение длилось несколько месяцев, и уже к концу года население города резко увеличилось, приблизившись к 300 тысячам. А спустя 130 лет оно достигло миллиона человек. После военной победы Токугава Иэясу в 1600 году его замок стал центром власти, а призамковый город Эдо автоматически превратился в административную столицу. Символом новой власти стало самое высокое здание замка Эдо — пятиярусная пагода Тэнсюкаку, в которой проводились главные церемонии годового цикла. Ее строительство было завершено при втором сёгуне Хидэтада. Прилегающие к городу земли были розданы родственникам и ближайшим союзникам. Они окружили замок Эдо поясом безопасности, сведя к минимуму риск внезапного нападения: “На шестнадцати окружающих город заставах путешественники свидетельствуются. Вооруженные сверх сабель пиками не должны быть пропускаемы. Вьюки же и телеги проезжают свободно” [Венюков, 1871].

Доля самураев в административном аппарате резко выросла, а вслед за ними в город потянулись торговцы, ремесленники и крестьяне из ближних и дальних провинций.

Пятиярусная пагода Тэнсюкаку. Ранний проект символа токугавской власти

Живший в конце эпохи Токугава писатель и драматург Нисидзава Иппо (1802–1852) на основе собственного опыта жизни в трех крупнейших городах Японии оставил современникам их краткие характеристики, опиравшиеся на три главных аспекта городской жизни — качество одежды, еды и жилья (исёкудзю). По его оценке, лучше всего люди одевались в Киото, затем в Эдо, а после Эдо — в Осаке. Самую вкусную еду готовили в Эдо, чуть хуже — в Осаке, Киото замыкал тройку. Что касается качества жилья, то здесь порядок был таким: Осака, Киото, Эдо [Нисидзава, 1850]. Современник писателя, Хиросэ Гёкусо (1807–1863) вспоминал: “В Киото люди чувствительны, в Осаке жадны, в Эдо надменны. В Киото любят город, в Осаке — богатство, в Эдо — чины” [Хиросэ, 1979].

В древности цифра 8 считалась магической, и японцы использовали ее при передаче понятия “неисчислимое множество”. Поэтому Эдо называли городом 808 кварталов, хотя уже в начале XVIII века их было в два с лишним раза больше. По той же логике Осаку называли “городом 808 мостов”, а Киото — “городом 808 храмов”.

После превращения заштатного Эдо в столицу туда потянулись умельцы всех мастей из более развитой и освоенной западной части страны. Те, кому удалось закрепиться на новом месте, основали столичные династии, следы которых и сегодня видны в мегаполисе Токио (это название Эдо получил в 1869 году). Например, торговцы из центральной части острова Хонсю (современный регион Кинки) оставили свои следы в названиях крупнейших японских универмагов. Потомки выходцев из провинции Исэ (префектура Миэ) зарегистрировали в 1886 году всеяпонскую сеть универмагов “Исэтан”. В течение всего периода Токугава торговые лавки выходцев из Исэ назывались исэя. Два других японских крупных универмага, “Мицукоси” и “Мацудзакая”, образующих с Исэтаном “большую столичную тройку”, также основаны выходцами из провинции Исэ. Основатель “Мицукоси”, торговый дом Мицуи, начал торговать в Эдо в 1673 году, а “Мацудзакая” — в 1768 году. Вероятно, именно географическое положение провинции Исэ (в центральной части острова Хонсю, между торговой столицей Осака и политической столицей Эдо) сыграло в этом не последнюю роль. Кстати, выходцы из современной префектуры Аити (столица — город Нагоя) дали не только много громких торговых имен, но и наибольшее число удельных князей: шестеро из каждых десяти даймё эпохи Токугава родом были именно оттуда.

Тунцовый аукцион на рынке в Цукидзи (2010 г.). Источник: shutterstock

Токийский рыбный рынок в Цукидзи сегодня является одной из главных достопримечательностей японской столицы. Иностранные, да и японские туристы посещают его так же часто и с таким же удовольствием, как Токийскую телебашню или “Диснейленд". Говорят, что этот рынок возник благодаря любви Токугава Иэясу к морепродуктам. Прибыв в Эдо, он распорядился переселить сюда тридцать рыбаков из-под Осаки, прежде поставлявших ему рыбу, а после сделал их официальными поставщиками своего дома. Лишний улов рыбаки продавали в центре города, возле моста Нихонбаси. Покупали у них охотно, поскольку рыбаки служили самому Иэясу. Так в Эдо появился рыбный рынок, основателем которого считается потомственный рыбак-долгожитель Мори Магоэмон (1569–1672). Его наследники продолжили семейное дело.

Со временем рынок оброс оптовиками, которые начали снабжать рыбой и морепродуктами остальное население Эдо. После 1603 года город начал быстро расти, а вместе с ним расширялась торговля дарами моря — самой лакомой частью японского меню. Наш наблюдательный соотечественник писал:

Море ничего не производит такого, чего бы японцы не ели: всякого рода рыба, морские животные, раковины, растения морские, трава, растущая на каменьях, — все это употребляется ими в пищу… Особливо они искусны в рыбной ловле и занимаются оною с великим прилежанием [Головнин, 1816].

Довольно скоро рыбный рынок в Эдо стал самым крупным и самым известным в стране и никогда это звание уже не упускал. После разрушившего город землетрясения 1923 года он переехал в район Цукидзи, где находится и поныне. Это крупнейший рыбный рынок мира, на котором продается все. Бал здесь правит тунец, считающийся в Японии самой вкусной рыбой из всех, обитающих в океане. На рынке в Цукидзи время от времени продаются гигантские рыбины, каждая из которых стоит дороже самого дорогого мерседеса.

Примерно в то же время и по такой же схеме для замка Эдо был назначен поставщик овощей — его звали Кацугоро. В начале XVII века вокруг его овощной лавки в районе Канда возник городок из лавок 150 оптовых торговцев. Но, в отличие от рыбного, овощной рынок Эдо не сумел удержать монополию и к середине XIX века под напором конкурентов сошел со сцены.

Семья горожанина. Источник: НА

Вслед за торговцами и ремесленниками на столицу двинулись синтоистские и буддийские священники. Рядом с властью и при большом скоплении публики религиозное просвещение шло веселее. Следуя давней императорской традиции, сёгунат ввел систему покровительства храмам. Одни храмы пользовались его прямой поддержкой, а другим было назначено по 4–5 покровителей и спонсоров из числа удельных князей.

Атмосфера города быстро менялась. Те, кто жил в Эдо изначально или переехал туда в начале XVII века, начали осознавать себя столичными жителями. К провинциалам, приезжающим в новую столицу на заработки, они относились свысока. Те устраивались как умели, и счастье, если по унаследованной специальности. Из княжества Кага (территория современных префектур Исикава и Тояма) приезжали плотники, а около 90 % столичных банщиков были выходцами с полуострова Ното (те же префектуры Исикава и Тояма). По мнению историков, и сегодня семеро из каждых десяти владельцев общественных бань родом оттуда же [Хонда, 2008]. Почетную вторую строчку в списке профессиональных банщиков столицы занимали уроженцы префектуры Ниигата. Однако с течением времени работа по специальности становилась для приезжих все менее доступной — в столице сложились профессиональные династии и вертикальные связи. Постоянно требовались только поденщики на самую незатейливую работу. К 1880 году городских профессий насчитывалось 350 [Оги, 1983], что дает некоторое представление о ремесленном многообразии в столице.

Приезжих брали на работу по контракту, на определенный срок — обычно на три-шесть месяцев. Крестьянам из глубинки, закончившим полевые работы, это было удобно. Многие привыкали к столичной жизни, и после окончания срока контракта далеко не все стремились во что бы то ни стало вернуться к родному очагу — особенно вторые-третьи сыновья, которым на наследственное ремесло рассчитывать не приходилось. Заработав немного денег и присмотревшись к жизни богатых, они оставались в столице и кормились как могли — кто честным трудом, кто нет. Некоторые подворовывали или подыскивали ворам жертвы. Многие самурайские семьи из соображений престижа не доносили о кражах: сёгуны требовали от воинской элиты хозяйственности и порядка в делах. Как признаться без потери лица, что у тебя из-под носа увели кусок шелка? Воры пользовались тем, что понятие сэкэнтэй (озабоченность тем, “что люди скажут”) не поощряла публичности в семейных делах. Не все, конечно, шли этим путем, но отток крестьянского населения из прилегающих к столице деревень стал таким, что Мацудайра Саданобу (1758–1829) сделал этот вопрос одним из главных пунктов масштабной административной реформы 1790-х годов. Согласно записям, в сельских районах, прилегающих к Эдо и Осаке, недоставало около 1,5 миллиона крестьянских душ, числившихся в регистрационных книгах [Хонда, 2008].

Врач с ящиком лекарств на вызове к больному. Источник: НА

Поскольку трудовая миграция в Эдо росла как снежный ком и причиняла серьезное беспокойство, с ней надо было что-то делать. Уже в 1609 году указом бакуфу (Иккиори кинсирэй) в городе была запрещена сезонная работа по найму. Это нанесло удар прежде всего по безработным самураям и крестьянам, занимавшимся сезонной торговлей вразнос — именно они доставляли наибольшие хлопоты городским властям.

Согласно указу, приезжие в столице могли наниматься на работу на срок не более одного года. В Киото работников долгое время нанимали 2 февраля. В Эдо до 1668 года также ждали этой даты, а затем передвинули срок на 5 марта, и уже не меняли до конца правления бакуфу. К марту все должники обязаны были рассчитаться за оказанные услуги рисом прошлогоднего урожая и подвести черту перед началом нового финансового года, как сказали бы сегодня. Указ распространялся на всех неквалифицированных работников (носильщики, уборщики, прачки, кухонные работники и т. д.); обладателей специальных знаний и навыков (таких как ремесленники или врачи) он не касался.

Таким образом задолго до появления современной контрактной системы найма японцы ввели ее основные элементы на государственной службе и для регулирования временного найма во всех крупных городах страны. Причем годовой контракт заключался с работниками всех уровней и сословий, от удельных князей до городских прачек. Сложившаяся в эпоху Токугава система найма сумела пережить тектонические потрясения реформ Мэйдзи и сохранить свои основные черты. В ходе этих реформ начало года передвинули с начала марта на месяц вперед, и с тех пор Япония вот уже полтора столетия неизменно начинает новый финансовый, учебный, производственный и вообще какой угодно год (кроме календарного) не 1 января, а 1 апреля. Вероятно, свой вклад в поддержание токугавской традиции внесла и привычка любоваться сакурой, цветение которой волной прокатывается по стране с юго-запада на северо-восток именно в апреле. Словно говоря жителям Японских островов: зацвела сакура — пора начинать новую жизнь.

Но вернемся в XVII век. Растущая трудовая миграция обусловила появление рекрутинговых фирм (хитоядо, хиёдза). Они набирали иногородних, желающих подработать в столице на поденной основе, и становились их гарантами. Не бесплатно, конечно. С середины XVII до середины XVIII века цена этой услуги выросла с 20 до 48 медных мон [Судзуки, 2004], что говорит об умеренной инфляции и поступательном развитии токугавской экономики. Длительный наем неквалифицированных работников в принципе не поощрялся — во избежание установления между ними и хозяином сюзеренно-вассальных отношений, которые считались привилегией правящего сословия.

Татуированные поденщики. Источник: NC

Контроль в сфере трудовых отношений постоянно ужесточался. В 1653 году для поденных рабочих были введены специальные лицензии, в которых следовало указывать сословное происхождение. Поначалу лицензирование шло ни шатко, ни валко, но после грандиозного пожара 1657 года всех незарегистрированных поденщиков было велено выявить и примерно наказать. Спустя еще два года такую же систему лицензирования ввели и для торговцев вразнос. Ужесточение контроля над приехавшими на заработки преследовало единственную цель — снижение уровня преступности, в первую очередь числа поджогов, в которых часто оказывались замешаны совершенно не известные городским властям люди.

Затем правительство взялось за самих рекрутеров. Памятуя о том, что лучшая форма ответственности — групповая, все рекрутинговые фирмы в 1710 году объединили в профессиональную гильдию. В нее вошло около 400 человек. Гильдия просуществовала до конца правления Токугава. В 1840 году в японской столице трудилось более 35 тысяч только зарегистрированных приезжих.

В столице эти люди жили в окружении таких же провинциалов, не смешиваясь с аборигенами и сохраняя привычный уклад. На фоне роста числа приезжих, которых коренные эдосцы презрительно называли мукудори (деревенщина), и во многом по контрасту с ними в столице постепенно начал складываться образ коренного местного жителя, гордившегося географической близостью своего жилья к замку Эдо (сёгун но охидзамото — у сёгунского колена) и своей службой правителю. Этот образ полностью сложился примерно к середине XVIII века. Коренные жители столицы называли себя эдокко (дитя Эдо). Впервые это слово встречается в комедийной пьесе 1771 года “Столичный житель и в соломенных сандалиях гремит” (Эдокко но варадзи о хаку рангасиса), высмеивающей непоседливый и беспокойный характер людей, населяющих этот город. Это было время возвышения сановника Танума Окицугу, эпоха богатства и мздоимства на всех уровнях, время осознания того, что Восточная столица сравнялась с Западной и обрела новые культурно-психологические черты, не свойственные Киото и Осаки. Японский драматург Санто Кёдэн писал в 1787 году, что настоящий эдокко “воспитан в богатстве и роскоши, недолюбливает власть и обмывает новорожденного проточной водой”[23]. Этими качествами он и отличался от приезжавших на сёгунскую службу провинциальных самураев, а также переехавших в Эдо выходцев из других местностей.

Словом эдокко с гордостью называли себя те, кто родился и вырос в центральных районах столицы, прилегавших к замку сёгуна. Их высокомерное отношение к прочим горожанам опиралось на высокое происхождение и / или богатство родителей. Коренными эдосцами называли себя не только потомственные самураи, но также дети и внуки разбогатевших в столице купцов из Осаки или Исэ. А главные качества, которые помогли им добиться здесь успеха, со временем стали считаться отличительными чертами столичного жителя, которыми тот по праву гордился. “Неуемная натура” (ики) и “несгибаемый характер” (хари) — так называли эти качества сами эдосцы. Впрочем, по-настоящему гордиться, даже кичиться этими качествами эдосцы начали позднее, в начале XIX века, когда вокруг них сложились мифы и легенды, а история накопила достаточно примеров, которыми, слегка приукрасив, эти мифы можно было проиллюстрировать. Да и приезжие уже во втором-третьем поколении начинали считать себя коренными эдосцами и охотно эти легенды поддерживали.

Однако чем многочисленнее элита, тем она разборчивее. Со временем стали различать три категории эдокко: 1) самые что ни на есть коренные — те, у кого оба родителя появились на свет в Эдо; 2) “коренные наполовину” (мадара) — те, у кого столичным происхождением мог похвастаться только один из родителей; 3) “деревенские коренные” (инакакко), у которых оба родителя родились не в столице. В 1830-х годах эти категории уроженцев Эдо составляли соответственно 10, 30 и 60 %. Не обделенные чувством юмора жители Осаки замечали по этому поводу, что отличительные черты вообще всех осакцев присущи лишь горстке коренных эдосцев.

На пяти главных трактах за пределами столичной городской черты разрешалось передвигаться в наемных паланкинах, но в самом городе они были запрещены. Так же были организованы перевозки в Киото и Осаке. В указе 1665 года бакуфу напомнило хозяевам ближайших к городской черте постоялых дворов об их особой ответственности. В дальнейшем регламенты продолжали появляться с завидной регулярностью — они касались не только наказаний пассажиров, но даже внутреннего убранства паланкинов.

В 1694 году правительство позволило пользоваться наемными паланкинами в городах, но не всем — пожилым, больным и слабым (женщинам и детям). В указе специально оговаривались поездки в квартал удовольствий Ёсивара. В наемных паланкинах туда вообще нельзя было ездить, а тем, кто пользуется собственным транспортом, запрещалось опускать по пути бамбуковые шторки, чтобы было видно, кто в паланкине. Это были меры безопасности. Следует сказать, что хотя отдых в компании гейш был разрешен, афишировать эти развлечения люди не стремились. О носильщиках паланкинов в указе тоже не забыли. Обычно они поджидали клиентов перед главными мостами, ведущими в Ёсивара из разных районов города: сейчас точно так же такси выстраиваются в очередь у вокзалов и гостиниц — и точно так же почти всем мешают. В 1700 году в столице было около трех с половиной тысяч собственных и наемных паланкинов.

Горожанка в наемном паланкине. Перекур. Источник: TH

Вскоре стало понятно, что одной регламентацией проблему не решить: придется ограничивать число “норимонов”, как называли их иностранцы (от норимоно, средство передвижения); этим путем и пошли. Личные паланкины у знати не изымешь, да и не надо, — значит, остается упразднять наемные. В 1713 году госсоветник Араи Хакусэки распорядился сократить их число в столице вдвое — с 300 до 150, а лицензии на извоз разыграть в лотерею. Этот же указ ограничил сотней количество небольших крытых лодок, возивших пассажиров по реке Сумида.

Переноска бревен. Источник: RF

Маятник качнулся в обратную сторону в 1726 году, при восьмом сёгуне Ёсимунэ. Под влиянием финансового кризиса, во избежание “усугубления трудностей жизни для низших городских сословий” ограничения на паланкинный извоз в столице были сняты. Это помогло в трудные годы удержаться на плаву части населения.

Еще большую проблему представляла собой транспортировка грузов. Если в распространении паланкинов виделась угроза социальной стабильности, то гужевой транспорт влиял на внутригородской порядок. Долгое время грузы в Эдо и его окрестностях перевозили по морю, рекам или городским каналам. При этом городские улицы для грузоперевозок не использовались. Если и перевозили что-то тяжелое, то на лошади или на спине носильщика. Скорость такого передвижения была невысокой. Следует сказать, что малое использование животной тягловой силы стимулировало смекалку: токугавские японцы умели очень ловко переносить на спине неудобную, громоздкую поклажу. Например, четыре бревна хитро связывали в трех местах и получали тяжелое, зато удобное для переноски асимметричное “коромысло”.

Со временем стало ясно, что в городе с миллионным населением, который “человек не может пройти от конца до конца в один день”, при постоянном росте потребления и товарооборота на спине носильщика далеко не уедешь. Эдо заполонили деревянные грузовые телеги дайхати курума (букв. большая повозка вместо восьмерых). Она получила такое название потому, что одна перевозила такую же поклажу, как восемь носильщиков. Говорят, что впервые их начали использовать на строительстве замка Эдо. Для перевозки грузов в городе двухколесные телеги начали использовать с 1660-х годов. В то время главная проблема заключалась в том, чтобы уберечь от них животных — на этом настаивал пятый сёгун Цунаёси. В начале XVIII века прибавились и чисто транспортные проблемы. В 1708 году бакуфу издало указ, который можно считать первым японским документом, регулирующим уличное движение. Он требовал соблюдать интервал при движении повозок цугом и запрещал оставлять их на улице во избежание заторов. (С тех пор правила парковки транспортных средств в Японии только ужесточаются.) Однако то ли старшие десятидворок невнятно зачитывали указ, то ли подопечные невнимательно слушали, но результатов он не дал. На следующий год бакуфу опубликовало еще один, более строгий документ, в котором констатировало: порядка на улицах по-прежнему нет. И предупредило, что впредь будет наказывать не только тягловую силу (обычно повозки тяни-толкали младшие приказчики торговых лавок), но и их хозяев. При тогдашних строгостях это было серьезно.

Груженая телега на улице. Источник: НА

Следующий законодательный прорыв произошел в 1716 году (также при восьмом сёгуне Ёсимунэ). В какой-то степени он стал результатом политики “защиты всего живого”, которую более двадцати лет проводил пятый сёгун Цунаёси. Собак и кошек к тому времени от телег надежно защитили, настала очередь человека. До 1716 года травму или смерть пострадавшего от телеги (или грузовой лодки) считали в суде результатом неосторожности и наказывали за это сравнительно легко — от денежного штрафа до ссылки. Теперь эти последствия приравняли к умышленно причиненной травме или убийству, соответственно изменив и санкции — от ссылки до смертной казни. Причем наказывать стали не только непосредственных виновников ДТП, но и владельцев транспортных средств.

В июле 1722 года шестеро извозчиков тянули по городу тяжело груженную телегу, которая на повороте зацепила и придавила ребенка. Виновных арестовали, отправили в тюрьму и стали ждать результата лечения — если ребенок умрет, всех шестерых казнят. Но ребенок выжил, и их сослали на острова. Жившего в районе Канда хозяина груза и телеги по имени Сэйдзаэмон суд приговорил к крупному штрафу. В сентябре 1728 года в том же столичном районе Канда мальчик по имени Симпати также попал под телегу и погиб. Приговор: непосредственного виновника происшествия по имени Нихэй казнить, помогавшего ему работника Сэйроку сослать на отдаленный остров.

Пользоваться большегрузными повозками разрешалось только в четырех городах: Эдо, Киото, Осака и Сумпу. По остальным дорогам двигались лишь пешеходы и всадники (первых было гораздо больше). Дорожное движение в Японии было очень интенсивным, но медленнее, чем в Европе, где широко использовались конные упряжки. По мере ускорения жизни и распространения знаний о Европе в правительстве стали подумывать о заимствованиях. Так, в конце XVIII века Мацудайра Саданобу получил от одного из чиновников бакуфу предложение рассмотреть вопрос об использовании в Эдо конных экипажей. В то время японские лошади по силе и росту уступали континентальным. Как писал наш соотечественник, “японские лошади и малы и слабы; ростом они не более наших крестьянских, только гораздо тоньше и складнее” [Головнин, 1816]. Но даже эти животные могли заметно ускорить передвижение людей, грузов и почты, и все это понимали. Однако предложение не прошло. Существовали второстепенные причины, которые в принципе можно было устранить. Улицы со временем можно было расширить, правила движения — отрегулировать, а за перемещениями потенциально опасных грузов и оружия усилить контроль. Чего нельзя было сделать, так это изменить представления о том, что положено высшим и не положено низшим. Введение карет и повозок означало бы разрешение простолюдинам ездить верхом. Простой городской извозчик в этом случае получил бы право брать в руки поводья и везти господина, то есть управлять его движением, да еще и повернувшись к нему спиной. В Европе на подобные мелочи не обращали внимания, а вот в токугавской Японии их учитывали. Простолюдинам разрешалось садиться на лошадь только в женской, сугубо пассажирской манере (ноги по одну сторону крупа), при этом ему запрещалось управлять лошадью: вести ее под уздцы должен был погонщик.

Верховая посадка для простолюдинов. Источник: NC

На фоне городских бед с колесным транспортом чрезвычайно привлекательно выглядела водная транспортировка грузов, и в прибрежных водах она использовалась очень широко — но только не в городах. Тем не менее в Японии были свои бурлаки. Они работали на 10-километровом канале Такасэ между двумя небольшими реками, выкопанном в центральной части Киото в 1614 году. Купец Суминокура Рёи (1554–1614) сообразил, что перевозить товар по воде намного дешевле, чем по суше, и с разрешения бакуфу на собственные деньги организовал строительство канала для доставки товаров в соседнюю Осаку. Канал связал побережье Японского моря с Осакским заливом, что упростило и удешевило доставку товаров. А предприимчивый купец получил право взимать за провоз пошлину и увеличил ежегодный семейный доход на 10 тысяч рё золотом в год.

Канал Такасэ сегодня

Канал был довольно узким, поэтому грузовые лодки для него строили короткими и неширокими (на них не только доставляли грузы, но и пользовались ими для прогулок). Когда дело доходило до транспортировки груза, люди вполне успешно конкурировали с тягловыми животными. Нагруженную лодку против течения мог тянуть один бык или шесть-восемь бурлаков. Ничто не мешало завести нужное число животных, кроме политических соображений. Ради поддержания общественного порядка и занятости в Киото регистрировали тягловых животных и выдавали разрешения на их использование в черте города, в том числе на канале. Причем эти нормы ужесточались, поскольку власти поощряли использование труда бурлаков. Судя по сохранившимся гравюрам, в упряжку нередко впрягалось больше людей, чем было необходимо. По мнению японских историков, это был один из первых ростков местного “капитализма с человеческим лицом”, стремящегося к минимизации негативных последствий в виде безработицы, пусть и с некоторым ущербом для производительности.

Удаленность Эдо от западных районов страны довольно быстро привела к организации почтового сообщения. Сначала оно было установлено между Эдо и Киото. Сёгунат вел активную переписку с киотоским и осакским наместниками, с императорским двором и западными удельными княжествами, поэтому в 1633 году была создана правительственная курьерская служба (цуги хикяку). Она работала эпизодически, по мере необходимости. Регулярное почтовое сообщение на этом маршруте появилось через 60 лет, в 1696 году. Бакуфу распорядилось, чтобы обычная корреспонденция доставлялась из Эдо в Киото за 64–66 часов, срочная — за 5660 часов. На дорогу от Киото до Осаки добавлялось еще восемь часов курьерского бега.

Японские почтальоны, в отличие от заморских, несли свою ношу сами. Дело в том, что в курьерах служили простолюдины, которым не полагалось ездить верхом. Даже потребности правительственной почтовой службы не могли поколебать вековой принцип: верховая езда — только для воинов. При этом передвигались почтальоны довольно быстро: в среднем курьер делал 8,3 км/час при обычной доставке и 9,3 км/час при срочной. Путешествовали в те времена с 6 часов утра до 6 часов вечера, значит, за день почта перемещалась на 100–110 км. На постоялых дворах вдоль тракта Токайдо были созданы пересыльные пункты, в которых круглосуточно дежурили курьеры. Они работали парами, неся ящик с письмами по очереди. Статус почтовых курьеров был чрезвычайно высок, и даже княжеские караваны должны были при встрече уступать им дорогу. Труд курьеров оплачивало правительство, поэтому никто другой пользоваться их услугами не мог.

Почтовый курьер. Источник: HA

Вслед за бакуфу собственную систему связи (даймёхикяку) начали налаживать удельные князья: во время службы в столице им часто приходилось отправлять домой распоряжения и получать доклады. Первыми почтовое сообщение открыли родственные Токугава кланы (“три великих дома”, кланы Химэдзи, Мацуэ и другие), а также богатые князья Маэда из провинции Кага. Их почтовая цепочка приходила в движение один раз в десять дней, три раза в месяц, за что ее прозвали “трехразовой” (сандо хикяку). Они также разместили почтовых курьеров на постоялых дворах на расстоянии 7ри (28 км) друг от друга и передавали письма таким же способом. Получив почтовый ящик, курьер бегом доставлял его на следующий пункт и возвращался обратно.

Последней возникла “народная почта” (мати хикяку). Правительство официально признало ее в 1663 году. Сначала она работала только между тремя главными городами страны, тоже три раза в месяц. Впоследствии, по мере оживления жизни, почтовое сообщение стало ежедневным, а к середине XVIII века охватило все провинции. Посылки доставлялись на лошадях, причем намного медленнее, чем письма — из Эдо в Осаку за 20–30 дней.

“Народная почта” создавалась на деньги зажиточных горожан, в первую очередь купцов. Впервые она появилась в Осаке. “Народная почта” иногда создавалась на базе княжеской и использовалась совместно с ней. Довольно быстро она перестала быть исключительно службой междугородной доставки и стала внутригородской. В Эдо, Киото и Осаке это произошло раньше, чем в других местах. В дальнейшем безусловным лидером в развитии “народной почты” стала Осака с ее богатой, многочисленной и социально активной купеческой прослойкой. Торговцам чаще, чем кому бы то ни было, нужно было пересылать атрибуты своей деятельности на большие и малые расстояния. Возможно, по этой причине ускоренная почта стоила в 3–4 раза дороже обычной, хотя работала не намного быстрее. Вообще, услуги токугавской почты были недоступны большинству населения: в пересчете на современные деньги пересылка письма из Осаки в Эдо стоила около 150 долларов США. Поэтому простые люди вели переписку через путешествующих знакомых или родственников: долго и не очень надежно, но зато дешево. Сословную токугавскую почту ликвидировали в 1871 году, организовав на ее основе общенациональную.

Спустя еще столетие японская столица стала одним из самых развитых и функциональных мегаполисов мира. Согласно классификации Mori Memorial Foundation, в 2008–2010 годах Токио стабильно занимал четвертое место среди 35 крупнейших городов мира после Нью-Йорка, Лондона и Парижа (The Global Power City Index 2010). Мог бы подняться и выше, если бы не две проблемы, связанные с нехваткой земли — удаленность международного аэропорта Нарита (от Токио два часа езды обычной электричкой) и высокий корпоративный налог, обусловленный стоимостью земли в городе. Оценка мегаполисов производилась по 69 критериям. По доступности международного аэропорта японская столица оказалась на далеком 28 месте. Что же касается экономической активности, деловой инфраструктуры и экологии, то по этим параметрам Токио получил очень высокие оценки.

Приют для бездомных и трудовой лагерь стали вторым и третьим по счету проектами социального обеспечения эпохи Токугава. Первый проект был осуществлен на шестьдесят лет раньше, в 1720-х годах.

Задолго до появления книги жалоб и предложений, которую в СССР считали атрибутом победившего социализма, японцы придумали ее аналог. Назывался он ящиком для подачи жалоб (мэясубако) и размещался перед главными воротами замка Эдо. Автор идеи неизвестен, но воплотил ее в жизнь в 1721 году восьмой сёгун Ёсимунэ. Жизнь в то время меряли десятидневками, поэтому жалобы и предложения принимались по такому же графику: 2-го, 11-го и 21-го числа каждого месяца. В эти три дня ящик выставлялся для сбора писем с 9 часов утра до полудня. Позднее, при одиннадцатом сёгуне Иэнари, ящик начали выставлять ежедневно.

На что можно было жаловаться? На затягивание судебного процесса, на замеченное за чиновником мошенничество или мздоимство, вообще на любое нарушение общественного порядка. И даже по политическим вопросам разрешалось высказывать критические мнения, предлагать идеи. Не разрешалось подавать грамоты для решения своих или чьих-либо личных проблем — речь могла идти только о “общеполезном деле”. Писать следовало лаконично и по делу. Само слово мэясу в языке XVIII века означало специальный стиль жалоб и прошений в инстанции. Непременно нужно было подписываться, указывая полное имя и домашний адрес. Анонимки к рассмотрению не принимались. Писать могли все: горожане, крестьяне, безработные самураи. Как это нужно делать, разъяснял большой информационный щит рядом с мостом Нихонбаси. Для эпохи, когда за любое обращение через голову вышестоящего строго наказывали, идея необычная. Японские историки приписывают ее стремлению восьмого сёгуна иметь прямой канал обратной связи с подданными, отличный от информации, поставляемой ему через официальные каналы.

Подача петиции могла иметь для авторов следующие последствия:

• власти принимали предложение к рассмотрению;

• предложение или жалоба отвергались, и бумага с согласия автора сжигалась;

• послание признавалось неправомерным или, хуже того, оскорбительным, и тогда автора наказывали. Обычно его вызывали в Городской магистрат и публично отчитывали: по долгу службы, но с чувством. Кодекс предусматривал такой вид наказания.

Жалобы и предложения могли подавать не только жители столицы. Если возникала необходимость вызвать автора издалека для обсуждения идеи или для наказания, его вызывали в Эдо. На этот случай был предусмотрен механизм передачи ему денег на дорожные расходы через наместника бакуфу или удельного князя. В положении о мэясубако особо подчеркивалось запрещение чиновникам уничтожать грамоты без сообщения об этом авторам. Если вызванный в столицу автор не являлся, его письмо хранили несколько месяцев, а потом отправляли по обратному адресу.

Благодаря книге жалоб и предложений появился первый в Японии проект социального обеспечения — бесплатная городская больница для бедноты. В начале XVIII века в Эдо практиковал врач Огава Сёсэн (1672–1760). Он специализировался на бедняках и помогал им по мере сил — лечил за символическое вознаграждение, а то и вовсе бесплатно. Но один в поле не воин, и постепенно лекарь утвердился в мысли, что городской бедноте необходима бесплатная больница. В 1721 году он подал в установленном порядке бумагу через мэясубако и стал ждать. Сёгун Ёсимунэ поддержал идею и назначил руководителем проекта энергичного и толкового главу Городского магистрата Оока (Этидзэн) Тадасукэ (1677–1752). Решили, что больница будет принимать только одиноких бедняков, за которыми некому присматривать. Больница Коисикава ёдзёсё открылась в 1722 году. Семь лекарей из штата замка Эдо по очереди пользовали больных. Им помогали 22 санитара и сиделки. Для экономии средств младший персонал также набирали из числа одиноких пожилых горожан, которым не на кого было опереться. Из казны на проект выделили сначала 700 рё в год, а затем 840рё. Главным врачом назначили, конечно, автора идеи, — Огава Сёсэна.

В стационаре больных ставили на полное довольствие и выдавали, помимо прочего, пачку бумажных носовых платков и защитную сетку от комаров на лето. Обследование, лечение и даже питание были бесплатными. Усилиями главного врача условия в стационаре постепенно улучшались, а число пациентов увеличилось с первоначальных 40 до 160. Сначала в больнице было только терапевтическое отделение, но вскоре к нему добавились хирургическое, глазное и женское.

Правда, пациентов сначала было немного: горожане не решались поверить в беспричинную благодать и боялись идти в больницу. Ходили слухи, что в ней не лечат, а испытывают на больных неизвестные лекарства, получаемые на государственных плантациях. Да и процедура записи в стационар была не из простых. Чтобы попасть на лечение, нужно было представить ходатайство от непосредственного начальника — домоправителя или старшего десятидворки, заверенное квартальным старостой, о том, что ты действительно болен и не имеешь родственников. Пока соберешь бумаги, можно было уже и не лечиться.

Однако первые отзывы больных помогли преодолеть предубеждение, а организаторы проявили подлинно японское умение идти вперед и не сдаваться. Обратились к квартальным старостам и другим городским авторитетам, организовали для них экскурсии в больницу и убедили, что все в ней без обмана. По настоянию главного врача магистрат упростил процедуру обращения. Теперь с заявлением можно было идти прямо в больницу без предварительных согласований. Максимальный срок лечения был определен в невероятные по сегодняшним меркам 20 месяцев (позднее его сократили до 12 месяцев).

Проект оказался успешным, и через некоторое время от мечтавших вылечиться за казенный счет не стало отбоя. Больница уже не могла принимать всех желающих. После такого успеха Огава получил предложение перейти на правительственную службу, но не вовремя тяжело заболел и поэтому отказался. А вскоре казне стало не хватать денег, и финансирование больницы урезали. В 1726 году 54-летний Огава Сёсэн передал дела сыну и ушел в отставку. Переехал в город Канадзава и снова принялся лечить бедняков. Основанная им бесплатная больница для малоимущих жила то лучше, то хуже, однако просуществовала до конца эпохи Токугава. Согласно записям, через 50 лет после открытия в один год она приняла 303 пациента, из которых 155 выздоровели, 35 были выписаны с улучшением, 20 — умерли… судьба прочих неизвестна [Танно Акира, 2010]. В эпоху Мэйдзи больница закрылась, а ее аптекарский огород в 1877 году был преобразован в ботанический сад Токийского императорского университета. В этом качестве он существует и сегодня при факультете естественных наук Токийского университета.

Примерно в то же время в столице был реализован еще один интересный проект, вполне обычный для XX века, но уникальный для XVIII-го. Сегодня его можно было бы назвать Всеяпонской выставкой достижений народного хозяйства. Ее инициатором и главным организатором стал энтузиаст-изобретатель Хирага Гэннай (1728–1779), которого иногда называют японским Леонардо да Винчи (японцы относятся к нему примерно так же, как россияне — к Ломоносову). Но эта выставка, ставшая заметным событием в жизни страны, осталась всего лишь одним из многих достижений этого незаурядного человека.

Гэннай родился и вырос в провинции Сануки (префектура Кага) в семье рядового самурая-пехотинца. Его с детства отличали любопытство и страсть к учебе. Увлекался он всем на свете и приобрел энциклопедические знания. Гэннай много ездил по стране, учился в Осаке, Киото, Нагасаки, а в конечном счете оказался в столице, в обществе виднейших людей своего времени. Хирага Гэннай хорошо знал китайскую медицину и лекарствоведение, лечил больных, изучал европейскую медицину и живопись, голландский язык, конфуцианское учение, рисовал, писал книги и трактаты, делал открытия и изобретения. Изучал горное дело, открыл рудное месторождение на полуострове Идзу и участвовал в его разработке. Когда в Нагасаки сломалась привезенная голландцами электрофорная машина (средневековый генератор статического электричества), позвали Гэнная, и он сумел ее починить. Одним словом, универсальный был человек.

Хирага Гэннай

С 1757 года Гэннай начал принимать активное участие в организации местных выставок лекарственных растений и минералов, из которых получали лекарства. Поначалу он помогал организацией и деньгами другим, а в 1762 году придумал и единолично реализовал план всеяпонского мероприятия. В выставке приняли участие 30 провинций — для разделенной на уделы страны невероятное достижение. Гэннай организовал посреднические конторы, которые за небольшое вознаграждение доводили представленный экспонат до стандартов столичной выставки, весть о которой разнеслась чуть ли не по всей стране. Организация выставок способствовала оживлению товарообмена между провинциями. За десять лет Хирага Гэннай систематизировал и описал более 2 тысяч лекарственных растений, чем внес большой вклад в развитие медицины и оживление торговых контактов между провинциями. Пятьюдесятью годами позже Василий Головнин записал, что

Японию, конечно, можно назвать торговым государством, если только внутренняя, домашняя торговля может дать право на такое именование. Все княжества и области сего многолюдного государства имеют между собой торговые отношения и связи.

Яркий и талантливый человек, Хирага Гэннай закончил свою жизнь плохо. Руководивший реставрацией богатой княжеской усадьбы Гэннай однажды решил, что пропавшие куда-то чертежи украли два его работника, и расправился с ними на месте. Говорят, не без влияния алкоголя. Расследование показало, что погибшие были ни при чем, и в ноябре 1779 года, несмотря на свою известность, Хирага Гэннай был приговорен к смертной казни без права похорон и выдачи тела родственникам. Казнили его в декабре. Об этом человеке в Японии отзываются с большим уважением, однако место его захоронения неизвестно.

Памятник Ино Тадатака

Тот же XVIII век подарил Японии выдающегося картографа Ино Тадатака (1745–1818), хотя свои главные открытия он совершил в конце жизни, уже в XIX веке. Молодым человеком он женился на дочери торговца из провинции Симоса (префектура Тиба). Тадатака быстро разобрался в секретах производства сакэ, соевого соуса и других коммерческих делах. Он возглавлял бизнес до 50 лет, заметно приумножив семейный капитал. Но при этом Тадатака с молодости тянуло в большой мир. Эта мечта не позволила ему доработать главой семейного клана до положенных 60 лет. В 50-летнем возрасте Тадатака передал дела старшему сыну и отправился в столицу. Там он поступил в частную школу звездочета Такахаси Ёситоки (1764–1804), который был моложе его на двадцать лет, и освоил основы математики и метрологии. После шести лет учебы Тадатака подал прошение в бакуфу и получил разрешение заняться геодезическими измерениями и составлением топографических карт. Россия к тому времени уже прочно утвердилась на дальневосточных берегах, и ее корабли часто беспокоили погруженный во внутренние дела сёгунат, а точных карт отдаленных регионов в Японии не существовало. В 1800 году правительство разрешило неуемному старику заняться нужным государственным делом, но с одним условием — за свой счет. Тот с радостью согласился.

Первым делом Тадатака отправился пешком из столицы к Сангарскому проливу, отделяющему остров Хонсю от Хоккайдо. В свои 56 лет он ежедневно проходил пешком по 40 км. Чтобы было веселее идти, считал шаги, а ясными вечерами подолгу разглядывал звезды и делал зарисовки. В пересчете на современные деньги Тадатака потратил из собственного кармана более 200 тысяч долларов США. Представил правительству первые результаты и получил одобрение. После этого его зачислили в штат бакуфу и сделали официальным картографом.

Топографическими работами и составлением карт Ино Тадатака занимался последние 18 лет своей жизни. Он самостоятельно вычислил длину земного меридиана и определил, что в одном градусе 111 км, а окружность Земли равняется 40 тысячам км. Современные расчеты показали: погрешность в составленных Ино Тадатака картах не превышает 0,1 % — очень хороший результат для начала XIX века.

После смерти топографа его карты были изданы в виде Атласа прибрежных районов Великой Японии (Дайнихон энкай ёти дзэндзу), ставшего, кстати, предметом известного скандала. В 1830 году при отъезде из Японии в багаже немецкого ученого Филиппа Зибольда нашли карты Ино Тадатака, что дало основания для обвинения Зибольда в шпионаже. Его задержали, но через некоторое время отпустили. Как впоследствии выяснилось, он сумел скопировать большую часть карт, благодаря чему они все-таки попали в Европу. Японцам атлас Тадатака служил верой и правдой следующие 108 лет, пока измерения не были уточнены с помощью аэрофотосъемки. Самому известному японскому картографу эпохи Токугава в Японии установлено несколько памятников, и все изображают его в виде шагающего путника.

Со временем социальный статус окаппики повысился. Их стали побаиваться. Постоянно общаясь с преступниками и зная их повадки, полицейские помощники начали использовать свое положение в корыстных целях. Представьте, например: заглядывает такой служивый в купеческую лавку и шепчет хозяину: есть сведения, что не все чисто с его работниками, арестованные под пытками кое-что рассказывают… Хозяин понимает, как отвести беду, и готовит доброжелателю подношение. Каждый окаппики, будучи на содержании у штатного служащего магистрата, содержал в свою очередь 2–4 собственных помощника (ситаппики). Главные кварталы развлечений Ёсивара и Фукагава ежемесячно жертвовали магистрату по 170 рё на содержание городских помощников, но эти деньги до последних доходили редко.

Бакуфу неоднократно запрещало простолюдинам участвовать в следственных действиях, но каждый раз отступало — казенных средств на охрану порядка вечно не хватало. Поэтому на протяжении почти всего перида Токугава городские кварталы патрулировали именно окаппики и их подручные. В середине XIX века в Эдо насчитывалось 380 окаппики и полторы тысячи ситаппики.

В начале XVIII века в помощь силам правопорядка были учреждены должности квартальных старост (матидосиёри) и подчиненных им “уважаемых граждан” (матинануси) для выполнения административных поручений и надзора. Они доводили до населения своего квартала распоряжения бакуфу, присматривали за торговцами и так далее. Они тоже были помощниками магистрата, но только легальными и уважаемыми. Их набирали из верных людей, предки которых служили еще Токугава Иэясу.

Наконец, в гуще народных масс посменно, через месяц, работали доверенные лица тех же кланов (гатигёдзи), которые присматривали за самыми богатыми домами в своем квартале, защищая их от преступных посягательств. Таким образом, горожане были организованы в иерархическую структуру, напоминавшую самурайскую. Народные помощники полиции пользовались уважением сёгуната. Квартальных старост и “уважаемых граждан” из Эдо, Киото и Осаки не забывали приглашать на торжественную новогоднюю церемонию в замок сёгуна. Правда, ее устраивали отдельно от самурайской, в специальном зале, где горожанам подносили рюмку сакэ и традиционный веер в подарок.

Первые посты “народной полиции” (цудзибан) были созданы в 1629 году по распоряжению бакуфу. В городе тогда было неспокойно: нескончаемые ссоры и вооруженные стычки самураев превращали в приключение едва ли не каждый выход горожанина из дома. Удельным князьям и хатамото было предписано организовать дежурные посты, в первую очередь в воинских кварталах — для предотвращения немотивированного убийства простолюдинов, попавших под горячую самурайскую руку. Закон о наказании за это преступление действовал уже четверть века, однако применялся редко. Князья выполнили распоряжение, расставив посты (кто целиком за свой счет, кто в складчину). Правда, из-за экономии в охранники нанимали людей такого сорта, что от них самих впору было охранять город. Со временем такие же дежурные посты (дзисинбан, букв. самооборона) стали создавать и сами горожане. Купцы, квартальные старосты и другие городские авторитеты их организовывали и контролировали. Это была та самая “народная полиция”, о которой Василий Головнин писал: “В каждой улице избираются из граждан старшина и помощники его, которые должны сохранять и ответствовать за тишину и порядок в своей улице; на площадях и перекрестках устроены будки, в которых находятся пожарные инструменты и всегда бывает караул. По ночам часто ходят дозоры, и никто не смеет идти без фонаря”.

На одном посту в ночное время дежурило обычно от двух до пяти человек. Они же следили за возгораниями и звонили при пожаре в колокол.

Наконец третьим и последним бастионом правопорядка были квартальные сторожа. Их работа заключалась в отпирании и запирании ворот своего квартала утром и вечером. После десяти вечера через ворота можно было пройти только с разрешения сторожа (и не всегда безвозмездно), который интересовался личностью путника и передавал его коллеге, дежурившему у следующих ворот. Со временем будки квартальных сторожей начали выполнять и функции магазинов, где в любое время суток можно было прикупить бытовую мелочь. Эта многоступенчатая система надзора благополучно дожила до конца правления Токугава. В середине XIX века в Эдо насчитывалось около двух тысяч опорных пунктов охраны правопорядка, около 900 из них контролировал сёгунат. В дальнейшем они трансформировались в широко известные сегодня полицейские посты кобан, без упоминания о которых не обходится ни один туристический справочник.

Руководили работой постовой службы Северный и Южный магистраты, работавшие поочередно, через месяц. В 1702–1719 годах магистратов было даже три: Внутренний магистрат (НакаМати бугё) учредили после того, как в 1702 году 47 самураев из рода Асано отомстили чиновнику бакуфу за смерть своего господина, напав на усадьбу обидчика и убив его.

Как у всякого учреждения, у магистратов были как удачные времена, так и не очень. И свои герои у него тоже имелись. Самые знаменитые — Оока (Этидзэн) Тадасукэ (1677–1752) и Тояма (Кинсиро) Кагэмото (1793–1855). Первый известен тем, что 39 из 75 лет своей жизни занимал руководящие посты в магистрате и провел множество важных реформ. Второй жил почти столетием позднее и возглавлял магистрат в течение семнадцати лет. Начальник Городского магистрата — самая известная и популярная в Японии историческая фигура. О нем знают даже школьники, которые не любят историю, но любят смотреть телесериалы о жизни старого Эдо.

Ритуальное самоубийство

Почему филиалов было два, и почему они работали по очереди? Во-первых, уровень преступности в XVII веке быстро рос. Во-вторых, власти стремились обеспечить работой и казенным довольствием как можно больше вооруженных честолюбивых самураев, оставшихся не у дел после прекращения междоусобных войн и объединения страны. Поэтому учредили два, а затем и три столичных магистрата, работавших по очереди. Самураев они не судили, боролись с преступниками только из низших сословий. Система охраны правопорядка учитывала иерархическую структуру общества. Молодые хатамото с размахом гуляли в “веселых кварталах”, делая немалые долги. Если кредитор набирался смелости напомнить им о деньгах, хатамото могли вызвать для разбирательства, но не в Городской магистрат, а в Высшее судебное присутствие (Хёдзёсё[25]). Там ему могли напомнить о долге чести и наказать домашним арестом. Если это не помогало, ослушника отправляли служить куда-нибудь подальше от столицы, чаще всего в замок Кофу (префектура Яманаси). За серьезные преступления (воровство, разбой, нарушения устава “Букэ сёхатто”) карали без снисхождения. Но только высший чиновник бакуфу в ранге госсоветника (родзю) по представлению Городского магистрата мог отдать хатамото приказ совершить самоубийство. Если этот приказ без возражений выполнялся, хатамото объявляли умершим от болезни, а членов его семьи не ущемляли в правах наследования.

Вообще в судебнике того времени правила наказания представителей элиты формулировались довольно расплывчато. При вынесении приговоров часто исходили из прецедента. Приговор к ритуальному самоубийству считался привилегией, и в столице такие приговоры выносились только удельным князьям и хатамото. Вассалам сёгуна более низких рангов (гокэнин) за такие же преступления просто рубили голову. Приказ совершить сэппуку мог отдать и удельный князь — любому из своих вассалов. И даже размер дохода провинившегося влиял на то, как он должен был умереть. Так, небогатые удельные князья с доходом менее 500 коку риса совершали сэппуку во внутреннем дворе тюрьмы Кодэмматё, а те, кто имел более 500 коку, — в более комфортной обстановке (в какой-либо столичной усадьбе).

В марте 1784 года хатамото Сано Дзэндзаэмон (доход 400 коку) во время стычки в замке Эдо тяжело ранил младшего госсоветника (вакадосиёри) Танума Окитомо. Спустя восемь дней раненый скончался. За одно только обнажение меча в замке сёгуна полагалась смертная казнь, и Высшее судебное присутствие приговорило Дзэндзаэмона к ритуальному самоубийству. Оно свершилось в тюрьме в присутствии чиновника тайного надзора. Уровень дохода не позволил осужденному выбрать себе помощника-кайсяку, который отрубил бы ему голову после нанесения раны. Поэтому в роли кайсяку выступил тюремный полицейский. Эти детали сохранились благодаря тому, что все участники церемонии сэппуку перед ее началом должны были называть свои имена, и тюремный писарь фиксировал их в протоколе.

По отношению к низкоранговым и рядовым самураям сословное судопроизводство в целом было строже, чем к верхушке. Уже в XVII веке убийство самураем безоружного простолюдина тщательно расследовалось и часто заканчивалось обвинительным приговором — исходя из принципа равного наказания для обеих сторон. Во второй половине эпохи Токугава появились “суды чести”, которые могли вынести самураю приговор даже в том случае, если в обычном суде его вина доказана не была.

Девятнадцатого октября 1671 года молодой самурай Адати Тюэмон с тремя приятелями отправился погулять в район Асакуса. Тюэмон служил в охране столичной резиденции удельных князей провинции Тёсю, которая располагалась в районе Роппонги. Хорошо отдохнув в Асакуса, приятели зашли в чайный домик. Перекусили гречневой лапшой и засобирались домой. Рассудив, что путь неблизкий, решили взять лошадей. Самураи отдали хозяйке деньги, посидели еще немного, а когда вышли, увидели, что на лошади Тюэмона сидит другой всадник. Конюший заметил: мол, долго вы собирались, вот и пришлось лошадку другому клиенту отдать. Адати Тюэмон вернулся к хозяйке и уточнил, получил ли конюший деньги. Да, сказала хозяйка, получил. “Так значит ты, подлец, деньги взял, а лошадь не даешь. Стало быть, деньги все равно что украл?” — “Как это украл, когда вас все нет и нет? Вы что такое говорите?”.

В XVII веке японский сервис был совсем не такой, как сейчас, хотя в данном случае конюший самураю явно не грубил. Но тот все равно не выдержал — надавал ему тумаков. Сбежались люди и стали уговаривать самурая простить бестолкового конюшего. Самурай так и сделал. Догнав приятелей, которые уже отъехали, сказал, чтобы они бросили лошадей, коль скоро местные такие жулики. Тут уже другой конюший, владелец лошадей, начал ругать Тюэмона, в том числе и за избиение коллеги. Терпение самурая истощилось, и он выхватил меч. Ударил конюшего тупой стороной клинка побольнее, бросил меч в ножны и предложил друзьям ускорить шаг. Но чтобы выйти из квартала, надо пройти через ворота, которые запирались при тревоге. Подойдя к воротам, приятели увидели сторожей с палками. “Нам передали, только что в Асакуса был избит конюший, пропустить вас не можем. — А ты сам-то это видел? — А чего тут видеть, дело ясное, ворота закрыть надобно. — Да жулик он, твой конюший, и поделом ему досталось, но я его уже простил”. Дальнейшая дискуссия самураев со сторожами ситуацию не улучшила. Закончилось все потасовкой, которая привлекла новых зевак и участников. Тут и оскорбленные конюшие подоспели. У второго, кроме синяка на плече, оказался и небольшой порез: видимо, его все-таки задело лезвием. Раненый конюший схватил Тюэмона за рукав, но получил удар рукояткой меча и отпустил. Самураи сумели открыть ворота и вырваться из квартала, но неугомонный конюший кинулся вдогонку и снова атаковал обидчика, теперь уже с палкой в руках. В то время массовые драки горожан были делом вполне обычным, и полиция за это строго не наказывала. Но быть избитым палкой для воина считалось верхом позора. На тренировках самураи тратили много времени на отработку приема нукиути, когда одним движением вынимается из ножен меч и наносится удар. Вот таким ударом Адати Тюэмон и зарубил конюшего. А потом таким же заученным движением вытер меч и бросил его в ножны. Так на почве мелкой ссоры, в которой были виновны оба участника, днем и при свидетелях произошло убийство.

Тюэмон пытался бежать. Сначала по земле, потом по воде. Выбросил мешавший ему короткий меч, скинул накидку. Когда окружили, защищался мечом, но его выбили из рук веслом. В плетеной бамбуковой клетке задержанного доставили к главному дознавателю (ёрики), где Адати Тюэмон дал письменные показания. (Подробности происшествия мы знаем благодаря протоколу.) В тот же день задержанного отправили в тюрьму Кодэмматё. На следующее утро снова допросили, уже в магистратуре. Проведя расследование, решили, что Адати Тюэмон лишил человека жизни без достаточных оснований и должен заплатить за это собственной. На уточняющий вопрос судебного секретаря, должен ли приговоренный совершить сэппуку или быть казнен, последовал ответ: “Это не имеет значения”. Адати Тюэмон служил провинциальному клану, и его вместе с документами по делу отправили в княжество Тёсю, по месту основной службы. Удельный князь мог спасти осужденного, приказав ему сменить имя и место службы, но не сделал этого. Тюэмон получил от него письмо с приказом убить себя и выполнил это распоряжение.

В дальнейшем дух и буква токугавского законодательства демонстрировали тенденцию к смягчению наказаний. Причем не только в отношении правящего сословия. В 1742 году при активном участии восьмого сёгуна Ёсимунэ был принят “Кодекс из ста статей” (Осадамэгаки хяккадзё). Он отменил самые жестокие пытки и наказания (вырывание ноздрей, отрубание пальцев, опускание в кипящее масло и так далее), была усилена роль профилактических мер. Кодекс устанавливал годичный срок давности наказания за преступление: если преступника (независимо от его сословной принадлежности) не могли разыскать в течение 12 месяцев и за это время он ничего дурного не делал, то от ответственности его освобождали. В этом же законе была регламентирована система возврата ссыльных с отдаленных островов (второе по тяжести наказание после смертной казни). До 1742 года срок ссылки на острова не устанавливался, и она считалась пожизненной. Вместе с тем “средневековая классика” смертных приговоров осталась практически без изменений, что сильно удивляло иностранцев, открывших Японию столетием позже. Когда первый посол США в Японии Гаррис отстаивал право экстерриториальности американских граждан, он выдвигал и этот аргумент — законы Японии чрезмерно суровы. И приводил в пример почти неизбежную казнь за убийство (для простолюдинов), казнь за кражу десяти рё золотом или супружескую измену. Японцы требование Гаррриса удовлетворили. Незадолго до того Василий Головнин писал: “В японском уголовном законоположении повелено в случае запирательства обвиняемого употреблять пытки самые ужасные, какие только могла изобрести злоба во времена варварские”.

В середине XVII века безработица среди самураев и частые пожары, лишавшие людей крова, резко увеличили число горожан, которым нечего было терять. Они собирались в шайки и грабили всех подряд. Число разбойных нападений в столице и окрестностях резко возросло, и в 1665 году в полиции появилось спецподразделение по борьбе с бандитизмом. В 1683 году работы у него прибавилось: к разбойникам добавили поджигателей, а чуть позднее — профессиональных игроков. Эти три вида преступлений считались самыми опасными, и полицейским, которые ими занимались (като аратамэ), предоставили особые полномочия. Во-первых, они могли устраивать облавы и проводить обыск в домах подозреваемых без согласования с государственными советниками. Во-вторых, самостоятельно решали, применять пытки или нет. В-третьих, они имели право на убийство задерживаемого, если он оказывал при аресте вооруженное сопротивление. В отличие от служащих магистрата като аратамэ могли вести расследование не только в окрестностях столицы, но и в отдаленных регионах. В дальнейшем подразделение по борьбе с особо опасными преступлениями несколько раз упраздняли и снова восстанавливали. В начале XVIII века в его составе числилось 14 ёрики и 40 досин.

Работа у них была непростая. Окружающие столицу земли были раздроблены на мелкие княжества с доходом 20–30 тысяч коку риса: сёгунат справедливо полагал, что неразумно иметь в соседях богатых и, следовательно, влиятельных феодалов. Кроме того, земли даймё перемежались клиньями из владений Токугава и земель храмов. Наместников было много, и преступники этим пользовались. Пограбив во владениях даймё или бакуфу, они укрывались на храмовых землях, и наоборот. Мелкие удельные князья сами не могли обеспечить безопасность, а столичная полиция не имела права вторгаться в частные и монастырские владения: у последних были свои силы безопасности, хотя и очень слабые. Эту проблему решили только в 1805 году, разрешив полиции преследовать преступников повсюду, а при сопротивлении убивать. Те в ответ начали объединяться, так что в глубинке у полиции работы всегда хватало.

Что касается бытовых преступлений, то здесь действовали несколько иные правила. Убийство подозреваемого при задержании считалось ошибкой полицейского — человека следовало арестовать и провести дознание, а уж потом решать, что с ним делать. После ареста за ним также присматривали, чтобы он не мог убить себя и таким способом избежать суда. Арестованному Василию Головнину охранники говорили, что “японский закон повелевает им брать все возможные осторожности, чтоб находящиеся под арестом не могли лишить себя жизни”.

Дзиттэ

Полицейское снаряжение того времени приятно удивляет разнообразием орудий для захвата преступников. С невооруженными простолюдинами все было более или менее просто — их догоняли и вязали (для этого были придуманы хитроумные и очень прочные узлы), так что для задержания требовались только быстрые ноги и крепкая веревка. Надежность вязки проверяли на уличных артистах со спецподготовкой, которые умели высвобождаться из самых сложных переплетений. А вот арест вооруженного самурая требовал особого подхода и специальных средств. Кусари рюта представлял собой металлический якорь с тремя заостренными концами на длинной металлической цепи — чтобы нельзя было перерубить мечом. Его бросали в преступника, и когда концы впивались в тело, рывком валили на землю. Дзиттэ — металлический штырь длиной от 30 см до метра, с рукояткой и отходящим от него прямоугольным крюком в виде перевернутой буквы “Г”. Этим крюком захватывали меч и вырывали его из рук. С помощью дзиттэ можно было также атаковать и наносить множество разнообразных ударов. При Токугава только полицейские имели право ношения этого оружия, поэтому оно служило также опознавательным знаком представителей закона.

Орудия захвата

Против вооруженных преступников использовали также цукубо — Т-образный длинный бамбуковый шест. Его перекладина была утыкана шипами, которыми преступника цепляли за одежду и валили на землю. Длинное древко позволяло обладателю цукубо держаться от опасного преступника и его меча на расстоянии 2–3 метров. Сбив преступника с ног, его прижимали за шею к земле с помощью сасумата — такого же длинного шеста с рогаткой на конце.

Непосредственный захват вооруженных преступников выполняли оперативники досин вместе со своими квартальными помощниками. Дознаватели ёрики участия в оперативных действиях не принимали, но при важных операциях могли присутствовать. Формально обе полицейские должности не передавались по наследству, однако на практике наследование имело место. Отцы заботились о том, чтобы их сыновья с детства овладевали необходимыми приемами и навыками, и по достижении определенного возраста те часто оказывались наиболее подходящими кандидатами на освободившиеся должности. Да и характерная для эпохи преданность семейному делу тоже играла свою роль. Поэтому даже если пост начальника Городского магистрата доставался не особенно толковому удельному князю или хатамото, на борьбе с преступностью это не слишком сказывалось.

Служба в Городском магистрате хорошо оплачивалась: ёрики ежегодно получал 200 коку риса, досин — 12 коку плюс пять годовых норм риса на иждивенцев[26]. Кроме того, влияние и полномочия полицейских чинов приносили им солидный дополнительный доход: удельные князья, заботясь о безопасности своих столичных усадеб, делали им регулярные подношения, сопоставимые с жалованьем. Так же поступали купцы и состоятельные горожане. Все ёрики и досин селились в одном районе, в самом центре столицы, рядом с мостом Нихонбаси. Первым полагались просторные усадьбы площадью 300 цубо (1000 м²), последним — 100 цубо (более 300 м²).

Находившиеся на государственной службе ёрики и досин со своими тайными помощниками составляли закрытое профессиональное сообщество. Причина крылась в отчуждении: в самурайской среде считалось, что применение оружия против преступников и постоянный контакт с ними не соответствуют идеалам кодекса чести и предназначению настоящего воина.

Служба в Городском магистрате требовала хорошей физической подготовки, владения единоборствами и воинскими искусствами, однако основная работа ёрики и досин заключалась не в боевых схватках, а в приеме и разборе исковых заявлений от горожан. В 1718 году жители Эдо подали в три работавших тогда столичных магистрата 4 7731 судебный иск [Танно Акира, 2010]. Подавляющее большинство заявлений (70 %) были жалобами на неисполнение долговых обязательств. Разделив 47731 иск на три магистрата, получим почти 16 тысяч исков на каждый. Это более 43 заявлений ежедневно, включая выходные и праздничные дни. Хозяйственная активность жителей Эдо в начале XVIII века и их вера в справедливое рассмотрение дела в магистрате впечатляют.

Однако арбитражные функции оказались для казны тяжелым бременем, и в следующем, 1719 году бакуфу упразднило третий, Внутренний филиал Городского магистрата. Одновременно вышел указ о том, что споры хозяйствующих субъектов должны по возможности решаться с помощью гарантов и мировых соглашений, без обращения в органы дознания. Указ возымел действие, потому что спустя сто лет очевидец рассказывал: “В тяжебных и спорных делах японцы большей частью разбираются посредниками, самими им выбранными; когда же посредники не в состоянии будут их помирить, тогда уже прибегают они к суду” [Головнин, 1816].

После реформы 1742 года из всего средневекового многообразия в уголовном кодексе осталось только четыре вида пыток. Самой легкой из них считалось битье палками (50100 ударов). Допрашиваемого раздевали до пояса, ставили на колени и били по плечам и спине. Пятьдесят ударов мало кто выдерживал без потери сознания, поэтому обычно назначали 20–30 ударов. Потом останавливали кровь, давали передохнуть и продолжали. Во время пытки присутствовали врач и чиновник тайного надзора. Если наказание этим ограничивалось, то узника из тюрьмы отправляли в трудовой лагерь Исикавадзима на перевоспитание. Если же требовалось его признание, а он не сознавался, пытки продолжались.

Широко применялась пытка давлением (исидаки): сидящему на колени клали каменные плиты, добываемые на полуострове Идзу. Одна плита весила 49 килограммов. Начинали с пяти штук. Говорят, максимальный вес — десять плит — достался известному в XIX веке вору по имени Кинэдзуми Китигоро. Вместе с сообщниками он похитил и продал ценности на сумму один рё. Арестованные подельники быстро сознались и дали показания, краденое нашлось у скупщика. Оставалось получить признание у последнего участника кражи. Но рецидивисту Китигоро отступать было некуда: за это преступление ему грозила смертная казнь, и пока он держался, он жил, а признание означало смерть. И Китигоро решил стоять до конца. Шестеро сменявших друг друга старших дознавателей пытали его почти два года — с лета 1834-го до весны 1836-го. За это время его выводили на пыточную площадку 27 раз. После многократного сидения с полутонным весом на коленях его дважды стягивали веревками в “позу креветки”[27] и надолго оставляли так. Дважды подвешивали на дыбе. Китигоро не сознавался. Шестой по счету дознаватель Сакакибара Тадаюки отступился и подал прошение в Высшее судебное присутствие. Госсоветники удовлетворили его просьбу, и в мае 1836 года Кинэдзуми Китигоро казнили без личного признания. В каком-то смысле он все-таки добился своего, продлив себе жизнь на 21 месяц.

Токугавское правосудие имело еще одну особенность, которая в определенной мере сохранялась во все последующие эпохи — вплоть до сегодняшнего дня. Как и древние китайцы, сёгуны полагали, что подданным не обязательно знать законы, чтобы их соблюдать — достаточно следовать рспоряжениям власти. Что, возможно, было и правильно в условиях почти полной неграмотности низов. Поэтому смягчивший многие наказания “Закон из ста статей” власти до сведения населения доводить не стали, издав его в виде инструкции для глав трех магистратов и двоих наместников в Киото и Осаке.

Исидаки — пытка давлением. Источник: НА.

Эту традицию японские власти ухитряются сохранять и сегодня, в век информационных технологий и полной интернет-доступности государственных учреждений. Если опросить на улице сто случайно встреченных японских водителей, то девяносто пять из них скажут, что по закону употреблять алкоголь за рулем нельзя. А на сайте Главного полицейского управления сказано, что можно. Совсем немного, но можно. Эта не соответствующая букве закона “правильная” массовая вера достигается теми же методами, что в эпоху Токугава — огромным числом листовок, плакатов, призывов. Во многих питейных заведениях Японии проявляют заботу о клиенте — подавая пиво, официант деликатно интересуется: вы, конечно, не за рулем? Незнание японцами допустимой нормы алкоголя неудивительно, если учесть, что, согласно статистике, 87 % жителей страны ни разу в жизни не попадали в ситуацию, требующую хотя бы минимального знания законодательства.

Перед введением в Японии суда присяжных юристы высказывали опасения по поводу слабой юридической грамотности населения. В мае 2009 года суды присяжных приступили к работе, и анализ приговоров за первый год их работы показал, что за тяжкие преступления (убийство, нанесение увечий, изнасилование) присяжные заседатели наказывают подсудимых строже, чем профессиональные судьи. Так, в 69 случаях убийств судьи чаще всего отправляли обвиняемых в тюрьму на срок 9-11 лет. В 63 сходных ситуациях присяжные чаще всего назначали 15–17 лет лишения свободы. Такая же закономерность была обнаружена по делам о нанесении тяжких телесных повреждений и изнасилованиях. А за менее тяжкие преступления (мошенничество, незаконный оборот наркотиков) присяжные наказывали так же, как профессиональные судьи [Ёмиури, 18.04.2010].

Во времена Токугава процедура дознания была формализована и доведена почти до автоматизма. Сначала задержанного доставляли в Городской магистрат и производили первичный допрос, сверяя показания с тем, что было записано в сопроводительном листе об обстоятельствах ареста. Первичный допрос всегда проводился по горячим следам, в день ареста, и проводил его начальник Городского магистрата. Даже если это происходило поздно вечером, допрашивали той же ночью. После допроса арестованного отправляли в тюрьму, а дело передавали старшему дознавателю ёрики, который мог вести расследование сколь угодно долго. Полученные сведения проверяли затем в магистрате путем сверочного допроса, зачитывали их обвиняемому, обычно неграмотному, и он подтверждал верность документа отпечатком пальца.

Дознание. Допрос свидетелей

Разные по тяжести приговоры выносили разные инстанции. Легкие и средние наказания (например, высылка без конфискации имущества) назначал глава Городского магистрата. Вынесение приговоров средней тяжести находилось в компетенции государственных советников, а самые суровые приговоры (смертная казнь и ссылка на отдаленные острова с конфискацией имущества) выносились Высшим судебным присутствием (Хёдзёсё) и утверждались сёгуном. Так что в какой-то степени следствие и суд все же были разделены, по крайней мере, когда речь шла о тяжких преступлениях.

Приговоры легкие и средние выносились в магистрате в присутствии его начальника. Магистрат же следил за их исполнением. Начальник Городского магистрата вообще был человеком занятым: ему приходилось выносить 300400 обвинительных приговоров в год. Наверное, поэтому на этой должности хатамото редко оставались очень долго. Начальник Городского магистрата входил в состав Высшего судебного присутствия, собиравшегося трижды в месяц, и работал в тесном контакте с госсоветниками, фактически руководившими работой бакуфу.

Ознакомившись с системой наказаний в токугавской Японии, европейцы сочли, что “японские законы кровожадны; они почти не знают разных степеней вины” [Зибольд и др., 1999]. Это не совсем верно. Во всяком случае высшая мера наказания имела шесть вариантов, и вид казни полностью зависел от тяжести преступления. Варианты были такими.

• Простое отсечение головы (гэсюнин). В этом случае имущество не конфисковывалось. Тело казненного передавали родственникам.

• Отсечение головы с сопутствующими действиями (сидзай). Конфискация имущества необязательна, но возможна; тело родственникам не возвращалось, ритуал и похороны не проводились. Это был самый распространенный вид казни.

• Сжигание на костре (кадзай).

• Отсечение головы с ее публичной демонстрацией и конфискацией имущества (гокумон). Перед казнью преступника весь день возили по городу, после голову выставляли на три дня и две ночи перед воротами тюрьмы. Тело казненного разрубали на части и в соломенных мешках вывозили на окраину, где закапывали. Место захоронения держалось в тайне. Выставленные напоказ головы, кстати, тщательно охраняли, поскольку родственники и идейные последователи казненных нередко воровали то единственное, что от них оставалось.

Гокумон. Голова казненного. Источник: НА

• Казнь на кресте (харицукэ). Осужденных привязывали к крестам разной формы и, дав помучиться, убивали ударом копья.

• Отрезание головы бамбуковой пилой (нокогирибики) с демонстрацией горожанам сначала живого преступника, а после его головы. Этот вид казни был сохранен в законе 1742 года в качестве меры устрашения, но реально в эпоху Токугава не применялся: желающих отпилить голову осужденному не находилось. Во времена междоусобных войн к такой смерти приговаривали за убийство или покушение на убийство вышестоящего. Преступника связывали, делали на шее надрез пилой и оставляли ее рядом.

Отпиливание головы. Источник: SY

Все желающие, в первую очередь родственники жертвы, имели возможность легально отомстить.

Пятого октября 1573 года в окрестностях замка Гифу именно так был казнен за попытку покушения на Ода Нобунага ниндзя Сугитани Дзэндзюбо. Осужденного закопали по шею в землю и положили рядом окровавленную пилу. Время шло, а палачи-добровольцы все не появлялись. Тогда по приказу Нобунага к приговоренному стали приводить случайных людей и заставлять их делать по одному-два надреза. Говорят, казнь длилась шесть дней, и Нобунага был очень доволен. А в 1574 году Токугава Иэясу приказал казнить таким же лютым способом за сговор с противником своего вассала Ога Ясиро. Во времена Токугава нокогирибики также считалась самой суровой казнью. Даже за убийство родителей казнили менее жестоко (на кресте), а за убийство младшего члена семьи и вовсе ссылали на острова. Но, как уже говорилось, после 1603 года головы больше никому не отпиливали.

Пожалуй, самый известный сегодня разбойник средневековой Японии — Исикава Гоэмон (1558–1594). Известность он получил не столько благодаря обстоятельствам своей жизни, сколько благодаря смерти. По рассказам, он отличался большим ростом и физической силой. О его реальной жизни почти ничего неизвестно, поскольку никто из современников не предполагал, что Гоэмон станет фольклорным героем, и записей о нем не делал. Но героем он стал довольно быстро, уже в XVIII веке, когда театр кабуки поставил пьесу о его подвигах. В XX веке о нем сняли фильм, где он изображен романтическим разбойником. Сделавшись персонажем компьютерных игр, Исикава Гоэмон окончательно утратил черты реального человека, превратившись в незамутненный символ отваги и романтики.

По имеющимся скупым сведениям, настоящий Гоэмон в 16 лет сбежал из дома, убив троих человек и прихватив кое-что из ценностей. Спустя двадцать лет он попытался убить самого Тоётоми Хидэёси (1537–1598) прямо в его замке Фусими, который тщательно охранялся. Однако был схвачен, подвергнут пыткам и со средневековой изобретательностью казнен: его сварили в кипящем масле. Правда, специально для него ничего не придумывали: этот вид казни тогда существовал. Его смерть — едва ли не единственный достоверный эпизод всей его жизни, да и тот известен благодаря дневникам европейских миссионеров. После того как обстоятельства смерти “японского Робин Гуда” стали широко известны, в японском языке появилось выражение “ванна Гоэмона” (гоэмонбуро).

В 1754 году уголовный кодекс снова отредактировали в сторону смягчения. Но и того, что осталось, по европейским меркам вполне хватало. Воришек после первой поимки били бамбуковыми палками, после второй — клеймили татуировкой, а за третье воровство казнили. Татуировали только простолюдинов: каждому наказанию соответствовал определенный контур из полосок и (или) крестов, и вариантов было очень много. Сёгунат настаивал на том, что всякое нарушение общественного порядка, тем более преступление, есть камень в огород действующей власти, подрывающий ее влияние и авторитет. А свой авторитет воинское сословие берегло.

Наибольший ущерб этому авторитету нанес, пожалуй, Нэдзуми Кодзо (настоящее имя Дзирокити, 1797–1832), хотя он, в отличие от Гоэмона, никогда никого не убивал. В 10-летнем возрасте Дзирокити отдали на обучение в дом ремесленника, где он пробыл шесть лет. Затем он вернулся в семью и начал работать, изготовляя строительный инструмент. Однако скоро увлекся азартными играми и бросил скучное ремесло. Душа его требовала риска и приключений, и Кодзо нанялся тушить пожары. Так он научился преодолевать преграды, взбираться на крыши и проникать в дома, а заодно познакомился с внутренней планировкой зданий и укладом горожан. Эти знания в сочетании с мастерством инструментальщика и азартной натурой определили его судьбу: Нэдзуми Кодзо стал незаурядным вором-домушником.

Впервые его задержали 3 августа 1825 года, только на тридцать третьем по счету “деле”. Он прикинулся новичком, которого бес попутал. Кодзо клеймили и выслали из столицы. Он сделал для себя выводы и изменил стиль жизни. Отныне официально он — профессиональный игрок. Опасаясь доносов, часто менял жен, любовниц и адреса. И “работал” только в усадьбах самурайской знати. Логика простая: у бедняков особенно не поживишься, а состоятельные купцы сметливы и внимательны и ревностно охраняют свое имущество. Столичные же резиденции удельных князей и усадьбы хатамото не только богаты, но и просторны. В подражание замку Эдо женская половина в них отделена от мужской, и если ориентироваться на женские покои, то дело может выгореть. Действовал Нэдзуми Кодзо дерзко и с выдумкой. В столичную резиденцию хозяина княжества Хидзэн (префектура Сага) Мацудайра Сэйдзан наведался дважды. Во время второго визита оставил в доме записку: “Привет от Нэдзуми Кодзо”.

Его схватили 8 мая 1832 года в усадьбе князя Мацудайра Тадасигэ (княжество Обата), в самом центре столицы. И по чистой случайности — кашлянул не вовремя из-за хронической астмы. На допросах Кодзо признался в 150 кражах на общую сумму 12 тысяч рё. Сумма по тем временам астрономическая. Большинство потерпевших отказалось признать ущерб, чтобы не терять лица, и следствию пришлось полагаться на показания задержанного. В обвинительное заключение включили 122 эпизода и только четверть названной суммы, но и ее хватило бы на 300 смертных приговоров. А если исходить из числа краж, то на сорок казней сразу. Воинская элита сполна отплатила домушнику за унижение. Девятнадцатого августа 1832 года Кодзо провезли по городу, а затем отрубили голову и выставили ее на три дня на всеобщее обозрение. Тело казненного разрубили на части и втайне похоронили. Современники вспоминали, что во время провоза взглянуть на знаменитого преступника пришло множество очень непростых горожан, празднично одетых и красиво причесанных.

Как и в случае с Гоэмоном, молва и театр кабуки быстро превратили Нэдзуми Кодзо в благородного разбойника, раздававшего украденное бедным. Японские историки одно время вообще сомневались в реальности обоих фольклорных героев. Однако исторические разыскания подтвердили — Нэдзуми Кодзо действительно существовал, но краденое он проедал, пропивал и проигрывал в азартные игры. Жизнь оказалась прозаичнее фольклора. Но один благородный жест Кодзо все же сделал: незадолго до ареста передал любовницам и четырем официальным женам письма, в которых отказывался от них и объявлял себя одиноким. Тем самым он спас женщин от казни, которая грозила им как родственницам опасного преступника.

Азартные игры погубили не одного Нэдзуми Кодзо. В течение трех столетий сёгунат боролся с этим злом всеми доступными средствами. В XVI веке первые европейские миссионеры описывали официальное отношение к азартным играм как к большому злу и бесчестию, “потому как те, кто играет, ставят то, что им не принадлежит, а потому могут превратиться в воров” [Ксавье, 1549]. При Токугава Иэясу игрокам рубили головы, которые после выставляли напоказ. Но эти суровые меры положения не изменили. Тогда начальник Городского магистрата Итакура Кацусигэ (1545–1624) изменил тактику и включил в кодекс новую статью: отныне если проигравший заявлял о своем проигрыше властям, ему возвращали деньги, а его удачливого оппонента препровождали на сто дней в тюрьму. Тоже не помогло: заявителей стали третировать. После этого бакуфу предусмотрело также их публичную реабилитацию, но и это не помогло — азарт оказался сильнее. Позднее, при пятом сёгуне Цунаёси, власти вернулись к смертной казни, на этот раз на кресте. С тем же результатом. Восьмой сёгун Ёсимунэ ввел огромные штрафы для игроков, а держателей притонов велел ссылать на отдаленные острова. Такое же наказание определили для шулеров. Как уже говорилось, они составляли основной контингент ссыльных.

Играли чаще всего в кости, и долгие часы за этим занятием проводили не только рабочие-поденщики с грошами в кармане, но и зажиточные горожане. В борьбе с адреналиновой зависимостью власти не преуспели. Зато некоторым гражданам на этой почве улыбнулась удача. Так, весной 1811 года обедневший столичный хатамото Хаями Дзиндзабуро с годовым доходом 200 коку риса начал продавать новое гомеопатическое чудо-средство, причем совсем недорого — 50 мон за упаковку. Оно якобы приносило удачу во всем, в том числе в игре. За три месяца неприметный хатамото, прежде расчищавший при выездах сёгуна путь для его кортежа, заработал сумму, равную 2 миллионам нынешних долларов США. И стал настолько приметным, что на него обратили внимание в бакуфу и посоветовали прекратить продажу порошков счастья, которые множили число игроков. Дзиндзабуро послушался совета и прекратил.

Мошенники разного рода встречались, конечно, и в Эдо, но по сравнению с Осакой в столице их было все-таки меньше, особенно в первой половине эпохи: сказывалась военноадминистративная специфика Эдо. Хорошо развитая торговля, услуги и производство, которыми славилась Осака, в сочетании с малочисленным самурайским контингентом создавали жуликам более благоприятные условия. Здесь доминировали экономические преступления. Их тщательнее планировали и изящнее исполняли.

Умэно Китибэй держал красильную мастерскую в Осаке. Денег ему не хватало, а он их любил — без денег жизнь казалась ему скучной. Поэтому в свободное время Китибэй промышлял грабежом, для чего придумал новый способ отъема денег, до него никем не освоенный: брал бумажный колпак, щедро сыпал в него перец и подкарауливал одинокого прохожего в безлюдном месте. Подойдя сзади, надевал колпак ему на голову, и пока жертва чихала и откашливалась, наш герой оперативно лишал ее наличности, которую хранили обычно в кошельке на поясе или во внутреннем кармане накидки. Бегал Китибэй хорошо, поэтому поймать его ни разу не удалось. Еще он любил обманывать менял. Брал серебряные монеты и шел в меняльную лавку, которых в Осаке было множество. По плавающему курсу менял серебряные моммэ на золотые рё, а потом, как бы засомневавшись, просил лавочника дать ему еще раз взглянуть на серебро — проверить, не ошибся ли в номинале. И ловко заменял настоящие монеты поддельными. Руки у него были такие же быстрые, как ноги, поэтому и здесь ему сопутствовал успех. Осакцы говорили, что в городе не было меняльной лавки, которая не пострадала бы от его криминального таланта. Как водится, сгубила Китибэя жадность. Девятнадцатого мая 1689 года, “работая” с очередным менялой, он заметил приказчика, вышедшего из той же лавки с огромной суммой 100 золотых рё (около 100 тысяч долларов США). Не устояв перед соблазном, Китибэй обманом завлек торговца к себе домой и там убил. Переход от мошенничества к разбою не удался — преступника схватили. На допросах Китибэй все рассказал о своей второй профессии и закончил жизнь на кресте, к которому его прибили большими гвоздями.

В Эдо мошенники и жулики такого профиля появились позднее, в начале XVIII века. Работали с учетом столичной специфики: город по духу самурайский, поэтому предпочтение отдавалось силовым приемам. Этот факт хорошо отражала тогдашняя пословица “Душа Эдо — пожары и драки” (кадзи то кэнка ва эдо но хана).

Среди мошенников-драчунов большую известность получил Ониадзами Сэйкити. Еще в детском возрасте у него проявился криминальный талант. Из торгового сословия его исключили и навсегда выслали из столицы. Однако Сэйкити тянуло в большой город, и для возвращения он воспользовался актерским даром: то оденется самураем и ведет себя точно гордый воин, то прикинется простым горожанином, а то и в благочестивого монаха перевоплотится. И так естественно у него все получалось, что ни патрули, ни проверки не помогали. С фантазией у Сэйкити тоже было все в порядке. Правда, начинал он свои операции всегда одинаково — со скандала и драки рядом с намеченной жертвой. “Объект” целенаправленно вовлекали в потасовку и колотили. А затем избитого, еле передвигавшего ноги человека до нитки обирали сообщники Сэйкити. Драки в городе случались часто, поэтому никого не настораживали и неизменно собирали толпу зевак. Или же скандал затевался рядом с богатым домом, и тогда главной задачей было втянуть в драку домочадцев — а сообщники Сэйкити тем временем утаскивали через окна и двери все, что плохо лежит. Подраться эдосцы любили, поэтому обычно удача преступникам улыбалась. Мошенник использовал свой талант и для организации заказных поджогов, но поймать его не удавалось. Сэйкити до того замучил стражей порядка своей неуловимостью, что его объявили в розыск по всей стране — в то время такой “чести” мало кто удостаивался. В конце концов Сэйкити изловили, когда он с двумя сообщниками давал “гастроли” в провинции Исэ (префектура Аити), и переправили в Эдо. Там его казнили 27 июня 1805 года.

С тех пор криминальная обстановка в Японии сильно изменилась, да и полиция освоила совершенно новые занятия. Поздней ноябрьской ночью 2009 года в районном отделении полиции раздался звонок. Не назвавший себя мужчина сообщил, что в соседнем парке шумит молодежь и мешает ему спать. Через пять минут машина с двумя полицейскими прибыла в парк, но там никого не было: на месте остались лишь окурки и банки с недопитым кофе. В доме напротив один из жильцов выглянул в окно, убедился в приезде полиции и задернул штору. Полицейские уехали. В ту ночь за двенадцатичасовое дежурство они получили 45 телефонных звонков, в том числе восемь примерно такого же содержания. Выехали во всех случаях.

В 2009 году в японскую полицию поступил 1 миллион 40 тысяч такого рода вызовов — на 150 тысяч больше, чем пять лет назад. Один гражданин пожаловался полицейским, что в его многоэтажном доме соседка тайком держит домашних животных, хотя жилищный устав это запрещает. А число обращений по поводу серьезных правонарушений за тот же период сократилось с 740 до 570 тысяч — их стало почти вдвое меньше, чем жалоб по поводу шума. Специалисты проанализировали ситуацию и пришли к выводу: главная причина явления — в традиционной для Японии ритуальности межличностных контактов. Обращаться напрямую к незнакомому человеку в Японии не принято, с претензией или просьбой — тем более. Стимулирующую роль сыграл также принятый в 2005 году закон о защите личной информации. Он запрещает организациям, в том числе полиции, разглашать имена клиентов и заявителей. Обращаться по любому поводу в органы власти стало проще и безопаснее.

За одиннадцать месяцев 2010 года японская полиция получила 987285 “холостых” звонков (на 18872 больше, чем в 2009 году). Этот показатель с 2004 года неуклонно растет, и в 2010 году они составили почти треть всех звонков в полицию. Звучали просьбы починить стиральную машину, помочь сменить место на придомовой парковке, собрать сведения о девушке, с которой молодой человек познакомился в интернете, и так далее. По этому поводу можно веселиться или огорчаться, но от этого никуда не денешься — чудаки всех мастей и оттенков всегда были, есть и будут в любом обществе. В Японии к их неизбежности прибавляются две тесно связанные между собой национальные особенности: конфуцианский патернализм и вытекающая из него абсолютная убежденность потребителя в сервисном характере государственной службы. Отсюда усугубляющееся “младенческое” поведение населения.

Впрочем, есть и объективные причины. Япония — страна долгожителей, и среди них немало одиноких людей, больных и страдающих потерей памяти. Бывает, им требуется срочная медицинская помощь. Из больницы надо возвращаться домой, а обратная транспортировка пациентов страховкой не предусмотрена. И денег на обратную дорогу с собой нет, и проводить некому. Из этих затруднительных ситуаций больницы выбираются сами, давая денег взаймы или доставляя пожилых пациентов машинами “скорой помощи” за свой счет. Но иногда машин не хватает, и тогда они вызывают, конечно, полицию. Полицейские и рады бы отказаться, но опасаются — не дай бог, с пожилым пациентом по дороге что-нибудь приключится… Заявка зарегистрирована, значит, ответственность на них. И приходится черно-белым полицейским машинам работать в качестве такси — не очень часто, примерно один раз в полтора-два месяца на один столичный райотдел, но в последние годы все чаще. Центральные СМИ обозначили проблему и призвали Министерство труда и благосостояния что-то делать.

Что касается “нормальной” преступности, то она в Японии неуклонно снижается: в 2010 году число зарегистрированных правонарушений составило менее 1,6 миллиона случаев на всю страну. Это показатель 1987 года. По сравнению с 2009 годом цифра уменьшилась на 6,9 %. Спад продолжается восьмой год подряд. Число убийств сократилось на 2,5 % и составило 1067 случаев — это самый низкий результат за всю послевоенную историю [Ёмиури, 6, 11, 15 января 2011 года].

Однако такое благополучие имеет и обратную сторону. Шестого января 2010 года в Токийское полицейское управление позвонили коллеги из Гонконга: “Мы обнаружили партию часов и драгоценностей в почтовых отправлениях из Японии. Располагаете ли вы информацией о краже в ювелирном магазине ‘Тэнсёдо’?” Токийская полиция информацией располагала, но злоумышленники и судьба краденого оставались для нее загадкой. Трое “гастролеров” из Гонконга действовали просто: пробили дыру в стене ювелирного магазина “Тэнсёдо” в престижном квартале Гиндза и унесли драгоценности стоимостью 2,5 миллиона долларов США. На родине их задержали, и они сознались, что в декабре 2009 года прибыли в Токио по туристическим визам. Купив в хозяйственном магазине гидравлический домкрат и еще кое-какие инструменты, 2 января они вошли в ювелирный салон через стену, воспользовавшись новогодним безлюдьем в центре Токио. Драгоценности отделялись от внешнего мира пятью сантиметрами бетона. Два дня спустя они, не мудрствуя, отправили награбленное по почте в Гонконг и вернулись из “турпоездки” на родину. В отличие от Японии, в Гонконге грабят часто и с выдумкой, поэтому там полиция начеку, и преступникам с каждым годом приходится все труднее. Гангстеры начали искать выход — и нашли его в богатой и спокойной Японии. По данным японской полиции, в 2004–2009 годах выходцы из Китая и Гонконга совершили 117 крупных ограблений магазинов (в среднем один раз в два месяца). Из них раскрыто было только одно. Ограбление салона “Тэнсёдо” стало вторым [Ёмиури, 01.02.2010].

При поступлении в тюрьму новичков обыскивали. Металлические изделия, режущие и огнеопасные предметы, шелковую одежду, бумагу забирали на хранение. И деньги, конечно, Но без денег сидеть в тюрьме было плохо. Безденежный арестант был никому не интересен: закон законом, но за деньги от тюремщиков можно было получить небольшие послабления, которых иногда хватало, чтобы дожить до приговора. А он, хоть и редко, бывал оправдательным. Все об этом знали и старались пронести в тюрьму деньги любыми способами, пряча их в естественные полости тела или глотая. Для тюремщиков это тайной не было, но особенных препятствий заключенным не чинили: если у заключенного находили деньги, их изымали и хранили до вынесения приговора, и это никак не влияло на жизнь тюремного персонала. А если их удавалось пронести, то через некоторое время они оказывались у того же персонала. Закон разрешал арестантам покупать в тюрьме разную бытовую мелочь. Все предметы в одном экземпляре, и на общую сумму не более 200 мон. Можно было заказать даже бутылочку сакэ или пачку табака. Заказ писали на специальной деревянной дощечке и вручали тюремщику. Цена на все была стандартной — один мон, и сдачу тюремщик не давал. Это был его побочный заработок — нелегальный, но стабильный. Все деньги, которые удавалось пронести в камеры, хранились у старосты, такого же заключенного, но авторитетного и ответственного человека, пользовавшегося доверием администрации.

Тюремщики

Арестантов, определенных в агария, после обыска, составления описи и протокола связывали в сидячей позе и сажали в плетеную корзину с отверстием для головы. Затем тюремные носильщики из касты неприкасаемых несли их к новой жизни. Представители городских низов шли сами. С момента ареста и до помещения в камеру подозреваемых держали связанными. Вот как описывал это состояние Василий Головнин, несколько месяцев находившийся в Японии под арестом:

Кругом груди и около шеи вздеты были петли, локти почти сходились и кисти рук связаны были вместе; от них шла длинная веревка, за конец которой держал человек таким образом, что при малейшем покушении бежать, если б он дернул веревку, руки в локтях стали бы ломаться с ужасной болью, а петля около шеи совершенно бы ее затянула… Мы были связаны таким образом, что десятилетний мальчик мог безопасно вести всех нас.

В тюремной камере. Источник: НА

Жизнь в средневековой японской тюрьме не радовала. “Старожилы” первым делом выясняли, есть ли у новичка деньги, и, если их не было, его судьба могла быть печальной. Крестьян, люмпенов и бродяг сокамерники нередко сживали со свету только по этой причине: их избивали до полусмерти либо обливали тузлуком для засолки овощей из стоявшей тут же бочки и клали на сырой земляной пол, что вызывало сильнейшую простуду.

Из-за жестких тюремных нормативов в камерах было настолько тесно, что там не то что сидеть, даже стоять было трудно. В такие времена заключенные часто погибали: их убивали сокамерники для получения лишней площади и глотка воздуха. Бедолаг обычно душили. Тюремщики об этом знали и причинами внезапной смерти арестантов особенно не интересовались. Когда тюрьма оказывалась чересчур переполненной, умирало за ночь три-четыре человека, обычно из самых низов. Так же сидельцы расправлялись с личными врагами, например, с попавшими под следствие помощниками полицейских (окаппики), насолившими арестантам на воле.

Этапирование заключенных

Убийства совершались долгими темными вечерами, после пятичасовой поверки. На освещение для заключенных власти не тратились, а темнеет в Японии рано. Кормили арестантов дважды в день — в 8 часов утра и в 4 часа пополудни. Кормили неважно. Спать — как получится, подъем в 4 часа утра. Общее мытье заключенным устраивали один раз в 20 дней: наливали в большой чан горячую воду и запускали в него 5–6 человек одновременно. Стрижка — один раз в год, в июле. Это было большое событие, на котором присутствовали начальник тюрьмы и весь персонал. Во внутреннем дворе устраивали цирюльню, где заключенные стригли друг друга партиями по 30 человек. Обычно в главной тюрьме одновременно находилось 300–400 заключенных.

Транспортировка арестанта

В женском отделении, куда попадали в основном отравительницы, сословная иерархия не поддерживалась. Беременные также оказывались за решеткой, но на последнем этапе беременности в камере позволялось присутствовать родственнице заключенной или ее служанке. После родов ребенка оставляли с матерью до окончания кормления грудью, а после отдавали на волю. Если мать не доживала до освобождения, ребенка отдавали на воспитание неприкасаемым.

Основатель правящей династии достиг вершины поздно, в 61 год, когда положено было сдавать дела наследникам. Возраст, безусловно, отразился на качестве его решений. В последние десять лет жизни Иэясу проявил себя в высшей степени мудрым и дальновидным политиком. Созданная им система власти просуществовала 264 года и, как теперь ясно, заложила хороший фундамент для будущего.

Основатель династии Токугава прожил 74 года — дольше, чем кто-либо из его потомков, кроме последнего, пятнадцатого сёгуна Ёсинобу (Кэйки). Иэясу умер 17 апреля 1616 года[29], будучи самым богатым человеком в стране. Еще при его жизни европейские миссионеры сообщали соотечественникам, что Иэясу — самый богатый правитель за всю историю Японии. Повторяли многочисленные слухи о том, что пол в кладовых его замка якобы не выдерживает и проламывается под тяжестью хранящегося там золота (на архипелаге к тому времени драгоценного металла добывали довольно много). Основатель династии и в самом деле был очень богат. Он умер в замке Сумпу в провинции Суруга (префектура Сидзуока), где провел детство и последние годы своей жизни. По оценкам историков, хранившиеся в замке 470 ящиков с золотом и 4953 ящика с серебром в то время стоили 2 миллиона рё. Их сегодняшняя стоимость — 200 миллиардов иен (более 2 миллиардов долларов США). За эту сумму китайцы в 2010 году купили шведский автоконцерн “Вольво”. Однако главные запасы золота и серебра на сумму в 4 миллиона рё хранились не в Сумпу, а в столице, в замке Эдо. Таким образом, состояние основателя династии Токугава только наличными деньгами составляло в сегодняшних ценах 6 миллиардов долларов. Возможно, в то время оно действительно было самым крупным в мире. А с учетом недвижимости Токугава Иэясу, вероятно, и сегодня входил бы в сотню богатейших людей планеты.

У Иэясу было одиннадцать сыновей, и он сделал все, чтобы династия не прервалась. Как уже говорилось, его старший сын Нобуясу в 1579 году был заподозрен в нелояльности клану и совершил сэппуку. Второго сына, Хидэясу, ребенком отдали на воспитание в замок Тоётоми Хидэёси. Став сёгуном, отец рассудил, что воспитанный в чужом доме, хотя бы и доме сюзерена, сын не может быть надежным наследником. Тем более что на власть претендовал и родной сын Тоётоми Хидэёси, приходившийся Хидэясу сводным братом. Он наделил второго сына самыми крупными земельными владениями (670 тысяч коку риса в год) и отправил вести хозяйство на территорию современной префектуры Фукуи. Третий сын Иэясу, Хидэтада, стал его наследником, вторым сёгуном в династии. На Иэцуна, внуке Иэясу, прямая линия прервалась. Четвертый сын, Тадаёси, получил княжество Овари (префектура Аити). Он умер в возрасте 26 лет, не оставив наследников, и княжество перешло к девятому сыну Иэясу. Пятый сын, Нобуёси, получил во владение княжество Мито (префектура Ибараки). Он умер в двадцатилетнем возрасте, также без потомства, и княжество принял одиннадцатый сын сёгуна. Шестой сын, Тадатэру, получил обширное княжество Такада (600 тысяч коку риса, современная префектура Ниигата). Впоследствии его конфисковал старший брат Тадатэру — сёгун Хидэтада. Седьмой и восьмой сыновья Иэясу умерли в пятилетнем возрасте. Девятому сыну, Ёсинао, было передано княжество Кофу (префектура Яманаси), а после смерти старшего брата Тадаёси в 1607 году он принял его княжество Овари. Десятый сын Ёринобу получил княжество Тотоми (префектура Сидзуока), впоследствии переименованное в Кисю. Ёрифуса, одиннадцатый сын, стал хозяином княжества Симоцума (префектура Ибараки), впоследствии получившим название Мито.

К концу XVII века семьи девятого, десятого и одиннадцатого сыновей Иэясу выделились в самурайской элите и получили самые большие привилегии как ближайшие родственники сёгуна. Их стали именовать “тремя великими домами” (госанкэ). Потомкам правителей Овари, Кии (Кисю) и Мито предоставили право носить фамилию Токугава и — при отсутствии у сёгуна прямых наследников — делегировать своих детей, родных и приемных, на высший воинский пост. Первым таким “делегатом" стал восьмой сёгун Ёсимунэ, один из самых деятельных и успешных представителей династии. Находясь в зените славы, Ёсимунэ поступил так же, как Иэясу: сделал двоих сыновей и племянника “тремя великими аристократами" (госанкё). Однако проявил должное уважение к предкам: новые аристократы (кланы Таясу, Хитоцубаси, Симидзу) по своему положению и состоянию уступали прямым потомкам Иэясу, и даже титулом удельного князя Ёсимунэ их не наделил. Правда, эти три дома также получили право участвовать в конкурсе на сёгунский пост, и это еще сильнее усложнило процедуру выбора правителя.

Второй сёгун Токугава Хидэтада. Старинное изображение

Текущее руководство страной осуществляло правительство, в котором все должности занимали представители воинского сословия рангом не ниже хатамото или удельного князя. По традиции его называли так же, как в эпоху междоусобных войн — бакуфу (полевая ставка), хотя располагалось оно во вполне комфортабельном замке Эдо. Число служащих бакуфу в разное время было разным, в среднем составляя 200–250 человек. Вот высшие должности и их примерные эквиваленты в Российской Федерации.

Визиты на женскую половину сёгун совершал по внутреннему коридору, соединявшему Средний и Большой внутренний покой. Об этом следует сказать отдельно. Коридор использовался ежедневно и назывался колокольным (осудзу рока), потому что о предстоящем проходе сёгуна дежурные извещали ударом в небольшой колокол. После этого двери с обеих сторон отпирались, и две фрейлины (3-го и 9-го рангов) встречали правителя у выхода с его половины. Они принимали у сопутствовавших сёгуну камергера и камер-юнкера меч и другие вещи и сопровождали правителя. При передаче меча тщательно следили, чтобы женщины-фрейлины и мужчины-адъютанты не соприкоснулись случайно рукавами: межполовые контакты в замке являлись прерогативой одного человека — сёгуна. Остальных за нарушение этого правила наказывали домашним арестом. Такому же наказанию подвергали за случайное прикосновение к сигнальному колоколу во внутреннем переходе, поэтому служанки при уборке приближались к нему с большой осторожностью.

Вернувшись с женской половины в Средний покой, хозяин замка переодевался в повседневную одежду, выпивал зеленого чая и решал, чем заняться до обеда. Большую часть времени никаких обязательных занятий у него не было. Обычно сёгун читал военные или исторические хроники, летописи, слушал лекции конфуцианцев. После (или вместо) этого мог заниматься верховой ездой, стрельбой из лука и другими воинскими упражнениями. По установленным датам (i-ое, ю-ое и 28-ое число каждого месяца, праздники годового цикла, семейные даты и так далее) эти два часа сёгун проводил на церемониях, принимая подарки и знаки почтения.

В то время к вышестоящим вообще относились церемонно: согласно правилам хорошего тона, распростертый ниц вассал принимал более или менее вертикальное положение только после третьего приглашения подняться с колен, не раньше. Это если вышестоящий был знатным самураем. А если перед тобой сам сёгун? Те, кто имел право лицезреть правителя, придерживались ритуала, утвердившегося в начале XVII века, когда власть Токугава еще не устоялась. По знаку камергера вызванный приближался к комнате сёгуна и падал на колени. Руки его были согнуты в локтях и лежали на полу, лоб также касался пола. Правителю многословным быть не полагалось, поэтому он коротко распоряжался: “Сюда!” (Сорэ о!), указав на место взглядом или жестом. Хорошо обученный вассал начинал изображать движение вперед в той же позе, на коленях, не отрывая лба от пола, но при этом не двигаясь с места: вроде бы он полностью лишился сил, пораженный величием правителя. Сегодня это выглядит смешно, но триста лет назад такое поведение считалось делом чести и хорошего воспитания. По слухам, разрушил это великолепие в середине XIX века реформатор и политический деятель Кацу Кэйсю (1823–1899). Будучи вызван пред светлые очи сёгуна, он, как положено, распростерся на татами. А услышав привычное сорэ о, встал и проследовал мимо повелителя, куда было указано. Камергеры с шипением бросились к нему и попытались нагнуть пониже, но не преуспели. После аудиенции ослушнику устроили допрос с пристрастием в службе тайного надзора, но время было уже не то, да и авторитет у сёгуна — тоже. Проникшийся западными нравами Кэйсю отвечал, что не видит ничего оскорбительного в быстром и точном выполнении распоряжения правителя, а что до отживших обычаев, то для бакуфу же будет лучше от них отказаться. Еще столетием ранее за такое можно было лишиться головы, но в в середине XIX века обошлось. Говорят, после этого случая в присутствии сёгуна перестали передвигаться ползком.

Впрочем, похожие упражнения нижестоящий выполнял по отношению к вышестоящему и на более низких уровнях. Например, при посещении знатным человеком чужого дома сопровождавшая его прислуга принимала и подавала ему меч и обувь. Вышколенный слуга без крайней необходимости не приближался к хозяину, а, опустившись на колени, тренированным движением издали бросал ему соломенные сандалии так, чтобы их было удобно надеть. Сегодня этот жест мог бы показаться невежливым, однако в то время думали иначе.

С двенадцати до часа дня сёгун обедал — иногда у себя, в Среднем покое, иногда на женской половине. На обед подавали рис и морепродукты, чаще всего рыбу (тунец, морской окунь, камбала, палтус). В современном японском ресторанчике типа идзакая можно и сегодня угоститься тем же самым — за прошедшие столетия меню мало изменилось, только готовят немного по-другому. О том, как в то время потчевали знатного человека, рассказал Василий Головнин: “Всякая вещь бывает принесена на особливом блюде и особливыми людьми, кои все вооружены саблями и кинжалами”. В случае с сёгуном разница лишь в том, что прислуживавшие ему камер-юнкеры не были “вооружены саблями и кинжалами”.

После обеда сёгун на своей половине занимался государственными делами. Вся прислуга из Среднего покоя удалялась, и камергеры вызывали курьеров-делопроизводителей. В замке их было 5–8 человек, одновременно работали 1–3. Они поочередно зачитывали сёгуну донесения, рапорты, судебные решения. Правитель разбирал спорные дела, выносил свои решения и заверял чужие, ставил личную печать на документы.

Все бумаги делились на две категории: 1) подаваемые для ознакомления с уже принятыми в бакуфу решениями, 2) требующие личного решения сёгуна. В частности, два самых суровых приговора (смертная казнь и ссылка на острова) требовала личного утверждения сёгуна. В случае согласия правителя с уже принятым решением делопроизводитель прикреплял к документу заранее заготовленный корешок с грифом “Быть по сему” (укагаи но тори тарубэси). Если решение сёгуна не устраивало, он возвращал документ госсоветникам либо в том же виде, либо с надписью: “Для повторного рассмотрения”. Принимая от курьера бумагу, госсоветник низко опускал голову и молча выслушивал его слова, передающие волю сёгуна.

До 1684 года во время разбора сёгуном бумаг госсоветники ждали в соседней комнате. Однако в правление пятого сёгуна Цунаёси произошел неприятный инцидент. Двадцать восьмого августа 1684 года младший госсоветник бакуфу Инаба Масаясу (1640–1684) вызвал из комнаты ожидания своего начальника, главного советника Хотта Масатоси (1634–1684), и зарубил его рядом с разбирающим бумаги Цунаёси. Спустя месяц преступника казнили, но после этого случая в целях безопасности было решено увеличить дистанцию между сёгуном и государственными советниками. Им отвели другое помещение, а для сообщения с ними учредили должность курьера-делопроизводителя (торицуги). Однако и на эту скромную должность мог попасть только знатный самурай рангом не ниже хатамото, а в годы возвышения Янагисава на нее с удовольствием соглашались даже удельные князья.

Особый вид работы с бумагами составляло чтение писем граждан. Как уже говорилось, в 1721 году восьмой сёгун Ёсимунэ распорядился принимать такие письма и передавать их ему. Ключ от ящика для жалоб и предложений хранился у сёгуна, и никто не имел права открывать ящик без его ведома. Трижды в месяц (впоследствии ежедневно) служащий тайного надзора передавал ящик с письмами дежурному камергеру, а тот доставлял его в покои сёгуна и затем зачитывал послания вслух. Достоверно известно, что мнение народа лично изучали только два сёгуна, восьмой и одиннадцатый, об остальных сведений не сохранилось, хотя сама практика подачи жалоб первому лицу продолжалась до 1867 года.

Послеобеденная работа с бумагами обычно занимала у сёгуна около двух часов. Затем бывал полдник, чаще всего на женской половине. Если до ужина оставалось время, сёгун посвящал его себе (чтение, рисование, настольные игры, домашние животные, рыбалка, верховая езда — все как у простых смертных). Вкусы правителей, конечно, различались. Например, двенадцатый сёгун Иэёси любил сценические танцы кабуки, а четырнадцатый сёгун Иэмоти увлекался верховой ездой. Также часто выезжали на соколиную охоту — любимое развлечение отца-основателя Иэясу. Охотой увлекались все сёгуны Токугава, кроме пятого, Цунаёси, защищавшего все живое. Правители также любили пикники и посещение родственников. Их у правящего дома было много, поэтому визиты получались частыми. Особенно любили ездить в гости второй сёгун Хидэтада и третий Иэмицу. Выезды обставлялись торжественно и становились большим событием для горожан. Многие собирались, чтобы поглазеть издалека на внушительный кортеж и украшенные по такому случаю парадные ворота принимающей усадьбы.

Баланс между работой и удовольствиями у разных правителей заметно различался. По мнению историков, из пятнадцати сёгунов Токугава выраженный интерес к государственному управлению и необходимые для этого качества имели около половины представителей этого рода.

В конце 1950-х годов останки нескольких сёгунов Токугава были перезахоронены. Воспользовавшись случаем, японские антропологи изучили их и выяснили, что лица сёгунов были не круглыми, как у большинства японцев, а удлиненными. Правители рода Токугава имели приподнятый нос и крупные глаза. Эти черты считаются в Японии аристократическими. Зубы сёгунов хорошо сохранились, жевательные поверхности оказались мало изношенными, а челюстные мышцы — плохо развитыми. Вывод: сёгуны питались хорошо, ели мягкую пищу и челюстями особенно не работали.

Перед ужином, в 5 часов вечера, сёгун принимал ванну. Это была не только необходимость, но и удовольствие. При этой процедуре величие правителя проявлялось в том, чтобы он ничего не делал сам. Дежурный камергер (косе) его раздевал, а камер-юнкер (конандо) аккуратно омывал. Для этого заранее готовились несколько мешочков с рисовыми отрубями — вместо мочалок (разные мешочки для разных частей тела). Затем сёгун погружался в большую лохань с горячей водой, и тут он уже мог совершать некоторые движения самостоятельно. Удаление влаги с тела также происходило со всем возможным почтением: полотенцем сёгуна не вытирали (это считалось грубым), а облачали его поочередно в десяток тонких хлопчатобумажных халатов, мягко впитывавших влагу.

Со второй половины XVII века сёгуны принимали ванну только в Среднем покое. В правление третьего сёгуна Иэмицу, когда распорядок замковой жизни еще не устоялся, у него случалось множество незапланированных контактов с женщинами самого разного происхождения. Часто это происходило во время приема ванны, когда ему прислуживали служанки низких рангов. Детей, родившихся после таких встреч, называли “банными” (юдоно но ко). В 1644 году простая служанка Онацу, носившая на кухню воду и топившая печь, родила сёгуну Иэмицу сына, который впоследствии стал отцом шестого сёгуна Иэнобу (1662–1712). Поэтому со временем во избежание ненужных осложнений сёгунам Токугава было запрещено принимать ванну на женской половине замка, даже если они там ночевали — только у себя, и только с мужской прислугой.

После ванны, в 6 часов, сёгун ужинал. Вечерняя трапеза была обильнее и разнообразнее завтрака и обеда, часто с сакэ.

Затем у правителя появлялось свободное время. Если он намеревался провести ночь на женской половине, то должен был сразу после ужина распорядиться на этот счет: на приготовления фрейлинам требовалось время. В этом случае дежурный камер-юнкер звонил в колокол, вызывая фрейлину 9-го ранга (омотэдзукаи), и через нее передавал пожелание господина. На женской половине начиналась суматоха. Если же сёгун ночевал у себя, то в оставшееся время он мог читать, играть в настольные игры, беседовать с приближенными. Иногда перед сном ненадолго заходил на женскую половину — выпить чашечку чая и поговорить.

Ко сну правитель отходил в 9-10 часов вечера.

Во время поста правитель питался умеренно, в соответствии с предписаниями, и следовал всем положенным ограничениям — отказывался от игр и вечерних развлечений, женскую половину не посещал. Число постных дней достигало десяти в месяц.

Вообще же жизнь всевластного сёгуна не была такой уж свободной. Конечно, ему многое было доступно (более чем кому-либо в замке), но и он должен был соблюдать многочисленные правила.

Например, сёгун мог в любое время вызвать к себе любую понравившуюся фрейлину до 6-го ранга (тюро) включительно, но не выше. После Иэмицу женскую прислугу от сёгунов отстранили и подчинили их женам. Так что всего несколько фрейлин 6-го ранга, имевших официальный статус наложницы, были ему доступны в любое время. Если же сёгуну хотелось встретиться с другой фрейлиной, его камергеры сначала должны были передать это пожелание генеральной распорядительнице 3-го ранга (тосиёри), а та с разрешения главной хозяйки обращалась к личной покровительнице фрейлины. После согласования со всеми заинтересованными лицами информацию доводили до самой девушки, и она решала, принимать приглашение или нет. Статус наложницы сёгуна приносил женщине большие выгоды, поэтому она, как правило, соглашалась. Но теоретически можно было и отказать (например, сославшись на нездоровье). Косвенно это подтверждается тем, что существовала процедура для выражения согласия или отказа (оситонэ окотовари, отказ взойти на ложе). Отказ не сулил девушке ничего хорошего: ей могли сократить жалованье и со временем вообще удалить из замка. В хрониках о таких случаях не сообщается. Фрейлины 6-го ранга, имевшие официальный статус наложниц, ни от чего отказываться не могли. Они и не отказывались.

Третий сёгун Токугава Иэмицу. Старинное изображение

Хозяин замка почивал на высокой постели, головой на юг, ногами на север (так повелось исстари). Рядом с его футоном стоял меч на подставке, небольшой столик с пепельницей и бумажными салфетками, а у изголовья висела охраняющая сон картина. И специальная противопожарная экипировка на случай, если ночью придется выбираться из горящего здания. Внешне от обычного кимоно она отличалась только белым капюшоном, прикрывавшим голову, шею и плечи. Однако покрой одежды и особая ткань увеличивали шанс на спасение.

В середине XIX века в спальне сёгуна, кроме него самого, ночевали четверо камергеров. Двое располагались по обе стороны постели, двое — возле двери. Это были доверенные люди, в нескольких поколениях служившие сёгунам Токугава. Камергеры могли ночью спать, но одеял и подушек им не полагалось. Они клали на соломенную циновку тонкий матерчатый матрац и ложились на него, завернувшись в ночной халат каимаки. За дверью спальни в две смены дежурили камер-юнкеры. Им спать уже не разрешалось, и они бодрствовали всю ночь. Камергеры и камер-юнкеры выходили на службу посменно.

¹ Только имевшие от Иэнари детей. Всего официальных наложниц было больше 40, их точное число неизвестно.

Источник: Фукаи Масауми. Эдодзё — Хоммару годэн то бакуфу сэйдзи = Замок Эдо — Главный покой и политика бакуфу. Тюо коронся, 2008. С. 197.

Время от времени сёгун проводил ночь в спальне законной жены, но это бывало нечасто. По мере приближения к 30 годам супруга сёгуна отдалялась от мужа, и это была не прихоть, а неписаное правило эпохи: в 30 лет женщина выходила из детородного возраста. Достигнув этого возраста, добропорядочная жена сёгуна благодарила мужа и рекомендовала на свое место в супружеской спальне какую-либо молодую достойную фрейлину — “отказ взойти на ложе” (оситонэ окотовари) в исполнении жены. Она удалялась во внутренние покои для тихой благонравной жизни, оставаясь при этом хозяйкой женской половины замка, и наложницы не составляли ей конкуренции: их статус не менялся даже после того, как они рожали сёгуну детей. Только если рожденный наложницей сын занимал высший воинский пост, она возносилась на самый верх и превращалась в матушку сёгуна — вторую после жены хозяйку замка Эдо, а иногда и равную ей. К 30 годам наложницы тоже выходили в отставку, а если этого вдруг не происходило, в замке начинали говорить об их неумеренной и неприличной сексуальности. Вокруг таких нарушительниц сгущалась атмосфера осуждения.

В деле продолжения сёгунского рода и борьбе с человеческой природой наложницы служили гораздо более надежным резервом, чем законные жены. Из приводимой ниже таблицы видно, что наложницы родили пятнадцати сёгунам Токугава в общей сложности 127 детей, а жены — только 15. В действительности детей наложниц было еще больше, так как не все наложницы получали придворный ранг, особенно в XVII веке. А из 15 детей, рожденных законными женами, лишь один сумел занять высший воинский пост (третий сёгун Иэмицу). Это лишний раз доказывает, что сёгуны Токугава за редким исключением вступали в брак по расчету — для укрепления авторитета и политической власти, а не для любви или рождения детей.

Дети сёгунов

Источники: Фукаи Масауми. Эдодзё — Хоммару годэн то бакуфу сэйдзи = Замок Эдо — Главный покой и политика бакуфу. Тюо коронся, 2008. С. 197.

Из таблицы видно, что рекордсменом и по числу детей вообще, и по числу детей от наложниц стал одиннадцатый сёгун Иэнари — 55 и 54 ребенка соответственно. Его первая дочь родилась в 1789 году, когда Иэнари было 15 лет, последняя — в 1827 году, когда ему исполнилось 54. При одиннадцатом сёгуне женская половина замка разрослась и стала самой многочисленной за всю ее историю, что неудивительно — такому количеству наследников требовались заботливый уход и прислуга. При Иэнари штатное расписание Большого внутреннего покоя превысило тысячу человек, чего раньше никогда не было, и казне пришлось нелегко. При этом сёгунов Токугава вряд ли можно назвать плодовитыми. Только трое из пятнадцати правителей имели более семи детей, семеро — от двух до пяти. У троих детей вообще не было.

Порядок ночных свиданий сёгунов с законными женами был хорошо отлажен и не менялся веками. На женской половине замка для правителя были подготовлены несколько комнат, в которых он мог ночевать по своему желанию. Их называли одзасики (малая палата). Когда он появлялся там, жена встречала мужа с двумя приближенными фрейлинами, первого и третьего ранга. Выпив зеленого чая или сакэ и поговорив, супруги начинали готовиться ко сну. Весь вечер владетельную чету обслуживали две фрейлины, 3-го и 6-го рангов, а за столом сёгуну и его жене прислуживала ее ближайшая подруга и наперсница, фрейлина 1-го ранга (дзёро тосиёри) — как правило, родовитая аристократка из Киото. Убрав со стола, она помогала супругам переодеться и тихо удалялась. В “малой палате” были приготовлены две постели: высокий футон сёгуна располагался точно в центре комнаты, постель его жены — рядом, но уровнем ниже. Никто в замке ни при каких обстоятельствах не мог оказаться выше сёгуна, и никакая вещь не могла располагаться выше, чем принадлежащая ему вещь, в том числе постель. Супружескому уединению никто не мешал, но в соседней комнате всю ночь дежурили две фрейлины (3-го и 6-го рангов — те самые, которые прислуживали хозяйке вечером). Вызывали их колокольчиками, подвешенными у изголовья обеих постелей. Близость к правящей чете в минуты их уединения требовала от приближенных фрейлин особых качеств. Согласно давней замковой традиции, на ночное дежурство заступали только непорочные девушки.

Одиннадцатый сёгун Токугава Иэнари. Старинное изображение

Однако гораздо чаще сёгун проводил ночи с наложницами. Они составляли особую категорию замковых фрейлин и имели 6-й ранг — тюро. За состав и формирование резерва любимых женщин сёгуна отвечали фрейлины-распорядительницы 3-го ранга (тосиёри). По статусу они были выше наложниц, как правило, старше их и опытнее. Девушка из семьи хатамото или гокэнин обычно начинала карьеру в замке с 15-го ранга. Став наложницей, она поднималась до 6-го ранга и попадала в элиту.

Получив распоряжение фрейлины 3-го ранга, девушка принимала ароматическую ванну, переодевалась в белоснежное кимоно без рисунка и, сделав необходимую прическу, отправлялась в назначенное время в спальню сёгуна на женской половине. Все население Большого внутреннего покоя знало о выборе правителя, и пока девушка шла по длинному внутреннему коридору, из комнат ее провожали долгими взглядами. В приготовленной спальне избранницу ждала дежурная фрейлина 6-го ранга. Раздев девушку и осмотрев ее (нет ли с собой режуще-колющих предметов или тайных записок?), фрейлина распускала ей волосы и также их проверяла. Если все было в порядке, положенную по случаю прическу прислуга быстро восстанавливала в соседней комнате, и девушку допускали к высокому ложу. Оно было пустым — сёгун появлялся позднее.

Девушек выбирал сам сёгун либо фрейлины-распорядительницы 3-го ранга. Если правитель желал проявить инициативу, он как бы невзначай интересовался у фрейлины тосиёри, как зовут девушку, которая промелькнула мимо него тогда-то и там-то. Все знали, что это означает, и вечером девушка отправлялась в одну из спален. Если же сёгун не передавал никаких пожеланий, фрейлины 3-го ранга должны были сами сделать выбор и кого-то ему порекомендовать с учетом настроения, физического состояния и других факторов. Чем чаще они угадывали, тем лучше было для всех.

С наложницами сёгуны встречались не так, как с женами. Прежде всего для этой категории фрейлин таинство любви в замке Эдо таинством вовсе не являлось. По крайней мере в XVIII и XIX веках. Так же, как и постель законной супруги, футон наложницы располагался справа и ниже ложа правителя. Но рядом с ее постелью ставилась еще одна, совсем скромная, а у противоположной стены, на более почтительном расстоянии от сёгунского ложа — другая такая же. Свидания сёгунов Токугава с наложницами проходили при двух свидетельницах — правда, в высшей степени дисциплинированных и деликатных. Первая постель (рядом с наложницей) предназначалась для дежурной фрейлины шестого ранга, вторая — для штатной монахини (ободзу). Монахини составляли единственную в замке категорию женщин, половая принадлежность которых в силу их буддийской углубленности игнорировалась, что позволяло им свободно находиться рядом с мужчинами.

Спальня сёгуна на женской половине. Старинное изображение

Обе присутствующие в спальне свидетельницы ложились на бок и поворачивались лицом к стене, спиной к ложу правителя. Оглядываться они не имели права. Их работа состояла в том, чтобы всю ночь бодрствовать и слушать. Эта ночная служба, как и все прочие, имела свое название — соинэяку (букв. постельная дежурная) — и поручалась только фрейлинам 6-го ранга, многие из которых в прошлом были наложницами. Утром дежурная соинэяку представляла фрейлине-распорядительнице 3-го ранга подробнейший отчет обо всем, что слышала ночью. Это было не заговором, а одним из правил цитадели власти. Ночная, интимная жизнь правителей охранялась так же тщательно, как и дневная, публичная.

Дежурные фрейлины появились у постели сёгунов не сразу. Еще в XVII веке многим в замке приходила в голову мысль, что недурно бы иметь надежных свидетелей зачатия, особенно когда дело доходило до чувствительных вопросов наследования высшей воинской должности. Наложницы рожали правителям множество потенциальных наследников, и обстоятельства их появления на свет часто бывали неочевидны. Отсюда, кстати, и ограниченность контактов между мужчинами и женщинами в замке.

Непосредственным же поводом для введения должности “постельных дежурных” послужила блестящая операция, проведенная Янагисава Ёсиясу (1658–1714), фаворитом пятого сёгуна Цунаёси. Кроме любви к дорогим подаркам этот вельможа известен также тем, что совершил самую головокружительную карьеру эпохи Токугава — от адъютанта до главного государственного советника. Неуемно жадный до богатства и должностей любимец пятого сёгуна в 1704 году сумел довести до его опочивальни свою протеже, фрейлину 6-го ранга по имени Сомэко. Янагисава воспользовался в личных целях тем живым интересом, который Цунаёси проявлял к женам, дочерям и наложницам своих вассалов. Сомэко отлично справилась с поставленной задачей, и к утру владения Янагисава благодаря полученной прямо в спальне дарственной грамоте расширились более чем вшестеро — со 150 тысяч до 1 миллиона коку риса. В ту ночь правитель пожаловал своему фавориту богатую провинцию Кофу (префектура Яманаси). Эффективность этого приема прямо-таки потрясла столичную элиту, после чего было решено во избежание злоупотреблений контролировать все, что говорится и шепчется на ложе любви. Так появились дежурные фрейлины соинэяку. Правда, Янагисава не успел воспользоваться дорогим подарком: помешала смерть Цунаёси, после которой многие его распоряжения, в том числе и это, были отменены. А ночные спецсиделки в замке остались.

С давних времен мальчиков в самурайских семьях воспитывали так, чтобы они не очень привязывались к матерям. Кодекс чести требовал от воина готовности умереть в любую минуту, а нежные чувства к маме этому не способствовали. Закаленные в боях самураи резонно полагали, что матери будет легче переносить жизнь в разлуке с сыном и его более чем вероятную смерть, если они с самого начала будут держать эмоциональную дистанцию. Так сыновей и воспитывали. Судя по тому, что будущий третий сёгун Иэмицу в 12-летнем возрасте собирался покончить с собой из-за ссор с матерью, их отношения не противоречили норме. Для разрешения конфликта потребовалось вмешательство самого Иэясу: после приказа к его внуку стали относиться как к будущему наследнику. А вот с няней и кормилицей Касуга но Цубонэ у мальчика с детства сложились добрые отношения.

После смерти Гохимэ в 1626 году вся власть на женской половине замка перешла к ее помощнице Касуга но Цубонэ. И не случайно: статус кормилицы в домах придворной аристократии и самурайской знати всегда был чрезвычайно высок. Кормившая младенца женщина зачислялась на службу, хорошо питалась и получала высокое жалованье. В замке Эдо, пестуя детей сёгуна, она приобретала еще и политическое влияние.

Касуга но Цубонэ после смерти хозяйки продолжала строго соблюдать установленные ею правила — однако не все. К молодым женщинам кормилица относилась не так, как ее госпожа. К тому времени ее воспитанник Такэтиё уже стал третьим сёгуном, хозяином замка. Говорят, он никогда не спорил с кормилицей. Жена не смогла родить ему детей, и он быстро к ней охладел, отселил, но другими женщинами интересовался. Касуга но Цубонэ, заботясь о продолжении сёгунского рода, населила опустевшую женскую половину красавицами. Вскоре многие из них стали официальными и неофициальными наложницами Иэмицу, и на женской половине началась насыщенная событиями жизнь. Среди фавориток третьего сёгуна числились и фрейлина из знатного самурайского рода, и настоятельница храма Исэ, и дочь казненного за браконьерство крестьянина, и еще много разных женщин. Под руководством многоопытной Касуга но Цубонэ они освоились на женской половине замка Эдо и родили правителю шестерых детей, а заодно постигли науку, как лучше использовать свое влияние на окружающих их влиятельных мужчин. Большой внутренний покой превратился в самостоятельную боевую единицу, а Касуга но Цубонэ стала самой влиятельной женщиной замка Эдо за всю его историю. Во времена ее “правления” на женской половине сложились правила, по которым жили следующие двести лет. О чем впоследствии не забыли и после смерти Касуга но Цубонэ приняли меры к тому, чтобы впредь кормилицы не возвышались за счет своего ремесла. Во время кормления их обязали надевать на лицо маску. Это стало одним из многих правил замка Эдо, и теперь будущие воины были еще лучше защищены от симпатии к вырастившим их женщинам. Тем не менее памятник кормилице третьего сёгуна в столичном парке Рэкисэн всё-таки поставили, и память о ней жива.

Авторы сатирических хайку выражали сочувствие фрейлинам, которые могли лишь издали “вкусно посмотреть” на мужчин через дежурное окошко. В хайку, уличных пьесах и любовных романах того времени говорилось, что лишенные мужского общества обитательницы Большого внутреннего покоя занимаются самоудовлетворением с помощью “рога любви” — вымоченного в кипятке, размягченного бычьего рога. Сохранившиеся наставления и записки от старших фрейлин к младшим свидетельствуют, что культура самоудовлетворения в замкнутом мире Большого внутреннего покоя цвела пышным цветом. Она подробно описана в японской литературе [например, Такаянаги, 1981].

Любые правила со временем обрастают исключениями, так было и со строгостями на входе. Если супруга или мать сёгуна увлекалась буддийским учением и начинала покровительствовать какому-либо храму, его служители получали практически свободный доступ к ней. Удельные князья, женившие сыновей на дочерях сёгуна, также не упускали случая навестить замок с подарками и заверениями в бесконечном почтении. Как их могли не пустить? Так что запреты были не абсолютными. Послабления, однако, касались тех, кто жил снаружи, а не внутри.

Штатное расписание Большого внутреннего покоя постоянно менялось. В середине XIX века в нем числилось 389 женщин: 132 были закреплены за сёгуном, а остальные, то есть две трети штата — за его женой [Токугава, 1982]. Но это по штату. Обитательницы замка составляли элиту женской части токугавского общества и могли нанимать личную прислугу, как женскую, так и мужскую. За счет этого население женской половины замка заметно росло и в разные годы составляло 600-1000 человек.

Персонал Большого внутреннего покоя делился на фрейлин и служанок. Критерием разграничения являлось право видеть и лично прислуживать сёгуну и его супруге (омэмиэ, букв. показываться на глаза). Фрейлины обслуживали высокую чету, служанки — фрейлин. Они же выполняли хозяйственные работы. Чтобы стать фрейлиной в замке Эдо, нужно было родиться дочерью удельного князя или хатамото, который сам имел право лично упасть на колени перед сёгуном. Служанки ниже 15-го ранга не могли видеть хозяев замка. Они работали под руководством фрейлин и им же прислуживали. Этих девушек набирали из семей вассалов среднего ранга (гокэнин), отцы которых также не имели доступа к сёгуну. Поначалу они попадали в замок через семьи хатамото, куда их специально для этого отдавали на воспитание, но позднее в замке перешли к прямому набору.

Начальный ранг, который получали эти девушки, назывался осаннома и имел 15-й порядковый номер. Осаннома выполняли хозяйственные работы, убирали комнаты фрейлин и участвовали в подготовке развлекательных мероприятий. Это были их минимальные обязанности, а судьба девушек в замке зависела от их способностей, связей и удачи.

Три низших ранга (осуэ, цукаибан и оину кодомо) пополнялись дочерьми состоятельных горожан или сельских старост, которые прилагали для этого неимоверные усилия, в том числе и денежные. Эти девушки обычно начинали и заканчивали карьеру истопницами, водоносами, ключницами, посыльными.

В течение долгого времени о внутренней жизни замка было мало что известно, о ней ходили легенды. Бакуфу поощряло таинственность. Но жено— и чадолюбивый одиннадцатый сёгун Иэнари невольно приоткрыл завесу. О жизни Большого внутреннего покоя стало известно чуть больше, и в богатых городских домах этому укладу начали подражать. Простые горожане узнали, на какие ранги и категории делятся фрейлины и каковы их обязанности.

Штатное расписание Большого внутреннего покоя (1854 г.)

Примечание. Служанки 16–21 рангов не имели права личного контакта с сёгуном и его супругой.

Источник: Эдодзё ооку гайдо букку = Замок Эдо. Путеводитель по Большому внутреннему покою/Под ред. Хонда Хидэоми. Синдзимбуцу орайся, 2010. С. 30–31.

Организация службы и деление на ранги интересны тем, что отражают представления того времени. Во-первых, из-за жесткой сословной иерархии стартовая позиция в замке зависела от происхождения девушки. Например, в первую категорию фрейлин могли попасть только самые знатные барышни из придворной аристократии Киото (обычно из домов Асукаикэ или Анэкодзи, боковых ветвей рода Фудзивара). Право стать наложницей сёгуна и родить ему ребенка нужно было заслужить, поднявшись по карьерной лестнице до 6-го ранга. Уборщица 20-го ранга не имела права убирать комнату фрейлины, прислуживавшей жене сёгуна: это делала уборщица 15-го ранга. А носильщица низшего ранга не имела права носить в паланкине фрейлину выше 15-го ранга. И так далее. Иерархичность замковой жизни опиралась на придворные традиции Киото. В императорском дворце вся прислуга также происходила исключительно из аристократических домов и занимала должности в соответствии с рангами родителей.

Женские прически: девочка 12–15 лет, незамужняя девушка, замужняя женщина без детей, замужняя женщина с детьми.

Иерархичность проявлялась и в том, как называли и как обращались к женщинам разного возраста, социального и семейного положения. Например, жену сёгуна почтительно называли дайдокоро (букв. место на возвышении, в современном японском языке — кухня), жен самых знатных удельных князей, родственников Токугава называли горэнтю (букв. та, что находится за бамбуковой шторой), жен прочих князей — гонайсицу, (букв. внутренняя комната) и так далее, вплоть до простых горожанок. Всего таких наименований было пятнадцать. Одних только женщин 15–30 лет делили на четыре категории.

Иерархия была заметна в одежде, прическе, макияже. Замужние женщины чернили зубы и сооружали такие прически, которые не только отличали их от незамужних, но и сообщали окружающим о наличии или отсутствии у них детей. Безусловными законодателями мод в этой области выступали гейши и актрисы театра кабуки.

В середине XVII века невероятную популярность приобрела прическа “петля Кацуямы” (Кацуяма магэ), изобретенная гейшей Кацуяма из столичного района Канда. Забранные в пучок волосы перехватывались у самого основания и укладывались в петлю от затылка ко лбу, а конец пучка прятался внутри довольно сложной конструкции.

Со временем безумная популярность этой прически сошла на нет, а еще через столетие ее возродили как благородно-архаический атрибут старых добрых времен, которым пользовались только самые знатные женщины. А еще через сто лет прическа с небольшими изменениями стала обычной у простых замужних горожанок, и о славной ее истории уже мало кто помнил. Да и сегодня, надевая нарядное кимоно, японские женщины сооружают прическу марумагэ (круглый узел), которая в основе повторяет тот стародавний вариант.

Кстати, успех прически положительно сказался на судьбе ее изобретательницы: Кацуяма из рядовой гейши при городской бане быстро превратилась в самого дорогого в квартале Ёсивара “человека искусства” (таю).

Имена, которые женщины получали в замке, также различались по структуре и отражали их статус. Топ-дамы двух высших рангов, а также мать и жена сёгуна имели полноценные имена с китайским чтением, состоящие из трех иероглифов (например, Гэккоин). Фрейлины среднего звена (третий ранг и ниже) получали имена из двух иероглифов, чаще всего с японским чтением, среди которых фигурировали такие компоненты как “лес”, “река”, “остров” (например, Эдзима). Служанок низших рангов называли односложными именами с японским чтением, к которым добавляли мягкий префикс вежливости о- (Осаэ, Омиё). Так же называли простых горожанок.

В замке сохранялись узкая специализация и дробление функций. Например, главным контролершам входов в Большой внутренний покой (одзёгути, 7-й ранг) подчинялись дежурные контролерши по выдаче разовых пропусков и служанки, запиравшие и отпиравшие двери (окиттэгаки и оцукаибан, 13-й и 19-й ранги соответственно). Тот, кто несет ответственность за входы и выходы, не должен сам их запирать и отпирать — типичное правило того времени.

В замковой жизни важную роль играл принцип личной преданности как основа дисциплины и кооперации. Фрейлины и служанки имели право нанимать за собственный счет внештатных помощниц или учениц, для которых становились главными гарантами пребывания в замке. Это снимало все вопросы, касающиеся выполнения штатных обязанностей и распоряжений вышестоящих.

Фрейлины первых шести рангов составляли элиту Большого внутреннего покоя. Они не имели постоянных хозяйственных функций, их жизнь в замке в основном сводилась к участию в ритуально-культурных мероприятиях и подготовке к ним. Они выполняли также распорядительные функции при обслуживании сёгуна и его супруги. В замок нанимали пожизненно, но на трех низших разрядах текучесть была высокой: проработав несколько лет, девушки уходили сами. Во-первых, работа самая тяжелая и малооплачиваемая, а положение бесправное. Во-вторых, многие устраивались в замок временно — для улучшения послужного списка. Влиятельные горожане и даже крестьяне, точнее сельские старосты, всеми силами старались хоть ненадолго пристроить дочерей в замок, и это им часто удавалось. Факт службы у самого сёгуна резко повышал шансы девушки на удачное замужество и обеспеченную жизнь. Прошедших суровую школу замка Эдо охотно принимали в знатные самурайские или богатые купеческие дома. А при острой нехватке невест в столице это был еще и трамплин в карьере. Большая часть блестящих замужеств эпохи, когда незнатная женщина становилась совладелицей, а то и хозяйкой состояния, приходилась на бывших фрейлин замка Эдо. Это называлось “сесть в роскошный паланкин” (тама но коси).

Также вне штатного расписания, временно, в замке находились помощницы и помощники всех категорий, нанимаемые фрейлинами и служанками замка за собственный счет. Обычно это были мальчики и девочки 12–17 лет, помогавшие своим хозяйкам. Девочки убирали комнаты, стирали и готовили, а мальчики были на посылках и выполняли мелкие поручения за пределами Большого внутреннего покоя. Девочки жили вместе с хозяйками, мальчики — на общей половине (Хиродзасики).

В конце 1840-х годов глава родственного сёгуну клана Мито великий князь Токугава Нариаки (1800–1860) провинился и попал под домашний арест. Желая избежать опалы, он через посредников обратился к влиятельному родственнику, главе клана Кисю, а затем к одному из госсоветников. У них ничего не получилось. Тогда Нариаки делает заход через женскую половину. Сначала он вышел на придворного доктора Сака Гэнъэки. Тот обратился с просьбой к фрейлине 6-го ранга Михоно. Далее цепочка выстроилась так: фрейлина Михоно — фрейлина 6-го ранга Дзэсёни — фрейлина 1-го ранга Анэкодзи — фрейлина 6-го ранга (бывшая наложница сёгуна) Сада но ката — фрейлина 6-го ранга (нынешняя наложница) Омицу но ката. Итого в решении вопроса приняли участие лейб-медик и пять женщин из Большого внутреннего покоя. В 1849 году сёгун отменил домашний арест князя Токугава Нариаки и вернул ему право аудиенции. Услуги каждого из шести добровольных помощников обошлись клану Мито в 300-1800рё золотом [Танно Сиро, 2010]. Так что женская половина замка знала, за что боролась, когда отстаивала свой бюджет. Закон теневого рынка: чем выше доход благодетеля, тем дороже его услуга.

Просыпаться ей положено было в 7 часов утра, как обычно и бывало. Дежурившая у постели фрейлина (тюро, 6-й ранг) обращалась к хозяйке с радостным утренним приветствием: “Как замечательно, что вы изволили проснуться” (омэдзамэ ни наттэ оёросю годзаимас). Факт прямого утреннего обращения к госпоже говорит о том, что расстояние между нею и фрейлинами было гораздо короче, чем между сёгуном и его прислугой. Никто не мог обращаться к сёгуну первым, хотя бы и в виде приветствия. Поэтому о его пробуждении дежурный камергер оповещал только прислугу. Оставаясь в постели, госпожа полоскала рот и ждала, пока ей расчешут волосы. За это время фрейлина 15-го разряда (осаннома), носившая в покои воду, поздравляла обитательниц женской половины с пробуждением госпожи (омэдзамэ омэдэто годзаимас). Все, кто работал до этого, стараясь не шуметь, начинали работать как обычно и шуметь. Женская половина входила в дневной ритм. Вообще утренние часы были самыми напряженными. Первым делом госпожа принимала ванну. К пробуждению ванна была наполнена и нагрета, дежурной фрейлине оставалось только разбавить воду до оптимальной температуры. Если вечером сёгун сообщал, что навестит жену, она принимала ванну во второй раз. После ванны следовал завтрак, в процессе которого госпоже одновременно делали прическу. Кушанье ей подавали сразу на десять персон. Два блюда проверялись на безопасность, одно она съедала сама, еще одно было запасным на добавку, оставшиеся шесть предназначались фрейлинам, прислуживающим хозяйке за столом. После завтрака прислуга накладывала толстый слой белил на лицо, шею и руки госпожи, и только зубы она чернила сама.

Утренний туалет первой леди

Токугавский канон женской красоты. Гравюра Судзуки Харунобу “Три красавицы годов Мэйва” (1764–1772)

На этом макияж был завершен, и хозяйку одевали. В течение дня она переодевалась не менее пяти раз: 1) перед завтраком, 2) перед встречей с мужем в 10 часов, 3) перед обедом, 4) перед ужином, 5) перед сном. Самая дорогая и красивая одежда надевалась после завтрака, для встречи с супругом на женской половине. Этот наряд менялся каждый день, и в семейной хронике Токугава летописцы фиксировали, во что была одета в тот день хозяйка замка.

Сохранившееся до сегодняшних дней средневековое пособие по макияжу Мияко фудзоку кэваидэн дает представление о каноне женской красоты того времени. В его основе лежало использование трех основных цветов: белого, черного и красного. На лицо наносился толстый слой белил, губы красили в ярко-красный цвет, а зубы чернили. Самый известный по репродукциям укиё-э вариант макияжа — насыщенно-яркий и непривычный для европейского глаза, использовали куртизанки и актрисы. Он был характерен скорее для Западной Японии (Киото и Осака). Использовались и другие варианты макияжа — умеренный повседневный, макияж после принятия ванны, ночной макияж и другие. Вообще вариантов было довольно много. Существовал даже вполне современный макияж, создававший иллюзию полного его отсутствия (какуси кэсё).

Кукольное представление на женской половине замка. Старинное изображение

Пожалуй, самым оригинальным на европейский взгляд обычаем было чернение зубов и выщипывание бровей с последующей их закраской черным цветом. Красили зубы в черный цвет только знатные замужние женщины. Брови выщипывали и красили также только они, причем по достижении определенного возраста. После рождения первого ребенка так украшались и простые горожанки. Что касается крестьянок, то им макияж был запрещен.

Далее следовала встреча хозяйки замка со своим супругом на женской половине в присутствии 10–15 главных фрейлин. Это мероприятие называлось собурэ (общий сбор). После обмена приветствиями и короткой светской беседы сёгун возвращался к себе в Средний покой.

На этом утренний ритуал завершался. Хозяйка переодевалась в повседневную одежду и могла отдыхать до обеда, если в тот день не было медосмотра. На женской половине обедали в то же время, что и на мужской — в полдень. Меню отличалось от мужского множеством пищевых запретов. Так, из него исключались лук, чеснок, особо острые и пряные приправы, некоторые виды бобов. Из рыбы избегали тунца, сельдь, сайру, фугу. Морского окуня и креветок, напротив, готовили охотно. Женщины совсем не ели мясо кролика и птицы, но употребляли много яиц — в жареном и вареном виде.

До и после обеда хозяйка замка занималась тем же, чем другие светские дамы: традиционными искусствами (составление букетов, чайная церемония, стихосложение и так далее), музыкой, играми, чтением, беседовала с фрейлинами. Обедали супруги всегда порознь, но иногда около 2 часов дня жена навещала мужа на его половине и, если он заканчивал к этому времени дела, пила с ним зеленый чай с рисовым печеньем. Иногда супруги вместе ужинали — в 6 часов. Вечером ее ожидали те же дела и развлечения, что и после обеда. Около 9 часов ее еще раз причесывали, и она отходила ко сну.

Регламентация внешнего вида была частью всеобъемлющего стремления к регламентации. Уж где-где, а в цитадели власти с ее элитарным самоощущением порядок должен был быть строгим. Как уже говорилось, служба в замке считалась делом почетным и длилась всю жизнь. Попав в Большой внутренний покой, служанка или фрейлина, по сути, прощалась с миром. Первый отпуск и право свидания с родителями — шесть суток — ей предоставлялись только на третий год, обычно в марте. Следующий отпуск — на шестой год, уже двенадцать дней. На девятый год — шестнадцать суток. И это предел. Отпуск считался компенсацией и поощрением для служанок, не имевших права доступа к сёгуну и его жене и работавших больше всех. Тем же, кто обладал таким правом, отпуск вообще не полагался. Им и так повезло, поэтому их отпускали домой только в случае болезни или смерти родителей.

Свидание с семьей было большим событием, и к нему серьезно готовились. Перед выходом из замка девушка отправлялась к распорядительнице 3-го ранга (тосиёри), благодарила ее за милость и проходила инструктаж: никто за пределами замка, включая родственников, не должен знать, что происходит внутри него. Такова традиция: в городе не смеют походя болтать о высоком. Покровительствующая девушке фрейлина и ее подруги передавали подарки семье. После бурной встречи в родном доме отпускница начинала обход родственников, которые с большим удовольствием собирались посмотреть на живого человека “оттуда”. В промежутках между визитами отпускница выполняла мелкие просьбы сослуживиц и покупала им подарки. Портреты популярных актеров, косметические новинки, модные сладости — ничто и никого нельзя забыть, да еще и ни в коем случае не ошибиться в ранге получателя (все будет внимательно изучено и обсуждено в узком кругу). Денег на подарки уходило немало, поэтому девушки из бедных семей, бывало, даже отказывались от очередного отпуска. После ужесточения “устава внутренней службы” в 1721 году находящимся в отпуске запретили посещение уличных театров и вообще низкопробных зрелищ, а также контакты с противоположным полом. Сердечные радости и телесные удовольствия не должны были составлять конкуренции долгу. Самым достойным завершением отпуска считалось посещение могил предков.

Фрейлины в парке Уэно. Старинное изображение

Женщины в замке Эдо были поделены не только на фрейлинские ранги и категории. Они также принадлежали к различным фракциям. Как уже говорилось, в 1858–1866 годах, при четырнадцатом сёгуне Иэмоти (1846–1866), штат Большого внутреннего покоя насчитывал 389 человек: 132 фрейлины обслуживали сёгуна, 71 — его жену Кадзуномия, 39 — его мать Дзицудзёин. Кроме того, 91 служанка состояла при вдове предыдущего, тринадцатого, сёгуна Иэсада и 56 — при его матери.

Это были группы с разными командирами, привычки и стиль жизни которых сильно различались. Выросшая в императорском дворце в Киото молодая жена сёгуна Кадзуномия часто собирала фрейлин 1-го ранга и составляла вместе с ними букеты, духи, играла в настольные игры сугороку или каиавасэ[34]. Типичные аристократические развлечения. А матушка действующего сёгуна, не старая еще женщина, любила начинать день с шумного веселья с приглашенными артистами, танцовщицами, под звуки сямисэна и с бутылочкой хорошего сакэ. Она рано овдовела, в 25 лет, и с тех пор избегала мужского общества, но в женской компании любила повеселиться от души. Аристократки из Киото во главе с классически воспитанной Кадзуномия втайне презирали шумные увеселения матушки, не вписывавшейся в уклад замка, но терпели. И только фрейлина-распорядительница по имени Такияма время от времени язвительно напоминала матушке сёгуна через фрейлин о правилах. Этим она заслужила искреннюю нелюбовь всей матушкиной свиты — нелюбовь до того сильную, что ей в суп мисо подсыпали яд. Принципиальная фрейлина надолго слегла. Виновных примерно наказали, и это усилило ненависть лагеря Дзицудзёин к Такияме. Спустя некоторое время ее снова попытались убить, устроив в ее комнате пожар, но снова безуспешно. Фрейлина 3-го ранга Такияма вошла в историю Большого внутреннего покоя как одна из самых сильных личностей. Она оставалась на должности и в фаворе до 1868 года, когда последнего сёгуна в замке сменил император Мэйдзи.

“Низкопробное” уличное представление. Источник: НА

Замкнутый мир женской половины требовал эмоциональной разрядки, поэтому фрейлины не упускали возможности выйти за его пределы. Они с удовольствием участвовали в храмовых праздниках, любовались в столичных парках сезонными природными красотами, даже ходили в лес по грибы. Но больше всего фрейлины любили совершать храмовые паломничества от имени и по поручению хозяйки замка. В то время это была обычная практика: храмы посещали не только сёгун с супругой, но от его имени государственные советники, а от имени его жены — фрейлины под управлением главных распорядительниц-тосиёри. Цели были разными — почтить память предыдущего сёгуна, совершить молебен о рождении здорового наследника, об избавлении хозяйки от хвори и так далее.

Привлекательными эти мероприятия были в нескольких отношениях. Во-первых, поскольку выезд официальный, в кортеж включали более ста фрейлин, а если выезд оказывался совместным с госсоветниками, то он получался еще торжественнее. Во-вторых, от имени хозяйки замка в храм отправлялись дары и пожертвования под стать его рангу, а храм отдаривался, хотя и не так пышно. Доставляющим дары фрейлинам полагалось воздать по чину, и они против этого не возражали. Кроме того, после службы храм принимал высокую женскую делегацию за богато накрытым столом с напитками и молодыми священнослужителями в качестве приятных собеседников. На фоне суровых правил замка насчет разнополых контактов такие встречи доставляли немало удовольствия обеим сторонам. Храмы это знали и соперничали между собой, кто наилучшим образом сумеет развлечь фрейлин.

К тому же на обратном пути фрейлины могли заглянуть на балаганное представление, которых в столице давали достаточно. Конечно, посещать низкопробные зрелища фрейлинам официально запрещалось, но на это так долго закрывали глаза, что о запрете почти забыли.

Представление в театре Накамура (жанр кабуки). Старинное изображение

Четырнадцатого января 1714 года старшая фрейлина Эдзима в сопровождении кортежа из 130 дам отправилась в буддийский храм Дзосё поклониться праху недавно умершего шестого сёгуна Иэнобу. В свои тридцать с небольшим лет Эдзима занимала должность распорядительницы 3-го ранга при матери малолетнего сёгуна Иэцугу (1709–1716). А мать сёгуна, Гэккоин, в свое время была наложницей. Родив Иэнобу сына, определенного затем в наследники, она в 1714 году считалась четвертой по влиянию дамой в замке Эдо. От ее имени фрейлина Эдзима и отправилась в храм Дзосё.

В семейных храмах Токугава богатым угощением и светской беседой дам не развлекали — бакуфу за этим присматривало. Поэтому на обратном пути Эдзима решила заглянуть в театр Ямамура в районе Гиндза, с руководством которого у нее сложились хорошие отношения. Там как раз шло представление с участием популярного актера Икусима, которому она глубоко симпатизировала. На втором этаже театра сняли 50 комнат, заказали еду и напитки. По мере поступления фарфоровых графинчиков с сакэ оживление в комнатах нарастало, и вскоре зрители на первом этаже театра то ли не смогли, то ли уже не хотели смотреть на сцену. Сопровождавшие фрейлин осведомители бакуфу заметили это, и их старший попробовал напомнить о правилах. Однако получил нагоняй от старшей фрейлины и ушел ни с чем. После представления Эдзима вместе с директором театра и любимым актером перешла в чайный домик, и банкет продолжился. Увлекшись, дамы забыли о времени и вернулись в замок Эдо затемно, после 6 часов, когда входы на женскую половину были закрыты. В замок их не пустили, и пришлось переночевать в усадьбе дальних родственников. На следующий день все были на рабочих местах.

Ночевка большой группы фрейлин за пределами замка — чрезвычайное происшествие. Бакуфу приказало магистрату провести расследование, и менее чем через два месяца, 5 марта 1714 года, прозвучал приговор. Занимая высокий пост, старшая фрейлина Эдзима пренебрегла нормами морали и допустила грубейшие нарушения дисциплины. Посещая малопристойные места, общалась с недостойными людьми. Опоздав в замок, она провела ночь за его пределами, в чужом доме. Всех причастных к инциденту наказали. Старшую фрейлину Эдзима приговорили к пожизненной ссылке. Ее старшего брата, хатамото Сираи Хэйэмона, лишили самурайского звания и казнили, отрубив голову, а младшего брата сослали. Актера Икусима Сингоро, сопровождавшего старшую фрейлину в ее похождениях, отправили на далекие острова. Театр Ямамура закрыли, остальным столичным театрам запретили давать вечерние представления.

Всего по этому делу было наказано более полутора тысяч человек. Старшую фрейлину приговорили к ссылке, но с учетом высокого статуса смягчили наказание и отправили в провинцию Синсю (префектура Нагано), где она провела следующие 27 лет. Она умерла в возрасте 61 года.

Особый резонанс вызвала казнь старшего брата Эдзима, имевшего ранг хатамото. Его не просто казнили: лишив воинской чести и права на ритуальное самоубийство, ему отрубили голову как простолюдину. Его вину усмотрели в отсутствии контроля над сестрой, что привело к реализации ее порочных наклонностей. И хотя за этим инцидентом стояла борьба вдовы сёгуна Иэнобу с его наложницей, матерью преемника, суровость наказаний и масштаб репрессий впечатлили современников. “Скандал Эдзима-Икусима”, как его называют в Японии, стал самым громким за всю историю замка Эдо. Он подробно описан в хронике “Подлинные записи Токугава” (Токугава дзикки).

В течение двух с половиной столетий в Большом внутреннем покое произошло множество событий. Были случаи воровства дорогих кимоно, случались отравления соперниц. При двенадцатом сёгуне Иэёси его бывшая наложница отравила родную племянницу, занявшую ее место в спальне хозяина замка. В архивах сохранились записи о нескольких тайных проникновениях мужчин на женскую половину. Никаких особых преступлений они там не совершали, просто подкрадывались к комнате фрейлины или даже жены сёгуна, заглядывали внутрь и убегали (сам факт нахождения на запретной территории приятно обострял чувства). Нарушителей задерживали, так как и внутренний, и внешний выходы тщательно охранялись. Случались здесь и самоубийства. И от запретной любви, и из-за жизненных проблем. В один из внутренних колодцев бросилась служанка в надежде утонуть, но осталась в живых. Ее сразу выслали из замка, однако происшествие получило огласку и запало в память. Впоследствии еще три девушки сделали то же самое: две искалечились, одна погибла. Из-за дурной славы колодец пришлось засыпать.

Женщины, с которыми сёгун делил ложе, после его кончины должны были вести заранее определенный их статусом образ жизни. Вдова сёгуна обрезала свои волосы и клала их в гроб мужа. После окончания траура она брала себе другое имя, указывающее на ее вдовство (обычно с окончанием ин), покидала Большой внутренний покой и селилась в глубине замка Эдо или поблизости от него, проводя время в уединении и молитвах. Так же поступали наложницы сёгуна (кроме той, чей сын становился следующим правителем): они остригали волосы и покидали замок. Для расселения любимых женщин сёгуна было построено несколько усадеб в храмовом квартале Сакурада. Всем женщинам пожизненно сохраняли жалованье и привилегии, которыми они пользовались при жизни покровителя, но вернуться в дом родителей они уже не могли: не позволяла печать избранности. Остаток своих дней женщины должны были провести там, где они соприкоснулись с властью. Покидать отведенную резиденцию им запрещалось до конца жизни. Можно было выезжать либо на молебны в фамильную усыпальницу Токугава, либо в главный корпус замка Эдо с ритуальными визитами. За нарушение режима налагался домашний арест с полной изоляцией. Ни болезнь родителей, ни состояние собственного здоровья не давали затворнице повода навестить отчий дом. Лечились женщины здесь же, у придворных врачей, а после смерти отправлялись отсюда в последний путь. Верность памяти сёгуна значила больше, чем предписанное конфуцианством почтение к родителям или радости мирской жизни. Отбыв двадцать лет в уединении и молитвах по ушедшему господину, они получали право уйти в монастырь и стать монахинями (бикуни).

После смерти пятого сёгуна Цунаёси его любимая наложница по имени Синтэндзи приняла имя Сэйсинъин и поселилась в квартале Сакурада. Однако на восьмой год после смерти правителя, в 1717 году, она переехала в столичный район Иида. Вскоре она получила из замка распоряжение постричься в монахини и заключить себя под домашний арест “за оскорбление памяти покойного”. За исполнением приказа поручили проследить воинскому клану Нагасава, что он и делал следующие 22 года. В 1739 году женщина умерла отшельницей. Тот факт, что пятый сёгун оставил о себе не лучшие, мягко говоря, воспоминания и большинство его указов было отменено сразу после его смерти, никак не сказался на судьбе его возлюбленной.

Кремация. Источник: НА

Похороны супруги правителя также были торжественными, но проходили с меньшим размахом. О смерти сообщали не через месяц, а всего через три дня, и на следующее утро главы “трех великих домов” и находившиеся в столице удельные князья съезжались в замок с соболезнованиями. Затем двое суток длился буддийский ритуал прощания. Усопшую одевали в белое кимоно специального покроя, делали ритуальную посмертную прическу и сажали на стул из гнутого дерева. В течение всей траурной процедуры она оставалась в сидячей позе. Это было общим правилом — простых покойников также доставляли к месту кремации в сидячем положении.

Погребальные урны Сзажжеными фонарями. Источник: НА

Супругу сёгуна хоронили через двадцать дней после ее смерти. По территории замка коляску с гробом везли служанки женской половины, а от ворот до храмовой усыпальницы — мужская прислуга. В помещениях курили фимиам, и похоронная “плачущая коляска” накигурума громко скрипела, символизируя плач замка по ушедшей хозяйке. В одежде провожающих главным цветом был белый. Траурная процессия двигалась к храму через весь город пешком. Фрейлины ехали в паланкинах, другим маршрутом, отдельно от мужчин. Заупокойный обряд отправляли в храме по буддийскому канону, но знатных покойников не кремировали. В течение всего периода Токугава в Японии сохранялись и кремация, и захоронение, но их место в общественной жизни было неодинаковым. К кремации, одобряемой буддизмом, часто прибегали простолюдины. Конфуцианская же идеология кремацию не поощряла и предписывала хоронить покойников в земле. При Токугава официальные, в том числе похоронные ритуалы исполнялись в соответствии с требованиями неоконфуцианства, ставшего чем-то вроде государственной религии. Таким образом, знатных людей в основном хоронили, а простолюдинов — сжигали. К концу эпохи Токугава кремация окончательно сдала свои позиции, однако позднее этот обычай восстановили по практическим соображениям. Так сложилась традиция, по которой сёгунов и их жен отпевали по буддийскому обряду, а хоронили — по конфуцианскому.

Косметический набор из приданого Тиёхимэ. Лак, золото

Смена хозяйки женской половины была вторым по значимости событием в жизни замка после смерти сёгуна. После похорон следовала рассылка подарков от имени умершей всем, с кем она контактировала при жизни. Адресатов было много: вся высшая столичная знать, начиная с родственных сёгунам “трех великих домов”; руководство бакуфу; породнившиеся с семьей сёгуна удельные кланы и так далее. Древний обычай, направленный на продление благодарной памяти об ушедшем человеке, принял в замке Эдо королевский масштаб. Супруга сёгуна распоряжалась практически всем, что было на женской половине, поэтому от ее имени рассылались предметы и произведения высокой художественной ценности, изделия самых известных мастеров Японии. Подарки должны были радовать. С таким расчетом их и подбирали.

К этому рубежному моменту приурочивали и кадровые перемещения на женской половине. Временно нанимавшиеся служанки низших рангов оставляли службу. Это было самое подходящее время и для ухода фрейлин: новая хозяйка еще не вошла в дом, и увольнение не расценивалось как дезертирство. И те, кто уходил, и те, кто оставался, получали щедрые премиальные: от 200рё золотом фрейлинам 1-го ранга до 10 рё прислуге 20-го. Даже этой минимальной суммы (около 10 тысяч долларов США) городской девушке было достаточно, чтобы устроить свою жизнь за пределами замка.

Другую легальную возможность перемещения из замка фрейлины получали после замужества дочерей сёгуна. Дочери обычно становились невестками влиятельных удельных князей и как члены семьи селились в их столичных резиденциях. Князья строили молодым отдельные хоромы, а замок Эдо обеспечивал богатое приданое и несколько десятков человек прислуги из своего штата. За девушкой закрепляли младшего госсоветника, который от имени бакуфу следил за ее делами и оказывал поддержку. Одно из самых крупных в истории приданых досталось старшей дочери третьего сёгуна Иэмицу по имени Тиёхимэ (1637–1699) — 5 тысяч рё золотом и 122 человека обслуживающего персонала [Фукаи, 2008].