Когда я был маленьким, мы вместе с сестрой деда по отцовской линии, тетей Мартиной, мирно жили на краю деревни в маленьком доме, бывшей ферме, одиноко стоявшей среди полей.

Тетя Мартина одевалась старомодно, носила набивные чепцы, платья в складку, на поясе у нее всегда висели серебряные ножницы. Она командовала всеми на свете: людьми, собакой, утками и курами. Меня же она распекала с утра до вечера. Между тем я был тихий, и, наверно, воспитывать меня было легко. Но это ничего не значило. Она все равно ворчала. Тайно она меня обожала, но считала, что надо скрывать свои чувства, которые все же бурно проявлялись по малейшему поводу.

Вокруг, за полями, разделенными вереницами кипарисов, за огородами и двумя-тремя одинокими фермами, было пустынно.

Однообразие этого пейзажа меня удручало.

Но за полями текла река…

Мы часто говорили о ней, особенно зимними вечерами, но я никогда ее не видел. Река играла важную роль в нашей жизни, принося то благо, то убыток хозяйству. Она то удобряла, то опустошала наши угодья. Большая и стремительная, осенью, во время дождей, река выходила из берегов. Было слышно за версту, как она шумит. Временами вода переливалась через дамбу и заливала поля. Потом она отступала, оставляя после себя плодородный ил.

Каждый год, весной, когда в Альпах таяли снега, прозрачное течение реки разливалось мутным половодьем. Вешние воды размывали дамбу, и поля превращались в озеро. Летом, во время палящего зноя, река мелела. Островки, намытые из песка и гальки, задерживали течение и, высыхая, дымились на солнце.

Конечно, мне все это было известно лишь понаслышке.

— Играй, где хочешь, — предупреждал меня отец, — места предостаточно. Но к реке я тебе ходить запрещаю.

А мать добавляла:

— Малыш, знай, в реке много бездонных омутов, ты там сразу утонешь, в камышах водятся змеи, а по берегам бродят цыгане.

Разумеется, эти предостережения еще больше заставляли меня мечтать о реке день и ночь. И как ни холодело сердце от страха, мне страстно хотелось ее увидеть.

Время от времени к нам заходил высокий сухощавый охотник-браконьер, худой и узкий, словно лезвие ножа, с живыми хитрыми глазами. Все в нем говорило о ловкости и силе: узловатые руки, ороговелые ноги, ловкие пальцы. Он появлялся неслышно, точно тень.

— А вот и Баргабо, — говорил отец. — Он принес нам рыбу.

И в самом деле.

Баргабо ставил на кухонный стол корзину со сверкающей рыбой. Она приводила меня в восхищение. В корзине среди водорослей блестели серебристые брюшки, голубоватые спинки и колючие плавники.

Это была свежая, только что пойманная в реке рыба.

— Баргабо, как вам удается ловить такую хорошую рыбу?

Баргабо уклончиво отвечал:

— Господь помогает бедным, господин Букарю, и потом, у меня легкая рука.

И больше вытянуть из него ни одного слова было невозможно.

Как-то раз Баргабо застал меня дома одного. У него на крючке красовалась огромная сельдь.

Он сказал:

— Вот, это тебе, держи.

И положил рыбину на край стола. Потом странно взглянул на меня и спросил:

— Слушай, малыш, у тебя симпатичная рожица настоящего рыбака. Ты когда-нибудь ходил на рыбалку?

— Нет, господин Баргабо, мне запрещено ходить к реке.

Он пожал плечами.

— Что поделаешь! Если когда-нибудь пойдешь со мной, я покажу тебе самые лучшие места, о которых никто не знает, особенно на островах…

С этого дня я совсем потерял покой.

Даже по ночам иногда думал о заветных местах, затерянных в лесу на островах, где никто, кроме Баргабо, никогда не бывал.

В другой раз Баргабо показал мне чудесные рыболовные крючки из голубой стали и симпатичные поставки, вырезанные из пробкового дерева.

Баргабо был моим идеалом: я им восхищался. Но его серые хитрющие глаза внушали мне страх, который сдерживал мои к нему чувства.

Когда он приходил, мне становилось страшно. Когда его долго не было, я скучал. Если во дворе раздавался шорох его парусиновых туфель, у меня начинало биться сердце. Он очень скоро заметил интерес, который вызывала во мне его особа, но из лукавства напускал на себя безразличный вид, который меня страшно мучил. Иногда он пропадал недели на две, и тогда я не находил себе места. Мне ужасно хотелось убежать к реке. Но я боялся отца: с ним шутки плохи.

Зимой еще куда ни шло. Погода холодная, снег, на ветру студено, выходить на улицу — безумие. Лучше посидеть дома у огня. Весной солнышко и теплый ветер гонят всех на свежий воздух. Весной меня охватывала жажда приключений. От страстного желания убежать я стал сам себя бояться.

Я всегда знал, что в одно прекрасное утро в начале весны кинусь навстречу приключениям.

Я ждал подходящего случая, который вскоре представился. И вот как.

Мои родители должны были уехать на несколько дней. Как всегда, на время их отсутствия в доме воцарялась тетя Мартина. Ты помнишь, читатель, тетя была деспотом, но стоило нам остаться в доме одним, она давала мне понять, что я совершенно свободен.

Она сама горела жаждой свободы, которой ей не хватало, пока с утра до вечера она заботилась обо мне. Наверное, она понимала, что тот, кто тиранит ближнего, тиранит сам себя. И поэтому отпускала меня на волю, чтобы носиться в свое удовольствие.

Да, она носилась. Носилась по всему дому, сверху донизу. Она носилась днем, носилась ночью, на заре и в сумерках. И всегда семенящей походкой, едва различимым мышиным шагом. Когда родители были дома, тетя вела себя более-менее спокойно, но стоило им выйти за порог, как она принималась носиться. Она исчезала из вида, но было слышно, как она шарила то в одной, то другой комнате, то погружалась в темноту погреба, то исчезала в кладовой.

Что она там делала? Одному богу известно! Только отовсюду раздавались таинственные звуки: то дрова шевелились, то сваливался с грохотом ящик… Потом наступала тишина… Из всех уголков, которые предлагал ей наш старый дом, она больше всего любила чердак. И пропадала там каждый божий день после обеда до темноты. Это было ее излюбленное прибежище, ее рай. Там стояли в ряд старые обитые медными гвоздиками и обшитые материей из козьей шерсти чемоданы. Эти столетние чемоданы были набиты всевозможной ветошью: жакеты в цветочек, атласные жилеты, пожелтевшие кружева, вышивки, туфли-лодочки с серебряными пряжками, лакированные сапожки. А какие платья! Из розового шелка или из парчи с серебряной и золотой нитками, с пюсовыми оборками, блестками и пурпуром! Цвета, конечно, выцвели и пахло старьем, но какая все же прелесть! Ибо все это еще хранило ароматы лаванды и яблок Я был от этого без ума. И это были не единственные сокровища! На гвоздях висели тронутые временем фамильные портреты. В углу стояла горка керамической посуды. Два серебряных подсвечника смиренно покоились на сундуке черного дерева. Книги в кожаных переплетах лежали на полу среди груды пожелтевшей бумаги, в которой крысы наделали себе нор. Наконец, под потолком висело старое чучело крокодила, подарок дяди Ганнибала, мореплавателя.

Когда тетя Мартина поднималась на чердак, ничто в мире не могло ее оттуда выманить. Она закрывалась изнутри на два оборота ключа. И следовать за ней я не имел права.

— Иди играть в сад, — говорила она. — Мне надо перебрать ветошь.

Я все понимал с полуслова. Предоставленный сам себе, я бродил без дела по дому или сидел под смоковницей у колодца.

Именно под смоковницей вешним апрельским утром мною неожиданно овладело искушение. Оно сумело меня уговорить. Это было весеннее искушение, самое безобидное на свете. Оно искушает всех, кто чувствителен к чистому небу, нежным листьям и распустившимся цветам.

Поэтому я не устоял.

Я ушел в поля. Ах! Как билось мое сердце! Весна сияла во всей своей красе. Когда я открыл ворота, за которыми начинался луг, тысячей запахов травы, деревьев, молодых побегов повеяло мне в лицо. Я добежал не оглядываясь до небольшой рощицы. Она гудела от пчел. Насыщенный пыльцой воздух вибрировал от трепета их крыльев. Недалеко, в белоснежной купе цветущего миндаля, ворковали молодые голуби. Я был опьянен.

Узкие луговые тропинки как бы исподволь манили меня. «Пойдем! Что тебе стоит сделать еще несколько шагов? До первого поворота недалеко. Ты остановишься у куста боярышника». От этого зова у меня кружилась голова. Ступив однажды на извилистые тропинки между изгородями с сидящими на них птицами и кустами можжевельника с голубыми ягодами, разве можно было остановиться?

Чем дальше я шел, тем больше меня влекла дорога. Между тем с каждым шагом она становилась все более дикой.

Обработанные поля исчезли, земля стала жирной, всюду росла высокая серая трава или молодые ивы. Порывы ветра приносили запах влажного ила.

Вдруг передо мной словно выросла дамба. Это была высокая земляная насыпь, увенчанная тополями. Я взобрался наверх и увидел давно желанную реку.

Это была широкая река. Она текла на запад. Мощное течение реки, напоенное растаявшим снегом, несло вырванные с корнем деревья. Вода была тяжелая и мутная. Иногда необъяснимо образовывались огромные водовороты, в которые затягивались обломки, вырванные в верховьях. Встречая на своем пути преграду, река грозно рокотала. Огромная толща воды шириной пятьсот метров монолитным валом двигалась к берегу. В середине отчетливо различалось бурное течение, темный гребень которого пенился в илистой воде. Он казался таким жутким, что у меня по спине побежали мурашки.

В низовье, разделяя поток реки, возвышался остров. Крутые берега, заросшие густыми ивами, делали его неприступным. Это был большой остров, густо заросший березами и тополями. Только что рухнувшие на мысе острова деревья быстро уносило течение реки.

Когда я перевел взгляд на берег, то заметил у своих ног скрытую под дамбой небольшую бухту с песчаным пляжем. Тут течение реки было спокойным, место тихим, и я пошел туда. Бирючины, гигантские ивы и зеленовато-голубые стволы ольхи образовали укромную нишу.

Внутри в полумраке жужжали тысячи насекомых.

На песке были видны следы босых ног. Они вели от воды к дамбе. Отпечатки были широкие и глубокие. Они напоминали поступь животного. Мне стало страшно. Место было пустынным и диким. Где-то поблизости рокотала вода. Кто посещает эту таинственную бухту, этот укромный пляж?

Впереди меня на острове было тихо. И все же он казался мне опасным. Было тревожно, я чувствовал себя беззащитным, слабым и заброшенным. Но уйти не мог. Какая-то загадочная сила держала меня в прибрежном одиночестве. Я искал глазами кусты, куда бы спрятаться. А что, если кто-то следит за мной? Я бросился в колючую чащу, в укрытие. Мягкая земля была покрыта нежным пушистым мхом. Там, невидимый, притаившись, я наблюдал за островом.

Сначала ничего не было видно. Надо мной раскинулся тенистый свод листвы. Насекомые неустанно роились в воздухе.

Иногда взлетала птица. Замедляясь на излучине пляжа, текла вода. Монотонно шло время, воздух становился теплее. Я задремал.

Должно быть, спал я долго.

Отчего проснулся, не знаю. Открыв глаза, я с удивлением обнаружил себя под кустом, когда солнце шло на убыль и приближался вечер. Казалось, вокруг ничего не изменилось. И все-таки, даже в глубине укрытия, я замер в ожидании чего-то необычного. Вдруг на середине острова сквозь крону деревьев в небо потянулась струйка чистого голубого дыма. Остров обитаем. У меня забилось сердце. Я внимательно наблюдал за противоположным берегом, но напрасно. Никто не появился. Вскоре дым исчез, незаметно рассеялся в купах деревьев, будто его поглотила невидимая земля. От дыма не осталось и следа.

Наступил вечер. Я вышел из укрытия и вернулся на пляж.

То, что я обнаружил, ужаснуло меня. Рядом со старыми следами на песке появились новые, совсем еще свежие отпечатки ног. Итак, покуда я спал, кто-то прошел мимо моего укрытия. А вдруг меня заметили?

Наступила ночь. В зарослях камыша стало темно. Внезапно из камышей выпорхнула птица. Она громко закричала, и остров ответил ей жалобным стоном.

Я бросился бежать.

Домой я вернулся в кромешной темноте.

Как меня встретила тетя Мартина, можно себе представить.

— Бродяжка! Чумазый! Перекати-поле!

Она меня обнюхала:

— От тебя пахнет илом. Боже! А прическа-то хороша!

У меня в волосах застряли листья и колючки.

— Иди причешись!

Пристыженный, я молча пошел причесываться. Я знал тетю Мартину. Покричит, поругается, но и только.

— Тебе не стыдно?

Да, мне было стыдно. Кому стыдно, тот молчит, и я молчал.

— А если я все расскажу отцу, а? Паскалé (Паскалé, дорогой читатель, это мое имя), ты не представляешь, что он с тобой сделает!..

Я все прекрасно представлял, но я знал также и тетю Мартину, и все в ней говорило: «Озорник! Тебе повезло, что тетя Мартина питает слабость к скверному мальчишке Паскалé! Ладно уж, в свое время твой отец и не такое проделывал!..»

Несмотря на сердитый вид, тетя Мартина сочувственно спросила:

— Ты, конечно, голоден?

Я признался, что голоден.

— Ну да! — ворчала она, беря в руки сковородку. — С семи утра ни крошки во рту!.. Бедолага! Держу пари, что у тебя кружится голова…

— Да, тетя Мартина, у меня голова немного кружится, — приврал я.

— У меня остался только суп… два помидора… и сосиски…

Послышались чьи-то шаги. В кухню вошел Баргабо. Никогда еще он не казался мне таким большим. Как всегда, его лицо было суровым. Тетя Мартина чуть не выронила от изумления сковородку. Он этого даже не заметил.

— Я принес плотву, — сказал Баргабо. — Пожарьте ее. А меня, пожалуйста, угостите стаканчиком вина.

И уселся за стол.

Тетя Мартина унесла на кухню корзину с рыбой. Было слышно, как она ее чистит. Вскоре в сковороде задымилось масло. Мы пригласили Баргабо за стол. Тетя Мартина принесла кувшин с вином, ржаной хлеб и бутылку с уксусом.

Вытащив из кармана длинный нож, Баргабо отрезал большущий ломоть хлеба, положил на него две рыбешки и провел крестообразно по еде ножом. Затем он принялся за бутерброд.

Мы смотрели на него. Он помалкивал. От него пахло рекой.

Мы забыли о еде. Он заметил это, и наши глаза встретились:

— Надо поесть, сынок, — пробормотал он. — Эту рыбу я наловил для вас. Рыба — речная… Ты ведь знаешь реку?.. Остров, заросли кустарника, в которых можно спрятаться?..

Я побледнел. Тетя Мартина наблюдала за мной. Но Баргабо взял с блюда самую лучшую рыбину и положил мне в тарелку. Неожиданно ловко он вытащил из нее все кости, капнул две капли масла и полил уксусом.

— Теперь блюдо готово, — сказал он. — Можешь попробовать.

Тетя Мартина слегка надулась. Ужин закончился в тишине.

Когда убрали последнюю тарелку, по-прежнему молчаливый, Баргабо принялся кончиком длинного ножа чертить на столе странные фигуры. Это были змеи, речные черепахи и неизвестные фантастические рыбы; у одних топорщились колючки, у других, с огромной головой, были разинуты устремленные в пустоту прожорливые рты.

Мы с тетей Мартиной молча, зачарованно смотрели на эти необычные изображения. Вдруг Баргабо пробормотал:

— Гроза собирается.

Вскоре вдалеке загремел гром.

Баргабо поднялся и сказал:

— Всего вам доброго! Мне нельзя терять время.

И исчез.

Раскаты грома раздавались всю ночь. Поистине, он гремел, не щадя своих сил, оглушая деревню мрачными раскатами. Летучие молнии полыхали, словно огненные ножницы. Одна молния попала в сосну, которая с треском рухнула на землю. Дом сотрясался. Недра подвала вторили эхом. Спрятавшись под одеяло, я думал о реке. Наверное, голубой блеск молний холодно и ярко отсвечивался в ночной воде.

Косой проливной дождь хлестал по стенам дома, скрипевшим под его струями сверху донизу. К утру гроза устала и, отдаленно погромыхивая, утихла. Солнце выглянуло из облаков и затопило поля светом.

Прошло три жарких дня, прежде чем земля просохла после дождя.

За эти три жарких дня я не двинулся с места.

Тетя Мартина вновь принялась носиться. Одержимая своей страстью, она позабыла о моей проказе.

Во вторник чуть свет я собрался пойти к реке. Светало. Тетя Мартина еще спала в своей комнате. Вчера она рыскала по дому до полуночи. Пока она не проснулась, я набил небольшой мешок припасами: фигами, орехами и хлебом. Спустя час я был на берегу реки.

Какое великолепие! Волны стали прозрачными. В омытой дождем ярко-голубой глубине неба ветерок весело гонял два облачка, которые отражались в светлых водах реки, стремительно несущейся к холмистым горизонтам. Страшное в середине реки течение, увенчанное темным пенистым гребнем, больше не нарушало гладкого зеркала вод. Река весело текла меж берегов, густо окрашенных розовым светом зари. Вдоль берега порхал зимородок, утренний ветерок шуршал в камышах.

Вдоль по берегу я направился к хижине на четырех сваях. К ней вел мостик.

Внутри в гамаке лежал тюфяк из сухих водорослей. Под потолком висела старая сеть. В углу была сложена кухонная утварь.

«Баргабо приходит сюда ночевать, когда браконьерствует», — подумал я.

Под мостками была видна светло-песчаная полоска небольшого пляжа. Пустая, старая и слегка тронутая червоточиной лодка, привязанная к свае, покачивалась у берега. Сквозь плохо пригнанные доски днища незаметно просачивалась вода. Уже давно от солнца и дождя на корпусе лодки облупилась краска. Весел не было. Лодка была привязана старой пеньковой веревкой, которая провисла и мокла в воде. Течение было спокойное.

Тишина и покой снова ввели меня в искушение. Я подошел к лодке и не очень уверенно поставил ногу на борт. Она зашаталась под моим весом. Это покачивание страшно меня напугало. Но лодка выровнялась, я осторожно сел на лавку в середине и больше не шевелился.

Лодка, вода и берег казались неподвижными, и, несмотря на подспудное волнение, от которого замирало сердце, я был счастлив.

Ибо, повернувшись спиной к берегу, я ничего кроме реки перед собой не видел. Она незримо несла свои стремительные воды. Ниже по течению из утреннего тумана постепенно появились очертания острова, освещенного первыми лучами солнца. Тополя, вязы и березы были скрыты легкой дымкой тумана, но некоторые деревья уже золотились от солнца. На мысе острова голубая скала, выступавшая из воды, мощно рассекала поток, и грозная вода закипала от ярости. Но берег острова был таким густо-розовым, а легкий ветерок приносил оттуда такие нежные запахи цветущих деревьев, растений и лесных цветов, что я пришел в восхищение. И снова, как в прошлый раз, я увидел дымок от костра.

«Это Баргабо разводит костер, — подумал я, — ночью он должен был пойти на рыбалку…» Ах, почему я не на острове? Я только об этом и мечтал.

Лодка оставалась неподвижной. Ни одно видимое течение, казалось, не достигало этой тихой гавани, где я чувствовал себя в безопасности. Я не мог оторваться от созерцания тихо текущей воды, ее движение меня завораживало.

Я забыл о времени, о себе, о том, где я, и больше не сознавал, что движется, лодка или река. Течет ли река, или это я чудесным образом, без весел, плыву в лодке по течению? Одному богу известно, как лодка оторвалась от берега, но вдруг я заметил, что сваи хижины удаляются… удаляются… удаляются ли?..

Внезапно я пришел в себя. Где я? Веревка, которой была привязана лодка, оборвалась. Подхваченная невидимым течением, лодка плыла сама по себе. Я попытался схватить плывущую мимо ветку, но она ускользнула. Незаметно и неощутимо я удалялся от берега. У меня внутри все похолодело от страха. Почти незаметное течение стало сильным, лодку понесло, и по мере движения я видел, как на меня стремительно наплывает гигантская скатерть реки.

Она вся целиком была в движении и всей своей глубоководной массой гнала меня на риф, о который шумно разбивались пенные волны.

Волны становились все выше. Течение все быстрее увлекало старую лодку. Она скрипела. Сквозь трещины в нее набиралась вода. Попадая в бездонные водовороты, она разворачивалась и крутилась на месте. Когда сердитые волны били ей в борт, она опасно кренилась набок. Лодку несло прямо на грозно надвигающийся риф. Я закрыл глаза. Вода бурлила. Подхваченная прибрежным течением, лодка медленно развернулась.

Заскрипев всем корпусом, она остановилась на ложе из гравия. Открыв глаза, я понял, что спасен. Лодку выбросило на песчаный берег пологого склона острова. Риф, которого я избежал, по-прежнему пенился, но уже далеко.

Одним махом я спрыгнул на землю.

И тут у меня из глаз полились слезы.

Наплакавшись, я понял, что произошло. Двести метров глубокой воды отделяли меня от обжитой земли. Там, вдалеке, из труб шел дымок. Двумя километрами дальше, среди сосен и платанов, в это голубое утро из трубы моего родного дома тоже наверняка вился в небо дымок. Сейчас девять утра. Тетя Мартина разжигает в печке огонь. Она уже ищет меня. Я схватился за голову. Как выбраться с острова? Кого позвать на помощь?

Усевшись на корни дерева, я при задумался. Увы! Мои мысли не шли далеко. Все мне говорило:

«Паскалé, ты пропал». Но это было для меня неважно. Больше меня мучил вопрос: «Что подумает тетя Мартина? Еще только девять часов, а она уже волнуется. Что же с ней будет в полночь? Ибо в полночь, дружочек Паскалé, ты будешь еще тут. И вода в реке ночью будет зловеще черного цвета».

Грустные, грустные мои мысли…

В эту минуту теплый ветер принес горьковатый запах костра. Воспоминание о том, что уже дважды я видел дым среди деревьев, вновь ожило во мне. «Надо посмотреть, что там», — подумал я. Пробравшись сквозь кустарники, я попал на лесную опушку.

Посреди поляны стояла хижина. Крыша ее напоминала головку сахара. Перед дверью висел мешок.

На утоптанной земле лежали три камня. Между ними тлел огонек. Дым, поднимавшийся от костра, лизал дно большого черного от сажи котелка какой-то странной формы, с маленькими ушками и круглым пузом.

Перед очагом сидела на корточках девочка и подкладывала в огонь хворост. Черная кошка дремала у хижины. Несколько куриц что-то клевали.

Кто эти люди, такие бедные, что живут в хижине?

Девочка была одета в лохмотья. Черные глаза, смуглая кожа… Какое странное создание!

В ушах у нее висели большие медные кольца. Порой она что-то тихо напевала. По полянке расхаживал осел. За хижиной под деревом смутно вырисовывалось что-то огромное и коричневое. Мне стало страшновато. Догадаться, что это такое, я не мог — оно было далеко от меня и неподвижно. Какое-то животное?

Над котелком клубился пар.

Пахло вкусно. С дерева слетела ворона и уселась на голое плечо девочки. Та что-то ей прошептала. От удивления я привстал, чтобы лучше ее рассмотреть. Девочка повернула голову и посмотрела в мою сторону. Но осталась безучастной. Заметила ли она меня?

Из хижины вышла худая злобного вида старуха. Она схватила за горло петуха и, свирепо вскрикнув, свернула ему шею.

Большое и коричневое поднялось, заворчало, встало на четвереньки, и медведь — а это был медведь — вперевалку направился к очагу. Подойдя к котелку, он принюхался и повернул голову в мою сторону. Я задал стрекача.

Я бежал без остановки на другой конец острова в надежде найти хорошее укрытие. Едва я устроился, как раздался плеск воды. Я испуганно осмотрелся. От берега к острову плыла лодка. В ней было четверо мужчин, огромных, сухих и смуглых, еще смуглее и суше, чем Баргабо. Цыгане — вот это кто! На этот раз я пропал, пропал по-настоящему!..

Причалив к берегу, они подтянули лодку и спрятали ее в кустах. Затем вытащили из лодки ребенка. Это был мальчишка моего возраста, связанный по рукам и ногам. Один из мужчин поднял его и взвалил себе на плечи. Лицо мальчишки я разглядел хорошо. Он был такой же смуглый и такого же дикого вида, как его похитители. Закрыв глаза и сжав губы, мальчик словно окаменел.

Все четверо со своей ношей исчезли среди деревьев.

Я остался один.

Был полдень. Я проголодался, но к своим припасам так и не решился притронуться. Малейшее движение казалось мне опасным. Неловкое движение, треск сломанной ветки — все могло меня выдать. Меня обнаружат, схватят и свяжут.

До сумерек я так и не осмелился выйти из своего укрытия — маленькой пещеры в скале, скрытой за двумя кустами ежевики. Я ждал чуда: вдруг на берегу появится рыбак…

Но никто не появился. И наступил вечер.

Меня это поразило, ведь раньше я никогда не видел, как наступает вечер. По крайней мере, так, как здесь: на темно-синем востоке в небе разрасталось огромное звездное дерево. Грандиозность панорамы вечернего небосвода повергла меня в изумление.

День убывал, и в ночной бесконечности неба таинственно появлялись небесные созвездия. Это были неизвестные мне звезды. Позже я узнал их названия: Большая Медведица, Бетельгейзе, Орион, Альдебаран. Тогда я просто восхищался их ночным сиянием. Они мерцали и переливались далеко-далеко в тиши. Свет их отражался, качаясь в реке, блестящей и черной. Наступила ночь. Темная вода неслась к острову с такой силой, что мне стало страшно. Напрасно, забившись в укрытие, я пытался зажмуриться и забыть обо всем. Доносившийся смутный шум глубокой воды тревожил меня. Я ощущал себя маленьким жалким комочком, дрожащим в звериной норе.

Ногой я мог коснуться холодной воды, которая стремительно текла во весь размах реки рядом с моим укрытием. Коварное соседство реки пугало меня. Это было невыносимо. Покинув укрытие, я вскарабкался на склон берега. Чего бы я ни дал, чтобы услышать человеческий голос, увидеть человека!.. Но каких людей звать на помощь? Тех, что на острове? Но они наверняка крадут детей. Ах, какая жестокость!.. И все-таки это были люди… У них была хижина, жалкая, конечно, но в ней можно спать. Они могли развести костер и приготовить еду. Багровые отблески костра, выхваченные из сумерек, кое-где играли на стволах, на ветвях и листьях деревьев, растущих недалеко от моего укрытия. Там был очаг, настоящий очаг с горячими углями, теплой золой, котелком с едой и успокаивающим светом огня.

Чем больше я думал об очаге, тем больше меня охватывало искушение пробраться к хижине и увидеть ночью, когда особенно одиноко, хотя бы человеческий очаг. Потихоньку забирался я все дальше в лесную чащу, и мне удалось бесшумно, не хрустнув ни одной веточкой, добраться до той самой поляны. Я притаился за дубом и стал смотреть.

Перед очагом скрючившись сидела старая ведьма. Девочка ворочала кочергой горящие угли.

Старуха медленно мешала поварешкой в котелке какое-то варево. Собака, сидя на задних лапах, не спускала с нее глаз и втягивала носом запахи. Уши у нее были настороже. Медведь вольно расхаживал по поляне. Ветер дул от табора в мою сторону, и животные не могли учуять меня.

Трое мужчин ели, сидя на земле, недалеко от огня. Четвертый держал в руке кнут. К столбу за руки и за ноги был привязан мальчуган.

Его только что высекли ремнем. На голой спине остались следы от ударов. Когда пламя костра поднималось вверх, на его загорелой коже были видны три длинные полоски черной запекшейся крови. Мужчина что-то рявкнул. Я ничего не понял. Он говорил на странном языке.

Мальчик ничуть не боялся, мало того — он с таким гневом что-то сказал своему палачу, что тот снова схватился за кнут. Узкий ремень со свистом опустился на его спину. Но мальчик не вскрикнул.

Это был красивый и крепкий мальчуган, выше меня ростом, гораздо сильнее и, без сомнения, цыганенок.

Под ударами ремня он сжал зубы, глаза закрылись от боли, но ни одного стона не вырвалось из его уст.

Мужчина нехотя оставил мальчика и направился к еде. Затем он и три его спутника отошли от огня и пошли спать в хижину. Старуха поднялась и тоже ушла. На полянке никого не осталось, кроме собаки, медведя и девочки. Привязанный к столбу мальчуган так и не открыл глаз.

Медведь подошел и обнюхал его.

Мальчик даже не пошевелился. Медведь улегся почти у самых его ног и тоже больше не шевелился. Собака убежала в лес в поисках добычи.

Девочка улеглась у огня и вскоре заснула.

Тогда мальчуган поднял голову и открыл глаза. Он неторопливо осмотрел полянку. Когда его взгляд остановился на мне и мы встретились глазами, я вздрогнул. Он не мог меня видеть среди веток и листвы, но его взгляд тронул меня. Безумная мысль пришла мне в голову. «Надо доползти до столба, — подумал я, — и развязать веревку». Но мне недоставало храбрости. Едва заснувшая поляна была рядом, с ведьмой, медведем, четырьмя злыми мужчинами и этой девчонкой, которых мог разбудить любой шорох.

Как мне удалось забыть о страхе?.. Я выбрался из кустов и стал шаг за шагом пробираться на поляну.

И тогда мальчик увидел меня: пламя костра осветило меня всего. Увидел, но не пошевелился. Но его глаза сверкали, а волчьи зубы блестели между приоткрытых губ. Он смотрел на меня, как на призрак, не выказывая никаких чувств.

Подойдя к столбу, я протянул руки к веревке, чтобы ее развязать. Но узлы были тугие и запутанные.

— Нож лежит рядом с котелком, — прошептал мальчик. — Меня зовут Гатцо.

Но у костра спала девчонка.

— Она проснется, — ответил я дрожащим голосом.

— А! Ты струсил? — прошептал пленник.

И опустил голову. Его лицо, исказившееся от боли, потрясло меня. Я отошел от него и направился к огню. Шагая, словно во сне, я не чувствовал под собой ног.

Нож лежал на земле, но девчонка случайно, засыпая, положила на него свою согнутую руку. Я потихоньку отодвинул ее пальцы и вытащил нож. Девочка приоткрыла глаза и посмотрела на меня.

— О, — вздохнула она, — мне снится сон…

Она закрыла рукой лицо, испугавшись своего видения, повернулась ко мне спиной и снова уснула.

Я вернулся к столбу.

Вот уже разрезаны веревки на руках пленника… Но вдруг застонала ночная птица. Проснулся медведь.

Удивленный моим присутствием, он мгновенно поднялся на ноги, зарычал и потянулся ко мне своей огромной мордой.

— Ничего не бойся, — прошептал мальчик. — Я умею с ним разговаривать.

И сказал: «Агалау, Агалау, Рексшах! Арацадульце!..»

Голос его, когда он произносил эти слова, стал гортанным и ласковым. Медведь затих, свернулся калачиком, кротко вздохнул и уснул.

Я перерезал последние путы.

Мы удалились от стоянки табора.

Луны не было. Темень была такая, что без своего спутника я бы двадцать раз заблудился. Но он уверенно шел в темноте, глаза его сверкали огнем, как у кошки.

— Куда ты меня ведешь? — спросил я.

— К лодке, — прошептал он.

Вскоре мы нашли лодку.

Он сказал мне:

— Вот спасение.

Я не мог скрыть своего страха:

— Мы обязательно утонем, здесь такое сильное течение.

— Они нас убьют, если мы останемся здесь, — ответил он живо. — Не бойся. Я знаю реку.

Мы с трудом вытащили лодку из кустов, куда ее спрятали цыгане.

Я сел в лодку. Гатцо вошел в воду и оттолкнул ее от берега. Я восхищался его ловкостью. Течение нас подхватило, и он вскарабкался на борт.

— Садись на нос, — сказал он мне. — Я буду править.

Он установил весло на корму и стал править. Прибрежное течение медленно относило нас от темной громады острова, возвышавшегося посреди широкой стремительной реки.

Некоторое время мы плыли вдоль острова. Потом попали в другое течение, и нас понесло на середину реки. Постепенно остров растворился в темноте.

— Куда мы плывем? — робко спросил я.

Гатцо промолчал. Я едва различал его. Но по его дыханию, по его «ух!» я догадался, что он изо всех сил налегал на весло.

Неукротимая река не позволяла плыть без усилий.

Мы плыли добрую половину ночи. Я не спал. Гатцо сначала держался середины реки. Река, видно, была ему знакома. Быстрое течение уносило нас. Через некоторое время я увидел, как приближаются неясные очертания берега, и почувствовал, что стремительное течение убавилось. Теперь мы плыли в протоке между темными стенами деревьев. Вскоре она стала такой узкой, что мокрые ветки почти задевали нас, потом постепенно расширилась, и на водной глади, казавшейся огромной при слабом свете звезд, лодка, все более замедляя ход, наконец остановилась.

Мы причалили. Гатцо спросил меня:

— Как тебя зовут?

— Паскалé.

— Ну вот, Паскалé, ты в безопасности. Делай, как я, ложись спать. Спокойной ночи.

И он улегся на дно лодки. Я сделал то же самое. Доски были жесткие, но я так устал, что вскоре заснул. В ту ночь я спал хорошо.

Это было очень давно. Сейчас я почти старик. Но сколько бы я еще ни прожил, никогда не забуду дни, проведенные в сонных водах. Они всегда со мной, как будто это было вчера. Все, что я тогда видел, я вижу сейчас. Когда я об этом вспоминаю, то опять становлюсь тем мальчишкой, который, проснувшись, пришел в восхищение от невиданной прежде красоты.

Когда я отрыл глаза, занималась заря. Сначала я увидел небо. Не было ничего, кроме неба. Серо-лилового неба.

И только края облаков в вышине слегка зарумянились. Еще выше из прозрачного холста тумана ветер ткал еще одну гряду. Там, где вставала заря, над рекой висела бледно-розовая дымка. Птица пропела утреннюю песню, наверное, это была водяная славка. Ее крик, смелый и гневный, пробудил робкое кваканье лягушки. Потом полет мокрых крыльев задел заросли камыша, и вокруг нашей лодки поднялось неясное перешептывание еще невидимых речных обитателей: шорохи, свист, щебетанье, вздохи, шевеленье, всплески, стук капель. Нырнула испуганная водяная крыса, рядом оживленно заплескалась птица, скользнула по воде утка-мандаринка и быстро исчезла в камышах, послышался хриплый зов камышовки, неожиданный свист иволги и воркование горлинки в ивах на берегу… Я слушал. Временами утренний бриз пролетал над этим сказочным миром, над этими полными звуков местами, над водной растительностью, пробуждающейся от тишины и нежно перешептывающейся. Лодка не двигалась. Словно поплавок из пробкового дерева, она казалась такой легкой, что едва держалась на воде…

Мой спутник спал на дне лодки, запрокинув голову. Он лежал на спине. Сон сковал его лицо, загорелое и мускулистое, с выступающими скулами. Маленькие ноздри его короткого носа раздувались.

Плотно стиснутые губы неистово сжимали сон. Большие темные веки тяжело лежали на закрытых глазах. Если лицо человека — это отражение души, то маска сна на его лице была точным слепком его маленькой дикой души, даже во сне жившей бурной жизнью. Между ней и лицом ничего не было.

Когда крылатые лучи солнца, пробравшись сквозь камыши, упали на его лицо, он открыл глаза.

Увидев меня, Гатцо улыбнулся. Серьезное суровое лицо осветилось вдруг ласковой улыбкой, до глубины души тронувшей меня.

— Паскалé, — прошептал Гатцо…

Я тоже ему улыбнулся. Так мы стали друзьями.

С этого утра наступила пора сонных вод. Мы прожили десять дней, скрываясь в мертвом рукаве реки. «Тут, — утверждал Гатцо, — мы будем некоторое время в безопасности, а дальше будет видно».

Мертвый рукав слева (по отношению к моему родному правому берегу) глубоко вдавался в пологую часть побережья, от которого мы были отделены непроходимыми дебрями речной растительности, надежно скрывавшими нас.

Вдоль берега тянулась стена густой ольхи. Ближе к нам были заросли калины, утесника и целые полосы камыша. Каких только видов камыша здесь не было: озерный камыш, пестрый камыш, камыш Страстей Господних и камыш душистый. Заросли многолетнего дикого лимона то тут, то там образовали в сине-зеленой воде неприступные островки.

Мертвый рукав делился на множество проток. Некоторые из них проходили через растительный архипелаг и исчезали под зелеными сводами. Другие терялись под ивами. Все казалось таинственным. Воды словно дремали. Только иногда невидимое течение уносило цветок стрелолиста или водяной кашки.

Это зрелище завораживало меня. Гатцо, похоже, оно не трогало. Говорил он мало. Резкость его манер сначала меня удивляла, затем я привык. О своем спасении и нашем бегстве он никогда не вспоминал. Его дружба была молчаливой. Мы хорошо ладили друг с другом, ибо я тоже люблю молчать, правда, по другим причинам. Он молчал, думая о полезных делах: все его мысли были заняты заботами о рыбной ловле, приготовлении еды, поисками стоянки для лодки, для ночлега и установкой навеса от солнца. Он не тратил попусту слов, даже ради удовольствия разговора. Не делал и лишних движений. Каждое слово содержало намерение, каждое движение предполагало пользу. Но как бы скупо ни выказывал он свою душу, она проявлялась во всем, что бы он ни делал. Я ее чувствовал, эту запрятанную в смуглое тело и, наверно, тоже темную душу. Неотделимая от его трудной жизни, она жила в его черной крови. Я догадывался, что его душа была мстительная и верная.

Все в наших характерах сильно разнилось, кроме склонности к молчанию. Я просто люблю молчать и думать, но мысли эти не праздные, они блуждают, бродят, путешествуют или проникают в полудрему, столь подходящую для призрачных мечтаний. И тогда я не думаю, а беспечно слежу за сиянием смутных видений, оживающих во мне. И молчу я только потому, что тем самым облегчаю этим мимолетным теням доступ в мою душу, очарованную их появлением.

— Ты спишь на ходу, — раздраженно говорил мне Гатцо.

Сам он жестко и четко отделял сон от бодрствования.

— Когда я сплю, — говорил он, — я делаю все как надо. Закрываю глаза и ни о чем не думаю. Только отдыхаю. А ты, когда спишь, вертишься, разговариваешь и портишь себе сон…

Я ничего не ответил. Он был прав, а я огорчился.

Первый день, проведенный нами в мертвом рукаве, был прекрасен. Никогда я не испытывал ничего похожего. Это был самый лучший день в моей жизни. Прежде всего мы обследовали лодку. Она раскрыла нам свои сокровища: два набитых доверху сундука. Один на носу лодки. В нем лежали рыболовные снасти: леска, поплавки, рыболовные крючки, удочки, верши, тройные рыболовные сети, всякая мелочь. Другой — на корме. Этот был набит провизией, которую мы переложили в железные ящики, подальше от сырости.

— Они часто уплывали далеко от острова, — объяснил мне Гатцо. — Им нужно было делать запасы. Поэтому…

Я хотел было разузнать побольше, но на этом признания Гатцо закончились.

Найденные в ящике припасы обрадовали нас. Там были кофе, сахар, полный бочонок муки, сухие овощи, пряности, оплетенная с узким горлышком бутылка с маслом и еще много всякой всячины… Словом, можно было прожить неделю и больше.

Кроме того, в лодке было четыре весла.

Корпус ее был в хорошем состоянии и казался совершенно непроницаемым. Краска была свежей. В крышку сундука на носу лодки была вделана медная роза ветров, при виде которой мы пришли в восторг. У нее было тридцать два луча и шестнадцать названий ветров, одно лучше другого: Лабе[1], Грегали[2] Трамонтан[3]…

— Надо ее начистить, — провозгласил Гатцо, — давай, живее, это принесет нам удачу.

Мы бросили все другие дела и принялись чистить розу ветров. Вскоре она засияла, и вокруг нее появились большие буквы названия лодки: «Пастушок».

— Они ее украли, — признался Гатцо. — Я знаю, где. Но это далеко отсюда.

И он показал вверх по течению. Вдали едва заметно синели невысокие холмы.

— Там? — спросил я.

— Да, — ответил мне Гатцо. — Там красивые места.

Какие места? Как Гатцо попал на остров? Кто он такой? — спрашивал я себя, не смея спросить у него. Он-то меня никогда ни о чем не расспрашивал. А ведь для Гатцо я тоже был загадкой. Мое присутствие на острове и непредвиденное появление на поляне могли бы его заинтриговать. И тем не менее, он не проявлял никакого любопытства к этим чудесам, которые в первую очередь меня самого страшно удивляли.

Ибо временами я не мог избавиться от ощущения, будто живу во сне, чудесном и страшном сне…

Как я мог оставаться после стольких приключений один на один в лодке с мальчиком, о котором мне только и было известно, что его имя? В этой затерянной в камышах тайной лодке в мертвом рукаве реки?..

И мог ли я этому радоваться, не испытывая угрызений совести? Но вот как раз совесть меня не мучила даже при мыслях о тете Мартине. Она, бедняжка, наверное, причитает, плачет, кричит, рвет на себе волосы!

Я даже представлял себе ее, слышал ее голос и немного жалел, впрочем, не слишком сильно. Это не мешало мне оставаться здесь, плавать на легких досках при тихом ветерке солнечным утром, которое наполняло меня счастьем, настоящим счастьем… Счастье сияло на моем лице, оно вошло в мое тело, проникло в кровь, захватило душу. Впрочем, я не знал, что такое душа. В моем возрасте о душе мало что известно. Но я чувствовал, как радость жизни распирала меня, и я говорил себе: «Паскалé, это в тебе от удовольствия шевелится ангел Господень. Обращайся с ним хорошо».

Я и обращался с ним хорошо, но немного фамильярно.

В первый наш день мы с Гатцо много работали. Первым делом сменили стоянку.

— Здесь слишком открытое место, если кто-нибудь проплывет мимо, нас заметят, — разумно объяснил Гатцо. — Надо перебираться.

Несколько взмахов весел — и вот мы вплотную у зарослей камыша.

Якорь бросили между тремя заросшими островками. Один из них едва выступал из воды, но земля из высохшего ила была достаточно твердой.

На острове росла высокая трава, несколько кустов, а на берегах — очень красивые заросли щитолистника.

— Тут будет очаг, — решил Гатцо. — Сухих веток много. Выроем его тут.

И мы вырыли ямку для очага. Гатцо нашел две большие плоские гальки. Мы собрали кучу хвороста.

— А теперь будем ловить наш обед, — скомандовал Гатцо и вооружился двумя удочками.

Я был новичком в искусстве рыбной ловли. Он меня научил.

Сам он уселся на корточки на носу лодки и велел мне:

— Смотри, делай, как я, и молчи.

Две удочки лениво блуждали, неподвижный поплавок торчал в чистой темной воде.

Все замерло. Ни шороха в камышах. Ни единого плеска воды. Только бесплотная розово-золотая бабочка порхала над дремлющей прозрачной поверхностью. Иногда она слегка касалась воды. Быть может, пила?.. Тень от камышей и ив смягчала свет, струившийся на наше укрытие; и все вокруг него трепетало переливами света и тени над таинственной водной поверхностью. Быть может, невидимое водяное царство было необитаемо под сине-зелеными бликами. Я был склонен в это поверить. Однако иногда казалось, будто в подводном полумраке проскальзывала быстро исчезающая серебряная тень. И тогда несколько пузырьков воздуха, оторвавшись от водорослей, поднимались вверх.

Гатцо поймал четыре корюшки и щитовку. Я — одного гольяна.

С той поры у нас началась захватывающе интересная жизнь. Наше пропитание зависело только от нас самих. И какое пропитание! Не обычные купленные продукты, приготовленные и поданные кем-то другим, а наша собственная пища: пойманная нами рыба, которую надо самим почистить, приправить и испечь.

К тому же тайные свойства такой пищи придают тому, кто ее вкушает, чудодейственную силу. Через еду жизнь соединяется с природой. Поэтому между нами и стихиями вскоре установилась удивительная связь. Воду, землю, огонь и небо мы как будто открыли заново.

Вода стала нашей естественной «землей»: мы жили на воде; она давала нам жизнь.

Земля была почти невидима, но она держала реку в своих мощных объятиях.

Небо. В небе ветры, птицы, насекомые.

В небе легкие облака. Оно бывает ясным и грозовым. В небе живут свет и тени. В небе появляются предзнаменования.

Наконец, огонь. Без огня еда невкусная. Огонь греет и успокаивает. Он одушевляет стоянку. Без огня у стоянки нет души, нет смысла. Без него она теряет свое очарование. Без горячей еды, без беседы у огня, без досуга между отрезками пути, без мечтаний и без сна под его защитой — без всего этого стоянка не может быть настоящей.

До этого я не знал, что такое настоящая стихия огня на природе. Я видел только прирученный огонь в печном плену. Там от жалкой спички рождается послушный огонь, ему не позволено разбушеваться. Его то усмиряют, то гасят, то воскрешают — одним словом, его унижают. Он существует только для пользы. И если бы можно было без него приготовить еду или согреться, люди бы без него обошлись. Но здесь, на ветру среди камышей и ив, горел настоящий, древний огонь первобытных стоянок.

Такой огонь зажечь нелегко.

В лодке нашлось огниво. Ноне было трута. Гатцо скрутил жгут из сухой рогозы, и наконец наше терпение было вознаграждено: в жгут попала искра, мы дунули на нее сверху.

У нас забилось сердце. Огонь был нам нужен. Мы решили, что без огня жить невозможно.

Когда жгут заискрился, огонь перекинулся на сухую траву. Помещенный в яму с ветками, он постепенно разгорелся. Потом прогорел и получились угли. Печь была готова. Когда камни раскалились, мы положили на них рыбу, загодя нафаршировав и обложив ее укропом. Рыба потрескивала на огне. Это был самый вкусный обед в моей жизни. Приятно пахло дымком, укропом и свежим маслом. Выпив воды и крепкого кофе с печеньем, мы легли и заснули.

Об огне мы позаботились, спрятав его в лунке под толстым слоем пепла. Он был защищен, тихо тлел и вскоре стал невидим. Это был зародыш огня, скрытый в глине. Огонь тлел до вечера, пока мы его не раздували. Время от времени он выпускал тонкую струю дыма, и запах теплого пепла разносился в камышах, скрывавших наш лагерь.

С самого первого дня мы ломали голову, как бы скрыть дым. Ибо земля была близко и полна угроз. Заросли нашего острова, конечно, нас хорошо скрывали, но костер дымился и каждую минуту мог выдать наше присутствие. Берега реки казались необитаемыми. Но нет таких необитаемых мест, куда бы иногда не забредал человек: рыбак, браконьер или праздный гуляка. И мы решили исследовать побережье.

В мертвом рукаве было неглубоко, течение неощутимо, и мы управляли лодкой с помощью шеста. Подступы к берегу были защищены буйной растительностью. Медленно и осторожно мы плыли по огромному цветочному ковру. Тут росли дикая горчица, пушица, золотые шары и болотные гладиолусы. Мы отодвигали от носа лодки ряску и кувшинки. Подальше сине-зеленая вода протоки заросла болотной валерианой. Водное царство дремало под разноцветным цветочным одеялом. Бутоны, венчики, стебли застенчиво торчали из воды, некоторые плавали в дремлющей воде. Иногда встречалась голубая горечавка, приводившая нас в восхищение. Мы даже видели несколько германских ирисов, их еще называют болотными ирисами, но они цветут только в сентябре.

Причалив, мы вскарабкались на гравий и обследовали берег. Было пустынно.

— Здесь безлюдно, — сообщил мне Гатцо.

— Тогда никто нас не потревожит… — ответил я.

— Может, и так, Паскалé. Но лучше быть настороже. Если даже мы здесь одни, то все равно нас скоро обнаружат…

— Кто же?

— Не знаю. Кто-нибудь. Всегда кто-то неизвестный прячется поблизости.

Недалеко росла огромная береза. Мы залезли на нее. Нашим взорам открылся великолепный пейзаж.

Выше по течению раскинулась широкая долина. Вдоль низких берегов реки темнел лес. Вдали возвышалась едва различимая и похожая на облако гора.

— Этой ночью, Паскалé, мы проплыли семь лье, — сказал Гатцо. — Отсюда остров больше не виден. Это удача.

— Они погонятся за нами? — спросил я.

— Может быть. Но для этого нужна лодка.

— Моя лодка осталась на берегу, но дала течь.

— Ну, они ее быстро починят. Я их хорошо знаю. На это хватит трех дней.

Он задумался, затем добавил:

— До тех пор можно спокойно жить здесь. А дальше что-нибудь придумаем…

Четвертью мили ниже мертвый рукав впадал в реку. А река текла дальше, сужаясь между живописными холмами.

Там, наталкиваясь на отвесные скалы, река поворачивала, и было видно, как она блестела в лучах заходящего солнца. За темной полоской земли, дальше у горизонта, сияла бескрайная, живая и мерцающая водная гладь. Уже вечерело, от воды большими клубами поднимался теплый туман, который то золотился на солнце, то отливал синевой в тени холмов.

У наших ног вдоль берега простирались песчаная пустыня. Только кусты калины и тамариска оживляли ее. Вокруг лежала каменистая невозделанная земля. Нигде ни лачуги, никаких признаков жизни. Только летали там и сям то луговой конек, то грустная пищуха.

На юге песчаные равнины стремительно карабкались к гребню лишенного растительности холма, который скрывал от нас остальной мир.

— Там должна быть деревня, — промолвил Гатцо.

— Где?

— Где-то за холмом.

— Откуда ты знаешь?

Он улыбнулся.

— Я это чувствую, вот и все. Когда-нибудь мы туда пойдем, и ты увидишь.

Уверенность Гатцо меня восхищала. Он знал все.

С высоты дерева была видна лента молодой зеленой травы, пересекавшая песчаную равнину. Она доходила до мертвого рукава, и на ней то тут, то там островками росли камыши.

— Это ручей, — объяснил мне Гатцо. — Пойдем посмотрим.

И мы пошли, но в высокой траве ничего кроме влажной земли не нашли. Пришлось вернуться к лодке и прихватить с собой лопату.

— Будем копать здесь, Паскалé, — сказал Гатцо.

Под глинистым бугорком мы вырыли ямку. Засочилась вода. Покопав еще, мы сделали небольшой бассейн. Сочившаяся сквозь глину вода пропитала слой песка. Построив перегородку, мы воткнули в нее камыш и стали ждать. Сначала камыш оставался сухим. Мы сгорали от нетерпения, еще большего, чем при разведении огня. Наконец сформировалась и округлилась капелька. Она долго висела, словно в нерешительности. И вдруг упала. Появилась другая, и мало-помалу на кончике зеленого камыша родился родник. Едва заметная струйка воды, зато вода была чистая и отфильтрованная.

За час в большой раковине набралось несколько глотков. Лежа на животе, каждый из нас с удовольствием глотнул родниковой воды. Она была мягкая, с привкусом свежей глины и корня бузины. Я набрал бутылку воды с собой. До прихода ночи мы вернулись в лодке на остров.

И с большой предосторожностью развели огонь. Ибо на листьях деревьев над нами ярко отразилось взметнувшееся вверх пламя костра.

Перед наступлением сумерек расквакались лягушки. Ночь прошла спокойно.

Все следующие дни были похожи на первый день, а ночи — на первую ночь. Глубокий покой воцарился в наших душах и вокруг нас. Первые часы опьянения свободой прошли, и наша жизнь подчинились ритму сонных вод. Мы согласовывали наши движения с солнцем и ветром, голодом и отдыхом. Невероятная полнота жизни распирала наши сердца.

Все, что мы делали, тянулось медленно, а нам казалось, что время летит очень быстро. В сонных водах все движения неспешны. Даже лодка медленно плавала от одного острова к другому. Мы жили неторопливо, а дни растягивались. Мы любили их за продолжительность и мнимую монотонность. Нет ничего упоительнее, чем открывать жизнь в тех местах, где воздух и вода кажутся сонными.

Конечно, есть часы, когда они отдыхают; но даже во время отдыха тайно кипит в них жизнь тысячи невидимых существ.

Я понял все это тогда, и с тех пор никогда не забываю.

Днем воздух кротко застывал, и река становилась зеркальной. Утренний ветерок утихал, земля и вода погружались в дрему.

В одиннадцать часов Гатцо нырял под воду. Со сладким чувством ужаса я наблюдал, как, погружаясь наискось, его загорелое тело уплывало все дальше и дальше на темное дно с опасными водорослями. Я видел, как его ноги то сгибались, то разгибались в зеленоватой воде. Он подолгу плавал на глубине так вольготно, словно был создан не только для суши, но и для воды. С замиранием сердца я следил за ним, и он казался мне неведомым подводным животным. Я удивлялся, когда он с закрытыми глазами, важным лицом и мокрыми волосами, с которых стекала вода, всплывал в десяти шагах от лодки, где я, не умея плавать, с тревогой дожидался его.

Он шел обсохнуть на берег. От его загорелой кожи под прямыми лучами солнца шел пар.

Плавать я не умел и в купаниях не участвовал. Иногда он заплывал в протоки, и, когда исчезал из вида, на меня нападал панический страх. «А что, если он не вернется? Утонет? Что я буду делать один?» — думал я.

Для меня одного лодка была слишком тяжела. И потом, у меня не было опыта свободной и дикой жизни, к которой он, кажется, привык.

После полудня было жарко. Мы засыпали. И, кроме жужжания насекомых или неожиданных всплесков карпа, ничто не нарушало тишину.

В часы послеполуденного отдыха мы мирно спали на островке в тени камышей и карликовых берез. Иногда мы отводили лодку в укрытие в зеленый туннель. Там росли красные ивы и «серебристое дерево», похожее на оливковое. Поставив лодку на якорь у корней ивы, мы до самого вечера беззаботно наблюдали, как порхают над водой бабочки, поденки-однодневки и стрекозы, как без устали суетливо скользят по воде жуки-водомерки ради им одним понятного удовольствия ее рябить…

Разговаривали мы мало. Гатцо нарушал тишину, только чтобы прошептать:

— Паскалé, сиди тихо, тут зверь.

И мы боялись пошевелиться.

Метелка камыша подрагивала. Часто, кроме этого трепета, ничто не выдавало присутствия промелькнувшего зверя. Он был невидим, но иногда из камышей высовывалась острая мордочка со злыми глазами — ласка. Осторожно понюхав воду, она исчезала в зарослях.

Успокоенная нашей неподвижностью, водяная крыса пугливо выскальзывала охотиться на берег. Она оставалась с нами недолго.

Утка-мандаринка или лысуха пересекали протоку и скрывались в камышах, оставив лишь легкую рябь на воде. Иногда под сводами деревьев, словно стрела, пролетал зимородок, слегка касаясь воды брюшком.

В наше пристанище со стороны берега приходил вечер. Вода отдала розово-гиацинтовым или золотым блеском. Багряная листва отражалась на гладкой поверхности тихой протоки.

На ночь, отталкиваясь с помощью шеста, мы потихоньку выплывали на речной простор.

На глубине трех метров мы бросали маленький якорь. Здесь мы чувствовали себя в безопасности, а берега по-прежнему боялись.

Сидя на носу лодки, мы жевали печенье и сухие фиги и смотрели, как опускается темнота.

Когда ночь с алмазным мерцанием звезд полностью вступала в свои права, Гатцо становился доверчивее и беседовал со мной. Темнота нас сближала.

— Тут, наверное, совсем близко выдра, — говорил он мне.

— Где?

— В зарослях ольхи. Она ходит на водопой. Я каждую ночь ее слышу.

— Поздно?

— Да, очень поздно.

— Ты просыпаешься?

— Она меня будит. Когда она пьет, то шлепает по воде. Это сильный зверь.

— Хотел бы я его увидеть, — шептал я.

— Как ты ее увидишь? Луны же нет…

Действительно, луны не было, только еле различимый серпик на горизонте. Потом он и вовсе исчезал.

Ночь принадлежала только звездному царству.

Высоко в темном небе со всех сторон свешивались, искрились, перекрещиваясь сияющими серебряными ветками, звезды, а в неподвижной воде вокруг нас мерцали тысячи чистых огней. Мы плавали вне времени и пространства между сводами звездного неба и его отражением в реке…

Древесные лягушки квакали целой колонией, иногда от их концертов бывало жутко.

Позднее недалеко от нас более нежно запевала колония жаб. Они мне больше нравились. Везде, в зарослях и в воде, на берегу и на деревьях, с наступлением ночи закипала жизнь, непонятная и таинственная. В камышах барахталась утка. На темном тополе ухал сыч. В кустах рыскал сильный барсук. Каменная куница скользила с ветки на ветку, незаметно подрагивали два-три листочка. Вдалеке тявкал загулявший лис.

— Лис — грустный зверь, — сказал мне Гатцо. — Он умеет думать.

Я не очень понимал.

— Гатцо, почему он грустный? Из-за того, что умеет думать?..

Но Гатцо промолчал. Он лишь сказал:

— Он потерял рай… Так у нас рассказывают старики, им лучше знать… Ты слушай, слушай…

И я слушал. На берегу пела удивительная птица. Каждую ночь, в одно то же время, с вершины молодого вяза раздавалась над водой и полями ее брачная песня. Лис затаился. Мы тоже сдерживали дыхание. Голос соловья в последние апрельские ночи, насыщенный трелями и свистами, был прекрасен. Под эти нежные звуки мы засыпали. Сон в эти ночи был легким, и мы просыпались несколько раз задолго до утренней зари.

При пробуждении песня этой дивной птицы все еще лилась. Но под утро она пела медленнее и степеннее. По ритму, в котором глубокой ночью в тиши невидимых вод раздавался ее плач, мы догадывались, что все речные обитатели еще спят. Я тоже засыпал, и во сне мне снилось ее горячее и одинокое пение…

На заре раньше всех появлялась большая птица. Она неподвижно стояла на узкой отмели в пятидесяти метрах от лодки. Ее острый клюв угрожающе нависал над водой. Выпятив зоб, покачиваясь на длинных ногах, она ловила рыбу.

Это была серая цапля Мы любовались ею безмолвно: ведь ее так легко спугнуть.

Чуть позже появлялась стая больших уток Они всегда приплывали из протоки. Эта маленькая утренняя флотилия непринужденно маневрировала на водной глади, от которой поднимался легкий туман. Появление уток возвещало о начале утра. Отплыв метров на двадцать от берега, они все разом разворачивались, и эскадра, изменив курс, вскоре исчезала в зеленом полумраке одного из туннелей.

И тут все живое приходило в движение. Это было утреннее пробуждение природы.

Так мы беззаботно жили в тихом забвении.

Порой тишина была такой напряженной, что тяготила нас. Тогда мы придумывали воображаемые опасности.

— Неизвестно, — говорил Гатцо задумчиво, — кто живет в этих местах. Но здесь кто-то живет.

— Наверняка здесь кто-то живет, — повторял я, словно эхо. — Может быть дикари…

От страха у меня побежали мурашки по спине. Подумать только! Дикари!..

Гатцо с сомнением качал головой.

— Паскалé, этот берег никогда ничего хорошего не обещал…

Он указывал на левый берег мертвого рукава, заросший непроходимой чащей.

— Представь себе, — продолжал он, — что мы у головорезов или чернокожих каннибалов. Кстати, это почти одно и то же. Они прячутся в кустах и тут, и там.

Тут меня охватывал приступ напускного ужаса. Это было сладостное чувство. Детям нравится замирать от страха. Когда делаешь вид, что тебе страшно от воображаемой опасности и знаешь, что на самом деле ничто не грозит, то все равно очень страшно. И это одно из лучших удовольствий.

В одно прекрасное утро Гатцо сообщил мне:

— Паскалé, нам нужно оружие!..

Он сделал огромный лук, больше его самого. Стрелы мы смастерили из камыша.

Стоило камышам чуть зашевелиться, мы пускали туда стрелы.

Когда есть оружие, так и тянет из него стрелять. Просто так, ради выстрела. Но, к несчастью, все любят стрелять в цель. И нет лучшей цели для выстрела, чем прекрасная птица. Вокруг нас плавало много знакомых доверчивых птиц. Мы их не трогали, и они, привыкнув, приобщились к нашей жизни, почти такой же мирной и естественной, как у них…

Гатцо с луком в руках часто следил за диким селезнем, который красовался на воде недалеко от лодки. Он нырял, чистил перышки и даже спал, доверчиво спрятав клюв под крыло.

Гатцо чуткими пальцами тихонько натягивал тетиву лука и, сам того не замечая, целился в селезня…

Затем он поднимал оружие и, жмурясь, пускал стрелу наугад в сторону берега.

Вечером мы ходили в засаду к роднику.

— Дождемся ночи, Паскалé, — говорил Гатцо. — Может быть, увидим диких зверей. Ночью они ходят на водопой. Я видел их следы…

Он показал мне их. Эти следы нас страшно разволновали. Зверь не появлялся. Но однажды нам померещилась его тень на песчаной равнине. Он показался нам огромным. Мы притихли.

— Паскалé, это мне не приснилось, — утверждал Гатцо, — я слышал треск его шагов.

— Гатцо, а я видел, как он шевелил ушами.

Той ночью о звере мы больше не выдумывали. Конечно, видно было плохо, но загадочный силуэт действительно появился довольно далеко от нас среди песков. Появился и таинственно исчез.

Если даже на самом деле я не видел, как шевелятся уши чудовища, я верил, что видел это, и добавил в заключение:

— Гатцо, тот зверь — настоящее чудовище.

Потом, сидя в лодке, мы долго обсуждали наше чудовище. Оно стало приобретать облик. Мы придумали, какие у него лапы и какой огромный хвост. Почему хвост? Не знаю. Может быть, из-за львов и тигров… Наш зверь обязательно должен быть хищником.

— Гатцо, скажи, почему не видно, как у него блестят глаза?

— Паскалé, друг мой, он их просто-напросто закрывает, чтобы нас обмануть.

— Гатцо, ты уверен? — спрашивал я, в восторге от такой чудесной выдумки.

Гатцо добавил покровительственным тоном:

— Паскалé, у таких зверей чертовски много всяких уловок.

Все это меня страшно волновало, и я сиял от счастья.

Мы еще долго спорили о породе и повадках нашего хищника. Не хотелось, чтобы это были собака или волк. Раз уж это настоящее чудовище, не стоит глупо разменивать его на всем известных животных. Так как распознать его нам не удалось, у Гатцо родилась идея, которая привела меня в восторг:

— Это ракаль[4], — решил он. — Будем называть его ракаль. В этих местах водятся ракали. Ты видел когда-нибудь ракалей? Нет ничего проще…

…И в самом деле, ничего не было проще. Это был ракаль, огромный ракаль размером с осла, а стало быть, ракаль опасный. К тому же, это был одинокий бродячий ракаль, из тех нервных ракалей, которых раздражает любой пустяк. Он бросается на вас чудовищным, хорошо известным у ракалей прыжком, превосходящим прыжок тигра. Наверняка он опустошил эти места, где не росло ни травинки. Царствуя в пустыне, ракаль бродит в одиночестве и с возрастом набирается такой свирепости, что даже боевой бык и буйвол обращаются в бегство при его появлении. На него не охотятся. Мясо ракаля твердое, как кожа. Раненый ракаль — крайне опасный противник. Он бродит по ночам, поэтому его почти никто не видел. Впрочем, в наших краях ракали встречаются все реже. Скоро они совсем исчезнут. Вероятно, мы видели одного из последних ракалей нашего времени. Мы замирали от удовольствия и сладкого ужаса…

— Гатцо! — провозгласил я в восторге от грандиозности приключения. — Нам лучше вернуться в засаду.

Следующую ночь мы провели в засаде, но залезли на дерево.

— Ракаль не лазает по деревьям, — успокоил меня Гатцо. Разумеется, ему было лучше знать.

Полночи мы просидели на вязе, взгромоздившись на самую большую ветку. Но ракаль не появился.

— Он нас учуял, — сообщил Гатцо.

Каждый знает, что у ракаля феноменально тонкий нюх.

Зато два дня спустя он нагнал на нас страху.

В десять часов вечера раздался хруст веток в роще на берегу. Заросли зашевелились. Треск раздавался повсюду. Резкие шлепки баламутили воду. Затем чудовище ухнуло, понюхало воздух и заворчало.

— Паскалé, он купается, — прошептал Гатцо и подполз ко мне по дну лодки. — Ты, главное, не шевелись. Говорят, он хорошо плавает.

На этот раз я дрожал от страха всерьез.

Наконец чудовище убралось восвояси.

Мы молчали. Постепенно меня сморил сон. Гатцо был покрепче меня и наблюдал за берегом до самой зари.

С этого дня нами овладела тревога. Это было странное чувство: мы боялись испугаться по-настоящему. Тот шум ночью мы слышали собственными ушами. Это была уже не выдумка. Настоящий зверь нарушил покой нашего убежища, вопреки нашим надеждам на то, что никто, кроме свирепого ракаля, не может к нему приблизиться.

Мы, правда, были уверены, что ночным гостем мог быть только ракаль, но, в конце концов, что мы об этом знали? А если это был не ракаль?.. Если это был настоящий зверь?..

— Паскалé, нам лучше перебраться отсюда, — посоветовал Гатцо.

К вечеру мы тихонько отплыли.

Сначала мы устроили короткую стоянку на островке.

Перевезли туда вязанку сухого хвороста и наши угли, бережно поместив их в глиняный горшок, который мы поставили под скамейку на дно лодки.

Простившись со старым пристанищем, мы покинули обжитой пляж и поплыли в протоку. Понемногу берега сомкнулись, и она превратилась в таинственный туннель из веток, теряясь в архипелаге островков под узорной сенью тихих ив. Проплывая, мы задевали метелки густых камышей, и их шелест тревожил незаметные гнезда зуйков и пугливых уток-мандаринок, которые обиженно крякали нам вслед. Чем дальше, тем туннель становился темнее, но в самом конце сияло пятно света. Мы неторопливо правили лодкой и молчали. Иногда наши лица задевали листья деревьев, с которых тучей взлетали раздраженные насекомые, почти касаясь наших щек. Наконец мы выплыли на водную гладь, со всех сторон окруженную стеной из камышей и деревьев.

Маленькое озеро дремало. Вечерний свет едва освещал его пустынные воды. Толстые, тесно прижатые друг к другу тополя окружали его со всех сторон и вместе с листвой образовали тенистую ограду. Некоторые росли у самой кромки воды. Другие загораживали нежный горизонт, кристальная ясность которого еще не померкла. Берег был скалистый. Густые зеленые дубы, растущие на склонах высокого утеса, отражались в воде. Водная гладь, всюду чистая и ровная, излучала что-то большее, чем свет. Посреди озера был остров.

На острове стояла маленькая часовня, видневшаяся сквозь ряды высоких кипарисов. Они казались очень старыми. Лодка плавно двигалась по инерции, не нарушая водной глади. Остров, тихий и призрачный, надвигался на нас. Догорающий день, сказочный остров, неправдоподобное безмолвное царство. Ни звука, ни шороха. Весь озерный мир, растения, деревья и вода, были загадочно безмолвны.

Лодка замерла между островом и берегом. Якорь бросили в стоячей воде. Это место и тишина нас смутили. Мы были так взволнованы, что за ужином не произнесли ни слова.

Спал я плохо. Ночь не давала покоя. В безмолвии и тишине этих странных мест таинственно билась жизнь. Смутные шорохи и вздохи, отдаленный глухой шум, чей-то будто неуверенный шаг по песчаному берегу и дыхание невидимого существа, а под зеркалом таинственно-спокойных вод — незримое течение воды…

Кто-то ходил по берегу. Это было, наверное, в полночь. Гатцо тоже слышал, как и я, очень отчетливо, со стороны утеса…

На следующий день мы осмотрели остров.

Заросшая мхом дорога вела к серой от старости часовне. Ветры и зимние дожди разрушили фасад из мягкого известняка. На фасаде был изображен лик Божьей матери, побуревший, словно состарившийся, от лишайников и многолетней работы солнца.

В нише над входом стояла гипсовая статуя. Краски на ней стерлись, лишь на платье едва различались остатки розового цвета. Голубыми буквами в полукружье над скромным образом было написано название часовни.

Название было прекрасно: Богоматерь Сонных Вод.

Часовня была бедной и казалась заброшенной. На деревянном алтаре стояли два небольших свинцовых подсвечника. Тростниковый крест возвышался над престолом. На побеленных известью стенах еще висели засохшие гирлянды из камыша и краснотала. Пахло сыростью.

Мы вышли из часовни и обошли ее кругом. Гатцо обнаружил за часовней две скрытых в высокой траве могилы, на которых росли цветы вероники. Часовню и одинокие могилы тесно обступили кипарисы.

Вода омывала корни старых деревьев, растущих на берегах этого маленького острова и уходящих в воду, их строгие силуэты отражались в воде, и она казалась почти черной.

После острова мы обследовали утес и дубовую рощу, но дальше вглубь пойти не осмелились. Песчаная равнина кончалась там. Скалистые склоны, заросшие дроком и колючим остролистом, подбирались к холму, за которым начиналась сосновая роща.

Ни одной живой души. Ни одного дома. Только ястреб в небе. Он парил над нами, раскинув крылья.

Я сказал:

— Гатцо, какое грустное место.

— Ты прав. Это место не такое, как все. Тут есть души…

Я спросил удивленно:

— Кто тебе сказал?

Он прошептал:

— Вчера ночью мы с тобой слышали, как что-то шевелилось… Это была душа…

— Да, правда, я слышал, — ответил я. — Ты знаешь, что это за душа?

— Не знаю, Паскалé. Но сегодня можно посмотреть. Мы спрячемся. Может быть, сегодня ночью она опять явится.

Сердце мое забилось.

Гатцо продолжал:

— К десяти часам луна скроется. Будет темно. У подножья утеса есть большая пещера. Там устроим засаду.

Мне стало страшно. Он сразу это понял:

— Паскалé, — сказал он мне, — это надо увидеть. Мы же мужчины.

Я молчал и он продолжил:

— Не зря же мы столько проплыли… Оставайся, если хочешь… Я пойду один.

Мне стало стыдно, но страх был сильнее и я сказал:

— Гатцо, этого делать нельзя, мы будем наказаны.

Он пожал плечами и больше не проронил ни слова. После захода луны, раздевшись и уложив одежду себе на голову, Гатцо прыгнул в темную воду и поплыл к утесу. Потом я видел, как он возился на берегу, наверное, одевался. Немного погодя он пропал из виду.

Лодка покачивалась у самого острова. Скрытая в тени деревьев, с берега она была не видна.

Я уселся на носу лодки. Отсюда было удобнее наблюдать за берегом.

Воцарилась глубокая тишина.

Ожидание затягивалось, но спать не хотелось. Я надеялся хотя бы издалека что-нибудь увидеть.

Душа объявилась к полуночи.

Раздвинув кусты, она спустилась на берег. Маленькое белое пятно — такой она мне явилась. Побродила немного, затем приблизилась к воде.

Тут я потерял голову, поднял якорь и тихонечко шестом оттолкнул лодку. Та подчинилась мне и заскользила по черной воде. «Ночь темная, — думал я, — душа не может меня заметить. Я ее увидел только потому, что она белая…» Хотя толком разглядеть ее мне не удалось. Имела ли она форму? Между тем я приближался к ней. Она стояла неподвижно, белое пятно в тени. В этой тени она не видела моего медленного приближения. Как только я появился на берегу, раздался тоненький крик: «О, Господи! Душа!» Я страшно удивился, что меня тоже приняли за душу, и тут же, обретя хладнокровие, спросил:

— Кто ты, как тебя зовут?

Душа бросилась бежать, но Гатцо, выпрыгнув из укрытия, поймал ее на лету.

— Я ее держу, — крикнул он. — Это девчонка! Вот она!

Лодка доплыла до берега, и я присоединился к Гатцо.

Он держал девочку за руки. Она не сопротивлялась. Кажется, она была нашего возраста, но в темноте я толком ее не разглядел.

— Что ты тут делаешь? Кто ты? Где твой дом? — забросал ее вопросами Гатцо. Девочка молчала, но было видно, что она нас не боится.

— Тебе не сделают ничего плохого, — сказал Гатцо, смягчившись, и отпустил ее руку.

Тогда она заговорила:

— Я вас знаю. Вы приплыли в мертвый рукав больше недели назад. Вас ищут по всем деревням…

Я похолодел от ужаса. Но Гатцо спокойно спросил:

— Правда? Нас ищут? И кто?

— Полицейский из нашей деревни Пьеруре…

— Скажи, как же он нас ищет?

— Утром, в одиннадцать часов, на площади он бьет в барабан и всех об этом извещает. Потом возвращается к себе. И так продолжается четыре дня подряд… Все уже в курсе.

— Тогда мы можем спать спокойно. А ты? Ты никому не скажешь?

— Я никому ничего не скажу, — ответила девочка. — Но вас и еще кое-кто ищет. И он-то как раз скорее найдет.

Тут Гатцо забеспокоился:

— Какой он?

— Высокий, сухощавый, кожа смуглая. Он приплыл по реке на старой лодке-развалине.

Я с ужасом догадался:

— Это Баргабо. Мы пропали!

Девочка продолжала говорить:

— Он здесь со вчерашнего вечера. Все видели, что он появился одновременно с кукольным театром.

— Каким кукольным театром? — спросил Гатцо, и его голос задрожал.

— Кукольным театром для детей. Завтра под вязом он даст представление. Этот театр приезжает каждый год. Спектакль будет вечером после ужина. Всегда приезжает один и тот же театр. В прошлом году артистов было двое. А в этом приехал только один старик…

Она замолчала. Гатцо тоже молчал.

— Мне пора домой, — вдруг сказала девочка.

Мы проводили ее до леса. Она шла впереди и хорошо видела в темноте, как Гатцо. На лесной опушке мы стали прощаться. Под деревьями было темно, и Гатцо удивился, что ей, такой маленькой, не страшно.

— Почему ты ходишь по ночам на берег реки? — спросил он.

Девочка молчала, и Гатцо повторил свой вопрос, так ласково, что она заговорила.

…Родители ее умерли. Совсем маленькой ее взяли на воспитание. Она служила у хороших людей, папаши и мамаши Сатюрнен. У них был единственный двенадцатилетний внук Константен. В одно прекрасное утро все трое надолго уехали, а ее оставили ее одну дома со старой служанкой, которая постоянно бранилась. Говорят, что теперь они живут в далекой грустной стране. Только одному Богу известно, почему. И там, конечно, они тоже стали грустными и не смеют вернуться домой. Поэтому ночью она тайком ходит молиться Божьей Матери Сонных Вод, чтобы та помогла им вернуться в деревню, где все по ним скучают…

Эта история нас растрогала. Рассказывая, девочка и сама разволновалась, а под конец расплакалась.

Гатцо взволнованно спросил ее:

— Как тебя зовут, малышка?

— Гиацинта, — ответила она и опять заплакала.

В эту минуту в сосновой роще раздались чьи-то шаги. Странные шаги, поступь большого животного.

— Это хищник! — с ужасом воскликнул я. — Это ракаль!

— Вовсе нет, — сказала малышка. — Это мой осел. Он пришел за мной.

Показалась тень. Из темноты вышел осел.

— Подойди, Кюлотт, хороший мой, — позвала его девочка. — Сюда, сюда… Не надо больше их пугать…

Осел подошел. Это был превосходно выдрессированный осел. (Стало быть, звали его Кюлоттом.)

— Это наш деревенский волшебный осел, — таинственно прошептала Гиацинта.

Быть может, она так шутила над нами.

Вдруг она погрустнела.

— Завтра я не приду. Я хочу пойти в кукольный театр. На деревенской площади будет представление для детей. Ночи теперь лунные…

Мы с Гатцо оба молчали.

Гиацинта уселась на осла, и оба углубились в рощу так уверенно, будто на дворе был белый день.

Следующий день тянулся особенно долго. Мы безрадостно слонялись по острову. Днем раньше нас занимало все: птицы, мухи, лягушки, бабочки. Теперь, непонятно почему, мы не знали, чем заняться. Гатцо держался в стороне. Он почти не разговаривал со мной. Опять у него было непроницаемое лицо, которое мне так не нравилось. Его отсутствующий вид делал нас чужими. Мне было одиноко. С тяжелым сердцем я хранил молчание.

К полудню я не выдержал. Лодка стояла на якоре под скалой. Я спрыгнул на землю и отправился на прогулку…

Под сенью дубов было жарко, но струившийся сквозь листья полуденный свет успокоил меня. Маленькие рыжие белки бесстрашно и с уморительным вниманием наблюдали за мной сверху.

Беличья дружелюбность развеселила меня, и с детской беспечностью, позабыв все печали, я зашагал по лесу, где с дерева на дерево перепархивали голуби-вяхири и золотистые чернокрылые иволги.

Высоко в ветвях распевали птицы. Лес карабкался по склону холма, и вскоре сердце у меня замерло от неизъяснимой красоты широких просторов, открывшихся моим глазам. Я остановился и уселся на камень.

На закате солнца очень далеко вспыхнула алым блеском река. В большой лодке-плоскодонке два маленьких человечка неторопливо ловили рыбу накидной сетью. Слева от меня зеленые дубы и огромные сосны взбирались по склонам холмов. Близился вечер, и сгустились лилово-голубые тени в лощинах, но холмы были еще залиты солнцем.

За уступом скалы была видна окраина деревни: пять-шесть домов, башня и маленькая колокольня. За колокольней вились в небо вечерние дымки. Основная часть деревни пряталась там. На склоне холма виднелась тропинка, которая вела в деревню. Места были пустынные, но по тропинке шустро семенил ослик. Один, без погонщика, он, однако, точно следовал направлению тропинки и с деловитым видом нес две корзинки, двигаясь маленькими шажками в мою сторону.

«А! — осенило меня внезапно. — Это ослик Гиацинты. Сейчас увидим…»

Я ждал с бьющимся сердцем. Но осел вдруг свернул направо и исчез в сосновой роще. Почти тотчас стемнело, но я этого не заметил. Было совсем темно, когда я пришел в себя и поспешил вернуться к лодке. Она была на месте, но Гатцо исчез.

Исчез навсегда. У меня было предчувствие, что он исчезнет, но поверить в это я не мог. Поэтому я ждал.

«Он вернется, — думал я с горечью. — Он собирался пойти к норе выслеживать кролика. Напрасно я оставил его одного. Он затосковал». Гатцо все не было, и мало-помалу я терял веру в его возвращение. Но ради самоутешения я заставлял себя надеяться. Это, впрочем, не меняло дела, ибо я понимал, что сегодня он не вернется…

Все вокруг напоминало мне об одиночестве: звери и их крики, река и ее спокойствие… Все. Даже маленькая грустная лягушка, квакающая в траве у самой воды. Она тоже была одинока. Как и большеголовая неясыть, которая пряталась в листве огромного тополя на другом берегу. Она то и дело жаловалась другой неясыти, жившей в кипарисах, растущих на середине острова, а кипарисовая обитательница терпеливо и печально отвечала своей несчастной соседке. Унылая перекличка птиц грустно раздавалась над сиротливыми водами. Ни один звук, шедший от совершенно спокойного озера, не омрачал мое сердце: воды говорили со мной своей тишиной. Они были безмолвны: так и я понимал свое одиночество.

Быть может, мне было страшно. Но думаю, что горечь от ухода Гатцо заглушила страх. Разве что опасения остались. Я не страшился ничего определенного — шорохов, тени, чьего-то дыхания…

С той минуты, как на небе повисла луна, стало еще печальнее. Увидев в ее сиянии водную пустыню, я понял, насколько одинок. И даже стал тихо, про себя звать Гатцо. Но ни один звук не сорвался с моих губ, так было жутко, что в этой заповедной тишине раздастся голос…

«Он в деревне, — решил я, — но как он мог пойти туда без меня?»

Ибо ночное одиночество в этом диком месте было полбеды, куда больше меня огорчали мысли об измене Гатцо. Он предал самую лучшую дружбу моей жизни. Я совсем приуныл. Такого друга, как Гатцо, сильного, храброго и ловкого, у меня больше никогда не будет. Это был первый друг моего детства.

Сердце подсказывало, что сегодня Гатцо не вернется. От тоски и отчаяния я решил покинуть грустный остров и отправиться на его поиски.

Быть может, он пошел в деревню, которую я заметил с холма на закате.

Я вспомнил тропинку, по которой недавно пробежал осел. Мне показалось, что через дубовую рощу до нее легко дойти. По тропке, прельстительно освещенной круглой луной, я направился к роще.

Эта ночь мне очень помогла. Сияние луны озаряло лесную дорогу, ее матовая нежность, словно по волшебству, успокоила меня. Ибо луна лучше других планет умеет очаровывать души. Ее свет так близко! Чувствуешь ее участие и ласку. Весной, в полнолуние, ее дружба так нежна, что все кругом становится трогательным. А для детей, просыпающихся ночью, нет лучшей советчицы. Заглядывая в открытое окно, она освещает комнату и, когда дети засыпают, дарит им свои лучшие сны. Наверно, такой сон мне и приснился.

Да, я спал не у себя в комнате, но почему тогда все, что я видел и слышал той ночью, произошло так легко, если это не был сон?

Луна затопила дубовую рощу ломким трепетным серебром. Сквозь темную листву лунный свет струился голубоватыми столпами. Старые деревья погрузились всеми ветками в эту астральную голубизну. Когда я попадал из тени в один из таких столпов лунного света, то сразу превращался в нездешнее существо, созданное из лунной породы.

Благополучно миновав лес, я вскоре оказался на тропинке. Я не искал ее, вся залитая лунным сиянием, она сама меня нашла. Она сразу показалась мне давно знакомой, и я зачарованно предался ее спасительной доброте. Это была великолепная ночная тропинка, одна из тех, что ведут вас сами, с ними можно поговорить, по дороге они раскроют вам свои маленькие тайны. По ним шагать бесстрашно и легко. Они безобидны и не собьют вас с пути. Время на них останавливается, а пространство покорно сокращается от удовольствия ночной прогулки. Там не знаешь, откуда ты пришел и куда идешь, когда вышел и когда вернешься; а впрочем, вернешься ли? Эти тропинки никуда не ведут и если невзначай исчезнут, то ради того, чтобы незаметно привести вас в новые прекрасные страны… Я хорошо это знаю и подтверждаю, потому что моя тропинка меня туда и привела.

Ту тропинку на склоне холма проложили, словно по чьему-то замыслу, для того, чтобы я попал в самую необычную деревню в мире. И было ли это в этом мире?.. С трудом верится в то, что произошло, — так невероятно и нереально все было. И много раз в ту странную ночь я по наивности думал, что площадь для невинных феерий в деревне была создана почти на границе с раем для таких мечтательных и своенравных детей, как я…

Я вошел в деревню со стороны гор. Улочки были пустынны, дома казались нежилыми. Между тем пахло только что испеченным хлебом и супом-полбой[5]. Все жители явно только что покинули свои дома. И теперь ни шороха, ни света в окнах…

Даже деревенские собаки, сторожившие дома, пропали куда-то вместе с хозяевами. Куры спали. Ни одной кошки. Все куда-то исчезли.

Я спускался по тихой улочке, шагая наугад от дома к дому, и вдруг оказался на маленькой площади.

И тут тайна раскрылась.

Вся деревня, и люди, и животные, собралась на площади. Все как будто чего-то ждали.

Ждали спокойно и доверчиво. Деревня эта была терпеливая, а ее жители — чистосердечны. Это сразу было видно по их лицам. По нескольким рядам доброжелательных лиц.

В первом ряду на деревянных лавках разместились самые именитые жители деревни. В центре восседал мэр. Чисто выбритый, седой, он был наряжен, как на праздник.

Туго накрахмаленный фальшивый воротник, торчащий из пюсового жилета, вероятно, так сильно сжимал ему шею, что он не мог повернуть голову. С величайшим терпением он держал ее высоко и прямо, как и подобает мэру.

Из уважения к неподвижности мэра все остальные тоже словно окаменели. Справа от мэра сидел старый кюре. Он привычно сложил руки на животе, а его большое красное лицо ради такого случая приняло доброжелательно-смиренный вид.

Рядом с кюре, почесывая кончик острого носа, сидел нотариус, худой как палка старичок с насмешливой улыбкой.

Пузатый доктор в соломенном канотье и куртке из альпага протирал клетчатым платком золотой бинокль, чтобы лучше всех видеть. Это был пожилой, бородатый мужчина с лицом, покрытым красными жилками.

Слева от мэра дремал полицейский. Он казался старше всех, зато носил военную бородку, а его кепи опоясывал серебряный галун.

Рядом с ним гордо восседал плечистый старик. На его груди широким веером красовалась белая борода. Время от времени он поднимал вверх большой мясистый нос и как будто принюхивался. Его зеленые глаза застыли на морщинистом, черном от загара лице.

Это был старый мореплаватель, гордость деревни.

За его плечами прятался усатый толстяк, маленький раздражительный почтмейстер. Шестидесятилетний пенсионер, он выделялся в этом ряду тем, что не всегда испытывал только добрые чувства.

Так выглядело общество на скамьях для именитых особ.

За ними расположились деревенские жители. Первые три ряда заняли женщины: справа пожилые, в центре — замужние молодки. Девушки теснились на левой стороне, смеясь и перешептываясь.

Мужчины разместились за женщинами на четырех рядах. Высокие и широкие, усатые и бритые, но у всех на лицах было одно и то же выражение спокойствия и простодушия.

Все смотрели в одну сторону, на громадный вяз, ветки которого, словно своды, раскинулись над всей площадью.

На нижних ветках висели маленькие фонарики, на верхних — разноцветные венецианские фонари.

Под вязом разместился скромный кукольный театр. По обе стороны театра перед именитыми особами сидели на школьных скамейках дети. Мальчики справа, девочки слева. Подобно взрослым, они тоже смирно ждали.

Занавес маленького театра был опущен, зато можно было полюбоваться изображенным на нем ослом в очках. Он восседал в кресле и держал книгу, а перед ним на коленях сидел маленький мальчик: осел давал ему урок. Над ослом и мальчиком снисходительно и лукаво улыбалась маска с опущенными глазами в венце из плюща.

За театром темнела церковь с глубоким портиком. Над церковью, ее тенью, театром, жителями деревни, фонарями и громадным вязом простиралось наэлектризованное лунное апрельское небо.

Я до сих пор так и не знаю, что же произошло на самом деле. От восторга я не понял, был ли тот чудесный спектакль сочинен только лишь для очарования глаз и ушей…

Сначала за кулисами раздался дрожащий, мудрый и волнующий голос старика, который за одну секунду растопил мое сердце. Он поведал о том, что за кулисами готовится спектакль, объявил имена персонажей и обратился с просьбой верить им. Ибо герои спектакля будут смеяться, плакать, любить и ненавидеть ради зрителей, то есть жить и страдать, как живут и страдают живые люди…

После этой краткой торжественной прелюдии поднялся занавес, и все увидели сад и садовника. В саду было обилие фруктов. Садовник так гордился садом и так зазнался, что с презрением смотрел на всех соседей. У него была молодая жена и сын, прекрасный как день. Они бегали под деревьями и ловили больших голубых бабочек. Садовник гордился женой и сынишкой почти также, как дынями и сливами. Он даже запретил им ходить в гости к соседям, и сын и жена покорились.

И вот в одно прекрасное утро мимо сада проходил усталый нищий старец, изнемогавший от голода и жажды. Персик свисал за ограду на дорогу. Нищий сорвал его и поднес ко рту. Неожиданно появился красный от гнева гордец-садовник и бросился на беднягу! Ударом палки он выбил персик из рук нищего. Персик упал на дорогу, а нищий покорно, без жалоб ушел.

Так вот, знайте, это был святой Теотим. Как раз в это время он странствовал по своим делам, то есть по делам Господа Бога. Декорация сменилась, и появился сам Господь Бог на облаке. Он страшно рассердился и говорил о садовнике в таких выражениях, что вся публика задрожала от страха, особенно молодые девушки. После этого он удалился в сердцах, гневный и грозный, а бой барабана за кулисами имитировал раскаты грома. Господь Бог пылал гневом и собирался отомстить за своего святого.

Снова сменились декорации, вместо неба появился земной сад. В саду беззаботно бегал и играл ребенок Между тем из-под персикового дерева святого Теотима за мальчиком следила старая колдунья, сверкая горящими, как уголья, глазами. Она подобрала персик, лежащий на дороге.

Ах! Как вкусен был тот персик! Он до сих пор у меня перед глазами. Нежно облизав розовую мякоть, колдунья положила его под дерево.

Ребенок прошел мимо, увидел персик, откусил кусочек и упал без чувств. Колдунья бросилась на него и унесла в небо.

Прошло несколько лет. Теперь на сцене табор цыган. Там среди них живет мальчик. Он подрос, но потерял память. Ибо колдунья отравила персик Откусив кусочек, он забыл прежнюю жизнь. К тому же он ожесточился. И стал у цыган самым отъявленным проказником: лгал, воровал, без повода хватался за нож, точно некто его вдохновлял. Все его боялись.

А что же его родители? Он давно о них забыл. А они помнили о нем всегда. И были очень несчастны. В саду по-прежнему в изобилии зрели фрукты, а садовник даже не думал их собирать. Он постарел. Представьте, что тайно от жены он плакал все ночи напролет. От печали у него поседели волосы, а в сердце не осталось ни капли гордыни. Он и его жена жили одной надеждой. «Малыш вернется», — успокаивали они себя. И ждали его днем и ночью. Их дверь была всегда открыта, чтобы он мог войти в дом, когда бы ни пришел.

Но вот однажды ночью появились цыгане. Они прятались в лесу.

Между тем в тот же самый вечер старый нищий пришел просить милостыню. Он был голоден и хотел пить. Садовник вспомнил его и дал ему полную корзину персиков. Нищий взял один персик, но есть его не стал, только надкусил и сказал садовнику: «Храни бережно этот персик в изголовье постели и наберись терпения. Нет-нет, да кто-нибудь его и съест». И исчез. Это был святой Теотим.

Прятавшиеся в темном лесу цыгане увидели красивый сад. И все как один подумали: «Садовник богат. Тут есть, чем поживиться». Выбор пал на мальчишку, самого ловкого вора в таборе.

Луна скрылась, стало темно, ухала сова, мальчик перелез через ограду. Вот он подходит к дому, находит дверь, ищет наощупь замок. Но его руки наталкиваются только на пустоту… В этом странном доме не боятся воров, и потому дверь посреди ночи распахнута настежь.

Сорванец в нерешительности, он дрожит… Но из самолюбия идет вперед. Ему жарко, горло горит, он умирает от жажды. Вот и комната. Там спит пожилой мужчина. Ночник освещает его лицо. А у изголовья на тарелке лежит сочный персик, едва надкушенный.

Воришка протягивает руку к персику и подносит его ко рту. Как вкусно! Как сладко! Но это не персик! Неведомая сила пронзила все его тело и вывернула душу наизнанку! «Где я?» — кричит он…

Добрый старик просыпается, в комнату вбегает жена…

Ах! Сын вернулся! Он здесь, он их видит, он их узнал, он рыдает.

Господь Бог появляется на облаке и качает головой в знак одобрения. Занавес падает.

В те времена в наших деревнях люди были еще простодушны и уж если чему-то радовались, так радовались. Благодаря природному уму они мгновенно понимали глубокий смысл сказки, а ее наивность очаровывала их потому, что согласовывалась с их житейской мудростью. Сведенная всего к нескольким ясным мыслям, сказка может кому-то показаться неглубокой, а между тем ее наивная простота не что иное, как очищенная веками мудрость древнего человеческого опыта.

Истинная мудрость, если она существует в реальной жизни, не бывает мрачной. Она или вдохновляет людей, или будит воображение. Тогда она, как в этой сказке, превращается в развлечение, но то, чему она учит, — глубоко, а ее мудрая простота очаровывает.

Этой ночью она явно очаровала все души в деревне. На протяжении всего спектакля мэр сидел с открытым ртом. Кюре глазел на ангелов, а когда появился Господь Бог, перекрестился. Лица нотариуса и доктора сияли от удовольствия. Мореплаватель от гнева несколько раз едва не бросился на мерзкую колдунью и коварных цыган — насилу его удалось удержать. Все жители деревни выражали свои чувства: искренние охи и ахи выдавали, под сурдинку, то гнев, то возмущение, то жалость. Дети молчали, но смотрели во все глаза. Кукольная драма всех заворожила. Словно волшебник поймал зрителей в сети своих чар. Они перестали быть просто публикой и, как бы перевоплотившись в героев спектакля, необычайно живо переживали все события на сцене. Они не смотрели пьесу — каким-то чудесным образом они сами играли ее. Было видно, как, прижавшись друг к другу, они дышали все вместе, единым вздохом, и их маленькие вдохновенные лица застывали от восторга.

Особенно лицо одной девочки. У нее были полные губы, сияющие зеленые глаза и пылающие от восторга щеки. Рыжие волосы, зачесанные назад, торчали прямым хвостиком на затылке. Конечно же, это была Гиацинта. Да уже по застывшим на ее лице восхищению и ужасу можно было догадаться, что это она. Никто из детей не был так захвачен и не проникся всей душой происходящим на сцене, как она.

Когда занавес опустился, воцарилась глубокая тишина. Затем за кулисами раздался уже знакомый дрожащий голос:

— Люди добрые, спектакль окончен. Сейчас моя собака Пикеду с кружкой в зубах обойдет всех и соберет вознаграждение. Будьте к ней дружелюбны. Пикеду — мой единственный друг в дороге. Моих детей больше нет на этом свете, а моего внука, как в нашей сказке, украли цыгане. Вот уже пятьдесят лет я приезжаю с кукольным театром в ваши деревни. После меня некому будет показывать вам спектакли. Друзья мои, сегодня было последнее представление. Я уже стар и больше не приду в вашу деревню. Сегодня я прощаюсь с вами. А теперь бросьте монетку в кружку, когда собака пройдет мимо вас…

Вся деревня была растрогана. Женщины сморкались в платки, мужчины вытирали глаза, мэр чихнул. А девушки хором выкрикнули:

— Дедушка Савиньен, выходите к нам…

Голоса девушек, нежные и певучие, растопили сердце деда Савиньена, и все поняли, что сейчас он выйдет к зрителям.

Занавес зашевелился, появилась продолговатая лысая голова. Вокруг блестящей макушки сиял венчик прекрасных седых волос, смешавшихся с волнистой, белой как снег бородой. Глаза были светлые и чистые. Когда старик тяжело выпрямился, три сотни лиц заулыбались.

На нем был старый редингот, шея повязана платком. Было видно, что он очень беден и терпелив.

Так беден и так терпелив, что когда, просто и учтиво, он вышел из-за кулис, вся деревня уважительно замолчала. Он не улыбался, то есть не старался понравиться, но черты его старого лица светились душевной чистотой.

Когда он вышел, стали слышны чьи-то рыдания, доносившиеся с нижних веток вяза.

Все головы повернулись в ту сторону. И обнаружили Гатцо. Сидя на ветке, он плакал в три ручья. Плакал с какой-то яростью на самого себя. На глазах у трех сотен благоразумных голов, удивленно смотревших наверх, ему было стыдно плакать. Но он плакал, несмотря ни на что. А внизу оторопевший дед Савиньен безмолвно смотрел на него: было уму непостижимо, как пропавший ребенок мог вдруг свалиться с неба.

— Спускайся вниз, малыш, — кричали женщины. — Мы дадим тебе горячего вина.

Дед молчал, от волнения лишившись дара речи, он только непрерывно смотрел на внука, ноги которого свисали с веток. И Гатцо, весь в слезах, тоже смотрел на него сверху.

У дерева полукругом стояли именитые особы: мэр, кюре, нотариус, доктор. Они улыбались мальчику и звали его спуститься. Что он и сделал.

— Осторожнее, — заботливо говорили бабушки, — не сломай себе шею, маленький безумец.

А мужчины, качая головами, поздравляли деда Савиньена.

— Смотрите, — говорили они, — как он ловко лазит. А легкий-то, ни дать ни взять белка.

Когда Гатцо, соскользнув по стволу, спрыгнул на землю перед мэром, все облегченно вздохнули.

Кстати, мэр был добрым, звали его Матье Варий. Другого такого мэра не было в этих местах. Поэтому никто не удивился, когда он, повернувшись к толпе, дружески сказал:

— Всех угощаю горячим вином.

Шепот удовлетворения пробежал среди трех сотен душ.

А мэр продолжал:

— В дорогу, дети мои! Пойдем по порядку: сначала малыши, затем девушки, после девушек женщины и в завершение — народные избиратели.

Полицейский оживился и, напустив на себя важный вид, поднял барабан.

Мэр пошел за ним следом. Справа от него — дед Савиньен. Слева — Гатцо, уже успокоившийся. Каждого он держал за руку. За ними шеренгой шествовали именитые особы: кюре, нотариус, доктор, мореплаватель и почтмейстер. Затем шли деревенские жители. В первых рядах вышагивала зеленоглазая Гиацинта, серьезно глядя перед собой. Старики завершали процессию.

Полицейский легонько бил в барабан. Несмотря на преклонный возраст, он бодро отбивал марш барабанными палочками. И, следуя ритму марша, все невольно пошли вприпрыжку.

Так все они с сияющими лицами прошагали мимо меня, девушки, обнявшись и раскачиваясь, напевали от радости.

— Полвека у нас не было такого праздника! — говорили старушки.

Старики одобрительно кивали головами. Молодежь смеялась, сама не зная чему. Когда все прошли мимо, я увидел собаку. Последняя в кортеже, нисколько этим не расстроенная, она семенила, уткнувшись носом в пятки идущих впереди людей. В зубах у нее торчала кружка.

Когда пробежала и она, я остался один. Никто меня не заметил, даже Гатцо. Он с уважением держал руку мэра и, казалось, был тронут этой честью. Видел ли он меня? Он прошел мимо, ничего не замечая вокруг, ведь он был героем дня. Но я-то видел его и любил. Сердце мое разрывалось от горя, на глаза навернулись слезы.

О празднике больше ничто не напоминало, кроме опустевших школьных скамеек, маленького кукольного театра и осла на полотняном занавесе.

Один за другим на ветках вяза погасли фонари. По молочному цвету неба я догадался, что луна скоро спрячется за холмы.

Я чувствовал себя одиноким и несчастным и не знал, что мне теперь делать.

За опустевшим театром кто-то забыл погасить свечу. Она горела, мерцая, и невидимый свет ее пламени сиял над легкой крышей театра слабым таинственным ореолом.

Вскоре свеча меня заворожила.

Мне захотелось подойти к ней поближе, как вдруг у театра появился высокий худой человек. Он возвышался над театральной крышей и, равнодушно опершись на стойки маленького сооружения, внимательно осматривал все закоулки площади.

Он меня увидел. Это был Баргабо! Он не двинулся с места. Тогда я бросился бежать.

Не знаю толком, как я добежал до стоящей на якоре лодки. Пока я бежал, а может быть, шел, я ничего не чувствовал. Но необычайная тишина прибрежных вод еще больше обострила мое одиночество.

Ни плеска в озере, ни звука в воздухе. Вода отливала свинцовым блеском. Покров тумана опускался на печальный пейзаж, в камышах одиноко мерцала звезда. Луна ушла своим вековечным путем сиять в иные миры. В дремлющих водах реки темный силуэт острова напоминал лодку. Смотреть на остров было так страшно, что я не осмелился остаться на берегу. Подняв якорь и опираясь на тяжелый шест, я оттолкнулся от суши.

«Будет лучше, — смутно думалось мне, — теперь, когда все кончено, если лодка поплывет по воле волн».

Но лодка пустилась в дрейф только спустя некоторое время. В ту ночь ни одно течение не доходило до сонно-неподвижных вод. Удаляясь от берега, она плыла в каком-то магическом оцепенении. Слабое течение вскоре и вовсе выдохлось.

Завернувшись в одеяло, я улегся спать на дно лодки. И с этого часа стал ждать своей участи. Прекрасно понимая, что это будет моя последняя ночь в царстве сонных вод, я хотел провести ее, как все прошлые ночи, лежа на спине на дне лодки, вдыхая сквозь доски ночной запах пресной воды там, где я познал, несмотря на угрозу снов, столько душевного покоя и безмятежного счастья.

Когда я проснулся, солнце стояло уже высоко. Еще прежде, чем открыть глаза, я понял, что в лодке я не один. Надо мной витал запах дымящегося кофе, поджаренного хлеба и веселой трубки.

— Баргабо, — спросил я, не открывая глаз, — в котором часу мы отплываем?

Баргабо ответил:

— Уже скоро! Выпьем кофе и поплывем домой.

Я встал. На носу лодки Баргабо с длинной трубкой в зубах, присев на корточки перед печкой, — не знаю, где он ее взял, — бережно наливал горячий кофе в большую глиняную кружку.

— Иди сюда, сынок! — крикнул он. — После сна кофе бодрит и разгоняет сон.

Он с довольным видом выпил кофе и своими грубыми руками дикого человека, проворного в еде, потянулся за хлебом. Кофе придал мне немного храбрости.

Я спросил:

— Баргабо, как тетя Мартина?..

— Тетя Мартина? Она тебя ждет.

— Она плакала?

— Плакала.

Это меня приятно успокоило.

— Твой отец, — добавил он, — вернется только в конце недели.

«Слава тебе, Господи!» — подумал я.

Казалось, дела могут уладиться. Я расхрабрился и спросил:

— Баргабо, ты за меня боялся?

Баргабо удивленно взглянул на меня:

— Черт возьми! — воскликнул он, но никак своего восклицания не объяснил.

По его глазам, по интонации я чувствовал, что он, как ни крути, был мною доволен.

Баргабо объявил отплытие, и только тогда я заметил, что, пока я спал, место стоянки лодки переменилось.

Якорь был брошен на другом берегу мертвого рукава, отделенного ровной заводью от проточного русла реки. Сквозь камыши я видел остающуюся позади большую, быструю, светлую водную гладь.

Рядом с крепким бортом лодки плавала другая небольшая лодочка.

Почти ничего. Шесть досок, скамьи нет, но два огромных весла и полная высокомерия мачта.

— Садись в мою лодку, — сказал мне Баргабо. — Твоего «Пастушка» оставим здесь. На ней против течения плыть слишком тяжело. Я скоро за ней вернусь.

Я без восторга пересел в другую лодку.

— Садись впереди, — крикнул он мне.

Сесть пришлось прямо на дно.

— Ветер хороший, — обронил Баргабо с удовольствием.

И поднял парус. Он был старый и в заплатках, но, наполнившись ветром, весело заплескался. Лодка накренилась к воде до уровня планшира[6], и мы отплыли.

Баргабо, голый по пояс, взялся за весла и с силой налег на них. Челн так низко осел, что вода несколько раз попадала мне на руки. Смотреть на то, как утлое суденышко на середине реки под тяжестью паруса наклонялось набок, было страшно. Но челн держался крепко. Баргабо, беззаботный, с веслами в руках, не боялся ни ветра в спину, ни мощи реки. Мы переплывали через черные водовороты и, раскачиваясь с борта на борт, перескакивали через буруны. Все дышало радостью: Баргабо, развевающийся парус, попутный ветер, птицы в небе и расплывчатый силуэт приближающейся земли, уже струившийся на утреннем солнце между ярко-голубой водой и такими же холмами. От всего этого, позабыв свои печали, опьяненный сильным ветром, который ошалело дул над рекой, я с наслаждением вдыхал его.

К полудню мы причалили к левому берегу. И поели. Баргабо подстрелил утку. У него было большое охотничье ружье, старое, кремневое. После выстрела из ствола вырвался длинный шлейф красноватых искр и приятно запахло огнем и селитрой.

Ночь мы провели под открытым небом.

На следующий день мы плыли так же, как накануне, но ближе к берегу, в более спокойных водах. К вечеру показался остров. Баргабо говорил мало. Все же, показывая на остров, он вымолвил:

— Там все чисто. Они испугались.

И нежно погладил ствол своего ружья. Кажется, он был собой доволен.

— Там больше никого не осталось? — спросил я.

Он покачал головой и замолчал. Я понял, что он что-то скрывает, но спросить не осмелился. Мы обогнули остров, повернулись другим бортом и легко причалили к берегу.

Под вечер мы были уже у дома и прошли через сад.

На террасе, увитой виноградом, горела настольная лампа, освещая накрытый стол. На белоснежной скатерти стояли три тарелки, кувшин с водой и два графина белого вина. В хлебнице лежали большой нож и поджаренный хлеб. Через открытую дверь кухни была видна печка, на которой вкусно шкворчали на медленном огне сковородки и котелки.

У огня, сидя в старом кресле, в белом фартуке и чепце из набивной ткани, завязанном под подбородком, тетя Мартина неподвижно и важно сторожила ужин. Руки ее лежали на коленях, а загорелое лицо дышало верой. Она ждала пропавшего ребенка. Наверно, каждый вечер она готовила еду, накрывала на стол, подвешивала лампу в беседке из виноградной лозы и не отчаивалась.

Теперь, когда я был рядом, она показалась мне, у вкусно пахнущей, любовно приготовленной еды, воплощением души дома. Конечно, я был тогда еще мал, чтобы понять такие серьезные вещи. Но благоговейное, почти святое чувство, исходившее от старой, заботливой, верной женщины, родной моей кровинушки, растопило мое сердце.

Тут я не смог удержаться от рыданий. Она услышала и тихо позвала меня:

— Паскалé, мой золотой, иди ко мне, я обниму тебя.

Я вошел, захлебываясь слезами, в кухню. Баргабо остался на пороге с ружьем в руках.

Уж вы мне поверьте, что я вошел прямиком в сердце тети Мартины. Она называла меня ласково на провансальском наречии: «Petoulet! Vagant! Courrentille!» и другими нежными именами. И мы крепко обнялись с ней у печки с кастрюлями, из которых, будто нарочно для моего успокоения и умиления, исходили запахи тимьяна и всевозможных пряностей. Все еще плача, я понял, что проголодался.

Мы спокойно поужинали на свежем воздухе, после чего меня отослали спать. Но тетя Мартина не ложилась. Баргабо ушел поздно. Они долго шептались. Затем, потушив лампу, разговаривали на террасе. Сверху через открытое окно я слышал их приглушенные голоса. Разумеется, они говорили обо мне. И я заснул с мыслью, что могу спать без страха, так как они охраняли мой сон.

Родители вернулись через неделю. Как ты, дорогой читатель, наверное, догадался, тетя Мартина хранила молчание о моем побеге. Но, соблюдая семейные традиции, она нашла, на что пожаловаться. Для порядка и по привычке ей полагалось жаловаться, особенно когда мои родители доверяли ей дом в свое отсутствие. Это было известно и не вело к серьезным последствиям. Она это тоже знала, но так было необходимо. Священные ритуалы жалоб и упреков должны тщательно соблюдаться.

Доставалось и мне.

— У него бессонница, — утверждала тетя Мартина. — Он слишком много читает. Это малыша нервирует.

— В самом деле, он слишком много читает, — доверчиво повторял отец.

И, повернувшись ко мне, добавил:

— Паскалé, тебе нужно больше гулять. В твоем возрасте необходимо развлекаться.

Мне посчитали пульс. Он был учащенный. Попросили показать язык. Он был белый.

Мама встревожилась.

— Очевидно у него запор, — сказал отец. — Он всегда сидит!..

У меня забрали книги и дали настойки александрийского листа. Я пил ее скрепя сердце, но деваться было некуда. В конце концов, не самое суровое наказание.

Тетя Мартина, чтобы немного утешить меня, тайно испекла медовое пирожное и принесла его мне.

Между тем назначение слабительного лекарства, вместо того чтобы поднять дух, вызвало в моем здоровом теле необъяснимую слабость. Каждый объяснял это по-своему. Отец считал, что это из-за печени. Мама — из-за селезенки; тетя Мартина — из-за легких. «Он дышит с трудом, — говорила она. — Послушайте хорошенько. У Паскалé — одышка». И правда, я много вздыхал, может быть, от тоски, может быть, из-за чего-то еще. Но я сам не больше своих близких понимал причину этих вздохов, настолько мое недомогание было неопределенным.

Оно возрастало, но явным не становилось. Мне вернули книги. «В конце концов, — ворчал отец, — если ему нужно, то пусть он их читает!». Но я не читал книг. Они мне наскучили.

Наступил июнь. Потом июль, время жатвы и хорошей погоды. Прохладные утра, светлые ночи, легкое солнце, теплые вечера. Даже в августе лето грело, а не палило деревню. Чистые родники не иссякали ни на один день.

Я по-прежнему изнывал. Непонятная тоска пала мне на сердце. Дни казались долгими. Я бродил без дела то тут, то там, по полям, в саду, под старыми платанами.

Иногда, устав от дома и его угодьев, я усаживался у дороги на берегу канала. И там без радости ждал.

Без радости и без надежды. Мне хотелось, чтобы хоть кто-нибудь пришел, неважно кто: почтальон, собака, может быть, ослик…

Баргабо больше к нам не заходил. Что с ним случилось? Никто о нем никогда не вспоминал. Его отсутствия будто не замечали. А ведь он всегда, особенно в жаркие месяцы, раз в неделю приносил нам рыбу. Теперь Баргабо не было, и никто о нем не беспокоился.

А я думал о нем. Мысли о Баргабо часто мешали мне спать и печалили меня. В сентябре моя тоска стала невыносимой. Даже виноград мало радовал, а ведь урожай был на диво. В больших чанах-давильнях виноград бродил так избыточно, как никогда раньше, сколько помню, он у моих родителей не бродил.

Ожидалось, что год закончится удачно, так как октябрь был сухой и ноябрь почти без дождей. Река не рокотала, ее усмиренные воды не заливали наши поля и не мешали пахоте.

От всех этих подарков судьбы, поражавших воображение нашей семьи, мне легче не становилось.

Я был в такой меланхолии, что даже рождественские холода, настоящие, сильные и, как правило, бодрящие, меня не тронули. Мне пришлось прожить долгую, тяжелую и безрадостную зиму.

К тому же я часто думал о Гатцо. Где он? Иногда на склоне дня очень высоко, под облаками, пролетал сквозь метель треугольник уток. Их дикие крики проникали мне в самое сердце.

Родители, заметив мою молчаливость, тоже стали молчаливыми. Они все испробовали, чтобы я переменился, но ничто не шло мне на пользу. Напротив, я заразил их своей задумчивостью.

Между тем наступила весна: подул теплый ветерок, прилетели птицы, засвистел дрозд. А я все еще вздыхал. Сам толком не зная, от чего — от радости или печали.

— Он вздыхает, — говорила тетя Мартина, — может быть, это от весны. Я тоже вздыхаю, хоть я уже стара, это апрельские вздохи.

По ее совету меня перевели вниз, где была ее комната. У тети Мартины был невероятно чуткий сон, и, стоило мне шевельнутся на мягком матрасе, она звала меня по имени, проверяя, сплю ли я или только ворочаюсь во сне. Из страха разбудить весь день трудившуюся старую тетю Мартину, я старался во время бессонницы не вертеться в постели. Я прислушивался к ее дыханию, и, может быть, это была единственная нить, связывающая меня с жизнью.

А однажды мне приснился сон. Вот как это произошло.

Наверно, я уже задремал, но еще не спал, по крайней мере, крепко. И сначала это был легкий сон. Я хорошо помню, что, засыпая, видел, как через приоткрытые ставни на меня смотрели две звездочки. Потом мне показалось, что ставни таинственно раскрываются, и постепенно отверзлось бездонное небо, и звезды одна за другой появились в моей комнате. Вскоре стены дома вовсе исчезли, незаметно уступив место странному трепетно мерцающему пейзажу. Чуть позже он оказался дном ночной реки, загадочно освещенной невидимыми огнями. Их неясный свет заливал подвижный экзотический мир растений и водных существ. Я видел, как медленно дышат могучие корни огромных деревьев, погруженных в царство воды гораздо глубже, чем обычно думают. Из глубоких тайных убежищ выплывали чудовища со светящейся чешуей, у некоторых на головах, ощетинившихся шипами, горел зеленый либо золотой огонь. Они лениво и одновременно угрожающе пробивались сквозь гигантские водоросли и цветущую уруть[7]. Сильное течение несло и несло все новых невообразимых существ молочного цвета с меняющимися на моих глазах формами, пронизанных смутным мерцающим светом. И медленно двигались между ними голубые звезды, и прятались в хрупких коралловых зарослях никому неизвестные прозрачные раковины…

Подводный мир тревожил мой сон, и я неосознанно стремился выбраться из этих ирреальных мест, где отовсюду за мной внимательно следили враждебные чудовища. Было ли мое желание столь сильным, или небо пришло мне на помощь, но из моего сна вдруг исчезли иллюзорные создания, а их бесчеловечно жестокая красота тихо сменилась знакомой зарей, утренним небом и осенним деревенским пейзажем, где лениво текла моя подруга — река. Теперь я радостно бродил по знакомым местам, по заросшему камышом острову, по скалам, дубравам, по берегу, где струился родник. Тут меня восхищало все: птицы, цветы, свободная жизнь и особенно маленький скалистый залив, где во времена сонных вод я порой задерживался, любуясь их чистотой.

Это было особенное место. Природа создала здесь чистое дно из кристаллических пород, где тихие волны очищались.

Их прозрачность была несравненна, свет проникал в воду так же легко, как в воздух, и дно переливалось на солнце. На рыжем песке было много камешков, голубых, розовых или полосатых. Под скалой между камнями иногда появлялся пузырек воздуха, признак бьющего из-под земли источника, скрыто питающего его прозрачную котловину. То был вклад зимних дождей и снега, выпадавших зимой в долинах. Все это придавало заповедному родничку необычайную чистоту и запах свежей пронизанной солнцем воды.

Речные обитатели запросто заплывали сюда, и я представлял себе, что они найдут тут и убежище, и речной сад для забав и прогулок. И тут они не будут глотать друг друга, так, по крайней мере, мне казалось…

Под водяным лютиком жила стайка просвечивающихся коньков. Робкие и одновременно суетливые, они исчезали при малейшем движении.

Несколько раз форелька, соблазненная свежестью воды, замирала у котловины, или серебристые уклейки задерживались, трепеща от удовольствия. Реже пестрая корюшка демонстрировала здесь свои блестящие доспехи. Отливающий золотом линь, сбившись с привычных охотничьих мест, заплывал иной раз в эти светлые воды. Он нерешительно что-то выискивал и вскоре ускользал из этого ископаемого мирка на широкий простор. Более привычная в этих водах лягушка-древесница, подруга чистых глубин, ныряла, расставляя в стороны все четыре лапки, и падала на песочное дно. Безупречно зеленая, она выныривала на поверхность, выставив из воды изящную головку. Ее золотистые глаза замирали от счастья, околдовывая мое неподвижное лицо…

И тут от этой двойной неподвижности я заснул на самом деле.

Спустя некоторое время меня разбудил стук в окно.

Я не испугался, но сердце мое бешено заколотилось.

«Это он, — подумал я. — Он вернулся».

Я выскочил из постели и, подбежав к окну, спросил:

— Это ты, Гатцо?

Голос прошептал мое имя. Он был немного хриплый, но я его узнал.

— Мне так много надо тебе рассказать, — сказал Гатцо.

В своей комнате вздохнула тетя Мартина.

— Подожди, — сказал я. — Пойдем лучше к колодцу.

Я вышел на улицу, и мы направились к колодцу. Тут было хорошо. Чистая луна мирно поднималась на небо на стыке с лугом, теплым и душистым.

Тогда Гатцо заговорил. Он рассказал мне свою историю. Я взволнованно слушал его. Внезапно он замолчал.

— А потом? — спросил я.

Он ответил мне просто:

— Дед Савиньен умер.

Я взял его за руку. В это мгновение тетя Мартина тихонько открыла ставни. Увидела ли она нас?..

Она позвала меня:

— Паскалé, малыш, с кем ты разговариваешь?

Я машинально поднялся и потащил Гатцо к дому.

— Ах! — воскликнула она. — Кто это с тобой?

— Это мой друг Гатцо, — ответил я.

Она шумно вдохнула воздух:

— О, от него пахнет, как от дикаря!

Я набрался смелости добавить:

— Тетя Мартина, он остался совсем один на свете. Она что-то пробормотала. Потом сказала:

— Пусть войдет. А завтра вымоем его с ног до головы. Гатцо вошел. Тетя Мартина зажгла свечу.

Увидев Гатцо, она сказала:

— Какой серьезный мальчик. У него искреннее лицо. Завтра поговорю о нем с твоим отцом.

Что она ему сказала, никто не знает. Отец был растроган. Бог довершил остальное.

Так Гатцо стал моим братом. А его историю я когда-нибудь, быть может, расскажу…

Наталья Шаховская