Римантас Черняускас — молодой литовский прозаик. Родился в 1950 году в семье учителей. Окончил физико-математический факультет Вильнюсского государственного университета им. В. Капсукаса. Живет в Клайпеде, преподает математику в школе.

Первые произведения опубликованы в 1974 году. Первая книга — сборник рассказов «По ту сторону облаков» — вышла в Вильнюсе в 1980 году.

Учитель Юркайтис ерзает на стуле, раскачивается взад-вперед, чешет ногой ногу. Наконец набирает воздуха и облизывает губы:

— Но почему?

— Так надо, — и сухие желтоватые пальцы барабанят по столу, — такой порядок.

Обладательница желтоватых пальцев начинает скучно излагать общие правила, обязательные для всякой школы.

«Такие пальцы не умеют ласкать. Человек буквы, сухарь, ради правил родного отца не пожалеет. Не дай бог такой женщине в руки попасть», — злится Юркайтис.

Нет правил без исключений.

— Никаких исключений. Все ученики равны перед законом. Одному поблажку, другому поблажку, а в результате общая распущенность. У нас вся школа волосами обрастет.

Поигрывая красным карандашиком, завуч тусклым взглядом окидывает собеседника.

— Вам и самому не мешало бы постричься, — будто между прочим замечает она.

— Мне? — Юркайтис откидывается на стуле. — Это что, приказ?

— Это совет.

Завуч поднимает глаза, и взгляды их встречаются. В ее больших рыжих глазах — наглое спокойствие,

Слегка покраснев, Юркайтис поднимается.

— Спасибо за совет.

— Не за что.

Он хлопает дверью и минуту стоит, размышляя.

«Вот лупоглазая, ну какое ее дело…» Тряхнув головой, он отбрасывает со лба свои длинные волосы и только теперь замечает, что у стены топчется ученик Вайшнорас.

— А ты все еще не постригся! — выливает он свое раздражение.

— Ну почему?..

— Так надо, — Юркайтис сцепляет руки за спиной. — Правила такие.

— Правила! Сами из нас роботов делаете, а еще про личность говорите.

«Роботов делаем? Гм…»

— Не так уж пострадает личность Вайшнораса, если он пострижется, как все остальные, — усмехается учитель.

— А ваша личность пострадает?

— Ученик обязан подчиняться правилам, — сердится Юркайтис.

— А учитель — подавать пример, — нахально отвечает Вайшнорас.

«Ну, это уж слишком. Он мне еще указывать будет!» Вайшнорас съеживается, но стоит храбро, взъерошенный, как воробей перед кошкой.

«Возьми себя в руки, что за чепуха!» — Юркайтис снова отбрасывает падающие на лоб пряди.

— Пошли, — говорит он вдруг, — вместе пострижемся.

— И вы? — сомневается Вайшнорас.

— И я.

Но у самых дверей парикмахерской Вайшнорас мешкает:

— Может, лучше я один? Зачем эти жертвы?

Они останавливаются и смотрят друг на друга. В глазах ученика — жалость, в глазах учителя — колебание.

— Пошли! — решается Юркайтис. — Сейчас или никогда.

Он с любопытством смотрит, как растет под стулом горка рыжих волос, как вылезают в зеркале бесстыдно голые уши, большие, торчащие в стороны, словно у хомяка, которого недавно нарисовали в классе его ребята.

«Лопоухий, надо же. И как это я в детстве не заметил, когда дядя Повилас брил под нуль солдатской машинкой. А что Вайшнорас?»

Краем глаза он косится на подростка, который с унылой миной наблюдает в зеркале безжалостное надругательство над собственной личностью. Уши у него упругие и изогнутые, как морские раковины, так и хочется пальцами потрогать.

— Выше нос, Вайшнорас, — говорит учитель, — ты лучше на меня посмотри.

Вайшнорас поворачивается к нему и прыскает со смеху. Обоим становится весело.

— Лопоухий, гляди, только что ушами не машу, — хохочет Юркайтис.

— А я хомяк, вот как на доске рисовали!

Учитель хмурится. Ему уже надоели напоминания об этой неприятной шутке.

— Вы чего, рассердились?

— Рассердился.

Хлопнув дверью, он выходит на улицу.

«Неужели с каждым придется так возиться? Ведь в классе еще пять волосатых личностей». «Порядок такой». Неудачный день.

Ио неудачи еще только начались. Едва перешагнув порог учительской, он почувствовал любопытные взгляды коллег.

— Тебя к завучу вызывают, — с глубоким состраданием сообщила Кериите. — Опять дров наломал?

Что такое снова? Он минутку подумал, пустыми глазами глядя перед собой.

«Плохо готовлюсь к урокам? Журнал не в порядке? Аморальное поведение? Но почему?»

— Чего стоишь, иди, — подбодрила Керните.

Юркайтис вздрогнул, кивнул ей и кисло усмехнулся:

— Из-за тебя, что ли?

— Ну, вот еще…

— Знаю-знаю, — пробормотал Юркайтис и неуклюже направился к дверям.

«Конечно из-за нее. Второй год дружат и никак не поженятся. Подумать только, какие аморальные. Интересно, сама наябедничала или начальство сверху учуяло?»

Завуч оказалась еще злее, чем он предполагал. Несколькими шагами она пересекает кабинет и резко поворачивается к нему.

— Взгляните-ка, — она указывает на скромно белеющее на краю стола письмецо. — Хотелось бы думать, что это измышление.

Юркайтис пробегает письмо и пожимает плечами.

— Увы, это правда.

— Как?! — завуч даже наклоняется, чтобы посмотреть ему в лицо. — Вы могли ударить малолетнего ребенка?

— Шлепнул маленько, — улыбается Юркайтис, чувствуя, как облегченно расслабляются напряженные мускулы. — Пустяковая история, не стоит внимания.

— Не стоит внимания? Ну, извините, — закипает женщина. — Да ведь вы же… — она не находит слов от возмущения, — вы же… вы садист! И не зря отец ребенка предлагает обсудить ваше поведение на ближайшем педсовете.

— Напрасно вы так нервничаете, — перебивает Юркайтис, — это в самом деле не стоит внимания. Мальчишки кошку жгли, вот я одного и шлепнул, не удержался.

— Как то есть — кошку жгли?

— Обыкновенно, на костре.

— Живую кошку?

— Живую.

— И вы всего только шлепнули?! — снова вскочила завуч. — Циник, трус! Я бы с таких шкуру спустила!

«Вот теперь она человечнее, привлекательнее даже, когда злится, — подумал Юркайтис, — а пальцы-то! Как пальцы выдают человека».

Он чувствует на висках прикосновение нежных, ласковых пальцев. Но это не ее, это пальцы Керните.

«Два года дружим и никак не поженимся. А время идет», — мелькает странная мысль.

— Вы больны? — спрашивает завуч, прикладывая к его лбу прохладную узкую ладошку. — Ну, так и есть. А все оттого, что без шапки ходите.

— Не беспокойтесь, я здоров, — уверяет ее Юркай-тис, — смотрите, — и он принимается прыгать на одной ножке,

— Здесь не цирк, — сухо замечает завуч, но помогает собирать его рассыпавшееся по полу богатство. — Вы еще сами ребенок.

— Вайшнорас постригся, — докладывает Юркайтис.

— А остальные?

— Волос не хватит, — вздыхает учитель, ощупывая выстриженные места за ушами, — чепуха какая-то.

— Таков порядок, — разгибаясь, нахмуривается начальство. — Чтобы завтра все постриглись. — Лицо ее сразу становится замкнутым и официальным. — Я лично приду проверить.

— Это все? — Юркайтис невольно становится по стойке «смирно».

— Все.

«Странно, — думает он, прикрывая дверь, — Все неприятности из-за этих волос. Выходит, опять война?»

И тут замечает шестерых веселых лопоухих мальчишек, выстроившихся вдоль стенки по росту.

— Они постриглись! — щелкая каблуками, рапортует Вайшнорас.

«Роботы, как есть роботы…» — Юркайтис отступает назад.

— Молодцы, ребята. Спасибо. Порядок есть порядок.

— Здравствуйте, учитель…

Юркайтис останавливается — перед ним целая толпа.

— Не узнали, учитель? — отделяется от толпы тонкая фигурка.

— Ах, Пилипонис, — всплескивает руками учитель Юркайтис.

— Нет, Грузделите, — с упреком говорит фигурка.

Не подумайте только, что у учителя куриная слепота. Просто Пилипонис — это ученица, приехавшая с родителями из Австралии. Поэтому учитель Юркайтис, поломав немного голову, решает ткнуть пальцем в небо:

— Ну, как дела, Вандуте?

И, кажется, попал, девушка игриво заулыбалась.

— А мы так по вас соскучились! На четвертом курсе уже, а все вас вспоминаем.

— Как же, как же, первый блин. — И учителю приятно, он чувствует, что еще сравнительно молод.

— А где же безобразница Пилипонис? — Это, видно, его любимая ученица.

— В ночном баре поет, — говорит Ванда, а учитель Юркайтис, конечно, не замечает ехидства в ее голосе, только удивляется:

— Смотри-ка, высоко залетела.

— Да низко села, учитель, — презрительно улыбается ученица, полагая, что женатый учитель обожает ночные программы, и добавляет: — Из консерватории выгнали…

Тут учитель Юркайтис хватается за голову и раскачивается, как дерево на ветру.

— Ай-яй-яй, такая способная девочка…

— Вот и вылетела — за аморальное поведение.

Но учитель ничего не желает понимать, хоть ученица и продолжает в высшей степени ехидно, что видела ее только с мужиками — все с мужиками да с мужиками!

«Вот ведь беда, — думает учитель, — зависть самых лучших подружек перессорит».

— Знаешь что, Вандуте, заходи ко мне сегодня вечерком. — И, чтобы успокоить смешавшуюся ученицу, добавляет: — У меня сюрприз будет. Придешь?

Девушка еще с сомнением качает головой…

— Ну, да или нет?

— Да, — говорит она наконец.

— Вот и ладно, — и учитель Юркайтис вспрыгивает в троллейбус, — после семи жду.

Здесь его обступают, толкают со всех сторон, как молекулу в броуновом движении, и прижимают к поручням, но остается еще немного места, чтобы вытащить записную книжку с адресами и телефонами.

— Бедные мои детки, — бормочет учитель Юркайтис, — кому везет, кому нет. Пилипонис славная девочка, хорошенькая, поклонников пруд пруди, а вот Вандуте надо помочь. Тра-ля-ля, тра-ля-ля, мы поможем Ванде.

Вот первый адрес: «Гечас А. — боксер, мастер спорта».

Этот не подойдет, бабник и дуб дубом. Мы ей кого-нибудь посерьезнее.

«Витас Кальненас — молодой, перспективный, кандидат наук и верный товарищ». Учитель Юркайтис жирно обводит адрес приятеля и не замечает, как троллейбус резко тормозит на очередном повороте. На миг потеряв равновесие, учитель врезается лбом в поручни, и зеленые звездочки прыскают от фамилии Кальненаса. Переведя дух, Юркайтис щупает ушибленное место, удивляется, что это так долго стоим. Водитель обходит троллейбус сзади, поправляет соскочившие с проводов дуги, ловко забирается обратно в кабину и, покопавшись минуту, кричит в дверь:

— Тока нет, дальше не поедем. — У водителя лицо провинившегося мальчишки.

Пассажиры некоторое время топчутся, а потом один за другим начинают вылезать в заснеженный переулок. Сходит и Юркайтис. Оглядывается, щурясь от солнца. И впрямь, несколько троллейбусов застряли за поворотом. А до дому еще добрых полчаса ходу. Солнце висит низко над горизонтом, светит прямо в лицо, ели тихо покачивают тяжелыми, покрытыми сне_гом ветвями. От легкого ветерка с них сыплются мелкие снежинки. Парк словно спит белым сном.

«Давненько я в этом парке не бывал. Дела, все дела. Смешно: словно только что, в ночь выпуска, до самого утра бродили здесь с ребятами. Сколько лет прошло? — Юркайтис морщит лоб и с удивлением замечает, что довольно далеко забрел, увязая в сугробах. — Ничего себе… Где-то здесь должна быть эстрада».

Юркайтис стоит около детского домика. За следующим таким домиком виднеется заснеженная телефонная будка. Очень одиноко она выглядит в таком экзотическом окружении. Учитель просто так, на всякий случай снимает трубку и прижимает к уху. Длинный гудок.

«Странно: в такой глуши — исправный автомат», — думает Юркайтис и вспоминает о своем обещании.

Застывшими пальцами он медленно перелистывает книжечку, набирает нужный номер. Долго ждать не приходится.

— Але, слушаю, — отзывается мягкий женский голос.

— Извините, я, очевидно, ошибся, — смущенно бормочет Юркайтис.

— Ах, учитель, вы, как всегда, рассеянны, — смеются в трубке.

И Юркайтис еще больше изумляется. Какой знакомый голос.

— Не гадайте, учитель. Мы с вами уже встречались сегодня.

— Вандуте! — радуется учитель. — Выходит, я себе домой позвонил. Вы уже пришли, жена вам открыла? Хорошо, что она была дома!

— Что вы, учитель, я и не думала ходить в гости. Муж достал два билета на концерт, на японцев. Такой измученный вернулся.

— Простите… так куда же это я звоню? — совсем запутался Юркайтис. («Когда она успела выйти замуж?»)

— Не знаю, учитель. Это телефон Кальненаса.

— Елки-палки, так вы с Кальненасом…

— Ну конечно. Уже полгода. Мы же вас на свадьбу приглашали.

— Ах, да, припоминаю, — спохватывается Юркайтис, — а я тогда в Карпаты ездил. Бедная моя голова… Ну конечно, конечно, помню.

Он вешает трубку и хохочет — так хохочет, что снег с веток сыплется.