Многие древнеисландские слова при их первом употреблении в этой книге даются в исходной орфографии. Древнеисландский язык использует латинский алфавит с некоторыми добавлениями. В целом для древнеисландского верен принцип «читается, как пишется» (правила чтения в современном исландском языке куда сложнее), а ударение во всех словах строго на первом слоге.

Буква þ (заглавная Þ) обозначает глухой межзубный фрикативный согласный и читается как английское th в словах типа through и thin, буква же ð (заглавная Ð) обозначает такой же фрикативный межзубный, но звонкий, и читается как английское th в словах типа they и though. На русский эти звуки традиционно передаются как т и д. Буква f в любой позиции, кроме начальной, читается как русское в. Буква x всегда читается как русское кс. Буква j всегда читается как русское й.

Буква ǫ (и заменившая ее в современной орфографии буква ö) обозначает огубленный гласный переднего ряда и среднего подъема и читается как первый гласный в русском тёрка; на русский традиционно передается чаще всего как ё (исландцы Hǫrðr и Bjǫrn по-русски Хёрд и Бьёрн), иногда как ьо (в основном для слова фьорд, дисл. fjǫrðr), но в начале слова всегда как э (так, исландец Ǫnundr по-русски Энунд). Буква æ представляет собой лигатуру букв a и e и читается как русское э, буква œ — лигатуру о и е и читается так же, как ǫ. Буква y читается как гласный в русском ключ; в любой позиции, кроме начальной, она так и передается на русский, в начальной же позиции передается как и (мировое древо ясень Иггдрасиль по-древнеисландски Yggdrasill). Дифтонг ey передается как ей (в середине слова) и эй (в начале).

Знак ударения (акут) над гласными обозначает их долготу.

Еще одна особенность передачи на русский исландских имен — эллипсис финальной буквы — r, когда она обозначает падежное окончание именительного падежа единственного числа (женского и мужского рода) и при этом идет после согласного.[4] Так, конунг Харальд Прекрасноволосый по-древнеисландски пишется (и читается) Haraldr (ср. дат. п. ед. ч. Haraldi), а первопоселенка Ауд Мудрая — Auðr hinn djúpuðga; в других же случаях — r сохраняется: так, ас по имени Freyr и по-русски — Фрейр (-r после гласного, ср. род. п. Freys), а исландец по имени Hafr — Хавр (-r является частью основы, ср. род. п. Hafrs).

Отдельное правило — передача слова maðr, «человек; мужчина» (дат. п. ед. ч. — manni). Здесь не только отбрасывается окончание — r, но и устраняется характерная древнеисландская ассимиляция *-nnr = > — ðr, с тем чтобы основа стала опознаваемой. Поэтому норвежский титул дисл. lendr maðr передается как лендрманн, а исландский титул дисл. lǫgmaðr — лагманн.

В эпоху викингов исландцы не носили фамилий (и не носят их по сию пору[5]). То, что некоторые принимают у исландцев за фамилии, на самом деле является только и исключительно отчествами (и иногда матронимами, так как и в древности некоторых детей обозначали не по отцу, а по матери — например, если отец рано умер[6]; в настоящее время закон об именах позволяет выбирать). Они образуются так: родительный падеж имени родителя плюс — son «сын» для мальчиков и — dóttir «дочь» для девочек. Внуки, разумеется, получают свои отчества от родителей, а не от дедов.

Древнеисландские отчества в этой книге не транскрибируются, как некогда было принято, а переводятся — так, исландец по имени Eiríkr Þorvaldsson по-русски становится Эйриком сыном Торвальда. Разумеется, число личных имен, хотя и велико, не безгранично, поэтому в древности исландцы очень любили давать друг другу прозвища, чтобы по возможности не возникало путаницы. Означенного Эйрика сына Торвальда за то, что он открыл Гренландию, прозвали Рыжим (дисл. hinn rauði), а его сына Лейва — Удачливым (inn heppni).

Аналогичным образом везде, где только возможно, исландские топонимы, и прежде всего топонимы — сложные слова, также не транскрибируются, а переводятся — по той причине, что они все без исключения совершенно прозрачны. Скажем, название реки Hvitá представляет собой сложное слово и состоит из двух элементов — прилагательного hvítr «белый» (родственно англ. white «белый») и существительного á «река» (родственно лат. aqua «вода»); рек с таким названием в Исландии несколько, и называются они так потому, что вода в них и в самом деле белого цвета (так как это талая вода ледников). Для того чтобы эти названия можно было найти на карте, использующей латинский алфавит (или транскрибирующей), книга снабжена двумя указателями имен собственных — русско-исландским (основной) и исландско-русским. В указателях элементы топонимов — сложных слов разделяются для удобства читателя дефисами.

Важная особенность исландской топонимики — обилие так называемых усеченных сложных слов, когда в употреблении ряд элементов сложного слова опускается. При этом для одних топонимов (как правило, коротких) в текстах встречаются оба варианта, и полный, и усеченный, а для других (как правило, длинных) — только усеченный.

Так, в «Саге о Ньяле» действует человек по имени Кетиль из Леса (Ketill í Mǫrk), но это не просто какой-то лес, а вполне конкретный Торов лес (Þórs-mǫrk), ныне знаменитый заповедник. Здесь имеет место вариация Mǫrk = Þórmǫrk (Лес=Торов лес). Аналогичный случай читатель встретит в главе 10, где в цитате из «Саги о людях из долины Лососьей реки» рассказчик сначала называет хутор «Междуречье Счастливчиковой долины» полностью (Sælings-dals-tunga), а затем персонаж саги, Халльдор сын Олава Павлина, называет этот же хутор просто «Междуречье» (Tunga).

Далее на основе топонима «Торов лес» строятся уже другие топонимы — сложные слова, также усеченные, но уже, как правило, не имеющие неусеченного варианта. Так, река, вытекающая из Торова леса, обозначается просто «Лесная река» (Markar-fljót), на деле «Река Торова леса» (*Þórs-markar-fljót), а горная гряда к северу от нее — «Речной склон» (Fljóts-hlið), на деле «Склон реки Торова леса» (*Þórs-markar-fljóts-hlið). Тем самым знаменитый хутор Гуннара сына Хамунда, находящийся на краю этой гряды, известный всем под названием «Конец склона» (Hliðar-endi), на деле представляет собой пятичленный усеченный композит «Конец склона реки Торова леса» (*Þórs-markar-fljóts-hliðar-endi). Все эти полные варианты отмечены звездочкой, поскольку в употреблении не встречаются. Аналогичный случай — «Озерная долина» (Vatns-dalr) на севере острова; в самой долине ни одного озера нет, однако река, вытекающая из нее, впадает в Медвежачье озеро (Húna-vatn), рядом с которым проводился один из тингов северной четверти, так что на деле долина называется «Долина Медвежачьего озера» (*Húna-vatns-dalr, ср. название современной административной единицы, включающей Долину Медвежачьего озера, которое представляет собой неусеченное сложное слово «Округа Медвежачьего озера», Húna-vatns-sýsla). Сюда же название самого большого в Исландии Озерного ледника (Vatna-jǫkull) — на деле это Ледник Гримовых озер (*Gríms-vatna-jǫkull) и назван по озерам (Gríms-vǫtn), располагающимся под этим ледником над самой активной вулканической зоной в Исландии.[7]

Вот некоторые часто используемые в исландских топонимах элементы:

á (мн. ч. ár) = река

bakki = гребень

berg = гора

ból — жилье

borg = городище

brekka = откос

bær = хутор

dalr = долина

ey (род. п. мн. ч. eyja) = остров

eyrr (мн. ч. eyrar) = песчаный берег

fell = гора

fjǫrðr (мн. ч. firðir) = фьорд (залив, как правило, узкий, обрамленный, как правило, высокими скалами)

fliót = река

gil = ущелье

gjá = расселина

hlið = склон

holt = изначально «лес» (родственно нем. Holz «дрова»), но поскольку леса в Исландии были быстро уничтожены поселенцами, слово стало обозначать «каменистый холм»

hóll (мн. ч. hólar) = пригорок

jǫkull = ледник

laug = горячий источник

múli = хребет

nes = мыс

reykr (мн. ч. род. п. reykja) = дым (от горячего источника)

staðr (мн. ч. staðir) = двор

tunga = междуречье (область между слиянием двух рек)

vágr (совр. исл. vogur) = бухта

vatn = озеро

vik = залив

vǫllr (мн. ч. vellir) = поле, равнина

Вынесенными в эпиграф словами начинается «Сага о Ньяле», события которой происходят в X веке, в самый разгар эпохи викингов (примерно 800-1100 гг. и. э.). Они вводят знаменитый эпизод, который как нельзя лучше иллюстрирует ключевые вопросы, обсуждаемые в этой книге. Четыре предложения кратко, но емко описывают первого важного персонажа, Мёрда Скрипицу, и нам сразу ясно, что речь идет о большом и влиятельном человеке. Сначала нам сообщают имя его знаменитого отца, затем — название его хутора, Поля, и местоположение его земельного владения, равнины вокруг Восточной Кривой реки на юге Исландии. Затем мы узнаем, почему Мёрд так могуществен. Читатель, знакомый больше с эпосом и его героями — племенными вождями, — ожидал бы услышать рассказ о боевых заслугах нашего героя, прочесть список убитых им врагов, захваченных владений, узнать о тысячах пленников и награбленных горах золота. Сага, однако, не сообщает ничего подобного. Мёрд — несомненный лидер и могущественный человек — завоевал свое положение в обществе не как воин, но как знаток законов и права, как человек, который хорошо умеет защищать интересы других людей в суде. В этом кратком описании Мёрда как вождя — вся суть древнеисландского общества и созданных им саг.

КАРТА 1. Мир исландцев эпохи викингов — Северная Атлантика и прилегающие регионы.

«Мудрые люди говорят, что из Норвегии, от мыса Стад, до Рога, что на востоке Исландии[12], нужно плыть семь дней, а от мыса Снежной горы самое короткое плавание до Гренландии, что на западе, занимает четыре дня. А если плыть из Бьёргвина[13] прямо на запад на Поворот, что в Гренландии[14], то проплываешь южнее Исландии, в половине дня пути от острова. От мыса Дымов, что на юге Исландии[15], до Прыжка кобылы, что на юге Ирландии[16], нужно плыть пять дней, а от Долгого мыса, что на севере Исландии[17], до Холодного носа[18] в Большом заливе[19], нужно плыть четыре дня на север». («Книга о взятии земли», гл. 2 в редакции «Книги Стурлы»)

Тот факт, что Мёрд — важная фигура в Исландии своего времени, известен едва ли не всем читателям саг[20], но почему-то никто не обращал внимания на причины его влиятельности. Да что там — сама природа общества, развившегося на затерянном в водах Атлантического океана крупном северном острове, по сию пору ставит ученых в тупик. Исландию заселили норвежцы во время так называемой эпохи викингов — периода экспансии северных народов, осуществлявших на протяжении долгого времени успешные завоевательные морские экспедиции по всей Европе, — и однако же власть в Исландии принадлежала не воинам, не полководцам и даже не мелким царькам. Много лет назад историк права Джеймс Брайс написал, что на примере средневековой Исландии мы можем наблюдать

едва ли не уникальный в мировой истории случай, когда общество сумело достичь исключительно высокого уровня культуры (правовой, литературной и т. д.) в условиях, когда среда ничему подобному не способствовала, — более того, в условиях, в высшей степени неблагоприятных для какого бы то ни было развития вообще. Эта страна любопытна историку права и политики еще и тем, что ее общество произвело на свет самую настоящую конституцию, не похожую ни на одну другую, а равно и чрезвычайно сложный и подробный свод законов — столь сложный и подробный, что невольно удивляешься, как могли создать такой свод люди, чьим основным занятием было резать друг друга.[21]

Нельзя не признать, что со времен Брайса утекло немало воды, и за этот период в исследованиях исландского общества наметился значительный прогресс. Многие исследователи тщательно изучили самые разные стороны средневековой культуры острова, и тем не менее ключевые противоречия, отмеченные Брайсом, до сих пор остаются неразрешенными. Книга, которую держит в руках читатель, пытается наконец разрешить их путем анализа глубинных структур исландского общества, его культурных кодов, которые пронизывали Исландию насквозь и превращали ее из набора различных социальных групп, разнесенных к тому же географически, в единую нацию, в единое «политическое тело». Моя книга — труд по социальной истории, в создании которого применялись как исторические, так и антропологические приемы и в центре которого находятся саги — их этнографические, литературные и юридические свидетельства. В этой книге природные и человеческие силы, породившие новое общество — общество Исландии эпохи викингов, — рассматриваются одновременно и на равных; благодаря этому мы можем увидеть, как именно возник и как функционировал социальный порядок в этой стране. В результате удается пролить новый свет и на природу исландского общества, и на природу саги, и на устройство жизни на средневековом севере.

Норвежцы, попавшие в Исландию в конце девятого века, оказались там не в результате спланированной миграции, государственной кампании либо организованного завоевательного похода. В отличие от большинства последующих европейцев-первооткрывателей и колонистов, норвежские поселенцы в Исландии захватывали земли на острове вовсе не от лица королей или церкви. Викингские путешествия на крайний север Атлантики представляли собой усилия отдельных лиц, действовавших на свой страх и риск; из таких предприятий и состояла по большей части почти трехсотлетняя эпоха морской экспансии, в ходе которой скандинавы поселились на Шетландских, Оркнейских и Гебридских островах, в Шотландии и Ирландии, на Фарерских островах, в Исландии, Гренландии и Виноградной стране (современной Канаде).[22]

КАРТА 2. Расстояния между Исландией и другими странами

Заселение Исландии и дальнейшее развитие островного общества — одна из крупнейших глав в истории этой миграции. Остров «нашелся»[23] в 850 году или, возможно, несколько раньше; его открыли скандинавские моряки — скорее всего случайно, сбившись с курса во время шторма. Вскоре после этого вести о наличии крупного незаселенного острова, где можно бесплатно получить в собственность большие земельные участки, распространились по всему северному викингскому миру, который в те времена простирался от Норвегии до Ирландии. Большинство исландских иммигрантов были независимые свободные землевладельцы; среди них, конечно, встречались и «мелкие царьки», однако они не являлись лидерами миграции, а участвовали в ней наравне со всеми.

Устройство общества средневековой Исландии было в известной мере задано условиями, сопутствовавшими заселению. Исландские иммигранты происходили из обществ со смешанной сельскохозяйственно-морской экономикой, характерной для европейского железного века; иммигранты, разумеется, привезли с собой в новую страну навыки и умения, полученные в рамках существования именно в такой экономике, а также и типичное для таких обществ поведение. Отсутствие аборигенов на весьма крупном острове предоставило первопоселенцам уникальную возможность селиться там, где им хотелось. По той же причине они могли на свое усмотрение выбирать пути адаптации к новым географическим и иным условиям. Поскольку ресурсы были более или менее равномерно распределены по острову, структура расселения тоже получилась равномерная — изолированные друг от друга, разбросанные по стране хутора без значительной концентрации населения где бы то ни было. Среда не всегда вела себя дружелюбно, но первопоселенцы — таков традиционный перевод древнеисландского термина landnámsmenn, буквально «люди, взявшие землю» — и их потомки, жившие в X веке, сумели быстро приспособиться к ней. Первые несколько поколений во многом определили ключевые свойства социальной, экономической и политической систем последующих столетий. Именно они ввели в обиход характерный для Исландии тип землепользования, из-за ряда особенностей которого к XIII веку объем доступных на острове ресурсов значительно сократился, прежде всего снизилась плодородность земли. Таким образом, история Исландии — не только история народа, но и история изменений в изолированной североатлантической экосистеме.

Рис. 1. Кнорр, основной океанский корабль эпохи викингов

Кнорры обладали отличными мореходными характеристиками. Именно на таких кораблях были открыты и заселены Исландия, Гренландия и Виноградная страна (побережье современной Канады).

Первопоселенцы, как мужчины, так и женщины, пеклись в первую очередь о собственном благе. Они воспользовались возможностью перевезти морем свои семьи, богатство и скот почти за тысячу километров от Норвегии. Обнаруженная ими земля располагалась посреди бескрайнего моря и поражала своей девственной красотой. На острове имелись как плодородные долины, так и изобильно поросшие травой низины, леса, гигантские ледники и неприступные вулканические горные массивы. Даже на не самых высоких горах снег и лед не таяли на протяжении всего лета. В настоящее время ледники и лавовые поля занимают около 10 % острова, эта же доля приходилась на них и в период заселения. Осенью и ранней зимой небо раскрашивало в неземные цвета северное сияние.

Большинство первопоселенцев (напомню, среди них были как мужчины, так и женщины) прибыли непосредственно из Скандинавии, прежде всего из Норвегии. Многие приплыли из викингских поселений и колоний, расположенных в кельтских землях — в Ирландии, Шотландии и на Гебридских островах. Первопоселенцы оттуда привезли с собой своих кельтских жен, помощников и рабов[24], так что многие колонисты были кельтами полностью или частично. В сагах часто встречаются кельтские имена, такие как Ньяль и Кормак (дисл. Njáll, Kormákr, дирл. Niall, совр. англ. Neal или Neil, дирл. Cormac).

В эпоху «взятия земли», она же эпоха заселения (дисл. landnám, около 870–930 ГГ.) в Исландию иммигрировали как минимум десять тысяч человек (а возможно, и все двадцать). Сначала свободной земли было много, и первопоселенцы брали ее себе столько, сколько хотели. Прибывали они в Исландию на торговых кораблях, так называемых кноррах (дисл. knǫrr, мн. ч. knerrir), груженных добром, орудиями труда и домашними животными. Корабли эти были прочные и имели одну мачту, несущую один прямоугольный парус, под каковым и полагалось на них ходить, однако конструкция корабля позволяла при необходимости преодолевать небольшие расстояния на веслах. Кнорры были в ходу на протяжении всей эпохи викингов; в период заселения Исландии они могли нести до 30 тонн полезного груза, а позднее, в XII веке, норвежцы ходили в Исландию уже на кноррах с полезной нагрузкой до 50 тонн. Согласно источникам, большинство важных первопоселенцев прибыли на собственных кораблях. Не исключено, хотя об этом источники говорят мало, что иные гоняли корабли туда-сюда через Атлантику в качестве паромов и перевозили на новую землю людей, ищущих возможности стать землевладельцами, но не имеющих средств построить свой корабль.

«Взятая» исландскими иммигрантами земля никогда прежде не использовалась под сельское хозяйство, да, собственно, и людей там прежде не было, если не считать нескольких ирландских монахов, которые приплыли в Исландию раньше норвежцев на своих особых лодках-курахах (дирл. curach, фактически каркасных байдарках — несколько шкур сшивались вместе и натягивались на деревянную раму) в поисках уединения. В позднейших исландских источниках их называют «папами» (дисл. papi, мн. ч. papar).[25] С прибытием новых жителей они либо покинули остров по доброй воле, либо были изгнаны. Присутствие ирландских монахов в Исландии, возможно, подтверждается рядом топонимов, таких, например, как Остров пап (исл. Papey) у восточного побережья.[26]

Перед иммигрантами стояла задача выжить и процветать на острове хотя и незаселенном, но не изобилующем пригодными для жилья местами. В процессе решения этой задачи исландцы построили весьма своеобразное общество. В начале X века, с окончанием эпохи заселения, приблизительно в 930 году, исландцы учредили общее собрание граждан страны, альтинг[27], и с тех пор Исландия стала представлять собой единое общество, члены которого, однако, были раскиданы по всему острову. Новое общество, децентрализованное и мало стратифицированное, пользовалось рядом как государственных, так и протогосударственных институтов. Именно благодаря этому уникальному сочетанию и появились на свет саги, одно из вершинных достижений мировой словесности. Исключительное богатство древнеисландской литературы — а здесь и саги, и законы, и средневековые исторические трактаты, и поэзия, и многое другое — в сочетании с современной археологией дает историку редкую возможность во всех подробностях изучить на примере Исландии работу различных социальных факторов, которые как способствуют, так и препятствуют усложнению социальной стратификации. Кроме того, нужно помнить, что норвежцы заселили страну, где прежде людей не было, то есть пришли жить в девственную экосистему; колонизация Исландии, таким образом, является одной из последних стадий в истории распространения человечества по земному шару.

Сами первопоселенцы называли свой язык «датским» (дисл. dǫnsk tunga). Почему именно «датским», неясно — объективно он представлял собой язык, более или менее единый[28] для всех скандинавов того времени[29], и в современной науке его принято называть древнеисландским.[30] На всем протяжении эпохи викингов жители всех концов Скандинавии легко понимали друг друга, несмотря даже на рост диалектных различий, начало которого пришлось на конец XI века. Древнеисландский, далее, родствен и древнеанглийскому и его диалектам, и хотя различия между ними существенны,[31] носители этих языков, поупражнявшись, вполне могли понимать друг друга, благодаря чему сфера возможных культурных контактов для скандинавов эпохи викингов оказывалась много шире, чем для других народов.

Практически все письменные памятники, касающиеся ранней истории Исландии, в том числе саги и церковные тексты, написаны на древнеисландском языке. Древнеисландский принадлежит к древнезападноскандинавским диалектам — норвежцы и исландцы фактически говорили на одном языке вплоть до середины XIV века. Затем континентальные диалекты в Норвегии претерпели значительные изменения, в Исландии же язык первопоселенцев по большому счету мало изменился.[32] Древнеисландский является также предком современных шведского, датского и норвежского языков, однако, в отличие от современного исландского, эти последние значительно от предка отдалились.

В книге, которую держит в руках читатель, часто употребляются слова «викинг» и «викингский». Слова эти были известны исландцам одноименной эпохи, однако они вовсе не употребляли их, как порой делаем мы, люди XXI века, для обозначения некоей нации. Вероятно, скандинавы тех времен сумели бы понять термин «эпоха викингов», но ни за что не согласились бы называть свое общество — древнескандинавское общество, и, в частности, древнеисландское, — «викингским». В средневековой Скандинавии слово víkingr (муж. р., мн. ч. víkingar) обозначало пирата, морского разбойника; викингами называли тогда людей, которые собирались в шайки и отправлялись в грабительские («викингские») походы, как далеко за море (правда, подобные предприятия скандинавы считали «геройскими делами» и зарабатывали там себе славу), так и в соседние скандинавские земли.

Значение древнеисландского слова víkingr вполне прозрачно (точнее, ясен его денотат), однако происхождение и внутренняя форма его остаются загадкой. Есть версия, что оно связано со словом vík, означающим «залив», — в таких местах викинги жили и поджидали неосторожных мореходов. Исландцы, однако, почти никогда не нападали друг на друга с моря. Другое дело, если исландец отправлялся за море, чаще всего в Норвегию, — в таких случаях в источниках неоднократно говорится, что человек «стал викингом» на время или что он сражался против викингов. Фразы типа hann var víkingr, то есть «он был викинг», нередко встречаются в древнеисландских текстах. Сами грабительские походы назывались родственным словом женского рода (дисл. víking), и про многих исландцев, когда они отправлялись из Исландии за море (или жили в Норвегии, прежде чем эмигрировать в Исландию), говорится, что они «ходили в грабительские (или викингские) походы» (fóru í víking).

Люди, в чьих руках находилась власть в Исландии, назывались «годи» (дисл. goði, мн. ч. goðar).[33] Они куда больше походили на политических лидеров XIX–XXI веков, чем на современных им самим военных вождей других стран. Их формальные исполнительные полномочия были чрезвычайно скудны, и до самого XIII века годи не имели ничего похожего на армии — следовательно, никак не могли силой оружия подавлять население острова. Несмотря на свой статус лидеров, они не имели возможности ограничивать доступ других землевладельцев к природным ресурсам и не пользовались никакими привилегиями в смысле первоочередного доступа к избыткам тех или иных продуктов того или иного региона. Как и прочие крупные землевладельцы, они лучше остальных умели переживать тяжелые времена (недороды и т. п.), но в Исландии не существовало никаких общественных построек вроде сложных ирригационных систем, акведуков или крепостей, поддержка которых в рабочем состоянии являлась бы прерогативой годи и ставила их выше других людей. Далее, годи, что по отдельности, что в союзе, располагали крайне ограниченными рычагами давления на простых землевладельцев-бондов (дисл. bóndi, мн. ч. bœ́ndr[34]). Даже когда данный конкретный бонд являлся официально признанным сторонником — так называемым «тинговым человеком»[35] (дисл. þingmaðr, мн. ч. þingmenn, далее просто «тинговым») — данного конкретного годи, навязать ему свою волю лидеру было непросто.

Итак, годи, хотя и являлись знатью, не командовали армиями, а представляли интересы разных людей и социальных групп, прежде всего своих тинговых, которые набирались из обычных бондов. Группы эти формировались на основе личных договоров и взаимного доверия, а также возможности для обеих сторон — годи и бонда — извлечь из этих отношений выгоду. Про бонда, который стал тинговым человеком того или иного годи, говорили, что он «в тинге» с этим годи. Сфера же власти годи — то есть тот нематериальный объект, которым он «владел» в качестве годи — называлась «годорд» (дисл. goðorð, сложное слово, составленное из goði и orð, «слово»). Не приходится сомневаться, что годи взяли свою «власть» в начале X века мирным путем — в результате консенсуса всех свободных землевладельцев. Годорд, несмотря на свою нематериальную природу, считался тем не менее объектом частной собственности — его можно было передать по наследству, при этом далеко не всегда его автоматически наследовал старший сын. Кроме того, годорд можно было купить или получить в дар, можно было владеть им совместно. Вероятно, число годи во все времена как минимум вдвое превосходило число годордов, поскольку любой человек, владевший частью годорда, имел право именоваться годи.

Древнеисландское слово goði, вероятно, происходит от goð («бог»), поэтому некоторые исследователи называют годи «вождями-священниками». Возможно, возникновение термина и в самом деле связано с тем, что «главные люди» в средневековой Исландии исполняли обязанности языческих священников. Доступные письменные источники созданы уже в христианскую эпоху, и их сведениям касательно языческих обычаев, бытовавших до обращения, нельзя верить на слово[36] — в этом плане они не слишком надежны. Однако многие годи (о точном числе мы судить не можем), вне всякого сомнения, в момент принятия христианства в 1000 году[37] сменили свои обязанности языческих священников на обязанности священников новой веры. Годи не только сумели пережить столь драматичный поворот истории — они в значительной мере сами его организовали и потому сохранили свои традиционные позиции. Приняв новую веру, они не выпустили из рук исконную монополию на власть, а в течение XI и XII веков еще более ее укрепили. И в языческую, и в христианскую эпоху годи равно являлись элитой исландского общества — пусть немногочисленной, пусть не слишком сильно выделяющейся на фоне «обычных» граждан, но все же именно элитой — и в этом качестве контролировали страну как идеологически, так и политически.

Как уже упоминалось выше, лидер в древней Исландии обязан был обладать недюжинными юридическими талантами и познаниями в законах. Вернемся же к Мёрду Скрипице. О нем мы знаем прежде всего по саге (конкретно — по «Саге о Ньяле»), а значит, не можем быть уверены, что все произошло точно так, как в ней сказано. Тем не менее на наших глазах разворачивается весьма правдоподобная история о том, как «влиятельный человек» решает употребить закон, а точнее, даже злоупотребить им в своих корыстных интересах. В истории о Мёрде ключевую роль играет честь, а честь — как многие понятия в исландской культуре того времени — едва ли не целиком основана на соревновании. Средневековая литература вообще уделяет много внимания заботе о личной и семейной чести и необходимости следовать определенным этическим правилам — но исландские тексты показывают честь как нечто непосредственно связанное с поведением именно отдельной личности. Исландская честь затрагивается тогда, когда нужно сохранить свою жизнь, собственность или статус или же осуществить личную месть; исландская честь — нечто персональное, она не похожа на абстрактные эпические идеалы, требующие от индивидуума жертвовать собой во имя сюзерена, веры или защиты народа от бедствий. В Исландии утрата чести означала прежде всего следующее: общество получало четкий сигнал, что данный человек не способен эффективно защищать себя либо свою собственность.[38]

Мёрд, несмотря на все свои расхваливаемые сагой достоинства, попадает в неприятную ситуацию. Его дочь Унн оказывается несчастлива в браке с бондом по имени Хрут, человеком знатного происхождения, весьма богатым и уважаемым. Он к тому же приходится единоутробным братом годи Хёскульду сыну Колля из Долин. Мёрд не может оставить жалобу дочери без внимания — она его единственный наследник, а значит, под угрозой будущее его рода, равно как и материальное благополучие. У Мёрда, однако, находится план — да такой, что если Унн аккуратно выполнит все его пункты, то потом, когда придет пора рассматривать тяжбу на альтинге, у Хрута не будет никаких шансов. Вот как об этом говорится в саге, в главе 7:

Поняв, в чем проблема, Мёрд объясняет дочери, как ей безопасно покинуть дом мужа и расторгнуть с ним брак; эти действия одновременно закладывают основу для последующего имущественного иска к Хруту. Мёрд сразу смекает, что главное — объявить о разводе (а для этого жене полагается назвать свидетелей расторжения брака у брачного ложа), когда Хрута не будет дома. Мёрд разумно предполагает, что Хрут не погнушается в такой момент рукоприкладством, и не хочет рисковать здоровьем дочери — поэтому дает ей четкие инструкции, как уйти от возможной погони. Вот как говорится в саге (гл. 7):

Мёрд Скрипица живет на юге, на хуторе Поля. Он наставляет свою дочь Унн, которая с мужем Хрутом живет на хуторе Дворы Хрута в западной четверти, как ей безопасно вернуться домой в Поля после того, как она по закону объявит себя разведенной с Хрутом. С тем чтобы сбить с толку возможную погоню, Мёрд советует Унн прежде перейти Лососью реку и отправиться по ее северному берегу на восток, по Пустоши долины Лососьей реки, а затем через Каменистую пустошь (дисл. Holtavǫrðuheiði) до самого Бараньего фьорда. Лишь там ей следует повернуть на юг, так как «на той дороге никому не придет в голову тебя искать». Черные стрелки показывают путь Унн домой в Поля, серые стрелки — путь ее бывшего мужа Хрута домой на Дворы Хрута с альтинга, где он летом тяжился с Мёрдом о приданом Унн.

На примере истории Мёрда мы хорошо видим природу исландской родовой саги. Нигде средневековое общество не показано с такой полнотой, как в сагах, и это не случайно — у них была как литературная, так и социальная функция. Эта дуальность саги, однако, частенько ускользает от внимания ученых.[47] Как историки, так и антропологи, даже заинтересованные именно в социальной истории, всегда старались по возможности избежать работы с сагами как с источниками. Они ведь относительно поздние, большинство датируется XIII веком.[48] Порой рассказчики выдумывали персонажей и события из головы. Когда в сагах рассказывается о путешествиях исландцев в другие страны, повествование порой превращается в фантастическую сказку, но когда действие происходит в Исландии, то даже сверхъестественные явления оказываются, как правило, жестко увязаны с подлинной социальной реальностью. Когда действие происходит в Исландии, саги демонстрируют существующие в реальном мире стандарты поведения вместе с их культурным контекстом и тем самым подсказывают читателю-слушателю основные правила — как следует поступать в той или иной социальной или политической ситуации.

Одна коротенькая история вроде рассказа о Мёрде и Хруте могла бы считаться лишь слабым намеком на систему ценностей той эпохи. Но у нас-то в руках целая библиотека таких историй. Во многом, хотя, конечно, не во всем, саги очень напоминают материалы, собираемые этнографами в полевых экспедициях, а кое в чем даже решительно их превосходят. У этнографа есть ахиллесова пята — он не в силах собрать материал за сколько-нибудь длительный период времени, поэтому трудно ожидать, что он сумеет охватить полный спектр возможных реакций общества на те или иные внешние стимулы. Другое дело саги — они сохранили чрезвычайно разнообразный ассортимент социальных ситуаций, что позволяет в подробностях изучить не только общественное устройство и культурный склад обширной социальной группы, но изучить его в контексте меняющейся социальной и природной среды.

Прочие европейские народы чаще всего смотрели на свою историю как на миф, у их истоков стояли боги и герои. Исландцы, напротив, создали не мифы, но саги — квазиисторические повествования о прошлом, линейные в своей основе. Они хорошо понимали, что их общество не уходит корнями в неведомую седую древность, а, напротив, создано недавно и события первых двух веков после заселения острова еще живы в памяти людей. В совокупности исландские саги можно с некоторой натяжкой назвать «мифом об основании страны». Важно, однако, что это как раз не миф — саги представляют собой множество рассказов о том, как независимые землевладельцы переехали из других стран в Исландию, и истории в них куда больше, чем в легендах других народов. Эти рассказы изменялись с течением времени и служили последующим поколениям удобным средством хранения коллективной памяти — удобным, в частности, именно в силу своей изменчивости.[49] Саги позволили обществу иммигрантов осознавать себя как единое целое; они объясняли людям, откуда взялись важные для исландцев ценности — ценности свободных землевладельцев. Традиция в Исландии — не каменная скрижаль исторических фактов. Традиционные тексты не фиксированы жестко раз и навсегда. Традиция в Исландии — живая, она — постоянно пополняемое наследство, постоянно расширяемая квазиподлинная коллективная память, которая и служит тематическим ядром любой саги, связью между рассказчиком, его аудиторией и реальной жизнью в исландском прошлом и настоящем.

Саги об исландцах и более поздние тексты, вошедшие в «Сагу о Стурлунгах», являются бесценными источниками для исследования возникновения, работы и эволюции нового социального порядка в Исландии в первые столетия после заселения. Вместе со средневековыми законами и современными достижениями в области археологии и климатологии эти письменные источники рисуют чрезвычайно красочную картину жизни и функционирования островного общества, которое с X по XIII век отличалось уникальной способностью и сохранять все самое важное в почти неизменном виде и тем не менее не стоять на месте. Саги — окно в мир частной жизни, общественных ценностей и материальной культуры; миры эти навсегда остались в прошлом, но рассказы о них живут. Ни у одного другого европейского общества нет литературы, столь подробно и ярко повествующей о его истоках и развитии. Само древнеисландское слово saga — производное от глагола segja «говорить» (англ. to say, нем. sagen) и означает как сами события, так и рассказ о них. Саги — не сказки, не эпос, не романы и не хроники[50]; они — в общем и целом реалистичные рассказы о повседневной жизни, в которой сталкивались интересы независимых исландских землевладельцев, годи и бондов. Это истории о ссорах и распрях из-за личных оскорблений, земли, годордов, любви, измен, наследства, телесных повреждений и пропавшего скота. Мы находим в них и описания климата и географии, и требования возврата имущества, и обвинения в колдовстве, и байки о привидениях, и анекдоты о драках из-за выброшенных на берег китов, и непристойные эротические стишки, и обман, и воровство, и укрывательство объявленных вне закона, и борьбу за место в обществе.

Саги прежде всего повествуют о конфликтах и кризисных ситуациях, и поэтому в них мы читаем как о благородстве и подлости, так и о совершенно банальных и повседневных вещах, иногда смешных, иногда не очень. Мы видим ужасные картины бедности и голода — условий, в которых приходилось жить мелким землевладельцам в стране с ограниченными ресурсами. Саги подробно рассказывают об интригах и хитростях тех, кто стремится к власти, и о том, как на все это реагируют люди попроще, то есть владельцы объектов посягательств первых, зачастую лишенные возможности успешно защищать свои интересы в суде, а землю — от незаконного использования. Вопросы, касающиеся работы с сагами как с источниками, подробно рассматриваются в главе 8; здесь же будет достаточно сказать, что старый подход, который обращал внимание лишь на литературные достоинства саг и игнорировал их историческую ценность, исчерпал себя и более не может считаться адекватным. Придерживаться подобных взглядов — значит обрекать себя на заведомое поражение в поиске нового. В самом деле, один тот факт, что саги обладают несомненными литературными достоинствами, не означает, что они начисто лишены достоинств иного рода — например, не могут служить источниками информации об устройстве общества. В конце концов, средневековые исландцы сочиняли саги именно про себя и именно для себя. Поэтому, изучая саги одновременно с другими источниками, мы можем сделать еще один шаг вперед в изучении природы живого исландского средневекового общества.

Исландские первопоселенцы не только устанавливали в новой стране порядок, принимали законы и устраивали общественную жизнь — они одновременно адаптировались к довольно необычным природным условиям. Исландия — пятый по величине остров планеты, его площадь составляет 103 000 кв. км, что на 20 % больше Ирландии; несмотря на это, много народу в Исландии жить не может. Большая часть внутренних регионов острова расположена слишком далеко от теплого океана (с юга Исландию омывает Северо-Атлантическое течение, продолжение Гольфстрима). Неподалеку — всего в паре градусов к северу от Западных фьордов — проходит Северный полярный круг, об этом напоминают ледники, покрывающие горы уже на сравнительно небольших высотах. А на юго-западе острова высится огромный Озерный ледник (дисл. Vatnajǫkull); его площадь — 5800 кв. км, максимальная толщина льда достигает 1 км.

Исландия расположена в регионе столкновения двух воздушных масс — холодного сухого полярного фронта и теплого влажного южного фронта — и вдобавок между двумя течениями, теплым Северо-Атлантическим и холодным Восточно-Гренландским полярным. Из-за столь резких контрастов погода и температура на острове чрезвычайно нестабильны; холодные сухие северные ветра, приносящие ясную погоду, постоянно сменяются южными морскими влажными ветрами, приносящими ливни и снегопады. Осадки питают многочисленные в ледниковом ландшафте Исландии реки и озера, а также болота и пустоши, где находят себе пищу и приют сотни тысяч разнообразных птиц.

Исландия расположена непосредственно на Срединно-Атлантическом хребте и сформировалась почти целиком в результате вулканической деятельности. Она и по сей день — один из наиболее активных вулканических регионов планеты. Наличие на острове одновременно ледников и вулканов постоянно давало о себе знать, ощутимо влияя на жизнь исландцев. Исландские долины в значительной мере сформированы эрозией — ледники и вода безжалостно уничтожали хрупкую лаву. Геологически Исландия — молодая земля, на ней более 200 действующих вулканов, иные из которых питаются магмой из самых глубин нестабильной земной мантии. Почти вся поверхность острова покоится на слоях базальта, темной вулканической породы. Типичный исландский ландшафт — застывшая лава и рассыпающаяся в песок пемза; обычно на лаве и пемзе растут разноцветные мхи и лишайники. В течение многих веков действующие вулканы, затаившиеся под ледяной массой Озерного ледника, наносили серьезный ущерб населению острова — как первопоселенцам, так и их потомкам, имевшим несчастье поселиться на южном побережье непосредственно к югу от ледника.

Однако не все последствия вулканической активности были негативными. Первопоселенцев встретил остров, на котором имелось более 250 природных горячих источников, — в Исландии, вероятно, было больше легкодоступной горячей воды, чем в любой другой сравнимой с ней по размерам части земного шара. На протяжении Средних веков исландцы не пытались использовать горячие источники как источники энергии, однако нашли возможность извлечь из них иную пользу — стирали там одежду, готовили еду, мылись, отдыхали и общались. В вынесенной в эпиграф цитате из «Саги о людях из долины Лососьей реки» упоминаются горячие источники в Счастливчиковой долине в Широком фьорде, где знакомятся юные Кьяртан и Гудрун. Сам факт этого упоминания много говорит о роли, какую горячие источники играли в жизни хуторского общества Исландии.[51]

Карта 4. Океанские течения вокруг Исландии

Все хутора, просуществовавшие сколько-нибудь долгое время, располагались близ побережья или в немногих внутренних долинах, защищенных от сильных ветров. Хищников в стране не водилось — единственными наземными млекопитающими на момент заселения являлись песец и полевая мышь, компанию которым изредка составляли белые медведи, попадавшие на север Исландии из Гренландии на отколовшихся льдинах. После долгого путешествия через море мишки высаживались на берег злыми и голодными, поэтому жителям приходилось в срочном порядке с ними расправляться — в этом отношении с X века мало что изменилось. Других животных — собак, кошек, свиней, коз, овец, коров и лошадей[52] — поселенцы привезли с собой. С ними, разумеется, на остров прибыли также вши, блохи, прочие паразиты и иные насекомые, такие как навозные жуки. Отсутствие хищников позволило первопоселенцам спокойно отпускать скот пастись в горы. Сначала в домашнем хозяйстве преобладали, как и в Норвегии, коровы, но век спустя их место заняли овцы. Особенно плохую службу сослужили иммигрантам свиньи и козы — они уничтожали хрупкие исландские луга, и к 1000 году разведение свиней и коз фактически прекратилось.[53] Остальные животные неплохо приспособились к новым условиям. Особенно исландцам повезло с лошадьми: они взяли с собой низкорослых толстокожих скандинавских лошадок, и в то время как на континенте местных лошадей скрещивали с арабскими скакунами с целью получить крупных животных, исландцы сохранили чистоту породы — небольшой по размеру, но крепкой и сильной — в неприкосновенности. За прошедшие века эти лошади с их уникальным пятым аллюром (дисл. tǫlt) доказали свою незаменимость в исландских условиях: они отлично приспособлены к перемещению по неровной и неоднородной земле.

Первопоселенцы изначально были хорошо подготовлены к жизни на изолированных хуторах, окруженных лугами, где растет трава на зимний корм скоту; подобная схема расселения преобладала вплоть до первых десятилетий XX века. Исландцы эпохи викингов и последующих веков — пастушеский народ, живущий на постоянных хуторах, удаленных друг от друга на значительные расстояния. Комплекс прав свободных землевладельцев был призван обеспечивать хозяину-бонду (дисл. húsbóndi, букв, «живущий в доме», ср. англ. husband) возможность кормить своих домочадцев. Иначе говоря, владельцу хутора полагалось иметь в собственности обширные площади для выпаса скота и для выращивания травы на сено, которого нужно было запасти достаточно, чтобы прокормить стадо в некое минимальное число голов в течение зимы. Поэтому с самого начала исландцы весьма четко сформулировали понятия о частной собственности и праве, однако, в отличие от других обществ, не озаботились созданием государственных структур, призванных защищать права собственников и приводить в исполнение судебные решения.

КАРТА 5. Земля Лысого Грима в Городищенском фьорде

В конце IX века Лысый Грим, сын норвежского викинга Квельдульва и отец знаменитого исландского воина и скальда Эгиля, поселился на хуторе Городище, что на Трясине, на западе Исландии. Вокруг главного хутора он построил также хутора поменьше, расположив их поближе к доступным природным ресурсам. Потомки Грима и Эгиля, известные как Люди с Трясины (дисл. Mýramenn), и после смерти основателей рода остались важными людьми в округе. Изначально Лысый Грим объявил своей собственностью весьма обширные территории, но вскоре был вынужден раздать земли другим людям, и через пару поколений на исконных землях Грима уже жили несколько семей, отношения с которыми у потомков Грима часто были далеко не дружеские.

Исландия лишь в незначительной мере участвовала в процветавшей в эпоху викингов международной торговле, и поэтому для выживания на острове требовались другие стратегии — успешное скотоводство плюс охота и собирательство. Исландцы охотились на тюленей и птиц, ловили рыбу, собирали птичьи яйца и сражались за выброшенных на берег китов. В иных сагах имеются тому красочные иллюстрации, несмотря на то что сагу как таковую, как правило, интересует что-то другое. Возьмем, к примеру, «Сагу об Эгиле» — в ней много рассказывается об исландской экономике и стратегиях выживания. Сага повествует о том, как первопоселенец по имени Грим Лысый сын Квельдульва снабжал припасами свой хутор Городище (дисл. Borg), расположенный чуть выше прибрежных болот в Городищенском фьорде (дисл. Borgarfjǫrðr). Наличный текст саги датируется несколькими веками позднее заселения, его составитель неплохо знал упомянутые места и видел, какие изменения произошли в регионе со времен Грима; описывая его богатство, он перечисляет именно природные ресурсы, которые Грим умел использовать.[54] Вот как сказано в гл. 29 саги:

Лысый Грим был человек очень предприимчивый. При нем всегда было много людей. Он посылал их добывать все припасы, какие можно добыть, если потрудиться, потому что вначале у них не хватало скота, чтобы прокормить такое множество народу, какое жило на хуторе, а тот скот, что у Грима был, пасся всю зиму на подножном корму в лесах.

Лысый Грим был мастак строить корабли, да и то — на побережье у Трясины хватало плавника. Он поставил двор на Лебедином мысу, и завел здесь еще одно хозяйство, и посылал оттуда людей ловить рыбу, охотиться на тюленей и собирать птичьи яйца, а в те времена всего этого было вдоволь, а еще собирать плавник. Часто появлялись в заливе и киты, и их можно было бить сколько угодно. Непуганые животные тогда спокойно подпускали к себе людей.

Третий двор Лысого Грима стоял у моря в западной части Трясины. Это было лучшее место для сбора плавника. Там Лысый Грим стал высевать злаки и назвал этот двор Пашни. Недалеко от берега там были острова, возле которых водились киты. Их назвали Китовые острова.

Люди Лысого Грима жили также в горах, около рек, где ловились лососи. Он поселил Одда Бобыля возле Расселинной реки, чтобы тот ловил лососей. Одд жил у холма под названием Холм Бобыля. По нему назван также Мыс Бобыля. У Северной реки Лысый Грим посадил человека, которого звали Сигмунд, место, где тот жил, прозвали Дворы Сигмунда, а теперь называют Курганы. По нему назван еще Сигмундов мыс. Позже он переехал на Отрадный мыс, там лучше ловились лососи.

А когда у Лысого Грима стало много скота, он принялся посылать его на лето в горы. Лысый Грим говорил, что коровы, которые пасутся летом на горных пастбищах, делаются лучше и жирнее, а овец иногда и зимой оставлял в горных долинах, когда не пригонял их вниз. Позже Лысый Грим построил двор и в горах и тоже вел там хозяйство. Он велел пасти там своих овец. Этим занимался Грис, и по нему то место назвали Междуречье Гриса. Так Лысый Грим добывал себе богатство везде, где только мог.

Рассказ о действиях Лысого Грима хорошо согласуется с тем, что известно о древнеисландском обществе. Важные первопоселенцы ставили главный хутор, а затем — небольшие хуторки неподалеку в округе, с тем чтобы те снабжали главный. Дальше читатель узнает, как попытка первопоселенцев установить таким образом монопольный контроль над обширными территориями вскоре потерпела крах, а небольшие зависимые хуторки постепенно стали самостоятельными.

Поселенцы добывали доступные в природе ресурсы самыми простыми способами, изредка специализируясь на том или ином виде добычи и иногда прибегая к разделению труда. Во всех регионах острова был доступен более или менее одинаковый набор ресурсов, поэтому хутора в разных частях Исландии мало отличались друг от друга. Почти в каждом хозяйничала одна нуклеарная семья, и поскольку ни городов, ни даже мелких деревень в Исландии эпохи викингов не возникло, общество оставалось целиком хуторским. Хутора по всей Исландии были, как правило, совершенно независимы и сами могли себя прокормить (что, впрочем, не означало политической самодостаточности). Рыбу ловили у берегов с маленьких лодок, чаще всего двухместных. Лучшая ловля была поздней зимой и ранней весной в местах размножения трески — чуть вдали от юго-западных и западных берегов острова, но и по всей береговой линии Исландии хороших рыбных мест имелось достаточно. Поскольку, с одной стороны, железо было доступно повсеместно в виде низкокачественной «болотной руды», а уголь для его выплавки, с другой стороны, был повсеместно же крайне труднодоступен (на острове не хватало дерева), то не возникло и регионов, которые бы специализировались на обработке металла.

Заселение Исландии финансировалось прежде всего богатством, награбленным викингами в Европе и приобретенным ими же путем торговли. Грабежи и набеги начались в конце восьмого века[55], и с этого момента в Скандинавию потекли реки добра, что, в свою очередь, стимулировало кораблестроение и торговлю. Все эти факторы в совокупности и обеспечили накопление богатства, опыта и технологий, необходимых для колонизации такого большого и далекого острова, как Исландия. Спустя какое-то время после заселения потомки колонистов не могли не заметить, что капитал их, как бы велик он ни был изначально, значительно уменьшился. Они оказались на краю света, в стране с хрупкой субарктической экологией. Они выяснили, что полномасштабное сельское хозяйство вести здесь весьма затруднительно, а производимые продукты — не из тех, какие можно задорого продать в других странах.

Поселенцы не изобрели почти никаких новых технологий, которые позволили бы увеличить производительность прибрежных и долинных хозяйств. С точки зрения археологии этот факт очень важен, поскольку тесно связывает прошлое с настоящим — с десятого по самый конец девятнадцатого века хуторская жизнь в Исландии претерпела лишь минимальные изменения. Преемственность доминирует скорее в материальной культуре, чем в социальных отношениях, и тем не менее она доминирует — а стабильность хуторов лишь поддерживает ее. Многие хутора XX века стоят на тех же местах, где стояли в начале эпохи викингов тысячу лет назад; все это время люди жили на них непрерывно.[56] На очень многих хуторах, упомянутых в сагах, люди живут до сих пор, и многие сохраняют до сих пор свои саговые названия.[57]

Сходство, однако, порой обманчиво. Тот, кто рассматривает десятый век сквозь призму хорошо документированных XVIII и XIX веков, может и не заметить подвоха. Нельзя забывать, что эрозия почвы, спровоцированная выпасом скота, к XIX веку существенно снизила объем биомассы острова. Если же добавить сюда еще и влияние климата, который с XIII века делался все холоднее, то станет ясно, что люди в XVIII веке жили все же несколько иначе, чем их предки в первые века после заселения. Да что там XVIII век! Уже к концу эпохи народовластия мы наблюдаем значительные изменения в стратегиях выживания, социальном устройстве и условиях жизни.

Нестабильность погоды плюс короткий и часто холодный вегетационный период, характерный для широт, где расположена Исландия, определяли структуру исландского сельского хозяйства и саму исландскую жизнь. Автохтонная флора была небогата: карликовая береза, ива, немного ольхи и хвойных, кустарники, травы, мхи, лишайники и осоки. От глаз поселенцев не укрылось, что кустарники и травы на острове подходят для животных, которых исландцы разводили, еще когда были норвежцами в Норвегии, прежде всего коров и овец. Березовые леса, изначально во многих местах простиравшиеся от побережья до подножия гор, не пугали поселенцев-пастухов. Деревца были хиленькие, и очистить от них землю не составляло труда — наиболее распространенный способ очистки, как это видно на примере раскопок на хуторе Хворостяной мосток, что в долине Мшистой горы[58], заключался в том, чтобы попросту сжечь лес и подлесок.[59] С самого начала количество скота в собственности определяло социальный статус, и на фоне легкости расчистки земли под пастбища у поселенцев имелся стимул освобождать себе больше пространства, чем необходимо.

Автохтонная береза служила топливом для приготовления пищи и материалом для производства угля. Очистка земли под пастбища, заоблачные аппетиты плавильных печей и бесконтрольный выпас скота вскоре привели к тому, что вместо лесов на острове остались лишь изолированные рощицы — они часто фигурируют в сагах как особо ценная собственность, за которую идут жаркие схватки. Спор о таком леске составляет важную стадию развития конфликта в «Саге о людях с Оружейникова фьорда» (см. гл. 13 настоящей книги). Крупные деревья были срублены довольно быстро, а оставшаяся береза плохо подходила для кораблестроения и возведения домов. С самых первых лет хорошее дерево нужно было импортировать, что, в свою очередь, значительно повышало стоимость поддержания кораблей на плаву. Именно этот фактор со временем сыграл решающую роль в конкурентной борьбе с норвежскими купцами, обусловив проигрыш исландцев.

Недостаток дерева означал также, что бывшим норвежцам не хватало материала для огораживания больших пространств, — стало быть, траву на сено выращивали на ограниченной площади. На этом проблемы не кончались — камень в Исландии тоже не слишком хороший: он вулканического происхождения, и в нем много пустот из-за пузырей воздуха, поэтому он легко крошится и плохо поддается обработке. Тем самым возведение стен из дерна и камней было процессом чрезвычайно трудоемким и тяжелым, но, несмотря на это, исландцам постоянно приходилось их строить, за неимением другого способа огородить пастбища.[60] Такими же стенами огораживали и удобряемые прихуторские луга (дисл. tún). Обычно луга эти располагались непосредственно перед главным домом, а иногда, особенно в ранний период, стена домового луга кольцом окружала дом и хлева. Стены домов и других построек также изготавливались из дерна — единственного легкодоступного природного строительного материала.

Строительного леса, как сказано, в Исландии почти не было, а камень годился лишь на грубые стены и фундамент. Поэтому исландцы могли строить свои дома только из дерна. В основе таких домов был деревянный каркас, вдоль которого возводились земляные стены — толстые, хорошо сохраняющие тепло. На каркас шел либо импортный лес, либо плавник — его в достаточных количествах приносили из Сибири морские течения. После обработки и удаления непригодных для работы частей исландцы получали бревна — как правило, короткие и кривые. К концу эпохи заселения по-настоящему хорошего леса уже катастрофически не хватало для нужд населения.

Дерновый хуторской дом был центром повседневной жизни, и эволюция этого типа постройки составляет особую, очень важную главу в истории адаптации поселенцев к субарктической среде их новой родины. За несколько веков эпохи викингов конструкция исландского и родственного ему гренландского дернового дома, изначально простая, заметно усложнилась. Проследить эволюцию дерновой архитектуры и восстановить технологию возведения таких домов можно — не без известной доли гадания — с помощью данных археологии, письменных источников и сравнения с историей аналогичных домов в континентальной Скандинавии, прежде всего в Норвегии.[61]

В эпоху заселения Исландии история так называемого «долгого дома» из дерна (англ. longhouse, исл. langhús) насчитывала в Скандинавии уже не одну сотню лет, а в североатлантическом регионе в X веке из дерна было построено большинство домов. Технологии работы с дерном первопоселенцы привезли в Исландию с родины наравне со всем остальным. Традиционный долгий дом, для обозначения которого в древнеисландском употреблялись также термины skáli «помещение, покои» (в переводах саг используется термин «главные покои») и eldskáli «покои с очагом», представлял собой узкую длинную постройку, имеющую в плане форму этакого раздутого прямоугольника — расстояние между стенами в середине дома несколько больше, чем у торцов. Вход прорубался в длинной стене ближе к одному из торцов, над входом делалась отдельная двухскатная крыша с небольшим чердачком под ней.

Постройка дернового дома проходила в несколько этапов и требовала от строителей большого мастерства и точности. Сначала возводили внешние стены, затем им давали осесть. Затем внутри стен возводили деревянный каркас и только потом клали крышу. Из позднейших источников известно, что плавник и камни для строительства собирали летом и осенью, а зимой доставляли эти материалы к месту строительства на санях. Кирпичики из дерна — то есть из верхнего слоя почвы, снятого вместе с травой, — нарезали близ места строительства ранним летом. Стены некоторых исландских домов были из камня, но внешне походили на дерновые, поскольку дерн и просто землю запихивали между камней для теплоизоляции и укрепления конструкции. В зависимости от наличного материала использовали по преимуществу либо дерн, либо камни; как правило, строительство собственно дерновых стен было менее трудоемким.

Хорошо сделанные дерновые стены стояли от 30 до 100 лет, а сами дома часто жили и много дольше. Весь секрет заключался в заботе о постройке — ее приходилось часто чинить, особенно если она страдала от воды. Части стен и крыши нужно было со временем заменять, да и вообще за дерновым домом требовался регулярный уход. Порой на крышу забирались заблудившиеся овцы и даже коровы — там неизменно росла самая сочная трава. С годами трава начинала расти и на внешних стенах, так что постепенно дерновые дома как бы врастали в почву и сливались с пейзажем, напоминая издали небольшие холмы.[62]

Рис. 2. Дом при хуторе Грелина землянка в Западных фьордах, реконструкция Перед нами типичный небольшой дом эпохи заселения.Рис. 3. План дома при хуторе Грелина землянка

Маленькая задняя комната была построена позднее, чем основной дом; это крайне типично для исландской архитектуры и демонстрирует расширяемость базовой конструкции долгого дома. Перед главной стеной дома имеется прямоугольное углубление — там обнаружены камни, вероятно, остатки печки, а также характерные неровности почвы, вероятно, земляные подпорки для скамей. Означенное сооружение могло быть баней или коптильней, либо и тем и другим вместе.

В Норвегии в течение эпохи викингов дерновый дом постепенно уступал место деревянному.[63] Ни в Исландии, ни в гренландских викингских поселениях аналогичной смены не произошло в силу, с одной стороны, отсутствия строительного леса, с другой — доступности дерна. По тем же причинам в викингском поселении, основанном около 1000 года на острове Ньюфаундленд в районе современного местечка Анс-о-Медоуз (самая северная точка острова), строили только дерновые дома.[64]

Устройство традиционного скандинавского долгого дома удобно изучать на примере развалин эпохи заселения, обнаруженных в Исландии на хуторе Грелина землянка (исл. Grelutótt) в Орлином фьорде, что в Западных фьордах.[65] На острове обнаружено и много других подобных развалин: например, на хуторе Дворы Грани (исл. Granastaðir) в Островном фьорде и более крупные — на хуторе Капищные дворы (исл. Hofstaðir) в районе Мошкарного озера (исл. Mývatn).[66] Дом на хуторе Грелина землянка представлял собой небольшое строение, в нем едва могли поместиться небольшая семья и несколько работников. Животных держали в отдельных постройках. Имеются обильные следы работы с железом, рядом с домом обнаружены остатки двух кузен; кроме того, найдены разнообразные атрибуты повседневной жизни — радиоуглеродный метод датирует эти предметы 800–900 гг. н. э.[67] Среди прочего раскопаны осколки плошек и других изделий из стеатита — такие регулярно вывозили из Норвегии в эпоху викингов. Никаких свидетельств, что прежде на месте этого дома стоял другой, более ранний, не обнаружено.

С точки зрения археологии Грелина землянка — типичный небольшой исландский дом эпохи викингов. Внутренние его размеры — 13,4 м в длину и 5,4 м в ширину. Вдоль длинных стен шли широкие скамьи (дисл. термин set, «сиденье»). Люди сидели на этих скамьях, ели на них, работали и спали. В центре помещения располагался длинный очаг (дисл. langeldar[68]), в котором жгли дерево и торф. Дым выходил наружу через отверстие в низкой крыше[69], так что внутри, вероятно, было довольно дымно, особенно в дождливую погоду.

Рис. 4. Развалины долгого дома на хуторе Жердь

Дом представляет собой классический образец многокомнатных построек, которые стали особенно популярны у исландцев к концу эпохи викингов. Комплекс зданий стоял на пригорке в холмистой внутренней долине, которая к концу X века была полностью заселена. Жердь — средних размеров хутор, подходящий богатому землевладельцу или даже годи; он был заброшен из-за извержения находящегося неподалеку вулкана Гекла, в ходе которого были уничтожены как минимум двадцать подобных хуторов. На плане показана структура внутренних деревянных конструкций. См. также Приложение 3.

Исландский климат — приморский, влажный, поэтому людям приходилось много времени проводить дома, притом что жить в традиционных долгих домах было не слишком удобно. Поселенцы значительно улучшили свои жилищные условия, соединив в одной постройке особенности двух разных типов здания: от традиционного дернового дома они взяли сами дерновые стены и крышу, а от деревянного дома, нововведения эпохи викингов, — более сложный и высокий деревянный каркас под то и другое. Аналогичные изменения могли происходить и в других викингских общинах той эпохи, однако основная масса свидетельств о подобной новации идет из Исландии и Гренландии, где сама природа заставила людей ее внедрить.

В домах, где давление тяжелой дерновой крыши приходилось не на относительно слабые стены, а на внутренний деревянный каркас (см. Приложение 3), в стенах можно было прорубать проходы, добавляя к основному дому новые комнаты. Очень часто добавляли, скажем, отхожее место для домочадцев. В предыдущие эпохи — например, когда был построен долгий дом на хуторе Грелина землянка, — отхожее место ставили отдельно, но к концу XI века «уборную» (дисл. kamarr, ср. англ. chamber), как это место обычно называют в сагах, уже пристраивали непосредственно к главному дому, так что в нее можно было попасть, не выходя наружу.[70] Это нововведение, повысившее уровень комфорта и личной безопасности (исландцы тех времен, напомним, вели друг с другом распри), — несомненный факт, подтверждаемый свидетельствами как саг, так и археологии.

Например, в «Саге о людях с Песчаного берега» имеется нижеследующий эпизод. Некий персонаж по имени Сварт вызвался отправиться на хутор Священная гора (дисл. Helgafell) с тем, чтобы убить влиятельного человека, знаменитого Снорри Годи. План был такой — напасть на Снорри вечером, когда он и его люди пойдут справлять естественные надобности в отхожее место, расположенное снаружи. Предприятие, однако, окончилось неудачей. Вот как говорится в гл. 26 саги:

И вот по этому совету Сварт отправился на Священную гору, разворошил крышу над дверью и спрятался на чердаке над сенями; дело было вечером, когда Снорри с домочадцами сидели за ужином у очага. В те времена отхожие места ставили снаружи, отдельно от домов. Поев, Снорри и его люди собрались в отхожее место; Снорри шагал впереди и вышел вон прежде, чем Сварт нанес свой удар. Следом за Снорри шел Мар сын Халльварда, ему-то Сварт и попал копьем в лопатку, да острие скользнуло вбок и разодрало кожу под мышкой, и рана оказалась небольшой. Сварт выпрыгнул из чердака вниз, но споткнулся о булыжник у порога и со всего размаху растянулся на земле, тут Снорри его и схватил, тот даже на ноги встать не успел.[71]

Архитектура старинных долгих домов играет ключевую роль в эпизоде, и дело не только во внешнем расположении уборной (к которому привлекается внимание). Рассказчик саги исходит также из того, что его аудитории известно, как в исландских домах устроена прихожая: что у нее своя двухскатная крыша, под которой имеется маленький чердак, где можно спрятаться, и что земля перед входом, как правило, вымощена булыжниками.

Другой пример того, какие неприятности может повлечь за собой внешнее расположение уборной, дает «Сага о людях из долины Лососьей реки». Именно такое устройство хутора Горячие источники (дисл. Laugar) позволяет Кьяртану сыну Олава Павлина из Стадного холма (дисл. Hjarðaholt) нанести страшное оскорбление семейству своей бывшей невесты Гудрун. Вот как сказано в гл. 47 саги:

После йоля Кьяртан созвал людей, и собралось шесть десятков человек. Кьяртан не сказал отцу, куда и зачем собирается ехать, да Олав и не спрашивал. Кьяртан взял с собой палатки и припасы. Он отправился в путь и приехал в Горячие источники. Он велел людям спешиться и одним наказал стеречь коней, другим — расставить палатки. В те времена отхожие места по большей части ставились снаружи и не сказать, чтобы поблизости от главного дома, так оно было и в Горячих источниках. Кьяртан велел занять все двери в дом и не давал никому выходить, и так они в течение трех ночей гадили в собственном доме. После этого Кьяртан поехал обратно в Стадный холм, а его люди — каждый к себе домой. Олав был очень недоволен, а Торгерд сказала, мол, нечего ругать сына, люди из Горячих источников получили по заслугам, а по-хорошему им еще и мало досталось.

Рис. 5. Дом при хуторе Жердь, вид на главные двери, реконструкция

Предположительно по краю крыши в стенах были проделаны небольшие отверстия; они обеспечивали внутреннее освещение наравне с масляными лампами, двумя очагами и отверстием для выхода дыма в крыше. А освещать было что — два долгих дома, главные покои (дисл. skáli) и жилые покои (дисл. stofa), соединенные проходом в стене. Общая длина двух долгих домов, где с относительным комфортом могли разместиться две дюжины человек, составляла около 30 метров.

К концу же XI века исландцы стали возводить большие дома. Хутор Жердь (дисл. Stǫng), раскопанный на юге Исландии, является отличным примером дома крупного землевладельца или даже годи, здесь с удобствами могли жить более двух дюжин человек. Фундамент и дерновые стены дома отлично сохранились — в 1104 году хутор был погребен под пеплом и пемзой от извержения вулкана Гекла, первого со времен заселения этой области.[72] Дом на хуторе Жердь был просторный и удобный — там имелось несколько изолированных комнат, в частности внутренняя уборная. На плане видно, что входная дверь вела в большие сени, так называемую «грязную комнату», где держали мокрую одежду, грязную обувь и инструменты. Часть этой комнаты была отгорожена деревянными перегородками — здесь хранили копченую и сушеную рыбу и мясо (а возможно, и спали тоже). Сама «грязная комната» также отделялась от основной деревянной перегородкой; люди входили снаружи через входную дверь в прихожую, а уж потом — через другую дверь в главные покои. Такое внутреннее устройство позволяло защитить главные покои от сквозняков и сохранить в них тепло.

Еду в Жерди готовили на длинном костре в центре главных покоев. По краю костер был обложен камнями, частично ими было выложено и дно. Как и в более ранних долгих домах, дым выходил наружу через отверстие в крыше. Крыша, однако, была очень крутая и высокая, так что дым по большей части накапливался в пространстве непосредственно под ней — в результате внизу, где жили и работали люди, было не так дымно. Возможно, в стенах по всей длине у самого основания крыши были также проделаны небольшие отверстия — через них в дом попадал свет. Вдоль стен с обеих сторон тянулись обычные низкие деревянные скамьи, около полутора метров в ширину. Ели люди, вероятно, на складных столах, которые убирали после еды. В сагах часто упоминается так называемая клеть — спальня хозяина и хозяйки дома, которая запиралась на ночь. Она показана на плане дома в Жерди у задней стены; такой комфорт и уединение полагались лишь хозяевам, остальные обходились так. Почти все жители хутора помещались в главных покоях — возможно, на ночь их делили на скамьи для мужчин и скамьи для женщин.

На самом краю света, отделенные от некогда родных земель недружелюбным океаном, исландские иммигранты IX–X веков построили общество, которое обходилось без большинства обычных институтов государства, в частности, без армии. Даже в самый успешный для скандинавов период эпохи викингов Исландию ни разу не попытались завоевать, равно не послужила она базой и для военных экспедиций в другие земли. Несмотря на это, эхо событий эпохи викингов докатывалось и до Исландии, а иные исландцы отправлялись за границу и вступали в викингские отряды или делались наемниками.

Многие века внешняя политика Исландии ограничивалась общим согласием граждан на тот предмет, что с норвежским конунгом следует поддерживать дружеские отношения; также не пытались исландцы организовать ни наземных оборонительных сил, ни флота. Норвежские конунги, главные потенциальные враги Исландии, в течение нескольких столетий были слишком слабы или слишком заняты ведением собственных войн и решением собственных внутриполитических задач, чтобы играть в исландских делах сколько-нибудь значимую роль. Многие норвежские конунги, в частности Олав сын Трюггви, Олав Святой и Харальд Суровый, проявляли интерес к Исландии, но реального влияния на страну норвежская монархия и церковь не оказывали вплоть до середины XIII века, когда власть той и другой стала настоящей властью. Таким образом, Исландия хотя и поддерживала связи с остальной Европой, но де-факто совершенно от нее не зависела. В самом деле, Исландии и своих забот хватало.

Не слишком богатое разнообразие сельскохозяйственной продукции вкупе с отсутствием организованной масштабной рыбной ловли ограничивали возможности исландцев во внешней торговле. Такое положение и вытекающая из него необходимость во всем опираться на местные скудные ресурсы, обеспечивающие лишь физическое выживание, сохранялись вплоть до начала XIV века, когда исландцы начали экспортировать в Европу сушеную треску (исл. skreið). В те годы рыбная ловля превратилась из деятельности, обеспечивающей выживание граждан, в самую настоящую коммерческую индустрию, с прибылями и артелями.[73] В Исландию за сушеной треской стали регулярно приходить корабли из Норвегии, Германии и Англии. Появление такого количества иностранцев знаменовало новый этап в жизни страны и эпоху больших перемен. Но в этой книге мы рассматриваем более ранний период.

С конца XI века у исландцев — за единичными исключениями — не имелось в собственности океанских кораблей, поэтому торговля с внешним миром почти целиком зависела от норвежских купцов. Впоследствии влияние Норвегии лишь усилилось с ростом тамошних торговых городов, а в Исландии главной индустрией стало производство и экспорт домотканой шерстяной материи стандартизованного качества, известной как грубошерстное сукно (дисл. vaðmál).[74] И в стране, и за ее пределами такое сукно использовали не только для пошива одежды, но и для изготовления парусов (с этой целью шерсть пропитывали животным жиром, который придавал ей водоотталкивающие свойства).

С самого заселения сукно изготавливали вручную на примитивных вертикальных ткацких станках. В основном эту работу исполняли, не выходя из дому, женщины. Станки были обычно метр с небольшим в ширину — эта ширина определяла базовый размер рулонов ткани. Для шитья одежды (включая рукавицы) из сукна вырезались полотнища и сшивались. В эпоху викингов скандинавы еще не умели вязать, а до изобретения пуговиц оставалось еще несколько веков, поэтому широкие рукава, как это подробно описано в целом ряде саг, каждое утро подшивали у запястий.[75] Иные исландцы носили льняное белье, однако стоило оно дорого и чаще всего прибывало из-за границы.

В одежде исландские мужчины и женщины в основном следовали традициям континентальной Скандинавии. Мужчины носили длинные рубашки и брюки. Ткань, как правило, была одного из четырех естественных для овечьей шерсти цветов — коричневого, черного, серого или белого; наличие у человека одежды других цветов означало, что он богач и видный исландец, это были парадные одеяния, и люди щеголяли в них прежде всего на альтинге. Стили и виды одежды менялись с течением времени, но всю эпоху викингов исландские женщины носили в основном длинное платье, иногда в складку, на которое сверху (спереди и сзади) надевался длинный же фартук. Держался он с помощью застежек-пряжек, крепившихся к платью спереди, чуть ниже плеч. В исландских раскопах попадается множество таких характерных застежек — зачастую именно по ним находки и датируются эпохой викингов.

В Исландии не имелось месторождений серебра, поэтому пополнять привезенные первопоселенцами запасы драгоценного металла было весьма затруднительно. Конечно, время от времени путешественники и удачливые торговцы привозили новое серебро, но к началу XI века складывается ситуация, когда серебра в стране решительно не хватает. Поэтому с самых ранних времен исландцы использовали в качестве разменной монеты не только серебро, но и скот, сукно, молочные продукты. Самым успешным заменителем серебра как платежного средства стало именно сукно. В любой год определенный объем сукна определенного качества равнялся определенному же количеству серебра, хотя от года к году курс менялся.[76]

До выхода на мировую арену сушеной трески исландцы платили за импортные товары либо серебром, либо нетканой шерстью, сукном, шкурами и (реже) молочными продуктами. Не имея возобновляемого запаса металлических денег, исландцы, отправляясь за границу, брали с собой сукно или иные товары на продажу. Ни для кого не было секретом, что из продуктов питания исландцы мало что могут предложить на экспорт. Вывозились также сера и предметы роскоши вроде белых соколов (в основном в более поздние времена) и изделий из моржовой кости. Можно лишь гадать о доле таких товаров в общем исландском экспорте — впрочем, едва ли она была велика. Судя по письменным источникам, в стране главным образом процветало домашнее производство молочных продуктов и изделий из шерсти. Эти-то продукты и служили внутренней исландской валютой, с их помощью гасили долги и платили аренду.

Исландцы, несмотря на то что вели свое происхождение от норвежцев с их богатыми мореходными традициями, вскоре после иммиграции обнаружили, что у них нет возможности строить океанские корабли быстро и без лишних затрат. Этот фактор ограничивал рыболовный промысел и в целом выбор стратегий выживания. Наличие скота вскоре превратило поселенцев в общество привязанных к земле хуторян, окруженное со всех сторон богатым разнообразными ресурсами океаном, но не имеющее средств пересекать его или даже ходить по морю. В саге, если исландцу нужно отправиться в путешествие вдоль побережья, его транспорт, как правило, лошадь, а не лодка, несмотря на то что на лошади приходилось преодолевать куда большие расстояния. Весь остров был исчерчен лошадиными тропами, которые в совокупности представляли собой эффективную транспортную и коммуникационную систему. Дорог же, по которым могли бы передвигаться телеги, не было — построить их в горах было невозможно, об их существовании в долинах также ничего не известно.[77]

Из плавника исландцы строили небольшие лодки, которые позволяли ловить рыбу близ берегов; улов, впрочем, бывал значительный. На зиму рыбу, прежде всего треску, запасали, высушивая ее на ветру (об этом еще пойдет речь ниже). Для охоты на китов в открытом море исландские лодки — как, впрочем, лодки большинства скандинавов той эпохи, — не годились. Маловероятно также, чтобы исландцы умели загонять китов в заливы, с тем чтобы те выбрасывались на берег. Тем не менее им порой перепадало китовое мясо — туши выносило на берег море.

Развитие общества с неизбежностью стала определять конкуренция между потомками иммигрантов за скудные природные ресурсы острова. Поскольку популяция была оседлой, каждый землевладелец должен был иметь в собственности обширные территории для выпаса скота. Летом стада паслись на общинных землях (дисл. almenning[78]) в горах. Большинство ягнят и валухов (кастрированных баранов) выгоняли на самые высокогорные пастбища, а овец и коров держали на пастбищах пониже, где стояли небольшие дома с хлевом для дойки (дисл. sel). Постройки эти обычно принадлежали кому-то из землевладельцев; в них доили коров и овец и делали из молока сыр и масло.

Овцы, которых не доят, дают более качественную и более обильную шерсть, а на шерсти держалась вся исландская экономика. Из-за ее высокой ценности молочные продукты делали в основном из коровьего молока, и самый важный из них — так называемый скир (дисл. skyr), похожий на кефир продукт, богатый белком и хорошо хранящийся зимой. Сворачивали скир с помощью сычужка, содержащегося в оболочке телячьих желудков. Исландцы едят скир и до сих пор, он имеет консистенцию жирного йогурта. Его хранили в главной постройке на хуторе в больших, частично врытых в землю, холодных деревянных кадках с кислой сывороткой; скир пили, смешав его дополнительно с кислой сывороткой, — большую часть года молока в стране не было, поэтому скир оставался главным молочным продуктом. Коровы (в те времена они были меньше, чем сейчас) переживали зиму на сене, запасенном за лето на хуторе, и молоко у них появлялось лишь к весне.[79]

Уход за молочными коровами и получение молочных продуктов — дело весьма трудоемкое. Летом очень много времени уходило на дойку, изготовление скира и транспортировку его с гор на хутор. Производство шерсти и сукна, которыми платили за импорт, обеспечивалось трудом, вложенным в производство скира и заботу о скоте. Дойкой и изготовлением скира занимались женщины, мужчины же пасли скот, ремонтировали дерновые постройки, ловили рыбу, собирали доступную в дикой природе пищу и плавник, транспортировали скир с гор в долины.

Особенно яркую картину организации снабжения долинных хуторов дает «Сага о Греттире», вообще много внимания уделяющая еде. Так, в главе 28 есть показательная сценка, на примере которой мы видим, как темно было внутри дерновых домов, а также что скир перевозили не на телегах, а на вьючных лошадях. Сага же рассказывает нам, как Греттир Силач пытался сыграть шутку с Аудуном, таким же землевладельцем, как его отец Асмунд, да не очень-то вышло:

Общинные земли, особенно расположенные вдоль побережья, давали предприимчивым индивидуумам возможность добыть больше припасов, а также товаров на продажу. Однако покидать свою землю и округу и отправляться охотиться и собирать провизию на общинные земли, часто заброшенные и пустынные, означало подвергать себя опасности. «Конкуренция» там часто была весьма жаркой. Очень важным промыслом являлась охота на тюленей, но самым лакомым куском считались выброшенные на берег киты — ни один другой источник не обеспечивал столько жира и мяса сразу. «Сага о Греттире» рассказывает нам, что приключилось с Торгильсом сыном Мака, землевладельцем из Срединного фьорда (дисл. Miðfjǫrðr), что в северной четверти, когда на его добычу покусились два известных на всю Исландию безземельных негодяя, названые братья Торгейр сын Хавара и Тормод Скальд Чернобровой сын Берси. Эти два подонка, главные персонажи «Саги о названых братьях» (она же «Сага о побратимах», дисл. Fóstbrœ́ðra saga), нашли себе лодку и принялись досаждать жителям Берегов, что на востоке Западных фьордов. «Сага о Греттире» рассказывает о них потому, что дело против названых братьев ведет Асмунд Седовласый сын Торгрима, отец главного героя саги, Греттира Силача (Торгильс приходился Асмунду родичем). Согласно саге, успех Асмунда в тяжбе стал юридическим прецедентом — после него безземельные люди, в случае убийства ими землевладельца на общинных землях, не могли при прочих равных рассчитывать на защиту закона. В саге говорится так:

Как хранили мясо и жир найденного и разделанного на берегу кита? Об этом немного рассказывается в «Саге о Гудмунде Достойном» — там годи вознаграждает помогавших ему в долгом деле людей тем, что вскрывает «китовые ямы» (дисл. hvalgrafir), принадлежащие его брату, и раздает каждому по три меры китового мяса, которое те забирают домой. Мясо и жир в таких ямах подвергались естественной ферментации, благодаря чему могли храниться долгое время. Аналогичным образом и по сию пору в Исландии заготавливают и едят акул и скатов, ферментированных «в собственном соку», — процесс запускают аммиачные соединения, содержащиеся в моче.

В первые годы после заселения, пока стада овец и коров были немногочисленны, выживание хуторян во многом зависело от успеха в охоте на птиц и тюленей, в рыбной ловле и собирательстве. После того как поголовье достигло максимума, а это произошло к середине — концу X века, залогом выживания стало скотоводство, каковое включало и уход за полудикими лошадьми, которых забивали на мясо.[86] Животные, однако, представляли собой большую ценность, и свежее мясо исландцы, как правило, ели лишь осенью. Если судить по положению вещей в позднейшие времена, от забитой туши почти ничего не оставалось — использовали и заготавливали на зиму все, что только можно. Головы овец, бараньи яйца, вымя и желе из копыт — все это шло в запасы. Какую-то часть мяса коптили, в основном же его варили и хранили после этого в деревянных кадках с кислой сывороткой (дисл. súrr; ср. англ. sour «кислый»), служившей консервантом (бактерии в молоке перерабатывали молочный сахар в молочную кислоту). Разумеется, мясо, хранящееся в кислой сыворотке, само становится на вкус кислым, и даже в новое время исландцы считали, что если мясо недостаточно кислое, то есть его нельзя. По мере сведения лесов главным топливом становился сушеный помет скота — им отапливали дома, на нем же коптили мясо и рыбу.[87] Мясо из бочек с кислой сывороткой можно было есть без дальнейшей кулинарной обработки — преобладание подобных консервированных продуктов позволяло ощутимо экономить на топливе в зимнее время.

В Исландии почти не было соли, поэтому мясо и не засаливали, а делали из него колбаски в смеси с нутряным жиром[88], которые затем варили; точно так же поступали с печенью и кровью (из нее делали кровяную колбасу). Оболочкой для всего этого служили овечьи и коровьи кишки и желудки. Масло, сбитое на летних выгонах, хорошо хранилось в деревянных ящиках и небольших бочках, зимой его добавляли в любую еду. Поскольку, как сказано, соли у исландцев не было, незасоленное масло ферментировалось и делалось на вкус кислым — зато в таком состоянии оно не портилось в течение долгого времени.

Из практики позднейших времен мы также знаем, что при случае исландцы употребляли в пищу и съедобные лишайники типа исландского мха (дисл. fjallagrǫs, лат. Cetraria islandica). Другая важная пища — северная куропатка (англ. ptarmigan, лат. Lagopus alpinus, Lagopus mutus); птицу отличают покрытые перьями лапы, окрас — коричневый летом и белый зимой, она в изобилии водится в северных и приарктических регионах. Кроме того, в Исландии множество водоплавающих птиц, а целый ряд мигрирующих видов там останавливается, среди прочих — бесчисленные утки, гуси и лебеди. Например, едва ли не в любом уголке Исландии можно найти фьорд под названием Лебединый фьорд (дисл. Álptafjǫrðr), и в этих фьордах по сию пору гнездятся сотни диких лебедей.

Типичное исландское меню в известной мере зависело от региона. Люди, жившие на прибрежных хуторах, ели свежую рыбу, яйца морских птиц и самих птиц, например тупиков. Топонимы вроде «Моржовый мыс» (дисл. Rosmhvalanes) вкупе с моржовыми костями, найденными при раскопках, говорят о том, что в первые годы исландцы охотились и на моржей, но вскоре истребили их — слишком ценны были мясо, жир и моржовая кость. В долинах внутри страны и даже на не слишком удаленных от моря хуторах свежей рыбы, скорее всего, не видели, хотя тюленье мясо и яйца, вероятно, привозили и туда. На побережье Исландии много тюленей, в холодные зимы их то и дело прибивает на льдинах к острову. Тюлений жир был особенно важным продуктом — как и жир других морских млекопитающих, его использовали для жарки и даже ели вместо масла, а также пропитывали им кожаную одежду, чтобы придать ей водоотталкивающие свойства. Им же обрабатывали и лодки — для кораблей он не годился, а для небольших лодок вполне служил заменителем сосновой смолы, которой в Исландии не было. Делалось это так: сначала щели между досками плотно затыкали домотканым сукном, а затем сукно пропитывали горячим тюленьим жиром. В «Саге об Эйрике Рыжем» говорится, что лодки, обработанные этой «тюленьей смолой» (дисл. seltjara), служили дольше, так как их дерево не пользовалось успехом у морских древесных вредителей.

Тюлений и акулий жир считались, кроме того, лучшим топливом для масляных ламп. Делались лампы очень просто — брался камень, в нем выдалбливалось углубление, вот и лампа. Фитили мастерили из пушицы (исл. fífa, лат. Eriophorum), которая произрастает на исландских болотах. В конце лета соцветия становятся похожи на хлопок, исландцы издревле сравнивали их с длинными женскими светлыми волосами. Фитиль лежал на краю лампы, несгоревшее масло капало с него в другую лампу, побольше, в которую ставили первую. Когда нижняя лампа наполнялась, масло из нее переливали обратно в верхнюю.

В Исландии в изобилии водится форель разных видов, и для многих хуторов это был важный ресурс, особенно зимой, — форель можно ловить сетями подо льдом. Морская форель бывает очень большой, в наши дни рыбакам попадаются особи весом свыше 14,5 кг. Как и лосося (также чрезвычайно важный ресурс), форель можно коптить.[89] До долинных хуторов добиралась, кроме копченой, и сушеная рыба, обычно треска. Треска богата жиром и благодаря этому хорошо консервируется. Сушили ее на ветру, на специальных деревянных стойках; рыбину вскрывали и привязывали к деревянной палке (дисл. stokkr; ср. русское «шток»), отсюда ее английское название stockfish, буквально «палочная рыба». Соль для этой процедуры не нужна, поэтому сушка рыбы почти не требовала вложений, рыбаки обычно занимались ею сами. Исландия, северная Норвегия и Лофотенские острова — в числе очень немногих регионов мира, где треску можно сушить на ветру, несмотря на высокое содержание жира; возможно, это из-за холодных северных ветров с полюса, которые, на фоне мягкого морского климата, обеспечивают частые переходы через ноль. Там, где таких ветров нет — например, на юге Норвегии, — сушить треску на ветру бессмысленно.

Мы точно знаем, что к концу эпохи викингов, в XII веке, сушеная рыба стала одним из основных продуктов питания во всей Исландии, особенно во время постов, но о внутренней исландской торговле сушеной рыбой в период непосредственно после заселения нам известно совсем немного. Заполнить эту лакуну помогает археология, а точнее, археозоология; археозоологические данные с раскопок на хуторе Дворы Грани (исл. Granastaðir, середина X в.), расположенном вдали от моря, позволяют утверждать, что туда привозили рыбу с побережья и жители хутора ели ее наравне с мясом скота, в частности свининой и кониной.[90] Помогает нам и «Сага о Греттире» — в главе 42 мы находим окно в этот утраченный мир благодаря рассказу о путешествии брата Греттира, Атли, за провиантом. Впрочем, возможно, в деталях сага отражает скорее ситуацию XIII века — об этом можно судить по тому, куда именно Атли и его вьючные лошади направляются по делам:

Семь навьюченных лошадей сушеной рыбы — немалый груз. Было бы чрезвычайно интересно узнать, чем Атли за нее заплатил.

Заготовка сена на низинных лугах была жизненно необходима — без сена хуторянам нечем было кормить коров и овец в течение долгой зимы, а прокормить требовалось максимально возможное число голов. В стадах большинство составляли валухи, баранов обычно держали лишь несколько, на развод. Валухи вырастали огромные и жирные, по весне с них состригали сугробы шерсти, которая зимой позволяла им выжить в горах, — их не сгоняли вниз, а оставляли на воле искать самим себе пропитание. В позднейшие времена исландцы считали, что валухи, которым удалось пережить зиму, — очень умные животные; в самом деле, в лютый мороз они умеют зарываться в снег и так греться, выставляя наружу лишь ноздри. От этой способности животных перебиваться самостоятельно напрямую зависело выживание людей. Олав Стефенсен (исл. Ólafur Steffensen), губернатор Исландии с 1793 по 1803 год, заметил как-то, после окончания особенно жестокого голода, что овцы, самостоятельно пасущиеся на воле зимой, — не что иное, как «столп, на котором стоит наше сельское хозяйство».[93]

Сам факт, что скотоводство и владение обширными участками земли играли центральную роль в исландской жизни, показывает, насколько мало менялось положение вещей на острове с X по XIII век. На протяжении всего этого периода плодородной земли, которую можно было успешно возделывать, решительно не хватало на всех. В силу географического положения лето в Исландии короткое, холодное и часто влажное, из-за чего выращивание зерновых уподоблялось игре в рулетку. Мука и зерно вскоре стали предметом роскоши, импортным товаром, хотя на юге Исландии иные хуторяне все-таки выращивали кое-какие злаки, например ячмень, в ограниченных количествах. Внутренние регионы острова были по большей части непригодны для жилья из-за жестокости долгих зим, и население вынуждено было распределиться вдоль побережья и в редких защищенных от ветра долинах. В этих местах рост численности приводил к росту социальной напряженности из-за нехватки земли, и споры о правах собственности на те или иные участки стали главным содержанием общественной деятельности — прежде всего потому, что именно на этих участках производилось пропитание.

О числе исландцев времен народовластия (условно 930-1264 гг.) можно лишь гадать, несмотря на то что источники содержат кое-какие совершенно уникальные данные. Так, Ари Мудрый сын Торгильса, исландец XII века, написал в своей «Книге об исландцах» (дисл. Íslendingabók), что второй исландский епископ, Гицур сын Ислейва, провел в конце XI века перепись населения. Гицуру удалось установить, что в этот период, когда близился конец эпохи викингов, в стране было тридцать восемь «сотен» землевладельцев, обязанных платить так называемый тинговый налог (см. об этом подробнее гл. 14). Речь идет о главах хозяйств, владевших собственностью достаточно крупной, чтобы претендовать на полный объем прав в судах и на сходках. «Сотня», вероятно, была «длинная», то есть это слово означало, как обычно в исландских источниках тех времен, число 120 (десять дюжин); таким образом хуторян, способных вести самодостаточное хозяйство, было в конце XI века около 4560.

Столь большое число свободных землевладельцев говорит о том, какое серьезное социальное выравнивание произошло в Исландии за два века с эпохи заселения. Оно же демонстрирует, сколь важную политическую роль играл этот класс земельных собственников, которые — источники совершенно единодушны в этом плане — умели сами позаботиться о своих правах и интересах. Все известные оценки общего населения Исландии так или иначе опираются на означенное свидетельство Ари о переписи Гицура. Считая, что в среднем на исландском хуторе жило от 10 до 20 человек — сюда входят как хозяин, так и члены его семьи и другие домочадцы, — мы получаем цифры от 45 до 90 тысяч. Судя по всему, 90 тысяч — завышенная оценка: довольно точно известно, что в XVII веке в Исландии жило около 55 тысяч человек.[94] В эпоху народовластия земля в Исландии была плодороднее, а луга были меньше затронуты эрозией, чем в XVII веке; исходя из этого можно предполагать, что и население было несколько многочисленнее, отсюда оценки в 60–70 тысяч человек.[95]

В первые века после заселения страна процветала, если все шло хорошо, но если год был неурожайный, то держись! Саги полны рассказов о таких временах, благодаря чему мы в подробностях знаем, какие именно напасти угрожали исландцам в «плохие года». Поскольку напасти случались регулярно, те исландцы, кто доживал до старости, проходили за свою жизнь через несколько таких трудных периодов. Природные ограничения Исландии во многом определили социальное развитие ее общества. Косвенные данные источников позволяют утверждать, что к концу X века нагрузка на природные ресурсы из-за численности населения опасно приблизилась к критической отметке. В XIII веке чрезмерная нагрузка на ресурсы очевидна, о чем можно судить по росту числа арендуемых (а не принадлежащих живущей там семье) хуторов и возникновению рыболовецких артелей как альтернативного способа выживания.

Последствия воздействия человека на экологию острова стали заметны вскоре после заселения. Уже в начале X века эрозия почвы и интенсивный выпас скота резко снизили плодородность лугов, из-за чего ценность (и стоимость) хороших низинных земель значительно возросла. Исландия все же — большой остров, и в самые первые годы его биомассы, вероятно, хватало, чтобы прокормить стада.[96] Проблемы из-за чрезмерного выпаса скота были связаны не столько с недостатком пастбищ — их-то вполне хватало, — а с тем, как именно их использовали. Животных отправляли на хрупкие альпийские луга ранним летом, и получалось, что скот выходил есть траву в тот самый период, когда она еще не успела ожить после суровой зимы, а почву поэтому было легче всего повредить, такая она была тонкая. Последствия раннего выпаса скота были катастрофическими — он-то как раз и привел к сокращению луговых площадей. Эрозия на высокогорье и затем на возвышенностях, запущенная в результате такой практики и помноженная на ограниченную площадь лугов в низинах, сделала Исландию разительно непохожей на большинство современных ей европейских стран. На континенте экология была в целом менее хрупкой, и расчистка лесов и осушение болот не уничтожали старые, а создавали новые земли, куда могло мигрировать растущее население.

Надежных данных касательно исландского климата в Средневековье мало, но имеющиеся свидетельства позволяют предположить, что примерно с 870 по 1170 год климат в Северной Атлантике был необычно мягкий.[97] В течение этого периода, так называемого Малого климатического оптимума, средние температуры были на градус выше, чем нынешние средние +4 °C. Можно сказать, что норвежцы выбрали идеальное время для морской миграции в Исландию, так как в этот период, помимо прочего, в море встречалось куда меньше плавучего льда и айсбергов, несущих смертельную опасность для мореплавателей. Однако к середине — концу XII века теплый период, современный эпохе заселения, сменился устойчивой тенденцией к похолоданию, одним из последствий которого стало более частое появление у северных берегов Исландии плавучих льдин. Сам по себе климат, однако, не слишком испортился, и периоды относительного потепления еще случались. Один из них пришелся на самый конец эпохи народовластия и длился примерно с 1200 по 1260 год — время, которое принято называть эпохой Стурлунгов.

Рис. 6. Последствия эрозии

Эрозия радикально изменила внешний облик Исландии. Ландшафт IX века разительно отличался от современного (и даже от ландшафта XII в.): с тех пор исчезли практически все леса и кустарники, а площадь лугов сократилась более чем наполовину. Источник: Исландское управление геодезии и картографии (Landmælingar Íslands).

[Рис. 7 и 8.] Эрозия в горах, возвышенностях и низинах с 870 г. до середины XIV в.

На диаграммах показаны этапы эрозии в районе Островной горы (дисл. Eyjafjǫll, последнее извержение в 2010 г.), что на юге Исландии. Состояние почвы датируется по слоям пепла от известных извержений (жирные черные линии на диаграммах). Первый слой — пепел эпохи заселения (871 г. н. э. ±2 г.), ниже этого слоя свидетельств обитания человека на острове не обнаружено. В самом начале эпохи заселения горные районы, располагавшиеся выше границы произрастания деревьев, были в основном покрыты почвой — тонким, однако вполне плодородным ее слоем, иначе говоря, там находились альпийские луга. Возвышенности давали приют зарослям кустарников и лесам из карликовых деревьев. В низинах росли настоящие, большие деревья, прежде всего береза.

Выпас скота не замедлил сказаться на состоянии хрупкой приполярной экосистемы, так что к 920 г. н. э. почва альпийских лугов была в значительной мере тронута эрозией. В зависимости от природных условий, эрозия влияла на разные регионы по-разному. В некоторых местах толщина почвы даже увеличилась благодаря ветру, переносившему почву из других мест (так называемая эоловая почва), а также благодаря аналогичному влиянию воды (область А на диаграммах); те же процессы увеличивали толщину почвы на возвышенностях на месте бывших кустарников (область В на диаграммах) и в низинах, где исконные леса вырубались и выжигались поселенцами для обустройства пастбищ (область С).

К середине XIV века в горах почти не осталось почвы, и на месте альпийских лугов воцарилась пустыня (область D), в то время как на возвышенностях толщина слоя почвы значительно увеличилась (область Е). К этому же времени в низинах был уничтожен практически весь исконный березовый лес, и эрозии начала подвергаться уже почва низин (область F); этот процесс продолжается по сию пору. Волнистая линия, обозначающая верхний слой почвы на 1341 г., отражает характерную неровность исландских лугов. Грунтовые воды регулярно замерзают и приподнимают тонкий слой почвы, из-за чего исландские луга сплошь состоят из таких маленьких бугорков. Диаграммы воспроизводятся с любезного согласия Эндрю Дугмора и Яна Симпсона.

Начало многовекового похолодания не могло не сказаться на исландской «экономике выживания»; прежде всего была затронута плодородность земель, особенно тех, что повыше в горах. Предсказывать, какой объем сена удастся запасти, в условиях медленно ухудшающегося или, во всяком случае, нестабильного климата стало куда сложнее. Эти изменения, несомненно, лишь подогрели конкуренцию в обществе частных собственников, и без того на этой самой конкуренции построенном. Влияние климатических изменений при желании можно проследить даже в политической нестабильности, какая возникла в Исландии ближе к концу эпохи народовластия, в XIII веке.

Начиная с X века в Исландии периодически наступал голод. Исландия — едва ли не классический пример страны с «экономикой неурожаев», когда все хорошо лишь в том случае, если не стряслось ничего плохого.[98] Нестабильность климата играла тут самую серьезную роль. В иные годы погода бывала великолепной — после хорошего лета и осени богатые зеленые долины и сочные луга позволяли сделать огромные запасы сена. Если же с субарктической погодой не везло, все шло с точностью до наоборот. Особенно плохие времена наступали, когда выпадало несколько холодных и дождливых лет подряд. Еще хуже становилось, когда у северных берегов появлялся лед, в силу чего температура падала еще ниже. Подобные флуктуации климата были краткосрочными, и если вызывали известное падение численности населения, то не сразу, а через несколько лет после серии плохих урожаев.

Если лето выдавалось холодное и дождливое, ни собрать, ни высушить сено было невозможно, а значит, у хозяев не хватало корма для скота на зиму. В такой ситуации землевладельцы первым делом обращались за помощью к особой местной общинной организации, так называемому хреппу (дисл. hreppr), о котором мы подробно поговорим в главе 7. Хреппы через своих представителей контролировали летние выпасы, организовывали общинный труд и в известной мере служили местными страховщиками. Они позволяли снизить риски, однако если проблемы затрагивали регион в целом, ресурсы хреппов быстро истощались. В такой ситуации у хозяев не оставалось иного выбора, кроме массового забоя скота; в результате в округе появлялось очень много мяса, колбасы и съедобного жира, так что жители, как ни странно, тучнели — меню в первую зиму после плохого лета оказывалось куда изобильнее, чем обычно. Но второе плохое лето подряд означало настоящую катастрофу, и хозяева уже лезли из кожи вон, лишь бы прокормить за зиму возможно большее число оставшихся голов скота. Если добавить сюда болезни скота, недостаток кормов и избыток голодных домочадцев, станет ясно, как непросто было делать запасы и тратить их по минимуму, чтобы дотянуть до следующего лета.

Под угрозой голода и мора население обращалось к дополнительным ресурсам, которые, вероятно, не так страдали от переменчивости климата. Начинали есть «неприкосновенный запас» — то есть пищу, которую в обычные годы не трогали, например съедобные лишайники, активнее занимались охотой и собирательством: куда больше обычного ловили рыбу (чаще выходили в море, а на доступных в Исландии лодках это было весьма небезопасное предприятие), охотились на тюленей, собирали съедобные водоросли (дисл. sǫl) в пищу людям[99] и на корм скоту и искали прочий провиант на общинных землях. Почти всегда популяция довольно быстро восстанавливалась. В живых оставалось достаточно молодых женщин детородного возраста, и детей после голодных лет, как правило, рождалось много.

Однако, каким бы крепким ни был народ Исландии в целом, плохие времена отрицательно сказывались на поведении индивидуумов. Судя по сагам, хуторяне делались куда раздражительнее обычного. Сплошь и рядом в сагах встречаются пассажи, подобные следующему, из гл. 5 «Саги о сыновьях Дроплауг»[100] (дисл. Droplaugarsona saga): «А как прошла зима, погода стала хуже некуда, и много скота погибло. Много скота потерял и Торгейр, хозяин со Дворов Хравнкеля». Впрочем, в этом случае виной была не только погода — Торгейр вскоре выяснил, что восемнадцать его овец прибрал к рукам один из соседей.[101] Аналогичным образом следующий эпизод из гл. 4 «Саги о Курином Торире»[102] (дисл. Hœ́nsa-Þóris saga) предшествует описанию распри за сено: «В то лето урожай травы выдался скудный и вдобавок плохой, оттого что она совсем не сохла, и поэтому людям почти совсем не удалось запасти сена». Подобные истории ясно показывают, что если выдавалось несколько плохих лет подряд, то лишь самые богатые хозяева могли рассчитывать, что запасут нужное количество провианта на зиму.

В числе угрожающих исландцам напастей следует назвать не только относительно частые неурожаи, но и относительно нечастые, зато мощные вулканические извержения, естественные на геологически молодом острове. На исландские вулканы приходится ни много ни мало треть общего объема лавы из всех извержений на планете с 1500 года до настоящего времени. Вулканическая деятельность с эпохи заселения до 1500 года была примерно такой же интенсивности, и слои пепла, лежащие в толще почвы по всему острову, свидетельствуют о регулярных извержениях в этот период. Каждые десять с чем-то лет в какой-нибудь части острова обязательно случалось извержение, впрочем, между повторными извержениями в одних и тех же местах, как правило, проходило много лет — успевали смениться два, а то и три-четыре поколения. При подобной частоте извержений — высокой с точки зрения геологии, но очень низкой с человеческой точки зрения — как-либо готовиться к этим катастрофам не имело ни малейшего практического смысла.

Хороших описаний извержений самого раннего периода у нас нет. Лучшее — описание крупного извержения, потрясшего в 1362 году юго-восток Исландии, из «Анналов епископства в Лачужном холме». Извергался один из вулканов, накрытых сверху гигантским Озерным ледником; в результате несколько десятков хуторов, расположенных на побережье непосредственно к югу от ледника, были попросту стерты с лица земли; очень серьезно пострадали и другие регионы по всей стране, особенно на юге. Огонь и пепел несли смерть и разрушения:

Из-под земли пошел огонь в трех местах на юге страны, и так продолжалось от Дней перехода [конец мая. — Дж. Б.] до самой осени, и вот какие страшные вещи случились: опустошена вся Малая округа[103], большая часть Рогатого фьорда и Лагуна[104], так что все те места превратились в пустыню протяженностью в пять дневных переходов[105], а вдобавок весь целиком Ледник Шишковатой горы[106] взял да и сполз в море и навалил туда камней, глины и земли, и где была вода глубиной в 30 саженей, там теперь песчаная равнина. Сгинули также без следа два прихода, Капище и Ржавый ручей. Песок [т. е. вулканический пепел. — Дж. Б.] засыпал равнины, так что людям доставало до колена, а ветер надувал из него сугробы, да такие, что за ними едва виднелись дома. А потом пепел стало сносить на север, и насыпало столько, что скот и люди оставляли следы, а потом еще в Западных фьордах видели такое: небывалое количество пемзы в море, так что корабли едва могли проплыть сквозь нее.[107]

В зависимости от направления ветра при извержении пепел и камни могли засыпать луга, находящиеся очень далеко от эпицентра. В такой ситуации скот не мог больше там пастись — слишком болезненно для зубов и слизистой оболочки рта животных. Как обычно, от следовавших за подобными событиями неурожая и голода в первую очередь страдали бедняки, арендаторы, безземельные работники и мелкие землевладельцы.

Не так-то просто дать определение государственному устройству Исландии эпохи викингов. Историки обычно пользуются термином «народовластие», полезным в силу своей неточности. Ряд подходов, разработанных в рамках антропологии, позволяет уточнить значение термина «народовластие» для Исландии и понять, что у исландского общества общего с другими, относящимися к традиционным типам, и в чем его отличие от них; эти подходы, однако, редко использовались учеными.[108] С самого начала, впрочем, нужно сознавать, что стандартные эволюционные категории плохо описывают это общество, составленное из викингов-эмигрантов. Поэтому в настоящей книге я использую именно нечеткий термин «народовластие», рассматривая особенности исландского общества как антрополог.

«Народовластие» в применении к государственному устройству Исландии эпохи викингов означает независимое общество, гибко организованное и находящееся на некоей догосударственной стадии развития, но обладающее при этом известными элементами государственности, в частности осознающее самое себя именно как «государство». Это очень верное описание исландской ситуации той эпохи. Говоря коротко, «народовластие» означает в данном случае две вещи: Исландия была независима от других стран, а сами исландцы осознавали себя частью единого общества с единым устройством.

Исландцы основали общество без главы, общество, которое во многом отлично обходилось без государства — в том смысле, что в Исландии эпохи заселения лидеры общества, годи, не обладали практически никакой исполнительной властью и не правили территориями. Нельзя, однако, сказать, что государства в Исландии вовсе не было, — напротив, в стране имелись вполне определенные атрибуты государственности, а именно национальное законодательное собрание лёгретта (дисл. lǫgrétta, букв, «законоправильня») и прозрачная судебная система, охватывающая всю страну. Социальная стратификация хотя и существовала, была ограниченна — на острове не имелось ни королей, ни даже местных царьков или вождей. Землевладельцы, конечно, отличались друг от друга богатством и известностью; существовала и большая разница между ними и людьми, землей не владеющими, а также между свободными людьми и рабами. Несмотря на отсутствие системы исполнительной власти и ее главы, в Исландии мы несомненно видим некую эмбриональную стадию развития государства. Но как объяснить столь странный набор качеств? Ответ заключается в том, что исландское общество, как мы его знаем, сформировалось в результате весьма специфических и сложных эволюционных изменений. Исследователи, как правило, проходят мимо этого обстоятельства, однако здесь-то и кроется ключ к пониманию средневековых исландских общества и культуры.

Эта уникальная смесь государственных и догосударственных черт возникла потому, что в Исландии действовали две противоположные тенденции. С одной стороны, иммигранты привезли с собой норвежскую традицию и норвежский набор понятий о государстве. С другой стороны, классовые ценности иммигрантов не позволяли зародиться институту исполнительной власти. Оказавшись на гигантском, но изолированном от соседей — и поэтому защищенном от внешней агрессии — острове, иммигранты воспользовались возможностью отказаться от властной иерархии и налогообложения, которые их современники на континенте, носители той же культуры позднего железного века, вынуждены были ввести для защиты от внешних врагов. В результате этого отказа исландское общество упростилось и сделало пару шагов назад по лестнице социальной эволюции.

Именно тот факт, что в Исландии эпохи заселения колесо эволюции во многом крутилось в обратную сторону, определяет ее специфику — что не мешает ему и по сию пору ускользать от внимания специалистов. Исландское общество — вовсе не результат прогрессивной эволюции от простого к сложному. Наоборот, с первых же лет своего существования оно двигалось от более сложного устройства к более простому, деволюционируя и избавляясь от целого сословия — викингской аристократии. Первопоселенцы ставили себе вполне четкие, но очень ограниченные законодательные цели. Сосредоточившись на правах свободных землевладельцев, они изменили социальное устройство, упростив его по сравнению с норвежским, где были и конунги, и аристократы, и региональные военные вожди, и законодательно определенные понятия о людях лично свободных и лично несвободных. Отражая желания и интересы землевладельцев, исландские государственные институты организовались таким образом, что целый ряд социальных ролей, исполнявшихся на континенте элитой и военными вождями, оказался не нужен и исчез. Избежав создания самовоспроизводящихся структур исполнительной власти, землевладельцы вручили последнюю самим себе как классу и тем самым лишили потенциальную элиту возможности заполучить монополию на легитимное насилие. Лидеры в обществе не могли играть иную роль, нежели роль «уважаемых людей», чье влияние часто ограничено незначительной территорией и чья «власть», таким образом, лишь временна.

Сложившийся в Исландии социальный порядок, его странная смесь свойств отражает именно эту начальную деволюцию. Порядок этот необычен — в нем тенденция ко всеобщему равенству и отсутствие государственной машины сочетаются с наличием некоей социальной иерархии, в нем просматриваются черты одновременно ранговых и стратифицированных обществ. Исландия, конечно, не была демократией в современном смысле слова, но там действовали мощные протодемократические тенденции. Столь богатая картина делает Исландию эпохи викингов идеальным полигоном для проверки различных теорий социальных и культурных изменений. Исландцы эпохи народовластия последовательно, на протяжении веков избирали — и вводили в действие силой закона — такие виды государственного устройства, которые исключали возможность возникновения подлинной исполнительной власти. В этом смысле траектории развития общества и государства в Исландии разительно не совпадали с аналогичным траекториями, наблюдаемыми в континентальной Скандинавии.

На континенте конунги расширяли свою власть именно за счет традиционных прав свободных землевладельцев, и исландцам это было хорошо известно. Не стоит, вероятно, утверждать, что первопоселенцы и их потомки в точности знали, чего хотят, — но зато эти люди очень четко понимали, чего они не хотят; источники не позволяют усомниться в этом. Прежде всего исландцы как общество выступали против свойственной государственной машине централизации, во всех ее видах. Эта позиция вызывала к жизни ряд социальных и организационных экспериментов, о которых подробно рассказано в сагах и законах. С точки зрения социологии и антропологии Исландия дает идеальный пример такого способа формирования государства, в котором изначально заложены механизмы его самоограничения.

Исландское общество во многом сходно с так называемыми ранговыми обществами, где существует множество самодостаточных индивидуумов, в нашем случае землевладельцев, социальные различия между которыми часто совершенно формальны и поэтому весьма ограниченны. В таких обществах лидирующие позиции занимают «уважаемые» или «большие люди». Исландских лидеров можно считать таковыми, хотя сравнение, как обычно, неточное. Одно из важных отличий заключается в том, что исландское общество обеспечивало преемственность власти и «уважения», чего, как правило, не наблюдается в случае «больших людей» обычных ранговых обществ. Годи вели себя как «большие люди», но точнее будет сказать, что они — скандинавские вожди местного значения. Как и в ранговых обществах, иные годи и землевладельцы оказывались богаче и могущественнее прочих; от них зависели арендаторы, обрабатывавшие часть земли хозяина в обмен на право жить на ней, затем безземельные свободные люди и рабы. Впрочем, в течение XI века рабство исчезло.

В ранговых обществах люди, обладающие политическим влиянием, конкурируют друг с другом за последователей — на публике это выражается в погоне за престижем, честью и иногда богатством. В Исландии эпохи народовластия годи соревновались за поддержку простых землевладельцев, бондов, которые делались их тинговыми (дисл. þingmenn). К годи и другим важным землевладельцам обращались за помощью в тяжбах и распрях; делали это как люди попроще, так и другие годи, и такое участие предполагало некоторое вознаграждение. Порой выступать на чьей-то стороне и пытаться добиться решения тяжбы было опасно — призванный на помощь годи рисковал проиграть или даже погибнуть. Поэтому годи, рискуя богатством, честью и зачастую собственной жизнью, изыскивали возможности извлечь экономическую выгоду из своего положения полных или частичных владельцев годордов. С этой деятельностью связан и вопрос о легитимном насилии, о чем будет речь позднее.

Одна из ролей годи заключалась в облегчении перераспределения богатств. Участвуя в разрешении тяжб и споров, годи одновременно выступали сторонами в переделе и передаче собственности, в частности земли. Важные люди в округе приглашали других годи и людей попроще к себе в гости, давали им взаймы, помогали арендаторам и нуждающимся землевладельцам. Годи и другие важные люди также принимали активное участие в «экономике престижа», то есть обмене дорогими подарками, благодаря которым упрочивались политические и родственные связи. Позднее предметы такого рода привозили в Исландию норвежские купцы, но до конца XI века исландцы и сами отправлялись за ними через океан на собственных кораблях. На континенте они меняли шерстяное домотканое сукно и другие изделия на дорогие товары, полагающиеся лицам высокого социального статуса, — оружие, шпалеры, крашеную льняную одежду, инструменты, муку, воск, чаши из стеатита, ювелирные изделия, ячмень и хмель для изготовления пива, а также строительный лес.

Исландские «большие люди» регулярно закатывали пиры, на которых демонстрировали гостям свои богатство и щедрость, провожая их дорогими подарками.[109] Такие пиры, включая свадьбы и тризны, планировались заранее и назначались на самое изобильное время года, чаще всего на осень, с тем чтобы расходы не слишком сказались на благосостоянии хутора. На примере «Саги о людях из долины Лососьей реки» мы видим, какое значение придавалось тщательному планированию пиров «на публику» и какую большую честь стяжал устроитель пира. Вот как в главе 7 саги рассказывается о приготовлениях первопоселенки, главы рода Ауд Многомудрой, к свадьбе ее любимого внука, Олава Фейлана:

Несмотря на прозрачную связь между богатством и влиянием, источники не дают ни малейшей возможности утверждать, что благосостояние видных исландцев эпохи викингов добывалось путем обложения налогами или данью людей попроще. Рабский труд, труд безземельных работников и арендаторов, а также сдача в аренду земли и скота — все эти источники богатства были доступны любому сколько-нибудь имущему исландцу. Многие обычные свободные землевладельцы ничуть не уступали богатством годи и приглашались людьми попроще выступать от их имени в тяжбах. Впрочем, со временем ситуация сложилась так, что именно годи стали наиболее квалифицированными лицами для исполнения роли публичного защитника. Активное участие в ведении распрей и улаживании конфликтов обеспечивало им немалые материальные выгоды.

С X по XII век социальные границы в Исландии были весьма нечеткими и жестких классовых барьеров не существовало. Если обычный землевладелец обладал достаточной смелостью и боевитостью, он мог стать годи, так как положение в обществе в ту эпоху определялось исключительно законом, экономическими возможностями и способностью договариваться. Внешние атрибуты высокого социального ранга в Исландии эпохи викингов были столь немногочисленны, что порой по саге сложно понять, владел ли тот или иной важный исландец годордом либо его частью или же нет. В конце XII — начале XIII века, по завершении эпохи викингов, ситуация начала меняться, и источники позволяют говорить о возникновении тенденции к ригидизации социальных барьеров и даже о появлении зачатков государства как такового. Важную роль стала играть церковь, а из среды самых богатых годи выделились группы особенно сильных вождей, так называемых «больших годи» или «больших хёвдингов» (дисл. stórgoðar, stórhǫfðingjar), о которых пойдет речь в гл. 19 настоящей книги. Но даже в этот позднейший период само по себе высокое социальное положение лица не предоставляло ему эксклюзивного доступа к стратегическим ресурсам, а низкое, наоборот, никоим образом таковой доступ не ограничивало; социальная стратификация Исландии конца эпохи народовластия близко не напоминала аналогичную континентальную структуру с ее жесткими барьерами, с ее конунгами, ярлами и местными военачальниками, которые давным-давно сосредоточили в своих руках полноту исполнительной власти.

В исландском же обществе возникновение у того или иного годи возможности установить контроль над значительной территорией рассматривалось как угроза — ибо это означало перспективу локальной централизации политической власти, когда годи получил бы шанс «править по-настоящему». Для устранения подобной опасности в исландском обществе действовала система сдержек и противовесов, ставившая пределы расширению личной власти и влияния каждого годи в отдельности. Эта система успешно хранила страну с заселения и до самого конца XII века, а некоторые регионы ее — и в начале XIII в. Как мы увидим на примере распри двух годи, Арнкеля и Снорри, в «Саге о людях с Песчаного берега», о которой будет разговор в главе 6, землевладельцы публично передавали своему годи право действовать от их имени, и если годи не мог добиться для них желаемого исхода, публично же забирали у него это право и передавали другому годи. Так происходило в течение почти всей эпохи исландского народовластия.

Исландское иммигрантское общество эпохи викингов представляло собой необычную смесь. С континента иммигранты вывезли богатую скандинавскую культуру, которая, однако, привившись на земле Исландии, оказалась принуждена существовать в условиях, где, в силу ограниченности и скудости ресурсов, могла функционировать лишь очень простая экономика. Столь странная комбинация сложности на одном уровне и крайней простоты на другом ставила ученых в тупик. Исследователи нередко называют исландский социум эпохи народовластия «примитивным», и в чем-то они правы — у него и впрямь много общего с классическими «примитивными» обществами (хотя термин «простой» все равно лучше термина «примитивный»). К «примитивным» чертам исландского общества можно отнести следующие; устная культура, фактическое доминирование натурального хозяйства, преобладание семейного контроля над ресурсами, монопольная роль распри как главного средства решения споров, отсутствие городов и даже деревень. Несмотря на это, термин «примитивное» крайне неадекватно описывает исландское общество эпохи народовластия, так как в действительности оно отличалось весьма сложным устройством.[110]

Само положение Исландии как одного из крупнейших северных обществ эпохи викингов, сам ее статус ветви скандинавской культуры той эпохи — культуры, обладавшей комплексом технологий, которые позволяли ее носителям ежегодно пересекать Северную Атлантику туда и обратно по многу раз, — исключает возможность называть ее общество «примитивным». Скандинавы вообще и исландцы в частности обладали обширными познаниями в современной им географии и мировой политике. Уровень развития управленческих навыков позволял им создавать и удерживать крупные торговые города и даже мощные, хотя и небольшие, государства в самых разных уголках Европы. В эпоху заселения Исландии скандинавы основали торговые города в Ирландии и завоевали север Англии, введя там свои законы, а затем захватили остров и целиком. Викинги основали скандинавское государство на территории, отобранной ими у Франкской империи, стали князьями на Руси, королями на Сицилии, торговали с Багдадским халифатом и Византией.

Карта 6. Викингские маршруты для плавания в Исландию, Гренландию и Америку

Навигация в Северной Атлантике в эпоху викингов осуществлялась с помощью простых астрономических наблюдений и знаний о том, какие земли должны попасться на пути, откуда их можно увидеть и какие у них отличительные особенности. При хорошей погоде держать курс с востока на запад (т. е. плыть вдоль параллели) было несложно — нужно лишь отмечать высоту солнца над горизонтом в полдень; вполне возможно, викинги пользовались примитивным солнечным компасом. Ночью же плыли по звездам. Затемненные участки карты вокруг островов и материков обозначают области моря, откуда в хорошую погоду было видно их побережье.

Из Норвегии моряки отправлялись прямо на запад, попадая сначала на Шетландские, а затем на Фарерские острова. На этом этапе время, проведенное в открытом море, оставалось относительно недолгим; в ходе дальнейших морских переходов периоды времени, когда земли с корабля было не видно, значительно увеличивались. Когда моряки подходили ближе к Исландии и Гренландии, им помогали в навигации наблюдения за птицами, морскими животными, цветом воды, формой облаков — у каждого острова имелись характерные особенности в этом плане; также на наличие земли неподалеку указывали характерные зарницы: гигантские ледники хорошо отражают свет. «Книга о взятии земли» (в редакции «Книги Хаука», гл. 2) дает моряку следующие наставления: «С острова Хернар в Норвегии[111] нужно плыть прямо на запад к Повороту, что в Гренландии[112], и тогда проплывешь к северу от Шетландских островов, правда, их видно с моря только в очень хорошую погоду, а потом к югу от Фарерских островов на таком расстоянии, что горы едва заметны на горизонте [дисл. букв, „горы наполовину закрыты морем“], а потом и к югу от Исландии на таком расстоянии, что вокруг корабля летают те же птицы и плавают те же киты, каких обычно видят в Исландии». Попав в Гренландию, опытный капитан и хорошая команда могли без большого труда достичь Северной Америки.

Морской переход по направлению восток — запад был для викингов делом обычным и тем не менее далеко не безопасным. Низкая облачность и туманы мешали капитанам держать курс, а в открытом море кораблю угрожали штормы и айсберги. «Книга о взятии земли» (гл. 90 в редакции «Книги Стурлы», гл. 87 в редакции «Книги Хаука») сообщает, что из двадцати пяти кораблей, отправившихся в 984 (или 985) году заселять Гренландию, до места добрались лишь четырнадцать. Чем ближе к берегу, тем серьезнее риск кораблекрушения; так, в «Саге о христианстве» (гл. 18) рассказывается, как в 1118 году в районе Островной горы на юге Исландии выбросило на берег крупный торговый корабль о 27 скамьях для гребцов (для сравнения самый большой известный по сагам корабль, «Большой Змей» конунга Олава сына Трюггви, был о 34 скамьях): его «подкинуло вверх и завертело в воздухе, и так он упал на землю».

Культура континентальной Скандинавии легла в основу культуры Исландии. Их социальные коды и общественные ценности — одни и те же; можно утверждать, что исландцы в полном объеме унаследовали социальные богатства, добытые веками общественной эволюции в Северной Европе. Это наследие позволило им установить на острове сложный конституционный порядок, а затем и дополнительно его усложнить, введя изощренную систему законов, контрактного права, права частной собственности и гражданского права. Одновременно исландцы создали уникальную в мировой истории литературу. Простой или примитивной можно называть лишь исландскую экономику той эпохи. В большом скандинавском мире международная торговля процветала, но Исландия находилась на самой его окраине, основой выживания там служили скотоводство и собирательство, и в силу этих обстоятельств экономика страны принуждена была сделаться самодостаточной.

Сравнивая общество Исландии с другими обществами той эпохи, следует принимать во внимание и иные факторы. Так, например, в отличие от Ирландии с ее богатой историей родов и вождей, уходящей корнями в бронзовый век, в средневековой Исландии не было кланов, а власть «больших людей» не основывалась на контроле либо владении большими территориями. Но что же в таком случае есть исландское общество? Коротко говоря, это общество, развитие и особенности которого были заданы сочетанием общескандинавского наследия и иммигрантского опыта в новой стране. Отбросив значительную часть военных и политических структур, самой историей выпестованных в континентальной Скандинавии к эпохе викингов, исландские первопоселенцы и их потомки построили особое общество со свойствами, которые редко могли сочетаться в обществах других стран Европы, — и тем более в течение сколько-нибудь длительного времени. С X века у исландцев имелось рудиментарное государство, способное заявить окружающему миру о своей независимости; внутри страны, напротив, исполнительная власть находилась в руках частных лиц, фактически всех граждан одновременно, и поэтому во внутренних делах исландцы смогли ограничиться лишь намеками на государственные институты. Внутренняя целостность общества обеспечивалась ведущей ролью горизонтальных социальных связей, каковые лишь усиливались благодаря тому, что все землевладельцы были согласны в следующем: любые вопросы должны решаться не насилием, осуществляемым «большими людьми» или от их имени, но исключительно путем достижения консенсуса.

В антропологии давно утвердилось понятие «культурного фокуса», каковой есть тенденция любого общества к особой сложности и изощренности одних аспектов и институтов[113] на фоне относительной простоты других. Когда общество фокусируется, сосредоточивает усилия на развитии какого-то одного аспекта своей культуры, этот аспект становится очагом инноваций, так как именно он, а не другие, находится в центре внимания. Культурный фокус Исландии — закон и право, и потому общество держало хаос в узде не с помощью мечей, а с помощью правовых решений, согласие относительно которых достигалось путем внесудебных договоров между сторонами и прений в судах.

Исландские законы основывались на традиции и обычаях, которые проявили большую гибкость и отлично адаптировались к новым явлениям. Закон и право служили моделями концептуализации жизни за пределами семьи — при этом, что необычно, другие модели практически не использовались. Закон и право определяли, как достичь успеха в посредничестве между сторонами и решить тяжбу ко всеобщему согласию, а равно играли роль общественного фундамента, были тем неизменным и прочным, тем незыблемым, что не меняется веками. Эта стабилизирующая роль закона и права с особой яркостью проявлялась во времена кризисов и разногласий, ведь к юридическим процедурам прибегали даже при решении сугубо частных споров. Благодаря этому общество в целом имело эффективный инструмент нейтрализации даже самых разрушительных внешних и внутренних сил. Лучший пример тому — обращение страны в христианство в 1000 году, о чем пойдет речь в главе 16. Потенциально крайне взрывоопасная ситуация была обращена исландцами в обычную тяжбу между двумя сторонами (приверженцами старой и новой веры), для решения которой отлично подходили общепринятые и всеми уважаемые юридические процедуры; эта тяжба и была благополучно разрешена на альтинге путем переговоров и взаимных уступок.

Власть в Исландии эпохи народовластия являлась своего рода товаром и продавалась и покупалась на своего рода рынке, где, как на любом рынке, ключевую роль играли спрос и предложение. Кандидаты на позиции лидеров, «власть имущих», соревновались за поддержку землевладельцев, без которой они не могли стать годи, — а статус годи позволял сосредоточить в своих руках богатство и власть, поскольку успех в юридических процедурах обеспечивался именно этой привилегированной позицией в обществе. При наличии выдающихся индивидуальных способностей тот, кто делался годи, мог достичь весьма впечатляющих успехов, а тот, кто заключал с ним союз и поддерживал его, мог в будущем рассчитывать на взаимную помощь. Во многом система работала в пошаговом режиме — за каждое действие нужно было платить, любая правовая услуга имела свою цену, услуги можно было продавать, покупать и обменивать.

Поскольку исполнительная власть находилась в руках всех граждан страны в целом и принуждение к исполнению судебных решений осуществлялось в индивидуальном и частном порядке, то исполнительных структур не существовало, и исландцам не нужно было вводить налоги, чтобы оплачивать их содержание. Такое решение было очень эффективно с экономической точки зрения[114] — страна запросто обходилась без чиновничества и полиции, и стоимость государственного управления снижалась практически до нуля. Минимум исполнительных институтов при этом имелся — с установлением практики частного исполнения закона тяжущиеся стороны, как правило, продавали права мести своим представителям, и уже те осуществляли судопроизводство и исполнение решений. Представителями могли быть и обычные землевладельцы с известной долей амбиций, но, как правило, ими выступали годи. Статус годи обеспечивал человеку место в национальном законодательном собрании, лёгретте, этот статус являлся частной собственностью и мог продаваться. Однако стоимость приобретения годорда или его части была лишь платой за вход: новоиспеченный годи должен был обладать личными лидерскими качествами, иначе ему было не преуспеть как предводителю своих сторонников. Когда землевладелец оказывался вовлечен в конфликт и не мог сам добиться уважения к своим правам, он обращался к представителям, особенно к годи, — те же, имея институционализованную поддержку крупной группы людей (тинговых), обладали куда большими возможностями заставить считаться со своими интересами путем манипулирования правовой системой. Годи рассчитывали на плату за поддержку землевладельцев и других годи в тяжбах; однако средств платежа за подобные услуги в Исландии было не очень много.[115]

Товарный статус годорда самым серьезным образом влиял на ситуацию в обществе. Легкая доступность подлинной власти, пусть власти низкого уровня (власти высокого уровня в Исландии попросту не было), обеспечивала стабильность исландской политической системы. Классовые различия, несмотря на их реальность, не представляли собой непреодолимых барьеров на пути к годорду, и амбициозный землевладелец вполне мог поставить перед собой задачу стать годи и затем успешно решить ее. Вознаграждение в виде власти и высокого социального статуса было вполне достижимо в рамках наличной политической и социальной системы, и поэтому у амбициозных личностей не имелось стимула пытаться достичь своих целей путем изменения правил игры. Вплоть до появления в XIII веке больших годи (об этом будет речь в конце настоящей книги) у нас нет никаких свидетельств, что землевладельческий класс в Исландии был недоволен своим социальным положением и предоставляемыми им возможностями.

В свете отсутствия национальных и региональных лидеров, которые в других странах сеяли вражду с соседями из-за торговли, прав наследования или территориальных притязаний, исландское общество развивалось в соответствии со своими внутренними потребностями, каковые не отличались ни сложностью, ни разнообразием. Оно основывалось на децентрализованной системе самоуправления, функционирование которой обеспечивали прежде всего личные отношения между лидерами и их сторонниками. Эта система эффективно поддерживала политическую стабильность с эпохи заселения (ок. 870–930 гг. н. э.) до XIII века.

Первопоселенцы начали с учреждения местных тингов. Местные тинги — собрания, на которых свободные люди и аристократы встречались и обсуждали самые различные вопросы и решали дела, — имелись у самых древних скандинавов и других германских племен, история этих собраний уходит в глубину веков. В Исландии, однако, состав участников тинга изменился — исчезла «аристократия», то есть класс, обладавший монополией на исполнительную власть. Изменилась и юрисдикция тингов — теперь они решали полный спектр вопросов, касающихся интересов свободных землевладельцев. В результате исходный древнескандинавский социальный институт, выступавший посредником между интересами знати и простых землевладельцев, превратился в специфически исландский институт, обеспечивавший внутреннее самоуправление при отсутствии знати. В центре исландской системы власти находился альтинг, общенациональное собрание свободных людей[116], воплощение социально-политической системы, где внутри элиты — то есть среди годи — не существовало даже формальной иерархии. И теоретически, и фактически все годи были равны друг другу по статусу и выступали как равные.

Владение годордом было ценно еще и потому, что их было конечное число. В 965 году в рамках серии конституционных реформ исландцы на альтинге постановили, что годордов отныне будет ровно 39. Тогда же титул годи был дополнительно предоставлен еще девяти людям («старых» годордов было 36 — в каждой четверти по три округи, в каждой округе по три годи, — но северная четверть из географических соображений потребовала учредить четвертую округу, и дабы устранить неравновесие, номинальную четвертую округу учредили и в трех других четвертях, см. подробнее главу 9) — однако права этих девятерых по большей части ограничивались участием в законодательной деятельности альтинга. Важно также помнить, что число людей, именовавшихся годи, в любой момент времени превышало число годордов, — годордом можно было владеть совместно, и любой, кто владел хотя бы частью годорда, имел право на титул годи.

В источниках упоминаются десятки годи. Не вполне ясно, как именно эти люди накопили нужный для приобретения такого статуса капитал. Впрочем, отсутствие четкого ответа на этот вопрос как раз и позволяет представить себе, каким образом различные элементы средневекового исландского общества функционировали совместно и превращали граждан Исландии в единое «политическое тело». Годи не мог добиться успеха, если не был выдающейся личностью, настоящим лидером, если не умел правильно строить отношения со своими тинговыми, не умел успешно вести тяжбы, особенно на завершающих этапах в судах и на тингах, и, собственно, эти тяжбы выигрывать. И главное — несмотря на уважение, которое завоевывал успешный годи, исландское общество настолько ценило равноправие граждан-землевладельцев, что в результате годи как властный класс действовали так, словно в стране существовала протодемократия.

До самого конца эпохи народовластия годи так и не сумели сосредоточить в своих руках подлинную монополию на принуждение. Даже к XIII веку их сила не превратилась в структуры исполнительной власти. На протяжении всей эпохи народовластия права свободных землевладельцев полагали предел притязаниям годи. В настоящей книге я уделяю особое внимание примату прав обычных землевладельцев-бондов и стратегиям, к которым они прибегали для защиты своих прав. И здесь опять же просматриваются признаки, во-первых, зарождающейся демократии, а во-вторых, тенденции к ограничению развития государственных институтов.

В силу особенностей экономических и юридических процессов, запущенных первопоселенцами, в новой стране оказались институционализованы бартер, публичное осуществление властных полномочий и распря; все это в совокупности препятствовало возникновению монополии на власть. Землевладельцы могли выбирать себе любого из имеющихся годи четверти, и поэтому в Исландии любой свободный землевладелец обладал куда большей свободой самоопределения, чем в обществе, где власть находилась в руках баронов, герцогов и проч. Несколько веков подряд исландцы жили в мирной и стабильной стране, где слыхом не слыхивали о внутренних династических войнах, которые цвели махровым цветом в мелких викингских государствах и более крупных европейских королевствах и империях. В Исландии не было ничего близко похожего на войну, хотя постоянно случались распри различного масштаба, от мелких до средних, и в этих распрях иногда гибли люди.

Чтобы свести потери от участия в распрях к минимуму, исландцы разработали особую форму управления ходом конфликта; точнее сказать, эта форма родилась в обществе естественным путем. Исландская распря — дело не частное, а общественное и как таковое подлежит обсуждению на тингах и в судах. Акцент на публичности распри значительно облегчал достижение мира, независимо от того, мирились стороны в суде или до суда. Исландское общество — в основе своей скандинавское, но существующее посреди Атлантического океана на удаленном острове — принуждено было находить равновесие между воинственной природой культуры, привезенной с континента, и условиями окружающей среды, в которых каждый мог выжить (в самом буквальном смысле, т. е. не умереть с голоду), лишь живя в мире с соседями. Участвуя в распрях, исландцы напоказ вели себя как классические воины эпохи викингов, однако все их угрозы и потрясания мечами лишь в редких случаях перерастали в сражения, да и те вовлекали лишь небольшое число людей. В Исландии «война» в антропологическом смысле — т. е. допустимое и институционализованное в обществе насилие — шла лишь на личном или в крайнем случае на семейном уровне. Даже когда вместе сходились несколько сотен вооруженных людей, жертв могло вообще не быть, а если таковые имелись, то, как правило, единичные. Как можно видеть на примерах кризисных ситуаций, подробно описанных (хотя, возможно, в несколько гиперболизированной манере) в сагах, небольшие группы людей могли набраться решимости убить одного или нескольких врагов; большие же группы вовсе не устраивали кровавую баню, а, напротив, принуждали стороны и друг друга к заключению мира. Как общество исландцы последовательно, на протяжении веков, проявляли поразительное самообладание. Они научились превращать применение силы в ритуал и значительно ограничили возможности и необходимость для ее настоящего применения. Лишь к самому концу эпохи народовластия исландские распри превратились в нечто похожее на войны, но даже в те годы никто никого не резал направо и налево — засвидетельствованы лишь отдельные эпизоды «бесконтрольного» насилия.

Характерный пример исландского умения обуздывать амбиции и держать себя в руках мы находим в «Саге о Торгильсе и Хавлиди» (дисл. Þorgils saga or Hafliða), входящей в «Сагу о Стурлунгах», где рассказывается о некоей распре, произошедшей в XII веке. Двое могущественных годи, Торгильс сын Одли и Хавлиди сын Мара, упрямо не хотели мириться, пока не вмешалось третье лицо, человек по имени Кетиль сын Торстейна, желавший сделать церковную карьеру; в результате противники остыли и достигли компромисса. До вмешательства Кетиля многие пытались их помирить, но безуспешно. В 1121 году оба отправились на альтинг, Хавлиди с отрядом в 1440 человек, а Торгильс — с отрядом в 940. Незадолго до этого, когда на очередном альтинге годи обсуждали возможность примирения, Торгильс, дабы сорвать переговоры, предательски[117] напал на Хавлиди и нанес ему увечье (гл. 18 саги).

Ситуация приняла опасный оборот, поскольку Торгильс подло нарушил мир и Хавлиди в свете этого не желал даже слышать о компромиссах с ним и его присными. Он хотел лишь мести[118] и наотрез отказывался говорить о мире. Если бы дело шло как обычно, на врагов обязательно вышли бы третьи лица и попытались их помирить, но на сей раз за две недели альтинга ничего подобного не случилось, и стало похоже, что масштабной схватки избежать не удастся. В этот момент в саге появляется Кетиль сын Торстейна, который ранее никак в распре не участвовал. Он приходит к Хавлиди и рассказывает ему историю из своей жизни, как он сам некогда, защищая свою честь и престиж, жаждал мести. Вот как сказано в саге (гл. 28–29):

Кетиль — возможно, в силу свойственной ему набожности (Хавлиди позднее помог ему стать епископом) — осознал, что притязать на абсолютную справедливость неразумно, и кончил дело миром. Вмешательство Кетиля в тяжбу Хавлиди и Торгильса также оказалось успешным — подумав, Хавлиди согласился, чтобы «разумные люди» (дисл. góðviljamenn, букв, «люди доброй воли») попробовали договориться с ним и Торгильсом об условиях мира, и в результате стороны пришли к соглашению, которое не стали нарушать. Единогласно признаваемое правило исландского общества той эпохи, согласно которому больше всего чести полагается тому, кто скорее решит сохранить мир, чем будет упрямо добиваться всего, что ему причитается, вытекает из скандинавской правовой традиции; именно об этом правиле — знаменитые слова Ньяля из одноименной саги: «Закон хранит страну, а беззаконие губит».[119]

Распря в Исландии — не то что распря в современных ей европейских странах, не деструктивная социальная деятельность, которую нужно держать в узде, для чего в обществе заводятся полицейские, судебные приставы и т. п.; вовсе наоборот — формализованная исландская распря служит механизмом стабилизации общества и стержнем культуры. Всеми уважаемые люди выступают посредниками между тяжущимися сторонами, и поэтому распря становится инструментом, с помощью которого злоба, ненависть и насилие изымаются из рук заинтересованных сторон и направляются в суды и общественные собрания, где на противников оказывается мощнейшее социальное давление. В «большой деревне», какой являлась Исландия эпохи народовластия, годи зарабатывали честь и славу тем, что подавляли своей властью и авторитетом социально деструктивное поведение. Лидеры подтверждали свой статус и заслуживали уважение сограждан тем, что выступали как сторонники умеренности (дисл. hóf) и мира. Роль посредников играли и священники, и рядовые землевладельцы, и даже просто свободные безземельные люди — все они участвовали в процессе замирения, часто в качестве присяжных, и тоже зарабатывали этим престиж и уважение. В исландских судах действовали лишь коллегии присяжных (дисл. kviðir), а современных судей, которые инструктируют эти коллегии, не было. Собирались две коллегии, как правило, из двенадцати человек каждая. Задачей членов первой коллегии было объявить, что они считают фактами в том или ином деле; таким способом давались показания и рассматривались улики. Вторая коллегия, посовещавшись, выносила решение по делу, достигнув консенсуса.

Распря и изощренный комплекс судебных процедур, возникший для ее формализации и контроля над ней, являются специфически исландскими особенностями, ключевыми для этого общества. На фоне отсутствия исполнительной власти и связанных с ней иерархии и служб легитимного насилия роль механизма по контролю и перераспределению социального статуса, богатства и власти взяла на себя распря. Эта система, со всеми ее юридическими тонкостями и компромиссом как основой всякого судебного решения, не всегда работала гладко, однако служила гражданам хорошим рабочим инструментом для улаживания потенциально разрушительных конфликтов.

Исландцы стали отдельным народом потому, что уехали за море. Важным элементом формирования нового иммигрантского общества свободных людей был тот факт, что сформировалось оно в эпоху, когда скандинавские конунги начали расширять свою власть за счет традиционных прав людей попроще.

Социолог Ричард Томассон утверждает, что у исландского общества много общего с другими «новыми народами», возникшими в позднейшие периоды в результате заморских миграций европейцев. Эти новые общества образуются, так сказать, почкованием, отделяясь от материнских, и социологи называют их «фрагментами» более крупных и древних социальных групп. В них влияние родства и прочих ценностей материнского общества ослабевает, уступая первенство закону, который возвышается над традицией и превращается в единственную легитимную опору власти.[121] Это происходит потому, что «фрагмент», отделившись от материнского общества, теряет стимулы продолжать играть в старые игры — т. е. решать те же самые социальные вопросы, что и общество-родитель. Европейские общества-фрагменты претерпевают внутренние трансформации; философские идеи, наличествовавшие в материнском обществе, получают во фрагменте такие возможности развития, каких они, зажатые в тиски европейского континуума, были лишены на «родине».[122] Фрагменты, как правило, были сосредоточены на собственных внутренних вопросах и, свободные от «материнского» давления, чаще всего изменялись едва ли не до неузнаваемости и больше не могли описываться «в европейских терминах».[123]

В конце IX века Исландия выглядела особенно привлекательной для скандинавских колонистов. Одна из причин — рост сопротивления викингской экспансии в различных регионах Европы; например, в Англии и Ирландии находились лидеры вроде Альфреда Великого, способные объединить автохтонное население, перейти в контрнаступление и выбить завоевателей с захваченных позиций. Другая — постепенное укрепление королевской власти в самой Скандинавии. Бурные процессы шли прежде всего в Норвегии, на родине большинства будущих исландцев; в IX веке там отмечены масштабные политические и социальные изменения. Древней традиции местного самоуправления нанес удар Харальд Прекрасноволосый (дисл. Haraldr inn hárfagri), мелкий царек с юго-востока Норвегии, — ему первому пришло в голову замахнуться на большую часть страны. Заключив союз с северянами — хладирскими ярлами (дисл. Hlaðajarlar), владевшими областью вокруг города Трандхейма — Харальд сумел подчинить себе других местных царьков, «больших людей» и простых землевладельцев и назвался после этого правителем всея Норвегии. В действительности, вероятно, его реальная власть распространялась только на юго-западные прибрежные районы, в других же частях страны его признавали конунгом лишь номинально, а фактически там правили те же ярлы, другие мелкие конунги и так называемые херсиры (дисл. hersar, ед. ч. hersir) — местные военные вожди.

Согласно исландцу Снорри сыну Стурлы (Стурлусону), автору знаменитого «Круга земного» (дисл. Heimskringla), истории норвежских конунгов, Харальд обложил налогом на землю людей, которые издревле никаких налогов не платили, поскольку владели своей землей напрямую (а не получали ее от кого-либо, например, от конунга), на правах неотчуждаемой семейной собственности, наследуемой из поколения в поколение, — так называемого одаля, «отчины» (дисл. óðal). Силой введя новый порядок, когда государственная собственность на землю стоит выше частной, Харальд конунг нарушал вековые традиции аллодиального, то есть вотчинного, семейного землевладения и лишал землевладельцев одаля. Таковы, во всяком случае, слова Снорри — историки же переломали немало копий, обсуждая, прав Снорри или не прав, и мог ли Харальд в самом деле навязать норвежцам такую масштабную реформу[124], и если нет, то в чем на самом деле заключался его статус «единовластного правителя всея Норвегии».[125] Общее мнение таково, что и у Снорри, и в других сагах масштаб самовластия Харальда сильно преувеличен. Для нас, однако, это несущественно; нам важно обратить внимание на то, какую позицию по этому вопросу занимали исландцы XIII века, то есть каково их мнение о том, к чему сводились реформы Харальда, и какие, на их взгляд, он произвел изменения в финансовом и государственном устройстве их бывшей родины, — ибо именно эти изменения повлекли за собой эмиграцию их предков в Исландию, учреждение альтинга и установление специфической исландской системы государственного управления. Вот как говорит Снорри в «Саге о Харальде Прекрасноволосом», гл. 6:

Долгое правление Харальда (ок. 885–930) примерно совпадает с эпохой заселения Исландии. Согласно исландским источникам, прежде всего сагам об исландцах, многие землевладельцы не пожелали уступать притязаниям Харальда и покинули Норвегию. Иные отправились на Шетландские острова, иные на Оркнейские и Гебридские, прочие — в Англию, Шотландию и Ирландию; во всех этих местах к тому времени уже имелись викингские поселения. Некоторые из эмигрантов, оказавшись на Британских островах, организовали серию грабительских набегов на побережье Норвегии, в результате Харальду пришлось (в 890 году) послать через море армию против жителей Шетландских, Оркнейских и Гебридских островов. Эта экспедиция, если она имела место в действительности, спровоцировала новую волну эмиграции, и следующим пунктом для бывших норвежцев стала куда более удаленная Исландия. В позднейших исландских источниках алчность Харальда до земли и отчин всячески подчеркивается; возможно, его роль в «стимуляции» заселения острова несколько преувеличена, однако ясно, что исландцы XIII века видели причину, по которой их предки некогда покинули родные края, именно в усилении в Норвегии королевской власти. Да и в самом деле, самовластные притязания Харальда вполне могли заставить некоторых бросить старую землю и начать все сначала в новой.

Исландия «нашлась» в середине IX века и немедленно привлекла к себе внимание голодных до земли норвежцев, привычных к немягкому североатлантическому климату. До их появления на острове никто не пытался эксплуатировать природные ресурсы, и поначалу землю можно было приобретать в собственность бесплатно (т. е. попросту брать себе). Фьорды и прибрежные воды кишели рыбой и прочими морскими тварями, знакомыми иммигрантам по Норвегии и другим странам Северной Атлантики, да и земля в первые десятилетия отличалась плодородностью. После того как на протяжении жизни нескольких поколений поселенцы усердно сводили леса и хищнически эксплуатировали пастбища, плодородность острова значительно снизилась.[127] Если на континенте, в Европе, выпас скота приводил к возникновению нового элемента ландшафта — обширных лугов, в Исландии скотоводство, по сути дела, уничтожило исходную экосистему.[128]

Карта 7. Хутора первопоселенцев согласно «Книге о взятии земли»

Самые первые первопоселенцы, главы родов, те, кто приехал раньше всех — на собственных кораблях, с семьями, домочадцами и рабами, — брали себе много земли, порой целые фьорды. Так, например, Хельги Тощий (дисл. Helgi inn magri) объявил своей собственностью весь Островной фьорд, что на севере Исландии. Несколько лет спустя, однако, между первопроходцами и теми, кто приехал попозже (в частности, теми, кто купил себе проезд на чужих кораблях), начались споры. Согласно «Книге Хаука», одной из основных версий «Книги о взятии земли», прибывшие позднее обвинили первопроходцев в том, что те взяли себе слишком много земли, и попросили конунга Харальда вмешаться. Внял он просьбам переселенцев или нет, неизвестно, но «Книга» сообщает, что в результате стороны кончили дело миром. «Харальд конунг убедил их сойтись на следующем: никому не должно брать себе в собственность земли больше, чем он да его корабельщики могут обойти с огнем за один день. Люди должны зажечь костер, когда солнце на востоке. Затем им полагается зажигать другие костры, дымные, так чтобы от одного был виден другой, а те костры, что они зажгли, должны гореть до ночи, и так им полагается продолжать, пока солнце не окажется на западе, и зажигать один костер за другим».[129] Женщина тоже могла взять себе землю, но в этом случае полагалось поступать иначе — она имела право забрать столько земли, сколько сможет обойти от рассвета до заката в весенний день, ведя за собой хорошо откормленную телку-двухлетку.[130] Получался участок весьма внушительных размеров, хотя, конечно, меньший, чем мог взять себе мужчина.

И в «Саге о людях из долины Лососьей реки», и в «Книге о взятии земли» — текстах, уделяющих особое внимание генеалогиям и географии, — отражен процесс имущественного и социального выравнивания, протекавший в Исландии в первые десятилетия после заселения. Примеры, которые мы находим в сагах, если и не фиксируют точные исторические факты (творческое воображение не могло не играть известную роль в их генезисе), то, во всяком случае, верно представляют общую картину. Так, среди первопоселенцев заметно выделялась Ауд (или Унн) Многомудрая, дочь могущественного норвежского военного вождя, побывавшая замужем за викингским королем, которого, как говорят, убили в Ирландии. Попав в Исландию в качестве предводительницы рода, она, как и Лысый Грим, о чьей земле говорилось в главе 2 настоящей книги, взяла себе в собственность весьма обширную и ценную территорию. Ее земли располагались в Широком фьорде на западе Исландии. Чтобы держать своих сподвижников — среди которых были и вольноотпущенники — под контролем, ей пришлось поделиться с ними землей.

На примере «Саги о людях из долины Лососьей реки» мы наблюдаем, в каком свете исландцы позднейших времен видели процессы освобождения рабов и социального выравнивания X века. С тем фактом, что многие важные исландские роды и в самом деле происходят от бывших рабов, ставших в Исландии вольноотпущенниками, исландская традиция справилась вот как — в сагах последние представляются достойными и благородными людьми, потомками знати, которых викинги захватили в плен во время грабительских походов и продали в рабство. В главе 6 саги Ауд, раздавая земли своим людям — как родичам так и вольноотпущенникам, — обратилась к ним так:

— Настала пора вам получить плату за труды. Нет у нас недостатка в средствах, чтобы вознаградить ваши старания и добрую волю. А вам к тому же известно, как я дала свободу человеку по имени Эрп, сыну ярла Мельдуна, да и то, будь моя воля, столь знатному человеку никогда не пришлось бы зваться рабом.

И вот Ауд дала ему Земли Овечьей горы, что между Междуречной рекой и Средней рекой; у него были дети, Орм и Асгейр, Гуннбьёрн и Халльдис, которую взял в жены Альв из Долин. Соккольву она дала Соккольвову долину, и он жил там до старости лет. Еще у Ауд был вольноотпущенник по имени Хунди, родом из Шотландии, ему она дала Долину Хунди. А еще у Ауд был четвертый раб, Вивиль, и ему она дала Долину Вивиля.

Был ли Эрп в действительности «столь знатным человеком», мы никогда не узнаем. Зато нам достоверно известно другое — от брака его дочери Халльдис с Альвом из Долин ведут свое происхождение несколько очень важных родов. Дальше — больше: внучкой Вивиля была Гудрид дочь Торбьёрна, о которой рассказывается в «Саге о гренландцах» (Grœ́nlendinga saga) и «Саге об Эйрике Рыжем» (Eiríks saga rauða).[131] Вместе со своим мужем, Торфинном Толковым, Гудрид отправилась около 1000 года из Гренландии в Северную Америку (о ее путешествиях см. подробнее Приложение 4). И уже от Гудрид ведут свой род многие весьма влиятельные исландцы XII и XIII веков, в частности несколько епископов.

Карта 8. Оси основных ареалов выпадения вулканического пепла от извержений с 870 по 1206 гг.

Слои вулканического пепла в почве хорошо датируются и часто играют ключевую роль в датировке других слоев; данные датировок по слоям пепла используются и археологами, и биологами, и геологами. Пепел, разумеется, выпадал на куда большей площади, чем показано на этой карте, — мы отмечаем лишь главную ось выпадения для каждого извержения. Пепел из системы трещин, известной под названием Ловчие воды (исл. Veiðivötn), особенно важен — эта система извергалась непосредственно перед заселением Исландии, в 871 году плюс-минус два года, отсюда название слоя, «пепел взятия земли». Остальные важные для датировок слои — от извержений вулкана Гекла и связанной с ним системы трещин. Источник: Эндрю Дугмор.

Ауд Многомудрая умерла около 900 года; спустя всего несколько десятилетий картина изначальной социальной стратификации поселенцев претерпела значительные изменения. Верно, род Ауд, как и род Грима Лысого, продолжал играть важную роль, однако о том, чтобы называть их доминирующей элитой, уже не могло быть и речи. Новые поколения, дети и внуки соратников «главных» первопоселенцев, не желали более считаться с притязаниями последних на региональную «власть». Никаких причин уважать такие притязания не имелось. Распределение земли в Исландии эпохи народовластия способствовало некоторому социальному и экономическому неравенству, но оснований для появления системы вассальной или иного рода зависимости от «сюзеренов» не предоставляло. Одно поколение сменяло другое, и изначальные гигантские куски земельной собственности оказались разбиты на много мелких, принадлежащих отдельным хуторам. Более того, некоторые исходные участки были проданы хозяевами почти на таких же условиях, на каких в наши дни собственники продают пустующие участки земли инвесторам-девелоперам.[132]

Кто были покупатели? В основном новые поселенцы, прибывшие позднее первых, и вольноотпущенники. Уровень производительности труда, возможного в новых условиях, заставил землевладельцев освободить рабов и привел к быстрому заселению всех пригодных для этого регионов страны. Чтобы успешно обрабатывать средней величины участок, требуется не так уж много рабов и наемных работников, и, как вскоре поняли землевладельцы, увеличение числа работников, приводя, конечно, к увеличению запасов сена и большим успехам в собирательстве, не увеличивает прибыльность хутора — прирост в запасах аннулируется стоимостью содержания «лишних» людей.[133] Стало быть, с одной стороны, прибыли от того, что ты нанял больше людей, нет, а с другой — владеть «лишней» землей небезопасно, ведь ее приходится защищать от посягательств соседей. В этой ситуации от рабов больше расходов, чем пользы; поэтому рост «рабского» населения был взят под контроль путем дарования рабам свободы и «выноса» их детей.[134] Итак, и наемные работники, и рабы постепенно превращались в свободных арендаторов, а в самый ранний период, пока земли было еще много, даже и в независимых землевладельцев. Все эти факторы привели к полной колонизации острова в течение полувека с небольшим.

В процессе социального выравнивания земля становилась собственностью рода, который на ней жил. Здесь сыграл свою роль старинный институт «отчины». В течение X века проявилась и другая тенденция — начали ослабевать связи между родами, некогда сформированные в результате передачи земли вольноотпущенникам. Права свободных землевладельцев оказались выше традиционного «уважения» бывшего раба — теперь свободного — к бывшему господину. В отсутствие внешней военной угрозы владельцы хуторов не видели никаких причин подчиняться приказам соседей, которые мнили себя знатью. Поэтому годи пришлось искать других путей для оформления своей власти.

По традиции датой заселения Исландии принято считать 870 год. Изначально эта датировка опиралась исключительно на письменные источники, прежде всего на «Книгу об исландцах», написанную в XII веке, в наши же дни ее достоверно подтвердили археологические находки, которые в Исландии, как правило, прекрасно датируются стратиграфическим методом благодаря наличию в почве слоев вулканического пепла от разных извержений.[135] При извержении на поверхность выбрасываются пепел, фрагменты породы, пемза и крупные булыжники; поскольку ветер разносит все это по большой территории, можно соотносить друг с другом продукты одного и того же извержения, отложившиеся в разных регионах. Если же сопоставлять их с письменными источниками, можно по ним вполне точно восстановить хронологию событий, и характерный слой пепла становится надежным критерием датировки. Почва представляет собой этакий слоеный пирог — на разрезе, какие получаются при геологических и археологических исследованиях, видно, как пепел чередуется с землей. Разные слои пепла имеют к тому же разный химический состав, в зависимости от того, какая вулканическая система извергалась — Гекла, Катла, Озерные гряды. Исландские геологи составили каталог наиболее часто встречающихся в Исландии слоев, классифицировав их по происхождению и по хронологии; эта система используется как основа для стратиграфических датировок в очень широком ареале Северной Атлантики — то есть всюду, куда ветер доносил пепел от исландских извержений.

Карта 9. «Пепел взятия земли» — ареалы залегания слоев в Исландии

В 871 году, плюс-минус два года, в двух взаимосвязанных частях системы трещин Ловчие воды на юге Исландии произошло извержение. В настоящее время пепел от этого извержения представляет собой легко идентифицируемый слой в исландской почве. Отложения, происходящие из региона Воронов кремень (исл. Hrafntinna), чуть светлее, ветер в основном отнес их на запад. Система трещин Озерные гряды (исл. Vatnaöldur) дала более темный пепел, залегающий по острову в более широком ареале; значительна и площадь, где отлагались оба типа пепла (более темная область на карте), — в этих местах слой разноцветный. Источник: Атлас по исландской истории (Íslenskur söguatlas).

Один из самых важных для археологии Исландии (и не только Исландии) эпохи викингов слой пепла носит название «пепел взятия земли». Исследования отложений продуктов того же извержения в толще ледяного щита Гренландии позволили довольно точно датировать его 871 годом н. э., плюс-минус два года. Можно сказать, это извержение совпало с началом заселения Исландии[136] — под слоем «пепла взятия земли» свидетельств человеческой жизнедеятельности в почве не обнаруживается. Особенно характерна картина раскопов в болотах, например, на самом дне болотистой долины Мшистой горы близ современной столицы: под слоем «пепла взятия земли» находятся богатые, ничем не потревоженные органические отложения, в то время как над ним почвы практически стерильные[137] (это свидетельствует об эрозии, которая в Исландии была вызвана прежде всего антропогенными факторами). Конец эпохи заселения, наступивший в 930 году с учреждением альтинга, отмечают два других слоя пепла — пепел R из Катлы, извергнутый около 920 года, и пепел из Огненной расселины (дисл. Eldgjá), извергавшейся в 935 году. Аналогичным образом хорошо датируются и останки построек позднейших периодов эпохи народовластия, прежде всего помогает «средневековый пепел» 1226 года — предположительно в этом году произошло подводное извержение у юго-западного побережья острова.[138]

Геологические данные согласуются с археологическими, и вместе они точно датируют начало массовой миграции. Несмотря на это, разумно предполагать, что отдельные люди, помимо упоминавшихся выше ирландских монахов, попадали в Исландию и до 870 года, прибитые к берегу штормами, — уж слишком большой это остров. Но и данное обстоятельство не так важно — установление точной даты начала миграции никак не влияет на наше понимание фундаментальных особенностей колонизации новой земли викингами IX века.

Вскоре после заселения наиболее влиятельные семьи оказались принуждены решать один неприятный вопрос — как и кому быть лидером новой нации. Их собственное богатство было велико, как и число арендаторов их обширных земель; простые землевладельцы не могли здесь с ними сравниться, однако в обществе, где хутора рассредоточены по большим территориям, плотность населения низкая и каждый сам себе господин, претензии «знати» на власть и контроль над регионами выглядели смешно. Такое положение вещей вскоре привело к возникновению политической системы, где связи устанавливались скорее на основе предоставления взаимных услуг, нежели на основе обмена какими-либо товарами между тинговыми и годи.[139] Экономическое расслоение имело место, и, хотя богатство исландцев той эпохи трудно оценить количественно, несомненно, в стране существовали крупные землевладельцы, из чьих рядов, как правило, и происходили годи, за ними шли средние, а за ними — большинство граждан, т. е. землевладельцев, имевших участки, как раз достаточные для того, чтобы прокормить хутор со всеми домочадцами. В эту последнюю категорию, вероятно, входили и землевладельцы, находившиеся в той или иной степени в зависимости от землевладельцев покрупнее.[140] Данные археологии показывают отсутствие сколько-нибудь значительной разницы в материальном богатстве между крупными, средними и малыми хуторами: предметы роскоши даже на крупных хуторах можно найти, как правило, лишь в захоронениях.

Согласно «Книге об исландцах», эпоха заселения кончилась в 930 году, когда выяснилось, что вся доступная для жилья земля занята; с этого момента граница страны закрылась для иммиграции. В то же время второе-третье поколение после первопоселенцев начало осознавать, что в стране неплохо бы иметь какую-то ясную форму правления. Какую же именно? Если стремиться к сохранению независимости, то обращаться за разрешением спорных вопросов к норвежскому конунгу неразумно. Кроме того, граждане новой страны происходили не из одной только Норвегии, но из самых разных уголков Скандинавии, Британии и кельтоговорящих стран и поэтому привезли с собой самые разные традиции права. С ростом численности населения колонисты все чаще вступали друг с другом в конфликты, и отсутствие единого закона для всей страны не могло не представлять собой серьезную проблему.

Особенно остро стоял вопрос солидарности внутри крупных семей, целиком иммигрировавших в Исландию, но поселившихся в разных ее регионах.[141] Возможно, на него можно было бы просто закрыть глаза, если бы колонистам не казалась выгодной — в самом прямом, индивидуально-корыстном смысле — идея создания некоей единой политической структуры для всей страны разом. Судя по всему, инициатива по учреждению всеобщего национального собрания — альтинга, дисл. alþingi, т. е. «все-тинга», «все-собрания», — исходила от одной крупной и могущественной группы семей, возводивших свой род к норвежскому херсиру Бьёрну Воловья нога (дисл. Bjǫrn buna), жившему в начале IX века. Много лет назад исландский ученый Сигурд Нордаль выдвинул идею, что первых годи выбирали исключительно по степени родства с Бьёрном, и эта мысль продолжает волновать умы исследователей по сию пору.[142] Все внуки Бьёрна по мужской линии — среди них Ауд Многомудрая — переехали в Исландию. Тут одна проблема — возможно, источники предоставляют нам несколько искаженную информацию о Бьёрне и его родичах: так, Ари Мудрый, священник и автор «Книги об исландцах», ключевого источника по истории Исландии, сам, вероятно, один из многочисленных потомков Бьёрна.

События, непосредственно приведшие к основанию исландского государства, в источниках не описаны, и о них мы можем лишь догадываться. В «Книге об исландцах» Ари пишет, что около 920 года в Норвегию из Исландии послали человека по имени Ульвльёт (дисл. Ulfljótr букв, «страшный, как волк»), с тем чтобы он изучил западнонорвежское право, так называемые законы Гулатинга, и приспособил его к исландским реалиям. Ряд ученых, в том числе историк права Сигурд Линдаль, выражает сомнения как в достоверности рассказа Ари, так и в том, что Торлейв Мудрый — ключевой персонаж этой истории — существовал в действительности, а также в древности Гулатинга и известных нам его законов.[143] По мнению этих ученых, и сам Гулатинг, и корпус соответствующих правовых положений вовсе не уходят корнями в далекое прошлое, а возникли после учреждения исландского альтинга.

Далее, нет уверенности в объективности Ари. Почему он вообще рассказывает эту историю? Не исключено, что в силу своих политических и семейных связей Ари преувеличил норвежское влияние на исландское право, оставив в тени вклад скандинавов из других стран, а с ними — и кельтов, которые играли в Исландии далеко не последнюю роль, достаточно взглянуть на такие топонимы кельтского происхождения, как Брианов ключ (дисл. Brjánslœ́kr) и Патриков фьорд (дисл. Patreksfjǫrðr). Если Ульвльёт и в самом деле, как утверждает Ари, отправился в Норвегию, то его задачей, вероятно, было вовсе не привезти из-за моря готовый набор законов, а лишь получить разъяснения по поводу некоторых правовых вопросов, в отношении которых исландцы, составлявшие собственную систему, не могли прийти к единому мнению.[144] Ключевой аргумент в этом споре — отсутствие сколько-нибудь значительного сходства между известными нам законами Гулатинга и положениями «Серого гуся», исландской книги законов эпохи народовластия. Якоб Бенедиктссон так описывает эти различия: «Норвежская правовая традиция оказалась малоприменима к обществу, возникшему в Исландии. Во многих сферах введение новых конституционных положений и новых юридических процедур было неизбежно. Эти инновации одна за другой постепенно усваивались и освящались традицией».[145]

Правдив рассказ Ари или нет, но так или иначе к 930 году на острове сложилась децентрализованная система управления, идеально подходящая для специфических местных условий. Изначально, судя по всему, имелось 36 годордов, но поскольку годордом могли владеть несколько лиц, годи в ранний период было как минимум вдвое больше. В годи выбирали и по принципу родства (так, годи стали некоторые потомки Бьёрна Воловья нога), и по влиянию конкретного человека в конкретной местности. Ученые согласны, что исландская система годордов оригинальна и не наследует никакой известной государственной модели; само же слово «годи», напротив, древнее. Имеется норвежская надпись старшими рунами, датируемая около 400 г. н. э., где, видимо, содержится это слово; его же читают на нескольких датских рунических камнях с острова Фюн, датируемых IX и началом X века.[146]

Как мы уже говорили, древнеисландское слово goði родственно слову goð «бог», что подтверждает связь годи с языческим ритуалом; также и «Книга о взятии земли» (гл. 297 «Книги Стурлы», гл. 258 «Книги Хаука») упоминает некоего Торхадда из Трандхейма, который был в Норвегии «капищным священником» (дисл. hofgoði), а в Исландии поселился в Восточных фьордах. Вероятно, отдельного социального класса языческих священников в Исландии не было, однако годи, по всей видимости, освящали местные сходки и осуществляли праздничные жертвоприношения. Церемониальные действа играли ключевую роль в религиозной жизни того времени, и, вероятно, обязанности годи по этой части были весьма важны, по крайней мере в ранний период. Связь с языческим культом, несомненно, окружала годи особым ореолом, отличая его от прочих богатых и влиятельных соседей. Присутствуя на жертвенном пиру у годи, землевладелец публично демонстрировал, что принадлежит к его тинговым людям, так что годи соревновались друг с другом за сторонников, устраивая пиры один богаче другого.

Специалистам по древнеисландской истории и культуре крупно повезло — в их распоряжении обширный корпус ценнейших письменных источников. О законах и сагах мы будем говорить в других главах, а здесь обсудим основные исторические труды, написанные исландцами эпохи народовластия. Главные среди них — «Книга о взятии земли» (Landnámabók) и «Книга об исландцах» (Íslendingabók).[147] В обоих текстах мы находим и генеалогии, и пространные рассказы о различных исторических событиях; вместе они предоставляют нам обильнейшие сведения о заселении острова.

«Книга об исландцах»[148] — короткий текст (30 с небольшим современных печатных страниц[149]), представляющий собой конспект исландской истории с 870 по 1120 год. Написана она была, вероятно, между 1122 и 1132 годами Ари Мудрым сыном Торгильса (дисл. Ari hinn fróði Þorgilsson), о котором шла речь выше. В Средние века были известны две версии «Книги», «старшая» и «младшая», до нас же дошла только вторая, в двух списках XVII века.

«Книга об исландцах» — поистине бесценный источник. В нем затрагиваются самые разные темы, правда, большинство — крайне лаконично. Среди отмеченных в «Книге» событий IX–X веков — заселение Исландии, принятие первых исландских законов, разумеется, устных, учреждение альтинга, конституционная реформа середины 60-х годов X века и исправление календаря. Также «Книга об исландцах» — один из ключевых источников по истории заселения Гренландии и открытия Виноградной страны.[150] Вот как говорится в ее шестой главе:

Этот пассаж — типичный для пера Ари. Утверждения опираются на проверенные свидетельства, в результате мы имеем датировку заселения Гренландии — 985 или 986 год. Здесь, как и в других местах, Ари старается как можно подробнее сообщить нам о своих источниках и информантах. Так и в начале книги он говорит, что Торкель сын Ревуна — его дядя по отцу и что он был знаменит своей отличной памятью; называет Ари и другого информанта, Турид дочь знаменитого Снорри Годи, которая, по его словам, была женщина образованная и «нелживомудрая» (дисл. óljugfróð), то есть скрупулезная в деталях. С другой стороны, Ари мало говорит о социальных, экономических и политических факторах, которые заставляли исландцев принимать те или иные решения. Скажем, Ари не объясняет, почему в 985 году, спустя всего 55 лет после учреждения альтинга, довольно много людей решили переехать в Гренландию, страну, которая привыкшим к Исландии экс-норвежцам должна была казаться самым краем света.

Почти три четверти «Книги об исландцах» посвящены событиям, произошедшим с 996 по 1120 год. Этот период охватывает годы жизни самого автора и его старших современников, послуживших ему основными информантами. Ари излагает историю обращения Исландии в христианство, появление иностранных епископов, учреждение двух исландских епископств учреждение пятого суда (апелляционного), введение церковной десятины, проведение переписи населения, которому полагалось платить тинговый налог, действовавший до введения десятины, и первую запись на пергамент устных исландских законов.

Несомненно, Ари — добросовестный историк. Однако порой ему трудно быть объективным и свободно выбирать предмет изложения — по какой-то причине он считал необходимым играть на стороне церкви, подчеркивать норвежское происхождение важных первопоселенческих родов, а также придавать особое значение локальным событиям своей малой родины, Широкого фьорда, что на западе Исландии.[151] Большинство людей, упоминаемых Ари, — его родственники, близкие и далекие. В конце книги он приводит генеалогии, в которых прослеживает собственное происхождение от исландцев к норвежским и шведским конунгам, а от них — к богам Ньёрду и Фрейру. Что и говорить, для исландца — весьма завидная родословная.

«Книга о взятии земли»[152] много толще «Книги об исландцах», ее объем — несколько сотен современных печатных страниц.[153] В Средние века это была важная и популярная книга, она дошла до нас в нескольких разных версиях. «Книга» представляет собой подробное описание заселения Исландии, включает перечень людей и мест, где они взяли землю, а также соответствующие генеалогии. Статьи «Книги» довольно скупые, но в целом они излагают базовые сведения о примерно четырех сотнях самых важных первопоселенцев. Иногда сообщается, откуда прибыл тот или иной первопоселенец и кто были его предки на континенте. Мы узнаем, где поселенцы ставили свои хутора и где пролегали границы их земли; иногда «Книга» подробно прослеживает родственные связи потомков первопоселенцев.

Изначальная версия «Книги о взятии земли» утрачена, но предполагается, что ее написали в первые десятилетия XII века. Среди авторов мог быть и Ари Мудрый, во всяком случае, вполне вероятно, что он принимал какое-то участие в ее создании. Три главные дошедшие до нас версии называются «Книга Стурлы» (Sturlubók), «Книга Хаука» (Hauksbók) и «Книга с Песчаных холмов» (Melabók, фрагмент, дошли только два пергаментных листа); эти версии датируются XIII–XV веками.[154] Всего в этих текстах приведены названия 1500 хуторов и иных топонимов и упомянуты не менее 3500 человек. Материал организован по географическому принципу и дает, судя по всему, полную картину заселения.

Обе книги изобилуют конкретными фактами и событиями, но статьи часто настолько краткие, что складываются лишь в слабые намеки на описание живого функционирующего общества. Возьмем, к примеру, следующий пассаж из «Книги о взятии земли» (гл. 86 «Книги Стурлы», гл. 74 «Книги Хаука»). В нем даны имена основных действующих лиц, но что в точности произошло между ними, неясно, хотя речь, видимо, идет о весьма серьезной распре, затронувшей целый, пусть и небольшой, фьорд на западе Исландии:

В этом абзаце вкратце изложено основное содержание целой саги, «Саги о людях с Песчаного берега», о которой мы поговорим в следующей главе.

Достоверность многих статей обеих книг, особенно «Книги о взятии земли», можно поставить под сомнение.[155] Средневековые редакторы дошедших до нас версий — Стурла и Хаук — значительно изменили изначальный текст. Почти несомненно, что Стурла сын Торда, создатель «Книги Стурлы», был хорошо знаком с рядом саг об исландцах и пользовался их материалом дабы сделать свою версию более подробной. Мало того, редакторы не просто опирались на саги, с тем чтобы исправить, дополнить, расширить или попросту восстановить утраченный материал более древних версий «Книги о взятии земли», которыми они пользовались при создании своих, но периодически специально старались растянуть иные родословные вглубь и вширь, чтобы на разросшемся генеалогическом дереве нашлось место и для них самих или их семей.

Подводя итог, можно сказать, что древнейшие исландские исторические произведения свидетельствуют о живейшем интересе исландцев ко всему, что связано с основанием их страны, общества и государства. Именно этот интерес заставил людей вроде Ари Мудрого, живших 250 лет спустя, опрашивать памятливых стариков, а потом браться за перо. С самых первых своих дней исландское хуторское общество, с его культурным фокусом на праве и законе, с его несгибаемой волей к компромиссным, консенсусным решениям, сознавало, что права свободных землевладельцев в любой миг могут оказаться под угрозой, стоит только какому-нибудь местному годи сосредоточить в своих руках слишком много могущества. В следующей главе мы подробно рассмотрим пример, как имевшиеся в обществе социальные коды и политические механизмы предотвращали подобное развитие событий.

Годи имел право требовать вознаграждения за свои услуги — и однако не должен был переходить известные границы. Каковы эти границы и какие последствия могло иметь их сознательное нарушение, хорошо видно на примере распри, о которой рассказывается в «Саге о людях с Песчаного берега» (дисл. Eyrbyggja saga), когда действия двух годи, соревновавшихся за власть и землю, едва не привели к расколу в местной общине. Как правило, перспектива настроить против себя местных землевладельцев заставляла годи держать свои амбиции в узде, однако в «Саге о людях с Песчаного берега» годи Арнкель решает закрыть на это глаза. В качестве оплаты за свои услуги он получает права собственности на землю, до которой ранее не имел никакого касательства. Делает он это, «ударив по рукам» с текущим владельцем (т. е. заключив официальный договор, дисл. handsal, термин связан с традицией пожимать руки, заключая сделку); тот, однако, будучи бездетным вольноотпущенником, не имел права заключать такой договор без согласия своих бывших хозяев, и тем самым Арнкель совершает «обман наследников» (дисл. arfskot, букв, «увод наследства»[156]). Недовольство последних было так велико, что они не побоялись взяться за оружие, дабы защитить свои земельные права. История Арнкеля, таким образом, показывает, что амбициям жадного до богатств годи были положены пределы, за нарушение которых тот легко мог поплатиться жизнью. Означенный эпизод начинается с махинаций отца Арнкеля, землевладельца по имени Торольв Хромой (дисл. bægifótr, букв, «скрюченная нога»), описанных в главах 30–34 саги, а рассказ об их последствиях охватывает главы 35–38; эта история завершает многолетнюю распрю между Снорри Годи и Арнкелем.[157]

Карта 10. География «Саги о людях с Песчаного берега» — Мыс Снежной горы и Лебединый фьорд

События распри между Арнкелем и Снорри Годи происходят в области, закрашенной черным.

Действия участников истории мотивированы алчностью, страхом, амбициями, а зачастую и попросту откровенной мерзостью характера, а стоимость этих действий определяется в процессе хладнокровной торговли между простыми землевладельцами и годи. Залогом успеха служит чувство момента — то есть знание, когда и при каких обстоятельствах можно мстить.

Все события происходят в небольшой округе на мысу Снежной горы (дисл. Snæfellsnes), прежде всего в Лебедином фьорде (дисл. Álptafjǫrðr), глубоко врезающемся в северный берег полуострова, и на хуторе Снорри Годи Священная гора (дисл. Helgafell), что на Торовом мысу (дисл. Þórsnes). В Лебедином фьорде — как во времена первопоселенцев, так и сейчас — собираются многочисленные стаи лебедей, отсюда название; гора же называется Священной потому, что первопоселенцы полагали ее домом Тора, назвав в его честь и мыс. Тяжба, вызванная действиями Торольва Хромого, разрешается на местном тинге Торова мыса. Участники — два годи и владельцы четырех хуторов, что лежали вокруг Жилого двора, хутора Арнкеля, расположенного на западном берегу фьорда. Основные персонажи известны также и из «Книги о взятии земли» (гл. 86 «Книги Стурлы», гл. 74 «Книги Хаука»), где изложена сжатая версия событий.

Карта 11. Землевладения в Лебедином фьорде — изначальная ситуация

В начале истории, рассматриваемой в настоящей главе, собственность в Лебедином фьорде распределена следующим образом: 1. хутор Жилой двор (владелец — годи Арнкель); 2. Ульварова гора (Ульвар Вольноотпущенник); 3. Дворы Эрлюга (Эрлюг Вольноотпущенник); 4. Лощина (Торольв Хромой); 5. Вороний мыс (лес); 6. Священная гора (Снорри Годи); 7. Дворы Кара (шестеро сыновей Торбранда). Цифры, обведенные кружком, обозначают участки, принадлежащие Снорри Годи и его тинговым, сыновьям Торбранда. Квадратом обозначен хутор годи Арнкеля. Главный приз в войне — хутор Дворы Кара, у самого «дна» фьорда. Принадлежащие ему луга — самые обширные и плоские в округе, через хутор течет река, в которой лучше всего в округе ловятся лососи и форель.

В 1931 году археолог Матиас Тордарсон провел на месте хутора Арнкеля раскопки.[158] Ученые прежде сомневались, что в таком месте мог жить такой крупный годи, как Арнкель, — слишком мало земли вокруг места, известного как Жилой двор. Тем не менее раскопки обнаружили остатки весьма солидного и хорошо обустроенного дома начала эпохи народовластия (построенного на месте более скромного дома эпохи заселения), который был вполне впору большому человеку; что же до некогда окружавших этот дом угодий, то они за прошедшую тысячу лет стали жертвой эрозии. Места, где располагались хутора вольноотпущенников Ульвара и Эрлюга, можно определить и по сию пору — их отмечают прямоугольные участки зеленой травы, которые когда-то были не чем иным, как удобренными и огороженными валом лугами перед главным домом хутора.

Местная аудитория саги прекрасно знала, как мало в Лебедином фьорде хорошей земли. Кроме того, ей были известны и другие факты. Во-первых, восточный берег фьорда слишком крут, чтобы там можно было обустроить луга, и, как следствие, поселений там не имеется. Во-вторых, Жилой двор, хутор Арнкеля, невелик и земли амбициозному годи явно не хватает, а значит, у него есть стимул искать возможностей расширить свои владения. Наконец, в-третьих, главное сокровище региона — хутор Дворы Кара (дисл. Kársstaðir), у самой южной оконечности фьорда. За него-то и идет война, ибо вокруг расположены обширные луга, с которыми не сравнятся никакие другие в этих местах, а посреди них течет река, в которой лучше всего в округе ловятся лососи и форели. Плюс к этому луга окружены высокими горами, которые зимой защищают их от самых холодных ветров, а летом дольше удерживают тепло, тем самым дополнительно увеличивая их плодородность. Необыкновенную ценность хутора в эпоху народовластия подтверждает, в частности, тот факт, что все прочие поселения во фьорде давно заброшены, а Дворы Кара обитаемы и в наши дни.[159]

Владельцы Дворов Кара, сыновья Торбранда, хорошо понимают смертельную опасность «земельного голода» своего могущественного соседа Арнкеля. За спиной у них — неприступные горы, поэтому им необходима безопасная дорога к Священной горе, где живет их годи, Снорри Годи, а также безопасный проезд на тинг Торова мыса. По мере развития событий Арнкель прибирает к рукам один за другим участки на западном берегу фьорда, тем самым загоняя сыновей Торбранда в угол. Более того, Арнкель не гнушается при случае наплевать на права наследования, которыми сыновья Торбранда обладают в отношении некоторых из этих участков.

Припертые к стенке, землевладельцы решаются постоять за свое право свободного передвижения и права наследования, а значит, и за свой социальный статус в округе. То, как их права открыто попираются одними и не защищаются другими, хорошо иллюстрирует недостатки исландской системы порядка, основанного на всеобщем согласии. Так, Торольв Хромой, отец годи Арнкеля, в молодости, еще до приезда в Исландию, был викингом, и этот его опыт лишь подлил масла в огонь его природной наглости, хамства и высокомерного презрения к правам ближних (про таких людей в сагах говорится mjǫk ójafnaðarfullr, букв. «[был] в преизрядной мере исполнен уверенности, что другие ему не ровня»). Прибыв в Исландию в конце эпохи заселения, он положил глаз на обширный участок земли и, надеясь на свою бойцовскую силу, вызвал на поединок его старика-владельца, который первым взял себе ту землю. Старика Торольв убил, но не прежде, чем тот нанес ему тяжелое увечье, отчего Торольв и получил свое прозвище. Позднее Хромой продал часть земли неким братьям, Ульвару и Эрлюгу, вольноотпущенникам сыновей Торбранда из Дворов Кара.

Хозяйство на хуторе Ульварова гора у Ульвара Вольноотпущенника (дисл. leysingi) спорилось, и Хромого на его хуторе Лощина заела зависть — больно хорошо Ульвару удается предсказывать погоду и заготавливать сено. Хромой к этому времени сам глубокий старик, и сладу с ним никакого нет, и он только о том и думает, как бы насолить везучему соседу. А меж тем Торольв и Ульвар совместно владеют лугом на перевале, разделяющем их хутора. И вот одним прекрасным летним днем Хромой отправляется на луг с группой рабов и собирает на лугу все сено, часть которого, конечно, принадлежит Ульвару. Тот годами помладше Торольва и не боится прямо в глаза обвинить его в краже сена, да только старик ничего и слушать не хочет. Ульвар решает, что лучше не пытаться отбирать свое силой, и отправляется к своему соседу и годи, Арнкелю сыну Торольва (который владеет годордом единолично — у Хромого в годорде доли нет).

Арнкель не очень хочет вмешиваться, но все же решает истребовать у отца плату за Ульварово сено. Хромой отказывается, отношения между отцом и сыном резко портятся, и при этом Арнкель оказывается в трудном положении. Ульвар, клиент и тинговый Арнкеля, принимается поносить его за то, как плохо тот помог ему в деле, и годи не остается ничего иного, как заплатить Ульвару за сено из своего кармана; возмущенный произошедшим, Арнкель затем уводит у отца несколько быков и забивает их. Торольву, однако, поступок Арнкеля пришелся не по нраву, и он дает клятву, что Ульвар ему за забитый скот еще заплатит.[160]

До сей поры конфликт был лишь мелкой ссорой между соседями, но теперь ситуация стала серьезнее. Торольв покамест ничего не предпринимает, но все время обдумывает, как бы отомстить за оскорбление. На йоль он подает своим рабам много браги и подговаривает их сжечь Ульвара в доме; план Хромого, однако, проваливается, так как Арнкель замечает занявшийся огонь и успевает прийти Ульвару на помощь, тушит пожар, связывает рабов отца, а на следующий день выводит их на мыс и вешает.

Ульвар, в ужасе от пережитого, передает себя под защиту своего годи Арнкеля: «А после этого Ульвар ударил с Арнкелем по рукам и передал ему так все свое имущество, а Арнкель стал его опекуном (дисл. varnaðarmaðr)». Как видно, опекунство и защиту Арнкель предлагает Ульвару не просто так — в оплату Ульвар отдает ему все свое имущество (дисл. fé sitt allt)[161], ударив по рукам, то есть совершив акт передачи собственности при нужном числе свидетелей. Впрочем, о последнем обстоятельстве мы узнаем несколько позднее. Согласно исландским законам, заключенная между Ульваром и Арнкелем сделка является на первый взгляд примером «вручения права наследования» (дисл. arfsal, букв, «продажа наследства») с одним небольшим отклонением от стандарта (важно помнить и об отличиях вручения права от «обмана наследников»[162]). В случае вручения прав наследования одна из сторон соглашается принять другую у себя в качестве домочадцев и заботиться о ней до самой ее смерти, другая же за это назначает первую сторону своим единственным наследником. Отклонение в случае Ульвара и Арнкеля заключается в том, что первый не переезжает к последнему, а остается вести хозяйство у себя на хуторе — который, однако, ему больше не принадлежит.

Сделка, заключенная Ульваром и Арнкелем, непосредственным образом затрагивает интересы шестерых сыновей Торбранда, названых братьев Снорри Годи, главного врага Арнкеля. Ульвар — вольноотпущенник их отца Торбранда, который к тому моменту глубокий старик и давно передал дела сыновьям. Сыновья Торбранда считают, что Арнкель обвел их вокруг пальца: «Сделка эта не очень-то пришлась по душе сыновьям Торбранда, так как они считали, что сами владеют имуществом Ульвара, ведь тот был их вольноотпущенник». Дело тут в том, что в законе о вручении прав наследования сказано: наследник первой очереди имеет право объявить сделку по вручению права наследования ничтожной — без его согласия она незаконна. В случае, когда стороной, вручающей кому-либо право наследования, является бездетный вольноотпущенник, «Серый гусь», кодекс древнеисландских законов, говорит прямо: наследником первой очереди является бывший хозяин (дисл. frjálsgjafi, букв, «свобододатель»).[163] А это значит, что когда вольноотпущенник вроде Ульвара передает право наследования Арнкелю, не заручившись согласием своих наследников первой очереди, т. е. бывших хозяев, то, по «Серому гусю», его можно обвинить в «обмане наследников» (arfskot).[164]

Неоднозначность ситуации в «Саге о людях с Песчаного берега» связана с презумпцией исландского права: вольноотпущенник, скорее всего, не способен как следует о себе позаботиться. Текст «Серого гуся» здесь недвусмыслен: если вольноотпущенник не умеет толком вести хозяйство, а дочери или сына, чтобы ухаживать за ним в старости, у него нет, то его бывший хозяин обязан предоставить ему кров и стол.[165] В качестве компенсации за исполнение этой обязанности закон и делал хозяина наследником вольноотпущенника в случае, если тот умирал бездетным. В этом отношении первое поколение вольноотпущенников было не вполне свободно; они сохраняли этакие полуродственные связи с бывшими хозяевами, являясь их иждивенцами подобно тому, как несовершеннолетние дети являлись по закону иждивенцами своих родителей.[166]

У Ульвара же хозяйство спорилось настолько, что он даже стал богат, о чем можно судить по тому, какую зависть к нему испытывали соседи, алчные до его имущества. Можно предположить, что в саге молчаливо подразумевается, что Ульвар никогда не обращался к своим бывшим хозяевам, сыновьям Торбранда, за какой-либо помощью[167] и поэтому не считает себя чем бы то ни было им обязанным, а имущество полагает целиком своим, собственными усилиями заработанным. Раз так, он имеет право распоряжаться им как ему заблагорассудится, невзирая на их права. С точки зрения буквы закона, однако, правы сыновья Торбранда — они могли ничем не помогать бездетному Ульвару, но все равно являются его наследниками.

Обещая защиту землевладельцу, которому угрожает опасность, Арнкель заключает сделку и, ударив по рукам, получает в собственность ценный земельный участок. Сделав это, однако, он проигнорировал права наследования, которыми обладали сыновья Торбранда, — так как Ульвар произвел не продажу (Арнкель не платил ему), а вручение права наследования. Несмотря на все это, Арнкель покамест может утверждать, что не совершил ничего незаконного, — ведь «обман наследников» осуществил не он, а Ульвар. Тот же нажил себе врагов, так как соседи были возмущены тем, что он выбрал себе в защитники Арнкеля.

Впрочем, у Ульвара фактически не было выбора. Давайте рассудим за него сами. Самый радикальный путь решения вопроса с сеном — напасть на Хромого и убить его. Но Ульвар, как человек мудрый, ничего подобного не делает — он ведь простой землевладелец, более того, вольноотпущенник, а покушаться ему придется на жизнь не кого-нибудь, а отца местного годи. Убив Торольва, Ульвар вынудит Арнкеля мстить за отца, и, скорее всего, тому придется попросту убить Ульвара. И это все лишь в том случае, если Ульвару удастся победить старого викинга, а кто знает, может, Ульвар и сам получит в битве серьезные увечья. Другой вариант для Ульвара — попросить о защите сыновей Торбранда, своих законных наследников. Они — могучие воины в расцвете сил, их следует опасаться любому противнику, даже Хромому. Но вот в чем загвоздка — у сыновей Торбранда нет годорда, и они не имеют средств защищать Ульвара в суде. Хуже того, их годи живет очень далеко от Ульвара, в то время как хутор Арнкеля, можно сказать, стоит на соседнем лугу.

У сыновей Торбранда тоже есть варианты. Они могут напасть на Арнкеля с целью его убить. В конечном итоге они именно так и поступают, но в данный момент не намерены прибегать к столь радикальным мерам. Поскольку Арнкель — серьезный соперник и могущественный годи, сыновья Торбранда решают прежде попробовать уладить дело, как полагается по закону. А это значит, что им следует обратиться за помощью к своему годи и попросить его представлять их интересы. Сдержанность, которую и Ульвар, и сыновья Торбранда демонстрируют в ситуации, когда их права грубо попраны превосходящими силами, мы видим и у других землевладельцев как в сагах об исландцах, так и в «Саге о Стурлунгах» — иными словами, редкий землевладелец в такой ситуации посмеет сразу же агрессивно атаковать годи. Социальный статус обоих — и годи, и бондов — требовал, чтобы те действовали строго в пределах, этим статусом определенных.

Важно и то, что сыновья Торбранда не решаются действовать в одиночку, даже сейчас, когда речь еще покамест идет лишь о тяжбе в суде. Теоретически, конечно, они могли бы сами, от своего лица вызвать Арнкеля на суд в местный тинг или непосредственно на альтинг. Однако реальная древнеисландская правоприменительная практика не поощряла самостоятельных действий простых землевладельцев против годи, то есть де-факто в таком процессе всегда требовалось прежде заключить союз с другими годи. Исход дел в суде часто зависел от того, кто с большим шиком и размахом прибудет на тинг и насколько бесстрашно (читай — нагло) станет себя вести. Без поддержки других тинговых своего годи такие бонды, как сыновья Торбранда, не имели ни единого шанса выиграть тяжбу у Арнкеля и его тинговых. Из саги видно, что сыновья Торбранда и думать не думали сами вызывать Арнкеля в суд. Они сразу же направляются к Снорри Годи.

Тот, однако, отказывается их поддержать — вероятно, не видя для себя большой выгоды (выигрыша в богатстве либо в уважении соседей) от участия в таком деле. Снорри был великий годи, как никто умевший пользоваться властью, — многие исландцы тринадцатого века, в том числе и Стурлунги, гордились, что ведут свой род от него. В данной ситуации «Сага о людях с Песчаного берега» лишний раз показывает, что столь лестная репутация Снорри зиждилась не на боевитости или готовности применять насилие направо и налево (как у его родича Опора), а, напротив, на хитрости и уме. Снорри сразу смекнул, что раз Арнкель настроен решительно и желает добиться своего во что бы то ни стало, то участвовать в деле сыновей Торбранда против Арнкеля весьма рискованно. Допустим, несмотря на это, Снорри все же согласился бы — но какую в таком случае выгоду он сможет извлечь из оказания поддержки своим названым братьям? Арнкель, победив в тяжбе, получит в виде приза землю Ульвара. Снорри же, победив, вынужден будет отдать выигранную землю сыновьям Торбранда. Он, конечно, потребует у них высокой платы за услуги, ведь дело рискованное, — но если он назначит таковой собственно Ульварову землю, то наживет себе новых врагов уже в лице их самих. Снорри, как мы его знаем, не отличался опрометчивостью и поэтому решает не ввязываться в это дело, дабы не поставить себя в крайне щекотливое положение. Отказ годи, однако, лишает его тинговых малейших шансов победить в суде. Да, они парни не промах, да, они свободные землевладельцы, да, они в своем праве — но без могущественного представителя они бессильны.

Теоретически за защитой к Снорри Годи мог обратиться и Ульвар, но в действительности такой вариант невозможен. Снорри живет далеко, на Торовом мысу, и если вдруг Торольв или Арнкель решат напасть на Ульвара, то Снорри попросту не успеет прийти ему на помощь. Мало того — заключив соглашение с Ульваром, Снорри окажется в том же положении что и Арнкель, то есть сделает сыновей Торбранда своими врагами, — и тогда последние наверняка заключат союз с его врагом Арнкелем. Следовательно, можно заранее предполагать, что Снорри откажется; а это значит, что обращение за помощью к Арнкелю — и в самом деле единственный выход для Ульвара. Правда, возникает естественный вопрос: а какой Арнкелю прок от сделки, если Ульвар — под его защитой — проживет сколько-нибудь долго (напомним, Арнкель не купил землю Ульвара, а лишь стал его единственным наследником)?

Имущественные вопросы снова выходят на первый план, когда Торольву Хромому приходит в голову предложить Снорри Годи сделку. Как и сыновья Торбранда, Хромой, простой землевладелец, обращается к годи за помощью во взыскании платежа с нарушителя закона. Однако обстоятельства дела совершенно не похожи на те, в которых к Арнкелю обратился Ульвар. Мы видим, напротив, разительный контраст: Ульвар — вольноотпущенник, и его жизни угрожают; Торольв же — свободный человек, да еще силач, на которого в здравом уме никто не станет нападать. Торольв обращается к Снорри исключительно ради того, чтобы насолить Арнкелю. Хромого так заела зависть и злоба, что он готов заключить сделку с главным врагом собственного сына, человеком, с которым его ничто не связывает — ни родственные узы, ни деловые отношения. Этот эпизод изложен в саге необыкновенно подробно; нам наглядно показано, как хитроумный хёвдинг торгуется с решительным бондом и получает в обмен на свою помощь ценный участок земли.

Более всего Торольва возмущает тот факт, что Арнкель отказался уплатить ему возмещение за повешенных рабов, которые пытались сжечь Ульвара заживо. Согласно «Серому гусю» — две статьи, регулирующие право в подобных обстоятельствах, отличаются особой сложностью[168], — требования Торольва вполне законны: хозяин, чьих рабов убили, имеет право передать дело в суд. Здесь мы снова видим ситуацию, когда бонд, чьи законные права нарушены, вынужден обращаться за помощью к годи.

Торольв решает во что бы то ни стало отомстить сыну и поэтому, наплевав на собственную гордость, отправляется к Снорри Годи. Тот предлагает гостю угощение, но Хромой отказывается, мол, «у меня и своей еды хватает», и заявляет Снорри, что тот, как большой человек в их округе (дисл. héraðshǫfðingi), обязан помогать людям, в отношении которых совершена несправедливость. Сия попытка воззвать к чувству долга с треском проваливается — как только Снорри узнает, что Торольв намерен вести дело против родного сына, Арнкеля, он, не тратя времени даром, грубо осаживает злобного старикашку. Хромой, говорит Снорри, должен во всем быть с Арнкелем заодно, тем более что Арнкель — куда более достойный человек, чем Торольв, да к тому же они кровные родичи.

Позиции Хромого и Снорри прозрачны. Оба терпеть друг друга не могут, и Снорри, держа в руках все нити происходящего, не видит повода даже вести себя вежливо с отцом своего главного врага, не говоря уже о заключении сделки. Стало быть, коли Хромой хочет, чтобы Снорри употребил свое могущество в его интересах, ему следует воззвать к чему-нибудь еще помимо чувства долга. Торольв, конечно, и сам это понимает — и предлагает Снорри часть возмещения за рабов, причитающегося с Арнкеля, если тот возьмется вести дело. Но Снорри снова отказывается вмешиваться в раздоры между отцом и сыном.

Тут Торольв смекает, что если он хочет нанять Снорри своим представителем, то ему придется предложить врагу что-нибудь в самом деле существенное. А Торольв как раз владеет настоящим сокровищем — земельным участком в Лебедином фьорде под названием Вороний мыс, на котором растет очень ценный лес. Вот Хромой и обещает передать Снорри этот участок, ударив по рукам при свидетелях, как полагается по закону, если только Снорри согласится вести его дело. Исландские саги знамениты своими литотами, и здесь мы встречаем отличный пример: Снорри, как говорится в рассказе, подумал, что «лес весьма пригодится в хозяйстве», и согласился взяться за дело Торольва об убийстве рабов, а Хромой ударил с ним по рукам и передал ему лес.

Снорри вчиняет Арнкелю иск за убийство рабов и вызывает его на местный тинг на Торовом мысу следующей весной. Оба годи прибывают на тинг, а с ними — множество сторонников каждого. После официального объявления обвинения в суде Арнкель называет свидетелей и доказывает, что захватил рабов, когда те пытались сжечь хутор. Снорри на это отвечает, что Арнкель был бы в своем праве, кабы убил рабов на месте. «Серый гусь» здесь на стороне Снорри, он гласит, что человека можно убивать без возмещения, если тот застигнут непосредственно при совершении поджога.[169] Снорри утверждает, что Арнкель, не убив их немедленно, а отведя на мыс и повесив лишь на следующий день, утратил право убивать без возмещения. Значит, говорит Снорри, Арнкель поступил не по закону и поэтому не может ссылаться на соответствующее его положение.

После завершения прений начинается договорной процесс, появляются люди, предлагающие уладить дело полюбовно. Выбирают двух братьев, у которых есть связи с обеими сторонами, и те заключают соглашение. Арнкелю присуждают небольшой штраф, он выплачивает его Снорри, а тот сразу же отдает кошель с серебром Хромому — плату за свои услуги в суде Снорри давно получил, лес уже полгода как его. Торольв вне себя от гнева: он столько труда вложил в то, чтобы столкнуть лбами Арнкеля и Снорри, а в результате конфликт решен миром за ничтожный штраф! Он говорит так: «Не ждал я, когда отдавал тебе свою землю, что ты поведешь дело столь трусливо, да к тому же я знаю наверняка, такое возмещение за моих рабов я мог запросто получить от собственного сына Арнкеля, предложи я ему решать дело самому, уж он не стал бы мне в этом отказывать». Видимо, Хромому не пришло в голову, что Снорри вовсе не собирался унижать Арнкеля в суде и получать за рабов крупную сумму: его единственной целью было просто выиграть тяжбу и тем самым, формально исполнив все взятые на себя обязательства, окончательно овладеть Вороньим мысом.

Однако на этом история не заканчивается, слишком ценная это оказывается вещь — лес на Вороньем мысу. Сага недвусмысленно дает понять: Арнкель считает, что Снорри приобрел права на Вороний мыс противозаконно, так как его отец Торольв «совершил обман наследников, передав лес Снорри Годи». Судя по всему, Арнкель прав: поскольку Торольв передал лес Снорри, не заручившись согласием сына, своего законного наследника, то его действия представляют собой обман наследников. Согласно «Серому гусю»[170], Арнкель, как наследник, имеет право нести в суд иск, требуя изъятия у завещателя, в данном случае Торольва, прав собственности на участок. Впрочем, Арнкелю незачем принимать подобные меры: с одной стороны, Торольв больше не владеет лесом, с другой — после смерти Торольва Арнкель все равно унаследует всю остальную его собственность. Поэтому Арнкель выжидает удобного момента и, когда таковой наступает, отправляется на Вороний мыс и убивает свободного человека по имени Хаук, тингового Снорри, когда тот грузит на коней нарубленные им в лесу дрова, чтобы отвезти их на Священную гору. Убив Хаука, Арнкель, во-первых, действием показывает, что, с его точки зрения, у Снорри нет никаких прав на Вороний мыс, во-вторых, де-факто устанавливает над лесом контроль.

Став опекуном Ульвара, Арнкель получил контроль над участком земли, который теоретически принадлежит сыновьям Торбранда. Эта сделка приносит Арнкелю и другие выгоды — ибо бездетен не только Ульвар, но и его брат Эрлюг. Когда Эрлюг умирает, Ульвар с помощью Арнкеля объявляет себя его наследником и забирает себе всю его собственность, включая и хутор Дворы Эрлюга. Поступая так, Арнкель и Ульвар снова обводят вокруг пальца сыновей Торбранда, которые рассчитывали, что унаследуют хутор после Эрлюга, — ибо тот, как и Ульвар, вольноотпущенник их отца.

Сами по себе хутора Ульвара и Эрлюга невелики, но вместе они составляют значительную часть пригодной к эксплуатации земли в Лебедином фьорде. Более того, участок Эрлюга граничит с участком сыновей Торбранда. Тем самым получается, что Арнкель, захватив контроль сначала над Ульваровой горой, а затем над Дворами Эрлюга, вплотную подошел к границам Дворов Кара. Если раньше сыновья Торбранда могли сомневаться в том, каковы намерения Арнкеля, то теперь планы соседа им ясны — он прямо угрожает их безопасности. Их разговор с Арнкелем на хуторе Эрлюга недвусмысленно показывает: они видят, к чему идет дело (здесь и до конца раздела — цитаты из главы 32 саги):

Как мы уже отмечали, «Серый гусь» четко определяет, что за бездетным вольноотпущенником наследует его бывший хозяин, — в данной ситуации сыновьям Торбранда снова приходится бороться за свои права наследования. Насколько известно, древнеисландский закон не дает брату в такой ситуации никаких прав — а это значит, что Арнкель, претендуя на собственность Эрлюга, действует противоправно. Мы снова видим: хотя по закону наследниками Эрлюга являются сыновья Торбранда, и больше никто, Арнкель считает возможным на закон наплевать, ибо по предыдущему опыту точно знает — без помощи Снорри, своего годи, сыновья Торбранда не посмеют ничего предпринять.

Захватывая участок Эрлюга, Арнкель унижает Снорри. Он убежден, что Снорри отступит перед столь дерзко брошенным ему вызовом; именно это и происходит. На Священной горе сыновей Торбранда — названых братьев и тинговых Снорри Годи — ждет очередной отказ. Снорри ведет себя даже нагло и возлагает вину за случившееся на самих сыновей Торбранда: «Снорри же Годи сказал им, мол, и не подумаю тяжиться с Арнкелем по этому поводу, раз дела у вас с самого начала пошли так никудышно, что Арнкелю и его присным удалось первыми прибрать к рукам Эрлюгово добро». Сыновья Торбранда вынуждены признать, что раз Снорри помогать не хочет, то, выходит, Арнкель их снова объегорил. Как и в предыдущем случае с землей Ульвара, они предпочитают уступить, не смея предпринять самостоятельных активных действий. Однако, покидая Священную гору, сыновья говорят Снорри, что «недолго ему осталось верховодить в округе, коли он и дальше будет попустительствовать подобному». Снорри, конечно, не мог пропустить такое мимо ушей.

Недолго было суждено Ульвару наслаждаться имуществом Эрлюга — а все старина Торольв Хромой, который не сидел сложа руки. Арнкель каждую осень устраивал у себя на хуторе пир, и, когда Ульвар ехал с пира домой, его убил подосланный Торольвом человек. Выполнив задание, убийца побежал обратно через поля — и надо же такому случиться, чтобы точно в это самое время Арнкель вышел из дому подышать свежим воздухом. Сообразив, что его усилия сохранить Ульвару жизнь пошли прахом, он немедленно посылает людей догнать и зарезать убийцу, а сам не мешкая отправляется на хутор к покойному — нельзя же не воспользоваться представившейся возможностью разбогатеть! Переступив порог Ульварова дома, Арнкель объявляет, что наследует все имущество, поскольку Ульвар был его иждивенец.[171]

Прослышав о смерти Ульвара, на его хутор отправляются и сыновья Торбранда — с той же целью, захватить имущество своего вольноотпущенника. На хуторе они, разумеется, застают Арнкеля с людьми. Арнкель отметает требования приехавших (дисл. tilkall) — у них нет юридического приоритета, и Арнкель может это доказать, назвав имена свидетелей, присутствовавших при заключении между Ульваром и Арнкелем договора о передаче наследства. Сага уделяет немало внимания юридическим тонкостям и в данном случае сообщает, что Арнкель «сказал, что уговор о вручении наследства вступил в законную силу, так как никто не пытался, насколько ему известно, оспорить его на тинге[172], а теперь сыновья Торбранда пусть даже и не думают посягать по суду на землю и имущество Ульвара, так как он, Арнкель, намерен защищать свое право на них, как если бы унаследовал их от собственного отца». Арнкель снова на коне — закон за него, а напасть на соседа сыновья Торбранда покамест не могут.

Поняв, что их снова надули, сыновья Торбранда покидают хутор покойного и направляются прямиком на Священную гору. Снорри, как и прежде, отказывается поддержать своих тинговых, однако обращает их внимание на то, что, хотя Арнкель в настоящее время и прибрал к рукам землю и имущество и по закону против него ничего не сделаешь, земля-то находится на одинаковом расстоянии от Дворов Кара и от Жилого двора, а это значит что в итоге она, по словам Снорри, «отойдет сильнейшему». Снорри добавляет, что «выпало вам на долю то же, что и многим другим, ведь нынче в округе верховодит один лишь Арнкель, и так будет продолжаться, покуда он жив, хотя кто знает, долго он проживет или коротко» (гл. 32 саги). Фактически Снорри подбивает своих тинговых переходить к насилию.

Карта 12. Последствия действий Арнкеля — ситуация с землевладением в Лебедином фьорде непосредственно перед его смертью

Квадратами обозначены участки, захваченные Арнкелем, кругами — участки Снорри Годи и сыновей Торбранда, его тинговых.

Предсказание Снорри о том, что земля отойдет сильнейшему, сбывается, ибо Арнкель в самом деле переходит все границы. Но прежде, чем пасть от рук Снорри и сыновей Торбранда, он подминает под себя практически весь Лебединый фьорд. После кончины Торольва Хромого Арнкель наследует его хутор Лощина (номер 4 на картах 11 и 12), резко сокращая этим свободу маневра для сыновей Торбранда. По сути дела, им некуда деваться. Теперь земля Арнкеля располагается с обеих сторон перевала, разделяющего Лощину и Ульварову гору (на нем же находится лужок, с которого начался конфликт Ульвара и Торольва). Во фьорде остался лишь один неподконтрольный Арнкелю участок — земля сыновей Торбранда (см. карту 12).

Решая, как им поступить, сыновья Торбранда не могли не принимать в расчет историю. Любой исландец хорошо знал, чем кончаются попытки бондов постоять за свои права без поддержки годи. Лучший пример такой попытки — судьба Гисли сына Кислого, героя одноименной саги (дисл. Gísla saga Súrssonar), известная сыновьям Торбранда не понаслышке, ведь Гисли — брат Тордис, матери их союзника Снорри Годи. Гисли умудряется ввязаться в ссору — по личным мотивам — с сестриным мужем Торгримом, который одновременно является его годи и ближайшим соседом. Гисли, не уступающий Торгриму физической силой, убивает его (Тордис в это время беременна; Снорри она родила уже после смерти его отца). С этого момента Гисли обречен — закон страны не в силах его защитить. Гисли убил не кого-нибудь, а собственного годи, устранив как раз того самого человека, к которому должен обращаться за юридической помощью. Мало этого — поступок Гисли показывает большим людям, что полагаться на него неразумно и что правильно вести себя в распре он не умеет. Вместо того чтобы взять себя в руки и холодно выжидать подходящего момента для мести, Гисли дает волю ярости. Его забота о чести чрезмерна[173], и из-за этого он мстит слишком скоро.[174]

Вскоре Гисли оказывается лицом к лицу с печальной действительностью — как бы ни был благороден его поступок, потенциальные союзники не выражают никакого желания защищать его или пытаться заключить от его имени мировую. Даже родные не думают его поддерживать. Сестра обращается в самого страшного врага Гисли, а брат не желает иметь с ним ничего общего. Гисли убил годи, с которым был связан узами свойства, и тем самым нанес чувствительный удар по социальному статусу своей семьи, лишил ее политического веса. Брат убитого, Бёрк, наследует за Торгримом годорд и немедленно приступает к планированию мести, действуя решительно, но расчетливо. В суде Гисли оказывается бессилен противостоять годи и его союзникам, и на альтинге его объявляют вне закона.

История о войне за землю в Лебедином фьорде хорошо иллюстрирует, какую выгоду может извлечь из подобных действий амбициозный лидер вроде Арнкеля, а равно с какими опасностями ему предстоит столкнуться и какие решения предстоит принять. Арнкель добивается своего, пользуясь неясностями в законе, и получает в собственность ценные земли, одновременно попирая права простых бондов. Но Арнкель заходит слишком далеко. Сыновей Торбранда, конечно, можно обвести вокруг пальца, но от этого они никуда не денутся из округи — и это опасность для Арнкеля. Снорри Годи это отлично понимает, а торопливостью он никогда не отличался. Он просто ждал нужного момента. Он прекрасно знал, что не может просто так выступить против Арнкеля, для этого ему требуются сверхнадежные союзники, готовые к решительным действиям. Заключить именно такой прочный союз удается на осеннем пиру, где Снорри сознательно позволяет собравшимся нанести ему публичное оскорбление — он-де слабак и не способен поддерживать своих тинговых. Тем самым Снорри развязывает себе руки — теперь у него нет иного выхода, кроме как подтвердить свой статус делом, и стороны немедленно вступают в переговоры, выгодные как для годи, так и для его бондов. Все получают то, что хотели, и Снорри соглашается наконец напасть на Арнкеля. В ответ на нанесенное оскорбление Снорри дарит Торлейву Кимби, предводителю сыновей Торбранда, топор и говорит, что топора с рукояткой подлиннее у него в хозяйстве нет, но, глядишь, и такой достанет до головы Арнкеля. Торлейв понимает долгожданный намек и отвечает: «Тут уж будь покоен, как соберешься отомстить за Хаука, своего тингового, так недолго придется ждать, пока я угощу твоим топором нашего приятеля Арнкеля».

Заручившись поддержкой годи, сыновья Торбранда представляют теперь для Арнкеля реальную опасность. Все происходит очень быстро — Снорри и сыновья Торбранда ждут лишь подходящего момента. Однажды вечером им доносят, что Арнкель отправился собирать сено на одном из свежеприобретенных лугов и с ним лишь пара домочадцев. Люди Арнкеля остались на Жилом дворе, и в такой ситуации напасть на него не составляет труда. Арнкель защищается как герой, но сыновья Торбранда под водительством Снорри его убивают.

Сага очень скупо описывает подробности последовавшего дела об убийстве, но ясно, что Снорри одержал в суде сокрушительную победу. Вне закона не объявили никого, и лишь Торлейва Кимби присудили к трехлетнему изгнанию из страны — поскольку он заявил, что Арнкель пал именно от его удара. С землями же, согласно последующему рассказу, вышло так: Жилой двор, хутор Арнкеля, лежит в запустении, а Дворы Эрлюга и Ульварова гора вернулись в собственность сыновей Торбранда.

При этом оказалось, что у Арнкеля, несмотря на все богатство и могущество, маловато друзей среди больших людей и годи. Он не сумел, как следует из текста саги, создать необходимую человеку его ранга сеть политических и семейных союзов, и после его гибели никто из серьезных деятелей не берется вести дело против убийц. В саге ничего не сказано прямо, но аудитория, вероятно, прекрасно понимала, что Снорри Годи — талантливый политик, чья слава и влияние отмечены и в других сагах, например в «Саге о Ньяле» и «Саге о людях из долины Лососьей реки», — не сидел сиднем, покорно снося оскорбления от конкурента, пока Арнкель вел себя как душе угодно. Напротив, он, не привлекая внимания, заключал союзы с другими годи, получая от них заверения, что, когда придет время, они не станут на сторону тех, кто поведет в суде тяжбу против него и его тинговых за убийство Арнкеля.[175]

У Арнкеля нет наследников-мужчин, поэтому за дело приходится взяться женщинам. Однако у них нет возможности добиться справедливого решения. «Сага о людях с Песчаного берега» лаконично сообщает нам (гл. 38): «Не сказать, будто бы истцы сумели получить с ответчиков столько, сколько полагается по чести и совести за такого большого человека, как Арнкель, и, узнав об этом, лучшие люди в стране ввели тогда закон, чтобы никогда больше нельзя было женщине выступать в суде истцом в тяжбе об убийстве, а равно и мужу моложе шестнадцати зим, и с тех пор этот закон не нарушался».[176]

Излагая историю Арнкеля, «Сага о людях с Песчаного берега» показывает нам в действии систему социального порядка, в которой амбициозного годи могут поставить на место простые люди, — при условии, что они хорошо знают, как защищать свои права. Для этого бондам нужно было не только разбираться в законах, но и знать свое место, четко играть свою роль и понимать, как поступать в какой ситуации — где соглашаться на компромисс, где прибегать к насилию. Простые хуторяне держали годи в узде благодаря внесудебным механизмам — но эти механизмы начинали работать лишь тогда, когда бондам удава лось прийти к консенсусу и единым фронтом выступить против чрезмерных притязаний зарвавшегося лидера. В «Саге о людях с Песчаного берега» показано, как бонды обеспечивают своему годи поддержку и как угрожают лишить его таковой в ситуации когда соглашение с годи перестает соответствовать их интересам.

У средневековых исландцев имелся богатый словарь терминов, описывающих политическую и социальную стратификацию. Означенные термины и стоящие за ними понятия мы регулярно находим в сагах о правителях Норвегии и Дании, а равно в текстах по истории других северных стран, таких как «Сага об оркнейцах» (дисл. Orkneyinga saga[177]), где рассказывается о норвежских ярлах, правивших Оркнейскими островами. Но когда исландцы принимались за сочинение историй о своем собственном обществе — о каких бы текстах ни шла речь, сагах, законах либо рассказах иных жанров, — те же самые слова как по мановению волшебной палочки практически исчезают с пергаментных страниц. Этот удивительный на первый взгляд контраст есть следствие самого важного, ключевого обстоятельства в истории средневековой Исландии: статус общественного лидера эволюционировал таким образом, что лидер — глава округи, годи, хёвдинг — перестал черпать свою власть и ресурсы из некоей четко очерченной и пригодной для эксплуатации территории. Если в Европе, являясь повсеместно основой экономик и систем права, доминировало именно территориальное лидерство, то в ранней Исландии от этого института не осталось и следа. В средневековой Европе все строилось на отношениях «землевладелец — крестьянин», в Исландии же этих отношений, можно сказать, не существовало вовсе.

В более сложно стратифицированных европейских обществах моделями для построения общественных, правовых и политических отношений служили культовые и военные социальные иерархии. В Исландии все было по-другому. На месте баронов и графов исландцы, с их национальным фокусом на праве, создали собственную сеть механизмов поддержания общественного порядка. По мере того как они изменяли унаследованные от былых родин традиции, возникали новая система политического поведения и новый свод законов. Эта новая система была призвана компенсировать отсутствие институтов исполнительной власти, которые обеспечивали существование системы территориального предводительства в континентальной Скандинавии. В настоящей главе мы обсудим общественные отношения, на которых основывалась работа исландской системы консенсусного управления страной. Первый тип отношений — связь между годи и его тинговыми — определялся в законах. Второй тип — за неимением лучшего обозначим его термином «представительство» — в законах не определялся. Он возникал в рамках соглашений между частными лицами, при которых один человек — вовсе не обязательно годи — обещал другому поддержку и выполнял обещание, действуя за него или публично выступая от его имени в ходе судов и в других общественных ситуациях. Тем самым такой человек — представитель — делался третьей стороной в тяжбе. Польза от представительства была тем больше, что наряду с ним существовала и система различных институтов и процедур досудебного замирения сторон, таких как политические союзы и третейские суды.

В основе своей законная связь между годи и его тинговым возникала как результат публичного договора, причем географических ограничений на заключение такого договора не имелось. Важным свойством этого договора, на которое до самого последнего времени в науке практически не обращали внимания, являлась его, так сказать, «бессмысленность» — из соглашения как такового не следовало никакой автоматической пользы ни для годи, ни для тингового, плюс оно никоим образом не являлось перманентным. По крайней мере в первые века эпохи народовластия любая амбициозная личность могла стать годи — не было ничего похожего на формальную процедуру вступления в некий формальный социальный статус. Приобретение годорда не предполагало ни церемоний, ни клятв, ни религиозных обрядов. Годи был обязан отвечать лишь некоему минимальному набору требований, перечисленных в законах, а также подчиняться давлению общественного мнения.

Даже если человек вступал в полное или частичное владение годордом, это не давало ему никакой формальной власти над его тинговыми. Было бы наивно предполагать, что все социальные системы функционируют ровно так, как сказано в созданных соответствующим обществом законах, но в Исландии эпохи народовластия годи, согласно положениям «Серого гуся», не мог приказать своему тинговому поступить против воли. Как раз наоборот — власть годи основывалась на добровольном согласии тинговых поступать так, как годи хочется. Но в свою очередь и тинговые формально не могли рассчитывать со стороны годи ни на что, кроме исполнения ничтожного набора официальных действий, поименованных в законах, таких как созыв местных тингов и объявление цен на ввозимые в страну товары. Выполнение этой функции создавало общественную арену для улаживания споров и помогало предотвратить разногласия и ссоры среди жителей округи. Пренебрегать своими обязанностями годи фактически не могли — так как в большинстве случаев отвечали за это перед своими тинговыми и другими годи.

Представительские соглашения существовали параллельно родственным отношениям и отношениям «годи — тинговый», а зачастую и вместо последних. Такие соглашения могли заключаться между любыми двумя лицами и связывали их обязательствами. Соглашения были добровольными, плюс не имело значения, где живут клиент и его представитель — в одной округе, в разных округах одной четверти или даже в разных четвертях. Если связь «годи — тинговый» определялась законом, то связь «представитель — клиент» была внеюридической, неформальной и возникала как средство решения конкретной задачи, фактически представляя собой одну из форм вмешательства в тяжбу третьих лиц. В ранней Исландии этот вид общественных отношений приобрел особое значение и вышел на первый план, поскольку и годи, и бондам часто требовался куда больший объем помощи, чем могли предоставить определенные в законах институты.

Поскольку реальное управление страной осуществлялось путем отдельных действий частных лиц, представители имели массу возможностей принимать в нем участие, и отнюдь не только на тингах. Когда этими возможностями пользовался умелый годи, его влияние возрастало до таких масштабов, что он становился своего рода серым кардиналом, — впрочем, лишь на некоторое время. Да, таких людей охотно и часто выбирали в третейские судьи, но отдельного социального класса они не составляли, а были просто известными частными лицами, внушавшими доверие широкому кругу людей. Саги полны примеров весьма влиятельных представителей, де-факто осуществлявших власть в стране: это и годи, такие Йон сын Лофта, Гудмунд Могучий, Снорри Годи и Гудмунд Достойный, и обычные бонды, такие как Ньяль сын Торгейра и Хельги сын Дроплауг.

Иногда представители, даже в своей временной роли носителей власти, принимались за дело из великодушия и благородства (дисл. drengskapr), не требуя вознаграждения за то, что помогают другим решить сложную проблему. Такие жесты, как правило, мотивировались желанием увеличить собственный социальный престиж либо упрочить родственные связи, политические союзы или же связь «годи — тинговый». В других случаях представитель требовал за свои услуги платы, подчас весьма внушительной, например, передачи в свои руки земельных участков или прав наследования. Такая плата, служившая третьему лицу мотивацией для вступления в дело, обозначалась в сагах древнеисландским словом sœ́mð, буквально означающим «достоинство», — иными словами, это компенсация, достойная высокого социального статуса вмешивающегося. Пример ситуации, когда возникает разговор о цене третейских услуг, дает «Сага о Халльфреде Неуживчивом скальде» (дисл. Halldreðar saga[178]). Представителем в данном случае был выбран родственник ответчика, годи, а дело заключалось в том, что Халльфред переспал с женой человека по имени Грис, а на следующий день убил его родича (точная степень родства в саге не сообщается) по имени Эйнар. Обманутый и оскорбленный муж начинает тяжбу против Халльфреда и вызывает его на местный тинг Медвежачьего озера. Брат Халльфреда Гальти спрашивает будущего ответчика (гл. 10 саги):

Поиск представителя — ключевой шаг к организации поддержки на тинге. Первым делом люди, как правило, обращались к родичам — так поступает Халльфред, — поскольку узы родства и свойства сами по себе образовывали базовую сеть, через которую можно было искать потенциальных сторонников и заступников. Но один лишь факт родства или свойства давал только возможность попросить о помощи — никакой гарантии, что именно этот человек и окажет помощь, не имелось. В ситуации распри родственные связи зачастую оказывались не слишком надежными, но в остальном на протяжении всей эпохи народовластия именно они определяли, кто что наследует и кому надлежит осуществлять месть. При этом связи как по отцовской, так и по материнской линии были одинаково важны. Как и связь «годи — тинговый», родственные и свойственные связи зачастую упрочивались внеправовыми договорами — после того как сторона в тяжбе добивалась признания своего права по закону, ей всегда требовалась помощь в реализации этого права. В Исландии эпохи народовластия не было ни полиции, ни института судебных приставов — к кому же тогда обращаться за помощью в исполнении судебного решения, как не к представителям? Представители и исполняли эту роль, помогая сторонам защищаться и нападать. Такого рода соглашения, особенно когда одной из сторон являлся «большой человек», местный годи или годи из другой четверти[180] или округи, обеспечивали вступившему в соглашение лицу поддержку в случае чего и давали ему чувство уверенности в личной безопасности. Какую сагу ни возьми, значительную часть повествования занимает описание того, как те или иные люди ищут себе представителей по своим делам. Мы постоянно видим, как частные лица пытаются защищать свои права с помощью представителей, а не полагаются лишь на помощь родственников или на связи «годи — тинговый».

Важно отметить, что соглашения с представителями — третьими лицами в обычном случае не отменяли и не подменяли, а именно дополняли связи между родичами и между тинговыми и годи. Представительские соглашения — неформальные, добровольные и зачастую тайные — вкупе с разными ролями, которые могли играть представители, позволяли любому частному лицу пользоваться системой права и манипулировать политическими силами на разных стадиях развития распри. Распри в Исландии лишь в редких случаях улаживались с первой попытки — обычно, чтобы успешно замирить тяжущиеся стороны, таких попыток требовалось много. Подобные мировые соглашения — будь то финальные, завершающие распрю, или же временные — как правило, заключались с помощью представителей в рамках процедуры третейского суда.[181]

В древнеисландских сагах и законах эпохи народовластия мы находим целый ряд слов, обозначающих разного рода третейских судей, посредников и арбитров. Сам по себе институт досудебного замирения, он же третейский суд, обозначался словом jafnaðardómr, то есть буквально «суд равных». На таком суде «судей» могло быть сколько угодно — по договору между сторонами. Чаще используется термин gǫrð (также gerð), буквально «делание», имеющий прямое значение «досудебное замирение». Если замирение сторон происходило, то такая ситуация обозначалась sætt или sátt, буквально «довольство» (используются обе формы, во мн. ч. используется форма sættir), в связи с чем третейские судьи и люди, пытающиеся замирить тяжущиеся стороны, называются sáttarmenn или gǫrðarmenn. Третейскими судьями выбирали, как правило, влиятельных представителей, способных привлечь на свою сторону большое число людей — через родственные или политические связи — и тем самым с большой вероятностью достичь компромисса. Так происходит, например, в «Саге о Халльфреде» — Торкель, взяв на себя дело Халльфреда, пытается первым делом решить тяжбу миром до суда:

Если обе стороны полагали, что мирное соглашение достижимо, они изо всех сил принимались помогать третейскому судье. Один из самых знаменитых случаев — эпизод в «Саге о людях с Песчаного берега» (гл. 9 и 10), когда Торд Ревун замиряет две местные группы, людей с Торова мыса (Þórsnesingar) и потомков Кьяллака (Kjalleklingar). Годи и бонды помогали арбитру достичь такого компромисса, при котором, с одной стороны, учитывался бы сложившийся в ходе распри статус-кво, а с другой — не претерпело бы слишком разительных изменений распределение власти в округе. Здесь тоже целью был консенсус, поскольку компромиссное решение затрагивало интересы большого числа людей. Решения третейских судей имели вес, поскольку базировались на всеобщем стандарте компенсации за убийства — вире — и за другие причиненные сторонам неприятности, как то: увечья, оскорбления, потеря имущества и т. п. Как и институт представительства, задачей которого было упрочить общественное благо и добиться всеобщего согласия, институт третейских судей обеспечивал достижение ряда важных для общества целей.

Институты представительства и третейских судей охлаждали боевой задор тяжущихся сторон — поскольку сам ход распри изымался из рук непосредственных ее участников, движимых эмоциями и корыстными интересами, и передавался в ведение третьих лиц, которые и принимали решение. Так происходит, например, в «Саге о Халльфреде». На тинге на брата Халльфреда нападает брат человека, чью жену Халльфред соблазнил, и убивает его. Узнав, что убийце позволили уйти, Халльфред начинает сомневаться в добрых намерениях Торкеля и вызывает рогоносца Гриса на поединок (дисл. hólmganga). Но здравый смысл торжествует, и в конечном итоге Халльфред отменяет свой вызов, а Грис соглашается на то, чтобы Торкель продолжил попытки их примирить. Торкель предлагает такое решение: убийство Эйнара, родича Гриса, и Гальти, брата Халльфреда, приравниваются друг к другу, но поскольку, строго говоря, они не равны — Халльфред потерял брата, а Грис куда менее близкого родственника, — разницу компенсирует любовное приключение Халльфреда с Кольфинной, женой Гриса. Так гибель Гальти засчитывается за соблазнение жены и за смерть Эйнара. Но Халльфред еще сочинил о рогоносце оскорбительные стишки и за них должен выплатить Грису штраф. Халльфред не очень-то хочет платить, и тогда Торкель бранит его за несговорчивость; выслушав отповедь третейского судьи, Халльфред дарит оскорбленному мужу дорогое обручье.

Институты представительства и третейских судей оказались, как мы можем судить по сагам, настолько эффективны, что прибегать к ним в ходе распри стало стандартной практикой, — с их помощью предотвращалось физическое насилие, а конфликты направлялись в русло закона и права и разрешались замирением сторон до суда или в суде. Это положение вещей, определявшее вид политической системы и характер связей между предводителями и простыми людьми, имело место благодаря особому статусу свободных землевладельцев в Исландии. Как часть общества, подверженная наибольшему риску в случае кровопролития, бонды могли требовать от своих главарей-годи вести себя сдержанно, даже в ходе распри. Тинговые не приносили своим годи клятв вечной верности — они были простыми землевладельцами, чьим интересам куда больше соответствовал мир, нежели война. Представительство и институты, с ним связанные, гарантировали, что в большинстве случаев тяжелые споры будут решены путем компромисса, а не победой на поле боя.

Войн на острове не было, но это вовсе не значит, что ими не угрожали, — просто исландцы превратили войну в этакий боевой ритуал. Нередко стороны в распре, готовой к разрешению мирным путем, собирали под свои «знамена» большие группы вооруженных бондов. Иногда такие группы демонстрировали друг другу свою решимость на тингах и других собраниях по многу дней подряд, например в ситуации, когда выигравшая дело сторона приступала к исполнению наказания на хуторе у ответчика (созывая так называемый «суд об изъятии имущества», дисл. féránsdómr). Стороны частенько переходили и к активным действиям, и какое-то количество людей гибло, но сколько-нибудь длительные вооруженные конфликты были исключены. В целом стороны всегда вели себя весьма сдержанно, и не случайно. Если лидер намеревался сохранить свой статус и сторонников, у него, по сути дела, не было иного выхода — рассчитывать на долгосрочную военную поддержку бондов не приходилось, особенно в случае опасных предприятий. Бонды не были обучены подчиняться и исполнять приказы, понятия не имели, что такое воинская дисциплина, и не привыкли надолго покидать свои владения. Предводителям же были не по карману расходы, связанные с содержанием армии: кормить своих сторонников, платить им, предоставлять кров и оружие они могли лишь в течение короткого времени.

Когда большое количество людей бралось за оружие, это знаменовало вовсе не начало военных действий, а то, что большая часть округи или четверти сделала свой выбор в пользу той или иной стороны и что люди готовы приступить к поиску приемлемого для всех решения. Когда и годи, и бонды публично объявляли о своих предпочтениях, формировалась база для достижения компромисса. В такой ситуации в соответствии с ожиданиями общества на сцене непременно появлялись третьи лица, так называемые «люди доброй воли» (góðviljamenn) или же «доброжелатели» (góðgjarnir menn), и разделяли тяжущиеся стороны, демонстрируя публике свою добронамеренность (дисл. góðgirnð и góðgirni). Так, например, происходит в «Саге о Торгильсе и Хавлиди» (Þorgils saga ok Hafliða), когда Хавлиди сын Мара, выиграв в суде дело против Торгильса сына Одди в 1120 году и объявив последнего вне закона, приступает r сбору людей для организации «суда по изъятию имущества» (гл. 18 саги):

Доброжелателями могли быть просто обеспокоенные соседи, но чаще, как и в только что приведенном случае, в этой роли выступали годи и амбициозные бонды, которые в случае успешного предотвращения кровопролития упрочивали свои репутации представителей. Торд сын Гильса, упомянутый выше, как раз был таким амбициозным доброжелателем — простой бонд, он в итоге сумел стать влиятельным годи и заложить основы долгосрочного семейного успеха — его сын был знаменитый и могущественный Стурла из Лощины, отец Снорри, автора «Младшей Эдды» и «Круга земного», по имени его потомков названа эпоха Стурлунгов. Разделив противоборствующие стороны, доброжелатели затем, как правило, обращались в третейских судей и пытались замирить тяжущихся, тем самым убеждая общество в своем умении разрешать сложные споры. В течение трех веков, от заселения до самых последних десятилетий эпохи народовластия, в Исландии не было ни войн, ни крупных сражений — иногда люди гибли, но число их не идет ни в какое сравнение с числом павших в бесчисленных вооруженных столкновениях, произошедших за тот же период в континентальной Европе. Исландцы хорошо умели избегать кровопролития и очень ценили политическую гибкость и юридическую хватку — в соответствии с национальным фокусом на праве, который нашел столь яркое отражение в древнеисландской литературе.

С девятого века по двенадцатый основной объем деятельности исландского эрзаца исполнительной власти составляло обеспечение интересов простых землевладельцев. Все правовые и административные решения принимались на фоне общего согласия относительно неприкосновенности прав свободных людей. Основное назначение закона было не столько защищать классовые привилегии, сколько обеспечивать возможность каждому частному лицу пользоваться теми или иными правами. У годи — в силу того, что они являлись такими же представителями, как и другие лица — не было никакой возможности гарантировать победу своим союзникам; с другой стороны, по закону годи и не обязан был это делать. В такой ситуации любой годи мог быть вызван в суд в качестве ответчика любым свободным исландцем — этот фактор, надо полагать, обуздывал лидеров и не позволял им действовать без оглядки на общественное мнение.

Годи — это фактически была профессия, а не социальный статус. Чтобы достичь успеха, годи должен был обладать чертами характера, какие свойственны современным бизнесменам и предпринимателям. В островном обществе Исландии, где возможностей улучшить свое экономическое положение было не так уж много, годи приходилось постоянно искать удобного случая вмешаться в тяжбы третьих лиц — особенно в ситуации, когда за это можно было ожидать хорошей компенсации. Годи и другие влиятельные землевладельцы лучше других умели вести тяжбы, будь то тяжбы, улаживаемые замирением сторон до суда, тяжбы, разбираемые в судах, или уже не тяжбы, а именно распри, когда предпринимались боевые действия. Годи был всегда готов помочь ближнему, с тем чтобы упрочить свой социальный статус, родственные или политические связи или же получить вознаграждение. Буква системы исландского права даровала равные права всем и каждому, но социальная действительность была устроена так, что лишь консенсус среди общественных лидеров мог обеспечить реальную работу этой системы. Благодаря институту представительства и необходимости достигать консенсуса в стране поддерживался приемлемый уровень общественного порядка, когда физическое насилие хотя и не исключалось вовсе, но находилось в «разумных» с точки зрения социума рамках; безрассудные поступки и то, что мы бы назвали «властным произволом», имели место, но на фоне общего мира смотрелись как явления маргинальные.[183]

С самого заселения основной угрозой целостности исландского общества являлась возможная региональная фрагментация. Сама география острова, с его непригодной для жизни центральной частью — пустыней, с его изолированными фьордами и уединенными долинами, крайне затрудняла коммуникацию и, казалось бы, не могла не способствовать росту регионального национализма. Учреждение альтинга и связанной с ним системы управления ликвидировало эту угрозу. Когда распри выходили из-под контроля и региональные антагонизмы начинали расшатывать общественное единство, немедленно включались механизмы безопасности, охватывавшие все полноправное население острова. Прежде всего предпринимались попытки разделить и замирить стороны, в игру вступали представители. В особо опасных случаях, как, например, распря между Тордом Ревуном и Оддом с Междуречья в середине 60-х годов X века, приходилось вносить изменения в конституцию страны: тогда были введены суды четвертей, которые резко снизили вероятность возникновения и эскалации широкомасштабных региональных конфликтов.[184]

Многие десятилетия ученым не удается точно описать, в чем заключалась власть годи и как их действия влияли на общественный порядок. Этот удивительный факт объясняется необычной для историков и социологов природой годорда. Страна законодательно делилась на регионы по географическому принципу, он же нашел воплощение в основных институтах альтинга — меж тем годорд, напротив, географической привязки не имел. Ученые, пытаясь читать социальную книгу Исландии в терминах, знакомых им по культуре Европы того же периода, упускали из виду эту ключевую особенность, не уделяя пристального внимания и институту представительства. Они, как правило, полагали, что годи в Исландии — это то же, что крупный феодал на континенте, а следовательно, видели в годорде аналог мелких королевств и княжеств, каких было множество в Норвегии и Ирландии эпохи викингов и более ранних эпох. В рамках такого подхода и сама Исландия описывалась как конгломерат микрогосударств.[185]

Представление о годи как о местных царьках адекватно, если рассматривать внешние аспекты их поведения при политической конфронтации с другими годи, но оно решительно игнорирует самую суть отношений между годи и землевладельцами. Если мелкие царьки в Норвегии и Ирландии постоянно вели войны, защищая или расширяя границы своих территориальных владений, то годи не могли о таком даже подумать — ведь у годорда не было территориальных границ. Годорд как единица власти не базировался на определенном пригодном для эксплуатации участке земли. В отличие от норвежских князьков, которые контролировали небольшие области и жили там, окруженные сторонниками, чья верность гарантировалась уже тем, что они живут в этой же области, исландские годи жили в окружении свободных землевладельцев, которые запросто могли быть тинговыми других годи, часто — их прямых соперников. Тинговые одного годи в одной и той же округе могли быть связаны договорами представительства с другими годи, а равно являться клиентами простых, но известных землевладельцев, а те, в свою очередь, — клиентами третьих годи. Подлинно адекватное понимание социального мира Исландии эпохи народовластия возможно лишь тогда, когда мы хорошенько запомнили, что и у годи, и у землевладельцев имелся в распоряжении широкий набор политических альтернатив, совершенно нехарактерный для стандартного средневекового европейского государства: их взаимосвязи куда больше напоминают современные отношения избирателей и депутатов (хотя их, разумеется, ни в коем случае нельзя отождествлять). В некотором смысле предельный случай такой свободы мы уже наблюдали в главе 6, когда рассматривали «Сагу о людях с Песчаного берега»: там Торольв Хромой по собственной воле и без какого-либо давления заключает союз со Снорри Годи, и Снорри ведет от его имени тяжбу против годи Арнкеля, своего злейшего врага и… сына Торольва.

Хорошую иллюстрацию реального устройства отношений «годи — тинговый» мы находим в «Саге о Гудмунде Достойном» (дисл. Guðmundar saga dýra), входящей в «Сагу о Стурлунгах» и созданной вскоре после смерти ее героя в 1212 году. Сага содержит подробное и в целом весьма надежное описание социальных связей в регионе вокруг Островного фьорда в северной четверти Исландии, действовавших в конце XII века. Эти связи образуют сеть, показанную на двух приведенных ниже картах; видно, что связи пересекаются, и что годи часто приходилось полагаться на поддержку землевладельцев, живших далеко от них. По меньшей мере пятеро годи борются в саге за поддержку местных жителей, соперничая друг с другом за землю и власть. Ни один из этих предводителей (их хутора отмечены квадратами) не контролировал никакой определенной территории; в полном соответствии с вековыми исландскими традициями каждый жил в своей округе, где его соседями были другие свободные землевладельцы, находившиеся в союзе с его прямыми конкурентами. Отметим, что на картах 13 и 14 показана только сеть связей «годи — тинговый»; договоры «клиент — представитель» зачастую заключались втайне и на картах не отражены.

Карта 13. Островной фьорд около про г.: хутора годи и их тинговых, по данным «Саги о Гудмунде Достойном»

Хутора годи и его тинговых обозначаются буквами и цифрами: буква — например, А — в квадратной рамке обозначает хутор годи, цифра плюс буква — например 2А, 3А, — обозначают хутор тингового этого годи.

Карта 14. Островной фьорд около 1190 г.: связи между годи и их тинговыми, по данным «Саги о Гудмунде Достойном»

Хутора годи отмечены буквами в квадратах, хутора тинговых — точками. Линия между хутором тингового и годи означает, что на данном хуторе живет тинговый данного годи.

В нижеследующий список годи и их тинговых включены имена лишь тех персонажей, чье местожительство можно установить по саге. Цифры и буквы соответствуют обозначениям на карте 13.

A. Гудмунд Достойный с хутора Гребень

2A. Сёксольв сын Форни, из долины Темной реки

3A. Торвальд с Хромой реки

4A. Кальв сын Гутторма, с Откоса Ауд

5A. Хакон сын Торда, с Орлиного мыса

6A. Сыновья Арнтруд, с хутора Грузило (позднее отосланы к Эгмунду сыну Торварда)

7A. Сумарлиди сын Асмунда, с хутора Пруд

8A. Торстейн сын Халльдора, с хутора Откос

9A. Никулас сын Бьёрна, с хутора Ураган

B. Энунд сын Торкеля, с хутора Земля Горячих источников (позднее переезжает на Долгий Склон [5B], а Торфинн, его сын и тинговый, занимает отцовский хутор)

2B. Эрленд сын Торгейра, с Темной реки

ЗB. Бьёрн сын Стейнмода, со Скотьего пригорка

4B. Тьёрви с хутора Рыжий ключ

5B. Хутор Долгий склон (куда переехал Энунд сын Торкеля)

6B. Халльдор или Бьёрн сын Эйольва (хутора где-то в долине Дымов, точно неизвестно где)

7B. Эйнар сын Халля, с Подмаренничных полей (имеет долю в годорде Энунда)

8B. Хельги сын Халльдора, с хутора Речной лес

9B. Бьёрн сын Геста, с Песков (расположение приблизительное)

10B. Эйвинд и Сигват сын Бьёрна, с Откоса (это не тот же самый Откос, что в пункте 8A)

11B. Рунольв сын Никуласа, с Узкой горы (хутор его отца)

C. Торвард сын Торгейра, с Подмаренничных полей

2C. Халльдор или Бьёрн сын Эйольва (местоположение хуторов не указано)

3C. Бранд сын Кнакана[186], с Творожных дворов

4C. Халль сын Асбьёрна, с Дворов Форни

5C. Эгмунд Вертел сын Торварда, с Шеи (позднее делается годи)

D. Йон сын Кетиля, с Холма (владеет годордом, который затем отходит Гудмунду Достойному)

2D. Торвальд сын Суннольва (местоположение хутора не указано)

3D. Мар сын Рунольва (местоположение хутора не указано)

E. Эйольв сын Халля, с хутора Мычащие дворы (священник, позднее аббат на Топком хуторе); ведет себя так, как будто он годи, приходится зятем Олаву сыну Торстейна с Топкого хутора [F].

F. Олав сын Торстейна, с Топкого хутора (вероятно, годи, возможно, имел долю в годорде Клеппьярна сына Кленга)

G. Клеппьярн сын Кленга из Воронова ущелья (возможно, делил с кем-то свой годорд)

Хутора, сменившие владельцев:

H. Дворы Хельги

Изначальный владелец, Гудмунд сын Эйольва, передал хутор своему сыну Тейту. Тейт умирает прежде отца, не оставив наследников, и возникает спор, кому должны отойти права на хутор. В итоге он оказался в руках Клеппьярна сына Кленга и его сына, тоже Кленга. За Кленга выдали замуж дочь Торварда сына Торгейра. Клеппьярн и Кленг затем продали хутор Асбьёрну сыну Халля, брату Эйольва сына Халля.

Хутора, чьи хозяева сначала поддерживали одного годи, а затем стали поддерживать другого:

K. Лиственный обрыв

Торд сын Торарина поддерживал Торварда сына Торгейра, его же сыновья — Гудмунда Достойного.

По меньшей мере в течение первых веков эпохи народовластия годи был одновременно и обычным землевладельцем, бондом. Точнее, годи был бондом, который владел годордом или его частью. Саги обозначают таких людей словами goði (годи), bóndi (бонд), goðorðsmaðr (букв, «человек с годордом») или hǫfðingi (главарь, хёвдинг, мн. ч. hǫfðingjar, образовано от дисл. hǫfuð «голова», ср. англ. head, нем. Haupt). Практически на всем протяжении эпохи народовластия годи жили просто как богатые землевладельцы среди других, чуть менее богатых землевладельцев и не представляли собой никакого особого сословия или социального класса, определенного законодательно. Отсутствие барьеров между годи и бондами подтверждается тем, что браки между теми и другими были делом совершенно обычным. Связи между бондами и годи упрочивались дополнительно с помощью так называемого института побочных жен, когда годи брали к себе на содержание наложниц из других родов. Дети, рожденные от таких побочных союзов, считались незаконнорожденными, однако, несмотря на это, получали, как правило, весьма внушительное наследство. В такой ситуации у годи не было стимулов поддерживать «чистоту рода», как это было принято у аристократов в континентальной Европе.[187]

Жены в исландском обществе обычно принадлежали к тому же экономическому и социальному слою, что и их мужья, но зачастую не являлись единственными женщинами в жизни последних. В то же время и мужья, если судить по многочисленным примерам из саг, не являлись единственными мужчинами у своих жен. А поскольку люди жили на хуторах, удаленных друг от друга, внебрачные связи практически невозможно было хранить в тайне.[188] В эпоху заселения многие женатые мужчины, как бонды, так и годи, имели наложниц-рабынь[189], которые назывались по-древнеисландски frillur (ед. ч. frilla, точнее friðla, букв, означает «возлюбленная» и связано с дисл. friðr «мир» и рус. «приязнь»). В течение XI века рабство в Исландии отмерло, но институт наложниц — побочных жен остался. Такие женщины иногда происходили из семей, равных по статусу роду мужа, но все же чаще из родов статусом пониже.

Когда женщина делалась побочной женой влиятельного человека, ее авторитет в глазах родни вырастал, а годи зачастую смотрели на родичей своих побочных жен как на надежных союзников, ничуть не хуже законных деверей и шурьев. В ряде ситуаций побочные жены имели большую свободу действовать в своих интересах, нежели если бы они состояли в законном, но не слишком удачном браке. Известна исландская пословица: «Лучше с добрым человеком жить наложницей, чем с мерзавцем законной заложницей»[190]; впрочем, точный возраст этой пословицы установить трудно.

В «Сером гусе» о побочных женах не сказано практически ничего, но саги, особенно саги о событиях XII–XIII веков, содержат столь значительный объем информации о них, что один ученый написал буквально следующее: «Ни один читатель „Саги о Стурлунгах“ и саг о епископах не может не прийти к очевидному выводу: иметь наложницу или нескольких было в Исландии эпохи народовластия едва ли не обязательно; во всяком случае, речь идет о неотъемлемом элементе исландской культуры».[191] Согласно этим источникам, в XIII веке, а вероятно, и раньше, «побочный брак» заключался как формальное соглашение. Ситуации, когда влиятельные годи заводили побочных жен, описываются в сагах как шаги по расширению сети родственных связей — обычный брак имел в этом смысле ограничения. Побочные браки упрочивали позиции годи как возможного представителя или союзника других влиятельных родов. Семьи же, поставлявшие побочных жен, тоже получали прибыль в виде упрочения уже их собственных связей с властной элитой. Особенно важны побочные браки стали в XIII веке, когда эффективность судов и тингов в плане обеспечения обычным землевладельцам защиты и безопасности значительно снизилась.

Норвежское право, в отличие от исландского, различало для свободных людей несколько социальных статусов, своего рода сословий, в частности, свободные работники отличались от свободных землевладельцев, а те — от аристократов и государственных чиновников высоких и низких рангов. Свободный человек попадал в один из следующих классов:

За нанесение телесных повреждений или убийство человека из каждой из этих категорий полагалось платить штрафы — виру — разного размера[192], в то время как в «Сером гусе» вира в шесть марок (48 законных унций) полагалась за телесные повреждения любому свободному человеку, будь то годи или бонд.[193] В сагах, однако, мы видим, что реальный размер виры все-таки зависел от того, насколько уважаемым в обществе человеком был пострадавший.[194]

Отсутствие границ между социальным статусом годи и бондов подтверждается и словами договора, заключенного между исландцами и норвежским королем, конунгом Олавом сыном Харальда (правил в 1015–1030 гг.). Договор, изначально устный, был впервые скреплен клятвой во времена правления Олава. Затем, ближе к концу века, он был перенесен и на пергамент, когда официальные представители Исландии прибыли в Норвегию, дабы в третий раз принести соответствующие клятвы.[195] Копия этого, уже письменного, соглашения сохранилась в составе «Серого гуся»[196] и является древнейшим документом об Исландии, написанным на древнеисландском языке. Этот договор оставался в силе до самого конца эпохи народовластия (т. е. до 1262–1264 гг.), и в нем не делается различий между годи и бондами, а сказано лишь: «Находясь в Норвегии, исландцы пользуются теми же правами [réttr], что и хёльды [hǫlðr]». Право в данном случае надо понимать как возможность требовать возмещение за телесные повреждения или оскорбления. Как уже было сказано выше, хёльд в Норвегии — это свободный человек, владеющий наследственным хутором, одалем.[197]

Из этой формулировки, надо полагать, следует, что статус хёльда удовлетворял всех исландцев без различия, как бондов, так и годи. Более старая версия договора, согласно норвежским законам Гулатинга, устанавливала срок пребывания в Норвегии, после которого статус исландца мог быть пересмотрен: «Исландцы, которые приехали в страну по торговым делам, будут иметь статус хёльда. Если же исландец остается здесь в течение трех зим, то после этого он будет иметь такие права, о каких согласятся свидетельствовать люди».[198] Договор с конунгом Олавом также определял права норвежцев на территории Исландии и исландцы не стали различать норвежцев согласно норвежской системе социальных рангов, а предоставили любому норвежцу те же права, что и любому свободному исландцу (дисл. [rétt] slikan sem landz menn).[199]

Ввиду отсутствия сословной разницы между бондами и годи исландская традиция требовала, чтобы годи вели дела со своими тинговыми напрямую. В «Сером гусе» записано право свободного человека выбирать себе годи по собственной воле[200] — право, возможное лишь в ситуации, когда власть не связана с той или иной территорией:

Человек должен объявить, что делается тинговым любого годи, какого он хочет. И они оба должны назвать свидетелей, и человек, и этот годи. Свидетели должны засвидетельствовать, что человек заявил, что он, и его семья, и его хутор, и его имущество, делаются тинговыми этого годи. А также, что годи в ответ заявил, что принимает этого человека к себе тинговым.[201]

Выбрав того или иного годи[202], землевладелец вовсе не был обязан оставаться ему верным по гроб жизни, а имел право расторгнуть соглашение и выбрать себе другого годи:

Аналогичным образом и годи мог разорвать отношения со своим тинговым:

На деле правовая возможность менять годи — ключевой момент в отношениях «годи — тинговый» — использовалась бондами с оглядкой на семейные традиции (чьими тинговыми были предки и союзники), а также с оглядкой на прочие практические соображения, как то: географическая близость хутора выбранного годи. Вполне вероятно, что бонды не меняли годи так уж часто, однако возможность такая всегда имелась. Мы находим подходящий пример в «Саге о Лощинном Стурле»: в начале 70-х годов XII века бонд по имени Альв сын Эрнольва сменил годи, перейдя от Эйнара сына Торгильса к одноименному герою саги. Между этими двумя годи шли распри на протяжении всей второй половины XII века. Бонды, особенно влиятельные и богатые, могли менять годи в случае, если условия союза переставали их удовлетворять, — в самых крайних случаях бондам приходилось переезжать в другую округу или четверть.[205] Если верить букве закона, то все свободные землевладельцы были обязаны находиться в союзе с тем или иным годи, однако более вероятно, что на фоне отсутствия полиции или аналогичных органов принуждения многие люди не заключали таких союзов ни с кем.

Независимость землевладельцев поддерживалась также институтом общины, так называемым хреппом (дисл. hreppr, мн. ч. hreppar). Каждая община состояла как минимум из двадцати землевладельцев, обязанных платить тинговый налог (дисл. þingfararkaupsbœ́ndar). Такие землевладельцы были относительно близкими соседями — община имела четкие границы. Община была независима как от годи, так и, позднее, от приходских священников, не совпадая с границами прихода.[206] Также известно, что общины были самоуправляемыми, впрочем, как именно осуществлялось самоуправление, источники не сообщают. Во главе каждой общины стоял комитет из пяти человек. Ни в каких других странах аналогичные хреппам институты неизвестны, скорее всего, это уникальная исландская особенность. На какой стадии развития исландского общества и при каких обстоятельствах были созданы общины, неясно, однако похоже, что уже к началу X века весь остров был поделен на общины, — впрочем, первые упоминания слова hreppr появляются лишь много позднее. Общины обеспечивали землевладельцам локальную безопасность и — в известной мере — свободу выбора политических союзов. В 1703 году таких общин в Исландии было 162.[207] Учитывая территориальную природу общины и глубокий консерватизм, свойственный исландской хуторской жизни, разумно предполагать, что число общин в эпоху народовластия было примерно таким же. Хотя, повторим, никаких документальных свидетельств на этот счет у нас нет.

Собрания общины представляли собой локальную арену для разрешения мелких споров. Члены общины также координировали самые разные мероприятия, как то: управление летними выпасными лугами, наем сезонных рабочих и т. п. — и, что особенно важно, общими усилиями страховали друг друга на случай пожаров и потери скота. Вероятно, община же занималась сбором десятины и распределением по региону той ее части, что возвращалась церковью, организовывала кров и пропитание для местных сирот, а также помогала тем нищим, которые считались жителями округи. Люди, которые не могли сами себя обеспечить, распределялись общиной по хуторам ее членов, и те давали им работу, кров и пропитание. Новые люди не могли переехать в ту или иную округу без предварительной рекомендации и процедуры формального вступления в общину — эти ограничения, судя по всему, имели целью предотвратить бесконтрольный рост расходов на содержание нищих. Общины, как мы уже сказали выше, продолжали функционировать многие века после окончания эпохи народовластия, обеспечивая преемственность хуторской жизни и нерушимость социального порядка.

Насколько можно судить, общины появились примерно в одно время с местными тингами, в начале X века. Два этих института формировали сети социальной организации[208], в значительной мере пересекающиеся. Впрочем, весенний тинг (várþing), в отличие от хреппа, не был территориальным. Любой землевладелец мог перейти от одного годи к другому — и тем самым сменить весенний тинг, на котором ему полагается присутствовать; напротив, в ряды общины землевладелец вступал единожды и менять ее не мог. Община, таким образом, была в основе своей институтом неполитическим, призванным гарантировать прежде всего выживание и экономическую стабильность. Ее существование, однако, освобождало землевладельцев от необходимости опираться в этом плане на социальную элиту, которая выполняла аналогичные исландской общине функции в других государствах. Возможности и задачи общины были весьма ограниченны, но само ее наличие и эффективность заведомо лишали конкурентоспособности потенциальные аналогичные структуры, которые могла бы создать исполнительная власть и которые бы действовали уже от лица государства. Тем самым община являлась, кроме прочего, предохранительным механизмом, институтом социальной аутоконсервации.

Отсутствие у годи рычагов давления на своих сторонников и конкуренция с другими годи за бондов делали затруднительным, если не вовсе невозможным ввод сколько-нибудь серьезных налогов. Но это в Исландии — а в других скандинавских странах лидеры не были столь стеснены. Например, на Оркнейских островах местные ярлы облагали население тяжелыми податями и ввели для землевладельцев фактически воинскую повинность. Как и Исландия, Оркнейские острова были заселены норвежцами в течение эпохи викингов, но разительно отличались близостью к Норвегии и Британским островам — то есть угроза внешней агрессии была там куда более реальной.

«Сага об оркнейцах», составленная в XIII веке в Исландии, представляет острова с самого заселения как страну ярлов, централизованной власти и жесткой военной организации. Так, мы находим в саге рассказ об Эйнаре сыне Сигурда, которому в 1014 году удалось взять под контроль две трети островов после гибели отца под Дублином — тот сражался на стороне своих союзников-викингов в битве при Клонтарфе:[209]

Не похоже, чтобы оркнейские ярлы тратили много времени на представительство интересов землевладельцев в судах, как это было в Исландии, где годи искали всякой удобной возможности «быть полезными» бондам. Поскольку годи не могли требовать подчинения, они были принуждены конкурировать друг с другом за поддержку и за клиентов. Власть годи держалась на родовых связях и союзах с влиятельными членами общества и просто с любыми землевладельцами, обязанными платить тинговый налог. С другой стороны, имущество всех бондов, вместе взятое, заведомо и многократно превосходило имущество самого богатого годи. Без этих земель и имущества, им не принадлежащих, годи вообще не могли отправлять властные полномочия, и на всем протяжении эпохи народовластия перед ними стоял трудный вопрос: как получить доступ к этим ресурсам, не настраивая против себя их независимых хозяев. Решать этот вопрос нацеленному на власть годи было не так-то просто, ибо система сдержек и противовесов, которую мы в общих чертах описали в предыдущих главах и подробно разберем на примерах в последующих, довольно эффективно защищала свободных землевладельцев от чрезмерно агрессивных действий элиты.

Исландская правовая система, уважая права свободных людей, распространяла их и на вольноотпущенников (рабов, которым была дарована свобода) и их наследников. Рабов — в основном, судя по всему, кельтского происхождения — привезли с собой на остров первопоселенцы, но они очень быстро интегрировались в местное общество.[211] Ни число, ни даже процентная доля рабов в Исландии эпохи заселения неизвестны, и, вероятно, рабство было, так сказать, внутрихуторским феноменом — к примеру, женщины-рабыни служили в основном кормилицами, воспитательницами и наложницами. Большинство рабов получили свободу в ходе X века, хотя отдельные упоминания о рабах встречаются и в текстах, описывающих события начала XII века.[212] Некоторые вольноотпущенники обзаводились землей, большинство же, вероятно, становились лишь арендаторами. Последних теоретически было два типа: арендаторы-работники (дисл. búðsetumenn), которые обязаны были, кроме аренды, работать у арендодателя на хуторе, и полные арендаторы (дисл. leiglendingar), обязанные лишь арендной платой, — но различить эти два класса на практике не представляется возможным, так как в Исландии арендатор пользовался тем же объемом прав, что и свободный, например, имел право осуществлять кровную месть и принимать виру.[213] Согласно «Серому гусю», лишь наемные работники и нищие рыбаки не имели права выбирать себе годи:

Человек, который начинает хозяйствовать на хуторе весной, должен выбрать себе годи, какого захочет. Хутор — это такое жилье, где имеется молочный скот. А если у человека нет молочного скота, то он все равно должен выбрать себе годи, если владеет своей землей. А если у человека нет ни земли, ни молочного скота, то тогда его годи — тот, кого выбрал себе хозяин хутора, на котором человек живет. Если же человек занят ловлей рыбы, то его годи — тот, кого выбрал себе хозяин земли, на которой человек живет. Человек должен объявить, какого годи он выбрал себе по своему желанию, на альтинге либо на весеннем тинге [várþing], как ему хочется.[214]

Саги об исландцах, повествующие о событиях десятого и начала одиннадцатого веков, а с ними тексты, составляющие «Сагу о Стурлунгах» и повествующие о событиях с 1120 по 1264 год, представляют собой наиболее важный и одновременно наиболее подробный источник для изучения социальной и экономической жизни средневековой Исландии. Эти две связанные между собой группы прозаических текстов на древнеисландском языке — настоящее сокровище для исследователя общественного сознания и правил общежития, действовавших в Исландии эпохи народовластия.[215]

Саги об исландцах — на современном исландском Íslendingasögur — иногда также называются родовыми сагами.[216] Этим текстам нет аналогов в литературе континентальной Европы той эпохи, ни в латинской, ни в нелатинской — в последнем случае исторические тексты, за редкими исключениями, сплошь стихотворные и носят куда более «эпический» характер, нежели саги. Некоторые из саг об исландцах рассказывают о заселении острова, но в большинстве своем они повествуют о событиях, происходивших с середины десятого по начало одиннадцатого века, так называемого «века саг». В лаконичной и непосредственной манере они говорят о жизни простых бондов и годи из самых разных уголков страны, о семейных и иного рода делах людей из самых разных слоев общества. В них ярко показано, какие возможности для предприимчивого индивидуума предоставлял островной мир Исландии эпохи народовластия и как такие личности в одних случаях добивались успеха, а в других оказывались у разбитого корыта.

Тексты «Саги о Стурлунгах» заняты в основном судьбами тех, кто участвовал в борьбе за власть в среде появившейся в те десятилетия сверхэлиты, и уделяют мало внимания подробностям личной жизни простых бондов и людей средней величины, влияние которых оставалось на локальном уровне. Напротив, в фокусе саг об исландцах находятся именно последние. Какую сагу об исландцах ни возьми, в ней будет говориться о делах совершенно частных и мелких; читатель получает шанс заглянуть на социальную «кухню» и увидеть, чем в действительности были заняты семьи на хуторах, какие насущные задачи людям приходилось решать, как завязывалась или не завязывалась семейная жизнь. Кризисным ситуациям родовые саги, конечно, уделяют особое внимание, тем самым несколько преувеличивая их важность, — кроме того, речь, как правило, идет не о проблемах рода или группы родичей (как, казалось бы, следует из названия жанра), а о проблемах того или иного мелкого региона в Исландии. Мы видим, как одни и те же или похожие поступки совершаются разными лицами в разных уголках острова. Подробности и фон событий меняются, но сага всякий раз рассматривает, словно под увеличительным стеклом, типичные ситуации, в которых оказываются люди, и их попытки из этих ситуаций выпутаться — когда успешные, а когда, напротив, провальные. Особый упор делается на то, как следует исландцу реагировать на притязания чрезмерно амбициозных или в ином смысле опасных личностей, какие действия, в том числе правовые, предпринимались теми или иными известными исландцами в тех или иных ситуациях, как и при каких обстоятельствах в ход событий вмешивались третьи лица, какие альтернативы имелись для разрешения споров и конфликтов, на каких условиях мирились стороны, как завязывались связи взаимопомощи, как они работали и как их полагалось поддерживать.

В устной саге, как и вообще в устной литературе, абсолютной точности в передаче всего массива конкретных фактов не требовалось. Рассказчику саги также не приходилось заучивать ее текст наизусть — достаточно было помнить общую канву истории и иметь общее представление о ее правдивости, то есть быть уверенным, что нечто подобное в самом деле произошло в прошлом. Средневековая аудитория предъявляла к рассказчику саги иные требования, нежели современная. Главное — рассказ должен выглядеть правдоподобно и убедительно, то есть события должны излагаться так, что слушатель воспримет их как вероятно на деле происходившие, а ход их и взаимосвязь должны соответствовать его представлению об устройстве исландского социума. В этом случае услышанная история окажется полезной в плане освоения логики, на которой основано общество средневековой Исландии и согласно которой протекает распря. Саги в значительной мере исполняли роль воспитательной литературы, обучая исландцев правилам жизни в обществе.

В более ранней книге, озаглавленной «Распря в исландской саге», я выдвигал гипотезу, что распря служила элементом сплочения и стабилизации исландского общества эпохи народовластия.[217] Правила ведения распри, сформировавшиеся в Исландии, ограничивали число ситуаций, когда общественное спокойствие в самом деле нарушалось; на всем протяжении эпохи народовластия конфликты протекали в определенных рамках, а физическое насилие не выходило за приемлемые для общества пределы. Принципы, согласно которым развивалась распря, одновременно обеспечивали и структуру повествования для саг.[218] Рассматривая вопрос о том, что такое «устная сага» в дописьменную эпоху, я пришел к выводу; весьма вероятно, что устная сага существовала как высокоорганизованное явление дописьменной исландской литературы, а ее композиционные приемы и устройство легли впоследствии в основу саги письменной. Техника устной саги была весьма гибкой и строилась на использовании «элементарных эпизодов», которые могли встречаться в рассказе в произвольном порядке.[219] Я выделяю три категории таких эпизодов: конфликт, вмешательство третьих лиц либо переговоры, разрешение конфликта. Рассказчик — как устно, так и письменно — составлял из этих «кирпичиков» повествование, опираясь на свое знание правил поведения в исландском обществе той эпохи (какие действия социально приемлемы, какие нет); «кирпичики» могли располагаться в разном порядке на разном фоне и нагружаться разным объемом дополнительной информации.[220] Пользуясь этими «кирпичиками», рассказчик эксплицирует социальную норму — превращает ее в нарратив. В антропологическом же смысле «кирпичики» соответствуют стадиям развития исландской распри. Эти дискретные элементы, из которых собран сюжет, — главный признак сагового стиля. Они служили удобным инструментом для рассказчика — как «грамотного», в смысле знакомого с письмом и письменной культурой, так и «неграмотного», в смысле незнакомого с этой технологией[221], — позволяя ему составить целостное и сложное повествование зачастую весьма значительного объема.[222]

Рассказчик саги являлся носителем традиции и жителем Исландии; хорошо зная географию[223] и историю второй и воспринимая из первой набор типажей (проекцию исторических деятелей) и событий, он мог в рассказе расставлять акценты так, как ему хотелось. Он был волен включать в повествование те или иные известные события, факты или подробности по своему усмотрению, мог по-разному освещать те или иные действия персонажей, а порой и выдумывать новые. Набор решений, принятых рассказчиком при составлении (оглашении вслух) той или иной версии рассказа, обеспечивал, с одной стороны, разнообразие мелких событий и их кластеров, последовательности которых составляли большое повествование, и, с другой стороны, отличия одной саги от другой. Аудитория, вероятно, заранее знала, чем кончилась та или иная распря, но всякий раз, когда выпадал случай о ней послушать, рассказ, скорее всего, звучал по-новому. Такая техника пересоздания произведения при исполнении была экономичной и эффективной (под исполнением мы понимаем как устный пересказ, так и (пере)запись текста на пергаменте: в обеих ситуациях применяется одна и та же техника саги). Свобода от необходимости опираться на раз навсегда зафиксированный текст — заученный наизусть или записанный — позволяла каждому рассказчику включать в свою историю новые элементы по собственному желанию; так в саги проникали, например, христианские мотивы, так менялись в разных вариантах текстов моральные оценки одних и тех же действий одних и тех же лиц. Техника саги обеспечивала ее гибкость и тем самым — способность к эволюции.

До нас дошло около тридцати больших саг об исландцах.[224] Тексты эти разного объема: иные, как «Сага о Хравнкеле годи Фрейра», занимают около двадцати страниц в современных изданиях, иные же, как «Сага о Ньяле» или «Сага о людях из долины Лососьей реки», — более трехсот. Сохранились саги во множестве разнообразных рукописей, пергаментных и бумажных, при этом ни в одной из них нельзя найти «изначальный» текст, написанный «авторской» рукой (что, впрочем, не избавляет исследователей от бесплодных гаданий на сей счет). Древнейшие пергаменты с сагами содержат лишь фрагменты и датируются (палеографически) в большинстве случаев серединой тринадцатого века, хотя некоторые можно отнести и к концу двенадцатого. Древнейшими считаются, в частности, фрагменты «Саги о людях с Песчаного берега», «Саги о битве на Пустоши», «Саги о людях из долины Лососьей реки» и «Саги об Эгиле». Ни эти фрагменты, ни позднейшие списки уже полных саг не дают ни малейшей информации о том, где и когда были записаны рукописи, списками с которых дошедшие до нас рукописи являются (или считаются); поэтому датировка саг как текстов — задача не из простых, и любые выводы ученых с неизбежностью носят гипотетический характер. Что касается саг об исландцах, их датировали самыми разными периодами, и все без исключения датировки основаны на том или ином представлении о происхождении исландской саги как жанра. Лучше всех об этом сказал Халльвард Магерёй: «Главный, если не единственный довод тех, кто датирует возникновение исландской саги как жанра тринадцатым веком, тот, что при любой иной датировке нет ну ни малейшей возможности выставить саги естественным продуктом континентальной литературной традиции средневековой Европы».[225]

Первые полные списки саг об исландцах появляются впервые на пергаментах, датированных XIV и XV веками. Так, «Книга с Подмаренничных полей» (исл. Möðruvallabók), пергаментная рукопись XIV века[226], служит одним из основных источников для тех одиннадцати саг, что в ней записаны. Многие другие саги сохранились прежде всего в бумажных рукописях XVI века и более поздних. В Средние века существовало больше саг об исландцах, чем дошло до нас: так, в «Книге о взятии земли» упоминается ряд текстов, которые не сохранились. За исключением «Саги о сыновьях Дроплауг», где в самом конце сказано, что некто Торвальд, потомок одного из главных героев, «рассказал эту сагу», ни в одной из саг нет никаких упоминаний об их рассказчиках.

«Сага о Стурлунгах» — это не одна сага, а целый корпус саговых текстов, названный в честь влиятельного рода, вышедшего на политическую арену Исландии в конце эпохи народовластия[227], — Стурлунгов, потомков Лощинного Стурлы сына Торда. Слова «Сага о Стурлунгах» впервые появляются на бумаге в рукописи XVII века, однако корпус, возможно, получил свое имя раньше. Саги, входящие в «Сагу о Стурлунгах», и вместе с ними так называемые «саги о епископах» иногда относят к отдельному жанру, «сагам о современности» (исл. samtíðarsögur), поскольку они были составлены и записаны в XIII веке — то есть примерно тогда же, когда происходили события, о которых в них рассказывается.[228] «Сага о Стурлунгах» донесла до нас необыкновенно богатые сведения о последних десятилетиях эпохи народовластия. Авторство текстов приписывается, на стилистических основаниях, нескольким людям, но ни о ком из них ровным счетом ничего не известно, кроме одного, Стурлы сына Торда (ум. 1284), активного политического деятеля, внука Лощинного Стурлы и племянника знаменитого Снорри, автора «Младшей Эдды» и «Круга земного».

Тексты, составляющие корпус «Саги о Стурлунгах», были впервые записаны как единая книга около 1300 года — в период, когда было создано несколько подобных саговых компиляций. Оформлялись такие компиляции в виде немыслимо дорогих для Исландии книг на пергаменте из телячьей кожи[229] и зачастую снабжались красочными иллюстрациями[230]; в этих томах сохранились многие тексты, которые иначе, вероятно, не дошли бы до нас. В компиляцию объединялись саги сходного содержания — так, «Книга с Плоского острова» (ок. 1390), 225-страничный кодекс, содержит саги и короткие рассказы о норвежских конунгах, а «Книга с Подмаренничных полей» (ок. 1350), 200-страничный кодекс, — одиннадцать саг об исландцах. Названия рукописей — позднейшие, исследователи называли их по местам, где эти книги были обнаружены в шестнадцатом — семнадцатом веках. Например, «Книга с Плоского острова» названа по острову в Широком фьорде на северо-западе Исландии, где располагался крупный монастырь. Но порой средневековые компиляторы собирали в единую рукопись тексты, имевшие между собой мало общего. Такова «Книга Хаука», о которой говорилось выше, — она была составлена в первые десятилетия четырнадцатого века и позднее названа по имени составителя, лагманна Хаука сына Эрленда; среди содержащихся в ней текстов — одна из главных версий «Книги о взятии земли» (термин «Книга Хаука» поэтому также используется как название для этой версии).

С изначальной компиляции «Саги о Стурлунгах» было сделано несколько списков, а затем рукопись была утрачена. Два пергаментных списка, датирующихся второй половиной XIV века, сохранились целиком вплоть до конца XVII века, когда бумага в Исландии стала относительно дешевой и доступной, и начался бум переписывания саг с пергамента на бумагу. Доступность бумаги, однако, не предвещала ничего хорошего для самих пергаментных рукописей — как только их содержание переносилось на новый, более удобный носитель, бумажную книгу, они утрачивали ценность для местного населения. С ними обращались как хотели — из многих делали сита, а одну рукопись извели на лекала для кройки.[231] Такова была судьба многих средневековых рукописей — иные были повреждены, иные исчезли целиком. Все же появление бумаги знаменовало новую эпоху, и с семнадцатого века до первых десятилетий двадцатого традиция переписывания саг и законов и других старых документов (включая и ранние бумажные рукописи, и даже печатные книги) в Исландии процветала. Исландцы настолько полюбили это занятие, что той эпохой датируются многие сотни списков. Не один средневековый исландский текст избежал забвения благодаря этому.[232]

Как и саги об исландцах, саги из «Саги о Стурлунгах» повествуют прежде всего о конфликтах и распрях. Однако эти две группы текстов отличаются друг от друга социальной стратой, которой уделяется основное внимание. Саги об исландцах, более многочисленные, рассказывают о самых разнообразных передрягах, выпадавших на долю исландцев из всех слоев общества, особенно о разных мелких проблемах крошечных исландских хуторков, в то время как в «Саге о Стурлунгах» мы видим лишь ссоры между могущественными хёвдингами, — особенно это относится к «Саге о Торде Кудахтало», «Саге о Торгильсе Заячья Губа» и «Саге об исландцах». Повествуя о последних десятилетиях эпохи народовластия, эти тексты в основном затрагивают вопросы политического будущего страны.

Качество саг «Саги о Стурлунгах» как литературных произведений весьма различно. Некоторые из них, включая известные отрывки из самых длинных, представляют собой увлекательные повествования о судьбоносных событиях в жизни колоритных персонажей. Иные, напротив, представляют собой нагромождение не очень увязанных друг с другом мелких подробностей. Зачастую весь рассказ сводится к списку имен и топонимов, словно авторы считали сверхзадачей перенести на пергамент буквально каждую крупицу информации, попавшую к ним в руки по тому или иному поводу. Нельзя отрицать, что в «Саге о Стурлунгах» много, даже чересчур много фактического материала; казалось бы, это рай для историка, и в этом ее преимущество в сравнении с сагами об исландцах — но не все так просто. Читателю следует быть начеку — ибо чего нельзя сказать об авторах текстов «Саги о Стурлунгах», так это что они были беспристрастными наблюдателями. Напротив, их благосостояние порой напрямую зависело от успехов тех персонажей и родов, о которых они рассказывают; порой складывается впечатление, что автор пишет именно затем, чтобы очистить себя от «напраслины», — а если не себя, то друга, родича или предка. Несмотря на это, в целом читатель «Саги о Стурлунгах» не может сдержать восхищения — эти тексты выглядят такими же объективными, как и саги об исландцах. Нельзя забывать и о том, что первыми адресатами «Саги о Стурлунгах» были современники авторов, которые и сами неплохо знали упоминаемые в ней хутора и роды, сами были знакомы с людьми и событиями. Такая аудитория — а из нее происходили позднейшие переписчики — не преминула бы отметить грубые искажения и умолчания.

«Сага о Стурлунгах», насколько можно судить, была составлена на западе Исландии, на хуторе Перевал (дисл. Skarð[233]), где жило очень богатое семейство, знаменитое своим интересом к вопросам права и истории. Составителя, кто бы он ни был, особенно занимала история Исландии двух предыдущих веков, и он решил попробовать описать ее по возможности хронологически точно. С этой целью он обратился к самым разным саговым источникам, которые ему, однако, пришлось нарезать на эпизоды и расставить их в хронологическом порядке, нарушив тем самым повествовательную логику. Этим, впрочем, его вмешательство в текст источников, как правило, и ограничивалось — как это свойственно исландским книжным компиляторам той эпохи, он не старался перерабатывать старинные рассказы наново, а больше копировал. Редакторская его правка весьма скромная: кое-где он решил источники подсократить, кое-где — слить воедино изложения одних и тех же событий в разных текстах, кое-где ему пришлось самому написать те или иные переходные эпизоды, а также добавить кое-что тут и там. Современные исследователи потратили десятилетия, чтобы проделать обратный путь — пожертвовав хронологической последовательностью, восстановить целостность отдельных саг, которые послужили составителю «Саги о Стурлунгах» источниками.[234] Поскольку эти саги современны описанным в них событиям, историки всегда считали «Сагу о Стурлунгах» надежным источником информации об эпохе — информации порой несколько субъективной, но все же вполне достоверной. Бытует такое мнение и по сей день — в последнее время появилось несколько новых работ по истории Исландии XII–XIII веков, основанных на этой компиляции.[235] Литературоведы же, напротив, всегда считали, что в плане литературных достоинств тексты «Саги о Стурлунгах» в среднем значительно уступают сагам об исландцах.

Родовые саги служат красочной иллюстрацией общественных ценностей, на которых строилось консервативное хуторское общество средневековой Исландии. Несмотря на это, с середины XX века у историков и социологов пошла мода игнорировать саги как исторические источники. Сей странный кульбит историографическая мысль совершила под давлением группы исландских ученых, представителей так называемой «исландской школы», которые выдвинули ряд теоретических возражений против попыток анализа саг как источников. Идеи, поднятые на щит этой «школой», впервые появляются в работах Конрада Маурера, немецкого ученого XIX века, и, позднее, в трудах Бьёрна Магнуссона Ольсена, первого профессора исландского языка и литературы при университете Исландии, опубликованных в первые десятилетия XX века. Дело Ольсена продолжил его наследник, великий и ужасный Сигурд Нордаль; «исландская школа», ведомая его железной рукой при поддержке таких исландских ученых, как Эйнар Олав Свейнссон и Йон Йоханнессон, вырвалась на международную арену в конце 60-х годов XX века.[236]

На знамени «исландской школы» были начертаны слова «книжная проза» — калька с немецкого термина Buchprosa, впервые употребленного швейцарским филологом Андреасом Хойслером. Сторонники этой теории считали, что сага родилась сразу как письменный жанр, и отрицали ее устное происхождение. На протяжении всей второй половины XX века все работы о сагах зиждились на этой теории.[237] В частности, в вопросе о ценности саг как исторических источников всякую дискуссию подавили непримиримые взгляды Сигурда Нордаля, который, пока служил с 1951 по 1957 год послом своей без году неделя независимой страны в Дании, опубликовал длинную статью, которую так и озаглавил: «Исторический элемент в исландских родовых сагах».[238] У того, кто соглашается с Нордалем — будь то историк или другой ученый, — не остается выбора: он обязан, черт побери, обязан игнорировать саги, игнорировать их окончательно и бесповоротно. Нордаль добился успеха — его труд на долгое время пресек исследования как социально-антропологической подосновы саг, так и автохтонного исландского исторического и литературного творчества.[239] Некоторые ученые набирались смелости критиковать отдельные частности в теории Нордаля[240], но базовые ее положения оставались незыблемыми, и сторонники ее до сих пор противятся всякой попытке применять новые социоисторические и социолитературные подходы к сагам, игнорируя тот факт, что это могло бы продвинуть науку на пути понимания как саги, так и средневекового исландского общества.

Будет нелишне рассмотреть подробно кое-какие утверждения Нордаля — это поможет нам понять, где проходит водораздел между разными школами саговых критиков в отношении исторической ценности саг. Согласно Нордалю, историку следует интересоваться лишь теми фактами, какие могли бы попасть в хронику; саги же, поскольку являются литературой, лежат вне пределов компетенции историка, вне сферы его интересов:

Современный читатель, несомненно, найдет такой подход к истории как дисциплине, мягко говоря, ограниченным, если не наивным, но таково было мнение аудитории Нордаля в годы, когда он выступил со своей статьей. Нордаль писал в конце периода, когда ученые искали способы отличить правду от вымысла в источниках по ранней истории Скандинавии. Немыслимое количество времени и энергии затрачивалось на то, чтобы установить подлинность тех или иных событий или их хронологию. С этой целью ученые начала XX века стали применять к скандинавским источникам более жесткие критические методы, нежели их предшественники. Во главе этого движения стоял шведский историк Лауритц Вайбулл, знаменитый серией исследований, в которых он ставил под вопрос ценность целого ряда источников, ранее считавшихся надежными, и среди них — саг об исландцах.[242] Были сломаны тучи копий по самым незначительным поводам. Правда ли у исландца Кьяртана сына Олава Павлина (из «Саги о людях из долины Лососьей реки») была любовная связь с норвежской принцессой Ингибьёрг, сестрой конунга Олава сына Трюггви, в то время как к ней сватался некий заморский принц? Является ли описание битвы на равнине Винхейд (в «Саге об Эгиле») точным описанием битвы X века между англичанами и скоттами, известной иначе как битва при Бруннанбурге?[243] По Нордалю, дело настоящего историка — изучать именно такую ерунду, а не наблюдать за частной жизнью и повседневными делами обыкновенных средневековых людей.[244]

Происхождение саг вовсе не являлось узкоспециальным вопросом заточенных в башню из слоновой кости академиков, и в этом свете удивительно, что на связь между теорией «книжной прозы» и исландским национализмом обращают внимание лишь немногие. Понять, отчего представители «исландской школы» были застрельщиками этой теории, куда легче, если принять во внимание политический климат той эпохи. Теория «книжной прозы» была сформулирована и пропагандировалась в конце XIX и начале XX века, а в те годы в Исландии бурлило движение, ратовавшее за независимость от Дании. Остров находился под чужеземным владычеством с самого конца эпохи народовластия, то есть с 1262–1264 годов. Сначала Исландией правили норвежцы, а с 1380 года — датчане.[245] В первое время «заморское иго» не было таким уж тяжким[246], и под властью Норвегии в Исландии действовали исландские законы, а альтинг продолжал более или менее независимо исполнять законодательные функции. В конце Средних веков в истории Исландии было несколько периодов расцвета, особенно когда континентальный скандинавский контроль ослабевал и в Исландию за рыбой и серой приезжали немецкие и английские купцы. Затем начался серьезный упадок, особенно во времена Реформации, когда власть датского короля значительно окрепла. К концу XVI века в Дании возобладали абсолютистские тенденции, и альтинг постепенно лишился права издавать законы. Формально абсолютная монархия была введена в Дании в 1662 году; вся полнота законодательной власти перешла к датскому королю, а альтинг, хотя по-прежнему собирался ежегодно на Полях тинга, стал лишь судом последней инстанции. Затем и эту функцию у альтинга отобрали — в 1800 году его полномочия отошли суду в Рейкьявике.

Восемнадцатый век был, бесспорно, самым черным в исландской истории. Страна была разорена вулканическими извержениями, эпидемией оспы и голодом. В 1801 году второй по величине остров Европы насчитывал всего 47 тысяч жителей.[247] Одновременно абсолютный контроль со стороны метрополии блокировал возможности для экономического роста. Еще в 1602 году датчане запретили исландцам напрямую торговать с иностранцами, и к середине XVIII века такой режим окончательно перестал отвечать интересам исландцев и превратился в хищническую эксплуатацию. Так, в 1783–1785 годах на острове разразился голод, унесший жизнь каждого пятого исландца[248], и тем не менее в 1784 году Исландия была принуждена экспортировать продовольствие. Торговая политика Копенгагена продолжала душить экономику Исландии вплоть до середины XIX века. Лишь в 1854 году исландцы получили равные права с датчанами на международную торговлю.[249]

Несмотря на все эти трудности, Исландия оставалась страной широкой грамотности и сквозь века пронесла верность своему языку, культуре и литературе. И вот в XIX веке задули ветры перемен. В 1845 году в Рейкьявике был созван обновленный альтинг, получивший статус консультативного органа при датской короне. Спустя три года король отменил абсолютизм, но только в отношении метрополии, и в Исландии королевская власть оставалась абсолютной. Начался период национальной борьбы, которую многие десятилетия возглавлял Йон Сигурдссон (ум. 1879). Торкель Йоханнессон, профессор истории при университете Исландии, так писал об этой эпохе в первой половине XX века:

В конце XIX века в Исландии появились первые намеки на города. Населенных пунктов со статусом города в 1880 году насчитывалось в Исландии лишь три, а жило в них 3630 человек, что составляло 5 % населения.[251] Далее урбанизация шла полным ходом, и, несмотря на все трудности, к 1920 году городов стало семь, а их население увеличилось до 29 тысяч жителей и составило 31 % от населения страны.[252] И тем не менее Исландия оставалась островом разрозненных хуторов и рыбацких поселков. Коммерческим и административным центром страны стал Рейкьявик. В 1911 году там открылся университет — национальная гордость всех исландцев, — а население столицы скоро перевалило за 30 тысяч.

В 1918 году Исландия получила полную автономию во внутренних делах. Иностранные дела, однако, продолжал контролировать Копенгаген, и датский король оставался главой государства. Страна обрела полную независимость лишь в 1944 году, когда в конце Второй мировой войны объявила об окончательном разрыве унии с Данией. Победа в борьбе за независимость породила период небывалой национальной гордости, которая находила выражение в самых разнообразных формах, включая популярность социалистических партий, и характеризовала все аспекты исландской культурной жизни. Один из наиболее известных романов Халльдора Лакснесса, «Самостоятельные люди»[253] (исл. Sjálfstætt fólk), вышедший в двух томах в 1934–1935 годах, живописует социальную и интеллектуальную жизнь Исландии между войнами. В романе прославляются достоинства исландской нации и одновременно высмеивается исландский национализм.[254] Национализм фонтаном бил во все стороны и забрызгал даже национальное сокровище, саги об исландцах.[255] Особенно остро стояла перед исландскими интеллектуалами следующая проблема: как вырвать саги из плена устной традиции, конкретнее — из уст «неграмотных хуторян», и переместить их на первые места в табели о рангах мировой литературы, да так, чтобы саги при этом остались плотью от плоти Исландии и ее культуры.

Решить эту хитроумную и внутренне противоречивую задачу оказалось ой как непросто. С эпохи позднего Ренессанса среди образованных исландцев бытовали два взгляда на саги. Иные — таких, вероятно, было большинство, и среди них исландские филологи, жившие в Копенгагене, такие как Арнгрим сын Йона Ученый (исл. lærdi) и Арни Магнуссон, собиратель исландских рукописей, — боготворили саги. Другие смотрели на саги свысока, презрительно отзываясь о них как о грубо слепленных полуисторических поделках, которым не место в одном ряду с великой литературой Европы. Один такой исландец, с известными претензиями на ученость, заявлял в XVIII веке, что в сагах мы не видим ничего, кроме «хуторян за мордобоем» (исл. bændur flugust á).[256] Но все как один считали саги продуктом древней устной традиции. К началу же двадцатого века среди образованных исландцев точка зрения на саги стала меняться, и в моду вошла теория «книжной прозы», согласно которой саги были впервые созданы на пергаменте.

В те времена многие исландские интеллектуалы жили то в Рейкьявике, то в Копенгагене, и почти все были ярыми националистами. Именно из этой, так сказать, интеллектуальной буржуазии и вышли главные пропагандисты теории «книжной прозы». Нельзя не отметить, что им частенько приходилось слышать отповеди ученых старшего поколения, таких как Финн Йонссон, и консервативно настроенных хозяев традиционных исландских хуторов. Тон их бесед слышится в следующей фразе Финна: «Пусть мои слова звучат пафосно, но я буду сражаться за то, что саги суть надежные исторические источники, пока меня силой не заставят отложить перо».[257] Их современники-хуторяне, жившие на тех самых хуторах, что упоминаются в сагах и по сию пору сохранили свои саговые названия, соглашались с Финном и тоже не сомневались в надежности саг, которые читали часто и с большим удовольствием. Лакснесс, которому еще лишь предстояло стать лауреатом Нобелевской премии по литературе за 1955 год, шутливо описывает конфликт между этими двумя непримиримыми исландскими партиями в романе «Атомная станция» (исл. Atómstöðin), опубликованном в 1948 году. Главная героиня романа, юная девушка, переехавшая с удаленного хутора в Рейкьявик работать горничной у богатого соотечественника, говорит: «Меня учили не верить ни единому слову, напечатанному в газетах, а только тому, что есть в сагах».[258]

Ставки в этой игре были велики. Возможность укоренить саги в высокой литературе означала не просто достойное место для «одной из самых великих литературных школ в истории человечества», как Нордаль называл саги[259], — сама Исландия обеспечивалась в этом случае культурным наследием, достойным независимого государства. Здесь, конечно, исландские интеллектуалы шли по проторенной дорожке — аналогичные процессы происходили в Европе в XIX веке, когда в Норвегии и в Германии сказки и былички были подняты на котурны и объявлены национальным достоянием, перед которым современная литературная публика, воспитанная на письменном слове, обязана стать на колени. Но штука в том, что перспектива полной независимости открылась исландцам лишь в XX веке, и, в частности, после Первой мировой войны, когда мода на романтическое восхищение наследием устной культуры ушла в прошлое. В этом смысле сторонники теории «книжной прозы» оказались сметены могучим ураганом модных в двадцатом веке интеллектуальных течений и без сожалений вырвали саги с корнем из питавшей их устной культуры, вознамерившись читать и понимать их так, как было принято у современных им литературных критиков и теоретиков литературы.

Нордаль, конечно, прекрасно понимал, что саги — не какие-то там заурядные средневековые тексты, имя которым легион, а нечто совершенно уникальное. Однако он решил уйти от самого обсуждения вопроса об их подлинном историческом значении и сосредоточился на гораздо более узком и в конечном итоге второстепенном вопросе «авторства». Все социальное в сагах он объяснял вкусами средневековой аудитории, которая желала видеть в текстах «историческую реальность». И в рамках такого произвольно суженного рассуждения Нордаль утверждал, что успех авторов саг как писателей зависел от того, насколько хорошо они умели писать в реалистической манере. Нордаль ни единого мига не сомневался, что авторы XIII века были способны на подобное, и даже не пробовал задуматься, какие выводы следуют из этих его взглядов:[260]

В одном Нордаль прав: средневековое исландское общество и в самом деле отличалось необычайным социальным и культурным консерватизмом и устойчивостью к изменениям. Поскольку история и география избавили Исландию от таких социальных потрясений, как иностранные вторжения, религиозные войны и масштабные экономические и социальные кризисы, переход исландского общества от системы местных предводителей к системе с большим числом уровней социальной стратификации проходил весьма неспешно, и на всем протяжении исландской истории мы наблюдаем уникальный по своей стабильности социальный и культурный континуум.[262] С начала XI века остров постепенно делался менее маргинальным участником европейских культурных процессов и утрачивал свое прочное самостийное положение как части исключительно скандинавского мира, отсталого по сравнению с континентальной Европой. Период самых быстрых изменений пришелся на начало XIII века с эпохой политической нестабильности, длившейся с тридцатых по шестидесятые годы.[263] Но, несмотря на бурные события той эпохи, Исландия осталась целиком хуторской страной, и большая часть населения жила так же, как первопоселенцы, разбросанные тут и там по просторам острова, на своей земле, передаваемой от отца к сыну из поколения в поколение. В стране действовали те же самые законы, освященные традицией, в ней была та же культура и то же социальное устройство, и все это без потрясений пережило переход под власть Норвегии и продолжало существовать многие века после окончания эпохи народовластия.

Выдвинутые в прошлом теории не рассматривали саги как зеркало социальных процессов, протекавших в средневековой Исландии. Однако исландцы эпохи народовластия, особенно первых ее двух веков, когда культура была целиком устной, представляли собой нацию с высоким уровнем самосознания, достаточным, чтобы ввести у себя систему права, судов и иных институтов, которая существенно отличалась от систем, действовавших в странах, откуда первопоселенцы эмигрировали. И если мы признаем эти достижения исландской культуры, то мы обязаны признать также, что исландцы были способны и на другое, а именно породить — притом в условиях, исключающих использование письменности, — жанр и сопутствующую технику длинного рассказа, которая позволяла им упорядочивать и передавать из уст в уста и из поколения в поколение сведения о важных событиях местной истории, о собственной повседневной жизни и жизни общества. У саг нет ничего общего с современными им хрониками и историческими произведениями, какие писались в континентальной Европе на латыни. Последние современны сагам лишь с точки зрения абсолютной хронологии, типологически же саги расположены на другой стадии развития. Саги — это такие истории, в которых рассказывается о распрях, конских боях, спорах о совместном пользовании пастбищами, любви, приданом, хамстве и тому подобном. Саги — уникальное явление, совершенно автохтонное и только исландское, продукт долгой традиции устного рассказа, гибкая форма нарратива, которая была способна, как в дописьменные, так и в письменные времена, реагировать на события и обслуживать разнообразные нужды островного общества.[264]

Мелкие истории-эпизоды, из которых состоит сага, связаны в длинную цепь логикой распри, долга, поиска союзников и оказания помощи. Эти истории показывают нам, с самых разных точек зрения, как начинаются, чем заканчиваются и как разрешаются распри в средневековой Исландии. Внутри такого повествовательного контекста рассказчики саг умели вырабатывать способы представления персонажей и событий, а равно — экспериментировать с новыми идеями, импортируемыми из Европы. Рассказчики были вольны говорить о любых видах социальных взаимодействий, свойственных их культуре, — так в сагах появлялись рассказы о любви и ее последствиях, о том, как былая крепкая дружба начинает трещать по швам, о том, как возникает в обществе что-то новое и неведомое. Гибкость саги позволяла легко «переваривать» новое и чужеземное, в частности разнообразные понятия и социальные конструкты, связанные с христианством. Запись саг — их перенос из устного в письменный контекст — началась в конце XII века и превратилась в излюбленное исландское занятие, и хотя последние саги об исландцах записаны в середине XIV века, переписывание саг продолжалось вплоть до начала века XX. По мере того как новые — некогда чуждые, чужеземные — явления и понятия проникали в исландское общество, они тоже включались в саговый контекст, перерабатывались этой исключительно гибкой и творческой повествовательной техникой в новые нарративные элементы и тем самым обогащали сагу, которая, зародившись в дописьменную эпоху и долго просуществовав в качестве устного жанра, приобрела новую ипостась и стала жанром одновременно устным и письменным.

Аргументы, согласно которым саги не могут быть одновременно явлением устной культуры и высокой литературы, основаны на давно дискредитировавшей себя форме антропологического редукционизма (якобы носители бесписьменной культуры не способны порождать сложные и длинные устные повествования). В прошлые времена считалось, что введение письменности — технологий чтения и письма — представляло собой культурную катастрофу и меняло всю систему общества разом[265], но сегодня масса фактов об аналогичных процессах, имевших место в постколониальном мире, дает нам возможность своими глазами увидеть, как на деле идет процесс превращения чисто устной культуры в культуру также и письменную.[266] Впрочем, в некотором смысле эти сведения излишни — ведь у нас есть автохтонные исландские свидетельства, насколько быстро и успешно протекали усвоение письменности и адаптация к ней. В один прекрасный день меж 1140 и 1180 годами неизвестный нам исландец составил и записал на пергаменте древнеисландский текст, позднее получивший известность под названием «Первый грамматический трактат». Автор решает задачу адаптации латинского алфавита к фонологическим потребностям древнеисландского языка и делает это, «с тем чтобы сподручнее было писать и читать, как это теперь обычно и у нас в стране».[267]

В этой книге я читаю саги, извлекая из них информацию о типичном социальном поведении, о принятых в обществе моделях общественных взаимодействий и об экологических и экономических проблемах. До настоящего времени эти же самые тексты анализировались с другой целью — изучить их литературную природу и установить их текстуальную структуру. Но я не намерен, как иные, требовать, чтобы один способ чтения саг решительно предпочитался другому и исключал его; напротив, на мой взгляд, куда продуктивнее признать, что разные подходы дополняют друг друга, и, в частности, — два вышеупомянутых, ибо каждый из них проливает свой свет на природу саг. Спору нет, саги — великое произведение мировой литературы. Но вместе с тем они дают аутентичную картину жизни одного средневекового народа и в этом качестве бесценны для тех, кто хочет знать, как функционировало традиционное общество на удаленном от других земель острове.

На нижеследующих картах (15.1-15.8) показано, в каких регионах Исландии происходят события саг и прядей об исландцах (в сагах также излагаются события, происходящие в других странах, от Норвегии до Византии). Каждая карта показывает несколько саг одновременно — номера закрашенных областей на карте соответствуют номерам саг в нижеприведенном списке. Все пряди идут после всех саг. После исландского названия указано, есть ли русский перевод соответствующей саги и где он опубликован:

Саги-1: Исландские саги. Под общей редакцией О. А. Смирницкой. Том 1. Журнал «Нева». «Летний сад». Санкт-Петербург. 1999.

Саги-2: Исландские саги. Под общей редакцией О. А. Смирницкой. Том 2. Журнал «Нева». «Летний сад». Санкт-Петербург. 1999.

Саги-3: Исландские саги. Пер. с древнеисландского, общая редакция и комментарии А. В. Циммерлинга. Языки русской культуры. Москва. 2000.

Саги-4: Исландские саги. Пер. с древнеисландского, общая редакция и комментарии А. В. Циммерлинга. Том 2. Языки славянской культуры. Москва. 2004.

ПРИЛ-5: Приложение 5 к настоящей книге.

Если указано «не издавалась», сага на русский язык не переводилась.

1. Сага о Барде, асе со Снежной горы / Barðar saga Snæfellsás / не издавалась / Карта 15.4

2. Сага о битве на Пустоши / Heiðarvíga saga / Саги-3 / Карта 15.6

3. Сага о Бьёрне, богатыре среди людей долины реки Хит / Bjarnar saga Hítdælakappa / не издавалась / Карта 15.5

4. Сага о Виглунде / Víglundar saga / не издавалась / Карта 15.8

5. Сага о Гисли сыне Кислого / Gísla saga Súrssonar / Саги-1 / Карта 15.5

6. Сага о Глуме Убийце / Viga-Glúms saga / не издавалась / Карта 15.1

7. Сага о Греттире сыне Асмунда / Grettis saga Ásmundarsonar / Саги-1 / Карта 15.3

8. Сага о Гуннаре придурке с Болотного утеса / Gunnars saga Keldugnúpsfifls / не издавалась / Карта 15.3

9. Сага о Гуннлауге Змеином языке / Gunnlaugs saga ormstungu / Саги-1 / Карта 15.4

10. Сага о Золотом Торире, она же Сага о людях с Трескового фьорда / Gull-Þóris saga (Þorskfirðinga saga) / не издавалась / Карта 15.6

11. Сага о Кормаке / Kormáks saga / не издавалась / Карта 15.4

12. Сага о Курином Торире / Hœnsa-Þóris saga / Саги-3 / Карта 15.8

13. Сага о Льоте с Полей / Valla-Ljóts saga / не издавалась / Карта 15.2

14. Сага о людях из Бешеной долины / Svarfdæla saga / не издавалась / Карта 15.5

15. Сага о людях из долины Дымов и о Скуте Убийце / Reykdæla saga ok Víga-Skútu / не издавалась / Карта 15.4

16. Сага о людях из долины Лососьей реки (она же Сага о людях из Лососьей долины или из Лаксдаля) / Laxdæla saga / Саги-1 / Карта 15.7

17. Сага о людях из долины Медвежачьего озера / Vatnsdæla saga / не издавалась / Карта 15.2

18. Сага о людях из долины Озерной реки / Fjótsdæla saga / не издавалась / Карта 15.7

19. Сага о людях с Килевого мыса / Kjalnesinga saga / не издавалась / Карта 15.7

20. Сага о людях с Оружейникова фьорда / Vápnfirðinga saga / Прил-5 / Карта 15.4

10. Сага о людях с Трескового фьорда — другое название Сага о Золотом Торире / Gull-Þóris saga (Þorskfirðinga saga) / не издавалась / Карта 15.6

21. Сага о людях с Песчаного берега / Eyrbyggja saga / Саги-4 / Карта 15.2

22. Сага о людях с Торфяного болота / Flóamanna saga / не издавалась / Карта 15.2

23. Сага о людях со Светлого озера / Ljósvetninga saga / не издавалась / Карта 15.6

24. Сага о названых братьях (побратимах) / Fóstbrœðra saga / Саги-3 / Карта 15.7

25. Сага о (сожженном) Ньяле / (Brennu-) Njáls saga / Саги-2 / Карта 15.1

26. Сага о Рэве Хитреце / Króka-Refs saga / не издавалась / Карта 15.6

27. Сага о союзниках / Bandamanna saga / Саги-4 / Карта 15.5

28. Сага о сыновьях Дроплауг / Droplaugarsona saga / Саги-3 / Карта 15.2

29. Сага о Торде Пугале / Þórðar saga hreðu / не издавалась / Карта 15.7

30. Сага о Торстейне Белом / Þorsteins saga hvíta / Саги-3 / Карта 15.6

31. Сага о Торстейне сыне Халля с Побережья / Þorsteins saga Síðu-Hallssonar / не издавалась / Карта 15.2

32. Сага о Финнбоги Сильном / Finnboga saga ramma / не издавалась / Карта 15.1

33. Сага о Хаварде с Ледяного фьорда / Hávarðar saga Ísfirðings / не издавалась / Карта 15.2

34. Сага о Халльфреде Неуживчивом скальде / Hallfreðar saga vandræðaskálds / не издавалась / Карта 15.8

35. Сага о Хёрде и островитянах / Harðar saga ok Hólmverja / Саги-2 / Карта 15.3

36. Сага о Хравнкеле годи Фрейра / Hrafnkels saga Freysgoða / Саги-2 / Карта 15.6

37. Сага об Эгиле сыне Грима Лысого / Egils saga Skalla-Grímssonar / Саги-1 / Карта 15.2

38. Сага об Эйрике Рыжем / Eiriks saga rauða / Саги-1 / Карта 15.5

39. Прядь о Гуннаре убийце Тидранди / Gunnars þáttr Þiðrandabana / Саги-3 / Карта 15.8

40. Прядь о пестром быке с белым крестом во лбу / Brandkrossa þáttr / не издавалась / Карта 15.5

41. Прядь о Пивном капюшоне / Ǫlkofra þáttr / Саги-2 Карта 15.5

42 Прядь о Торвальде Большом путешественнике / Þorvalds þáttr víðfǫrla / не издавалась / Карта 15.7

43. Прядь о Торлейве Ярловом скальде / Þorleifs þáttr jarlsskálds / Саги-2 / Карта 15.7

44. Прядь о Торстейне Палаточнике / Þorsteins þáttr tjaldstœðings / не издавалась / Карта 15.5

45 Прядь о Торстейне Ударе жердиной, она же Прядь о Торстейне Битом / Þorsteins þáttr stangarhǫggs / Саги-2 / Карта 15.7

46. Прядь о Хравне сыне Гудрун / Hrafns þáttr Guðrúnarsonar / не издавалась / Карта 15.8

47. Прядь о Хромунде Хромом / Hrómundar þáttr halta / Саги-3 / Карта 15.6

48. Прядь об Эгмунде Вмятине и Полу-Гуннаре / Ǫgmundar þáttr dytts ok Gunnars helmings / не издавалась / Карта 15.8

Древнеисландско-русский указатель названий саг и прядей (с указанием, в каком томе серии Íslenzk fornrit опубликована та или иная сага или прядь, кроме Þorvalds þáttr víðfǫrla, которая в этой серии не публиковалась).

(Brennu-) Njáls saga / Сага о (сожженном) Ньяле / ÍF-12

Bandamanna saga / Сага о союзниках / ÍF-7

Bárðar saga Snæfellsáss / Сага о Барде, асе со Снежной горы / ÍF-13

Bjarnar saga Hítdælakappa / Сага о Бьёрне, богатыре среди людей долины реки Хит / ÍF-3

Brandkrossa þáttr / Прядь о пестром быке с белым крестом во лбу / ÍF-11

Droplaugarsona saga / Сага о сыновьях Дроплауг / ÍF-11

Egils saga Skalla-Grímssonar / Сага об Эгиле сыне Грима Лысого / ÍF-2

Eiriks saga rauða / Сага об Эйрике Рыжем / ÍF-4

Eyrbyggja saga / Сага о людях с Песчаного берега / ÍF-4

Finnboga saga ramma / Сага о Финнбоги Сильном / ÍF-14

Fjótsdæla saga / Сага о людях из долины Озерной реки / ÍF-11

Flóamanna saga / Сага о людях с Торфяного болота / ÍF-13

Fóstbrœðra saga / Сага о названых братьях (побратимах) / ÍF-6

Gísla saga Súrssonar / Сага о Гисли сыне Кислого / ÍF-6

Grettis saga Ásmundarsonar / Сага о Греттире сыне Асмунда / ÍF-7

Gull-Þóris saga (Þorskfirðinga saga) / Сага о Золотом Торире, она же Сага о людях с Трескового фьорда / ÍF-13

Gunnars saga Keldugnúpsfifls / Сага о Гуннаре придурке с Болотного утеса / ÍF-14

Gunnars þáttr Þiðrandabana / Прядь о Гуннаре убийце Тидранди / ÍF-11

Gunnlaugs saga ormstungu / Сага о Гуннлауге Змеином языке / ÍF-3

Hallfreðar saga vandræðaskálds / Сага о Халльфреде Неуживчивом скальде / ÍF-8

Harðar saga ok Hólmverja / Сага о Хёрде и островитянах / ÍF-13

Hávarðar saga Ísfirðings / Сага о Хаварде с Ледяного фьорда / ÍF-6

Heiðarvíga saga / Сага о битве на Пустоши / ÍF-3

Hœnsa-Þóris saga / Сага о Курином Торире / ÍF-3

Hrafnkels saga Freysgoða / Сага о Хравнкеле годи Фрейра / ÍF-11

Hrafns þáttr Guðrúnarsonar / Прядь о Хравне сыне Гудрун / ÍF-8

Hrómundar þáttr halta / Прядь о Хромунде Хромом / ÍF-8

Kjalnesinga saga / Сага о людях с Килевого мыса / ÍF-14

Kormáks saga / Сага о Кормаке / ÍF-8

Króka-Refs saga / Сага о Рэве Хитреце / ÍF-14

Laxdæla saga / Сага о людях из долины Лососьей реки (она же Сага о людях из Лососьей долины или из Лаксдаля) / ÍF-5

Ljósvetninga saga / Сага о людях со Светлого озера / ÍF-10

Njáls saga / Сага о Ньяле / ÍF-12

Ǫgmundar þáttr dytts ok Gunnars helmings / Прядь об Эгмунде Вмятине и Полу-Гуннаре / ÍF-9

Ǫlkofra þáttr / Прядь о Пивном капюшоне / ÍF-11

Reykdæla saga ok Víga-Skútu / Сага о людях из долины Дымов и о Скуте Убийце / ÍF-10

Svarfdæla saga / Сага о людях из Бешеной долины / ÍF-9

Þórðar saga hreðu / Сага о Торде Пугале / ÍF-14

Þorleifs þáttr jarlsskálds / Прядь о Торлейве Ярловом скальде / ÍF-9

Þorskfirðinga saga (Gull-Þóris saga) / Сага о людях с Трескового фьорда — другое название Саги о Золотом Торире / ÍF-13

Þorsteins saga hvíta / Сага о Торстейне Белом / ÍF-11

Þorsteins saga Síðu-Hallssonar / Сага о Торстейне сыне Халля с Побережья / ÍF-11

Þorsteins þáttr stangarhǫggs / Прядь о Торстейне Ударе жердиной, она же Прядь о Торстейне Битом / ÍF-11

Þorsteins þáttr tjaldstœðings / Прядь о Торстейне Палаточнике / ÍF-13

Þorvalds þáttr víðfǫrla / Прядь о Торвальде Большом путешественнике

Valla-Ljóts saga / Сага о Льоте с Полей / ÍF-9

Vápnfirðinga saga / Сага о людях с Оружейникова фьорда / ÍF-11

Vatnsdæla saga / Сага о людях из долины Медвежачьего озера / ÍF-8

Viga-Glúms saga / Сага о Глуме Убийце / ÍF-9

Víglundar saga / Сага о Виглунде / ÍF-14

Карта 15.1. География саг и прядей об исландцахКарта 15.2. География саг и прядей об исландцахКарта 15.3. География саг и прядей об исландцахКарта 15.4. География саг и прядей об исландцахКарта 15.5. География саг и прядей об исландцахКарта 15.6. География саг и прядей об исландцахКарта 15.7. География саг и прядей об исландцахКарта 15.8. География саг и прядей об исландцах

Масштаб влияния судебных и тинговых структур на исландский социум был огромен и необычен для обществ того времени. Верно, и в Норвегии, и в других скандинавских странах, и даже в Англии свободные люди обладали, в общем, теми же правами, что и исландские хуторяне, однако сферы действия этих прав различались — исландская была много шире. В Норвегии отношения между свободными землевладельцами и предводителями являлись лишь частью системы принятия решений на локальном и национальном уровне, поскольку в этой системе действовал и другой фактор, прерогативы и устремления конунгов и прочих лидеров — военных, политических, а позднее и церковных. Исландцы же, взяв за основу традиционные северогерманские права свободных людей, построили у себя в X веке изолированную систему, независимую от «сверхправ» и привилегий конунгов и иных представителей высших слоев викингского общества. Исландцы упрочили и расширили старинный институт собрания свободных людей и установили в стране систему права, во всех своих деталях отличную от того, что прежде существовало в Скандинавии. Эта система успешно поддерживала общественный порядок в Исландии на протяжении нескольких сотен лет. Главной задачей, решенной первопоселенцами, было формирование социальных институтов, способных предотвращать и гасить межгрупповые конфликты.[269] Эти институты дали сбой лишь однажды, в конце XII — начале XIII века, но в результате сложилась ситуация, позволившая норвежскому конунгу подчинить себе Исландию.[270]

Карта 16. Границы между четвертями и места тингов в эпоху народовластия (ок. 930—1264 гг.)

Пунктиром обозначены границы между четвертями. Названия тингов не всегда совпадают с названиями мест, где эти тинги проводились (см. тж. рис. 9).

Все исландские тинги относились к категории «установленных тингов» (дисл. skapþing)[271], то есть собраний, которые проводились согласно заранее определенным правилам, в заранее определенное время года и в заранее определенном месте. Объявлений о том, что собирается тинг, не делалось, за исключением осенних тингов (дисл. leið, см. подробнее ниже). Известно, что за проведение первых тингов и поддержку мест их проведения в должном виде отвечали годи, но о том, кто бывал на этих тингах и как работали тамошние суды, мы ничего не знаем — четкая информация имеется лишь о положении вещей после конституционных реформ 60-х годов X века. Пореформенная система во всех подробностях обсуждается в «Сером гусе». Из источников, впрочем, следует, что и до реформ самым важным локальным собранием был так называемый весенний тинг (дисл. várþing), собиравшийся ежегодно в мае и длившийся около недели. На этих собраниях разбирались дела местных землевладельцев и годи — в тех случаях, когда досудебное замирение оказывалось невозможным. Каждый весенний тинг созывали трое местных предводителей-годи, и закон требовал, чтобы на тинге присутствовали все их тинговые. К середине X века в Исландии действовало около дюжины весенних тингов, места проведения которых были более или менее равномерно распределены по периметру острова. Два из них, тинг Килевого мыса и тинг Торова мыса, вне всякого сомнения, были учреждены и проводились до учреждения альтинга, о других этого утверждать нельзя. После того как остров около 965 года был поделен на четверти, был учрежден тринадцатый весенний тинг, а с ним и три новых годорда, и все это — в северной четверти.

Весенний тинг делился на две части — на судебный тинг (дисл. sóknarþing), где разбирались тяжбы, и долговой тинг (skuldaþing), где должники гасили долги. Каждый весенний тинг начинался как судебный — шли разбирательства и выносились решения. Спустя четыре дня открывался долговой тинг, где люди гасили долги (выплачивали недоимки) и устанавливали цены на товары, какие обычно продавали в этой местности. Годи назначали судей — по двенадцать бондов каждый, и те исполняли роль, аналогичную современным коллегиям присяжных. Годи не принимали никакого официального участия в судах помимо назначения судей и поэтому имели право выступать сторонами в разбираемых делах как в суде, так и вне его. Также весенний тинг определял, какой сумме денег либо других товаров равняется главная экономическая единица — стандартная унция или эйрир (дисл. þinglagseyrir, букв, «законный тинговый эйрир»). Весенний тинг имел, кроме того, право вводить отдельные дополнительные законы для своей местности, но как это происходило и о каких именно законах шла речь, остается неизвестным.[272]

Трое годи, отвечавших за организацию весеннего тинга, обязаны были проводить также и осенние тинги. На осеннем тинге — собрании, аналогичном весеннему, но проводившемся, как правило, в конце августа, — дела в судах не разбирались, и каждый годи мог собирать свой собственный осенний тинг; в этом случае присутствовали обычно лишь тинговые этого годи. Функция осеннего тинга заключалась в том, чтобы рассказать тем, кто остался дома, что произошло летом на альтинге, а также оповестить всех о вновь введенных законах. В плане политической экономии у осеннего тинга была и другая функция — здесь публично заявлялось о том, кто по завершении очередного сезона тяжб остался или, напротив, стал тинговым данного годи. Собравшиеся проводили нечто вроде переклички, отмечая, кто летом решил, что ему по тем или иным причинам выгодно покинуть стан тинговых данного годи, и каков теперь состав тинговых.

Альтинг представлял собой ежегодное собрание всех годи, и каждый годи отправлялся на альтинг со своими тинговыми. Это важнейшее для жизни страны собрание проводилось в течение двух июньских недель — то есть в период фактически полярного дня и наилучшей для Исландии погоды — на Полях тинга (дисл. Þingvǫllr, ед. ч., или Þingvellir, мн. ч.) в юго-западной части острова. Альтинг выполнял функции управления страной, но не только. В это время года путешествовать по острову было легче всего, и на берега Секирной реки (дисл. Ǫxará), протекающей через самую середину Полей тинга, съезжались сотни людей со всей Исландии, не одни лишь годи и тинговые, а самый разнообразный люд: торговцы различными товарами и снедью, пивовары, да и просто молодежь в поисках жениха или невесты. Поля тинга — широкое лавовое поле, изборожденное трещинами и расположенное между горами на берегу большого озера, — одно из самых красивых мест Исландии, и каждое лето оно на две недели превращалось в столицу острова. Здесь завязывалась и прерывалась дружба, заключались, поддерживались и распадались политические союзы, здесь обменивались новостями, рассказывали саги и вели дела.

Одним из центральных событий на каждом альтинге являлась встреча членов законодательного совета, так называемой лёгретты (дисл. lǫgrétta).[273] Лёгретта пересматривала старые законы и вводила новые. Голосовать в лёгретте могли только годи, но каждого должны были сопровождать два советника, которые, как и годи, участвовали в дебатах. Если годордом владели совместно двое или больше людей, то в любой момент времени только один из них имел право участвовать в лёгретте и отправлять иные официальные функции годи на альтинге. Лёгретта могла отменять действия тех или иных законов в отношении конкретных лиц[274] и действовала от имени страны в международных делах. Так, именно она заключала договор с норвежским конунгом Олавом (впоследствии святым) сыном Харальда (правил в 1015–1030 гг.) об определении правового положения исландцев в Норвегии и норвежцев в Исландии.

Все государственные дела на альтинге вершились публично, лёгретта и суды заседали под открытым небом. Для лёгретты ставились скамьи — в три круга, один внутри другого; годи сидели на средней скамье, а советники каждого — на внутренней и на внешней, один за спиной у своего годи, другой — перед ним. Постоянных построек на альтинге не было, за исключением небольшой церкви, возведенной после обращения страны в христианство, и небольшого хутора. Около 1118 года возвели еще одну небольшую церковь. Большинство участников альтинга ставили палатки, но у годи и других важных людей, как правило, имелись землянки, подновляемые каждый год, и на время альтинга они покрывались шерстяным сукном.

На всем протяжении эпохи народовластия единственным формальным государственным постом был пост законоговорителя (дисл. lǫgsǫgumaðr), который председательствовал на лёгретте и избирался сроком на три года. Каждый год со Скалы Закона (дисл. Lǫgberg) законоговоритель оглашал треть законов страны. (Говорил он, разумеется, по памяти.) Годи были обязаны присутствовать на этой церемонии, а если годи не мог присутствовать, ему надлежало послать вместо себя двух советников — тех, что заседали с ним в лёгретте.[275] Скала Закона представляет собой склон на восточной стороне Всенародной расселины (дисл. Almannagjá) — большой трещины в лавовом поле, служащей западной границей Полей тинга; законоговоритель стоял на вершине склона, а годи, их советники и просто любопытные сидели ниже по склону на траве и слушали (а может быть, даже и поправляли) законоговорителя и принимали участие в обсуждении правовых вопросов. Кроме прочего, законоговоритель был обязан оглашать со Скалы Закона новые законы, введенные лёгреттой. При необходимости лёгретта могла обращаться к законоговорителю за консультацией по тем или иным вопросам права, если этого требовало обсуждение, законоговоритель же в трудной ситуации — или в случае, если он что-то забыл — должен был спросить совета у пятерых людей, известных всем как знатоки закона.[276] Такие люди по-исландски назывались lǫgmenn (ед. ч. lǫgmaðr); позднее, после потери независимости, это слово — лагманн — стало обозначать государственную должность, но в эпоху саг оно обозначало просто любого человека, хорошо разбирающегося в исландском праве.[277]

Тот, кого выбирали законоговорителем, пользовался большим уважением, но никакой реальной власти у этого человека не было. Законоговоритель, как и любой исландец, имел право выступать стороной в судах и распрях, он ничем не отличался от обычных граждан. Источники не говорят ни слова о том, мог ли законоговоритель выбирать, какие законы оглашать и в каком порядке; если у него было право выбора, это, вероятно, давало ему возможность как-то влиять на ход тех или иных дел. Кроме того, законоговоритель сообщал, что сказано в законах по тому или иному поводу, только тогда, когда его об этом спрашивали, поэтому важно было умение формулировать вопросы. Как люди учились этому? В значительной мере знания передавались из поколения в поколение через рассказы о распрях, ссорах, тех или иных делах и о том, на каких условиях тяжущиеся мирились в суде или до суда; те рассказы, что дошли до нас, известны под названием саг. Имена законоговорителей и обязанности, связанные с этим постом, сообщаются в ряде источников, а Ари Мудрый датирует события, называя имя законоговорителя, при котором они произошли.[278] Список законоговорителей приводится в Приложении 1.

Имелась и еще одна должность, почти исключительно церемониальная, так называемого «всенародного годи» (дисл. allsherjargoði). «Всенародный годи» обязан был освящать альтинг и определять границы тех или иных выделенных мест на Полях тинга — судов, лёгретты и так далее. Церемония освящения официально открывала альтинг. «Всенародным годи» был человек, владеющий наследственным годордом Торстейна сына Ингольва сына Эрна, первопоселенца. Возможно, Торстейн и его потомки получили звание «всенародного годи» в качестве компенсации за услуги, оказанные стране в момент учреждения альтинга.

Рис. 9. Схема устройства государственной власти в Исландии эпохи народовластияРис. 10. Альтернативная схема устройства государственной власти в Исландии эпохи народовластия

Исландцы хорошо ориентировались по сторонам света и знали разные регионы острова, но едва ли видели свою страну такой, какой ее показывают современные карты. Поэтому блок-схема на рис. 9 — анахронизм, результат систематического прочтения исландских законов людьми XXI века. Диаграмма же на рис. 10, думается, более органична и отражает взгляд средневекового исландца. Кружочки разного размера означают уровни власти: самый большой — главный тинг страны, альтинг; кружочки поменьше — местные тинги в четвертях; те, что еще меньше, — годи, окруженные точками-тинговыми. Число кружочков равно числу годордов: годордом могли владеть несколько человек, и каждый назывался годи, поэтому годи было больше, чем годордов. Власть и география связаны на этой схеме условно, но зато линии на ней отражают не абстрактные каналы принятия решений, как на рис. 9, а связи, существовавшие в действительности. Именно по ним тяжбы передавались с местного уровня на общенациональный; по ним же решения, принятые на альтинге, доносились до жителей всей страны, спускаясь по концентрическим кругам власти. Данная схема выигрышна, поскольку основана не на современных представлениях о делении власти на ветви, а на саговых сведениях об устройстве древнеисландской политэкономии, в рамках которой годи возглавляли группы интересов, предлагали клиентам политико-юридические услуги и добивались консенсуса среди своих сторонников. Единство же политической системы достигалось тем, что годи собирались на 13 местных тингов в четвертях, а затем представляли четверти и округи на альтинге.

В середине шестидесятых годов X века была проведена конституционная реформа. Причиной тому послужила большая распря между двумя могущественными годи, Тордом Ревуном сыном Олава Фейлана (Þórðr Gellir Óláfsson feilans) и Оддом с Междуречья сыном Энунда (Tungu-Oddr Ǫnundarson).[279] Поскольку действовавшая на тот момент судебная система оказалась не в силах ни погасить этот конфликт, ни хотя бы избежать кровопролития, исландцы реформировали ее, с тем чтобы даже самые серьезные распри продолжали улаживаться. Дореформенная система предписывала разбирать дела об убийствах на том тинге, который был ближе всего к месту убийства. Такая система работала, когда приходилось разбирать дела, участники которых жили в одной и той же округе, то есть принадлежали к одному тингу; однако если ответчиком или истцом был человек из другой округи, то он едва ли мог ожидать, что его права будут соблюдены на земле, где он чужой. Ситуация была взрывоопасной, и законы страны изменили, дабы подобного больше не случалось. На альтинге были учреждены четыре новых суда, по одному для каждой четверти, и дела, подобные делу Торда и Одда, отныне рассматривались в судах четвертей. Вот как об этом рассказано у Ари Мудрого в гл. 5 «Книги об исландцах»:

На альтинге случилась большая распря между Тордом Ревуном, сыном Олава Фейлана из Широкого фьорда, и Оддом по прозванию Одд с Междуречья, а он был родом из Городищенского фьорда. Его сын Торвальд заодно с Куриным Ториром сожгли в доме Торкеля сына Кетиля Сони, а это было в Долине Эрнольва.[280] А Торд Ревун взял тяжбу в свои руки, потому что Херстейн, сын Торкеля сына Кетиля Сони, был женат на его племяннице Торунн. Родителей Торунн звали Хельга и Гуннар, а другую их дочь звали Йофрид, она была замужем за Торстейном сыном Эгиля [сына Грима Лысого[281]].

Тяжбу против них [Торвальда и Торира] начали на тинге в Городищенском фьорде, а тинг был в месте, которое потом называли Тинговый мыс.[282] Тогда по закону полагалось, чтобы тяжбы об убийствах разбирали на тинге, который был ближе всего к месту, где назвали свидетелей.[283] Но там [на тинге] они [тяжущиеся стороны] вступили в битву, и тинг не удалось провести, как полагается по закону. Там погиб Торольв Хитрец, брат Альва из Долин, он был из людей Торда Ревуна. Потом тяжбу передали на альтинг, но там они тоже стали сражаться. Тогда погибли люди из тех, что поддерживали Одда с Междуречья, а Куриного Торира объявили вне закона, а потом и убили, а также многих из тех, кто был при сожжении. Тогда Торд Ревун завел речь на Скале Закона, как это плохо, когда людям приходится ехать на незнакомый тинг и тяжиться там за возмещение себе ущерба или за убийство, и рассказал, с чем ему пришлось столкнуться, пока он не добился решения своего дела по закону, и добавил, что и не такие трудности придется испытывать людям, если не придумать чего-нибудь получше. И тогда страну поделили на четверти, так что в каждой четверти стало по три тинга, и полагалось людям из каждой округи начинать тяжбы в своей округе.

Одновременно с разделением острова на четверти были учреждены четыре новых суда — суды четвертей (дисл. fjórðungsdómar, ед. ч. fjórðungsdómr, дисл. fjórðungr означает «четверть», а dómr — «суд»). Эти суды заседали на альтинге ежегодно и являлись одновременно и апелляционными (дело, которое не удалось разрешить на весеннем тинге, можно было передать в суд соответствующей четверти на альтинге), и судами первой инстанции. Новое положение вещей означало, что любой человек из любой четверти мог начинать тяжбу сразу на альтинге, избегая ее разбора на местном весеннем тинге, — достаточно было, чтобы дело сулило сколько-нибудь серьезные последствия для тяжущихся.

Разделение острова на четверти повлекло за собой необходимость зафиксировать число полноправных годи (точнее, годордов) — их стало тридцать шесть. В трех четвертях — западной, восточной и южной — проводилось в каждой по три весенних тинга, и каждый такой тинг проводили совместно три годи, итого в каждой из этих трех четвертей было по девять годордов, в сумме 27. Но в северной четверти был создан четвертый весенний тинг — этого требовала комбинация особенностей географии и потребностей населения самого густонаселенного региона Исландии. Стало быть, в северной четверти было на один весенний тинг больше, и вот как об этом говорится у Ари Мудрого («Книга об исландцах», гл. 5):

И только в северной четверти стало четыре тинга, потому что северяне ни на что другое не соглашались. Те, кто жил к северу [т. е. к северо-востоку] от Островного фьорда, не желали ездить на тинг в Островной фьорд[284], а равно и те, кто жил к западу от фьорда Плоского мыса, не желали ездить на тинг в этот фьорд.[285]

Поэтому в северной четверти стало 12 годордов, но владельцы трех новых годордов отличались от владельцев 36 старых — они не получили права назначать судей в суды четвертей. Плюс к этому, чтобы сохранить равновесие четвертей на альтинге, в рамках реформы учредили также по три номинальных годорда в каждой из оставшихся четвертей, поэтому всего годордов в Исландии стало 48. Однако владельцы этих девяти «почетных» годордов могли лишь заседать в национальном законодательном собрании, лёгретте, — ни права назначать судей в суды четвертей, ни права выступать на местных тингах в качестве годи они не имели.[286]

Благодаря этим мерам исландцы, после трех десятилетий проб и ошибок, устранили самые серьезные недостатки изначальной системы управления. Впрочем, наличие столь разветвленной сети судов вовсе не означало, что все споры решались в судах. Наоборот, большинство споров, вероятнее всего, до суда не доходили. Однако суды устанавливали общественный стандарт качества, на который было легко ориентироваться при попытках организовать внесудебное замирение и иные решения споров между теми или иными сторонами; в рамках такой системы с видимым стандартом качества многие конфликты могли быть легко улажены без обращения в суд. У любого исландца имелся мощный стимул для начала попытаться достигнуть соглашения в частном порядке — конечно, если стороны не могли договориться, частное дело всегда можно было сделать публичным и передать в суд, но дело ведь именно что частное, а при обращении в суд потребуется вмешательство третьих лиц. В сагах мы читаем по большей части именно о случаях, когда споры и раздоры оказывалось невозможно разрешить приватно и те перерастали в распри; однако большинство конфликтов были мелкими, разрешались по взаимному согласию сторон и не стоили саги.

Реформы шестидесятых годов X века не изменили децентрализованную природу исландской системы управления и судебных институтов, основанной, как мы видели, на отношениях взаимозависимости между годи и бондами. Реформы внесли в систему регулярность и лишь малую толику централизации, и именно такой мы ее знаем по сагам и книгам законов. В результате Исландия обрела весьма сбалансированный набор судебно-правовых институтов. У каждого годи было примерно одинаковое число тинговых, а раскиданные по всей стране весенние тинги обслуживали примерно одинаковое число местных жителей. Местные группы из любого уголка страны имели равные возможности доступа к правовым механизмам альтинга, где тщательно следили за пропорциональностью представительства, отражавшейся в равном числе судей и годи из разных четвертей.

Институты альтинга превратили Исландию в единое правовое пространство: на альтинге формировалась максимальная социальная группа, в задачу которой входило предотвращать кровопролитие и разрешать споры мирным путем, альтинг же давал этой группе орудия для достижения этих целей. Тем самым годи и их тинговые — которые, что важно, не представляли собой кланы или иные высокосплоченные социальные группы, — являлись главными подгруппами максимальной социальной группы; так работала исландская политическая и правовая система, и в главах 11 и 12 мы обсудим, какой тип распри оказывался возможным в таких специфических рамках.

В источниках упоминается еще один тип собраний, так называемые тинги четвертей (дисл. fjórðungarþing) — инновация, введенная несколько позднее реформ шестидесятых годов X века. На этих собраниях разбирались исключительно дела соответствующих четвертей. Влияние четырех тингов четвертей было, видимо, незначительным по сравнению с ролью судов четвертей на альтинге, и мы мало что о них знаем. Считается, что тинги четвертей отменили вскоре после учреждения, но некоторые исследователи, например, Олав Лаурусон, приводят аргументы, согласно которым эти тинги работали дольше.[287] Тинги четвертей не упоминаются в числе «установленных собраний» и в «Сером гусе» обсуждаются в единственном месте.[288]

Исландцы вскоре заметили, что суды четвертей на альтинге лучше подходят для решения по-настоящему серьезных споров, чем локальные весенние тинги. Дела обычно слушались в суде той четверти, где проживал ответчик.[289] Сама идея этих ежегодных судов на альтинге воплощала стремление к непредвзятости, а система была организована так, чтобы направить все силы общества на устранение малейшего шанса на то, что среди судей окажутся заинтересованные люди. В источниках сказано, что судей должно быть тридцать шесть, но непонятно, суммарное ли это число или же в каждом суде четверти имелось по тридцать шесть судей.[290] Обычно считается, что, поскольку в каждом суде на каждом весеннем тинге заседало по тридцать шесть судей (каждый годи, а их было трое, назначал по 12), то и в каждом суде четверти на альтинге заседало столько же.

Люди эти назывались судьями, но на деле они исполняли скорее функции современных присяжных — они имели право изучать факты дела, взвешивать показания свидетелей и улики, а также выносить вердикт. В подборе членов этих судейских коллегий как ни в чем другом проявлялся общенациональный характер альтинга. Владельцы «старинных и полноправных годордов», как стали называться после реформ тридцать шесть дореформенных годи[291], назначали судей, каждый из своей округи. В судьи можно было назначить кого угодно при соблюдении следующих условий: человек должен быть мужчиной, свободным, старше 12 лет, иметь постоянное место жительства и быть способным приносить клятвы и отвечать за это. Раз назначенные, судьи затем распределялись по судам четвертей — видимо, по жребию.[292] Человек, начинавший тяжбу на альтинге или вызванный в суд на альтинг, обращался таким образом к суду одной из четвертей, в судейской коллегии которого, однако, заседали люди из всех четырех четвертей.

Альтинг открывался в четверг вечером, а на следующий день годи назначали судей. В субботу разрешалось давать судьям отвод по тем или иным поводам, например, из-за родства с кем-либо из тяжущихся сторон. Все действия совершались по строжайшим правилам, публично и под открытым небом, и любой человек, прибывший на альтинг, мог наблюдать за ними и тем самым их контролировать. Система распределения судей по коллегиям служила заодно и противоядием регионализму: бонды в рамках судов близко знакомились с делами других четвертей, и благодаря этому дух и качество судебных решений оказывались едиными для всей страны. Таким образом значительная часть политически активного населения получала возможность участвовать в процессе принятия решений. Чтобы дело решилось, требовался почти единогласный вердикт; если шесть или более судей выражали несогласие с решением, тяжба официально объявлялась неразрешимой по закону.[293] В этом случае судейская коллегия выносила два вердикта, каждый в пользу одной из сторон, и никакого правового продолжения не могло быть, пока не был учрежден апелляционный суд для судов четвертей. Важно также напомнить, что, хотя в суд мог обратиться любой свободный человек, успех в суде часто зависел от способности тяжущихся организовать себе политическую поддержку. Настоящие, долгосрочные замирения обычно достигались путем переговоров между влиятельными людьми, особенно годи.

Коллегии далеко не всегда могли достичь консенсуса. Поэтому спустя сорок лет, около 1005 года, была проведена еще одна реформа судебной системы, и на альтинге был учрежден новый апелляционный суд, так называемый пятый суд (дисл. fimtardómr).[294] Как и другие судейские коллегии, судьи пятого суда выбирались из числа бондов.[295] Нововведение эффективно работало в качестве суда последней инстанции, так как решения в нем выносились простым большинством. Учреждение пятого суда было предпоследней реформой государственных институтов Исландии эпохи народовластия, а последней стало предоставление членства в лёгретте двум исландским епископам, которым, однако, в отличие от годи было запрещено иметь советников.

Регулярность, с какой собирались исландские суды, и их надежность показывают, насколько важным исландское общество той эпохи считало нахождение в кратчайшие сроки решения, приемлемого для тяжущихся сторон и поддержанного всем обществом в целом. У судов была и другая функция, не менее важная: и местные суды, и суды альтинга предоставляли годи и другим людям возможность удовлетворить свои лидерские амбиции. События, происходившие во время этих судов, по большому счету являлись отражением политического климата в стране, а поскольку вердикты выносились на основе единогласия, которое подразумевало и взаимное согласие противных сторон, то они представляли собой разумные и реально осуществимые решения социальных проблем, которые в иной ситуации могли бы привести к взрыву. Бонды и годи встречались на тингах, с тем чтобы замириться, получить возмещение, предложить свои правовые и политические услуги и оказать поддержку тем, кого они представляли. Тинги разных уровней служили аренами политической борьбы, где амбициозные исландцы соревновались за престиж и статус.

Когда исландцу нужно было истребовать возмещение того или иного ущерба, изощренная система тингов и судов предоставляла ему целый набор разнообразных альтернатив. В идеале тяжущиеся стороны разрешали свои частные несогласия путем компромисса, скажем, одна из сторон могла предложить другой самой вынести решение по делу (в сагах используется термин дисл. sjálfdœ́mi, буквально «самосуд»). Такое предложение делалось, если предлагающая сторона была так или иначе уверена, что оппонент совладает с эмоциями и вынесет разумное и взвешенное решение; одна из сторон могла и прямо потребовать предоставить себе такое право, но получала она его лишь в ситуации, когда другая сторона была политически много слабее. Другим вариантом было вызвать оппонента на поединок — либо на ритуальную дуэль (дисл. hólmganga, буквально «поход на остров»; соперники отправлялись на остров, брали с собой секундантов, размечали поле боя и так далее), либо просто на бой без правил (дисл. einvígi, букв, «единоборство»). Впрочем, столь прямолинейный способ урегулирования конфликтов применялся редко[296], а в самом начале XI века поединки запретили[297] — вероятно, потому, что в них видели рудимент прежних эпох и ценностей, противоречащий духу переговоров и компромисса, прочно укоренившемуся в исландском обществе к этому времени.

Пострадавшая сторона могла выбрать и другой путь, например, перейти к физическому насилию или даже завязать полноценную распрю с кровной местью. Последний вариант, в отличие от большинства других, требовал гарантированной поддержки со стороны кровных родичей или свойственников. Если человек хотел избежать самых серьезных последствий распри с кровной местью или же положить распре конец, он мог прибегнуть к формальной юридической процедуре и отправиться называть свидетелей, вызывать противников в суд, начинать тяжбу и так далее. Можно было заручиться помощью представителей и попытаться решить дело до суда через вмешательство третьих, более или менее нейтральных, лиц. Альтернативы могли объединяться — например, внесудебные замирения оказывались прочнее и эффективнее, если о них публично объявляли на том или ином тинге, а сами суды, как отмечал еще Андреас Хойслер, представляли собой театрализованную распрю.[298] На разных этапах развития распри обе стороны могли поочередно прибегать ко всем вышеперечисленным методам, то применяя насилие, то требуя возмещения в суде, то призывая на помощь посредников.

Тесная связь успеха на политическом поприще с успехами в судах, какую мы видим в средневековой Исландии, возникла, в частности, потому, что в основе исландской системы лежала идея, что государство не обязано наказывать частных лиц за нарушения закона. Можно говорить даже о своего рода социальном институте отсутствия исполнительной власти, в рамках которого преступления рассматривались как частная проблема частных лиц, которую и решать полагается, соответственно, в частном порядке, а для этого лучше всего подходят или сами стороны, или выбранные ими представители. Наказания представляли собой штрафы, то есть фактически компенсации, выплачиваемые выигравшей дело стороне. Долг взыскать в той или иной форме возмещение за убийство лежал не на государстве, а на родственниках убитого, а те, если решали добиваться справедливости, выбирали тот или иной способ ведения своего дела. Важно, что выбор этот был совершенно свободным и ни закон, ни традиция никоим образом не вынуждали прибегать к физическому насилию. Кровная месть была лишь одним из многих вариантов возмещения за ущерб.

Преимущество годи перед простыми бондами состояло в том, что они находились ближе к центру юридической системы средневековой Исландии. И система поддерживала это их преимущество. Суды выносили решения, ориентируясь не столько на фактические обстоятельства дела и улики, сколько на положение в обществе участвующих в тяжбе сторон, и важнее всего было не задеть их честь. Исландское общество признавало законные права свободных землевладельцев, однако не предоставляло им независимых исполнительных институтов, которые бы обеспечивали реализацию этих прав. Бонды, втянутые в тот или иной конфликт, не могли надеяться защитить свои права, не обратившись за помощью к влиятельным людям, прежде всего к годи, — именно они располагали властью, силой и возможностями манипулировать правовой системой. Обычный землевладелец не имел шансов выиграть тяжбу у влиятельного человека, если только ему самому не помогал другой, не менее влиятельный человек. Задачей же влиятельных людей было поддерживать статус-кво, с каковой целью годи и занимались политикой, помогая в одних случаях нападать, а в других случаях защищаться и определяя своим участием исходы конфликтов. Годи, выступая представителями интересов других землевладельцев, имели возможность влиять на поведение так или иначе связанных с делом людей, при этом общественное мнение, как правило одобряло действия годи и находилось на их стороне.[300]

Мы уже знаем, что власть годи, в отличие от власти разнообразных конунгов, ярлов, баронов и им подобных, не была связана с управлением теми или иными территориями. Но если годи не конунги и не бароны, то кто же они такие? Ответ на этот вопрос следующий: исландские годи возглавляли группы интересов и сражались друг с другом за социальный престиж. Сражения эти, особенно ярко описанные в «Саге о Стурлунгах», подразумевали и переговоры, и политические маневры, и компромиссы, и ход их отражал некий поведенческий стандарт, согласно которому амбициозные личности и потенциальные лидеры, будь то годи или обычные бонды, добивались своего тогда, когда вмешивались в ход дела как представители чужих интересов. В этом качестве они давали сторонам советы, играли роль адвокатов, а в критических ситуациях были готовы помочь силой оружия (или угрозой его применения).

Представительство являлось одной из форм вмешательства в дело третьих лиц. Оно могло осуществляться по-разному и имело как открыто декларируемые, так и подспудные цели. Декларируемой целью представителей было предоставить своим клиентам, группам клиентов или лидерам этих групп возможность и механизм достижения консенсуса — не достигнув консенсуса, нельзя было достигнуть и примирения, так чтобы, с одной стороны, дело разрешилось по закону, с другой — не пострадала честь участников конфликта. Скрытой же, подспудной целью представителей было сохранить или увеличить объем своей власти. Годи имели значительные преимущества перед простыми людьми в деле представления чужих интересов, они лучше других умели играть в эту протодемократическую древнеисландскую игру публичной тяжбы. Представителем, впрочем, мог выступать любой человек, которого об этом попросили, — фокус заключался в том, чтобы быть успешным представителем. Институт представительства, таким образом, служил краеугольным камнем системы взаимной поддержки, в рамках которой участники тщательно следили за тем, кто кому как и в каком объеме помогал и что кому и в каком объеме за такую помощь причитается. Ведение такой социальной бухгалтерии подразумевало, что дебет уравновешивается кредитом, и действия, направленные на достижение баланса между первым и вторым, составляют основное содержание саги.

Представители были не равны — одни умели пользоваться своими преимуществами лучше, чем другие. Слава и уважение к представителю зависели от его способности хитроумно манипулировать законом к своей и к чужой выгоде. За представительские услуги годи и некоторые особенно удачливые бонды получали в собственность землю и богатые подарки. Успех рождал успех, и чем выше была у человека репутация в плане заключения выгодных для клиента соглашений, тем чаще к нему обращались за помощью в истребовании наследства, законном преследовании нарушителей и т. п. Как отмечал Пребен Мойленграхт Сёренсен, «у бондов был прямой интерес делаться тинговыми тех годи, которые лучше других умели защищать интересы своих людей, а чем больше у годи тинговых, тем сильнее его позиция, как в судах на альтинге, так и в случае вооруженных конфликтов».[301]

Появление годи на тинге в сопровождении большого числа сторонников было не просто демонстрацией его статуса — из этого можно было извлечь выгоду. Так, в главе 14/25 «Саги о людях со Светлого озера»[302] рассказывается о распре между двумя годи, Эйольвом сыном Гудмунда Могучего с Подмаренничных полей и Торвардом сыном Хёскульда (сына Торгейра годи людей со Светлого озера).[303] Один из соратников Торварда, по имени Халль, убил брата Эйольва, по имени Кодран, и Эйольв готовит тяжбу. Оба годи собирают себе группу поддержки, и каждый готов платить другим годи за помощь. Эйольв очень богат, и он просит своего «друга» (то есть политического союзника, см. ниже о дружбе и «дружбе»), годи Геллира сына Торкеля[304], созвать людей и других годи и явиться на тинг Цаплина мыса, обещая ему по эйриру серебра (дисл. eyrir silfrs, одна восьмая марки) за каждого бонда и полмарки за каждого годи (глава 15/25).[305] Другой годи, по имени Бродди Бородач, получает посулы одновременно от Эйольва и от Торварда. Последний, хотя и не так богат, как Эйольв, посылает Бродди золотое обручье, рассчитывая заручиться его поддержкой, а первый посылает золотое обручье Хравну, двоюродному брату Торварда, рассчитывая замириться с ним (его отца Торкеля некогда убили люди отца Эйольва) и уговорить затем отправиться к Бродди с просьбой не выступать в суде против Эйольва. Как видно из этого примера, «дружба» годи и его тинговых могла покупаться и продаваться.

Институт представительства, а с ним и феномены, с одной стороны, легкости и быстроты формирования групп интересов вокруг лидеров и, с другой, недолговечности таких групп, значительно ослабляли прочность родственных связей. Последние зачастую вступали в противоречие с эгоцентрическими устремлениями отдельных членов рода; нередко родичи в одном регионе ездили на тинг или заключали союзы с разными годи, иногда к тому же враждующими между собой. Периодически родичи переходили от одного годи к другому, и вся эта динамическая система союзов заслоняла кровное родство, особенно во время распри. Саги полны примеров, когда кровные родичи поддерживают противные стороны.

Исландские семьи были, как правило, нуклеарными: на одном хуторе жили лишь хозяин, платящий тинговые налоги, его жена и домочадцы. Такая группа представляла собой самостоятельную и независимую социальную единицу как в плане производства, так и в плане потребления. Родственные связи протягивались скорее к отдельным категориям родичей, не сплачивая их всех в единую большую группу. Эта особенность, как мы увидим ниже, самым непосредственным образом влияла на то, какой именно вид распри оказывался возможным в Исландии. Саги различают кровных родичей и свойственников, то есть людей, связи с которыми устанавливаются через брак: первые обозначаются словом frændr (ед. ч. frændi[306]), вторые словом mágar (ед. ч. mágr[307]); в их число входят зятья, тести, шурья и девери (свойственники-женщины обозначаются словом mágkonur, ед. ч. mágkona). Кроме этого, существовали и «фиктивные» родственные связи вроде побратимства, которое заключалось с помощью специального ритуала, основанного на смешивании крови[308]; побратимы назывались fóstbrœ́ðr (ед. ч. fóstrbróðir, букв, «братья по воспитанию»[309]), а также (реже) svarabrœ́ðr или eiðbrœ́ðr (букв, «братья по клятве»). Эти связи, несмотря на свою «фиктивность», были куда прочнее уз настоящего кровного родства и налагали на побратимов долг кровной мести друг за друга.

В исландском обществе, в высокой степени индивидуалистическом, вышепоименованные типы связей обеспечивали существование латентной сети отношений, которую индивидуум мог при необходимости активизировать — в меру своих способностей и ресурсов. Исландец в первую очередь мог рассчитывать на поддержку родителей, детей, братьев и сестер, дядьев с отцовской и материнской сторон и шурьев со свояками. Родство, таким образом, если дело не касалось внутрисемейных проблем (вроде инцеста), было в Исландии довольно гибким понятием — так, например, не было никакого закона или правила, запрещавшего совместные действия людей, связанных только через брак, и зачастую свойственники выступали против кровных родичей в судах и распрях. В других обществах, где кровное родство представляло собой фундамент, на котором строятся политические и правовые отношения (примером могут служить так называемые патрилинейные общества), подобные ситуации были крайне необычны и редки.

Любопытно при этом, что исландские законы о вире — материальной компенсации за убийства, — собранные в «Сером гусе» в разделе под красочным названием «Счет обручий» (дисл Baugatal[310]), отражают именно патрилинейное устройство общества. Положения «Счета обручий» являются для Исландии фактически архаизмом, наследием древних времен, и находятся в противоречии с данными саг, ибо предполагают сферой своего действия общество вроде норвежского, где социальные группы формируются вокруг родственников по отцовской линии. Тот факт, что мы обнаруживаем в исландском праве положения, свойственные обществу более архаичному, нежели исландское (и в социальном, и в политическом, и в родственном плане), не должен нас удивлять. Эти идеи и положения были вывезены в Исландию первопоселенцами и послужили точкой отсчета для развития нового общества. В известном смысле они продолжали действовать вплоть до конца эпохи народовластия и даже позднее; однако новые формы социальных отношений, возникшие в Исландии, не могли быть прямым отражением норвежских — какую социальную группу норвежского общества ни возьми, из нее эмигрировала лишь часть, а не вся группа целиком. Кроме того, первопоселенцы «брали землю» индивидуально, в личном, а не сословном качестве. И следующим поколениям, дабы защитить недвижимое наследство от посягательств, приходилось обращаться за помощью к любому, кто был готов ее оказать: к родичам обоих родителей, к шурьям-зятьям и так далее, да и просто к знакомым землевладельцам, с которыми нет ни свойственных, ни родственных отношений, но которые думают извлечь из оказания помощи выгоду. В Исландии эпохи заселения, в этой стране на краю света, было критически важно заручиться поддержкой для защиты своей собственности. Политические союзы были в этом плане куда эффективнее родственных связей. Взаимная поддержка считалась обычным делом, и так постепенно сформировался институт представительства с его правилами и традициями. Во время кризиса именно умение найти союзников определяло, сохранит ли тот или иной индивидуум собственность и положение (а порой и жизнь), а опора на «абстрактную» силу закона, выраженную в родственных связях или в отношениях «годи — тинговый», играла лишь второстепенную роль. Так выглядела социальная подоснова системы накопления богатства и власти в средневековой Исландии, и вознаграждала она прежде всего людей с политической жилкой.

Успех индивидуума как представителя и его умение поддерживать взаимовыгодные отношения зиждились на четком следовании определенному поведенческому стандарту, который обозначался древнеисландским термином hóf, что означает «умеренность» или «разумность, вменяемость». Человек, отличавшийся умеренностью в этом смысле, назывался hófsmaðr, что следует переводить как «человек одновременно сдержанный и справедливый». В сагах действует немало таких людей, например, «Сага о Гуннлауге Змеином языке» начинается с рассказа о преуспевающем и уважаемом годи Торстейне, правнуке норвежского землевладельца Квельдульва и сыне великого воина и исландского скальда Эгиля сына Грима Лысого. В ее первой главе сказано:

Противоположностью умеренности была «неумеренность», «агрессивность» (дисл. óhóf), то есть неспособность вести себя сдержанно и не выходить за пределы разумного. Тот, кто демонстрировал неумеренность характера, пугал врагов, но еще более — друзей. Действия личностей, отличавшихся неумеренностью, неизменно влекли за собой реакцию соседей и иных людей, равных «нарушителю спокойствия» по социальному статусу. На него оказывалось сильнейшее давление, и в результате почти никогда не бывало, чтобы один предводитель сколько-нибудь долго мог силой принуждать других важных людей подчиняться своей воле. Действия, совершаемые неумеренной личностью с целью реализовать свои амбиции, назывались ójafnaðr, буквально «неравенство», то есть про таких говорили, что они поступают «нечестно» и «несправедливо» по отношению к другим, а самих этих людей называли «высокомерными» (дисл. ójafnaðarmenn, ед. ч. ójafnaðarmaðr; в переводах встречается «не считал других себе ровней»). Такие поступки нарушали консенсуальную природу исландского общества и неизменно провоцировали серию действий, направленных на то, чтобы принудить наглеца вести себя как положено. Если алчность и амбиции какой-либо личности начинали угрожать властному равновесию в том или ином регионе, другие лидеры быстро объединялись с целью положить этому конец. Так, в «Саге о людях с Песчаного берега» сыновьям Торбранда удается заставить Снорри Годи помочь им осадить годи Арнкеля, когда действия последнего заходят слишком далеко и ставят под угрозу статус-кво в регионе. Как неоднократно показано в сагах, ответная агрессия против чересчур высокомерного индивидуума не приводила к революции или гражданской войне, а лишь перераспределяла власть в регионе. Выступая представителями обиженных сторон в противостоянии с амбициозными наглецами, местные лидеры стремились получить материальную выгоду и социальный престиж — и одновременно сами старались не впасть в высокомерие.

Когда предводитель переступал границы дозволенного, это не оставалось незамеченным, и очень многие люди почитали подобное за оскорбление. В число таких людей зачастую входили и члены семьи самого зазнавшегося годи. В «Саге о людях со Светлого озера» (главы 1–4 редакции А) рассказывается любопытная история, в которую влипли сразу два могущественных годи, Гудмунд Могучий и Торгейр годи людей со Светлого озера, решив наплевать на закон ради большой личной выгоды. Дело было так: на севере жили два брата, которые сильно досаждали бондам, и за это их на три года изгнали из страны (гл. 1). Они направились в Норвегию к ее тогдашнему правителю, ярлу Хакону, и заслужили там большой почет. Проведя за границей лишь два года из положенных трех, один из этих братьев, по имени Сёльмунд, возвращается в Исландию, несмотря на то что приговор все еще действует (по закону в этой ситуации его можно убить, не платя виры). Возвращается он не один, а с подарками от ярла для Гудмунда и Торгейра (гл. 2); ярл, надо полагать, рассчитывает таким образом заставить двух влиятельных исландцев помочь Сёльмунду избежать возмездия. Про Гудмунда говорится, что он был дружинником ярла (и обязан поэтому исполнять его волю), интерес же Торгейра, судя по всему, исключительно денежный.

Ситуация складывается весьма щекотливая, так как местные жители, и, в частности, сыновья Торгейра, испытывают к Сёльмунду сильные чувства, не отличающиеся нежностью. Поэтому, чтобы защитить его, двое годи пытаются найти в законе лазейку и аннулировать вынесенный два года назад приговор. Решающим обстоятельством в этом деле, насколько можно судить, является тот факт, что Торгейр занимает пост законоговорителя и способен, надо полагать, разрешить сложную правовую ситуацию, сказав в нужный момент свое веское слово. Торгейр заявляет Гудмунду: «Не полагается мне вмешиваться, ведь дело касается моих собственных тинговых. Все же я поддержу тебя, но ты сам должен вести тяжбу». А Гудмунд отвечает: «Не могу возражать, ведь в твоих руках сила закона». У сыновей Торгейра, однако, другие планы — они просто убивают Сёльмунда (попутно вступив в битву с собственным отцом, гл. 2), а Торгейру едва удается сохранить звание годи (гл. 4).

Кроме умеренности, представитель должен демонстрировать образцовое знание законов, особенно если его цель — не просто успех в суде, но власть. Монополии на это знание у годи не было — саги показывают нам обычных бондов, вроде Ньяля сына Торгейра и Хельги сына Дроплауг, известных как непревзойденные знатоки права и успешные представители. Ни Ньяль, ни Хельги не носили титул годи, но вращались в кругах годи и помогали самым разным людям с большой выгодой для себя. Периодически влияние таких бондов оказывалось сильнее влияния иных годи, хотя неясно, насколько прочным было завоеванное ими положение в долгосрочной перспективе. У годи был целый ряд значительных преимуществ перед такими бондами, прежде всего наличие «готовой» группы поддержки в лице тинговых. Судьба Хельги сына Дроплауг, одного из главных героев «Саги о сыновьях Дроплауг», наглядно иллюстрирует это обстоятельство. Несколько лет подряд Хельги успешно соперничает в судах с местным годи, на чей годорд, похоже, он и положил глаз.[311] Но его оппонент демонстрирует удивительную способность держать удар, и доступные ему как годи ресурсы в итоге играют решающую роль — в длительной кампании ресурсы Хельги, обычного бонда, истощились раньше.

Представители, известные на всю страну, обеспечивали стабильность в самых тяжелых ситуациях, когда распри выходили из-под контроля и угрожали серьезными потрясениями. Обращение к человеку, обладавшему разветвленной сетью связей, обеспечивало делу широкую поддержку в среде как годи, так и бондов, а замирение, достигнутое в результате вмешательства такого человека, со значительной долей вероятности оказывалось долговечным, так как было одобрено очень большим числом людей. Судейские коллегии, как мы говорили в главе 9, могли выносить лишь почти единогласные решения, поэтому сложные дела требовали от сторон чрезвычайно тщательной подготовки; в этой ситуации роль представителей и посредников возрастала колоссально, и на их услуги был большой спрос.

В попытках достичь консенсуса представители и посредники опирались на сеть политических союзов, которые по-исландски назывались vinfengi и vinátta. Эти слова обычно переводятся как «дружба», но «дружба» эта требует больших кавычек — в случае vinfengi постоянно, а в случае vinátta периодически (хотя оба слова зачастую употребляются как полные синонимы, последнее иногда используется для обозначения взаимной привязанности).

Заключенная «дружба» обеспечивала предводителям широкую консенсусную базу и позволяла им поэтому контролировать положение дел в нужном в тот или иной момент аспекте. Неудивительно, что саги очень часто говорят нам о такой «дружбе», — удивительно, что этот социальный рычаг по сию пору остается практически неизученным. Плохо уже то, что в переводах используется слово «дружба», скрывающее подлинную, контрактную природу отношений, описываемых словом vinfengi. Но если знать, что на самом деле имеется в виду и о каком важном элементе устройства общества идет речь, то «дружба» вроде той, что описана в «Саге о людях из Оружейникова фьорда», предстает перед нами в совершенно ином свете. Примеры из этой саги как нельзя более красноречивы; мы обсуждаем их подробно ниже, в главе 13, а пока достаточно сказать, что два главных героя саги, некогда «друзья», а потом враги, годи Хельги Кошки и годи Гейтир сын Лютинга, отличаются друг от друга именно своим отношением к «друзьям», то есть к политическим союзникам[312]: первый партнеров эксплуатирует и обманывает, второй же всегда помогает тем, кто помогает ему. Стратегия и контрактная надежность Гейтира в итоге гарантируют ему победу и жизнь.

Отношения «дружбы» дополняли родственные отношения и отношения «годи — тинговый»; стороны, состоящие в таких отношениях, могли требовать друг от друга помощи в сложных ситуациях. Поддержка отношений «дружбы» в рабочем состоянии подразумевала обмен подарками и приглашения в гости. Так, в «Саге о Ньяле» (гл. 97) рассказчик уделяет особое внимание «дружбе» между годи Хёскульдом с Белого мыса и семьей Ньяля, подчеркивая, что «они с таким невиданным усердием поддерживали „дружбу“ между собой, что каждую осень приглашали друг друга в гости и подносили друг другу роскошные подарки».

Отношения «дружбы», наряду с родством, браком, свойством, побратимством и так далее, служили лишним способом гарантировать свое положение в обществе. Столь богатый набор альтернатив делал обеспечение собственной безопасности непростой задачей. В главе шестой настоящей книги мы видели, как Ульвар Вольноотпущенник, когда его невзлюбил могущественный сосед, вынужден был выбирать между различными вариантами действий. Поразмыслив, Ульвар обратился за помощью к местному годи, а тот, помимо прочего, стал приглашать его на пиры и дарить подарки. Тот же эпизод «Саги о людях с Песчаного берега» иллюстрирует, какие меры могли принять сыновья Торбранда, землевладельцы, вынужденные в силу обстоятельств вести долгую и неравную (хотя в итоге и успешную) борьбу с амбициозным годи.

«Друзьями» в вышеозначенном смысле могли становиться как люди равного имущественно-политического статуса, например, двое годи или двое тинговых разных годи, так и люди из разных страт общества. Заключенная «дружба» могла оставаться в тайне, особенно в случаях — весьма нередких, — когда у «друзей» не было ровным счетом ничего общего, кроме потребности во взаимопомощи. Если «дружба» не приносила нужного результата — скажем, одна из сторон отказывалась помогать другой в тяжбе, — отношения можно было разорвать. Так, в «Саге о людях с Оружейникова фьорда» рассказано, как бонд по имени Кетиль Толстый разорвал договор о «дружбе», в тайне заключенный между ним и одним из местных годи. В этом плане отношения «дружбы» выступали аналогом формально определенных в законе отношений «годи — тинговый», так как оба вида союзов могли быть легко расторгнуты, если одна из сторон считала, что отношения не отвечают ее интересам.

Годи, заботившиеся о своей репутации представителей и заинтересованные в успехе своих подопечных, старались четко определить условия «дружбы» прежде, чем заключать ее. Так, в главе 139 «Саги о Ньяле» в мельчайших подробностях рассказано, как Снорри Годи, едва ли не самый хитроумный из всех известных нам по сагам об исландцах людей, рассматривает открывающиеся перед ним возможности и решает, что ему как никому другому будет удобно вмешаться в качестве третьего лица в ожидаемое на альтинге вооруженное столкновение. Эпизод начинается с того, что обвинители по делу о сожжении Ньяля и его сыновей приходят к Снорри в землянку и просят о помощи в тяжбе. Поговорив с гостями немного, Снорри предсказывает, что тяжбу не удастся разрешить в суде и что дело кончится кровопролитием. Тогда один из обвинителей, Асгрим сын Ладейного Грима, задает Снорри ключевой вопрос:

Здесь видно, как хитроумный и находчивый лидер вроде Снорри изыскивает возможность сперва помочь своим союзникам осуществить кровную месть (в разумных пределах), а затем, сменив маску, вмешаться как третье лицо, «доброжелатель», и разделить враждующие стороны, с тем чтобы прекратить насилие. Видно также, что вопросы чести играют в подобных расчетах немаловажную роль.

В распрях участвовали и христианские священники. Зачастую они не являлись годи, но тем не менее вмешивались в споры и играли роль представителей. Согласно «Саге о священнике Гудмунде Добром сыне Ари» (дисл. Prestssaga Guðmundar góða), Гудмунд, избранный позднее (в 1203 году) епископом в Пригорках, принял в начале 80-х годов XII века тяжбу об одном убийстве и выступал в ней главным обвинителем. Как любой представитель, Гудмунд должен был, если хотел добиться успеха, заручиться поддержкой других влиятельных людей. В том конкретном случае он рассчитывал на помощь своего влиятельного свойственника-годи, Лощинного Стурлы сына Горда (1116–1183), отца Снорри, автора «Круга земного» и «Младшей Эдды». Гудмунду очень не повезло — хотя ему и удалось объявить убийцу, человека по имени Одд, вне закона, Стурла умер буквально за два дня до того, как должен был отправиться вместе с Гудмундом в поход за имуществом приговоренного. Теперь следовало ожидать, что на долю Гудмунда выпадет все то бесчестье, какое было уготовано всякому, кто выигрывал дело, но не имел средств привести приговор в исполнение. Решение, в полном соответствии с духом закона и природой исландского представительства, нашлось, когда Гудмунду оказал поддержку «тот, кто ему и раньше помогал, а был это Всемогущий Господь, и он надоумил Гудмунда дать обет, и вот Гудмунд поклялся отдать Всемогущему Господу все то добро, какое ему удастся добыть у объявленного вне закона Одда, коли только это дело разрешится без того, чтобы душе Гудмунда угрожала опасность» («Сага о священнике Гудмунде Добром сыне Ари», гл. 8).

Правовой статус свободных исландских женщин во многом не отличался от статуса мужчин. Женщины в значительной мере сами распоряжались своей судьбой и, в частности, имели право владеть собственностью, включая землю, лично, независимо от мужчин. Если главой хозяйства являлась женщина, ей полагалось платить десятину «так же, как это должны делать мужчины».[313] Как и мужчин, женщин можно было объявлять вне закона за нанесение ран или убийство[314], а некоторые женщины, возможно, служили священницами в дохристианский период.[315]

Влияние женщин в целом ряде сфер исландского общества было весьма серьезным, но в одном они не обладали полным равноправием с мужчинами — женщины были исключены из публичной политической жизни. Женщины не имели права вести в суде тяжбу ни об убийствах, ни о материальном ущербе и поэтому не могли официально выступать представителями. В «Сером гусе» ничего не сказано о том, разрешалось ли женщинам выступать публично на тингах, но из общего тона книги можно заключить, что и такого права они не имели. Конечно, женщины присутствовали на тингах, но лишь как сторонние наблюдатели: они не могли быть членами коллегий, заслушивавших свидетельские показания (дисл. kviðr), и, вероятнее всего, не могли выступать в суде как свидетели.[316] В положениях о назначении судей также упоминаются только мужчины.[317] Женщина имела право получить в наследство годорд, однако сама не могла исполнять обязанности годи и должна была назначить мужчину, который бы отправлял их от ее имени.[318]

Несмотря на все это, исландские женщины играли большую роль в ходе распри, пользуясь внеправовыми аспектами института представительства. Женщины зачастую определяли, сложится ли консенсус по тому или иному поводу, и тем самым влияли на отношения между семьями и исход распри. Саги весьма подробно рисуют частную жизнь, благодаря чему мы можем видеть всю палитру факторов, определявших поступки людей в рамках общественных отношений; среди прочего саги показывают нам, какими способами женщины могли чужими руками совершать различные действия, которые в одних случаях распаляли распрю и предотвращали замирения, в других же, напротив, обеспечивали согласие и мир.[319] Из саг следует, что своих целей женщины добивались подстрекательством или публичным унижением родственников-мужчин, таким образом заставляя последних переходить от слов к действиям.

Исландские женщины не могли выступать в суде, но это не мешало им самым серьезным образом влиять на судьбы своих семей. В «Саге о Ньяле» приводится знаменитая пословица «жестоки замыслы женщин»[320], и в сагах мы регулярно видим, как женщины настойчиво требуют от мужчин кровной мести и ничего другого. Требовать, однако, не означает получить, и своевольные женщины вроде Хильдигунн из «Саги о Ньяле» сталкивались с тем, что мужчины далеко не всегда принимались за дело. Исландские законы разрешали мстить[321], но исландские мужчины зачастую выбирали не кровную месть, а виру, даже за самых близких родичей. Здесь можно видеть гендерные различия. Исландские саги последовательно демонстрируют, что в вопросах чести и мести у мужчин и женщин были разные цели и разные мнения. Женщины не могли участвовать в правовых действиях и разрешать тяжбы, но зато могли разжигать ненависть, а без ненависти — какая же распря? Лишь изредка мы видим, как женщины стараются остановить своих мужчин, — саговый рассказ по условию движется вперед вместе с развитием конфликта, поэтому саги уделяют большее внимание тому, что усложняет и разжигает конфликт, и, в частности, тем женщинам, которые противостоят замирению и требуют кровной мести.

На примере «Саги о людях из долины Лососьей реки» хорошо видно, сколь несходно отношение к распре у мужа и жены. Так, Торгерд дочь Эгиля сына Грима Лысого и Олав Павлин сын Хёскульда, узнав о смерти своего сына Кьяртана, павшего от руки собственного двоюродного брата Болли, который воспитывался вместе с ним, ведут себя по-разному.[322] Торгерд настроена решительно и требует кровной мести, но Олав не согласен. Здесь очень важны тонкие различия в положении, с одной стороны, Торгерд и, с другой стороны, Олава и его сыновей. Им убийца, Болли, сын единокровного брата Олава, приходится кровным родичем, а Торгерд — лишь свойственником. Торгерд вынуждена приложить немало усилий, чтобы добиться своего от мужчин, каковой факт отражает сложность функционирования связей разной природы и разницу в рычагах влияния, доступных мужчинам и женщинам.

Можно было бы подумать, что причина изначальных неудач Торгерд — неуважение к ней мужчин, или ее низкий статус, или холодность в отношениях. Однако мы точно знаем, что это не так, — сага подробно рассказывает о ее жизни с Олавом с самых первых лет брака (глава 24.):

Проблема Торгерд в ее муже Олаве Павлине, известном своей умеренностью (hóf). Он гордился своим умением держать себя в руках и знал, какая на нем лежит ответственность за округу, где он, будучи годи, верховодит. Поэтому он сознательно и намеренно игнорирует призывы отомстить за смерть Кьяртана его убийце. Олав, несомненно, действует со всей решительностью, однако библейский закон, lex talionis, требовавший «око за око и зуб за зуб», ему не указ, — Олав ведет себя мудрее. Его выбор объекта для мести отражает сложную ситуацию, в какой Олав находится, и запутанный клубок связей внутри его рода, где основную нагрузку несут связи между неполными братьями и свойственниками. Олав ставит единство своего годорда и мир в округе выше абстрактных требований немедленно раскрутить маховик распри и ввязаться в длинную серию взаимных убийств. Олав думает как стратег, его заботит благосостояние рода, а также политическая и экономическая составляющие, на которых оно зиждется. И поэтому первым делом он запрещает трогать Болли, своего племянника, — тот, как уже сказано, вырос у Олава, и он относился к Болли как к родному сыну. Сага, понимая, сколь важны для семей все родственные и неродственные связи, в частности те, что возникают в результате передачи детей на воспитание другим людям, показывает нам, как трудно выбрать правильный курс действий, когда ни одна из имеющихся альтернатив не выглядит привлекательной и прозрачной.

Карта 17. Распря Торгерд дочери Эгиля сына Грима Лысого

На карте указано расположение хуторов, жители которых участвовали в распре между семьей Олава Павлина со Стадного холма и людьми с хутора Горячие источники, что в Счастливчиковой долине. Торгерд, сопровождаемая сыновьями, выезжает из Стадного холма на север, якобы с целью навестить свою подругу на Топком хуторе. Путь туда пролегает через Счастливчикову долину мимо хутора Междуречье, где живет враг Торгерд, Гудрун дочь Освивра.

Рассказчикам саг все эти сложности были знакомы не понаслышке, и сага не стесняется обнажать подлинные чувства участников распри, каждый из которых вписан в общество различными связями родства, свойства и долга и каждого из которых эти связи тянут в разные стороны. Плюс к этому каждый находится под общественным давлением, требующим самообладания и умеренности. Олав, отец, переживший трагедию, берет себя в руки и аккуратно выбирает тех, кому можно мстить (глава 49 саги):

А когда Олав сын Хёскульда услышал эти вести, то был тяжело поражен убийством Кьяртана, но все же вел себя, как полагается мужу. А сыновья его хотели сейчас же ехать к Болли и убить его. Олав говорит:

— Не бывать тому. Даже если бы вы и убили Болли, нет мне от этого никакого возмещения за сына, и пусть я ни одного человека не любил так сильно, как Кьяртана, не буду я рад узнать о том, что пострадал Болли. Да и то, вижу я для вас более подходящее дело: направляйтесь-ка вы лучше навестить сыновей Торхаллы[323], ведь их послали на Священную гору[324] собирать людей, чтобы выступить против нас. Вы вольны выбрать для них такое наказание, какое вам больше понравится, — я буду очень доволен, как бы вы ни поступили.

Сыновья Олава со всей поспешностью снаряжаются в путь, и взяли лодку, которая была у Олава, было их вместе семеро, и гребут прочь от берега по Лощинному фьорду, стараются изо всех сил. Дует слабый, но попутный ветер. Они ставят парус и к тому же продолжают грести, и вот подходят к Расселинному острову[325], и там останавливаются ненадолго, и расспрашивают, какие новости да кто куда проплывал. Не проходит много времени, как они видят лодку, та обходит остров с запада, направляясь прямиком через фьорд.[326] Они сразу же узнали людей, что сидели в лодке, это были сыновья Торхаллы. Халльдор и его братья тотчас же нападают на них, и не встретили никакого сопротивления, потому что сыновья Олава не мешкая перепрыгнули к ним в лодку. Стейна и его брата схватили, положили на борт и отрубили им головы. Поворачивают тогда сыновья Олава назад, и все говорили, какой достославный это был у них поход.

Олав понимает, что его сын Кьяртан, замешанный в любовном треугольнике с Болли и Гудрун дочерью Освивра, которая была невестой Кьяртана, но замуж вышла за Болли, сам виноват в своей гибели, ибо действовал чересчур агрессивно. С точки зрения исландских стандартов Кьяртан перешел границы разумного, доказав свою неумеренность.[327] Олав таким образом намерен во что бы то ни стало сохранить мир и единство большой родственной группы в целом и обеспечить приемлемые отношения между своими братьями и их детьми. Торгерд обеспокоена совершенно другим — она сосредоточилась на чести своей нуклеарной семьи. В главе 51 саги сказано, что «Олав не пожелал объявлять Болли вне закона, а сказал, чтобы тот откупился деньгами». Торгерд считает материальную компенсацию равносильной бесчестью. И она, и ее противница Гудрун дочь Освивра требуют платы жизнью за жизнь. В этом состязании живущая на хуторе Горячие источники Гудрун вырвалась после гибели Кьяртана вперед. Все знают, что это она подстрекала мужчин из своего рода убить Кьяртана, и Торгерд не намерена опускать руки, пока не отплатит своей противнице той же монетой.

Подходы Олава и Торгерд к вопросу кровной мести как нельзя ярче иллюстрируют ментальность исландцев той эпохи. Кьяртан — большой и знатный человек, сын годи; несмотря на это, его ближайшие родственники-мужчины согласны на компромисс и готовы принять виру.[328] Торгерд взывает к чести мужа и сыновей и не устает публично унижать их, и тем ничего не остается, как стараться ее умиротворить. Психологически исландская ситуация была не из простых, во всяком случае, куда сложнее, чем в обществах, где необходимость осуществлять именно кровную месть не подлежала сомнению. Саги же об исландцах и исландские законы четко сходятся в том, что и насилие, и вира были равно приемлемыми формами замирения с точки зрения права. В случае Олава и Торгерд, как и во многих других, речь идет не о том, кто прав, а о том, за кем останется выбор стратегии.

Торгерд приходится поначалу отступить, но она все еще считает своим долгом пролить кровь в отместку за сына. Что же, она человек терпеливый, может и подождать. Уговорить мужа напасть на Болли ей не удается, и ничего не происходит, пока Олав не умирает. Оставшись вдовой, Торгерд тут же начинает подстрекать своих сыновей к действиям. Но снова ей приходится столкнуться с противодействием — сыновья, еще недавно, в момент суда об убийстве Кьяртана, страстно желавшие расправиться с Болли, теперь, по прошествии лет, не очень-то хотят нарушать заключенный отцом мир. Торгерд, видя, что мотивации сыновьям не хватает, идет на хитрость (глава 53 саги). Она просит сыновей сопроводить ее в поездке с родного хутора, Стадного холма (дисл. Hjarðarholt), что на правом берегу Лососьей реки, к своей подруге, которая живет к северу, на Топком хуторе (дисл. Saurbær). Хитрость заключается в том, что дорога к Топкому хутору пролегает близ хутора Междуречье Счастливчиковой долины (Sælingsdals-Tunga), где как раз и живут Болли и Гудрун. Торгерд намерена унизить сыновей, с тем чтобы разбудить в них ненависть, — ведь без ненависти нет распри. Она бросает им в лицо слова о смелости и бесстрашии своего отца, великого воина и скальда Эгиля сына Грима Лысого. Она доходит и до того, что обвиняет сыновей в оскорблении отца, — их бездействие-де порочит имя покойного Олава (это обвинение, как никакое другое, подчеркивает двусмысленность всякого требования защищать честь семьи):

На следующую зиму после смерти Олава, сына Хёскульда, посылает Торгерд, дочь Эгиля, как минули холодные дни, сказать своему сыну Стейнтору, чтобы тот приехал к ней. А как мать с сыном повстречались, заявляет она ему, что хочет съездить на [северо-] запад в Топкий хутор, проведать Ауд, свою подругу. Она говорит и Халльдору, мол, пусть едет вместе с ней. Всего их было пять человек. Халльдор ехал подле матери. Вот едут они и оказываются в виду построек на хуторе Междуречье Счастливчиковой долины. Тогда Торгерд повернула свою лошадь ко двору и спросила:

— Как называется этот хутор?

Халльдор отвечает:

— Не потому ты об этом спрашиваешь, мать, что заранее не знаешь ответа. Называется этот хутор Междуречье.

— А кто живет здесь? — говорит она.

Он отвечает:

— И это ты знаешь, мать.

Тут говорит Торгерд, и голос у нее дрожит:

— Еще бы мне не знать, — говорит она, — что здесь живет Болли, убийца вашего брата, и вы стали совсем не похожи на своих именитых родичей, коли не хотите отомстить за такого брата, каким был Кьяртан, а вовсе не так поступил бы отец вашей матери Эгиль, и горе тому, кому не досталось сыновей, смеющих употребить себя на дело чести, и по мне, какие вы есть, так конечно лучше вам было уродиться дочерьми вашему отцу, и мы бы выдали вас замуж. И я это к тому, Халльдор, что, как говорят люди, в семье не без урода, и я теперь точно знаю, в чем удача хуже всего обошлась с Олавом, коль вышло, что выросли у него такие ничтожные сыновья. Я с этим потому обращаюсь к тебе, Халльдор, — говорит она, — что ты во всем верховодишь у вас, у братьев. А теперь нам впору поворачивать назад, потому что я сюда ехала больше затем, чтобы напомнить вам об этом, а то похоже, что вы об этом подзабыли.

А Халльдор отвечает:

— Не на тебя нам придется жаловаться, мать, если это вылетит у нас из головы.

И Халльдор теперь, хотя все больше молчал, весь едва не кипел от гнева и ненавидел Болли пуще прежнего.

Но и этого Торгерд показалось мало, и, когда позднее братья собрались в поход против Болли, она потребовала, чтобы ее взяли с собой (глава 54 саги). Халльдор со товарищи пытались отговорить ее, мол, не женское это дело — боевой поход, но Торгерд отмела эти возражения с порога, сказав: «Еще как поеду, потому что знаю я вас как облупленных, сынки мои, и вам без понуканий никак». И им пришлось уступить.

«Сага о людях из долины Лососьей реки» отличается известной «литературностью», и кто знает, возможно, конкретная история с Торгерд является не более чем плодом воображения рассказчика. Но сама ситуация — очень знатная женщина, которой в распре приходится полагаться на помощь мужчин, не очень-то рвущихся в бой, — совершенно невыдуманная, вплоть до частностей. В «Саге о людях из долины Лососьей реки» красочно обрисован драматический в своей подлинности социальный конфликт, вотканный в самую основу общественной жизни Исландии эпохи народовластия.[329] Исландские мужчины были склонны полагаться на политическую систему и поэтому кровной мести предпочитали материальную компенсацию, так что исландские женщины, если хотели добиться своего, были вынуждены идти ва-банк. И в других обществах практикующих распрю, встречались случаи вроде описанного в главах 26–27 «Саги о людях с Песчаного берега», где некая вдова (тоже по имени Торгерд) ездит по округе, прихватив с собой отрубленную и засоленную голову своего убитого мужа[330] надеясь так публично унизить его родственников и заставить их отомстить.[331] Иные героини саг порой ждут годами, пока не наступит подходящий момент вынуть из пыльного сундука старый плащ, покрытый запекшейся кровью, и швырнуть его в лицо нерешительному мужчине, так чтобы его всего засыпало и он, униженный и оскорбленный, приступил к действиям.[332] Подстрекательство играло важную роль в исландской распре по ряду причин, и прежде всего потому, что исландские политические группировки были много важнее, чем внутриродовые или нуклеарные семейные группы, и от членов таких широких группировок не приходилось ожидать, что они будут горячо ненавидеть своих противников сколько-нибудь долго, а без этого невозможна распря. Как следствие, исландские женщины могли опираться лишь на самых близких родичей или домочадцев и рабов — никто другой не стал бы подчиняться их требованиям. Воюя друг с другом, главные противницы «Саги о Ньяле», Халльгерд и Бергтора, в поисках людей, готовых ради хозяек идти на убийства, последовательно перебирают все социальные страты исландского общества, представленные на их хуторах. Начав с рабов, жизнь которых ничего не стоила, обе женщины не торопясь двигаются вверх по шкале важности и чести в выборе своих агентов, зная, что чем ниже статус человека, тем легче знатной женщине им манипулировать.

В том, что касается подстрекательства, исландское общество сходно с другими обществами, практикующими распрю, например, с корсиканцами. Торгерд дочь Эгиля и прочие саговые подстрекательницы ведут себя точно так же, как женщины-подстрекательницы других народов. Говоря языком распри, их цель — смыть с себя кровавое пятно кровью своих врагов. Поддерживая в своей душе пожар ненависти во имя долга кровной мести — долга, который с их точки зрения, противоположной точке зрения мужчин, не знает срока давности, — Торгерд и ей подобные преодолевают конфликт между разными типами долга, связывающими мужчин даже в самых немногочисленных семьях. Им удается в итоге поставить долг мести во главу угла — однако лишь ненадолго. Ибо чем кончается история Торгерд? После длинной серии взаимных убийств распря между родом Олава и людьми с Горячих источников разрешилась мирным договором с помощью посредников, которые заставили всех пойти на компромисс и принять материальную компенсацию. Решимость, а можно сказать упрямство, Торгерд, желавшей во что бы то ни стало осуществить кровную месть, привели лишь к тому, что конфликт длился несколько дольше и погибло несколько больше людей. В конечном же счете долгосрочную перспективу мира определили те самые силы компромисса и материальной компенсации, против которых Торгерд столь отчаянно боролась.

Влиятельные женщины вроде Торгерд дочери Эгиля встречаются не только в сагах об исландцах. В «Саге о Стурлунгах» мы также находим примеры того, как женщины участвуют в принятии решений в исландском обществе с его любовью к распрям и раздорам. Мы видим, как матери, жены и сестры подстрекают сыновей, мужей и братьев к кровной мести, невзирая даже на то, что иные из этих мужчин — христианские священники. Так, в «Саге о Гудмунде Достойном» (дисл. Guðmundar saga dýra) рассказана история, произошедшая в Островном фьорде в 1197 году. Влиятельный человек по имени Гудмунд Достойный, с хутора Гребень (дисл. Bakki), сжигает заживо своего соседа, годи по имени Энунд сын Торкеля, в его доме. Действия Гудмунда и ему подобных в эту эпоху были направлены на низложение системы нетерриториальных годордов (см. карту округи Островного фьорда в главе 7, где показаны хутора Гудмунда, Энунда и других годи, их тинговых и связи между ними), освященной веками и до тех пор работавшей.

После сожжения тяжбу об убийстве Энунда разрешили мировой и назначили виру. Гудмунд, однако, не торопился выплачивать компенсацию целиком.[333] В 1198 году, почти два года спустя после сожжения, трое сыновей сожженного, двое из них священники[334], приехали в гости к своей сестре Гудрун (глава 17 саги). Гудрун считает, что задержка Гудмунд ом выплаты является оскорблением и бесчестием для нее и братьев, а значит, пришло время кровной мести. Когда ее муж и братья садятся к завтраку, она подает им паленые бараньи головы — совершенно обыкновенное и традиционное исландское блюдо, но ели его, лишь когда не оставалось совсем ничего другого, и муж Гудрун резонно спрашивает, отчего она подала им такую дрянь, ведь осенью было забито много скота и осталось еще хорошее мясо, а гости не последние люди. Дело же в том, что в данной ситуации блюдо служит красноречивым намеком, напоминая гостям о том, как именно погиб их отец, и Гудрун на слова мужа отвечает, мол, по ее мнению, еда для гостей самая что ни на есть подходящая. На это ее брат Вигфус, один из двух священников, замечает: «Непохоже, что ты не хочешь нам ни о чем напомнить, раз подаешь нам паленые головы». В тот же день все мужчины, включая священников, отправляются мстить.

Несмотря на пословицу из «Саги о Ньяле», мы иногда встречаем в исландских текстах женщин, действующих с умеренностью (hóf) и старающихся по возможности уменьшить ущерб от распри. Один чрезвычайно показательный пример (подробно рассматриваемый ниже, в главе 13) дает «Сага о людях с Оружейникова фьорда», когда распря, растянувшаяся на два поколения, разрешилась миром во многом благодаря воле жены одного из враждовавших годи. Аналогичные случаи наблюдаются и на внутрисемейном уровне, как в следующем эпизоде из «Саги о Торгильсе Заячья губа» (дисл. Þorgils saga skarða), где важную роль сыграла Гроа дочь Альва, гражданская жена Гицура сына Торвальда (ум. 1268), главы рода Людей из Ястребиной долины. Он жил на юге страны и к окончанию эпохи народовластия получил от норвежского конунга титул ярла.

В первой главе саги рассказывается, как вскоре после организации Гицуром убийства Снорри сына Стурлы в 1241 году Гицуру отдают заложником пятнадцатилетнего мальчика из рода Стурлунгов — главного героя саги, позднее влиятельного годи, Торгильса Заячья губа сына Бёдвара. Мальчик переезжает на хутор Гицура, Междуречье, что на Епископском междуречье.[335] Случилось, что Торгильс повздорил за тавлеями[336] с другим мальчиком, Самом сыном Магнуса. Мальчиков разделяет ощутимая разница в положении: Сам — родственник Гицура, Торгильс же находится на хуторе по принуждению. Но Гицур очень хорошо относится к Торгильсу и обращается с ним фактически как с приемным сыном. Ссора за игрой приняла серьезный оборот, когда Торгильс сначала смел фигуры с доски, а затем хорошенько съездил Саму по уху, разбив его до крови. Такой ущерб не может оставаться без компенсации. Гицур входит в комнату, где играли мальчики, и начинает укорять Торгильса, тот же отвечает нагло.

Взрослый и юноша уже было совсем поссорились, когда в дело вмешалась Гроа, которую сага именует «хозяйкой дома»[337] (дисл. húsfreyja). Ей ясно, что ситуация взрывоопасная, — Торгильс, заложник, повел себя неподобающим образом в доме у Гицура, и наилучший выход здесь просто забыть о случившемся. Задета честь всех участников, и Гроа понимает, что, если дать Гицуру и Торгильсу поругаться, эта ссора станет началом долгой распри, в ходе которой, вероятно, погибнут люди. Гроа берет Гицура за руку и говорит:

Мудрая Гроа проявляет большее самообладание, чем Гицур, понимая, что продолжение ссоры даст повод вмешаться третьим лицам, что повредит и ей, и Гицуру, и его роду. Поскольку даже малейшие оскорбления никогда не забывались, нужно было предлагать компенсацию немедленно — а особенно за кровавые раны. В этом случае именно женщина, а не мужчина игнорирует принцип «зуб за зуб» и показывает тем самым свое понимание природы исландской общественной жизни и распри. Став на пути у Гицура, Гроа сохраняет мир в доме, и Гицур в итоге уступает; в саге сказано, что все притворились, будто ничего не произошло, но «Гицур стал к Торгильсу холоднее, чем раньше». Так шло некоторое время, пока Гроа не нашла нужным вмешаться снова. К йолю на 1242 год «Гроа сделала Торгильсу новую куртку из зеленой ткани, а он подарил Саму свою синюю куртку, которую носил раньше, и с тех они были добрыми друзьями» (глава 1 саги).

Как следует из саги, Гроа играла важную роль в принятии решений в этой знатной семье. По тону «Саги о Стурлунгах» можно заключить, что Гицур очень любил Гроу; у них было много общих детей, и Гицур много лет искал возможности жениться на ней, но церковь не давала согласия на брак из-за того, что они были близкими родственниками. Лишь в 1252 году им удалось каким-то образом получить специальное разрешение и пожениться.

Чтобы прекратить распрю, нужно самое трудное — совладать с ненавистью. Система разрешения споров, возникшая в Исландии, хитроумно обошла это препятствие, отделив кровную месть от собственно поиска возмещения. В Исландии возмещение не равнялось кровной мести, последняя была лишь одной из возможных альтернатив — иными словами, исландца связывал «долг возмещения», а не мщения. Взыскать возмещение за ущерб, каковое утолило бы ненависть и компенсировало потери, можно было разными способами — путем компромисса, принятия виры или убийств (в разумном количестве). Уникальное исландское сочетание северного климата, ярма «экономики неурожаев», рассеяния населения по изолированным хуторам и особой общественно-политической системы предельно ограничивало возможности и амбиции любой социальной группы — говоря коротко, в Исландии было невозможно сколько-нибудь долгое время находиться с противниками в таких отношениях, которые требуют постоянной и полной боеготовности. Исландские методы завершения распри, конечно, не были оригинальными — все общества, практикующие распрю и месть, имеют механизмы замирения, связанные с материальной компенсацией и компромиссом. Однако исландцы, как никакой другой народ, сделались подлинными мастерами достижения мира.

С самого начала эпохи заселения различные социоэкономические и иные факторы сложились таким образом что стремление к компромиссу оказывалось чрезвычайно выгодным и с психологической, и с политической точки зрения. Поэтому враждующие исландцы отлично умели держать свою ненависть в ежовых рукавицах. Даже когда противоречия перерастали из обычной ссоры в полноценную распрю, стороны всегда позволяли третьим лицам и иным доброжелателям вмешиваться и договариваться о компромиссах. Эта склонность, если не страсть, с которой самые различные группы делали уступки, снижали объем требований и поступались принципами, — нечто весьма примечательное, если задуматься о том, с кем именно группам приходилось иметь дело. Подавить собственную злобу весьма непросто, ведь, как говорится в пословице, «мир заключаешь не с друзьями».

Распря в Исландии далеко не всегда предполагала кровную месть. В самом простом случае распря означала долгосрочный взаимно недружелюбный настрой, следствием чего являлись обмены оскорблениями, грабежи или насилие, включая как нанесение телесных повреждений, так и убийства. В рамках обычной распри сталкивались зачастую просто два индивидуума, распря же с кровной местью по определению означала конфликт, в котором две относительно крупные группы лиц применяют друг к другу насилие в течение длительного срока. Ключевое отличие распри с кровной местью — групповая природа взаимной злобы, следствием которой являются не просто убийства, но серии убийств с обеих сторон. Я определяю распрю с кровной местью, практиковавшуюся в Исландии эпохи народовластия, следующим образом. Исландская распря с кровной местью представляет собой форму взыскания компенсации. Для нее необходим высокий уровень взаимной злобы, которая не утихает со временем и приводит к многократному повторению актов насилия. Стороны ведут учет морального и материального ущерба, а также травм и убитых. Осуществление кровной мести понималось исландцами как действие, удовлетворяющее требования чести, по каковой причине акты насилия могли совершаться на протяжении довольно долгого времени, зачастую из поколения в поколение. Каждый акт мести вызывал ответный акт мести. Хотя стороны и старались при возможности заметать следы, лишь в редких случаях пострадавшему приходилось сомневаться, какая группа несет ответственность за причиненный ему ущерб. Максимальная частота взаимных актов оскорбления, а затем и насилия, приходилась на самую раннюю стадию распри. Причиной таких актов была конкуренция, причем, как правило, экономического свойства, то есть в обычном случае речь шла о доступе к тем или иным ресурсам. Взаимные убийства и вызываемая ими ненависть позволяли обеим группам сплотиться, обрести лицо и думать друг о друге в терминах «наши против ваших». С ходом времени оскорбление или оскорбления, с которых все началось, теряли свою важность и даже забывались, и распря жила уже собственной жизнью. Каждое новое оскорбление воспринималось пострадавшими с негодованием и требовало ответа — отсюда «долг» взыскивать компенсацию и «сладость» мести. Взаимные акты насилия продолжались до тех пор, пока у сторон не кончались силы, либо пока стороны не заключали мир по доброй воле или под давлением общества и третьих лиц, либо пока в группе не выходили на лидерские позиции новые поколения, отказывавшиеся продолжать распрю.

Общественная жизнь в Исландии эпохи народовластия помещала каждого человека в сложную и запутанную сеть взаимоотношений, иные из которых требовали участия в актах возмездия. Однако подобные «боевые действия» — адекватный термин, поскольку распря, не являясь полноценной войной, остается актом, преследующим не столько личные, сколько общественные цели, и требует социальной организации, — не выходили за известные рамки, удерживаясь в них благодаря особой комбинации факторов, которые подробно рассматриваются в этой и двух следующих главах. Среди этих факторов:

Эти факторы, кроме прочего, накладывались на особые представления исландцев о своем обществе: они видели страну скорее единой, чем разбитой на регионы, а самих себя — скорее оседлыми землевладельцами, чем пастухами, несмотря на то что основным сельскохозяйственным занятием в Исландии был именно выпас скота.

Уникальность исландской ситуации особенно ярко иллюстрируют материалы сравнительной антропологии. Сравнения с обществами, находящимися на аналогичном уровне социоэкономической интеграции, позволяют не только изучить тонкие различия между практиками ведения распри у разных народов, но и избежать целого ряда проблем и подводных камней. Очень часто забывается, что, хотя распря характерна для огромного числа человеческих обществ, разные социумы ведут распри по-разному. Несмотря на очевидность этого факта, распрю изучали в ее наиболее грубых, если не вульгарных формах, то есть тех, которые характерны для клановых и племенных обществ.[338] Пытаясь разобраться в хитросплетениях распри исландской, исследователи не раз избирали путь наименьшего сопротивления и объявляли Исландию обществом, поделенным на племена и кланы, которые ведут друг с другом войну.[339] Подход этот обречен на провал — ибо исландское общество с его уникальной смесью государственных и догосударственных институтов не отличалось клановостью и ни в коей мере не было племенным.

Готовность и желание прийти к компромиссу разительно отличает исландское общество эпохи народовластия от других социумов. Сравнительный материал здесь, как никогда, полезен для поиска ключевых расхождений. Прежде всего ситуация межплеменной распри совершенно не похожа на межгрупповую распрю Исландии эпохи народовластия. Племена, как правило, территориальны — и, как правило, не стремятся к компромиссу. Исландская сеть разнонаправленных социальных связей — например, политических и родовых — не способствовала ни родовому, ни долгосрочному групповому единству; напротив, готовые к распрям кланы и племена отличаются высокой степенью единения. Возьмем для примера племена бедуинов из северо-восточной Ливии (Киренаики). У них, как отмечал антрополог Э. Л. Питерс, родовая группа четко очерчена, и это способствует решительным действиям, а стремление к компромиссу сводит на нет: «Распри в Киренаике возможны потому, что каждый человек относит себя лишь к одной четко определенной группе, отличной от всех других. Число таких групп невелико, и в силу ясного осознания своей социальной принадлежности члены каждой из групп могут позволить себе отказаться от компромиссов. Эта возможность и есть краеугольный камень распри».[340] В такой социальной ситуации долг взыскивать возмещение и долг кровной мести сливаются воедино. Антрополог Кристофер Бём называет ключом к пониманию природы распри с кровной местью, практикуемой племенами, осознание «наличия у племен военной и политической структуры, построенной на такой системе ценностей, в рамках которой главная задача каждого человека — защищать честь „настоящего воина“».[341] В этой ситуации раскручивание маховика распри и эскалация боевых действий неизбежны, ведь воинская честь, по определению, защищается единственным способом — осуществлением актов насилия.

О подлинной сущности распри и ментальности сторон, в ней участвующих, лучше всего судить по литературе, созданной обществами, распрю практикующими. И нет ничего удивительного, что картины боевых действий, какие мы находим в эпосах южных славян[342] — а эти тексты регулярно приводятся исследователями как образцовый пример описания распрей, — так непохожи на те, что мы видим в сагах. Воинская ментальность имела место и в Исландии, но там нет ничего похожего на воспевание жестокости и боевитости, которое мы находим у племенных групп в Черногории и соседних регионах.[343] В описании Кристофера Бёма черногорцы, какими они были два века назад, ничем не напоминают средневековых исландцев:

По этому описанию видно, какую важную роль играет в определении типа возможной в обществе распри территориальность. Следовательно, и для исландской распри наличие или же отсутствие территориальности и связанные с этим аспекты группового единства являются ключевыми.

Отсутствие географических границ у исландских годордов оказывало самое непосредственное влияние на структуру общества. Ни одна группа — будь то родовая, политическая или иная — ни в один период времени не имела контроля над какой-то одной, четко очерченной территорией. Эта особенность делала крайне затруднительными долгосрочные «боевые действия» в рамках распри — в Исландии чисто физически не было места, где бы члены одной из враждующих групп могли жить в безопасности, хотя бы относительной, под защитой круга друзей и родичей.

Поскольку группы не контролировали территории, их членам приходилось порой идти на крайние меры, чтобы хоть как-то обеспечить собственную безопасность в ситуации распри с кровной местью. В «Саге о людях с Оружейникова фьорда» один из враждующих годи, Гейтир, вынужден переехать со всем своим хутором в удаленное место, Красивую долину, крошечную, изолированную и недоступную, а потому легко обороняемую (см. карту 20). Этот его шаг оказывается стратегически успешным. Гейтир ждет удобного момента, спрятавшись от врагов у черта на куличках в недоступных горах, обрывающихся в море. Такие маневры изредка встречаются и в других сагах, но все же являются ярким исключением из правила. Как следует из саги, Гейтир был человек недюжинного ума и прозорливости и умел считать на много ходов вперед. Кроме того, он имел редкое преимущество в виде неограниченного доступа к важным ресурсам — его хутор-убежище в Красивой долине находился у самого берега моря, близ самых рыбных мест в Оружейниковом фьорде.

Для большинства же исландских землевладельцев и годи расходы, связанные с подобным переходом к затяжной обороне, были неподъемной ношей. Во-первых, переезд в защищенную местность означал угрозу выживанию, так как люди покидали свои хутора и не могли запасать продукты на зиму. Во-вторых, члены такой боеготовой группы не могли принимать участие в обычной общественной жизни — ездить на собрания, игры и тинги. На первый взгляд это обстоятельство кажется пустячным — но только не в Исландии эпохи народовластия! Зима на этом северном острове долгая, возможности для передвижения и без того ограниченны, хутора расположены далеко друг от друга, и одиночество составляет изрядную долю психологического фона. Поэтому мысль о том, что недолгими летом, весной и осенью ты и твоя семья лишитесь — да притом по собственной воле! — возможности посещать традиционные сходки, собрания и игры и видеться с соседями, друзьями и знакомыми, вызывала самый настоящий экзистенциальный ужас.[345] Как долгосрочная стратегия такая изоляция, необходимая при распре типа племенной, была совершенно исключена. Да, в Исландии порой возникали серьезные распри с кровной местью, да, порой там шли приватные микровойны, но цена, которую приходилось платить за все это, никак не уравновешивала получаемые от войны выгоды, и при выборе между распрей и мировой предпочтение однозначно отдавалось последней.

Споры между соседями о доступе к жизненно важным ресурсам тоже велись по правилам, учитывавшим баланс затрат и выгод. Институт частной собственности на землю был краеугольным камнем исландской системы права, и незаконный захват земли или ее использование без согласия законного владельца (например, выпас скота на соседском лугу или сбор там сена) означал агрессию. Границы участков были всем известны, хотя и не обозначались, и поэтому незаконный их переход рассматривался как посягательство и служил основанием для начала боевых действий. При этом не следует забывать, что исландцы смотрели на такие посягательства с точки зрения права, а не эмоций, и любой акт посягательства, даже после серии убийств, можно было разрешить миром в суде. В главах 80–84 «Саги об Эгиле» рассказывается о конфликте между Торстейном с хутора Городище, сыном Эгиля сына Грима Лысого, и его соседом, Стейнаром с хутора Откос Ани, который разгорелся из-за выпаса, располагавшегося между хуторами и принадлежавшего Торстейну. Показателен следующий диалог между протагонистами (гл. 81 саги):

У этой распри длинная история. Дед Стейнара, Ани, был верным соратником деда Торстейна, Грима Лысого, и тот выделил Ани из своих земель хутор Откос Ани. Но прошло немного времени, и к концу X века отношения между семьями испортились. Конфликт между внуками первопоселенцев показан в саге как попытка Торстейна отстоять то, что осталось от поубавившегося богатства и могущества его отца и деда.

Одно из ключевых положений исландского права: посягнувший на чужую землю лишался защиты закона (делался óhelgr, т. е. «не-неприкосновенным») и мог быть безнаказанно убит, если его застигли на этой земле. Торстейн показан в саге как человек умеренный, и он смотрит на ситуацию не с точки зрения оправданности благородного гнева за нанесенное ему оскорбление, а с точки зрения своих прав как собственника земельного участка. Его акты насилия целиком и полностью легальны и, более того, совершаются с точным расчетом, чтобы оставить открытым путь к мировой. Выбор — мир или война — Торстейн предоставляет Стейнару. В самом деле, чтобы прекратить конфликт Стейнару надо лишь отказаться от посягательств на луга Торстейна. Но штука в том, что путь, который выбирает Торстейн не вполне безопасен, — он ведет себя весьма умеренно, но все же рискует расстаться с жизнью прежде, чем его сосед образумится и они достигнут компромисса. В сагах люди, оказавшиеся в сходной ситуации, зачастую гибнут, если только не отличаются, как Торстейн, уверенностью в собственных силах и им не сопутствует, как Торстейну, удача. Поэтому-то конфликтующим сторонам так нужны союзники и представители — но в данном случае, после разговора с Торстейном, они оказываются нужны Стейнару, так как его попытка взять соседа на испуг провалилась. Поэтому (гл. 81 саги):

Стейнару удается собрать, а точнее, нанять за плату команду представителей, но в итоге дело проваливается, когда становится ясно, что Торстейн не уступит. Получив поддержку своего боевитого отца, Эгиля, прибывшего на местный тинг с большим вооруженным отрядом, Торстейн выступает решительно и не боится сражаться, поэтому о компромиссе не может быть и речи. Нанятые Стейнаром годи вроде бы тоже не против стоять до конца, но Стейнар пугается и, несмотря на совет своих союзников, передает иск своему отцу, а тот предоставляет Эгилю право единолично решить дело (дисл. sjálfdœ́mi). Узнав об этом, союзники Стейнара умывают руки и расторгают союз, а Эгиль выносит унизительное для Стейнара решение. Распря между Стейнаром и Торстейном на этом не заканчивается, но по итогам данного эпизода оба остаются в живых.

Устройство исландского брака также влияло на тип возможной распри. В каждой семье каждый ее член — будь то муж, жена или ребенок — учитывал родство по обеим линиям, то есть принадлежал одновременно и к роду отца, и к роду матери. Поэтому женщина, выданная замуж, не покидала род, в котором выросла, и к нему же относились и ее дети, одновременно относясь и к роду своего отца. Браки между людьми из разных округ были совершенно обычным делом, притом округи зачастую были расположены в разных концах страны — таким образом расширялась сеть союзов, и свойством оказывались связаны тинговые разных годи и из разных четвертей. Подобная практика сводила на нет шансы возникновения высокосплоченных племенных или локальных групп и лишь увеличивала сложность и запутанность сети связей между политическими союзниками, родичами и так далее.

Степень сложности этой сети зачастую противонаправленных связей объясняет, в частности, почему ни одна социальная группа в Исландии не могла претендовать на исключительную лояльность своих членов, как мужчин, так и женщин, — каждый человек принадлежал на равных основаниях нескольким группам (ср. выше с положением вещей у бедуинов). Свойственники запросто заключали союзы и действовали против кровных родичей в судах и распрях, а если дело доходило до убийств, то люди старались по возможности избежать участия в них. Из источников следует, что настоящие распри с кровной местью начинались тогда, когда нарушался запрет на убийства собственных кровных родичей, как, например, это происходит в «Саге о людях из Оружейникова фьорда».[346]

В обычной же ситуации мы видим, как члены семьи регулярно прилагают все усилия, чтобы избежать нанесения ущерба даже самым далеким родичам. Поэтому причиной распри между семьями или между разными годи служил именно конфликт интересов, когда человек находился на пересечении двух враждующих групп, принадлежа одновременно к обеим. Простейший пример: человек А, ближайший друг и лучший союзник человека Б, является одновременно злейшим врагом человека В, который приходится Б двоюродным братом. Ни в законе, ни в традиции не было ясных указаний на то, кого в какой ситуации полагается поддерживать, и исландцы постоянно оказывались в непростом положении — какой ответ дать посланникам противных сторон, каждая из которых требует поддержки на основании родства, свойства, политического союзничества и так далее. Как раз такое весьма непростое решение приходится принимать в «Саге о людях из долины Лососьей реки» (глава 61, см. также главу 6 настоящей книги) исландцу по имени Торстейн Черный, когда его пытаются вынудить принять участие в убийстве Хельги сына Хардбейна, мужа его сестры Сольвейг. В ответ на уговоры он заявляет:

Двусторонняя система учета родства не только связывала родичей мужа и жены в единую, хотя и хрупкую, сеть взаимопомощи, но и, комбинируясь с другими факторами исландской общественной жизни, помогала ограничить и более или менее держать в узде взаимную ненависть между группами. Исландская культура и общество одобряли одновременный охват людей разными сетями социальных связей, основанных на разных же принципах — семейном, политическом, «дружеском» (vinfengi), — и тем самым в значительной мере устраняли вероятность возникновения клановой или региональной солидарности, то есть условия, без которого невозможна обычная племенная распря, какую мы знаем по другим социумам. Выдавая замуж дочь, исландский глава семьи — а это зачастую была женщина, а не мужчина — инвестировал долю семейного капитала (подчас весьма скудного) в новую социальную связь, в новый социополитический союз; каждый конкретный глава семьи строил собственные планы, независимые от мнения его или ее родичей, в то время как в других обществах это определялось клановой политикой. Если пара оставалась бездетной, брак можно было расторгнуть. В таких ситуациях родичам нужно было вернуть не только саму женщину, но и ее приданое, heimanfylgja, т. е. буквально «[имущество], последовавшее [за ней] из дому».[347] Аналогичным образом брак можно было расторгнуть и тогда, когда «инвестиция» не приносила прибыли, то есть когда род невесты в результате не повышал свой социальный статус, не упрочивал свою безопасность или попросту не делался богаче. Многие исландские женщины выходили замуж неоднократно (так, Гудрун дочь Освивра из «Саги о людях из долины Лососьей реки» выходит замуж четырежды, и всякий раз — за очень богатых или влиятельных людей), и ни возраст, ни утрата девственности не являлись ни в малейшей степени к этому препятствием. Особенно серьезной была ситуация, когда бывший муж отказывался вернуть приданое (см., например, историю Хрута и Унн в гл. 1 и историю Халлы и Хельги Кошки в гл. 13 настоящей книги), — у сторон сразу появлялся ощутимый материальный повод для спора, который мог перерасти и в распрю.

В полную противоположность исландской реальности эпохи народовластия, брачные законы племен, практикующих кровную месть, направлены на то, чтобы поддержать цельность и единство группы и максимально снизить вероятность возникновения конфликта интересов. Описывая традиции распри у бедуинов Киренаики, Питерс отмечает: «Женщина может выйти замуж за человека, не являющегося членом ее группы, но число групп, к которым может принадлежать этот человек, крайне мало, поэтому бедуины могут обеспечивать свои нужды и осуществлять кровную месть без того, чтобы ставить под угрозу целостность своих групп».[348] Нельзя не процитировать и следующие его слова: «Наличие в социуме цельных замкнутых групп, отличающихся единством, означает наличие в нем потенциала для распри; там же, где параллельно существуют разные социальные связи, решительные действия без оглядки на обстоятельства оказываются невозможными, и там прибегают не к распре, а лишь к угрозам ее развязать, имея в виду таким образом достигнуть компромисса».[349]

Исландские общественные группы, участвовавшие в спорах, состояли из людей, включенных в сложную сеть противонаправленных отношений, и поэтому не могли отказываться от компромисса. О какой бы группе мы ни говорили — о родичах, о свойственниках, о тинговых одного годи, о «друзьях», — ни одна из них не являлась ни социально цельной, ни территориально очерченной. Вследствие этого каждой группе было крайне затруднительно делить людей на «своих» и «чужих» в течение сколько-нибудь длительного срока. Даже самые малочисленные землевладельческие семьи были связаны с более широкими группами достаточно прочными связями, чтобы, за редчайшими исключениями, не иметь, по сути дела, даже теоретической возможности отказываться от компромиссов. А когда в конфликт, в соответствии с освященной веками традицией, вмешивались третьи лица, компромисс становился фактически неизбежен.

Контрактная природа отношений «годи — тинговый» тоже расшатывала групповую солидарность, и без того слабую в Исландии. Кроме того, исландцы эпохи народовластия никогда не забывали о личной выгоде. В «Саге о людях со Светлого озера» Эйольв сын Гудмунда Могучего, весьма преуспевающий годи из северной четверти, так говорит своим тинговым (гл. 13/23): «Полагаю, вам всем известно, что меня называют вашим предводителем. А раз так, мне кажется, что тогда договор между нами будет честным, когда каждый из нас станет помогать другому в справедливых тяжбах и вы станете помогать нам[350] против людей, которые посягают на мои права, я же буду вам подмогой, когда нужда заглянет в ваш дом».

С самого раннего периода правовые институты Исландии адаптировались к социальной ситуации, в которой основной задачей людей стало снизить вероятность возникновения распри, а не изыскивать ресурсы для ее продолжения. В иных обществах, практикующих распрю, вероятность насилия с ходом времени возрастает, поскольку и взаимная ненависть, и взаимная месть превращаются в самостоятельные социальные институты; в Исландии же энергия распри, как правило, очень быстро рассеивается. Причина этого снова кроется в природе исландских социальных групп, участвующих в распре. Эти группы попросту не были достаточно цельными и едиными, чтобы поддерживать в коллективном сознании установку «наши против ваших» в течение долгого времени. Нельзя не учитывать и влияние географии острова — мобильность была сильно ограничена, и людям попросту некуда было спрятаться от соседей-врагов.

Как только заканчивалась первая стадия распри с обменом оскорблениями и затем, возможно, эскалацией насилия, опасность, что насилие будет продолжаться из поколения в поколение, резко снижалась. Вместо актов насилия мы видим ритуалы, театрализованные угрозы и бряцание оружием без его применения, и, наконец, на авансцену выходит компромисс в виде оформленной по закону мировой. В сагах мы читаем о том, как на тингах противные стороны порой выставляли друг против друга по нескольку сотен вооруженных людей — но до XIII века это не были армии, готовые к битве, а лишь демонстрация серьезности намерений. Такие демонстрации, вроде противостояния Торгильса и Хавлиди, о котором мы говорили в главе 4, ограничивали или даже полностью отменяли необходимость убийств как таковых. Напротив, способность сторон выставить пару таких «армий» означала, что консенсус практически достигнут и самое время заключать мировую. «Доброжелатели» (дисл. góðviljamenn) вроде Кетиля из той же саги уже были готовы, даже состязались между собой за право вмешаться и убедить достойных людей, таких как Хавлиди, прекратить распрю.

Одновременно в рамках процесса примирения акты насилия пересчитывались на серебро, и финансовые обязательства сторон зачастую оказывались очень накладными. В сагах неоднократно повторяется в различных видах формула «убивай лишь стольких людей, за скольких сможешь расплатиться» (см. «Сагу о Ньяле», гл. 72, речь Гуннара в конце главы, и гл. 139, речь Снорри Годи). В крайних случаях, когда примирения достичь не удавалось, перед предводителями сторон вставала порой необходимость самим выплатить возмещение своим сторонникам и их родичам. Суммы всякий раз были весьма значительные, и, как и следует ожидать, такие перспективы отрезвляюще действовали даже на самых ретивых вояк. На рожон никто лезть не хотел, а особенно лидеры, ведь в итоге пустел именно их кошелек.

Настал момент подвести кое-какие итоги. Мы поняли, что исландские социальные группы были плохо подготовлены к ведению долгосрочной распри со множественными убийствами. Исландцы не имели ни армии, ни ополчения, ни военных лидеров, поэтому на острове не было людей, пребывающих в постоянной боеготовности. Конфликт интересов у членов любой наугад взятой группы, вызванный вовлеченностью их в сети противонаправленных социальных связей, исключал, как правило, возможность полноценных боевых действий. Годи, далее, не являлись ни военачальниками, ни аристократами, контролирующими крупные регионы страны. Исландия представляла собой одну «большую деревню» (см. об этом в следующей главе), и ее жители — тинговые разных годи — поддерживали личные связи с тинговыми других годи в других частях острова и их родственниками и свойственниками. Связи устанавливались на основании кровного родства, политических союзов, браков и «дружбы». Ни одна отдельно взятая группа в исландском обществе не являлась территориальной, вследствие чего даже в рамках одного годорда не наблюдалось особой солидарности. Достичь консенсуса, необходимого для долгосрочной распри, было крайне затруднительно, хотя все же возможно, и даже самые успешные годи сталкивались с непреодолимыми трудностями, пытаясь сконцентрировать в своих руках нужные силы и ресурсы. Не могли годи и защищать своих сторонников от мести их врагов.

Столетие спустя после окончания эпохи викингов, вплоть до самого конца XIII века, исландские «боевые действия» протекали как прежде, то есть, как правило, на индивидуальном или в худшем случае семейном уровне — и это на фоне совершенно иной картины, наблюдаемой обычно в более стратифицированных обществах, будь то общества «больших людей», страны мелких царьков или ранние государства. С самого начала истории Исландии годи стали политическими предпринимателями, чье искусство заключалось в умении на короткое время сплачивать порой не имеющих между собой почти ничего общего людей в группы интересов для решения конкретных узких задач. Годи специализировались на представительстве интересов своих клиентов в рамках судебных и внесудебных процедур и извлекали социальную и материальную выгоду, вмешиваясь в качестве третьих лиц во в меру «зрелые» распри, то есть такие, в которых стороны уже почти готовы к мировой.

На протяжении нескольких сотен лет после заселения институт исландской распри со свойственным ей насилием, осуществлявшимся «в разумных пределах», являлся, по сути дела, формой исполнительной власти. Распря велась по традиционным канонам, каждый шаг в ней мог быть оформлен согласно законам страны, и эта структура заменяла как на национальном, так и на локальном уровне исполнительные органы государства. Распря между частными лицами оказалась — как институциональное решение — недорогой и эффективной заменой иным способам улаживания конфликтов, а кроме того, исполняла функции перераспределения власти и богатства. Атмосфера в исландской судебной системе больше напоминала торг на базаре, и в рамках этой системы годи и бонды, даже те, кто долгие годы выступал заодно, часто меняли союзников. Во всякий момент времени одни группы влияния распадались, а другие формировались, и на этом фоне «долг» кровной мести, столь фундаментальный для племенных и клановых обществ, превращался из социальной реалии скорее в фигуру речи.

Мы лучше сумеем разобраться в ментальности исландцев эпохи народовластия, если поймем, как они смотрели на самих себя и свой народ. Социокультурные условия на острове обеспечивали набор стимулов, заставлявших людей стремиться к сохранению мира. Общественное давление, требовавшее от всех умеренности и согласия, было столь велико потому, что исландцы, по сути дела, жили в одной «большой деревне». Общество, хотя и рассеянное по просторам огромного острова, не дробилось на регионы, а было едино. Везде действовали одни и те же правовые и законодательные институты. Иначе говоря, можно назвать Исландию эпохи народовластия городом-государством в зачаточной стадии.[351] Разные области Исландии, несмотря на взаимную удаленность, были тем не менее связаны в единую сеть и зависели друг от друга, а внутри регионов аналогичным образом каждый отдельный хутор мог выжить только при условии экономической кооперации с соседними.

Связи, охватывавшие всю Исландию, были настолько прочны, что мы видим их влияние во всех аспектах исландской культуры. Например, несмотря на значительную удаленность регионов друг от друга, их труднодоступность и даже изолированность, исландский язык был настолько един, что вовсе не имел диалектов. Еще в позапрошлом веке шотландский медиевист Уильям Патон Кер обращал внимание на уникальную «унитарность» острова:

Нельзя не отметить, к сожалению, что современные исследователи, как правило, это наблюдение Кера игнорируют.

Альтинг в этом смысле напоминал пчелиный улей — люди старались за две недели переговорить со всеми, с кем только возможно, обмениваясь новостями и слухами со всех концов острова. Таким образом, альтинг служил социальным центром единой Исландии и являлся воплощением «большой деревни». В согласии с этой его природой раздоры между исландцами принимали скорее форму вендетты, которая, в отличие от межплеменной распри, представляет собой форму насилия, направленного конкретной личностью на конкретную личность, но затрагивающего ту или иную сторону деревенской жизни. В вендетте участвуют небольшие социальные группы, а не крупные, как в войне или серьезной распре. Э. Л. Питерс, которого мы цитировали в главе и, предлагает отличать межплеменные распри от внутридеревенских (или, в случае города, внутри- или межквартальных) вендетт — в последнем случае жители города или деревни хорошо сознают свою зависимость друг от друга и соглашаются с необходимостью компромиссов, без которых невозможно соседям жить в мире. Питерс подчеркивает, что, хотя убийства случаются и в ходе вендетт, все же «деревни являются такой областью совместного проживания людей, из которой распря должна быть исключена… и хотя у вендетты, конечно, много общего с распрей в смысле характерных для этих двух социальных явлений видов насилия и типов поведения, а равно взаимной озлобленности сторон, она совершенно отлична от распри и практикуется в таких социальных контекстах, где настоящие распри недопустимы».[353]

Карта 18. Дороги на альтинг

Рассматривая Исландию как большую деревню, мы можем сделать еще целый ряд наблюдений. Годорды, как мы знаем, не обеспечивали ни групповую солидарность, ни укрытие и безопасность для участников распри (без чего невозможна межплеменная распря с кровной местью) — но, несмотря на это вся Исландия целиком с самого своего заселения представляла собой «зону безопасности», убежище для своих жителей. Страна-то и создана была во многом именно в качестве надежного укрытия для викингов-эмигрантов, и поколения — наследники первопоселенцев сознательно развивали эту фундаментальную идею. Для исландца эпохи народовластия существовало четкое разделение «мы» и «они»; первыми были сами исландцы, а вторыми — норвежцы.[354] Как неоднократно подчеркивается в сагах, исландцы видели в норвежцах людей, которые некогда были свободными, но утратили свои права, то есть, по сути дела, стали рабами своих конунгов. Исландцы же, напротив, эти права сохранили, и в сагах мы постоянно наблюдаем, как исландцы, находясь в Норвегии, на этом основании смело бросают вызов норвежской системе.

Экономический успех исландского хутора, подобно экономическому успеху дворов внутри деревни, был невозможен без кооперации. Летом овец выгоняли пастись на высокогорные пастбища, и скот разных хозяев бродил по горам, где хотел; стада, соответственно, перемешивались. Поэтому ключевым моментом сезона был осенний сбор скота, исландский эквивалент периода жатвы (это явление хуторской жизни живо и по сей день). Люди отправлялись в горы, сгоняли овец и спускали их в долины, где хозяева отделяли свой скот и угоняли его к себе на хутора на зиму. Это, конечно, было самое удобное время свести старые счеты и завести новые; но именно в это время всякая распря запрещалась. В главе 21/14[355] «Саги о людях с Оружейникова фьорда» есть эпизод, когда Торкель, сын Гейтира, задумал нарушить осенний мир и напасть на своего двоюродного брата Бьярни, сына Хельги Кошки и своей тетки, сестры Гейтира Халлы, когда тот отправится на горные пастбища за скотом. Другой хуторянин по имени Торвард Лекарь узнает об этом и вмешивается, хотя ему нет никакого дела до распри Торкеля и Бьярни (разгоревшейся из-за того, что Гейтир убил Хельги, а Бьярни взял за отца виру, но затем нарушил мир и предательски убил Гейтира, см. следующую главу):

У Бьярни был обычай каждую осень ездить в горы, как это делал его отец, и в такое время ни один человек не смел причинять вред другому. Торварду Лекарю стало известно, что Торкель тоже готовился ехать в горы и собирал людей, чтобы те ехали с ним ему в помощь. Торвард сообщил об этом Бьярни. Тогда Бьярни передумал ехать и посылает вместо себя других людей. Вот люди поехали в горы, и встреча их была не такой, на какую надеялся Торкель, и некоторое время все спокойно.

Общество также требовало от своих членов соблюдать мир в местах, где люди вместе ловили рыбу. В главе 14 «Саги о людях из долины Лососьей реки» рассказывается:

В Широком фьорде есть одно место для ловли рыбы, и это Острова Бьёрна. Там много островов, и все они лежат друг подле друга, и воды вокруг них были очень богаты рыбой. В те времена люди частенько отправлялись туда рыбачить, и во всякое время там было полным-полно народу. Мудрые люди полагали очень важным, чтобы рыбаки на островах хорошо ладили друг с другом; говорили, будто бы рыбная ловля не будет особенно удачной, если люди станут там нарушать мир, и оттого рыбаки по большей части очень старались вести себя как подобает.[356]

Для исландца, стремившегося обеспечить себе выгоду и безопасность и одновременно сохранить честь, существовали пути и помимо кровной мести. Именно на этот факт обращает внимание своего сына Одда, недавно получившего титул годи, Офейг, хитроумный старик-отец из «Саги о союзниках», объясняя немного наивному юноше принципы исландской распри: «Человеку, который ставит свою честь и судьбу своего дела в зависимость от того, сколько народу примкнет к нему на тинге, не следует ждать ничего хорошего» (глава 7 саги в редакции «Книги с Подмаренничных полей»). Нельзя забывать, что каждый человек был узлом сети противонаправленных связей и разные социальные силы тянули его в разные стороны. По закону в качестве объекта мести позволялось выбирать любого члена враждебного рода, но исландские социальные институты тем не менее вырабатывали такие правила поведения, что и нуклеарные семьи, и роды в целом умели избегать кровопролития — во всяком случае таких масштабов, какие традиционны для обществ, практикующих кровную месть. Поиск возмещения (каковым могла быть и кровная месть) происходил в рамках более широкой стратегии, когда общественный лидер — частное лицо, подобно современному политику или предпринимателю, искал средств увеличить свое влияние и поэтому с легкостью прибегал к компромиссным решениям, освященным местными традициями и правовыми прецедентами. Язык, на котором написаны саги и которым рассказывается о распрях, есть язык чести, но сами исландцы и особенно их лидеры относились к распре скорее как к бизнесу.

Вира, то есть деньги или иные материальные активы, которыми откупаются от кровной мести, известна практически во всех обществах, практикующих кровную месть и распрю. Как правило, в таких обществах согласие взять виру считается бесчестием, а стало быть, рисуется как неприемлемое, но в Исландии все наоборот — там согласие на виру не считалось ни в коей мере постыдным. Поскольку общество резко осуждало всякие проявления неумеренности, взыскующие возмещения запросто принимали виру. Не следует упускать из виду и того, что вира представляла собой для частного лица реальную компенсацию понесенного ущерба, ведь она выплачивалась непосредственно пострадавшему, а не в бюджет государства.

Традиция брать виру была вывезена в Исландию из Норвегии и является частью общескандинавского социального наследия. Существенная разница между вирой в континентальной Скандинавии и в Исландии заключается в том, что у исландцев этот институт действовал независимо, то есть решения принимались коллегиально, а не под давлением носителей власти — херсиров и конунгов, которые в Норвегии, Швеции и Дании могли оказывать поддержку той или иной тяжущейся стороне и силой вынуждать другую соглашаться на те или иные условия. Исландцы, напротив, как на частном, так и на групповом уровне вырабатывали все условия мировой самостоятельно. Конкурентная, предпринимательская природа исландской политической, общественной и государственной жизни лежала в самой основе всех финансовых транзакций, совершаемых в рамках разрешения распри. Годи увеличивали свою власть и социальный престиж, способствуя замирению сторон, — и одновременно изыскивали способы получить и свою долю.

Участвуя в перераспределении богатств и имущества, годи оперировали в рамках общенациональной сети социальных связей, которая лишь укрепляла исландскую культуру «большой деревни». Рассмотрение дел в исландских судах всегда проходило бойко, если не сказать боевито, то же касалось и внесудебных соглашений — ведь речь всякий раз шла о том, чтобы договориться о конкретной сумме компенсации. А богатство зачастую конвертируется во власть — в ситуации, когда обладающие богатством частные лица берут под контроль тот или иной сектор (или сектора) экономики. Исландские годи захватили значительную часть рынка управления распрями и поддержки исландского общества в рабочем состоянии. Цели годи как лидеров заключались в том, чтобы, участвуя в распрях в качестве стороны или третьего лица, от раза к разу богатеть и при этом не лишиться жизни. Осознав это, можно задать себе вопрос, насколько такие люди были заинтересованы в абсолютизации идеи «чести» и в разжигании злобы и ненависти, без которых невозможна настоящая распря с кровной местью.

Подлинная природа института исландской распри видна сквозь призму института представительства и иных форм вмешательства третьих лиц. Многоступенчатая система местных и общенациональных судов, собиравшихся в Исландии каждый год в одно и то же время в одном и том же месте и требовавшая от сторон знания законов и определенного стандартизованного поведения, предоставляла исландцам массу возможностей для торга. Правовые традиции, унаследованные из Норвегии и развитые на острове, не только усилили и легитимизировали роль посредников, замирителей и представителей, но стали обеспечивать последним престиж и уважение. Установившийся общественный порядок, подкрепленный институтом представительства, породил уникальную исландскую систему «контролируемой распри». Сдвиг от «самопомощи» — этим термином в антропологии обозначается общественный порядок, при котором каждая сторона должна брать дело в свои руки, — с ее зачастую бесконтрольным насилием к иным формам поведения, а именно к общественно одобренной демонстрации, с одной стороны, серьезности намерений, с другой — умеренности, снизил социальную потребность в кровной мести и расчистил путь культуре компромисса.

Как и следует ожидать, в таком обществе развивается весьма богатая правовая терминология, связанная с распрей. У исландцев есть несколько дюжин слов, обозначающих конфликты между частными лицами и группами лиц. Среди эти слов дисл. fæð — «распря» (родственно англ. feud то же, foe и fiend — «враг»), þykkja — «расположение духа» (подразумевается — неважное в отношении противной стороны; родственно англ. глаголу (to think — «думать»), kali — «холодность, мороз», dylgja — «вражда» (как правило, мн. ч. dylgjur), úfar (мн. ч.) — «шероховатость» (родственно англ. evil — «зло»), úlf-úð — «волчье расположение духа», viðr-sjá — «столкновение точек зрения», ó-þykkja — «неприязнь», ó-þykkt, ó-þokki, mis-þokki, mis-þykkja то же, ó-vingan — «недружественность» (от дисл. vinr — «друг»), sundr-lyndi — «разность складов ума», sundr-þykki — «разность чувств» (первый элемент родствен англ. наречию asunder — «пополам, на несколько частей», sound — «пролив», to sunder — «разделять»), ill-deildir — «злые дела» и deildir — «дела, взаимодействия» (оба мн. ч., ед. ч. deild). Все они обозначают ту или иную степень озлобленности или несогласия между сторонами. Многочисленны также слова, обозначающие участников распри. Этот факт согласуется с известной тенденцией языков иметь обширные словари в областях культурного фокуса народов, которые на этих языках говорят. Различить значения вышеприведенных слов в переводе практически невозможно — они все для нас полные синонимы слова «распря», однако большинство из них означают такие стадии ссоры, на которых физическое насилие еще не применяется. Главное общее у них — это подразумеваемое наличие между сторонами враждебности, исключающей доверие; ни одна из сторон не готова исходить из предположения, что другая действует нейтрально и не имеет намерения причинить первой ущерб. Важно также отметить, что все эти слова обозначают такую ситуацию в исландском обществе, при которой между сторонами невозможен компромисс, — а это и значит, что мы имеем дело с распрей.

Самое употребительное из этих слов — древнеисландское существительное deila, буквально «дело», и означает оно несогласие, ссору между сторонами. У него есть глагол-омоним, означающий, соответственно, «находиться в состоянии ссоры или распри, конфликтовать». Оба слова используются в большом количестве композитов — сложных слов, обозначающих те или иные правовые реалии — тяжбу вообще (дисл. laga-deila «законный спор»), тяжбу на тинге (дисл. þing-deila) и так далее. Ссора и сопутствующие ей события могут называться существительным deilu-mál «дело о ссоре», а неуживчивая личность будет описываться прилагательным deilu-gjarn «жадный до ссор». Масса композитов включает в себя существительное deild (как правило, употребляется во мн. ч., дисл. deildir). Русские слова «дело» и «делить» родственны этим древнеисландским существительным и глаголам.

Если же мы встречаем deild в качестве второго элемента сложного слова, начинающегося с ill- — «злой, плохой» (родственно англ. ill — «больной, плохой, злой»), то это означает уже распрю с физическим насилием. Как только рассказчик саги дает понять читателям-слушателям, что «дело» зашло далеко и начались убийства, сложное слово illdeildir усекается до главной основы deildir.[357] Поэтому точное значение вышеупомянутых слов зависит от места в саге и стадии развития спора. Хороший пример — распря вокруг хутора Междуречье (дисл. Tunga) в Городищенском фьорде, описанная в «Саге о Лощинном Стурле». Хутор позднее стал называться Распревое междуречье (дисл. Deildar-Tunga) находящийся там горячий источник, крупнейший в Европе, называется поэтому Горячий источник на Распревом междуречье, исл. Deildar-Tunga-hver). Все же, несмотря на обычность усеченных композитов, мы встречаем полный композит illdeildir в нескольких местах в сагах об исландцах и «Саге о Стурлунгах». Так, в главе 49 «Саги о Ньяле» Халльбёрн Белый спрашивает Откеля: «На что ты рассчитываешь, затевая кровавую распрю с Гуннаром?» (дисл. deila við Gunnar illdeildum, буквально «тягаться с Гуннаром злыми делами»). Усеченная форма deildir встречается в целом ряде формул, указывающих на тот факт, что те или иные люди находятся с другими в состоянии распри.

Исландские лидеры могли действовать решительно и жестко, но подлинная цена каждому из них устанавливалась в судах и при заключении мировых. Большинство мировых заключалось до суда и вне суда, ибо само наличие судебной системы и тингов, проводившихся в одних и тех же местах в одно и то же время, служило стимулом договариваться и улаживать споры, не доводя их до стадии распри. Каждая из сторон могла пригрозить передачей дела в суд, и это было важным шагом в разрешении спора. Другой стороне тем самым давали понять, что еще немного — и это частное дело перейдет из рук спорящих в руки широкой общественности. В такой ситуации большинство разумных людей соглашались уладить вопросы самостоятельно или через представителей.

К концу X — началу XI века суды в Исландии достигли высокого уровня развития и могли предоставлять сторонам самые разные возможности договориться. Среди прочего был введен апелляционный суд последней инстанции — так называемый пятый суд, — а поединки (дисл. hólmganga) были запрещены.[358] Введенные в судебную систему изменения отражают природу исландской распри, института, призванного ограничивать насилие. Исландцы эпохи народовластия с удовольствием ввязывались в ссоры и конфликты, даже порой совершали убийство-другое, но настоящих долговременных распрей с кровной местью было крайне мало. Убивали людей по самым разным поводам — из-за оскорблений, краж, алчности, политической деятельности, сексуальных отношений, несдержанности нрава, страсти, сумасшествия, скуки, депрессии и просто природной склонности к жестокости. Убийство, как правило, считалось достаточным поводом для начала распри с кровной местью, но начиналась таковая не всегда.

В эпоху викингов в Исландии существовал еще один элемент контроля за насилием, а именно различие между двумя типами убийств — публичным (дисл. víg) и тайным (дисл. morð, родственно англ. murder).[359] Тот, кто желал, чтобы его действие попало в категорию публичных убийств, víg, должен был при первой же возможности (желательно в тот же день) после убийства объявить о содеянном публично, и в таком случае убийца оставался под защитой закона, а далее сторонам предстояло договориться о компенсации. Иначе говоря, публичное убийство было законным действием в рамках спора между сторонами и включалось в объем обстоятельств, которые можно и нужно взвесить при замирении сторон в суде или до суда. Если же убийца молчал, то такой акт, morð, считался постыдным и означал для содеявшего остракизм. В действительности скрыть личность убийце было, как правило, крайне затруднительно, и за таким актом следовали ответные убийства, а как только личность убийцы устанавливалась, ему грозила смерть либо как минимум объявление вне закона.

Постыдным считалось также причинять зло детям и женщинам. Как мы видели выше, женщины располагали довольно серьезными рычагами влияния внутри семей и родов, однако же от насилия в рамках распри они были защищены тем, что не имели права участвовать в судах и политической жизни. Сделка «политические права в обмен на неприкосновенность», насколько можно судить, в самом деле обеспечила женщинам безопасность — из источников известны единичные случаи, когда мужчины намеренно калечили или убивали женщин.[360] Аналогичным образом правила исландской распри запрещали трогать беззащитных детей, и соблюдались они даже тогда, когда оставленные в живых мальчики по закону получали право на кровную месть[361] (каковое порой и реализовывали, запуская новый виток распри[362]).

Исландское общество имело много особенностей, характерных для так называемых «обществ стыда», в которых негативное общественное мнение играло весьма значительную роль. Достойное поведение четко отличалось от поведения, уничтожавшего человека как личность. В «большой деревне», какой была Исландия, все всё про всех знали (или же думали, что знают). Приведенный в главе первой настоящей книги пример спора между Хрутом и Мёрдом Скрипицей весьма характерен как иллюстрация норм поведения. Поступок Хрута — вызов старика Мёрда на поединок, — несмотря на всю свою легальность, был недостойным и осознается как таковой даже нами, почти тысячу лет спустя. Хрут не заработал славы своими действиями, вовсе наоборот. Вот что происходит с ним по пути домой с альтинга (глава 8 «Саги о Ньяле»):

Дети гадко насмехаются над Хрутом, и его единственный шанс — продемонстрировать на деле качества, каких ожидают от лидера, то есть щедрость и умеренность. Так ему удается спасти свою репутацию — он знает, что соседи и знакомые оценят его благородство и в течение долгого времени будут вспоминать о том как он достойно повел себя под градом насмешек.

В законах мы тоже видим влияние культуры самоконтроля. В «Сером гусе» из статьи в статью, как в нижеследующих примерах из «Раздела об убийствах» (дисл. Vígslóði), перетекает мысль, что у людей есть право защищать свою жизнь, собственность и честь и осуществлять кровную месть, но это право ограниченно и действует лишь в известных рамках:

Неясно, применялись ли эти законы так уж строго на деле; на мой взгляд — вряд ли. Писаное право, как мы знаем его по «Серому гусю», куда жестче правоприменительной реальности, которую мы видим в сагах. Но важно другое — «Серый гусь», показывая нам, сколь скрупулезно кодифицированные требования к самоконтролю предъявлялись в идеале исландцам, подтверждает наличие у исландского общества консенсуса насчет того, что месть допустима лишь в ограниченных масштабах, в определенных местах и в определенные промежутки времени, и это находится в полном согласии с сагами.[366]

Эпизоды, где персонажи демонстрируют сдержанность и самообладание, во множестве встречаются в сагах. Так, в вынесенном в эпиграф эпизоде «Саги о Ньяле» герой советует своему другу Гуннару не нарушать мир, заключенный от его имени и от имени его противников третьими лицами, а также не убивать в любом отдельно взятом роде более одного человека. Последний запрет означает фактический запрет долговременной распри с кровной местью. Гуннар, однако, игнорирует этот совет Ньяля и тем навлекает на себя гибель — как по законам развития сагового повествования, так и по законам исландской этики. «Сага о Ньяле», записанная в XIII веке, содержит немало христианских мотивов, но, несмотря на это, Ньяль вовсе не возражает против убийств как таковых — убивай себе на здоровье, но не более одного человека из каждого рода. Такое убийство было политическим актом — его полагалось обсуждать, о нем полагалось тяжиться и договариваться, принимать за него компенсацию и, наконец, самое главное, замиряться.

Когда же та или иная личность совершала много публичных убийств кряду, эффект был таким же, как если бы она совершила одно тайное. Поэтому и гибнет Гуннар, нарушивший законы умеренности. Не остановившись после убийства-другого, он продолжил убивать, продолжая тем самым распрю даже тогда, когда был заключен мир. Ньяль хорошо понимал природу политической системы своей страны, Гуннар же, несмотря на все свои геройские доблести, — нет.[367] Нарушив уговор, согласно которому он должен был на три года покинуть Исландию[368], Гуннар, как и другие трагические герои саг, оскорбил общественно-правовую систему, обеспечивавшую мир на острове.[369] В ответ система изгнала Гуннара из-под своей защиты — на следующем альтинге ему присудили полное объявление вне закона, а затем убили.

«Прядь о Халли Челноке» (дисл. Sneglu[370]-Halla þáttr) свидетельствует, что нарушение мира, заключенного по взаимному согласию, было чрезвычайно постыдно. Тот, кто нарушил мир, называется в пряди словом níðingr — это самое серьезное оскорбление и юридический термин, каким обозначали трусов, предателей и людей, склонных к актам бессмысленной жестокости. Тьодольв сын Арнора, известный исландский скальд, дружинник норвежского конунга Харальда Сурового сына Сигурда и при этом завистник, в присутствии конунга обвинил Халли в том, что он не отомстил за убийство отца. Конунг спросил:

Халли, исландец, защищает перед норвежцами честь родной культуры, особо ценящей умеренность и самообладание. Этим демонстрируется контраст, который исландцы эпохи народовластия видели между своей культурой и норвежской.

Насилие в средневековой Исландии всегда было связано с конкуренцией, и одним из средств вести конкурентную борьбу был блеф. Не все, кто блефует, проигрывают, но таковых оказывается немало, и в Исландии не в последнюю очередь. Во всех обществах, практикующих распрю, показная боевитость приносит престиж, и те, кто блефует, преследуют именно эту цель. Ставки в игре высоки, а иных средств у таких людей мало, поэтому в начале распри они получают большую выгоду — их социальный престиж, находившийся на нуле, вырастает до какой-то заметной величины. Впрочем, ненадолго — такие люди получают свои 15 минут славы, общество же за их действия вынуждено в течение долгого времени платить высокую цену. Блеф часто связан с самообманом, и те, кто блефует, вынуждены накручивать сами себя и поднимать ставки, и в результате их поведение привлекает молодых и неопытных, а взрослых солидных людей приводит в ужас — в частности, потому, что блефуют лучше всех те, кто сами искренне верят в свои невесть откуда взявшиеся величие и важность. На некоторое время, однако, им удается обойти противников, которые в два счета уложат их на лопатки, едва только ссора разгорится всерьез и начнутся убийства. До тех же пор, пока этого не произошло, социальный статус блефующих возрастает, и их начинают уважать — как же, ведут себя как настоящие воины! В исландском обществе они получают возможность поучаствовать в принятии важных решений, избежав необходимости набираться правового опыта и изучать законы. Кончается все, впрочем, тем, что блеф вскрывается и выскочку убивают. Но порой к тому моменту осиное гнездо уже разворошено и распря полыхает синим пламенем.[372]

Эпизоды с блефом нередко встречаются в сагах, и зачастую исландцы сталкиваются с любителями блефовать в Норвегии и других странах. Так, с подобным персонажем приходится иметь дело Греттиру Силачу сыну Асмунда, когда он зимует на одном норвежском острове у человека по имени Торкель. В главе 21 «Саги о Греттире» рассказывается:

Всю зиму Бьёрн не уставая издевался над Греттиром, но тот не мог себе позволить убить родича хозяина в его собственном доме и держал себя в руках. Позднее Греттир и Бьёрн встретились снова, уже не в гостях у Торкеля. Греттир, зная, что Бьёрн на самом деле трус и слабак, решил проучить его и вызвал на поединок. Сначала Бьёрн пытался отвертеться, мол, эти ссоры дело прошлое, а потом попробовал откупиться. Греттир отказался от виры и без долгих разговоров убил Бьёрна. С этого убийства началась распря. У Бьёрна оказалось немало братьев, и все они, один за другим, отправлялись на встречу с Греттиром отомстить, и Греттир был вынужден перебить их всех до одного. Но и на этом дело не кончилось, в нем оказались замешаны большие группы людей, включая норвежских родичей Греттира. В итоге ему пришлось покинуть Норвегию.

Люди, не умевшие соблюдать правила распри и вовремя мириться, объявлялись вне закона. Социальный институт объявления вне закона служил для «большой деревни» гарантией единства нации, изгоняя из общества тех, кто не мог или не хотел жить по правилам. Человека, объявленного вне закона, можно было безнаказанно убить — в том смысле, что мести за такое убийство ожидать не приходится; это правило изредка нарушалось.[375] Институт объявления вне закона давал исландскому обществу эффективное и дешевое средство избавляться от «проблемных граждан».

Наличие этого института упрощало задачи, стоявшие перед различными социальными группами, прежде всего потому, что избавляло нацию от необходимости содержать полицию, которая бы осуществляла исполнение приговоров о смертной казни и т. п., а также от необходимости иметь тюрьмы. В законах упоминается два типа объявления вне закона[376]: малое (дисл. fjǫrbaugsgarðr, букв, «двор платы за жизнь»[377]) и полное (дисл. skóggangr, букв, «поход в лес»).[378] Оба приговора предполагали изъятие выигравшей стороной имущества приговоренного, а малое объявление вне закона — также изгнание из Исландии на три года. Если приговоренный к малому объявлению вне закона (дисл. fjǫrbaufsmaðr) не уезжал из страны в течение трех лет, малое объявление вне закона автоматически превращалось в полное (такого человека называли skógarmaðr, «лесной человек»). Человека, объявленного вне закона полностью, не позволялось ни укрывать, ни помогать ему уехать из страны. Фактически объявление вне закона являлось смертным приговором, так как за убийство человека вне закона не полагалось платить виру. Лёгретта имела право смягчить полное объявление вне закона, разрешив приговоренному покинуть страну — пожизненно. В такой ситуации, оказавшись за границей, объявленный вне закона не пользовался правами полноправного исландца. Лишение этих прав означало самую серьезную угрозу жизни и ставило под вопрос правовой статус человека, особенно если он хотел остаться в Норвегии, поскольку с начала XI века между Исландией и Норвегией действовал договор о взаимном признании прав граждан. Существовал и третий тип объявления вне закона не упоминаемый в «Сером гусе», — изгнание из округи, дисл héraðssekt (дисл. hérað означает «округа», sekt — «объявление вне закона»), когда осужденный должен был переехать в другую округу либо четверть.

Объявлять вне закона могли только суды, а поскольку приговор этот был высшей мерой наказания в исландской системе, для его вынесения требовался самый широкий, почти общенациональный (в рамках альтинга) консенсус. Объявления вне закона являлись политическими актами и давали всем исландцам понять, что друзья и родичи приговоренного либо не желают, либо не способны защитить его в суде.

«Сага о людях с Оружейникова фьорда» (дисл. Vápnfirðinga saga) рассказывает о событиях, происходивших в конце X века в восточной части Исландии, и дает нам возможность детально рассмотреть, как работала на острове система власти, как власть перераспределялась и как общество держало под контролем чересчур амбициозных личностей. В центре саги — борьба за влияние в регионе между двумя молодыми годи, Хельги Кошки сыном Торгильса с хутора Капище и Гейтиром сыном Лютинга с хутора Крестовый залив. Перед нашими глазами проходит вся их распря, от зарождения до замирения, осуществленного детьми героев. Начинается история в самом Оружейниковом фьорде с его плодородными низинами, но постепенно в дело втягиваются люди, живущие в самых разных уголках Восточных фьордов, и даже влиятельные люди из соседней северной четверти. Распря постепенно затрагивает политические интересы людей, разбросанных по весьма широкому ареалу; новые участники появляются в распре благодаря заключению разнообразных политических союзов, известных под термином «дружба» (дисл. vinfengi). И Хельги Кошки, и Гейтир зависят от своих «друзей», а кто из них выйдет победителем — зависит от того, насколько хорошо они проявят Себя в поиске новых «друзей» и в поддержке старых. Поддержка «друзей» дает Гейтиру и Хельги Кошки, которые поначалу и сами были друзьями — и в кавычках, и без, — возможность приобрести дополнительные правовые и властные рычаги и с их помощью влиять на судебные решения.

Как и годи Арнкель из «Саги о людях с Песчаного берега», годи Хельги Кошки выигрывает почти все мелкие сражения по ходу конфликта, но проигрывает войну. Напротив, годи Гейтир, подобно Снорри Годи, представляет собой типичного исландского героя, которому в итоге не только удается победить заносчивого и высокомерного противника, но и выжить, сохранив свою власть и престиж в неприкосновенности. В таких рассказах самым подробным образом описываются политические поступки участников (отсюда можно делать вывод, что именно представляло основной интерес для рассказчика и его аудитории). На весах общественного мнения взвешиваются достоинства умеренности (hóf) и выгоды высокомерия и наглости (ójafnaðr).

Хельги Кошки — человек весьма агрессивный, но очень старается не преступать закон. Хельги играет в нападении, а Гейтир — в защите; действия обоих хорошо просчитаны и демонстрируют присутствие духа, а также ясное понимание правил исландской политической игры, которые они должны соблюдать. Хельги Кошки, однако, в какой-то момент теряет контроль над собой и идет на поводу у своей природной наглости. Практически добившись победы над Гейтиром, то есть лишив его львиной доли престижа и уважения в округе, Хельги Кошки оставляет умеренность и начинает вести себя настолько нагло и высокомерно, что и годи, и бонды как из Восточных фьордов, так и из других регионов Исландии переходят на сторону Гейтира. Предприятие Хельги Кошки проваливается, а сам он гибнет — и в значительной мере причиной этому его неадекватное поведение по отношению к своим «друзьям» — союзникам, среди которых как обычные землевладельцы, так и годи. Гейтир же демонстрирует политическую мудрость, уважая права и выгоду своих «друзей» — союзников, и выстроенная им сеть связей спасает его от поражения в суде.

И Гейтир, и Хельги Кошки показывают себя талантливыми лидерами, но их подходы к решению политических задач кардинально отличаются. Хельги Кошки, человек сильный и хорошо владеющий оружием, бесстрашен и потому с легкостью идет на риск. В первой главе саги о нем сказано так:

Гейтир, напротив, не отличается боевитостью, а с возрастом стал «очень мудрым человеком» (глава 3). Хельги Кошки, поссорившись с Гейтиром и начав распрю, тем не менее сознает разницу между собой и своим противником и так говорит о Гейтире в главе 10/8: «Да ведь так всегда и бывало, что из нас двоих Гейтир был умнее, хотя и проигрывал в тяжбах, так как ему не хватало людей».

Мы видим годи двух разных типов и два разных подхода к ведению дел. Против Хельги Кошки, как и против Арнкеля, выступать очень опасно, а сами они нападают на своих противников с открытым забралом. Гейтир же, подобно Снорри Годи, «окапывается», следя за развитием ситуации, и не выступает против агрессора, пока не убеждается, что как среди местных бондов, так и среди годи из других округ установился консенсус и все эти люди пришли к выводу, что дело зашло слишком далеко и агрессора нужно остановить. Такой лидер, как Гейтир или Снорри Годи, умеет извлечь выгоду из высокомерного поведения своего противника, но действовать ему следует очень аккуратно. Уйдя в глубокую оборону, он должен в течение долгого времени хранить самообладание и терпеливо ждать, пока агрессор не ослепнет от самоуверенности и не переступит границы дозволенного. Лидер вроде Гейтира играет на страхе землевладельцев, чьим землям и жизни угрожает агрессор. По ходу распри, разумеется кое-кто из людей осторожного лидера обязательно струсит и перейдет на сторону противника, но зато те, кто останется, будут самыми верными союзниками. Так происходит и в случае Снорри Годи, и в случае Гейтира. Эти верные соратники-тинговые хорошо понимают, в чем заключается их личный, корыстный интерес и, точно так же как их годи, опасаются роста власти агрессивного противника-соседа. Они понимают, что сверхконцентрация власти и богатства в руках единственного местного годи ставит под угрозу их права и свободы как землевладельцев. Стало быть, в их интересах выступить против него и тем самым вернуть положение вещей в округе к равновесию.

События в саге развиваются сообразно тому, где в тот или иной момент сталкиваются интересы двух годи, и поэтому наше изложение также привязано к саговому сюжету. Впервые друзья ссорятся из-за товаров одного норвежского купца; далее они оказываются по разные стороны баррикад, когда Хельги Кошки пытается засудить партнера этого норвежца, исландца по имени Торлейв; в третьем эпизоде предметом спора служит приданое женщины по имени Халла, жены Хельги Кошки и сестры Гейтира; в четвертом годи выступают представителями противных сторон, спорящих из-за земли; в пятом Хельги Кошки пытается деньгами переманить к себе одного из тинговых Гейтира; и, наконец, в шестом Хельги Кошки нарушает уговор о «дружбе», заключенный им с Гудмундом Могучим, чрезвычайно влиятельным человеком, годи из северной четверти. Отношения Хельги Кошки и Гейтира с Гудмундом Могучим играют ключевую роль в их распре.

В отличие от распри между Арнкелем и Снорри Годи, где предметом споров был контроль над участками земли, распря между Хельги Кошки и Гейтиром развивается как конфликт из-за контроля над людьми, особенно людьми, связанными с обоими годи отношениями «дружбы». В этом также проявится разность складов личности Хельги Кошки и Гейтира. Контраст ярче всего виден в том, что Хельги относится к завоеванным престижу и власти легкомысленно. Он демонстрирует патологическую — в итоге самоубийственную — страсть к мщению за оскорбления, как реальные, так и (чаще) воображаемые. Поэтому распря между двумя годи по ходу своего развития затрагивает интересы все большего числа сторонних людей.

Первая ссора между Хельги Кошки и Гейтиром происходит из-за богатого норвежского купца по имени Хравн. Он прибывает в Оружейников фьорд на корабле, которым владеет совместно с исландцем Торлейвом Крещеным. Торлейв живет в южной части региона, в Полосатиковом фьорде (дисл. Reyðarfjǫrðr), на удаленном хуторе; он, как и хутор Гейтира в Оружейниковом фьорде, называется Крестовый залив. На зиму Хравн едет жить к Гейтиру. Сага не обвиняет друзей прямо, но из ее умолчаний как будто следует, что Хельги Кошки и Гейтир замышляют убить Хравна из-за его имущества, на которое, как не таясь сообщает нам рассказчик, оба положили завистливый глаз.

Кроме собственно привезенных на продажу товаров, которые норвежец складирует у Гейтира на хуторе, у гостя есть вещи и поценнее. Он никуда не выходит, не надев на руку золотое обручье и не взяв под мышку сундучок, доверху, как судачат в округе, набитый золотом и серебром. Хравн прижимист и ведет свои торговые дела круто, и за это местные его сильно невзлюбили. В такой ситуации он оказывается фактически беззащитным — ведь у него нет ни исландских родичей, ни иных союзников, связанных с ним узами совместного воспитания или побратимства. Не проходит много времени, как на зимнем пиру Хравна находят убитым близ хуторских построек, а обручье и сундучок бесследно исчезают. Никто не берет на себя за это ответственности, а местные годи не выказывают большого желания искать убийцу и вести тяжбу. Поскольку исландских наследников у Хравна нет, а товары его лежат в клети на хуторе у Гейтира, он и Хельги Кошки решают поделить их пополам Однако делать это немедленно они не хотят, рассчитывая оформить свои права публично на весеннем тинге.

Карта 19. География конфликта между Гейтиром и Хельги Кошки в Оружейниковом фьорде

Точное местоположение хуторов Кетиля Толстого, Эльвира Мудрого и Офейга неизвестно. Место, где проводился весенний тинг Южной долины, вероятно, находилось поблизости от хуторов Междуречье и Капище.

Хельги Кошки сын Торгильса (годи) — Капище

Кетиль Толстый — где-то в долине Озерной реки

Эгиль сын Стейнбьёрна — Дворы Эгиля

Гейтир сын Лютинга (годи) — (1) Крестовый залив (что в Оружейниковом фьорде); (2) Красивая долина

Гудмунд Могучий (годи) — Подмаренничные поля (южные)

Офейг сын Ярнгерд — Перевалы

Торд — Междуречье

Торлейв Крещеный — Крестовый залив (что в Полосатиковом фьорде)

Тормод сын Стейнбьёрна — где-то в Южной долине

Эльвир Мудрый — Мошкарное озеро

Но между друзьями уже пробежала кошка. Оба знают какую-то тайну, связанную с убийством норвежца, и оба недовольны тем, что пропали его сокровища. Хельги Кошки намекает, что Гейтир прикарманил сундучок, а Гейтир, в свою очередь, — что Хельги Кошки прибрал к рукам обручье. Одновременно в деле намечается неожиданный поворот. Гейтир и Хельги забыли о партнере Хравна, Торлейве Крещеном, который решает, что товары должны получить норвежские наследники его товарища. Торлейв показан в саге как необычайно честный и смелый человек, и делаются туманные намеки, что дело тут в его вере.[380] События саги происходят до принятия в Исландии христианства, но дошедший до нас текст записан много веков спустя; возможно, рассказчик известной нам версии саги решил таким образом выразить свое неодобрительное отношение к нехристианским ценностям.

Торлейв дожидается, пока оба годи не уедут на весенний тинг в Южной долине, а там отправляется к Гейтиру на хутор, взламывает клеть, забирает товары Хравна, грузит их к себе на корабль и отходит от берега, ожидая попутного ветра, чтобы отправиться в Норвегию. Вернувшись с тинга, годи обнаруживают пропажу. В их распоряжении есть лишь небольшие лодки, но, несмотря на это, Хельги Кошки предлагает немедленно напасть на Торлейвов корабль. Гейтир, однако, считает такую атаку опасной и предлагает подождать — вдруг поднимется противный ветер и корабль прибьет к берегу? Они так и делают, но ветер поднимается попутный, и Торлейв уходит от них в открытое море. Хельги Кошки приходит в ярость и обвиняет в неудаче предприятия Гейтира. Уровень доверия между друзьями падает, и отношения охлаждаются. Тем временем, оказавшись в Норвегии, Торлейв возвращает товары наследникам Хравна, тем самым лишая Гейтира и Хельги возможности обвинить его в краже имущества.

Когда Торлейв возвращается в Исландию, Хельги Кошки решает ему отомстить. Мотив у него один — ненависть и злоба, чистые и беспримесные, так как никакой материальной выгоды он из этого извлечь не может. Однако оснований для тяжбы против Торлейва у него нет, и Хельги терпеливо ждет удобного случая. Перспективы мести в любом случае туманные, так как хутор Торлейва, Крестовый залив, находится не в Оружейниковом фьорде, где живут Хельги Кошки и Гейтир, а в далеком Полосатиковом фьорде.[381] Кроме того, Торлейв человек миролюбивый, и особых врагов у него нет. Если Хельги Кошки хочет чего-нибудь добиться, ему нужно предпринимать целую экспедицию. Ему удается все же запустить дело благодаря знанию исландской правовой системы и правил распри.

Торлейв находится в несравненно более безопасном положении, чем незадачливый чужеземец Хравн. Он — свободный землевладелец-бонд, а стало быть, обладает всеми сопутствующими правами. Хельги Кошки, конечно, может его запросто убить, но в таком случае против него сразу же возникнет союз, ведь у него не было никакого повода убивать Торлейва, и кто знает, во что ему станет защита на местном тинге и на альтинге и сумеет ли он выпутаться из такой ситуации. Если дело будут вести знатоки права, он как минимум понесет значительный ущерб, а может, и вообще окажется объявлен вне закона, как его сосед по четверти Хравнкель годи Фрейра из одноименной саги.

Несмотря на свой непримиримый характер, высокомерие и наглость, Хельги Кошки облекает личное желание мести в социально приемлемые формы. Вознамерившись оставаться в рамках закона, Хельги ждет возможности поймать Торлейва в капкан. Такая возможность вскоре предоставляется. У Хельги Кошки есть родственница по имени Стейнвёр, которой полагается собирать налоги на местное капище, — сага называет ее «капищной священницей» (дисл. hofgyðja). Она жалуется своему родичу Хельги на Торлейва — тот, христианин этакий, не желает платить налог на языческое капище. Хельги Кошки видит шанс вчинить Торлейву тяжбу о неуплате налога — если он выиграет дело, Торлейву будет причинен ущерб — и предпринимает серию хитроумных политико-правовых шагов. Сага сообщает в этой связи массу подробностей, позволяя нам рассмотреть юридическую тактику исландской тяжбы в деталях.

Для полного понимания происходящих в саге на этой стадии событий нам не хватает одного обстоятельства. Сага умалчивает о том, чьим тинговым был Торлейв. Исландский историк Йон Йоханнессон, издатель и комментатор «Саги о людях из Оружейникова фьорда» в серии Íslenzk fornrit[382], предполагает, что Торлейв был как раз тинговым Стейнвёр. Как мы уже говорили, в те времена женщина могла унаследовать годорд, хотя и не имела права исполнять обязанности годи и должна была назначить мужчину, который бы делал это от ее имени; второй элемент в титуле Стейнвёр, — gyðja, можно рассматривать как женский род от goði, то есть можно предположить, что рассказчик назвал ее «женщиной-годи». Информация о том, чьим тинговым был Торлейв, опущена — видимо, рассказчик полагал, что аудитория и без него все знает о Торлейве, который известен из ряда других источников, в частности из «Пряди о христианстве» (дисл. Kristni þáttr), входящей в состав «Величайшей саги об Олаве сыне Трюггви» (дисл. Óláfs saga Tryggvasonar en mesta[383]).

Итак, Хельги Кошки первым делом принимает у Стейнвёр тяжбу против Торлейва, а затем решает, что ему необходимо заключить союз с каким-нибудь бондом, который живет поблизости от Торлейва. Поэтому он отправляется в долину Озерной реки (дисл. (*Lagar-) Fljótsdalr) в гости к Кетилю Толстому (дисл. Digr-Ketill), который был «отличный муж, на вид боевитый» (глава 7/5). Кетиль не ждал Хельги, но встреча политически выгодна обоим. Кровным родством либо свойством они не связаны и даже почти не знакомы, но вскоре договариваются о «дружбе». Заключив договор, Хельги Кошки немедленно переходит к делу и требует, чтобы Кетиль в качестве его партнера вызвал Торлейва на суд по делу о неуплате налога на капище. Хельги Кошки замышляет вот что: он думает, Торлейв, получив вызов на суд от Кетиля, не догадается, кто за ним стоит, и решит, что имеет дело с таким же бондом, как он сам. А когда дело дойдет до суда, против него выступит сам Хельги — и застанет Торлейва врасплох, ведь тот не будет готов к сражению в суде с воинственным годи и его многочисленными тинговыми.

Но первым, кого Хельги Кошки застал врасплох, оказался сам Кетиль, и тот совсем этому не обрадовался. Кетиль не скрывает своего недовольства, но соглашается на первый раз выполнить уговор: «Не стал бы я называть тебя своим другом, коли бы знал, о чем ты намерен меня просить, потому что Торлейв человек хороший и все его любят [дисл. maðr vinsæll]; но для начала я не отвечу тебе отказом» (глава 7/5). Кетиль затем собирает людей и едет в Полосатиковый фьорд. Участвовать в заговоре Хельги Кошки он не хочет, поэтому сначала пытается уговорить Торлейва заплатить налог на капище по доброй воле. Торлейв наотрез отказывается, и Кетиль вызывает его в суд, вероятно — на весенний тинг жителей округи долины Озерной реки.

Вызвав Торлейва в суд, Кетиль пытается уехать, но поднимается буря, и ему приходится повернуть обратно и заночевать у Торлейва. Несколько дней он и его люди проводят у Торлейва в гостях. Погода улучшается, и, покидая Торлейва, Кетиль обещает ему свою «дружбу» и говорит, что тяжба против него провалится на тинге. Торлейв отвечает: «Я очень ценю твою дружбу, но что до тяжбы, так я не тревожусь о том, провалится она или нет; я взываю к тому, кто ни за что не допустит, чтобы я платил по этому делу».

Хельги Кошки прибывает на тинг с большим числом людей, но Кетиль выполнил данное Торлейву обещание, и дело против него проваливается. Узнав, что его планы расстроились, Хельги Кошки обвиняет Кетиля в обмане и говорит, что их «дружбе конец» Рассказчику остается лишь добавить: «Оказалось, что к Торлейву теперь не подобраться, и о нем больше не будет речи в этой саге».

Повстречавшись вскоре после тинга с Гейтиром, Хельги Кошки обвиняет его в своем поражении. Ниоткуда не следует, что Гейтир был как-либо связан с провалом дела против Торлейва, но ненависть застит Хельги Кошки глаза. К этому моменту ссора между бывшими друзьями переросла в настоящий конфликт, а вскоре станет и распрей.

В истории с Торлейвом Хельги Кошки воздержался от немедленного перехода к насилию, воздержался он от этого и теперь, обратившись против Гейтира. Он действует осторожно, и из саги видно, что двигала Хельги Кошки не только ненависть к Гейтиру, но и желание извлечь политическую выгоду. С этой целью Хельги Кошки пользуется возможностями правовой системы на каждом шагу. Он хватается за любой иск, каким бы ничтожным он ни был, и использует его, чтобы подавить врага превосходящими силами. Решив, однако, уничтожить Гейтира, Хельги Кошки, подобно годи Арнкелю из «Саги о людях с Песчаного берега», бросает тем самым вызов системе и традиции консенсусного управления. Если Гейтир будет устранен и утратит власть, то Хельги Кошки станет править в округе единолично, а там, глядишь, и попробует изменить нетерриториальную природу годордов и исландского лидерства в целом. Эта ситуация ставит под угрозу права свободных землевладельцев в округе Хельги, но косвенно она угрожает и годи других округ и четвертей.

Новый повод для ссоры между Хельги Кошки и Гейтиром возникает в связи с приданым Халлы. Права на него есть у обоих — Халла замужем за Хельги, а Гейтиру приходится сестрой. Халла уже давно болела, и ее здоровье сильно пошатнулось; она великодушно разрешает мужу взять себе другую женщину в хозяйки дома, тот же, не думая долго, немедленно обручается с известной в округе молодой вдовой, чем унижает жену. Халлу в округе очень любят, и поступок Хельги Кошки единогласно осуждается.

Сначала Хельги Кошки убедил Халлу остаться в Капище, пока туда не переедет его новая жена, но об этом узнают Гейтир с братом и посылают за Халлой людей забрать ее в Крестовый залив. В связи с этим разводом возникает ряд вопросов. Халла имеет право забрать у Хельги свою долю имущества — не только приданое, но и причитающиеся ей доходы, накопленные за годы брака. Хельги Кошки, однако, делиться не намерен. Он действительно очень хитер, потому что его план — попросту игнорировать факт развода с Халлой до ее смерти и притворяться, будто никакого развода и не было (а значит, нет и повода к разделу имущества). Когда Халла собирала свои личные вещи, «Хельги стоял снаружи у дверей и вел себя так, будто и не знал, что Халла уезжает прочь» (глава 8/6).

Гейтир совершает ряд попыток получить денежное возмещение за имущество сестры, но они оканчиваются неудачей. Сначала, в момент отъезда Халлы, Хельги Кошки отказывается выдать Гейтиру ее имущество на том основании, что якобы надеется, что она еще вернется в Капище. Гейтир уезжает, недовольный беседой, и через полгода снова требует от Хельги уплаты суммы, равной стоимости имущества Халлы, оставшегося на хуторе, но тот ему снова отказывает. Гейтир рассматривает это уже как тяжкое оскорбление; договариваться тут не о чем, и Гейтир вызывает Хельги в суд.

Хельги Кошки и тут показывает, что может с Гейтиром не считаться. Его подход прост: если дело дойдет до суда, он рискует потерять земли, находящиеся у него в собственности, ведь у Гейтира на руках очень серьезный иск. Стало быть, Хельги Кошки нужно не дать Гейтиру выступить в суде. Весной оба годи отправляются на тинг, и на стороне Гейтира самые умные и лучшие люди, зато сторонники Хельги Кошки превосходят их численностью. Хельги Кошки не дает Гейтиру пройти к месту, где происходит суд, и дело проваливается, поскольку не было рассмотрено.[384] Гейтир тогда подает иск на альтинг в суд восточной четверти, но там на помощь Хельги Кошки приходит Гудмунд Могучий, и дело Гейтира снова не доходит до рассмотрения, так как Хельги Кошки вчиняет ему встречный иск. Так две попытки решить дело в суде не увенчались успехом, и, легко догадаться, отношения между противниками не улучшились.

Спор из-за имущества Халлы куда серьезнее, чем все предыдущие споры двух годи. Приданое представляло собой и фамильные ценности, и сельскохозяйственные орудия, и скот, и землю, и собственно деньги. В социальном контексте приданое, выделяемое родом женщине, имело ценность куда как превосходящую его денежную стоимость — его возврат или невозврат влиял на возможности рода самостоятельно решать свою судьбу, быть независимым. Хельги Кошки хорошо понимает это обстоятельство и именно поэтому выбирает вопрос о приданом Халлы как пробный шар — удастся ему унизить и поставить на колени своего противника, не дав ему рассмотреть это дело в суде, или нет. Ему это удается, и в глазах общества отказ Хельги Кошки решить вопрос согласно традиции, то есть назначив представителей и заключив мировую, безошибочно воспринимается как знак: Хельги вознамерился лишить Гейтира звания годи и власти в округе, дабы подчинить весь регион себе одному.

Победив Гейтира в деле о приданом его сестры, Хельги Кошки решает теперь уничтожить авторитет Гейтира и пошатнуть его положение как лидера местных бондов. Возможность сделать это появляется у него в связи со спором двух соседей-бондов, Торда с Междуречья из Южной долины и Тормода сына Стейнбьёрна, тингового Гейтира, об одном лесе, которым они владеют совместно. Хельги Кошки сначала выкупает у Торда его долю, а затем превращает жизнь Тормода в ад, и когда тот с группой других тинговых Гейтира приезжает в Капище вызвать Торда в суд за незаконную порубку, попросту убивает его вместе с несколькими провожатыми.[385] На этом Хельги Кошки не останавливается и, когда Гейтир отправляется к нему забрать тела своих тинговых и похоронить их каждого на своей земле, публично унижает его, отказавшись выдать погибших. Гейтир не может избежать здесь потери лица, и в итоге ему приходится прибегнуть к хитрости, дабы забрать тела. Хельги Кошки и этого мало — он отказывается выплатить виру за убитых.

Совершенные Хельги убийства и последовавшие за ними оскорбления, как и отказ платить виру, превратили небольшое разногласие между друзьями в смертельную схватку за власть в регионе. С точки зрения исландского общества той эпохи, ссора переросла в распрю с кровной местью, в которой замешаны не только двое годи как частные лица, но и их тинговые.

В следующем эпизоде саги в Исландию возвращается Торарин сын Эгиля, приплывший в Оружейников фьорд на своем корабле. Здесь читателю саги следует припомнить данную в ее начале генеалогическую информацию. Важно не только то, что Торарин один из самых многообещающих людей в округе, из молодого поколения и из тинговых Гейтира, но и то, что его отец, Эгиль из Дворов Эгиля, приходится братом Тормоду из Южной долины, — тому самому Тормоду, которого Хельги Кошки убил в ходе борьбы за лес на хуторе Междуречье и за чье убийство не заплатил виры. Наконец, на Халльфрид, сестре Торарина, женат Торкель, сын Гейтира.

Хельги Кошки узнает о прибытии Торарина и обращает взор в его сторону. Если Хельги удастся заключить с купцом Торарином «дружбу», то он со временем сумеет переманить на свою сторону и его родичей, тинговых Гейтира. Такое предательство будет, скорее всего, означать конец Гейтира, ибо Торарин и его семья — из лучших людей, что у него есть. Рассказчик, излагая события, сопутствовавшие борьбе за верность Торарина (глава 13/11), показывает, как сказалась война между двумя годи на настроениях местного общества:

Действия Хельги Кошки все еще находятся в рамках закона, но видно, на какие чрезвычайные траты он готов пойти, только бы заполучить «дружбу» Торарина. Побеждает, однако, Гейтир, демонстрируя тем самым силу мудрости и умеренности. Торарин в итоге едет зимовать к нему.

Начав с рассказа о смерти чужеземца, сага скрупулезно отслеживает развитие конфликта между двумя годи, разрастающегося сначала до столкновений между землевладельцами, а затем уже угрожающего хрупкому равновесию в регионе и даже в стране, поскольку он затрагивает самые основы отношений годи и бондов. На этой стадии конфликт начинает беспокоить исландское общество в целом, так что и местные землевладельцы, и влиятельные люди из других регионов задумываются, на чью сторону встать.

По тону саги мы можем заключить, что проблема Хельги Кошки заключается не столько в его алчности как таковой, сколько в способах, какими он привык ее удовлетворять. По ходу распри он постепенно забывает, что в отношениях «дружбы» очень важна взаимность. Нарушения этого неписаного правила свидетельствуют о его наглости и высокомерии, и в итоге Хельги Кошки собственными поступками превращает «друзей» во врагов. Доходит до того, что на альтинге (глава 12/10) Хельги отказывается выполнять свою часть уговора с «другом», Гудмундом Могучим:

Важно понимать, что хотя Гейтир и не склонен к высокомерию и насилию, как Хельги Кошки, он ничуть не стесняется, как и Хельги, использовать любые возможности для увеличения своего богатства и славы. Ниоткуда не следует, что Гейтир испытывал по поводу убийства норвежца угрызения совести, напротив, сага наглядно показывает нам его алчность, такую же, как и у Хельги. Разница между бывшими друзьями — в подходе к лидерству, и тут Гейтир избегает силового давления. Аналогичным образом он не готов рисковать жизнью по любому поводу, легальному или не очень, как это делает Хельги Кошки. Сила Гейтира — в его умении пользоваться защитными механизмами правовой системы. Каждый из годи на свой манер идет по краю, испытывая границы социально допустимого. Их борьба ярко показывает недостатки и риски, связанные с избранными ими стратегиями в распре.

Карта 20. Красивая долина — крепость Гейтира

Гейтир, опасаясь за свою жизнь, переезжает с Крестового залива в Красивую долину, подальше от Хельги Кошки. Расположение нового хутора Гейтира указано стрелкой. Гора, отмеченная буквой А, круто обрывается в море, так что ее невозможно обойти по берегу. Тем самым попасть в Красивую долину можно или с моря, или через перевал, а горы в этих местах нетипично высокие для побережья Исландии. Особенности рельефа превращают Красивую долину в естественную крепость. К хутору ведет единственная узкая тропа, которая отлично просматривается и может быть легко заблокирована в случае необходимости. Напасть на Гейтира можно только с моря, но и здесь хозяину хутора не составит труда постоянно держать на воде лодку с дозорными. Обезопасив себя от внезапного визита непрошенных гостей с серьезными намерениями, Гейтир выжидает.

Агрессивно ведя себя в распре с Гейтиром, Хельги Кошки вынуждает местных бондов разделиться на два лагеря. Многие тинговые Гейтира покидают его, поддавшись на уговоры или уступив угрозам противной стороны. Те, кто остался с Гейтиром, оказываются в незавидном положении. Подобно союзникам Снорри Годи, сыновьям Торбранда из «Саги о людях с Песчаного берега», они стоят перед выбором — или им удастся заставить своего годи перейти к решительным действиям, или же им придется оставить его и заключить союз с кем-то другим.

Вернувшись из очередной торговой поездки, Торарин сын Эгиля узнает, что Гейтир струсил и переехал с хутора Крестовый залив в удаленную и недоступную Красивую долину[386], подальше от Хельги Кошки. Его новый хутор расположен на берегу фьорда и окружен высокими, крутыми горами. Попасть туда можно либо с моря, либо по единственной дороге вниз с гор. Какой бы путь ни выбрали нападающие, их приближение не останется незамеченным, следовательно, застать Гейтира врасплох невозможно. Гейтир, гарантировав свою безопасность, выжидает. Многие тинговые покинули его, и Оружейников фьорд почти целиком находится под пятой Хельги Кошки. Тинговые, оставшиеся верными Гейтиру, решают защитить свои права и имущество, заставив своего лидера действовать. От их лица Торарин сын Эгиля предъявляет Гейтиру в главе 13/11 следующий ультиматум:

Тинговые Гейтира парни не промах, им достанет и смелости, и решимости напасть на агрессивного годи и убить его. Однако они совершенно не желают превращаться в трагических саговых героев вроде Гисли сына Кислого, который, как только была задета его честь, взял да и убил годи, не подумав о последствиях. Торарин и его товарищи, храня верность Гейтиру, хорошо понимают, что в суде на альтинге им несдобровать без помощи влиятельных людей, и поэтому они возлагают бремя действия на плечи своего предводителя Гейтира, которому настала пора перейти от защиты к нападению. Именно ему надлежит убить своего противника, ибо лишь он один сможет затем выйти на суде сухим из воды. Кроме того, нападение на Хельги Кошки должно быть неожиданным, иначе успеха не жди.

И Гейтир, и Снорри Годи демонстрируют свое величие тем, что, убив своих противников-годи, побеждают затем и в суде. Они оба умеют ждать. Оба умеют убедить товарищей-годи, что убийство было для их округи наилучшим выходом из сложившегося положения, ничего другого им попросту не оставалось. Какие именно политические маневры совершал до суда Снорри, мы не знаем — рассказчик «Саги о людях с Песчаного берега» об этом умалчивает, сообщая лишь, что Снорри и его тинговые выиграли на альтинге дело об убийстве Арнкеля. Зато «Сага о людях из Оружейникого фьорда» приподнимает завесу тайны над досудебными приготовлениями Гейтира. Перед тем как вернуться в Крестовый залив, Гейтир совершает поездку по северо-восточной части страны, имея в виду посетить влиятельных людей и прозондировать почву, то есть понять, будет ли у него поддержка на альтинге, когда и если он решится убить Хельги Кошки. Поездка Гейтира увенчалась успехом, и свидетельство тому — позиция Гудмунда Могучего с Подмаренничных полей. Поняв, что Гейтир перешел в наступление, Гудмунд соглашается поддержать его. На руку Гейтиру играет и сам Хельги Кошки, точнее, его высокомерие и наглость и полное отсутствие умеренности (дисл. hóf). В главе 14/12 читаем:

Затем сага вкратце сообщает нам, чем кончилось дело. В основных ее рукописях в соответствующем месте имеется лакуна[387], но читателю саг и так понятно, что произошло. Гейтир и его верные тинговые устраивают Хельги Кошки засаду, когда тот направляется на альтинг с небольшим числом провожатых, и убивают его. Последовавшая тяжба с Бьярни, сыном Хельги Кошки и племянником Гейтира, заканчивается благодаря помощи «друга» Гейтира Гудмунда Могучего заключением выгодной для ответчика мировой. Гейтир остается при своем годорде и выплачивает Бьярни хорошую виру, а кое-кто из его тинговых отправляется на три года в изгнание — небольшая цена за то, что округа избавилась от такого человека, как Хельги. Гейтир сохраняет свою власть в регионе и уважение бондов, и даже хорошие отношения со своим племянником Бьярни. Некоторое время спустя, поддавшись на подстрекательства мачехи, Бьярни убивает Гейтира, но искренне раскаивается в этом. Сын Гейтира Торкель много раз пытается отомстить Бьярни за отца, но безуспешно. Последняя их битва заканчивается тем, что у каждого гибнет четверо тинговых. После сражения Бьярни пытается помириться, и Торкель соглашается на это по совету своей жены. В итоге двоюродные братья заключают мировую, почетную для них обоих.

В исландских источниках упоминается множество годи, действовавших во времена эпохи народовластия, однако ни слова не сказано о том, как именно они приобрели богатство, позволившее им завоевать столь престижное положение в обществе. Меж тем без ответа на этот вопрос невозможно понять, как разнообразные элементы сложно организованного общества средневековой Исландии складывались в единое политическое целое. В настоящей главе я попробую заполнить этот пробел. Исландская система не предполагала, как другие, получение лидерами платежей от своих последователей (вассалов и т. п.), а заставляла лидеров играть роль этаких предпринимателей от политики, которые конкурировали друг с другом за предоставление особых услуг. Годи были готовы помогать землевладельцам и другим годи в распрях и тяжбах, но рассчитывали на вознаграждение — и загвоздка в том, что вознаграждать в Исландии было особенно нечем.

Два главных текста по истории Исландии, авторы которых выступают именно как «историки» (а не рассказчики саг), то есть «Книга о взятии земли» и «Книга об исландцах», не содержат никакой конкретики насчет того, из каких источников годи извлекали свое богатство в первые века после заселения. «Серый гусь» лишь немногим более информативен. В нем перечислены налоги и иные платежи, которые годи имели право собирать, однако же эти платежи были весьма незначительны и нерегулярны. Доходы, на которые годи имели право рассчитывать согласно «Серому гусю», никак не могли обеспечить им возможность сколотить капитал, который очевидным образом требовался для покупки «дружбы», выплаты виры и иных возмещений, обмена подарками, выдачи кредитов, устройства пиров и приема гостей.

Богатство в Исландии эпохи народовластия было связано с владением и эксплуатацией земли, и методы, которыми годи пользовались для увеличения своей земельной собственности, трудно назвать иначе чем хищническими. В большей степени, чем в других странах, где ресурсы не были в таком дефиците, в Исландии увеличение земельных владений одного индивидуума означало изъятие земли у другого индивидуума, как правило соседа. Следовательно, рост богатства и успех одного исландца всегда означал проигрыш и падение в нищету другого. Имея в виду это обстоятельство, мы попробуем в этой и следующей главах как можно точнее описать и определить исландскую систему перераспределения богатства и собственности, и, в частности, механизмы приобретения земельных участков.

Начнем мы с обсуждения доходов, которые годи получал в силу того, что являлся лидером, одним из государственных мужей. Эти привилегированные доходы заключались в тех немногих налогах, что существовали в Исландии, в прибыли от выполнения официальных функций и в выгодах, связанных с реализацией исключительного права годи на установление цен на импортные товары. Затем мы рассмотрим источники доходов, доступ к которым имели не только годи, но и любые другие успешные исландские землевладельцы. В число этих непривилегированных доходов входит торговля, как внутренняя, так и внешняя, а также арендная плата за пользование скотом и землей. Что касается введенной в 1096 году десятины, она, как правило, шла в карман тех годи, которые содержали церкви. Как десятина, так и иные доходы крупных землевладельцев от контроля над церковными землями, известными под названием «дворов» (дисл. мн. ч. staðir, ед. ч. staðr), обсуждаются отдельно в главе 18.

Некоторые источники дохода были доступны как годи, так и любым другим исландским землевладельцам. Два из них — торговля и сдача в аренду скота — существовали с самых первых лет эпохи заселения. Позднее, с введением в 1096 году десятины, появился и другой источник дохода, владение и управление церковным землями, так называемыми «дворами» (дисл. staðir). Подробно церковные дворы и десятина обсуждаются в главе 18, здесь же будет достаточно сказать, что в течение XII и XIII веков контроль над церковными землями сосредоточивался в руках ряда особенно выдающихся годи. «Дворы», однако, были лишь одним видом прибыльной земельной собственности из целого ряда других. Нам важнее понять более фундаментальную вещь — какими способами амбициозные личности могли приобретать ценные земли и иную собственность и увеличивать свое богатство.

В эпоху народовластия исландцы импортировали как обиходные товары, например ячмень, пшеницу, дерево и льняное полотно, так и разнообразные предметы роскоши. Ряд известных исландцев, например Гицур сын Ислейва (позднее избранный епископом), Халль сын Торарина из Ястребиной долины и Торхалль сын Асгрима, регулярно ездили за море в торговые поездки, но едва ли найдется хоть один исландец, занимавшийся исключительно международной торговлей. Отдельные личности вполне могли извлекать прибыль из таких путешествий, но с точки зрения истории социума важно другое — социальный класс купцов, наличествующий едва ли не в любой наугад взятой стране, в Исландии не сформировался. Исландцы, ездившие за море, не были единой группой и не влияли как группа на политику страны. Брюс Гельзингер замечает: «Примечательно в отношении международной торговли Исландии эпохи народовластия не то, что это предприятие в итоге с треском провалилось, а то, что, несмотря на все сложности и трудности, оно просуществовало целых четыре века».[406]

Исландские овцы отличаются необычайно длинной шерстью, которая очень богата ланолином, поэтому ткань из шерсти исландских овец обладает отличными водоотталкивающими свойствами. Исландцы с самого начала эпохи заселения производили из овец массу самых разнообразных продуктов, и основными статьями исландского экспорта являлись собственно шерсть, шерстяное домотканое полотно (дисл. vaðmál) различного качества, а также изготовленные из него плащи (дисл. vararfeldr) неплохо защищавшие от дождя. Вязание еще не было известно, поэтому из шерсти только ткали. Домотканое полотно было двух сортов[407], обычного и высшего. Полотно обычного сорта называлось «товарное полотно» (дисл. vararvaðmál). Оно многократно упоминается в источниках, и качество этого полотна было одинаково по всей Исландии — это означало, что для определения его не нужно было привлекать экспертов, и поэтому оно могло служить единицей товарного обмена вместо денег, тем более что шерсть и изделия из нее производились буквально на каждом исландском хуторе, по всей стране. «Товарное полотно» представляло собой грубую, прочную ткань. Оно было довольно дешево, из него делали рабочую одежду, рукавицы, чулки и так далее. В Норвегию экспортировали само полотно, а изделия изготавливались уже на месте. Полотно высшего сорта встречалось реже и называлось «гаванское полотно» (дисл. hafnarvaðmál). Внутри высшего сорта были и более тонкие различия по качеству, и самое лучшее гаванское полотно шло на паруса. Чем выше был сорт гаванского полотна, тем дороже оно стоило.

Кроме разного рода овечьих продуктов, на экспорт могли идти лошади, шкуры, изредка сыр. Экспортировались также символические объемы серы и экзотических товаров вроде белых соколов.

На внутреннем исландском рынке торговали в основном продуктами питания, прежде всего сушеной треской — ее делали в прибрежных районах и продавали в более удаленных от моря округах. Этот рынок никак не контролировался годи, и не было никаких налогов или сборов. На этом рынке действовали люди вроде Куриного Торира из одноименной саги (дисл. Hœ́nsa-Þóris saga). В саге этот человек нарисован как последняя сволочь и гнусный мерзавец, и рассказчик не испытывает симпатии к методам, какими Торир сколотил свое состояние, но зато он их описывает, и благодаря этому мы можем составить представление о том, чего мог добиться предприимчивый торговец (глава 1 саги):

Жил человек по имени Торир, как есть нищий и не очень-то уживчивый, в округе его не любили. Он взял за обыкновение ездить из округи в округу с тем, что заработал за лето, и в одной округе покупал товары, а в другой продавал, и так вскоре немало заработал этой своей торговлей. А однажды Торир поехал с юга через пустошь[408], и были у него с собой куры, и он продал их на севере вместе с другим товаром, и поэтому его прозвали Куриный Торир. И вот Торир заработал столько, что купил себе землю у Междуречья Северной реки и поселился на хуторе, что назывался у Озера. Не прожил он там много зим, как заделался таким богатеем, что едва ли не все люди в округе были должны ему огромные деньги.[409] И хотя богатство его все возрастало, друзей у него оттого не прибавилось, потому что вряд ли нашелся бы на свете человек, которого судьба щедрее наделила умением ссориться вдрызг с каждым встречным-поперечным по какому ни возьми поводу, чем этого Куриного Торира.

Карта 23. Дрейфующий лед — сезонные ареалы

В «Саге о Гудмунде Достойном» мы встречаем другого предприимчивого торговца по имени Торвард Усатый пес, у которого для перевозки товаров был свой корабль. Его хутор стоял на Мачтовом мысу, у самого устья Островного фьорда, и оттуда было удобно рыбачить. Мы толком ничего не знаем о Торварде Усатом псе, кроме того, что он был свободный землевладелец и плавал по всему фьорду, высаживаясь на берег тут и там для торговли. Насколько можно судить по саге, он занимался своим делом, не имея связей с годи — ни финансовых, ни каких-либо иных. Когда ему было что продать, он отправлялся в Гусиную гавань (дисл. Gásar), главное место высадки в том регионе, куда летом приходили корабли норвежских купцов, ставил там свою палатку и торговал. Сага рассказывает о Торварде только потому, что он приютил одну молодую женщину по имени Гудрун, с Орлиного мыса. Она была замужем за сыном Торварда, который утонул, затем вышла замуж снова, а потом сбежала от нового мужа к бывшему свекру. Гудрун везде плавает с Торвардом и в Гусиной гавани встречает своего будущего любовника (глава 5 саги):

У Торварда было заведено каждое лето нагружать свою лодку постной снедью и плавать по округе и продавать ее бондам. И вот он снова поступил как обычно, и поплыл вниз по фьорду, и взял с собой Гудрун. Он направился в Гусиную гавань, потому что там стояли торговые корабли [норвежцев]. Торвард поставил там свою палатку, и Гудрун была с ним в палатке.

Каботажные лодки вроде корабля Торварда Усатого пса были небольшие. Отсутствие в Исландии строевого леса не позволяло строить суда, годные для путешествия по открытому морю в Норвегию, и это обстоятельство с самого начала эпохи заселения служило непреодолимым препятствием для содержания независимого торгового флота. Первопоселенцы, конечно, приплыли в Исландию на хороших кораблях, и их было много, но позднейшие поколения не могли заменять выбывающие суда новыми, и с ходом времени число судов, способных пересекать море, резко падало. К XIII веку лишь единичные исландцы владели крупными кораблями — характерен случай Снорри сына Стурлы, которому соправитель Норвегии, ярл Скули, подарил в 1220 году корабль.[410] Те исландцы, которым удавалось заделаться настоящими международными купцами, уезжали в Норвегию и вели свои дела оттуда. Как правило, у них были норвежские партнеры и, как правило же, они далеко не ограничивались торговлей с Исландией, а торговали везде в Европе. Иногда, достигнув почтенных лет, они возвращались в Исландию.

С Исландией торговали купцы из всех северных стран, включая и Оркнейские острова, но львиная доля исландской торговли приходилась на Норвегию. Инфраструктура, обеспечивавшая торговые связи с Исландией и Гренландией: купеческие братства и гильдии, тогдашние эквиваленты банков и страховых агентств, торговые города со складами и мастерскими — все это находилось именно в Норвегии.

Но даже для хорошо экипированных и подготовленных купцов торговля с Исландией представляла собой сложное, опасное и долгое предприятие. Погода на море была непредсказуемая, судоходству угрожали холодные и сильные северные ветра, а также дрейфующий лед, который в иные годы заносило далеко на юг. Тонкие днища деревянных кораблей не могли выдержать столкновения даже с самыми мелкими кусками льда, из-за чего время года, позволявшее сплавать в Исландию, было очень коротким. Отсюда сезонный ритм торговли — купцы из-за моря прибывали в Исландию в июне-июле и торговали в течение лета и осени, потому и бывали вынуждены оставаться на зиму. Любой человек, занятый в исландской торговле, проводил в Исландии почти целый год, пока снова не наступала весна и дрейфующий лед не уходил на север, оставляя море свободным для судоходства. Торговля с Исландией, таким образом, требовала от купца основательных капиталовложений.

Оказавшись в Исландии, торговец первым делом должен был найти себе жилье и место для складирования товаров, дабы оттуда их продавать. Самым логичным вариантом было договориться о постое у годи или иного крупного землевладельца. За постой исландец, вероятно, получал от торговца какую-то плату, кроме того, принимая у себя чужеземного гостя, он тем самым поднимал свой социальный престиж, получал развлечение на зиму в виде рассказов о заморских делах, первоочередной доступ к престижным товарам, а также сведения о других торговцах и иных людях в Норвегии, с которыми в будущем он мог бы иметь дело. Тем не менее чисто материальный доход годи от поселения у себя на хуторе иностранного купца не следует преувеличивать. Годи, конечно, могли выиграть конкурентную борьбу за иностранные товары у любого исландца, но все же простых землевладельцев, как и купцов, было куда больше, чем годи, поэтому последние играли лишь пассивную роль в контроле за потоком иностранных товаров и за ценами на них — главные козыри держали в руках сами купцы. Именно они определяли, когда будет торговый сезон в Исландии, а равно какие именно товары, какого качества и в каком количестве они привезут. Лишь в начале XIV века, когда началась торговля сушеной рыбой (дисл. skreið), прежде всего треской и пикшей, Европа обнаружила в Исландии продукт, по-настоящему достойный ее внимания.[411] В связи с тем, что рыбу разрешалось есть в пост, исландская сушеная треска была очень ценным товаром, на нее был огромный спрос, и богатые европейцы — до 1410–1430 (?) гг. только норвежцы, затем также англичане и немцы — вложили достаточно денег в установление регулярной серьезной торговли с Исландией. Как именно осуществлялось финансирование, не очень понятно, но купцы, особенно члены северогерманского Ганзейского союза с их торговыми связями, охватывавшими всю Европу, оказались в привилегированном положении агентов по экспорту исландской рыбы.

Объем торговли исландской сушеной рыбой рос стремительно. Ко второй половине XIV века ее экспорт и возникшая вокруг него индустрия превратились в нечто вроде социального института. Кроме трески, остававшейся основной статьей, к XV веку английские купцы уже вывозили из Исландии и рыбий жир, и традиционные исландские товары вроде полотна, белых соколов и серы.[412] В это же время англичане начали сами ловить рыбу в исландских водах. Поскольку в Исландии нет месторождений соли, а климат недостаточно сухой, чтобы добывать соль из морской воды выпариванием, производство соленой рыбы и маринадов организовать было невозможно. Поэтому дальнейшее расширение экспорта застопорилось — рыбу, которую нельзя было сушить на ветру, такую как лосось, сельдь и палтус, исландцы стали отправлять на экспорт лишь столетия спустя (копченая же рыба в те времена не могла пережить транспортировку через море).

Торговля сушеной рыбой дала Исландии новый, ранее невиданный источник дохода. Возникли и новые рабочие места, и новые виды труда, и новые формы социальной организации — в XIV веке в исландском обществе произошли некоторые изменения. Многое поменялось и после эпидемии чумы, «черной смерти», завезенной в Исландию в 1402 году. Болезнь бушевала два года, унеся жизни около трети населения острова. Это было настоящее социальное потрясение, однако и эпидемия чумы, и торговля сушеной рыбой лежат далеко за временными рамками эпохи викингов, которой посвящена настоящая книга. Не рассматривая их поэтому подробно, сделаем главный для нас вывод: торговля чем бы то ни было не являлась источником богатства и благосостояния для годи и иных влиятельных землевладельцев эпохи народовластия.

С самых первых лет эпохи заселения новоиспеченные крупные землевладельцы вынуждены были решать проблему — как эффективно эксплуатировать свалившееся на них словно с неба земельное богатство. Как мы уже говорили в главе 5, опираться на рабов не было смысла — производительность хутора если и увеличивалась, то не намного, так как расходы на еду и жилье в течение зимы для большого числа рабов были неприемлемо высоки. Из истории человечества мы знаем, что рабство как институт оказывается экономически выгодным почти исключительно в странах, где климат и география позволяют заниматься земледелием в крупных масштабах и где легко организовать присмотр за рабочей силой.[413] В Исландии же, где экономика в прибрежных регионах состояла из охоты, рыболовства и собирательства, а в удаленных от моря областях сводилась к скотоводству, эффективное использование рабского труда было невозможно. Уход за скотом, выгон скота на пастбища, его сбор и прочие рутинные операции, связанные со скотоводством, в Исландии требовали, во-первых, распределения рабочей силы по большим площадям, во-вторых, личной инициативы, которая невозможна без личной заинтересованности. К XI веку рабство в Исландии исчезло, и его заменила более эффективная система управления землей — арендаторство.

Саги многократно упоминают случаи, когда годи и крупные землевладельцы сдают внаем скот. Несомненно, это было весьма распространенное явление, но до 1300 года у нас нет почти никакой информации о том, как все это осуществлялось на практике. В XIV же веке, насколько можно судить, этот сектор экономики пережил настоящий бум, как в связи с ростом числа землевладельцев-арендаторов, так и в связи с новым правилом увязки аренды земли с арендой определенного числа голов скота — в прежние времена скот сдавался внаем отдельно от земли.

Поскольку детальных сведений практически нет, сложно оценить, насколько прибыльной была сдача скота в аренду в ранний период эпохи народовластия. Эта практика могла приносить доход, но не менее важной ее функцией была страховка. Отдавая внаем и в долг скот, члены скотоводческих обществ, как правило, ищут не столько увеличения прибыли, сколько снижения риска убытков. В Исландии, с ее тиранией неурожайных лет и зависимостью от скотоводства, сдача переизбытка скота в аренду служила для крупного землевладельца инвестицией и страховкой. Распределяя свои стада по нескольким регионам и хуторам, такой землевладелец мог рассчитывать, что не рискует потерять весь скот сразу, если случится катастрофа — оползень или локальная вспышка какой-нибудь болезни.

К концу XI века аренда скота стала в Исландии совершенно рутинным делом, насколько можно судить по несколько более надежным источникам, относящимся к этому периоду. Бьёрн Торстейнссон отмечает, что статус и престиж годи должны были быть связаны с владением землей и способностью сдавать землю и скот в аренду: «Из века в век власть и престиж годи обеспечивали не владение самым крупным хутором или дружба с важными людьми, но владение большими участками земли и доход от сдаваемой в аренду собственности».[414] Положения «Серого гуся» поддерживают этот тезис — в книге содержится весьма подробный и большой раздел, посвященный аренде (дисл. fjárleigur — «аренда имущества»), где обсуждаются вопросы заключения сделок о продаже, найме и кредите, улаживания споров о долгах, о ничейном имуществе, найденном на чьей-либо земле, о скоте и так далее.[415] Еще более длинный раздел в «Сером гусе» посвящен владению землей (дисл. landbrigða-þáttr), и там рассмотрены вопросы права собственности на различные виды земельных участков, покупки и продажи земли, владения землей в долях, охоты и рыболовства и так далее.[416]

Широкое распространение аренды было возможно потому, что многие крупные земельные владения состояли из участков, раскиданных по большой территории. Участки, удаленные от центрального, где располагался главный хутор — «главное жилье» (дисл. aðalból; дисл. aðal «главный, основной», ból «жилье»), — назывались «внешние земли» (дисл. útjǫrð, мн. ч. útjarðir), и их было особенно удобно сдавать в аренду. Главный хутор, для которого, кроме термина aðalból, использующегося в «Сером гусе», существовал и параллельный термин hǫfuðból — «головное жилье» (дисл. hǫfuð «голова»; употребляется в более поздней книге законов, «Книге Йона»[417], частично норвежского происхождения), играл центральную роль в исландской системе землевладения. Дело в том, что взятая первопоселенцами земля не делилась наследниками на все более мелкие участки с течением лет. Сохранялся ядерный участок, который не мог быть меньше определенной величины, он и назывался главным хутором. Величина главного хутора известна из довольно поздних документов, XV века, и в те времена минимальная стоимость главного хутора должна была равняться шестидесяти сотням (локтей домотканого сукна), а сотня — это цена одной коровы. Можно предполагать, впрочем, что и до XV века действовали аналогичные нормы. В «Книге Йона» дополнительно указано, что владеть главным хутором обязательно должны люди, ведущие свое происхождение от того первопоселенца, кто этот хутор занял, но непонятно, насколько «Книга Йона» в данном случае отражает исландскую, а не норвежскую реальность.

Многие исследователи связывали исландскую традицию сохранения главного хутора с системой наследственного землевладения, известной в Норвегии[418], в рамках которой определенный участок земли находился в собственности патрилинейной группы, то есть передавался от отца к сыну или к ближайшему потомку-мужчине, а основателем группы считался некий предок, который когда-то давно владел этой землей.[419] Такая земля называлась одалем (дисл. óðal) и находилась в абсолютной собственности, то есть владение ею не означало необходимость служить за это какому-либо правителю. Саги об исландцах представляют дело так, что эту-то норвежскую систему абсолютной собственности на землю и хотел отменить первый конунг всей Норвегии Харальд Прекрасноволосый (у власти ок. 885–930) и что именно его действия по отъему одалей и привели к исходу будущих исландцев с родины. Термин «одаль», однако, ни разу не употребляется в «Сером гусе». Исландский главный хутор мог наследоваться потомками не только по мужской линии, поэтому, хотя статьи «Серого гуся» указывают, что наследники должны быть родственниками первопоселенца, речь идет об институте, отличном от норвежского.[420] Получать в наследство главный хутор мог человек, связанный с текущим или предыдущим хозяином как по отцовской, так и по материнской линии. Главный хутор, как правило, наследовали мужчины, а другие наследники, включая женщин, получали движимое имущество и «внешние земли». В наследство мог передаваться также участок, отрезаемый от основного, при условии, что оставшийся участок соответствовал требованиям по минимальной стоимости главного хутора.

Обычно главный хутор оставался в собственности члена семьи первопоселенца. Во всяком случае, тот, кто владел главным хутором, не имел права ни продать его, ни сдать в аренду, не получив оформленного по закону согласия своего наследника-мужчины. Таким образом, технически земля могла покинуть семью только в том случае, если наследники давали согласие на ее продажу. Однако такое согласие в исландской ситуации ставило наследников в невыгодное положение, поэтому можно предполагать, что таковое если и давалось, то редко и за внушительного размера компенсацию. Тем самым практика сохранения главного хутора в неприкосновенности означала наличие в исландском обществе большого числа землевладельцев, извлекавших свой основной доход из сдачи в аренду «внешних земель», хутора на которых так и назывались — «арендное (или наемное) жилье» (дисл. leiguból).

Итак, мы пришли к выводу, что земля являлась фундаментом богатства для влиятельных членов исландского общества. Следующий шаг — понять, как именно годи и их конкуренты приобретали земельные участки. Разумеется, землю можно было унаследовать или получить в качестве приданого, но этих двух каналов явно недостаточно, чтобы объяснить, как лидеры вроде Снорри Годи в XI веке и Лощинного Стурлы в середине XII века скопили достаточный для осуществления властных полномочий капитал. В настоящей главе мы рассматриваем систему перераспределения и приобретения собственности, включая и церковные земли (дисл. staðir), благодаря которой росло богатство годи.

К концу эпохи заселения, то есть к середине X века, вся доступная земля была занята, и в последующие века большая часть годной к эксплуатации земли оставалась в руках занявших соответствующие участки родов. Бонды, это надо понимать, никогда не представляли собой подчиненный класс вроде крестьян континентальной Европы, находившихся под ярмом феодалов. Бонды были независимыми частными собственниками своей земли, дорожили ею и готовы были защищать ее с оружием в руках. В исландском обществе, где города возникли лишь в новейшее время, жизнь обеспечивало прежде всего скотоводство, а оно было невозможно без владения землей. Поэтому хутора были фамильными сокровищами, владение ими определяло социальный статус рода. Как в такой ситуации годи, то есть социальная элита, могли извлекать выгоду? Ответ заключается в том, что они умело пользовались сетью отношений взаимозависимости, которая связывала в одно целое и годи, и бондов. Более полувека назад Сигурд Нордаль, описывая сложную и необычную природу исландских общественных отношений эпохи народовластия, сравнил взаимодействие годи и бондов с рыбной ловлей, а точнее, с излюбленным исландским занятием — ловлей лососей. Ловить лосося непросто, для этого требуются сноровка и навык; исландский бонд, сродни сильному и проворному лососю, тянет рыбака за леску в воду, а годи, как умелый рыбак, должен удить нахлыстом, то есть забрасывать наживку аккуратно, а как клюнет, долго и терпеливо водить рыбу, пока не появится возможность легко вытянуть леску. Для отношений элиты и простых людей в континентальной Европе Нордаль нашел менее лестную метафору, сравнив вассала с тяжелой неповоротливой треской, которую любой дурак может поймать в сеть.[422]

Главная проблема, встававшая перед простым землевладельцем в ситуации, когда ему нужно было защитить свои привилегии или побороться за права, заключалась в том, что годи имели возможность не допустить тяжбу такого бонда до рассмотрения в суде. Чисто физически хуторянин (или группа таковых) был способен и постоять за себя и за свою землю, и даже убить своего противника (хотя бы и годи), но если эти действия осуществлялись без поддержки какого-либо влиятельного лица, такой хуторянин сильно рисковал — как богатством своего рода, так и собственной жизнью. Без союза с годи можно было потерять и статус, и землю. В том, что касалось важных вопросов, исландская правовая система была готова разговаривать лишь с годи, за редкими исключениями. Поэтому если в тяжбе против простого землевладельца выступал годи, то шансов на защиту у первого не имелось почти никаких, если только он не мог заручиться поддержкой другого годи.

Речь здесь идет далеко не только о простом неравенстве сил. Исландская традиция разрешения споров путем переговоров и компромиссов в суде требовала участия годи. Сами по себе законы разрешали начинать тяжбы в судах всем землевладельцам без разбора, но и традиция, и установленная законом процедура ставили на пути простых землевладельцев препоны. Здесь можно провести параллель и с нашим, современным и, казалось бы, куда более равноправным, обществом. Сегодня, как и в средневековой Исландии, подать иск в суд может любой гражданин, но если дело сложное, то истец не добьется ровным счетом ничего, если не заручится поддержкой профессионала в нужной области права — в наши дни их зовут адвокатами. То же самое имело место и в Исландии эпохи народовластия, особенно если дело касалось серьезных тяжб, то есть таких, какие требовали рассмотрения в судах на всенародном собрании, альтинге. Как только право вести тяжбу было передано в руки представителя, особенно годи, каждая из сторон принималась за оформление своей позиции согласно закону и в рамках допустимых мер; при этом целью могло быть как досудебное замирение, так и рассмотрение дела в суде.

В исландском мире театрализованной распри, каковую представляли собой суды, разрешение любого вопроса зависело не только и не столько от юридической правоты одной из сторон, сколько от престижа и популярности годи, который представлял ее. Бонд, если не мог разрешить свои проблемы самостоятельно, отправлялся к годи — так и в наши дни человек со сложным делом на руках идет нанимать квалифицированного адвоката. И точно так же, как и сегодня, именно адвокат, то есть годи, решал, возьмется он за дело или нет, и если возьмется, то какова будет его компенсация. Как в современных судах, истец в средневековой Исландии вполне мог выиграть дело, но при этом и его представитель получал значительную материальную выгоду.

В современном мире, как только дело выиграно, работа адвоката закончена; в средневековой же Исландии годи, как правило, должен был продолжать действовать. Исполнительных структур не существовало, и у судов не было ни средств, ни права приводить приговор в исполнение. По этой причине истцу добившемуся победы в суде, требовалось затем приложить дополнительные усилия, чтобы превратить ее в настоящую победу. Если у истца было достаточно сил или же если он мог рассчитывать на помощь родичей либо «друзей», то он мог попробовать привести приговор в исполнение собственными руками. Но в большинстве случаев бонды просили о такой услуге годи; эта традиция лишь усиливала влияние и значимость института представительства и социальную потребность в самих представителях. В одних случаях перед годи стояла простая задача изъять в пользу истца пару овец, но в других ему следовало привести в исполнение приговор об объявлении вне закона. Последнее же было делом рискованным — нужно было собрать людей, выбрать время и обезопасить себя от нападения со стороны ответчика либо его родичей.

С течением веков годи последовательно наращивали свое преимущество перед простыми землевладельцами, захватывая все больше ценных участков земли, — за которые, однако, согласно духу исландского права, мог тягаться кто угодно. В сагах об исландцах годи показаны умелыми представителями, которые не стесняются зарабатывать на несчастьях других. Ранние саги из «Саги о Стурлунгах» рисуют аналогичную картину. Здесь нас заинтересуют случаи, известные и из саг об исландцах, когда годи приходится идти на разнообразные хитрости, чтобы прибрать чужие земли к рукам.

Ниже мы рассматриваем примеры из трех саг «Саги о Стурлунгах»: «Саги о Лощинном Стурле», «Саги о Гудмунде Достойном» и «Саги об исландцах». В этих сагах рассказывается о событиях, произошедших в конце XII века, и все они затрагивают вопросы владения ценными участками земли, причем один из них, хутор Дворы Хельги (дисл. Helgastaðir), является церковной собственностью. Как это обычно в Исландии, споры относительно этих участков начинаются со ссор между соседями, и, как всегда, на определенной стадии в них вмешиваются годи, ища возможности зацепиться за землю, приняв на себя обязанность вести тяжбу от лица одной из сторон, права которой на участок при этом зачастую весьма спорны. Но как только право вести тяжбу попало в руки годи, вопрос о том, кто станет собственником, сразу же приобретает политическое измерение, и тут все решается компромиссом между влиятельными людьми, условия которого зависят больше от их влиятельности, чем от чисто правовых обстоятельств дела. Однако рассказчики «Саги о Стурлунгах» уделяют мелким подробностям в среднем больше внимания, чем рассказчики саг об исландцах, что, вероятно, отражает озабоченность рассказчиков и аудитории рубежа XII–XIII веков чрезмерным ростом богатства и власти годи.

Поскольку судебная система в Исландии больше напоминала рынок и предполагала торговлю, обычным исходом любой тяжбы был некий компромисс. В этом контексте заявление о своих правах на что-либо, пусть спорных или вообще выдуманных, представляло собой потенциально прибыльное предприятие. Амбициозная личность, даже если у нее не было ни малейших прав на тот или иной участок земли, вполне могла рассчитывать извлечь известную выгоду от приобретения (пусть спорной) доли в какой-либо собственности, а если такую долю приобрести нельзя, то можно, как это делает годи Эйнар сын Торгильса, претендующий на хутор Точильная гора, попытаться обвинить текущего владельца в нарушении закона и вчинить ему иск. И кто знает, исходом такого иска может стать не только потеря текущим владельцем прав на свою землю, но и объявление его вне закона, а там, глядишь, его и вовсе прикончат.

«Сага о Гудмунде Достойном» происходит в округе Островного фьорда и начинается со спора о собственности на хутор Дворы Хельги в долине Дымов (см. карты 13 и 14). Хутором владел богатый человек по имени Гудмунд сын Эйольва, и перед тем как уйти в монастырь, он завещал хутор своему сыну Тейту. Сын, однако, умер раньше отца, не оставив потомства. Возникает сложный вопрос о том, кто унаследует хутор (а точнее, права на управление им — см. гл. 18 настоящей книги).

Жена покойного принимает мудрое решение покинуть хутор, забрав свое приданое, а кроме того, организует консенсусное решение, согласно которому ее совместное с покойным имущество делится на доли и она получает свою. На оставшееся могут претендовать три человека — сам Гудмунд и двое его полунищих братьев. В главе 1 саги говорится:

Дело о наследстве никак не может решиться, и тогда в игру вступает священник по имени Эйольв сын Халля, у которого есть собственный корыстный интерес. У него растут двое сыновей, ему хочется сделать обоих независимыми землевладельцами, и если Дворы Хельги попадут в его руки, это будет в означенном рассуждении как нельзя кстати. Эйольв не имеет ни малейшего отношения к делу, и тем не менее он отправляется в монастырь на Поперечной реке поговорить с Гудмундом. Они в итоге ударяют по рукам, и Эйольв за полцены покупает у Гудмунда его права, с тем условием, что Эйольв «делает это на собственный страх и риск и единолично несет всю ответственность и расходы, что бы там ни вышло по закону». Тем самым Эйольв получает возможность претендовать на Дворы Хельги и делается стороной в этом непростом деле. Братья Гудмунда, узнав об этом, пришли в ярость и поклялись, что Дворы Хельги ни за что не достанутся Эйольву, когда они сами нуждаются, да ведь и так эта земля принадлежит им. Но исполнить эту клятву не так-то просто, потому что к Эйольву им не подобраться — он потомок сразу нескольких законоговорителей, и у него много родичей и друзей.

Рассказ о действиях Эйольва позволяет увидеть, как ведущие лица в исландской церкви участвовали в управлении страной и перераспределении власти и богатства. Сам Эйольв некоторое время спустя после описываемых событий стал ненадолго (ок. 1201 г.) кандидатом в епископы в Пригорках, а с 1206 по 1212 год возглавлял аббатство при Топком хуторе. Во время спора о Дворах Хельги Эйольв управлял хутором Мычащие дворы, одним из крупнейших церковных поместий в Исландии. При этом, как и братья Гудмунда, он самый обычный бонд и печется о благосостоянии своих сыновей. Получив (пусть спорные) права на Дворы Хельги, Эйольв радикально изменил ход дела — теперь речь идет не о том, кто должен наследовать Тейту по закону, а кто из тяжущихся сторон, Эйольв или кровные родичи покойного, окажется сильнее и влиятельнее.

Братья Гудмунда в своем праве — «Серый гусь» подтверждает, что наследный хутор, такой как Дворы Хельги, не может покинуть род без согласия наследников первой очереди. Гудмунд не заручился согласием братьев, продав хутор Эйольву, и тем самым совершил обман наследников, дисл. arfskot[430], подобно Ульвару Вольноотпущеннику из «Саги о людях с Песчаного берега» (см. главу 6 настоящей книги). В подобных обстоятельствах, согласно «Серому гусю», у братьев есть право вчинить обманщику иск, и он должен понести одно из двух наказаний — или быть изгнан из страны на три года, или же отдать хутор истцам. Но в сложившейся ситуации тащить Гудмунда в суд не имеет смысла, так как собственность уже не находится под его контролем.

Могут братья прибегнуть и к насилию и попросту убить Эйольва, который нагло и неприкрыто вмешивается в их семейные дела. Но из саги явно следует, что братья даже не подумывают предпринимать столь безрассудные действия, — нападать на Эйольва не только опасно, но и, скорее всего, бессмысленно, ибо, даже если они сами выживут, а Эйольв погибнет, их объявят вне закона и спастись от мести его родичей им не удастся. Решение братьев не прибегать к насилию согласуется с исландскими правилами поведения — предпочтение отдается умеренности (hóf), так как это более выигрышная стратегия, особенно для мудрых людей, хорошо знающих законы общества, в котором живут, и не пытающихся прыгнуть выше головы.

Ярости братьев все вышесказанное не уменьшает, и они решают попытаться заставить Эйольва считаться со своими правами, обратившись за помощью к годи. Братья — тинговые разных годи; где конкретно в Островном фьорде были расположены их хутора, неясно, но оба жили в этой округе. Каждый обращается к своему годи, и нам не составит труда догадаться, какой те дали ответ. Загребать жар от имени братьев за просто так они не намерены, и сага лаконично сообщает нам (глава 1), что оба брата отказываются от своей доли «имущества» в пользу годи: «И каждый из братьев ударил со своим годи по рукам и передал ему свои права на добро» (дисл. hvárr handsalaði sínum goðorðsmanni heimting fjárins). Единственное, что они получают взамен, — это удовольствие увидеть, как Эйольву ничего не достанется, и по завершении этого эпизода братья в саге больше не упоминаются: вся выгода от дела в любом случае окажется в руках их годи, Энунда сына Торкеля и Торварда сына Торгейра. Спор о Дворах Хельги теперь идет между Эйольвом, которого поддерживают его влиятельные родичи и «друзья», и союзом двух годи.

Спор этот быстро превращается в крупномасштабный региональный конфликт с угрозой кровопролития, и в деле оказываются замешаны, кроме двух годи, еще двое важных людей из округи Островного фьорда, Эйнар сын Халля и Гудмунд Достойный. Замирение начинается с того, что Гудмунд Достойный, сам годи (вскоре после этого завладевший и еще одним годордом), решает выступить «доброжелателем» (дисл. goðviljamaðr) и разделить тяжущиеся стороны, готовящиеся к битве. В результате ни одна из сторон не может напасть на другую, но и об отступлении речь не идет, и ситуация становится патовой. Этого-то Гудмунду Достойному и надо, и он, разделив стороны и предотвратив гибель людей, берет на себя роль нейтрального посредника. В результате последовавших переговоров право владеть Дворами Хельги передается двум людям, отцу и сыну, которые связаны с обеими сторонами набором связей — они и тем и другим родственники, свойственники и союзники. Такое компромиссное решение удовлетворяет всех, так как — и это ключевое обстоятельство — у каждой из сторон возникают теперь бесспорные правовые отношения с данным земельным участком, которые при случае можно будет использовать в будущем. Каждая из сторон рассчитывает, что когда-нибудь этот участок перейдет в ее собственность целиком.

Во втором эпизоде из «Саги о Стурлунгах», связанном с борьбой за спорный участок земли, участвуют два знаменитых и особенно влиятельных годи той эпохи, Лощинный Стурла, в честь потомков которого названа сама эпоха и сага, и один из его главных конкурентов, Эйнар сын Торгильса (1121? —1185).

Карта 25. Хутор Точильная гора и близлежащие острова на Перевальном побережье, где водятся тюлени

Хутор Точильная гора расположен на узкой прибрежной полоске земли меж морем и горами и сам по себе ничего не стоит. Однако чуть ниже главного дома хутора, совсем недалеко от берега, лежат несколько небольших плоских островов, которые нечасто найдешь даже на самых подробных современных картах. Эти острова, как в Средние века, так и в наше время кишат тюленями и представляют собой отличное место для охоты.

из Дворового пригорка (дисл. Staðarhóll). Интересующий нас инцидент произошел в 70-х годах XII века в Западных фьордах и описывается в главе 28 «Саги о Лощинном Стурле». На Перевальном побережье (дисл. Skarðsstrǫnd, названо по важному хутору Перевал, см. выше главу 8) стоит хутор под названием Точильная гора (дисл. Heinaberg), там живет бонд по имени Бирнинг сын Стейнара, с женой и дочерью по имени Сигрид. Брак этот не слишком удачный, супруги в итоге разводятся, и каждый заводит новую семью. От второго брака у Бирнинга рождается сын Торлейк, и Бирнинг назначает его своим наследником, игнорируя права Сигрид. Судьба ее не слишком жалует, она становится наложницей какого-то человека с Шетландских островов. У нее нет ни гроша за душой и никакого социального статуса, и ее единственное сокровище — право наследовать своему отцу. При соответствующих условиях это право можно использовать как рычаг для воздействия на Бирнинга с перспективой отобрать у него хутор. Таковые условия в итоге и возникают.

Зачем знатным людям вроде Стурлы и Эйнара воевать друг с другом из-за какого-то там Бирнинга? Сам по себе хутор Точильная гора ничего не стоит — к нему относится узкий участок земли у самого моря, а к западу высятся крутые скалы. Секрет, однако, именно в географии — в нескольких метрах от берега прямо под главным домом хутора находятся несколько плоских маленьких островов, которые и в наши дни можно найти лишь на самых подробных картах. Размер их столь незначителен, что они бы не представляли ни малейшего интереса, если бы, как в наши дни, так и в эпоху народовластия, там не водились в изобилии тюлени.[431] Рассказчик саги не сообщает об этом обстоятельстве потому, что местная аудитория, несомненно, была хорошо об этом осведомлена.

Тюленьи острова представляют собой столь ценный приз, что хитроумный Эйнар, углядев возможность прибрать их к рукам, выкупает у Сигрид ее долю в наследстве Бирнинга. Если бы годи попытался отобрать у Бирнинга хутор, не сделав этого, он был бы виновен в грабеже, теперь же он — правомочный наследник и может от своего имени вести дело о правах на хутор. Эйнар тут же и вчиняет Бирнингу иск, объявляя, что тот не имел права вступать во второй брак. Эйнар делает толстый намек, что Бирнинг может избежать неприятностей в суде, если согласится переехать на хутор к Эйнару со всем скарбом, и даже обещает поделиться собственностью Бирнинга с его второй женой и сыном; впрочем, Эйнар сам будет определять, что они получат.

Эйнар известен своей наглостью, высокомерием и склонностью к насилию и без зазрения совести пытается взять Бирнинга на испуг. Однако тот не намерен уступать, так как условия Эйнара откровенно грабительские. Эйнар решает поднять ставки и посылает людей в горы за скотом Бирнинга. Те возвращаются на хутор Эйнара с семьюдесятью валухами и забивают всех. Этот раунд Эйнар выиграл — хутор Бирнинга еще не прибран к рукам, но выгоду годи извлек самую что ни на есть значительную. Мясо от семидесяти валухов отлично пригодится для пиров богатого и щедрого годи, а при случае его можно продать или подарить.

Бирнинг, однако, и тут не намерен уступать и решает отправиться за помощью к врагу Эйнара, Лощинному Стурле. У того имеется прямой интерес ограничить власть и притязания Эйнара, а кроме того, он родич Бирнинга — оба ведут свой род от великого и хитроумного Снорри Годи (ум. 1031). Впрочем, если Бирнинг рассчитывал, что узы родства обеспечат ему помощь Стурлы и позволят выйти сухим из воды, он глубоко ошибался. Стурла соглашается помочь ему, но не без большой выгоды для себя — подобно тому, что мы видели раньше, Бирнингу приходится заключить со Стурлой сделку и, ударив по рукам, отдать ему все свое имущество. Уговор также предполагает, что вторая жена Бирнинга, Гудбьёрг, остается на Точильной горе, а сам Бирнинг отправляется жить на хутор Стурлы в Лощину.

Ситуация на некоторое время становится патовой. Ни Эйнар, ни Стурла не желают переходить к открытой конфронтации из-за земли Бирнинга, тем более что оба уже извлекли из дела выгоду — каждому достался лакомый кусок собственности несчастного бонда. Оба решают, что можно покамест на этом остановиться. Стурла не стал вызывать Эйнара в суд за грабеж, а Эйнар «не выказывал недовольства, хотя бы Бирнинг и отдал свое имущество Стурле». Каждый из годи на время удовлетворен, и вопрос о Точильной горе многие годы остается нерешенным. А там заканчивается и «Сага о Лощинном Стурле».

Итак, Бирнинг поселяется в Лощине, а его вторая жена Гудбьёрг и их юный сын Торлейк живут на Точильной горе под присмотром Стурлы. Время, однако, не стоит на месте, и в 1183 году Стурла, дожив до преклонных лет, умирает. И вот уже «Сага об исландцах» (гл. 2) рассказывает, как в 1185 году, две зимы спустя, на Точильную гору с немногими людьми заявляется Эйнар и сообщает Гудбьёрг, что хутор теперь принадлежит ему. Гудбьёрг отказывается отдать ему хутор, и тогда Эйнар сотоварищи просто принимаются сгонять скот, дабы увести его к себе. Увидев это, Гудбьёрг и еще две женщины выбегают во двор, а за ними — сын Бирнинга Торлейк и его названый брат Снорри.

Эйнар, конечно, думает, что он и его люди полностью контролируют ситуацию, ведь противостоять им некому — на хуторе только женщины да мальчишки. Сага говорит, что телосложения Торлейк хлипкого и ему еще не исполнилось двадцати, а Снорри и того младше. Однако Эйнар просчитался, и его ждет сюрприз, каких он еще не видывал.

Пока другие женщины отгоняли скот от непрошеных гостей, Гудбьёрг и с ней два мальчика накинулись на Эйнара: «Гудбьёрг схватила его за плащ обеими руками и потянула назад, а мальчики нанесли ему каждый по удару» (глава 2 «Саги об исландцах»). Эйнар получил тяжелую рану, и не успели его люди опомниться, как мальчики убежали. Годи и его людям приходится убираться восвояси, без скота. Мальчики тем временем пешком идут в Лощину и не останавливаются, пока их не укрывают на родовом хуторе родичи Стурлы. Эйнар же три месяца лежит больной, а затем умирает.

Убийство годи бондами без санкции либо помощи другого годи было крайне редким и необычным событием. Эйнар, не отличавшийся мудростью вообще и в политике в частности, погиб потому, что забыл, что в исландском обществе нет людей, которым вольно во всем идти до конца, не опасаясь возмездия. Из саг мы знаем: общественный порядок Исландии эпохи народовластия зиждился на фундаменте системы сдержек и противовесов, в рамках которой каждому исландцу, будь то годи или простой бонд, так или иначе угрожала опасность. Эйнар перегнул палку, и сын Бирнинга напомнил ему о природе исландского общества, отомстив за отца. Впрочем, этот поступок в итоге будет стоить ему хутора.

Торлейк и его названый брат Снорри живут с родичами Стурлы. Тем временем сестры Эйнара — его единственные наследницы — приводят его дела в порядок и готовят тяжбу против убийц и тех, кто им помогал. Тяжбу выпадает вести родичу Эйнара, Торвальду сыну Гицура, и он выносит дело на альтинг, предварительно попросив поддержки и совета у Йона сына Лофта, самого уважаемого и влиятельного годи той эпохи. Йон был знаменит своей мудростью и справедливостью; к его словам прислушивались во всех уголках Исландии. Как писал о нем современный саговед Эйнар Олав Свейнссон, «несмотря на всю свою необыкновенную амбициозность, Йон был исключительно разумен и умерен, и поскольку никто не мог сравниться с ним в беспристрастности, то не было в те времена в стране человека, кто лучше него умел замирять людей».[432]

В этом свете весьма поучительно узнать, почему Йон соглашается стать на сторону наследников Эйнара и выступить против мальчиков. «Сага о Стурлунгах» ясно показывает, что между Эйнаром и Йоном не было ничего общего и оба терпеть друг друга не могли. И когда Эйнар гибнет, вопрос встает не о дружбе или вражде между ним и Йоном, но об общем для них обоих привилегированном социальном статусе. В ответ на просьбу Торвальда помочь ему в деле против убийц Эйнара Йон говорит что никогда не дружил с покойным и не был ему союзником а потому ничем ему и его родичам не обязан. И тем не менее, на его взгляд, «это никуда не годится, если не выйдет добиться возмещения, когда всякая сволочь поднимает руку на годи» (глава 3 «Саги об исландцах»). И Йон соглашается помочь обвинению. На альтинге Торлейка и Снорри объявляют вне закона, но родичи Стурлы не дают врагам найти их и убить, а помогают юношам покинуть страну.

Сын Бирнинга спас свою жизнь и защитил честь отца и свою собственную, но одновременно утратил все права на его землю. Исход дела удовлетворяет Йона сына Лофта, поскольку служит примером другим бондам. Что же до того, кому в итоге досталась Точильная гора, об этом «Сага об исландцах» не говорит ни слова — эта история была включена в сагу потому, что объясняет, как и отчего погиб один из главных ее героев, Эйнар сын Торгильса. Сама же по себе она не слишком интересна автору саги, Стурле сыну Торда, внуку и полному тезке Лощинного Стурлы, и он не считает нужным продолжать речь о Точильной горе, завершив рассказ про тяжбу об убийстве Эйнара.

Амбиции персонажей вроде Эйнара сына Торгильса неизбежно требовали агрессии. Применяемые такими людьми приемы, вроде выкупа спорных прав на ценные участки земли, естественным образом превращали годи и бондов, чей социальный статус, независимость и богатство оказывались под угрозой, в лютых врагов. Гибель Эйнара показывает, что попытки увеличить свою власть и богатство таили в себе смертельную опасность не только для бондов, но и для годи.

Сведения об обращении Исландии в христианство и об исландской церкви сохранились в самых разнообразных источниках.[434] Кроме саг об исландцах, текстов «Саги о Стурлунгах» и «Книги об исландцах» Ари сына Торгильса, многое сообщается в исландских анналах, дипломатарии и различных церковных текстах, среди которых и отдельные саги об исландских церковных деятелях (например, так называемые саги о епископах, исл. byskupa и byskupa sögur). Древнейшие из анналов — тексты довольно поздние и созданы не ранее конца XIII века[435]; содержащиеся в них сведения о двух первых веках эпохи народовластия фрагментарны и ненадежны. В исландском дипломатарии (Diplomatarium Islandicum) — сборнике различных средневековых исландских документов (приговоров, контрактов, реестров церковной собственности и т. п.), составленном историками и филологами в XIX и XX веках, — мы находим лишь немного надежных документов, относящихся к первым векам после обращения острова в христианство.[436] Несмотря на индивидуальные недостатки, все эти источники, взятые вместе, представляют собой бесценный инструмент для изучения жизни Исландии после XII века.

Около 1200 года были созданы и записаны первые из саг о епископах[437], посвященные двум исландским епископам-святым, Торлаку сыну Торхалля (Þorlákr Þórhallsson) и Йону сыну Эгмунда (Jón Ǫgmundarson).[438] Возможно, их жития были изначально написаны по-латыни, но на этом языке сохранилось лишь несколько фрагментов раннего жизнеописания Торлака. О первых епископах рассказывается в тексте под названием «Пробуждение голода» (дисл. Hungrvaka), краткой церковной истории, написанной в самом начале XIII века. Анонимный автор сообщает, что его цель — пробудить у читателей голод к изучению предмета, о котором он рассказывает. В книге изложены события с начала XI века по 1176 год. В XIII и начале XIV века были записаны рассказы о жизни девяти епископов с Лачужного холма и трех — с Пригорков. О некоторых из них, например, о Пауле сыне Йона, служившем епископом в Лачужном холме на рубеже XII–XIII веков, были сложены отдельные саги. Все эти тексты без исключения написаны на древнеисландском языке.

Саги о епископах и другие церковные тексты повествуют о жизни, трудностях и радостях ярких церковных деятелей Исландии своей эпохи. В них содержится масса разнообразных сведений об обращении Исландии в христианство, об учреждении двух епископств, о том, как выбирали исландских епископов, и о роли священников в обществе; о том же, как была устроена мирская жизнь, они почти не говорят. Позднее, начиная с XII века, но особенно в XIII и XIV веках эти документы уделяют внимание более широкому кругу вопросов, включая и церковные финансы.

Известно, что некоторые из первопоселенцев обратились в христианство еще до того, как эмигрировали в Исландию, а многие другие, сами не будучи христианами, тоже были в известной мере знакомы с новой религией, так как им приходилось общаться с ее адептами в местах, которые посещали викинги, прежде всего в Англии. Большинство первопоселенцев, однако, верили в старых германских богов, и если среди немногих первопоселенцев-христиан и существовали группы, осуществлявшие богослужения в первые годы после прибытия, то в любом случае эта традиция вымерла за поколение-другое. Не исключено, что собственно вера в христианского бога могла поддерживаться в ряде семей, но крайне маловероятно, чтобы сохранялись службы или совершались таинства.

В X веке исландцы, строя новое общество и вырабатывая новый корпус законов и традиций, продолжали верить в старых скандинавских богов, общих и с другими германскими племенами. Скандинавские боги назывались асами (дисл. æsir, ед. ч. áss), среди них числились также ваны, вероятно, боги плодородия (дисл. vanir). Асы-женщины назывались асиньями (дисл. ásynjur, ед. ч. ásynja). О них многое известно, особенно богаты сведениями относительно поздние древнеисландские письменные источники, прежде всего «Младшая Эдда» и «Старшая Эдда». Последняя содержит песни о скандинавских богах и героях, анонимные и уходящие корнями в глубь веков, первая же представляет собой прозаический трактат, написанный в XIII веке знаменитым годи Снорри сыном Стурлы. Насколько можно судить по другим источникам и данным археологии, самым важным для исландцев богом был Тор, ему поклонялись и земледельцы, и мореплаватели; его имя включено в огромное число личных имен и топонимов. Популярен был и Фрейр, бог плодородия. Одину, богу воинов и аристократов, чьим деяниям посвящена значительная доля обеих «Эдд», поклонялись, судя по всему, куда меньше. Кроме того, люди верили в разнообразных духов, в том числе духов — хранителей страны (дисл. landvættir) и духов-двойников (дисл. fylgjur). Впрочем, о том, как в реальности выглядели языческие ритуалы и религиозная жизнь, мы имеем очень мало надежных сведений. Личная вера в того или иного скандинавского бога была разной у разных людей, но сезонные праздники и другие публичные ритуалы, например, освящение тингов, представляли собой важные события в общественной жизни. Как мы уже отмечали ранее, обязанности языческих священников на таких церемониях по большей части выполняли годи.

Чрезвычайно любопытные сведения о языческих ритуалах можно почерпнуть из данных археологии, и среди прочего — что покойных зачастую отправляли в мир иной на корабле. Нижеследующее описание могилы-корабля X века, обнаруженной в Западных фьордах, заимствовано из работ Тора Магнуссона, археолога, раскопавшего эту могилу. Могила, найденная Тором, — одно из самых значительных языческих захоронений, обнаруженных в Исландии. Описание не только интересное, но и поучительное — на его примере видно, как непросто реконструировать реальность языческого ритуала, и сколь на деле невнятны и отрывочны показания источников.

Оценить влияние перехода в новую веру в обществе вроде исландского не так-то просто. Церковные традиции в Исландии можно интерпретировать по-разному, особенно учитывая тот факт, что они во многом далеко отступали от утвержденных Римом правил. Нужно принять во внимание несколько ключевых моментов. Во-первых, переход к христианству был необычно мирным и быстрым, особенно в сравнении с Норвегией, где христианизация была кровавой и растянулась на много десятилетий. Во-вторых, церковь несколько расширила культурные горизонты исландцев, привнеся в общество ряд новых идей, популярных в западной латинской цивилизации. В-третьих, новая исландская церковь в течение почти двух веков развивалась «без присмотра», то есть фактически вне контроля со стороны римской курии и ее эмиссаров, и в течение этого периода нет особого смысла говорить об исландской церкви как о самостоятельном и полноправном общественном институте. В-четвертых, надо учитывать и экономические факторы — на протяжении всей эпохи народовластия и едва ли не целый век после ее окончания исландская церковь как институт получала лишь небольшую долю дохода от земли, которой де-юре владела, поскольку управляли этой землей миряне. В-пятых, надо принимать во внимание и природу исландского клира — священники в Исландии не образовывали самостоятельного сословия, и нормы их поведения не отличались от норм поведения мирян. Среди священников были и просто влиятельные люди, и даже годи, и все они совершенно не хотели передавать контроль над своей наследной землей какой-то там неведомой Церкви.

Один из основных вопросов, ответ на который даст нам возможность увидеть истинное лицо исландской церкви и осознать те трансформации в обществе, что последовали за принятием христианства, такой: изменило ли появление церкви и введение новой веры базовые стандарты социального поведения, и в особенности повлияло ли оно на систему приобретения и умножения богатства и власти? Судя по всему, ответ на этот вопрос отрицательный — церковь никоим образом не отменила традиционную систему исландского светского самоуправления. Г. Тёрвилл-Питр и Е. С. Ольсевская так описывают общественную ситуацию, сложившуюся после принятия в Исландии христианства:

Традиционная дата принятия в Исландии христианства[441] — 1000 год. Рассказ Ари Мудрого о том, как это случилось, считается надежным — Ари родился через шестьдесят семь лет после этого события, а писал в 1120–1140 годах. Как и подобает скрупулезному историку, Ари перечисляет свои источники, а также называет непосредственных свидетелей самого события, с которыми ему выпал шанс поговорить. Вырос Ари на хуторе в Ястребиной долине у Халля сына Торарина, который прожил девяносто четыре года и помнил, как его, трехлетнего мальчика, крестил сам Тангбранд, миссионер, посланный в Исландию крестителем Норвегии конунгом Олавом сыном Трюггви. Учился же Ари у Тейта сына Ислейва, первого исландского епископа, отцом которого был Гицур Белый, непосредственный участник событий на альтинге, приведших к принятию новой веры. Масса дополнительных подробностей о принятии христианства содержится в ряде других источников, часто позднейших и порой противоречащих друг другу.[442] Несмотря на это, последовательности событий, как она нам известна из этих источников, нельзя отказать в логике. Миссионеры начали появляться в Исландии с 980 года. Среди первых был исландец по имени Торвальд сын Кодрана, вернувшийся из долгой поездки за море и прозванный за это Большим путешественником (inn víðfǫli).[443] С Торвальдом приехал немецкий епископ по имени Фридрек; о нем известно фактически лишь то, что он крестил самого Торвальда.[444] Успех Торвальду не сопутствовал, про него стали писать поносные стишки, и в итоге ему вместе с Фридреком пришлось бежать из Исландии, так как они оказались замешаны в серии инцидентов, где не обошлось без убийств.

Попытки христианизировать Исландию участились с вступлением на престол Норвегии Олава сына Трюггви (правил 995-1000). Еще в самом начале своего правления Олав послал в Исландию исландца по имени Стевнир сын Торгильса, с тем чтобы тот крестил своих соотечественников.[445] Стевнир так рьяно приступил к делу, что принялся уничтожать капища и идолы и за это был объявлен вне закона. Его действия привели к принятию альтингом закона об «устыжении родичей» (дисл. frændaskǫmm), согласно которому на людей возлагалась обязанность преследовать своих родичей-христиан за оскорбление старых богов или иные кощунственные деяния.

После провала миссии Стевнира Олав послал в Исландию немецкого (а возможно, фламандского) священника по имени Тангбранд. Опытный миссионер, он прославился своими успехами в Норвегии и на Фарерских островах. Его миссия в Исландию длилась примерно с 997 по 999 год и упоминается во многих источниках.[446] Тангбранд, как сказано в них, владел искусством не только хорошо читать проповеди, но и сражаться с оружием в руках. Усилия его имели лишь частичный успех, он обратил в новую веру нескольких влиятельных исландцев, но также и убил двух или трех человек, которые сочинили о нем поносные стихи. Яркий, хотя, возможно, несколько гиперболизированный рассказ о поездке Тангбранда в Исландию и его методах пропаганды содержится в «Саге о Ньяле». Согласно саге, Тангбранд в окружении новообращенных переезжал из округи в округу, останавливаясь тут и там попроповедовать. Во время одного такого привала на Речном склоне на юге острова Тангбранд встретил скальда по имени Ветрлиди и его сына Ари: «Те очень выступали против новой веры, и поэтому они убили Ветрлиди».[447]

Тангбранд вернулся в Норвегию в 999 году, не сумев крестить Исландию, и конунг Олав развернул более агрессивную политику. Он закрыл норвежские порты для исландских торговцев и взял в заложники кое-кого из исландцев, которые тогда находились в Норвегии. Тем самым конунг фактически лишил исландцев возможности торговать с норвежцами, пока они остаются язычниками. Среди заложников были родичи и сыновья ряда влиятельных исландцев-язычников, и конунг угрожал убить их или покалечить, если Исландия не примет новую религию, христианство. Агрессивные действия конунга вскоре возымели желанный для него эффект — но тому было несколько причин. Во-первых, исландская международная политика, по сути дела, сводилась к одному положению: надо поддерживать хорошие отношения с Норвегией. У многих исландцев имелись с норвежцами родственные связи, кроме того, Норвегия была главным торговым партнером Исландии. Во-вторых, христиане в Исландии, узнав о новом повороте в политике конунга, осмелели и решили попробовать крестить-таки всю страну целиком и уничтожить противные им традиции, в частности, освящение собраний по языческому ритуалу.

Сторонники обеих вер сформировали враждующие группировки, и дело завертелось. В Норвегию отправилась делегация влиятельных исландцев-христиан с миссией спасти заложников, и им это удалось в обмен на обещание конунгу крестить Исландию. Тем временем на острове годи-христиане решили учредить отдельные суды и систему права для христиан, так как старую систему контролировали язычники. Эти события сильно обеспокоили мудрых исландцев по всей стране, поскольку раскол страны на два враждующих лагеря угрожал перспективой скорой гражданской войны.

Противные стороны столкнулись следующим летом на альтинге, и люди готовы были взяться за оружие по-настоящему. Но, как это было обычно в Исландии эпохи народовластия, вместо того чтобы разразиться битве, на сцене появились посредники и доброжелатели. Исландцы увидели в споре между христианами и язычниками распрю, готовую к разрешению, и стороны согласились на замирение на условиях третейского судьи. На эту деликатную роль был выбран законоговоритель, Торгейр сын Торкеля, годи из северной четверти, со Светлого озера. Легитимность Торгейра делала его приемлемым для обеих сторон, и, вероятно, каждая из них полагала, что в ее-то пользу он и вынесет решение: с одной стороны, Торгейр был язычник, с другой — у него было много «друзей» в лагере христиан.

Согласно рассказу Ари из «Книги об исландцах», Торгейр уединился и пролежал, накрывшись с головой плащом, весь день и следующую ночь. Наутро он первым делом заручился клятвами от обеих сторон, что они будут хранить мир на тех условиях, какие он объявит, ибо «воистину, если будет у нас раскол в законах, то и мир, что установлен меж нами, тоже расколется» (глава 7, вынесено в эпиграф). Затем он объявил свое решение:

За какие-то две летние недели альтинга 1000 года исландцы сумели решить серьезнейшую проблему перемены веры, избежав гражданской войны. На фоне Норвегии, которую на полвека (с 990 по 1040 год) охватили кровавые войны христиан с язычниками, мирное принятие христианства исландцами почиталось за факт совершенно исключительный, едва ли не за чудо, и впоследствии историки соглашались с такой оценкой. Но много ли чудесного может усмотреть в этом событии читатель настоящей книги, который уже хорошо знаком с гибкой системой ведения и разрешения споров, разработанной и отточенной исландцами за долгий век, предшествовавший принятию христианства на альтинге? Проблема перехода в новую веру и связанных с этим противоречий была решена так же, как разрешались в Исландии и другие серьезные распри: в дело вмешались третьи лица, которые провели переговоры и убедили стороны согласиться на компромисс. К 1000 году вся эта процедура урегулирования конфликтов была в Исландии так хорошо налажена, что кризис, связанный даже с такой потенциально взрывоопасной темой, как перемена веры, был преодолен с минимальными человеческими жертвами.

Искусство компромисса позволило исландцам мирно принять новую религию и избежать разрыва с прошлым. Хотя язычников, несомненно, было большинство, они вместе с христианами ввели в стране новый закон и согласились на новую веру. Надо полагать, тогдашние исландцы не слишком радовались переменам, но куда больше им не хотелось устраивать самим себе социальную катастрофу. Это предположение поддерживается тем фактом, что когда в том же году Норвегия, после гибели конунга Олава, вернулась (частично) к старой вере, закон, введенный Торгейром, остался в силе. Христианство было принято в порядке компромисса ради политической целесообразности. Это отражается, помимо прочего, и в том, что каждый участник альтинга сам выбрал, когда и где ему креститься, и многие не стали совершать обряд в ледяной воде Секирной реки — куда приятнее и удобнее принимать крещение в горячих источниках, к которым как раз можно заехать по пути домой с Полей тинга.

Исландские священники проживали далеко от своих континентальных начальников, и сношения с ними были нерегулярными. В связи с этим исландская церковь строилась и эволюционировала во многом независимо. Кроме того, играла, вероятно, свою роль и невеликая важность Исландии как епархии с точки зрения европейских иерархов. С момента принятия новой веры и до начала XII века Исландия находилась в ведении архиепископа Гамбургского и Бременского, который был куда больше занят бурными событиями в соседних с его резиденцией Норвегии, Дании и Швеции, не говоря уже о родной ему северной Германии, поэтому до Исландии руки у него не доходили. Когда в 1104 году было учреждено новое архиепископство для всей Скандинавии в датском (ныне шведском) Лунде, ситуация не изменилась — связи с этим городом были не регулярнее связей с Гамбургом. Лундские архиепископы вели себя по отношению к исландцам дружелюбно и всегда были готовы помочь, но и для них Исландия не стояла на первом месте — куда важнее были дела в Дании и других странах поближе.

Наконец в 1153 году было учреждено архиепископство уже специально в Норвегии, в Трандхейме, в то время носившем название Нидарос (дисл. Niðaróss, т. е. Устье реки Нид, на которой стоит Трандхейм). Архиепископу Нидаросскому были переданы в управление все диоцезы в Норвегии, а также на островах — Оркнейских, Гебридских, Фарерских, в Исландии и в Гренландии. С Норвегией связи у Исландии были налажены хорошо, но и здесь влияние архиепископа на исландский социум оказалось весьма ограниченным. В конце XII века нидаросских архиепископов беспокоила проблема поважнее, и звали ее Сверрир сын Сигурда, норвежский конунг (1145 или 1151–1202 гг., правил с 1184 г.). Самозванец Сверрир сумел захватить престол и боролся с архиепископами за власть; в ходе этой борьбы конунга отлучили от церкви, на Норвегию был наложен интердикт, а от епископов потребовали покинуть страну. Лишь к концу первой половины XIII века в Норвегии сложилась ситуация когда норвежская корона в лице Сверрирова внука, Хакона Старого сына Хакона (1204–1263 гг., правил с 1217 г.), и норвежская церковь достигли известного согласия и получили возможность осуществлять совместные действия, без чего реальный контроль над Исландией было не установить.

В течение первых семидесяти или около того лет после принятия христианства знания исландцев о новой религии оставались довольно скудными. Информация была фрагментарной, беспорядочной и поступала по большей части от разного рода священников-иностранцев и епископов-миссионеров, которые периодически посещали новообращенную страну. Среди последних были три человека, некто Петр, Авраам и Стефан, которые, по словам Ари, назвались армянскими (дисл. ermskir) епископами.[449] С тем чтобы осуществлять христианские обряды, многие годи и богатые бонды строили церкви на своей земле, за свой счет, и по этой причине считали себя их «собственниками». Такая ситуация наблюдалась и в Норвегии в период с 1030 по 1153 год; сходство между исландской и норвежской церквями, особенно в этом аспекте частного владения молельными домами, отмечалось неоднократно.[450] Годи фактически обменяли свою прежнюю роль языческого священника на роль священника христианского, и ни их власть, ни социальный престиж, насколько можно судить, ничуть от такого обмена не пострадали — напротив, вероятно, даже выросли. Так, среди частных лиц, которые в течение первого века после принятия Исландией христианства являлись одновременно годи и христианскими священниками, мы находим и самого Ари Мудрого, и Сэмунда Мудрого с Междуречного мыска (дисл. Oddi), и Тейта, сына епископа Ислейва, из рода людей из Ястребиной долины, и сына Тейта Халля.

Если владелец или управляющий церкви сам не делался священником, он мог его нанять. Самый простой способ был найти молодого человека из тех, что победнее, и оплатить ему церковное образование, книги и облачение, а за это юноша должен был всю жизнь прослужить в церкви своего благодетеля. Таких священников называли «священниками при церкви» (дисл. kirkjuprestr), и социальный статус у них был невысок — если, например, такой человек бежал от хозяина, тот имел право найти его и вернуть, как беглого раба. Об этом типе священников известно не очень много, и по ходу XII века, судя по всему, он практически исчез.

Другие священники, которых иногда называли «тинговые священники» (дисл. þingaprestr), представляли собой этаких частных предпринимателей от церкви — являясь с точки зрения права свободными людьми, они имели некоторое церковное образование и предоставляли услуги по присмотру за рядом церквей и проведению служб за стол и кров. Впрочем, стол и кров они получали от владельца церкви и юридически делались его домочадцами, поэтому о степени их независимости судить трудно. Именно к этой категории принадлежали Торлак сын Торхалля и Гудмунд сын Ари, будущие епископы.

Достоверно известно о существовании в Исландии до 1300 года шести монахинь — женщин, которые стали отшельницами, прожив до этого долгую и полную жизнь. С двумя из них мы уже знакомы. Первая — это Гроа из главы четвертой настоящей книги (не путать с Гроа дочерью Альва из гл. 10, гражданской женой Гицура сына Торвальда). Она была дочерью Гицура сына Ислейва, епископа в Лачужном холме, женой Кетиля сына Торарина, епископа в Пригорках, и матерью священника Рунольва[451] и умерла в 1160 году. Ее муж Кетиль, еще не избранный епископом, вызвался посредничать между Торгильсом и Хавлиди и убедил Хавлиди помириться, рассказав историю, как он сам безуспешно пытался отомстить человеку, с которым Гроа наставила ему рога. Вторая — Гудрун дочь Освивра из главы 10, одна из главных героинь «Саги о людях из долины Лососьей реки», подстрекательница, которая организовала убийство своего возлюбленного, Кьяртана, и затем воевала с его матерью Торгерд. Пережив четырех мужей, Гудрун, насколько можно судить, стала первой исландской монахиней-отшельницей.

Упомянем здесь и третью — Гудрид дочь Торбьёрна. Прежде чем стать отшельницей, она пережила немало приключений, выйдя замуж трижды, побывав в Гренландии, родив в Виноградной стране (остров Ньюфаундленд) сына и совершив паломничество в Рим. Мы вкратце излагаем ее путешествия, согласно сагам, в Приложении 4.

Исландия находилась далеко от центров власти западной церкви, и мало в какой другой стране средневековой Европы, особенно в XII и XIII веках, миряне в столь значительной мере управляли церковными делами. Начиная с самого введения христианства и вплоть до конца XIII века, а то и позже, годи и другие влиятельные землевладельцы, как и прежде, ездили на тинги, и любой конфликт между церковью и миром разрешался именно этими людьми в светских судах на основе консенсуса — как и все прочие конфликты. Поскольку с самого своего появления в Исландии церковь как организация не имела возможности контролировать принадлежащую ей де-юре собственность, она была уязвима для вмешательства в ее дела мирян. Исландцы, конечно, смотрели на свое общество как на христианское, и христианские ритуалы были прочно встроены в общественную жизнь и в законы страны — но это совершенно не мешало им обустраивать жизнь церкви на свой уникальный манер. В течение более 200 лет после принятия в Исландии христианства имуществом церкви управляли почти исключительно миряне, и, более того, они же выступали от ее имени и пользовались ее властью.

Как и на континенте, в Исландии церковь владела участками земли весьма внушительных размеров. Разница же заключалась в том, что на континенте этот титул собственности трансформировался церковью в целый ряд социальных, экономических и политических преимуществ. В Исландии же титул оставался не более чем титулом, потому что исландские семьи, передавая земли церкви (церковь в сделке выступала от имени святого, которому дарилась земля[452]), получали взамен права управления этой землей, то есть де-факто сохраняли имущество в своих руках. Церковная собственность в рамках таких сделок оставалась под контролем частных лиц — мирян, до тех пор пока в 1297 году не был достигнут компромисс и права на управление частью земель не перешли непосредственно к церкви.[453]

Кроме этого, отсутствие весомых поводов для конфликта между церковью и светской властью в Исландии объясняется тем, что союз с церковью обеспечивал годи и другим влиятельным землевладельцам немалые финансовые поступления, ставшие особенно крупными с введением в 1096 году десятины. Этот новый источник доходов дал исландскому обществу импульс для «прогресса» — от описанного нами выше состояния к более стратифицированному, так как изменил в известной мере принципы распределения богатства. Обладание и управление хуторами, на территории которых располагались церкви, обеспечивало значительные доходы — пожертвования на церковь оседали в кармане владельца и увеличивали стоимость самой церкви, плюс владелец одной церкви мог прикупить себе еще и другие, вместе с землями, что к ним относились. Именно эти доходы легли в основу сверхбогатства и успеха шести родов, сражавшихся за власть в Исландии в XIII веке.

Организационные структуры у исландской церкви начали появляться в середине XI века. Гицур Белый, влиятельный годи-христианин, сыгравший важную роль в принятии христианства, отправил своего сына Ислейва (родился ок. 1006 г.) в монастырскую школу в Херфорде, в Вестфалии, дабы тот изучил там новую веру. Ислейв, один из первых исландцев, получивших образование (и принявших сан) за границей, вернулся домой, женился и принял власть годи от своего отца. Некоторое время спустя, около 1055 года, Ислейв был избран (первым исландским) епископом на альтинге. После выборов Ислейв снова отправился за границу и был рукоположен в епископы тогдашним архиепископом Гамбургским и Бременским Адальбертом (занимал этот пост в 1043–1072 гг.).

О деятельности Ислейва на посту епископа известно немного, но в этом качестве, насколько можно судить, он не пользовался большой властью. «Пробуждение голода», главный источник по данному вопросу, утверждает в главе 2, что епископ Ислейв, «чем бы ни занимался по своим епископским делам, с тем испытывал значительные затруднения, а все от непочтительности людской. О том, с какими трудностями ему приходилось сталкиваться из-за нетвердости в вере и своеволия и некультурности вверенных ему в попечение людей, можно в некоторой мере судить по тому, что законоговоритель взял себе в жены мать и дочь». В тексте не сказано, был ли законоговоритель (хронологически речь должна идти о Геллире сыне Бёльверка, о его брачных обстоятельствах из других источников ничего не известно) женат на этих женщинах одновременно или сначала на одной, а потом на другой. Насколько можно судить, Ислейв не был назначен ни в какую конкретную епархию, и «Пробуждение голода» отмечает, что уважения люди ему не оказывали и слушаться не желали. Резиденцией Ислейву служил его родовой хутор, Лачужный холм (дисл. Skál(a)holt), в южной четверти, но центром власти он не был, и Ислейв как епископ находился фактически на тех же правах, что и заграничные епископы-миссионеры, ему даже приходилось вести с ними конкурентную борьбу, как об этом сказано в главе 2 «Пробуждения голода»: «В дни епископа Ислейва в Исландию приезжали епископы из других стран, и многие из них проповедовали далеко не такую строгую веру, как епископ Ислейв. За это их очень полюбили всякие нехорошие люди, и до такой степени, что архиепископ Адальберт послал в Исландию письмо, и запретил людям принимать от них причастие, и сказал, что все они приехали к нам без его позволения, а иные и вовсе отлучены от церкви». Вероятно, под распространителями менее строгого учения подразумеваются вышеупомянутые «армяне» и другие миссионеры восточной церкви.

Старший сын Ислейва Гицур унаследовал от отца пост епископа, и передача власти, насколько можно судить, прошла гладко. Как и отца, Гицура избрали епископом на альтинге. В главе 4 «Пробуждения голода» сообщается, что Гицур пытался решить проблему «непослушания», так донимавшую отца. Прежде чем согласиться принять титул епископа, Гицур заставил всех годи страны поклясться, что они будут исполнять все предписания, какие бы он ни издал. После этого Гицур уехал из страны, был рукоположен в епископы в 1082 году в Магдебурге и занимал пост до 1118 года. Все эти долгие годы Гицур пользовался большим уважением соотечественников и сумел несколько упрочить положение церкви. Именно его усилия привели к введению в 1096 году десятины, он же обеспечил церковь и постоянной епископской резиденцией, завещав ей отцовский хутор. Вывод земли из-под контроля семьи, как мы уже знаем, требовал согласия наследников и мог стать поводом для спора и распри, но из источников неизвестно, пришлось ли Гицуру столкнуться с этими трудностями, передавая церкви Лачужный холм. В его же каденцию жители северной четверти решили, что им нужен собственный епископ, и в начале XII века в Исландии появился второй епископ для северной четверти, с резиденцией в Пригорках (дисл. Hólar), в долине Хьяльти, а епископ в Лачужном холме сохранил власть над западной, южной и восточной четвертями. Первым епископом в Пригорках жители северной четверти, как клирики, так и миряне, избрали Йона сына Эгмунда; он был рукоположен в епископы в Лунде в 1106 году архиепископом Аскером.

Согласимся с исландским историком Йоном Йоханнессоном, который писал, что епископ Гицур «следил за тем, чтобы церковь ничем не задевала интересы светских властей, и при возникновении такой угрозы не стеснялся отклоняться от буквы церковного закона. Его церковная политика строилась на том же духе компромисса, который позволил мирно принять судьбоносное решение на альтинге в 1000 году».[454] Этот же дух царил в стране и после учреждения нового епископства на севере, и исландская церковь сохранила приданную ей Гицуром форму на протяжении полутора веков, остававшихся до конца эпохи народовластия. Храня этот дух, первые епископы на личном примере показали, как церковному сословию следует вести себя, вписываясь в исландское светское общество, а не противопоставляя себя ему. За исключением бурных лет каденций Торлака сына Торхалля в Лачужном холме в конце XII века и Гудмунда сына Ари в Пригорках в начале XIII века (см. подробнее главу 18 настоящей книги) все исландские епископы вплоть до 1238 года (когда впервые оба престола заняли норвежцы) проводили политику Гицура — политику национальной исландской церкви.

Исландские книги законов — настоящее сокровище. Как целое корпус древнеисландских законов эпохи народовластия называется «Серый гусь» (дисл. Grágás).[456] Подлинное происхождение названия неизвестно; впервые оно появляется в реестре имущества епископской резиденции в Лачужном холме за 1548 год, но вполне возможно, что оно куда древнее. В отличие от правовых книг других скандинавских стран, в положениях «Серого гуся» нет упоминаний о королевской власти и исключительных правах и прерогативах короны. Описанная в нем правовая система функционировала без института исполнительной власти, и по этой книге можно судить о ее достоинствах, недостатках и ограничениях. Знание закона было совершенно необходимо средневековому исландцу, особенно когда он попадал в ситуации вроде тех, что описаны в сагах, а современному человеку без него не понять природу древнеисландского общества. «Серый гусь» представляет собой систему так называемого «обычного права», то есть систему, основанную на традиции и прецеденте, хорошо подходившую для общества, где порядок поддерживался прежде всего путем переговоров и компромисса. В рамках этой системы частные лица защищали свои права как в судах, так и вне их, заключая как формальные, так и неформальные сделки; преследование людей за нарушение законов и исполнение приговоров было делом исключительно частных лиц. Сведения которые можно почерпнуть из саг и из «Серого гуся», взятых вместе, отражают представления средневековых исландцев о том, как работает их общество.

В современном употреблении термин «Серый гусь» обозначает не какую-то конкретную рукопись, а корпус правовых текстов, разбросанных не менее чем по 130 кодексам, фрагментам и спискам, датированным к тому же разными эпохами. Не следует также полагать, будто «Серый гусь» — это каменная скрижаль и все его положения были обязательны к исполнению. Скорее это несколько наборов правил, которыми частные лица могли пользоваться с целью обеспечить наилучший исход своему делу или же наихудший исход делу противной стороны. В сагах мы видим, как самые разные персонажи запросто и по любому поводу нарушают закон, если уверены, что им это сойдет с рук, и, надо полагать, так оно и происходило в действительности.

Ядро «Серого гуся» составляют две пергаментные рукописи ин-фолио, «Королевская книга» (исл. Konungsbók Grágásar), названная так, поскольку в свое время она была подарена датскому королю и хранилась в Королевской библиотеке в Копенгагене[457], и «Книга с Дворового пригорка» (исл. Staðarhólsbók), названная по хутору на западе Исландии, где ее обнаружили в XVI веке. Обе датируются серединой XIII века, хорошо сохранились и содержат нечасто встречающиеся в исландских рукописях разноцветные инициалы. Писцы обеих были настоящие каллиграфы.[458] Изготовление обеих должно было обойтись заказчикам в астрономические по тогдашним меркам суммы, однако мы не знаем, кто были эти заказчики. Ни одна из рукописей не является «официальным» документом. Это книги, созданные частными лицами для личного же пользования, — и однако они охватывают, пусть порой фрагментарно и непоследовательно, всю правовую и конституционную систему Исландии.

Кроме этих двух главных рукописей, в корпус «Серого гуся» входят и другие пергаментные фрагменты, иные довольно ранние (один датируется серединой XII века). В ряде рукописей XIV и XV веков обнаруживаются правовые положения, из более ранних рукописей неизвестные.

Возраст рукописей не является показателем возраста законов — большинство положений «Серого гуся» возникли за столетия до записи. Запись различных правовых положений началась, вероятно, в конце XI века; иные ученые считают, что первыми на пергамент попали законы о десятине 1096 года и изначальная версия договора между исландцами и норвежским конунгом Олавом Святым сыном Харальда (см. выше главу 7). Регулярный процесс записи и кодификации исландской системы права был запущен зимой 1117/18 года, когда группа законников под водительством годи Хавлиди сына Мара была уполномочена на это лёгреттой, законодательным собранием Исландии, на альтинге. Вот как об этом рассказано у Ари Мудрого в 10-й главе «Книги об исландцах»:

Рукопись, подготовленная на хуторе Хавлиди, не сохранилась, но копия «Раздела об убийствах» имеется в «Сером гусе».

Согласно «Серому гусю», основная функция лёгретты, то есть законодательного собрания (главный орган законодательной власти в Исландии эпохи народовластия), заключалась в том, чтобы исправлять старые законы (дисл. rétta lǫg sín) и вводить новые, так называемые «нововведения» (дисл. gera nýmæli).[460] О том, как следует понимать соответствующую статью «Серого гуся», уже целый век ведутся ожесточенные дебаты. Несомненно, лёгретта вводила новые законы, но как именно выглядела эта процедура, остается непонятным, поскольку в «Сером гусе» этот вопрос не освещен никак. Мы знаем, что голосовать в лёгретте имели право только годи, но неясно, какое число голосов требовалось для принятия нового закона (может быть, простое большинство, а может быть, требовалось полное единогласие[461]). Но новые законы могла вводить не только лёгретта. Согласно главам 4 и 5 «Книги об исландцах», частные лица также имели право объявлять новые законы со Скалы Закона на альтинге. Более того, сторона в процессе, полагавшая, что действующий закон требует иной, нежели обычная, интерпретации или же что по ее конкретному делу правовая система покамест еще не высказалась, могла предложить новый закон — для этого требовалось вынести дело на обсуждение лёгретты, и принятое законодательным собранием решение могло изменить интерпретацию старого закона или иным образом его исправить, тем самым вводя новый закон. Иначе говоря, лёгретта имела право адаптировать наличную систему законов к текущим обстоятельствам и превалирующей в обществе точке зрения. Возможно также, что с ходом времени какие-то изменения вносились и в сами процедуры и условия голосования в лёгретте и в судах.

Все действия в лёгретте и на Скале Закона совершались на открытом воздухе и были доступны для наблюдения всем и каждому, и это обстоятельство само по себе могло приводить к возникновению изменений в исландском праве. Оно же, возможно, отвечает за весьма примечательную особенность «Серого гуся» — обилие, разнообразие и детальность законодательных положений, касающихся мелочей и частностей. Нововведения всегда представляли особую проблему для исследователей «Серого гуся» — чтобы стать законом и действовать по всей стране, нововведение должно было быть ратифицировано. Ратификацией считалось фактическое использование этого нововведения в течение некоторого времени[462], но в законах, к неудовольствию ученых, лишь в исключительных случаях указано, имела ратификация место или нет.

Запись законов на пергамент имела и еще одно последствие: разного рода старинные положения, давно вышедшие из употребления, сохранились до XIII века, времени создания известных нам рукописей. Например, нельзя сомневаться в том, что рабство в Исландии вымерло не позднее начала XII века, и тем не менее «Серый гусь» содержит массу положений, касающихся рабов. Наличие подобных атавизмов указывает на консервативность законов, и историки права, такие как Людвик Ингварссон, убедительно доказывают, что, скажем, описание базовой структуры исландской системы власти — состав судов четвертей, организация весенних тингов, работа пятого суда — весьма близко тому, что имело место на момент создания соответствующих институтов, и отражает изначальные законы X и XI веков.[463] То же самое касается и ряда других разделов, например, о собственности на землю.[464]

Законы, касающиеся христианской веры и институтов, связанных с ней, — законы о епископах, священниках, крещении, захоронениях, колдовстве, праздниках и постах — в основном содержатся в специальном разделе под названием «Законы о христианстве» (дисл. Kristinna laga þáttr).[465] Эта группа законодательных положений регулировала отношения между мирянами и церковью и была записана, как предполагается, в период с 1122 по 1133 год. Большая часть этих положений часто обозначается термином «Старые законы о христианстве» (дисл. Kristinréttr forni), и восходят они, вероятно, к собственно временам введения новой веры в самом начале XI века. Позднее в этот раздел были добавлены законы, введенные в XI и XII веках.

Законы о христианстве составлялись в эпоху, когда светская система права достигла высокой стадии развития и была вполне зрелой. Поэтому церкви не было предоставлено никаких прав ни в чем, что касалось жизни светского общества, да и собственно существование церкви как независимого института законами не обеспечивалось. Положения христианского права отдавали управление церквями и церковными землями в руки частных лиц — мирян и в этом смысле были подчинены многовековой исландской правовой традиции, совершенно светской. Эти законы определяли жизнь исландской церкви на всем протяжении эпохи народовластия и даже после ее окончания. Во всех четвертях, кроме северной, эти законы действовали вплоть до 1275 года, когда были приняты «Новые законы о христианстве» (дисл. Kristinréttr nýi).[466] Согласно новым законам, исландская церковь получала наконец право самоуправления и право распоряжаться принадлежащей ей земельной собственностью. Однако в северной четверти «Новые законы» были приняты лишь без малого семьдесят лет спустя, в 1354 году, и даже в те времена едва ли полностью соблюдались.

В целом можно сказать, что пересекающиеся части текстов «Серого гуся» из «Королевской книги» и из «Книги с Дворового пригорка» почти идентичны: отличия сводятся в основном к порядку разделов и положений и к лексике, в содержании отличия небольшие. В остальном же текст «Королевской книги» куда более важен, так как в ней имеется ряд разделов, отсутствующих в «Книге с Дворового пригорка», и среди них такие ключевые главы, как «Раздел о созыве тингов» (дисл. Þingskapaþáttr), «Счет обручий» (дисл. Baugatal, т. е. перечень компенсаций за убийства), «Раздел о законоговорителе» (Lǫgsǫgumannsþáttr) и «Раздел о лёгретте» (Lǫgréttuþáttr). С другой стороны, и в «Книге с Дворового пригорка» есть ряд положений, отсутствующих в «Королевской книге», кроме того, те положения, что есть в обеих книгах, в «Книге с Дворового пригорка» изложены, как правило, в более детальной форме. Более того, нередко в «Королевской книге» мы находим лишь начало статьи или же только начало и конец без середины, и в таких случаях отсутствующий кусок восполняется по «Книге с Дворового пригорка» или другим рукописям. Впрочем, такие «сокращенные» статьи имеются и в самой «Книге с Дворового пригорка». Объясняется эта странность, скорее всего, тем, что соответствующие рукописи создавались для людей, у которых уже имелись и другие правовые рукописи, и в них соответствующие положения были записаны целиком, так что писец мог не повторять все заново — это позволяло экономить как труд, так и драгоценный пергамент.

«Серый гусь» практически ничем не похож на, казалось бы, аналогичные законодательные своды других скандинавских стран. Здесь не найти статей об организации национальной обороны или армии, а конституционное устройство, описанное в «Сером гусе», вообще уникально. Даже в самых простых вопросах вроде правил поведения в суде и процедуры ведения слушаний, включая требования к формату дачи свидетельских показаний и представления улик и к выступлению перед судейской коллегией, система «Серого гуся» фундаментально отличается от всего ей современного, и ясно, что развивалась она совершенно независимо от своих заграничных аналогов. Весьма индивидуальна и система наказаний. Мы не находим ни слова ни о тюрьмах, ни о смертной казни и телесных наказаниях, ни конечно же о лицах, уполномоченных государством осуществлять последние от его имени.

В согласии с культурным фокусом средневекового исландского общества, убийства, совершаемые в рамках распри между частными лицами, являются не просто объектом внимания системы права, но легальным действием, которое можно совершать, если следовать определенным правилам; такой же статус имеют и другие акты, связанные с распрей. Такое положение вещей естественно ввиду отсутствия исполнительной власти. Впрочем законы, разрешая вести распрю и совершать убийства в принципе, налагают на участников распри серьезные ограничения. Как мы уже говорили выше в главе 12, «Раздел об убийствах» четко регулирует, кто может быть убит в рамках распри и при каких обстоятельствах; процитируем соответствующую статью еще раз:

Члены любой группы, участвующей в распре, были обязаны вести себя сдержанно и следить за особенно склонными к насилию личностями в своих рядах, а при необходимости и пресекать их безрассудные действия:

Удивителен и сам по себе объем «Серого гуся» — текст одной лишь «Королевской книги» в три с половиной раза длиннее самой объемной средневековой скандинавской книги законов, «Зеландского права Эрика»[469] начала XIV века. Кроме того, стиль исландского права — прозаический, лаконичный и даже приземленный — разительно контрастирует с аллитеративной формульностью континентальных скандинавских аналогов. Возможно, стиль «Серого гуся» отражает манеру речи, использовавшуюся законоговорителями, когда они диктовали устные законы для записи, а не ту, какой они пользовались на тингах, но вполне возможно, как пишет Питер Фут, что никаких отличий и не было и «Серый гусь» тем самым фиксирует тинговые речевые реалии.[470]

«Серый гусь» — необыкновенно богатый источник информации о жизни исландского общества эпохи народовластия. В его положениях мы находим, в частности, детальнейшие сведения о формальных правах и обязанностях свободных людей, о составе судейских коллегий, о созыве и организации тингов. Однако историк не может ограничиваться лишь «Серым гусем». Хотя письменное право, засвидетельствованное на его страницах, подробно описывает государственные и социальные институты Исландии соответствующего периода, мы не находим там почти ни строчки о том, как вся эта великолепная система функционировала в реальной жизни, — информации о логике и связях между институтами в «Сером гусе» практически нет. Одно дело — понимать, на основе письменного права, как в теории должны формироваться судейские коллегии, и совершенно другое — понимать, как эти коллегии реально работали на тингах, как члены коллегий собирались в одном месте, рассаживались, судили и так далее. Нельзя сомневаться в том, что положения «Серого гуся» — лишь часть правовой устной традиции и детальная юридическая процедура регулировалась как раз правилами, не попавшими на пергамент. О том же, как все это выглядело на деле, мы можем куда лучше судить по известным эпизодам саг. Порой складывается впечатление, что положения «Серого гуся» в большей степени отражают пожелания правовой элиты насчет того, каким ей хотелось бы видеть устройство исландского общества, а не его реалии. В любом случае исландское право в действии мы видим исключительно в сагах об исландцах и текстах «Саги о Стурлунгах».

Повторим еще раз — «Серый гусь», как мы его знаем по «Королевской книге» и «Книге с Дворового пригорка», представляет собой сборник законов, а не трактат о правоприменении и юридической процедуре. Те люди, что пользовались этими книгами понимали и без их помощи, как работает общество, в котором они живут. Им, стало быть, не требовалось, чтобы в правовых книгах было записано в деталях, как следует объявлять о начале дела, как следует организовывать замирение, как нужно играть роль посредника, и так далее. Эти подробности описываются в сагах, и только в тех ситуациях, когда рассказчику саги это казалось полезным.

Ситуации, касающиеся повседневной жизни, «Серый гусь», можно сказать, рассматривает под микроскопом. Какой аспект хозяйствования на хуторе ни возьми, в «Сером гусе» для него найдется статья, как правило, очень длинная и подробная, с подобающим списком штрафов и иных наказаний вроде объявления вне закона. В качестве примера приведем краткую выдержку из раздела «О поездках на лошадях» (дисл. Um hross reiðir):[471]

Штрафы и два типа объявлений вне закона были основными наказаниями в правовой системе Исландии эпохи народовластия. Львиная доля «Серого гуся» посвящена перечислению штрафов за различные правонарушения. Наложение штрафов, как можно заключить, представлялось средством для контроля над насилием, оскорблениями и иными формами агрессии. Штрафы могли налагаться в рамках мировых соглашений, заключенных как в суде, так и вне суда, однако последние должны были пройти дополнительную процедуру утверждения на альтинге. Досудебные соглашения, включавшие выплату компенсаций, часто упоминаются в сагах об исландцах и текстах «Саги о Стурлунгах» и, надо полагать, были совершенно обычным делом. В сагах неоднократно подчеркивается, прямо и косвенно, что человек мог рассчитывать решить миром лишь столько дел против себя, по скольким имел средства расплатиться.

Распри и тяжбы в основном осуществлялись мужчинами, поэтому «Серый гусь» рассматривает положение женщин в основном в их отношении к мужчинам. Тем не менее статус и права свободнорожденных женщин обсуждаются в законе чрезвычайно подробно (в отличие, увы, от статуса и прав рабынь). Прежде всего нужно отметить, что хотя свободнорожденная женщина имела полное право вести хозяйство на хуторе и принимать экономические решения, как и бонд-мужчина[473], «Серый гусь» недвусмысленно сообщает, что в формальных юридических процедурах женщины не участвовали совершенно. Сомневаться в надежности этой информации нет ни малейших оснований.[474] Так, судьями на альтинге и на весенних тингах (várþing) могли быть только мужчины.[475] Аналогичным образом, насколько можно судить женщины не входили в коллегии, рассматривавшие свидетельские показания (дисл. kviðir, ед. ч. kviðr), — а эти коллегии были ключевым элементом правоприменения и осуществления власти.[476]

Запрет на участие в коллегиях присяжных имел самые серьезные правовые последствия. Он означал, что женщина, даже возглавляя хозяйство, имела меньше формальных прав, чем ее же собственные наемные работники, — ведь даже люди, не владевшие землей, могли быть назначены в эти коллегии (нужно было лишь быть старше 12 лет[477] и зарабатывать себе на пропитание).[478] Вероятно, также женщинам запрещалось выступать в суде свидетелями — во всех положениях «Серого гуся», касающихся свидетелей и легальности показаний, говорится исключительно о мужчинах (дисл. karlar[479]). Женщинам, далее, не позволялось принимать личное участие в преследовании людей за убийства (дисл. vígsǫk), однако источники согласны в том, что если женщина сама являлась пострадавшей стороной, она имела полное право вчинить иск[480] — но должна была назначить мужчину, который бы представлял ее интересы в суде. Кроме того, как мы обсуждали в главе 10, женщины могли удовлетворить свою жажду мести, заставив мужчин совершить ее от своего имени, или же, напротив, заставить их взять себя в руки. Аналогичным образом, женщину можно было вызвать на суд ответчицей, но опять же только через назначенного ей представителя-мужчину. Каковы бы ни были исходная цель и глубинный смысл этих положений, в контексте исландского общества они де-факто ограждали женщин от риска подвергнуться насилию, к каковому зачастую прибегали на разных стадиях хода распрей и тяжб. Как видно, женщины платили за эту гарантию неприкосновенности возможностью участвовать в политической жизни, особенно в ее «боевых» проявлениях, и, согласно положениям «Серого гуся», женщинам запрещалось носить оружие.[481]

Несмотря на поражение в общественных правах, женщины обладали значительной юридической свободой. Так, согласно «Серому гусю», незамужняя женщина (дисл. mær), достигшая двадцати лет (в ряде случаев — шестнадцати), имела полную свободу выбирать место проживания[482], а совершеннолетние женщины считались юридически вменяемыми и несли ответственность за нарушения закона в той же мере, что и мужчины: «Женщину полагается объявлять вне закона точно так же, как и мужчину, если она убьет мужчину или женщину или причинит [ему или ей] увечье, и ей полагается все, что полагается за другие правонарушения».[483] Впрочем, в сагах мы не обнаруживаем примеров применения этого закона.

«Серый гусь» уделяет особое внимание защите женщины как личности, как можно видеть на примере нижеследующего отрывка, начинающего пятистраничный[484] раздел о соблазнении, который сам по себе представляет лишь часть более крупного — «Какие действия в отношении женщин подлежат наказанию». Содержательно раздел описывает различные правонарушения, которые мужчины могут совершать в отношении женщин. В таких делах, как правило, один мужчина вызывает в суд другого:

Статья занимает несколько страниц, и, начиная с поцелуев и непристойных предложений и заканчивая половой связью перечисляет наказания, ужесточающиеся сообразно тяжести правонарушения. Ее полный текст в восемь раз длиннее процитированного отрывка и описывает едва ли не все мыслимые варианты противозаконных отношений между мужчиной и женщиной.[486]

Возникает вопрос: применялись ли в реальности все эти столь скрупулезно занесенные на пергамент положения, а также им подобные из других статей? Чтобы дать на него ответ, нужно хорошо понимать, с какого рода древнеисландским источником мы в данном случае имеем дело, и в какой мере этот источник согласуется с другими, прежде всего сагами. И ответ здесь, вероятно, следующий: едва ли, а если применялись, то далеко не так жестко и не в такой полноте, как можно было бы себе представить. Скорее всего, многие из них, утратив со временем пользу для правоприменителей, попросту игнорировались. Кроме прочего, авторы и переписчики этих книг могли, вполне возможно, добавлять положения по собственной инициативе, пополняя законы под влиянием церковной морали и собственных представлений о том, что хорошо, а что плохо.[487] Как мы уже говорили выше, многообразные и даже чересчур подробные средневековые исландские законы, покрывая едва ли не каждый мыслимый аспект повседневной жизни, были не каменной скрижалью, которой полагалось следовать неукоснительно, а скорее задавали в своей совокупности стандарты общественного поведения и рекомендации к правовой оценке тех или иных поступков. Несомненно, как мужчины, так и женщины пользовались порой противоречивыми положениями «Серого гуся» в своих корыстных интересах. Таковы были правила древнеисландской политико-юридической игры.

В составлении законов, касающихся женщин, самое деятельное участие принимала церковь. После окончания XI века годи отдали эту сферу права на откуп церковникам, несмотря даже на то что и сами годи, и население в целом не собирались введенные церковью законы соблюдать. Нельзя забывать — одним из следствий консенсусной системы управления во главе с альтингом было то обстоятельство, что введение законов шло своим чередом, а их применение — своим. Как и в случае отношений между годи и бондами, которые гарантировали соблюдение прав свободных землевладельцев, права женщин уважались не благодаря наличию системы исполнительной власти (ее не было), а благодаря системе компромиссов и представительства, мало чем отличавшейся, как мы уже видели, от рынка, и уважались ровно настолько, насколько позволяла эта система. Так, например, на основании текста «Серого гуся» можно заключить, что женщины, состоявшие в законном браке, имели куда больше привилегий, чем любые другие, и что иные социальные статусы делались все менее престижными, однако это мало соответствует саговой действительности.

Ключевая роль, которую женщины играли в экономике средневековой Исландии, лишь в малой степени отражается в сагах и законах. Исландский историк Олавия Эйнарсдоттир предполагает, однако, что женщины пользовались тем большим социальным престижем, чем большее влияние оказывали на хозяйствование на конкретном хуторе[488], и что хозяйки были весьма уважаемыми членами общества. Хельги Торлакссон и Нанна Дамсхольт также исследовали исландскую экономику в ее различных социальных аспектах и заключили, что женщины играли центральную роль в производстве и управлении производством тканого сукна (дисл. vaðmál), а это был главный предмет исландского экспорта на всем протяжении эпохи народовластия.[489] Однако мы знаем, что ключевая роль в производстве далеко не всегда трансформируется в социальный престиж. Так, в 1862 году американский путешественник и писатель Джон Росс Браун, приплыв в Исландию из Калифорнии, заметил, наблюдая некую группу женщин:

В дохристианской Исландии брак был довольно простой сделкой, заключением союза между семьями. Подробностей нам известно немного, но ясно, что невесте полагалось приданое, о сумме которого договаривались заранее. В буквальном переводе древнеисландский термин для приданого, heimanfylgja, означает «то, что последовало [за женщиной] из дому», то есть имеется в виду имущество, которое невеста забирала с собой с отцовского хутора. Обручение называлось festar, «прикрепление», и все прочие термины, касающиеся брака, однозначно характеризуют его как экономическую транзакцию, сделку. Сама церемония заключения брака называлась brúðkaup[491], «покупка невесты» (или же «сделка в отношении невесты»), и в ее ходе жених должен был выплатить отцу или опекуну невесты заранее оговоренную «цену за невесту» (дисл. mundr). Сделка, в рамках которой сумма за невесту сначала оговаривалась, а затем выплачивалась, называлась mundarmál, «дело о цене за невесту». Надо полагать, изначально опекун или законный представитель женщины (дисл. lǫgráðandi) клал цену за невесту себе в карман, но ко временам составления «Серого гуся» и цена за невесту, и приданое считались ее личной собственностью — так, в одной из статей раздела о разводах сказано: «Если развода хочет мужчина, то в этом случае женщина имеет право истребовать свою цену за невесту и приданое».[492] Инициировать развод могла и женщина, и среди законных поводов для инициации развода значатся: намерение мужа вывезти принадлежащее жене имущество за границу без ее согласия, акты насилия со стороны как мужа, так и жены, несовместимость характеров, склонность мужа носить женское платье.[493] Если развод инициировала женщина, истребование у мужа приданого и цены за невесту сулило большие сложности, нежели чем когда муж инициировал развод сам.[494]

Нижеследующий эпизод из главы 97 «Саги о Ньяле», вне зависимости от того, имел он в самом деле место в истории или нет, ярко демонстрирует контрактную природу древнеисландского брака.[495] Ньяль, как глава хозяйства, действует в интересах своего приемного сына Хёскульда, отца которого нет в живых, и сватает ему гордую молодую женщину по имени Хильдигунн. От ее имени выступает ее дядя, Флоси сын Торда, но по ходу переговоров он решает спросить и саму племянницу, что она думает по этому поводу:

Хильдигунн — женщина из влиятельного рода, и по саге выходит, что родичи признавали за ней право отказаться от брака.[497] Хильдигунн поставила себе задачей выйти замуж именно за годи, и семья ее поддерживает в этом желании. Оба решения имели для всех участников сделки самые серьезные последствия.[498]

Впрочем, после введения христианства природа брака в Исландии начала постепенно меняться, особенно к концу XII века. В этих изменениях не было ничего уникального, как отмечает историк Джордж Дьюби:

В «Сером гусе» сохранились многочисленные положения о браке, относящиеся к поздним векам эпохи народовластия и созданные в этот поздний период. Согласно им, не всякие люди могли вступить в брак. Например, брак нельзя было заключить, если мужчина и женщина не владели совместно имуществом на минимальную сумму в 120 законных унций серебра (дисл. lǫgaurar), что в пересчете на сукно составляло 720 локтей, а также одеждой для повседневной носки. При этом им запрещалось иметь иждивенцев.[500] Если бы кто-либо пожелал применять эти законы на практике, то редкий исландец получил бы возможность вступить в брак (можно предполагать, что в действительности эти законы применялись, только когда в брак собирались вступать влиятельные в округе люди). По оценкам Гуннара Карлссона, главного редактора издания «Серого гуся» 1992 года, на то, чтобы скопить столь значительную сумму, людям, не владевшим землей, требовалось не менее двадцати лет.[501] Нет ни малейших сомнений, что никому не приходило в голову ждать возможности вступить в брак так немыслимо долго, и упомянутый выше закон де-факто не действовал.

Были и иные ограничения на брак — неимущественного свойства. Согласно требованиям римского престола, вступающие в брак не могли быть кровными родственниками ближе седьмого колена. Для Исландии с самого начала это ограничение снизили до пятого колена, то есть для вступающих в брак ближайшим общим предком могли быть прапрапрадед или — бабка.[502] Если же кто-либо из вступающих в брак уже был ранее женат или замужем или, не дай бог, имел детей, то ситуация делалась еще сложнее, потому что в этом случае правило пятого колена охватывало уже не только вступающих в брак, но и их предыдущих супругов и отцов/матерей их детей.[503] Не было на свете страны, где эти правила можно было бы соблюдать без того, чтобы не отказаться от института брака вовсе, и поэтому Четвертый Латеранский собор в 1215 году снизил планку до четырех колен. Альтинг утвердил это решение в 1217 году, но в таком тесном обществе, как исландское, даже это «послабление» делало поиск партнеров проблематичным, особенно если речь шла о детях влиятельных землевладельцев, желавших вступить в брак с человеком, равным себе по статусу.

Исландская церковь сумела хорошо приспособиться к реалиям исландского общества и за первые полтора века своего существования прочно вписалась в островную культуру с ее фокусом на праве, традициями распри и отсутствием городов.

Владыка в Цетинье[504] должен был, несмотря на свой епископский сан, тяжко трудиться, чтобы заработать себе хоть толику престижа. Положение владыки было непростое: с одной стороны, он был политическим лидером, с другой — у него не было никаких рычагов принуждения, с третьей — он был представителем и символом религиозной идеологии, со многими аспектами которой его соотечественники, практикующие межплеменную распрю, не желали мириться. Пытаясь помогать в замирении сторон, участвующих в распре с кровной местью, владыка шел наперекор автохтонному кодексу чести, укорененному в черногорской культуре и противоречащему ценностям христианской церкви, которые владыка как епископ должен был защищать. С точки зрения стороннего наблюдателя такое положение владыки было даже выигрышным и полезным для черногорцев как народа. Повязанные путами собственного кодекса чести, требовавшего мстить и убивать, черногорцы особенно нуждались в человеке, который бы, с одной стороны, имел авторитет, с другой — нес с собой иные, менее кровавые ценности, позволяющие легко замиряться. И в самом деле, те черногорцы, которые не были участниками какой-либо конкретной распри, видели во владыке человека, способного убедить враждующих сложить оружие и разорвать порочный круг. Однако сами участники распри, находясь в плену племенной идеологии, мириться, как правило, совершенно не желали и не испытывали угрызений совести, попросту игнорируя владыку, когда тот грозил им адскими муками в загробной жизни.[505]

Как и черногорцы-христиане, исландцы и признавали важность ценностей своей новой религии, и сталкивались с той же проблемой. Участие в распрях для исландца было нормой жизни. Именно распря была институтом, который управлял перераспределением богатства и престижа, именно ее обслуживали суды, именно она отражала национальный фокус на системе права. Представительство, посредничество, связи «дружбы» и прочее — все это способы, которыми люди пользовались для завязывания отношений и для участия в общественной и политической жизни. И исландская церковь выбрала такой путь эволюции, который позволил ей не противопоставлять свои нормы сложившимся моделям поведения, а дополнять их. В центре исландской системы государственного управления всегда стоял посредник, миротворец, доброжелатель, и епископы увидели себя в этой роли. В соответствии с этим они весьма часто помогали в разрешении споров, и, равно как и годи, некоторые епископы отличались особенными талантами на этом поприще. Упомянутый в эпиграфе Бранд сын Сэмунда, епископ в Пригорках (1163–1201), был как раз из таких, и многие обращались к нему за помощью и советом.

Со дней епископа Гицура, принявшего сан в XI веке, должность епископа считалась чрезвычайно престижной. Оба епископа заседали в лёгретте, имея, как и годи, право голоса, и, надо полагать, к их мнению прислушивались, особенно в том, что касалось дел духовных. Здесь снова должна была сказаться важность для исландского общества роли посредника — мы не имеем точной информации, но можно предполагать, что епископы и иные священники пользовались уважением именно как посредники между миром телесным и миром духовным. Исландская церковь также была весьма влиятельна в культурных делах — клир сыграл важную роль в импорте в Исландию ряда явлений, касающихся образования и литературы. При обоих епископствах существовали школы, где учились дети годи и других важных людей. Эти школы вместе с другими центрами культуры и образования, существовавшими при хуторах влиятельных исландцев, таких как люди из Ястребиной долины (дисл. Haukdælir, по названию долины Haukadalar) и люди с Междуречного мыска (дисл. Oddaverjar, по названию хутора Oddi), значительно расширили интеллектуальные горизонты исландцев XII–XIII веков.

Землевладельцы, конечно, уважали епископов, но одновременно тщательно следили за тем, чтобы им не доставалось слишком много власти, особенно когда дело касалось отношений с клиентелой. Так, епископы не имели права раздавать милостыню от имени церкви, как это было в других странах, — в Исландии этим занимались сами бонды и годи в рамках самоуправляемых общин-хреппов, о которых мы говорили в главе 7. Именно хреппам доставалась та часть десятины (дисл. tíund), которую полагалось раздавать нищим. Часть эта, известная как «десятина нуждающихся» (дисл. purfamannatíund), была довольно значительной и составляла около четверти десятины, собираемой в каждой округе. Надо полагать, контроль над распределением помощи бедноте упрочивал общественное положение и престиж бондов.

Введение десятины — радикальное изменение, повлиявшее и на положение церкви в обществе, и на доходы годи. Исландия ввела десятину раньше всех в Скандинавии. Это был первый исландский налог, размер которого прямо зависел от точно подсчитанного богатства индивидуума; тем самым была заложена база для системы прогрессивного налогообложения. Важным положением закона о десятине было определение статуса годорда — мы помним, что годорды можно было наследовать, продавать, покупать и делить, но в отношении десятины было решено, что годорд «есть власть, а не имущество» (дисл. velldi er þat en æegi fé), и поэтому с годорда как такового десятина не платилась.[506] Не платили десятину также и те хозяева, кто управлял принадлежащими церкви землями и на чьих землях стояли церкви. Тем самым годи и иные фактические владельцы церковных земель были освобождены от налогообложения, и это обстоятельство, чрезвычайно выгодное для землевладельцев, имело самые серьезные последствия. В XII веке многие семьи стали дарить церкви обширные участки (в рамках уже обсуждавшихся соглашений, по которым управление землями и право наследования должности управляющего сохранялось за дарителем), выводя тем самым земли из-под налогообложения для себя и для своих потомков.

Десятина не делала различий между мужчинами и женщинами и стребовалась в обязательном порядке с любого главы хозяйства, который по своему статусу обязан был платить налог на поездку на тинг (такие люди назывались по-древнеисландски þingfararkaupsbœ́ndir, «бонды, покупающие поездку на тинг»). Те же, кто владел имуществом на меньшую стоимость, тоже должны были платить десятину, но только в том случае, если не имели иждивенцев. Историк Йон Йоханнессон отмечает, что «это правило весьма примечательно, ибо подчеркивает милосердное отношение элиты к тем категориям населения, которые не имели больших доходов».[507]

Десятина делилась на четыре части: первая полагалась епископу и называлась «епископская десятина» (дисл. biskupstíund), вторая причиталась священнику за службы и называлась «священническая десятина» (дисл. preststíund), третья предназначалась на ремонт здания церкви и называлась «церковная десятина» (дисл. kirkjitíund), а четвертая шла на нужды бедноты и называлась либо «десятина нуждающихся» (дисл. purfamannatíund), либо «нищая десятина» (дисл. fátœ́kratíund). Человек, управлявший хутором, на котором стояла церковь, получал «церковную десятину». Этот же человек, вне зависимости от того, являлся ли хутор «церковным двором» (дисл. staðr), то есть входил ли в число самых важных церковных земель, часто имел возможность положить себе в карман и другую часть десятины — кроме «церковной», ему могла причитаться еще и «священническая», если он сам или его домочадец исполнял в данной церкви обязанности священника. Доходы, которые приносила десятина, были столь значительны, что с самого мига ее введения годи и другие влиятельные люди увидели в ней уникальную возможность резко увеличить свое благосостояние. Поэтому годи и согласились, во-первых, ее ввести и проголосовали за нее в лёгретте, а затем, во-вторых, сумели наладить ее сбор так, чтобы это приносило им выгоду.

Роль годи ограничилась здесь введением десятины — условия же, в которых оно оказалось для них и для других влиятельных фермеров очень выгодным, существовали задолго до этого. Традиция, согласно которой церковными землями управляли, а церквями де-факто владели миряне, являлась лишь продолжением языческой практики, когда капище располагалось на земле, принадлежащей годи (то есть исходно — капищному священнику) на правах частной собственности. Поэтому христианская церковь, придя на землю Исландии, неожиданно оказалась в цепких руках частных лиц. Началось все вскоре после введения христианства, когда и простые бонды, и годи стали строить на своих землях церкви. После того как те были освящены и посвящены какому-либо святому либо непосредственно богу, право управления и все обязанности по их обустройству возвращались мирянам — владельцам земли и их наследникам. В некотором смысле можно говорить здесь о пожаловании леном — как в феодальных отношениях между сеньором (в данном случае церковью) и вассалом (в данном случае бондом или годи, который построил церковь): земля предоставлялась фактически в собственность в обмен на некоторые услуги, прежде всего в данном случае — управление и поддержание в годном к церковной службе виде. В теории после освящения титул собственности на церковное здание переходил церкви, в действительности же контроль над землей и над всеми доходами, связанными с наличием на данной территории церкви, оставался за дарителем-мирянином и далее передавался им по наследству как неотъемлемое право. Все требования, налагавшиеся на управляющего церковным двором, сводились к следующему: содержать здание церкви в должном виде и вести реестр (дисл. máldagi) принадлежащего ей имущества. Кроме того, землю, на которой располагался церковный двор, нельзя было продать.

Кроме десятины, некоторые владельцы церквей собирали с паствы и иные сборы, называвшиеся «налогами», или «взносами» (дисл. tollar и skyldir). К XIII веку эти платежи, вероятно, стали рассматриваться как легальный элемент местной традиции, и кое-какие из них, в частности церковный налог на свечи (дисл. ljóstollr и lýsitollr), приносили порой весьма существенный доход.[508] К сожалению, об администрации и иных обстоятельствах, связанных с этими малыми налогами, известно очень немногое.[509] Так или иначе, взятые вместе, все эти поборы с прихожан весьма обогащали владельцев церквей и церковных дворов.

Во многих работах подчеркивается, что управление церковными дворами было главным, если не единственным, источником, из которого почерпнули свое богатство так называемые «большие годи» (дисл. stórgoðar), представители сверхэлиты, появившейся в Исландии в XII–XIII веках.[510] Это утверждение верно в ряде отдельных случаев, однако не следует заблуждаться, принимая его за общее правило. Прежде всего не будем забывать, что годи, как мы уже говорили, стали лидерами общества не после того, как была введена десятина, и не потому, что она была введена. Годи с самого начала эпохи заселения были лидерами и обладали большими средствами. И именно это их положение как элиты исландского общества и позволило им, лидерам с вековыми традициями, применить находящиеся в их руках законодательные рычаги и не только получить выгоду от нового источника дохода, но и вывести из-под налогообложения богатство, накопленное ранее. С другой стороны, как это и бывает обычно, иные семьи получили больше выгоды от нового порядка, чем другие, и нельзя не признать, что, скажем, люди из Ястребиной долины и люди с Междуречного мыска сумели извлечь из управления церковными дворами самые настоящие сверхприбыли. Появление таких сверхбогатых семей ускорило процесс стратификации исландского общества.

Владение церковными дворами не во всех регионах страны трансформировалось во власть с одинаковым успехом. Так, люди, обладавшие властью в Западных фьордах и в Островном фьорде, зачастую не управляли церковными дворами, и попытки установить абсолютный контроль над теми или иными регионами совершались там отдельными личностями задолго до введения Десятины. Можно сказать, такие попытки были исландской традицией. Как мы уже видели выше, на локальном уровне их совершали Хельги Кошки и годи Арнкель, что же до более крупных масштабов, то можно привести в пример таких людей, как Хавлиди сын Мара с северо-запада (начало XII века) и Гудмунд Могучий из северной четверти (X век), который получил свое прозвище, скорее всего, потому, что одновременно владел двумя разными годордами. Все эти люди действовали в эпоху, когда десятины либо не существовало (Гудмунд), либо эффект от ее введения еще не достиг максимума (Хавлиди), и, кроме того, ни один из них не владел церковным имуществом.[511]

Как правило, епископские престолы в Пригорках и в Лачужном холме занимали представители самых влиятельных родов Исландии, особенно — южане, люди из Ястребиной долины и с Междуречного мыска. Лишь в нескольких случаях выборы епископа приводили к конфликтам, а до насилия и распри не доходило практически никогда. Например, в 1174 году епископ Кленг из Лачужного холма, к тому времени дряхлый старик, получил позволение от нидаросского архиепископа Эйстейна сына Эрленда (в должности 1161–1188) организовать назначение своего преемника. Выборы 1174 года прошли в классическом исландском стиле.[512] Сначала Кленг отправился на альтинг, где после долгих переговоров были выбраны три кандидата — по одному из каждой четверти, относящейся к епископству в Лачужном холме. После этого начались новые переговоры, и сошлись на том, чтобы старик-епископ выбрал преемника из этих троих. Кленг выбрал Торлака сына Торхалля за его набожность и таланты в управлении финансами. Человек с задатками бережливого хозяина был епископству очень кстати, так как в результате возведения Кленгом в Лачужном холме кафедрального собора из импортного леса епископская казна несколько поистощилась. Торлак, основатель и аббат первого исландского августинского монастыря при Многолюдном хуторе (дисл. Þykkvibær), был кандидатом от людей с Междуречного мыска, выдвигал его их предводитель, Йон сын Лофта. Кленг умер в 1176 году, и его преемник, в соответствии с обычной процедурой, отправился за границу для рукоположения.

Регулярное отсутствие конфликтов при выборе людей на посты исландских епископов — фактор, позволяющий оценить политическую и экономическую влиятельность этого поста. Если бы должность давала реальную власть, каждые выборы были бы, несомненно, поводом для серьезнейших конфронтаций между влиятельными родами, которые изыскивали любую возможность стать еще влиятельнее, а в разделе о христианском праве «Серого гуся», несомненно, нашлось бы место для правил выборов исландских епископов (о них там нет ни слова). Лишь в 1237 году архиепископ Нидаросский и его капитул впервые отказались рукоположить в епископы выдвинутых Исландией кандидатов, одного за то, что тот был годи (к этому времени церковь добилась запрета годи делаться епископами), а другого за то, что тот был незаконнорожденный; до этого времени исландцы выбирали себе епископов так, как считали нужным. Когда один из исландских епископов умирал или не мог больше отправлять свои обязанности, то другой действующий епископ предлагал годи, собравшимся на альтинге, политически приемлемого для них кандидата. Подобная практика на континенте рассматривалась как возмутительное вмешательство светских властей в духовные дела еще до Второго Латеранского собора, который в 1139 году подобное вмешательство запретил. Выборы в 1201 году, когда духовные лица и миряне северной четверти избрали епископом в Пригорках Гудмунда сына Ари, стали одним из самых политически напряженных процессов за всю историю Исландии эпохи народовластия, но даже в этом случае, несмотря на жесткость конкурентной борьбы, до насилия дело не дошло.

Отсутствие ожесточенной конкуренции за исландские епископства ярко контрастирует с жаром, каким отличалась борьба за влияние между исландскими лидерами в других сферах. Поскольку львиная доля церковного богатства и без того находилась в руках мирян и тем самым легко могла быть использована в политическом процессе, у годи не было стимулов воевать за те церковные ресурсы, что оставались вне их контроля. Яркий контраст наблюдается и с положением вещей в иных странах Европы, где выборы высокопоставленных церковных функционеров происходили в чрезвычайно политически напряженной атмосфере и сопровождались чрезвычайно сложными маневрами, что ясно указывает на ключевую роль церкви в сфере политики, экономики и государственного управления этих стран. Исландские же епископы были связаны по рукам и ногам еще и особенностями исландской епархиальной администрации. Как минимум до 1267-го, то есть спустя два года после окончания эпохи народовластия, ни в Пригорках, ни в Лачужном холме не было капитулов (состоявших из каноников, дисл. kórsbrœ́ðr, буквально — «братья по хору»), несмотря на то что при норвежских кафедральных соборах они были. В том году епископ Ёрунд в Пригорках (в должности 1267–1313) получил разрешение учредить при себе капитул, однако неясно, как быстро ему удалось претворить свое начинание в жизнь. Таким образом, весь период со Второго Латеранского собора (1139) до конца эпохи народовластия епископские центры в Исландии не только отличались от своих континентальных аналогов по устройству, но к тому же функционировали куда менее эффективно и имели много меньше влияния. Можно предполагать, что капитулы не создавались потому, что у епископов попросту не было средств их содержать.

Первым исландским епископом, попробовавшим снизить мирское влияние на управление своей епархией, стал Торлак сын Торхалля из Лачужного холма (в должности в 1178–1193), впоследствии объявленный святым (см. об этом в главе 16 настоящей книги). Торлак пытался, среди прочего, взять в свои руки контроль над церковной собственностью и заставить мирян уважать церковные представления о браке, то есть отказаться от побочных жен и расторгнуть брачные союзы, которые, с его точки зрения, не соответствовали церковным стандартам.[513] Его коллега, епископ Бранд сын Сэмунда из Пригорков, ничем не помогал Торлаку в его борьбе с годи. Торлак умудрился перессориться едва ли не со всеми важными людьми в своей епархии, и когда он умер, проиграв почти все свои сражения, годи на альтинге подтвердили свою власть над церковью, избрав его преемником Пауля сына Йона (епископ в Лачужном холме в 1195–1211 гг.). Пауль не только владел титулом годи, но еще и являлся незаконнорожденным сыном другого годи, а именно Йона сына Лофта, а матерью его была… сестра его предшественника Торлака по имени Рагнхейд. Йон сын Лофта, насколько можно судить, поначалу всячески поддерживал Торлака, но затем стал главным его противником и, несмотря на гневные филиппики епископа, даже и не думал расставаться с Рагнхейд, которая была не законной его женой, а побочной. Кроме того, Торлаку не удалось отобрать у Йона контроль над церковными землями, которыми тот управлял.

В соответствии с давней исландской традицией многие исландские лидеры-миряне имели духовный сан — так, и Йон сын Лофта, и его сын Пауль (до рукоположения в епископы) были дьяконами. Пауль был человеком образованным и, по исландским стандартам, вполне приемлемым кандидатом на епископский престол, но с точки зрения Рима он плохо подходил на эту должность.[514] Во-первых, Пауль не был избран согласно католической процедуре «большей и разумнейшей частью» капитула (поскольку капитулов в Исландии не существовало). Во-вторых, он был незаконнорожденный, а для таких людей требовалось специальное разрешение лично от папы римского. В-третьих, Пауль был женат на дочери священника и имел с ней четырех детей, и в такой ситуации для его избрания опять же требовалось специальное разрешение церковных властей. Строго говоря, поскольку Пауля нельзя было избрать в епископы сразу по трем веским причинам, его следовало называть не «избранным» (лат. electus), а «назначенным» (лат. postulatus).[515] Несмотря на подобные нарушения правил, норвежские власти в течение долгого времени признавали законность исландской практики. Согласно главам 3–4 «Саги о епископе Пауле» (дисл. Páls saga biskups), Пауль отправился в Норвегию к конунгу Сверриру, и тот принял его как друга, хотя имел множество врагов в лоне собственной церкви. Пауль был рукоположен в епископы архиепископом Лундским Авессаломом и, вернувшись в Исландию, прекратил эксперименты дядюшки Торлака с церковной реформой. При Пауле епархия в Лачужном холме вернулась к прежним островным традициям исландской церкви.

Похоже, духовенству удалось несколько ослабить контроль мирян над церковной собственностью в 1190-м, когда нидаросский архиепископ Эйрик сын Ивара запретил рукополагать в священники исландских годи.[516] Запрет Эйрика никогда не был официально утвержден альтингом как исландский закон, и однако же у нас нет неопровержимых сведений, что какой-либо годи получил священнический сан после 1190 года. Как водится, ситуация менялась медленно, и те годи, которые стали священниками до запрета Эйрика, сохранили свой сан и свою двойную роль священника и светского лидера, да и после введения запрета влиятельные люди продолжили принимать малые церковные чины, а их сыновья иногда принимали и высшие. Кроме того, и после 1190 года бонды, состоявшие с тем или иным годи в союзе той или иной формы, продолжали служить как законно рукоположенные священники.

Реформировать исландскую церковь было непросто прежде всего потому, что она не представляла собой, как в других странах, полунезависимое государство в государстве, а была общественной организацией с не очень ясным устройством и с самого своего зарождения находилась под контролем светских властей. Согласие церкви с приматом светского общества было формализовано в 1122–1133 годы, когда были впервые записаны законы о христианском ритуале и других вопросах веры, частично модифицированные специально для Исландии.[517] Эти законы, содержащиеся в разделе «Законы о христианстве» (дисл. Kristinna laga þáttr) «Серого гуся», а также отдельно записанные законы о десятине[518] определяли отношения церкви и светского общества. Как мы уже говорили в предыдущей главе, «Законы о христианстве» действовали в Лачужном холме до 1275 года, а в Пригорках — как минимум до 1354 года. Согласно им, епископ не имел фактически никакой власти и контролировал лишь внутреннюю жизнь церкви, следил за моральным обликом паствы и ее брачными обычаями. Даже когда «Старые законы о христианстве» были заменены «Новыми», епископы не получили права вести дела в суде, и правовые вопросы, связанные с нарушением христианских законов, а равно тяжбы, стороной в которых выступали священники, разбирались в светских судах. Епископ мог выступать судьей, только если речь шла о неповиновении священника своему церковному начальнику, но даже в этих случаях церковь обычно прибегала к помощи светских судов, ибо у нее не было никаких иных инструментов, чтобы обеспечить исполнение своих судебных решений.

Вслед за Торлаком сыном Торхалля второй исландский церковный реформатор, епископ с Пригорков Гудмунд сын Ари (в должности 1203–1237), попробовал добиться права самому судить своих священников и распоряжаться церковной собственностью. Усилия Гудмунда, как и усилия Торлака, в итоге ни к чему не привели. Как и Торлак, Гудмунд не сумел стать лидером единой исландской церкви и обеспечить себе широкую поддержку. На всем протяжении своего долгого конфликта со светскими лидерами Гудмунд не получал никакой помощи из Лачужного холма — ни от Пауля сына Йона, ни от его преемника Магнуса сына Гицура (в должности 1216–1237). Но, в отличие от Торлака, Гудмунд не стеснялся прибегать к насилию и всегда демонстрировал склонность держать подле себя всякую сволочь. Осенью 1208 года прихвостни епископа убили его главного противника, годи Кольбейна сына Туми. Кольбейн был самым уважаемым человеком на севере страны; именно он добился избрания Гудмунда епископом, хотя позднее они поссорились.

Гудмунд недолго радовался победе, так как с весны 1209 года все его начинания неизменно разбивались о разного рода союзы годи по всей Исландии. Несколько раз епископу Гудмунду приходилось бежать без оглядки из Пригорков и шляться нищим по окрестностям. Такое положение вещей не устраивало церковное начальство в Норвегии, и архиепископ дважды вызывал Гудмунда в Трандхейм. Проведя там в сумме целых восемь лет, Гудмунд не получил от норвежцев никакой поддержки. Вернувшись домой после первой отлучки в 1218 году, Гудмунд сменил цель и решил из борца за отдельную церковную правовую систему сделаться радетелем о нищих.

Гудмунд получил епископский сан в период, когда идеалы бедности и смирения вошли в моду в средневековой Европе. Гудмунда вдохновляли те же идеи, что воплощали в жизнь нищенствующие монашеские ордена и мятежное пуританское движение вальденсов в современной ему Франции. Поэтому он стал жить в нищете и бродить по северной четверти, окруженный толпой мужчин и женщин, среди которых были и священники, и вооруженные негодяи, и попрошайки, и воры, и иные персонажи подобного рода. Как отмечает исландский историк Йон Иоханнессон, как раз в эти годы — рубеж XII и XIII веков — в Исландии свирепствовал голод, и «нищих в дни епископа Гудмунда было столько, сколько их не видывали ни до, ни после».[519] Гудмунд старался при всякой возможности пускать все доходы своей епархии на благотворительность — и здесь он снова перешел дорогу годи и бондам, которые рассматривали пустоту, царившую в епископской казне вследствие его благотворительной деятельности, как доказательство его безответственности.

Светские лидеры регулярно разгоняли сопровождавший Гудмунда сброд и несколько раз сажали епископа под домашний арест. Борьба с Гудмундом шла более десятилетия, и в ней набрались опыта и силы те, кто потом стали «большими годи». Рост их престижа и власти, как обычно, произошел за счет простых землевладельцев и их прав. Бондов же епископ, скорее всего, настраивал против себя тем, что требовал кормить его «свиту». В главе 37 «Саги об исландцах» рассказывается, как Гудмунд в компании 120 прихлебателей шатался летом 1220 года по долине Дымов, что к востоку от Островного фьорда. Когда он решил повторно заглянуть на хутор под названием Хребет (дисл. Múli), местные бонды, числом сорок, преградили ему путь. Гудмунд объявил, что хозяин Хребта одержим злыми духами, и отправился восвояси. Обошлось без рукоприкладства, но все же бонды вообразили, будто им грозит опасность, и позвали на помощь двух «больших годи» из соседних округ, Сигхвата сына Стурлы из Островного фьорда и Арнора сына Туми из фьорда Плоского мыса. Те, усмотрев здесь шанс прославиться и увеличить свой престиж, тотчас собрали людей и помчались в долину Дымов, где в итоге затеяли драку с епископской шайкой.

Хотя Гудмунд ничего и не добился для церкви, три десятилетия его более чем бурного епископства стали переломным моментом в истории Исландии. Конфликты, сопровождавшие каждый его шаг, дали сначала нидаросскому архиепископу, а затем и норвежскому конунгу первый предлог осуществить долгосрочное вмешательство в исландские внутренние дела. В разные периоды Гудмундова епископства то архиепископ, то конунг вызывали из Исландии в Норвегию обоих исландских епископов и многих годи. Как епископы, так и годи частенько попросту игнорировали эти требования предстать пред монархом (или архиепископом), однако дверь в Исландию уже была открыта. С начала сороковых по конец шестидесятых годов XIII века норвежский конунг раз за разом вмешивался в ее жизнь и сумел в итоге поколебать исландскую автономию. И все же Торлак и Гудмунд как нарушители спокойствия и борцы за права Вселенской церкви на территории Исландии были исключением. Саги уделяют Торлаку и Гудмунду больше внимания, чем другим, — но в этом, как мы понимаем, отражается природа сагового жанра с его особым интересом к нарушителям спокойствия, а не подлинная — вполне безобидная — роль епископов в исландском обществе.

Исландские священники как социальная группа тоже служили существенным препятствием для установления централизованной церковной власти, и, в частности, потому, что не формировали отдельную религиозную касту. Некоторые священники были верными сторонниками епископов, другие же (их, вероятно, было большинство) участвовали в общественной жизни на тех же основаниях, что и миряне, преследуя собственные корыстные интересы. За редкими исключениями священники были женаты, заботились о накоплении достойного наследства для своих детей и подчиняли свои церковные обязанности требованиям исландского светского общества. Они регулярно принимали участие в бесконечных исландских конфликтах и распрях в роли сторон, третьих лиц, посредников, союзников и так далее. Отлучив в 1208 году своих противников-годи от церкви, епископ Гудмунд сын Ари из Пригорков не добился ровным счетом ничего не только потому, что его не поддержал епископ из Лачужного холма, но и потому, что его проигнорировали священники его собственной епархии. Они преспокойно служили службы для отлученных Гудмундом от церкви людей даже после того, как сами были отлучены им вслед за ними. Так продолжалось несколько лет.

Ситуация в исландской церкви беспокоила нидаросских архиепископов уже не первое десятилетие, и в 1173 году архиепископ Эйстейн сын Эрленда послал письмо «епископам Исландии, годи и всему исландскому народу», в котором, среди прочего, говорил:

Впрочем, у архиепископа Эйстейна имелся враг посерьезнее, чем нечестивые исландские клирики, и звали его Сверрир сын Сигурда. Тот, заявив свои претензии на норвежскую корону и столкнувшись с неподатливостью архиепископа, изгнал его в 1180 году из Трандхейма, и поэтому в Исландии на его письмо никто не обратил внимания, так что в 1190 году новому архиепископу, Эйрику сыну Ивара, пришлось писать новое письмо. Он напоминал исландцам, принявшим сан, начиная с иподиаконов, что они не имеют права «принимать на себя такие тяжбы, которые требуется вести с боевым напором и оружием в руках».[521]

Участие исландских священников в распрях и судебных тяжбах подтверждается многочисленными примерами из «Саги о Стурлунгах». Так, в главах 30–36 «Саги о Лощинном Стурле» в подробностях описано, как и при каких обстоятельствах один вполне миролюбивый священник (и годи) по имени Пауль сын Сёльви, с хутора Дымный холм[522] в западной четверти, оказывается втянут в распрю, происходившую в конце XII века. О жизни Пауля рассказывается в ряде источников, в частности, в главе 9 «Саги о епископе Торлаке» говорится, что он был знаменит своим талантом хозяина, и богатство само текло ему в руки; он был одним из трех кандидатов на пост епископа в Лачужном холме в 1174 году. Распря, о которой идет речь, называлась «Дело о Распревом междуречье» (дисл. Deildartungumál) по названию участка земли, из-за которого был спор, и заключалось дело в том, что некто решил оспорить права Пауля и его законнорожденных сыновей унаследовать ряд ценных объектов собственности за дочерью Пауля, которая сначала овдовела, а затем умерла, не оставив потомства.[523]

Выше мы рассматривали еще два случая из «Саги о Стурлунгах», когда священники принимали в распрях самое активное участие. В главе 10 мы обсуждали, как Гудмунд сын Ари, позднее епископ в Пригорках, а на момент соответствующих событий — просто священник и к тому же незаконнорожденный, принял на себя тяжбу об убийстве и выиграл ее. В главе 15 мы изучали, как священник по имени Эйольв сын Халля пытался с помощью полузаконных махинаций обеспечить дополнительное наследство своим законнорожденным сыновьям. Действия Эйольва не помешали ему стать кандидатом на пост епископа в Пригорках (он проиграл выборы 1201 года Гудмунду сыну Ари), а позднее — аббатом (недолговечного) монастыря на Топком хуторе.

Исландские монастыри играли важную роль в культурной жизни острова, но политическое и экономическое их влияние было невелико. Современные историки не стесняются утверждать, будто различные исландские религиозные учреждения имели существенные каналы влияния на общественную жизнь, но известные нам факты никак такие утверждения не поддерживают. Монастыри в источниках вообще упоминаются лишь спорадически — вероятно, потому, что были они очень небольшими и в любой период исландской истории их можно пересчитать по пальцам одной руки. Эйнар Олав Свейнссон пишет, что «в любом наугад взятом монастыре жило от силы пять-десять монахов, и до 1300 года нет надежных свидетельств, чтобы в какой-либо период времени монахов было более пяти».[524] Монастыри в Исландии следовали либо бенедиктинскому, либо августинскому уставу, однако официально не входили ни в одно монашеское братство и к тому же во многом опирались на местные культурные традиции. Одна из причин такого положения вещей — монастыри, как и церкви, как правило, основывались и поддерживались годи или влиятельными бондами, иные из которых могли под конец жизни становиться там монахами.

Карта 26. Монастыри и два епископства в эпоху народовластия

Позднее в Исландии были основаны еще три монастыря — сначала на севере, на хуторах Рябиновый двор (1296 г.) и Подмаренничные поля (северные, 1296 г.), а два века спустя на востоке, на хуторе Оползневый монастырь (1493 г.).

Исландские монастыри служили центрами учености и, возможно, образования, хотя насчет последнего информации у нас практически нет. Больше всего сведений сохранилось о бенедиктинском монастыре на Тинговых песках, в северной четверти. Это был первый исландский монастырь, не закрывшийся вскоре после основания, и, вероятно, он же был самый «ученый». Тамошние монахи особенно интересовались агиографией — именно они создали первые саги о норвежских конунгах-миссионерах, Олаве сыне Трюггви и Олаве сыне Харальда (Святом), именно благодаря их деятельности объявили святым первого епископа северной четверти, Йона сына Эгмунда. В 1185–1188 годах аббат этого монастыря по имени Карл сын Йона ездил в Норвегию и там, под личным руководством и под диктовку конунга Сверрира сына Сигурда, записал первые главы «Саги о Сверрире», где рассказывается о жизни и свершениях этого фарерца — самозванца, которому после долгих лет гражданской войны удалось захватить норвежский трон. Неизвестно, кто завершил «Сагу о Сверрире», но вполне возможно, что и ее, и ряд саг об исландцах составили именно в Тинговых песках. Сочинительским талантам тамошних монахов служило большим подспорьем исключительное богатство Тинговых песков — епископ Йон сын Эгмунда подарил монастырю право на часть причитавшейся его престолу десятины, а среди принадлежащих монастырю земель имелись и плодородные пастбища, и реки, где отлично ловились лососи и форель; также в окрестностях во множестве гнездились птицы, что позволяло собирать обильный урожай яиц. Кроме того, монастырю принадлежали права на сбор плавникового леса.

Несмотря на сытую жизнь монастыря на Тинговых песках, исландские монастыри нельзя назвать по-настоящему богатыми, и поскольку монахов в каждом было совсем немного, будущее каждого из них постоянно стояло под вопросом. Первые монастыри быстро закрылись, и от них не осталось почти ничего. Монашеское движение в Исландии началось поздно и никогда не пользовалось особой популярностью, а потому играло незначительную роль в общественной жизни острова (за исключением культуры). Даже Тинговые пески, основанные в 1112 году, были официально освящены лишь двадцать один год спустя, в 1133-м.[525] Второй исландский монастырь, на хуторе Поперечная река, был основан в 1155 году. Третий северный монастырь открылся на Топком хуторе, но просуществовал лишь с 1200 по 1212 год. Первый южный монастырь открылся в долине реки Хит (дисл. Hítardalr) в 1166-м и закрылся около 1200 года. Другие монастыри в южной епархии были открыты на Многолюдном хуторе (дисл. Þykkvibær) в 1168 году, на Плоском острове (дисл. Flatey) в Широком фьорде в 1172 году (в 1184 году переехал на Священную гору — хутор Снорри Годи и позднее Гудрун дочери Освивра) и на Дровяном острове (дисл. Viðey) близ современного Рейкьявика в 1226 году. Монастыри на Тинговых песках и Поперечной реке были бенедиктинские, а остальные, включая, вероятно, и Топкий хутор (о нем сведения туманны), — августинские. Все это были мужские монастыри. По бенедиктинскому уставу жил и единственный женский монастырь эпохи народовластия, основанный на Церковном хуторе (дисл. Kirkjubær) в 1186 году. Его финансовые дела шли плохо, и уже в 1218 году управление им было передано епископу в Лачужном холме, а вскоре он предположительно был закрыт, но впоследствии, в конце XIII века, открыт заново.

В XII и XIII веках в исландском обществе изменился баланс сил, и властное равновесие оказалось нарушено. По ходу эволюции к более стратифицированному обществу число годи уменьшилось, а власть тех, что остались, резко возросла. К началу XIII века контроль над большинством годордов сосредоточился в руках всего шести больших родов. Такая концентрация власти вызвала дестабилизацию системы управления страной, и особенно остро ее эффекты ощущались в течение четырех десятилетий с двадцатых по середину шестидесятых годов XIII века. В современных трудах это время называют эпохой Стурлунгов[528], поскольку успехи и неудачи именно этого рода были в те годы на виду более других.[529]

С точки зрения современного исследователя ясно, что представители этих шести семей, периодически называемые историками «большими годи» (дисл. stórgoðar или stórhǫfðingjar[530]), были заняты формированием нового социального класса, несмотря на то что сами они себя именовали старым, скромным в сравнении с их амбициями термином «годи». XIII век в Исландии был переходным — старая двухуровневая система[531] «годи — бонды» нарастила дополнительный верхний уровень. Это оказалось возможным в значительной степени благодаря интенсивному росту богатства отдельных годи, а рост этот был связан с контролем над церковной собственностью. Однако реальные масштабы изменений в устройстве исландского общества, произошедших в силу появления новой сверхэлиты, не так-то просто оценить. Трудность заключается в том, что возникновение новых исландских «сеньоров» не стало, как можно было бы ожидать, революцией и общественный порядок менялся медленно и постепенно. Большим годи не пришлось изгонять силой некую прежнюю управленческую элиту; они, по словам Гуннара Карлссона, автора фундаментального труда по эпохе Стурлунгов, просто поднялись по социальной лестнице на одну ступеньку вверх — ступеньку, на которой до них не стоял никто.[532]

Если прежние годи занимались делами своих округ и представляли интересы местных жителей, то большие годи конца XII и XIII века стремились установить контроль над крупными регионами. Особенно остро этот вопрос стоял в самые «черные» годы эпохи Стурлунгов (ок. 1230–1262), когда наиболее амбициозные из больших годи пытались распространить свое влияние на целые четверти. Одновременно происходили и другие социальные трансформации — вместе с появлением сверхэлиты больших годи самые успешные из обычных бондов тоже сделали шаг вверх по социальной лестнице и стали «большими бондами» (дисл. stórbœ́ndar[533]).

Для больших бондов появление больших годи было как нельзя кстати — они сразу же заняли нишу посредников между обычными бондами и большими годи, стали смазкой в новой трехуровневой системе.[534] Если обычный бонд делался «большим», это означало его социальный успех, к этому стремились амбициозные личности. Одновременно в эту же нишу опускались потомки старинных родов годи — тех, кому не удалось шагнуть наверх. Фактически большие бонды исполняли те же самые функции, что годи X–XI веков. Они формировали группы интересов из местных землевладельцев и возглавляли их, они обеспечивали своим клиентам безопасность и представляли их в судах и на переговорах. Большие бонды, однако, были именно бондами, только особенно состоятельными и целеустремленными. Таковы, например, Торгильс сын Одди из Дворового пригорка (ум. 1151), чьего сына, Эйнара, мы уже встречали в главе 15 настоящей книги, и Торд сын Гильса с хутора Дворовая гора; оба жили в XII веке и были процветающими землевладельцами — обоим удалось стать годи, то есть перекупить годорд у старых хозяев. Основной период деятельности Торда приходится на первую половину XII века, а его сын, годи Лощинный Стурла (ум. 1181), стал весьма влиятельным человеком к середине того же века. У него было трое сыновей, и в честь них-то и названа эпоха Стурлунгов. Это были уже не просто годи, а именно большие годи — Торд (отец Стурлы, автора «Саги об исландцах» и «Саги о Хаконе Старом сыне Хакона»), Сигхват и Снорри (автор «Младшей Эдды» и «Круга земного»). Основной период их деятельности пришелся уже на XIII век.

Большие годи занимались вопросами управления крупными территориями — «владениями» (дисл. ríki — ед. ч. и мн. ч.; это же слово для Норвегии и других стран означает «королевство»), они же доминировали на альтинге и во всем, что касалось дел между четвертями. Тем самым на локальном уровне образовался вакуум власти, и его немедленно заполнили большие бонды, изменив гибкие старинные структуры управления в свою пользу. В отличие от прежних годи, большие бонды находились в более тесном контакте именно с соседями, которым и предлагали свои услуги, — в результате возникала связь большого бонда-представителя и определенной территории, чего не наблюдалось ранее. Кроме этого, большой бонд не принимал прямого участия в национальной политике на альтинге, как старые годи, — как мы уже сказали, к эпохе появления больших бондов эту функцию монополизировали большие годи. Иначе говоря, если прежние годи были посредниками между бондами и правовой системой, то большие бонды XIII века были посредниками между бондами и большими годи.

Заняв место старых годи, большие бонды XII и XIII веков сохранили в целости львиную долю исландской политической и социальной культуры прежних времен. Борьба за власть и ресурсы между ними и набирающими силу большими годи порой проходила прямо на глазах у местной публики, как это видно из «Саги о Гудмунде Достойном», где подробно описываются схватки за контроль над округой Островного фьорда на рубеже XII и XIII веков. Публичность самой схватки столь увлекательна, что мы рискуем не заметить важный аспект того, что современные литературоведы и историки называют «конкуренция нарративов». Большие бонды, несомненно, были заказчиками записи большого числа саг об исландцах — не всех, разумеется, и это надо подчеркнуть, но многих. Большие бонды были не просто влиятельными местными лидерами и богатыми людьми — они были политическими наследниками и зачастую прямыми потомками тех самых годи и бондов, о которых мы читаем на страницах саг об исландцах. В XIII веке, как и в прошедшие века, большие и простые бонды занимались тем же, чем раньше занимались годи и бонды — посредничали между сторонами в спорах, сталкивавших дальних и ближних соседей, вели тяжбы и замиряли врагов. Большие же годи, напротив, занимались совершенно иными вещами, и дела этих новых «сеньоров» описаны в других текстах, которые были позднее собраны в «Сагу о Стурлунгах». Эти последние отслеживают исключительно триумфы и трагедии крупнейших родов и влиятельнейших исландцев XIII века. В этих поздних сагах центральный персонаж — новая сверхэлита, и сведения о больших бондах и людях попроще появляются там лишь тогда, когда их действия влияют на судьбы «небожителей» (как в случае годи Эйнара сына Торгильса, который мы рассматривали выше в главе 15).

Создание письменной литературы в Исландии эпохи народовластия было предприятием недешевым — уже одни затраты на изготовление хорошего пергамента делали книгу саг предметом роскоши, какую немногие могли себе позволить. В современной дискуссии о сагах, как правило, забывается, что заказчики средневековых книг преследовали не только эстетические, но и политические цели. Для больших бондов саги об исландцах были средством подтвердить и подчеркнуть свою роль и роль своего рода в истории округи — и тем самым саги служили доказательством прав тех или иных лиц на привилегированное положение по сравнению с соседями. Клиентурой больших бондов были бонды обыкновенные, и саги об исландцах отражают политические интересы этой широкой группы землевладельцев, иные из которых, несомненно, и сами были рассказчиками устных саг и приложили руку к созданию их письменных ипостасей.

Две вышеозначенные элитные социальные группы, большие бонды и большие годи, имели общие корни и единую культурную базу; их история и история их родов тянется от заселения Исландии. К XIII веку различия между этими двумя классами проявились в том, что каждый решил приватизировать некую отдельную сферу власти и отхватить от государственного пирога столько, сколько получится. Думается, обе группы с интересом и удовольствием читали тексты, созданные для прославления как себя, так и противника.

В течение первой половины XIII века конкуренция между большими годи и большими бондами незаметно для них самих обострилась. Дело принимало любопытный оборот — если во всех других странах Европы свободные землевладельцы шаг за шагом уступали сеньорам все больше прав и рычагов влияния, то в Исландии большие бонды неожиданно получили ряд преимуществ. Прежде всего они были привязаны к конкретной округе — их власть была территориальной, они редко покидали свои земли и поэтому были постоянно доступны своим клиентам. Это сыграло свою роль в самый разгар эпохи Стурлунгов, когда большие бонды все активнее перехватывали функции прежних годи (включая разрешение споров), благо обстоятельства играли им на руку. В эти десятилетия, как пишет Гуннар Карлссон, любой регион Исландии «мог много лет подряд не видеть своего большого годи — тот мог гостить у конунга в Норвегии, а мог и просто погибнуть от руки врага, не оставив после себя никого, кто имел бы силу и смелость взять его власть».[535] Этот-то вакуум и заполняли большие бонды. Кроме того, они могли опираться на необыкновенную консервативность социального устройства исландского общества и прочность связей с прошлым, когда все строилось на взаимности между бондами и годи. Благодаря деятельности больших бондов исландское общество продолжало работать на топливе консенсуса и взаимности до самого конца эпохи народовластия и много веков после него. Оставалась неизменной с эпохи заселения и картина распределения популяции по стране, что только усиливало престиж традиционной жизни и упрочивало позиции тех лидеров, кто поддерживал традиции. В Исландии все еще не возникло ни городов, ни даже деревень, были только одинокие хутора, разбросанные по просторам острова. Не менее важно и то, что оставалась неизменной природа экономики — децентрализованное производство и собирательство, в основе своей натуральное хозяйство. Большинство хуторов все еще принадлежало независимым землевладельцам, и как социальная группа бонды и их местные лидеры продолжали удерживать в своих руках контроль над основными силами производства и доступными ресурсами.

В свободном доступе оставались и немногие возможные в Исландии источники предпринимательского дохода, и пользовались ими по большей части бонды — по крайней мере в XII и XIII веках, а вероятно, и ранее. В сагах, например в «Саге о союзниках» и «Саге о Курином Торире», мы встречаем бондов, зарабатывающих на жизнь межрегиональной внутриисландской торговлей. Наличие такого внутреннего рынка поддерживало соответствующую инфраструктуру производства, хранения и распространения товаров — прежде всего продуктов питания, — которая находилась целиком вне контроля больших годи.

Поскольку в обсуждаемый период именно большие бонды отвечали за управление консенсусом и сбор ресурсов с простых землевладельцев, схватки за власть между большими годи в основном сводились к борьбе за лояльность больших бондов. В этой борьбе большие годи не стеснялись прибегать к насилию и вынуждены были создать — впервые в исландской истории — рудиментарные военизированные структуры. В последние десятилетия эпохи народовластия большие годи, такие как Торд Кудахтало и Гицур сын Торвальда (позднее — исландский ярл), имели при себе небольшие боевые подразделения, так называемые «гостевые отряды» (дисл. gestasveitir), задачей которых было осуществлять своего рода полицейские функции и принуждать бондов к повиновению. Стоимость содержания таких отрядов была, однако, чрезмерной даже для самых богатых из больших годи, к тому же им порой грозила смерть от рук собственных воинов.[536]

Расходы, которые вынуждена была нести новоиспеченная сверхэлита, представляли собой серьезную проблему, так как доходов, способных их покрыть, в действительности не имелось. Бонды регулярно обрекали на неудачу попытки больших годи ввести новые налоги — особенно подробно об этом рассказывают поздние саги из корпуса «Саги о Стурлунгах», описывающие события 40-50-х годов XIII века. Доходило до публичных отказов снабжать лидеров ресурсами, примеры чего мы находим в «Саге о Торгильсе Заячья губа». И сам Торгильс, и Торд Кудахтало, большие годи, номинально контролировавшие крупные регионы Исландии, неоднократно сталкивались с сопротивлением бондов, и их усилия по сбору ими же придуманных новых налогов увенчались лишь незначительным успехом.[537] Например, Торду даже на пике власти не было гарантировано право собирать налоги с землевладельцев на номинально подвластной ему территории. Когда же Торд договорился со своим врагом Кольбейном Юным отправиться вместе в Норвегию, дабы предоставить конунгу Хакону право рассудить их, одним из условий уговора было то, что за переезд и проживание Торда за морем платит Кольбейн, так как тинговые первого наотрез отказались выплачивать ему налог, который тот специально ввел, чтобы оплатить поездку.[538]

Неспособность больших годи эффективно контролировать доступные ресурсы показывает, в чем заключалась их главная проблема как класса и что в итоге сломало этой новой элите хребет. Они, конечно, сумели в известной мере подмять под себя верхние уровни общественной и политической системы, но подлинного контроля над экономикой они заведомо установить не могли — слишком велика была в ней доля децентрализованного производства. Контроль над импортом предметов роскоши и статусных товаров, какие привозили летом в Исландию в гавани вроде Гусиной, обеспечил — на короткое время — ряду больших годи вроде Гудмунда Достойного в северной четверти и людей с Междуречного мыска на юге неплохой доход, но настоящей власти они могли бы достичь, лишь захватив контроль над массовым импортом, а это было невозможно. Большие годи, конечно, мечтали о том, что будут диктовать цены, облагать импорт налогами и обеспечивать себе наилучшие условия, но реальных рычагов воздействия, способных заставить заморских купцов подчиняться их требованиям, у годи попросту не было (мы обсуждали это выше в главе 14). Норвежские же купцы получали куда большую выгоду от свободной торговли с бондами и большими бондами, которые были куда многочисленнее годи, — ведь купцы сами устанавливали цены. Они всегда находились в сильной позиции — именно купец решал, где ему пристать к берегу, и тем самым мог попросту избежать контакта с чересчур наглым большим годи; это обстоятельство подогревало конкуренцию внутри исландской элиты, и ее представители вынуждены были наперебой предлагать норвежцам все более выгодные условия торговли, включая и постой. В XIII веке постепенно стало ясно, что ресурсов, доступ к которым большие годи могут монополизировать, немного, а установленный контроль слишком хрупок, чтобы доходы от него могли покрыть затраты, которые эта новая элита в связи со своими политическими амбициями вынуждена была нести.

Попытку больших годи подмять под себя крупные регионы Исландии можно считать своего рода социальным экспериментом. Большие годи хотели стать этакими исландскими князьями и управлять как князья, а для этого создать аппарат исполнительной власти — явление, которое на протяжении веков оставалось лишь миражом в Исландии, где «правит не царь, но один лишь закон». Иные из больших годи в самом деле пытались устроить в своих регионах нечто вроде феодальной системы по модели современной им континентальной Европы[539], но их «владения» (дисл. ríki) так и не стали едиными, территориально целостными государствами в государстве. К середине XIII века большинство этих «владений» распались, да и прежде представляли собой лишь виртуальные структуры, в рамках которых большой годи был разве что «первым среди равных» и, несмотря на свои претензии, имел власти не больше, чем представлял ему его статус годи сразу нескольких годордов. Новой властной инфраструктуры большим годи построить не удалось, и в 1260 году «владения» были столь же хрупки и бесформенны, как в 1200-м.

К середине 50-х годов XIII века большие бонды и представляемые ими свободные землевладельцы изрядно подустали от больших годи и их манеры вести дела. В конечном итоге простые бонды, как более широкий социальный класс, доказали свою стойкость и сохранили свои права и привилегии. Это и неудивительно, ведь за несколько сотен лет исландской истории бондам не раз приходилось бороться за независимость против алчных и амбициозных годи, которые хотели поживиться за их счет.

Пик эпохи Стурлунгов, когда борьба между большими годи была жаркой, как никогда, длился чуть более поколения, и, несмотря на порой чудовищную жестокость лидеров по отношению друг к другу, масштаб пертурбаций, которые претерпела жизнь исландцев, вероятно, сильно преувеличен в современных этому периоду источниках, основной из которых — «Сага о Стурлунгах». Нельзя сказать, будто бы эти саги повествуют о мирной жизни всем довольного народа. Авторы в красках живописуют насилие и алчность до власти могущественных исландцев XIII века. Наиболее яркие полотна мы находим в центральном и самом длинном тексте «Саги о Стурлунгах» — «Саге об исландцах». В ней описываются события с 1183 по 1264 год, и ее автор, Стурла сын Торда, был их непосредственным участником и членом рода Стурлунгов. Он на собственной шкуре пережил взлеты и падения своей семьи и как участник событий сам подвергался опасностям и становился жертвой предательств, о которых рассказывает.

Скорее всего, Стурла сын Торда писал «Сагу об исландцах» в самом конце жизни, с 1271 по 1284 год, когда исландцы уже отказались от независимости и стали подданными норвежского конунга. Труд Стурлы — не общая история эпохи Стурлунгов как периода в жизни Исландии, а ретроспективный взгляд на схватки за власть между самыми могущественными людьми на острове. Хотя Стурла и упоминает многочисленных бондов и их лидеров — больших бондов, — на самом деле они его ни в малой степени не интересуют. Стурлу по-настоящему занимает одно — поступки и судьбы больших годи как группы, в которую он и сам входил. Особенное же внимание Стурла уделяет собственному роду, столь же многочисленному, сколь и заносчивому. Фокус на больших годи характерен также и для других текстов «Саги о Стурлунгах». Впрочем, нельзя не отметить, что ни Стурла, ни безымянные рассказчики других саг корпуса не пытаются никоим образом подсластить пилюлю и скрасить чудовищные реалии политической борьбы без правил, развернувшейся в те времена. Взятые вместе, рассказы этих людей, являясь историей избирательной и по преимуществу политической, охватывают период протяженностью более века.

Большие годи занимают центральное место в работах по истории позднего периода эпохи народовластия. Причиной тому не только их политическая важность, но и обилие источников, в которых описывается почти исключительно, но зато весьма детально их грызня между собой. Не ставя под сомнение важную роль, которую большие годи играли с двадцатых по пятидесятые годы XIII века, зададим ключевой вопрос: привела их деятельность к перевороту в исландском обществе или же они не сумели потревожить непрерывность, которой отличались культура и устройство Исландии с эпохи заселения? Ответ — нет, не привела, нет, не сумели. Несмотря на ряд изменений, появление больших годи было процессом эволюционным. Устройство, нормы и ценности, прежде всего права свободных землевладельцев, оставались теми же, что в конце IX века, и большие годи были лишь тончайшим верхним слоем элиты исландского общества, а не отдельным классом.

Политические карьеры больших годи, особенно в последние десятилетия эпохи народовластия, когда распри между ними стали особенно напряженными, были короткими, а власть — шаткой. У лидеров новой сверхэлиты не было ни времени, ни достаточного авторитета, чтобы уничтожить старые, традиционные структуры управления и заменить их иными, чью эффективность обеспечивали бы специальные управленцы — разнообразные приставы, шерифы и иные им подобные чиновники. Вместо этого они оставались в зависимости от настроений больших бондов, которые и осуществляли реальную власть в округе от их имени, а следовательно, были ненадежной опорой. Те большие годи, которым удавалось захватить нечто похожее на настоящую власть в регионах, добивались успеха благодаря тому, что выкупали или иным образом приобретали несколько старинных годордов сразу. Такой способ восхождения на вершину был удобным, однако и в этом случае властные полномочия годи в их исполнительной части осуществлялись неэффективными методами.

Еще одной проблемой больших годи были их собственные семьи. Традиция иметь побочных жен делала родственную группу весьма разнообразной и не способствовала единству родичей в рамках одного поколения. Показателен пример Снорри сына Стурлы (ум. 1241). У него было два законнорожденных ребенка, Йон Рыбешка (дисл. Jón Murti, ум. 1231) и дочь Халльбера, а самый знаменитый его сын, Орекья (дисл. Órækja, ум. 1245), был незаконнорожденный.[540] Аналогичным образом брат Снорри, Торд сын Стурлы (ум. 1237), развелся со своей первой женой, женился снова и произвел на свет сына и дочь, но между браками имел несколько побочных жен, и с одной из них, Торой, прижил трех дочерей и трех сыновей. Среди этих-то последних и был Стурла, большой годи и автор «Саги об исландцах», «Саги о Хаконе Старом сыне Хакона» и других важных текстов своей эпохи.

Внутри семейств больших годи не имелось ни традиционной иерархии, ни заранее оговоренных принципов «престолонаследия», ни даже политического единства. Даже если такому роду или какой-либо группе внутри рода удавалось захватить контроль над несколькими годордами, то эти годорды, как правило, раздавались нескольким родичам, включая неполных и как законно-, так и незаконнорожденных. Получившие годорды родичи порой не выражали особого желания действовать друг с другом заодно, а то и вовсе делались врагами, как нередко случалось у Стурлунгов. В результате в политической элите Исландии XIII века царил хаос — что было как нельзя более на руку норвежской короне, которая давно ждала удобного случая реализовать свою экспансионистскую политику.

Не найдя достаточно ресурсов, чтобы одолеть старый общественный порядок, амбициозные большие годи обратились за помощью к норвежскому конунгу, Хакону Старому сыну Хакона сына Сверрира. Хакон, однако, был тот еще союзничек. Его куда больше интересовала возможность реализовать не чужие, а собственные амбиции, и на протяжении своего необычно долгого царствования, с 1217 по 1263 год, он предпочитал стоять над схваткой, ожидая, пока большие годи в ожесточенной борьбе друг с другом не ослабнут настолько, что он сможет без особенных затрат вмешаться и сорвать самый большой куш. Эта политика оказалась успешной.[541] Лишь в самом конце эпохи народовластия, в 1258 году, Хакон сказал свое веское слово в междоусобной борьбе больших годи и назначил одного из них, Гицура сына Торвальда, ярлом. Сам факт того, что исландец получил дворянский титул, не являлся для исландцев шоком — норвежские правители давно соблазняли этой перспективой исландских лидеров, особенно больших годи. Стурла сын Торда сообщает в «Саге об исландцах», что на тайной встрече с норвежским герцогом (дисл. hertogi) Скули сыном Барда[542] в 1239 году титул ярла получил Снорри сын Стурлы. Снорри не успел обратить этот титул во что-либо материальное — на следующий год Скули попытался отобрать власть в Норвегии у Хакона и был убит, а через год после этого по приказу Хакона был убит и сам Снорри. Прежде, в 1218–1220 гг., Снорри владел другим дворянским титулом — конунг Хакон пожаловал его в лендрманны (дисл. lendr maðr); этот титул буквально означал «землевладелец» и служил эквивалентом континентального титула барона. Кроме Снорри, и другие исландские лидеры в эпоху Стурлунгов делались придворными конунга, рассчитывая таким образом завоевать его доверие и получить поддержку в борьбе с конкурентами (заплатив за это независимостью родной страны). Среди них были и Торд Кудахтало, и Торгильс Заячья губа, и Финнбьёрн сын Хельги, и Гицур сын Торвальда. Конунг же Хакон проявил себя таким искусником в проведении политики «разделяй и властвуй» и так умело водил исландских лидеров за нос, что одно время Гицур и его враг Хравн сын Одди боролись в Исландии друг с другом, утверждая публично, будто действуют от имени конунга и в его интересах.

Карьера Гицура сына Торвальда как нельзя ярче иллюстрирует разлагающую и дестабилизирующую роль Хакона Старого в истории Исландии эпохи народовластия. Гицур, вероятно, еще в 1230 году стал дружинником Хакона, тем самым дав клятву исполнять его приказы. Когда Стурла сын Сигхвата собрался было в конце 30-х годов XIII века захватить власть над всей страной, помешал ему не кто иной, как Гицур. Более того, он и физически уничтожил большую часть рода Стурлунгов, убив и Сигхвата сына Стурлы вместе с его сыном Стурлой (в 1238 году), и Снорри сына Стурлы (в 1241 году). Став ярлом, Гицур на недолгое время перед самой потерей Исландией независимости подмял под себя почти весь остров. Согласно сведениям «Саги об исландцах», Хакон отдал ему, самому успешному из всех больших годи, две четверти — южную и северную — целиком, и вдобавок еще округу Городищенского фьорда в западной четверти. Резиденцией Гицура был хутор Оползень (дисл. Hruni) в южной четверти, и оттуда он пытался установить в стране новую систему власти, фактически феодальную, где он был бы единственным сеньором, а все остальные — его вассалами. Впрочем, современный историк скажет, что его шансы на успех в этом предприятии, в отличие от предыдущих его начинаний, были минимальны. Несмотря на дарованные Гицуру титулы, конунг в действительности и не думал разрешать исландскому ярлу своевольничать в его, конунговых, владениях. Хакон Старый совершенно не собирался делиться своей новоприобретенной властью над Исландией с каким-то местным царьком.

Назначение Гицура ярлом оказалось лишь недолговременным политическим экспериментом. Никакого фундаментального переворота в общественной и политической жизни Исландии не произошло, и власть Гицура так и не охватила всю страну целиком. Насколько можно судить, конунг Хакон не особенно доверял своему ярлу — уже в самом начале 60-х годов XIII века он послал в Исландию дополнительных эмиссаров. В союзе с архиепископом Нидаросским Хакон сумел легко обойти Гицура, и конунговы посланники, прибыв на остров, получили возможность говорить с бондами напрямую, без посредников. На ряде местных тингов с 1262 по 1264 год посланники Хакона сделали землевладельцам заманчивое предложение — альтернативу резне между большими годи, и большие бонды и немногие оставшиеся в живых большие годи его приняли. Хакон не стал терять время и одним ударом уничтожил больших годи как класс, попросту отменив все годорды. Влияние же исландского ярла сошло на нет в силу того, что свободные исландцы приносили клятвы верности непосредственно конунгу, и после смерти Гицура в 1268 году норвежская корона больше не назначала в Исландии ярлов.[543]

Обратившись за помощью к далекому заморскому конунгу, свободные землевладельцы и их лидеры, большие бонды, сумели сохранить львиную долю своих старинных прав, включая и те, которыми ранее обладали годи и которым угрожали амбиции больших годи. В течение первых десятилетий пребывания под властью Норвегии Исландия чувствовала себя неплохо, прежде всего потому, что признание этой власти не привело ни к каким социальным изменениям. Де-юре Исландия утратила независимость, но де-факто она являлась автономным регионом со своими особыми, уникальными законами. Формальное соглашение, на котором южная и северная четверти приносили клятву конунгу в 1262–1264 годах, называется «Старинный уговор» (дисл. Gamli sáttmáli). Остальные исландцы принесли конунгу клятвы на нем же или на аналогичных документах вскоре после этого.[544] «Старинный уговор» гарантировал, что конунг уважает независимость и права исландцев: «А в обмен на это [выплату конунгу налогов. — Дж. Б.] конунг позволит нам жить в мире и согласно нашим исландским законам».[545] Последняя фраза, как считается, означала не то, что норвежцы не имеют права менять законы, действовавшие на тот момент в Исландии, а то, что исландцы получают право решать, принимать им ту или иную норвежскую поправку к законам или же нет. Так или иначе, в основе своей традиционное исландское законодательство осталось в силе, и право заниматься законотворческой деятельностью у исландцев сохранилось, хотя норвежский конунг также был волен изменять старые законы и предлагать новые.

После того как строитель норвежской империи, решительный и твердый Хакон Старый сын Хакона, отправился в 1263 году в мир иной, конунгом стал его сын Магнус (ум. 1280), получивший затем прозвище Исправитель законов (дисл. lagabœ́tir). Магнус показал себя мудрым и миролюбивым правителем, который старался по возможности не задевать национальную гордость исландцев. Он поддерживал исландскую автономию и согласился отозвать норвежскую книгу законов «Железный бок» (дисл. Járnsíða), введенную в действие в 1271 году и очень непопулярную в Исландии. В 1280 году исландцам была предложена другая норвежская книга, «Книга Йона»[546], которая сохраняла большое число традиционных положений «Серого гуся». Изначально исландцы и ее встретили в штыки, но после долгих дебатов и под давлением конунга лёгретта на альтинге 1281 года утвердила ее как основную книгу законов для Исландии.

В первые десятилетия после введения «Книги Йона» норвежский конунг старался не злоупотреблять своими полномочиями в Исландии, и на острове снова наступил период мира и относительного расцвета. В эти годы многие саги об исландцах впервые перешли на пергамент и засвидетельствовали для нас широкое распространение в Исландии понимания традиционных юридических процедур, государственного устройства и организации общества. Тем не менее, несмотря на мягкость (по меньшей мере попервоначалу) чужеземной власти, и социальные, и политические, и правовые традиции, укорененные в исландском обществе с эпохи заселения, постепенно уходили в прошлое. К началу XIV века в Исландии выросло уже два поколения людей, не знавших независимости от Норвегии.

В XIV веке начались изменения, повлиявшие и на базовое устройство экономики, и на окружающую среду. В двадцатые годы в Исландии появились новый источник дохода и новые рабочие места, связанные с крупномасштабным экспортом сушеной трески. В прибрежных регионах, расположенных ближе всего к рыбным местам в море, многие люди жили в необычном для Исландии достатке. Другие же регионы, напротив, переживали упадок — эрозия никуда не делась, а климат, который постепенно становился все холоднее, в XIV веке уже испортился всерьез. К 1350 году в Исландии начался малый ледниковый период, которому предстояло продлиться несколько веков. Это были недобрые времена. Лед теперь даже летом покрывал не самые высокие вершины, отчего температура на острове понизилась еще больше; близ северных и восточных берегов стали регулярно появляться крупные льдины, а порой лед окружал Исландию и с юга. Похолодание заставило исландцев полностью отказаться от выращивания злаков (впрочем, эта индустрия и в предыдущие века была скромной); сезон же роста травы, которую сушили на сено, чтобы зимой кормить скот, резко сократился. На фоне всего этого росла власть церкви, захватывавшей все больше и больше земли.

Поголовье коров и овец также снизилось, и многие землевладельцы отказались от скотоводства, перейдя к более рискованным, но менее затратным видам хозяйствования вроде рыбной ловли и охоты на тюленей (которых, однако, стало больше, так как их теперь все чаще приносило из Арктики на льдинах). В XIV и XV веках ситуация все ухудшалась, некогда независимые землевладельцы бросали свои хутора, отдавая наследные земли неуклонно набирающим силу местным лидерам и церкви. А в 1402 году, спустя пятьдесят лет после своих первых шагов в Европе, в Исландию пришла чума. Последствия эпидемии были катастрофические — погибло никак не менее трети населения. Но все это — дела совсем других времен. Славные дни народовластия, запечатленные на пергаментных страницах саг и законов, навсегда ушли в прошлое, и для исландцев XV века эпоха викингов была уже не более чем древней историей.

Для возведения домов можно использовать два типа дерна — влажный болотный и сухой луговой. Болотный дерн подходит для строительства куда лучше лугового, поскольку в такой почве корни хорошо переплетаются, а затем медленно разлагаются, образуя очень плотные, жесткие пласты, на поверхности которых пышно растет трава. Такой дерн встречается только в регионах с холодным и влажным климатом, и его много в Исландии и Гренландии. В Исландии встречается и сухой луговой дерн, но его использовали лишь изредка, так как в нем корни далеко не так хорошо переплетены и поэтому плотность этого материала много ниже, отчего стены, возведенные из него, сильно проседают со временем.

Для строительства исландский дерн необходимо было нарезать. Самыми распространенными формами нарезки были длинные прямоугольные ковры (дисл. strengr, мн. ч. strengir) и кирпичики (дисл. hnauss, мн. ч. hnausar). Стены из ковров делались более метра толщиной, и ковры клались один поверх другого. Такие стены были солидными и прочными, но стоили дорого, поскольку для вырезания ковров требовалось находить места с большими площадями высококачественного дерна, за тем тяжелые и громоздкие ковры нужно было перевезти на место строительства, а затем уложить, что занимало очень много времени. Места, где можно нарезать кирпичики, встречались чаще, кирпичики было также гораздо удобнее транспортировать и укладывать. Стены из кирпичиков возводили так — один ряд кирпичиков клали по внешней линии будущей стены, другой по внутренней, а пространство между ними засыпали землей и камнями, которые выкапывали прямо на месте строительства. Кирпичики, как правило, укладывали в виде тех или иных узоров, часто в елочку — по мере оседания почвы стены из кирпичиков, уложенных елочкой, делались прочнее. Полы внутри дома были из утоптанного грунта, но в некоторых местах, прежде всего в сенях и на порогах, а также в хлеву, полы выкладывали плоскими камнями.

Отыскать руины домов из дерна не так просто — особенно если дерновые стены были занесены землей, как это часто случается в Исландии с ее характерной эрозией, когда стены за века, проведенные на ветру, под снегом и под дождем, слились с ландшафтом и когда средневековые строители не потрудились уложить под стены фундамент из камней (так иногда поступали в самый ранний период эпохи заселения, когда требовалось быстро возвести недорогую постройку). Однако, как только признаки наличия былой постройки обнаружены, опытный глаз зачастую может различить в траве основания дерновых стен, после чего остается лишь сделать раскоп и обнаружить культурные слои.

Северные исландские шквальные ветры требовали от первопоселенцев класть прочные и очень тяжелые крыши. Ресурсов, однако, в Исландии и Гренландии для такого строительства имелось немного, и тот факт, что в обеих странах совершенно обычным порядком строились большие и в целом весьма удобные для жизни (по тогдашним меркам) дома, есть свидетельство недюжинных изобретательских и конструкторских способностей первопоселенцев.

Рис. 11. Хутор Дворы Эйрика, середина X века

Дворы Эйрика упоминаются в «Книге о взятии земли» и в «Саге об Эйрике Рыжем». Эйрик жил в Исландии на этом хуторе, пока в восьмидесятых годах X века не отправился в Гренландию. Рисунок основан на реконструкции, созданной археологом Гудмундом Олавссоном и архитекторами Гретаром Маркуссоном и Стефаном Эрном Стефанссоном.

Главной проблемой исландских строителей являлось качество древесины для стропил. В континентальной Скандинавии с ее изобилием хорошего леса стропильные ноги делались из цельного длинного куска древесины — мягкой на севере, твердой на юге. В Исландии, где деревьев нужной длины не имелось, от стропильных ног из единого куска пришлось отказаться, и ногу поделили на две неравные части, оперев нижний конец верхней (более короткой) ноги и верхней конец нижней (более длинной) ноги на дополнительный промежуточный продольный подстропильный брус (по брусу с каждой стороны дома). Как и везде в Скандинавии, металлические детали при возведении крыши практически не использовались. Все элементы деревянной рамы крепились друг к другу с помощью разнообразных колышков, выемок, фигурных вырезов и прочего. Надо учитывать, что такие системы работают лучше всего при использовании прочной, высококачественной древесины и требуют крупного размера деталей. В этом свете идея поделить стропильную ногу пополам и прибегнуть к промежуточному продольному подстропильному брусу снизила нагрузку на отдельные элементы рамы и позволила строителям использовать в конструкции доступную на острове древесину невысокого качества — плавник и карликовую березу.

На иллюстрации 12 показан главный дом хутора Грелина землянка в разрезе. Здесь видно, как верхние стропильные ноги, короткие поперечные брусья и три продольных бруса — коньковый и пара промежуточных подстропильных — образуют жесткую треугольную конструкцию. Торцы конькового и подстропильных брусьев находятся в вершинах треугольника, и вершины его основания — точки, куда приходится главная нагрузка от крыши. Если бы исландцы использовали целиковые подстропильные ноги, то из-за невысокого качества доступной древесины они провисали бы в этих точках под тяжестью массивной дерновой крыши. В данной же конструкции подстропильные брусья, усиленные поперечными брусьями-схватками, принимают эту нагрузку на себя и передают ее затем на вертикальные столбы, на которые опираются. Плюс к этому на каждом поперечном брусе размещался небольшой столбик, дополнительно поддерживавший коньковый брус. Этот столбик, конечно, исландцы называли «карликом» (дисл. dvergr) — в скандинавской мифологии небесный свод покоится на головах четырех карликов по имени Нордри («Северный»), Судри («Южный»), Аустри («Восточный») и Вестри («Западный»).

Рис. 12. Грелина землянка в поперечном сечении, вид на главные покои от сеней

Верхняя часть крыши опирается на деревянную раму, которая в разрезе выглядит как треугольник (вершины его — коньковый брус и пара подстропильных брусьев, а стороны — пара стропильных ног и поперечный брус-схватка), установленный на прямоугольник (образованный поперечным брусом и несущими столбами). Угол наклона крыши сравнительно пологий, а нижние стропильные ноги опираются непосредственно на стены из дерна. Долгий дом Грелиной землянки — небольшая постройка, стоил он недорого, и возвели его относительно быстро, обойдясь без внутренней дощатой обшивки стен. Сами стены образованы двумя рядами дерновых кирпичиков, пространство между которыми засыпали землей. Внешний и внутренний ряд кирпичиков крепились друг к другу тонкими коврами из дерна.

Благодаря использованию двух рядов стропильных ног нагрузка от крыши приходилась частью на верхние ноги, частью на нижние. Верхняя часть крыши, как уже сказано, опиралась на треугольник из конькового и верхних подстропильных брусьев, а тот — на длинные вертикальные столбы (дисл. stafr, мн. ч. stafar), которые опирались уже прямо на грунт. Под нижний конец столба, как правило, подкладывали плоский камень — он не только защищал столб от гнили и влаги, но и позволял пускать на столбы сравнительно короткие бревна, так как они не уходили в землю под весом крыши. Иногда конструкцию усложняли — под основания столбов в грунтовом полу рыли специальные выемки, выкладывали их камнями и утапливали столбы в них; так было сделано, например, в большом долгом доме на хуторе Хворостяной мосток в долине Мшистой горы.[550] Нижние части крыши опирались на нижние стропильные ноги, опиравшиеся одним концом на продольный подстропильный брус, а другим — непосредственно на стены из дерна. Значительная толщина стен позволяла им принимать на себя не только вертикальную, но и горизонтальную нагрузку, тем самым они служили одно временно и несущим элементом конструкции, и контрфорсом.

Вышеописанная система была широко распространена по всей Скандинавии, но имелись у нее и недостатки. Прежде всего это касалось ограниченной способности стен нести вертикальную нагрузку, в силу чего дома, где нижняя часть крыши опиралась прямо на стены, было невозможно расширять. Чтобы из основного долгого дома можно было пройти в пристройку, например в кладовку или отхожее место, нужно было сделать проем в стене, а это неизбежно вело к обрушению и самой стены, и крыши. Исландцы нашли изящный выход из этого тупика, создав конструкцию, в которой нагрузка крыши была практически полностью снята со стен и перенесена на саму деревянную раму.

В такой схеме вдоль обеих продольных стен дома, между скамьями и стенами из дерна, ставился дополнительный ряд столбов. Эти столбы были короче внутренних, подпиравших верхнюю часть крыши. В верхних концах этих столбов делались выемки, в которые укладывался длинный продольный брус — он шел вдоль всей стены и соединял вершины столбов в единое целое. Нижние концы этих столбов опирались на плоские камни, уложенные на грунт. Пространство между столбами забиралось деревянными досками или плашками, верхние концы которых вставлялись в паз, прорезанный в том же продольном брусе, что соединял вершины столбов, а нижние — в аналогичный паз в еще одном продольном брусе, уложенном на грунт (с подложкой из камней). То есть в раме такого типа получалось четыре ряда несущих столбов — два внешних и два внутренних, а также три пары продольных брусьев, нижняя (для крепления деревянной обшивки из досок), средняя (опирающаяся на внешние столбы) и верхняя (опирающаяся на внутренние столбы и с которой единственный коньковый брус образовывал треугольную конструкцию, на которую опиралась верхняя часть крыши).

Рис. 13. Грелина землянка в разрезе, вид с угла, реконструкция

На рисунке видно, как устроена крыша с двумя рядами стропильных ног, нижним и верхним. Поверх ног укладывалась обрешетка из веток, а покрытие из дерна — уже на нее. Такая схема обеспечивала вентиляцию нижней поверхности крыши, благодаря чему и сама крыша, и несущие брусья со столбами, и обрешетка были защищены от влажности и гниения. Однако такая крыша, как правило, протекала в сильный дождь.

Оба средних продольных бруса соединялись друг с другом несколькими нижними поперечными брусьями-схватками, которые опирались на них, одновременно крепясь и к внутренним столбам (вершины которых были, в свою очередь, связаны друг с другом верхними продольными брусьями, а те — верхними поперечными схватками). Благодаря этому оказалось возможным изменить крепление нижних стропильных ног — их верхние концы, как и раньше, покоились на верхних продольных брусьях зато нижние крепились уже не к стенам из дерна, а к средним продольным брусьям, опирающимся на внешние столбы. Тем самым львиная доля нагрузки от нижней части крыши передавалась с нижних стропильных ног не на стены, а на средние продольные брусья, а оттуда — на внешние столбы и на грунт. Стены таким образом освобождались от вертикальной нагрузки и несли лишь горизонтальную, что позволяло делать в них проемы.

Как можно видеть на иллюстрации 14, главный долгий дом на хуторе Жердь представляет собой хороший пример здания, возведенного по этой модифицированной схеме: его крыша покоится на деревянной раме, в которой имеется четыре ряда несущих столбов — два ряда стоят перед скамьями, а два позади. Пространство между задними рядами столбов забрано дощатой обшивкой. Хутор Жердь был построен в XI веке, и в распоряжении у его строителей имелись достаточно крепкие бревна, чтобы из них можно было собрать раму, способную нести огромный вес дерновой крыши главного дома (при подсчете которого нужно учитывать не только сухой вес дерна, но и тот факт, что большую часть года дерн был пропитан водой, значительно увеличивавшей нагрузку). Дощатая обшивка была при этом не украшением, а одним из ключевых элементов конструкции — она обеспечивала наличие слоя воздуха между стенами из дерна и главными покоями, благодаря чему повышались тепло- и влагоизоляционные характеристики дома, а от влаги и холода оказывались защищены не только его обитатели, но и сама деревянная рама. Эта конструкция — самонесущая тяжелая деревянная рама, изолированная от окружающей среды толстым слоем дерна, защищавшим внутреннюю часть дома от воды, перепадов температуры и шквального ветра — известна в Исландии с самых первых лет эпохи заселения.

Рис. 14. Долгий дом при хуторе Жердь в разрезе, вид с угла

На постройку этого дома ушло много ценной древесины, и самые крупные бревна были, скорее всего, привезены из-за моря. Здесь мы видим пример усложненной деревянной рамы с четырьмя рядами несущих столбов — двумя внешними и двумя внутренними. У крыши дома очень крутой наклон — при такой конструкции с нее хорошо стекает вода, а на поверхности не накапливается снег. С другой стороны, крутой наклон означает большую парусность, а ветра в Исландии шквальные, и поэтому крышу делали очень толстой и очень тяжелой, дабы она могла устоять. Обычно такая крыша состояла из трех слоев. На нижний шли кирпичики или ковры из дерна, их клали травой вниз. Поверх этого слоя насыпали толстый слой земли, которую тщательно утаптывали, а потом клали еще один слой дерновых кирпичиков, на этот раз травой вверх.

Рис. 15. Долгий дом при хуторе Жердь в разрезе, вид с торца

Стены дома возведены на фундаменте из грубых, необработанных камней, что обеспечивало хороший дренаж. На картинке видны два типа стен. Стены главного дома возведены из толстых дерновых ковров, а стены пристроек — из кирпичиков, уложенных елочкой. Для обеспечения большей прочности поверх каждого слоя кирпичиков клали также тонкий коврик из дерна.

Иллюстрации устройства домов на хуторе Жердь являются реконструкцией и принадлежат архитектору Хёрду Аугустссону. Хёрд взял за основу планы раскопа, созданные археологом Оге Русселем, руководителем экспедиции в Жердь. Кое-где я счел нужным подправить и немного изменить рисунки Хёрда на компьютере. Нужно отметить, что от верхней части деревянной рамы не осталось практически ничего, и реконструкция Хёрда базируется на тщательном анализе великолепно сохранившихся фундамента и нижней части стен, а также на знаниях о строительных приемах той эпохи, полученных в ходе археологических раскопок в других регионах Исландии и Гренландии.

Рис. 16. Долгий дом при хуторе Жердь, жилые покои в разрезе, вид с торца

Деревянная рама этой пристройки отличается от рамы главных покоев. Здесь внутренние столбы опирались не на грунт, а на поперечные брусья, а те — на продольные брусья, а те — на внешние ряды несущих столбов. Хотя эта пристройка и меньше главного дома, у использованной при ее возведении конструкции имеется значительное преимущество — все внутреннее пространство свободно от преград в виде столбов и перегородок.

Жители хутора Жердь, насколько можно судить, покинули свои дома до начала извержения Геклы в 1104 году и забрали с собой все ценное.[551] Большинство предметов, обнаруженных археологами на раскопе в Жерди, были брошены хозяевами или потеряны — среди них несколько сломанных гребней для волос, шкатулок для иголок, ножей, точил, а также по наконечнику от копья и стрелы. Остатки стен и фундамент покоились под толстенным слоем белого вулканического пепла и пемзы вплоть до 1939 года, когда хутор был раскопан скандинавской экспедицией под руководством Оге Русселя.[552] Результаты этой экспедиции, а вместе с ней и последующих, более современных, нарисовали перед учеными необычно яркую и четкую картину повседневной жизни на исландском хуторе в конце эпохи викингов. Массивный дом, со стенами толщиной от 1,3 до 2 метров, смотрел торцом на юго-запад. Вокруг главной постройки было возведено несколько построек поменьше, в них размещались две кузни, небольшая церковь и хлев на десять коров. Также рядом располагалось кладбище.

Рис. 17. Долгий дом при хуторе Жердь, кладовка для съестных припасов в поперечном сечении, вид с торца

Возведение хутора Жердь обошлось его хозяевам в кругленькую сумму, и за это они получили весьма просторное жилье, и однако его размеры были не более чем средними в сравнении с другими исландскими хуторами, владельцев которых можно было назвать состоятельными людьми. Размеры обшитых досками главных покоев (дисл. skáli) составляют 12,25 м в длину на 5,85 м в ширину, а с учетом просторных сеней длина увеличивается до 17 м. Наружу вела единственная дверь, которая по исландской традиции размещалась у одного из торцов главного дома. К другому торцу этого дома был пристроен еще один, поменьше, размерами 8 на 4,3 м. Это были жилые покои (дисл. stofa). В задней длинной стене главных покоев близ торцов были пробиты еще два прохода, которые вели в две пристройки поменьше. Одна из них служила кладовой, другая — отхожим местом. Пол сеней прямо перед дверью, а также проход оттуда в главные покои был выложен плоскими камнями.

Рис. 18. Долгий дом при хуторе Жердь, отхожее место в поперечном сечении, вид с торца

Нижняя часть стен и пол жилых покоев также прекрасно сохранились. Жилые покои использовались для разных целей. Само древнеисландское слово stofa родственно английскому stove «кухонная плита» (и словам stue / stuga континентальных скандинавских языков) и изначально, видимо, означало просто теплую комнату. В жилых покоях могли готовить и есть, а также сидеть и беседовать по вечерам. Очаг в жилых покоях Жерди представлял собой вырытую в земле неглубокую яму квадратной формы, выложенную камнями, и был много меньше «долгого костра» — очага в главных покоях. Скамьи в жилых покоях были всего 50 см шириной, гораздо уже скамей в главных покоях, и ясно, что на них не спали, а комната, скорее всего, служила парадной столовой. В дальнем ее конце располагалась приподнятая поперечная скамья (дисл. pallr). Эти поперечные скамьи многократно упоминаются в сагах и других письменных источниках — именно на них сидели и работали женщины. В полном соответствии с этим фактом в жилых покоях Жерди были найдены грузики для ткацкого станка, веретена и другие орудия труда ткачих.

В «Саге о Гуннлауге Змеином языке» мы находим краткое описание того, как проходила жизнь в типичных жилых покоях на исландском хуторе. На этом же примере видно, что повседневная реальность хуторской жизни таила в себе потенциал для конфликта. В самом начале саги ее главный герой, юноша по имени Гуннлауг, сбегает из дому и стучится в двери хутора Городище, где живет Торстейн сын Эгиля, внук Грима Лысого (о том, как последний прибыл в Исландию и взял себе землю в Городищенском фьорде, мы говорили в главе 2 настоящей книги). Торстейн принимает Гуннлауга у себя. У Торстейна есть дочь, юная девушка по имени Хельга; Гуннлауг завел обыкновение играть с ней в тавлеи (дисл. tafl, настольная игра вроде шахмат или шашек), и, долго ли, коротко ли, молодые люди полюбили друг друга. Вот как сказано в главе 4 саги:

Однажды, когда мужчины сидели в жилых покоях в Городище, Гуннлауг сказал Торстейну:

— Одному ты еще не научил меня: обручаться с девушкой.

Торстейн сказал:

— Ну, это нетрудно.

И он объяснил ему, как это делается. Тогда Гуннлауг сказал:

— Теперь смотри, правильно ли я понял. Я подам тебе руку и сделаю вид, что я обручаюсь с Хельгой, твоей дочерью.[553]

Но Гуннлаугу не удалось обвести Торстейна вокруг пальца — тот сразу догадался, чего добивается гость, и призвал всех в свидетели, объявив, что хотя он и позволяет Гуннлаугу совершить то, что тот просит, все это не настоящий обряд, а лишь игра. С этого времени, однако, Гуннлауг не оставляет попыток обручиться с Хельгой по-настоящему, и об этом — вся сага.

Нельзя наверняка судить, имела эта сцена место в реальности или нет, однако мы, вне всякого сомнения, имеем здесь дело с аутентичным свидетельством того, как могла протекать семейная жизнь в жилых покоях на типичном исландском хуторе вроде Жерди.

На Жерди из двух пристроек поменьше большая представляла собой кладовку для молочных продуктов и съестных припасов. Следы на грунте показывают, что там стояли три огромные деревянные кадки, каждая 1,44 м в диаметре. Все кадки были глубоко вкопаны в землю, с тем чтобы держать их содержимое в холоде. Как правило, в подобных кадках хранили так называемый скир — богатую белками кислую сыворотку, а уже в скире — мясо, которое в нем мариновалось.

Великолепно сохранились в Жерди и остатки отхожего места. Вдоль боковых стен пристройки шли две сточные канавы, выложенные камнями, а в дальнем от главного дома торце у самого основания стены были сделаны отверстия для удаления нечистот. Размеры отхожего места и длина канав указывают, что им могли одновременно пользоваться много людей — во всей Скандинавии в Средние века поход в уборную был коллективным мероприятием. В одной саге описывается типичная норвежская уборная, и, как сказано, «в ней вдоль каждой стены могли сидеть по одиннадцать человек».[554] Поскольку ничего из деревянных деталей отхожего места в Жерди не сохранилось, нельзя понять, сидели ли люди на деревянных скамьях, в которых были проделаны отверстия (как в означенной саге), или же опирались на продольный деревянный брус, установленный над канавой.[555]

Перевод изначально выполнен по изданию Вальдимара Асмундарсона[561] (Vápnfirðinga saga. Búið hefir til prentunar Valdimar Ásmunardson. Konstanaðarmaður Sigurður Kristjánsson. Reykjavík, 1898, далее BA), а затем сверен со стандартным изданием Йона Йоханнессона в серии «Древнеисландская литература» (ÍF-11, далее ЙЙ). У такого решения есть достоинства и недостатки. Достоинством является тот факт, что в тексте ВА заполнена лакуна (см. ниже). Возможным недостатком, кроме нестандартности ВА, — то, что число глав и их нумерация, а также их границы не совпадают; в тексте ВА деление на главы более дробное, что, пожалуй, даже удобнее. Номера глав поэтому даны через слеш — слева от слеша номер главы по ВА, справа по ЙЙ; если граница главы в ЙЙ приходится на середину главы ВА, это отмечается так — [Глава ВА, прод./Глава ЙЙ], а если глава в ЙЙ перетекает через раздел глав в ВА, то это отмечается так— [Глава BA/Глава ЙЙ, прод.].

Самые старые рукописи саги — бумажные списки, не древнее конца XVII в.; текстологи полагают, что все они восходят к одной пергаментной рукописи, утраченной. В этих списках имеется лакуна объемом примерно в один пергаментный лист, приходящаяся на ключевой эпизод саги — убийство Гейтиром Хельги Кошки и последующую тяжбу на альтинге. Эпизод в исходной рукописи, как предполагает ЙЙ, располагался на развороте и границе между тетрадками, и текст там был настолько истерт, что позднейшие переписчики не могли ничего разобрать.[562] Правая страница этого разворота сохранилась, в крайне трудночитаемом состоянии — это лист, известный как рукопись AM 162 C fol. В 1861 году исландский филолог Гудбранд Вигфуссон сумел частично ее прочесть (Ný Félagsrit, XXI, Kaupamannahöfn, 123–124). Издание ВА при этом выполнено с рукописи, принадлежавшей священнику Торлейву Йонссону с Кожаных дворов (Skinnastaðir, округа Тинговых песков); в конце XIX века он переписал ее с другой рукописи, а та, по его словам, была переписана со «старинной рукописи из Ледниковой долины».[563] В этой рукописи лакуна заполнена, а текст заполнения в части, пересекающейся с AM 162 C fol., в основном повторяет чтения Гудбранда; в этой связи не исключено, что создатель одного из предков рукописи Торлейва был знаком с его статьей[564], а весь остальной текст (по объему составляющий около трети того, что утрачено) выдумал самостоятельно.[565] Если это так, то тут нет ничего неожиданного — исландцы переписывали и пересочиняли саги вплоть до 20-х годов XX века, пользуясь в качестве источников и печатными книгами.[566] Каким бы ни было происхождение текста, которым заполнена лакуна у ВА[567], он уникален и представляет интерес для читателя, и не в последнюю очередь тем, что придает тексту саги целостность. В настоящем издании границы лакуны отмечены фигурными скобками, уникальный текст ВА набран курсивом, а те его части, что совпадают с прочтением Гудбранда, набраны своим.

События саги происходят в конце X века; примерные датировки: ВА — вся сага целиком 980–990 г. н. э., битва в Долине Бёдвара — 989 г. н. э.; ЙЙ — убийство Хельги Кошки 974 г. н. э., убийство Гейтира 987 г. н. э., битва в Долине Бёдвара — 989 г. н. э. (по данным исландских анналов; имеются известные трудности с согласованием этих данных с хронологией саги в ее увязке с хронологией других саг, см. об этом ÍF-11, XXII–XXV).

Основные эпизоды саги подробно разбираются в гл. 13 настоящей книги.

В Капище, что в Оружейниковом фьорде, жил человек по имени Хельги. Он был сыном Торгильса сына Торстейна, сына Эльвира, сына Асвальда, сына Коровьего Торира. Эльвир был лендрманном в Норвегии во времена ярла Хакона сына Грьётгарда. Торстейн Белый первым из этого рода прибыл в Исландию и поселился на Зеленых полях близ Дворов Сирека. А в Капище жил Стейнбьёрн сын Рева Рыжего. Когда же богатство у него пошло на убыль, так как он любил жить на широкую ногу, земля вокруг Капища досталась Торстейну, и он прожил там шестьдесят зим. Он взял в жены Ингибьёрг, дочь Хродгейра Белого. Торгильс[568], сын Торстейна, был отцом Хельги Кошки, он получил хутор от Торстейна. Торкель и Хедин убили Торгильса[569], тогда хутор снова достался Торстейну Белому, и он воспитал там Хельги Кошки, своего внука. Хельги был широк в плечах и крепко сбит, он был хорош собой и силен, видно было, что из него выйдет достойный муж. Ребенком он был неразговорчив, а когда подрос, стал своеволен и желал, чтобы все ему подчинялись; был он человек находчивый, но капризный и непостоянный. Рассказывают, что однажды в Капище в хлеву для дойки коров был бык, принадлежавший деду с внуком, и вот в коровник забрел другой бык, и быки стали бодаться. Молодой Хельги стоял снаружи и видит, что их с дедом быку приходится плохо и тот отступает. Он приносит кошки, в каких люди ходят по льду, и привязывает кошки ко лбу их с дедом быка, и дело у того сразу идет на лад. После этого случая его и прозвали Хельги Кошки, и по силе и проворности он превосходил всех молодых людей, что росли тогда в округе.

Одного человека звали Сварт, он приехал в Исландию и поселился в Оружейниковом фьорде. Ближе всех к нему жил человек по имени Скиди, он был небогат. Сварт был высок ростом и силен, хорошо владел оружием и был очень вспыльчив. Сварт и Скиди не поделили одно пастбище, и кончилось тем, что Сварт убил Скиди, а Хельги Кошки принял тяжбу за убийство и Сварта объявили вне закона. Хельги Кошки было тогда двенадцать зим. После этого Сварт переселился на пустошь, которую мы зовем пустошь Масляного озера, близ Южной долины, и оттуда воровал скот с хутора Капище; так он добывал себе гораздо больше скота, чем ему было необходимо. Однажды вечером пастух из Капища вернулся домой и зашел в клеть, где спал старик Торстейн, тот лежал там слепой. Торстейн сказал:

— Приятель, как сегодня дела? — говорит он.

— Хуже некуда, — говорит тот, — пропал твой лучший валух, и с ним еще трое, — говорит пастух.

— Наверное, убежали к овцам из соседского стада, — говорит Торстейн, — а потом и вернутся.

— Нет, нет, — говорит пастух, — никогда они больше не вернутся.

— Со мной можешь говорить, как тебе вздумается, — говорит Торстейн, — а вот Хельги Кошки этого не сказывай.

А наутро Хельги Кошки спросил пастуха, не пропало ли чего за прошлый день, и тот ему рассказал то же, что и Торстейну. Хельги Кошки сделал вид, будто не расслышал, и под ночь лег на свое место. А когда все заснули, он встал, взял свой щит и вышел наружу. Рассказывают, что он нашел большой плоский и тонкий камень и один конец запихнул себе в штаны, а другой положил на грудь. В руке у него был большой топор на длинной рукоятке, для рубки дров. Он не останавливается, пока не доходит до пастушьей хибары, там он видит следы, потому что на земле лежал снег; вот он приходит на пустошь Масляного озера со стороны Южной долины. Сварт вышел и увидел, что к нему пришел какой-то человек, бодрый на вид, и спросил, кто это. Хельги Кошки говорит, кто он такой.

— Похоже, ты не просто так ко мне пожаловал, — говорит Сварт, прыгнул к нему и наносит ему удар большой алебардой, а Хельги Кошки закрылся щитом, а алебарда попала в край щита и соскользнула, и задела камень, что был у Хельги на груди, и с такой силой отскочила от него, что Сварт не удержался на ногах, а Хельги Кошки отрубает ему ногу. Тогда сказал Сварт:

— Вот и стало ясно, что моя удача не чета твоей, — говорит он, — и теперь уж мне от тебя не уйти, но ляжет на твой род такое проклятие, какое никому не снять, пока люди будут жить в стране.

После этого Хельги снова рубит его, так что Сварту пришел конец. Тут просыпается у себя дома в Капище Торстейн, выходит из клети и идет туда, где спал Хельги Кошки, а ложе уж холодное. Он тогда будит домочадцев и говорит, чтобы они шли искать Хельги. Они вышли наружу и сразу нашли следы Хельги, и так по ним прошли до самой пустоши и нашли его в том месте, где Сварт лежал мертвый. Там они схоронили труп Сварта и забрали с собой все, что было ценного. После этого подвига о Хельги стали повсюду много говорить и хвалить его, ведь он совершил большое дело, хотя и был совсем еще молод.

В те времена, когда в Капище жил Торстейн, а при нем рос Хельги Кошки, на хуторе Внешний Крестовый залив жил человек по имени Лютинг, сын Асбьёрна, сына Олава Длинная шея. Он был человек мудрый и богатый, женой его была Тордис, дочь Херлу-Бьёрна сына Арфинна. В этой саге упоминаются двое их сыновей: одного звали Гейтир, другого Бленг. У Лютинга была одна дочь по имени Халла, а другая Раннвейг, ее выдали замуж в Секирный фьорд, на хутор Пастбище на утесе, за человека по имени Олав. Братья и Хельги Кошки были одногодки, и меж ними была большая дружба. Хельги Кошки женился на Халле дочери Лютинга, сестре этих братьев; у них была дочь по имени Тордис, хотя чаще ее звали попросту Тодда, на ней женился Хельги сын Асбьёрна.[570] Их младшего сына звали Бьярни, а старшего Лютинг.[571] Бьярни воспитывался в Крестовом заливе у Гейтира. Бленг был силен, но немного хромал. Гейтир женился на Халлькатле дочери Тидранди, единокровной сестре сыновей Дроплауг.[572] Такая была дружба[573] у Хельги Кошки и Гейтира, что они всегда играли вместе, и всегда во всем соглашались, и едва не каждый день виделись, так что люди только о том и говорили, какие они большие друзья. В те времена в Южной долине жил человек по имени Тормод, по прозвищу Скаредный; его отец был Стейнбьёрн Короткий, а братья Рев с Дворов Рева и Эгиль с Дворов Эгиля.[574] Детей Эгиля звали Торарин, Халльбьёрн, Трёст и Халльфрид, на ней женился Торкель сын Гейтира.[575] Сыновей Тормода звали Торстейн и Эйвинд, а сыновей Рева Стейн и Хрейдар, все они должны были ездить на тинг с Гейтиром.[576] Он был очень мудрый человек. Хельги Кошки и Халла хорошо ладили. Лютинг воспитывался в Секирном фьорде у Торгильса Скорняка. Хельги Кошки был очень богатый человек.

Рассказывают, что однажды летом в Оружейников фьорд пришел корабль; половиной корабля владел человек по имени Торлейв, по прозвищу Крещеный; у него был хутор в Полосатиковом фьорде, что в Крестовом заливе, он был пасынок Асбьёрна Косматая голова. Другой половиной владел человек по имени Хравн, он был норвежец, богач и любил покрасоваться перед людьми, носил всякие украшения, был человек жадный, холодный и спокойный. Рассказывают, что у него было золотое обручье, которое он всегда носил на руке, и еще ящичек, который все время был у него при себе, а по ночам он клал его себе в кровать, и люди думали, что он доверху набит золотом и серебром. Торлейв уехал к себе на хутор в Крестовом заливе, а норвежцы остались на корабле. Хельги Кошки поехал к кораблю и приглашает корабельщика к себе. Тот ответил, что не думал ехать к нему на зиму, — потому что мне говорили, будто ты человек надменный и жадный до богатства, — говорит он, — а я человек скромный, всегда доволен малым, так что мы друг другу не подходим.

Хельги Кошки предложил тогда купить у него хороших товаров, потому что он был большой охотник до красивых вещей, но Хравн сказал, что в кредит ничего продавать не станет. Хельги Кошки отвечает:

— Да уж, поездка моя к тебе вышла хоть куда. Оказал ты мне честь, ничего не скажешь — и жить ко мне не поехал, и продать ничего не захотел.

Гейтир тоже приехал к кораблю, и нашел корабельщика, и сказал ему, что тот поступил неразумно, поссорившись с самым уважаемым человеком в округе. Норвежец отвечает:

— Я вообще-то думал поселиться у кого-нибудь из бондов, но, может быть, ты возьмешь меня к себе, Гейтир? — говорит он.

Гейтир не хотел решать дело сразу, но кончилось тем, что он принял корабельщика у себя; прочие люди с корабля уехали жить в другие места, а корабль вытащили на берег на катки. Норвежцу отвели сарай, где он сложил свое имущество; стал он торговать и все только в мелкую розницу, ничего оптом. А когда пришли дни начала зимы, сыновья Эгиля устроили пир, и там были оба, Гейтир и Хельги Кошки, Хельги вошел первый и сидел подальше от дверей, потому что любил покрасоваться перед гостями. Немало потом было разговоров, что Хельги и Гейтир были так заняты беседой друг с другом на том пиру, что с другими и не разговаривали вовсе и в веселье участия не принимали. Пир заканчивается, и все разъезжаются по домам.

Зимой устроили игрища на хуторе Пастбище, что близ Капища, там было полно народу, и среди прочих Хельги Кошки. Гейтир очень уговаривал норвежца поехать туда, мол, там он сможет встретить многих своих должников[577]; и вот они поехали на игры, и всю дорогу норвежец только о том и говорил, кто и сколько ему должен. А когда игры закончились, люди стали собираться домой, и вот Хельги сидел в доме и разговаривал со своими людьми. В дом вошел человек и сказал, что Хравна норвежца, похоже, убили, а вот кто убийца, никто не знает. Хельги тут же вышел наружу и всем говорил, как это нехорошо, что так вышло. Похоронили Хравна с почестями, как было принято в те времена.

Одного человека звали Тьёрви, он жил на Дворах Гудмунда; был он велик ростом и изрядный силач. Тьёрви дружил с Хельги Кошки и Гейтиром. Никто не знал, где он был в тот день, когда убили норвежца. Кое-кто говорил, будто Хравн лишился жизни так: его привели на какой-то утес, а потом столкнули вниз. Хельги Кошки и Гейтир договорились, что разделят пополам имущество, оставшееся от Хравна, но решили повременить до окончания весеннего тинга, так что Гейтир взялся хранить то имущество зимой и запер его в своей клети. Весной Торлейв Крещеный стал готовить свой корабль к выходу в море, и к весеннему тингу можно было отплывать.

И вот люди поехали на весенний тинг в Южную долину, и Хельги Кошки и Гейтир тоже, и вышло так, что на многих хуторах осталось мало людей. А когда тинг был в самом разгаре, однажды рано утром Торлейв встает и будит своих людей, они сели в лодку и поплыли в Крестовый залив. Они высадились на берег и добрались до Гейтировой клети, взломали двери и унесли с собой все имущество, что принадлежало Хравну, и погрузили на свой корабль. Дома была Халла дочь Лютинга, но она ничего не смогла поделать. Вот Хельги Кошки и Гейтир едут прочь с тинга, и прежде чем они добираются до дома, их настигает весть, что Торлейв забрал себе имущество Хравна и собирается отплыть из страны со всем добром. Хельги сказал, что Торлейв поступил тут не по закону и что если с ним поговорить об этом деле, то он тут же вернет добро. Так что друзья едут к кораблю и подплыли к нему на маленьких лодках; и когда они поздоровались, Хельги сказал, что Торлейв должен вернуть им добро Хравна. Торлейв ответил, что не очень-то смыслит в законах, но считает, что товарищу полагается вернуть добро погибшего его наследникам.[578] Хельги Кошки отвечает:

— Не думаю, что мы уедем отсюда просто так.

Торлейв отвечает:

— Прежде чем вы получите хоть эйрир, нам всем придется сражаться.

— Вы слышите, — сказал Хельги, — что говорит этот недостойный человек, должны мы теперь и вправду задать ему жару.

Тогда заговорил Гейтир и сказал:

— Не кажется мне, что разумно нападать на них с этих лодчонок; кто знает, может, поднимется встречный ветер и прибьет их потом к берегу; тогда-то мы с ними и поквитаемся.

Все согласились, что предложение стоящее; на том и порешили, вернулись на берег, и Хельги поехал домой с Гейтиром и пробыл там несколько ночей. Тут как раз поднялся попутный ветер, и Торлейв отплыл из страны, и путешествие его прошло хорошо, так что он вернул наследникам Хравна то добро, что от него осталось, и они отблагодарили Торлейва тем, что подарили ему половину корабля, которой владел Хравн. Расстались они добрыми друзьями.

Хельги Кошки целое лето не мог успокоиться и все ждал когда же вернется Торлейв. На каждой сходке Хельги и Гейтир встречались и говорили о добре, что уплыло у них из рук. Хельги Кошки спросил Гейтира, что стало с тем ящичком, что был у Хравна. Гейтир ответил, что, наверное, его с другим имуществом забрал Торлейв.

— А что, он был у норвежца тогда с собой?

— А мне кажется, — сказал Хельги, — что все не так и ящичек припрятан у тебя в укромном месте.

Гейтир сказал:

— А как поживает то обручье, что было у него на руке, когда его убили?

— Я не знаю, что с ним стало, — говорит Хельги, — но оно точно не лежит с ним в могиле.

И на каждой сходке, где Хельги и Гейтир встречались, Хельги спрашивал Гейтира про ящичек, а Гейтир в ответ спрашивал Хельги про обручье, и так их дружба мало-помалу разладилась. Стало теперь так: один думал, что другой прячет у себя что-то, что принадлежит по праву ему, и наоборот, и уж не было теперь меж ними так тепло, как раньше. Летом в Полосатиков фьорд пришел корабль под командой Торлейва Крещеного, и с ним на корабле были два немца. Торлейв продал свою часть корабля и после этого отправился к себе на хутор. Хельги Кошки был доволен, когда об этом узнал. Но когда ему донесли, что Торлейв отдал все добро наследникам Хравна, показалось ему, что тяжба, которую он хотел вчинить Торлейву по поводу этого добра, не принесет ему много выгоды[579], и решил он сквитаться с Торлейвом по-другому. Одну женщину звали Стейнвёр, она была капищная священница и держала главное капище округи, и все бонды должны были платить ей налог на содержание капища. Стейнвёр встретилась с Хельги Кошки, так как приходилась ему родней, и сказала ему что нелады у нее с Торлейвом Крещеным, мол, он не платит налог на капище, как другие. Хельги Кошки сказал, что не прочь взяться за это дело и заплатить ей то, что те[580] ей должны, и принял у нее тяжбу против Торлейва Крещеного.

Одного человека звали Кетиль, он жил в долине Озерной реки, а прозвали его Кетиль Толстый, был он отличный муж, на вид боевитый и бесстрашный.[581] О Хельги надо сказать, что он поехал в гости к Кетилю и тот его хорошо принял. Назвали они друг друга друзьями.[582] Хельги сказал:

— Есть у меня к тебе дело, Кетиль, попрошу я тебя сделать для меня кое-что — вчинить Торлейву тяжбу по поводу неуплаты налога на капище. Вызови его в суд сам, а там я подъеду на тинг, и мы тогда будем в этой тяжбе вместе.

Кетиль говорит:

— Не стал бы я заключать с тобой дружбу, коли бы знал, что у тебя на уме, потому что Торлейв человек уважаемый и все его любят; но для начала я не отвечу тебе отказом.

Потом они расстались, и Хельги отправляется восвояси. Кетиль выехал из дому, когда решил, что настало подходящее время, сам-десятый. Рано утром они добрались до Крестового залива. Торлейв вышел им навстречу, поприветствовал Кетиля и предложил всем погостить у него; но Кетиль сказал, что рановато ему соглашаться погостить, так как погода хорошая. Кетиль спросил, не заплатил ли Торлейв налог на капище, и добавил, что, верно, Торлейв заплатил его, как полагается.

— Я ведь за тем к тебе приехал, чтобы получить налог на капище, — говорит Кетиль, — и ни к чему тебе держаться того, во что никто не верит.

Торлейв отвечает:

— Видишь ли, тут дело вовсе не в том, что я скупердяй, а вот в чем — по мне, все, что идет туда [в капище], не идет никому впрок.

Кетиль отвечает:

— Ну и гордец же ты, если думаешь, что умнее других, раз не хочешь платить то, что полагается по закону.

Торлейв отвечает:

— Мне все равно, что ты об этом думаешь.

Тогда Кетиль назвал свидетелей и вызвал Торлейва Крещеного в суд, а когда вызов закончился, Торлейв снова пригласил их остаться у него, мол, неизвестно, какая будет погода. Кетиль сказал, что поедет обратно. Он [Торлейв] предложил им вернуться, если погода ухудшится. Вот они уезжают, и не прошло много времени, как погода начала портиться, и пришлось им повернуть назад; только к ночи им удалось добраться до Торлейва, и они только что не падали от усталости. Торлейв их хорошо принял, и Кетиль с людьми провели у него две ночи, так как погода не позволяла им выйти из дому, и чем дольше они оставались у Торлейва, тем большее гостеприимство им оказывалось. А когда Кетиль с людьми был готов ехать, он сказал:

— Нас тут очень хорошо принимали, и оказался ты, Торлейв, славным малым, и я отплачу тебе тем, что тяжба, что я вчинил тебе, провалится на тинге, и отныне я твой друг.[583]

Торлейв отвечает:

— Я очень ценю твою дружбу, но что до тяжбы, так я не тревожусь о том, провалится она или нет; я взываю к одному своему товарищу, который ни за что не допустит, чтобы я платил по этому делу.[584]

На этом они расстались, и до тинга[585] ничего не происходит. Рассказывают, что Хельги Кошки прибыл на тинг с большим количеством людей и думает, будто все у него в кармане. А когда тинг подошел к концу, Хельги Кошки спросил Кетиля, как там дела с тяжбой против Торлейва Крещеного. Кетиль выкладывает ему все как есть. Хельги говорит:

— Ты очень меня подвел, Кетиль, и обманул в этой тяжбе, так что нашей дружбе конец.

Оказалось, что к Торлейву теперь не подобраться, и о нем больше не будет речи в этой саге. Хельги Кошки и Гейтир повстречались вскоре после тинга, и Хельги стал обвинять Гейтира во всем подряд, мол, это все Гейтир виноват, что Хельги проиграл эту тяжбу, а ведь у него все было на мази. Так их дружба все больше сходила на нет.

Рассказывают, что Халла дочь Лютинга как-то раз заговорила с Хельги Кошки и сказала ему:

— Мы очень долго жили вместе и хорошо ладили; но вот я стала слабеть, и от меня мало пользы твоему хозяйству.

Хельги отвечает:

— Мне кажется, у меня хорошая жена, и я намерен любить ее и дальше, пока мы оба живы.

А меж тем в те времена было принято в таких случаях покидать хутор.[586] Одну женщину звали Торгерд, по прозвищу Серебряная; она была дочь Торвальда Высокого, молодая, но уже вдова, и жила она в долине Озерной реки, в месте, которое теперь зовется Дворы Торгерд, а по хозяйству ей помогал брат, звали его Кольфинн. Торгерд пригласила Хельги к себе в гости, и он поехал к ней сам-третий. Она его очень хорошо приняла, посадила на почетное сиденье и сама села рядом с ним; беседа у них шла как по маслу, и, коротко говоря, Хельги еще не уехал, а уже был помолвлен с Торгерд Серебряной. О Хельги ничего не рассказывается до того, как он вернулся домой в Капище, там его спросили, какие новости. Он ответил, что случилась помолвка. Халла спросила:

— Уж не Торгерд ли Серебряная помолвлена?

— Да, — отвечает он.

— И с кем же она помолвлена? — говорит она.

— Со мной, — отвечает он.

— Тебе-то, верно, не кажется, что все это случилось чересчур скоро, — говорит она.

Вскоре после этого Хельги заявляет, что хочет поехать забрать к себе Торгерд, и просил Халлу оставаться на хуторе, пока его не будет, и она не уехала, пока не приехала Торгерд. Об этом деле пошли слухи в округе, и люди сочли, что Хельги поступает нехорошо, потому что Халлу все любили. Братья послали за Халлой, и она отправилась к ним, как только вернулся Хельги, и забрала с собой те сокровища, что ей принадлежали. Хельги стоял снаружи у дверей и вел себя так, будто и не знал, что Халла уезжает прочь. Халла уже сидела на коне, когда на хутор прискакал ее брат Гейтир. Посланец сказал, что он с Халлой уже поедет, и так они и поступили, Гейтир же направился к Хельги поговорить о делах и спросил, когда тот собирается выплатить ему долю Халлы в его хозяйстве. Хельги отвечает:

— Я не буду против, если Халле не понравится жить в Крестовом заливе, пусть это и ее родной хутор. Думаю, она еще вернется обратно сюда, в Капище.[587]

На этом они расстаются, и Гейтир поехал домой, и обоим казалось, что не стало меж ними теплее. А когда Гейтир приехал домой, Халла спросила его, о чем они с Хельги договорились; он ей рассказал все как есть. Она говорит:

— Как же быстро ты решил это дело; Хельги, верно, показалось бы большой утратой, если бы ты лишил его всего сразу[588], а так у него уже готово применение моему добру, уж точно не станет его меньше в руках у Хельги, если он сумеет сдать его внаем.

— Вижу я, — сказал Гейтир, — к чему все идет; и наибольший мне позор будет, если не удастся взыскать с Хельги все, что тебе причитается, раз ты оттуда уехала.

Проходит зима, а весной Гейтир отправляется в Капище за деньгами Халлы, но Хельги Кошки не желает платить. Тогда Гейтир вчиняет Хельги Кошки тяжбу за долю Халлы и вызывает его на тинг Южной долины. Собрали оба всех своих людей, каких только могли, и приехали на тинг, и оказалось, что союзников у Хельги больше, зато те, что у Гейтира, как на подбор. Когда же пришла пора идти в суд, сказалась разница в числе людей, и Гейтиру не дали пройти на суд, и Хельги Кошки вышел сухим из воды.[589] Гейтир тогда вынес тяжбу на альтинг, но там Хельги Кошки вчинил ему встречную тяжбу, и так тяжба Гейтира провалилась, и прежде всего потому, что Хельги помогал Гудмунд Могучий[590], и теперь между Хельги Кошки и Гейтиром была очень большая нелюбовь.[591]

Одного человека звали Торд, он жил в Южной долине на хуторе, который зовется на Междуречье, на той стороне реки, где стоит хутор Капище. Торд должен был ездить на тинг с Хельги. Они с Тормодом совместно владели лесом, но поссорились из-за лесоповала и раздела пастбищ, и Торду показалось, что Тормоду досталось гораздо больше, чем причиталось по справедливости. Поехал он тогда к Хельги Кошки и рассказал о том, как его обидел Тормод. Хельги Кошки сказал, что не хочет даже браться за тяжбу о его добре и ничем его не поддержит, если только Торд не ударит с ним по рукам, и не отдаст ему все свое имущество, и не переедет к нему в Капище со всем скарбом.[592] А тот соглашается и назначает Хельги своим единственным наследником. Как-то раз после этого Хельги Кошки просит Торда поехать на общее пастбище в горы и показать ему его скот, что там пасется; они поехали и добрались до пастбища. Тогда сказал Хельги Кошки:

— Ну вот, посмотрели мы на тот скот, которым вы совместно владели с Тормодом.

Тут Хельги Кошки подъезжает и собирает весь скот, который принадлежал Тормоду, и отрубает всем животным головы и оставляет лежать на земле, а потом едет домой и посылает людей к Тормоду сказать, чтобы тот проведал свой скот; так и было сделано. Тормод перевез забитый скот к себе на хутор. После этого Тормод едет в Крестовый залив и рассказывает Гейтиру, как было дело, и просит поправить его положение; а Гейтир отвечает, что не хочет тяжиться с Хельги Кошки. Тормод говорит:

— Плохи же твои дела, раз ты не хочешь поддержать нашу тяжбу.

— Не поддержу я твою тяжбу[593], — говорит Гейтир, — но вот что: привези сюда то мясо, а я его у тебя куплю, так что тебе не будет никакого ущерба.

Тормод едет домой той же дорогой, что ехал туда, а Хельги Кошки сказали, что, не иначе, он ездил к Гейтиру и рассказал ему, в какой переплет попал.

— Ишь куда наведался, — говорит Хельги Кошки, — хотел бы я, чтобы это было в последний раз.

Немного времени спустя созывает Хельги своих издольщиков и требует, чтобы те поехали с ним; поехали и домочадцы, и гости[594], и приехали в лес, которым владели совместно Торд и Тормод; вырубили весь лес и все дрова отвезли в Капище. А когда Тормод узнал о том, какой ему причинен ущерб, он снова поехал к Гейтиру и сказал, какой несправедливости ему пришлось подвергнуться. Тогда говорит Гейтир:

— Мне, конечно, очень жаль тебя, и куда жальче, чем прежде, ведь и то правда, этот ущерб поважней того, что нанесли тебе раньше, а то прошлое дело, на мой взгляд, пустяки. Но и на этот раз не стану я выступать заодно с тобой против Хельги в этой тяжбе, зато вот какой дам тебе совет: найди своих родичей, сыновей Рева Рыжего, Стейна и Хрейдара, скажи им, чтобы поехали в Капище, потому что тебе кой-кого надо вызвать на суд. Заезжай и на Дворы Гудмунда, и пусть Тьёрви поедет с тобой, но пусть всякий раз вас будет не больше восьми. А там тебе нужно будет вызвать в суд Торда за порубку, но главное сделать все так, чтобы Хельги Кошки не было дома, иначе у вас ничего не выйдет.[595]

На этом они расстаются, и Тормод находит тех людей, которых указал ему Гейтир, и все они пообещали ему поехать с ним и договорились когда. После этого Тормод едет домой и рассказывает Гейтиру, как было дело. Но верно сказано, что знают двое, знает свинья, и вести о приготовлениях дошли до ушей Хельги Кошки, и он не уехал с хутора, как собирался. Тем утром, когда они ждали в гости Тормода, Хельги Кошки сказал своим домочадцам, чтобы они целый день не выходили наружу.

— Вот что вы должны сделать, — говорит он, — вырезать себе большие прутья и палки; сегодня на хутор приедут люди, и вам тогда потребуются эти палки — нужно будет стегать лошадей, на которых те приедут, и так мы их всех прогоним со двора.

Вот Тормод с людьми выезжает из дому, как планировалось, и добираются до Капища. Они видят, что снаружи никого нет, и немедленно заезжают во двор, и Тормод называет свидетелей и вызывает Торда в суд за порубку. Хельги был внутри и слышит, как Тормод начинает вызов; он тут же выскакивает наружу, и пронзает Тормода насквозь копьем, и сказал:

— Ну-ка, прогоним прочь этот сброд, пусть они расскажут, что не просто так побывали в Капище сегодня.

Тут выскакивают наружу домочадцы Хельги и стегают лошадей, и те скачут со двора прямо через ограду, и ничем хорошим это не кончилось, так как люди Гейтира были ранены и избиты, а иные и вовсе расстались с жизнью, и люди говорили, что все погибшие пали от руки Хельги. Он приказал отвезти тела на поле и прикрыть хворостом. Люди Гейтира были очень недовольны тем, как повернулось дело, а больше всего тем, что им не удалось похоронить своих убитых родичей и близких; очень часто они заводили с Гейтиром разговор об этом деле, но он просил их потерпеть немного и сказал:

— Как говорится, тот, у кого меч короткий, должен нападать последним, и вот так-то у нас с Хельги Кошки и будет.

Проходит некоторое время, и Гейтир созывает тех, кто должен ехать с ним на тинг. Выезжают они из Крестового залива и направляются в Капище. Гейтир сказал:

— Не настолько мы тайно собирались, чтобы об этом не узнал Хельги Кошки, и думаю я, что на хуторе у него полно народу; надо нам заехать к нему во двор, спешиться, стреножить лошадей, и снять плащи, и направиться к дому не спеша, но бодро, и я думаю, что тогда Хельги Кошки выйдет к нам навстречу, но не станет нападать на нас с оружием. Нужно нам тогда вести себя очень осторожно и не причинить никому никакого вреда, но задержать их там как можно дольше. А тогда те, кто едет с сыновьями Эгиля и с Тьёрви Большим, должны пробраться по той стороне, где Дворы Гудмунда, а оттуда войти в лес, что напротив Капища, с собой у вас на лошадях должны быть навьючены пустые ящики для угля; а когда вы доберетесь до двора, вам надо тихо подойти к постройкам, забрать тела погибших и положить их в ящики, а потом ехать обратно тем же путем, пока не встретитесь со мной.

Тут они разделяются и едут каждый своей дорогой, как сказал Гейтир; и когда Гейтир с людьми подъехал к хутору, они спешились и не торопясь двинулись к постройкам. У Хельги в самом деле было полно народу, и он тут же вышел им навстречу, поздоровались они вежливо, но холодно. Хельги Кошки спросил, что это Гейтиру тут понадобилось; тот отвечал, что сказать ему особенно нечего и что он думает, что всякому и так ясно, зачем они тут.

— На этот раз мы не собираемся на вас нападать, — сказал он, — хотя для этого имеется достаточно оснований, но прежде мы хотели бы поговорить еще раз о том же, что и раньше, пока обо всем не договоримся.

Так они убивают там время в течение дня, и оба, Хельги с людьми и Гейтир с людьми, проезжают какое-то расстояние по полю. Тут один человек из людей Хельги говорит:

— Смотрите, вон там едут какие-то люди с нагруженными лошадьми, и не сказать, что малы числом.

Другой отвечает:

— Не иначе, это те, что ездили в лес за углем, вон у них и ящики на лошадях; я утром видел, как они въезжали в лес.

И они замолчали. Тогда Гейтир сказал:

— Однако и сегодня все прошло так, как обычно; удача нам не улыбнулась, раз нам не удалось забрать тела наших родичей.

— Что ты теперь будешь делать? — говорит Хельги Кошки. — Похоже, что слабейшему приходится уступить; впрочем, сегодня все прошло как нельзя лучше, ведь ни про одного из нас нельзя сказать, что он покрылся позором по воле другого, а потому, если вы не против, прервем на сегодня нашу приятную беседу; но мы не хотим, чтобы вы ближе подходили к нашим домам, чем подошли сейчас.

После этого они разделились, и Гейтир со своими людьми отправились к своим лошадям, а Хельги Кошки и его люди остались на поле. Гейтир и его люди поехали навстречу сыновьям Эгиля, там все они снова спешились и остановились на некоторое время. А Хельги Кошки и его люди вернулись в Капище и толпились на вымощенном дворе и увидели, что Гейтир и его люди не спешат уезжать. Тогда Хельги Кошки сказал:

— Глупый человек крепок задним умом; мы весь день провели с этими людьми, а меж тем я теперь полагаю, что у нас тут побывали еще и другие Гейтировы люди, и думаю я, что в ящиках для угля они увезли тела погибших, да ведь так всегда и бывало, что из нас двоих Гейтир был умнее, хотя и проигрывал в тяжбах, так как ему не хватало людей.

Тяжбу за убийство Тормода даже начинать не стали, и не было такой тяжбы, где бы Гейтир получил от Хельги то, что ему причиталось. Торкель сын Гейтира уехал из страны и постоянно плавал между Исландией и Норвегией, пока позволял возраст, и в делах своего отца Гейтира и Хельги Кошки принимал мало участия. Халла дочь Лютинга оставалась в Крестовом заливе и слабела день ото дня, так что стали опасаться за ее жизнь.

Рассказывают, что Гейтир уехал в округу долины Озерной реки в гости на Эйвиндову реку[596] и его не было дома более недели. А когда он уехал, Халла послала человека к Хельги Кошки и просила, чтобы тот к ней приехал. Тот немедленно отправился в Крестовый залив. Халла хорошо приняла его, и он был рад ее видеть. Она попросила его посмотреть на нарыв, который у нее был; Хельги так и сделал и сказал, что у него дурные предчувствия. Он вскрывает нарыв, и оттуда выливается много воды, а Халла очень ослабела после этого. Она попросила его остаться у нее на ночь, но он не хотел. У нее и без того было мало сил, а тут она совсем опечалилась и сказала ему:

— Видно, не стоит просить тебя оставаться здесь дольше; ты теперь думаешь, что свободен и что все кончено; да и то правда, людей, что расстаются со своими женами так, как ты со мной, хоть весь белый свет обойди, не сыщешь.

Хельги Кошки поехал домой в Капище и был очень рассержен. Халла недолго прожила после этого, и когда Гейтир вернулся, она уже умерла. Ему рассказали все как было; некоторое время все спокойно.

После этого Гейтир и Хельги Кошки рассорились окончательно. Как-то раз летом вышло так, что у Хельги Кошки оказалось мало людей на тинге[597] и он попросил поддержки у Гудмунда Могучего. Тот ответил, что вовсе не обязан оказывать Хельги поддержку всякий раз, как тот ее просит, и портить отношения с другими важными людьми, да еще и не получать от него ничего взамен. Сошлись они на том, что Гудмунд пообещал Хельги поддержку, а Хельги — заплатить Гудмунду полсотни серебром; а когда дошло до суда, все тяжбы Хельги разрешились в его пользу. После этого Гудмунд с людьми идет к землянке Хельги и требует платы; а Хельги Кошки отвечает, что ему сейчас нечем заплатить, да и вообще он не видит, с какой это стати ему полагается платить Гудмунду, раз они друзья и во всем заодно. Гудмунд говорит:

— Плохи же твои дела, — говорит он, — тебе от других всегда нужна помощь, но сам ты никогда не платишь, даже когда поклялся; что же до дружбы с тобой, то я не вижу от нее особенного проку; не буду я требовать от тебя обещанных тобой денег, но с этих пор никогда не стану поддерживать тебя.

На том они и расстались, и дружбе их пришел конец. Об этом узнал Гейтир; отправляется он к Гудмунду Могучему и просит его принять от него деньги и заключить с ним дружбу. Гудмунд не захотел брать его деньги и сказал, что пока еще не настолько потерял к себе уважение, чтобы оказывать поддержку людям, которые во всякой тяжбе с Хельги довольствуются долей проигравшего. И вот люди разъезжаются с тинга, и некоторое время все спокойно.

Рассказывают, что в Оружейников фьорд пришел корабль, а на нем был Торарин сын Эгиля, а про него тогда говорили, что он самый что ни на есть многообещающий человек и самый умелый. Хельги Кошки приехал к кораблю и пригласил Торарина и его людей к себе, да и других людей с того же корабля, каких он захочет взять с собой.[598] Торарин ответил, что, скорее всего, согласится. Хельги Кошки уехал к себе домой и сказал, что ожидает к себе в гости Торарина корабельщика. К кораблю приехал и Гейтир, нашел Торарина и спрашивает его, уж не собрался ли тот ехать в Капище. Тот ответил, мол, об этом были разговоры, но он еще не решил. Гейтир сказал, что ему разумнее будет поехать в Крестовый залив.

— Потому что, думаю я, немногим моим людям будет хорошо житься у Хельги.

Сошлись в конце концов на том, что Торарин поедет в Крестовый залив. Об этом узнает Хельги Кошки, и едет тут же к кораблю с оседланными лошадьми, и думает все же залучить Торарина к себе. Торарин говорит, что решил поступить иначе.

— Я тебе докажу, — сказал Хельги Кошки, — что пригласил тебя без обмана, потому что я хочу, чтобы между нами был полный мир, хотя бы ты и поехал туда [к Гейтиру].

Через день Хельги снова приехал к кораблю и подарил Торарину в знак дружбы пять племенных жеребцов, и все они были светло-желтой масти. Тут за Торарином заезжает Гейтир и спрашивает, уж не от Хельги ли Кошки он получил жеребцов. Тот ответил, что так оно и есть.

— Я тебе посоветую, — говорит Гейтир, — вернуть их хозяину. Тот так и сделал, и Хельги Кошки взял жеребцов обратно.

Торарин жил ту зиму у Гейтира, а на следующее лето уплыл из страны; а когда он вернулся, Гейтир переехал на другой хутор, в Красивую долину. Торарин поехал зимовать на Дворы Эгиля. Тогда все люди, которые должны были ездить с Гейтиром на тинг, посоветовались друг с другом и решили, что больше они не могут терпеть несправедливости от Хельги Кошки; вот они едут к Гейтиру, и предводителем у них Торарин. Он сказал тогда:

— Сколько же еще будет так продолжаться, — говорит он, — что весь позор, который нам чинит Хельги Кошки, сходит ему с рук? Вот из-под тебя уходят люди, и все переходят к Хельги Кошки, и мы считаем, что, коли ты отказываешься выступать против Хельги Кошки, так ты, значит, трус и слабак; а меж тем ты из нас далеко не самый нерешительный, и воины твои не уступят тем, что у него. Так что мы тебе предоставляем на выбор: или ты возвращаешься домой в Крестовый залив, и больше никогда оттуда не сбежишь, и выступишь против Хельги Кошки, когда он в очередной раз попытается подвергнуть тебя бесчестью, или мы все продаем наши хутора и разъезжаемся прочь, кто прочь из страны, кто прочь из округи.

Вот Гейтир едет из дому на север[599], на хутор Перевал у Светлого озера, к Офейгу сыну Ярнгерд.[600] Гейтир встречается с Гудмундом Могучим, и они весь день проводят за беседой. Потом они расстаются, и Гейтир направляется в гости к Эльвиру Мудрому[601] на Мошкарное озеро. Тот подробно расспрашивал его о Хельги Кошки, Гейтир же отзывался о нем хорошо, сказал, что он большой человек, никому ни в чем никогда не уступает и всегда добивается своего, чего бы то ни стоило, и все же по большей части он добрый малый.

— А разве он не считает, что другие ему не ровня и он волен делать со всеми что пожелает? — говорит Эльвир.

Гейтир отвечает:

— Да уж, пришлось мне изрядно натерпеться от Хельги и его высокомерия, ведь ему очень не нравится, что у меня над головой то же самое небо, что и над его собственной.

Эльвир ответил:

— И что же теперь? Неужели не остается ничего другого, кроме как и далее сносить от него все, что угодно? — сказал он.

— До сих пор у нас в округе иначе не бывало, — говорит Гейтир.

Вот они оставили этот разговор, и Гейтир едет домой, и зимой все спокойно.

Следующей весной Гейтир перевозит свое хозяйство обратно в Крестовый залив, и у него собирается много людей. В стране был большой голод.[602] А когда подошло время тинга[603], Гейтир и Хельги Кошки повстречались, и Хельги спросил, много ли людей будет с Гейтиром, когда тот поедет на тинг.

— Да откуда ж быть многим людям, — говорит он, — у меня нет на это средств, я поеду к началу тинга, и со мной будет немного народу.

— Когда я поеду, мы встретимся, — сказал Хельги, — и поедем на тинг вместе, и со мной тоже будет немного народу.

— Очень может быть, что так оно и случится, — сказал Гейтир.

Бьярни сын Хельги Кошки уезжает из дому к началу тинга с тинговыми Хельги, а Лютинг ждет, пока соберется ехать отец, потому что тот его любил гораздо больше, чем Бьярни. Гейтир узнает о том, как поступили люди Хельги Кошки. Хельги Кошки выезжает из дому, когда все было готово, и с ним едут его сын Лютинг, Торгильс Скорняк, воспитатель Лютинга, Эйольв Жирный, Коль Норвежец, Торгерд Серебряная и их с Хельги Кошки дочь по имени Халльбера. Гейтир тоже выезжает из дому и с ним сыновья Эгиля, Торарин, Халльбьёрн и Трёст, а еще Тьёрви Большой и другие семеро человек.

Иные рассказывают, что у Хельги Кошки была воспитательница; она умела видеть будущее. Он завел себе правило всякий раз, прежде чем выезжать из дому по делам, заезжать к ней, и в тот раз он тоже так поступил. А когда он к ней приехал, она сидела, закрыв лицо руками, и рыдала. Хельги спрашивает ее, чего она плачет и почему у нее так тяжело на душе. Она сказала, что плачет потому, что видела сон.

— Приснилось мне, — говорит она, — будто из Капища выскочил бык бледной масти, большой, великолепный, с длинными рогами, и направился на пески близ входа в Южную долину. А потом я увидела, как из округи идут коровы, большие и велики числом, — говорит она, — а ведет их рыжий в яблоках бык, не слишком большой и не слишком красивый, но силы у него хоть отбавляй. И вот коровы во главе с быком убивают того большого быка. Тогда из Капища выбегает другой бык, рыжий, с белыми рогами, из всех коров, что мне приснились, он был самый красивый. Этот бык забодал рыжего в яблоках быка насмерть. А тогда из Крестового залива вышел теленок, и масть у него была как у морских коров.[604] Он все трубил и мычал по всей округе, и бегал по всем пустошам, и все искал того рыжего быка; и вот тогда я проснулась, — говорит она.[605]

— Не иначе, — говорит Хельги Кошки, — бледный бык — это я, а рыжий в яблоках — это Гейтир, и значит, Гейтир меня убьет.

— Да, так я и думаю, — говорит она.

— А рыжий бык, — говорит он, — это, должно быть, Лютинг, и он отомстит за меня.

— Нет, — говорит она, — за тебя отомстит Бьярни.

— Ты не можешь этого знать, — говорит он и покидает ее в ярости.[606]

{Вот Хельги Кошки и его люди садятся на коней и едут по дороге, что ведет из Капища в Южную долину. А когда они добираются до островов Южной долины, видят они впереди Гейтира и его людей. Приветствия их били недолгими, и тут же началась битва. И поскольку одному против многих не выстоять, долго ли, коротко ли, а все люди Хельги Кошки были ранены, а кончилось тем, что Гейтир убил его. Вместе с ним пали Лютинг, его сын, и Торгильс Скорняк, его воспитатель, а со стороны Гейтира от руки Хельги Кошки погибли трое, прежде чем он сам пал. Торгерд Серебряная наблюдала за сражением, и когда Гейтир и его люди уехали, она приказала Колю и Эйольву Жирному, которые почти не были ранены, потому что всего яростней нападали на Хельги и его сына, отвезти тела назад в Капище. Все они были вскоре с почестями похоронены в кургане. После этих событий Гейтир и его люди поехали на тинг Южной долины и рассказали там о случившемся. Тут вызвались в посредники лучшие люди и стали мирить противников, и кончилось тем, что Бьярни сын Хельги Кошки согласился принять виру за убийство своего отца, брата и Торгильса Скорняка и сказал, что это как раз подходит такому человеку, как он, ведь он [17 прод./14] сильно[607] нуждается в деньгах. В этом проявилась его скаредность. Вскоре тяжба закончилась, и порешили, что Бьярни выплатят большую виру, а сыновья Эгиля должны на три года покинуть страну. Бывшие враги поначалу сторонились друг друга. Тьёрви Большой не имел права покидать свой хутор в течение того года, а потом должен был уехать и больше не имел права жить в той округе. Потом все поехали на альтинг. Там Гудмунд Могучий оказал Гейтиру поддержку, и мир был заключен на таких условиях: за убийство Хельги Кошки уговорились заплатить сто тридцать эйриров серебра. Гейтир спросил Гудмунда, не захочет ли он приехать к нему на пир, и тот согласился. После этого он уехал с тинга домой, и некоторое время все спокойно.

Бьярни живет в Капище с Торгерд Серебряной, своей мачехой, а с ними и дети Торгерд. Родня, Бьярни и Гейтир, часто встречаются. Сотня серебра за убийство Хельги Кошки была, заплачена, как было условлено, а тридцать эйриров ждали своего часа. Той осенью Гейтир пригласил Гудмунда Могучего в Крестовый залив. А когда подошли дни перемены жилища[608], Тьёрви Большой расстался со своей землей, и все его люди и движимое имущество уехали прочь в дни перемены жилища. Но в субботу утром у Тьёрви пропал конь; он был стреножен во дворе; он думал уехать незаметно через некоторое время, налегке. В это время в Капище пришел какой-то пастух, и Бьярни спросил, не расскажет ли он каких новостей. Он сказал, что все хозяйство Тьёрви увезли прочь. Бьярни встает и берет щит и копье и садится на пастушьего коня; приезжает на Дворы Гудмунда. Тьёрви как раз собирался взять свое оружие, и видит он, что к нему едет Бьярни, и что было мочи бежит домой. Там у них вот что случилось: Тьёрви был уже во дворе, когда Бьярни доехал до ограды, он тогда пускает ему вслед копье, и так оно пронзает того насквозь, после этого он едет обратно и объявляет Торгерд об убийстве Тьёрви. Она говорит:

— Это лучше, чем ничего.

Гейтир узнает об убийстве Тьёрви и приказывает похоронить его труп. Гейтир ничем не отплатил Бьярни за это убийство. Они оба вместе бывали на пирах, а Бьярни гостил в Крестовом заливе, и во всем всегда соглашался с Гейтиром. Долгое время все спокойно.

Бьярни женился на женщине по имени Раннвейг, она была дочь Торгейра сына Эйрика из Долины богов. Торгейр был женат на Ингвильд дочери Торгейра. У Бьярни и Раннвейг были дети, одну их дочь звали Гудрид, а ее дочь звали Гудрун, на ней женился Сэмунд Мудрый. Раннвейг была красавица и хорошая жена, и от нее происходит много известных людей. Следующее, о чем рассказывается, это что Бьярни был на пиру в Крестовом заливе и люди сидели у костров. А родня Гейтир и Бьярни лежали как-то утром в одной кровати.[609] В доме была перегородка и в ней два проема. Гейтир выглянул в один из них. Бьярни спросил его, что он там видит. Гейтир говорит:

— Вижу я что-то странное: кажется мне, что там лежит одежда, вся красного цвета, и такая краснота от нее идет, что мне чудится, будто снаружи все красное.[610]

— Я ничего такого не вижу, — говорит Бьярни, — наверное, хмель застилает тебе глаза, так бывает.

— Может, и так, — говорит Гейтир.

Тут они направляются в жилые покои. После этого пир заканчивается. Люди разъезжаются по домам, и некоторое время все спокойно. В округе было заведено, что люди собирались на сходку в начале последнего месяца зимы[611] на хуторе под названием Дворы Торбранда. Там бонды должны были выносить на суд все тяжбы, какие им было нужно, и там им следовало разрешать миром все раздоры между собой. Гейтир был человек уважаемый и мудрый, и у многих людей поэтому было к нему дело. Торгерд Серебряная подначивала Бьярни отправиться на сходку. А была сильная пурга, и Бьярни спросил, что ему надеть. Торгерд поднесла ему сложенный плащ и дает ему в руки. Он берет его и разворачивает, а плащ весь в крови.[612] Бьярни ударил Торгерд и сказал:

— Из всех женщин ты помогаешь мужам хуже всех.

Он тут же выходит из дому. Она говорит:

— Не стоит тебе думать, что мне от убийства твоего отца меньший ущерб, чем тебе самому. Вот я тебе и напомнила кое о чем.

Вот Бьярни приходит на сходку, и там полно народу. Гейтир сидит на возвышении для женщин. Светила луна. Бьярни поздоровался с людьми, а с Гейтиром не очень-то приветливо.

— Гляжу я на тебя, и мне кажется, — говорит Гейтир, — что прежде, чем ты уехал из дому, что-то такое случилось}[613], и от этого ты очень зол на нас с тобой, но ты сам понимаешь, лучше бы нам с тобой не давать этому хода.

Бьярни все больше молчал. Вместе с Бьярни приехал Кольфинн. И тут он глянул на небо и некстати сказал:

— Погода-то нынче переменчива; еще недавно мне казалось, что будет очень холодно и пойдет град, а вот теперь мне кажется, что будет оттепель.

Бьярни отвечает:

— Потеплеет непременно, если все получится.

Бьярни тогда встал и сказал:

— Отсидел я что-то себе ногу.

— Ну тогда ляг полежи спокойно, — говорит Гейтир.

Бьярни тогда рубит Гейтира по голове, и тому сразу пришел конец. И едва только он зарубил Гейтира, как раскаялся в этом и положил голову Гейтира к себе на колени, и так тот и умер.[614] Гейтира после этого похоронили, а люди разъехались по домам и пока не стали возбуждать никакой тяжбы.

Об этом деянии пошла дурная слава, люди считали, что Бьярни поступил не по-человечески. Бьярни едет домой в Капище, а когда он приехал, выгнал прочь Торгерд Серебряную и сказал ей, чтобы больше не попадалась ему на глаза. Торкель сын Гейтира был в отъезде, когда убили его отца, а Бленг вел хозяйство в Крестовом заливе с помощью сыновей Эгиля, а они были свойственниками Торкелю сыну Гейтира.[615] Весной бонды отменили тинг и не хотели его проводить, так как им казалось безнадежным пытаться замирить людей, у которых друг к другу такие большие счеты. Рассказывают, что Бьярни приказал человеку по имени Бирнинг следить, не задумают ли против него чего, и предупредить его, так чтобы враги не смогли напасть неожиданно. Одного человека звали Торвард; его все любили и привечали, потому что он был самый лучший лекарь в округе. Жил он на Дворах Сирека. Вот возвращается в страну Торкель сын Гейтира и сразу едет в свой хутор в Крестовом заливе и ведет себя так, как будто ему и дела ни до чего нет. Тогда Бьярни посылает к нему людей, которые были друзьями им обоим, и они предлагают ему мир и единолично вынести решение по делу. А когда они рассказали Торкелю, зачем приехали, он повел себя так, как будто не расслышал, и говорил с ними тем же тоном, что и раньше. Вот посланники едут обратно и рассказывают Бьярни, как было дело. Люди решили, не иначе Торкель помышляет о мести. У Бьярни был обычай каждую осень ездить в горы, как это делал его отец, и в такое время люди не смели причинять вред друг другу.[616] Торварду лекарю стало известно, что Торкель тоже готовится поехать на гору и собирал людей, чтобы те ехали с ним ему в помощь. Торвард сообщил об этом Бьярни. Тогда Бьярни передумал ехать и посылает вместо себя других людей. Вот люди поехали в горы, и встреча их была не такой, на какую надеялся Торкель, и некоторое время все спокойно.

Следующее, что рассказывается, это что Торкель сын Гейтира посылает человека из Крестового залива на Дворы Эгиля к Торарину. Посланца звали Коль. Коль должен был выяснить, сколько народу в Капище. А когда он приехал на хутор Эгиля, встретил его Торарин перед постройками, и Коль рассказал ему, зачем приехал. Торарин сказал:

— Не окажем мы тебе гостеприимства; отправляйся-ка назад, да поскорее, да так, чтобы о твоей поездке никто не узнал, а когда мне станет известно, сколько народу в Капище, я извещу Торкеля.

Вот Коль поворачивает назад и задерживается в пути; а в тот же вечер случилось, что на одном дворе неподалеку от Дворов Эгиля кто-то сломал ногу, и послали за Торвардом лекарем, и он поехал сделать перевязку. Ему предложили остаться, но он решил ехать домой ночью и по пути повстречал Коля. Поздоровались они и спросили друг у друга, какие новости. Торвард спрашивает, откуда Коль едет; а Коль в ответ спрашивает, что это он так поздно в дороге. Торвард ответил, мол, нет на то никакой причины, о какой люди бы стали говорить.

— Лучше ты мне скажи, как тебя сюда занесло, — говорит он.

— Я сюда в округу заехал по делам, овец пропавших искал, — говорит Коль, — да вот не нашел.

Вот они расстаются, и Коль едет ночью домой, а Торвард к себе. А наутро он сел на коня и поехал в Капище; там его хорошо приняли и спросили, нет ли новостей, а он сказал, что вот, какой-то человек сломал ногу. Потом он говорит Бьярни, что у него к нему есть разговор, и рассказывает ему, что встретил Коля, и что ему показалось, будто ехал он с Дворов Эгиля, и что он совершенно уверен, что тот не сказал ему правды о своей поездке.

— Вижу я, — сказал Бьярни, — ты хочешь, чтобы ничто из происходящего в округе не укрывалось от меня, и я тебе за это очень благодарен. Поезжай теперь домой через хутор под названием на Неброском гребне[617], что посреди округи; там живут Торкелевы люди; если тебя спросят, сколько у нас тут народу, отвечай, что утром приехало сюда сколько-то наших людей, и что ты видел, как их коней заводили в дом, и что коней было немало, а вот[618] для чего это, ты не знаешь.

Вот Торвард едет и приезжает на Неброский гребень, и его спросили, сколько народу в Капище, а он отвечает так, как ему было сказано, и после этого едет к себе домой. И как только он уехал прочь, послали людей на Дворы Эгиля сказать, что в Капище собралось большое войско. После этого Торарин послал весточку Торкелю сыну Гейтира, что так просто на Капище не нападешь, и так проходит зима.

На следующую весну Бьярни поехал на Берег [Оружейникова фьорда], и пришлось ему ехать горами через пустошь, так как залив сильно разлился. На пустоши были доильни, и вот едет Бьярни мимо одной такой доильни сам-третий, и тут видит, что за ним скачет Торкель сын Гейтира сам-девятый, а он прознал про поездку Бьярни. Перед доильней стоял огромный чурбак для колки дров, на трех ногах.

— Вот, надо нам взять этот чурбак, — сказал Бьярни, — и завернуть его в мой плащ и посадить в мое седло, и ехать с обоих боков и держать чурбак, и ехать таким путем, чтобы ближе всего подъехать к доильне, и я тогда спрячусь в ней. И если они поедут за вами мимо сторожки, тогда мне удастся добраться до леса и спастись. А если они повернут сюда в сторожку, что ж, придется мне защищаться, покуда хватит доблести.

Вот они делают, как он сказал. Торкель не очень хорошо видел вдаль, но все ж был он человек мудрый и быстро соображал и, когда поближе подъехал, спросил, точно ли они видят, что от сторожки отъехали трое.

— Потому что есть разумный способ спастись, — говорит он, — спрятаться в доильне, а оттуда бежать в лес, если мы проедем мимо.

А они говорят, что точно видят, что от доильни отъехали три всадника.

— Да я и сам вижу, что лошадей три, — сказал Торкель, — но есть у меня подозрение, что не все, кто сидят там в седлах, люди.

— Да нет, там едут трое мужей, — говорят они, — и самый большой — тот, что едет посередине.

— Что ж, доверимся тому, — говорит Торкель, — что вы увидели, но думаю я, что тот, кто не проверит доильню, потом будет жалеть об этом.

Вот Торкель и его люди едут за ними, и когда они далеко отъехали, спутники Бьярни бросают чурбак и разъезжаются в разные стороны. А Бьярни тогда уже был в лесу и сбежал от Торкеля. Торкель поворачивает восвояси и приезжает домой; очень он недоволен тем, как все обернулось. Спутники Бьярни забрали его из лесу, когда решили, что ему уже ничто не угрожает; каждый теперь занимается своими делами, и Бьярни и Торкель покамест скучают друг без друга. [23 прод./17]

Вскоре после этого посылает Торкель сын Гейтира людей в округу долины Озерной реки за своей родней, Хельги и Гримом, сыновьями Дроплауг[619], и зовет их приехать в Крестовый залив. Они тут же едут вместе с посланцами Торкеля, и когда они приезжают в Крестовый залив, их хорошо принимают, и Хельги спрашивает, что такого намечается, что за ними послали.

Недавно случилось мне быть в походе, — говорит Торкель, — исход которого мне не очень-то понравился. Я покрыл себя позором, ведь Бьярни был обречен, а я ничего не смог совершить. Вот теперь я хочу поехать в Капище, — говорит Торкель, — и напасть на Бьярни дома, и взять его огнем[620], если оружием мы до него не достанем.

Хельги понравился такой план, но сначала они решили переночевать. У Торкеля были нелады со здоровьем, и часто случалось, что он внезапно заболевал. Хельги просыпается в последнюю треть ночи и одевается; идет тут же в клеть Торкеля и сказал:

— Пора вставать, если у тебя сегодня на уме то же, что и вчера, потому что спящий редко уходит с победой.[621]

Торкель отвечает:

— Мне стало плохо, и немногого сумею я достичь сегодня. Хельги предлагает ехать без него и совершить то, что задумано. Торкель отвечает:

— Не хочется мне, чтобы кто другой, а не я, предводительствовал в этом походе.

Тут Хельги стал сердиться и сказал:

— Не стоит тебе больше за мной посылать, раз ты теперь струсил, когда я приехал тебе помочь, и не хочешь, чтобы другие ехали вместо тебя.

Вот они расстаются, недовольные друг другом. Братья [Грим и Хельги] едут восвояси, и некоторое время все спокойно. В тот раз Бьярни и Торкель так и не встретились.

Весной оба хёвдинга, Бьярни сын Хельги Кошки и Торкель сын Гейтира, поехали на весенний тинг в округу долины Озерной реки. С Торкелем были Бленг и сыновья Эгиля, Торарин, Халльбьёрн и Трёст, с людьми, а еще Эйольв, который жил на Ивовых полях, и вот поехал Торкель сам-пятнадцатый и добрался до Эйвиндовой реки, где жила Гроа, и она помогла им в том, что им требовалось. С Бьярни были в поездке Торвард лекарь с Дворов Сирека, Бруни с Дворов Торбранда, Эйлив сын Тьёрви с Дворов Тьёрви, два брата с Соседских дворов, Берг и Бранд, сыновья Халли Дразнилы[622], Скиди воспитанник Бьярни и Хаук сын Лофта, и всего их было восемнадцать человек вместе. Хельги сын Асбьёрна[623] и Тордис дочь Хельги Кошки приняли их хорошо, когда они приехали на Узкий мыс. А когда тинг закончился, Торкель раньше него был готов к отъезду, и это показалось Бьярни хорошим знаком. А когда он сам был готов уезжать, то дала ему Тодда, его сестра, доброе ожерелье и сказала, что не хочет, чтобы тот его прятал, и застегнула его у него на шее, так что ожерелье сидело плотно. Вот Торкель едет со своими провожатыми по пустоши; поздно вечером они добираются до Долины Бёдвара. Там они устроились на ночлег у бонда по имени Кари, а он был тинговый Торкеля. А когда они пошли спать, предложил Торкель Кари, чтобы тот следил, не поедет ли кто по пустоши, и как только это случится, чтобы сразу известил его. Бьярни не спеша ехал по пустоши, и казалось ему хорошо, что Торкель проехал раньше и проторил ему дорогу, потому что ехать было трудно. Ночью он приехал к женщине по имени Фрейгерд. Потом они продолжили свой путь по пустоши и рано утром добрались до Долины Бёдвара, недалеко от хутора Кари. А как они увидели, что следы Торкеля ведут к жилью, тогда сказал Бьярни, что им нужно разделиться на тройки и ехать по трое в ряд, одна тройка за другой.

— И тогда будет казаться, что все наши следы оставили только трое всадников, — говорит он, и так они и поступают.

Кари был снаружи, когда они проезжали мимо его двора, но никому ничего не сказал об этом; ему казалось, что у родичей [Бьярни и Торкеля] есть большое дело друг к другу, и он не хотел в это вмешиваться. Торкель проснулся в своей кровати и разбудил своих спутников; сказал, что, мол, хватит спать. Вот они вооружаются и выходят наружу. Торкель приказал направиться к дороге и проверить, нет ли там каких новых следов, и видят они, что прочь ведут следы трех человек. Он сам подъезжает к следам и сказал:

— Тяжелы же были эти трое, — говорит Торкель, — и думаю я, что тут проехал Бьярни с людьми; ну-ка, скачем за ними что есть мочи.

И когда они отъехали на некоторое расстояние от хутора, видят они, что следы расходятся; вот они скачут так быстро, как только могут, пока не добираются до спуска в долину. Там стоит небольшой хутор под названием Дворы Эйвинда; там жил человек по имени Эйвинд. А когда Бьярни с людьми оказались недалеко от ограды, они остановились отдохнуть. Тут сказал Бьярни:

— Не стану я больше бегать от Торкеля, и здесь мы подождем того, что должно случиться, — и тут же они видят, как к ним едут Торкель с людьми.

А когда они приблизились, сказал Торкель своим людям:

— Нападем же на них, как подобает воинам, — говорит он, — мы, родичи, Бьярни и я, будем сражаться друг с другом, а Бленг пусть бьется с Бирнингом, а Трёст с Торвардом, а остальные тоже пусть выберут себе противников, каких получится.

Вот начинается битва, и Бьярни и его люди защищаются, как самые заправские храбрецы, те же нападают по-геройски. Некоторое время проходит так, что никто не ранен. Тогда сказал Торкель:

— Не по-мужски мы тут сражаемся, раз не происходит ничего такого, о чем люди станут говорить.

Бьярни сказал:

— Ох и крепок же ты духом, — говорит он.

Какая-то женщина вышла с Дворов Эйвинда и смотрит на эти дела. Она быстро возвращается и сказала:

— Эйвинд, — говорит она, — мне кажется, что недалеко от нашего двора сражаются друг с другом родичи, Торкель и Бьярни, и видела я, что у ограды лежит какой-то человек, мне показалось что он места себе не может найти от страха.

Эйвинд говорит:

— Ну-ка, пойдем-ка поскорее, и возьмем с собой одежду, и набросим ее на оружие.

Эйвинд положил себе на плечо бревно и пробегает мимо того места, где под оградой лежал человек, а это был Торвард. Он вскочил и был очень испуган; а когда он [Эйвинд] добрался до места битвы, там начали погибать люди; он [Торвард] рухнул под изгородь от усталости.[624] Сначала от руки Бленга пал Бирнинг; тогда Торкель[625] нанес Бьярни удар по шее, и это был сильнейший удар; Бьярни получил легкую рану, а ожерелье упало на землю в снег; тогда Бьярни стал искать ожерелье, а когда нашел, засунул себе под кольчугу. Торкель сказал:

— Ну и жаден же ты до богатства, родич.

Бьярни сказал:

— Вот и в твоей жизни настанет когда-нибудь день, когда тебе понадобятся деньги.

Торкель тогда садится на землю от усталости, а Бленг нападает на Бьярни изо всех сил, и их поединок кончается тем, что Бленг пал. Тогда встает на ноги Торкель и бросается в бой, и получает рану в руку и не может больше сражаться. Сыновья Халли Дразнилы оба погибли там; также и Эйлив пал от руки Халльбьёрна, но все-таки выжил кое-как. Тут вмешался Эйвинд и с такой мощью наскакивает на сражающихся со своим бревном, что все разбежались от него в разные стороны. С ним были также и женщины, и они набросили на оружие одежду; тут битва кончилась. Насмерть были зарублены четверо из людей Бьярни, и многие из тех, что выжили, были ранены. У Торкеля тоже пали четверо. Эйвинд спросил, разрешит ли Торкель отнести домой Бьярни и его людей, и добавил, что, как ему кажется, Торкелю и его людям помощь не нужна, они и сами могут перевязать свои раны. Торкель не стал ему мешать. Вот сделано все, что нужно, с телами тех, кто там пал, и после этого оба отряда разъезжаются прочь; Торкель и его люди поехали домой в Крестовый залив, а Эйвинд отправил Бьярни вниз по долине в Оружейников фьорд, и они добрались домой в Капище. В Капище пришел и Торвард лекарь и перевязал их раны. Эйлив сын Торви долго лежал, и раны не заживали, но все же он выздоровел. Бьярни тогда поехал к Халли Дразниле и рассказал ему о гибели его сыновей; предложил ему переехать к себе и сказал, что будет ему вместо сына. Халли отвечает:

— Да, большой ущерб мне гибель моих сыновей, и все же лучше мне было потерять их, чем бы они покрыли себя позором как трусы, как это произошло кое с кем из твоих спутников.[626] Я покуда останусь у себя на хуторе и буду сам смотреть тут по хозяйству и не поеду в Капище; но очень тебя благодарю за приглашение, — говорит он.

Однажды Бьярни говорит Торварду лекарю:

— Вот, у нас тут в Капище с ранеными стало так, что мы можем уже справляться сами, а все благодаря тебе. Но я слышал, Торкель сын Гейтира все еще страдает от своих ран и никак не выздоровеет, и его одолевает немощь. Хочу я, — говорит Бьярни, — чтобы ты поехал и вылечил его.

Торвард сказал, что поступит так, как он хочет. Вот он едет и приезжает в середине дня в Крестовый залив; там как раз играли в тавлеи. Торкель полулежал на кровати, опираясь на руку, и смотрел на доску; был он очень бледен. Никто не поздоровался с Торвардом; он подошел к Торкелю и сказал:

— Хочу я осмотреть твои раны; мне говорили, что они опасные, — а Торкель говорит, мол, поступай, как хочешь.

Пробыл он там семь ночей, и хозяину становилось лучше День ото дня. Вот Торвард едет обратно прочь из Крестового залива, и Торкель щедро вознаградил его за лечение, дал ему коня и серебряное обручье, и с тех пор всегда говорил с ним приветливо. Торвард потом едет в Капище и рассказывает Бьярни, как обстоят дела. Тот был рад узнать, как все обошлось и что Торкель выздоровел.

Тем летом в Крестовом заливе мало заготовили сена на хуторе, потому что Торкель был не слишком пригоден к работе, да и Йорунн, его жена[627], тоже, и дела шли как нельзя хуже, того и гляди придется забивать скот.[628] Один Торкелев работник ездил по округе и заехал в гости в Капище; его там хорошо приняли. Бьярни спросил его, как здоровье людей и как поживает скотина. Работник сказал, что здоровье людей налаживается; а насчет скотины сказал, мол, жить ей осталось недолго. А утром, когда работник уехал, Бьярни проводил его до ограды и сказал:

— Предложи Торкелю одно из двух: или пусть он перевозит сюда свое хозяйство и скотину, или я буду посылать ему мясо и корм для скота, чтобы ему не нужно было от отчаяния губить собственные стада, да говори с ним, как подобает.

Вот работник уехал и приезжает домой, а там люди садятся за столы, и вынесла Йорунн еду. Он подходит к Торкелю, приветствует его и пересказывает ему слово в слово, что сказал Бьярни. Йорунн встала посреди покоев и слушала, пока он говорил; а Торкель не отвечает. Тогда сказала Йорунн:

— Что же ты молчишь? Ведь предложение самое достойное. Торкель отвечает:

— Не стану я решать это дело быстро; потому что это такое великодушное предложение, что многие бы не знали, как тут поступить.

Йорунн сказала:

— Хочу я, чтобы мы завтра поехали в Капище и встретились с Бьярни, и мне кажется, что это очень достойно, получить такое предложение от такого человека, как он.

— Тебе решать, — говорит Торкель, — потому что я давно убедился, что ты и добрая женщина, и умная.

На следующий день едут Торкель с женой из дому, и с ними десять человек, а когда в Капище увидели, что они едут, об этом тут же сказали Бьярни. Он был рад и выехал им навстречу и приветливо поздоровался с Торкелем и его людьми и пригласил их к себе. А когда родичи поговорили друг с другом, подытожили они все свои тяжбы, так что никто не держал больше камня за пазухой. Потом Бьярни сын Хельги Кошки предложил Торкелю сыну Гейтира мир и передал ему право единолично решить их дело, и сказал, что с удовольствием будет следовать за ним и помогать ему во всем, покуда они оба живы. Торкель горячо благодарил его за это предложение, и замирились они теперь полным миром. Назначил Торкель виру за убийство Гейтира в сто эйриров серебром; вот каждый пообещал другому мир, и с тех пор они этой мировой не нарушали. Бьярни был сильный муж. Не сказать, чтобы люди из Капища были такие уж умники, но все же многие их начинания им удавались. Торкель был важный человек, и самый что ни на есть бесстрашный, и большой знаток законов. Под старость у него стало не хватать имущества, и он уехал со своего хутора, и Бьярни пригласил его к себе в Капище, и там он жил до конца дней своих. От Торкеля происходит много известных людей: его дочь Рагнхейд[629] вышла замуж за Лофта сына Торарина, и у них было девять детей; одну их дочь звали Халла, на ней женился Стейни[630], отец Халлы, матери Торлака Святого, епископа. Сестру Торлака епископа звали Рагнхейд, она была матерью Пауля епископа, и Орма сына Йона, и Йона священника сына Арнтора[631] [26 прод./19 конец]. И тут мы заканчиваем сагу о людях с Оружейникова фьорда.

Эйвинд Оружейник и Рев Рыжий, сыновья Торстейна Топотуна, приехали в Исландию с острова Стринд, близ Трандхейма, потому что у них были раздоры с Харальдом конунгом, и у каждого из них был свой корабль. Рева отогнало назад бурей, и конунг повелел убить его, а Эйвинд добрался до Оружейникова фьорда и взял себе весь фьорд от реки Западной долины, и жил на хуторе Внутренний Крестовый залив; его сыном был Торбьёрн.

Стейнбьёрн Короткий звался сын Рева Рыжего; он поехал в Исландию и высадился в Оружейниковом фьорде. Эйвинд, брат его отца, дал ему всю землю между рекой Оружейникова фьорда и рекой Западной Долины; он жил в Капище. Его сыновей звали одного Тормод Скаредный, он жил в Южной долине, а другого Рев с Дворов Рева, а третьего Эгиль с Дворов Эгиля, он был отцом Торарина, Трёста, Халльбьёрна и Халльфрид, а на ней женился Торкель сын Гейтира.

Одного человека звали Эльвир Белый, он был сын Асвальда сына Коровьего Торира; он был лендрманн и жил в долине Вязов; у него были раздоры с ярлом Хаконом сыном Грьётгарда, и он уехал в Ирландию и там умер; а Торстейн Белый, его сын, уехал в Исландию и со своими кораблями пришел в Оружейников фьорд, когда фьорд уже был заселен; он купил землю у Эйвинда Оружейника и прожил несколько зим на Зеленых полях, что близ Дворов Сирека; а потом он переехал на Капищные земли, потому что ему причиталась арендная плата от Стейнбьёрна Короткого, а у того нечем было заплатить, кроме как землей.[633] Там Торстейн прожил шесть десятков зим и был добрый человек и мудрый, к нему часто обращались за советами. Он женился на Ингибьёрг дочери Хродгейра Белого; их детей звали Торгильс, Торд, Энунд, Торбьёрг и Тора. Торгильс женился на Асвёр дочери Торира сына Атли Каша, их сына звали Хельги Кошки. Он был сначала женат на Халле дочери Лютинга, сына Арнбьёрна. Их сына звали Бьярни Убийца. Он был женат на Раннвейг дочери Эйрика из Долины богов, а их сына звали Бродди Бородач.[634]

Перевод выполнен по изданию Йона Йоханнессона, Магнуса Йонссона и Кристьяна Эльдъярна (Sturlunga saga 1946). Ниже примечания, помеченные Прим. исл. ред., принадлежат Кристьяну Эльдъярну.

Сага дошла в составе рукописей «Саги о Стурлунгах», где компилятор разрезал ее на две части. Йон Йоханнессон полагает, что составили сагу в качестве своего рода апологии Гудмунду, но что составитель не сумел превратить отдельные эпизоды, на которые, по мнению Йона, распадается сага, в подлинно единое целое.

События саги происходят в конце XII — самом начале XIII века. Хронология основных событий саги и данного периода (по Йону Йоханнессону): 1163 — Бранд сын Сэмунда получает сан епископа в Пригорках; 1181 — Йон сын Лофта берет на воспитание Снорри сына Стурлы; 1185 — умирает от ран Эйнар сын Торгильса; 1187 — борьба за Дворы Хельги, возвышение Гудмунда Достойного; 1188 — Гудмунд получает второй годорд (в Приречье); 1196 — покушение на Эгмунда Вертела; 1197 — Гудмунд сжигает Энунда в доме (7 мая), умирает Йон сын Лофта; 1198 — Торгрим Домочадец мстит за сожжение Энунда; 1199 — Гудмунд изгоняет своих врагов из округи; 1201 — умирает епископ Бранд, его преемником избирают Гудмунда сына Ари; 1208 — в сражении с людьми Гудмунда сына Ари гибнет Кольбейн сын Туми, союзник Гудмунда Достойного; 1209 — родился Гицур сын Торвальда, будущий ярл; 1212 — умирает Гудмунд Достойный.

Эпизоды саги разбираются в гл. 7, 10, 14 и 15 настоящей книги (см. также упоминания в гл. 3, 18 и 19).

В саге имеется пять скальдических строф (вис) в основном скальдическом размере, дротткветте (слово dróttkvætt означает «[слова,] произносимые дружинниками [конунга]», отражая происхождение этого рода поэзии из хвалебных песней правителям). Стихи в этом размере отличаются большой формальной усложненностью: в них имеется переплетение предложений (в простом варианте это выглядит так: предложение, с которого началась строфа, обрывается на половине, затем идет второе, которое тоже обрывается на половине, затем идет конец первого, затем конец второго), аллитерация и корневая рифма, а также кеннинги — многоэлементные перифрастические обозначения узкого круга понятий, связанных с воинской доблестью, таких как муж-воин, золото, оружие и т. п. Такая сложность поэтического текста требует не столько даже комментария, сколько расшифровки, и, в частности, расшифровки кеннингов, восстановления «нормального» порядка слов и сборки предложений в единое целое. Этот комментарий и расшифровки даны в примечаниях к каждой из строф. Подробнее о размере дротткветт и скальдической поэзии см. [ «Поэзия скальдов», 1979; Смирницкая 1980; Гуревич, Матюшина, 2000; Смирницкая 2005], а также статьи в [Саги-3] и [Саги-4].

Жил человек по имени Гудмунд, он был сын Эйольва. Хутор его назывался на Дворах Хельги, а располагался в округе, что называется долина Дымов. Не было у него недостатка ни в друзьях, ни в имуществе, но говорили, что человек он скорее прижимистый. У него был сын по имени Тейт, мужчина видный и уважаемый.

У Гудмунда было два брата, одного звали Халльдор, а другого Бьёрн. Добра у них было поменьше, чем у Гудмунда, но у обоих имелись хутора в долине. Тогда там, в долине, все бонды были как на подбор.

В те времена на Горном хребте жил Сигурд сын Стюркара законоговорителя, а на Мычащих дворах жил Эйольв сын Халля сына Хравна законоговорителя сына Ульвхедина законоговорителя сына Гуннара законоговорителя. У Халля сына Хравна была дочь по имени Сигрид, она была матерью Гудлауг, матери Кетиля священника сына Торлака, который приходился сыновьям Нарви дедом по матери.[635]

Как Тейт подрос, стали подыскивать ему невесту.

Жил бонд по имени Торольв сын Сигмунда. Хутор его назывался Подмаренничная гора и располагался в Островном фьорде. Хавлиди сын Мара[636] приходился ему дедом по матери. Он был хороший хозяин. Его жену звали Стейнун, дочь Торстейна Хама. У них было три сына, но о них не будет речи в этой саге.

Еще у них была дочь по имени Откатла, пригожая и умелая. Ее-то и посватали за Тейта. Людям казалось, они друг другу ровня — она породовитее, да он побогаче[637], и к обоим все хорошо относятся. Вот помолвили ее с Тейтом, и уехала она на хутор, которым они владели совместно, и сразу же взялась за хозяйство. А до того, с тех пор как умерла жена Гудмунда, хозяйки в доме сменяли одна другую. Теперь все всем стали довольны.

Не прошло много времени, как Гудмунд передал им во владение все имущество, а они его приняли. А сам Гудмунд уехал с хутора прочь, взяв с собой не больше, чем требовалось на пропитание, и направился на Поперечную реку, и сделался там монахом. Аббатом там тогда был Халль сын Хравна.

Сразу, как только Гудмунд уехал, дела у Тейта пошли куда хуже, чем раньше.

[1184–1185 гг.] Случилось так, что в Островном фьорде остались на зиму три корабля. Год же в стране выдался голодный, как никогда. Во фьорде Плоского мыса верховодил Кольбейн сын Туми. И он повелел, чтобы бонды в округе не продавали пропитание дешевле, чем он сам назначит.

Норвежцам показалось, что назначенная цена больно велика, и поэтому они не стали искать себе жилья на зиму там, к западу от гор.[638]

Тейт сын Гудмунда принял у себя трех норвежцев. Одного звали Грим, по прозвищу Рыжий, а двух других — Эрлинг и Хравн. Это было в ту самую зиму, когда случились пожары на Подмаренничных полях в Островном фьорде, и на Гребне в Срединном фьорде, и во многих других местах.

Тейту понравились гости, и взяла его охота поехать с ними за море, а потому что прежде он никогда страну не покидал. И вот он едет с ними на корабль.

[1185 г.] Тогда и многие другие люди поехали за море. Одного человека звали Тейт. Он жил на Болоте и на Гуннаровом холме. За него отдали Вильборгу, дочь Гицура сына Халля. В то же лето уехал за море Торгейр, сын Бранда епископа, а еще человек по имени Гуннар, с хутора Аудов шар. А за лето до того за море уехал Торвард Богач сын Асгрима. Никто из этих людей не вернулся обратно, и в каждой округе те, кто остался дома, ни по ком так не сокрушались, как по ним.

[1186 г.] У Бранда епископа было тогда обыкновение ездить каждое лето по своей четверти[639] и гостить понемногу в каждой второй церкви. Вот пришла ему пора гостить на Дворах Хельги у Тейта. Откатла пригласила туда своих друзей и родичей, Торольва, своего отца, и Олава сына Торстейна, своего дядю по матери, и Эйольва сына Халля, который был женат на Гудрун дочери Олава, двоюродной сестре Откатлы по матери.

В тот день, когда у них гостил епископ, случилось необычное: когда женщины отправились готовить еду на завтрак, Откатле несколько раз привиделось, будто Тейт, ее муж, сидит среди других мужчин. А как она приглядывалась, то сразу видела, что никого, похожего на Тейта, среди гостей нет. И после этого у нее не достало сил готовить завтрак.

И прежде чем люди разъехались, позвала Откатла своего отца и верных ей людей и объявила о разделе имущества между собой и своим мужем Тейтом. И это всем показалось удивительным, ведь все знали, что они хорошо ладили, пока жили вместе. Но когда она рассказала им, что случилось, никто не сказал ни слова против, а даже наоборот. Ей причиталось приданое и залог, а также было решено, что ей полагается из земель и движимого имущества. Но она объявила, что не станет ни разводиться с Тейтом, своим мужем, ни делить с ним имущества, если тот возвратится.

И тем же самым летом, когда в страну пришли корабли, стало известно о смерти Тейта, а он умер весной в Норвегии. Детей у них не было. И пошли пересуды, кому полагается наследовать за Тейтом, и люди были того мнения, что дело тут еще какое прибыльное. Многие считали, что за ним должен наследовать его отец, но братья Гудмунда, Бьёрн и Халльдор, объявили всем, что Гудмунд не имеет права ни владеть этим имуществом, ни даже управлять им — а как же иначе, коли он монах. Тут люди разделились, и на каждой стороне оказалось много народу. Эйольв сын Халля с Мычащих дворов говорил, мол, дело ясное, наследовать должен Гудмунд.

У Эйольва было два сына, и он хотел обеспечить обоим достойную жизнь. Он поехал на Поперечную реку и получил от Гудмунда земли и наследство[640], а заплатил немногим более чем полцены, ну а если что по закону выйдет не так, так это теперь его, Эйольва, забота.

А как про это прознали Халльдор и Бьёрн, им это очень не понравилось, и сильно невзлюбили они Эйольва — как так, они почитай что нищие, а он взял и прибрал к рукам их законное добро.

[1187 г., 29 марта — 5 апреля] Эйольв ударил с Гудмундом по рукам между йолем и Великим постом. А на пасхальную неделю братья поехали в Островной фьорд на Алтарную реку поговорить со своими годи — один из братьев ездил на тинг с Торвардом сыном Торгейра, а тот жил на Подмаренничных полях в долине Алтарной реки, а другой с Энундом сыном Торкеля, а тот жил на Земле Горячих источников. Каждый рассказал, в чем дело, и просил о помощи. И кончилось тем, что каждый ударил со своим годи по рукам и передал права на свою долю в имуществе, и с тем оба уехали восвояси. Эта новость быстро разнеслась по округе.

А весной, как прошла Пасха, Откатла распорядилась своими землями и объявила, что раздел имущества, о каком был уговор прошлым летом, вступил в силу. А потом она уехала с Дворов Хельги со всем скарбом и направилась на Подмаренничную гору к своему отцу, и больше о ней не будет речи в этой саге.

После этого встречаются хёвдинги, Торвард и Энунд, и решили между собой вмешаться в это дело совместно, и поехали на север в долину Дымов, и взяли с собой почти пять десятков человек, и засели на хуторе на Дворах Хельги.

А как про это прознал Эйольв, он собрал людей, и с ним поехал Сигурд, его сосед, сын Стюркара, и Ислейв, и Асбьёрн, брат Эйольва, и еще Клеппьярн сын Кленга, за которого выдали Ингрид, сестру Сигурда. И еще с Эйольвом были Хьяльм сын Асбьёрна из Западного затона и Асгрим сын Гильса из Долины Медвежачьего озера — он был женат на Ярнгерд, дочери сестры Эйольва, — и Мар сын Гудмунда, близкий родич Эйольва. За ним была замужем Хельга, дочь Снорри сына Кальва.

А с Энундом был его родич Эйнар сын Халля с Подмаренничных полей. Они совместно владели годордом.

Так обе стороны собрали много народу и засели на своих хуторах.

Вот Эйольв поехал на Дворы Хельги. И договориться им не удалось, потому что обе стороны претендовали сразу на все имущество, о котором был спор. И ни на чем они не могли сойтись, так как ни одна сторона решительно не хотела ни от чего отказываться. Поэтому дошло до вызовов в суд, и Эйольв вызвал в суд Энунда за незаконное завладение принадлежащим ему, Эйольву, имуществом и заявил об этом во всеуслышание. А Торварда вызвал в суд Мар сын Гудмунда. А еще вызвали в суд двух сыновей Энунда, Хамунда и Вигфуса, и еще одного человека по имени Вальгард.

Дело было передано в суд тинга у Бродов.

Жил человек по имени Гудмунд сын Торвальда, а по прозванию Гудмунд Достойный. Хутор его стоял в Скотьей долине и назвался на Гребне. У Гудмунда был брат Асгрим, отец Торварда Богача, и сестра Альвхейд, которую взял в жены Гицур сын Халля, и еще Вигдис, на которой женился Форни сын Сёксольва — от него ведут свой род Форнинги, — а еще единоутробный брат Торд сын Торарина с Лиственного обрыва.

Гудмунд владел годордом, которым раньше владели Асгрим, его брат, и Торвард Богач. В этом деле Гудмунд не был ни на чьей стороне. Он собрал людей, как своих тинговых, так и других, и поехал с ними со всеми на весенний тинг.

[1187 г.] А как люди собрались на весеннем тинге, стало ясно, что о замирении не может быть и речи, так как ни одна из сторон не желала отказываться от своей тяжбы и каждая заявляла, что владеет всем имуществом, о котором был спор.

Торвард и Энунд заявили, что станут скорее сражаться, чем спорить в суде. Тут вмешались Гудмунд и его люди, и вышло так, что не случилось ни сражения, ни рассмотрения тяжбы. А те, кто взывал Торварда и Энунда в суд, попросту передали дело на суд альтинга, раз на весеннем тинге дело рассмотреть не удалось. И на этом тинг закончился.

А как пришло время ехать на альтинг, собрались люди ехать, но из них двоих, Торварда и Энунда, не поехал ни один, а с годордом Энунда поехал Эйнар сын Халля, а с годордом Торварда человек по имени Снорри сын Грима, родич Торварда. Торвард и Энунд наказали им не выступать от их имени по этой тяжбе и ничего не делать, мол, когда, ежели случится, все вернется обратно в округу, они сами тут разберутся.

Олав сын Торстейна предложил Клеппьярну одно из двух, или помочь Эйольву и отправиться на альтинг, или же остаться дома и смотреть за делами в округе. Клеппьярн поехал на альтинг, а Олав остался дома. Они же, Энунд и Торвард, сидели, пока шел альтинг, на своих хуторах, и людей с Дворов Хельги убрали и распустили по домам, и никому зла не делали.

А как люди вернулись с альтинга, рассказали, что Энунда и Торварда объявили вне закона. Тогда оба собрали людей и засели с ними на своих хуторах.

А как подошло время изымать имущество, к Энунду с Торвардом приехали люди из самых далеких мест. Из восточных фьордов приехал Тейт сын Одди, свойственник Торварда, чтобы помочь ему.

А во фьорде Плоского мыса Сигурд сын Орма как раз женился на Турид дочери Гицура, на которой прежде был женат Туми сын Кольбейна. Сын Туми, Кольбейн[641], в то время уехал из страны, и пока его не было, главным в округе стал Сигурд.

Гудмунд [Достойный] послал людей к Сигурду и просил, чтобы тот оказал ему помощь, какую сможет.

Сигурд послал ему четыре десятка людей, и притом хорошо вооруженных.

В день, когда надлежало изымать имущество, Гудмунд выехал со своего хутора с полутора сотнями человек и поехал на перевал между долиной Алтарной реки и Склоном Креклингов[642], и там перехватил отряд Эйольва.

А изымать имущество нужно было в двух местах, на Подмаренничных полях и на Земле Горячих источников. И вот поехали Энунд и Торвард, каждый со своим отрядом, навстречу отряду Эйольва. А Гудмунд, как только остановил людей Эйольва, поехал навстречу людям Энунда и Торварда, и их тоже остановил, и стал ходить между отрядами. Эйольв твердил, что имеет законное право объявить о начале изъятия имущества прямо тут, на месте, в окружении своих людей, да так ведь оно и безопаснее выйдет. Энунд же и Торвард грозились, мол, пусть только попробует, они немедленно вступят в бой.

Гудмунд же ходил между двумя отрядами и сулил, что выступит с оружием против любого, кто не послушается его совета. И вышло так, что не случилось ни изъятия имущества, ни битвы. И с тем люди отправились восвояси, как только солнце стало клониться к западу, поскольку в законах говорилось, что изъятие имущества нужно начать, пока солнце на юге.[643] Так что люди уехали прочь, и каждый засел у себя на хуторе, те же, кто приехал издалека, отправились домой.

И так обе стороны сидели на своих хуторах с отрядами.

На Дворах Хельги всего было вдоволь, и там охотно принимали нищих, но все же, как и следовало ожидать, люди отправлялись и за добычей[644], когда чего-то не хватало. К Эйольву же сносили все, и китов, и птичьи яйца, и все приходилось ко двору, но на пропитание шло только добро самого Эйольва.

Когда же на Дворах Хельги добра поубавилось, начались грабежи, и ограбили человека по имени Торгейр сын Хлив, он жил на хуторе Мыс, а еще и другого, по имени Халль сын Ислейва. Халля грабители хотели прихватить с собой, но он выбрался через окно в одной из построек и ускакал прочь на коне, на котором приехали гости, те же забрали с хутора и скот, и съестное.

А как грабители поехали обратной дорогой, то завернули на Мычащие дворы потравить местный луг и задать корму своим лошадям, и заодно принялись подстрекать людей выйти из крепости — а обе стороны построили себе на хуторах крепости. Ислейв сын Халля хотел выйти и сразиться с ними, но его же люди ему не дали. И Торвард с Энундом и их люди отправились на Дворы Хельги с награбленным.

Тут Эйольв решил, что у него маловато людей, а больше из округи к нему никто не хотел присоединиться. Тогда Ислейв — а у него был хутор на Валушьем холме — отправился на запад во фьорд Плоского мыса собирать людей.

А как он попал во фьорд, встретился ему человек по имени Грим сын Снорри. Он жил на хуторе Капище на побережье[645], близ долины Хьяльти[646]. За него отдали Торню дочь Торгейра, сестру Торварда, но он не был заодно с шурином. Он распорядился по дому, взял с собой необходимое и поехал на Гребень к Гудмунду Достойному. А оттуда с ним поехал Гудмунд — всего их было пятнадцать человек, — и направились они на север в долину Дымов, на Дворы Хельги и на Мычащие дворы, и повстречались с обеими сторонами, и стали пытаться замирить их, и говорили, мол, никак нельзя дольше сидеть им с отрядами в крепостях без того, чтобы не случались грабежи или иные какие стычки между ними.

Грим был человек мудрый и рассудительный, и им с Гудмундом удалось замирить стороны, а заодно и устроить сватовство. Грим придумал, чтобы Кленг, сын Клеппьярна, посватался к Гудрун, дочери Торварда сына Торгейра. И на том и порешили, согласившись и на мир, и на брак. Никаких других людей заключать мировую не приглашали и решили все сразу на месте. Условились на том, что земли, о которых спорили Торвард с Энундом и Эйольв, не достанутся никому из них, а скот и так весь порезали еще до того. Земли же отойдут отцу с сыном, Кленгу и Клеппьярну. Торвард смотрел на это дело так, что раз Кленг теперь его свойственник, то и земли как бы его. Однако им надлежало теперь заплатить[647] за земли столько, сколько полагалось по закону.

Ударили по рукам и по поводу грабежей, что случились за зиму, и на всем помирились, и распустили отряды, и заплатили пропитанием тем людям, что были с ними, — и с тем уехали восвояси, и ни одна из сторон не добавила себе этим делом славы, а она вся целиком досталась Гудмунду. И завершилось все прежде, чем вернулся Ислейв, и Эйольв решил, что люди ему уже и не нужны. Но им было прежде обещано жилье и пропитание на зиму, поскольку их забрали с летних работ на хуторах. И братья, Ислейв и Эйольв, сошлись на том, что Ислейв распустил собранный им отряд, но прежде отправился туда, где были китовые ямы Эйольва и выдал каждому человеку по три меры[648], и с тем они уехали восвояси.

А брак, о котором был уговор, заключили осенью, и пир был на Подмаренничных полях. После этого Гудрун уехала с Кленгом в Вороново ущелье.

У Асбьёрна сына Халля, брата Эйольва, тогда не было своего хутора. Он и прикупил Дворы Хельги у отца с сыном, Кленга и Клеппьярна, потому что тем оказалось накладно ими владеть и вот они продали землю Асбьёрну.

А как об этом прознал Торвард, показалось ему не слишком хорошо, что земли попали к сыновьям Халля. Они же [Кленг с Клеппьярном] сказали, мол, имеем полное право продавать как эти земли, так и любое другое свое добро.

И вот Асбьёрн переехал со всем скарбом на Дворы Хельги. И все пуще прежнего стали уважать Гудмунда Достойного за его участие в этом деле.

[1187 г.] Жил человек по имени Бьёрн сын Геста. Жил он в Олавовом фьорде, в месте, что называется на Песках.[649] Он всегда был заодно с Энундом и ездил с ним на тинг. Был он заносчив и нраву непокладистого, да и хозяин никудышный. Дружили с ним немногие, а стекались к нему больше такие люди, про которых говорили, что это самые что ни на есть отпетые негодяи. В то лето он ни на шаг не отходил от своего годи и вернулся к себе на хутор не раньше, чем закончились все эти дела[650], и оказалось, запасов на зиму считай что не заготовлено. А у Бьёрна были иждивенцы, а добра маловато.

Новости той зимой в округе были все больше худые — кражи со взломом да грабежи, как в Олавовом фьорде, так и в Приречье. И выяснилось, что злодеи все жили на хуторе у Бьёрна.

В то время в той округе[651] верховодил годи Йон сын Кетиля, брат Асгрима скальда. Хутор его назывался Холм[652], но жил он все больше в Пригорках, у епископа Бранда.

И вот приехали из Приречья к Йону в Пригорки два бонда, одного звали Мар сын Рунольва, а другого Торвард сын Суннольва, и рассказали о своих неприятностях.

Йон спросил совета у епископа Бранда.

А Бранд сказал, что давно уже люди говорят, мол, пора очистить округу от всякого сброда и хорошо бы схватить людей, о которых всем известно, что это злодеи. А где они прячутся, всякий знает — у Бьёрна.

И тогда Йон поехал в Приречье с Маром и Торвардом. Затем они собрали в Приречье людей, всего пять десятков человек, и отправились в Олавов фьорд, на хутор Пески.

Бьёрн в тот день отправился рыбачить в море.

Гости взяли себе две лодки и погребли за ним, и встретились во фьорде. Они заранее договорились, что мира Бьёрну не видать. Еще с ним на лодке был человек по имени Эйольв. Вот они схватили Бьёрна и повязали его прямо на лодке, и поплыли с ним связанным к берегу.

Был человек по имени Вальди Священник сын Мара. Он был всем известный негодяй. Люди из Приречья застали его за грабежом и схватили, и взяли с собой в Олавов фьорд, и сказали, что отпустят его живым, но прежде он должен казнить Бьёрна. Вальди исполнил, что требовалось, с особой жестокостью. А потом они завалили тело Бьёрна камнями.

Тут узнает Энунд, что сталось с Бьёрном, и объявил, что этим ему [Энунду] нанесли большое оскорбление, потому что он ценил людей за то, как они помогают ему, а не за то, хорошо ли к ним относятся другие люди. Он также объявил, что за Бьёрна полагается заплатить полную виру, так как он не был занят ничем предосудительным, когда его схватили и казнили.

[9 марта 1188 г.] Так прошла зима, и начался Великий пост. А в среду второй недели Великого поста в Приречье появился человек по имени Сёльви сын Торарина и наведался на хутор, что назывался в Ущелье. Там жил Торвард сын Бьёрна, которого прозвали Бьёрн со шхеры. Торвард был при убийстве Бьёрна, и Сёльви как раз послали за его головой.

Но когда люди собрались из дому на обедню, Сёльви убежал прочь, решив, что не будет там прятаться и выжидать и что в одиночку ему как-то не с руки мериться силами со столь многочисленным противником.

Поэтому он направился в овечий загон, принадлежавший Йону с Холма, и просидел там до вечера.

Человека, который там приглядывал за овцами, звали Глум. И вот вечером, когда он пришел в загон, Сёльви его убил.

После этого Сёльви отправился в Бешеную долину, и шел всю ночь напролет, и хорошенько отморозил себе ноги, но добрался-таки до побережья.[653] Там его прятать не стали, и вот он перебирался с хутора на хутор, пока не оказался у Энунда на Земле Горячих источников, и засел там.

Весной Энунд объявил, что собирается в Приречье вчинять тяжбу тем, кто был при убийстве Бьёрна, а потому, что это все были весьма зажиточные люди. То есть дело казалось ему чрезвычайно прибыльным.

Об убийстве Глума надлежало тяжиться братьям, Йону годи и Асгриму, но в этом деле был замешан всего один человек, да такой, что Йону с Асгримом было решительно плевать, объявят его вне закона или нет. И тут люди из Приречья смекнули, что, ясное дело, не удастся им добиться справедливости в тяжбе против Энунда, если только они не заручатся чьей-либо помощью, и вот они отправились к епископу Бранду и спросили у него совета.

А епископ говорит, мол, все самые важные тяжбы, что разбирались прошлым летом, разрешились как нельзя лучше благодаря участию Гудмунда, и предложил им отправиться к нему и просить его взять на себя их тяжбу.

И вот братья, Йон годи и Асгрим, едут в гости к Гудмунду Достойному и просили выступать в суде от их имени в этом деле.

Гудмунд же принялся отнекиваться, мол, ни одной из сторон он ничем не обязан, и ни с той ни с другой стороны ему никто ни кум ни сват.

Тут они увидели, что так просто им ничего от него в этом деле не добиться. И тогда передали они Гудмунду свой годорд в Приречье, а людей там было много и все как на подбор, а Гудмунд принял от них этот дар, и теперь все, против кого были выдвинуты обвинения [по убийству Бьёрна], стали его тинговыми.

После этого была назначена сходка между Гудмундом и Энундом, дабы им замириться. И они решили это дело, и назначили людей, которые договорятся об условиях мировой, и выбрали Халля Священника сына Гуннара с Подмаренничных полей и Бьёрна Священника сына Стейнмода со Скотьего пригорка. Они приравняли убийства Глума и Бьёрна друг к другу, а что до того, будто бы дело по убийству Бьёрна очень прибыльное, так это, сказали, оттого только, что при нем было больше людей, а по совести за Бьёрна ничего платить не полагается. И договорились на том, что каждый — и Энунд, и Гудмунд — выплатит возмещение своим людям из собственного кармана.

Жила женщина по имени Гудрун дочь Торда. Жила она на хуторе, что назывался на Орлином мысу, на побережье у входа в долину Алтарной реки. Была она из красавиц и самая что ни на есть обходительная. Ей принадлежали и сам хутор, и относившиеся к нему земли. Она была молода и унаследовала хутор и земли за отцом. В округе говорили, невесты лучше Гудрун среди женщин ее положения не сыскать.

За нее посватался человек по имени Симон, сын Торварда, того самого, которого прозвали Усатый пес. Люди его уважали, и, по мнению округи, это был равный брак.

Вот заключили этот брак, и Симон переехал к ней на хутор.

Супружеская жизнь у них не сказать, чтобы очень ладилась, и скоро стало так, что Гудрун то дома, то где-то шляется. Симон же вел себя тише воды ниже травы. Они прожили вместе две зимы, и на вторую стало меж ними получше, и Гудрун все время была дома.

В тот год у них оказалось маловато запасено под пост. И как начался Великий пост, Гудрун сказала, мол, пусть Симон съездит за постной едой на Мачтовый мыс, на отцовский хутор. Вот он поехал и вышел во фьорд с людьми, и налетели на камень который называется Черноголовый. И там утонули Симон и два его домочадца. И Гудрун осталась вдовой.

В то же лето посватался к ней человек по имени Хравн сын Бранда, с запада, из фьорда Плоского мыса. Был он из людей Грима сына Снорри, и с этим делом в округу приехал сам Грим. А за Гудрун отвечал Торвард сын Торгейра, и свойственники[654] договорились на том, что Гудрун помолвили с Хравном. А свадебный пир был в Капище, у Грима. И говорили люди, что Гудрун выскочила из постели в первую же ночь, едва только к ней подвели Хравна.[655]

После этого Хравн и Гудрун отправились на Орлиный мыс, и Хравн сделался там хозяином. Нельзя сказать, будто бы Гудрун обходилась с мужем мягко. Тем же летом она сбежала из дому и отправилась на запад в Капище. Грим принял ее тепло, и некоторое время она прожила там.

Тут ей стало известно, что Грим собирается плыть в Островной фьорд и взять ее с собой. Это ей было не по душе, и она тайком сбежала с хутора, не взяв даже свою лошадь. Она не останавливалась, пока не добралась до Мачтового фьорда, до хутора Торварда Усатого пса — бросилась ему в ноги вся в слезах и все причитала, мол, как ей тут хорошо, а все из-за памяти о Симоне.

Торвард принял ее хорошо, и она прожила там долгое время.

У Торварда было заведено каждое лето нагружать свою лодку постной снедью и плавать по округе и продавать ее бондам. И вот он снова поступил как обычно, и поплыл вниз по фьорду, и взял с собой Гудрун. Он направился в Гусиную гавань, потому что там стояли торговые корабли [норвежцев]. Торвард поставил там свою палатку, и Гудрун была с ним в палатке.

Там были и другие люди, из тех, о ком есть что рассказать. Это был Торд сын Торарина с Лиственного обрыва и его сыновья, Хакон, Хильдибранд и Дагстюгг.

Однажды повстречались Хакон и Гудрун, и завязалась между ними беседа, ведь раньше они частенько видели друг друга. И вот, пока они были там, Хакон каждый день ходил к Гудрун и беседовал с ней.

А когда Торвард накупил столько, сколько намеревался, собрался он восвояси и взял Гудрун с собой. А как он доплыл до Орлиного мыса, ссадил Гудрун на берег и отправил ее домой, на ее хутор, к мужу. А потом он уплыл на свой хутор, и о нем больше не будет речи в этой саге.

И с тех пор повелось так, что Хакон стал заглядывать на Орлиный мыс, и так оно шло всю ту зиму.

Как-то раз Гудрун завела с Хаконом беседу и сказала, мол, не желает его видеть и нечего ему больше к ней наведываться, пока Хравн жив.

— А теперь поступай как знаешь.

И в другой раз сидели они на поперечной скамье, Хакон, его брат Хильдибранд, и Гудрун между ними, и говорили вполголоса, а Хравн сидел на скамье и вытачивал из дерева ложки, потому что он был человек умелый. Тут оба брата встают и пошли к дверям, и когда они проходили мимо Хравна, Хакон нанес ему удар топором на короткой рукояти и попал в грудь, а потом ударил его еще раз, и лезвие отскочило от кости. А после этого братья вышли вон.

Хравн схватил топор, что лежал подле него, и встал. Но Гудрун обняла его и попросила никуда не ходить.

Он отвечает:

— И точно, далеко мне теперь не уйти, сколько ни хорохорься.

Она спросила его, тяжело ли он ранен.

Он отвечает:

— Рана от второго удара неглубокая, а вот под грудиной словно горит.

Хравн пролежал три дня в постели раненый, и был соборован, и затем умер, и его отвезли на Подмаренничные поля.

Тут важным людям в округе стало казаться, будто у Гудмунда Достойного многовато власти. Он и в самом деле собрал вокруг себя много людей, и отменил судебный тинг на Бродах и запретил разбирать там судебные дела, иначе, мол, начнутся раздоры, каких мало, не хуже, чем на альтинге.

И вот уважаемые люди пришли к мнению, что вести тяжбу об убийстве Хравна — неплохая идея. А ответчиком должен был быть как раз Гудмунд, потому что Хакон приходился ему племянником.[656]

Тут Гудмунд задумался, как ему поступить, и послал человека по имени Вальгард во фьорд Плоского мыса к Эрленду сыну Бранда. Этот Эрленд был брат Хравна, и право вести тяжбу и требовать виру за Хравна принадлежало ему. Гудмунд наказал передать Эрленду, что приглашает его к себе в гости, и добавить, что тогда он получит за брата такое возмещение, что всякий скажет, мол, лучше и не бывает.

Эрленд поехал на восток вместе с Вальгардом и двумя другими священниками[657], священником Флоси сыном Тородда, который жил на Серебряных дворах, и священником Бьёрном сыном Олава, который жил под Горой во фьорде Плоского мыса, и вот они все встретились с Гудмундом.

Он принял их хорошо и послал за Тордом и его сыновьями. И вот они все приехали на Каменные дворы. Этот хутор тоже принадлежал Гудмунду. Это на другой стороне реки.[658] И стал Гудмунд искать способ замирить их.

Торд же сказал, мол, не станет ничего платить за Хравна, если только Гудрун не заплатит половину виры. Добавил, мол, это она подбила Хакона лишить Хравна жизни. Гудрун же не очень-то хотела соглашаться на это. И договорились, что доверят решить дело миром священнику Флоси и Гудмунду. А они назначили за убийство Хравна пятнадцать сотен эйриров, а каждый эйрир оценили в три локтя домотканого сукна, и Гудмунд немедленно выплатил все до последнего. В качестве оплаты он отдал два участка земли к западу от пустоши, один назывался Полуданово междуречье, а другой Верхние палаты, это близ Серебряных дворов[659], а когда гости собрались в дорогу, проводил их всех добрыми подарками. Кроме того, все, бывшие при замирении, принесли клятвы. А важные люди в округе ни о чем и не догадывались, и узнали, только когда все уже было кончено.

После этого Хакон взял Гудрун в жены и обращался с ней круто, сказал, мол, еще не хватало, чтобы подосланные ею люди сняли ему голову с плеч, не бывать тому.

А теперь нужно поговорить о другом.

Жил священник по имени Хельги сын Халльдора. Он жил на хуторе, что назывался в Речном лесу, это на побережье близ Бешеной долины. Он жил там с женщиной по имени Хердис, на которой раньше был женат Бранд сын Геллира, — он жил там и был убит в дверях церкви.

Священник Хельги был женат на женщине по имени Тордис, а ее мать звали Торгерд, а ее отца — Торгейр.

Торгерд жила на хуторе под названием на Крутых полях, на другой стороне реки, в месте, которое называется Долина Торвальда. Она же и владела землей, на которой жила, и захотела заново отделать жилые покои в доме. Священник Хельги занимался для нее такими делами и добыл ей дерева и всего прочего, что требовалось.

В округе жил человек по имени Ингимунд. Своего дома у него не было, зато он был мастер на все руки. И вот он нанялся починить Торгерд дом, сделал все, как полагается, и остался на хуторе на зиму. А как прошла зима, он и не думал уходить, и пошли пересуды, мол, ему нашлось о чем поболтать с хозяйкой. Впрочем, никому не приходило в голову их попрекать, поскольку тут не было ничего такого. Да и то, хутор ее пребывал теперь в лучшем виде, а ему не нужно было больше побираться.

Но не было ему удачи, и кончилось тем, что приглянулась ему другая женщина. Звали ее Асгерд, и жила она на хуторе Телячья скула[660], и Ингимунд частенько туда наведывался, а насчет того, хорошо это или плохо, они с Торгерд не сошлись во мнениях, и оттого Ингимунд то и дело убегал с ее хутора в Речной лес.

[11 января 1191 г.] В первую пятницу после йоля отправился Ингимунд к Асгерд. А как он вернулся, поговорили они с Торгерд недружественно, и, как стемнело, вышла она из дому и направилась в Речной лес, и осталась там на ночь.

К вечеру, когда люди сидели за ужином, пришел Ингимунд и намеревался забрать Торгерд и идти с ней обратно. Она же отказывалась. Тогда Ингимунд спросил Хельги, не хочет ли тот чего сказать, ведь это дело его касается.

Тот ответил:

— Если я чего и хочу, так это чтобы Торгерд не таскали насильно по ночам из дома в дом, и ей позволено самой решать, где ей больше хочется оставаться.

И оба, Ингимунд и Торгерд, остались на ночь там.

На хуторе было мало мужчин, и все они спали не в главных покоях, а в жилых, с женщинами. А как все заснули, Ингимунд собрался вон. Он спал на продольной скамье, а женщины — на поперечной. В комнате горела лампада, перед сном ее подвесили повыше.[661] А Ингимунд, как вернулся, подошел к священнику Хельги и ударил его по голове топором, и тот, как рассказывают люди, уже больше не проснулся.

Затем Ингимунд убежал прочь, на хутор Внешний Речной лес. Там жил Сумарлиди. Ингимунд кликнул его и сказал, пусть помолится за упокой души священника Хельги. А затем он направился дальше на запад, пока не добрался до Пригорков, и встретился с епископом Брандом, и рассказал ему, в какой переплет попал.

Епископ же наотрез отказался его исповедовать, говорит, он заслужил, чтобы его лишили жизни, впрочем, это не его дело, а что до исповеди и отпущения грехов, то не бывать тому, но все же пообещал как-нибудь о нем позаботиться.

Жил человек по имени Сумарлиди сын Асмунда, его хутор назывался Пруд и располагался в Бешеной долине. Он был родич Ингимунду. Туда-то его и послал епископ Бранд, и Сумарлиди его укрыл.

Священник Хельги был родич Торварду сыну Торгейра и тинговый Энунда сына Торкеля. И каждый из них послал своего человека на хутор к Торгерд, чтобы они там работали и помогали ей, а заодно устроили засаду на Ингимунда и смотрели, не удастся ли им его поймать.

Человека, которого послал Энунд, звали Торарин, по прозвищу Буйный. А другого человека звали Йон сын Олава, а по прозвищу Булькало. Его послал Торвард. И вот они засели в засаду.

А как пришла весна, не стало мочи у Ингимунда прятаться у Сумарлиди, как и следовало ожидать, и отправился он на побережье к Асгерд, и забрал ее с собой, и пошел на хутор Дымный уступ, что в Бешеной долине. Там жил человек по имени Эйольв, а по прозвищу Хлебало.

Тем временем в долине Алтарной реки прознали, куда девалась Асгерд, и отправились из дому ввосьмером, и приехали на Крутые поля. Там к ним присоединились Торарин и Йон, и теперь вдесятером добрались до Дымного уступа ранним утром и выяснили, что Ингимунд прячется в одной из построек. Стали они тогда подстрекать его выйти наружу.

Он отвечает и сказал, мол, силы больно неравны.

А Йон сын Олава сказал, что ему тут некого опасаться, кроме только его одного, Йона.

Тогда Ингимунд ринулся к двери, думая нанести Йону какое-нибудь увечье и тем немного поквитаться с ним, потому что Йон стоял как раз перед самой дверью. И вот он выскакивает наружу. Но Йон убил его в тот самый миг, что он появился в дверях. А затем они зарыли его в сугробе, а потом отправились восвояси.

Эйольв же поскакал с хутора на Пруд к Сумарлиди и рассказал ему, как было дело.

Тот же собрал людей и отправился за ними сам-пятнадцатый. Но повстречаться им не удалось, и это к лучшему. А в качестве возмещения за Хельги священника удалось взыскать только имущество тех, кто прятал Ингимунда. Но с Сумарлиди им ничего не удалось взыскать, он же им пенял, что они нанесли ему тяжелое оскорбление, убив Ингимунда, меж тем как он собирался дать ему денег и устроить на корабль, чтобы ему уплыть из страны.

Той же весной в Бешеной долине ездили сваты, и посватался к одной женщине человек по имени Снорри сын Грима, с запада из фьорда Плоского мыса, с хутора Капище. Сватался он к женщине по имени Турид, сестре Сумарлиди. А ему [Сумарлиди] полагалось решать за свою мать и сестру. Грим был человек мудрый и невысокого роста, и за это был прозван Грим Лиса.

Сумарлиди, на их взгляд, отвечает на сватовство оскорбительно, сказал, мол, не намерен отдавать сестру за лисье отродье, и дело с концом.

Гудмунд сын Ари был тогда священником при церковном дворе в Полях, что в Бешеной долине. Он послал людей перенести Ингимунда в Бычью долину, и там его тело пролежало, пока люди не вернулись с альтинга. Тогда Гудмунд священник повелел откопать его и похоронить, как полагается, на Полях.[662]

Жил человек по имени Эрнольв. Он жил на хуторе, что назывался за Оградой на краю, недалеко от Пруда. Сына его звали Бранд. Он был человек молодой и проворный.

Хуторяне старались вести дела так, чтобы встречаться пореже.

[1191 г.] На один церковный праздник поехал Бранд на службу туда [на Пруд] и сел на необъезженного коня, и пока шла месса, конь отвязался и пошел пастись на домовой луг. Бранд попытался схватить коня, но тот не давался, и так они бегали друг за другом по лугу.

Тут подскочил к ним Сумарлиди, а в руках у него дубина, и он ударил дубиной и Бранда, и коня, и на сей раз ему это сошло с рук, так как он умел за себя постоять.

В Гусиной гавани все еще стояли корабли, и там было очень много народу.

На второй день недели пришлась годовщина освящения церкви в Скотьем пригорке, и в воскресенье люди съехались на пир. Туда приехали и Гудмунд Достойный, и Энунд. Лошадей собравшихся отправили пастись, приставив к ним людей, Энунд же своих лошадей стреножил и оставил прямо на хуторе.

А в понедельник все пошло как обычно. У кораблей было полно народу. Одни собирались в дорогу, другие, напротив, только прибыли.

Одного человека, который собирался уезжать, звали Флоси священник, а он жил он жил на Серебряных дворах. Вокруг стояли люди и помогали ему навьючивать тюки на лошадей. Среди них был и Сумарлиди с Пруда, он помогал, как и другие.

И тут подъехал к нему человек на молодом жеребце, одетый в серый плащ и с капюшоном на лице, слез с коня и скинул капюшон. Это был Бранд сын Эрнольва. Он сказал, что вот сейчас будет Сумарлиди потеха не хуже прежней, когда он прогнал его с луга. И тут наносит ему Бранд удар по плечу топором с широким лезвием, и это была очень большая рана.

Рядом стояли Торстейн сын Эйольва и Стейн с Каменников и думали схватить Бранда. Там же был и Снорри сын Грима, и вот он хватает Торстейна, а с ним еще один человек, по имени Бьёрн сын Олава. Так они вдвоем держали Торстейна.

Жил священник по имени Тородд сын Грима. Он был домочадец Энунда и родич Бранда. Он подал Бранду коня, и тот ускакал прочь, и за ним поехали, но настичь не сумели.

Эти вести дошли до Скотьего пригорка, когда люди собрались на вечерню. А как вечерню отслужили, было приказано седлать коней Энунду и его людям. Он объявил, что сообщили ему, будто бы его священник замешан в попытке убийства, и поехал к кораблям.

А как Энунд вернулся, Гудмунд спросил его, что стряслось Энунд сказал, что Сумарлиди жив, но едва ли долго протянет Гудмунд спросил, а что Бранд. Энунд сказал, что на один из кораблей поднялся Кольбейн сын Туми, и с ним много людей и что поговаривают, будто бы Бранд был среди них.

После этого Гудмунд поехал к кораблям и пробыл там ночь, и говорил о чем следовало с разными людьми, так как Сумарлиди был ему родич, и вдобавок тинговый.

Сумарлиди прожил до того же часа следующего дня, а там умер и был перевезен на Поля, в Бешеную долину.

А Бьёрн сын Олава поехал вслед за Брандом на Ивняковую трясину к Кольбейну сыну Туми, Кольбейн же отправил его с провожатыми на Свиную гору, а там Сигурд сын Орма помог ему покинуть страну, и он отправился в паломничество в Рим, и умер по дороге.

[1192 г.] А следующей весной Гудмунд вчинил Бранду тяжбу за убийство Сумарлиди, а Снорри сыну Грима — за покушение на убийство и за помощь убийце, а Бьёрну сыну Олава и Тородду священнику — за помощь убийце. И все эти тяжбы разбирались на альтинге, и Энунд был на стороне Гудмунда, и по всем тяжбам заключили мировую, кроме убийства Сумарлиди. Никто не вызвался выступать от имени Бранда, и его объявили вне закона. Снорри заплатил двенадцать сотен, и был изгнан из фьорда Плоского мыса, и отправился на юг, на Междуречный мысок. Бьёрн сын Олава заплатил шесть сотен и был изгнан из округи. Тородд же священник заплатил три сотни, но сохранил право жить там, где ему хочется.

Тем временем случилось сразу несколько событий, но рассказывается здесь только про одно. А именно: в долине Алтарной реки посватался Торфинн сын Энунда к Ингибьёрг, дочери Гудмунда Достойного. Она была незаконнорожденная, а мать ее звали Вальдис.

Гудмунд считал, что она Торфинну ровня, и был не прочь выдать ее за него, кабы только можно было уладить дело по божьему закону. Но они были родичи, и Гудмунд сказал, что не может согласиться на брак, поскольку не выходит сделать правильно по законам страны и по божьему закону.

Отец с сыном [Энунд с Торфинном] сочли такой ответ за оскорбление и возражения Гудмунда ни во что не ставили.

В характере Гудмунда был такой изъян, что он любил и других женщин, а не только ту одну, на которой был женат. Отдали за него Арндис, дочь Пауля священника сына Сёльви из Дымного холма. У Гудмунда было много тинговых и родичей в Бешеной долине, и он ездил туда на пиры весной и осенью.

И как-то раз весной он был на пиру, и приглянулась ему одна женщина, которую он нашел и красивой, и необычной. Звали ее Торгерд дочь Асбьёрна, которого прозвали Жадным до трупов. Он приходился братом Эйольву Буйному. Гудмунд берет ее с собой и держит при себе в долине Темной реки.

В то лето пришел из-за моря корабль, и на нем вернулись в страну разные люди. Среди них был человек по имени Берг сын Торстейна, а еще Иллуги сын Йосефа, по прозвищу Жадный до ругани, и еще Тормод сын Эйнара, и еще много людей из той же округи. Берг и Иллуги поехали жить к Гудмунду, а Тормод в Вороново ущелье к Клеппьярну. Расстались они [упомянутые трое] не по-дружески, и Тормод сказал, что у него пропали льняные ткани и другие товары и что во всем виноват Иллуги — то ли он сам украл, то ли знает, кто это сделал.

А осенью Гудмунд поехал в Бешеную долину. Там жил человек по имени Торстейн сын Скегги. Он был мастер на все руки, умел делать ящички и коробочки, и от желающих купить его товары не было отбоя. И все же ему хватало только на еду да на одежду. Он частенько беседовал с Торгерд, прежде чем ее забрал к себе Гудмунд.

Гудмунд пригласил Торстейна к себе, а с ним и другого человека, тоже по имени Торстейн, которого люди чаще звали Стейн Скальд. И они жили у Гудмунда в то же время, что и те люди, что раньше вернулись из-за моря.

Торфинн сын Энунда тоже частенько туда наведывался в ту зиму и все беседовал с Ингибьёрг.

А весной Иллуги поехал в Вороново ущелье и встретил Тормода и спросил, хочет ли он повторить те слова, что он говорил прошлой осенью, или же он хочет сказать, что ничего не было.

А Тормод на это ответил, мол, если он [Иллуги] прошлой осенью сделался вором или прознал про кражу, то от прихода весны ничего не изменилось.

Тогда Иллуги, не слезая с коня, нанес Тормоду удар топором и попал в плечо, и это было большое увечье. А после этого Иллуги поехал прочь, но за ним погнались люди и скакали за ним вплоть до хутора, что называется на Бугре. Там преследователям преградили путь Стейн с Каменников и еще один человек, по имени Торстейн сын Арнтруд, и им не удалось догнать его.

Раны у Тормода зажили, но он уж теперь был не тот. Потом люди замирились и договорились, что Иллуги должен нести раскаленное железо, чтобы никто не смел называть его вором, а Бранд епископ должен сначала освятить железо, а потом быть при осмотре раны. И так оно и было сделано, и Иллуги нес железо и был объявлен невиновным.

Не говорят, будто бы Тормод получил хорошее возмещение за свое увечье, а потому, что все были того мнения, что оскорбление он нанес серьезное, меж тем как о нем [Иллуги] никогда не ходило таких слухов, ни до, ни после.

Иллуги уехал тем летом за море, а на следующий год осенью вернулся и поехал на Подмаренничные поля в долину Алтарной реки. Там жил тогда Торгрим Домочадец сын Вигфуса. Он был женат на Гудрун дочери Энунда сына Торкеля. И ту зиму Иллуги прожил у Торгрима.

А весной Иллуги женился, и взял в жены женщину по имени Финна, и поселился в Амбаре.

Той зимой в Гусиной гавани стояли корабли. А летом там была большая торговая сходка. Там были Форнунги и поставили себе большую палатку, и в ней жили все свойственники — Сёксольв сын Форни и Хёскульд, и еще там была Тордис, жена Сёксольва, дочь Дади сына Иллуги из фьорда Плоского мыса, и Бранд, ее брат, женатый на Сигню, дочери Гудмунда Достойного, и еще Ингибьёрг, ее сестра, и Гудмунд тоже, всякий раз, когда он приезжал к кораблям.

Однажды Гудмунд сел на лодку и вышел во фьорд. И пока его не было, явился днем Торфинн и сидел в палатке и беседовал с Ингибьёрг. И уехал прочь не раньше, чем люди сели ужинать. А как все собрались спать, снова появился Торфинн и с ним еще трое и снова стали говорить с Ингибьёрг, и так им было позволено остаться на ночь.

Но Сёксольв добавил:

— Вот о чем я тебя попрошу, Торфинн, чтобы больше ты не ходил в нашу палатку ни днем ни ночью, пока Гудмунда тут нет. А вот когда он здесь, то поступай как знаешь, нам все равно.

Торфинн отвечает:

— Не будет тебе никакого вреда от того, что я к вам хожу в гости, коли ты сам себе не хочешь его причинить.

Тут Торфинн встал и взял Ингибьёрг за руку, и собрался увести ее с собой.

Сёксольв вскочил, схватил Ингибьёрг и утащил ее обратно в палатку.

Торфинн выхватил меч и хотел ударить Сёксольва, но попал по стойке палатки. Тогда он принялся рубить ремни, которыми палатка была укреплена на стойке, и стойка упала, а Сёксольв схватил ее и стал ею обороняться. А Торфинн и его провожатые побежали вон из палатки и стали рубить стойки снаружи, и обоим, Сёксольву и Торфинну, досталось, хотя и нельзя было сказать, что они получили увечья, и с тем убрались восвояси. Но в палатке остались пояса всех троих, и за ними с добрыми речами пришел Тородд священник, и их ему отдали.

А на следующий день вернулся к кораблям Гудмунд и поехал потом домой, забрав с собой Ингибьёрг. Никто не сказал друг другу ни слова, словно ничего и не было.

И на той же неделе выехали из дому Энунд и Торфинн и с ними еще тринадцать человек и направились на Гребень.

Гудмунд был дома, и с ним почти никого. Домочадцы отправились на работы, а луга были далеко.

Не знаю я, какие слова они друг другу говорили, но дело кончилось тем, что Ингибьёрг была обещана Торфинну, прежде чем они уехали прочь, и назначен день свадьбы, и место, и также имущество, какое Торфинн получил вместе с ней.

А затем этот брак был заключен, и пир был на хуторе у Гудмунда. Она же уехала после этого с Торфинном, и говорили, что супруги хорошо ладят.

А на следующее лето после этого епископ объявил, что дети их будут считаться незаконнорожденными. Энунд переехал на хутор человека по имени Торир сын Барда. Он назывался Долгий склон. Энунд заявил, что имеет права на эту землю. И тут сказалась разница в могуществе между ними, и Ториру пришлось уехать прочь.

И вот Энунд стал жить на Долгом склоне, а Торфинн стал хозяином на Земле Горячих источников.

[1192 г.] Тем временем вернулся в страну человек, о котором есть что рассказать. Его звали Эгмунд, он был сын Торварда сына Торгейра, а по прозванию Вертел. Он много лет провел за морем. Он сошел на берег в Восточных фьордах и провел зиму у Тейта, своего свойственника. А как прошла зима, тот сказал, что мочи его больше нет терпеть Эгмунда.

[1193 г.] Тогда Эгмунд поехал в Трутовую долину, и залучил его к себе в гости человек по имени Бранд. Он жил на хуторе Творожные дворы. Он был женат на Ингибьёрг, дочери Торварда. И вот он прожил у Бранда ту зиму.

У Бранда жила женщина по имени Турид, его сестра. Она была красавица и крутым нравом не уступала мужам. Той зимой Эгмунд уложил ее в свою постель. И это было нехорошо, потому что на ней был женат человек по имени Бьёрн сын Халля сына Асбьёрна, который некогда жил на Дворах Форни, и все они были тинговые и союзники Торварда, Халль и его сыновья.

[1194 г.] Эгмунд и Турид ладили неважно, потому что и он, и она были люди упрямые и своенравные. Эгмунд сделал Турид ребенка, а Бьёрн, ее муж, в это время был за морем. А как наступила весна, решил Бранд, что Эгмунд у него засиделся.

Тогда его пригласил к себе Торд сын Торарина с Лиственного обрыва, а Торд был тинговый и союзник его отца Торварда.

Поехал Эгмунд к Торду, и не прошло много времени, как люди стали говорить, что у него начались всякие дела с Маргретой, женой Торда, дочерью Одда сына Гицура.

А летом вернулся в страну Бьёрн сын Халля, и Эгмунд отправил к нему Турид, его жену, и предложил самому решить дело — и на этом они замирились.

[1195 г.] Тот год Эгмунд прожил у Торда. А как наступила весна, он уехал прочь, и его снова принял у себя Бранд, на том условии, что Эгмунд поделит с ним расходы по дому пополам. Но он все равно заглядывал то и дело на Лиственный обрыв, и супруги, Торд с Маргретой, не сошлись во мнениях, хорошо это или плохо. Тогда она поехала на восток во фьорды к своему брату Тейту и осталась там. А на Лиственный обрыв по просьбе Торда переехал его сын Хакон.

[1196 г.] Как-то раз понадобилось Эгмунду поехать в Мысовую округу, и его путь лежал мимо хутора Лиственный обрыв. С ним ехал человек по имени Торстейн сын Кетиля. Вот так они вдвоем и ехали.

А как они проехали мимо, созвали сыновья Торда домочадцев и сказали, мол, надо съездить в лес по дрова. Среди них был человек по имени Гицур сын Халльдора, большой и сильный, а еще Берг, а еще Сёльви сын Тородда. И вот они поехали вверх по долине на откос, который с тех пор называется Эгмундов откос, но до рубки дров дело не дошло.

И тогда сказал Хакон домочадцам, в чем хитрость, а именно что он намерен устроить засаду на Эгмунда и лишить его жизни, и спросил, чем они готовы ему помочь.

Гицур отвечает:

— На Эгмунда я нападать не стану, но зато готов задержать его провожатого.

Берг промолчал, а Сёльви сказал, мол, не станет нападать на Эгмунда, коли тот сам не нападет на него, потому что у него счет к Эгмунду такой же, как и к ним [сыновьям Торда].

Вот они видят, что Эгмунд возвращается. Тут они [сыновья Торда] выскакивают из засады, а эти [домочадцы] — сзади. Гицур схватил спутника Эгмунда сзади за ноги, а Берг за руки, и так они покатились в кусты. А сыновья Торда втроем напали на Эгмунда. Сёльви же сидел рядом и ничего не делал.

Эгмунд храбро защищался, потому что он был хороший боец и отлично снаряжен. Дагстюгг нанес ему удар под руку копьем, и они думали, что уж теперь-то Эгмунд смертельно ранен. А на самом деле это была неглубокая рана, потому что на Эгмунде был прочный панцирь. Но они нанесли Эгмунду несколько ударов по лицу, и кровью ему залило глаза, так что он не мог больше сражаться. Тогда Эгмунд сел на землю и сказал, пусть пошлют за священником, если решили лишить его жизни.

Хильдибранд и Дагстюгг хотели убить его на месте, но Хакон не хотел. Тогда Сёльви сказал, что станет на сторону Эгмунда, если они не прекратят. Тогда Хакон предложил перевязать Эгмунду раны — а они думали, что он обречен, — но он отказался. И тогда они поехали домой.

Торд стоял снаружи и спросил, что они смогли совершить. Они сказали, что нанесли Эгмунду увечья и что он покамест жив, но просит священника.

Торд сказал, что это он их обвел вокруг пальца и что кабы он сам был при этом, то голова Эгмунда уже не сидела бы у него на плечах.

Затем они послали туда с хутора священника по имени Эрп и с ним еще одного человека. А как они приехали на место, Эгмунда уже и след простыл — хотя раны мешали ему передвигаться, с ним был его провожатый, целый и невредимый. И с тем они добрались до Творожных дворов. И стала за Эгмундом ухаживать женщина по имени Альвхейд, на которой был женат Халль сын Асбьёрна с Дворов Форни.

Торвард сын Торгейра был тогда в Ивняковой трясине с Кольбейном сыном Туми. И как он про все это прознал, повелел седлать себе коня, и уехал той же ночью, и не останавливался, пока не доехал до Творожных дворов, и поспел туда тогда же, когда и они.

А как Эгмунд излечился от ран, встретились они, чтобы заключить мировую, и вроде бы заключили, но условия не выполнили. А после сочинили об этом висы. Эгмунд сказал такую вису[663] о Дагстюгге:

А Дагстюгг сказал такую вису:

Той же зимой Дагстюгг умер от болезни.

И поскольку условия мировой, о которых они договорились, выполнены не были, Эгмунд вчинил тяжбу тем, которые остались в живых, и дело разбиралось на альтинге. Йон сын Лофта был заодно с Эгмундом, а с ним и Сэмунд, его сын. Тогда снова была заключена мировая, и Эгмунду полагалось получить двенадцать сотен, а Торстейну, за то, что его держали, три сотни.

После этого у людей с Лиственного обрыва появилась такая поговорка, что если они видели, как кого-то держат, говорили: «Сиди спокойно, заработаешь три сотни!»

О мировой ударили по рукам с Гудмундом Достойным и решили, что как люди вернутся с альтинга, нужно заплатить треть, а остальное — на осеннем тинге на Поперечной реке, в Островном фьорде.

Эгмунд встретился с Гудмундом, когда люди вернулись с тинга, и тот не заплатил. А на осенний тинг на Поперечной реке Эгмунд не поехал. И так и не было заплачено. Тогда Эгмунд назвал свидетелей и объявил о разрыве уговора и мировой. И покамест больше ничего не произошло.

На хуторе, что называется на Откосе, в Олавовом фьорде, жил человек по имени Торстейн сын Халльдора. А на другом Откосе жили Эйвинд сын Бьёрна и Сигрид, его мать. Говорили, что Торстейн неравнодушен к Сигрид.

В то время вернулся в страну Сигхват Большой, брат Эйвинда Он несколько зим провел за морем и ходил в викингские походы, и вот вернулся на Откос.

[1195 г.] В тот год братья уже закончили сушить свое сено, а у Торстейна сено еще сушилось снаружи, и вот он перевез сено на луг перед домом. А за скотом братьев ходила одна девочка. И вот однажды она погнала скот прямо на луг перед домом, а Торстейн вышел ей навстречу и приказал не гонять скот на луг, потому что сушится сено, и погнал скот прочь. А она сказала, что вернется домой и расскажет, будто он не скот только прогнал, а и ее саму. И так и сделала.

И вот братья пошли на Откос к Торстейну. А он выводил из-за ограды коня — там они встретились. И заговорили с ним, мол, с чего это он прогнал девочку.

А Торстейн отвечает, мол, ничего подобного не было, и добавил, мол, полно лугов в других местах, чтобы скот пасти, а перед домом у него сено сушится.

Они же сказали, что сейчас уже лето клонится к концу и в такое время скот уже позволено выпасать там, где вздумается.

У Сигхвата с собой был топор, и он рубит Торстейна. Но между ними был конь, которого Горстейн вывел, и пришлось ему наносить удар слева от коня, и рукоятка ударила коня в грудь и сломалась, так что лезвие лишь царапнуло Торстейну плечо и никакого вреда не причинило. А он прыгнул вправо, так чтоб конь ему не мешал, и рубит Сигхвата сам своим топором, и попал по руке, и это было тяжелое увечье, так как с тех пор рука Сигхвата не слушалась, и на том расстались.

И пришлось Торстейну уносить ноги, так как там были оба брата и еще Арнодд Большой, который жил на Овчарном ручье. И поехал Торстейн к Гудмунду Достойному, поскольку он был его тинговый. И пробыл там зиму. А за хозяйством следил его домочадец Торд.

А сыновья Бьёрна говорили, что не станут платить за потраву.

[1196 г.] А как настала весна, поехали туда Сёксолыз сын Форни, что жил в долине Темной реки, и с ним Стейн с Каменников и сыновья Арнтруд и забрали все добро Торстейна, и отвезли на хутор к Гудмунду, и никто и не подумал оказывать им сопротивление.

А затем Гудмунд начал тяжбу против Сигхвата за покушение на жизнь Торстейна, а Энунд сын Торкеля начал встречную тяжбу против Торстейна за увечье, причиненное Сигхвату, потому что братья были его тинговые.

И обе тяжбы передали на альтинг и попробовали заключить мировую. Этим занялся Торфинн сын Энунда, зять Гудмунда, и предложил Гудмунду замириться, и вызвался назначить условия, и обещал, что Гудмунд внакладе не останется, хотя дело, конечно, неприятное. На том и замирились. И так разрешились сразу все тяжбы, включая и Энундову. И народ разъехался с альтинга по домам.

А на летней сходке на Стремнинном острове в долине Алтарной реки Торфинн объявил об условиях мировой: Сигхвату полагается получить двенадцать сотен за увечье, а Торстейну ничего. Люди говорили, плохие это условия. И все же большую часть этих денег выплатили.

[1194 г.] Однажды летом устроили в Приречье, на Уступе, сходку коней. Людей, которые должны были стравливать коней, звали Никулас, и одного, и второго. Один был сын Рунольва, он был человек небогатый и роду неважнецкого. У него было три сына. Старшего звали Рунольв, а двух других Лейв и Халли, все они были мужчины в расцвете сил. А другой Никулас был сын Бьёрна Чудища сына Торвальда с хутора Ураган. Он был хозяин зажиточный, и все бонды его уважали. У каждого было по серому коню.

Вот свели коней вместе, и оба кусались как нельзя лучше, пока люди не вмешивались.

Тут показалось Никуласу с Узкой горы, что коней стравливают нечестно. У него была в руке длинная палка, и вот он решил огреть ею коня своего тезки. Но Никулас сын Бьёрна прыгнул вперед и принял удар на себя. У него был с собой небольшой топор, и он ударил им своего тезку по голове, и это была легкая рана. Собралась большая толпа.

Там был Рунольв, сын Никуласа с Узкой горы, и держали его не слишком крепко, и ему удалось добыть у кого-то топор и ударить Никуласа сына Бьёрна в грудь, и это была очень большая рана. На этом сходка коней закончилась.

Никулас с Узкой горы получил лишь незначительные увечья и сказал, уезжая домой:

— Не знаю я, какой дорогой мне теперь ехать, чтобы было полегче, ведь, понимаешь, мне, шестидесятилетнему, чуть голову не отрубили, а тот, между прочим, уехал домой с неперевязанной головой.

Услышав это, Рунольв уехал прочь.

А Никулас сын Бьёрна излечился от ран. Он был близкий родич Кольбейну сыну Туми, а на тинг ездил с Гудмундом Достойным. И вот люди замирились. Раны, что нанесли друг другу тезки, приравняли друг к другу, а Рунольва объявили в округе вне закона, и он не мог находиться нигде, где верховодили Гудмунд и Кольбейн.

[1195 г.] А летом Рунольв перебрался в места к югу от пустоши.[666]

Жил человек по имени Бёдвар сын Бьёрна. Он жил на Горе во фьорде Плоского мыса. Бёдвар был человек небольшого росту, обходительный, и люди прозвали его Копьишко. Он укрыл у себя Рунольва. Лето он пробыл там, до самого того времени, как Кольбейн сын Туми поехал в гости в Капище, к Гриму сыну Снорри. Тогда Кольбейн послал Бёдвару сказать, чтобы тоже приезжал туда. И он так и сделал. А Рунольва отослал дальше. И он укрылся в округе на хуторе, что назывался Поперечная река, у человека по имени Дальк сын Торгейра. Тот принял его хорошо, и он пробыл там зиму.

[1196 г.] А как настала весна, спросил Рунольв Далька, как ему поступить.

Дальк сказал:

— Перво-наперво отправляйся-ка ты к Кольбейну и предложи ему возмещение за то, что жил в округе.

Дальк поехал с ним, а Кольбейн отказался выходить из дому. Тогда в дом зашел Дальк и попросил, чтобы Кольбейн вышел. Тот сказал, мол, нет ему нужды говорить с Рунольвом. Дальк отвечает:

— Ты, похоже, считаешь себя большим человеком, побольше собственного отца. А у меня прожил зиму человек, которого он объявил вне закона, и я приехал к нему на хутор весной и взял его с собой, и он вышел из дому, и они замирились, и в тот же день я уехал с ним обратно, прощенным и свободным, как и следовало ожидать.

Кольбейн отвечает:

— По-твоему, будет разумно, если я соглашусь поговорить с Рунольвом?

— Конечно, — говорит Дальк, — по-моему, лучше принять от Рунольва то, что он предложит, чем не принимать.

Вот Кольбейн вышел из дому, и Рунольв предложил ему принять от него в дар племенного жеребца.

Кольбейн сказал:

— Поезжай прежде к Гудмунду Достойному и предложи коня ему.

Тогда Кольбейн и Дальк послали к Гудмунду человека, и с ним Рунольва, и просили принять возмещение. И вот Рунольв добрался до Гудмунда и предложил ему коня. А он принял. Рунольв пробыл там несколько ночей. После этого он поехал на Долгий склон, и туда же приехали два его брата, Лейв и Халли, к Энунду. Вот Халли рассказал, что Рунольв подарил Гудмунду коня. Энунд на это сказал, мол, мало ли, ну принял Гудмунд дар, ну и что? Рунольву, на его взгляд, не стоит полагаться на это и думать, будто бы он получил взамен полный мир. И вышло так, что Рунольв поехал за лошадьми [Гудмунда] и угнал их, так как знал, где они пасутся, и пригнал в Долгий склон, и отдал Энунду. А тот принял и то, и другое, и Рунольва, и лошадей, и за это Рунольва прозвали Вертихвосткой.

А Гудмунд повел себя так, словно ничего и не произошло, и уважать его в округе стали куда как меньше, и говорили, мол, раз так, значит, миновали дни его могущества, а люди Энунда хвалились, мол, построят в долине землянку и покроют ее и в ней похоронят его власть и могущество. И Гудмунд летом не ездил на сходки, и никто из его людей, и на зимних играх их тоже не видали.

[12 января 1197 г.] В первое воскресенье после йоля устроили игры на Хромой реке. Так назывался хутор, где жил человек по имени Торвальд, он был близкий родич Гудмунда. Туда приехали на игры люди с Долгого склона, а из Скотьей долины никто не приехал. Туда же на игры приехал человек по имени Олав, по прозванию Смоляной мешок, а жил он у Кольбейна сына Туми. Сидел он на поперечной скамье и смотрел на игры. А как игры закончились, он встал и пошел вон, и, проходя мимо Рунольва, нанес ему увечье, и ударил его топором по руке, так что тот с тех пор стал однорукий.

А затем Олав вышел из жилых покоев, но не из дому. Люди с Долгого склона столпились в дверях, и все [другие гости и жители хутора] держали друг друга. Тут вмешались женщины и дали Олаву проникнуть в кладовую с едой, а там помогли ему вылезти наружу через дымник. А снаружи дул ветер, а ниже в долине была и вовсе метель.

Тут Торвальд сказал, мол, пора и остыть, что это за куча-мала в сенях. А люди с Долгого склона на это ответили, мол, за этим дело не станет, и как только им выдадут Олава, они сразу остынут. А вечером отведут его к Энунду и посмотрят, какой прием он ему окажет.

Торвальд сказал, мол, нет у него возможности выдать им Олава, зато весьма вероятно, коли они сейчас же бросят толкаться локтями и выйдут на воздух, что им будет удача увидеть его.

Те сказали, мол, раз так, не нужно их дольше упрашивать.

Торвальд сказал, мол, сами будут виноваты, коли он уйдет.

Тут они все выскакивают наружу и видят вдали человека который бежит со всех ног и уже добрался до Южной Хромой реки. И люди с Долгого склона припустили за ним.

Ветер тем временем окреп, и сквозь метель было почти ничего не видно, да и передвигаться стало непросто.

Олав не заходил ни в какое жилье в долине, пока не добрался до доильни, принадлежавшей Гудмунду, называлась она у Теплого озера. Там он прилег и немного поспал. А потом ушел прочь. А тут как раз появились люди Энунда, а его и след простыл. И так было трижды за ночь, что он убегал из доильни всякий раз, когда по его душу приходили люди Энунда. А потом они отправились восвояси вниз по долине, решив, что не иначе он ушел на юг через пустошь.[667] А он дождался, пока не рассвело, и ушел прочь, и целый и невредимый вернулся в Ивняковую трясину.

А люди с Долгого склона отнесли Рунольва на Южную Хромую реку. Там жил Торстейн золотых дел мастер, женатый на Сигрид дочери Тьёдольва. Она там жила долгие годы, и это Гудмунд так устроил, что Торстейн взял ее в жены и с ней получил эту землю.

Торстейн принял Рунольва и перевязал ему раны.

В то время на хуторе Скотий пригорок жил Бьёрн священник, сын Стеинмода. Он был женат на женщине по имени Бирна дочь Гудмунда. Он расторг свой с ней брак, купил для нее хутор под названием Верхний Долгий склон и отправил ее туда. У них была дочь, и ее тоже звали Бирна. Обе были женщины красивые и обходительные.

Торвальд с Хромой реки частенько туда захаживал и болтал с Бирной младшей. У него был также домочадец по имени Гудмунд сын Тасси. Его любимое развлечение было болтать с Бирной старшей, так что они оба туда ездили.

И вот полмесяца спустя после того, как Рунольв получил увечье, поехали они на [Верхний] Долгий склон и сидели беседовали с женщинами, по своему обыкновению.

Туда же днем приехали сыновья Никуласа, Лейв и Халли, и сидели там внутри. А как стало смеркаться, приехал Торфинн сын Энунда и с ним Тьёрви, который жил на хуторе Рыжий ключ, но чаще бывал у Энунда.

А как они вошли в жилые покои, вскочил Халли и нанес Торвальду удар, и попал в грудь, но лезвие отскочило от кости. А Лейв и Тьёрви держали Гудмунда. А затем они все с Торфинном уехали прочь. А Бирна старшая перевязала раны Торвальду, а Гудмунд уехал домой.

А как про это прознал Гудмунд Достойный, выехал он из дому с Гребня и поехал вниз на Верхний Долгий склон, и спросил, в состоянии ли Торвальд переехать к нему наверх в долину. С ним было тринадцать человек.

Энунд тоже выехал из дому и направился на Хромую реку, узнать, как поживает рука Рунольва. И оба, Гудмунд и Энунд, выехали в один и тот же день, и никто из них не знал, что другой тоже выехал из дому. С Энундом было четырнадцать человек. Вот они едут навстречу друг другу и видят, кто пожаловал.

С Гудмундом был Хакон сын Торда. Он сказал:

— Это хорошо, что мы тут с ними встретились. Давайте стоять до последнего. Нам ведь все равно рано или поздно с ними биться, и кто возьмется пообещать, что в другой раз мы потеряем много меньше народу, чем сейчас?

Гудмунд отвечает:

— Меня не устраивает разница в числе воинов между нашими отрядами. Я бы предпочел иную.

Хакон отвечает:

— А по-моему, все в самый раз, потому что, если мы сразимся сейчас, победителем выйдет тот, кому это предначертано самой судьбой.

Гудмунд отвечает:

— Я не допущу, чтобы кто-либо из моего отряда первым нанес им удар мечом или швырнул камень. Но если нападут они, то пусть никто не жалеет сил.

И Хакону стало ясно, что Гудмунд не уступит.

Люди Энунда заняли позицию на небольшом пригорке. А люди Гудмунда объехали их стороной, и ни те ни другие не совершили попытки вступить в бой. А потом Гудмунд поехал на Верхний Долгий склон и вечером увез к себе домой Торвальда, и в этот раз они уже с Энундом не встретились. А Торвальд излечился.

Жил человек по имени Эрленд сын Торгейра, которого прозвали Злодей Гейр. Он ездил за море с Торвардом Богачом сыном Асгрима. Он жил на Темной реке. Он был высок ростом и силен. Его уважали. Он был тинговый Энунда, но жил все больше на своем хуторе.

[1197 г.] Ранней весной случилось так, что Эрленд поехал на Долгий склон поговорить с Энундом и передал ему, мол, поговаривают, будто люди Гудмунда ездят теперь только большими группами, куда бы ни собирались. Добавил еще, что и Сёксольв сын Форни из долины Темной реки тоже никуда не выезжает без подмоги и это он, Эрленд, знает наверняка. И просил Энунда беречься пуще прежнего.

При этом были Лейв и Халли и ответили:

— Мы тут недавно объездили всю Скотью долину, и осмотрели все луга снизу доверху, и встретили только одну овцу, да и ту безрогую, да с которой шерсть вся пообвалилась. Такую по весне не встретишь далеко от овчарни. Так что мы думаем, Гудмунд сидит дома смирнехонький.

Энунд отвечает:

— Оно, может, и верно, что он сидит сейчас дома смирнехонький, да только кто возьмется предсказать, какой величины шаг он сделает, коли ему наскучит сидеть сиднем.

И с этим Эрленд уехал домой.

А еще было той весной, что домочадцы заявлялись на Долгий склон средь бела дня говорить с Энундом по надобности — и не видали его. И так было трижды. А он всякий раз сидел на своей скамье дома.

На хуторе Грузило в Бешеной долине жила тогда Арнтруд дочь Форни и ее сыновья. И как-то раз утром случилось необычное: люди спали в главной комнате и услышали, как громко зазвенели два топора. Ими владели братья, Торстейн и Снорри, сыновья Арнтруд. Тогда топоры сняли с топорищ, но те и не думали униматься и звенели пуще прежнего. Тогда послали за Гудмундом священником сыном Ари[668], и топоры перестали звенеть не прежде, чем он окропил их святой водой.

[6 мая 1197 г.] А как прошла неделя с тех пор, как Эрленд ездил со своими вестями на Долгий склон, стало ему ясно, что в округе собираются люди, и тогда он снова выехал из дому. Это было за три вечера до молебственных дней.[669] С ним поехал его приемный сын по имени Хаук. Они доехали до реки, которая называлась Кора-река, и там им преградил дорогу Сёксольв сын Форни, сам-восьмой.

Он спросил, куда это Эрленд держит путь.

Он отвечает:

— На Долгий склон.

Сёксольв сказал:

— Я тебе добра желаю, поэтому дам вот какой совет: докуда ты сейчас доехал, оттуда не езди дальше.

Эрленд отвечает:

— Сколько я знаю, непреодолимых препятствий по дороге в Долгий склон нет. Не вижу, почему бы я не смог туда проехать.

Сёксольв сказал, мол, насчет препятствий, это с какой стороны посмотреть.

Эрленд поехал своей дорогой, и заехал в Скотий пригорок, и некоторое время пробыл там. Потом они выехали оттуда ввосьмером. И когда они выехали из долины у Дворов Халльфрид, им снова преградил дорогу Сёксольв, на этот раз сам-пятнадцатый.

Сёксольв сказал:

— Поворачивай назад, Эрленд, ни к чему тебе продолжать путь. Я знаю, что ты подумал, не иначе как собирается народ против Энунда, и что от этого ему угрожает кое-какая опасность, и ты поступаешь, как подобает мужу, пытаясь его известить. Но теперь тебе это не удастся, и может статься, что тебе и самому несдобровать. Ни к чему нам больше таиться — наша с Энундом встреча состоится сегодня. Сам видишь, вон там выход из Скотьей долины близ Зеленого моста[670], и там едут люди. А вон, где солнечные лучи падают на скалу, сам видишь, там блестят щиты, и это люди из Бешеной долины. И все эти люди сегодня ночью сойдутся вместе и нападут на Энунда на его хуторе.

Эрленд решил, что теперь уж ехать надо непременно, и пришпорил коня. Но Сёксольв схватил его за поводья. Тогда Эрленд соскочил с коня и пытался бежать. А Снорри сын Арнтруд нанес ему удар топором. Но Хаук подставил щит, и Эрленд не был ранен. Эрленд нанес ответный удар, но Бранд[671] подставил свой щит и отразил его. Тут подскочил к ним Сигхват сын Сёксольва и нанес Эрленду удар копьем, и попал в бедро ближе к поясу, и прошил его насквозь сбоку, но это была неглубокая рана. И принуждены были Эрленд с его людьми повернуть назад и вернуться на Скотий пригорок.

Отряды Гудмунда сошлись на песчаном побережье близ Долгого склона. Туда же явился и Кольбейн сын Туми со своим отрядом, и вместе с Гудмундом их было почти девять десятков человек.

Теперь люди с Долгого склона заметили гостей и решили, что не с миром те пожаловали. У них и у самих было около пяти десятков человек.

Стали они думать, как поступить, и казалось им, что лучше приступить к обороне под открытым небом. Вокруг дома были какие-никакие укрепления, и люди говорили, что если их занять, то можно долго обороняться.

Энунд же сказал, мол, знает немало случаев, когда нападающим приходилось ой как непросто, если обороняющиеся не выходили из дому.

Они ему отвечают, и сказали, мол, в таком случае ясно, что будет — те попытаются сжечь дом.

Энунд ответил, мол, что до него, так ему ничего не ясно, и приказал подчиняться, и все они зашли в дом.

Гости спешились за оградой, и затем все подошли к дому и разделились, и одни пошли обходить дом сзади, с тем чтобы нападать с двух сторон, если окажется, что те остались снаружи. Но как они подошли к дверям, увидели, что все зашли внутрь, но одну дверь оставили открытой.

Энунд спросил, кто во главе отряда.

Гудмунд отвечает:

— Невелик статью предводитель. Пожаловала к вам овечка безрогая, с верхних лугов долины, и хоть правда, что она паршивая и шерсти у ней кот наплакал, а все же не найдется овцы-вожака ценнее, чем она. И вот теперь она желает, чтобы случилось одно из двух — или она сбросит с себя последние шерстинки, или же вернется домой, отрастив новую шубу, лучше прежней.

Энунд спросил, нет ли возможности замириться для людей, что внутри.

Гудмунд отвечает:

— Уже сколько раз бывало, что хотя и заключается между нами мир, ничего от него не остается. Поэтому и нынче из замирения ничего не выйдет.

— Ну мы тогда и пытаться не будем, — сказал Энунд.

Тут люди Гудмунда стали кидаться камнями в дверь, и ее захлопнули.

Люди Гудмунда быстро сообразили, что если не пытаться поджечь дом, то нападать будет несподручно — внутри много людей и все хорошо вооружены. Но нигде на хуторе они не смогли найти огня. Тогда они отправились на хутор под названием Травяное поле и в одной из построек нашли огонь. А другие тем временем разобрали крышу над амбаром и кладовкой для еды и принесли оттуда сена, и, как принесли огонь, подожгли его, но дверь от него не загорелась. Тогда на крышу дома залезли Торд с Лиственного обрыва и его люди и разворошили крышу и запалили костер там. А еще они засунули горящее сено во все отверстия и дымники. А деревянные столбы и подпорки под крышей были сухие, и изнутри дома было нелегко бороться с огнем.

Тогда спросили, нельзя ли выйти из дому женщинам и тем мужчинам, к которым у гостей нет дела.

Гудмунд в ответ повелел разобрать стену у двери и убрать обшивку из досок[672], и через этот проем наружу вышли люди, которым это было позволено, потому что внутри было много тех, кому гости не хотели причинить вреда.

Тут начало сильно дымить, и вокруг дома стало плохо видно.

Внутри был человек по имени Тородд, а прозвищу Дымящийся нос. У него было много оружия, и он думал с его помощью прорваться на свободу. Но Хакон сын Торда стоял рядом с проемом и убил его наповал, и знал, что ничего не перепутал, так как они намеревались лишить его жизни. Тородд погиб там первый.

Еще внутри был человек по имени Гальм сын Грима. Он был хороший хозяин и жил на хуторе, что назывался Звенящий луг. Он был всем гостям другом, а самым лучшим — Кольбейну сыну Туми. Он подошел к проему и стал говорить с ними, и тогда пламя было еще не такое сильное, чтобы нельзя было всем спастись и сохранить хутор. Он попросил их, Гудмунда с Кольбейном, чтобы в этот раз они повернули назад, и за это предлагал отдать им все свое имущество. А он был очень богатый человек и владел хутором из лучших.

Кольбейн отвечает и пообещал дать Гальму столько денег, сколько он сам назначит, только бы он вышел из огня.

Гальм отвечает:

— Много вы потешались над тем, что я люблю хорошенько попариться в баньке, а потом хорошенько выпить пива. Ну что же, баньку вы мне сегодня обеспечили, горячее не бывает, а вот насчет пива, тут уж не знаю, получится или нет.

И отказался выходить.

Тогда обратился к Гудмунду Торфинн, его зять:

— Плохо, что со мной в доме нет Ингибьёрг, твоей дочери. Гудмунд отвечает:

— По мне, так не плохо, а вовсе даже хорошо. А кабы она и была здесь, так сегодня это ничего бы не изменило.

Тут выпрыгнул наружу Халль сын Никуласа. Он уже едва соображал от жары и сразу плюхнулся в ручей, что протекал перед домом. А нападать на него должен был Снорри сын Арнтруд, и он подскочил туда и зарубил его насмерть прямо в ручье.

Затем наружу вышел Тьёрви, и ему был назначен в противники Торвальд с Хромой реки, и он пронзил Тьёрви насквозь мечом. А затем Тьёрви вышел на поле и подошел туда, где стоял Гудмунд.

Гудмунд не видел, что Тьёрви ранен, и сказал:

— Раз так, даруем Тьёрви мир, — говорит он, — хотя ты этого и недостоин.

Тьёрви отвечает:

— Нет мне проку от мира, — и упал наземь замертво.

Тогда выскочил наружу Лейв сын Никуласа. А ему противником был назначен Гудмунд сын Тасси. Лейв был без оружия, и хватает человека по имени Свейн сын Йона, и закрывается им. Это увидел Хакон сын Торда и нанес Лейву удар топором по плечу, так что снес все плечо и руку. С этим увечьем Лейву удалось скрыться в церкви.

Ночью поднялся ветер, и всем казалось, что не иначе как загорится и церковь. Тогда Гудмунд принес обет, что отдаст церкви Целую корову, если она выстоит. И ветер тут же унялся. А вскоре после этого поднялся ветер от церкви, да такой сильный, что погасил весь огонь между ней и домами. И стало уже совсем не подойти к пожарищу — головешки вылетали из пламени так высоко, что падали далеко вокруг, и постройки заполыхали вовсю.

Тут они увидели, что в углу дома обрушилась стена, и оттуда что-то выскочило, и они заметили это не прежде, чем выскочивший пошевелился, и спросили, кто бы это мог быть.

Человек ответил и назвался Торфинном. А противником ему был назначен Стейн с Каменников. Но он медлил, потому что на нем [Торфинне] горело все, и волосы, и одежда. Тогда подскочили к нему сыновья Арнтруд, Торстейн и Снорри, и стали рубить его.

Торфинн сказал, что на их месте рубил бы посильнее да почаще, потому что если он выживет, то не найдется человека, который причинит им больше зла, чем он.

Торфинн со своими увечьями укрылся в церкви и прожил еще три ночи.

Но люди говорили, что Торфинн не выжил бы, даже если бы не получил увечий, — так жестоко с ним обошлось пламя.

А Гальм и Энунд сгорели в доме.

Хутор догорел до времени завтрака. Тогда сыновья Торда прошлись по пожарищу и наносили удары копьями в любые места, где, как им казалось, могли остаться пустоты, в которых могли бы прятаться люди. А после этого поехали они все прочь и позавтракали на Гребне. А как они уезжали с пожарища, Кольбейн сказал вису:

В тот же день Кольбейн уехал на запад домой. И все они принесли клятвы, прежде чем расстаться, что каждый отомстит за каждого, если из этого дела что-то произойдет. А один человек отказался. Это был Берси сын Вермунда с Вересковой горы. Он сказал, мол, не улыбается ему тратить жизнь на месть за разных подонков, пусть они и были с ним в этом походе.

[1197 г.] Теперь Гудмунд решил, что у него прибавилось недругов, и послал он людей к Эгмунду Вертелу, и обещал выдать ему то имущество, что ему причитается и что он раньше удерживал, и сказал, что выплатит все, если тот приедет сам. Эгмунд тем временем завел какое-никакое хозяйство на хуторе, что называется на Шее. Эгмунд прикинул, что у него не хватит средств собрать столько людей, чтобы у него было не меньше, чем у Гудмунда, и не поехал. Тогда Гудмунд сам собрал имущества на полагающуюся сумму, о какой раньше был уговор, то есть двенадцать сотен, и накинул сверх того еще три сотни, и отослал ему, и добавил, что Эгмунду не стоит выступать против него в тяжбе по тому делу, что произошло. И имущество попало в руки Эгмунду, и он был этому рад.

Меж тем люди из долины Алтарной реки оказались под пятой у Гудмунда, и положение их стало настолько тяжким, что они послали за епископом Брандом, пусть приедет с запада и замирит их.

Епископ немедленно отправился через пустошь, а они взяли с собой кожи и веревки и собирались сделать носилки и нести в них епископа, если он устанет в дороге.

И как он добрался до них, удалось ему уговорить их согласиться на встречу, где бы они замирились, а мирить их должен был Йон сын Лофта.

Тогда Торгрим Домочадец послал людей к Сэмунду сыну Йона, потому что его дети, Сэмунда, Пауль и Маргрета, приходились ему племянниками по сестре.

Тогда Сэмунд собрал людей и с большим отрядом поехал на альтинг.

В то лето на альтинг приехало очень много народу, и большие люди приехали с большими отрядами, и все люди на тинге разделились на два лагеря. На стороне Гудмунда и Кольбейна был Торвальд сын Гицура и все [его] братья, и еще с ними был Сигурд сын Орма. А с Сэмундом были все сыновья Стурлы.

А Эйольв сын Халля с Мычащих дворов поехал на юг в Болота и встретился там с Йоном сыном Лофта. Тот не собирался ехать на тинг, а Эйольв ему сказал, что на тинге все готовы замириться, если только мировую объявит он сам.

Йон отвечает:

— Не подхожу я для этого, — говорит он, — потому что никогда прежде мне не приходилось выносить решение в подобном деле.

Эйольв отвечает:

— И все же стоит приложить усилия и попытаться замирить людей. И неясно, кто возьмется выносить решение, если ты сам говоришь, что не подходишь для этого.

И Эйольв просил его бога ради не отказываться.

И в конце концов Йон поехал на тинг.

Йон попытался замирить людей, а с ним и оба епископа, Бранд и Пауль[674], и удалось им уговорить обе стороны, и сошлись на том, что Йону предоставляется полная свобода вынести единоличное решение по делу, какое он захочет. Стороны принесли клятвы, и Йон вынес решение прямо на тинге.

За сожжение Энунда, с учетом тех обстоятельств, при которых это произошло и которые этому предшествовали, назначил он шесть десятков сотен эйриров, а эйрир был оценен в три локтя домотканого сукна, а за убийство Тородда пятнадцать сотен тех же эйриров, и за еще одного человека он назначил столько же, и в итоге вышла сотня сотен эйриров, если учитывать то, что он назначил за Торфинна, а именно тридцать сотен эйриров.[675]

Затем были рассмотрены встречные иски, и люди согласились, что кое-кто из тех, кто там погиб, совершил такое, чем лишил себя права на возмещение. А Гудмунд и Кольбейн добавили, что не станут платить виру за Гальма, так как они сами предложили ему деньги, только бы он вышел из огня.

На Гудмунда была возложена обязанность купить землю на Долгом склоне, которая бы стоила столько же, сколько хутор Энунда до сожжения, и выплатить имущества столько же, сколько сгорело на хуторе из того, что принадлежало Энунду, и это вышло четыре десятка сотен эйриров. А что до сгоревшего имущества, которым владели другие люди, то тем, кто владел на пять сотен или меньше, причиталось получить в полтора раза от утраченного, а тем, кто владел десятью сотнями или больше, полагалось ровно столько, сколько сгорело.

Были также объявлены вне закона люди. Торстейн и Снорри сыновья Арнтруд должны были покинуть страну и не возвращаться, один в течение трех зим, другой всю жизнь, и они сами должны были выбрать, кому из них возвращаться.

Сыновья Торда также должны были уехать, один на три года, а другой навсегда, и они же должны были выбрать, кому из них возвращаться.

Также решено было, что Торд с Лиственного обрыва должен уехать на три года или же выплатить пятнадцать сотен, а он сказал, что не сделает ни того ни другого.

А еще полагалось заплатить по сотне за каждого человека, кто был при сожжении, и вышло десять десятков сотен, и половину из этого должен был заплатить Кольбейн, и он же должен был выплатить половину виры за Энунда.[676]

Оба они, Кольбейн и Гудмунд, должны были уехать из своих округ на три года, если хотели, и за каждую зиму вира уменьшалась на пять сотен.[677]

После этого люди разъехались с альтинга, и Гудмунд сразу же принялся выплачивать имущество, все, что только мог, из того, что ему принадлежало на его хуторе. Он платил и лошадьми, и другим ценным имуществом, и занимался этим все лето, и раздал все, чем только мог пожертвовать из своего хозяйства.

[1 ноября 1197 г.] А в начале следующей зимы умер Йон сын Лофта. И в округе все было спокойно.

Жил на хуторе Щитовой залив человек по имени Эрленд, а по прозвищу Рыжий.

И как-то раз встретился он с Иллуги из Амбара.[678] Завели они друг с другом разговор, и дошло до сравнения мужей. Эрленд сказал, что нет человека обходительные да мужественнее, чем Кальв сын Гутторма.[679] Он тогда только что вернулся из-за моря. А Иллуги сказал, что, мол, по части мужества Торгрим Домочадец ничуть ему не уступит. А кончилась их беседа тем, что Эрленд убил Иллуги, а ничего больше не произошло. А после этого Эрленд убежал к Кальву и Гудмунду.

А следующей весной они отослали его к Торвальду [сыну Гицура] в Оползень, и тот обещал помочь ему уехать из страны.

Торвальд сумел пристроить Эрленда на корабль в Песках[680], но он не уплыл, потому что опоздал к отплытию. А тяжбу об Иллуги взял на себя человек по имени Сигурд сын Одди, а по прозвищу Шутник, но его тяжбу признали незаконной, и за Иллуги не было заплачено виры. Тогда Торвальд во второй раз пристроил Эрленда на корабль в Песках к каким-то шетландцам, но они не отплыли осенью, потому что не было попутного ветра. Тогда Торвальд отказался далее держать Эрленда у себя на юге из-за особенностей его нрава, и тот отправился обратно к Гудмунду.

Эрленд тогда принялся возить на лодке грузы с материка на Гримов остров и занимался этим до тех пор, пока не встретился ему на Гримовом острове человек по имени Бранд. Он был брат Иллуги, а зим ему едва исполнилось двадцать.

Бранд нанес Эрленду большое увечье, и кого ни встречал, все его от души за это благодарили. Эрленд с тех пор уже был не тот.

Он отправился к Бранду епископу и попросил у него совета, что же ему теперь делать. А епископ посоветовал ему заделаться нищим и побираться здесь в округе или же постричься в монахи.

Эрленд отправился побираться по округе, но тут его раны вскрылись и не сразу зажили. После этого он постригся в монахи и отправился на Тинговые пески. Но они [монахи] сказали, что не могут его у себя держать из-за ряда свойств его нрава, и пришлось ему отправиться вон, и где его только в округе не видели.

В лето сожжения и в следующее из-за моря к северным берегам страны не пришло ни одного корабля, и поэтому те, что собирались за море, не смогли уехать.

В те времена Торгрим Домочадец жил на Подмаренничных полях в долине Алтарной реки. Он был женат на Гудрун дочери Энунда.

Гудмунд Достойный ездил за добром во все уголки округи. Он ездил на север[681] на Равнину[682] и на Гримов остров с лодкой, которая у него была, и все привозил к себе на хутор — и часть использовал в хозяйстве, а часть отдавал в качестве платы. Он добывал добро и в других местах, куда дальше, но туда уже не ездил сам, а посылал людей.

Кольбейн сын Туми в первую зиму уехал со своего хутора и жил на Тинговых песках. Туда Торгрим [Домочадец] отправил наемного убийцу, но у того ничего не вышло, а после Кольбейн уже ничего не платил [за сожжение].

[1198 г.] Осенью, когда прошло два лета с сожжения, приехали на Подмаренничные поля люди, и среди них все сыновья Энунда, Вигфус, Хамунд и Торд. Ему было позволено выйти из огня, поскольку он был зимами еще ребенок и только что был рукоположен в священники. Вигфус тоже был священник, и не был при заключении мировой, и вел себя, будто не очень-то об этом жалел. Еще на хуторе был Фальки сын Далька и с ним человек по имени Старкад, объявленный вне закона.

А на завтрак были поданы им блюда, и на них не было ничего, кроме паленых бараньих голов и копыт, а остались они от скота, что был забит этой осенью.

Торгрим спросил:

— С какой стати поданы эти отбросы? Мне-то казалось, я увижу на столе совсем другое, ведь у нас в гостях не последние люди.

Гудрун отвечает:

— У меня в кладовой не нашлось ничего вкуснее, чем паленые головы.

Вигфус, ее брат, отвечает:

— Непохоже, что ты не хочешь нам ни о чем напомнить, раз подаешь нам паленые головы.

И в тот же самый день выехали они все с Торгримом, числом пятнадцать, на Орлиный мыс. Там жил Хакон сын Торда. Они ехали с тем, чтобы и добра добыть, и отомстить заодно. А как они приехали туда, оказалось, что Хакона нет дома. Они ограбили хутор и забрали с собой на десять сотен полосатого коричневого сукна, с которым Хакон намеревался ехать за море. А сопротивление им оказала только Гудрун, жена Хакона, и то лишь тем, что говорила с ними чрезвычайно неприветливо.

А когда они вернулись на Подмаренничные поля, Гудрун дочь Энунда стояла в дверях и заявила, что не намерена хранить у себя на хуторе краденое. Тогда они отвезли все на Землю Горячих источников. Там тогда жили сыновья Бьёрна, Сигхват и Эйвинд.[683]

А когда они [Торгрим и его провожатые] уехали прочь, Хакону донесли о случившемся, и вести застали его на лодке в море близ Песков Хьяльти, и был он там сам-пятый, и с ним Хильдибранд, его брат, а еще Торстейн, по прозвищу Стейн с Каменников, и сыновья Арнгруд, Торстейн и Снорри. И как только они обо всем этом узнали, поплыли они вдоль берега к Бешеной долине и пристали в устье [Реки Бешеной долины], вытащили лодку на песок и оттуда поехали в Грузило. К ним присоединились также Кленг и Бранд, сыновья Арнтруд. И ночью поехали вверх по долине, намереваясь встретиться с Кольбейном, решив, что его будет полегче отыскать, чем Гудмунда, а тот был на севере на Песцовой равнине. Ехали, пока не добрались до места, что называется Малый перевал, в самом конце долины. Оттуда они поворачивают назад и спускаются по долине и завтракают у Каменников — там тогда жил Орм священник сын Форни, — а оттуда в Грузило. Кленг остался там. А теперь едут к берегу и садятся в лодку, и гребут на восток вокруг Хворостяного острова, и высаживаются в месте, что называется Выступ Горячих источников, и там ночуют, прямо в лодке.

А как Бранд проснулся, то застал их за спором, и они так кричали, что он сперва подумал, это враги. А они говорили, что, наверное, и Торду на Лиственном обрыве не стоит ждать, что его оставят в покое, и надо поехать к нему и забрать его с собой на север. Они сели в лодку и переплыли фьорд, и оставили лодку в озерце, которое там прямо перед лугом, и зашли в дом, и там поужинали. Потом им постелили в жилых покоях, и они легли спать, и заперли покои изнутри.

А Торда дома не было.

Теперь надо рассказать о Торгриме и его людях на другом берегу фьорда. Они сели в лодку вдвенадцатером. Вторым там был Вигфус священник сын Энунда, третьим Хамунд, его брат, четвертым Сигхват Большой, пятый Эйвинд, его брат, шестой Фальки сын Далька, седьмой Старкад, объявленный вне закона, восьмой Асмунд, девятый Эйольв сын Эйлива Плюсны, десятый Сёльви сын Тородда Дымящегося носа, одиннадцатый Сигурд Шутник, двенадцатый Торгрим, его брат.

Затем они переплыли фьорд и направились к Лиственному обрыву, и высадились рядом с лодкой Хакона, и сразу ее узнали, и прямиком на хутор, и сначала вошли в главные покои, но там никого не было. Тогда они хотели войти в жилые покои, но там было заперто. Тогда они попробовали разворошить крышу и стену вокруг окна.

Тут Бранд проснулся, услышав весь этот шум, и вскочил, и спросил, кто там.

Торгрим узнал его голос, и кликнул своих провожатых, и сказал:

— Они здесь, внутри, эти мерзавцы, сыновья Арнтруд!

Тогда они стали кидать камни в дымник, но тем, кто был внутри, от этого не было никакого вреда.

Хакон спросил, сколько их там собралось.

Торгрим отвечает:

— Нас рать!

Хакон просил разрешить им выйти, но им не позволили.

Тогда Торгрим и его люди взяли огонь и поднесли к дверям жилых покоев и запалили один старый ящичек, который, как только бы им понадобилось, они могли убрать и затоптать огонь.

Те же, что были внутри в жилых покоях, как почуяли дым, так сразу стали просить, чтобы те не сжигали хутор. И Хакон снова просил мира.

А Торгрим пообещал мир Хакону и Хильдибранду.

Затем они сломали стену жилых покоев у окна, и вытащили их всех наружу, и связали, кроме Торстейна, который Стейн с Каменников. Он сказал, что не позволит себя никому вытаскивать, хотя бы весь хутор сгорел дотла.

И как они оказались снаружи, всех их похватали, кроме Хакона. Его не связали, и он стоял там снаружи.

А как наружу вышел Эрп священник, он сказал, что Хакон должен войти в церковь и так спастись.

Хакон сказал:

— Нет мне нужды в этом, ибо мне обещан мир.

Священник отвечает:

— Эти, конечно, если что обещают, исполняют, но только не в том случае, когда обещают доброе.

Хакон сказал:

— Нельзя мне войти в церковь.[684]

Священник отвечает:

— Это пусть будет на моей совести, только бы ты сохранил свою жизнь, войдя туда.

Хакон отвечает:

— И все же я не пойду в церковь, поскольку мне туда нельзя.

А ежели они причинят мне зло, то это их дело.

Тогда священник отпер церковь и оставил дверь открытой.

Трое сыновей Арнтруд соборовались и исповедовались. Тут Бранд заметил, что не очень крепко связан. Он рванулся изо всех сил, и порвал путы, и ринулся в церковь, и укрылся там.

А они бежали за ним чуть не до самой церкви. А братья Торстейн и Снорри подготовились к смерти, вымыли руки и причесались, и вели себя, словно пришли на праздник.

Тогда Снорри сказал:

— Хочу я, чтобы меня убили раньше, чем Торстейна, потому что в нем я больше уверен — он-то вас простит, даже если увидит, как лишают жизни меня.

Тогда люди Торгрима сказали, мол, надо им, что ли, глаза завязать.

А они ответили и сказали, мол, незачем им глаза завязывать, будто они воры или проходимцы какие-то, видали они не раз, как против них выходят с оружием.

И вот первого зарубили Снорри. Это сделал Хамунд сын Энунда. Вигфус же сын Энунда сказал, мол, лучше него никто не подходит для того, чтобы убить Торстейна, и все же ему это не с руки, как-никак он священник. Фальки сын Далька сказал, что найдет нужного человека для такого дела, и его убил Старкад, объявленный вне закона.

Тут стал напирать Сигхват Большой и потребовал, чтобы сыновей Торда убили, потому что, говорил, никто не причинит Торгриму больше зла, чем они.

Тогда Торгрим приказал схватить братьев.

Хильдибранд ринулся к церкви и успел схватиться за притолоку, но они отодрали его от притолоки, и затем Сёльви убил его.

Остался один Хакон. Он просил, чтобы ему отрубили руки и ноги, и таким он уедет из страны, и так покается за себя и за других, и отправится паломником в Рим.

Торгрим сказал, мол, не хочет так с ним обращаться.

Тогда Хакон попросил, чтобы не рубили его, а закололи насмерть копьями.

Торгрим и этого не хотел.

И не нашлось ни одного человека, кто бы согласился убить Хакона. Сёльви не желал этого делать, поскольку дал Хакону клятву до убийства Тородда.

Тогда сказал Сигурд Шутник:

— Да, положение затруднительное. Но я нашел выход. Я убью Хакона.

Хакон отвечает:

— Вот это другой разговор. Тебя-то я и сам хотел выбрать, ведь перед тобой я виноват менее, чем перед всеми другими людьми, что тут собрались. Я принял тебя в своем доме, когда ты вернулся из-за моря без гроша за душой, и кормил тебя, и поил, а еще трижды застал тебя в постели с моей женой Гудрун.[685]

Хакон отдал свое оружие Сёльви сыну Тородда. А затем Сигурд убил Хакона.

После этого отправились они все к двери в жилые покои, и взломали ее, и стали нападать на Торстейна, но он оборонялся, как настоящий воин. Из жилых покоев был ход в кладовку для еды, и Торстейн вышиб дверь туда, и там укрылся, и они не могли его оттуда достать, но все же был так изранен, что едва не валился с ног без сознания.

Тогда вышла из дому женщина и пошла к церкви, а в руках у нее был маленький мальчик, а его отец был Хильдибранд.

Сигхват, как это увидел, потребовал зарубить мальчишку.

Но тут подскочил Торгрим и сказал:

— Никто не посмеет здесь причинять зло женщинам и детям, хотя бы этот парнишка и отправил нас всех потом к праотцам.

И после этого Торгрим и его люди уехали прочь.

А когда домой вернулся Торд, они уже уехали, и увидел, какие дела они совершили, и сказал:

— Однако, я-то думал, тут на хуторе уже забили весь скот на зиму. А тут на тебе, забили еще, убирай за ними теперь.

А затем они похоронили на хуторе сыновей Торда, а Торстейна и Снорри отправили на Поля в Бешеную долину.

А как Торгрим и его люди перебрались через фьорд, добыли себе лошадей и отправились на Гребень к Гудмунду и разграбили там все, что могли, забрали все оружие и броню и увезли прочь. Но самые лучшие щиты, какие были у Гудмунда, они не нашли. А затем они схватили Вальгарда сына Хьёрта, домочадца Гудмунда, и стали его пытать, думая узнать у него, где те спрятаны, и занялся этим Сигхват Большой, и нанес ему удар по руке, так что тот с тех пор стал однорукий. Но они от него ничего не добились, и уехали с тем прочь на Стремнинный остров, и поставили там палатку, полагая, что Гудмунд может скоро приехать с севера, и думали устроить на него там засаду и напасть, когда он сойдет с корабля.

Тогда из Гребня выехали два человека, Сигхват сын Сёксольва и Гицур сын Хёскульда сына Форни. Они переехали через Пустошь Скьяльговой долины в Островной фьорд[686] и оттуда на север, там взяли себе новых лошадей, так как первые падали от усталости, и не останавливались, пока не добрались до Равнины, и нашли там Гудмунда, и рассказали ему, какие новости.

Гудмунд тогда нашел людей и поручил им свою лодку, а сам отправился домой посуху, и с ним трое, и торопились, что только было сил. И Торгрим с его людьми прознали про их поездку не раньше, чем Гудмунд вернулся в Гребень и собрал много народу.

После этого Торгрим и его люди отправились на Землю Горячих источников и собрали там много народу, и им помогали тинговые.[687] И обе стороны сидели на своих хуторах с большими отрядами, но ничего друг другу не делали.

Тогда с запада приехал Бранд епископ и уговаривал их распустить отряды.

Тогда Торгрим и его люди поехали на юг по долине Островного фьорда, и дальше через пустошь[688], и добрались до Полей Кривой реки, до места, которое называется у Разлома. Там жил Эйнар сын Барда, женатый на Гудрун дочери Гисли, сестре Торгрима Домочадца. Там они пробыли некоторое время.

А потом Эйнар проводил их до Междуречного мыска, где их хорошо принял Сэмунд, и там они пробыли с полмесяца.

Оттуда они отправились на Восточный перевал к братьям, Эйольву Гневному и Халлю священнику, сыновьям Торстейна. А Халль священник и Энунд сын Торкеля были двоюродные братья, а из их родителей двое были брат и сестра.

А как они уехали с Междуречного мыска, встретились братья, Сэмунд и Орм, и Орм спросил, какие новости. А Сэмунд рассказал все как есть.

Орм сказал:

— Обещал ли ты, брат, помочь Торгриму в его тяжбе?

Сэмунд отвечает:

— Еще как обещал, а ты-то сам как на это смотришь и какое участие думаешь принять в этом деле?

Орм отвечает:

— Ты сам прекрасно знаешь, я во всем с тобой заодно. Но не найдется другого дела, к которому бы душа у меня лежала меньше, чем к этому.

Сэмунд спросил, отчего это так.

Орм отвечает:

— Я все больше пекусь о том, чтобы люди нас уважали, — говорит он. — А у нас с тобой был такой отец, которого в стране уважали, как никого другого, и не было в стране человека, который не почел бы за большую честь, чтобы его тяжбу решал он. И не знаю я, — говорит он, — найдутся ли случаи, когда решалось более важное дело или же замирялись по более важному поводу, чем тот, по которому он вынес свое последнее решение. И вот теперь они все выплатили, — говорит Орм, — все эти огромные деньги, которые было назначено выплатить, а ведь люди и не чаяли, что по этой тяжбе все будет заплачено сполна, и были уверены, что из-за этого-то мировой и не устоять. А нынче вышло так, что те сперва приняли деньги, все, что им причиталось, а потом взяли да и нарушили мир и растоптали слова, какие говорил наш отец, и поэтому не лежит у меня душа помогать Торгриму и тем самым глумиться над его словами, над ним и над нами, его сыновьями.

И с тех пор люди говорили, что Торгрим уже не видел от Сэмунда такой помощи, как прежде.

Эйольв с Перевала поехал к Сэмунду и просил, чтобы он помог им с Торгримом зимними припасами, но не получил от него ничегошеньки. Тогда Эйольв пригласил их всех к себе на зиму. Халль, брат его, был человек, в средствах весьма не стесненный, Эйольв же тратил все направо и налево, и поэтому каждый жил своим хозяйством.

Тут увидел Халль, что ненадолго осталось у Эйольва запасов пировать, и заключил с Торгримом такой уговор, что Торгрим принял у него на зиму хутор, который тот приобрел ранее в дни перехода, и что теперь все доходы и убытки по хутору — на Торгриме, и что теперь он волен держать там столько людей, сколько захочет, всю зиму. Халль же сам тоже остался на хуторе, но был заодно с Вигфусом сыном Энунда. А Хамунд пробыл эту зиму на западе, в Столбовом холме[689], у Эйольва сына Торгейра.

Теперь надо рассказать о Гудмунде Достойном.

[1 ноября 1198 г.] Зимой после Дня Всех Святых пришла весть с юга и из внутренних округ Островного фьорда, что якобы приехал Торгрим с сотней людей и засел в Лесу Утесной горы и якобы собирается напасть на Гудмунда.

Тогда Гудмунд послал людей к Кольбейну сыну Туми и просил его приехать с запада с таким отрядом, какой он сможет собрать. А Кольбейн не мешкая собрал людей и поехал на север. А Гудмунд тем временем поехал на Землю Горячих источников, и разграбил там все, и забрал все, что там оставалось. И так он проехал по всей долине и забрал имущество у всех тех бондов, что осенью помогали Торгриму. И так он доехал до Скотьего пригорка, где жил Бьёрн священник, и забрал его с собой, а с ним и Торунн дочь Энунда, с которой жил Бьёрн священник. И было решено класть Торунн в постель с самыми отпетыми негодяями, каких только можно было найти, и делать это на глазах у Бьёрна священника, чтобы оскорбление ему было не меньше, чем то, что он нанес Гудмунду прошлой осенью, когда помогал Торгриму и отправил к нему своего сына Стейнмода.

И тем самым вечером, когда Гудмунд вернулся в Гребень, приехал туда Кольбейн с запада с пятью десятками человек. И как он прознал, что на хуторе Торунн, то сказал, что следует прекратить надругательства над ней ради Бруси, ее брата. Кольбейн сказал вису:

А как пришло время ложиться спать, те и другие стали стелить постели на своей стороне дома. И тогда Бьёрн священник кинулся через очаг в ноги Кольбейну и просил, чтобы он помог ему и не допустил надругательства над ним, и предлагал за это имущество, какое только Кольбейн захочет.

Затем Кольбейн принял Бьёрна в свой отряд, но людям Гудмунда показалось, что это ничего не меняет, но Кольбейн сказал, мол, Гудмунду еще как много пользы от его помощи, и за это тот должен представить ему, Кольбейну, решить дело с Бьёрном и Торунн. И вышло так, что решал Кольбейн, и утром Бьёрн священник отправился домой с Торунн, и отдал за это Кольбейну двух коров.

А там выяснилось, что никакой Торгрим ниоткуда не приехал.

Кольбейн пробыл у Гудмунда некоторое время. Их люди не слишком ладили, и спорили из-за тавлей и женщин, и крали друг у друга, и расстались, недовольные друг другом.

А затем Кольбейн поехал по долине и собрал с бондов столько, сколько счел нужным, и наказал им не идти против Гудмунда, пусть бы он, Кольбейн, и уехал домой. А после этого он уехал на запад и распустил свой отряд у Большого хутора.

[1198 г.] Жил человек по имени Бёдвар Копьишко, а с ним Торвальд, его брат. Вот как-то раз они поехали вдоль по побережью и приехали на хутор, что назывался у Пруда.[691] Там по дороге они встретили человека по имени Торстейн сын Раннвейг. Он был объявлен вне закона. У него с собой были две двухлетние телки, он их купил себе на пропитание на зиму. Осенью Торстейн был в отряде Торгрима и сидел вместе с ним на Земле Горячих источников, но не был замешан ни в каких убийствах. Братья нападают на Торстейна и хотели убить его. Торстейн же схватил Бёдвара в охапку. Бёдвар не отличался величиной, а Торстейн был человек рослый и сильный, и вот он держал Бёдвара и оборонялся им, и Торвальд не смог причинить Торстейну вреда, а вот сам Бёдвар несколько оцарапался об оружие брата своего, Торвальда. И тогда Бёдвар сказал, мол, пора кончать эти игры. И расстались они на том, что Торстейн отобрал у них щит, а они у него копье и телок, и Торстейн спасся, перейдя озеро[692] по льду, который встал только предыдущей ночью. А они угнали телок к себе домой и там забили их.

А Торстейн поехал в Пригорки, и встретился с Брандом епископом, и говорит, что Бёдвар украл у него последнее и теперь ему нечего есть.

Жил человек по имени Олав сын Вивиля. Он жил в долине Лососьей реки, там, где она выходит на западную границу фьорда Плоского мыса. Он был родич Торстейна и заключил от его имени мировую прошлым летом на альтинге. Но заплачено не было, и поэтому Торстейн был вне закона.

Епископ посоветовал ему отправиться и поговорить с Олавом и спросить, не осталось ли у него имущества, ведь раз он не выдал, что было назначено, то не иначе оставил это у себя на зиму.

Тот поехал туда и вернулся той же ночью в Пригорки и сказал епископу, что ничего не добился.

Тогда епископ сказал, мол, не знает, чем ему и помочь. И тогда ему выдали оружие, чтобы по меньшей мере он мог защищаться, если что.

Жил человек по имени Хермунд. Он был хороший хозяин, а хутор его располагался там, где встречаются Приречье и фьорд Плоского мыса, и назывался на Пустоши. У него была дочь по имени Гроа, а по прозвищу Гроа с Пустоши. Она была красивая девушка и из обходительных. Бёдвар с Горы часто наведывался туда и болтал с Гроой, и люди говорили, ей на это наплевать.

Жил человек по имени Бейнир сын Сигмунда сына Асольва, который некогда проживал в Берестяном холме на Полях Кривой реки. Он был человек сильный и обходительный. Он жил у Иллуги сына Асгрима скальда, на Луговом мысу, в Приречье. Бейнир иногда заглядывал на Пустошь, и ему нравилось болтать с Гроой. И люди говорили, вот этот ей приглянулся.

Торстейн, объявленный вне закона, был родичем Гроы, и вот он пришел туда, уйдя с Пригорков, и некоторое время с ней разговаривал. Потом он пошел на Луговой мыс и встретил там Бейнира. Потом они оба отправились вместе в путь, и шли по дороге, какой обыкновенно ходил Бёдвар, и устроили там на него засаду, и ждали, пока он не проедет мимо, а с ним его брат Торвальд. Тогда Бейнир схватил Торвальда в охапку и держал его, а Торстейн убил Бёдвара.

После этого Торстейн взял коня, на котором ехал Бёдвар, и уехал прочь, к Олаву. Там Торстейн взял себе племенного жеребца, которым владел Олав, а взамен оставил того коня, на котором приехал. И на новом коне поехал он на запад через Долину к Свейну сыну Стурлы. А Хермунд и Иллуги выплатили от имени Бейнира двенадцать сотен, и было ему позволено жить там, где он захочет.

[1199 г.] Так проходит зима, и после этого Торгрим и его люди едут с юга через Киль во фьорд Плоского мыса, и к ним собираются всевозможные мерзавцы и отребье, из тех, у кого не было где жить. Поехали они все вверх по Долине богов и дальше верхом в Островной фьорд, и оказались у хутора, который называется в Ложбине. Человека, который там жил, звали Берси. Они там пограбили и забрали еду и льняные ткани с шерстяным сукном себе на одежду. А потом они стали ездить по округе, и бонды приняли их у себя.

А как про это узнали в округе, приехал с севера[693], с Мычащих дворов, Эйольв с людьми и искал с ними встречи, и также заехал он за Гудмундом, и удалось ему уговорить их встретиться и замириться. Туда же приехал с запада и Кольбейн, и с ним было не очень много людей. А как он доехал до Гудмунда, сказал вису:

Сходку назначили у Стеклянной реки, и стороны подошли к ней с разных сторон и заняли каждая свой берег. Река в том месте текла через расселину, и через нее был перекинут мост. Эйольв ходил по нему туда-сюда и уговорил стороны замириться, и все пожали друг другу руки, включая и Вигфуса. Виру за убийство сыновей Торда должен был назначить Тейт сын Одди с востока, из фьордов, и равно за ограбление Орлиного мыса. А за убийство сыновей Арнтруд должен был назначить виру Торвальд сын Гицура, а равно за ограбление Гудмунда, и за увечье Вальгарда, домочадца Гудмунда. Торстейн по прозвищу Стейн с Каменников к тому времени выздоровел, и Торвальду поручили назначить виру за покушение на его жизнь. И после этого люди разъехались домой со сходки.

Торгрим уехал на Землю Горячих источников, и летом у него там было не более десяти коров.

В то лето Вигфус и Сёльви уехали за море и с тех пор уже не принимали участие в этих делах.

А как пришла пора косить сено, приехал с юга Халль священник на Землю Горячих источников, и Торгрим выплатил ему все, что потратил с его хутора зимой. А после этого Халль уехал обратно, и остались друзьями.

[1199 г.] Халль священник недолго пробыл у себя дома по возвращении, как поехал на Междуречный мысок, и люди не знали зачем.

А чуть спустя с юга на север поехал Торстейн сын Йона с тем, чтобы, как он сам говорил, уехать за море, и с ним Тордис, его жена, и еще люди, и не сказать, чтобы малочисленные. Он поехал в Островной фьорд и поначалу жил у Йона сына Эрнольва, в Большой ограде.

А как узнали, что в округу прибыл Торстейн, то люди из внутренних областей фьорда стали стекаться к нему, и стало их немало. А как про это узнает Торгрим, то перевозит все движимое имущество подальше от берегов фьорда и присоединяется к отряду Торстейна, и стали они ездить то и дело на Землю Горячих источников вместе, и с ними очень много людей, а иногда приезжали к кораблям и ночевали там.

На Откосе Ауд жил тогда Кальв сын Гутторма. Он был женат на Оск, дочери Торварда Богача, и ее за него выдал Гудмунд, потому что Торвард был его племянник по брату. И Гудмунд был то дома на Гребне, то на Откосе Ауд, и никто не знал наверняка, где он, и так ему казалось безопаснее.

И как-то в один из церковных праздников был Торстейн с людьми на Земле Горячих источников и поехал к кораблям. В тот день Гудмунд был на Откосе Ауд, и они с Кальвом, а с ними их люди, тоже собрались туда. Торстейн и его люди приехали раньше и спешились и стояли по одну сторону землянок. Тогда подъехали Гудмунд и Кальв и их люди, и тоже спешились и пошли навстречу людям Торстейна, и стали напротив них, и стали смотреть друг на друга. Норвежцы хохотали во весь голос, мол, ох и любят же эти исландцы покуражиться. Потом по нескольку человек из каждого отряда пошли к купцам и стали договариваться о жилье на зиму. Гудмунд принял у себя человека по имени Асбьёрн, а по прозвищу Сайда. А люди Торстейна приняли у себя человека по имени Торбьёрн, а по прозвищу Гренландец.

Тогда Кальв сказал Гудмунду:

— Отчего нам сейчас не сразиться? Все складывается как нельзя лучше, и можно ожидать, что многим людям здесь на сходке покажется разумным присоединиться к нам.

Гудмунд отвечает:

— Не допущу я, чтобы кто-либо из моего отряда первым нанес им удар мечом или швырнул камень.

Тогда они [люди Торстейна] сели на коней и проехали между палатками и морем, так чтобы остаться за спиной у людей Гудмунда, и гнали лошадей, что было сил, по песку. А Кальв колотил ножнами по щиту и плевался, пока они уезжали.

После этого садятся Гудмунд и его люди на коней и едут. И как они перевалили через вершину откоса, видят, что ниже по дороге стоит отряд Торстейна.

Тогда Кальв сказал:

— Ну теперь уж им никак от нас не улизнуть, если мы решим сразиться, да и положение у нас лучше, чем было.

Гудмунд сказал, что не допустит, чтобы люди из его отряда начали первыми, но наказал всем стоять до последнего, если те начнут.

И после этого Гудмунд и его люди проехали мимо, и ничего не произошло. А Торстейн и его люди остановились там потому, что одни в их отряде хотели сражаться, а другие не хотели.

Тем же летом с юга приехал Торвальд и вынес решения по тем делам, о которых его просили. Торгрим тоже был при этом. Торвальд назначил три десятка сотен эйриров, а эйрир был ценой в три локтя домотканого сукна, за каждого из сыновей Арнтруд, и сказал, что тем самым приравнивает убийство каждого из них к убийству Торфинна сына Энунда. Еще он назначил десять сотен за увечье Вальгарда, а еще двадцать — за ограбление хутора Гудмунда. И еще обязал их вернуть все, что они украли, как броню, так и оружие. А за покушение на жизнь и раны Стейна с Каменников он назначил двенадцать сотен тех же эйриров.

Торгрим уехал со сходки. Не успели они далеко отъехать, как догоняет их человек с Откоса Ауд, по имени Мани сын Грима.

Старкад Убийца был с людьми Торгрима и спросил:

— Что это ты за нами так поспешаешь?

Мани сказал, что ищет своего коня.

Старкад говорит:

— Неужели ты думаешь найти его здесь, в нашем отряде? Мани сказал, что не станет искать коня сам, если Старкад ему подскажет, где он.

Тут Старкад нанес ему удар топором по бедру чуть выше края седла, и это было тяжелое увечье. А после этого Торгрим выгнал Старкада из своего отряда и сказал, что понял теперь: тот хочет, чтобы они никогда не жили в мире.

Тогда Старкад поехал на восток во фьорды и дальше на юг. С востока из фьордов приехал Тейт и назначил те виры, о которых его просили. Он назначил по три десятка сотен тех же эйриров за убийство каждого из сыновей Торда, и сказал, что считает их ровней Торфинну, и повелел вернуть краденое в Орлиный мыс.

[18 сентября 1199 г.] Тейт и его люди поехали своей дорогой и гостили у Гудмунда на пятницу в молебственные дни осенью. И передали ему весточку от Торвальда, а тот прослышал, будто бы люди из внутренних округ Островного фьорда сговорились заглянуть к нему [Гудмунду] в гости. А в субботу они уехали оттуда.

А в ночь на воскресенье Гудмунд по своему обыкновению был в церкви.

И тут он услышал, как люди скачут на лошадях через реку, и не сказать, чтобы малы числом. Погода была хорошая, безветренная. Гудмунд вернулся в дом и разбудил своих людей. Кленг сын Арнтруд первым выскочил наружу, и с ним еще человек. Они забрались на крышу дома, а оттуда — на стену с воротами, так как думали, что нападать враги будут оттуда.

А Торстейн сын Йона и Торгрим в это время как раз подошли к укреплениям с внешней стороны с десятью десятками человек.

Тогда из отряда выскочили четверо, Сигурд Шутник, Фальки сын Далька, Торгейр сын Хельги, южанин, и Халль сын Торбьёрна, из фьорда Плоского мыса. Он был объявлен вне закона. Они все подошли к укреплениям и стали искать в стене потайной ход, и не нашли.

Тогда из этого самого хода вышел Гудмунд и с ним человек по имени Торкель. А тут начало светать, и тем, которые вышли из дома, солнце светило в глаза.

Гудмунд увидел людей, но из-за солнца никого не узнал и спросил, кто бы это к ним мог пожаловать.

Фальки отвечает:

— Гости!

Гудмунд отвечает:

— И то верно, да не сказать, чтоб желанные.

У Гудмунда был в одной руке щит, а в другой топор, а на поясе меч.

И тогда Гудмунд с его людьми нападают на них, а те побежали и проникли внутрь крепости через потайной ход, а Гудмунд за ними. Тут Кленг и его люди услышали шум с другой стороны дома и побежали туда. Там пал Фальки, а убил его Гудмунд. А Кленг нанес смертельный удар Халлю. И Торгейр тоже пал там.

Тогда сошлись двое, Гудмунд и Сигурд Шутник, и сражались некоторое время, и каждый рубил другого мечом, но ни один не был ранен. Тут из дому вышли люди Гудмунда, и Сигурду пришлось бежать из крепости вон.

Тут со стены свалился в ручей человек по имени Грим, это был домочадец Гудмунда. А те, что были снаружи укреплений, подумали, что это человек из их отряда. А Грим побежал к воротам, а женщины как раз их запирали и успели пустить его внутрь.

А гости тогда стали нападать на крепость, и Гудмунд и Кленг получили ранения, а с ними и многие другие люди.

Но как солнце поднялось повыше, почудилось гостям необычное. Показалось им, что со всех сторон к ним едут люди, и уже совсем близко. А на самом деле это были кирпичи из дерна, сложенные в столбы, и стога сена, проткнутые палками, а померещилось им все это потому, что с трясины потянулся туман и закрыл столбы и стога почти целиком, а верхушки оставил. И тогда они поспешили прочь, бросив тела трех своих товарищей.

А после этого поехали они вниз по долине и думали заглянуть в Долгий склон и взять в плен человека по имени Торгейр. Он был родич Гудмунда и жил там. Скачут они во весь опор, а как опомнились, сообразили, что оставили Долгий склон далеко позади.

Тогда они решили поехать на Откос Ауд и лишить жизни Кальва сына Гутторма. А тогда от них отделился Сигурд Шутник и поехал вперед, и спрятал Кальва в церкви, а сам стал перед церковью и поклялся, что никого туда не пустит, пока может стоять на ногах. Тогда Торстейн сын Йона предложил взломать церковь или же вовсе ее спалить, но Торгрим сказал, мол, не стоит. Они тогда взломали дверь в кладовку с едой и хлев и увели у Кальва коня и нагрузили его съестными припасами, с тем уехали, сначала к фьорду, а потом на юг, прочь от моря.

А Гудмунд повелел отвезти Фальки на Хромую реку и похоронить его там. А Халля и Торгейра отвезли в место, которое называлось Китовые ямы, и похоронили там.

А на следующее утро, как рассвело, они снова приехали на Откос Ауд по душу Кальва. А он уже уехал к Гудмунду, а на хутор приехал Торд с Лиственного обрыва с девятью десятками человек, и все они, с конями, засели в крепости. Те, что пожаловали, стали нападать на крепость, но ничего у них не вышло. Тогда они снова пошли в хлев и увели оттуда восемь коров. Те, что сидели в крепости, не могли им помешать, потому что у них, как им казалось, не было достаточно народу, чтобы выйти и дать бой. Те же отправились обратно на Зеленое поле и засели там.

Тогда Гудмунд собрал людей, каких смог. Он послал людей к Кольбейну и ко всем прочим, от кого мог ожидать помощи. И вот он едет на Зеленое поле со своими людьми и ставит прямо на лугу перед домом палатки, и с тех пор как появился Гудмунд, припасы на хутор уже нельзя было подвезти. Туда же приехал Эгмунд Вертел с четырьмя десятками человек.

Гудмунд и его люди не нападали днем, пока не приехал Кольбейн. Тогда у Гудмунда стало шесть сотен человек.

Тогда они сбили вместе щиты и подняли их на рукоятки от кос и другие палки, и подошли к крепости, и стали ломать стену, и сломали ее. И еще сожгли постройку-другую.

У тех же в крепости была почти сотня человек, и все хорошо вооружены. Но они никак не могли договориться, как поступить, и каждый предлагал свое, и каждый хотел быть за главного и не желал уступать.

Тут началось настоящее сражение, когда все люди Гудмунда собрались вместе, и сначала те, у кого было подходящее снаряжение, стали пускать стрелы и метать копья. И как полетели копья, то один дьякон, что был в крепости, сказал, мол, чего сидеть сиднем, пора нападать на Гудмунда. И не прошло много времени, как дьякону в бровь попала стрела от арбалета с кольцом и накрепко застряла у него в ране, и они не раньше сумели вынуть стрелу, чем стали молиться Торлаку епископу.

Тут те, что были внутри, смекнули, что удача не на их стороне и их всех убьют, и стали просить Гудмунда о мире.

Он отвечает:

— С вами мириться — только время зря тратить, поэтому нечего вам ждать от меня мира, если только вы не согласитесь, чтобы я все решал единолично.

И они договорились на том, что ударили по рукам и предоставили Гудмунду решить дело одному.

И как они ударили по рукам, вышел из крепости Торстейн сын Йона и встретился с Кольбейном, и они некоторое время беседовали.

А затем Гудмунд вынес решение и объявил, что первым делом полагается выплатить все те деньги, какие были назначены летом и какие не были выплачены. А за то, что случилось после этого, он тоже назначил возмещение. И все было выплачено сполна, и объявили, что Торгрим лишился всего своего имущества. Из тех сколько-нибудь важных или богатых людей, кто был в крепости, не было ни одного, кто бы ушел, ничего не заплатив. Еще он объявил, что изгоняет из округи Торстейна сына Йона и Торлака сына Кетиля, и тот уехал прочь на юг в долину Реки Хит[695], потому что там был хутор, где ему надлежало заделаться хозяином.

А Торгрим уехал на запад во фьорд Плоского мыса и первую зиму был у Ислейва на Валушьем холме.

[1199 г.] Торд вернулся со сходки[696] домой, на Лиственный обрыв, со своими домочадцами. И в тот же вечер попался ему на глаза один из них, по имени Торвард, а по прозванию Усатый пес, снаружи у ручья. Он точил топор и показал лезвие Торду.

Тот сказал:

— Ну, такой вонзится, коли у тебя хватит духу пустить его в ход.

У Торда жили в это время два брата-норвежца, одного звали Сёрли, а другого Торкель. Они были сыновья Басси Руки. Они вели себя с Торвардом гадко и потешались над ним все лето.

Тогда Торвард вошел в дом, и люди сидели у огней. И вот он нанес Сёрли удар топором и убил его наповал.

А потом хотел Торвард выбежать наружу, но Торд, хозяин дома, сидел на почетном сиденье и подставил ему подножку и тот рухнул ему под ноги.

А Торкель сын Басси подскочил туда и стал рубить Торварда, и с ним еще один человек. Но Торвард сумел выбраться из дому, и добраться до лодки, и на ней пересек фьорд. Он добрался до Откоса Ауд и лежал там, израненный, но вылечился.

Жил человек по имени Торд. Хутор его располагался в месте, что называется в Красивом лесу. У него в хлеву была корова, которая принадлежала Гудмунду Достойному. Он забил ее осенью, но пообещал отдать Гудмунду другую и поставил на ней особое клеймо, и Гудмунд согласился на это.

[1200 г.] А как пришла весна, посылает он [Гудмунд Достойный] за ней человека по имени Хавр сын Торарина, а с ним и другого, по имени Гудмунд — он был священник, и ему едва исполнилось двадцать лет.

А как они приехали в Красивый лес, не захотел Торд отдать им ту клейменую корову и предложил другую, похуже, и при этом говорил, что это, мол, он еще и приплачивает сверх того, что должен. Хавр же хотел забрать клейменую, которая была назначена Гудмунду. Торд был велик ростом и силен и не считал других себе ровней. И стали они толкаться вокруг коровы и тянуть ее в разные стороны. Тут подскочил к ним Гудмунд и нанес Торду тяжелое увечье, и расстались они с ним у места, где нарезали дерн на постройки, а это было недалеко от хутора. И забрали с собой корову, а как дошли до следующего хутора, рассказали, как у них вышло с Тордом, мол, ему нужна помощь. Случилось это все до завтрака, и Торд прожил до полудня.

А они к вечеру вернулись домой, и Хавр рассказал Гудмунду новости.

Гудмунд отвечает:

— По всему видно, вы не из тех, кто возвращается, не получив того, за чем поехал.

А потом Гудмунд выплатил возмещение за убийство Торда.

А сыновья Арнтруд, Бранд и Кленг, жили в Грузиле в Бешеной долине, а их отец Эйольв жил на Полях, а хутор этот он получил, ударив по рукам так, что имел право отдать его своим наследникам.

Но когда Эйольв умер, Бранд епископ объявил, что сыновья Эйольва не имеют права наследовать за ним, и поселил там Торстейна сына Траслауг. Он был женат на родственнице епископа.

[1200 г.] И вот сыновья Арнтруд отправляются на хутор и предъявляют свои права, а Торстейн отказывается его им отдать.

И вот случилось однажды в воскресенье на Полях, что они напали друг на друга, Кленг и Торстейн, и пришлось людям их разнимать, и вышло так, что никто не получил увечий.

После этого Торстейн поехал на запад в Пригорки и рассказал все епископу. А епископ наказал ему ехать обратно и выдал провожатого, а звали его Снорри сын Торда, а братом ему приходился Старкад Убийца. А убил Старкад Торстейна сына Арнтруд, как об этом написано раньше.[697]

[14 сентября 1200 г.] А потом, как пришла осень, собрался народ на общинную сходку на мессу по обретению креста на Шее в Бешеной долине. И однажды днем, когда люди сидели в жилых покоях, отрубил Кленг Снорри ногу выше колена. И еще другой человек стал рубить Снорри, и звали его Грим, и сразу же вышло так, что Снорри лишился жизни.

Торстейн снова поехал в Пригорки и рассказал епископу.

А сыновья Арнтруд поехали к Гудмунду Достойному и просили его приехать к ним на хутор и сидеть с ними там.

Тот сказал, что ехать не хочет, и предложил им позвать для такого дела Эгмунда Вертела, ведь он им такой же близкий союзник, как он сам, и пообещал послать с ними Торвальда, своего сына.

Они поехали к Эгмунду. А он поехал с ними и велел вынести из дому все, что только можно, и занести в церковь, а что в церковь не поместилось, то велел сложить на церковном дворе. Двор при церкви там был большой и добрый и стоял не так близко от построек, чтобы оттуда можно было нападать на тех, кто там укроется. После этого они укрепили стену двора, чтобы удобнее было сражаться, и приготовились оказывать сопротивление. И назначили, кто будет оборонять какую часть двора, если придется. Там было три десятка человек, и верховодил ими Эгмунд.

А Бранд епископ собрал людей в другом месте, и в этом отряде из тех людей, о которых есть что сказать, с самого дальнего запада приехал Хьяльм сын Асбьёрна. Епископ и сам намеревался с ними поехать. Но в ту ночь, когда они ночевали в Пригорках, у епископа сильно заболело лицо, и стало ясно, что ехать он не может.

После этого поехали они оттуда, числом почти полторы сотни, а вели их Кольбейн сын Арнора и Хавр сын Бранда, его воспитанник. Они доехали до полей и стали говорить с Эгмундом. Он сказал, мол, тем, кто приехал, не стоит ожидать, что им не станут оказывать сопротивления, а уходить он и его люди не собираются. Хавру к тому же казалось не слишком достойным штурмовать церковный двор, и он говорил, мол, если двор будет осквернен, то виноваты окажутся те, кто нападал, а не те, кто оборонялся, ведь люди скажут, что те были вынуждены защищать собственные жизни. Они пробыли там две ночи и не нашли себе места для ночлега, потому что люди в округе все были скорее заодно с Эгмундом. Тогда Эгмунд выдал им корову, чтобы те ее забили, но они не нашли котлов, чтобы сварить мясо, так что пришлось им жарить его на огне. И добились они только того, что замирились насчет убийства Снорри, и за него была заплачена вира, и с тем убрались восвояси.

Затем туда приехал Гудмунд Достойный, и забрал с собой сыновей Арнтруд, и поехал говорить с епископом. И условились они, что епископ по своему усмотрению найдет человека, который будет жить на хуторе до своей смерти, а как он умрет, то хутор достанется сыновьям Арнтруд. А Торстейну ничего не достанется.

И тогда на хутор переехал Торкель сын Торарина и жил там до самой смерти. А потом хутор получили сыновья Арнтруд.

Вышло так, что нанесли увечье человеку по имени Скеринг сын Хроальда. Он был дьякон и родич Гудмунда Достойного. А норвежцы отрубили ему руку. А потом Гудмунду было предоставлено право единолично решать дело. А Хавр сын Бранда и Гудмунд Достойный назначили за это три десятка сотен, и нужно было заплатить немедленно. И с этим Гудмунд уехал прочь с корабля.

А норвежцы начали наседать на Хавра, мол, слишком много назначено, и требовали, чтобы он сделал одно из двух — или уменьшил плату, или же принес клятву.[698]

А он не стал делать ни того ни другого.

Тогда послали человека за Гудмундом и рассказали ему, как вышло. Тогда он тут же повернул назад и спросил Хавра, в чем дело.

Хавр рассказал все как есть.

Гудмунд сказал:

— Что же, принесем клятву, или ты, или я, и поклянемся в том, что надо заплатить шесть десятков сотен. Клятва любого из нас будет стоить столько же, сколько рука Скеринга.

А норвежцы и на это не хотели соглашаться.

Гудмунд сказал:

— Ну хорошо. Поступим тогда вот как. Я сам выплачиваю Скерингу три десятка сотен, какие были назначены, а потом выбираю среди вас человека, какой мне покажется ровней Скерингу, и отрубаю ему руку. А дальше воля ваша, жадничайте сколько душе угодно и хоть вообще не платите ему возмещение, мне все равно.

Норвежцы не захотели решать дело так и немедленно выплатили все сполна. И Гудмунд забрал Скеринга с корабля с собой.

[1212 г.] И после этого он жил на Гребне, и не прошло много времени, как он отправился на запад на Тинговые пески и сделался монахом, и умер там, и сложил с плеч бремя мирской славы.

И здесь я оставляю эту сагу.