Два месяца спустя я встречал Лайзу и ее тетку на вокзале. Мой босс как раз безбожно нализался. Если бы я об этом знал, то не торопился бы везти тетю Кейт в пансион, чтобы потом немедленно отправиться с Лайзой на радиостанцию и познакомить ее со всеми прелестями радио. Стоило мне распахнуть дверь в кабинет мистера Ледфорда, как все стало яснее ясного.

— Господи! — проговорил я.

Стол босса был заставлен тремя рядами пустых бутылок «Перуны», продукции главного конкурента «Крейзи Уотер». Несмотря на противно гудящий вентилятор, в кабинете нечем было дышать. Даже неизменная шляпа Ледфорда расплылась у него на голове, как позавчерашний пудинг. Он поднял на нас скорбные глаза с таким видом, словно заранее оплакал любые беды. Я робко представил ему Лайзу, и он ответил своим обычным квакающим голосом:

— Добрый день, мисс Сандлер. Прошу прощения, но сейчас я пьянее Кутера Джона.

— Можете не извиняться, — сказала ему Лайза. — Ответьте только, кто такой Кутер Джон?

— Вымышленный персонаж. Мифическая фигура, легендарный призрак с огромными способностями к пьянству.

Я откашлялся.

— Наверное, нам стоит зайти попозже. Иногда мистер Ледфорд дегустирует товар конкурента с целью исследования рынка.

— Неудивительно, что «Перуна» продается на «ура», — сказал Ледфорд. — Ее и рекламировать не надо, она говорит сама за себя. — Он наклонился, пошарил в мусорной корзине и встал с ворохом пустых коробочек из-под «Перуны» в руках.

— Мне надо сдать крышки.

— Лучше отложить беседу с мисс Сандлер, — поспешно предложил я.

— Прогуляюсь-ка я с ней по городу. Вернемся к началу постановки, чтобы она понаблюдала за работой в студии.

Ледфорд помахал нам рукой, и мы убрались.

На тротуаре нас сразу окутало облако горячего выхлопа. Нам пришлось повысить голос, чтобы перекричать рычание автомобилей и звон трамваев, тащившихся по рельсам на середине проезжей части. Водители «фордов» одной рукой крутили руль, а другой нажимали на клаксон, прокладывая себе дорогу. При этом они расстегивали воротнички, утирались платочками, стаскивали пиджаки, позволяя машинам катиться самостоятельно. Бизнесмены с чемоданчиками, фермеры в комбинезонах и чумазые ребятишки сновали по мостовой, бросая вызов всем трем рядам транспорта. Дети в последнее мгновение ловко уворачивались от трамваев.

— Мне так жаль! — повторял я, наверное, в пятнадцатый раз.

— Я все понимаю, — отвечала мне Лайза.

— Моя обязанность — искать таланты: певцов, музыкантов. К бизнесу я не имею никакого отношения. А мистер Ледфорд только и слышит от нашего головного офиса в Техасе: «Продавай, продавай, продавай!» Понятно, что у него опускаются руки. А я знай себе, слушаю хорошую музыку… Здравствуйте, мистер Дженнигс! — Я помахал рукой крупному седовласому господину, восседавшему за переносным бюро в вестибюле «Юнион Нейшнл Бэнк». Он не ответил на мое приветствие.

— Не очень-то дружелюбно, — заметила Лайза.

— Он не может позволить себе расслабиться. Ведь Дженнигс — президент банка! После Краха, когда многие банки закрылись, он лично уселся в вестибюле и сам стал вести прием. Уговаривал людей не снимать деньги.

На следующем углу сидел худой парень с распахнутым чемоданом у ног. С его рук свисали куски материи, на шее болталась мерная лента.

— Костюмы по вашей мерке! — зазывал он. — Задаток в пять долларов — и костюм готов! Какой хороший у вас костюм, сэр! Не хотите еще один такой же? Всего доброго, сэр. Костюмы по вашей мерке!.. Привет, Элвин! Как делишки?

— Грех жаловаться, Сесил. Как у тебя?

— Превосходно, Элвин. На прошлой неделе возникла, было, работенка, да выскользнула из рук. Но ничего, подвернется что-нибудь еще. Можешь не задерживаться, Элвин: в прошлом месяце ты купил у меня целых три костюма и наверняка еще не протер штаны — прошу прощения, мэм.

— Заглядывай ко мне на радиостанцию, Сесил. Сходим перекусим. И семью прихвати, если пожелаешь.

— Очень тебе благодарен, Элвин. До скорого! Костюмы по вашей мерке! Такой, как на мне, — всего двадцать три пятьдесят!

Мы молча перешли улицу. Я чувствовал, что стоит мне посмотреть на Лайзу, как она тут же тоже посмотрит на меня, и заранее смущался. Поэтому я предпочел помахать мистеру Тейту, который как раз набросил полотенце на физиономию очередного клиента. В его парикмахерской ждали своей очереди десять человек: пятеро белых и столько же негров позади них. Тейт осклабился и провел рукой по своему лысому черепу, напоминая, что и мне не мешает постричься.

В конце концов Лайза не выдержала.

— Если у вас столько костюмов, мистер Плезентс, то почему я вижу вас все время в одном?

Я засунул руки в карманы.

— Возможно, кое-кому новые костюмы нужнее, чем мне. — После этого туманного ответа я уставился себе под ноги.

К моему удивлению, Лайза забежала вперед и вернулась. Мы не могли не встретиться взглядами. Она изучала мое лицо так, как изучает свой смычок скрипач или как прислушивается к шуму своего агрегата цеховой оператор. Снова пристроившись со мной рядом, она сказала:

— Я буду очень благодарна, если вы угостите меня чашечкой кофе.

В «Звездном Ленче» было в этот час всего двое посетителей, так что Ари Кокенес уделил Лайзе максимум внимания: сам налил ей кофе и проявил небывалую услужливость. Я стал разглядывать выпечку в витрине, но мне испортило настроение мое собственное отражение. Я потер подбородок. Утром я тщательно побрился, но моя физиономия опять превратилась — с виду и на ощупь — в грубую мешковину.

— Дай-ка нам немного баклавы, Иллона, — попросил я. — И две вилочки.

Когда я поднял глаза, то оказалось, что дочь Ари смотрит мимо меня. Я обернулся, но Эрл Гиллеспи уже держал меня за плечо.

— Что за кислое выражение, Элвин? Выше голову! — Он со смехом шлепнул меня по спине. — Шучу! Эй, Иллона, детка, как дела?

Иллона молча завертывала баклаву в бумагу, развертывала и завертывала снова, не поднимая глаз. При этом она старалась совершать как можно меньше движений. Если бы Эрл задержал на ней взгляд, она бы провалилась сквозь землю.

— Подожди меня, Элвин, — попросил Эрл. — Мне нужна твоя помощь. — Он послал Иллоне воздушный поцелуй, подмигнул мне и шмыгнул мимо Ари, стоявшего у края прилавка по стойке смирно.

— Я от тебя позвоню, ладно? Отлично! — Он даже не взглянул на хозяина кафе.

— Конечно, мистер Гиллеспи, к вашим услугам, — промямлил Ари без всякого энтузиазма, смахнул полотенцем крошки с прилавка и посмотрел на меня, как на пустое место.

Я заплатил Иллоне и улыбался ей до тех пор, пока и она не улыбнулась в ответ. Когда я отвернулся, она пощебетала с отцом по-гречески и исчезла за занавеской.

Глядя, как я перемещаюсь по кафе, Эрл покачался на носках, позвенел в кармане мелочью и принялся орать в трубку, словно находился не в пустом «Звездном Ленче», а на шумном вокзале.

— Дайте мне ВБТ, пожалуйста!

Я уселся между ним и Лайзой, спиной к телефону. Услышав его восхищенный свист, я поправил шляпу и расправил плечи в тщетной попытке выглядеть поосанистее.

— Кто это? — поинтересовалась Лайза.

— Ведущий, который раз в неделю произносит в микрофон: «На протяжении пятидесяти шести лет «Крейзи Уотер» приходит на помощь слабым и недужным, чтобы снова превращать их в людей, готовых достойно противостоять жизненным трудностям».

— Это ему очень идет, — заметила Лайза.

— Черт побери! — крикнул Эрл. — Вообще перестали отвечать на звонки! Все забыли, что значит честный труд.

— Кому это он звонит? Что за срочность?

— Себе самому.

Видимо, Аделаида в конце концов взяла трубку, потому что Эрл перешел со своего обычного баса радиоведущего на писклявое и одновременно гнусавое бормотание.

— Мистера Гиллеспи, пожалуйста. Мистер Эрл Гиллеспи? Его нет? Не могли бы вы попросить его как можно быстрее позвонить на «Мэтро-Голдвин-Мейер»? — Я представил себе, как Аделаида закатывает глаза и рисует в блокноте треугольнички. — Я буду на площадке до трех по калифорнийскому времени. Пускай звонит в бунгало. Да, он знает номер. Большое спасибо.

Он повесил трубку и отошел от телефона, демонстрируя Лайзе все свои зубы разом и приглаживая волосы.

— Ты никого не обманешь, Эрл, — сказал я ему. — В один прекрасный день, когда ты будешь, как всегда, ухлестывать за продавщицами из дешевого магазинчика, тебе действительно позвонят, но Аделаида решит, что это опять ты, засмеется и повесит трубку.

Он не удостоил меня взглядом.

— Что за манеры, Элвин? Разве ты не собираешься представить меня своей знакомой?

Я вздохнул.

— Эрл Гиллеспи. Лайза Сандлер. — Лайза чуть заметно кивнула. — Лайза Сандлер. Эрл Гиллеспи. — Эрл церемонно поклонился. — Чего ты хочешь, Эрл? Мы торопимся.

— Ума не приложу, где Элвин Плезентс мог раскопать такую красотку? — Эрл сел на стул верхом, обхватил руками спинку и вытянул из стаканчика зубочистку. — Кого он только ни угощал кофе: уличных торговцев, бандитов с большой дороги, негров-цирюльников… Но таких, как вы, никогда!

— В таком случае, вы его плохо знаете.

Более проницательный человек от ее взгляда превратился бы в ледышку, но Эрлу, как всякому ослу, иногда требовалась настоящая палка. Он продолжал таращиться на нее, дожевывая зубочистку.

— Да уж, на этот раз Элвин превзошел себя. Давайте-ка разберемся: негров вы не бреете, продавать что-нибудь с лотка тоже не станете. В таком случае вы — певица. Если вы поете так же очаровательно, как вкушаете сладости, то держу пари, что вас уже раз-другой записывали на пластинку. Я прав? Очень хотелось бы послушать. Ага, я попал в точку! Видел, Элвин, как она покраснела?

Я видел — и был удивлен.

— Я уже пыталась записываться, но из этого ничего не вышло.

— В каком смысле «ничего не вышло»? — спросил я. — Ваше пение не понравилось?

Она уколола меня негодующим взглядом.

— Мистер Пир сказал, что я пою неподражаемо!

— Пир? — переспросил я. — Ральф Пир? Вас записывал самый известный продюсер в стране?

— Я была тогда совсем молоденькой, — со смехом ответила Лайза. — Лет пять тому назад, не меньше. — Она подцепила вилкой фисташку, глянула на меня, вздохнула и продолжила: — Я приехала к родственницам, мы увидели в газете объявление, пошли да спели — вот и все. Подумаешь, смешливые девчонки в грязных башмаках спустились с гор, чтобы повеселиться! Мистер Пир хорошо с нами обошелся, потому что кончался рабочий день. — Она чуть заметно улыбнулась мне, потом Эрлу, потом опять мне, после чего стала вдруг высматривать что-то на полке.

Эрл откашлялся.

— Вы когда-нибудь раньше встречались с настоящей звездой радио, милая Лайза? Почему бы вам не заглянуть в студию сегодня под конец дня, когда мы будем транслировать шоу «Брайрхоппер»? Скажите, что вы ко мне — и вас пустят.

— Брось, Эрл, — вмешался я, — оставь это для бунгало.

— Кажется, нам пора, не так ли, мистер Плезентс? — сказала Лайза.

Мы вышли.

«Брайрхоппер Тайм» передавали в «живую» каждый вечер перед «Одиноким всадником». Хотя спонсором оркестра был главный конкурент «Крейзи Уотер», я не мог не признать, что оркестр этот — самый популярный на ВБТ, как среди персонала, так и у слушателей. Когда мы с Лайзой вернулись на станцию, выступление уже началось. Мы присоединились к дюжине зрителей, наблюдавших за исполнителями сквозь звуконепроницаемое стекло.

Громкоговоритель у нас над головами прохрипел: «Знаете ли вы, что это такое? Это «Брайрхоппер Тайм!» Пошли первые синкопы номера «Прыгай, Питер». Когда у микрофона появился Гиллеспи, Лайза перенесла все внимание на него.

— Хорошо погуляли? — спросил меня Ледфорд, жевавший еще не зажженную сигару. Его взгляд успел приобрести осмысленность.

— Мистер Ледфорд, — обратилась к нему Лайза, — могу я одолжить у вас зажигалку?

— Разумеется, — сказал Ледфорд.

— Не знал, что вы курите, мисс Сандлер, — сказал я ей.

— Я не курю, — ответила она и отошла.

— Эй! — окликнул ее Ледфорд, но она уже скрылась. Судя по выражению его лица, он предпочел бы, чтобы я бросился за ней вдогонку.

В студии Эрл зачитывал рекламные тексты. Он шевелил губами за стеклом, а из громкоговорителя вырывался его сладкий голос:

— А теперь вам передает привет «Консолидейтед Драг Трейд Продакт Компани» из Чикаго, Иллинойс, чьи волшебные лаборатории дарят миру духи «Девушка с радио», краску для волос «Колорбарк» и капли от кашля «Зимол Трокиз»…

Внезапно дальняя дверь студии отворилась. Появилась Лайза, которую впустил улыбающийся охранник. Тот же охранник жестом привлек внимание Эрла. Лайза аккуратно переступала через микрофонные шнуры, направляясь к Эрлу.

Ледфорд от неожиданности выронил сигару.

Эрл расплылся в улыбке при виде Лайзы и поднял глаза от текста, придав лицу соблазнительное выражение. Она улыбнулась ему и помахала рукой, шевеля пальцами, как ребенок.

— Друзья, есть ли у вас в аптечке бутылочка «Перуны»? Да, я сказал «Перуна» — «П-Е-Р-У-Н-А», чудесный тонизирующий напиток на все случаи жизни.

Лайза остановилась перед Эрлом, по-прежнему улыбаясь. Эрл подмигнул ей, не замечая, что она медленно поднимает зажигалку.

— Уверен: всем поклонникам «Брайрхоппер» не надо напоминать, что за каждую присланную нам крышку от коробки с «Перуной» вы получаете в награду фотографию знаменитой группы «Брайрхоппер». Совершенно бесплатно, хоть сейчас в рамку!

Лайза щелкнула зажигалкой. Дальше Эрл говорил не так гладко.

— Но сейчас мне хочется остановиться на медицинских достоинствах… э-э… «Перуны», безопасного и эффективного средства для детей и… словом, как для взрослых, так и для детей.

Лайза подожгла кончик листа в руках у Эрла и пошла от него, улыбаясь и махая мне рукой. Мне ничего не оставалось делать, как помахать ей в ответ. Бумага вспыхнула, словно была пропитана бензином. Гиллеспи попытался отбарабанить остаток текста скороговоркой.

— Мамы и папы, когда ваши малыши просыпаются с болью в горле, вы в первую очередь вспоминаете о «Перуне», не так ли? — Он держал в вытянутой руке пылающий факел. — Именно так! Завтра ночью вы будете спать лучше, потому что в вашей домашней аптечке появится «Перуна» — «П-Е-Р-У-Н-А». Бегите-за-ней-в-аптеку! А-мы-возвращаемся-к-Брайрхоппер. Вот дер…зайте!

Последнее слово он не проговорил, а прошипел. Пылающий текст полетел на пол. Музыканты усердно заиграли «Побольше бы красивых девушек». К пылающей бумажке подбежал техник, попытавшийся загасить ее бесшумно, для чего пришлось топтать бумагу с балетной грацией.

— Каков профессионал! — одобрил Ледфорд. — Заметили, как он заменил «дерьмо» на «дерзайте», да еще на всякий случай отвернулся от микрофона? Успел прочесть все до последней буквы по вспыхнувшей бумажке! Талантливый, сукин сын! Благодарю вас, мэм. — Он с легким поклоном принял протянутую Лайзой зажигалку.

— Я подожгла вашего ведущего, а вы так спокойны? — удивилась Лайза.

— Дело в том, мэм, — ответил Ледфорд, — что он становится нашим ведущим только по субботам. По будням он сотрудничает с нашими конкурентами, и я с радостью спалил бы его дотла.

Я наблюдал, как Гиллеспи взбешенно несется к двери студии.

— Вообще-то, — молвил я, — пора бы сходить подкрепиться.

Гиллеспи как раз появился из-за угла, размахивая обожженной рукой и громко бранясь, но я уже тащил Лайзу к лифту.

— Подождите! — крикнул я лифтеру.

Прежде чем закрылась дверь лифта, до меня донесся голос Ледфорда:

— Прекрати сквернословить, Эрл! Кто станет покупать тонизирующую жидкость у любителя крепких словечек?

Не проехав и половины пути, я обратился к Лайзе с вопросом:

— Вы разыграли это дурацкое представление для меня?

— Если вам так больше нравится, — ответила она с ухмылкой.

— Нравится.

— Ну и берите.

— Беру. — Мы крепко пожали друг другу руки, а потом покатились со смеху, как дети. Лифтер держался за поручень и качал головой.

Я показывал ей город, вернее, то, что гордо называло себя городом. В помещении бывшего монетного двора открылся первый в штате художественный музей, и я повел ее туда просто из гражданского долга. Я обратил ее внимание на глаз орла над дверью и подсказал, что это задний габаритный фонарь от «форда»; она согласилась, что это самый запоминающийся экспонат. На летном поле имени Дугласа мы любовались взлетающими и садящимися аэропланами, и я рассказал ей, как мэр Дуглас произнес на открытии звонкую речь о будущем воздухоплавания, но когда его пригласили подняться в воздух, ответил: «Благодарю, не стоит». Мы побывали на детском утреннике, где была атмосфера под стать нью-йоркской, потому что в перерывах между эпизодами «Конокрадов из «Красного Пса» Джонни Мак Браун раздавал автографы. Ребятня орала, как резаная, и если бы их хлопушки оказались всамделишным оружием, я бы не дал за жизнь Джонни ломанного гроша. Потом мы ели гамбургеры по пятнадцать центов и пили коку за пять в «Коттедже с канарейками» — самом дешевом из приличных заведений в городе, а оттуда направились в отель «Шарлотт». Там мы ничего не могли себе позволить, а просто сидели на плюшевых диванах в роскошном мраморном вестибюле, глазели на снующих мимо нас людей и наслаждались ветерком, который упорно расчесывал пальмы. Мы сидели друг напротив друга, раскинув руки на спинках диванов и стараясь занять как можно больше места каждый.

— Если нас попытаются прогнать, — сказал я, — мы скажем, что подчиняемся лично Эдгару Гуверу.

Через некоторое время я исчерпал весь свой запас шуток и вообще мало-мальски приемлемых реплик и стал, подперев подбородок кулаком, слушать болтовню Лайзы и любоваться, как она пьет сидр, купленный в киоске напротив.

Она гоняла соломинкой лед на дне стаканчика.

— Чему это вы улыбаетесь, мистер Плезентс?

— Вспомнил одну песенку.

Она засмеялась, глядя на свой стаканчик.

— Держу пари, я догадалась, что это за песенка:

Дурацкий куплет запорхал по вестибюлю. Дело было не в смысле, а в ее голосе — таком чистом и сильном, что захватывало дух. При звуке этого голоса все вокруг притихли и стали оглядываться, чтобы увидеть хрустальный родник, забивший среди папоротников и вычурных колонн.

— Наверное, у вас любая песенка превращается в шедевр, — сказал я.

— Мы пели эту чушь тысячи раз, но сейчас мне показалось, что я слышу это впервые.

— Кто такие «мы»?

Я заерзал и стал разглядывать свои ногти.

— Ансамбль, в котором я раньше играл — бродячая группа. Эту песенку просили исполнить чаще всего — можете такое представить? Гроув Кинер — это был его ансамбль, он так и назывался — «Гроув'з Бэнд» — называл ее нашим автографом. Подумать только: как будто мы — известные музыканты. Публика не отпускала нас, пока мы не исполняли песню раза по три.

— Расскажите! — Лайза подобрала под себя ноги, ее серые глаза на мгновение расширились, в них возник упрек, словно я сказал что-то обидное. Потом на лице появилась ее коронная улыбка с ямочками на щеках. — Расскажите, каково это.

— Играть в ансамбле?

— Да.

— Хорошо. — Я набрал в легкие побольше воздуху и начал.

Еще до Рузвельта, но уже после Краха, я пять дней в неделю работал на ткацкой фабрике в Гастонии, а остальные два дня колесил с «Каролинскими кавалерами». Каждую пятницу одно и то же: набиваемся вечером вшестером вместе с инструментами в колымагу Айры Каннона и мчимся миль за сто по пыли на какой-нибудь перекресток дорог, в заброшенную школу.

Из класса убирали парты, чтобы освободить место для танцев. Солнце пряталось за горы задолго до представления, поэтому зажигали керосиновые лампы, только ставили где-нибудь в сторонке, чтобы танцующие не перевернули их и не устроили пожар, как в Тобаковилле в двадцать девятом году.

Если о выступлении объявляли за неделю по радио, то кто-нибудь звонил на станцию и приглашал нас к себе поужинать, а если нет, то мы заезжали по дороге в магазин. Узнав, что перед ним музыканты, продавец изучал каждую нашу купюру с обеих сторон и дергал за уголки, прежде чем убрать в ящичек под кассой.

Потом мы сидели перед школой на подножке автомобиля и пожирали сардины, рулеты и так далее, запивая кока-колой. Я обычно покупал немного колбасы, Айра — крекеры, другие — что-то еще, и мы делили все по-братски.

После еды мы садились в траву, курили и слушали кузнечиков. До начала выступления оставалось еще минут двадцать, слушателей не было видно, и мы принимались дурачиться.

— Слушайте, ребята, что бы им такое сбацать?

— Как же я забыл! Сегодня Грета Гарбо танцует в парикмахерской в Велмеде. Это рядом, так что к нам никто не заглянет. Не вовремя пожаловали!

Но минут за пять до начала на окружающих склонах начинали прыгать огоньки фар, потом с луга и из зарослей до нас долетали обрывки разговоров и смех; скоро у школы выстраивалась вереница машин, а внутрь набивалось столько народу, что можно было подумать, будто действительно выступает сама Гарбо, а не фабричные ребята с песенками, которые все и так знают.

После выступления, часа через два, мы делили выручку. Хорошо, если получалось по полдоллара на брата; Гроув огребал центов на десять-больше как главный в ансамбле, Айра тоже получал больше на десятицентовик, потому что давал автомобиль. Мы забирались в его «форд-А» и катили обратно в Шарлотт, стараясь успеть к эфиру ВБТ в шесть утра — для ранних пташек-фермеров. Если нам сопутствовала удача, то в субботу вечером мы опять пускались в путь. Случалось, что я обувал выходные туфли днем в пятницу, а снимал их только вечером в субботу. В понедельник я, разумеется, опять выходил на фабрику.

Мне снилось, что я пытаюсь сыграть мелодию на веретене и засовываю в ткацкий станок гитару, инкрустированную жемчугом…

— Вас записывали? — спросила Лайза, поглядывая на свой сидр. Он успел превратиться в воду, и она со странной решительностью поставила стаканчик на столик.

— Нет, — ответил я. — То есть ансамбль записывали, но уже после того, как я из него ушел. Между прочим, завтра утром у них очередной эфир. Собственно… — Я прикусил ноготь на большом пальце.

— Собственно, что?

— Я только сегодня беседовал с ребятами из «Ар-Си-Эй Виктор». У них есть «окно» в завтрашнем расписании, сразу после «Каролинских кавалеров». Они сказали, что доверяют моей рекомендации, и…

— О!

— Словом, они готовы пустить вас, если я перезвоню им до пяти часов. А еще я собирался связаться с Гроувом и узнать, не согласятся ли его парни на вторую запись, то есть аккомпанировать вам и оказывать, так сказать, моральную поддержку.

Мы посмотрели друг на друга.

— Благодарю вас за хлопоты, — сказала Лайза.

— Они не стоят благодарности.

Она глубоко вздохнула.

— Позвоните.

— Уже позвонил. Поэтому столько и тянул, прежде чем все вам выложил.

Студия «Ар-Си-Эй Виктор» размещалась в складском помещении «Саутерн Радио Корпорейшн» на Трайон-стрит. Вдоль стен стояли ящики и списанные радиоприемники. Мы с Лайзой сидели на полу в загроможденном коридоре в окружении мужчин и женщин, занятых болтовней, курением и настройкой инструментов. Они натащили гитар, скрипок, мандолин, банджо, стиральных досок и кружек. Контрабасист обнимал свой громоздкий инструмент за талию; они казались неуклюжей парочкой, ожидающей начала танцев.

Все музыканты явились, как на сцену: в расшитых рубахах, белых ковбойских шляпах, шейных платках. Члены ансамбля «Вудлоун Стринг Бэнд» стояли в новых накрахмаленных комбинезонах и почему-то в бабочках. Казалось, все эти наряды только что приобретены в магазине, если не замечать забрызганных отворотов брюк, свидетельствующих о том, что никто из этой публики не мог позволить себе прокатиться даже на трамвае.

«Не знаю, зачем мы так наряжаемся для записи, — признался мне как-то раз один мастер игры на банджо. — Как бы хорошо мы ни сыграли, нас все равно никто не увидит. Возможно, мы так одеваемся из уважения к людям, певшим до нас».

— Почему все выглядят, как Джин Отри? — спросила у меня Лайза громче, чем следовало бы. — Не знала, что в Северной Каролине столько ковбоев.

— Здесь их вообще нет, — ответил я ей, — просто в новой картине с Джином Отри играет каролинский ансамбль, и все присутствующие смотрели фильм не меньше дюжины раз. Для этих ребят «Скачи, ренджер, скачи» — не просто фильм с Джином Отри, а фильм о «Бродягах из Теннесси», в котором снялся Джин Отри. Вот все и стараются выглядеть, как теннессийцы.

— Но ведь они живут в Шарлотт, почему же называют себя теннесийцами? Они что, из Теннесси?

— Нет, «Крейзи Уотер Кристалз» привез их, кажется, из Рочестера, штат Нью-Йорк.

— При чем же тут Теннесси?

— Даю голову на отсечение, не знаю, — ответил я со вздохом. — Это — хитрости шоу-бизнеса, а у меня нет времени объяснять вам про шоу-бизнес — во всяком случае, здесь и сейчас.

— Тогда, я расспрошу вас про все эти голливудские штучки позже, господин Слабительное.

— Был бы вам весьма признателен, если бы вы не называли меня «господин Слабительное». Я ищу таланты, а не торгую слабительным! Кроме того, это вовсе не слабительное, а тонизирующее средство на все случаи жизни. Черт, хотелось бы мне знать, вы и тете Кейт так же мотаете жилы? Наверное, поэтому у нее личико с кулачок?

— Тетя Кейт не имеет к вам отношения. Что на вас сегодня нашло? Гого и гляди, испустите дух. — Она прищурилась, словно ей в глаза било солнце. — Держу пари, вы нервничаете больше, чем я.

— Да, нервничаю. Сейчас вы зайдете в эту комнату и попытаетесь запечатлеть голос, равного которому по красоте не звучало на свете. Если ваш голос понравится, эти ребята упакуют его, как колбасу, прогонят через пресс и станут забивать им грузовики, словно листами фанеры, чтобы продавать по двадцать центов отпечаток. А ведь вы с ними вовсе не знакомы. Честно говоря, мисс Сандлер, я не знаю, достойны ли они даже слушать ваш голос, не говоря уж о том, чтобы наживаться на нем.

Мы серьезно посмотрели друг на друга.

— Кажется, я неплохо разбираюсь в людях, мистер Плезентс, — прошептала она. — Вам не о чем беспокоиться.

Раздался скрип башмаков, и над нами нависла, заслонив свет, тетя Кейт. Выглядела она мрачнее обычного. При ее появлении пациенты туберкулезного санатория, должно быть, пачками отправлялись на тот свет.

— Только что у меня на глазах трамвай переехал собаку и даже не остановился, — сообщила она. — Вы живете в плохом месте, мистер Плезентс!

Лысый мужчина в мокрой от пота рубахе высунулся из двери неподалеку от нас.

— Сандлер! — прочел он. — Лайза Сандлер? Мы вас ждем, мисс.

Лайза не шелохнулась. Она не сводила с меня глаз. Ее нельзя было назвать испуганной — страх я бы понял, это было в порядке вещей. Но она таращилась на меня так, словно я забыл свои слова, исполняя с ней дуэт.

— Ступайте, мэм, — сказал ей какой-то скрипач. — Возьмите себя в руки, и вперед.

Я помог ей встать.

— Это вы — мисс Сандлер? — раздался бас. — Я Фрай Гудинг. Рад познакомиться. Привет, Элвин. Вот и встретились!

— Очень рад тебя…

Но Гудинг уже увел ее, говоря ей в самое ухо, но не снижая голоса. Все вокруг слышали, что он выбился из расписания, потому что некоторые знай записываются и в ус не дуют; было бы здорово, если бы исполнители освоили хотя бы азы звукозаписи, однако сейчас время слишком дорого — она наверняка хорошо его понимает. Говоря, он постукивал ее промеж лопаток своей дощечкой со сценарием, подгоняя к двери. Я поспешил за ними, волнуясь, как никогда. Что за сила воли у этой женщины! Только что мне казалось, что она никуда не пойдет.

В следующую секунду я натолкнулся на них. Тетя Кейт преградила нам путь своей тощей рукой. Ее глаза были зажмурены, физиономия наморщена, словно она унюхала невыносимую вонь.

— Боже Всемогущий, — воззвала она, — смилостивись над Лайзой, дщерью Твоей, ублажающей Тебя по воскресеньям пением «Пятнистой птички» и других гимнов во славу Тебе, пребудь с ней, когда она будет петь для этих чужих людей из Нью-Йорка в их темной комнате с машинами. Аминь.

— Аминь, — откликнулась Лайза и прошмыгнула под рукой у тети Кейт.

Стены и потолок студии были затянуты черными полотнищами. Посередине с потолка свисал на уровне глаз один-единственный микрофон размером с палицу и такой же угрожающей формы. Оператор подтянул его чуть повыше, и он закачался, как маятник. Дышать в студии было нечем. Музыканты сгрудились вокруг микрофона: здесь были две скрипки, банджо, мандолина, гитара, виолончель. Я потряс влажную руку гитариста.

— Рад тебя видеть, Элвин, — сказал Гроув Кинер.

Я поздоровался с остальными.

— Доброе утро, ребята. Как поживаете?

— Напрасно ты не захватил свою гитару, Элвин, — сказал Айра Каннон. — В ансамбле всегда пригодится еще одна гитара.

— Я захватил кое-что получше старой, ломаной гитары, — ответил я.

— Если вам когда-нибудь захочется сказать обо мне что-то хорошее, вспомните, что это я познакомил вас с Лайзой Сандлер.

После взаимных представлений Лайза и Гроув потратили несколько минут на обсуждение выбранных ею песен. Как я и ожидал, все они оказались известны «Кавалерам». Я решил не путаться под ногами и уселся на табурет позади рабочего места звукоинженера, похожего на разобранный тракторный двигатель, разложенный на нескольких столах. Гудинг дал исполнителям последние наставления. «Кавалеры» слышали все это не в первый раз, поэтому отделались шуточками, одна Лайза внимала каждому слову.

— Сперва прозвучит один сигнал. Дай тренировочный сигнал, Сид. Усвоили? Потом придется подождать — может, несколько секунд, а может, годы: с этой проклятой техникой никогда ничего не знаешь заранее, верно, Сид? А потом будут два сигнала один за другим. Вот так… Дальше считаете до двух: «Миссисипи раз, Миссисипи два» — и поехали. Я ткну в вас пальцем — это значит, что пошла запись. Вопросы есть?

— Миссисипи — для нас неудачное словечко, — высказался Гровер.

— Ага, — поддакнул Айра. — Когда мы в последний раз играли в Миссисипи, посреди выступления вся публика вдруг встала и вышла, потому что из загона сбежала чья-то корова.

— Лучше мы будем считать «Джимми Роджерс раз, Джимми Роджерс два», не возражаете?

— Хоть «Лайза Сандлер раз, Лайза Сандлер два». Главное, досчитайте до двух, прежде чем запеть. Договорились? Все готовы? Начали!

Ожидание двух сигналов растянулось года на полтора. Я перестал дышать. Потом скрипачи, застывшие с задранными локтями, ударили смычками по струнам, подав пример остальным. Я не слушал музыку, а наблюдал ее, как это бывает, если следишь только за пальцами и струнами. Потом Лайза запела, и вместо темной, душной студии я увидел совсем другие картины.

Передо мной предстал мистер Дженнигс, занявший оборону за своей банковской стойкой, и замки на дверях по всему Шарлотт, на одном банке за другим: Торговом, Фермерском, «Индепенденс Нейшнл», даже «Ферст Нейшнл», несмотря на его двадцать один этаж. Перед чудовищной медной дверью вяло играл в мяч мальчишка.

Я увидел высокую аккуратную гору мебели на обочине дороги. На противоположных концах дивана сидели отец и мать семейства, между ними — их дети. Все смотрели невидящими глазами прямо перед собой. К двери их бывшего дома помощник шерифа приколачивал молотком табличку.

Я вспомнил сотни людей в медленно бредущей очереди к зданию Армии спасения. Линия заграждений указывала людям путь к боковому входу, где женщины в форме давали каждому миску и ложку. В двух кварталах к концу очереди пристроился человек с чемоданом, с мерной лентой на шее. Это был Сесил.

Песня была длинная; остальные три тоже оказались не короче. Когда запись окончилась, я почувствовал на плече чью-то руку. Я подпрыгнул, как заяц, и пришел в себя. У меня затекла нога, я почти съехал с табурета.

— Некоторые изводят уйму материала, и все без толку, — сказал Гудинг. — Но такой безупречной записи у меня еще не бывало.

— Сверхъестественно! — согласился с ним звукооператор, увлеченно разглядывающий свою аппаратуру.

— В Нью-Йорке нам не поверят, — заверил меня Гудинг. — Эта женщина может оставить позади даже семейство Картер. Где ты ее откопал, Элвин?

— Кто только не спрашивал меня об этом! — отозвался я.

Лайза, музыканты и персонал оживленно переговаривались, хлопали друг друга по спинам и обнимались. Мне даже показалось, что Айра плачет под болтающимся микрофоном. Я оглянулся и увидел тетю Кейт, охранявшую со сложенными на груди руками дверь. Ей хотелось выглядеть гордой, но у нее все равно был слишком грустный вид, словно Лайза спела на похоронах.

Шарлотт — небольшой город. Так было тогда, так осталось и сейчас.

О Лайзе быстро поползли слухи. Я тоже ее нахваливал. В субботу вечером, за полчаса до выхода в эфир наших «Безумных плясок», в коридоре рядом со студией собрались не только обычные поклонники братьев Монро, но и Гроув Кинер со своими ребятами, другие музыканты, многочисленные члены семейства Кокенес и несколько репортеров из «Шарлотт Ньюз». Репортеры дружно приветствовали парикмахера Тейта.

— Откуда столько проклятых газетчиков? — ворчал Ледфорд, выглядывая из диспетчерской. — Бирк Дейвис, Шипп, Кэш, да еще Харгров! На пресс-конференцию сбежались, что ли? С каких пор эти ребята интересуются деревенской музыкой?

— Что? — опомнился я. — A-а, понятно. Вчера я приводил Лайзу в редакцию «Ньюз». Кстати, который час?

— Хватит вопросов! — прикрикнул Ледфорд. — И будь так добр, сядь. Не мельтеши.

Но я не мог сидеть. Я сновал по диспетчерской, цепляясь за кабели и какие-то ящики, путался у всех под ногами, за все хватался и старался не пялиться на Лайзу. Она сидела себе с улыбочкой на складном стуле на другом конце студии и болтала с братьями Монро и Джорджем Кратчфилдом, приглашенными ведущим. Я слишком переволновался, чтобы порадоваться новости о том, что Эрл Гиллеспи в последний момент сказался больным.

— Так обжегся, что весь обуглился, — сказал Лендорф. — Умоляю, Элвин, сядь!

— Выпейте ложечку «Перуны», — посоветовала тетя Кейт, стоя спиной к нам у окна, как облезлый шест в заборе. До начала шоу она не вымолвила больше ни словечка.

Красный огонек мигнул раз, другой, потом загорелся сплошным светом. Братья Монро исполнили «Что дашь в обмен за свою душу?», а Джордж Кратчфилд порассуждал насчет волшебных свойств продукции «Крейзи Уотер Кристалз». Потом я все-таки сел.

— Посвящается моей тете Кейт, — объявила Лайза, улыбаясь микрофону, после чего отвернулась и кашлянула. У меня остановилось сердце. Слева ей улыбался Чарли Монро, справа — Билл. Она улыбнулась обоим братьям сразу. Они обменялись кивками и заиграли простую, всем знакомую мелодию: Чарли на гитаре, Билл на мандолине. Лайза улыбнулась через стекло мне, тете Кейт, снова мне и запела гимн о пятнистой птичке, якобы фигурирующей в Священном писании.

Песня кончилась, но я продолжал ей внимать. Братья Монро уже обменивались шуточками с Кратчфилдом. Лайза сделала шаг в сторону от микрофона, поправила ремень гитары и стала ждать сигнала, когда снова вступать. Я все еще слушал первую песню.

— Как бы мне хотелось, чтобы станция была помощнее! — сказал Ледфорд. — Пятидесяти тысяч ватт хватает для Юго-Востока, но все равно остаются места, где сегодня не услышат мисс Сандлер.

— Мистер Плезентс? — Один из ассистентов держал в руках телефонную трубку. — Это вас.

— Меня?

— Мистер Гудинг из «Эр-Си-Эй Виктор».

Тетя Кейт проводила меня взглядом.

— Алло! — Я закрыл другое ухо ладонью. — Привет, Фрай!

Он обошелся без вступлений.

— Я только что говорил с Нью-Йорком. Я сразу послал им запись с курьером.

— Неужели? Вот это скорость! Говори же, как их впечатление?

Его голос задрожал.

— Они затрудняются ответить. Честно говоря, Элвин, я тоже…

— В чем дело? Им не понравилось?

— Очень даже понравилось — то, что они расслышали.

— Какие-то проблемы?

— Мягко сказано — проблемы! Пение Лайзы не записалось. Ни словечка, Элвин! Ничего подобного я никогда не…

— Господи, Фрай, что у тебя за аппаратура? — Окружающие вопросительно обернулись. — Не ожидал от «Виктор» такого! Кошмар! Представляю себе ее разочарование. Придется тебе дать ей еще один шанс, записать еще разок — только на оборудовании, которое будет работать нормально.

— Ты меня не понял, Элвин. Выслушай внимательно. Оборудование в полном порядке. Оно все записало — все, кроме ее голоса.

— Все еще не понимаю, — сказал я и солгал.

— Записаны все звуки и шумы в студии: покашливания, шорохи между номерами, мои указания операторам, звонки, все до одной ноты, извлеченные из инструментов «Кавалерами». Когда они ей подпевают, их голоса звучат громко и чисто. Но женский голос в записи отсутствует начисто. Говорю тебе, Элвин, впечатление такое, словно ее вообще не было в студии.

— Но ведь она там была! Это безумие, Фрай!

— Думаешь, я этого не знаю? Думаешь, я называю это иначе? Все время, пока она пела, я слышал ее голос в наушниках. Посмотрел бы ты, в каком я сейчас состоянии: весь галстук залит виски, потому что рука так дрожит, что я не могу донести до рта рюмку. Пришел бы сюда сам и повозился бы здесь в потемках, разобрал бы вместе с нами всю аппаратуру стоимостью в тысячи долларов, разбросал бы по полу детали, чтобы убедиться, что все в полном порядке! Видел бы ты, как лучшие операторы страны крестятся и бормочут о колдовстве — колдовстве, Элвин! Сглазе!

К это в одна тысяча девятьсот тридцать шестом году от рождества Христова!

— Успокойся, Фрай.

Он перешел почти на шепот.

— Я спрашивал у тебя раньше и повторяю сейчас: где ты нашел эту девушку? Только на сей раз я не желаю знать ответ.

Он бросил трубку.

В студии Кратчфилд снова нахваливал «Крейзи Уотер Кристалз». Я бешено замахал руками, как регулировщик на аэродроме имени Дугласа. Наконец Лайза обратила на меня внимание. Я указал ей на дверь, ведущую в коридор.

— В чем дело, Элвин?

— Позвоните Аделаиде! — бросил я Ледфорду. — Позвоните любому, у кого включено радио. Хоть Эрлу! Спросите, что они недавно слышали. Как звук?

— Элвин!

— Действуйте, босс! Тетя Кейт все вам объяснит. — Я выбежал в коридор в тот самый момент, когда из двери под красной лампочкой появилась Лайза.

— Что за срочность? Через две минуты мне снова петь…

— Звонили из «Ар-Си-Эй Виктор».

Она застыла.

— То же самое случилось пять лет назад, не так ли? Поэтому у вас с Пиром «ничего не получилось». Что это значит, Лайза? ПОЧЕМУ ВАШ ГОЛОС НЕ ЗАПИСЫВАЕТСЯ?!

— Мы не знаем, — сказала тетя Кейт от двери.

— Я буду говорить сама! — крикнула Лайза. Потом она зажмурилась, глубоко вздохнула и произнесла более спокойным тоном: — В старых легендах рассказывается о том, что люди со сверхъестественными способностями не отражаются в зеркале, даже в пруду. Возможно, то же самое происходит и со мной. Просто в те времена не существовало подобной аппаратуры.

— Ангела тоже нельзя сфотографировать, — подсказала тетя Кейт.

— Я не ангел! — одернула ее Лайза. — И не ведьма. Я хочу петь для людей. Хочу выступать, записываться, разъезжать. Мне хочется того самого, что было у вас, но от чего вы отказались. Последние пять лет я боюсь отлучиться даже из Яндро. Но когда вы приехали, я усмотрела в этом знак…

Я кивнул.

— Так и есть. Именно знак. Вы правильно сделали, что приехали.

Над плечом тети Кейт высунулась из двери голова Ледфорда.

— Элвин! Аделаида говорит, что прием совершенно чистый, так что непонятно, чего ради ты вдруг… Мисс Сандлер, будьте так добры, немедленно назад, в студию!

Она ринулась обратно. Прежде чем исчезнуть за дверью, она оглянулась и посмотрела на меня горящими глазами. Волосы струились по ее лицу.

— Да, я правильно сделала, что приехала.

Она исчезла. А я остался стоять в коридоре, пораженный ее словами в самое сердце, словно она их не произнесла, а пропела.

Не помню, как я добрался до первого этажа — по лестнице или в лифте, а может, выпрыгнул из окна и слетел на крылышках; помню только визг тормозов, гудки и крики, сопровождавшие меня, пока я носился с одного тротуара на другой, влетая в кафе, табачные киоски и газетные ларьки и всюду дотягиваясь до рукояток радиоприемников, чтобы убедиться в том, что мне требовалось узнать больше всего. Так я прочесал целый квартал, а вслед мне неслись крики и смех на фоне пения Лайзы.