«Городом Римом вначале владели цари» (Urbem Romam a principio reges habuere) — так начинается один из величайших исторических трудов в древнеримской литературе, «Анналы» Тацита. Этот простой факт был для римлян одновременно непреложным и легендарным. С одной стороны, история римских царей была всем известна: их было семеро, и правили они от основания города. Основание традиция относила к 753 году до н. э. (называлась даже точная дата — 21 апреля, — которая и сегодня празднуется как «день рождения города»). А закончилась царская власть в 509 году до н. э., когда аристократы под предводительством Луция Юния Брута изгнали из города последнего царя и установили республиканское правление. С 509 года в республиканских архивах хранились списки консулов и других выборных должностных лиц (магистратов), и эти списки (fasti consulares) дошли до исторических времен. Историки склонны считать их подлинными: среди раннереспубликанских магистратов очень много имен, больше ни из каких источников не известных. Если бы списки подправлялись каким-нибудь позднейшим Министерством правды, сильные мира сего вряд ли удержались бы от соблазна включить туда своих предполагаемых предков. А архивы царского Рима, если они когда-либо существовали, погибли в огне во время галльского нашествия в 390-х годах до н. э. Списки консулов и триумфаторов — победоносных генералов, которым было позволено провести свои войска по Риму в торжественной процессии, называемой «триумф», — были найдены в середине XVI века в виде пятидесяти с лишним мраморных обломков. В те времена найденный мрамор в лучшем случае шел на отделку соборов и дворцов, в худшем — пережигался на известь. Папскому библиотекарю Онофрио Панвинио и его приятелю Микеланджело удалось спасти фрагменты «Фастов» и сохранить их для истории. Сейчас эти мраморные таблицы, кропотливо собранные по кусочкам (которые продолжали находить вплоть до конца XIX века), находятся в Капитолийских музеях и поэтому известны под общим названием Fasti Capitolini.

Первым римским царем был основатель города Ромул. История его жизни (и жизни его брата-близнеца Рема) — чистая сказка. В ней есть все, что нужно для сказки: злодейский захват власти (дед близнецов, Нумитор, свергнут с престола злым братом Амулием), зловещее пророчество (Амулий получает оракул о том, что внучатые племянники отберут у него трон), попытка обезопасить себя радикально (Амулий определяет Рею Сильвию, дочь Нумитора, в жрицы-весталки, которые обязаны соблюдать обет целомудрия), разумеется, провалившаяся (Рея Сильвия изнасилована — она утверждает, что богом Марсом, — и беременеет), попытка убийства (близнецов бросают в реку), чудесное спасение (Ромула и Рема выносит на берег, где их вскармливает волчица), тайное воспитание (дети растут в семье пастуха, не зная о своем царском происхождении), свержение и убийство двоюродного деда, ссора между братьями, гибель Рема от руки Ромула. Интересно, что в просвещенную эпоху римляне уже не очень-то верили собственным старинным легендам. Так, историк Тит Ливий сомневается в божественном происхождении близнецов. По его словам, Рея Сильвия то ли страдала манией величия и сама верила в то, что ее обесчестил Марс, то ли считала, что быть изнасилованной богом — меньшее бесчестье. Кроме того, Ливий дерзко предполагает, что воспитательница детей, жена пастуха по имени Ларенция, была прозвана пастухами «волчицей» (т. е. «женщиной легкого поведения») — отсюда и легенда о чудесном спасении.

Ромулу пришлось оспаривать власть над только что основанным городом у Рема: годами и славой они были равны. Договорились наблюдать птиц: кому боги пошлют более убедительное знамение, тому и править. Ромул устроился на Палатине, главном и самом древнем римском холме; Рем — немного южнее, на Авентине. В секторе Рема птицы появились раньше, в секторе Ромула их оказалось вдвое больше. Каждый приписывал победу себе. В завязавшейся потасовке Ромул убил брата и стал править единолично. О гибели Рема рассказывали и другую историю: будто он, издеваясь над инженерными решениями брата, перепрыгнул через стену нового города, и Ромул убил его со словами: «Так да погибнет всякий, кто перескочит через мои стены».

Людей в Риме было мало. Чтобы набрать население, Ромул пошел на хитрость, обычную для молодых амбициозных государств — открыл убежище, куда призвал всех обделенных, преследуемых и недовольных судьбой. Буйного люда из окрестных земель набежало немало. Тут выяснилось, что надо как-то выправлять демографическую ситуацию: по понятным причинам в юном городе мужчин оказалось в разы больше, чем женщин. Ромул отправил к соседям посольства и попросил их дочерей римлянам в жены, но на латинских разбойников и головорезов смотрели с опаской и издевательски предлагали открыть убежище и для женщин тоже. Тогда Ромул созвал окрестные племена на спортивные игры; гости, движимые любопытством, пришли. Соседи-сабиняне явились в полном составе, с женщинами и малыми детьми. Тут-то по условленному знаку римские юноши похватали себе сабинских невест. Оскорбленные сабиняне пошли на римлян войной, но когда сражение было в самом разгаре, сабинянки, успевшие привыкнуть к мужьям, «бросились прямо под копья и стрелы наперерез бойцам, чтобы разнять два строя»[3] — так говорит об этом историк Тит Ливий. Тогда римляне и сабиняне помирились, Ромул и сабинский вождь Тит Татий стали править вместе, и уже в их правление Рим проявил свой имперский характер, успешно подчинив себе некоторые окрестные города.

Сабинянки разнимают дерущихся бойцов.

Следующий царь, Нума Помпилий, был благочестив и мудр. По легенде, он был учеником Пифагора, но когда античные историки стали прикидывать даты, они поняли, что расхождение в двести лет никак не залатаешь (да и на каком языке бы они говорили, недоумевает Тит Ливий). Нуме приписывали основание почти всех религиозных установлений государства — жреческих коллегий и календаря. Следующий царь, Тулл Гостилий, оказался, по контрасту, жесток и воинствен (даже его имя, Hostilius, значит «жестокий, враждебный»). В его правление Рим пошел войной на собственную метрополию — город Альба Лонгу. Как было принято в героические времена, дело постановили решить единоборством — трое братьев Горациев против троих братьев Куриациев (об этом мы подробно расскажем в главе про Аппиеву дорогу, где состоялось сражение). Римляне победили; Альба Лонга подпала под власть Рима и была уничтожена.

Следующий царь, Анк Марций, был сабинянин по происхождению. Он расширил римские владения до самого Тирренского моря и основал в устье Тибра порт Остию. Наследовавший ему Тарквиний Приск («Старший» или «Древний») был иммигрантэтруск; он учредил в Риме игры и развлечения, увеличил количество сенаторов, усилил кавалерию и успешно боролся с внешними врагами — в том числе, по свидетельству одного из историков, с собственными соплеменниками.

Самым загадочным царем был Сервий Туллий. Кто он был родом, откуда взялся — глубокая тайна (мы к ней вернемся). При нем римское общество было радикальным образом реорганизовано. Английское слово census означает «перепись населения», русское «ценз» — границу, проведенную по определенной социальной характеристике (имущественный, возрастной, образовательный ценз). Это потому, что латинское census сочетает в себе оба понятия — перепись и распределение граждан по имущественным классам. Впервые эта основополагающая для Рима процедура была проведена Сервием. По сути дела, реформа Сервия сформировала само понятие римского гражданства. Столь же коренному преобразованию подверглась и армия.

Последнего римского царя звали Тарквиний Гордый. Сын первого Тарквиния и зять Сервия, он захватил трон силой, убив тестя. При нем Рим вел успешные войны и утвердился как главный оплот военной и политической мощи в центральной Италии.

Тарквиний поплатился за буйный семейный нрав: его сын Секст обесчестил добродетельную Лукрецию, жену одного из своих родственников; Лукреция рассказала об этом на общесемейном сборе и закололась; тут-то у одного из присутствующих, а именно у Луция Юния Брута, и лопнуло терпение.

Все описанное выше — неправда. Во всяком случае, практически ничто не могло происходить так, как это описывает римская традиция. Ромул — почти наверняка мифический персонаж, имя, выдуманное как обратная этимология от названия города. История про страх царя за свой трон, чудесное спасение наследников через волчицу и последующее исполнение пророчества настолько архетипична, что тут и обсуждать нечего — мало у какого народа нет подобного мифа. С другой стороны, миф этот очень почтенный. Можно не сомневаться, что уже в самые древние времена легенда о Ромуле и Реме была широко известна.

Едва ли не главная проблема с римскими царями — соотношение их числа (подозрительного даже самого по себе: уж слишком магическое) и традиционных лет их правления. Семь царей, правивших в совокупности 244 года (в среднем по 35 лет на каждого!) — такой династии долгожителей в истории никогда не было, и о достоверности этих данных не может быть и речи. Многие исследователи, особенно в XIX веке, когда скептицизм был в моде, сомневались даже в существовании царской власти в Риме и относили все, что известно про царей из традиции, в область недостоверных преданий. К тому же по новоевропейским понятиям монархия — дело наследственное; даже сейчас в самых что ни на есть демократических странах королей и королев не выбирают, а ничем не примечательные юноши становятся героями светской хроники только за то, что когда-нибудь им достанется трон. Но римская монархия была устроена по-иному: царей выбирали, причем прямым всенародным голосованием. (Эту династическую неопределенность унаследовали много веков спустя римские императоры, нередко с катастрофическими последствиями для своих близких и для государства.) Назначением, конечно, заведовал Сенат — совет старейшин (от слова senex, «старый»), но народное собрание, хотя бы в теории, могло предложенную кандидатуру отвергнуть.

На это у него был даже не один, а два шанса — сначала во время подтверждения предложенной кандидатуры, потом во время облечения нового царя силовыми полномочиями (слово, обозначающее эти полномочия — imperium, — как многие римские понятия, не переводится нацело ни на один современный язык). Пока царь не был выбран по всей процедуре, включая божественные знамения, все властные функции выполнял «междуцарь» (interrex) из числа сенаторов. Он занимал эту должность пять дней, после чего передавал следующему сенатору — до тех пор, пока новый царь не был избран.

Ни один римский царь из числа легендарной семерки не был патрицием — аристократом из числа первых римских поселенцев. Некоторые были явными аутсайдерами — отец и сын Тарквинии из Этрурии, Сервий Туллий вообще неизвестно откуда. Отдельные ученые высказывали мнение о том, что наследование царской власти передавалось по женской линии, но это предположение слабо подкрепляется данными источников.

Легенды, окружающие имена римских царей, в основном относятся к сказочной сфере, но приписываемые им установления, завоевания, постройки — они существовали на самом деле.

В царские и ранние республиканские времена самой важной точкой Форума, а значит и Рима, был Комиций — место народных собраний. Это было открытое пространство, над которым иногда — вероятно, в непогоду — натягивали парусиновый полог. Позже на нем построили нечто вроде амфитеатра, на ступенях которого представители разных римских родов голосовали в собрании. На ступенях римляне стояли, а не сидели, и привычку сидеть на народных сходках, принятую на греческом Востоке, считали проявлением изнеженности (исключение — Сенат).

Открытое пространство в Риме могло считаться священным — для этого было достаточно, чтобы его освятили жрецы. Такое освященное место называлось словом templum, что чаще всего переводится как «храм». Из-за этого необычного словоупотребления археологи нового времени долго считали, что Комиций — это здание, и искали его следы.

На Комиции располагалось несколько памятников римским героям и один необычный памятник растению — фиговое дерево, посаженное там в память о другом фиговом дереве, под которым, по легенде, волчица нашла Ромула и Рема. Когда дерево засыхало, это считалось важным знамением, и жрецы со всей торжественностью заменяли его на новое.

Между Комицием и Форумом (возможно, там, где сейчас стоит арка Септимия Севера) находилась открытая платформа, предназначенная для иностранных послов. Место это было почетное, но называлось оно не очень почетным словом «Грекостасис», что означает примерно «стоянка для греков» (иностранные послы по преимуществу представляли грекоязычный Восток).

Комиций, по словам Тита Ливия, был «прихожей курии», то есть здания Сената. Первую курию построили на Комиции в легендарные времена царя Тулла Гостилия. Гостилиева курия была, вероятно, простым зданием во вкусе республиканской строгости. В 100 году до н. э., в год рождения Юлия Цезаря, она стала местом расправы с трибуном и народным любимцем Луцием Сатурнином. В это время римскую республику уже лихорадило вовсю. Диктатор Марий, в руках которого в этот момент была сосредоточена почти вся государственная власть, был многим обязан своим сторонникам Сатурнину и Главции, но их популистская деятельность ставила его во все более двусмысленное положение в среде знати; когда громилы Сатурнина и Главции убили невыгодного для их хозяев кандидата в консулы, возмущение достигло предела, и Марию было поручено разобраться с ситуацией. Марий разрывался на части; однажды вечером к нему одновременно пришли сенаторы, требующие приструнить Сатурнина, и сам Сатурнин, который хотел прижать к ногтю сенаторов — и Марий под предлогом расстройства желудка бегал из одного конца своего дома в другой и бессовестно врал всем. На следующий день на Форуме разыгрался настоящий бой. Сатурнин со сторонниками потерпел поражение и окопался на Капитолийском холме; противники перерезали внешние коммуникации, и сатурнинцы, лишенные провианта и воды, были вынуждены сдаться. Плененного Сатурнина привели в курию с намерением предать его сенаторскому суду, но многие аристократы были так взбешены, что забрались на крышу, проломили в ней дыру и забросали Сатурнина камнями.

В 80 году до н. э. курию отреставрировал следующий харизматический лидер, Сулла, но в этом виде она простояла недолго: тридцать лет спустя борьба двух политических соперников, Клодия и Милона, выплеснулась на улицы в виде бурных рукопашных стычек между сторонниками соответствующих партий; однажды на Аппиевой дороге приверженцы Милона встретили самого Клодия и убили его. Взбешенные клодианцы приволокли тело своего предводителя в курию и устроили там погребальный костер. На этом история Гостилиевой курии закончилась: она сгорела.

В философском диалоге Цицерона «О пределах блага и зла» один из участников говорит: «Глядя на нашу курию (я имею в виду Гостилиеву, а не эту новую, которая, как мне кажется, стала меньше с тех пор, как ее расширили), я всегда думал о Сципионе, Катоне, Лелии… место обладает огромной силой, способной вызывать воспоминания».[4]

В глубокой древности у римлянина могло быть всего одно имя (такое, как «Ромул» или «Рем»), но в исторические времена у каждого уважающего себя гражданина их было три: личное имя (praenomen), родовое имя (nomen) и фамильное имя (cognomen) — например, Гай Юлий Цезарь или Публий Овидий Назон. Личных имен было немного — два-три десятка, а часто встречающиеся и вовсе можно было пересчитать на пальцах: Гай, Марк, Луций, Публий, Гней, Квинт, Секст.

Родовое имя уходило корнями в глубокую древность, к основателю рода. Оно заканчивалось на — ius или — aeus (что по-русски традиционно передается как — ий и — ей): Юлий, Клавдий, Гораций, Корнелий, Анней.

Фамильное имя было по своему происхождению прозвищем, некогда полученным основателем отдельной ветви рода («семьи»), например Агенобарб («рыжебородый»), Цицерон («горошина»), Целер («быстрый»), Брут («глупый»), Сципион («скипетр»).

Иногда смысл фамильного имени терялся в веках (мы не знаем, что значили слова «Цезарь» или «Катон»).

Фамильное имя, как правило, переходило по наследству от отца к сыну, но за какие-то выдающиеся достижения гражданин мог получить дополнительное имя (второй cognomen или agnomen) — например, Кретик («Критский») за подчинение острова Крита римской власти или Африкан («Африканский») за боевые заслуги в Африке. Иногда такой агномен присуждался посмертно — так, один из борцов за безнадежное республиканское дело остался известен в веках как Марк Порций Катон Утический, в честь самоубийства, совершенного им в африканском городе Утике.

У женщин собственных имен как таковых не было; их называли женской версией родового имени.

Дочь Марка Туллия Цицерона звалась Туллия, дочь Юлия Цезаря — Юлия. Если дочерей было несколько, то к имени первых двух прибавлялись эпитеты «старшая» и «младшая» (maior и minor), а дальше шли в ход порядковые номера: tertia, quarta и так далее. Впрочем, иногда фамильные имена у женщин бывали — по когномену отца или мужа (Цецилия Метелла) или даже в честь какой-нибудь личной особенности. В императорские времена женщина, вступающая в брак, иногда получала женскую форму личного имени мужа, но сама идея одинаковых личных имен мужа и жены гораздо древнее — ее следы можно найти в традиционной формуле римской брачной церемонии, «Где ты Гай, я Гайя» (ubi tu Gaius, ego Gaia). Рабы иностранного происхождения обычно обходились одним именем, а если хозяин отпускал их на свободу, брали личное и родовое имя хозяина и добавляли к ним собственное имя в качестве фамильного: так, вольноотпущенник Цицерона Тирон, изобретатель стенографии, получив свободу, стал зваться Марк Туллий Тирон. Здесь уместно развеять одно устойчивое недоразумение. В литературе часто встречается неправильное написание одного из самых распространенных римских имен («Кай» вместо «Гай», например — Кай Юлий Цезарь). Дело в том, что в старинных памятниках латинского языка буквы C и G не различались. А когда различие между ними ни у кого уже не вызывало сомнений, консервативные римляне продолжали записывать инициалы двух распространенных имен — Гай и Гней — как C. и Cn. соответственно. Но это причуда традиции, и к произношению она не относится.

Надгробная надпись Марку Аннею Павлу Петру от его отца Марка Аннея Павла.

Племянник Суллы по имени Фауст начал было строительство нового здания для Сената, но Юлий Цезарь не дал ему довести дело до конца, снес построенное и велел построить курию заново. Прежде чем проект был завершен, Цезаря убили, и строительство доводил до конца его наследник Октавиан (в дальнейшем известный как Август). Август установил посреди Сената золотую статую богини победы Виктории, привезенную из греческого города Тарента на юге Италии. В конце IV века н. э. эта статуя стала предметом ожесточенного спора между некоторыми сенаторами, ностальгически приверженными старым языческим верованиям, и набравшим силу христианством. «Давайте восстановим религию, которая на протяжении долгого времени доказала свою благоприятность для нашего государства», — писал сенатор Симмах. «Можно ли терпеть языческие жертвоприношения в присутствии христиан?» — жаловался в ответ на это миланский епископ Амвросий в письме императору Валентиниану. Христиане победили.

После Августа следующую масштабную перестройку организовал в конце I века н. э. император Домициан. В конце III века, после очередного большого пожара, курию заново отстроил Диоклетиан. Именно Диоклетианова курия (хотя путеводители обычно называют ее Юлиевой, в честь Цезаря) и есть то кирпичное здание с тремя окошками на фасаде, мимо которого проходит около четырех миллионов туристов в год. Конечно, здание Сената не стояло на главной площади города в таком неприглядном виде, просто от мрамора и штукатурки, которыми оно было облицовано, ничего не осталось.

Внутреннее пространство курии представляло собой большой зал, по длинным сторонам которого шли три ряда ступеней. На этих рядах и сидели сенаторы — либо в креслах, либо на скамейках. Верхняя ступень, вероятно, предназначалась для младших сенаторов, которые не сидели, а стояли (и назывались поэтому senatores pedarII, «пешие сенаторы»). Заседание обычно вел либо один из консулов либо старейшина Сената; когда дело доходило до голосования, он или опрашивал присутствующих поименно, или предлагал выступающим «за» и «против» разойтись по разные стороны зала — в этом случае результат иногда можно было определить сразу, на глаз. Президиум восседал напротив дверей (там же стояла и статуя Виктории), а две двери за спиной председательствующих вели на Юлиев Форум. В нишах зала стояли статуи, а лепнина была спроектирована так, чтобы улучшать акустику.

Курия (церковь святого Адриана). Рисунок XIX века.

В древнейшие времена Сенат состоял всего из ста человек — от этой эпохи у сенаторов сохранилась привилегия пользоваться особой обувью, помеченной буквой c (как считают — от слова centum, «сто»). Потом их число выросло до трехсот, а к концу республиканских времен стало расти лавинообразно и при Юлии Цезаре достигло едва ли не тысячи. Август, приводя дела государства в порядок, ограничил число сенаторов шестьюстами. На трех ступенях Диоклетиановой курии могло разместиться около трехсот человек (с учетом стоящих — несколько больше). Скорее всего, многие сенаторы пренебрегали своими обязанностями, и это считалось в порядке вещей.

Нескольким древнеримским постройкам повезло по сравнению с остальными по одной простой причине: они были преобразованы в христианские церкви. Так был спасен от разрушения Пантеон, и именно поэтому по сравнению с остальными зданиями Форума курия выглядит неплохо. В 630 году при папе Гонории I здание было освящено в честь Святого Адриана, гвардейца одного из императоров, который вместе с женой Наталией принял мученическую смерть; ныне Адриан считается покровителем военных, мясников и связистов. В середине XVII века курию украсил в барочном стиле архитектор Мартино Лонги, а другой архитектор, Франческо Борромини, снял с нее (точнее, уже с церкви Св. Адриана) бронзовые двери, отдал их на реставрацию (в ходе которой между бронзовыми пластинами нашли несколько монет, самые ранние — времен Домициана) и установил их в церкви Св. Иоанна Латеранского. Считается, что это самые древние в мире исправно функционирующие двери.

Во второй половине XIX века археологи догадались, что за барочным убранством Св. Адриана скрывается здание древнеримского Сената. В 1935 году церковь прекратила свое существование, а к 1938 году позднейшие наслоения были уничтожены, остались голые кирпичные стены. Одни считают, что в результате нам стал доступен один из самых роскошных интерьеров, сохранившихся со времен античности, другие — что расправа с шедевром Лонги никак не обогатила наши представления о красоте и величии древнеримской архитектуры. От античных времен внутри сохранился мозаичный пол, выложенный в пышном имперском стиле из нескольких сортов цветного камня, привезенного со всех концов римского мира. Сейчас курия используется как помещение для временных археологических выставок.

Форум окончательно стал вотчиной археологов в конце XIX века, и с тех пор эта ситуация практически не менялась. В 1899 году перед курией раскопали плиты черного мрамора, а под ними — несколько памятников разного времени: U-образный алтарь, небольшой пьедестал, продолговатый кусок вулканической породы (туфа), куски керамики, архаические культовые статуэтки. Никакой хронологической последовательности проследить не удалось: похоже, старинные и недавние артефакты торопливо покромсали и погребли под черными плитами в I веке до н. э., когда Форум и Комиций подверглись очередному капитальному ремонту. Стало понятно, что найден так называемый «Черный камень в Комиции» (Lapis niger in Comitio), о котором было известно из литературных источников. Сейчас на этом месте идут новые раскопки, и все пространство вокруг спрятано в полупрозрачный павильон довольно чудовищного вида.

Сами римляне считали, что это место — могила, но точно не знали чья. Одни говорили — Ромула; это вроде бы противоречило легенде об обожествлении Ромула, взятого на небо к бессмертным богам, но античное сознание легко справлялось с такими парадоксами. По другой версии, Черным камнем была отмечена могила пастуха Фаустула, приемного отца Ромула и Рема, который ужаснулся, видя, что его воспитанники ссорятся, и сам бросился в драку, чтобы найти быструю смерть. А может быть, это была могила старого Гостилия, деда третьего римского царя. Наконец, это мог быть упоминаемый в источниках Вулканал, святилище подземного бога-кузнеца. Об этом свидетельствует черепок греческой чернофигурной вазы, найденный среди прочих предметов и мусора в яме Черного камня — на ней изображен бог Гефест на осле. Это популярный сюжет античного искусства: Зевс, отец Гефеста, разозлился на сына и сбросил его с Олимпа на землю; Гефест падал целый день, рухнул на остров Лемнос (отчего навсегда остался хромым) и девять лет жил на попечении местных нимф. Потом спохватившиеся родители стали звать его назад, но он отказывался; привести его удалось Дионису, который напоил хромого кузнеца, погрузил на осла и с триумфом доставил обратно на Олимп. Значит, в те древние времена, к которым относится ваза, римляне уже отождествляли своего Вулкана с греческим Гефестом. А никакого захоронения на месте Черного камня археологи не нашли.

Самой интересной находкой в святилище оказался неприметный кусок туфа. На нем была высечена надпись, и эта надпись была на латинском языке, только очень-очень древнем. Греческий историк Дионисий Галикарнасский сообщал, что Ромул посвятил свою статую Гефесту (то есть Вулкану) и в честь этого сделал надпись «греческими буквами» (то есть архаическим шрифтом; действительно, буква r на этой надписи выглядит как Р, а не как R).

Надпись сохранилась частично. Использовался очень архаичный метод написания — не слева направо и не сверху вниз, а сначала в одном направлении, потом в противоположном (в данном случае — сверху вниз и снизу вверх). Такой способ называется бустрофедон, «поворот быка» (имеется в виду — на пахотном поле). Надежно удалось разобрать, в сущности, только три слова: kalatorem, iovxmenta и recei. Первое означает должностное лицо, нечто вроде герольда; второе относится к подъяремным животным; третье же — это архаическая форма слова rex, «царь». В 1899 году это произвело фурор, потому что вроде бы доказывало реальность царской эпохи, в которой тогда многие сомневались. Во времена Цицерона жрец, называющийся rex sacrorum («священноцарь») — сохранивший религиозные функции, ранее принадлежавшие царям, — выполнял на этом месте какие-то ритуалы, смысл которых уже никому не был понятен; так, в частности, завершив процедуру, он уходил столь поспешно, будто за ним гнались. Осторожные ученые считают, что надпись Черного камня (здесь стоит напомнить, что Черный камень — это не сам блок туфа, а темная мраморная плитка, когда-то покрывавшая это место) описывает какие-то действия, которые царь (или жрец) и его помощник выполняют с участием животных. Менее осторожные лихо переводят надпись, включая недостающие части — например, в том духе, что царь запрещает ступать на это священное место, а кто ступит, сам виноват, и пусть его забодают подъяремные животные. Что бы там ни было написано, это одна из самых древних дошедших до нас надписей на латинском языке.

Если, стоя посреди Комиция, посмотреть на противоположную, южную сторону Форума, то прежде всего мы увидим большую одинокую колонну (о которой немного позже), а слева от нее — углубление в уровне площади под неопрятной приземистой крышей. Это — Курциево озеро, еще один древнейший и едва ли не самый загадочный памятник римского Форума.

Во-первых, это, как нетрудно заметить, вовсе не озеро. Его название напоминает о тех легендарных временах, когда Форум еще не был осушен и приспособлен для жизни. Поэт Овидий назидательно писал:

Доля истины в этом есть: Рим стоит среди заболоченных почв, и только массированные инженерные усилия времен Тарквиниев превратили в пригодное для жилья место не только вершины холмов, но и промежутки между ними. Но чтобы среди болот было озеро — тем более привязанное к такому крошечному пятачку земли — это, пожалуй, поэтическое преувеличение.

У самих римлян было как минимум три объяснения тому, что такое Курциево озеро: одно прозаическое, одно легендарное и одно фантастическое.

Прозаическое объяснение заключалось в том, что в 445 году до н. э. в это место ударила молния и тогдашний консул Гай Курций Филон велел построить вокруг участка парапет. Если и было в этом что-то удивительное — так это удар молнии в ровное место.

Вторая история относилась ко временам войны между римлянами и сабинянами. На месте Форума разыгралось сражение; сабинский строй уже теснил римлян к самому Палатину, впереди на коне скакал один из сабинских вождей Меттий Курций. Ромулу с горсткой самых дерзких юношей удалось обратить его в бегство, лошадь под Курцием понесла и увязла в болоте. Пока сабиняне переживали за товарища и помогали ему выбраться из трясины, римляне перегруппировались и добились преимущества. Курций спасся, бой продолжался — тут-то на будущий Форум и выбежали сабинянки, решившие мирный исход сражения.

Третья история — самая сказочная и самая известная. В 362 году до н. э. посредине Форума — то ли от землетрясения, то ли от иных причин — случился провал грунта. Засыпать его не удавалось; наконец жрецы возвестили, что в провал надо бросить то, в чем заключается главная сила римского народа — и тогда государство будет стоять вечно. Пока сенаторы недоумевали, молодой воин Марк Курций с укоризной спросил у народа — а есть ли у нас что-то сильнее оружия и доблести? С этими словами, в полном парадном вооружении, верхом на коне, он бросился в провал, а мужчины и женщины кидали ему вслед приношения и плоды.

Интересно, что довольно скептический Ливий склоняется именно к этой версии (как более поздней), а не к истории про Меттия Курция и болото. Между прочим, сабинское слово медисс означает «вождь» — так что, возможно, по крайней мере имя сабинского воина не придумано. Но легенда про таинственный провал и спасение через доблесть римлянам нравилась больше. Во времена императора Августа на Форуме воздвигли небольшой монумент с рельефом, изображающим Марка Курция на коне, готового прыгнуть в провал. Этот рельеф хранится в Капитолийских музеях, а на Форуме поставили копию.

Август вообще, видимо, питал слабость к этому месту: историк Светоний рассказывает, что «люди всех сословий по обету ежегодно бросали в Курциево озеро монетку за его здоровье».[6]

В «год четырех императоров» (69 год н. э.), когда несколько претендентов боролись за верховную власть, возле Курциева озера был убит первый из четырех — Гальба. Он вышел на Форум, уверенный в своей победе над соперником, но это были ложные слухи, нарочно распущенные, чтобы выманить его из дворца. Против Гальбы обратились даже его собственные легионеры. Его были готовы защищать только рекруты из Германии, но они плохо ориентировались в Риме, заплутали и прибежали на Форум, когда было уже слишком поздно и император в луже крови лежал возле Курциева озера.

Марк Курций бросается в пропасть. Гравюра Керубино Альберти (?), XVI век.

Солдат, отрубивший Гальбе голову, не смог поднять ее за волосы, чтобы триумфально отнести трофей претенденту номер два Отону — Гальба был лыс; пришлось сунуть мертвецу руку в рот и нести, держа за челюсть.

Литературные источники в один голос утверждают, что в том месте, где Аргилет вливался в Форум, возле Курии, стоял еще один важнейший для Рима храм — храм двуликого Януса (Ianus Geminus). Вероятно, он находился там, где сейчас среди зарослей прячется маленькое кирпичное здание, которое археологические службы Форума используют в качестве подсобки.

«Храм» — не совсем точное определение; это было святилище в виде небольшого коридора с дверьми с обеих сторон. О происхождении его рассказывали разное, но связывали так или иначе все с тем же эпизодом войны между римлянами и сабинянами. По одной версии, внезапный разлив горячего источника остановил на этом месте войско уже было совсем победивших сабинян. По другой, после перемирия Ромул и Тит Татий воздвигли алтарь двуликому богу как символ двуединства народа, состоящего из римлян и сабинян. Наконец, Тит Ливий и Плиний Старший утверждали, что храм заложил царь-мудрец Нума Помпилий как «указатель мира и войны» (index pacis bellique). Это объяснение прижилось лучше других, и по традиции врата святилища Януса были открыты, пока Рим вел с кем-нибудь войну, и закрывались на время мира. Последнее происходило крайне редко: после полусказочных времен Нумы — один раз после окончания первой Пунической войны в 235 году до н. э., потом после битвы при Акции в 30 году до н. э., сделавшей Августа властелином мира, и еще два раза за время его правления (об этом Август с большой гордостью сообщает в своей автобиографии). Позже мирные периоды случались чаще, но римская республика, как видно, постоянно жила в условиях военного положения.

Янус.

В святилище или возле него стояла бронзовая статуя Януса, у которого, как и положено, было два лица (Овидий называет ее «двуликой», а Вергилий «двулобой»). Считалось, что ее поставил царь Нума Помпилий. В одной руке у бога был посох, в другой — ключ, и при этом он еще умудрялся каким-то образом показывать на пальцах число 355 (именно столько дней насчитывали в году римляне до календарной реформы Юлия Цезаря).

Янус занимал в римской мифологии особое место. Бог порогов, дверей, пограничных состояний, он вызывал у склонных к порядку римлян боязливое почтение. По свидетельству Плутарха, на древних монетах с одной стороны изображалась голова двуликого Януса, с другой — корабельный нос или корма, потому что «Янус дал римлянам государственный порядок и научил их благонравию, а судоходная река снабдила их в избытке всем необходимым и с моря, и с суши».[7] Действительно, римские мальчишки, подбрасывая монетку, говорили capita и navia — «головы» и «барки», как мы говорим «орел или решка», что бы ни было изображено на монете. С имени Януса начиналась любая римская клятва богам.

Чуть дальше к западу, перед портиком Эмилиевой базилики (о которой немного позже), на земле виднеется круглый мраморный цоколь диаметром примерно в два с половиной метра; в одном месте от него отходит небольшой прямоугольный отросток. Археологи, проводившие раскопки в конце XIX века, установили, что это — фундамент святилища Клоакины. Если в этом имени вам слышатся отзвуки слова «клоака» — вы угадали: святилище было посвящено ручью, который когда-то пересекал Форум, а позже был спрятан под землю и стал составной частью масштабной канализационной системы древнего Рима, известной как Cloaca Maxima («Великая», или «Большая клоака»). Римляне совершенно справедливо полагали, что хорошая канализация — залог здоровья, причем понимали это они с самых давних времен. Святилище Клоакины — одно из древнейших; под тем цоколем, что виден сейчас, — еще семь слоев камня разных времен: культурный слой поднимался, и фундамент приходилось надстраивать.

Традиция связывала возникновение святилища Клоакины со временами Ромула, точнее — опять-таки с окончанием войны между римлянами и сабинянами: после успешного вмешательства женщин воины с обеих сторон сложили оружие, и на этом самом месте совершили очистительный обряд с использованием веток мирта. Как выглядело святилище, мы знаем по монетам эпохи Юлия Цезаря.

Традиция относила обустройство Клоаки ко времени правления последних царей. Подземное русло этого ручья от Форума до реки следует весьма прихотливому курсу: римляне с осторожностью относились к вмешательству в природу, потому что каждая гора или река была для них божеством, потенциально враждебным. Некоторые из прорытых каналов были так велики, что по ним могла проехать телега со стогом сена. Когда ближайший соратник Августа Агриппа в должности эдила (чиновника, отвечающего за общественные здания) велел прочистить римскую канализацию, он лично инспектировал работы, плавая по канализации на лодке. Во второй половине XIX века предприимчивые римские гиды охотно показывали богатым английским и американским туристам подземелья Клоаки. Будущий романист Генри Джеймс писал сестре из Рима в 1869 году, что это оказалось для него «самым глубоким и самым мрачным впечатлением от античности».

Тут необходима оговорка. Здание, даже небольшое, как минимум вмещает в себя несколько человек, а иногда — несколько сотен или даже тысяч. Монета, даже самая большая, помещается на ладони. Такое несоответствие масштабов приводит к тому, что даже очень скрупулезный художникчеканщик вынужден упрощать и стилизовать изображаемое здание, избавляться от лишних деталей, зачастую менять пропорции, потому что в мире миниатюры действуют другие композиционные принципы. То, что получается, — это скорее графический конспект здания, чем его изображение. А ведь нумизматика — источник нашей информации о значительном числе несохранившихся античных строений. Информация эта очень важная, зачастую уникальная, но относиться к ней нужно с осторожностью.

На монетах, изображающих святилище Клоакины, виден небольшой постамент (вероятно, круглый), решетчатая балюстрада и две женские статуи в головных уборах. У одной из них в поднятой руке — какой-то предмет (обычно считается, что цветок, но доказать или опровергнуть это невозможно из-за масштаба: слишком мелко, деталей не разобрать). Фигуры две, потому что в какой-то момент культ Клоакины сплелся с культом Венеры — видимо, эти две богини, одна местная, другая общегосударственная, и осеняли своим присутствием место, где раньше находилось одно из отверстий Большой Клоаки. Впоследствии тот ее рукав, который проходил под Эмилиевой базиликой, вышел из употребления.

В первом веке нашей эры писатель-энциклопедист Плиний Старший дивился тому, что Клоаке уже 700 лет, а она как новенькая и «практически нерушимая». Наверное, он еще сильнее удивился бы, если бы узнал, что и сейчас, почти 2000 лет спустя, некоторые участки Большой Клоаки используются по прямому назначению. Отверстие, по которому нечистоты когда-то сливались в Тибр, можно увидеть сбоку от Палатинского моста (Ponte Palatino).

Около святилища Венеры — Клоакины произошла одна из трагедий раннереспубликанской эпохи, когда городом, по преданию, правил совет децемвиров («десяти мужей»). Один из них, по имени Аппий Клавдий (с его тезками и потомками мы еще не раз встретимся), воспылал страстной любовью к целомудренной плебейской девушке по имени Виргиния («девственная») и подговорил одного из своих сподвижников заявить прилюдно, что она не дочь центуриона Виргиния, а простая рабыня. Поскольку судьей по этому делу собирался выступать сам Клавдий и исход был предрешен, отец Виргинии, вопреки многочисленным препятствиям добравшийся до города из военного лагеря, попросил разрешения у собравшихся переговорить с дочерью наедине. Он отошел с ней вместе к продуктовым лавкам возле святилища Венеры — Клоакины, схватил хлебный нож и заколол девушку со словами «только так я могу сохранить твою свободу». Народ ужаснулся, и правлению самовластных децемвиров пришел конец.

Рассказывая о римских древностях, неизбежно приходится жертвовать то хронологической, то топографической связностью. В историографии есть понятие «палимпсест» — так называется рукопись, с которой стерли слова, чтобы записать что-то новое. Современные методы исследования иногда позволяют прочитать уничтоженный текст. Весь Рим — один огромный палимпсест. В этом городе никогда не останавливались перед тем, чтобы пристроить к античному забору ренессансную скамейку.

Вот и около самых древних памятников Форума — Черного камня и Курциева озера — появилась в начале III века н. э. большая триумфальная арка, которая сейчас может поспорить с курией за звание лучше всего сохранившейся постройки на Форуме.

Сохранилась она по той же причине: в VII веке папа Агафон пристроил к ней диаконат, своего рода социально-благотворительный центр, посвященный святым Сергию и Вакху, который и просуществовал до рубежа XVI–XVII веков. В средневековье это была распространенная практика, причем языческий характер сооружений никого особенно не смущал. В XII веке местные бароны добавили к арке укрепления, которые простояли пять с лишним веков.

У арки Септимия Севера плохая художественная репутация: считается, что ее рельефы схематичны и безжизненны по сравнению, например, с теми, что украшают колонну Траяна. Это не совсем справедливо, но, чтобы составить собственное мнение, нужно сходить в Музей римской цивилизации и посмотреть на копии рельефов — мало того, что там их удобнее разглядеть, они еще и частично восстановлены, потому что оригиналы далеко не в идеальном состоянии. На арке, кроме крылатой Победы, речных божеств и времен года, изображена история восточного похода императора Септимия Севера: армия, выступающая из лагеря, жители, покорно отдающие себя под власть римлян, осада, приступ, военный совет, покоренные города Эдесса и Ктесифон. Один из основных изобразительных мотивов — римские солдаты, грубо ведущие за собой или перед собой испуганных, одетых в шапки парфянских пленников.

Арка Септимия Севера. Гравюра XVI века.

Поход стал одной из последних удачных военных операций Римской империи: Парфия — основной враг на востоке — была повержена, более ста тысяч человек попало в плен и было продано в рабство. Укрепленную столицу арабов, город Хатру, взять не удалось, но Север тем не менее присоединил к своему имени не только победный титул «Парфянский», но и «Аравийский» — слова Parthico и Arabico видны на верхней строчке посвятительной надписи. В этой надписи прославлялся сам император и его сыновья Марк (больше известный как будущий император Каракалла) и Публий (больше известный как будущий — недолгий — соправитель брата, император Гета). Когда Каракалла убил Гету, последний был подвергнут процедуре, известной как damnatio memoriae («проклятие памяти»). В результате упоминание Геты на арке было заменено на абстрактную фразу про «прекрасных и могучих вождей» (optimis fortissimisque principibus). Но палимпсест сопротивляется забвению: изначальную надпись без труда удалось восстановить по расположению дырок, к которым крепились позолоченные бронзовые буквы.

На монетах видно, что на арке стояла огромная скульптурная группа: триумфальная колесница, запряженная шестью не то восемью лошадьми, которых ведут под уздцы два воина (Каракалла и Гета?) и, возможно, еще два всадника сопровождают их по бокам, как мотоциклисты — президентский кортеж. Никаких следов этой группы до наших дней не сохранилось.

В древние времена арка находилась на возвышении — к ней вели ступени. На многих старых картинах и гравюрах, от Пиранези до Каналетто, видно, что вплоть до XIX века нижний ярус арки (рельефы которого изображают пленных парфян под конвоем римских солдат) был полностью скрыт под землей.

За аркой Септимия Севера, если смотреть на нее со стороны курии, стоят восемь колонн. Это остатки храма Сатурна, который соревнуется с храмами Весты и Юпитера Капитолийского за право считаться самым древним святилищем города. У римлян не было твердого мнения о том, кто его заложил, но все версии относились к фигурам полусказочным — царям Туллу Гостилию и Тарквинию Младшему или первому в истории Рима диктатору Титу Ларцию.

Его нынешние останки датируются I веком до н. э., когда храм восстановил (скорее всего — выстроил заново) консул Луций Мунаций Планк. Планк был человеком невероятной карьеры — сподвижник Цезаря в галльских войнах, организатор знаменитого пира в честь Антония и Клеопатры, на котором египетская царица растворила жемчужину в уксусе и выпила раствор, изобретатель титула «Август» для первого римского императора, последний римский цензор (после него должность была упразднена), основатель городов Базель и Лион. В базельской ратуше стоит его деревянная статуя.

То, что мы видим сейчас, к сожалению, не относится ко временам августовского расцвета: восемь колонн из серого и розового египетского гранита, позаимствованные у других зданий, и не слишком искусные ионические капители, вытесанные специально для этого случая, были собраны в IV веке — так поздно, что некоторые считают эту перестройку одним из последних актов отчаяния со стороны римских язычников в пору, когда храмы олимпийских богов официально уже были запрещены. На фризе указано, что Сенат и римский народ восстановили этот храм, уничтоженный пожаром; это одна из немногочисленных надписей, где вездесущая аббревиатура spqr прописана полностью (Senatus Populusque Romanus incendio consumptum restituit).

С древних времен под святилищем Сатурна находилась государственная казна, поэтому храм служил штаб-квартирой для квесторов, государственных чиновников, отвечающих за финансы. В какой-то момент казну разделили на две части: одна использовалась для повседневных государственных надобностей, другая представляла собой своего рода «стабилизационный фонд», к которому можно было обращаться только в случае крайней опасности для государства. Римляне считали, что главной угрозой для них могла бы стать война с галлами, но реальность, как обычно, обманула ожидания. В бурную пору «римской революции» казной овладел Юлий Цезарь; когда молодой народный трибун попытался защитить храмовую сокровищницу собственным телом, Цезарь многозначительно сказал: «Поверь, мне труднее тебе угрожать, чем тебя убить».

Как и многие другие памятники на Форуме, храм Сатурна больше всего пострадал в эпоху Ренессанса. Из записок уже упоминавшегося Поджо Браччолини «О переменчивости судьбы» даже известно, когда это примерно произошло: «Сохранился портик храма Согласия [тогда именно за него принимали храм Сатурна], который я видел почти нетронутым и облицованным прекрасным мрамором в пору моего первого приезда в Рим [в 1402 году]; а потом римляне пережгли на известь весь храм, часть портика и расколотые колонны. На портике до сих пор [1447 год] видны буквы, свидетельствующие о том, что Сенат и римский народ восстановили храм, уничтоженный пожаром». На гравюре Пиранези (вторая половина XVIII века) развалины храма Сатурна предстают окутанными идиллической атмосферой, которой давно не найдешь на Форуме: вдаль уходит исчезнувшая с тех пор улочка с жилыми домами, прямо к боковым колоннам пристроено здание, на крыше которого растут цветы в гигантских горшках, по земляной насыпи бродят овцы, между колонн протянута веревка с бельем.

В храме стояла статуя Сатурна из золота и слоновой кости, одетая в шерстяные одежды; по свидетельству Плиния Старшего, внутри она была полая, залитая оливковым маслом, якобы полезным для слоновой кости. Кроме того, ноги статуи были прикручены к постаменту грубыми веревками, которые снимали только на время праздника сатурналий в конце декабря. Это был веселый, буйный праздник, «лучший из дней» по словам поэта Катулла: рабы и хозяева менялись местами, все ходили друг к другу в гости, дарили подарки, работа замирала. (Катилина и его сообщники планировали захватить власть и перерезать сенаторов именно в дни сатурналий, когда все теряют бдительность.)

Храм Сатурна. Гравюра Джованни Баттисты Пиранези.

Плиний Младший писал другу, что он отвел себе на вилле отдельный кабинет, чтобы не мешать своим домашним справлять сатурналии — и чтобы праздничное веселье не мешало его ученым занятиям. Некоторые исследователи считают, что на исходе античности христианские богословы постановили считать временем рождения Иисуса конец декабря именно для того, чтобы переформатировать и ввести в благочестивое русло празднование языческих сатурналий, которые никак не хотели сдавать свои позиции.

За аркой Септимия Севера, у западной границы Форума, находится бетонная насыпь — часть фундамента здания, которое занимало гораздо большую площадь, чем видно сейчас, и частично уходило вглубь, туда, где теперь лестница и Палаццо Сенаторио. Этот бетон, возможно, самый старый в Риме — остатки храма Согласия (Aedes Concordiae). Легенда относит его основание к 367 году до н. э. Овидий пишет об этом так:

(Выбранное переводчиком слово «чернь» по-русски звучит более резко, чем латинское vulgus, «простой народ».) Действительно, в этот момент римские плебеи взбунтовались против существующего государственного порядка и грозили уйти из города, основать собственное государство и так далее. После напряженной борьбы был принят ряд законов, обеспечивших плебеям доступ к высшим государственным должностям, в том числе консульству; более того, по этим законам как минимум один из консулов каждого года должен был представлять плебейское сословие. Прославленный полководец и государственный муж Фурий Камилл объявил об этом решении народу, был встречен ликованием и дал обет воздвигнуть храм в честь согласия сословий.

Следующая версия храма возникла в 121 году до н. э. Почти наверняка цемент для его основания был получен, в числе прочего, из раздробленных камней старинного Камилловского храма — римская архитектурная практика придавала большое значение подобным символическим жестам. Этот храм уже не был посвящен согласию сословий — он скорее прославлял согласие олигархов. Строительство санкционировал консул Луций Опимий, после того как он под предлогом выполнения ультимативного указания Сената утопил в крови движение сторонников Тиберия Гракха. Это был поворотный пункт в истории римской республики; через сто лет система правления, просуществовавшая до того несколько веков, полностью развалилась. То, что Опимий отметил один из самых кровавых и трагических эпизодов в истории римской республики перестройкой храма Согласия, не ушло от внимания наблюдателей, и уже очень скоро над посвятительной надписью на фронтоне кто-то написал: «Злой глас Раздора храм воздвиг Согласию». Несколько веков спустя Блаженный Августин продолжал иронизировать: «Но что это было, как не насмешка над богами — строить храм богине, которой явно не было в городе, иначе он бы не был разгромлен и растерзан? Разве что богиню Согласия, как виновницу такого преступления, было решено заточить в храме, как в тюрьме, за то, что она покинула души граждан».

Храм Согласия несколько раз упоминается в литературных источниках в связи с разного рода знамениями: один раз в стоящую на крыше статую богини Победы попала молния, в другой раз возле храма наблюдали кровавый дождь. В бурные годы, которые у историков получили название «римской революции» (хотя можно ли называть революцией период в сто с лишним лет — спорный вопрос), в этом храме неоднократно собирался Сенат, особенно во времена государственных кризисов. Именно здесь Цицерон произнес свою заключительную, четвертую речь против Катилины с призывом казнить заговорщиков. Храм перестроил и украсил император Тиберий за счет добычи, полученной в германском походе.

В храме Согласия был организован своего рода музей: старый Август затребовал для него статую богини Весты с острова Пароса; там же разместилось множество других греческих статуй и римских картин, четыре диковинных слона из обсидиана (вулканического стекла), подаренные храму самим Августом, и перстень, который отдала в коллекцию супруга Августа Ливия. По легенде, это был тот самый знаменитый перстень, что когда-то принадлежал самосскому тирану Поликрату.

Из-за сложного ландшафта архитектурное решение здания было необычным: вопреки классической традиции, он был больше вытянут в ширину, чем в длину. Во время тибериевской перестройки его хотели увеличить, но длина храма была ограничена Табуларием сзади и Комицием спереди, поэтому увеличили его в основном в ширину, и к получившемуся широкому фасаду вели узкая лестница и пронаос. Монеты свидетельствуют, что храм был украшен многочисленными скульптурами: Геркулес и Меркурий по бокам у входа и еще не меньше семи фигур (среди них, вероятно, богиня согласия Конкордия, Тиберий и его брат Друз и т. д.) на крыше. Фрагмент богато украшенного антаблемента (той части здания, которая находится над колоннадой и состоит из архитрава, непосредственно опирающегося на колонны, фриза и карниза) можно увидеть в Капитолийских музеях, примыкающих к месту расположения храма со стороны Капитолия.

Рядом с храмом Согласия (или, точнее, с тем местом, где он когда-то был) стоят три колонны из белого итальянского мрамора. На одной из гравюр Пиранези эти колонны изображены на фоне еще одной бытовой зарисовки из жизни «Коровьего поля». Но современный зритель вряд ли узнает в них нынешний памятник: на гравюре грунт доходит почти до самых капителей — так высоко поднялся со времен империи культурный слой. Когда в 1810 году храм стали откапывать, выяснилось, что три сохранившиеся колонны не стоят прямо, а отклонились почти на метр, и их поддерживает только накопившаяся вокруг почва. Архитекторам пришлось демонтировать колонны и возвести их на новом фундаменте, так что ступени и подиум этого храма созданы в 1811 году. В конце XIX века археолог Родольфо Ланчиани, немного преувеличивая, писал, что, когда грунт удалили, «публика увидела на фоне неба те капители и фриз, по которым всего несколькими месяцами ранее ступали ноги туристов».

Между тем и Пиранези, и архитекторы начала XIX века считали, что эти три колонны принадлежат храму Юпитера Громовержца (который на самом деле стоял на Капитолии, неподалеку). На сохранившемся куске фриза видна надпись estitver. Догадаться, что это фрагмент слова restituerunt, «восстановили», не составляло труда, но по понятным причинам атрибуцию храма такая надпись не облегчала.

Ключ к загадке оказался спрятан в уникальном документе — так называемом Айнзидельнском путеводителе. Это часть средневековой рукописи ix века (времен Карла Великого), которая представляет собой одиннадцать маршрутов для прогулки по Риму из конца в конец, от одних ворот в древних стенах до других. Ученый монах из Германии тщательно отметил все здания и памятники, которые можно было увидеть при движении по каждому из маршрутов, и скопировал надписи на некоторых из них. На нашем храме, например, было написано: «Божественному Веспасиану Августу Сенат и римский народ», а на следующей строчке — «Императоры и цезари Север и Антонин Пий, счастливые Августы, восстановили». Хотя этот документ был обнаружен в швейцарском монастыре Айнзидельн уже давно, с храмом на Форуме его сопоставил археолог Антонио Нибби только в 1827 году.

Стало понятно, что это тот самый храм, который после смерти и обожествления императора Веспасиана начал строить его сын Тит — но достроить не успел, потому что умер всего через два года после отца. Тита тоже обожествили, и строительство закончил его младший брат, третий и последний император династии Флавиев Домициан. Античные источники сообщают, что храм был посвящен и отцу, и сыну (хотя надпись упоминала только отца), так что в некоторых книгах он называется «Храм Веспасиана и Тита».

Фриз храма был украшен бычьими черепами (bucrania) — символом жертвоприношения, который защищал от дурных предзнаменований. Между черепами были изображены разные приспособления для жертвоприношения: шлем, топор, нож, блюдо, кувшин. На этот изысканный пример римского декоративного искусства можно посмотреть в Капитолийских музеях.

За храмом Веспасиана, напротив храма Сатурна, расположен странный памятник, на который редко обращают внимание. Это колоннада из двенадцати невысоких коринфских колонн, образующих неловкий тупой угол «спиной» к Капитолию. Обычно сдержанные авторы архитектурных и археологических путеводителей не жалеют бранных эпитетов для этой — действительно довольно неуклюжей — конструкции.

У этого памятника даже нет твердо устоявшегося названия. Известно, что он был посвящен двенадцати богам. Саму концепцию римляне переняли у греков (греки называли верховных богов «олимпийскими», по предполагаемому месту их обитания — горе Олимп в северной Греции), а укрепилась она, вероятно, во времена войны с Ганнибалом. Когда государству угрожала смертельная опасность, сенаторы и народ обратились к жрецам, которые углубились в священные книги и объявили, что если Рим устоит, то весь приплод первой мирной весны — всех телят, ягнят, поросят и цыплят — надо будет принести в жертву богам. Такой обряд назывался «священная весна» (ver sacrum). Кроме того, было решено установить на Форуме шесть лож, каждое для пары верховных богов. Тит Ливий указывает эти пары в такой последовательности: Юпитер и Юнона, Нептун и Минерва, Марс и Венера, Аполлон и Диана, Вулкан и Веста, Меркурий и Церера. А старинный поэт Энний сочинил непереводимое двустишие, где распределил олимпийцев по половому признаку: сначала назвал всех богинь, потом всех богов. Это ему удалось только путем сокращения имени Iuppiter до архаической формы Iovis:

Iuno Vesta Minerva Ceres Diana Venus Mars

Mercurius Iovis Neptunus Volcanus Apollo.

Ученый-энциклопедист Варрон в трактате «О земледелии» тоже упоминает «двенадцать согласных богов — только не тех городских, чьи позолоченные образы стоят на Форуме, шесть мужских и столько же женских, но тех двенадцать богов, что больше всего помогают земледельцам». У него это Юпитер и Теллус (богиня почвы), Солнце и Луна, Церера и Вакх, Робиг (отвратитель болезни злаков) и Флора, Минерва и Венера, Лимфа (богиня пресной воды) и Эвентус (бог благополучного исхода).

Археологи предполагают, что изображения богов стояли между колоннами портика. Не совсем понятно, для чего служили семь небольших помещений в глубине, — может быть, шесть из них были предназначены для шести пар богов, может быть, помещений было двенадцать, просто пять из них еще не удалось обнаружить. Дошедшие до нас обломки относятся ко времени правления династии Флавиев. Но портик неоднократно реставрировали и реконструировали.

Последняя античная реконструкция отмечена надписью на архитраве портика, и из нее мы знаем, кто и когда ее организовал: префект города Веттий Агорий Претекстат в 367 году нашей эры. Это очень неожиданная дата для реставрации такого откровенно языческого памятника: в 341 году запретили жертвоприношения, в 356 году языческие храмы были официально закрыты. Тем не менее многие римляне, особенно из числа наследственной аристократии, сопротивлялись победоносному натиску христианства. Претекстат был из числа таких несгибаемых консерваторов (как и его младший друг Симмах — тот, что пытался защитить статую богини Победы в здании Сената). Сохранилась бронзовая табличка, на которой справа отмечены все государственные должности Претекстата (губернатор Лузитании, проконсул Ахайи, префект города), а слева — его религиозные титулы (жрец Весты, жрец Солнца, авгур, иерофант, Отец мистерий).

Претекстат.

Как и Симмах, Претекстат явно не относился к пассивным противникам новой религии. Христианство к концу IV века уже не было исключительно верой обездоленных провинциалов — оно все решительнее шло к тому, чтобы стать тоталитарной государственной доктриной, и от взгляда тогдашних ученых язычников не ускользало стремление христианского священства к роскоши, которое позже таким пышным цветом расцвело именно на римской почве. «Сделайте меня папой римским, и я немедленно покрещусь», — иронизировал Претекстат. Христиане отвечали ему взаимной неприязнью: блаженный Иероним после его смерти с удовлетворением отмечал, что «выбранный консул этого года теперь находится в аду».

В свете этой непримиримой борьбы история восстановления памятника в новое время выглядит парадоксом: его раскопки проводились под эгидой папы Григория XVI, а нынешней его формой мы обязаны папе Пию IX, который в 1858 году приказал собрать колонны из обломков зеленоватого мрамора, а недостающие заменить новыми, уже не из мрамора, а из травертина (это пять колонн без желобков с правой стороны портика). Вклад обоих пап отмечен мемориальными досками.

Центральную часть Форума занимает почти квадратный и на первый взгляд почти голый участок земли с несколькими колоннами и пустыми постаментами посредине.

А по сторонам, с севера и с юга, когда-то находились две величественные базилики.

Слово «базилика» в наши дни употребляется в двух значениях. Во-первых, это большие католические соборы с особым статусом (например, собор Святого Петра в Риме). Искусствоведы же называют базиликой любой христианский храм, план которого представляет собой латинский крест (согласно этому определению, собор Святого Петра — укороченная базилика, а собор Святого Марка в Венеции — не базилика вовсе). Однако в дохристианские времена базиликами назывались сугубо светские здания. Само это слово по-гречески означает «царские палаты» или «царский портик». Базилики выполняли функции здания суда, бизнес-центра и торговых рядов: в их роскошных залах шли гражданские и уголовные процессы, а в тенистых аркадах располагались разнообразные лавки, торгующие любым товаром.

Тот прямоугольник, который находится с северной стороны Форума, а боковым торцом выходит на Аргилет, занимала Эмилиева базилика. Сейчас в это трудно поверить, но когда-то Плиний Старший называл это здание одним из трех главных чудес Рима (наряду с Форумом Августа и Храмом Мира). В полусказочные времена ранней Республики на этом месте находились лавки — сначала мясные, потом меняльные. Во втором веке до н. э. цензор Марк Фульвий Нобилиор построил здесь первую базилику. Как часто бывает с римскими постройками, не совсем ясно, была ли Эмилиева базилика тем же зданием, что Фульвиева, и если да, то до какой степени. В одном из источников ее даже называют «Эмилиева и Фульвиева базилика». Повод для этого упоминания был весьма значительный: во II веке до н. э. здесь установили первые в городе водяные часы.

Эмилиевой новую (или обновленную) постройку стали называть в честь нескольких представителей рода, который особенно активно реставрировал и украшал здание. Одного из них звали Эмилий Павел, поэтому у базилики появилось еще и третье имя — Павлова.

Когда этот самый Павел стал на деньги Юлия Цезаря реставрировать базилику, соперник Цезаря Помпей очень обеспокоился, что в руках цезарианцев концентрируется все больше денег и власти. Кончилось это беспокойство довольно плачевно — об этом нам еще не раз придется вспомнить. Греческий биограф Плутарх пишет об этом так: «Когда же Цезарь обильным потоком направил галльские богатства ко всем участвовавшим в управлении государством и дал консулу Павлу тысячу пятьсот талантов, на которые тот украсил Форум знаменитым сооружением — базиликой, воздвигнув ее на месте прежней базилики Фульвии, Помпей, напуганный этими кознями, уже открыто и сам и через своих друзей стал ратовать за то, чтобы Цезарю был назначен преемник по управлению провинциями. Одновременно он потребовал у Цезаря обратно легионы, которые предоставил ему для войн в Галлии».[10]

Август, гордившийся тем, что принял Рим кирпичным, а оставил мраморным, тоже не обошел постройку своим вниманием, и это внимание носило идеологический характер. Одной из самых сложных проблем Августа в его поздние годы была ситуация с передачей власти; вопрос о том, кто станет преемником, мучил его постоянно. Ситуация осложнялась тем, что у самого Августа и у его жены Ливии были разные представления о том, кто должен занять место первого человека в государстве: Август склонялся к своему биологическому потомству, Ливия — к своему. Позиция Ливии была сильнее: у нее от первого брака был сын Тиберий Клавдий, в чьем уме, нравственных устоях и военных доблестях никто не сомневался. У Августа же от предыдущего брака была только распутная дочь Юлия, и на ее-то старших детей, Гая и Луция Цезарей, делал ставку Август. Чтобы приучить народ к этой мысли, он усыновил внуков и заставил сенат объявить их будущими консулами, когда те были еще подростками, — с тем чтобы они приняли на себя консульство по достижении двадцатилетия. Август лично отслужил по консульскому сроку с каждым из внуков и пристроил к Эмилиевой базилике портик, названный в их честь. При раскопках на этом участке Форума была найдена большая плита с посвятительной надписью Луцию — сейчас она установлена возле базилики. Портик еще стоял в начале XVI века, когда его зарисовал архитектор Джулиано да Сангалло.

Портик Гая и Луция. Рисунок Джулиано да Сангалло.

Юношей ждала незавидная участь: один умер в восемнадцать лет, другой в двадцать три, и официальным преемником стал все-таки Тиберий. В сдержанном и официозном перечислении достижений своего правления Август едва ли не единственный раз проявляет человеческую эмоцию: «Сыновей моих, которых молодыми у меня вырвала судьба…» Молва, конечно, обвиняла во всем Ливию, но доказательств не было, тем более что юноши умерли вдалеке от Рима — Гай в Ликии, Луций в Галлии.

В начале V века н. э. базилика горела; на обломках мраморного пола до сих пор можно увидеть зеленоватые следы от расплавившихся в пламени пожара бронзовых монет (возможно, в базилике все еще работали меняльные лавки). Пожар мог быть вызван погромом, который в 410 году устроили в Риме готы под командованием Алариха. Вечный город впервые за 800 с лишним лет пал под ударом врага; старики качали головами и говорили, что не стоило отказываться от отеческих богов и так усердно перенимать новомодную христианскую ересь. (В ответ на эти сомнения епископ североафриканского города Гиппона Августин написал свое главное произведение — «О граде Божием».) В 847 году, при папе Льве IV, базилика пострадала от сильного землетрясения. Но остатки стен и портика растащили на строительные материалы уже после того, как Сангалло успел их зарисовать.

То, на что пошли обломки, можно увидеть и сегодня. От площади Святого Петра к Замку Святого Ангела ведет прямая Виа Кончилиационе («Улица примирения»), на которой стоят многочисленные посольства при Святом престоле. Дом под номером 30 — это дворец Торлония — Жиро. Когда-то, до отпадения Англии от католицизма, здесь было английское посольство, потом здание принадлежало французским банкирам, потом — семейству Торлония, чьи представители до сих пор занимают высшие посты в ватиканской администрации. Здесь находился музей римских древностей, но с 1960-х годов дворец превращен в многоквартирный дом, а сокровища музея недоступны не только для публики, но и для специалистов. Говорят, правда, что Торлония договорились о продаже коллекции городу. Так вот, облицовка этого дворца — все, что осталось от знаменитой базилики, когда-то слывшей одним из чудес света.

Напротив нее стояла еще одна базилика. Она когда-то называлась Семпрониевой, потом на этом месте начал строить новое здание Юлий Цезарь, но достроить не успел. Почти все незавершенные градостроительные проекты Цезаря довел до конца Август — так было и с этой базиликой, которую он назвал Юлиевой в честь приемного отца. После гибели Гая и Луция базилику переименовали в их честь, но новое название не прижилось.

По структуре базилики были похожи друг на друга — обе двухъярусные, с разными типами колонн на первом и втором этаже, с торговыми рядами по краям и деловыми помещениями внутри. В Юлиевой базилике заседала коллегия центумвиров, основанная якобы еще в царские времена. Хотя слово буквально означает «сто мужей», в эпоху принципата их было сто восемьдесят; они разбирали главным образом имущественные дела, в том числе вопросы наследования. Адвокат и мемуарист Плиний Младший в одном из писем красочно рассказал об одном из дел, которое ему пришлось вести перед коллегией:

«Знатная женщина, жена претория, лишена наследства восьмидесятилетним отцом через одиннадцать дней после того, как, обезумев от любви, он ввел к себе в дом мачеху. Аттия требовала отцовское имущество в заседании четырех комиссий. Заседало сто восемьдесят судей (их столько в четырех комиссиях). С обеих сторон много адвокатов; для них множество скамей; густая толпа многими кругами охватывала широкое пространство для судей. Толпились около судей; на многих галереях базилики здесь женщины, там мужчины жадно старались услышать (это было трудно) и увидеть (это было легко). Напряженно ждут отца, напряженно дочери, напряженно и мачехи. Дело решили по-разному: в двух комиссиях мы выиграли, в двух проиграли. Случайно произошло то, что случаем не покажется: проиграла мачеха, получившая из наследства одну шестую».[11]

Обе базилики были покрыты деревянными крышами; поэты даже иногда называли Юлиеву базилику «Юлиевой крышей». Полубезумный император Калигула использовал ее довольно своеобразно: «деньги в немалом количестве он бросал в народ с крыши Юлиевой базилики несколько дней подряд».[12]

Пол Эмилиевой базилики славится следами от расплавившихся монет, а пол Юлиевой — многочисленными (по некоторым подсчетам, их больше восьмидесяти) расчерченными прямо на мраморе досками для игр, которые сейчас мы бы назвали «настольными» — а в древнем Риме, очевидно, они были по преимуществу напольными.

В Петербурге, перед зданием Биржи на стрелке Васильевского острова стоят две красные колонны. Их строили не только с декоративной, но и с практической целью: наверху по ночам жгли смолу, и колонны служили маяками для невской навигации. В xx веке эта функция колонн отмерла за ненадобностью, но в праздничные дни их по-прежнему зажигают — только теперь там горит газ, проведенный наверх в 1950-е годы. Колонны называются ростральными, потому что их стволы украшены носами кораблей (по-латыни rostrum, множественное число rostra). Другая знаменитая ростральная колонна стоит на площади Коламбус-серкл в Нью-Йорке; ее воздвигли к 400-летию открытия Америки, и изображенные на ней корабли — это колумбовские каравеллы «Пинта», «Нинья» и «Санта-Мария».

Традиция украшать архитектурные памятники носами вражеских кораблей в честь морских побед восходит к римским временам. Первая ростральная колонна была воздвигнута на Форуме в честь морской победы возле города Анция (ныне Анцио, в полусотне километров к югу от Рима на берегу Тирренского моря). Римляне, не зная, что делать с захваченными в бою бронзовыми украшениями вражеских кораблей, установили их посреди Форума.

Другая, более знаменитая колонна, была посвящена победе над карфагенянами в 260 году до н. э. в битве при Милах (ныне Милаццо — небольшое поселение на северном побережье Сицилии). Это была первая крупная морская победа Рима, к тому же над соперником, чье превосходство на море считалось неоспоримым. У римлян до такой степени не было опыта военно-морских действий, что и свой-то флот они смогли построить только по образцу карфагенского корабля, потерпевшего крушение в Мессинском проливе. Впрочем, карфагеняне не могли пожаловаться, что их не предупреждали: некий Цезон незадолго до первой Пунической войны говорил карфагенскому послу, что римлянам не привыкать побеждать врага на его территории и его же излюбленными средствами; перечислив несколько убедительных исторических примеров, Цезон заключил: «Не принуждайте римлян к морским столкновениям; ведь если нам понадобятся морские силы, мы за короткое время снарядим больше кораблей, чем у вас, и они будут лучше ваших, и мы станем лучше сражаться на море, чем народы, которые давно занимаются мореплаванием».

Римляне победили благодаря новаторской технике морского боя, которая в более поздние времена получила название «абордаж», и бесстрашию командира Гая Дуилия, человека незнатного происхождения, позже ставшего консулом. В те времена это была неслыханная честь для «нового человека» (homo novus — так официально назывались в римской политике выскочки, чьи предки не занимали высоких постов). Ростральная колонна на Форуме тоже была названа в его честь.

Когда морских побед стало еще больше, римляне украсили корабельными носами целую платформу возле Комиция и здания Сената, и эту платформу стали метонимически называть просто Ростры («носы»). Это было, по свидетельству древних историков, самое почетное и самое заметное место на Форуме. Не было высшей награды для государственного мужа, чем статуя в его честь, воздвигнутая на Рострах. Конечно, со временем статуй становилось так много, что старые приходилось убирать, освобождая место для новых. То же самое происходило с самими Рострами. Старые, республиканские, были демонтированы при Юлии Цезаре. Задняя их сторона была выпуклой формы из-за контура ступеней Комиция — и, хотя Юлиевы Ростры были передвинуты ближе к центру Форума и необходимости в таком архитектурном решении больше не было, новая конструкция бережно повторяла форму старой. Август добавил к ним еще одну платформу чуть восточнее, а в поздние годы империи к ним для равновесия достроили Ростры с другой стороны Форума, перед храмом Божественного Юлия. В XIX веке эти императорские Ростры по ошибке сочли средневековыми (и, стало быть, не представляющими исторического интереса) и снесли.

Ростры. Реконструкция.

Цезаревы Ростры почти полностью реконструированы в 1904 году, хотя при реконструкции использовали некоторые античные блоки, в том числе те, что были украшены дырками для корабельных носов. К Августовым Рострам лепится небольшая кирпичная пристройка с плохо сохранившейся посвятительной надписью, из которой создается впечатление, что она посвящена какому-то достижению городского префекта Юния Валентина в последние годы существования западной Римской империи. Поскольку в ту эпоху сражаться приходилось в основном с германским племенем вандалов, пристройка известна под названием «Вандальские Ростры» (Rostra Vandalica).

Похороны

Ростры служили излюбленным местом для публичных выступлений и похорон, которые в Риме тоже были разновидностью публичных выступлений. Самое подробное описание этого обычая оставил историк Полибий. Полибий был греческий аристократ, взятый в Рим в качестве заложника в числе тысячи ахейских молодых людей во II веке до н. э., когда Рим жестко укреплял свое влияние в Греции. «Заложник» в данном случае не означает человека с кляпом во рту, которому угрожает скорая гибель; скорее, это была своеобразная форма культурного обмена. Полибий провел в Риме в этом качестве семнадцать лет, был вхож в лучшие дома, стал воспитателем полководца и политика Эмилия Павла и составил для себя весьма лестное, хотя слегка идеализированное представление о римском государстве, его нравах, обычаях и культуре (идеи Полибия о разделении властей оказали большое влияние на отцов-основателей США). Полибий неотступно размышлял над вопросом, который казался неразрешимой загадкой и ему, и большинству его греческих современников, — как получилось, что провинциальный варварский город Западного Средиземноморья за каких-то два поколения превратился во властелина всего известного круга земель. У грека, писавшего для грекоязычной аудитории, этнографический элемент в рассказе о Риме был неизбежно сильнее, чем у позднейших римских писателей; поэтому «История» Полибия — неоценимый источник бытовой информации. Смерть знатного римлянина, рассказывает Полибий, становится важным событием для всего города. Покойника несут на Форум и ставят (именно ставят, а не кладут) на Рострах; специально обученные ремесленники предварительно снимают с него посмертную маску, в которой стараются добиться максимального портретного сходства, вплоть до цвета лица (впоследствии эта маска хранится на почетном месте в семье покойного). Похороны призваны прославить как добродетели новопреставленного, так и доблесть его рода. Сын покойного или другой родственник произносит речь, в которой восхваляет умершего и рассказывает о его благородных предках, начиная с самых давних. Этот рассказ носит театрализованный характер, потому что другие родственники покойника в этот момент сидят на Рострах, изображая этих самых давних предков — в их посмертных масках и одеждах, соответствующих статусу (например, в тоге с пурпурной каймой, если предок был консулом). Именно с Ростр Марк Антоний произносил свою знаменитую погребальную речь над телом Цезаря — ту, которая потомству известна главным образом по шекспировской трагедии. В античной традиции записи этой речи не сохранилось, но историк Аппиан Александрийский оставил довольно подробный ее пересказ. По его свидетельству, Антоний устроил из похорон Цезаря тщательно срежиссированное и до малейших деталей продуманное шоу; в конце, когда толпа уже во весь голос рыдала, над Рострами на специальном вращающемся механизме поднялась восковая фигура Цезаря, в окровавленной тоге, с изображенными на ней двадцатью тремя ранами, которые нанесли диктатору заговорщики. Обезумевшая толпа помчалась мстить за Цезаря, и Антоний мог вполне искренне сказать, что обещанная им амнистия оказалась неприемлемой для народа. Когда Антоний вступил в вооруженную борьбу за наследие Цезаря, старый Цицерон бросился спасать гибнущую республику; в Сенате и на Форуме он произнес четырнадцать язвительнейших речей против Антония, которые сам назвал «филиппиками» в память о тех речах, которые афинский оратор Демосфен произносил против Филиппа Македонского. Юный Октавиан, будущий Август, описывается в этих речах как защитник Сената и спаситель государства. Но когда Октавиан победил в вооруженной борьбе, он объединил силы с побежденным Антонием, и они вместе двинули войска на Рим. Сенату ничего не оставалось, как признать за полководцами верховную власть. Цицерон был объявлен вне закона; он пытался бежать, но его настигли и убили. Антонию принесли отрубленную голову и руки оратора; его тогдашняя жена Фульвия проколола язык Цицерона собственной шпилькой. Страшные трофеи пригвоздили на Рострах, там, где на протяжении нескольких десятилетий ковалась слава Цицерона. «И больше народу приходило посмотреть на мертвого, чем когда-то — послушать живого», — говорит Аппиан.

В начале IV века н. э. на Рострах поставили пять колонн в честь двадцатилетия правления императора Диоклетиана (который по этому торжественному поводу впервые прибыл в Рим) и десятилетия учрежденной им системы правления, известной как тетрархия («четверовластие»). На самой высокой колонне была установлена статуя Юпитера, на остальных — статуи четырех цезарей-правителей. В 1547 году был найден пьедестал одной из этих колонн (так называемый «Пьедестал десятилетия»); сейчас он установлен неподалеку от Ростр. На нем изображены процессии и жертвоприношения в честь десятилетия тетрархии, а на щите, который держат крылатые богини, написано «Счастливого десятилетия цезарей» (Caesarum decennalia feliciter).

Вдоль южного края Форума на равном расстоянии друг от друга стоят десять огромных кирпичных пьедесталов (когда-то они, конечно, были облицованы травертином и мрамором) — это пьедесталы торжественных колонн, воздвигнутых в честь разных побед позднеимператорской эпохи. Две колонны восстановлены, но перепутаны местами, а та, на которой ясно видны дыры, вообще, скорее всего, стояла совершенно в другом месте Форума и была ростральной (дыры — это те места, где крепились декоративные носы кораблей).

По бокам от Ростр стояли два памятника, отмечающие центр Рима и центр мира. Один из них — Пуп города Рима (Umbilicus urbis Romae), от которого сохранилось круглое бетонное основание между Рострами и аркой Септимия Севера. Другой — Золотой мильный камень (Milliarium aureum), колонна из позолоченной бронзы, установленная при Августе. На этом знаке были отмечены главные города империи и расстояния до них, и у него, по свидетельству Плутарха, заканчивались все дороги Италии.

Последним античным памятником Форума традиционно считается Колонна Фоки — хотя год ее возведения, 608-й, можно уже отнести к раннему средневековью. Эта одиноко стоящая коринфская колонна всегда была заметным ориентиром на Форуме, даже когда он служил пастбищем для коров и коз. Из посвящения на ее пьедестале известно, что экзарх Равенны Смарагд (то есть что-то вроде византийского наместника в Италии) воздвиг памятник «милосерднейшему и набожнейшему вечному императору Фоке, коронованному Богом триумфатору во веки веков». В те времена найти в Риме хороших каменотесов и архитекторов было непросто, и колонну позаимствовали у какого-то здания II века.

Фока был солдат самого низкого происхождения, обеспечивший себе византийский трон простейшим способом: он убил императора Маврикия и пятерых его сыновей, после чего войско посадило его самого на трон. Спустя несколько лет жестокому правлению Фоки пришел конец: экзарх Египта Ираклий пошел на него войной и после нескольких ожесточенных битв вошел в Константинополь уже без боя — даже личная императорская гвардия под началом Фокиного зятя сдалась на милость победителю. Фоку привели к Ираклию. «Так-то ты правил, мерзавец?» — спросил победитель. Фока огрызнулся: «Ты, что ли, будешь править лучше?» Взбешенный Ираклий собственноручно отрубил Фоке голову.

Колонна Фоки.

Несмотря на жестокий нрав и бесславный конец, Фока успел облагодетельствовать Рим по крайней мере двумя памятниками — не только своей колонной, но и Пантеоном. Именно по его указу Пантеон был передан папе Бонифацию IV и превращен в христианскую церковь — благодаря чему и дошел до наших дней почти в полной неприкосновенности.

Хотя надпись, проливающая свет на историю колонны, была раскопана наполеоновскими археологами в 1813 году, несколькими годами позже Байрон все еще называл ее «безвестный столп с зарытым пьедесталом» (так романтичнее). Дальнейшие раскопки частично финансировала эксцентричная английская аристократка Елизавета, герцогиня Девонширская. Под ее патронажем ниже кирпичного постамента была обнаружена ступенчатая пирамида средневековой постройки. Ее демонтировали как не имеющую исторической ценности в 1903 году.

С востока от Юлиевой базилики проходит тропинка, которая в древности называлась «Этрусским переулком» (Vicus Tuscus). Драматург Плавт в весьма бойком описании жизни Форума предупреждает, что там толпятся те, кто торгует собственным телом. По другую сторону переулка стоял храм Кастора. Три сохранившиеся колонны — для разнообразия не реконструкция; их можно увидеть на картинах многих ведутистов (художников, специализирующихся на городских видах) XVIII века. Про храм известно, что в IV веке н. э. он еще стоял в неизменном виде, но потом о нем долго-долго нет никаких сведений, а в xv веке улицу, на которой он стоит, называют «Улицей трех колонн» (Via Trium Columnarum) — то есть он уже выглядел так, как выглядит сейчас.

Эти три колонны издавна вызывали справедливое восхищение. В 1760-х годах будущий архитектор Джордж Данс писал о них из Рима в Лондон своему отцу, тоже архитектору, что «снял слепки с лучшего образца коринфских колонн, может быть, на всем белом свете».

Сказав «не реконструкция», мы имели в виду, что это не реконструкция нового времени. Храм Кастора в Риме существовал в глубокой древности, но то, что мы видим, — постройка августовских времен. Кастор и Поллукс (по-гречески второго брата звали Полидевк), или Диоскуры («божественные юноши», а по-латыни просто Gemini, «близнецы»), были детьми Леды, той самой, которую Зевс соблазнил в образе лебедя. Миф этот невероятно древний. Божественные или полубожественные братья, ловко обращающиеся с лошадьми, — это общеиндоевропейский мотив, с параллелями в индийской ведической традиции. Греческие мифы о Диоскурах тоже содержат множество разных версий и противоречий — еще одно свидетельство их древности. Культ процветал в «Великой Греции» — греческих городах южной Италии. В римской же истории Кастора и Поллукса связывали с битвой, которую римское государство, только-только свергнувшее царскую власть, вело с соседями.

Битва это была полулегендарная, и, описывая ее, Тит Ливий попутно ворчит, что-де у разных авторов путается порядок должностных лиц и лет: «дела эти давние и писатели древние».[14] После изгнания царей род Тарквиниев стал возбуждать окрестные латинские племена на борьбу против Рима; когда оттягивать сражение дальше стало невозможно, римляне обратились к только что введенному обычаю избирать диктатора в критические для государства моменты. В современном языке «диктатор» означает самовластного правителя, который приобрел власть неправедным путем, отдавать ее не собирается, а с подданными жесток. У римского диктатора нет ни одной из этих характеристик; это, в сущности, кризисный управляющий. Необходимость в таком управляющем была вызвана тем, что правление двух консулов, при всех его достоинствах, не обеспечивало единоначалия, которое в определенных ситуациях все-таки требовалось. Поэтому римляне решили в случае необходимости назначать человека, который брал бы на себя ответственность за конкретный сложный участок государственной деятельности (обычно — военного характера, но не только, особенно в более позднюю эпоху). Назначение диктатора было аналогом современных законов о чрезвычайном положении; диктатор был обязан сложить свои полномочия, как только порученная ему задача была выполнена (или, если ему не удавалось ее выполнить быстро — не позднее, чем через шесть месяцев); он имел право находиться под охраной двадцати четырех телохранителей-ликторов — это столько, сколько у обоих консулов вместе; консульская власть на время диктатуры не отменялась, но подчинялась диктатору в той области, ради которой он был назначен.

Ученик английского архитектора Джона Соуна с измерительным инструментом изучает развалины храма Кастора и Поллукса. Рисунок Генри Парка, около 1810 г.

Страх римлян перед абсолютизмом царского образца был так силен, что по закону назначенный диктатор был обязан немедленно выбрать себе помощника, так называемого «начальника конницы» (magister equitum), который, хотя и был диктатору подчинен, все-таки несколько ограничивал его единовластие.

Для сражения с латинянами диктатором был назначен Авл Постумий, начальником конницы — Тит Эбуций. Войска сошлись возле Регильского озера в Этрурии. Где это место — точно указать сложно. Регильское озеро было мелкое, расположенное в кратере потухшего вулкана, и к XVIII веку оно полностью высохло. Вероятно, битва состоялась где-то между нынешними городками Фраскати и Тусколо. Когда римляне дрогнули перед натиском врага и обратились в бегство, Авл Постумий превратил свою отборную когорту в заградотряд с правом уничтожать дезертиров. Римляне от безысходности пошли на врага, смяли неприятельский строй и захватили лагерь; диктатор и начальник конницы вернулись в город триумфаторами.

В самый отчаянный момент битвы римляне вдруг увидели, что в их строю бьются двое прекрасных юношей на огромных белых конях. А когда победа была одержана, в Риме о ней узнали от тех же юношей, которые чудесным образом оказались на Форуме и поили своих разгоряченных коней у источника Ютурны. Цицерон рассказывает, что и гораздо позже, в 168 году до н. э., когда римский полководец Эмилий Павел разбил македонского царя Персея (и в числе прочих мер устрашения взял в Рим тысячу заложников, включая Полибия), Диоскуры явились сенатору Ватинию и сообщили ему о победе. Сенат сначала было посадил Ватиния в тюрьму за распространение недостоверных слухов, но, когда спустя много дней от Павла из Македонии пришла депеша, подтверждающая дату сражения, Ватиний был с испугом и почетом отпущен.

Храм был заново посвящен Луцием Метеллом Далматиком на исходе II века до н. э. в честь победы над далматами. Племена далматов, жившие на побережье Адриатического моря, незадолго до того подчинились Риму и воевать совсем не собирались; они дружелюбно приняли Метелла и устроили его на зимовку в городе Салонах (ныне Солин, пригород Сплита). Вернувшись в Рим, Метелл все-таки справил триумф. Подиум храма на Форуме, вероятно, сохранился от той постройки. А нынешние три колонны были возведены в конце правления Августа его приемным сыном и будущим императором Тиберием.

В республиканские времена в храме Кастора часто собирался Сенат, а платформа перед колоннами служила одним из излюбленных мест для выступлений политиков, своего рода вторыми Рострами. В императорскую эпоху, конечно, все это отошло в прошлое. В здании, построенном Тиберием, было двадцать пять маленьких помещений, связанных с функционированием храма Кастора в качестве римской палаты мер и весов и отделения государственной казны; но в одном, судя по найденным там предметам, работал зубной врач.

В середине июля в Риме справляли праздник в честь Кастора — несколько тысяч молодых людей в парадной военной форме участвовали в процессии, во главе которой ехали двое юношей на белых конях, изображая Диоскуров. Август «приватизировал» этот культ и постарался связать почитание близнецов с императорским домом: сначала со своими внуками Гаем и Луцием, а после их безвременной смерти — с Тиберием и его братом Друзом (который тоже оказался не слишком удачливым Диоскуром и умер, упав с лошади).

За храмом Кастора находятся развалины нескольких построек времен Домициана и Калигулы и маленький домик, когда-то служивший главной христианской церковью Рима. Это — церковь Санта-Мария-Антиква с уникальными раннесредневековыми фресками (сейчас они в таком плохом состоянии, что требуют постоянного внимания реставраторов, и поэтому туристов в помещение не пускают). Церковь была заброшена (возможно, после землетрясения) в середине ix века, а главная ее святыня, фреска V века, изображающая Марию с младенцем, так называемая «Богоматерь нежности», была аккуратно вырезана из стены и перенесена в соседнюю церковь Санта-Мария-Нова (сейчас она называется Санта-Франческа-Романа). Про старинную постройку все забыли, над ней даже возвели часовню, которую пришлось демонтировать в 1901 году в ходе раскопок. Незасыпанной осталась стоящая рядом часовня Сорока Мучеников, названная так в честь сорока римских солдат-христиан, которые отказались отречься от своей веры в эпоху гонений времен императора Диоклетиана и были по приказу военачальника заморожены заживо на льду горного озера возле армянского города Севастии (ныне — территория Турции). В апсиде часовни находится средневековая фреска, изображающая гибель севастийских мучеников, но сама постройка — древнеримских времен.

Храм Кастора и Поллукса.

К часовне прилегают святилище и так называемое «озеро» Ютурны; возле этого источника Кастор и Поллукс и поили своих лошадей после битвы при Регильском озере. Во II веке до н. э. полководец Эмилий Павел поставил там конные статуи Диоскуров в честь своей победы над царем Персеем. Вода источника считалась целебной. В императорские времена ее использовали для священных обрядов весталки, а в самом здании находилась штабквартира организации, отвечающей за водоснабжение города, так называемая statio aquarum.

Расположенное тут же святилище — реконструкция 1950-х годов, с использованием некоторых античных обломков; так, например, на фронтоне установлен блок с надписью IVtvrnai s. В сказке про Винни-Пуха у Пятачка над дверью висела табличка «Посторонним В.», которую можно было трактовать по-разному; вот и эта надпись может означать, например, «Святилище Ютурны» или «Ютурне от Сената и римского народа». Ютурна — малопонятный персонаж старинных римских легенд, нимфа источников, богиня водоснабжения, жена бога Януса. Поэт Вергилий в «Энеиде» дал это имя сестре Турна, главного соперника Энея в битвах за Лаций.

Убийство Юлия Цезаря вызвало у римского народа противоречивые чувства. Некоторые прославляли заговорщиков как тираноборцев, но большинство искренне скорбело о диктаторе. Когда же было оглашено хранившееся у девственных весталок завещание Цезаря, в котором он отдавал в общественное пользование свои сады над Тибром и оставлял по триста сестерциев каждому гражданину, скорбь и ненависть запылали с новой силой. Под горячую руку попал друг Цезаря Гельвий Цинна, которого перепутали с одним из убийц, Корнелием Цинной, и разорвали на части. («Я Цинна— поэт, я Цинна-поэт!» — «Разорвать его за дурные стихи, разорвать его за дурные стихи!») Похороны Цезаря прошли в два приема: сначала погребальный костер был сооружен на Марсовом поле, затем его перенесли на Форум и подожгли возле храма Кастора. Люди кидали в костер одежду, скамьи, все, что попадалось под руку, включая детские медальоны, которые было принято носить на шее до совершеннолетия, а потом посвящать богам. Перед пепелищем установили колонну из нумидийского мрамора, желтого, как золото, с надписью «Отцу отечества», но простояла она недолго — противники Цезаря ее убрали.

В июле на небе появилась необычайно яркая звезда или комета, которую сочли душой Цезаря, возносящейся к бессмертным богам. (Какая именно это была комета — неясно до сих пор; в 1990-е годы два американских исследователя перевернули груды материала от китайских хроник до химического состава гренландских ледников и разработали связную гипотезу, но многие историки по-прежнему считают, что никакой кометы не было, была только позднейшая пропагандистская выдумка.) Под нажимом юного Гая Октавия, которому по завещанию досталась львиная доля огромного состояния Цезаря и, главное, его политическое благословение, Сенат принял закон об обожествлении Цезаря, и на месте погребального костра был выстроен храм — первый в римской истории, посвященный не богу из легенд и преданий, а человеку, еще недавно ходившему среди живых.

В честь посвящения храма были устроены гладиаторские игры, в которых даже участвовал один сенатор, а римской публике впервые показали бегемота и носорога. Алтарь храма получил статус убежища — это означало, что беглый раб или преступник, добравшийся до алтаря и требующий защиты, мог рассчитывать на милосердие или по крайней мере на отсрочку приговора. В Риме правом убежища обладали только храмы тех богов, которые были известны еще при Ромуле, поэтому некоторые блюстители традиций были возмущены. Выход из положения нашли с римской бюрократической элегантностью: право убежища у Цезарева алтаря отнимать не стали, но храм окружили таким забором, что пройти в него просто так стало невозможно.

Храм Божественного Юлия. Реконструкция.

Храм был очень высоким, выше соседнего храма Кастора. Об этом говорит Овидий в послании из ссылки: «…божественный Юлий / Видит, взглянув с высоты на прилегающий храм».[15] Внутри стояла огромная статуя Цезаря, украшенная звездой-кометой на лбу; когда двери храма открывались, она была видна с Форума. Как и во многих других римских святилищах, в храме Божественного Юлия были выставлены произведения искусства: картины, изображающие братьев-Диоскуров, богиню Викторию и полотно с Венерой Анадиоменой работы самого великого Апеллеса. Конечно, ни одно из них до наших дней не дошло, а Венера от сырости пострадала еще в античности, и Нерон заменил эту картину на другую.

Судя по монетам, храм перестраивали при Адриане, но те невыразительные руины, что дошли до наших дней, относятся к изначальному зданию. Культ Юлия Цезаря в Риме не угас до сих пор, и на алтаре храма время от времени появляются букеты цветов.

Напротив Сан-Лоренцо, по другую сторону Священной дороги, находятся развалины Регии. Уже по названию этого здания понятно, что речь идет о чем-то царском (слово «Регия» происходит от латинского rex, «царь»). По легенде, Регию основал и построил второй римский царь Нума Помпилий. Из античных источников можно сделать вывод, что Регия совмещала функции храма (fanum) и жилого дома, хотя такая практика для Рима была нехарактерна. В ней находилось святилище Марса, где хранились принадлежащие богу войны копья и щиты, и святилище хтонической (т. е. подземной) богини, которую римляне называли Ops ConsIVa. Ops — это «сила, богатство» (от того же индоевропейского корня происходят слова «официальный» и «офис»), consIVa происходит от глагола consero, «сеять». В августе в честь этого важного божества справлялся праздник и устраивались торжественные процессии. Святилище Опс в Регии было запретным для всех, кроме верховного жреца и весталок. А копья Марса использовались для гадания: если они сами собой начинали шуметь, это считалось дурным знамением, и жрецы должны были немедленно принести искупительные жертвы. Историки рассказывают, что в мартовские иды 44 года до н. э., в день убийства Юлия Цезаря, Марсовы копья зашумели и Цезарь, который тогда был верховным жрецом, совершил положенный жертвенный обряд — но это не отвратило беду.

Раскопки показали, что некая постройка на этом месте стояла с незапамятных времен — с VII — vi веков до н. э.; больше всего она походила на богатый дом в этрусском стиле. Этот дом несколько раз перестраивали, меняя планировку, но начиная с первых лет республики основные очертания помещений и стен в ходе последующих перестроек уже не менялись: получились три расположенные анфиладой комнаты, причем из средней можно было попасть в каждую из боковых (святилище Марса и святилище Опс), а также во двор.

В начале правления Октавиана (будущего Августа) генерал Гней Домиций Кальвин реставрировал Регию, богато украсив ее золотом из своей военной добычи, собранной в городах Испании. Но одного золота было недостаточно для столь важного здания, а достойных произведений искусства в Испании, тогда еще дикой, не водилось. Кальвин обратился к Октавиану и попросил у него взаймы несколько статуй; тот согласился. Когда император попросил отдать долг, Кальвин сказал ему: «Пришли людей и забери статуи»; он намекал, что у него не хватает работников на строительстве, но это можно было понять и так, что по своей воле он статуи не отдаст. Октавиан махнул рукой и постановил считать произведения искусства подношениями Регии. Эта дерзость сошла Кальвину с рук, скорее всего, потому, что он был одним из немногих римских аристократов, кто проявлял непоколебимую преданность Юлию Цезарю, а потом его наследнику Октавиану.

Когда поэт Гораций в оде Exegi monumentum, образце всех будущих «Памятников», хотел выразить свое «и славен буду я, доколь в подлунном мире», он сделал это в таких словах:

«пока на Капитолий всходит верховный жрец с безмолвной девой». Это означало: пока стоит Рим, а Рим, как известно, вечен. И действительно, ничто для римлян не олицетворяло вечность их города и миропорядка в большей степени, чем культ дев-весталок.

Культ этот был очень древний. Он предшествовал основанию города: мы помним, что Ромул и Рем считались сыновьями весталки Реи Сильвии и бога Марса. Коллегию весталок в Риме утвердил легендарный царь-законотворец Нума Помпилий, тот же, что основал Регию. Главной обязанностью весталок было сохранение священного огня Весты и охрана священных предметов — их точный перечень неизвестен, но среди них был Палладий, деревянная статуэтка Афины, спасенная когда-то Энеем из горящей Трои. Так в культе весталок изначально сошлись несколько важных для римлян географических компонентов: альбанский, троянский, латинский, общесредиземноморский (у Весты был греческий прототип — Гестия, богиня домашнего очага). Римлянам было важно считать себя первыми среди равных в семье народов, но они понимали, что этим первенством они обязаны не чистоте породы, а, наоборот, плавильному котлу, в котором их нация формировалась.

Первоначально весталок было четыре, потом это число увеличили до шести. Девочек записывали в весталки в возрасте от шести до десяти лет. Требования были довольно жесткие: у кандидаток не должно быть никаких физических недостатков; у них должны быть живы оба родителя; отец должен быть жителем Италии; ни один из родителей не может быть рабом или представителем низкого ремесла. Отбор осуществлялся более или менее как армейский призыв, по выбору верховного жреца, а из числа отобранных — по жребию, чтобы выбор людей был подтвержден волей богов. В исторические времена, впрочем, необходимости в столь строгом ритуале не было: влиятельные родители сами предлагали своих дочерей, и их просьбы обычно удовлетворялись. С другой стороны, популярность этой практики тоже не всегда была одинакова: стареющий Август упрекал сенаторов, что они не предлагают дочерей в весталки, и уверял, что будь у него внучка подходящего возраста, он не колебался бы ни секунды. Зато даже в древнейшие времена весталок выбирали не только из патрицианского, но и из плебейского сословия; только весталки могли с полным правом предстательствовать перед богами за весь римский народ.

Девочка становилась весталкой в ходе обряда, который позднейшие историки назвали captio, «захват». Он несколько напоминал архаичный свадебный ритуал, но останавливался на полпути, не передавая «невесту» из-под власти отца под власть мужа. К девочке, сидящей на коленях у отца, подходил верховный жрец, хватал ее за руку и уводил, «как будто ее взяли пленницей на войне», отмечает книжник II века н. э. Авл Геллий, оставивший самое подробное описание этого обряда. При этом жрец произносил следующую формулу: «Жрицей-весталкой, которая будет выполнять священные обряды, как по закону положено выполнять жрице-весталке ради римского народа и квиритов, как той, что по высшему закону их исполняла, я тебя, Амата, беру».

Поскольку формула эта была очень древняя, во времена Геллия некоторые ее детали уже вызывали вопросы; так, неясно, что означает «по высшему закону» (optima lege) и почему будущую весталку называют Амата. Самые простые гипотезы заключаются в прямом словарном значении этого слова («любимая») и в версии самого Геллия, согласно которой так звали первую весталку; современные ученые добавили к этому разные домыслы, вроде того, что это ведический термин, означающий «младшая», или латинизация греческого слова «адмета», что значит «непокоренная» или «девственная», — но эти теории не слишком убедительны.

Старшая весталка.

Помимо поддержания огня Весты и хранения священных предметов, весталки участвовали во многих религиозных обрядах. Первого марта, когда по старому римскому календарю начинался новый год, они украшали храм Весты свежими ветвями лавра и зажигали на алтаре новый огонь. В апреле в жертву богам приносили беременных коров; в апреле же, на празднике Парилий, сжигали пепел теленка, кровь лошади и бобовые стебли; в мае весталки бросали с моста в Тибр сделанные из тростника фигурки людей (смысл этого ритуала неясен; Овидий туманно говорит «изображения давних людей»). В июне проходили Весталии, главные торжества в честь их богини; в этот день пепел из священного очага торжественно выносили из храма и выбрасывали в воды Тибра. В октябре в жертву Марсу приносили коня, весталки сжигали его хвост в качестве очистительной жертвы, а голову вешали на стену Регии; в декабре жрицы Весты были одними из главных участниц таинств в честь Доброй Богини. Несколько раз в году весталки готовили ритуальную муку из особого реликтового злака, спельты (по-русски он называется «полба»; сейчас этот вид гексаплоидной — с шестью наборами хромосом — пшеницы снова приобрел популярность в Западной Европе как «экологически чистый»), а 13 сентября к муке добавляли два вида соли; получалась mola salsa, «соленая мука», из которой делали особый жертвенный хлеб. Смысл всех этих ритуалов сводится к двум основным вещам: очищению и благоденствию (благоденствие, в свою очередь, разделялось на безопасность римских закромов и, возможно, на плодородие — хотя об этом у современных исследователей нет единого мнения).

Безопасность весталок и всего, что было вверено их заботам, считалась первостепенно важной для римского народа. Об этом свидетельствует красноречивый исторический эпизод: в 386 году до н. э. галлы осадили Рим, вызвав паническое бегство населения; в числе эвакуирующихся были весталки со своими святынями. Плебей по имени Луций Альбин высадил из своей повозки жену и детей и взял вместо них весталок с их скарбом, которых и доставил в безопасности в этрусский город Кайре (нынешний Черветери). Эта история похожа на обычную патриотически-пропагандистскую легенду, вполне типичную для Рима (М. Л. Гаспаров замечал, что Павлику Морозову в Риме тоже поставили бы памятник).

Правила, относящиеся к весталкам, подчеркивали их исключительность. Во-первых, жрецы в Риме не были отдельным сословием, как в Древнем Египте или в дореволюционной России; жреческие должности были выборными, и нередко, особенно в бурные эпохи, политически значимыми. Весталки, чаще всего выполняющие свои обязанности пожизненно, выпадали из этой схемы. Во-вторых, весталки были единственными женщинами в римском обществе, неподвластными мужской воле (отца, мужа или иного опекуна). Формально верховный жрец выполнял по отношению к ним некоторые отцовские функции, но весталки единственные среди римлянок могли свободно распоряжаться своим (порой немалым) имуществом, составлять завещания, а также лично выступать в суде. При этом их показания имели такую силу, что одна из весталок раннеимператорской эпохи отказалась явиться в суд — мол, много чести — и вместо этого потребовала, чтобы претор пришел к ней и выслушал ее свидетельство. Претор послушно явился. Весталки имели право передвигаться по Риму в экипаже — что не было позволено почти никому; они владели собственными конюшнями; в императорские времена их сопровождал вооруженный телохранитель-ликтор, а осужденный преступник, который случайно встречал на улице весталку, мог рассчитывать на помилование.

Религиозные, юридические и финансовые особенности культа весталок обеспечивали их ни с чем не сравнимое, пограничное положение в римском обществе. Весталки были полностью инкорпорированы в общественную структуру Рима, оставаясь полноправными гражданами государства, но при этом были исключены из сети семейных отношений, которыми были связаны обычные римляне обоих полов. Благодаря этому весталки и могли олицетворять римский народ в его единстве, не принадлежа ни к какой касте и клану.

Степень оторванности весталок от их биологических семей не стоит преувеличивать. Правила недаром не рекомендовали брать девочку в весталки, если ее сестра уже выбрана в коллегию: никто не хотел усиления одной семьи через влиятельных жриц. Первый известный нам случай открытого вмешательства весталок в государственные дела произошел в 143 году до н. э., когда консул Клавдий Аппий Пульхр, в надежде на триумф, атаковал альпийское племя салассиев (неподалеку от нынешнего города Аосты), но Сенат, ссылаясь на понесенные им потери, в триумфе отказал. Тщеславный Пульхр решил справить триумф за собственный счет, невзирая на запрет, и когда народный трибун попытался остановить процессию и стащить консула с колесницы, весталка Клавдия бросилась к консулу и авторитетом своей святости защитила его самого и его несанкционированный триумф. Как нетрудно догадаться, весталка приходилась консулу родственницей (сестрой или дочерью — на этот счет у античных источников нет единого мнения).

В первом веке до н. э., самом бурном в римской истории — по крайней мере, с точки зрения внутриполитической борьбы, — весталки довольно активно действовали в этом жестоком и, казалось бы, насквозь мужском мире. В 63 году весталка Лициния уступила свое почетное место на гладиаторских играх кузену, Лицинию Мурене. Поскольку Мурена претендовал на консульство следующего года, этот жест трудно было истолковать иначе как поддержку конкретного кандидата (его семьей или бессмертными богами — в зависимости от точки зрения). В этом же году римские матроны собирались на празднества Доброй Богини в доме действующего консула, Цицерона. В ходе ритуала горящий на алтаре огонь был, как положено, потушен. Внезапно он вспыхнул вновь; присутствующие на церемонии весталки единодушно заключили, что это добрый знак, и велели хозяйке дома сообщить мужу, что принятое им решение следует немедленно исполнить, ибо богиня зажгла огонь ради его славы и процветания. Учитывая, что одна из весталок приходилась единоутробной сестрой жене Цицерона, мы вряд ли погрешим против истины, предположив, что произошедшее чудо было заранее подготовленным пиротехническим фокусом, наподобие ежегодного пасхального схождения Благодатного огня в Иерусалиме.

Наконец, в следующем, 62-м году весталки снова выступили на стороне Цицерона и его партии: коллегия жрецов и весталок должна была принять решение о виновности Клодия, молодого политикана, который в женской одежде пробрался в дом Юлия Цезаря во время проходящих там обрядов в честь Доброй Богини. Эти обряды были строжайшим образом запрещены для мужчин — до такой степени, что даже имя богини не дошло до нас («Добрая Богиня», Bona Dea, — это лишь позволенный мужчинам эвфемизм). Весталки признали Клодия виновным и препоручили специальному трибуналу вынести окончательный приговор; судьи были подкуплены и, несмотря на страстные ругательства Цицерона, оправдали Клодия.

В 73 году до н. э. весталка Лициния была обвинена в любовной связи со своим кузеном Марком Лицинием Крассом. Красс сумел спасти родственницу, убедив общественность, что он всего лишь собирался купить у нее кое-какую недвижимость. Дурная репутация Красса в данном случае сработала в его пользу. Он содержал частные пожарные команды, которые вместе с ним выезжали на многочисленные римские пожары; там Красс предлагал безутешному владельцу горящей собственности купить у него дом за бесценок. Если хозяин отказывался, Красс со своими молодцами ретировался; если соглашался, то пожарные спешно тушили новый дом своего изобретательного работодателя. О чем еще такой человек мог говорить с весталкой?

Мы подошли к самому известному и самому зловещему элементу культа Весты — девственности весталок и наказанию за ее потерю. Как мы помним, девочек избирали в весталки до достижения ими половой зрелости, а минимальный срок службы составлял тридцать лет. На протяжении служения весталка должна была оставаться ритуально чистой, в том числе сексуально; это обеспечивало ее статус девы, virgo, который позволял ей иметь дело со священным огнем Весты и прочими святынями. Любое нарушение ритуала было чревато нарушением хрупкого равновесия между миром людей и миром богов, известного как pax deorum. Поэтому за провинность весталкам грозили очистительные жертвы и наказания, а самое страшное прегрешение, утрата невинности, каралось смертью.

Римляне избегали приводить в исполнение смертные приговоры, особенно связанные с нечестием по отношению к богам; так, отцеубийц зашивали в мешок вместе с собакой, обезьяной и петухом и бросали в Тибр — технически смерть преступника оставалась прерогативой богов. В случае с весталками, виновными в incestum (это слово означало нарушение религиозных обетов или сексуальную нечистоту, частное значение «кровосмешение» появилось позже), казнь была еще более опосредованной. Осужденную весталку несли в похоронных дрогах через весь город к Коллинским воротам, к месту, называемому campus sceleratus («проклятое поле»; место это находилось примерно на пересечении нынешних улиц Венти Сеттембре и Гойто, где сейчас министерство финансов). Весталку провожали родственники и жрецы; на «проклятом поле» несчастная спускалась в заранее приготовленную подземную каморку, где для нее оставляли постель, светильник, масло, хлеб, воду и молоко. После этого дыру в земле замуровывали так, чтобы не оставалось следа. Любовника весталки, если он был известен, публично забивали до смерти ивовыми прутьями.

Весталка Тукция с решетом. Гравюра XIX века.

За всю тысячелетнюю историю существования культа случаев погребения весталок было не очень много, и почти все они приходились на времена общественных смут. Так, например, две весталки, Опимия и Флорония, были обвинены в incestum и осуждены за это в 216 году до н. э., вскоре после сокрушительного поражения римской армии при Каннах. Это был момент, когда безопасность и само существование римского государства оказались под угрозой и в Риме стоял страшный, непрерывный женский вопль: в каждом доме оплакивали павших. Осуждение весталок имело в этой ситуации двойное значение: оправдаться перед богами за нечестие (возможно, мнимое) и припугнуть римских женщин, которые могли своими воплями окончательно деморализовать мужей, братьев и сыновей.

Хотя решение по делу о виновности весталки мало зависело от обвиняемой — обычные для римского права понятия в данном случае не действовали, — некоторым удавалось оправдаться. Летописцы, конечно, особенно увлеченно пересказывали те истории, в которых усматривали божественное вмешательство; так, весталка Тукция доказала свою невинность тем, что донесла воду из Тибра до Форума в решете (поэтому на возрожденческих картинах решето — символ целомудрия; с ним изображали, в частности, английскую королеву Елизавету I). Весталка Эмилия положила свои одежды на очаг в храме, и потухшие угли вдруг снова запылали. Бывали случаи менее фантастические — например, весталку Постумию обвинили в incestum за бойкий нрав и манеру одеваться; ей удалось оправдаться, но верховный жрец тем не менее сделал ей строгое взыскание и приказал впредь стремиться во внешности и поведении к святости, а не фривольности.

Минимальный срок полномочий весталки, как мы уже сказали, составлял тридцать лет, которые делились на десять лет ученичества, десять лет служения и десять лет наставничества. В принципе, после этого весталка имела право покинуть коллегию и выйти замуж; в 36–40 лет это была женщина даже по римским понятиям не старая. Тем не менее у тех немногих, кто на это отваживался, частная жизнь по понятным причинам не складывалась удачно. Большинство весталок предпочитали оставаться жрицами пожизненно.

В императорский период политическая жизнь Рима постепенно преобразовалась из публичной в кулуарную. Соответственно изменился и статус весталок: они оказались тесно связаны с культом императора и нередко выступали как хранительницы особо важных государственных документов. Мимолетное свидетельство Светония в биографии императора Домициана позволяет предположить, что в I веке н. э. обет целомудрия не соблюдался строго и «добрые императоры» (Веспасиан и Тит) смотрели на это сквозь пальцы. Это тоже можно понять: образованные и независимые весталки, скорее всего, считали свое целомудрие пережитком архаичного прошлого и не относились к нему серьезно. Домициан не одобрил попустительство отца и брата, и при нем за incestum были осуждены четыре весталки.

С христианизацией Рима деятельность весталок становилась все более формальной, пока в конце IV века император Феодосий не запретил языческие культы. В 394 году коллегия весталок была распущена, а здания и имущество отошли в собственность императорского дома.

Вся деятельность весталок была сконцентрирована на небольшом пространстве возле Священной дороги. Там находился маленький, круглый храм Весты, своей формой отсылающий к древнейшим хижинам отцов-основателей Рима. Говорят, что и у храма, как у тех хижин, когда-то была соломенная крыша. В исторические времена он был украшен ионическими колоннами, между которыми стояли узорные решетки; в верхней части конической крыши находилось отверстие (как в Пантеоне), откуда выходил дым Вестиного очага; вероятно, над дыркой было какое-то металлическое сооружение, защищающее внутренность храма от непогоды. Сохранилось несколько монет, изображающих, по всей видимости, этот храм; многие показывают скульптуру на крыше, некоторые — курульное кресло внутри храма, что не очень достоверно (курульное кресло — это невысокое сиденье, на котором имели право сидеть только чиновники, облеченные силовыми полномочиями, — например, консул или диктатор). Во флорентийской галерее Уффици есть рельеф I века н. э., который тоже, скорее всего, изображает храм Весты. На этом рельефе хорошо видны решетки между колоннами и дерево, растущее за храмом.

Храм Весты. Реконструкция.

От храма Весты сохранился только круглый бетонный подиум, блоки туфа и куски колонн. До возрожденческой строительной лихорадки XVI века все это было облицовано мрамором. Некоторые фрагменты оказались позже встроены в разные церкви, включая собор Святого Петра; многое пережгли на известь. Руины этого древнейшего храма парадоксальным образом относятся к позднеимператорской эпохе конца II — начала III века н. э., когда императрица Юлия Домна спонсировала реконструкцию храма после очередного пожара. В какой-то момент между позднереспубликанским периодом (к которому относятся изображения на монетах и рельефы) и последней реконструкцией ионические колонны были заменены на коринфские. Впрочем, вполне возможно, что мозаичный пол и ямы для хранения пепла сохранились с более ранних времен.

Некоторые случайно уцелевшие фрагменты храма были найдены на Форуме во время раскопок конца XIX века, и в 1930 году небольшая часть внешнего периметра храма была восстановлена. Реконструкция оказалась удачной; во всяком случае, этот памятник красуется на многих открытках и календарях. Долгое время считалось, что на Палатине находился еще один храм Весты, но сейчас мало кто разделяет эту точку зрения; дело в том, что когда император Август был избран верховным жрецом, он по обычаю должен был переехать на Форум, в так называемый Domus Publica; между тем он не захотел покидать свою палатинскую резиденцию, но отдал ее часть государству и превратил в святилище Весты, а Domus Publica отдал весталкам. При этом палатинское святилище не было храмом в прямом смысле слова. К слову сказать, обычным храмом не был и храм Весты, потому что там не было традиционной статуи божества — только символический огонь. Так называемый «храм Весты» на берегу Тибра, о котором мы расскажем в седьмой главе, к Весте точно не имеет никакого отношения — просто любой круглый храм долгое время по аналогии считали посвященным Весте.

Дом весталок. Рисунок XIX века.

Рядом с храмом находится довольно большой прямоугольный участок, который когда-то занимал Дом весталок, Atrium Vestae. С четырех сторон его были проложены улицы — Sacra Via («священная»), Nova Via («новая»), Vicus Vestae («переулок Весты»); название четвертой неизвестно. Нынешнее расположение и план здания возникли после великого пожара при Нероне в 64 году н. э.; и храм, и Дом весталок были перестроены в соответствии со сложившейся к тому времени общей восточно-западной ориентацией построек на Форуме. Комплекс снова перестраивали при Траяне и при Септимии Севере. Следы более ранних полов и стен видны на нижнем уровне, если зайти через главный вход.

Дом весталок по конструкции был больше всего похож на аристократическую резиденцию, жилище богатого семейства (domus), только очень большое. Жилые комнаты окружали открытый двор — атриум — с бассейнами для сбора дождевой воды. В центре восточного крыла располагалась большая комната с тремя комнатами поменьше с трех сторон от нее. Это, скорее всего, не «квартиры» весталок — дом так велик, что у каждой из жриц были свои обширные покои, в том числе помещения для слуг и рабов, — но, возможно, какое-то церемониальное место, например общая трапезная. В республиканские времена на внешней стороне дома находились магазины, доходы от которых шли в бюджет весталок.

Вдоль северной стены двора расставлены статуи II–IV веков н. э., которые раскопали здесь в 1880-е годы. Сочетание статуй и постаментов с надписями произвольное. Каждая скульптура изображает одну из старших весталок (Virgo Vestalis Maxima), на постаментах — благодарственные надписи. Одна из таких надписей датируется 364 годом н. э.; имя весталки на ней стерто, едва виднеется только первая буква, c. Возможно, на этом постаменте когда-то стояла статуя весталки Клавдии. Поэт Пруденций в гимне св. Лаврентию упоминает, что одна из жриц самого древнего римского культа перешла в христианство:

Тесьмою жрец увитый встарьУж идет к крестну знаменью,Уже, Лаврентий, в твой чертогВесталка входит Клавдия.[16]

За вероотступничество немногие упорствующие язычники, которые в то время еще оставались в Риме, могли стереть имя Клавдии с постамента. К концу IV века н. э. язычество, включая культ Весты, было окончательно объявлено вне закона, и Дом весталок перешел в ведение сначала императорской, а потом папской администрации.

К этому комплексу когда-то относилась и священная роща Весты; это в ней перед нашествием галлов, говорят, раздавался таинственный предупреждающий голос, названный впоследствии богом по имени Aius Locutius («Ай Говорящий»). Долгое время считали, что алтарь с надписью «Будь ты бог или богиня», найденный на Палатине в 1820 году, посвящен именно ему; сейчас думают, что это восстановленный алтарь какого-то бога, которого уже никто не помнил, но из уважения продолжали чтить.

Вернувшись на Священную дорогу, мы пройдем мимо базилики святых Косьмы и Дамиана, построенной на основе позднеантичного храма. Этот небольшой храм обычно считают тем самым зданием, которое воздвиг император Максенций в честь своего умершего сына-подростка Валерия Ромула. Но такое отождествление условно: монеты свидетельствуют, что Максенций построил храм примерно такого вида, с куполообразной крышей и фигурами обнаженных юношей, но твердо связать его с постройкой на Священной дороге невозможно из-за сложностей атрибуции на основании одних лишь монет. Не исключено, что здание на самом деле было так называемым «святилищем Города» (urbis fanum), известным из литературных источников. Храм строился в начале IV века почти как из деталей детского конструктора: большую часть его архитектурных украшений составляли так называемые «трофеи» (spolia), фрагменты более ранних зданий. Это относится к двум колоннам зеленого мрамора, их капителям (взятым с других колонн), бронзовым дверям и их мраморному обрамлению (из построек эпохи императоров Северов, начала III века) и верхнему карнизу, который в основном сложен из блоков эпохи Августа.

Церковь святых Косьмы и Дамиана. Рисунок xix века.

В 527 году, получив от остроготского короля Теодориха в дар несколько зданий на Священной дороге, папа Феликс IV посвятил «храм Ромула» братьям-мученикам Косьме и Дамиану — в противовес стоящему неподалеку храму языческих близнецов Кастора и Поллукса.

Косьма и Дамиан были врачами родом из Киликии. Они работали в городе Эгее (ныне Аяз на юге Турции) и не брали платы за свои труды (в христианской традиции святые, отказывающиеся от материальных благ, называются анаргюрой, «бессребреники»). Легенда приписывает им уникальное достижение в области трансплантологии: пациенту, который из-за язвы рисковал лишиться ноги, они пересадили ногу только что умершего эфиопа (цветовой контраст между черной ногой эфиопа и белым телом исцеленного эффектно использовался художниками, изображавшими чудо Косьмы и Дамиана). Врачебное мастерство не спасло их от гонений времен Диоклетиана: отказавшись отречься от своей веры, братья были распяты, побиты камнями, расстреляны из луков и, наконец, обезглавлены. Их имена на русской почве превратились в «Кузьму» и «Демьяна», но сохранились в греческой огласовке в фамилии «Космодемьянский».

Братья считались покровителями врачей, хирургов, коновалов и аптекарей; выбор места для их церкви был весьма уместен, потому что, по легенде, именно в этом здании, которое служило библиотекой прилегающего храма Мира, читал лекции знаменитый Гален — пожалуй, главный медицинский авторитет античности после Гиппократа. На протяжении многих столетий римские врачи собирались на «профсоюзные» сборища именно здесь. Соседняя Сан-Лоренцо-ин-Миранда тоже с xv века принадлежала коллегии degli speziali — фармацевтов и травников, — и эти благородные специалисты по сей день собираются в небольшой пристройке, принадлежащей их гильдии.

Рядом с церковью святых Косьмы и Дамиана стоят развалины базилики. По сей день, даже в виде руин, это крупнейшее сооружение Форума и один из самых впечатляющих древних памятников Рима. Толщина гигантских стен из облицованного кирпичом бетона в некоторых местах доходит до шести метров. Базилику начал строить император Максенций, а закончил его удачливый соперник император Константин (к их противостоянию у Мульвиева моста близ Рима мы вернемся в шестой главе). Напомним, что базилика в античные времена была не церковью, а местом для торговли, сделок, крючкотворства и досуга. Раньше такие сводчатые постройки использовались только при строительстве бань. Статуи богов, впрочем, в нишах стояли, а в западной апсиде установили гигантскую, в пять человеческих размеров, сидячую акролитическую статую Константина. Голова с обращенным к небу взглядом кажется несколько идеализированной (хотя, скорее всего, какое-то портретное сходство с императором было выдержано), а вот рука с вытянутым указательным пальцем и мозолистые ноги — наоборот, весьма реалистичны. Сейчас части императорского тела выставлены во внутреннем портике Палаццо деи Консерватори Капитолийских музеев, и без них не обходится ни один путеводитель и почти ни один фильм, посвященный городу Риму.

Базилику (которую в разных источниках называют базиликой Максенция — по тому, кто начал ее строить, базиликой Константина — по тому, кто закончил, и просто Новой базиликой — чтобы не путать с Юлиевой и Эмилиевой) стали расхищать еще в античности; спустя пару веков после ее постройки никто уже не помнил, что это за здание (в VI веке ее называли «Храмом Ромы», богини города Рима). В VII веке папа Гонорий I использовал ее бронзовую кровлю для базилики Святого Петра, которая была заложена еще при Константине на том месте, где сейчас стоит «новая» базилика Святого Петра работы Микеланджело. В xi веке часть здания обрушилась при землетрясении.

Базилика Максенция. Деталь гравюры Дж.-Б. Пиранези.

Акролитическими назывались статуи, созданные по хитрой античной технологии; слово переводится с греческого как «с каменными конечностями». Это означает, что только голова, руки и ноги статуи высекались из мрамора — туловище делалось из дерева и маскировалось либо металлом, либо драпировкой. Металл, естественно, растащили в средние века, но мраморные конечности в xv веке нашлись.

Существует курьезная христианская сказка, вошедшая в сверхпопулярный сборник средневековых апокрифов «Золотая легенда». По этой версии, базилика Константина обрушилась в день рождества Христова вместе с (якобы) находившейся там гигантской статуей Ромула. Даже если закрыть глаза на анахронизм размахом в триста лет, легенда, прямо скажем, неудачно выбирает мишень для божественной мести: уж если кому христиане и были обязаны будущим мировым господством, так это Константину. Тем не менее легенда оказалась вполне живучей. На многих картинах, изображающих Рождество, вместо яслей — развалины языческого храма, иногда даже смутно напоминающие базилику Максенция. Это — отголоски той самой легенды.

В 1613 году папа Павел V перенес единственную сохранившуюся колонну базилики на площадь перед церковью Санта-Мария-Маджоре. Там ее можно увидеть и сегодня; на вершине стоит статуя девы Марии работы Гийома Бертело и Орацио Чензоре.

При Муссолини на сохранившейся северной стене базилики, которая выходит на проложенную тогда же помпезную улицу Фори Империали, поместили карты, изображающие территориальную экспансию Римской империи. В 1960 году в древнем здании провели олимпийские соревнования по борьбе.

Напротив базилики стояли так называемые Веспасиановы склады. При Веспасиане складские и торговые помещения были построены по обе стороны Священной дороги; в южных торговали рыбой, склады на северной стороне, где позже поднялась базилика, были отведены под пряности и прочие восточные товары. Они сгорели под конец правления императора Коммода. Историк Дион Кассий рассказывает, что этот пожар, спаливший целый квартал на Форуме, был одним из дурных предзнаменований накануне смерти императора. Огонь не унимался, несмотря на активное участие военных и штатских пожарных команд, и даже прибытие самого Коммода, который пытался поднять боевой дух, не помогло.

Поскольку участок с развалинами Веспасиановых складов — один из немногих относительно незастроенных кусков Форума, там велись довольно активные раскопки. Одной из самых интересных находок оказалась так называемая Ромулова стена — короткий кусок укрепительных сооружений, который по времени совпадает с традиционной датой основания Рима в середине VIII века до н. э. Как знать — вдруг это та самая стена, через которую, издеваясь над братом, перепрыгнул Рем? Установить ее первоначальную высоту сложно: она два раза надстраивалась, а в VI веке до н. э. была снесена, чтобы расчистить место для строительства.

В этом явно престижном месте строили дома первые лица республики. План одного такого дома — далеко не первого из построенных на участке — археологи установили довольно хорошо. На его первом этаже помещалось около пятидесяти крошечных комнатушек, где едва-едва можно было поставить каменную скамью или кровать. Античные источники утверждают, что как раз пятидесяти рабов хватало для ведения хозяйства в богатой семье. Хозяева жили на верхних этажах. Есть большой соблазн отождествить этот фундамент с домом Марка Эмилия Скавра, политика позднереспубликанских времен, который шокировал весь Рим, выстроив невероятно роскошный временный театр на время празднеств в 58 году до н. э., а затем частично использовал его детали для постройки собственного дома (при этом местный подрядчик-ассенизатор заявил, что снимает с себя всякую ответственность за повреждение общественной канализации при перетаскивании колонн из театра в новый дом).

Доходя до этого места, Священная дорога утыкается в участок, на котором построена церковь Санта-Франческа-Романа. Церковь эта немаленькая, а кусок земли, который ее окружает, — и вовсе гигантский; на уровне брусчатки это незаметно, но вид с верхних ярусов Колизея впечатляет. Император Нерон выпрямил Священную дорогу, которая, по его замыслу, проходила именно через этот кусок земли и вела к его дворцу, «Золотому дому» (Domus Aurea) на холме Эсквилине. На этой прямой стояла гигантская статуя самого Нерона (о которой мы поговорим в другой раз).

Развалины Веспасиановых складов. Рисунок XIX века.

Императору Адриану этот участок приглянулся; ценой немыслимых инженерных усилий он расчистил пространство и передвинул Неронов колосс подальше на восток, а на освободившемся месте стал строить новый храм.

Адриан, о котором мы поговорим подробно в последней главе, был интеллектуал и эллинофил. Как всякий интеллектуал, он болезненно относился к критике в свой адрес; как всякий эллинофил, он хотел прославиться не только как правитель, а и как творец. В память ему глубоко запали обидные слова великого греческого архитектора Аполлодора, который построил для предыдущего императора Траяна новый форум со знаменитой колонной. Адриан как-то раз попытался вмешаться в деловой разговор Аполлодора с Траяном и получил от архитектора высокомерный отпор: «Не лезь в наши дела, иди, рисуй свои тыквы, ты в архитектуре ничего не смыслишь». (Под «тыквами», возможно, имелись в виду купольные конструкции с перетяжками — Адриану нравился этот стиль.) «Когда мы придем к власти…» — подумал, сжав зубы, Адриан. Придя к власти, он развернул строительство гигантского храма в греческом духе по собственному проекту. Чертежи он с деланной скромностью послал Аполлодору — вот, мол, каких успехов добился рисовальщик тыкв. Аполлодор вернул проект с замечанием: «Высота здания не согласуется с размером статуй. Если богиня захочет встать и выйти, она пробьет головой крышу».

Адриан был в ярости. Менять проект было слишком поздно; пришлось сослать, а потом и казнить Аполлодора. Историю эту, впрочем, рассказал историк Дион Кассий, грек и римский сенатор, а у Сената с Адрианом отношения были прохладные.

Новый храм устанавливал двойной культ — Венеры и Ромы, богини, олицетворяющей город Рим. Венера представала в новом обличье — не как Venus Genetrix, Венера-прародительница (мать Энея, легендарного предка рода Юлиев), а как доселе неизвестная Venus Felix, Венера Счастливая, — в знак благополучия и спокойствия римских подданных на всей бескрайней территории империи (которая как раз в это время находилась на пике экспансии). Каждой из богинь была отведена своя целла, где они сидели спинами друг к другу, Венера — на восток, в сторону Колизея, Рома — на запад, в сторону Капитолия. Скорбя о покойной супруге, Антонин Пий издал закон, обязующий новобрачных приносить жертву на алтарь в храме Венеры и Ромы; увидев свадебное платье у какого-нибудь вечного огня, вспомните, откуда пошла эта традиция.

Храм, когда-то самый большой и величественный в городе, постепенно разрушался; подробностей мы не знаем, но в середине ix века папа Лев IV построил среди его развалин церковь Санта-Мария-Нова (после перестройки в 1612 году она называется Санта-Франческа-Романа). От проекта Адриана остались частично сохранившиеся сдвоенные апсиды и колоннады как самого храма, так и его внешнего периметра, который охватывал полтора гектара и служил своего рода отдельным форумом.

Рассказывают, что делегация израильских раввинов, навестившая в 2004 году хворающего папу Иоанна Павла II, якобы попросила у него разрешения произвести инвентаризацию ватиканских подвалов, чтобы поискать там сокровища иерусалимского храма. И совсем не в шутку годом раньше израильский президент официально запросил у Ватикана список иудейских сокровищ, а министр по делам религий в 2001 году потребовал учредить официальную комиссию по поискам меноры.

Менора — это золотой ритуальный семисвечник, стоявший некогда в иерусалимском Храме. Когда римские войска разрушили храм, иудейские сокровища попали в руки победителям. Об этом свидетельствует уникальный архитектурный документ, который находится как раз на Священной дороге. Но вот что стало с сокровищами дальше — никто точно не знает. То ли они попали в руки вандалам (не «хулиганам» в нарицательном смысле, а германскому племени вандалов) и были увезены в их тогдашнюю столицу, Карфаген; то ли пираты таскали их из конца в конец Средиземного моря, вернули в Иерусалим, но потом не уберегли от персов; то ли византийский полководец Велизарий увез их в Константинополь и спрятал под храмом Святой Софии… Совсем уж фантастическая версия гласит, что менора упала с Мульвиева моста в Тибр в день роковой битвы между претендентами на императорский престол Максенцием и Константином 28 октября 312 года (как она оказалась на мосту — тайна веков). А упорная еврейская «городская легенда» по крайней мере с XVIII века утверждает, что менора и другие святыни по-прежнему в Риме — отсюда просьбы и слухи насчет обыска ватиканских подземелий.

Документ, иллюстрирующий разграбление иудейских святынь, — это стоящая на верхней точке Священной дороги, у выхода из археологической зоны римского Форума, триумфальная арка, известная как Арка Тита. На ней изображен триумф в честь победы над иудейским восстанием, который отпраздновали старый Веспасиан и сорокалетний Тит в 71 году н. э. Надпись на восточном (обращенном к Колизею) фасаде гласит: «Сенат и римский народ божественному Титу, сыну божественного Веспасиана, Веспасиану Августу».

Если встать в пролете арки между двумя ее пилонами, то справа и слева окажутся те рельефы, которые документируют мародерство. Легионеры несут менору, такую тяжелую, что на плечи им пришлось подложить подушки; несут серебряные трубы «для созывания общества и для снятия станов» (Числа 10:2) и, возможно, деревянный стол, обшитый золотом, на котором постоянно хранились «хлебы предложения» (Исход 25:30). На табличках, которые держат в руках некоторые солдаты, были, вероятно, пояснительные надписи, но не высеченные, а нарисованные и оттого не сохранившиеся. Если там были указаны названия подразделений и легионов — то для военных историков их потеря, конечно, печальна, но выносима; а вот если там были комментарии к рельефам — то это невосполнимая утрата для всех любителей истории.

То, что Тит назван в посвятительной надписи «божественным» (dIVus), означает, что арку возводили уже после его смерти и официального обожествления. Впрочем, тому есть и более наглядное подтверждение. Если, находясь между знаменитыми рельефами, поднять голову кверху, то нашему взгляду откроется рельеф, который мало кто замечает, — на нем орел Юпитера уносит на небо в своих когтях маленького человечка, и это не кто иной, как император Тит. Это странное изображение демонстрирует момент апофеоза, что в переводе с греческого дословно обозначает «обожествление».

Легионеры несут иерусалимские сокровища. Рельеф с арки Тита.

Символический заряд Арки Тита, связанный с иудейской религией и еврейским народом, оказался невероятно силен. В 1555 году папа Павел IV издал буллу Cum nimis absurdum, возобновившую антиеврейское законодательство в папских государствах; евреям запрещалось жить вне гетто, предписывалось носить отличительные знаки на одежде и приносить обет лояльности христианским властям — не где-нибудь, а возле Арки Тита. По сей день римские евреи считают за правило не проходить под ней. Исключением стал парад 1948 года, когда в честь образования государства Израиль большая депутация итальянских евреев прошла маршем под Аркой Тита — но в направлении, обратном движению римского триумфа. Менора, самое исторически достоверное изображение которой находится на арке, ныне украшает герб государства Израиль.

Арка Тита — один из самых хорошо сохранившихся античных памятников города, но эта сохранность — результат кропотливой реставрации. В средние века она была встроена в оборонительные укрепления семейства Франджипане, вокруг которых в XII–XIII веках шли довольно ожесточенные бои. Ущерб был так велик, что в начале XIX века арку пришлось всерьез восстанавливать. К счастью, этим занимался архитектор-классицист Джузеппе Валадье. Он тщательно разобрал сооружение и так же тщательно собрал заново, причем для новых кусков взял не мрамор, а менее броский травертин, именно для того, чтобы «новодел» сразу же, при первом взгляде, отличался от оригинала. На стороне, обращенной в сторону Форума, появилась новая надпись, тоже, конечно, по-латыни: «Сей знаменитый памятник религии и искусства обветшал, и Верховный Понтифик Пий VII новыми работами, имитирующими изначальный образец, повелел его укрепить и сохранить в 24-й год своего святого правления (т. е. 1821)».

Прогулку лучше всего начать с садов Фарнезе. На этом месте когда-то стоял императорский дворец — точнее, та его часть, что получила в археологической традиции название Domus Tiberiana. Строить его, вероятно, действительно начинал Тиберий, но императоры Гай (Калигула) и Нерон внесли в строительство не меньший вклад. Потомство осудило их как дурных правителей, и память о них изгладилась из имени дворца.

Кардинал Алессандро Фарнезе (будущий папа Павел III) разбил в этой части холма живописный сад по проекту архитектора-маньериста Джакомо Бароцци да Виньола. В XVII веке, когда впервые после античных времен на Палатин подвели воду, Джироламо Райнальди установил в садах фонтаны. В XIX веке по соседству с роскошной виллой семейства Фарнезе возникла «Вилла Миллс» — неоготический «пряничный домик», принадлежавший эксцентричному англичанину, разбогатевшему в Вест-Индии. Мистер Миллс оказался последним домовладельцем, устраивавшим частные приемы на Палатине, — так ниточка традиции протянулась от расцвета Римской империи до заката империи британской. Все эти здания постигла грустная судьба: неаполитанский король, которому досталась вилла Фарнезе, вывез значительную часть ее сокровищ в Неаполь; потом виллу купил французский император Наполеон III (который, кстати, страстно увлекался археологией — это по его указанию археолог Пьетро Роза провел масштабные раскопки в разных частях холма). Когда сады и вилла перешли в собственность итальянского правительства, почти все строения нового времени снесли. Сейчас только восстановленные ворота на улице Сан Грегорио (один из входов в археологическую зону) да лестница XVI века, в которую встроен покрытый мхом фонтан (она поднимается на Палатин со стороны Форума), напоминают о роскошестве былых времен.

Ботанические раритеты садов Фарнезе были знамениты еще в XVII веке, но нынешняя планировка насаждений — в значительной степени дело рук еще одного археолога времен Наполеона III, Джакомо Бони. Бони работал на раскопках Форума, но жил на Палатине. Там он и похоронен — в центре садика, восстановленного им по древнеримским образцам.

Геракл и быки Гериона. Рисунок на древнегреческой вазе.

Фарнезские сады стоят в окружении храмов. Главным религиозным центром Рима был Капитолий — из западной части нынешних садов Фарнезе открывался величественный вид на храм Юпитера. Особенно величественным этот вид стал, когда усилиями нескольких поколений Палатин сравнялся по высоте с Капитолием.

С юга, со стороны Большого цирка, на Палатин поднималась «лестница Кака», названная так в честь известной истории с похищением крупного рогатого скота. Геракл, которого под именем Геркулеса римляне очень чтили, прилег вздремнуть на берегах Тибра, и в это время местный пастух-великан по имени Как украл несколько волшебных быков Гериона, незадолго до того добытых Гераклом в ходе своего десятого подвига. (В том, что эту историю поместили на берега Тибра, есть некоторая логика: Герион, по легенде, обитал на крайнем Западе, в испанском Гадесе — ныне Кадис, — и, возвращаясь к своему хозяину Эврисфею в пелопоннесский Тиринф, Геракл вполне мог проходить через Италию.) Чтобы герой не отыскал своих быков, хитрый Как затащил их в пещеру хвостами вперед, так, чтобы казалось, что следы ведут не внутрь, а наружу. Проснувшись от богатырского сна, Геракл обнаружил, что счет неполон, и отправился на поиски; увидев следы перед пещерой Кака, он остановился в замешательстве, но спрятанные там животные мычанием выдали себя, и Как поплатился за свое преступление. Лестница, вероятно, отмечала то самое место, где произошли описанные события — хотя римляне в этом путались и называли местом гибели Кака еще и Бычий форум, старейший рынок на берегу Тибра.

Юго-восточный кусок Палатина, к которому поднималась лестница Кака, — одна из немногих почти полностью раскопанных частей холма. Благодарить за это следует грабителей нового времени (xv-XVIII вв.), которые утащили оттуда практически все ценные стройматериалы (и, видимо, кучу артефактов), обнажив фундаменты зданий. Бетон их не интересовал, и поэтому цоколи храма Великой Матери и маленького храма Виктории-девы сохранились (а вот цоколь соседнего храма Виктории, сложенный из известкового туфа, они разобрали практически полностью, добравшись до колодцев и цистерн древних республиканских времен).

Храмы Виктории, Великой Матери и малый храм Девы Победы (реконструкция).

Храм Виктории традиция относила к сказочным временам Эвандра. На самом деле его заложил в 307 году до н. э. Луций Постумий Мегелл — на средства из штрафов, собранных в бытность чиновником-эдилом. Спустя семь лет этот же Постумий Мегелл был выбран консулом. Его коллега Марк Атилий Регул отправился воевать самнитов, буйное италийское племя, долго (вплоть до императорских времен) сопротивлявшееся римской экспансии. Мегелл по болезни остался в Городе. Противники встали лагерями друг напротив друга, и тут самниты под покровом ночи и тумана совершили вылазку столь дерзкую, что римляне были взяты врасплох: они напали на римский лагерь. Римляне, ориентируясь только на крики врагов, были оттеснены к укреплениям, и лишь ругань консула Регула: «Вы что, собираетесь потом осаждать собственный лагерь?!» — придала им сил и помогла отбросить неприятеля. Когда вести о сражении (сильно преувеличенные) дошли до Рима, Мегелл, презрев болезнь, помчался к театру военных действий со своим войском — но перед этим освятил храм Виктории. Самниты, не рискнув сражаться на два фронта, отступили.

Виктория в это время становилась все более важным римским божеством: завоевание Италии шло полным ходом, не за горами была первая война с Карфагеном за средиземноморское (читай — мировое) господство. Храм, скорее всего, был величественным и роскошным; то немногое, что сохранилось, указывает на реставрацию I века до н. э., а найденный обрывок надписи свидетельствует о какой-то перестройке времен Августа.

В 193 году до н. э., вскоре после мучительной второй Пунической войны, потребовавшей напряжения всех сил государства, римляне были истощены, нервничали по поводу и без повода и тщательно следили за всякими знамениями. Историк Тит Ливий рассказывает, что в тот год сами собой обрушились несколько построек, прошел каменный дождь, а в Капуе рой пчел прилетел на форум и сел в храме Марса; насекомых тщательно собрали и предали огню. Ситуация требовала обращения к гадательным книгам; «объявили девятидневные жертвоприношения и молебствия, Город был очищен подобающими обрядами. В те же дни, по прошествии двух лет после обетования, [выдающийся государственный муж] Катон посвятил храмик (aedicula) Деве Победе около храма Победы».[17]

Культ Виктории постепенно все теснее сливался с культом основателей Рима, и неслучайно площадку для обоих храмов Победы на Палатине отвели рядом с местом, где, по легенде, пастух Фаустул и его жена воспитывали в простой хижине найденных в лесу близнецов Ромула и Рема. Хижины на этом склоне холма и вправду стояли с самых незапамятных времен — их остатки можно увидеть, если посмотреть от храмов в сторону Большого цирка. Была ли среди них та самая хижина — трудно сказать, но римляне в этом не сомневались. Историк Дионисий Галикарнасский в своих «Римских древностях» писал, что древнейшие жители Лация жизнь вели «пастушескую и пропитание добывали собственным трудом, живя в горах в хижинах, которые они построили из дерева и покрыли камышом. Одна из них стояла еще в мое время на кряже Паллантия, обращенном к цирку. Называется она Ромуловой, ее как святыню охраняют те, в чье попечение она входит. И ничего в ней не утрачивают, но чинят ее и возвращают ей прежний облик, буде в ней что-нибудь приходит в негодность от непогоды и времени».[18] Подобно постоянно реставрируемому кораблю Тесея на афинском Акрополе, хижина Ромула была примером диалектического противоречия: через несколько веков в ней не осталось ни одного изначального бревна, и все-таки это по-прежнему была «та самая хижина».

Рядом с храмом Виктории, под небольшим углом к нему (так, что фронтоны зданий почти соприкасались), стоял храм Великой Матери Богов. Когда Ганнибал стоял у самых ворот Рима и государство, казалось, вот-вот рухнет, обратились, по обычаю, к Сивиллиным книгам и вычитали в них таинственное требование привезти Мать. Толкователи объяснили, что Мать — это фригийская Матерь Богов, великая Кибела, которую чтили еще троянцы. Главное святилище Кибелы находилось на горе Иде, в городе Пессине, а главной святыней был небольшой треугольный камень — по разным свидетельствам, то ли заменявший лицо на статуе богини, то ли вставленный этой статуе в рот (как и многие священные камни, камень Кибелы, вероятно, был метеоритом). Отправили посольство к царю Атталу, владыке тех мест; царь колебался (возможно, опасаясь настроить против себя Ганнибала). Тут вовремя случилось землетрясение, которое римляне поспешили объявить гневом Кибелы на царя (Овидий также сообщает, что с небес раздался голос богини, требовавший перевезти ее в Рим — город, достойный вместить всех богов). Аттал испугался и уступил святыню. Со всяческими предосторожностями драгоценный груз был доставлен до Италии, но в самом устье Тибра возле Остии корабль сел на мель. Встречающие, среди которых были самые родовитые мужчины и женщины Рима, пришли в замешательство. Тогда знатная матрона (в некоторых источниках — весталка) Клавдия Квинта, всегда одетая чуть роскошнее, чем позволяли приличия, и за это подозреваемая в разврате, поплевав на ладони, взялась за канат и одним рывком сорвала корабль с мели. Народ возликовал, Клавдию объявили народной героиней, все сплетни были немедленно забыты. Таинственный объект поместили в храме Виктории, спустя несколько лет освятили новый храм и учредили в честь Кибелы-Матери Мегалезийские игры, а приношения ей совершали самым простым древним кушаньем — творогом, смешанным с травами.

Хижина Ромула (реконструкция).

Храм горел два раза, причем оба раза статуя Клавдии Квинты чудесным образом оставалась цела. До нынешних времен от него не дошло почти ничего, кроме бетонного подиума, относящегося к одной из перестроек после пожара в конце II века до н. э. В палатинском Антикварии есть статуя, которую считают изображением Кибелы: богиня сидит на троне, охраняемая двумя львами.

К востоку от этого скопления храмов, за небольшим жилым кварталом (о котором чуть позже) возвышался еще один храм — Аполлона. Это был второй храм Аполлона в Городе (первый стоял на Марсовом поле), посвященный и воздвигнутый Октавианом (будущим Августом) в честь двух своих решающих побед — над Секстом Помпеем при Навлохе у берегов Сицилии и над Антонием и Клеопатрой при Акции пять лет спустя, в нынешнем Амвракийском заливе на западном побережье Греции. Октавиан считал Аполлона своим личным покровителем. В Акции ему тоже был возведен храм. Ходили слухи, что мать Октавиана Атия за девять месяцев до рождения сына провела ночь в святилище Аполлона, где бог овладел ею в виде змея, оставив на память родимое пятно змееобразной формы. Другие элементы аполлоновского культа тоже должны были импонировать правителю: покровительство искусствам и жестокая мстительность к врагам. Двери палатинского храма были украшены рельефами из слоновой кости, на которых неприятели Рима и Аполлона терпели поражение за поражением. Один рельеф изображал оттеснение галлов от святилища Аполлона в Дельфах в 278 году до н. э., другой — гибель детей гордой Ниобы от стрел Аполлона и Артемиды-Дианы. Культовые статуи в целле храма — Аполлон, Диана и их мать Латона — были изваяны лучшими греческими скульпторами, а на фасаде, обращенном к востоку, красовался бог солнца Гелиос на своей волшебной колеснице.

Вокруг храма был выстроен портик, носивший название «Портик Данаид». В убранстве этого здания Август зашифровал еще одну угрозу врагам. Где именно располагался портик — неясно; возможно, после великого пожара при Нероне он сгорел и не был восстановлен. Его украшали колонны из нумидийского желтого мрамора, статуи пятидесяти Данаид и их отца.

Данаиды были дочерьми Даная, а Данай считался прародителем греческого народа (у Гомера все греки вообще называются «данайцами»). Пятьдесят Данаевых дочерей вышли замуж за своих двоюродных братьев, сыновей египетского царя, и в первую брачную ночь сорок девять из них по приказу отца перебили мужей (последняя, пятидесятая, дрогнула и была за это наказана отцом). В свете победы над Антонием и Клеопатрой и превращения Египта в римскую провинцию намек Августа был прозрачен.

В палатинском Антиквариуме хранятся две статуи Данаид из черного греческого мрамора и одна из красного; возможно, черные и красные фигуры чередовались между колоннами. Август пристроил к храму Аполлона библиотеку, достаточно большую для того, чтобы там можно было проводить заседания Сената, — и Сенат нередко собирался в этой библиотеке, особенно под конец правления Августа, когда старому императору стало тяжело спускаться на Форум. Приняв должность Верховного понтифика, Август возвел рядом еще и небольшое святилище Весты.

Кумская сивилла. Микеланджело, фрагмент росписи Сикстинской капеллы.

Окончательно важность нового храма Аполлона была утверждена, когда Август поместил там книги сивиллиных пророчеств. Пророчества хранились в золотых сундуках, а сами сундуки были спрятаны под пьедесталом статуи Аполлона.

Cивиллы

Сивилла — греческое слово; оно означает «пророчица». Почитание пророчиц-сивилл уходило корнями в глубокую древность, скорее всего — доиндоевропейскую. Об этом косвенно свидетельствует тот факт, что оно было обращено на женщин. К тому времени, как европейская древность обрела слышный нам голос, жизнь уже была устойчиво патриархальна, и лишь остатки самых древних обрядов напоминали о тех временах, когда кровожадные всадники еще не обрушились на Европу из своих степей и мирные исконные европейцы почитали своих богинь в материнском обличье. (Это лишь одна из гипотез о доиндоевропейских временах; за давностью лет и отсутствием письменных свидетельств она остается гипотезой.) Жрицами таких древнейших культов были девы-весталки в Риме и сивиллы-пророчицы по всему Средиземноморью.

Назвать точное число сивилл невозможно — как и положено полусказочным персонажам, они двоятся и путаются между собой. Согласно всем античным источникам, их объединяющие черты — долголетие, отрешенность от всего земного и таинственная зашифрованность пророчеств. Сивилла, которую больше прочих почитали римляне, обитала на берегу Неаполитанского залива. Первые зерна цивилизации на итальянской почве проросли именно здесь (если понимать цивилизацию в традиционном смысле — как начала государственного устройства и умение читать и писать): на острове Питекусе (ныне — Искья) поселенцы с греческого острова Эвбеи основали в VIII веке до н. э. форпост для торговли с местными италийскими племенами. Когда колония стала разрастаться, были основаны Кумы — первый греческий город в материковой Италии. Про Кумскую сивиллу римляне рассказывали разные истории. Самая древняя из них была такая. Однажды к царю Тарквинию Древнему пришла неизвестная женщина и предложила на продажу девять пророческих книг. Царь поинтересовался, почем товар; женщина назвала невообразимую цену, и царь высмеял ее как сумасшедшую. Женщина пожала плечами, развернулась и ушла. Вскоре она пришла снова, сказала, что сожгла три книги из девяти, и предложила оставшиеся шесть книг по той же цене. Тарквиний подумал: «Ну точно ненормальная», — и снова ее выгнал. Когда упорная коммивояжерша явилась снова, уже с тремя книгами, что-то заставило царя задуматься. Его советники, взглянув на книги, пришли в неописуемое возбуждение: «Это же пророчества, — сказали они, — в которых записаны грядущие судьбы римского народа! Покупай, сколько бы она ни просила! А где остальное?» Смущенный Тарквиний купил три книги по первоначальной заоблачной цене, а сивиллу (ведь это была она) с тех пор никто не видел среди людей. Как и все римские легенды, относящиеся к царским временам, история про Сивиллины книги находится на грани между преданием и сказкой. Но книги существовали на самом деле и хранились в святилище Юпитера Капитолийского под надзором специальной жреческой коллегии из пятнадцати человек. К ним обращались, когда над государством сгущались тучи, и обычно получали ответ достаточно туманный, чтобы на некоторое время отвлечься на интерпретацию. Рекомендации Сивиллиных книг порой бывали весьма брутальны: когда римляне обратились к святыне после катастрофического поражения при Каннах, они вычитали там наказ заживо похоронить на Форуме двух галлов и двух греков, что и было сделано. В 83 году до н. э. храм Юпитера сгорел дотла вместе с пророчествами, и когда бурная эра гражданских войн подошла к концу, Август приказал восстановить Сивиллины книги по материалам цитат, копий, воспоминаний и прочим источникам; вот эти-то копии с тех пор и хранились в храме Аполлона на Палатине.

Возле угла флавианского дворца, напротив виноградников Барберини, находился еще какой-то храм. Точно установить какой — невозможно, но косвенные данные говорят о том, что он имел отношение к Юпитеру. Возможно, это тот храм, который эксцентричный император Элагабал превратил в святилище собственного отеческого бога. Элагабал в детстве служил жрецом Эл-Габала в своем родном городе Эмесе (ныне Хомс в Сирии) и, оказавшись на римском престоле в нежном возрасте четырнадцати лет, стал насаждать сирийский культ в Риме. Он заставил Сенат и римский народ поклоняться новому божеству (под именем Sol Invictus, «Непобедимое Солнце»), лично возглавляя процессии в его честь. Римлянам эти восточные изыски не пришлись по нраву, и юноша был убит заговорщиками во главе с собственной бабкой.

Последующие императоры восстановили культ Юпитера, но ненадолго: на подходе было другое, более долговечное единобожие. Оно представлено ныне на Палатине двумя небольшими церквушками: Св. Бонавентуры (конец XVII века) и базиликой Св. Себастьяна (начало XVII века, но с сохранением фресок и некоторых других деталей гораздо более ранней постройки — примерно x века). Церковь Св. Себастьяна когда-то называлась Санта-Мария-ин-Паллара — по легенде, на этом месте раньше стоял языческий храм, в котором хранился Палладий, волшебная статуя Афины-Минервы, вывезенная Энеем из Трои. Легенда не очень достоверна: каждому известно, что Палладий хранился в храме Весты на Форуме. Но между нынешними церквями, которые стоят бок о бок, действительно сохранились остатки храма времен поздней империи, а под ними — древнеримские цистерны. Обе церкви страшно популярны у венчающихся пар.

Центральный из римских холмов, овеянный преданиями глубокой древности, Палатин был самым престижным жилым кварталом Города. В конце республиканской эпохи он превратился в своего рода римскую Рублевку: все политические и околополитические деятели, трепетно относившиеся к вопросам престижа, старались поселиться на его склонах. Там стоял дом семейства Гракхов, из которого вышли братья-реформаторы II века до н. э., там жил Тиберий Клавдий Нерон, отец императора Тиберия, там жил Марк Антоний, соратник Цезаря и будущий муж Клеопатры.

Как в новое время путь к государственному Олимпу нередко ведет через юридический факультет, так и в Риме люди с политическими амбициями начинали карьеру с ораторских упражнений. Селились они тоже, конечно, на Палатине, поближе к неофициальному средоточию власти. Там жил знаменитый оратор Луций Лициний Красс, учитель Цицерона; там жил Квинт Гортензий Гортал, самый востребованный адвокат Рима до того, как в полную силу зажглась звезда Цицерона; и, наконец, там, в опасной близости от своего заклятого врага Клодия (о нем мы подробнее расскажем в главе про Остию), поселился и сам Цицерон.

Цицерон и дело Верреса

Ораторская и политическая карьера Цицерона началась с дела о коррупции. Один из политиков предыдущего поколения, Гай Веррес, за усердную службу сильным мира сего был награжден хлебной должностью и отправлен наместником в Сицилию. Слово «хлебная» в данном случае следует понимать буквально: Сицилию уже давно называли «хлебной корзиной республики» и «кормилицей римского народа». Положение в центре Средиземного моря, на пересечении торговых путей, обеспечивало сицилийцам постоянный приток богатства со всех концов обитаемого мира. Веррес сполна воспользовался предоставленной кормушкой: он установил невиданные пошлины для хлеборобов, по собственной прихоти отменял в свою пользу заключенные договоры, отнимал у жителей провинции произведения искусства и собрал огромную личную коллекцию, а во время восстания Спартака ловил законопослушных рабов, обвинял их в сочувствии повстанцам и намекал хозяевам, что они могут не только спасти свою собственность от гибели, но и получить работника обратно, если заплатят наместнику взятку. Отчаявшись, сицилийцы обратились в Рим с просьбой привлечь Верреса к суду. Представлять их интересы взялся Цицерон; Веррес, рассчитывая на несметные награбленные богатства, нанял гораздо более опытного Гортензия. Гортензий славился пышным красноречием («лучше слушать, чем читать», — отмечает явно пристрастный Цицерон), феноменальной памятью, актерским мастерством (на его выступления актеры специально приходили учиться), дендизмом в одежде и страстью к роскоши. Неудивительно, что у такого человека и дом был не где-нибудь, а на Палатине.

К несчастью обвиняемого, на судейском месте в тот момент оказался Глабрион, человек старой закалки, не поддающийся на угрозы и подкуп. Гортензий изо всех сил пытался оттянуть начало слушаний до вступления в должность другого, более сговорчивого судьи, но Цицерон хитрым обходным маневром разрушил этот коварный план. Первая же речь молодого оратора произвела такое впечатление на слушателей, что Гортензий в спешке сложил оружие, отказался выступать сам и порекомендовал своему клиенту покинуть Рим. Веррес прожил остаток жизни в Массилии (нынешнем Марселе), до тех пор, пока Марку Антонию не захотелось конфисковать у него кое-какие статуи; чем дело кончилось, неизвестно, но вряд ли хорошо для Верреса. Большинство подготовленных речей против Верреса Цицерону даже не пришлось произносить, но честолюбивый молодой человек сделал все возможное, чтобы они разошлись в списках.

К храму Аполлона примыкает жилой комплекс, который по традиции связывают с первой императорской семьей Рима — семьей Августа. Те развалины, которые называют «дом Ливии» (жены Августа), — это, возможно, бывший дом оратора Гортензия, купленный Августом. Правда, Гортензий был известен пристрастием к роскоши, а быт Августа Светоний описывает как исключительно скромный («В простоте его обстановки и утвари можно убедиться и теперь по сохранившимся столам и ложам, которые вряд ли удовлетворили бы и простого обывателя»[19]), но не надо забывать, что «аскету снится пир, от которого чревоугодника бы стошнило», и роскошь цицероновских времен вполне могла обернуться скромностью времен августовских. Август сорок лет спал в одной и той же комнате (римляне обычно летом перебирались с южной стороны дома на северную), а для уединенных занятий держал чердачок, который называл «Сиракузами» и «мастеровушкой», и только когда болел, переезжал на виллу Мецената на Эсквилин — считалось, что там лучше воздух.

Один из жилых домов на южном склоне Палатина, выходивший когда-то фасадом на Большой цирк, принадлежал некоему Гелотию и в литературе известен как Domus Gelotiana. Сюда нередко захаживал император Калигула, страстный любитель колесничных скачек и болельщик за команду «зеленых» (о цирковых играх и соперничестве команд речь пойдет в седьмой главе). В 1857 году в доме Гелотия нашли античное граффито, которое, вероятно, является самым первым дошедшим до нас изображением распятого Христа. Изображение это в высшей степени непочтительное: на куске стены изображена человеческая фигура, распятая на кресте. У фигуры ослиная голова; перед ней в молитвенной позе стоит человек, а поясняющая надпись по-гречески сообщает: «Алексамен молится [своему] богу». Чтобы справиться с непониманием и страхом чужого, люди, нации и идеологии пытаются их высмеять. Классическая античность не понимала иудаизма и христианства и пыталась над этими религиями смеяться; граффито Алексамена — яркий тому пример.

Сохранившиеся росписи в «доме Ливии» изображают гирлянды фруктов и цветов, пейзажи в египетском стиле, а в центральной комнате — мифологические сцены. На одной стене изображены нимфа Галатея и влюбленный в нее морской гигант Полифем, на другой — Ио, которую стережет Аргус. По бокам длинной стены расположены две маленькие картины в греческом стиле, называемые пинакс, «дощечка», — они ценились очень высоко и закрывались специальными дверцами; на обеих — трехфигурные композиции, изображающие знатных женщин. При раскопках были обнаружены свинцовые водопроводные трубы с клеймами — императора Домициана, некой Юлии Августы (это могла быть почти какая угодно знатная дама императорского дома) и Л. Пескенния Эрота, подрядчика времен императоров Северов.

Так называемый «дом Августа», что стоит рядом, возможно, находится на том месте, которое Август действительно хотел использовать для расширения своего жилища, но отказался от этой мысли, когда в стройплощадку ударила молния (удар молнии означал, что боги намерены застолбить участок для себя). Август отдал участок государству и на собственные деньги стал строить там храм Аполлона с прилегающим портиком. Чтобы скомпенсировать расходы императора, Сенат предложил купить новый дом за государственный счет. Мы не знаем, принял ли Август это предложение, но знаем, что он и дальше предпочитал жить в своем старом палатинском доме, некогда принадлежавшем Гортензию.

Часть комнат «дома Августа» погребена под фундаментом храма Аполлона, а из огромного количества фрагментов росписей, найденных при раскопках, кое-что удалось сложить, и на результаты можно полюбоваться в Антикварии. Некоторые фрески сохранились непосредственно на стенах, хотя их художественные достоинства невелики.

Почему-то одним из инструментов издевательства над чужими часто становится осел; греки и римляне считали (или делали вид, что считают), будто иудеи и христиане поклоняются ослам.

У этого суеверия даже есть умное название — онолатрия, от греческих слово онос, «осел», и латрис, «почитатель».

Наконец, дом, где Август родился, тоже находился где-то на Палатине, возле «Бычьих голов» (что это — мы не знаем); во всяком случае, некий юноша Гай Леторий, обвиненный в прелюбодействе, умолял Сенат смягчить ему наказание, оправдываясь в числе прочего тем, что он — владелец и как бы блюститель земли, которой при появлении на свет коснулся божественный Август. (Римских младенцев первым делом клали у ног отца, и тот, поднимая ребенка на руки, официально признавал его своим.) Дальнейшая судьба Летория неизвестна, но на месте рождения Августа Сенат постановил соорудить святилище.

Настоящие дворцы на Палатине стали строить только во времена Тиберия и Нерона. При Августе до таких роскошеств дело еще не доходило, и властелин Рима напрашивался в гости к друзьям и даже к вольноотпущенникам, чьи дома были удачно расположены на южном склоне холма, чтобы посмотреть из верхних этажей на цирковые представления. Следующие императоры заняли под дворец то место, где сейчас разбиты сады Фарнезе. В подвале этого дворца находилась темница, где в 33 году н. э. Тиберий уморил голодом своего внучатого племянника Друза, обвинив его в заговоре. Историки сочувственно свидетельствуют, что юноша перед смертью в отчаянии жевал солому из собственной подстилки.

Большую часть археологической зоны Палатина занимает дворец Флавиев (называемый также дворцом Домициана). Он до сих пор не раскопан полностью; особенно непонятно, что находится в его северо-восточном секторе, возле церкви Св. Бонавентуры. Тем не менее только доступная часть занимает более трех гектаров. Зданий такого масштаба в Риме до того просто не было.

Императору Домициану не повезло с историками. Известно о нем в основном из трудов Светония и Тацита, которые писали при императорах следующей династии (Нерво-Антониновой). Переход от Флавиев к Нерве произошел насильственно, преемственность была прервана; чтобы не представлять новую династию узурпаторами, придворные историки были должны изобразить Домициана в мрачных тонах. Так и получилось, что после двух идеальных Флавиев третий неожиданно оказался чудовищем.

Вот характерные примеры. В первые дни своего правления Домициан якобы запирался один на несколько часов и занимался тем, что протыкал мух острым грифелем (один острослов на вопрос, нет ли кого с Цезарем, ответил: «Нет даже и мухи»). Казнил он без разбору и огульно; при нем впервые за долгое время похоронили по древнему и страшному обычаю весталку, обвиненную в нарушении обета девственности. Еще большее впечатление производит личное воспоминание Светония (редкость в его сочинении), относящееся к тем временам, когда Домициан резко ужесточил взимание так называемого «иудейского налога». Император в лучших традициях антисемитизма распространил эту практику не только на открыто религиозных, но и на скрывающих свое происхождение иудеев. «Я помню, — пишет Светоний, — как в ранней юности при мне прокуратор осматривал девяностолетнего старика, не обрезан ли он».[20]

Дворец Домициана поражал воображение. Обеденный зал — вероятно, тот, который довольно подробно, хотя и сбивчиво, описывает Стаций — был гигантским; в длину и в высоту он превосходил тридцать метров. Стены были украшены тремя ярусами разноцветных колонн. Все вокруг сияло мрамором и отполированным гранитом. Строители, судя по всему, были настолько уверены в величии своего творения, что нисколько не заботились о труде предшественников. Так, удивительный мраморный пол прежнего, нероновского дворца с растительным орнаментом — один из лучших известных нам образцов римского декоративного искусства — они просто взломали там, где им нужно было прокладывать фундамент, а остальное засыпали (сейчас кусочки этого пола снова видны). Пиршественный зал окружали сады с фонтанами. Вокруг были сооружены открытые дворики, каждый сам величиной с дворец. В одном («третьем», том, который рядом с Антикварием) был разбит сад; нынешняя реконструкция старается следовать тем немногим принципам античного садоводства, которые нам известны. К востоку от этого великолепия был разбит еще один исполинский сад в форме «стадиона» или «ипподрома», одно из самых впечатляющих зрелищ на Палатине. У Домициана была явная склонность к этой геометрической форме; он построил в Риме настоящий стадион, который сохранился до наших дней в очертаниях одной из самых очаровательных римских площадей — Пьяцца Навона; подобной формы сад был у него и на загородной вилле. Что находилось на палатинском «стадионе», кроме фонтанов с обеих сторон (к которым Домициан тоже питал слабость), мы не знаем. Возможно, золотые и серебряные статуи, изображающие императора, которые он только и дозволял ставить, сам назначая их вес.

С прижизненной рекламой у Домициана все было хорошо.

При дворе принцепса работали поэты Стаций и Марциал; их стихотворения — единственные письменные свидетельства современников о правлении императора. Вряд ли так уж удивительно, что они столь же льстивы и напыщенны, как мрачны и недоброжелательны тексты позднейших историков. Особенно постарался Стаций; он описывает пир, устроенный Домицианом в своем дворце (может быть, тот пир в честь Септимонтия, праздника семи холмов, который упоминает и Светоний). Император подошел к делу с несвойственной ему щедростью, примерно как Борис Годунов у Пушкина:

А там, сзывать весь наш народ на пир:Всех, от вельмож до нищего слепца;Всем вольный вход, все гости дорогие.

Конечно, весь этот люд вряд ли удостоился чести посетить императорский дворец; им всего лишь были розданы продовольственные корзины (сенаторам и всадникам — побольше, плебеям — поменьше). Но поэт Стаций был в числе приближенных. «Мне кажется, что я — на небесах, вместе с Юпитером и бессмертными богами… Соседний царственный дом Громовержца [т. е. храм Юпитера на Капитолии] смотрит на нас, остолбенев… здесь Цезарь возлежит вместе с лучшими из лучших, среди тысячи столов».

Под конец жизни Домициан стал мнителен. Срок смерти ему был предсказан, и он ждал его с напряженным беспокойством. Дурные знамения начались как по расписанию. Молнии стали бить в разные постройки, в том числе в палатинский дворец и даже в его собственную спальню; оракулы выдавали все более мрачные пророчества. Особенно тяжелое впечатление на императора произвела участь астролога Асклетариона. Желая проверить точность предсказаний, Домициан спросил, какую смерть астролог предсказывает самому себе. Тот ответил, что скоро его растерзают собаки. Желая опровергнуть предсказание, Домициан приказал немедленно умертвить гадателя и похоронить со всей возможной тщательностью. Однако во время похорон буря разметала погребальный костер, и обгорелый труп действительно разорвали собаки. Доброжелатели немедленно донесли об этом и без того нервному императору.

Портики дворца, в которых Домициан обычно гулял, он приказал облицевать так называемым лунным камнем — необычным зеркальным полупрозрачно-белым мрамором, незадолго до того обнаруженным в Каппадокии. Так он надеялся избежать нападения сзади. Но это не помогло: усыпив его бдительность, заговорщики закололи императора в его собственной спальне. Даже недоброжелательный Светоний отмечает, что он героически сопротивлялся и что легионеры при известии о его гибели были готовы разорвать заговорщиков в клочья: в войсках Домициан был весьма популярен.

Развалины дворца Флавиев на Палатине. Рисунок xix века.

В позднюю императорскую эпоху дворцовый комплекс, основанный Августом и расширявшийся с каждой новой династией, занимал уже практически всю территорию холма — так что само слово «Палатин» стало синонимом дворца и вошло во многие европейские языки в виде палаццо и палат.

Восточная часть дворца перестраивалась и расширялась при императорах династии Северов. Сейчас этот участок выглядит довольно скромно, но масштабностью замысла и роскошью отделки он превосходил даже домициановские постройки. На подступах к кварталу императорских дворцов Северы возвели в самом начале III века н. э. страннейшую конструкцию, так называемый Септизодий. Почему она так называлась — неясно; может быть, это была отсылка к семи планетарным богам (по-латыни septem значит «семь»), может быть — простое указание на то, что постройка была поделена на семь ярусов. Септизодий представлял собой гигантский отдельный фасад, не относящийся ни к какому зданию, богато украшенный статуями богов и членов императорской семьи. Быть может, это был чисто пропагандистский проект, призванный внушить почтение перед императором и его домом всякому, кто приближался к Палатину с юга по Аппиевой дороге. Даже в наши дни, когда Септизодия давно нет, вид поросших зеленью склонов холма в вечереющем солнце со стороны Большого цирка — это зрелище, которым не стоит пренебрегать.

Кусок фасада, состоящий из трех ярусов коринфских колонн, простоял до конца XVI века, но во время правления папы Сикста V его снесли: такое количество стоящего без дела белого и цветного камня мозолило глаза папским архитекторам. Сто четыре блока серовато-белого проконесского мрамора пошли на реставрацию колонны Марка Аврелия.

Позднейшие императоры продолжали жить на Палатине, но обустройством уже почти не занимались. Максенций оставил по себе память в виде скромных бань, приткнувшихся между церковью Св. Бонавентуры и садом-«ипподромом» Домициана. Возможно, планы у него были обширнее, но осуществить их он не успел. С переносом центра имперской тяжести в Константинополь Палатин постепенно стал превращаться в памятник самому себе. Тем не менее те из западных императоров, которые жили в Риме (а, скажем, не в Треверах или Медиолане), Палатин по-прежнему жаловали. Готские властители Одоакр и Теодорих, наезжая в Вечный город, тоже останавливались именно там. Расквартированный в Риме византийский гарнизон назначал «блюстителя Палатинских дворцов» вплоть до VII века.

Септизодий. Гравюра Э. Дюперака, 1575 г.

В ноябре 2007 года группа итальянских археологов во главе с Ирен Якопи и Андреа Карандини объявила об открытии. Под «домом Ливии» был обнаружен средних размеров грот. Его куполообразный потолок украшен разноцветной мозаикой из смальты, пемзы и морских ракушек, в центре — изображение белого орла. Исследователи с большой помпой объявили, что нашли легендарный Луперкал — святилище, посвященное Ромулу, Рему и вскормившей их волчице; в итальянских газетах появились статьи на несколько разворотов, авторы которых захлебывались от восторга. Внутри грота пока не ступала нога нашего современника — он заполнен строительным мусором двух тысячелетий и может обвалиться. Тем не менее современные методы исследования пришли археологам на помощь, и любители древности могли полюбоваться на цветные фотографии, сделанные при помощи специального зонда-фотоаппарата.

Луперкалии

Луперкал, по легенде, находился на том самом месте, где волчица вскормила Ромула и Рема. С этим святилищем был связан один из самых древних и причудливых римских фестивалей, Луперкалии. Луперкалии справлялись в середине февраля. Принеся в жертву двух козлов и собаку, члены коллегии жрецов-луперков надевали на голое тело свежесодранные козлиные шкуры, вырезали из этих же шкур плети и в таком виде бегали по всему городу, хлестая всех, кто попадался им под руку. От них не убегали, наоборот, знатные матроны специально подставляли им руки под удар («как делают школьники», деловито отмечает Плутарх): считалось, что удары луперкальных плетей способствуют плодовитости и легкому разрешению от родов. В роковом 44 году до н. э. Марк Антоний, будучи консулом — высшим должностным лицом государства, — лично бегал с луперками и в таком виде прибежал на Форум предлагать Юлию Цезарю царскую диадему (Цезарь, прислушавшись к реакции толпы, от царских почестей отказался, но это его в итоге не спасло). Фестиваль был страшно популярен, и когда папа Геласий I в самом конце V века вознамерился его отменить, он встретил яростное сопротивление. Папа убедил оппонентов тем, что предложил им, раз они такие свободомыслящие, самим побегать по городу в мокрых от крови козлиных шкурах. К этому моменту Луперкалии превратились в праздник черни, и аристократические защитники праздника прикусили язык. В современной прессе популярна идея о происхождении праздника Св. Валентина из Луперкалий, но это позднейшая выдумка.

Марк Антоний предлагает Цезарю царский венец.

Рисунок XIX века.

Многие исследователи остались неудовлетворены идентификацией вновь открытого грота. Античные источники помещали Луперкал ближе к храму Виктории и Великой Матери Богов, чем к храму Аполлона, возле которого он обнаружился (хотя расстояние между ними пренебрежимо, и авторы, особенно греческие, запросто могли что-нибудь напутать). В найденном помещении нет алтаря (он вполне может быть погребен под строительным мусором или разобран грабителями). Наконец — и это возражение довольно серьезное, — мозаичные потолки были новшеством даже во времена Плиния Младшего, во II веке н. э., а Луперкал, по свидетельству источников, был реставрирован при Августе. С другой стороны, сведения о более поздней реставрации могли до нас попросту не дойти.

Противники гипотезы о Луперкале не отрицали значительности открытия: найти в центре Рима помещение с сохранившимся убранством — невероятная удача. Они лишь предлагали считать грот частным обеденным покоем кого-нибудь из императоров (например, Нерона). Но осенью 2009 года в юго-восточном углу Палатина, посреди так называемых виноградников Барберини, было обнаружено удивительное кирпичное сооружение цилиндрической формы, которую немедленно объявили знаменитым вращающимся обеденным залом Золотого дома — дворца, который после пожара построил император Нерон. Конечно, эта точка зрения тоже немедленно была оспорена; критики сомневаются, что эта важнейшая комната дворца оказалась так далеко от основного комплекса зданий (о Золотом доме пойдет речь в шестой главе). Недавно виноградники Барберини после долгого перерыва вновь были открыты для публики — и теперь у туристов появился шанс не только полюбоваться с выигрышного ракурса на Колизей и арку Константина, но и заглянуть туда, где за лесами и следами недавних раскопок скрывается таинственная цилиндрическая конструкция.

Вполне возможно, что новые исследования внесут какую-то ясность в вопрос об атрибуции найденных зданий, но гораздо вероятнее, что точных ответов мы не узнаем. Так или иначе, сенсационные находки уже привели к увеличению финансирования палатинских раскопок, и можно надеяться, что старейший римский холм еще откроет нам новые тайны.

Первый из императорских форумов, Форум Юлия (Forum Iulium), был задуман Юлием Цезарем еще тогда, когда он гонял косматых, одетых в штаны галлов по всей территории нынешней Франции и по ходу дела обогащался (победоносная война, как и в наше время, была делом страшно прибыльным). Деньги Цезарю были очень нужны: во-первых, он задолжал огромные суммы весьма серьезным людям, а во-вторых, он намеревался их пустить на пропагандистские цели, чтобы укрепить свое положение в Риме. Частью такой пропаганды и стала постройка нового форума.

Действительно, существующий Форум к тому времени стал тесен для столицы мира; многолюдным собраниям народа и торжественным религиозным церемониям на нем уже буквально негде было развернуться. Пока Цезарь еще воевал в Галлии, Цицерон, чьи отношения с Цезарем были, мягко говоря, непростыми, писал своему ближайшему другу Аттику, что друзья Цезаря закупают по его поручению земельные участки для будущего форума — и ты, мол, Аттик, конечно, лопнешь от смеха, но я вхожу в число этих самых друзей.

Цезарь смог приступить к осуществлению своих планов, только когда расправился с внешними и, как ему казалось, с внутренними врагами. Перед битвой при Фарсале, в которой его политические оппоненты были сломлены, он, по старинному римскому обычаю, пообещал в случае победы воздвигнуть храм своей богине-покровительнице, Венере. Может показаться странным, что человек, которого по сей день числят среди величайших полководцев всех времен и народов, считал своей небесной покровительницей легкомысленную богиню любви и секса. Но в этом был важный династический смысл: род Юлиев, знатный, но обедневший и до Цезаря ничем особенно не прославившийся, по семейной легенде восходил к Юлу, сыну троянского героя Энея, родоначальника римского народа и римской славы, — а Эней, в свою очередь, был родным сыном богини Венеры. Напоминая о Венере, Цезарь напрямую возводил свою родословную к олимпийским богам. Чтобы этот аспект культа не упустили из виду, храмовое божество было названо Venus Genetrix — «Венера-родительница».

Как определить день рождения храма, улицы или площади? С римских времен до наших дней дошла традиция проводить торжественную церемонию, которая как бы переводит объект из небытия в бытие. Римляне называли эту церемонию dedicatio, «посвящение» (христианская традиция заменила «посвящение» «освящением»). Храм Венеры и весь Юлиев Форум были посвящены в последний день великого триумфа Цезаря, 26 сентября 46 года до н. э. Храм, стоящий в глубине площади, подчинил ее себе, превратив форум в своего рода торжественный путь, ведущий к храму, — и эта схема стала образцом для всех остальных императорских форумов.

Триумфальная процессия. Старинная гравюра.

Триумф

Триумф был главным событием в жизни римского государственного деятеля, своего рода залогом бессмертия в памяти потомков. Эту высшую почесть Сенат и римский народ оказывали победоносным полководцам. Чтобы удостоиться триумфа, военная кампания должна была соответствовать строжайшим требованиям: вражеские потери должны были во много раз превосходить римские, война должна была считаться «справедливой» (и поэтому за победы в гражданских войнах, за редкими исключениями, триумфов не присуждали), территория государства должна была увеличиться. В ожидании решения генерал со своей армией размещался вне городских стен, и решение сенаторы тоже принимали за пределами города. Вооруженные солдаты могли официально пересечь священную границу Рима — так называемый померий — только во время празднования триумфа. Получив одобрение Сената, полководец вступал в город через Триумфальные ворота, и двигался по «триумфальному пути» до Форума и Капитолия. Историки до сих пор не пришли к однозначному выводу о том, каков был маршрут процессии. Возможно, он менялся от случая к случаю и «триумфальными» назывались те ворота (каждый раз разные), через которые войска входили в город. Шествие сопровождали трубачи, глашатаи, флейтисты, сенаторы и другие официальные лица. Сам триумфатор ехал на особой колеснице, запряженной четверкой лошадей, а перед колесницей гнали самых знатных военнопленных, их жен, детей и домочадцев. На специальных носилках тащили военную добычу, золото и драгоценные камни, произведения искусства, макеты покоренных городов. На всем протяжении пути народ приветствовал победителей; для этой цели вдоль маршрута процессии выстраивали временные подмостки. Триумф сопровождался причудливыми ритуалами, общий смысл которых сводился к тому, чтобы не сглазить удачу и не дать триумфатору слишком зазнаться. Солдаты распевали про полководца издевательские песни. За самим полководцем на колеснице стоял государственный раб, держа над его головой золотой венок и время от времени повторяя: «Помни, что ты смертен». Под колесницей для защиты от дурного глаза болтался скульптурный фаллос. Впрочем, большинство этих обычаев нам известны из поздних и не всегда достоверных источников. Празднества не обходились без накладок и конфузов. Помпей решил заменить традиционную квадригу четверкой слонов, которые не смогли протиснуться сквозь ворота. У колесницы Юлия Цезаря сломалась ось, и часть пути ему пришлось идти пешком. Как бы ни проходил маршрут триумфа, завершался он шествием по Священной дороге и поднятием на Капитолий, где полководец и его свита приносили благодарственные жертвы Юпитеру Капитолийскому. Судьба триумфальных церемоний стала одной из самых многозначительных примет перехода от республики к империи. Уже при Августе триумф превратился в почесть, которую оказывали исключительно членам императорской семьи. Полководцы с тех пор утешались так называемыми «триумфальными украшениями» — но и те с течением времени стали отражать не столько военную доблесть, сколько благоволение императора.

Цезарь не успел довести свою градостроительную программу до конца: достраивать Форум Юлия пришлось его преемнику Октавиану (позже известному также как Август).

От храма Венеры не осталось почти ничего; при раскопках XVI века был обнаружен фундамент, а также куски колонн и фриза. Витрувий, автор единственного дошедшего до нас античного трактата об архитектуре, писал, что колонны этого храма расположены очень тесно. Это называлось «пикностиль», от греческого слова пюкнос — «плотный», «густой». Храм был выстроен из мрамора — по тем временам это еще была редкость. В храме (или перед ним) стояла статуя Венеры работы греческого скульптора Аркесилая, а сам храм, как это часто бывало, служил также небольшой кунсткамерой и художественным музеем, где были собраны объекты, так или иначе связанные с деятельностью Юлия Цезаря. Там хранилась позолоченная статуя Клеопатры, коллекция камей, декоративный нагрудник, украшенный британским жемчугом (Плиний Старший говорит, что этот жемчуг был мелкий и темный).

Пространство вокруг храма было заставлено статуями. Одна из них изображала то ли Цезаря на лошади, то ли только его лошадь. Лошадь эта была необыкновенная: передние ноги у нее были похожи на человеческие (humanis similes pedes priores). Позже рядом с храмом установили статую императора Тиберия — дар четырнадцати городов Малой Азии, которым Тиберий помог материально после разрушительных землетрясений. Кроме того, Цезарь еще при жизни «позволил» поставить на форуме статую, изображавшую его в кольчуге.

Форум Цезаря вплотную примыкает к Алтарю Отечества — памятнику в честь короля Виктора Эммануила II, известному также как «свадебный торт» и «пишущая машинка» («посвящен» в 1911 г., завершен в 1935-м). С Виа деи Фори Империали хорошо видны три колонны храма Венеры, восстановленные в 1930-е годы. Перед форумом стоит современная статуя Цезаря, у пьедестала которой каждый год 15 марта — в мартовские иды, день гибели диктатора — появляются живые цветы.

Как и Форум Юлия, Августов Форум обязан своим существованием военной победе. В 42 году до н. э. будущий Август (пока что Октавиан) одержал победу над войском республиканцев, во главе которого стояли заговорщики из числа убийц Цезаря. Произошло это возле македонского городка Филиппы (это в Северной Греции, примерно в ста километрах к востоку от города Салоники). Перед победой Октавиан, как водится, пообещал воздвигнуть храм богу войны Марсу, если тот поможет ему отомстить за приемного родителя. А для храма нужно было расчистить место. Таким местом и стал новый форум.

Площадка под форум тоже была выкуплена на деньги от военной победы (какой именно — неизвестно). Историки сообщают, что средств оказалось недостаточно, чтобы купить столько земли, сколько хотел Октавиан, а использовать административный ресурс и отнимать у местных торговцев их лавки он не захотел. (Представьте себе современного правителя, обладающего практически неограниченной властью, который проявляет подобную сдержанность. Впрочем, античные историки и тогда отмечали это как особую доблесть.) Август в краткой автобиографии, известной под скромным названием «Деяния божественного Августа», отмечает этот факт: «Я построил Форум Августа на своей личной земле».

К стройматериалам для постройки форума относились придирчиво. По свидетельству Плиния Старшего, лес добывали в ретийских (ныне швейцарских) Альпах в самые жаркие дни, чтобы обеспечить высшее качество. Эта технология оказалась удачной: в XVI веке деревянные балки были найдены в таком состоянии, что их можно было использовать заново.

Когда форум все-таки построили, центральное место на нем занял храм Марса-мстителя (Mars Ultor). Имелось в виду, что Октавиан под покровительством бога войны отомстил за гибель Юлия Цезаря. Храм стоял в глубине форума, а форум с трех сторон обрамляла огромная стена-брандмауэр. Она защищала храм от пожароопасных трущоб нехорошего квартала Субуры. По бокам тянулся двухъярусный портик. На площади Октавиан распорядился поставить статуи всех римских триумфаторов. Ряд начинался легендарным основателем римской нации Энеем (намекая заодно на семейное родство героя-основателя и рода Юлиев) и продолжался до дней самого Августа. На постаменте каждой статуи был высечен послужной список соответствующего героя — то, что в римской терминологии называлось плохо переводимым термином cursus honorum (примерно «череда почестей»).

Август был одним из наименее воинственных римских императоров. То есть при нем-то войны велись, и даже успешно, но сам он лично, в отличие от приемного отца, к этому делу не имел ни таланта, ни пристрастия. Даже то событие, которое, возможно, и дало наконец толчок строительству форума, — возвращение римских штандартов, некогда потерянных римскими легионами в ходе кровопролитной и проигранной войны с парфянами — было результатом не военной, а дипломатической победы. Тем не менее его форум стал одной из самых милитаризованных точек города. Юноши впервые облачались там во взрослую тогу (toga virilis), что означало в первую очередь готовность идти воевать. Здесь начинался официальный путь римских наместников к месту несения службы, которая тоже по большей части состояла в подавлении мятежей и военном надзоре за местными племенами. Сюда же, возвращаясь с победой, римские генералы несли трофеи — подобно тому, как во время парада победы в 1945 году советские солдаты бросали нацистские знамена к подножию мавзолея Ленина. А чиновники-цензоры, когда срок их полномочий истекал, забивали на форуме символический гвоздь.

Форум, как и все общественные пространства Рима, служил для судебных и религиозных церемоний. Эти две его функции переплетаются в свидетельстве Светония: когда как-то раз император Клавдий, «правя суд на форуме Августа… соблазнился запахом угощения, которое готовилось в соседнем Марсовом храме для салийских жрецов, [он] сошел с судейского кресла, поднялся в храм и вместе с ними возлег за трапезу».[21] Биограф, конечно, просто рассказывает анекдот про аутичного императора, чтобы проиллюстрировать свой тезис — «до еды и питья был он жаден во всякое время и во всяком месте»; но бытовая картинка при этом возникает совершенно живая.

Арко деи Пантани. Рисунок XIX века.

То, что сейчас осталось от форума, не слишком впечатляет: три беломраморные колонны храма Марса и стена-брандмауэр — вот, собственно, и все. Еще видны основания ступеней и много разного строительного мусора в виде невнятных обломков колонн — как и повсюду на императорских форумах. На вилле Медичи (где сейчас Французский институт в Риме — это примерно в полутора километрах к северу, возле Пьяцца ди Спанья) есть рельеф, где, как считается, изображен фасад храма Марса. А в одной из галерей Капитолийских музеев стоит огромная статуя, известная под условным названием «Пирр», — может быть, это на самом деле культовая статуя Марса из Августова храма.

Если стоять к арке лицом, то башня Конти, давшая название улице, окажется у вас по левую руку. Ее построили по заказу папы Иннокентия XIII для его семьи (до избрания папа звался Лотарио Конти) на рубеже XII и XIII веков. Когда-то это было одно из самых высоких зданий Рима. Чтобы найти материал для облицовки башни, как тогда было принято, разрыли близлежащие руины — а ближе всего, конечно, оказались императорские форумы. Но даже там эти древние камни увидеть нельзя — еще несколько веков спустя их утащили, чтобы использовать в Порта Пиа, воротах в городской стене.

К Форуму Августа можно подойти с другой стороны — там, где в противопожарной стене находится единственная сохранившаяся арка, Арко деи Пантани (это на пересечении Виа Баккина, которая упирается в стену под прямым углом, и Виа ди Тор де Конти, которая идет вдоль стены). Эти улицы — средневековые; если сравнить их уровень с уровнем императорских форумов, которые ныне раскопаны более или менее до изначальной отметки, можно увидеть, что за тысячу лет культурный слой поднялся на несколько метров. Даже если бы со стороны Тор де Конти арку не перегораживала решетка, прыгнуть оттуда на форум смог бы не всякий.

Если пройти чуть дальше, к маленькой площади Грилло, в стене обнаружится еще одна средневековая постройка — штабквартира рыцарей-госпитальеров (которые в разные времена назывались, да и сейчас называются также иоаннитами, иерусалимскими, мальтийскими или родосскими рыцарями). Построили ее в XII веке. Сейчас в этом здании хранятся произведения искусства, в том числе артефакты, найденные при раскопках императорских форумов.

Большой кусок земли от нынешней церкви святых Косьмы и Дамиана до форума Нервы стал называться «форумом» только в позднеантичные времена, раньше он был известен как храм Мира, потому что это пространство занимал огромный храм. К сожалению, муссолиниевская Виа дель Имперо перерезала его надвое — возможно, над тем самым местом, где когда-то хранились сокровища Храма Соломона, сейчас проносятся машины.

Вы спросите, при чем тут Храм Соломона. Дело в том, что храм Мира (Templum Pacis) император Веспасиан задумал в 71-м году н. э., а посвятил в 75-м, вскоре после подавления беспорядков в неспокойной провинции Иудее. Поскольку римские храмы не были предназначены для религиозной службы — церемонии такого рода проводились, как правило, под открытым небом, — они принимали на себя многие другие функции. Храм Мира, например, служил библиотекой, художественным музеем и банком. В музее были выставлены золотые украшения, вывезенные из Иерусалима. Историк Иосиф Флавий утверждает, что главные ценности — Тора и пурпурная завеса, отделявшая внутреннее, самое священное пространство иерусалимского храма — хранились в более безопасном месте, в императорском дворце. Кроме того, богатейшие люди Рима сдавали в этот храм на хранение предметы из золота и серебра. Как это часто бывает, банк оказался не самым надежным местом для вложения денег — в конце правления императора Коммода (примерно в 191 г.) весь квартал вокруг храма выгорел, оставив римских богачей без сбережений.

Во времена династии императоров Северов (конец II — начало III века н. э.) к храму пристроили стену, а на ней разместили так называемый Капитолийский план города. Это была огромная топографическая карта в масштабе 1:240, спроектированная, по нашим понятиям, вверх ногами — север внизу, юг наверху. Первые ее фрагменты стали находить в середине XVI века, и к настоящему времени нашли больше тысячи. К сожалению, кусочки этого гигантского пазла покрывают всего 10 процентов карты, о чем историки архитектуры не перестают скорбеть. Надо сказать, что и сохранившиеся куски не отличаются мастерством исполнения и инженерной точностью. Почему такая престижная работа была выполнена так небрежно — неясно.

По иронии судьбы именно район храма Мира на Капитолийском плане сохранился особенно хорошо — вплоть до букв cis, обломка слова pacis. C этим связана одна загадка. Пространство вокруг храма на карте расчерчено какими-то соединенными друг с другом прямоугольниками. Что это — пока никто с уверенностью сказать не смог. Может быть, клумбы или деревья (в жаркое время года в Риме деревья помогают не сгореть на солнце). А может быть, лавки и магазины, ведь до храма на этом месте был «колхозный» рынок (Macellum).

С какой стороны находился главный подход к храму — не очень ясно. Может быть, его вестибюль занимал то место, где сейчас стоит церковь Косьмы и Дамиана, а может, к нему приближались между Эмилиевой базиликой и храмом Антонина и Фаустины (церковью Сан-Лоренцоин-Миранда).

Фрагмент Капитолийского плана.

Византийский книжник Прокопий Кесарийский — последний великий историк древнего мира — рассказывает, что возле храма Мира стояло множество статуй, в том числе знаменитая телка греческого скульптора Мирона и грозный бык работы кого-то еще из великих греков, — и вот на этого-то бронзового быка попытался взобраться кастрированный вол, когда через площадь гнали стадо скота. Проходивший мимо этруск («этруски и до моего времени отличаются даром предсказаний и толкований», замечает Прокопий) предсказал, что некогда евнух победит владыку Рима. Конечно, позже так и произошло: остроготский король Тотила потерпел поражение от евнуха Нарсеса, придворного-армянина на службе византийского императора, в 552 году.

Но, может быть, не стоит принимать рассказ Прокопия за чистую монету. Комплименты скульпторам и художникам в виде рассказов о том, как птицы слетались клевать нарисованный виноград, а быки пытались покрыть изваянную корову, сочинялись километрами. Про одну только телку Мирона до нас дошли десятки эпиграмм ровно на эту тему.

Дальше паси свое стадо, пастух, чтобы телку Мирона,Словно живую, тебе с прочим скотом не угнать.[22]

Еще менее завидная судьба досталась Форуму Нервы. Во-первых, как и храм Мира, он в значительной степени закопан под асфальт Виа деи Фори Империали. Во-вторых, он и при жизни не был полноценным форумом: его строительство расширило и украсило невзрачную, но старинную улицу Аргилет, так что получилась не площадь, а что-то вроде проспекта. Это хорошо понимали и в древности; форум с равной частотой назывался как именем императора Нервы, так и просто «Проходным Форумом» (Forum Transitorium). И, наконец, имя императора Нервы ему досталось случайно, Нерва его только посвятил (в начале 97 года н. э.), а строили его при Домициане, последнем императоре из династии Флавиев.

Кусок стены этого полуфорума стоит по сей день. Стена намеренно сделана в том же стиле, что на Форуме Августа, разве что камни в ней покрупнее. Когда-то вдоль нее по всей юго-восточной стороне форума шла длинная колоннада, состоявшая примерно из двадцати колонн, — она обрамляла вход в храм Мира. Сейчас от нее остались две колонны с куском фриза. Они стоят на заметном месте — там, где Виа Кавур образует Т-образный перекресток с Виа деи Фори Империали. Итальянцы давно прозвали этот обломок античности труднопереводимым словом колонначче (Le Colonnacce) — примерно «эти здоровущие уродливые колонны». На первый взгляд ничего непропорционального в них нет, но представьте себе, что они не раскопаны до основания, а торчат из земли с уровня современной мостовой — как и было совсем недавно, — и ирония станет понятнее.

Между тем колонны заслуживают внимания: над ними идет весьма интересный фриз, на котором женщины занимаются повседневными домашними делами (плетением, вязанием, деторождением), а еще выше, как бы на отдельном этаже (аттике), расположен рельеф с изображением богини Минервы. Нечасто в центре Рима встретишь столь фигуративный кусок античности.

На Форуме Нервы, как и на всех остальных, стоял храм. Император Домициан был истовым почитателем богини Минервы и храм, конечно, построил в ее честь. Незадолго до того, как на Домициана было совершено успешное покушение, Минерва, говорят, явилась ему во сне и грустно сказала, что больше не сможет его защищать, потому что Юпитер ее разоружил. Кусок храма виден на Капитолийском мраморном плане, о котором мы только что говорили. Но вообще-то он простоял очень долго, до 1606 года; ренессансные художники успели его зарисовать. Потом папа Павел V разобрал его на стройматериалы.

В 357 году н. э. Констанций II, к тому моменту единовластный повелитель Западной и Восточной Римской империи, вступил в Рим. Сорокалетний император, уроженец Сирмия (ныне это город Сремска Митровица в Сербии), оказался в Вечном городе впервые. Рим уже утратил центральное место в средиземноморской политике: центр тяжести сдвигался на восток, к Константинополю; на западе все большее значение приобретали Медиолан (Милан) и Августа Треверорум (Трир). Но заезжий турист, даже такой высокопоставленный, все равно застывал в восхищении. Констанций произнес речь в Сенате, пообщался с народом на Форуме, подивился общественным баням, громаде амфитеатра (позже прозванного Колизеем), Пантеону и другим храмам. «Но когда он пришел на Форум Траяна, — пишет историк Аммиан Марцелин, — сооружение единственное в целом мире, достойное, по-моему, удивления богов, он остолбенел от изумления, обводя взглядом гигантские строения, которые невозможно описать словами и которые никогда не удастся смертным создать во второй раз».[24]

От построек Траяна до наших дней дошло чуть больше, чем от остальных императорских форумов. Призвав на помощь все ресурсы воображения, попытаемся последовать за Констанцием II и восхититься вместе с ним. В конце концов, чем мы тут занимаемся, как не именно такой «исторической реконструкцией».

Примерно на полпути от Колизея до Пьяцца Венеция улица Императорских форумов раздваивается. Левый ее рукав продолжает идти прямо и под тем же названием, а правый отходит под острым углом, называясь сначала Виа Алессандрина (в память снесенного квартала), а потом просто Форо Траяно. Обе эти улицы рассекают ткань императорских форумов по живому. Если бы по образованному ими треугольнику можно было пройти, то где-то на уровне современной статуи Августа мы бы оказались у триумфальной арки. Именно через нее входил на форум Констанций II. Выход через относительно узкий проход на гигантскую площадь — это невероятно эффектный архитектурный прием; каждый, кто когда-то впервые прошел по Большой Морской и вышел на Дворцовую площадь через арку Главного штаба, запомнит это впечатление на всю жизнь. Наверняка подобные чувства испытал и Констанций. На арке, от которой не сохранилось ничего, кроме изображений на монетах, император Траян правил шестеркой позолоченных лошадей.

По своему строению открывшаяся Констанцию площадь тоже напоминала Дворцовую. В отличие от других императорских форумов, на Форуме Траяна не было храма — наоборот, его пространство было гигантским и пустым. По бокам возвышались колоннады (одна из них называлась «пурпурным портиком» — porticus purpuretica — видимо, потому, что колонны были сделаны из красного египетского порфира), а в центре стояла конная статуя Траяна. Недавно обнаружили постамент этой статуи, и по нему видно, что она была огромной, втрое больше конной статуи Марка Аврелия на Капитолии. Скульптурная композиция произвела на Констанция такое впечатление, что он немедленно решил воспроизвести ее где-нибудь в своих владениях. Но сопровождавший его персидский царевич Ормизда («со свойственным его народу остроумием», замечает Аммиан Марцеллин) посоветовал сначала соорудить стойло, достойное такой лошади.

Наш с Констанцием взгляд, обозрев площадь, упирался в многоколонное здание базилики. Она носила название «базилика Ульпия», по семейному имени Траяна. Как мы помним, римская базилика — чисто светское сооружение, предназначенное для судопроизводства и прочих бюрократических дел. Ее пол был приподнят на метр от уровня площади, туда вели желтоватые мраморные ступени, в глазах рябило от многоцветья колонн. В верхней части стояли квадриги и статуи триумфаторов, а большой зал был украшен 96 колоннами из белого и желтого мрамора. Некоторые колонны Ульпиевой базилики стоят и сейчас — кажется, что их немало, но это лишь крошечная часть былой роскоши. Крышу здания покрывала черепица из позолоченной бронзы.

Констанций, конечно, прошел базилику насквозь, любуясь полупрозрачным мрамором, прислушиваясь к шуму сделок и судебных речей. Где-то в углу проходила церемония освобождения рабов: когда базилика была построена, в нее перенесли предназначенный для этой процедуры «дворик свободы» (atrium libertatis). Кстати, где этот дворик находился раньше — неизвестно.

Выйдя из базилики с другой стороны, мы оказывались в гораздо более тесном пространстве. Прямо перед нами возвышалась огромная, в 100 римских футов (30 метров) колонна с позолоченной статуей наверху. По бокам от нее стояли два небольших библиотечных здания. Библиотеки в Риме обычно строили попарно: одну для латинских книг, другую для греческих. Автор жизнеописания недолговечного римского императора Тацита (не путать с великим историком) обиженно пишет: «чтобы никто не обвинял меня в том, что я легкомысленно доверяю тому или иному греческому или латинскому писателю, я скажу, что в Ульпиевой библиотеке, в шестом шкафу [какая точность!] есть книга из слоновой кости, где записано <…> постановление Сената, собственноручно подписанное Тацитом».[25]

Что было дальше, за колонной, — спорный вопрос. Совсем недавно при строительстве линии метро там обнаружили следы роскошного здания, и некоторые археологи считают, что это Атеней (Athenaeum) — академия, основанная императором Адрианом.

Напротив колонны стоит церковь Святейшего Имени Марии на Форуме Траяна (Santissimo Nome di Maria al Foro Traiano). Вероятно, где-то в этой части форума император Адриан построил храм в честь своего обожествленного предшественника. Долгое время считалось, что фундамент храма погребен под Палаццо Валентини — небольшим элегантным дворцом конца XVI века. Но раскопки пока обнаружили там только остатки вилл и небольшого банного комплекса.

Зато колонна Траяна хорошо сохранилась и стала одной из главных достопримечательностей Рима. Она представляет собой гигантский двухчастный комикс, посвященный завоеванию Дакии — причерноморской области в нижнем течении Дуная, что примерно соответствует нынешней Румынии.

Вид на колонну Траяна и церкви Санта-Мария-ди-Лорето и Сантиссимо-Номе-ди-Мария. Рисунок XIX века.

Две части — это из-за того, что с даками пришлось сражаться в два приема; между половинами этого мраморного повествования скульпторы поместили изображение богини Победы. Обе кампании описываются подробно: от первых стычек, тыловой подготовки, погрузки провианта — до наведения мостов через Дунай, рукопашных боев и триумфального возвращения. Сам император Траян, изображенный как человек, а не сверхчеловек, появляется среди своих солдат 59 раз. Всего же на фризе колонны высечено около двух с половиной тысяч человеческих фигур — это не считая лошадей, мулов, овец, кораблей, зданий, деревьев, осадных машин… Повествование идет по непрерывной спирали снизу вверх; всего фриз оборачивается вокруг колонны 23 раза. Если его развернуть в одну линию, она протянется почти на двести метров.

Колонна Траяна — очень странное сооружение. Странность в том, что ее монументальное повествование невозможно прочитать от начала до конца. Это вполне очевидно и сегодня: обойдя колонну вокруг, вы можете довольно подробно рассмотреть несколько нижних ее ярусов (если они не закрыты реставрационными лесами), но чем ближе к вершине — тем хуже видны рельефы. У императора Констанция II (вы еще не забыли, что он сопровождает нас в этой прогулке?) была, вероятно, возможность подняться на крышу базилики или одной из соседних библиотек — но ни одно из этих зданий не достигало высоты колонны, и верхние ее фрагменты так и оставались недоступными.

Видимо, в этом парадоксальном скульптурно-архитектурном решении проявилось то непереводимое римское качество, которое сами римляне называли pietas. Оно включало почтение к богам, старшим родственникам, государству и смыкалось с чувством долга. Возведение колонны было актом благочестия (скажем для простоты так), а не создания туристической инфраструктуры. Совсем не так давно схожую мотивацию высказал великий каталонский архитектор Антонио Гауди. На критику в адрес неразличимых с земли деталей барселонского собора Саграда Фамилия он ответил: «Их будут рассматривать ангелы».

Весь архитектурный комплекс Траянова Форума был посвящен дакийским победам и оплачен из военной добычи. Спроектировал все это великолепие — включая, вероятно, и монументальную скульптурную ленту на колонне — архитектор Аполлодор из Дамаска, один из немногих античных зодчих, кого мы знаем по имени. Аполлодор был не только гениальным градостроителем, но и военным инженером. Это он навел для войск Траяна гигантский мост (длиной больше километра) через Дунай возле теснины Железные Ворота, там, где река образует сербско-румынскую границу. Выводя гарнизоны из Дакии, император Аврелиан разрушил мост, но его крайние пилоны видны до сих пор, а еще двенадцать лежат под дунайскими волнами.

Несмотря на некоторую непрактичность, колонна Траяна — уникальный памятник. Конструктивно она составлена из двадцати гигантских цилиндрических блоков каррарского мрамора, каждый весом около сорока тонн. Судя по всему, колонну сначала собрали и только потом стали вырезать на ней скульптурный фриз, причем изрядно импровизируя. Скульпторы не знали, сколько места им отведено, и работали без ювелирной точности. Края ленты делают иногда резкие зигзаги, ее ширина меняется произвольно (сначала сужается от нижних спиралей к верхним, что, с точки зрения зрителя, стоящего внизу, не очень разумно, потом, на последних двух спиралях, расширяется, как будто стало понятно, что места все-таки хватит). Сочетание цилиндрических блоков со спиралью повествования тоже кое-где вызывало проблемы. Между собой блоки были скреплены тяжелыми металлическими скобами — которые, конечно, вытащили в средние века.

Но колонна Траяна — памятник не только художественный, но некоторым образом и литературный (ведь серьезный комикс — то, что сейчас неточно называют «графической новеллой» — это тоже литература). Она служит незаменимым и уникальным источником информации о быте, составе и образе действий римской армии II века нашей эры. Конечно, относиться к торжественно-пропагандистской колонне как к источнику информации следует с осторожностью, как не стоит изучать историю гражданской войны исключительно по фильму «Чапаев». С другой стороны, английская пословица гласит, что «картинка стоит тысячи слов». В данном случае, когда и слов-то до нас никаких не дошло, картинки особенно ценны.

Покорив Дакию, Римская империя получила доступ к тамошним золотым копям, так что финансовый результат был налицо. Геополитический оказался не слишком прочен: всего лишь сто лет спустя римляне были вынуждены оставить провинцию. Самым прочным результатом войн с даками стало изменение лингвистической карты Европы: благодаря завоеваниям Траяна жители нынешней Румынии и Молдавии говорят на романском (от слова romanus, «римский») языке. Траян — по сей день популярное имя в тех краях. После распада Римской империи ее официальный язык — латинский — продолжал существовать.

Письменная латынь оставалась живым языком науки и богослужения до XVIII–XIX веков. А устная форма стала меняться, приспосабливаясь к особенностям произношения, к влияниям других языков… Спустя несколько столетий житель Италии и житель Португалии, каждый из которых говорил на языке, эволюционировавшем из латинского, уже не могли понять друг друга. Сегодня в мире насчитывается два с половиной десятка романских (т. е. произошедших от латыни) языков — в том числе итальянский, французский, испанский, португальский, каталонский, румынский.

Колонна интересна не только снаружи. Внутри ее — еще одно инженерное чудо, мраморная винтовая лестница, ведущая до самого верха. Редкие окошки вдоль спирали спроектированы так, что в них видно только небо. Мы-то живем в мире небоскребов, прозрачных лифтов и Эйфелевых башен — а представьте себе, как закружилась голова у Констанция II, когда он преодолел 185 ступеней, вышел на смотровую площадку и увидел город Рим так, как его не увидишь ни с какой другой точки! На вершине колонны в те времена стояла, конечно, позолоченная статуя Траяна. Она пропала тогда же, когда и металлические скрепы, — в средневековье; в конце XVI века папа Сикст V установил там бронзовую фигуру святого Петра, которая стоит на колонне и сейчас. Жалко только, что без императора нас наверх, скорее всего, не пустят.

Если вы все-таки хотите рассмотреть внимательно все рельефы колонны — а они того стоят — то такая возможность у вас есть. Полные слепки с них хранятся как минимум в трех музеях мира — в Музее римской цивилизации в римском районе ЭУР (об этом районе мы подробнее расскажем в последней главе), в Музее Виктории и Альберта в Лондоне и в Национальном музее румынской истории в Бухаресте. Подробной прорисовке и объяснению изображений на колонне посвящено также несколько веб-сайтов; к сожалению, по-русски такого ресурса нет.

Спустившись обратно, посмотрим на пьедестал колонны. Когда-то в нем были замурованы золотые урны с прахом Траяна и его жены Плотины; стоит ли уточнять, что их давно там нет? Латинская надпись на пьедестале призвана напомнить о размахе и сложности работ, которые сопровождали строительство колонны и форума: «дабы объявить, какой высоты холм и место так [ими работ] ами были удалены». Долгое время считалось, что Траян полностью снес «седло» между холмами Капитолием и Квириналом, высотой как раз с колонну — около 30 метров. Но под постаментом были обнаружены остатки более древних домов и улиц, а значит, холма на этом месте не было. Поэтому сейчас ученые считают, что надпись (особенно слово mons — «гора», «холм») следует понимать как-то иначе — например, что Траян срыл восточный склон Квиринала (если стоять между базиликой и колонной, то это место окажется у вас за спиной справа).

В 1989 году шрифтовой дизайнер Кэрол Туомбли взяла шрифт этой надписи за основу гарнитуры Trajan, которую она разработала для компании Adobe. Поищите в интернете американские рекламные киноплакаты последних двадцати лет — на большинстве из них названия фильмов набраны именно этим шрифтом. Загадочное засилье древнеримского шрифта в киноиндустрии давно стало предметом шуток и пародий.

Шрифт «Траян».

Какой же туризм без шопинга — особенно в Риме? Спустившись с колонны и переведя дух, Констанций мог направиться на так называемый Траянов рынок (Mercatus Traiani). Торговые точки на римских форумах существовали испокон веков, но Аполлодор, кажется, впервые построил в Риме настоящий торговый центр — многоярусный, из декоративного кирпича с травертином. В средние века этот комплекс был достроен — в частности, там появилась высокая квадратная башня, Торре деи Милицие. Если пройти между колонной Траяна и церковью Святейшего Имени Марии, вы увидите идущую вверх, по склону Квиринала, лестницу. Это улица Магнанаполи. Поднимаясь по ней, вы пройдете улицу под названием Виа Бибератика — видимо, от глагола bibere, «пить». Это одно из немногих мест в мире, где сохранились многоэтажные античные постройки.

Прощаясь с Римом, Констанций II наверняка думал о том, как быстротечна мирская слава: еще двести с небольшим лет назад, во времена Траяна, казалось, что могущество Вечного города продлится вечно. При Траяне Римская империя достигла максимального территориального охвата. Правда, это положение дел оказалось не очень прочным: Армению и Месопотамию пришлось отдать очень скоро, а через сто лет после войн в Дакии император Аврелиан отозвал римские гарнизоны и оттуда. Но память о благословенном времени Траяна сохранилась надолго. По мнению английского историка XVIII века Эдварда Гиббона, именно при нем (и других «добрых императорах» II века н. э.) «человечество существовало в самых счастливых и благоприятных условиях». А череда муссолиниевских карт, изображающих территориальный рост Римской империи (они висят на стене базилики Максенция со стороны Виа деи Фори Империали) и сейчас заканчивается царствованием Траяна. Дальше висела еще карта «Новой Итальянской империи» самого Муссолини, но после Второй мировой войны ее, конечно, сняли.

Вспомним, какой метафорой Гораций выражал понятие «вечно»:

Храм, о котором речь (в оригинале слова «храм» нет, но читатель времен Горация отлично знал, куда именно верховный понтифик поднимался каждый год со старшей весталкой), — это святилище Юпитера Всеблагого Величайшего (Iuppiter Optimus Maximus). В античных городах не было кафедральных соборов, но это здание по значимости для государства и нации не имело себе равных.

Храм был очень старинный. По легенде, обет построить его дал римский царь Тарквиний Древний, воюя с сабинянами. Тарквиний обещал построить храм трех богов: Юпитера, Юноны и Минервы. Это хорошо согласуется с этрусскими корнями царя, потому что тройственность высших богов пришла к римлянам непосредственно от этрусков (у которых эти божества назывались соответственно Тиния, Уни и Менрва). Без посвященного «капитолийской триаде» религиозно-государственного центра на господствующей высоте не обходился ни один этрусский город.

При строительстве храма решено было сначала расчистить площадку от святилищ других богов, чтобы холм безраздельно принадлежал Юпитеру. Птицегадатели дали разрешение на снос всех храмов, кроме того, что был посвящен богу Термину, охранителю границ и рубежей. В результате храм Термина был просто встроен в новое здание в знак того, что молодое государство будет незыблемым и прочным. Кроме того, при закладке фундамента землекопы нашли человеческую голову с невредимым лицом. Это тоже было истолковано как пророчество о том, что Рим станет главою мира.

Римская легенда о строительстве и освящении храма с подозрительным удобством относит практически все работы к царской эпохе, но само посвящение датирует первыми годами республики. Тарквиний Гордый, последний римский царь, даже заказал в родной Этрурии, в городе Вейях, терракотовую колесницу, запряженную четырьмя конями, чтобы водрузить ее на фронтоне храма, но был изгнан римлянами, не успев получить заказанное. Плутарх рассказывает, что при обжиге скульптура чудесным образом выросла в размерах настолько, что пришлось разбирать и печь, и саму мастерскую. После этого хитрые этруски решили не отдавать столь дивное произведение искусства римлянам: мол, у нас контракт был лично с Тарквинием, а не с изгнавшим его городом. Храм так бы и остался без квадриги, но тут во время конных состязаний в Вейях победившая колесница вопреки воле возницы умчалась с ипподрома и не останавливалась, пока не доскакала до Рима и не встала возле Капитолия. С божественными знамениями этруски не спорили: терракотовую колесницу отдали римлянам.

Посвящение храма в самый первый год существования республики (509 до н. э.) было делом исключительной важности. Оба консула — Попликола и Гораций — стремились к такой чести, но Попликола был вынужден отправиться в военный поход. Когда Гораций проводил обряд, брат Попликолы сказал ему: «Консул, твой сын в лагере заболел и умер». Это была ложь, рассчитанная на то, что чиновник от горя не сможет продолжать, но Гораций только сказал: «Бросьте его тело куда хотите, пе

Этрусская фреска из грота Кампана в Вейях.

На Пьяцца Колонна с западной стороны (напротив улицы Корсо) находится Палаццо Ведекинд, в котором размещается редакция газеты „Темпо“. Его колоннада состоит из колонн, некогда вывезенных из Вей, об этом даже написано на фасаде. Правда, они не этрусские, а римских времен, из богатой загородной виллы.

Палаццо Ведекинд. Фото 1930-х гг.

чали нет доступа ко мне», — и церемония была успешно завершена.

Храм простоял около четырехсот лет и сгорел во время гражданских войн I века до н. э. Тогда-то и сгорели гадательные Сивиллины книги, к которым римляне обращались в пору национальных кризисов и которые потом пришлось восстанавливать по обрывкам и копиям. Консул Лутаций Катул отреставрировал здание в более современном и богатом стиле — в частности, позолотил черепицу крыши. К этому шагу консервативная публика отнеслась настороженно. Философ Сенека, никогда не упускавший случая побрюзжать, писал: «Мы стали вести гражданские войны только после того, как храм Юпитера был позолочен» (это неправда, но такие мелочи не беспокоят моралистов ни в какую эпоху). Второй храм продержался недолго — до 69 года н. э., грозного «года четырех императоров», когда несколько претендентов на престол вели бои за возможность вступить в город и борьба эта сопровождалась разрушениями и пожарами. Третья версия, восстановленная, как водится, на том же месте в еще более богатом убранстве, была обязана своим появлением династии Флавиев: Веспасиану и его сыновьям.

В жизнеописании Попликолы Плутарх, рассказывая о седой древности, описывал при этом современную ему третью инкарнацию храма и сетовал, что колонны, импортированные из Афин, в самих Афинах были чудо как хороши, а в Риме их отполировали до чрезмерной тонкости. Третий храм, как и первый, продержался долго. В раннем средневековье его активно грабили (сначала стащили все золото, потом черепицу из позолоченной бронзы, потом статуи), но еще в XII веке в одном из папских документов он упоминается как «большой храм, который обращен в сторону Элефанта» (возле овощного рынка на берегу Тибра стояла статуя, называемая «травяной слон», Elephas herbarius).

Храм Юпитера Капитолийского. Реконструкция.

Храм Юпитера на протяжении многих веков оставался одним из главных центров церемониальной жизни Города. Здесь консулы при вступлении в должность приносили жертвы богам; здесь хранились важнейшие международные договоры; здесь собирался на торжественные заседания Сенат. Наконец, именно к этому храму устремлялись триумфальные процессии.

К настоящему времени от храма остались только фрагменты фундамента. Один из них, массивный подиум из туфа внутри Палаццо деи Консерватори, дает некоторое представление о том, где именно храм стоял и как был сориентирован по сторонам света. Еще один кусок виден в канаве, которая идет вдоль Виа дель Темпио ди Джове (улица храма Юпитера). Ну и как заведено в Риме, осколки былого величия расползлись по другим закоулкам Вечного города. Например, неподалеку от Пьяцца Навона есть прелестная барочная церковь — Санта-Мария-делла-Паче, с двориком работы Браманте. Говорят, что ее вторая капелла облицована пентелийским мрамором, снятым с храма Юпитера Капитолийского.

Пентелийский мрамор — благородный греческий минерал, белый, с легким оттенком желтизны. Добывался на горе Пентеликон (ныне Пентели) неподалеку от Афин. Этот же камень использовался для строительства афинского акрополя.

Храм Юпитера Всеблагого и Величайшего не был единственным храмом на Капитолии — он даже не был там единственным храмом Юпитера! Храмов Юпитера на Капитолии было целых три. Право старшинства принадлежало святилищу Юпитера Феретрийского — по легенде, старейшему не только на Капитолии, но и вообще в Риме. Основал его сам Ромул, когда во время битвы с племенем ценинцев победил их вождя Акрона и снял с него доспехи. Это, собственно, и была главная функция небольшого храма — хранить так называемые тучные доспехи (spolia opima). «Тучными» считались только те доспехи, которые римский полководец в бою лично снял с вражеского полководца. За всю римскую историю после Ромула такое происходило лишь дважды: в 437 г. до н. э. Корнелий Косс добыл броню этрусского вождя Толумния, родом из уже знакомого нам города Вейи, а в 222 году до н. э. Марк Клавдий Марцелл победил в единоборстве галльского полководца Бритомарта. В храме, судя по всему, не было даже статуи бога — только доспехи, скипетр и священное огниво. Монета времен Юлия Цезаря изображает Марцелла с добытыми доспехами возле храма, вероятно, именно этого. Но где именно на Капитолийском холме он стоял — сказать невозможно.

Доспехи. Рисунок XIX века.

На заре императорской эры, если верить беглому замечанию греческого историка Диона Кассия, императору Августу было даровано право «назначать» доспехи тучными и самолично вносить их в храм Юпитера Феретрийского. Между тем для Августа самым важным храмом Юпитера на Капитолии был храм Юпитера Громовержца. Дело в том, что Август очень боялся грозы, а во время испанской кампании едва не погиб: молния ударила в его носилки и убила раба-факелоносца. В честь чудесного спасения Август посвятил Юпитеру Громовержцу храм со стенами из больших мраморных блоков и роскошными статуями внутри и снаружи. Это не спасло императора от бронтофобии (так по-научному называется страх грозы): стоило небу нахмуриться, он тут же напяливал на себя тюленью шкуру, которая якобы защищала от удара молнии.

Историк Светоний рассказывает, что однажды Августу явился во сне Юпитер и посетовал на то, что роскошный новый храм отнимает славу у главного капитолийского святилища. Август, не просыпаясь, ответил, что Громовержец — всего лишь привратник Юпитера Капитолийского, а наяву тут же приказал украсить крышу нового храма колокольчиками, какие обычно вешают у дверей. Бетонное основание, вероятно относящееся к этому зданию, было найдено возле Виа ди Монте Тарпео.

В 1939 году, при строительстве галереи между корпусами Капитолийских музеев, был обнаружен еще один удивительный храм, который сохранился благодаря наслоениям скрывших его поздних зданий. Нашли даже культовую статую бога — с козой и со стрелами в руке. По статуе и по расположению развалин ученые установили, что это храм Вейовиса, бога неясного происхождения, функций и этимологии, о котором даже античные книжники не могли сказать ничего определенного. Он представлял собой то ли один из ликов Аполлона, то ли молодого Юпитера, то ли анти-Юпитера; во всяком случае, комментаторы сходились на том, что бог этот был скорее злой, чем добрый. Его чтили, ему приносили жертвы не для того, чтобы он пекся о благополучии народа, а чтобы не творил зла. Жутковатую, хотя не вполне понятную деталь сообщает книжник Авл Геллий: в жертву Вейовису приносили козу «по человеческому обряду» (ritu humano).

То, что осталось от храма Вейовиса, можно увидеть в подземелье Палаццо Сенаторио. Удивительная особенность храма — его целла (внутренний зал), ширина которой почти вдвое превышает длину. Вероятно, архитектор был вынужден пойти на это нетрадиционное решение из-за пространственных ограничений.

Древние авторы указывали, что храм Вейовиса стоит «между двух рощ», inter duos lucos. Дело в том, что на каждой из двух вершин Капитолийского холма находилась священная роща. Южная вершина называлась собственно Капитолийской; северная называлась Arx, «крепость».

От зданий, стоявших на северной вершине Капитолия, не осталось никаких следов. По крайней мере, во время строительства Алтаря Отечества («пишущей машинки») ничего существенного найдено не было. Возможно, какие-то остатки древних строений сохранились под церковью Санта-Мария-ин-Арачели. Эти два здания — церковь и Алтарь Отечества — покрывают практически всю территорию капитолийской крепости.

Крепость — в первую очередь оборонительное сооружение. Она сохраняла военное значение по крайней мере до I века н. э., но самая известная стычка произошла там в 387 году до н. э. В тот год, по преданию, у цизальпинских (т. е. «живущих по нашу сторону Альп») галлов, населявших нынешнюю Северную Италию, возник конфликт с римскими эмиссарами. Не умея или не желая решить дело дипломатическими способами, галлы бросились в поход на Рим. Это было так неожиданно, что среди римлян началась страшная паника. Бросая пожитки, дома, престарелых родственников, римляне толпой хлынули из Города в окрестные деревни и этрусские поселения. Мужчин осталось так мало, что Рим было решено сдать без боя, окопавшись на Капитолии.

«Горе побежденным!» Французская гравюра конца XIX века (художник Поль Леюгер).

Знатные старики добровольно остались в незащищенном городе, обрекая себя на мученическую смерть, чтобы не ухудшать боеспособность защитников отечества. Галлы вошли в Город, но действовали осторожно, подозревая подвох, и на штурм не решались. В одну из ночей галльские лазутчики смогли пробраться к Крепости так тихо, что их не услышали ни сторожа, ни даже собаки, испокон веков охранявшие весь Капитолийский холм. К счастью для римлян, врагов почуяли гуси. Эти птицы были посвящены богине Юноне, и только потому оголодавшие солдаты их до сих пор не съели. Разбуженные гусиным гоготом римляне бросились в контратаку и, находясь в стратегически выгодном положении, быстро сбросили галльский авангард с холма. Во главе римского гарнизона оказался бывший консул Марк Манлий Капитолин.

У Манлия в Крепости был фамильный дом (поэтому его и звали «Капитолин»). Но прошло несколько лет, и место, где он жил и где снискал славу, стало местом его гибели. Вот как это произошло.

После изгнания галлов Манлий стал подозревать, что в римском государстве что-то прогнило. Вроде бы от внешнего врага избавились, собрали богатую военную добычу, а простым людям (то есть плебеям — в ту историческую эпоху это было почти одно и то же) жить легче не стало. Некоторых за долги даже продавали в рабство. Тогда Манлий, пользуясь своей репутацией спасителя отечества, стал все громче возвышать голос в поддержку плебеев и намекать, что сенаторы втихую разделили (как сейчас сказали бы, «распилили») между собой трофейные богатства. Патрициям это страшно не понравилось. Через некоторое время Манлия обвинили в том, в чем чаще всего обвиняют слишком рьяных борцов с государством: в измене (и, конечно, в том, что он и сам приворовывал). Судить его сначала принялись на Марсовом поле. Оттуда был прекрасно виден Капитолий, и Манлий в ответ на каждую реплику обвинителя выразительно простирал руку в ту сторону: мол, смотрите, сограждане, что я своей кровью спас для вашего блага. Пришлось назначить суд за городской чертой, у Флументанских ворот, откуда Капитолий не был виден. Там наконец обвинение настояло на своем, и Манлия приговорили к смерти. А чтобы взбунтовавшиеся плебеи не устроили погром, отдельным указом патрициям запретили селиться на Капитолийском холме, а дом Манлия снесли от греха подальше. Позже на этом месте был построен храм Юноны Монеты.

По обычаю, государственных преступников (в число которых попал злосчастный Манлий) казнили, сбрасывая их с Тарпейской скалы. Про этот топоним у римлян, конечно, тоже была древняя легенда. Когда сабиняне, у которых римляне похитили дочерей, пошли на Рим войной, весталка Тарпея предательски открыла им городские ворота. Сабинские воины носили на левом запястье золотые браслеты; Тарпея опрометчиво попросила в награду за помощь «то, что у вас на левой руке». Она не подумала о том, что предателей никто не любит (да и что за доблесть — войти в город через ворота, открытые женщиной) и что у каждого сабинянина в левой руке — тяжелый щит. Воины забросали Тарпею своими щитами. Предательница была похоронена на скале, получившей ее имя, и с тех пор римляне сбрасывали оттуда изменников государства и прочих особо опасных преступников. Казнь на Тарпейской скале была хуже смерти, потому что влекла за собой вечный позор. Именно так поспешили поступить со злополучным Манлием Капитолином его враги-патриции.

В капитолийском храме Юноны некоторое время находилось государственное предприятие по чеканке денег, отчего слово «монета» стало во многих языках означать чеканные деньги или даже просто «деньги» (англ. money). Гораздо сложнее объяснить, что, собственно, значило по-латыни Moneta. Сами римляне возводили это слово к глаголу moneo, «предупреждать»: якобы после одного землетрясения в Крепости раздался голос, велевший принести искупительную жертву, а именно свинью. Жертву принесли, а Юноне-предупредительнице поставили на этом месте храм. При строительстве «пишущей машинки» никаких следов такой постройки обнаружено не было.

Скала до наших дней не сохранилась, но где она была — предположить можно. Все древние источники сходятся в том, что смотреть на казнь изменников собирался весь народ, и собирался, конечно, на Форуме. Так что Тарпейская скала находилась где-то в южной части Капитолия — примерно там, где сейчас извивается короткая улица Виа ди Монте Тарпео. Если бы казни продолжались по сей день, то, возможно, смотреть на них было бы удобнее не с Форума, а с соседней площади — Пьяцца делла Консолационе.

Вообще-то Цицерон писал не про авгуров, гадающих по полету и поведению птиц, а про еще более эзотерическую секту гаруспиков, которые гадали по внутренностям жертвенных животных, особенно по печени баранов и кур. Но почему-то потомству запомнились смеющиеся авгуры. А методика гадания по печени досталась римлянам в наследство от этрусков. Между прочим, один из самых обширных текстов на этрусском языке, дошедших до наших дней, — это так называемая «печень из Пьяченцы», бронзовая модель овечьей печени с надписанными на ней именами богов. Она хранится в герцогском дворце семейства Фарнезе в Пьяченце, где ныне расположен муниципальный музей.

Сабиняне сокрушают Тарпею щитами. Гравюра XVIII века (художник Аугустын Мирыс).

На территории капитолийской Крепости проводилось еще одно важное государственное дело, а именно ауспиции, или птицегадания. В просвещенные времена Цицерон (сам служивший некоторое время авгуром) писал: удивительно, что когда один гадатель встречает другого, они не смеются. Но гадание в Риме всегда считалось делом государственной важности, и на Капитолии под него была выделена специальная площадка — Auguraculum. В словаре Брокгауза этот термин переводится как «наблюдательный шатер», но, скорее всего, речь шла об открытом со всех сторон пространстве; освященное место считалось храмом (templum), даже если на нем не стояло никакого здания.

Печень из Пьяченцы.

Площадка авгуров находилась, вероятнее всего, в северо-восточном квадрате Крепости, нависая над Форумом — где-то недалеко от нынешней апсиды Санта-Мария-ин-Арачели.

Сегодня подняться на Капитолий проще всего с западной стороны. От Виа дель Театро Марчелло туда ведут две лестницы — микеланджеловская Кордоната и крутая, в 122 ступени, лестница к Санта-Мария-ин-Арачели (если церковь открыта, то через нее можно пройти и выйти с другой стороны, на центральную капитолийскую площадь). В церкви по обеим сторонам центрального нефа стоят 22 античные колонны. На третьей слева есть любопытная надпись: a cubiculo Augustorum, «из императорской спальни». Согласно средневековой легенде, в день Рождества Христова императору Августу было видение Девы Марии с младенцем. Впечатлившись, император посвятил им алтарь непосредственно в своей опочивальне. Местом опочивальни было решено считать капеллу Св. Елены в этой же церкви (хотя хорошо известно, что Август жил на Палатине, а не на Капитолии). Таким образом, по этой легенде (конечно, совершенно неправдоподобной), Санта-Мария-ин-Арачели является старейшей христианской церковью мира, и над алтарем капеллы об этом сообщают латинские стихи:

Но прежде чем подниматься к церкви, посмотрите налево. Там, за деревьями, скрывается уникальный памятник — в Риме больше нет ничего подобного. Это многоквартирный и многоэтажный дом, которому примерно 1900 лет. Римляне называли такие дома insula («остров»), потому что они были изолированы (слово «изолировать» того же происхождения) от остальной городской среды. Некоторые примеры такой застройки есть в Помпеях и в Остии, но в Риме капитолийская инсула — единственная.

Построена она по плану, типичному для многоквартирных римских домов и не утратившему актуальность до наших дней: снизу магазины, сверху — жилые помещения, причем чем выше — тем хуже становились жилищные условия и тем больше народу, как правило, приходилось на единицу площади. На нижних этажах иногда бывали некоторые санитарные удобства, такие как водопровод и канализация, но в капитолийской инсуле никаких следов подобной роскоши обнаружить не удалось. Еду жители готовили, скорее всего, прямо в комнатах, на переносных горелках. Кварталы, застроенные инсулами, по праву считались самыми пожароопасными в городе, и эпидемии там тоже распространялись быстро и с устрашающими последствиями. Между тем владельцы построек собирали с жильцов арендную плату, и ее вполне хватало на то, чтобы жить на роскошной вилле где-нибудь возле Неаполитанского залива. Иногда семейство хозяев обитало на первом, самом престижном этаже инсулы.

Санта-Мария-ин-Арачели на старинном рисунке. Инсула скрыта под средневековым кварталом.

Инсулы часто строились вокруг внутреннего дворика, как американский мотель. Первый этаж капитолийской инсулы находился примерно на девять метров ниже современной мостовой. Как во многих других случаях, постройка сохранилась случайно: она была погребена под несколькими церквушками, сменявшими друг друга на этом месте. Самая ранняя из них, примерно xi века, была встроена прямо в античное здание; небольшая колокольня и фреска, изображающая положение Христа во гроб, сохранились до сих пор. Самую позднюю из них, XVII века, посвященную святой Рите из Каши (не манной или гречневой, а из города Каша в Умбрии), в ходе масштабных муссолиниевских перестроек разобрали на кусочки и перенесли на другое место неподалеку — на Виа Монтанара. Тогда-то и обнаружился под нею древний многоквартирный дом.

Единственное возможное упоминание Табулария в римской литературе — это две строчки из земледельческой поэмы Вергилия «Георгики». Там есть пассаж, в котором говорится о том, как хорошо жить в деревне, вдали от ритма и бед большого города (мысль, любезная сердцу любого дауншифтера, от императора Диоклетиана до наших дней). Земледелец, говорит Вергилий, «чужд законов железных; безумный Форум ему незнаком, он архивов народных не видит»[27](Георгики, 2.501–502). По-латыни в этом месте — слово tabularia, множественное число от tabularium, и соседство с Форумом позволяет предположить, что речь именно о нашем здании.

Это — с западной стороны. А с восточной, там, где холм обрывается в сторону Форума, находился когда-то Табуларий (Tabularium), хранилище «таблиц» (tabula), то есть государственный архив. В литературных источниках о таком здании нет ни слова; единственная информация, доступная историкам и археологам, — две высеченные в камне надписи. Из них следует, что консул Квинт Лутаций Катул в 78 г. до н. э. «по указанию Сената построил подземелье и Табуларий». Одну из этих надписей нашли и переписали в средние века, но до наших дней она не дошла, а другая видна и сейчас на северном фланге Палаццо Сенаторио, возле Виа ди Сан-Пьетро-ин-Карчере.

Табуларий эффектно закрывал Форум с запада, так же, как противопожарная стена ограничивала некоторые из императорских форумов. К сожалению, элегантная простота была размыта, когда на этом краю площади появился храм Веспасиана и Тита и был расширен Портик Богов Согласия. На рубеже XIII–XIV веков папа Бонифаций VIII (между прочим, злейший враг Данте) надстроил над Табуларием башню; позже Микеланджело снесет всю верхнюю и западную часть этой надстройки и добавит еще один уровень в виде нынешнего Палаццо Сенаторио.

Нижняя часть Табулария, сохранившаяся до наших дней, демонстрирует мощную кладку лучшего республиканского образца, так называемый opus quadratum, когда один на другой кладут прямоугольные каменные блоки. Внутренняя часть Табулария — это тот проход, который теперь соединяет два крыла Капитолийских музеев (Палаццо Нуово и Палаццо деи Консерватори). Разглядеть там можно немного: главным образом бетонные своды, сильно изъеденные временем (довольно долго в этих подземельях хранили соль). К Табуларию примыкает храм Вейовиса, о котором мы говорили немного раньше.

Жилой дом, государственный архив — все это вещи мирные. А вот если спуститься с Капитолийского холма к Форуму по Виа Сан-Пьетро-ин-Карчере, то попадешь к местам менее приятным: государственной тюрьме и лестнице, которая была хуже тюрьмы.

Тюрьма называлась Туллиан — как считали римляне, в честь царя Сервия Туллия. Более дотошные книжники возводили это слово к старинному латинскому tullius, что значит «источник». Небольшой родник там действительно был — и есть до сих пор.

Римляне не признавали тюрьму в качестве наказания. Изгнание, конфискация имущества, лишение гражданских прав, наконец, продажа в рабство и смертная казнь — вот чего мог ожидать пойманный преступник. Тюрьмы содержать невыгодно, социальная польза от них сомнительна; практичные римляне не позволяли себе такую роскошь. Поэтому Туллиан испокон веков служил местом кратковременного содержания особо опасных врагов государства — иными словами, камерой смертников. В современной Америке заключенные могут ожидать смертной казни годами и даже десятилетиями; в Туллиане никто не задерживался дольше чем на несколько дней.

Чаще всего в тюрьму попадали иностранные военачальники, проигравшие римлянам военную кампанию. Так произошло с африканским царем Югуртой, которого бросили в камеру смертников, предварительно раздев и вырвав у него серьги из ушей. Югурта сохранил присутствие духа и даже пошутил: «О Геракл, какая холодная у вас баня!» Обращение к Гераклу не следует принимать буквально — это просто междометие, вроде нашего «Господи». Спустя шесть дней Югурта умер от голода.

Противоречивая страница в истории тюрьмы связана с заговором Катилины. Поймав заговорщиков, тогдашний консул Марк Туллий Цицерон бросил их в тюрьму, приказал казнить, а потом, выйдя к народу, произнес свое знаменитое «vixerunt». Впоследствии враги Цицерона использовали этот его поступок как предлог для расправы с ним самим: казнь римских граждан без суда и следствия была серьезным нарушением обычаев и законов.

Рассказывая про заговор Катилины, историк Саллюстий приводит самое подробное из дошедших до нас описаний Туллиана. «В тюрьме, — пишет он, — если немного подняться влево, есть подземелье, называемое Туллиевым и приблизительно на двенадцать футов уходящее в землю. Оно имеет сплошные стены и каменный сводчатый потолок; его запущенность, потемки, зловоние производят отвратительное и ужасное впечатление».[28]

Помимо Югурты и катилинариев, в тюрьме закончили свои дни галльский вождь Верцингеторикс (обезглавлен), амбициозный сановник времен императора Тиберия Сеян (обезглавлен), ряд сторонников братьев Гракхов (удушены), гадатель Геренний Сикул (упал, ударился головой и умер, не дождавшись казни). Но самый известный ее узник — это, конечно, святой Петр.

Легенда о заточении святого Петра в Туллиане не подкреплена никакими источниками и фактами. Но на то и легенда, чтобы жить своей жизнью. Апостол, как утверждают, сотворил чудо: у подножия колонны, к которой он был прикован, забил источник. В водах этого источника он крестил своих раскаявшихся тюремщиков, Прокеса и Мартиниана, которые потом тоже приняли мученическую смерть.

Из самого верхнего яруса древнеримской тюрьмы уже давно сделали часовню, которая так и называется — Сан-Пьетро-ин-Карчере, «Святой Петр в тюрьме». В ней есть барельеф, изображающий крещение Прокеса и Мартиниана, источник, алтарь, а на алтаре — небольшой перевернутый крест в память о том, что святого Петра распяли вниз головой. Из этой часовни можно спуститься ниже, но ступеньки, дверь, кирпичный пол — все это следы перестройки XVII века, когда над часовней Петра построили церковь Сан-Джузеппе-ди-Фаленьями. В античные времена никаких лестниц между ярусами не было: заключенных в самом буквальном смысле слова бросали в темницу — через дырку в полу.

Пленный Югурта перед Суллой. Гравюра XVIII века (художник Хоакин Ибарра).

Одно из самых страшных и выразительных изображений казни святого Петра в мировом искусстве — это картина Караваджо «Распятие святого Петра» (1600 г.). А посмотреть на нее можно неподалеку, примерно в двух километрах к северу от Капитолия: эта картина украшает капеллу Черази в старинной церкви Санта-Мария-дель-Пополо на Пьяцца дель Пополо («народной площади»). В этой же капелле расположена парная к ней картина того же художника — «Обращение святого Павла на пути в Дамаск».

Туллиан часто называют Мамертинской тюрьмой. Это слово такое же темное, как и «Туллиан», но с уверенностью можно сказать, что оно гораздо более позднее, средневековое.

Туллиан. Рисунок XIX века.

Преподобный Эдвард Бертон, профессор богословия оксфордского колледжа Крайст-Черч, так охарактеризовал Туллиан в своей книге «Описание древностей и других примечательностей Рима на основании личных наблюдений и посещения Италии в 1818–1819 годах»: «Для заточения человека трудно придумать более ужасное место».

Как будто этого было недостаточно, где-то поблизости — возможно, повторяя направление улицы Сан-Пьетро-ин-Карчере — проходила еще одна из окружавших Капитолийский холм лестниц, по-русски обычно называемая Гемонской лестницей (scalae Gemoniae). Римляне связывали ее название с глаголом gemo («стонать»). Эта этимология почти наверняка ложная, но более чем уместная: на Гемонскую лестницу выбрасывали тела казненных. Для античного человека даже намек на то, что тело может остаться непогребенным, был кошмаром и позором; именно для устрашения и предназначались макабрические зрелища на ступенях. В старые добрые республиканские времена про такое не слышали — первые упоминания о Гемонской лестнице относятся к эпохе гражданских войн. Самое душераздирающее свидетельство оставил историк Тацит, и оно связано с бесславным концом императорского временщика Сеяна. Сначала, в предзнаменование будущих бед, его телохранители, спускавшиеся с Капитолия после совершенного Сеяном жертвоприношения, были оттеснены от своего хозяина и, поскользнувшись, попадали на Гемонской лестнице. Потом по единодушному решению Сената был казнен и выброшен на ступени сам Сеян. Месть грозному временщику на этом не прекатилась: «После этого было решено, — пишет Тацит, — разобраться с детьми Сеяна, хотя гнев народа остывал: большинство удовлетворилось прежними казнями. Итак, их доставили в тюрьму; сын понимал, что вот-вот произойдет, девочка настолько ничего не понимала, что спрашивала, за какой проступок и куда ее тащат, говорила, что больше так не будет, спрашивала, нельзя ли ее просто отшлепать. Тогдашние авторы передают, что поскольку предать девственницу триумвирскому наказанию [смертной казни] было делом неслыханным, палач изнасиловал ее прямо возле удавки; детские тела с раздавленными гортанями были потом выброшены на Гемонии».

С западной стороны, от Виа дель Театро Марчелло, к Капитолийской площади (Пьяцца дель Кампидольо) поднимается необычная лестница: ступени ее очень широкие и невысокие, чтобы по ней могли передвигаться не только люди, но и повозки, запряженные лошадьми или мулами. Сейчас это, конечно, не очень актуально, зато на ней можно снять убедительную сцену автомобильной погони для какого-нибудь голливудского боевика. Такая лестница называется кордоната.

На верхней площадке Кордонаты, когда Капитолийская площадь открывается перед вами во всей красе, стоят статуи близнецов Кастора и Поллукса (мы с ними уже встречались во время прогулки по Форуму), и рядом с каждым — тяжелое вооружение, которое к братьям не относится, а называется «трофеи Мария». Вопреки названию, эти скульптурные щиты и мечи относятся не к временам полководца Мария (II — i в. до н. э.), а к правлению императора Домициана (конец I в. н. э.). Папа Сикст V, велевший городским чиновникам установить трофеи, просто что-то слышал про то, как Юлий Цезарь восстановил на прежнем месте трофеи Мария, убранные с глаз долой политическими противниками. Между прочим, имена чиновников, выполнивших папское веление в конце XVI века, благодаря особенностям латинского синтаксиса вытеснены на «изнаночную» сторону щитов — зато с имени Сикста V надпись гордо начинается.

Квиринальский обелиск. Гравюра Доменико Амичи, 1838 г.

Сама площадь вымощена темно-серым и светлым камнем; их сочетание создает необычный узор, который виден с верхних этажей музеев и на спутниковых снимках. В самом центре узора — двенадцатиконечная звезда, в центре звезды — бронзовая конная статуя: бородатый мужчина с довольно постным лицом протягивает в жесте благословения правую руку, лошадь поднимает правую ногу.

От античности до наших дней дошло очень мало бронзовых статуй: металл во многие эпохи ценился дороже, чем отлитые из него произведения искусства. А конная статуя дохристианских времен и вовсе сохранилась всего одна — как раз та, которую можно увидеть на Капитолии. (Впрочем, это не совсем точно: настоящая статуя стоит в тепличных условиях в одном из залов Капитолийских музеев, а на площади ее место с 1997 года занимает тщательно сделанная копия. В 1979 году на площади произошел теракт: правые радикалы взорвали бомбу возле мэрии, которую в тот момент возглавлял политик-коммунист. Статуя не пострадала, а Палаццо Сенаторио пришлось подкрашивать.) Статуя не пошла на переплавку оттого, что в средние века ее считали изображением императора Константина, первого христианского правителя Города и империи. Микеланджело перенес ее на Капитолий с площади перед церковью Св. Иоанна Латеранского, а где она стояла еще раньше — неизвестно; может быть, даже на Форуме. Возможно, когда-то скульптура была покрыта тонким слоем золота; римская легенда утверждает, что в Судный день золотое покрытие чудесным образом восстановится. Обратите внимание, что император-философ сидит на лошади без стремян. Это потому что стремена изобрели гораздо позже: у древних греков и римлян их не было.

Капитолийская площадь. Гравюра XIX века.

Всю эту красоту, включая три великолепных дворца, придумал Микеланджело в середине XVI века. Правда, строительство продолжалось довольно долго, и площадь в ее нынешнем состоянии архитектор не увидел (а если бы увидел — расстроился: его замысел был воплощен со значительными искажениями). Многие решения, испробованные на Капитолийском холме, были весьма эффектны — не только Кордоната, но и так называемый «гигантский ордер» дворцов, когда колонны охватывают не один ярус здания, а два и больше. Постамент для статуи Марка Аврелия тоже спроектировал Микеланджело. Римские экскурсоводы шутят: если не помнишь, кто построил здание, говори «Микеланджело», и в половине случаев не ошибешься.

Мы отправляемся в путь от Пьяцца Маттеи — не потому, что она как-то сильно связана с античностью, а потому, что это обаятельное и необычное место: тихий двор-колодец посреди шумного Рима. Русскому читателю она особенно дорога тем, что про нее писал Бродский.

Фонтан посреди площади зовется «Фонтаном черепах» (Fontana delle Tartarughe), но черепахи там появились не сразу — сначала на их месте были дельфины. Из пастей дельфинов лилась вода, но лилась, увы, очень вяло, поэтому их и убрали. Чтобы жесты юношей, которые руками поддерживали животных, сохранили осмысленность, на место дельфинов поставили черепах — вероятно, работы Бернини. Когда в 1979 году одну из рептилий украли (интересно, у какого безумного коллекционера она нашла приют?), всех черепах заменили копиями.

Маттеи были католиками, но их палаццо стояли посреди еврейского гетто. Когда в середине XVI века папа Павел IV решил переселить всех евреев в этот квартал — небезопасный из-за близости к реке и частых наводнений, — семейство Маттеи получило ключи от ворот.

Сегрегация римских евреев, конец которой был положен позже чем где бы то ни было в Западной Европе, закончилась только с падением папской власти над городом, к концу XIX века. Хотя евреи жили в Риме дольше, чем в любом другом крупном европейском городе — как минимум с I века до н. э., — в античные времена этот район, носивший название «Фламиниев цирк», не был сильнее прочих связан с иудейским землячеством.

Римский цирк, как мы привыкли считать, — это место для развлечений, главным образом для скачек. В современном русском языке латинское слово «цирк» означает другой вид представления, а то, что римляне считали цирком, мы называем греческим словом «ипподром». Но есть большая вероятность, что Фламиниев цирк не был настоящим цирком ни в русском, ни в римском смысле слова.

Во-первых, из литературных источников следует, что Фламиниев цирк простирался на очень большую площадь — но при этом соседний Большой цирк явно считался более пригодным местом для зрелищ. Во-вторых, многие здания в этом квартале упоминаются как «такой-то храм во Фламиниевом цирке» — не «близ», не «при», а именно «в». В-третьих, там располагался рынок и многочисленные лавки. В-четвертых, во Фламиниевом цирке проходили народные собрания, а римляне, как мы помним, в собраниях принципиально не сидели (исключение — Сенат) и презирали изнеженных греков, которые обсуждали общественные дела в театрах, сидя на скамейках.

Все эти странности разрешатся, если предположить (как сделали некоторые археологи), что Фламиниев цирк, в полном соответствии с этимологией слова (circum означает «вокруг»), просто окружал кусок городского пространства. Источники не говорят нам ни о загонах для колесниц, ни о разделительном барьере, ни об иных признаках ипподрома. Вот разве что во 2 году до н. э. Август наполнил Фламиниев цирк водой, и охотники перебили там 36 крокодилов в честь открытия Форума Августа. Но нетрудно представить себе, что для этой цели посреди чистого поля (а эти места еще до всякого цирка назывались Фламиниевым полем) выкопали небольшой пруд.

Если эта гипотеза верна, она не значит, что место, называемое «Фламиниевым цирком», не могло быть обнесено стенами, хотя бы частично. Стены у Фламиниева цирка были, и они продолжали стоять вплоть до XVI века, пока семейство Маттеи не принялось расчищать место для строительства своих дворцов.

В незаконченной повести Гоголя «Рим» герой «с недоумением вопрошает, попадая из переулка в переулок: где же огромный древний Рим? — и потом уже узнает его, когда мало-помалу из тесных переулков начинает выдвигаться древний Рим, где темной аркой, где мраморным карнизом, вделанным в стену, где порфировой потемневшей колонной, где фронтоном посреди вонючего рыбного рынка». Фронтон посреди рыбного рынка — это Портик Октавии, когда-то считавшийся географическим центром римского гетто. Рынка на прежнем месте сейчас нет, но о нем напоминает Виа дель Форо Пискарио («улица Рыбного рынка») и латинская надпись в правой части портика: «Головы рыб длиннее этой таблички должны быть отданы консерваторам (т. е. муниципальным чиновникам) до первых плавников включительно».

Портик Октавии выглядит довольно страшно: раскрошившийся фронтон, щербатые мраморные колонны, простенок и пилястры, с которых давно содрана мраморная облицовка, заплаты из кирпича. Собственно, это не портик (крытая колоннада), а только вход в несохранившийся портик. Когда-то это был один из самых изящных архитектурных комплексов Рима. Внутри портика стояли два храма — Юноны Царицы (Iuno Regina) и Юпитера Останавливающего (Iuppiter Stator). Плиний Старший рассказывает, что, когда грузчики привезли статуи в только что построенные храмы, они перепутали, какой где, и все мужские статуи поставили в святилище Юноны, а женские — к Юпитеру. Римляне с их традиционно-невротическим отношением к порядку вещей решили ничего не менять, раз боги сами выбрали себе жилища. В этом же портике стояло множество бронзовых конных статуй, которые полководец Цецилий Метелл Македонский привез из Греции в качестве военной добычи. Их авторство приписывали великому греческому скульптору Лисиппу, а изображали они соратников Александра Македонского, павших в битве при Гранике, — один из всадников, говорят, был похож на самого Александра. А еще там стояла статуя Корнелии, матери братьев Гракхов, — самая первая статуя в Риме, посвященная настоящей, а не мифологической женщине. Постамент этого памятника нашли при раскопках, и сейчас он хранится в Капитолийских музеях.

Портик Октавии. Гравюра Луиджи Россини, 1819 г.

Портик Октавии несколько раз упоминается в поэзии Овидия. В «Науке любви» это место восхищает его богатым убранством, «где щедротами мать померялась с сыном, / Мрамором из-за морей пышно украсив чертог»,[39] а в «Скорбных элегиях» поэт сокрушается, что Август запретил библиотекарям держать в фондах его, Овидия, книги — новый свиток с берегов Черного моря не может найти себе приют ни в книгохранилище на Палатине, ни в новой библиотеке при Портике Октавии.

Октавия. Римская камея.

Ты будешь Марцеллом!

Раньше на этом месте стоял Портик Метелла; Август перестроил его и посвятил своей родной сестре Октавии и ее рано умершему сыну Марцеллу. Октавия Младшая была одной из самых достойных и влиятельных женщин во всей римской истории. Ее династический брак с Марком Антонием дал Августу необходимую передышку во внутренней политической борьбе. Когда Антоний попал под чары Клеопатры и стал смертельным врагом Августа, Октавия удивительным образом сохранила лояльность и к блудному мужу, и к брату. Под конец жизни она самоустранилась из общественной жизни, посвятив себя многочисленным детям — как собственным, так и осиротевшим детям Антония, в том числе от Клеопатры. Биограф Вергилия рассказывает, что когда поэт читал отрывки из только что написанных глав «Энеиды» при дворе Августа, он специально выбрал из шестой книги тот фрагмент, где упоминается рано умерший сын Октавии Марцелл, и на словах «Ты будешь Марцеллом» (tu Marcellus eris) Октавия лишилась чувств, а придя в себя, приказала щедро одарить Вергилия. Поскольку у Августа не было сыновей, вопрос о наследнике стоял для него с особой остротой — и оказался едва ли не единственной политической проблемой, в которой он потерпел поражение от судьбы (и собственной жены Ливии). Особую деликатность вопросу престолонаследия придавал тот факт, что формально никакого престола у Августа не было и он не мог передать власть как таковую. Он мог лишь повлиять на решение Сената и народа своим авторитетом. Марцелл, по отцовской линии потомок знаменитого римского полководца (чьи солдаты некогда убили Архимеда при взятии сицилийских Сиракуз), с детства стал участником политического торга. Ему было всего три года, когда Август обручил его с дочерью Секста Помпея, чтобы заключить с будущим свойственником союз. Помолвки оказалось недостаточно, чтобы примирить врагов, и после поражения Помпея о ней старались не вспоминать. Когда Марцелл дорос до семнадцати лет, Август женил его на своей единственной дочери (кузине Марцелла), четырнадцатилетней Юлии. Красивый юноша с хорошей родословной понравился публике. Ближайший соратник императора, Марк Агриппа, с досады уехал из Рима и уединился на острове Лесбосе. Марцелл все активнее участвовал в общественной жизни, несмотря на то, что по законам и традиционным понятиям еще не достиг необходимого возраста. Династической мечте Августа не суждено было сбыться: в год принятия первой официальной должности Марцелл заболел и вскоре умер в курортном городе Байи.

Марк Клавдий Марцелл.

Театр Марцелла — одно из самых известных античных сооружений Рима. Иногда неподготовленные туристы даже путают его с Колизеем. Что же, это не совсем безосновательно: у театра Марцелла тоже несколько ярусов (как и у Колизея, они не одинаковые; к сожалению, мы не знаем точно, каким был третий ярус театра, потому что он не сохранился). Как и в Колизее, в театре Марцелла были сиденья, так же четко разделенные по сословному признаку. Репертуар зрелищ, конечно, не совпадал, но вряд ли пересечений не было совсем. В конце концов, амфитеатр — это всего лишь «двойной театр».

Каменный театр на этом месте собирался возвести еще Юлий Цезарь, чтобы потягаться со своим давним соперником Помпеем. Помпей только что построил первый в Риме постоянный театр, тоже недалеко от Фламиниева цирка. Цезарь не успел довести замысел до конца, но место под строительство расчистил. То, как решительно он приступил к делу — снес несколько храмов, сжег деревянные статуи богов, — многие считали дурным предзнаменованием.

Юный Марцелл, участвовавший в строительстве собственными деньгами, не дожил до завершения работ. Август посвятил здание памяти безвременно умершего племянника. В ходе торжеств, приуроченных к открытию, римлянам впервые был продемонстрирован живой тигр.

В театре Марцелла устраивались игры, театральные и музыкальные представления. Император Веспасиан открыл там новую сцену и одарил своих любимых исполнителей гигантскими денежными подарками (особенно щедро были награждены один актер-трагик и два музыканта).

В 370 году н. э. при ремонте Цестиева моста по соседству были использованы травертиновые блоки из здания театра — возможно, к этому времени он уже перестал выполнять свою основную функцию. Тем не менее средневековые пилигримы хорошо знали это место, и там продолжали стоять постаменты статуй с посвятительными надписями (сами статуи, видимо, уже куда-то делись). В x веке постройка была известна как «Храм Марцелла».

Театр Марцелла. Реконструкция.

В эпоху Возрождения театр Марцелла входил в состав оборонительных сооружений и дворцов, которые последовательно строили на его основе несколько влиятельных аристократических семей Рима. Но вот что удивительнее всего: он и сейчас используется как жилой дом. Пройдите по Виа дель Театро Марчелло вечером — вы увидите, что окна верхнего яруса освещены. Там живут люди. В мире не так много примеров немузейного использования зданий, которым больше двух тысяч лет.

Рядом с театром Марцелла стоят три белые колонны. Обратите внимание на их каннелюры (вертикальные желобки) — обычно они одинаковые, а на этих колоннах чередуются через один узкие и широкие. Это все, что осталось от храма Аполлона Врачевателя. Раньше на этом месте теснились средневековые домики. «Освобождение» театра Марцелла стало одним из первых и самых амбициозных архитектурно-археологических проектов Муссолини. С 1926 по 1930 год окружающее пространство изменилось до неузнаваемости. В ходе расчистки территории вокруг театра был обнаружен подиум и несколько фрагментов храма, который идентифицировали как храм Аполлона. В 1940 году три восстановленные колонны были воздвигнуты на подиуме.

Культ Аполлона был одновременно отчетливо не-римским и очень древним. И то и другое для Древнего Рима неудивительно, но по отдельности, а не одновременно. Едва ли не в легендарные царские времена на этом месте находилась открытая площадка, посвященная Аполлону, — так называемый Аполлинар.

Первый храм Аполлона на этом месте был возведен еще в V веке до н. э. в благодарность за избавление от мора (к сожалению, обычно непонятно, эпидемию какой именно болезни имеют в виду античные авторы). Храм поэтому был посвящен Аполлону в его функции врачевателя и назывался соответственно (Apollo Medicus). Другое его название — Сосиев Аполлон (Apollo Sosianus), в честь политика Гая Сосия, который в I веке до н. э. провел масштабную перестройку и реставрацию храма — возможно, в честь своей победы в Иудее. Сосий воевал против Августа в битве при Акции — той самой, в которой Августу якобы помог именно Аполлон, чье святилище стояло на горе над местом сражения. Август простил Сосия, простил настолько, что через четырнадцать лет после Акция Сосий служил председателем организационного комитета Столетних игр — самого масштабного государственного торжества августовской эпохи. А греческому богу Август посвятил новый храм на Палатине — до этого здешний храм был единственным храмом Аполлона в Риме.

Сохранившиеся фрагменты внутреннего фриза (в музее Монтемартини) украшены сценами битвы с какими-то северными варварами. Это может означать, что работы над храмом завершил сам Август, который в 29 году до н. э. справил тройной триумф в честь побед над германцами. Снаружи храм украшен традиционными атрибутами Аполлона — листьями лавра. Они видны на капителях колонн (в виде отдельных листьев) и на фризе.

В храме нередко заседал Сенат, и, как многие другие римские святилища, он был заполнен произведениями искусства, причем все статуи и картины имели какое-то отношение к Аполлону. Самой известной из них была скульптурная группа, изображающая гибель детей Ниобы, хотя уже римские авторы не могли точно сказать, кто из знаменитых греческих скульпторов ее изваял.

Ниоба, укрывающая дочь от стрелы Артемиды. Греческая статуя.

Рядом с театром Марцелла в 1930-е годы откопали подиум еще одного храма. От него не осталось почти ничего, кроме обломков бетона и туфа. Полагают, что это храм Беллоны. Беллона была типично римской богиней, не имеющей прямого аналога в греческом пантеоне. Она олицетворяла боевое безумие — то есть была не просто богиней войны, а богиней кровавой, убийственной резни. Принося жертву Беллоне, жрецы богини должны были до крови резать себе руки и ноги (в древние времена — всерьез, позже — символически). Обет построить храм дал знаменитый Аппий Клавдий Цек (о нем мы расскажем в девятой главе), когда сражался с этрусками и самнитами.

Храм сохранил прочную связь с патрицианским родом своего основателя и поэтому был небезразличен Августу, который находился с Клавдиями в тесном родстве. На протяжении истории храм Беллоны сохранял свои военно-полевые ассоциации. В нем нередко собирался Сенат, чтобы обсудить вопрос присуждения или неприсуждения триумфа победоносному полководцу. А перед храмом стояла небольшая колонна, которой была отведена особая роль в военных церемониях римского государства.

В старину, когда Рим хотел пойти войной на кого-то из соседей, во враждебный город отправлялся член специальной коллегии жрецов-фециалов и, следуя строго установленному обряду, объявлял там римские претензии и намерения. Если по истечении тридцати трех дней вопрос не решался мирным путем, фециалы отправлялись к пределам враждебного государства и бросали копье на территорию неприятеля. Это считалось официальным объявлением войны. Но в III веке до н. э. владения потенциальных врагов оказались слишком далеко от Рима: до Сицилии или Карфагена копье не добросишь. Тогда римляне заставили пленного греческого солдата купить небольшой участок земли возле храма Беллоны. Поскольку теперь формально это была вражеская территория, фециалы могли спокойно метать копье в этот пятачок, не нарушая традиции. А для пущей торжественности перед храмом воздвигли Колонну Войны (Columna Bellica), с которой и метали копье.

Миф о Ниобе подчеркивал воинственный и мстительный характер Аполлона и его сестры Артемиды. Ниоба, дочь фригийского царя Тантала, пренебрегла традиционным праздником в честь богини Латоны (Лето), потому что у Латоны было всего двое детей, а у нее, Ниобы, целых четырнадцать. Дети Латоны, Аполлон и Артемида, отомстили за мать, перестреляв из лука всех детей Ниобы. Безутешная Ниоба превратилась в скалу, из которой сочится соленый источник; эту скалу до сих пор показывают в турецкой провинции Маниса (греческая Магнезия). Про внезапную смерть древние говорили, что человека сразила стрела Аполлона (если речь шла о мужчине) или Артемиды (о женщине).

В Палаццо Массимо, которое входит в состав Национального Римского музея, есть выразительная статуя одной из Ниобид (дочерей Ниобы), пораженной Артемидиной стрелой. Обнаженная девушка изогнута в предсмертной агонии и безуспешно пытается выдернуть из спины смертоносную стрелу. Эту статую нашли в садах на холме Эсквилине.

Еще одно очень римское здание стоит чуть дальше по Виа дель Театро Марчелло. Это церковь Сан-Никола-ин-Карчере («Святой Николай в тюрьме»). Именем популярного православного святого ее назвали греки, когда-то во множестве жившие в этом районе. Место, которое сейчас занимает церковь — между театром Марцелла, Капитолием и берегом Тибра, — в древности принадлежало овощному рынку (Forum Holitorium), о чем напоминает название улицы Виа дель Форо Олиторио, которая идет вдоль южной стены церкви и упирается в набережную.

Сан-Никола-ин-Карчере в XVIii веке. Гравюра Джузеппе Вази.

Церковь довольно древняя — возможно, она основана еще в VI веке. Большая же часть стен, дошедших до наших дней, относится к x и XII векам. Фасад в самом конце XVI века выстроил Джакомо делла Порта, кампанилой служит башня, оставшаяся от средневековых укреплений.

Чем необычна эта церковь, видно с первого взгляда: в ее стены вмонтированы античные колонны, а еще две одиноко торчат сбоку, между церковью и театром Марцелла. Когда-то на этом месте тесно, бок о бок, стояли три старинных храма, еще республиканских времен, но уверенно сказать, какой из них кому был посвящен, сейчас довольно сложно. Большинство специалистов считают, что с северной стороны от нынешней церкви (то есть справа, если смотреть на фасад) был расположен самый старый из трех храмов, храм Януса, построенный после первой морской победы римлян над Карфагеном в 260 году до н. э. С южной стороны (слева от церкви) стоял храм Надежды (Spes), тоже времен первой Пунической войны. Фрагменты этих двух храмов встроены в северную и южную стены церкви. И, наконец, на центральном месте, которое нынешняя церковь СанНикола-ин-Карчере перекрывает, стоял самый большой из трех храмов — храм Юноны Оберегающей (Iuno Sospita — как видим, опять связь с целительством).

Колокольня церкви когда-то была частью оборонительных сооружений семейства Пьерлеони — богатых еврееввыкрестов, скупивших или построивших лучшую недвижимость в округе. Через дорогу стоит еще один их особняк xi века, тоже с башней, а рядом с ним — развалины аркад (левая, плохо сохранившаяся, — из известняка, правая, с двумя арками, — из вулканического туфа). Эти аркады могли поддерживать крышу над куском Триумфальной дороги — маршрута, по которому победоносные полководцы двигались от городских ворот к Капитолию.

Известно, что в 90 году до н. э. храм Юноны был перепосвящен после сна, который приснился знатной плебейской даме Цецилии Метелле: женщины-де осквернили храм «непристойным и грязным ремеслом», а у подножия храмовой статуи обосновалась сука с выводком щенков. После усердных молитв и очистительных обрядов Юнона соблаговолила вернуться.

Римский храм Юноны Соспиты был второстепенным по сравнению со святилищем в городе Ланувии, примерно в тридцати километрах к юго-востоку от Рима. В пещере ланувийской рощи, посвященной богине, жила священная змея, которой ежегодно в праздничный день специально выбранная девушка приносила жертвенную лепешку. Если змея съедала лепешку, это считалось добрым предзнаменованием.

Между тремя храмами возле и внутри Сан-Никола-ин-Карчере и театром Марцелла когда-то стоял еще один храм, четвертый, посвященный Благочестию (Pietas). Понятие, заключенное в латинском слове, несравненно шире и сложнее, чем его традиционный русский перевод. В храме стояла первая в Риме позолоченная статуя. Ее поставил политик Ацилий Глабрий в честь своего отца, который, собственно, и дал обет воздвигнуть храм, но не успел его осуществить. Этот жест сыновней преданности как нельзя лучше отражал суть храма, потому что римская pietas едва ли не в первую очередь подразумевала уважение к родителям. Плиний Старший связывал место возведения храма с историей, которая казалась ему квинтэссенцией понятия pietas. Некогда на этом месте была тюрьма (может быть, это память о ней звучит в названии церкви СанНикола-ин-Карчере, а может быть, дело в том, что античные развалины в подземелье церкви когда-то приняли за Мамертинскую темницу). В тюрьме сидела одна женщина низкого происхождения. Каждый день дочь этой женщины, только что сама ставшая матерью, приходила навестить узницу; каждый день стражники обыскивали посетительницу, чтобы та не вносила в тюрьму никакой еды. В конце концов дочку поймали за тем, что она кормила мать собственным молоком. Пораженные такой демонстрацией дочерней преданности, тюремщики отпустили узницу и назначили всему семейству пожизненную государственную пенсию.

Уже в античности существовала и более скандальная версия, в которой речь шла не о матери, а о заключенном в темницу отце (чаще всего в этих легендах его зовут греческим именем Кимон). В эпоху Возрождения и барокко тема «Отцелюбие римлянки» приобрела огромную популярность, особенно у голландских и фламандских художников: она давала возможность изобразить благочестивый сюжет на рискованном изобразительном материале. Рубенс обращался к ней несколько раз (одна из этих картин — в Эрмитаже).

«Отцелюбие римлянки». Гравюра немецкого художника Ганса Себальда Бехама, XVI век.

То ли в память об этом добродетельном поступке, то ли просто потому, что неподалеку торговали коровами, на Овощном рынке воздвигли Молочную колонну (Columna Lactaria), возле которой расположилась молочная кухня: там детям из бедных семей бесплатно раздавали молоко. Сведения о колонне обрывочны; вероятно, ее снесли при строительстве театра Марцелла.

В 1930-е годы пространство к юго-западу от Капитолия вдоль набережной Тибра подвергалось активной перестройке (частью которой стало «освобождение» театра Марцелла от позднейших наслоений). Муссолини проложил параллельно реке очередной проспект — Виа дель Маре — который, как и другие новые прямые улицы, служил для парадов и торжественных процессий. (Сейчас это две улицы — Виа Луиджи Петроселли и Виа дель Театро Марчелло.) Весьма заметным следом этой деятельности остается бывшее здание фашистской администрации — Governatorato — на Виа Петроселли. Оно построено в характерном стиле муссолиниевского классицизма, с мраморными вставками (на одной из табличек до сих пор видны слова «Муссолини» и «дуче»), большеголовой капитолийской волчицей и прочими имперскими атрибутами. В наши дни там архив записи актов гражданского состояния (anagrafe).

В квартале собирались строить и другие подобные здания, но в ходе подготовительных работ возле небольшой церкви Сант-Омобоно были обнаружены римские развалины, причем едва ли не самые древние в городе. Римскую старину Муссолини уважал; строительные работы были приостановлены, на месте развалин начались раскопки.

В ходе раскопок стало понятно, что возле церкви и под ней стоят два почти идентичных храма. Археологических слоев там оказалось множество, от VII века до н. э. до императорских времен, но основная и самая интересная фаза жизни святилищ относилась к VI веку до н. э. — эпохе последних римских царей. Обнаруженные здания вскоре отождествили с храмами Матери Матуты и Фортуны, которые построил и посвятил один из самых загадочных римских царей Сервий Туллий.

Поскольку Сервий Туллий был человек неясного происхождения, Фортуну он ценил особенно высоко. Одна из легенд приписывала его удачливость тому, что он имел тайные сношения с богиней, проникавшей в его спальню через специальное окошко. Ученые, склонные к рационализации сказок, интерпретировали эту историю как свидетельство обряда ритуального «совокупления с богиней». Такой обряд известен во многих древних культурах. Иногда совокупление только подразумевается, а иногда роль богини исполняют жрицы или специальные храмовые проститутки.

В храме Фортуны стояла старинная позолоченная статуя, одетая в две настоящие тоги. Эти одежды так успешно укутывали фигуру, что никто не мог точно сказать, кто под ними скрывается. Считалось, что Сервий Туллий, но зачем он так спрятался — на этот счет единого мнения не было. Плиний Старший уверяет, что тога на статуе выдерживала испытание временем и молью более пятисот лет.

Храм, стоявший возле Сант-Омобоно. Реконструкция.

При раскопках возле Сант-Омобоно нашли этрусскую надпись — самую старую в Риме — и фрагменты многочисленных терракотовых статуй. Одна из них особенно интересна: она изображает Геракла (у римлян — Геркулеса), опознаваемого по львиной шкуре, которую носил герой, и рядом с ним — богиню-воительницу Афину (у римлян — Минерву). Сейчас эта статуэтка находится в музее Монтемартини. Скорее всего, она иллюстрирует известный мифологический мотив: Минерва представляет умершего и вознесшегося на небо Геркулеса олимпийским богам. Тут интересно то, что многие греческие тираны того времени активно старались представить себя в образе Геракла и убедить народ в особом благоволении к ним Афины. Если для царя Сервия Туллия эта терракотовая статуя имела не только декоративное, но и идеологическое значение, это значит, что в своей политике он следовал греческим и ближневосточным моделям «богопомазанного» правления и что пропасть между «мистическим» Востоком и «рациональным» Римом была меньше, чем кажется.

Богиня Матута олицетворяла зарю, а по совместительству покровительствовала новым начинаниям и деторождению. «Древние звали богиню Зари „Матерью“ за ее щедрость», — писал римский книжник. Во II веке до н. э. в храме Матери Матуты установили расписную доску, посвященную покорению Сардинии консулом Тиберием Гракхом. На доске, помимо хвастливой посвятительной надписи («было убито или взято в плен более восьмидесяти тысяч врагов»), была изображена карта Сардинии с отмеченными и проиллюстрированными сражениями.

От храмов осталось немного: куски фундамента, круглый каменный постамент, на котором когда-то стояли многочисленные статуи (вероятно, вывезенные из разграбленных этрусских городов), едва различимый алтарь, обломки колонн. Но для археологов это место — настоящая сокровищница. Хотя раскопки с разной интенсивностью продолжаются уже больше семидесяти лет, участок вокруг Сант-Омобоно остается одним из самых многообещающих римских памятников. Вот одно из любопытных открытий: в храмах приносили в жертву коров, овец, коз, свиней и даже собак, причем почти все костные останки, обнаруженные при раскопках, принадлежат новорожденным животным.

Возле Сант-Омобоно были найдены фрагменты постаментов и архитектурных деталей, явно не принадлежащих ни храму Матери Матуты, ни храму Фортуны. Археологи предполагают, что при оползнях и прочих природных и социальных катаклизмах туда докатились с Капитолия куски храма Верности (как и в случае с pietas, римское понятие fides богаче русского перевода — это и верность, и вера, и честность, и честь, и лояльность). Как понятно уже из размещения на Капитолии, храм этот был очень торжественный и официальный. На его стенах висели высеченные в камне международные договоры Рима с сопредельными и далекими государствами, а легионеры отдавали на вечное хранение в храмовую сокровищницу бронзовые таблички с подтверждением почетной отставки.

От Сант-Омобоно рукой подать до площади со средневековой церковью и странной приземистой аркой. Эта площадь — Велабр, и с этого места, по легенде, Рим начался.

Велабр — то самое место, куда река выбросила корзину с близнецами Ромулом и Ремом и где их нашла волчица. Его название пока не получило убедительного объяснения. Плутарх связывал слово с тем, что в пору частых наводнений передвигаться по этому району можно было только на лодках с парусами («паруса» по-латыни vela), но лингвисты находят эту версию фантастической.

Стоящая посреди площади Арка Януса — единственная сохранившаяся в Риме арка-квадрифронс, или тетрапилон (то есть «имеющая четыре фасада»). Скорее всего, свое нынешнее название она приобрела по недоразумению в средние века, когда нарицательное ianua («двери», «проходы») приняли за имя бога. В одном из позднеантичных документов упоминается «Арка божественного Константина» примерно в этом районе — может быть, это она и есть. Подобно Колизею, арка пострадала от дефицита металла в средние века; места, где когда-то находились массивные железные или бронзовые скрепы, зияют дырами. В обширных нишах когда-то стояли статуи. Замковые камни над пролетами украшены изображениями богов — с северной стороны это Минерва, с восточной — Рома, олицетворение города Рима. Приземистый вид арки обманчив: как видно из рисунков XVI–XVIII веков, над ней возвышался еще один элегантный ярус, который разобрали в 1830 году, посчитав (без особых оснований), что это средневековая надстройка: в XIII веке, как водится, арку использовало для оборонных нужд семейство Франджипане.

Арка Януса. Гравюра Луиджи Россини, начало XIX века.

Рядом с Аркой Януса стоит раннесредневековая церковь Сан-Джорджо-ин-Велабро, в стену которой вделана еще одна римская постройка. Обычно ее называют Аркой менял (Arcus Argentariorum), хотя с архитектурной точки зрения это вовсе не арка. Частью какого сооружения она была — точно не известно. Возможно, она служила порталом для торжественного входа на Бычий форум.

Бычий форум (Forum Boarium) лежал между Велабром и Тибром, простираясь до Большого цирка. Хотя из названия легко сделать вывод, что в этом месте происходила торговля скотом, некоторые ученые спорят с таким утверждением — им кажется, что для столь приземленной цели лучше подходило более просторное и менее подверженное разливам Марсово поле. В доказательство своей теории они приводят цитату из Овидия, который утверждает, что Бычий форум получил название в честь установленной на нем бронзовой статуи быка, привезенной когда-то из Греции.

Этой версии противоречит длинная надпись на архитраве Арки менял, где сказано, что ее посвятили императору Септимию Северу и его домашним «менялы и торговцы скотиной сего места» (argentari et negotiantes boari huius loci). И вот еще что: сооружение почти целиком сложено из мрамора (видимо, купцы и менялы могли себе это позволить), кроме травертинового низа, который в античности был гораздо внушительнее. Может быть, нижний ярус арки был так прост и лишен украшений потому, что через нее регулярно гнали стада скота, которые своими боками испортили бы мраморные рельефы.

Надпись и рельефы на арке неоднократно подвергались редактуре, потому что в пору правления Северов то один, то другой из членов клана подвергался процедуре, известной как damnatio memoriae. Эта практика, известная со времен Древнего Египта до эпохи сталинских «исчезающих комиссаров», предполагала вычеркивание нежелательного имени из всех официальных посвятительных надписей и по возможности — уничтожение любой визуальной информации об этом человеке. Несколько членов императорской семьи были убиты и запрещены к упоминанию — и в связи с этим их имена и фигуры исчезли с арки. (Обратите внимание на огромные расстояния между буквами — книжный дизайнер сказал бы «кернинг» — в пятой строке. Ее явно кто-то переписывал в сокращенной версии.) Самые интересные рельефы находятся с внутренней стороны арки: слева император Каракалла совершает возлияние на походном переносном алтаре (а рядом с ним — выглаженное резцом пустое место, где когда-то были фигуры опальных царедворцев); с другой стороны жертву приносят император Септимий Север и его жена Юлия Домна (и тоже чья-то фигура заретуширована, а жреческий жезл возникает словно из воздуха).

Средневековая легенда уверяла, что менялы спрятали внутри арки свои сокровища. Об этом даже сложили стишок: Tra la vacca e il toro, troverai un gran tesoro — «Меж коровой и быком золото греби мешком». (Жертвенный бык — слева на внешней стороне арки, корова, кокетливо поднявшая хвост, — справа на внутренней.) Поэтому на арке так много дырок. Сокровища не нашли.

Вид на Сан-Джорджо-ин-Велабро и Арку менял сквозь пролет Арки Януса. Рисунок XIX века.

Церковь Сан-Джорджо, колокольню которой подпирает Арка менял, переполнена колоннами и другими следами античной и раннехристианской поры. Колонны в ней совершенно разные — обратите внимание на ухищрения, которые пришлось применить архитекторам, чтобы привести их к более или менее одинаковой высоте (часть колонн подпилена, часть утоплена в пол, часть — поставлена на подставочки). На некоторых колоннах, особенно с правой стороны, видны следы древних граффити. Расписной потолок заметно сужается по направлению от входа к алтарю — видимо, из-за того, что церковь стоит на фундаменте более старых зданий, которые приходилось учитывать при строительстве.

Церковь посвящена святому Георгию — воину, драконоборцу и защитнику девушек, одному из самых популярных в христианском мире покровителей профессий, стран и городов. Всем хорошо известно его изображение на гербе российской столицы, но, кроме Москвы, под патронажем святого Георгия находятся Грузия, Англия, Португалия, Греция, Литва, Генуя, Барселона и Рио-де-Жанейро (список неполон). Грек родом из Каппадокии, он был очень популярен у эллинизированных жителей Велабра.

В полночь 27 июля 1993 года бомба, заложенная в автомобиле возле церкви СанДжорджо-ин-Велабро, почти полностью разрушила старинный портик. Другая бомба в это же время разорвалась возле базилики Св. Иоанна Латеранского. В Риме никто не погиб (а вот бомба в Милане в ту же ночь убила пять человек), но обеим церквям был нанесен огромный ущерб. Обломки портика Сан-Джорджо тщательнейшим образом переписали и задокументировали, и сейчас о теракте напоминает только небольшая экспозиция с фотографиями при входе в церковь. Полиция связала взрывы с шедшим в тот момент в Италии широкомасштабным расследованием, направленным против мафии.

Пройдя от Велабра к реке, мы окажемся на Пьяцца делла Бокка делла Верита («Площадь Уст Истины»), любимом месте японских туристов. Здесь нас встречают два античных храма — прямоугольный и круглый — и одна христианская церковь с долгой историей.

Прямоугольный храм долго назывался «храмом Мужской Удачи» (Fortuna Virilis). Сейчас большинство специалистов сходятся в том, что это был храм бога Портуна. Портун по многим особенностям своей специализации совпадал с Янусом: оба бога отвечали за двери, границы, переходы и переправы, символом обоих был ключ. С течением времени их функции разделились: Янус продолжал заниматься дверями, а Портун принял на себя новый смысл слова portus, которое теперь означало не только «дверь», но и «порт». Место возле реки для такого храма было весьма уместным.

Бросается в глаза, что храм стоит на очень высоком подиуме. Раскопки показали, что первый храм на этой площадке был поднят еще выше — на целых шесть метров! Сделано это было для защиты от наводнений, которые угрожали окрестностям на протяжении почти всей истории квартала.

Храм Портуна на архитектурном языке называется «псевдопериптер». Периптер — это, например, афинский Парфенон: он со всех сторон окружен колоннами. А здесь колонны только в портике, а на задней и боковых стенах прижатые к ним полуколонны лишь имитируют свободно стоящую колоннаду. Такая же композиция отличает так называемый Квадратный дом (Maison Carrée) — храм в центре французского города Нима, который сохранился едва ли не лучше всех античных храмов Европы.

И Квадратный дом, и храм Портуна обязаны своей отличной сохранностью тем, что их вовремя передали в пользование христианской церкви. Храм возле Тибра был связан с именем Девы Марии с ix века. Позже его посвятили Марии Египетской, покровительнице кающихся женщин, особенно популярной среди христиан восточного обряда. В XVI веке церковь была передана армянскому землячеству, приобретя в связи с этим несколько запутанное название «Церковь Святой Марии Египетской Армянской» (Santa Maria Egyziaca degli Armeni). В 1930-е годы в ходе муссолиниевской кампании по дехристианизации древнеримских построек храм был освобожден от позднейших наслоений снаружи, хотя внутри фрагменты фресок ix века сохранились.

Круглый храм и храм Портуна. Гравюра Джузеппе Вази, XVIII век.

Напротив храма Портуна стоит небольшой храм с черепичной крышей (крыша — не античная). Долгое время он назывался «храм Весты» по единственной причине: все круглые храмы почти автоматически считали посвященными Весте. Эта атрибуция (безусловно ошибочная) до сих пор сохраняется на многих картах и даже в популярной литературе.

Св. Мария Египетская почитается как покровительница кающихся грешниц, деля это звание со св. Марией Магдалиной. По одним данным, она занималась развратом профессионально, за деньги, по другим — просто для удовольствия. Однажды в Александрию, где она жила, по пути в Иерусалим забрели паломники. Мария решила отправиться с ними, чтобы найти новых товарищей во грехе. Войти в храм Гроба Господня ей не удалось: невидимая сила оттолкнула ее от входа. У иконы Богородицы она поняла всю глубину своего падения. Раскаявшись, она еще раз попыталась войти в храм, на этот раз успешно (в храме в память об этом есть отдельная часовенка). Вернувшись в Египет, Мария отказалась от прежней греховной жизни и посвятила себя аскезе и молитве. Есть некоторая удовлетворительная ирония в том, что имя бывшей блудницы оказалось связано с храмом портового бога.

Сказать с уверенностью, какому божеству был посвящен этот старинный храм, не так-то просто. Долгие изыскания и бурные споры археологов привели к некоторому консенсусу: храм посвящен Геркулесу. Но возле Бычьего форума храмов Геркулеса было как минимум два, если не три, да и вообще под покровительством самого знаменитого полубога находилась вся эта портово-коммерческая зона. По одной гипотезе, круглый храм был посвящен Геркулесу Масличному (Hercules OlIVarius), патрону торговцев оливами и оливковым маслом. По другой — Геркулесу Победителю (Hercules Victor), то есть герою в его ипостаси воина и охотника. Руководствуясь разумной осторожностью, многие путеводители называют постройку описательно: «круглый храм возле Тибра».

Достоверно известно, что круглый храм был одним из первых зданий в Риме, построенных почти целиком из мрамора. Мрамор был привозной, греческий (пентелийский, из окрестностей Афин), что косвенно подтверждает гипотезу об участии Муммия в строительстве. Храм отреставрировали вскоре после строительства, причем и первая и вторая фазы относятся ко временам очень давним — от II века до н. э. до самого начала императорских времен. Строили храм почти наверняка греки: в те времена у римских инженеров и строителей просто еще не было опыта работы с мрамором.

Единственное надежное письменное свидетельство о посвящении храма Геркулеса Победителя — надпись на куске серой вулканической породы (пеперино), найденная в XVIII веке на холме Целии. В ней говорится, что консул Муммий Ахейский, завоеватель Греции и разрушитель Коринфа, построил и посвятил храм Геркулеса Победителя. Эта находка сбила с толку многих археологов: раз табличка найдена на Целии, считали они, значит, и храм был где-то рядом. Но никаких свидетельств культа Геркулеса на Целии (в отличие от Бычьего форума) нет, а табличка могла оказаться там случайно. Луций Муммий Ахейский был одним из «новых», плебейских политиков. Свой сомнительный военный подвиг он совершил в 146 году до н. э. Почему армия под началом Муммия так жестоко — даже по античным меркам — обошлась с одним из самых знаменитых и богатых городов Греции, не вполне ясно. Все мужчины Коринфа были перебиты, женщины и дети проданы в рабство, храмы разграблены. Возможно, Муммий действовал по прямому указанию Сената, который стремился устранить очаг торговой конкуренции. В изящных греческих искусствах Муммий не очень разбирался. Отправляя в Рим очередную порцию бесценных статуй, он строго предупредил корабельщиков, что если они потеряют или испортят груз, им придется заменить статуи точно такими же.

Дверь, ориентированная ровно на восток, и два окна по сторонам от нее — все это детали изначальной постройки. Если обойти храм вокруг, станет видно, что не все колонны у него одинаковые. Изначально их было двадцать, сейчас одной нет совсем, а некоторые относятся к реставрации более позднего времени. Они вытесаны уже не из греческого, а из итальянского (каррарского) мрамора и немного отличаются от более ранних, особенно в обработке капителей. Если встать прямо перед входом, между двумя колоннами, и пойти налево (по часовой стрелке), отсчитывая колонны от левой из двух центральных, то пятая по счету будет отличаться от двух соседних. В центре высокого подиума из вулканического туфа находится пустое место — так называемая фависса, что примерно соответствует сакристии христианской церкви: это место, где хранились статуи или другие священные предметы.

С другой стороны площади стоит церковь с высокой средневековой колокольней. Эта церковь называется СантаМария-ин-Космедин, и она хранит две древнеримские реликвии.

Одну знают все. Она дала название площади, она воспроизведена на бесчисленных открытках, обложках путеводителей и плакатах. Это «Уста Истины» (Bocca della Verità). Обычно в скобках мы приводим латинские, а не итальянские названия античных памятников, но история «Уст Истины» начинается с недавних времен — от античности не сохранилось никакого упоминания о них. Своей славой этот рельеф обязан в первую очередь «Римским каникулам».

Сцена, в которой Грегори Пек вытаскивает изо рта скульптуры руку с откушенной кистью, к вящему ужасу Одри Хепберн, — импровизация: Хепберн не знала о хитрости партнера и продемонстрировала неигровой испуг. Оксфордский археологический путеводитель с британской невозмутимостью пишет: «барельефная голова речного бога, которая откусывает руки тем, кто лжет». Без всяких «по легенде» или «как считается». Вас предупредили.

Уста Истины. Рисунок XIX века.

Кроме того, что это римский рельеф и что он изготовлен из фригийского мрамора с разноцветными прожилками (такой мрамор по-итальянски называется павонацетто, от слова pavone — «павлин»), мы не знаем об «Устах Истины» ничего. Не знаем, какое божество они изображают — Океана? Геркулеса? Юпитера? Фавна? Римляне склонны считать, что это бог реки Тибра. Мы не знаем, какую функцию этот рельеф выполнял в античности, — это мог быть декоративный элемент фонтана, или водосток, или крышка цистерны.

Вторая реликвия гораздо менее известна. Она спрятана в глубине, в самой недоступной части церкви — ее крипте. Это большая платформа из блоков вулканического туфа, некогда огороженная каменными аркадами. Возможно, что на платформе в древности стоял Великий Алтарь Геркулеса (Ara Maxima).

Мы уже рассказывали в главе про Палатин о том, как ГеркулесГеракл, возвращаясь из заоблачной Испании с коровами Гериона, повздорил с великаном по имени Как, пытавшимся отнять у него добычу. Поскольку коммерческая зона возле Тибра и торговых площадей издавна находилась под покровительством Геркулеса, здесь стоял и его алтарь. В изложении поэта Проперция Геркулес, освободив коров, пускает их бродить по будущему городу — «Форум торжественный сей пастбищем станет для вас», — предсказывая тем самым не столько величие Форума в лучшие времена, сколько его упадок в средние века и превращение в «коровье пастбище». Когда утомленный борьбой Геркулес услышал журчание ручья и отправился в близлежащую рощу напиться, старая жрица преградила ему вход, объяснив, что вход в святилище мужчинам запрещен. Рассерженный Геркулес пообещал, что когда на этом месте поставят его Великий Алтарь, женщинам будет запрещено к нему приближаться — за то, что они не напоили его в трудную минуту. И действительно, к обрядам, совершаемым на алтаре, женщины (и собаки) не допускались.

На Великом Алтаре Геркулеса приносили в жертву первые плоды коммерческой деятельности (что напоминает нынешний обычай освящения офисов и «мерседесов», по сути совершенно языческий). Ритуал совершался необычно: во-первых, участники сидели, а не стояли, во-вторых, их головы не были покрыты (так было принято у греков, а римляне при жертвоприношениях и других обрядах обязательно натягивали на голову край тоги).

Церковь Санта-Мария-ин-Космедин (значение последнего слова не совсем понятно — возможно, это искаженное греческое «украшенная», корень тот же, что в слове «косметика») вобрала в себя переднюю часть римского здания IV века н. э. Войдя в церковь, вы увидите, что в ней не только некоторые колонны, но даже стены сохранились с античных времен. А вот узорный пол — средневековый. Каменная инкрустация такого типа называется косматеско — по фамилии Космати, семейства ремесленников и архитекторов. В XIII веке представители этой семьи украсили в таком стиле многие церкви в Риме.

Связь Бычьего форума с восточной частью Римской империи не прерывается до сих пор. В наши дни церковь Санта-Марияин-Космедин принадлежит землячеству мельхитов — ливанских христиан, совершающих богослужение по греческому обряду (на греческом и арабском языках), но остающихся в лоне католической церкви.

Пока мы не удалились от реки, совершим прогулку на остров. Подойдя к реке мимо Санта-Мария-ин-Космедин и круглого храма Геркулеса по Виа делла Грека, мы окажемся около Палатинского моста (Ponte Palatino). Это мост по римским понятиям совсем новый — он построен в конце XIX века. Из-за того, что автомобильное движение по нему левостороннее, он известен среди местных жителей как «английский мост».

А вот по правую руку, под углом к Палатинскому мосту, торчит обломок древнего Эмилиева моста. Ныне он по понятным причинам называется «сломанный мост» (Ponte Rotto). Это самый старый каменный мост в Риме. Он стоял на этом месте со II века до н. э. (хотя, конечно, неоднократно подновлялся). Когда-то въезд на него украшала арка. После бурных наводнений в XVI веке часть конструкций рухнула; спустя еще три столетия инженеры разобрали почти все, что осталось, сохранив только центральный пролет в память о старине.

Оказавшись в римском правобережье, мы немедленно отправимся в обратном направлении по Цестиеву мосту (Ponte Cestio). Этот мост впервые связал тибрский остров с Трастевере в I веке до н. э., хотя кто именно из влиятельного клана Цестиев дал свое имя мосту — неизвестно. В IV веке мост был радикально перестроен (это тогда на его ремонт пошли травертиновые блоки из театра Марцелла) и перепосвящен тогдашним императором Грацианом. В конце XIX века из-за строительства набережных оказалось, что длины Грацианова моста в новых условиях не хватает. Пришлось строить новый. Правда, центральный пролет постарались сохранить в изначальном виде. Он даже на треть состоит из строительных материалов прежнего моста.

У острова посреди Тибра, строго говоря, нет имени. Чаще всего его называют «Тиберина», что означает просто «тибрский», точнее «тибрская», потому что подразумеваемое слово «остров» — женского рода как по-латыни (insula), так и по-итальянски (isola). В древности говорили просто «остров» или «между двумя мостами» (inter duos pontes), потом — «Эскулапов остров» (скоро объясним почему). По легенде, остров возник, когда римляне выгнали из города последнего царя. Принадлежащий царскому дому урожай хлеба нельзя было использовать в пищу (почему — летопись не объясняет), так что римляне выбросили пшеницу в реку. Дело было летом, Тибр, как обычно, обмелел, и вокруг груды злаков стали скапливаться ил и песок — так и возникла Тиберина.

На самом деле, конечно, остров старше. Он удобно расположен в том месте, где река не слишком глубока и где естественный водный путь пересекается с торговой дорогой от устья реки к Сабинским холмам, — это пересечение и породило Рим.

Остров всегда был отдельным, не вполне римским местом. На нем находили приют таинственные и старинные боги. Одним из первых был бог-врачеватель Эскулап (по-гречески Асклепий). После страшной эпидемии 293 года до н. э., сверившись с Сивиллиными книгами, римляне отправили посольство в греческий Эпидавр, главный культовый центр Асклепия. Вернулись они с неожиданным грузом: змеей, священным животным бога врачевания. Корабль пришвартовался у берега реки со стороны Марсова поля, в месте, называемом Навалия, — там находилась тибрская военно-морская база. Змея улизнула с корабля и доплыла до острова, где и исчезла. Это восприняли как знак, и храм Эскулапа построили именно там. Увидев змею на аптечной вывеске, вспомните, какой легенде мы обязаны этим символом.

Остров и два моста. Рисунок неизвестного английского художника XIX века.

Хотя никаких следов храма пока не обнаружили, археологи почти уверены, что он находился ровно на том месте, где сейчас стоит церковь Святого Варфоломея, и средневековый колодец возле алтаря — возможно, прямой потомок священного Эскулапова фонтана. Портик храма использовался как приемный покой — об этом свидетельствуют найденные там надписи и приношения. Изолированность острова от остального города делала его медицинскую функцию вполне оправданной. Он продолжал принимать увечных и болящих в средние века, да и сейчас там находится больница с красивым названием Фатебенефрателли («братья, творите добро»), которая непрерывно работает с 1548 года.

Узкий, длинный остров с двумя мостами, вытянутыми перпендикулярно берегам наподобие весел, напоминает плывущий корабль. В античности эта мысль тоже пришла кому-то в голову, и в восточной части острова был выстроен корабельный нос из травертина (не исключено, что на западе была и корма). Этот нос изрядно потрепан временем, но виден и сейчас. Под ним — главный патрон острова, Эскулап, со своей змеей, обвившейся вокруг жезла, а над ним — полицейский участок.

Путь обратно лежит по Фабрициеву мосту (Ponte Fabrizio). Это единственный действующий древнеримский мост в черте города — остальные подвергались значительным перестройкам. Посвятительная надпись повторена четыре раза — под двумя пролетами моста с каждой стороны; в ней говорится, что мост соорудил Луций Фабриций, смотритель дорог (curator viarum). На арке со стороны Марсова поля есть еще одна надпись, помельче, но тоже повторенная дважды — о том, что спустя сорок лет после строительства консулы проверили состояние моста и нашли его удовлетворительным (проверка была проведена после катастрофического наводнения).

В средние века мост часто называли «еврейским» (из-за близости к гетто), а сейчас называют «мостом четырех голов» (Ponte dei Quattro Capi) из-за скульптурных изображений вроде двух четырехликих Янусов (то есть голов на самом деле восемь), которые были установлены на мосту в XIX веке и украшают его до сих пор.

Но самый славный мост через Тибр — первый, известный как Свайный (Pons Sublicius). Он был построен без единого гвоздя — может быть, еще до того, как латиняне научились обрабатывать бронзу и железо. Им заведовала специальная коллегия жрецов (отчего впоследствии слово «мостостроитель» — pontifex — стало синонимом слова «жрец», дойдя даже до наших дней как титул папы римского). Когда именно он прекратил существовать — неизвестно; в поздние императорские времена он еще стоял где-то неподалеку от Бычьего форума. Самое известное происшествие, связанное со Свайным мостом, произошло в глубокой древности, в первые годы республики. После изгнания этрусских царей Рим находился в состоянии постоянных стычек с этрусками, и в какой-то момент враги полностью заняли правобережный холм Яникул. Воин Гораций Коклес обратился к соратникам с призывом немедленно разобрать Свайный мост — ведь если этруски пересекут реку, то они займут Капитолий и Палатин так же легко, как захватили Яникул. Инженеры принялись за работу, а сам Коклес с еще двумя смельчаками встал на правом берегу, готовясь отразить нападение многотысячной этрусской армии. Пока мост стоял, Коклесу удавалось сдерживать натиск; вражеские дротики впивались в его огромный щит, не причиняя вреда. Когда же мост наконец рухнул, он обратился к реке с молитвой:

«Отец могучий Тибр, о римлян друг и страх!Доспехи и судьбу мою укрой в своих волнах!»И на виду у армий, стоявших с двух сторон,Не снявши снаряженья, в пучине скрылся он.

Так написал об этом политик и поэт Томас Маколей в сборнике «Сказания Древнего Рима», который когда-то заучивали наизусть во всех британских школах. А древние авторы о судьбе Коклеса рассказывали разное: Полибий — что он утонул, Дионисий Галикарнасский — что был ранен, а Ливий, автор самого подробного рассказа, — что выжил, выплыл, и ему дали столько земли, сколько можно опахать плугом за день, и поставили статую в Комиции. Впрочем, Ливий скептически добавляет: «таков был его подвиг, стяжавший в потомках больше славы, чем веры».[40]

Подвиг Горация Коклеса. Гравюра XVII века.

Хотя никаких зданий и даже почти никаких развалин на месте Большого цирка нет, он остается одной из самых живых древнеримских достопримечательностей: там лежат на траве, целуются, выгуливают собак, совершают пробежки и иногда проводят концерты и демонстрации.

Долина между палатинской и авентинской возвышенностями идеально подходила для спортивных состязаний. По легенде, впервые ее приспособил для этих целей сам основатель города Ромул, когда пригласил жителей окрестных деревень в только что построенный Рим — якобы полюбоваться архитектурой и посмотреть на состязания, а на самом деле — чтобы похитить невест для своих головорезов. «А когда подошло время игр, которые заняли собою все помыслы и взоры, тут-то, как было условлено, и случилось насилие», — рассказывает Тит Ливий.[41] Постоянный цирк на этом месте возвел царь Тарквиний Древний, а позднейшие правители его много раз расширяли, украшали, перестраивали после многочисленных пожаров. Подобно Колизею, Большой цирк был разбит на секторы, в каждом из которых имели право сидеть только люди определенного статуса (сенаторы, всадники и так далее). В отличие от Колизея, в цирке не было дискриминации по половому признаку — женщины и мужчины сидели вместе, и в «Науке любви» Овидий подробно рассказывает, как именно следует ухаживать за девушкой в таких идеальных условиях: предлагать подушку для сиденья, следить, чтобы какой-нибудь невежа в заднем ряду не утыкался ей в спину коленями, сдувать пылинки (настоящие или воображаемые). За этим занятием наш повеса совершенно не смотрит на арену, и о цирковых играх Овидий говорит до обидного мало.

Цирк в свою лучшую пору был великолепен. Плиний Старший считал его одной из трех самых красивых построек Рима. При Юлии Цезаре вокруг арены выкопали защитный ров с водой, при Августе поставили египетский обелиск из розового гранита (сейчас он на Пьяцца дель Пополо), при Нероне установили по всему периметру деревянные перила, обшитые слоновой костью, которые свободно вращались на оси. Сделано это было для того, чтобы когти львов или тигров, которым бы пришло в голову напасть на зрителей, соскользнули на этом защитном устройстве. На трибунах размещалась специальная императорская ложа — пульвинар. Однако если императору не хотелось жариться на солнце среди подданных, он с легкостью мог насладиться представлением из окон императорского дворца: склоны Палатина — естественное продолжение северных трибун Большого цирка. Наконец, в честь иудейских побед Веспасиана и Тита с восточной стороны арены установили тройную арку (которую не следует путать с Аркой Тита на восточной оконечности Форума).

Сколько народу вмещал Большой цирк — трудно сказать с определенностью. Плиний Старший приводит цифру в 250 тысяч. Если так, то смотреть на игры могла собраться четверть населения города.

Во время правления императора Антонина Пия, в целом довольно благополучного, в Большом цирке произошел самый масштабный по числу жертв несчастный случай за всю историю мирового спорта: при обвале трибун погибло 1112 человек. (Для сравнения: самая страшная спортивная трагедия в отечественной истории, давка в «Лужниках» во время матча московского «Спартака» с голландским «Харлемом» в 1982 году, по официальным данным, унесла жизни 67 человек.)

Последние состязания в Большом цирке состоялись в 550 году при готском короле Тотиле, и в этом же веке постройки цирка стали потихоньку растаскивать на строительный материал, так что до наших дней от них не осталось почти ничего, кроме жалких развалин «клеток» (о которых чуть позже) с восточной стороны.

Цирковые игры (ludi circenses) были разнообразны: атлетические состязания, навмахии (морские сражения), травли животных, постановочные битвы, «троянские игры» (что-то вроде выездки, в которой участвовали мальчики допризывного возраста), порой — особенно до возведения Колизея — даже гладиаторские бои. Но основным содержанием и смыслом цирка были колесничные бега.

Когда-то, в героические гомеровские времена, колесницы были грозным оружием, танками бронзового века. Но для римлян, требовавших хлеба и зрелищ (а если переводить эти слова сатирика Ювенала дословно, то «хлеба и цирков», panem et circenses), связь с боевым прошлым была чисто условной, и колесницы ассоциировались в первую очередь с развлечениями.

Перед началом скачек все участники представления проходили перед зрителями в торжественной процессии, которая называлась pompa (откуда наше слово «помпа»). Затем колесницы выстраивались в ряд на стартовой позиции в специальных загончиках под названием «клетки» (carceres). Клетки были расположены так, чтобы у каждого из участников оставалось одинаковое расстояние до линии старта. Количество лошадей в упряжке варьировалось от двух до десяти (десятерней, как вы помните, пытался управлять Нерон на Олимпийских играх), но чаще всего их было четыре. Чиновник, председательствующий на состязаниях, подавал сигнал, выпуская из рук белый платок; клетки открывались, и колесницы бросались вперед.

Римский ипподром не был ни круглым (хоть и назывался «цирк»), ни овальным; больше всего по форме он походил на канцелярскую скрепку, с одной стороны прямоугольную, с другой — закругленную. По средней линии арены шел высокий разделительный барьер, называемый spina («хребет»), по краям которого стояло по три конических столба, называемых meta («цель»). Возница должен был развернуть свою упряжку вокруг этих поворотных столбов. Чем ближе к барьеру и мете происходил разворот, тем меньше оказывалась дистанция, которую проходила колесница, и, соответственно, тем скорее она могла прийти к финишу. Но и риск врезаться в барьер при этом повышался.

На спине (ударение на первом слоге) стояли скульптуры, обелиски и приспособления, фиксирующие ход гонки. Эти приспособления имели вид семи шаров (точнее, яиц — в честь укротителей коней Кастора и Поллукса, которые вместе со своей сестрой Еленой родились из яйца, потому что их отец, Зевс, зачал их в облике лебедя) и семи дельфинов — в честь еще одного покровителя лошадей, бога Нептуна. Когда все колесницы проходили круг, служители снимали по яйцу и меняли положение дельфинов.

Кругов обычно делали семь, всегда против часовой стрелки. На старт могло выходить до двенадцати колесниц, но не все они доходили до финиша. Возница мог не справиться с управлением, врезаться в спину или в мету, столкнуться — случайно или нарочно — с другой колесницей; зрелищные аварии, которые, несомненно, составляли один из главных соблазнов скачек, назывались у римлян словом naufragio — «кораблекрушение». Возница обвязывал вожжи вокруг всего тела и наматывал их на руки, чтобы при необходимости тормозить лошадей всей своей массой, — но это означало, что в случае крушения у него почти не было шансов остаться целым и невредимым. У каждого колесничего имелся кинжал, чтобы быстро обрезать вожжи при падении — но далеко не каждый успевал его достать. Век возницы, как правило, был короток.

Зато удачливые спортсмены становились такими же героями толпы, как и в наши дни. Возницы обычно были людьми низкого звания — рабы, вольноотпущенники; однако после нескольких побед они скапливали достаточное состояние, чтобы выкупиться из рабства и уйти на покой. Никто этого не делал: тщеславие и адреналин не пускали. На счету многих были сотни побед. Поэтическая эпитафия одного такого героя сохранилась в стихах Марциала:

Я Скорпус, любимец шумного цирка.Рукоплесканий твоих, ветреный Рим, я слышал немало.Но лихая судьба мои посчитала победыВместо лет, и сочла стариком —А всего двадцать шесть мне было.

Не только удачливые возницы, но и опытные лошади пользовались славой и почетом. Лучшие конные заводы находились в Северной Африке, в Испании и Лузитании (Португалии). В Рим лошадей доставляли специальным морским транспортом. К соревнованиям они приступали только по достижении трех лет. Жеребца (обычно в скачках участвовали жеребцы), выслужившего положенное, с почетом отпускали на вольный выпас. Но вряд ли такая судьба ждала многих. Античный ветеринарный трактат описывает многочисленные напасти, которым были подвержены цирковые кони: удары бича (как собственного возницы, так и соперников), повреждения языка от слишком сильно натянутых вожжей, травмы, нанесенные колесами и осями. Максимум мастерства требовался от коня, запряженного с внутренней (левой) стороны упряжки: при идеальном огибании меты он должен был буквально стоять на месте, позволяя трем своим товарищам описать дугу. Видимо, именно внутреннего скакуна отмечали надписями наряду с возничим на рельефах, мозаиках и фресках, посвященных победителям.

Но одного лишь соперничества возниц было бы недостаточно для того уровня боевого безумия, которым была пронизана атмосфера скачек. Дело в том, что скачки были не индивидуальным, а командным спортом. Для обозначения понятия «команда» использовалось слово factio, во множественном числе factiones — то же самое, которое в республиканскую пору обозначало нечто вроде политических партий. Их было четыре: белые, красные, синие и зеленые. Позднеантичные христианские авторы, которые в ходе страстного осуждения языческих развлечений сообщили довольно много технических подробностей, уверяют, что эти цвета обозначали времена года (например, синий — осень). При Домициане к ним добавились пурпурный и золотой, но это нововведение просуществовало недолго.

Болельщики во все эпохи совершенно одинаковы. Люди, склонные брюзжать по поводу слишком рьяного увлечения спортом, — тоже. Вот что писал Плиний Младший в одном из своих писем:

Плиний Кальвизию привет.

Все это время я провел среди табличек и книжек в самом приятном покое. «Каким образом, — спросишь, — мог ты добиться этого в городе?» Были цирковые игры, а этим родом зрелищ я отнюдь не увлекаюсь: тут нет ничего нового, ничего разнообразного, ничего, что стоило бы посмотреть больше одного раза.

Тем удивительнее для меня, что тысячи взрослых мужчин так по-детски жаждут опять и опять видеть бегущих лошадей и стоящих на колесницах людей. Если бы их еще привлекала быстрота коней или искусство людей, то в этом был бы некоторый смысл, но они благоволят к тряпке, тряпку любят, и если бы во время самих бегов в середине состязания этот цвет перенести туда, а тот сюда, то вместе с ней перейдет и страстное сочувствие, и люди сразу же забудут тех возниц и тех лошадей, которых они издали узнавали, чьи имена выкрикивали. Такой симпатией, таким значением пользуется какая-то ничтожнейшая туника, не говорю уже у черни, которая ничтожнее туники, но и у некоторых серьезных людей; когда я вспоминаю, сколько времени проводят они за этим пустым, пошлым делом и с какой ненасытностью, то меня охватывает удовольствие, что этим удовольствием я не захвачен. И в эти дни, которые многие теряют на самое бездельное занятие, я с таким наслаждением отдаю свой досуг литературной работе. Будь здоров.[42]

Естественно, соперничество порой доходило до стычек, драк, кровопролития. Римская страсть к скачкам передалась византийцам. В 532 году спортивные страсти константинопольских болельщиков переросли в восстание, в ходе которого сгорело полгорода, а император Юстиниан едва не лишился престола.

Интересно, что преданность какой-то конкретной команде (из которых самыми популярными были синие и зеленые) была свойственна именно болельщикам, а не возницам: из эпитафий и других свидетельств очевидно, что многие спортсмены на протяжении своей карьеры выступали за разные команды, нередко — за все четыре. Зато от болельщиков до нас дошли свинцовые таблички с заклинаниями такого содержания: «Демон, кто бы ты ни был, с этого дня, с этого часа, с этого мгновения истязай и казни лошадей „зеленых“ и „белых“, убивай их возниц, обрушь колесницы, не оставь дыханья в их телах». «Искалечь каждый член, каждое сухожилие, плечи, лодыжки и локти „красных“ возничих, доведи до исступления их рассудок, их разум, их чувства, пусть они не знают, куда правят, выдави им глаза, пусть не видят пути — и они, и их кони».

Бен-Гур

В 1880 году американский генерал Лью Уоллес опубликовал роман о жизни и судьбе иудейского аристократа, чья жизнь преображается от соприкосновения с Христом и первыми христианами. Роман назывался «Бен-Гур: История Христа». Уоллес провел долгие годы в библиотеках, стараясь узнать все, что можно, о жизни римской Иудеи — о тканях, которые тогда носили, о местной флоре и фауне, о быте, об архитектуре и строительстве. Критики всегда относились к «Бен-Гуру» пренебрежительно, но коммерческий успех романа был феноменален. Он быстро потеснил «Хижину дяди Тома» с первого места в списке бестселлеров и оставался самой многотиражной американской книгой (за исключением Библии) до появления «Унесенных ветром». Успех «Бен-Гура» заставил религиозную американскую публику пересмотреть отношение к безбожной практике писания романов, так что в истории американской литературы Уоллес сыграл далеко не последнюю роль. Но едва ли не большую роль он сыграл в истории кино. Сцена гонок на колеснице, в которой главный герой соревнуется с бывшим другом детства, а ныне злейшим врагом, римлянином Мессалой, из экранизации 1959 года стала легендарной. Не всем известно, что до «Бен-Гура» с Чарлтоном Хестоном в главной роли, фильма, который собрал одиннадцать «Оскаров», спас от финансового краха компанию MGM и возродил интерес к древнеримским сагам на большом экране, был немой фильм 1925 года с выдающимся Рамоном Новарро в главной роли и в нем тоже центральное место занимала колесничная гонка. Там, правда, не было феноменального прыжка белых коней Бен-Гура через обломки разбившейся колесницы, но по уровню операторской работы и по напряженности кадра «Бен-Гур» 1925 года едва ли не превосходит знаменитый ремейк. Уже тогда при подготовке пришлось серьезно задуматься о том, как именно была устроена технология римских цирковых скачек — в современном спорте никакого аналога им не существует. Съемки обоих «Бен-Гуров» по праву считаются выдающимися достижениями так называемой «практической археологии». Но даже это еще не все! В 1907 году, в младенческую пору синематографа, был снят пятнадцатиминутный «Бен-Гур» — тоже с колесничной гонкой! В роли возниц выступали пожарные со своими водовозными клячами; сцену снимали на пляже в Нью-Джерси.

После заката Римской империи Большой цирк постепенно стал исчезать под наслоениями песка, культурного слоя и средневековых зданий. Тем не менее даже на рисунках XVI века — через тысячу лет после того, как последняя колесница проскакала по арене, — видно, что многие своды и стены строений еще стояли, хотя и поросли травой и деревьями. В середине XIX века англо-итальянская газовая компания построила прямо на территории цирка газовый завод, который работал на этом месте, отравляя вид и воздух, больше пятидесяти лет. Только в 1930-е годы все позднейшие наслоения были снесены, и Большой цирк превратился в призрачную, но благородную тень самого себя. В 2006 году 700 тысяч болельщиков приветствовали там итальянскую сборную, с победой вернувшуюся с чемпионата мира по футболу.

Античные здания были обнаружены здесь в 1920-х годах, в ходе работ по расширению улиц и расчистке места под новое строительство. До строительства дело не дошло: Муссолини страшно обрадовался неожиданному археологическому открытию и, говорят, обещал расстрелять всякого, кто будет настаивать на более прагматичном использовании участка. К сожалению, раскопки провели торопливо и неряшливо, и, хотя с тех пор археология шагнула далеко вперед, многие неясности сохраняются. Главное же — до сих пор не удается точно определить, какие именно древние храмы занимают это небольшое пространство. Даже склонные к фантазиям экскурсоводы называют их так, как написано в научных книжках, — храмы a, b, c и d.

Храм A — крайний слева, если смотреть на археологическую зону со стороны Виа ди Торре Арджентина, — сохранился немного лучше других, потому что в XII веке в него была встроена церковь Сан-Никола-деи-Чезарини (или деи-Калькарари, «обжигальщиков извести»). Один из вариантов идентификации — храм Ютурны, старинного латинского божества. Этот первый в Риме храм Ютурны (позже появился еще небольшой храм на Форуме, о котором мы рассказали в первой главе) был обещан богам полководцем Гаем Лутацием Катулом в ходе последнего победоносного сражения первой Пунической войны.

Круглый храм B — самый поздний из четырех. Он единственный, который удалось атрибутировать с некоторой степенью надежности. Это храм Фортуны Сегодняшнего дня (Fortuna Huiusce Diei), построенный другим Лутацием Катулом — Квинтом, потомком только что упомянутого Гая Лутация Катула. Фортуна Сегодняшнего дня — олицетворение богини судьбы в той ее ипостаси, которая контролирует хрупкое равновесие вещей и может обратить его как на спасение, так и на погибель. Катул благодарил Фортуну за победу в битве при Верцеллах в 101 году до н. э. В этом сражении было разгромлено германское племя кимвров и предотвращена опасность варварского похода на Рим. К сожалению, победа над внешним врагом не остановила, а только подогрела внутренние распри: победные лавры при Верцеллах оспаривал другой полководец, Марий, а Катула поддерживал удачливый генерал и амбициозный политик Сулла, и спустя несколько лет в Риме разгорелась первая из убийственных гражданских войн, которые потом не утихали целое столетие. От Катула, между прочим, Фортуна вскоре отвернулась. Когда Марий временно одержал верх над соперниками, Катула привлекли к суду, и, зная, что суд не будет справедливым, он покончил с собой.

Рядом с храмом нашли фрагменты гигантской культовой статуи (сейчас они выставлены в музее Монтемартини) — голову, руку и ногу. У головы проколоты уши — должно быть, там висели подходящие по размеру драгоценные серьги. От Плиния Старшего мы знаем, что под портиком храма Фортуны стояло множество бронзовых греческих статуй — семеро юношей и старик, — а внутри — еще три статуи работы великого Фидия.

Храм c — очень древний, III века до н. э. — когда-то стоял на подиуме, к которому вели двадцать ступеней (кстати, еще раз обратите внимание, на какую высоту поднялся с тех времен культурный слой). Под травертиновой кладкой перед храмом до сих пор прячется старинный алтарь, на котором написано, что он восстановлен согласно таким-то законам Авлом Постумием Альбином, сыном Авла, внуком Авла. Подходящих Постумиев Альбинов (с разбросом примерно в полвека) из письменных источников известно несколько; кто из них оставил надпись — мы не знаем.

На храм c претендует богиня Ферония — италийское божество, вошедшее в римский пантеон после того, как чтивший его народ (по разным источникам, этруски или сабиняне) получил права римского гражданства. Эта богиня была связана с сельским хозяйством; она покровительствовала рабам и особенно вольноотпущенникам. Тит Ливий, описывая бесконечные знамения времен войны с Ганнибалом, от зловещих («в Пренесте с неба падали раскаленные камни; в Арпах видели на небе щиты и солнце, сражающееся с луной; в Капене среди дня взошли две луны») до комических («курица превратилась в петуха, а петух в курицу»), пишет, что жрецы велели всем сословиям принести подношения своим «корпоративным» богам, в частности, вольноотпущенницам «собрать денег — с каждой по ее средствам — и поднести дар Феронии».[44]

Крайний справа храм d — самый большой, но он почти целиком спрятан под мостовой Виа Флорида. Его несколько раз перестраивали, но даже самый ранний его подиум сделан из бетона; иными словами, он вряд ли старше II века до н. э. — до этого бетон в римских постройках почти не использовался. Как и многие другие здания в округе, храм d восстановили около 80 года н. э., после большого пожара. На него в научной литературе претендует несколько не самых знаменитых божеств: Юнона Курита, Юпитер Молниеметатель, нимфы и морские лары (о которых чуть позже).

Если, встав на одной линии с круглым храмом, посмотреть вниз за ограду археологической зоны, можно увидеть то место, где произошло одно из самых судьбоносных событий римской истории — убийство Юлия Цезаря.

По жестокой иронии судьбы, Цезарь был убит в портике, носившем имя его заклятого врага Помпея. Помпей, когда-то построивший первый в Риме каменный театр и примыкавшую к нему обширную тенистую колоннаду (портик), был давно побежден Цезарем в бою и предательски убит египтянами, к которым он бежал, надеясь у них укрыться. А Портик Помпея к этому времени уже очень полюбился римлянам, особенно молодежи. Из стихов римских поэтов очевидно, что для флирта это было одно из лучших мест. У Марциала это утверждение приобретает вид доказательства от противного:

Почему наш Латтара не гуляет под сенью ПомпеяИ не ходит к служанкам Исиды? Е— не любит.

Благодаря Шекспиру многие считают, что Цезаря закололи в здании Сената, но здание для заседаний Сената на Форуме — Юлиева курия — в этот момент по заказу Цезаря только еще строилось взамен прежнего, сгоревшего. Даже когда с курией все было в порядке, сенаторы часто собирались в каком-нибудь храме или ином общественном помещении. В Портике Помпея для подобного рода официальных дел были отведены отдельные комнаты, которые иногда называли «курией Помпея».

Об убийстве Цезаря сказано так много, что в миллионный раз пересказывать эту историю как-то неловко. Даже если каждый из многочисленных античных авторов, описавших гибель диктатора, что-то придумал, общая канва все равно избыточно драматична, как редко бывает: давнее предсказание про иды марта, знамения в ночь накануне покушения; жена Цезаря видит дурной сон, он хочет остаться дома, но один из заговорщиков его убеждает все-таки пойти; накануне заседания Сената Цезарю передают записку с предупреждением, но он откладывает ее, чтобы прочитать позже; заговорщики умело отсекают Цезаря от Марка Антония (который предан Цезарю и так могуч физически, что одно это может помешать их планам), загоняют Цезаря в одну из комнат Помпеева Портика и, окружив, наносят более двадцати ножевых ранений; Цезарь падает прямо у постамента статуи Помпея. Светоний, пересказывая первый в истории отчет судмедэксперта, сообщает, что из всех ран только одна была смертельной и Цезарь умер не от поражения жизненно важных органов, а от потери крови.

Знаменитые последние слова — «И ты, Брут!» — закрепились в истории тоже благодаря Шекспиру (в пьесе Цезарь произносит их по-латыни — Et tu, Brute — подобно тому, как в голливудских боевиках русские мафиози время от времени что-нибудь говорят на ломаном русском). Светоний передает слух, что Цезарь произнес по-гречески «И ты, дитя?», но сам считает, что это романтическая выдумка.

Монета, выпущенная заговорщиками. С одной стороны портрет Брута, с другой — кинжалы, фригийская шапочка (символ свободы: такую надевали отпускаемые на волю рабы) и надпись «мартовские иды». Рисунок XVII века.

«Освободители» — как прозвали себя заговорщики — неверно оценили настроения народа. Возмущение было такое, что комнату, в которой произошло убийство, сожгли (правда, предварительно вынеся из нее в безопасное место статую Помпея). Позже, при Августе, это место замуровали как «проклятое» (locus sceleratus) и устроили рядом общественную уборную, остатки которой можно разглядеть и сейчас, справа от портика (если по-прежнему смотреть со стороны Виа ди Торре Арджентина).

На барочной вилле Арконати неподалеку от Милана есть статуя Помпея, выполненная в стиле героической наготы. Считается, что это та самая статуя, у подножия которой был убит Цезарь. Римляне, впрочем, предпочитают думать, что статуя не покидала Вечный город и стоит сейчас в Палаццо Спада, где заседает итальянский Государственный совет, а у миланцев просто какая-то копия.

Портик Помпея служил лишь пристройкой к намного более монументальному зданию театра, возведенного Помпеем на Марсовом поле. Это был первый в Риме постоянный театр, который так и остался самым большим во всем городе. Христианский писатель Тертуллиан уверяет, что римляне той поры к идее театра относились настороженно: для них это был центр разврата, новомодное греческое развлечение и вообще морально сомнительный способ возвеличить заказчика. Чтобы отвести от себя подозрения в корысти, Помпей совместил театр с храмом Венеры-победительницы (или, по другим источникам, просто богини Победы) — так, чтобы сиденья театра одновременно служили ступенями храма. Между тем такая практика существовала на греческом Востоке, только там обычно храм ставили на вершине холма, а ступени (они же сиденья) устраивали на склоне. То ли механический перенос этой модели в низкую долину Тибра оказался не слишком эстетически привлекателен, то ли показное благочестие вышло из моды — так или иначе, два других римских каменных театра (Марцелла и Бальба) уже не маскировались под храмы.

При посвящении театра у Помпея возникла курьезная филологическая проблема: он не мог решить, как назвать себя в посвятительной надписи, consul tertio или consul tertium (примерно «консул в третий раз» или «трижды консул»). Специалисты давали ему противоречивые советы; за окончательным вердиктом Помпей обратился к Цицерону. Не желая обидеть никого из предыдущих советчиков, осторожный Цицерон блестяще выкрутился, сказав — напиши consul tert. Авл Геллий, пересказавший эту историю со слов цицероновского секретаря Тирона, изобретателя стенографии, сообщает, что в результате написали еще проще — consul III.

При посвящении театра в Большом цирке устроили массовое побоище с участием слонов. Зрители были впечатлены, но их симпатии оказались на стороне благородных животных, которые яростно и геройски сражались, а не на стороне их мучителей и устроителей праздника.

Сегодня выше уровня земли никаких следов театра не видно. В подземельях близлежащих домов их, наоборот, немало — целые кварталы возводились на фундаменте зрительного зала и сцены. Увидеть бетонные своды и стены, облицованные туфом, можно в ресторанах «Костанца» на Пьяцца дель Парадизо и «Панкрацио» на Пьяцца дель Бишоне. Изгиб трибун до сих пор хорошо виден в контуре улиц и площадей к западу от Ларго Торре Арджентина (между церковью Сант-Андреа-делла-Валле и Кампо деи Фьори) и в фасаде дворца Орсини-Пио-Ригетти на Виа ди Гротта Пинта. Средневековая башня, примыкавшая к этому дворцу, размещалась на фундаменте храма Венеры. Сейчас в барочном здании, которое долго стояло заброшенным, располагается римский филиал Университета штата Вашингтон.

Скорее всего, подземные остатки театра относятся не к строительству времен Помпея, а к работам времен Августа, достаточно масштабным для того, чтобы император отметил их в автобиографии: «Я перестроил театр Помпея, не надписав на нем своего имени». Потом строители прикладывали руку к зданию и при Тиберии, и при Нероне, и при Септимии Севере, и позже, вплоть до V века, когда театр и портик были разрушены землетрясением.

Марсово поле можно без особой натяжки назвать театральным кварталом древнего Рима — все три постоянных римских театра расположились там или совсем рядом. О театре Марцелла мы говорили в предыдущей главе, о театре Помпея — только что. Остался еще один, самый маленький, — театр Бальба.

Луций Корнелий Бальб-младший («старшим» называют его дядю) был родом из города Гадеса (ныне Кадис) в Испании. Он служил под началом Юлия Цезаря и воевал на его стороне в гражданских войнах. Потом след его теряется, и мы снова слышим о нем несколько десятилетий спустя, в поздние годы правления Августа: он — проконсул провинции Африки. В этой должности он разгромил племя живших в Сахаре гарамантов и был удостоен триумфа. Это событие непримечательно само по себе, но оно стало одновременно первым и последним в своем роде. Бальб оказался первым триумфатором, который не был римским гражданином по рождению, — и последним, кто не принадлежал к императорской семье. После него этот обычай, когда-то значивший так много для полководцев и людей с политическими амбициями, перешел в разряд придворных церемоний.

Театр Бальба был торжественно открыт в 13 году до н. э. Так получилось, что именно в эти дни Август возвращался в Рим после длительной рабочей поездки по западным провинциям. Это совпадение страшно воодушевило Бальба, который стал делать вид то ли что посвящение театра связано с возвращением императора, то ли что император возвращается, чтобы почтить новый театр своим присутствием. В ту пору случился очередной разлив Тибра, и высоким гостям пришлось подъезжать к театру на лодках.

Театр Бальба был самым маленьким и самым элитарным. Он даже оформлен был роскошнее, чем два других. Плиний Старший упоминает стоявшие там четыре небольшие колонны из оникса, которые славились по всему Риму как архитектурное чудо.

Долгие годы местонахождение театра Бальба было известно лишь приблизительно, но в конце концов раскопки и внимательное изучение Капитолийского мраморного плана дали ответ на этот вопрос. Сам театр погребен под современными зданиями, но сегодня для обозрения открыт фрагмент его квадрипортика. Это пристроенное к сцене здание, в котором зрители могли передохнуть, пообщаться, переждать неинтересное представление (возможно, выпить и закусить). Оно получило название «крипта Бальба». Сегодня это один из тех редких римских музеев, где упор делается не на античное величие, а на непростую посмертную жизнь древних сооружений. Над криптой и театром Бальба за долгие века наросло множество культурных слоев, и музей терпеливо старается их распутать и объяснить.

В экседре портика, которая доступна для посещения, при императоре Адриане был обустроен большой и роскошный туалет. Во II веке н. э. такие заведения строились по всей империи (в Риме, кроме крипты Бальба, они есть в Портике Помпея, на Форуме Цезаря, в палатинском дворце): в это время в среде римской элиты стало модно собираться для совместного облегчения кишечника, обсуждая при этом философские проблемы здоровья и пищеварения.

Начиная с XVI века близлежащий район служит центром притяжения для большой польской общины Рима, потому что на этой же улице расположена церковь Сан-Станислао-деи-Полакки («Святого Станислава поляков»).

Виа деи Полакки ведет к живописной Пьяцца Маргана, застроенной домами XVI–XVII веков, и к Виа Маргана, где в стену средневековой башни (дом № 40a) встроена позднеримская ионическая капитель, а рядом — три фрагмента изящного архитрава, тоже позднеримского. Начиная с XII века такое использование античных фрагментов (вместо пережигания мрамора на известь, которым занимались как раз в крипте Бальба) стало престижным, особенно среди домовладельцев с претензией на образованность.

Почти прямо напротив музея-крипты, на другой стороне Виа делле Боттеге Оскуре, за стандартной «археологической» загородкой стоят две колонны неизвестного храма. Обнаружили его в конце 1930-х (как обычно, рыли фундамент для нового дома, который потом так и не возвели), колонны реставрировали в 1954-м. Капитолийский мраморный план дает нам некоторое представление о храме: он был огромный, периптерический (с колоннами со всех четырех сторон), с внутренней колоннадой и большим постаментом, на котором, вероятно, стояла или восседала статуя божества. Возможно, что сам храм, в свою очередь, располагался в большом торжественном портике. Некоторые археологи считают, что это — Портик Минуция. Его построил Марк Минуций Руф, консул 110 года до н. э. Позже, по всей вероятности, к нему пристроили еще один, потому что начиная с какого-то времени в источниках упоминается два Портика Минуция — «старый» и «зерновой».

Что означает «зерновой» (frumentaria)? Как известно, римляне требовали не только зрелищ, но и хлеба. Обеспечение граждан зерном с незапамятных времен считалось обязанностью государства, и римляне первыми в истории ввели ту практику обеспечения малоимущих слоев населения, которая по-английски называется welfare state, а на русский переводится (неточно) как «государство всеобщего благосостояния». По закону, государство обязано было снабжать граждан определенным количеством зерна либо бесплатно, либо по цене значительно ниже рыночной. Эти «зерновые законы» быстро подорвали сельское хозяйство Италии (римские граждане перестали сеять собственный хлеб, зерно пришлось импортировать из провинций). То один, то другой император порывался прекратить порочную практику — но каждый раз приходилось отступать.

Если храм напротив крипты Бальба действительно стоял внутри Портика Минуция, то это, возможно, храм Морских ларов (Lares Permarini). Он был обещан в 190 году до н. э. претором Луцием Эмилием Региллом в ходе морского сражения с Антиохом Великим. Но некоторые археологи считают, что Портик Минуция окружал нынешнюю археологическую зону на Ларго ди Торре Арджентина и, стало быть, храм Морских ларов находится там (например, это храм d).

Если от Ларго ди Торре Арджентина или от крипты Бальба отправиться строго на север, то дорога почти наверняка выведет вас к Пантеону.

Пантеон — один из самых известных архитектурных памятников античного мира. Разве что Парфенон и Колизей могут тягаться с ним славой. Микеланджело называл его «созданием ангелов, а не человеческих рук»; папа Урбан VIII, сыгравший в судьбе Пантеона немалую роль, назвал его «прославленнейшим по всему миру зданием» (edificium toto terrarum orbe celeberrimum). При этом Пантеон дошел до наших дней в такой сохранности, которая не снилась ни Колизею, ни Парфенону. Усилиями нескольких поколений римских пап была перестроена крыша портика, отреставрирован восточный угол пронаоса (пронаос — это открытая часть портика между внешними колоннами и входом в собственно храм); с крыши сняли бронзовое покрытие, заменили его на свинцовое — вот, собственно, и все. Даже внутреннее убранство мало изменилось с античных времен (не считая, конечно, появившихся намного позже картин и надгробий). От классической древности не сохранилось ни одной постройки аутентичнее Пантеона.

История любит парадоксы, и на этот раз тоже на них не поскупилась. Мы можем видеть Пантеон, можем пощупать и исследовать современными методами его древние камни — и при этом о его изначальном предназначении и функциях почти ничего не знаем. Античные авторы говорят о нем до обидного мало. Неизвестно даже, почему он так назывался. То есть смысл названия вполне понятен, оно происходит от двух греческих слов со значением «всё» и «бог», но значит ли это «храм всех богов» или «самый святой храм» — неясно. Историк Дион Кассий, один из немногих античных авторов, упоминавших Пантеон, предполагал, что название связано с куполом, который похож на небеса.

Скорее всего, Дион ошибался. И не только в этом: он пишет о Пантеоне как о проекте Марка Випсания Агриппы, друга и соратника Августа. В самом деле, на фронтоне портика огромными буквами написано: m. agrippa l. f. cos. tertium fecit («Марк Агриппа, сын Луция, трижды консул, сделал»). Бронзовые буквы были восстановлены в конце XIX века по предложению министра образования Гвидо Бачелли, но надпись и до этого легко читалась.

Однако Козьма Прутков не зря предупреждал насчет слона и буйвола. Когда в 1892 году Жорж Шеданн, сотрудник Французской академии, которая расположена на римской вилле Медичи, изучал Пантеон, он обнаружил кирпичи, датированные 120–125 годами нашей эры. Агриппа умер на сто с лишним лет раньше.

Получалось, что Пантеон построен в правление императора Адриана. А про Адриана было хорошо известно, что свои строительные проекты, даже самые масштабные (кроме храма Божественного Траяна) он не подписывал своим именем, сохраняя первоначальное посвящение. Пантеон Агриппы, судя по всему, сгорел в пожаре 80 года, был восстановлен при Домициане, снова сгорел от удара молнии — и только после этого возник в том виде, в каком мы знаем его сейчас. От первых двух версий не осталось даже фундамента.

Римский кирпич производился промышленным методом в промышленных масштабах; перед термообработкой на кирпичах ставилось клеймо производителя и нередко — датировка, чаще всего по консулам, как датировались все основные события в Древнем Риме (счет «от основания города», как и греческий счет по олимпиадам — изыск кабинетных ученых, в обычной жизни и в бюрократической практике он не применялся). Клейма на кирпичах позволили с большой точностью датировать многие римские постройки. В случае с Пантеоном наибольшее количество исследованных Шеданном кирпичей было помечено консульством Квинта Артикулея Петина и Луция Венулея Апрониана, то есть 123 годом н. э.

Пантеон — очень необычная постройка. В какой степени она переняла черты своих предшественниц — неизвестно. Античные источники сообщают, что Агриппа хотел украсить храм статуей Августа, но Август из скромности или лицемерия отказался от такой чести; тогда Агриппа установил в Пантеоне изображение Юлия Цезаря, а статую Августа (и заодно свою собственную) разместил под портиком. Плиний сообщает, что там же стояла статуя Венеры, украшенная распиленной надвое серьгой Клеопатры, а между колоннами (или «на колоннах» — что именно значит эта фраза, не совсем ясно) стояли кариатиды греческой работы, краше которых не было на свете.

Куда делась вторая серьга Клеопатры? Она вошла в легенду как главное блюдо самого дорогого пира в истории. Впервые принимая Марка Антония и его свиту, Клеопатра побилась об заклад с гостем, что сможет шутя приготовить напиток астрономической стоимости.

В доказательство она вынула из уха свою роскошную жемчужную сережку, ценой в целое состояние, и бросила ее в чашу с уксусом, которую тут же и выпила на глазах у изумленных сотрапезников. История эта не слишком правдоподобна — жемчуг не так-то легко растворить даже в концентрированной кислоте, а концентрированную кислоту сложно выпить, не подвергая опасности жизнь и здоровье. Впрочем, жемчуг довольно легко крошится — раскрошив сережку тяжелым предметом, ее можно запить чем-нибудь более приятным, чем уксус (именно так поступил сэр Томас Грешам, английский купец и банкир, на пиру у Елизаветы I). Но легенда осталась в памяти потомков живописными полотнами и «Александрийскими песнями» Михаила Кузмина: «Разве неправда, / что жемчужина в уксусе тает, / что вербена освежает воздух, / что приятно голубей воркованье?»

Адриановский Пантеон состоит из двух четко различимых частей: портика и круглого цилиндра («ротонды») с куполом. Они стоят на общем низком (чуть больше метра) основании, но при этом находятся друг с другом в отношениях противоречивых, чтобы не сказать — натянутых. Традиционный жанр храмовой архитектуры — портик — соединяется с закругленной бетонной стеной и сводом, которые пришли в архитектуру из опыта сооружения терм и дворцов.

Противоречие между портиком и ротондой проявляется и на конструктивном уровне. Со стороны видно, что они соединены своего рода переходным блоком, у которого два карниза — верхний совпадает с таким же карнизом на ротонде, а нижний — только с карнизом портика, а на ротонде ему ничто не соответствует. Это неловкое сочетание, возможно, было вызвано проблемами логистики: например, изначально планировали возвести колонны повыше, но не довезли (потеряли по пути, сломали) и были вынуждены заменять их чем придется. Кварцевый диорит, из которого вытесано большинство колонн портика, в римские времена добывали на единственном карьере в восточном Египте, и доставить огромные каменные глыбы на Марсово поле было технически очень сложной и затратной задачей.

Правда, в античности Пантеон стоял совсем в другом окружении: его вход, который смотрит строго на север, был повернут к огромной прямоугольной площади, простиравшейся на целый квартал, почти до нынешней церкви Санта-Мария-Маддалена. По бокам и сзади ротонда была, наоборот, зажата соседними зданиями — участками для голосования и базиликой Нептуна. Цветовой контраст между колоннами спереди и слева — тоже ненамеренный: в средние века после нескольких землетрясений левая часть портика сильно пострадала, и в XVII веке поврежденные колонны заменили на другие, из розового асуанского гранита (угловую взяли из виллы Адриана в Кастельгандольфо, две другие — из бань по соседству). Фронтон, ныне пустой и испещренный дырочками, был чем-то украшен; по расположению дырок можно осторожно предположить, что изображением орла и венка — символами Юпитера. Бетон ротонды был скрыт лепниной «под мрамор».

Скорее всего, чем-то был украшен и свод изнутри. Квадратные углубления в нем — не только для красоты, они еще и облегчали тяжесть купола. Вообще, для укрепления и облегчения купола было применено много хитрых приемов. Толщина бетона от основания к верхней части уменьшается: внизу она составляет почти шесть с половиной метров, наверху, возле отверстия — лишь чуть больше метра. Само отверстие — так называемый окулюс («глаз») — тоже заметно облегчает конструкцию. Наконец, по мере продвижения снизу вверх сам бетон становится легче. В верхней части купола в качестве заполнителя использован материал с наименьшей плотностью — пемза.

Результат оказался настоящим архитектурным чудом. Купол Пантеона до сих пор остается самым большим куполом мира, построенным из цельного (не укрепленного арматурой) бетона. Пропорции здания таковы, что в него идеально вписывается идеальная сфера: от окулюса до пола 43,3 метра, и ровно таков же диаметр ротонды. Система водоотвода под полом легко справляется с осадками, которые попадают в Пантеон через отверстие в куполе. Говорят, что в те редкие дни, когда в Риме идет снег, нет зрелища красивее, чем круговорот снежинок в луче света из окулюса.

Интерьер Пантеона. Рисунок XIX века.

На нижнем уровне в массивной стене чередуются трапециевидные и полукруглые ниши. Их семь (магическое число), вместо восьмой — дверь (а напротив двери — самая глубокая из ниш). Бронзовые двери Пантеона — древние. Правда, вряд ли те самые, что изначально стояли в адриановском сооружении. Обратите внимание, что верхняя часть дверного проема забрана в декоративную решетку — прежние двери, судя по всему, были существенно выше. Все равно это лишь третья пара действующих античных дверей Рима (две другие — в «Храме Ромула» на Форуме и в соборе Св. Иоанна Латеранского). В качестве порога используется большой брус африканского мрамора, а плиты пола вытесаны из гранита, порфира и других разновидностей цветного камня.

О том, как использовался Пантеон в античности, мы знаем немного. Там собиралась на заседания древняя коллегия Арвальских братьев — жрецов, отвечавших за продовольственное благополучие. Адриан проводил там судебные заседания. В 399 году н. э. император Гонорий (или его советники — самому Гонорию было в этот момент пятнадцать лет) запретил проводить в Пантеоне языческие обряды. Здание так бы и стояло опустевшим и заброшенным, и постепенно его бы растащили на стройматериалы, но по счастливой случайности византийский узурпатор Фока — тот самый, в честь кого на Форуме воздвигли колонну, — в ходе своего недолгого визита в Рим даровал Пантеон папе Бонифацию IV. В 609 году папа освятил Пантеон именем «Санта-Мария-деиМартири», Богоматери всех святых мучеников, и туда перенесли останки из раннехристианских захоронений (катакомб). Правда, правильное название этой церкви почти не употребляется, в Риме все говорили и говорят «Санта-Мария-Ротонда». В отличие от некоторых других античных построек, сохранившихся благодаря конвертации в христианские церкви, Пантеон не подвергся обратному преобразованию из церкви в музей.

Вскоре после превращения в церковь Пантеон утратил позолоченную бронзовую черепицу с крыши — ее попытались вывезти в Константинополь, но сарацины перехватили груз в Сицилии и отправили в Александрию на переплавку. В VIII веке папа Григорий III покрыл купол свинцом; это покрытие неоднократно подновлялось, но в общих чертах дошло до наших дней. В XIII веке к церкви пристроили небольшую колокольню, которую позже разобрали.

В эпоху Возрождения интерес к античным памятникам вспыхнул с новой силой. Вокруг Пантеона стали производить раскопки — конечно, пока еще не настоящие археологические. Папа Евгений IV расчистил портик от мусора и лавок, наросших вокруг; в ходе этих работ нашли бронзовую квадригу, которая позже была утрачена. В числе других находок — огромная урна из красного порфира, в которой ныне хранится прах папы Климента XII в соборе Св. Иоанна Латеранского, и львы (тоже из порфира, только серого) — их папа Сикст V определил сторожить фонтан Аква Феличе на Пьяцца Сан Бернардо. В конце XVI века папа Григорий XIII произвел перепланировку площади, и она в основном приняла тот вид, который мы знаем, вплоть до фонтана посредине (египетский обелиск был встроен в него в начале XVIII века).

Едва ли не самое масштабное вмешательство во внешний вид Пантеона произвел папа Урбан VIII, в миру Маффео Барберини (он занимал Святой престол с 1623 по 1644 год). Во-первых, он лишил здание внутреннего бронзового убранства, сохранившегося с античных времен (что само по себе было невероятным рекордом долгожительства), и отправил металл на переплавку, чтобы отлить из него пушки для защиты ватиканского Замка Св. Ангела. Этот неожиданный акт мародерства вызвал негодование римлян и породил самую знаменитую пасквинаду всех времен: «Чего не сделали варвары, сделали Барберини» (по-латыни игра слов очевиднее: Quod non fecerunt barbari, feсerunt Barberini). Чтобы сохранить лицо, Урбан VIII сделал вид, что бронза потребовалась не только для пушек, но и для весьма благочестивой надобности — массивного балдахина по проекту Бернини над алтарем собора Святого Петра (на самом деле Бернини вообще не притронулся к бронзе Пантеона — она вся пошла на пушки). В этом духе составлены две латинские надписи на мраморных табличках, которые висят справа и слева от входа в Пантеон. Там же Урбан VIII отмечает и другие свои успехи в деле преобразования Пантеона, «некогда неблагочестиво посвященного Агриппой, зятем Августа, Юпитеру и другим ложным богам», в частности — строительство башен-близнецов (binae turres) по сторонам портика. Башни тоже проектировал Бернини, но они оказались неорганичными и нелепыми, за что и были немедленно прозваны orecchie d’asino, «ослиные уши». Их демонтировали в конце XIX века.

Пантеон с башнями Бернини. Рисунок XIX века.

Пасквинада — это короткое сатирическое высказывание, нередко в стихах, от лица статуи. Традиция берет начало с XVI века, когда один кардинал установил неподалеку от Пьяцца Навона изъеденный временем обломок античной скульптурной группы. С чего все началось и почему так называется — сказать сложно. Одна из версий такова: в этих краях жил портной, мастер Пасквино, и в его мастерской люди собирались и вели свободные беседы о чем и о ком угодно; когда Пасквино умер и людям стало негде самовыражаться, они принялись писать язвительные надписи на статуе, которую назвали Пасквином. Иные утверждают, что Пасквино был не портной, а цирюльник не то школьный учитель и никаким особым свободомыслием не отличался, а просто был похож на статую лицом (учитывая сохранность лица, поверить в это трудно). Как бы то ни было, обычай приобрел популярность; появились другие «говорящие статуи», некоторые начали вступать с Пасквином в дружеские перепалки. Самых известных было шесть:

Сам Пасквин. Кусок эллинистической скульптурной группы — возможно, Менелай с телом Патрокла. Стоит на Пьяцца Пасквино, чуть к западу от Пьяцца Навона. «Разговаривает» до сих пор — правда, в основном длинными и скучными тирадами социально-политического содержания.

Мадам Лукреция.

Пасквин.

Марфорио.

Аббат Луиджи.

Бабуино.

Факкино.

Марфорио. Огромная статуя речного бога. Стояла (точнее, лежала) возле Мамертинской тюрьмы недалеко от Форума, позже — на Пьяцца дель Кампидольо. Сейчас украшает внутренний дворик Капитолийских музеев и больше не разговаривает.

Аббат Луиджи. Позднеримская статуя неизвестного мужчины в тоге, имя получила за сходство с местным священником. Стоит на Пьяцца Видони, у стены церкви Сант-Андреа-делла-Валле. Много раз терял голову; нынешняя сделана из бетона.

Мадам Лукреция. Огромный позднеримский бюст, возможно — богиня Исида, жрица Исиды или императрица Фаустина. Названа по имени бывшей владелицы, Лукреции д’Аланья. Стоит на римской площади Сан-Марко (возле Пьяцца Венеция у подножия Капитолия).

Бабуино («бабуин»). Плохо сохранившаяся римская статуя Силена (лесного бога с козлиными ногами), прозвана «бабуином» за уродливость. Стоит посреди квартала дорогих магазинов на улице, которая раньше называлась Виа Паолина, а теперь — Виа дель Бабуино. До недавнего времени разговаривала, но потом граффити возле бутиков сочли неуместными и стерли.

Факкино («носильщик»). Единственный неантичный представитель семейства: бюст XVI века, иногда приписывается Микеланджело, изображает водоноса, который собирает в бочонок воду из Тибра и продает в городе. Стоит на углу Корсо и Виа Лата.

Имя Пасквина породило в разных языках нарицательное название для злобной сатиры — пасквиля.

Римский Пантеон оказал влияние на западную культуру по двум направлениям. Во-первых, слово «пантеон» от предполагаемого значения «храм всех богов» сдвинулось в европейских языках к значению «усыпальница выдающихся людей». Этому сдвигу сильно поспособствовал французский опыт: в первые годы республиканского правления новая церковь Святой Женевьевы в Париже была превращена в мавзолей для великих сынов Франции. Там похоронены Вольтер, Гюго, Александр Дюма-отец, супруги Кюри и многие другие. На следующий день после смерти Сталина советские власти приняли решение о строительстве Пантеона в Москве (без указания точного места), чтобы перенести в него мумии Ленина и Сталина из Мавзолея и останки, захороненные в Кремлевской стене, но уже через пару лет этот проект канул в небытие. Второе влияние было не менее важным, чем первое, и сказалось оно в области зодчества. Многие архитекторы, начиная с эпохи Возрождения, пытались переосмыслить необычную композицию Пантеона и творчески пересоздать великое здание. Микеланджело, по свидетельству Вазари, приступая к проектированию собора Святого Петра, говорил, что хочет водрузить купол Пантеона на своды базилики Максенция. Андреа Палладио выстроил в подражание Пантеону храм-усыпальницу на вилле Барбаро в области Венето. Другие известные подражания и вариации на тему Пантеона — бывший читальный зал Британского музея в Лондоне; Киллиан-Корт Массачусетского технологического института в Бостоне; Мемориал Джефферсона в Вашингтоне и еще множество зданий по всему миру, включая русские усадебные церкви эпохи классицизма.

Один из проектов советского Пантеона. Архитектор А. В. Власов, 1954 год.

Во времена Возрождения Пантеон стали использовать как усыпальницу. Самый знаменитый покойник в Пантеоне — Рафаэль (вторая часовня слева), чья эпитафия завершается таким двустишием:

Жив был пока Рафаэль, пораженьястрашилась природа;Но после смерти его смерти страшитсясама.[45]

Кроме художников и скульпторов, в Пантеоне покоятся представители недолговечной итальянской королевской династии — Виктор Эммануил II, первый король объединенной Италии, и его сын Умберто I со своей женой Маргаритой Савойской. Члены итальянских монархических организаций до сих пор время от времени добровольно несут вахту у их могил.

Из картин, которыми начиная с xv века стали украшать Пантеон, наибольшего внимания заслуживает прелестное «Благовещение», приписываемое Мелоццо да Форли.

К обратной стороне ротонды непосредственно прилегает стена еще одного адриановского здания, которое, в свою очередь, тоже возникло не на пустом месте, а заменило сгоревшую постройку Агриппы. Хорошо сохранившиеся украшения мраморного фриза — дельфины, ракушки, трезубцы — позволяют предположить, что это базилика Нептуна, о которой сообщает Дион Кассий. Здание Агриппы было возведено в честь морских побед (неудивительно: именно морская победа при Акции под командованием Агриппы сделала Августа безраздельным властелином мира). Чтобы морская тематика оказалась всеохватной, внутри базилики были выставлены картины на сюжет путешествия аргонавтов.

Базилика Нептуна была пристроена к Пантеону вплотную с юга, а с западной стороны его поджимала еще одна постройка — Юлиевы Септы (Saepta Iulia). Один из законов Паркинсона гласит, что любая корпорация перед крахом строит для себя монументальную штаб-квартиру; к государственному устройству это тоже относится. Хотя в истории римской республики трудно нащупать какую-то одну дату, которая обозначала бы ее однозначный конец, ни у кого нет сомнения, что политическая карьера Юлия Цезаря пролегла как раз по рубежу между республикой и империей. И, конечно, именно Цезарь вложил немало усилий и средств в строительство и обновление важнейших республиканских построек — курии (здания Сената) и Септ, помещений для голосования.

К демократическим процедурам Цезарь относился цинично. «Выборы он поделил с народом, — пишет Светоний, — за исключением соискателей консульства, половина кандидатов избиралась по желанию народа, половина — по назначению Цезаря. Назначал он их в коротких записках, рассылаемых по трибам: „Диктатор Цезарь — такой-то трибе. Предлагаю вашему вниманию такого-то, дабы он по вашему выбору получил искомое им звание“»[46] (курсив мой). Тем не менее и он, и его преемники еще некоторое время уделяли внимание республиканскому фасаду; до завершения строительства Септ Цезарь не дожил, но при Августе они были открыты весьма торжественно. Кстати, только наследовавший Августу Тиберий окончательно расправился с практикой прямого народного представительства, передав все выборы без исключения в ведение Сената, к тому моменту уже вполне карманного.

В результате Септы (это слово буквально означает «загон») практически не использовались по прямому назначению, а в соседнем помещении (возможно, это была надстройка над Септами) так называемого Дирибитория — счетной комиссии — не подсчитывали никаких голосов. Дирибиторий славился уникальной крышей, самой широкой в Риме. Она была деревянная, сделанная из лиственницы. Когда после повреждения или пожара ее понадобилось заменить, выяснилось, что технология утрачена, и Дирибиторий так и остался стоять без крыши.

В Септах иногда проходили народные гуляния, гладиаторские бои, театральные представления, возможно, даже навмахии (потешные морские сражения). Император Клавдий в годовщину своего правления давал там скромное гладиаторское представление под названием «Закуска» (Sportula) — так называлась корзинка с едой, которую по традиции клиенты получали от патронов. Клавдий объяснил название тем, что предлагаемое представление — как наспех приготовленная трапеза.

К юго-востоку от ротонды Пантеона и стены базилики Нептуна расположена Пьяцца делла Минерва. Она названа так в честь небольшой, но важной церкви — Санта-Мария-сопра-Минерва. Церковь, в свою очередь, обязана своим именем ошибке: считалось, что она возведена на развалинах античного храма Минервы. Действительно, храм Минервы где-то на Марсовом поле был, но место церкви занимал, скорее всего, храмовый комплекс Исиды и Сераписа.

Исида была египетской богиней, но римляне, как мы уже неоднократно убеждались, легко принимали в свой пантеон иноземных богов. Культ Исиды и вообще увлечение Египтом при Августе стали очень модными в Риме. В районе, прилегающем к нынешней церкви Санта-Мария-сопра-Минерва, нашли несколько египетских обелисков, которые, возможно, попарно стояли перед входом в храм. Один украшает сейчас фонтан перед Пантеоном, другой стоит на спине слона на Пьяцца делла Минерва.

Слона изготовили по эскизу Бернини в XVII веке. В те времена слон в Европе был почти сказочной редкостью. Те немногие животные, которых с огромным трудом удавалось довезти до королевских или папских дворов, быстро умирали от непривычного климата и неумелого ухода. Правда, в ix веке при дворе Карла Великого несколько лет прожил подаренный легендарным халифом Гарун-аль-Рашидом слон по имени Абул-Аббас, а шесть столетий спустя при дворе папы Льва X жил белый слон Ганнон, подарок португальского короля Мануэля I. Сохранилась копия рисунка Рафаэля с изображением Ганнона. На рисунке видно, что Ганнон был несомненным индийским слоном.

Санта-Мария-сопра-Минерва считается единственным готическим храмом Рима.

Она славна несколькими гробницами (пять римских пап, тело святой Екатерины Сиенской — католики любят хоронить части тела по отдельности, так что голова святой хранится в Сиене) и знаменитыми произведениями искусства — статуя «Иисус с крестом» работы Микеланджело, «Мадонна с младенцем» Фра Беато Анджелико. На фасаде церкви отмечены табличками уровни наводнений разных веков — правда, большую часть этих табличек передвигали в ходе разных реставраций, так что верить им на слово не стоит.

Пьяцца делла Минерва. Гравюра Доменико Амичи, 1840 г.

Видовую принадлежность берниниевского слона определить труднее. Не очень понятно, видел ли Бернини живого слона или хотя бы античные изображения. С анатомией там не все благополучно: и хобот слишком длинный, и на задних ногах — скакательные суставы, как у лошади (у слонов колени гнутся вперед на обеих парах ног). Впрочем, средневековые авторы почему-то были убеждены, что у слона суставов нет вовсе.

Обелиск на спине слона, которого в Риме ласково называют «цыпленком Минервы» (pulcino della Minerva), относится к правлению фараона Априя (vi в. до н. э.; в Библии он упоминается под именем Хофра). Как именно этот обелиск попал в Рим — неизвестно. Нашли его только в 1665 году.

На пьедестале, в частности, написано — «как знаки мудрого Египта (т. е. иероглифы) поддерживает слон, сильнейший из всех зверей, так и мудрость должен поддерживать крепкий ум».

От Пьяцца делла Минерва отходит одна из тех римских улиц, название которой — как поэма, Виа дель Пье ди Мармо («улица Мраморной ноги»). Если пройти по ней на восток, в сторону Корсо, то на углу третьей улицы справа (Виа Сан Стефано дель Какко) действительно обнаружится одинокая мраморная ступня. Судя по типу сандалии, это мужская нога. Может быть, она принадлежала супругу Исиды Серапису.

К западу от Пантеона и Пьяцца делла Минерва раскинулась прекраснейшая из римских площадей — Пьяцца Навона. У нее необычная форма: длинная и узкая, почти как у Большого цирка. Это потому, что она в точности повторяет контур арены для состязаний, когда-то находившейся на этом месте, — так называемого Стадиона Домициана.

Мы уже познакомились с тремя типами римских развлечений, каждому из которых соответствовал свой тип здания: музыкальные и драматические представления в театре, гладиаторские бои и травля животных — в амфитеатре, колесничные бега — в цирке. Стадион Домициана предназначался для четвертой разновидности, которая ближе всего соответствует нынешнему термину «атлетика». Состязания такого рода (бег, борьба, метание диска) составляли костяк греческих спортивных игр — например, Олимпийских. Однако в спортивно-развлекательной сфере взаимное обогащение римской и греческой традиций шло не слишком успешно. На греческом Востоке толком не прижились гладиаторские побоища, а на романизованном Западе — атлетические соревнования обнаженных юношей.

Границы между видами развлечений были относительными, и развлекательные площадки тоже не всегда использовались по прямому назначению. Стадион Домициана, вмещавший около 30 тысяч зрителей, тоже успел повидать всякое. В 217 году нашей эры в Колизей ударила молния; он одновременно загорелся и переполнился водой, льющейся с неба. Весь верхний ярус и значительная часть подземных структур пришли в негодность. Ущерб был таков, что на протяжении нескольких десятилетий, пока велись ремонтные работы, гладиаторские бои проходили на Стадионе Домициана.

Места, где кипят бурные страсти, хороши для бизнеса, который эти страсти эксплуатирует. Вокруг главных спортивных арен Рима — Большого цирка и Стадиона — располагалось множество борделей. Император Элагабал, большой эксцентрик, однажды собрал «из цирка, из театра, из стадиона, из бань… в общественное здание всех блудниц и, словно на солдатской сходке, произнес перед ними речь, называя их соратниками; он рассуждал о разного рода положениях тела и наслаждениях»[47] — почти как Есенин, читавший стихи проституткам. А в начале IV века н. э. в окрестностях Стадиона произошло драматическое столкновение античного разврата и недавно зародившегося — и оттого особенно фанатичного — христианского целомудрия.

Префект города Семпроний задумал женить своего сына на девушке Агнессе. Агнесса выросла в христианской семье и к своим двенадцати — тринадцати годам (когда наступала пора думать о замужестве) уже твердо решила посвятить жизнь Христу. Поэтому от выгодной партии она наотрез отказалась. Семпроний велел отправить Агнессу в публичный дом возле Стадиона — казнить девственниц не полагалось. Но девушкой никто не интересовался; а когда какой-то развратник все-таки к ней подступил, он тут же ослеп. Разгневанный Семпроний, презрев древний обычай, отправил к Агнессе палача. Описание экстаза Агнессы при виде палача в передаче христианского поэта-мистика Пруденция — типичный пример своеобразной «эротики мучеников», которой было немало в религиозной литературе того времени:

На месте мученичества святой Агнессы Римской в XVI веке возвели барочную церковь по заказу папского семейства Памфили. Церковь называется Сант-Аньезе-инАгоне, и ее фасад спроектировал один из великих мастеров римского барокко Франческо Борромини. Под церковью сохранились руины большого римского дома, а в одной из часовен хранится череп святой Агнессы (остальные останки — в другой посвященной ей церкви за городской чертой, Сант-Аньезефуори-ле-Мура).

Северная часть Марсова поля неразрывно связана с именем первого римского императора Августа.

Кто такой был Август и почему мы называем его первым римским императором?

На эти детские вопросы не так просто ответить. Когда заговорщики-«освободители» готовили убийство Юлия Цезаря, они не хотели войти в историю зачинщиками нового раунда гражданской войны. Им хотелось выглядеть благородными тираноубийцами в духе древней греческой традиции. Поэтому они не приложили почти никаких усилий для того, чтобы уничтожить или хотя бы нейтрализовать ближайших соратников Цезаря — в первую очередь Марка Антония. А о дальнем родственнике Цезаря, юном Гае Октавии, они, скорее всего, даже не подумали.

Между тем, когда было прочитано завещание Цезаря, хранившееся у весталок, выяснилось, что Октавий, внучатый племянник диктатора, становился его прямым наследником (у Цезаря к моменту покушения не осталось законных детей). Девятнадцатилетний Октавий, в тот момент изучавший греческую премудрость в иллирийском городе Аполлонии (на территории нынешней Албании), рванулся в Италию, где сразу же дал понять, что намерен не только получить причитавшиеся ему несметные богатства Цезаря, не только назваться его именем, но и завладеть политическим капиталом приемного отца.

Так называемый «Август из Прима-Порта» — двухметровая мраморная статуя, обнаруженная в 1863 году при раскопках пригородной виллы Ливии, жены Августа (сейчас в музеях Ватикана).

Произошло неожиданное: юноша без серьезных политических связей, без опыта военных и государственных дел, силой одного лишь имени «Цезарь» и собственных амбиций оказался полноправным игроком среди первых лиц государства. Он заключил союз с политическими союзниками приемного отца — Марком Антонием и генералом Марком Лепидом. Этот союз вошел в историю как «второй триумвират»; первый в прошлом поколении связывал Юлия Цезаря, Помпея и Красса. Второй триумвират, как и первый, просуществовал недолго: сначала Лепид оказался оттеснен с политической сцены, сохранив за собой лишь декоративную должность верховного жреца, а потом Октавиан (которому по условиям договора достались западные провинции, включая Италию) и Антоний, получивший власть над богатым греческим Востоком, сошлись в финальном противостоянии. В 31 году до н. э. в морской битве при Акции силы Запада победили силы Востока. Военное значение победы было невелико, но на моральный дух обеих армий она оказала решающее действие; союзники Антония разбежались, и спустя некоторое время Антоний и Клеопатра покончили с собой.

В 13 году до н. э. Август вернулся в Рим из долгой поездки по западным провинциям, в которых он успешно восстановил римскую администрацию и общую стабильность (именно к этому событию, как мы помним, Бальб пытался приурочить открытие своего театра). Чтобы отметить это выдающееся достижение, Сенат постановил воздвигнуть на окраине Марсова поля алтарь. Алтарь был посвящен богине мира (по-латыни «мир» — pax, слово женского рода), причем не просто мира — а именно того, который принес государству Август: Ara Pacis Augustae, «Алтарь Августова мира». Позже его, как правило, называли просто Ara Pacis.

Начиная с XVI века под дворцом, стоящим на пересечении нынешних Корсо и Виа ин Лучина, стали находить обломки античной скульптуры. Только в конце XIX века археологи связали эти находки с Алтарем мира. К тому времени рельефы успели разойтись по разным музеям и коллекциям. Большую их часть еще в XVI веке распилили на несколько кусков (мраморные панели были так велики, что транспортировать их целиком не представлялось возможным) и отправили во Флоренцию, в коллекцию семейства Медичи, которым тогда принадлежало палаццо. Другая плита оказалась в музеях Ватикана, еще одна — на Вилле Медичи во владении Французской академии, еще одна — в Лувре. Рельефная панель алтаря, перевернутая скульптурной частью вниз, служила крышкой саркофага одного из священников, похороненных в иезуитской церкви Иисуса в нескольких кварталах к югу от дворца.

В сентябре 1938 года исполнялось 2000 лет со дня рождения Августа (на этот раз подсчет через границу нашей эры произвели правильно). Муссолини, который примерял на себя тогу нового Августа, основателя великой империи, страстно хотел отметить эту дату чем-нибудь археологически грандиозным. Восстановление в исконном величии Алтаря Августова мира как нельзя лучше подходило для этой цели.

Но для спасения уникального памятника из подземелий Палаццо Фиано одной лишь политической воли (пусть и подкрепленной серьезным финансированием) было недостаточно. В этих местах римские здания стоят на деревянных сваях, которые вогнаны в насквозь мокрую, болотистую почву. Некоторые из свай покоились на алтаре, погрузившемся на несколько метров под землю. Даже если бы уровень воды не мешал раскопкам, извлечение алтаря обрушило бы стены дворца.

Руководитель раскопок, археолог Джузеппе Моретти, придумал хитрый способ обойти эту проблему. Самая тяжелая часть дворца располагалась непосредственно над алтарем. Стены уже давно пошли трещинами, и только невероятная прочность строительного раствора не давала им рассыпаться. Команда Моретти по кусочкам разобрала и собрала стены, укрепляя их, а затем просверлила дыры в земле и залила их жидким цементом, подведя под угол Палаццо Фиано своего рода козлы (по-итальянски такая конструкция называется cavalletto, «лошадка»). Напряжение в разных точках «лошадки» контролировалось сложной системой гидравлических домкратов.

Теперь можно было не беспокоиться, что дворец немедленно рухнет. Но главную проблему — извлечения алтаря — это не решало. Выкачивать воду из-под дворца было бесполезно: ни один насос не справился бы с мощностью подземных вод. Нужна была дамба, перекрывающая приток воды. Однако построить огромную цементную дамбу под мостовой жилого квартала, на пересечении водопроводных и канализационных труб, электрических кабелей и строительных наслоений двух с лишним тысячелетий не представлялось возможным. Что делать? Моретти и его инженеры придумали гениальное решение.

Вокруг места, где находился алтарь, была прокопана траншея. По периметру траншеи проложили трубу, от которой в почву на глубину семи метров отходило 55 стальных трубок. По трубкам под давлением в 80 атмосфер подали холодный углекислый газ. В результате насквозь влажная почва по периметру траншеи замерзла, создав непроницаемую плотину для поступающей извне воды. Теперь можно было извлечь куски алтаря — что и было сделано к сроку.

Алтарь мира. Реконструкция Гульельмо Гатти из книги Джузеппе Моретти «Алтарь мира», 1948 год.

Поскольку первоначальное место алтаря было занято одним из самых оживленных современных кварталов, для него пришлось искать новый дом. Алтарь был восстановлен на берегу Тибра, возле Мавзолея Августа. Архитекторы Муссолини полностью перепланировали этот участок, «освободив» мавзолей от средневековых и ренессансных наслоений и построив вокруг довольно неприглядные многоэтажные дома. В этом же духе, характерном для фашистской архитектуры, архитектор Витторио Морпурго соорудил из стекла и травертина оболочку-музей, внутри которого поместили алтарь.

На рубеже прошлого и нынешнего тысячелетия оболочку алтаря решили заменить, соорудив для музея новое здание. Проект заказали американцу Ричарду Мейеру, одному из самых модных архитекторов современности. Мейер создал проект в своем излюбленном стиле: ярко-белая прямоугольная конструкция, много стекла и открытого пространства, геометрический минимализм. Итальянцы были в ярости: первый масштабный проект в историческом центре города с муссолиниевских времен отдали иностранцу, а тот сотворил черт знает что! Сменяющиеся итальянские правительства то отменяли проект, то реанимировали его. В конце концов, в 2006 году новый музей по проекту Мейера все-таки был открыт, к вящему ужасу общественности. Споры об уместности нового музея идут до сих пор. Пока что договорились (с согласия Мейера) частично демонтировать стену, которая закрывает вид на соседнюю церковь Сан-Рокко со стороны реки.

Алтарь Августова мира претерпел резкую перемену участи спустя почти две тысячи лет после того, как был создан. В начале xx века о нем слышали лишь немногие специалисты; в конце того же века он был одним из самых известных античных памятников Рима.

По указанию Сената на Алтаре мира высшие государственные чиновники (магистраты), жрецы и весталки должны были ежегодно совершать торжественное жертвоприношение. Видимо, именно процессия, идущая совершить жертвоприношение к алтарю, изображена на его самых знаменитых рельефах — тех, которые помещены на боковых стенах внешней загородки алтаря.

Рельеф с боковой панели Алтаря мира. Рисунок из коллекции итальянского ученого и мецената Кассиано дель Поццо.

Эта процессия, конечно, идеализирована. Чиновники степенны и высоки ростом, матроны благообразны и величавы. Те из участников, кто выполняет еще и жреческие функции, опознаются по накинутой на голову тоге, и первый среди равных, как и положено, — сам Август, немного выше окружающих. Его фигура, правда, сохранилась не целиком, по ней проходит разлом — именно на это место алтаря давило всем своим весом Палаццо Фиано.

Среди других участников процессии можно опознать людей из ближайшего окружения Августа. Так, мужчина с суровым лицом, с накинутой на голову тогой — на той же панели, что и Август, — это, скорее всего, друг, соратник и зять императора Марк Випсаний Агриппа, строитель первого (несохранившегося) Пантеона. Женщина, призывающая всех к молчанию (она прижала палец к губам), — сестра Августа Октавия. Историки разглядели на рельефах еще множество персонажей — и жену Августа Ливию, и дочь Юлию, и Мецената, и консулов, и жрецов-фламинов, и будущего отца императора Нерона, и юных заложников из римских провинций… Конечно, никакая из этих атрибуций не может быть стопроцентной: фигуры не подписаны, античных описаний рельефа не сохранилось. Очевидно одно: скульпторы изобразили сливки августовского общества в том виде, в каком это польстило бы самому Августу.

Тем не менее характерная для римского искусства правда жизни проявляется и здесь. Октавия не зря прижимает палец к губам — видимо, дети (а может, и взрослые) шумят, нарушая торжественность момента. Эта непосредственность еще яснее видна на противоположной стороне памятника, где ребенок лет пяти просится на ручки к отцу.

Короткие, торцевые стороны внешней оболочки алтаря украшены рельефами на мифологические темы и богатым орнаментом. Тот рельеф, который сохранился лучше всего (впрочем, его отреставрировали еще в эпоху Возрождения) — на задней, восточной стороне, — изображает аллегорическую фигуру полногрудой женщины. На руках у нее — упитанные младенцы, по бокам — еще две аллегории: воздуха (на лебеде) и воды (на морском чудище). У ее ног — корова и овца неожиданно микроскопических размеров (особенно поражает корова). Что изображает эта фигура — с точностью сказать невозможно. Ясно, что в ней воплощена идея августовского изобилия, но как конкретно называлась эта идея в данном случае — Земля (Tellus), Рим (Roma), Мир (Pax), — мы сказать не можем.

С другой стороны, у главного входа в алтарь, солидный бородатый мужчина приносит в жертву свинью. Возможно, это Эней, которому именно дикая свинья указала место для закладки города в Италии. По другой версии, это римский царь Нума Помпилий, основатель почти всех религиозных институтов государства.

Два других рельефа на торцах сохранились очень плохо, и сопровождающие их прорисовки — гипотетические. Слева от входа — бог Марс и, возможно, близнецы Ромул и Рем с вскормившей их волчицей. Сзади — какая-то богиня (олицетворение Рима?) восседает на груде трофейного оружия.

Орнамент, которым украшены стены вокруг алтаря, изобретателен и полон неожиданных деталей. Это особенно заметно на панели под аллегорией изобилия. Помимо листьев и лебедей (лебедь — священная птица Аполлона, который считался покровителем Августа), если приглядеться, среди растительности можно заметить живность помельче: лягушек, ящериц, червяков, скорпиона. На других орнаментальных панелях тоже немало всякой живности.

По сравнению с роскошным оформлением внешней загородки сам алтарь кажется аскетически строгим. Это был, как мы помним, рабочий алтарь: на нем совершались жертвоприношения, и, значит, нужно было обеспечить сток для крови и воды. На маленьком декоративном рельефе в боковой части алтаря видно, как крепкие молодые люди ведут на заклание быков и баранов — кто тащит за рога, кто подталкивает сзади, взявшись за хвост.

Рядом с Алтарем мира Август возвел еще один уникальный монумент — из разряда тех, которые особенно ярко демонстрируют изощренность античной мысли и того, что называли «древней премудростью». Именно при Августе в Риме впервые появились египетские обелиски — Египет вошел в круг земель римского мира (в честь этого была отчеканена монета с изображением крокодила и надписью «Покоренный Египет» — Aegyptus Capta). Зримое напоминание об этом событии подчеркивало мощь и мудрость правителя. Один из первых привезенных в Рим обелисков был установлен на Марсовом поле. Он исполнял необычную роль гномона (указателя) гигантских солнечных часов и календаря. В день осеннего равноденствия, который совпадал с днем рождения Августа, тень обелиска (с бронзовой сферой наверху, чтобы вершина была лучше видна) указывала на Алтарь мира, как бы подтверждая, что император был «рожден для мира».

По свидетельству Плиния Старшего, по прошествии всего пятидесяти лет показания гномона сбились. Для объяснения этого досадного факта Плиний предлагает две гипотезы: то ли нарушилось движение светил и вращение земли, то ли обелиск просел под собственной тяжестью и разошелся с циферблатом.

Пьяцца Монтечиторио. Гравюра Доменико Пронти, конец XVIII века.

Обелиск простоял еще много веков, но потом все-таки упал и раскололся на несколько частей. Его вновь обнаружили в XVI веке, но тогда раскапывать не стали. Папа Бенедикт XIV обратил на него внимание в середине XVIII века, но окончательно восстановил обелиск только Пий VI в 1792 году. Материал для реставрации был позаимствован у полуразрушенной колонны императора Антонина Пия. Обелиск возвели на новом месте — на Пьяцца Монтечиторио, перед барочным дворцом, в котором в наши дни заседает итальянский парламент. На северной и южной сторонах постамента можно прочитать античную посвятительную надпись, в которой сказано, что император Цезарь Август, Великий Понтифик (эта должность выделена в отдельную строку и, видимо, в данном случае имеет особое значение), посвятил обелиск Солнцу в честь возвращения Египта под власть римского народа. (Точно такая же надпись есть на обелиске-близнеце, некогда украшавшем Большой цирк. Ныне он стоит посреди Пьяцца дель Пополо. Оба они были вывезены при Августе из египетского Гелиополя, города, славного обелисками и башнями.) Каждый из двух пап отметил свои достижения в деле реставрации обелиска латинской надписью (надпись Бенедикта XIV — на внешней стене здания парламента, надпись Пия VI — на постаменте обелиска).

В 1970-е годы немецкому археологу Эдмунду Бухнеру пришла в голову мысль, что, зная прежнее место расположения Августова обелиска и законы движения светил (которые меняются не так произвольно, как казалось Плинию Старшему), можно рассчитать, где именно проходил циферблат с отмеченными на нем месяцами и знаками зодиака, и попробовать его откопать. Проблема, как обычно на Марсовом поле, заключалась в том, что любые раскопки пришлось бы проводить в самой гуще городской застройки. Тем не менее Бухнеру удалось получить разрешение на работу в подвале одного из домов на Виа дель Кампо Марцио — и скоро, к своей несказанной радости, на шестиметровой глубине он натолкнулся на травертиновый пол и бронзовую букву «а» — в том месте, где, по его предположению, обелиск-гномон должен был указывать на зодиакальное созвездие Девы.

Но где в слове «дева» (по-латыни virgo) буква «а»? Загадка решалась просто: почти все, что связано с ученостью, философией, и уж тем более с небесными телами и астрологией, обсуждалось и записывалось на греческом языке, а по-гречески созвездие Девы называется «Партенос» (того же корня слово «Парфенон», храм Афины-Девы). Бухнер обнаружил «альфу» из этого слова. Открытие Бухнера считается одним из самых выдающихся достижений «аналитической» археологии — когда ученый применяет силу логики к имеющимся источникам, чтобы понять, где надо копать.

За время, прошедшее с 1982 года, когда Бухнер опубликовал результаты своих исследований, его гипотеза неоднократно подвергалась критике, как на основании слов Плиния, так и из-за археологических данных. Одно из возражений заключается в том, что показания этих гигантских солнечных часов не были бы различимы с уровня земли. Однако мы видели уже немало римских памятников, чьи украшения и рельефы явно не предназначались для человеческих глаз; достаточно вспомнить колонну Траяна. Так что это возражение вряд ли можно принять всерьез — особенно если учесть, что с окрестных холмов циферблат вполне можно было рассмотреть.

Венцом монументальной пропаганды эпохи Августа стала его гробница. Недаром именно ей географ Страбон уделяет почти столько же места, сколько всем остальным римским достопримечательностям вместе взятым. Август приступил к ее строительству вскоре после окончательной победы над Антонием — тогда же, когда из Октавиана он стал Августом. Гробница носила многозначительное название «Мавзолей». В этом названии читался намек на неограниченную власть восточных правителей и на величие Александра Македонского, которого Август, вслед Юлию Цезарю, безмерно почитал.

Август поместил свой мавзолей на высоком месте у реки и придал ему форму, которая напоминала одновременно и о роскоши восточных гробниц, и о суровой простоте древних курганов — таких, какие до сих пор стоят в долине вокруг Трои. За непосредственный образец были взяты этрусские усыпальницы. Бетонное ядро постройки представляло собой лабиринт сообщающихся камер и коридоров; в центральной части, скорее всего, должна была размещаться урна с прахом самого Августа. Бетон был облицован светлым камнем — травертином или мрамором. Верхние ярусы мавзолея не сохранились, поэтому сложно сказать, как именно они выглядели. Основных версий две: они поднимались ступенчато, как в некоторых восточных мавзолеях, или же представляли собой насыпной холм с колоннадой сверху, напоминая скорее о древнем кургане. Мавзолей был окружен густой порослью вечнозеленых деревьев и увенчан огромной бронзовой статуей Августа. К северу от него Август поместил обширную садово-парковую зону, в которую открыл доступ всему народу.

Август пережил многих своих соратников и родственников, поэтому его мавзолей начал функционировать как усыпальница задолго до его смерти. Первым там был похоронен племянник Августа Марцелл, о котором мы рассказывали в прошлой главе. За ним последовали ближайший друг и давний соратник Августа Агриппа, сестра Октавия, пасынок Друз, внуки Гай и Луций. Наконец, в 14 году н. э., пришел черед самого принцепса.

Мавзолей Августа. Гравюра Э. Дюперака, XVI век.

Август скончался в доме своих биологических родителей («на той же кровати, / где родились и умерли деды») в кампанском городе Ноле, неподалеку от Неаполя. Он немного не дожил до своего 76-летия — возраст почтенный, но не беспрецедентный даже для античности. Однако особенность политической карьеры Августа заключалась не в том, что она поздно закончилась, а в том, что она необычно рано началась. По республиканским правилам мужчина мог претендовать на консульское звание только после 45 лет, а Октавиан уже в девятнадцать вершил судьбы государства так, как не снилось никакому консулу. В той или иной форме власть этого человека над Римом продолжалась 56 лет, и к концу его правления в государстве уже почти не осталось людей, ясно помнивших доавгустовские времена.

Слово «мавзолей» происходит от имени малоазийского сатрапа Мавзола, который правил в IV веке до н. э. и возвел для себя и своей семьи монументальную гробницу в городе Галикарнасе. Ныне это турецкий курорт Бодрум, и хотя от памятника остались лишь непримечательные развалины, место, где он стоял, известно. Некоторые скульптуры, украшавшие мавзолей, в XIX веке были вывезены в Англию и сейчас находятся в Британском музее. Галикарнасский мавзолей был славен как одно из семи чудес древнего мира. Другой знаменитый мавзолей находился в дельте Нила. После смерти Александра Македонского в Вавилоне один из полководцев царя, Птолемей, украл саркофаг с телом и перевез его в Египет, где и выстро ил роскошную гробницу. Отдать дань уважения покорителю мира приходили и Юлий Цезарь, и Август.

Август демонстративно отказался от посещения могил египетских правителей из рода Птолемеев: «Я пришел посмотреть на царя, а не на мертвецов».

Прикоснувшись к телу полководца, он случайно отломил ему кончик носа. С началом христианской эры, примерно в V веке, гробница Александра больше не упоминается в литературе, и какова судьба хранившихся там мумий, книг и сокровищ — неизвестно.

Историки рассказывают, что скончался он мирно: попросил зеркало, поправил отвисшую челюсть; спросил, хорошо ли сыграл комедию жизни; на ту же тему процитировал греческий стишок: «Коль хорошо сыграли мы, похлопайте / И проводите добрым нас напутствием».[49] Последний вздох он испустил, обратившись с нежными словами к своей супруге Ливии.

Последний путь императора от Нолы до Рима продолжался несколько дней. Тело несли по ночам, чтобы избежать палящего солнца; днем помещали в базилике или главном храме ближайшего города. В храмы нельзя было вносить мертвецов, и сделанное для Августа исключение о многом говорит. Сенаторы наперебой состязались в том, чтобы обставить похороны как можно торжественнее и увековечить память правителя. Одни предлагали внести тело в город через Триумфальные ворота — честь, которую оказывали только победоносным полководцам. Другие хотели взять из здания Сената статую богини Победы, чтобы она возглавила траурный кортеж. Девочки и мальчики из лучших семейств должны были петь похоронные песни. Предлагалось даже в день похорон запретить всем надевать золотые украшения и заменить их железными. Месяц август, уже давно названный в честь Августа, предлагали переименовать обратно в секстилий, а августом назвать сентябрь — потому что в сентябре Август родился, а в августе умер.

Мавзолей Августа. Реконструкция Петера Шенка, конец XVII века.

Чувство меры в конце концов возобладало, и похороны прошли с подобающей, но не чрезмерной торжественностью. Родственники покойного произнесли траурные речи, после чего тело сожгли на погребальном костре неподалеку от Мавзолея.

В своем завещании Август запретил хоронить в Мавзолее его дочь Юлию и внучку Юлию Младшую (обе в свое время так или иначе нанесли немалый ущерб репутации правящего дома, обеих Август ссылал на далекие острова). Там был похоронен его внучатый племянник Германик (еще один яркий представитель династии Юлиев-Клавдиев, которому не суждено было стать императором) вдова императора Ливия, Тиберий и еще несколько человек. Последним в Мавзолее Августа был похоронен император Нерва.

Деяния божественного Августа

Перед входом в Мавзолей стояли два необычных египетских обелиска — они не были украшены иероглифами. Оба сохранились: один стоит на площади перед церковью Санта-Мария-Маджоре, другой — на холме Квиринале, перед президентским дворцом. Но еще интереснее были две бронзовые колонны, установленные у входа. На них была записана краткая автобиография Августа, в которой принцепс рассказывал о своем жизненном пути, перечислял заслуги, отчитывался о добрых делах, совершенных ради римского народа, и хвастался почестями, которые за это получил. Разумеется, бронзовые колонны не дошли до наших дней. Но Август был обожествлен сразу после смерти, и в его честь по всей империи стали возводиться храмы императорского культа. Автобиография властителя хорошо вписывалась в декор. Один такой храм был построен в малоазийской провинции Галатии, в городе Анкира. На его стенах высекли точную копию Августовой автобиографии, причем не только по-латыни, но и в греческом переводе. После того как Малая Азия стала турецкой, европейцы надолго потеряли из виду сокровища греко-римской цивилизации, которыми так богата эта земля. Только в XVI веке фламандский дипломат и ученый Огир ван Бусбек, участник посольства Священной Римской империи к султану Сулейману Великолепному, обнаружил храм, опознал в надписи автобиографию Августа, о которой писали античные авторы, и сделал первую копию. И ему, и исследователям более позднего времени пришлось столкнуться с серьезными трудностями — вокруг храма давно выросла турецкая деревня, и надписи были частично скрыты стенами домов. Лишь в конце XIX века были сделаны полные слепки всех надписей анкиранского храма (в Малой Азии обнаружили еще несколько храмов в честь Августа, украшенных этой же надписью, но в Анкире она сохранилась намного лучше, чем в других местах). В 1883 году великий немецкий историк Теодор Моммзен — до сих пор единственный человек, получивший Нобелевскую премию по литературе за документальный труд, — опубликовал тщательное критическое издание этого документа, который он назвал «царицей латинских надписей». Краткая автобиография Августа со времен Моммзена называется либо «Деяния божественного Августа» (Res Gestae DIVi Augusti), либо «Анкиранский памятник» (Monumentum Ancyranum). Это источник не столько исторический, сколько пропагандистский: так, Август тщательно избегает упоминаний о своем участии в гражданских войнах, а противников — Секста Помпея, Марка Антония, убийц Юлия Цезаря — нигде даже не называет по имени. Кроме того, он ловко жонглирует словами, пытаясь представить выстроенную им политическую систему не монархией с республиканским фасадом, а республикой, над которой реет авторитет верховного правителя. Храм с надписями можно увидеть на прежнем месте. Город Анкира теперь называется Анкара, и это столица Турции. А в Риме «Деяния божественного Августа» были высечены на травертиновой стене, которую Морпурго построил вокруг Алтаря мира. При замене павильона Морпурго на проект Мейера стена с надписью осталась на прежнем месте.

Эсквилинский обелиск.

Квиринальский обелиск.

По средневековой легенде, Август велел всем гостям, приезжавшим в Рим издалека, привозить с собой горсть родной земли и оставлять ее на мавзолее, чтобы память о нем жила во всей империи. И действительно, Мавзолей Августа на протяжении веков продолжал жить вместе с городом, причем — что особенно важно и крайне необычно для Рима — связь памятника с именем Августа никогда не прерывалась.

В XII веке влиятельное семейство Колонна превратило мавзолей в часть своих оборонительных сооружений (судьба, которой не избежали многие древнеримские памятники). В 1354 году на вершине мавзолея сожгли тело Кола ди Риенцо. В XVI веке памятник купил кардинал Франческо Содерини. Он превратил его в музей под открытым небом и разбил внутри сад, где поставил множество античных статуй. В XVIII веке в здании устроили арену для боя быков. В 1909 году мавзолей переоборудовали в концертный зал под названием «Августео».

Слово «фашизм» — итальянское. В итальянском языке, в свою очередь, оно произошло от латинского fasces. Фасции — это связка прутьев, из которых высовывается топорик. Такой набор носили ликторы — охранники-телохранители, приставленные к высшим должностным лицам римского государства. Чем выше был статус чиновника, тем больше у него было ликторов.

Начало «фашистской эры» в латыни муссолиниевской эпохи описывалось словами a fascibus restitutis — «от восстановления фасциев».

Такие надписи можно прочитать, например, на памятниках императорам, стоящих вдоль Виа деи Фори Империали.

22 октября 1934 года Муссолини, стоя на крыше одного из домов на Виа Содерини с топориком в руках, лично подал сигнал к расчистке поздневозрожденческого квартала вокруг мавзолея. К двухтысячелетнему юбилею Августа работа была завершена. Фасад нового дома на Пьяцца Аугусто Императоре украсился латинской надписью следующего содержания:

«После того как мавзолей императора был извлечен из вековых теней, а расчлененные обломки Алтаря мира собраны воедино, дуче Муссолини постановил расчистить это место, где в воздухе витают маны Августа, от тесных старых улиц и украсить его прекрасными проспектами, домами и зданиями под стать человеческим нравам в году 1940-м, на 18-й год фашистской эры».

Освободившись от концертного зала и прочих позднейших наслоений, Мавзолей Августа, к сожалению, пока не превратился в интересную достопримечательность: посетить его нельзя, он обнесен уродливым забором, и даже толком разглядеть его нелегко.

Римское правобережье небогато античными памятниками, но зато самый значительный из них — Мавзолей Адриана, он же Замок Святого Ангела — занимает первые строки в любом списке римских достопримечательностей. Поскольку в Мавзолее Августа стало не хватать места для захоронений, император Адриан начал строительство новой усыпальницы на расстоянии меньше километра от прежней. С почтением к памяти великого предшественника, характерным для «хороших императоров», Адриан сделал так, что его новый мавзолей не превосходил размером усыпальницу Августа.

Монументальная гробница Адриана по форме была похожа на традиционные римские могильные памятники вроде тех, что во множестве стоят вдоль Аппиевой дороги, — о них речь пойдет в следующей главе. Но размером и богатством отделки мавзолей их многократно превосходил. Основание постройки было целиком облицовано белым итальянским мрамором, вдоль верхней части шел фриз с изображением бычьих голов и венков (фрагменты фриза можно увидеть в музее Замка Св. Ангела). На обращенной к Тибру стороне по бокам от входа на мраморных панелях были высечены имена тех, кто похоронен в мавзолее.

Замок и мост Святого Ангела. Гравюра XVIII века.

Представителей императорского дома хоронили в этой гробнице на протяжении примерно восьмидесяти лет. Последним там был похоронен император Каракалла — в 217 году н. э., в начале бурного третьего века.

Из-за своего стратегического положения Мавзолей Адриана очень быстро стал превращаться в оборонительное сооружение. Сначала его встроили в новый сегмент римского крепостного периметра (Аврелиановы стены), потом использовали как основной укрепленный пункт, когда в 537 году город осадили готы: с верхних ярусов мавзолея на захватчиков швыряли гигантские бронзовые и мраморные статуи, в том числе конные. Позже, в своей функции папской твердыни, он прослужил обороне Ватикана еще много веков (вспомните бронзу Пантеона, пошедшую на пушки для этого замка). В XIII веке замок соединили с Ватиканом крытым коридором — Пассетто (этот коридор с его вполне реальными потайными ходами играет важную роль в романе Дэна Брауна «Ангелы и демоны»). Военная карьера замка закончилась лишь в начале xx века.

Свое нынешнее название Мавзолей Адриана приобрел в 590 году, когда во время охватившей Рим эпидемии чумы папа Григорий I увидел на вершине здания архангела Михаила, убирающего меч в ножны, и понял, что бедствие миновало. С тех пор внешнее убранство мавзолея и окружающих кварталов радикально изменилось. Внешний вид замка сейчас почти ничем не напоминает об античности: верхняя часть круглой надстройки, дворец, бронзовая статуя святого Михаила на крыше, ров, куртина между бастионами, сами бастионы — все это выстроено в XIII–XVI веках. Даже элементы внутреннего убранства не спаслись от рук папских архитекторов и реставраторов. Но бетонный цоколь и кольцо внутренних стен мавзолея — античные, просто на них за сотни лет наросло много новых слоев.

Примерно та же история произошла с ведущим к замку мостом. Он был построен одновременно с мавзолеем и назывался «Элиев мост» (полное имя императора Адриана — Публий Элий Адриан), но за прошедшие века его бессчетное количество раз перестраивали и украшали. Отметим лишь три события в его бурной жизни: в юбилейном 1450 году толпа паломников оказалась такой многочисленной, что мост не выдержал и часть парапета рухнула, увлекая за собой множество людей; при перестройке и расширении пришлось снести античные перила и триумфальную арку, стоявшую на мосту. В 1660-е годы мост (к тому моменту принявший имя замка — Мост Св. Ангела) был украшен статуями десяти ангелов по эскизам Бернини. У этих статуй причудливые названия: «ангел с гвоздями», «ангел с надписью», «ангел с губкой». Наконец, в конце XIX века модернизация набережных Тибра заставила инженеров перестроить мост целиком, так что сейчас от античных времен осталось только три центральных пролета.

Память об Адриане и его времени хранят еще несколько улиц и площадей Марсова поля. В первую очередь это, конечно, храм Божественного Адриана или Адрианей (Hadrianeum) на Пьяцца ди Пьетра, в двух шагах от Пьяцца ди Монтечиторио с Августовым обелиском. Храм Адриана — одно из тех немногих античных зданий, которые функционируют до сих пор, хотя и в иной ипостаси. От него осталось одиннадцать огромных цельных колонн из проконесского мрамора с характерными сероватыми горизонтальными прожилками. Когда-то их было больше — возможно, тринадцать или пятнадцать только с этой стороны; фасад храма был обращен в сторону нынешней улицы Корсо. Нижняя часть архитрава сохранилась, а верхняя восстановлена гораздо позже, что очень хорошо заметно. За решеткой возле стены здания можно увидеть, как глубоко вниз — на целых пять метров — уходит подиум из туфа, который когда-то был облицован белым мрамором. Эта глубина — еще одно напоминание о культурном слое, наросшем на Марсовом поле с античных времен.

Хотя храм не снабжен никакими надписями (и долго считался базиликой Нептуна), он упоминается среди других зданий адриановской эпохи, выстроенных примерно на этом участке. Построил храм не сам Адриан, а его приемный сын Антонин Пий. Многочисленные дыры на травертиновой стене — не оттого, что здание оказалось в центре боевых действий (хотя впечатление возникает именно такое), а оттого, что отверстия служили для фиксации декоративных мраморных плит.

Пьяцца ди Пьетра. Гравюра XVIII века.

В XVII веке известный архитектор Доменико Фонтана встроил в то, что осталось от храма, здание папской таможни. В конце XIX века барочное палаццо сильно упростили; к этому моменту там располагалась римская биржа. В интерьере биржи снималась одна из самых знаменитых сцен в истории мирового кино — минута молчания в «Затмении» Микеланджело Антониони (1962 г.). Сейчас, после недавней реорганизации биржевой деятельности во всей Италии, в храме Адриана находится Торгово-промышленная палата. Часть целлы со сводчатым куполом сохранилась и видна во внутренних помещениях дворца.

Виа делла Спада д’Орландо — «улица Роландова меча» — называется так как раз по этому фрагменту колонны, точнее — по трещине в ней. Почему-то римляне связали этот дефект с легендой о Роланде, паладине Карла Великого. Во время своего последнего боя Роланд попытался уничтожить знаменитый меч Дюрандаль, чтобы тот не достался врагу, но не смог его даже затупить. Трещина в куске зеленоватого мрамора — это как будто след от меча.

Известный итальянский археолог Филиппо Коарелли пишет, что Адриан, возможно, был единственный мужчина в истории, который сделал свою тещу богиней. Действительно, есть сведения о том, что Адриан посвятил храм памяти Матидии, матери своей жены Вибии Сабины. Кусок водопроводной трубы с надписью «храму Матидии» (templo Matidiae) был обнаружен близ церкви Святого Игнатия, и, следовательно, сам этот храм стоял где-то в районе Пьяцца Капраника. Вполне возможно, что две колонны, встроенные в дом № 76 на этой площади, и еще один ствол на Виа делла Спада д’Орландо относятся к этому несохранившемуся зданию. Если это так, то, судя по обхвату колонн, Адриан выстроил в память тещи весьма монументальный храм.

Район Рима, включающий Пьяцца Капраника, площадь с обелиском Августа и Палаццо Фиано, где был найден Алтарь мира, называется «Колонна». Такое название он получил в честь колонны, которая стоит на Пьяцца Колонна. Это триумфальный памятник, воздвигнутый в конце II века н. э. в честь побед императора Марка Аврелия над варварскими племенами в северных краях.

Образцом для колонны Марка Аврелия, разумеется, служила колонна Траяна. Но историки искусств не устают подчеркивать различие между этими двумя монументами. Они похожи: обе сделаны из гигантских барабанов каррарского мрамора, поставленных один на другой; по обеим вьется рельефная лента, изображающая сражения римской армии с варварами в ходе двух кампаний. Внутри обеих — винтовая лестница, освещенная узкими окошками; на обеих стояли бронзовые статуи соответствующих императоров, а в конце XVI века папа Сикст V установил на каждой статую апостола: святого Петра на колонне Траяна, святого Павла на колонне Марка Аврелия. На колонне Марка Аврелия, как и на ее образце, первая и вторая кампании разделены фигурой богини Победы со щитом (на десятом завитке, со стороны Корсо). Обе пострадали от времени, но колонна Марка Аврелия — больше: в нее ударяли молнии, ее трясли землетрясения, и, поскольку металлические скрепы давно пропали, «барабаны» сдвигались относительно друг друга, образуя в ряде мест несовпадающие изображения.

На этом сходства заканчиваются, и начинаются различия. Технологические: рельеф на колонне Марка Аврелия гораздо более высокий, чем на колонне Траяна. Художественные: изображения более схематичные, у персонажей головы слегка увеличены по сравнению с телом. Наконец, главные, тематические: колонна Марка Аврелия показывает войну как гораздо более жестокое и кровавое занятие. На Траяновом рельефе едва ли не самый распространенный мотив — строительство: моста через Дунай, оборонительных сооружений, лагерей. На Аврелиевой колонне сцен строительства всего две, а битв — несравненно больше. Если Траяновы варвары-даки показаны как слабые, но достойные противники, то германцы и сарматы почти нигде не оказывают осмысленного сопротивления: они в панике бегут, сжимаются от страха, им отрубают головы (в том числе один раз — явно по личному приказу императора). Насилие по отношению к мирному населению — тема, которой почти нет на колонне Траяна, — тоже занимает важное место: римские легионеры тащат за волосы варварских женщин, вырывают из их рук детей, жгут деревни. Наконец, если долгая череда картин на колонне Траяна заканчивается изображением мирно пасущегося оленя, на колонне Марка Аврелия в конце тоже высечено четвероногое животное, но такое несуразное и причудливое, что его видовую принадлежность определить невозможно.

Пьяцца Колонна. Гравюра XVIII века.

Романтические искусствоведы прошлого пытались объяснить эти эстетические различия разницей характеров двух императоров, но сталкивались с определенными сложностями. В конце концов, Марк Аврелий был единственным властелином Рима, который оставил потомкам большое философское сочинение на греческом языке. В западной традиции оно обычно называется «Медитации», а по-русски его принято переводить по греческому подзаголовку, который придумали позднейшие переписчики, — «К самому себе» (иногда также «Размышления»). Из этих довольно темных записок вырисовывается портрет императора-стоика, который заботится лишь о том, чтобы не нарушить нравственный закон.

Но к концу II века н. э. Римская империя была уже не так благополучна, как сотней лет раньше. Впервые со времен Ганнибала варвары угрожали вторжением в Италию. Границы, которые Траян расширил, а Адриан зафиксировал, стали постепенно проседать. По всей империи прокатилось несколько эпидемий, по совокупной силе почти сопоставимых с «черной смертью» середины XIV века, когда в Северной Европе вымерло до половины населения. Налаженная система коммуникаций — дорог, морских путей, перевалочных пунктов, военных лагерей, — которой римляне по праву гордились, в сложной эпидемиологической обстановке работала на болезнь, а не против нее. В общем, времена были жестокие, и Марк Аврелий, несмотря на философские занятия и общее благодушие, провел значительную часть своего правления в военных походах. Один из биографов, отмечая великодушие императора, пишет, что ни один сенатор не был казнен по его прямому приказанию — комплимент довольно сомнительный.

Тем не менее, пытаясь разрешить противоречие между кровожадностью рельефов и характером императора, исследователи предполагали, что колонна была возведена после смерти Марка Аврелия его сыном Коммодом, которого в мягкосердечии заподозрить было трудно. Не исключено, что так и было: сохранилась надпись 193 года н. э. (то есть после смерти не только Марка Аврелия, но даже и Коммода), в которой императорский вольноотпущенник гордо сообщает о том, что его назначили смотрителем колонны и для этой цели разрешили построить домик на общественной земле рядом с памятником. С другой стороны, объяснять художественные особенности чего бы то ни было личными свойствами заказчика — идея очень романтическая, но не всегда плодотворная.

Рельефы на колонне Марка Аврелия ознаменовали переход от классического стиля к стилю поздней античности — а от него уже оставался лишь шаг до средневековых канонов, когда реализм и знание анатомии отступили на задний план перед символизмом и благочестием.

В каком архитектурном соседстве колонна стояла в античности — совершенно неизвестно. Возможно, за ней располагался храм обожествленного Марка Аврелия и его жены Фаустины (Фаустина следовала за мужем в ходе военных кампаний, получила от солдат прозвище «Мать лагерей» — Mater castrorum — и умерла тоже в походе, в Каппадокии). Во всяком случае, под Палаццо Ведекинд на Пьяцца Колонна обнаружили остатки мраморного потолка, который мог быть потолком храма.

Пьедестал колонны к эпохе Возрождения частично погрузился в землю, и когда его расчищали, рельеф на нем стесали полностью, заменив надписью о реставрации времен папы Сикста V. Часть пьедестала по-прежнему скрыта под землей, а еще ниже, вероятно, к нему ведут каменные ступени — но их с античных времен еще никто не видел.

Буквально в двух шагах от этого памятника стояла еще одна колонна, посвященная апофеозу, то есть обожествлению, императора Антонина Пия. В отличие от колонн Траяна и Марка Аврелия, она не была украшена рельефом, а представляла собой простой гранитный ствол на резном постаменте, увенчанный статуей императора. К XVIII веку постамент погрузился глубоко под землю и только обломок колонны торчал над мостовой. В ходе строительных работ постамент раскопали и колонну хотели восстановить, но не успели — она пострадала от пожара и оставила память о себе только в виде материала, пошедшего на реставрацию Августова обелиска.

Между тем постамент произвел на публику сильное впечатление. С одной стороны он был украшен надписью, с двух других — весьма динамичной сценой, на которой римские всадники совершали торжественный объезд погребального костра (такая процедура называлась decursio). На четвертой стороне разместилось изображение апофеоза — вознесения духа императора на небо. На земле за этим наблюдала аллегорическая фигура, изображающая Марсово поле — в обнимку с обелиском Августа.

Ватиканский Кортиле делла Пинья — часть Бельведерского дворца — хранит несколько знаменитых древних артефактов. Во-первых, это, конечно, сама гигантская бронзовая шишка (pigna). Когда-то она украшала фонтан на Марсовом поле, возле храма Исиды, — в честь нее тот небольшой квадратный район Рима, в котором находится Пантеон, по сей день называется «Пинья». До того как прописаться в Бельведерском дворце, она некоторое время простояла перед старой базиликой Святого Петра, где ее видел Данте («Лицом он так широк и длинен был, / Как шишка в Риме близ Петрова храма»¹).

Павлины — копии птиц, стоявших перед входом в Мавзолей Адриана (оригиналы — внутри Ватиканских музеев). Львы — наоборот, подлинные египетские скульптуры, копии которых украшают фонтан Аква Феличе неподалеку от Терм Диоклетиана.

Кортиле делла Пинья. Рисунок XIX века.

Пьедестал некоторое время простоял на Пьяцца Монтечиторио рядом с тем самым обелиском, а потом его забрали в Ватиканские музеи. Там он долго занимал почетное место в знаменитом Кортиле делла Пинья («дворике шишки»), откуда был перемещен ко входу в Ватиканскую картинную галерею.

Аква Вирго

Большинство фонтанов Марсова поля подсоединены к акведуку, который называется «Аква Вирго». Это один из немногих акведуков Рима, действовавших на протяжении всего средневековья. К эпохе Возрождения его напор превратился в тоненькую струйку, но когда в xv веке папа Николай V решил возобновить работу акведука, он смог это сделать без особых усилий. Акведук был построен Агриппой около 19 года до н. э., чтобы обеспечить водой комплекс новых бань неподалеку от Пантеона. По легенде, источник воды его солдатам подсказала юная девушка, в честь которой водопровод и был назван. При общей протяженности в 20 километров разница в уровне между исходной и конечной точкой составляла всего четыре метра — свидетельство невероятной точности и мастерства римских инженеров. Большая часть акведука пролегала под землей. Одну из его поддерживающих арок можно увидеть — намного ниже современного уровня земли — за решеткой во дворе дома № 14 по Виа дель Назарено. Арка сделана из травертина в нарочито грубой манере, характерной для времен императора Клавдия. Мощь Аква Вирго хорошо видна в бурных водах самого известного римского фонтана — фонтана Треви. На правой части его фасада есть рельеф с изображением солдат Агриппы и той девушки, которая указала им источник.

Один из резервуаров Аква Вирго рядом с Испанской лестницей. Гравюра XVII века.

Градостроительные проекты, предпринятые Клавдием (по словам Светония — «не столько многочисленные, сколько значительные и необходимые»[50]), были все так или иначе связаны с водой: он построил водопровод, водосток из Фуцинского озера по подземному каналу и новую гавань в Остии.

В Риме даже летом, в жару, не обязательно носить с собой на прогулку бутылку воды, купленную в супермаркете. Почти ни в каком другом столичном европейском городе без этого не обойтись, но в Риме на каждом шагу стоят уличные колонки, из которых ровной струей течет холодная, чистая, свежая вода. Пить из них, правда, удобно только при наличии некоторого навыка.

В античные времена город снабжали водой более десяти акведуков, из которых тот, что носит имя Клавдия, был самым масштабным. «Кто тщательно подсчитает объем воды, который этот акведук доставляет в город, — писал Плиний Старший, — с учетом всех бань, бассейнов, домов, каналов, садов и загородных вилл, и прикинет, сколько на пути его следования выстроено арок, пробуравлено гор, выровнено долин, — тот признает, что в целом мире нет ничего более достойного восхищения».

Та картинка, которая встает у большинства людей перед глазами при слове «акведук» — величественные каменные или кирпичные арки, вознесшиеся высоко в небо, — в сущности, неточна. Римские акведуки почти на всей своей протяженности проходили по земле или под землей. Арки использовались лишь там, где этого требовал рельеф (иногда — в сочетании с соображениями монументально-пропагандистского характера).

Однако именно у Клавдиева акведука (Aqua Claudia) несколько участков проложены по эффектным аркам. Акведук брал начало примерно в шестидесяти километрах к востоку от Рима. В десяти километрах от города, возле одной из важнейших римских дорог (Via Latina), был установлен резервуар. Резервуарами снабжались многие римские водопроводы: там, проходя через сложную систему нескольких многоэтажных камер, вода фильтровалась, оставляя на дне песок и прочие примеси. После резервуара Клавдиев акведук встречался с Новым Анийским акведуком (Anio Novus), и вот теперь-то они оба текли, один под другим, по каналам в надземных арках. По мере приближения к городу уровень земли понижался и арки становились все выше.

Акведук в римской Кампанье. Рисунок XIX века.

Римские акведуки — настоящее инженерное чудо. Их единственный технологический принцип — уклон: начало водопровода (источник) должен располагаться выше, чем его конец; всю работу по перемещению воды выполняет сила тяжести. Естественно, для того чтобы вода не застопорилась, этот уклон не должен нарушаться на протяжении всей линии водопровода. Результаты поражают ювелирной точностью: так, например, римский акведук, снабжавший галльский город Немауз (Ним), при общей протяженности в 50 километров, теряет в высоте от начала до конца всего 17 метров, то есть уклон — лишь две сотых градуса! Та небольшая часть нимского акведука, которая проложена по каменным аркам, называется Пон-дюГар (мост через Гар). Это одна из самых знаменитых достопримечательностей Франции, памятник Всемирного наследия юнеско. Раньше считалось, что его построил Агриппа, но недавние исследования дают основания сдвинуть дату к середине I века н. э., то есть тоже в эпоху правления Клавдия.

То место, где Клавдиев акведук особенно выразительно смотрится на фоне южного пейзажа, выделено в отдельную зону внутри археологического комплекса старой Аппиевой дороги. Эта зона называется «Парк Акведуков» (Parco degli Aquedotti). Поскольку знаменитая итальянская киностудия «Чинечитта» оттуда буквально в двух шагах, акведуки Клавдия нередко попадают в кадр на съемках исторических и прочих фильмов. Наверное, самый знаменитый пример — первые кадры феллиниевской «Сладкой жизни»: вертолет транспортирует огромную статую Христа, на втором вертолете за ней летит компания журналистов во главе с незадачливым Марчелло, и все это — на фоне величественных Клавдиевых развалин и пиний.

Следующее место, где стоит посмотреть на Клавдиевы акведуки, — это Пьяцца ди Порта Маджоре, где сходит на нет северовосточный отрог Целия. В наши дни на этом месте пересекаются несколько транспортных артерий Рима, но в античности этот пятачок был еще более запутанным перекрестком. Тут расходились две важные дороги: Виа Лабикана, ведущая из Рима на юго-восток, и Виа Пренестина, ведущая на восток (эти улицы до сих пор носят свои древние названия); и тут же перекрещивались линии шести акведуков сразу! То, что мы видим сейчас, — это часть конструкции, по которой текли Aqua Claudia и Anio Novus, — той же самой, что и в Парке Акведуков. Отверстия, по которым были проведены водоводные каналы, хорошо видны, если глядеть на арку сбоку. При строительстве Аврелиановых стен во второй половине III века н. э. арка превратилась в ворота, и в этом качестве, сначала под названием «Пренестинские ворота» (Porta Praenestina), потом, уже по-итальянски, просто как «большие ворота» (Porta Maggiore) она известна до сих пор.

Травертиновые блоки, из которых сложены ворота, кажутся грубыми, неотделанными. Это сделано нарочно. Клавдий, как мы уже успели убедиться, был большой поклонник старинной простоты, и архитектура времен его правления намеренно архаична. Немного позже мы встретимся еще с одним примером этой художественной моды.

Вкус Клавдия к старине проявлялся в разных областях жизни, и на фасаде Порта Маджоре есть еще одно тому свидетельство. В первой строке посвятительной надписи император назван так: ti. clavdIVs drvsi f. caisar avgvstvs germanicvs — «Тиберий Клавдий, сын Друза, Цезарь Август Германик…». Обратите внимание на то, как написано слово «Цезарь». В классической латыни оно пишется иначе — Caesar; Клавдий восстановил написание гораздо более давнего времени. Это, кстати, одна из улик, позволяющих восстановить латинское произношение, — из надписей вроде этих понятно, что императорское имя, позже ставшее титулом, читалось в древности скорее как «Кайсар», а не «Цезар», как его стали произносить в средние века, и тем более не «Чезаре», как в современном итальянском.

Порта Маджоре и гробница Эврисака. Гравюра А. Акварони, 1830 г.

Три буквы Клавдия

Филологические эксперименты Клавдия этим не ограничивались. Он ввел в латинский алфа вит три новых буквы. Эти буквы были призваны устранить двусмысленность в ряде написаний. Так, например, прописная латинская буква V в надписях выступает то в роли согласного (v), то в роли гласного (u). В результате слова вроде voluit («хотел») и volvit («крутил») в традиционной латинской орфографии пишутся одинаково — volvit. Клавдий предложил решить эту проблему, введя новую букву, похожую на перевернутую f, которая должна была заменить «согласную» v. Пример использования этой буквы можно увидеть на таблице, которая отмечает расширение померия при Клавдии. Таблица установлена на Марсовом поле, на стене дома по адресу Виа дель Пеллегрино, 145. Она кончается словами finibus pomerium amplia it termina itque — «границы померия раздвинул и обозначил», и вместо V там используется уникальная клавдиевская буква. Две другие придуманные Клавдием буквы тоже были предназначены для борьбы с двусмысленностью: он предложил заменить одним символом (похожим на перевернутое «с») окончания в словах вроде celebs и anceps, которые все равно читались одинаково, «пс», и ввести специальный символ (похожий на плюс без левой половинки) там, где разные грамматики рекомендовали писать то u, то I (monumentum и monimentum). После смерти Клавдия его новшества сразу же вышли из употребления. До последовательного разграничения V и u человечество снова доросло только к XVII веку, а в некоторых научных изданиях (например, в Оксфордском латинском словаре) до сих пор пишут все строчные u и V как «u», а все прописные — как «v», что крайне неудобно.

Интересно, что две других надписи на Порта Маджоре свидетельствуют о том, что с Клавдиевыми акведуками что-то оказалось не в порядке: в первый раз их пришлось ремонтировать уже через двадцать лет, при Веспасиане, а потом — еще через десять лет при Тите, причем в этой последней (самой нижней) надписи Тит заявляет, что восстановил акведук, «разрушившийся от старости (!) до основания» (a solo vetustate dilapsae essent).

Прежде чем проследить дальнейший маршрут Aqua Claudia на Целий, задержимся еще ненадолго на Пьяцца ди Порта Маджоре. За аркой Клавдия, примыкая к ней извне почти вплотную, примостился один из самых странных и обаятельных древнеримских памятников — гробница пекаря Эврисака.

Когда в 1837 году папа Григорий XVI решил освободить арку ворот от позднеантичных и средневековых наслоений, под одной из разобранных башен обнаружился большой монумент, который раньше практически не был виден. Его бетонное ядро облицовано травертином, и на каждой из сохранившихся сторон ясно читается одна и та же надпись:

EST HOC MONIMENTUM MARCEI VERGILEI EURYSACIS PISTORIS REDEMPTORIS APPARET

Если не считать последнего слова, то надпись вполне понятна — «Сие есть памятник Марка Вергилия Эврисака, пекаря и поставщика», — но не совсем ясно, что значит слово apparet, особенно если учесть, что текст этим словом заканчивается. Филологи спорят до сих пор. Одно предположение гласит, что это глагол apparere, «быть очевидным», и он значит в этом контексте что-то вроде «а вы как думали?».

Рядом с гробницей тогда же нашли рельеф, изображающий мужчину и женщину, урну для праха в виде хлебной корзины и плиту с еще одной надписью: «Была Атистия супруга мне и женщина прекрасная, ее от тела останки что остались, те в этой хлебнице лежат». Эврисак, судя по всему, был человек эксцентричный. Рельеф и надпись сохранились в Капитолийских музеях, «хлебница», к сожалению, пропала.

Греческий когномен пекаря («Эврисак») и отсутствие указаний на отца и деда, почти обязательное в могильных надписях свободнорожденных римлян, позволяют считать, что он был вольноотпущенником. Эта интерпретация (с которой довольно трудно спорить) долгое время влияла на трактовку гробницы Эврисака в научной литературе. В ней видели свидетельство дурного вкуса, отказ от традиционных римских ценностей — умеренности и аккуратности; ее сравнивали с гробницей, которую воображает для себя вульгарный нувориш Трималхион, персонаж знаменитого романа Петрония Арбитра «Сатирикон»:

Конечно, поставь мою статую. И пусть моя собака лежит у моих ног, и венки, и благовония… И добавь надпись: ЭТОТ ПАМЯТНИК НАСЛЕДНИКАМ НЕ ПЕРЕДАЕТСЯ. Еще изобрази, если можно, пиршественный зал, и чтоб весь народ пировал за мой счет. А как тебе вот такая надпись — ГАЙ ПОМПЕЙ ТРИМАЛХИОН МЕЦЕНАТИАН

ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ, КОТОРЫЙ В ЛЮБОЙ ДОЛЖНОСТИ В РИМЕ МОГ СЛУЖИТЬ, НО НЕ ЗАХОТЕЛ, КОТОРЫЙ ИЗ НИЧЕГО СТАЛ БОГАЧОМ И НИКОГДА В ЖИЗНИ НЕ СЛУШАЛ НИ ОДНОГО ФИЛОСОФА.

Но можно посмотреть на гробницу Эврисака и более сочувственным взглядом. Увидеть в ней свидетельство характерной для Рима социальной мобильности. Услышать рассказ о жизни (и смерти) человека, который на излете республиканской эпохи добился богатства, общественного признания, почета собственным трудом и собственными руками. Который самозабвенно гордился своим ремеслом. На рельефах, опоясывающих верхнюю часть гробницы, изображены разные этапы приготовления хлеба: работники несут зерно, ссыпают его в большие меры, взвешивают, передают оптовым закупщикам; зерно мелют (движущая сила мельницы — довольно мрачные ослы), просеивают; наконец, тесто размешивают (снова не без помощи тягловой силы), раскатывают, выпекают в печи. Даже сам памятник построен так, чтобы напоминать о хлебопекарном ремесле: вертикальные трубы в нижнем ярусе, возможно, изображают башни для хранения зерна, а горизонтальные отверстия, которые пока никому не удалось объяснить удовлетворительно, могут изображать тестомешалки (или, по одной радикальной гипотезе, даже быть настоящими тестомешалками, встроенными в гробницу).

Если пойти от Порта Маджоре вдоль Аврелиановой стены строго на юг, то очень скоро дорога приведет к церкви Санта-Кроче-ин-Джерузалемме (Святого Креста в Иерусалиме), которая стоит бок о бок с внушительными античными руинами, до которых туристы обычно не добираются (и которые, как правило, можно лишь осмотреть снаружи). Эти руины — так называемый Лагерный амфитеатр (Amphitheatrum castrense) и Сессорий, здание, которое использовала как личный дворец св. Елена, мать императора Константина.

От амфитеатра (который был построен целиком из бетона и кирпича, почти без каменной облицовки) остался только самый нижний ярус, да и в том арки были замурованы, когда здание встроили в Аврелиановы стены. Амфитеатр административно принадлежит церкви по соседству, и хотя попасть внутрь нелегко, на спутниковых фотографиях видно, что в древних стенах разбит регулярный парк.

Церковь Св. Креста в Иерусалиме, по легенде, была построена в начале IV века вокруг одной из комнат дворца Елены — той комнаты, в которой хранились так называемые «страстные реликвии». Это были священные предметы, привезенные Еленой из путешествия по Святой земле: фрагмент трехъязычной надписи на кресте («Иисус Назорей, царь иудейский»), две колючки тернового венца, которым пытали Христа, кусок гвоздя, три маленьких деревянных фрагмента Истинного Креста — того, на котором Христос был распят; а также большой кусок креста «благоразумного разбойника» (который признал божественную сущность соседа по казни), кость указательного пальца св. Фомы («неверующего»), который тот вложил в рану воскресшего Учителя; куски колонны, возле которой Христа били плетьми, и так далее. Между прочим, название церкви членится не как «Церковь креста, который находится в Иерусалиме», а как «Церковь в Иерусалиме, в которой хранятся частицы Истинного Креста»: Елена привезла в Рим иерусалимскую землю, и ей покрыли пол церкви, так, чтобы та по-настоящему находилась «в Иерусалиме».

Гробница Эврисака. Реконструкция.

Лагерный амфитеатр. Гравюра Э. Дюперака, xvi век.

На первых страницах «Мастера и Маргариты» Воланд сообщает Берлиозу и Бездомному, что он-де — единственный в мире специалист по рукописям чернокнижника Герберта Аврилакского и именно поэтому его пригласили в Москву. Гербертом Аврилакским (или Орильякским) звали в миру римского папу Сильвестра II, первого француза на престоле святого Петра. По легенде, церковь Санта-Кроче-ин-Джерузалемме стала для него роковой. Ему было предсказано, что он умрет, если отслужит мессу в Иерусалиме. Герберт-Сильвестр усвоил этот урок, и на Святую землю не стремился. Но как-то раз после службы в римской церкви Св. Креста ему стало плохо, а когда ему сообщили и объяснили полное название церкви — было поздно.

Если пройти от Санта-Кроче на запад по Виале Кастренсе, вы придете к тому месту, где кости Сильвестра II нашли упокоение — впрочем, условное.

Почему условное? Сильвестр II похоронен в соборе Св. Иоанна Латеранского, и над его могилой начертаны довольно неуклюжие латинские стихи, которые начинаются так: Iste locus mundi Silvestri membra sepulti venturo Domino conferet ad sonitum, т. е. «Здесь покоятся бренные члены Сильвестра, который встанет по звуку при явлении Господа». Иными словами: Сильвестр восстанет из мертвых, когда Господь придет во славе своей, под звуки трубы Судного дня. Но народная молва перетолковала эти слова по-своему: грядущий Господь был переосмыслен как новый папа, а звуки — как грохот костей. Отсюда легенда: перед смертью очередного папы в гробнице Сильвестра II что-то тихонько громыхает.

На месте нынешнего Латеранского комплекса (базилика, баптистерий и дворец) когда-то находились поместья семейства Латеранов. О них известно немного, хотя некий Луций Секстий Латеран, возможно, стал в IV веке до н. э. первым консулом из плебейского сословия. В конце II века н. э. император Септимий Север заложил на этом месте лагерь кавалерийской гвардии (Castra Nova equitum singularium). Сто с небольшим лет спустя этот элитарный конный полк, охранявший членов императорской семьи за пределами Рима и в провинциях, поддержал в междоусобном конфликте сторону, которой суждено было проиграть, а именно — императора Максенция. Сразу же после битвы у Мульвиева моста Константин-победитель распустил кавалеристов, а их казармы и соседний дворец, доставшийся ему в наследство от жены (которую он казнил), передал христианской церкви.

Это было важное событие в истории христианства. Последователи новой ближневосточной религии, еще недавно гонимые и презираемые, не только получили официальную поддержку всего государственного аппарата, но и обосновались на престижном (хотя и окраинном) участке Вечного города. По сей день собор Св. Иоанна Латеранского обладает особым статусом среди всех христианских (или уж по крайней мере католических) церквей. До сих пор именно этот собор (а не базилика Святого Петра) — кафедральный собор города Рима, то есть то место, где находится кафедра римского епископа (то есть папы). Об этом особом положении свидетельствует латинская надпись у входа в храм: «Святейшая Латеранская церковь, всех города и мира церквей мать и голова» (Sacrosancta Lateranensis ecclesia omnium urbis et orbis ecclesiarum mater et caput).

Латеранский дворец, обелиск и базилика. Рисунок XIX века.

Однако простые римские христиане так и не смогли искренне полюбить Латеранский собор, и на протяжении средних веков не прекращалось противостояние между расположенным там центром папской власти и стихийными коммунами христиан, которые группировались в основном за городскими стенами — в катакобмах, в местах мученичества популярных святых, над которыми вырастали церкви (одним из таких центров был Ватикан). Когда в начале XIV века папский двор временно покинул Рим и разместился во французском Авиньоне, Латеранский дворец и окружающие постройки пришли в упадок. Центр католической иерархии в Латеран так больше и не вернулся: после Авиньона римская курия размещалась в Трастевере (в церкви Санта-Мария-ин-Трастевере), потом на Эсквилине (в базилике Санта-Мария-Маджоре), пока наконец не пустила корни на Ватиканском холме.

Почетным каноником Латеранского собора является нынешний Президент Франции. Этот титул перешел к главе Пятой республики от французских королей, которые покровительствовали собору со времен Генриха IV (конец XVI века).

Латеран снова оказался в центре внимания всех католиков мира в 1929 году, когда в Латеранском дворце были подписаны соглашения между Королевством Италии (которое представлял премьер-министр Муссолини) и Святым престолом. Эти соглашения закрыли так называемый «Римский вопрос» и формализовали отношения между папским двором (официально получившим статус независимого государства) и итальянским государством. С незначительными изменениями, Латеранские соглашения действуют по сей день. Между прочим, собор Св. Иоанна Латеранского, который стоит на территории Итальянской Республики, вне Ватикана, тем не менее обладает особым статусом и находится в собственности Святого престола.

Комплекс христианских святынь Латерана переполнен свидетельствами и трофеями (spolia) античных времен. Бронзовые двери главного восточного портала сняты со здания Сената на Форуме (и входят в число трех действующих античных дверей Рима). Орган подпирают две колонны желтого мрамора, одну из них сняли с Арки Константина. Наконец, под портиком стоит гигантская мраморная статуя императора в военном снаряжении; считалось, что это Константин, хотя на самом деле это его сын, Констанций II. Вообще все статуи императоров возле Латерана было принято считать Константинами: здесь до окончательной прописки на Капитолии долго стояла (тоже под именем Константина) знаменитая конная статуя Марка Аврелия.

Баптистерий (помещение для крещения) Сан-Джованни-инФонте или просто Латеранский баптистерий, который долгое время был единственной постройкой такого рода в Риме, заложен в V веке. Говорят, что там крестили императора Константина, но эта легенда, помимо явной хронологической нестыковки, в любом случае не имеет под собой оснований. Был ли крещен Константин — вообще вопрос окончательно не решенный, но если и был, то, скорее всего, на Востоке.

Разумеется, с V века баптистерий пережил много реставраций и перестроек, но общая композиция и колонны из порфира — тогдашние. Внутри здание обильно украшено колоннами, рельефами, кусками фриза, мозаиками античных времен. Под ним находится фундамент жилого дома I века н. э., на месте которого немного позже построили маленький банный комплекс; длинные приземистые сооружения с облицованными кирпичом арками возле баптистерия (у входа в Папский университет) — остатки тех бань.

На другой стороне площади, в помещении старого Латеранского дворца, находится так называемая Святая лестница (Scala Santa). По легенде, это мраморная лестница дворца Понтия Пилата в Иерусалиме, где во время разговора с римским наместником стоял Христос («Римского прокуратора называть — игемон. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя?»). Лестницу в числе прочих реликвий привезла в Рим все та же неутомимая святая Елена. Преодоление Святой лестницы на коленях — акт покаяния, за которым следует прощение грехов (индульгенция). Диккенс, ставший свидетелем этого зрелища в Страстную пятницу, остался недоволен: «это бессмысленное, ничем не оправданное унижение человека».[51] Традиция сохранилась до наших дней.

Наконец, на Пьяцца ди Сан Джованни ин Латерано стоит самый большой египетский обелиск — самый большой не только в Риме, но и во всем мире. Это один из старейших обелисков города (начало его изготовления относится ко времени правления фараона Тутмоса III из XVIII династии — к xv веку до н. э.). Вывезти его из Египта порывался еще Константин (вероятно, не в Рим, а в Константинополь), но успел только организовать доставку обелиска в Александрию из храма в Карнаке. Через некоторое время после смерти Константина интерес к проекту проявил его сын Констанций. Корабль, на котором обелиск везли в Рим, по размеру и водоизмещению не имел себе равных. Чудо света доставили в Большой цирк, где ценой невероятных усилий его удалось воздвигнуть. В средние века обелиск упал и разбился на три части, и надолго пропал из виду, пока в XVI веке папа Сикст V не раскопал его и не восстановил на нынешнем месте.

Святая лестница. Рисунок XIX века.

Но вернемся к акведуку Клавдия. Его городская часть, длиной около двух километров, была достроена во времена Нерона и часто называется «Нероновыми арками» (Arcus Neroniani). Войдя в город на Порта Маджоре, акведук продолжается вдоль Виа Статилия по территории Виллы Волконски. Потом некоторое время никаких следов его не видно в гуще современной застройки, и только на Виа ди Санто Стефано Ротондо арки появляются снова — сначала длинный отрезок слева (с северной стороны), потом еще один, покороче — справа (на южной стороне улицы).

Вилла Волконской

По-итальянски слово «вилла» обозначает не только здание загородного дома, но и всю прилегающую к нему территорию. По-русски это значение хорошо передается словами «усадьба» и «поместье», которые так прочно связаны с дворянским бытом и литературой XIX века, что в современном языке пока не приживаются, хотя условия для их возвращения, казалось бы, созданы. Итальянское словоупотребление коренится в латинском: в старой, но незаменимой латинской грамматике С. И. Соболевского фраза из Цицерона — ultra [eam] villam est villula sordida — переведена как «за той усадьбой есть усадебка грязная». В 1830-е годы участок земли с античными арками купила русская княгиня Зинаида Волконская (в центре Рима у нее тоже был дом — палаццо Поли, к которому пристроен фонтан Треви). Вокруг Волконской всегда кипела светская жизнь, и в те времена это понятие не ограничивалось сравнением стоимости яхт, бриллиантов и сумок. Гостями московского салона Волконской на Тверской (в том доме, где теперь Елисеевский гастроном) бывали Вяземский, Жуковский, Тютчев, Тургенев, Мицкевич. Пушкин писал ей: «Царица муз и красоты, / Рукою нежной держишь ты / Волшебный скипетр вдохновений, / И над задумчивым челом / Двойным увенчанным венком / И вьется и пылает гений». Юному Дмитрию Веневитинову Волконская подарила античный перстень, найденный при раскопках Геркуланума, с которым поэт завещал себя похоронить. При советской власти перстень эксгумировали и выставили в экспозиции московского Литературного музея. К концу 1820-х годов Волконской — новообращенной католичке, подруге нескольких декабристов и их жен (декабрист Сергей Волконский был ее деверем) — стало неуютно в России, и она навсегда уехала в Италию. Ее римская усадьба стала центром эмигрантской жизни: под сенью Нероновых арок Гоголь обдумывал план «Мертвых душ», Карл Брюллов писал портреты хозяйки, среди гостей мелькали писатели Вальтер Скотт, Фенимор Купер, композитор Гаэтано Доницетти. На протяжении почти сотни лет вилла находилась в собственности наследников Волконской, пока в 1922 году ее не продали немецкому правительству. После поражения Германии во Второй мировой войне вилла перешла под контроль объединенного командования союзников и итальянского правительства. Когда в 1946 году сионистская террористическая организация «Иргун» взорвала здание британского посольства на Вилле Торлония, итальянское правительство предоставило британцам Виллу Волконски. В их пользовании она остается и до сих пор — правда, не в качестве посольства, а как резиденция посла и других высокопоставленных дипломатов.

Княгиня Зинаида Александровна Волконская. По портрету работы Карла Брюллова.

Историки — от античности до наших дней — так поплясали на костях Нерона, что этого императора трудно вообразить в созидательной роли. Чего стоит одна история про купание в источнике Марциева акведука (деяние, сомнительное с точки зрения не только гигиены, но и благочестия: Тацит считает, что именно этот эпизод навлек на Нерона гнев богов). Но даже недоброжелатели отмечают, что после знаменитого пожара Нерон много сделал для приведения города в приличное состояние. В частности, он приказал разработать более строгие строительные нормы и запретить незаконный отбор воды из акведуков (везде, где есть плохо охраняемая труба, находятся желающие к ней подключиться).

Конечно, строительные проекты Нерона были направлены не только на общее благо — они еще и питали его собственную манию величия. Пример тому можно увидеть, если пройтись по Виа Клаудиа: на ее западной стороне, на холме, видны развалины гигантского фонтана, известного как «Неронов нимфей» (чем именно нимфей отличается от простого фонтана, мы обсуждали в главе про окрестности Колизея). По назначению это был такой же декоративный фонтан, как в палатинском дворце Нерона, только в двенадцать раз больше. Как он выглядел в точности — сказать трудно, но легко предположить, что он был украшен разноцветным мрамором, самыми изысканными греческими статуями, а воду для исполинских каскадов с избытком поставлял обновленный акведук. После решительных действий по преодолению культа личности Нерона при императорах Флавиях фонтан, как и весь комплекс Золотого дома, пришел в упадок: вокруг него стали строить дома, и вскоре он был прочно забыт — до конца XIX века, когда строительство новой улицы обнажило бетонные глыбы.

То, чем восхищаются нынешние туристы, — часто лишь обломок былой славы, которого современники вовсе не замечали. Знаменитая Западная стена в Иерусалиме (так называемая Стена плача) — это не часть Соломонова храма, как думают многие, а лишь подпорная стенка платформы, на которой Ирод Великий построил так называемый Второй храм в 19 году до н. э. Меньше чем через сто лет, в ходе римской операции по наведению порядка в Иудее, храм был разрушен солдатами Веспасиана и Тита, и новый на его месте так никогда и не построили.

Нимфей Нерона одним концом выходил на небольшую долину между Целием и Эсквилином, а другим упирался в площадку, где располагался городской резервуар Клавдиева акведука и где после смерти Клавдия было решено построить храм в честь свежеобожествленного императора. За дело взялась вдова Клавдия Агриппина, которой молва приписывала отравление мужа с целью возвести на престол своего сына от первого брака — Нерона. Придя к власти, Нерон расправился и с матерью, и с памятью предшественника, снеся только что построенный храм до основания. В ходе кампании по денеронификации Веспасиан снова отстроил храм и весь квартал вокруг. Храм Клавдия, стоящий на самой высокой точке Целия, на какое-то время стал архитектурной доминантой этой части Рима. К сожалению, от него не осталось ничего, кроме фрагментов гигантской платформы. Да и то большая часть этой платформы скрыта в садах священников-пассионистов (членов ордена Страстей Господних), которым принадлежит монастырь возле церкви Святых Иоанна и Павла. Угловая часть платформы встроена в колокольню этой церкви на северной стороне небольшой площади. По ней видно, что платформа (и, видимо, весь храм) была выполнена в духе грубой старины, столь дорогой ученому императору.

Основные улицы Целия сходятся на Пьяцца Челимонтана; сюда же подходит ветка Клавдиево-Неронова акведука. В античности это тоже было оживленное место — развязка перед входом в «старый город». Внутрь республиканских стен ведут ворота, известные как «Арка Долабеллы и Силана». Это не только въезд в город, но и очередная подпора акведука (на противоположной стороне площади видны и другие развалины несущих водопроводных конструкций). Отсюда по разветвляющимся водопроводам вода из Клавдиева источника поступала в несколько районов Рима: на Эсквилин и Палатин (там основным потребителем был Золотой дом Нерона, а после его уничтожения — сменивший его императорский дворец Флавиев), на Авентин и даже на другой берег реки, в Трастевере. Те участки, которые протянулись до Палатина, до сих пор украшают центр Рима; от других веток ничего не осталось. Вода Клавдиева акведука была превосходной по качеству (лучше ее считалась только вода старинного акведука Марция). Император Александр Север не прикасался к еде, не выпив пол-литра холодной Клавдиевой воды.

Небольшая улица, ведущая от Пьяцца Челимонтана к Большому цирку, — это один из самых интересных уголков старинного Целия. Концентрация истории — античной и средневековой, а также их переплетения — на ней чрезвычайно высока. У улицы двойное название: ближе к Пьяцца Челимонтана она называется Виа ди Сан Паоло делла Кроче, а ближе к Большому цирку — Кливо ди Скауро. Это итальянизированный вариант латинского названия ClIVus Scauri, «переулок Скавра».

Начать эту недолгую прогулку можно от церкви Санто-Стефано-Ротондо. У святого Стефана особое положение среди христианских святых: он — первомученик. Так называется первый святой, принявший мученическую смерть за свои религиозные убеждения в пределах конкретной страны (так, российскими первомучениками считаются Феодор-варяг и Иоанн, отец и сын, убитые в конце x века киевскими язычниками). А святой Стефан — самый первый христианский мученик в истории: он был казнен еврейским религиозным судом за богохульство в самые первые годы после распятия Христа (предположительно около 34–35 гг. н. э.), и его казнь (побивание камнями) описана в Новом Завете, в Деяниях Апостолов. Интересно, что в преследовании Стефана и его единомышленников принимал активное участие Савл из Тарса — будущий апостол Павел, главный идеолог всемирного христианства. Мощи святого Стефана покоятся в Риме, но почему-то не здесь, а в церкви Сан-Лоренцо-фуориле-Мура.

В xv веке папа Николай V передал Санто-Стефано, к тому моменту пришедшую в упадок, ордену монахов-паулинов — единственному католическому ордену, основанному венграми. С тех пор церковь стала неофициальным центром венгерского землячества в Риме и обзавелась дополнительным небесным покровителем — Иштваном I Святым, королем, который крестил Венгрию на рубеже x и xi веков (венгерское «Иштван» — то же самое имя, что греческое «Стефан» или русское «Степан»; кстати, само слово по-гречески значит «венок»).

Санто-Стефано-Ротондо — одна из старейших христианских церквей Рима. Хотя за полторы тысячи лет ее внешняя и внутренняя отделка неоднократно подвергалась изменениям, общий план сохранился с V века. План этот очень необычный: в нем сочетались круг и равноконечный, «греческий» крест. За круглыми внешними стенами располагались два кольца внутренних опор. Рукава креста расходились от подкупольного пространства и ясно читались во внешнем облике церкви вплоть до реконструкций XII и xv веков. Источником вдохновения для архитекторов явно служили восточные церкви — такие как Ротонда Гроба Господня в Иерусалиме.

В эпоху Возрождения полагали, что Санто-Стефано построена на фундаменте какого-то античного здания — то ли храма Фавна (некоторые даже считали, что это и есть храм Фавна, хотя это чистая выдумка, в античных источниках такой храм даже не упоминается), то ли нероновского продуктового рынка (macellum), который был где-то неподалеку. Раскопки 1970-х годов показали, что церковь строилась с нуля, и единственное, что под ней нашли, — это остатки митрея, который функционировал на этом месте около двухсот лет, а потом был поспешно замурован — видимо, в связи с широкими шагами христианства. Законсервированные в подземелье алтари, статуэтки и рельефы, некоторые — со следами краски и позолоты, пополнили коллекцию Национального Римского музея.

На гравюре Джузеппе Вази (XVIII век) изображены развалины Клавдиева акведука, Санто-Стефано-Ротондо (слева), Сан-Томмазо-ин-Формис и Санта-Мария-ин-Домника.

Митраизм

Слово «митрей» или «митреум» (по-латыни mithraeum) обозначает культовое помещение последователей таинственной секты, которая процветала по всей Римской империи в i — IV веках н. э. (то есть одновременно с распространением христианства). В отличие от христиан, последователи митраизма не оставили потомкам никаких священных текстов, никаких объяснений, и восстанавливать детали археологам и филологам приходится на основании косвенных данных, включая христианские порицания. Митреи обильно украшались культовыми изображениями, которых сохранилось очень много. На изображениях (рельефах, иногда — фресках) самым главным мотивом было убийство быка (так называемая тавроктония); персонаж, убивающий животное — героического вида человек во фригийской шапочке, — видимо, и был тем самым Митрой, которому члены секты поклонялись. Другие рельефы и скульптуры изображали торжественный пир на шкуре убитого быка, рождение Митры из камня, двух его прислужников, а также некоего таинственного персонажа с львиной головой. Культ Митры (как и культ Христа) почти наверняка пришел с Востока, но можно ли отождествить этого Митру с индо-иранским божеством, которого тоже звали Митра, или это случайное совпадение — пока что точно сказать невозможно. Приверженцы митраизма встречались в подземных святилищах. Какие именно обряды там происходили — неизвестно; известно, что много ели, причем как мяса, так и фруктов. Популярнее всего культ был среди легионеров (много митреев сохранилось на окраинах империи, в военных лагерях). Женщины к таинствам не допускались. Структура секты была полувоенная, с жесткой иерархией и семью уровнями посвящения (Ворон, Жених, Солдат, Лев, Перс, Солнечный бегун и Отец). С закреплением христианства в качестве официальной имперской религии митраизм сначала ушел в подполье (впрочем, он из него никогда и не выходил), а потом вовсе захирел. Он был модой больше провинциальной, чем столичной, но в Риме сохранилось несколько митреев, в том числе под Санто-Стефано-Ротондо. Самый известный и доступный из них находится под церковью Св. Климента. Другие есть в Палаццо Барберини, под церковью Санта-Приска на Авентине, в Термах Каракаллы и возле Большого цирка. За пределами Италии много митреев осталось в Германии, несколько — во Франции. Даже в Лондоне есть римский митрей — в районе Уолбрук, в двух шагах от собора Св. Павла.

В XVI веке по заказу папы Григория XIII церковь была расписана фресками с изображением эпизодов из жизни и (главным образом) смерти христианских мучеников. В XIX веке их еще и подреставрировали в реалистически-маньеристском духе, и в этом виде они произвели неизгладимое впечатление на Чарльза Диккенса:

«San Stefano Rotondo — сырая, покрытая разводами плесени старинная сводчатая церковь на окраине Рима — отчетливей других возникает в моей памяти благодаря фрескам, которыми она расписана. Эти фрески изображают муки святых и первых христиан, и такое зрелище всевозможных ужасов и кровавой резни не приснится даже тому, кто съест на ужин целую свинью в сыром виде. Седобородых старцев варят, пекут, жарят на вертеле, надрезают, подпаливают, отдают на съедение диким зверям и собакам, погребают заживо, разрывают на части, привязав к хвостам лошадей, рубят на куски топорами; женщинам рвут груди железными щипцами, отрезают языки, выкручивают уши, ломают челюсти; их тела растягивают на дыбе, или сдирают с них кожу, привязав к столбу, или они корчатся и расплавляются в пламени — таковы наименее страшные из сюжетов».[52]

Санто-Стефано выходит западной стороной на небольшую площадь, на противоположной стороне которой стоит еще одна старинная церковь — Санта-Мария-ин-Домника. Она была построена не позже VII–VIII века на месте, где когда-то располагались казармы древнеримской пожарной службы (когда Август поделил Рим на четырнадцать районов, каждые два района обзавелись собственной пожарной командой, и одна из них располагалась на Целии). Название церкви, несмотря на внешнее сходство с латинскими словами dominus («Господь») и domenica («воскресенье»), — загадочно. У нее есть еще одно, неофициальное имя — Санта-Мария-алла-Навичелла. «Навичелла» (по-итальянски «кораблик») — это довольно большой (4,5 метра) фонтан в виде мраморной лодки. Хотя сейчас на площади стоит копия XVI века, утраченный оригинал относился к античным временам и был, возможно, вотивным приношением каких-то моряков в честь спасения от кораблекрушения.

Фонтан «Навичелла». Рисунок XIX века.

Сразу за Аркой Долабеллы, если резко свернуть налево, таится одна из тех редких римских церквей, чей фасад спрятан где-то в глубине, и рассмотреть его нелегко. Это церковь СанТоммазо-ин-Формис, тоже древняя, но перестроенная в начале XIII века орденом тринитариев (которые поклоняются Святой Троице). Она укрывается за развалинами Клавдиево-Неронова акведука, и эта особенность отразилась даже в названии (в поздней латыни слово forma стало означать именно акведук). А на открытое пространство перед Аркой Долабеллы выходит фасадом не сама церковь, а принадлежащая ей больница. Над дверью — средневековая мозаика: Христос освобождает двух рабов, белого и негра (их рабское состояние очевидно из цепей, которые они сбрасывают). То, что новозаветное христианство не отличает иудея от эллина, известно было (хотя бы в теории) всегда; но надрасовый пафос этой мозаики сильно опережает свое время: до первых серьезных выступлений просвещенных европейцев и американцев против работорговли — больше пятисот лет.

Значительный кусок пространства между Большим цирком, Термами Каракаллы и Колизеем занимает Вилла Маттеи. Как понятно из названия, она обязана своим существованием тому же семейству Маттеи, с деятельностью которого возле берегов Тибра мы уже знакомы. Поскольку в 1920-е годы этот участок земли приобрело итальянское правительство, открыв парк для посещения (главный вход сейчас расположен возле церкви Санта-Марияин-Домника), его теперь чаще называют просто «Вилла Челимонтана» («вилла на холме Целии»). Интересная деталь Виллы Маттеи — маленький египетский обелиск (чтобы замаскировать миниатюрность, его поставили на гранитный столб). Этот обелиск времен Рамзеса II предназначался для храма Исиды на Марсовом поле. В XIV веке его разместили на ступенях Капитолия, и городская легенда утверждала, что бронзовый шар на вершине содержит прах императора Августа (так же, как сфера на ватиканском обелиске, ныне стоящем перед собором Св. Петра, якобы хранила останки Юлия Цезаря; архитектор Доменико Фонтана специально снял сферу и изучил ее содержимое, но ничего, кроме пыли веков, не обнаружил).

Вотивные предметы — от латинского votum, «обет» — это приношения божеству, совершаемые с ритуальной целью. В Древней Греции и Риме такие предметы — статуэтки, амулеты, изображения — оставляли в храмах и святилищах, когда просили о чем-то или когда благодарили за исполненное обещание. Очень интересны вотивные приношения Асклепию-Эскулапу и другим богам, связанным с врачеванием: они часто представляют собой модельки тех органов, об исцелении которых просит подноситель дара. По таким моделям можно составить представление об уровне анатомической осведомленности древних — на удивление высоком.

Другая легенда, более правдоподобная, сообщает, что при возведении обелиска в саду Маттеи часть поддерживающих конструкций обвалилась, придавив руку одному из рабочих. Конечность пришлось ампутировать в полевых условиях, и рука несчастного до сих пор лежит под постаментом.

Правда, эта политическая корректность ордена тринитариев ограничивалась только христианскими рабами. Дело в том, что за время крестовых походов, как всегда происходит на войне, появилось большое количество пленных, которых использовали как рабскую силу. Тех пленных из христианских стран, которые оказались в рабстве у бусурман, и был призван освободить (при помощи выкупа) новый орден.

Там, где Виа ди Сан Паоло делла Кроче переходит в Кливо ди Скауро, улицу эффектно пересекают семь кирпичных арок. Большинство из них — средневековые (кроме последней, которая, возможно, сохранилась с античности); их предназначение — подпирать южную стену церкви Святых Иоанна и Павла. Стена эта, в свою очередь, состоит из фасадов домов, выходивших на эту улицу в III веке нашей эры. Эта церковь с богатой историей интересна своей тесной и не до конца разгаданной связью с античностью.

Церковь Святых Иоанна и Павла (Santi Giovanni e Paolo) названа так не в честь одноименных апостолов, а в память о мучениках, по легенде погибших на этом месте в пору гонений императора Юлиана. Последнее маловероятно: кратковременный языческий ренессанс Юлиана, прозванного Отступником (IV век н. э.), не был особенно кровавым и коснулся в основном восточных провинций империи. Христианское святилище возникло на этом месте в конце IV века, в доме сенатора-христианина Паммахия (напомним, что такая домовая церковь называлась titulus). Несколько раз подвергшись разорению в ходе варварских набегов на Рим, церковь приобрела более или менее нынешние очертания — с монастырем и колокольней — в XII веке усилиями пап Пасхалия II и Адриана IV (Адриана IV в миру звали Николас Брейкспир, и он по сей день остается единственным англичанином, когда-либо занимавшим папский престол). В наши дни эта церковь тоже сохраняет связь с англосаксонским миром: она считается титулярной церковью нью-йоркских архиепископов.

Колокольня церкви, возведенная непосредственно над куском опорной стены храма Клавдия, украшена керамическими тарелками (не так давно оригиналы убрали в музей и заменили копиями). Происхождение этих тарелок неожиданное: почти все они сделаны в Испании, в ту пору — мусульманской, и нередко расписаны стихами из Корана. Этот средневековый мультикультурализм, конечно, был ненамеренным: мало кто в Риме мог разобрать арабскую вязь, а тем более опознать в ней чужие священные тексты.

Несколько лет назад раскопки под церковью Святых Иоанна и Павла были открыты для публики. Их превратили в музей, который называется просто «Римские дома Целия» (Case romane del Celio). Музей получился неожиданно большой: он посвящен и христианскому «титулу», и средневековой церкви, и истории ее развития и реставрации. Но самые интересные его экспонаты — это загадочные фрески, обильно украшающие стены древнеримских домов под церковью.

В так называемом «зале гениев» на стенах нарисованы жизнерадостные крылатые фигурки с венками в руках и толстые эроты, собирающие виноград в окружении многочисленных птиц. В «зале молитвы» среди гротесков, напоминающих образцы Помпей и Золотого дома, изображена человеческая фигура с распростертыми руками. Поскольку искусствоведы очень любят делать далеко идущие выводы, эта фигура нередко интерпретируется как свидетельство раннего (не позже III века н. э.) распространения христианства среди римских домовладельцев. В маленькой «исповедальне», которая датируется более поздней эпохой, скорее всего, действительно поработали христианские художники: здесь мы видим безбородого Христа и двух людей, которые лежат ниц у его ног, а на другой стене — казнь трех мучеников (двух мужчин и женщины — по легенде, это святые Криспин, Криспиан и Бенедикта, тоже жертвы Юлиана Отступника). У всех трех повязки на глазах, а руки связаны за спиной. Эта фреска считается первым в истории изображением мученической гибели христиан.

Самая интересная и непонятная картина находится в так называемом «нимфее» (в этой комнате был фонтан). В центре ее обнаженная женщина не то пирует на воде, не то просто едет на лодке в компании еще двух персонажей, а вокруг в лодках поменьше резвятся эроты. Поскольку античную живопись мы знаем в основном по пересказам (кроме помпейских фресок, тоже не слишком многочисленных), эта морская сцена — важный источник знаний о древнеримской живописи. У нее много интерпретаций. Наиболее популярны две. Согласно первой, центральная героиня (немного похожая на даму с картины «Завтрак на траве») — это Прозерпина, возвращающаяся из подземного царства с приходом весны. Согласно другой — это Венера в ее роли защитницы мореплавателей.

Церковь Санти-Джованни-э-Паоло. Гравюра Джузеппе Вази, xviii век.

Напротив церкви, на другой стороне Кливо ди Скауро, видны остатки полукруглой апсиды. Когда-то это был большой торжественный зал позднеримского дома, но в VI веке папа Агапет I превратил ее в первую большую христианскую библиотеку по образцу тех библиотек, которые во множестве существовали в языческом греко-римском обиходе. Айнзидельнский путеводитель, который мы упоминали в первой главе, сохранил посвятительную надпись, которая украшала вход в библиотеку:

Длинная здесь восседает когорта святых вдохновенных,Тайные знания вам Божьих законов даря,Где повелел Агапет для книг пристойное местоИ благомудрых трудов в новом жилище найти.

Немного позже на этом месте основал церковь и монастырь папа Григорий I, известный также как Григорий Великий. Это именно его усилиями Рим превратился в главный оплот западного христианства и оставался папским городом-государством вплоть до XIX века. Большое пространство за «библиотекой Агапета» занято церковью, носящей имя Святого Григория, и примыкающими к ней часовнями. Нынешняя церковь построена в XII веке, но полностью переделана изнутри и снаружи в XVII–XVIII веках. В этих же садах — небольшой музей («Антикварий Целия»), где выставлены археологические находки с Целия и Эсквилина.

Вид на Авентин, рисунок XIX века. На вершине холма видна церковь Санта-Мария-дельПриорато — единственное значительное архитектурное сооружение, над которым работал Джованни Баттиста Пиранези. Он похоронен в этой церкви.

Выйдя с живописного Кливо ди Скауро на Виа ди Сан Грегорио, мы оказываемся в точке, где сходится так много исторических названий, эпох и смыслов, как бывает только в Риме. Справа — Колизей; прямо — Палатин; чуть левее — Большой цирк; слева от Большого цирка — Авентин; и, наконец, за спиной — Порта Капена, а дальше — Термы Каракаллы.

Авентин

В путеводителе, который притворяется, что путешествия во времени возможны («Как прожить в Древнем Риме на пять сестерциев в день»), Авентин, без сомнения, заслуживал бы отдельной главы. К сожалению, сегодня почти никаких остатков античности на этом невысоком холме с двумя вершинами не осталось. (Конечно, римские холмы — понятие условное, но большинство современных историков и археологов называют район к западу от Виа Мармората «Тестаччо» и не считают его частью Авентина.) С глубокой древности Авентин обладал ореолом неофициальности, противопоставленности государственным установлениям, некоторого бунтарства. Началось это еще с тех пор, как Ромул и Рем спорили о названии нового города и Рем, наблюдая с Авентина полет священных птиц, проиграл Ромулу (который для такого же гадания обосновался на Палатине). Царь Сервий Туллий продолжил традицию, построив на Авентине храм Дианы. Диана считалась покровительницей рабов и простолюдинов, и римские плебеи (в ту пору довольно бесправные) приняли богиню всей душой. Несколько раз в ранне-республиканские времена плебеи устраивали своего рода «итальянскую забастовку», только доведенную до логического конца: они не просто прекращали работать, а собирали домочадцев и пожитки и в полном составе выселялись из Рима на один из окрестных холмов, угрожая отделиться совсем и устроить там собственное государство. Кроме политической угрозы, у этого действия была весьма ощутимая экономическая подоплека: поскольку плебеи составляли подавляющее большинство трудового населения города, их отсутствие мгновенно приводило к полному коллапсу повседневной жизни: никто не торговал на рынках, не убирал улицы, не развозил товары, не ковал, не шил и не пек (представьте себе, что из Москвы или любого большого европейского города в одночасье удалились все рабочие-мигранты). Хотя не все из этих сецессий (удалений) использовали в качестве опорной точки Авентин, именно авентинская сецессия 449 года до н. э. стала поворотной в борьбе плебеев за свои права: впервые римская власть приняла писаные законы (так называемые «Законы двенадцати таблиц»), которые были известны всем и касались всех граждан, — в отличие от прежней системы, когда суд вершили втайне, почти как религиозный обряд, и исход чаще всего был неблагоприятен для тех, кто попроще и победнее. Оппозиционная репутация Авентина была подкреплена во II веке до н. э., когда сторонники народного трибуна Гая Гракха, предчувствуя поражение, безуспешно попытались укрыться в храме Дианы. В 1923 году Социалистическая партия вышла из состава итальянского парламента в знак протеста против убийства одного из их лидеров фашистскими боевиками. Этот акт был назван «новой Авентинской сецессией», хотя географической связи с Авентином у него не было. К сожалению, действия социалистов оказались тщетными: парламентская оппозиция в результате просто прекратила существование, а Муссолини собрал в своих руках еще больше власти, чем раньше. Термин Aventino, обозначающий бойкот со стороны меньшинства, сохранился в итальянском политическом лексиконе по сей день. А сам Авентин претерпел радикальные изменения — из плебейско-пролетарского района он превратился в спокойный и богатый квартал с роскошными особняками и дорогими гостиницами.

Наш путь лежит мимо юго-восточной оконечности Большого цирка (единственной, где сохранились остатки строений), вниз по Виа ди Сан Грегорио на площадь, которая называется Пьяцца ди Порта Капена. Капенские ворота были едва ли не самыми важными из всех городских ворот в старинных Сервиевых стенах: отсюда отходила Аппиева дорога, отсюда начинался счет миль от города. В 1860-е годы на площади нашли фрагменты каменной кладки, но сейчас их не видно. Самое заметное здание на площади — гигантский комплекс Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН (Food and Agriculture Organization, ФАО; на ее логотипе — стилизованный колос и латинский девиз fiat panis, что значит «да будет хлеб»). Этот сомнительный шедевр фашистской архитектуры предназначался для министерства по делам итальянской Восточной Африки в ту недолгую пору, когда правительство Муссолини, одержимое имперскими амбициями, пыталось колонизировать Эфиопию и Сомали. В 1937 году перед зданием установили монументальный обелиск, вывезенный из эфиопского города Аксума в качестве военной добычи. (Обелиск — это столб с остроконечным верхом, а стела — более или менее плоская плита, верх которой может выглядеть по-разному. Аксумский обелиск — на самом деле стела, только очень вытянутая.) Он простоял перед зданием ФАО почти шестьдесят лет, после чего итальянское правительство вернуло его Эфиопии. Операция по возвращению растянулась на много лет: гигантский обелиск, даже разделенный на три части, транспортировать в наши дни ничуть не легче, чем во времена императоров. Для этой цели даже пришлось перестраивать посадочную полосу аксумского аэропорта: ее не хватало, чтобы принять гигантский транспортный «Ан-124», который только и мог перевезти стелу домой. После нескольких лет, проведенных в складских помещениях обеих стран, в 2008 году аксумский обелиск был возведен на первоначальном месте.

В императорские времена за Капенскими воротами город не кончался, но Аппиева дорога была в этом месте узкой (около четырех метров) и, несомненно, очень многолюдной (нынешняя аллея, Виале делле Терме ди Каракалла, проложена в 1930-е годы). Те, кто шел по направлению к городу, видели на склоне Палатина гигантскую стену Септизодия и могли сразу прочувствовать имперское величие. Но и у тех, кто шел в другую сторону, с начала III века нашей эры возможность прикоснуться к великому тоже была: император Каракалла построил сразу за Сервиевой стеной гигантский комплекс бань, самый монументальный памятник из всех, что стояли возле Аппиевой дороги.

Пожалуй, никакая иная достопримечательность, включая Колизей, не дает столь полного представления о гигантомании, которой страдали римские императоры. Бани времен империи в Риме вообще строились с размахом, но от Терм Агриппы почти ничего не осталось, развалины Терм Траяна разбросаны по огромному парку, и воспринять их как единое целое сложно, а в Термах Диоклетиана разместились многочисленные наследники древнеримской цивилизации, от музея до церкви Санта-Мария-дельи-Анджели. А бани Каракаллы не только сохранились лучше других, они еще и выделены в отдельное музейное пространство, где нет другой застройки и ничто не мешает впитывать величие Рима. Величие в данном случае — это функция от величины.

Уровень гигиены, привычный для римлян, был снова достигнут цивилизацией совсем недавно, и то далеко не везде. Впрочем, в старинные времена и римляне не роскошествовали: по крайней мере, в одном сельскохозяйственном трактате содержится рекомендация для землевладельца не устраивать помывку для батраков чаще чем раз в неделю. Поначалу римляне мылись каждый у себя, но в поздние годы республики общественные бани уже были широко распространены. Это новшество было предназначено для бедняков, не имеющих возможности мыться дома, однако оно быстро завоевало популярность у всех слоев населения. Светоний рассказывает, что мать Августа Атия, дама вполне светская, получив после совокупления с Аполлоном отметину на теле в виде змеи, перестала пользоваться общественными банями (из чего следует, что до этого пользовалась).

Термы Каракаллы. Гравюра XVIII века.

В императорскую эпоху бани, наряду с очевидными гигиеническими функциями, стали чем-то вроде клубов, где досужие люди могли проводить дни напролет в физических упражнениях, приятной беседе, за чтением (при банях часто строились библиотеки) и даже за едой. Визит в бани следовал определенному ритуалу. Сначала посетитель платил за вход (плата была чисто символической, доступной любому бедняку; детей и иностранцев пускали бесплатно) и раздевался. Одежду можно было оставить у служителя (сохранилась эпитафия супружеской четы, где указано, что муж служил гардеробщиком в банях Каракаллы). После этого посетитель приступал к упражнениям, которые в нынешних спортзалах называются «кардио», — римляне опытным путем пришли к тем же методам, что и современная физкультура. Римляне упражнялись, играя в мяч; прежде чем приступить к водным процедурам, следовало хорошенько пропотеть. Затем посетитель медленно проходил череду комнат с разной температурой: сначала теплую, потом самую жаркую, потом снова теплую, потом холодную. В каждой из таких комнат мог располагаться бассейн соответствующей температуры. На одном из этих этапов (каком именно — точно не известно, возможно, он зависел от конкретных бань или пристрастий посетителя) происходила основная помывка; на каком-то еще посетитель тщательно соскребал с себя пот и грязь специальной щеточкой. Потом можно было обсохнуть, натереться маслами и благовониями, пообщаться с приятелями и, одевшись в предусмотрительно захваченную из дома чистую одежду, отправиться восвояси.

Многие из описанных процедур проходили по-разному для людей разного достатка; богачи ходили в бани в сопровождении раба (а то и целой свиты). Однажды император Адриан, купаясь, увидел, что отставной легионер трется о колонну, потому что раба у него нет и некому потереть спину щеточкой. Растроганный император отправил собственного раба на помощь солдату. Придя в баню на следующий день, Адриан обнаружил целую компанию бедняков, которые с многозначительным видом терлись о колонны, явно рассчитывая на августейшее внимание. «Теперь вас много, — сказал император, — почему бы вам не помочь друг другу?»

Для бань в латинском языке было два названия — balneum (во множественном числе balnea; от этого слова происходит термин «бальнеология» и само русское слово «баня») и thermae, от греческого слова «теплый» (как в словах «термальный», «термометр»). Возможно, первое из них когда-то обозначало маленькую ванную в частном доме, а второе — специализированные общественные здания, но позже их употребляли как синонимы. В старинные времена, которые римляне, как любой народ, охотно идеализировали, считалось неприличным отцу ходить в баню со взрослым сыном или зятю — с тестем; тем более не могло идти речи о совместном мытье мужчин и женщин. Позже про такую деликатность забыли, хотя разные императоры неоднократно (и, видимо, безуспешно) пытались запретить смешанные купания.

О том, какую колоссальную роль играли бани в сознании римлян, свидетельствует двустишие, которое во времена Юлиев-Клавдиев один императорский вольноотпущенник счел достаточно важным, чтобы поместить на своем надгробии:

Ванны, вино и Венера наши тела разрушают,Но полноценная жизнь — ванны, Венера, вино.

Не все относились к баням с таким почтением. Вот что пишет в «нравственных письмах» философ-моралист Сенека:

Пусть я погибну, если погруженному в ученые занятия на самом деле так уж необходима тишина! Сейчас вокруг меня со всех сторон — многоголосый крик: ведь я живу над самой баней. Вот и вообрази себе все разнообразие звуков, из-за которых можно возненавидеть собственные уши. Когда силачи упражняются, выбрасывая вверх отягощенные свинцом руки, когда они трудятся или делают вид, будто трудятся, я слышу их стоны; когда они задержат дыханье, выдохи их пронзительны, как свист; попадется бездельник, довольный самым простым умащением, — я слышу удары ладоней по спине, и звук меняется смотря по тому, бьют ли плашмя или полой ладонью. А если появятся игроки в мяч и начнут считать броски, — тут уж все кончено. Прибавь к этому и перебранку, и ловлю вора, и тех, кому нравится звук собственного голоса в бане. Прибавь и тех, кто с оглушительным плеском плюхается в бассейн. А кроме тех, чей голос, по крайней мере, звучит естественно, вспомни про выщипывателя волос, который, чтобы его заметили, извлекает из гортани особенно пронзительный визг и умолкает, только когда выщипывает кому-нибудь подмышки, заставляя другого кричать за себя. К тому же есть еще и пирожники, и колбасники, и торговцы сладостями и всякими кушаньями, каждый на свой лад выкликающие товар.[53]

Бани, которые строили с имперским размахом, были инженерным чудом. Во-первых, им требовалось постоянное водоснабжение в гигантских масштабах (цистерны Терм Каракаллы вмещали больше восьми миллионов литров). Во-вторых, гигантские здания и поражающие воображение своды требовали ювелирного мастерства в обращении со строительными материалами, в первую очередь — бетоном. В-третьих, помещения бань надо было обогревать. Для этого была придумана хитроумная система: под полом оставались пустоты, в которых прокладывали трубы, а по трубам пускали воздух, нагретый при помощи огня. Изобретателем такого метода (под названием «гипокауст») считается некий Сергий Ората, предприимчивый бизнесмен, который известен также тем, что он первый стал разводить устриц в Неаполитанском заливе. При строительстве терм римляне впервые применили экологические способы получения энергии: здания ориентировали так, чтобы солнце как можно дольше освещало и согревало помещения с теплой и горячей водой. Подсчитано, что на строительстве терм ежедневно на протяжении пяти лет работало по девять тысяч человек. Центральный блок был завершен в правление императора Каракаллы из династии Антонинов (около 216 года н. э.) — отсюда оба названия памятника, старое латинское (thermae antoninianae) и более распространенное — «Термы Каракаллы».

Масштаб римских бань по нынешним Термам Каракаллы представить легко, а вот роскошь — гораздо труднее. Все, что осталось на месте, — это бетонные конструкции, облицованные кирпичом, редкие обломки колонн и невыразительные фрагментарные мозаики. Питавший бани акведук (отдельная ветка, протянутая от Клавдиева водопровода) был, как и большинство других римских акведуков, разрушен варварами-готами во время осады Рима в VI веке. К VII веку в восточной части комплекса был устроен некрополь — по языческим понятиям это было чудовищное богохульство, но бал уже правили христиане, и кладбище, вероятно, возникло при местной церкви (Святых Нерея и Ахилла — эта очень древняя христианская базилика стоит напротив главного входа на территорию терм). В средние века постройки постепенно растаскивали на строительные материалы, а больше всего термы пострадали от деятельности папы Павла III (урожденного Фарнезе) в XVI веке: он утащил оттуда почти все оставшиеся колонны и гигантские статуи. Все это богатство пошло на украшение Палаццо Фарнезе на Марсовом поле, которое Павел III начал строить еще в бытность кардиналом, но после восхождения на папский престол существенно расширил. Эту работу начал главный папский архитектор Антонио да Сангалло Младший, а после его смерти продолжил Микеланджело.

Шедевры Фарнезе

Палаццо Фарнезе стоит на Пьяцца Фарнезе, в двух шагах от Кампо деи Фьори. В его верхнем ярусе кирпичная кладка образует странные ромбовидные узоры, которые ни разу не повторяются. В опере Пуччини «Тоска» — самой римской из классических итальянских опер — героиня убивает злодея Скарпиа именно в этом палаццо (а финальная сцена расстрела героя-любовника Каварадосси и последующего самоубийства героини, издевательски описанная в книге Джеральда Даррелла «Моя семья и другие звери», происходит в Замке Святого Ангела). Сейчас в Палаццо Фарнезе располагается французское посольство; оно взято в аренду на 99 лет у итальянского правительства во времена Муссолини. Срок аренды истекает в 2035 году, а плата по договору составляет один евро в месяц. Трофеи, добытые Павлом III и другими любителями искусства в Термах Каракаллы, разошлись по всей Италии. Непосредственно на Пьяцца Фарнезе стоят две огромные гранитные ванны, переделанные в фонтаны архитектором Джироламо Райнальди (как указывает один туристический веб-сайт, нервным путешественникам, которые беспокоятся, что они не закрыли дома кран в ванной, лучше на них не смотреть). Неф роскошной средневековой церкви Санта-Мария-ин-Трастевере украшают восемь ионических колонн, на которых изображены Исида, Серапис и Гарпократ — боги греко-римского Египта (Гарпократ, которого греки переделали из египетского Гора, — бог молчания, его характерный признак — жест «т-ссс!»). Эти колонны, скорее всего, стояли в библиотеке Терм Каракаллы. Пизанский собор получил колонны из палестр (гимнастических залов) с изображением орлов и молний — символов Юпитера. Ватиканским музеям досталась мозаика (на самом деле части двух мозаик) из палестр, на которых изображены атлеты самого устрашающего вида и для компенсации — мирный одетый бородатый человек, то ли судья, то ли тренер. Там же, в центре палестры, стояла знаменитая статуя: двое юношей привязывают женщину к рогам огромного быка. Имеется в виду казнь, которой близнецы Зеф и Амфион подвергли царицу Дирку (началось с того, что сама Дирка приказала юношам привязать свою служанку Антиопу к рогам самого большого быка в царском стаде, но пастух, когда-то нашедший Зефа и Амфиона младенцами — вам этот сюжет ничего не напоминает? — объяснил им, что Антиопа — их мать, и Дирка получила свой заслуженный категорический императив). Эту статую, как сообщает Плиний Старший, вытесали из цельной мраморной глыбы два братаскульптора с острова Родоса, а в Риме она попала в коллекцию Азиния Поллиона, друга поэтов Вергилия и Горация. Фарнезский бык — самая большая из дошедших до нас античных скульптур. В эпоху Возрождения ее довольно сильно отреставрировали, и в виде многочисленных гравюр, рисунков и фотографий она вошла в хрестоматийный фонд изобразительного искусства, вплоть до настольной книги юных любителей античности, «Легенд и мифов Древней Греции» Н. А. Куна. В результате цепочки династических браков коллекция Фарнезе оказалась в собственности неаполитанских Бурбонов (при которых начались систематические раскопки Помпей и Геркуланума). Фарнезский бык и не менее знаменитый фарнезский Геркулес (тоже родом из Терм Каракаллы) сейчас находятся в Национальном археологическом музее Неаполя — пожалуй, лучшем в мире собрании античного искусства.

Геркулес Фарнезе.

При посещении Терм Каракаллы нужно помнить, что музейная территория включает не только центральный блок бань, но и прилегающую территорию, основная часть которой расположена с южной (противоположной от входа) стороны. С двух сторон этого великанского вестибюля находились две полукруглые апсиды, развалины которых хорошо видны, а в углах размещались еще два симметрично расположенных помещения — вероятно, библиотеки (как мы помним, библиотеки в Риме чаще всего строили парами — для греческих и латинских книг). Наконец, вытянутый овал в форме стадиона параллельно Виале ди Гвидо Бочелли скрывал от посторонних глаз гигантские цистерны с водой. Примерно посередине восточной стены, там, где начинается (если смотреть от входа) закругление апсиды, был обнаружен митрей — самый большой из найденных в Риме.

Стены центрального блока сохранились довольно хорошо, и археологи убедительно реконструировали расположение банных помещений разного предназначения. Развалины еще одного большого полукруглого зала, обращенного на юг, — это кальдарий (caldarium), самое горячее помещение бани. По бокам от него, возможно, располагались другие горячие комнаты — что-то вроде турецкой бани. За кальдарием был тепидарий (tepidarium) — теплый зал, а дальше — центральный зал бань, наверняка ослеплявший посетителей роскошью убранства. По бокам от центрального зала посетители упражнялись в двух палестрах, тоже симметрично расположенных; и, наконец, со стороны входа были раздевалки, а между ними — большой плавательный бассейн (natatio). Пользоваться банями каждому приходилось на свой страх и риск: древние авторы неоднократно предупреждают об опасностях злоупотребления жаром, а одно дошедшее до нас надгробие восьмилетнего мальчика сообщает, что он утонул в бассейне Терм Каракаллы.

Начиная с 1930-х годов в Термах Каракаллы проводит свой летний сезон римский оперный театр. Под звуки Верди или Пуччини развалины перестают быть просто обломками зданий и стенами из кирпича, превращаясь в величественную декорацию. В июле 1990 года здесь состоялся самый первый — и, по мнению знатоков, лучший — концерт «трех теноров» (Пласидо Доминго, Хосе Каррераса и Лучано Паваротти). В прямой трансляции его посмотрело около 800 миллионов человек, а запись концерта попала в Книгу рекордов Гиннесса как самый продаваемый диск классической музыки всех времен и народов.

Термы Диоклетиана

Термы Каракаллы обслуживали южные кварталы города, Термы Траяна — центральные, но густонаселенный север Рима долго обходился без масштабного банного комплекса. Эта проблема была решена в самом начале IV века, когда после долгой смуты в империю вернулась стабильность. Новые бани были названы в честь восстановителя порядка, императора Диоклетиана, — об этом свидетельствует посвятительная надпись, которую удалось собрать из фрагментов четырех одинаковых таблиц. То, что сохранилось от бань Траяна и Каракаллы, стоит в аскетичной древней наготе среди археологических зон. Баням Диоклетиана была уготована иная судьба: их осколки вписались в выросший вокруг них городской пейзаж. По размеру они были такие же огромные, как Термы Каракаллы, поэтому их сохранившиеся части разделяет порой большое расстояние. Архитекторы нового времени старались чтить классическую древность, на костях которой они возводили свои постройки; так, очертания площади (Пьяцца делла Репубблика), образованной фасадами зданий XIX века, повторяют форму банной экседры. Еще более радикальному преображению подверглось основное ядро купальных помещений, расположенных по стандартному плану вдоль одной оси и повернутых так, чтобы максимально использовать солнечное тепло и свет. Эти помещения — фригидарий (холодный зал) и бассейн — восьмидесятишестилетний Микеланджело превратил в церковь Санта-Мария-дельи-Анджели, которая по сей день стоит на этом месте (правда, в XVIII веке ее развернули на 90 градусов и украсили в позднебарочном вкусе). Христианизация не скрывает величия и масштаба, и пространство этой церкви наряду с Пантеоном — одно из тех мест, где римскую архитектуру можно наблюдать почти в первозданном величии. Другие останки бань разбросаны по всему кварталу. По сторонам от Пьяцца делла Репубблика стоят две хорошо сохранившиеся ротонды; в одной из них — церковь Сан-Бернардо-алле-Терме, в другой сейчас размещается ресторан. Между Виа Чернайа и Виа Париджи — восьмиугольный зал с бетонным куполом. Раньше там был планетарий, сейчас — филиал Национального Римского музея, и это тоже часть бань. Основное здание Национального Римского музея (Палаццо Массимо) — тут же, на Пьяцца деи Чинквеченто, где до конца XIX века еще были видны остатки гигантского резервуара, снабжавшего бани водой из Марциева акведука. На другой стороне площади — вход в Музей Терм с уникальной коллекцией античных надписей и, вплотную к вокзалу Термини (чье имя, говорят, тоже связано с термами), — кусок древнеримской стены. Стена, правда, к баням отношения не имеет. Она гораздо старше, еще республиканских времен. Если посмотреть на стену с внешней стороны (с Виа Марсала или из одного из вокзальных ресторанов), то можно увидеть отметки в виде греческих букв, которые ставили на блоках из туфа в каменоломнях. По отметкам ученые установили, что стену строили греки-гастарбайтеры из Южной Италии или Сицилии.

После Терм Каракаллы Аппиева дорога продолжается под названием Виа ди Порта Сан Себастьяно. В этом месте расстояние от старых (Сервиевых) до новых (Аврелиановых) стен невелико. Мы много раз упоминали и те и другие — возле ворот Святого Себастьяна (бывших Аппиевых ворот) с ними можно познакомиться поближе: здесь в крепостных башнях устроен музей, целиком посвященный истории римских стен.

Саркофаг Луция Корнелия Сципиона Барбата.

После строительства Сервиевых стен в конце IV века до н. э. город продолжал расти, и довольно бурно. При этом римляне чувствовали себя все увереннее на своей земле: им уже покорились окрестные племена, потом Италия, а потом — почти весь мир (в пределах того, что римляне знали об окружающем мире). Даже когда Ганнибал со своими отрядами беспорядочно рыскал по Италии и один раз подошел вплотную к стенам Рима, но повернул обратно, римляне не задумались о строительстве новых укреплений. Такое положение дел сохранялось очень долго, больше пятисот лет. Потом наступил кризисный III век нашей эры, и выяснилось, что приграничные легионы уже не могут сдержать натиск варваров, а порой и сами не прочь поучаствовать в грабежах и разбоях, и что враг впервые за сотни лет вторгся в пределы Италии. Император Аврелиан мобилизовал все имеющиеся ресурсы, и в кратчайшие сроки — всего за несколько лет — новые границы города были обнесены стеной (работа была окончена уже после того, как сам Аврелиан погиб в результате глупой дворцовой интриги).

На скорость работы повлияло то, что строители включали в состав укреплений уже существующие объекты — так произошло с куском Клавдиева акведука возле Порта Маджоре, с Лагерным амфитеатром, с Пирамидой Цестия (а позже еще и с Мавзолеем Адриана). Стены достраивали неоднократно — при императоре Максенции некоторые секции были увеличены в высоту в два раза, при императоре Гонории, в самом начале V века н. э., стены и ворота подверглись капитальному ремонту.

Порта Сан Себастьяно. Гравюра Джузеппе Вази, XVIII век.

Оборонительная надежность Аврелиановых стен была невысока, как показали многочисленные варварские набеги поздней античности и средневековья. На замковом камне арки в Аппиевых воротах греческая надпись воздает хвалу святым Конону и Георгию и милости Божьей за победу над готами в 403 году. Радость победы была недолгой: в 476 году готский вождь Одоакр низложил последнего римского императора, и в VI веке вся Италия, Сицилия и значительная часть Балкан оказались под властью готского королевства со столицей в Равенне. В VI веке в борьбу за Италию вступила Восточная Римская империя (Византия). После череды тяжелых боев и долгосрочной осады Рима (самая жестокая битва разыгралась как раз возле Аврелиановых стен, под Замком Св. Ангела) готы были побеждены, но война истощила византийские ресурсы и разорила Северную Италию, которая оказалась отброшена на много веков назад по сравнению с цивилизованными римскими временами.

Готы и готика

Готы — восточногерманское племя, прародину которого не слишком достоверные средневековые источники помещают в Скандинавии. Рим впервые столкнулся с готами в неспокойном III веке н. э., во времена массовых миграций варварских племен. О размахе этих миграций свидетельствует тот факт, что одна из их волн докатилась до северных берегов Черного моря и еще в XVI веке в Крыму существовали поселения, где говорили по-готски (между прочим, об этом известно из свидетельства того же самого фламандского дипломата Бусбека, который обнаружил в Турции завещание Августа). В v — vi веках готы разделились на два племени: остготов и вестготов. И те и другие смогли ненадолго урвать для себя лакомые куски распавшейся империи. Об остготах мы только что упоминали, а вестготы основали королевство на территории нынешней Франции, откуда их вскоре вытеснило другое германское племя — франки. Вестготы ушли в Испанию и правили ею до прихода арабов. Готический стиль в архитектуре назван так по недоразумению. В средние века он был известен как «французский» (opus francigenum); термин «готический» ввели деятели итальянского Возрождения в качестве обидного прозвища («варварский»). Как это часто бывает, бранное слово приклеилось намертво и утратило отрицательный ореол. Впрочем, еще в XVIII–XIX веках в английском языке слово «готический» (Gothic) употреблялось в значении «страшный, нецивилизованный, необузданный». Поэтому зародившийся в середине XVIII века жанр английской литературы, который эксплуатировал приятный ужас от чтения страшных историй, был назван готическим (родоначальником жанра был писатель Гораций Уолпол, автор романа «Замок Отранто»). В наши дни готический жанр чаще обозначают словом «хоррор» («ужас»), а гордое имя готов присвоила субкультура, уходящая корнями в литературную готику XVIII века и ее порождения. Таким образом, практически все привычные нам значения слов «гот», «готический», «готика» и неологизма «готичный» не имеют к историческим готам никакого отношения.

Аппиевы ворота, они же ворота Святого Себастьяна — в основном результат реставрации времен Гонория. В двадцати метрах от них на дороге стоит арка, которую по традиции называют «Арка Друза» — хотя с Друзом, отцом императора Клавдия, она никак не связана. В этом месте Аппиеву дорогу пересекало ответвление Клавдиева акведука, питающее Термы Каракаллы. В Музее стен (Museo delle mura) можно изучить многочисленные декоративные мотивы, которыми украшены позднеантичные кирпичи; важное место среди них занимают христианские символы (кресты и христианская монограмма Хи-Ро). В 1942–1943 годах внутри ворот обустроил свое рабочее место секретарь фашистской партии Этторе Мути; к этому времени относятся черно-белые мозаики на полах и винтовая лестница внутри. Купив билет в музей, можно пройти по стене на запад (это называется passegiata, «прогулка») и посмотреть сверху на сады и поля, которые мало изменились со времен средневековья. Общая длина маршрута — почти 400 метров, но сколько из них вам дадут пройти в связи с очередной реставрацией — неизвестно.

Фреска из катакомб Святого Каллиста.

Катакомбы

Аппиевы ворота были переименованы в ворота Святого Себастьяна в честь важной христианской святыни — церкви Святого Себастьяна за стенами (Сан-Себастьяно-фуори-ле-Мура; обозначение «за стенами» применяется к тем римским церквям, которые стоят вне периметра Аврелиановых укреплений). Эта церковь, построенная в IV веке (нынешнее здание в основном — перестройка XVIII века) в двух с половиной километрах от Аппиевых ворот, называется также «Святой Себастьян при катакомбах» (по-латыни ad catacumbas). Слово «катакомбы» происходит от двух греческих слов — ката кюмбас, «около пустот». Когда-то на этом месте были провалы в земле — следы карьера. Позже по аналогии катакомбами стали называть все тайные подземные христианские захоронения, но слово возникло именно тут. Святой Себастьян был офицером преторианской гвардии (элитарного отряда императорских телохранителей) при Диоклетиане. Диоклетиан — один из тех немногих римских императоров, которые всерьез преследовали христиан — не знал о религиозных воззрениях своего подчиненного, а когда узнал, сильно разозлился и велел Себастьяна казнить. Предание утверждает, что Себастьян был расстрелян из луков, и сцена его мученической гибели стала излюбленным сюжетом художников итальянского Возрождения, от Мантеньи до Тициана. Церковь была посвящена св. Себастьяну только в ix веке, до этого она называлась «Апостольская базилика» (Basilica apostolorum), потому что в здешних катакомбах, как утверждает традиция, некоторое время хранились останки апостолов Петра и Павла. Подробный рассказ о катакомбах и других раннехристианских достопримечательностях Рима — это тема для отдельной книги. Вдоль Аппиевой дороги их особенно много. Почти сразу за Аврелиановыми стенами стоит церковь СантаМария-делле-Пьянте («Св. Мария Пальм»), больше известная как «Домине Кво Вадис». В так называемых «Деяниях Петра», не вошедших в новозаветный канон, рассказано, как апостол Петр, убегая от антихристианских гонений времен Нерона, встретил на этом месте Христа и спросил его: «Господи, куда ты идешь?» (по-латыни: Domine, quo vadis?), а тот ответил ему: «Я иду в Рим, чтобы меня там снова распяли» (Eo Romam iterum crucifigi). Тогда Петр устыдился и вернулся в Рим, где и принял мученическую смерть на перевернутом кресте. (Первоначальный текст «Деяний» был написан по-гречески, а Иисус с учениками разговаривали по-арамейски, но до наших дней полностью дошел только латинский перевод.) «Деяния Петра», несмотря на неканоничность, всегда оставались очень популярны в христианском мире, а знаменитая фраза (нам больше знакомая в церковнославянском варианте — «Камо грядеши») стала названием исторического романа польского писателя Генрика Сенкевича и поставленной по его мотивам голливудской картины. По соседству со Св. Себастьяном — катакомбы Св. Каллиста с интереснейшими христианскими саркофагами, которые украшены аллегорическими изображениями. Когда-то здесь была так называемая Крипта пап — гробница, где хоронили римских епископов II–IV веков. Постепенно, по мере ослабления античного табу на захоронение в городе, останки пап стали вывозить в римские церкви. Рядом — катакомбы Св. Домитиллы (единственные из катакомб, где туристы могут увидеть настоящие захоронения) и так называемые «еврейские катакомбы» — там хоронили римских иудеев.

Аппиева дорога вела из Рима в приморский город Брундизий (ныне Бриндизи) — на юго-восток, в Апулию. Это была первая большая дорога, которую построили римляне. Поэт Стаций писал: «Длинных царицей дорог Аппиев путь называют» (Appia longarum teritur regina viarum).

У путей сообщения в античности (да во многом и сейчас) были две основные функции: торговая и военная. В конце IV века до н. э. для римлян была важнее вторая: италийские племена еще не до конца осознали, кто в доме хозяин, и вели с Римом бесконечные войны за господство на Апеннинском полуострове. Какое государство в такой ситуации получало огромное преимущество? То, которое могло быстрее перебросить войска из одной точки в другую, организовать временные и постоянные базы для снабжения, содержать повсюду гарнизоны в боевой готовности. Конечно, этим государством оказался Рим, и произошло это во многом благодаря искусству военных инженеров, покрывших сетью дорог всю Италию, а потом и другие части растущей империи.

Аппий Клавдий

Первый и самый важный участок Аппиевой дороги, от Рима до Капуи, был построен сенатором по имени Аппий Клавдий Цек. Его часто называют первой личностью римской истории. Конечно, и до него героев, царей и полководцев было немало, но все эти персонажи полу-, а иногда и полностью легендарные. А в историчности Аппия Клавдия сомневаться не приходится. Аппий был ярким и решительным политиком. Традиция сохранила как восторженные похвалы, так и жестокие порицания в его адрес. Он стал цензором, не побывав еще консулом, что противоречило старинным установлениям; в этой должности он ввел в Сенат множество людей из низких сословий, вплоть до сыновей вольноотпущенников, приобретя множество яростных сторонников и не менее яростных противников. Когда его коллега по цензорству демонстративно подал в отставку в знак протеста против политики Аппия, все ожидали, что Аппий из приличия сделает то же самое, но ошиблись. В результате Аппий провел в должности цензора пять лет вместо положенных полутора и за это время успел построить первый римский водопровод и первую серьезную дорогу. Оба проекта он назвал своим именем: Aqua Appia, Via Appia. Он прожил долгую и бурную жизнь, успев пройти весь «круг почестей» римского государственного мужа: консул, диктатор, «междуцарь» и так далее. Когномен «Цек» означает «слепой» (латинское caecus); применительно к Аппию — строителю дорог и акведуков это анахронизм, потому что ослеп он только в преклонные годы. Но потомству он больше всего запомнился именно стариком. В ту пору Рим впервые столкнулся с военным противником из материковой Греции: Пирр, царь Эпира (государства на западном берегу Балканского полуострова), опираясь на поддержку греческих колоний в Италии — так называемой «Великой Греции», — угрожал римским интересам в регионе. В Рим для переговоров о мирном соглашении прибыл эмиссар царя Киней; сенаторы не без основания опасались Пирра с его македонской выучкой и боевыми слонами и были склонны заключить договор на предлагаемых условиях. И тут в Сенат на носилках внесли дряхлого, слепого Аппия. «Хорошо, что я ослеп, отцы сенаторы, — сказал старик, — и не вижу этого позора. Договариваться с врагом, пока его армия не ушла из Италии? Да вы с ума сошли!» Пристыженные сенаторы отвергли мир, Киней вернулся ни с чем и доложил Пирру, что Сенат показался ему собранием царей, а римский народ — лернейской гидрой, у которой взамен каждой отрубленной головы вырастают две новые. Впоследствии Пирр одержал несколько побед над римскими войсками, но эти победы были, как легко догадаться, пирровыми, и стратегическое преимущество осталось за римлянами. Речь, произнесенная Аппием Клавдием в Сенате, была первым прозаическим текстом на латинском языке, который записали и потом еще долго изучали в школах. Из нее до нас дошло выражение «каждый человек — кузнец своего счастья» (quisque faber suae fortunae). Заслуги Аппия вывели доселе неприметный род Клавдиев на политическую авансцену, на которой он оставался много веков, вплоть до императоров Юлиево-Клавдиевой династии — Тиберия, Калигулы, Клавдия и Нерона.

Римляне за редчайшими исключениями не хоронили людей в черте города. Поэтому самым естественным местом для могил оказались обочины дорог, особенно возле больших городов: с одной стороны, до них легко добраться, с другой — они дают путникам пищу для размышления. Обращение к потенциальному читателю надгробной надписи («Остановись, прохожий! Прохожий, остановись!») — жанр с благородной античной родословной. Римские эпитафии нередко вступали с потомками в живой разговор, заканчиваясь формулой «Я все сказал, теперь ступай».

Вилла Максенция.

В Риме немного мест, где так же легко провалиться в прошлое, как на Аппиевой дороге. Правда, тут нужны аж четыре оговорки. Во-первых, современные инженеры построили параллельно древней Аппиевой дороге новую — она так и называется, Новая Аппиева дорога (Виа Аппиа Нуова). Это самое обычное шоссе, смотреть там нечего. Нас интересует Старая Аппиева дорога (Виа Аппиа Антика). Во-вторых, первые два-три километра Аппиевой дороги практически непроходимы — на этом участке она проезжая (и весьма оживленная), без всяких тротуаров. Чтобы насладиться прогулкой, ее надо начинать от катакомб Св. Себастьяна или Мавзолея Цецилии Метеллы. В-третьих, иллюзию путешествия во времени могут легко испортить многочисленные шумные туристы. Наконец, Аппиева дорога — это археологический парк (несмотря на то, что движение транспорта по ней до сих пор не прекращено). Там постоянно ведутся какие-то работы, и отдельные участки, иногда довольно большие, могут быть перекрыты. В этом случае единственный выход — идти в обход по параллельному шоссе.

На третьем километре Аппиевой дороги, примерно напротив церкви Св. Себастьяна, раскинулась огромная вилла Максенция. Хозяина виллы смог определить только археолог Антонио Нибби в начале XIX века — раньше считалось, что это усадьба Каракаллы.

Об императоре Максенции, чью политическую карьеру трудно назвать удачной, мы рассказывали в главе о Форуме (где стоит начатая им гигантская базилика) и упоминали в главе о Колизее (это его называет «тираном» надпись на Арке Константина, его удачливого соперника). Отпрыск императорской семьи, Максенций был поначалу проигнорирован старшими товарищами при назначении преемников и удалился жить сюда, в поместье на Аппиевой дороге. Здесь он выстроил себе дворец (который почти полностью скрыт растительностью) и почему-то цирк.

Цирк Максенция уступает размером только Большому цирку и при этом, в отличие от Большого, неплохо сохранился. Правда, его нынешнее состояние — в значительной степени заслуга реставраторов, но материала для реконструкции здесь все равно было несравненно больше. Сохранились двенадцать «клеток», откуда выпускали колесницы, две башни по краям, бетонные стены, отделанные кирпичом, куски колонн, судейская и императорская ложи. Разделительный барьер (spina), вдоль которого неслись лошади, тоже отлично виден; его длина — 296 метров, ровно тысяча римских футов. Отсюда в 1648 году утащили на Пьяцца Навона обелиск Домициана (как он попал на виллу Максенция — неизвестно).

Кому и для чего понадобилось строить огромное спортивно-развлекательное сооружение в таком неподходящем месте — трудно сказать. В источниках почти нет сведений о том, что в цирке Максенция когда-либо проводились состязания. Более того, недавние раскопки американских археологов дают возможность предположить, что вилла не была достроена и на ней никто никогда не жил. Может быть, Максенций хотел вернуть цирковым играм их первоначальный похоронный ореол: его сын Ромул умер в возрасте четырех лет, и Максенций старался увековечить его память всеми возможными способами. Одним из таких способов мог быть цирк. Рядом с цирком, с его восточной стороны (возле «клеток») стоит Мавзолей Ромула — огромная круглая гробница, которую, вероятно, когда-то покрывал купол в духе Пантеона. Впрочем, мавзолей, судя по количеству ниш, предназначался не только для маленького Ромула, а для всей императорской семьи.

Рядом с мавзолеем сохранились развалины еще одной, более старой, гробницы — цилиндрического барабана на квадратном фундаменте. Начиная с XVI века ее без всяких к тому оснований (кроме процитированного ранее отрывка из «Тускуланских бесед») стали называть «гробницей Сервилиев». В средние века в ней устроили печь для пережигания мрамора на известь. Внутри — крестообразная погребальная камера с кольцевым коридором вокруг. Такое устройство было характерно для мавзолеев Юлиево-Клавдиевой династии (например, Мавзолея Августа). Посетители гробницы совершали два круга по коридору: при входе — в одну сторону, при выходе — в другую. Таким обрядом поминали знатных покойников — полководцев и бывших консулов.

Некоторые найденные на территории виллы надписи и фрагменты скульптур позволяют предположить, что на этом месте или где-то совсем рядом находилось поместье миллионера Герода Аттика — так называемый Триопион.

Герод Аттик

Герод Аттик — весьма колоритный персонаж. Он принадлежал к старой афинской аристократии и возводил свой род едва ли не ко всем историческим и мифологическим героям Эллады, вплоть до основателя Афин Тесея и бога Зевса. В его времена (II век нашей эры) грекам только и оставалось, что гордиться былым величием, — все политические рычаги сосредоточились в руках у римлян. Семейство Аттика приспособилось к этим обстоятельствам: кто-то из его предков был, очевидно, усыновлен римлянином из рода Клавдиев (полное имя Герода звучало так: Луций Вибуллий Гиппарх Тиберий Клавдий Аттик Герод), а отец был римский сенатор консульского звания. Сам Герод, получив в наследство огромное состояние, занялся историей и ораторским искусством и стал одним из главных представителей так называемой «второй софистики» (к сожалению, его речи до нас не дошли). Он жил то в Афинах, то в Риме; отношения с земляками у него были непростые, но афиняне все-таки его ценили за многочисленные постройки на благо родного города (некоторые из них стоят до сих пор, включая знаменитый Одеон — каменный театр на склоне Акрополя). Герод женился на знатной римлянке Аспазии Ании Регилле, родственнице нескольких императоров и императриц. Они были идеальной парой: оба богатые, независимые, образованные, оба любили тратить деньги на благотворительность. Когда они женились, Регилле было четырнадцать, Героду за сорок. Они прожили около двадцати лет, вырастили нескольких детей. За это время Герод успел побывать наставником императорских детей (будущих императоров Марка Аврелия и Луция Вера) и римским консулом (эту должность император Антонин Пий дал ему в благодарность за педагогические заслуги). В 160 году Регилла неожиданно и скоропостижно умерла. Злые языки утверждали, что к этому приложил руку (в буквальном смысле) вспыльчивый муж; по инициативе брата покойной Герода даже привлекли к суду, но после вмешательства императора оправдали. Чтобы посрамить клеветников, Герод выстроил на третьей миле Аппиевой дороги огромное поместье — Триопион, где Регилле («не смертной и не богине», как было сказано в одной из найденных надписей) воздавались посмертные почести. На склоне лет Герод влюбился в юношу Полидевка, и когда тот тоже безвременно умер, устроил в его честь спортивные состязания, приказал украсить Афины его статуями, а потом, безутешный, отправился в мир иной.

Возле третьего верстового столба стоит самая знаменитая из гробниц Аппиевой дороги — Мавзолей Цецилии Метеллы. Это сооружение, как и Мавзолей Ромула, представляет собой огромный цилиндрический барабан на квадратном основании. Кирпичная стена с «кремлевскими» зубцами на вершине монумента была пристроена в средние века семейством Каэтани, которые, как водится, превратили римский памятник в крепость на границе своих владений. В античности гробница, скорее всего, была накрыта простой конусообразной крышей.

Травертиновые плиты, когда-то покрывавшие весь мавзолей, не сохранились на основании, но частично сохранились на основном цилиндре. Внутри стен, толщина которых достигает десяти метров, — узкая (по сравнению с ними) вертикальная шахта, которая суживается кверху. Погребальная камера располагалась не на дне шахты, а в конце отдельного бокового коридора. В XVI веке неподалеку от мавзолея нашли большой саркофаг; неутомимый папа Павел III Фарнезе перенес его в свой римский дворец (где он стоит до сих пор). Впрочем, археолог Нибби был склонен считать эту находку саркофагом Региллы, жены Герода Аттика.

По окружности мавзолея идет декоративный рельеф с венками и бычьими головами. Считается, что именно поэтому простой народ стал называть мавзолей, а потом и его ближайшие окрестности Capo di Bove («бычья голова»). Впрочем, альтернативная версия не менее убедительна: на гербе семьи Каэтани, который украшает соседние строения, тоже изображена голова быка.

Мавзолей Цецилии Метеллы. Рисунок XIX века.

Внутри мавзолея — небольшой музей, в котором собраны рельефы и скульптуры с разных гробниц Аппиевой дороги. Его главный интерес заключается в возможности подняться на крышу гробницы и осмотреть окрестности (если пустят).

Как всегда, о самых знаменитых и хорошо сохранившихся памятниках античности мы знаем до обидного мало. Собственно, вся информация о Мавзолее Цецилии Метеллы содержится на стене самого здания: со стороны дороги круговой фриз прерывается рельефом с изображением военных трофеев, а под рельефом написано: caeciliae q. cretici f. metellae crassi, что означает «Цецилии Метелле, дочери Квинта Метелла Критского, жене Красса». Беда в том, что Цецилиями Метеллами звали решительно всех женщин в роду Цецилиев Метеллов (личных имен у римлянок не было), а этот знатный и богатый плебейский род в республиканские времена породил множество чиновников, полководцев и политиков. Ключ к точной атрибуции дает слово «Критский»: такие прозвища давали полководцам, подчинившим Риму очередную провинцию. Конфликт Рима с островом Критом приходится на середину I века до н. э., когда критяне помогали тогдашнему злейшему врагу римлян на Востоке, Митридату, и к тому же предоставляли убежище средиземноморским пиратам, которые на какое-то время полностью парализовали римские военные и торговые морские пути. Метелл благополучно разгромил критские войска и превратил остров в римскую провинцию. В этом случае муж нашей Цецилии — скорее всего, не знаменитый Марк Лициний Красс, победитель Спартака и самый богатый человек Рима, а его сын или внук. Хотя авторам путеводителей вплоть до XIX века очень хотелось, чтобы это был все-таки тот, «главный» Красс: так романтичнее.

Путешественники прежних времен в полной мере оценили красоту и обаяние Мавзолея Цецилии Метеллы и его живописных окрестностей. Байрон посвящает ей несколько прочувствованных строф в «Паломничестве Чайльд-Гарольда», а художник Иоганн Тишбайн на своей самой знаменитой картине изображает молодого Гете среди итальянской зелени и руин — и на заднем плане в дымке виднеется башня Цецилии Метеллы. Возле пятого верстового камня дорога немного отклоняется влево. В этом месте на небольшом расстоянии друг от друга стоят четыре больших насыпных кургана (все — справа от дороги, если смотреть со стороны Рима). По легенде, возле пятой мили Аппиевой дороги в древности проходил Клуилиев ров — оборонительное сооружение, выкопанное Клуилием, царем Альба-Лонги; и именно здесь состоялась знаменитая битва Горациев и Куриациев.

Предание относит это событие в глубокую древность — к началу VII века до нашей эры. Альба-Лонга была (здесь и далее добавляйте к каждому высказыванию «по легенде») метрополией Рима, местом, откуда были родом Ромул и Рем. Рим очень быстро вырос настолько, что стал сопоставим по размерам с городом-прародителем; возник вопрос, кто будет главенствовать над Лацием. Пока что речь шла о совсем небольшой территории: расстояние между Римом и Альбой не превышало 20–25 километров.

Пока армии (альбанская — под предводительством царя Клуилия, римская — под предводительством царя Тулла Гостилия) готовились к сражению, альбанцы послали к противникам эмиссара. «Послушайте, — сказал посланец, — если мы сейчас вступим в кровопролитный бой, то каков бы ни был его исход, силы обоих государств

Вот почернелый мрачный бастион.Часть крепости,обрушиться готовой,Врагам отпор давал он испокон,Фронтон его, изогнутый подковой,Плюща гирляндой двадцативековой,Как Вечности венком, полузакрыт.Чем был, что прятал он в тотвек суровый?Не клад ли в подземелье был зарыт?Нет, тело женщины, —так быль нам говорит.Зачем твой склеп —дворцовый бастион?И кто ты? Как жила? Кого любила?Царь или больше —римлянин был он?Красавиц дочек ты ему дарила,Иль вождь, герой,чья необорна сила,Тобой рожден был? Как ты умерла?Боготворимой? Да! Твоя могилаПокоить низших саном не могла,И в ней ты, мертвая,бессмертье обрела.[55]

будут подорваны. А ведь мы в кольце врагов: коварные этруски только и мечтают, как бы прибрать к рукам наши земли. Может быть, попробовать решить дело как-то иначе, по обычаям предков?» Римляне задумались: альбанцы, в конце концов, были им близкими родственниками (в том числе в самом прямом смысле слова), говорили на том же языке, почитали тех же богов; этруски, с другой стороны, были силой опасной и чуждой. Было решено, что исход конфликта решит единоборство храбрейших воинов с каждой стороны, и город, чьи мужи будут побеждены, мирно покорится городу победителей. Оба войска выставили по трое братьев: Альба — Куриациев, Рим — Горациев (хотя некоторые древние историки считали, что наоборот). Битва началась у Клуилиева рва; довольно скоро два Горация пали, все три Куриация получили ранения разной тяжести, а единственный выживший Гораций остался невредим. Тогда он пошел на тактическую уловку: стал убегать, но не в полную силу, рассчитывая на то, что Куриации нагонят не одновременно, а сообразно с тяжестью ран каждого из них, и он расправится с ними поодиночке. Так и вышло. Римляне, уже потерявшие было надежду, с восторгом приветствовали национального героя; не радовалась лишь сестра Горациев, оплакивая одного из павших альбанцев: он был ее женихом. Возмущенный этим непатриотичным поведением, Гораций-победитель заколол и сестру.

Курганы на этом месте по традиции называются могилами Горациев и Куриациев. Тит Ливий сообщает, что римлян похоронили вместе, ближе к Альба-Лонге, а альбанцев — наоборот, ближе к Риму, каждого на том месте, где он принял смерть. Кроме того, он пишет, что и в его время (при Августе) на гробницы пяти братьев можно было посмотреть на том же месте. Те курганы, которым приписаны громкие имена древних римских героев, сооружены с использованием материалов, которых не могло быть в распоряжении римлян VII века до н. э. Но не исключено, что мы имеем дело с намеренной «антикварной» реставрацией эпохи Августа и именно это имел в виду Ливий.

Вилла Квинтилиев

Сразу же после кургана Горациев, с противоположной стороны дороги, видны развалины еще одного гигантского поместья. Это — вилла Квинтилиев.

Братья Квинтилии (одного звали Секст Квинтилий Максим, другого Секст Квинтилий Кондиан; обратите внимание, что двум родным братьям при рождении дали одно и то же личное имя) жили во II веке нашей эры и славились красотой, умом, образованностью, богатством и прочими достоинствами. Братья нередко образуют творческие тандемы; именно таковы были Квинтилии. Даже консульскую должность они занимали одновременно. При «добрых императорах» братья жили мирно и спокойно. Но как раз в это время со смертью Марка Аврелия череда добрых императоров подошла к концу, и на престоле оказался неуравновешенный Коммод.

Вилла Квинтилиев. Рисунок XIX века.

О том, чем это закончилось для Квинтилиев, рассказывает историк Дион Кассий. Коммод захотел прибрать к рукам огромное состояние братьев и приказал их казнить, а имущество конфисковать. Братья, не разлучавшиеся всю жизнь, были вместе казнены. Но тиранам этого мало, они склонны уничтожать своих подданных целыми семьями. У Секста Максима был сын, тоже Секст. Весть о том, что он объявлен вне закона, застала Секста-младшего в Сирии. Он напился заячьей крови и нарочно упал с коня. Его вырвало. Окружающие решили, что это его собственная кровь и он умирает; юношу отнесли в дом, откуда он с помощью верных рабов сбежал, а на погребальном костре сожгли барана. Но хитрость Квинтилия-младшего стала известна, и на него началась настоящая охота. Коммоду каждый день приносили очередную отрубленную голову, сообщая, что это голова Квинтилия; заодно репрессиям подверглись все друзья семьи, которых подозревали в том, что они могут укрывать беглеца или как-то ему помогать. Поймали его в конце концов или нет — неизвестно; известно, что после бесславной гибели Коммода в Риме появился самозванец, выдававший себя за Секста Квинтилия и намеревавшийся вернуть себе сокровища клана. Впрочем, когда его стали расспрашивать о греческой политике, в которой Квинтилий был весьма сведущ, самозванец даже не понял, о чем его спрашивают, и этим выдал себя.

Братья Квинтилии могли предчувствовать свою гибель; во всяком случае, она им была напророчена. В провинции Киликии был оракул, выдававший предсказания необычным способом: он видел вещие сны и потом их зарисовывал. Квинтилиям была выдана табличка с изображением мальчика, который душит змей. Это была отсылка к известному мифу о Геракле, который младенцем задушил змей, посланных ему на гибель богиней Герой. Учитывая, что Коммод считал себя воплощением Геракла (в Капитолийских музеях есть известный бюст, где он изображен с атрибутами героя — палицей и львиной шкурой) и что братьев удавили, смысл пророчества становится прозрачен.

Поместье братьев, перешедшее в собственность императорского дома, спустя пару веков пришло в упадок. При Квинтилиях оно поражало воображение роскошью и удобством. На Аппиевой дороге стоял большой фонтан (следы его видны и поныне). Усталый путник мог напиться воды и воздать хвалу хозяевам. К баням на территории усадьбы подходила отдельная ветка акведука. Там даже был собственный ипподром.

В 1485 году в поместье случайно нашли саркофаг. Когда его открыли, ко всеобщему изумлению оказалось, что внутри — прекрасно сохранившееся тело молодой женщины, одетой в роскошную одежду, с волосами, собранными в пучок («как носят венгры», сказано в письме современника), и богатыми золотыми украшениями. Украшения были немедленно украдены, а саркофаг и мумию потом выставляли на Капитолии, в Палаццо деи Консерватори. Считалось, что это Туллиола, дочь Цицерона, которая умерла молодой и чью безвременную смерть отец горько оплакивал. Конечно, эта атрибуция совершенно произвольна. Зато принадлежность поместья Квинтилиям удалось определить с большой точностью — на основании свинцовой водопроводной трубы, помеченной их именем.

На протяжении последующих веков вилла Квинтилиев несколько раз переходила из рук в руки, а предприимчивые дельцы вели там беспорядочные раскопки, продавая найденные произведения искусства тому, кто готов больше заплатить. Скульптура и другие артефакты из виллы Квинтилиев сейчас хранятся в Ватиканских музеях, в Лувре, в мюнхенской Глиптотеке.

Поместье было так велико, что жители окрестных деревень называли его «Старый Рим» — Roma vecchia: казалось, что такую площадь может занимать только целый город. В xx веке оно долго простояло заброшенным, постепенно разрушаясь; только в 1985 году итальянское правительство выкупило его и превратило в музейный комплекс. Сейчас на территории поместья Квинтилиев ведутся раскопки, и далеко не все руины можно осмотреть; но это очень большой и довольно безлюдный кусок земли, где можно посидеть под древней кирпичной стеной, наблюдая за взлетом и посадкой самолетов в соседнем аэропорту Чампино.

После виллы Квинтилиев больших гробниц вдоль Аппиевой дороги становится меньше; здесь в скромных могилах покоятся римляне республиканских времен. Однако возле шестого верстового столба стоит самый большой круглый мавзолей Аппиевой дороги. Он называется Casal Rotondo, что значит «круглая ферма». Это некоторое смешение понятий: действительно, над памятником когда-то возникла ферма, но круглой была не она, а сама гробница. Скорее всего, это памятник эпохи Августа, но кто там похоронен — неизвестно. В XIX веке археолог и архитектор Луиджи Канина предположил на основании обломка надписи, что это могила Мессалы Корвина, полководца и писателя августовских времен, мифического предка венгерских королей, но это не более чем фантазия.

Казаль Ротондо. Рисунок XIX века.

Еще одна фантазия Канины украшает дорогу рядом с Казаль Ротондо: на большой кирпичной стене смонтированы обломки мраморных скульптур и архитектурных деталей. Здесь уместно вспомнить о том, что именно стараниями Канины в середине XIX века Аппиева дорога превратилась в археологическую зону.

Казаль Ротондо обычно оказывается крайней точкой, до которой по Аппиевой дороге доходят туристы: дальше гробниц меньше и местность мало ухожена. Остановимся здесь и мы.