^{Гроб с телом президента Кеннеди в ротонде Капитолия. 25 ноября 1963 г.}

Дом коммандера Джеймса Хьюмса

Бетесда, штат Мэриленд

23 ноября 1963 года, суббота

Через несколько часов после того, как тело президента было доставлено в Вашингтон, из дела начали исчезать документы, касавшиеся убийства. Записи, сделанные военным патологоанатомом в ходе вскрытия, а также подлинник отчета о вскрытии были уничтожены.

Впоследствии командующий флотом военный врач Джеймс Хьюмс рассказывал, что его работа над медицинским заключением в ночь субботы, 23 ноября, может быть представлена как первая попытка властей замести следы. Впрочем, признавал он, этого и следовало ожидать. «Случившееся было целиком и полностью моим решением, – говорил он. – Только моим»¹.

Около 11 часов вечера 38-летний патологоанатом сел в просторной гостиной своего дома, расположенного в предместье Вашингтона, городке Бетесде, штат Мэриленд, и приготовился читать записи, сделанные им в морге. Полагая, что на написание и редактирование отчета уйдет масса времени, он разжег камин – вечер был прохладный².

Минувшей ночью он руководил работой команды из трех патологоанатомов, проводивших вскрытие тела президента в Медицинском центре ВМФ в Бетесде. Днем в субботу времени на оформление документов не было, рассказывал он позже. Он рассчитывал, что в одиночестве, в спокойной обстановке сумеет сосредоточиться и завершить дело. Необходимо было подготовить окончательный экземпляр отчета и передать его на подпись коллегам: они получили приказ доставить отчет в Белый дом в воскресенье вечером.

Силы Хьюмса были на исходе. После обеда ему удалось поспать несколько часов, но ночь пятницы была бессонной. «Я находился в морге с 19.30 до 5.30 утра. Не покидая помещения».

Во второй половине дня пятницы, когда из Далласа продолжали поступать леденящие душу сообщения, Хьюмс, один из лучших патологоанатомов, специалист Медицинского центра ВМФ Бетесды, узнал, что ему предстоит руководить процедурой вскрытия трупа президента. Его проинформировали, что тело должны доставить через несколько часов. Вначале Жаклин Кеннеди была против вскрытия; она с ужасом представляла себе тело мужа на холодной стали анатомического стола. «Этого не следует делать», – говорила она личному врачу президента, адмиралу Джорджу Беркли, на борту президентского самолета по пути из Далласа в Вашингтон³. Она сидела в хвостовом отсеке рядом с гробом. Беркли, зарекомендовавший себя верным и тактичным другом семьи Кеннеди, мягко убеждал ее в необходимости вскрытия. С ним ей всегда было спокойнее: он был собратом по вере, исключительно набожным католиком, и в такой момент его совет был для нее, быть может, важнее мнений других. Он напомнил, что ее супруг пал жертвой преступления, поэтому вскрытие провести необходимо⁴. Он предложил ей выбрать один из двух госпиталей: Медицинский центр Уолтера Рида в Вашингтоне и центр в Бетесде. Эти центры находились всего в десяти километрах друг от друга.

– Президент же служил во флоте, – напомнил Беркли.

– Да, конечно, – ответила она. – Пусть будет Бетесда.

Этот выбор поставили под сомнение даже некоторые врачи ВМФ. Опытные патологоанатомы Центра Уолтера Рида понимали в пулевых ранениях больше, чем их флотские коллеги. (Просто потому, что солдаты погибали от пуль чаще, чем моряки.) Коммандер Торнтон Босуэлл, еще один патологоанатом из Бетесды, был назначен ассистентом Хьюмса; он также счел «глупостью» проводить вскрытие в военно-морском госпитале, притом что были и другие варианты. Он считал, что тело президента должно было быть отправлено в Институт патологии ВС США в центре Вашингтона, в исследовательский центр Министерства обороны, который занимался сложными патологоанатомическими и юридическими экспертизами во всех родах войск⁵. Ни Хьюмc, ни Босуэлл не имели квалификации по судебно-медицинской патологии, занимающейся случаями насильственной и внезапной смерти⁶. Поэтому в команду был назначен третий медицинский эксперт – доктор Пьер Финк, судебный патологоанатом из Института патологии ВС США в звании подполковника военно-медицинской службы.

Главным преимуществом Медицинского центра Бетесды было помещение прозекторской⁷. Здание морга только недавно модернизировали, снабдив новейшим медицинским оборудованием и системами связи. «Мы месяца два как туда переехали, – вспоминал Хьюмс, – там все было с иголочки». По стандартам военных госпиталей прозекторская была просторная, примерно 7,5 на 10 метров; в центре – стальной секционный стол, привинченный к полу⁸. Помещение также использовали как анатомический театр: вдоль одной из стен тянулся ряд сидений, человек на тридцать – обычно сюда приходили врачи-резиденты или коллеги из других клиник, чтобы следить за ходом операций. Кроме того, имелась телекамера, транслирующая изображение по закрытому каналу для тех, кто работал через дорогу – в Национальном институте здравоохранения, а также для врачей на авиабазе Эндрюс, располагавшейся на той же улице. (Впоследствии Хьюмс рассказывал, как ему хотелось, чтобы в тот вечер кто-нибудь включил эту камеру – это положило бы конец «абсурдным домыслам» о том, что там произошло.) В морге были два холодильных отсека на шесть тел, а также душевые кабины для врачей. В ночь, когда происходило вскрытие Кеннеди, в морге был задействован каждый сантиметр пространства.

Тело президента было доставлено около 19.30⁹. По пандусу с улицы вкатили бронзовый гроб. Из него бережно извлекли погибшего, произвели детальную рентгено– и фотосъемку и положили на секционный стол, где тело оставалось на протяжении десяти последующих часов. Ранений в голову видно не было – в Далласе голову прикрыли простынями. Удалив пропитанную кровью материю, Хьюмс приказал немедленно выстирать все простыни. «У нас в морге была стиральная машина, – вспоминал Босуэлл, – и он все их туда засунул». С самого начала Хьюмса беспокоило то, что любая вещь, вынесенная из секционного зала, может стать сувениром на провинциальной ярмарке. «Он не хотел, чтобы через некоторое время эти простыни очутились в каком-нибудь канзасском амбаре».

Вскрытие обернулось настоящим «светопреставлением», сетовал Босуэлл¹⁰. Собрались десятки людей – врачи военно-морского флота, офицеры, представители администрации госпиталя, – кто-то уже был в морге, кто-то толкался у дверей, чтобы туда попасть. Патологоанатомы утверждают, что агенты спецслужб, сопровождавшие тело президента до Бетесды, включая тех, кто оказался в Далласе в момент убийства, были в совершенном исступлении. Человек, которого они под присягой обязались охранять буквально ценой собственной жизни, был мертв. Что им теперь было охранять? «Все эти люди находились в таком эмоциональном состоянии, что носились как безголовые курицы, и нам было понятно, что они переживают», – позднее вспоминал Босуэлл¹¹.

Беркли, личный врач президента, сопровождал тело до Бетесды и поначалу пытался контролировать процедуру вскрытия. Как контр-адмирал в обычных условиях он мог отдавать приказы военно-морским патологоанатомам, стоящим ниже его по званию, но по специальности он был терапевтом и кардиологом, и его рекомендации Хьюмс и другие патологоанатомы сразу же приняли в штыки. Сначала Беркли выступал против полного вскрытия. Предполагаемый убийца был арестован, вина его была почти неоспорима, поэтому Беркли заявил, что в процедурах, которые могут существенно обезобразить тело президента, нет необходимости. Ему было известно, что в семье Кеннеди обсуждался вопрос о похоронной церемонии с открытым гробом¹². По воспоминаниям Босуэлла, доктор Беркли хотел свести вскрытие к «обнаружению пуль».

Предложение адмирала Хьюмс отверг как абсурдное: в ходе поспешного вскрытия велика была опасность упустить что-то важное, поэтому Беркли пришлось уступить, хотя он продолжал торопить патологоанатомов. «Джорджа Беркли волновало только одно: как бы поскорее покончить со всем этим», – не без раздражения вспоминал Хьюмс. Кроме того, Беркли беспокоился о том, как долго придется ждать миссис Кеннеди, которая вместе с Робертом Кеннеди, другими членами семьи и друзьями находилась в номере для высокопоставленных гостей на 17-м этаже госпиталя. Миссис Кеннеди заявила, что не покинет госпиталя до тех пор, пока не сможет забрать тело своего мужа. Хьюмс говорил, что внутри у него все сжималось при мысли о том, каково ей было в тот момент; он знал, что на ней все еще был залитый кровью розовый костюм, в котором он увидел ее по телевизору. («Пусть видят, что сделали», – сказала она Беркли с вызовом.)¹³ Хьюмс, конечно, сочувствовал миссис Кеннеди, однако понимал, что торопится именно из-за нее. «Ее присутствие нас терзало и только усложняло ситуацию», – вспоминал он.

Беркли выдвинул патологоанатомам еще одно требование, проявив при этом изрядную непреклонность¹⁴. Он потребовал от Хьюмса обещания, что в заключении патологоанатомов будет скрыт важный факт о здоровье президента, не имеющий отношения к убийству. В заключении не должно было быть никаких упоминаний о состоянии надпочечников Кеннеди. Врач Белого дома знал: осмотр надпочечников выявит, что президент – невзирая на многолетние публичные опровержения – страдал болезнью Аддисона, тяжелым хроническим заболеванием, при котором надпочечники не производят достаточно гормонов. Кеннеди выглядел розовощеким здоровяком, но зачастую лишь благодаря гриму и постановочной съемке перед камерами, о чем Беркли знал. Президент жил благодаря ежедневному приему гормонов, включая тестостерон в высоких дозах.

Хьюмс, который торопился приступить к делу, согласился. «Он пообещал Джорджу Беркли, что мы не будем обсуждать надпочечники, пока будут живы тогдашние члены семьи Кеннеди, или что-то вроде этого», – вспоминал Босуэлл, который согласился действовать по предложенному плану, хотя это и было грубейшим нарушением протокола¹⁵. Через несколько дней после вскрытия Беркли вновь приехал к Хьюмсу с еще одной конфиденциальной просьбой, на этот раз касавшейся мозга президента, который был после вскрытия извлечен из черепа для анализа¹⁶. По просьбе Беркли Хьюмс доставил мозг – в Бетесде он был погружен в формалин и заключен в стальной контейнер – в Белый дом, где он мог быть предан земле на могиле президента[1]. «Он прямо заявил мне, что решение принято и что он собирается забрать мозг президента и доставить его Роберту Кеннеди», – вспоминал Хьюмс¹⁷.

Вечером во время вскрытия Хьюмсу было трудно работать и по другим причинам. В часы сразу после смерти президента все боялись, что убийство – результат заговора, и в коридорах госпиталя Бетесды только и говорили что о повторной атаке заговорщиков. Приступая к вскрытию, Хьюмс и его коллеги слышали разговоры коллег о том, что за убийством могли стоять русские или кубинцы и что Линдон Джонсон, принявший присягу несколькими часами ранее, может стать следующей мишенью.

Врачи беспокоились о своей безопасности¹⁸. Если имел место заговор, убийцы могут захотеть скрыть правду о том, как умер президент. Не заставят ли замолчать и патологоанатомов Бетесды, и не похитят ли, и не уничтожат ли доказательство происшедшего? «Казалось, за всем этим мог стоять какой-то политический сговор, – вспоминал впоследствии Босуэлл. – Убрать могли любого». Офицер выше Хьюмса по званию был настолько встревожен потенциальной угрозой, что приказал Босуэллу сопроводить Хьюмса, которому было поручено подготовить отчет о вскрытии, до дома. «Поэтому я сел в свою машину и сопровождал Джима Хьюмса до самого его дома», – рассказывал Босуэлл.

Около 7 часов утра, когда Хьюмс наконец вышел из дома, времени собраться с мыслями, не говоря о том, чтобы поспать, у него не было. Он должен был отвезти сына в церковь на первое причастие и был полон решимости туда добраться; он также знал, что через несколько часов должен вернуться в госпиталь Бетесды, чтобы созвониться с врачами Мемориальной больницы Паркленда в Далласе, которые безуспешно пытались бороться за жизнь президента. Позднее Хьюмс сокрушался по поводу того, что вечером в пятницу ему следовало в какой-то момент выйти из секционного зала и связаться с врачами из Мемориальной больницы Паркленда, но от него требовали как можно скорее провести вскрытие. «Выйти из зала мы не могли, – вспоминал он. – Здесь следует понимать ситуацию – истерическую ситуацию, – которая тогда сложилась. И как только нам удалось не утратить самообладания и так держаться – вот что меня изумляет»¹⁹.

Субботний телефонный разговор с доктором Малькольмом Перри, главным врачом Мемориальной больницы Паркленда, который первым занимался ранением Кеннеди, разрешил главную загадку. Ни в Далласе, ни в Бетесде врачи не сомневались, что причина смерти Кеннеди – обширное ранение в голову; пуля снесла большую часть правого полушария мозга, что запечатлено на фотоснимках. Загадкой оставалась первая пуля, поразившая президента: она попала в верхнюю часть спины в области шеи и не должна была сильно деформироваться, поскольку вошла в мягкие ткани. Но что с ней стало? Патологоанатомы Бетесды не могли найти выходное отверстие.

Хьюмс и его коллеги бились над этой загадкой несколько часов – в том числе и поэтому процедура вскрытия заняла столько времени. «Я сделал рентген тела президента с головы до ног, поскольку такие пули, попав в тело человека, ведут себя порой очень странно», – говорил Хьюмс²⁰. Пробив тело, они часто идут по зигзагообразной траектории, пояснял он. «Она могла оказаться в бедре или в ягодице. Да где угодно». В ходе работы Хьюмс и другие врачи обсуждали и маловероятную версию – что пуля выпала из входного отверстия в тот момент, когда Кеннеди делали массаж сердца, чтобы восстановить сердцебиение, и эти соображения были зафиксированы в отчете агентов ФБР, наблюдавших за вскрытием.

В телефонном разговоре Перри изложил свою версию касательно исчезнувшей пули. Врачи из Паркленда сделали трахеотомию, пройдя в сильно пострадавшее дыхательное горло президента, чтобы он мог дышать, именно в этом месте, рядом с узлом его галстука, была небольшая рана. Возможно, пуля вышла через это отверстие? «Как только доктор Перри это произнес, все сразу стало ясно, и мы сказали: ага, теперь понятно, как она вышла», – вспоминал Хьюмс²¹. После трахеотомии выходного отверстия было не разглядеть, предположил он. Врачи так и не смогли с уверенностью определить, где оказалась пуля в итоге, и все-таки теперь они знали, что она могла выйти через горло президента.

Совещательная комната судей

Верховный суд

Вашингтон, округ Колумбия

22 ноября 1963 года, пятница

Стука в дубовую дверь совещательной комнаты никто не ожидал. Редко случалось, чтобы в ходе совещаний, проводившихся каждую пятницу, судей Верховного суда Соединенных Штатов отрывали от работы. Согласно традиции, сотрудники суда могли прерывать работу судей только при чрезвычайных обстоятельствах, причем допускалось только передавать в совещательную комнату записку¹.

Председатель Эрл Уоррен, проработавший в суде уже десять лет, понимал цену этой и многих других, на первый взгляд таинственных традиций Верховного суда хотя бы потому, что они помогали поддерживать атмосферу вежливости в группе из девяти волевых мужчин, некоторые из которых относились друг к другу с чрезвычайной неприязнью.

В пятницу 22 ноября 1963 года, вскоре после 13.30, судьи услышали стук в дверь. По традиции открыть дверь должен был самый молодой из судей, поэтому Артур Голдберг, пришедший в суд только год назад, молча направился к двери. Он взял протянутый ему листок бумаги и передал его председателю суда. В оглушительной тишине Уоррен пробежал глазами записку, напечатанную на пишущей машинке его личным секретарем, Маргарет Макхью. Затем он поднялся и прочел ее вслух: «Президент был обстрелян во время проезда кортежа по Далласу. Насколько тяжело он ранен, неизвестно»².

Как позднее вспоминал Уоррен, члены суда были «безмерно потрясены» и разошлись по своим кабинетам. «Никто ничего не говорил, но я убежден, что каждый из нас, ошеломленный этой новостью, удалился из зала туда, где можно было послушать сообщения об этой трагедии по радио»³. (Некоторые судьи и их подчиненные собрались в кабинете судьи Уильяма Бреннана, у которого был телевизор, и следили за репортажем Уолтера Кронкайта на CBS.) Уоррен отправился в свой кабинет, где оставался, слушая радио, «пока не угасла последняя надежда», вспоминал он. «Через минут сорок пришло известие о смерти президента – в это невозможно было поверить».

У Уоррена и его коллег были особые причины для переживаний: за 36 часов до этого они были на приеме у президента и миссис Кеннеди в жилых покоях первой семьи государства на втором этаже Белого дома. «Это был незабываемый дружеский и радостный прием, – вспоминал Уоррен. – Замечательное событие». Он припомнил, что судьи оживленно обсуждали поездку Кеннеди в Техас, которая должна была состояться на следующее утро⁴.

Пять городов за два дня – многим в официальных кругах Вашингтона такой насыщенный тур виделся слишком политически рискованным. Президента предупредили, что его могут ожидать демонстрации протеста, организованные правыми, в особенности в консервативном Далласе. В Биг Ди – так политические активисты любили называть свой город – имелось несколько ультраправых экстремистских группировок, поэтому именитых политических визитеров принимали, не считаясь с приличиями, а подчас и по-хамски. Всего лишь месяцем ранее постоянный представитель США в ООН и бывший сенатор Эдлай Стивенсон был встречен у дверей отеля в Далласе возмущенными криками демонстрантов, выступавших против ООН, а какая-то разъяренная домохозяйка огрела его по голове картонным плакатом «Долой ООН!». В ходе кампании 1960 года Линдон Джонсон, баллотировавшийся от демократов Техаса, а на тот момент кандидат в вице-президенты, возглавлявший группу большинства в Сенате, и его жена Леди Берд Джонсон были окружены вопящей толпой из сотен противников Кеннеди, когда они попытались перейти улицу и попасть на официальный обед в отеле «Адольфус». У одного из протестующих в руках был изодранный плакат избирательной кампании Джонсона, поперек которого было написано «Улыбка Иуды»; другой протестующий плюнул в миссис Джонсон. Позднее она говорила, что те 45 минут, которые ушли у них на то, чтобы пересечь Коммерс-стрит, были самыми страшными в ее жизни.

Вспоминая прием в Белом доме, судья Уоррен говорил: «Мы шутили, советовали президенту быть поосторожнее “с этими дикими техасцами” – но, естественно, мы и думать не могли о какой бы то ни было реальной угрозе»⁵.

Мемориальная больница Паркленда

Даллас, Техас

Вашингтон, округ Колумбия

22 ноября 1963 года, пятница

У Линдона Джонсона был ум конспиратора. Для его бесперспективной политической карьеры это было ценное качество, которое помогло Джонсону перебраться с равнин Техаса на Капитолийский холм, а теперь – умопомрачительным образом – в Овальный кабинет. Давно знавшие его коллеги в Сенате думали, что взгляд этого осторожного и жадного до власти 57-летнего техасца может загибаться за угол и храни Господь всякого, кто там притаился и плетет против него интриги. Чтобы расправиться со своими врагами, Джонсон был готов на все. Чутье на заговорщиков у него было отменное, что помогает объяснить никогда не покидавшую его паранойю и пессимизм, которые ему удавалось скрывать от публики. За три года на посту вице-президента ему нередко приходилось испытывать унижение, но он скрывал свое уныние под личиной, которую Жаклин Кеннеди и некоторые помощники президента язвительно называли имиджем «Дядюшки с Юга»: грубоватый, плюющийся жвачкой, беспредельно гордый собой техасец, казавшийся столь неуместным в обществе массачусетских снобов¹.

Чаще всего инстинкт его не подводил. И теперь в Далласе, в первые минуты своего пребывания на посту 36-го президента Соединенных Штатов, он был убежден, что убийство его предшественника может быть только первым пунктом иностранного коммунистического заговора, нацеленного на свержение правительства. Он опасался, что его президентство будет недолгим и кончится, как только он приведет в действие ядерные боеголовки, а это будет концом для всего мира. По его собственным воспоминаниям, в тот день он думал: «Когда полетят ракеты?» «В голове моей тогда пронеслась мысль: если они застрелили президента, в кого будет следующий выстрел?»² Джонсон боялся стать второй мишенью. В конце концов, он и его супруга, Леди Берд Джонсон, были в том же кортеже, в открытом лимузине, всего в двух автомобилях позади машины президента. Одна шальная пуля, и они также стали бы жертвами. Джон Коннелли, близкий друг и протеже Джонсона, ехал в президентском лимузине и был серьезно ранен. В первые часы после убийства было неясно, сможет ли он выжить после того, как 6,5-миллиметровая пуля пробила ему спину и вышла через грудь.

Один из первых приказов Джонсона в роли верховного главнокомандующего был нацелен на то, чтобы сохранить свою собственную жизнь³. После того как около часа дня было объявлено о смерти Джона Кеннеди, Джонсон приказал пресс-секретарю Белого дома Малькольму Килдафу не передавать эту новость репортерам до тех пор, пока он не покинет больницу Паркленда и не окажется в далласском аэропорту Лав-Филд, где с утра, когда туда прибыл Джон Кеннеди, находился Борт номер один. Джонсон опасался, что убийца Кеннеди, кем бы он ни был, мог охотиться и за ним. «Мы не знаем, имеют ли коммунисты к этому отношение или нет, – говорил он Килдафу, – убийца может точно так же охотиться на меня, как и на Кеннеди, мы просто не знаем».

После лихорадочного метания по улицам Далласа в обычном полицейском автомобиле – сирену Джонсон приказал отключить, чтобы никто не заметил его сгорбленную фигуру на заднем сиденье, – новый президент прибыл в аэропорт около 13.40 по далласскому времени и поднялся на Борт номер один. (По вашингтонскому времени было на час позже.) С момента, когда на Дили-Плаза грянули выстрелы, прошло приблизительно 70 минут. Опасаясь прячущихся в аэропорту снайперов, агенты спецслужб «вбежали в самолет перед нами, опустили жалюзи и закрыли за нами обе двери», рассказывал Джонсон позднее о прибытии на Борт номер один⁴.

Он вспоминал, что испытал легкое чувство облегчения, попав на борт по-королевски роскошного президентского лайнера, в знакомую обстановку с телефонами и другими средствами связи, при помощи которых он в считаные минуты мог связаться практически с любым человеком в мире. Как и всегда, наличие телефона подействовало на Джонсона успокаивающе. Не многие политики пользовались телефоном настолько часто, как Джонсон: телефонная трубка была в его руках то инструментом политических интриг, то оружием. В годы президентства Джонсона его разговоры записывали на пленку, а затем расшифровывали, и лишь немногие из его собеседников были поставлены об этом в известность.

Невзирая на то что агенты спецслужб намеревались отдать приказ о вылете немедленно после прибытия Джонсона в аэропорт Лав-Филд, он не позволил им улететь до возвращения на борт Жаклин Кеннеди⁵. Миссис Кеннеди отказывалась покидать больницу без тела мужа, что стало причиной ссоры агентов Секретной службы с коронером Далласа. (Коронер настаивал, чтобы тело президента оставалось в городе до проведения вскрытия, как этого требовало местное законодательство, но в итоге агенты попросту оттеснили его в сторону.) Супруги Джонсоны провели в напряженном ожидании еще 35 минут, затем к лайнеру подкатил белый похоронный «кадиллак» с бронзовым гробом президента и сопровождавшей его миссис Кеннеди.

За несколько минут до вылета судья федерального округа Сара Хьюз, друг семьи Джонсонов – Джонсон, еще будучи вице-президентом, сам выдвинул ее на этот пост, – поднялась на борт и в спешном порядке провела церемонию инаугурации. Во время присяги Джонсон стоял подле раздавленной горем миссис Кеннеди. Фотограф, запечатлевший эту сцену, успел выскочить из президентского самолета за секунды до того, как дверь была задраена перед вылетом: ему было поручено как можно быстрее доставить фотографию в Associated Press и другие телеграфные агентства, дабы подтвердить факт передачи президентской власти⁶. Минуту спустя самолет бежал по взлетной полосе и, по воспоминаниям его пассажиров, взмыл в небо почти вертикально. Четыре часа спустя он приземлился в Мэриленде на авиабазе Эндрюс.

Тем же вечером, когда Жаклин и Роберт Кеннеди находились в Медицинском центре ВМФ в Бетесде в ожидании завершения процедуры вскрытия, Джонсон уже решительно приступил к руководству страной. Его помощники позднее восхищались тем, насколько невозмутимым казался он в те первые часы у власти. После семиминутного полета на вертолете с авиабазы Эндрюс в Белый дом он только заглянул в Овальный кабинет, вероятно, понимая, что было бы цинично расположиться там сразу же после убийства. Затем он пересек перекрытую для проезда автомобилей улицу и направился в здание Исполнительного управления, где располагалась команда вице-президента и где он мог проводить встречи и совершать бессчетные телефонные звонки⁷.

Он принял у себя министра обороны Роберта Макнамару с докладом. Новости вселяли спокойствие. О разворачивании военных действий со стороны Советского Союза или других враждебных стран речи не шло, тем не менее американские вооруженные силы должны были пребывать в состоянии повышенной боевой готовности.

Донесения из Далласа были не столь утешительными. Несмотря на отсутствие данных о сообщниках Освальда, ФБР и ЦРУ располагали тревожными сведениями о его прошлом, включая попытку отказа от американского гражданства и эмиграцию в Россию четырьмя годами ранее. С момента возвращения Освальда в США в 1962 году ФБР спорадически организовывало слежку за ним и его русской женой как за вероятными советскими агентами. В отчетах ЦРУ указывалось, что Освальд был взят под наблюдение в сентябре, когда он отправился в Мехико; точные причины поездки не установлены.

В тот вечер и на следующий день Джонсон встречался со старшими помощниками Кеннеди, заявил о поддержке политического курса его администрации, предлагал сохранить весь кабинет Кеннеди: он хотел дать понять людям, что их позиции останутся за ними. «Вы мне нужны даже больше, чем были нужны президенту Кеннеди», – вновь и вновь повторял он⁸.

Начиная с самых первых часов на президентском посту Джонсон предпринял решительные, как ему самому казалось, попытки успокоить Роберта Кеннеди – и одновременно заручиться его советом. Однако он ошибался, полагая, что они, потрясенные событиями в Далласе, смогут наладить отношения. Генеральный прокурор всегда относился к Джонсону с неприязнью, и даже после того, как Роберт Кеннеди принял предложение нового президента остаться во главе Министерства юстиции, неприязнь эта не исчезла.

В отличие от старшего брата, человека очень уравновешенного, всегда стремившегося примириться со своими прежними противниками, Роберт Кеннеди был способен на глубокую, даже иррациональную ненависть. Казалось, кровавая вражда с такими людьми, как Джимми Хоффа, Эдгар Гувер, и, быть может, более всего с Джонсоном придавала ему силы. В узком кругу он отзывался о Джонсоне как о человеке «подлом, невыносимом, жестоком – животном во многих отношениях». По его словам, он пришел в ужас от того, что Джонсон – человек, «неспособный говорить правду» – занял место его брата в Белом доме⁹.

Главное полицейское управление Далласа

Даллас, Техас

23 ноября 1963 года, суббота

Ее младшего сына обвиняли в убийстве президента США, но многочисленные репортеры и полицейские, встречавшиеся с Маргерит Освальд сразу же после ареста Ли Харви Освальда, изумлялись не тому, как она потрясена или убита горем. Их изумлял ее энтузиазм. Им запомнилось, как воодушевилась миссис Освальд, поняв, что и у нее есть роль в этой грандиозной драме.

Возможно, со стороны журналистов Далласа было жестоко в первые несколько дней после убийства предполагать, что миссис Освальд, 56-летняя медицинская сестра из Форт-Уэрта, на самом-то деле упивается ситуацией, в которой оказалась. Неожиданно она стала мировой знаменитостью и получила возможность продавать историю своего сына многочисленным покупателям из таких далеких и экзотических мест, как Нью-Йорк и Европа. Порой она, казалось, испытывала приступы неподдельных страданий: спрашивали ли ее о сыне или о ее собственном положении, она вдруг заливалась слезами, часто перед камерой. Поднимая на лоб очки с толстыми стеклами, чтобы смахнуть слезу, она осторожно трогала пучок на затылке – проверяла, не выбилась ли прядь.

И даже если она не испытывала особенного удовольствия от оказываемого ей внимания, миссис Освальд воодушевляло то, что люди по всему миру вскоре узнают ее имя. Они увидят ее фотографию и запомнят ее. Подобно своему младшему сыну она обладала огромным желанием оставить след в этом мире, заставить людей остановиться и обратить на нее внимание. «Я важный человек, – говорила она репортерам в дни после убийства, совершенно не сомневаясь в истинности этого заявления. – Я понимаю, что тоже войду в историю».

О том, что она почти не общается с троими своими сыновьями, в особенности с Ли, миссис Освальд говорила менее охотно. За год до того, как ему было предъявлено обвинение в убийстве президента, Ли прекратил всякое общение с матерью. Он также препятствовал встречам матери с Джун, ее двухлетней внучкой – первым ребенком Ли и Марины. И только в день ареста сына она узнала, что Марина родила вторую дочь, Рейчел. Миссис Освальд сочла, что с ней поступили очень жестоко, поскольку о существовании Рейчел она узнала, только когда Марина принесла месячную дочку в главное полицейское управление Далласа.

Ли Освальд, похоже, чувствовал, что мать получила то, что она заслужила – дети оставили ее, ведь у них никогда не было никаких причин ее любить. Одиночество – это чувство миссис Освальд было хорошо знакомо, это был лейтмотив ее жизни. Двое из троих ее мужей с ней развелись, причем первый по причине жестокого отношения со стороны супруги¹. Второй муж, Роберт, отец Ли, был страховым агентом, умер от инфаркта за два месяца до рождения Ли, в 1939 году. А когда ее сыновья были еще маленькими, она оставляла их на долгое время одних. В три года Ли присоединился к двум своим старшим братьям, жившим в «Доме детей Вифлеема», лютеранском приюте для сирот в Далласе, а миссис Освальд тем временем подыскивала себе место медсестры и нового мужа². Мальчики были отданы не для усыновления – она говорила, что намеревается забрать их к себе, если будут деньги, впрочем, трехлетний Ли вряд ли понимал такие объяснения.

В годы, предшествующие убийству, миссис Освальд практически не общалась со своим старшим сыном Джоном Пиком, единоутробным братом Ли, авиаполк которого в 1963 году располагался в Сан-Антонио. Она также почти не общалась со своим средним сыном, Робертом, несмотря на то что он с женой и детьми жил неподалеку, в Дентоне. Когда Роберт впервые встретился с матерью в главном управлении полиции Далласа тотчас после ареста Ли, 29-летний молодой человек был поражен отсутствием у матери «какого бы то ни было эмоционального надлома» в связи с тем, что ее сын действительно мог убить президента. Она была целиком и полностью поглощена собой, вспоминал он.

«Мама, как мне кажется, наконец-то почувствовала, что вот теперь она получит внимание, к которому так стремилась всю жизнь, – рассказывал Роберт. – У нее были чрезвычайно странные представления о своих способностях и своей значимости»³. Его мать, «казалось, мгновенно поняла, что отныне к ней больше никогда не будут относиться как к обыкновенной, ничем не примечательной и ничего не значащей женщине».

Даже в самые первые часы после убийства Роберт почувствовал, сколь велика опасность, что его мать воспрепятствует любым попыткам узнать правду о вине или невиновности Ли. Роберт поначалу вполне допускал, что Ли был убийцей президента. Он знал, что младший брат не вполне в себе, что он склонен к насилию и стремится обратить на себя внимание окружающих. Его мать, однако, не особенно интересовалась жизнью сына. Роберт почувствовал, что после убийства у нее появилась международная трибуна, что теперь можно делиться с нею своими бредовыми теориями о заговоре, о Ли и его работе в качестве «агента» правительства, а порой и торговать ими.

Роберта всегда бесило то, что мать в коротком разговоре умеет произвести впечатление вполне рациональной и вдумчивой собеседницы. И он боялся, что следователи и журналисты поверят ее словам просто за неимением ничего лучшего.

Овальный кабинет

Белый дом

Вашингтон, округ Колумбия

29 ноября 1963 года, пятница

С самых первых дней после трагедии Линдон Джонсон понимал, что некоторые люди заподозрят его в причастности к убийству Кеннеди. Казалось, он принял это как данность. Возникало слишком много очевидных и очень неприятных вопросов. В конце концов, Кеннеди был застрелен на улицах Техаса, в том же городе два дня спустя убили подозреваемого в убийстве, и амбициозный вице-президент – техасец – занял кресло в Овальном кабинете. В отчетах Государственного департамента США уже появились сообщения о наводнивших столицы некоторых иностранных держав слухах, что Джонсон заказал убийство своего предшественника.

В самом деле, демонстративно оскорбительный стиль Джонсона вызывал подозрения. Будучи вице-президентом, он любил в шутку заговорить о том, насколько велики шансы, что Кеннеди умрет на посту президента – и тогда заказное убийство или несчастный случай проложит ему дорогу. Клэр Бут Люс, бывший член Конгресса США и жена основателя Time Inc. Генри Робертсона Люса, вспоминала, как во время инаугурационного бала в 1960 году спросила Джонсона, почему он согласился на должность вице-президента. Ей запомнился его бодрый ответ: «Клэр, я навел справки: один из четырех президентов умирает до конца срока. Я азартный игрок, дорогая моя». Похожие высказывания слышали от него и другие.

Джонсон болезненно относился к тому, что Даллас надолго запомнится людям как место, где был убит красивый молодой президент, что, быть может, на много лет образ его любимого Техаса будет очернен. В ночь убийства Леди Берд сказала мужу, что репутацию их родного штата может спасти – как кощунственно бы это ни звучало – то, что их хороший друг, губернатор Коннелли, тоже пострадал от пуль. Благодаря тому, что он был так тяжело ранен, слух о техасском заговоре сойдет на нет. Леди Берд сказала, что ради сохранения доброго имени Техаса желала бы, чтобы пуля досталась ей, а не Коннелли: «Если бы только это была я»¹.

Для Джонсона все это было лишним подтверждением того, что руководить расследованием должен председатель Верховного суда Уоррен. Его имя мгновенно повысило бы доверие к комиссии. У него было немало критиков в Вашингтоне и по всей стране, но у него также была репутация честного и политически независимого человека, который мог убедить общественность в полной гласности расследования. «Именно добросовестность Уоррена заставит поверить в то, что будут вскрыты все факты, а выводы суда будут достоверными», – говорил Джонсон.

Днем в пятницу, 29 ноября, Джонсон направил заместителя генерального прокурора Николаса Катценбаха и главного адвоката правительства США Арчибальда Кокса в Верховный суд на встречу с Уорреном, чтобы убедить его возглавить комиссию². Кокс, который был еще и профессором Йельской школы права, тогда временно отказался от преподавательской деятельности; ему приходилось регулярно участвовать в судебных прениях в присутствии Уоррена и других членов Верховного суда, председатель им восхищался. И это было обоюдное чувство. Кокс отзывался об Уоррене как о «самом великом председателе Верховного суда со времен Джона Маршалла»³.

Разговор закончился, не успев начаться. Посетители едва успели сообщить о предложении Джонсона, как Уоррен от него отказался. «Я говорил им, что президент поступает мудро, созывая такую комиссию, но я не могу поступить в ее распоряжение», – вспоминал Уоррен⁴.

Он напомнил Катценбаху и Коксу печальные примеры из истории, когда члены Верховного суда выполняли другие поручения правительства. Критиковали члена Верховного суда Оуэна за председательство в комиссии по делу о бомбардировках Перл-Харбора, а Роберта Джексона за то, что он оставил работу в Верховном суде на год для того, чтобы быть наблюдателем на заседаниях Нюрнбергского процесса в 1945 году. Бывший председатель Верховного суда Харлан Стоун описывал этот процесс как «фальсификацию» и обвинял Джексона в участии в «линчевании высшей пробы»⁵.

Уоррен поблагодарил гостей за визит и отослал назад в Белый дом с неприятной вестью. «Катценбах и Кокс ушли, и я подумал, что этот вопрос закрыт», – вспоминал Уоррен.

Однако, как вскоре узнал Уоррен, вопрос не был закрыт. Джонсон хотел заставить его переменить решение. «С ранних лет я усвоил урок: чтобы добиться результата, часто необходимо делать невозможное, – рассказывал президент позднее. – Я твердо знал: необходимо убедить председателя Верховного суда, что его долг – возглавить комиссию»⁶.

Около 15.30 президент попросил секретаря позвонить в Верховный суд и пригласить Уоррена в Белый дом. О цели встречи Уоррену не сообщили, пояснив, что вопрос «довольно-таки срочный», вспоминал он. «Я, естественно, сказал, что приеду». Из Белого дома за судьей прислали лимузин⁷.

Председателя собирались подвергнуть тому, что надолго останется известным в Капитолии как «обхождение по Джонсону»⁸. Умение обработать собеседника лестью, уговорами, ложью и угрозами Джонсон отточил до блеска в Конгрессе, дабы подчинять своей воле других. Джонсон действовал настолько нахально, настолько неожиданно и низменно, что сбитым с толку жертвам оставалось только сдаться.

Не раз в прошлом Джонсон доказывал, что при необходимости может и гордого человека заставить проливать слезы. В случае с Уорреном президент представил дело так, что судья был единственным человеком, стоявшим между народом США и угрозой мировой катастрофы.

«Меня провели в кабинет, – рассказывал Уоррен, вспоминая о своем визите в Овальный кабинет. – И когда мы остались вдвоем, он высказал мне свое предложение»⁹.

Президент попросил Уоррена изменить свое мнение. Расследование убийства должен был возглавить человек, равный по значимости Уоррену, пояснил он. Джонсон сказал, что его беспокоят «дикие истории и слухи, циркулирующие не только в нашей стране, но и за рубежом»¹⁰.

Джонсон упомянул имена других шести членов комиссии. Состав ее производил впечатление. Два сенатора: демократ Ричард Рассел – «Великан из Джорджии» – и республиканец Джон Шерман Купер из Кентукки, уважаемый политик умеренных взглядов, бывший посол США в Индии. Два члена Палаты представителей: демократ Хейл Боггс из Луизианы, помощник лидера большинства, человек, близкий Кеннеди, и республиканец Джеральд Р. Форд из Мичигана. Кроме того, были два высокопоставленных кандидата, рекомендованные, по словам Джонсона, Робертом Кеннеди: бывший директор ЦРУ Аллен Даллес и бывший президент Всемирного банка Джон Дж. Макклой.

По словам Уоррена, президент сказал ему, что уже говорил с остальными и «они согласны войти в состав комиссии, если я стану ее председателем»¹¹. Слово «если», дал понять Джонсон, было важным; все шестеро согласились участвовать, только если ими будет руководить Уоррен. Президент намекал, что, если Уоррен откажется, в данном составе комиссии не будет. По воспоминаниям Джонсона, он сказал Уоррену следующее: «Все эти кандидаты согласятся, если комиссию возглавит председатель Верховного суда».

Уоррен был польщен и обескуражен мыслью о том, что Рассел – наиболее влиятельный сегрегационист в Сенате – изъявил желание забыть о разногласиях и настаивал на том, чтобы он возглавил комиссию. И все же Уоррен отказался. Пояснив свои доводы аргументами, изложенными им в середине дня посетителям из Министерства юстиции¹².

Джонсон его выслушал, а затем надавил на председателя Верховного суда. Доводы его состояли в следующем: не хочет ли Уоррен развязать Третью мировую войну? Более того, не хочет ли он понести ответственность за Третью мировую войну? По воспоминаниям Уоррена, слова президента били наотмашь.

«Я вижу, вы качаете головой, – говорил ему Джонсон. – Но есть нечто столь же важное для этой страны сегодня, как то, ради чего велись сражения в Первую мировую войну, – говорил он, напоминая Уоррену о его службе в армии во время войны. – Я не собираюсь вам приказывать принять этот пост, как вам приказали исполнить свой воинский долг в 1917 году. Я взываю к вашему патриотизму».

Позднее Джонсон вспоминал свои слова, обращенные к судье: «Сегодня этот одичавший народ твердит, что Кеннеди убил Хрущев, потом – что Кастро, потом – что кто-нибудь еще». Если окажется, что в утверждениях о коммунистическом заговоре есть хоть крупица правды или если расследование убийства выйдет из-под контроля и против иностранных правительств будут выдвинуты ложные обвинения, результатом будет ядерная война. Он сообщил Уоррену о слухах, доходящих из Мехико, будто Освальд получил 6500 долларов от правительства Кастро, чтобы убить Кеннеди. «Вы можете себе представить, какой была бы реакция страны, если бы такая информация получила огласку?» – спросил президент.

Джонсон сообщил председателю Верховного суда, что только что разговаривал с министром обороны Макнамарой, который предупредил, что обмен ядерными ударами между США и Советским Союзом приведет к десяткам миллионов погибших от первого же ядерного удара¹³. «Если Хрущев пойдет в наступление, он может уничтожить 39 миллионов за час, а мы можем уничтожить 100 миллионов в его стране за час, – говорил Джонсон, намекая, что теперь Уоррен отвечает за судьбу всех этих людей. – Вы ответите за 39 миллионов человек. Мне думается, вам этого не захочется»¹⁴.

Президент взывал к патриотизму Уоррена. «Вы были солдатом в Первую мировую, но и тогда вы не могли бы сделать ничего, равного тому, что вы можете сделать для страны сегодня, в час беды, – сказал Джонсон¹⁵. – Президент Соединенных Штатов говорит: вы единственный человек, который может с этим справиться. И вы не скажете “нет”, не правда ли?»¹⁶ Джонсон вспоминал, что в этот момент Уоррен «с трудом проглотил комок в горле и сказал: “Нет, сэр”».

^{Кадр 371 из фильма Запрудера. 22 ноября 1963 г.}

Кабинет председателя Верховного суда

Верховный суд

Вашингтон, округ Колумбия

декабрь 1963 года

Председатель Верховного суда опасался, что Рождество пройдет скверно, да и грядущий год не сулил ничего хорошего. Дети Уоррена рассказывали, что убийство Кеннеди потрясло и отца, и мать так, как не потрясало их ни одно событие. Младший из шести детей Уорренов, Роберт, рассказывал: «Они никак не могли уяснить, как такое было возможно. С тех пор они уже не были прежними». Другой сын, Эрл-младший, говорил, что впервые видел «скорбь на лице отца». Согласившись возглавить комиссию, Уоррен «снова и снова переживал это трагическое событие. Ему было нестерпимо больно возвращаться к этому снова и снова». В тот год председателю Верховного суда очень хотелось провести праздники дома, в Северной Калифорнии, с детьми, внуками, старинными друзьями, насладиться декабрем в окрестностях Сан-Франциско, где в эту пору бывали и теплые, солнечные дни. К суровой вашингтонской зиме он так и не привык. Все годы, когда он работал в суде, Уоррен уезжал на праздники в Калифорнию. Однако теперь, уступив уговорам президента Джонсона, он ожидал, что его вынудят остаться в столице на все каникулы. Ему нужно было организовать работу комиссии, к зимним слушаниям в Верховном суде он был уже готов. Дела, над которыми предстояло поработать в следующем году, включали судьбоносное дело о Первой поправке – «The New York Times против Салливана». Прения, назначенные на 6 января, были призваны расширить положения о свободе слова, оговоренные в Первой поправке. Еще несколько дел, прения по которым завершились в конце 1963 года, ожидали постановлений. За девять дней до убийства суд заслушал прения сторон по знаменательному делу об избирательном праве – «Рейнольдс против Симса»; исход дела позволил бы Верховному суду принудить все 50 штатов к принятию правила «один человек – один голос» при выборах в законодательные собрания штатов.

Кабинет члена палаты представителей Джеральда Р. Форда

Палата представителей

12 декабря 1963 года, четверг

Джеральд Форд сам попросил организовать эту встречу. Он пригласил заместителя директора ФБР Карфу Делоака, по прозвищу «Финт», главного координатора ФБР по связям с Конгрессом, заглянуть в его офис на Капитолийском холме во второй половине дня в четверг, 12 декабря, через неделю после первого заседания комиссии по делу об убийстве Кеннеди. У Форда для ФБР было деловое предложение. «Он попросил меня, чтобы наш разговор был строго конфиденциальным, – писал Делоак Гуверу в тот же день. – На что я и согласился»¹.

На протяжении всей своей работы в Конгрессе – подобно Линдону Джонсону и многим другим на Капитолийском холме – Форд делал все, чтобы не терять связь с ФБР. За долгие годы ФБР привыкло видеть в Форде надежного друга, в особенности когда дело доходило до поддержки статей расхода в государственном бюджете, на которые претендовало Бюро. Форд был членом Комиссии по бюджетным ассигнованиям, от решения которой зависело, как федеральный бюджет будет поделен между агентствами. Теперь, приняв участие в работе комиссии, Форд ухватился еще за одну возможность продемонстрировать свою лояльность ФБР.

50-летний Джерри Форд из города Гранд-Рапидс, штат Мичиган, пытался выглядеть как один из своих избирателей – еще один умеренный, вежливый, благожелательный парень со Среднего Запада². На Капитолийском холме его знали как уравновешенного человека с хорошим чувством юмора, а демократы восхищались его интернационализмом во внешней политике. Но его коллеги в Конгрессе видели Форда с другой стороны, неизвестной его избирателям– как безудержно амбициозного, подчас жестокого политика, умеющего выбирать друзей и союзников, которые могут поспособствовать его карьере. В 1949 году он обошел другого республиканца, заняв его место в Палате представителей. С самых первых дней работы в Конгрессе Форд изумил своих подчиненных тем, что открыто обсуждал с ними свою мечту стать спикером Палаты представителей. В начале 1963 года он был председателем Конференции республиканцев в Палате представителей, занимая третий по значимости пост в Республиканской партии в Конгрессе, отстранив от должности старого председателя. Во время всеобщих выборов 1960 года его друг Ричард Никсон, кандидат в президенты от республиканцев, был близок к тому, чтобы назвать Форда своим кандидатом в вице-президенты.

Уже через несколько недель после прибытия в Вашингтон в 1949 году Форд смог «протянуть руку помощи» ФБР. В своем первом выступлении в зале заседаний Палаты представителей в ту зиму он предложил повысить жалованье Гуверу, объявив, что он автор только что предложенной поправки, призванной повысить жалованье директора ФБР на 25 % – с 14 до 17,5 тысяч долларов, что выводило Гувера в ряды самых высокооплачиваемых федеральных чиновников[3]. Директор, по словам Форда, был национальным героем, заслужившим каждый заработанный им цент: «Денежное вознаграждение, предлагаемое в моей поправке, лишь малая компенсация за его неоценимый вклад»³.

Почти пятнадцать лет спустя Форд рассматривал свое назначение в комиссию Уоррена как способ заработать репутацию в национальном масштабе, а кроме того, возможность упрочить союз с Гувером. На протяжении многих лет Форд повторял, что принял приглашение президента Джонсона войти в состав комиссии против своей воли, ссылаясь на широкий круг обязанностей в Палате представителей. Однако публикация телефонных переговоров Белого дома десятилетия спустя показала, что на самом деле Форд воспринял предложение Джонсона с большим энтузиазмом и без малейших колебаний.

Для ФБР назначение Форда означало, что Бюро обзавелось ценным напарником – и защитником, если возникла бы необходимость, – в ходе расследования. В служебной записке вскоре после объявления списка членов комиссии в конце ноября Гувер написал, что Форд вполне мог бы «отстаивать интересы ФБР».

Оказалось, что Форд был не прочь пойти и далее, как он пояснил это Делоаку, когда они встретились в кабинете конгрессмена. Форд заявил о своем желании быть тайным информатором ФБР в ходе работы комиссии и, в частности, присматривать за председателем Верховного суда. Решение должно принять ФБР. Хочет ли Бюро принять его услуги в качестве информатора?

«Форд сказал мне, что несколько обеспокоен тем, как председатель Верховного суда исполняет свои обязанности в комиссии, – писал Делоак Гуверу в служебной записке, составленной в тот же день. – Он объяснил, что первая ошибка, совершенная Уорреном, заключается в том, что он попытался создать “комиссию из одного человека”, предлагая назначить главным советником своего протеже Уоррена Олни»⁴.

Форд рассказал Делоаку, что в ходе первых дискуссий комиссии он и другие члены были против назначения Олни. «Уоррен выдвинул жесткие аргументы», чтобы отстоять назначение Олни, сообщил Форд Делоаку, но «компромисс был достигнут, когда было названо имя Ли Рэнкина». Служебная записка наводит на мысль о том, что Форд не осознавал – во всяком случае, никоим образом не показывал, – что ему известно о развязанной ФБР кампании против назначения Олни.

Затем Форд обратился к Делоаку с предложением: «Форд пояснил, что будет держать меня в курсе всех действий комиссии, – писал Делоак. – Он также попросил разрешения звонить мне время от времени, чтобы прояснять для себя некоторые вопросы в отношении расследования. Я сказал, что ему непременно следует это делать. Он неоднократно повторял, что наши отношения должны оставаться конфиденциальными. Мы поддерживаем прекрасные отношения с конгрессменом Фордом вот уже много лет».

Помимо предложения Форда у Гувера были и другие причины ликовать. Директор ФБР теперь имел подтверждение того, что Форд и другие члены комиссии с самого начала готовы дать отпор председателю Верховного суда.

«Отлично сработано», – гласит подпись Гувера на записке Делоака.

Уильям Салливан, бывший сотрудник ФБР, занимавший третий по значимости пост в Бюро, а затем досрочно отправленный на пенсию из-за разногласий с Гувером, вспоминал, как взволнован был Гувер предложением Форда поставлять им информацию. На протяжении некоторого времени, рассказывал Салливан, Форд защищал ФБР, поскольку «держал нас в курсе того, что происходит за закрытыми дверями на заседаниях комиссии… Он был нашим человеком, нашим информатором в комиссии Уоррена»⁵.

Дом Джеймса Ли Рэнкина

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

17 декабря 1963 года, вторник

Ли Рэнкин был не склонен привлекать к себе внимание. В 1960-х, вспоминая о своей деятельности в Министерстве юстиции, он охотнее радовался успехам коллег, чем хвалился своими достижениями в должности заместителя министра юстиции. Члены его семьи говорили об угрозах, которые он получал из-за своей деятельности в министерстве, в том числе о случае в конце 1950-х, когда они обнаружили во дворе своего дома в предместье Вашингтона пылающий крест. Сам Рэнкин об этом не рассказывал.

Его сын Роджер, тогда еще подросток, вышел из-за обеденного стола, чтобы проверить собак, и первым увидел горящий деревянный крест, который кто-то установил во дворе. «Он был высотой метра два, – вспоминал он годы спустя. – Прямо во дворе, огромный пылающий крест»¹.

Он вспоминал, что даже в тот самый момент, когда они кинулись во двор заливать пламя из садового шланга, на лице его отца не было страха, ведь с этого момента его семья была под прицелом Ку-клукс-клана или какой-то местной группировки расистов. «Он никогда не проявлял таких чувств – и страха, ни тревоги, – рассказывала его дочь Сара годы спустя. – Я не помню, чтобы он о чем-то волновался. Кажется, он всегда держал себя в руках. Он был сдержан и молчалив»².

Поджигателей крестов так и не поймали, но Рэнкин был уверен, что причиной угроз была его деятельность по расширению сферы действия федерального закона о гражданских правах. Несколько дней после происшествия семью Рэнкина опекали агенты ФБР, по ночам они дежурили в непримечательном с виду автомобиле, припаркованном около его дома.

Джеймс Ли Рэнкин – именем Джеймс он не пользовался с мальчишеских лет – был назначен на службу в Министерство юстиции решением его земляка из Небраски, заместителя генерального прокурора Герберта Браунелла, проводившего избирательную кампанию Эйзенхауэра в 1952 году. Рэнкину было 45 лет, когда он приехал в Вашингтон и был принят на должность помощника генерального прокурора – престижный пост, на котором он исполнял обязанности главного внутриведомственного юриста. В 1956 году он получил пост заместителя министра юстиции и стал главным адвокатом администрации в делах, рассматриваемых в Верховном суде³.

На обоих постах Рэнкин занимался продвижением закона о гражданских правах, вопреки протестам агрессивно настроенных групп сегрегационистов. Он помогал разрабатывать юридические обоснования в поддержку чернокожих школьников Канзаса в деле «Браун против Совета по образованию». Уоррена всегда впечатляла его деловая и невозмутимая манера держаться, в особенности когда Рэнкин – высокий, худой, похожий в своих очках с толстыми стеклами на сову – выступал за расширение гражданских прав и в защиту гражданских свобод. В 1962 году, переехав в Нью-Йорк ради частной практики, Рэнкин вернулся в Верховный суд и выступал на стороне Американского союза гражданских свобод в знаковом деле «Гидеон против Уэйнрайта», когда Верховный суд согласился с позицией Союза и вынес решение о предоставлении адвоката обвиняемым по уголовным делам, если у них нет средств нанять защитника.

6 декабря 1963 года Уоррен позвонил Рэнкину в Нью-Йорк и предложил ему должность главного юрисконсульта в комиссии по делу об убийстве Кеннеди, попросив незамедлительно приступить к своим обязанностям. Позднее оба вспоминали, что Рэнкин принял это предложение не без сопротивления, сообщив председателю Верховного суда, что совсем недавно занялся частной практикой и покинуть Нью-Йорк ему будет нелегко. Некоторые члены комиссии, предостерегал Рэнкин, могут быть против его назначения, учитывая мнение сенатора Рассела и роль Рэнкина в деле «Браун против Совета по образованию» и других делах по гражданским правам. Однако Уоррен не отступал, заверив Рэнкина, что согласие комиссии им уже получено и что работа не продлится долго. «Он сказал, что все это не займет и двух-трех месяцев», – вспоминал Рэнкин.

Уоррен и Рэнкин оба были республиканцами прогрессивных взглядов, гордые за историю великой старой партии – партии самого Авраама Линкольна. Оба восхищались президентом Кеннеди. «Мой отец был совершенно раздавлен этим убийством», – вспоминала Сара Рэнкин. Оба они также гордились своим невысоким происхождением – привилегированными их семьи назвать было нельзя.

Выпускник школы права Университета Небраски, Рэнкин всегда работал с усердием, доходившим до одержимости⁴. Его жена Гертруда упрашивала мужа не принимать предложение Уоррена. С детьми она делилась своими опасениями, что такая работа поглотит его целиком и скажется на здоровье. Ей уже приходилось видеть такое в годы, проведенные их семейством в Вашингтоне, когда он возвращался домой каждый вечер с портфелем, набитым рабочими бумагами. Дети огорчались, что он посвящал каждый вечер воскресенья чтению юридических обоснований, готовясь к новой рабочей неделе.

Рэнкин был перфекционистом и всякий раз с исключительной вежливостью просил секретаря перепечатать письмо или юридическое обоснование, если в тексте обнаруживалась малейшая опечатка, вида корректорской замазки он не выносил. «Если допустишь опечатку, приходилось все печатать заново, – рассказывала Сара, иногда помогавшая ему с секретарской работой. – Ему хотелось, чтобы письмо выглядело идеально, даже если для этого пришлось бы перепечатать его четыре или пять раз»⁵.

В те годы, когда Рэнкин работал заместителем министра юстиции, у него с Уорреном были теплые, однако достаточно официальные отношения. Причиной этого были прежде всего сдержанность и стеснительность Рэнкина: казалось, он был не в состоянии рассматривать себя как близкого друга председателя Верховного суда, которым восхищался. Теперь, войдя в штат комиссии, Рэнкин намеревался работать не столько с Уорреном, сколько на Уоррена и других членов комиссии. Он был их работником, адвокатом, нанятым ими для этой работы. «Значимые решения принимались комиссией, – говорил Рэнкин впоследствии. – Права лично принимать решения у меня не было»⁶. (Уважение Рэнкина к руководству и его изысканные манеры отчасти объясняют, почему он – в отличие от Уоррена Олни, своего бывшего коллеги по Министерству юстиции, – не стал врагом Эдгара Гувера.)

После звонка Уоррена Рэнкин, сидя в своей квартире на Саттон-плейс в западной части Манхэттена, за несколько часов набросал в блокноте приблизительный план расследования⁷. Уоррен позволил ему совмещать работу в Вашингтоне и в Нью-Йорке, подразумевая, что вопросы по работе комиссии можно будет выяснять с ним по телефону. Рэнкин быстро освоился с новым ритмом жизни, став регулярным пассажиром Eastern Airlines. «В понедельник утром он летел из Нью-Йорка в Вашингтон, – вспоминал его старший сын Джим, – и работал там в понедельник, вторник, а в среду вечером возвращался домой с кипой документов в портфеле».

Кабинет председателя Верховного суда

Верховный суд

Вашингтон, округ Колумбия

Запечатанный конверт с фотографиями вскрытия тела президента Кеннеди был прислан из Медицинского центра ВМФ в Бетесде лично председателю Верховного суда¹. Согласно описи ФБР, подготовленной в ночь вскрытия, все снимки были размером 10x12,7 см, 22 из них были цветными и 18 – черно-белыми².

Много ли фотографий вскрытия довелось повидать председателю Уоррену за 14 лет работы в должности прокурора округа в Оукленде, штат Калифорния? Сотни, тысячи? В офисе окружного прокурора Аламиды анализ фотографий вскрытия и места преступления, а также последующий отбор снимков для присяжных, для того чтобы никто из них не выскочил из зала суда от отвращения, был процедурой обыденной, причем лучше всего делать это было на пустой желудок.

Теперь, много лет спустя, Уоррен думал, что у него по-прежнему крепкий желудок. Но фотографии вскрытия президента, как вспоминал Уоррен, были ужаснее, чем он мог себе представить. «Эти снимки я увидел, когда их прислали из Медицинского центра ВМФ в Бетесде, и они были настолько страшными, что несколько ночей подряд я не мог спать», – писал Уоррен позднее. Хуже всего, рассказывал он одному из друзей, была голова президента, она «раскололась почти пополам». Череп «распался на части»³.

Уоррена ужаснули сообщения новостных агентств о создании мемориальных «музеев» гибели президента Кеннеди в Далласе и в других местах, появившиеся всего лишь через несколько недель после трагедии. «Президента едва успели похоронить, а любители кровавых подробностей уже начали собирать артефакты, связанные с убийством», – писал председатель Верховного суда. Некоторые любители музейного дела, «оголтелые шоумены» – как он сам назвал их, – объявили о намерении выкупить оружие Освальда у правительства, чтобы выставить его на всеобщее обозрение. Уоррен вспоминал, как прочел о людях, «предлагавших десять тысяч долларов за одну только винтовку… Они также хотели купить у семьи Освальда его одежду, револьвер, из которого он убил полицейского Типпита, различные предметы из Техасского склада учебников. Они даже наводили справки об одежде президента Кеннеди. Естественно, им хотелось заполучить и фотографии его головы».

Теперь, после того как он сам увидел эти снимки, у него не оставалось никаких сомнений относительно того, что с ними следует делать[4]. Решение пришло само: доступ к фотографиям должен быть закрыт навсегда, если только не будет специального решения членов семьи Кеннеди. Кроме них, никто, даже члены комиссии и ее штатные сотрудники, не имели права их увидеть – таковым было решение Уоррена. Он приказал переслать все фотографии вскрытия и рентгеновские снимки в Министерство юстиции, где они поступили в распоряжение Роберта Кеннеди.

Уоррен убедил себя в том, что комиссии не нужны ни эти фотографии, ни рентгеновские снимки, поскольку врачей ВМФ, производивших вскрытие, можно было легко допросить и у комиссии был полный доступ к их отчетам, в которых от руки были зарисованы раны на теле президента. Фотографии и рентгеновские снимки не имели особой ценности, заявлял Уоррен. Комиссия, говорил он, сможет получить «свидетельские показания от врачей ВМФ, производивших вскрытие, чтобы установить причину смерти, определить входные и выходные отверстия пуль и их траектории».

Адвокатская контора Davis, Graham & Stubbs

Денвер, штат Колорадо

январь 1964 года

В первые дни января 1964 года Дэвид Слосон, 32-летний сотрудник в одной из преуспевающих адвокатских контор Денвера, занимался делами клиентов¹. Работы было много, но не сверх меры: партнеры Davis, Graham & Stubbs восхищались способностью Слосона почти полностью концентрироваться на сложнейшей корпоративной работе и стремительностью, с которой он ее выполнял. В отличие от других сотрудников выпускнику Гарварда Слосону не нужно было засиживаться за столом до глубокого вечера, чтобы выполнить все, чего ждали от него клиенты. Он предпочитал уходить домой часов около пяти вечера.

Даже в первые дни после убийства президента Слосон не мог позволить себе забыть о работе. Президента он любил, и убийство его потрясло. В 1960 году он работал на предвыборной кампании Кеннеди по настоянию своего первого ментора, звезды юриспруденции в Davis, Graham & Stubbs, Байрона Уайта. Уайт всегда был демократом и управлял ходом предвыборной кампании Кеннеди в Колорадо. Через несколько дней после выборов Уайт уехал из Денвера, чтобы стать заместителем генерального прокурора Роберта Кеннеди. В 1962 году он был назначен на работу в Верховном суде.

Слосон надеялся последовать за Уайтом в Вашингтон. После избрания Кеннеди для многих молодых и амбициозных адвокатов Вашингтон неожиданно превратился в самое заветное место. Однако Слосон оказался в Вашингтоне не из карьерных соображений, а из-за убийства Кеннеди.

Ему позвонили в начале января. Он взял трубку и услышал незнакомый голос – то был Говард Уилленс, который представился как юрист Министерства юстиции, помогающий председателю Верховного суда в организации расследования убийства президента. Уилленса направил к Слосону их общий друг, юрист Государственного департамента, учившийся вместе со Слосоном в Гарвардской школе права. Уилленс спросил, не хотел бы Слосон примкнуть к работе комиссии. Не мог бы он в спешном порядке переехать на работу в Вашингтон на два или три месяца?

Слосон тут же ухватился за это предложение, однако, как сообщил он Уилленсу, ему необходимо было заручиться согласием своих партнеров по адвокатской конторе. Слосон вспоминал, что сомнений у него не было. Стать частью такого расследования и наконец-то выяснить, «что же, черт возьми, произошло» в Далласе, – все это было крайне интересно².

К счастью, партнеры быстро дали свое согласие, подразумевая, что он уезжает на два-три месяца. Слосон планировал немедленно отправиться в Вашингтон. Причин медлить не было: он был не женат, девушки у него тоже не было, в Денвере его удерживала только работа.

Еще до отъезда он принялся читать все, что было в прессе об убийстве и комиссии. Он разыскал номера The New York Times и прочитал о планах комиссии создать команду следователей, каждый из которых должен был работать над отдельным аспектом убийства. Упоминание о команде, занятой версией иностранного заговора, его в особенности заинтриговало.

Для большинства его коллег участие в работе «команды заговора» казалось малопривлекательным. ФБР отстаивало версию убийцы-одиночки: президента убил Освальд – без помощников. Если Гувер и его заместители были правы, «команде заговора» останется «охотиться за призраками». Но Слосон считал, что он идеально подходит для «команды заговора». По сути, как ему представлялось, это будет логическая загадка, и следователи должны будут находить ответы исходя из минимальных данных или их отсутствия. О холодной войне он знал только то, что читал в утренних газетах, но предполагал, что, если в этом преступлении замешаны русские или кубинцы, они бы попытались уничтожить малейшие улики, указывающие на их вину.

Слосон провел детство в Гранд-Рапидсе, штат Мичиган, и уже тогда был мастером разгадывать головоломки. Он умел спокойно и вдумчиво разбираться в сложнейших математических и научных задачах и находить решение. Для разгадки ему не нужно было видеть ни физических улик, ни фотографий или диаграмм, все происходило у него в голове. Быть может, поэтому ему так легко давались математика и физика. Поначалу он мечтал стать физиком. По этой стезе он шел, учась в Амхерсте, окончив его с отличием в 1953 году, лучшим студентом курса. Невзирая на застенчивость он пользовался популярностью среди однокурсников за свои выдающиеся способности – один из однокурсников вспоминал о нем как об «образцово-показательном студенте» Амхерста, и его избрали председателем студенческого совета курса. На следующий год Слосон стал физиком-аспирантом в Принстоне. Он планировал заниматься квантовой механикой, областью физики, изучающей причудливое поведение мельчайших элементов Вселенной – субатомных частиц, неразличимых даже самыми мощными микроскопами. Он вспоминал, как ему довелось увидеть самого известного физика в мире – Альберта Эйнштейна, жившего в Принстоне после бегства из нацистской Германии в 1930-х годах. «Иногда идешь по улице, – вспоминал Слосон, – и вдруг перед тобой Эйнштейн».

Изменила жизнь Слосона и телепередача, которую он посмотрел у себя дома в Принстоне в 1954 году. В перерыве между занятиями он сидел и как завороженный смотрел прямое включение слушаний по делу «Армия против Маккарти» в Сенате, которые ознаменовали собой окончание «охоты на красных». Героем Слосона стал Джозеф Уэлч, главный адвокат Вооруженных сил, чьи свидетельские показания перед сенатором Маккарти превратились в решающее разбирательство по поводу заявления сенатора о том, что военные принимают на оборонные заводы коммунистов. Ему запомнилась смелая фраза, брошенная Уэлчем Маккарти: «Где ваша совесть, сэр?»

И Слосон решил, что хочет быть адвокатом, как Уэлч, участвовать в великих событиях современности. «Вот такой жизнью я хочу жить, – вспоминал Слосон свои размышления в тот момент. – Я хочу быть адвокатом». Его уже беспокоило то, что занятия физикой отрежут его от всего остального мира. «Не то чтобы я не любил физику, – говорил он. – Но жизнь физика представлялась мне жизнью монаха-затворника: длинные и сложные математические уравнения – анализ размеров галактик и все такое, – и я подумал: о нет, я не хочу всем этим заниматься».

Год спустя, получив степень магистра, Слосон покинул Принстон и поступил в армию. И он подал документы в Гарвардскую школу права, куда был принят. За обучение в Гарварде он платил из своего пособия военнослужащего и окончил курс одним из лучших учеников в классе, что позволило ему стать редактором юридического обозрения. Он мог бы подобрать себе место в Нью-Йорке или Вашингтоне, но ему хотелось поработать на небольшую фирму в маленьком городе, в особенности в местечке с живописным пейзажем за окнами. Денвер представлялся ему логичным выбором из-за его любви к горным видам спорта. «Я не хотел жить в большом городе, где нельзя было заниматься альпинизмом и горными лыжами».

В конторе Davis, Graham & Stubbs Байрон Уайт заприметил молодого талантливого человека и попросил, чтобы Слосон работал на него. Работать на Уайта было очень увлекательно: на протяжении десятилетий Уайт был знаменитостью Колорадо, сначала как лучший в США полузащитник, игравший за команду Университета Колорадо. Затем, отыграв в профессиональный футбол за Pittsburg Pirates (позднее команду переименовали в Steelers), он выиграл стипендию Родса на обучение в Оксфордском университете, а затем поступил в Йельскую школу права. Футболист и юрист – во всем, что бы он ни делал, «Байрон был суперзвездой», вспоминал Слосон.

Именно благодаря Уайту Слосон стал сторонником президента Кеннеди. На выборах 1960 года Слосон планировал голосовать за Эдлая Стивенсона, но Уайт его переубедил. «Он дал мне прочитать целую гору материалов о президенте Кеннеди, я все это прочел и сказал: хорошо, я перехожу на сторону Кеннеди». Уайт организовал дело так, что его молодой протеже стал параллельно работать еще и на предвыборную кампанию Кеннеди.

22 ноября, в день убийства, Слосон был в конторе, когда ошеломленный секретарь сообщил ему, что президент застрелен. «Всем сказали расходиться по домам, – рассказывал Слосон, который жил в нескольких минутах ходьбы от конторы. – Я был чудовищно расстроен. Кажется, я шел домой и плакал».

Два дня спустя Слосон увидел сцену убийства Освальда по телевизору и подумал, что все это просто уму непостижимо. В тот момент ему не пришло в голову, что объяснением происходящего может быть версия о тотальном заговоре: сначала убить президента, а затем – убийцу президента. «Тогда я просто подумал: мир сходит с ума», – рассказывал он.

Центральное разведывательное управление

Лэнгли, штат Виргиния

23 ноября 1963 года, суббота

В первые часы после трагедии второй по значимости человек в ЦРУ, заместитель директора Ричард Хелмс, решил привнести хоть какой-то порядок в лихорадочные поиски информации об убийстве президента, которые велись в штаб-квартире Управления. Директор ЦРУ Джон Маккоун, не имевший практического опыта разведывательной работы до своего прихода в Управление в 1961 году, охотно оставил все важные решения по расследованию на усмотрение матерого волка Хелмса, главного в Управлении специалиста по разведке. 23 ноября, на следующий день после убийства, Хелмс создал команду из 30 аналитиков, собранных по всему Лэнгли, чтобы разыскать следы Освальда и какого бы то ни было иностранного заговора. На встрече своих заместителей в то утро Хелмс объявил, что команду возглавит Джон Уиттен, 43-летний ветеран Управления, которому часто приходилось вести проекты особой важности для Хелмса¹.

Некоторые коллеги – во всяком случае, те, кто знал Уиттена по делопроизводству его отдела, – слышали эту фамилию впервые². На бумаге он проходил под одним из своих утвержденных в Управлении псевдонимов – Джон Сельсо. Фамилия Сельсо фигурировала и на внутриведомственных телеграммах – Управление стремилось свести к минимуму число людей, осведомленных о его подлинном имени.

Когда через неделю после убийства президента Джонсон создал следственную комиссию, на Уиттена – подчас грубоватого в обхождении, начинавшего в разведке военным следователем, – возложили дополнительную обязанность быть постоянно на связи с сотрудниками комиссии. В то время Уиттен был руководителем секретных операций в Мехико и Центральной Америке и занимал эту должность около восьми месяцев. Его подразделение было известно как WH-3 – третье подразделение отдела секретной службы ЦРУ в Западном полушарии, – и он отвечал за все агентурные операции на территории США от мексиканской до панамской границы³.

В день убийства, 22 ноября, Уиттен, как и большинство его коллег, домой не уходил. Он оставался в Управлении до следующего дня, пока шел сбор данных по Освальду. Уиттен обнаружил папку довольно скромных, по его словам, размеров с отчетом о попытке Освальда переметнуться на сторону Советского Союза в 1959 году и о его возвращении в США три года спустя. Но куда более интригующими Уиттену показались сентябрьские отчеты от коллег по ЦРУ в Мехико, установивших слежку за Освальдом во время его таинственной поездки в Мексику⁴.

На совещании 23 ноября Хелмс сообщил присутствующим, что у Уиттена будут «широкие полномочия»⁵ и что любая информация об убийстве должна поступать к нему напрямую, даже если это противоречит традиционным принципам субординации. Согласно воспоминаниям Уиттена, Хелмс объявил, что «мне [Уиттену] предстоит руководить расследованием и никто из сотрудников не имеет права без меня обсуждать убийство Кеннеди вне стен Управления, в том числе с комиссией Уоррена и ФБР»⁶. Уиттен догадывался, почему Хелмс доверил ему это задание: «На протяжении многих лет я не раз принимал участие в масштабных расследованиях, сверхважных для него лично, в которых мне таки удалось докопаться до правды»⁷.

Среди прочих собравшихся⁸ в кабинете Хелмса в тот субботний вечер Уиттен вспомнил Джеймса Энглтона, главу отдела контрразведки – «истребителя кротов», ответственного за выявление попыток иностранных разведывательных организаций внедрить в ЦРУ двойных агентов. Уиттен всегда нервничал в присутствии Энглтона. Между ними то и дело вспыхивали конфликты⁹, в особенности когда Уиттен проверял операции, в которых был задействован Энглтон. «Никто из начальников не мог с ним справиться», – рассказывал Уиттен¹⁰.

Энглтон, которому тогда было 46 лет, был эксцентричен и скрытен, как и всякий сотрудник Управления. Уиттен описывал его как «темную силу», параноика с ястребиным взглядом, которому на каждом шагу мерещились проникшие в ЦРУ коммунисты¹¹. Сотрудники полагали, что паранойя Энглтона восходит к предательству со стороны его некогда близкого друга Кима Филби, высокопоставленного британского шпиона, оказавшегося «кротом» КГБ. Энглтон «питал ужас перед иностранными заговорами и был чрезмерно подозрителен», что выглядело попросту «дико», вспоминал Уиттен. Выпускник Йеля, Энглтон вырос в Европе и всячески упивался своей репутацией англофила-эксцентрика, предаваясь любви к поэзии и выращиванию орхидей¹². Кроме того, он находил особое удовольствие в конспирации¹³, так что никто – даже Хелмс, считавшийся вроде бы его начальником, – не мог проникнуть в его замыслы. Было ясно, что он обожал путаницу (по мнению Уиттена, попросту хаос), которую сам же и создавал. Позаимствовав метафору у Т. С. Элиота, он то и дело сравнивал ремесло шпиона с «пустыней зеркал».

«Все, что ни делал Энглтон, было покрыто такой завесой тайны, – вспоминал Уиттен, – что несколько раз за годы службы я получал задание расследовать, взять на себя или внимательно изучить дело, которое он вел. Это всегда порождало неприязнь, и весьма острую»¹⁴. Когда Хелмс или кто-нибудь другой просил его дать Энглтону отпор, Уиттена охватывала тревога. «Обычно я шел на это, полистывая свой страховой полис и подумывая, не предупредить ли родных»¹⁵.

Служебные обязанности Энглтона выходили за рамки контрразведывательной деятельности¹⁶. Задолго до убийства Кеннеди Уиттен пришел к выводу, что Энглтон каким-то образом связан с программами ЦРУ, нацеленными на Кубу, в том числе с попытками Управления выйти на крупных представителей кубинской организованной преступности, стремящихся свергнуть Кастро. «Я слышал, что Энглтон был одним из нескольких людей в Управлении, кто пытался использовать мафию в операциях против Кубы», – рассказывал Уиттен¹⁷. Он также вспоминал, как один из вышестоящих сотрудников говорил ему, что «у Энглтона есть связи с мафией, но он ни при каких обстоятельствах не поставит их под угрозу. И тогда я сказал: “А я и не знал”. А он мне: “Да, это касается Кубы”»¹⁸.

Таким влиянием Энглтон пользовался не в последнюю очередь потому, что водил близкую дружбу с директором ФБР Гувером. Как ни соперничали между собой их организации, оба были зациклены на идее коммунистической угрозы, особенно в отношении СССР. «У него были чрезвычайно тесные связи с Эдгаром Гувером», – рассказывал Уиттен об Энглтоне. Со своей стороны, Энглтон «горой стоял за ФБР» и «не терпел ни критики в их адрес, ни проявлений конкурентной вражды»¹⁹. Отчасти поэтому, как догадывался Уиттен, именно ему, а не Энглтону досталось дело Освальда. Поначалу Хелмс мог опасаться, что Энглтон будет пособничать ФБР в сокрытии небрежностей, допущенных при слежке за Освальдом до убийства. «Одна из причин, почему Хелмс поручил мне это дело, заключалась в том, что Энглтон был слишком близок к ФБР²⁰, – считал Уиттен. – А Бюро нередко замыкалось в себе, строго блюдя собственные интересы. Полагаю, Эдгар Гувер и остальные хотели быть абсолютно неуязвимыми для критики и потому стремились заполучить все факты, прежде чем предоставлять какую бы то ни было информацию».

Влияние Энглтона распространялось также и на несколько важных заокеанских резидентур, которыми руководили его друзья и протеже, в том числе Уинстон Скотт, глава резидентуры ЦРУ в Мехико. Как и сам Энглтон, он был тесно связан с Даллесом, бывшим директором ЦРУ²¹.

Уиттен признавал, что беспокойство Энглтона по поводу дела Освальда доставляло ему некоторое удовольствие. «На ранних стадиях мистер Энглтон не мог воздействовать на ход расследования, что приводило его в негодование, – вспоминал Уиттен. – Его по-настоящему бесило, что дело доверили мне, а не ему».

Центральное Разведывательное Управление

Лэнгли, штат Виргиния

декабрь 1963 года

К началу декабря Уиттен и его команда из тридцати человек уже получили, как им казалось, более или менее четкое представление о биографии Освальда. И даже примерно определили мотивы, которые могли бы толкнуть его на убийство президента.

Уиттен составил резюме для внутреннего пользования (страниц на двадцать, по его воспоминаниям), где кратко излагались имеющиеся факты¹. На данный момент он пришел к выводу, что Освальд был попросту «чокнутый фанатик Кастро» и, скорее всего, действовал в одиночку². Несмотря на визиты Освальда в кубинское посольство в Мехико, Уиттен не видел оснований подозревать правительство Кубы в какой-либо причастности к убийству³. Специалист по Латинской Америке, он хорошо знал Кубу и не верил, что Кастро мог поручить столь серьезное дело молодому психопату вроде Освальда, тем самым поставив под угрозу существование своего режима. Похоже, Уиттен рассчитывал, что, если в Мехико и остались какие-то неучтенные данные, Скотт их раздобудет.

Дописав резюме, Уиттен услышал от коллег по Управлению возмутительную, хотя и не слишком удивившую его новость: Энглтон ведет собственное, неофициальное расследование по делу Освальда да еще обсуждает подробности со своими приятелями из ФБР. «Он откровенно нарушил приказ Хелмса», – негодовал Уиттен⁴. Он потребовал от Энглтона объяснений, и тот охотно подтвердил, что слухи не врут⁵. Будто распоряжения Хелмса не касались его вовсе! Уиттен был ошеломлен. Энглтон также признал, что получает ежедневные сводки о ходе следствия от своих источников в Бюро. Вдобавок он без ведома Уиттена регулярно встречался с их прежним начальником Алленом Даллесом, ныне членом комиссии⁶. Уиттен пожаловался Хелмсу, но Хелмс ясно дал ему понять, что не желает вмешиваться в конфликты между своими заместителями. По мнению Уиттена, он вообще старался избегать споров с неуправляемым Энглтоном. Если Энглтон создает проблемы, «иди и скажи ему»⁷, чтоб прекратил, велел Хелмс Уиттену.

Уиттен беспокоился: а вдруг Энглтон, учитывая его тесные связи с Гувером и другими фэбээровцами, получает от них иную информацию, возможно, более достоверную?⁸ Вдруг ему, Уиттену, они сообщают не все? Когда в декабре его пригласили к заместителю генерального прокурора Николасу Катценбаху для ознакомления с первичным докладом ФБР по Освальду (в 400 страниц!), его опасения подтвердились. Уиттен читал и наливался бешенством, все яснее понимая, как мало он на самом деле знал об Освальде и сколько всего ФБР от него скрывало. Какие-то крохи они, конечно, бросали его команде, но почти все самые важные сведения он узнал только из их доклада. В частности, о том, что Освальд, судя по всему, в этом же году пытался убить отставного генерал-майора Эдвина Уокера, известного правого экстремиста: в апреле в него стреляли возле его дома в Далласе.

Кроме того, Уиттен с изумлением обнаружил, что Освальд вел некое подобие дневника и что у ФБР имелись доказательства его связи с кубинскими революционными активистами, в том числе с крупной организацией сторонников Кастро, известной как Комитет за справедливое отношение к Кубе⁹. Освальд утверждал, что еще в начале года руководил новоорлеанским филиалом комитета, пока жил в Луизиане. В августе его арестовали в Новом Орлеане из-за уличного столкновения с несколькими кубинцами, противниками Кастро.

Уиттен вспоминал, как унизительно для него было читать этот документ. Он ведь только что предоставил ЦРУ отчет с подробной, как он думал, характеристикой Освальда. Но теперь, сидя в Министерстве юстиции и листая огромный доклад ФБР, содержащий «море информации», он осознавал: его собственный отчет настолько неполон, что «материалы Бюро автоматически делают его излишним». Его работа оказалась «никому не нужна»¹⁰.

Энглтон воспользовался ситуацией, чтобы убрать соперника с дороги. Когда Хелмс созвал своих замов на совещание, он обрушился на Уиттена с обвинениями: мол, в отчете «столько ошибок, что нам просто стыдно было отсылать его в ФБР». Уиттен счел сей аргумент абсурдным, поскольку «вообще-то отчет вовсе не для них делался»¹¹. Он попытался было оправдаться, объяснить Хелмсу, что ФБР зажало целую кучу данных об Освальде, которыми должно было поделиться с самого начала. Энглтон пропустил его доводы мимо ушей и продолжил наступление. «Он загнал меня в угол», – жаловался Уиттен.

Энглтон требовал отстранить Уиттена от расследования и немедленно передать дело Освальда в контрразведку, его собственным подчиненным, в частности его заместителю и одному из ближайших доверенных лиц, Реймонду Рокке¹². И Хелмс согласился. Не вдаваясь в дальнейшие дискуссии, в типичном для него невозмутимом тоне он объявил, что расследование целиком передается в отдел Энглтона и тот отныне отвечает за взаимодействие Управления с комиссией Уоррена.

Уиттена поразило, что Хелмса словно бы перестала заботить близкая дружба Энглтона с Гувером¹³. Более того, он, казалось, внезапно воспылал желанием, чтобы ЦРУ и ФБР тесно сотрудничали по делу Освальда. «Хелмс хотел, чтобы расследование вел человек, который взасос целуется с ФБР, – с горечью вспоминал Уиттен. – И это, конечно, был Энглтон, а не я»¹⁴.

Кабинет председателя Верховного суда

Верховный суд

Вашингтон

январь 1964 года

В какой-то момент Эрл Уоррен готов был поверить, что Освальд участвовал в иностранном заговоре. Сразу после убийства, когда ему доложили о неудавшейся попытке Освальда переметнуться на сторону СССР, Уоррен решил, что без советских интриг тут, пожалуй, не обошлось. «Вероятность версии заговора я допускал только потому, что Освальд хотел сбежать к русским»¹, – вспоминал он.

Но несколько дней спустя, в частности после того, как, согласно предварительному отчету, полиция Далласа вроде бы более или менее точно установила, что Освальд на Дили-Плаза действовал один, интуиция опытного прокурора по уголовным делам стала твердить Уоррену, что никаким заговором здесь и не пахнет. Теперь он тоже был убежден, что Освальд все провернул самостоятельно. Чутье подсказывало ему, что Освальд, несмотря на неслыханный масштаб его преступления, изменившего ход истории, мало чем отличается от кровожадных, импульсивных и часто нездоровых на голову молодых головорезов, которых Уоррен сажал за убийства, еще когда работал в окружной прокуратуре Окленда в 1920-х. Он считал, что достаточно разбирается в психологии уголовников, чтобы заключить: Освальд был вполне способен покуситься на жизнь президента без чьей-либо помощи.

Со смерти Кеннеди не прошло и недели, когда Уоррен сделал вывод, что заговора не было ни в Далласе, ни где-либо еще. «Я вообще никогда не верил во всякого рода заговоры, – говорил он впоследствии. – И как только выяснилось, что Освальд работал на Техасском складе школьных учебников и поспешил уйти оттуда – единственный из служащих, кто мгновенно испарился, – а потом еще и винтовка нашлась, и патроны, я решил, что в целом обстоятельства дела ясны»². Уоррен утверждал, что не делился своими соображениями со штатными сотрудниками комиссии, боясь исказить их объективное отношение к расследованию. Рэнкин не помнил, чтобы Уоррен когда-либо вслух исключал вероятность заговора: «Он только просил установить истину, ничего другого я от него не слышал»³.

Большинство молодых юристов, недавно назначенных в комиссию, позже подтвердили: на первых этапах расследования они не слышали ничего такого, что позволило бы предположить, будто Уоррен чуть ли не с самого начала верил в личную инициативу Освальда. Некоторые из них весьма огорчились бы, узнав что-то подобное, ибо они приехали в Вашингтон с твердым намерением отыскать следы заговорщиков, погубивших президента, и, разумеется, блистательно разоблачить злодеев. «Я считал, что заговор имел место»⁴, – рассказывал Дэвид Белин, 35-летний юрист из Де-Мойна, штат Айова, нанятый по рекомендации Роджера Уилкинса, юриста из администрации президента Джонсона. (Уилкинс и Белин познакомились в Мичиганском университете, где оба учились в 1950-е. Белин окончил Школу права с лучшими результатами на курсе, а Уилкинс вскоре стал известным журналистом и борцом за гражданские права.) Белин примерял на роль главного заговорщика Кастро, жаждущего отомстить Кеннеди за операцию в заливе Свиней и Карибский кризис. Вполне возможно, что убийство президента – второй акт запланированного возмездия, рассуждал он. «Мне казалось весьма вероятным, что заговор действительно был, что Освальд, вопреки всем заявлениям ФБР, не настоящий убийца, а Руби ликвидировал его, чтобы замести следы»⁵, – вспоминал Белин. Когда его назначили младшим напарником в мини-команду из двух человек, отвечающую за второй участок, то есть за установление личности убийцы или убийц, он пришел в восторг. Ведь теперь он вместе со старшим напарником, калифорнийским юристом Джозефом Боллом, мог развернуть поиск сообщников на полную катушку.

Берту Гриффину, в прошлом федеральному прокурору в Кливленде, был 31 год, когда он присоединился к штатным юристам комиссии. Он поначалу тоже подозревал заговор. По его гипотезе, убийство могла осуществить некая группа расистов, недовольная прогрессивной политикой Кеннеди в области гражданских прав. «Моя первая мысль была: это какие-нибудь сегрегационисты с Юга»⁶, – рассказывал он годы спустя. Поработать в комиссии ему предложил Уилленс, тоже выпускник Йеля, которому некий общий знакомый из Огайо рекомендовал кандидатуру Берта. В отличие от большинства своих молодых коллег Гриффин не был новичком в столице: три года назад он работал здесь помощником судьи в апелляционном суде по федеральному округу. Они с женой обожали Вашингтон и были очень рады сюда вернуться. «Я позвонил домой сказать жене, что мы едем в Вашингтон, и не успел положить трубку, как она уже бросилась паковать чемоданы».

Поступая в Йель, Гриффин рассчитывал, что юридическое образование пригодится ему в карьере журналиста или политика, но в учебе он достиг таких успехов, что и дальше пошел по правовой стезе. Вообще-то Школу права он терпеть не мог: «По-моему, преподаватели там не столько наукой интересовались, сколько тешили свое самолюбие, развлекаясь такими, знаете, старомодными сократическими дебатами». Тем не менее Гриффин проявил себя блестяще и благодаря своим высоким оценкам получил работу в университетском реферативном журнале. «Ну и подумал, наверное, у меня все-таки способности есть», – вспоминал он. Окончив университет, Гриффин и сам не заметил, как юриспруденция затянула его: в числе прочего он два года проработал федеральным прокурором в родном Кливленде. Работа ему нравилась: по его словам, она позволяла выискивать правонарушения, точно как при журналистских расследованиях, которыми он когда-то мечтал заниматься, с той приятной разницей, что тут он представлял закон официально⁷.

Прибыв в январе в Вашингтон, Гриффин с удивлением обнаружил, что лишь немногие среди его новых коллег имели опыт прокурорской или еще какой-либо работы в правоохранительных органах. Из младших юристов комиссии он оказался единственным, кому доводилось сотрудничать с ФБР, и советовал остальным быть осторожнее: мол, не следует слепо полагаться на компетентность и честность представителей Бюро. Занимая пост федерального прокурора в Огайо, он тесно сотрудничал с агентами из кливлендского отделения ФБР и потому не испытывал особого почтения к Эдгару Гуверу и его конторе. «Шайка бюрократов, – фыркал он. – Только воображают невесть что о своих якобы легендарных талантах». По мнению Гриффина, если бы президента убили в результате сколько-нибудь сложного заговора, ФБР вряд ли хватило бы дедуктивных способностей его раскрыть: «Разве что случайно бы наткнулись».

Были у Гриффина и более серьезные подозрения насчет Бюро. С самого начала его терзало беспокойство: а вдруг ФБР утаивает какие-то важные сведения, дабы скрыть небрежность собственных агентов, недоглядевших за Освальдом в Далласе? Гриффин рассуждал так: если фэбээровцы проворонили заговор, они любой ценой попытаются это утаить от общественности, и в таком случае с них станется свалить всю вину на Освальда, о чем бы там ни свидетельствовали улики. «У меня складывалось впечатление, что ФБР хочет сделать Освальда козлом отпущения»⁸, – говорил он. По воспоминаниям Гриффина, кое-кто из юристов комиссии разделял его опасения. Представляя, как комиссия раскроет заговор, некоторые молодые коллеги «прямо с ума сходили» – хотя бы потому, что Гувер (которого многие уже презирали) тогда окажется посрамлен. «Мы твердо намеревались приложить все силы, чтобы доказать: ФБР ошибается. И сделать все возможное, чтобы разоблачить заговорщиков. Мы мечтали стать национальными героями», – признавался Гриффин.

Гриффина назначили младшим юристом в команду, работавшую над шестым участком, то есть над тщательной проверкой биографии Джека Руби. Его старшим напарником стал Леон Хьюберт, обходительный уроженец Луизианы. Они делили на двоих тесный кабинетик, метра три на три, их столы стояли впритык⁹. Знакомясь с новыми коллегами, Гриффин с изумлением обнаружил среди них своего старого знакомого Дэвида Слосона, который тоже учился в Амхерстском колледже, только классом старше. Он даже оробел немного: «Я привык восхищаться Слосоном, председателем студенческого братства Phi Beta Kappa. Это была такая честь – очутиться с ним в одной лодке»¹⁰. Кроме того, как выяснилось, в комиссии было полно таких же, как он, выпускников Школы права Йельского университета – например, Арлен Спектер и главные заместители Рэнкина, Уилленс и Редлик.

Тогда, в начале пути, Рэнкин казался Гриффину человеком кристально честным, трудолюбивым, но лишенным задатков лидера. Он был «тихий, скромный, почти робкий» и ясно давал понять, что намерен беспрекословно подчиняться приказам Уоррена. Оба его зама, однако, робостью отнюдь не страдали. Редлик держался несколько высокомерно и вечно норовил покомандовать штатными юристами, хотя большинство из них были всего на несколько лет его моложе. К тому же он не скрывал своей левой политической ориентации. Вскоре после убийства Кеннеди, в декабре 1963-го, его имя появилось в журнале Nation под заметкой, призывавшей Соединенные Штаты инициировать дипломатические переговоры с Кастро и положить конец вражде.

Гриффин понимал, что Редлик разделяет его скептическое отношение к Гуверу лично и ФБР в целом. Редлик сам сказал ему, что беспокоится, как бы Бюро не сделало чересчур поспешных выводов только из-за того, что Освальд трубил о своей приверженности марксизму. «Он видел ФБР в политическом свете, – говорил Гриффин. – считал Бюро консервативной конторой, жаждущей повесить преступление на сторонника иных политических взглядов»¹¹.

Редакция газеты The Dallas morning news

Даллас, Техас

январь 1964 года

Хью Эйнсворт, корреспондент газеты The Dallas Morning News, тоже искал следы заговора¹. По количеству сенсационных новостей о гибели президента, добытых и опубликованных после убийства, ни один репортер в Техасе не мог с ним сравниться. 32-летний уроженец Западной Виргинии, Эйнсворт с ранней юности зарабатывал себе на хлеб журналистикой. В дальнейшем комиссии Уоррена неоднократно приходилось разгребать последствия его эксклюзивных репортажей.

Поначалу Эйнсворт сомневался, что Освальд мог осуществить столь грандиозный замысел самостоятельно. Он подозревал сложную интригу, сплетенную, по всей вероятности, русскими. Узнав, что в 1962 году Освальду разрешили покинуть Советский Союз и вернуться домой в США вместе с красивой молодой супругой, он лишь укрепился в своих подозрениях. «Я просто не представлял себе, как можно с такой скоростью выбраться из Союза, если увозишь с собой русскую жену», – говорил Эйнсворт. Кроме того, как он сам признавал, на его суждения влияли и предрассудки, глубже, чем где бы то ни было, укоренившиеся в ультраконсервативном Далласе: мол, в Кремле сидят такие чудовища, им и Кеннеди убить ничего не стоит. «Мы все до смерти боялись русских»².

К тихой ярости конкурентов, Эйнсворт всех их опередил с репортажами, которые для любого журналиста стали бы апофеозом карьеры. Он ухитрился лично поприсутствовать при каждом ключевом моменте драмы, начиная с самого убийства. Он находился на Дили-Плаза, когда прогремели выстрелы; он был в кинотеатре «Техас», когда позже в тот же день арестовали Освальда; воскресным утром он стоял в подвале полицейского управления Далласа в двух шагах от Освальда, когда Руби пробился сквозь толпу и прикончил его.

Эйнсворт так и знал, что посещение Далласа ничего хорошего президенту не сулит. Город пользовался (по мнению репортера, вполне заслуженно) скверной репутацией как рассадник расизма и правого экстремизма. Еще до визита президента Эйнсворт предполагал, что тот столкнется здесь с каким-нибудь безобразием. «Я и вообразить не мог, что в него станут стрелять, но ожидал непочтительных выходок – что в него чем-то бросят, например»³.

Эйнсворту было стыдно за своего работодателя – газету, пробуждавшую в читателях самые низменные инстинкты. По его убеждению, The Dallas Morning News поддерживала в городе дух нетерпимости, который, возможно, как раз и толкнул убийцу на решительные действия. «Меня мучили угрызения совести, потому что наша редакционная полоса занимала не последнее место в ряду тех факторов, что привели к случившемуся, – говорил он впоследствии. – Откровенный правый уклон газеты бесил и расстраивал многих ее сотрудников, не только меня»⁴.

Газетой заправляла семья Дили, консервативная до крайности. Именно в честь Джорджа Дили, в 1926 году купившего The Dallas Morning News, был назван маленький городской парк, где застрелили президента, которого газета беспощадно критиковала. Осенью 1961 года издатель Тед Дили, сын Джорджа, был приглашен в составе группы представителей техасских СМИ на встречу с Кеннеди в Белом доме. Дили не упустил случая свои претензии выложить президенту лично, зачитав вслух соответствующее обращение. «Вы и ваша администрация – слабаки, – провозгласил он. – Стране нужен сильный вождь на коне, а вы, по мнению многих жителей Техаса и других юго-западных штатов, катаетесь на трехколесном велосипедике»⁵.

В то роковое утро газета опубликовала заявление на целую страницу в черной рамке, составленное некой группой правых экстремистов, именующих себя Американским комитетом по установлению фактов. Они осуждали Кеннеди за то, что он якобы позволяет Министерству юстиции «давать поблажки коммунистам и им сочувствующим, а также левым радикалам». Жаклин Кеннеди запомнилось, как перед въездом президентского кортежа в Даллас муж показал ей публикацию, попутно заметив: «Мы направляемся в земли безумцев»⁶.

Эйнсворт обладал целым набором качеств, чрезвычайно полезных для репортера: память у него была феноменальная, а благодаря хорошим манерам в сочетании с обезоруживающей скромностью и негромкой размеренной речью он легко располагал к себе людей и завоевывал доверие. Его мальчишеское лицо контрастировало с могучим телосложением – постоять за себя он умел. От горла до уха у него тянулся шрам, память о стычке с вооруженным ножом недоброжелателем, вломившимся к нему домой в Денвере, где он работал корреспондентом от United Press International. Один техасский коллега, большой поклонник Эйнсворта, утверждал, что с этим шрамом он выглядел «как гибрид Энди Харди и Аль Капоне»⁷.

В день убийства его никто специально не посылал на Дили-Плаза. Для газеты он освещал новости авиации и космических исследований (золотая жила для репортера, учитывая близость нового центра NASA в Хьюстоне), а репортаж о визите Кеннеди в его задачи вовсе не входил. Он пришел на площадь просто как зритель, хотел взглянуть на президента и его элегантную супругу. Однако когда раздались выстрелы, он поневоле очутился в самом центре столпотворения и немедленно принялся за работу. «Господи, неужели это все происходит наяву?» – спрашивал он себя.

Блокнота у него с собой не было – он выхватил из заднего кармана штанов счет за коммунальные услуги. Ручки тоже не оказалось – за пятьдесят центов он купил у первого попавшегося мальчишки «толстенный карандаш, такими раньше детишки пользовались в начальной школе». Сверху на карандаше был прикреплен маленький пластмассовый американский флаг⁸.

«Я же был репортером, умел расспрашивать людей», – говорил Эйнсворт. Три выстрела он отчетливо слышал. И с первых же минут стало ясно, что снайпер, скорее всего, сидел в здании Техасского склада учебников: «Помню, человека три-четыре показывали на верхние этажи склада».

Эйнсворт заметил, что возле склада полицейские окружили перепуганного мужчину, и услышал, что тот вроде бы описывает убийцу, которого, похоже, сам видел. Свидетель – Говард Бреннан, 44-летний слесарь-водопроводчик, не успевший даже расстаться с рабочей каской, – сообщил полиции, что находился на другой стороне улицы, напротив склада учебников, и оттуда заметил человека с винтовкой, высунувшегося из окна на каком-то из верхних этажей здания. «Я понимал, какого страху он натерпелся», – говорил Эйнсворт о Бреннане. Увидев, что репортеры навострили уши, бедняга еще больше разнервничался. «Он попросил полицию нас прогнать»⁹.

Примерно через три четверти часа после убийства Эйнсворт услышал, как из полицейской рации хрипло прокаркало извещение: офицер полиции Джей Ди Типпит застрелен на другом конце города, в районе Оук-Клиффс. Нюх журналиста подсказывал, что это преступление напрямую связано с покушением на президента, так что Эйнсворт немедля прыгнул в машину и помчался в Оук-Клиффс, где нашел нескольких человек, заявивших, что они видели, как погиб Типпит.

47-летняя Хелен Маркем работала официанткой в ресторане «Итвелл», поблизости от которого все и случилось. Она видела, как убийца – позже, на очной ставке в полицейском участке, она опознала Освальда – выхватил пистолет и стал стрелять в Типпита, едва тот вышел из патрульной машины. «И самое странное, – цитировал ее слова Эйнсворт, – что он не бросился наутек. Он не выглядел ни расстроенным, ни напуганным. Просто таращился на меня, поигрывая пистолетом». А потом, заключила Маркем, убийца побежал прочь – неторопливо, как на утренней пробежке¹⁰.

Несколько минут спустя Эйнсворт уже входил вслед за полицейскими в расположенный неподалеку кинотеатр «Техас», где в тот момент шел фильм «Война – это ад» (War Is Hell). По сообщениям свидетелей, человек, похожий по описанию на Освальда, ворвался в кинозал, не купив билета. Эйнсворт наблюдал, как сотрудники полиции проникли в зал, включили свет и схватили Освальда, который поначалу сопротивлялся аресту и даже выхватил пистолет¹¹. После небольшой потасовки подозреваемого наконец взяли под стражу под его вопли: «Протестую против жестокости полиции!»

В воскресенье, 24 ноября, Эйнсворт вообще-то планировал немножко отдохнуть, но жена настоятельно советовала ему ехать в центр, к полицейскому управлению, посмотреть, как Освальда будут перевозить в окружную тюрьму. Так и вышло, что он стоял всего метрах в пяти от места драмы, когда Руби выстрелил Освальду в живот. Эйнсворт знал – и терпеть не мог – Руби, склонного к назойливой саморекламе владельца ночного клуба. Руби вечно навязывался в друзья к полицейским (рассчитывая на защиту) и к журналистам (рассчитывая засветиться в прессе). «Психопат он был, – так характеризовал его Эйнсворт. – Выпендривался, из кожи вон лез, чтобы протолкнуть в газеты фотографии, свои и своих стриптизерш». В The Dallas Morning News за ним водилась слава «тошнотворного типа» и «неудачника». Эйнсворт рассказывал, как Руби сидел у них в кафетерии и читал газету, «проделав в ней дырочку, чтобы вести слежку». За кем или чем он следил – это оставалось загадкой. Кроме того, Руби был известен своей склонностью к насилию и всегда таскал с собой пистолет. «Я дважды видел, как он поколачивал пьянчуг», – вспоминал Эйнсворт. Ко входу в принадлежавший ему клуб «Карусель» вели крутые ступеньки, и Руби их тоже приспособил как оружие: «Как-то раз он на моих глазах избил парня и толкнул с крыльца, так что тот скатился по ступенькам и изрядно покалечился»¹².

Эйнсворта поразила смерть Освальда, но тому, что убийство совершил именно Руби, он ничуть не удивился: «Если бы мне из всех жителей техасского Далласа велели выбрать человека, способного на подобный поступок, думаю, я первым делом указал бы на Руби»¹³.

Не прошло и нескольких часов после убийства Кеннеди, как к Эйнсворту уже начали обращаться незнакомцы, утверждающие, будто владеют тайными сведениями о заговоре с целью сжить президента со свету. Ему и раньше, пока он писал о космических исследованиях, доводилось встречаться с такими людьми – «чокнутыми, верящими в инопланетян», – но два-три раза в год, не чаще. А тут: «Они меня просто осаждали». Первый заявился к Эйнсворту домой вечером того же дня, когда убили президента, – «чудной, оборванный коротышка расселся у меня на пороге». Бедняга явно страдал галлюцинациями; он выдвинул бредовую теорию о сговоре Гарольда Ханта, далласского миллиардера правой ориентации, с Советским Союзом. Второй теоретик, «высокий, невообразимо тощий, распространявший вокруг себя ужасную вонь», на следующее утро как-то исхитрился пробраться в ньюсрум. «У меня для вас сюжет», – сказал он Эйнсворту и объявил, что ему известна тайна убийства Кеннеди. Закатав штанину, под которой обнаружился огромный нарыв, он принялся объяснять, что это имеет некое отношение к заговору: «Вот потому-то у меня нога и изуродована».

Со временем Эйнсворт стал делить сторонников версии заговора на две категории. Одни рассчитывали нажиться на убийстве, продав в газеты какую-нибудь безумную историю. «Это же выгодно, – комментировал Эйнсворт. – Никто не хочет платить за правду. Платят как раз за заговоры всякие»¹⁴. Другие же тешили себя фантазией, будто они играли какую-то роль в исторической трагедии. К этой второй категории Эйнсворт относил Кэрролла Джарнагина, далласского адвоката, который сообщил, что за несколько дней до убийства видел Освальда и Джека Руби вместе в клубе «Карусель» – якобы они увлеченно что-то обсуждали. Джарнагина Эйнсворт описывал как «горького пьяницу, мечтавшего хоть чем-то прославиться… Ему просто хотелось внимания». Но опытный репортер чувствовал: вот уж кто внимания не заслуживает, так это Джарнагин, уже успевший сунуться со своим заявлением об Освальде в городскую полицию. Его показания проверили на детекторе лжи, и, по словам Эйнсворта, «это был полный провал»¹⁵.

В декабре ему позвонил Марк Лейн, адвокат из Нью-Йорка, который благодаря своим конспирологическим измышлениям постепенно становился национальной знаменитостью. Эйнсворт читал его статью в National Guardian с рассуждениями о том, что Освальд может быть и невиновен, и отметил, что там ошибка на ошибке. «Он сказал, что представляет интересы Освальда, поскольку больше этим заниматься некому, – вспоминал Эйнсворт. – Втолковывал мне, какой он великий адвокат и какие совершил замечательные подвиги». В бескорыстие Лейна он не верил ни на йоту, однако, терзаемый любопытством, все же согласился принять адвоката у себя дома на следующий вечер.

«Он приехал ко мне домой и принялся объяснять, что же там случилось на самом деле и как Освальда подставили». Эйнсворту запомнилось, как его поразила наглость гостя: тот делал вид, будто ему об убийстве известно больше, чем хозяину дома. По сути, Лейн убеждал его не верить тому, что он наблюдал собственными глазами на Дили-Плаза. Эйнсворт разозлился. «Не очень-то люблю, когда мне внушают, будто я на самом деле не видел того, что видел».

Сидя за столом на кухне у Эйнсворта, Лейн утверждал, что Руби и Освальд «несомненно» были знакомы. У него, мол, завтра состоится беседа с анонимным свидетелем, обладающим «безупречной памятью», который видел их вместе в клубе «Карусель». Трудно было не догадаться, что сей ценный информатор – не кто иной, как алкоголик Джарнагин. «Я говорил с ним по телефону, и похоже, что он не врет», – нахваливал Лейн своего тайного осведомителя.

Доведенный до белого каления, Эйнсворт разложил Лейну все по полочкам: как тот искажает факты и события и как, следовательно, вводит общественность в заблуждение относительно убийства президента.

– Но вы-то откуда знаете? – спросил Лейн.

– Откуда я знаю? – откликнулся Эйнсворт. – Я вам скажу, откуда я знаю. Из свидетельских показаний, вот откуда. Они у меня есть. И я точно знаю, что говорили очевидцы в день убийства, где они находились, как их зовут – все это мне известно.

Речь шла о засекреченных протоколах показаний, полученных полицией Далласа от свидетелей в день убийства. Эйнсворт сумел раздобыть их по своим каналам и держал дома для пущей сохранности. Сгоряча он сунул бумаги под нос Лейну, у которого глаза на лоб полезли от изумления. «Я их только потому вам показываю, – сказал он, – что в вашей статье многое, очень многое истолковано неверно. Если вы и впрямь хотите запечатлеть для истории правдивый портрет Освальда, вам, на мой взгляд, следует ознакомиться с имеющимися на данный момент результатами расследования».

Лейн попросил одолжить ему бумаги на несколько дней. «Вы же поможете мне выяснить правду? – осторожно начал он. – Мне послезавтра, скорее всего, возвращаться в Нью-Йорк, и я вот подумал, вдруг вы мне можете дать на время эти свидетельства».

Эйнсворт согласился, о чем вскоре горько пожалел. Несколько дней спустя Лейн уже вовсю размахивал протоколами на пресс-конференциях, выдавая их за доказательства того, что у него имеются тайные осведомители, якобы способные оправдать Освальда, когда настанет время открыть публике их имена.

«Я был ужасно наивен, – каялся впоследствии Эйнсворт. – Наделал ошибок. Я помог создать чудовище Марка Лейна, с этим не поспоришь»¹⁶.

Другие техасские репортеры, тоже освещавшие последствия убийства президента, но менее талантливые, чем Эйнсворт, нередко обращались к нему за советом, поскольку он слыл ходячей энциклопедией по этой части. Один из самых назойливых, Алонсо «Лонни» Хадкинс из The Houston Post, названивал ему постоянно. Несмотря на профессиональное несовершенство Лонни, Эйнсворт считал его «симпатичнейшим в мире парнем»: «Его все любили. Он носил маленький хомбург». Хадкинс быстро вынес собственный вердикт в отношении убийства. «Решил, что имел место заговор и что он непременно это докажет»17.

Какое-то время Эйнсворт спокойно терпел звонки Хадкинса, просившего помощи: «Думал, рано или поздно Лонни от меня отвяжется. А потом он и правда затих ненадолго».

Однако в конце декабря звонки возобновились, и Эйнсворт решил подшутить над своим хьюстонским приятелем. Хадкинс вцепился в широко распространенные слухи о том, что Освальд был информатором ФБР, – слухи, по данным Эйнсворта, ни на чем не основанные.

– Ты слышал что-нибудь о контактах Освальда с ФБР? – спросил Хадкинс.

В настроении повалять дурака Эйнсворт ответил, что разговоры такие слышал и что это все правда, Освальд действительно состоял на службе у Гувера.

– Да разве у тебя нет номера его платежной ведомости? – небрежно бросил он так, словно речь шла об общеизвестной информации.

Эйнсворт потянул со стола первую попавшуюся телеграмму – он ведь и сам отправлял телеграфом материалы об убийстве в журнал Newsweek и в лондонскую Times – и прочел вслух ряд цифр, стоявших наверху.

– Ага, ага, точно! – обрадовался Хадкинс, видимо, уверенный, будто блефом выудил у старшего коллеги мировую сенсацию. – У меня этот же самый номер.

Эйнсворт позже говорил, что благополучно забыл и о звонке, и о своем розыгрыше, а вспомнил все это только 1 января 1964 года, когда на первой полосе газеты Houston Post появилась статья, в которой выдвигалась гипотеза о сотрудничестве Освальда с ФБР. Автор статьи: Алонсо Хадкинс. Заголовок гласил: «Освальд – осведомитель на государственной службе?»¹⁸ Только потом Эйнсворт узнал, к своему глубочайшему удивлению, что его шуточка над конкурентом спровоцировала первый серьезный кризис в комиссии Уоррена – и бесповоротно испортила их отношения с ФБР.

Матерый журналист Дрю Пирсон, друг председателя Верховного суда Уоррена, выполнял, если можно так выразиться, функции Эйнсворта в Вашингтоне – он тоже выдавал публике первые сенсационные новости об убийстве президента.

В понедельник, 2 декабря (всего через три дня после учреждения комиссии Уоррена), его колонка произвела эффект разорвавшейся бомбы, ошеломив миллионы читателей: Пирсон писал, что вечером накануне убийства шесть агентов Секретной службы, входившие в состав личной охраны президента в Техасе, отправились в бар – прямое нарушение устава. Кое-кто из них «гулял» до трех часов ночи, «а один, по имеющимся у нас данным, изрядно напился», сообщал Пирсон. «Совершенно очевидно, что люди, выпивавшие до трех ночи, никак не могут проснуться наутро в состоянии максимальной боеготовности, да и вообще вряд ли способны кого-либо защитить»¹⁹.

Не скупилась колонка и на критику в адрес ФБР, которое, по словам Пирсона, не потрудилось известить Секретную службу о возможной опасности, а ведь Освальд несколько месяцев находился под наблюдением их далласского отделения. Как же можно было, негодовал Пирсон, «именно в тот день, когда президент посетил Даллас, самый нетерпимый и беззаконный город в Штатах, не проследить за эмоционально неустойчивым проповедником марксизма»? По мнению Пирсона, ФБР не предупредило о нем Секретную службу по причине «давней зависти» к организации, официально охраняющей президента. «Им следовало бы прекращать грызню за юрисдикцию и внимание прессы хотя бы в ситуациях, когда речь идет о безопасности национального лидера».

После выхода колонки на Секретную службу обрушилась лавина гнева, потому что Пирсон, в сущности, сказал правду. Несколько агентов Секретной службы действительно отправились выпить накануне убийства – немыслимое должностное преступление. Устав Службы категорически запрещал сотрудникам употреблять алкоголь в любое время суток, пока они сопровождают президента. Директор агентства Джеймс Роули впоследствии клялся, что ничего не знал о попойке, пока не прочел колонку Пирсона, а как только прочел – тут же отправил заместителя в Техас разбираться. А пока решил не принимать никаких предварительных дисциплинарных мер по отношению к своим агентам. Любого рода взыскание могло подтолкнуть общественность «к выводу, будто они виновны в убийстве президента, – на мой взгляд, это было бы несправедливо»²⁰.

В своем дневнике Пирсон открывает секрет, откуда ему стало известно об агентах Секретной службы. Тайер Уолдо, корреспондент ежедневной газеты Fort Worth Star-Telegram, по-видимому, опасался, что его редакторы нипочем не пропустят в печать столь щекотливый сюжет, и поделился информацией с Пирсоном. «Тайер сказал, его вышвырнут с работы, если узнают, что он это кому-то слил», – гласит дневниковая запись²¹.

Немного позже, в середине декабря, Пирсон снова набросился на Эдгара Гувера и ФБР в очередной колонке. Обвинения были похлеще, чем в прошлый раз: Бюро «намеренно утаивало» сведения об Освальде, собранные до убийства. «ФБР не следило за Освальдом, когда кортеж президента Кеннеди проезжал через Даллас, и не оповестило о нем Секретную службу. Вот такие поразительные факты дает предварительный анализ трагедии в Далласе. Неудивительно, что Бюро спешило протолкнуть в газеты собственную версию событий, пока президентская комиссия не провела расследование». Пирсон обвинял ФБР в организации утечки копий 400-страничного предварительного доклада об Освальде (документа, снимающего с них подозрения в халатном невнимании к Освальду до убийства) с целью опередить грядущие заключения комиссии Уоррена.

Та же колонка расточала похвалы председателю Верховного суда, другу Пирсона, и в красках описывала, как президент Джонсон в Овальном кабинете из кожи вон лез, уговаривая Уоррена возглавить комиссию, – приводились подробности, которые могли быть известны лишь Джонсону и Уоррену. Пирсон не ссылался в своем тексте на Уоррена, однако Гувер и его коллеги по ФБР позже утверждали: у них не было сомнений, что верховный судья сливал информацию Пирсону. Уоррен, писал Пирсон, «не допустит, чтобы Эдгар Гувер делал выводы о произошедшей трагедии еще до того, как президентская комиссия начнет работу»²².

Офис комиссии Уоррена

Вашингтон

январь 1964 года

К тому времени, как недавно нанятые молодые юристы добрались до Вашингтона, комиссия уже успела составить общее представление о том, как будет выглядеть ее заключительный отчет. Перед Рождеством Ли Рэнкин попросил Говарда Уилленса набросать примерный план отчета на десять страниц, каковой и был прикреплен к служебной инструкции, выдаваемой каждому новоприбывшему в течение января. План составлялся большей частью на основании предварительных отчетов из ФБР, Секретной службы и ЦРУ и исходил из предпосылок, что убийца – Освальд и что расследование будет сосредоточено на его биографии и поиске мотивов¹. «Перед нами стоит важная задача, – объявил Рэнкин в приветственном письме. – Уверен, вы разделяете мое желание выполнить ее с блеском, быстро и тщательно». В инструкции он просил все пять команд по два человека плюс Сэма Стерна подготовить по каждому участку работы список уже известных фактов и предложений о дальнейших действиях.

Далее Рэнкин признавался, что на данный момент в офисе комиссии «царит бардак», поскольку изо дня в день прибывают новые порции секретных документов, и обещал навести порядок. Комиссия, пояснял он, уже начала вербовать секретарей по рекомендациям федерального правительства и нашла архивиста, который будет заведовать картотекой. Также он сообщил, что к услугам комиссии будут консультации психиатра: недавно вышедший на пенсию директор больницы Святой Елизаветы, крупной столичной психиатрической больницы, оценит психическое состояние Освальда и Руби. А еще комиссия наймет историка, который поможет грамотно составить проект отчета.

В инструкции подчеркивалась ключевая роль Нормана Редлика, чьими руками сортировались все входящие материалы – документы и улики. Кроме того, Редлик взял на себя обязанность подготовить показания Марины Освальд, с которой предполагалось побеседовать в первую очередь в феврале, когда комиссия начнет опрос свидетелей. ФБР уже предоставило полное досье на вдову Освальда и вскоре должно было прислать еще и подробный отчет о Рут и Майкле Пейн. Вдобавок комиссия запросила у Бюро всю информацию о прошлом эксцентричного Джорджа де Мореншильдта, дружившего с Освальдом в Далласе.

Кроме того, Рэнкин просил всех штатных юристов ближе к концу месяца прийти на просмотр видеозаписи, сделанной на Дили-Плаза бизнесменом по имени Эйбрахам Запрудер. Большинство сотрудников видели только отдельные кадры, опубликованные в журнале Life, а целиком ознакомиться со страшным фильмом Запрудера им предстояло впервые².

Кабинет директора Федерального Бюро Расследований

Вашингтон

28 января 1964 года, вторник

Во вторник, 28 января, в три часа пополудни Рэнкина проводили в офис Гувера в здании Министерства юстиции¹. Здесь он неоднократно бывал и раньше, пока работал в министерстве во время президентского срока Эйзенхауэра.

Некоторые заместители Гувера считали помещения офиса с их потрепанными мягкими диванчиками для посетителей на удивление непритязательными. Замдиректора Карфа Делоак полагал, что выбор мебели неслучаен: она должна была символизировать «категорическое неприятие легкомыслия»². В приемной, за рабочим местом бессменного секретаря Гувера Хелен Гэнди, стояли два стандартных серых картотечных шкафа, где хранились так называемые официальные и конфиденциальные досье, настолько секретные, что держать их где положено, вместе с прочими служебными документами, не представлялось возможным³. Сотни досье содержали порочащую информацию частного характера о политиках и других известных людях, включая, как потом выяснилось, и нескольких членов комиссии Уоррена.

Переступив порог кабинета и увидев стоящий на небольшом возвышении письменный стол, над которым нависала мрачная бульдожья физиономия Гувера, посетитель чувствовал себя так, словно очутился в чертогах Великого и Ужасного волшебника Оз, рассказывал Делоак. И это тоже был намеренный эффект⁴. По словам Делоака, сотрудники ФБР «никогда не расслаблялись в присутствии Гувера»: «Агенты взирали на него с благоговейным ужасом. Ты ощущал себя крошечным винтиком в гигантском механизме вселенной. Твое существование зависело от его каприза: при желании он мог щелкнуть пальцами – и все, тебя нет»⁵.

Рэнкин сел и пару минут спустя понял: если их с Гувером и связывало что-то вроде дружеских отношений, теперь это все в прошлом. Как и председателя Верховного суда Уоррена, его зачислили в ряды врагов, «настроенных против ФБР и лично против Гувера», делился впечатлениями Рэнкин⁶.

Для начала он объяснил причину своего визита. Он сказал Гуверу, что комиссия с нетерпением ждет, когда же ФБР опровергнет слухи о сотрудничестве с Освальдом – и хорошо бы сделать это как можно скорее. Комиссия, продолжал он, старается проявлять максимум деликатности, чтобы, не дай бог, не поставить Бюро в неловкое положение; особенно хотелось бы избежать любых намеков, что будто бы ФБР у комиссии на подозрении.

Судя по личным записям Гувера, ответил он очень холодно и без обиняков. Его явно оскорбило предположение, будто ФБР опустилось до связи с таким человеком, как Освальд. Сама мысль о подобном абсурдна, сказал он. «Я заявил Рэнкину, что Ли Харви Освальд никогда, даже временно, не являлся ни тайным осведомителем, ни секретным агентом, ни даже одноразовым источником информации для ФБР, и потребовал четко отразить мои слова в протоколе комиссии, а также выразил готовность повторить их под присягой», – извещал Гувер своих заместителей в служебной записке⁷.

Встретившись с Рэнкином, Гувер не преминул воспользоваться случаем, чтобы высказать свои претензии к комиссии и председателю Верховного суда, который, по его мнению, был занят едва завуалированной публичной критикой ФБР. Гувер все еще злился на Уоррена за то, что он назвал декабрьский предварительный отчет Бюро «скудным». Директор напомнил Рэнкину о бесконечных требованиях, предъявляемых комиссией его агентам в Далласе и других городах. Ведь Рэнкин сам каждый день – а то и по нескольку раз на дню – слал лично Гуверу письма, из которых следовало, что Бюро опять должно проработать какую-то новую зацепку или свидетеля. Гувер «жаловался, сколько человеко-часов мы у него отнимаем и какая это страшная нагрузка для ФБР», вспоминал Рэнкин.

Кабинет директора он покинул в унынии, понимая, что еще не один месяц придется прикладывать все усилия, дабы избежать «открытой ссоры» с ФБР. Отныне сотрудники Бюро станут реагировать на запросы «сварливо» и выполнять их «неохотно», притом что комиссия по-прежнему будет вынуждена доверять им почти всю базовую следственную работу⁸.

Офис комиссии

Вашингтон, округ Колумбия

январь 1964 года

Фрэнсис Адамс, бывший комиссар полиции Нью-Йорка, был на голову выше остальных штатных сотрудников комиссии: 59 лет и под два метра ростом. Арлен Спектер, младший юрист в команде, ответственной за воссоздание картины убийства, говорил, что Адамс выглядел громадным не только из-за своего роста, но и из-за ощущения собственной важности. Это был «типичный влиятельный юрист с Уолл-стрит» – он не сомневался, что может подчинить своей воле любого, вспоминал Спектер¹.

Со временем Спектер проникся к Адамсу уважением невзирая на высокомерие старшего коллеги. Адамс не скрывал своего презрения ко всем географическим точкам кроме Нью-Йорка, но Спектер, уроженец штата Канзас, находил такой урбанистический шовинизм забавным, а вовсе не оскорбительным. Во время их первой встречи Адамс проглядел резюме Спектера и заметил, что молодой адвокат, сын украинского эмигранта, торговца фруктами, родился в городе Уичито.

– Уичито? – сухо осведомился Адамс. – Куда же это ваша мать тогда ехала?

Адамс появился в Вашингтоне через несколько дней после того, как Спектер начал работать в офисе комиссии. Он объяснил, что, по его ощущениям, расследование может двигаться очень быстро, поскольку вина Освальда абсолютно очевидна. «Он сказал: “Это еще одно простое дело об убийстве”», – вспоминал Спектер.

Самомнение Адамса было отчасти заслуженным, и Спектер это знал. За бурные полтора года в должности комиссара полиции Нью-Йорка, начиная с января 1954-го, Адамс предпринял поистине исторические шаги по искоренению коррупции в полицейских подразделениях². Он остановил зарождавшуюся волну преступности, заставив сотни полицейских выйти из своих кабинетов и отправиться патрулировать улицы города, чем завоевал всеобщее уважение. Покинув пост комиссара полиции, он стал одним из самых востребованных и высокооплачиваемых адвокатов в городе.

Спектер вспоминал, как они вместе с Адамсом отправились пообедать на Лафайет-сквер, в дорогой французский ресторан вcего в паре кварталов от Белого дома («в другие рестораны Фрэнк Адамс просто не ходил»), и Адамс настоял на том, чтобы взять такси. Он похвалялся Спектеру, что может себе это позволить, поскольку «его ежедневный заработок в суде составляет две с половиной тысячи долларов». От такой «астрономической суммы» у Спектера перехватило дыхание. Адамс зарабатывал в день больше, чем Спектер за месяц работы в штате комиссии³.

Почти с самого начала работы в комиссии Адамс почувствовал себя некомфортно. Задание было весьма непростым. Он и Спектер должны были выстроить детальную, посекундную хронологию событий в день убийства, а заодно описать и проанализировать данные медицинской и баллистической экспертиз. Адамс, однако, «не горел желанием разбираться в деталях», рассказывал Спектер. У себя в юридической конторе он руководил работой пяти или шести помощников одновременно, когда готовил дело к суду, говорил он Спектеру. Но в комиссии их было только двое: он и Спектер. «Он не привык работать над длительными проектами, имея под рукой только одного помощника, да еще такого молодого», – рассказывал Спектер.

Вскоре Адамс завел свой распорядок работы. Обычно он приезжал в офис комиссии после одиннадцати утра, «немного общался с сотрудниками, пролистывал какую-нибудь папку и звонил в нью-йоркский офис своей конторы, чтобы только найти повод убежать», вспоминал Спектер. В ту зиму в Нью-Йорке у Адамса было полно дел в судах, о чем он сказал Спектеру еще в начале января. «Адамс сразу же сообщил мне, что с середины февраля – всего через пять недель – он будет занят на крупном антимонопольном процессе и к тому времени рассчитывает закончить работу». У фирмы Адамса был офис в Вашингтоне, и он предпочитал проводить время там, нежели в тесном кабинете, который делил со Спектером на Капитолийском холме.

Спустя несколько недель Адамс совершенно пропал и, в сущности, забросил работу в комиссии. Он наезжал в Вашингтон несколько раз зимой и весной, в том числе в один из мартовских дней, на который Спектер назначил допрос патологоанатомов, проводивших вскрытие президента. В тот момент, когда Спектер представлял врачей председателю Верховного суда, в комнату вошел Адамс. Он был настолько редкой птицей в офисе комиссии, что Уоррен его даже не узнал.

– Добрый день, доктор, – приветствовал Уоррен Адамса, который стоял тут же, обмирая от ужаса, ибо его не узнал сам председатель Верховного суда.

«Больше мы Адамса не видели», – рассказывал Спектер.

Исчезновение Адамса ничуть не смутило Спектера, о котором большинство из коллег отзывались как о невероятно уверенном в себе молодом человеке, уникальном в своем роде. «Я подумал, что это большое преимущество, когда у вас нет необходимости работать с кем-то вместе, – пояснял он. – Я не должен был ни с кем делить свои обязанности. Я должен был просто их выполнять».

После первого собрания сотрудников комиссии в январе Уоррен мало общался с молодыми юристами, что многих из них расстраивало. Он делегировал полномочия через Рэнкина и двух его замов, чье влияние все усиливалось, – Редлика и Уилленса. Уоррен также часто встречался с несколькими «старшими» юристами, в особенности со своим старым другом Джозефом Боллом. Старые друзья любили вспоминать истории своей молодости – первые приключения на ниве юриспруденции в их родной Калифорнии. «Он был одним из самых славных людей, которых я знал, – говорил Болл об Уоррене. – Он был силен физически, морально и интеллектуально, и у него была широкая душа»⁴.

Уоррен завел обыкновение приезжать в офис комиссии рано утром, обычно к восьми часам, а затем, примерно через час, отправлялся в Верховный суд, который располагался в двух кварталах от офиса комиссии. Около пяти он возвращался и часто проводил в комиссии еще несколько часов.

Из всех молодых адвокатов только Спектеру – поскольку Адамс исчез – доводилось лично работать с Уорреном. Как единственный член своей команды, Спектер должен был самостоятельно допрашивать многих ключевых свидетелей, и эти допросы часто прослушивал Уоррен. Спектеру удалось установить доброжелательные, хотя и не особенно теплые, отношения с председателем Верховного суда. Уоррен привык к тому, что на людей в его присутствии нападал благоговейный трепет, и, несомненно, получал удовольствие от того, что, как правило, был центром беседы и задавал тему. Спектер, однако, утверждал, что никогда не чувствовал никакого трепета перед председателем Верховного суда и, если нужно, мог ему противоречить⁵.

«Работать с Уорреном было очень увлекательно, – вспоминал Спектер годы спустя. – Мы чувствовали присутствие самой истории. Но с чего бы нам было трепетать? Мне нечего было его бояться. Порой он меня сердил».

Офис комиссии

Вашингтон, округ Колумбия

3 февраля 1964 года, понедельник

В офисе комиссии раздался звонок. Это снова была Маргерит Освальд, что не предвещало ничего хорошего. Сотрудники, которым приходилось с ней общаться, закатывали глаза и чертыхались про себя; особенно доставалось секретарям, принимавшим на себя первый удар.

Она начала звонить из своего родного Форт-Уэрта в январе, едва ей удалось раздобыть номер телефона. Звонки ее можно было бы воспринимать с юмором, если бы миссис Освальд не вертела журналистами Далласа и Вашингтона, как ей заблагорассудится, привлекая к себе внимание. Ее нападки на комиссию мгновенно оказывались на первых полосах газет, поэтому к ее угрозам приходилось прислушиваться всерьез.

Для репортеров миссис Освальд была настоящей находкой, ведь она была матерью обвиняемого в убийстве президента. Она легко шла на контакт, ее всегда можно было процитировать. Даже журналисты солидных газет и журналов, которые могли бы разобраться и хотя бы намекнуть читателям, что мать Освальда несет чушь, которую ничего не стоит опровергнуть, писали о ней без остановки, допуская, что у нее есть доказательства невиновности ее сына.

С 14 января миссис Освальд стала представлять еще большую опасность. Во время пресс-конференции в Форт-Уэрте она объявила, что и в дальнейшем будет пользоваться услугами Марка Лейна, который будет представлять интересы ее сына. Лейн, говорила она, великодушно согласился работать бесплатно, и с его помощью она будет «бороться до последнего вздоха», чтобы оправдать своего сына. На встрече с репортерами миссис Освальд и Лейн воспользовались случаем объявить, что они арендовали почтовый ящик до востребования № 9578 в Форт-Уэрте, так что теперь любой, у кого есть доказательства невиновности ее сына, может отправить им письмо. Доброжелателей призвали высылать денежные пожертвования.

На этой пресс-конференции, как и в течение нескольких недель до того, она вновь призывала свою сноху заключить контракт с «Мамой». Миссис Освальд объявила, что выслала Марине письмо с помощью Секретной службы, которая продолжала осуществлять защиту молодой вдовы. Она пояснила, что написала его на простом английском языке, так, чтобы ее русская сноха могла его понять: «Марина, Мама скорбит. Марина, Мама хочет видеть тебя и внуков»¹.

На этой же пресс-конференции миссис Освальд воспользовалась случаем обвинить Секретную службу в том, что та не дает ей общаться с семьей сына. «У них нет никаких прав не давать мне разговаривать с моей снохой и внуками». Лейн пошел еще дальше, высказав предположение, что Секретная служба пытается «промыть мозги» Марине Освальд, чтобы вынести обвинительный приговор ее мужу, и предотвращение контактов между миссис Освальд и ее снохой – только часть этого плана. Миссис Освальд как будто не знала, что на самом деле вовсе не Секретная служба, а ее второй сын Роберт настоял, чтобы Марина прервала всяческие сношения с его «сумасбродной» матерью.

Кабинет сенатора Ричарда Рассела

Сенат Соединенных Штатов Америки

Вашингтон, округ Колумбия

февраль 1964 года

Неделю за неделей сенатор Ричард Рассел, собрав волю в кулак, пытался сработаться с председателем Верховного суда. Это была непростая задача. Ему было неловко объяснять своим избирателям в штате Джорджия, убежденным сегрегационистам, почему он работает в комиссии, возглавляемой Эрлом Уорреном. Как он мог даже просто находиться в одной комнате с человеком, который, по мнению многих сторонников Рассела, разрушал их образ жизни?

Своей негативной оценки Уоррена как председателя Верховного суда Рассел не переменил, в чем он заверял своих друзей. Вне стен комиссии Рассел продолжал уничижительно называть суд под руководством Уоррена «так называемый Верховный суд»¹. Своим коллегам он напоминал, что вошел в состав комиссии не по своей воле, что президент Джонсон приказал ему примкнуть к расследованию и он не мог отмахнуться от этой обязанности.

На первых заседаниях комиссии Рассел держал себя с Уорреном вежливо и почтительно, по мнению других членов комиссии, он давал Уоррену мудрые советы, в особенности в отношении столкновений с Гувером и ФБР. По поводу некоторых решений, касающихся организации работы комиссии, Рассел предпочитал отмалчиваться – например, о приглашении в штат молодых радикально мыслящих юристов-северян. «По какой-то причине Уоррен напичкал свой штат крайними либералами», – писал Рассел в своем дневнике в январе. Жаловался он и на то, что комиссия, не проконсультировавшись с ним, наняла Уильяма Коулмена, «негра-юриста» из Филадельфии².

К середине зимы силы Рассела иссякли, и комиссия была тому лишь одной из причин. Как он и предсказывал президенту Джонсону, в 1964 году ему пришлось с головой погрузиться в работу Сената, причем в основном из-за самого Джонсона. Рассел стоял во главе усилий ряда конгрессменов заблокировать билль о гражданских правах, присланный Джонсоном на Капитолийский холм в первые дни его президентства. Стремясь прослыть главным борцом за права граждан, Джонсон изображал свои инициативы как достойное продолжение дела Кеннеди. 10 февраля Палата представителей приняла Закон о гражданских правах 1964 года – знаковый документ администрации Джонсона, поставивший вне закона большинство форм дискриминации, основанной на расовых, религиозных или гендерных принципах. Проект закона был направлен в Сенат, где Рассел предпринял попытку остановить его – и потерпел поражение. (Только благодаря давним отношениям между Расселом и Джонсоном их дружба почти не пострадала.)

Наконец на исходе февраля его напряжение достигло предельной точки, и он решил покинуть комиссию. Рассел сел писать заявление об уходе³. Последней каплей, говорил он, было то, что комиссия не уведомила его о времени допроса Роберта Освальда, брата Ли. Рассел пропустил первые два дня допроса в четверг и пятницу, 20 и 21 февраля. А утром в субботу он прочитал в газетах, что допрос продолжится и в выходные. О внеурочном заседании в субботу его сотрудники в Сенате уведомлены не были, но вряд ли журналисты могли перепутать. Он оделся и отправился в свой кабинет в Сенате, располагавшийся в нескольких минутах хода от офиса комиссии, и попросил своего помощника позвонить и узнать, начался ли допрос. Озадаченный сотрудник перезвонил ему и сказал, что, видимо, комиссия не работает – никто не подходит к телефону. Рассел отправился домой, раздраженный тем, что напрасно прервал свой выходной.

Он впал в еще большую ярость, когда выяснилось, что допрос Роберта Освальда все-таки состоялся в субботу утром, но, поскольку были выходные, в приемной не было секретарей, которые могли бы ответить на звонок.

В заявлении об уходе Рассел изложил этот инцидент: «По-моему, нет никакого смысла требовать от кого бы то ни было работы в комиссии, которая не ставит в известность всех своих членов о времени заседаний и о том, каких свидетелей она должна заслушать». Далее он продолжал так: «Поскольку у меня нет возможности присутствовать на большинстве заседаний и одновременно исполнять мои обязанности в качестве законотворца, я вынужден требовать от Вас принять мое заявление об уходе и освободить меня от этой работы. Спешу заверить Вас в моем желании во всем служить Вам, Вашей администрации и нашей стране».

Закончив писать, Рассел чуть поостыл и решил повременить с отправкой заявления. Черновик сохранился в его бумагах.

Слух о его недовольстве работой комиссии достиг председателя Верховного суда, который уже на протяжении многих недель был обеспокоен отсутствием Рассела на заседаниях. Его не было на допросах Марины и Маргерит Освальд, а теперь он пропустил и допрос Роберта Освальда. «Единственным, кто не приходил регулярно, был Дик Рассел, – говорил Уоррен позднее. – И меня это беспокоило»⁴. Но еще больше его беспокоила вероятность того, что Рассел может попытаться под каким-нибудь предлогом уйти из комиссии. Если Рассел вздумает уйти, «может создаться впечатление, что в комиссии есть разногласия»⁵.

Уоррен направил Рэнкина в офис Рассела в Сенате, чтобы он убедил его остаться в комиссии. Рэнкину пришлось выслушать от Рассела длинный перечень жалоб. «Он говорил со мной совершенно откровенно», – вспоминал Рэнкин. Рассел говорил, что он так загружен в Сенате, что едва находит время перед сном, чтобы прочесть расшифровки слушаний, проводимых комиссией, не говоря уже о том, чтобы присутствовать на них лично.

Он заверил Рэнкина, что не хотел своей отставкой поставить комиссию в неудобное положение. Он планировал выступить с заявлением, в котором он объяснил бы, что уходит не из-за несогласия с руководящей ролью Уоррена или с ходом расследования, а просто потому, что у него нет времени.

Рэнкин воззвал к его рассудительности: «Я сказал, что, если он уйдет из комиссии, народ, вся страна могут неправильно это интерпретировать, вне зависимости от того, что он скажет». После чего Рэнкин высказал предложение – прежде одобренное Уорреном, – нанять юриста, основной обязанностью которого будет держать Рассела в курсе событий.

С большой неохотой Рассел согласился. «Ну хорошо, если вы это сделаете, я останусь», – сказал он Рэнкину.

Расселу предложили самому выбрать себе юриста, и его выбор пал на Альфреду Скоби, 41-летнюю женщину-правоведа, специалиста по апелляционному суду штата Джорджия. Скоби была юристом без степени. Ей удалось сдать экзамен в коллегии адвокатов, не учась в школе права. Право она изучила самостоятельно, помогая мужу готовиться к его экзамену⁶. В марте Скоби переехала в Вашингтон и оказалась единственной женщиной-юристом в штате комиссии. Ее присутствие означало, что Рассел окончательно перестал появляться в офисе комиссии. Она стала его глазами и ушами.

Офис комиссии Уоррена

Вашингтон, округ Колумбия

февраль 1964 года

В конце февраля члены комиссии решили, что пора вступить в открытую борьбу с Марком Лейном. Этот нью-йоркский адвокат возник как будто ниоткуда и быстро стал главным общественным обличителем комиссии. Лейн приводил Уоррена в ярость. Для следствия он был «сущим наказанием», говорил позднее председатель Верховного суда. Уоррен никак не мог поверить в то, что какой-то безвестный адвокат по гражданским делам, отслуживший год в качестве члена законодательного собрания Нью-Йорка, всего за несколько недель сумел cтать всенародной знаменитостью благодаря тому, что делал громкие заявления по поводу убийства. Уоррен отлично знал, что его утверждения были абсурдными. Но Лейн извлекал максимум пользы из решения комиссии ограничить число своих публичных заявлений и проводить слушания в закрытом режиме. Это позволяло ему выступать с самыми невообразимыми обвинениями, которые комиссия почти не имела возможности опровергнуть. «Полная фикция, – говорил Уоррен о версиях заговора, распространяемых Лейном. – И никаких средств со всем этим покончить»¹.

Уоррен принимал нападки Лейна на свой счет, поскольку адвокат пытался убедить общественность в том, что председатель Верховного суда причастен к заговору и скрывает правду об убийстве президента, обвиняя ни в чем не повинного человека. С друзьями Уоррен делился своим недоумением: почему маститые журналисты верят Лейну и его клиенту – Маргерит Освальд? И тем не менее день за днем Лейн и миссис Освальд излагали журналистам свои «немыслимые» теории, а те помещали их на первые полосы газет. Лейн становился знаменитостью и в Европе: его идеи подхватили многие интеллектуалы левого толка, включая британского философа Бертрана Рассела, который собрал в Лондоне группу поддержки дела Лейна. (Среди членов группы Бертрана Рассела, которая называлась «Британский комитет “Кто убил Кеннеди?”», были писатель Джон Пристли и оксфордский историк Хью Тревор-Ропер.)

В комиссии нарастала обеспокоенность действиями Лейна, и в итоге ФБР получило секретное распоряжение установить за ним слежку. Бюро и прежде отслеживало некоторые выступления Лейна в разных местах страны, но 26 февраля Говард Уилленс подготовил служебную записку для ФБР с требованием усилить наблюдение за адвокатом². В считаные дни, очевидно, по требованию комиссии, операция была поставлена на широкую ногу. На протяжении зимы и весны ФБР отслеживало практически любые перемещения Лейна по стране. Регулярно, порой даже ежедневно, составлялись отчеты для комиссии о местонахождении Лейна и подробностях его нападок на деятельность президентской комиссии.

В конце февраля в особой служебной записке Уилленс предложил комиссии как можно скорее вызвать Лейна в Вашингтон для дознания³. Таким образом можно будет заставить его перестать твердить о том, что комиссия игнорирует доказательства, свидетельствующие о невиновности Освальда. Если Лейн действительно располагает доказательствами, у него будет шанс предъявить их комиссии. Если у него их нет, это также будет предано огласке. «Мы знаем, что мистер Лейн выступал с бесчисленными заявлениями о том, что он располагает сведениями о невиновности Ли Харви Освальда в убийстве президента Кеннеди и что комиссия не затребовала этих сведений», – писал Уилленс. Приглашая его для дознания, «я полагаю, мы должны открыто затребовать документы, находящиеся в распоряжении мистера Лейна и имеющие отношение к убийству». Комиссия одобрила предложение Уилленса, и Лейну было выслано приглашение.

Офис комиссии

Вашингтон

февраль 1964 года

Первые несколько недель расследования штатные юристы комиссии все еще верили в добрую волю ЦРУ. Агенты, с которыми им приходилось иметь дело, были, как правило, умны, приятны в обращении, и обещание поделиться с комиссией всеми имеющимися у ЦРУ сведениями относительно Ли Освальда казалось искренним. Совсем иные отношения сложились у юристов и в особенности у членов комиссии с Гувером и ФБР: теперь уже все были уверены, что Бюро ставит комиссии палки в колеса, скорее всего, чтобы скрыть собственные промахи, допущенные при наблюдении за Освальдом непосредственно перед покушением.

Но в феврале появились первые тревожные признаки того, что и агенты ЦРУ, вполне возможно, утаивают информацию. Члены комиссии получили от Секретной службы новые сведения: сразу после убийства президента, в первые же часы, из ЦРУ поступили в Секретную службу доклады с подробным описанием перемещений Освальда по Мексике. Подняли материалы комиссии – там таких докладов не было; ЦРУ даже не поставило комиссию в известность об их существовании. Секретная служба, со своей стороны, отказалась представить эти документы: бумаги строго засекречены, пусть решает ЦРУ.

С тех пор как Рэнкин вошел в комиссию, из представителей ЦРУ он общался преимущественно с заместителем директора Ричардом Хелмсом и проникся к этому человеку уважением и симпатией. Годы спустя Рэнкин вспоминал, что в ту пору он верил: Хелмс, как и вся верхушка ЦРУ, добросовестно сотрудничает с комиссией. Но узнав о недостающих отчетах ЦРУ о поездке Освальда в Мексику, Рэнкин встревожился и решил выяснить правду через голову Хелмса. В конце февраля он обратился напрямую к начальнику Хелмса, директору ЦРУ Джону Маккоуну, с требованием прислать копии тех рапортов о поездке Освальда, которые уже получила Секретная служба¹. И чтобы впредь таких проблем не возникало, Рэнкин в этом письме предложил ЦРУ подготовить к передаче всю документацию по Освальду, в том числе полные копии переписки по Освальду с другими правительственными службами как до, так и после убийства президента. Устав от бесплодных споров и неразберихи с ФБР, Рэнкин счел нужным – весьма сдержанно, как он полагал, – высказать ЦРУ предупреждение.

Ответ ЦРУ комиссия получила в пятницу, 5 марта. Из Управления пришла толстая папка якобы со всей собранной по Освальду информацией, начиная с его попытки остаться в Москве в 1959 году. Уилленс, заместитель Рэнкина, вместе с помощниками разобрал эту папку и сразу же увидел, сколь многого в ней недостает. К примеру, отсутствовали переписка и телеграммы от резидентов ЦРУ в Мехико.

Уилленс позвонил Хелмсу, и тот признал, что некоторые материалы пока не выдаются в связи с «определенными не подлежащими обсуждению проблемами». В служебной записке Рэнкину Уилленс упоминает о том, как Хелмс пытался подобрать отговорки: «Он объяснял, что часть этой информации уже была передана комиссии в иной форме, а другая часть материалов содержит не относящуюся к делу или же еще не проверенную информацию». С точки зрения Уилленса, это было неприемлемо: комиссии требовалось все². Хелмс сопротивлялся, и тут прозвучал загадочный намек: дескать, молодой юрист не вполне представляет себе последствия, не думает о том, как требование выдать все документы по делу Освальда отразится на национальной безопасности. ЦРУ «предпочитает отклонить этот запрос», подытожил Хелмс. В отличие от Рэнкина Уилленс не считал себя вправе настаивать и договорился обсудить эту проблему при встрече, которая предполагалась на следующей неделе, когда заместитель директора ЦРУ должен был посетить офис комиссии в Вашингтоне.

На следующей неделе, в четверг, примерно в 11.00, Хелмс сел за стол переговоров с Рэнкином и другими юристами комиссии, среди которых были Уилленс и Коулмен со Слосоном. Комиссия задавала Хелмсу жесткие вопросы, в том числе самый болезненный для любой шпионской службы: может ли ЦРУ утверждать, что Освальд никогда не работал на него в качестве агента под прикрытием? Например, когда находился в Советском Союзе?

Хелмс заверил юристов, что Освальд никогда, ни в каком качестве не работал на ЦРУ и что сам Хелмс и другие руководители ЦРУ, вплоть до Маккоуна, готовы подписать аффидевит и подтвердить это под присягой. Однако члены комиссии не отступали и продолжали спрашивать: если ЦРУ ничего не скрывает, что же оно никак не выдает информацию о поездке Освальда в Мексику?³ Хелмс признал, что ЦРУ предпочло удержать у себя некоторые доклады, не желая раскрывать свои методы шпионажа на территории Мексики, включая прослушку и камеры видеонаблюдения, нацеленные на кубинское и советское посольства.

Рэнкин все еще стремился сохранить доверие к ЦРУ, и аргументы Хелмса о необходимости держать в тайне разведывательные операции ЦРУ в Мексике убедили и его, и других юристов. Итак, Рэнкин предложил компромисс, и Хелмс его принял: ЦРУ обещало впредь предоставлять комиссии цензурированную сводку по всем сообщениям, касающимся Освальда, причем члены комиссии могли в любой момент обратиться в штаб-квартиру Управления и просмотреть там нужный документ целиком.

Обсудили и другие проблемы, касавшиеся Мексики: комиссию беспокоили дыры в сведениях ЦРУ о передвижениях Освальда по Мехико и о людях, с которыми он встречался, в особенности по вечерам. Он зарегистрировался в маленькой гостинице возле автостанции, но с наступлением темноты мог отправиться по городу куда угодно – по-видимому, безо всякой слежки. «Все вечера этой поездки остались вне нашего поля зрения» – так, по воспоминаниям Слосона, он сказал Хелмсу. Хелмс предложил членам комиссии отправиться в Мехико. Они «вполне могут обойти обычные правительственные каналы и напрямую пообщаться с причастными к делу людьми». Со своей стороны Хелмс обещал им всяческое содействие резидентуры ЦРУ в Мехико. Слосона эта идея привела в восторг.

После этой встречи с Хелмсом комиссия действительно получила от ЦРУ материалы, в том числе и отчеты о поездке в Мексику, переданные ранее из ЦРУ в Секретную службу. Один из рапортов был подготовлен ЦРУ в 10.30 утра на следующий день после покушения и извещал Секретную службу о том, что резидентура ЦРУ в Мехико располагает фотографией, сделанной во время наблюдения, и человек на этом снимке похож на Освальда. Сама же фотография так и не попала в руки членов комиссии. Причину этого Хелмс объяснил в письме к Рэнкину: ЦРУ не сочло нужным предоставить фотографию, так как почти сразу же установило, что этот человек – не Освальд. ЦРУ не видит необходимости загружать комиссию бесполезной работой, ведь эта фотография не представляет никакой ценности для расследования. Но пусть Рэнкин направит следователя из комиссии в штаб-квартиру ЦРУ, и ему покажут снимок круглолицего, славянской внешности мужчины, на вид и выше, и крупнее Освальда.

В соответствии с новым духом полной открытости ЦРУ в марте разрешило Госдепартаменту предъявить членам комиссии также две телеграммы, которые тогдашний посол США в Мексике Томас Манн направил в Госдепартамент и в ЦРУ в конце ноября, сообщая о своем подозрении, что сложился кубинский заговор против президента Кеннеди. Хелмс признался своим заместителям, что «много размышлял», стоит ли показывать эти телеграммы комиссии. Дэвид Слосон прочел их и, к своему огорчению, понял, что от комиссии по-прежнему утаивают значительную часть информации по событиям в Мексике⁴. Очень уж встревоженно писал во все инстанции Манн, который был убежден в причастности Кастро к подготовке убийства. Кроме того, в телеграммах содержался намек на другие неизвестные комиссии материалы, включая распечатку прослушанных ЦРУ телефонных разговоров Освальда с Мексикой. Слосон наткнулся на служебную записку Манна, где упоминался известный посольству роман бывшего посла Кубы в Мексике с Сильвией Дюран, «неразборчивой в связях» мексиканкой, непосредственно общавшейся с Освальдом. Слосон всерьез задумался над тем, что же еще скрывается в документах посольства.

В служебной записке Рэнкину от 3 апреля Слосон предложил затребовать копии расшифровок телефонных разговоров в Мехико, которые могли иметь отношение к Освальду. Сверх того, писал он, «нам нужно просмотреть целиком материалы посольства по убийству Кеннеди, включая копии всей переписки с другими государственными структурами». И комиссии, по мнению Слосона, следовало знать куда больше о той молодой мексиканке: «Желательно получить подробную информацию по Сильвии Дюран, в том числе доказательства ее “неразборчивости в связях”».

Офис комиссии

Вашингтон

февраль 1964 года

Верный своему обещанию прочесть каждый клочок бумаги, который поступит в офис комиссии, Норман Редлик в феврале подолгу засиживался над папками, потоком хлынувшими из ЦРУ в комиссию, и потому он первым обнаружил недостающий элемент.

В начале месяца Редлик натолкнулся на заинтриговавший его документ, отпечатанный на машинке в ФБР: дословное воспроизведение всех записей в записной книжке Освальда – полиция Далласа обнаружила ее среди личных вещей убийцы¹. Бюро якобы подготовило для комиссии и других следователей машинописную копию исключительно из любезности, так как почерк Освальда с трудом поддавался прочтению.

Типично для Редлика: он не пожалел времени на трудоемкую проверку, которой, как он понимал, никто другой из членов комиссии не озаботится. Редлик решил сопоставить страницу за страницей подлинник записной книжки и распечатку ФБР. Редлик не прошел специальной подготовки в качестве следователя, однако придерживался убеждения, что хороший юрист обязан проверить каждую улику, сколько бы сил это ни отняло. Он хотел убедиться в том, что в Бюро ничего не перепутали (даже случайно) в записях Освальда.

Первые 24 страницы расшифровки ФБР точно совпадали с записной книжкой. Но вот Редлик дошел до страницы 25, глянул на соответствующую страницу записной книжки – и обнаружил пропуск. Здесь должна была находиться запись «АГЕНТ ДЖЕЙМС ХЭСТИ», с ошибкой в фамилии Джеймса Хости, агента ФБР в Далласе. Под именем агента Освальд записал его рабочий адрес и еще какие-то цифры – как выяснилось, номер казенного автомобиля ФБР. Запись датирована 1 ноября 1963 года, то есть была сделана за три недели до покушения.

Ни имя агента, с ошибкой или без, ни вся прочая информация о Хости не попала в распечатку ФБР. Редлик сразу же заподозрил, что Бюро неуклюже пыталось скрыть улики, указывавшие на связь с Освальдом. Он бросился за советом к Рэнкину, и Рэнкин тоже насторожился. Несколькими неделями ранее комиссия постаралась не дать ход проникшим в газеты неизвестно откуда сообщениям, будто Освальд, возможно, состоял на службе у ФБР. Но теперь возникло сомнение: не скрывает ли ФБР сведения, полученные об Освальде еще до убийства.

11 февраля 1964 года Рэнкин собрал коллег, сообщил им о том, что обнаружил Редлик, и просил совета. Кое для кого из юристов эти пропуски в распечатке оказались последней каплей. Самое малое, в чем можно было заподозрить ФБР, – это в попытке скрыть, что за убийцей президента перед самым покушением велось пристальное наблюдение и Освальд даже записал имя, адрес и номер автомобиля агента. «Естественно, мы решили, что они заметают следы», – вспоминал Слосон². Спектер также был убежден, что это не был случайный недосмотр: «Самым гнусным образом прикрывали себя. Напрашивался естественный вопрос: что еще скрыли от комиссии, а мы так этого и не выяснили?»³ Для Гриффина это был тот момент, когда юристы комиссии убедились, что ФБР доверять нельзя никогда и ни в чем.

На этот раз Рэнкин не соизволил встретиться с Гувером лицом к лицу. Он написал директору ФБР письмо с требованием объяснить, когда и как был допущен этот пропуск в распечатке. «Само собой разумеется, нам нужны подробные объяснения… Комиссия должна быть полностью информирована об обстоятельствах, при которых появился этот пропуск»⁴. В письме Гуверу предлагалось назвать поименно всех агентов и их начальников, которые готовили «машинописную запись или принимали решения вычеркнуть из окончательной версии какую-либо информацию».

Гувер ответил не менее пылко: он-де тоже возмущен, а информация о Хости не была включена в распечатку, писал он в ответном письме Рэнкину, лишь потому, что не представляла собой «нити расследования», сколько-нибудь ценной для комиссии. В других документах ФБР, отметил он, также передавалось содержание записной книжки Освальда, и там вполне четко упоминалась запись о Хости. Отсутствовало это упоминание лишь в данном конкретном документе, распечатке. «С самого начала расследования Бюро собирало и передавало комиссии все существенные факты и намерено продолжать эту работу и впредь», – заявил Гувер.

Сам Хости знал, что это неправда. Позднее ему сообщили, что его друг Джон Кеслер, агент ФБР в Далласе, готовя распечатку, умышленно скрыл запись о нем, чтобы уберечь Хости от чересчур пристального внимания начальства. По словам Хости, «Кеслер всего лишь хотел защитить меня от гнева Гувера»⁵.

Офис комиссии

Вашингтон

февраль 1964 года

Отчеты далласского отделения ФБР о показаниях Сильвии Одио передали группе «по заговору» – Дэвиду Слосону и Уильяму Коулмену. Бюро не придавало этим отчетам особого значения, но Слосон так и впился в них. Он вспоминал потом, что, читая рассказ этой молодой жительницы Далласа, разволновался при мысли, что свидетельница подтверждает: незадолго до убийства Освальд общался с антикастровской группировкой. Показания соответствовали той гипотезе о заговоре, которую Слосон считал наиболее правдоподобной¹.

Если комиссия придет к выводу, что Кастро в покушении не замешан, прикидывал Слосон, имеет смысл расследовать причастность ожесточенных противников Кастро. Не решились ли они отомстить Кеннеди, который слишком мало сделал для свержения коммунистического правительства в Гаване? Слосон пытался вообразить разветвленный заговор, в результате которого в убийство президента вовлекалась кубинская оппозиция. В итоге версия заговора настолько усложнилась, что даже Слосон, учившийся первоначально на физика и умевший передавать тайны Вселенной доступным для непосвященных языком, не сумел толком объяснить свою точку зрения коллегам из комиссии. Наслаивались взаимные обманы и двурушничество: и сам Освальд, и те эмигранты – противники Кастро, с которыми он, возможно, имел дело, вели двойную, если не тройную игру.

Вот одна из возможных гипотез: зная, что Освальд всецело предан Кастро и революции, антикастровская эмиграция могла подставить его, подослать убийцу к Кеннеди, а вину свалить на Освальда, бросив в здании Техасского склада школьных учебников его винтовку. Или еще более запутанный сценарий: антикастровцы обманули Освальда, выдали себя за сторонников Кастро и убедили американца, что он наилучшим образом послужит кубинской революции, если застрелит Кеннеди. На самом деле после убийства некоторые группировки кубинских эмигрантов пытались выставить Освальда агентом Гаваны и призывали организовать новое вторжение на Остров Свободы. «Вот к чему сводилось основное мое подозрение: антикастровская эмиграция, главным образом расселившаяся во Флориде, хотела свалить вину за убийство на Кастро, чтобы разжечь войну, – вспоминал Слосон. – Именно поэтому меня заинтересовал рассказ Сильвии Одио».

Теперь у комиссии, как шутили в офисе, оказались «две Сильвии» – Сильвия Одио в Далласе и Сильвия Дюран в Мехико. Две экзотические красавицы, чрезвычайно привлекательные латиноамериканки, и это обстоятельство тоже, разумеется, заметили и Слосон, и другие члены комиссии мужского пола.

Поначалу Слосон не имел возможности самостоятельно проверить показания Сильвии Одио. Оставалось лишь надеяться, что ФБР не забросит эту линию расследования и в первую очередь установит личности двух латиноамериканцев, путешествовавших, согласно этим показаниям, вместе с Освальдом. Спустя годы Слосон признавался, что не обратил внимания на причастность Хости к расследованию и не задумывался о том, возможен ли тут конфликт интересов. Слосон, как и все остальные члены комиссии, понятия не имел о разносе, учиненном Гувером Хости и еще нескольким агентам ФБР за допущенные в период перед убийством промахи.

Зато Слосон мог подробнее разобраться в истории другой Сильвии, Дюран. Первоначально он считал ее одним из ключевых свидетелей на своем участке расследования, «возможно, даже основным свидетелем», поскольку она постоянно общалась с Освальдом в Мехико. По совету из ЦРУ Слосон и Коулмен планировали на весну поездку в Мексику и в том числе рассчитывали добиться встречи с Дюран. Слосон прочел отчеты ЦРУ по Дюран от корки до корки и знал, что, по слухам, она считается оперативным работником то ли на мексиканской службе, то ли даже на американской.

По словам Слосона, ему так и не дали внятного объяснения, почему отделения ЦРУ и ФБР в Мехико не настаивали на прямом допросе Дюран, предоставив эту работу известной своей жестокостью мексиканской службе безопасности, Dirección Federal de Seguridad (DFS). Тем самым эта линия расследования заметно усложнилась, поскольку мексиканцы не предъявили американским коллегам протоколы допроса, а лишь в общем виде передали содержание этих бесед, и этот краткий отчет, если и отвечал на какие-то вопросы, порождал не меньше новых недоумений.

Офис комиссии

Вашингтон

март 1964 года

Сэм Стерн, расследовавший в комиссии работу Секретной службы, вскоре пришел к выводу, что Джон Кеннеди во время поездки в Техас превратился в «живую мишень», а Секретная служба и пальцем о палец не ударила, чтобы уберечь президента там, где были все основания опасаться теракта¹. Стерн перечитал газетные сообщения о поездке в Даллас посла ООН Эдлая Стивенсона. В октябре 1960 года посла ударила плакатом по голове женщина, протестовавшая против деятельности ООН. Упоминался в газетах и другой инцидент 1960 года: в Линдона Джонсона и его супругу плевала толпа, собравшаяся в вестибюле отеля «Адольф». А 22 ноября в этом же самом городе Секретная служба организует кортеж, и президент вместе с первой леди медленно проезжает сквозь толпу в открытом лимузине. Маршрут пролегал мимо нескольких высоких зданий, где вполне мог засесть убийца – и первым же выстрелом сразить президента, и по меньшей мере один убийца именно так и сделал.

В отличие от некоторых других молодых юристов, работавших в комиссии, Стерн со своей частью расследования справился за считаные недели. Промахи Секретной службы стали печальным, однако не таким уж неожиданным открытием. Эта организация, по отзыву Стерна, была «старомодной, отсталой», президента охраняли агенты с «мышлением копов»: даже не слишком изощренный убийца мог их перехитрить.

К тому же и сам Кеннеди, когда представал перед публикой, не желал принимать должных мер безопасности. Он напрямую общался с толпой и, к ужасу сопровождавших его агентов, зачастую выходил за оцепление, пожимал руки своим благожелателям. Когда он ехал в кортеже, то просил агентов Секретной службы идти рядом, а не становиться на специальную подножку лимузина: не хотел, чтобы агенты держались к нему вплотную, как будто он страшится покушения.

Мрачная ирония судьбы: указ о создании Секретной службы США лег на стол президента Линкольна 14 апреля 1865 года, в тот самый день, когда Линкольн был убит². Первоначально эта служба задумывалась как отдел Министерства финансов по борьбе с фальшивомонетчиками: после Гражданской войны поток фальшивок затопил страну. В 1901 году анархист-одиночка застрелил президента Уильяма Маккинли, и тогда сферу полномочий Секретной службы расширили, добавив к ним охрану президента. На рубеже столетий никакое другое силовое ведомство не могло бы справиться с подобной задачей, и лишь через семь лет была создана организация, которая со временем превратилась в ФБР.

Ознакомившись с тем, как Секретная служба готовила выезды, Стерн пришел в ужас. Начать с того, что в кортеже регулярно использовался лимузин с открытым верхом. Модель, которую Кеннеди предоставили в Далласе – четырехдверный «линкольн континенталь» с откидным верхом (кодовый номер в Секретной службе «X100») – не гарантировала пассажирам никакой защиты от выстрела сверху³. В плохую погоду можно было закрепить прозрачную пластиковую крышу, чтобы собравшаяся толпа могла разглядеть президента в автомобиле, но эта крыша уберегала только от перепада температур и от осадков, никак не от пули. «Ее и не собирались делать пуленепробиваемой», – отмечал Стерн в служебной записке Рэнкину⁴. За три года до покушения Секретная служба попыталась, но безуспешно, заказать для президентского автомобиля пуленепробиваемую пластиковую крышу (назначались параметры: «достаточно хорошая защита от оружия 45-го калибра на расстоянии в 3 метра»). В Даллас 22 ноября доставили обычную пластиковую крышу, но и ее не установили на автомобиле: по прогнозу погода ожидалась необычайно солнечная и теплая.

Стерн не знал, с какого недосмотра Секретной службы начать перечень. Как выяснилось, агентство не имело обыкновения проверять здания, расположенные по маршруту следования кортежа, за одним исключением: раз в четыре года проверялись здания, прилегающие к улицам Вашингтона, по которым избранный президент проезжал на церемонию инаугурации и обратно. На вопрос Стерна, почему не проводилась регулярная проверка зданий повсюду, представители Секретной службы ответили, что людей попросту не хватит для такого рода инспекций в десятках городов, которые президент посещает за год. «Осматривать сотни домов, тысячи окон – это практически невыполнимо», – заявили они.

Но можно было, настаивал Стерн, проверить хотя бы те здания на пути кортежа, «откуда открывалась наиболее удобная позиция для обстрела»? Можно было направить нескольких агентов для «выборочной проверки зданий непосредственно перед проездом кортежа»? Эта проверка, скорее всего, обнаружила бы Ли Харви Освальда, засевшего с винтовкой у окна шестого этажа на складе школьных учебников.

И многие другие элементарные меры безопасности Секретная служба могла бы принять, но не приняла. Стерн недоумевал, отчего вдоль маршрута не размещались агенты с биноклями: они могли бы следить за зданиями, мимо которых проезжал президент. Отчего бы не потребовать от управляющих этих зданий обращать внимание на посторонних? Или просто закрыть на время окна?

Просмотр телесъемок, сделанных в день покушения, привел Стерна в негодование. Далласские полицейские, как и обычные зеваки, толкались, спеша взглянуть на президента и первую леди – они не смотрели по сторонам, нет ли какой-то угрозы, не обращали внимания на высокие дома. «Это кошмар, – говорил Стерн. – Присмотритесь к новостным роликам: все копы Далласа глядят на Кеннеди, никто не поднимает глаз к крышам, не следит за домами. А Освальд сидел прямо там, у открытого окна»⁵.

Кабинет конгрессмена Джеральда Форда

палата Представителей

Вашингтон

март 1964 года

Джеральд Форд требовал надавить как следует на Марину Освальд. Политические советники и ярые антикоммунисты из окружения конгрессмена не собирались отказываться от версии заговора, вдохновленного СССР или Кубой, а бесконечная ложь вдовы Освальда внушала опасения: не скрывает ли она доказательства этого заговора. Форду было известно, что некоторые следователи комиссии даже подозревают в Марине «спящего агента» Москвы. Возможно, она и не знала о намерении мужа убить Кеннеди, но ее заслали в Соединенные Штаты помогать Освальду и покрывать его, пока он осуществлял секретные замыслы Кремля. Эта версия объясняла, почему молодые люди вступили в брак, едва познакомившись, и почему их выпустили из России.

В марте Форд обратился к Рэнкину с предложением повторно допросить вдову Освальда, на этот раз на детекторе лжи – в надежде, что Марину удастся запугать и вырвать у нее наконец всю правду. «Добровольный текст на полиграфе позволил бы удовлетворить законный интерес общественности, – писал Форд. – Нам и так известно, что она “упустила” множество обстоятельств, которые с тех пор удалось установить… Возможно, она также “упускает” все, что ей известно о подготовке Ли Освальда, его деятельности и отношении с Советами»¹. Форд разделял озабоченность некоторых юристов комиссии, считавших, что комиссия так и не узнала правду о визите Освальда в Мехико, но Марина знает, зачем он туда ездил. «По-видимому, ей известно о поездке в Мексику больше, чем она рассказала нам». Форд рекомендовал проверять и других свидетелей на детекторе лжи «всякий раз, когда в протоколе обнаружатся явные расхождения или недостаточно искренние высказывания».

Главенство Уоррена в комиссии действовало Форду на нервы. Председатель Верховного суда никогда не позволял себе грубо обходиться с Фордом или другими членами комиссии, но бывал «резок» и относился к ним свысока, по ощущению Форда². «Он принимал множество односторонних решений, особенно в первые месяцы работы». Уоррен «присвоил себе чересчур много власти», и «невозможно было отклониться от его плана и расписания», вспоминал Форд. Поскольку в 1930-е годы Форд играл в футбол за Мичиганский университет, то и теперь прибег к аналогии из мира футбола: «Он обращался с нами, как с рядовыми членами команды, а сам он – капитан и квотербек».

Несмотря на эти разногласия, председатель Верховного суда признавал в Форде одного из самых ценных членов комиссии и наиболее усердно работающего – как и сам Уоррен. Сенатор Рассел практически устранился от расследования, двое других законодателей – сенатор Купер и конгрессмен Боггс – появлялись в офисе время от времени, но Форд считал своей обязанностью выслушать показания практически всех ключевых свидетелей. Он задавал им продуманные вопросы – видно было, что и материалы дела он читал весьма тщательно.

Для подготовки этих вопросов Форд собрал целую команду консультантов, не входивших в состав комиссии, и не считал нужным извещать об этом комиссию. Уоррен и другие сотрудники, наверное, обеспокоились бы, узнав, что Форд допустил к секретным документам комиссии своих друзей и советников, некоторые из которых не проходили проверку на благонадежность.

В особенности Форд полагался на троих помощников. Джон Стайлс, старый друг Форда еще из Гранд-Рапидс³, руководивший его избирательной кампанией в 1948 году, когда Форд баллотировался в президенты, следил за ходом расследования изо дня в день и готовил для Форда длинные списки вопросов к свидетелям. Форд также обратился к бывшему члену Конгресса от Республиканской партии Джону Рэю: этот юрист с дипломом Гарварда годом ранее отказался от места в Конгрессе. Чуть позже Форд ангажировал и молодого человека из Гранд-Рапидс, Фрэнка Фэллона, который в это время учился в Гарвардской школе права, и поручил ему проверять собранные комиссией показания.

Едва материал попадал на стол Форда в его кабинете в Конгрессе, он передавал его своим трем помощникам. Когда после суда над Руби юристы комиссии отправились в Даллас допрашивать свидетелей, Форд просил пересылать ему все протоколы, чтобы он «оставался в курсе развития событий». И эти материалы он также показывал своей троице консультантов.

Зачастую служебные записки этих помощников Форда не помечаются даже инициалами, что свидетельствует о том, насколько доверительные у них были отношения. К их рекомендациям Форд внимательно прислушивался и порой целиком включал текст записок в письма, которые уже от собственного имени и на бланке Конгресса отправлял Рэнкину с длинным перечнем заданий для членов комиссии. В марте Рэнкин получил от Форда список из десятков вопросов, которые следовало задать свидетелям с Дили-Плаза или присутствовавшим при гибели Типпита.

Консультанты Форда также подготовили списки дополнительных вопросов к сотрудникам комиссии по уже полученным свидетельским показаниям. Так, после того как в марте перед комиссией предстал Марк Лейн, помощники Форда на основании протокола показаний составили трехстраничный перечень всех сомнительных, на их взгляд, утверждений Лейна. Рядом с каждым из таких утверждений была пустая клеточка, где Форд или его помощники должны были поставить галочку, если слова Лейна удастся подтвердить. (Копия, сохранившаяся в бумагах Форда, свидетельствует о том, что ни одна из этих клеточек не была заполнена.) ⁴ Форд также обращался за специальными консультациями к коллегам-конгрессменам, имевшим медицинское образование, и просил прокомментировать протоколы из госпиталя Далласа и заключение патологоанатома. Конгрессмен от штата Пенсильвания Джеймс Уивер, по первой профессии хирург ВВС, сделавший затем карьеру в Республиканской партии, по просьбе Форда просмотрел медицинские документы и в ответном письме сообщил, что обширные ранения в голову «не оставляли надежды принять какие-либо меры для спасения жизни покойного президента»⁵. Уивер также поделился с Фордом – как политик с политиком – оображением, почему в показаниях медиков было столько путаницы, например, почему врачи из больницы Паркленда первоначально приняли выходное отверстие пули в горле Кеннеди за входное. На врачей «давили» безответственные репортеры, «журналисты или выдававшие себя за таковых», как выразился Уивер, и потому врачи говорили совсем не то, что хотели сказать.

В служебных записках Стайлса и других консультантов Форда постоянно проступает беспокойство, как бы комиссия не проглядела улики, свидетельствующие о наличии заговора. В записке от 17 марта Форда предостерегают, что глава Верховного суда Уоррен способен «волюнтаристски отмести вероятность убийства в результате заговора, в особенности международного заговора или с участием иностранных правительств». Стайлс напоминал Форду о тревожных известиях, поступавших с Кубы незадолго до покушения, в том числе об интервью Кастро за два месяца до убийства президента, в котором Кастро, по-видимому, высказывал угрозы в адрес Кеннеди. Отмечалась в записке и таинственность, по-прежнему окружавшая поездку Освальда в Мексику. «Сумела ли комиссия установить по часам все перемещения и встречи Освальда в Мехико?» – вопрошал автор записки⁶.

Офис комиссии

Вашингтон

март 1964 года

Дэвид Белин не удержался. Разумеется, он нарушил четко прописанные правила комиссии, запрещавшие обсуждать с посторонними детали расследования, но Белин просто должен был поведать друзьям в Айове о своих замечательных, можно сказать, исторических приключениях в Вашингтоне. О работе комиссии он сообщал на родину в форме открытых писем партнерам по юридической фирме Herrick, Langdon, Sandblom & Belin в Де-Мойне.

35-летний Белин гордился тем, что вырос в Кукурузном поясе, и именовал себя «сельским адвокатом», хотя окончил Школу права Университета Мичигана и благодаря академическим успехам вошел в братство Phi Beta Kappa. Он мог получить работу в известных юридических фирмах Чикаго или автомобильных компаниях Детройта, но своим домом считал штат Айову и возвратился туда, чтобы начать адвокатскую карьеру дома.

Однако в январе 1964 года «сельского адвоката» вызвали в столицу США – город, которому, на его взгляд, Джон Кеннеди придал шарма и блеска, – и поручили работать под руководством председателя Верховного суда Эрла Уоррена, супергероя в глазах Белина, над загадкой, окружавшей смерть Кеннеди. И хотя получил он эту работу благодаря чудовищному несчастью, Белин возликовал: одно дело, когда твои заслуги ценят на родине, в Айове, и совсем другое – добиться признания в Вашингтоне.

Первое письмо партнерам Белин отправил в конце января, всего через несколько дней после прибытия в Вашингтон. «Во-первых, большой привет всем в HLS&B!» – так начал он. Далее рассказывалось, что, хотя в Де-Мойне его стол вечно был завален бумагами клиентов, «здесь, в Вашингтоне, пришлось несколько переменить свои привычки, потому что мы имеем дело с материалами, помеченными как “строго секретные”, и в каждом кабинете находится сейф, куда нужно запирать все документы на ночь»¹. Однако непосредственный начальник Белина в комиссии, Джо Болл, удивлялся тому, сколь малая часть прочитываемого ими материала заслуживала хоть какого-то уровня секретности. Белин писал: «Он недоумевает, с какой стати эти документы считаются “совершенно секретными”, и в основном я с ним согласен». Оба юриста начали подмечать склонность бюрократов федерального уровня, в особенности из ФБР и ЦРУ, засекречивать даже самую рутинную информацию.

Работать на Уоррена Белину нравилось. Он говорил, что председатель Верховного суда «чрезвычайно привлекателен», а уж когда Уоррен узнал его на улице, сразу же улыбнулся и сказал: «Привет», восторгу Белина и вовсе не было предела. На первом собрании комиссии в январе Уоррен, как сообщал в письме Белин, намекал на «распространившиеся в разных странах слухи» о заговоре, результатом которого стало убийство Кеннеди. «По словам Уоррена, президент Джонсон считал ситуацию взрывоопасной, это могло привести к войне со всеми страшными последствиями ядерного удара». Белин понимал, насколько увлекательны для его коллег в Айове такие подробности, как интересно им узнавать, что происходит в далекой столице, за закрытыми дверями комиссии по расследованию убийства президента. Его письма обсуждались в фирме по несколько дней после получения.

Белин знал, как покорить аудиторию. Он вырос в Сиу-Сити, в музыкальной семье, в детстве играл на виолончели и был настолько талантлив, что получил приглашение в Джульярдовскую школу музыки в Нью-Йорке. Однако денег у родителей не хватало, и юноша вместо музыкальной школы отправился в армию, чтобы заработать на обучение в университете. В армию Белин прихватил с собой скрипку, играл в военных госпиталях на Дальнем Востоке и выступал по радио Вооруженных сил – для радиовыступлений он всегда выбирал Дворжака, который ему особенно удавался².

Очередное письмо пришло в Де-Мойн 11 февраля. Уроженец Айовы подсмеивался над городскими властями Вашингтона, не сумевшими оперативно разгрести улицы после слабенького, по стандартам Айовы, снегопада: «Сегодня Вашингтон полностью дезорганизован, потому что за ночь выпало семь сантиметров снега». Затем Белин излагал подробности показаний, которые мать Освальда незадолго перед тем давала за закрытыми дверями: «Один адвокат-циник предложил номинировать Маргерит на звание “матери года” за ее упорство в отстаивании своего чада», – писал он, сообщая также, что Уоррен выслушивал болтовню этой женщины с образцовым терпением: «Будь нам присущ азарт, которым я, разумеется, не наделен, пора было бы уже делать ставки на то, как долго председатель Верховного суда будет вот так сидеть и слушать все эти не относящиеся к делу благоглупости»³.

К концу зимы Белин успел прочесть большую часть из сотен свидетельских показаний, собранных в Далласе ФБР, Секретной службой и местной полицией. В следственных органах Белин никогда прежде не работал, однако опыта перекрестных допросов у него хватало, и другим юристам комиссии Белин говорил, что его нисколько не тревожат расхождения в свидетельских показаниях о выстрелах на Дили-Плаза и о том, как погиб Джей Ди Типпит. Вполне надежные, старавшиеся изо всех сил свидетели по гражданским делам, с которыми Белин имел дело в Де-Мойне, и то сбивались в показаниях, и здесь происходило то же самое. «Когда одно и то же внезапное событие случается на глазах двух или большего числа людей, приходится рассматривать как минимум две версии случившегося»4.

Иногда этот разнобой в показаниях становился даже забавным. Например, коллеги Освальда со склада учебников, как ни старались давать точные показания, разошлись даже в описании основных деталей его внешности. Один сотрудник, Джеймс Джерман, клялся, что Освальд всегда ходил на работу в футболке. Другой сотрудник, Юджин Уэст, твердил прямо противоположное: «По-моему, я никогда не видел его в одной лишь футболке»⁵. Белин полагал, что оба они говорят то, что принимают за истину, хотя, разумеется, один из них ошибался.

Имелись и более существенные расхождения, особенно в показаниях двух агентов Секретной службы, которые ехали в лимузине вместе с президентом. Агент Рой Келлерман, занимавший переднее пассажирское сиденье, утверждал, что после первого выстрела слышал крик президента: «Боже, меня застрелили!» Келлермана спросили, как он может быть уверен, что кричал Кеннеди, а не Коннелли. «Это был его голос, – ответил Келлерман. – На заднем сиденье был только один человек из Бостона, и его акцент различался безошибочно»⁶.

Однако агент, который вел лимузин, Уильям Грир, говорил, что после первого выстрела Кеннеди не произнес ни звука. Коннелли и его жена Нелли, которая также находилась в лимузине, подтверждали слова Грира: президент молчал. (Сотрудники комиссии пришли к выводу, что Грир и супруги Коннелли, скорее всего, правы: поскольку первая же пуля пробила Кеннеди гортань, говорить он не мог.) Но хотя показания Келлермана и Грира противоречат друг другу, никто не подозревал того или другого агента во лжи, рассуждал Белин.

Письма Белина партнерам сделались более траурными в марте, когда он вместе с Боллом впервые съездил в Даллас. Они своими глазами увидели Дили-Плаза, проехали вдоль маршрута, по которому двигался президентский кортеж. «Я не был подготовлен к такому эмоциональному опыту: увидеть то здание своими глазами», – писал Белин и дальше рассказывал:

«Агент Секретной службы вел машину, мы проехали по маршруту президентского кортежа по Мейн-стрит в Далласе, а затем прямо по Хьюстон-стрит, откуда свернули направо, и там, в квартале от нас, впереди, высилось в суровой реальности то самое здание склада учебников, о котором я столько читал в последние два месяца. В то же мгновение я перенесся в тот день, увидел красочный фильм с кортежем – ведь и в самом деле эти кадры снимали в день убийства. Автомобиль медленно двигался к северу по Хьюстон-стрит, проехал один квартал до пересечения с Элм-стрит, и я не сводил глаз с окна в юго-восточном углу шестого этажа. Мы свернули налево, по большой дуге примерно в 270 градусов, и двинулись по диагональному съезду к автостраде. Там-то пули и настигли президента»⁷.

В этот момент, писал Белин, в голове у него мелькали воспоминания обо всех мрачных подробностях убийства, с которыми он ознакомился в Вашингтоне: протокол вскрытия, лента Запрудера, фотографии фрагментов пуль и осколков черепа Кеннеди, подобранных на Дили-Плаза.

В Далласе Белин повторил также, пешком и на такси, путь Освальда после убийства, как его реконструировало ФБР, – сперва в меблированные комнаты в районе Оук-Клиффс, а затем к тому месту, где был убит Джей Ди Типпит. Белин считал несправедливым забывать при обсуждении убийства Кеннеди гибель Типпита и само его имя, как будто смерть полицейского – незначительный довесок к катастрофе того дня. Друзья-полицейские отзывались о 39-летнем Типпите (он утверждал, что его инициалы J. D. – Джей Ди – никак не расшифровываются) как о славном товарище8. Во Вторую мировую войну Типпит служил десантником, участвовал в переправе союзников через Рейн в 1945 году и был награжден Бронзовой звездой. В 1952 году он поступил учеником в полицию Далласа на жалованье в 250 долларов. У него были жена и трое детей, младший – пяти лет.

Белин считал неопровержимыми улики, доказывавшие, что Типпита убил Освальд. Полицейский проезжал в патрульном автомобиле, заметил на обочине Освальда и попытался остановить его и расспросить, поскольку внешне Освальд подходил под описание убийцы президента, только что прозвучавшее по полицейской рации. Как только Типпит вышел из автомобиля, его поразили четыре выстрела – три в грудь и один в голову, – причем найденные на месте преступления гильзы соответствовали пистолету Smith & Wesson, приобретенному Освальдом в том же магазине заказов по почте, что и винтовка Mannlicher-Carcano.

Во время визита в Даллас Белин осмотрел также кинотеатр «Техас» на Западном бульваре Джефферсона, в нескольких кварталах от того места, где погиб Типпит. Освальда арестовали в кинотеатре – первоначально только как убийцу Типпита, а не президента. Освальд проскочил мимо кассы, не заплатив, и попытался укрыться в затемненном зале. Коллегам в Айову Белин писал, что специально уселся «на то самое сиденье, на котором сидел Освальд».

Белин и Болл выделили время для осмотра склада учебников и беседы с коллегами Освальда, в том числе с теми троими мужчинами, которые, по их словам, находились на пятом этаже здания и смотрели из окна на кортеж Кеннеди, когда прозвучали выстрелы.

Ранее на допросах в полиции эти сотрудники показали, что слышали движение затвора винтовки прямо у себя над головой и стук, с которым пустые гильзы упали на пол. Белин решил проверить, могли ли они это слышать. Цементные полы склада были достаточно прочными, чтобы выдерживать многотонный груз учебников, и Белин сомневался, возможно ли, находясь этажом ниже, расслышать, как передергивают затвор и как падают на пол гильзы. Вполне вероятно, прикидывал он, что сотрудники Освальда просто вообразили, будто это слышали.

Для проверки Белин и Болл посадили на шестом этаже у окна, в котором якобы видели Освальда, агента Секретной службы, вооружив его винтовкой с затвором. Болл оставался с этим агентом, а Белин спустился на пятый этаж вместе с Гарольдом Норманом, одним из служащих склада. «Я крикнул им, чтобы начинали испытание, – писал впоследствии Белин. – Я не ожидал ничего услышать, однако с удивительной отчетливостью услышал удар, когда гильза упала на пол. А потом еще два удара, когда на пол у меня над головой упали еще две гильзы». Белин утверждал также, что вполне ясно слышал, как агент Секретной службы «передвигает затвор винтовки»⁹.

– Джо, если бы я не слышал этого своими ушами, я бы не поверил, – сказал Белин Боллу.

Белин провел еще один следственный эксперимент, выясняя, с какой скоростью Освальд мог спуститься с шестого этажа на первый, где он через несколько секунд после выстрела столкнулся со своим начальником Роем Трули и далласским полицейским Маррионом Бейкером. По словам Бейкера, услышав выстрелы, он остановил свой мотоцикл и вбежал в здание, потому что ему показалось, будто выстрелы донеслись со склада. Белин бежал по пятам за Бейкером с секундомером – полицейский повторил все свои действия, вновь спрыгнул с мотоцикла перед складом учебников, ворвался в здание и взбежал на второй этаж. После такого испытания Белин с трудом отдышался (приглашая его в комиссию, «никто не предупреждал, что потребуется хорошая физическая форма», шутил он в письме в Айову). Проверка убедила Белина в том, что Освальд успел бы спуститься на второй этаж к тому моменту, когда до этого этажа добрался полицейский¹⁰.

Белина удивляло, что до него никто из следователей не проводил таких следственных экспериментов. ФБР, Секретная служба и местные власти только похвалялись, будто их расследование в Далласе было исчерпывающим, но оставили в своих отчетах зияющие дыры. К своему изумлению, Белин наткнулся на существенного свидетеля, которым остальные следователи фактически пренебрегли: авторемонтник Доминго Бенавидес оставил свой пикап «шеви» 1958 года, когда увидел, как Типпит был расстрелян практически на углу Десятой улицы и Паттон-стрит. «Я с трудом мог поверить в то, что рассказывал этот человек»¹¹, говорил Белин. Бенавидес утверждал, что не только видел, как был убит полицейский, но и подошел после этого к машине Типпита и пытался «связаться по полицейской рации с отделением и сообщить, что застрелен полицейский». Бенавидес также отыскал две гильзы, которые человек, затем опознанный им в Освальде, забросил в кусты, и передал эти гильзы полиции.

Но хотя Белин без особого труда разыскал Бенавидеса, его имя не фигурировало в показаниях свидетелей, взятых ФБР и полицией Далласа в день убийства. Полицейские не сочли нужным даже привезти Бенавидеса в тот день в участок на опознание Освальда, как привозили других свидетелей. Почему же, спрашивал Белин, отыскивать столь важного свидетеля предоставили комиссии?

Вернувшись из Далласа в Вашингтон, Белин начал брать более формальные, уже под присягой, показания у некоторых из свидетелей, которых ранее опрашивал в Техасе. Среди них был и «самый важный свидетель» с Дили-Плаза – 44-летний Говард Бреннан, слесарь по паровому отоплению, который в тот момент, когда грянули выстрелы, сидел на стене на углу Хьюстон-стрит и Элм-стрит, то есть прямо напротив склада учебников. Он находился на расстоянии чуть более 30 метров от окна шестого этажа склада. Другие, вполне достойные доверия свидетели показали, что видели высовывавшееся из окна верхнего этажа дуло винтовки – в том числе фотограф из The Dallas Times-Herald, ехавший в кортеже, после первого выстрела указал вверх и крикнул коллегам: «Вон ружье!» Но Бреннан излагал все гораздо подробнее, в том числе дал внятное описание внешности стрелка. По словам Бреннана, непосредственно перед выстрелами он оглядывал книжный склад «и видел немало людей в разных окнах»: все, видимо, с энтузиазмом дожидались президента. «Особо я заметил одного мужчину на шестом этаже».

Через секунду после того, как президентский лимузин проехал мимо, Бреннан, как он сказал, «услышал треск и был совершенно уверен, что это выхлоп» – выхлоп мотоцикла, подумал он. Затем, сказал Бреннан, он услышал второй звук, словно из склада учебников бросили хлопушку. «Я поднял глаза. Тот человек, которого я раньше видел, прицеливался перед последним выстрелом». Этот мужчина держал «какую-то мощную винтовку» и «прислонился к левому подоконнику, а ружье прижал к правому плечу, он держал его левой рукой, тщательно прицелился и выстрелил в последний раз»¹². Это, утверждал Бреннан, был третий выстрел, тот, который поразил президента в голову. Убийца, согласно показаниям свидетеля, был белый мужчина весом 65–70 килограммов в светлой одежде – вполне точное описание Освальда. В наступившей после выстрелов суматохе Бреннан подошел к полицейским и рассказал им, что видел. Несколько минут спустя полицейские рации по всему городу начали передавать описание стрелка, основанное, очевидно, на рассказе Бреннана.

В тот день потрясенного Бреннана доставили в полицейское управление и предъявили выстроенных в ряд мужчин, среди которых находился Освальд. Но в этот момент Бреннан, как он потом объяснял, решил солгать. Хотя он видел прямо перед собой убийцу президента, он оглядел всех мужчин и заявил, что не узнает среди них стрелка. Солгал он, как потом уверял, потому что считал убийство Кеннеди результатом международного заговора, «коммунистической деятельности», и опасался, что следом устранят и его. «Если бы стало известно, что я очевидец, могли бы пострадать и я сам, и мои родственники».

Белина тот факт, что Бреннан предпочел солгать, расстроил, но не слишком удивил. Примерно в то же время, когда Бреннан давал показания в Вашингтоне, газеты всей страны писали о чудовищном убийстве Китти Дженовезе в Нью-Йорке – женщину зарезали в собственном доме в Квинсе, 38 человек слышали, как она погибает, и ни один не откликнулся на призыв о помощи.

«Во времена, когда никто не спешит на помощь женщине, которую убивают посреди Нью-Йорка… удивительно ли, если человек, опасавшийся коммунистического заговора, опасается сразу же признать убийцу президента Соединенных Штатов»¹³, – писал впоследствии Белин.

Белину нужно было разобраться и с показаниями других, вроде бы надежных свидетелей, из-за которых возникало противоречие: выстрелы якобы донеслись не из книжного склада, а с так называемого Травяного склона, рядом с которым проезжал президентский лимузин. Наиболее ценные показания дал Стерлинг Холланд, инспектор железной дороги Union Terminal, который проверял дорожную сигнализацию на эстакаде над шоссе впереди по пути следования кортежа. По словам Холланда, он смотрел на кортеж, пытаясь разглядеть Кеннеди, услышал выстрелы и увидел, как президент обмяк. Повернув голову влево, в сторону Травяного склона, Холланд увидел «дымок», который «появился в двух – двух с половиной метрах над землей» под купой деревьев. Тогда он побежал в ту сторону и увидел 12–15 полицейских и одетых в штатское агентов, которые искали «пустые гильзы», а значит, убийца прятался там14.

Показания Холланда записал в Далласе в начале апреля Сэм Стерн: он ездил в Техас, чтобы участвовать в допросах свидетелей. Стерна рассказ Холланда – и очевидный вывод, что был и второй стрелок – привел в такое волнение, что молодой юрист покинул комнату для допросов и поспешил разыскать Белина, который в это время также находился в Далласе.

Стерну свидетельство Холланда казалось «поразительным», как он признавался позднее. «Дымок? Что это могло значить?» Но Белин нисколько не заинтересовался. «Да-да, – отмахнулся он. – Об этом нам давно известно».

Стерна задело, что таким, как ему казалось, важным свидетелем пренебрегают, однако он смирился, поскольку считал, что Белину на тот момент во всех подробностях было известно происшествие на Дили-Плаза. Правда, и много позднее Стерн говорил, что показания Холланда все же не давали ему покоя, и он задумывался, не следовало ли обратить на них внимание. «Их никто не принимал всерьез»¹⁵, – вспоминал он. В последующие годы приверженцы теории заговора уцепились бы за показания Холланда как за доказательство того, что комиссия не поработала с ключевым свидетелем.

Белин, со своей стороны, потом пояснял, что сознавал, насколько могут оказаться важны показания Холланда, но в итоге отнес железнодорожного инспектора в разряд честных, но заблуждающихся очевидцев. Насколько Белину было известно, на Травяном склоне не нашлось никаких материальных улик – ни гильз, ни чего-либо еще. К тому же казалось невероятным, чтобы стрелок мог несколько раз выстрелить из винтовки по кортежу, а никто его ясно не разглядел – ведь прямо там в момент, когда проезжал кортеж, стояло несколько зевак.

Белин и Болл пытались также разобраться с проблемой другого ключевого или потенциально ключевого свидетеля, Хелен Маркем, официантки из ресторана «Ит велл», которая видела убийство Типпита. Маркем в отличие от Доминго Бенавидеса через несколько часов после гибели полицейского доставили в участок, и она опознала в Освальде убийцу.

Если Говард Бреннан стал главным свидетелем комиссии, который помог установить вину Освальда, то Маркем запомнится как «наиболее противоречивый» свидетель, говорил Белин¹⁶. Вопрос о том, в какой мере ей можно верить, терзал комиссию не один месяц. В Вашингтон для дачи показаний Хелен прибыла почти в панике из-за того, что внезапно прославилась на всю страну. Марк Лейн публично ставил под сомнение достоверность ее показаний, утверждая, будто он ее расспрашивал и она взяла обратно свои слова, что признает в Освальде убийцу Типпита. Комиссии предстояло разобраться, что именно Хелен сказала Лейну, и говорила ли вообще, и по какой причине отступилась от первоначальных показаний.

Уоррен старался успокоить Хелен Маркем, когда она появилась в зале заседаний. «Он так глядел и улыбался – ни дать ни взять ученый-богослов», – вспоминал потом Белин. Конгрессмену Форду председатель Верховного суда передал записку от руки: «Эта свидетельница может впасть в истерику»¹⁷.

Маркем признавала, что волнуется:

– Я сильно потрясена.

Допрос проводил Болл, и он тоже старался успокоить свидетельницу.

– Ничего не бойтесь, – уговаривал он ее, – у нас тут лишь небольшое и неформальное собрание.

Болл помог Хелен дать сведения о себе – разведена, на содержании пятеро детей, – а потом попросил ее рассказать о событиях второй половины дня 22 ноября. Хелен описала гибель Типпита как хладнокровное убийство: Освальд принялся жать на спусковой крючок, едва полицейский вышел из патрульной машины. Вогнав три пули в грудь полицейского и одну в голову, Освальд, по словам Маркем, двинулся прямо к ней. «Я заслонила руками лицо и закрыла глаза, потому что понимала: он меня убьет. Я не могла кричать, не могла вопить. Я оцепенела». Но Освальд не стал стрелять ни в Хелен, ни в других свидетелей, которые могли бы его опознать, а «припустил прочь», как выразилась Маркем.

Маркем показала, что подбежала к Типпиту и слышала, как он пытался, но не сумел произнести какие-то слова, а вокруг него стекалась в лужицу кровь. Позднее в тот же день из нескольких выстроенных перед ней мужчин Маркем признала Освальда. «Я бы этого человека где угодно узнала, – говорила она потом. – Уверена, что узнала бы»¹⁸.

Болл заговорил о Лейне и спросил, была ли у Хелен с ним беседа и почему она в этой беседе изменила что-то в своих показаниях. Хелен наотрез отрицала разговор с человеком по имени Марк Лейн, и она также не описывала убийцу Типпита как «приземистого, грузного, с пышными волосами», вопреки тому, что заявлял Лейн. С ноября, по словам Маркем, она дала всего два интервью: репортеру из журнала Life, и в журнале действительно цитировали кое-какие ее высказывания, и человеку, назвавшемуся французским журналистом – тот даже говорил с акцентом. Имени француза женщина не запомнила, но он был «смуглым», среднего роста и в «роговых очках» – под такое описание вполне подходил Лейн.

Мог ли Лейн выдать себя за французского репортера? Норман Редлик, присутствовавший при опросе свидетельницы, вышел из помещения и вернулся с двумя газетными фотографиями Лейна, которые были затем предъявлены Маркем. «Я никогда в жизни не видела этого человека», – заявила она. Болл и Белин не знали, что думать, ведь Лейн под присягой показал, что беседовал с Маркем. Лейн, вполне вероятно, вел двойную игру, но Белин не мог поверить, что тот столь дерзко солгал перед комиссией, рискуя быть обвиненным в лжесвидетельстве[12]. С противоречиями между показаниями Маркем и Лейн еще несколько недель не удастся разобраться, а в результате будет подорвано доверие к обоим свидетелям¹⁹.

Эта проблема, как говорил Белин, мучила его и тогда, и в последующие годы. Еще как минимум шесть надежных свидетелей, помимо Маркем, опознали в Освальде убийцу Типпита. В их числе и Бенавидес, свидетель, которого отыскал сам Белин. В глазах Белина убийство Типпита все более превращалось в «розеттский камень» убийства Кеннеди, то есть в событие, с помощью которого можно было объяснить все произошедшее, поскольку тем самым доказывалась готовность Освальда убивать и поскольку у Освальда не имелось иной причины стрелять в Типпита, кроме желания удрать от полицейского, разыскивавшего убийцу президента. Однако Лейн во главе постоянно растущей армии теоретиков заговора успешно убеждал доверчивых обывателей, что все дело против Освальда – пустышка, а все потому, что одна лишь «ветреная» свидетельница, Хелен Маркем, возможно, что-то перепутала в телефонном разговоре, который не смогла потом припомнить.

Разобраться в том, что именно происходило на Дили-Плаза было очень трудно. Хотя Белин был убежден в том, что Типпита Освальд убил в одиночку, насчет покушения на Дили-Плаза такой уверенности у него не было. Возможно, на Травяном холме убийцы не было, однако могла ли комиссия исключить возможность того, что сообщник присоединился к Освальду на книжном складе? Или же второй убийца мог занять иную позицию позади кортежа? Белин вошел в комиссию с заведомым убеждением в том, что убийство Кеннеди стало результатом заговора, и все еще стремился разоблачить этот заговор, если он действительно существовал. С января Мел Эйзенберг, заместитель Редлика, организовывал для штатных сотрудников комиссии просмотры фильма Запрудера. Сам Эйзенберг и еще несколько человек, в том числе Белин и Спектер, смотрели одни и те же чудовищные картины по многу часов, изучали этот фильм кадр за кадром.

В конце февраля журнал Life, хотя и без особого желания, согласился наконец предоставить комиссии оригинальную пленку, приобретенную у Эйбрахама Запрудера. До тех пор сотрудники комиссии работали с копиями фильма, сделанными Секретной службой и ФБР. Оригинал оказался намного чище и содержал «значительно больше деталей, чем любая из наших копий», как вспоминал Белин²⁰. Life также обещал предоставить комиссии 35-миллиметровые цветные слайды каждого кадра оригинальной пленки. Белин обрадовался возможности посмотреть исходную пленку: ему представлялся шанс доказать существование заговора, возможно, показав, что Освальд не успел бы выпустить столько пуль в Кеннеди и Коннелли.

Любительская камера Запрудера фирмы Bell & Howell была конфискована ФБР. Технический отдел Бюро установил, что камера работала со скоростью 18,3 кадра в секунду. Эти данные позволили вычислить среднюю скорость движения президентского лимузина по Дили-Плаза – 20 км/ч. Затем ФБР сопоставило скорость лимузина с данными тестов, устанавливавшими частоту выстрелов из принадлежавшей Освальду винтовки Mannlicher-Carcano. Тесты показали, что на «два удачных, своевременных выстрела» понадобится около двух с четвертью секунд – 42 кадра фильма Запрудера. ФБР настаивало на том, что собранные данные указывают: в Кеннеди и Коннелли попали разные пули. Итак, если бы Белин с коллегами сумел на основании фильма Запрудера доказать, что выстрелы по кортежу были сделаны с интервалом менее двух с четвертью секунд, это подкрепило бы версию о втором стрелке на Дили-Плаза.

Несколько дней на рубеже зимы и весны штатные юристы комиссии заседали в конференц-зале с Линдалом Шейнифелтом, бывшим газетным фотографом, который стал главным экспертом ФБР по фотографиям. Вместе юристы и эксперт сотни раз просматривали фильм Запрудера. По словам Белина, эти кадры будут преследовать его до конца жизни: «Я буду просыпаться посреди ночи, увидев, как президент машет толпе, а через несколько мгновений гремит роковой выстрел, и голова президента, дернувшись, падает на грудь».

Шейнифелт пронумеровал все кадры пленки. Самый страшный кадр, под номером 313, запечатлел момент, когда пуля попала в голову президента и над лимузином поднялось кровавое облачко. В лимузине было найдено и идентифицировано два фрагмента этой пули – очевидно, третьей и последней, выпущенной Освальдом. Проблема возникала с первыми двумя выстрелами. Судя по фильму, первый выстрел угодил Кеннеди куда-то в верхнюю часть спины или нижнюю часть шеи в какой-то момент между кадрами 210 и 214 – точнее определить время не удалось, потому что в эти мгновения обзор Запрудеру загораживал дорожный знак. (Кадр 225, на котором Кеннеди появляется вновь, явно сделан уже после выстрела, поскольку президент поднимает руку к горлу.)

С учетом места, на котором Коннелли сидел в автомобиле, и характера его ранений, Шейнифелт и штатные юристы пришли к единому выводу: Коннелли был ранен в период между 207-м и 225-м кадрами. Анализ медицинских данных о ранении Коннелли при сопоставлении с положением его тела на других кадрах убеждал в том, что пуля должна была попасть в него никак не позднее момента, запечатленного на 240-м кадре.

Оставалось сделать несложный подсчет, решил Белин. Если Кеннеди был ранен не ранее 210-го кадра, а Коннелли – не позднее 240-го, время между выстрелами не превышало 30 кадров, а это меньше двух секунд. У Освальда не хватило бы времени прицелиться в обе жертвы. А это значит, думал Белин, что он уже получит тот ответ, который искал: на Дили-Плаза присутствовали как минимум два стрелка.

Офис комиссии

Вашингтон

март 1964 года

На Арлена Спектера навалилось чрезвычайно много работы. Ему приходилось делать столько же, сколько всем молодым юристам в штате, а после внезапного исчезновения его старшего напарника Фрэнсиса Адамса – пожалуй, и больше. «Когда же я наконец повидаюсь с семьей?» – уже не вполне шутя спрашивал он коллег. Из девяноста трех свидетелей, дававших официальные показания перед комиссией в Вашингтоне, двадцать восемь вел Спектер¹. Он выслушал показания большинства государственных служащих и других лиц, ехавших в том кортеже в Далласе, а также практически всех врачей и других членов медицинского персонала больницы Паркленда и прозекторской в Бетесде. Спектер обязан был разобраться в мельчайших подробностях рассказов свидетелей, и, судя по протоколам их показаний, он всегда добросовестно готовился к разговору.

Коллег также восхищала готовность Спектера противостоять и председателю Верховного суда, и Рэнкину. Не всегда ему удавалось добиться своего: например, Спектер предлагал начать сбор показаний в Вашингтоне с тех, кто находился в непосредственной близости к президенту. По мнению Спектера, логично было бы в качестве первоочередного свидетеля вызвать вдову президента. «Начинать следовало с Жаклин Кеннеди», потому что никто не был к президенту ближе (в физическом или ином смысле) в момент его смерти.

В первые недели расследования Спектер подготовил список из девяноста вопросов, которые он намеревался задать бывшей первой леди. Вопросы он разделил на семь категорий, начиная с «События 22 ноября перед покушением»². Спектер считал, что Жаклин следует допросить обо всех моментах гибели ее мужа, включая выражение его лица (как оно запомнилось супруге) после того, как первая пуля пробила ему гортань. Вопрос 31: «Какова была, если была, реакция президента Кеннеди на первый выстрел?» Юрист также хотел получить ответ на занимавшую многих загадку: почему миссис Кеннеди, когда прозвучали выстрелы, попыталась выбраться на капот лимузина. «Этот вопрос представляет исторический интерес, и уже пошли некоторые домыслы», – писал Спектер Рэнкину, перечисляя возможные объяснения, в том числе предположение, что женщина попросту пыталась бежать «из машины от опасности и трагедии».

В марте Спектер заявил: он разочарован, но не удивлен решением не брать у миссис Кеннеди свидетельские показания на ранних этапах расследования и тем, что ее могут вовсе не допросить, поскольку Уоррен противится этому. «Председатель Верховного суда взял миссис Кеннеди под свое покровительство»³, – говорил впоследствии Спектер. Ему лично это казалось отвратительным примером двойных стандартов. Если бы в офисе окружного прокурора Филадельфии рассматривали обычное убийство, полиция в первые же часы после преступления допросила бы супругу жертвы, тем более что супруга присутствовала при выстрелах. «В делах об убийстве первой степени власти обязаны вызывать всех свидетелей, – утверждал Спектер, – поскольку они необходимы для установления истины». Теперь же выходило, что на данном следствии об убийстве вдова, вероятно, вообще не будет давать показания. «По моему мнению, ни один человек не находится настолько выше закона, чтобы его нельзя было вызвать для дачи показаний, – говорил Спектер. – И я не считаю, что миссис Кеннеди хоть на йоту выше других». Столь же упорно он настаивал на необходимости получить показания президента Джонсона. Его требовалось допросить в том числе и потому, что в Вашингтоне, в Далласе и других местах рождалось множество теорий заговора и некоторые из них предполагали, будто новый президент так или иначе замешан в убийстве прежнего. Спектер заявлял, что готов спросить Джонсона «в лоб», участвовал ли он в подобном заговоре. «При иных обстоятельствах он бы считался главным подозреваемым, – говорил Спектер впоследствии. – Не думаю, что президент Джонсон был причастен к убийству президента Кеннеди, но также не думаю, что этот вопрос не следовало и задавать».

Офис комиссии

Вашингтон

16 марта 1964 года

Уоррен не позволил Спектеру тянуть с отъездом в Техас. «Председатель Верховного суда никому не давал засидеться на месте»¹, – отмечал Спектер. Итак, в понедельник, 16 марта, в тот самый день, когда комиссия заслушала показания Хьюмса и других патологоанатомов из госпиталя ВМФ в Бетесде, Уоррен попросил Спектера немедленно отбыть в Даллас, чтобы допросить там врачей и медицинский персонал больницы Паркленда.

– Право, господин председатель Верховного суда, на этой неделе начинается Песах, а мне нужно еще подготовиться к встрече с этими свидетелями, – возразил Спектер, мечтавший провести еврейские праздники с семьей. – Мне бы лучше поехать через неделю.

– Я рассчитывал, что вы поедете сегодня же вечером, – ответил Уоррен.

Они пришли к компромиссу: Спектер согласился выехать в четверг. Жену и детей он попросил приехать в Канзас, чтобы там вместе провести праздник[13].

Спектер надеялся во время поездки в Техас прояснить кое-какие загадки, связанные с показаниями медиков. Например, почему врачи больницы Паркленда первоначально сказали репортерам, что рана в горле президента – это входное отверстие, а не выходное (что исключало выстрел из окна книжного склада)? И какая цепочка улик связана с той почти неповрежденной пулей, которую нашли в коридоре первого этажа больницы – той пулей, которая, как теперь считал Спектер, ранила и Кеннеди, и Коннелли? Баллистические тесты показали, что эта пуля вылетела из винтовки Освальда.

Спектеру не терпелось своими глазами увидеть больницу Паркленда, пообщаться с врачами из отделения неотложной помощи, которые 22 ноября пытались вопреки всему спасти жизнь президента Соединенных Штатов. Больница, как оказалось, ничуть не походила на роскошные, прекрасно оборудованные больницы Вашингтона, где при обычных обстоятельствах лечился президент и члены его семьи. Больница Паркленда представляла собой большой, шумный, довольно запущенный медицинский центр на окраине большого города – «вытянутое тринадцатиэтажное тускло-коричневое здание учебной больницы», по воспоминаниям Спектера. Спектеру выделили небольшое помещение для переговоров, и он тут же взялся за дело, попросив администрацию больницы организовать ему встречи с «теми из персонала, кто имел хотя бы косвенное отношение» к оказанию помощи Кеннеди и Коннелли. «Я намерен получить показания под присягой от каждого врача, медсестры, санитара и постороннего, кто имел к этому отношение». В среду, 25 марта, он опросил подряд тринадцать свидетелей.

Позднее Спектер скажет, что, учитывая обстоятельства, работа сотрудников больницы Паркленда в день покушения была «превосходной». Доктор Чарльз Каррико, хирург-ординатор, который первым принял Кеннеди, сообщил Спектеру, что, когда он прибыл в отделение неотложной помощи, сердце президента еще билось. «С медицинской точки зрения, полагаю, он был еще жив», – сказал Каррико. Но Спектер знал, что выстрелом снесло столь значительную часть мозга, что все старания врачей были напрасны, хотя те и предпринимали «все мыслимые, отчаянные усилия спасти его».

Врачи Паркленда подготовили логичное объяснение той путаницы насчет раны в горле президента – почему они первоначально приняли ее за входное отверстие (ошибка сохранилась в документах больницы: один из врачей в отделении неотложной помощи описывал отверстие в горле президента как «предположительно входную рану от пули»2). По словам врачей, они не переворачивали тело президента и потому не увидели входное отверстие со стороны спины. После того как президент был объявлен умершим, врачи, как они сказали, покинули приемную и не проводили дальнейшего обследования. «В тот момент, я так понимаю, ни у кого духу не хватило его обследовать», – сказал Каррико. В иной ситуации он и его коллеги провели бы подробное обследование тела «ради собственной любознательности и обучения». В данном случае, как сказал Каррико, «мне винить себя не в чем: я только что видел, как умер президент». Спектер подозревал, что, если врачи и имели намерение перевернуть тело президента и осмотреть его внимательнее, они отказались от этой мысли, заметив подле миссис Кеннеди. «Им не хотелось тыкать инструментами в тело на глазах у вдовы».

Спектер обошел всю больницу, осмотрел медицинское оборудование, с помощью которого пытались спасти президента. Ему показали металлическую каталку, на которую положили Коннелли. Если версия одной пули была верна, то пуля выпала на каталку после того, как Коннелли перенесли на операционный стол на втором этаже хирургического отделения. Из других показаний Спектеру было известно, что каталка, на которой везли Кеннеди, находилась далеко от того места, где обнаружили пулю.

Ординатор показал, что после того, как Коннелли перенесли на операционный стол, каталку поставили в лифт, чтобы отвезти на первый этаж, где ее должны были протереть и снова использовать. Ключевое свидетельство по этому вопросу исходило от инженера больницы, Даррелла Томлинсона³, который припомнил, что обнаружил каталку в лифте на первом этаже, выкатил ее в коридор и поставил у стены рядом с другими. И тогда, сказал он, послышался звук от удара пули об пол – очевидно, она закатилась под резиновый матрас на какой-то из этих каталок. Показания Томлинсона разочаровали Спектера: в некоторых подробностях инженер путался, не мог с уверенностью сказать, с какой именно каталки упала пуля. Но даже так, говорил Спектер, при данных обстоятельствах вывод о происхождении пули напрашивался один-единственный: она упала с каталки Коннелли, больше неоткуда.

Вернувшись в Вашингтон, Спектер подробно обсудил с Дэвидом Белином версию одной пули. Спектер понимал, что отчасти его коллега из Айовы будет разочарован этой теорией, ведь подробный анализ фильма Запрудера и проведенный Белином в ту зиму хронометраж выстрелов наводил на мысль о втором стрелке, то есть о заговоре. Но выслушав Спектера, Белин не мог отказать версии одной пули в последовательности и позже говорил, что сразу же принял ее за истину: Освальд выстрелил по лимузину не трижды, а всего два раза, одной пулей поразив и Кеннеди, и Коннелли. В следующие десятилетия научные исследования, с применением методов, недоступных для комиссии Уоррена в 1964 году, подтвердили выводы версии одной пули, хотя ей и предстояло стать самым, пожалуй, противоречивым из всех открытий комиссии. Правда, сами сотрудники комиссии не считали это открытие таким уж противоречием, и некоторые из юристов вспоминали потом, с какой готовностью приняли эту версию той весной. «Она выглядела вполне убедительно», – говорил Сэм Стерн.

Оставался открытым вопросом о другом выстреле, который якобы слышало большинство присутствовавших на Дили-Плаза. Если одна пуля попала президенту в голову, а другая ранила и Кеннеди, и Коннелли, то куда делась третья? Юристы спорили об этом неделями, но так и не пришли к окончательному, всеобъемлющему ответу, лишь решили, что пуля пролетела мимо лимузина – это было вполне очевидно. Наиболее убедительную версию включили в отчет комиссии: мимо пролетела именно первая пуля. Освальд мог выстрелить первый раз и промахнуться в тот момент, когда лимузин Кеннеди сворачивал за угол на Элм-стрит, приближаясь к высокому дубу, который на миг перекрыл Освальду обзор. Из-за этого Освальд мог поторопиться с выстрелом – он понимал, что ветви дерева вот-вот скроют от него мишень. Промах при первом выстреле можно было бы также, по мнению некоторых юристов, объяснить волнением: Освальд мог осознать чудовищный смысл того, что собирался сделать.

Джон и Нелли Коннелли согласились дать показания комиссии в апреле. Спектер думал, что вести допрос предстоит ему, поскольку у всех остальных свидетелей из кортежа показания брал он, и никто другой не был лучше знаком с медицинскими данными. Свидетельство супругов Коннелли приобрело тем большую значимость, что – как выяснилось к ужасу Спектера – замаранный в день убийства костюм губернатора отправили в химчистку4. Одежда тем самым «полностью утратила ценность для следствия», пояснял Спектер. Решение почистить костюм, как впоследствии обнаружилось, исходило от миссис Коннелли. «Я не могла вынести вида крови», – заявила она, при этом настаивая, что «велела чистильщику по возможности снять пятна, но не чинить прорехи и ничего больше не делать»5.

Спектер был поражен, узнав за несколько дней перед допросом супругов Коннелли, что вести его поручено не ему. По просьбе Уоррена эти показания должен был снять Рэнкин. Данное решение, как полагал Спектер, Уоррен принял потому, что был недоволен его чересчур педантичной работой со свидетелями. Неприятную новость Рэнкин сообщил Спектеру лично, и тот попытался убедить себя, будто нисколько не задет. «Мне было без разницы, буду ли я их допрашивать или нет, – вспоминал он. – Не моя забота».

Рэнкин попросил Спектера помочь ему.

– Арлен, – сказал он, – подготовь меня.

Спектер воспользовался случаем, чтобы напомнить Рэнкину, ткнуть его носом: в какое количество деталей нужно вникнуть, прежде чем браться за допрос столь существенных свидетелей. Спектер не собирался, как он выразился, «приукрашивать», он обрушил на Рэнкина массу фактов и цифр, а также медицинскую и баллистическую терминологию, которую тому требовалось срочно освоить. «Я указал Рэнкину, что начальная скорость пули составляла примерно 660 м/с, к тому времени, как она попала в президента, скорость пули составляла около 600 м/с, а выходная скорость должна была составить около 540 м/с». Рэнкин выслушал рассказ Спектера о том, как военные проводили и только что закончили баллистические тесты, причем пытались воспроизвести раны жертв «с помощью раствора желатина и прессованного козьего мяса», а также о том, что пуля «вошла чуть слева от правой подмышки губернатора, вышла под его правым соском, оставив большое выходное отверстие, вошла с тыльной стороны запястья, вышла с передней, засев, наконец, в бедре».

Спустя годы Спектер посмеивался, вспоминая выражение лица Рэнкина: «Когда я закончил, Рэнкин, понимая, что времени вникать в такие подробности у него нет, только головой покачал в отчаянии», – рассказывал он.

Рэнкин сразу же сдался.

– Лучше вам самому допрашивать Коннелли, – сказал он Спектеру.

Тот признавался, что получил некоторое удовольствие, столь успешно обойдя решение председателя Верховного суда: «Уоррен позвал Рэнкина, а пришлось ему иметь дело со мной».

Допрос супругов Коннелли был назначен на вторник, 21 апреля. В то утро губернатор Техаса вместе с женой явился в офис комиссии и ему впервые продемонстрировали фильм Запрудера. Спектер, сотни раз видевший эту пленку, вспоминал поразительное ощущение, охватившее его, когда он сидел и «глядел, как губернатор Коннелли смотрит, как в него стреляют». Нелли Коннелли назвала это «страшным, но и до странности сюрреалистическим впечатлением» – смотреть этот фильм, «как будто все происходило с кем-то другим, в другое время и в другом месте»⁶. В особенности ее напугал кадр, на котором пуля попадает в голову президента, а Жаклин Кеннеди пытается вылезти из пассажирского отсека лимузина. «Я смотрела эту зернистую пленку и глазам не поверила, когда увидела, как Джеки выползает на капот. Что она пыталась сделать?»

Показания миссис Коннелли были во многих отношениях не менее важны, чем показания ее мужа: поскольку сама она не была ранена, ее воспоминания не были искажены потрясением и физической болью. Но в том-то и заключалась проблема для Спектера: волевая и с хорошо подвешенным языком первая леди Техаса была твердо убеждена в том, что в ее мужа и в президента попали разные пули. Она считала, что первая пуля угодила Кеннеди в горло – она знает это, сказала миссис Коннелли, поскольку после первого выстрела обернулась и увидела, как президент тянется рукой к шее, – а вторая пуля, вылетевшая спустя несколько мгновений, поразила ее мужа в спину. Череп президента, по ее словам, разбила третья пуля, и к тому времени ее супруг уже упал, раненый, ей на колени.

Когда Коннелли смотрели фильм, Спектер ощутил, какое влияние Нелли Коннелли способна оказывать на мужа. Пара заспорила о том, она ли притянула раненого супруга себе на колени или он сам рухнул. Нелли настаивала: она притянула его, заставила лечь.

– Нет, Джон, – отвечала она, – ты не упал, я тебя притянула.

Так, по воспоминаниям Спектера, они спорили некоторое время, «несколько раз повторили одно и то же»⁷. Дэвид Белин, также наблюдавший этот спор, запомнил, что супруги Коннелли умолкли, лишь когда спохватились, что в помещении присутствуют другие люди, слушают их спор. Миссис Коннелли попросила остановить фильм, супруги вышли, и, по словам Белина, «когда Нелли Коннелли и губернатор вернулись, они уже пришли к согласию – приняли версию миссис Коннелли»⁸.

Спектера обеспокоила легкость, с какой миссис Коннелли переубедила супруга, тем более что совпавшие таким образом показания обоих Коннелли могли стать вполне убедительным доводом против версии одной пули. Впоследствии миссис Коннелли написала, что была убеждена: ее муж не мог быть ранен той же пулей, что и президент. Она настаивала: у мужа хватило времени повернуться в машине сначала назад, а затем вперед после того, как прозвучал первый выстрел, и прежде, чем он сам был ранен. «Даже заговоренная пуля так долго в воздухе не продержится», – утверждала она⁹.

После ланча супруги Коннелли вернулись в здание Организации ветеранов зарубежных войн для официальной дачи показаний. Комиссия собралась в полном составе. По словам Спектера, он впервые увидел, чтобы сенатор Рассел явился в офис комиссии заслушивать показания свидетелей, – вероятно, решил Спектер, он пришел из солидарности с коллегой, губернатором южного штата (Рассел, состоявший в Демократической партии, до избрания в Сенат в 1932 году занимал пост губернатора Джорджии). Спектера поразило одиночество Рассела, человека, не имевшего никакой личной жизни за пределами Сената. «Рассел был безупречно одет в синий костюм, белую накрахмаленную рубашку – и горчичные носки, едва доходившие до лодыжек, – рассказывал Спектер. – Он был холостяком, и никто не следил за его носками»¹⁰.

Губернатор Коннелли давал показания первым. От его показаний дурнота подступала к горлу, особенно в той части, когда он описывал события внутри лимузина после того, как кортеж завернул за угол на Элм-стрит и приблизился к складу учебников. «Я услышал звук, который сразу же принял за выстрел из винтовки, – сказал губернатор Спектеру. – Инстинктивно я обернулся вправо, поскольку выстрелы, казалось, раздавались у меня за правым плечом… Мне в голову пришла только одна мысль: это покушение на убийство»11.

Коннелли сказал, что не помнит, слышал ли второй выстрел – тот, которым, по его мнению, он был ранен, – но «то ли я был в состоянии шока, то ли удар был настолько сильным, что звук мной никак не был отмечен». Зато он почувствовал этот выстрел: «Я почувствовал, как будто меня ударили в спину». У него из груди, продолжал Коннелли, полилась кровь, и он решил, что вот-вот умрет. «Я знал, что я ранен, и, судя по количеству крови, тут же решил… что, вероятно, ранен смертельно».

«Я скрючился, – рассказывал губернатор, – и миссис Коннелли притянула меня к себе на колени. Так я и лежал, головой у нее на коленях, все это время в сознании и с открытыми глазами».

Затем он услышал еще один выстрел, как ему потом сказали – третий. По его словам, он решил, что стреляли в Кеннеди. «Я отчетливо слышал выстрел. Я слышал, как пуля попала в него, – сказал он. – Мне и в голову не приходило, что она могла попасть в кого-то еще, кроме президента».

Внезапно, рассказывал он, пассажирское сиденье покрылось кровью и частицами человеческой плоти. Плоть была «бледно-голубой – мозговое вещество, которое я сразу узнал, и это я очень хорошо помню». У него на брюках, сказал Коннелли, оказался «кусок мозговой ткани размером почти с большой палец». И он помнит, как закричал: «О, нет, нет!.. Господи, они нас всех убьют!»[14]

Коннелли разделял мнение своей жены, что они с Кеннеди были ранены разными пулями. «Тот человек стрелял трижды, и все три раза попал в цель, – рассуждал он. – Очевидно, он был опытным снайпером». Губернатор также сказал, что президент уже после первого выстрела молчал, а вслед за последним выстрелом он слышал, как миссис Кеннеди закричала: «Они убили моего мужа… у меня на руке его мозг!»

В ответ на просьбу Спектера описать полученные им раны Коннелли высказал предположение, что проще будет показать их членам комиссии и пусть они судят сами. «Если комиссии это интересно, я готов вам их показать. Нет возражений?»

Возражений не последовало, и Коннелли, сняв рубашку, указал сперва на входное отверстие чуть пониже правой лопатки, затем повернулся и показал то место, где пуля вышла из груди. Спектер запомнил «длинный, уродливый шрам диаметром в десять сантиметров под его правым соском». Эта сцена породила единственный забавный момент за весь мрачный день допроса. Спектер рассказывал, как едва подавил смешок, когда в помещение зашла секретарша Рэнкина Джулия Айде и была шокирована при виде обнаженной груди губернатора. «Она зашла в разгар слушаний и увидела Коннелли без рубашки – разинула рот и выскочила вон»¹².

Показания Коннелли были на руку Уоррену и тем, кто считал, что Освальд действовал в одиночку, ведь губернатор заявил, что тоже в этом уверен. «Перед нами индивидуум с совершенно запутавшимся, больным умом, который по какой-то причине захотел… нишу в исторических книгах этой страны». Коннелли был также убежден, что все выстрелы раздались сзади, со стороны Техасского склада школьных учебников.

В своих показаниях Коннелли высказал мысль, что Освальд мог покушаться на него, как и на Кеннеди. Прежде чем занять пост губернатора в результате выборов 1962 года, Коннелли возглавлял Министерство военно-морских сил, то есть в его подчинении был в том числе и корпус морской пехоты. Еще из России Освальд обратился к Коннелли с письменной просьбой отменить позорное увольнение с лишением прав – Освальда выгнали из корпуса после попытки дезертировать. Просьба была отклонена. Возможно, Освальд все еще помнил с обидой эту свою непочетную отставку, когда прятался на Дили-Плаза. Вполне возможно, сказал Коннелли, что «я был такой же мишенью, как и любой другой».

Коннелли закончил почти трехчасовые показания и собрался уходить. Спектер видел, как недоволен Уоррен – вновь рассердился на педантичную манеру Спектера вести допрос, которая отнимала много времени. И когда вслед за мужем перед комиссией предстала и приняла присягу миссис Коннелли, Уоррен перехватил инициативу:

– Миссис Коннелли, не могли бы вы рассказать нам эту историю, как вы ее восприняли, а мы постараемся побыстрее?

Обещание Уоррена – «постараться побыстрее» – было адресовано Спектеру, и тот это понимал.

Показания Нелли Коннелли оказались столь же душераздирающими. В первые мгновения после выстрелов она, как и ее муж, решила, что он ранен смертельно. «Потом появилось почти незаметное движение, совсем небольшое, но оно подсказало мне, что жизнь еще теплится, и тогда я стала твердить ему: “Все в порядке. Лежи тихо”». Затем миссис Коннелли услышала третий выстрел. «Словно гильзы от картечи просыпались на нас», – рассказывала она. Однако это была не картечь. «Я видела плоть, мозговую ткань или что это, просто человеческую плоть, по всей машине и на нас обоих». Она, как и ее супруг, полагала, что выстрелы раздались сзади, со стороны книжного склада. «Сзади от нас… правее».

Уоррен искал собственные доводы в пользу версии одной пули. Работая в 1920-е и 1930-е годы в офисе окружного прокурора в Оукленде, он участвовал в разбирательстве многих убийств и знал, что пули входят в тело под самыми разными углами и могут пройти сквозь одно тело в другое, поэтому ему казалось вполне вероятным, что пуля, пробив шею Кеннеди, затем попала в Коннелли. Уоррена убедил аргумент, что пуля, ранившая Кеннеди, «прошла только сквозь мягкие ткани» и у нее еще хватило скорости, чтобы ранить человека, сидевшего в лимузине прямо перед президентом.

А утверждение Коннелли, будто в него попала другая пуля, было, как решил Уоррен, ошибочным¹³ – ошибка вполне понятная, если учесть потрясение только что раненого человека. «Я не слишком-то полагался на свидетельство Коннелли», – пояснял впоследствии председатель Верховного суда. Его мнение подкрепил другой член комиссии, Джон Макклой, тоже ветеран Первой мировой войны. Макклой участвовал в боевых действиях в Европе и видел, как после ранения пулей или шрапнелью солдаты бывают оглушены, порой еще несколько минут не понимают, что они тяжело или даже смертельно ранены. Макклой рассказывал Уоррену, что знал о двоих раненных пулями солдатах, которые не осознавали своего состояния «некоторое время», а «спустя несколько секунд упали замертво».

Пентагон

март 1964 года

Вновь и вновь Стюарт Поллак, 26-летний адвокат из Министерства юстиции, просматривал кадры: гримаса испуга и боли на лице Ли Харви Освальда, Ли хватается за живот и начинается агония. В марте Поллак, откомандированный в комиссию по расследованию убийства, получил поручение просмотреть фильмы, запечатлевшие инцидент в штаб-квартире полиции в Далласе в воскресенье, 24 ноября, когда Джек Руби вынырнул из толпы фотографов и репортеров и убил Освальда. «Я просмотрел эту сцену тысячу раз, – говорил потом Поллак. – Я поехал в Пентагон, мне выделили помещение, проекторную, и там снова и снова прокручивали для меня этот фильм. Все кадры убийства, отснятые разными телекамерами. Снова и снова, с начала до конца»¹.

Поллака просили разобраться, не было ли, судя по этим записям, у Руби сообщников в толпе – может быть, полицейский постарался расчистить ему путь и помог подобраться к Освальду. Молодому юристу велели также присмотреться, не выдают ли Освальд и Руби взглядом или жестом свое знакомство, поскольку в Далласе ходили слухи, что эти двое знали друг друга раньше. «Я смотрел, не движется ли кто-то еще, искал приметы. Не выдаст ли кого взгляд? В одиночку ли действовал Руби или ему помогали копы?» – такими вопросами задавался Поллак.

Просмотрев фильм столько раз, он научился различать практически всех персонажей в каждом кадре – и репортеров, и толпившихся вокруг Освальда полицейских. Но ничто из увиденного не указывало на существование заговора, как не указывало и на знакомство Руби и Освальда. «Мы узнали, что узнавать-то было нечего».

Тщательность, с которой были изучены все эпизоды жизни Освальда, включая последние моменты, когда он умирал от руки Джека Руби, произвела на Поллака серьезное впечатление. Если бы Освальд остался жив и предстал перед судом, то, по мнению Поллака, общество убедилось бы в том, что все существенные аспекты личности и биографии убийцы установлены. Но теперь, поскольку Освальд погиб в прямом эфире и лишился возможности явиться в суд, пришлось анализировать даже мельчайшие детали его жизни и смерти, кадр за кадром, миллисекунда за миллисекундой. «Потрясающую работу мы проделали», – говорил впоследствии Поллак.

Кое-кому удавалось извлечь более ценную информацию из новостных роликов и других фильмов, снятых в Далласе. Альфред Голдберг, историк ВВС, отвечал за просмотр нескольких пленок, на которых Освальд был снят во время ночной пресс-конференции в штаб-квартире полиции в Далласе 22 ноября, через несколько часов после убийства президента. Полицейские решили предъявить Освальда журналистам и тем самым доказать, что он не подвергался дурному обращению. Многократно просматривая эти записи, Голдберг обнаружил в толпе репортеров и фотографов человека, которому не следовало там находиться, – Джека Руби, прикинувшегося одним из журналистов. «Он был там, – рассказывал Голдберг, – стоял прямо там, всего в паре метров от Освальда»². Это было ценное открытие: получалось, что Руби имел шанс убить Освальда вечером в пятницу, не дожидаясь воскресенья, и это был довод против того, что кто-то сговорился заткнуть Освальду рот, ведь заговорщики, наверное, предпочли бы умертвить Освальда как можно скорее, прежде чем он разболтает какие-либо секреты.

Голдберг взял на себя более широкий круг обязанностей – собрать все телезаписи из Далласа, на которые попали кадры убийства: фильм, снятый государственным телевидением, и фильм местного филиала гостелевидения в Техасе, а также съемки независимых каналов. Он отыскал пленки общим весом в 700 килограммов и благодаря своим связям в ВВС добился, чтобы их доставили в Вашингтон на военных самолетах.

Офис генерального прокурора

Даллас, Техас

24 марта 1964 года, вторник

С каждой неделей росло презрение членов комиссии к полицейскому управлению Далласа. Причина заключалась не только в некомпетентности этого органа, допустившего хаос и убийство Освальда, находившегося под арестом, – хуже всего оказалась склонность далласских полицейских лгать даже под присягой.

К примеру, юрист комиссии Берт Гриффин был убежден, что сержант полиции из Далласа Патрик Дин неоднократно лгал об обстоятельствах смерти Освальда. Дин отвечал за безопасность на цокольном этаже штаб-квартиры полиции в то утро, когда туда проник Руби и застрелил Освальда. Сам факт, что Руби ухитрился попасть на якобы охраняемый цокольный этаж, свидетельствовал о том, что Дин и его напарники плохо справились со своей работой – или, что еще страшнее, кто-то в отделении помог Руби, возможно, зная о его намерении убить Освальда. Гриффин допускал, что маньяка Руби убедили убить Освальда, чтобы отомстить за репутацию города, пострадавшую из-за убийства президента.

Дин рассказывал несколько противоречивых на первый взгляд историй о том, что произошло на цокольном этаже и что именно он услышал от Руби в тот момент, когда того арестовали¹. Но к марту, когда Дин был вызван давать показания в качестве основного свидетеля обвинения на процессе Руби, он уже выработал окончательную версию показаний, которая в итоге поспособствовала смертному приговору для убийцы Освальда.

Согласно показаниям Дина, Руби на первом допросе в полиции, буквально через несколько минут после того, как он застрелил Освальда, сообщил, что проскользнул на цокольный этаж, пройдя по съезду с Мейн-стрит мимо ничего не заподозрившего полицейского охранника. На том же допросе, по словам Дина, Руби сделал заявление, что убийство было предумышленным. В частности, сказал Дин, Руби выпалил, что впервые вознамерился убить Освальда двумя днями ранее, когда присутствовал на пресс-конференции в управлении полиции поздно вечером в пятницу. Прокурор ссылался на показания Дина, убеждая присяжных, что убийство Освальда планировалось в течение двух дней, а не произошло в результате временного умопомрачения, на котором настаивали адвокаты, то есть Руби следовало приговорить к смерти на электрическом стуле.

Гриффин оказался не единственным человеком в Далласе, кто не поверил Дину². Адвокаты Руби также были убеждены, что Дин солгал, тем более что никто не мог подтвердить показания сержанта. Гриффин считал, что Дин лжет, отчасти чтобы прикрыть собственное «неисполнение обязанностей», отчасти чтобы привлечь к себе интерес СМИ – Дин оказался на редкость жаден до публичности. В день убийства Освальда он успел раздать – не получив на то санкции начальства – несколько интервью о том, что он видел на цокольном этаже и что ему известно о Руби. Также без разрешения начальства он съездил в тот день на другой конец города в больницу Паркленда, где ухитрился присоединиться к родственникам Освальда, и даже сопровождал вдову и мать Освальда при опознании тела.

Гриффин предполагал, что Дин мог видеть, как Руби спускается по съезду, но не остановил его. Сержант полиции уже много лет дружил с Руби и порой наведывался в клуб «Карусель» – Дин мог подумать, что Руби попросту мечтает сделаться свидетелем того волнующего исторического момента, когда Освальд вновь явится перед камерами. Гриффин понимал, почему Дин вынужден лгать, если он сам впустил Руби на цокольный этаж: он не хотел потерять работу. «Если кто-то из полицейских впустил Руби или знал, что он намерен войти, этот человек тут же лишился бы работы, и на все полицейское управление легло бы пятно», – рассуждал впоследствии Гриффин.

Что же до показаний Дина, будто Руби признался в преднамеренном убийстве, Гриффин полагал, что таким образом полицейский старался помочь прокурорам добиться необходимого смертного приговора, и эту ложь Гриффин считал еще более «предосудительной», чем первую, потому что именно из-за нее Руби ожидал электрический стул.

Госдепартамент

Вашингтон

7 апреля 1964 года, вторник

В последние дни подготовки к поездке в Мексику Дэвид Слосон и Уильям Коулмен пришли к выводу, что главной задачей там будет организовать встречу с Сильвией Дюран. Важность этой свидетельницы существенно возросла в глазах комиссии с января, когда Слосон и Коулмен впервые услышали ее имя. «Дюран может стать главной моей свидетельницей, – сказал себе Слосон. – Только подумать, что она может знать!»¹ По просьбе ЦРУ Дюран будет названа по имени в заключительном отчете комиссии в качестве основного источника информации о визите Освальда в Мексику. ЦРУ не хотело выдавать подробности своей сложной операции по наблюдению и прослушиванию разговоров в Мехико и предпочло, чтобы комиссия по возможности относила всю информацию на счет Дюран, если ее показания совпадали с тем, что ЦРУ узнавало также и при помощи своей шпионской аппаратуры. Если бы ЦРУ смогло настоять на своем, то показания Дюран допрашивавшим ее мексиканцам, вернее, то, что, по словам мексиканцев, она им раскрыла, стало бы единственным доступным общественности сообщением о деятельности Освальда в Мексике.

Накануне отъезда Слосона и Коулмена пригласили в Госдепартамент на инструктаж к заместителю госсекретаря Томасу Манну², бывшему послу США в Мексике: он покинул Мехико четырьмя месяцами ранее. Слосона и Коулмена провели через вестибюль Госдепартамента, мимо рядов разноцветных иностранных знамен, украшавших коридоры, прямиком в кабинет Манна. Манн пригласил гостей садиться, извинился за нагроможденные в помещении ящики: он еще не обустроился в Вашингтоне, дел по горло. В своей новой должности, пояснил Манн, он ведет все латиноамериканские дела Госдепартамента, а поскольку дружит с президентом Джонсоном, как и он, уроженцем Техаса, то часто бывает в Белом доме.

Слосону всего за две недели до того довелось прочесть засекреченные телеграммы Манна из Мехико начиная с конца ноября, и он понимал, насколько ценным может оказаться мнение бывшего посла по поводу иностранного заговора. Слоусон и Коулмен спросили напрямую: по-прежнему ли Манн убежден, что за убийством Кеннеди стоит кубинский заговор?

Несомненно, ответил Манн, пусть даже он пока не может этого доказать. Манн сказал, что «нутром чует»: Кастро «из тех диктаторов, кто способен на такие жестокие поступки либо в надежде на какую-то выгоду, либо просто ради мести». Тот факт, что Освальд перед покушением посетил и кубинское, и советское посольства, «казался достаточным… для возбуждения серьезнейшего подозрения» в том, что он действовал по указке кубинцев и, возможно, с молчаливого согласия их советских покровителей. Манн сказал, что его уверенность в существовании коммунистического заговора окрепла, когда он узнал о показаниях никарагуанского шпиона в Мехико – тот вроде бы видел, как Освальду в кубинском посольстве вручили 6500 долларов, – и когда услышал о перехваченном телефонном разговоре между президентом Кубы и послом этой страны в Мексике: эти двое обсуждали слухи о том, как расплатились с Освальдом.

Манн вскоре извинился и сказал, что должен спешить на другую встречу, но пригласил Слосона и Коулмена еще раз прийти и проконсультироваться с ним насчет предстоящей поездки. Пожимая гостям на прощание руки, Манн обернулся к Слосону и спросил, считает ли комиссия, будто он преувеличивает значение этих улик. Не был ли Манн «чересчур поспешен» в выводах о наличии кубинского следа в убийстве президента? Никоим образом, отвечал Слосон. Хотя накапливавшиеся улики все более убеждали, что к делу о покушении на Кеннеди никакие иностранные заговорщики не причастны, следователи комиссии не «считают какие-либо действия посла неоправданными».

Незадолго до отъезда Слосон прошел инструктаж насчет Мехико также и в ЦРУ. «В ЦРУ мне сказали, что Мехико – так сказать, штаб-квартира шпионов многих стран, вроде Стамбула в боевиках. Шпионы же всегда встречаются в Стамбуле»³. В начале 1960-х годов Мехико превратился в столицу шпионских игр холодной войны, и Слосону не терпелось увидеть все это своими глазами.

8 апреля, в среду, Слосон и Коулмен в сопровождении Говарда Уилленса сели в аэропорту Далласа на самолет Eastern Airlines, вылетели в Мехико и прибыли туда к шести вечера. В аэропорту их встретил Кларк Андерсон, официальный представитель ФБР в Мехико. Коулмен из-за цвета своей кожи часто подвергался дискриминации во время путешествий, как внутри страны, так и за рубежом, и на этот раз сотрудник иммиграционной службы не хотел впускать его в страну, требуя справку о прививках. Его пропустили, когда служащий Eastern Airlines сказал «что-то насчет того, что мистер Коулмен представляет комиссию Уоррена», писал впоследствии Слоусон.

Коулмен в этой поездке все время нервничал, думал, что его жизнь подвергается опасности из-за секретов, которые он узнал, работая в комиссии. Ему и прежде угрожали насилием – обычная ситуация для заметного участника движения за гражданские права, – но одно дело опасности, подстерегающие на улицах американского города, и совсем другое – в Мексике. Если заговор против Кеннеди имел место, то, как полагал Коулмен, соучастники Освальда все еще могли оставаться в Мексике. Что если они надумают похитить Коулмена и выбить из него все, что ему известно? «Если мексиканцы вовлечены в заговор, они меня, пожалуй, убьют», – тревожился он. В первую ночь он не мог уснуть в отеле «Континентал Хилтон», особенно после того, как услышал какой-то непонятный шум.

«Около трех часов утра я услышал под окном скрип и подумал: “О боже, кто-то собирается меня убить, – вспоминал Коулмен. – Нужно выбираться отсюда…” Я был до смерти напуган».

На следующий день Коулмен спросил дежурившего возле отеля представителя ЦРУ, существует ли угроза. Никакой, заверил его агент ЦРУ. «Не волнуйтесь, мы всю ночь вас караулили».

В то утро посланцы комиссии отправились в здание американского посольства, расползшееся по Пасео де ла Реформа, и там были представлены Уинстону Скотту, главе местной резидентуры ЦРУ, а также недавно прибывшему послу Фултону Фримену, который успел провести в Мехико всего два дня. В разговоре со Скоттом и послом Коулмен пояснил, что в планы юристов комиссии входит встретиться с мексиканскими официальными лицами и взять показания у свидетелей, в первую очередь у Дюран⁴. Фримен был достаточно осведомлен, чтобы понимать, насколько важна Дюран в качестве свидетеля и насколько это деликатный вопрос для мексиканского правительства. Посол сказал, что «увидеться с Сильвией Дюран – дело чрезвычайно щепетильное и его нужно подробно обсудить», прежде чем кто-либо сможет к ней приблизиться – так запомнились его слова Слосону. Фримен также сказал, что даст согласие на беседу с Дюран «при условии, что мы увидимся с ней в американском посольстве и дадим ей ясно понять, что ее приход – дело вполне добровольное».

Слосон и Коулмен пообщались в посольстве также с Андерсоном и его коллегами из ФБР. Хотя спустя годы Андерсон признает, насколько узким было расследование, проведенное Бюро в Мехико, в тот день он сумел создать у посланцев из Вашингтона впечатление, будто ФБР интенсивно проверяло все наводки по Освальду. Андерсон «производил впечатление весьма компетентного человека», писал впоследствии Слосон.

Юристы спросили мнение Андерсона о Дюран. Он ответил, что считает ее «преданной коммунисткой», которая, хотя была замужем и имела маленького ребенка, тем не менее вела довольно скандальный образ жизни. Как выразился Андерсон, она была «мексиканским перчиком» и очень «секси». Как и посол, Андерсон тоже полагал, что запрос о встрече с Дюран станет «чувствительным» для мексиканского правительства, однако обещал поспособствовать в этом. У него также имелись хорошие новости насчет Дюран: в то самое утро ФБР получило наконец копию подписанного ею заявления мексиканским следователям о знакомстве с Освальдом – заявления, о котором комиссии прежде ничего не было известно. Слосон и Коулмен попросили как можно скорее предоставить им копию.

Юристы провели большую часть дня со Скоттом и убедились, что репутация главы местной резидентуры ЦРУ вполне соответствует истине: он в самом деле был необычайно умен. Слосона Скотт очаровал кротким южным шармом, к тому же эти двое обнаружили, что их объединяет любовь к математике и точным наукам. Они наперебой вспоминали, как чуть было не предпочли академическую карьеру: Слосон изучал физику в Принстоне, Скотт – математику в Университете Мичигана. «У нас имелась общая почва, – вспоминал Слосон, – и тут же возникла симпатия». (Поскольку Скотт работал в ЦРУ под прикрытием и официально, для мексиканских властей считался служащим Госдепартамента, Слосон устранил его имя из отчетов о Мехико, заменив просто буквой «А».)

Скотт сумел произвести впечатление на Слосона и Коулмена: он повел их в подвал, в звуконепроницаемое помещение, оборудованное в посольстве, и там провел краткий инструктаж по Освальду. «Помещение располагалось глубоко в цокольном этаже, может быть, даже в подвале, – вспоминал Слосон. – Все, что нам говорили или показывали в этом кабинете, считалось “совершенно секретным”». На инструктаже присутствовал еще один агент ЦРУ при посольстве, Алан Уайт. На время разговора Скотт включил небольшое радио: пусть заглушает беседу, на случай, если кто-то подслушивает. «Романтика плаща и кинжала», – прокомментировал Слосон.

В начале инструктажа Скотт, не жалея времени, убеждал юристов, что и он, и Управление в целом готовы к всестороннему сотрудничеству с комиссией, что он ничего от них не скроет, пусть даже это и подвергнет некоторому риску само ЦРУ. Он подчеркнул, что, как ему известно, юристы комиссии «допущены к максимальному уровню секретности и что мы не раскроем никому за пределами комиссии, ее непосредственных сотрудников, ту информацию, которую получим от него, не испросив сперва разрешения у его начальства в Вашингтоне», вспоминал Слосон. «И мы на это согласились».

После этого Скотт подробно описал слежку за Освальдом в Мексике с использованием новейшей технологии наблюдения, включая установленную ЦРУ практически на всех телефонах советского и кубинского посольств прослушку и ряды скрытых камер перед обоими посольствами. Плотное наблюдение, по его словам, началось всего через несколько часов после того, как Освальд впервые наведался в посольство Кубы. Затем Скотт рассказал, как миссия ЦРУ в Мехико отреагировала на убийство президента: немедленно было составлено досье на «Освальда и всех в Мексике», кто мог иметь контакт с предполагаемым убийцей. Он предъявил распечатки телефонных разговоров – как он сказал, звонков Освальда в посольства Кубы и СССР. Юристы упомянули имя Дюран, и Скотт признал, что эта женщина «вызвала пристальный интерес ЦРУ» задолго до убийства Кеннеди из-за ее романа с кубинским дипломатом Карлосом Лечугой, который был в тот момент послом Кубы в Мексике, а затем отправился в Нью-Йорк в качестве представителя Кубы в ООН. По словам Скотта, после убийства ЦРУ тесно сотрудничало с мексиканскими властями, «особенно на допросах Дюран».

Слосон был приятно изумлен столь подробным инструктажем, но был и обеспокоен, поскольку этот разговор показал, что начальство Скотта в Вашингтоне, в штаб-квартире ЦРУ, все еще удерживает часть информации вопреки недавним обещаниям ничего более не скрывать. Скотт знал такие подробности деятельности Освальда в Мексике, о которых его коллеги из Лэнгли ничего не сообщали комиссии. А в информации, переданной ранее ЦРУ комиссии, теперь, как убедился Слосон, обнаружились «пропуски и искажения». Они с Коулменом привезли с собой роспись перемещений Освальда по Мексике, ожидая получить от Скотта уточнения. «Но когда мы увидели, как искажена полученная нами информация, мы поняли, что эта хронология нам не пригодится», – вспоминал Слосон.

Слосон спросил Скотта, почему комиссия до сих пор не получила из Мексики фотографии Освальда при столь совершенной системе фотонаблюдения. Нет никаких фотографий, уверял Скотт. «Фотографии делались главным образом при свете дня в будние дни, поскольку на большее средств не хватает и нет технической возможности делать фотографии ночью, с большого расстояния и без искусственного освещения», – растолковал он юристам. Коллеги Скотта позднее признают, что этот ответ не был вполне честным: миссия в Мехико и финансировалась, и снабжалась техникой едва ли не лучше всех прочих отделений ЦРУ. Но Слосон и Коулмен объяснение приняли, хотя бы потому, что не имели доводов, чтобы его оспорить. Слосон потом вспоминал, как его удивило отсутствие фотографий. «Признаюсь, я был озадачен, но в ту пору я был еще очень доверчив, мне в голову не пришло, что от нас намеренно утаивают улики, – рассказывал Слосон. – Наверное, я был чересчур наивен».

Юристы перешли к более существенным вопросам. Они спросили Скотта и Уайта, полагают ли они, что в Мехико мог быть организован какой-либо заговор, имеющий отношение к убийству. Нет, дружно ответили агенты. По их мнению, «если бы заговор имел место, к этому моменту они бы уже непременно располагали доказательствами его существования».

Когда инструктаж подошел к концу, Скотт сделал запомнившееся Слосону предложение. Не хотят ли юристы прослушать сами записи разговоров Освальда?

– Пленки у нас сохранились, – сказал он. – Хотите их прослушать?

– Не вижу надобности, – отказался Слосон. – Вряд ли я узнаю из них что-то новое.

Коулмен, однако, выразил желание прослушать пленки.

– Я честный судебный юрист, я хочу видеть и слышать все улики⁵.

Слосон отправился наверх на встречу с группой агентов ФБР, а его напарник, как рассказывал Слосон, остался в звуконепроницаемом подвальном помещении – надев на голову наушники, он приготовился слушать голос Освальда в записи.

Годы спустя, после смерти Скотта, ЦРУ, к яростному возмущению Слосона, в сущности, объявило эту сцену в подвальном помещении посольства в Мехико плодом его воображения: дескать, Коулмен не мог прослушать пленки, потому что их, по заведенной процедуре, уничтожили еще до убийства президента. (Коулмен только усугубил путаницу, сославшись на слабость своей памяти. Он сказал, что не помнит, слушал ли записи, но полностью полагается на воспоминания Слосона: «Раз Дэвид говорит, что так было, значит, так оно и было»⁶.) Утверждение ЦРУ, будто пленки были уничтожены до убийства, – «бесстыдная ложь», заявил Слосон.

В пятницу, 10 апреля, во второй полный день пребывания в Мехико, агенты ФБР устроили Слосону и Коулмену экскурсию по городу. Им показали снаружи кубинское и советское посольства, автобусный вокзал, на который Освальд предположительно прибыл и с него же покинул город, а также «Отель дель Комерсио», скромную гостиницу, где останавливался Освальд. Они видели ресторан рядом с гостиницей, где обычно ел Освальд, неизменно выбирая самое дешевое блюдо в меню. Служащие ресторана припомнили, что Освальд из экономии отказывался от кофе с десертом, не зная, что сладкое уже включено в счет.

После этой экскурсии Слосона, Коулмена и Уилленса отвезли в офис Луиса Эчеверриа, крупного мексиканского чиновника, в тот момент ожидавшего назначения на пост министра внутренних дел, – со временем он станет президентом страны. Эчеверриа, много лет поддерживавший хорошие отношения со Скоттом, начал разговор с того, что выразил «твердое убеждение в отсутствии иностранного заговора» в деле об убийстве Кеннеди, «во всяком случае, заговора, связанного с Мексикой», вспоминал Слосон. Коулмен просил у Эчеверриа разрешения встретиться со свидетелями-мексиканцами, в первую очередь с Сильвией Дюран. Разговор с Дюран организовать, вероятно, удастся, ответил мексиканец, но неформальный – под видом обычной светской беседы – и за пределами американского посольства. Правительство Мексики не может позволить следователям комиссии «создавать впечатление, будто американское правительство проводит официальное расследование на территории Мексики».

Коулмен подчеркнул, что беседа с Дюран «чрезвычайно важна» для комиссии, и Эчеверриа ответил: он это понимает. Ее показания, сказал он, «чрезвычайно важны» и для Мексики. Именно благодаря ее заявлениям, сделанным на допросе, мексиканское правительство пришло к выводу, «что во время визита Освальда в Мексику здесь не возник никакой заговор».

На том Эчеверриа извинился и сказал, что вынужден закончить разговор, поскольку спешил на ланч с королевой Голландии Юлианой, находившейся в тот момент с государственным визитом в Мексике.

– А нам бы на ланч с Сильвией Дюран, – пошутил Коулмен.

Эчеверриа ответил на эту шутку другой, довольно грубой, насчет Дюран, намекнув, что мексиканки не так привлекательны, как кубинские женщины. Мол, представители комиссии «получат не так уж много удовольствия, ведь Дюран не красотка кубинка, а всего лишь мексиканка».

В тот день Слосон и Коулмен обратились к другим членам американского посольства за советом, как организовать встречу с Дюран. Первый заместитель посла Кларенс Бонстра выразил сомнение, позволят ли мексиканцы представителям комиссии увидеться с Дюран, тем более если для этого придется вновь взять ее под стражу: с момента убийства ее уже дважды подвергали аресту, причем в первый раз – по просьбе ЦРУ. По словам Слосона, Бонстра «полагал, что для весьма политически щепетильных мексиканцев едва ли будет приемлемо допустить ее задержание в третий раз». А судя по тому, что дипломату было известно насчет самой Дюран (Бонстра назвал ее «коммунисткой») и ее мужа («воинственного коммуниста и вообще очень агрессивного человека»), вряд ли она согласилась бы на встречу добровольно.

Юристы сказали, что попробовать все-таки стоит, например пригласить Дюран на неофициальный ланч, как предлагал Эчеверриа. Вдохновившись только что выслушанным рассказом о шпионском оборудовании ЦРУ, Слосон и Коулмен предложили установить кое-какое электронное оборудование и пригласить Дюран на ланч в «приватном месте», где заранее подключить «записывающую аппаратуру, чтобы не пришлось делать заметки». У Бонстра на этот счет имелась другая идея: он предложил комиссии вызвать Дюран на допрос в Соединенные Штаты, а чтобы сбить мексиканское правительство со следа, представить поездку как культурный обмен или как выезд на лечение. Дюран, возможно, согласилась бы сотрудничать, лишь бы не навлечь на себя новых неприятностей с властями своей страны. «Эту идею стоит обдумать», – ответил Слосон и добавил, что «представит ее руководству комиссии по возвращении в Соединенные Штаты».

Пока что, поскольку Дюран пряталась и других помех для встречи с ней хватало, Слосон и Коулмен отказались от надежды пообщаться с Дюран во время своего пребывания в Мехико. По возвращении в Вашингтон они собирались осуществить идею Бонстра и заманить важную свидетельницу в Штаты. Кроме того, Коулмен спешил вернуться домой, в Филадельфию, и заказал обратный билет из Мехико на воскресенье. Слосон и Уилленс забронировали рейс в Вашингтон на понедельник.

Вечером в субботу американское посольство организовало прием для представителей комиссии, и там Слосон еще раз встретился со Скоттом. Слосон вспоминал, как Скотт отвел его в сторону поболтать и как этот разговор вскоре принял неудобный оборот: Скотт пустился рассказывать о самых своих мерзких обязанностях в ЦРУ. Он поведал Слосону, как по приказу начальства расставляет ловушки коллегам из ЦРУ в Мехико, проверяя, предадут ли они родину за деньги или иное вознаграждение. «Он сказал, что ему приходится каждые два-три года проверять своих лучших друзей и товарищей из ЦРУ, предлагая им взятку и проверяя, поведутся ли они», – вспоминал Слосон⁷.

– Это самое трудное задание, – сказал Скотт. – Не знаю, решился бы я поступить на службу в ЦРУ, знай я заранее, что это станет частью моей работы.

Болтовня Скотта была настолько странной, неуместной в приятной обстановке посольского приема, что Слосон заподозрил: Скотт пытается о чем-то его предупредить. Возможно, хочет сделать доброе дело и убедить его не откликаться на предложения вербовщиков ЦРУ, которые зазывали Слосона к себе. «Я понял это как предостережение: не ходи сюда».

Прием в посольстве запомнился Слосону и по другой, весьма печальной причине. «Подавали хорошее шампанское. Вы же понимаете, что такое шампанское: я вернулся в отель навеселе и с пересохшим горлом и напился воды из-под крана». То была серьезная ошибка: почти сразу же Слосон почувствовал недомогание, и его командировка в Мексику закончилась бесславно. «К воскресенью я был чуть жив, – рассказывал он. – Еле-еле вполз в самолет до Вашингтона». Дня через два он почувствовал себя лучше и на неделе вернулся в офис комиссии с четко сформулированной целью: он решил найти способ выманить Дюран в Вашингтон.

Дом Жаклин Кеннеди

Вашингтон

7 апреля 1964 года, вторник

Жаклин Кеннеди излучала сияние. Только что миновал полдень 7 апреля – четыре с половиной месяца после убийства, – и Уильям Манчестер впервые явился брать у миссис Кеннеди интервью для книги, которую она санкционировала.

– Мистер Манчестер, – заговорила она своим «неподражаемым голосом с хрипотцой», приглашая Манчестера в гостиную своего нового дома на N-стрит в Джорджтауне. Она закрыла за собой раздвижные двери «скользящим движением и слегка поклонилась, перегнувшись в талии», рассказывал позднее Манчестер. Миссис Кеннеди была в черном свитере и желтых брюках в обтяжку, и «я подумал, что в 34 года этой прекрасной камелии не дашь более двадцати с небольшим». Впоследствии отношения миссис Кеннеди и Манчестера испортятся, но в начале их сотрудничества он видел только ее благосклонность и готовность помочь.

«Мое первое впечатление – и оно не менялось: передо мной великая трагическая актриса, – вспоминал он. – Я имею в виду, в самом лучшем смысле слова»¹.

Манчестер только приступил к сбору материала для книги, которая задумывалась как одобренная семьей президента история убийства и его последствий. Со временем Манчестер заподозрит, что семья одобрила эту затею главным образом для того, чтобы отпугнуть других авторов, чью работу было бы труднее контролировать.

Пять интервью с вдовой президента, которые Манчестер провел с апреля по июнь, оказались – что и неудивительно – самыми мучительными из всех, которые он брал для этой книги. Миссис Кеннеди откровенно рассказывала обо всем, в том числе и о том, что творилось в лимузине, когда прозвучали выстрелы на Дили-Плаза. «В этих беседах она ничего не скрывала, – говорил Манчестер. – Примерно половина людей, с которыми я разговаривал, испытывали сильные эмоции, отвечая на подобные вопросы, но ни один разговор не был столь эмоциональным, как эти пять интервью с Джеки».

Интервью Манчестер записывал на громоздкий, но надежный катушечный магнитофон Wollensak. По соглашению с семьей Кеннеди эти десять часов магнитофонных записей разговоров с бывшей первой леди следовало по окончании работы над книгой передать создававшейся в Бостоне Президентской библиотеке имени Кеннеди. «Будущие историки, возможно, удивятся, что там за постукивание на заднем плане, – писал Манчестер. – Это кубики льда. Продержаться в эти долгие вечера нам удавалось лишь с помощью больших количеств дайкири». А еще миссис Кеннеди и Манчестер за разговором курили, поэтому «также часто слышится звук чиркающей спички».

В офисе комиссии Уоррена Арлен Спектер и другие юристы были хорошо осведомлены о работе Манчестера – о ней активно сплетничали в Вашингтоне, – в сущности, о параллельном, санкционированном семейством Кеннеди расследовании. Спектер был возмущен тем, что миссис Кеннеди дает интервью Манчестеру, хотя сотрудникам комиссии председатель Верховного суда запретил ее беспокоить. Почему, спрашивал Спектер, вдова президента готова обсуждать убийство с журналистом, а показания перед государственной комиссией, уполномоченной объяснить всем американцам, как погиб их президент, неприемлемы?

Спектер еще не знал масштабов ситуации. Миссис Кеннеди оказалась не единственным важным свидетелем, давшим в ту весну интервью Манчестеру. Роберт Кеннеди 14 мая также говорил под магнитофонную запись, хотя был далеко не столь откровенен, как его невестка. «Отвечает редко, зачастую односложно», – отмечал Манчестер. Иной раз писатель получал доступ к крупным государственным чиновникам задолго до того, как они давали показания комиссии. Через четыре дня после первой встречи с миссис Кеннеди Манчестер беседовал с директором ЦРУ Джоном Маккоуном², а перед комиссией Уоррена Маккоун предстанет лишь в середине мая. В отличие от членов комиссии Манчестер получил разрешение задавать вопросы и президенту Джонсону, и его супруге. Интервью с первой леди Белый дом назначил на 24 июня. Президент сначала предлагал провести личную встречу, но «почувствовал, что не в состоянии сделать это», рассказывал Манчестер, и ограничился письменными ответами на представленные ему вопросы.

Всю зиму и начало весны Спектер добивался права побеседовать с Джонсонами. Он составлял длинные списки вопросов к ним, как раньше – к Жаклин Кеннеди. Но Уоррен вновь подвел его. Председатель Верховного суда ни словом не возразил, когда Белый дом заявил, что президент Джонсон вместо устных показаний перед комиссией предпочитает письменно изложить, что ему запомнилось о дне покушения³. Это заявление длиной в 2025 слов будет отослано в офис комиссии лишь 10 июля, и многие противники нового президента, в особенности соратники Роберта Кеннеди, сочтут этот текст неточным и своекорыстным. Джонсон представил дело так, словно в часы после убийства он сделал все возможное, стараясь утешить миссис Кеннеди, и в то же время он-де совещался по телефону с генеральным прокурором – Роберт Кеннеди утверждал, что некоторых из перечисленных разговоров попросту не было.

Позднее председатель Верховного суда признает, что ему следовало добиваться устных показаний Джонсона, хотя бы для того, чтобы не сложилось впечатление, будто комиссия оставила некоторых из ключевых свидетелей неопрошенными и тем самым не решила какие-то проблемы. «Думаю, лучше бы он выступил со свидетельством, – говорил годы спустя Уоррен. – Но он написал нам, что сделает заявление и что миссис Джонсон тоже сделает заявление, так что мы даже не стали спорить»⁴.

Показания миссис Джонсон поступили в виде расшифровки магнитофонной записи ее устных показаний, сделанных 30 ноября, через восемь дней после убийства. Сотрудники комиссии отзывались об этих показаниях как о прекрасном и точном описании всего ею увиденного. Миссис Джонсон рассказала, как приехала в больницу Паркленда, как оглянулась на лимузин Кеннеди, когда ее поспешно проводили мимо в приемную неотложной помощи. «Я бросила последний взгляд через плечо и увидела в автомобиле президента какую-то охапку розового цвета, словно кучку лепестков, на заднем сиденье. Я подумала, это миссис Кеннеди накрывала собой тело президента»⁵. Позднее, в больнице, миссис Джонсон столкнулась «лицом к лицу с Джеки» в узком коридоре. «Думаю, это было у дверей операционной, – сказала миссис Джонсон. – Она выглядела такой одинокой. Никогда в жизни я не видела такого одинокого человека».

Офис комиссии

Вашингтон

апрель 1964 года

Дэвид Слосон понимал, почему Сильвия Дюран может отказаться говорить. Если сообщения из Мексики соответствовали истине, то на правительство Соединенных Штатов ложилась ответственность за грубое обращение с этой женщиной, поскольку первый раз ее арестовали по требованию резидентуры ЦРУ в Мехико. Синяки по всему телу – еще не самое страшное: у Сильвии после жесткого допроса в мексиканской тайной полиции случился нервный срыв. Слосон предполагал, что «ее пытали – наверное мы этого не знали, но имели существенные основания подозревать». Именно поэтому, как он догадывался, мексиканское правительство препятствовало встрече сотрудников комиссии со свидетельницей. «Я попросту думал, что они дурно обошлись с ней и не хотят, чтобы это стало известно»¹.

По возвращении из Мехико Слосон начал давить на ЦРУ, требуя помочь ему организовать встречу с Дюран за пределами Мексики. Он перечитал новый отчет о допросе, переданный ему ФБР в Мехико – там все еще оставалось множество лакун. Правительство Мексики не представило точную запись каждого слова Дюран: то, что мексиканцы передали ФБР, было в лучшем случае кратким изложением – за подписью Дюран – ее показаний. Она настаивала, что ничего не знала о намерении Освальда убить Кеннеди. Слосон вспоминал, что подумал тогда: вот если бы Дюран написала это заявление собственноручно, тогда бы он еще поверил. Но заявление было напечатано на машинке, то есть, скорее всего, женщине попросту сунули на подпись заранее заготовленный текст. «Все из вторых рук, – вздыхал Слосон, – и этого было явно недостаточно».

Заочно у Слосона и Коулмена сложилось благоприятное впечатление от Дюран. Какими бы ни были ее политические взгляды, она была, по слухам, умна и отважна. «Судя по тому, что мы о ней слышали, это была женщина с характером, – говорил Слосон. – Не припомню, откуда мы с Биллом это взяли – может быть, читали между строк, – но у нас появились какие-то причины считать ее честным парнем». Слосон надеялся, что в Вашингтоне Дюран расскажет все то, о чем боялась откровенничать в Мехико. И даже если она собиралась придерживаться показаний, которые дала мексиканским полицейским, все равно, по мнению Слосона, комиссии стоило лицом к лицу удостовериться в ее правдивости. «Несомненно, имелся шанс услышать от нее больше подробностей, особенно если бы она нам доверилась, – рассуждал Слосон. – И если бы мы ее не били».

Прежде всего, вспоминал он, требовалось установить местонахождение Дюран. Ее муж Горацио, спасая жену, укрыл ее в каком-то убежище и никого к ней не подпускал. «Мы не могли подобраться к ней, ЦРУ не могло, никто не мог, – вспоминал Слосон. – Она надежно спряталась». А ее муж был «зол как черт» из-за того, как с ней обошлись.

Слосон не помнил в точности, когда именно он получил это известие, но через несколько недель после его возвращения из Мексики Рей Рокка доложил, что ЦРУ установило контакт с Дюранами и рассчитывает, что Сильвия согласится приехать в Вашингтон. Слосон запомнил, как Рокка радовался этой новости – «он был прямо-таки в восторге», предлагал помочь с организацией этой поездки. Рокка спросил, желает ли комиссия, чтобы ЦРУ сделало следующий шаг и договорилось с Дюран о поездке – возможно, в сопровождении мужа. «Мы с Биллом и минуты не думали, сразу же сказали: “Да, да!”» – вспоминал Слосон.

Он обрадовался, что появился шанс побеседовать с женщиной, которая лучше всех – вероятно, лучше даже Марины Освальд – знала, какие мысли занимали Освальда в последние недели перед тем, как тот убил Кеннеди. Слосон догадывался, что для Освальда Дюран оказалась родственной душой. Она тоже придерживалась социалистических убеждений, была, как и он, сторонницей Фиделя Кастро. Она могла общаться с Освальдом по-английски и, видимо, вполне искренне пыталась помочь ему получить визу для поездки на Кубу. Она ему «очень, очень симпатизировала», говорил Слосон.

Слосону запомнилось, как он передал Рэнкину хорошие новости из ЦРУ насчет Дюран и попросил разрешения приступить к подготовке ее визита в страну. «А Ли ответил: “Я поговорю с шефом”». Типично для Рэнкина: не принимать такие решения самостоятельно, даже если решение напрашивалось само собой. Слосон вспоминал: «Он ничего не решал без согласия шефа».

Решение Уоррена оказалось неожиданным и обескураживающим. Рэнкин вернулся с ответом: «Шеф сказал “нет”». Слосон был ошеломлен: в беседе с Дюран отказано.

Привел ли Рэнкин убедительное объяснение такого решения Уоррена, Слосону не запомнилось. По всей видимости, председатель Верховного суда счел, что сочувствие Кастро и поддержка социализма (Дюран сама называла себя социалисткой, но отрицала на допросе у мексиканцев принадлежность к коммунистам) дисквалифицируют ее как свидетеля. По таким же соображениям Уоррен ранее препятствовал Слосону запрашивать у кубинского правительства материалы по Освальду, но тот запрет Слосон на свой страх и риск проигнорировал.

Сообщив решение Уоррена насчет Дюран, Рэнкин постарался смягчить удар, сказав Слосону, что «решение неокончательное» и Слосон может обратиться напрямую к Уоррену, если в самом деле считает необходимым допросить Дюран.

Слосон просто не понимал, как можно упускать возможность побеседовать с Дюран. «Какая глупость!» – думал он. Подобно тому как его коллеге Арлену Спектеру требовались фотографии вскрытия Кеннеди и рентгеновские снимки, чтобы как следует выполнить свою работу и реконструировать события на Дили-Плаза, так и Слосону необходимо было поговорить с Дюран, чтобы комиссия могла окончательно исключить версию иностранного заговора. И ведь комиссия не обязана принимать на веру ничего из показаний Дюран, уточнял он. «Мы не были вынуждены полагаться на ее слова, – говорил Слосон, – но и с врагом нужно поговорить, если есть такая необходимость».

Он ответил Рэнкину, что хочет как можно скорее увидеться с председателем Верховного суда, и призвал на помощь Говарда Уилленса, который «целиком и полностью поддерживал» план доставить Сильвию в Вашингтон. В глазах Слосона и некоторых других штатных юристов Уилленс стал теперь лучшим ходатаем, куда более полезным, чем Рэнкин. Ходили слухи, что за закрытыми дверями Уоррен выказывал недовольство нахальством Уилленса. «Он считал, что Говард не проявляет достаточного уважения, – рассказывал Слосон. – Говард был, возможно, единственным, кто позволял себе выразить несогласие с шефом». Уоррен подтвердил это мнение спустя много лет, сказав: «Уилленс все время критиковал меня с тех самых пор, как перешел к нам» (из Министерства юстиции).

Слосону запомнилось, как он нервничал перед встречей с начальником. Председатель Верховного суда появлялся в офисе комиссии практически каждый день, но по-прежнему очень мало общался с молодыми юристами, не поощрял разговоров накоротке. «Он был председателем Верховного суда Соединенных Штатов и не позволял никому фамильярничать, – вспоминал Слосон. – Попробуй-ка – и он тебя сразу поставит на место». И все же Слосон и Уилленс сразу же добились аудиенции, и Слосону запомнилось, как приветливо принял их Уоррен, с улыбкой проводил обоих коллег в свой кабинет. «Он предложил нам сесть, и мы сели, а затем изложили ему свое дело».

Слосон объяснил, почему Дюран может оказаться ценным свидетелем: возможно, она даст какую-то информацию об Освальде, которую побоялась сообщить мексиканской полиции. Он считал вероятным, что мексиканская полиция запугала Дюран и даже пытала ее, чтобы принудить к молчанию, а иначе она бы раскрыла подробности, указывающие, что на мексиканской почве созревал заговор.

Ведь от разговора с ней мы ничего не теряем, убеждал Слосон Уоррена. «А могли бы и приобрести что-то ценное».

Уоррен без колебаний отрезал: нет, он не изменит своего мнения. Никаких встреч с Дюран. Слосону в точности запомнились слова Уоррена: «Коммунистам верить нельзя, – сказал Уоррен. – Мы не разговариваем с коммунистами. Нельзя положиться на то, что убежденная коммунистка расскажет нам правду – так в чем смысл разговора?»

Больше он никаких доводов слушать не стал. «Высказал нам свое мнение, и на этом точка», – вспоминал Слосон. В Верховном суде Уоррен заслужил репутацию защитника прав левой оппозиции, в том числе и коммунистов, но на этот раз «он следовал стереотипу коммунист – воплощенное зло» и в эту категорию, очевидно, поместил Сильвию Дюран.

Из кабинета Уоррена Слосон вышел, понимая, что проиграл. Ему запомнилось, как, обернувшись к Уилленсу, он сказал: «Господи, какое разочарование, какая ошибка!» Но он понимал, что ничего больше сделать не в силах – разве что подать в отставку, а такой ход Слосон никогда не рассматривал всерьез.

Спустя десятилетия Слосон признавался, что решение Уоррена насчет Дюран так и осталось для него загадкой. «Это же нелепо, что мы не стали ее допрашивать». Он подумывал, не основывалось ли это решение на политическом расчете: Уоррен, возможно, опасался, как бы те, кто критиковал деятельность комиссии справа, не осудили его за то, что он прислушивается к показаниям коммунистки. Больше, по словам Слосона, его беспокоила мысль, что на Уоррена могли оказать тайное давление и вынудить его оставить Дюран в покое. В свете того, что стало Слосону позднее известно о деятельности ЦРУ, он подозревал, хотя и не мог доказать, что эта организация попросила Уоррена обойтись без встречи с Дюран. Рокке Слосон доверял и считал, что тот искренне предлагал помочь и доставить Сильвию в Вашингтон. Но других, вышестоящих сотрудников ЦРУ, по мнению Слосона могла испугать перспектива каких-то открытий насчет Освальда или насчет американских разведывательных операций в Мехико.

Позднее Слосон узнал, что ЦРУ оказывало давление на Уоррена в связи с другим потенциальным свидетелем-иностранцем – Юрием Носенко, перебежчиком из СССР. В июне Уоррен имел частную встречу с Ричардом Хелмсом, заместителем директора ЦРУ, и выслушал от него просьбу не упоминать Носенко в заключительном отчете комиссии. Хелмс «отвел меня в сторону и сказал, что ЦРУ пришло к окончательному выводу: этот перебежчик – подсадная утка», вспоминал Уоррен². Уоррен согласился выполнить просьбу, хотя комиссии даже не предоставили возможности провести допрос Носенко или хотя бы передать ему через агентов ЦРУ вопросы в письменном виде. «Я был твердо убежден в том, что наши выводы ни в коем случае не могут основываться на показаниях русского перебежчика», – пояснял Уоррен. Носенко, как и Дюран, не заслуживал доверия – эти двое могли и солгать.

Офис комиссии

Вашингтон

май 1964 года

Уэсли «Джима» Либлера сравнивали со стихийным бедствием. Истинный свободолюбец, склонный пренебрегать любыми навязанными ему правилами и еще более склонный их нарушать. В политике он считал себя консерватором-республиканцем. Он терпеть не мог коммунистов и откровенно высказывался по этому поводу. В комиссии ходили слухи (скорее всего, ложные), что Джим принадлежал к ультраконсервативному Обществу Джона Берча. Рэнкину Либлер запомнился как «крайний консерватор, попавший в теплицу нашей преимущественно либеральной комиссии. Довольно скоро он начал возмущаться многими сотрудниками»¹. В особенности Либлера раздражал Норман Редлик, такой же крайний либерал в политических вопросах, каким Либлер был консерватором. «Наши с мистером Редликом политические взгляды расходились принципиально», – признавал впоследствии Либлер².

В глазах многих членов комиссии Либлер был очаровательным хулиганом. Спустя десятилетия кое-кто все еще отзывался о нем как об одном из самых замечательных и запомнившихся сотрудников – стоило упомянуть его имя, и на лицах проступала лукавая усмешка. По словам Слосона, это был «сорвиголова», человек, плевавший на любые авторитеты. Для начала он потребовал сменить некомпетентных секретарей комиссии. Гриффин вспоминает, что в политических вопросах они с Либлером «цапались непрерывно» и Либлер не стеснялся выражать свое несогласие во весь голос. «Но при всей агрессивности сердце у него было доброе, – говорил Гриффин. – Даже когда в пылу спора он обзывал тебя идиотом, он делал это так, что ты себя идиотом не чувствовал». По его мнению, «Либлер был очень внимателен к людям»³.

У других сотрудников сохранились не столь нежные воспоминания. Спектер считал Либлера очень умным, но вспыльчивым, «порохом», который мог взорваться по самому нелепому поводу. Он вспоминал, как они с Либлером пошли перекусить в «Монокль», популярный ресторан на Капитолийском холме неподалеку от офиса комиссии, и там, к изумлению Спектера, его коллега закатил скандал лишь потому, что яйцо в рагу из солонины оказалось недостаточно жидким. «Требовательным, оскорбительным тоном он подозвал официанта и заявил: “Черт побери, когда беретесь варить яйцо для рагу из солонины, оно должно истекать желтком”».

Уоррен, по воспоминаниям некоторых сотрудников, выражал неприязнь к Либлеру вполне откровенно. Через несколько месяцев после начала расследования Либлер совершил нечто немыслимое для тогдашней юридической компании и государственного учреждения: он начал отращивать бороду. «Огромную, красивую бороду ярко-рыжего цвета, – вспоминал Рэнкин. – Председатель Верховного суда от этого с ума сходил»⁴. Уоррен так прогневался, что велел Рэнкину передать Либлеру требование сбрить бороду. Рэнкин, по его словам, пытался отговорить Уоррена. «Я сказал: “Слушайте, он вправе делать со своими волосами, что считает нужным, и если решил отрастить бороду, это его право”». Спектеру запомнилось, как он счел это лицемерием со стороны Уоррена: «великий борец за равенство и гражданские права» сердится из-за того, что Либлер вздумал отрастить щетину на лице. Уоррен, однако, наложил на бородача наказание: как запомнилось Спектеру, он на какое-то время «изгнал» Либлера на другой этаж в здании Организации ветеранов зарубежных войн.

Либлер шокировал коллег рассказами о своих похождениях в Вашингтоне с разными женщинами, о долгих ночных кутежах и попойках, зачастую приглашал их присоединяться. Сексуальная революция 1960-х годов шла уже полным ходом, и хотя у Либлера оставалась в Нью-Йорке жена, он не собирался ничего упускать. «Сумасшедший охотник на женщин», – отзывался о нем Слосон.

«Он готов был на все, абсолютно на все, – вспоминал Гриффин, радостно возвращавшийся каждый вечер к жене. – Я-то живу как пуританин. А Либлер, при всем его политическом консерватизме, в других вопросах отнюдь не проявлял консерватизма». В выпивке «он не знал удержу», говорил Гриффин. Его ночные похождения ни для кого не были тайной, поскольку «он все время об этом рассказывал». Однако, по мнению коллег, ночная деятельность Либлера никак не отражалась на его работе, и по утрам он возвращался в офис, подзарядившийся благодаря ночным приключениям энергией. И алкоголь тоже на нем не сказывался, возможно, потому, что он «был крупный малый, ростом за метр восемьдесят и весил килограммов девяносто, если не сто», говорил Гриффин.

Возможно, в браке Либлера не все обстояло благополучно, однако он не скрывал любви к обоим сыновьям, остававшимся с матерью в Нью-Йорке, пока сам Либлер работал в Вашингтоне. Годы спустя старший из сыновей, Эрик, выразил готовность простить отцу прегрешения, поскольку сын восхищался этим «человеком, проживавшим каждый чертов день» так, словно этот день для него – последний. «Каждый день он старался сделать что-то интересное, что-то важное, что-то ценное»⁵.

Наиболее счастлив – и наиболее продуктивен – Либлер бывал тогда, когда ему удавалось укрыться в принадлежавшем его семье летнем доме, на тридцати гектарах поместья в Вермонте, в предгорьях национального парка Грин-Маунтинс. Согласившись работать в комиссии, он выпросил у Рэнкина разрешение раз в несколько недель летать в Вермонт за казенный счет, чтобы там работать и приводить мысли в порядок. Рэнкин согласился, вероятно, не подозревая, что Либлер способен прихватить с собой полный кейс секретных документов и читать в самолете на виду у всех, – потом это ударит по ним обоим.

Офис комиссии

Вашингтон

май 1964 года

На поздних ужинах для сотрудников комиссии Спектер и кое-кто еще из молодых юристов начали посмеиваться над членами комиссии. Шутили насчет «Белоснежки и семи гномов» – в качестве гномов выступали Уоррен и члены комиссии, а «роль Белоснежки отводилась то Марине, то Жаклин Кеннеди», вспоминал Спектер. «Уоррен был Ворчуном», а конгрессмен от штата Луизиана Боггс – Весельчаком, потому что порой являлся в офис комиссии, «пропустив днем несколько коктейлей»¹. Даллес, по мнению Спектера, годился либо на роль Сони, либо на роль Простачка, поскольку бывший начальник шпионов казался странным, порой едва вменяемым.

Слосон, из всех штатных юристов наиболее тесно сотрудничавший с Даллесом, полагал, что в 71 год у того начали проявляться признаки маразма и что этот процесс ускорился из-за унизительной публичной отставки из ЦРУ в результате катастрофы в заливе Свиней². На слушаниях комиссии Даллес часто засыпал, подагра у него с каждым месяцем расследования все более обострялась. Когда Малькольм Перри, врач из отделения неотложной помощи больницы Паркленда в Далласе, явился в марте в офис комиссии давать показания, Даллес отвел его в сторону и спросил, не посоветует ли Перри, как лечить больные ноги. «К сожалению, это не моя специальность», – ответил ему изумленный Перри.

Со временем Спектеру пришлось согласиться с мнением Слосона: Даллес мог и позабыть многое из того, что ему было известно об операциях американской разведки против Кастро и других зарубежных противников, которые могли из мести желать смерти Кеннеди. Возможно также, предполагал Спектер, что Даллес никогда и не был посвящен в наиболее строго охраняемые тайны агентства: заместители могли скрывать от него информацию, вероятно, по его же приказу, чтобы директор мог правдоподобно все отрицать. Когда Даллес вошел в комиссию, «все считали его умником, рассказывал Спектер, а он оказался ничтожеством».

Сам того не желая, Даллес порой веселил сотрудников комиссии во время самых скучных заседаний. Спектеру запомнилось, как он едва не расхохотался, когда, рассматривая содержимое пробирки с двумя металлическими крошками, извлеченными из тела Кеннеди, Даллес прервал эту процедуру потрясающим заявлением: в пробирке не два фрагмента, а четыре. Присутствовавший на заседании агент ФБР «ринулся к нему с другого конца стола проверить содержимое пробирки», вспоминал Спектер. «Агент схватил две крошки и раздавил их пальцами.

– Мистер Даллес, – сказал измученный агент, – это крошки табака из вашей трубки»³.

И не один только Спектер, по его воспоминаниям, зафыркал, когда Даллес спутался, выслушивая показания доктора Джеймса Хьюмса, патологоанатома из Бетесды. Объясняя, что сталось с одеждой Кеннеди, Хьюмс показал, что галстук на президенте разрезали, чтобы облегчить дыхание. Согласно стандартной процедуре, заявил врач, галстук разрезали слева от узла. «Даллес в это время, видимо, отвлекся или задремал», предполагал Спектер, потому что, когда Хьюмс предъявил два куска явно дорогого галстука от Christian Dior с синим узором, Даллес, порой выражавшийся в манере директора английской закрытой школы, в изумлении воскликнул: «Бог ты мой, он нацепил пристежной галстук!» Обрезки Даллес принял за галстук на резинке.

Но Даллес хотя бы не жалел времени, выслушивая ключевых свидетелей. Про большинство членов комиссии и этого сказать было нельзя. По мнению Спектера, многие из них не ознакомились даже с основными фактами по делу. «Думаю, члены комиссии мало что знали о нем». Уоррен и другие члены комиссии никогда не приглашали младших юристов на свои начальственные заседания, а на редкие встречи со штатными сотрудниками большинство членов комиссии, по словам Спектера, «являлись и просто сидели – ни вопросов, ни предложений. Мы вели следствие самостоятельно».

Мало кто из штатных юристов критиковал Уоррена столь гневно, как Спектер. Он всегда оговаривался, что в качестве председателя Верховного суда Уоррен был незаменим: «с глубоким чувством справедливости… совесть нации». Но столь же глубокого интеллекта Уоррену, как считал Спектер, недоставало. «Уоррен был слабоват как юрист. Отнюдь не блестящий. Даже не слишком умный». И упрямство Уоррена, и его нетерпеливость, а хуже всего, неколебимая лояльность по отношению к Кеннеди только мешали расследованию. Спектер считал, что Уоррен порой срезает углы при расследовании, торопит, а в результате могут возникнуть новые теории заговора. Поскольку Уоррен почти сразу же уверился, что Освальд действовал в одиночку, «дальше ему все было очевидно». Подход Уоррена был прост: поскорее бы покончить с этим проклятым делом, рассказывал Спектер. «Уоррен хотел сделать все как можно быстрее».

Спектеру казалось, этот подход значительно усложняет работу юристов, тем более что Ли Рэнкин не хотел ни в чем противостоять председателю Верховного суда. Молодые юристы пытались обойти самые неудачные распоряжения Уоррена или переубедить его ради спасения репутации самого же председателя. «Мы чувствовали себя опекунами Уоррена, – вспоминал Спектер. – Уоррен совершал кучу ляпов, а мы следили, чтобы он до беды не довел. Нехорошо так говорить? Что поделать, это правда».

Столь же нелестно отзывался Спектер и о некоторых штатных юристах, особенно о тех, кто редко появлялся в Вашингтоне. Дэвида Слосона он почти не знал, но слышал, что напарника Слосона, Коулмена, практически невозможно застать на месте. «Понятия не имею, делал ли Билл хоть что-нибудь»[15]. Спектер считал, что основная следственная работа была осуществлена всего лишь четырьмя юристами – им самим, Дэвидом Белином, Джозефом Боллом и Норманом Редликом. «Когда доходило до дела, оставались Белин, Болл, Редлик и я», – утверждал Спектер. Он восхищался также работой Говарда Уилленса, заместителя Рэнкина, хотя среди сотрудников и ходили слухи, будто Уилленса внедрили в комиссию лишь затем, чтобы снабжать информацией Роберта Кеннеди, возглавлявшего Министерство юстиции.

Офис комиссии

Вашингтон

19 мая 1964 года, вторник

Коллеги Нормана Редлика не могли не заметить, как он напуган. В апреле Джеральд Форд усилил закулисную атаку на Редлика в надежде убедить коллег вытеснить Редлика из состава комиссии, пока его присутствие не причинило существенного ущерба всей комиссии. У Форда появилось новое оружие для борьбы: к марту ФБР подготовило полный отчет о прежней деятельности Редлика, включая многолетнее участие в группах борьбы за гражданские права и свободы – подрывных группах, по мнению ФБР.

Некоторые другие конгрессмены-республиканцы в то же время вели вполне откровенную кампанию против Редлика, к ним присоединилась группа влиятельных правых журналистов и радиокомментаторов. В зале заседаний конгрессмен Эд Герни, республиканец из Флориды, назвал сам факт назначения Редлика в комиссию «немыслимым нарушением безопасности США»¹, ведь этому человеку предоставили доступ к совершенно секретным правительственным документам. Радиообозреватель и ведущий газетной колонки, ярый антикоммунист Фултон Льюис, бывший в свое время ближайшим союзником сенатора Джозефа Маккарти, подхватил знамя этой кампании. Ряд газет выступили с передовицами, направленными против Редлика. «Абсолютно непостижимо, как председатель Верховного суда мог принять или позволить принять в комиссию в качестве одного из ключевых сотрудников человека с левацким прошлым и историей гражданского неповиновения»², – громыхал The St. Louis Globe-Democrat. «Немыслимо держать в комиссии человека, открыто противостоящего антикоммунистической политике США». В мае The New York Times опубликовала краткую хронику этого противостояния под заголовком: «Среди помощников Уоррена – сторонник красных».

В комиссию пришло столько писем с разоблачениями Редлика, что его заместителю Мелу Эйзенбергу поручили составить единый вариант ответа, который рассылался в защиту Редлика. «Комиссия не располагает никакими сведениями, которые заставили бы нас усомниться в честности и лояльности профессора Редлика и его безусловной преданности работе этой комиссии и интересам Соединенных Штатов»³, – говорилось в письме. Был также заготовлен текст, который секретари комиссии могли зачитывать по телефону в ответ на звонки людей, возмущавшихся участием Редлика в комиссии⁴.

Расследование ФБР сосредотачивалось на его работе в руководстве Чрезвычайного комитета по гражданским свободам⁵. Также в материалах ФБР были данные о протесте Редлика против смертной казни, что считалось потенциальным признаком подрывных взглядов, и о подготовке им апелляций по делам смертников, находившихся в тюрьмах штата Нью-Йорк. Вместе с другими преподавателями права и студентами-юристами Редлик в период между 1960-м и 1963 годом спас от электрического стула пять человек. Журнал Life приводил слова Редлика: он-де стремится к полному запрету смертной казни в штате, а пока эта окончательная цель не достигнута, «спасая приговоренного от электрического стула, я отменяю смертную казнь хотя бы для него».

Свидетели, дававшие ФБР показания о личности и репутации Редлика (коллеги по Университету Нью-Йорка, соседи по принадлежащему университету зданию в Гринвич-Виллидж), отзывались о нем лучше некуда. Из их рассказов складывался образ человека пусть раздражительного и с большим самомнением, но безоглядно преданного идее справедливости. Даже те немногие из допрошенных, кто не любил Редлика, критиковали его за то, что поклонники сочли бы скорее достоинством. Например, управляющий зданием жаловался агенту ФБР, что Редлик пытается ниспровергнуть социальные барьеры, требуя для прислуги права пользоваться пассажирскими лифтами.

Возмутившись нападками на Редлика, молодые сотрудники комиссии заступились за него перед Рэнкином, протестуя против «маккартизма» Форда и его «охоты на красных» – так они охарактеризовали поведение конгрессмена. В 1964 году маккартизм был еще вполне свежим воспоминанием, и некоторые коллеги Редлика опасались за его дальнейшую карьеру и даже за его безопасность, если Редлика уволят, да еще столь публично: он бы никогда больше не получил государственную должность, подразумевающую допуск к какому-либо уровню секретности.

Эйзенберг, самый близкий к Редлику человек в комиссии, уверял, что никогда не видел на его лице выражения страха, «он оставался внешне бесстрастен, как игрок в покер»⁶. Другим эта ситуация запомнилась иначе. «Редлик боялся, – утверждал Дэвид Слосон. – А я боялся за него».

Жена Редлика Ивлин, работавшая педиатром на Манхэттене, вспоминала это время как «трудный период» для всей семьи. В нападках на Редлика нередко чувствовался налет антисемитизма. Ивлин запомнилось, как она была оскорблена, услышав во время визита в свой загородный дом в Вермонте чей-то отзыв о ее супруге – «еврейчик при Эрле Уоррене». Был в то лето и момент паники, когда возле дома в Вермонте послышался выстрел. Ивлин подумала, что стреляли в ее мужа – из-за этой кампании в Вашингтоне. «Я очень напугалась и вызвала полицию»⁷, – рассказывала она. Полиция пришла к выводу, что стрелял кто-то из местных парней на охоте.

Рэнкин тем временем не мог определиться, насколько решительно ему следует отстаивать Редлика. Нанял Редлика именно Рэнкин, отвел ему ключевую роль в составе комиссии, и ответственность за возникший конфликт тем самым ложилась на Рэнкина. Позднее он пояснял, что был задет тем, что Редлик умолчал о своих связях с Чрезвычайным комитетом по защите гражданских свобод и другими «подрывными» группами. Рэнкин считал, что Редлику следовало об этом предупредить.

Дом Джеймса Хости

Даллас, Техас

23 апреля 1964 года, четверг

В доме агента ФБР в Далласе Джеймса Хости телефонный звонок раздался примерно в 10.30 вечера¹. Дело было в четверг, 23 апреля, и звонил агенту Хью Эйнсворт из The Dallas Morning News. Новости для агента были нерадостные.

– Завтра мы публикуем статью, – сообщил Эйнсворт. – Хотите что-то прокомментировать?

Газета намеревалась выступить с утверждением, будто Хости задолго до убийства было известно, что Освальд опасен и потенциально готов к убийству Кеннеди, но Хости и ФБР не поделились этой информацией ни с полицейским управлением Далласа, ни с Секретной службой. Информация исходила от лейтенанта полиции в Далласе Джека Ревилла, который заявил, что вечером в день убийства Хости подошел к нему и доложил: Освальд уже несколько недель находился под наблюдением ФБР, и Бюро было прекрасно осведомлено о том, какую он представляет собой угрозу. Сообщение Ревилла было запротоколировано во внутренней служебной записке, которую полиция затем передала комиссии Уоррена.

Впоследствии Хости будет настаивать, что Ревилл солгал, а он, Хости, ничего подобного не говорил. Но Эйнсворту он так ответить не мог: по уставу ФБР для любого разговора с журналистом ему требовалось предварительное разрешение. «Комментариев не будет» – вот и все, что он сказал Эйнсворту, и повесил трубку. Затем Хости вернулся в постель и попытался уговорить себя, что статья, может быть, окажется не такой уж «чудовищной».

Несколько часов спустя телефон зазвонил снова, вырвав Хости из беспокойного сна. На этот раз позвонил сам босс, глава отделения ФБР в Техасе Гордон Шэнклин.

– Послушайте, мне звонил Эйнсворт и сказал, что они готовят статью о том, как вы сказали Ревиллу, что знали: Освальд способен убить президента.

Шэнклин приказал Хости немедленно явиться в офис и подготовить ответ, который в ту же ночь будет отправлен в штаб-квартиру в Вашингтон – авось, удастся хоть как-то смягчить ущерб от статьи. Хости поспешно оделся. «Когда я шел к машине, я поглядывал на окна соседских домов и прикидывал, что все эти люди подумают утром, когда, сидя в халатах за чашкой кофе, прочтут The Morning News».

Он добрался до офиса к четверти четвертого утра. Первый выпуск газеты уже лежал на столе у Шэнклина. Жирный заголовок на первой странице: «ФБР ЗНАЛО, ЧТО ОСВАЛЬД ГОТОВ К ПОКУШЕНИЮ».

– О боже! – простонал Хости.

Он торопливо пробежал глазами статью. Конечно же, это подстроила полиция Далласа, на него вновь пытаются свалить вину за ту неразбериху в работе органов правопорядка, в результате которой погиб сперва Кеннеди, а потом и Освальд. В качестве источника информации упоминалось «лицо, близкое к комиссии Уоррена». В передаче Эйнсворта выходило, будто Хости сказал Ревиллу, что ФБР знало о готовности Освальда к убийству, «но мы и думать не думали, что он это сделает». Полиция утверждала, что Ревилл подал рапорт спустя всего несколько часов после разговора с Хости.

Отложив газету, Хости обернулся к Шэнклину:

– В этой статье все переврали. Не понимаю, как можно публиковать такую чушь! – сказал он.

Хости признал, что в день убийства разговаривал с Ревиллом и высказал предположение, что Освальд «замешан в этом». Но при этом Хости категорически отрицал какие-либо упоминания о склонности Освальда к насилию, о том, что тот был способен на убийство президента. Пока не произошло несчастье, Хости, по его словам, вообще не подозревал, что Освальд представляет собой угрозу Кеннеди или кому-либо другому. Именно так он и собирался заявить комиссии Уоррена – слушания были назначены на первые числа мая, и Хости нервничал заранее. Шэнклин приказал ему письменно изложить собственную версию событий с тем, чтобы тут же отправить ее по телетайпу в Вашингтон. Оба агента рассчитывали, что телетайпное сообщение попадет на стол Гуверу первым, еще до того, как он откроет поутру The Morning News. Было понятно, что статья приведет Гувера в ярость и достанется всем – и полиции Далласа, и агентам ФБР.

Телетайп в самом деле выручил: к большому облегчению Шэнклина и Хости на следующее утро Гувер вступился за них. Вооружившись письменным объяснением Хости, Гувер сделал в Вашингтоне заявление, категорически отрицавшее утверждения полиции Далласа. Рассказ Ревилла он назвал «насквозь фальшивым».

Хости обрадовался: «Пока что меня не уволят», хотя и понимал, что его будущее в ФБР сделалось сомнительнее прежнего. Статью Эйнсворта подхватили и перепечатали газеты по всей стране.

Техасский склад школьных учебников

Даллас, Техас

24 мая 1964 года, воскресенье

Каждую неделю председатель Верховного суда принимал очередное возмутительное решение – во всяком случае, так видел ситуацию Арлен Спектер. Всю весну Спектер и другие сотрудники добивались возможности провести следственный эксперимент в Далласе, непосредственно на месте преступления, в том числе полностью реконструировать сцену на Дили-Плаза. Юристы комиссии предлагали воспроизвести тот вид, который открывался Освальду из окна шестого этажа книжного склада. Принести винтовку Освальда в здание, а на ней закрепить камеру, чтобы фотограф мог зафиксировать проезд лимузина, похожего на тот, в котором ехал Кеннеди. В лимузин предполагалось посадить мужчин, сложением напоминающих Кеннеди и Коннелли, расположив их так же, как президент и губернатор сидели на кинопленке Запрудера. Тем самым удалось бы понять, могла ли пуля, выпущенная с шестого этажа, пройти сквозь тела обеих жертв, как это предполагала версия одной пули.

Но, к удивлению Спектера, Уоррен вовсе не желал проводить следственные эксперименты: не видел в них нужды. «Уоррен был решительно против, – рассказывал Спектер. – Считал, что мы делаем из мухи слона»¹. Спектеру запомнились слова Уоррена: «Мы и так знаем, что произошло. Имеется отчет ФБР». Через Рэнкина штатные юристы убеждали Уоррена пересмотреть свое мнение. И, вероятно, опасаясь бунта своих подчиненных во главе со Спектером, председатель уступил.

Реконструкцию помогали осуществить агенты ФБР. Она была назначена на воскресенье, 24 мая: специально выбрали выходной день, чтобы не создавать в городе пробок. Уоррен отказался присутствовать там лично: в Даллас он собирался только в июне, допрашивать Джека Руби.

Реконструкция прошла благополучно, и Спектер еще более уверился в правильности версии одного выстрела. ФБР выполнило все просьбы комиссии. На прикрепленной к винтовке Освальда камере остались те самые кадры, которые Спектер рассчитывал увидеть, в том числе без труда прослеживалась траектория, по которой пуля могла бы, вылетев из окна шестого этажа, поразить сначала Кеннеди в шею, а потом и Коннелли. В Даллас на реконструкцию привезли также камеру Запрудера и две другие любительские камеры, на которых остались кадры убийства на Дили-Плаза, – агенты ФБР сумели воспроизвести сцены, запечатленные на этих пленках.

Офис генерального прокурора

Министерство юстиции

Вашингтон

июнь 1964 года

Роберт Кеннеди не хотел давать показания комиссии. Такое сообщение передал председателю Верховного суда в начале июля Говард Уилленс, чувствовавший себя несколько неловко в двойной роли одного из главных юристов комиссии и вместе с тем представителя Министерства юстиции.

Кеннеди не пояснил – во всяком случае, не пояснил на бумаге, – почему он столь решительно отказывается от дачи показаний. Уоррен предпочел не давить, он готов был признать, что Роберту слишком тяжело отвечать на вопросы в связи с гибелью брата. И само собой, председатель Верховного суда, принимая такое решение, не поинтересовался мнением штатных юристов комиссии. Кое-кто из них впоследствии говорил, что они бы, будь их воля, настаивали на разговоре с генеральным прокурором и в особенности попытались бы выяснить, не подозревает ли он существование заговора. Уж Роберт Кеннеди знал врагов своего брата. Он был ближайшим советником президента и в пору Карибского кризиса 1962 года, и когда возникали другие угрозы со стороны Советского Союза, Кубы или других внешних противников, а также в борьбе с внутренними врагами – мафией и коррумпированными лидерами профсоюзов. Если заговор существовал, Роберт Кеннеди мог по крайней мере догадываться, кто в нем участвовал и по какой причине. Дэвид Слосон понимал, сколь важны показания Кеннеди, особенно в связи с Кубой. В политических кругах Вашингтона было хорошо известно, что после неудачи в заливе Свиней президент поставил младшего брата во главе тайной войны США против Кубы. «Он был доверенным лицом президента во всех кубинских делах»¹, – пояснял Слосон.

Вместо устных показаний под присягой Кеннеди предлагал подготовить для комиссии краткое письменное заявление. Посовещавшись с Кеннеди и его заместителем Николасом Катценбахом, Уилленс направил Рэнкину служебную записку с черновыми набросками двух писем. Первое письмо с обращенным к генеральному прокурору запросом, располагает ли он полезной для комиссии информацией, должен был подписать Уоррен. Ответное послание с утверждением, что подобной информацией он не располагает, намеревался подписать Кеннеди. «Генеральный прокурор предпочитает выполнить свои обязанности перед комиссией в такой форме, а не являться в качестве свидетеля»², – пояснял Уилленс.

В служебной записке Уилленс сообщал, что Кеннеди дал ему ясно понять: он не следил за ходом расследования комиссии, а потому ему нечего добавить. «Генеральный прокурор проинформировал меня, что не получал от директора Федерального бюро расследований отчетов о ходе расследования убийства и главными источниками информации для него служили председатель Верховного суда, заместитель генерального прокурора и я».

Вот полный текст письма Уоррена, датированного 11 июня:

Раз уж Уоррен пошел Кеннеди навстречу и не стал вызывать его свидетелем, в комиссии ожидали от Кеннеди немедленного ответа – хотя бы в знак благодарности. Однако, к удивлению Уоррена и его сотрудников, на ответ Кеннеди понадобилось несколько месяцев.

Техасский склад школьных учебников

Даллас, Техас

7 июня 1964 года, воскресенье

Эрл Уоррен даже в последние недели расследования уклонялся от поездки в Техас. И это понятно: если какой-то крупный город Соединенных Штатов мог считаться опасной для председателя Верховного суда территорией, то, конечно же, Даллас, где так безжалостно расправились с его другом-президентом и где жили многие руководители ультраконсервативного движения сегрегационистов, призывавшие к импичменту и отставке Эрла Уоррена. Судья понимал, что в Далласе он непременно наткнется на плакаты «Импичмент Эрлу Уоррену!». Друзьям Уоррен говорил, что эти вывески его лично не обижали, но его жена Нина была возмущена. «Я мог и посмеяться над этим, – говорил Уоррен. – Труднее было успокоить мою супругу»¹.

И все же, хоть и без особой радости, Уоррен согласился поехать в Даллас на допрос Джека Руби, намеченный на воскресенье 7 июня². В этой поездке он также имел возможность лично осмотреть Дили-Плаза и Техасский склад школьных учебников. С помощью Спектера Рэнкин принялся составлять для Уоррена расписание на целую неделю. Спектеру запомнилось, что первоначально расписание «битком набили встречами и осмотрами», но Уоррен воспротивился: он отнюдь не собирался проводить столько времени в Далласе. Тогда Рэнкин предложил длинные выходные, основным событием которых должен был стать допрос Руби. Уоррену предстояло вылететь из Вашингтона в пятницу днем и вернуться в понедельник, как раз к заседанию Верховного суда.

«Согласен на воскресенье» – так, по словам Спектера, ответил Уоррен. Вся поездка сводилась к одному дню. Председатель Верховного суда отказался даже переночевать в Далласе.

Спектер посочувствовал коллеге, Берту Гриффину, ставшему в комиссии экспертом по Руби: Гриффина оставляли в Вашингтоне из-за его разногласий с полицией Далласа. Спектер и сам бы охотно отказался от поездки, если бы Уоррен и Рэнкин предоставили ему выбор: он предпочитал поехать в Филадельфию и «целиком провести выходные с женой и маленькими сыновьями».

Но Рэнкин поручил Спектеру организовать утром в понедельник тур по Далласу для Уоррена. Предстояло осмотреть Дили-Плаза и маршрут Освальда по городу до того места, где был убит Типпит, а затем до кинотеатра «Техас», где Освальда наконец арестовали. Рэнкин попросил Спектера подробно изложить Уоррену версию одной пули, когда они окажутся возле склада учебников, «начиная с того, как убийца засел на шестом этаже».

В пятницу 5 июня Спектер в Вашингтоне готовился к поездке. Он надеялся выбраться из офиса пораньше, успеть на поезд до Филадельфии и провести с семьей хотя бы часть выходных. Рано утром в воскресенье он собирался обратно в Вашингтон, чтобы вместе с Уорреном лететь в Даллас. Но до отъезда ему требовалось поговорить с Рэнкином, а Рэнкин куда-то пропал, и Спектер напрасно ждал его: «Я пропустил поезд, отправлявшийся в четыре часа, затем тот, который отправлялся в пять».

В тот самый день, ни словом не предупредив Спектера, Уоррен и Рэнкин отправились в Джорджтаун заслушать показания Жаклин Кеннеди.

Рэнкин вернулся в офис в начале шестого и столкнулся со Спектером в туалете. «Рэнкин сказал, что знает: я его ищу, – рассказывал Спектер. – Я ответил, что подготовил детали воскресной поездки в Даллас». Рэнкин нехотя признался, где он был, и, как запомнилось Спектеру, «напрягся», опасаясь гневной реакции молодого коллеги.

И Спектер, как он сам признавался, действительно впал в ярость. Месяцами он добивался встречи с миссис Кеннеди, а теперь Уоррен и Рэнкин наведались к ней, не соизволив даже предупредить его.

«Я ничего не сказал, – рассказывал впоследствии Спектер. – Ничего и не требовалось говорить: Рэнкин и так понимал, что я вне себя». Спектер, по его словам, сделал глубокий вздох и решил, что теперь уже нет смысла устраивать скандал. «Что сделано, то сделано». Он попытался совладать с гневом и сосредоточиться на ближайшей задаче – успеть домой в Филадельфию хотя бы к ночи.

У Рэнкина тоже настроение было непраздничное. Уоррен потребовал, чтобы он летел вместе с ним в Даллас, а значит, не оставалось возможности съездить на выходные на Манхэттен к жене – придется торчать в Далласе, в комнате для допросов, с Джеком Руби и председателем Верховного суда. Как и Спектер, Рэнкин начал уставать от Вашингтона. «Скоро придется стелить себе “ложе на небесах”, черт побери!» – ворчал он.

Офис комиссии

Вашингтон, округ Колумбия

18 июня 1964 года, четверг

Директор Секретной службы США Джеймс Роули не без основания боялся за свою должность, давая свидетельские показания комиссии Уоррена: у него были серьезные основания опасаться, что его ведомство, просуществовавшее 99 лет, не переживет расследования комиссии. Роули, 56-летний уроженец Бронкса, стал первым руководителем Секретной службы, сотрудники которого не смогли предотвратить убийства президента страны¹, и мог себе представить, как строго будут расспрашивать любого из высших правительственных чинов, представших перед комиссией. Другие правоохранительные ведомства, особенно ФБР, может, и пытались утаить информацию от следствия. Однако в случае с Секретной службой об укрывательстве не могло быть и речи. Уоррен уже знал о дисциплинарном проступке – в ночь перед убийством несколько агентов Секретной службы из президентского кортежа в Далласе решили пропустить по рюмочке – и о том, что Роули пытался утаить от общественности подробности этого эпизода. Председатель Верховного суда был возмущен отчасти потому, что дружил с Дрю Пирсоном, который и поведал историю о пьяных агентах в радиопередаче, которую использовал в качестве рекламы своей газетной колонки. Однако, чем бы ни был вызван его гнев, Уоррен вошел в зал заседаний комиссии в день показаний Роули с видом обвинителя.

18 июня вскоре после 9 часов утра Роули был приведен к присяге, и его сразу же засыпали вопросами о случае с пьянством². На самом деле у Рэнкина это был главный вопрос к Роули:

– Знали ли вы в связи с поездкой, во время которой произошло убийство, что некоторые агенты Секретной службы накануне вечером были в пресс-клубе и в так называемом «Погребке» в Форт-Уэрте?

Роули ответил:

– Да, я отметил это во время радиопередачи, которую подготовил мистер Пирсон, что накануне вечером агенты были навеселе.

И добавил, что тотчас отрядил инспектора Секретной службы расследовать этот случай.

Рэнкин:

– И что же удалось выяснить?

Роули признал, что большая часть из рассказанного Пирсоном – правда, хотя добавил: лично он не верит, что кто-либо из агентов был в стельку пьян, как утверждает Пирсон. Внутреннее расследование показало, что все девять агентов употребляли спиртное: трое из них заказали по стаканчику виски, а «двое других взяли по две-три кружки пива». На следующий день четверо из этих девятерых получили задание сопровождать президента в кортеже, среди них Клинт Хилл – тот самый агент, который, как говорят, спас Жаклин Кеннеди жизнь. Рэнкин спросил:

– Вам удалось установить, не было ли допущено каких-либо нарушений правил Секретной службы со стороны этих людей?

Однако на этот вопрос Рэнкин – и Уоррен – уже знали ответ.

Роули:

– Да, было нарушение.

Затем Рэнкин, чтобы как можно яснее дать понять точку зрения комиссии, попросил Роули найти в уставе Секретной службы конкретное правило, которое запрещает пьянство во время несения службы, и зачитать его вслух. Роули вручили экземпляр устава сотрудников его ведомства, и он открыл первую главу десятого раздела: «Сотрудникам строго предписывается воздерживаться от употребления спиртных напитков в часы, когда они официально находятся на посту или когда у них есть основания ожидать, что их призовут к выполнению служебных обязанностей».

Правила для агентов из личной охраны президента были еще строже. Роули попросили зачитать вслух и их: «Воспрещается употребление спиртных напитков любого рода, включая пиво и вино, членами наряда по охране Белого дома и сотрудничающими с ними спецагентами или спецагентами на аналогичном задании, когда они находятся в пути». Так что было допущено грубое нарушение правил, признал Роули и зачитал последнюю часть устава: «Нарушение вышеуказанных пунктов или малейшее пренебрежение ими, а также злоупотребление спиртными напитками или их неуместное употребление в любое время является основанием для отстранения от службы».

Следующий вопрос Рэнкин, как ему казалось, задал с несвойственной ему суровостью: откуда у Роули такая уверенность, что его агенты не спасли бы жизнь президента?

– Почему вы утверждаете, что их поход по барам тем вечером… не имеет отношения к убийству? – спросил Рэнкин. – Вы приняли какие-то меры, чтобы наказать этих людей за нарушение устава Секретной службы?

Роули защищал и себя, и агентов. Он уверен, что его агенты на Дили-Плаза вели себя «образцово», какими бы ни были последствия их выпивки.

– Я долго размышлял над тем, какого наказания они заслуживают, – сказал он. – Но я также принял во внимание и то, что эти люди… их поведение не имеет никакого отношения к факту убийства. Если их наказать, у публики может сложиться мнение, что они несут ответственность за убийство президента. Не думаю, что это будет справедливо, они такого отношения не заслужили. <…> Я считаю, что перед лицом истории они, их семьи и дети не заслужили подобного клейма.

Уоррен не отступал:

– Не думаете ли вы, что человек, легший спать относительно рано и не пивший спиртное накануне вечером, что этот человек будет более бдительным, чем тот, кто не спал до трех-четырех или пяти утра, бродил по притонам битников и вдобавок пьянствовал?

Притоном битников Уоррен назвал ночной клуб «Погребок», потому что так охарактеризовал это заведение Пирсон.

Во время движения президентского автокортежа по Далласу предполагалось, что сотрудники Секретной службы будут внимательно осматривать толпу и здания по маршруту следования на предмет угроз, отметил Уоррен. Комиссия уже выслушала показания свидетелей, которые утверждали, что видели дуло винтовки в окне шестого этажа склада школьных учебников перед тем, как грянул выстрел, а сотрудники Секретной службы ничего этого не заметили.

– Некоторые люди видели наверху в окне того здания винтовку, – сказал председатель Верховного суда. – Как вы полагаете, мог ли сотрудник Секретной службы из автокортежа, которому полагалось следить за такими вещами, скорее заметить что-то подобное, если бы он не ощущал на себе последствий выпивки или недосыпа? Не думаете ли вы, что эти агенты могли быть более бдительными, зоркими?

– Верно, сэр, – ответил Роули. – Но я не думаю, что они могли предотвратить убийство.

Уоррен не сдавался. Дело было не в проступке агентов, предположил он, дело было в собственном поведении Роули, поскольку глава Секретной службы явно закрывает глаза на неподобающее поведение своих сотрудников.

– Насколько я понимаю, все они были признаны здоровыми и годными к службе, – заметил Уоррен. – Мне только интересно, согласуется ли это с фактами, которыми располагает комиссия.

Роули:

– Как я уже говорил, мы не освобождаем их от ответственности за содеянное и не пытаемся приуменьшить их вину. Но в данных обстоятельствах я принял правильное, на мой взгляд, решение. <…> Уверен, эти люди не виноваты в произошедшей трагедии.

Прошло несколько недель, и Уоррен был потрясен, читая черновые варианты глав заключительного отчета комиссии, касающиеся Секретной службы и ее работы в Далласе. В черновиках, написанных юристом комиссии Сэмом Стерном, когда-то служившим у Уоррена делопроизводителем в Верховном суде, не было ни слова в осуждение агентов Секретной службы, которые отправились в город на гулянку. Не содержалось суровой критики и в той главе черновика, где говорилось о том, что агенту Джеймсу Хости не удалось предупредить Секретную службу о том, что Освальд в Далласе. Попробовав себя в роли пристрастного эксперта комиссии по делам Секретной службы, даже через месяц Стерн не считал случай с выпивкой чем-то возмутительным, у него сложилось впечатление, что многие агенты Секретной службы и их начальники искренне сожалеют о том, что произошло в Далласе и готовы взять на себя часть вины за случившееся. Но каково же было удивление Стерна, когда он узнал, что председатель Верховного суда совсем другого мнения! Уоррен велел Стерну переписать отчет так, чтобы в нем содержались прямые нападки на агентов Секретной службы и на Хости. «Было бы довольно глупо с нашей стороны, если бы мы не упомянули об агентах Секретной службы, отправляющихся на гулянку в ночь перед покушением, – говорил впоследствии Уоррен. – Было бы просто ошибкой не указать, что у ФРБ были основания приглядывать за Освальдом накануне трагедии, учитывая все то, что они о нем знали».

Офис директора ФБР

Вашингтон, округ Колумбия

17 июня 1964 года, среда

Эдгар Гувер просматривал все важные документы ФБР, прежде чем их передавали комиссии. Если ФБР представляло новые свидетельства, связанные с убийством, или давало ответ на вопрос, поставленный членами комиссии или штатными сотрудниками, информация направлялась в комиссию в письменном виде на бланке Бюро за подписью Гувера. За время расследования он успел отправить комиссии сотни писем – иногда по нескольку в день, – и все стандартного образца. Каждое было адресовано непосредственно Ли Рэнкину («Уважаемый мистер Рэнкин»), и доставляли эти послания в офис комиссии на Капитолийский холм сотни вооруженных курьеров. Многие письма Гувера были под грифом «совершенно секретно» – надпись шла крупными буквами поперек каждой страницы.

Когда документы ФБР доставлялись в комиссию, Рэнкин показывал их Редлику¹. И если письма Гувера представляли особый интерес или содержали что-то важное, Редлик в свою очередь сообщал о них своему помощнику Мелу Эйзенбергу: оба они были из Нью-Йорка и за время расследования успели подружиться. «Мы работали в одном кабинете и все время переговаривались», – вспоминал Эйзенберг. К началу июня Эйзенберг вернулся в Нью-Йорк, где работал на полставки в адвокатской конторе, но на два-три дня в неделю по-прежнему наведывался в Вашингтон. Если в письмах Гувера содержались вопросы, касающиеся возможного иностранного вмешательства в деле о покушении, их в рабочем порядке направляли Дэвиду Слосону.

17 июня, в среду, согласно документам из архива Гувера, директор ФБР подготовил сверхсекретное, весьма деликатного свойства письмо Рэнкину². Содержание его должно было – или, во всяком случае, могло – произвести эффект разорвавшейся бомбы. Как явствует из этого письма Гувера, кубинские дипломаты в Мехико, судя по всему, заранее знали о планах Освальда убить Кеннеди: Освальд сам сказал им об этом. Если информация, собранная ФБР, верна, то Освальд в октябре 1963 года, будучи в Мехико, направился прямиком в посольство Кубы и заявил: «Я собираюсь убить Кеннеди».

Недалеко от берегов Кубы

лето 1964 года

Уильям Коулмен ничего не написал о самом рискованном задании из всех, что он выполнял, работая и как юрист, и как общественный деятель¹. Ему велели хранить молчание, сказал он: только председателю Верховного суда Уоррену, Ли Рэнкину и, возможно, президенту Линдону Джонсону он мог доложить о результатах задания. Никаких упоминаний об этом деле в материалах комиссии не сохранилось, по крайней мере, в тех, что попали в Национальный архив.

В то лето задание началось на Атлантическом побережье Флориды, куда Коулмен прилетел из Вашингтона. Там он пересел на правительственное судно («не знаю точно, какого ведомства – ЦРУ или ВМФ»), которое направлялось в некий район в открытом море возле берегов Кубы. Километрах в тридцати от берегов Кубы, сказал он, они остановились в открытом море, завидев вдали яхту – это была яхта Фиделя Кастро. На борту был сам Кастро. Он ждал этой встречи, чтобы дать ответ на вопрос, который Коулмену было поручено задать: не по приказу ли Фиделя Кастро был убит президент США?

Коулмен полагал, что его выбрали для этой миссии потому, что он был старшим юристом в команде, прорабатывавшей версию иностранного заговора, и, главное, в комиссии знали о том, что он раньше уже встречался с Кастро. Они познакомились в 1940-е или в 1950-е годы в Гарлеме: Кастро, до того как прийти к власти у себя на родине, несколько раз приезжал в США, в том числе побывал и в Нью-Йорке². И хотя потом он будет клеймить этот город как яркий пример капиталистического упадка, тогда, при их первой встрече, Кастро сказал, что ему очень понравилось в Нью-Йорке. В 1948 году он провел там большую часть медового месяца и в последующее десятилетие несколько раз приезжал в Нью-Йорк. Как и Коулмен, будущий кубинский руководитель был завсегдатаем гарлемских ночных клубов, где играла музыка и можно было потанцевать.

Коулмен был чернокожим, а им в ночные клубы на Манхэттене вход был запрещен, поэтому он, как и другие его приятели, ждал до часа ночи: примерно в это время некоторые самые известные негритянские исполнители заканчивали выступления в центральной части города и отправлялись в Гарлем – играть перед чернокожими. Коулмен особенно подружился с певицей Линой Хорн. По его словам, это было волшебное время. «Лина и другие талантливые артисты обычно приезжали в Гарлем, в клубы, и порой их всех можно было увидеть в одном зале, – вспоминал Коулмен. – Многое можно было отдать, лишь бы оказаться там в четыре утра». В таких вот гарлемских клубах в районе 125-й улицы Коулмен, убежденный республиканец, познакомился и подружился с Нельсоном Рокфеллером, будущим губернатором штата Нью-Йорк от Республиканской партии и тоже большим любителем джаза.

По словам Коулмена, Кастро, немного говоривший по-английски, произвел на него приятное впечатление. «Тогда я даже предположить не мог, что он станет главной политической фигурой в той стране, – заметил Коулмен. – Но он был яркой личностью. Получил юридическое образование. Очень привлекательный парень, умный».

Теперь, по прошествии стольких лет, Кастро был диктатором коммунистической Кубы, человеком, из-за которого двумя годами ранее мир оказался на грани ядерной войны и которого Джон Кеннеди так отчаянно стремился отлучить от власти. Какая горькая ирония, думал Коулмен, что именно ему поручили эту тайную миссию – повидаться со старым приятелем по гарлемским джаз-клубам и спросить, не он ли убил президента.

^{Уоррен передает отчет комиссии президенту Джонсону. 24 сентября 1964 г.}

Апартаменты Эрла и Нины Уоррен

отель “Шератон Вордмен”

Вашингтон, округ Колумбия

июнь 1964 года

Супруга Уоррена Нина переживала больше всех. Она сказала, что председатель Верховного суда, которому в марте исполнилось 73 года, слишком много работает, и это может плохо сказаться на его здоровье. Все свое личное время, когда он не занят в суде, он посвящает делам комиссии, у него нет покоя ни днем ни ночью. Поздно вечером, перед тем как лечь спать, он садится в постели и изучает свежие расшифровки стенограмм свидетельских показаний, полученных комиссией.

Последние десять лет, проведенные в Вашингтоне, Уоррен гордился тем, что ему удается сохранять хорошую физическую форму. Он активно занимался плаванием. Глядя на плотного седовласого председателя Верховного суда, уверенными гребками преодолевающего дистанцию в бассейне, Дрю Пирсон говорил: ну точь-в-точь морской лев! В 1964 году, однако, Уоррену пришлось отказаться от вечерних сеансов в бассейне клуба Вашингтонского университета: у него просто не оставалось на это времени. «Участие в комиссии стало для него настоящим испытанием, – говорил Барт Кавано, бывший сотрудник городской администрации калифорнийского города Сакраменто и один из ближайших друзей Уоррена. – Эта работа требовала невероятного напряжения»¹. Той весной Кавано навестил Уорренов в Вашингтоне. «Миссис Уоррен сказала, что он переутомился и сильно похудел». Она попросила Барта сделать что-нибудь, чтобы ее муж хоть ненадолго отвлекся от мучительных мыслей о работе – съездить с ним за город, например. «Миссис Уоррен предложила: “Почему бы вам вдвоем не отправиться на выходные проветриться – в Нью-Йорк, например?” Мы так и сделали, – вспоминает Кавано. – Поехали в Нью-Йорк, сходили на бейсбол». Но с началом недели вновь начались перегрузки: Уоррену приходилось совмещать две очень ответственные работы.

Уоррен был недоволен: намеченные им даты окончания работы комиссии каждый раз отодвигались, и конца этому не предвиделось. Он подозревал, что останется в этом году без отпуска. К началу июня только усердный Арлен Спектер – самостоятельно, без помощи или помех со стороны давно устранившегося старшего партнера Фрэнсиса Адамса – закончил черновой вариант своей части заключения, касающийся событий в день покушения. Остальные сотрудники, отвечавшие за другие участки работы, еще несколько недель назад знали, что не успевают.

Уоррен уже не сдерживал раздражения из-за отсрочек. Слосон вспоминал, как Уоррен разгневался, когда узнал, что первоначально намеченный срок окончания работ – он предполагал закончить все в июне – не будет соблюден. 29 мая, в последнюю пятницу месяца, Рэнкин понял, что Уоррену следует сказать четко и ясно, что штатные сотрудники не успеют подготовить черновые наброски отчета к понедельнику, 1 июня². Собираясь домой на выходные, Рэнкин попросил Уилленса сообщить Уоррену эту новость: «Следует предупредить шефа, что к понедельнику мы не успеем».

Председатель Верховного суда «пришел в ярость», вспоминал Слосон.

Уилленс сказал, что понимает негодование начальника. Большую часть жизни, в конце концов, председатель Верховного суда следил за неукоснительным соблюдением графика и от своих сотрудников требовал того же. Теперь же соблюдение графика по большей части зависело от группы молодых юристов, со многими из которых он был едва знаком. Он чувствовал себя «заложником наемной команды», вспоминал Уилленс.

Уоррен, который обычно в июле – августе, в самую жару, уезжал из города, теперь сократил свой отпуск до месяца. Он собирался 2 июля отбыть в свою любимую Норвегию, пожить в доме своих предков и заодно порыбачить, а вернуться в начале августа, чтобы успеть просмотреть последний вариант заключительного отчета. До отъезда он надеялся ответить на кое-какие неприятные послания: за год он получил множество писем от известнейших юристов, которые не одобряли его решение возглавить комиссию. В запоздалых ответных письмах он говорил, что они абсолютно правы и что он взялся за эту работу лишь потому, что президент Джонсон на этом настаивал. «Я согласен с вами, не годится членам Верховного суда браться за постороннюю работу, – писал Уоррен Карлу Шипли, юристу из штата Вашингтон. – Я прямо говорил обо всем этом и в Верховном суде, и за его стенами»³. Уоррен приводит любимое высказывание президента Гровера Кливленда, объясняя, почему уступил просьбам президента Джонсона. «Иногда, как выразился Гровер Кливленд, мы сталкиваемся “с обстоятельствами, а не с теорией”. В данном случае президент так ясно показал мне всю серьезность ситуации, я не мог ему отказать».

Верховный суд как раз завершил очередную насыщенную сессию, во время которой было рассмотрено несколько знаковых дел, в том числе дело «Компания The New York Times против Салливана», в марте было единогласно вынесено решение Верховного суда, ставшее мощным шагом вперед в защиту свободы прессы и гражданских прав⁴. Определение суда существенно ограничивало возможности государственных служащих использовать законы об ответственности за распространение клеветы для наказания неугодных журналистов: в то время эти законы использовались для банкротства информационных агентств, сообщавших о нарушениях гражданских прав в южных штатах. 22 июня, после процесса «Эскобедо против штата Иллинойс», Верховный суд вынес решение, что обвиняемому в уголовном преступлении должно быть разрешено обратиться за консультацией к адвокату, – такое решение расширило возможности защиты для таких обвиняемых, закрепленные единогласным решением по делу «Гидеон против Уэйнрайта», которое рассматривалось за год до этого. Но в отличие от «Гидеона против Уэйнрайта» дело Эскобедо оказалось не таким простым: решение было принято большинством голосов, пять против четырех. Из-за перевеса всего в один голос некоторые юристы могли подумать, что кампания Уоррена по расширению прав обвиняемых по уголовному делу теряет обороты.

Уоррен позже скажет, что всегда понимал, как трудно будет добиться единодушия комиссии – слишком разными были эти семеро мужчин, которые в других обстоятельствах не пришли бы к согласию ни в чем⁵. «У нас было сколько людей, столько и точек зрения, – вспоминал Уоррен. – Я уверен, что был бельмом в глазу для сенатора Рассела из-за решений суда по расовому вопросу». Его поразила неприкрытая враждебность, которую проявляли по отношению друг к другу конгрессмен-демократ Боггс и конгрессмен-республиканец Форд: «Их отношения даже отдаленно не напоминали товарищеские». Председатель Верховного суда к Боггсу относился с большим уважением, чем к Форду, даже несмотря на то, что Боггс не так активно участвовал в расследовании. «Боггс хорошо зарекомендовал себя в комиссии, – говорил председатель Верховного суда. – Он сохранял объективность. И всегда готов был помочь». К тому же Уоррен находил Боггса приятным в общении. «Боггс был дружелюбен, а Форд вечно упирался». Джона Макклоя Уоррен уважал за практический ум: тот всегда старался сохранять беспристрастность. «Он был объективным и много сделал для расследования». Аллен Даллес, хотя казался чудаком и имел привычку дремать на заседаниях, тоже, по словам Уоррена, «принес много пользы… правда, он был слишком говорлив, но работал усердно и хорошо проявил себя как член комиссии».

В конце весны Уоррену казалось, что он убедил большинство членов комиссии принять его точку зрения: Освальд действовал в одиночку. «Версия, исключавшая заговор, вероятно, была главным решением по этому делу», – сказал он. Ярым противником ее, по его словам, был Форд, который по-прежнему не исключал возможности, что Освальд участвовал в заговоре, в котором, вероятно, была каким-то образом замешана Куба. «Форд хотел выйти по касательной на коммунистический заговор», – вспоминал Уоррен. Он также не был уверен, к какому мнению склонится Рассел, поскольку сенатор не слишком много внимания уделял расследованию.

Дом Сильвии Одио

Даллас, штат Техас

июль 1964 года

В то лето Сильвия Одио пыталась наладить свою жизнь, но это было трудно. 27-летняя кубинская эмигрантка особо не распространялась о случившемся в декабре, когда в офис химической компании, где она работала, без предупреждения заявились два агента ФБР. Они потребовали, чтобы она рассказала им то, о чем говорила некоторым своим знакомым: как до покушения на президента Освальд и двое латиноамериканцев заходили к ней в далласскую квартиру. Одио встревожилась оттого, что фэбээровцы нагрянули к ней на работу, а не домой, чем сильно расстроили ее начальника. «У меня на службе из-за этого были неприятности, – говорила она позже. – Знаете, как люди были тогда напуганы. Начальство в нашей фирме заподозрило неладное, когда моей персоной заинтересовались люди из ФБР»¹. Но после того декабрьского разговора, по ее словам, ФБР больше не давало о себе знать. То, что Бюро не обратило должного внимания на ее историю, которую могла подтвердить и ее сестра-подросток Энни, было странно и обидно.

Однако в июне она поняла, что комиссия Уоррена склонна отнестись к ее словам более серьезно. Уэсли Либлер позвонил ей из Вашингтона и спросил, готова ли она дать показания под присягой, когда он будет в Далласе. Она ответила согласием, хотя сказала о своих опасениях: если эта история получит огласку, это может повредить ее родителям, кубинским политзаключенным. Отец Сильвии Амадор в 1950-е был влиятельным бизнесменом на Кубе – издание The Time назвало его «транспортным магнатом» – и после кубинской революции стал ярым противником режима Кастро². Он был лидером относительно умеренной антикастровской группировки, известной как JURE (Junta Revolucionaria Cubana – Революционная кубинская хунта). Сильвия даже в изгнании оставалась членом этой организации.

Офис комиссии

Вашингтон, округ Колумбия

июль 1964 года

В ФБР уже несколько месяцев знали из докладов, что комиссия небрежно обращается с секретными документами. Джеральд Форд первым из членов комиссии попал под подозрение, ходили слухи, что он сливает секретные данные, а может, даже рассылает их, что, впрочем, сам он категорически отрицал. Первый задокументированный упрек в серьезном нарушении требований безопасности со стороны члена комиссии был адресован конгрессмену Боггсу, который в апреле оставил копию сверхсекретного документа о покушении, полученного из Белого дома, на переднем сиденье седана «меркурий», выданного ему правительством в служебное пользование¹. Боггс припарковал машину, на которой были опознавательные знаки, говорящие о том, что она приписана к его парламентскому офису, в балтиморском международном аэропорту Френдшип, недалеко от Вашингтона. Некий житель штата Пенсильвания, паркуясь перед седаном, заметил на его переднем сиденье документ с пометкой «совершенно секретно» и позвонил в ФБР. Насколько он мог судить, двери седана не были заперты.

Утечка по вине Уэсли Либлера оказалась куда более серьезной, чем у Боггса, из-за того что была такой откровенно наглой – и еще потому, что в конце концов привлекла внимание Эдгара Гувера. Директор ФБР узнал о нарушении режима секретности из письма, направленного ему лично в июне отставным офицером ВМС США Джеймсом Р. Дэвидом из Уилметта, штат Иллинойс. Бывший военный спешил доложить о том, чему стал свидетелем на борту самолета компании Northeast Airlines, совершавшего рейс из Кина, штат Нью-Гемпшир, в Нью-Йорк². Это было в воскресенье, 31 мая, в этот день, кстати, в стране отмечали День памяти. Дэвиду досталось место на одном из двух кресел в хвостовой части салона самолета. Борт оказался заполнен под завязку, и последнее свободное кресло занял человек «с рыжими волосами, красным лицом и довольно густой рыжей бородой». Дэвид не смог установить, как его звали, но у него при себе был «черный дипломат», украшенный тиснеными инициалами У. Дж. Л.

Почти сразу же, как только рыжебородый сел, сообщал Дэвид, он открыл дипломат и достал оттуда документ, в заголовке которого значилось: «Министерство юстиции США, копия № 10 из 10, Президентская комиссия по расследованию убийства президента Кеннеди». Дэвид был поражен, когда мужчина начал – «внаглую», как выразился Дэвид, – листать этот, судя по всему, огромной важности документ. «Вверху и внизу каждой страницы жирными красными буквами значилось: “совершенно секретно”, – писал Дэвид. И добавил: – Я без труда мог бы прочесть большую часть этого доклада. Однако, учитывая его секретность, я не стал этого делать – только для большей точности постарался запомнить один фрагмент, в верхней части 412-й страницы, где, насколько я помню, было написано следующее: “Мистер Рэнкин: Он время от времени доставал из кармана бумажник? Миссис Освальд: Нет”».

В ФБР без труда вычислили, что рыжеволосый человек был Либлер, который летел тем рейсом, возвращаясь в Нью-Йорк из своего сельского дома в Вермонте.

Гувер довел эту информацию до сведения Рэнкина, судя по всему оставив за комиссией право решать – по крайней мере в тот момент, – как поступить с Либлером. А Дэвиду Гувер письменно выразил благодарность за то, что тот проявил бдительность и сообщил в ФБР о случае на борту самолета³. В архивах Гувера сохранились данные о том, что личность самого Дэвида перед этим усиленно проверяли – нужно было убедиться, что он в свою очередь не будет способствовать дальнейшей утечке информации. Проверка показала, что благонадежность Дэвида за время службы еще ни разу не ставилась под сомнение.

Другие штатные юристы комиссии заявляли, что только краем уха слышали об инциденте в самолете⁴: Рэнкин не предавал этот случай огласке, опасаясь скандала, к тому же он имел основания подозревать, что Гувер допустит такую утечку в нужный для Бюро момент. Слосон сказал, что, насколько он понимает, Либлер «получил нагоняй» от Рэнкина и «Уоррен через Рэнкина дал ему понять, что очень им недоволен». Но штатные сотрудники не заметили, чтобы Либлер особенно сокрушался по этому поводу.

Он, по словам его коллег, был гораздо больше озабочен тем, что комиссия намерена переписать или даже удалить его черновую главу о мотивах, побудивших Освальда к убийству президента. Либлер неделями корпел над черновым текстом, и теперь – в основном по настоянию Редлика, как он полагал, – большая часть с таким трудом написанного им будет нещадно вымарана редактором из заключительного отчета⁵. Редлик и Рэнкин сочли, что черновик Либлера скорее походил на попытку психоанализа умершего и что комиссия едва ли согласится с выводом Либлера о том, что марксистские взгляды Освальда и его симпатии к Кастро имели какое-то отношение к его решению убить Кеннеди. Рэнкин полагал, что вовсе не марксизм, а желание Освальда прославиться было более вероятным мотивом убийства, того же мнения придерживались и некоторые другие члены комиссии. Рэнкин беспокоился, что предположения Либлера, будто именно политические симпатии к Кастро побудили Освальда к убийству Кеннеди, будут на руку законодателям-консерваторам, которым не терпится обвинить Кубу в этом злодеянии.

Текст, написанный Либлером, раздали членам комиссии. Форд передал свой экземпляр Фрэнсису Фэллону, молодому мичиганцу, студенту Гарвардской школы права, который по поручению Форда изучал материалы комиссии⁶. В конце июля Фэллон вернул черновик Либлера с сопроводительным письмом, в котором говорилось, что Форд не озаботился прочесть его. Черновик «очень плохо составлен и, согласно Редлику, его следует полностью переписать».

Офис генерального прокурора США

Даллас, штат Техас

22 июля 1964 года

Во время поездки в Даллас Либлер опросил еще нескольких свидетелей, в том числе Эйбрахама Запрудера, фабриканта женской одежды, любительская видеокамера которого запечатлела главные моменты убийства. Давая под присягой показания Либлеру, Запрудер, не в силах сдержать слез при воспоминаниях об увиденном на Дили-Плаза, готов был винить себя во всем.

Уоррена давно тревожил тот факт, что Запрудер продал права на фильм журналу Life, и Либлеру было велено с пристрастием расспросить Запрудера о том, сколько ему заплатили за пленку. Уоррен сказал, что, по его мнению, продажа фильма создает нехороший прецедент для торговли судебными уликами.

– Я хочу попросить вас: не могли бы вы рассказать, сколько вам заплатили за фильм, – обратился Либлер к Запрудеру. – По мнению комиссии, такая информация может быть очень полезной¹.

Запрудер, похоже, смутился:

– Интересно, я обязан отвечать или нет? Потому что тут много всего, дело не только в деньгах.

Либлер настаивал и еще раз повторил вопрос.

– Я получил двадцать пять тысяч долларов, – ответил Запрудер и пояснил, что все вырученные деньги направил в далласский благотворительный фонд помощи полицейским и пожарным, высказав пожелание, чтобы их передали вдове полицейского Джея Ди Типпита[23].

– Вы передали всю сумму, все двадцать пять тысяч? – попросил уточнить Либлер.

– Да, – отвечал Запрудер. – Странно, что вы об этом не знаете. Но больше я не хочу об этом говорить.

Щедрость Запрудера приятно удивила Либлера.

– Мы очень признательны вам за ваши ответы, – сказал он. – И должен сказать, что ваш фильм стал самым большим подспорьем в работе комиссии.

Он объяснил Запрудеру, как фильм помог «с достаточной точностью установить факты» во время баллистической экспертизы.

– Я ничего не сделал, – скромно ответил Запрудер.

На самом деле он не сделал лишь одного: не сказал Либлеру всей правды о продаже фильма. Годы спустя Life признает, что в первые же дни после покушения согласился заплатить Запрудеру по меньшей мере 150 тысяч долларов за право использования фильма, с ежегодной выплатой в 25 тысяч². (В 2009 году федеральное правительство перекупит права у наследников Запрудера за 16 миллионов долларов, хотя те поначалу запросят 30 миллионов.) Запрудер продал фильм журналу Life, успев прежде показать его представителям нескольких СМИ – в том числе CBS News, The Saturday Evening Post и Associated Press – и сравнить условия, предложенные соперниками. Руководитель лос-анджелесского отделения журнала Life Ричард Б. Столли, непосредственно осуществлявший сделку, рассказал, что Запрудер очень беспокоился из-за возможного «использования» материалов и взял с руководства журнала обещание обращаться с видеорядом с максимальным уважением³. Но при этом Запрудер, по словам Столли, четко понимал, «какую роль в пополнении семейного бюджета будут играть эти деньги».

Юридическая фирма Herrick, Langdon, Sandblom & Belin

Де-Мойн, штат Айова

август 1964 года

Комиссия весь год страдала от досадных промахов по части связей с общественностью. Самым ужасным из них, как явно понимали штатные сотрудники комиссии, было заявление Уоррена для прессы, сделанное им в феврале, – о том, что «всей правды об убийстве, вероятно, мы так и не узнаем при жизни». Дэвид Белин, в то лето вернувшийся в свою юридическую фирму в Айове, в августе написал Уилленсу письмо, в котором отметил, что замечание «не узнаем правды при жизни» нанесло их работе такой ущерб, что о нем стоит особо упомянуть в заключительном отчете комиссии – и признать ошибочным. В отчете, добавил он, следует объяснить, что слова Уоррена просто превратно истолковали. «Не вижу другой возможности развеять опасения такого большого числа наших сограждан, которые считают, что мы лишь уходим от ответа и не даем людям узнать факты»¹. Комиссия должна заверить общественность, что никто не будет «подвергать цензуре» ее выводы, писал Белин.

Но эти рекомендации, как и множество других, предложенных Белином, не были учтены в заключительном отчете, в котором не содержалось упоминаний о нелепой оговорке Уоррена. И хотя Белин и другие молодые штатные юристы, судя по всему, об этом не подозревали, комиссия на самом деле уже весной начала подвергать строгой цензуре все имеющиеся у нее записи. Но что еще важнее, комиссия вдруг прекратила вести стенографические отчеты своих совещаний.

Первые шесть месяцев расследования закрытые заседания комиссии досконально записывались судебным репортером, поскольку было понятно, что эти записи могут попасть в разряд засекреченных, и если их и можно будет когда-нибудь обнародовать, то очень не скоро – через много лет. Делалось это для того, чтобы члены комиссии могли высказывать свое мнение открыто, не таясь, а народ при этом знал, что полные стенограммы этих речей существуют и к ним, по крайней мере, смогут обратиться при будущих расследованиях. Уоррен нанял известную своей надежностью вашингтонскую частную фирму судебных секретарей Ward & Paul – к услугам этой фирмы не раз прибегали ЦРУ и ФБР, когда этим ведомствам нужно было взять показания, в которых обсуждались секретные материалы. В компании работало несколько судебных репортеров, доказавших свою благонадежность.

В июне, однако, все изменилось: комиссия без объяснения причин разорвала контракт с Ward & Paul и вдруг перестала вести стенограммы закрытых совещаний. Из архивных материалов комиссии неясно, кто принял такое решение, но оно означало, что общественность никогда не узнает о том, что именно было сказано членами комиссии на последних и самых важных внутренних совещаниях и насколько близка была комиссия к тому, чтобы представить двойной окончательный отчет.

Последнее полностью записанное стенографистами совещание комиссии состоялось в четверг, 23 июня, во второй половине дня. Присутствовали три члена комиссии: Уоррен, Форд и Аллен Даллес. На повестке дня был вопрос цензуры: следует ли комиссии очистить заключительный отчет от всех упоминаний о Юрии Носенко, русском перебежчике? ЦРУ настаивало на том, чтобы подвергнуть цензуре материалы о Носенко, и явно в этом преуспело, так что трое собравшихся недолго обсуждали этот вопрос: они согласились при редактировании убрать весь материал о Носенко.

– Я убедился, – и в этом мне помогли люди, которым я в настоящий момент доверяю, – что главный вопрос в том, надежны ли заявления господина Носенко, по сути перебежчика, – говорил Форд. – Я бы поставил под сомнение возможность использования того, что он рассказывал об Освальде².

Уоррен с ним согласился:

– Терпеть не могу предателей и думаю, нам не следует доверять никакому перебежчику, пока не станет совершенно точно известно, что он говорит чистую правду, пока его слова не получат всестороннего фактического подтверждения. А слова этого человека никакими фактами мы подтвердить не можем.

Здание городского муниципалитета

Краков, Польша

29 июня 1964 года, понедельник

Поляк, решившийся задать Роберту Кеннеди «личный вопрос», явно нервничал¹. Юный поляк, деятель местного отделения компартии в Кракове, одном из двух крупнейших городов Польши, пояснил, что его сограждане хотели бы услышать «версию убийства» с точки зрения брата покойного президента.

Казалось, этот вопрос застал Кеннеди врасплох. Уже почти семь месяцев он старался избегать любых публичных заявлений о гибели своего брата. Благодаря созданию комиссии Уоррена у генерального прокурора США был формальный повод обходить этот вопрос молчанием; он мог заявить, что не хочет высказывать необоснованных суждений до завершения следствия или что не хотел бы повлиять на результат работы комиссии. Но во время июньской поездки по странам Европы – вначале он побывал в Германии, где торжественно открыл мемориальную табличку на площади, названной в честь его брата, а теперь прибыл в Польшу, – ему пришлось наконец собраться с духом. В социалистической Польше толпы скандировали имя его брата.

И он решил ответить на вопрос молодого поляка.

Он сказал, что президент Кеннеди был убит неадекватным человеком, отщепенцем по имени Ли Харви Освальд, который таким образом выразил свой протест против американского общества. Вина Освальда «несомненна», сказал Роберт Кеннеди. «Освальд был убежденным коммунистом, но к этому случаю коммунисты не имеют никакого отношения, – пояснил он. – То, что он сделал, он сделал самостоятельно и в одиночку. <…> Его поступок, на мой взгляд, не имеет идеологической подоплеки. <…> Это был единичный акт протеста личности против общества». Его слова немедленно попали в заголовки американской прессы, особенно благодаря тому, что генеральный прокурор, казалось, подтверждает выводы, которых ждали от комиссии Уоррена. После возвращения Кеннеди на родину эти его высказывания вызвали новую волну недовольства работой комиссии: ее обвиняли в новой утечке данных, ситуация выглядела так, словно эту информацию Кеннеди предоставила комиссия. 2 июля в редакционной статье под заголовком «Слишком много разговоров об Освальде» («Too Much Talk on Oswald») в The New York Times говорилось, что заявления Кеннеди в Польше «поколебали веру в беспристрастность комиссии»².

Офис директора Федерального Бюро Расследований

Вашингтон, округ Колумбия

август 1964 года

Ли Рэнкин чувствовал себя очень неловко из-за требований, которые комиссия выдвигала по отношению к ФБР. Запросы о предоставлении дополнительной информации и помощи продолжали поступать в Бюро на протяжении всех летних месяцев 1964 года, даже когда комиссия почти завершила работу над заключением. 18 августа Рэнкин позвонил начальнику главного следственного отдела ФБР Алексу Роузену – поблагодарить Бюро за готовность отреагировать на запросы, «какими бы нелепыми они ни казались на первый взгляд».

В последние недели расследования агенты ФБР в Техасе и по ту сторону мексиканской границы отрабатывали новые наводки, полученные от комиссии. Агенты в Мехико прочесывали все магазины серебряных изделий в городе в поисках того, где Освальд мог приобрести браслет, который он подарил Марине. Комиссия настаивала на необходимости такой розыскной работы, несмотря на то что браслет этот на самом деле был изготовлен в Японии и Освальд купил его уже после возвращения в США. Сотрудников офиса Бюро в Мехико попросили таким же образом проверить все фотоателье, чтобы найти то, в котором Освальду могли сделать фотографии на анкету для кубинской визы.

Но что еще более важно, комиссия хотела, чтобы ФБР провело тщательное новое расследование показаний Сильвии Одио. «Учитывая мнение нескольких уважаемых людей, близко знающих миссис Одио, мы склонны полагать, что ее словам можно верить», – написал Рэнкин Гуверу 24 июля, добавив, что комиссия хотела бы, чтобы еще раз, и как можно скорее, выслушали показания Энни Одио, сестры Сильвии¹. В ответном письме от 12 августа Гувер доложил, что сотрудники ФБР поговорили с Энни Одио и что, хотя она в целом подтвердила рассказ сестры о встрече с Освальдом, в ФБР по-прежнему уверены, что это тупиковый путь². «За неимением особого запроса от комиссии в данном конкретном случае не вижу возможности для дальнейших действий», – написал Гувер.

Уэсли Либлер сказал, что это письмо его чрезвычайно удивило. Почему ФБР так не хочет довести до конца расследование вроде бы заслуживающих доверия свидетельских показаний, которые могли бы вывести на заговорщиков, причастных к убийству президента?

И сел писать свой, подробный перечень заявлений Одио, сопоставляя ее рассказ о встрече с тем, что ему было известно о хронологии поездки Освальда в Мексику. В итоге Либлер пришел к выводу, что, хотя временные рамки были очень узкие, Освальд все же мог съездить в Даллас в конце сентября. Будь в его распоряжении частный автомобиль или сядь он на самолет, он мог бы наведаться в Даллас, правда, всего на несколько часов, перед тем как пересек мексиканскую границу.

В конце августа Либлер вчерне составил подробное письмо, чтобы передать его на подпись Рэнкину; в нем говорилось, что комиссия должна потребовать, чтобы ФБР заново и всесторонне расследовало случай, рассказанный Одио. Рэнкин заранее знал, что Гуверу письмо не понравится, но все равно его отправил. «Для комиссии очень важно, чтобы заявления миссис Одио либо получили подтверждение, либо были опровергнуты, – говорилось в письме. – Мы просим вас провести надлежащее расследование, чтобы установить, кого видела миссис Одио примерно в конце сентября или в начале октября 1963 года». В этом же письме содержался подготовленный Либлером тщательный анализ графика перемещений Освальда, а также указание на то, что данное Сильвией Одио описание внешности одного из двух латиноамериканцев, заходивших к ней на квартиру – «Леопольдо», – совпадает с приметами человека, которого якобы видели с Освальдом в новоорлеанском баре.

Из офиса Гувера письмо было перенаправлено в далласское отделение ФБР, и задача искать след была возложена на спецагента Джеймса Хости, того самого, который еще в декабре разбирался с заявлениями Одио – и отклонил их³. Хости рассказывал впоследствии, что, получив это задание, он был в недоумении: ему предстояло вести то же самое расследование, с которым он уже возился восемь месяцев назад. «Когда же закончится этот кошмар?» – вздыхал он. В то лето он, по его словам, стал в Далласе притчей во языцех. Всем, кто регулярно читает газеты, было знакомо его имя. Все его соседи знали, что он – тот самый злополучный агент ФБР, который следил за Освальдом до покушения, но так и не понял, какую угрозу тот представляет. Гувер и его помощники в Вашингтоне, казалось, вознамерились доказать, что Освальд был стрелком-одиночкой, и все, что Хости удалось узнать со времени покушения, подтверждало эту точку зрения. «Ли Харви Освальд! Сколько можно твердить это имя? – возмущался Хости. – Как же он мне надоел!»

Небоскреб One Chase Manhattan Plaza

Нью-Йорк

21 июля 1964 года, вторник

Большую часть лета Джон Макклой, как многие другие члены комиссии, участвовал в ее работе, так сказать, удаленно. Он следил за ходом расследования из своего роскошного офиса в One Chase Manhattan Plaza – шестидесятиэтажном небоскребе из белой стали в Нижнем Манхэттене, где располагались банк Chase Manhattan, президентом которого он был с 1953 по 1960 год, и привилегированная юридическая фирма, носящая его имя: Milbank, Tweed, Hadley & McCloy¹. В банке и в юридической фирме он был фигурой настолько известной, что в адресе не было необходимости указывать ни номер этажа, ни номер комнаты: все и так прекрасно знали, где его найти. В здании были сотни офисов и тысячи сотрудников, но на конверте достаточно было указать: «Джону Макклою, One Chase Manhattan Plaza, Нью-Йорк», чтобы письмо нашло своего адресата.

Прочитав несколько черновых глав заключения, присланных из Вашингтона, Макклой решил, что комиссия должна признать: Освальд мог пройти шпионскую подготовку в КГБ. Это не значило, что КГБ замышляло убийство Кеннеди, вовсе нет. Макклой уже говорил другим членам комиссии: он тоже считает, что Освальд был убийцей-одиночкой и трудно представить, чтобы СССР имел хоть какое-то отношение к покушению. Но все же не исключено, что русские в какой-то момент решили сделать из Освальда «спящего» агента, который по возвращении в США будет ждать, быть может, годами, сигнала из Москвы для проведения какой-нибудь операции². А то, что Освальд, похоже, знал некоторые шпионские трюки – например, для почтовых отправлений он использовал псевдонимы, – позволяло предположить, что он проходил подготовку в КГБ. Отчет комиссии будет еще убедительнее, говорил Макклой, если в нем будет сказано, что в прошлом Освальда все еще остается много тайн.

21 июля Макклой надиктовал письмо Ли Рэнкину и попросил своего секретаря поставить на нем пометку «лично». Он похвалил последний черновой вариант главы, в котором комиссия рассматривала – и в конце концов отвергла – возможность иностранного заговора. «Я думаю, этот вариант гораздо лучше предыдущего», – отмечал Макклой в письме Рэнкину. Но высказал одно предположение. «Мне кажется, – писал он, – где-нибудь следует добавить что-нибудь в таком роде:

Другими словами, в КГБ, может, и подумывали о том, чтобы использовать Освальда в качестве шпиона, но в конце концов русские слишком умны, чтобы иметь дело с «такой шантрапой», как часто называл Освальда Макклой.

Это письмо в результате бесследно исчезло, после того как его получили в Вашингтоне. Возможно, предположения Макклоя и обсуждались в комиссии, но ни в официальных документах, ни в заключительном докладе об этом нет ни слова. Письмо Макклоя, которого некоторые штатные юристы комиссии, по их словам, не видели, было подшито к личным бумагам Рэнкина в Национальном архиве, и, по-видимому, о нем надолго забыли.

Спустя годы юристы уже не удивлялись тому, что председатель Верховного суда так не хотел, чтобы комиссия даже допускала возможность связей Освальда с КГБ, как того хотел Макклой. В то лето Уоррен, похоже, намеревался в отчетном докладе положить конец досужим слухам о том, что Освальд был не просто разочаровавшимся, озлобившимся молодым человеком, который не был связан ни с какими людьми и организациями, и хотел, чтобы его не воспринимали как человека, которого Кремль мог рассматривать как потенциального шпиона.

Офис комиссии

Вашингтон, округ Колумбия

август 1964 года

Работоспособность Нормана Редлика была почти сверхъестественной. Он мало спал, иногда меньше четырех часов в сутки, и обедал на скорую руку прямо на рабочем месте, пока один из секретарей менял ленту в пишущей машинке. Редлик гордился тем, что он основной автор и редактор отчета. Этот документ останется в веках, его будут перечитывать и изучать его внуки, правнуки «и более отдаленные потомки», как говорил он в кругу семьи. 38-летний Редлик, самый младший из своих коллег в Школе права Университета Нью-Йорка, понимал: что бы он ни сделал за всю свою карьеру, помнить его будут именно благодаря этому отчету.

Его жена Ивлин вспоминала, что особенно в начале расследования ее муж был уверен, что Освальд действовал в одиночку¹. «Норман даже не допускал возможности заговора. С ходу отметал все эти версии», – добавила она. Благодаря этому Редлику тем летом было проще сделать то, чего от него хотел Уоррен: как можно скорее закончить отчет и положить конец бесконечным слухам об убийстве.

Быстрого завершения отчета хотел не только Уоррен. Хотя председатель Верховного суда утверждал, что президент Джонсон не ставил перед ним никаких сроков, юристы комиссии слышали другое. Все лето до штатных сотрудников доходили слухи о том, что президент через своих ближайших помощников требует завершить отчет до конца августа, то есть до заседания Национального съезда Демократической партии в Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси, и что Джонсона выдвинут кандидатом в президенты против кандидата от республиканцев Барри Голдуотера, сенатора штата Аризона. По словам юристов, Джонсон перед кампанией не хотел никаких неожиданных ударов, спровоцированных какими-нибудь сведениями в отчете. «Мы то и дело слышали: “Джонсон только что послал сообщение”, – вспоминал Ллойд Уэйнриб. – Сообщение такое: “Где этот чертов отчет?”»².

Штатные сотрудники ощущали это давление. Уэйнриб вспоминал, что его тетушка, приехав в Вашингтон и увидев, как он измучен, посоветовала ему отпроситься с работы на выходные и отдохнуть с женой на природе. «Она сказала: “Ллойд, тебе просто необходимо развеяться”, – рассказывал Уэйнриб. – И дала нам денег на поездку». Он собирался провести выходные в приморском городке Аннаполис в штате Мэриленд. «В субботу днем мы приехали в Аннаполис, остановились в мотеле и собирались остаться там на ночь», – вспоминал Уэйнриб. Но не успели они распаковать вещи, как зазвонил телефон. «Звонил Ли Рэнкин. Он сказал, что нам лучше вернуться в Вашингтон». Так что ему не удалось провести даже единственный вечер без работы; супругам пришлось немедленно вернуться. «Я был очень зол, – говорил Уэйнриб. Но, как он сказал, ему повезло с супругой, которая очень редко сердилась. – Моя жена очень покладистая».

Впервые среди юристов комиссии начались споры. Уэйнриб вспомнил, что тем летом несколько раз ссорился с Уэсли Либлером, особенно по поводу того, в какой форме в отчете следует упоминать о доморощенном марксизме Освальда и о том, могли ли политические убеждения побудить его к убийству Кеннеди. «Из-за этого возникли серьезные разногласия, – вспоминал Уэйнриб. – Либлер придерживался правых взглядов». Он считал, что мотивы Освальда были «исключительно политические и связаны с Кастро». Уэйнриб полагал, что Либлер ошибается: «Я думал тогда – и сейчас тоже так думаю, – что дело не в политике».

Офис Джеральда Р. Форда

палата представителей

Вашингтон, округ Колумбия

сентябрь 1964 года

То, что Джеральд Форд пишет книгу, все труднее было держать в тайне. Все больше нью-йоркских издателей узнавало о его планах написать книгу, в которой будет рассказано о ходе расследования «изнутри», – предполагалось выпустить ее сразу после того, как комиссия обнародует заключительный отчет. Форд и его друг и соавтор Джек Стайлз нашли авторское агентство – William Morris Agency – и поручили ему вести переговоры с издательством Simon and Schuster.

По авторскому договору Форду полагался аванс в размере 10 тысяч долларов, а после выплаты аванса – до 15 процентов отпускной цены с каждого проданного экземпляра[25]. Условия авторского договора на публикацию тиража в бумажной обложке предполагалось обсудить позже. Один только аванс равнялся примерно половине ежегодного жалованья Форда в Палате представителей, составлявшего 22 500 долларов¹. Предполагалось, что в основе книги будет рассказ о жизни Освальда с изложением возможных мотивов для убийства Кеннеди. Остановились на названии «Портрет убийцы», хотя вначале Форд предлагал другое название: «Убийца Кеннеди». С руководством издательства Форда познакомил редактор журнала Life Эдвард К. Томпсон, который хотел приурочить журнальную версию фрагмента книги к публикации заключительного отчета комиссии.

Издатели решили поторопиться с выходом книги, хотя у них были сомнения и по поводу качества представленных глав – «грубое, неуклюжее подражание остросюжетной литературе», как выразился один редактор, – и относительно того, насколько вообще Форду пристало заниматься подобным делом.

«Мне как-то не по душе сама идея, что один из членов весьма уважаемой комиссии делится своим личным взглядом на “закулисную” историю», – писал другой редактор.

Все лето Форд старался поддерживать у журнала Life и издательства Simon and Schuster интерес к проекту, даже приглашал журнальных и издательских редакторов в Вашингтон, чтобы они прочли документы комиссии для внутреннего пользования, которые он хранил у себя в офисе. Причем делал это, даже зная, что ФБР интересуется, не он ли допустил утечку «Исторического дневника» Освальда, копия которого оказалась в журнале Life. «Только что говорил с Джерри Фордом по телефону, – писал 8 июля редактор этого журнала Томпсон ответственному сотруднику Simon and Schuster. – Он спрашивает, не хочет ли кто заранее просмотреть основные документы комиссии… и если вы считаете, что это стоит сделать, дайте мне знать»². Томпсон, как бы ни было соблазнительно для журналиста такое предложение, отказался читать секретные документы. По его словам, он напомнил Форду в разговоре, что документы сами по себе не обеспечат книге успеха. Читателям интересен «личный вклад» Форда – они захотят узнать, что сам автор думает о расследовании и о личности Освальда. «Я не вижу большой пользы от чтения документов, которые пока что являются сугубо официальными бумагами».

Когда впоследствии Форда критиковали за то, что он пытался нажиться на убийстве президента, он говорил в свое оправдание, что эта книга стала ценным вкладом в историю. Форд также не видел ничего плохого, по его словам, в том, что позволил Джону Стайлсу и другим своим неофициальным помощникам – в том числе бывшему конгрессмену Джону Рэю и студенту Гарвардской школы права Фрэнсису Фэллону – просматривать засекреченные документы. «Получилась отличная команда, – говорил Форд о своих помощниках, – Джек – писатель, Джон – юрист. Они готовили для меня вопросы, с которыми я выступал на заседаниях комиссии, они анализировали расшифровки стенограмм, выискивали несоответствия». И подчеркивал, что без их помощи ему было бы трудно справиться с работой в комиссии.

Овальный кабинет

Белый дом

Вашингтон, округ Колумбия

18 сентября 1964 года, пятница

Президент Джонсон решил переговорить со своим старым другом Ричардом Расселом и попросил служащих коммутатора в Белом доме соединить его с домом в штате Джорджия, где сенатор проводил выходные¹. В тот же день, чуть ранее, состоялась последняя встреча членов комиссии Уоррена, и через пару часов после утверждения заключительного отчета Рассел – по его словам, совершенно обессиленный – уехал из Вашингтона.

Даже если Джонсон знал об этом совещании комиссии, то по сохранившейся записи телефонного разговора этого сказать нельзя. Похоже, в основном президент обращался к Расселу за советом как к председателю Комитета по делам вооруженных сил. Весь день Джонсон читал донесения о столкновении между двумя американскими эсминцами и четырьмя патрульными кораблями Северного Вьетнама в Южно-Китайском море. Всего месяц назад, после стычки между американскими и северовьетнамскими боевыми кораблями в Тонкинском заливе, Джонсон отдал приказ нанести авиаудары по военно-морским базам Северного Вьетнама и подтолкнул Конгресс США к принятию резолюции, получившей название «Тонкинской». Она давала Джонсону широкие полномочия для пресечения дальнейших нападений со стороны социалистического Северного Вьетнама, а в конечном итоге позволила начать первое масштабное развертывание американской военной группировки в Южном Вьетнаме.

К вечеру пятницы Джонсон, к своему огромному облегчению, узнал, что первоначальные донесения о масштабах стычки с северовьетнамскими судами сильно преувеличены. И все же, учитывая, что до президентских выборов оставалось шесть недель, а вьетнамский вопрос представлял собой потенциальную опасность в предвыборной кампании, Джонсон хотел обсудить ситуацию в Юго-Восточной Азии – и ее политические перспективы – с Расселом, чья поддержка ему понадобится при любых действиях по эскалации конфликта во Вьетнаме.

Джонсон дозвонился до Рассела около 20.00.

– Вечно ты уезжаешь из города… – пожурил он в шутку сенатора. – Похоже, тут тебе не слишком нравится.

– А что, ты же уезжал, – ответил Рассел, намекая на недавнюю поездку Джонсона на Западное побережье. – Нет, просто чертова комиссия Уоррена меня доконала.

Он объяснил, что комиссия одобрила последнюю версию отчета только сегодня.

– И знаешь, что я сделал? Вышел, сел в самолет и улетел домой. Даже зубную щетку не захватил. У меня с собой практически ничего. Даже противогистаминные таблетки не взял от эмфиземы.

– К чему такая спешка? – спросил Джонсон.

– Ну, я просто вымотался, сражаясь за этот проклятый отчет.

– Стоило потратить еще час и заехать домой за вещами.

– Ну нет, – ответил Рассел. – Представь, они пытались доказать, что одна и та же пуля попала в Кеннеди и Коннелли… прошла насквозь через руку и кость, попала в ногу и так далее.

– А какая разница, какая пуля попала в Коннелли? – спросил Джонсон.

– В общем-то особой разницы нет… Но им кажется… комиссия считает, что в Кеннеди и в Коннелли попала одна пуля. А я в это ну просто не верю!

– Я тоже, – ответил Джонсон, скорее из уважения к Расселу, потому что едва ли понимал все тонкости версии одной пули.

– И я не мог это подписать, – продолжал Рассел. – Я сказал, что губернатор Коннелли в своих показаниях утверждал прямо противоположное и мне это не по нутру. В итоге я заставил их признаться, что в комиссии были разногласия – часть из них тоже не верит в эту чушь.

Джонсон стал расспрашивать, что еще было в отчете.

– И что в итоге? О чем там говорится? Что это дело рук Освальда и он стрелял без повода?

– Ага, просто потому, что он всех ненавидел… нигде ему не нравилось, ни тут, ни в России, вот он и решил вписать свое имя в историю. Думаю, тебя отчет не огорчит. Он очень длинный, но…

– Единодушный? – уточнил Джонсон.

– Да, сэр.

– Хм.

– Я очень хотел дать свое особое мнение, но они ходили кругами и отговорили меня, оставив самую капельку.

Видимо, Рассел имел в виду, что Уоррен согласился переписать отчет так, чтобы оставить «капельку» сомнения и в версии одной пули, и относительно возможности заговора.

После этого собеседники перешли к событиям во Вьетнаме.

^{Вид из посольства США в Мехико. 1963 г.}

октябрь 1964 года – 1965 год

Когда вышел отчет Уоррена, в ЦРУ почувствовали облегчение – даже радость. Опасения, что Управлению могут поставить в вину провал предполагаемой активной слежки за Освальдом в Мехико годом раньше и что ЦРУ могло как-то предотвратить покушение на президента, оказались напрасными. Таким исходом, полагали в Управлении, они обязаны главе резидентуры ЦРУ в Мехико Уинстону Скотту, который сыграл немаловажную роль в том, чтобы убедить комиссию: ЦРУ хорошо выполняло свою работу.

В телеграмме, направленной из штаб-квартиры ЦРУ в резидентуру Мехико 25 сентября – на следующий день после того, как доклад комиссии был представлен президенту Джонсону, – содержались поздравления и благодарность Скотту: «Весь персонал штаб-квартиры, занимающийся делом ОСВАЛЬДА, выражает благодарность резидентуре за ее усилия в работе над теми или иными аспектами этого дела»¹. В этой поздравительной телеграмме из Лэнгли не было имени старого друга Скотта Джеймса Энглтона, главы отдела контрразведки ЦРУ, который негласно следил за тем, какая именно информация предоставлялась комиссии. Это было совершенно в обычае Энглтона – он предпочитал оставаться в тени даже внутри самого ЦРУ.

Вот почему после этой хорошей новости, полученной из Вашингтона и от его старых друзей в Лэнгли, служебная записка, оказавшаяся на столе Скотта через две недели, оказалась сюрпризом.

Это был датированный 5 октября отчет одного из информаторов ЦРУ, из сообщений которого, если они подтвердятся, следовало, что Скотт и его коллеги, а с ними и вся комиссия Уоррена, никогда не знали всей правды о поездке Освальда в Мехико². Информатором была переводчица с испанского Джун Кобб, американская гражданка, жившая в Мехико, женщина с довольно запутанным прошлым. Она родилась в Оклахоме, в начале 1960-х жила в Гаване и даже работала в правительстве Кастро: в то время она, по-видимому, была сторонницей кубинской революции. Теперь она поселилась в Мехико – снимала комнату в доме Елены Гарро де Пас, мексиканской писательницы, известность к которой пришла в 1963 году после публикации романа Los Recuerdos del Porvenir («Воспоминания о будущем»). Скотт знал талантливую, своевольную Гарро по дипломатическим приемам и вечеринкам.

Кобб рассказала, что однажды подслушала разговор между Гарро, ее 25-летней дочерью Хеленой и Дебой Герреро, сестрой Елены, – до этого в новостях из Вашингтона сообщили о публикации отчета комиссии Уоррена. Три мексиканские женщины вспомнили в связи с этим любопытную историю о том, как всего за несколько недель до покушения, в сентябре 1963 года, они встретили Освальда и его «похожих на битников» американских приятелей на танцевальном вечере, который устроила семья Сильвии Дюран. Гарро по браку были родственницами Дюран.

Когда Елена Гарро и ее дочь «стали расспрашивать про этих американцев, которые весь вечер держались обособленно и совсем не танцевали, их позвали в соседнюю комнату», докладывала Кобб. Елена продолжала расспросы, и муж Сильвии сказал, что «не знает, кто они такие» – их привела Сильвия. Елена все настаивала, чтобы ее познакомили с американцами, и тогда ей сказали, что для знакомства нет времени. «Дюраны ответили, что ребята рано утром уезжают из города», – сообщала Кобб. Но как выяснилось, они уехали несколько позже: на следующий день Елена с дочерью встретили этих молодых американцев, всех троих, на авениде Инсургентес – главной улице Мехико.

Женщины вспомнили, как они удивились, увидев фотографии Освальда в мексиканских газетах и по телевидению в первые часы после убийства Кеннеди; они тотчас вспомнили «вечеринку твиста». На следующий день они узнали, что Дюран и ее муж Горацио арестованы мексиканской полицией; их арест «укрепил» женщин в уверенности, что на вечеринке был именно Освальд. Согласно донесению Кобб, Елена призналась, что не сказала полицейским ни слова об Освальде – из страха, что их с дочерью тоже могут арестовать. Они сразу же прекратили общение с Дюранами. Гарро было «тошно» даже подумать о том, что Сильвия Дюран и ее семья каким-то образом связаны с убийцей президента, и «они разорвали всякие отношения с Дюранами», писала Кобб.

1966 год – май 1967 года

Осенью 1966 года Линдона Джонсона беспокоили все усиливающиеся нападки на комиссию Уоррена, омрачавшие нынешний период его правления, более того: все это могло повредить его президентской кампании на выборах 1968 года. За версиями заговора с целью убийства Кеннеди ему виделись политические противники, особенно если эти версии указывали на него как на подозреваемого. Своим помощникам он говорил, что убежден: версии заговора всячески поддерживает Роберт Кеннеди со своими приближенными политологами. В октябре 1966 года Джонсона возмутили результаты опроса общественного мнения, проведенного после выхода книг Эпстайна и Лейна: два процента респондентов считали, что он в какой-то степени ответствен за смерть Кеннеди¹. И хотя два процента – совсем немного, Джонсон страшно удивился, что кто-то может его подозревать в таких страшных вещах. Этот опрос проводился компанией Луиса Харриса. «Просто Лу Харрис в руках у Бобби», – сказал Джонсон одному своему знакомому².

Джонсон хотел, чтобы Уоррен открыто встал на защиту комиссии. Он отправил сотрудника администрации Белого дома Джейка Джейкобсена в Верховный суд – уговорить Уоррена выступить с публичными разъяснениями, если нападки на комиссию станут более серьезными.

Президент обратился за помощью к новому коллеге Уоррена, члену Верховного суда Эйбрахаму (Эйбу) Фортасу, которого годом раньше Джонсон выдвинул кандидатом в Верховный суд. Фортас, бывший преподаватель Йельской школы права и основатель влиятельной вашингтонской юридической фирмы, долгие годы был другом и советником Джонсона. К большому неудовольствию некоторых своих коллег в Верховном суде, Фортас продолжал консультировать Джонсона по вопросам политики и даже помогал тому в 1966 году писать доклад о положении в стране.

Фортас видел, что нападки на комиссию Уоррена создают серьезную проблему. В октябре 1966 года он по телефону доложил Джонсону, что ходил к председателю Верховного суда и убеждал его написать книгу в защиту комиссии. «Я сказал, что кто-нибудь должен написать книгу, и как можно скорее, – сообщил Фортас. – Он считает, что лучшая кандидатура для этого – Ли Рэнкин». И добавил, что Уоррен «кипит от негодования» из-за критики комиссии.

Джонсон сказал Фортасу, что его тревожит и еще одно обстоятельство: скоро должна выйти в свет книга об убийстве Кеннеди, которую публика ждет с нетерпением, – The Death of a President («Смерть президента») Уильяма Манчестера. Автор писал ее по заказу семьи Кеннеди и собирался выпустить в 1967 году. Получив разрешение прочесть ее в рукописи, журнал Look предложил за право публикации фрагментов рекордные 665 тысяч долларов³, из чего Джонсон заключил, что в ней наверняка содержатся сенсационные разоблачения. Его помощники слышали – и это подтвердилось, – что Джонсон изображен там довольно неприглядно, особенно это касается его манеры общения с Жаклин и Робертом Кеннеди в день убийства.

Книга вышла следующей весной, но до того Жаклин и Роберт Кеннеди в Нью-Йорке возбудили иск, намереваясь помешать ее выходу. Они заявили, что Манчестер должен был представить им рукопись на одобрение, чего он не сделал. Хотя миссис Кеннеди, изображенная чуть ли не ангелом, так и не объяснила, что ее так обидело, оказалось, в книге слишком много болезненных, кровавых подробностей убийства ее мужа, а также слишком много личных сведений о ней (например, там было написано, что она курит, а Жаклин Кеннеди, будучи первой леди, это скрывала).

Джонсон напрасно опасался – книга Манчестера не нанесла большого ущерба его репутации⁴. А судебная тяжба, которая закончилась соглашением между Манчестером и семьей Кеннеди об удалении примерно семи страниц из 654-страничной рукописи, дала президенту определенные политические преимущества, поскольку судебное разбирательство по поводу книги было воспринято как грубая попытка семейства Кеннеди подвергнуть цензуре саму историю. Опрос общественного мнения показал, что в результате популярность и Жаклин, и Роберта Кеннеди пострадала. Джонсон в разговоре с другом выразил свою удовлетворенность итогами опроса не слишком удачно: «Ну и ну! Это доконает обоих, и Бобби, и Джеки. Это убийственно».

Председатель Верховного суда тоже остался доволен «Смертью президента», поскольку Манчестер поддерживал вывод комиссии о том, что Освальд был стрелком-одиночкой. Как и после выхода других книг об убийстве президента, Уоррен не пожелал сделать публичного заявления. «Я не буду отвечать авторам этих книг… – сказал Уоррен Пирсону. – И не собираюсь. Отчет или выстоит, или нет, но это не от меня зависит, а от его содержания»⁵.

июнь 1967 года – 1971 год

В июне 1967 года Уин Скотт отчаянно хотел преуменьшить значение доклада нового информатора о Сильвии Дюран. Уже второй источник выступал с утверждением, что во время своего визита в Мехико Освальд имел с Дюран сексуальную связь.

Почти три года прошло с тех пор, как ЦРУ впервые услышало об этом от «сумасшедшей» Елены Гарро. На сей раз Скотту было труднее оспорить надежность источника, поскольку информация исходила от собственного надежного информатора ЦРУ, обозначаемого в документах кодовым названием LIRING/3 (коды всех информаторов Управления в Мехико начинались с LI)¹. В июне 1967 года LIRING/3 докладывал, что услышал о коротком романе Освальда с Дюран из максимально надежного источника – от самой Дюран[33].

Этот информатор, мексиканский художник, в чей круг общения входили кубинские дипломаты и который в прошлом дружил с Дюран, рассказал своему куратору из ЦРУ, что недавно беседовал с Дюран по телефону и потом ходил к ней в гости. В ходе этих разговоров она рассказала о своем романе с Освальдом в 1963 году, добавив, что призналась в этом мексиканской полиции на жестоких допросах в первые дни после убийства Кеннеди.

В отчете, подготовленном куратором LIRING/3, говорилось следующее:

Она настаивала, что «даже не догадывалась» о планах Освальда убить Кеннеди.

Этот отчет появился в непростой для ЦРУ момент. Расследование Гаррисона в Новом Орлеане вызвало бурю в средствах массовой информации, а Гаррисон утверждал, что в убийстве Кеннеди замешано ЦРУ. Через день после отчета информатора LIRING/3 Скотт получил от коллеги из Лэнгли письмо, содержащее приказ резидентуре в Мехико помалкивать об убийстве:

Скотт думал, что делать. Каковы будут последствия, если спустя такое длительное время вскроется тот факт, что Освальд, за которым в Мехико якобы следило ЦРУ, на самом деле ускользнул от наблюдения и угодил прямо в распростертые объятия дамы, работавшей в посольстве Кубы и получавшей зарплату от правительства Кастро? Что сделает Гаррисон, если узнает, что ЦРУ было уведомлено об этом романе, но несколько лет не проверяло имевшихся сведений? Как отреагируют критики на то, что ЦРУ даже не попыталось установить личности двух молодых американцев – «битников», которые приехали с Освальдом в Мехико?

По правилам ЦРУ, Скотт и его коллеги должны были отчитываться обо всех более или менее значимых встречах с платными информаторами. Значит, надо отправить в Лэнгли отчет о последней беседе с LIRING/3. Перед Скоттом встал вопрос, писать ли – и в какой форме – о том, что Дюран призналась в любовной связи с Освальдом. Он нашел решение: поместил признание Дюран в середину отчета, вырвав его из контекста, что снижало его важность. Оно встало в шестой абзац отчета, состоявшего из восьми абзацев:

Вот и все. Аналитики ЦРУ в штаб-квартире Управления, не читавшие других материалов по этой теме, могли счесть роман между Освальдом и Дюран новостью не новой и не важной. Похоже, именно этого Скотт и добивался.

1975 год и далее

В феврале 1975 года Дэвид Слосон, который уже почти десять лет преподавал в Школе права в Университете Южной Калифорнии, не уставал радоваться, что не принял в 1966 году предложения работать на сенатора Роберта Кеннеди¹. Когда Слосон еще не ушел из Министерства юстиции в Вашингтоне, Джо Долан, помощник Кеннеди в Сенате, передал ему это предложение – Кеннеди хотел взять Слосона юридическим советником в свою команду в Сенате с перспективой работы на его президентскую кампанию в 1968 году. Слосон вздрагивал от ужаса при мысли о том, что если бы он занимался предвыборной кампанией, то стал бы свидетелем убийства Роберта Кеннеди в отеле «Амбассадор» в Лос-Анджелесе. Этот отель был как раз через дорогу от кабинета Слосона в университете.

И когда пошла волна разоблачений о возможной роли Кеннеди в планах ЦРУ по уничтожению Кастро, он тоже радовался, что не стал связываться с Кеннеди. В 1975 году специальный комитет Сената под руководством сенатора от штата Айдахо Фрэнка Черча подтвердил, что ЦРУ действительно готовило заговоры против нескольких зарубежных лидеров. Главный инспектор ЦРУ обнаружил восемь разных заговоров против Кастро за время правления Эйзенхауэра и Кеннеди; некоторые словно были почерпнуты из низкопробных шпионских романов: в качестве орудий убийства в Гавану тайно провозились отравленные ручки, отравленные таблетки, зараженный опасным грибком гидрокостюм и взрывающаяся сигара.

Джеймса Энглтона, главного свидетеля комитета Черча, не связывали с заговорами против Кастро напрямую, хотя комитет нашел по крайней мере одного высокопоставленного чиновника из ЦРУ, который не сомневался, что Энглтон к этому как-то причастен. Это был ветеран ФБР Джон Уиттен, которого Энглтон в 1964 году отстранил от расследования дела Освальда. Как сказал Уиттен следователям от Конгресса, он понял, что Энглтон «был одним из той небольшой группы людей в Управлении, которые пытались использовать для кубинских операций мафию»². Уиттен вспомнил, как однажды, задолго до покушения на Кеннеди, его заставили прекратить операцию ЦРУ по поиску банковских депозитов американских гангстеров в Панаме, потому что «Энглтон запретил». Уиттену тогда объяснили, что «сам Энглтон имеет обязательства перед мафией и не хочет ее подводить». В конце 1974 года Энглтона отправили в отставку из-за другого скандального дела: стало известно, что он долгие годы руководил противозаконной массовой внутренней шпионской операцией по сбору информации об американских гражданах, не останавливаясь даже перед перлюстрацией их почты.

В Лос-Анджелесе в 1970-е годы Слосон не мог следить за каждым поворотом расследования Конгрессом преступлений ЦРУ. Он преподавал в Университете Южной Калифорнии, и порой ему казалось, что Южная Калифорния и Вашингтон существуют в разных мирах. Тем не менее всякий раз, читая новые разоблачения деятельности ЦРУ, он возмущался: почему все это, особенно подготовка заговоров против Кастро, не открылось на десять лет раньше, во время работы комиссии Уоррена?! Хотя эти заговоры могли и не иметь отношения к убийству Кеннеди, все же ЦРУ было обязано уведомить о них комиссию. «Решение утаить такую информацию было неправильным с моральной точки зрения», – сказал Слосон.

И все же Слосон был не настолько задет, чтобы участвовать, как он выразился, «в этом цирке», то есть в общенациональной дискуссии об убийстве Кеннеди. Публичные дебаты он охотно предоставлял своим старым друзьям Уэсли Либлеру и Дэвиду Белину, которые стали постоянными участниками теле– и радиопередач, где защищали комиссию Уоррена; Белин впоследствии даже написал на эту тему две книги.

Однако в феврале 1975 года заговорил и Слосон³. К нему обратился вашингтонский корреспондент The New York Times с просьбой посмотреть один загадочный документ ФБР, который ему удалось раскопать в Национальном архиве. Это была служебная записка Эдгара Гувера, направленная в Госдепартамент в 1960 году, за три года до убийства Кеннеди, – об Освальде, который тогда жил в России. В записке ставился вопрос: мог ли какой-нибудь «самозванец» воспользоваться свидетельством о рождении Освальда? По-видимому, впервые подняла этот вопрос, озадачив далласское ФБР, мать Освальда Маргерит, женщина легковозбудимая и всюду подозревающая заговоры.

Когда Слосон читал этот фэбээровский документ пятнадцатилетней давности, он знал о матери Освальда достаточно, чтобы понимать: все это почти наверняка чушь. За время работы в комиссии ни разу не слышал предположения, что в России за Освальда выдавал себя кто-то другой. Тем не менее Слосона новость огорчила: он точно никогда раньше не видел этой записки Гувера от 1960 года, а работая в комиссии, он должен был ее видеть, он бы ее запомнил.

Он согласился дать интервью под запись для газеты The Times, чтобы выразить свое недовольство ЦРУ и показать, что он солидарен с теми, кто требует нового расследования убийства президента – хотя бы для того, чтобы узнать, почему этот документ и многое другое, особенно информацию о заговорах против Кастро, десять лет назад скрывали. Для бывших штатных сотрудников комиссии выступление Слосона стало поворотным пунктом: главный человек в комиссии Уоррена, изучавший вопрос о возможном заговоре в деле об убийстве Кеннеди, теперь считал, что этот вопрос нужно пересмотреть. «Не знаю, куда привело бы нас замечание о самозванце, вероятно, никуда, как и большинство других зацепок, – сказал Слосон корреспонденту The Times. – Но дело в том, что мы о них не знали. А почему?» Он задумался, не по указке ли ЦРУ решено было скрыть этот документ 1960 года, как скрывали информацию о покушениях на Кастро? «ЦРУ вполне могло это утаить», – сказал он.

Через несколько дней после выхода этой статьи в The Times в доме Слосона в Пасадене зазвонил телефон. Насколько он помнит, это было утром в воскресенье.

Раньше он не слышал этого голоса – зычного, хорошо поставленного и поначалу звучавшего дружелюбно.

– Это Джеймс Энглтон, – представился звонивший.

Тогда Слосон еще не знал точно, кто это такой. «Знал только, что какой-то высокий чин в ЦРУ». Роль Энглтона во внутренней шпионской операции – операции «Хаос» – The Times раскрыла всего на несколько месяцев раньше, что и привело к отставке Энглтона в декабре 1974 года.

Однако еще несколько месяцев после отставки Энглтон не покидал штаб-квартиры ЦРУ. И объяснил Слосону, что, даже будучи в вынужденной отставке, продолжает контролировать, как пресса изображает его и ЦРУ, особенно в связи с убийством Кеннеди.

Энглтон хотел поговорить о статье в The Times,посвященной Освальду и записке Гувера. Он кратко рассказал о себе. «О том, какой он важный и благородный», – вспоминал Слосон.

Затем Энглтон перешел к тому, что ректор Университета Южной Калифорнии, бывший американский дипломат и нынешний начальник Слосона Джон Хаббард – его старый друг. «Он спросил, как поживает ректор, словно мы с ним закадычные дружки», – вспоминал Слосон, который на самом деле с Хаббардом был едва знаком.

Затем тон разговора стал угрожающим. Энглтон хотел знать, верно ли цитировали Слосона в The Times. Хотел знать точно, что тот говорил журналисту The Times и правда ли, что Слосон настаивает на новом расследовании некоторых эпизодов убийства Кеннеди.

Угроза была скорее в голосе Энглтона, чем в словах, вспоминал Слосон.

Энглтон сказал, что ЦРУ нужна помощь Слосона, постоянная помощь, «партнерство».

– Партнерство в чем? – удивился Слосон.

– Мы хотим, чтобы вы знали, как мы ценим работу, которую вы проделали вместе с нами, – сказал Энглтон.

Слосон подумал про себя, что он никогда не работал на ЦРУ: наоборот, он расследовал работу ЦРУ.

– Мы надеемся, что вы останетесь нашим другом, – сказал Энглтон. – Мы надеемся, вы будете нашим партнером.

Энглтон говорил медленно, с расстановкой, чтобы Слосон лучше понял, о чем идет речь.

Слосон вспоминал, что похолодел.

Повесив трубку, Слосон подумал, что смысл этого звонка очевиден: «Он хотел сказать: мы узнаем обо всем, что бы ты ни сделал. Помни об этом. ЦРУ следит за тобой». Он и его жена Карен были оба напуганы этим звонком. Такой важный, судя по всему, чиновник ФБР ни с того ни с сего предупреждает Слосона, что тот задает слишком много вопросов по поводу убийства Кеннеди – что бы это могло значить? Слосон уверен, что Энглтон предостерег его: «Не открывай рта».

Комиссия Уоррена (Президентская комиссия по расследованию дела об убийстве президента Кеннеди) опубликовала заключительный 888-страничный отчет, а также 26-томное приложение с расшифровками стенограмм допросов и свидетельских показаний. В данных примечаниях для простоты основной текст отчета комиссии Уоррена назван просто «заключительный отчет», а приложение – Warren Appendix (vol. 1–26). В 1970-е годы Конгресс США санкционировал два крупных расследования, в ходе которых была пересмотрена работа комиссии Уоррена. Для первого был создан Специальный комитет палаты Конгресса по изучению правительственных операций в области разведывательной деятельности (более известный под названием комитет Черча – назван по имени председателя этого комитета сенатора Фрэнка Черча, демократа из Айдахо), в примечаниях условно назван «комитет Черча» (Church Committee). Второе расследование проводил Специальный комитет Палаты представителей по расследованию убийств (House Select Committee on Assassinations, в примечаниях сокращенно: HSCA). В 1992 году, в ответ на распространение версий заговора, популярность которых возросла после выхода на экраны фильма Оливера Стоуна JFK («Джон Ф. Кеннеди: выстрелы в Далласе»), Конгресс США учредил Совет по пересмотру материалов дела об убийстве Кеннеди – с целью пересмотра и публикации документов, имеющих отношение к этому убийству. Далее в примечаниях этот совет (Assassination Records Review Board) назван сокращенно ARRB. Большая часть материалов комиссии Уоррена хранится в Национальном управлении архивов и документации (National Archives and Records Administration, в примечаниях сокращенно: NARA). Другие ценные документальные материалы о работе комиссии обнаружены в Библиотеке Конгресса США (Library of Congress, сокращенно: LOC), в Президентской библиотеке Джеральда Форда в г. Анн-Арбор, штат Мичиган (Gerald R. Ford Presidential Library, сокращенно: Ford Library), Президентской библиотеке Линдона Джонсона (Lyndon Baines Johnson Presidential Library, сокращенно: LBJ Library), Президентской библиотеке Джона Кеннеди в Бостоне (John F. Kennedy Presidential Library, сокращенно: JFK Library) и в Библиотеке Ричарда Рассела в библиотеке Университета Джорджии в г. Атенс, штат Джорджия (Richard B. Russell Library, сокращенно: Russell Library).

Через десятки лет после убийства Кеннеди буквально все документы ФБР для внутреннего пользования, имеющие отношение к комиссии Уоррена и делу об убийстве президента, были рассекречены и в наши дни доступны широкой общественности. Большая их часть представлена в электронном виде, в основном в хронологическом порядке, при поддержке Фонда Мэри Феррелл (Mary Ferrell Foundation) и других организаций, занимающихся историей убийства Кеннеди, а также Национального архива. Некоторые архивы ФБР, в которых представлены документы, связанные с делом об убийстве президента Кеннеди (в примечаниях этот источник назван для краткости FBI – ФБР), можно найти на веб-сайте Фонда Мэри Феррелл по адресу:

http://www.maryferrell.org/wiki/index.php/JFK_Documents_-_FBI.

Я был первым из исследователей, кто получил доступ к расшифровкам интервью, которые покойный сенатор Арлен Спектер давал в 2000 году для своих воспоминаний Passion for Truth («Стремление к правде»). Эти записи хранятся в Университете Филадельфии, в Центре общественной политики имени Алена Спектера. Центр открылся в 2013 году. В этих записях есть материал, который сенатор решил не включать в книгу, в том числе критические замечания в адрес Эрла Уоррена и работы комиссии. Поэтому интервью, данные Спектером для его воспоминаний, называются Расшифровкой воспоминаний Спектера, а материалы из моих интервью называются Интервью Спектера.

1 Свидетельство о смерти, выданное отделом здравоохранения округа Колумбия; интервью Синтии Томас.

2 Термин «отчислен» рассматривается в анонимной статье Undiplomatic Reforms. Time, 15 ноября 1971 г.

3 Интервью Синтии Томас.

4 Копии служебных записок Томаса предоставлены его женой Синтией. Копии имеются также в архиве Комитета Палаты представителей по расследованию убийств, NARA.

5 Интервью Синтии Томас.

6 Личное дело Чарльза Томаса в Госдепартаменте было получено от Синтии Томас; интервью Синтии Томас.

7 Warren Report, pp. 21, 24.

8 Биографические данные Гарро получены из нескольких источников, в том числе: Cypess. Uncivil Wars и из некролога Гарро в The New York Times от 28 августа 1998 г.

9 Биографические данные Скотта и информация о его дружбе с Энглтоном приводятся в: Morley. Our Man in Mexico (биография Скотта).

10 The Washington Post, 14 апреля 1971 г.

11 Интервью бывшего следователя Палаты представителей. Источник пожелал остаться анонимным.

12 Интервью Бэя.

13 Интервью с бывшим юристом из комиссии Уоррена. Источник пожелал остаться анонимным.

14 Интервью Хости.

15 Warren Report, p. 1.

16 Introduction to the Records of the Warren Commisison, веб-сайт NARA, http://www.archives.gov/research/jfk/warren-commission-report/intro.html.

17 The Washington Post от 5 февраля 2011 г. Слова президента Кеннеди приводятся в статье ‘Remembering Jackie’. The New Yorker, 30 мая 1994 г.

18 Associated Press, 2 апреля 1997 г.

19 Collection Summary: Earl Warren, 1864–1974, веб-сайт LOC, http://lccn.loc.gov/mm82052258

1 Показания доктора Джеймса Хьюмса (далее: Показания Хьюмса). ARRB, February 13, 1996, p. 138. Хьюмсу пришлось давать показания и интервью о процедуре вскрытия в ходе нескольких правительственных расследований, включая интервью комиссии медицинских экспертов, нанятых HSCA 16 сентября 1977 г. в Вашингтоне, а затем менее подробные показания для HSCA 7 сентября 1978 г. (далее: Свидетельство Хьюмса).

2 Показания Хьюмса, p. 135. Описание дома из интервью с сыном Хьюмса – Джеймсом-младшим.

3 Слова Жаклин Кеннеди процитированы Беркли в интервью, опубликованном в JFK Library, October 17, 1967, p. 8. (далее: Интервью Беркли для JFK Library).

4 Наиболее достоверно этот разговор на Борту номер один был передан Уильямом Манчестером в его книге The Death of a President (pp. 349–350), авторизованной членами президентской семьи. См. также: Интервью Беркли для JFK Library, passim.

5 Допрос Торнтона Босуэлла. ARRB, February 26, 1996, p. 15 (далее: Показания Босуэлла).

6 Ibid., p. 18.

7 Показания Хьюмса, p. 51.

8 Ibid., p. 57.

9 Показания Хьюмса, p. 14.

10 Ibid., p. 46. См. также: Показания Хьюмса, Интервью Хьюмса.

11 Показания Босуэлла, p. 101.

12 Ibid., p. 24. Интервью Беркли для JFK Library.

13 Manchester. Death, p. 348.

14 Показания Хьюмса, p. 29.

15 Показания Босуэлла, p. 11.

16 Показания Хьюмса, p. 38.

17 Ibid., p. 148.

18 Показания Босуэлла, p. 109.

19 Интервью Хьюмса, p. 243.

20 Показания Хьюмса, pp. 34, 113.

21 Интервью Хьюмса, p. 257.

22 Показания Хьюмса, pp. 125, 126; Boswell Deposition, p. 111.

23 Свидетельство Хьюмса, p. 5.

24 Показания Хьюмса, p. 126.

25 Ibid., pp. 133–135.

26 Интервью Хости; Hosty. Assignment: Oswald, pp. 59, 29.

1 Warren. The Memoirs of Chief Justice Earl Warren, p. 351.

2 Цитата приведена в данном виде в: Warren. Memoirs, p. 351. (Некрологи Макхью передают это иначе: «Сообщается, что президент был застрелен в кортеже, проезжавшем через Даллас, штат Техас».)

3 Warren. Memoirs, p. 352.

4 Ibid., pp. 351–52.

5 Ibid.

6 Manchester. Death, p. 205.

7 Цитата из Уоррена по: Weaver. Warren, the Man, the Court, the Era, p. 300.

8 Недатированное письмо Уоррена к журналисту Джиму Бишопу. Warren Commission correspondence files, Earl Warren papers, LOC.

9 Warren. Memoirs, p. 260.

10 Данное высказывание часто приписывалось Эйзенхауэру, в том числе в его некрологе, написанном Эрлом Уорреном, опубликованном в The New York Times 10 июля 1974 г. Несмотря на то что друзья и советники Эйзенхауэра считали, что это высказывание отражало его отношение к Уоррену, есть сомнения, что Эйзенхауэр когда-либо это говорил.

11 Warren statements, November 22, 1963. Earl Warren papers, LOC.

12 Warren. Memoirs, p. 352; Johnson. The Vantage Point, p. 26; Warren. Memoirs, p. 352.

13 Warren. Memoirs, pp. 352–53.

14 По версии, опубликованной в Warren. Memoirs, pp. 353–354.

15 Записка Рассела от 5 декабря 1963 г., Russell Library.

16 Holland. The Kennedy Assassination Tapes, pp. 196–206.

17 Thomas. Robert Kennedy: His Life, p. 276.

18 Manchester. Death, p. 196.

19 Schlesinger. Robert Kennedy, p. 608.

20 Guthman. We Band of Brothers, p. 244.

21 The New York Times, 25 апреля 1966 г. В статье сообщалось: «Когда вся масштабность катастрофы в заливе Свиней дошла до сознания президента Кеннеди, он сказал одному из своих высокопоставленных сотрудников, что хотел бы “расколоть ЦРУ на тысячу частей и развеять их по ветру”».

22 Walter Sheridan. RFK Oral History Project. JFK Library, 12 июня 1979 г. Процитировано в Schlesinger. Robert Kennedy, p. 616.

23 Thomas. His Life, p. 277.

1 Выражение «Дядюшка с Юга» помощниками Кеннеди несколько раз упоминается в: Caro. The Passage of Power, passim.

2 По словам Джонсона в телефонном разговоре с помощником Баллом Мойерзом 26 декабря 1966 г.; опубликовано в: Holland. The Kennedy Assassination Tapes, p. 363.

3 Manchester. Death, p. 220.

4 Johnson. The Vantage Point, p. 12.

5 Отдельные элементы данной сцены передаются в Johnson. The Vantage Point; Manchester. Death и Caro. Passage.

6 Manchester. Death, p. 320.

7 Отдельные элементы данной сцены передаются в: The Vantage Point, а также в: Manchester. Death и Caro. Passage.

8 Caro. Passage, p. 410.

9 Guthman and Shulman (eds.). Robert Kennedy, in His Own Words, pp. 417, 411.

10 Дневники Пирсона за ноябрь 1963 г. Архив Пирсона, LBJ Library. (Пирсон неверно указывает дату: 2 ноября было не пятницей, а четвергом).

11 Слова Джонсона с похвалой Гуверу. 8 мая 1964 г. По запросу с сайта American Presidency Project, http://www.presidency.ucsb.edu/ws/?pid=26236.

12 Time, 5 февраля 1973 г.

13 Телефонный разговор между Джонсоном и Гувером 29 ноября 1963 г. Holland. The Kennedy Assassination Tapes, p. 147.

14 Caro. Passage, p. 374.

15 Holland. The Kennedy Assassination Tapes, pp. 68–73.

16 Ibid., pp. 87–89.

17 Телефонный разговор Джонсона с журналистом Джозефом Алсопом 25 ноября 1963 г. Holland. The Kennedy Assassination Tapes, p. 98.

18 Johnson. The Vantage Point, p. 26.

1 История семейства Освальдов, включая биографию Маргерит Освальд, подробно изложена в: Warren Report, pp. 69–80.

2 Robert Oswald. Lee: A Portrait of Lee Harvey Oswald, pp. 32–33.

3 Ibid., p. 33.

4 Bob Schieffer. A Ride for Mrs. Oswald. Texas Monthly, январь 2003 г.

5 Oswald. Lee: A Portrait, p. 178.

6 Показания Роберта Эдварда Ли Освальда. 20 февраля 1964 г. Warren Appendix, vol. 1, p. 346.

7 Заявление Марины Освальд, 19 февраля 1964 г., сделанное в Далласе, штат Техас. Расшифровка записи ФБР опубликована в: Aynesworth. JFK: Breaking the News, p. 146.

8 Lewis. The Scavengers and Critics of the Warren Report, p. 65.

9 Интервью Лейна. Lewis. Scavengers, p. 24.

1 Johnson. The Vantage Point, pp. 26–27.

2 Warren. Memoirs, pp. 355–356.

3 Time. 17 ноября 1967 г.

4 Warren. Memoirs, p. 356.

5 Conot. Justice at Nuremberg, p. 63.

6 Johnson. The Vantage Point, p. 27.

7 Warren. Memoirs, p. 356.

8 Подробнее об «обращении по Джонсону» см.: Tom Wicker. Remembering the Johnson Treatment. The New York Times, 9 мая 2002 г.

9 Warren. Memoirs, p. 357.

10 Johnson. The Vantage Point, p. 27; Warren. Memoirs, p. 357.

11 Warren. Memoirs, p. 357.

12 Johnson. The Vantage Point, p. 27; Warren. Memoirs, p. 358.

13 Warren. Memoirs, p. 358.

14 Телефонный разговор между Джонсоном и сенатором Томасом Качелом. 29 ноября 1963 г. Цитируется по: Holland. The Kennedy Assassination Tapes, p. 193. См. также: Интервью Джонсона, опубликованное Дрю Пирсоном. Архив Пирсона, LBJ Library. В недатированном интервью Пирсона Джонсон говорит, что предупредил Уоррена о донесениях по поводу 6,5 тысяч долларов, заплаченных Освальду.

15 Warren. Memoirs, p. 358.

16 Johnson. The Vantage Point, p. 27.

17 Ibid.

18 Holland. The Kennedy Assassination Tapes, pp. 153–159.

19 Warren. Memoirs, p. 356.

20 Дневники Пирсона. Ноябрь 1963 г., Архив Пирсона, LBJ Library.

1 Служебная записка Гувера Толсону, 22 июня 1964 г. FBI.

2 Gentry. J. Edgar Hoover: The Man and the Secrets, p. 410.

3 Подборка неопубликованных материалов об Уоррене сделана Дрю Пирсоном на основе многочисленных интервью с ним. Архив Пирсона, LBJ Library.

4 Телефонный разговор между Джонсоном и Гувером 25 ноября 1963 г. Holland. The Kennedy Assassination Tapes, p. 95.

5 Служебная записка Делоака Мору 7 февраля 1964 г. Тема: «Убийство президента: Освальд как осведомитель ФБР». Несмотря на то, что Гувер отрицал ответственность ФБР за снятие кандидатуры Олни, служебные записки и другие документы говорят об обратном.

6 Протоколы закрытых заседаний комиссии Уоррена. 5 декабря 1963 г., NARA.

7 Служебная записка Белмонта Толсону. 3 декабря 1963 г., FBI.

8 Associated Press. «Отчет ФБР об Освальде почти готов» по публикации в Star News (Пасадена, Калифорния), 3 декабря 1963 г. (доступ через newspaperarchive.com).

9 Протоколы закрытых заседаний комиссии Уоррена, 5 декабря 1963 г., NARA.

10 Протоколы закрытых заседаний комиссии Уоррена, 6 декабря 1963 г., p. 8.

11 Протоколы закрытых заседаний комиссии Уоррена, 5 декабря 1963 г., NARA., p.8.

12 Ibid., p. 1.

13 Ibid., pp. 1–3.

14 Ibid., pp. 1–2.

15 Ibid., p. 2.

16 Ibid., p. 40.

17 Ibid., pp. 40, 2.

18 Ibid., p. 2

19 Esquire, май 1962 г. Хотя эта статья была написана не без иронии, сомневаться не приходилось, что Макклой заслуживал это прозвище.

20 Протоколы закрытых заседаний комиссии Уоррена, 5 декабря 1963 г., p. 37.

21 Ibid..

22 Ibid..

23 Ibid..

24 Ibid..

25 Ibid., p. 39.

26 Ibid., p. 53.

27 Ibid..

28 Ibid., p. 39.

29 Ibid., pp. 43–46, 55.

30 Ibid., p. 45.

31 Ibid., pp. 46–47.

32 Ibid., p. 46.

33 Ibid., p. 48.

34 Ibid., p. 50.

35 Ibid., pp. 55, 62.

36 Ibid., p. 62.

37 Ibid., p. 68.

38 Протоколы закрытых заседаний комиссии Уоррена, 6 декабря 1963 г., p. 21.

39 Ibid., pp. 4–6.

40 Ibid., p. 4.

41 Ibid., p. 6.

42 Ibid., p. 6.

43 Brown v. Board of Education, 347 U. S. 483 (1954).

44 Протоколы закрытых заседаний комиссии Уоррена, 6 декабря 1963 г., p. 6.

45 Ibid., p. 10.

46 Ibid., p. 20.

47 Ibid., p. 12.

48 Ibid.

49 Ibid.

50 Ibid.

1 Служебная записка Делоака Мору, 12 декабря 1963 г. FBI. После публикации служебных записок Делоака через несколько десятилетий Форд не вступал в полемику относительно их содержания, однако отрицал, что у него были какие-либо контакты с ФБР по поводу работы комиссии после декабря 1963 года.

2 Gerald R. Ford Biography. Ford Library, http://www.fordlibrarymuseum.gov/grf/fordbiop.asp.

3 Речь Форда 8 июля 1949 года. Congressional Record, House of Representatives.

4 Служебная записка Делоака Мору, 12 декабря 1963. FBI.

5 Sullivan. The Bureau, p. 53.

6 Служебная записка Дженкинса, 24 ноября 1963 г., цитируется по: Church Committee, vol. 5, pp. 32–43.

7 Слова Гувера, зафиксированные в заключительном отчете Комитета Палаты представителей по расследованию убийств. HSCA final report, p. 244.

8 Ibid.

9 Полный отчет ФБР «Расследование убийства президента Джона Ф. Кеннеди». 9 декабря 1963 г., доступен на сайте Mary Farrell Foundation, http://www.maryferrell.org/mffweb/archive/viewer/showDoc.do?docId=10402&relPageId=4.

10 Протоколы закрытых заседаний комиссии Уоррена. 16 декабря 1963 г. NARA.

11 Ibid., pp. 1–2.

12 Ibid., p. 2.

13 Ibid., p. 12.

14 Ibid., p. 11.

15 Ibid., p. 12.

16 Ibid.

17 Ibid., p. 33.

18 Ibid., pp. 19–20.

19 Ibid., p. 22.

20 Ibid., p. 24.

21 Ibid., pp. 25–26.

22 Ibid., p. 10.

23 Ibid., pp. 35, 55.

24 Ibid., p. 54.

25 Ibid., p. 55.

26 Ibid., p. 57.

27 Ibid., p. 59.

28 Служебная записка Гувера Толсону. 22 декабря 1963 г. FBI.

29 Служебная записка Толсона Мору. 17 декабря 1963 г. FBI.

1 Интервью Джеймса Рэнкина.

2 Интервью Сары Рэнкин.

3 The New York Times, 30 июня 1996 г.

4 Интервью Джеймса и Сары Рэнкин.

5 Интервью Сары Рэнкин

6 Показания Д. Л. Рэнкина HSCA, 17 августа 1978 г. NARA.

7 Интервью Джеймса и Сары Рэнкин.

8 Показания Говарда Уилленса HSCA, 17 ноября 1977 г., p. 312.

9 Ibid., p. 327.

10 Ibid., p. 322.

11 В своих показаниях для HSCA Редлик признавал, что ему не хватает опыта в уголовном праве и ведении расследований. HSCA, 8 ноября 1978 г., p. 109.

12 См.: Некролог Редлика, написанный деканом Школы права Университета Нью-Йорка, 13 июня 2011 г., опубликованный на сайте школы: https://www.law.nyu.edu/ecm_dlv3/group./public/@nyu_law_website__news__media/documents/documents/ecm_pro_069050.pdf.

1 Warren. Memoirs, p. 371.

2 Вскрытие тела президента Джона Фитцджеральда Кеннеди. FBI. 26 ноября 1963 г. Доступ через веб-сайт history-matters.com. http://www.history-matters.com/archive/jfk/arrb/master_med_set/md44/html/Image0.htm.

3 Warren. Memoirs, pp. 371–372.

4 Интервью Спектера. См. также: Specter. Passion for Truth, p. 36. См. также: The New York Times, 10 ноября 1964 г.

5 Интервью Спектера. Specter, Passion, pp. 43–45.

6 Интервью Спектера. См. также: Specter. Passion, passim.

1 Интервью Слосона.

2 Интервью Слосона.

3 Интервью Коулмана. См. также: Coleman. Counsel for the Situation, pp. 171–78.

4 Guthman and Shulman. Robert Kennedy, p. 252.

5 Helms. A Look over My Shoulder, pp. 59–60.

6 Schlesinger. Robert Kennedy, p. 446.

1 Подробные сведения о заседании – в свидетельских показаниях Уиттена, данных комитету Черча 7 мая 1976 г. (далее: Показания Уиттена в Сенате), а также в его показаниях, данных HSCA 16 мая 1978 г. (далее: Показания Уиттена в Палате представителей;), NARA.

2 Показания Уиттена в Сенате, passim.

3 Описание характера и личности Уиттена по Jefferson Morley. The Good Spy. Washington Monthly, December 2003, pp. 40–44; описание должности и обязанностей Уиттена в ЦРУ по: Показания Уиттена в Сенате.

4 Тот факт, что Уиттен проработал дело Освальда в документах ЦРУ, засвидетельствован в: Показания Уиттена в Палате представителей, passim.

5 Хелмс действительно сообщил о том, что «полномочия Уиттена будут расширены». Показания Уиттена в Палате представителей, passim.

6 Показания Уиттена в Сенате, p. 76000140417

7 Цитируется по: Показания Уиттена в Палате представителей, p. 1–112/001894.

8 Имена присутствовавших на совещании перечислены в Показаниях Уиттена в Сенате, p. 76000140429.

9 Показания Уиттена в Сенате, p. 76000140459; Показания Уиттена в Палате представителей, p. 1–71/001852.

10 Цитата по: Показания Уиттена в Палате представителей, p. 1–74/001855.

11 Энглтон был склонен к паранойе. Показания Уиттена в Палате представителей, p. 1–167/001949.

12 Martin. Wilderness of Mirrors, p. 10.

13 Показания Уиттена в Сенате, p. 76000140459.

14 Обе цитаты в данном абзаце по Показаниям Уиттена в Палате представителей, p. 1–71/001852.

15 Ibid., p. 1–50/001831

16 Показания Уиттена в Палате представителей, p. 1–167/001949

17 Показания Уиттена в Палате представителей, p. 1–169/001951

18 Показания Уиттена в Сенате, p. 76000140452.

19 Цитаты об отношениях между Энглтоном и Гувером и ФБР по: Показания Уиттена в Палате представителей, p. 1–169/001951.

20 Показания Уиттена в Сенате, p. 76000140472.

21 О тесных контактах Энглтона с Алленом Даллесом сообщается в Показаниях Уиттена в Сенате, p. 76000140469; Показания Уиттена в Палате представителей, p. 1–73/001854.

22 Показания Уиттена в Палате представителей, p. 1–131/001913.

23 Ibid.

24 Ibid., p. 1–135/00191725 Показания Уиттена в Сенате, p. 76000140473; Whitten House Testimony, pp. 1–30/001811 и 1–47/001828.

26 Показания Уиттена в Палате представителей, pp. 1–15/001796 и 1–103-A/001885.

27 Ibid., p. 1–50/001832.

28 Ibid., p. 1–18/001799.

29 Показания Уиттена в Сенате, p. 76000140458.

30 Показания Уиттена в Палате представителей, pp. 1–51/001833 и 1–56/001837.

31 Показания Уиттена в Палате представителей, p. 1–136/001918.

32 Ibid., pp. 1–129/001911 до 1–131/0013.

33 Ibid., p. 1–163/001945

34 Ibid.

35 Показания Уиттена в Палате представителей, pp. 1–61/001837 до 1–68/001849.

36 Биография Скотта см.: Morley. Our Man in Mexico.

37 Интервью с Энн Гудпасчур, HSCA, 20 ноября November 1978 г. JFK Records, RIF: 180-10110-10028, NARA.

38 Morley. Our Man, p. 84.

39 Показания Энн Гудпасчур, ARRB, p. 36, NARA. См. также: Morley. Our Man.

40 Показания Энн Гудпасчур, p. 31.

41 Показания Энн Гудпасчур, p. 14.

42 См.: Morley. Our Man, passim. См. также: Показания Энн Гудпасчур, интервью с Энн Гудпасчур, passim.

43 Интервью Морли с Гудпасчур, 2–3 мая 2005 г., цитируется по Morley. Our Man, p. 257.

44 Служебная записка от офицера ЦРУ Скотта Брекинриджа «Беседа с Энн Гудпасчур», 18 июля 1978 г. NARA (document: 1993.08.09.10:37:28:500060). См. также: Показания Энн Гудпасчур, pp. 27, 32. См. также: Morley. Our Man, passim.

1 Показания Джона Сельсо (псевдоним Джона Уиттена). Показания Уиттена в Сенате, p. 76000140416, NARA. См.: www.maryferrell.org (доступ открыт с 13 мая 2013 г.).

2 Показания Уиттена в Палате представителей, pp. 1–114/001896–1–116/001898.

3 Показания Уиттена в Сенате, pp. 76000140443, 76000140446.

4 Показания Уиттена в Сенате, p. 76000140417; Показания Уиттена в Палате представителей, p. 1–73/001854.

5 Показания Уиттена в Палате представителей, p. 1–74/001855.

6 Показания Уиттена в Сенате, p. 76000140469; Показания Уиттена в Палате представителей, pp. 1–73/001854–1–74/001855.

7 Показания Уиттена в Палате представителей, p. 1–74/001855.

8 Показания Уиттена в Палате представителей, pp. 1–74/1855, 1–114/001896–1–116/001898; Показания Уиттена в Сенате, pp. 76000140417–76000140418.

9 Показания Уиттена в Палате представителей, p. 1–114/001896.

10 Показания Уиттена в Сенате, p. 76000140473. Об этом эпизоде см. также: Показания Уиттена в Палате представителей, pp. 1–115/001897–1–116/001898.

11 Эпизод описан в: Показания Уиттена в Палате представителей, pp. 1–115/001897–1–116/001898.

12 Показания Уиттена в Сенате, p. 76000140472.

13 Ibid.

14 О возмущении Уиттена: Ibid., см. ibid., pp. 76000140441, 76000140466, 76000140495; Показания Уиттена в Палате представителей, pp. 1–137/001918, 1–153/001935.

15 Показания Ричарда Хелмса HSCA, 1978. JFK Assassination Files, CIA NARA, record number: 104-10051-10025, p. 9. См. также: Показания Уиттена в Сенате, pp. 76000140471–76000140471 и Показания Уиттена в Палате представителей, pp. 1–115/001897–1–116/001898.

16 Показания Уиттена в Палате представителей, pp. 1–4/001784, 1–5/001785.

17 Powers. The Man Who Kep. the Secrets, p. 3.

18 Показания Хелмса в Палате представителей, p. 10.

19 Ibid., 22 сентября 1978 г., HSCA, p. 172.

20 Интервью Слосона. См. также: Показания Дэвида Слосона от 15 ноября 1977 г., HSCA. Цит. по: HSCA Security Classified Testimony, получено из Assassination Archives and Research Center (доступ открыт 22 мая 2013 г.).

21 Интервью Слосона.

22 Интервью Слосона. См. также: Показания Реймонда Рокки от 17 июля 1978 г. HSCA. Цит. по: HSCA Security Classified Testimony, получено из Assassination Archives and Research Center (доступ открыт 22 мая 2013 г.).

23 См.: Некролог Рокки. Raymond Rocca, CIA Deputy and Specialist on Soviets, 76. The Washington Post, 14 ноября 1993 г.

24 Интервью Слосона.

25 Church Committee, vol. 5, pp. 57–58.

26 Memorandum for Chief, Subject; Documents Available in Oswald’s 201 file. 20 февраля 1964 г. Воспроизведено по стенограмме показаний Хелмса от 22 сентября 1978 г.

1 Интервью Уоррена, данное Альфреду Голдбергу 26 марта 1974 г. Найдено в материалах комиссии Уоррена, Warren papers, LOC.

2 Там же.

3 Показания Рэнкина.

4 Belin. Final Disclosure, p. 50.

5 Belin. November 22, 1963: You Are the Jury, p. 4.

6 Интервью Гриффина.

7 Интервью Гриффина.

8 Интервью Гриффина. См. также: Показания Гриффина HSCA 17 ноября 1977 г.

9 Интервью Гриффина.

10 Интервью Гриффина.

11 Интервью Гриффина.

12 Интервью Эйзенберга.

13 Интервью Гриффина, Слосона и Спектера.

14 Интервью Спектера.

1 Интервью Эйнсворта. См. также: Aynesworth. JFK: Breaking the News, passim.

2 Интервью Эйнсворта.

3 Интервью Эйнсворта; Aynesworth. JFK: Breaking, p. 7.

4 Интервью Эйнсворта; Aynesworth. JFK: Breaking, pp. 6–7.

5 История газеты Dallas Morning News доступна на сайте Исторической ассоциации штата Техас, http://www.tshaonline.org/handbook/online/articles/eed12 (взято 15 июня 2013 г.).

6 Manchester, Death, p. 121.

7 Описания Эйнсворта, взято из: William Broyles. The Man Who Saw Too Much. Texas Monthly, March 1976.

8 Интервью Эйнсворта; Aynesworth. JFK: Breaking, p. 22.

9 Интервью Эйнсворта; Aynesworth: JFK: Breaking, p. 29.

10 Aynesworth, JFK: Breaking, p. 33.

11 Интервью Эйнсворта; Aynesworth. JFK: Breaking, p. 47.

12 Интервью Эйнсворта; Aynesworth. JFK: Breaking, pp. 104–116.

13 Интервью Эйнсворта.

14 Aynesworth. JFK: Breaking, p. 69.

15 Ibid., p. 217; Интервью Эйнсворта.

16 Интервью Эйнсворта; Aynesworth. JFK: Breaking, pp. 222–223.

17 Aynesworth. JFK: Breaking, pp. 126–127.

18 Houston Post, 1 января 1964 г.

19 Washington Merry-Go-Round от 2 декабря 1963 г., материалы доступны в архивах Дрю Пирсона, хранящихся в Американском университете; http://dspace.wrlc.org/doc/bitstream/2041/50086/b18f09-1202zdisplay.pdf#search=’’.

20 Показания Джеймса Роули. Warren Appendix, vol. 5, 18 июня 1964 г., passim.

21 Дневники Пирсона, декабрь 1963 г. Источник: документы Пирсона в Президентской библиотеке Линдона Б. Джонсона.

22 Washington Merry-Go-Round, от 14 декабря 1963 г.; http://dspace.wrlc.org/doc/bitstream/2041/50099/b18f09-1214zdisplay.pdf#search=’’.

1 Служебная записка Уилленса Рэнкину от 30 декабря 1963 г.: «План работы комиссии». Рабочие материалы комиссии Уоррена. NARA.

2 Инструкция Рэнкина для штатных юристов от 13 января 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена. NARA.

3 Протоколы закрытого заседания комиссии Уоррена 21 января 1964 г. NARA, p. 8.

4 Ibid., pp. 34–35.

5 Ibid., p. 12.

6 Ibid., pp. 24–25.

7 Church Committee, vol. 5, p. 47.

8 Показания Рэнкина, pp. 15–16.

9 Ibid., p. 129. См. также: Протоколы закрытых заседаний членов комиссии Уоррена 22 и 27 января 1964 г. NARA.

10 Ford. Portrait of the Assassin, pp. 15–16.

11 Ibid., p. 21.

12 Протоколы закрытого заседания комиссии Уоррена 22 января 1964 г. NARA, p. 6.

13 Ibid. (В стенограмме не указаны имена выступающих.)

14 Ibid., p. 12.

15 Протоколы закрытого заседания комиссии Уоррена 27 января 1964 г. NARA, p. 152.

16 Ibid., p. 139.

17 Ibid., pp. 160, 137.

18 Ibid., p. 137.

19 Ibid., pp. 152–154.

20 Ibid., p. 158.

21 Ibid., p. 164.

22 Ibid., p. 171.

1 Расписание встреч Гувера за 24 января 1964 г., ФБР. Получено через Фонд Мэри Феррелл, http://www.maryferrell.org/mffweb/archive/viewer/showDoc.do?docId=141177&relPageId=16.

2 DeLoach. Hoover’s FBI, p. 12.

3 Ibid., p. 29.

4 Ibid., p. 13.

5 Ibid., p. 24.

6 Показания Ли Рэнкина HSCA 21 сентября 1978 г., p. 19.

7 Служебная записка Гувера Толсону от 31 января 1964 г.,FBI.

8 Показания Рэнкина, p. 19.

9 Биографию Гувера см.: Сайт Фонда Гувера, http://www.jehooverfoundation.org/hoover-bio.asp (взято 15 июня 2013 г.).

10 Показания Эдгара Гувера, 14 мая 1964 г. Warren Appendix, vol. 5, p. 112.

11 Church Committee, vol. 5, p. 50.

12 О том, что Гейлу дали прозвище Барракуда, известно из интервью Хости. См. также: Hosty. Assignment: Oswald, p. 179.

13 Church Committee, vol. 5, pp. 50–51.

14 DeLoach. Hoover’s FBI, p. 149.

15 Church Committee, vol. 5, pp. 51–52.

16 Показания Эдгара Гувера. Warren Appendix, vol. 5, p. 159.

17 Church Committee, vol. 5, p. 37.

18 Castro Blasts Raids on Cuba, The New Orleans Times-Picayune, 9 сентября 1963 г.

19 Свидетельство Кларка Андерсона Комитету Черча, 4 февраля 1976 г..

20 Ibid., p. 15.

21 Свидетельство Андерсона, p. 59.

22 Ibid., p. 24.

23 Ibid., p. 22.

24 Название и цены на номера гостиницы «Отель де Комерсио», Warren Report, p. 433.

25 Свидетельство Андерсона, p. 32.

26 Депеша Манна Государственному департаменту: AMEMBASSY MEXICO CITY to SECSTATE, 28 ноября 1963 г. RIF: 104-10438-10208, NARA (далее: Депеши Манна).

27 Ibid.

28 Church Committee, vol. 5, p. 40.

29 Подробнее об Альварадо см.: Bugliosi, Reclaiming History, p. 1286.

30 Депеши Манна.

31 Депеша «Перевод расшифровки телефонного разговора между президентом Кубы и послом Кубы», 26 ноября 1963 г., ЦРУ. RIF: 14-10429-10227, NARA.

32 Депеши Манна.

33 Church Committee, vol. 5, p. 42.

34 Интервью Кинана. Большинство откровений Кинана впервые обнародовано в немецком документальном фильме «Рандеву со смертью» (2006) режиссера Вильфрида Гюисманна. Фильм транслировался по немецкому телеканалу ARD в январе 2006 г. См.: The Financial Times, от 6 января 2006 г.

35 Показания Лоуренса Кинана, 8 апреля 1976 г. Church Committee, vol. 1, p. 7, RIF: 157-10014-10091, NARA.

36 Ibid., pp. 42, 9, 10, 83, 61.

37 Депеша «Заявление Хильберто Альварадо о получении денег Освальдом в посольстве Кубы оказалось ложью», 30 ноября 1963 г. RIF: 104-10404-10098, NARA.

38 Показания Кинана. Комитет Черча, vol. 1, p. 58.

39 Ibid., pp. 71, 53.

40 The New York Times, 15 декабря 1963 г.

41 Телеграмма: «Мексиканские власти сообщили нам, что никарагуанец…». Манн – Госдепартаменту, 30 ноября 1963 г. RIF: 104-104380-10210, NARA.

42 Интервью Томаса Манна, данное Дику Расселу 5 июля 1992 г. Цит. по Morley. Our Man, p. 334. См. также: Russell. The Man Who Knew Too Much.

1 Интервью Спектера. Specter. Passion, pp. 49–58.

2 Некролог Адамса. The New York Times, 21 апреля 1990 г.

3 Specter. Passion, pp. 49–58.

4 Josep. Ball and Judith Fischer. A Century in the Life of a Lawyer. California Western Law Review, Fall 1999.

5 Интервью Спектера.

6 Belin. You Are the Jury, p. 15.

7 Specter. Passion, pp. 57, 76–78.

8 Вопросы для Марины Освальд. Недатированный документ, найденный в материалах штатных сотрудников комиссии Уоррена, NARA.

9 Служебная записка Спектера Рэнкину «Предложения по вопросам для Марины Освальд», 30 января 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

10 Интервью Голдберга.

11 Интервью Слосона.

1 The New York Times, 15 января 1964 г.

2 The New York Times, 8 января 1964 г.

3 Time, 14 февраля 1964 г.

4 Все цитаты из показаний Марины Освальд от 3 февраля 1964 г. Warren Appendix, vol. 1, pp. 1–126.

5 См.: Телефонный разговор между мистером Норманом Редликом и миссис Маргерит Освальд. 4 февраля 1964 г. Рабочие материалы о Маргерит Освальд. Комиссия Уоррена. Warren Commission, NARA.

6 Разговор между мистером Рэнкином и миссис Освальд. 5 февраля 1964 г. Рабочие материалы о Маргерит Освальд. Warren Commission, NARA.

7 Показания Маргерит Освальд. 10 февраля 1964 г. Warren Appendix, vol. 1, pp. 127–264.

8 Ford. Portrait, pp. 61–62.

9 Time, 21 февраля 1964 г.

10 The New York Times, 19 февраля 1964 г.

11 См.: Комментарии Макклоя на закрытых заседаниях комиссии Уоррена. Стенограмма. Декабрь 1963 г. – январь 1964 г., NARA.

12 См.: Некролог Жаклин Кеннеди. The New York Times, 20 мая 1994 г.

13 Телеграмма Кеннеди Уоррену. Архив корреспонденции. Earl Warren papers, LOC.

14 Manchester. Controversy and Other Essays in Journalism, p. 5.

15 Ibid., pp. 6–7.

16 См.: Неподписанная служебная записка от штатного сотрудника Уоррену в Верховном суде. 2 мая 1964 г. «Мистер Рэнкин явно не разделяет Ваших взглядов о предоставлении доступа к некоторым документам комиссии мистеру Манчестеру. Манчестер говорит, что в сложившейся ситуации оставит этот вопрос, если только не получит разрешения от Вас или от мистера Рэнкина». Рабочие материалы комиссии. Earl Warren papers, LOC.

1 См.: Письмо Рассела Полу Р. Иву. 17 января 1967 г. в разделе корреспонденции Рассела. Russell Library.

2 Записка Рассела. 7 января 1964 г. Russell Library.

3 Черновик заявления об уходе Рассела на имя президента Джонсона. 24 февраля 1964 г. Рабочие документы Рассела. Russell Library.

4 Устный рассказ председателя Верховного суда Эрла Уоррена. 21 сентября 1971 г. LBJ Library, p. 13. См. также: Интервью Уоррена, данное Альфреду Голдбергу. 26 марта 1974 г. Архив Эрла Уоррена. LOC.

5 Показания Рэнкина, p. 6.

6 См.: Некролог Скоби. The Atlanta Constitution, 9 декабря 2001 г.

7 The New Republic, 29 февраля 1964 г.

8 The New York Times, 6 марта 1964 г.

9 Belli. Dallas Justice, passim.

10 Ibid. См. также: Brown. Dallas and the Jack Ruby Trial, p. 60.

11 Associated Press, 19 февраля 1964 г.

12 The New York Times, 15 марта 1964 г.

13 Интервью Гриффина.

14 Служебная записка от Хьюберта и Гриффина членам президентской комиссии. 20 марта 1964 г. Рабочие документы сотрудников. Warren Commission, NARA.

15 Интервью Гриффина.

16 Служебная записка от Хьюберта и Гриффина членам президентской комиссии. 20 марта 1964 г. Рабочие документы сотрудников. Warren Commission, NARA.

17 Интервью Гриффина.

18 Служебная записка Хьюберта Рэнкину «Проверка лиц, пересекавших границу США». 19 февраля 1964 г. Также: Служебная записка Хьюберта Рэнкину. 27 февраля 1964 г. Рабочие документы сотрудников. Warren Commission, NARA.

19 Интервью Гриффина.

1 Устный рассказ Эрла Уоррена для LBJ Library, 21 сентября 1971 г., p. 14.

2 Служебная записка Уилленса Рэнкину. «Ответ: Марк Лейн». 26 февраля 1964 г. Рабочие документы штатных сотрудников, Warren Commission, NARA.

3 Служебная записка Уилленса Рэнкину. «Ответ: Дознание Марка Лейна». 27 февраля 1964 г. Рабочие документы штатных сотрудников, Warren Commission, NARA.

4 Телефонное интервью, взятое Марком Лейном у Хелен Маркем. Опубликовано в Warren Appendix, vol. 20, p. 571.

5 Показания Марка Лейна. 4 марта 1964 г., Warren Appendix, vol. 2, p. 51.

6 Интервью Эйзенберга. См. также: Служебные записки Эйзенберга о криминалистике. 4 марта 1964 г. (баллистика) и 7 марта 1964 г. (достоверность показаний свидетелей). Рабочие документы сотрудников, Warren Commission, NARA.

1 Письмо Рэнкина Маккоуну 12 февраля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

2 Служебная записка Уилленса Рэнкину, 9 марта 1964 г., NARA.

3 Служебная записка Слосона для протокола: «Переговоры с ЦРУ» от 12 марта 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

4 Служебная записка Коулмена и Слосона для протокола: «Мексика: вопросы посла Манна» от 2 апреля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

5 Интервью Стерна; служебная записка Стерна Рэнкину: «Материалы ЦРУ по Освальду» от 27 марта 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

6 Интервью Слосона.

7 Биографию Носенко см.: Некролог в The New York Times от 28 августа 2008 г. См. также: Martin. Wilderness.

8 The New York Times, 15 февраля 1964 г.

9 Martin. Wilderness, passim.

10 Интервью Слосона.

11 The Washington Post, 1 сентября 2008 г.

12 Показания Дэвида Слосона. HSCA, 15 ноября 1977 г., passim.

1 Показания Нормана Редлика. HSCA, 8 ноября 1977 г.

2 Интервью Слосона.

3 Specter. Passion, p. 93; Интервью Спектера.

4 Письмо Рэнкина Гуверу от 20 февраля 1964 г.

5 Интервью Хости. Hosty. Assignment: Oswald, p. 234.

6 Письмо Гувера Хости от 13 декабря 1963 г. Перепечатано в: Hosty. Assignment: Oswald, p. 101.

7 Hosty. Assignment: Oswald, p. 118.

8 Ibid., p. 36.

9 Ibid., p. 83.

10 Ibid., pp. 132–134.

11 Показания Сильвии Одио 9 июля 1964 г. Warren Appendix, vol. 11, p. 367 и passim.

12 Служебная записка Гриффина Слосону от 12 июля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA. См. также: Hosty. Assignment: Oswald, p.132 passim.

13 Показания доктора Бертона Эйншпруха HSCA, 11 июля 1978 г., passim.

14 Hosty. Assignment: Oswald, p. 133.

1 Интервью Слосона.

2 Служебная записка Редлика Рэнкину от 11 февраля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

3 См. фотокопию первой страницы Tocsin, обнаруженную в рабочей корреспонденции конгрессменов, Ford Library.

4 Письмо Болдуина Форду от 12 февраля 1964 г. Рабочая корреспонденция конгрессменов, Ford Library.

5 См. письмо Фрэнсиса Макнамары, главы Комитета Конгресса по расследованию антиамериканской деятельности, Форду от 27 февраля 1964 г… Рабочая корреспонденция конгрессменов. Ford Library.

6 The New York Times, 5 февраля 1964 г.

7 Интервью Спектера. Specter. Passion, p. 59.

8 Приложение к письму от Гарольда Келэвея Форду от 10 февраля 1964 г. Рабочая корреспонденция конгрессменов, Ford Library.

9 См. запись реплик Йохансена 6 февраля 1964 г., обнаруженную в рабочей корреспонденции конгрессменов, Ford Library.

10 Письмо Грэм Уоррену от 18 февраля 1964 г. и письмо Бернстайна Уоррену от 14 февраля 1964 г. Папка с корреспонденцией. Warren Papers, LOC.

11 Письмо Гувера Рэнкину от 17 февраля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

12 Письмо Рэнкина Гуверу от 18 февраля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

13 См. служебную записку Чарльза Шеффера от 17 февраля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

14 Показания Марины Освальд ФБР 19 февраля 1964 г., перепечатанные в Aynesworth. JFK: Breaking. См. также письмо Гувера Рэнкину от 20 февраля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

15 Ford. Portrait, p. 511.

16 Показания Роберта Освальда от 20 февраля 1964 г. Warren Appendix, vol. 1, pp. 264–502.

17 Служебная записка Гувера Толсону и др. от 24 февраля 1964 г. ФБР.

18 Служебная записка из отделения ФБР в Далласе в штаб-квартиру ФБР: «Рекомендации по установлению микрофонов и прослушиванию телефона» от 2 марта 1964 г. ФБР.

19 Показания Джеймса Герберта Мартина от 27 февраля 1964 г. Warren Appendix, vol. 1, pp. 469–502.

20 Служебная записка Редлика Рэнкину от 28 февраля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

21 Служебная записка Делоака Форду от 14 февраля 1964 г. Рабочая корреспонденция конгрессменов, Ford Library.

1 Интервью Стерна.

2 Историю Секретной службы см. в: Kessler. In the President’s Secret Service, passim.

3 Историю лимузина Кеннеди можно прочесть на сайте Музея Генри Форда. www.thehenryford.org/research/kennedylimo.aspx.

4 Интервью Стерна; Служебная записка Стерна Рэнкину: «Доклад о мерах безопасности по защите президента» от 17 февраля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

5 Интервью Стерна.

6 Отчет Уоррена, p. 430. Служебная записка Стерна для отчета от 17 февраля 1964 г. и «Меморандум о допросе» Стерна от 20 марта 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

7 Интервью Стерна.

8 Интервью Стерна. Описание встречи в клубе «Метрополитен» см. в: Peppers and Ward. In Chambers: Stories of the Supreme Court Law Clerks and Their Justices.

1 Письмо Форда Рэнкину от 28 марта 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

2 Specter. Passion, p. 56.

3 Биографию Стайлса см. в некрологе в: Grand Rapids (Michigan) Press, 15 апреля 1970 г.

4 «Список вопросов по Марку Лейну» от 6 марта 1964 г. Рабочая корреспонденция конгрессменов, Ford Library.

5 Письмо Уивера Форду от 23 апреля 1964 г. Рабочая корреспонденция конгрессменов, Ford Library.

6 Анонимная служебная записка Форду: «Меморандум достопочтенному Джеральду Р. Форду» от 17 марта 1964 г. Рабочая корреспонденция конгрессменов, Ford Library.

7 Письмо Поффа Форду от 20 апреля 1964 г. Рабочая корреспонденция конгрессменов, Ford Library.

8 Записка Джорджа Какаски, доктора медицины, Форду от 23 апреля 1964 г. Рабочая корреспонденция конгрессменов, Ford Library.

9 Письмо Рэнкина Форду от 3 апреля 1964 г. Рабочая корреспонденция конгрессменов, Ford Library.

10 Письмо Форда Рэнкину от 7 апреля 1964 г. Рабочая корреспонденция конгрессменов, Ford Library.

11 Письмо Форда Рэнкину от 24 апреля 1964 г. Рабочая корреспонденция конгрессменов, Ford Library.

12 Служебная записка Рэя Форду, без даты. Рабочая корреспонденция конгрессменов, Ford Library.

13 «Заметки: по поводу м-ра Р.» от 7 апреля 1964 г. Рабочая корреспонденция конгрессменов, Ford Library.

14 Письмо Ханта Форду от 25 января 1964 г. Рабочая корреспонденция конгрессменов, Ford Library.

15 Интервью Голдберга.

16 Историю написания книги Форда Portrait of the Assassin см. в: Рабочая корреспонденция Форда, Ford Library. Там же находится копия договора на эту книгу.

1 Письмо Белина коллегам в Herrick, Langdon, Sandblom & Belin от 27 января 1964 г. Материалы Белина в комиссии Уоррена. Ford Library.

2 The Des Moines Register, 15 июня 2000 г.

3 Письмо Белина коллегам в Herrick, Langdon, Sandblom & Belin от 11 января 1964 г. Материалы Белина в комиссии Уоррена, Ford Library.

4 Belin. You Are the Jury, p. 175.

5 Ibid., pp. 4–5.

6 Ibid., pp. 5–8.

7 Письмо Белина коллегам в Herrick, Langdon, Sandblom & Belin от 26 марта 1964 г. Материалы Белина в комиссии Уоррена, Ford Library.

8 См. The New York Times от 25 ноября 1963 г., а также подробный биографический материал на мемориальном сайте семьи Типпит www.jdtippit.com.

9 Belin, You Are the Jury, pp. 139–140.

10 Ibid., pp. 261–263.

11 Ibid., p. 42.

12 Показания Говарда Бреннана 24 марта 1964 г. Warren Appendix, vol. 3, pp. 140–211.

13 Belin. You Are the Jury, p. 136.

14 Показания С. М. Холланда 8 апреля 1964 г. Warren Appendix, vol. 6, pp. 239–248.

15 Интервью Стерна.

16 Belin. You Are the Jury, p. 69.

17 Рукописная записка без даты обнаружена в папке переписки конгрессмена Форда и опознана как записка председателя Верховного суда, переданная Форду во время допроса Маркем.

18 Показания Хелен Маркем 26 марта 1964 г. Warren Appendix, vol. 3, pp. 304–322.

19 Belin. You Are the Jury, pp. 340–342.

20 Ibid., pp. 302–325

1 Интервью Спектера. Specter. Passion, p. 107.

2 Служебная записка Спектера Рэнкину «Предложение по вопросам, которые следует задать миссис Жаклин Кеннеди», 31 марта 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

3 Интервью Спектера. См. также: Specter. Passion, passim.

4 Ibid.

5 Gallagher. My Life with Jacqueline Kennedy, p. 341. Мэри Барелли Галлахер была личным секретарем миссис Кеннеди в Белом доме.

6 Manchester. Death, p. 290.

7 Specter. Passion, pp. 63–69.

8 Показания Клинта Хилла, 9 марта 1964 г., Warren Appendix, vol. 2, pp. 132–143.

9 Manchester. Death, p. 222.

10 Ibid., p. 165.

11 Specter. Passion, p. 77.

12 Первоначальный отчет ФБР о вскрытии, послуживший источником существенной информации, перепечатанной в декабре и в январе, был подготовлен агентами Фрэнсисом О’Нилом и Джеймсом Сибертом, которые наблюдали за вскрытием. Полный отчет, датированный 26 ноября 1963 г., был издан ARRB и доступен онлайн http://www.history-matters.com/archive/jfk/arrb/master_med_set/md44/html/Image0.htm.

13 Specter. Passion, p. 78. См. также: показания Хьюмса, интервью с Хьюмсом.

14 Specter. Passion, p. 80.

15 Показания Джеймса Хьюмса, 16 марта 1964 г. Warren Appendix, vol. 2, pp. 347–376.

16 Belin. You Are the Jury, pp. 345–346.

17 Specter. Passion, p. 84.

1 Интервью Спектера. Specter. Passion, pp. 90–99.

2 Показания Рональда Джоунса, 24 марта 1964 г. Warren Appendix, vol. 6, pp. 51–57.

3 Показания Даррелла Томлинсона, 20 марта 1964 г. Warren Appendix, vol. 6, pp. 128–134.

4 Интервью Спектера. Specter. Passion, pp. 69–75.

5 Connally N. From Love Field, p. 119.

6 Ibid., pp. 120–121.

7 Интервью Спектера. Specter. Passion, p. 72.

8 Belin. You Are the Jury, pp. 308–309.

9 Connally. From Love Field, p. 120.

10 Интервью Спектера.

11 Показания губернатора Джона Коннелли, 16 марта 1964 г. Warren Appendix, vol. 4, pp. 131–146.

12 Интервью Спектера.

13 Интервью Уоррена Альфреду Голдбергу, 26 марта 1974 г. Обнаружено в материалах комиссии Уоррена, Warren papers, LOC.

1 Интервью Поллака.

2 Интервью Голдберга.

3 Интервью Поллака.

4 Интервью Моска.

5 Служебная записка Моска Слосону, 23 апреля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

6 См. некролог Или в The New York Times, 27 октября 2003 г.

7 Служебная записка Или Дженнеру и Либлеру: «Служба Ли Харви Освальда в корпусе морской пехоты», 22 апреля 1964. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

8 Служебная записка Или Рэнкину, 5 мая 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

1 Показания Патрика Дина, 24 марта 1964 г… Warren Appendix, vol. 12, pp. 415–449. См. также: The Dallas Morning News, 25 марта 1979 г.

2 Aynesworth. JFK: Breaking, pp. 176–179. См. также Huffaker. When the News Went Live, passim.

3 Показания Патрика Дина, 24 марта 1964 г. Warren Appendix, vol. 12, pp. 415–449.

4 Dallas Morning News, 25 марта 1979 г.

5 Показания Патрика Дина, 8 июня 1964 г. Warren Appendix, vol. 5, pp. 254–258.

6 Служебная записка Гриффина Уилленсу, 4 апреля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

7 Ibid.

8 Служебная записка Уилленса Рэнкину, 6 апреля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

9 Служебная записка Хьюберта и Гриффина Рэнкину «Об адекватности расследования по Руби», 14 мая 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

10 Служебная записка Уилленса Гриффину «Re: Об адекватности расследования по Руби», 1 июня 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

11 Служебная записка Хьюберта Рэнкину, 1 июня 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

12 Belin. Final Disclosure, p. 46.

13 Письмо Луиса Уэста Генри Уэйду от 7 мая 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

14 Письмо Роберта Стабблфилда судье Джо Брауну от 15 мая 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

1 Интервью Слосона.

2 Служебная записка Слосона для отчета «Поездка в Мехико», 22 апреля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

3 Интервью Слосона; см. также показания Дэвида Слосона HSCA 15 ноября 1977 г.

4 Служебная записка Слосона для отчета «Поездка в Мехико», 22 апреля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

5 Интервью Слосона.

6 Интервью Коулмена.

7 Интервью Слосона.

1 Manchester. Controversy, pp. 11–15.

2 Manchester. Death, pp. x – xiii.

3 Показания президента Линдона Джонсона 10 июля 1964 г. Warren Appendix, vol. 5, pp. 561–564.

4 Устная история председателя Верховного суда Эрла Уоррена, 21 сентября 1971 г. LBJ Library, p. 12.

5 Показания миссис Линдон Джонсон, 16 июля 1964 г. Warren Appendix, vol. 5, pp. 564–565.

6 Manchester. Death, pp. x – xi.

7 Manchester. Controversy, p. 10.

8 Дневники Пирсона, ноябрь и декабрь 1963 г. Архив Пирсона, LBJ Library.

9 Washington Merry-Go-Round, 10 декабря 1963 г., доступно в архиве Дрю Пирсона в Американском университете. Эта колонка находится по адресу http://dspace.wrlc.org/doc/bitstream/2041/50094/b18f09-1210zdisplay.pdf#search

10 Дневники Пирсона, ноябрь и декабрь 1963 г. Архив Пирсона, LBJ Library.

11 Manchester. Controversy, p. 8.

12 Интервью Голдберга.

13 Служебная записка Голдберга Рэнкину: «Проект отчета», 13 апреля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

14 Служебная записка Голдберга Рэнкину, 16 марта 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

15 Интервью Голдберга.

16 Письмо Белина Уилленсу, 19 марта 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

17 Служебная записка Голдберга Рэнкину, 28 апреля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

1 Интервью Слосона.

2 Интервью Уоррена Альфреду Голдбергу от 26 марта 1974 г., найденное в: Документы комиссии Уоррена, Архив Уоррена, LOC.

3 Служебная записка Слосона Спектеру от 13 марта 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

4 Служебная записка Слосона Хьюберту и Гриффину: «Re: Сильвия Одио» от 6 апреля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

5 Служебная записка Гриффина Слосону: «Беседа с доктором Бертоном Эйншпрухом» от 16 апреля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

1 Показания Рэнкина, passim.

2 Показания Уэсли Либлера HSCA 16 ноября 1977 г. (далее: Показания Либлера).

3 Интервью Слосона; интервью Гриффина; интервью Спектера.

4 Показания Рэнкина.

5 Интервью Эрика Либлера.

6 Показания Либлера.

7 Интервью Спектера.

8 Биографию Дженнера см. в некрологе в The New York Times от 25 июля 1974 г.

9 Интервью Голдберга; интервью Спектера; интервью Слосона.

10 Служебная записка Или Дженнеру и Либлеру от 9 марта 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

11 Служебная записка Или Дженнеру и Либлеру: «Военная служба Ли Харви Освальда» от 12 апреля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

12 Показания Гая Роуза 8 апреля 1964 г. Warren Appendix, vol. 7, pp. 227–231.

13 Показания Джорджа де Мореншильдта 22 апреля 1964 г. Warren Appendix, vol. 9, pp. 166–264.

14 Показания Рут Хайд Пейн 18 марта 1964 г. Warren Appendix, vol. 2, pp. 430–517.

15 Показания Джорджа де Мореншильдта 22 апреля 1964 г. Warren Appendix, vol. 9, pp. 166–264.

16 Хотя Мур не был назван по имени в основном томе заключительного отчета комиссии – очевидно, по просьбе из ЦРУ, – его имя фигурирует во внутренних документах комиссии и в официально опубликованном протоколе показаний де Мореншильдта.

1 Интервью Спектера.

2 Интервью Слосона; интервью Спектера.

3 Specter. Passion, pp. 83–84.

4 Specter. Passion, p. 87; интервью Спектера.

5 Belin. You Are the Jury, p. 347.

6 Интервью Спектера.

7 Служебная записка Спектера Рэнкину: «Фотографии вскрытия и рентгеновские снимки президента Джона Ф. Кеннеди» от 30 апреля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

8 Протоколы заседания комиссии Уоррена 30 апреля 1964 г., pp. 5860–5892.

9 Specter. Passion, pp. 88–89; интервью Спектера.

10 Интервью Голдберга.

1 Высказывания Герни см. в воспроизводившейся в газетах по всей стране колонке Фултона Льюиса, первоначально опубликованной в The Lebanon Daily News (Лебанон, Пенсильвания) 8 мая 1964 г. (www.newspaperarchive.com).

2 См. перепечатку передовицы из The St. Louis Globe-Democrat в The News Tribune (Джефферсон-Сити, Миссури) 10 мая 1964 г. (www.newspaperarchive.com).

3 Интервью Эйзенберга.

4 Недатированный экземпляр этого «сценария» обнаружен: Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

5 Дополнительные сведения см. в некрологе Редлика в The New York Times от 11 июня 2011 г.

6 Интервью Эйзенберга; интервью Слосона.

7 Интервью Ивлин Редлик.

8 Рабочее заседание комиссии Уоррена, 19 мая 1964 г.

9 Интервью Гриффина.

1 Интервью Хости; Hosty. Assignment: Oswald, pp. 117–120.

2 Показания Джеймса Хости 5 мая 1964 г. Warren Appendix, vol. 4, pp. 440–476.

3 Hosty. Assignment: Oswald, pp. 139–156.

4 Письмо Рэнкина Гуверу от 5 мая 1965 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

5 Показания Эдгара Гувера 14 мая 1964 г. Warren Appendix, vol. 5, pp. 97–119.

6 Показания Джона Маккоуна и Ричарда Хелмса 14 мая 1964 г. Warren Appendix, vol. 5, pp. 120–129.

7 The Dallas Morning News от 27 июня 1964 г.

8 Life от 10 июля 1964 г.

9 Служебная записка Слосона Рэнкину: «Публикация “Исторического дневника” Освальда» от 6 сентября 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

10 Письмо Харта капитану Гэнневэю в полицейское отделение Далласа от 8 июля 1964 г. Городской архив Далласа, секретариат мэрии.

11 Служебная записка Делоака Мору: «Ли Харви Освальд» от 24 августа 1964 г. (с упоминанием показаний Форда от 17 августа 1964 г.), FBI.

1 Интервью Спектера.

2 Warren Report, p. 95.

3 Olivier and Dziemian. Wound Ballistics of 6.5-MM. Mannlicher-Carcano Ammunition, май 1964 г. Опубликовано Эджвудским арсеналом, Министерство обороны, найдено в: Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

4 Интервью Спектера.

5 Письмо Белина Уилленсу от 20 октября 1966 г. Переписка Белина. Архив Белина, Ford Library.

6 Служебная записка Белина Рэнкину: «Допрос Марины Освальд» от 29 января 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

7 Belin. You Are the Jury, pp. 431–433.

1 Интервью Слосона.

2 Служебная записка Уилленса Рэнкину: «Проект обмена письмами» от 4 июня 1964 г. и служебная записка Уилленса Катценбаху «Проект письма в президентскую комиссию» от 12 июня 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

3 Письмо Уоррена Роберту Кеннеди от 11 июня 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

4 Specter. Passion, pp. 120–122.

5 Показания Кеннета П. О’Доннелла 18 мая 1964 г. Warren Appendix, vol. 7, pp. 440–457.

6 Specter. Passion, pp. 120–122.

7 Ibid., p. 107.

8 Показания миссис Джон Ф. Кеннеди 5 июня 1964 г. Warren Appendix, vol. 5, pp. 178–181.

9 Эти слова были приведены в первоначальном варианте рукописи книги Манчестера, но в результате переговоров между ним и семейством Кеннеди в 1966 г. были удалены. Манчестер брал интервью у Этель Кеннеди в апреле 1964 г. См. Thomas. Robert Kennedy, pp. 278, 451.

10 Историю о том, как полную расшифровку протокола удалось на основании Закона о свободе информации получить канадскому режиссеру, см. в: Ottawa Citizen, 14 августа 2001 г.

1 Устный рассказ председателя Верховного суда Эрла Уоррена, 21 сентября 1971 г. LBJ Library, p. 12. См. также: Warren. Memoirs.

2 Specter. Passion. pp. 105–108.

3 Отчет Форда о поездке и допросе Руби: «Поездка в Даллас 7 июня 1964 г.» обнаружен в: Переписка конгрессменов, Ford Library.

4 Specter, Passion, p. 112.

5 Показания Джека Руби 7 июня 1964 г. Warren Appendix, vol. 5, pp. 181–213.

6 Интервью Спектера; Specter. Passion, p. 113.

7 Отчет Форда о поездке и допросе Руби: «Поездка в Даллас 7 июня 1964 г.» обнаружен в: Переписка конгрессменов, Ford Library.

8 Specter. Passion, p. 114.

9 Интервью Спектера.

10 Specter. Passion, p. 115.

1 См.: Некролог Роули. The New York Times, 3 ноября 1992 г.

2 Показания Джеймса Роули от 18 июня 1964 г. Warren Appendix, vol. 5, pp. 449–485.

3 Warren Report, p. 113. Точная сумма равнялась 435 долларам и 71 центу.

4 См.: Некролог Раска. The New York Times, 22 декабря 1994 г.

5 Интервью Слосона.

6 Schlesinger. A Thousand Days, p. 435.

7 Michael Beschloss, ed., Jacqueline Kennedy: Historic Conversations on Life with John F. Kennedy, p. 112.

8 Служебная записка Слосона Рэнкину «Касательно взятия показаний у остальных свидетелей из Госдепартамента» от 12 июня 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

1 Интервью Эйзенберга; интервью Слосона; интервью Гриффина.

2 Письмо Гувера Рэнкину от 17 июня 1964 г. Архивы ЦРУ, NARA (Этот документ обнаружен в рассекреченных документах ЦРУ, а не в документах комиссии, хранящихся в Национальном управлении архивов и документации.)

3 Barron. Operation Solo, pp. 112–114. ФБР рассекретило часть внутриведомственных документов, связанных с операцией «Соло», теперь с ними можно ознакомиться в режиме онлайн на сайте ФБР по адресу http://vault.FBI.gov/solo

4 См.: Некролог Филлипса. The New York Times, 10 июля 1988 г.

5 Показания Дэвида Атли Филлипса от 25 апреля 1998 г. HSCA.

6 Показания Дэвида Атли Филлипса от 27 ноября 1976 г. HSCA.

7 Phillips. The Night Watch, pp. 162–164.

8 Показания Дэвида Атли Филлипса от 27 ноября 1976 г. HSCA, pp. 103–135.

9 Показания Дэвида Атли Филлипса от 25 апреля 1978 г. HSCA, pp. 51–53.

10 Morley. Our Man, p. 336. См. также: Kaiser. The Road to Dallas, p. 288 (по словам автора, он получил этот набросок от Морли).

1 Интервью Коулмена.

2 Coleman. Counsel, p. 58.

3 Интервью Коулмена; Coleman. Counsel, passim.

4 Coleman. Counsel, p. 149.

5 Coleman. Counsel, passim.

6 См. некролог о Льюисе. The New York Times, 25 марта 2013 г.

7 The New York Times, 1 июня 1964 г.

8 Журнал учета телефонных переговоров и встреч Рэнкина, который вела Джулия Айде, записи от 29 мая 1964 г. за период с 14.00 по 14.40. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

9 Протоколы закрытого заседания комиссии Уоррена от 4 июня 1964 г.

10 Manchester. Death, p. 635.

11 Показания миссис Ли Харви Освальд от 11 июня 1964 г. Warren Appendix, vol. 5, pp. 387–408.

12 Показания Марка Лейна от 2 июля 1964 г. Warren Appendix, vol. 5, pp. 546–561.

1 Расшифровка интервью с Кавано содержится в книге Fry.Hunting and Fishing with Earl Warren, pp. 1–69. C ней можно ознакомиться в режиме онлайн на сайте www.openlibrary.org по адресу http://openlibrary.org/books/OL7213177M/Hunting_and_fishing_with_Earl_Warren.

2 Показания Говарда Уилленса от 17 ноября 1977 г., HSCA.

3 Письмо Уоррена Карлу Шипли от 6 июля 1964 г. Архив Уоррена, LOC.

4 New York Times Co. v. Sullivan, 376 U. S. 254; Escobedo v. Illinois, 378 U. S. 478.

5 Интервью Уоррена с Альфредом Голдбергом от 26 марта 1974 г. Материалы комиссии Уоррена, архив Уоррена, LOC.

6 Показания Дж. Ли Рэнкина от 17 августа 1978 г., HSCA.

7 Интервью Лолихта.

8 Интервью Уэйнриба.

9 Служебная записка Моска Редлику от 7 июня 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

10 Показания Юджина Д. Андерсона от 24 июля 1964 г. Warren Appendix, vol. 11, pp. 301–304.

11 Показания Роберта Фрейзера. Warren Appendix, vol. 3, pp. 390–441, vol. 5, pp. 58–74.

1 Показания Сильвии Одио от 22 июля 1964 г., Warren Appendix, vol. 11, pp. 367–389.

2 The Dallas Morning News, 5 мая 1962 г.

3 Черновая глава Либлера «Возможные личные мотивы Освальда» от 23 июня 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

4 Warren Report, pp. 407, 727–729.

5 Показания Карлоса Брингаера от 7–8 апреля 1964 г. Warren Appendix, vol. 10, pp. 32–50.

6 Показания Дина Адамса Эндрюса-младшего от 21 июля 1964 г. Warren Appendix, vol. 11, pp. 325–339.

7 Показания Эваристо Родригеса от 21 июля 1964 г. Warren Appendix, vol. 11, pp. 339–345.

8 Показания Сильвии Одио от 22 июля 1964 г. Warren Appendix, vol. 11, p. 383.

1 Служебная записка, направленная из резидентуры ФБР в Балтиморе в штабквартиру ФБР «Кому: Директору ФБР; От кого: Ответственный оперативный сотрудник в Балтиморе; Тема: Убийство президента Джона Фицджеральда Кеннеди» от 7 апреля 1964 г., FBI. А также служебная записка, направленная из резидентуры ФБР в Вашингтоне, округ Колумбия, в штаб-квартиру ФБР «Директору ФБР, от ответственного оперативного сотрудника вашингтонской резидентуры» от 8 апреля 1964 г., FBI.

2 Служебная записка Белмонта Роузену «Тема: Джеймс Р. Дэвид, информация относительно нарушения режима секретности» от 9 июня 1964 г., FBI.

3 Письмо Гувера Джеймсу Р. Дэвиду от 9 июня 1964 г., FBI.

4 Интервью Слосона.

5 Показания Уэсли Дж. Либлера от 15 ноября 1977 г., HSCA.

6 Служебная записка Фэллона Форду от 31 июля 1964 г., архив корреспонденции, относящейся к Конгрессу, Ford Library.

7 Показания Сильвии Одио от 22 июля 1964 г. Warren Appendix, vol. 11, pp. 367–389.

8 Письмо Гувера Рэнкину от 7 августа 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

9 Записи следователя Специального комитета палаты Конгресса Геетона Фонзи, сделанные во время беседы с Сильвией Одио 16 января 1976 г. Рабочие материалы Специального комитета палаты Конгресса, RIF: 180-10001-10132, NARA.

10 Интервью Слосона; рабочие интервью с другими штатными сотрудниками комиссии, проведенные на условиях анонимности.

1 Показания Эйбрахама Запрудера от 22 июля 1964 г. Warren Appendix, vol. 7, pp. 569–576.

2 The Los Angeles Times, August 4, 1999.

3 Richard Stolley. Shots Seen Round the World, Entertainment Weekly, January 17, 1992.

4 См.: Некролог Уокера. The New York Times, 2 ноября 1993 г.

5 Показания генерал-майора Эдвина А. Уокера от 23 июля 1964 г. Warren Appendix, vol. 11, pp. 404–428.

6 Интервью Спектера.

7 Показания Джека Руби от 18 июля 1964 г. Warren Report, pp. 807–813.

8 Интервью Спектера. См. также: Specter. Passion, pp. 116–117.

9 Отчет о беседе специальных агентов ФБР Джеймса У. Букхаута и Джорджа У. Х. Карлсона с капитаном У. Б. Фрейзером, состоявшейся в Далласе 7 декабря 1963 г., FBI. См. также: письмо Гувера Рэнкину от 30 июля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

1 Письмо Белина Уилленсу от 25 августа 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

2 Закрытое заседание комиссии Уоррена 23 июня 1964 г.

3 Конспект был обнаружен в бумагах Дж. Ли Рэнкина, переданных в Национальное управление архивов и документации в 1999 г. Box 22, folder 350, Warren Commission, NARA.

4 Служебная записка Слосона Рэнкину и Уилленсу «Относительно возможного получения показаний медицинского эксперта по делу Освальда» от 2 июня 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

5 Служебная записка Поллака Рэнкину «Относительно замечаний к тт. 1–4,6,7» от 18 июня 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

6 Служебная записка Рэнкина Уилленсу от 17 августа 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

7 Служебная записка Рэнкина Стерну от 30 июня 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

1 The New York Times, 30 июня 1964 г.

2 The New York Times, 1 июля 1964 г.

3 Отчет Комитета Черча от 20 ноября 1975 г. «Предполагаемые заговоры с целью убийства президента с участием глав иностранных государств», с. 98, 126–134. (Church Committee report Alleged Assassination Plots Involving Foreign Leaders, November 20, 1975, pp. 98, 126–134.)

4 Ibid., с. 88–89. (Ibid., pp. 88–89.)

5 Associated Press, 12 октября 2012 г.

6 Schlesinger. Robert Kennedy, pp. 649, 615.

7 Thomas. Robert Kennedy, p. 284. Основано на служебной записке сотрудника Министерства юстиции Гарольда Рейса генеральному прокурору от 12 июня 1964 г.

8 Письмо Кеннеди Уоррену от 4 августа 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

1 Письмо Рэнкина Гуверу от 24 июля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

2 Письмо Гувера Рэнкину от 12 августа 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

3 Интервью Хости.

4 Эта рукописная пометка Гувера обнаружена на телеграмме, посланной из отделения ФБР в Далласе в штаб-квартиру ФБР: «Директору ФБР из Далласа» от 14 марта 1964 г. FBI.

5 Рукописные пометки Гувера обнаружены на служебной записке, посланной из отделения ФБР в Далласе Салливану, от 13 февраля 1964 г. FBI.

6 Рукописные пометки Гувера на письме Рэнкина Гуверу от 3 марта 1964 г. FBI.

7 Рукописные пометки Гувера на служебной записке Брэнигана Салливану «К вопросу о мерах внутренней охраны Ли Харви Освальда» от 3 марта 1964 г. FBI.

8 Рукописные пометки Гувера на служебной записке Джевонса Конраду «К вопросу об убийстве президента Джона Ф. Кеннеди» от 12 марта 1964 г. FBI.

9 Служебная записка Роузена Белмонту от 16 марта 1964 г. См. также служебную записку Роузена Белмонту «К вопросу о президентской комиссии» от 4 апреля 1964 г. FBI.

10 Рукописные пометки Гувера на служебной записке Роузена Белмонту «К вопросу о президентской комиссии» от 4 апреля 1964 г. FBI.

11 Письмо Гувера Форду от 17 апреля 1964 г. FBI.

12 Служебная записка Делоака Мору от 22 апреля 1964 г. FBI.

13 Служебная записка Делоака Мору «Касательно Уильяма Манчестера, автора книги о Кеннеди» от 4 июня 1964 г. FBI.

1 См.: Некролог Макклоя. The New York Times, 12 марта 1989 г. О здании One Chase Manhattan Plaza см.: The New York Times, 6 июня 2013 г.

2 Письма Макклоя Рэнкину от 21 июля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

3 Интервью Слосона.

4 Неподписанный вариант черновой главы под заголовком «Иностранный заговор» от 15 июля 1964 г., рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA. См. также служебную записку без указания даты от Коулмена и Слосона Рэнкину «Тема: предполагаемые изменения относительно иностранного заговора (sic)», условно датирована 15 июля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

5 Warren Report, p. 305.

6 Интервью Коулмена.

7 Служебная записка Коулмена «О пребывании Освальда в Мехико с 26 сентября 1963 г. по 3 октября 1963 г.» от 20 июля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

8 Интервью Спектера. См. также Specter. Passion, passim.

9 Письмо Макклоя Рэнкину от 24 июня 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

10 Письмо и служебная записка Купера Рэнкину от 20 августа 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

11 Письмо Белина Рэнкину от 7 июля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

12 Belin. Final Disclosure, pp. 213–216. См. также Belin. You Are the Jury, pp. 425–440.

13 Интервью Голдберга.

14 Служебная записка, направленная из Вашингтонского периферийного отделения ФБР в штаб-квартиру ФБР «От отв. оперативного сотрудника ВПО директору ФБР. Тема: Ли Харви Освальд» от 17 сентября 1964 г., FBI. См. также: Служебная записка Роузена Белмонту от 21 сентября 1964 г. «Тема: Ли Харви Освальд», FBI.

15 Интервью Голдберга.

16 The New York Times, 26 ноября 1963 г.

17 Служебная записка Барсона и Моска Рэнкину от 9 июля 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

18 Интервью Гриффина.

19 Служебная записка Гриффина Уилленсу от 14 августа 1964 г. «Тема: Служебная записка относительно части черновой главы IV о заговоре с участием Руби». Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

1 Интервью Ивлин Редлик.

2 Интервью Уэйнриба.

3 Показания Уэсли Либлера, HSCA, November 15, 1977, pp. 209–261.

4 Служебная записка Либлера Рэнкину от 28 августа 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA. См. также показания Либлера, HSCA, November 15, 1977, passim.

5 Служебная записка Либлера Уилленсу и Редлику «Тема: заговор» от 27 августа 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

6 Служебная записка Гувера Рэнкину от 3 сентября 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA. См. также докладную записку Либлера Уилленсу «Тема: вещдоки, оставшиеся на руках у Марины Освальд» от 2 сентября 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

7 Служебная записка Либлера «Докладная по поводу: гранки главы IV» от 6 сентября 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

8 Показания Уэсли Либлера, HSCA, November 15, 1977, pp. 209–261.

9 Associated Press, June 18, 1964.

10 Fite. Richard B. Russell, Jr., Senator from Georgia, p. 46.

11 Письмо Рассела Ч. Р. Николсу от 30 июня 1964 г. Russell Library.

12 Holland. The Kennedy Assassination Tapes, p. 240.

13 Atlanta Constitution, 28 сентября 1964 г.

14 Интервью с Пауэллом Муром от 6 марта 1971 г. «Oral History Interview #7», Russell Library.

15 Интервью Барбары Рейсли от 16 июня 1974 г. «Oral History Interview #157», Russell Library.

16 The Dallas Morning News, 7 сентября 1964 г.

17 Показания Марины Освальд от 6 сентября 1964 г. Warren Appendix, vol. 5, pp. 588–620.

18 Рукописная пометка Рассела на бланке Сената США от 5 декабря 1963 г. Личный архив, Russell Library.

19 Черновик особого мнения Рассела «Комиссия по расследованию покушения» от 16 сентября 1964 г., Russell Library.

20 Письмо Гувера Рэнкину от 21 сентября 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

21 Интервью Слосона.

22 Warren Report, pp. 322–324.

23 Показания Лорана Холла от 5 и 6 октября 1977 г. HSCA, RIF: 180-10118-10115, NARA, RIF: 180-10118-10115.

24 См.: Appendix to Hearings, vol. 10, Anti-Castro Activities and Organizations, март 1979 г, HSCA, март 1979 г., pp. 19–35.

1 Годовое жалованье членов Палаты представителей в 1963 году –22 500 долларов в год – в 2013 году, с учетом инфляции, было бы эквивалентно примерно 168 тысячам долларов. Аванс в 10 тысяч долларов, полученный Фордом от продажи прав на книгу, в 2013 году равнялся бы примерно 75 тысячам долларов.

2 Письмо Томпсона Питеру Шведу, руководящим сотрудникам издательства Simon and Schuster, 8 июля 1964 г. Материалы комиссии Уоррена, Ford Library.

3 The New York Times, 7 июля 1964 г.

4 Служебная записка Фэллона Форду, 3 июля 1964 г. Материалы комиссии Уоррена, Ford Library.

5 Служебная записка Стайлса Форду, 4 сентября 1964 г. Материалы комиссии Уоррена.

6 Рукописные заметки Форда «Джин Робертс, Detroit Free Press, 5/9/64». Материалы комиссии Уоррена, Ford Library.

7 The New York Times, 23 февраля 1967 г.

8 Ford. Portrait, pp. 53–60.

9 Ibid., pp. 335, 483, 301–314, 90–99.

10 Интервью Джеральда Форда 18 июля 2003 г. JFK Library.

11 Письмо Форда Рэнкину, 2 сентября 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

12 Associated Press, July 2, 1997.

13 Показания доктора Майкла Бадена, 17 сентября 1978 г. HSCA.

14 Дневники Пирсона, октябрь 1966 г. Архив Пирсона, LBJ Library.

15 Warren. Memoirs, p. 3.

16 Интервью Барбары Рейсли от 16 июня 1974 г. Russell Library.

17 Warren Report, p. 19.

18 Warren Report, p. 24.

19 Ibid., p. 26.

20 Ibid., p. 451.

21 Статья Форда для Коммерческой палаты штата Калифорния «Почему умер президент», 30 декабря 1964 г. Архив комиссии Уоррена, Ford Library. В основе статьи выступление Форда в Коммерческой палате.

22 Совещание комиссии Уоррена, состоявшееся 18 сентября 1964 г. NARA

1 Holland. The Kennedy Assassination Tapes, pp. 247–251.

2 Интервью Слосона.

3 Интервью Джона Макклоя «Перед лицом народа» от 2 июля 1967 г. CBS News.

4 Footnote TK

5 Дневники Пирсона, октябрь 1966 г. Архив Пирсона, LBJ Library.

6 Письмо Оскара Колльера комиссии Уоррена, 14 августа 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

7 Esquire, май 1964 г.

8 The New York Times, 28 сентября 1964 г.

9 Ibid.

10 The New York Times, 28 сентября 1964 г.

11 Time, October 2, 1964.

12 The New York Times, 28 сентября 1964 г.

13 Ibid.

14 The Public Perspective, октябрь – ноябрь 1998 г.

15 National Observer, 5 октября 1964 г.

16 Atlanta Constitution, 27 сентября 1964 г.

17 Сделанная от руки пометка Гувера на служебной записке Делоака Мору от 25 сентября 1964 г. «Тема: президентская комиссия». FBI.

18 Служебная записка Гейла Толсону от 30 сентября 1964 г. «Тема: недоработки сотрудников ФБР в обращении с материалами по Ли Харви Освальду». FBI.

19 Служебная записка Белмонта Толсону от 1 октября 1964 г. FBI.

20 Сделанная от руки пометка Гувера на служебной записке Белмонта Толсону от 1 октября 1964 г. FBI.

21 Сделанная от руки пометка Гувера на служебной записке Делоака Мору от 6 октября 1964 г. «Тема: критика ФБР». FBI.

22 Письмо Гувера специальному помощнику президента по специальным вопросам Уолтеру Дженкинсу от 30 сентября 1964 г. FBI.

23 Служебная записка Роузена Белмонту от 2 октября 1964 г. «Тема: президентская комиссия». FBI.

24 The Washington Post, September 29, 1964.

25 Служебная записка Роузена Белмонту от 2 октября 1964 г. «Тема: президентская комиссия». FBI.

26 Письмо Гувера Рэнкину от 23 октября 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

27 Письмо Рэнкина Гуверу от 18 ноября 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

28 Служебная записка Айде Рэнкину от 7 декабря 1964 г. Рабочие материалы комиссии Уоррена, NARA.

1 «Сильвия Тирадо Босан ди Дюран», без даты, рабочие материалы Расса Холмса. CIA, RIF: 104-10404-10123. См. также: «Хронология событий в Мехико», без даты. CIA, RIF: 104-10086-10001, NARA.

2 «Мексиканские коммунисты, контактировавшие с Освальдом», 5 октября 1964 г. CIA, RIF: 104-10404-10332. См. также: «Сильвия Тирадо Босан ди Дюран», без даты, рабочие материалы Расса Холмса. CIA, RIF: 104-10404-10123; «Хронология событий в Мехико», без даты. CIA), RIF: 104-10086-10001 Личность Джун Кук как информатора была установлена Комитетом Палаты представителей по расследованию убийств, как зафиксировано в докладе членов комитета Дэна Хардуэя и Эдвина Лопеса «О поездке Ли Харви Освальда в Мехико», без даты. HSCA, Rif: 180-10110-10484. (Так называемый доклад Лопеса, далее: Lopez Report.)

3 Служебная записка атташе ФБР по правовым вопросам «Ли Харви Освальд», 11 декабря 1964 г., RIF: 104-10404-10330.

4 См. также: «Хронология событий в Мехико», без даты. CIA, RIF: 104-10086-10001, NARA. Служебная записка составителя хронологии представляет собой приложение к материалу «Почему это не послали в штаб-квартиру?»

5 Epstein. Inquest, p. 3.

6 Ibid., p. 20.

7 Wesley Liebeler: The File Keeper, 30 июня 1965 г. Электронная версия статьи размещена на веб-странице Эпстайна по адресу http://edwardjayepstein.com/liebeler.htm.

8 The New York Times, 24 апреля 1966 г.

9 Epstein. Inquest, pp. ix – xiv.

10 The New York Times, 6 июля 1966 г.

11 Письмо Дженнера Белину, 13 июля 1966 г. Архив Белина, рабочие материалы комиссии Уоррена, Ford Library.

12 Письмо Редлика Эндрю Хэкеру из Корнеллского университета, 2 июня 1966 г., приложено к письму Редлика Белину, 15 июля 1966 г. Архив Белина, рабочие материалы комиссии Уоррена, Ford Library.

13 The New York Times, 24 июля 1966 г.

14 The New York Times, 1 июля 1966 г.

15 Интервью Слосона.

16 См.: Некролог Долана, The Denver Post, 5 сентября 2008 г.

17 Интервью Синтии Томас.

18 Интервью Понятовской.

19 Копии служебных записок Томаса предоставлены его вдовой Синтией. Копии записок также найдены в архивах Комитета Палаты представителей по расследованию убийств, NARA.

20 Lopez Report, p. 225.

21 Служебная записка Ферриса Фримену «Интервью с миссис Еленой Гарро ди Пас», 27 декабря 1965 г., обнаружена в отчете ЦРУ «Сильвия Тирадо Босан ди Дюран», без даты, рабочие материалы Расса Холмса. CIA, RIF: 104-10404-10123. NARA.

22 Телеграмма в отделение ЦРУ в Мехико «Тема: мексиканский атташе по правовым вопросам, беседа с Еленой Гарро ди Пас», 29 декабря 1965 г. CIA, RIF: 104-10404-10320, NARA.

1 The Washington Post, 3 октября 1966 г.

2 Holland. The Kennedy Assassination Tapes, pp. 312–313.

3 The New York Times, 17 декабря 1966 г.

4 A Clash of Camelots. Vanity Fair, октябрь 2009 г.

5 Дневники Пирсона, октябрь 1966 г. Архив Пирсона, LBJ Library.

6 Дневники Пирсона, январь 1967 г. Архив Пирсона, LBJ Library.

7 Показания Эдварда Моргана, 19 марта 1976 г. Church Committee, RIF: 157-10011-10040.

8 Дневники Пирсона, январь 1967 г. Архив Пирсона, LBJ Library.

9 Показания Джеймса Роули, 13 февраля 1976 г. Church Committee, RIF: 157-10014-10011.

10 Дневники Пирсона, январь 1967 г. Архив Пирсона, LBJ Library.

11 Holland. The Kennedy Assassination Tapes, pp. 389–398.

12 The New York Times, 2 марта 1967 г.

13 Washington Merry-Go-Round, March 3, 1967, материал хранится в архивах Дрю Пирсона при Американском университете. Указанная газетная колонка доступна онлайн на веб-сайте http://dspace.wrlc.org/doc/bitstream/2041/53102/b20f020303zdisplay.pdf#search=’’.

14 Дневники Пирсона, март 1967 г. Архив Пирсона, LBJ Library.

15 «О намерениях ЦРУ послать на Кубу головорезов с целью убийства Кастро», 6 марта 1967 г. Архивы ФБР (FBI). Цитируется по документу: «Подведение итогов: расследование факта причастности ЦРУ к заговорам с целью убийства зарубежных лидеров», без даты, хранится в рабочих материалах Ричарда Чейни, главы администрации Белого дома при президенте Форде, Ford Library. Документ доступен онлайн на веб-сайте Библиотеки Форда http://www.fordlibrarymuseum.gov/library/document/0005/7324009.pdf.

16 Дневники Пирсона, апрель 1967 г. Архив Пирсона, LBJ Library.

17 The New York Times, 17 июня 1973 г.

18 Показания Ли Рэнкина, 21 сентября 1978 г., HSCA. См. также: Выступление Ли Рэнкина на закрытом заседании, 17 августа 1978 г., HSCA.

19 Показания Уиттена в Палате представителей, 16 мая 1978 г. См. также показания Уиттена в Сенате, 7 мая 1976 г.

20 Показания Хелмса, 22 сентября 1978 г.

21 Интервью Эйнсворта.

22 Aynesworth. JFK: Breaking, p. 232.

23 Phelan. Scandals, Scamps, and Scoundrels, pp. 150–151.

24 Aynesworth. JFK: Breaking, p. 234.

25 Ibid., p. 235.

26 The New York Times, 23 февраля 1967 г.

27 Aynesworth. JFK: Breaking, p. 244.

28 The New York Times, 2 марта 1967 г.

1 Телеграмма Скотта начальнику, отделение Западного полушария ЦРУ, «Операция LIRING/3», 13 июня 1978 г. CIA, RIF: 104-10437-10102.

2 Письмо Томаса Ланда, ЦРУ, Скотту «Письмо: как вам известно, расследование Гаррисоном дела об убийстве Кеннеди повлекло за собой волну обвинений и наказаний», 14 июня 1967 г. CIA, RIF: 104-10247-10418, NARA.

3 Телеграмма Скотта начальнику, отделение Западного полушария ЦРУ, «Операция LIRING/3», 13 июня 1978 г. CIA, RIF: 104-10437-10102.

4 Письмо Бенджамина Райла, консульство США в Тампико, Уэсли Боулзу, Госдепартамент США, 11 мая 1967 г. CIA, RIF: 104-10433-10011.

5 Письмо Скотта Джону Бэррону, Reader’s Digest, 25 ноября 1970 г. Цитируется по: «Информация для HSCA из личного архива Уина Скотта». HSCA, RIF: 1993.08.12.15:08:41:650024.

6 Morley. Our Man, p. 276.

7 The Los Angeles Times, 25 марта 1968 г. См. также: United Press International, March 25, 1968.

8 Newton,Justice for All, p. 490.

9 Интервью Уоррена с Альфредом Голдбергом, 26 марта 1974 г., обнаружено в архиве комиссии Уоррена. Архив Уоррена, LOC.

10 The New York Times, 10 июля 1974 г.

11 The New York Times, 29 апреля 1970 г; The Washington Post, 28 апреля 1970 г.

12 Интервью Калифано. См. также: Califano. Inside: A Public and Private Life, pp. 124–127.

13 Интервью Синтии Томас.

14 Копии текста воспоминаний Томаса были предоставлены его вдовой Синтией. Другие копии находятся в архивах Комитета Палаты представителей по расследованию убийств, NARA.

15 Письмо Берта Беннингема, Госдепартамент США, заместителю директора ЦРУ по планированию, 28 августа 1969 г. Приводится по: «Чарльз Томас», без даты. CIA, RIF: 1993.06.22.19:24:22:430330.

16 Служебная записка Энглтона заместителю помощника госсекретаря «Тема: Чарльз Уильям Томас», 16 сентября 1969 г. CIA, RIF: 1993.06.22.19:24:22:430330.

17 Интервью Синтии Томас.

18 Рукописные заметки Томаса, обнаруженные в его портфеле в папке «Кеннеди». Синтия Томас предоставила автору возможность ознакомиться с материалами из этой папки, а также другими имеющимися у нее документами.

19 Свидетельство о смерти, Отдел здравоохранения округа Колумбия.

20 The Washington Post, December 12, 1973.

21 «Частный законопроект о компенсации за ущерб Чарльзу Уильяму Томасу», 2 января 1975 г., 1975, 93.18-JAN. 2, 1975.

22 Письмо Форда Синтии Томас, 2 января 1975 г. Синтия Томас любезно предоставила автору данной книги копию этого письма.

23 Morley. Our Man, pp. 256–257.

24 Показания Энн Гудпасчур, 20 ноября 1978 г. HSCA, RIF: 180-10110-10028.

25 Показания Джеймса Энглтона, 5 октября 1978 г. HSCA, RIF: 180-10110-10006.

26 Глава XXIV черновой рукописи книги «Ложный враг». CIA, RIF: 1993.08.12.15:27:

41:250024, NARA.

27 Lopez Report, pp. 90–100.

28 Документ «Карвильо, Мануэль (LICHANT-1)», без даты. CIA, RIF: 104-10174-10067.

1 Интервью Слосона.

2 Показания Уиттена в Палате представиителей.

3 The New York Times, 23 февраля 1975 г.; интервью Слосона.

4 Некролог Келли, The New York Times, 6 августа 1997 г.

5 The Washington Post, 9 мая 1976 г.

6 Интервью Джонсона.

7 Kelley and Davis. Kelley: The Story of an FBI Director, pp. 249–297.

1 Интервью Томаса Манна, 29 ноября 1977 г. HSCA, RIF: 180-10142-10357, NARA.

2 Показания Реймонда Рокки, 17 ноября 1978 г. HSCA.

3 The Good Shepherd (2006), см. веб-сайт http://www.imdb.com/title/tt0343737/.