Жил когда-то человек, у которого были прекрасные дома и в городе и в деревне, золотая и серебряная посуда, кресла, украшенные шитьём, и золочёные кареты. Но, к несчастью, у этого человека борода была синяя; это придавало ему такой уродливый и страшный вид, что не находилось ни женщины, ни девушки, которая не убегала бы, завидев его.

У одной из его соседок, дамы знатной, были две дочери, дивно красивые. Он попросил выдать замуж за него одну из них и предоставил матери выбрать ту, которую она согласится за него отдать. Обе не хотели идти за него и отказывались от него одна в пользу другой, не в силах избрать мужем человека, у которого борода — синяя. Внушало им отвращение и то, что этот человек уже несколько раз был женат, а никто не знал, что сталось с его женами.

Чтобы завязать более близкое знакомство, Синяя Борода пригласил их вместе с матерью и тремя или четырьмя лучшими подругами, а также несколькими молодыми людьми, их соседями, в один из своих загородных домов, где гости пробыли целую неделю. Всё время занимали прогулки, поездки на охоту и на рыбную ловлю, танцы, пиршества, завтраки и ужины; никто не думал спать, и каждая ночь проходила в том, что гости подшучивали друг над другом; наконец всё устроилось так хорошо, что младшей дочери стало казаться, будто у хозяина дома борода уже вовсе не такая синяя и сам он — весьма порядочный человек. Как только вернулись в город, свадьба была решена.

Через месяц Синяя Борода сказал своей жене, что ему надо уехать в деревню, по крайней мере на шесть недель, ради важного дела; он просил её развлекаться во время его отсутствия; говорил ей, чтоб она позвала своих подружек, чтоб она, если ей захочется, свезла их за город; чтобы всюду она старалась вкусно есть. «Вот, — сказал он, — ключи от обеих больших кладовых, вот ключи от посуды золотой и серебряной, которую подают не каждый день; вот ключи от сундуков, где хранится моё золото и серебро; вот ключи от ларцов, где лежат мои драгоценные камни; вот ключ, что отпирает все комнаты в моём доме. А этот маленький ключ — ключ от комнаты, что в конце нижней большой галереи: открывайте все двери, всюду ходите, но входить в эту маленькую комнату я вам запрещаю так строго, что, если вам случится открыть туда дверь, вы всего должны ждать от моего гнева».

Она обещала в точности соблюсти всё то, что было ей приказано, а он, обняв жену, сел в свою карету и пустился в путь.

Соседки и подружки не стали ждать, чтоб за ними послали гонцов, а сами отправились к новобрачной — так не терпелось им увидеть все богатства её дома, потому что, пока там был её муж, они не решались посетить её — из-за его синей бороды, которой боялись. Вот они сразу же и начали осматривать комнаты, комнатки, гардеробные, превосходившие одна другую красотою и богатством. Затем они перешли в кладовые, где не могли налюбоваться множеством и красотою ковров, постелей, диванов, шкапчиков, столиков, столов и зеркал, в которых можно было увидеть себя с головы до ног и края которых, у одних — стеклянные, у других — из позолоченного серебра, были красивее и великолепнее всего, что только случалось когда-либо видеть. Не переставая завидовать, они всё время превозносили счастье своей подруги, которую, однако, вовсе не занимало зрелище всех этих богатств, ибо ей не терпелось пойти открыть внизу маленькую комнатку.

Её до того одолело любопытство, что, не приняв в соображение, сколь невежливо покидать своих гостей, она спустилась по потаённой лесенке, и притом с такой поспешностью, что раза два или три, как ей показалось, чуть было не сломала себе шею. У двери в маленькую комнатку она постояла несколько минут, вспоминая о запрете, который наложил её муж, и размышляя о том, что за это непослушание её может постигнуть несчастье; но соблазн был так силён, что она не могла победить его: она взяла ключик и с трепетом отворила дверь.

Сперва она ничего не увидела, потому что окна были закрыты. Через несколько мгновений она стала замечать, что пол весь покрыт запёкшейся кровью и что в этой крови отражаются тела нескольких мёртвых женщин, привязанных вдоль стен: все это были жены Синей Бороды, он вступал с ними в брак, а потом каждую из них убивал. Она подумала, что умрёт со страху, и выронила ключ, который вынула из замка.

Немного придя в себя, она подняла ключ, заперла дверь и поднялась к себе в комнату, чтобы хоть несколько оправиться; но это ей не удалось, в таком она была волнении.

Заметив, что ключ от маленькой комнатки запачкан кровью, она два или три раза вытерла его, но кровь не сходила; сколько она ни мыла его, сколько ни тёрла его песком и песчаным камнем, всё-таки кровь оставалась, потому что ключ был волшебный, и не было никакой возможности совсем отчистить его: когда кровь счищали с одной стороны, она появлялась на другой.

Синяя Борода вернулся из своего путешествия в тот же вечер и сказал, что получил в дороге письмо, сообщавшее ему о том, что дело, ради которого он ехал, разрешилось в его пользу. Жена его сделала всё возможное — только бы доказать ему, что она в восторге от его быстрого возвращения.

На другой день он потребовал у неё ключи, и она отдала их ему, но с такою дрожью в руке, что он без труда догадался обо всём случившемся. «Отчего это, — спросил он её, — ключа от маленькой комнатки нет вместе с другими ключами?» — «Наверно, — сказала она, — я оставила его наверху, у себя на столе». — «Не забудьте, — сказал Синяя Борода, — отдать мне его поскорее».

Наконец, после разных отговорок, пришлось принести ключ. Синяя Борода, посмотрев на него, сказал жене: «Отчего на этом ключе кровь?» — «Не знаю», — ответила несчастная жена, бледная как смерть. «Не знаете? — переспросил Синяя Борода. — А я, я знаю. Вам захотелось войти в маленькую комнатку. Ну, что ж, сударыня, вы и войдёте в неё и займёте там ваше место возле дам, которых вы там видели».

Она бросилась к ногам мужа, плача, прося у него прощения и по всем признакам искренне раскаиваясь в своем непослушании. Она, такая прекрасная и печальная, тронула бы даже и скалу, но у Синей Бороды сердце было более суровое, чем скала. «Вы должны умереть, сударыня, — сказал он ей, — и не медля». — «Если я должна умереть, — ответила она, глядя на него глазами, полными слёз, — дайте мне хоть несколько минут — помолиться Богу». — «Даю тебе семь минут, — ответил Синяя Борода, — но ни мгновенья больше».

Оставшись одна, она позвала сестру свою и сказала ей: «Сестрица моя Анна (ибо так звалась её сестра), прошу тебя, подымись на башню и посмотри, не едут ли мои братья: они обещали навестить меня сегодня; а если ты увидишь их, дай им знак, чтоб торопились». Сестра Анна поднялась на башню, а бедняжка в тоске время от времени окликала её: «Анна, сестрица Анна, ничего не видать?» А сестрица Анна отвечала ей: «Ничего не видать, — только солнце палит, да трава на солнце блестит».

Между тем Синяя Борода, держа большой нож в руке, кричал, что было мочи: «Скорее иди, а не то я сам к тебе приду». — «Ещё минуточку, — ответила жена, и тут же совсем тихо окликнула сестру: — Анна, сестрица Анна, ничего не видать?» А сестрица Анна отвечала: «Ничего не видать, только солнце палит да трава на солнце блестит».

«Да иди же скорее, — крикнул Синяя Борода, — а не то я сам поднимусь». — «Иду, — ответила жена, а потом окликнула сестру: — Анна, сестрица Анна, ничего не видать?» — «Вижу, — ответила сестрица, — большое облако пыли, оно несётся к нам…» — «Это мои братья?» — «Ах, нет, сестрица, это стадо баранов…» — «Да когда же ты придёшь?» — закричал Синяя Борода. «Ещё минуточку, — ответила жена, а потом окликнула сестру: — Анна, сестрица Анна, ничего не видать?» — «Вижу двух всадников, они скачут сюда, но они ещё далеко!» — «Слава Богу! — воскликнула она через несколько мгновений. — Это мои братья. Я подаю им знак, чтоб они торопились».

Синяя Борода закричал так громко, что задрожал весь дом. Бедняжка спустилась с башни и бросилась к его ногам, вся в слезах, с распустившимися волосами. «Это ни к чему не послужит, — сказал Синяя Борода, — придётся умереть». Затем, одной рукой схватив её за волосы, а другой занеся над ней нож, он уже готов был отрубить ей голову. Бедная жена, обернувшись к нему и глядя на него померкшими глазами, попросила дать ей ещё минуточку, чтоб приготовиться к смерти. «Нет, нет, поручи душу Богу», — сказал он, подняв руку… В эту минуту в дверь постучали с такой силой, что Синяя Борода остановился. Дверь отворилась, и тотчас же вошли двое мужчин, которые, выхватив шпаги, бросились прямо на Синюю Бороду…

Он узнал в них братьев своей жены, драгуна и мушкетёра, и сразу же пустился бежать, чтобы спастись от них, но они так быстро за ним погнались, что поймали его прежде, чем он успел выскочить на крыльцо. Они насквозь пронзили его своими шпагами, и он упал мёртвый. Бедная жена сама была чуть жива, и ей даже не хватило силы приподняться и обнять своих братьев.

Оказалось, что у Синей Бороды нет наследников и что жене его, таким образом, должны достаться все его богатства. Часть из них она употребила на то, что выдала сестрицу свою Анну за молодого дворянина, давно уже любившего её; другую часть — на то, чтобы доставить своим братьям капитанский чин, а остальную часть — на то, чтоб самой выйти замуж за весьма хорошего человека, который помог ей забыть то тяжёлое время, когда она была женою Синей Бороды.

Жила когда-то вдова, у которой было две дочери: старшая так была похожа на неё нравом и лицом, что всякий, кто видел её, видел перед собой и её мать. И мать и дочь были обе такие противные и такие надменные, что нельзя было с ними ладить. Младшая, которая кротостью и добронравием всецело походила на отца, была к тому же одной из самых красивых девушек, каких когда-либо случалось видеть. А так как всякий, разумеется, любит подобного себе, то мать была без ума от своей старшей дочери, а к младшей чувствовала страшную неприязнь. Есть она позволяла ей только на кухне и заставляла её непрестанно работать.

Эта бедная девушка в числе прочих своих обязанностей должна была два раза в день ходить за водою, за полмили от дома, и приносить большой кувшин. Однажды, когда она стояла у колодца, к ней подошла нищая и попросила её дать напиться. «Вот, бабушка, пожалуйста», — сказала ей красавица девушка и, сразу же сполоснув кувшин, в самом лучшем месте водоёма зачерпнула воды и подала ей сосуд, всё время поддерживая его, чтобы нищей удобнее было пить. Женщина, когда напилась, сказала: «Вы такая красивая, такая добрая и учтивая, что я не могу не наделить вас волшебным даром». (Ибо то была волшебница, принявшая образ бедной крестьянки, чтобы испытать добронравие этой девушки.) «Этот дар, — продолжала волшебница, — будет состоять в том, что при каждом слове, которое вам случится сказать, из ваших уст будет падать или цветок или драгоценный камень».

Когда красавица девушка вернулась домой, мать выбранила её за то, что она так долго не возвращалась от водоёма. «Простите, матушка, что я так замешкалась», — отвечала бедняжка, а когда она произнесла эти слова, из уст её упали две розы, две жемчужины и два больших брильянта. «Что это? — сказала удивлённая мать. — Изо рта у ней как будто сыплются жемчужины и брильянты. Как же это так, дочь моя?» (Она в первый раз назвала её «дочь моя».) Бедная девушка простодушно рассказала ей всё, что с ней случилось, не преминув насыпать несчётное множество брильянтов. «Право, — сказала мать, — надо мне будет послать туда мою дочь. Вот, Фаншон, смотрите-ка, что у вашей сестры падает изо рта, когда она говорит. Не приятно ль было бы и вам иметь такой дар? Вам стоит лишь пойти к колодцу за водой, а когда нищая попросит у вас напиться, со всей учтивостью напоить её». — «Стану я ходить к колодцу за водой!» — ответила эта грубая дочь. «Я хочу, чтобы вы пошли туда, и тотчас же», — ответила мать.

Дочь и пошла, но продолжала ворчать. Она взяла с собой самый красивый серебряный сосуд, какой был в доме. Не успела она дойти до колодца, как из лесу показалась пышно одетая дама, которая подошла к ней и попросила напиться. Это была та же самая волшебница, что явилась её сестре, но на этот раз оделась как принцесса, чтоб испытать — до каких пределов простирается злонравие этой девицы. «Уж не для того ли я пришла сюда, чтобы дать вам напиться? Вот и серебряный кувшин, как раз чтобы напоить вашу милость. Ну что ж, пейте из него, если хотите». — «Вы вовсе не учтивы, — возразила волшебница, нисколько не разгневанная. — Если уж вы столь нелюбезны, я наделю вас таким даром, что при каждом слове, которое вы скажете, изо рта у вас будет падать или жаба или змея».

Мать, как только увидела её, крикнула ей: «Ну что же, дочь моя?» — «Ну вот что, матушка!» — ответила грубая дочь, у которой изо рта выскочили две гадюки и две жабы. «О боже! — воскликнула мать. — Что это? Во всём виновата её сестра; она мне за это заплатит». И она тотчас же бросилась к ней, чтоб её прибить. Бедняжка убежала и спряталась в ближнем лесу. Сын короля, возвращавшийся с охоты, повстречался с ней и, увидев, какая она красивая, спросил её, что она тут делает совсем одна и отчего это она плачет. «Ах, сударь! Мать выгнала меня из дому». Сын короля, увидев, что изо рта у неё упало пять или шесть жемчужин и столько же брильянтов, попросил её объяснить, в чём тут дело. Она рассказала ему свою историю. Сын короля влюбился в неё и, рассудив, что подобный дар стоит большего, чем любое приданое, увёз её во дворец своего отца и женился там на ней.

А сестра её всем была так ненавистна, что даже мать прогнала её, и несчастная, которую никто не желал приютить, как она ни искала такого человека, умерла где-то в лесу.

Жила когда-то королева, у которой родился сын, такой безобразный и столь дурно сложенный, что долгое время сомневались, человек ли он. Волшебница, присутствовавшая при его рождении, уверяла, что он всё-таки будет премил, так как будет весьма умён; она далее прибавила, что благодаря особому дару, полученному им от неё, он сможет наделить всем своим умом ту особу, которую полюбит более всего на свете.

Это несколько утешило бедную королеву, которая весьма была огорчена тем, что родила на свет такого гадкого малыша. Правда, как только этот ребёнок научился лепетать, он сразу же стал говорить очень милые вещи, а во всех его поступках было столько ума, что нельзя было не восхищаться. Я забыл сказать, что родился он с маленьким хохолком на голове, а потому его и прозвали: Рике с хохолком. Рике было имя всего его рода.

Лет через семь или восемь у королевы в одной из соседних стран родились две дочери. Та из них, что первой явилась на свет, была прекрасна, как день; королеве это было столь приятно, что окружающие опасались, как бы ей от слишком сильной радости не стало худо. Та самая волшебница, которая присутствовала при рождении Рике с хохолком, находилась и при ней, и, дабы ослабить её радость, объявила, что у маленькой принцессы вовсе не будет ума и что, насколько она красива, настолько она будет глупа. Это очень огорчило королеву, но несколько минут спустя она испытала огорчение ещё большее: она родила вторую дочь, и та оказалась чрезвычайно некрасивой. «Не убивайтесь так, сударыня, — сказала ей волшебница, — ваша дочь будет вознаграждена иными качествами, и будет у ней столько ума, что люди не заметят в ней недостатка красоты». — «Дай Бог, — ответила королева, — но нельзя ли сделать так, чтобы старшая, такая красивая, стала несколько поумнее?» — «Что до ума, сударыня, я ничего не могу для неё сделать, — сказала волшебница, — но я всё могу, когда дело идёт о красоте, а так как нет такой вещи, которой я бы не сделала для вас, то она получит от меня дар — наделять красотой того или ту, кто понравится ей».

По мере того как обе принцессы подрастали, всё больше становились их совершенства, и повсюду только и было речи, что о красоте старшей и об уме младшей. Правда и то, что с годами весьма увеличились и их недостатки. Младшая дурнела прямо на глазах, а старшая с каждым днём становилась всё глупее. Она или ничего не отвечала, когда её о чём-либо спрашивали, или говорила глупости. К тому же она была такая неловкая, что если переставляла на камине какие-нибудь фарфоровые вещицы, то одну из них непременно разбивала, а когда пила воду, то половину стакана всегда выливала себе на платье.

Хотя красота — великое достоинство в молодой особе, всё же младшая дочь всегда имела больший успех, чем старшая. Сперва все устремлялись к красавице, чтоб поглядеть на неё, полюбоваться ею; но вскоре уже все шли к той, которая была умна, потому что её приятно было слушать; надо было удивляться, когда уже через четверть часа, даже раньше, никого не оставалось подле старшей, а все гости окружали младшую. Старшая, хоть и была весьма глупа, замечала это и не пожалела бы отдать всю свою красоту, лишь бы наполовину быть такой умной, как её сестра. Королева, как ни была разумна, всё же порой не могла удержаться, чтоб не попрекнуть дочь её глупостью, а бедная принцесса чуть не умерла с горя от этого.

Как-то раз в лесу, куда она ушла, чтоб поплакать о своей беде, к ней подошёл человечек очень уродливой и неприятной наружности, одетый, впрочем, весьма пышно. Это был молодой принц Рике с хохолком: влюбившись в неё по портретам, которые распространены были во всём мире, он оставил королевство своего отца ради удовольствия повидать её и поговорить с нею. В восторге от того, что встретил её здесь наедине, он подошёл к ней как только мог почтительнее и учтивее. Он приветствовал её, как подобает, и тут, заметив, что принцесса очень печальна, сказал ей: «Не понимаю, сударыня, почему это особа столь прекрасная, как вы, может быть столь печальна; хоть я и могу похвалиться, что видел множество прекрасных особ, всё же надо сказать, что не видел ни одной, чья красота напоминала бы вашу».

«Вы так любезны, сударь», — ответила ему принцесса и больше ничего не могла придумать. «Красота, — продолжал Рике с хохолком, — столь великое достоинство, что она всё остальное может нам заменить, а когда обладаешь ею, то, мне кажется, ничто уже не может особенно печалить нас». — «Я бы предпочла, — сказала принцесса, — быть столь же уродливой, как вы, но иметь ум, чем быть такой красивой, но такой глупой». — «Ничто, сударыня, не служит таким верным признаком ума, как мысль об его отсутствии, и такова уж его природа, что чем больше его имеешь, тем больше его недостаёт».

«Не знаю, — сказала принцесса, — знаю только, что я очень глупа, оттого-то и убивает меня печаль». — «Если только это огорчает вас, сударыня, я легко могу положить конец вашей печали». — «А как вы это сделаете?» — сказала принцесса. «В моей власти, сударыня, — сказал Рике с хохолком, — наделить всем моим умом ту особу, которую я полюблю более всего на свете; а так как эта особа — вы, сударыня, то теперь от вас одной зависит — стать такой умной, какой только можно стать, лишь бы вы согласились выйти замуж за меня».

Принцесса была совсем озадачена и ничего не ответила. «Вижу, — сказал Рике с хохолком, — что это предложение огорчает вас, и я не удивляюсь; но я даю вам сроку целый год, чтобы вы могли решиться». Принцессе настолько не хватало ума и в то же время ей так сильно хотелось иметь его, что она вообразила, будто этому году никогда не будет конца; и вот она приняла сделанное ей предложение. Не успела она пообещать Рике, что выйдет за него замуж ровно через год, как почувствовала себя совсем иною, нежели раньше; теперь она с поразительной лёгкостью могла говорить всё, что хотела, и говорить умно, непринуждённо и естественно. В ту же минуту она начала с принцем Рике любезный и плавный разговор и с таким блеском проявила в нём свой ум, что Рике с хохолком подумал: не дал ли он ей больше ума, чем оставил себе самому.

Когда она вернулась во дворец, весь двор не знал, что и подумать о таком внезапном и необыкновенном превращении; насколько прежде все привыкли слушать от неё одни только глупости, настолько теперь удивлялись её здравым и бесконечно остроумным речам. Весь двор был так обрадован, что и представить себе нельзя; только младшая сестра осталась не очень довольна, потому что, уже не отличаясь теперь умом от своей сестры, она рядом с нею казалась всего лишь противным уродом.

Король стал слушаться её советов и нередко в её покоях совещался о делах. Так как слух об этой перемене распространился повсюду, то молодые принцы из всех соседних королевств стали пытаться заслужить её любовь и почти все просили её руки; но ни один из них не казался ей достаточно умным, и она выслушивала их, никому ничего не обещая. Но вот к ней явился принц столь могущественный, столь богатый, столь умный и столь красивый, что принцесса не могла не почувствовать к нему расположения. Отец её, заметив это, сказал ей, что предоставляет ей выбрать жениха и что решение зависит только от неё. Чем умнее человек, тем труднее принять решение в таком деле, а потому, поблагодарив своего отца, она попросила его дать ей время на размышление.

Случайно она пошла гулять в тот самый лес, где встретила принца Рике, чтобы на свободе подумать о том, что ей предпринять. Гуляя там в глубокой задумчивости, она вдруг услышала глухой шум под ногами, как будто какие-то люди ходят, бегают, суетятся. Внимательно прислушавшись, она разобрала слова; кто-то говорил: «Принеси мне тот котелок», а кто-то другой: «Подай мне этот котел», а третий: «Подложи дров в огонь». В тот же миг земля разверзлась, и у себя под ногами принцесса увидела большую кухню, которую наполняли повара, поварята и всякого рода люди, нужные для того, чтобы приготовить роскошный пир. От них отделилась толпа человек в двадцать или тридцать; это были нертельщики, они направились в одну из аллей, расположились там вокруг длинного стола и, со шпиковальными иглами в руках, в шапках с лисьими хвостиками на головах, дружно принялись за работу, напевая благозвучную песню. Принцесса, удивлённая этим зрелищем, спросила их, для кого они трудятся. «Это, сударыня, — отвечал самый видный из них, — это для принца Рике, завтра его свадьба». Принцесса, удивившись ещё больше и вспомнив вдруг, что сегодня исполнился год с того дня, как она обещала выйти замуж за принца Рике, чуть было не упала. Не помнила она об этом оттого, что, давая обещание, была ещё дурой, а получив от принца ум, который он ей подарил, забыла все свои глупости.

Не успела она пройти и тридцати шагов, продолжая прогулку, как перед ней встал Рике с хохолком, полный отваги и великолепия, в самом деле как принц, готовящийся к свадьбе. «Вы видите, сударыня, — сказал он, — я свято сдержал слово и не сомневаюсь, что вы тоже пришли сюда затем, чтобы исполнить ваше обещание и сделать меня самым счастливым среди людей, отдав мне вашу руку». — «Признаюсь вам откровенно, — ответила принцесса, — я ещё не приняла решения и не думаю, чтобы когда-нибудь я приняла то решение, какого хотелось бы вам». — «Вы удивляете меня, сударыня», — сказал ей Рике с хохолком. — «Верю, — ответила принцесса, — и, конечно уж, если бы я имела дело с человеком грубым или глупым, то была бы в великом затруднении. Слово принцессы свято, сказал бы он мне, и вы должны выйти за меня замуж, раз вы мне обещали; но я говорю с человеком самым умным во всём мире, а потому уверена, что вас удастся убедить. Вы знаете, что когда я ещё была дурой, я всё-таки и тогда ещё не решалась выйти за вас замуж, — так как же вы хотите, чтобы теперь, обладая умом, который вы мне дали и от которого я стала ещё разборчивее, чем была прежде, я приняла решение, какое не смогла принять даже и в ту пору? Если вы и вправду собирались на мне жениться, то напрасно вы избавили меня от моей глупости и во всём научили разбираться».

«Если глупому человеку, — возразил Рике с хохолком, — было бы позволено, как вы сейчас сказали, попрекать вас изменой вашему слову, то почему же мне, сударыня, вы не разрешаете поступить так же, хотя дело идёт о счастье моей жизни? Какой смысл в том, чтобы люди умные оказывались в худшем положении, чем те, у которых вовсе нет ума? Вы ли это говорите, вы, у которой столько ума и которая так хотела поумнеть? Но давайте вернёмся к делу. Если не считать моего уродства, что не нравится вам во мне? Вы недовольны моим родом, моим умом, моим нравом, моим поведением?» — «Ничуть, — отвечала принцесса, — мне нравится в вас всё то, что вы перечислили сейчас». — «Если так, — сказал Рике с хохолком, — я буду счастлив, потому что вы можете сделать меня самым приятным из смертных». — «Как же это может быть?» — сказала принцесса. «Это будет, — ответил принц Рике, — если вы полюбите меня настолько, что пожелаете этого, а чтобы вы, сударыня, не сомневались, знайте: от той самой волшебницы, что в день моего рождения наградила меня волшебным даром и позволила наделить умом другого человека, какого мне заблагорассудится, вы тоже получили дар — вы можете сделать красавцем того, кого полюбите и кого захотите удостоить этой милости».

«Если так, — сказала принцесса, — я от души желаю, чтоб вы стали самым прекрасным и самым любезным принцем на всей земле, и насколько это в моих силах, приношу вам в дар красоту».

Не успела принцесса произнести эти слова, как принц Рике уже превратился в самого красивого, самого стройного и самого любезного человека, какого ей случалось видеть. Иные уверяют, что чары волшебницы здесь были ни при чем, что только любовь произвела это превращение. Они говорят, что принцесса, поразмыслив о постоянстве своего поклонника, о его скромности и обо всех прекрасных свойствах его ума и его души, перестала замечать, как уродливо его тело, как безобразно его лицо; что горб его стал ей теперь казаться не чем иным, как осанкою важничающего человека, что в его ужасной хромоте она теперь стала видеть лишь манеру держаться немного криво, и эта манера приводила её в восторг. Они также говорят, будто глаза его казались ей ещё более блестящими оттого, что были косы, будто в них она видела выражение страстной любви, а его большой красный нос имел для неё какой-то воинственный, геройский характер.

Как бы то ни было, принцесса обещала ему тотчас же выйти за него замуж, лишь бы он получил согласие её отца. Король, узнав, как высоко его дочь ставит принца Рике, который к тому же был ему известен как принц весьма осторожный и мудрый, был рад увидеть в нём своего зятя. Свадьбу отпраздновали на другой день, как и предвидел Рике с хохолком, и в согласии с его приказаниями, которые он уже дал задолго до того.

Жил когда-то дровосек с женою, и было у них семеро детей, всё мальчики; старшему было всего десять лет, а самому младшему — только семь. Покажется странным, что у дровосека за такое короткое время родилось столько детей, но жена его не мешкала и всякий раз приносила ему двойню.

Эти люди были очень бедные, и семеро их детей были для них большой обузой, потому что ни один из мальчиков ещё не мог зарабатывать себе на жизнь. Огорчало их ещё и то, что младший был очень слабый и всегда молчал; они считали глупостью то, что на самом деле было признаком ума. Он был очень мал ростом, а когда родился на свет, то был не больше пальца, оттого-то его и стали называть: Мальчик с пальчик.

Дома он от всех терпел обиды и всегда оказывался виноватым. Между тем он был самый смышлёный и рассудительный из братьев, и если он мало говорил, то много слушал.

Настала тяжёлая пора, начался такой великий голод, что эти бедные люди решили отделаться от своих детей. Однажды вечером, когда мальчики уже улеглись, дровосек, у которого сердце сжималось от тоски, сказал жене, сидя с нею у огня: «Вот ты видишь, что мы уже не можем прокормить наших детей; я не вынесу, если они умрут от голода у меня на глазах, и решил отвести их завтра в лес и бросить их там, а сделать это легко: пока они будут тешиться — вязать хворост, — нам стоит только убежать, так, чтобы они нас не увидели». — «Ах! — воскликнула жена дровосека, — неужели ты сам поведёшь и бросишь наших детей?» Напрасно муж доказывал ей их великую нищету, она не соглашалась: она была бедна, но она была им мать.

Однако, подумав о том, как больно ей будет смотреть на них, умирающих от голода, она согласилась и в слезах отошла ко сну. Мальчик с пальчик слышал всё, что они сказали: он с постели услыхал, как они заговорили о делах, тихонько встал и, чтобы не быть замеченным, забрался под скамейку, на которой сидел отец. Потом он снова лёг и всю ночь не спал, раздумывая о том, как ему поступить. Встал он рано и пошёл к ручью, где набрал полные карманы маленьких белых камешков, а потом вернулся домой. Собрались в путь, и Мальчик с пальчик ни слова не сказал своим братьям про то, что знал.

Они пошли в самую чащу леса, где за десять шагов уже не видно было друг друга. Дровосек стал рубить деревья, а дети его — собирать хворост и делать вязанки. Отец и мать, видя, что дети заняты работой, украдкой отошли от них, а потом быстро побежали прочь окольной тропинкой.

Дети, увидев, что остались одни, принялись что было мочи кричать и плакать. Мальчик с пальчик не мешал им кричать, зная, каким путем им вернуться домой: пока они шли, он бросал вдоль дороги маленькие белые камешки, что были у него в кармане. И вот он им сказал: «Не бойтесь, братцы мои, отец и мать оставили нас тут, но я доведу вас до дому: идите-ка за мной!»

Они пошли за ним, и он привёл их домой той самой дорогой, которой они пришли в лес. Они не решились войти сразу же и приникли к двери, стараясь услышать, что говорят их родители.

Когда дровосек и его жена вернулись к себе, сеньор, что владел деревней, прислал им десять экю, которые уже давно был им должен и которых они уже не надеялись получить. Это воскресило их, ибо бедные люди умирали от голода. Дровосек тотчас послал жену к мяснику. Так как они давно ничего не ели, то мяса она купила в три раза больше, чем надо было на ужин двоим. Когда они насытились, жена сказала: «Ах! Где-то теперь наши бедные дети? Им бы по вкусу пришлось то, что осталось от нашего ужина. Но ведь это ты, Гильом, захотел бросить их в лесу; я же говорила, что мы будем раскаиваться. Что они теперь делают там, в лесу? Ах, Боже мой, может быть, волки уже съели их! Какой ты жестокий, что бросил своих детей!»

Дровосек потерял, наконец, терпение: она раз двадцать, не меньше, повторила ему, что он будет раскаиваться и что она это говорила. Он погрозил, что прибьёт её, если она не замолчит. Нельзя сказать, чтобы дровосек не досадовал на себя, и чуть ли даже не больше, чем его жена; но ведь она не давала ему покоя, а он был такого же нрава, как и многие другие, которые любят женщин, умеющих говорить правду, но считают очень несносными тех, что всегда бывают правы.

Жена дровосека заливалась слезами: «Ах! Где-то теперь мои дети, мои бедные дети?» Повторив несколько раз эти слова, она произнесла их, наконец, так громко, что дети, стоявшие за дверью, услышав их, закричали все разом: «Тут! Мы тут!» — Она побежала отворить им дверь и сказала, целуя их: «Как я рада, что опять вижу вас, милые мои дети! Вы очень устали, очень проголодались! А ты, Пьеро, весь в грязи! Поди ко мне, я тебя обчищу».

Этот Пьеро был её старший сын, которого она любила больше всех остальных, потому что волосы у него были рыжеватые, так же как и у неё.

Дети сели за стол и с таким удовольствием принялись за еду, что порадовали сердце своих родителей, которым они все зараз рассказывали о том, как им страшно было в лесу. Добрые люди были в восторге, что видят своих детей подле себя, и радость эта не иссякала до тех пор, пока не иссякли десять экю. Но когда деньги были истрачены, они опять загоревали и снова решили бросить детей в лесу, а чтобы теперь уже не потерпеть неудачи, завести их ещё дальше.

Не было способа поговорить об этом так, чтобы их не подслушал Мальчик с пальчик, который и на этот раз придумал, как ему выпутаться; но хотя он и встал рано утром, чтоб пойти набрать камешков, ничего у него не вышло, так как дверь дома оказалась запертой крепко-накрепко. Он не знал, что теперь делать, как вдруг, когда мать каждому из детей дала по куску хлеба на завтрак, ему пришло в голову, что хлеб может заменить камешки, если бросать крошки вдоль дороги, по которой они пойдут; и он спрятал в карман этот кусок хлеба.

Отец и мать отвели их в лес, в самую тёмную чащу, и, придя на это место, сразу же повернули на окольную дорожку и бросили их там. Мальчик с пальчик не очень опечалился, потому что думал без труда найти дорогу благодаря крошкам хлеба, которые он разбросал всюду, где проходил, но был немало удивлён, когда не смог найти ни единой крошки: прилетели птицы и всё поклевали.

Тут мальчики впали в уныние: чем больше они блуждали, тем дальше углублялись в лес. Настала ночь, и поднялся сильный ветер, повергший их в неописуемый ужас. Им казалось, будто со всех сторон доносится вой волков, которые приближаются к ним, чтобы их съесть. Они едва решались промолвить слово или повернуть голову. Начался сильный дождь, от которого они промокли до нитки; ша каждом шагу они скользили, падали в грязь, вставали совершенно запачканные, не зная, куда девать руки.

Мальчик с пальчик взобрался на верхушку дерева — посмотрел, не окажется ли что-нибудь вдали; поглядев во все стороны, он увидел огонек, мерцавший, точно свечка, но только где-то очень далеко, за лесом. Мальчик с пальчик спустился с дерева, а спустившись, больше ничего не увидел: это привело его в отчаяние. Однако он пошёл вместе с братьями в ту сторону, где показался свет, и через некоторое время при выходе из леса опять увидел его.

Наконец они подошли к дому, где горела свеча; они натерпелись страху по дороге: ведь они часто теряли её, а случалось это всякий раз, как они спускались с холма на место более низкое. Они постучались в дверь, и женщина вышла им отворить. Она спросила, чего им надо. Мальчик с пальчик ответил ей, что они просят позволить им из милости переночевать. Эта женщина, увидев, какие они все маленькие, заплакала и сказала: «Ах, бедные дети, куда вы пришли! Да вы знаете ли, что здесь дом Людоеда и что он ест маленьких детей?» — «Ах, сударыня, — ответил ей Мальчик с пальчик, дрожавший всем телом, так же как и его братья, — что нам делать? Уж волки в лесу непременно съедят нас этой ночью, если вы не захотите нас приютить, а коли так, то пусть уж лучше нас съест господин Людоед; может быть, он сжалится над нами, если только вы попросите его».

Жена Людоеда, подумав, что ей удастся скрыть их от мужа до завтрашнего утра, впустила детей и повела их погреться у очага: целый баран жарился на вертеле — ужин для Людоеда.

Когда они уже начали отогреваться, в дверь с силой постучали три или четыре раза: это вернулся Людоед. Жена тотчас же спрятала их под кровать и пошла отворить ему. Людоед первым делом спросил, готов ли ужин и нацедили ли вина, и сразу же сел за стол. Баран ещё не прожарился, но показался тем вкуснее. Людоед принюхивался, поворачиваясь во все стороны, — он говорил, что чует запах свежего мяса. «Это, наверно, телёнок, которого я только что освежевала», — сказала жена. «Говорю тебе, чую запах свежего мяса, — промолвил Людоед, искоса глядя на жену, — что-то здесь есть, чего, я не пойму». Сказав это, он встал от стола и прямо пошёл к постели.

«А, — сказал он, — так вот как ты меня хотела обмануть, проклятая баба! И не знаю, отчего это я тебя не съем: твоё счастье, что ты старая тварь. Добыча кстати подоспела: на днях у меня будут три приятеля-людоеда, которых мне теперь есть чем угостить».

Он вытащил мальчиков из-под кровати, одного за другим. Бедные дети стали на колени, прося прощенья; но это был самый жестокий среди людоедов; далёкий от жалости, он уже пожирал их глазами и говорил своей жене, что это будут лакомые кусочки, когда она приготовит к ним хороший соус.

Он взял большой нож и, подойдя к этим бедным детям, стал точить его о длинный камень, который держал в левой руке. Он уже схватил одного из мальчиков, как вдруг жена сказала ему: «Да что это вы затеяли в такой час? Разве завтра у вас мало времени?» — «Замолчи, — сказал Людоед, — ведь мясо будет мягче». — «Но ведь у вас ещё так много мяса, — возразила жена, — вот телёнок, вот два барана и полсвиньи». — «Это правда, — сказал Людоед, — дай им как следует поужинать, чтоб они не отощали, и уложи спать».

Жена была вне себя от радости и принесла им поужинать, но они не могли есть, так были напуганы. А Людоед снова стал пить, в восторге от того, что может так прекрасно угостить своих приятелей. Он выпил глотков на двенадцать больше, чем обычно, а от этого кровь слегка ударила ему в голову, и ему пришлось лечь спать.

У Людоеда было семь дочерей — ещё маленьких. У всех этих маленьких людоедок был прекрасный цвет лица, потому что они, так же как и их отец, ели сырое мясо; но глазки у них были серые и совсем круглые, носы крючковатые, а рты огромные, с длинными зубами, очень острыми и посаженными весьма редко. Они были ещё не очень злые, но подавали большие надежды, ибо уже кусали маленьких детей, чтобы сосать их кровь.

Их рано уложили спать, и они всемером лежали на широкой кровати, каждая — с золотым венцом на голове. В комнате стояла другая кровать, совсем такая же: на эту-то кровать жена Людоеда и уложила семерых мальчиков, после чего сама легла спать рядом со своим мужем.

Мальчик с пальчик, заметив, что у дочерей Людоеда золотые венцы на головах, и опасаясь, как бы Людоед не раскаялся, что не зарезал их сразу в тот же вечер, встал среди ночи, снял с братьев колпаки и тихонько надел их на головы дочерям Людоеда; сняв с них золотые венцы, он надел их на головы своим братьям, чтобы Людоед принял их за своих дочерей, а своих дочерей — за мальчиков, которых ему хотелось зарезать. Все вышло так, как он и предвидел: Людоед, проснувшись ночью, пожалел, что отложил на завтра то, что мог сделать накануне. Он быстро выскочил из постели и, схватив свой нож, сказал: «Посмотрим-ка, как поживают наши путники, не будем медлить».

И вот он ощупью пробрался в комнату своих дочерей и приблизился к постели, где лежали мальчики; все они спали; не спал только Мальчик с пальчик и очень испугался, когда почувствовал, что Людоед щупает ему голову рукой, как он ощупал уже головы всем его братьям. Людоед, дотронувшись до золотых венцов, сказал: «И впрямь, натворил бы я бед; вижу, что я слишком много выпил вечером». Потом он подошёл к кровати своих дочерей и, нащупав колпаки, сказал: «Вот они, молодцы; теперь за дело». Сказав это, он, уже не раздумывая, перерезал горло своим дочерям. Весьма довольный, что исполнил это дело, он пошёл и снова лег рядом со своей женой.

Как только Мальчик с пальчик услышал храп Людоеда, он разбудил своих братьев и сказал им, чтоб они живо одевались и шли за ним. Они тихонько спустились в сад и перелезли через стену. Всю ночь они бежали, все время дрожа и сами не зная, куда бегут.

Людоед, проснувшись, сказал жене: «Ступай-ка наверх да собери этих вчерашних плутишек». Жену Людоеда весьма удивила его доброта, она не подозревала, в каком смысле он сказал «собери», и думала, что он велел ей собрать их в дорогу. Она пошла наверх и немало была удивлена, когда увидела, что дочери её зарезаны и плавают в своей крови.

Начала она с того, что упала в обморок (ибо это — первый выход, который почти всякая женщина находит в подобном случае). Людоед, опасаясь, что жена его, которой он поручил это дело, может замешкаться, сам пошёл наверх — помочь ей. Он удивился не менее, чем его жена, когда увидел это ужасное зрелище. «Ах, что я наделал! — воскликнул он. — Они за это поплатятся, презренные, и тотчас же!»

Он тут же вылил на жену целый горшок воды и, приведя её в чувство, сказал ей: «Живо, дай мне мои семимильные сапоги, чтоб я мог их поймать». Он отправился в путь и, набегавшись в разные стороны, напал в конце концов на ту тропинку, по которой шли бедные дети, а им до отцовского дома оставалась всего сотня шагов. Они увидали Людоеда, шагавшего с горы на гору и переступавшего через реки так же просто, как если бы это были ручейки. Мальчик с пальчик, увидев поблизости скалу с пещерою, спрятал в неё своих братьев и сам в неё заполз, но продолжал следить, что дальше будет делать Людоед. Людоед, весьма уставший от пути, пройденного понапрасну (ибо тот, кто носит семимильные сапоги, очень устаёт в них), пожелал отдохнуть и случайно сел на скалу, в которой спрятались мальчики.

Так как он изнемогал от усталости, то, посидев немного, заснул и так ужасно захрапел, что бедные дети испугались не меньше, чем тогда, когда он взял нож, чтобы зарезать их. Мальчик с пальчик меньше испугался и сказал своим братьям, чтоб они скорее бежали домой, пока Людоед крепко спит, и чтоб о нём не беспокоились. Они послушались его совета и живо побежали домой.

Мальчик с пальчик, приблизившись к Людоеду, тихонько стащил с него сапоги и тут же обулся в них. Сапоги были весьма большие и широкие, но так как они были волшебные, то обладали свойством увеличиваться и уменьшаться, смотря по тому, на какие ноги их надевали, так что они пришлись ему впору, словно для него и были сшиты.

Он пошёл прямо к дому Людоеда, где жена его оплакивала зарезанных дочерей. «Ваш муж, — сказал ей Мальчик с пальчик, — в большой опасности: он попался в руки грабителям, и они поклялись убить его, если он не отдаст им всё своё золото и серебро. В тот самый миг, когда они приставили ему нож к горлу, он увидел меня и попросил добежать до вас и рассказать, что с ним случилось, и передать, чтобы вы послали ему со мною все его добро, ничего не оставляя себе, иначе они убьют его без пощады. Так как дело спешное, он велел мне надеть свои семимильные сапоги, чтобы мне идти скорее и чтобы вы не приняли меня за обманщика».

Жена, весьма испугавшись, сразу же дала ему все, что у ней было, ибо этот Людоед был всё-таки хороший муж, хоть и ел маленьких детей. Мальчик с пальчик, нагруженный всеми богатствами Людоеда, вернулся в дом своего отца, где его встретили с великой радостью.

Некоторые люди, правда, не хотят этому поверить и утверждают, что мальчик с пальчик этой кражи не совершал, что в действительности он только не посовестился снять с Людоеда его семимильные сапоги, которые нужны ему были только затем, чтоб гоняться за малыми детьми. Эти люди уверяют, будто им это достоверно известно, да ещё потому, что им случалось пить и есть в доме дровосека.

Они уверяют, будто Мальчик с пальчик, когда надел сапоги Людоеда, отправился ко двору короля, где, как он знал, весьма беспокоились о судьбе войска, находившегося на расстоянии двухсот миль оттуда, и об исходе битвы. Он — так рассказывают — пошёл к королю и объявил ему, что, если угодно, он ещё до ночи принесёт ему вести о судьбе войска. Король обещал ему много денег, если это ему удастся. Мальчик с пальчик в тот же вечер принёс вести, а так как этот случай доставил ему известность, он стал зарабатывать, сколько хотел; и множество дам давали ему столько, сколько он требовал, лишь бы получить вести от своих возлюбленных, и это составляло его главный заработок.

Было несколько жен, которые давали ему письма к своим мужьям, но платили они так плохо и было от этого так мало проку, что этот свой заработок он и в расчёт не принимал.

Позанявшись некоторое время ремеслом гонца и нажив таким образом много добра, он вернулся в отцовский дом, где ему были столь рады, что невозможно и вообразить. Благодаря ему вся семья зажила в довольстве. Для отца и братьев он за деньги приобрёл недавно учреждённые должности и таким образом пристроил их всех, и в то же время сыскал себе прекрасную невесту.

Жил когда-то король, столь великий, столь любимый своими подданными, столь почитаемый всеми своими соседями и союзниками, что его можно было назвать счастливейшим из монархов. Счастье не изменило ему и в выборе супруги — принцессы столь же прекрасной, сколь и добродетельной, и счастливая чета жила в совершеннейшем согласии. От их целомудренного брака родилась дочь, одарённая такой прелестью, таким очарованием, что им и не хотелось иметь потомство более многочисленное.

Великолепие, вкус и изобилие царили в королевском дворце; министры были мудры и искусны; придворные — добродетельны и преданны; слуги — верны и трудолюбивы; конюшни обширны и полны самых лучших в мире лошадей, покрытых богатыми чепраками. Однако чужеземцев, приходивших полюбоваться этими прекрасными конюшнями, всего более удивляло то, что на самом видном месте стоял господин осёл, развесив большие, длинные уши. Не по прихоти, а с полным основанием король отвёл ему место особое и почётное. Достоинства этого редкого животного заслуживали того, ибо природа устроила его таким чудесным образом, что его подстилка вместо нечистот всякое утро оказывалась в изобилии усеянной блестящими экю и всевозможными луидорами, которые слуги шли собирать, когда осел просыпался.

Но превратности жизни касаются и подданных и королей, а к благам всегда примешиваются и бедствия, и вот небеса допустили, чтобы на королеву напал внезапно злой недуг, против которого, несмотря на всю учёность и всё искусство врачей, нельзя было найти никакого средства. Отчаяние было всеобщим. Король, чья нежность и любовь не ослабевали вопреки пресловутой пословице, которая гласит, будто супружество есть могила любви, горевал без меры, во всех храмах своего королевства воссылал обеты к небесам, готов был принести в жертву свою жизнь ради спасения бесценной супруги; но вотще взывал он к Богам и волшебницам. Королева, чувствуя, что близится последний час, сказала своему супругу, проливавшему слёзы: «Позвольте мне перед смертью попросить вас об одном: если вам вновь захочется жениться…» При этих словах король жалобно завопил, схватил руки своей жены, омочил их слезами и, уверяя её, что бесполезно говорить о втором браке, молвил: «Нет, нет, дорогая моя королева, скорее уж я последую за вами». — «Для государства, — возразила королева с твердостью, от которой ещё усилились сожаления монарха, — для государства нужно, чтоб у вас были наследники, а так как я родила вам только дочь, оно должно потребовать от вас сыновей, которые походили бы на вас. Но горячо прошу вас, заклинаю вас всей вашей любовью ко мне: не уступайте настояниям вашего народа до тех пор, пока не найдёте принцессу более прекрасную и более стройную, чем я; я хочу, чтоб вы поклялись, тогда я умру счастливая».

Полагают, что королева, вовсе не чуждая самолюбия, потребовала этой клятвы, не веря, чтобы какая-либо женщина могла сравниться с ней, и думая, что таким образом король уже никогда не женится опять. Наконец она умерла. Никогда ни один муж не поднимал такого шума. Он день и ночь плакал, рыдал, исполняя малейшие обязанности вдовца, не знал другого дела.

Сильное горе не может длиться много времени. К тому же сановники королевства собрались и все пришли к королю просить его вновь жениться. Это предложение показалось королю суровым и исторгло у него новые слёзы. Он сослался на клятву, данную им королеве, и не боялся, что его советникам удастся приискать ему принцессу более прекрасную и более стройную, чем его покойная жена, ибо считал, что это невозможно. Но советники признали безделицей это обещание и сказали, что красота — не важна, лишь бы королева была добродетельна и не бесплодна, что для спокойствия государства и для поддержания мира нужен наследник, что инфанта обладает, правда, всеми качествами, необходимыми для великой королевы, но что в мужья ей придётся дать чужеземца, что тогда или этот чужеземец увезет её с собою, или же, если он и будет вместе с нею править государством, то детей их станут считать чужеземцами, а так как наследников не будет, то соседние народы, может быть, затеют войны, от которых королевство погибнет. Король, пораженный этими доводами, обещал подумать.

И в самом деле, он среди незамужних принцесс стал искать для себя подходящую невесту. Каждый день ему приносили очаровательные портреты, но ни один из них не напоминал прелести покойной королевы, и он не мог принять решения. К несчастью, он обнаружил, что инфанта, дочь его, не только восхитительно прекрасна и стройна, но что умом и прелестью она даже превосходит свою мать — королеву. Её молодость, приятная свежесть её нежной кожи воспламенили короля страстью столь пылкой, что он не мог скрыть это от принцессы и сказал ей о своем решении — жениться на ней, ибо только в союзе с нею он видел возможность не нарушить клятвы.

Юная принцесса, добродетельная и стыдливая, чуть не упала в обморок от этого ужасного предложения. Она бросилась к ногам короля и со всею силой убеждения, на какую была способна, заклинала отца не принуждать её к такому преступному делу.

Чтобы успокоить совесть принцессы, король, у которого в голове засела эта странная мысль, обратился за советом к старому друиду. Этот друид, не столько благочестивый, сколько честолюбивый, принёс дело невинности и добродетели в жертву чести стать наперсником могучего короля и так искусно повлиял на его ум, так смягчил в его сознании мысль о грехе, который тот готов был совершить, что убедил его, будто жениться на собственной дочери есть дело, угодное небу. Монарх, польщённый речами этого злодея, обнял его и вернулся во дворец, ещё более укрепившись в своём намерении; он велел возвестить принцессе, чтобы она готовилась исполнить его приказание.

Юная принцесса под бременем непомерного горя не могла придумать иного исхода, как посетить волшебницу Сирени, свою крёстную мать. Она в ту же ночь отправилась в путь в изящном кабриолете, в который запряжён был большой баран, знавший все дороги. Доехала она благополучно. Волшебница, любившая принцессу, сказала ей, что уже всё знает, но что тревожиться нечего, ибо ничто не может повредить принцессе, если она в точности исполнит все указания волшебницы. «Дитя моё, — сказала она ей, — выйти замуж за отца было бы ведь очень грешно; но даже и не прекословя ему, вы можете этого избегнуть: скажите ему, что он должен исполнить одну вашу прихоть и подарить вам платье цвета ясных дней; при всём своём могуществе и всей своей любви он не в силах будет это сделать».

Принцесса поблагодарила свою крёстную мать и на другое же утро сказала королю то, что посоветовала ей волшебница, и заявила, что от неё не добиться согласия, пока у ней не будет платья цвета ясных дней. Король, в восторге от той надежды, которую она ему подала, созвал знаменитейших мастеров и заказал им платье, с условием, что если им не удастся его сработать, все они будут повешены. Но королю и не пришлось прибегать к столь огорчительной крайней мере: мастера на другой же день принесли это столь желанное платье. Даже голубой небесный свод, опоясанный золотыми облаками, не мог бы сравниться красотою с этим платьем, когда его положили перед принцессой. Инфанта совсем опечалилась и не знала, как выйти из затруднения. Король торопил её. Опять пришлось прибегнуть к помощи крёстной, которая, удивившись, что совет оказался неудачным, велела ей попытаться попросить у короля платье лунного цвета. Король, который ни в чём не мог ей отказать, созвал искуснейших мастеров и был так решителен, заказывая им платье лунного цвета, что между заказом и его исполнением не прошло и суток…

Инфанта, которая была в восторге от этого чудесного платья, но не от забот своего царственного отца, предалась безмерной печали, когда осталась одна со своими служанками и своей кормилицей. Волшебница Сирени, знавшая про всё, поспешила на помощь к опечаленной принцессе: «Может быть, я очень заблуждаюсь, но мне кажется, что если вы попросите платье цвета солнца, мы или вконец раздосадуем вашего отца — ведь ему никогда не достать такого платья, — или мы хоть выиграем время».

Инфанта согласилась, попросила платье, и влюблённый король без сожалений отдал все коронные брильянты и рубины, чтоб украсить это изумительное произведение, и приказал ничего не беречь, лишь бы сделать платье подобным солнцу, — и недаром: когда его принесли и развернули, все, кто присутствовали при этом, должны были закрыть глаза — так оно их ослепило. В ту пору и возникли зелёные очки и чёрные стекла. Что сделалось с инфантой, когда она увидела его? Никто никогда не видал платья столь прекрасного и сделанного столь искусно. Принцесса смутилась и под предлогом, что от блеска больно глазам, удалилась в свои покои, где ожидала её волшебница, до того пристыженная, что невозможно и описать. Но этого мало: увидев солнечное платье, она побагровела от гнева. «Ах, теперь, дочь моя, — сказала она инфанте, — мы подвергнем ужасному испытанию преступную страсть вашего отца. Хоть у него и крепко засела в голове мысль об этой женитьбе, столь близкой уже, как ему кажется, но я думаю, его немного озадачит просьба, с которой я вам советую обратиться к нему: попросите у него шкуру осла, которого он так страстно любит и который так щедро помогает ему покрывать все расходы; ступайте же и не забудьте ему сказать, что хотите получить эту шкуру».

Инфанта, в восторге, что нашла ещё один способ избегнуть ненавистного ей брака, и думая к тому же, что отец никогда не решится пожертвовать своим ослом, пришла к нему и выразила ему своё желание — получить шкуру этого прекрасного животного. Хотя короля и удивила такая прихоть, но он, не колеблясь, исполнил её. Бедный осёл пал жертвой, а шкуру его любезно принесли принцессе, которая, не видя больше никакого средства избежать несчастья, уже готова была впасть в отчаяние, как вдруг вбежала её крёстная мать. «Что вы делаете, дочь моя? — сказала она, видя, что принцесса рвёт на себе волосы и царапает свои чудесные щеки. — Ведь это счастливейшая минута в вашей жизни. Завернитесь в эту шкуру, уходите из дворца и идите, пока земля держит: когда всё приносишь в жертву добродетели, Боги вознаграждают за это. Ступайте, я позабочусь о том, чтоб гардероб ваш всюду вас сопровождал; куда бы вы ни пришли, сундук с платьями и драгоценностями будет следовать за вами под землёю; а вот моя палочка, я даю её вам: когда вам понадобится сундук, вы ударите ею по земле, и он тут же появится; но только торопитесь, не мешкайте».

Инфанта расцеловала свою крёстную, просила не оставлять её, облачилась в противную ослиную шкуру, ещё до этого вымазавшись сажей из трубы, и, никем не замеченная, покинула роскошный дворец.

Исчезновение принцессы произвело большой переполох. Король, который уже велел приготовить великолепный пир, был в отчаянии, не мог утешиться. На поиски своей дочери он послал больше сотни жандармов и свыше тысячи мушкетеров; но волшебница, её покровительница, сделала её невидимой даже для самых ловких сыщиков, так что пришлось смириться.

Инфанта тем временем шла. Она ушла далеко-далеко, уходила всё дальше, дальше и всюду искала места служанки, но хотя из милости ей давали есть, всё же никто не хотел брать её — такой грязной казалась она всем. Но вот она пришла в какой-то красивый город, перед воротами которого была мыза, а хозяйке нужна была судомойка, чтоб полоскать тряпки, смотреть за индюшками и чистить свиные корыта. Увидав такую грязную путницу, женщина эта предложила ей поступить в услужение, на что инфанта охотно согласилась, — ведь она так устала идти. Ей отвели угол за кухней, где она в первые дни стала предметом грубых шуток челяди, оттого что ослиная шкура придавала ей столь отвратительный, грязный вид. В конце концов к ней привыкли; к тому же она с таким усердием делала свою работу, что хозяйка взяла её под свою защиту. Она всегда вовремя загоняла овец, индюшек пасла с таким умением, что казалось, будто всю жизнь она ничего другого и не делала, и всякая работа спорилась у неё.

Однажды, когда она сидела на берегу прозрачного ручья, где часто горевала о печальной своей судьбе, ей вздумалось поглядеться в воду, и гадкая ослиная шкура, заменявшая ей платье и головной убор, ужаснула её. Стыдясь такого наряда, она помыла себе руки, которые теперь стали белее слоновой кости, и лицо, на которое вернулась прежняя свежесть красок. Увидев себя такой красавицей, она на радостях решила выкупаться, что тут же и исполнила, но, возвращаясь на мызу, снова должна была надеть гадкую шкуру. К счастью, на другой день был праздник, так что у неё достало времени извлечь из-под земли сундук, заняться туалетом, напудрить свои густые волосы и надеть чудное платье цвета ясных дней. Каморка была так мала, что шлейф этого чудного платья некуда было девать. Красавица принцесса погляделась в зеркало, полюбовалась собою и от скуки решила каждый праздник и каждое воскресенье надевать одно за другим все свои платья; так она и делала потом. Свои пышные волосы она с необычайным искусством украшала цветами и брильянтами и часто вздыхала, что красоты её не видит никто, кроме овец да индюшек, любивших её даже в этой отвратительной ослиной шкуре, из-за которой и принцессу стали называть теперь на мызе «Ослиной Шкурой».

Однажды, в праздничный день, когда Ослиная Шкура надела платье солнечного цвета, сын короля, которому принадлежала мыза, заехал сюда отдохнуть, возвращаясь с охоты. Этот принц был молод, прекрасен, хорошо сложен; отец и мать-королева любили его, подданные обожали. На мызе юному принцу предложили простое деревенское угощенье, которого он и отведал; потом он вздумал обойти все дворы и закоулки. Переходя таким образом с места на место, он попал в тёмный коридор, а в конце его увидел затворенную дверь. Любопытство заставило его заглянуть в замочную скважину, но что сталось с ним, когда он увидел принцессу, такую прекрасную, одетую так богато, что по её гордой и вместе с тем скромной осанке он принял её за богиню! Порыв страсти, которую он почувствовал в это мгновение, заставил бы его вышибить дверь, если б не почтение, внушаемое ему этой прелестной особой.

Нелегко ему было уйти из этого тёмного, мрачного коридора, а вышел он для того, чтоб узнать, кто живёт в маленькой каморке. Ему ответили, что там живет судомойка, прозванная Ослиной Шкурой оттого, что ослиная шкура служит ей одеждой, и что она такая неопрятная и грязная, что никто на неё не глядит, никто с ней не заговаривает, и что взяли её только из милости — пасти баранов да индюшек.

Принц, не удовлетворённый этим объяснением, понял, что эти грубые люди больше ничего и не знают и что бесполезно расспрашивать их. Он вернулся во дворец своего царственного отца, до того влюблённый, что невозможно и описать, и перед глазами его всё время мелькал прелестный образ той богини, которую он видел в замочную скважину.

Он раскаивался, что не постучал в дверь, и дал себе слово, что другой раз не преминет это сделать. Но от волнения в крови, вызванного этой пылкой любовью, он в ту же ночь заболел такой ужасной лихорадкой, что вскоре ему уже стало совсем худо. Королева, его мать, у которой не было других детей, приходила в отчаяние, видя, что лекарства не приносят никакой пользы. Напрасно сулила она врачам самые великие награды; они пускали в ход всё своё искусство, но ничто не помогло принцу.

Наконец они догадались, что какая-нибудь смертельная печаль — причина бедствия; они известили об этом королеву, которая, нежно любя своего сына, стала заклинать его, чтоб он открыл ей причину недуга, сказала, что, если бы даже надо было уступить ему корону, король-отец без сожаления покинул бы престол, на который возвёл бы его; что если он любит какую-нибудь принцессу, то хотя бы с отцом её велась война и хотя бы имелись справедливые основания быть недовольными им, всё будет принесено в жертву, только бы исполнить желание принца; что она умоляет его не умирать, ибо от его жизни зависит и жизнь родителей.

Ещё не доведя до конца этой трогательной речи, королева пролила на лицо принца целые потоки слёз. «Сударыня, — сказал ей, наконец, принц голосом весьма слабым, — я не такой изверг, чтобы желать короны моего отца; небу да будет угодно, чтобы жил он ещё долгие годы, а чтобы мне ещё долго пришлось быть самым верным и самым почтительным из его подданных. Что до принцесс, о которых вы сейчас говорили, то я ещё не думал жениться, и вы ведь знаете, что я, всегда послушный вашим желаниям, всегда буду повиноваться вам, как бы трудно мне ни приходилось». — «Ах, сын мой, — продолжала королева, — я ничего не пожалею, чтобы спасти твою жизнь, но, милый сын мой, и ты должен спасти жизнь мне и королю, твоему отцу: должен открыть нам твоё желание и не сомневаться, что оно будет исполнено». — «Если уж надо открыть вам мою мысль, — сказал он, — то повинуюсь; было бы преступлением, если бы я подверг опасности две жизни, столь драгоценные для меня. Да, мать моя, мне хочется, чтобы Ослиная Шкура испекла мне пирог, а когда он будет готов, чтобы мне его принесли».

Королева, удивлённая этим странным именем, спросила, кто такая Ослиная Шкура. «Это, государыня, — ответил один из придворных, которому случилось видеть девушку, — это после волка самая гнусная тварь, чернокожая, грязная; живёт она на вашей мызе и пасет ваших индюшек». — «Все равно, — сказала королева, — может быть, сын мой, возвращаясь с охоты, отведал её печенья; это прихоть больного; словом, я хочу, чтобы Ослиная Шкура (раз уж она так зовётся) живо испекла ему пирог».

Побежали на мызу и позвали Ослиную Шкуру, велели ей испечь как можно лучше пирог для принца.

Некоторые писатели уверяли, будто бы в тот миг, когда принц приложил глаз к замочной скважине, Ослиная Шкура тоже заметила его, а потом, поглядев в своё маленькое окошко, она увидела этого принца, такого молодого, такого прекрасного, такого стройного, что мысль о нём уже не покидала её и что она часто вздыхала, вспоминая о нём. Как бы то ни было — видела ли его Ослиная Шкура или только слышала вечные похвалы ему, — но она была в восторге, что нашла способ сделаться ему известной; она заперлась у себя в каморке, сбросила гадкую шкуру, вымыла лицо и руки, причесала свои белокурые волосы, надела блестящий серебряный корсаж, такую же юбку и принялась печь пирог, которого так хотелось принцу: муку она взяла самую лучшую и самые свежие масло и яйца. То ли нарочно, то ли нечаянно, но только, замешивая тесто, она с пальца уронила колечко, которое так и осталось в пироге; а когда он был готов, она, снова надев свою отвратительную шкуру, отдала пирог придворному и спросила его о принце; но этот человек, не удостоив её ответа, побежал к принцу — отнести ему пирог.

Принц стремительно выхватил пирог из рук этого человека и принялся есть его с такой поспешностью, что врачи, находившиеся тут, не преминули сказать, что эта неистовая жадность не означает ничего хорошего; и в самом деле, принц чуть было не подавился колечком, которое оказалось в одном из кусков пирога; но он ловко вынул его изо рта, а стремительность, с которой он поедал пирог, уменьшилась теперь, когда он стал рассматривать маленький изумруд, украшавший золотое колечко, такое маленькое, что, как подумал принц, оно могло бы прийтись впору только самому хорошенькому пальчику.

Он расцеловал это колечко, спрятал его под подушкой и то и дело вынимал его, когда думал, что его не видят. Терзая себя мыслью о том, как бы найти способ повидать ту, которой впору это колечко, и не решаясь поверить, что это позволят, если он попросит позвать Ослиную Шкуру, изготовившую пирог, который он просил; не решаясь также сказать о том, что он видел в замочную скважину, — из опасения, как бы его не высмеяли и не приняли за духовидца, — терзаясь зараз всеми этими заботами, принц занемог опаснее прежнего, а врачи, уже не зная, что делать, объявили королеве, что он болен от любви.

Королева вместе с королем, который был в отчаянии, поспешила к сыну. «Сын мой, милый сын мой, — воскликнул опечаленный монарх, — назови нам, кого ты хочешь; клянемся, что дадим её тебе, хотя бы она была презреннейшей рабой». Королева, целуя принца, подтвердила клятву короля. Принц, тронутый слезами и ласками тех, кому он обязан был своею жизнью, сказал им: «О мой отец, о мать моя, я не намерен вступать в брак, который вам был бы неугоден, а чтобы доказать, что это правда, — и сказав это, он вынул из-под подушки колечко с изумрудом, — я женюсь на той, кому это колечко придётся впору, кто бы она ни была, но непохоже, чтобы девушка с таким хорошеньким пальчиком была неотёсанной деревенщиной».

Король и королева взяли колечко, с любопытством стали его рассматривать и, так же как и принц, решили, что колечко это может прийтись впору только девице знатного рода. Тогда король, поцеловав сына и умоляя его выздороветь, вышел и велел своим герольдам, под звуки барабанов, дудок и труб, кричать по всему городу, чтобы девушки шли во дворец примерять колечко, — та, кому оно придётся впору, выйдет замуж за наследника престола.

Сперва явились принцессы, потом герцогини, маркизы и баронессы, но, как они все ни сдавливали себе пальцы, ни одна из них не могла надеть колечко. Пришлось позвать девиц легкого нрава, но и у них, хоть и все они были красивы, пальцы оказывались слишком толстыми. Принц, которому стало лучше, сам примеривал колечко. Наконец пришлось позвать горничных; им тоже не повезло. Никого уже и не оставалось, кто бы не пытался, хотя и тщетно, примерить колечко. Тогда принц велел привести кухарок, судомоек, пастушек; всех их и привели, но на их толстые пальцы, красные и короткие, колечко не лезло дальше ногтя.

«А позвали ль Ослиную Шкуру, что испекла для меня пирог на этих днях?» — спросил принц. Все засмеялись и сказали ему, что нет — она ведь такая грязная, такая запачканная. «Тотчас же за ней послать, — сказал король, — пусть никто не скажет, что кому-нибудь я не позволил прийти». Смеясь и издеваясь, придворные побежали за птичницей.

Инфанта, слышавшая бой барабанов и крики герольдов, догадалась, что её колечко — причина всего этого шума; она любила принца, а так как истинная любовь боязлива и не чужда тщеславия, то она всё пребывала в тревоге: как бы у другой дамы не оказался такой же маленький пальчик. Поэтому она очень обрадовалась, когда пришли за ней и постучались к ней в дверь. С тех пор как она узнала, что стараются найти пальчик, на который можно было бы надеть её колечко, какая-то надежда заставляла её причёсываться более тщательно и надевать красивый серебряный корсаж и юбку с оборками из серебряных кружев, усеянных изумрудами. Как только она услышала, что стучат в дверь и зовут её идти к принцу, она живо накинула на себя ослиную шкуру и отворила дверь, а эти люди, издеваясь над нею, сказали ей, что король хочет женить на ней своего сына и оттого потребовал её; потом, не переставая смеяться, отвели её к принцу, который, с удивлением глядя на странный наряд девушки, сам не решался верить, что это её он видел такой величественной и прекрасной. Грустный и смущенный столь грубой ошибкой, он ей сказал: «Это вы живёте в конце тёмного коридора на ферме, на третьем птичьем дворе?» — «Да, государь», — ответила она. «Покажите мне руку», — сказал он ей, дрожа и испуская глубокий вздох…

Ну, кому же пришлось удивляться? Дивились король и королева, удивились все камергеры и придворные вельможи, когда из-под этой черной и грязной шкуры протянулась маленькая и нежная ручка, белая, с розовыми ногтями, и кольцо без всякого труда удалось надеть на самый хорошенький в мире пальчик; инфанта лёгким движением сбросила шкуру и предстала полная такой пленительной красоты, что принц, как ни был слаб, пал к её ногам и с таким пылом обнял её колени, что она покраснела; но этого почти никто и не заметил, потому что король изо всех сил принялся обнимать её и спросил, согласна ли она выйти замуж за их сына. Принцесса, смущённая всеми этими ласками и всею той любовью, которую выражал к ней молодой прекрасный принц, хотела уже высказать свою благодарность, как вдруг раскрылся потолок и волшебница Сирени, спустившись в колеснице из сиреневых цветов и веток, необыкновенно мило рассказала историю инфанты.

Король и королева, в восторге от того, что Ослиная Шкура оказалась знатной принцессой, удвоили свои ласки, но принца всего более тронула добродетель принцессы, и любовь его ещё усилилась от этого.

Нетерпение принца, желавшего скорей жениться на принцессе, было таково, что он едва дал срок приготовиться как следует к столь торжественному бракосочетанию. Король и королева, которые были без ума от своей невестки, всячески ласкали её и целыми часами держали её в своих объятиях; она же сказала, что не может выйти замуж за принца без согласия своего отца; поэтому-то ему первому и послали приглашение, не сообщив только, кто невеста. Волшебница Сирени, которая, как и подобает, всем распоряжалась, потребовала этого, ибо думала о том, что может произойти впоследствии. Изо всех стран прибыли короли: одни на носилках, другие в кабриолетах, а самые дальние — на слонах, на тиграх, на орлах; но самым великолепным и самым могущественным был среди них отец инфанты, забывший, к счастью, свою странную любовь и женившийся на вдове королеве, красавице, от которой у него не было детей. Инфанта бросилась к нему навстречу; он тотчас же её узнал и с величайшей нежностью обнял её, прежде чем она успела броситься к его ногам.

Король и королева представили ему своего сына, которому он и не знал, как выразить свою приязнь. Свадьбу справили со всею роскошью, какая только возможна. Молодые супруги, мало тронутые всем этим великолепием, видели только друг друга и друг на друга только и глядели.

Король, отец принца, в тот же день венчал его на царство и, поцеловав ему руку, посадил на свой престол; несмотря на всё сопротивление сына, столь благородного, ему пришлось повиноваться. Празднества в честь этого славного брака продолжались около трёх месяцев, а любовь супругов так была сильна, что продолжалась бы и до сих пор, если бы через сто лет после того оба они не умерли.