А теперь расскажу-ка я вам про конкурс на лучший рассказ. В Пуддлби-на-Болоте Доктор забавлял своих любимцев занимательными историями, и его «беседы у камелька» стали своего рода сенсацией. Об этом достославном кружке сплетничал сыч У-гу; поросенок Хрю-Хрю, Джип и белый мыш хвастались им напропалую. (Они, видите ли, всегда гордились тем, что принадлежат к домашнему кругу этого великого человека). И очень скоро, благодаря их собственному новому почтовому отделению, о докторских вечерних беседах заговорили звери всего мира — и принялись обсуждать их в письмах. И, не успел Доктор оглянуться, как его уже засыпали просьбами выслать рассказы почтой. Ведь он прославился не только как звериный врач, но и как звериный педагог-просветитель, и звериный автор.
С Крайнего Севера приходили десятки писем от белых медведей, моржей и песцов с просьбами выслать им какой-нибудь легкой, развлекательной литературы, а еще — медицинских брошюр и книг по этикету. Зимние ночи (которые длятся в тех краях не одну неделю) становятся до ужаса однообразными, писали звери, после того, как запас собственных историй истощится, — ведь нельзя же все время спать, надо как-то и поразвлечься на одиноких плавучих льдинах, в берлогах и норах под вьюжными наносами. Поначалу Доктор был так занят делами более насущными, что до этого вопроса руки просто не доходили. Однако Дулиттл взял его на заметку, — до тех пор, пока не придумает наилучшего способа решить проблему.
А звери его, после того, как работа почтового отделения более-менее наладилась, зачастую не знали, чем себя развлечь по вечерам. И вот однажды все они сидели на веранде плавучего дома, гадая, в какую бы игру поиграть, как вдруг Джип объявил:
— Я знаю, что делать: давайте уговорим Доктора рассказать нам историю!
— Да все мои истории вы уже слышали, — возразил Доктор. — Отчего бы вам не сыграть в «найди туфельку»?
— У нас тут слишком тесно, — объяснила утка Кря-Кря. — В прошлый раз, когда мы играли, Хрю-Хрю застрял между рогов тянитолкая. Да у вас же в запасе полным-полно разных историй. Ну, расскажите хоть что-нибудь, Доктор — самую что ни на есть коротенькую!
— Да, но про что? — отозвался Джон Дулиттл.
— Про поле репы, — предложил Хрю-Хрю.
— Еще не хватало, — тявкнул Джип. — Доктор, а почему бы вам не поступить так же, как вы иногда делали, когда мы вместе сиживали у камина в Пуддлби? Вы выкладывали из карманов все подряд, пока не попадалось что-нибудь, наводившее вас на хорошую мысль, — помните?
— Ну, ладно, — согласился Доктор. — Но…
И тут в голову ему пришла идея.
— Послушайте-ка, — сказал он. — У меня, как вы знаете, требуют рассказов почтой. Звери Северного полюса хотели бы коротать зимние ночи за чтением чего-нибудь легкого и развлекательного. Я стану выпускать для них звериный журнал. Назовем его «Арктический ежемесячник». Рассылку почтой возьмет на себя наш филиал в Новой Земле. Пока все отлично. Но основная проблема в том, где набрать достаточно материала для ежемесячника, — и рассказов, и картинок, и статей… Это вам не шутка! Так вот: если сегодня я расскажу вам историю, вам придется помочь мне с новым журналом. Всякий вечер, когда вам придет в голову поразвлечься, мы станем по очереди рассказывать истории. Так мы сразу получим целых семь. Печатать будем по одной в месяц: все остальное будут новости дня, рубрика медицинских советов, страничка «Мой малыш» и раздел «Разное». А еще мы объявим конкурс на лучший рассказ. Судить предоставим читателям: они напишут нам сюда, и мы вручим приз победителю. Как вам, нравится?
— Отличная идея! — воскликнул Хрю-Хрю. — Чур, завтра я рассказываю. Я знаю одну очень недурную историю. Так начинайте же, Доктор, начинайте!
И Джон Дулиттл вывернул карманы брюк на стол, надеясь отыскать хоть что-нибудь, что напомнило бы ему о какой-никакой истории. То-то удивительная коллекция всевозможных предметов явилась на свет! Тут были обрывки бечевки и куски проволоки, огрызки карандашей, перочинные ножики со сломанными лезвиями, пуговицы от одежды и застежки от обуви, увеличительное стекло, компас и отвертка.
— Похоже, ничего подходящего, — молвил Доктор.
— А как насчет жилетных карманов? — предложил У-гу. — В них всегда попадается самое интересное. С тех пор, как мы уехали из Пуддлби, вы туда и не заглядывали. Наверняка там полным-полно всего скопилось.
И Доктор послушно вывернул жилетные карманы. На свет явились двое наручных часов (одни ходили, вторые — нет), рулетка, кусок сапожного воска, пенни с дыркой посередине и так называемый максимальный термометр.
— Это что такое? — спросил Хрю-Хрю, указывая на градусник.
— Этим измеряют температуру, — пояснил Доктор. — Постойте, мне как раз вспоминается одна…
— История? — воскликнул У-гу.
— Я знал, я знал! — залаял Джип. — Про такие штуки всегда есть истории. А как она называется, Доктор?
— Ну, — молвил Доктор, усаживаясь в кресло, — пожалуй, «Забастовка инвалидов» — самое подходящее название.
— А что такое забастовка? — полюбопытствовал Хрю-Хрю.
— И что такое инвалид, скажите на милость? — воскликнул тяни-толкай.
— Забастовка, — объяснил Доктор, — это когда люди перестают выполнять свою работу, чтобы заставить других людей дать им то, чего они требуют. А инвалид… ну, инвалид — это человек, который всегда… э-э-э… ну, вроде как болен.
— А какая такая работа у инвалидов? — спросил белый мыш.
— Их работа — это… э-э-э… болеть, — молвил Доктор. — И хватит вопросов, или я так и не начну.
— Минутку, минутку, — перебил Хрю-Хрю. — У меня нога затекла.
— Да ну тебя с твоими ногами! — воскликнула Кря-Кря. — Пусть Доктор рассказывает.
— А это хорошая история? — не отступался Хрю-Хрю.
— Значит, так, — сказал Доктор, — я расскажу, а вы сами решите, хороша она или нет. Хватит ерзать; дайте мне начать. А то уже поздно.
Доктор зажег трубочку, раскурил ее хорошенько и начал:
— Много лет назад, в те времена, когда я купил этот градусник, я был совсем молодым доктором — исполненным надежд, в самом начале своей карьеры. Сам я считал себя первоклассным врачом, но, как выяснилось, остальной мир вроде бы так не думал. На протяжении многих месяцев с тех пор, как я открыл практику, ко мне не обратилось ни одного пациента. Представляете: просто-таки не на ком было испробовать мой новехонький градусник! Так что я то и дело опробовал его на себе. Но я всегда отличался таким отменным здоровьем, что никакой температуры у меня не было и в помине. Я попытался простудиться. Нет, простужаться мне не то чтобы хотелось, но ведь как иначе убедиться, что мой новый градусник работает! Но даже простуду мне подхватить не удалось. Я был очень несчастен, — здоров, но несчастен.
Примерно тогда я и познакомился с еще одним молодым доктором, который оказался в такой же переделке, как и я — ну, никаких пациентов! Вот он мне и говорит: «Я знаю, что нам делать. Давай-ка откроем санаторий».
— А что такое санаторий? — полюбопытствовал Хрю-Хрю.
— Санаторий, — пояснил Доктор, — это нечто среднее между больницей и гостиницей: там живут люди, когда они больны… Что ж, идея мне понравилась. И тогда я и мой молодой друг, — звали его, кстати, Фиппс, доктор Корнелиус Кв. Фиппс, — сняли прекрасный особняк вдали от города, и завезли туда кресла на колесиках, и грелки, и слуховые трубки, — словом, все то, что так любят инвалиды. И очень скоро пациенты повалили к нам сотнями, и наш санаторий был полнехонек, так что мой градусник без дела не лежал. Разумеется, мы зарабатывали гору денег, потому что все эти люди отменно нам платили. Фиппс был безмерно счастлив.
А я — так нет. Я подметил одну любопытную вещь: за все это время никто из инвалидов так и не поправился и не уехал от нас. Наконец я решил поговорить об этом с коллегой.
— Дорогой мой Дулиттл, — ответствовал он, — уезжать? Конечно, нет! Мы вовсе не хотим, чтобы они уезжали! Пусть остаются здесь и продолжают платить.
— Фиппс, — сказал я, — по-моему, это нечестно. Я стал доктором, чтобы лечить людей, а не чтобы потворствовать их капризам.
Тут-то мы и поссорились. Я ужасно разозлился и сказал, что он может подыскивать себе другого партнера, потому что я завтра же упакую чемоданы и уеду. Выйдя из его кабинета и все еще кипя от злости, я встретил одного из инвалидов в кресле на колесиках. Это был сэр Тимоти Квисби, наш самый высокопоставленный и дорогой пациент. Он попросил меня измерить ему температуру: ему, дескать, кажется, у него опять жар. А мне за все это время так и не удалось найти у сэра Тимоти никакой болезни, так что я давно понял: болеть — это у него такое хобби. Поэтому, все еще в ярости, вместо того, чтобы поставить ему градусник, я грубо рявкнул: «Да шли бы вы к чертовой бабушке!»
Сэр Тимоти был вне себя. Он призвал доктора Фиппса и потребовал, чтобы я извинился. Я сказал: не буду! Тогда сэр Тимоти объявил Фиппсу, что, если я не попрошу прощения, он объявит забастовку инвалидов. Фиппс ужасно встревожился и принялся умолять меня извиниться перед этим исключительно важным пациентом. Но я — ни в какую.
И тут произошло нечто любопытное. Сэр Тимоти, который до сих пор от слабости и на ногах-то не стоял, вскочил с кресла на колесиках и, неистово размахивая слуховой трубкой, обежал весь санаторий, произнося пламенные речи перед другими больными, рассказывая, как возмутительно с ним обошлись и призывая больных постоять за свои права.
И больные и впрямь устроили забастовку — без дураков! Тем же вечером, за ужином, они отказались принимать лекарства, — будь то до еды или после. Доктор Фиппс уговаривал их, умолял их и заклинал вести себя как хорошие инвалиды и выполнять предписания врачей. Но те и слушать не желали. Они съели все, что им было противопоказано, а потом те, которым была предписана прогулка, остались в четырех стенах, а те, кому предписали покой, вышли на свежий воздух и принялись бегать взад-вперед по улице. Завершился вечер великолепным побоищем на грелках, — когда всем пора было спать. А наутро все запаковали чемоданы и разъехались. На том наш санаторий и прекратил свое существование.
Но самое интересное вот что: позже я выяснил, что все пациенты до одного благополучно поправились! То, что они выбрались из кресел и устроили забастовку, принесло им столько пользы, что они раз и навсегда перестали быть инвалидами. Наверное, как санаторный врач, я не особо преуспел… впрочем, не знаю. Со всей определенностью могу сказать: я излечил больше пациентов, бросив санаторный бизнес, нежели Фиппс — им занявшись.
На следующий вечер, когда после ужина звери вновь расселись на веранде, Доктор спросил:
— Ну-с, кому рассказывать на этот раз? Кажется, у Хрю-Хрю была в запасе история?
— Ох, Доктор, не давайте ему слова! — тявкнул Джип. — Ничего умного он не скажет.
— Он еще мал, чтобы рассказать что-нибудь стоящее, — поддержала пса Кря-Кря. — У него же совсем нет опыта.
— И вообще, его только еда и занимает, — сказал У-гу. — Пусть рассказывает кто-нибудь другой.
— Нет, минуточку! — воскликнул Доктор. — Нечего на него нападать! Все мы когда-то были молоды. Может, как раз Хрю-Хрю и выиграет приз! Кто знает? Давай, Хрю-Хрю, начинай. Рассказывай свою историю. Кстати, как она называется?
Хрю-Хрю нервно затоптался на месте, покраснел до ушей и наконец вымолвил:
— Да вообще-то история чепуховая. Зато хорошая. Это вроде как… э-э-э… хм… хм… поросячья сказка. Называется «Волшебный огурец».
— Эка! — проворчал Джип.
— Опять еда! — шепнул У-гу. — А я что говорил?
— Хи-хи-хи! — прыснул белый мыш.
— Давай, Хрю-Хрю, рассказывай, — ободрил поросенка Доктор. — Не обращай на них внимания. Я тебя внимательно слушаю.
— Однажды один маленький поросенок отправился с отцом в лес искать трюфели, — начал Хрю-Хрю. — А папа-свин не имел в этом деле равных; стоило ему лишь принюхаться, и он с точностью указывал места, где трюфели растут. И вот в тот день пришли они на полянку под огромными дубами и принялись рыть землю. И вскоре папа-свин выкопал громадный трюфель, и оба они принялись за трапезу. Как вдруг, к превеликому своему изумлению, услышали они голоса, — и голоса эти доносились из ямы в земле, откуда добыт был трюфель.
Папа-свин поспешил увести свое дитя подобру-поздорову, потому что терпеть не мог всякого волшебства. Но в ту же ночь, когда папа и мама уснули, поросенок тихонько выбрался из свинарника и отправился в лес. Ему захотелось разгадать тайну подземных голосов.
И вот, добравшись до ямы, откуда отец его добыл трюфель, поросенок сам принялся усердно рыть. И очень скоро почва под ним осыпалась, и он почувствовал, что падает, падает, падает вниз… Но вот, наконец, полет прервался, — и поросенок приземлился вверх ногами точнехонько на обеденный стол. Стол был накрыт к обеду, так что плюхнулся он прямо в суп. Огляделся поросенок и видит: сидят вокруг стола множество крохотных человечков, и каждый из них — вдвое меньше его самого, и все они — темно-зеленого цвета.
— Где я? — спросил поросенок.
— В супе, — сообщили карлики.
Сперва поросенок ужасно перепугался. Но, разглядев, как малы хозяева, сей же миг приободрился. Так что, прежде чем вылезать из супницы, суп он выхлебал до капли. А потом спросил человечков, кто они такие.
— Мы — кулинарные гоблины, — объяснили человечки. — Мы живем под землей и половину времени тратим на то, что изобретаем новые блюда, а вторую половину — на то, что их съедаем. Тот шум, что раздавался из-под земли, — это мы распевали Едовые Гимны. Мы поем Едовые Гимны всякий раз, когда стряпаем что-нибудь особенно вкусное.
— Отлично! — сказал поросенок. — Я попал в правильное место. Продолжим же трапезу.
Но едва они собирались приступить к рыбе (поскольку супа, сами понимаете, не осталось), за дверями пиршественного зала послышался страшный шум и внутрь ворвалась толпа маленьких человечков, на сей раз ярко-красного цвета. То были грибные эльфы, заклятые враги кулинарных гоблинов. Закипела страшная битва: одна сторона размахивала зубочистками вместо копий, другая — щипцами для орехов вместо дубинок. Поросенок, разумеется, принял сторону своих друзей, кулинарных гоблинов, и, поскольку размерами превосходил противников вдвое, очень скоро обратил грибных эльфов в позорное бегство.
Когда же битва закончилась и пиршественный зал опустел, кулинарные гоблины не знали, как и благодарить поросенка за неоценимую помощь. Его провозгласили героем-победителем, увенчали венком из петрушки, пригласили занять почетное место за столом — и продолжили трапезу.
Такого отменного обеда поросенок отродясь не едал. Как выяснилось, кулинарные гоблины не только придумывали новые, потрясающе вкусные блюда, они еще и изобрели массу новшеств в том, что касалось сервировки. Так, например, к рыбе они подавали игольницы: чтобы втыкать рыбные кости в подушечки, а не замусоривать ими тарелку. Или, к примеру, взять веера для пудинга: при помощи веера пудинг остудить куда проще, чем дуть на него. А еще у них были игрушечные бельевые веревочки для пенок от какао, — ну, чтобы развешивать их аккуратно. Вы ведь отлично знаете, как гадко и неопрятно смотрится пенка, вытащенная на край чашки. А когда настал черед фруктов, впридачу к ним всем раздали теннисные ракетки. Если кто-нибудь на другом конце стола просил передать ему яблоко, вместо того, чтобы ворочать тяжелую вазу с фруктами, яблоко перебрасывалось желающему на манер теннисного мяча, а тот ловил фрукт на вилку.
Все эти новшества изрядно оживляли трапезу; а некоторые изобретения были и впрямь замечательны. Да что там, ведь гоблины даже завели себе говорильную трубку, — для всего того, о чем за столом упоминать не принято.
— Говорильная трубка! — перебил белый мыш. — А как ею пользуются? Что-то не понимаю.
— Да вы же сами знаете, как нас вечно одергивают: «О таких вещах за едой не говорят!» Ну, а кулинарные гоблины вделали в стенку переговорную трубку, что другим концом выходила на улицу. И всякий раз, когда им хотелось поговорить о чем-нибудь, запрещенном к упоминанию за столом, можно было выйти из-за стола, сказать все, что угодно, в говорильную трубку, а затем вернуться на место… Гениальное было изобретение, право слово! Ну так вот, как я уже помянул, поросенок отлично провел время. А когда трапеза закончилась, он сказал, что ему пора назад: надо вернуться в свинарник, пока папа с мамой не проснулись.
Кулинарные гоблины очень не хотели отпускать своего героя. В качестве прощального дара, в благодарность за помощь в борьбе против неприятеля, они вручили поросенку Волшебный Огурец. А огурец этот, ежели отрезать от него самый что ни на есть крошечный кусочек и посадить в землю, немедленно прорастал, превращаясь в целое поле любых овощей и плодов, — стоило лишь произнести название того, что тебе нужно. Поросенок сказал спасибо кулинарным гоблинам, расцеловал их всех на прощанье и отправился домой.
Когда он вернулся, папа с мамой мирно спали. Так что поросенок благоразумно спрятал свой Волшебный Огурец под настилом в коровнике, тихонько пробрался в свинарник и крепко заснул.
А так случилось, что несколько дней спустя соседний король пошел войной на короля, владевшего страной, где жило поросячье семейство. И для свиного короля все складывалось как нельзя хуже; так что, видя, что враг уже близко, он приказал всем своим подданным перебраться под защиту замковых стен вместе со скотом и домашними животными. Так что и поросячье семейство волей-неволей переселилось в замок. Но накануне переезда поросенок сбегал в коровник, откусил кусочек Волшебного Огурца и взял его с собой.
Вскорости вражеская армия окружила замок и попыталась взять его штурмом. Недели шли за неделями, а неприятели все осаждали стены, зная, что рано или поздно у короля и обитателей замка закончится еда и им придется сдаться.
А так случилось, что королева заметила во дворе замка нашего поросеночка и, будучи принцессой ирландского рода, прониклась к нему большой симпатией, и приказала повязать ему на шею зеленую ленточку, и всячески его баловала, к вящему негодованию своего супруга-короля.
И вот на четвертую неделю осады в замке не осталось ни крошки еды, и король отдал приказ съесть свиней. Королева подняла громкий крик, умоляя пощадить ее любимца. Но король был тверд:
— Мои солдаты умирают от голода, — объявил он. — Ваш любимец, мадам, пойдет на колбасы.
Тут поросенок понял, что настало время пустить в ход волшебный подарок гоблинов. Он со всех ног помчался в сад, выкопал в земле ямку и посадил кусочек огурца в самую середину лучшей королевской клумбы с розами.
— Пастернак! — хрюкнул он, засыпая ямку. — Пусть на много акров вокруг прорастет пастернак!
И, уж будьте уверены, едва поросенок выговорил эти слова, как повсюду в королевском саду поднялись густые заросли пастернака. Зазеленели даже посыпанные гравием дорожки.
Вот теперь у короля и его армии еды было — хоть отбавляй. И вскорости, отъевшись на питательном пастернаке, войско выступило из ворот замка, разбило врага наголову и обратило его в бегство.
Королеве позволили оставить своего любимца при себе, отчего доброе ее сердце возрадовалось, — ведь она происходила из ирландского королевского рода. А поросенка провозгласили национальным героем, и пожаловали ему отделанный драгоценными камнями свинарник в самом центре замкового сада, на том самом месте, где он некогда посадил Волшебный Огурец. И все они жили долго и счастливо до самой смерти. Так кончается поросячья волшебная сказка.
Теперь звери с нетерпением ждали вечерних историй, — так люди мало-помалу начинают ценить обычаи во всех отношениях приятные. На сей раз звери договорились заранее, что сегодня рассказывать будет Кря-Кря.
Как только все расселись на веранде, домоправительница почистила клювом перышки и исполненным достоинства голосом начала:
— На окраине Пуддлби-на-Болоте живет один фермер, который и по сей день готов поклясться, что кошка его понимает каждое сказанное слово. Это неправда; однако фермер с женой в это свято верят. А теперь я поведаю вам, как они дошли до этой мысли.
Однажды Доктор, уезжая в Шотландию искать окаменелости, оставил на меня дом и хозяйство. Как-то раз вечером старая лошадь пожаловалась мне, что крысы съедают все ее зерно. Прохаживаясь по конюшне, я ломала себе голову над тем, как быть, — как вдруг увидела, что вдоль стены крадется огромная белая персидская кошка. Я, по чести сказать, кошек особо не жалую. Во-первых, они охотятся на утят; во-вторых, я всегда считала их преподлыми созданиями. Так что я велела ей убираться прочь с земельной собственности Доктора. К моему изумлению, кошка повела себя весьма учтиво: сказала, что и не подозревала о том, что вторглась в чужие владения, и повернулась уходить. Тут-то я устыдилась, памятуя о том, что докторское гостеприимство распространяется на всякое живое существо, и, в конце-то концов, кошка ничего дурного не делала. Так что я догнала ее и сказала, что, если та пообещает никого не душить, пусть себе приходит, когда вздумается.
Слово за слово, мы и разговорились, как это водится у людей, и кошка поведала, что живет на фермере в четверти мили по Оксенторп-роуд. Я немного проводила ее до дому, за разговорами убеждаясь, что имею дело с особой исключительно приятной и обходительной. Я рассказала кошке про крыс и про то, как трудно мне с ними управиться, — ведь Доктор запрещает их убивать. А кошка заверила, что, если мне угодно, она поспит в конюшне несколько ночей подряд, и крысы, почуяв ее запах, скорее всего, тут же уйдут.
Так мы и поступили; и результаты превзошли всякие ожидания. Крысы сбежали все до единой и на ясли старой лошади больше не покушались. А потом кошка исчезла и не появлялась несколько ночей. Так что однажды вечером я подумала, что мне стоило бы наведаться к ней с визитом на ферму по Оксенторп-роуд и сказать ей «спасибо».
Придя на ферму, я обнаружила мою добрую знакомую во дворе. Я поблагодарила кошку за неоценимую помощь и спросила, отчего она больше не объявляется.
— У меня народились котята, — объяснила кошка. — Целых шесть; и я ни на минуту не могу их оставить. Сейчас они в гостиной. Заходите, я вам их покажу.
И мы вошли в дом. На полу гостиной, в круглой корзине, спали шестеро котят, — прелестнее я в жизни своей не видела. Пока мы ими любовались, послышались шаги: это спускались фермер с женой. Так что, подумав, что утку в гостиной они не одобрят (некоторые люди ужасные снобы, не то что Доктор!), я спряталась за дверью чулана как раз в ту минуту, когда фермер и его жена вошли в комнату.
Они нагнулись над корзинкой, погладили белую кошку и заговорили промеж себя. Кошка, разумеется, понятия не имела, о чем идет речь. Но я, после того как столько времени провела в обществе Доктора, — а мы с ним не раз обсуждали разницу между утиной и человечьей грамматикой, — понимала каждое слово.
И вот что сказал фермер жене: «Пожалуй, Лайза, энтого черно-белого мы оставим. А остальных пять я завтра с утречка утоплю. Не хватало ишшо, чтоб такенная огроменная орава да шныряла здеся по двору». — Грамматика его просто в ужас повергала.
Как только фермер с женой ушли, я вышла из чулана и сказала белой кошке:
«Надеюсь, вы воспитаете этих котят в надлежащем духе, чтобы охотиться на утят им и в голову не приходило. А теперь слушайте: нынче ночью, когда фермер с женой улягутся спать, унесите всех котят, кроме черно-белого, и спрячьте их на чердаке. Фермер собрался утопить их, и оставить намерен только одного».
Кошка поступила так, как я советовала. И на следующее утро, когда фермер пришел за котятами, он обнаружил в корзинке только одного: черно-белого, того самого, которого собирался оставить. Бедняга в толк взять не мог, как так вышло. Однако несколько недель спустя, когда фермерова жена взялась за весеннюю уборку, она обнаружила на чердаке и остальных: мама-кошка спрятала их там и потихоньку кормила и пестовала. Но теперь они уже подросли, так что им не составило труда удрать в окно; они убежали восвояси и отправились искать себе новый дом.
Вот почему фермер с женой и по сей день готовы поклясться, что их кошка понимает английскую речь; ведь она, надо думать, подслушала их разговор над корзинкой! И теперь, если им приходит в голову посплетничать о соседях, пока кошка в комнате, говорят они шопотом, чтобы та не услышала. Но, между нами, на самом-то деле кошка ни единого слова не понимает!
Наконец, настал черед рассказывать тянитолкаю. А тянитолкай был необычайно застенчив и робок, и когда следующим вечером звери обратились к нему с просьбой, он отвечал в высшей степени учтиво:
— Мне бесконечно жаль вас разочаровывать, но боюсь, что никаких историй я не знаю, — во всяком случае, таких, чтобы не стыдно было занимать ваше время.
— Да ладно тебе, приятель, — тявкнул Джип. — Нечего тут скромничать. Все мы рассказали по истории. Уж не хочешь ли ты сказать, что прожил всю свою жизнь в африканских джунглях без каких-либо приключений? Наверняка у тебя в запасе полным-полно всяких баек.
— Да, но я, понимаете ли, по большей части жил тихо-мирно, — отозвался тянитолкай. — Наш народ вообще держится достаточно обособленно. Мы занимаемся своими делами и ужасно не любим мешаться в чужие свары, ссоры и приключения.
— А ты подумай минутку, — предложила Кря-кря. — Глядишь, чего-нибудь и вспомнится… — Не приставайте к нему, — шепнула утка остальным. — Просто оставьте его в покое, пусть подумает… сами знаете, головы у него две. Что-нибудь да придет на ум. Вот только смущать его не нужно ни под каким видом.
Минуту-другую тянитолкай поскребывал по полу веранды изящными копытцами, словно погрузившись в мысли. Затем, подняв одну из голов, он тихонько заговорил, — а вторая голова сконфуженно покашливала из-под чайного столика.
— Э-э-э… ну, история не ахти какая… Но чтобы время скоротать, может, и сгодится. Я расскажу вам про охотников на страусов из племени бадамоши. Вы, верно, знаете, что у чернокожих туземцев есть самые разные способы охотиться на диких животных. И к каждому зверю — подход особый. Например, если нужен жираф, туземцы выкапывают в земле глубокие ямы и накрывают их тонкими ветками и травой. А потом ждут: появляется жираф, наступает на настил — и проваливается в яму. Тут-то охотники выбегают из укрытия и ловят его. Для некоторых разновидностей особо бестолковых антилоп они плетут ширмочку из ветвей и листьев размером с человека. Охотник, держа ширму прямо перед собою на манер щита, медленно подкрадывается к антилопе как можно ближе, а затем бросает копье или стреляет из лука. Разумеется, видя движущиеся листья, глупая антилопа думает, что это всего-навсего деревья качаются под ветром, и не особо к ним приглядывается, ежели у охотника хватает ума передвигаться бесшумно.
Есть у дикарей и другие охотничьи уловки, по большей части такие же обманные и подлые. Но та, что изобрели охотники на страусов из племени бадамоши, пожалуй, самая гнусная из всех. Скажу вкратце, в чем она заключается. Страусы, как вы знаете, обычно держатся небольшим стадом, как и копытные животные. И ума у них не то чтобы много. Вы ведь слышали, как страусы, завидев человека, прячут голову в песок, полагая, что если они чужака не видят, значит, и он их видеть не может. Это не слишком-то хорошо говорит об их интеллекте, верно? То-то. Ну, так вот: в стране бадамоши было не так уж много песка, чтобы прятать в него головы, — что страусам в некотором смысле шло только на пользу. Потому что в тех краях, завидев человека, страусы обращаются в бегство, — бегут искать песок, надо думать. Как бы то ни было, бегство спасает им жизнь. Так что охотникам бадамоши пришлось изобретать какую-нибудь уловку, чтобы подобраться к страусам поближе, смешаться со стадом и перебить птиц. И придумали они очень умную штуку. Собственно говоря, как-то раз я случайно наткнулся в лесах на группу охотников, что отрабатывали свой новый трюк. Охотники раздобыли где-то страусиную шкуру и теперь по очереди влезали в нее и учились ходить и вести себя как настоящие страусы, поддерживая длинную шею при помощи палки. Спрятавшись, я понаблюдал за ними и сразу понял, что бадамоши затевают. Они задумали, прикинувшись страусами, смешаться со стадом и перебить птиц топориками, которые прятали под шкурой.
А надо сказать, что с тамошними страусами я был в большой дружбе, — с тех самых пор, как они вывели из строя бадамошский теннисный корт. Несколько лет назад вождь племени, отыскав прекрасный луг, заросший слоновьей травкой, — мое любимое пастбище, между прочим! — приказал выжечь траву под корень и разбил там теннисный корт. Он, понимаете ли, видел, как в эту игру играют белые, и решил, что надо бы и ему поучиться. Но страусы приняли теннисные мячи за яблоки и съели их все до единого, — эти птицы, видите ли, ужасно неразборчивы, когда дело доходит до еды. Да-да, они прокрадывались сквозь джунгли к самому краю теннисного корта, и как только мяч выбивало за ограду, они хватали его и заглатывали уже на бегу. Вскоре у вождя не осталось больше мячиков, и теннисный корт приказал долго жить. Так что мое замечательное пастбище снова заросло пышной травой, и я туда возвратился. Вот так мы и подружились со страусами.
И вот, видя, что моим друзьям угрожает неведомая для них опасность, я отправился к вожаку стада и все ему рассказал. До крайности бестолковая была птица; чего мне стоило вбить ему в голову хоть что-нибудь!
«Так запомните, — сказал я на прощанье, — вы легко опознаете охотника, когда он появится в вашем стаде, по цвету и форме ног. У страусов ноги сероватого оттенка, — вон, посмотрите на ваши, — а у охотников — черные, и притом куда толще». Видите ли, шкура, которую собирались использовать бадамоши, ног не прикрывала. «Так вот — велел я, — скажите всем своим птицам: как только какой-нибудь черноногий страус попытается затесаться в стадо, пусть все разом набросятся на него и зададут ему знатную трепку. Это преподаст охотникам бадамоши хороший урок».
Вы, конечно, подумаете, что теперь все должно было сойти благополучно. Но я не учел потрясающей бестолковости страусов! Вожак стада, возвращаясь вечером домой, увяз в болоте и дурацкие его ноги перемазались в черном иле, причем грязь так и засохла на них толстым слоем. И вот, перед тем, как укладываться спать, вожак повторил страусам все мои подробные указания.
На следующее утро вожак слегка проспал, так что стадо вышло раньше него и теперь паслось в приятном местечке на склоне холма. И вот этот тупица-вожак, — глупейший из всех самцов-страусов, — не позаботившись даже отряхнуть ноги от грязи, в которой вывозился накануне, гордо вышагивая, выступил на открытое пространство, рассчитывая на торжественный прием. И уж какой торжественный прием его ждал, невежду! Как только прочие птицы заметили его черные ноги, они спешно оповестили всех и каждого и по условленному сигналу набросились на беднягу-вожака и отколотили его едва ли не до полусмерти. В этот самый момент к месту событий подоспели бадамоши, только сейчас и не раньше. А глупые страусы так увлеклись, колотя своего вожака, которого посчитали замаскированным охотником, что чернокожие туземцы подобрались совсем близко и переловили бы все стадо, если бы я вовремя не подал голос и не предупредил птиц об опасности.
После этого я, разумеется, понял, что если хочу спасти моих славных, но безмозглых друзей от гибели, лучше мне самому что-нибудь предпринять.
И вот что я надумал: как только охотники-бадамоши уснут, я пойду и унесу эту страусиную шкуру, — ведь другой у них нет! Так что их замечательная охотничья уловка обернется ничем.
И вот, под покровом ночи, я крадучись выбрался из джунглей и направился к хижинам охотников. Мне приходилось пробираться с подветренной стороны, чтобы собаки меня не учуяли. Я, видите ли, больше опасался собак, чем самих охотников. Удрать от людей мне ничего не стоило; я-то куда проворнее; но вот от собак с их нюхом оторваться труднее, даже под прикрытием джунглей.
Подкравшись с наветренной стороны, я принялся искать шкуру у хижин. Поначалу, нигде ее не видя, я уж было решил, что бадамоши где-то спрятали свое сокровище. А бадамоши, подобно многим чернокожим племенам, укладываясь спать на ночь, всегда оставляют одного туземца на страже. Я отлично видел часового: он маячил в самом конце ряда хижин; и, уж разумеется, я позаботился о том, чтобы не попасться ему на глаза. Но, проискав страусиную шкуру довольно долго, я заметил, что ночной сторож так ни разу и не пошевелился: сгорбившись на табурете, он сидел совершенно неподвижно. Тут я догадался: да он, должно быть, спит! Так что я подошел ближе и к вящему своему ужасу обнаружил, что туземец укрылся страусиной шкурой на манер одеяла, — ведь ночь выдалась прохладная.
Как добыть шкуру, не разбудив часового, — вот в чем состояла проблема. На цыпочках, не дыша, я подошел совсем близко и принялся осторожно стягивать шкуру с плеч часового. Но этот негодник частично подпихнул ее под свое седалище, и, пока он не встанет, вытащить шкуру я никак не мог.
Отчаявшись, я едва не сдался. Но, подумав о горькой участи, что ожидала моих бедных, бестолковых друзей, ежели я не добуду шкуру, я решил прибегнуть к отчаянным средствам. Внезапно и быстро я пырнул часового рогом в мягкое место. Завопив «Ой!» — вы этот крик и за милю бы услышали! — тот подскочил вверх. Выхватив из-под него страусиную шкуру, я помчался в джунгли, а бадамоши, их жены, собаки и вся деревня проснулись, подняли жуткий гвалт и пустились за мною в погоню точно стая волков.
— Ну что ж, — вздохнул тянитолкай, всем своим грациозным телом подлаживаясь к мерному покачиванию плавучего домика, — от души надеюсь, что не суждено мне вновь пережить подобную гонку ради спасения собственной жизни. Как вспомню, так по спине мурашки бегут: лай собак, крики мужчин, визг женщин, треск кустарника, — это преследователи мои, продираясь сквозь джунгли, мчались за мной по пятам.
Спасла меня река. Стоял сезон дождей, и воды вышли из берегов. Задыхаясь от ужаса и усталости, я добрался до берега бурлящего потока, двадцать пять футов в ширину, никак не меньше. Волны бушевали и ярились во всю мочь. Пытаться переплыть его было бы чистым безумием. Оглянувшись, я видел и слышал: преследователи меня настигают. И снова пришлось мне прибегнуть к отчаянному средству. Отойдя немного назад, чтобы взять хороший разбег, и по-прежнему крепко сжимая в зубах злосчастную страусиную шкуру, я во весь опор помчался к реке и прыгнул — в жизни своей так не прыгал! точнехонько на противоположный берег. Приземлившись тяжело, точно тюк, я понял, что успел в самый раз: из джунглей показались враги. Грозя мне кулаками в лунном свете, они пытались найти способ перебраться на мою сторону. Собаки, самые нетерпеливые из всех, попробовали, — ну, то есть не все, а некоторые, — переплыть реку; но стремительный, беснующийся поток увлек их вниз во течению, точно пробки, и следовать их примеру охотники побоялись.
Дрожа от победного возбуждения, я бросил драгоценную страусиную шкуру в бурлящую реку прямо у них на глазах, — и она тут же исчезла. Над толпой бадамоши поднялся вопль ярости.
А потом я сделал то, о чем впоследствии сожалел всю свою жизнь. Вы же знаете, как высоко ставит мой народ учтивость и хорошие манеры. Так вот, при этом воспоминании я краснею до ушей, — поддавшись минутному порыву, я показал обескураженным недругам на противоположном берегу реки оба языка сразу. Оправданий тому нет, — преднамеренную грубость ничто не извиняет. Но, в конце концов, дело происходило в лунном свете; от души надеюсь, что бадамоши не заметили.
Так вот, хотя на сей раз я спасся, невзгоды мои на этом отнюдь не закончились. На какое-то время бадамоши оставили страусов в покое и с удвоенным рвением принялись охотиться на меня. Дикари просто-таки чуть со свету меня не сжили! Стоило мне перебраться в другие края, чтобы укрыться от преследований, туземцы разузнавали, где я, и продолжали преследовать меня там. Они ставили на меня капканы, выкапывали ловчие ямы, травили меня собаками. И хотя на протяжении целого года мне удавалось ускользать от врагов, необходимость постоянно держать уши востро изрядно меня утомляло.
А надо вам сказать, что бадамоши, как большинство дикарей, народ очень суеверный. Они ужасно боятся всего, чего не в состоянии понять, — как верно заметил У-гу вчера вечером. Почти все, что выше их разумения, они считают кознями дьявола.
Так вот, после того, как охотники уже долго житья мне не давали, я подумал, а не отплатить ли им той же монетой, и не сыграть ли с ними ту же шутку, что они пытались опробовать на страусах. С этой мыслью я принялся искать какое-никакое средство замаскироваться. И в один прекрасный день я обнаружил на дереве шкуру дикого быка, распяленную охотником на просушку. «Ага, как раз то, что мне нужно!» — решил я. Я стянул ее с дерева и, пригнув одну из голов, прижал рога к спине, — вот так, — и натянул на себя шкуру, — так, чтобы видна оставалась лишь одна голова.
Я преобразился до неузнаваемости. Пробираясь через высокую траву, я походил на самую обыкновенную антилопу. И вот, замаскировавшись таким образом, я, как ни в чем не бывало, вышел на открытый луг и принялся пастись, — поджидая, чтобы появились мои ненаглядные бадамоши. Конечно же, долго ждать мне не пришлось.
Я их сразу заметил, — хотя бадамоши об этом не подозревали; они крались среди деревьев на краю луга, пытаясь подобраться поближе, не вспугнув меня. А на мелких антилоп они охотятся так: влезают на дерево и устраиваются на нижней ветке, стараясь себя не выдать. Когда же антилопа проходит под деревом, они прыгают ей на круп и валят ее на землю.
И вот, выбрав дерево, на котором, как я заметил, затаился сам вождь, я принялся пощипывать травку под ним, делая вид, что ни о чем таком не подозреваю. А когда вождь соскочил на мой так называемый «круп», я вскинул рога, спрятанные под шкурой, и так поддел его, что дикарь до конца дней своих этого не забудет.
Взвыв от суеверного ужаса, вождь крикнул своим соплеменником, что его боднул сам дьявол. И все они помчались прочь быстрее лесного пожара, и больше за мною не охотились и нимало мне не докучали.
Наконец, все рассказали по истории, и конкурс на лучший рассказ «Арктического ежемесячника» объявили закрытым. Первый номер самого первого в истории журнала для зверей очень скоро вышел в свет и был доставлен Ласточкиной почтой обитателям заснеженного Севера. Успех журнала превзошел все ожидания. В редакцию хлынул поток благодарственных писем от тюленей, морских львов, канадских оленей карибу и прочего полярного зверья; и все они прислали свои голоса для баллотировки. Математик У-гу стал редактором; Кря-Кря вела колонку «Матери и дети», а Хрю-Хрю — «Заметки о садоводстве» и раздел «О вкусной и здоровой пище». И пока существовала почтовая контора Доктора Дулиттла, «Арктический ежемесячник» приносил радость в дома, берлоги и на айсберги.