В кино актриса начала сниматься в 1925 году, когда кинематограф еще молчал. Странно, что идея озвучивать немое кино до сих пор не нашла воплощения, можно запросто продать заново этот бабушкин волшебный сундучок. На полках пылятся километры беззвучной пленки, на которой молчат Вера Холодная, Владимир Максимов, Иван Мозжухин, помалкивает и Янина Жеймо. Она пришла в кино на самом рубеже перемен, когда львиную долю еще снимали молча и робко осваивали звук. Тогда еще горячо спорили, стоит ли вообще озвучивать кино или это искусство должно оставаться бессловесным. И вот порог, который ей удалось переступить, причем без видимых усилий. Актеры и актрисы немого кинематографа не так уж легко переживали наступление звуковой эры. Многие вылетели из кадра, не сумев разговориться. Их инструментом выражения осталось тело — поза, жест, а вовсе не голос. Между прочим, современные актеры, кто посообразительнее, частенько черпают технику именно из немого кино — закромов мимического искусства. Жеймо обладала всеми достоинствами драматической актрисы. У нее было тело акробатки, и она обладала голосом многогранным, вплоть до певческого. Много позже, оставив съемочную площадку, она будет успешно работать на озвучивании. Кто помнит мультфильм «Снежная королева», голос Герды, или любимицу Феллини Джульетту Мазину, так вот в русском прокате это и есть голос Янины Жеймо. Память сохранила забавную подробность. В студии звукозаписи Яничка не дотягивалась до стойки микрофона. Скамеечку, которую специально для нее приносили, прозвали «жеймовочкой».

Актеры знают, что удачная роль бывает, как мышеловка. Захлопнулась, хвост откусила. Можно потом тысячу раз открещиваться, мол, «Я не Анжелика!» или «Золушка — не я», не поможет. Лучший образ — несводимая татуировка, которую зритель принимает за истинную сущность актера. Золушка была скромницей, тихоней. Жеймо, как впоследствии рассказывала ее дочь по имени тоже Янина, никогда не болтала. Нет, она не была скрытной, просто всю жизнь пользовалась формулой «молчание — золото». Никогда не болтала о чужих делах, считая сплетни ниже своего достоинства. Дочь отмечала это ее качество, уверенная, что оно свойственно цирковой среде. И она никогда не рассказывала о себе личного и лишнего, даже подруги могли не знать, что у нее на душе. Помните, в самой первой сцене Золушки? «Я так хочу, чтобы люди узнали, что я за существо. Только я хочу, чтобы люди сделали это непременно сами, сами, без всяких просьб с моей стороны…» Множество интерпретаций событий ее жизни потому и получилось, всяк трактовал, как заблагорассудится. Начать с роста Янички. Тот факт, что она перестала расти примерно после 14 лет, вовсе не делает из девочки феномен, поскольку многие женщины основного роста достигают именно к возрасту 14–15 лет. Она и правда была маленькая, но ведь невелика ростом была и ее ближайшая по возрасту младшая сестра. И никакой тяжелый цирковой инвентарь, который зачем-то обвинили в ее малом росте сочувствующие, тут был не виноват. Пишут, что в одном из номеров, в котором она принимала участие, ей приходилось носить на голове тяжелые ксилофоны. Все это ерунда. Зато цирк дал ей превосходное физическое развитие, благодаря которому она потом снималась без дублеров в акробатических сценах. Например, в «Леночке» она самостоятельно лазает по водосточной трубе, как кошка, честное слово.

Цирк был первым местом, которое Яничка запомнила.

А появилась она на свет в 1909 году. «Когда я думаю о детстве, всегда вспоминаю не дом, не уютную кроватку, а цирк и его арену». Она была из тех, о ком говорят «родилась прямо на арене». Хотя с фактом рождения в цирке ведь тоже доходит до смешного. Современное издание, например, пишет: «Не было никаких больниц, тяжелых родов и долгих мучений. Мама Янины, как обычно, пришла в цирк на представление. Как обычно, крутила там сальто-мортале. Вернулась домой и… родила четвертую дочь. Спустя три года Жеймо на арене цирка стало шестеро». Трудно сказать, была ли мама девочки столь гуттаперчева, чтобы в самый последний день беременности крутить сальто — что-то неприятно воображать себе сильно пузатую даму под куполом цирка в роли акробатки. Так-таки и крутила? Так и родила? Бедная тогда мама! А почему не в воздухе? Впрочем, изучая биографию Жеймо, натыкаешься на первоисточник данной ретроспективы. Оказывается, это дедушка малышки рассказывал девочке о чуде ее рождения именно в таких живых картинках. Как-то она спросила старичка, когда же началась ее цирковая карьера. «Твоя мама, — ответил этот старый клоун, — пришла в цирк на представление, как обычно. Крутила сальто-мортале, как обычно. Вернулась домой и родила тебя. Может быть, тогда и началась твоя цирковая карьера?»

С дедушкой Янички связан и еще один казус. Известно, что в детстве малышка переболела дифтеритом, причем столь мучительно, что чуть не погибла, выжив лишь благодаря деду. Смышленый старик, как сообщают самые различные источники, «догадался вдуть в горло девочке бертолетову соль». Видимо, в результате этого медицинского прецедента девочка приобрела характер, типизируемый как «зажигалка». Ну да, специалист догадается, что не саму соль, а ее слабенький растворчик — в те годы ходило медицинское заблуждение, что воспаленное горло можно таким образом полоскать. Но дедушка явно пропорций не учел. Или забыл, что бертолетова соль взрывается. Ребеночка чудом не разорвало. Впрочем, после кульбитов матери с пузом девочке вряд ли уже что-то могло повредить.

Со старшей сестрой Еленой

И все-таки цирковое детство, которому позавидовали, наверно, все детишки на свете, давало основу для жизни, определяемую как твердость, иначе — несгибаемость. Яничка в противовес своей видимой хрупкости и рафинированной женственности была очень твердым человеком. Люди цирка хорошо понимают, как хрупка и ненадежна сама человеческая жизнь. Дрогнула рука, и ты уже на небесах. Дядя Янички именно так сорвался из-под купола, и шалтай-болтай. Конечно, отличается от сверстников ребенок, рано повидавший жизнь и смерть. И все-таки детство было у нее веселым, даже праздничным. Цирк все-таки. Но и бедным тоже. Цирковые артисты капиталов не сколачивают, может быть, потому, что ведут жизнь близкую к цыганской — переезды, багажи-чемоданы, дрессированные собачки вперемежку с детишками. Малыши в цирке впрягаются в общее дело, даже не успев заметить, что уже не играют, а работают и зарабатывают. Она начала выступать в роли юной танцовщицы, как куколка Суок у Олеши, лет с трех. Она пела и танцевала, потом уже начала и крутить сальто, и играть на музыкальных инструментах. Их семейные выступления назывались для цирка типично «6-Жеймо-6». Потому что их было шестеро. Мама с папой и четверо детишек. Они вовсе не были «бродячими циркачами», как о них потом напишут. С кибиткой по Европе, да? Просто гастролировали, как положено цирковым артистам. Это означало для детей вечную смену школы, а для родителей смену квартир. Но цирковые дети не очень-то учатся. Они редко покидают профессиональные стены и не нуждаются в кругозоре шире циркового. Если не ставят себе цель покинуть заколдованный круг. Твердая характером девочка Янина Жеймо решила тверже алмаза уйти из цирка. И для начала они с матерью и сестрами ушли в эстраду.

В эстраду они ушли все вместе после того, как умер их отец Юзеф-Болеслав Жеймо — милый был, веселый человек. Кстати, по его прихоти две из его дочерей носили отчество Болеславовны, а оставшиеся Юзефовны. Внезапно, от сердечного приступа он умер, оставив семейный цирковой номер без главного действующего лица. Наверно, они могли там что-то поменять, ввести кого-то из знакомых артистов, но тут сыграла чисто семейная черта. Они очень любили своего отца, так что не могли представить себе номера без него. И хотя цирк был их жизнью, все свободное от школы и домашних заданий время сестры проводили на арене, но цирк они покинули. Четыре сестры и мать составили музыкальный коллектив, в котором мама пела, а девочки аккомпанировали ей на музыкальных инструментах.

Янина, ее сестра Елена, дядя Павел, мама Анна, дед Вацлав и отец Юзеф-Болеслав. 1912 год.

Эстрада! Это слово сегодня имеет совсем другое значение, нежели в начале прошлого века. Выступления по ресторанчикам, вот что такое была в те годы эстрада. И перетаскивание реквизита на извозчике. Жизнь, краски которой следует искать у Александра Вертинского.

«В вечерних ресторанах, в парижских балаганах, в дешевом электрическом раю всю ночь ломаю руки от ярости и муки и людям что-то жалобно пою. Гудят, звенят джаз-банды и злые обезьяны мне скалят искалеченные рты…» И так далее, и ежедневно, если хочешь прокормиться. Когда папа умер, ей было всего 13 лет. Именно тогда она и начала таскать этот чертов тяжеленный ксилофон на своей золотой голове. И хотя не ксилофон лишил ее роста, но осточертел жестоко. Не зря этот музыкальный инструмент упоминается в каждой статье о ней — ксилофон, ксилофон, ксилофон. Вот просто об ксилофон споткнулась — кто выдержит? Она поняла, что эстрада ей не место. Размечталась о кинематографе, который в те годы был светом в окошке у всех без исключения барышень. Белым по черному экрану титр: «Прощай, моя любовь, я умираю!!!!», и фортепиано так «дзынь, трень-брень» — какая красота. Хорошо играть в кино. Все на тебя смотрят, тобой восхищаются и еще, небось, платят неплохо. Пятнадцатилетняя Яничка Жеймо, в жизни не знавшая ничего вкуснее пирожка с печенкой, которым ее всякий раз угощала билетерша в одесском цирке, и то лишь потому, что та напоминала ей дочь, мечтала купить себе самую красивую шляпку на свете. Шляпка нужна была ей больше, чем любой другой девушке, потому что шляпки носят только взрослые дамы. В шляпке Яничку наверняка перестали бы принимать за ребенка и — о, унижение! — совать ей в трамвае карамельки.

Да, ее всегда и везде принимали за малышку, эту пигалицу с золотыми волосами. Даже когда она потом делала себе прическу в парикмахерской, и, что всего удивительнее, ее принимали за ровесницу и сами детишки. Однажды игравшие в чижа мальчишки поколотили ее на бульваре. Перед тем как браться за очередную роль кино-девчушки, Яничка проверяла силу своего образа на самых чутких ценителях — детях. Примут ли за свою? Принимали. А кинокритики о ней писали, что она единственная, кто выдерживает в кадре конкуренцию с настоящими детьми. Это было правдой. В ранней молодости у нее было аутентично кукольное личико. Кукла Мэри. В сорок лет — просто кукольное личико, абрис которого и сделал ее навеки знаменитой и столь же несчастной и непризнанной, потому что кроме Золушки, что было еще? Писали, что в роли Золушки ее возраст не умели определить самые тонкие ценители женской красоты. И что даже дети ошибались, не определяя в 38-летней Жеймо мать двоих детей в роли 16-летней «крошки». Пусть так. Хотя не совсем. «Золушка» шедевр бесспорный. Но сегодня внимательному зрителю, который еще и пересматривает с кнопкой «стоп», конечно, понятно, как раскладывается на проходы любой кадр. Например, как можно уравновесить далеко не хрупкую, а вовсе даже пухленькую фигурку, снимая ее на фоне артистов в костюмах пышных, как наряд фазана. Золушка ведь по современным меркам маленькая толстушка, и до образа принцессы ей не менее далеко, чем той же Фаине Раневской. Но дело там с самых первых сцен, конечно, не во внешности. Русская «Золушка» тем и отличается от всех прочих, даже очень-очень красивых картин вроде «Три орешка для Золушки» — чудо, прелесть, но не о том. Золушка, как все непревзойденные шедевры советского кино, тайным шепотом рассказывает зрителю о его душе. О том нравственном чувстве, голос которого различим, если выключить прочие звуки: о том, что красота внутри, а не снаружи, вот оно что. И внимательный зритель, конечно, это заметил.

Вообще рассказывать о Жеймо и не впадать все время в описания «Золушки» невозможно просто потому, что эта картина, как ни грустно, останется единственной, по которой ее будут всегда помнить и знать. Тогдашнее кинематографическое чудо — 38-летняя далеко-недевочка, сыгравшая юную прелесть, свершилось потому, что было хорошо подготовлено. И, конечно, если бы не хорошо поставленный свет, чудо было бы невозможно. Вспоминали потом, что и руки выдавали ее возраст, и «пришлось сшить для Жеймо высокие белые перчатки», заложил ее Игорь Клименков, тот самый мальчик-паж, которому помогала дружба. «Но в остальном Янина Болеславовна вела себя как обычная девчонка: в перерыве между съемками мы залезали с ней в карету-тыкву и болтали. Я лузгал семечки, Золушка курила „Беломор“. С ней было легко и просто, я был очарован, по-детски влюблен…» Перчатки скрывали ее руки, грим — возраст. Да и прочие чудеса случались тогда на съемочной площадке. Например, никогда не поверишь, что в павильоне стоит лютый холод, но: «В павильонах не топили, и поверх платьев для королевского бала каждый обматывался платками и шалями. Но как только раздавалась команда „Мотор!“, „гости бала“ сбрасывали платки и валенки и вальяжно обмахивались веерами, как будто им жарко», — писала Яничка сестре.

Кадр из фильма «Разбудите Леночку»

Картину снимала Надежда Кошеверова, молодой режиссер, после «Золушки» ушедшая в поточное производство сказок («Старая, старая сказка», «Тень», «Ослиная шкура», «Соловей», «Каин XVIII» и другие), оно и понятно, после того как предыдущий ее фильм «Галя» запретили к показу, ей, очевидно, расхотелось реализма как жанра. А что за люди на площадке? Второй режиссер Михаил Шапиро оказывается супругом родственницы Троцкого Жанны Гаузнер. Художник Николай Акимов — ученик белоэмигранта Юрия Анненкова. Композитор Антонио Спадавеккиа — итальянец. Янина Жеймо — полька, родилась в польском тогда городе Волковыск (ныне Гродненская область, Беларусь). «Король» Эраст Гарин — ученик расстрелянного Мейерхольда. Кстати, когда снимался фильм, Гарин еще этого факта не знал, и в его семье держали к возвращению режиссера из заключения специальную шкатулочку с деньгами. Фаина Раневская — подруга Анны Ахматовой, на днях отстраненная от роли в фильме «Иван Грозный», позже тоже запрещенном. «Принц» Алексей Консовский из семьи врагов народа, его отец и брат расстреляны. «Лесничий» Меркурьев в родстве с вышеупомянутым Мейерхольдом. Даже и сам автор сценария Евгений Шварц числится в друзьях репрессированных Заболоцкого и Олейникова. Все они были люди дореволюционного производства. Они еще помнили «те времена» и запах свободы.

С Николаем Черкасовым в «Горячих денечках»

Это отмечали все, кто знал Жеймо. Чем-то исключительно несоветским веет от Янины Болеславовны. Чем-то вроде дореволюционных духов «Любимый букет императрицы». В чем же тут дело? Может, произношение слов? Сейчас-то так уже и не разговаривают. Разве что телеведущий Виталий Вульф где-то набрался той самой дореволюционной интонации, которая диктовала ему произносить слово «дядя» через букву «з». «Ее дзя-дзя, — рассказывал Вульф, — был знаменитый артист цирка…», и звучит это исключительно аристократично и очень дореволюционно. Про Жеймо, которую фильм «Золушка» поставил в один ряд с самыми яркими звездами экрана, Вульф рассказывал много и любовно, читая ее судьбу, как по открытой ладони. Прочий же актерский состав фильма был из людей, которых с успехом можно было отнести к недобитой интеллигенции самого неблагонадежного происхождения. Все они произносили дядю через «з» — акцент, за который в 37-м без разговоров провожали на небеса. Раневская, Гарин, Шварц… Это были люди, лишенные лакейства, присущего добропорядочным советским гражданам. Редкие птицы, волей случая собравшиеся вместе. Раневская, помнится, потеряла там на площадке свое кольцо, объявив, что сия драгоценность стоит дороже, чем весь съемочный балаган вместе с городской площадью (дело было в Риге). «Хераст, ты — хам!» — кричала она Эрасту Гарину, по ее мнению, явившемуся не в том виде, в котором прилично стоять перед женщиной взрослому мужчине. Кажется, она даже наградила Эраста пощечиной, впрочем, лишенной натуральности. Рассказывают, что обидевшийся Гарин направился в ближайшую пивную как был, в костюме Короля волшебного королевства, где не замедлил напиться в хлам, выкрикивая «Господа, кто желает чокнуться с королем?!» Рассказывали, что глава волшебного государства в исполнении Эраста Гарина пришелся не по душе киночиновникам. Артист вспоминал, как его вызвал к себе директор киностудии «Ленфильм» и недовольно заявил: «Вы играете не настоящего короля! В жизни таких не бывает!» «Но так как „Золушка“ к тому времени была снята на восемьдесят процентов, усилия руководства, направленные на превращение ее в шишкинское „Утро в сосновом лесу“, не дали результатов. Картина вышла на экран и даже доставила некоторую радость не только детям», — пишет в воспоминаниях Гарин. Понятное дело, разлагали, как могли, советский строй контрреволюционные недобитки.

Слава упала на Янину Жеймо с такой силой, какой не ожидали и сами постановщики. «В тот же год, в июне, я увидел Янину на улице в Ленинграде, — вспоминал сценарист картины Евгений Шварц. — Пыльно, около шести вечера, Невский проспект полон прохожими. Яничка, маленькая, в большой соломенной шляпе, просвечивающей на солнце, в белом платье с кружевцами. Посреди нашего разговора начинает оглядываться растерянно. И я замечаю в священном ужасе, что окружила нас толпа. И какая — тихая, добрая. Даже благоговейная. Существо из иного, праздничного мира — Золушка вдруг оказалась тут, на улице. „Ножки, ножки какие!“ — простонала десятиклассница с учебниками, а подруга ее кивнула головой как зачарованная… Фильм и героиню надолго и крепко полюбил зритель».

Лишь один зритель не полюбил Янину Болеславовну, но такой это был важный зритель, понравившись которому многие сумели поймать удачу. Многие, но не она. Сталин ее как женский типаж не воспринимал. «Разве могут такие быть героини?» — вопрошал тиран и каждый раз вычеркивал Жеймо из списков деятелей культуры, на которых распространялись награды и блага. Так и получилось, как будто всю жизнь она прожила дебютанткой. Девочкой-припевочкой, все еще слишком юной, чтоб заматереть до народной или заслуженной. «Ну и что? У нас много народных артистов, о которых этот самый народ спрашивает: „А кто это?“ Если же тебя знают без всякого звания, это гораздо дороже стоит», — говаривала эта ходячая скромность. Но даже у скромниц, чье лицо не безобразят страсти, молодость может закончиться. Юность осталась там же, где и ее первые картины, где она снималась и вправду девочкой, юность все больше отдалялась от нее, оставаясь сперва в 20-х, в 30-х годах, когда она закончила ФЭКС и только начала принимать участие в съемках. Юность Жеймо была прекрасна, как утро пионерки.

Люди 20-х годов XX века обожали все индустриальное. Америку еще не записали во враги, американские индустриальные успехи уважали, перенимали опыт, даже их джаз не считали музыкой капиталистического разложения, наоборот, ритмом рабочего квартала. И обожали индустриальную терминологию. Словечки типа «механизация» или «фабрика» совали во все темы, как сегодня «инновации» и «нано». Кино было встроено в иллюзию нового мира вертящихся механизмов. Вертеться вместе с кинолентой хотелось всем. Вопрос о том, как именно Жеймо попала в кино, имеет простой ответ — она поступила в одно из появившихся в те годы образовательных учреждений. Различные школы киноактеров расплодились тогда и даже носили по созвучию с современными реалиями названия — фабрики. ФЭКС — это расшифровывалось как Фабрика эксцентрического киноактера… Мама Янички была очень против. Во-первых, она здраво беспокоилась за их совместный эстрадный номер: «Ты поступишь в училище, будешь целыми днями пропадать там, а как же наши выступления, которые нас кормят?», а во-вторых, она не верила в успех дочери как кинодивы. Быть в кино самой маленькой, самой незаметной, крошечной булавочкой и в итоге иметь самую жалкую участь? Она пыталась внушить Яничке, что кино ее погубит. Тем не менее упорное дитя поступило в ФЭКС, где «экзамены» принимали совсем молоденькие Трауберг и Козинцев (позже эти двое и станут авангардом русского немого кино). «Сколько же лет вы работаете на сцене?» — спросили ее экзаменаторы. «Двенадцать», — ответила она. «А сколько же вам сейчас?» — «Мне уже пятнадцать!» Яничка, которой мать часто не давала денег на трамвайные билетики, бегала на уроки в «Фабрике» через весь город пешком, точно так, как бежит она в фильме «Леночка и виноград» — детка в туфельках «мэри джейн». О! В первом кадре одного из фильмов, где сыграет очередную девочку, она предстанет перед зрителем сначала в собственном «взрослом» образе, с прической, чуть ли не в декольте и улыбнется, повертев в руках пару детских туфель, — отличный ход, благодаря которому зритель убедится, перед ним женщина, не ребенок.

Мама, в общем-то, напрасно отговаривала девочку от ее судьбы. Сама-то она вскоре умерла, и номер развалился не по вине дочери, которой, хоть и не самой старшей (она была второй дочерью Юзефа-Болеслава), пришлось взять на себя воспитание младших сестричек. В итоге родившаяся у нее дочурка все детство считала тетку своей сестрой. «И сладости, и любовь мама делила между нами поровну, — вспоминала она потом. — Летом, когда у меня были каникулы, я всегда ездила вместе с ней. Например, картину „Горячие денечки“ снимали в Киеве, „Разбудите Леночку“ тоже где-то на юге. Я постоянно присутствовала на площадке, поэтому в отличие от других детей киношный мир не казался мне чем-то волшебным и необычным». Но это все произошло, конечно, потом, а сперва ей, пятнадцатилетней (!) еще нужно было поступить в ФЭКС, экзаменаторы которого казались ей матерыми кинематографистами, а на деле были едва оперившимися мальчишками-футуристами, притащившими в кино все свойственные этому культурному потоку лозунги и сепаратистские выкрики. Помните Маяковского? А Мишеньку Ларионова? Все они были одного поля кустики.

Школа-студия ФЭКС украсила себя слоганом: «Лучше быть молодым щенком, чем старой райской птицей». Студентов набирали, кажется, вне какого-либо осмысленного порядка. Сумеешь отличиться — поступил. Обучали в ФЭКСе некой смеси биомеханики Мейерхольда и теории натурщиков Кулешова. На повестке дня всегда стояло физическое воспитание — все виды физкультуры: бокс, акробатика, фехтование, спорт. Потом мимика, жест, сценическое движение, поведение перед киноаппаратом. Никаких переживаний! Никакого «психоложства»! Все эмоции показываются жестом, мимикой. Понятно теперь, что увлекло юную куколку Суок? Она же привыкла, что должно быть весело, зажигательно. У Трауберга и Козинцева жгли так, впору песком посыпать. И на этой горящей почве вырос целый букет актеров кино: С. Герасимов, Е. Кузьмина, Я. Жеймо, П. Соболевский и другие, весь тот букет, что прославит потом русское немое кино.

Жаль, жаль, что результаты этого бурления кровей теперь известны лишь специалистам. Зато именно там, в бурлящем ФЭКСе она познакомилась со своим будущим первым мужем Андреем по фамилии Костричкин, результатом знакомства с которым стало произведение лучшее, чем любое из искусств — ее дочь. С Костричкиным они сделали короткометражный фильм «Мишки против Юденича», единственный, где Костричкин и Жеймо снялись вместе. Замечательный это был человек, одаренный актер, пластичный и подвижный, ртутный, горючий, бикфордовый. Но как муж он не лез ни в какие ворота. Вечером, вместо того чтобы возвращаться к жене измотанным после зажигательного трудового дня, господин Костричкин садился играть в преферанс не дома. Этим все сказано. Они расстались, не выдержав полыхания творческих начал друг друга. А дочь…

Янина Андреевна Костричкина рассказывала, что не успела толком рассмотреть своего отца, зато мать она помнила с трех лет. Мать казалась ей самым прекрасным на свете существом — красивой, умной, доброй, ласковой, дочь ее обожала. Детство Янички-младшей сопровождала идеальная чистота в доме: мама очень любила убирать в квартире. Как резко это отличается от воспоминаний, к примеру, Лайзы Миннелли, тоже дочери актрисы кино — бардак! Бардак. Оказывается, уборка по дому (ох уж эти Золушки) была для Янички Жеймо детским навыком. Идеальная чистота частенько становится манией для людей, долго живших в вынужденном и тягостном бардаке (цирк! Это цирк!). Вот у кого и волосок с расчески не упадет на паркет. Она привыкла убирать и даже любила это в отличие от кулинарии, к которой до самой старости так и не привыкла. Готовила, конечно, но совсем без интереса.

Мама была такой ласковой. Знаете, ласковость всегда видна по женским запястьям. У ласковых женщин они какие-то легкие, плавные — смотрите «Золушку». «А когда я заболела скарлатиной, то весь месяц, который мне пришлось провести в больнице, мама была вместе со мной — не знаю, как ей тогда удалось отпроситься с работы. У меня тогда все чесалось, поэтому она постоянно посыпала мне кожу тальком и безостановочно гладила, от этого мне становилось легче». И она была хорошенькой, как маленькая куколка. Не красавицей, за которую ее потом пытались выдать восторженные хвалители, но красивенькой, как настоящая Золушка. «Мама почти не играла взрослых женщин (исключение — фильмы „Горячие денечки“ и „Доктор Калюжный“), в основном девочек-подростков. Режиссерам было удобнее брать на эти роли профессиональную актрису, нежели ребенка. Но играла мама действительно меньше, чем хотела и могла. В советском кино не принято было заказывать сценарии для конкретных актеров и делать на именах деньги, как это заведено в Голливуде. Единственным, кто писал для мамы сценарии, был Евгений Шварц — он любил ее как актрису, и благодаря ему она сыграла в таких фильмах, как „Разбудите Леночку“, „Леночка и виноград“ и, конечно же, „Золушка“.»

Дочь всю жизнь считала, что мама и Золушка действительно во многом похожи, исключение составляет лишь хваленая Золушкина кротость. Во время работы над фильмом Янина Болеславовна кротости не проявляла, даже спорила с автором сценария, поскольку ей все казалось, что картина выходит слишком уж сладкой. Она даже сумела изменить ход одной из последних сцен фильма, где по сценарию злая мачеха велит ей примерить туфельку одной из своих дочерей. Золушка должна была кротко подчиниться. «Это неправильно, она уже влюбилась в Принца, поэтому не может своими руками разрушить свое счастье, да и вообще Золушка у вас какая-то сиропная получается», — возмутилась Жеймо. «Не буду!» Раневская, тоже не отличавшаяся кротостью нрава, тут же поддержала революцию, подыграв Золушке. Помните, она шантажирует девочку репрессиями отца. И сцена получилась такой, какой ее теперь знают все. Между прочим, у этого фильма были хорошие шансы оказаться самой проходной картиной и заваляться на полках, как валяется почти никем не запомненный «Каин XVIII». На роль Золушки претендовала совсем другая актриса. Очень хорошенькая, нежная девочка, балерина, ученица балетной школы, которой реально и было 16 лет. «Девочка, конечно, хорошая, но она совершенно непрофессиональна. Лучше хорошо снимите Жеймо, она сыграет все, как надо», — настояли люди, имевшие в кино вес.

А почему вообще-то кандидатура Жеймо, едва не сорокалетней дамы, была рассмотрена на роль Золушки? Этот вопрос имеет множество ответов. Начать с того, что саму эту роль Шварц писал для нее. Но, по свидетельствам очевидцев, идея, что Жеймо не подходит на эту роль, прямо висела в воздухе. «Все время я слышала о том, как хотят оттеснить Жеймо, — вспоминала дочь режиссера Трауберга, переводчица Наталья Трауберг. — С одной стороны, хочет администрация студийная. Наверное, бедный Глотов был тогда директором студии, но не ручаюсь. Но они хотели просто так, чтобы что-нибудь запретить. Такие дамы и актрисы, я уж не знаю, кто… женщины, считали, что она маленькая, недостаточно молодая, карлица. Хотя она была очень милая, добрая, прелестная, безвредная женщина. Еще к тому же несчастная, потому что она пережила предательство мужа. Но Евгений Шварц не хотел ничего этого слышать. Он твердо настоял на выборе Жеймо. Золушка не должна была походить на диснеевскую полногрудую барышню, такие давно наскучили Принцу. Его может привлечь только доброта, детская непосредственность и невинность. Это никто не мог сыграть лучше Жеймо, несмотря на ее 37 лет. Отстаивая Жеймо, он пошел против администрации, руководства, влиятельных людей, даже съемочной группы». Но и режиссер фильма никого, кроме Жеймо, не хотела видеть в этой роли. Известно, что мысль «спасать Яничку» пришла Надежде Кошеверовой в тот момент, когда она случайно увидела ее сидящей в коридоре киностудии с сигаретой в руке — совершенно угасшую, несчастную, пережившую главную трагедию своей жизни, и тем не менее она увидела ее в роли Золушки и с уверенностью считала, что такая работа нужна Яничке как воздух. Кошеверова, кстати, тоже была в свое время выпускницей ФЭКСа, с Жеймо они были хорошо знакомы.

Родилась 16 мая 1909 года в династической цирковой семье.

1912–1925 гг. — цирковая артистка — наездница, гимнастка, танцовщица и эксцентрик.

1925–1927 гг. — вместе с матерью и тремя сестрами работала на эстраде, уже начав сниматься в кино.

1925 год — первая роль в картине «Мишки против Юденича».

Блокаду Ленинграда Жеймо встретила в городе.

«Золушка» с нею в главной роли вышла на экраны в 1947 году.

Ее последний фильм — «Два друга» в 1954-м. Жеймо трижды выходила замуж. Первый муж — Андрей Костричкин, актер, второй — Иосиф Хейфиц, кинорежиссер, третий — Леонид Жано, кинорежиссер.

Дочь Янина Костричкина работает в сфере кино. Сын Юлий Жеймо (Хейфиц), кинооператор. Внуки Янина, Петр и Павел.

В 1957 году с третьим мужем она уехала в Польшу, в Варшаву.

Умерла 29 декабря 1987 года в Варшаве. Похоронена на Востряковском кладбище.

Ее второй муж, кинорежиссер Иосиф Хейфиц был человеком редкостных душевных качеств, притом талантливый. Свою Яничку Жеймо он обожал, как и она его. Между ними состоялся идеальный брак, пронизанный любовью, как лужайка солнышком. Рассказывая о семье, падчерица Хейфица Янина Костричкина утверждает, что отношения между ее мамой и Иосифом Ефимовичем были как нельзя лучше. Он и падчерицу любил как естественное продолжение своей жены, не делая из девочки «приемную». Когда у них с Яничкой родился общий ребенок — сын Юлик, — детей стали воспитывать, не ущемляя дочери ничуть. Казалось, что счастье нашло эту семью. Смертельную рану им всем нанесла война.

Сначала Иосиф Ефимович уехал в Монголию на съемки своего очередного фильма — ничего особенного, обычная командировка. Снимали долго. Осажденный Ленинград Хейфиц покинул, эвакуировавшись в детьми на юг, в Ташкент. Янина Болеславовна в эвакуацию не поехала, осталась в родном городе. Почему? Невозможно сказать об этом точно. Может быть, ее удерживали профессиональные обязательства. Или на самом деле она осталась ухаживать за больной сестричкой Элей — той самой «тетей», которую дочь считала родной сестрой. Говорят, она отшучивалась, когда в госпитале раненый боец спросил, почему она осталась под бомбами, шутила: «Кто-то же должен защищать город».

Ее пребывание в осажденном Ленинграде синхронно судьбе всех жителей этого города. Описано в учебниках истории, как люди голодали, как работали, как умирали, не дойдя до булочной, как жили в неотапливаемых квартирах, выливали нечистоты на лестницы в парадных, как гасили на крышах зажигательные бомбы. Она гасила вместе со всеми. И она ездила с концертными бригадами поддерживать боевой дух защитников города. На одном из таких выступлений ей однажды подарили торт. Настоящий это был торт или морковный, семейная хроника умалчивает. В те времена, когда даже хлеб выдавался на граммы, настоящий торт вряд ли мог иметь шансы на появление, но это было что-то с кремовыми розами. И чай, который они с сестрой собирались пить с этим кулинарным фантомом, тоже назывался именем розы — «Белая роза». Так в Ленинграде в те годы называли кипяток без заварки. Как только торт был разрезан, близ их квартала упала бомба, а в доме вылетели стекла, и торт был полностью усыпан мелкими осколками. Съели ли они его после этого? Жеймо смеялась, что война дала ей лишь одно несомненное благо — из-за Гитлера она наконец-таки похудела. Кстати, вес актрисы вовсе не был ее личным делом. И хотя трудовой договор с киностудией не предполагал фиксации веса, все-таки у нас не Голливуд, из которого выгоняли за жировые отложения, товарищи по цеху однажды устроили настоящее собрание трудового коллектива, на котором ругали Яничку за набранные во время беременности килограммы. Оказывается, со своей потолстевшей фигуркой она начала утрачивать очертания маленькой девочки, и собрание призвано было уличить ее в лишнем весе и принять меры, чтобы актриса похудела. Рассказывают, что Яничка взяла слово, после того как ее хором стыдили, и сказала: «Товарищи, но ведь если не есть, как жить?!»

Конечно, она мечтала воссоединиться с семьей. Оба они — Жеймо и Хейфиц — писали друг другу трогательные письма, полные ожиданием встречи, мечтами о послевоенной жизни. Поэтому, когда предоставилась возможность наконец поехать к семье, она отправилась, прихватив с собой из квартиры лишь вещи любимого мужа. Эту деталь упоминают все, включая дочь, кто хочет сделать акцент на нерушимости их брачного союза. Об этом можно узнать от Виталия Вульфа, подробно рассказывающего о драме Жеймо, от которой ушел муж, воспользовавшийся сложной ситуацией. Это было в 1942 году, «Хейфиц вызвал маму к себе, в Ташкент, но эшелон, в котором она ехала с группой актеров и своей старшей сестрой с племянником, разбомбили. Никто не знал, что ей удалось спастись: на каком-то полустанке рядом с их поездом остановился военный эшелон, тоже направляющийся на Восток, и бойцы, которые хорошо знали маму, пригласили ее в свой состав. Она согласилась с одним условием — с ней поедет вся ее группа. Военные не возражали, им даже интересно было познакомиться с актерами поближе». Весть о гибели Жеймо быстро долетела до Ташкента. О том, что жена погибла, Хейфицу доложили добрые люди, которых всегда много в культурной среде. Когда Яничка наконец встретилась с мужем, оказалось, что с ним и детьми уже проживает другая женщина.

Виталий Вульф в этом месте не упоминает одну деталь, которую не стоило бы сбрасывать со счета. Он-то рассказывает так, как будто Яничка пересела в другой поезд и добралась до мужа с чемоданчиком его носков не позже, чем через неделю. Чисто кинематографический монтаж — вырезаны лишние месяцы, если надо и годы. Вульф рассказывает: «В 1942 году Хейфиц вызвал жену в Ташкент. Жеймо добиралась к нему целых два месяца. Ее эшелон бомбили, он стоял неделями в тупике. До Хейфица дошли слухи, что его супруга-актриса во время очередной бомбежки погибла. Режиссер, даже не делая вида, что скорбит и страдает из-за смерти жены, тут же заводит роман с молоденькой. И вдруг… Жеймо — живая и невредимая — приезжает в Ташкент… Чуть ли не на свадьбу мужа». На самом же деле… «Прошло больше года, и Иосиф Ефимович начал ухаживать за другой дамой, — рассказывает Янина Костричкина. — Однажды, этот момент я помню, как если бы все произошло вчера, я стояла у окна в гостинице, где мы жили. Вдруг вижу — ко входу подъезжает автобус, из него выходят люди, и среди них мама — живая и невредимая. Я остолбенела — не могла ни пошевелиться, ни что-то сказать». Итого больше года муж и дети считали ее погибшей, оплакали, похоронили. Она рассказала, что «для мамы это стало страшным ударом. Когда ее вывозили на самолете из Ленинграда, предупредили, что можно увезти с собой всего восемь килограммов клади, — она взяла только вещи Хейфица. И вдруг такое! Иосиф Ефимович, узнав, что она вернулась, тут же приехал и буквально бросился ей в ноги, но мама сказала: „Нет!“ Она же была гордой полькой. Хейфиц, в свою очередь, обиделся на нее за то, что она его не простила. Так и сердились потом всю жизнь друг на друга. Встречаясь случайно на студии, не здоровались, хотя, как мне кажется, продолжали любить друг друга. Мама тогда так переживала, что потеряла память — не могла вспомнить даже… буквы алфавита. Понимая, что становится неполноценной, она хотела покончить с собой — отравиться газом». Рассказывают, что Янине Болеславовне в те годы очень помогли друзья, по-настоящему ее любившие люди. Врач, давший ей лекарство, — жест отчаяния, оказалось, что в пузырьке с лекарством налита обычная вода, которую врач велел строго принимать по каплям. Произошло чудо — лекарство помогло. Потом ей очень помогли друзья, которые решили, что спасти ее может только работа. Михаил Ромм, приглашавший ее сниматься в военные киносборники. И Надежда Кошеверова, буквально заставившая ее взяться за роль. Добрые люди — те самые, о которых сокрушалась героиня сказки.

ВВЕРХУ: С сыном Юликом и дочерью Яниной

СЛЕВА: Со вторым мужем Иосифом Хейфицем. Ленинград. Конец 30-х гг.

СПРАВА: С третьим мужем — польским режиссером Леонидом Жано. Начало 80-х гг.

С внуком Петей. Варшава, 1978 год

Золушка и спасла Жеймо, которая уже не чаяла выбраться из несчастья. Помнится, свидетельницей съемки одной из сцен фильма была дочка второго режиссера Татьяна Шапиро. Десятилетняя девочка — киношная малышня не меньше цирковой любит участвовать в жизни старших. Танечка была маленькой подружкой Янины Болеславовны. Обычно она старалась умыкнуть сценические туфельки актрисы, потому что те были очень красивые и точно подходили девчушке по размеру. Нарядившись в Золушкины туфли, она пряталась, чтоб вволю наиграться добычей. Яничка бегала за ней по павильону, отнимая свою собственность… Так вот эта самая Танечка однажды заплакала, глядя на то, как Золушка перебирает фасоль. «Ну что ты, глупенькая! Это же я так играю, мне положено быть несчастной по роли», — утешала ее Жеймо. Но нет. Не над Золушкой плакала Танечка — жалела саму актрису, настолько пронзительно несчастной показалась та в игровой сцене. А ведь искренность Жеймо в кадре, ее истинная боль крылась в горе от разрыва с мужем, вольно или невольно, но все-таки предавшим ее, — горе маленькой искренней женщины, не сумевшей спрятать боль.

Ее будущий третий муж — польский кинорежиссер Леонид Жано, влюбленный в нее тайно и безответно, прямо-таки не отходил от нее ни на шаг, он помог ей выздороветь и позже увез ее с собой в Польшу навсегда. Правда, это произошло через 10 лет после премьеры «Золушки» — десятилетие мыканий Жеймо по киностудии в поисках подходящей роли, но, увы, на Золушке ее роли закончились. Остался один дубляж. И в 1958 году она покинула СССР.

Польша встретила Яничку как родную. Как будто она, полька по происхождению, вернулась в объятия доброй бабушки. Она за несколько месяцев выучила польский язык. Но ее кинематографическая судьба в Польше как-то с самого начала не задалась. Правда, ей и не было большой нужды трудиться, Жано в ней души не чаял и считал за счастье тот факт, что она, просто как кошечка, сидит на диванчике, шьет вручную кружевные воротнички (всю жизнь придерживалась романтического образа — кружавчики, рюшечки, манжеты). Она и сидела дома, принимала гостей из России, у нее любили останавливаться, бывая в Польше, русские друзья — Михаил Пуговкин, Вячеслав Тихонов и многие другие засиживались в ее гостиной за полночь, рассказывали московские новости. Она совсем ожила, начала не по-советски наряжаться, даже завела себе личную шляпницу, которая делала ей шляпки на заказ. Прослыла законодательницей мод и дамой с непогрешимым вкусом. Но все никак не могла смириться с тем, что дочь с семьей остались в России. Все моталась между двумя столицами. К сожалению, дело было все еще в советские времена, и выезжать разрешалось не чаще раза в год. Под конец жизни единственные страдания доставляла Яничке эта вечная разделенность. Если в Москве, то без сына, если в Варшаве — без дочери. Яничка страдала. Удивительным образом совпало, что ее любимое кафе в польской столице называлось «На распутье». В нем она сидела часами над чашечкой остывшего кофе, курила крепкие сигареты и писала на салфетках какие-то мысли. Что-то она хотела зафиксировать для себя или для своих детей и делала это не как завзятые мемуаристы, в тетрадке, а на памятках самых тленных, уж писала бы, что ли, на розовых лепестках.

И до самого последнего дня своей жизни она отворачивалась в сторону, если встречалась глазами с Иосифом Хейфицем. Умерла без длительных мучений, пишут, что почти мгновенно. Правда, перед этим пережила два инфаркта. Предупреждала родных: «Если со мной что-то случится, хочу лежать в родной земле». Полька, родной она считала Москву. Похоронили ее на Востряковском кладбище. На Ваганьковское культурные чиновники Золушку не пустили — иностранка.

Итог жизни — памятник ее красоте — нестареющая сказка. В Золушке, конечно, каждый видит свое, впрочем, как и в любом произведении искусства, каждый видит то, что может отразить его душа. К примеру, театральный режиссер Анатолий Праудин как-то отметил: «Основная мысль этой притчи, этого мифа заключается в том, что мир принадлежит не красивым женщинам, а мир принадлежит добрым людям». Конечно. Чистая правда, такая же, как мир, возможный без лжи. Короли и принцы со временем оценят простодушие маленьких замарашек. Аминь. И добро рано или поздно восторжествует. Ведь не расстреляли же маленькую Жеймо, как тысячи ей подобных чистых и простодушных. Она дожила до старости. Яничка Жеймо была доброй, и добрые люди, как и хотела ее героиня в фильме, заметили это сами, без всяких просьб с ее стороны. Поэтому чудом снятый в самые тяжелые и недобрые для страны времена фильм навсегда остался любимым, как личико Золушки.

А какие там были фразы, какие они были! До сих пор произносят их, не задумываясь об источнике: «А кто этот милый старик, который все время танцует без музыки?»; «Какое сказочное свинство!»; «Жалко, королевство маловато. Разгуляться мне негде»; «Я не волшебник, я только учусь, но дружба помогает нам делать настоящие чудеса!». Последняя фраза эталонная, зеркало эпохи. Цензура изуродовала ее почти до неузнаваемости всего одной меткой подменой. Слово «любовь» в ней было низведено до «дружба». А что, есть любовь, да?