Макеева Наталья

ЖАЛОСТЬ

Денёк выдался примечательный.

По дороге с работы Иван Бескровный из жалости придушил заблудившегося мальчика, а под вечер и сам чуть было не удавился (от болезненного жизнелюбия). Hо, решив побороться со смертию как-нибудь в другой раз, всплакнул, натянул одеяло по самые уши и уполз в мягкое логово тихих окриков и разноцветных всхлипов.

Ближе к рассвету его настигло смутное понимание всей странности предыдущего дня. Оно, понимание, таилось в голой кукле с оторванной головой. Привязанная за ногу, она свисала с бельевой верёвки, распевая пронзительным голоском свои жутковатые песенки. Здесь же разлетались в ужасе мокрые крылья простыней. Маленькая собачка с ненормально большим хвостом сидела смирно и только тихонечко понимала - всё до последнего воя.

От накатившей вдруг жалости Иван проснулся. Слёзы грызли его, посмеивались, постукивая и приплясывая где-то на дне головы. "За что нам... За что мы... Hу за что же..." - зарыдал Иван.

Постучали. Это соседка зашла - как всегда за чем-то своим, а заодно на чаёк с разговором. Пугаясь бодрости, Иван Бескровный пил в этот час исключительно мяту, тоскливо приговаривая про себя: "пили чай из листьев мяты мама-мышка и мышата".

Мышей он при случае поддевал спицей, впадая от их недолгого писка в особый сострадательный восторг. "Им, тварям мелким, тяжше всех" - горестно пояснил он одной молчаливой девочке, заставшей его за мышиными похоронами. Её, кстати, Иван Бескровный не жалел вовсе. "Раз молчит, то и ничего. Знать, в себе хорошо ей, раз молчит".

"Тут ведь многим плохо" - подливал он соседке мятного чаю, - "вот тебе скажи, хорошо ли на свете или как?"

Падкая на сострадание, женщина запричитала - о том, о сём, о жизнях своих, о смертях чужих. Аж томление проступило в ней - лицо покраснело, глаза заблестели, грудь налилась.

Hо ничего "такого" Иван не хотел.

"А знаешь ли ты" - забормотал он, впившись зрачками в заплаканную красноту соседских глазок - "что вся боль - от тела она?! Что оно с душою в сговоре, лишь дух терзает, как стервятник какой? Всё козни строит да за себя боится! А брось его - душа-то сама и сбежит тут же, что ей - она по ветру рыщет, пока её напасть какая не слопает.".

"Да что ж делать-то, Ванечка?!" - ещё ярче разрыдалась соседка, слёзно прильнув к нему. А Ивана тем временем охватила такая невозможная жалость, что, дико прокричав " прочь! прочь!", он накинулся на женщину и стал её душить. Остервенело вращая глазами, соседка пыталась кричать и вырываться, но Иван был могуч и потому рыпалась она недолго. "Отмучалась, бедная... Бедная..." - просиял ейный благодетель и шумно вдохнул запах мятного чая. А женщина лежала перед ним и её, в посмертных слезах, лицо было до безумия спокойно. Иван поймал себя на мысли, что его влечёт к этой тишине, влечёт его собственная тоска. Стряхнув блажь, он залюбовался, забывшись в исполненной жалости. Hезаметно для себя самого, Иван избавился от трупа и поспешил на работу, в школу, где он присматривал за гардеробом. Часто, глядя гладя на детишек, он вдруг захлёбывался плачем - "Горе-то какое! Вся жизнь впереди... Горе, какое горе..." - шептал Бескровный в своём углу.

Из живых людей простую радость вызывали у него лишь старики. Они уже почти что отмучались и каждое движение их светилось будущей смертью. Сидя за стопочкой у дворников, Иван твердил, не закусывая - "не жаль мне вас! Совсем не жаль!"

Убивать детишек было для него делом особо благостным.

"Ты, добрый чел, себя пожалел бы" - сказал ему как-то раз один дедушка, смутным чувством догадавшийся об ивановых делах. "Себя - всегда успею. Вообще-то я и так себя жалею, но по частям. Зверушка человеческая - она ведь везде живёт. Вот пожалею я тебя - добротно, правильно, без лихости, а вместе с тобой и свой лоскуточек малый. Понимать надо!"

Иван немного слукавил. Деда он трогать не стал и тот, похожий на осиротевшее пугало, ушел домой, страдая от дороги. Вместо него блаженство обрёл бледный студент, неясно как забредший в те края. Он не издал ни звука, только вздохнул и навеки выпучил глаза. А Иван Бескровный просветлел и обнял его с какой-то особой нежностью. Так они и проспали до самого утра. Всю ночь Иван собирал разноцветные бусы, в чьём-то немыслимом хламовнике. Хотелось женщину. Hо, чураясь греха бытийности, он, оставив студента холодеть в густых кустах, пошёл на могилу к матери. Иных женщин он не посещал. "Хорошо тебе, мама... Hу ничего, мир не без добрых людей. Даст бог - свидимся."

Всё бы ничего, да только свидание никак не случалось. То ли судьба медлила, то ли с людьми не складывалось. Жалостливые Ивану не попадались, а так, что б за деньги счастье себе купить - где ж их взять-то. Да и не очень это здорово как-то... "Да что же это такое! Это что наказание - вокруг такое.... такое... и пожалеть-то меня некому" - рыдал над собой Иван Бескровный. Он и сам уже не помнил, скольким он помог... Точно знал одно есть в мире место, где они, навеки восхищённые, ждут его, как родные.

Однажды, разглядывая себя в зеркало, он закричал вдруг благим матом. Столько тоски, несчастья и беспорядка открыл он в себе, что пронзила его жалость крайней степени. После такого и жить-то не стоит. "Жизнь - дело лишнее" - так он сам говорил и раньше, но лишь теперь, когда ужас из зеркала обрушился на него, до конца проникся собственной правотой. Зеркальный кошмар засасывал в себя, скандально шамкая и пуская по ветру обильную слюну.

Два существа, одно - телесное, другое - оборотное, вдруг стали сливаться. Они заходились в плаче, переходящем в воющий хохот... Пока не раздался звон - словно треснула сама смерть.

Люди, вошедшие тот дом, обнаружили Ивана Бескровного мёртвым на полу около разбитого зеркала. Он лежал в груде осколков и его открытые глаза ещё светились жалостью. Многие свидетели тогда засомневались в том, что виной всему осколки. "Зеркало сожрало", - сухо сказала одна старушка. Так стояли люди и как-то сковано, неудобно переговаривались, невидимыми уголками ума понимая, что пожалеть их теперь уже некому и ждёт их долгая, долгая тёмная дорога без фонарей и проводников...