В стародавние времена шестнадцатиколенным племенем конгратским[1] управлял некий бий Дабанбий. Был сын у него — Алпинбий. У Алпинбия было два сына: звали старшего — Байбури, звали младшего — Байсары. Байсары управлял десятитысячеюртным родом байсунским,[2] старший же брат его — Байбури был главою всей земли Конгратской.

Только были братья бездетны.

Справлялся однажды в народе конгратском большой той. Явились на пирование и Байбури с Байсары. Приехали они, а старшины тоя почета им, как бывало прежде, не оказывают, навстречу им не выходят, коней под уздцы не берут, стремена знатным братьям не поддерживают. Подумали братья: «Не ожидали, видно, эти люди, что мы им такую честь окажем, — не догадываются, что это мы приехали». Братья сами привязали коней своих к коновязи, пришли на сборище, — сели среди прочих гостей. Но опять почета им никто не оказал, мягких подстилок не подстелил, плов раздавать стали — обделили их, — положили им на блюдо очень мало, да и то — остатки, что похуже.

Возмутились братья-бии: «Мы — богатейший бай байсунский и шах шестнадцатиколенного Конграта. Почему нам не оказывают почета по положению нашему, как всегда бывало?»

Эти слова услыхав, некий байбача, неотесанный с виду, сидевший у самого порога,[3] — грубо рассмеявшись, ответил:

— Э, Байбури, э, Байсары! Что ни говори про богатство и честь, ответ вам — простой: окупится той через тех, у кого наследники есть. А на вас, бездетные бии, надежды плохие. Где ваши джигиты, где ваши красавицы? А умрете — на ваши богатства наследников много объявится да с такой пастью, что живьем человека проглотят. Богатства ваши нам не сладки. Потому вам здесь и подают остатки!..

Оскорбились бии. Швырнули они за плов восемьдесят червонцов, с места встали и уехали домой.

Дома постелили им жены постели, разделись бии, — легли под одеяла, каждый в своем шатре, — открыли объятия женам своим, — гляди-ка дервиши какие! — соединились они с женами. Уснули братья, во сне святой человек явился к обоим — детей предсказал им. Действительно, забеременели жены бийские.

Месяцы за месяцами текут, дни за днями бегут, — девять месяцев истекло, девять дней да девять часов. Время родов подошло. Говорят друг другу братья-бии:

— Проявим шахское величие наше — на охоту поедем, — приедем с добычей. На обратном пути, если дети родятся к тому времени, выйдут люди встречать нас, чтобы награду получить за добрую весть. Не поскупимся, — будем по-шахски щедры…

Уехали братья на охоту. Возвращаются они с охоты, — встречают их с поздравлениями старухи-повитухи: у Байбури двойня родилась — сын и дочь, у Байсары — одна дочь. Возликовали бии. Приехали домой — разослали гонцов, сзывать со всех концов земли конгратской гостей на великий пир. Скачут гонцы, оповещают народ — старших и младших биев, аксакалов и арбобов и прочих людей — больших и малых, всякого звания и состояния. Едут конгратцы на пир — пожелать братьям счастья. Друзья биев ликовали, недруги их досадовали, но, досаду тая, хоть и не от чистого сердца, тоже обоих счастливых отцов поздравляли. Толпами-толпами валил народ на пир. Все необходимое запася, много убойного скота заколов, много шурпы наварив, приготовив обильный плов, сорок дней и сорок ночей угощали братья-бии гостей, — справляли пир.

Гости уже разъезжаться собирались, — видят бии: вдалеке идет каландар бродячий, пена изо рта его падает. Бредет каландар, от молитвенного радения пьяный, — тоже на пир идет. Присмотрелись братья — вспомнили: это тот самый каландар, что, напророчив им во сне детей, дать детям имена обещал.[4] А народ об этом ничего не ведал. Встали бии с места, вышли каландару навстречу, поклонились ему, руку ему поцеловали, привели с почетом на пир. Вынесли бии всех своих троих детей, положили их святому человеку в полы халата. Нарек старец святой сына Байбури — Хакимбеком, шлепнул младенца рукой по спине — остался на ней след благодати — отпечаток его пятерни. Дал старец имя дочери Байбури — Калдыргач-аим, дочери Байсары — Ай-Барчин. Тут же с колыбели он и помолвил Хаким-бека и Барчин-ай, сказав:

— Да будут эти двое мужем и женою, да будет Хаким велик и славен и никто ему да не будет равен! Аминь!..

Дни за днями бегут, месяцы за месяцами текут, — исполнился детям год, второй год минул, — стали они все говорить. Когда трех лет достигли они, когда речью хорошо овладели дети, отдали их всех троих в школу. Ходили они в школу до семилетнего возраста, читать и писать научились, хорошими грамотеями стали.

Подумал бий Байбури — так решил: «Мой сын теперь не только меж детей — грамотей, даже среди взрослых. Достаточно он учен. Сам уже стал муллой. Ну-ка, обучу его теперь падишахским и воинским делам!» — И взял он сына своего от муллы.

По примеру брата и Байсарыбий взял свою дочь Ай-Барчин от муллы, говоря: «В школе сидеть ей нечего зря, — пусть учится овец доить».

Хакимбеку в ту пору семь лет исполнилось. Был у него от деда его — Алпинбия наследственный бронзовый лук, весом в четырнадцать батманов.

Взял семилетний Хаким тот четырнадцатибатманный лук, поднял — натянул тетиву, стрелу пустил. Молнией полетела стрела — сбила макушку Аскарских гор. Слава пошла о Хакиме: батыр! Удивлялись люди: «Весу в луке четырнадцать батманов! Не только мальчику, — иному батыру и то не под силу. Откуда в мальчике мощь — невозможно понять!» — Друзья ликовали, враги горевали. Собрался весь конгратский народ и решил:

— Считалось в мире девяносто без одного алпов — батыров самых могучих. Рустам-Дастан[5] был первым среди них. Теперь пусть алпом станет наш семилетний Хаким. О подвигах его мы скоро узнаем. Пусть он зовется Алпамышем!

Так вошел Хаким в число девяноста прославленнейших в мире батыров…

Сидел однажды Хакимбек, мудрую книгу читал, — речь в ней шла о скупости и о щедрости. Спрашивает Байбури у сына:

— Скажи, сынок, если ты неглуп: кто щедр, а кто скуп?

Алпамыш встал и сказал:

— Если войдет к человеку случайный гость, — во-время он иль не во-время будь, — и у хозяина место есть и гостя он примет и, честь оказав ему, отправит с честью в обратный путь, — такого человека щедрым надо считать. А если у человека в доме и место есть и чем угостить, а он гостя того не оставит на ночлег, не предложит ему присесть, не накормит, — такой человек — скупец… И, если человека не давит нужда, и зякет он платит исправно, — это человек со щедрой душой. А если он имеет большой достаток, а зякет платить не хочет, — то он — скупец, — душу свою погубит.

Задумался бий Байбури:

— Я богатый бай, но я — шах Конграта. Зякет мне кому платить? Выше меня никого нет: Но не сочли бы люди скупцом моего младшего брата Байсары. Пусть он мне платит зякет!..

Призвал Байбури четырнадцать своих махрамов, приказывает:

— Поезжайте к моему младшему брату, махрамы. Боюсь, чтоб не опозорил он себя, — чтоб не прослыл он в народе нашем скупейшим среди скупцов, не закоснел бы в скупости, — душу свою не погубил бы. Разговор поведите осторожно, чтобы не обиделся брат мой. Хоть одного паршивого козленка, хотя бы для вида, пусть он мне пришлет в зякет…

А Байсарыбий в ту пору с десятью тысячами юрт конгратского племени стоял на летовке на озере Коккамыш, где народ его богател, пуская скот привольно пастись на тучных пастбищах.

Сидел Байсары со знатными байбачами в своей бархатной юрте, пил кумыс, — охмелел, веселился. Приезжают к нему махрамы Байбури. Байские сыновья приняли их коней, ввели махрамов в юрту. Байсары место им указал, — поклонились махрамы, поблагодарили — сели. Спросил их Байсары, хорошо ли ехали, с каким делом пожаловали. Передали махрамы слова Байбури. Очень обиделся Байсары, — сказал:

— Э, до этой поры зякета с нас никогда не брали. Но очень, видно, вознесся мой старший брат. Зякетом уже притеснять меня хочет!

И приказал он бывшим возле него байбачам.

— Схватите этих бастрыков!

Перехватали байбачи махрамов: семерым колья в животы вбили, уши и носы поотрезали, запихали им в рот: «Жри! Вот тебе зякет, шах Байбури!»

Посадили махрамов на коней задом наперед, привязали к седлам, — погнали коней в Конграт.

Но не успокоился от этой мести Байсарыбий. Слишком задела его обида. Собрал он свой десятитысячеюртный народ, поведал все дело и такое слово сказал:

Байсары-бий такие слова сказал, а народ — молчит. Видя, что все, на почетном месте сидящие, большими людьми себя считающие, набрали песку в рот, — некий аксакал Яртыбай,[6] с места встав, такое слово сказал Байсарыбию:

Речь Яртыбая выслушав, так сказал Байсарыбий собравшемуся народу:

Выслушав слова Байсары, ответное слово сказал ему опять Яртыбай:

— Краткий миг беды за время не считай, Вьюк людских обид за бремя не считай.

Понравились людям слова аксакала Яртыбая, — сказали:

— Э, Яртыбай-аксакал прав, — у шаха Байбури испортился нрав! Если он с брата родного зякет хочет брать, то сколько же с нас начнет он драть! Заберет весь наш скот! Лучше всем нам откочевать вместе с Байсары, — пусть Байбури безлюдным краем управляет…

Отделились от шестнадцатиколенного племени конгратского десять тысяч семейств баев-скотоводов, землепашества не знавших, зерна не сеявших, хлеба не собиравших, от скота богатевших. Так они были богаты, таким несметным скотом владели, что у кого было сорок тысяч верблюдов, тот неимущим считался. Овцам своим и сами они счета не ведали, — считали овец по загонам: один загон, два загона, десять загонов. А коней и кобыл так считали: «Один табун — на таком-то пасется тугае, два табуна — на таком-то тугае».

У Байсарыбая счет лошадям был таков: девяносто тугаев было у него. По всем девяноста тугаям — в долинах горных, на низинах приозерных, в зеленых камышовых зарослях Коккамыша, вольно рассыпавшись, паслись несметные табуны его коней и кобыл. И всякого другого скота было у него неисчислимое множество.

Решив откочевать вместе с бием Байсары, разослали байсунские баи гонцов ко всем старшим и младшим пастухам своим, к чабанам, к табунщикам и к верблюжатникам. «Из пастбищ этих байсунских, из всех тугаев коккамышских гоните всех овец, и лошадей, и верблюдов наших в чужедальний край, в страну калмыков. Туда откочевываем!»

Поднялась на Байсуне великая суета-суматоха, забегали и большие и малые, и старые и молодые, оповещая друг друга, крича: «Э, откочевывай!» Стали все байсунцы юрты свои разбирать — грузить на верблюдов. Женщины тоже увязывали в тюки пожитки свои, утварь свою домашнюю — на верблюдов навьючивали.

Десятитысячеюртный байсун-конгратский народ бия Байсары, шумя и хлопоча, с криком «ха» — стал трогаться с места. Байсарыбий, приказав своим людям гнать весь его скот, возглавлял караван свой со скарбом своим, с казной своей, с драгоценностями. Ехал он на иноходце отличном. Женщинам тоже подали хороших коней. Мать Ай-Барчин отобрала для дочери гнедого иноходца, оседлала его золотым седлом со стременами золотыми, золотую сбрую надела на него, подтянула подпругу, положила на седло бархатную, пуховую подушку — повела коня к Барчин-ай. Крики и шум услыхав, увидав, что народ в откочевку собирается, увидав, что мать ей коня подводит, — заплакала Ай-Барчин и такое слово сказала:

Речь эту выслушав, мать Барчин-ай стала ее утешать, наставлять — и такое слово ей сказала:

Видя, что весь народ байсунский откочевывает, смирилась Барчин, отобрала себе в спутницы сорок сверстниц-прислужниц и села на скакуна. Десятитысячеюртный народ тронулся в путь.

Так, в пути целых шесть месяцев пробыв, перевалив через девяносто гор, перегнали откочевавшие байсунцы в страну калмыков скот, привели караваны свои. Некоторые баи впереди скота ехали — дорогу указывали. Прибыв на место, в землю калмыцкую, в государство Тайча-хана,[9] в Чилбирские степи, баи-скотоводы, землепашества не знавшие, всходов хлебных никогда не видевшие, посчитали их по невежеству своему за кормовую траву, — пустили на посевы свой несметный скот. Потравили, потоптали они калмыцкие хлеба, беду стране причинили, сами о том не ведая! Остановились баи в той степи Чилбир-чоль, на берегах озера Айна-коль разбили кочевье свое. А скот байсунский все идет и идет непрерывным черно-черным потоком, прах в небо взметая, движется, как несметная саранча — уничтожает хлебные посевы. Передние стада байские давно уже на берегах калмыцкого озера Айна-коль пасутся, а задние еще только выходят из далекой земли конгратской!..

Ну, и пусть они себе идут спокойно, пусть баи стоят себе в степи Чилбир, на озере Айна-коль, пасут и поят прибывающие свои стада, юрты ставят, в порядок себя приводят, а вы послушайте о том, что дальше было, о калмыцкой стране послушайте.

Увидав, что пришлые баи посевы их погубили, побежали калмыки к шаху своему — Тайча-хану. Пришел к нему один из потерпевших аксакалов-арбобов и говорит:

Услыхав эти слова, ус покручивая, калмыцкий шах, к аксакалам и арбобам своим обращаясь, такое слово сказал в ответ:

Послушные приказанию шаха своего, пятьсот калмыцких палачей во главе с начальниками своими сели на коней — поехали на озеро Айна-коль, где узбеки-пришельцы разбили становище свое. Десять тысяч юрт людей, — шутка ли! Приезжают палачи — видят: расселился неведомый десятитысячеюртный народ, — посмотришь — все один на другого похожи. Никаких отличий на узбекских людях нет, — кто большой, кто малый из них, не разобрать палачам. Вдруг видят они — кругом все юрты кошмовые, а в одном месте бархатную юрту ставят. Порог бархатной юрты — золотом и серебром изукрашен. Была это юрта Байсарыбия. Сказали палачи:

— Э, да эта юрта богата. Белым бархатом крыта, золотой порог! С нею не сравнится и шахский дворец! Видимо, тут самые главные узбеки живут. Вот, какие отличия дают они старшим своим!

Подъехали палачи к юрте Байсары: — Э, приезжий бай! — Встал Байсары, откликнулся: — Ляббай! — и вышел из юрты. Крикнули палачи — Ты старший здесь? — Слова не успел сказать Байсары, — соскочили палачи с коней, схватили бия, связали ему руки назад. Как снег в буран, как дождь проливной, посыпались на голову Байсары удары их камчей. С криками: «Ступай, ступай!» — погнали палачи бия, толкая его вперед и хлеща камчами. Только что приехавший в эту страну, ничего худого не ожидавший, гордого своего величия не уронивший — ни в чем виноватым себя не считая — ошеломлен был таким внезапным насилием Байсары. Зарыдал бий от боли и от позора и, умоляя палачей сжалиться над ним, сказал им такое слово:

Долго плакал и причитал Байсары-бий, пока, наконец, объяснили ему палачи, в чем его вина.

Слово палачей выслушав, Байсары-бий такое ответное слово сказал им:

Услыхав такие слова от Байсары, подумали палачи: «Бедняга этот, пожалуй, прав. По невежеству не отличая травы от посевов, погубили они все наши хлеба. Всякие на свете живут народы. Он искренне кается. А если мы его пригоним к шаху, тот его слушать не станет, сразу расправу над ним учинит. Пусть он свое дело в письме изложит. Пусть он здесь подождет, — доставим шаху письмо, все, может быть, и уладится».

Составили они со слов Байсары письмо, — отослали с двумя миргазабами к шаху калмыцкому. Прочел шах жалобу Байсары-бия, обрадовался вдруг — и так сказал:

— Если он под защиту мою прибыл, казнить его — какая мне прибыль? Окажу ему дружбу — пусть остается жив, и все его богатство: все его верблюжьи караваны, все его конские табуны, все его овцы-бараны, все золото его казны — пусть все остается при нем. Ничего мы с него не возьмем! И дочь его — принадлежит ему. И дочь его, красавицу, от него не возьму. Объявляем ему дружбу и мир, отдаем ему степь Чилбир на летовки скоту, Айна-коль отдаем на водопой скоту. Семь лет податей с него не взимать, стадам его описи не делать. Кто зло причинит узбекским баям, непочтителен будет с ними, — с того мы голову снимем, все достояние отберем в казну… Ну?..

Это услыхав, калмыцкие арбобы сказали:

— Так ты распорядился, шах? Потравили пришельцы посевы бедняков и вдов, а ты им все прощаешь! А через несколько дней ты потребуешь от дехкан уплаты налогов. А из чего их платить? Последние одеяла продать?!

Тайча-хан на это так ответил:

— Время года еще раннее. Было бы желание — успеете еще посеять просо иль что-нибудь такое другое. Как-нибудь прокормитесь до зимы. А мы с вас податей взимать не будем. Так и передайте людям!

Так пообещал Тайча-хан, но лживо пообещал — обманул их: вероломцем был калмыцкий шах!

А дехкане обрадовались, поверив ему, — запрягли парами волов, пошли — под просо и другое зерно перепахивать пашни.

«Весь урожай будет наш, податей платить не придется — сыты будем!» — Так думали они.

Баи-узбеки тоже возликовали: «Просторны, прохладны степи Чилбира, — свежи пастбища, травы хороши, потучнеет скот наш — расплодится, разбогатеем еще больше!»

Осели они на земле калмыцкой — шахом калмыцким были очень довольны.

В области хана Тайчи, в стране калмыцкой, жила старуха одна, имя ей было Сурхаиль. Необычайно рослая женщина она была. Семеро сыновей она имела. Старшего звали Кокальдаш, а остальных: Кокаман, Кокашка, Байкашка, Тойкашка, Кошкулак, а самый младший звался Караджаном. Все они батырами были. Вместе с восемьюдесятью тремя другими калмыцкими батырами содержал их шах калмыцкий в дальнем Токаистане,[10] в особых пещерах. Каждый из этих девяноста батыров был отличным наездником и стрелком искусным. Носил каждый из них панцырь весом в девяносто батманов, каждый съедал в день девяносто тучных баранов, получал каждый от шаха ежемесячно девяносто золотых туманов. Знаменитые они батыры были. Каждый из них имел по сорок девушек-прислужниц, девушки подстилали им на почетных местах мягкие подстилки и прислуживали им, когда батыры возвращались с охоты или с набега.

Барчин-ай, дочери пришлого узбекского бая, никто из них не видел, хотя всю страну облетела слава о ее красоте. В ту пору была Ай-Барчин в расцвете зрелости своей девической, — плечи у нее были — пятнадцать аршин каждое! Молва о красавице-узбечке и до батыров калмыцких дошла. Собрались они — мечтают-гадают, как оно будет: то ли каждому в отдельности добиваться ее, то ли взять ее общей женою для всех? Долго совещались батыры, долго спорили, все никак решить не могли.

А старуха Сурхаиль-ведьма, — так называли ее, — мать семерых братьев-батыров, решила к шаху отправиться. Много ее сыновья шаху калмыцкому послужили, — не мог бы шах отказаться принять ее, не мог бы и в просьбе ей отказать.

Пришла старуха Сурхаиль к Тайча-хану и такое слово сказала:

Калмыцкий шах позволил баям-пришельцам жить, как они хотят. Но даже сам шах опасался зловредной старухи Сурхаиль и ее могучих сыновей. Поневоле пришлось ему дать ей разрешение.

«Теперь — что хочу, то — получу!» — подумала коварная старуха. Домой вернувшись, взяла она с собой девять от нее зависимых старух-родственниц, и отправились они вдесятером в путь. Идут за ней девять согбенных старух-побирух.

Младший сын Сурхаиль — батыр Караджан с тринадцатью своими махрамами в это время коней пас. Видит он — мать его в степь Чилбир идет, девять старух за собой ведет. Подумал Караджан: «Что за пронырливая такая старуха, ноги бы ей поломать! Пойдет в степь Чилбир, нас объявит опорой своей, болтать станет, наговорит вздора всякого, — обидит людей приезжих, — пропасть бы ей! Как-никак на чужбине они! Э, нечестивицы, старухи-паршивицы! Что им в байском становище делать? И нам — срам, и сам шах возмутится — скажет: „Силой выродков ее дорожа, напрасно пустил я старуху к баям-пришельцам. Испортила мне все дело ведьма эта!“».

Подошел Караджан к матери — и, доброго ей пути пожелав, так сказал:

Эти слова услыхав, видя, что сердит Караджан, нрав его зная, Сурхаиль-ведьма такое слово ему сказала:

Эти слова услыхав, очень обрадовался Караджан, — сказал матери:

— Э, мать, если такое в сердце твоем, желаю тебе удачи! Приходи, дай знать. Здесь буду дожидаться.

Получив согласие сына, довольная старуха в степь Чилбир побрела своим путем.

Побивши как следует собак, осведомившись у старухи о ее состоянии, вернулась хозяйка в юрту, взяла новую женскую одежду, дала старухе переодеться, — сердце старушечье радуя, повела ее с почетом в юрту. Ай-Барчин с девушками своими в юрте сидела, — старуху увидав, подумала:

«Кто бы она ни была, она в чужой стороне». С места встав, низко поклонясь гостье, оказала она ей уважение. А старуха, увидав Барчин, сразу же подумала:

«И по красоте и по уму — отличная пара Караджану?..»

Немало еще времени прошло, пока до места добрались те девять старух — спутниц Сурхаиль-ведьмы. На этот раз вышел им навстречу человек, не дал собакам трогать их, привел старух в юрту. Хозяйка угощение стала готовить — плов варить. О том — о сем разговор завели, четыре-пять слов проронили, — Сурхаиль-ведьма, к хозяйке обратясь, так сразу же и спрашивает:

Услыхав речь старухи, так ответила ей мать Барчин-ай:

Сурхаиль, к хозяйке обращаясь, так ей ответила:

Услыхав слова эти, хозяйка, мать Барчин-ай, тоже сказала старухе слово свое:

Розняли их в конце концов старухи-гостьи. Подали им руки помыть, скатерть постелили. Наложили три блюда плова — поставили перед десятью женщинами, — одно блюдо на четверых пришлось. Мать Караджана, на хозяйку разобиженная, взяла два зернышка риса — в рот положила. Девять товарок ее побоялись взять и на одно зернышко больше, — Сурхаиль-ведьма головы бы им свернула. В трех блюдах плова на двадцать зернышек меньше стало.

— Хватит, — наелись мы, — сказали гостьи, возвращая блюда с пловом. Блюда убрав, ладонями по лицу проведя, — гостьи ушли. Мать Караджана, своих спутниц не дожидаясь, изо всех сил пустилась вперед. Девять старух, из виду ее не выпуская, ковыляли ей вслед, ворча:

— Возьми ты ее от нас, аллах, чтоб ей подохнуть! Вздумала сынка своего женить не в пору, ублюдка такого! Уж затевать ссору — так хоть после плова!.. Богато, однако, эти баи живут! Если бы мы и одни пришли, без этой карги злой, нас бы тут приняли не хуже — угостили бы и шавлёй на ужин. Э, как жалко — весь плов остался! Неприятность причинила, плову не дала поесть! По два зернышка на каждый рот, чтоб ей такие поминки устроил народ! Убери ты ее, аллах, от нас! В другой раз без нее придем…

Далеко вперед ушла Сурхаиль. А Караджан все на дорогу смотрит — ее поджидает. Видит — идет она.

Подошел к ней Караджан, спрашивает:

— Ну, мать, как дела? Лисою ты иль волчихой пришла?[11] — Ответила ему мать: — Э, сынок, намотай себе на ус: куда ни иду, куда ни бреду, — лисой не вернусь, волчихой приду! Женю я тебя, — вспомнишь мое слово! Видишь — на мне обнова. Это мне, как сватье, подарили новое платье…

А Караджан говорит:

— Вот она, мать моя какая! Сосватала мне невесту-узбечку! Не пожалели ей новой одежды бязевой! Ну, мать, как стала волчихой — рассказывай.

Стала старуха сыну рассказывать, как дело было:

Караджан, выслушав слова матери, говорит ей:

— Мать! Странные ты слова говоришь: ведь ты пока на узбечке только платок повязала. Прилично ли мне сразу же после этого являться прямо к невесте. Не унижу ли своей чести мужской? Не стану ль посмешищем в глазах людей?

А мать ему снова повторяет:

— Таков узбекский обычай, таково их правило. Неужели я бы сынка своего осрамила? Кто слишком смущается, тот жены лишается! — Сказала так старуха Сурхаиль и пошла себе дальше.

А Караджан к махрамам своим обратился:

— Некоторые из вас поездили по свету, некоторые уже и невест заневестили, иные — своим домом пожили, — быть может, и порядки узбекские вам знакомы? Стал я в узбекской семье женихом, — надо мне явиться туда, а не знаю, как у них одевается жених. Может быть, кто-нибудь из вас научит меня?

Сказали Караджану махрамы:

— Ха! В праздник и под праздник видали мы узбекского жениха. Великолепно он был одет, на голове носил он чалму. Женщины ему кричали вслед: «Жених, жених!» и от него деньги за это получали.

Слова эти услыхав, Караджан по-узбекски нарядиться решил. Сбросил он свой калмыцкий тельпак, новую одежду надел, чалму на голову навертывать стал, — никак чалма нарядной, круглой не выходит — во все стороны торчит, совсем не так, как у узбеков получается. Никогда Караджан чалмы не носил, сноровки завязывать ее не было у него. Говорит Караджан — Э, никак по-узбекски красиво не получается!

— Мы сами снарядим вас, — сказали махрамы.

Посадили они батыра Караджана на коня, девяностобатманный железный панцырь на него надели, взяли поводья четырнадцати коней, — вместо кушака обмотали ими туго-натуго стан батыра и заставили Караджана сидеть в седле прямо-прямо. Высок и прям, как минарет самаркандский, в окружении тринадцати махрамов своих, направился Караджан-батыр к невесте.

Отъехал Караджан и все размышляет: «Наша невеста нас не видала, значит — и девушки не знали, что это мы». Так утешал он себя, и долго еще разъезжал вокруг юрты Байсары. Очень измучился Караджан. Потом поехал он в глухое место, с коня сошел — и махрамам своим так сказал:

— Развяжите меня. Совсем дышать не могу, туго слишком опоясали вы меня. Э, мать моя озорная, обманула нас!

Развязали его махрамы, на коня сел батыр — и поехал в пещеру к братьям-батырам. Въехал — с коня слез. Самый могучий из девяноста батыров, Кокальдаш-батыр спрашивает: — Откуда ты, Караджан, приехал? — Караджан отвечает: — Приехали мы от узбекской девушки — невесты нашей. Хорошо мы с ней повеселились! Кокальдаш-батыр разгневался:

— Ой, лучше бы ты в детстве подох! К какой такой невесте осмелился ты ездить? Ведь она — твоего старшего брата будущая жена, а он жив! Вот ты как блудлив!

Тут встал Кошкулак-батыр и тоже сказал:

— Ты зачем же лезешь к девушке этой, за которую я уже вношу калым? Становясь на пути старшим братьям своим, помрешь молодым!

Это сказав, уселись батыры, стали пить арак и другие напитки, — пирушку устроили.

Сильно опьянев, Кокаман-батыр сел под утро на коня своего Кокдонана и один поехал на озеро охотиться. Около полудня, с охоты возвращаясь, проезжает он берегом озера.

А Барчин-ай со служанкой своей Суксур в это время сидела под навесом, где разложен был тутовый лист с шелкопрядами. Смотрят — едет калмык, под которым конь так и пляшет. Могуч калмык, прям, как минарет самаркандский.

— Э, какой калмык могучий и огромный! Как бы не увидал меня и тоже не стал кружиться тут! — Так Барчин сказала — и в юрту пошла…

Взгляд Кокамана-батыра упал на бедра Барчин. Он поводья натянул — повернул коня, про себя подумав:

«Подъеду-ка к этим девушкам. Баи эти — скотоводы, — кумыса попрошу. Если кумыса дадут, значит, — женюсь я на узбечке, а если дадут воду, — значит, с пустыми руками уеду я. Попытаюсь — судьбу свою испытаю». — К девушкам обратившись, сказал Кокаман:

Это услыхав, так ответила Барчин Кокаману:

Услыхав слова Барчин, такое слово ей в ответ сказал Кокаман-батыр:

Услыхав от Кокамана эти слова, сказала Барчин прислужнице своей, Суксур:

— Этот калмык, провалиться ему, — откуда он только взялся! — стоит да бахвалится, прося кумыса, — на кумысе счастье свое загадав. Налей-ка воды в касу, — воду я ему подам, — охладит его вода — надежду на меня оставит он.

Суксур отошла в сторону, воды в чашу налила — принесла ее Барчин. Барчин протянула руку с чашей батыру Кокаману. Увидел Кокаман-батыр, что в чаше вода, а не кумыс, — разозлился и хлестнул девушку по руке своей камчой.

Испытав такую жестокость от батыра, расплакалась Барчин и, плача, такое слово сказала:

На эти слова Кокаман так ответил:

Эти слова услыхав, Ай-Барчин так ответила батыру Кокаману:

Такого крепкого разговора батыр Кокаман ни от кого еще никогда не слыхал. Повернув коня, в путь он пустился и, обиды не стерпев, едет он — и от злобы, как медведь, ревет. К богатырям в дальние пещеры приехав, бросился он — со слезами на глазах — с коня наземь и, как ребенок, пред отцом заупрямившийся, громко плакать стал и дрыгать ногами.

Старший брат его — Кокальдаш спрашивает:

— От кого ты обиду потерпел, пока я жив-здоров еще?

Тогда Кокаман открыл свою тайну старшему брату — Кокальдашу, объяснил свое огорчение, такое слово сказав:

Услыхав эти слова, Кокальдаш-пахлаван сказал:

— А, чтоб тебе молодым околеть, не за что тебя жалеть! Если ты при жизни старшего брата к его невесте суешься, ездишь, куда не просят, то тебя поделом оскорбляют, как собаку поносят!

В это время Караджан приехал:

— Ты что, Кокаман, к девушке повадился, с которой я, как с невестой своей, развлекаюсь. Смотри — раскаешься!

Тогда Кошкулак-батыр закричал:

— Так вы, оказывается, оба ездите к девушке, которую я выбрал себе в жены, за которую уже приготовил калым! Как бы я головы не снес двум братьям своим!

Подошел батыр Кокашка и, Кокамана ударив, сказал:

— На этой девушке я обещал жениться, согласьем ее заручился. Если я первый с ней обручился, как смеете вы ездить к ней, к невесте моей?

Тут все батыры поднялись — и каждый свой кулак на Кокамане проверил, приговаривая:

— Так это ты, значит, красавицу-узбечку в жены себе присмотрел, чтоб ты погиб! — А Кокаман под ударами кулаков девяноста батыров, лежал, как упавшая вершина горы.

Погорячились батыры — и успокоились. Кокальдаш сказал:

— Нехорошо нам заниматься такими раздорами. Вставай, Кокаман, не реви медведем. Если всем нам нравится узбечка-красавица, все вместе мы к ней поедем. Пусть или кто-нибудь из нас один в жены ее возьмет — или сообща женимся на ней, пусть всем нам женою будет!..

Собрались все батыры, сели на коней — поехали. Прибыли все девяносто батыров на место — окружили юрту Байсары. Самый могучий из них — Кокальдаш-батыр позвал:

— Э, приезжий бай!

Сидел Байсары в юрте — сказал недовольно:

— Нет покоя ушам нашим! — Ляббай! — и неохотно вышел навстречу.

Самый могучий батыр Кокальдаш сказал:

— Дочь у тебя есть, приезжий бай. Одному из нас отдать ее предпочтешь или всем нам вместе? Нас не томи — решай, как лучше? Одному или всем? Всем или одному? Как решишь — так тому и быть!

Не зная, что ответить, растерялся Байсары, сразу хорошего расположения духа лишился, задумался — и сказал:

— Э, батыры! До завтрашнего полдника дайте мне срок. Поездите до завтра, позабавляйтесь, а мы подумаем.

Согласились батыры — назад поехали. По дороге подумали батыры:

— Если спать ляжем все в одном месте, — до рассвета будем спорить о невесте, болтать языками, пинать друг друга ногами. Один скажет: «Я возьму!» — другой скажет: «Нет, я возьму!»

Предложил один из батыров: — Разъедемся по десятку — будет больше порядку! — Другой говорит! — Разъедемся по пятеркам! — Третий: — По-трое! — Четвертый: — По-двое!

А пятый батыр говорит: — Если между двумя начнется раздор, кто их мирить будет, раздор улаживать? Более сильный более слабого удушит. Потому — разъедемся лучше по одному!

Эти слова все одобрили.

Подъехали батыры к Хагатанским горам: девяносто пещер в тех горах было, — каждый батыр в отдельную пещеру въехал — и, от остальных обособленный, в пещере своей, как медведь, ревел до утра…

…Байсары между тем жирных баранов заре-зал, созвал всех важных людей десятитысяче-юртного конгратского племени, досыта их шурпой накормил, мясо выложил на большое деревянное блюдо и сказал:

— Прежняя наша жизнь лучше была, оказывается! С ужасным насильником дело иметь пришлось нам теперь, оказывается! Завтра батыры приедут, что мы им ответим?

К родичам обращаясь, стал снова Байсарыбий совета у них спрашивать, такое слово говоря:

Так сказал Байсары, но никто в ответ ни слова не произнес. Встал тогда Яртыбай-полубай и такое слово сказал:

Эти слова от Яртыбая услыхав, очень расстроился Байсары — и такое слово сказал:

Желая узнать, какой совет дадут родичи ее отцу, Барчин подошла послушать. Услыхав, что Яртыбай сказал, видя, что и другие все, на сходе сидящие, согласны с ним, Ай-Барчин, отца своего пожалев, сказала такое слово:

Услыхав эти слова от Барчин, десятитысячеюртный народ конгратский отстранился от нее: «Э, она, оказывается, тоже своевольна, чтоб ей молодой умереть! Слабый с сильным не связывается! Наговорит она батырам вздора всякого, из-за ее злосчастного нрава будет нам всем беда великая, — растопчут они нас! Если сама хочет им ответ давать, не боясь их гнева, пусть отъедет от нас, пусть говорит с ними в безлюдном месте!» — Так сказали конгратцы.

Сняв юрту Барчин со становища десятитысячеюртного народа конгратского, люди ее отнесли — и поставили на вершине уединенного холма.

На этом холме со своими девушками стала жить Барчин, в стороне от всего племени…

С восходом солнца поднялись девяносто батыров калмыцких, вышли из девяноста пещер Хагатанских гор — сели на коней и к полднику прибыли к юрте Байсары.

— Ну-ка, приезжий бай, как ты там решаешь? Одному из нас отдаешь дочь или всем сообща? Если одному отдать решил, то — кому?

Байсары говорит:

— Посовещались мы, подумали — года пересчитали. Вышел год нашей дочери годом мыши.[13] Ей четырнадцать лет. По нашему узбекскому закону так ведется: если достигла девушка четырнадцати лет, — зрелости своей рубежа, — сама она себе госпожой становится. Ее воля — в ее руке. Нашего совета не уважив, отделилась от нас наша дочь, юрту свою поставила на вершине того холма. Поезжайте к ней, пускай сама вам отвечает. Сама вам скажет — нам руки развяжет.

Во весь опор поскакали калмыки к тому холму.

До полудня горделиво в седлах покачиваясь, проезжали перед Барчин калмыцкие батыры — красовались перед нею, думая: «От нее самой слово изойдет».

Много раз так проехавшись мимо нее, словно на смотру перед скачками, самый сильный из девяноста батыров — Кокальдаш-батыр сказал ей:

— Уж не думаешь ли ты в дураках нас оставить? Или так и будем тут разъезжать до вечерней зари? Отвечай: за одного из нас выйдешь или за всех?

Эти слова услыхав, сказала Барчин такое слово:

Тогда Кокальдаш-батыр сказал: — Узбекская девушка очень горда! Э, Кокаман, сойди-ка со своего коня, притащи узбечку сюда! — Кокаман с коня слез, привязал его к бельдову юрты, вошел в нее вслед за Барчин. Девушки ее — служанки, перепуганные, сбились все в переднем углу. Смущенная Барчин, тревогу скрывая, смотрела в сторону. Кокаман-батыр схватил ее за косы — и к порогу потащил. Барчин неожиданно повернулась лицом к насильнику — и вытянула обе руки: одной рукой за ворот схватила она Кокамана, другой — за кушак его уцепилась, — и во мгновение — огромного батыра на воздух подняла и навзничь на землю бросила, левым коленом своим сразу на грудь ему став. Лежит Кокаман, девичьим каленом к земле придавленный, а изо рта и из носа у него — прыск-прыск — кровь так и течет! А Кокальдаш тем временем к остальным батырам обращается:

— Что там с Кокаманом, посмотрите! Давно бы ему выйти пера!

Подъехал один из батыров, — с коня не слезая, в юрту заглянул, увидел, в каком положении Кокаман.

— Узбечка задавила Кокамана! — крикнул он в ужасе. Восемьдесят девять батыров сразу с коней пососкакивали. Барчин увидала, что они, рассвирепев, все к юрте бросились. Узнала она самого сильного из них — Кокальдаша: был под ним буланый иноходец, а на голове носил он золотую джигу — знак своего старшинства батырского.

Золотую джигу на нем увидав, узнав, что он самый могучий батыр калмыцкий, такое слово всем батырам сказала Барчин:

Кокальдаш-батыр подумал:

«Из всех нас она, кажется, одного меня полюбила. Должно быть, сразу угадала мощь мою!»

— Даем шесть месяцев срока! — сказал он.

Не смея возражать, и остальные батыры тоже сказали:

— Шесть месяцев срока даем!

Только теперь Барчин отпустила Кокамана. Он тоже, с земли поднявшись, сказал: — Шесть месяцев срока! — сел на коня и со всеми батырами уехал…

На шесть месяцев пришлось батырам назад повернуть. Едут они — весело дорогой разговор ведут. Некоторые над Кокаманом подшучивают:

— Ну, что, Кокаман? Если мы тебе узбечку эту уступим по нашей воле, — возьмешь ее, что ли? Что ж, своим домом с нею заживешь. Боимся только, что не в свой срок ты умрешь, наслаждаясь ее любовью: случится как-нибудь, придавит она тебе левым коленом грудь, — изо рта да из носу кровь как хлынет, — изойдешь кровью, — смерть вторично тебя не минет!

А Кокаман в ответ:

— Вижу я, батыры-удальцы, — истинные вы глупцы! Кого же из вас я хуже? И я ношу панцырь в девяносто батманов, и я съедаю мяса девяносто жирных баранов, и я девяносто золотых туманов получаю от хана, и у меня сорок девушек в услуге, и я — один из девяноста в батырском полном круге… А у этой красавицы-узбечки — все одни и те же словечки: что ни слово, то про милого снова:

Однако то, что у нее на родине такой могучий нар есть — это правда. Если мы будем все так же к ней приставать, если не остынет нашей страсти пыл, — приедет этот ее конгратский нар, падет на наши головы его свирепая месть. Тогда за тысячу теньга мы купим мышиную норку, как говорит наша поговорка. По мне — пропади этот шестимесячный срок, — не пойдет нам впрок женитьба эта. Откажемся раз навсегда от этой спесивой узбечки, забудем даже ее узбекское имя! Так думаю я, — закончил Кокаман.

Посмеялись батыры, поехали дальше к жилищу своему в пещеры калмыцкие.

Из десяти тысяч юрт своего племени выбрала Барчин десять джигитов-гонцов; из многочисленных коней, пасшихся на девяноста пастбищах, выбрала она десять коней, — снарядила их — и такое письмо написала Алпамышу:

«Барчин твоя, прибывшая в страну калмыцкую, которая находится на расстоянии шестимесячного пути от родного Конграта, очутилась в руках сильного врага. Девяносто батыров калмыцких замуж меня взять хотят, угрожают мне. Удалось мне отсрочку получить от них на шесть месяцев. Если имеет еще Алпамыш надежды на меня, пусть, не мешкая, приезжает за мной, а если нет — пусть развод пришлет, чтобы знала я, как судьбой своей распорядиться».

Вручила она послание свое десяти джигитам, счастливого пути пожелала им, такое слово сказав:

За девяносто дней и ночей шестимесячный путь проскакав, отощали кони их — поджарыми стали, подобно лисицам степным.

Подъехали гонцы к дому Байбури, — с коней не слезая, «салам» сказали. Байбури подумал: «Кто такие невежи эти?»

Извлекли гонцы спрятанное послание Барчин, вручили его старому бию. Прочел Байбури письмо племянницы своей, приказал махрамам снять каждого гонца с коня, всякие почести оказать им, заботливо прислуживать им, богатое угощение подать. Послание же, гонцами привезенное, спрятал Байбури в ларец, слова никому о нем не сказав.

Пробыли гонцы в гостях у него целых двадцать дней, почет им все время оказывался, хорошо все время поили-кормили их, только со двора гостьевого никуда не выпускали их и к ним никого не допускали, кроме приставленных слуг.

Стали гонцы в обратный путь собираться, — одарил их Байбури золотом, доброго пути пожелал им — и такое слово сказал:

Услыхав эти слова, пообещали гонцы никому о цели приезда своего и словом не обмолвиться, так между собой порешив: «Как хочет, так пусть и поступает, — нам-то что за дело? Мы свою службу выполнили, — письмо доставили». С этим и уехали они обратно в страну калмыков…

Был у Байбури табунщик-раб, Култай было имя ему. Была у него в табунах кобыла сивой масти, числилась она в доле наследства Алпамыша. Родила сивая кобыла чубарого жеребчика. Посмотрел на него Култай — решил: «Жеребчик этот тулпаром будет!» — и отвел его к Байбури. Простоял жеребчик несколько лет на откорме. К тому времени, когда гонцы Барчин обратно уехали, круп у коня округлился, грива через уши перекинулась, резвился чубарый конек, глаза в небо закатывая. Было это через несколько Дней после отъезда гонцов, — посмотрел Байбури на жеребчика — подумал: «Не нравится мне игра этого конька негодного, — недоброе предвещает она». Ударил старик чубарого палкой по крупу, вывел из стойла, привел к пастуху Култаю, приказал пустить его к прочим коням в табун — и вернулся к себе…

Сестра Алпамыша Калдырчаг-аим, зайдя однажды с подружками своими в юрту отца своего, ларец отцовский открыла, вещи разные перебирать в нем стала, — видит — письмо какое-то лежит. Взяла она это письмо, прочла, — письмом Барчин оказалось оно. Подумала она: «Видимо, письмо это гостившие у нас гонцы привезли, видимо, не хотел отец помочь бедняжке Ай-Барчин, потому и спрятал письмо в ларец». Сказала она девушкам своим: «Пойдемте-ка к брату-беку моему, отдадим ему письмо, испытаем его, каков он есть». — Отправились они к Алпамышу.

Исполнилось в ту пору Хакиму-Алпамышу четырнадцать лет, был он, как нар молодой, силой своей опьяненный. Прочел письмо Алпамыш, — сел — про себя думает:

«Если она на расстоянии шестимесячного пути находится в руках у сильных, врагов, стоит ли мне жизнью своей пожертвовать, ради того только, чтобы жену себе взять?»

Поняла Калдыргач думу его, — говорит ему такое слово:

Услышав такое слово, обиделся Хакимбек за кличку «евнух» — и, к девушкам обращаясь, так говорит:

— Всех шипов страданий в сердце не сочтешь, Истерзал мне грудь разлуки острый нож.

На эти слова Калдыргач-аим так брату своему ответила:

Услышав эти слова, говорит Алпамыш сестре:

— Пешком, что ли, итти в эту страну?

Отвечает ему Калдыргач-аим:

— На девяноста пастбищах кони наши пасутся, — неужели же ни одного такого, чтоб оседлать можно было, не найдешь среди них? Если возьмешь седло и сбрую для коня и к Култаю в табуны отправишься, ты сможешь в путь поехать, оседлав любого понравившегося коня.

— Ну, хорошо! — сказал ей Алпамыш. Собрала Калдыргач-аим седло, сбрую, шлем, щит, оружие и прочие доспехи, связала все вместе, нагрузила на Хакима — послала его к Кул-таю. Встречает он по дороге отца, с охоты ехавшего. Посмотрел Байбури на сына с подозрением и говорит ему:

Услыхав такие слова отца своего, говорит Хаким:

— Э, умереть бы вам раньше, чем налог с брата вашего требовать!.. — Так сказав, отправился он своим путем.

Посмотрел ему вслед Байбури, подумал: «Умереть бы ему в младенчестве, — кто-то уже сказал ему!»

Поспешил Байбури домой. Приехал — смотрит, — ларец отперт, — письма того нет в ларце.

Снова сел он на коня и, по низинам скрываясь, поехал к пастуху Култаю, — Алпамыша опередил. Догадался Байбури, что Алпамыш тоже сюда направляется, — кто-то, наверно, из той чужой страны прибывший, весть ему сообщил.

Много было ссор у богатырей-калмыков из-за узбекской красавицы. А время шло, и шестимесячная отсрочка уже на исходе была. Два часа оставалось до срока. Когда сон свой видела Барчин, было ей предсказано: «К полднику сын дяди твоего приедет». Полдник наступил, — нет Алпамыша. Неужели суждено ей калмыкам достаться? В тревоге смотрит Барчин-ай на дорогу — и подружкам своим-прислужницам так говорит:

— Девушки, с кем скорбью-болью поделюсь? Горечью тоски вот-вот я захлебнусь.

Сорок девушек-уточек взглянули в сторону Чилбир-чоля, — слышат — конский топот с той стороны доносится. Вгляделись они — всадник на Байчибаре скачет, — калмык, оказывается! Опечалились девушки, — сказали Барчин:

— Знай, что прибыл тот, о ком вещал твой сон! Но богатырей калмыцких встретил он.

Калмык, скакавший на Байчибаре, все ближе подъезжал, и уже все сорок девушек хорошо его разглядели, — узнали в нем Караджана. Растерялись они, зашумели-запричитали и, окружив Ай-Барчин, руки к небу воздев, стали громко молиться. А Барчин-ай, на Суксур свою рассердившись, так ей сказала:

Пока Барчин причитала, подъехал сватом от Алпамыша прибывший Караджан. Усы покручивая, ногами в стремена упираясь, на юрту бархатную поглядывая, о Байсары расспрашивая, сказал Караджан:

Спрашивает да спрашивает батыр Караджан про бая Байсары, а девушки стоят, — ни одна к нему не подходит, ни слова никто ему не отвечает. По какому он делу прибыл — никому неизвестно, однако не верят ему девушки, — плачут.

А Караджан-батыр дело свое знает, — хитрости нет в его сердце: сватом от Алпамыша прибыв, бая Байсары спрашивает он. Но девушки в коварстве подозревают калмыка.

«Он — напасть, пришедшая в наш дом!» — так они думают. А сама красавица Барчин такое слово ему говорит:

Подозревая, что Караджан прибыл с коварным умыслом, Барчин сама схитрила, чтобы еще три месяца сроку иметь. А Караджан, тайных мыслей ее не зная, подумал: «Э, чем ждать, пока бай вернется, лучше я поговорю с нею самой. За сватовство взявшись, не так приятно, пыль клубя, ездить по дорогам. Хорошо сватовство, когда сразу его кончаешь. Он ее взять хочет, — ее дело свое сказать»… Рассудив так, обратился Караджан к самой Ай-Барчин:

Барчин, желая испытать Караджана, так ему опять сказала:

Такие слова услышав, Караджан сказал:

— Оставь меня! Бессовестно ты говоришь. Прибыл Алпамыш сюда, столько ради тебя испытав невзгод, своего коня измучив. Может ли он вернуться ни с чем, — осрамиться перед народом своим? Если же тебе калмыки нравятся, — кроме меня, еще девяносто без одного у нас батыров есть. Любому из них честь окажешь, а меня оставь…

Так сказал Караджан, сердечно огорчась. Исчезли приятные мечты его. Повернул он голову коня, выехал на дорогу — отправился в обратный путь.

Пожалела Барчин о сказанном, бросилась за Караджаном, — такие сказала слова:

Караджан повернул коня и важно подъехал. Коня под уздцы взяв, Ай-Барчин приветливо встретила Караджана, как дорогого гостя, мягкие одежды ему подстелила, барашка зарезала, наварила мяса и шурпы. Сваренное мясо наложила в карсан, — принесла — поставила перед Караджаном. Сидел Караджан, мясо жирного шестимесячного барашка пожевывая, обсосанные косточки выплевывая. Поел-поел, потом говорит:

— Ну, вот, Барчин, Алпамыш твой приехал, отсрочка, тобой испрошенная, кончилась. Что скажешь?

Сказала Барчин:

— Приехал — так приехал. Что же мне — за полы его ухватиться и на весь свет кричать: «Алпамыш приехал!» Калмыцкие батыры, шестимесячную отсрочку мне предоставив, — тоже ведь ждали, страстью томясь, и приняли мои условья в надежде, что каждый пустит на майдан коня своего, а тот получит меня, чей конь всех других обгонит. Народу, значит, не будет обиды: кто победит, тот и женится на мне. А всех моих условий — четыре. Алпамыш их выполнит — я ему жена, выполнит калмык, — я суждена калмыку. Слово свое сдержать я обязана. Так и передай сыну дяди моего.

Выслушав такие слова Барчин, Караджан так си ответил:

— Э, хорошо ты придумала! Если бы сразу ухватилась ты за полу Алпамыша, пожалуй, немало бы несчастий вышло. Действительно, в этом деле ты была прозорлива. Хвала тебе!..

Сказав так, сел Караджан на коня — поехал в обратный путь. Встречаются ему по дороге девяносто без одного батыров калмыцких. Самый могучий из них — Кокальдаш-батыр спрашивает:

— Откуда едешь, Караджан?

— Еду я, — отвечает ему Караджан, — от узбекской девушки.

— Срок, ею назначенный, кончился. Каков теперь ее ответ? — спрашивает Кокальдаш.

— Слова ее таковы, — говорит Караджан: «Устрою, говорит, байгу, и за того батыра замуж выйду, чей конь всех других коней обгонит; кто в лучном состязаньи, лука не сломав, дальше всех стрелу метнет; кто за тысячу шагов из ружья в теньгу попадет; кто в борьбе на майдане всех соперников поборет…»

Говорит тогда Кокальдаш Караджану:

— Сердце узбечки ко мне склонно. Байга будет, — всех обгоню: ничей конь не равен коню моему. Состязанье будет на метанье стрел, — мой лук самый крепкий, — цел останется. За пятьсот шагов попадаю в теньгу, — старательней прицелюсь — попаду и за тысячу. Рука против меня у всех слаба, — в борьбе всех поборю. Взять Ай-Барчин мне одному судьба… А откуда, скажи, ты эту клячу достал?

— Из страны Конграт, — отвечает Караджан, — друг мой Алпамыш приехал. Это — его конь.

— Алпамыш приехал?! — заорал Кокальдаш.

— Да, приехал сюда.

— Э, если так, то он дурак! — рассмеялся Кокальдаш. — На таком коне собирается он невесту увезти!..

Был при Кокальдаше сынчи, по прозвишу Куса-сынчи. Призвал его Кокальдаш, — говорит:

— Осмотри-ка узбекского коня, — что скажешь о нем? — Осмотрел сынчи Байчибара, обмерил его: вышло у коня от хвоста до ушей девяносто шесть четвертей, а в обхват груди — шестьдесят три четверти. Погладил сынчи Байчибара по крупу, к ноздрям его приставил трубку подзорную, внутрь заглянул, — грудь осмотрел: меж передних ног на груди Байчибара незаметно сложенные крылья оказались — каждое в три с половиной аршина.

— Ну, каков конь узбекский? — спрашивает Кокальдаш. Отвечает сынчи:

— Конь узбекский таков, что к узбекской девушке и не сворачивай.

— Правду говори! — приказал ему грозно Кокальдаш.

— А вот тебе и правда! — сказал сынчи и стал расхваливать Байчибара:

— Из отборного отобран табуна,Как алмаз — копыта, маралья спина.Быть ему цена безмерная должна.Этот конь таков, оказывается:В боевые дни врагов он удивит,Кто на нем сидит, тот всех опередит.Два крыла в своих подмышках он таит, —Знай, что в три аршина каждое крыло,Даже с половиной! И, как снег, бело.Истинный тулпар, оказывается!..Родился чубаро-серой масти он, —С виду неказист, а как силен, смышлен!Знаю: седоку доставит счастье он!Сбруя — так и блещет медным жаром блях.По небу парить он может на крылах,Быстролетных птиц обгонит в облаках.В гору хоть пустить, в равнину хоть его, —Беспорочна всюду иноходь его…Лучше состязанья с ним не начинай, —Не добудешь ты узбечку Барчин-ай.Конь узбекский, — правду ты о нем узнай, —Истинный тулпар, оказывается!Своего коня готовь хотя бы год, —Жаль мне, Кокальдаш, твоих забот-хлопот.А узбекский конь, как ни хитер ты будь, —Хоть бы ты гвоздями вымостил весь путь, —Может каждый гвоздик на скаку минуть,Ни одной ноги не наколов ничуть,И притом — обгонит твоего коня.Этот конь совсем особенный тулпар!Если б ты прельстился хитростью другой,Если б ты его связал перед байгой,Чтоб не шевельнул он ни одной ногой, —Сам уйдя вперед дорогой скаковойДаже на пятнадцать дней, — а все равно —Первому тебе прийти не суждено:Путы разорвав, сумеет БайчибарОбогнать тебя — и первым прискакать.Этот конь — совсем особенный тулпар!Слушай, Кокальдаш: на мой совет склонись —И перед конгратским гостем не срамись:Лучше от байги заране отстранись.Нет у нас во всей стране таких коней.Барчин-гуль тебе не взять, — забудь о ней!Раз не суждено, то покорись судьбе, —Мучиться напрасно для чего тебе?Путь байги хоть на шесть месяцев назначь,Из любого места отправляйся вскачь, —Но узбек поспеет первым. Плачь — не плачь, —Знай, что этот конь клеймен клеймом удач.Он — коням погибель, седокам — позор, —Говорю: с Чибаром безнадежен спор…

Услышав такие слова, очень разгневался Кокальдаш:

— Знаю, Куса, — лукава душа твоя! И раньше злобу ты на меня имел. Теперь ты заранее сговорился с узбеком, — он тебе, наверно, дал три-четыре теньги, чтобы ты страху на меня нагнал, чтоб от байги отвел. Вот почему ты так хвалишь узбекского коня! Ну, хорошо, — попомнишь меня!..

С этими словами бросился Кокальдаш на сынчи — и выколол ему оба глаза.

— За твои глаза я уплачу кун, когда моего Кокдонана обгонит узбекский конь-скакун… А пока, — сказал он, — поедем-поглядим на того Алпамыша.

Собрались все девяносто калмыцких батыров — и Караджан с ними был — и шумной толпой поскакали все к Алпамышу…

Сидит Алпамыш в шатре. Сморит — какие-то калмыки едут: голова у каждого на юрту похожа, туловище — как холм крутой. Алпамыш, не вставая, грозно посмотрел на батыров. Растерялись без одного девяносто батыров калмыцких, давай соскакивать с коней, — руки на груди сложив, поклонились приезжему. Только один Кокальдаш-батыр с Кокдонана своего не слез — и так сказал Алпамышу:

— Мой совет, узбек, помяни, —С этого пути поверни,Собственную жизнь сохрани.Своего добиться не мни.Кокальдаш-батыр говорит, —Он словами зря не сорит,Сердце его гневом горит.Что тебе до моей жены.Уезжай, пока не убит.Горы тучами окружены,Силой мы с тобой не равны.Если мы столкнуться должны, —В лапы ты мои попадешь,Целым ты из них не уйдешь.Я с тобой, узбек, не шучу:Я тебе башку сворочу,На тебя конем наскочу —В прах тебя, несчастный, втопчу!Поступлю с тобой, как хочу!Уезжай, узбек, поспеши,Жизни сам себя не лиши.Если хочешь слышать — услышь:Ай-Барчин не люб Алпамыш,—Чувства ее к нам хороши.Кокальдашу не раз и на дваГоворила такие слова:«Алпамыш — сухая трава,Потерял на меня права.Буду вашей, — вам говоря, —Обещанье даю не зря…»Кокальдаш этот самый — я.Знай, узбечка будет моя!

Алпамыш тоже тогда слово свое сказал Кокальдашу:

— Высушу я взглядом море-океан,Громко закричу — обрушится курган.Сколько глупых слов ты тратишь, пахлаван!Я зовусь Хакимом, я байсунский хан.Трус и слабосильный из далеких странЕдет ли на поиск той, кому желан?Где страна такая, где такой народ,Чтоб такой, как ты, нашелся там урод?Вздорной похвальбою свой наполнив рот,Стал, как на базаре, на всю степь орет!Болтовня батыру цену не набьет,Славу бесполезным криком не стяжать, —Храбрецы должны Рустаму подражать:В боевые дни величие держать,Недруга в бою нещадно поражать.Дело хвастуна в такие дни — дрожать.Выйдет на майдан, бахвалиться начнет,Думает — соперник лжи не разберет.Смотришь — поединка подойдет черед, —Враг его к рукам покрепче приберет —И, тряхнув, закружит — и назад швырнет, —И болтун хвастливый сразу и умрет!Дураку — урок: не суйся на майдан!..Я мечом алмазным опояшу стан, —Подвернись любой калмыцкий пахлаван,Обагрю свой меч я кровью вражьих ран.Кто ни попадется, — руку разверну —Камушком его под облака швырну.Показав себя, вернусь в Байсун-страну,В край родной свою любимую верну.Натерпеться мук придется крикуну!Осень подойдет — цветник увядший пуст, —Может сесть и ворон на розовый куст.Смертная тоска язвит и хитрых змей…Шуточки шутить, калмык, со мной не смей!Если ты смельчак, то на майдан пойдем,Мы тебя с конем и всем, что есть на нем,Людям на потеху в небо зашвырнем! —Я тебе скажу: коль прибыл я сюда, —Калмыки дожидались страшного суда!..

Кокальдаш тоже слово сказал в ответ Алпамышу:

— Слушай-ка, узбек, предупрежденья речь:Гневом землю я могу насквозь пропечь.Как это швырнешь ты моего коня?Рад бы я такое диво повидать.Видно, хочешь трупом на чужбине лечь.Здорово и сам приучен ты болтать.Столько слов насыпал — в год не сосчитать.Захочу — могу я в прах тебя втоптать.Знай, в стране у нас тебе добра не ждать.Говорю тебе: напрасен твой приезд, —Никаких от нас не увезешь невест.Много приезжало смельчаков таких, —Невредимым кто ушел из наших мест?Трус я иль храбрец — увидим, пахлаван,Как только с тобой мы выйдем на майдан.С плеч твоих башку сорву, байсунский хан,И заткну ее в батырский свой карман.Это все подстроил брат мой Караджан,Он тебя привел, забыв родство и честь…Выйдем на майдан, — посмотрим, кто ты есть!

Тут и Караджан тоже не стерпел — слово свое сказал:

— Плохо поступаешь, Кокальдаш, мой брат! На словах с узбеком ты схватиться рад.

Укроти язык свой, — дело говорят:Ты с таким узбеком справишься навряд:Истинный батыр, могучий великан —Гору кулаком он истолчет в ташкан.Этого узбека знает Караджан…Иль тебе твоя душа не дорога?Укроти язык свой, Кокальдаш-ака!В сильном гневе он тебя с землей сравнит,В пыль и прах твое добро он превратит.Всю страну калмыков он испепелит.Укроти язык свой, — он тебя простит.К счастью твоему не понял он всего,Что ему сказал ты, понося его.Если бы он знал получше наш язык,Был бы ты слепцом, спесивый ты калмык!Только подступи — тебя он кончит вмиг.Против этой мощи, что поможет брань?Как ни угрожай, — а дело выйдет дрянь.Лучше подобру ты от него отстань,Языком несчастья не набарабань.Приняли мы все условия Барчин, —Ты не возражал, — будь слову господин.Если все исполнит лишь узбек один,Значит — Ай-Барчин узбеку и жена,Значит — нам она с тобой не суждена.Соблюдем же честь батыров и мужчин, —Победишь — тебе достанется она.Ведь не бранных слов горячка нам нужна,А удача в трудных скачках нам нужна.Так давай готовить скакунов-коней,Чтоб они резвее были и сильней.Наши кони дух испустят на скаку,Только бы добыть награду седоку.Если первым твой прискачет к месту конь,Значит — выиграл тебе невесту конь…Ну, поеду я — оповещу народ, —О байге пускай все знают наперед.Шаха известим — глашатаев пошлет, —Чтобы не пошла в народе болтовня:«Мол, не известили во-время меня,На байгу я б тоже выставил коня»…Пусть коней готовят — едут на майдан!

С этим согласились все. Караджан сразу же и приступил к подготовке байги. Написал он калмыцкому шаху письмо и отправил его с надежным слугой. Слуге велено было оповещать по пути всех встречных. Прочитал шах письмо — вызвал старшего конюха и отдал ему такой приказ:

«Готовь к байге самых лучших коней, хорошо ухаживай за ними, — наградой на байге будет дочь узбека Байсары. Я сам непрочь в жены ее взять, — может быть, судьба благосклонной ко мне окажется, и один из моих коней первым придет».

Шах приказал также разослать глашатаев, чтобы на всех базарах, в каждом улусе оповещали народ о предстоящей байге.

Едут в Чилбир-чоль, спешат и млад и стар,Айна-коль кипит, как праздничный базар,Все батыры тут — и каждый льва сильней —Отбирают лучших скаковых коней;Счетчики-писцы за ними вслед идут,Перепись коней отобранных ведут.Дело возглавляет Караджан-сардар,Толпы прибывают… Все шумней, людней.Знатный и простой калмыцкий здесь народ, —Съехался сюда конгратский весь народ, —Десять тысяч юрт, — и каждый прет вперед.Айна-коль шумит, как праздничный базар.

Выставил шах калмыцкий трех коней на байгу. Один был соловый резвый конь, но белокопытный: не надежны копыта белые, мягки чересчур. Второй ханский конь был из тех, что шапаками называются: если против восходящего или заходящего солнца бежать ему случится, — сразу слепнет он, — станет, — с места не двинется. Третий ханский конь — гнедой, за которого одиннадцать тысяч теньг заплатил хан Тайча, оказался алакараком: как бы хорошо ни бежал, если сразу осадишь его, тоже как вкопанный станет, — долго потом ни вперед, ни назад не погонишь его…

Всего от калмыков было выставлено на байгу четыреста девяносто девять коней. Конь Алпамыша Байчибар, на котором взялся скакать Караджан, был пятисотым конем.

Великий великого узнает, силач силача узнает, тулпар узнает тулпара. Кокдонан, конь Кокальдаша-батыра, был тулпаром. Почуял Кокдонан в узбекском коне Байчибаре своего победителя, поддался он страху, приуныл, стал от зерна отказываться. Сильно расстроился Кокальдаш и обратился к сынчи:

— Видно, очень заболел мой конь. Хоть и не видят больше глаза твои, но руки зато чувствуют. Ощупай моего коня, определи его хворь, вылечи его.

Сказал сынчи Кокальдашу такое слово:

— Слушай, Кокальдаш, и помолчи, батыр!Глаз меня лишив, ты затемнил мне мир.Иссушил меня и лик мой изжелтил,Стал я сам себе ненужен и постыл.Резвым был твой конь, и весел и удал —Он ли на байгах тулпаром не летал!Но теперь, увы, твой конь понур и вял, —Даже от зерна отказываться стал.Только твой Донан Чибара увидал,Пораженье он свое предугадал.Байчибар его, как видно, победит, —Пахлаван-Хаким тебя опередит.Зря себя не мучь, — решай хоть так, хоть так, —Лучше на байгу не выезжай, дурак!Об узбечке гордой ты оставь мечты,Все равно судьбы не переспоришь ты.Женихом Барчин себя напрасно мня,Даром своего замучаешь коня:Все же Байчибару конь твой не ровня!На позор его, несчастного, гоня,Своего дождешься черного ты дня,Горько будешь плакать, сам себя виня,Голову повинно предо мной склоня,Пожалеешь сам, что ослепил меня.Языком болтать я даром не привык,Говорю тебе, упрямый ты калмык,Хоть в обиде я, но клятву дать могу:К Бабахан-горе поехав на байгу,Ты к своей беде поедешь напрямик,Душу изведешь, намучаешься зря, —Победит тебя, приезжий тот узбек,Осрамишься ты перед людьми навек.Не видать тебе узбечки Барчин-ай!Так что о байге забудь, не поминай,Чтобы ты позора во-время избег,Выродок, дурак, пустой ты человек!

«Помирать он будет, а правды не скажет», — подумал Кокальдаш, рассердился, сел на Кокдонана и уехал.

Наступило время сбора всех участников байги. От Алпамыша на байгу поехал Караджан. Сел Караджан на Байчибара, — покрасовался перед народом. Подошел к своему коню Алпамыш — прижался грудью к нему, словно навек прощаясь, и, обратившись к Караджану, сказал такое слово:

— Друг Караджанбек, дай бог тебе удач!Возвращенья срок, прошу тебя, назначь.Славный ты наездник, храбрый удалец,Своего величья не роняй венецВ час, когда байга начнется, наконец.Байчибар, мой конь, игрив, смышлен, горяч, —Скакунов других обгонит, словно кляч.Твой булат остер, а ты — батыр-силач, —Недругов твоих заране слышу плач.Прежде чем ты пустишь Байчибара вскачь,Возвращенья срок, прошу тебя, назначь!Беком и тюрей, как я, зовешься ты,Весел и удал, в походы рвешься ты.Смерти не боясь, отважно бьешься ты —Друг Караджанбек, когда вернешься ты?Вот уедешь ты в простор степных дорог,И Чибар с тобой, мой преданный конек,Я же здесь в тоске зачахну, одинок, —Не томи меня, назначь приезда срок!Байчибар, мой конь, уходит под тобой, —Видно, суждена разлука нам судьбой.Пусть я сам зачахну от печали злой,Лишь бы жив-здоров Чибар вернулся мой!Клятву я тебе, Караджанбек, даю:Только возвращусь на родину свою,Не один, — с тобою, — в том родном краюЖизнь благоустрою тотчас, как в раю!Если я с тобой делюсь конем своим,Значит я навек твой друг и побратим.С калмыками ты уйдешь путем своим,Будь, что будь — ты мной, как брат, любим и чтим, —Так скорей вернись здоров и невредим!Содержи коня опрятно моего,Приведи скорей обратно ты его,Делая добро для брата твоего,Ты — во имя нашей дружбы и любви —Возвращенья точный срок мне назови!

Опечалился Караджан и такое слово сказал в ответ:

— Подо мной арабский твой тулпар игрив.Друг мой Алпамыш, будь тверд и терпелив.К Бабахан-горе дней сорок мне пути,С Бабахан-горы — не менее пяти, —Дней за сорок пять могу назад прийти.Калмыки мне дружбы нашей не простят.Если чем-нибудь они мне отомстят:Или Байчибара тайно повредят,Или я с коня насильно буду снят,Если на боку отточенный булатЯ не сохраню, мой друг, названый брат,Если не вернусь за этот срок назад, —Ты уже тогда меня не поджидайИ меня с конем погибшими считай.Я ни пред людьми, ни пред судьбой не трус,Послужить тебе по совести берусь, —Дней за сорок пять, пожалуй, обернусь.А пока вернусь — ты не скорби, мой друг,Может быть, беда пройдет и мимо, друг!Мне пятьсот врагов — ничто, коль ты — мой друг!Страха за меня не знай, любимый друг!Мой булат остер, и туг мой меткий лук —Где б судьбою ни был я застигнут вдруг, —Духом не паду, не опущу я рук.Я тебе, мой друг, скажу — не умолчу, —Посрамить твоих соперников хочу:Твоего коня я на байгу помчу —Недругам навеки жизнь я омрачу.Если ты мне дал коня та косо, друг,Дней чрез сорок пять сойдемся снова, друг!Говорит тебе такое слово друг, —Значит не горюй, не жди плохого, друг!..

Вот, наконец, и пустились в путь участники байги. Алпамыш остался один и грустно в шатер отправился. «Сорок пять дней, — думал он, — пройдут скоро. Караджан победителем вернется о байги — счастье привезет мне и Ай-Барчин». Так утешал он себя. А в это время сорок девушек Барчин во главе с Суксур в шатер пришли к нему, принесли блюда с вкусными яствами, да-стархан расстелили. Пришли они, а участники байги были уже далеко. Сказала Суксур Алпамышу такое слово;

— Осень подошла — поблекли все сады.На деревья червь напал и съел плоды.Разума лишусь я от такой беды, —Горя моего к тебе ведут следы!Весть ко мне сейчас недобрая дошла:Плохи, бекиджан, увы, твои дела.Слыхано то где и видано то где ж:Витязь-конник стал по доброй воле пеш!Иль ответом добрым сердце мне утешь,Иль дурным ответом ты меня зарежь:Правда ль, что калмык на Байчибара сел?Чтоб он, тот калмык, не возвратился цел!Ой, мой бекиджан, как ты душою слаб!Я бы недругу коня не отдала б, —Вырви ты его теперь из вражьих лап!Глупости своей ты малодушный раб!Разве оправдает дружбу тот калмык?Верную ль сослужит службу тот калмык?Как в чужой стране так поступаешь ты?Встретил калмыка — и сразу таешь ты.Горькую мою теперь послушай речь!С калмыками ты еще не ведал встреч —Как бы мне тебя от горя уберечь?Ты крылатым был — теперь бескрыл, джигит.Скакуном ты был, — лишился ты копыт.Потеряв коня, натерпишься обид!Преданно тебе служил твой Байчибар, —Знай, пропал твой конь, твой боевой Чибар!..

Алпамыш, обидевшись на слова Суксур, так ей ответил:

— Каждый сам себе не бек ли, не тюря?Разуму уму меня ты учишь зря.Слишком ты дерзка, со мною говоря.Мой тебе совет, красавица, сперваЗнай, с кем говоришь, и выбирай слова!

Когда Алпамыш покончил с едой, сорок девушек Барчин снова обратились к нему, такое слово сказав:

— Алая на ней кармаза,Разума лишают глаза,Гибок ее стан, как лоза,Нам ее приказы — гроза.Так нам приказала Барчин:«Пусть он к нам придет, — говорит, —Юный тот красавец-джигит.Сердцем он моим не забыт,Лучший среди лучших мужчин».Сорок мы прислужниц Барчин,Знаем мы обычай и чин:Шаха вы конгратского сын, —Будем вам служить, господин!Нет вам для отказа причин,Путь у вас теперь лишь один, —К счастью этот путь приведет!Молнией блистает Барчин,Видеть вас мечтает Барчин,Речь ее сладка, словно мед.Розам в цветнике расцветать,Розам ее кудри подстать.Велено нам так передать:Будет вас красавица ждать, —Хочет вас Барчин испытать.Если улыбнется она,Горе не оставит пятна.Радостей вам чаша дана, —Чашу надо выпить до дна!Раз вы не калмык, а узбек, —Старый вам обычай знаком:Должен молодой человекМилую проведать тайком…

Выслушав слово девушек Ай-Барчин, отвечает им Алпамыш таким словом:

— Я бы к ней пошел, — пойти тайком боюсь;Встречи с Байсары, со стариком боюсь;Люди засмеют меня кругом, боюсь…Я бы к ней пошел, пойти тайком боюсь!Вы меня на путь сбиваете худой, —Я не соблазнюсь опасною мечтой,Завлекать меня зачем на путь худой?Если бы пошел путем соблазна я,Как я в дом проникну к дяде моему?Челяди не счесть в богатом том дому.Дочь, как драгоценность там алмазная, —Лишь мечтать о ней могу заглазно я.Пусть же все своим проходит чередом,Первенство в байге решается судом, —Кто возьмет Барчин, — тот и войдет к ней в дом, —Крадучись, к невесте нашей не пойдем!

Так Алпамыш сказал, а сорок девушек Барчин, все свое твердят: — «Посещать невесту тайком — наш старинный обряд. Таков обычай дедов и прадедов. Так у узбеков испокон веков велось, — и ты поступай по примеру прочих».[22] Не устоял Алпамыш, согласился наконец.

Пес ступить боится на тигриный след,Только в Алпамыше больше страха нет, —Слишком был заманчив девушек совет.Думает: «Соблазна мне не превозмочь, —Дядину, пожалуй, навещу я дочь».Колебанья-страхи он отринул прочь.Девушек послушав, с ними вместе онВышел — и, как сокол, шел к невесте он,Мыслью о свиданьи с милой окрылен.Весело, скрываясь по саям, идут,Девушки с ним бойкий разговор ведут:— Вы так робки в самом деле? — говорят. —Так на месте б и сидели? — говорят, —Сорок нас, а еле-еле, — говорят, —Соблазнить мы вас сумели! — говорят. —Барчин-ай от колыбели, — говорят, —Вам назначена. Ужели, — говорят, —Вы бы счастье проглядели?! — говорят…Разговор такой с ним девушки ведут,Осторожно к дому Байсары ведут, —Затемно приходят к бархатной юрте.Барчин-ай сидит, скучая в темноте.С места встала, гостю чинно поклонясь,Сорока подружек-девушек смутясь.Девушки их сводят, весело смеясь, —Медлит Алпамыш, к ней подойти боясь,За руки берет красавицу потом,Девушки поют им здравицу потом,Девушки стоят на страже во дворе.Ночь провел Хаким в беседе на ковре,Нехотя уйдя обратно на заре…С этих пор, едва опустит вечер тень,Девушки за ним приходят, что ни день,А ему к Барчин тайком ходить не лень…

Так девушки все время и приходили от Барчин к Алпамышу, туда и обратно провожая его, но тайну эту строго соблюдали…

Между тем участники байги ехали своей дорогой. Вот как они ехали:

Кони очень скоры у них,Плечи — словно горы, у них,Пламенные взоры у них.На тулпарах резвых своихПонеслись пятьсот верховых,Тех пятьсот калмыков лихих.Держат на байгу они путь,Не дают коням отдохнуть,Понукают, хлещут коней, —Сократить стараются путь,Протянувшийся на сорок дней.Путь до той горы БабаханМежду пятисот силачейДержит и батыр Караджан, —Вот уж сколько дней и ночей.Едет, не поднимет очей,Щелканье он слышит камчейДа насмешки дерзких речей,И как блеск булатных мечей,Видит блеск недобрых очей.Вольной степью скачут они,Скачут они ночи и дни, —Все над ним смеются они.Все его порочат они,Караджана злобно браня,Гибель ему прочат они.Караджан, молчанье храня,Едет — понукает коня,Но другим коням неровня,Байчибар, набором звеня,Все бодрее день ото дня,Иноходью мчится вперед,Но не горячится Чибар —Мчится легкой птицей Чибар.Страх теперь калмыков берет,Жжет их беспокойства огонь:— Э, хитер, хитер этот конь!Ты его камчой только тронь, —В воду он пойдет и в огонь.Нет таких коней у людей —Нет ему опасных путей,Равных ему нет лошадей,Всех он перегонит, злодей!Стало не до смеха им тут.К Зиль-горе подъехали тут,Споры-разговоры ведут:— К Бабахан-горе как пойдем?То ли перевалом пойдем,То ль по склону — кружным путем?И в обход решили итти,По угорью Зиля итти.Кружною дорогой той, —Не пошел батыр Караджан, —Перевальной тропкой крутойДвинулся к горе БабаханЧрез вершину ближнюю Зиль.С Зиль-горы глядит Караджан,Видит на дороге он пыль, —Думает: «Они ль, не они ль?»Понял, что калмыки идут,—Явно от него отстают.«Если обогнал я их тут,Пусть они себя и клянут, —Долго им плестись под горой!»Едет, избоченясь, Караджан герой.Едет вниз батыр с вершины той крутой.Так он гору Зиль спокойно миновал,Миновал горы соседней перевал, —Миновал затем последний перевал.Так он трудный горный путь одолевал,—Часу отдохнуть Чибару не давал.Ехал Караджан — и сердцем ликовал:Отстают его соперники-враги,К Бабахан-горе приходит первым он,Первым, может быть, прискачет он с байги!Если суд присудит первенство ему,Он жену добудет другу своему!

Достигнув подножья Бабахан-горы, дал отдых коню Караджан и стал ждать. Калмыки, шедшие в обход, уверены были, что Караджан где-то далеко позади плетется, глотая поднятую их конями густую пыль. Подъезжают они на десятый день к горе Бабахай, смотрят — Караджан сидит, их дожидается. Удивились калмыки, а батыр Кокальдаш говорит младшему брату своему — Караджану-батыру:

— Э, Караджан, видно, отрекся ты от латманата, мусульманство принял и колдуном стал. Как же иначе мог ты опередить нас на этом своем паршивом Чибаре? Э, смотри, Караджан, попадешь ты в беду!

Отвечает Караджан Кокальдашу:

— Э, Кокальдаш-ака, дело было так: доехал я с вами до Зиль-горы. Очень устал мой конь, и много горя претерпел я, не зная как быть. Рассердился я на судьбу свою, связал коня за четыре ноги, взвалил его на спину себе, по тропинке горной хребет перевалил, — и только что прибыл я сюда.

Говорит ему снова Кокальдаш:

— Сам ты, Караджан, вредишь своим делам. Лучше бы зарезать Байчибара нам, —

Голову коня тебе тогда подам.[23]Сколько бы досталось мяса даром нам!Спутался с узбеком! Это ли не срам!Говорю с тобою — сердцем чист и прям, —Дай, коня зарежем, — зря не будь упрям.Об одной узбечке мы мечтаем все,Нас пятьсот калмыков и страдаем все.Может быть, тебе достанется она —Будет у тебя красавица жена, —Значит остальным она не суждена.Как нам быть с тобой, — мы думаем давно.Люди мы свои — калмыки все равно,—Так давай стоять мы будем заодно.Что тебе приезжий тот чужак-узбек?Дай, коня его съедим, Караджанбек, —Досыта конины все мы поедим.Мы тебе добра, Караджанбек, хотим!..

Караджан в ответ Кокальдашу такое слово говорит:

— Что ты так пристал к Чибару моему?Что ты, Кокальдаш, затеял кутерьму?Чем же Кокдонан твой плох, я не пойму.Ты его зарежь — я косточку возьму,Сало все тебе оставлю одному.Я своим Чибаром, право, не горжусь:Кокдонан твой будет слаще нам на вкус;Я полакомиться им не откажусь.Ты мне, брат, поверь, — я тоже ведь калмык:Понимать в конях я сызмальства привык,Ко всему тому я — опытный резник,Хочешь — Кокдонана освежую вмиг!..—В калмыках сильнее вспыхивает зло.Караджан — один, а им — пятьсот число!Одному без друга очень тяжело.Если б до убийства дело тут дошло,Мужество батыра вряд ли бы спасло…Э, вступил он в спор неравный, Караджан!Недругами схвачен славный Караджан,Схвачен он и связан по рукам-ногам,Что он может сделать пятистам врагам?!Так лежать остался связанным он там.Калмыки не знают, как им поступить,—Сразу ли прикончить, позже ли убить?Все же не решились вовсе погубить.Так лежал бедняга, думу думал он:«Бедный Байчибар, попал в беду, мол, он!»Участи батыра так и не решив,Байчибара всей толпою окружив,Криками его и свистом оглушив,С головы до ног арканами обвив,Наземь, наконец, коварно повалив,На животном бедном злобу всю излив,Под копыта гвозди забивать взялись —Так, что гвозди в бабки самые впились!Уши к голове несчастный конь прижал,Весь от головы и до хвоста дрожал,Ноги он своих мучителей кусал.Бьют они его, чтоб смирно он лежал.Мало им гвоздей — пустили в ход кинжал!Мучили они его нещадно так,Думали притом они злорадно так:«Получил урок хороший Караджан,Долго будет помнить гору Бабахан!Если б даже он и разорвал аркан,Нам бы на байге ничуть он не мешал, —Далеко б Чибар его не побежал.Пес-Караджанбек, ты все же оплошал!..»Знак начать байгу был в это время дан, —Громко под горою грянул барабан.Связанным лежит и стонет Караджан.Без него байги начнется торжество!Бедный Байчибар — ему-то каково:Быть во время скачки в путах каково!

Так и остался Караджан с Байчибаром на горе Бабахан. Участники байги тем временем выстроились в ряд — и по данному знаку с места сорвались — и вскачь пустились. А Караджан связанный лежал.

Брошен Караджан — его обида жжет,Байчибар с ним рядом жалостливо ржет,Как такой позор батыр переживет?Кое-как он встал и напряженьем силРазорвал аркан, которым связан был.Снова загорелся в нем батырский пыл,В нем родник отваги снова забурлил.

Сам освободившись от пут, ноги коню развязал Караджан — и Байчибар встал. Коротко закрутив повод за луку седла, сел Караджан на Байчибара. Конь, однако, на месте стоял — не мог шагу ступить. «Э, зря выехал я на байгу! — подумал огорченный Караджан. — Сколько уж времени прошло, как уехали все мои соперники — как их теперь догнать? Если чей-нибудь конь вперед придет, как взгляну я в лицо другу моему — Алпамышу!»

Стал коня батыр усердней понукать,—Конь ступить не может, — не только скакать.Что батыру делать? Тяжко он вздохнул,Не стерпел — коня по ляжкам он стегнул.Тут и Байчибар не вытерпел — рванул, —Во всю ширь тулпарьи крылья развернул:Было в три аршина каждое крыло,В три да с половиной каждое крыло!Если Караджан камчой нанес удар,Устоит на месте ль этакий тулпар?Молнией взвился под облака Чибар,Мчит под облаками седока Чибар,По небу плывет он, как лебяжий пух.Караджан глаза открыть боится — ух!Перехватывает Караджану дух.Молнией мелькает в небе Байчибар,Словно бы конем и не был Байчибар.Кается батыр, что в ход пустил камчу:«Головой за это, видно, заплачу!В небесах летать на что мне, силачу?По степным просторам я скакать хочу,Только по земле я вряд ли поскачу!Видно, не вернусь я в тот наземный мир.Где родился, рос я, Караджан-батыр!Не вернусь в родные, милые края,Своего народа не увижу я!Плачу я, душа терзается моя.Ой, душой, как видно, этот конь нечист!Будто силен и статью неказист,И в походе не был слишком норовист, —Взвил меня — гляди — как вихрь взвивает лист!Кружится башка, в ушах не молкнет свист,Сердце холодеет и в глазах темно.Что со мною будет, что мне суждено?..»Страх гнетет батыра и тоска щемит.Караджан-батыр глаза открыл, глядит —По лицу земли Чибар уже летит,Пена с Байчибара падает, как снег!Сразу же в себя пришел КараджанбекИ по сторонам глядит, как человек, —Признаков калмыков не находит взор.По земле Чибар летит во весь опор,Мчится по долинам, по подножьям гор;Чем он дальше скачет, тем сильней задор.Скачет так, что ног не виден перебор,И вихрится сзади, словно смерч, песок.Сделает скачок — на полверсты скачок!Скачет Караджан в пустыне одинок,Скачет и всю местность озирает он…Солнце поднялось — стоит над головой,Все вперед лихой несется верховой,Замечает всадников он перед собой, —Скачут в беспорядке озорной толпой.У иных, однако, вид совсем плохой:Этот конь хромает, тот едва живой.Многие не рады той байге лихой!Скачет калмыкам вдогонку Караджан,Гикает и свищет громко Караджан.Обернулись те — пошел переполох:Караджан за ними — жаль, что не подох!Все руками машут и кричат они:— Своего коня напрасно не гони!Первым все равно прибудет Кокдонан, —Обогнать его, Караджанбек, не мни,Своему Чибару зря бока не мни, —Верное ты наше слово помяни!Если и доскачешь, зря доскачешь ты, —Первым Кокальдаш домчится до черты,Горько от стыда потом заплачешь ты!.. —Видит Караджан, что их лукав совет, —Скачет Караджан за всадниками вслед.Молнией Чибар уносится вперед,И разбег все больший, больший он берет.Поотстали все, а Байчибар несет, —Он один, а их — без одного пятьсот!Славный Караджан ведет отставшим счет.Вся толпа калмыков гикает, орет,Кадыки выпячивают, кривят рот:— Это же не конь, ублюдок, он, урод!Силу эту взял откуда он, урод?Он же всех обгонит, первым он придет, —Хоть бы околел, проклятый, не в черед!.. —И, своих коней стегая, говорят:— Польза нам от вас какая? — говорят. —За коней считать вас надо ль? — говорят, —Жалкие вы клячи, падаль! — говорят, —Будем из-за вас в большом уроне мы, —Гордую узбечку провороним мы!..Караджан камчой опять Чибара бьет,Скачет напролет он день и ночь вперед,Чрез овраги скачет, чрез навал камней.Обогнал Чибар четыреста коней,Обогнал еще он шестьдесят коней,Остальные рядом, но и остальнымТоже не под силу мчаться рядом с ним.Байчибар летит, как вихрь, неутомим,Молнией несется по пескам степным.Вот уже он всех коней опередил,Те за ним несутся из последних сил:Вытянулись выдрами кони за ним,В воздухе висят в погоне за ним.День прошел и ночь, и вновь настал рассвет.Скачут, скачут, терпят много тяжких бед.Многих скакунов и седоков уж нет, —Не топтать им больше Байчибара след,Не узнать, кому Барчин присудит суд:Много их свалилось, — те ползком ползут,Те лежат на месте и песок грызут,А иных — степные вороны клюют.Солнце все сильней над головой печет,Час обеда близок, но обед не ждет.Скачет Караджан теперь один вперед,Всем отставшим счет усердно он ведет.Четырех коней нехватка у него, —Кто ушел вперед — загадка для него.И спросил бы он, да спросишь у кого?Оглядел всю степь — не видно ничего,Скачет Караджан невесел оттого.Скачет и гадает, весь настороже,И растет тревога у него в душе, —Мочи нет терпеть неведенье уже!Вдруг заметил точку Караджан вдали;Будто эта точка движется в пыли,Лучше пригляделся — всадник впереди, —У Караджанбека екнуло в груди.Крикнул Байчибару: «чу!» Караджанбек,Вытянул на нем камчу Караджанбек,Молнией понесся Байчибар вдогон.Караджан гадает: «Что за человек?»Всадника, однако, настигает он.Тот калмык сидел на ханском, на гнедомРезвом жеребце — красавце молодом.Был Караджанбеку ханский конь знаком, —На ноги легок, однако же с грешком:Если он пошел — помчится ветерком,Окарачишь вдруг — завертится волчкомИ вперед потом не ступит ни на шаг,Беспокойный конь — гнедой алакарак!Знал гнедого норов Караджан-батыр, —Насывая он у всадника спросил.Вынул насывай калмык и угостил.— Кто ушел вперед? — Караджанбек спросил, —Крикнул: «чу!» — коня во весь опор пустил.Удила Чибар мгновенно закусил, —Поскакал вперед — что только было сил.Глупый тот калмык обман сообразил,Но гнедой — ни с места, где стоял — застыл!По коню калмык камчою зачастил,А гнедой лишь глаз на всадника скосилИ, на месте стоя, землю замесил,Наземь повалился, всадника свалил.Тут седло упало, сбруя тут сползла,И калмык медведем заревел со зла…Снова день проходит — полдень настает.Скачет Караджан и все глядит вперед, —Издали он видит снова ездока, —Стал он нагонять лихого ездока.Но, и не догнав, еще издалекаУзнает батыр в коне навернякаТоже из конюшни ханской шапака!Байчибар уже сравнялся с шапаком,Едет Караджан конь о конь с калмыком,Но не обгоняет шапака Чибар,Скачет морда в морду с ним пока Чибар.Хлещет Караджан камчой коня, но тотВсе никак не может вырваться вперед, —Морда в морду рядом с шапаком идет.«Вот беда! — в тревоге мыслит Караджан, —Конь отличный, строгий! — мыслит Караджан, —Обогнал он многих, — мыслит Караджан, —Тут ослабли ноги! — мыслит Караджан.Сглаз иль хворь какая? — мыслит Караджан. —Эх, ты тварь такая!» — мыслит Караджан.Шапака ругая, мыслит Караджан:«Чтоб ты околел и чтобы сдох твой хан!Вот еще напасть лихая на меня!»Также Байчибара бедного браня,Понукает, хлещет Караджан коня, —А подходит дело к середине дня.Вырвался Чибар на голову вперед,Сделал Байчибар внезапный поворот, —Шапаку дорогу преградил — и тотМордой к солнцу стал — и, солнцем ослеплен,Хитрым Байчибаром был опережен.И еще привычкой был он наделен:Если слышит сзади конский, топот он,То вперед, как вольный ветер, устремлен,А не слышит сзади топота — сдает, —Больше все и больше в скачке отстает.Бьет калмык его, камчой его сечет, —Конь, не слыша сзади топота, сдает…По степи один летит Караджанбек,Все по сторонам глядит Караджанбек;Скакуна опять он видит одного,Скачет — догоняет скакуна того,Подъезжает ближе — узнает его:Это был холеный ханский новый конь,Одиннадцатитысячный соловый конь,Тот скакун арабский по степи летит,С головы до ног, что золото, блестит.Скачет по горе — гора под ним гудит,По граниту скачет — и звенит гранит,Кажется, что ветер он опередит!Скачет Байчибар за ханским скакуном,Поровнялся мордой он с его хвостом, —Вгрызся в круп соловый запененным ртом,Вгрызся — и с дороги оттолкнул потом.Начался у них из-за дороги спор,Оба скакуна летят во весь опор,Но скакун соловый был белокопыт,[24] —Понял, что Чибаром будет он побит.Держится он рядом, но уже хрипи И слезами землю на бегу кропит.А Чибар на камни жмет его и жмет:«Пусть, мол, на камнях копыта он собьет»,Скачет по камням выносливый Чибар,С вытянутой шеей скачет, не сдает,Скачет напролет весь день и ночь тулпар,Скачет по камням он — бодр и невредим,А соловый ханский тянется за ним.Но, копыта сбив, жестоко он страдалИ от Байчибара далеко отстал.Скачет Караджан — хвала ему, хвала!Доказал он дружбы славные дела,Скачет — не слезает ни на миг с седла.«Где же Кокальдаш?» — гадает Караджан,«Где соперник наш? — гадает Караджан. —Всех опередив, меня тревожит он,Первым прискакать на место может он.Если я теперь его не догоню, —Ноги бы в пути сломать его коню, —Другу своему я горе причиню!..»Ни себя ему, ни скакуна не жаль,Скачет Караджан — грызет его печаль,По степи несется, глядя зорко вдаль, —Вглядываясь, видит впереди, вдали,Будто над землею тень летит в пыли:Скачет впереди еще один калмык!Караджан вдогонку мчится напрямик,Слышит, узнает он кокальдашев гик.Вслед за Кокдонаном, высунув язык,Скачет Байчибар — он обгонять привык…Кокальдаш-батыр несется, горд и лих, —Обскакал он всех соперников своих,Думает: «Я первым к месту прискачу, —Девушку-узбечку в жены получу!»Скачет он, беды не чуя никакой.Вдруг он слышит конский топот за собой, —Оглянулся — видит всадника… ой-бой!Караджан-батыр летит за ним стрелой.Кокальдаш загикал, закричал: «Чух-чу!»Хлещет Кокдонана, истрепал камчу.Думает: «Он жив и конь его живой!Кто б ни развязал их — иль чужой, иль свой, —Только бы узнать, — заплатит головой!»Молнией несется Кокдонан лихой,Кокальдаш несчастный потерял покой.То и дело он через плечо глядит, —Как свистящий ветер, Байчибар летит.Грозен Караджана удалого вид.Вот уж Кокдонана Байчибар достиг,Круп его зубами он хватает вмиг, —Приподняв, швыряет далеко его,Сзади оставляет далеко его,Сам на сорок тысяч ускакав шагов.Но и Кокдонан, однако, не сплошал:Выправился он и снова побежал,И, догнав Чибара, мстительно заржал,И схватил Чибара за крестец — да так,Что едва не треснул у того костяк,И со всею силой так его тряхнул,Что шагов на десять тысяч отшвырнул,И упал Чибар, чуть шею не свернул…Кокальдаш опять один вперед летит,Получить узбечку он в награду мнит,Мнит он, что ему соперник не грозит,Что скакун узбекский, где упал — убит,И что вечным сном и Караджан там спит.Вдруг он слышит сзади частый стук копыт.Обернулся — смотрит: Байчибар летит, —Невредим в седле Караджанбек сидит!Кокальдаш растерян, на коня сердит,Бьет его камчой, ногами бьет, кричит,Но все ближе, ближе Байчибар хрипит,И уже с Донаном рядом он летит.Скакуны ведут из-за дороги спор!Бросил Караджан на Кокальдаша взорИ такой заводит сразу разговор:— Ты ль не старшим братом был мне до сих пор?Но, однако, был, как недруг, ты хитер,Козни строил мне, готовил мне позор.Ты меня связал, чтоб отстранить с байги,Делал то, чего б не сделали враги, —Ты теперь хотя бы честь побереги,Выслушай меня и отвечай — не лги:Сколько дней ты гонишь своего коня?Как же до сих пор не обогнал меня?Верной дружбы что ж не доказал твой конь?Корма твоего не оправдал твой конь, —Ведь Барчин-узбечку прогадал твой конь!Скачешь много дней, а все же, ротозей,Плакать ты заставишь всех своих друзей!.. —Молвит Кокальдаш: — Не хвастай, Караджан!Попадешь в беду, несчастный Караджан!К месту все равно я первым прискачу,Будь, что будь, — узбечку в жены получу!Лучше свой язык укороти, дурак,Вздора не болтай и не бахвалься так! —Караджан, однако, тоже не простак,Сразу отвечает Кокальдашу так:— Мы пока с тобою наравне идем,Но придешь ли первым, поглядим потом.Кто возьмет узбечку, как жену, в свой дом,Кто с байги уйдет, наказанный стыдом,Кто — обласкан славой и людским судом,Тоже, Кокальдаш, увидим, подождем! —Скачут оба рядом тем степным путем,Злобно на скаку бранятся — и притом,Брань уже ведут не только языком,Но и богатырским крепким кулаком.Каждый дрался так и каждый так орал,Что, казалось, — горный грохотал обвал.Кулаки потом сменили на камчи,Чуть было не взялись оба за мечи.Драке нет конца, а кони горячи —Скачут по пути, как седоки, озлясь,Обогнать друг друга яростно стремясь,Злобно на скаку лягаясь и грызясь.

Считая, что срок возвращения Караджана прошел, забеспокоился Алпамыш, приуныл. Вышел он на высокий холм и в подзорную трубу степь оглядывает. Видит он — скачут два коня, друг у друга дорогу оспаривая. Узнает он в одном из них Кокдонана. А Байчибара, который белой пеной и желтой пылью покрылся и казался гнедым, не узнал Алпамыш. «И коня своего, и невесты своей, и страны своей родной лишился!» — подумал Алпамыш — и свалился без чувств. Увидела это Барчин, подбежал к нему, положила его голову к себе на колени и так говорит:

— Отчего без чувств упал, мой милый, в прах?Слезы почему у милого в глазах?Что с тобою, мой могущественный шах?Пери соблазнила иль недобрый дух?Только ты упал и стал и нем и глух,Белый свет дневной в моих очах потух.Сокол ты конгратский, сокол ясный мой,Хоть бы ты беды не ведал никакой,Дорогого дяди отпрыск дорогой!В чем причина горя твоего, ой-бой!.. —Алпамыш вздохнул, глаза свои открыл,На Барчин взглянул и так заговорил:— Сердцу ль моему Барчин не дорога?Знал я, что твое условие — байга.За меня скакать поехал Караджан,Не погиб ли друг мой от руки врага?Если же мой друг Караджанбек погиб,Значит — и мой верный конь навек погиб!Если с Караджаном и с конем бедаИ калмык в байге взял первенство — тогдаПраво на тебя возьмет он от суда.[25]Если он придет, что сможешь ты сказать?Стать его женой как сможешь отказать?Не пойдешь добром — он может силой взять.Как аркан такого горя развязать?!Как же с калмыком Барчин-бедняжке жить?Мне-то как с таким позором тяжким жить?Для чего тогда мне жизнью дорожить?Лучше б самому мне голову сложить!У себя в стране я важный бек, сардар, —Здесь, в чужом краю, меня постиг удар.Горя и стыда чем угашу пожар,Если он погиб, мой конь, мой Байчибар?Если я его разыскивать пойду,Я свою погибель в странствии найду;Здесь оставшись, тоже попаду в беду, —Я ведь безоружен и лишен коня.Если калмыки придут — найдут меня,На какие муки обрекут меня!Все они с оружьем, на лихих конях,Луки за плечами и мечи в руках, —Сразу же меня убьют, затопчут в прах —И моя застынет кровь на их мечах!Если ж не убьют, то силой увезут,От моей кудрявой, милой, увезут,Свяжут, как овцу, и в рабство продадут.Э, увяли все мои надежды тут!

Барчин-аим между тем взяла подзорную трубу Алпамыша и, глядя на приближающихся коней, такое слово говорит:

— Курухайт, Чибар, конь моего тюри!Веселей скачи, не отставай, смотри!Для тебя яйлой высокогорной будьБелая моя девическая грудь!Волосы мои на щетку отдаю,Чтобы чистить шерстку мягкую твою;Конюхом твоим я стану навсегда,Если ты вернешься невредим сюда!Конь алмазноногий, первым доскачи,Снежные холмы грудей моих топчи,Только с милым другом нас не разлучи!На Барчин-аим, бедняжку, посмотри, —Курухайт, Чибар, конь моего тюри!Сердца моего кибитка так чиста,Все еще пока не убрана, пуста.Пусть же не сгорит, пока не обжита,Сердца моего девичьего юрта!Телом и лицом подобная цветку,Горя я не знала на своем веку,Неужель достанусь в жены калмыку?Так уйми, Чибар, мой безутешный плач!На тебя тумар надела Калдыргач,Чтобы ты не ведал в скачке неудач.Пестовал тебя и холил Байбури, —Курухайт, Чибар, конь моего тюри!..На холме стоит Барчин и смотрит вдаль.Жалко Алпамыша и себя ей жаль.Нетерпенье жжет, гнетет ее печаль.Что ей даст байга, что ей судьба сулит?Барчин-ай в трубу все пристальней глядит,Видит — степь вдали как будто бы дымит, —Но не дым в степи, а пыль вдали пылит.Сердце Барчин-гуль тоска сильней щемит…Кони, кони мчатся! Все ясней, видней!Можно и отдельных различить коней!Вот и Байчибар, и, рукавом маша, «Курухайт!» —кричит Барчин, едва дыша.До ушей Чибара долетел призыв.Гриву распустив и уши навострив,Голову на нежный голос повернув,Он вперед рванулся, повод натянув,Так что крепкий повод разорвался вмиг:Второпях, как видно, Караджан-калмыкКоротко чрезмерно повод подвязал,Сам о том забыл, — да вот и оплошал!Видит лишь теперь поруху Караджан, —Не теряет все же духу Караджан,За высокую он держится луку,Гикает, кричит он грозно на скаку,Небо, содрогаясь, внемлет смельчаку,Кокальдаш отстал, ой, горе калмыку!Караджана конь, как ураган, понес,Кокальдаш вдогон кричит слова угроз:— Брату своему вонзил ты в сердце нож,Со своим конем в могилу попадешь!Для кого жену у брата отобьешь?Маленьким не умер, так теперь помрешь!Лучше, Караджан, послушал бы меня:Не пускай вперед узбекского коня,—Ведь чужак-узбек калмыку неровня!С чужаком сойдясь, калмыку не мешай,Брата своего невесты не лишай,Гибели своей, дурак, не приближай!Ты меня за мой совет благодари,Придержи коня — со мной поговори,Только не хитри, Караджанбек, смотри:Маленьким не умер, так теперь умри!..Не остановясь, на всем лихом скаку,Молвит Караджан на это калмыку:— Очень ты обижен, Кокальдаш, мой брат,Очень удручен, но я не виноват, —Сердцем быть с тобой я разве не был рад?Этот Байчибар — моя напасть, акэ!Знаю, что могу в беду попасть, ака!Сроду не видал такого существа:Видишь сам, что я в седле сижу едва.Но господня воля, видно, такова,А твои обидно слышать мне слова.Знаешь сам — не беден силой Караджан:Ты меня связал, — я развязал аркан.Но Чибара, видно, подгонял шайтан,Или так учил его байсунский хан, —Он понес меня, как буйный ураган.Повод я тянул, насколько было сил,Только прыти я его не укротил.Я ему уздою разрываю рот, —Он несет меня, как бешеный, вперед!Видно, где-нибудь он шею мне свернет!Разве я по доброй воле так скачу?Неужели смерти я своей хочу?Можешь убедиться, Кокальдаш-ака!«Стой!» — он крикнул вдруг, чтоб обмануть врага,Громко крикнул: «Стой!» — шепнув тихонько: «Чу!» —И на Байчибаре вытянул камчу.— Э, мой Байчибар, конь удалой, лети!Скоро отдохнешь, теперь стрелой лети!С дружеского нам нельзя свернуть пути, —Ай-Барчин для друга мы должны спасти!.. —Кокальдаш-батыр от злобы задрожал:Как он так позорно снова оплошал!— Чтоб ты, Караджан, подох! — он закричалИ с проклятьем повод конский придержал.А Чибар вперед далеко убежал, —Торжество победы он предвосхищал,И хотя от долгой скачки отощал, —Чуя близость цели, весело заржал…На байге народу десять тысяч юрт,Все калмыки там, и всё узбеки там.Разговоры, споры… время быть коням!Вдруг, как резкий ветер по густым садам,Пронеслось волненье по людским рядам.Вытянули шеи, зорко вдаль глядят,Как шмелиный рой, встревоженный, гудят,Напирает задний на передний ряд,Взоры нетерпеньем у людей горят.Кони, кони скачут! Всадники летят!..Одного коня, однако, видит взгляд.Чей же это конь — все угадать хотят.Ой, какой тулпар, — поистине крылат!— Это Байчибар! — узбеки говорят,И за Караджана каждый очень рад.— Это Кокдонан! — калмыки говорят,И за Кокальдаша каждый очень рад.Нет, не Кокдонан! — он более поджар.Ясно всем теперь, что это Байчибар…

Байчибар, прискакавший первым, не остановясь, обежал семь раз бархатную юрту Барчин. После этого Караджан придержал поводья и остановил коня. Бросились к нему девушки Барчин, помогли Караджану сойти с коня, усадили на ковер, высоко подняли и внесли в бархатную юрту. Девушки повели коня в проводку, чтобы остыл, и привязали его к колу. Тогда к Байчибару подошла Барчин, протерла коню глаза шелковым платком, вытерла с него пыль и пот. Измученный болью от гвоздей, забитых калмыками в его копыта, не мог больше Байчибар на ногах устоять — и упал на землю. Осмотрела его Барчин — и, увидя гвозди в копытах, расплакалась:

— Горько плачу я, себя виня во всем.Только б Алпамыш не ведал ни о чем!Калмыки-враги что сделали с конем!Как еще душа жива осталась в нем?!Где такой другой отыщется тулпар?Мужеству его дивятся млад и стар!Как такую пытку вынес Байчибар?Ни одной здоровой у него ноги!Как еще живым вернулся он с байги?Плачьте, Алпамыша подлые враги!.. —Девичья печаль расплавит лед и сталь.Барчин-ай в слезах — ей Байчибара жаль.Смотрит на его копыта и скорбит, —Как извлечь ей гвозди из его копыт,Если гвоздь иной до самых бабок вбит?Но поменьше гвозди надо ей извлечь!Шелковый платок Барчин снимает с плеч, —Замотав копыта в шелковый платок,Барчин-ай у конских распласталась ног —Вырвала зубами за гвоздком гвоздок!

Тут уже подоспели и отставшие на байге калмыки. Стали готовиться к другим состязаньям. Девяносто без одного собралось богатырей. Богатыри шумят, волнуются; шумят, волнуются узбеки-байсунцы и все калмыки.

Объявлено было, что калмыцкие богатыри будут состязаться с узбекским пахлаваном в натягиваньи луков.

Девушки, молодки рядами сидят,О судьбе Барчин, гадая, говорят.Калмыки-батыры мимо них пылят,Едут, избоченясь, щуря лихо взгляд,Удивить красавиц удалью хотят, —Девушки на них насмешливо глядят.А меж тем вдали мишени мастерят.Лучники-батыры выстроились в ряд.Все попасть в мишень желанием горят,Все Барчин в награду получить хотят,Каждый про себя уже заране рад…Очередь друг другу все передают,Боевые луки в руки все берут,На тетивы стрелы острые кладут,Тетивы тугой натягивают жгут,Боевые луки доотказа гнут,—И свистит стрела, и на лету поет.Молнии быстрей летящих стрел полет,Только ни одна в мишень не попадет:Эту — чуть пониже цели пронесет,Эту — чуть повыше цели пронесет,А у многих стрел и вовсе недолет.Сердятся батыры, их досада жжет.А иной стрелок так сильно лук согнет,Что сломает лук и со стыдом уйдет.Восемьдесят восемь отстрелялось.Вот — Кокальдашу также подошел черед.Кокальдаш стрелу на лук тугой кладет,На мишень прицел старательно берет,Тянет тетиву — летит его стрела…— Есть! Попал! — он сразу радостно орет,Но не слышит он, чтоб ликовал народ.Посмотрел батыр, — ой-бой, великий срам:Лук свой боевой сломал он пополам!..Алпамышу-беку подошел черед.Боевой свой лук спокойно он берет.Этот лук его не деревянным был, —Бронзовым, в четырнадцать батманов был!На чеканный лук рука его легла,Бросил на мишень он зоркий глаз орла,Вынул он стрелу, а та стрела былаДлинной, как копье, и острой, как игла.Калмыки все смотрят на его дела, —Зависть глубоко их души обожгла:Где такая сила взяться в нем могла?..Тянет Алпамыш тугую тетиву,—Вытянет ли он такую тетиву?Вытянул! Летит точеная стрела, —Попадает в цель, — хвала ему, хвала,Беку Алпамышу за его дела!И не сломан лук и тетива цела,И калмыкам плакать хочется со зла:И стрельба из луков счастья не дала!..Третье нужно им условье выполнять, —Нужно им из ружей по теньге стрелять,Пулею попасть — был уговор таков, —В малую теньгу за тысячу шагов.Ой, не зря смятенье в стане калмыков, —Будет ли теперь удача для стрелков?Боевым своим играючи ружьем,Алпамыш-батыр промолвил: «Хоп! Начнем!» —С ружьями калмыки стали выступать,Очередь друг другу стали уступать,По теньге-мишени пулями стрелять.Но шагов на сто иль на сто двадцать пятьТолько и могли их пули доставать.Кокальдаш-батыр судьбу решил пытать —Из ружья теньгу далекую достать.Как он ни старался промаху не дать,Только ничего не вышло у него —На пятьсот шагов он выстрелил всего!Калмыкам удачи не было опять!Сердце Алпамыш обрадовал в тот час:Он берет ружье и боевой припас,Целится в теньгу, сощурив левый глаз,Целится — и пулей бьет в теньгу, как раз,В малую теньгу на тысячу шагов,Доказав бессилье всех своих врагов…Первенства не взяв ни в скачке, ни в стрельбе,Калмыки проклятья шлют своей судьбе,Будет ли теперь удача им в борьбе?Иль узбек узбечку увезет к себе?

Стрельба кончилась, начали приготовления к последнему состязанию — к борьбе. Кто самым сильным окажется, тому и будет принадлежать узбечка Барчин. Все зрители — все множество калмыков и все десять тысяч юрт байсунцев, собравшихся в Чилбир-чоле, взялись за руки и расселись на земле вокруг майдана.

Девяносто без одного калмыцких богатырей во главе с Кокальдашем уселись в ряд по одну сторону, Алпамыш с Караджаном — по другую. Середина круга была оставлена свободной, — получился просторный майдан для борьбы. Люди полили пыльные места водой.

Встал со своего места Караджан, скинул верхнюю одежду, — одежду для борьбы надел, подпоясался — и вышел на майдан. Первым противником Караджана был объявлен Кошкулак-батыр.

Караджан обходит медленно майдан.Кошкулак — ему навстречу, пахлаван.Смотрят калмыки, все топчутся кругом.«Караджан был нашим кровным калмыком, —Спутался с узбеком, с этим сосунком, —Может навсегда нам сделаться врагом!..»«Мы могучи оба!» — мыслит Кошкулак, —«Это силам проба!» — мыслит Кошкулак, —«Чтоб он сдох! — со злобой мыслитКошкулак… — Подниму его — да стукну обземь так,Что зарою в землю, — подыхай, болван!»Кошкулак-батыр выходит на майдан,Скидывает он калмыцкий свой чапан,По пояс батырский обнажает стан.У калмыков смех: «Попробуй, Караджан,Погляди, какой могучий пахлаван!Он тебя проучит, этот великан!Видишь, как свисают у него усы!Хвост не так пушист бывает у лисы,Длинной нет такой девической косы!Мыши забрались однажды в те усы,Поселились там — пошел от них приплод,Выследил мышей один проворный кот, —И в усах за ними гнался целый год.Вот какой батыр — калмык тот Кошкулак!С тыкву у него величиной кулак!..»Голову нагнув, идет, могуч, как бык,На Караджанбека вот такой калмык.Мыслит Караджан: «Вот это враг — так враг!»Сразу же схватив калмыка за кушак,Поднял он его — тряхнул, швырнул, да так,Что калмык усатый сразу в землю влипИ, ревя медведем, тут же и погиб…И другой калмык выходит на майдан,Голос у него не голос — барабан!Чтоб его батырский опоясать стан,Взять в пятьсот размахов надобно аркан.Караджан сказал: — Ты на меня? Изволь! —Обхватил, приподнял — бросил в Чилбир-чоль.Видит — на майдан еще калмык идет,Караджан-батыр стоит спокойно, ждетПодошел противник — подтянул живот,Караджан его легонько ткнул в живот, —Тот упал и душу богу отдает…И четвертый вышел на майдан борец —Всех богатырей калмыцких образец.Если крикнет он — весь мир бросает в дрожь.Ног таких огромных в мире не найдешь:Лишь из девяноста крупных бычьих кожНа такие ноги кавуши сошьешь!..С бранью тот калмык выходит на майдан.Двинулся к тому калмыку Караджан.В драке и в борьбе Караджанбек — знаток:Он калмыка сжал — калмык вздохнуть не мог,Чувствует калмык — приходит смертный срок.Караджан его хватает поперек,Через голову швыряет на песок, —Кончился калмык — лежит костей мешок!Караджан его с майдана уволок…И еще выходит на майдан калмык,Истинно громадный пахлаван-калмык,Если разъярится, если в гнев придет,Камень раскалится и растает лед.Девяносто дай ему верблюдиц в день, —Он сожрет их всех — и жрать еще не лень.След в песке оставит этот великан, —Можешь в след насыпать хоть мешок семян.Вот какой калмык явился на майдан!Осень подошла — цветник поблекший пуст, —Сядет и ворона на розовый куст.На Караджанбека вышел тот калмык —Смерти грозный клич услышал тот калмык.За кушак его Караджанбек взялся,Поднял калмыка — швырнул под небеса…На майдан другой калмык идет опять, —Стоит он один иных батыров пять.Полномерных дважды шестьдесят аршинАлачи потребно на колпак ему,Целых девяносто надобно овчинДа еще одну бы на тельпак ему.Вот какой калмык тут вышел на майдан!С ним в борьбу вступает смелый Караджан:Он его хребет могучий перегнулИ спиною наземь он его швырнул.Своего желанья не достиг калмык, —Лишь земли коснулся — кончился он вмиг!Снова одинок остался Караджан…И еще калмык выходит на майдан.Нашавандом был калмык тот — великан.Накурился он изрядно анашой,В голове его от анаши туман, —Караджану-беку объявляет бой.Этот нашаванд обличьем был таков:Шаг его считай за сто людских шагов,Шея, как у самых матерых быков.Палицу держал он — и была онаПятистам локтям без десяти равна.Пиалу имел он — эта пиалаБольше головного хауза была, —Восемнадцать их он выпивал до дна!Дважды девяносто надобно аршин,Чтобы для него скроить карман один.Вот какой калмык выходит на майдан!Был тот нашаванд, калмыцкий пахлаван,Тем сильней, чем больше анашой был пьян.Машет он руками, гневом обуян, —Двинулся ему навстречу Караджан,Смело стал бороться с пьяным силачом:Пятерых побил — и этот нипочем.Тот нажмет одним, а он — другим плечом,Топчутся они, и вся земля кругомВспахана ногами, словно омачом.Нашаванд борцом весьма могучим слыл,Но борьбы искусство плохо изучил:Сразу слишком много сил он расточил,Караджан его нарочно горячил,Сам своих пока не расточая сил.Посмотри, каков тот Караджан-борец, —Силу приберег под самый он конец!Тот калмык моргнуть и глазом не успел,Как под облака под самые взлетел, —Так его швырнуть Караджанбек сумел!Головой он, верно, облако задел —И от анаши мгновенно отрезвел.Наземь он упал — и страшно захрипел,Смерти он своей уже в глаза смотрел.Так Караджанбек шестого одолел!..Весь калмыцкий люд вскочил и зашумел.Тут седьмой калмык бороться захотел,Но, как первых шесть, и он не уцелел.У Караджанбека много было дел:Одолеть он всех противников хотел.Гору навалив калмыцких мертвых тел,— Выходите все! — он громко загудел.Так у девяноста силачей без двухВышиб Караджан в единоборстве дух,Трупы их высокой кучей навалив.Кокальдаш-батыр один остался жив…Вечер наступил, и ночь была близка,На ночь прекратить борьбу пришлось пока.

Утром, переодевшись, вышел на майдан сам Алпамыш и стал вызывать Кокальдаша на бой. Говорит ему Кокальдаш-батыр:

— Не гордись, узбек, не надейся получить возлюбленную свою. Смотри, как бы не погиб ты здесь на чужбине. Лучше сразу уступи мне дочь узбека Байсары…

Слова эти услыхав, так ему ответил Алпамыш:— Видан ли подобный бек или тюря,Кто, любовью пылкой к девушке горя,Уступил врагу невесту бы свою,Если не погиб из-за нее в бою?Глупый ты, калмык! Об этом говоря,Время только тратишь в разговорах зря.Лучше выходи ты на майдан, дурак, —Там тебе ответ мой будет дан, дурак!.. —Обозлился, слыша это, Кокальдаш,С головы сорвал и бросил свой колпак;Крикнул: — Если так, ты душу мне отдашь! —Тут же он разделся, подпоясал стан,Минарета выше, — вышел на майдан.Машет он руками и, как лев, сердит —Пыль до облаков он на ходу клубит.Алпамыш с тревогой на него глядит:«Ну, а вдруг калмык узбека победит?!»Очень был свирепым Кокальдаш на вид.Из толпы меж тем несутся голоса:— Поскорей бы взяться вам за пояса!Тут бы стало ясно, кто сильней, слабей!.. —И за Алпамыша Кокальдаш взялся,И за Кокальдаша Алпамыш взялся, —Снова шум большой в народе поднялся:— Алпамыш! — кричат узбеки, — не робей! —Калмыки кричат: — Э, Кокальдаш, смелей! —Силы не жалеет Алпамыш своей,Кокальдаш в борьбе становится все злей.Но ни Алпамыш не свалит калмыка,Ни калмык его не одолел пока.Гнут хребты друг другу или мнут бока —Хватка у того и этого крепка!На майдане два соперника-борцаБорются, как два шакала-одинца,Только нет упорной их борьбе конца, —И народ не знает, кто же верх берет,И шумит, терпенье потеряв, народ…

Опасаясь за исход единоборства, Ай-Барчин обращается к Хакимбеку, — такое слово говоря:

— Розы куст в саду благоухан весной.Соловей поет, любовью пьян, весной.Вы не евнух ли, сын дяди, милый мой,Если своего соперника, увы,До сих пор в борьбе не одолели вы?Что с тобою стало, милый бек Хаким?Иль не дорога тебе Барчин-аим?Если ты с врагом не справишься своим,Я вместо тебя борьбу продолжу с ним.Мужества не меньше у твоей Барчин,Сил не меньше есть, чем у иных мужчин.Если ты столь слаб, мой бек, мой господин,Я сама сейчас, одевшись по-мужски,Перед всем народом выйду на майдан,Калмыка такого разобью в куски!Э, возлюбленный мой Алпамыш, мой хан!Что же ты молчишь, меня томишь, мой хан!Иль напрасно был ты с детства мне желан?Девушками ты осмеян, Хакимджан!Евнухом тебя они теперь зовут, —Девушек насмешки сердце мне сожгут.Люди от героев дел геройских ждут,Доблести дела потомки воспоют,Слабости дела навеки осмеют.Соберись же с духом, силу собери,Калмыка-врага, мой милый, побори!Если ж не поборешь — сам себя кори, —О любви ко мне молчи, не говори!.. —Ай-Барчин слова такие говорит.Долго Алпамыша бедного корит.Сердце Алпамыша от стыда горит,Жгучая слеза глаза ему слепит, —От любимой столько слышит он обид!Калмыком ужели будет он побит?Чести он своей ужель не отстоит?Силы неужель не удесятерит?Страстью соколиной Алпамыш кипит.Ярым гневом львиным Алпамыш горит,Силою тигриной Алпамыш налит:Калмыка он жмет — калмык едва стоит.Калмыка он гнет — хребет его трещит;От земли его он отрывает вдруг,В небо высоко его швыряет вдруг!Видя это чудо, весь народ шумит,Головы закинув, в небеса глядит,Как батыр огромный с неба вниз летит, —Альчиком игральным кажется на вид.В землю головой зарылся наш батыр —И погиб злосчастный Кокальдаш-батыр…Счастлив Алпамыш, горда Барчин-аим.Горе калмыкам — все плачут, млад и стар:Слишком им тяжелый нанесен удар,Цвет народа их в тот черный день зачах!Сколько их батыров там погибло — страх!У калмычек скольких слезы на глазах!Удручен судьбой, ушел калмыцкий шах,А за ним и весь народ его в слезах…

Ставленники от обеих сторон вошли к собравшимся, и мулла опросил их. Получив ответы ставленников, которым за их свидетельство тоже кое-что перепало, мулла прочитал молитву. Хаким-беку также задано было несколько вопросов-условий, все это скрепили письменным брачным договором; молодых поздравив, остались все довольны и разошлись.

Бархатную юрту новобрачных пологом завесили. Хотел Хакимбек с несколькими дружками своими в юрту войти, но женщины, бывшие там, показали по обычаю «смерть старухи», кое-что получили за это, но все-таки, жениха не впуская, — устроили «собачье рычание», — за это тоже получили кое-что и лишь тогда впустили жениха в юрту.[26] Хаким и дружки, все время кланяясь, за откинутый полог прошли; женщины дастархан перед ними разостлали, подали баранью грудинку. Дружки жениха, насытившись как следует, роздали женщинам тюбетейки, платки, платья. Исполнив все, что по обычаю положено, дружки жениха удалились. В это время толпа девушек, приведя Ай-Барчин в юрту, окружила Хакима, так говоря:

— Ты теперь во власти девичьей, — исполни старый обычай!.. — Положили они жениха на белую кошму, бархатом подбитую, стали поднимать его. Тяжел был Хаким, — с трудом удалось девушкам чуть-чуть над землей приподнять его.

Тут вошли снова замужние женщины и, обычаю следуя, совершили над ними обряд «поглаживания волос» и «держания руки»,[27] за что тоже одарены были. Несколько старух после этого ещо пошутили с новобрачными, сказав:

— Теперь — как хотите, так и забавляйтесь.

С этим они и ушли. Осталась юрта только для Хакимбека и для Барчин.

Дни за днями шли — Алпамыш с женою своей обратно в Конграт, на родину стал собираться, а с ним и весь десятитысячеюртный народ байсунский, с бием своим Байсары томившийся на чужбине, в калмыцкой стране.

Но сам Байсары, старый упрямец, обиды на брата своего не забыв, говорит: «Не поеду!..»

Приходят к нему большие и малые люди из народа его — уговорить его пытаются, так говоря:

— Весь твой народ уйдет, один ты на чужбине останешься, — где потом крылья возьмешь, если улететь захочешь? Крылья твои, сила твоя — десять тысяч юрт народа твоего! Останешься одиноким — горько раскаешься. Было время — уважаем ты был здесь, каждое слово твое законом звучало. На Тайча-хана, калмыцкого шаха, надеялся ты, думал, что он тебе навсегда искренним другом будет. Время прошло, — сколько обид претерпел ты здесь от калмыков из-за посягательств их на дочь твою! Ты — старший над нами, — не упрямься, одумайся, не оставайся одиноким в стране врагов наших…

Выслушал Байсары слова сородичей своих, — так отвечает им:

— Проклят будь мой брат Байбури, — из-за него на мытарства обрек я себя. Сердце мое надломил он обидой, мне нанесенной, родину из-за него я покинул, а он в гордыне своей ни разу и не осведомился обо мне. Хоть бы и вернулся я, не быть мне тем, кем прежде я был. Раз уж так суждено, пусть сын брата моего увезет от меня дочь мою Барчин, а я — не поеду. Лучше пусть убит буду калмыками, а в Конграт никогда не вернусь…

Такой ответ дал он соплеменникам своим. Сообщили об этом люди Хакимбеку, — послал к нему Хаким посланцев своих, такой наказ им дав:

— Уговорите вы дядю — тестя моего, — боюсь, как бы кости свои не оставил он одинокими на чужбине, вдали от страны отцов своих.

Не внял старый гордец словам посланцев Хакима, никаких вразумлений их слушать не хотел, стоял на своем: «Не поеду!». Сказали ему:

— Подождем тебя еще сорок дней, — может быть, одумаешься.

Сорок дней раздумывал Байсары, совещался с народом своим, — все-таки при своем решении остался. Десять тысяч юрт племени байсунского вместе с Барчин-аим на родину откочевывают, — старый Байсары с домочадцами своими на чужбине остается.

Обряд «показа жениха» решил он соблюсти на прощанье: баранов заколол, позвал к себе утром дочь свою Барчин-ай, Хакима, зятя своего, а также друга его — Караджана, хорошо их угостил, одежды хорошие на плечи им всем накинул, — и провожать их вышел:

Вышел Байсары проводить в далекий путь Ай-Барчин свою, сильно сердцем расстроился, но желая утешить дочь, такое слово ей говорит:

Дочь свою проводив, вернулся Байсары в дом, а весь десятитысячеюртный народ конгратский отправился в путь. Одиноким остался Байсары, разлученный и с народом своим и с дочерью.

Шумела его голова от горьких мыслей, тяжело ему было на чужбине оставаться, — пленом она стала ему…

А в это время коварная старуха Сурхаиль, узнав о гибели своих сыновей-богатырей и о том, что младший сын ее Караджан ушел с Алпамы-шем в Конграт, плача от горя, такое слово говорит:

В такой сильной досаде решила она отправиться к шаху калмыцкому, выложить ему горе свое. С распущенными волосами, лицо ногтями исцарапав, приходит она во дворец.

При жизни сыновей своих была она в государстве женщиной важной, — почтительно встретили ее слуги придворные, — повели к шаху калмыцкому.

Услыхав от Сурхаиль такие слова, созвал шах калмыцкий всех своих советников-амальдароз, всех знаменосцев своих, — стал советоваться с ними. Узнали советники шахские, с чем Сурхаиль пришла, — согласились, что права она. Погубили, мол, узбеки всех лучших батыров, красу страны калмыцкой, хитростью, мол, завлекли Караджана в сети свои, якобы другом своим сделали его, — в плен увели к себе. Неужели безнаказанно уйдут они, все свои стада уведя?

Тут и сам Тайча-хан в гнев пришел — жаждой мести загорясь, раскричался:

— Большое войско не медля на Htox пошлю! Сам поход на них возглавлю! Уж если сам я выйду на них, не сдобровать им! Головы со многих посрываю, в военную добычу превращу всех, кто в живых останется, скот их отберу, жен и дочерей их пригоню, — рабынями сделаю их, на бесчестие народу раздам!

Отдал шах калмыцкий приказ — немедленно войску снаряжаться, в поход на узбеков итти.

Во-время заметив калмыков, зашумели узбеки, растерялись: стали скот собирать, каждый о себе хлопотал. Алпамыш, увидав калмыков, подумал: «Недоброе что-то замыслил шах калмыцкий, если войска нам вдогон послал».

Согласился с ним Караджан и такое слово говорит:

На эти слова так ответил Караджану Алпамыш:

Хотя большинство народа ушло далеко вперед, некоторые, однако, со скотом своим задержались, отстали. Караджан с Алпамышем на глазах у калмыков собрали отставших, направили их на дорогу, а сами, оружие проверив, остались на месте.

Калмыцкое войско, постояв немного, снова вперед тронулось, но коней шагом пустили. Вышел им навстречу Караджан, — такое слово им сказал:

Вышел тут один из богатырей калмыцких — и такое Караджану слово сказал в ответ:

Караджан и Алпамыш, такие слова услыхав, гневом воспылали — и пустили своих коней на калмыцкое войско:

Так эта сеча окончилась. Немногие калмыки уцелели, — бегством спаслись. Остался Алпамыш один на поле брани, вперед поскакал — догнал Караджана, ушедшего со всем народом вперед. Едут друзья рядом, обращается Караджан к Алпамышу, рассказать просит, как бой закончился. Рассказал ему Алпамыш про подвиги свои, сколько врагов перебил он, как на поединках зарубил он самых грозных богатырей — главарей воинства калмыцкого, как бежали с поля битвы уцелевшие калмыки.

Восхищается Караджан геройством Алпамыша, говорит:

— Не вернусь я в страну калмыцкую, не хочу служить вероломному шаху Тайче, жить буду в стране друга моего, славного витязя Алпамыша.

Мирно бекствовал в Конграте родном Алпамыш, дружил с Караджаном, народ родной благоустраивал, счастливо с Барчин своей жил…

Но послушайте, что у калмыков делалось после ухода Алпамыша и Караджана. Уцелевшие и бежавшие с поля битвы калмыцкие воины собрались у дворца шаха своего Тайча-хана. Пришла и мать Караджана — Сурхаиль коварная, стала в сторонке. Вышел тут шах калмыцкий и обратился ко всем собравшимся, такое слово сказав:

Собравшимся калмыкам пришлись по нраву шахские слова: — Правильно шах говорит, — умная голова! Если бы не Байсары, не знали бы мы всех этих бед, не погибло бы столько калмыков!..

Зашумели калмыки, изрядное число людей нашлось, желавших скот у Байсары отбирать. Поехали эти люди в Чилбирскую степь.

Оборванный, избитый, связанный, стоит Байсары, голову опустив, перед шахом калмыцким, калмыками окруженный, несчастьем своим убитый. Вины своей он не знает и, хоть видит, что не оправдаться ему, — смотрит он в отчаяньи на шаха калмыцкого и такое слово униженно ему говорит:

Речь Байсары выслушаз, шах калмыцкий такое слово сказал:

Услыхал такие слова Байсары, — успокоилось сердце его: хоть и лишился он скота, зато хоть жизнь сохранил. Приказал калмыцкий шах мирзам своим бумагу написать, Байсары к ней руку приложил, — мол, все ему известно и со всем он согласен. Шах печатью своей припечатал ту бумагу, — стал Байсары начальником над пастухами. Собрал Байсары весь раньше ему принадлежавший скот — обратно погнал его на Айва-коль…

Сурхаиль, старуха эта коварная, во все шахские дела вмешивалась всегда. Видит она такое дело, — решила по-своему все повернуть. Говорит Сурхаиль Тайча-хану:

— Осень подоспела — розам облететь,На увядших розах соловьям не петь.Я несправедливость не могу терпеть:То, что сделал ты, — несправедливо ведь!Весь узбекский скот ты, шах, себе берешь.Это — суд иль это есть простой грабеж?!Ты разбогател — тебе и горя нет,Мне без сыновей моих подспорья нет!На мои слова какой даешь ответ?Ты простил узбека, я-то как прощу?За детей убитых кун с кого взыщу?Так и знай, что кун я получить хочу.Скорбь моя кричит, — не я сама кричу.Шах ты иль не шах — неправду обличу,Хоть за Байсары предай меня мечу.Плох ты иль хорош — на деле изучу, —За добро твое добром я заплачу.Вот что я сказать намерена тебе:Жить хочу отныне на Мурад-Тюбе;Замок я в степи Чилбирской заложу, —Дерзкому узбеку путь я прегражу,Пользу я тебе большую сослужу.Алпамышу — кровный недруг я навек.Если бы дерзнул байсунский этот бекНа калмыцкий край вновь совершить набег, —Алпамыша я из рук не упущу, —Я его убью — и тем взыщу я кун!Смертью Алпамыша устрашу Байсун!

Выслушав слова Сурхаиль, калмыцкий шах так ей ответил:

— Полные упреков мне сказав слова,Ты, я признаю, была вполне права.Если хочешь замок ты построить там,В этом деле я тебе помощник сам.Все, что ни попросишь, безотказно дам:И кирпич тебе и камень разный дам,Всяких мастеров по каменным делам, —Я тебе их дам — ты ставь их по местам,Строй не то, что замок, — целый город, там!Раз добра мне хочешь — безотказно дам!Чтоб руководить людей мастеровых,Много амальдаров дам тебе своих.Ты — всему глава, ты — старшая меж них, —Ставлю я тебя сардаршею меж них.Денег, сколько нужно, безотказно дам,Из казны моей плачу по всем счетам.Не жалей на этот замок ничего:Знай, что чем скорей ты выстроишь его,Тем скорей вернешь ты сына своего.Караджан в Конграте не навек жилец:Слух дойдет об этом деле до него, —По своей стране соскучась, наконец,Он в один из дней вернется, наш беглец.Ведомо тебе да будет, Сурхаиль,Если он вернется, так тому и быть, —Все его проступки я готов забыть.С сердца твоего сотру печали пыль…

Услыхав слова шаха, очень обрадовалась Сурхаиль. Собрала она много рабочих-поденщиков, мастеров-строителей, поставила надсмотрщиками над ними ханских амальдаров. Взяла она также с собою сорок девушек — самых первых калмыцких красавиц, таких, что нельзя не заглядеться на них, а заглядевшись, — разума не лишиться.

Много снаряжается арб,В арбы нагружается скарб,Все, в чем на постройке нужда,Всякие орудья труда,Харча и питья — на года,Грузятся и деньги сюда,Мастера и люди труда.Караван — арба вслед арбе —Отправляется к Мурад-Тюбе,Арбы амальдары ведут.Сурхаиль — исчадье вреда,Важничает, чином горда;Все ей повинуется тут.Сорок с нею девушек, — всеПервые в стране по красе,Все они в шелку, в кармазе,Все они игриво-нежны,Все, как кипарисы, стройны, —Взглянешь — не в своем ты уме!Все они игрой на нагмеМастерицы душу пленять.Сурхаиль для козней своихПовезла красавиц таких.Обреченный тот человек,Кто вкусит их девичьих нег!..Едут они, едут себе, —Входит караван в Токайстан,Приближается к Мурад-Тюбе.Стали они тут на ночлег…

Невдалеке от Мурад-Тюбе, в Чилбирской степи, приказала Сурхаиль расчистить место для замка. Долго ли, недолго ли поденщики и мастера на постройке трудились, замок возвели, башни его стальными зубцами оковали, пороги золотом облицевали, ворота — краской золотой покрыли, все видные места жемчугами, рубинами изукрасили. Когда замок закончили, прибыл туда и сам шах калмыцкий. Мастеров и рабочих людей отпустили, — пир устроили. Арака крепкого, зелья сонного много с собой из столицы привезла Сурхаиль. Часто приезжать стал шах калмыцкий с воинами, обо всех делах со старухой советовался. «Если узбекский бек Алпамыш узнает, что с Байсары стало, обязательно приедет сюда, — тут-то мы и словим его». Так между собой порешили они. Сурхаиль что ни день на Мурад-Тюбе поднималась — в подзорную трубу свою направо-налево поглядывала, — не видать ли узбеков…

Байсары между тем при собственном скоте сиротой жил. Видит он однажды — караван какой-то проходит. Бросил он стада, навстречу караванщикам побежал, такие слова говорит их старшему, караван-баши.

— По свету ты ходишь, караван-баши!Все твои пути да будут хороши!Из какой страны ведешь свой караванИ в страну какую, караван-баши?Сердце на огне страданий сожжено:Чужеземцем стать мне было суждено…Путь куда ты держишь, караван-баши?Господом два глаза было мне дано,Сделал он из двух четыре мне давно,[28] —Сколько ни смотрю — со стороны роднойПомощи себе не вижу все равно.Говоря со мной, уйти ты не спеши, —Жалобу мою поведать разреши.

Выслушав слова Байсары, караван-баши так ему ответил:

— На твои слова такой ответ я дам:По купеческим я странствую делам, —Прохожу по разным странам-городам.Здесь я покупаю, а сбываю там.Родом из канджигали я буду сам.Со страной калмыцкой давний торг веду,Из столицы Тайча-хана я иду.В срок, бог даст, в Байсун обратно попаду.Ценный у калмыков я купил товар:Много вьюков тканей я везу в Байсун.Бархат, холст везу и кармазу в Байсун.На байсунский все я выпущу базар,Бог даст — неплохой барыш я получу.Меньше даст аллах — и то я буду рад.По таким степям скитаясь, говорят:«Кто живым пришел и не понес утрат,Отдыху в родной стране, как чуду, рад».А моя страна — как раз Байсун-Конграт.Вижу я, что ты — несчастный человек.Вижу — ты унижен и обижен здесь.Если по рожденью ты, как я, — узбек,У тебя ко мне какая просьба есть?Ты кому в Конграт подать желал бы весть?..

Словам караван-баши обрадовался Байсары и так сказал ему:

— Знай, добрый человек, что сородичи, земляки мы с тобой, — сам я тоже из Байсуна, Байбури-бию прихожусь родным братом, Байсары — имя мое.

Рассказал Байсары караванщикам, из-за чего он к калмыкам откочевал, все злоключения свои поведал им, изложил просьбу свою караван-баши:

— Челобитную мою брату моему Байбури передай, о горестном моем положении поведай ему, пусть размолвку давнюю забудет, пусть поможет мне выбраться из чужбины.

Только он это сказал, тут же и пожалел, подумал: «Нет, не могу перед братом так унизить себя — прощеная у него просить: не я его, он оскорбил меня». Все еще не угасла обида его на Байбури, все еще не утерял он гордыни своей, даже и униженным будучи. Говорит Байсары старшему караванщику:

— Ошибочно сказал я тебе слово свое — за обиду не посчитай, — просьбу мою изменить разреши: не бию Байбури, брату моему, а дочери моей Ай-Барчин просьбу мою доставь. В ее собственные руки письмо мое передай, что видел глазами своими, то своими словами тоже ей поведай.

Выслушали караванщики слова Байсары, тут же при нем на бумагу их записали, обещание ему дал караван-баши вручить письмо Барчин-ай. Отправились караванщики дальше своим путем. Остался опять одиноким Байсары, долго с расстроенным сердцем стоял он, вслед каравану глядел…

Караванщики своим путем идут.Мерно за верблюдом шествует верблюд,Жвачку на ходу животные жуют,На горбах тюки с товарами несут.Люди на верблюдах разговор ведут:— Этот Байсары, гляди, чем стал он тут!Как дервиш теперь — он изнурен и худ.Не хотел платить в Конграте он зякет, —Поселился здесь — всего богатства нет!На чужбине столько испытавши бед,Он своей родне решил послать привет.Но пока на помощь кто-нибудь придет,Он, пожалуй, здесь, в чужой земле, сгниет!..Караван меж тем все движется вперед,А за караваном пыль столбом встает.Ночь идет за днем, за ночью день идет, —Караванный путь неблизок и нескор.Переваливая через столько гор,Люди на дорогу устремляют взор:Может ведь нагрянуть и разбойник-вор.Станут на привале — выставят дозор.Где им питьевая встретится вода,Там и отдыхать стараются всегда.Песню ль заведут, начнут ли разговор, —Разговор порою переходит в спор.Хоть еще конца дороги не видать, —Дай бог быть живыми и товар продать, —Любят уж заране прибыли считать.Так между купцов ведется с давних пор.А уж где барыш, там спор да перекор, —Слово невпопад — и начался раздор.Надо же в дороге время коротать!К вечеру, смотри, они дружны опять.Если ночевать в пути решат они,Чем ни есть себя вооружат они.Если близко звери, разведут огни.А с рассветом снова в путь спешат они.Хорошо, коль ночью светит им луна,А бывает так, что ночь темным-темна,Местность для ночлега кажется страшна,И решат они без отдыха итти,И задремлют, сидя на верблюдах, все,Разбредаются, сбиваются с пути, —Просыпаются — лишаются ума:Караван разбился, нет дороги, тьма!Кое-как друг друга созовут потом,Вновь свою дорогу обретут с трудом.Сколько им терпеть приходится невзгод!Дни едут за днями, месяцы идут, —Караванщики в страну Байсун бредут.Вот уже пред ними край родной простерт,Сладко пахнет дымом соплеменных юрт,Соплеменников они встречают тут.Видя их, народ на перекрестках ждет,Весть об их прибытьи впереди идет:«Караван пришел, товары нам везет!»Каждый встречный им поклоны отдает,Кто проедет мимо, кто сойдет с седла, —Спросит, не была ль дорога тяжела,Каково здоровье, каковы дела,Что, мол, привезли, где постоянный дом?Так поговорят еще о сем, о том,С ними распрощавшись, как друзья, потом.Эти люди тоже все — и стар, и юн —На базар идут в тот самый град Байсун.Будет каравану, — люди говорят, —В этот день базарный очень рад Байсун.Караванщики приходят в Байсун-град,Заворачивают в караван-сарай, —Здесь расположившись, попивают чай.Будь благословен отцов священный край!..Встречу с Байсары припомнив невзначай,Караван-баши письмо его берет,Спрашивает, где бий Байбури живет.Человек большой известно, где живет, —Сразу указали место, где живет.Караван-баши с письмом туда идет,Он в давлат-хану[29] приходит, во дворец,Ждет в жилав-хане приема наш купец,Амальдарами он спрошен, наконец:«У тебя, мол, к нам какое дело есть?»Караван-баши: «К Барчин имею весть».«Ты скажи, какая весть к Барчин-аим, —Весть твою мы сами ей передадим…»Караван-баши в ответ им так сказал:— Я через страну калмыков проезжал,Караван товаром разным нагружал.Бая Байсары пришлось мне встретить там, —Очень он несчастен, этот бай, — скажу.Я — купец, приехал по своим делам, —Много говоря, теряю время зря.Три-четыре слова Барчин-ай скажу.

Выслушали его слова амальдары — и послали одного слугу к Барчин-аим. (Вышла Ай-Барчин из женской половины дома, видит — человек незнакомый ее дожидается.

— Подойди поближе, красавица, — сказал ей караван-баши. — Караванщики мы, купцы, — через страну калмыков проходили, отца твоего видели. Письмо тебе передать он поручил, — прочитаешь — сама все узнаешь…

Отдал караван-баши письмо Ай-Барчин, а сам отправился по торговым своим делам. Барчин письмо приняла, вернулась в женские покои, прочла письмо, — заплакала горько.

В это время Алпамыш в дверях показался, видит он — стоит его Барчин, плачет, письмо какое-то в руке держит. Опечалился он, спрашивает:

— Что случилось?

Сунула ему Барчин письмо в руку, — прочел Алпамыш, тоже сильно сердцем сокрушился, — стал утешать жену свою:

— Не плачь, — говорит, — не огорчайся так, — сяду я на коня, поеду опять в калмыцкую страну, — покажу им, чего не видели они, — отца твоего Байсары на родину привезу, встретишься ты с отцом своим, — радоваться, смеяться станешь. Так оно и лучше, может быть, выходит: прежде отец твой, дядя мой, сверх меры свою гордость выказывал, — теперь, в таком униженном положении очутившись, сговорчивей будет, сам захочет вернуться на родину.

Успокоив Барчин, отправился Алпамыш к отцу своему — испросить у него разрешения на отъезд, — и такое слово сказал он старому Байбури.

— Слово я скажу, отец, прости меня, —В ту страну-чужбину отпусти меня.Слову моему сочувственно внемли:Караванщики пришли из той земли —Весть худую нам о дяде принесли.Дядя калмыками очень угнетен, —Хочешь знать, всего скота лишился он!Если хочешь знать, то при своем скотеСтаршим чабаном служить он принужден!Брат твой Байсары, мой дядя и мой тесть,С караваном нам прислал такую весть.Большее глумленье где на свете есть?У кого, скажи, на то терпенье есть?Можно ль калмыкам простить такой грабеж?Если хочешь знать, мне больше невтерпеж!Если мы смолчим, то где же наша честь?Думаю, желанье ты мое поймешь.Вот, отец, к чему свою клоню я речь:Сев на Байчибара, взяв алмазный меч,Калмыков на муки я хочу обречь,Шаху Тайча-хану голову отсечь,От злокозней их Конграт наш уберечь,Дядю из ловушки вражеской извлечь.Вспыхнул боевой огонь в моей крови,Знаю, полон ты ко мне, отец, любви, —Сам перед собой душою не криви, —Отпусти меня в поход, благослови!За родного брата ведь и ты скорбишь,Лучше ты свою гордыню усмиришь,Чем Байсун-Конграт пред миром посрамишь!Говорит покорный сын твой Алпамыш.

Выслушав Алпамыша, бий Байбури сказал сыну своему такие слова:

— Светоч мой, теперь внемли усердно мне:Плохо ль ты живешь в родной большой стране?Подвиги большие совершив тогда,Ты уже бывал и в той чужой стране.Дальше будь теперь от вражьего гнезда.Знай, соизволенья на поход не дам:Много мук претерпишь и погибнешь там.Потакать не стану озорным мечтам.Дядю хочешь ты спасти из западни, —Мы тут без тебя что сделаем одни?Всем в конце концов отсчитаны их дни:Может быть, мой брат, твой дядя, там умрет, —Не умрет — так сам вернется в свой народ.Для чего ж тебе погибнуть не в черед?Милостив к моим преклонным будь годам.Хоть бы ты могучим был, как сам Рустам,Знай, что разрешенья на поход не дам!

На это слово Алпамыш своему отцу так ответил:

— Посуди, отец, не ехать как могу?Младший брат твой должен жертвой стать врагу?По таким делам не ехать как могу?Белый свой шишак надену броневой,В золотой своей кольчуге боевой,Вытянув из ножен меч алмазный свой,Я всю силу рук батырских напрягу,Брошусь на врага — не сдобровать врагу!Разъяренным я верблюдом зареву,Гневом загорясь, подобен стану льву,С тигра грозного я голову сорву!Ты меня негодным сыном не считай,Преданность мою чем хочешь испытай,Только моего пути не преграждай, —Слову своему я господин, отец!За меня бояться нет причин, отец!С калмыками справлюсь и один, отец!Моего пути, прошу, не преграждай, —Отпусти меня, мой господин-отец!

Отвернувшись от сына, улегся Байбури — и так сказал ему:

— Покуда я жив, не отпущу тебя. Нужна была тебе дочь Байсары, — поехал ты в калмыцкий край — привез ее, сделал женой своей. А самого Байсары, брата моего, привезешь — куда посадишь: на голову, что ли?

Вернулся огорченный Алпамыш к Барчин, рассказал ей, что отец его ни за что отпустить не хочет. Расстроилась еще больше Барчин-ай, успокоиться не может, — так говорит Алпамышу:

— Пословица есть: «Султан свою кость в обиду не даст…» А мой отец при твоей жизни — в такой обиде у калмыков! Э, Хакимджан, как видно, не любишь ты меня.

— Что же делать мне? Лишаюсь я ума!Не поедешь ты, поеду я сама.Пусть остатка жизни буду лишена, —Слава шахская мне больше не нужна!Своего отца проведать я должна.Как ни далека калмыцкая страна,По-мужски одевшись, вооружена,На любом коне отправлюсь я одна, —Пред отцом своим не буду я грешна!Знай, мне все на свете опостыло вдруг,Так я, бедненькая, загрустила вдруг.Отпусти меня, высокий хан-супруг, —Если ты не едешь, ехать я должна!..

Еще больше опечалясь, задумался Алпамыш: как быть ему?.. Родственник был у него, по имени Бектемир. Бектемир был беком конгратского колена тартувли, а сам Алпамыш был беком колена канджигали. Решил Алпамыш за советом к Бектемиру пойти. Пришел он к нему, — рассказал осе дело, — говорит:

— Сколько ни просил я отца, разрешения не дает, а жена моя, красавица, беспокоится очень, — сама, говорит, поедет. Что делать, не знаю, терпенья моего не стало. Как бы то ни было, сидеть нам сложа руки никак нельзя, надо в калмыцкую страну отправляться. Каков твой совет будет?..

Посовещались они между собой, — решили тайком от Байбури в поход итти. Присоединились к ним еще сорок джигитов. Поужинали они, в дорогу снарядились, коней оседлали, вооружились. Когда уже весь народ спал крепко, стали они выезжать потихоньку.

Вышел в это время старик Байбури во двор, — видит — они уже отправляются. Стал он впереди их, — говорит:

— Мой язык, пока я жив, правдивым будь!Хоть не во-время вы сели на коней,Беки-храбрецы, ваш путь счастливым будь!Я сказал: «Останься, вражий край забудь!»Я сказал: «Мою ты насмерть ранишь грудь!» —Послушанья ты не проявил ничуть.Беки-гордецы, ваш путь счастливым будь!Золотой кушак надеть ты поспешил,Бог тебя прости, мой сын, ты грех свершил, —Старого отца покоя ты лишил!Не в урочный час поход затеял ты.Мало видевшие — горячи, быстры,Много видевшие — холодны, мудры.Мать-отца покинув ради Байсары,Воевать идешь, нас не жалея, ты!С калмыком тягаться не пришла пора.Сокол горд своим венцом из серебра.Сколько у меня имущества-добра!Мой наследник, шах Конграта, возвратись!Сокола душа возвышенно храбра.Тайно улетая с отчего двора,Не лети в тот край проклятый, возвратись!..

Сколько ни упрашивал их Байбурибий, никто ему в ответ слова не сказал. Так и уехали они.

Вернулся опечаленный Байбури в дом, подумал: «Э, плохо, что уехали они, просьбе моей не вняв, чувствую — не вернуться им из калмыцкой страны…»

В боевом задоре лихом,Сорок беков скачут верхом,Мчатся на просторе степномВ темной непроглядной ночи.Свищут по тулпарам камчи!То степным, то горным путемЕдут они ночью и днем.Кони расскакались в степях,Пышет пламя в конских ноздрях.Пена, накипая в пахах,Падает, как хлопок, во прах, —Конникам их резвость не в страх.Так при свете дня и впотьмахСорок храбрецов-седоковСкачут в дальний край калмыков.«Нам туда прибыть, — говорят, —Калмыков разбить, — говорят, —Выродку их, шаху Тайче,Голову б срубить! — говорят. —Байсары спасем, — говорят. —Скот ему вернем, — говорят, —Увезем в Конграт!» — говорят.Храбрецы-тюри каковы,Витязи, смотри, каковы!С ними ты, калмык, не шути!..Много разных стран по пути,Разный по пути разговор.Едут мертвой степью — кудаВорон не летал никогда.Мимо камышовых озер.Мимо бирюзовых озерЕдут — утешается взор.Каменными кряжами шли,По ущельям-скважинам шли, —Мало ль было, много ли гор, —Девяносто гор перешли!Выйдя на зеленый простор,По земле, по вражьей пошли…

Идут они так по калмыцкой земле, — о том, какая западня им готова, ничего не знают…

А теперь послушайте об этой коварной старухе, о Сурхаиль. Сказали мы уже раньше, что в привычку она себе взяла ежедневно на холм подниматься, в подзорную трубу на дорогу поглядывать. И вот — смотрит она однажды в эту трубу и видит: едут сорок сардаров конных, грозней драконов разъяренных. Увидала их коварная старуха;— и на такую хитрость пустилась: разметала космы свои, лицо ногтями исцарапала, — пошла к ним навстречу.

Увидали беки старуху, придержали поводья — коней остановили, спрашивает у нее Алпамыш:

— Что ты бродишь здесь одна в пустыне, мать?Горько плачешь по какой причине, мать?Космы растрепав и разодрав лицо,Ты скорбишь о муже иль о сыне, мать?Иль тебе обиду кто-нибудь нанес,Или потерпеть ущерб тебе пришлось?Близкого кого ль утратить довелось?Что, скажи, причина этих горьких слез?Далеко ль отсюда, близко ли живешь?Слезы проливая, ты куда бредешь?Что ты так вопишь, лицо ногтями рвешь?Убиваясь так, с ума себя сведешь!Если спросишь нас — издалека идем,Натерпелись мук, идя таким путем!Сами мы — конгратцы. Ты-то кто сама?Едем — видим, ты сокрушена весьма, —Отвечай, старуха, не сходи с ума!Может быть, помочь тебе сумеем в чем?..

Выслушав эти слова, Сурхаиль сказала так:

— Я тебе доверюсь, добрый байбача:Знай, обидчик мой — калмыцкий хан Тайча.Осенью цветам не расцветать в садах.Благосклонность в ваших да найду сердцах,Да издохнет он, калмыцкий этот шах!Я имела семь могучих сыновей,Не бывало в мире лучших сыновей, —Он, проклятый этот, подлый шах Тайча,Семерых моих замучил сыновей,На меня обрушив ужас черных дней!Хоть бы он издох, калмыцкий шах, злодей!..Пляшет под тобою конь на всякий лад,На боку твоем сверкающий булат,Счастлив твой народ и край родной, Конграт,Если у него такой, как ты, есть клад!Коль меня заметил твой соколий взгляд,Верю я, сынок, что ты помочь мне рад,Но вернуть моих не сможешь ты сынков.Вот что претерпела я от калмыков!..Шахское злодейство можно ли простить?Как-нибудь должна я шаху отомстить!У тебя, сынок, осмелюсь ли спросить,По какому делу прибыл ты сюда,Долго ли у нас намерен ты гостить?

Алпамыш на эти слова ответил:

— Если хочешь знать, моим словам внемли:Из Байсун-Конгратской еду я земли.Я — кочкар могучий у себя в стране.С шахом калмыков расчесться надо мне,А с врагами счет свожу я на войне.Шаху этому я враг теперь вдвойне…Есть один тут одинокий человек,Близкий родич мой, высокий человек.Он калмыцким шахом очень угнетен,Беззаконно им всего скота лишен, —При своих стадах пастушить принужден.Имя — Байсары. Мой тесть и дядя он!Вот зачем в страну калмыцкую скачу.Кровного коня дорогой горячу.Я его найду, коварного Тайчу,На него, как сокол грозный, налечу, —И за Байсары сполна с него взыщу,И за сыновей твоих я отомщу!..

Старуха в ответ такое слово сказала Алпамышу:

— Был добросердечен ты, сынок, со мной,Душу обласкал ты мне в глуши стенной, —Обращусь к тебе я с просьбою одной:Заверни ко мне, будь гость почетный мой!Ночь одну хочу тебе я послужить,Эту радость должен ты мне разрешить-.Ты устал с пути, — к чему тебе спешить?Ночь в моем дому ты можешь погостить.Этим ты окажешь мне большую честь, —Я имею право на такую честь:Сыновья мои погибли все, как есть,Но одна утеха мне, сыночек, есть:Сорок у меня красавиц-дочек есть,Зрелые вполне, как розы, хороши, —Скучно им без братьев жить в степной глуши.Вас увидев, будут рады от души,Словно братьям, вам прислуживать, родным.Долг гостеприимства мы ведь тоже чтим, —Выполнить его, сынок, мне разреши.Погости хоть эту ночь в дому моем, —На заре поедешь ты своим путем.Мне язык калмыцкий хорошо знаком.Самый лучший путь вам укажу потом.Вижу я, сынок, твой благороден лик.Вижу — ты врагов бояться не привык,Сколько б ты ни встретил калмыков, сынок.Устоять не сможет ни один калмык.Отомсти за всех моих сынков, сынок!Гостем нашим будь, — а дом недалек.

Этими словами затуманила коварная старуха разум Алпамыша и его товарищей, совсем рассудка лишила их. Согласились беки переночевать у нее, — и старуха, радуясь удаче своей, повела их к себе.

Идут они за ней — приходят к замку ее. Сверкающее здание это увидев, подумали: «При жизни сыновей своих старуха, оказывается, по-шахски жила!»

Раскрылись перед ними ворота, въехали они во двор, — усмехнулись:

«Сыновья старухи с шахом своим соперничать, видно, решили, дом свой не хуже, чем у падишаха, устроили. Потому, наверное, и погубил их шах калмыцкий».

Оглядываются они, богатству замка дивясь, а старуха, как вошла в ворота, так девушкам своим и подала голос:

— Братья ваши как бы воскресшими станут! Гостей привела я, — гости эти за братьев ваших кун потребуют!

Выбежали сорок девушек-красавиц, по одной подошли к каждому из сорока беков, коней подхватывают, к коновязям привязывают их, в гостевой покой прибывших вводят, ковры-одеяла расстилают, кланяются им, улыбками обласкивают:

Беки пленены приветливостью их,Расторопностью и сметливостью их,Красота девиц их сводит всех с ума.Им платками машут сорок баловниц, —Нет на свете краше этих чаровниц.Службою хотят гостей очаровать:Воду им подносят руки умывать.Начинают дастарханы накрывать,Блюда с угощеньем ловко подавать:С кишмишом и медом были чашки тут,Сласти и орехи, и фисташки тут, —Остается бекам сесть да пировать,С девушек игривых — глаз не отрывать.Девушки служить гостям не устают, —Жареного мяса блюда подают,В красных чайниках заваривают чай.Подавая чай, — ты это примечай, —Нежною рукой, как будто невзначай,Гостя обожгут, — пойми, кто не дурак!Между тем старуха подает арак.Беки выпивают, размышляя так:«Нам служа и нас увеселяя так,Хороши калмычки все, как на подбор,И ни в чем отказа нет нам до сих пор.Видно, и кой-чем послаще в эту ночьУгощать гостей красавицы непрочь»…Меж собой такой веселый разговорБеки, наслаждаясь отдыхом, ведут, —Никакой беды-опасности не ждут…Калмыкам теперь старуха весть дает:«Алпамыш, мол, в замке мирно ест и пьет, —Пусть, мол, шах, не медлит и войска пришлет».День уж на исходе, вечер настает, —О подходе войск старуха узнает.Говорит она пирующим тогда:«Ой, сынки, беда, нежданная беда!Весть имею — шах прислал войска сюда!Как спасти мне вас, укрыть мне вас куда?»О гостях притворно плача и скорбя,Космы распустила, в грудь бия себя:«Жертвой быть за вас, сгубила я себя!»Так она сказала — и спешит во двор.Гости повскакали с мест — бегут за ней, —Кинулись во двор проведывать коней,А коней проверив, сняв с ворот запор,Вышли за ворота — слушают, глядят, —Видят, что старухин разговор — не вздор:Шахские войска подходят к ним в упор,С двух сторон старухин замок обходя,Громогласно в трубы медные дудя…Видят беки — время битву принимать, —Говорят старухе: — Ну, спасибо, мать!Если б не дала ты во-время нам знать,Калмыки могли бы нас врасплох поймать, —Без тебя погибнуть мы могли бы, мать!Истинно, как мать, была ты к нам добра! —Простодушным бекам вовсе невдомек,Кто на самом деле их врагам помог.Так была старуха Сурхаиль хитра!Гости — на коней — и едут со двора.Первым выезжает Хаким, —Вражье войско блийтся к ним.Говорит он людям своим:— Друг — опора храбрым сердцам, —Храбрый друга отыщет сам:Прах следов его — нам бальзам,Исцеленье скорбным глазам.Беком я конгратским зовусь,Насмерть я с врагами схвачусь,Вдохновлен единой мечтой,Верен буду клятве святой:Быть достойным возлюбленной, — той,Для кого я с детства желан!Пробил боевой барабан.Жаром гнева не пышащий — трус!Барабана не слышащий — трус!Тот, кто в час, гремящий войной,Не надел кольчуги стальной,Не надел наплечника, — трус!Он презрен навечно, как трус!Будьте же в сраженьи тверды!.. —Так Хаким джиштам сказал.А войска врагов-калмыковСтроят боевые ряды.Многие, однако, из них,Видимо, в себе не тверды, —Ждут неотвратимой беды.Выехал вперед Алпамыш, —Слово он опять говорит:— Ныне жесточайшая намСеча с калмыком предстоит.Вражья кровь пролейся в степи,Вражий прах развейся в степи!Вскачь пустить коней на майдан,Слева, справа! Гей, на майдан!.. —Молвил это сокол Хаким,Поднял меч высоко Хаким, —Прямо на врагов поскакав.Каждый из его сорока,Чья железа тверже рука,Грудь, что склон горы — широка,Горным львом рыкающим стал,Тигром устрашающим стал,В пыль врагов превращающим стал.Сорок, что один, в тот же миг —Алпамышу вслед напрямикМчатся на врагов-калмыков, —Гром гремит от конских подков!Их перед собой увидав,Первенство в бою прогадав,Калмыки камчами конейПонукают, бьют все сильней,Шумно на узбеков скача,Поломав ряды сгоряча,Звездами падучими став,Овцами заблудшими став,Скачут калмыки кто куда,Воинами быть перестав.Так они растерялись тогда!..Храбрецы, пугая, кричат,Трусы, убегая, кричат.В Чилбир-чоле крик не смолкал,Свист, батырский гик не смолкал,Но куда б калмык ни скакал,Хакимбек с отрядом своим,Как дракой, его настигал,Пополам мечом рассекал.Тщетно враг спасенья искал.Сеча тут большая была!Пыль густым туманом плыла,Словно весь чилбирский майданОбволок тот пыльный туман,Словно от незримой луныСтлался тот обильный туман.Что ни холм и что ни шихан,Что ни дол и что ни овраг —Всюду многочисленный врагПадал от булатов и пик, —Жертвою узбекскою был!Всюду Алпамыш их губил, —Кровью весь Чилбир затопил,Меч на их костях притупил,Бранный обнаружив свой пыл.Вот как Хакимбек воевал!Он пощады врагам не давал,Отдыха рукам не давал,В деле брани был знатоком:Он владел искусно клинком,Пикою алмазной владел.Так он воевал с калмыком,Со своим исконным врагом!И джигиты-беки его,Соревнуясь в деле такомС доблестным своим вожаком,Храбрость умножая свою,Чудеса являли в бою:Сорок против ста сороков,Собственных голов не щадя,Скопищам калмыцким грозя,Мчатся на майдане степном,Носятся в тумане ночном,Яростными львами рыча,Стычек с храбрецами ища,В ножны не влагая меча,Головы дерущимся — прочьСносят, вправо, влево рубя,Пиками бегущих губя,Раненых конями топча…Сколько калмыков в эту ночьЖертвами в степи полегло,Сколько недобитых в ту ночь,По земле чилбирской ползя,Землю в смертной муке грызя,За свое коварство и злоКару в том бою понесло!Было велико их число.Все-таки иным калмыкамВ грозном том бою повезло, —Видимо, их чудо спасло:Сохранили ноги они,Выбрались к дороге они.Там, соединившись в отряд,В страхе и в тревоге они,Так между собой говорят:«Подкрепленья ждать, — говорят, —Бой вторично дать, — говорят, —Жизни не видать! — говорят: —Лучше мы подальше уйдем…»И пошли обратным путем…Стало в Чилбир-чоле темно.Беки говорят: «Все равноНам торжествовать суждено,Шаху горевать суждено!Кончена игра, — говорят,—На покой пора, — говорят,—Ночь темна, сыра, — говорят, —Что нам без шатра, — говорят, —После всех трудов ночевать?Завтра уж с утра, — говорят, —Выедем врагов добивать.Будет сеча вновь, — говорят, —Выпустим их кровь! — говорят.Драться, — говорят, — нам не лень, —Черный уготован им день!А теперь на отдых пойдем, —В замке эту ночь проведем.Сурхаиль стара, — говорят, —Скорбь ее остра, — говорят, —С нами же вчера, — говорят, —Так была добра! — говорят.С нею посидим, — говорят, —Долг ей отдадим, — говорят…»Беки повернули коней —В замок возвращаются к ней.

Возвратились они к Сурхаиль коварной, — с девушками веселую беседу завели. Взяли девушки в руки золотые чаши с вином, — и, заздравную песню запев, стали угощать беков.

— Из Конгратских пришедший стран,Здесь едва не попавший в капкан,Ринувшийся львом на майдан,Жертвою мне стать за тебя,Гость мой дорогой, мой султан!В битве посрамивший врага,Быстро разгромивший врага,Ваша нам судьба дорога, —Радоваться вам — не грустить,Шаху дай вам бог отомстить!В сладости вина, алияр,Радость нам дана, алияр!Я — страны калмыцкой тюльпан,Тополя стройнее мой стан.Ты — страны Конгратской буран,Ты страны Байсунской гроза,Гость мой дорогой, мой султан,Сердцу моему ты желан, —Как мне твое сердце привлечь?Видел ли игривей глаза,Слышал ли страстнее ты речь?Радости желая тебе,Чашу налила я тебе.Или не мила я тебе?Чаша велика, — тяжела, —Ах, моя рука затекла!Будь добрей, алияр, алияр,Пей скорей, алияр, алияр!..Волосы кудрявы у них,Взоры так лукавы у них,Платья — узкорукавы у них,Тонкие платки на плечах,Звонкие подвески в ушах,Сколько оболыценья в речах!Пери, гурий краше они,Держат полные чаши они,Сорок, что одна, хороши,Служат не от всей ли души,Не рабыни ль ваши они?«Соблазнись, алияр, алияр,Опьянись, алияр, алияр!»Так красавицы эти поют.Тонкий стан рукой подопрут,Бровь игриво кверху взметнут,Черными кудрями тряхнут, —Просят выпить чашу вина.(Каждая светла, как луна,Каждая в тебя влюблена,Сладкие у них имена,Хороши красавицы всем, —Бекам они нравятся всем.Это ли не райский приют?Гурии пред ними встают, —Слаще соловьи не поют.Девушки арак подают —Со снотворным зельем арак!Беки разгораются — пьют.Кто не пьян, алияр, алияр,Не желан, алияр, алияр!Длятся эти соблазны всю ночь,Беки пьют безотказно всю ночь,Пьют, — и, балагуря всю ночь,Обнимают гурий всю ночь.Воина душа — широка,Льется тот арак, что река, —Трезвого из всех сорокаБольше ни единого нет.Вот уже забрезжил рассвет.Не подозревающий бед,Пьет Хаким с весельем арак,С тем снотворным зельем арак.Если б знал, что близится враг!Сколько ни подносят — он пьет,Выпьет, — сам попросит — и пьет,Удали не бросит он — пьет!Если б знал, что, как мертвецы,Все пьяны его удальцы,Что от ведьмы, от СурхаильСкачут к Тайча-хану гонцы!Пьет он не из чаш тот арак,Пьет он из кувшннов его,Вот уже который кувшин,Каждый — высотою с аршин,С блюдо — горловина его!Все же охмелел исполин, —Пьян, как и дружина его,Бек Хаким, Конграта султан…Тут и разговорам конец,Тут и нежным взорам — конец:Девичий меняется нрав.Чаши все и блюда убрав,Скатерти оттуда убрав,Все, чем украшают пиры,Также одеяла, ковры —Все они уносят стремглав.Ты на Сурхаиль погляди,Что у ней за сердце в груди!О ее делах посуди!Подлость ее вся впереди.Месть ее была такова:Девушки приносят дрова;Сурхаиль полна торжества,Ведьма разжигает костер —Пламенем озаряется двор…Всех узбекских беков дотлаВедьма беспощадно сожгла,Алпамыша сжечь не могла, —Вышел в этом деле изъян:Пьян был, как мертвец, Хакимхан,В пламени лежал — не трезвел,Но, объят огнем, не горел!..В это время сам Тайча-ханС воинством своим подоспел, —Видит — Алпамыш уцелел!Страх его душой овладел,Воинам дает он приказ:Изрубить мечами его!Острый исфаганский алмазТоже отскочил от него!Пробовали дело не раз,—Каждый раз острили мечи, —Только иззубрили мечи!Стрелы в него стали метать,—Не пронзают стрелы его:Словно камень — тело его.Сделать с ним нельзя ничего!..Шах старуху-ведьму корит:— Э, злосчастная ты, — говорит, —Иль пьяна была, — говорит,—Ведь должна была, — говорит, —Толком все разведать вперед!Видишь — он в огне не горит,Видишь — меч его не берет,Не пронзают стрелы его, —Заколдовано тело его.Он — не человек, а скала!Думала бы прежде, чем жгла!Пять дней пьяным будет лежать, —Десять дней чурбаном лежать, —Он же не навеки хмелен,Временно ведь он усыплен, —Как-никак очнется ведь он.Не был бы тобою сожженВесь его дружинный народ,Он бы, погуляв на пиру,Сам бы и ушел поутру,Мирно бы ушел, подобру.А теперь — беда нам, беда,Нам с таким великаном — беда!Он теперь наш враг навсегда:Если уж пришел он сюда, —Значит — разорит города,Значит — уничтожит нас всех!Сдохнуть тебе, ведьме такой, —Был бы в нашем царстве покой!Ведьма ты и ведьмина дочь,Говори, как делу помочь,Только не хитри, а не то —Голову сниму с тебя прочь!..

Неуязвимостью от рождения отмечен был Алпамыш: бросай его в огонь — не сжечь; не берет его меч; из лука ли, из ружья ль стрелять в него станешь — ни стрелой, ни пулей не ранишь.

По этой причине калмыки, не зная, с какой бедой повстречались, так растеряны были тогда. Говорит шах калмыцкий, к Сурхаиль обратясь:

— Не Алпамыша пленила ты, а наше бедствие опьянила. Ведь он, отрезвев, в отместку за смерть своих сорока джигитов живой души в стране не оставит, — всех мечом перебьет!..

Встала коварная Сурхаиль, — так отвечает:

— Ты — падишах, сделать можешь все, что ни пожелаешь. Под этой горой Мурад-Тюбе прикажи вырыть глубокий зиндан и бросить туда Алпамыша. Пролежит он там пять — десять дней, пусть месяц пролежит, а хотя бы и целый год — обязательно в сырой этой яме сгниет, — ничего с нами не сделает.

Понравился шаху калмыцкому этот совет коварной Сурхаиль — и такое грозное слово говорит он калмыкам своим:

— Раньше осени цветник чтоб не засох!Поскорей бы в яме Алпамыш подох!Чтоб самих себя нам после не корить,В сорок саженей зиндан вам надо рыть.Часа вам нельзя безделью подарить!И простой и знатный за кетмень берись —Землекопом стать на этот день берись.Знатностью никто сегодня не кичись, —От такого дела увильнуть не тщись.Знайте, что не шутки с вами я шучу,От большой беды избавить вас хочу.Ну, народ, усердно к делу приступай,В сорок саженей зиндан ему копай!.. —Слово Тайча-хана выслушал народ.Ни один для спора не открылся рот:Кто берет носилки, кто кетмень берет,Даже самый знатный амальдар — и тотРоет, роет землю — пота не сотрет.Кто земли не рыл, тот землю относил, —Все они трудились, не жалея сил.Хоть, чем глубже, тем работа все трудней,В день успели столько, сколько в десять дней:Выкопали яму в сорок саженей, —Сорокасаженный вырос холм над ней.Похвалил их шах за столь усердный труд.Все на Алпамыша поглядеть идут,Следует туда с войсками Тайча-хан.Видят — Алпамыш лежит, как мертвый, пьян, —Будет, слава богу, сброшен он в зиндан!Десять калмыков поднять его хотят, —Силы нехватает, — только зря пыхтят, —Тужатся и двадцать калмыков, и сто, —Мучатся с ним так же бестолково — сто, —Ни поднять никак, ни сдвинуть ни за что!Калмыки решили привести коней.Выбрали десяток тех, что посильней:Подлинней, покрепче выбрали аркан, —По рукам-ногам опутан великан.Всяких чувств лишенный, словно истукан, —Он лежит, как мертвый, непробудно пьян,Этот Хакимбек, узбекский пахлаван.Думают калмыки: «То, что трудно нам,То нетрудно будет десяти коням!»Десять тех коней к аркану припрягли —Сечь камчами стали, как только могли.Сколько тех коней, однако, ни секли,Кони только зря копытами скребли,Выбились из сил — и замертво легли.Ужасом народ калмыцкий обуян:Неужель напрасно вырыт был зиндан?Что, если очнется Алпамыш-Хаким,Если, отрезвев, он разорвет аркан?Как им совладать с чудовищем таким?!Сущий он дракон! Дракона только тронь —Целую страну сожрет его огонь!..Вспомнили, что есть у Алпамыша конь, —Говорят, что конь тот — истинный тулпар.Тотчас приведен был славный Байчибар, —Был к его хвосту привязан Алпамыш.Стали калмыки стегать Чибара так:Где стегнет камча — там, словно след меча,Рассекалась кожа, проступал костяк.Байчибар был конь разумный, не простак, —Сразу он смекнул, чего хотят враги:Чтоб Хаким погиб от верного слуги!Терпит муки конь, а с места — ни на шаг, —Даже не поднимет ни одной ноги!..Не на косогоре ль кобчику присесть?Разум и у твари бессловесной есть,А в таком тулпаре, как известно, естьБольше, чем бывает у иных людей.Знай, что жалость тоже есть у лошадей!Терпит Байчибар, — терпеть уж невтерпеж, —Каждая камча вонзается, как нож.Для таких страданий силы где возьмешь?Хлещут калмыки отчаянно его, —Байчибару жаль хозяина его.Стиснутые зубы умный конь разжал,Конским плачем плача, громко он заржал,Конских слез больших бедняга не сдержал.Содрогается от страшной боли конь, —Трогается с места поневоле конь,Волоком батыра тащит за собой.А за ним, ликуя, шумною толпойКалмыки идут: «А ну-ка, Алпамыш,Попадешь в зиндан, в Конграт не убежишь!»А Чибар уже к зиндану подошел —И, остановившись на краю жерла,Думает он: «Если развернуть крыла,Силу бы в себе я, может быть, нашел,Но батыр, к хвосту привязанный, тяжел, —Навесу он может хвост мой оборвать, —Ни ему тогда, ни мне не сдобровать»…Будто в землю врос, стоит в расстройстве конь.Видят калмыки, что в беспокойстве конь, —Вновь тревога стала их обуревать:Как бы Алпамыш не отрезвел тут вдруг!Калмыков смертельный обуял испуг, —У жерла зиндана сбились в тесный круг —Держат наготове острые мечи.А Чибара сзади вновь секут камчи:Хочешь иль не хочешь — а перескочи!Байчибар пригнулся — и, как он привык,Рассчитал прыжок — и прямо с места — прыг!Через весь зиндан перемахнул он вмиг.В этот самый миг успел один калмыкМеч свой опустить на байчибаров хвост —И перерубить одним ударом хвост.Падает на дно зиндана Алпамыш,Растянувшись там во весь батырский рост!Но настолько был он пьян, что все равноНе очнулся, даже грохнувшись на дно,И лежал на дне, как мертвое бревно,Хоть и оставался жив и невредим.Пленом расплатился он за то вино, —Так ему, как видно, было суждено!Тесно, сыро в том зиндане и темно, —Он лежит без чувств — сознание темно,А меж тем Чибар был схвачен, бедный конь!Калмыки в досаде: «Э, зловредный конь,Сколько неприятных нам доставил дел,Хоть бы ты скорей, проклятый, околел!»Конь на поводу был к шаху отведен,Алпамыш в зиндан, — он в стойло заточен.Шею до земли понуро клонит он,От себя докучных мух не гонит он:Как ни настрадался, как ни изнурен,Ни зерном, ни сеном конь не соблазнен,Даже и водой прохладной не прельщен:Он судьбой батыра очень угнетен.Злобой калмыки по-прежнему горят, —«Что это за тварь такая!» — говорят —И над ним насилья страшные творят:Достают они колоду — и онаНе из дерева, а вся из чугуна,Вес колоды — сто без десяти батман!Бедному коню на шею груз кладут!Шестьдесят батман железа достают,Все это железо на куски дробят,Гвозди и шипы различные куют,—Байчибару в ноги забивают их,Чтоб не мог тулпар не только убежать,Чтобы ни стоять не мог и ни лежать.Вот что терпит конь от недругов таких!Шум у калмыков в конце концов утих, —Как-никак была достигнута их цель.Столько-то проходит дней или недель, —С Алпамыша сходит непробудный хмель;Он открыл глаза: в уме ль он, не в уме ль?Неужель он в плен попался? Неужель?!

Увидав себя заточенным в зиндан, сильно сокрушился Алпамыш душой и, раскаиваясь в своих оплошных делах, заплакал, так говоря:

— Суждено, увы, такое горе мне!Узник я в чужой, далекой стороне!В этом подземельи, в темной глубинеСколько лет придется жить в позоре мне?Вряд ли выбраться удастся вскоре мне!Был главой Конграта, счастлив был вполне,Был любим женой, утехой был родне,Был мечом, щитом своей Конграт-стране, —Все это прошло, минуло, как во сне!Обречен я сам с собой наединеВ этой тесной яме, на холодном днеВспоминать о каждом том свободном дне!Обо мне справляться кто придет сюда?В той стране моей, что мной была горда,Жив я, мертв ли — кто узнает и когда?Посчитают так: случилась с ним беда, —Он ушел в поход — и нет его следа.Старый мой отец, моя старуха мать,Долго-долго вам меня придется ждать!Об освобожденьи можно ль мне мечтать?Если бы имел я крылья, чтоб слетать,Чтобы о себе хоть весточку подать!Станешь там вдовою ты, моя жена!Ты, сестра моя, как горевать должна!Родина моя, защиты лишена,Ты не станешь ли врагом угнетена?Мощь моя была на благо вам нужна, —Бесполезной стать она обречена.Опозорен я перед своей страной,Заклеймит стыдом меня народ родной.Если бы на путь я не вступил дурной,Если бы не пил отравы той хмельной,Если б я той ведьме не поверил так,Если б не заехал к ней гостить, дурак,Если бы не слушал тех девичьих врак,Если бы не пил отравленный арак, —Разве б одолел меня трусливый враг,Разве бы меня он заточил в зиндан?!Сам себя сгубил я, Алпамыш-султан!..Как бы ни было, — что хочешь, бормочи,Яростно кричи иль, как немой, молчи, —Алпамыш сидит в зиндане день за днем,Наблюдать за ним приходят зиндачи, —Бросят кость — глумятся: «Пищу получи!»Вот что Сурхаиль подстроила ему!Ходят калмыки — ликуют потому…А молва такая весь обходит мир:Мол, погиб в неволе Алпамыш-батыр.Эта весть приходит и в страну Конграт,Люди там и тут об этом говорят, —Опечален друг, лукавый недруг рад.Правда или ложь — поди-ка разбери,Но коснулся слух и уха Байбури, —Так убит он горем, что хоть сам умри!К родичам спешит он: «Правда или нет?»Все ему дают уклончивый ответ.Разве скажет правду родич иль сосед?А не зная, он теряется сильней.Если жив Хаким, — сыскаться б должен след,Если умер, — как оплакать без примет?Ждет он, ждет, — приходит к байвуче своей —Тайну мук своих он открывает ей.Думают: Хаким ушел ведь не один, —Сорок человек в поход увел их сын;Если б не погибли все, то нет причин,Чтоб ни одному и вестки не подать.Видно, все погибли и погиб их сын!Только говорить не следует Барчин,Чтоб и вида, мол, невестке не подать.«Горе, мол, в себе покуда утаим!..»Но в один из дней сама Барчин-аимОт соседских женщин услыхала весть:Говорят, мол, люди, что погиб Хаким.Как же с Калдыргач ей душу не отвесть?И Барчин сестре приносит скорби весть.