Суровой зимой 1860 года Уаза замерзла, и глубокий снег покрыл равнины Нижней Пикардии; в самый день рождества внезапно подул норд-ост, и Бомон был почти похоронен под снегом. Снег пошел с самого утра, к вечеру еще усилился и не переставая валил всю ночь. В верхнем городе, там, где фасад бокового придела собора черным клином врезается в улицу Золотых дел мастеров, уносимый ветром снег скоплялся в сугробы, стучал во врата св. Агнесы — старинные врата романского, почти готического стиля, обильно украшенные скульптурой и резко выделявшиеся на голом фасаде. К утру здесь накопилось фута на три снега.

Улица еще спала, разленившись после вчерашнего праздника. Пробило шесть часов. В голубых предрассветных сумерках, за пеленой медленно и упорно падающих снежинок, смутно виднелось одно-единственное живое существо: то была девочка лет девяти, приютившаяся под дверными сводами собора, — она провела здесь всю ночь, дрожа от холода и стараясь укрыться как можно лучше. На ней были какие-то лохмотья, голова повязана обрывком фуляра, на босу ногу надеты грубые мужские башмаки. Вероятно, она исходила весь город, прежде чем забиться сюда, и упала здесь, сраженная усталостью. Для нее это был край земли, дальше — никого и ничего, полная заброшенность, смертельный голод, убийственная стужа; задыхаясь от слабости, со сдавленным тоскою сердцем, она уже перестала бороться, и, когда резкий порыв ветра вихрем завивал снег, только смутный инстинкт самосохранения заставлял ее шевелиться, менять место, стараясь поглубже уйти под эти древние каменные своды.

Шли часы за часами. Девочка давно уже сидела, прислонившись к колонне, в простенке между двумя одинаковыми нишами с двустворчатыми дверьми, к колонне, где стояла статуя святой Агнесы, тринадцатилетней мученицы, такой же девочки, как и она сама, с пальмовой ветвью в руке, с ягненком у ног. А на фронтоне, над перекладиной, в наивных горельефах развертывалась вся история маленькой девственницы, Христовой невесты: вот воспитатель приводит ее нагишом в зазорное место после того, как она отвергла его сына, но волосы Агнесы чудесно вырастают и одевают ее; вот она на костре, но пламя, не трогая ее тела, разлетается в стороны и охватывает палачей, едва успевших поджечь хворост; вот чудо, сотворенное мощами святой Агнесы — излечение от проказы дочери императора Констанции, — и чудо, сотворенное образом святой Агнесы: священник, отец Павлин, мучимый плотскими страстями, по совету папы подает образу святой кольцо с изумрудом, а та протянула палец, взяла кольцо и убрала палец обратно, кольцо же можно видеть на нем и посейчас; этот случай исцелил отца Павлина. На верхушке фронтона было изображено, как святая Агнеса возносится наконец на небеса и ее, такую маленькую, такую юную, берет в жены ее нареченный, Иисус, и приникает к ней поцелуем вечного блаженства.

Пронизывающий ветер метался по улице, снег хлестал в лицо, казалось, белые сугробы совсем погребут под собою порог, и девочка, забравшись на подножие колонны, прижалась к статуям святых дев, стоявшим в амбразуре. То были подруги Агнесы, ее постоянные спутницы: три из них помещались по правую сторону — Доротея, которая питалась в тюрьме ниспосланным ей чудесным хлебом, Варвара, жившая в башне, и Женевьева, чья девственность спасла Париж, — и три по левую — Агата с вывернутыми и вырванными грудями, Христина, бросившая в лицо истязавшему ее отцу кусок собственного мяса, и Цецилия, которую полюбил ангел. А над ними еще девы, — три тесных ряда дев подымались вместе с тремя арками сводов, украшая их изгибы торжествующим цветением девственных тел: внизу их мучили, терзали пытками, наверху их приветствовали летучие сонмы херувимов, и они в блаженном экстазе водворялись среди небесных сфер.

Прошло много времени, становилось все светлее, пробило восемь часов, а никто еще не помог девочке. Если бы она не утаптывала снег, он засыпал бы ее до самых плеч. Старинная дверь за ее спиной была вся покрыта снегом и побелела, точно опушенная горностаем, как и скамья у подножия серого фасада, такого голого и гладкого, что ни одна снежинка не задерживалась на нем. Большие статуи дев в амбразуре были особенно пышно одеты снегом и сверкали чистотой от белых ног до белых волос. Группы на фронтоне над ними и маленькие девы под сводами казались особенно выпуклыми, резко очерченные белыми линиями на темном фоне, а на самом верху фронтона, в заключительной сцене небесного брака Агнесы, казалось, архангелы прославляли деву, осыпая ее дождем белых роз. На колонне, сверкая девственной белизной тела, покрытого незапятнанным снегом, с белой пальмовой ветвью в руке, с белым ягненком у ног, среди жестокой неподвижности морозного воздуха стояла дева-ребенок, цепенея в таинственном сиянии торжествующей девственности. А у ног ее другой ребенок, несчастная девочка, тоже вся белая от снега, такая белая и окоченевшая, что казалось, она тоже из камня, — уже не отличалась от больших статуй.

Меж тем на одном из спящих фасадов вдруг хлопнул открывшийся ставень, и девочка подняла голову. Справа от нее, во втором этаже дома, примыкавшего к самому собору, распахнулось окно. Очень красивая темноволосая женщина лет сорока выглянула на улицу, и хотя на дворе стоял мороз, а руки ее были обнажены, она застыла на минуту в окне, увидев шевельнувшегося ребенка. Удивление и жалость омрачили ее спокойное лицо. Потом женщина вздрогнула и захлопнула окошко. Она унесла с собой мелькнувшее видение: повязанная обрывком фуляра белокурая детская головка с глазами цвета фиалки, продолговатое личико, покатые плечи и, особенно, длинная, изящная, как стебель лилии, шейка; но вся она посинела от холода, детские ручки и ножки помертвели, и живым казался только легкий пар дыхания.

Девочка, безотчетно не опуская глаз, все глядела на дом, узкий двухэтажный дом, очень старый, построенный, наверное, в конце пятнадцатого столетия. Он прижался к самому собору и выступал между двумя контрфорсами, как бородавка меж пальцев ноги великана. И укрытый таким образом дом великолепно сохранился: первый этаж каменный, второй деревянный, украшенный между бревен кирпичной облицовкой; конек над фронтоном выдавался на целый метр вперед, в левом углу возвышалась башенка с выступающей лестницей и старинным узким окошком, на котором еще сохранился свинцовый переплет. Но со временем все же потребовался ремонт. Черепичная крыша относилась, вероятно, к эпохе Людовика XIV. Можно было легко различить и другие переделки той же поры: окно, прорубленное в подножии башенки, деревянные планки на рамах взамен металлических переплетов прежних витражей; средняя из трех оконных ниш второго этажа была заложена кирпичами, благодаря чему дом сделался симметричным, как и прочие, более поздние постройки на этой улице. Столь же очевидны были переделки в первом этаже: под лестницей взамен старинной железной двери была поставлена дубовая, а у некогда стрельчатой центральной арки, начинавшейся от самого фундамента, заложены камнем все основание, оба края и верхний свод, так что получилось что-то вроде широкого прямоугольного окна.

Девочка все так же бездумно разглядывала это опрятное и почтенное жилище ремесленника и перечитывала прибитую слева от двери вывеску, на которой старинными черными буквами по желтому полю было написано: «Гюбер, мастер церковных облачений», — как вдруг ее внимание снова привлек стук открывшегося ставня. На сей раз это был ставень квадратного окна в первом этаже; к окну склонилось изможденное лицо мужчины с орлиным носом, бугристым выпуклым лбом и густой шапкой волос, уже поседевших, хотя ему было едва сорок пять лет; он, в свою очередь, забылся на минуту у окна, разглядывая девочку, и его большой выразительный рот сложился в горькую складку. Потом девочка увидела, как он выпрямился за мелкими зеленоватыми стеклами. Он повернулся, поманил кого-то рукой, и в окне появилась его красивая жена. Стоя рядом, плечо к плечу, с глубоко опечаленными лицами, они не шевелились и не спускали с девочки глаз.

Уже четыреста лет род Гюберов жил в этом доме; все они были вышивальщики и передавали свое мастерство от отца к сыну. Дом был построен мастером церковных облачений еще при Людовике XI; при Людовике XIV потомок мастера перестроил его, и нынешний Гюбер жил тут, как и все его предки, вышивая ризы. Когда ему было двадцать лет, он полюбил шестнадцатилетнюю девушку Гюбертину, полюбил так страстно, что, получив отказ от ее матери, вдовы чиновника, похитил девушку и потом женился на ней. Она была на редкость красива, и эта красота заполняла их жизнь, была их счастьем и их горем. Когда через восемь месяцев, уже беременная, Гюбертина пришла проститься с умирающей матерью, та лишила ее наследства и прокляла; Гюбертина родила в тот же вечер, ребенок умер. Казалось, упрямая чиновница не успокоилась даже на кладбище и мстила им из могилы, потому что, несмотря на пламенное желание, у супругов не было больше детей. Двадцать четыре года спустя они все еще оплакивали свою потерю и все больше отчаивались хоть когда-нибудь умилостивить покойницу.

Смущенная взглядами Гюберов, девочка глубже забилась за колонну св. Агнесы. Ее беспокоило и то, что улица начала пробуждаться: открывались лавочки, стали появляться люди. Улица Золотых дел мастеров упиралась концом в боковой фасад собора, дом Гюбера преграждал проход со стороны алтарной абсиды, так что улица была бы настоящим тупиком, если бы с другой стороны от нее не отходила Солнечная улица, которая тянулась узким проходом вдоль боковых часовен и выводила к главному фасаду, на Монастырскую площадь. Прошли две прихожанки и удивленно поглядели на маленькую нищенку, никогда доселе не виданную ими в Бомоне. Снег все падал, так же медленно и упорно; казалось, с бледным дневным светом холод только усилился, белый саван одел весь город, и под его глухим и плотным покровом слышались лишь отдаленные звуки голосов.

Но вдруг девочка увидела прямо перед собой Гюбертину, вышедшую за хлебом — у нее не было служанки, — и, дичась, стыдясь своей заброшенности как проступка, отодвинулась еще дальше за колонну.

— Что ты здесь делаешь, крошка? Кто ты?

Девочка не ответила и спрятала лицо. А между тем она уже не чувствовала своего тела, руки и ноги стали как чужие, казалось, самое сердце остановилось и превратилось в ледяшку. Когда добрая женщина со скрытой жалостью отвернулась от нее, девочка, вконец ослабев, упала на колени, бессильно соскользнула на снег, и белые хлопья неслышно покрыли ее могильным саваном. Возвращаясь с еще горячим хлебом, женщина увидела ее на снегу и снова подошла к ней.

— Послушай, детка, тебе нельзя оставаться здесь, под дверью.

Тогда Гюбер, который тоже вышел и стоял на пороге дома, взял у жены хлеб и сказал:

— Подними-ка ее, принеси.

Не говоря ни слова, Гюбертина взяла девочку на руки. Та больше не сопротивлялась, ее уносили, как вещь, и она, стиснув зубы и закрыв глаза, совсем холодная и легонькая, точно выпавший из гнезда птенчик, неподвижно лежала на сильных руках.

Когда вошли в дом, Гюбер закрыл дверь, а Гюбертина со своей ношей прошла через комнату, выходившую на улицу и служившую гостиной, где в большом квадратном окне было выставлено несколько вышитых штук материи. Потом она вступила в кухню, некогда служившую общим залом, сохранившуюся почти в полной неприкосновенности, с ее балками, выступающими на потолке, с плиточным полом, починенным в двадцати местах, и огромным камином с каменной облицовкой. На полках была расставлена кухонная утварь, горшки, кастрюли, миски вековой, а то и двухвековой давности, старинная глиняная посуда, старый фаянс, старые оловянные тарелки. Но в самом камине, во всю ширину очага, стояла настоящая современная плита — большая чугунная плита со сверкающими медными украшениями. Плита была раскалена докрасна, слышно было, как в чайнике кипела вода.

А на краю плиты виднелась кастрюля, полная горячего кофе с молоком.

— Черт возьми! Здесь, пожалуй, лучше, чем на улице, — сказал Гюбер, кладя хлеб на тяжелый стол времен Людовика XIII, занимавший середину комнаты. — Посади бедную крошку возле очага, пусть отогреется.

Гюбертина уже усадила девочку, и, пока та приходила в себя, супруги принялись разглядывать ее. Снег таял на ее одежде и стекал вниз тяжелыми каплями. Сквозь дыры огромных мужских башмаков виднелись ее помертвевшие ножки, а под тонким платьем вырисовывалось окоченелое тельце — жалкое тельце, говорившее о горе и нищете. Вдруг девочку начал бить озноб, она открыла растерянные глаза и метнулась, как зверек, очутившийся в ловушке. Она втянула голову в плечи, стараясь спрятать лицо в тряпье, намотанное под подбородком. Супруги подумали было, что у нее повреждена правая рука: она все время держала ее неподвижно, крепко прижав к груди.

— Не бойся, мы тебе ничего плохого не сделаем… Откуда ты? Кто ты?

Чем дальше они говорили, тем больше она пугалась, оглядываясь, словно ожидала увидеть за спиной кого-то, кто сейчас начнет ее бить. Она украдкой осмотрела кухню, потом каменные плиты пола, балки на потолке, блестящую посуду; сквозь два окна неправильной формы, оставшиеся с давних пор, она обвела взглядом весь сад до деревьев епископского парка, белые силуэты которых поднимались над дальней стеной, и, казалось, была удивлена, заметив по левую сторону, за аллеей, абсиду собора с романскими окнами в приделах. Жар от плиты проникал в нее, она опять задрожала, потом затихла и неподвижно уставилась в пол.

— Ты здешняя, из Бомона?.. Кто твой отец?

Девочка молчала, и Гюбер решил, что ей мешает говорить спазма в горле.

— Чем расспрашивать, — сказал он, — дадим-ка ей лучше чашку горячего кофе с молоком.

Это был разумный совет, и Гюбертина тотчас же подала девочке свою собственную чашку. Пока она готовила ей большие бутерброды, девочка подозрительно оглядывалась и все отодвигалась; но мучительный голод пересилил наконец недоверие, и она начала жадно есть и пить. Ее маленькая рука так дрожала, что проносила куски мимо рта, и взволнованные супруги молчали, чтобы не смущать ее. Девочка ела одной левой рукой, правая была упрямо прижата к груди. Кончив есть, она чуть не уронила чашку и неловко, точно калека, поддержала ее локтем.

— У тебя поранена рука? — спросила Гюбертина. — Не бойся, малютка, покажи нам.

Но едва прикоснулись к ее руке, как девочка вскочила, стала яростно отбиваться и в борьбе нечаянно разжала руку. Книжечка в матерчатом переплете, которую она прижимала под платьем к телу, выпала через дыру в корсаже. Она хотела подхватить ее, но не успела и, видя, что эти чужие люди уже открыли книжку и читают, застыла со сжатыми в бешенстве кулаками.

То была книжка воспитанницы Попечительства о бедных департамента Сены. На первой странице под изображением Винсента де Поля[1] в овальной рамке был напечатан обычный формуляр: фамилия воспитанницы — чернильный прочерк на пустом поле; имя — Анжелика-Мария; время рождения — 22 января 1851 года; принята — 23-го числа того же месяца под номером 1634, Итак, отец и мать неизвестны, — и больше ничего, никакой бумажки, ни даже метрического свидетельства, ничего, кроме этой холодной официальной книжечки в бледно-розовом матерчатом переплете. Никого на свете, только этот арестантский список, занумерованное одиночество, заброшенность, разнесенная по графам.

— А, подкидыш! — вскрикнула Гюбертина.

И тут в припадке безумного гнева Анжелика заговорила:

— Я лучше, чем другие! Да, я лучше, лучше, лучше!.. Я никогда ни у кого не крала, а они у меня украли все… Отдайте мне то, что вы украли!

Такая беспомощная гордость, такое страстное желание стать сильнее переполняли все существо маленькой женщины, что Гюберы застыли в полном изумлении. Они не узнавали белокурую девочку с фиалковыми глазами и тонкой, стройной, как стебель лилии, шейкой. Глаза ее потемнели, лицо стало злым, а чувственная шея вздулась под притоком нахлынувшей крови. Теперь, отогревшись, она вытягивалась и шипела, точно змейка, подобранная на снегу.

— Какая ты злая! — тихо сказал вышивальщик. — Мы только хотим узнать, кто ты: ведь это для твоей же пользы.

И через женино плечо он снова стал просматривать книжку, которую та перелистывала. На второй странице стояло имя кормилицы: «25 января 1851 года девочка Анжелика-Мария поручена кормилице Франсуазе, жене г-на Гамелена, по роду занятий земледельца, проживающего в общине Суланж, Неверского округа. Вышеупомянутая кормилица получила при отбытии из приюта плату за первый месяц кормления и вещи для ребенка». Затем следовало свидетельство о крещении, подписанное казенным священником приюта Попечительства о бедных, и удостоверение врача, осмотревшего ребенка при отъезде и по возвращении. Следующие четыре страницы были заполнены столбцами отметок о помесячной плате за содержание, и против каждой стояла неразборчивая подпись получившего.

— Вот оно что — Невер! — сказала Гюбертина. — Так ты воспитывалась возле Невера?

Анжелика, вся красная от сознания, что не может помешать этим людям читать, ожесточенно молчала. Но вдруг гнев ее прорвался наружу, она заговорила о своей кормилице:

— Ах, будь здесь мама Нини, уж она бы вас побила! Она-то за меня заступалась, хоть и шлепала. Уж конечно, там, со скотиной, было мне лучше, чем здесь…

Голос ее пресекался, невнятно, обрывая фразы, она продолжала рассказывать о лугах, где она пасла корову, о большой дороге, где они играли, о том, как они пекли лепешки, как ее укусила большая собака.

Гюбер перебил ее и громко прочел:

— «В случае тяжелой болезни или дурного обращения с ребенком инспектор Попечительства имеет право передать его другой кормилице».

Под параграфом имелась запись, что 20 июня 1860 года девочка Анжелика-Мария была передана Терезе, жене Луи Франшома, профессия — цветочники, местожительство — Париж.

— Ладно, — сказала Гюбертина, — все понятно. Ты была больна, и тебя отправили в Париж.

Но это все-таки было не так, и, чтобы узнать всю историю, Гюберам пришлось вытягивать ее из девочки по частям. Луи Франшом, родственник матушки Нини, после болезни приехал на поправку в родную деревню и прожил там месяц; его жена Тереза так полюбила Анжелику, что добилась позволения увезти ее с собой в Париж и обучить цветочному ремеслу. Три месяца спустя муж умер, а Тереза, которая сама сильно захворала, вынуждена была переселиться к своему брату, кожевнику Рабье, жившему в Бомоне. Там она и умерла в начале декабря, перед смертью поручив Анжелику невестке, и с тех пор девочка не видела ничего, кроме брани, побоев и всяческих мучений.

— Рабье, — пробормотал Гюбер. — Рабье… Да, да, они кожевники… В Нижнем городе, на берегу Линьоля… Муж — пьяница, у жены — дурная слава.

— Они ругали меня подзаборницей, — возмущенно говорила Анжелика; ее гордость невыносимо страдала. — Они говорили, что ублюдку и в канаве хорошо. Бывало, она меня изобьет, а потом поставит мне похлебку прямо на пол, как своему коту; а часто я ложилась спать совсем не евши… Ах, в конце концов я бы удавилась!

Она гневно и безнадежно махнула рукой.

— Вчера, перед рождеством, они напились с самого утра и набросились на меня вдвоем, грозили, что выдавят мне глаза, так, смеха ради. Но это не вышло, и потом они сами передрались и так колотили друг друга кулаками, что оба повалились на пол, да и легли поперек комнаты, я даже подумала, что они умерли… А я уже давно решила убежать. Но я хотела взять с собой мою книжечку. Мама Нини много раз мне ее показывала и всегда говорила: «Вот посмотри — это все, что у тебя есть, и если у тебя не будет этой книжечки, то у тебя ничего не будет». Я знала, где они ее прячут после смерти мамы Терезы, в верхнем ящике комода… И вот я перешагнула через них, взяла книжку и убежала. Я все время прижимала ее к груди, за пазухой, но она слишком большая, мне казалось, что все ее видят, что ее у меня отнимут. О, я бежала, все бежала, а когда стало темно, я замерзла, мне было так холодно там, под дверью! Так холодно! Я думала, что я уже умерла. Но это ничего, я ее не потеряла, вот она!

И внезапно бросившись вперед, она вырвала книжку из рук Гюбертины, которая уже успела закрыть ее и как раз собиралась вернуть девочке. Потом она села, расслабленно уронив голову на стол, и разрыдалась, обхватив книжку руками, прижимаясь щекой к розовой матерчатой обложке. Казалось, все ее существо растворилось в горьком созерцании этих жалких нескольких страничек с потрепанными углами — ее единственного сокровища и единственного звена, связывавшего ее с жизнью. Слезы текли и текли без конца, не облегчая ее сердца. Раздавленная безграничным отчаянием, она вновь обрела прежнее очарование белокурого подростка, ее фиалковые глаза посветлели от нежности, чистый удлиненный овал лица и грациозно изогнутая шейка вновь сделали ее похожей на маленькую святую деву с церковных витражей. Вдруг она схватила руку Гюбертины, прижалась к ней губами, жаждущими ласки, и страстно поцеловала.

Потрясенные до глубины души, сами чуть не плача, Гюберы бормотали:

— Милая, дорогая детка!..

Все-таки она не такая уж испорченная. Ее, наверное, можно отучить от этих диких, пугающих выходок.

— Пожалуйста, пожалуйста, не отдавайте меня никому, — шептала Анжелика, — не отдавайте меня никому!

Муж с женой переглянулись. Еще с осени они все собирались взять в обучение какую-нибудь девочку, которая внесла бы веселье в их печальный дом и оживила бы их грустное, бесплодное супружество. Дело было решено в одну минуту.

— Хочешь? — спросил Гюбер.

И Гюбертина спокойно, неторопливо ответила:

— Конечно, хочу.

Не теряя времени, они занялись формальностями. Вышивальщик рассказал всю историю мировому судье северной части Бомона г-ну Грансиру, приходившемуся его жене родственником, — с ним одним из всей родни она сохранила отношения; тот взял на себя все ведение дела, написал в Попечительство о бедных, где Анжелику легко опознали по матрикулярному номеру, и выхлопотал славившимся честностью Гюберам право оставить девочку у себя на обучение. Окружной инспектор Попечительства внес нужные данные в ее книжку и составил с новым воспитателем контракт, по коему последний обязывался обходиться с девочкой ласково, содержать ее в чистоте, посылать в школу, водить в церковь и предоставить ей отдельную кровать для спанья. Попечительство со своей стороны обязывалось, согласно установленным правилам, выплачивать соответствующее вознаграждение и снабжать ребенка одеждой.

Все было сделано в десять дней. Анжелику устроили наверху, рядом с чердаком, в мансарде, выходившей окнами в сад; и она уже успела получить первые уроки вышивания. В воскресенье утром, перед тем как пойти с нею к обедне, Гюбертина открыла стоявший в мастерской старинный сундучок, в котором держали золото для вышивок. Она положила при девочке ее книжку на самое дно, говоря:

— Вот смотри, куда я ее кладу, и запомни хорошенько на случай, если когда-нибудь захочешь взять ее.

В это утро, входя в церковь, Анжелика опять оказалась у портала св. Агнесы. На неделе стояла оттепель, потом снова ударил сильный мороз, и наполовину оттаявший снег на скульптурах заледенел, образовав причудливые сочетания гроздьев и сосулек. Теперь все было ледяное, святые девы оделись в прозрачные платья со стеклянными кружевами. Доротея держала светильник, и прозрачное масло стекало с ее рук; на Цецилии была серебряная корона, с которой потоком осыпались сверкающие жемчужины; истерзанная железными щипцами грудь Агаты была закована в хрустальную кирасу. Сцены на фронтоне и маленькие святые девы под арками, казалось, уже целые века просвечивают сквозь стекло и драгоценные камни гигантской раки. А сама Агнеса облачилась в сотканную из света и вышитую звездами придворную мантию со шлейфом. Руно ее ягненка стало алмазным, а пальмовая ветвь в ее руке — голубой, как небо. Весь портал сверкал и сиял в чистом морозном воздухе.

Анжелика вспомнила ночь, проведенную здесь, под покровительством дев. Она подняла голову и улыбнулась им.

Бомон состоит из двух резко разграниченных и совершенно отличных друг от друга городов: Бомон-при-Храме стоит на возвышенности, в центре его находится собор двенадцатого века и епископство, выстроенное только в семнадцатом; жителей в городе всего около тысячи душ, и они ютятся в тесноте и духоте, в глубине узких и кривых улиц. Бомон-Городок, расположенный у подножия холма, на берегу Линьоля, — это старинная слобода, разбогатевшая и разросшаяся благодаря кружевным и ткацким фабрикам; в ней почти десять тысяч жителей, много просторных площадей и красивое, вполне современное здание префектуры. Обе части города — северная и южная — связаны между собой только в административном отношении. Несмотря на то что от Бомона до Парижа всего каких-нибудь тридцать лье, то есть два часа езды, Бомон-при-Храме все еще как будто замурован в своих старинных укреплениях, хотя от них осталось только трое ворот. Уже пятьсот лет постоянное население города занимается все теми же ремеслами и живет, от отца к сыну, по заветам и правилам предков.

Соборная церковь объясняет все: она произвела на свет город, она же его и поддерживает. Она мать города, она королева. Ее громада высится посреди тесно сбитой кучки жмущихся к ней низеньких домов, и кажется, что это выводок дрожащих цыплят укрылся под каменными крыльями огромной наседки. Все население города живет только собором и для собора. Мастерские работают и лавки торгуют только затем, чтобы кормить, одевать и обслуживать собор с его причтом; и если здесь попадаются отдельные обыватели, то это лишь остатки некогда многочисленной и растаявшей толпы верующих. Собор пульсирует в центре, улицы — это его вены, и дыхание города — это дыхание собора. И оттого город хранит душу прошлых столетий, оттого он погружен в религиозное оцепенение, — он сам как бы заключен в монастырь, и улицы его источают древний аромат мира и благочестия.

В этом зачарованном старом городе ближе всего к собору стоял дом Гюберов, в котором предстояло жить Анжелике; он примыкал к самому телу собора. В давно прошедшие времена, желая прикрепить к собору основателя этого рода потомственных вышивальщиков как поставщика облачений и предметов церковного обихода, какой-то аббат разрешил ему поставить дом между самыми контрфорсами. С южной стороны громада церкви загораживала крохотный садик: полукруглые стены боковой абсиды выходили окнами прямо на грядки, над ними шли ввысь стремительные линии поддерживаемого контрфорсами нефа, а над нефом — огромная кровля, обитая листовым свинцом. Солнце никогда не проникало в глубь сада, только плющ да буковое дерево хорошо росли в нем, но эта вечная тень была приятна, она падала от гигантских сводов над алтарем и благоухала чистотой молитвы и кладбища. В спокойную свежесть садика, в его зеленоватый полусвет не проникало никаких звуков, кроме звона с двух соборных колоколен. И дом, крепко спаянный с этими древними каменными плитами, наглухо сросшийся с ними, живший их жизнью, их кровью, сотрясался от гула колоколов. Он дрожал при каждой соборной службе: дрожал во время большой обедни, дрожал, когда гудел орган и когда пел хор; сдержанные вздохи прихожан отдавались во всех комнатах и убаюкивали его невидимым священным дуновением; порой казалось даже, что теплые стены дома курятся ладаном.

Пять лет росла Анжелика в этом доме, точно в монастыре, вдали от мира. Боясь дурных знакомств, Гюбертина не отдала ее в школу, так что девочка выходила из дому только по воскресеньям к ранней обедне. Этот старинный и замкнутый дом с садом, где всегда царил мертвый покой, был ее школой жизни. Анжелика занимала побеленную известью комнату под самой крышей; утром она спускалась вниз и завтракала на кухне, затем подымалась на второй этаж, в мастерскую, и работала; кроме этих уголков, да еще витой каменной лестницы в башне, она не знала ничего, этим ограничивался ее мир, мир старинных, почтенных покоев, сохранявшихся неизменными из века в век, ибо она никогда не входила в спальню Гюберов и лишь изредка проходила через гостиную в нижнем этаже — две комнаты, которые подверглись современным переделкам. В гостиной выступавшие балки были заштукатурены, а потолок украшен карнизом в виде пальмовых веток и розеткой посредине, стены были оклеены обоями с большими желтыми цветами в стиле Первой империи; к той же эпохе относился белый мраморный камин и мебель красного дерева: канапе, столик и обитые утрехтским бархатом четыре кресла. Когда Анжелика приходила сюда обновить выставку в окне и повесить новые вышитые полотна вместо прежних, — а это случалось очень редко, — она выглядывала в окно и видела на узком отрезке улицы, упиравшейся в самый соборный портал, одну и ту же неизменную картину: прихожанка толкала соборную дверь, которая бесшумно закрывалась за нею, напротив — торговля воском, в окне выставлены толстые свечи, рядом — торговля церковным золотом, в окне — чаши для святых даров; обе лавочки, казалось, всегда пустовали. Монастырской тишиной веяло от всего Бомона-при-Храме: в недвижном воздухе дремала улица Маглуар, проходившая позади епархиальных зданий, Главная улица, в которую упиралась улица Золотых дел мастеров, и Монастырская площадь под башнями собора; вместе с бледным дневным светом мир и тишина медленно нисходили на пустынные мостовые.

Гюбертина старалась пополнять знания Анжелики. Впрочем, она придерживалась старинных убеждений, согласно которым женщине достаточно грамотно писать да знать четыре действия арифметики. Но ей приходилось бороться с упорным стремлением девочки постоянно смотреть в окна, что отвлекало ее от занятий, хотя ничего интересного она увидеть не могла — окна выходили в сад. Только чтение увлекало Анжелику; несмотря на все диктанты из избранных классических произведений, она так никогда и не научилась грамотно писать, а ведь у нее был красивый почерк, одновременно стремительный и твердый, — один из тех неправильных почерков, каким отличались знатные дамы былых времен. Что до всего остального — истории, географии, арифметики, то здесь Анжелика отличалась полнейшим невежеством. Да и к чему знания? Они были совершенно бесполезны. Позднее, когда девочке пришлось идти к первому причастию, она с такой пламенной верой слово за словом выучила катехизис, что все были поражены ее памятью.

В первые годы у Гюберов, несмотря на всю их мягкость, нередко опускались руки. Правда, Анжелика обещала сделаться отличной вышивальщицей, но она огорчала их то дикими выходками, то необъяснимыми припадками лени, которые следовали за долгими днями прилежной работы. Она вдруг делалась вялой, скрытной и подозрительной, крала сахар, под глазами у нее ложились синие круги; если ее журили, она в ответ разражалась дерзостями. В иные дни, когда ее пытались усмирить, она приходила в настоящее исступление, упорствовала, топала ногами, стучала кулаками, готова была кусаться и бить вещи. И Гюберы в страхе отступали перед этим маленьким чудовищем, перед вселившимся в нее бесом. Кто же она такая, в самом деле? Откуда она? Эти подкидыши — большей частью дети порока или преступления. Дважды доходило до того, что Гюберы в полном отчаянии, жалея, что приютили ее, совсем было решались вернуть ее в Попечительство о бедных, избавиться от нее навсегда. Но эти дикие сцены, от которых весь дом ходил ходуном, неизменно кончались таким потоком слез, таким страстным раскаянием, девочка в таком отчаянии падала на пол и так умоляла наказать ее, что ее, разумеется, прощали.

Мало-помалу Гюбертина все же подчинила Анжелику своему влиянию. Со своею доброй душой и трезвым умом, спокойная и уравновешенная, величественная и кроткая на вид, она была воспитательницей по самой природе. В противовес гордости и страсти она внушала Анжелике воздержанность и послушание. Жить — это значит слушаться. Надо слушаться бога, слушаться родителей, слушаться всех вышестоящих, — целая иерархия почтительности, вне которой жизнь делается беспорядочной и приводит к гибели. Чтобы научить девочку смирению, Гюбертина после каждого случая бунта наказывала ее, заставляя выполнять какую-нибудь черную работу: перетереть посуду, вымыть кухню, — и пока Анжелика, сначала яростно, а потом покорно, ползала по полу, Гюбертина стояла тут же и наблюдала за ней. Но больше всего беспокоила Гюбертину страстность девочки, ее внезапные порывы неистовой нежности. Не раз ей случалось ловить Анжелику на том, что та сама себе целует руки. Она замечала, что девочка обожает картинки и собирает гравюры на темы из Священного писания, особенно с изображением Христа; а однажды вечером Гюбертина увидела, что Анжелика сидит, уронив голову на стол, и, страстно прижавшись губами к картинке, рыдает как потерянная. Когда же Гюбертина отняла у нее картинки, произошла ужасная сцена: девочка кричала и плакала, как будто с нее живьем сдирали кожу. После этого Гюбертина некоторое время держала ее в строгости, не допускала никаких послаблений и едва только замечала, что девочка возбуждается, что глаза ее горят, а щеки пылают, как сама становилась холодной, молчаливой и загружала ее работой до предела.

Впрочем, Гюбертина открыла и другое средство усмирения — книжку Попечительства о бедных. Раз в три месяца в ней расписывался инспектор, и в эти дни Анжелика ходила темнее тучи. Если она доставала из сундучка моток золотой нитки и ей случалось увидеть на дне розовую обложку, она каждый раз чувствовала, как что-то подступает у нее к сердцу. Как-то раз, когда Анжелика с самого утра была в злобном раздражении и с ней никак не могли сладить, она яростно рылась в сундучке, книжка попалась ей на глаза, и девочка вдруг замерла, уничтоженная, рыдания сдавили ей грудь, она бросилась к ногам Гюберов, униженно лепеча, что напрасно они ее взяли, что она не стоит того, чтобы есть их хлеб. С тех пор мысль о книжке часто удерживала ее от гневных выходок. Наконец Анжелике исполнилось двенадцать лет — наступил возраст первого причастия. Дикое растеньице, вырытое неизвестно где и пересаженное на плодородную почву таинственного маленького садика, медленно выправлялось и выравнивалось в спокойном воздухе этого дома, дремлющего под соборной тенью, благоухающего ладаном, дрожащего от звуков церковных хоров. Все способствовало этому выправлению: размеренное существование, каждодневный труд, полная оторванность от внешнего мира, — ибо даже малейшие отзвуки жизни сонных улиц Бомона не проникали сюда. Но в особенности — царившая в доме атмосфера мягкой нежности, которую создавала любовь Гюберов, словно возросшая от неизлечимых сожалений. Для него было делом всей жизни заставить ее забыть нанесенное ей оскорбление — женитьбу на ней против воли ее матери. После смерти ребенка Гюбер ясно почувствовал, что жена обвиняет его в этой потере, и всеми силами старался заслужить прощение. Она уже давно простила его и обожала мужа. А он по временам еще сомневался в этом, и сомнение отравляло ему жизнь. Чтобы получить уверенность, что упрямая покойница смилостивилась наконец над ними, он непременно хотел иметь еще одного ребенка. Второй ребенок — залог материнского прощения — был единственной их мечтой; Гюбер жил в постоянном преклонении перед женою, создал культ из своего обожания; это была та пламенная и чистая супружеская страсть, что походит на бесконечное жениховство. В присутствии воспитанницы Гюбер не решался поцеловать жену даже в волосы. Но в спальню он входил после двадцати лет супружества смущенный и взволнованный, точно молодожен в первую брачную ночь. И эта скромная спальня, белая с серым, оклеенная обоями с голубыми цветочками, обставленная ореховой мебелью, обитой кретоном, хранила их тайну. Никогда оттуда не доносилось ни звука, но нежность исходила из спальни, разливаясь по всему дому. И Анжелика, купаясь в этой любви, вырастала страстной и целомудренной.

Воспитание завершила книга. Однажды утром, роясь в старье, Анжелика обнаружила на пыльной полке мастерской, посреди брошенных за ненадобностью инструментов для вышивания, древний экземпляр «Золотой легенды» Иакова Ворагинского. Этот французский перевод, датированный 1549 годом, был некогда куплен одним из мастеров церковных облачений из-за картинок, которые могли дать много полезных сведений о внешности святых. Сама Анжелика сначала тоже интересовалась только этими картинками — старинными гравюрами на дереве, проникнутыми наивной верой, приводившей ее в восторг. Как только ей разрешали поиграть, она брала переплетенный в желтую кожу том in-quarto и начинала медленно его перелистывать; сперва черный с красным фортитул, на котором был помещен адрес издателя: «В городе Париже, на Новой улице Парижской богоматери, под вывеской св. Иоанна Крестителя», — затем титульный лист, обрамленный гравюрами: по сторонам, в медальонах, — четыре евангелиста, внизу — поклонение волхвов, а наверху — Христос во славе, попирающий ногами кости Адамовы. Дальше начинались картинки. Тут были и разукрашенные буквицы, и большие гравюры, расположенные по страницам, среди текста: благовещение — огромный ангел, от которого на маленькую хрупкую Марию изливаются целые потоки лучей; избиение младенцев — свирепый Ирод посреди груды детских трупов; рождество Христово — богоматерь и Иосиф со свечой над яслями; святой Юлиан Милостивец раздает милостыню бедным; святой Матфей разбивает идола; Николай Чудотворец в епископском облачении, а справа от него купель с детьми; и все другие святые: Агнеса с шеей, пронзенной мечом, Христина с вырванными грудями, Женевьева с ягнятами; бичевание Юлианы, сожжение Анастасии, покаяние Марии Египетской в пустыне, Магдалина, несущая сосуд с благовониями. Еще и еще святые проходили перед Анжеликой, и с каждой картинкой она все сильней трепетала от ужаса и жалости, точно ей рассказывали страшную и трогательную сказку, от которой сжимается сердце и невольные слезы выступают на глазах.

Но мало-помалу Анжелике захотелось узнать в точности, что изображено на гравюрах. Две колонки убористого текста выглядели на пожелтевшей бумаге очень черными и отпугивали ее непривычным начертанием готических букв. Но постепенно девочка привыкла к шрифту, разобралась в буквах, поняла значки и сокращения, разгадала значение старинных слов и оборотов и наконец стала бегло читать, торжествуя при победе над каждой новой трудностью, в полном восторге, словно проникла в какую-то тайну. Трудовые сумерки осветились сиянием новой, неведомой жизни. Ей открылся целый мир небесной красоты. Немногие холодные и сухие классические книжки, какие девочка знала раньше, для нее теперь не существовали. Только «Легенда» вдохновляла ее и побуждала недвижно, сжав голову руками, сидеть над страницами, только «Легенда» захватывала ее, захватывала всю целиком, так что она уже не жила каждодневной жизнью, не ощущала времени, а только чувствовала, как из глубин неведомого к ней подымается и расцветает в ней мечта.

Бог добр и снисходителен, и таковы же все святые. Они призваны господом, об их рождении возвещают голоса, их матери видят чудесные сны. Все они прекрасные, сильные, торжествующие. Их окружает ослепительный ореол, и лица их светятся. У Доминика во лбу сияет звезда. Святые читают в душах людей и повторяют вслух чужие мысли. Они обладают даром пророчества, и предсказания их всегда сбываются. Им несть числа, среди них попадаются епископы и монахи, девственницы и блудницы, нищие и дворяне королевской крови, нагие пустынники, питающиеся дикими кореньями, и старцы-отшельники, живущие со своими ланями в пещерах. И со всеми святыми повторяется одно и то же: они вырастают для служения Христу, веруют в него, отказываются поклоняться ложным богам, за это их мучают, и потом они умирают во славе. Гонения на святых только утомляют правителей, Андрей был распят, но целых два дня проповедовал с креста перед двадцатитысячной толпой. Люди массами обращаются в христианство; однажды сразу крестилось сорок тысяч человек. А если людские толпы не обращаются, то они в ужасе разбегаются перед явленными им чудесами. Святых обвиняют в колдовстве, им загадывают загадки, которые они легко разрешают, их заставляют вступать в словесные состязания с ученейшими людьми, и ученым приходится постыдно умолкать. Когда святых приводят в капища на заклание, идолы падают от одного их вздоха и разбиваются вдребезги. Одна девственница повесила свой пояс на шею Венере, и кумир рассыпался в прах. Земля дрожит, гром небесный разбивает храм Дианы; народы восстают, разражаются междоусобные войны. Часто сами палачи просят окрестить их, и цари преклоняют колена перед одетыми в лохмотья святыми, обрекшими себя на нищету. Сабина убежала из родительского дома. Павел покинул пятерых своих детей и даже отказался мыться. Святые очищаются постом и умерщвлением плоти. Ни пшеничного хлеба, ни даже постного масла. Герман сыпал в свою пищу золу. Бернард совсем перестал различать вкус кушаний и знал только вкус чистой воды, Агафон три года держал во рту камень. Августин пришел в отчаяние от своей греховности, ибо развлекался, глядя на бегавшую собаку. Святые презирают богатство и здоровье и радуются только убивающим плоть лишениям. И в торжестве своем они живут в садах, где цветут не цветы, а звезды, где каждый листик древесный поет. Они истребляют драконов, они призывают и усмиряют бури, в своем экстазе они возносятся на два локтя над землей, Женщины-вдовы всю жизнь заботятся об их нуждах и слышат во сне голоса, указующие им похоронить святых, когда те умирают. Со святыми случаются необыкновенные истории, чудесные приключения, не менее прекрасные, чем в романах. И когда через сотни лет открывают их гробы, оттуда разносится сладостное благоухание.

А рядом со святыми бесы, бесчисленные бесы: «Часто же витают бесы вкруг человека, как мухи, без числа наполняя воздух. Исполнен воздух бесов и всякой скверны, как луч солнечный исполнен пыли. Ибо суть бесы пыль сама», И вот начинается бесконечная борьба. Всегда торжествуют святые, но, одержав победу, они вынуждены завоевать ее снова. Чем больше они побивают дьяволов, тем больше их появляется. Святой Фортунат изгнал из тела одной женщины целых шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть бесов. Бесы возятся в одержимых, говорят в них, кричат их голосами, сотрясают их ужасными корчами. Они входят в тело через нос, через рот, через уши и выходят наружу с ужасающим рычанием лишь после целых дней яростной борьбы. По всем дорогам, на всех перекрестках валяются одержимые, и проходящие мимо святые вступают с бесами в бой. Чтобы излечить одного одержимого юношу, святому Василию пришлось схватиться с ним грудь в грудь, Макарий, улегшись спать среди могил, подвергся нападению бесов и отбивался от них всю ночь. Даже ангелам приходится бороться за душу усопшего и избивать демонов у его смертного одра. Иногда борьба принимает только словесный характер — стараются одолеть врага умом и сообразительностью, шутят, ведут тонкую игру; так, апостол Петр и Симон Волхв состязались в чудесах. Сатана бродит по свету в разных обличьях, наряжается женщиной, даже придает себе сходство со святыми. Но, будучи повержен, он сразу являет свое истинное безобразие: «Видом черный кот, ростом же более пса; очи огромны и пылают; язык длинный и широкий, до пупа простирается и окровавлен; хвост закручен и задран, зад выставлен срамно, из него же пышет престрашное зловоние». Сатану все ненавидят, все только и думают о борьбе с ним. Его боятся и над ним издеваются. С ним не считают даже нужным действовать честно. И, в сущности, несмотря на свои страшные с виду адские котлы, сатана всегда остается в дураках. Все сделки с ним нарушаются силой или хитростью. Даже слабые женщины повергают его во прах: Маргарита разбила ему голову ногой, Юлиана перебила ему ребра цепью. Это порождает ясность духа, презрение к злу, ибо оно бессильно, твердую веру в добро, ибо добродетель всемогуща. Стоит только перекреститься, и дьявол уже ничего не может поделать: он рычит и исчезает. Когда чистая дева осеняет себя крестным знамением, содрогается весь ад.

И вот разворачиваются ужасные картины пыток и истязаний, которым подвергаются святые в своей борьбе с сатаной. Палачи, обмазав мучеников медом, выставляют их на съедение мошкаре; заставляют их ходить босиком по битому стеклу и раскаленным углям; бросают во рвы, полные змей; бичуют их плетьми со свинцовыми наконечниками; живьем заколачивают в гробы и бросают в море; подвешивают за волосы и потом поджигают; посыпают их раны негашеной известью, поливают кипящей смолой, расплавленным свинцом; заставляют садиться на раскаленную добела бронзовую скамейку, надевают им на голову раскаленный шлем, жгут их тело факелами, дробят бедра на наковальнях, вырывают глаза, отрезают языки, постепенно, один за другим, переламывают пальцы. Но все эти истязания не ставятся ни во что, святые презирают мучения и спешат, устремляются к новым. Впрочем, беспрерывное чудо облегчает их страдания, и палачи устают их пытать. Иоанн выпил яд и остался жив и здоров. Себастьян, пронзенный тучей стрел, продолжал улыбаться. А случалось и так, что стрелы повисали в воздухе по правую и по левую сторону мученика или возвращались назад и выкалывали глаза самому стрелку. Святые пьют расплавленный свинец, точно ледяную воду. Львы повергаются перед ними наземь и, как ягнята, лижут им руки. Лаврентия стали поджаривать на раскаленной решетке, а он, ощущая только приятную свежесть, закричал палачу: «Безумец, сия сторона уже изжарена, повороти же меня и другой стороною, а после того ешь, ибо я уготовлен в меру». Цецилию погрузили в крутой кипяток, а «она пребывала там, словно в холодной воде, и даже не впала в испарину». Христина совсем замучила своих мучителей: отец отдал ее на истязание двенадцати палачам, а они хлестали ее, пока не свалились с ног от усталости; тогда за нее взялся еще один палач: он привязал ее к колесу и развел под нею костер, но огромное пламя разлеталось в стороны, я в огне погибло полторы тысячи человек; палач привязал ей камень на шею и бросил в море, но ангелы поддержали Христину, сам Иисус окрестил ее, а потом велел архангелу Михаилу вернуть ее на землю; Христину заперли с гадюками, но змеи ласково обвились у нее вокруг шеи; наконец, ее посадили в горячую печь, и она целых пять дней пела там и осталась невредима. Винцент, подвергшийся еще более страшным пыткам, тоже не чувствовал ни малейшего страдания; ему перебили все члены, ему раздирали тело железными гребнями, пока внутренности не вывалились наружу, его кололи иголками, его бросили в костер, который он залил своей кровью, и, наконец, заключили в темницу и прибили ему ноги гвоздями к столбу; но, четвертованный, изжаренный, со вспоротым животом, он все еще был жив; и его мучения преобразились в сладостный аромат цветов, дивный свет наполнил его темницу, он лежал на ложе из роз и пел, а ангелы вторили ему. «Когда же сладкое пение и запах цветов дошли до стражей, они пришли, и увидели, и обратились в веру; узнавши же о сем, Дакиец разъярился и воскликнул: „Что еще можем сделать ему? Победил он нас“». Так восклицали эти палачи; иначе и не может кончиться — мучители либо обращаются в истинную веру, либо умирают. Погибают они самым ужасным образом: то их разбивает паралич, то они давятся рыбьей костью, то их испепеляет молния, то лошади разносят в щепки их колесницы. А темницы святых наполнены дивным сиянием, дева Мария и апостолы легко проникают туда сквозь стены. Вечное спасение нисходит с разверзшихся небес, где можно узреть самого господа бога, с венцом в руках, усыпанным драгоценными каменьями! Вот почему святые не боятся смерти. Они встречают ее с радостью и ликуют, когда умирают их родные. На вершине Арарата было распято десять тысяч человек. Около Кельна гунны перебили одиннадцать тысяч дев. В римских цирках хрустят кости праведников на зубах у диких зверей. Трех лет от роду стал мучеником Кирик, в которого святой дух вложил дар мудрой речи. Грудные младенцы проклинают палачей. Презрение, отвращение к собственному телу, к жалким человеческим отрепьям превращает и самые муки в божественное наслаждение. Пусть рвут, пусть дробят, пусть жгут это тело — все благо! Еще, еще! Никогда они не настрадаются досыта. И подвижники взывают о мече в горло, ибо только он убивает их наконец. Когда Евлалия горела на костре и толпа в своей слепоте оскорбляла ее, мученица сама раздула пламя, чтобы скорее умереть. Господь внял ей, белый голубь вылетел из ее уст и воспарил на небеса.

Анжелика с восторгом зачитывалась «Легендой». Эти ужасы, этот победоносный экстаз возносили ее над жизнью. Но ей нравились и другие, более спокойные страницы, например, рассказы о животных, ибо «Легенда» была полна этих рассказов: здесь копошился чуть ли не весь ковчег. Очень интересно было читать про то, как орлы и вороны кормили пустынников. А какие чудесные истории про львов! Вот услужливый лев роет могилу для Марии Египетской; вот огненный лев встал у дверей дома разврата, куда проконсулы отправили святых дев. А вот лев Иеремии: ему поручили стеречь осла, и когда того все же украли, лев нагнал грабителей и привел осла обратно. Был там и волк, который раскаялся и вернул похищенного поросенка. Бернард отлучил от церкви мух, и они тотчас упали мертвые. Ремигий и Власий кормили птиц со своего стола, благословляли их и лечили. Франциск, «дивной кротостью и сам подобный голубю», проповедовал птицам и увещевал их любить бога. «Птица, именуемая стрекозою, сидела на смоковнице, святой же Франциск протянул руку и позвал пищу. И как она, повинуясь ему, села на руку, то сказал ей: „Сестра моя, воспой и прославь господа нашего бога“. И она немедля запела и не улетала, пока не была отпущена с миром». Этот рассказ дал Анжелике неиссякаемую пищу для развлечений: ей пришло в голову позвать ласточек и посмотреть, прилетят ли они на ее зов. Кроме того, в «Легенде» были презабавные истории, над которыми Анжелика помирала со смеху. Она смеялась до слез над историей добродушного великана Христофора, переносившего Иисуса на спине через реку. Она до упаду хохотала над злоключениями воспитателя Анастасии, который волочился за тремя ее служанками и, думая застать их на кухне, стал целовать и обнимать вместо них кастрюли и горшки. «Он вышел оттуда черный и безобразный и в порванной одежде. Слуги же ожидали его снаружи и как увидели, то и решили, что он обратился в диявола, и, побивши палками, бежали и оставили его там». Но вот когда побивали дьявола, тут Анжелику разбирал совсем безумный смех. Особенно восхищала ее великолепная взбучка, которую дала дьяволу Юлиана, когда он попытался искушать ее в тюрьме: она избила его своей цепью. «Тогда приказал судия, чтобы привели Юлиану, и как она вышла, влача за собою диавола, то возопил он и сказал: „Госпожа Юлиана, не побивайте меня боле!“ Она же потащила его через весь рынок и ввергла в поганейшую яму». Иногда, вышивая, Анжелика пересказывала Гюберам легенды, которые нравились ей даже больше, чем волшебные сказки. Она столько раз перечитывала книгу, что знала многие сказания наизусть: например, легенду о Семи спящих девах, которые, спасаясь от преследования, замуровались в пещере и проспали в ней триста семьдесят семь лет, а потом проснулись, чем до глубины души поразили императора Феодосия; или легенду о святом Клементии, все семейство которого — он сам, жена и трое сыновей — пережило множество неожиданных и трогательных приключений: несчастья разлучили их друг с другом, и в конце концов им удалось соединиться только благодаря самым неслыханным чудесам. Девочка плакала, грезила по ночам, дышала только этим миром, трагическим и блаженным миром чудес; жила только в этой призрачной стране всех добродетелей, вознагражденных всеми радостями. Когда Анжелика приняла первое причастие, ей казалось, что она, как святые, ходит по воздуху, на два локтя над землею. Она чувствовала себя юной христианкой первых веков, она отдавалась в руки божьи, ибо вычитала в своей книге, что без божьей милости нельзя спастись. Отношение Гюберов к религии было крайне просто: они ходили по воскресеньям к обедне, по большим праздникам говели; и делали это со спокойною верой скромных людей, немножко по традиции, а немножко и ради заказчиков, ибо мастера церковных облачений передавали эту обрядность из поколения в поколение. Но Гюбер часто бросал работу, чтобы послушать, как девочка читает легенды, и дрожал вместе с нею, чувствуя, что волосы его шевелятся под легким дыханием невидимого. Гюбер был способен на глубокое волнение, он расплакался, увидев Анжелику в белом платье. Весь тот день — день первого причастия — оба они провели как во сне и вернулись из церкви ошеломленные и усталые. Рассудительная Гюбертина, осуждавшая излишества во всем, в том числе и в хороших поступках, даже побранила их вечером. Теперь ей приходилось вести борьбу с чрезмерной набожностью Анжелики, особенно же с охватившей девочку безумной страстью к благотворительности. Франциск взял себе в удел бедность, Юлиан Милостивец называл нищих своими господами, Гервасий и Протасий мыли им ноги, Мартин разорвал свой плащ и отдал половину бедняку. И девочка по примеру Люции хотела бы все продать, чтобы все отдать. Сперва Анжелика раздала свои вещи, а потом начала опустошать дом. В довершение беды она щедрой рукой раздавала всем без разбору, так что вещи попадали к людям недостойным. Через день после первого причастия Гюбертина поймала ее вечером на том, что она сует в окошко белье какой-то пьянчужке; вышел ужасный скандал. Анжелика впала в ярость, как в давние времена. Но затем, сраженная стыдом, она заболела и пролежала целых три дня.

Между тем проходили недели и месяцы. Промелькнуло два года, Анжелике исполнилось четырнадцать лет, она становилась женщиной. Кровь шумела у нее в ушах и пульсировала в голубых жилках на висках, когда она читала «Легенду»; теперь ее охватила братская нежность к девственницам.

Девственница — сестра ангельская, она обладает всеми благами, она ниспровергает дьявола, она столп веры. В своем непобедимом совершенстве она распространяет благодать. Святой дух сделал Люцию такой тяжелой, что, когда по приказанию проконсула ее потащили в непотребное место, тысяча человек и пять пар волов не могли сдвинуть ее ни на пядь. Воспитатель Анастасии ослеп, когда попытался обнять ее. Невинность девственниц сияет под пытками: когда их белоснежные тела терзают железными зубьями, вместо крови из них изливаются потоки молока. Чуть ли не десять раз повторялась в «Легенде» история молодой христианки, переодевшейся монахом, чтобы скрыться от родных: ее обвинили в том, что она развратила соседскую дочь, бедняжка долго страдала от этой клеветы, но не оправдывалась, и вот наконец обнаружился ее пол, и истина восторжествовала. Евгения при подобных же обстоятельствах была приведена к судье, узнала в нем отца, разодрала на себе одежду и показала ему свое тело. Бесконечно длятся эти борения невинности, и путь ее усеян терниями. С другой стороны, святые мудро избегают женщин. Мир полон дьявольских ловушек, и отшельники уходят от женщин в пустыни. Они ожесточенно борются с искушением, бичуют себя, бросаются голым телом на колючки, на снег. Один отшельник, помогая своей матери перейти вброд ручей, обернул руку плащом, чтобы не прикоснуться к женщине. Другой подвижник, будучи связанным и соблазняемый девкой, откусил свой язык и выплюнул ей в лицо. Франциск говорил, что его самый страшный враг — собственное тело; Бернард закричал: «Держи вора!», защищаясь от дамы, в доме которой он жил. Одна женщина, получивши от папы Льва святое причастие, поцеловала ему руку, и тогда папа отрубил себе всю кисть, а дева Мария приставила ее обратно. Нет ничего более славного, чем мужу отделиться от жены. Алексей был очень богат; женившись, он наставил свою жену в целомудрии и ушел из дому. Если святые вступают в брак, то только чтобы вместе умереть. Юстина с первого взгляда воспылала любовью к Киприану, но устояла перед соблазном, обратила возлюбленного в христианство и вместе с ним пошла на казнь; Цецилия, которую возлюбил ангел, в брачную ночь открыла эту тайну своему мужу Валериану, и тот согласился не прикасаться к ней и даже, чтоб увидеть этого ангела, принял крещение. «Когда же вошел он в комнату, то увидел ангела, беседующего с Цецилией, и ангел держал два венца из роз, и он дал один венец Цецилии, другой же Валериану и рек: „Блюдите тела ваши и сердца ваши в чистоте и тем сохраните сии венцы в целости“». Смерть сильнее любви — это вызов, брошенный в лицо самой жизни. Гилярий просил бога призвать его дочь Апию на небо, ибо не хотел, чтобы она когда-либо познала мужчину; после ее смерти жена Гилярия стала просить у мужа, чтобы он вымолил и для нее той же милости, и желание ее исполнилось. Сама дева Мария похищает у женщин их суженых. Один дворянин, родственник короля венгерского, отказался от девушки чудной красоты, так как Мария стала ей соперницей. «Внезапно явилась ему госпожа наша богоматерь и рекла: „Ежели я столь красива, как ты говоришь, зачем покидаешь ты меня ради другой?“ И он посвятил себя богоматери».

У Анжелики были между святыми свои любимицы, пример которых трогал ее до глубины сердца и влиял на самое ее поведение. Так, ее очаровывала мудрая Катерина, рожденная в пурпуре и достигшая совершенного знания к восемнадцати годам, когда император Максим заставил ее спорить с пятьюдесятью риторами и грамматиками. Святая легко смутила их и заставила умолкнуть. «Они пребывали в смятении и не ведали, что сказать, но только молчали. И император бранил их, что столь безобразно попустили быть побежденными девственницей». Тогда все пятьдесят объявили, что переходят в христианство. «И, услыхавши сие, тиран был охвачен великой яростию и повелел сжечь их всех посреди города». В глазах Анжелики Катерина обладала непобедимой мудростью, которая сияла в ней и возвышала ее не меньше, чем красота, и девочке самой хотелось быть такой же, как она, тоже обращать людей в христианство, испытать ту же участь, чтобы ее заключили в тюрьму, чтобы голубь кормил ее и чтобы потом ей отрубили голову. Но больше всего ей хотелось брать пример с дочери венгерского короля Елизаветы. Когда гордость восставала в Анжелике, когда она возмущалась против насилия, она всегда вспоминала этот образец скромности и нежного смирения: Елизавета была набожна с пяти лет, ребенком отказывалась играть и спала на голой земле, чтобы доказать свою преданность богу; выданная за ландграфа тюрингского, она плакала ночи напролет, но при муже всегда казалась веселой; овдовев и будучи все столь же добродетельной, изгнанная из своих владений, она долго скиталась, счастливая тем, что ведет нищую жизнь. «Одежда же ее была столь худа, что носила она серый плащ, низ коего соделан был из сукна иного цвета. Рукава же платья порваны и также иным сукном чинены». Отец ее, король, послал одного графа на поиски. «И когда граф увидел ее в подобной одежде и прядущей, то заплакал от горя и восхищения и сказал: „Никогда еще доселе королевская дочь не показывалась в подобной одежде и не пряла шерсть“». Елизавета была образцом христианского смирения: ела черный хлеб, жила с нищими, без отвращения перевязывала их раны, носила их грубую одежду, спала на голой земле, ходила босая. «Множество раз мыла она котлы и плошки кухонные и скрывалась и пряталась от челяди, дабы не отвратили оные ее от сих занятий, и говорила: „Ежели бы могла я найти и горшую жизнь, то приняла бы“». И если раньше Анжелика приходила в бешенство, когда ее заставляли вымыть пол в кухне, то теперь она испытывала такую потребность в смирении, что сама придумывала себе самую черную работу. Но никто из святых, ни даже Катерина и Елизавета, не были ей так дороги, как маленькая мученица — святая Агнеса. Сердце Анжелики содрогалось, когда она читала в «Легенде» про эту девственницу, одетую только своими волосами, под покровительством которой она провела ночь на пороге собора. Какое пламя чистой любви! Как оттолкнула она сына своего воспитателя, когда тот стал приставать к ней при выходе из школы: «Прочь от меня! Прочь, пастырь смерти, прочь, взращающий блуд и вероломство питающий!» Как прославляла Агнеса своего небесного жениха!.. «Я люблю того, чья матерь — дева и чей отец никогда не ведал женщины, пред чьей красою меркнут и солнце и луна, чьим благоуханием мертвые пробуждаются». И когда Аспазий приказал, чтобы ее «пронзили мечом между грудями», Агнеса вознеслась в рай и соединилась там «с белым и румяным своим супругом». Уже несколько месяцев Анжелика в часы душевного смятения, когда горячая кровь внезапно приливала к вискам, обращалась к своей покровительнице, взывала к ней о помощи, и ей сразу делалось легче. Она все время чувствовала где-то рядом присутствие святой и нередко приходила в отчаяние от своих поступков и мыслей, так как ей казалось, что Агнеса гневается на нее. Однажды вечером, когда Анжелика целовала себе руки — это все еще доставляло ей удовольствие, — она вдруг багрово покраснела, смутилась и даже обернулась, хотя была одна в комнате: она поняла, что святая видела ее. Агнеса была стражем ее тела.

К пятнадцати годам Анжелика стала очаровательной девушкой. Разумеется, ни замкнутая трудолюбивая жизнь, ни проникновенная тень собора, ни «Легенда» со своими прекрасными святыми девами не сделали из нее ангела во плоти или совершенства добродетели. Она оставалась во власти внезапных порывов, и часто неожиданные капризы открывали, что не все уголки ее души тщательно замурованы. Но Анжелика так стыдилась своих выходок, ей так хотелось быть безупречной! И к тому же она была такая добрая по натуре, такая живая, наивная и чистая! Два раза в год — на троицу и на успенье — Гюберы разрешали себе большие прогулки за город; однажды, на обратном пути, Анжелика вырыла кустик шиповника и пересадила его в свой маленький сад. Она подстригала, поливала его, и шиповник вырос, выпрямился, стал давать цветы крупнее обычных, с очень тонким запахом; со своей обычной страстностью Анжелика следила за ростом куста, но ни за что не хотела привить к нему побеги настоящей розы, — она ждала чуда, хотела, чтобы розы сами выросли на ее шиповнике. Она плясала вокруг него, восторженно приговаривая: «Это я! Это я!» И если кто-нибудь подшучивал над ее породистой розой с большой дороги, она и сама смеялась, но бледнела, и слезы повисали у нее на ресницах. Фиалковые глаза Анжелики стали еще нежнее, приоткрытый рот обнажал маленькие белые зубы, легкие, как свет, белокурые волосы золотистым сиянием окружали ее чуть удлиненное лицо. Она выросла, но не сделалась хилой, ее шея и плечи хранили благородное изящество, грудь стала округлой, а талия — тонкой; веселая, здоровая, на редкость красивая, бесконечно привлекательная, Анжелика расцветала, невинная телом, девственная душой.

Гюберы день ото дня все сильнее привязывались к своей воспитаннице. Обоим им давно хотелось удочерить ее. Но они никогда не говорили об этом между собой из боязни растравить старую душевную рапу. И верно, когда однажды утром в спальне Гюбер решился наконец поведать жене свои мысли, та опустилась на стул и залилась слезами. Удочерить это дитя, разве не значит это навсегда отказаться от мечты о собственном ребенке? Правда, в их возрасте все равно нельзя уже на это рассчитывать; Гюбертина согласилась, покоренная мыслью сделать девушку своей дочерью. Когда Анжелике рассказали об этом, она разрыдалась и бросилась обнимать их. Итак, дело решено: она навсегда остается с ними в их доме, доме, полном ее жизнью, помолодевшем от ее молодости и смеющемся ее смехом. Но с первых же шагов возникли серьезные препятствия. Мировой судья г-н Грансир, с которым Гюберы пошли советоваться, объяснил им, что это решительно невозможно, так как закон воспрещает усыновлять детей до совершеннолетия. Но, видя их огорчение, он тут же подсказал им выход в виде официального опекунства: каждое лицо, достигшее пятидесяти лет, имеет право получить опеку над ребенком, не достигшим пятнадцатилетнего возраста, сделавшись его законным опекуном. Годы подходили, и Гюберы с восторгом согласились на опекунство; кроме того, было решено, что в дальнейшем они закрепят удочерение своей воспитанницы путем завещания в ее пользу — это законом разрешалось. По просьбе мужа и с согласия жены г-н Грансир занялся оформлением дела; он списался с директором Попечительства о бедных, согласие которого было необходимо, ибо он считался опекуном всех вверенных ему сирот. По делу было произведено следствие, и материалы отправлены в Париж, к мировому судье. Оставалось только получить судебный протокол, утверждающий акт законного опекунства, как вдруг Гюберов охватили запоздалые сомнения.

Разве не должны они приложить все усилия к тому, чтобы разыскать семью Анжелики, прежде чем удочерять ее? И если жива ее мать, какое они имеют право распоряжаться девочкой без твердой уверенности в том, что она действительно покинута? К тому же в глубине души они по-прежнему боялись, что девочка происходит из порочной семьи, и это смутное беспокойство пробудилось сейчас с новой силой. Они так волновались, что не могли спать по ночам.

И вдруг Гюбер решил ехать в Париж. На фоне их спокойного существования это было похоже на катастрофу. Он солгал Анжелике, сказав, что его присутствие необходимо при оформлении опекунства. Он надеялся, что узнает все за одни сутки. Но в Париже дни проходили за днями, препятствия возникали на каждом шагу, прошла целая неделя, а Гюбер все еще как потерянный бродил из учреждения в учреждение, обивая пороги, чуть не плача от отчаяния. Прежде всего его очень сухо приняли в Попечительстве о бедных. У администрации было правило не выдавать справок о происхождении детей до их совершеннолетия. Три дня подряд Гюбер уходил ни с чем. Ему пришлось приставать, выпрашивать, распинаться в четырех канцеляриях, объясняться до хрипоты, доказывая, что он законный опекун, пока наконец высокий и длинный, как жердь, помощник начальника отделения не соблаговолил сообщить ему, что никаких документов у них нет. Попечительство ничего не знает, повитуха принесла девочку по имени Анжелика-Мария, не сказав, кто ее мать. Совсем отчаявшись, Гюбер уже решил было вернуться в Бомон, как вдруг ему пришла в голову мысль справиться, не указано ли в свидетельстве о рождении имя повитухи, и он в четвертый раз пошел в Попечительство. Это было сложное предприятие. Наконец ему удалось узнать, что женщину звали г-жа Фукар, и даже, что в 1850 году она жила на улице Двух экю.

И снова начались его странствования. Конец улицы Двух экю был снесен, а в лавочках на соседних улицах г-жу Фукар не помнили. Гюбер обратился к справочнику, но в нем этого имени не значилось. Бедняга, задрав голову, бродил по улицам и читал вывески, пока не решил наводить справки у всех акушерок подряд. Это было верное средство, ему удалось набрести на старушку, которая сразу же заволновалась. Как! Знает ли она г-жу Фукар? О, это весьма достойная и много пострадавшая на своем веку особа! Она живет в другом конце Парижа, на улице Сензье. Гюбер побежал туда.

Наученный горьким опытом, он решил действовать дипломатично. Но г-жа Фукар, огромная женщина на коротеньких ножках, не дала Гюберу выложить приготовленную заранее вереницу вопросов. Едва он упомянул имя ребенка и время его рождения, как она в порыве застарелой злобы перебила его и сама рассказала всю историю. Что? Малютка жива? Ну, она может гордиться: ее мать — невиданная мерзавка! Да, да! Это госпожа Сидони, как ее называют со времени вдовства; у нее прекрасная родня: ее брат, говорят, министр, но это не мешает ей заниматься грязным ремеслом. И г-жа Фукар рассказала о своем знакомстве с Сидони: эта дрянь приплелась с мужем из Плассана в поисках счастья и завела на улице Сент-Оноре торговлю фруктами и прованским маслом. Муж между тем умер и был похоронен, и вдруг через полтора года после его смерти у нее рождается дочь, хотя положительно непонятно, где это она ее подцепила, потому что суха она, как накладная на товар, холодна, как опротестованный вексель, равнодушна и груба, как судебный исполнитель. И потом можно еще простить ошибку, но неблагодарность! Разве она, г-жа Фукар, не кормила Сидони во время родов, разве преданность ее не дошла до того, что она сама отнесла ребенка куда следует? И чем эта негодяйка отблагодарила ее? Когда она, г-жа Фукар, сама впала в бедность, та не соблаговолила даже оплатить ей месяц своего содержания, не вернула даже из рук в руки взятых пятнадцати франков! Теперь госпожа Сидони живет на улице Фобур-Пуассоньер, занимает там лавочку с тремя комнатками на антресолях и под предлогом кружевной торговли торгует чем угодно, только не кружевами. О да! Это такая мать! Лучше совсем не знать о ее существовании.

Час спустя Гюбер уже бродил вокруг лавочки госпожи Сидони. Он увидел худую, бледную женщину, без пола и возраста, на которую наложили свой отпечаток всевозможные темные делишки; она была в черном поношенном платье. Даже мимолетное воспоминание о случайно рожденной дочери, должно быть, никогда не согревало сердце этой сводни. Гюбер осторожно навел справки и узнал вещи, о которых потом никогда никому не рассказывал, даже жене. И все-таки он колебался: он вернулся и в последний раз прошел мимо таинственной лавчонки. Может быть, ему все-таки нужно зайти, представиться, получить согласие матери? Как честный человек, он должен сам убедиться, имеет ли он право разорвать навсегда узы этого родства. Но вдруг он резко повернулся и пошел прочь; к вечеру он уже был в Бомоне.

Меж тем Гюбертина успела узнать у г-на Грансира, что судебный протокол об их законном опекунстве подписан. И когда Анжелика бросилась в объятия Гюбера, он сразу понял по ее умоляющему и вопросительному взгляду, что она догадалась об истинных причинах его путешествия. Тогда он просто сказал:

— Дитя мое, твоя мать умерла.

Анжелика, рыдая, страстно обняла обоих Гюберов. И никогда больше об этом не заговаривали. Анжелика стала их дочерью, пробили семь часов, а девушка все еще спала после целого дня, проведенного на свежем воздухе в беготне и смехе.

В этом году на троицын день Гюберы взяли Анжелику на прогулку к развалинам замка Откэр, возвышавшегося на берегу Линьоля, восемью километрами ниже Бомона. Там и пообедали. На следующее утро старинные стенные часы в мастерской уже пробили семь часов, а девушка все еще спала после целого дня, проведенного на свежем воздухе в беготне и смехе.

Гюбертине пришлось подняться по лестнице и постучать в дверь.

— Ну, что же ты! Вставай, лентяйка!.. Мы уже успели позавтракать.

Анжелика быстро оделась, спустилась на кухню и позавтракала в одиночестве. Когда она вошла в мастерскую, оказалось, что Гюбер и его жена уже принялись за работу.

— Ах, я проспала! — воскликнула Анжелика. — А ведь этот нарамник обещан к воскресенью!

Мастерская, выходившая окнами в сад, была просторная комната, почти полностью сохранившая свой первоначальный вид. Две огромные, закопченные до черноты и изъеденные червями балки поддерживали потолок и резко делили его на три пролета; штукатурка не была даже покрыта клеевой краской, и там, где она отвалилась, были видны в пролетах между балками трещины и соединения досок. На одной из каменных подпорок, поддерживавших балки, можно было прочесть цифру 1463, — вероятно, год постройки дома… Камин с высокими ребрами, консолями и колпаком, увенчанным коронкой, все еще хранил простое изящество линий, хотя камни, из которых он был сложен, сильно поискрошились и разошлись в соединениях; на фризе можно было различить истертую временем наивно высеченную фигуру святого Клария, покровителя вышивальщиков. Но ныне камин уже не топился, и его очаг использовали как открытый шкаф, куда складывали дощечки и груды рисунков для вышивок; комнату обогревала большая круглая чугунная печка, ее труба тянулась вдоль потолка и уходила в дыру, пробитую в колпаке камина. Двери были ветхие, времен Людовика XIV. Шашки старого паркета догнивали среди новых, которыми постепенно закладывали дыры в полу. Желтая краска стен держалась не меньше ста лет, наверху она выцвела, внизу была вытерта и местами запятнана свежей штукатуркой. Каждый год Гюберы собирались перекрасить стены мастерской, по никак не могли решиться на это из отвращения к переменам.

Гюбертина, сидевшая у станка с натянутым нарамником, подняла голову и сказала:

— Ты ведь знаешь, что, если мы кончим к воскресенью, я куплю тебе для садика целую корзину анютиных глазок.

— Правда? — весело закричала Анжелика. — О, я сейчас засяду!.. Но где же мой наперсток? Когда не работаешь, инструменты прячутся неизвестно куда.

Она надела старинный наперсток из слоновой кости на второй сустав мизинца и села с другой стороны станка, лицом к окну.

С середины восемнадцатого столетия в устройстве и оборудовании мастерской не произошло никаких изменений. Менялись моды, менялось мастерство вышивальщиков, но здесь все осталось неизменно, и тот же наглухо прикрепленный к стене брус поддерживал станок, другим концом опиравшийся на подвижные козлы. В углах мастерской дремали древние инструменты: мотовильце с зубцами и спицами для перематывания золотой нитки с катушек на шпульки; похожая на блок ручная прялка, на которой скручивали несколько ниток в одну, — концы ниток прикреплялись прямо к стене; обитые тафтой и украшенные фанерными инкрустациями тамбуры всех размеров для вышивания крючком. На полке была аккуратно разложена целая коллекция старинных пробойничков для изготовления блесток, здесь же стоял оставшийся от прежних хозяев огромный медный штатив с подсвечником — классический штатив вышивальщиков прошлых столетий. В прорезах стойки для инструментов, обитой кожаным ремнем, помещались шила, деревянные колотушки, молоточки, ножи для пергамента, долота, буксовые гребни, служившие для выравнивания ниток по мере того, как они шли в работу. Под липовым столом для кройки стояло большое мотовило с двумя подвижными ивовыми катушками, на которые было смотано пасмо красной шерсти, Целые ожерелья из нанизанных на веревочки катушек яркого разноцветного шелка висели около сундука. На полу стояла корзина, доверху наполненная уже пустыми катушками. Клубок ниток размотался и упал со стула.

— Ах, какое утро! Какая чудесная погода! — повторяла Анжелика. — Как хорошо жить!

И прежде чем склониться к работе, она еще на минуточку забылась перед окном, в которое врывалось сияние майского утра. Солнце выглянуло из-за крыши собора, свежий запах сирени доносился из епископского сада. Ослепленная весною, купаясь в этом запахе и свете, Анжелика улыбалась. Потом она вздрогнула, словно пробудилась ото сна.

— Отец, у меня нет золотых ниток для наметки.

Гюбер, кончавший накалывать копию рисунка для ризы, пошел к сундуку, вынул оттуда моток, вскрыл его, выдернул кончики нитки и, соскоблив с них золото, покрывавшее шелковую основу нити, передал завернутый в пергамент моток Анжелике.

— Ну, теперь все?

— Да, да.

С одного взгляда девушка убедилась, что теперь все в порядке; моточки разноцветного золота — красноватого, зеленоватого, голубоватого; катушки шелков всех цветов; блестки и канитель в пучках и клубочках, лежавшие вперемешку в тулье шляпы, заменявшей ящик; тонкие, длинные иглы; стальные щипчики, наперстки, ножницы, комок воска. Все это лежало на самом станке, на растянутом куске материи, покрытом из предосторожности плотной серой бумагой.

Анжелика продела в ткань конец золотой нити. Но с первого же стежка нить порвалась, ее пришлось выдернуть обратно и выцарапать из материи маленький кусочек золота. Анжелика бросила его в стоявшую тут же на станке картонку с кучей отходов.

— Ну, наконец-то! — сказала она, втыкая иголку.

И воцарилось глубокое молчание. Гюбер принялся налаживать второй станок прямо напротив первого так, чтобы сразу перехватывать багровую полосу шелка для ризы, которую Гюбертина подшивала плотной материей. Он укрепил два валика, одним концом на бруске, прибитом к стене, другим концом на козлах, вставил в гнезда на валиках планки и закрепил их четырьмя шпильками. Затем, укрепив материю на валиках, он натянул ее, переставил шпильки, и станок был готов. Теперь, если пощелкать по материи пальцем, она звенела, как барабан.

Из Анжелики выработалась редкостная вышивальщица. Гюберы восхищались ее вкусом и проворством. Она не только выучилась всему, что знали они сами, но внесла в мастерство всю страстность своей натуры, страстность, которая оживляла цветы и одухотворяла символы. Шелк и золото оживали под ее руками, таинственный аромат исходил от малейшего узора, ибо она вкладывала в работу всю душу, все свое живое воображение, всю мечтательность и глубокую веру в незримый мир. Некоторые работы Анжелики до того взволновали бомонский причт, что два священника — один — археолог, другой — любитель живописи, — придя в совершенный восторг от ее дев, напоминавших подлинные примитивы, специально зашли к Гюберам, чтобы только взглянуть на девушку. И действительно, в работах Анжелики была та же искренность, то же чувство неземного в сочетании с тончайшей отделкой деталей. У нее был природный дар к рисованию, она отступала от образцов, изменяла их по прихоти своей фантазии, — словом, творила кончиком иголки, и это было настоящим чудом, так как она никогда не училась рисовать и упражнялась сама, по вечерам, при свете лампы. Гюберы считали, что, не умея рисовать, нельзя быть хорошим вышивальщиком, и, несмотря на свое старшинство в ремесле, совсем стушевались перед Анжеликой. Они скромно взяли на себя роль простых помощников, поручали Анжелике наиболее ответственные и дорогие работы, а сами только начерно готовили их для нее.

Сколько чудесных вещей, сияющих священных одеяний проходило через руки Анжелики в течение года! Вся жизнь ее была в шелке, в атласе, бархате, сукне, в золоте и серебре. Она вышивала нарамники, большие ризы и малые ризы для диаконов, митры, хоругви, покрывала для чаш и для дароносиц. Но чаще всего — нарамники, которые делались пяти цветов: белые — для исповедников и конфирмаций, красные — для апостольских служб и поминовения мучеников, черные — для службы по покойникам и для постов, фиолетовые — для поминовения младенцев, и зеленые — для всех праздничных дней; золото тоже шло в большом количестве, ибо оно могло заменять белый, красный и зеленый цвета. В центре креста всегда повторялись одни и те же символы: инициалы Иисуса Христа и богоматери, или треугольник, окруженный сиянием, агнец, пеликан, голубь, чаша, дароносица, или, наконец, окровавленное, обвитое терниями сердце; а по высокому воротнику и рукавам тянулись узоры или вились цветы, — тут вышивались все мыслимые орнаменты старинного стиля и всевозможные крупные цветы: анемоны, тюльпаны, пионы, гранаты, гортензии. Каждый год Анжелике приходилось вышивать серебром по черному фону или золотом по красному символические колосья и виноградные гроздья. Если нужно было сделать особенно богатый нарамник, она вышивала разноцветными шелками головы святых, а в центре — целую картину: благовещение, Голгофу или ясли Христовы. Иногда вышивка делалась прямо на самой материи нарамника, иногда на бархатную или парчовую основу нашивались вышитые полосы шелка или атласа. Так из-под тонких пальцев девушки постепенно вырастал цветник священного великолепия.

Нарамник, над которым работала сейчас Анжелика, был из белого атласа, крест на нем был сделан в виде пучка золотых лилий, переплетающихся с яркими розами из разноцветных шелков. Посредине, в венчике из матово-золотых розочек, сияли богато орнаментированные инициалы богоматери, шитые красным и зеленым золотом.

В течение целого часа, пока Анжелика кончала вышивать по наметке золотые листочки маленьких роз, молчание не было нарушено ни одним словом. Но вот у нее снова сломалась иголка, и она, как хорошая работница, на ощупь, под станком, вдела нитку в новую. Затем девушка подняла голову и глубоко вздохнула, как будто хотела одним этим долгим вздохом выпить всю весну, лившуюся в окна.

— Ах, как хорошо было вчера! — прошептала она. — Какое чудесное солнце!

Наващивая нитку, Гюбертина покачала головой:

— А я совсем разбита, руки как чужие. Все оттого, что мне уже не шестнадцать лет, как тебе, и оттого, что мы так редко гуляем!

Однако она тут же снова принялась за работу. Она готовила рельеф для лилии, сшивая кусочки пергамента по заранее сделанным отметкам.

— Весною от солнца всегда болит голова, — добавил Гюбер. Он наладил станок и собирался теперь переводить на шелк рисунок для орнамента по краю ризы.

Анжелика все так же рассеянно следила за лучом солнца, пробивавшимся из-за контрфорса собора.

— Нет, нет, — тихонько сказала она, — меня солнце освежает, я отдыхаю в такие дни.

Она кончила золотые листочки и теперь принялась за одну из больших роз; держа наготове несколько иголок со вдетыми шелковыми нитками, по числу оттенков, она вышивала цветок разрозненными, сходящимися и сливающимися стежками, которые повторяли изгибы лепестков. Но воспоминания о вчерашнем дне вдруг ожили в ней с такой силой, были так разнообразны, так переполняли все ее существо среди этого молчания, так просились наружу, что, несмотря на всю сложность работы, Анжелика стала говорить не умолкая. Она вспоминала, как они выехали из города на просторы полей, как обедали среди руин Откэра, на каменных плитах огромного зала, разрушенные стены которого возвышались на пятьдесят метров над Линьолем, протекавшим внизу, в зарослях ивняка. Она была полна впечатлений от этих развалин, от этих разбросанных среди терновника останков, по которым можно было судить о размерах самого великана, когда, стоя во весь рост, он господствовал над двумя долинами. Главная башня, в шестьдесят метров вышиною, уцелела — она стояла без верха, растрескалась, но все-таки казалась прочной на своем мощном пятнадцатифутовом основании. Сохранились и еще две башни: башня Карла Великого и башня царя Давида, соединенные частью фасада, почти не тронутой временем. Внутри замка еще сохранились часовня, зал суда, несколько жилых комнат и построек; все это, казалось, было сложено какими-то гигантами: ступени лестниц, подоконники, каменные скамейки на террасах были непомерно велики для теперешнего поколения. То была целая крепость, пятьсот воинов могли выдержать в ней тридцатимесячную осаду, не испытывая недостатка ни в пище, ни в боевых припасах. Уже целых два века шиповник раздвигал трещины в стенах нижних комнат, сирень и ракитник цвели среди обломков обрушившихся потолков, а в зале для стражи, в камине, вырос целый платан. Но по вечерам, когда заходящее солнце освещало старые стены и остов главной башни на многие лье покрывал своей тенью возделанные поля, замок, казалось, возрождался, огромный в вечерней полутьме; в нем еще чувствовалось былое могущество, та грубая сила, что делала его неприступной крепостью, перед которой трепетали даже короли Франции.

— И я уверена, — продолжала Анжелика, — что в нем еще живут души умерших, они приходят по ночам. Слышатся голоса, отовсюду глядят какие-то звери… Когда мы уходили, я обернулась и сама видела, что над стенами витают белые тени… Матушка, ведь правда, вы знаете историю замка?

Гюбертина спокойно улыбнулась.

— О, я-то никогда не видела привидений!

Но она и в самом деле вычитала в какой-то книге историю замка и теперь, побуждаемая нетерпеливыми вопросами девушки, принуждена была в сотый раз рассказать ее.

С тех пор как святой Ремигий получил всю здешнюю землю от короля Хлодвига, она неизменно принадлежит реймскому епископству. В начале десятого столетия, чтобы защитить страну от норманнов, подымавшихся вверх по Уазе, в которую впадает Линьоль, архиепископ Северин построил в Откэре крепость. В следующем веке преемник Северина передал ее в ленное владение младшему отпрыску норманнского дома, Норберту, за ежегодную арендную плату в шестьдесят су и с условием, что город Бомон со своей церковью останутся вольными. Норберт I стал родоначальником всех маркизов дʼОткэр, и с тех пор знаменитый род не сходит со страниц истории. Эрве IV был настоящим разбойником с большой дороги; два раза его отлучали от церкви за грабеж церковного имущества, однажды он собственноручно перерезал горло тридцати мирным гражданам; он осмелился затеять войну с самим Людовиком Великим, и за это король срыл до основания его башню. Рауль I пошел в крестовый поход вместе с Филиппом-Августом и был пронзен копьем в сердце при Птоломеиде. Но самым знаменитым был Иоанн V Великий, который в 1225 году перестроил крепость и меньше чем в пять лет воздвиг грозный замок Откэр, под прикрытием которого он мечтал одно время захватить и самый трон Франции. Иоанн V участвовал в двадцати кровопролитных сражениях, но всегда выходил из них живым и спокойно умер в своей постели шурином шотландского короля. За ним следовали Фелисьен III, который босиком пошел в Иерусалим, Эрве VII, предъявлявший права на шотландский трон, и много других могущественных и знатных феодалов. В течение долгих веков властвовал этот род в Откэре, вплоть до Иоанна IX, которому во времена Мазарини выпала горькая участь присутствовать при осаде и разрушении родового замка. После этой осады были взорваны своды главной и боковых башен и сожжены жилые покои, в которых некогда Карл VI отдыхал от своих безумств, а почти через два столетия Генрих IV прожил несколько дней с Габриелью д’Эстре. Ныне это царственное величие мертвым воспоминанием покоится в траве.

Анжелика жадно слушала, не переставая работать иглой, и казалось, что вместе с нежной розой, в живых переливах красок возникавшей под ее руками, с ее станка вставало видение исчезнувшего великолепия. Она совсем не знала истории, и потому события вырастали в ее сознании, расцвечивались, превращались в чудесную легенду. Она трепетала от восторга, в ее воображении замок, воссозданный из праха, вздымался до самых небесных врат, маркизы Откэр были родственниками самой девы Марии.

— А наш новый епископ, монсеньер д’Откэр, — спросила Анжелика, — он тоже из этого рода?

Гюбертина ответила, что, должно быть, монсеньер ведет родословную от младшей линии Откэров, потому что старшая давно угасла. И нужно сказать, это — странное превращение: ведь маркизы д’Откэр из века в век ожесточенно боролись с бомонским духовенством. В 1150 году один настоятель предпринял постройку церкви, располагая только средствами своего ордена. Скоро выяснилось, что денег не хватит, постройка была доведена только до свода боковых часовен, а недоконченный неф пришлось покрыть деревянной крышей. Восемьдесят лет спустя Иоанн V, восстановив свой замок, пожертвовал Бомону триста тысяч ливров, и эти деньги вместе с другими средствами дали возможность снова взяться за постройку церкви. На этот раз удалось возвести неф. Обе же колокольни и главный фасад были закончены много поздней, уже в пятнадцатом столетии, около 1430 года. Чтобы отблагодарить Иоанна V за его щедрость, духовенство предоставило ему самому и всем его потомкам право хоронить своих покойников в склепе, устроенном в боковой часовне св. Георгия, которая отныне стала именоваться часовней Откэров. Но хорошие отношения не могут длиться вечно; вскоре начались непрестанные тяжбы из-за первенства, из-за права взимания податей, и замок сделался постоянной угрозой вольностям Бомона. Особенно ожесточенные ссоры вызывали мостовые пошлины, так что владельцы замка стали наконец угрожать, что совсем запретят судоходство по Линьолю; но тут начал входить в силу разбогатевший нижний город со своими ткацкими фабриками. С тех пор Бомон со дня на день делался все сильнее и влиятельнее, а род Откэров все хирел, пока замок не был снесен и церковь не восторжествовала. Людовик XIV. превратил ее в собор, и при нем же было построено здание епископства в старом монастырском саду. А сейчас, по воле случая, один из Откэров возвращается сюда повелевать в качестве епископа тем самым духовенством, которое после четырехвековой борьбы победило его предков.

— Но ведь монсеньер был женат, — сказала Анжелика. — Правда, что у него двадцатилетний сын?

Гюбертина взяла ножницы и подрезала кусочек пергамента.

— Да, мне рассказывал отец Корниль. Это очень грустная история!.. При Карле Десятом монсеньер был капитаном, ему как раз исполнился двадцать один год. В тысяча восемьсот тридцатом году, двадцати четырех лет, он вышел в отставку и, говорят, после этого до сорока лет вел очень рассеянную жизнь: много путешествовал, пережил разные приключения, дрался на дуэлях. Но однажды вечером он встретил за городом, у друзей, дочь графа де Балансе, Полу. То была девушка чудесной красоты и притом очень богатая, ей едва исполнилось девятнадцать лет, то есть она была моложе его на целых двадцать два года. Он влюбился в нее как безумный, она отвечала на его любовь, и очень скоро сыграли свадьбу. Тогда-то он и выкупил развалины Откэра за какие-то гроши, чуть ли не за десять тысяч франков. Он собирался вновь отстроить замок и мечтал поселиться в нем с женой. Молодожены на целых девять месяцев укрылись в старинной усадьбе где-то в Анжу, никого не желая видеть, не замечая, как летят часы… Пола родила сына и умерла.

Гюбер, переводивший рисунок с бумаги на материю при помощи шила, которое он обмакивал в белую краску, побледнел и поднял голову.

— Ах, бедняга! — прошептал он.

— Говорят, он и сам чуть не умер, — продолжала Гюбертина. — Через неделю он постригся. С тех пор прошло двадцать лет, и вот он епископ… Но рассказывают, что все эти двадцать лет он отказывался встречаться со своим сыном, стоившим матери жизни. Монсеньер отдал его на воспитание дяде, старому аббату, не хотел ничего слышать про мальчика, старался забыть о самом его существовании. Однажды монсеньеру прислали портрет сына, и ему почудилось, что он видит покойную жену. Его нашли в глубоком обмороке на полу, точно сраженного ударом молота… Но годы, проведенные в молитве, должно быть, смягчили ужасное горе: вчера добрый отец Корниль сказал мне, что монсеньер призвал наконец сына к себе.

Анжелика, уже окончившая розу, такую свежую, что, казалось, неуловимый аромат струится от атласа, теперь опять мечтательно глядела в залитое солнцем окно.

— Сын монсеньера… — тихонько повторила она.

— Говорят, юноша красив, как бог, — продолжала рассказывать Гюбертина. — Отец хотел сделать из него священника. Но старый аббат воспротивился: у мальчика совсем не было призвания к духовной карьере… И ведь он миллионер! Говорят, у него пятьдесят миллионов! Да, мать оставила ему пять миллионов, эти деньги были помещены в земельные участки в Париже и превратились теперь в целых пятьдесят, даже больше, Словом, он богат, как король!

— Богат, как король, красив, как бог, — бессознательно, словно во сне, повторяла Анжелика.

Она машинально взяла со станка катушку золотых ниток, чтобы приняться за вышивание большой золотой лилии. Высвободив кончик нитки из зажима катушки, Анжелика пришила его шелком к краешку пергамента, придававшего вышивке рельефность. И, уже начав работу, но все еще погруженная в свои смутные мечтания, добавила:

— О, я хотела бы… Я хотела бы…

Она не докончила мысли.

Снова воцарилась глубокая тишина, нарушаемая только слабыми звуками пения, доносившимися из собора. Гюбер заканчивал кисточкой пунктирный рисунок, нанесенный через проколы в бумаге, и на красном шелке ризы появился белый орнамент. На этот раз заговорил вышивальщик:

— Сколько великолепия было в старые времена! Сеньоры носили одежды, жесткие от вышивок. В Лионе продавались ткани по шестьсот ливров за локоть. Стоит прочитать уставы и правила о мастерах-вышивальщиках: там говорится, что королевские вышивальщики имеют право вооруженной силой отбивать работниц у других мастеров… У нас был даже собственный герб: на лазурном поле полоска из разноцветного золота и такие же три лилии — две наверху и одна у острого конца… О, это было прекрасное время!

Гюбер постучал пальцами по натянутой материи, чтобы сбить пылинки, помолчал и заговорил снова:

В Бомоне еще ходит старинное сказание про Откэров, в детстве я часто слышал его от матери… В городе свирепствовала чума, она скосила уже половину жителей, когда Иоанн Пятый, тот самый, что отстроил крепость, почувствовал, что бог ниспослал ему силы бороться с бедствием. Тогда он стал босой обходить больных, становился перед ними на колени, целовал их в уста и, прикасаясь губами к губам больного, говорил: «Если хочет бог, и я хочу», И больные выздоравливали. Вот почему этот девиз стоит на гербе Откэров, все они с тех пор обладают способностью излечивать чуму… О, это славный род! Настоящая династия! Прежде чем постричься, монсеньер носил имя Иоанна Двенадцатого, и имя его сына тоже, как у принца, должно сопровождаться цифрой.

С каждым словом вырастала и расцвечивалась греза Анжелики. Все тем же певучим голосом она повторяла:

— Ах, я хотела бы, хотела бы…

Не касаясь нитки рукой, она сматывала ее с катушки, протягивая справа налево и потом обратно над пергаментом, и каждый раз закрепляла золотую нить шелком. Под ее руками постепенно расцветала большая золотая лилия.

— О, я хотела бы… Я хотела бы выйти замуж за принца… И чтобы перед тем я никогда его не видела, он должен прийти вечером, когда угаснет день, взять меня за руку и ввести в свой дворец… И еще я хотела бы, чтобы он был очень красивый и очень богатый, да, самый красивый и самый богатый, какой только может быть на земле! Чтобы у меня были лошади и я бы слышала их ржание под моими окнами; и драгоценные камни — целые реки драгоценных камней струились бы по моим коленям; и еще золото — потоки золота лились бы из моих рук, когда я только захочу… А еще чего бы я хотела, это чтобы мой принц любил меня до безумия, и я тоже тогда любила бы его как безумная. Мы были бы очень молодые, и очень добрые и очень знатные и это всегда, всегда!

Гюбер оставил станок и, улыбаясь, подошел к девушке, а Гюбертина дружелюбно погрозила ей пальцем.

— Ах ты тщеславная девчонка! Ах неисправимая лакомка! Так ты задумала стать королевой? Конечно, мечтать об этом лучше, чем красть сахар и дерзить старшим. Но поберегись, тут кроется дьявол! Это гордость и страсть говорят в тебе.

Анжелика весело взглянула на нее.

— Матушка, матушка! Что вы говорите?.. Да что же плохого в том, чтобы любить красоту и богатство? Я люблю все, что красиво, все, что богато, когда я только подумаю об этом, мне делается жарко, где-то там, у сердца… Вы хорошо знаете, что я не жадная. А деньги, вот увидите сами, что я с ними сделаю, если действительно разбогатею! Мои деньги польются в город, они потекут к беднякам. Да, это будет настоящая благодать, нищеты не останется! А прежде всего я сделаю богатыми вас и отца, я хотела бы увидеть вас в парчовых одеждах, чтобы вы были как старинные сеньор и дама.

Гюбертина пожала плечами.

— Безумная!.. Но ведь ты бедна, дитя мое, у тебя не будет ни одного су, когда придет время выходить замуж. Как можешь ты мечтать о принце? Как ты можешь выйти замуж за человека богаче тебя?

— Как я могу выйти за него замуж?

Казалось, Анжелика была глубоко изумлена.

— Ну, конечно, я выйду за него!.. Зачем мне деньги, если у него их будет много? Я всем буду обязана ему и оттого буду только сильнее его любить.

Этот несокрушимый довод привел Гюбера в восторг. Он охотно улетал за облака на крыльях мечты вместе с Анжеликой.

— Она права! — воскликнул Гюбер.

Но Гюбертина недовольно взглянула на мужа. Ее лицо сделалось суровым.

— Девочка, когда ты узнаешь жизнь, ты сама увидишь, кто прав.

— Я и так знаю жизнь.

— Откуда ты можешь ее знать?.. Ты слишком молода, ты еще не видела зла. А зло существует, и оно всемогуще.

— Зло, зло…

Анжелика медленно произносила это слово, как бы стараясь проникнуть в его смысл, и в ее чистых глазах светилось все то же невинное изумление. Она отлично знала, что такое зло: в «Легенде» немало говорилось о нем. Но ведь зло — это тот же дьявол, а разве не видела она, что дьявол хоть и постоянно возрождается, но всегда бывает поборот? В каждом сражении его повергают на землю, побитого и жалкого.

— Зло! Ах, матушка, если бы вы знали, как я презираю его. Стоит его только победить, и люди живут счастливо.

У Гюбертины вырвалось движение беспокойства и досады.

— Знаешь, я начинаю жалеть, что отделила тебя от всего мира и воспитала так, что ты не знаешь ничего, кроме нас двоих да этого дома… О каком рае ты мечтаешь? Как ты себе представляешь жизнь?

Лицо склонившейся над станком девушки озарилось светом великой надежды, а руки ее между тем продолжали все так же размеренно протягивать из стороны в сторону золотую нить.

— Матушка, вы, наверно, думаете, что я очень глупая?.. Мир полон славных людей. Когда человек честен, когда он работает, его всегда ожидает заслуженная награда… О, я знаю, что есть и злые люди! Но разве они идут в счет? С ними никто не знается, и они скоро получают по заслугам… Понимаете, мир, мне кажется, издали похож на большой сад. Да, да, на огромный парк, полный цветов и солнца. Жить так хорошо, жизнь так чудесна, что она не может быть дурной!

Она все больше оживлялась; ее словно опьяняли яркие сочетания золота и шелка.

— Ничего нет проще, чем счастье. Вот мы ведь счастливы! А почему? Потому что мы любим друг друга. Ну вот и вся жизнь ничуть не сложнее… Вы сами увидите, что будет, когда придет тот, кого я жду. Мы сразу узнаем друг друга. Я его никогда не видела, но знаю, каким он должен быть. Он войдет и скажет: «Я пришел за тобою». Тогда я отвечу: «Я ждала тебя, возьми меня». Он уведет меня, — и это будет навсегда. Мы будем жить во дворце и спать на золотой кровати, усыпанной алмазами. О, все это очень просто!

— Замолчи, ты с ума сошла! — строго перебила ее Гюбертина. И, видя, что девушка возбуждена и не может расстаться со своей мечтой, повторила: — Замолчи же! Мне страшно… Несчастная, когда мы выдадим тебя за какого-нибудь бедного малого, ты упадешь со своих облаков на землю и переломаешь себе все кости. Для таких бедняков, как мы, счастье — это смирение и покорность.

Анжелика со спокойным упорством продолжала улыбаться.

— Я жду его, и он придет.

— Но ведь она права! — воскликнул увлеченный Гюбер, заразившийся той же лихорадкой. — Зачем ты на нее ворчишь?.. Она достаточно хороша для того, чтобы сам король просил ее руки. Все может статься.

Гюбертина грустно подняла на него свои красивые умные глаза.

— Не поощряй ее к дурным поступкам. Ты лучше, чем кто бы то ни было, должен знать, во что обходится, когда поддаешься голосу сердца.

Гюбер побледнел как полотно, и крупные слезы показались на его глазах. Она сразу же раскаялась, что преподала ему такой урок, встала и взяла мужа за руки. Но он высвободился и, запинаясь, пробормотал:

— Нет, нет, я был не прав… Анжелика, ты должна слушаться матери. Мы оба сошли с ума, она одна говорит здраво… Я был не прав, я был не прав…

Слишком взволнованный, чтобы усидеть на месте, он бросил подготовленную для работы ризу и занялся проклеиванием лежавшей на станке уже готовой хоругви. Вынув из сундука банку фландрского клея, он стал кисточкой промазывать изнанку материи — это скрепляло вышивку. Больше он не говорил, однако губы его дрожали.

Анжелика внешне покорилась и тоже замолчала, но она продолжала мечтать про себя и все выше и выше уносилась в неведомые страны грез; все в ней говорило об этом: восторженно приоткрытый рот, глаза, в которых отражалось сияние бесконечных голубых просторов ее видения. Она вышивала золотой нитью свою мечту бедной девушки, и мечта ее рождала на белом атласе крупные лилии, розы и инициалы богоматери. Точно луч света, стремился кверху стебель лилии из золотых полосок, и звездным дождем осыпались длинные тонкие листья, покрытые блестками, прикрепленными канителью. В самом центре горели пожаром таинственных лучей, ослепляли райским сиянием выпуклые массивные инициалы богоматери, шитые золотой гладью. А нежные шелковые розы цвели, и весь белоснежный нарамник сиял, чудесно расцвеченный золотом.

После долгого молчания Анжелика вдруг подняла голову. Она лукаво посмотрела на Гюбертину, кивнула и сказала:

— Я жду его, и он придет.

Это была безумная выдумка. Но Анжелика упрямо верила в нее. Все произойдет именно так, она уверена, И ничто не могло поколебать этой сияющей убежденности.

— Право, матушка, все это так и будет.

Гюбертина решила действовать насмешкой. Она стала подшучивать над девушкой.

— А я-то думала, что ты не хочешь выходить замуж. Ведь все эти святые мученицы, вскружившие тебе голову, никогда не выходили замуж. Нет, даже когда их заставляли, они не хотели покоряться, обращали своих женихов в христианство, убегали от родителей и добровольно шли на плаху.

Девушка удивленно слушала. Потом она громко расхохоталась. Все ее здоровье, вся жажда жизни пели в этом звонком смехе. История со святыми? Но ведь это было так давно! Времена переменились, бог восторжествовал и уже не желает, чтобы кто-нибудь умирал за него. Чудеса в «Легенде» гораздо сильнее подействовали на Анжелику, чем презрение к миру и жажда смерти. Ах нет, конечно, она хочет выйти замуж, и любить, и быть любимой и счастливой!

— Берегись! — продолжала Гюбертина. — Ты заставишь плакать твою покровительницу, святую Агнесу. Разве ты не знаешь, что она отвергла сына своего воспитателя и предпочла умереть, чтобы сочетаться браком с Иисусом?

На башне зазвонил большой колокол, и стайка воробьев вспорхнула с густого плюща, обвивавшего одно из боковых окон собора. Гюбер, по-прежнему хранивший молчание, снял со станка готовую, еще совсем сырую от клея хоругвь и повесил ее сушиться на один из вбитых в стену больших гвоздей. Солнце передвинулось и теперь весело освещало старые инструменты, мотовильце, ивовые колеса, медный подсвечник; а когда оно упало на обеих женщин, станок, за которым они работали, весь загорелся: сверкали отполированные от долгого употребления валики и планки, сверкала материя, сверкала вышивка, горели груды блесток и канители, катушки шелка и мотки золотых ниток.

И тогда, осененная мягким весенним светом, Анжелика поглядела на только что вышитую большую символическую лилию.

— Но ведь об Иисусе-то я и мечтаю, — сказала она с радостной доверчивостью.

Несмотря на всю свою живость и веселость, Анжелика любила одиночество; по утрам и по вечерам, оставаясь одна в своей комнате, она испытывала радость истинного отдохновения: она свободно предавалась ему, и прихотливая игра воображения уносила ее в мир грез. Случалось, что ей удавалось забежать к себе на минутку и днем, и тогда она была счастлива, точно вырывалась вдруг на свободу.

Комната Анжелики была очень просторна, она занимала половину верхнего этажа; другую половину занимал чердак. Стены, балки, даже скошенные части потолка были выбелены известкой, и среди этой строгой белизны старинная дубовая мебель казалась совсем черной. Когда заново меблировали новую гостиную и спальню, старинную мебель всех эпох отправили наверх: тут стоял сундук времен Возрождения, стол и стулья эпохи Людовика XIII, огромная кровать в стиле Людовика XIV, прелестный шкафчик в стиле Людовика XV. Только белая изразцовая печь да покрытый клеенкой маленький туалетный столик не подходили ко всей этой почтенной старине. Особенно величественной и древней казалась огромная кровать, задрапированная старинной розовой тканью с букетиками вереска, вылинявшей почти добела.

Но больше всего нравился Анжелике балкон. Из прежних двух застекленных дверей левая была попросту заколочена, а от балкона, некогда шедшего во всю ширину этажа, ныне осталась лишь часть перед правой дверью. Так как балки под балконом были еще достаточно крепки, на нем только сменили пол и взамен подгнившей старой балюстрады привинтили железные перила. То был чудесный уголок, нечто вроде ниши, прикрытой сверху выступающими досками конька, положенными в начале XIX столетия. А если склониться с балкона вниз, то можно было увидеть весь задний, очень ветхий фасад дома: и фундамент из мелких камней, и выступающие ряды кирпичей между деревянными балками, и широкие, потерпевшие переделки окна; под балконом находилась кухонная дверь с цинковым навесом. Над ним — выдающиеся вперед на целый метр стропила и выступ крыши, которые поддерживались большими консолями, опиравшимися на карниз первого этажа. Таким образом, балкон был окружен целыми зарослями балок, густым лесом из старой древесины, покрытой зеленым мохом и цветущими левкоями.

С тех пор как Анжелика поселилась в этой комнате, она провела немало часов на балконе, опершись на перила и глядя вниз. Под нею расстилался сад, затененный вечной зеленью буковых деревьев; в одном углу сада, против собора, стояла старая гранитная скамья, окруженная тощими кустиками сирени, а в другом углу виднелась калитка, наполовину скрытая густым, покрывавшим всю стену плющом, выводившая на большой пустырь — Сад Марии. Этот Сад Марии и в самом деле был некогда монастырским фруктовым садом. Его пересекал светлый ручеек Шеврот, в котором соседним хозяйкам разрешалось стирать белье;: в развалинах старой, полуразрушенной мельницы ютилось несколько бедных семейств, и больше никто не жил на пустыре, соединенном с улицей Маглуар только переулком Гердаш, тянувшимся между высокими стенами епископства и особняком графов Вуанкуров. Летом столетние вязы двух парков заслоняли своими кронами узкий горизонт, загороженный с юга громадой собора. И так, замкнутый со всех сторон, покрытый тополями и ивами, семена которых занесло сюда ветром, сплошь поросший сорными травами, Сад Марии дремал в мирном уединении. Только Шеврот, струившийся между камнями, неумолчно пел свою прозрачную песенку.

Анжелике не надоедало глядеть на этот заброшенный уголок. Все семь лет она каждое утро выходила на балкон и всегда видела то же, что вчера. Дом Вуанкуров выходил фасадом на Главную улицу, а деревья в их саду были такие густые, что Анжелика только зимой могла в нем различить дочь графини, свою ровесницу Клер. В епископском саду переплет толстых ветвей был еще гуще, и напрасно Анжелика силилась разглядеть сквозь них сутану монсеньера; а старая решетчатая калитка была, наверно, давно забита, потому что Анжелика ни разу не видела, как она открывается, даже чтобы пропустить садовника. И, кроме стиравших белье хозяек да спавших прямо в траве оборванных, нищих детей, на пустыре никогда и никого не бывало.

В этом году весна выдалась на редкость мягкая. Анжелике было шестнадцать лет. До сих пор только глаза ее радовались, когда Сад Марии покрывался молодой зеленью под апрельским солнцем. Первые нежные листочки, прозрачность теплых вечеров — все это благоухающее обновление земли до сих пор только развлекало ее. Но в этом году с первыми распустившимися почками начало биться сердце Анжелики. В ней зародилось какое-то волнение, возраставшее по мере того, как подымалась трава и ветер доносил все более густой запах зелени. Беспричинная тоска вдруг сжимала ее грудь. Однажды вечером она, рыдая, бросилась в объятия Гюбертины, хотя у нее не было никакого повода грустить, напротив — она была очень счастлива. По ночам она видела сладостные сны, какие-то тени проходили перед нею, она изнемогала в восторгах, о которых потом сама не смела вспомнить, потому что стыдилась этого дарованного ей ангелами счастья. Иногда Анжелика вдруг, метнувшись, просыпалась среди ночи со стиснутыми руками, прижатыми к груди; задыхаясь, она выскакивала из своей широкой кровати, босая по плитам пола бежала к окну, открывала его и долго стояла, дрожа, в полной растерянности, пока свежий воздух не успокаивал ее. Она все время испытывала какое-то изумление, не узнавала себя, чувствовала, что в ней созревают неведомые ей дотоле радости и печали; она зацветала волшебным цветением женственности.

Что же это? Неужели это невидимая сирень в епископском саду пахнет так нежно, что щеки Анжелики покрываются румянцем, когда она слышит этот запах? Почему она раньше не замечала всей теплоты ароматов, овевающих ее своим живым дыханием? И как же в прошлые годы она не обратила внимания на цветущую половню, огромным лиловым пятном выделяющуюся между двумя вязами сада Вуанкуров? Почему теперь этот бледно-лиловый цвет ударяет ее в самое сердце, так что от волнения слезы застилают глаза? Почему никогда раньше она не замечала, как громко разговаривает бегущий по камням меж камышей Шеврот? Ну, конечно, ручей говорит, — она слышит его смутный, однообразный лепет, и это наполняет ее смятением. Почему так изумляет, вызывает в ней столько новых чувств этот пустырь, или он переменился? А может быть, это она сама стала другой, и потому чувствует теперь, и видит, и слышит, как прорастает новая жизнь?

Но еще больше изумлял Анжелику собор, огромная масса которого закрывала справа полнеба. Каждое утро ей казалось, что она видит его впервые, и, взволнованная этим каждодневным открытием, она начинала понимать, что старые камни любят и думают, как и она сама. Это было неосознанно, Анжелика не знала, а чувствовала; она свободно отдавалась созерцанию таинственного взлета воплотившей в себе веру поколений каменной громады, чье рождение на свет длилось три столетия. В нижней части, где ширились полукруглые романские часовни с полукруглыми же голыми окнами, украшенными только колонками, — в нижней своей части собор как будто стоял на коленях, придавленный смиренной мольбою. Но потом он, казалось, приподымался, обращал лицо к небу, воздевал руки, — и вот над романскими часовнями возник через восемьдесят лет неф со стрельчатыми окнами; окна эти, легкие, высокие, были разделены крестообразными рамами и украшены остроконечными арками и розетками. Прошло еще много лет, и собор отделился от земли и, встав во весь рост, устремился в экстазе кверху; через два столетия, в самый расцвет готики, появились богато разукрашенные контрфорсы и полуарки хоров, со стрелками, колоколенками, иглами и шпилями. На карнизе абсидных часовен была поставлена узорная, украшенная трилистниками балюстрада. Фронтоны покрыты цветочным орнаментом. И чем ближе к небу, тем сильнее зацветало все строение, в своем бесконечном порыве освобождаясь от древнего жреческого ужаса, чтобы вознестись к богу прощения и любви. Анжелика физически ощущала это стремление, оно облегчало и радовало ее, как если бы она пела песнь, очень чистую, стройную, уносящуюся далеко ввысь.

А кроме того, собор жил. Сотни ласточек густо населяли его; они лепили гнезда над перехватами трехлистных капителей, устраивались даже в нишах шпилей и колоколен; в своем стремительном полете они касались контрфорсов и арок. Дикие голуби, гнездившиеся в вязах епископского сада, мелкими шажками напыщенно прохаживались по карнизам, точно вышедшие на прогулку горожане. Иногда на самом высоком шпиле, теряясь в голубом небе, ворон чистил перья и казался отсюда не больше мухи. Самые разные травы, злаки и мох вырастали в расселинах стен и оживляли старые камни подспудной работой своих корней. В дождливые дни вся абсидная часть просыпалась и начинала ворчать, — ураган капель шумно бил по свинцовым крышам, потоки воды изливались по желобам карнизов, каскадами падали с этажа на этаж и с ревом, точно вышедший из берегов горный ручей, низвергались вниз. Собор оживал, когда свирепый октябрьский или мартовский ветер продувал всю чащу сводов, арок, колонок и розеток, — тогда он стонал жалобно и гневно. Наконец и солнце вдыхало в него жизнь подвижной игрою света, начиная с утра, когда собор молодел в светлой радости, и до вечера, когда медленно вырастающие тени погружали его в неведомое. Собор жил еще и своей внутренней жизнью, в нем словно бился пульс — он весь дрожал от звуков служб, от звона колоколов, от органной музыки и пения клира. Жизнь всегда дышала в нем: какие-то затерянные звуки, легкое бормотание обедни, шорох платья преклонившей колена женщины, какое-то еле различимое содрогание, быть может, только благочестивый пыл молитвы, произнесенной про себя, с сомкнутыми устами.

Теперь дни увеличились, и Анжелика утром и вечером подолгу оставалась на балконе, лицом к лицу со своим огромным другом — собором. Пожалуй, он даже больше нравился ей вечерами, когда его тяжелая масса черной глыбой уходила в звездное небо. Детали стирались, еле можно было различить наружные арки, похожие на мосты, перекинутые в пустоту. Анжелика чувствовала, как собор оживает в темноте, переполненный семивековыми мечтаниями, как в нем шевелятся бесчисленные тени людей, некогда искавших надежду или приходивших в отчаяние перед его алтарями. Это вечное бдение, таинственное и пугающее бдение дома, где бог не может уснуть, приходило из бесконечности прошлого и уходило в беспредельность будущего. И в этой черной, недвижной, но живущей массе взгляд ее различал светящееся окно одной из абсидных часовен; оно выходило в Сад Марии на уровне кустов и казалось открытым глазом, смутно глядящим в ночь. В окне, за выступом колонны, горела лампада перед алтарем. То была та самая часовня, которую духовенство в награду за щедрость некогда отдало Иоанну V с правом устроить в ней фамильный склеп для всех Откэров. Часовня была посвящена святому Георгию, и ее витраж XII века изображал историю святого. Как только спускались сумерки, легенда возникала из тьмы, подобно сияющему видению, — вот почему Анжелика любила это окно, вот почему оно очаровывало ее и погружало в мечту.

Фон витража был синий, по краям красный. На этом глубоком темном фоне вырисовывались яркие фигуры, — их тела ясно обозначались под складками легкой ткани, они были из разноцветного стекла, обведенные черной каймой свинцового переплета. Три сцены из легенды были расположены одна над другой и занимали почти все окно. Внизу — дочь короля выходит в пышной одежде из города, чтобы погибнуть в пасти дракона, и встречает святого Георгия около пруда, из которого уже высовывается голова чудовища; на ленте вьется надпись: «Не погибай ради меня, добрый рыцарь, ибо ты не в силах помочь мне, ни спасти меня, но погибнешь вместе со мною». Посредине окна изображалась битва: святой верхом на коне пронзает дракона насквозь копьем. Надпись же гласила: «Георгий столь сильно взмахнул копьем, что разодрал дракона и ниспроверг на землю». И наконец, наверху — дочь короля приводит побежденное чудовище в город. «И рек Георгий: „Прекрасная девица, повяжи ему твой пояс вокруг шеи и не опасайся ничего“. И она сделала, как он сказал, и дракон последовал за нею, как весьма добрый пес». Должно быть, когда-то от третьей картины вверх, до самого оконного свода, шел простой орнамент. Но позднее, когда часовня перешла к Откэрам, они заменили орнамент на витраже своими гербами. И теперь эти гербы, более поздней работы, ярко горели в темные ночи над тремя картинами легенды. Тут был герб Иерусалима, разбитый на пять полей — одно и четыре; и герб самих Откэров, тоже разбитый на пять полей — два и три. В гербе Иерусалима на серебряном поле сверкал золотой крест с концами в форме буквы Т, а по углам его разместились еще четыре таких же маленьких крестика. У герба Откэров поле было голубое, на нем золотая крепость, черный щиток с серебряным сердцем посредине и три золотые лилии — две наверху и одна у острого конца горба. Гербовый щит поддерживали справа и слева две золотые химеры, а сверху он был увенчан голубым султаном и серебряным, с золотыми узорами шлемом, разрубленным спереди и замыкавшимся решеткой в одиннадцать прутьев, — то был шлем герцогов, маршалов Франции, титулованных особ и глав феодальных судилищ. А девизом было: «Если хочет бог, и я хочу».

Анжелика так часто глядела на святого Георгия, пронзающего копьем дракона, и на воздевающую руки К небу принцессу, что мало-помалу начала испытывать к своему герою нежное чувство. На таком расстоянии трудно было ясно различить фигуры, но она сама дополняла недостающее, и в ее воображении вставали тонкая, белокурая, похожая на нее самое девушка и красивый, как архангел, простосердечный и величественный святой. Да, это ее он освобождал от дракона, и это она благодарно целовала ему руки. И к смутным мечтам о встрече на берегу озера с прекрасным как день юношей, который спасет ее от страшной гибели, примешивались воспоминания о прогулке к замку Откэров, видение высоко стоящей в небе средневековой башни, полной теней давно умерших высокородных рыцарей. Гербы сияли, как звезды в летнюю ночь. Анжелика хорошо знала их и легко читала написанные на них звучные слова, ибо часто вышивала геральдические орнаменты. Иоанн V проходил по пораженному чумой городу; он останавливался у каждой двери, входил, целовал умирающих в уста и излечивал их простыми словами: «Если хочет бог, и я хочу». Фелисьен III, узнав, что король Филипп Красивый заболел и не может отправиться в Палестину, пошел вместо него, босым, с восковой свечою в руке, и заслужил этим право на одно деление иерусалимского герба. И еще много других историй вспоминала Анжелика, но чаще всего она думала о дамах из рода Откэров — о Счастливых покойницах, как их называло предание. У Откэров женщины умирали в расцвете молодости и счастья. Иногда два и даже три поколения избегали этой участи, но потом смерть появлялась опять и с улыбкой, нежными руками уносила жену или дочь одного из Откэров в момент наивысшего любовного блаженства; и этим женщинам никогда не бывало больше двадцати лет. Дочь Рауля I Лауретта в самый вечер обручения со своим кузеном Ришаром, жившим в том же замке, подошла к окошку в башне Давида и напротив, в окне башни Карла Великого, увидела своего нареченного; ей показалось, что Ришар зовет ее, а лунные лучи перекинули между башнями мост из света, и девушка пошла к жениху. Но, торопясь, она оступилась посреди моста, сошла с луча, упала и разбилась насмерть у подножия башен. И с тех пор каждую лунную ночь Лауретта ходит по воздуху вокруг замка, и ее бесконечно длинное белое платье неслышно овевает стены. Бальбина, жена Эрве VII, целых шесть месяцев была уверена, что муж ее убит на войне; но она все-таки ждала его и однажды утром увидела с вершины башни, как он идет по дороге к замку; тогда она побежала вниз, но так обезумела от радости, что умерла на последней ступеньке лестницы; и до сих пор, едва падут на землю сумерки, она спускается по лестницам разрушенного замка, и люди видят, как она сбегает с этажа на этаж, скользит по коридорам и комнатам, проходит тенью за выбитыми окнами, зияющими в пустоту. И все они стали привидениями — Ивонна, Остреберта, — все Счастливые покойницы, возлюбленные смертью, которая обрывала их жизнь, унося их на своих быстрых крыльях еще совсем юными, в первом очаровании счастья. В иные ночи их белые тени летали по замку, точно стая голубей. И последнюю из них, жену монсеньера, нашли распростертой у колыбели сына; она притащилась к ней больная и упала мертвой, как молнией сраженная радостью прикосновения к своему дитяти. Эти предания часто занимали воображение Анжелики; она говорила о них, как о самых достоверных событиях, как будто происшедших накануне; а имена Лауретты и Бальбины она даже нашла на древних могильных плитах, вделанных в стены часовни. Так почему бы и ей не умереть молодой и счастливой? Герб сиял, святой Георгий выходил из витража, и Анжелика возносилась на небо в легком дуновении поцелуя.

«Легенда» научила ее: чудо — в порядке вещей; разве не встречаются чудеса чуть ли не на каждом шагу? Они существуют безусловно и постоянно, свершаются крайне легко и по любому поводу, они множатся, ширятся, затопляют землю, — и все это даже без особой нужды, только ради удовольствия нарушать законы природы. С богом обращаются запросто. Король Эдессы Абогар написал самому Иисусу и получил от него ответ. Игнатий получал письма от девы Марин. Богоматерь с сыном появляются переодетыми и, добродушно улыбаясь, разговаривают с людьми. Стефан встретился с ними и поболтал на правах доброго приятеля. Все девы выходят замуж за Иисуса, и все мученики возносятся на небо, чтобы соединиться с богоматерью. А что до ангелов и святых, то они самые обычные товарищи людей, — они бродят по земле, проникают сквозь стены, являются во сне, разговаривают с облаков, присутствуют при рождении и при смерти, поддерживают в пытках, освобождают из темниц, приносят ответы, исполняют поручения. Каждый шаг святого — неисчерпаемый источник чудес. Сильвестр ниточкой завязал пасть дракону. Когда спутники Гилярия захотели унизить его, земля вспучилась и устроила святому естественный трон. В чашу святого Лупа упал драгоценный камень. Враги святого Мартина были раздавлены упавшим деревам; по его приказу собака выпускала пойманного зайца, прекращался дождь. Мария Египетская ходила по морю, как по суху; когда родилась Амбруазия, изо рта ее вылетели пчелы. Святые постоянно возвращают зрение слепым, излечивают парализованных и пораженных сухоткой; особенно успешно они борются с чумой и проказой. Ни одна болезнь не устоит перед крестным знамением. Иногда святые отделяют в большой толпе всех слабых и больных и излечивают их разом, одним мановением руки. Смерть побеждена, и воскрешения происходят так часто, что становятся мелкими повседневными событиями. А когда сами святые отдают душу богу, чудеса не прекращаются — нет, они удваиваются и, как живые цветы, расцветают на их могилах. Из головы и ног Николая били фонтаны целебного масла. Когда открыли гроб Цецилии, из него дохнуло ароматом роз. Гроб Доротеи был полон манны небесной. Мощи всех девственниц и мучеников разоблачают лжецов, заставляют воров приносить обратно похищенное, даруют детей бесплодным женщинам, возвращают умирающих к жизни. Нет ничего невозможного — невидимое царит на земле, и единственный закон — это прихоть сверхъестественного. Жрецы и кудесники начинают действовать в своих капищах — и вот косы косят сами собою, медные змеи шевелятся, бронзовые статуи хохочут и волки поют. А святые в ответ подавляют жрецов чудесами: освященные облатки превращаются в живую плоть, на изображениях Христовых из ран течет кровь, зацветают воткнутые в землю посохи, из-под них начинают бить ключи, горячие хлебы появляются под ногами бедняков, дерево нагибается в знак преклонения перед Иисусом; и это еще не все — отрубленные головы говорят, разбитые чаши склеиваются сами собой, дождь обходит церковь и затопляет стоящий рядом дворец, платье отшельников не изнашивается, а обновляется каждый год, точно звериная шерсть. В Армении палачи бросают в море пять свинцовых гробов с останками мучеников, и вот гроб с прахом апостола Варфоломея выдвигается вперед, а остальные четыре, почтительно пропустив его, следуют за ним, и все пять гробов, в полном порядке, точно эскадра, плывут под легким ветерком по бесконечным морским просторам к берегам Сицилии.

Анжелика твердо верила в чудеса и окружала себя чудесами. В своем неведении она видела чудо в расцветании простой фиалки, в появлении на небе звезд. Ей казалось диким представление о мире как о механизме, управляемом точными законами. Смысл стольких вещей ускользал от нее, она чувствовала себя такой затерянной и слабой; вокруг нее существовало так много таинственных сил, чью мощь она не могла измерить и о самом существовании которых не догадывалась бы, если бы по временам не ощущала на своем лице их могучего дыхания! И, полная впечатлений от «Золотой легенды», Анжелика, как христианка первых веков, безвольно отдавалась в руки божьи, чтобы очиститься от первородного греха, она не располагала собой, один бог волен был милостиво распоряжаться ее жизнью и благополучием. Разве не милость небес привела ее под кровлю Гюберов, в тень собора, чтобы она жила здесь в чистоте, смирении и вере? Анжелика чувствовала, что в ней еще жив демон зла, унаследованный с кровью родителей. Чем стала бы она, если бы выросла на родной почве? Конечно, девушкой дурного поведения; а между тем она растет в этом благословенном уголке, и с каждым годом в ней прибавляются новые силы. Разве не милость, что она окружена сказаниями, которые знает наизусть, что она дышит верой, купается в тайнах потустороннего мира, что попала в такое место, где чудо кажется естественным, где оно вторгается в повседневное существование? Это вооружает ее в битве с жизнью, как небесная благость вооружала мучеников. И Анжелика, не ведая того, сама создавала вокруг себя эту атмосферу чудес; она рождалась разгоряченным легендами воображением девушки, бессознательными желаниями созревающего тела, она вырастала из всего, чего не знала Анжелика, из того неизвестного, что было заложено в ней самой и в окружающем ее мире. Все исходило от нее и к ней же возвращалось; человек создал бога, чтобы бог спас человека, — нет на свете ничего, кроме мечты. Иногда Анжелика изумлялась самой себе; она начинала сомневаться в собственном реальном существовании и смущенно ощупывала свое лицо. Быть может, она только случайное видение и, возникнув на миг, сейчас исчезнет?

Однажды майской ночью Анжелика разрыдалась на своем балконе, где она так любила стоять по целым часам. Но не печаль вызвала эти слезы — нет, Анжелика мучительно ждала кого-то, хотя никто не должен был прийти. Было очень темно, Сад Марии зиял, точно провал в темноту, и под усеянным звездами небом еле видны были темные массы старых вязов епископства и сада Вуанкуров. Только витраж часовни светился. Но если никто не должен прийти, то почему же сердце ее бьется так, что она слышит каждый удар? То было давнее ожидание, оно зародилось в Анжелике еще с детских лет, вырастало с каждым годом и превратилось теперь в тревожную лихорадку созревающей женщины. Ничто не могло бы удивить Анжелику в этом таинственном, населенном ее воображением уголке; бывали дни, когда она ясно слышала голоса. Весь сверхъестественный мир «Легенды», все святые и девственницы жили здесь, и каждую минуту готовы были расцвести чудеса. Анжелика ясно видела, что все оживает, что создания, вчера еще немые, сегодня могут заговорить, что листья деревьев, воды ручья, что камни собора разговаривают с ней. Но что означает этот невнятный шепот невидимого? Чего хотят от нее эти неведомые силы, что прилетают из сверхчувственного мира и носятся в воздухе? И она стояла, устремив взор в темноту, словно вышла на никем не назначенное ей свидание; она стояла и ждала, все ждала, пока не засыпала от усталости, и все время чувствовала, что ее жизнь уже решена кем-то неведомым, помимо ее воли.

Целую неделю Анжелика темными ночами плакала на балконе. Она выходила сюда и терпеливо дожидалась. Что-то окутывало ее, с каждой ночью делалось все гуще, словно горизонт сужался и давил на нее. Ночной мир тяжело ложился ей на сердце, голоса смутно переговаривались как будто у нее в мозгу, и она не могла разобрать, что они говорят. Природа медленно овладевала ею, земля и бесконечное небо вливались в самое ее существо. При малейшем шуме руки ее горели и глаза стремились проникнуть во мрак. Что это? Быть может, пришло столь тщетно ожидаемое чудо? Нет, опять никого, наверное, просто прошумела крыльями ночная птица. И снова Анжелика слушала, прислушивалась так чутко, что различала еле уловимую разницу в шелесте листьев вязов и ив. И сотни раз она вздрагивала при каждом стуке камешка, уносимого ручейком, при каждом шорохе пробегавшего под стеной зверька. Потом она бессильно склонялась на перила. Никого, опять никого.

И наконец однажды вечером, когда теплый мрак спускался с безлунного неба, что-то началось. То был новый слабый шум среди других шумов, знакомых Анжелике, но такой легкий, почти неразличимый, что она боялась ошибиться. Вот он прекратился, и Анжелика затаила дыхание, потом послышался опять, громче, но все так же неясно. Это походило на далекий, чуть слышный шум шагов, возвещавший не ощутимое ни глазом, ни ухом приближение. То, чего она ждала, появлялось из царства невидимого, медленно выходило из окружавшего ее, трепетавшего вместе с нею мира. Это нечто шаг за шагом выделялось из ее мечты, овеществлялись смутные желания ее юности. Уж не святой ли это Георгий сошел с витража и идет к ней, попирая немыми нарисованными ногами высокую траву? И в самом деле, окно побледнело; Анжелика уже не различала на нем растаявшей, исчезнувшей, как пурпурное облачко, фигуры святого. В эту ночь девушка больше ничего не уловила. Но назавтра, в тот же час, среди такой же тьмы, шум возобновился, усилился и немного приблизился к ней. Да, конечно, то были шаги, шаги видения, едва касающегося земли. Они прекращались, слышались снова, раздавались то здесь, то там, и нельзя было понять, откуда исходит этот звук. Быть может, какой-нибудь любитель ночных прогулок ходит под вязами сада Вуанкуров? Или, вернее, это в епископском саду, в густых зарослях сирени, одуряющий запах которой проникает до самого сердца? Напрасно Анжелика вглядывалась во мрак; только слух говорил ей, что свершилось долгожданное чудо, да еще обоняние, ибо запах цветов усилился, как будто чье-то дыхание примешивалось к нему. И ночь за ночью кольцо шагов все сужалось вокруг балкона, так что наконец Анжелика стала слышать их прямо под собой, у самой стены. Здесь шаги замирали, наступала тишина, и тогда Анжелику окутывало нечто, неведомая сила все сильнее давила ее, и она слабела в этих объятиях.

В следующие вечера между звездами появился тонкий серп молодого месяца. Но месяц заходил с окончанием дня и скрывался за крышей собора, — казалось, веко закрывает чей-то яркий глаз. Анжелика следила за ним, замечала, как он растет день ото дня, и с нетерпением ждала момента, когда лунный свет осветит невидимое. И в самом деле, мало-помалу Сад Марии выступал из темноты со своей разрушенной мельницей, группами деревьев и быстрым ручейком. Но и в этом призрачном свете чудо продолжалось. То, что было рождено мечтой, приняло очертания человеческой тени. Ибо сначала Анжелика различала только расплывчатую, изменчивую, еле освещенную луной тень. Что же это было? Тень ветки, колеблемой ветром? Иногда все вдруг исчезало, пустырь спал в мертвой неподвижности, и Анжелике казалось, что у нее была галлюцинация. Но вот темное пятно выделилось на светлом поле, скользнуло от одной ивы к другой, — и сомнение делалось невозможным, Анжелика то теряла эту тень, то вновь находила, но не могла ясно увидеть ее. Однажды ей показалось, что на минут обрисовались плечи человека, и она быстро взглянула на витраж: он посерел, выцвел и словно опустел под ярким светом луны. С этих пор Анжелика стала замечать, что живая тень удлиняется, приближается к ее окну, двигаясь вдоль собора, по темным пятнам между, травами. И чем ближе подходила тень, тем большее возбуждение охватывало девушку; она испытывала то нервное чувство, которое возникает под взглядом чьих-то невидимых глаз. Разумеется, там, под листвой деревьев, находилось живое существо, и оно не отрываясь глядело на нее, Анжелика физически ощущала — на руках, на лице — эти взгляды, долгие, нежные, даже боязливые; она не уходила с балкона, ибо знала, что взгляд этот чист, раз он пришел из очарованного мира («Легенды», и ее первоначальная тревожная тоска сменилась радостным смущением: она была уверена в счастье. Вдруг в одну из ночей на залитой лунным светом земле ясной и четкой линией обозначилась тень человека, — сам он не был виден, скрытый за ивами. Человек не шевелился, и Анжелика долго смотрела на его неподвижную тень.

С этих пор у нее была тайна. Эта тайна наполняла ее голую, белую, выкрашенную известью комнату, Анжелика часами лежала на своей широкой кровати, в которой совсем терялось ее тоненькое тело, лежала с закрытыми глазами, но не спала и все время видела перед собой неподвижную тень на ярко освещенной земле. Просыпаясь утром, она переводила взгляд с огромного шкафа на старый сундук, с изразцовой печки на маленький туалетный столик и изумлялась, не находя здесь этих таинственных очертаний, так резко запечатлевшихся в ее памяти. Заснув, она снова видела, как тень проскальзывает в комнату сквозь занавески, покрытые выцветшими букетиками вереска. Эта тень была с Анжеликой во сне и наяву. Она стала подругой ее собственной тени; у Анжелики было теперь две тени, хотя она оставалась одна со своей мечтой. Эту тайну она не поверяла никому, даже Гюбертине, которой до сих пор рассказывала решительно все. Если, удивленная веселостью девушки, та спрашивала ее, в чем дело, она густо краснела и отвечала, что радуется ранней весне. И она напевала с утра до вечера, звенела, как мушка, опьяневшая от первых солнечных лучей. Никогда еще церковные облачения не загорались под ее руками такими ослепительными переливами шелка и золота. Гюберы улыбались и в простоте душевной полагали, что она весела оттого, что здорова. По мере того как день угасал, оживление Анжелики все возрастало; она встречала песней восход луны, а в урочный час выходила на балкон и видела тень. И пока луна росла, тень ежедневно выходила на свидание и, прямая, молчаливая, лежала на земле; больше Анжелика ничего не знала, она не видела того, кто отбрасывал тень. Быть может, там и не было ничего, кроме тени? Быть может, это только видение или это святой сошел со своего витража? Или ангел, любивший некогда Цецилию, теперь полюбил ее и приходил к ней? Эта мысль наполняла Анжелику гордостью, ласкала ее нежной лаской невидимого мира. Потом ее охватывало нетерпение, — ей хотелось знать, — и она вновь терпеливо ждала.

Полная луна освещала Сад Марии. Когда она вошла в зенит, деревья под отвесно падавшими лучами потеряли тени и стали похожи на бьющие вверх немые фонтаны белого света. Пустырь был наводнен потоками прозрачного, как хрусталь, лунного сияния; свет был так ярок, что в нем рисовались даже тонкие узоры ивовых листьев. И казалось, малейший ветерок всколыхнет поверхность этого озера света, в величественном спокойствии уснувшего между большими вязами соседних садов и гигантским корпусом собора.

Прошло еще две ночи, а на третью Анжелика, выйдя на балкон, ощутила резкий удар в самое сердце. Там, в ярком свете, повернувшись к ней лицом, стоял он. Тень свернулась у его ног и исчезла, как и тени деревьев. И теперь был виден только он, весь светлый от луны. На таком расстоянии она видела его ясно, как днем, — ему было лет двадцать, он был высокий, тонкий и белокурый. Он походил на святого Георгия, на прекрасного Иисуса; у него были волнистые волосы, юношеская бородка, прямой, немного крупный нос и черные горделивые и нежные глаза. И Анжелика сразу узнала его: он и не мыслился ей другим, это он, это тот, кого она ждала. Чудо наконец свершилось, медленное воплощение невидимого закончилось — и он явился ей. Он вышел из неизвестности, из трепета природы, из невнятного шепота, из колеблющейся игры ночных теней, из всего того, что обволакивало Анжелику и доводило ее до изнеможения. Его приход был сверхъестествен, она видела его в воздухе, в двух локтях над землей, а чудо окружало его со всех сторон и разливалось по поверхности таинственного лунного озера. Вокруг него почетной стражей стояли все персонажи «Золотой легенды»: у святых зацветали посохи, у девственниц молоко текло из ран. И от полета белоснежных дев бледнели самые звезды.

Анжелика не отрываясь глядела на него. Он поднял руки и раскрыл ей свои объятия. Она не испугалась, она улыбнулась ему.

Каждые три месяца Гюбертина затевала стирку, и начиналось настоящее столпотворение. Нанимали помощницу — матушку Габе, на целых четыре дня вышивание откладывалось в сторону, и Анжелика принимала живейшее участие во всем: стирка, полоскание белья в светлых водах Шеврота были для нее отдыхом. Прокипятив белье с золою, его на тачке через садовую калитку увозили в Сад Марии и затем целые дни проводили там, на свежем воздухе, под ярким солнцем.

— Матушка! Теперь буду стирать я. Мне это так нравится!

И, засучив рукава выше локтя, хохоча, потрясая вальком, Анжелика начинала колотить им, от всего сердца радуясь этой грубой, здоровой работе и обдавая себя с ног до головы пеной.

— У меня будут сильные руки, матушка, мне это полезно!

Шеврот пересекал пустырь наискосок: сначала он тек медленно, потом стремительно несся по кремнистому откосу, разбиваясь крупными каскадами. Ручей вытекал из протока, устроенного под стеной епископского сада; на другом конце пустыря, у самого угла особняка Вуанкуров, он исчезал под сводами арки, уходил под землю и вновь появлялся уже только через двести метров, на Нижней улице, вдоль которой и тек До самого Линьоля. Поэтому нужно было хорошенько следить за бельем, — оно могло уплыть, а каждая упущенная штука неизбежно пропадала.

— Погодите, матушка, погодите!.. Я положу на салфетки вот этот большой камень. Посмотрим, утащит ли их воришка ручей!

Анжелика навалила на салфетки камень и стала выламывать другой из развалин мельничной стены, счастливая, что так хлопочет, радуясь своей усталости; ушибив палец, она помахала им в воздухе и сказала, что это пустяки. Ютившаяся в развалинах беднота днем разбредалась по дорогам за подаянием. Пустырь погружался в одиночество: он дремал в чудесной прохладе, группы бледных ив и высокие тополи покрывали его, густая, буйно разросшаяся сорная трава доходила местами до самых плеч. Огромные деревья соседних садов закрывали горизонт, и оттуда веяло вибрирующей тишиной. С трех часов дня медленно начинала вытягиваться и сгущалась нежная, смутно благоухающая ладаном тень собора.

И Анжелика еще сильнее колотила белье, вкладывая в это всю силу своих свежих, белых рук.

— Матушка, матушка! Как я буду сегодня ужинать!.. Ах да, вы ведь обещали мне пирог с земляникой!

Но на этот раз Анжелике пришлось полоскать белье одной. Матушка Габе не пришла из-за приступа боли в пояснице, а Гюбертина была занята по хозяйству. Стоя на коленях на устланных соломой мостках девушка брала белье штуку за штукой и медленно прополаскивала его, пока не исчезала всякая муть и вода не делалась кристально чистой. Она не торопилась; еще утром она с изумлением увидела, что какой-то пожилой рабочий в серой блузе строит легкий помост перед окном часовни Откэров, и теперь была охвачена тревожным любопытством. Неужели собираются чинить витраж? В сущности, это было необходимо: в фигуре святого Георгия не хватало цветных стекол, да и в других местах цветные стекла поразбились за многие века и были заменены простыми. И все-таки Анжелика сердилась. Она так привыкла к белым заплаткам на пронзающем дракона святом и на дочери короля, обвязывающей своим поясом шею чудовища, что уже оплакивала своих любимцев, словно их собирались изуродовать. Всякие переделки в таких старинных вещах казались ей кощунством. Но когда девушка вернулась полоскать белье после обеда, гнев ее вдруг испарился: на помосте стоял второй рабочий, тоже в серой блузе, но совсем молодой. Она сразу узнала его: то был он.

Весело, без всякого смущения Анжелика заняла свое место на соломенной подстилке мостков и голыми руками начала полоскать белье в чистой воде ручья. Это был он — высокий, тонкий, белокурый, с маленькой бородкой и вьющимися, как у молодого бога, волосами; его лицо было и днем таким же белым, как при лунном свете. Да, то был он, и нечего было бояться за витраж: он только украсит его своим прикосновением. Анжелика не испытывала никакого разочарования от того, что юноша был в блузе, такой же рабочий, как она сама, — вероятно, мастер цветных стекол. Напротив, она даже улыбалась этой мысли, ибо была совершенно уверена в ожидающем ее царском великолепии. Это только видимость. К чему все знать? Настанет день, и он явится таким, каким должен быть. Золотой дождь лился с крыши собора, далекий рокот органа звучал триумфальным маршем. Анжелика даже не спрашивала себя, каким путем молодой человек днем и ночью проникал на пустырь. Если он жил в одном из соседних домиков, то мог пройти только по переулку Гердаш, который тянется под стенами епископства, от самой улицы Маглуар.

Прошел чудесный час. Склонившись, почти касаясь лицом прохладной воды, Анжелика полоскала свое белье, но каждый раз, как брала новую штуку, подымала голову и бросала на молодого человека быстрый взгляд — взгляд, в котором сквозь сердечное волнение светилось лукавство. А тот стоял на помосте и делал вид, что очень занят осмотром повреждений витража, но украдкой разглядывал девушку и смущался всякий раз, как она ловила его на этом. Было Даже странно, что он так быстро вспыхивает; его лицо из белого мгновенно делалось багровым. Малейшее душевное волнение, гнев и нежность бросали ему кровь в лицо. У него были глаза воителя, а между тем он был так робок: едва замечал, что Анжелика смотрит на него, как превращался в малого ребенка, не знал, куда девать руки, начинал бормотать какие-то путаные приказания своему пожилому помощнику. А девушка с наслаждением погружала руки в быструю освежающую воду и радостно догадывалась, что юноша, по-видимому, так же невинен, как она сама, что он так же неискушен и так же жадно стремится вкусить от жизни! Им не было надобности говорить друг о другом вслух: невидимые гонцы переносили их мысли, и немые уста повторяли эти мысли про себя. Анжелика подымала голову, ловила молодого человека на том, что он повернулся к ней, — и так проходили минуты, и это было восхитительно.

Вдруг она увидела, что юноша соскочил с помоста и, пятясь, начал отходить от него по траве, словно для того, чтобы лучше разглядеть витраж издали. Она чуть не рассмеялась, так ясно было, что он просто хочет подойти поближе к ней. Со свирепой решимостью человека, ставящего на карту все, он дошел почти до самых мостков, — и было смешно и трогательно видеть, как теперь, в нескольких шагах от цели, он стоит спиной к девушке и, смертельно смущенный своей чрезмерной дерзостью, не осмеливается повернуться. Анжелика уже подумала, что он уйдет обратно к витражу так же, как пришел, даже не оглянувшись на нее. Но тут он принял отчаянное решение и повернулся; как раз в эту минуту с лукавым смехом девушка подняла голову, их взгляды встретились и застыли, погрузившись друг в друга. Обоих мгновенно охватило смущение; они совсем растерялись и так и не пришли бы в себя, если бы неожиданный трагический случай не спас положения.

— Ах, боже мой! — закричала в отчаянии Анжелика.

Дело в том, что бумазейная куртка, которую она машинально продолжала полоскать, вырвалась у нее из рук и быстрый ручей подхватил ее; еще минута — и она исчезла бы под сводом в углу стены сада Вуанкуров, там, где Шеврот уходит под землю.

Последовало секундное замешательство. Потом юноша сообразил, в чем дело, и устремился вслед. Но ручей бурно катился по камням, и эта дьявольская куртка двигалась быстрее, чем он. Дважды он нагибался и хватал ее, но оба раза в его руках оказывалась только пена. Наконец, возбужденный этой погоней, с решительным видом человека, который бросается навстречу опасности, он прыгнул в ручей и поймал куртку в тот самый момент, когда она уже уходила под землю.

До сих пор Анжелика наблюдала за процедурой спасения куртки с тревогой, но теперь ее стал разбирать смех — веселый смех, сотрясавший все тело. Ах, так вот оно — приключение, о котором она столько мечтала! Вот она, встреча на берегу озера и ужасная опасность, от которой ее спасает юноша, прекрасный, как день! Святой Георгий, воин и вождь, оказался всего-навсего мастером цветных стекол, молодым рабочим в серой блузе. И когда он, промокший, сам понимая, что чрезмерное рвение, проявленное им при опасении из волн погибающей одежды, было несколько смешно, неловко держа куртку, с которой струились потоки воды, пошел назад, Анжелике пришлось закусить губу, чтобы сдержать хохот, подымавшийся к горлу.

А юноша не отрываясь глядел на нее. Девушка была так хороша своей свежестью, этим затаенным смехом, в котором трепетала вся ее юность! Обрызганная водой, с замерзшими от воды ручья руками, она и сама благоухала чистотой, как прозрачный живой родник, бьющий в лесу среди мхов. Она вся светилась радостью и здоровьем под ярким солнцем. Ее можно было вообразить хорошей хозяйкой, и в то же время королевой, ибо под ее рабочим платьем скрывался высокий и легкий стан, а такие удлиненные лица бывают только у принцесс, описанных в старинных легендах. И юноша не знал, как вернуть ей белье, такой она казалась ему прекрасной, прекрасной, как произведение искусства, любимого им. Он хорошо заметил, что девушка еле удерживается от смеха, подумал, что у него должно быть, крайне глупый вид, и окончательно смутился. Наконец он решился и протянул Анжелике куртку.

Но она чувствовала, что расхохочется, как только разожмет губы. Ах, бедный малый! Право, он очень трогателен! Но это было сильней ее, она была слишком счастлива, ей необходимо было дать волю переполнявшему ее смеху, смеху до потери дыхания.

Наконец Анжелика решила, что может заговорить; она просто хотела сказать:

«Благодарю вас, сударь».

Но вместо этих слов получилось только несвязное бормотание, девушка не договорила и все-таки расхохоталась, ее звонкий смех рассыпался дождем певучих звуков, и прозрачный лепет ручья вторил ей. Юноша, растерянный, не знал, что сказать. Его белое лицо внезапно покраснело, а робкие, как у ребенка, глаза, загорелись орлиным пламенем. И когда он ушел, а вместе с ним исчез и пожилой рабочий, Анжелика, уже склонившаяся к чистой воде, чтобы вновь приняться за полоскание, все еще смеялась, — смеялась ослепительному счастью этого дня.

Назавтра с шести часов утра начали расстилать для просушки всю ночь лежавшее в узле белье. Тут как раз поднялся ветер, он помогал сушить. Чтобы белье не унесло, приходилось прижимать его по четырем углам камнями. Вся стирка была разложена на темной, приятно пахнущей зеленью траве и ярко выделялась на ней; казалось, луг внезапно густо зацвел сплошными полосами белоснежных ромашек.

После обеда Анжелика пришла взглянуть, как идут дела, и совсем расстроилась: ветер так усилился, что белье ежеминутно готово было улететь в небо, прозрачное, ярко-синее небо, словно очищенное порывами ветра; одна простыня уже улетела, и несколько салфеток билось на ветвях ивы. Анжелика стала ловить салфетки. Но позади нее унесло платки. И некому помочь! Она теряла голову. Когда она попыталась разостлать простыню, ей пришлось вступить в борьбу с ветром; простыня оглушительно хлопала, обвиваясь вокруг нее, как знамя.

И вдруг сквозь шум ветра она услыхала чей-то голос:

— Разрешите вам помочь, мадемуазель?

То был он, и Анжелика, не думая ни о чем, кроме своих хозяйских несчастий, сейчас же закричала в ответ:

— Ну конечно, помогите!.. Возьмитесь за тот конец, вот там! Держите крепче!

Растянутая их сильными руками простыня билась, как парус. Они разложили ее на траве и прижали по углам четырьмя тяжелыми камнями. Ни он, ни она не поднимались; они стояли на коленях по сторонам усмиренной, затихшей наконец простыни, разделявшем их большим, ослепительно белым прямоугольником.

Но вот Анжелика улыбнулась, улыбнулась безо всякого лукавства, просто улыбкой благодарности. И он осмелел:

— Меня зовут Фелисьен.

— А меня — Анжелика.

— Я мастер цветных стекол. Мне поручили починить этот витраж.

— А я живу с родителями вон в том доме. Я вышивальщица.

Свежий ветер в своем стремительном полете хлестал их, уносил их слова, яркое солнце купало их в теплых лучах. Они говорили все, что приходило им в голову, говорили только ради удовольствия разговаривать друг с другом.

— Ведь витраж не будут менять?

— Нет, нет. Только маленькая починка, совсем ничего не будет заметно… Я люблю этот витраж не меньше, чем вы.

— Это верно, я люблю его. У него такие нежные цвета!.. Я вышивала раз святого Георгия, но он вышел гораздо хуже.

— О, гораздо хуже? Я видел его. Ведь это святой Георгий на том нарамнике красного бархата, что надевал в воскресенье отец Корниль? Настоящее чудо!

Анжелика покраснела от удовольствия и сейчас же закричала:

— Положите камень на левый край простыни! Сейчас ее унесет!

Простыня вздувалась, билась, как пойманная птица, и старалась улететь. Молодой человек поспешно придавил ее камнем, и когда она затихла, на этот раз окончательно, оба встали.

Теперь Анжелика принялась ходить по узким полоскам травы между разостланным бельем и осматривать каждую штуку, а он деловито следовал за нею, и вид у него был такой, словно его крайне занимал вопрос о возможной пропаже фартука или полотенца. Все это выглядело очень естественно. Анжелика между тем продолжала болтать, рассказывала о своих занятиях, о своих вкусах:

— Я люблю, чтобы вещи лежали на своих местах… По утрам я просыпаюсь, как только часы с кукушкой в мастерской пробьют шесть часов; когда я одеваюсь, еще темно, но я знаю, что чулки здесь, мыло там, — я прямо помешана на этом. О, я вовсе не от рождения такая аккуратная, раньше я была просто неряха! Сколько раз матушка мне выговаривала!.. А в мастерской я совсем не могу работать, если мой стул не стоит там, где должен стоять — прямо против света. Счастье еще, что я не левша и не правша, вышиваю обеими руками; это и правда счастье, ведь не всем это дается… А потом, я обожаю цветы, но если близко стоит букет, у меня начинает ужасно болеть голова. Я выношу только фиалки: запах фиалок успокаивает меня. Правда, странно? Чем бы я ни была больна, стоит мне только понюхать фиалки, и мне делается легче.

Юноша слушал с восторгом, опьяненный голосом Анжелики — голосом редкого очарования, проникновенным и певучим, — должно быть, он был особенно чувствителен к музыке человеческого голоса, потому что ласковые переливы слов вызывали у него слезы на глазах.

— Ах, эти рубашки уже совсем высохли, — перебила себя Анжелика.

Потом в наивной и бессознательной потребности раскрыть ему свою душу она продолжала:

— Белый цвет всегда хорош, ведь верно? В иные дни мне надоедают и синий, и красный, и все цвета, а белый для меня всегда радость, — я никогда не устаю от него. В нем нет ничего грубого, резкого, хочется погрузиться в него навсегда… У нас была белая кошка с желтыми пятнами, и я закрасила ей пятна. Кошка стала очень хорошенькой, но потом краска слиняла… Знаете, я собираю по секрету от матушки все обрезки белого шелка; у меня их набрался полный ящик, они мне ни для чего не нужны, просто время от времени я их трогаю и смотрю на них, — это доставляет мне удовольствие… И у меня есть еще одна тайна! Большая тайна! Каждое утро, когда я просыпаюсь, около моей кровати стоит кто-то. Да! Стоит кто-то белый и сейчас же улетает.

Юноша не сомневался, что это правда; казалось, он верил ей безусловно. И разве это не естественно? Разве это не в порядке вещей? Даже юная принцесса, окруженная всем великолепием пышного двора, не смогла бы так быстро покорить его. На зеленой траве, посреди белоснежного белья, Анжелика сияла такой гордой, царственной прелестью, что с каждой минутой сердце его сжималось все сильнее. Все было кончено, он видел только ее и готов был следовать за нею до самой смерти. Анжелика быстрыми шажками проходила между бельем, изредка оборачивалась и улыбалась ему, а он, задыхаясь от счастья, шел за нею, без малейшей надежды когда-либо прикоснуться к ней.

Но внезапный порыв ветра поднял мелкое белье; перкалевые воротнички и манжеты, батистовые косынки и нагруднички взвились на воздух и улетели далеко в сторону, точно стая белых птиц, уносимая бурей.

Анжелика бросилась бежать.

— Ах, боже мой! Идите сюда! Помогите же мне!

Оба принялись гоняться за бельем. Она поймала воротничок на самом берегу Шеврота. Он вытащил два нагрудника из высокой крапивы. Одна за другой были отвоеваны у ветра манжеты. Но, бегая со всех ног, молодые люди встречались, и развевающиеся складки ее юбки трижды задевали его; и каждый раз он ощущал толчок в самое сердце и внезапно краснел. В свою очередь, он задел ее, когда подпрыгнул, чтобы поймать вырвавшуюся из ее рук косынку. У Анжелики занялось дыхание, она остановилась как вкопанная. Смех ее смущенно оборвался, она уже не играла, не подшучивала над этим простодушным и неловким рослым юношей. Что это? Почему оборвалась ее веселость и такая слабость, такое блаженное смятение охватило ее? Он протянул ей косынку, и руки их случайно встретились… Оба вздрогнули и растерянно посмотрели друг на друга. Анжелика быстро отступила назад; эта встреча рук потрясла ее, точно ужасная катастрофа; несколько секунд она не знала, на что решиться. Потом вдруг опрометью бросилась бежать с грудой мелкого белья в руках, забыв об остальном.

Тогда Фелисьен заговорил:

— О, ради бога!.. Прошу вас…

Ветер подул с удвоенной силой и унес его слова. В отчаянии смотрел он на бегущую, словно уносимую порывом ветра Анжелику. Она бежала, бежала между белыми квадратами скатертей и простынь в бледно-золотом свете заходящего солнца. Казалось, тень собора готова поглотить ее, она уже была у садовой калитки и собиралась войти, так и не оглянувшись. Но на самом пороге ее внезапно охватило доброе чувство, — она не хотела показаться слишком рассерженной. Смущенная, улыбающаяся, она обернулась и крикнула:

— Спасибо! Спасибо!

За что она благодарила его, за то, что он помог ей собрать белье? Или совсем за другое? Она исчезла, и калитка закрылась за нею.

И он остался один среди поля, под чистым небом, и живительные порывы сильного ветра то и дело овевали его. В епископском саду старые вязы качались и шумели, точно волны в прибой; чей-то громкий голос доносился из-под сводов и карнизов собора. Но юноша не слышал ничего, кроме легкого хлопанья повисшего на кусте сирени чепчика — ее чепчика.

Начиная с этого дня всякий раз, как Анжелика раскрывала окно, она неизменно видела внизу, в Саду Марии, Фелисьена. Под предлогом починки витража он дни и ночи проводил на пустыре, а работа между тем совсем не подвигалась. Целыми часами, растянувшись на траве позади какого-нибудь куста, он следил сквозь листья за окнами дома Гюберов. И как чудесно было каждое утро и каждый вечер обмениваться улыбками! Анжелика была счастлива и большего не желала. Новая стирка предстояла только через три месяца, а до тех пор садовая калитка оставалась на запоре. Но ведь если видеться с ним каждый день, эти три месяца пролетят так быстро! И разве есть большее счастье, чем такая жизнь: весь день ждать вечернего взгляда, всю ночь ждать взгляда наутро?

В первую же встречу Анжелика высказала ему все: свои привычки, вкусы, все маленькие секреты своего сердца. Он же был молчалив, сказал только, что его зовут Фелисьеном, и больше она ничего не знала. Быть может, так и должно быть: женщина открывает все, а мужчина остается неизвестным. Анжелика не испытывала ни малейшего любопытства или нетерпения, она улыбалась и была уверена, что рано или поздно все разъяснится само собой. И потом, ее неведение не имеет никакого значения, — важно только видеть его. Она ничего не знала о Фелисьене, и в то же время знала его так хорошо, что читала каждую мысль в его взгляде. Он пришел, она узнала его, и они полюбили друг друга.

И так они блаженно отдавались друг другу на расстоянии. Они постоянно делали открытия, и каждый раз это был источник нового счастья. Фелисьен открыл, что у Анжелики длинные, исколотые иголкой пальцы, и влюбился в них. Анжелика заметила, что у Фелисьена красивые ноги, и гордилась тем, что они такие маленькие. Все нравилось ей в нем, она была благодарна ему за то, что он такой красивый, и однажды бурно обрадовалась, когда увидела, что у него борода светлее волос и чуть пепельного оттенка: это придавало его улыбке особенную нежность. Фелисьен совсем опьянел от восторга, когда однажды утром Анжелика нагнулась и он заметил коричневую родинку на ее нежной шее. И сердца их были так же обнажены, и в них они делали такие же открытия. Например, то простое и гордое движение, каким Анжелика открывала окно, ясно говорило, что и в участи вышивальщицы она сохраняет душу королевы. Точно так же она чувствовала, что Фелисьен добрый, потому что видела, какими легкими шагами ступает он по траве. Так в эти часы первых встреч вокруг них расцветало сияние физической прелести и духовной красоты. Каждый новый обмен взглядом приносил новое очарование. Им казалось, что глядеть друг на друга — это неисчерпаемое блаженство.

Но вскоре Фелисьен начал проявлять признаки нетерпения. Он уже не лежал целыми часами в блаженной неподвижности близ какого-нибудь куста. Теперь, как только Анжелика выходила на балкон, он становился беспокойным и пытался подойти поближе. Боясь, что его могут увидеть, она стала даже немножко сердиться. Однажды произошла настоящая ссора: он подошел к самой стене, и ей пришлось уйти с балкона. То была целая катастрофа; Фелисьен был потрясен, его лицо выражало такую красноречивую покорность и мольбу, что Анжелика назавтра же простила его и в обычный час вышла на балкон. Но терпеливое ожидание уже не удовлетворяло его, и он опять принялся за свое. Теперь, казалось, он сразу находился повсюду, весь Сад Марии был охвачен его лихорадкой. Он выходил из-за каждого дерева, появлялся за каждым кустом ежевики. Можно было подумать, что он ютится, как дикие голуби, в ветвях старых вязов. Шеврот был для Фелисьена предлогом, чтобы жить на пустыре; целые дни проводил он, склонившись над ручьем, и, казалось, следил за отражением облаков. Однажды Анжелика увидела его на развалинах мельницы; он стоял на стропиле давно сгнившего сарая, был счастлив, что забрался так высоко, и только жалел, что у него нет крыльев, чтобы взлететь еще выше, до уровня ее плеч. Другой раз Анжелика с трудом подавила крик, увидев его выше себя, на террасе абсидной часовни, между двумя соборными окнами. Как мог он попасть на эту галерею? Ведь она заперта и ключ находится у причетника! А иногда она видела его под самым небом — между опорными арками нефа или на вершинах контрфорсов. Как он забирался туда? С этой высоты Фелисьен мог свободно заглядывать в ее комнату: раньше это делали только ласточки, летающие над шпилями колоколен. До сих пор Анжелике не приходило в голову прятаться от кого бы то ни было. Но теперь она стала завешивать окно, все возраставшее смущение охватывало ее от чувства, что к ней вторгаются, что они всегда вдвоем. Но если она ничего больше не хочет, то почему так бьется ее сердце, бьется, точно большой соборный колокол в праздничный день?

Прошло три дня, и, испуганная возраставшей смелостью Фелисьена, Анжелика не показывалась на балконе. Она клялась, что никогда больше его не увидит, и изо всех сил старалась почувствовать к нему отвращение. Но он уже успел заразить ее своей лихорадкой, она не находила себе места и то и дело под самыми разнообразными предлогами бросала свое вышивание.

Она узнала, что матушка Габе все еще не покидает постели, находится в глубокой нужде, и стала каждое утро навещать ее. Старушка жила рядом, через три дома, на улице Золотых дел мастеров. Анжелика носила ей бульон, сахар, покупала для нее лекарства у аптекаря на Главной улице.

И однажды, когда с целым ворохом пакетиков и пузырьков она вошла в комнату больной, у нее дух захватило от неожиданности: у изголовья кровати стоял Фелисьен. Он отчаянно покраснел и неловко выскользнул из комнаты. На следующий день, уходя от больной, она снова встретилась с ним и, недовольная, уступила ему место, — уж не хочет ли он помешать ей навещать бедняков? Как раз в это время Анжелика была в одном из своих припадков благотворительности и готова была отдать все, чтобы облегчить жизнь тем, у кого нет ничего. При мысли об их страданиях ее затопляло глубокое чувство братства и сочувствия. Она бегала к жившему на Нижней улице слепому паралитику, дядюшке Маскару, приносила ему бульон и сама кормила его с ложечки; перетащила всю старую мебель с чердака Гюберов в жалкий подвал на улице Маглуар к восьмидесятилетним супругам Шуто; она посещала и других — всех бедняков квартала, всем приносила потихоньку какие-нибудь вещи или остатки вчерашнего обеда и сияла, видя их удивление и радость. И везде и всюду она натыкалась на Фелисьена! Боясь увидеть его, Анжелика даже к окнам избегала подходить и все-таки видела его чаще, чем когда бы то ни было. Ее смущение все возрастало, ей казалось, что она очень сердится на него.

Хуже всего было то, что Анжелика вскоре начала разочаровываться в своем милосердии. Этот юноша отравлял ей всю радость собственной доброты. Вероятно, он и раньше посещал бедных, но только не этих: эти его до сих пор никогда не видали; должно быть, он наблюдал за Анжеликой, заходил в те же квартиры, что и она, знакомился с ее бедняками и перехватывал их у нее одного за другим. И теперь всякий раз, как она с корзиночкой провизии заходила к семейству Шуто, она находила у них на столе несколько серебряных монет. Дядюшка Маскар вечно плакался на отсутствие табака; однажды, забежав к нему с десятью су — всем, что она могла сэкономить за неделю, — Анжелика обнаружила у него целое богатство: сверкающий, как солнце, золотой двадцатифранковик. А когда она как-то вечером зашла в гости к матушке Габе, та попросила ее сходить разменять банковый билет. До чего же досадно чувствовать свое бессилие, знать, что у тебя нет денег, когда другой так легко открывает свой кошелек! Разумеется, Анжелика была счастлива, что ее бедняки сделали такую удачную находку, но ей самой уже не доставляло удовольствия помогать им: было грустно давать так мало, когда другой дает так много. Уступив умиленной потребности проявлять душевную широту, он сделал неловкий шаг и, воображая, что завоевывает сердце девушки, сводил на нет ее благотворительность. Кроме того, ей приходилось выслушивать у всех своих бедных дифирамбы Фелисьену: такой добрый молодой человек и такой деликатный, так хорошо воспитан! Они говорили только о нем и усиленно показывали его подарки, словно для того, чтобы унизить ее собственные. И все же, несмотря на клятвенное обещание забыть Фелисьена, она, в свою очередь, начинала расспрашивать о нем. Что он подарил? Что он сказал? Ведь он красивый, правда? И нежный и робкий! Может быть, он осмелился говорить о ней? Ах, разумеется, он только о ней и говорил! Тут уж Анжелика решительно ненавидела его, потому что у нее делалось слишком тяжело на сердце.

Так не могло тянуться вечно, и однажды в мягкие майские сумерки разразилась катастрофа. Все произошло из-за Ламбалезов — целого выводка нищенок, ютившихся в развалинах мельницы. Семейство состояло из одних женщин: сморщенная, как печеное яблоко, матушка Ламбалез, старшая дочь Тьенетта, двадцатилетняя рослая дикарка, и две ее маленькие сестренки — Роза и Жанна, обе рыжие, всклокоченные, с уже наглыми глазами. Все четверо в стоптанных, подвязанных веревочками башмаках расходились с утра просить милостыню по дорогам, вдоль канав, и возвращались только к ночи, еле волоча ноги от усталости. В тот день Тьенетта совсем прикончила свои башмаки, бросила их на дороге и вернулась с израненными в кровь ногами. Усевшись прямо в высокой траве Сада Марии у дверей их логова, она вытаскивала занозы из пяток, а мать и обе девочки стояли рядом и жалобно причитали.

Как раз в эту минуту подошла Анжелика, пряча под фартуком свою еженедельную милостыню — большой хлеб. Девушка пробежала через садовую калитку и оставила ее открытой, так как рассчитывала сейчас же вернуться. Но, увидя все семейство в слезах, она остановилась:

— Что такое? Что с вами?

— Ах, добрая барышня! — заголосила матушка Ламбалез. — Посмотрите, что наделала себе эта дуреха! Завтра она не сможет ходить, и задаром пропадет день… Ей нужны башмаки.

Роза и Жанна затрясли гривами и, сверкая глазами, заревели пуще прежнего.

— Нужны башмаки! Нужны башмаки! — пронзительно кричали они.

Тьенетта приподняла свою худую и черную физиономию. Потом, не произнеся ни слова, она с: такой свирепостью стала выковыривать иголкой длинную занозу, что потекла кровь.

Взволнованная Анжелика подала свою милостыню.

— Вот хлеб, как всегда.

— О, хлеб! — ответила матушка Ламбалез. — Разумеется, хлеб всегда нужен. Но ведь его не наденешь на ноги! И как раз завтра ярмарка в Блиньи, а на этой ярмарке мы каждый год собираем не меньше сорока су… Боже милостивый! Что же с нами будет?

Жалость и смущение не давали Анжелике заговорить. У нее в кармане было всего-навсего пять су. За пять су даже по случаю невозможно купить башмаки. Каждый раз отсутствие денег парализовало ее добрые намерения. Но тут она обернулась и среди нарастающей темноты увидела в нескольких шагах позади себя Фелисьена. Это окончательно вывело ее из себя, — может быть, он давно уже здесь и все слышал. И всегда он появляется так, что она не знает, как и откуда он пришел!

«Сейчас он даст им башмаки», — подумала Анжелика.

В самом деле, Фелисьен подошел ближе. В бледно-фиолетовом небе загорались первые звезды. Всеобъемлющий покой теплой ночи опускался на Сад Марии, пустырь засыпал, ивы купались во тьме. Собор черной глыбой выделялся на западе.

«Ну, разумеется, сейчас он даст им башмаки».

Анжелика испытывала настоящее отчаяние. Так он и будет давать всегда, и ей ни разу не удастся победить его! Сердце ее готово было выскочить из груди, сейчас ей хотелось только одного: быть очень богатой, чтобы показать ему, что и она умеет делать людей счастливыми.

Но Ламбалезы уже увидели благодетеля, мать засуетилась, девчонки протянули руки и захныкали, а старшая дочь перестала ковырять окровавленные пятки и скосилась на него.

— Послушайте, голубушка, — сказал Фелисьен, — пойдите на Главную улицу, на углу Нижней…

Анжелика уже сообразила: там была сапожная лавочка. Она живо перебила его, но была так возбуждена, что бормотала первые слова, какие только приходили ей в голову:

— Совсем не нужно туда ходить!.. К чему это!.. Можно гораздо проще…

Но она не могла придумать ничего проще. Что сделать, что изобрести, чтобы превзойти его в щедрости? Никогда она не думала, что может так ненавидеть его.

— Скажите там, что вы от меня, — продолжал Фелисьен, — попросите…

И снова Анжелика перебила его; она тоскливо повторяла:

— Можно гораздо проще… гораздо проще…

И вдруг она сразу успокоилась, села на камень, быстро развязала и сняла башмаки, сняла кстати и чулки.

— Возьмите! Ведь это так просто! Зачем беспокоиться?

— Ах, добрая барышня! Бог да вознаградит вас! — воскликнула матушка Ламбалез, разглядывая почти новенькие башмачки. — Я их сверху разрежу, чтобы они влезли… Тьенетта! Да благодари же, дурища!

Тьенетта вырвала чулки из жадных рук Розы и Жанны и не сказала ни слова.

Но тут Анжелика сообразила, что ноги ее босы и что Фелисьен видит их. Страшное смущение охватило ее. Она не смела пошевельнуться, зная, что, если только она встанет, ноги обнажатся еще больше. Потом, совсем потеряв голову от испуга, она бросилась бежать. Ее белые ножки мелькали по траве. Ночь еще больше сгустилась, и Сад Марии казался темным озером, распростертым между соседними большими деревьями и черной массой собора. На залитой сумраком земле не было видно ничего, кроме маленьких белых ножек, их голубиной атласной белизны.

Боясь воды, перепуганная Анжелика бежала по берегу Шеврота к доскам, служившим мостками. Но Фелисьен пересек ей путь через кустарник. Столь робкий до сих пор, увидав ее белые ноги, он покраснел еще больше, чем она; и какое-то пламя понесло его, он готов был кричать о своей льющейся через край молодой страсти — страсти, охватившей его с первых же встреч. Но когда Анжелика, пробегая, коснулась его, он смог только пробормотать горевшее на его губах признание:

— Я люблю вас.

Анжелика растерянно остановилась. Секунду она стояла, выпрямившись, и глядела на него. Ее мнимый гнев, мнимая злоба исчезли, растворились в смятении, полном блаженства. Что он сказал? Почему все перевернулось в ней? Он любит ее, она это знает, — и вот одно произнесенное шепотом слово погрузило ее в изумление и страх. А он, чувствуя, как открылось ее сердце, как их сблизила общая тайна — благотворительность, осмелев, повторил:

— Я люблю вас.

Но она снова бросилась бежать в страхе перед возлюбленным. Шеврот не остановил ее — она прыгнула в ручей, как гонимая охотником лань; ее белые ножки побежали по камням, то и дело погружаясь в ледяную воду. Калитка захлопнулась, они исчезли.

Целых десять дней Анжелику мучили угрызения совести. Оставшись одна, она рыдала, как будто совершила непоправимую ошибку. И тревожный, неясный вопрос все время вставал перед нею; согрешила ли она с этим юношей? Может быть, она уже погибла, как дурные женщины «Золотой легенды», отдающиеся дьяволу? Произнесенные шепотом слова «я люблю вас» оглушительными раскатами гремели в ее ушах, — наверное, они исходили от каких-то ужасных сил, кроющихся в мире невидимого. Но она выросла в таком одиночестве, в таком неведении, — она этого не знала, не могла знать.

Согрешила ли она с этим юношей? Анжелика старалась восстановить события, оспаривала свои сомнения перед собственной невинностью. Что такое грех? Видеться, болтать, не говоря об этом родителям, — это уже грех? Нет, здесь не может быть большого зла. Почему же она так задыхается? Если она не виновата, почему она чувствует, что стала другой, что в ней бьется новая душа? Может быть, грех вызывает в ней это смутное, изнуряющее недомогание. Сердце ее было полно неясной, неоформленной тревоги; она ждала каких-то слов и событий и робела, потому что еще не понимала того, что пришло к ней. Она слышала раскаты грозных слов: «я люблю вас», — и волна крови заливала ее щеки; она уже не рассуждала, не верила ничему и рыдала, боясь, что ее грех лежит где-то вне обычного, в том, что не имеет ни названия, ни формы.

Больше всего мучило Анжелику, что она не открылась Гюбертине. Если бы она только могла спросить матушку, та, конечно, в двух словах разъяснила бы ей эту тайну. Ей даже казалось, что, если бы она хоть с кем-нибудь поговорила о своем несчастье, ей стало бы легче. Но тайна была слишком велика; Анжелика умерла бы со стыда, если бы открылась кому-нибудь. И она притворялась, напускала на себя внешнее спокойствие, тогда как в сердце ее бушевала настоящая буря. Если ее спрашивали, почему она так рассеянна, она удивленно подымала глаза и отвечала, что не думает ни о чем. Она прилежно сидела за станком, машинально работала иголкой, но с утра до ночи ее точила одна мысль. Ее любят, ее любят! Но любит ли она сама? И в своем неведении Анжелика не находила ответа на этот все еще темный для нее вопрос. Она столько раз задавала его себе, что у нее мутилось голове, слова теряли обычный смысл, вся комната начинала кружиться и уносила ее в какой-то водоворот. Но потом усилием воли она встряхивалась, брала себя в руки и снова, все еще в полусне, вышивала с обычным вниманием и тщательностью. Быть может, в ней созревает какая-то тяжелая болезнь? Однажды вечером, перед сном, Анжелику охватила такая дрожь, что она уже не надеялась оправиться. Казалось, сердце ее разорвется, в ушах гудел колокольный звон. Любит она или умирает? Но когда Гюбертина, наващивая нитку, бросала тревожный взгляд на приемную дочь, та спокойно улыбалась ей.

Впрочем, Анжелика поклялась, что никогда больше не увидит Фелисьена. Она уже не отваживалась ходить в поросший сорной травой Сад Марии, перестала даже посещать бедняков. Она боялась, что, если встретится лицом к лицу с Фелисьеном, случится что-то ужасное. Удерживало ее и раскаяние: она наказывала себя за возможно совершенный грех. В иные дни она была особенно непреклонна и запрещала себе даже поглядеть в окошко, боясь увидеть на берегу Шеврота того, кто внушал ей такой страх. Если же, не устояв перед искушением, она выглядывала в окно, а его не оказывалось на пустыре, она пребывала в унынии до следующего дня.

Но вот однажды утром раздался звонок; Гюбер, расправлявший короткую ризу, спустился вниз. Наверное, кто-то из клиентов принес заказ, потому что сквозь оставшуюся открытой дверь на лестницу до Гюбертины и Анжелики донеслись заглушенные голоса. Но вдруг на лестнице послышались шаги, и обе женщины удивленно подняли головы: Гюбер вел заказчика в мастерскую — это никогда не бывало. И глубоко потрясенная девушка увидела перед собою Фелисьена. Он был одет очень просто, как мастеровой, занимающийся чистой работой. Много дней он провел в тщетном ожидании, В тоскливой неизвестности, тысячу раз повторял себе, что она его не любит, и вот он пришел к Анжелике, потому что Анжелика не шла к нему.

— Послушай, дитя мое, — сказал Гюбер, — это относится к тебе. Этот господин принес нам совсем особенный заказ. Я решил, что нужно поговорить спокойно, и привел его сюда. Право, так будет лучше!.. Ваш рисунок, сударь, нужно показать моей дочери.

Ни он, ни Гюбертина ничего решительно не подозревали. Они приблизились из чистого любопытства, — им тоже хотелось поглядеть. Но Фелисьена, как и Анжелику, душило волнение. Он развернул рисунок, и руки его дрожали.

— Это рисунок митры для монсеньера, — очень медленно, чтобы скрыть смущение, проговорил он. — Здешние дамы решили сделать ему подарок и поручили мне набросать узор и проследить за выполнением. Я мастер цветных стекол, но, помимо того, много занимался старинным рисунком… Как видите, я только воспроизвел готическую митру…

Склонившись над большим листом, который он положил перед ней, Анжелика слегка вскрикнула:

— О, святая Агнеса!

В самом деле, то была тринадцатилетняя мученица, нагая девственница, одетая собственными волосами, из которых выглядывали только маленькие ручки и ножки, такая же, как на колонне возле одной из соборных дверей, такая же, как старая деревянная статуя внутри собора, некогда раскрашенная, но позолоченная временем и принявшая теперь бледно-рыжеватый оттенок. Фигура святой занимала всю переднюю часть митры: два ангела возносили ее на небо, а под ней расстилался далекий, тонко выписанный пейзаж. Отвороты и край митры были украшены остроконечным орнаментом прекрасного стиля.

— Заказчицы хотят приурочить подарок к процессии Чуда, — продолжал Фелисьен, — и я, разумеется, решил, что нужно изобразить святую Агнесу…

— Превосходная идея, — перебил Гюбер.

Гюбертина сказала в свою очередь:

— Монсеньер будет очень тронут.

Процессия Чуда происходила каждый год 28 июля в честь Иоанна V д’Откэра, в ознаменование чудесной способности излечивать чуму, дарованной некогда богом ему и его роду, чтобы спасти Бомон. Старинное придание говорило, что эта способность была ниспослана Откэрам при посредничестве всегда высоко ими чтимой святой Агнесы, — вот откуда пошел древний обычай ежегодно в торжественном шествии проносить старую статую девственницы по всем улицам города; до сих пор еще люди верили, что святая отгоняет все напасти.

— Для процессии Чуда, — прошептала наконец Анжелика, не сводя глаз с рисунка, — но ведь осталось только три недели. Мы ни за что не успеем.

Гюберы покачали головами. В самом деле, работа очень кропотливая. Гюбертина обернулась к девушке.

— Я могу помочь тебе, — сказала она. — Я сделаю весь орнамент, тебе останется только самая фигура.

Анжелика продолжала смущенно разглядывать фигуру святой. Нет, нет! Нужно отказаться, она должны побороть сладкое желание согласиться! Фелисьен, конечно, лжет: он вовсе не беден, он только прячется под рабочей одеждой — это ясно как день, и быть его соучастницей грешно; вся эта наигранная простота, во эта история — только предлог, чтобы пробраться к ней. И, восхищенная, заинтересованная в глубине души, Анжелика держалась настороже; она была совершенно уверена, что мечта ее полностью осуществится, и уже видела Фелисьена принцем королевской крови.

— Нет, — вполголоса повторила девушка, — у нас не хватит времени. — И, не подымая глаз, словно разговаривая сама с собой, продолжала: — Святую нельзя делать ни шелком, ни двойной вышивкой. Это было бы недостойно… Нужно вышивать цветным золотом.

— Разумеется, — сказал Фелисьен, — я и сам так думал. Я знаю, что мадемуазель открыла секреты старых мастеров… В ризнице и сейчас хранится кусок превосходной вышивки.

Гюбер сейчас же воодушевился.

— Да, да! Это работа пятнадцатого столетия, вышивала одна из моих прабабок… Цветное золото! Ах сударь, лучшей вышивки мне не приходилось видывать! Но на это требуется очень много времени, и стоит это дорого, да к тому же тут нужен настоящий художник. Вот уже двести лет, как перестали так работать… И если уж моя дочь отказывается, то вам придется расстаться с этой мыслью: нынче она одна еще умеет вышивать цветным золотом, я не знаю никого, кроме нее, кто обладал бы нужной для этого остротой зрения и ловкостью рук.

Как только заговорили о цветном золоте, Гюбертина стала очень почтительной.

— В самом деле, — убежденно сказала она, — в три недели немыслимо кончить… Нужно ангельское терпение.

Но Анжелика, пристально разглядывая фигуру святой, сделала открытие, наполнившее радостью ее сердце: Агнеса была похожа на нее. Наверно, срисовывая старинную статую, Фелисьен думал о ней, Анжелике, и мысль, что она всюду следует за ним, что он всюду видит только ее, поколебала ее решимость. Наконец она подняла голову, увидела, что Фелисьен весь трепещет, что пламенный взгляд его полон мольбы, и сдалась окончательно. Но вследствие той бессознательной хитрости, той инстинктивной мудрости, которая в нужный момент неизбежно приходит к самым неопытным и невинным девушкам, Анжелика не хотела показывать ему, что согласна.

— Это невозможно, — повторила она и вернула рисунок, — я ни для кого не соглашусь на такую работу.

Фелисьен отшатнулся в подлинном отчаянии. Ему показалось, что он понял тайный смысл слов Анжелики: она отказывает ему. Но, уже уходя, он все-таки сказал Гюберу:

— Что касается денег, вы можете назначить любую цену… Эти дамы согласны даже на две тысячи франков…

Гюберы не были жадными. Но такая большая сумма все же взволновала и их. Гюбер взглянул на жену. Досадно упускать такой богатый заказ!

— Две тысячи франков, — нежным голосом повторила Анжелика, — две тысячи франков, сударь…

Для нее деньги ничего не значили, но она еле удерживала улыбку, лукавую улыбку, морщившую уголки ее губ; ее развеселила мысль, что она может согласиться и в то же время не показать и вида, что хочет встречаться с Фелисьеном, внушить ему самое ложное представление о себе.

— О, за две тысячи франков я согласна, сударь!.. Я бы ни для кого этого не сделала, но когда предлагают такие деньги… Если придется, я буду работать по ночам.

Теперь, боясь, что Анжелика слишком утомится, стали отказываться Гюберы.

— Нет, нет, нельзя упускать денег, когда они сами плывут в руки!.. Можете рассчитывать на меня. Ко дню процессии ваша митра будет готова.

Фелисьен положил рисунок и ушел с растерзанным сердцем, не решившись даже задержаться под предлогом добавочных разъяснений. Итак, она его не любит! Она сделала вид, что не узнает его, и разговаривала с ним, точно с самым обычным заказчиком, в котором только и есть хорошего, что его деньги. Сначала Фелисьен бушевал и обвинял девушку в том, что у нее низменная душа. Тем лучше! Он и думать о ней не станет — все кончено. Но, несмотря ни на что, он думал только о ней и скоро стал оправдывать ее: ведь она живет работой, должна же она зарабатывать свой хлеб! А через два дня, совершенно несчастный, больной от тоски, он снова бродил вокруг дома Гюберов. Она не выходила, она даже не показывалась в окне. И он вынужден был признаться себе, что если Анжелика его не любит, если она любит только деньги, то зато сам он любит ее с каждым днем все сильней, любит так, как любят только в двадцать лет, — безрассудно, по случайному выбору сердца, ради печалей и радостей самой любви. Он увидел ее однажды — и все было решено: ему нужна была только она, никто не мог заменить ее; какой бы она ни была — хорошей или дурной, красивой или безобразной, богатой или бедной, — он умрет, если не добьется ее. На третий день страдания Фелисьена дошли до предела, и, забыв свои клятвы никогда не видеть Анжелики, он снова пошел к Гюберам.

Молодой человек позвонил, ему опять открыл сам вышивальщик и, выслушав сбивчивые объяснения, снова решил провести его в мастерскую.

— Дитя мое, этот господин хочет объяснить тебе что-то такое, чего я не могу хорошенько понять.

— Если я не очень помешаю, мадемуазель, — забормотал Фелисьен, — я хотел бы иметь ясное представление… Эти дамы просили меня лично проследить за работой… Конечно, если я не буду вам мешать.

При виде Фелисьена Анжелика почувствовала, как сердце ее мучительно забилось; что-то подымалось к самому ее горлу. Она задыхалась. Но девушка сделала над собой усилие и успокоилась; даже легкая краска не выступила на ее щеках.

— О, мне никто не может помешать, сударь, — спокойно, даже равнодушно сказала она. — Я прекрасно работаю на людях… Рисунок ваш, и вполне естественно, что вы хотите проследить за выполнением.

Растерявшийся Фелисьен так и не осмелился бы сесть, если бы Гюбертина, спокойно улыбаясь приятному заказчику, не предложила ему стул. Затем она снова склонилась к станку и принялась за двойную вышивку готического орнамента отворотов митры. Гюбер между тем взял туго натянутую, совершенно готовую и проклеенную хоругвь, сушившуюся уже два дня на стене, и принялся снимать ее с рамки. Никто не произносил ни слова; обе вышивальщицы и вышивальщик работали так, словно в мастерской никого, кроме них, не было.

И в этой мирной обстановке молодой человек немного успокоился. Пробило три часа, тень собора уже вытянулась, в широко открытое окно вливался мягкий полусвет. Для чистенького, увитого зеленью домика Гюберов, прилепившегося к подошве колосса, сумерки начинались после полудня. С улицы доносился легкий топот ног по каменным плитам: это вели к исповеди приютских девочек. Старые стены, старые инструменты, весь неизменный мир мастерской, казалось, дремал многовековым сном, и от него тоже исходили свежесть и спокойствие. Ровный и чистый белый свет большим квадратом падал на станок, и золотисто-матовые отблески ложились на тонкие лица склонившихся к работе вышивальщиц.

— Я должен вам сказать, мадемуазель, — смущенно начал Фелисьен, чувствуя, что должен объяснить свой приход, — я должен сказать, что, по-моему, волосы нужно вышивать чистым золотом, а не шелком.

Анжелика подняла голову. Ее смеющиеся глаза ясно говорили, что если Фелисьен пришел только для того, чтобы сделать это указание, то ему не стоило беспокоиться. Потом она опять склонилась и нежным, чуть насмешливым голосом сказала:

— Разумеется, сударь.

Только теперь Фелисьен заметил, что она как раз работает над волосами, и почувствовал себя дураком. Перед Анжеликой лежал его рисунок, но уже раскрашенный акварелью и оттененный золотом — золотом того нежного тона, что встречается только на выцветших старинных миниатюрах в молитвенниках. И она искусно копировала этот рисунок с терпением художника, привыкшего работать с лупой. Уверенными, немножко даже резкими штрихами она переводила рисунок на туго натянутый атлас, под который была для прочности подложена грубая материя; затем она сплошь зашивала атлас золотыми нитками, причем клала их вплотную, нитка к нитке, и закрепляла только по концам, оставляя посредине свободными. Пользуясь натянутыми золотыми нитками как основой, она раздвигала их кончиком иголки, находила под ними рисунок и, следуя узору, закрепляла золото шелком, так что стежки ложились поверх золота, а оттенок шелка соответствовал раскраске оригинала. В темных местах шелк совсем закрывал золото, в полутенях блестки золота были расположены более или менее редко, а в светлых местах лежало сплошное чистое золото. Эта расшивка золотой основы шелком и называлась цветным золотом; мягкие и плавные переходы тонов как бы согревались изнутри таинственным сияющим ореолом.

Внезапно Гюбер, который только что начал освобождать хоругвь от натягивавших ее веревочек, произнес:

— Когда-то одна вышивальщица сработала настоящий шедевр цветным золотом… Ей нужно было сделать «целую фигуру цветного золота в две трети роста», как говорится в наших уставах… Ты, должно быть, знаешь, Анжелика.

И снова воцарилось молчание. В отступление от общих правил Анжелика так же, как и Фелисьен, решила, что волосы святой нужно вышивать совсем без шелка, одним только золотом; поэтому она работала золотыми нитками десяти разных оттенков — от темно-красного золота цвета тлеющих углей до бледно-желтого золота цвета осенних лесов. И Агнеса с головы до ног покрывалась целым каскадом золотых волос. Чудесные волосы сказочным руном ниспадали с затылка, плотным плащом окутывали ее стан, двумя волнами переливались через плечи, соединялись под подбородком и пышно струились к ее ногам, как живое теплое одеяние, благоухающее ее чистой наготой.

Весь этот день Фелисьен смотрел, как Анжелика вышивает локоны, следуя за их извивами разрозненными стежками; он не спускал глаз с вырастающих и горящих под ее руками волос Агнесы. Его приводила в смятение эта масса волос, разом упавших до самой земли. Гюбертина пришивала блестки, заделывая места прикрепления кусочками золотой нити; каждый раз, как ей приходилось отбросить в мусор негодную блестку, она оборачивалась к молодым людям и окидывала их спокойным взглядом. Гюбер уже снял с хоругви планки, освободил ее от валиков и теперь тщательно складывал ее. Общее молчание только увеличивало смущение Фелисьена, и он в конце концов сообразил, что если ему не приходят в голову обещанные указания относительно вышивки, то лучше всего уйти.

Он встал, пробормотав:

— Я еще вернусь… У меня так плохо вышел рисунок головы, что, быть может, вам, мадемуазель, понадобятся мои указания.

Анжелика прямо взглянула на него своими огромными темными глазами и спокойно сказала:

— Нет, нет… Но приходите, сударь, приходите, если вас беспокоит выполнение.

И, счастливый разрешением приходить, в отчаянии от ее холодности, Фелисьен ушел. Она не любит его, она никогда его не полюбит. Это ясно. Зачем же тогда возвращаться? Но и назавтра и все следующие дни он приходил в чистый домик на улице Золотых дел мастеров. В любом другом месте все было ему немило, его мучила неизвестность, изнуряла внутренняя борьба. Он успокаивался, только когда садился рядом с юной вышивальщицей, и ее присутствие мирило его даже с мыслью, что он не нравится ей. Фелисьен приходил каждое утро, говорил о работе и усаживался около станка, точно его присутствие и впрямь было необходимо; его очаровывала возможность глядеть на неподвижный тонкий профиль Анжелики, обрамленный золотом волос, наблюдать за проворной игрой ее гибких маленьких рук, разбиравшихся в целом ворохе длинных иголок. Девушка держалась очень просто и обращалась теперь с Фелисьеном, как с товарищем. Тем не менее он все время чувствовал, что между ними остается что-то невысказанное, и сердце его тоскливо тянулось к ней. Порой она поднимала голову, насмешливо улыбалась, и в глазах ее светились нетерпение и вопрос. Потом, видя его смятение, снова напускала на себя холодность.

Вскоре, однако, он понял, как можно заставить ее оживиться, и стал злоупотреблять этим средством: нужно было говорить с девушкой о ее искусстве, рассказывать о драгоценных старых вышивках, виденных им в соборных хранилищах или воспроизведенных в книгах. Фелисьен описывал великолепные большие ризы: ризу Карла Великого — красного шелка, с вышитыми на ней большими орлами с распростертыми крыльями; Сионскую ризу, сплошь покрытую миниатюрными фигурками святых; короткую императорскую ризу — лучшее произведение искусства, какое он только знает, — на ней изображены Христос во славе земной и во славе небесной, преображение господне и Страшный суд, бесчисленные персонажи, вышитые разноцветным шелком, серебром и золотом; шитую шелком на атласе окантовку ризы — как будто с витража XV столетия — древо Иесеево: внизу Авраам, потом Давид, Соломон, дева Мария, а наверху Иисус; великолепные нарамники, например, нарамник с распятием столь величавой простоты — золотая фигура Христа вся обрызгана кровью красного шелка, а у подножия креста богоматерь, поддерживаемая апостолом Иоанном; и, наконец, нарамник из Нантре, на котором изображена богоматерь, величественно восседающая с нагим младенцем на руках, — интересно, что ноги богоматери обуты. И все новые чудеса проходили перед Анжеликой в рассказах Фелисьена, вышивки, благоухающие ладаном от долгого лежания в ризницах, примечательные своей древностью, таинственным мерцанием потускневшего золота, утерянными ныне наивностью и пламенной верой.

— Ах все это прошло! — вздыхала девушка. — Теперь нет таких хороших вещей. Нельзя даже подобрать тона.

И когда Фелисьен начинал рассказывать ей историю знаменитых вышивальщиц и вышивальщиков прежних времен — Симонны Гальской, Колена Жоли, — чьи имена прошли через века, глаза ее загорались, она бросала работу, потом снова бралась за иголку, но ее преображенное лицо долго хранило отблеск страстного вдохновения. И никогда Анжелика не казалась Фелисьену такой прекрасной, как в эти минуты, когда, всей душой погруженная в работу, она внимательно и точно делала мельчайшие стежки и вся светилась девственностью, вся горела чистым пламенем среди ослепительных переливов золота и шелка. Юноша замолкал и не отрываясь глядел на нее, пока она, разбуженная наступившим молчанием, не замечала вдруг, в какой она лихорадке. Тогда, смутившись, точно потерпела поражение, она снова напускала на себя холодное безразличие.

— Ну вот! — сердито говорила она. — Опять у меня все шелка перепутались!.. Матушка, да не шевелитесь же!

Гюбертина, и не думавшая шевелиться, спокойно улыбалась. Сначала ее беспокоили посещения молодого человека, и однажды вечером, перед сном, она даже поговорила об этом с Гюбером. Но юноша нравился им, казался очень приличным; зачем же противиться встречам, которые могут составить счастье Анжелики? И Гюбертина предоставила события своему течению и только с умной улыбкой следила за детьми. Да, помимо того, уже несколько недель у нее было тяжело на сердце от бесплодной нежности мужа. Приближалась годовщина смерти их ребенка, а каждый год в это время к ним возвращались те же сожаления и те же желания; Гюбер трепетал у ног жены, горел надеждой на прощение, а любящая и печальная Гюбертина, уже отчаявшаяся в возможности переломить судьбу, отдавалась ему всей душой. Они никогда не заговаривали об этом, не обменивались на людях даже лишним поцелуем, но веяние усилившейся любви исходило из их тихой спальни, светилось в них самих, сквозило в каждом их движении, в том, как задерживались друг на друге их взгляды.

Прошла неделя, и работа над митрой значительно продвинулась. Ежедневные встречи молодых людей приобрели оттенок дружеской нежности.

— Лоб нужно сделать очень высоким? Правда? И совсем без бровей?

— Да, очень высокий, и никаких теней. Как на старинных миниатюрах.

— Дайте мне белого шелку.

— Сейчас. Я выдерну нитку.

Фелисьен помогал Анжелике, и совместная работа умиротворяла их. Это вводило их в повседневную жизнь. Между ними не было произнесено ни одного слова о любви, ни разу их пальцы не соприкоснулись с умыслом, и тем не менее взаимные узы крепли с каждым часом.

— Что ты делаешь, отец? Тебя совсем не слышно.

Анжелика повернулась к Гюберу; руки его сматывали нитку на стерженек, но нежные глаза покоились на лице жены.

— Я мотаю золото для твоей матери.

И от того, как он передал катушку золота, как благодарно кивнула Гюбертина, от всей заботливости, какой Гюбер окружал жену, исходило теплое дыхание нежности и обволакивало вновь склонившихся над станком Анжелику и Фелисьена. Сама мастерская со старыми стенами, старыми инструментами, со всем своим многовековым спокойствием была соучастницей любви. Казалось, это далекая от мира, погруженная в мечту страна добрых душ, страна, где царит чудо и легко сбываются все радости.

Митру нужно было сдавать через пять дней; Анжелика, уже уверенная, что кончит в срок и даже сэкономит один день, вздохнула наконец свободно и только тут с изумлением заметила, что Фелисьен сидит совсем рядом с ней и даже опирается на козлы станка. Так они успели стать приятелями? Она уже не боролась против того, что покоряло ее в нем, не улыбалась лукаво тому, что он скрывал и о чем она догадывалась. Что усыпило ее тревожную настороженность? И все тот же вопрос вставал перед нею, вопрос, который она задавала себе каждый вечер, прежде чем заснуть: любит ли она его? Лежа в своей огромной кровати, Анжелика целыми часами перебирала эти слова и старалась поймать их ускользающий смысл. И вдруг в эту ночь она почувствовала, что сердце ее разрывается; обливаясь слезами, она спрятала голову в подушки, чтобы ее не услыхали. Она любит, любит его, она готова умереть от любви! Почему? Как? Анжелика не знала и не могла знать, но она любила Фелисьена, все ее существо кричало об этом. Словно брызнул ослепительный свет, любовь просияла, как солнце. Долго плакала девушка, полная неизъяснимого смущения, и счастья, и горьких сожалений, что ничего не сказала Гюбертине. Тайна душила ее, и она торжественно поклялась себе, что станет вдвое холоднее с Фелисьеном, что выстрадает все до конца, но ни за что не откроет ему своей нежности. Любить, любить его и молчать — вот что будет ей наказанием, искуплением ее греха. И, погружаясь душой в это сладкое страдание, она думала о мученицах «Золотой легенды», ей казалось, что она их сестра, что она так же бичует себя, что ее покровительница святая Агнеса печальными и кроткими глазами смотрит на нее.

На следующий день Анжелика закончила митру. Маленькие белые ручки и ножки святой — единственные кусочки наготы, видневшиеся из-под царственного покрова золотых волос, она вышила тонкими, как паутина, раздернутыми шелковыми нитками. Нежное, как лилия, лицо девственницы тоже было закончено; в нем, как кровь под тонкой кожей, светилось золото под шелком; и это солнечное лицо сияло в голубом небе — два ангела уносили Агнесу.

Фелисьен, едва войдя, в восторге закричал:

— О, она похожа на вас!

Он выдал себя; то было невольное признание сходства между головой Агнесы на его рисунке и Анжеликой. Фелисьен понял это и покраснел.

— Верно, девочка; у святой твои красивые глаза, — сказал подошедший Гюбер.

Гюбертина ограничилась улыбкой; она уже давно это подметила. Но улыбка ее сменилась удивлением и даже грустью, когда Анжелика ответила капризным голосом, каким говорила в самые злые дни своего детства:

— Мои красивые глаза! Да вы смеетесь надо мной!.. Я безобразна и отлично это знаю!

Она встала и отряхнулась, утрируя свою роль корыстной и холодной девушки.

— Ах, наконец-то кончено! Довольно с меня, словно гора с плеч!.. Знала бы, ни за что бы не взялась по такой цене!

Фелисьен был ошарашен. Как? Опять деньги! А ему показалось было, что она так нежна, так страстно увлекается своим искусством. Неужели он ошибался? Неужели эту девушку интересуют только деньги и она так равнодушна, что радуется окончанию работы, радуется, что больше не увидит его? Сколько дней он мучился, тщетно искал предлога для встреч — и вот она его не любит, и не полюбит никогда! Сердце его так мучительно сжалось, что даже потускнели глаза.

— Ведь вы сами соберете митру, мадемуазель?

— Нет, это отлично сделает матушка… Я и глядеть на нее не хочу.

— Неужели вы не любите вашу работу?

— Я?.. Я ничего не люблю.

Пришлось вмешаться Гюбертине. Она строго прикрикнула на Анжелику, попросила Фелисьена извинить девочку за нервность и сказала ему, что завтра рано утром митра будет в его распоряжении. Это было прощание, но Фелисьен не уходил: словно изгоняемый из рая, он в немом отчаянии оглядывал дышавшую прохладой и покоем старую мастерскую. Сколько часов, полных обманчивой прелести, провел он в этой комнате! С глубокой болью он чувствовал, что оставляет здесь свое сердце. Но больше всего его мучило, что он не может объясниться, что уносит с собой ужасную неизвестность. Наконец он вынужден был уйти.

Едва за ним закрылась дверь, как Гюбер спросил:

— Что с тобой, дитя мое? Ты нездорова?

— Ах нет! Просто этот мальчишка надоел мне. Я больше не хочу его видеть.

И Гюбертина сказала:

— Отлично, ты его не увидишь. Но все-таки нужно быть вежливой.

Анжелика под каким-то предлогом убежала в свою комнату. Там она залилась слезами. Ах, как она счастлива и как страдает! Бедный, милый, любимый! Как грустно ему было уходить! Но она поклялась святым мученицам: она любит его так, что готова умереть от любви, и он никогда не узнает об этом.

В тот же вечер Анжелика, сказавшись больной, сейчас же после ужина поднялась к себе. Утренние волнения, борьба с собой вконец измучили ее. Она быстро разделась, забилась с головой под одеяло и вновь разразилась рыданиями в мучительном желании исчезнуть, не существовать больше.

Проходили часы за часами, наступила ночь — жгучая июльская ночь; душная тишина лилась в настежь распахнутые окна. Мириады звезд мерцали в черном небе. Было около одиннадцати часов, а ущербный месяц в последней четверти должен был показаться только к полуночи.

Анжелика все плакала в темной комнате, слезы текли неиссякаемым потоком, как вдруг за дверью раздался какой-то шорох, и девушка подняла голову.

Наступила тишина, потом чей-то голос нежно позвал:

— Анжелика… Анжелика… дорогая!..

Она узнала голос Гюбертины. Вероятно, ложась с мужем спать, та услышала далекий плач, обеспокоилась и пришла полуодетая наверх, чтобы посмотреть, в чем дело.

— Ты больна, Анжелика?

Затаив дыхание, девушка не отвечала. Страстная жажда одиночества всецело поглотила ее, только одиночество могло облегчить ее страдания. Она не вынесла бы утешений и ласк даже от матери. Она представляла себе, как Гюбертина стоит за дверью, босая, если судить по звуку шагов. Прошло две минуты, Анжелика чувствовала, что мать все еще здесь, что она склонилась, прижавшись ухом к двери, и придерживает своими красивыми руками небрежно накинутую одежду.

Не слыша больше ничего, не различая даже дыхания дочери, Гюбертина не осмелилась позвать еще раз. Она была уверена, что слышала плач, но если девочка в конце концов заснула, к чему будить ее? Она подождала еще с минуту, огорченная тем, что дочь скрывает от нее свое горе, смутно догадываясь о его причинах и сама охваченная огромной нежностью и волнением. Наконец она решилась уйти и спустилась ощупью, так же как поднялась, — ей был знаком каждый поворот; в глубокой темноте дома раздавался только легкий шорох ее шагов.

Теперь уже Анжелика прислушивалась, сидя на кровати. Было так тихо, что она явственно различала чуть слышное шуршание босых пяток по ступеням. Внизу открылась и вновь закрылась дверь спальни, потом донесся тихий, еле различимый шепот, нежный и печальный, — вероятно, родители говорили сейчас о ней, поверяли друг другу свои страхи и надежды; этот шепот долго не прекращался, хотя Гюберы, должно быть, давно уже погасили свет и легли в постель. Никогда еще Анжелика так чутко не улавливала ночных шумов старого дома. Обычно она спала крепким, молодым сном и не слышала даже, как трещит мебель; но теперь, в бессоннице, в борьбе со страстью, ей казалось, что весь дом полон любви и жалоб. Быть может, это Гюберы задыхаются там в слезах и нежности, в отчаянии от своего бесплодия? Анжелика ничего не знала, она только ощущала там, внизу, под собой, бодрствование супругов в этой душной ночи — бодрствование, преисполненное большого чувства и большого горя, долгие и целомудренные объятия их вечно юной любви.

Сидя так и слушая, как дрожит и вздыхает дом, Анжелика не могла удержать рыданий, слезы вновь потекли по ее щекам; но теперь они лились беззвучно, теплые и живые, как кровь ее вен. И все тот же, мучивший ее с самого утра неотступный вопрос терзал ее: имела ли она право ввергать Фелисьена в такое отчаяние, прогнать его, сказав, что не любит? Ведь эта мысль, словно нож, вонзилась в его сердце! А между тем она любит его, и все же заставляет страдать, и сама мучительно страдает. К чему столько горя? Разве святым нужны слезы? Неужели Агнеса рассердилась бы, если бы увидела ее счастливой? Теперь Анжелику раздирали сомнения. Прежде, когда она ждала чудесного незнакомца, все представлялось ей гораздо проще: он придет, она его узнает, и они вместе уедут далеко — навсегда; и вот он пришел, и оба они рыдают и навеки разлучены. Зачем все это? И что же произошло? Кто требовал от нее жестокой клятвы — любить, скрывая свою любовь от Фелисьена?

Но больше всего мучило Анжелику сознание, что она сама во всем виновата. Может быть, ведя себя, как злая, скверная девчонка, она оттолкнула Фелисьена?.. С изумлением вспоминала она свое притворное равнодушие, лукавую насмешливость в обращении с Фелисьеном, злобное удовольствие, с каким внушала ему самое превратное представление о себе. И при мысли о причиненных ею против воли страданиях слезы ее текли еще обильнее, а в сердце трепетала огромная, бесконечная жалость. Образ уходящего Фелисьена вставал перед ней, она видела его полное отчаяния лицо, его потухшие глаза, дрожащие губы, видела, как он идет домой по улицам, бледный, насмерть раненный ею, и рана его сочится кровью. Где он сейчас? Быть может, его сжигает лихорадка? И Анжелика в тоске ломала руки, не зная, как исправить зло. Ах, причинить страдание! Эта мысль надрывала ей сердце. Она хотела бы быть доброй, быть доброй сейчас же, немедленно, дарить счастье всем вокруг себя.

Скоро должно было пробить полночь, но большие вязы епископского сада скрывали луну, и густой мрак окутывал комнату. Анжелика упала головой на подушки, она лежала, уже не думая ни о чем, пытаясь уснуть; но сон бежал от нее, и слезы все текли сквозь сомкнутые веки. А мысли вернулись; теперь она думала о фиалках, которые уже две недели находила перед сном на балконе, у своего окна. Букетик фиалок каждый вечер лежал там. Конечно, это Фелисьен бросал цветы из Сада Марии, — она помнила, как рассказывала ему, что только фиалки странным образом успокаивают ее, тогда как запах всех других цветов причиняет ей мучительную головную боль; и вот он дарил ей спокойные ночи, дарил благоухающий сон и легкие сновидения. В этот вечер Анжелика тоже нашла цветы и поставила их у изголовья; теперь ей пришла счастливая мысль взять букетик к себе в постель; она положила его у самого лица и успокоилась, вдыхая его аромат. Слезы наконец утихли. Анжелика не спала, она лежала с закрытыми глазами, купалась в запахе фиалок и всем своим существом отдавалась счастливому отдыху и доверчивому ожиданию.

Но вдруг девушка вздрогнула. Било полночь; открыв глаза, она с изумлением увидела, что в комнате стало совсем светло. Луна медленно всходила над вязами и гасила звезды в побледневшем небе. Анжелика увидела через окно ярко-белую стену собора. Казалось, комната была освещена только отблеском этой белизны, подобной свежему молочно-белому сиянию рассвета. Белые стены, белые балки раздвинулись, вся комната выросла, расширилась в своей белой наготе, словно во сне. Но Анжелика узнала свою старую мебель темного дуба; на шкафчике, сундуке, на стульях ярко блестели грани резьбы. И только кровать — огромную, квадратную, царственную кровать с высокими колонками, под пологом из старинной розовой ткани — она словно увидела в первый раз: кровать была затоплена такими потоками густого лунного света, что Анжелике показалось, будто она на облаке, высоко в небе, вознесенная какими-то бесшумными невидимыми крыльями. На секунду у нее закружилась голова; потом глаза ее освоились со светом, и кропать оказалась на обычном месте. Прижав букетик фиалок к губам, Анжелика неподвижно лежала посреди этого лунного озера, и взор ее блуждал.

Чего она ждала? Почему не могла заснуть? Теперь она была уверена, что ждет кого-то. Она перестала плакать, потому что он придет. Его приход возвещен этим утешительным светом, разогнавшим тьму и дурные видения. Он придет, и если его предвестница-луна появилась раньше его, то только затем, чтобы посветить им обоим своей рассветной белизной. Да, они смогут увидеть друг друга — комната затянута белым бархатом. И вот она встала и оделась; только белое муслиновое платье, то самое, что было на ней в день прогулки к развалинам Откэра. На босых ногах — домашние туфельки. Она даже не заплела волос, рассыпавшихся по плечам. Анжелика ждала.

Она не знала, каким путем он придет. Конечно, он не может подняться сюда наверх, они увидятся иначе: она выйдет на балкон, он будет внизу, в Саду Марии. И однако, она сидела на кровати, словно понимала, что идти к окну бесполезно. Почему бы ему не пройти прямо сквозь стену, как проходили святые в «Легенде»? Анжелика ждала не одна, она чувствовала вокруг себя полет белоснежных дев, полет, овевавший ее с самого детства. Они проникали в комнату вместе с лунными лучами, прилетали с синих вершин таинственных деревьев епископского сада, из затерянных уголков собора, из запутанного каменного леса колонн. Девушка слышала, как ручей, ивы, трава — весь знакомый и любимый мир — говорят языком ее мечты, ее надежд и желаний; то, что она ежедневно поверяла этому миру, возвращалось теперь к ней, исходя от него. Никогда еще голоса невидимого не говорили так громко, и Анжелика слушала их, и где-то в глубине и неподвижности пылающей ночи она вдруг различила легкий трепет; для нее это было шуршание одежд Агнесы — ее телохранительница встала с ней рядом… Теперь Анжелика знала, что Агнеса тоже здесь, вместе со всеми девами, и обрадовалась. Она ждала.

Время шло, но Анжелика не ощущала его. Она не удивилась, когда Фелисьен перешагнул перила балкона и очутился перед ней. Его высокая фигура резко выделялась на светлом небе. Он не входил, он стоял в освещенном квадрате окна.

— Не бойтесь… Это я. Я пришел.

Анжелика не боялась, она просто сочла его аккуратным.

— Вы взобрались по балкам, правда?

— Да, по балкам.

Это средство было так просто, что девушка рассмеялась. Разумеется, Фелисьен сначала забрался на навес над дверью, а потом влез по консоли, упиравшейся в карниз первого этажа, и без труда достиг балкона.

— Я вас ждала, подойдите ко мне.

Фелисьен шел сюда в неистовстве, с отчаянными намерениями, и это неожиданное счастье оглушило его — он не шевельнулся. Теперь Анжелика была уже твердо уверена, что святые не запрещают ей любить; она слышала, как они вместе с нею встретили его приход легким, как дыхание ночи, приветливым смехом. Как пришла ей в голову глупая мысль, что Агнеса рассердится на нее? Агнеса была здесь, она излучала радость, и Анжелика чувствовала, как эта радость окутывает ее, спускается ей на плечи, подобная ласковому прикосновению двух огромных крыльев. Все умершие от любви сочувствуют горестям девушек; в теплые ночи они возвращаются и блуждают по земле только для того, чтобы невидимо следить за их нежностью, за их слезами.

— Подойдите же ко мне, я вас ждала.

И тогда, шатаясь, Фелисьен вошел. Только что он говорил себе, что хочет обладать этой девушкой, что он схватит ее, задушит в объятиях, не будет слушать ее криков. И вот, увидя ее такой кроткой, проникнув в эту комнату, такую белую, такую чистую, он сразу стал слабее и невиннее ребенка.

Он сделал еще три шага. Но он дрожал, он упал на колени далеко от Анжелики.

— Если бы вы знали, какая это ужасная пытка! Я никогда так не страдал; утратить надежду на любовь — самое страшное мучение… Лучше бы мне потерять все, стать нищим, умирать с голоду, мучиться от болезни. Но я не хочу, не хочу больше ни одного дня этих ужасных, раздирающих сердце терзаний; все время говорить себе, что вы меня не любите… О, будьте же добры ко мне, пощадите меня!..

Потрясенная жалостью и все же счастливая, она молча слушала его.

— Как вы прогнали меня сегодня утром! Я уже воображал, что вы стали относиться ко мне лучше, что вы поняли меня. И вот я нашел вас такой же равнодушной, как в первый день, вы обращались со мной, как со случайным заказчиком, жестоко напоминали мне о низменных сторонах жизни… Я спотыкался, спускаясь по лестнице. А выйдя на улицу, побежал: я боялся, что разрыдаюсь. Когда я пришел к себе, то почувствовал, что задохнусь, если останусь один в комнате… Тогда я убежал, бродил по голым полям, шагал наугад по каким-то дорогам. Настала ночь, а я все еще бродил. Но отчаяние шло рядом со мною и пожирало меня. Тот, кто любит, не может уйти от мучений любви… Взгляните! Вот сюда вы вонзили нож, и клинок погружается все глубже.

И, вспомнив о своих страданиях, Фелисьен застонал.

— Я долгие часы лежал в траве, сраженный горем, как сломанное дерево… Для меня уже не существовало ничего, кроме вас. Я умирал при мысли, что вы не для меня. Я не чувствовал своего тела, мысли мои мешались… Вот почему я пришел сюда. Я не знаю, как добрался, как проник в эту комнату. Простите меня, я, кажется, разбил бы двери кулаками, я влез бы в ваше окно и среди бела дня…

Анжелика побледнела от любви и раскаяния, до того взволнованная, что не могла говорить. Но она была в тени, и стоявший на коленях посреди комнаты, освещенной луною Фелисьен не видел ее лица. Он решил, что она остается бесчувственной, и мучительно сжал руки.

— Это началось давно… Однажды вечером я увидел вас в этом окне. Вы казались мне смутным белым пятном, я еле различал ваше лицо и все-таки ясно видел вас, видел вас такой, какой вы оказались и на самом деле. Но я боялся, и бродил кругом по ночам, и не смел встречаться с вами днем… И потом мне нравилось, что вас окружает тайна; моим счастьем было мечтать о вас как о незнакомке, которая навсегда останется далекой… Потом я узнал, кто вы, — нельзя побороть эту потребность знать, овладевать своей мечтой. Вот тут-то и охватила меня лихорадка. Она возрастала с каждой встречей. Вы помните, как это случилось в первый раз, на пустыре, когда я осматривал витраж? Никогда я не чувствовал себя таким неуклюжим, вы были вправе смеяться надо мной… А потом я вас напугал, я продолжал быть неловким, я преследовал вас у ваших бедняков. Но я уже не был волен в себе, я сам удивлялся тому, что делаю, и боялся своих поступков… Когда я пришел к вам с заказом на митру, меня толкала какая-то неведомая сила, потому что сам я ни за что не решился бы, я был уверен, что не нравлюсь вам… Если бы вы могли понять, до какой степени я несчастен! Не любите меня, но позвольте мне любить! Будьте холодны, будьте злы — я все равно буду любить вас. Мне нужно только видеть вас, я не прошу ничего другого, не питаю никаких надежд, моя единственная радость — быть здесь, у ваших ног.

Фелисьен замолчал, ему казалось, что он ничем не может тронуть Анжелику, сила и смелость оставляли его. Он не замечал, что она улыбается и помимо воли улыбка все ширится на ее устах. Ах, милый мальчик! Он так наивен, так доверчив, его мольба несется прямо из чистого, страстного сердца, он преклоняется перед ней, как перед мечтой своей юности! И подумать только, что она старалась избегать его, что она поклялась любить и скрывать свою любовь! Великая умиротворенность снизошла на нее, — нет, святые не запрещают любить такой любовью. Анжелика почувствовала за спиной какое-то радостное движение, едва уловимый трепет, изменчивый свет луны заколебался на полу. Чей-то невидимый перст — конечно, перст ее покровительницы — прикоснулся к ее губам и освободил ее от клятвы. Теперь она могла говорить, и все то нежное и могущественное, что носилось и плавало вокруг нее, подсказывало ей слова.

— О да, я помню, помню…

И музыка этого голоса сразу охватила его своим очарованием, любовь его возрастала от одного только звука ее слов.

— Да, я помню, как вы пришли ночью… В первые вечера вы были так далеко, что я почти не различала ваших тихих шагов. Потом я узнала вас, еще до того, как увидела вашу тень, и наконец вы показались, — тогда была прекрасная ночь, такая, как сегодня, и ярко светила луна. Вы медленно выступили из темных деревьев, вы были таким, каким я ждала вас уже целые годы… Я помню, как старалась удержать смех, и все-таки против воли расхохоталась, когда вы спасли унесенное Шевротом белье. Я помню, как сердилась, когда вы отняли у меня моих бедняков: вы давали им столько денег, что меня можно было счесть скупой. Я помню, как вы испугали меня однажды вечером, так что мне пришлось убегать от вас босиком по траве… Да, я помню, помню…

При этом последнем воспоминании Анжелика вздрогнула, и в ее чистом голосе послышалось смущение, как будто вновь были произнесены слова: «Я вас люблю», — и дыхание их вновь коснулось ее лица. А Фелисьен восторженно слушал.

— Вы правы, я была злой. Но когда ничего не знаешь, ведешь себя так глупо! Боишься совершить ошибку, не хочешь слушаться сердца и делаешь то, что кажется необходимым. Но если бы вы знали, как я потом жалела об этом, как страдала, как мучилась вашей мукой!.. Я не могу вам объяснить. Когда вы принесли изображение святой Агнесы, я была в восторге, что буду работать для вас, я надеялась, что вы станете приходить ежедневно. И подумать только! Я притворилась равнодушной, как будто поставила себе задачу выгнать вас из дома. Значит, людям надо мучить себя? Мне хотелось принять вас с распростертыми объятиями, но где-то глубоко во мне самой жила другая женщина, и она возмущалась, боялась вас, не доверяла вам, ей нравилось терзать вас неизвестностью, — и все оттого, что у нее была смутная мысль отомстить вам за какую-то давнишнюю ссору, причину которой она и сама позабыла… Но, конечно, хуже всего, что я говорила с нами о деньгах. Деньги! Да я никогда о них и не думаю; если бы я хотела иметь много, целые возы денег, то только для того, чтобы раздавать их, кому хочу, чтобы они лились рекой. Как мне пришла в голову эта злая игра — клеветать на себя? Простите ли вы меня?

Фелисьен уже был у ее ног. Он приблизился к ней на коленях. То, что она говорила, было для него неожиданно и безгранично прекрасно.

— О дорогая, хорошая, — бормотал он, — прекрасная и добрая, — это волшебная доброта, я сразу возродился! Я уже не помню, что страдал… Нет, это вам надо простить меня, я должен вам признаться, я должен сказать, кто я на самом деле.

При мысли, что после доверчивой откровенности Анжелики он уже не может больше скрывать истины, Фелисьена охватило мучительное смущение. Это было бы нечестно. И все-таки он колебался, он боялся, что потеряет Анжелику, если она, узнав правду, испугается будущего. А девушка со вновь вернувшимся невольным лукавством ждала, чтобы он заговорил.

— Я солгал вашим родителям, — совсем тихо продолжал Фелисьен.

— Да, я знаю, — улыбаясь, сказала Анжелика.

— Нет, вы не знаете, вы не можете знать, это слишком для вас неожиданно… Я разрисовываю стекла только для собственного удовольствия, вы должны узнать правду.

Тогда она быстро закрыла ему рот рукой, прервав его признания.

— Я не хочу знать… Я вас ждала, и вы пришли. Больше мне ничего не нужно.

Фелисьен молчал, он чувствовал ее маленькую ладонь на губах и задыхался от счастья.

— Придет время, и я все узнаю… Да, кроме того, уверяю вас, я знаю решительно все. Вы самый красивый, самый богатый и самый знатный и не можете быть иным, потому что это моя мечта. Я жду, я очень спокойна, я уверена, что моя мечта исполнится… Вы тот, о ком я мечтала, и я ваша…

Во второй раз Анжелика прервала себя, затрепетав от произнесенных слов. Она не сама говорила: прекрасная ночь подсказывала ей эти слова, светлое небо, древние камни, старые деревья, вся дремлющая природа мечтала вместе с ней, и о том же шептали голоса за ее спиной — голоса ее подруг из «Легенды», ибо их тенями был наполнен воздух. И оставалось сказать еще одно только слово — слово, которое поглотило и растворило бы в себе все: давнишнее ожидание, медленное воплощение возлюбленного, возрастающий трепет первых встреч. И это слово вырвалось, влетело в девственную белизну комнаты белым полетом утренней птицы, взмывающей на заре к небу:

— Я вас люблю.

Раскинув руки, опустившись на колени, она отдавалась Фелисьену. И он вспомнил вечер, когда она убегала от него босиком по траве, такая прелестная, что он бросился за ней, догнал ее и пробормотал на ухо; «Я вас люблю». Только теперь он услышал от нее ответное «я вас люблю» — вечный крик, вырвавшийся наконец из ее широко раскрытого сердца.

— Я вас люблю… Возьмите меня, унесите меня, я ваша.

Анжелика отдавалась, она отдавалась всем своим существом. Унаследованное пламя страсти ярко разгоралось в ней. Ее дрожащие, блуждающие руки хватали пустоту, тяжелая голова бессильно откинулась на нежной шее. Если бы он только протянул руки, она упала бы в его объятия, не думая ни о чем, уступая зову крови в непреодолимой потребности раствориться в нем. И Фелисьен, пришедший с тем, чтобы овладеть ею, первый отступил перед этой страстной невинностью. Он осторожно отвел ее девственные руки и сложил их на ее груди. Несколько мгновений он глядел на девушку, не поддаваясь даже искушению поцеловать ее волосы.

— Вы любите меня, и я люблю вас… О, быть уверенным в любви!

Но внезапное изумление вывело их из этого блаженства. Что это такое? Их заливал яркий свет, казалось, луна увеличилась и засияла, точно солнце. То был рассвет, пурпурное облачко загорелось над вязами епископства. Как! Уже наступил день? Они растерялись, не могли поверить, что провели вместе целые часы. Она ничего не успела поведать ему, а ему еще столько нужно было сказать ей.

— Еще минуту, одну только минуту!

Сияющая заря разрасталась — теплый рассвет жаркого летнего дня. Одна за другой гасли звезды, и вместе с ними уходили летучие ночные тени, уходили невидимые подруги Анжелики, унесенные лунным лучом. Теперь, при дневном свете, комната была белой лишь от белизны стен и балок, она опустела, заставленная только старой мебелью темного дуба. Стала видна измятая постель, наполовину скрытая опустившимся пологом.

— Минуту, еще минуту!

Анжелика встала, она отказывалась, торопила Фелисьена с уходом. Чем светлее становилось в комнате, тем большее смущение охватывало ее, а увидев кровать, она пришла в полное замешательство. Но вот она услыхала легкий шум справа, и волосы ее зашевелились, хотя не было ни малейшего ветерка. Уж не Агнеса ли это уходит вслед за другими при первых солнечных лучах?

— Нет, прошу вас, оставьте меня… Стало так светло, я боюсь!..

И Фелисьен покорно ушел. Его любят — это было сверх его чаяний. И все-таки он обернулся у окна и поглядел на Анжелику, словно хотел унести с собою частицу ее существа. Они улыбались, лаская друг друга долгим взглядом, залитые светом зари.

В последний раз Фелисьен сказал:

— Я вас люблю.

И Анжелика ответила:

— Я вас люблю.

Это было все. Он уже гибко и ловко спускался по балкам, а она на балконе, опершись о перила, следила за ним. Она взяла букетик фиалок и вдыхала их запах, чтобы унять свое волнение. И когда, проходя Садом Марии, Фелисьен оглянулся, он увидел, что она целует цветы.

Едва успел он скрыться за ивами, как Анжелика с беспокойством услышала, что под нею открылась входная дверь. Было только четыре часа, а вставали не раньше шести. Ее изумление еще увеличилось, когда она увидела, что вышла Гюбертина, — обычно первым спускался Гюбер. Анжелика глядела на мать, медленно ходившую по дорожкам сада: ее руки бессильно упали, лицо под утренним светом было очень бледно, — казалось, духота заставила ее так рано покинуть спальню после бессонной, пламенной ночи. В эту минуту Гюбертина была очень красива, в простом капоте, с волосами, связанными небрежным узлом; она казалась очень усталой, счастливой и печальной.

На другой день, проспав восемь часов тем глубоким и сладким сном, какой дает только большое счастье, Анжелика проснулась и подбежала к окошку. Накануне прошла сильная гроза — это беспокоило ее, но сегодня небо было чисто, вновь установилась хорошая погода. И Анжелика радостно закричала открывавшему внизу ставни Гюберу:

— Отец! Отец! Солнце!.. Ах, как я рада, процессия будет чудесная!

Она быстро оделась и сбежала вниз. Был тот самый день, 28 июля, когда процессия Чуда обходила улицы Бомона. И каждый год в этот день у вышивальщиков был праздник: никто не прикасался к иголке, все утро украшали дом по исстари заведенному порядку, которому матери обучали дочерей уже целых четыреста лет.

Анжелика торопливо глотала свой кофе с молоком, а голова ее уже была полна мыслями об украшениях.

— Матушка, нужно посмотреть, в порядке ли они.

— Еще успеем, — невозмутимо ответила Гюбертина. — Мы повесим их не раньше полудня.

Разговор шел о фамильной реликвии, о благоговейно хранимых Гюберами трех великолепных старинных панно, раз в году, в день процессии, извлекаемых на свет божий. Еще накануне, по древнему обычаю, распорядитель процессии, добрый отец Корниль, обошел весь город из дома в дом и известил всех прихожан о пути следования статуи святой Агнесы, сопровождаемой монсеньером со святыми дарами. Вот уже четыреста лет, как этот путь оставался неизменным: вынос совершался через врата святой Агнесы, затем процессия следовала по улице Золотых дел мастеров, по Главной и Нижней улицам, проходила через новый город и поднималась обратно по улице Маглуар до Соборной площади; возвращались через главный вход. И на всем пути следования горожане, состязаясь между собою в усердии, убирали окна флагами, затягивали стены самыми дорогими тканями, усыпали булыжную мостовую лепестками роз.

Анжелика не успокоилась до тех пор, пока ей не позволили вытащить из шкафа все три вышивки, которые покоились там целый год.

— Они нисколько, нисколько не испортились! — восторженно шептала она.

Осторожно сняв обертки из тонкой бумаги, Анжелика открыла панно; все они были посвящены Марии: богоматерь выходит навстречу ангелу, богоматерь плачет у подножия распятия, богоматерь возносится на небо. Это были вышивки пятнадцатого столетия, выполненные разноцветными шелками на золотом фоне; они великолепно сохранились; Гюберы отказывались продать их даже за большие деньги и очень гордились своим сокровищем.

— Матушка, я сама повешу их!

То было целое предприятие. Гюбер все утро убирал старый фасад. Насадив веник на длинную палку, он обмел пыль с переложенных кирпичами бревен и вычистил фасад до самых стропил; затем он вымыл губкой каменный фундамент и башенку с лестницей, где только мог достать. И лишь тогда все три вышивки заняли свои места. Анжелика повесила их за кольца на предназначенные им вековечные гвозди: «Благовещение» — под левым окном, «Успение» — под правым, что же до «Голгофы», то гвозди для нее были вбиты над квадратным окном первого этажа, и, чтобы прикрепить ее, пришлось вытащить стремянку. Анжелика уже успела убрать окна цветами, золото и шелк вышивок горели под чудесным праздничным солнцем, и весь старый домик, казалось, вернулся к далеким временам своей молодости.

После полудня оживилась вся улица Золотых дел мастеров. Чтобы избежать слишком сильной жары, процессия выходила только в пять часов, но уже с двенадцати город усиленно занимался своим туалетом. Золотых дел мастер напротив Гюберов затянул свою лавочку небесно-голубыми драпировками с серебряной бахромой, а рядом с ним торговец воском использовал в качестве украшений занавески со своего алькова — красные бумажные занавески, казалось сочившиеся кровью под ярким солнцем. Каждый дом убирался в свои цвета, вывешивали у кого что было, вплоть до ковриков из спален, и все это изобилие тканей развевалось под легким ветерком жаркого дня. Улица оделась в веселые, бьющие в глаза, трепещущие одежды, превратилась в какую-то праздничную выставку под открытым небом. Все обитатели толпились тут, разговаривали громко, как у себя дома; одни тащили целые охапки вещей, другие карабкались на лестницы, забивали гвозди, кричали. Вдобавок на углу Главной улицы был воздвигнут переносный алтарь, что привело в величайшее волнение всех женщин околотка, — они торопились предложить для алтаря свои вазы и канделябры.

Анжелика тоже побежала туда, чтобы отнести два подсвечника времен Первой империи, обычно стоявших в виде украшения на камине в зале. Она ни на секунду не присела с самого утра и носилась словно в вихре, но была так возбуждена, так переполнена светлой радостью, что нисколько не устала. Когда она с развевающимися волосами прибежала от переносного алтаря и принялась обрывать и складывать в корзину лепестки роз, Гюбер пошутил:

— Пожалуй, и в день свадьбы ты не будешь столько хлопотать… Что это, ты выходишь сегодня замуж?

— Да, да, — весело ответила Анжелика. — Я выхожу замуж!

Гюбертина улыбнулась:

— Ну, а пока нам надо бы пойти переодеться; дом уже достаточно красив.

— Сейчас, матушка, сейчас!.. Вот моя корзинка и полна.

Она кончала обрывать розы, чтобы усыпать лепестками путь монсеньера. Лепестки роз дождем лились из ее тонких пальцев и доверху наполняли корзинку легкой благоухающей массой.

Прокричав со смехом: «Живо! Сейчас я стану хороша, как ангел!» — девушка исчезла на башенной лесенке.

Время шло. Верхний Бомон начал уже успокаиваться от утренней лихорадочной деятельности, трепет ожидания наполнял готовые к встрече улицы, рокочущие заглушенными голосами. Солнце клонилось к горизонту, и жара начала спадать; на тесно сдавленные ряды домов с побледневшего неба падала легкая тень, теплая и прозрачная. Глубокая сосредоточенность разливалась вокруг, и, казалось, весь старый город стал продолжением собора. Только из новой части Бомона-городка доносился грохот телег; там на берегу Линьоля не прекращали работы многочисленные фабрики, пренебрегая этим древним религиозным торжеством.

В четыре часа зазвонил большой колокол на северной башне — тот, от звона которого дрожал весь дом Гюберов; и сейчас же Анжелика и Гюбертина, уже одетые, сошли вниз. Гюбертина была в платье из небеленой ткани, скромно отделанном простым кружевом; но округлый стан ее был так юн и гибок, что она казалась старшей сестрой своей приемной дочери. Анжелика надела белое шелковое платье и больше ничего, никаких украшений, ни сережек, ни браслетов, ни колец — ничего, кроме обнаженных рук и обнаженной шеи, ничего, кроме ее атласной кожи, окруженной легкой материей; она была похожа на распустившийся цветок. Скрытый в волосах, наспех воткнутый гребень еле сдерживал непокорные, светлые, как солнце, локоны. Невинная и гордая в своей простодушной прелести, она была хороша, как день.

— Ах, уже звонят, — сказала она. — Монсеньер вышел из епископства.

Колокол продолжал звонить, его глубокий голос высоко разносился в ослепительно чистом небе. Гюберы устроились у открытого настежь окна в первом этаже: женщины облокотились на подоконник, Гюбер стоял за ними. То было их обычное место, отсюда очень удобно было смотреть на процессию; они первые видели, как она выходит из собора, и не пропускали в шествии ни одной свечи.

— А где же моя корзинка? — спросила Анжелика.

Гюбер принес корзинку с лепестками роз, девушка взяла ее и прижала к груди.

— О, этот колокол! — опять прошептала она. — Он нас как будто убаюкивает.

Весь домик дрожал, отзываясь на раскаты колокольного звона; и вся улица, весь квартал были охвачены дрожью ожидания, а полотнища материи, украшавшие дома, вяло плескались в вечернем воздухе. Нежный запах роз разносился вокруг.

Прошло полчаса. Потом вдруг сразу распахнулись обе створки врат святой Агнесы, и открылась темная, усеянная яркими точками свечей глубина собора. Первым показался иподьякон в рясе: он вынес крест; по бокам его шли два причетника с большими зажженными свечами. Вслед за ними торопливо вышел распорядитель процессии, добрый отец Корниль; он оглядел улицу и, убедившись, что все в полном порядке, остановился под дверными сводами и стал наблюдать за выходом процессии, чтобы удостовериться, что места заняты правильно. Шествие открывали братства мирян, религиозные общества и школы в порядке старшинства. Тут были совсем маленькие детишки; девочки в белых платьицах были похожи на невест; разряженные, как принцы, и завитые мальчуганы без шляп, очень довольные, уже искали взглядами матерей. Посреди процессии шел отдельно от всех девятилетний мальчик, одетый Иоанном Крестителем; на его худенькие голые плечи была накинута баранья шкура. Четыре девочки, разукрашенные розовыми лентами, несли матерчатый щит со снопом спелой ржи. Вокруг хоругви с изображением девы Марии шли совсем взрослые девушки; женщины в черных платьях шествовали тоже со своей хоругвью из багрового шелка с вышитым на ней святым Иосифом; а за ними тянулись еще и еще бархатные и атласные хоругви, покачиваясь на золоченых древках. Не меньше было и мужских братств; они проходили в одеждах всех цветов, но особенно многочисленны были члены одного братства в плащах с капюшонами из серой грубой ткани, а вынесенная ими эмблема произвела настоящий фурор: к огромному кресту было прибито колесо, и на нем висели орудия пыток, которыми мучили Христа.

Когда показались дети, Анжелика вскрикнула от умиления:

— Какая прелесть! Посмотрите же!

Один трехгодовалый малыш, ростом с ноготок, шествовал с такой горделивой важностью, так забавно переваливался на крохотных ножках, что девушка не удержалась и, вынув из корзинки пригоршню лепестков, бросила их в него. Малютка ушел, унося лепестки в волосах и на плечах. При виде его во всех окнах подымался умиленный смех, и изо всех домов на него падали розы. Среди гулкой тишины улицы раздавался только глухой топот процессии; пригоршни лепестков в бесшумном полете опускались на мостовую и постепенно покрывали ее благоухающим ковром.

Отец Корниль убедился, что миряне шествуют в должном порядке, но процессия вдруг остановилась, и он стал беспокоиться; минуты через две он поспешно направился к голове шествия и, проходя мимо Гюберов, приветливо улыбнулся им.

— Что такое? Почему они не движутся? — повторяла Анжелика в лихорадочном нетерпении, словно на другом конце процессии ее ожидало счастье.

— Им незачем бежать, — с обычным спокойствием ответила Гюбертина.

— Что-нибудь задержало, может быть, алтарь заканчивают, — заметил Гюбер.

Девушки запели хорал; их высокие голоса, звеня, как хрусталь, разносились в чистом воздухе. Потом вдоль процессии пробежала волна движения. Пошли опять.

Теперь, после мирян, из собора начало выходить духовенство; сперва низшие по должностям. Все были в стихарях и, проходя под дверными сводами, надевали шапочки; и каждый нес зажженную свечу: шедший справа нес свечу в правой руке, шедший слева — в левой; два ряда колеблющихся, бледных под солнечным светом огоньков окаймляли процессию. Первыми прошли семинария, причт приходских церквей и причт церквей при учреждениях; за ними следовал соборный причт и, наконец, каноники в белых плащах. Между ними шли певчие в красных шелковых ризах; они в полный голос запели антифон, и причт негромко отвечал им. Чистые звуки гимна «Pange lingua» [2] подымались к небу, трепещущий муслин заполнил улицу, крылья стихарей развевались, и огоньки свечей усеивали их бледно-золотыми звездочками.

— О святая Агнеса! — прошептала Анжелика.

Она улыбнулась святой, которую четыре служки несли на обитых синим бархатом, украшенных кружевами носилках. Каждый год девушка изумлялась, когда видела статую, вынесенную из вековечной дремотной полутьмы собора; под ярким солнечным светом, одетая длинными золотыми волосами, Агнеса была совсем другой. Она казалась такой старой и в то же время такой юной, ее маленькие ручки и ножки были так хрупки, ее тонкое детское личико почернело от времени.

Теперь должен был появиться монсеньер. Из глубины собора уже доносился звон кадил.

По улице пробежал шепот. Анжелика повторяла:

— Монсеньер… Монсеньер…

И, глядя на уносимую статую святой, она вспоминала старинные предания, вспоминала высокородных маркизов Откэр, с помощью Агнесы избавивших Бомон от чумы, Иоанна V и всех его потомков, набожно поклонявшихся статуе Агнесы, — и легендарные сеньоры царственной вереницей один за другим проходили перед ней.

Перед вратами образовалось пустое пространство. Потом показался капеллан, которому поручен был епископский посох; он держал его прямо перед собою, повернув загнутой ручкой к себе. За ним, пятясь, мелко помахивая кадилами, вышли два кадилоносца; около каждого шел причетник с сосудом для ладана. Огромный, обшитый золотой бахромой балдахин красного бархата зацепился в дверях. Но порядок был немедленно восстановлен, и специально назначенные лица подхватили древки. Под балдахином, окруженный высшим духовенством, обнажив голову, шел монсеньер; на плечи его был накинут белый шарф, в высоко поднятых руках, обернутых концами этого шарфа, он нес сосуд со святыми дарами, не прикасаясь к нему обнаженными пальцами.

Кадилоносцы сейчас же двинулись вперед, и кадила, нежно звеня серебряными цепочками, начали раскачиваться широкими мерными взмахами.

Кого напоминал монсеньер Анжелике? Все головы набожно склонились перед ним. Но она только чуть опустила голову и исподлобья разглядывала его. У него была высокая, тонкая, породистая фигура, поразительно моложавая для его шестидесяти лет. Его орлиные глаза сверкали, немного крупный нос подчеркивал повелительную властность лица, смягченную седыми волосами, падавшими густыми локонами; Анжелика обратила внимание на белизну его кожи, ей показалось, что волна крови вдруг залила ее… Но, быть может, это отблеск таинственного сияния золотого солнца, которое он несет в окутанных шарфом руках?

Нет, разумеется, он на кого-то похож, и Анжелика чувствовала, что в ней рождаются воспоминания о чьем-то лице. С первых же шагов монсеньер негромко запел псалом, и сопровождавшие его дьяконы отвечали ему. Вдруг он поглядел на окно, в котором стояла Анжелика, и лицо его показалось ей таким суровым, полным такого холодного высокомерия, такого гневного осуждения всякой суеты, всякой страсти, что она задрожала. Он перевел взгляд на три старинные вышивки; Марию и ангела, Марию у креста, Марию, возносящуюся на небо, — и в глазах его блеснуло удовольствие. Потом он внимательно поглядел на Анжелику, и она в страшном смущении не могла понять, что изменило его взгляд — суровость или нежность. Но вот его глаза опять сосредоточились на святых дарах, отражая блеск огромного золотого солнца. Серебристо звеня цепочками, высоко взлетали и падали кадила, легкое облачко ладана расплывалось в воздухе.

Сердце Анжелики вдруг мучительно забилось. Позади балдахина она увидела митру со святой Агнесой, возносимой на небо двумя ангелами, — митру, нить за нитью вышитую ее любовью; теперь ее нес священник, нес благоговейно, словно святыню, обернув пальцы покровом. И за ним, среди мирян, следовавших за монсеньером, в толпе высших чиновников и должностных лиц она увидела Фелисьена: он шел в первых рядах, одетый в сюртук, такой же, как всегда, высокий, белокурый, с вьющимися волосами, с прямым, несколько крупным носом, гордыми и нежными черными глазами. Анжелика ждала его, она не удивилась, когда увидала, что он обратился наконец принцем. И когда он поднял на нее тревожный взгляд — взгляд, полный мольбы о прощении за ложь, она ответила ему светлой улыбкой.

— Глядите-ка! — изумленно прошептала Гюбертина. — Разве это не тот самый молодой человек?

Она тоже узнала Фелисьена, обернулась к дочери и встревожилась, увидев ее преображенное лицо.

— Так он солгал нам?.. Почему? Ты не знаешь?.. Ты знаешь, кто он?

О да, быть может, она знает. Какой-то внутренний голос отвечал в ней на все недавние вопросы, но она не смела и не хотела больше спрашивать себя. Придет время, и она все узнает. Она чувствовала приближение этого мгновения, и волна гордости и страсти заливала все ее существо.

— В чем дело? — наклонившись к жене, спросил Гюбер.

Он, как всегда, витал в облаках. Гюбертина указала ему на молодого человека.

— Не может быть! Это не он, — с сомнением произнес Гюбер.

Тогда Гюбертина притворилась, что поверила в свою ошибку. Это благоразумнее всего, позже она наведет справки. Между тем монсеньер кадил на углу улицы перед святыми дарами, поставленными на покрытый зеленью переносный алтарь, и процессия остановилась; потом опять двинулась. Анжелика стояла, забывшись в блаженном смущении, опустив руку в корзину, сжав в пальцах последнюю пригоршню розовых лепестков, и вдруг быстрым, словно вырвавшимся движением бросила их. Как раз в эту минуту Фелисьен пошел вперед. Лепестки посыпались дождем, и два из них, легко порхая, медленно опустились ему на волосы.

Все кончилось. Балдахин исчез за углом Большой улицы, хвост процессии удалялся, и за ним открывалась пустая, тихая, словно усыпленная благочестивыми мечтами мостовая, от которой подымался терпкий аромат растоптанных роз. Издалека еще доносился при каждом взмахе кадил постепенно замирающий серебристый звон цепочек.

— Матушка, пойдем в собор, посмотрим, как они будут возвращаться! — воскликнула Анжелика. — Хочешь?

Первой мыслью Гюбертины было отказаться. Но ей самой так захотелось удостовериться в справедливости своих подозрений, что она согласилась.

— Хорошо, если тебе хочется, пойдем.

Но нужно было набраться терпения. Анжелика не находила себе места, она уже сбегала наверх за шляпкой и теперь то и дело подходила к окну, смотрела то в конец улицы, то на небо, словно вопрошала пространство, и громко говорила, мысленно, шаг за шагом, следуя за процессией.

— Они спускаются по Нижней улице… А теперь они, должно быть, выходят на площадь Префектуры… Эти длинные улицы в Бомоне-городке никогда не кончатся! И какое дело этим купцам-мануфактурщикам до святой Агнесы!

Высоко в небе парило легкое розовое облачко, пересеченное нежной золотой полоской. Воздух был неподвижен, чувствовалось, что весь город замер, что бог покинул свою обитель и горожане ждут его возвращения, чтобы вновь приняться за повседневные дела. Голубые драпировки золотых дел мастера и красные занавески торговца церковным воском все еще покрывали обе лавочки напротив. Казалось, все спало, и только медленное шествие духовенства переливалось из одной улицы в другую и ощущалось во всех уголках города..

— Матушка, матушка! Уверяю тебя, они сейчас выйдут на улицу Маглуар. Они уже начали подниматься!

Она лгала; было только половина седьмого, а процессия никогда не возвращалась раньше четверти восьмого. Она хорошо знала, что сейчас балдахин должен шествовать мимо нижней пристани на Линьоле. Но ей так не терпелось!

— Матушка, поторопитесь же! Займут все места!

— Ну ладно, пойдем, — невольно улыбаясь, сказала наконец Гюбертина.

— Я остаюсь, — объявил Гюбер. — Я сниму вышивки и накрою на стол.

Собор показался им пустым — в нем не было бога. Все двери стояли открытыми настежь, словно в брошенном доме, ожидающем возвращения хозяина.

Людей было очень мало; только главный алтарь — суровый саркофаг в романском стиле, весь усеянный звездочками зажженных свечей, — мерцал в глубине нефа; остальная часть огромного собора, боковые приделы и часовни были уже наполнены тьмой наступающих сумерек.

Анжелика и Гюбертина медленно обошли собор кругом. В нижней своей части громадное здание было как бы придавлено собственной тяжестью, низкие столбы поддерживали круглые арки боковых приделов. Женщины прошли вдоль темных, замкнутых, словно склепы, часовен. Потом пересекли собор, оказались у царских врат, под органными хорами, и почувствовали облегчение, увидев высоко над собой готические окна нефа, господствовавшие над тяжелой романской кладкой основания. Но они продолжали свой путь по южному боковому приделу, и ощущение удушья вновь охватило их. В пересечении крестообразно расположенных приделов, по четырем углам, четыре огромных колонны возносились кверху и поддерживали свод; здесь еще царил розовый полусвет — прощальный привет дня, окрасившего багрянцем боковой фасад. На хоры вела лестница в три марша; они поднялись по ней и повернули в полукруглую абсиду — самую древнюю часть собора, уходившую перед ними вглубь, как могила. На минуту они остановились позади старинной, богато орнаментованной решетки, со всех сторон замыкавшей хоры, и поглядели, как светится главный алтарь; огоньки свечей отражались на полированных дубовых стульях, чудесных стульях, расцвеченных резьбой. Так они вернулись к исходной точке и вновь подняли головы, желая еще раз ощутить дыхание уносящегося ввысь нефа, а между тем мрак сгущался, раздвигая древние стены, и недавно еще хорошо видные роспись и позолота тонули во тьме.

— Я так и знала, что мы придем слишком рано, — сказала Гюбертина.

Не отвечая, Анжелика прошептала:

— Как здесь величественно!

Она не узнавала собора, ей казалось, что она видит его в первый раз. Она рассматривала неподвижные ряды стульев, заглядывала в глубину часовен, где различались только темные пятна гробовых плит. Но вот ей попалась на глаза часовня Откэров, и она узнала починенный наконец витраж со святым Георгием, неясным, как видение, в сумраке гаснущего дня. Она очень обрадовалась.

В эту минуту зазвонил большой колокол, собор задрожал и ожил.

— Ну вот! — сказала Анжелика. — Они подымаются по улице Маглуар.

На этот раз она сказала правду. Боковые приделы уже заполнились народом, и с минуты на минуту все больше чувствовалось приближение процессии. Это ощущение возрастало вместе с колокольным звоном; через широко открытые главные двери в собор вливалось чье-то могучее дыхание. Бог возвращался.

Анжелика, встав на цыпочки, опершись о плечо Гюбертины, глядела в закругленный просвет двери, четко выделявшийся на фоне белесого сумрака соборной площади. Первым появился иподьякон с крестом и по обе стороны его два причетника со свечами; за ними, задыхаясь, изнемогая от усталости, поспешно вошел распорядитель процессии, добрый отец Корниль. Каждый приходящий вырисовывался на пороге чистым и выразительным силуэтом и через секунду тонул во мраке собора. Шли миряне — школы, общины, братства; хоругви, как паруса, раскачивались в дверях, потом их мгновенно поглощала темнота. Вот проплыла бледным пятном группа дев богоматери, распевая звонкими голосами серафимов. Собор вбирал эту массу людей, неф медленно заполнялся; мужчины проходили направо, женщины — налево. Меж тем наступила ночь, и далеко на площади замелькали искорки, сотни движущихся огоньков — это возвращалось духовенство с зажженными свечами в руках; двойная лента желтоватых огней уже вливалась в двери. Казалось, этому не будет конца, свечи следовали за свечами и все умножались; вошли семинария, приходские церкви, соборный причт, певчие, тянувшие антифон, каноники в белых плащах. И мало-помалу собор осветился, наводнился огнями, усеянный сотнями звезд, как летнее небо.

Два стула были свободны; Анжелика встала на один из них.

— Сойди, — твердила Гюбертина. — Это воспрещается.

Но Анжелика упрямо и невозмутимо отвечала:

— Почему воспрещается? Я хочу видеть… О, как красиво!

Кончилось тем, что она уговорила мать взобраться на другой стул.

Теперь уже весь собор светился и пылал. Колеблющиеся волны свечей зажигали отблески под придавленными сводами боковых приделов, а в глубине часовен то вспыхивало стекло раки, то позолота дарохранилища. Даже в полукруглой абсиде, даже в могильных склепах мерцали живые отсветы. Алтарь был зажжен, и хоры сияли, ярко блестели спинки стульев, резко выделялись черным силуэтом округлые узоры старинной решетки. Стал лучше виден стремительный взлет нефа: внизу приземистые столбы поддерживали полукруглые своды, а наверху пучки колонок между ломаными стрельчатыми арками утончались, расцветали причудливой лепкой и, казалось, несли к небу вместе с лучами света дыхание любви и веры.

Но вот среди шарканья ног и скрипа стульев вновь послышался серебристый звон кадил. Тотчас же заиграл орган, мощный аккорд громовыми раскатами наполнил соборные своды и вылился наружу. Но монсеньер был еще на площади. В эту минуту служки внесли в абсиду статую святой Агнесы; ее лицо при свете свечей выглядело умиротворенным, казалось, она довольна, что возвращается к своей дремоте, длящейся уже четыре века. Наконец вошел монсеньер, все так же держа святые дары в руках, обернутых концами шарфа; перед ним несли посох, за ним — митру. Балдахин проплыл до самой середины нефа и остановился перед решеткой хоров. Произошло короткое замешательство: сопровождавшие епископа невольно подошли слишком близко к нему.

Фелисьен шел за митрой, и Анжелика уже не спускала с него глаз. Случилось так, что на минуту он оказался по правую сторону балдахина; и в этот миг почти рядом с седой головой монсеньера Анжелика увидела белокурую голову юноши. Какой-то свет ударил ей в глаза, она сжала руки и вслух, громко сказала:

— О! Монсеньер, сын монсеньера!

Она выдала свою тайну. Этот возглас вырвался у нее против воли: их поразительное сходство сразу открыло ей все. Быть может, в глубине души Анжелика уже знала и раньше, но она не смела сказать себе этого; теперь же истина просияла и ослепила ее. Тысячи воспоминаний возникали в ней, подымались от всего, что было вокруг, и повторяли ее возглас.

— Этот юноша — сын монсеньера? — прошептала изумленная Гюбертина.

Вокруг них люди начали подталкивать друг друга. Их знали, их любили; мать в своем туалете из простого полотна казалась еще очень красивой, а дочь в белом шелковом платье была ангельски прекрасна. Стоя на стульях, на виду у всех, они были так хороши, что все взоры обращались к ним.

— Ну да, добрая барыня, — заговорила стоявшая тут же матушка Ламбалез. — Ну да, это сын монсеньера! Разве вы не знаете?.. Очень красивый молодой человек и богатый! Ах, он такой богатый, что, если бы захотел, купил бы весь город. У него миллионы, миллионы!

Гюбертина слушала, бледнея.

— Вы, наверно, слыхали, что про него рассказывают? — продолжала старая нищенка. — Его мать умерла от родов; потому-то монсеньер и пошел в священники. А теперь монсеньер решил наконец призвать сына к себе… Фелисьен Седьмой д’Откэр — словно настоящий принц!

Гюбертина горестно всплеснула руками. А Анжелика вся сияла перед лицом воплотившейся мечты. Она не удивлялась, она уже раньше знала, что он должен оказаться самым богатым, самым красивым, самым знатным; ее огромная радость была полной, не омрачалась никакой тревогой, никакой боязнью препятствий. Наконец-то Фелисьен открылся ей, наконец-то он принадлежал ей полностью. Огоньки свечей струили потоки золотого света, орган торжественно воспевал их обручение, из глубины преданий вставал царственный род Откэров: Норберт I, Иоанн V, Фелисьен III, Иоанн XII, а затем — последний — Фелисьен VII, повернувший к ней в эту минуту свою белокурую голову. Вот он, потомок братьев пресвятой девы, ее господин, ее прекрасный Иисус, вот он, во всем блеске, рядом со своим отцом.

В эту минуту Фелисьен улыбнулся ей, и Анжелика не заметила сердитого взгляда монсеньера, который только что увидел над толпой ярко пылающее лицо стоявшей на стуле девушки, полное гордости и страсти.

— Ах, бедное мое дитя! — прошептала в отчаянии Гюбертина.

Но капелланы и сослужители уже выстроились справа и слева, протодьякон взял чашу со святыми дарами из рук монсеньера и поставил ее на алтарь. То было прощальное благословение; хор гремел «Tantum ergo»[3], облака ладана подымались из кадил, и внезапно наступила молитвенная тишина. Посреди пылающего огнями, запруженного толпой духовенства и мирян собора, под стремительно возносящимися сводами, монсеньер поднялся к алтарю, взял обеими руками огромное золотое солнце и три раза медленно очертил им в воздухе крестное знамение.

Вечером, возвращаясь из собора, Анжелика подумала: «Я скоро увижу его: он будет ждать меня в Саду Марии, я спущусь туда и встречусь с ним». Они глазами назначили друг другу это свидание.

Обедали только в восемь часов, как всегда, на кухне. Говорил один возбужденный праздничным днем Гюбер. Жена едва отвечала ему; она была серьезна и не спускала глаз с дочери, которая, хотя и проголодалась, ела рассеянно, не глядя в тарелку, погруженная в свои мечты. Гюбертина свободно читала в ее чистой, прозрачной, как ручей, душе, видела, как в голове девушки возникают все новые и новые мысли.

В девять часов их поразил неожиданный звонок. То был отец Корниль. Несмотря на усталость, он забежал к ним сказать, что монсеньер очарован их тремя старинными вышивками.

— Да, я сам слышал, как он говорил о них. Я знал, что это вам доставит удовольствие.

При имени монсеньера Анжелика было оживилась, но вновь задумалась, как только заговорили о процессии. Через несколько минут она встала.

— Куда ты? — спросила Гюбертина.

Вопрос этот поразил Анжелику, словно она и сама не знала, зачем поднялась.

— Я очень устала, матушка, пойду к себе.

Но за этим благовидным предлогом Гюбертина угадала истинную причину: необходимость остаться одной со своим счастьем.

— Поцелуй меня.

Обняв девушку, прижав ее к себе, Гюбертина почувствовала, что та дрожит всем телом. И поцелуй был бесчувственный, — не такой, как обычно. Тогда Гюбертина серьезно и прямо поглядела дочери в лицо и прочла в ее глазах все: и назначенное свидание, и нетерпеливый трепет.

— Будь умницей, спи спокойно.

Но Анжелика, поспешно попрощавшись с Гюбером и отцом Корнилем, уже убежала к себе: она совсем растерялась, почувствовав, что тайна вот-вот сорвется с ее губ. Если бы мать еще мгновение подержала ее в объятиях, она рассказала бы все. Придя к себе, Анжелика заперла дверь на ключ и погасила свечу: свет раздражал ее. Луна с каждым днем всходила позднее, ночь была очень темной. Не раздеваясь, девушка уселась перед открытым, глядевшим во мрак окном и стала ждать. Пробегали минуты за минутами, и одна мысль наполняла все ее существо: как только пробьет полночь, она спустится вниз и встретится с ним. Это очень просто, Анжелика ясно видела, как идет к нему, видела каждый свой шаг, каждое движение, все было легко, как во сне. Отец Корниль ушел очень скоро. Потом она услышала, как Гюберы поднялись к себе. Раза два ей показалось, что дверь их спальни открывается, что она различает на лестнице чьи-то крадущиеся шаги, точно кто-то подошел и слушает. Потом дом, по-видимому, погрузился в глубокий сон.

Пробил назначенный час, и Анжелика встала.

— Пора, он ждет меня.

Она вышла и даже не затворила за собой дверь. Проходя по лестнице мимо спальни Гюберов, она прислушалась, но не услышала ничего, ничего, кроме напряженной тишины. Анжелика шла спокойно и радостно, не торопилась и не боялась, ей даже в голову не приходило, что она поступает дурно. Ее вела какая-то сила; все казалось ей таким естественным, что мысль об опасности вызвала бы у нее только улыбку. Спустившись вниз, она через кухню вышла в сад и опять забыла закрыть дверь. Потом быстро прошла в Сад Марии, оставив за собой настежь раскрытую калитку. Густой мрак покрывал пустырь, но Анжелика не колебалась, она пошла прямо к мосткам и перебралась через ручей; она шла вслепую, чутьем угадывая направление, как ходят в привычном месте, ибо в Саду Марии ей было знакомо каждое дерево. И когда она повернула направо, к одной из ив, ей осталось только протянуть руки, чтобы встретить руки того, кто стоял здесь и ждал ее.

Несколько мгновений Анжелика молча сжимала руки Фелисьена. Они не видели друг друга: после жаркого дня небо было покрыто облачной дымкой, и тонкий месяц еще не освещал его. Потом Анжелика заговорила в темноте, — наконец-то она могла свободно излить переполнявшую ее сердце радость:

— О мой дорогой повелитель, как я люблю вас и как я вам благодарна!

Она радовалась тому, что узнала его наконец, она благодарила его за то, что он молод, красив, богат, за то, что он оказался еще выше, чем она смела надеяться. Ее звонкий восторженный смех благодарил его за прекрасный любовный подарок, за исполнение мечты.

— Вы король, вы мой господин, и я ваша. Мне только жаль, что я сама так ничтожна. Но я горда тем, что принадлежу вам; вы любите меня, и я сама королева… Я и так знала и ждала вас, но сердце мое переполнилось, когда я увидела ваше истинное величие!.. О, как я вам благодарна, мой дорогой повелитель, и как я вас люблю!

Фелисьен осторожно обнял Анжелику за талию и повел ее с собой.

— Пойдем ко мне, — сказал он.

Им пришлось пройти сквозь заросли сорных трав в самую глубь Сада Марии, и Анжелика наконец поняла, что каждый вечер он проникал на пустырь через когда-то заколоченную старую решетчатую калитку. Оставив эту калитку незапертой, он под руку ввел Анжелику в огромный сад монсеньера. Медленно восходившая луна скрывалась за теплой облачной дымкой и заливала их призрачным молочно-белым светом. Весь небесный свод без единой звезды был полон светящейся пыли, бесшумным дождем, падавшим на землю в безмятежном спокойствии ночи. Молодые люди медленно шли вдоль пересекавшего парк Шеврота, но здесь это был уже не бурный поток, несущийся по каменистому скату, а спокойный, медленный ручей, извивающийся между купами деревьев. Казалось, райская река сонных грез протекает под светящимся туманным небом, между окутанными туманом, плавающими в нем деревьями.

И опять радостно заговорила Анжелика:

— Как я горда, как я счастлива, что иду с вами!

Очарованный простотой и прелестью этих слов, Фелисьен слушал, как девушка, не стыдясь и не прячась, со всей откровенностью своего чистого сердца, свободно говорила то, что думала в эту минуту.

— Дорогая, это я должен быть вам благодарен за то, что вы так чудесно полюбили меня… Говорите же еще, говорите, как вы меня любите, расскажите, что вы почувствовали, когда узнали, кто я такой на самом деле.

Но Анжелика прелестным, нетерпеливым движением руки прервала его:

— Нет, нет! Будем говорить о вас, только о вас. Разве я что-нибудь значу? Разве мои мысли и чувства стоят того, чтобы о них говорить?.. Теперь существуете только вы!

Они медленно шли вдоль заколдованной реки, и девушка, тесно прижавшись к Фелисьену, расспрашивала его не переставая; она хотела знать все: о его детстве, о его юности, о том, что было с ним за двадцать лет, прожитых вдали от отца.

— Я знаю, что ваша мать умерла, когда вы родились, и что вы воспитывались у дяди — старого священника… знаю, что монсеньер не хотел вас видеть…

Тихим, далеким голосом, словно исходившим из прошлого, Фелисьен отвечал:

— Да, отец обожал мою мать, и я виновен в том, что своим появлением на свет убил ее… Дядя скрывал от меня мое происхождение и воспитывал меня сурово, словно нищего-подкидыша. Я узнал правду очень поздно, всего два года назад… Неожиданное богатство и знатность не удивили меня: я всегда это смутно предчувствовал. Мне претил всякий регулярный труд, я только и делал, что носился по полям. Потом обнаружилось, что я обожаю витражи нашей церковки…

Анжелика засмеялась, и Фелисьен развеселился тоже.

— Я такой же рабочий, как вы; ведь когда на меня свалилось богатство, я уже решил, что буду зарабатывать на пропитание разрисовкой витражей… Отец так огорчился, когда дядя написал ему, что я сущий чертенок и никогда не приму духовного звания! Ведь он уже твердо решил, что я буду священником, может быть, он думал, что этим я искуплю невольное убийство матери. Но все же ему пришлось уступить, он призвал меня к себе… О, жить, жить! Как это хорошо! Жить, чтобы любить и быть любимым!

Здоровая, чистая молодость Фелисьена звенела в этом крике; от него задрожала спокойная ночь. То была страсть — страсть, от которой умерла его мать, страсть, отдавшая его во власть этой выросшей из тайны первой любви. В этом крике вылилась вся его горячность, прямодушие и красота, его житейская неискушенность и страстная жажда жизни.

— Я ждал, как и вы, я тоже сразу узнал вас в ту ночь, когда вы показались в окне… Расскажите мне, о чем вы думали, расскажите, как вы проводили время…

Но Анжелика вновь прервала его:

— Нет, будем говорить о вас, только о вас. Я хочу знать все, все решительно… Я хочу обладать вами целиком, хочу любить вас всего!

И она жадно слушала, как Фелисьен говорил о себе, охваченная восторженной радостью узнавания, преклоняясь перед ним, как девственница перед Христом. И оба они не уставали без конца повторять все одно и то же: как они любили и как они любят друг друга. Слова были одинаковые, но всегда новые, принимали тысячи неожиданных, непостижимых оттенков. Они наслаждались музыкой этих слов, погружались в нее, и счастье их все возрастало. Фелисьен открыл Анжелике, какую власть имеет над ним ее голос, — голос столь проникновенный, что, едва заслышав его, он делается ее рабом. Анжелика призналась, какой сладостный трепет она испытывает, когда при малейшем признаке гнева его белую кожу заливает волна крови. Теперь они ушли с туманного берега Шеврота и, обнявшись, углубились под темные своды огромных вязов.

— Этот сад!.. — прошептала Анжелика, с наслаждением вдыхая свежий запах листвы. — Я годами мечтала попасть сюда. И вот я здесь, с вами. Я здесь!

Она не спрашивала, куда он ведет ее под сенью столетних вершин, она доверилась его воле. Земля под ногами была мягкая, лиственные своды терялись в беспредельной вышине, как своды собора. И ни звука кругом, ни малейшего дыхания ветерка, ничего, кроме биения двух сердец.

Наконец он толкнул дверь садового павильона и сказал:

— Войдите. Это мой дом.

Отец Фелисьена счел наиболее уместным поселить его здесь — в глухом, отдаленном углу парка. Внизу был большой зал, наверху — целая квартира. Лампа освещала огромную нижнюю комнату.

— Теперь вы сами видите, — улыбаясь, сказал Фелисьен, — что находитесь в квартире ремесленника. Вот моя мастерская.

В самом деле, это была настоящая мастерская, каприз богатого молодого человека, ради собственного удовольствия занимающегося витражным ремеслом. Фелисьен открыл секреты мастеров тринадцатого века и мог воображать себя одним из них, создавших шедевры при помощи немудреных инструментов того времени. Для работы ему довольно было старого побеленного стола, на котором он размечал стекла красной краской, на нем же он и резал их раскаленным железом, презирая алмаз. Здесь же топилась муфельная печь, маленькая печка, сконструированная по его рисунку, в ней как раз заканчивался обжиг цветного стекла для починки другого соборного витража; в ящиках лежали стекла всех цветов, уже приготовленные Фелисьеном для этого витража: синие, желтые, зеленые и красные, белесоватые и крапчатые, дымчатые, совсем темные, опаловые и яркие. Но комната была затянута такими великолепными тканями, обставлена с такой исключительной роскошью, что ощущение мастерской терялось. В глубине зала на старинном церковном ларе, служившем пьедесталом, стояла большая позолоченная статуя богоматери, и ее пурпуровые губы улыбались.

— И вы тоже работаете, вы работаете! — с детской радостью повторяла Анжелика.

Ее очень занимала печь для обжига, она потребовала, чтобы Фелисьен рассказал ей все о своей работе: почему он, по примеру старинных мастеров, довольствуется одноцветными стеклами, оттеняя их только черной краской; почему он пристрастился к отчетливым маленьким фигуркам с резко подчеркнутыми движениями и складками одежды и что он думает о витражном мастерстве, которое решительно пришло в упадок с тех пор, как начали раскрашивать стекло и покрывать его глазурью; он рассказал ей, что, по его твердому убеждению, хороший витраж должен быть, в сущности, прозрачной мозаикой, что самые живые тона должны располагаться в гармоничной последовательности и создавать яркие, но не грубые красочные пятна. Анжелика расспрашивала Фелисьена, но как, в сущности, безразлично ей было в эту минуту все витражное искусство! Все это хорошо только тем, что исходит от него, дает возможность говорить и думать о нем, является частицей его существа.

— О, мы будем счастливы! — сказала Анжелика. — Вы будете рисовать, я вышивать.

И посреди огромной комнаты Фелисьен снова взял Анжелику за руки; она прекрасно чувствовала себя здесь, казалось, роскошь — ее естественное окружение, казалось, только здесь по-настоящему расцветает ее прелесть. Оба на минуту замолчали. И вновь первой заговорила Анжелика:

— Итак, решено?

— Что? — улыбаясь, спросил Фелисьен.

— Что мы поженимся.

На мгновение он смешался. Его белое лицо вдруг покраснело. Она встревожилась.

— Я рассердила вас?

Но он уже стиснул ее руки охватившим все ее существо пожатием.

— Решено. Все, что вы ни пожелаете, должно быть исполнено, несмотря ни на какие препятствия. Я живу только затем, чтобы повиноваться вам.

Анжелика вся просияла.

— Мы поженимся, мы всегда будем любить друг друга, мы никогда не расстанемся.

Она не сомневалась ни в чем, была уверена, что это совершится завтра же, так же легко, как совершаются чудеса в «Легенде». Ей и в голову не приходила мысль не только о препятствиях, но даже о промедлении. Кто может помешать им соединиться, раз они любят друг друга? Когда любят, то женятся, это очень просто. И спокойная радость наполняла Анжелику.

— Решено, ударим по рукам, — шутя, сказала она.

Фелисьен прижал ее ручку к губам.

— Решено.

И так как она собралась уходить — она боялась, что ее застигнет рассвет, и, кроме того, торопилась открыть родным свою тайну, — Фелисьен хотел было проводить ее.

— Нет, нет, так мы будем прощаться до утра! Я прекрасно сама найду дорогу… До завтра…

— До завтра.

Фелисьен повиновался и удовольствовался тем, что смотрел, как уходит Анжелика, а она бежала под темными вязами, бежала вдоль залитого луною Шеврота. Вот она уже прошла в калитку парка, пробежала по высоким травам Сада Марии… Она бежала и думала, что ни за что не вытерпит до утра, что самое лучшее сейчас же постучаться к Гюберам, разбудить их и все рассказать. Она была счастлива и потому хотела быть откровенной; ее честная натура протестовала, она чувствовала, что не сможет больше и пяти минут хранить столь долго скрываемую тайну. Анжелика вошла в садик и затворила калитку.

И тут она увидела Гюбертину, которая сидела на каменной скамье, окруженной тощими кустами сирени, у самой соборной стены, и ждала ее в ночной тьме. Гюбертина встала, разбуженная тревогой, увидела отворенные двери и все поняла. Она ждала в тоске, не зная, куда идти, боясь испортить дело своим вмешательством.

Анжелика бросилась ей на шею, не испытывая ни малейшего смущения, с восторженно бьющимся сердцем, она смеялась от радости, что не нужно больше скрываться.

— Ах, матушка, свершилось!.. Мы женимся, я так счастлива!

Прежде чем ответить, Гюбертина пристально поглядела на нее. Но ее страхи сразу рассеялись перед этой цветущей девственностью, перед ясным взглядом и целомудренными губами. Тревога исчезла, но осталось огромное горе, и слезы покатились по щекам Гюбертины.

— Бедное мое дитя! — как и накануне в соборе, прошептала она.

Видя свою уравновешенную, никогда доселе не плакавшую мать в таком состоянии, Анжелика изумилась.

— Что с вами, матушка? Почему вы огорчаетесь? Правда, я вела себя отвратительно, я ничего вам не рассказывала. Но если бы вы знали, как мучила меня тайна! Если не расскажешь все сразу, то потом уже трудно решиться… Вы должны простить меня.

Она уселась рядом с Гюбертиной и нежной рукой обняла ее. Старая скамья, казалось, вросла в обомшелые стены собора. Над их головами склонилась сирень, а рядом рос куст шиповника, за которым некогда ухаживала Анжелика, чтобы посмотреть, не вырастут ли на нем розы; теперь он был заброшен и снова одичал.

— Слушайте, матушка, я все вам расскажу на ушко.

И Анжелика стала вполголоса поверять матери историю своей любви. Ее слова лились неиссякаемым потоком, она вновь переживала мельчайшие события прошлого и все сильнее воодушевлялась. Она ничего не пропускала, выискивала в памяти малейшие подробности, как на исповеди. Она нисколько не стыдилась; пламя страсти жгло ее щеки, гордость светилась в глазах, вся она пылала, но продолжала шептать, не повышая голоса.

Наконец Гюбертина перебила ее.

— Ну вот, всегда с тобой так! — тоже тихо заговорила она. — Сколько бы ты ни старалась исправиться, чуть что — и все твое благоразумие словно ветром уносит… Нет, что за гордость! Что за страсть! Ты осталась той же девочкой, которая отказывалась мыть пол в кухне и целовала себе руки.

Анжелика не смогла удержаться от смеха.

— Нет, не смейся, скоро ты начнешь плакать, да так, что у тебя и слез не хватит… Бедное мое дитя, этот брак никогда не состоится.

И сейчас же раздался звонкий, веселый смех Анжелики.

— Матушка, матушка, что вы говорите! Или вы дразните меня, хотите меня наказать?.. Это так просто! Сегодня он поговорит с отцом. Завтра он придет уладить дело с вами.

Нет, она и впрямь воображает, что так оно и произойдет на самом деле? Гюбертина решила быть безжалостной. Чтобы какая-то вышивальщица, без денег, без имени, вышла замуж за Фелисьена дʼОткэр! За молодого человека с состоянием в пятьдесят миллионов! За последнего потомка одного из стариннейших родов Франции!

Но на каждый новый довод Анжелика спокойно отвечала:

— А почему бы и нет?

Да такой невероятный, неслыханный брак вызвал бы настоящий скандал. Все поднялись бы против них. Неужто она собирается бороться со всем светом?

— Почему бы и нет?

Говорят, монсеньер гордится своим именем и крайне суров ко всяким любовным историям. Разве может она надеяться смягчить его?

— Почему бы и нет?

Анжелика была непоколебима в своей уверенности.

— Просто смешно, матушка, до чего вам все кажется дурным! Ведь я говорю вам, что все будет отлично!.. Вспомните-ка, два месяца назад вы ворчали на меня и смеялись надо мной, и все-таки я была права: случилось все, как я предсказывала.

— Несчастная! Подожди, увидишь, как это кончится!

Гюбертина была в отчаянии, ее мучило сознание, что это она воспитала Анжелику в таком неведении. Она чувствовала, что должна немедленно преподать дочери суровый жизненный урок, открыть ей всю жестокость, все безобразие этого мира, но смущение сковывало ее, и она не находила нужных слов. Каким печальным будет тот день, когда ей придется обвинить себя в несчастье этой девочки, выросшей в уединении, в обманчивом мире грез!

— Но, дорогая, ведь ты же не выйдешь за этого молодого человека против нашей воли, против воли его отца?

Анжелика перестала улыбаться, пристально поглядела в лицо матери и очень серьезно сказала:

— Но почему? Я люблю его, и он меня любит.

Не говоря ни слова, дрожа всем телом, Гюбертина обняла дочь обеими руками, прижала к себе и, в свою очередь, поглядела ей в лицо. Луна, окутанная легкой дымкой, опускалась за собор, летучие клочки тумана чуть розовели в небе, предвещая наступление дня. Обе женщины купались в свежести расцветающего утра, в чистой и глубокой тишине, нарушаемой лишь щебетом просыпающихся птиц.

— Дитя мое, только долг и послушание — залог счастья. За один час гордости и страсти приходится расплачиваться мучениями целой жизни. Если ты хочешь быть счастливой, покорись, забудь о нем, исчезни…

Но Гюбертина почувствовала, что девушка возмущенно зашевелилась в ее объятиях, и то, чего она никогда не говорила дочери, не решалась сказать и сейчас, сорвалось наконец с ее уст:

— Слушай! Ты считаешь, что мы с отцом счастливы. Да, мы были бы счастливы, если бы наша жизнь не была отравлена одним страданием…

И Гюбертина, еще понизив голос, дрожащим шепотом рассказала все о муже и о себе: женитьбе против воли матери, о смерти ребенка, о бесплодном желании иметь другого, о бесконечной расплате за проступок юности. А ведь они обожают друг друга, они прожили жизнь в согласном труде, не зная нужды, и все-таки понадобились нечеловеческие усилия, вся его доброта, все ее благоразумие, чтобы не превратить дом в кромешный ад, чтобы избежать ужасных ссор и, быть может, еще более ужасной разлуки.

— Подумай же, дитя мое, и не делай того, от чего ты будешь страдать потом… Смирись, покорись, заставь свое сердце умолкнуть.

Анжелика слушала, бледная как полотно, подавленная, едва удерживая слезы.

— Зачем вы мучите меня, матушка?.. Я люблю его, и он любит меня.

И потекли слезы. Она была потрясена и растрогана откровенностью матери, а в глазах ее светился испуг, словно этот неожиданный кусочек правды ранил ее в самое сердце. И все-таки она не сдавалась. Как легко, как охотно умерла бы она за свою любовь!

И тогда Гюбертина решилась:

— Я не хотела сразу причинять тебе столько горя. Но ты должна знать… Вчера вечером, когда ты ушла к себе, я расспрашивала отца Корниля и узнала, почему монсеньер, прежде не желавший этого, решил наконец призвать сына в Бомон… Больше всего его огорчала горячность молодого человека, его тяга к беспорядочной жизни. Монсеньер с глубокой скорбью отказался от мысли сделать его священником и уже не надеялся дать ему занятие, приличествующее его имени и состоянию. Этот юноша всегда будет страстным мечтателем, взбалмошным художником… И, боясь, чтобы он не наделал глупостей, отец призвал его сюда, чтобы немедленно женить.

— Ну так что же? — еще не понимая, спросила Анжелика.

— План женитьбы обсуждался еще до его приезда, а теперь, кажется, все уже улажено, и отец Корниль определенно сказал мне, что молодой человек осенью женится на мадемуазель Клер де Вуанкур… Ты знаешь особняк Вуанкуров, там, около епископства? Они в близких отношениях с монсеньером. И с той и с другой стороны все обстоит как нельзя лучше — и в смысле знатности, и в смысле богатства. Отец Корниль очень одобряет этот брак.

Но девушка уже не слушала этих доводов. В ее сознании внезапно возник образ Клер. Она представилась Анжелике такой, какой та видела ее иногда, зимой, среди деревьев парка Вуанкуров, или в соборе в праздничные дни — высокая, смуглая девушка одних с нею лет, очень красивая: красота ее была ярче, чем красота Анжелики, и отличалась царственным благородством. Несмотря на внешнюю холодность, она была, по слухам, очень добра.

— Эта высокородная барышня, такая красивая, такая богатая!.. Он женится на ней…

Анжелика прошептала эти слова, точно во сне. И вдруг ее как будто что-то ударило в сердце.

— Значит, он солгал мне! Он мне ничего не сказал! — закричала она.

Она вспомнила короткое смущение Фелисьена, когда она заговорила с ним о женитьбе, вспомнила, как кровь мгновенно прилила к его щекам. Потрясение было так ужасно, что лицо девушки мгновенно побледнело и голова бессильно упала на плечо матери.

— Детка моя! Дорогая моя детка!.. Я знаю, это очень больно. Но позже было бы еще больнее. Так вырви же скорей нож из раны!.. Каждый раз, как тебе опять станет плохо, повторяй себе, что никогда монсеньер, грозный Иоанн Двенадцатый, о неутолимой гордости которого люди помнят до сих пор, никогда он не отдаст своего сына, последнего в их роду, за простую вышивальщицу, за сироту, подобранную на паперти и воспитанную нами, бедными ремесленниками.

Бесконечная слабость овладела Анжеликой, она покорно слушала и уже не пыталась возражать. Что это прошло по ее лицу? Чье-то холодное дыхание прилетело издалека, из-за крыш, и заледенило ее кровь. Быть может, это дыхание мирских несчастий, дыхание той печальной действительности, которой ее пугали, как пугают волком непослушных детей? Оно коснулось ее лишь на мгновение и причинило ей острую боль. Но она уже прощала Фелисьена: он не солгал ей, он только промолчал. Отец хочет женить его на этой девушке, но сын, конечно, откажется. Фелисьен просто еще не осмелился начать открытую борьбу, и если он промолчал, то, быть может, оттого, что теперь решился. Бледная, убитая этим первым обрушившимся на нее горем, уже тронутая грубой рукою жизни, Анжелика еще надеялась, еще верила в свою мечту. Все еще могло уладиться, но гордость ее была раздавлена — смирение и покорность сменили ее.

— Вы правы, матушка, я согрешила и больше грешить не буду… Обещаю вам, что никогда не стану противиться судьбе, буду жить так, как захочет небо.

Это были слова покорности; победа осталась на стороне воспитания, на стороне того круга идей, в каком росла Анжелика. Разве она имеет право сомневаться в завтрашнем дне, если до сих пор все окружающие проявляли по отношению к ней столько нежности и благородства? Анжелика хотела быть мудрой, как Катерина, скромной, как Елизавета, чистой, как Агнеса; она верила, что только святые могут помочь ей победить; ей делалось легче при мысли об их поддержке. Неужели ее старый друг-собор, Сад Марии, Шеврот, чистый домик Гюберов, сами Гюберы — все, кто ее любит, не защитят ее, если даже она сама ничего не предпримет, а будет только покоряться?

— Итак, ты обещаешь мне, что не будешь противиться нашей воле, а особенно воле монсеньера?

— Да, обещаю, матушка.

— Ты обещаешь мне, что не будешь больше встречаться с этим молодым человеком, что выкинешь из головы безумную мысль о замужестве?

Сердце Анжелики упало. В последний раз ее существо готово было возмутиться, любовь ее громко протестовала. Но потом девушка опустила голову — она окончательно смирилась.

— Я обещаю ничего не делать, чтобы увидеться с ним и чтобы он женился на мне.

И благодарная дочери за послушание, глубоко взволнованная, Гюбертина горестно сжала ее в объятиях. О, как это больно — желать добра и заставлять страдать любимого человека! Она была совсем разбита; она встала, удивившись, что утро уже наступило. Птицы щебетали все громче, но их еще не было видно. Туман расплывался клочками легкой ткани в прозрачном синеющем воздухе.

Анжелика машинально смотрела, как клочья тумана спускаются на ее шиповник, потом взгляд ее упал на самый куст, на его дикие цветочки. И она грустно рассмеялась.

— Вы были правы, матушка, на нем не могут вырасти розы.

В семь часов утра Анжелика, как всегда, принялась за работу; и дни покатились за днями, и каждое утро она спокойно садилась за оставленное накануне вышивание. Ничто, по-видимому, не изменилось, она строго держала слово, жила уединенно и не искала встреч с Фелисьеном. Она даже не казалась угнетенной; ее юное лицо было все так же весело, и если иногда она ловила на себе удивленный взгляд Гюбертины, то отвечала на него улыбкой. Но в своей добровольной отрешенности она ни на минуту не переставала думать о Фелисьене. Ее надежда не была сломлена, она твердо верила, что, несмотря ни на что, все произойдет так, как она хочет. И если она держалась так мужественно и честно, с такой гордостью обуздала себя, то лишь потому, что не сомневалась в конечной победе.

Случалось, что Гюбер принимался ворчать на нее:

— Мне кажется, ты бледна, ты слишком много работаешь… Спишь-то ты хорошо по крайней мере?

— О отец, сплю как убитая! Никогда еще я не чувствовала себя так хорошо.

И Гюбертина тоже беспокоилась, говорила, что Анжелике нужно развлечься.

— Если хочешь, мы можем закрыть мастерскую и съездить втроем в Париж.

— Вот еще! А что же будет с заказами, матушка?.. Я же вам говорю, что чем больше работаю, тем лучше себя чувствую!

Но в глубине души Анжелика просто ждала чуда, ждала проявления высших сил, которые отдадут ее Фелисьену. Ведь она обещала ничего не предпринимать, да и зачем ей беспокоиться? Невидимые силы сделают все за нее. Она добровольно обрекла себя на бездействие, притворялась равнодушной, но внутренне все время была настороже; она прислушивалась к голосам, к таинственному трепету вокруг себя, к таким родным, еле различимым звукам в том мире, где она жила и откуда должна была прийти помощь. Нет, что-то непременно случится! Склонившись к станку у открытого окна, Анжелика не пропускала даже мимолетного шелеста листвы, легчайшего всплеска вод Шеврота. Малейший звук, доносившийся из собора, она воспринимала с удесятеренной силой; дошло до того, что она слышала, как, гася свечи, шаркает туфлями причетник. Снова она чувствовала за собою веяние таинственных крыльев, снова ощущала рядом невидимый и неизвестный мир, и часто она вдруг оборачивалась, ибо ей казалось, что какая-то тень шепчет ей на ухо, что нужно сделать, чтобы победить. Но дни проходили, и ничего не случалось.

Боясь, что не устоит и нарушит клятву, если увидит в саду Фелисьена, Анжелика сперва не выходила по ночам на балкон. Она ждала в глубине комнаты. Но потом, по мере того как все кругом засыпало, как переставали шевелиться даже листья деревьев, она понемногу смелела и начинала вопрошать мрак. Откуда придет чудо? Быть может, из епископского сада протянется огненная рука и сделает ей знак следовать за собой? Быть может, заиграет соборный орган и призовет ее к алтарю? Анжелика ничему бы не удивилась, даже если бы к ней прилетели голуби из «Легенды» и принесли ей слова благословения, даже если бы в ее комнату сквозь стены прошли святые и возвестили ей, что монсеньер хочет с ней познакомиться. И она испытывала только возраставшее с каждой ночью изумление, почему чудо медлит свершиться? Проходили дни, проходили ночи, но ничего, ничего не случалось.

Две недели прошло, и теперь Анжелику больше всего удивляло, что она не видит Фелисьена. Конечно, она обещала, что не будет искать встреч с ним, но в глубине души рассчитывала, что сам он сделает все, чтобы встретиться с нею, а между тем Сад Марии был пуст, и никто не ходил по сорной траве. Ни разу за две недели Анжелика не видела в ночной час тени Фелисьена. Это не поколебало ее веры, — если он не приходит, значит, занят устройством их счастья. И все же изумление ее возрастало, и к нему начала примешиваться тревога.

Однажды вечером после очень грустного ужина Гюбер вышел из кухни под предлогом какого-то спешного дела, и Гюбертина осталась наедине с дочерью. Взволнованная мужественным поведением девушки, она поглядела на нее долгим увлажненным взглядом. За эти две недели они не проронили ни слова о том, что наполняло их сердца, и Гюбертину бесконечно трогало, с какой честностью, с какой выдержкой Анжелика исполняет свое обещание. Во внезапном приливе нежности она протянула дочери руки, та бросилась к ней на грудь, и они молча сжали друг друга в объятиях.

Гюбертина не скоро смогла заговорить.

— Бедное мое дитя, — сказала она наконец. — Я все ждала минуты, когда останусь с тобой, ты должна знать… Все кончено, кончено навсегда.

Вне себя, Анжелика вскочила и крикнула:

— Фелисьен умер!

— Нет, нет.

— Раз он не приходит, значит, он умер!

Тогда Гюбертина рассказала ей, что видела Фелисьена на следующий же день после процессии и с него также взяла клятву не видеться с Анжеликой, пока он не получит согласия монсеньера. В сущности, то было прощание навсегда, потому что Гюбертина была твердо уверена в невозможности этого брака. Она объяснила юноше, как дурно он поступает, компрометируя доверчивую и невинную бедную девушку, на которой все равно не женится. Фелисьен был потрясен; он заявил, что скорее умрет от тоски в разлуке с Анжеликой, чем поступит по отношению к ней нечестно. В тот же вечер он говорил с отцом.

— Ты проявила столько мужества, — сказала Гюбертина, — что — видишь? — я говорю с тобой без обиняков… Ах, если бы ты знала, девочка, как мне жаль тебя и как я восхищаюсь тобой: ты держишься таким молодцом, так гордо молчишь и улыбаешься, когда сердце у тебя разрывается от горя! Но тебе нужно еще много, много мужества… Сегодня я встретила отца Корниля. Все кончено: монсеньер не согласен.

Гюбертина ожидала потока слез и с изумлением увидела, что Анжелика, очень бледная, выслушала ее слова совершенно спокойно. Со старого дубового стола только что убрали посуду, лампа освещала старинный общий зал, только легкое бульканье чайника нарушало глубокую тишину.

— Матушка, еще ничего не кончено… Расскажите мне все как есть, ведь я имею право знать, не так ли? Ведь это касается меня.

И Анжелика внимательно выслушала все, что Гюбертина сочла возможным передать ей из рассказа старого священника, причем опускала многие подробности, потому что продолжала скрывать от дочери грубые стороны жизни.

С тех пор как Фелисьен появился в Бомоне, монсеньер жил в непрестанной тревоге и смущении. Он отказался от сына на следующий же день после смерти жены и двадцать лет не хотел его знать, но вот он увидел его во всем расцвете молодости и сил, увидел живой портрет той, кого оплакивал, — юношу одних лет с покойницей, такого же белокурого, воскресившего обаяние ее красоты. Долгое изгнание, долгая злоба против убившего мать ребенка были, в сущности, проявлением осторожности: он предчувствовал то, что должно произойти, и уже раскаивался, что призвал к себе сына. Ни возраст, ни двадцать лет молитв и служения богу — ничто не убило в монсеньере прежнего человека. Стоило появиться перед ним сыну — плоти от плоти его, плоти от плоти обожаемой женщины, — появиться с улыбкой ее голубых глаз, и сердце отца мучительно забилось, ему показалось, что покойница воскресла. Он бил себя кулаками в грудь, он рыдал в бесплодном раскаянии, он кричал, что нужно отлучать от сана тех, кто познал женщину, кто сохранил с ней кровную связь.

Добрый отец Корниль говорил с Гюбертиной шепотом, и руки его тряслись. Ходили таинственные слухи, говорили, что ежедневно с наступлением сумерек монсеньер запирается в одиночестве; он проводил ночи в отчаянной борьбе с собой, метался в слезах, и заглушаемые плотными занавесями стоны пугали все епископство. Он думал, что забыл, что подавил свою страсть; но она возродилась, неистовая, как ураган, и в нем воскрес прежний мужчина — грозный авантюрист, потомок легендарных воителей. И каждый вечер, на коленях, во власянице, до крови раздиравшей ему кожу, он старался отогнать от себя призрак оплакиваемой женщины, тщетно твердя, что ныне она только горсть могильного праха. Но она вставала перед ним живая, прелестная и свежая, как цветок, совсем юная, такая, какой он любил ее, любил безумной любовью уже зрелого мужчины. Прежние мучения возвращались к нему, его рана сочилась кровью, как в самый день смерти жены; и он оплакивал ее, желал ее и все так же восставал против отнявшего ее бога; он успокаивался только к утру, обессиленный, презирал себя и чувствовал отвращение ко всему свету. О, страсть, свирепый зверь! Как хотел он раздавить ее, чтобы вновь обрести утерянный мир смирения и божественной любви!

Выходя из своей комнаты, монсеньер возвращался к обычной суровости, его высокомерное, чуть побледневшее лицо было спокойно и хранило только следы пережитого. В день, когда Фелисьен открылся отцу, тот выслушал его, не произнося ни слова; он сдержал себя огромным усилием, и ни одни его мускул не дрогнул. Он глядел на сына, такого молодого, красивого, такого пылкого, и сердце его сжималось, словно он узнавал себя в этом безумии любви. То была не злоба, нет, то была неколебимая воля, тяжкий долг — избавить сына от зла, причинившего ему самому столько страданий. Он убьет страсть в сыне, как пытался убить ее в самом себе. Эта романтическая история довершила смятение монсеньера. Как? Нищая девушка, девушка без имени, какая-то вышивальщица, увиденная при лунном свете, взлелеянная в мечте и мечтой превращенная в юную девственницу из «Легенды»? И монсеньер ответил сыну одним-единственным словом: «Никогда!» Фелисьен бросился на колени, умолял его, излагал свои доводы, защищал Анжелику. До сих пор он всегда приближался к отцу с почтительным трепетом и теперь, умоляя не противиться его счастью, все еще не смел поднять глаз на священную особу епископа. Покорным голосом обещал он уйти, исчезнуть, уехать с женою так далеко, что их никогда больше не увидят, обещал отдать церкви все свое огромное состояние. Он хотел одного: жить в неизвестности и любить. При этих словах монсеньер вздрогнул всем телом. Нет, он дал слово Вуанкурам и не возьмет его обратно. И Фелисьен, чувствуя, что силы его иссякают, что в нем закипает бешенство и волна крови приливает к щекам, ушел, ибо боялся открытого кощунственного возмущения.

— Дитя мое, — заключила Гюбертина, — ты видишь, что нечего больше мечтать об этом молодом человеке: ведь ты не захочешь пойти против воли монсеньера… Я все предвидела. Но не хотела чинить тебе препятствий, я ждала, чтобы жизнь заговорила сама.

Анжелика слушала, стиснув руки на коленях, и, казалось, была спокойна. Она пристально, почти не моргая, смотрела перед собою и видела всю сцену: Фелисьен у ног монсеньера говорит о ней, преисполненный нежности. Она ответила не сразу, она продолжала думать среди мертвой тишины кухни, в которой вновь стало слышно легкое бульканье чайника. Она опустила глаза, поглядела на свои руки, казавшиеся при свете лампы сделанными из слоновой кости. Потом улыбнулась улыбкой несокрушимой веры и просто сказала:

— Если монсеньер отказал, значит, он хочет узнать меня.

В эту ночь Анжелика совсем не спала. Мысль, что, увидав ее, епископ согласится, не давала ей покоя. Здесь не было никакого женского тщеславия — она верила во всемогущество любви: она так любит Фелисьена, что монсеньер не сможет не почувствовать этого, отец не станет противиться счастью сына. Ворочаясь на своей широкой кровати, она сто раз повторяла себе, что так и будет. Епископ вставал перед ее закрытыми глазами. Быть может, ожидаемое чудо зависит от него, быть может, он совершит его? Теплая ночь дремала за окном. Анжелика вслушивалась в нее, старалась различить голоса, услышать совет от деревьев, от Шеврота, от собора, от наполненной любимыми тенями комнаты. Но среди звонкой, пульсирующей тишины нельзя было уловить ничего определенного. А ей не терпелось поскорее обрести ясность. И, засыпая, она опять сказала себе:

— Завтра я поговорю с монсеньером.

Когда Анжелика проснулась, свидание с епископом казалось ей уже простой необходимостью. То была смелая и невинная страсть, чистое и гордое мужество.

Анжелика знала, что каждую субботу в пять часов вечера епископ молится в часовне Откэров; здесь он погружался душою в свое прошлое, в прошлое своего рода, и, уважая эти минуты, духовенство оставляло его в полном одиночестве. Как раз была суббота. Анжелика быстро приняла решение. В епископство ее могли не пустить, да, кроме того, там всегда много народу, она смутилась бы, а в часовне никого нет, и можно спокойно подождать монсеньера и заговорить с ним. В этот день Анжелика вышивала с обычным прилежанием и ясностью духа, она нисколько не волновалась: решение было принято твердо и казалось ей благоразумным. В четыре часа она сказала, что идет проведать матушку Габе, и вышла; она была в обычном скромном платье, в каком ходила к соседям, ленты соломенной шляпки небрежно завязаны. Она свернула налево и толкнула створку врат святой Агнесы, с глухим стуком захлопнувшихся за ней.

Собор был пуст, только в часовне святого Иосифа исповедовалась какая-то прихожанка, из-за загородки виднелся край ее черного платья; и Анжелика до сих пор спокойная, оказавшись в этом холодном священном уединении, начала дрожать; звук собственных шагов громовыми раскатами отдавался в ее ушах. Почему так сжалось ее сердце? Ведь казалось, она была так тверда, так спокойна, весь день так верила в свое право на счастье! И вот она растерялась, побледнела, как виноватая! Она проскользнула в часовню Откэров и там вынуждена была прислониться к решетке.

Часовня Откэров была одной из самых отдаленных, самых темных во всей старинной романской абсиде, узкая, голая, похожая на вырубленный в скале склеп, с ребристыми низкими сводами. Свет проникал сюда только через витраж с изображением святого Георгия, где преобладали красные и синие стекла, и потому в часовне царил лиловатый полумрак. Алтарь из черного и белого мрамора, лишенный всяких украшений, со статуей Христа и двумя двойными подсвечниками походил скорее на гробницу. Все стены сверху донизу были покрыты изъеденными временем гробовыми плитами, на которых еще можно было прочесть надписи, высеченные резцом.

Анжелика стояла неподвижно и, задыхаясь, ждала. Прошел причетник и даже не заметил ее, прижавшуюся к этой решетке. Она по-прежнему видела край черного платья прихожанки в исповедальне. Глаза ее постепенно привыкли к полутьме, невольно обратились к надписям на плитах, и она стала читать их. Начертанные на камнях имена поразили ее в самое сердце — перед ней вставали предания замка Откэров: тут были Иоанн V Великий, Рауль III, Эрве VII. Имена Бальбины и Лауретты растрогали смущенную Анжелику до слез. То были Счастливые покойницы: Лауретта, упавшая с лунного луча, когда бежала в объятия своего нареченного; Бальбина, насмерть сраженная радостью при виде вернувшегося с войны мужа, которого считала убитым, — обе они возвращались по ночам, летали вокруг замка и овевали его своими длинными белыми одеждами. Не их ли видела Анжелика в день прогулки к развалинам замка, не их ли тени плавали над башней в пепельно-бледном свете вечерних сумерек? О, как хорошо было бы умереть, как они, в шестнадцать лет, среди блаженства воплотившейся мечты!

Вдруг раздался сильный, отраженный сводами гул, и она вздрогнула. Это священник вышел из исповедальни часовни святого Иосифа и запер за собою дверь. Анжелика с изумлением увидела, что прихожанка уже успела уйти. Потом и священник ушел через ризницу, и девушка осталась в полном одиночестве среди величественной пустоты собора. Когда загремели окованные железом ржавые двери старой исповедальни, она подумала было, что пришел монсеньер. Она ждала уже целых полчаса, но была так взволнована, что не замечала времени, минуты катились мимо ее сознания.

Но вот еще одно имя привлекло ее внимание — имя Фелисьена III, того, кто со свечою в руке отправился в Палестину во исполнение обета, данного им Филиппу Красивому. Сердце ее забилось, перед нею возникло молодое лицо Фелисьена VII, последнего потомка их рода, ее белокурого господина, того, кого она любила и кто любил ее. Страх и гордость охватили Анжелику. Мыслимо ли, что она находится здесь, что она должна свершить чудо? Перед ней была вделана в стену сравнительно новая, помеченная прошлым столетием гробовая плита, и девушка легко прочла на ней черную надпись: Норбер Луи Ожье, маркиз д’Откэр, князь Мирандский и Руврский, граф Феррьера, Монтегю, Сен-Марка, а также Виллемарея, барон Комбевильский, сеньор Моренвилье, кавалер четырех орденов, полководец королевской армии, правитель Нормандии, состоявший в звании главного королевского охотничьего и начальника кабаньей охоты. То были титулы деда Фелисьена, а Анжелика так просто, в платье работницы, с исколотыми иголкой пальцами пришла, чтобы выйти замуж за внука этого покойника.

Послышался легкий шум, еле различимый шорох шагов по плитам. Она обернулась и увидела монсеньера, и это неслышное появление поразило ее, ибо она ждала громового удара. Монсеньер вошел в часовню — такой высокий, с царственной осанкой; несколько крупный нос и прекрасные молодые глаза выделялись на бледном лице. Сперва он не заметил прислонившейся к решетке Анжелики. И, подойдя к алтарю, вдруг увидел ее у своих ног.

Пораженная ужасом и благоговением, Анжелика упала на колени — ноги ее подкосились. Ей казалось, что это сам грозный бог-отец, полный хозяин ее судьбы. Но у нее было смелое сердце, и она сразу нашла в себе силы заговорить:

— О монсеньер, я пришла…

Епископ выпрямился. Он уже узнал ее: то была та самая девушка, которую он заметил еще в окне, в день процессии, и потом вновь увидел в соборе, когда она стояла на стуле, та маленькая вышивальщица, что свела с ума его сына. Он не проронил ни слова, не пошевельнул даже рукой. Высокий, суровый, он ждал.

— О монсеньер, я пришла, чтобы вы могли взглянуть на меня… Вы уже отказали мне, но ведь вы меня не знаете. И вот я здесь, поглядите же на меня, прежде чем оттолкнуть еще раз… Я та, кто любит и любима, и больше ничего за мной нет, ничего, кроме любви; я только нищая девочка, подобранная на паперти этого собора… Вы видите: я у ваших ног, вы видите, какая я маленькая, слабая, покорная. Если я вам мешаю, вам легко прогнать меня. Стоит вам протянуть палец — и я буду уничтожена… Но сколько мук! Надо знать, как люди страдают! Тогда их жалеешь… Монсеньер, я тоже хочу объяснить вам все. Я ничего не знаю, я знаю только, что люблю и что любима… Разве этого недостаточно? Любить, любить и повторять это!

И она продолжала говорить сдавленным голосом, обрывая фразы, в наивном порыве она открывала всю свою душу, накипающая страсть увлекала ее. Любовь взывала ее устами. Если она осмелела до такой степени, то потому, что была целомудренна. Мало-помалу она отважилась поднять голову.

— Монсеньер, мы любим друг друга. Он, наверно, уже рассказал вам, как это случилось. Я часто спрашиваю себя о том же и не нахожу ответа… Мы любим друг друга, и если это — преступление, то простите нас, потому что в этом виноваты не мы, виноваты камни, деревья, все, что нас окружает. Когда я узнала, что люблю его, было уже поздно, я уже не могла разлюбить… Разве можно требовать этого сейчас? Вы можете отнять его у меня, женить его на другой, но вы не заставите его разлюбить меня. Он умрет без меня, и я без него умру. Его может не быть около меня, и все-таки я знаю, что он существует, я знаю, что нас нельзя разлучить, что каждый из нас уносит с собой сердце другого. Стоит мне только закрыть глаза, и я вижу его: он во мне… И вы разлучите нас, вы разорвете эту связь? Монсеньер, это небесная воля, не мешайте нам любить друг друга.

Епископ глядел на эту простую девушку в скромном платье работницы, овеянную благоуханием свежести и душевной чистоты. Он слушал, как она проникновенным, чарующим, час от часу крепнувшим голосом поет гимн любви. Широкополая шляпа спустилась на ее плечи, белокурые волосы золотым сиянием окружали лицо — и она показалась монсеньеру похожей на девственницу из старинного требника, в ней была какая-то особенная хрупкость, наивная прелесть, пламенный взлет чистой страсти.

— Монсеньер, будьте же добры к нам… Вы хозяин нашей судьбы, сделайте нас счастливыми.

Он не произносил ни слова, не шевелился, и умолявшая его Анжелика, видя его холодность, вновь опустила голову. О, чего только не пробуждал в нем этот отчаявшийся ребенок, стоявший на коленях у его ног, какой аромат юности исходил от этой склонившейся перед ним головки! Он видел белокурые завитки волос на затылке, — когда-то он безумно целовал такие же завитки. У той, воспоминание о которой так мучило его после двадцатилетнего покаяния, была такая же гордая, изящная, как стебель лилии, шея, от нее исходил тот же аромат благоухающей юности. Она воскресла — это она рыдала у его ног, это она умоляла его пощадить ее любовь.

Слезы покатились по щекам Анжелики. Но она продолжала говорить, она хотела высказаться до конца:

— Монсеньер, я люблю не только его самого, я люблю его благородное имя и блеск его царственного богатства… Да, я знаю: я — ничто, у меня ничего нет, и может показаться, что я хочу его денег; и это правда: я люблю его и за то, что он богат… Я признаюсь в этом, потому, что хочу, чтобы вы узнали меня… О, быть богатой благодаря ему и вместе с ним жить в блеске, в сиянии роскоши, быть обязанной ему всеми радостями, быть свободными в нашей любви, не допускать, чтобы рядом с нами жили горе и нищета!.. С тех пор как он полюбил меня, я вижу себя одетой в парчу, как одевались в давние времена; драгоценные камни и жемчуга струятся по моей шее, по запястьям; у меня лошади, кареты, я гуляю в большом лесу, и за мною следуют пажи… Когда я думаю о нем, передо мной всегда возникает эта мечта; и я повторяю себе, что это должно исполниться; я мечтала быть королевой — и он осуществил мою мечту. Монсеньер, разве это дурно — любить его еще больше за то, что в нем воплотились все мои детские желания, что, как в волшебной сказке, потоки золота полились на меня?

Она гордо выпрямилась, она была очаровательно проста и величественна, как настоящая принцесса, и монсеньер глядел на нее. Это была та, другая, — та же хрупкость цветка, то же нежное, омытое слезами, но светлое лицо. Пьянящее очарование исходило от Анжелики, и монсеньер чувствовал, как лица его коснулось теплое дуновение — трепет воспоминаний, мучивших его по ночам, заставлявших его рыдать на своей молитвенной скамеечке и нарушать стонами благоговейную тишину епископства. Еще накануне он боролся с собой до трех часов утра; и вот эта любовная история, эта мучительно волнующая страсть опять разбередила его незаживающую рану. Но внешне монсеньер был бесстрастен, его неподвижное лицо не выражало ничего, ничто не выдавало внутренней борьбы, мучительных усилий подавить биение сердца. Если он каплю за каплей терял свою кровь, то никто не заметил бы этого: он только делался все бледней, и губы его все плотнее смыкались.

Это упорное молчание привело Анжелику в отчаяние, она удвоила мольбы:

— Монсеньер, я отдаюсь в ваши руки. Сжальтесь, решите мою судьбу!

Он все молчал, он ужасал ее, как будто становился все более грозным и величественным. Собор был пуст, боковые приделы уже погрузились во мрак, наверху, под высокими сводами, еще мерцал угасающий свет, и эта пустота усиливала мучительную тоску ожидания. Гробовые плиты в часовне стали неразличимы, остался только он — его черная сутана, его длинное белое лицо, казалось вобравшее в себя остатки света. Анжелика видела его сверкающие глаза: они были устремлены на нее, и блеск их все возрастал. Уж не гневом ли они горели?

— Монсеньер, если бы я не пришла, то всю жизнь мучилась бы раскаянием и обвиняла бы себя в том, что моя трусость сделала нас обоих несчастными… Говорите же, умоляю вас, скажите, что я была права, что вы согласны.

Зачем спорить с этим ребенком? Он уже отказал сыну и объяснил причину отказа — этого достаточно. Если он не говорит, то, значит, считает, что говорить нечего. И Анжелика поняла это, она приподнялась и потянулась к его рукам — хотела поцеловать их. Но монсеньер резко отдернул руки назад, и испуганная девушка увидала, что волна крови залила его бледное лицо.

— Монсеньер… Монсеньер…

И тогда наконец он разжал губы, он произнес одно-единственное слово — слово, уже брошенное сыну:

— Никогда!

И он ушел, на этот раз даже не помолившись. Его тяжелые шаги смолкли за абсидными колоннами.

Анжелика упала на каменные плиты пола, и долго ее сдавленные рыдания звучали в могильной тишине пустого собора.

Вечером, после ужина, на кухне, Анжелика рассказала Гюберам, что видела епископа и что он отказал ей. Она была бледна, но спокойна.

Гюбер был потрясен. Подумать только! Его дорогая деточка так страдает! Ее тоже постиг сердечный удар! Глаза его наполнились слезами: у Гюбера и Анжелики были родственные души, обоих властно притягивал мир мечты, и они вместе легко уносились в него.

— Ах, моя бедная девочка! Почему же ты не посоветовалась со мной? Я пошел бы с тобой, может быть, я уговорил бы монсеньера.

Но Гюбертина взглядом заставила его замолчать. Нет, он положительно безрассуден! Разве не умней будет воспользоваться случаем, чтобы раз навсегда похоронить мысль об этом невозможном браке? Она обняла дочь и нежно поцеловала ее в лоб.

— Итак, все кончено, детка, кончено навсегда.

Сперва Анжелика, казалось, не понимала, о чем ее спрашивают. Слова медленно доходили до ее сознания. Она смотрела прямо перед собою, словно вопрошая пустоту; потом она ответила:

— Конечно, матушка.

В самом деле, на следующий день она сидела за станком и вышивала с обычным спокойствием. И вновь потянулась прежняя жизнь. Анжелика как будто совсем не страдала. Ничто не выдавало ее переживаний, она даже не глядела на окно и разве что была немного бледной. Казалось, жертва принесена.

Даже Гюбер поверил в это, положился на мудрость Гюбертины и сам старался помочь ей удалить Фелисьена, который еще не осмеливался противиться воле отца, но так мучился тоскою, что по временам обещание ждать и не искать встреч с Анжеликой казалось ему невыполнимым. Он писал ей, но его письма перехватывались. Однажды утром он явился сам, и его принял Гюбер. Между ними произошло объяснение, истерзавшее их обоих; вышивальщик сказал Фелисьену, что Анжелика спокойна, что она поправляется, умолял его быть честным, исчезнуть, не возвращать девочку к ужасным переживаниям прошлого месяца. Фелисьен вновь обещал терпеть и ждать, но гневно и решительно отказался взять назад данное Анжелике слово: он все еще надеялся убедить отца. Он ждал, он ничего не предпринимал у Вуанкуров и, чтобы избежать открытой ссоры с отцом, два раза в неделю обедал у них. Уже уходя, Фелисьен умолял Гюбера объяснить Анжелике, почему он согласился дать это ужасное, мучительное обещание — не видеть ее: он думает только о ней, все, что он делает, направлено к одной цели — завоевать ее.

Когда Гюбер передал жене разговор с юношей, та стала очень серьезной. После долгого молчания она промолвила:

— Ты передашь девочке то, что он просил ей сказать?

— Конечно.

Она пристально поглядела на мужа.

— Делай, как знаешь, — сказала она. — Но ведь он обманывает себя, рано или поздно он подчинится воле отца, и это убьет нашу бедную девочку.

И, сраженный этими словами, Гюбер после долгих мучительных колебаний решил наконец ничего не говорить дочери. Впрочем, с каждым днем он убеждался, что поступил правильно, потому что жена все время обращала его внимание на спокойствие Анжелики.

— Ты видишь — рана закрывается… Она забывает.

Анжелика не забывала, она просто ждала, тоже ждала. Всякая человеческая надежда должна была умереть, но оставалась прежняя надежда на чудо. Если бог хочет, чтобы она была счастлива, то чудо произойдет. И девушка отдавалась в руки божьи, она считала, что новое испытание ниспослано ей в наказание за то, что она пыталась опередить волю провидения и сама пошла надоедать монсеньеру. Без божьей милости смертный бессилен и не способен победить. И жажда небесной милости вновь обратила Анжелику к смирению, к единственной надежде на вмешательство высшей воли; она ничего не предпринимала, она ждала проявления разлитых вокруг нее таинственных сил. Каждый вечер при свете лампы она вновь перечитывала старинный экземпляр «Золотой легенды» и вновь восхищалась, Kai: в далекие времена наивного детства; она не ставила под сомнение ни одно чудо, убежденная в безграничном всемогуществе неведомого, всемогуществе, направленном к торжеству чистых душ.

Как раз в это время соборный драпировщик передал Гюбертине заказ на очень богатую вышивку панно для епископского кресла монсеньера. Это панно, шириной в полтора метра и высотой в три, должно было быть вставлено в деревянную раму на стене; на нем следовало вышить двух ангелов в человеческий рост, держащих корону, под которой должны были помещаться гербы Откэров. Предполагалось вышивать панно барельефом, а эта работа требовала не только высокого мастерства, но и большого физического напряжения. Гюберы сначала попробовали отказаться, боясь, что Анжелика переутомится, а главное, будет мучиться, вышивая гербы и в течение долгих недель изо дня в день вновь переживая прошлое. Но девушка рассердилась и настояла на том, чтобы заказ был принят; с самого утра она бралась за дело с необыкновенной энергией. Казалось, работа облегчала ее; казалось, чтобы забыться, чтобы вернуть спокойствие, ей нужно изнурять свое тело.

И в старинной мастерской потянулась прежняя, размеренная и однообразная жизнь, словно ничего не случилось, словно сердца этих людей ни минуты не бились сильнее обычного. Гюбер работал у станка, натягивал и отпускал материю; Гюбертина помогала Анжелике, и у них обеих к вечеру мучительно ныли пальцы. Пришлось разделить весь рисунок — и ангелов и узор — на ряд кусков и вышивать панно по частям. Чтобы сделать рисунок выпуклым, Анжелика при помощи шила сплошь зашивала его толстым слоем суровых ниток, а затем еще покрывала сверху, в поперечном направлении, бретонскими нитками; потом мало-помалу она жестким гребнем и особым долотом придавала нашитым ниткам выпуклость и нужную форму, выделяла складки одежды ангелов, подчеркивала детали орнамента. Это была настоящая скульптурная работа. Когда форма была достигнута, Гюбертина и Анжелика расшивали фигуры золотом. Получился золотой барельеф несравненной нежности и яркости, он сверкал, как солнце, посреди закопченной мастерской. Старые инструменты — пробойники, колотушки, шила, молотки — вытягивались по стенам в своем вековом порядке; на станках шныряли взад и вперед вышивальные приспособления и иголки, а в глубине мастерской доживали свой век и ржавели моталка, ручная прялка и мотовило с двумя колесами; казалось, они дремали, усыпленные вливавшимися в открытые окна спокойствием и тишиной.

Проходили дни, Анжелика с утра до ночи сидела за станком; прошивать золотом основу из навощенных ниток было так трудно, что иголки ежеминутно ломались. Казалось, она душой и телом ушла в тяжелую работу и уже не думала о любви. В девять часов вечера, валясь с ног от усталости, она уходила к себе и засыпала как мертвая. Но если работа хоть на минуту давала ей вздохнуть, Анжелика удивлялась, что все еще нет Фелисьена. Разумеется, она ничего не делала, чтобы встретиться с ним, но полагала, что он должен все преодолеть, чтобы быть около нее. Впрочем, она одобряла его благоразумие и, пожалуй, рассердилась бы, если бы он слишком поторопил события. Наверное, он тоже ждет чуда. Теперь Анжелика жила одним бесконечным ожиданием, каждый вечер она надеялась, что счастье придет утром. Она была терпелива и не возмущалась. Лишь изредка она поднимала голову от шитья: как, все еще ничего не случилось? И она с силой втыкала иголку, в кровь накалывая пальцы. Случалось, что иголку приходилось вытаскивать щипцами. Но Анжелика терпеливо проделывала это и ничем не проявляла раздражения, даже когда иголка ломалась с сухим треском лопнувшего стекла.

Видя, как она надрывается над вышиванием, Гюбертина начала беспокоиться и, так как пришло время стирки, заставила дочь провести четыре дня за здоровой работой на свежем воздухе. Тетушка Габе поправилась и могла помочь стирать и полоскать. Стоял конец августа, а это время бывало настоящим праздником в Саду Марии: он весь сиял под солнцем, небо пылало, деревья отбрасывали густую тень, а от бегущего под сенью ив Шеврота исходила чарующая прохлада. Анжелика провела первый день очень весело; она била и полоскала белье и радовалась всему: ручью, ивам, траве, развалинам мельницы — всему, что она любила, что было для нее полно воспоминаний. Разве не здесь она познакомилась с Фелисьеном, разве не здесь увидела его, сперва таинственного под луной, потом такого очаровательно неловкого, в тот день, когда он спас унесенную ручьем куртку? И Анжелика не могла удержаться, чтобы с каждой выкрученной штукой белья не оглядываться на прежде заколоченную калитку епископского сада; однажды, под руку с Фелисьеном, она уже прошла в нее; быть может, сейчас он вдруг откроет калитку, выйдет, возьмет ее за руку, поведет к стопам отца. Пена брызгала из-под рук девушки, тяжелая работа освещалась сиянием надежды.

Но на следующий день тетушка Габе, привезя последнюю тачку белья, которое они с Анжеликой расстилали для просушки, вдруг прервала свою нескончаемую болтовню и сказала без всякого злого умысла:

— Кстати, вы знаете, что монсеньер женит сына?

Девушка как раз растягивала простыню; она почувствовала удар в сердце и упала на колени, прямо в траву.

— Да, об этом много говорят… Сын монсеньера осенью женится на мадемуазель де Вуанкур… Кажется, дело окончательно решено позавчера.

Анжелика продолжала стоять на коленях, и тысячи смутных мыслей молниеносно проносились в ней. Новость не удивила ее и не вызвала никаких сомнений. Мать предупреждала ее, этого и следовало ожидать. Но что сразило Анжелику, от чего подкосились ее ноги, — это внезапная мысль, что, трепеща перед отцом, Фелисьен в минуту слабости может и впрямь согласиться, не любя, жениться на другой. И, как ни любит он ее, Анжелику, он будет навеки потерян для нее. До сих пор ей не приходила в голову мысль о возможной слабости Фелисьена; теперь он во имя послушания идет на то, что должно сделать их обоих несчастными. Не шевелясь, смотрела она на решетку епископства, и в ней закипало возмущение, ей хотелось броситься к этой решетке, трясти ее, ломая ногти, открыть замок, прибежать к Фелисьену, поддержать его своим мужеством, убедить его не сдаваться.

И она сама удивилась, когда поймала себя на том, что машинально, в инстинктивной потребности скрыть смущение, отвечает тетушке Габе:

— А, он женится на мадемуазель Клер… Она очень красивая и, говорят, очень добрая…

Нет, конечно, как только старушка уйдет, она побежит к Фелисьену. Довольно она ждала, она отбросит клятву не видеться с ним как докучное препятствие. По какому праву их разлучают? Все кричало Анжелике о любви: собор, свежие воды ручья, старые вязы, под которыми они любили друг друга. Здесь выросла их нежность, и здесь она хотела вновь соединиться с ним; они убегут далеко, так далеко, что никто и никогда не найдет их.

— Вот и все, — сказала наконец тетушка Габе, повесив на куст последние салфетки. — Через два часа все высохнет… До свидания, мадемуазель, мне больше нечего делать.

Теперь, стоя среди сверкающего белья, разложенного на зеленой траве, Анжелика думала о том дне, когда дул буйный ветер, скатерти и простыни хлопали и улетали, когда их сердца простодушно отдались друг другу. Почему он перестал приходить к ней? Почему сейчас, в день бодрящей, веселой стирки, он не пришел на свидание? А между тем она твердо знала, что стоит ей только протянуть руки — и Фелисьен будет принадлежать ей одной. Не нужно даже упрекать его в слабости, стоит ей только появиться перед ним — и он вновь обретет волю бороться за их счастье. Да, нужно только увидеться с ним, и он пойдет на все.

Прошел час, а Анжелика все еще медленно ходила посреди разложенного белья; под ослепительными отсветами солнца она и сама казалась бледной как полотно; смутный голос пробудился в ней, говорил все громче, не пускал ее туда, к калитке. Борьба пугала Анжелику. Как, разве дело только в ее желании? Нет, были и вложенные в ее душу извне понятия, которые смущали ее, мешали последовать с чудесной простотой за голосом страсти. Было так просто побежать к тому, кого любишь, но она уже не могла решиться на это, ее удерживало мучительное сомнение: ведь она поклялась, и, быть может, побежать к Фелисьену было бы очень дурно? Наступил вечер, белье высохло, Гюбертина пришла помочь унести его домой, а Анжелика все еще ни на что не решилась; наконец она дала себе ночь на размышление. Унося огромную охапку благоухающего белоснежного белья, она обернулась и бросила беспокойный взгляд на уже темнеющий Сад Марии, словно прощаясь с этим уголком природы, отказавшимся дружески помочь ей.

Наутро Анжелика проснулась в еще большей тревоге. Потом прошли и другие ночи, не принося с собою ожидаемого решения. Девушку успокаивала лишь уверенность в том, что Фелисьен ее любит. Эта вера была непоколебима и бесконечно утешала ее. Раз он ее любит, значит, она может ждать, может вытерпеть все, что угодно. Вновь ее охватила лихорадка благодеяний, малейшие горести людей волновали и трогали ее, слезы сами просились на глаза и ежеминутно готовы были пролиться. Дядюшка Маскар выпрашивал у нее табак, супруги Шуто дошли до того, что выуживали у нее сладости. Но в особенности пользовались ее милостями Ламбалезы: люди видели, как Тьенетта плясала на праздниках в платье доброй барышни. И вот однажды, отправившись к матушке Ламбалез с обещанной накануне рубашкой, Анжелика еще издали увидела, что около жилища нищенок стоит сама г-жа Вуанкур с дочерью Клер и сопровождавшим их Фелисьеном. Разумеется, он и привел их сюда. Сердце ее похолодело, она не показалась им на глаза и сейчас же ушла. Через два дня она увидела, как они втроем зашли к супругам Шуто; потом дядюшка Маскар рассказал ей, что у него был прекрасный молодой человек с двумя дамами. И тогда Анжелика забросила своих бедняков: они уже не принадлежали ей, Фелисьен отнял их у нее и отдал этим женщинам; она перестала выходить из дому, боясь встретить Вуанкуров и еще хуже растравить мучительную, все еще терзавшую ее сердце рапу; она чувствовала, что в ней что-то умирает, что сама жизнь капля за каплей уходит от нее.

И однажды вечером, после одной из таких встреч, задыхаясь от тоски в своей уединенной комнате, Анжелика наконец воскликнула:

— Он больше не любит меня!

Она мысленно видела высокую, красивую Клер де Вуанкур с короной черных волос, а рядом с ней его, стройного, гордого. Разве они не созданы друг для друга? Разве они не одной породы? Разве не подходят они друг к другу так, что уже сейчас можно подумать, что они женаты?

— Он меня больше не любит, он больше не любит меня!

Эти слова оглушили ее грохотом обвала. Ее вера рассыпалась в прах, все рушилось в ней, и она уже не находила сил, чтобы спокойно рассмотреть и обдумать факты. Только что она верила — и вот уже не верит; налетел откуда-то порыв ветра и унес все, и бросил ее в пучину отчаяния: она нелюбима. Когда-то Фелисьен сам сказал ей, что это — самое страшное горе, самое отчаянное мучение. До сих пор она могла покорно терпеть, потому что ждала чуда. Но ее сила исчезла вместе с верой, и она, как дитя, забилась в горестной муке. Началась мучительная, скорбная борьба.

Сначала Анжелика взывала к своему достоинству: пусть он ее не любит, тем лучше! Она слишком горда, чтобы продолжать любить его. И она лгала себе, притворялась, что освободилась от своего чувства, и беззаботно напевала, вышивая гербы Откэров, до которых уже дошла очередь. Но сердце ее разрывалось, она задыхалась от тоски и со стыдом признавалась себе, что все-таки любит Фелисьена, любит еще больше, чем прежде. Целую неделю гербы, нить за нитью рождаясь под ее пальцами, доставляли ей мучительную горечь. То были два герба — герб Иерусалима и герб Откэров, разделенные на поля: одно и четыре, два и три; в иерусалимском гербе на серебряном поле сиял большой золотой крест с концами в форме буквы Т, окруженный четырьмя такими же маленькими крестиками; в гербе Откэров поле было лазурное, на нем выделялись золотая крепость и маленький черный щиток с серебряным сердцем посередине, и еще на нем были три золотые лилии — две наверху и одна у острого конца герба. Тесьма изображала на вышивке эмаль, золотые и серебряные нитки — металл. Как мучительно было чувствовать, что руки дрожат, опускать голову, прятать ослепленные сверканием гербов полные слез глаза! Анжелика думала только о нем, она преклонялась перед его окруженной легендами знатностью. И, вышивая черным шелком по серебряной ленте девиз «Если хочет бог, и я хочу», она поняла, что никогда не излечится от любви, что она его раба; слезы застилали ей взор, и все-таки, почти не видя, она бессознательно продолжала шить.

Поистине это было достойно жалости: Анжелика любила до отчаяния, боролась с безнадежной любовью и не могла убить ее. Ежеминутно она хотела бежать к Фелисьену, броситься ему на шею, отвоевать его — и каждый раз борьба начиналась сначала. Временами ей казалось, что она победила, глубокое спокойствие охватывало ее, она как бы глядела на себя со стороны и видела незнакомую девушку, маленькую, рассудительную и покорную, смиренно отрекающуюся от себя, — то была не она, то была благоразумная девушка, созданная средой и воспитанием. Но вот волна крови приливала к ее сердцу и оглушала ее, цветущее здоровье, пламенная молодость рвались на волю, как кони из узды, и Анжелика вновь оказывалась во власти гордости и страсти, во власти неведомых сил, унаследованных с кровью матери. Почему она должна повиноваться? Никакого долга не существует, есть только свободное желание! И она уже готовилась к бегству, ожидая только благоприятного часа, чтобы проникнуть в епископский сад через старую решетку. Но вот уже возвращалась тоска, глухая тревога, мучительное сомнение. Она будет страдать всю жизнь, если поддастся дурному соблазну. Часы за часами проходили в ужасной неуверенности, в мучительной борьбе: девушка не знала, на что решиться, в ее душе бушевала буря, беспрестанно швыряя ее от возмущения к покорности, от любви к ужасу перед грехом. И после каждой победы над своим сердцем Анжелика делалась все слабее и слабее.

Однажды вечером, когда терзания ее дошли до того, что она уже не могла противиться страсти и готова была бежать к Фелисьену, Анжелика вдруг вспомнила о своей сиротской книжке. Она достала ее со дна сундука и начала перелистывать в страстной жажде унижения: ее низкое происхождение, вставая с каждой страницы, словно ударяло ей в лицо. Отец и мать неизвестны, фамилии нет, нет ничего, кроме даты и номера, — заброшенное растение, дико выросшее на краю дороги! И воспоминания толпой нахлынули на нее: она вспомнила, как пасла стадо на тучных равнинах Невера, как ходила босиком по ровной дороге в Суланж, как мама Нини била ее по щекам за украденные яблоки. Особенно много воспоминаний пробудили в ней страницы, на которых отмечались регулярные, раз в три месяца, посещения инспектора и врача; подписи их иногда сопровождались справками и примечаниями: вот прошение от приемной матери о том, чтобы девочке выдали новые башмаки взамен развалившихся, вот неодобрительная оценка своевольного характера воспитанницы. То был дневник ее нищеты. Но одна страница подействовала на Анжелику особенно сильно и довела ее до слез — протокол об уничтожении нашейного знака, который она носила до шести лет. Она вспомнила, как всегда инстинктивно ненавидела это маленькое ожерелье из нанизанных на шелковый шнурок костяных бус с серебряной бляхой, на которой значился ее номер и дата принятия в приют. Она уже тогда догадывалась, что это, в сущности, ошейник рабыни, и если бы не боялась наказания, охотно порвала бы его своими слабыми ручонками. Подрастая, она стала жаловаться, что ожерелье душит ее. Но все-таки ее заставили носить его еще целый год. И какой же был восторг, когда в присутствии мэра общины инспектор перерезал наконец шнурок и выдал ей вместо личного номера описание примет, описание, в котором уже тогда значились и глаза цвета фиалки, и тонкие золотистые волосы! И все-таки до сих пор Анжелика ощущала на себе этот ошейник — метку домашнего животного, которое клеймят, чтобы распознать; он оставил след на ее коже, он душил ее. Протокол сделал свое дело: отвратительное унижение пришло на смену гордости, и Анжелика бросилась в свою комнату, рыдая, чувствуя себя недостойной любви. И еще два раза книжечка помогла Анжелике справиться с собой. Но потом и она оказалась бессильной против ее душевного бунта.

Теперь искушение стало мучить девушку по ночам. Чтобы очистить свои сны, она заставляла себя на ночь перечитывать «Легенду». Но напрасно она сжимала голову руками, напрасно силилась вникнуть в текст: она ничего не понимала, чудеса ошеломляли ее, перед глазами проносились только бледные призраки. И она засыпала в своей большой кровати тяжелым свинцовым сном и вдруг пробуждалась в темноте от внезапной мучительной тоски. Она вскакивала растерянная, в холодном поту, дрожа всем телом, становилась на колени посреди разбросанных простынь и, сжимая руки, бормотала: «Боже мой, почему ты покинул меня?» Ибо в эти минуты ее ужасало одиночество и мрак. Ей снился Фелисьен, она боялась, что оденется и побежит к нему, потому что здесь не было никого, кто мог бы помешать ей. Ее покинула милость небес, около нее не было уже бога, мир любимых вещей предал ее. И в отчаянии она взывала к неизвестности, прислушивалась к невидимому. Но воздух был пуст, она не слышала голосов, не ощущала таинственных прикосновений. Сад Марии, Шеврот, ивы, трава, вязы епископского сада, даже собор — все казалось мертво. В этот мир она вложила свою мечту — и от мечты ничего не осталось: растаял белоснежный полет дев, и вещи превратились в могилы. И Анжелика почувствовала, что она обезоружена, что ее убивает бессилие, как первых христианок сражал первородный грех, как только иссякала помощь небес. Среди мертвого молчания родного уголка она слышала, как в ней просыпается, как рычит, торжествуя над воспитанием, врожденное зло. Если еще хоть минуту промедлит неведомая помощь, если мир вещей не оживет, не поддержит ее, — она не вынесет, она пойдет навстречу гибели. «Боже мой, боже мой! Почему ты покинул меня?» И, стоя на коленях — такая маленькая, хрупкая посреди своей огромной комнаты, — Анжелика чувствовала, что умирает.

Но каждый раз в минуту наивысшей скорби к ней приходило внезапное облегчение. Небо снисходило к ее мукам и возвращало ей прежние иллюзии. Она босиком спрыгивала на пол, в стремительном порыве бежала к окну и там вновь слышала голоса, вновь невидимые крылья касались ее волос, святые «Легенды» выходили толпою из камней, деревьев и обступали ее. Ее чистота, ее доброта — все, что она сама вложила в окружающий мир, излучалось на нее и было ей спасением. И тогда страх ее проходил, она чувствовала, что ее охраняют: сама Агнеса прилетала к ней в сопровождении нежных дев, витающих в дрожащем воздухе. Вместе с ночным ветерком ей возвращалось утраченное мужество, доносился далекий, долгий шепот одобрения и веры в победу. Целыми часами Анжелика со смертельной грустью дышала этой успокоительной свежестью и укреплялась в твердом решении скорее умереть, чем нарушить клятву. Наконец, совсем разбитая, она ложилась вновь; засыпая, она думала о том, что завтра приступ повторится, и боялась этого и мучилась мыслью, что слабеет с каждым разом, так что в конце концов погибнет.

В самом деле, с тех пор как Анжелика перестала верить в любовь Фелисьена, она слабела и чахла. Рана зияла в ее груди, жизнь уходила от нее с каждым часом, и она потихоньку, не жалуясь, умирала. Сначала это проявилось в приступах внезапного недомогания: вдруг ее охватывало удушье, в глазах мутилось, она выпускала из ослабевших рук иголку. Потом она потеряла аппетит, еле выпивала несколько глотков молока, чтобы не огорчать родителей, Анжелика начала прятать хлеб и тайком отдавала его соседским курам. Пригласили врача, но он не нашел ничего определенного, сказал, что девушка ведет слишком замкнутую жизнь, и посоветовал побольше двигаться. Но она попросту таяла, постепенно исчезала. Она не ходила, а словно плавала на больших колеблющихся крыльях, душевный огонь ярко горел на осунувшемся, казалось, изнутри светившемся лице. Дошло до того, что, спускаясь по лестнице из своей комнаты, она шаталась и вынуждена была держаться обеими руками за стены. И все-таки Анжелика хотела непременно закончить тяжелую работу над панно для епископского кресла, упорствовала и, когда на нее глядели, старалась принять веселый вид. В ее длинных тонких пальчиках совсем уже не было силы, и если ломалась иголка, она не могла вытащить ее щипцами.

Однажды утром Гюбер и Гюбертина ушли из дому по делу и оставили Анжелику одну за работой; вышивальщик возвратился первым и нашел ее в обмороке на полу около станка: внезапно ослабев, она упала со стула. Работа сразила ее, один из больших золотых ангелов остался недоконченным. Обезумев, Гюбер схватил ее в объятия, попытался поднять на ноги. Но она не приходила в себя и падала снова.

— Дорогая моя, дорогая… Ради бога, ответь же мне!

Наконец Анжелика открыла глаза и горестно взглянула на отца. Зачем он заставляет ее жить? Ей было так сладко умереть!

— Что с тобой, детка, дорогая? Значит, ты нас обманула, ты все еще любишь его?

Анжелика не отвечала и глядела на него с бесконечной грустью. Тогда он в отчаянии подхватил ее, поднял, унес в ее комнату; там он положил ее на кровать и, глядя на нее, такую бледную, слабую, зарыдал от сознания невольно совершенной им жестокости: зачем он помогал разлучить ее с любимым?

— Я сам привел бы его к тебе! Почему ты мне ничего не говорила?

Но Анжелика молчала, закрыв глаза, и, казалось, заснула. Гюбер неподвижно стоял перед ней, глядел на ее белое тонкое лицо, и сердце его обливалось кровью от жалости. Потом Анжелика стала дышать ровнее, он вышел, спустился вниз и услышал шаги жены.

В мастерской между ними произошло объяснение. Едва Гюбертина успела снять шляпу, как Гюбер рассказал ей, что нашел девочку в обмороке на полу, что она сражена насмерть и сейчас задремала у себя на кровати.

— Мы ошиблись. Она все время думает об этом юноше и умрет без него… Ах, если бы ты знала, что я почувствовал, когда понял это, как меня мучила совесть, пока я нес ее наверх! Так жаль ее! Мы сами виноваты, мы разлучили их своею ложью… Неужели ты допустишь, чтобы она страдала, неужели ты ничего не сделаешь, чтобы спасти ее?

Гюбертина побледнела от боли, но, как и Анжелика, молчала и спокойно глядела на мужа. А он, сам страстный по натуре, выведенный из привычного повиновения зрелищем мук страсти, не мог успокоиться, все говорил, и руки его лихорадочно дергались.

— Хорошо! Я сам расскажу ей все, я скажу ей, что Фелисьен ее любит, что это мы имели жестокость запретить ему приходить, что мы лгали и ему тоже… Теперь каждая ее слеза жжет мне сердце. Я чувствую себя соучастником убийства… Я хочу, чтобы она была счастлива. Да, счастлива, несмотря ни на что, чего бы это ни стоило!..

Гюбер подошел к жене вплотную, его взбунтовавшаяся нежность вылилась наружу, и грустное молчание Гюбертины все больше раздражало его.

— Раз они любят друг друга, значит, они хозяева своей судьбы… Когда человек любит и любим, для него ничего не должно существовать… Да! Счастье всегда законно, какими бы средствами оно ни достигалось!

Гюбертина неподвижно стояла перед ним; наконец она медленно заговорила:

— Итак, пусть он возьмет ее у нас, не правда ли? Пусть он женится на ней против нашей воли и против воли отца… Вот что ты хочешь им посоветовать; и ты полагаешь, что они будут счастливы, что для счастья довольно одной любви…

Безо всякого перехода, тем же горестным голосом она продолжала:

— На обратном пути я проходила мимо кладбища, и у меня промелькнула надежда… Я еще раз преклонила колена и долго молилась там, где камень вытерт нашими коленями.

Гюбер побледнел, леденящий холод проник в его душу и погасил его возбуждение. Конечно, он помнил могилу упрямой матери; как часто плакали они на этой могиле, покорно молились и каялись в своем непослушании, надеясь, что покойница сжалится над ними в гробу! Они проводили так целые часы и верили, что, если мать смягчится, они почувствуют ее милость. Все, о чем они просили, все, чего ждали, — был еще один ребенок, ребенок, который должен был служить залогом прощения, доказательством, что они наконец искупили вину. Но они не получали никакого знамения; мать, холодная, равнодушная, лежала в гробу, а над ними тяготело все то же неумолимое возмездие — смерть первого ребенка, которого отняла и не хотела возвращать им покойница.

— Я долго молилась, — повторила Гюбертина, — и долго ждала, не дрогнет ли что-нибудь во мне…

Гюбер смотрел на нее тревожным, вопрошающим взглядом.

— Нет, ничего, ничего не случилось! Могила ничего не сказала мне, и ничто во мне не дрогнуло. О, все кончено, теперь уже поздно. Мы сами хотели своего несчастья.

Тогда он задрожал.

— Ты обвиняешь меня? — спросил он.

— Да, ты виноват, и я виновата тоже, потому что пошла за тобой… Мы оказали неповиновение, и вся наша жизнь испорчена.

— И ты не счастлива?

— Нет, я не счастлива… Женщина не может быть счастливой, если у нее нет ребенка… Любить — это ничто, любви нужно благословение свыше.

Гюбер бессильно опустился на стул, глаза его наполнились слезами. Никогда еще жена не упрекала его так жестоко, никогда еще так резко не обнажала перед ним кровоточащую рану их существования; и если прежде Гюбертина, больно задев его невольным намеком, сейчас же бросалась к нему, старалась его утешить, то теперь она стояла недвижно и, не шевелясь, не приближаясь к нему, смотрела, как он страдает. Гюбер рыдал, кричал сквозь слезы:

— Бедная, дорогая наша девочка! Ведь сейчас ты вынесла ей приговор… Ты не хочешь, чтобы он женился на ней, как я женился на тебе, ты не хочешь, чтобы она страдала, как ты.

И во всем величии и простоте своего сердца Гюбертина ответила простым кивком.

— Но ведь ты сама сказала, что наша бедная малютка умрет… Ты хочешь ее смерти?

— Да, лучше смерть, чем дурная жизнь.

Гюбер выпрямился, дрожа, он бросился жене в объятия, и оба они зарыдали. Долго сидели они, обнявшись. Он уже покорился, и теперь она, чтобы собраться с силами, принуждена была опереться на его плечо. Они вышли из мастерской в глубоком отчаянии, но с твердой решимостью: они обрекли себя на долгое мучительное молчание, которое, если захочет бог, приведет их дочь к смерти; они приняли эту смерть.

С этого дня Анжелика уже не выходила из своей комнаты. Она так ослабела, что была не в состоянии спуститься по лестнице: голова у нее кружилась, ноги подкашивались. Сначала она еще доходила, придерживаясь за мебель, до балкона. Потом ей пришлось ограничиться кроватью и креслом. Путешествие к креслу и обратно было для нее долгим, изнуряло ее, и она отваживалась на него только утром и вечером. И все-таки она продолжала работать, — барельефную вышивку пришлось оставить, эта работа была слишком тяжела, — она вышивала разноцветными шелками цветы; вышивала с натуры: букет гортензий и штокроз, которые совсем не пахли и не беспокоили ее. Она часто отдыхала, подолгу глядя на стоявший в вазе букет, потому что даже легкий шелк утомлял теперь ее слабые пальцы. За два дня Анжелика вышила всего одну розу, свежую, чудесно сверкавшую на атласе; но ведь вся ее жизнь была в этой работе, она готова была вышивать до последнего вздоха. Она стала еще тоньше, совсем истаяла, осталось только горевшее в ней прекрасное, чистое пламя.

К чему бороться дальше, если Фелисьен ее не любит? И Анжелика умирала от этой мысли: он не любит се, быть может, никогда не любил. Пока у нее были силы, она боролась со своим сердцем, со своим здоровьем, со своей молодостью — со всем тем, что толкало ее в объятия возлюбленного. Теперь она заперта здесь и должна покориться; все кончено.

Однажды утром, когда Гюбер устраивал Анжелику в кресле, укладывал на подушку ее безвольные ножки, она сказала с улыбкой:

— О, теперь-то я уверена, что буду умницей, — я уже не убегу.

Гюбер, задыхаясь, боясь разрыдаться, выбежал из комнаты.

В эту ночь Анжелика не могла уснуть. Бессонница томила ее, небывалая слабость охватила тело, веки пылали; Гюберы уже спали, давно пробило полночь, и девушка решила встать, охваченная страхом смерти, хотя это стоило ей невероятных усилий.

Задыхаясь, она надела капот, дотащилась до окна и распахнула его. Стояла мягкая, дождливая зима. Анжелика подкрутила фитиль в лампе, которая горела у нее всю ночь на маленьком столике, и бессильно опустилась в кресло. На том же столике, возле тома «Золотой легенды», стоял букет штокроз и гортензий, которые она срисовывала. Ей пришло в голову, что работа принесет ей облегчение; она взяла иголку и неверными руками сделала несколько стежков. Красный шелк розы струился между ее белыми пальчиками, — казалось, это капля за каплей течет ее кровь, последняя кровь.

Но если перед тем Анжелика часа два напрасно старалась уснуть и металась под жаркими простынями, то, усевшись в кресло, она почти тотчас же задремала. Голова ее откинулась на спинку стула и чуть склонилась к правому плечу, в неподвижных руках она продолжала держать вышивание и, казалось, все еще работала. Очень бледная, очень спокойная, она спала при свете лампы в белой и тихой, как гроб, комнате. Огромная, царственная кровать, задрапированная вылинявшей розовой тканью, казалась тоже белой при бледном свете. И только сундук, шкафчик да стулья старого дуба траурными пятнами виднелись по стенам. Шли минуты, и Анжелика спала, очень бледная, очень спокойная.

Потом раздался какой-то шум. На балконе показался Фелисьен, дрожащий, тоже похудевший. Увидя распростертую в кресле жалкую и такую прекрасную Анжелику, он бросился в комнату с исказившимся лицом. Сердце его сжалось мучительной болью, он опустился на колени и отдался долгому горькому созерцанию. Так её уже нет, страдания уже успели уничтожить ее? Казалось, она уже ничего не весит, она лежала перед ним в кресле, как легкое перышко, которое с минуты на минуту унесет ветром. Сквозь ее тихую дремоту проступали мука и покорность. Фелисьен узнавал в ней только прежнее изящество цветка, нежную, стройную шею на покатых плечах, овальное лицо, преображенное лицо девственницы, возносящейся на небо. Ее волосы казались сиянием, под прозрачным шелком кожи светилась кристально чистая душа. Анжелика была прекрасна красотой мученицы, освободившейся от бренной плоти, — и ослепленный, обессиленный волнением Фелисьен в отчаянии ломал руки. Она не просыпалась, и он все смотрел на нее.

Но вот, должно быть, его легкое дыхание коснулось лица Анжелики. Она сразу широко открыла глаза. Она не шевелилась, глядела на Фелисьена и улыбалась, как во сне. То был он, Анжелика узнала его, хотя он изменился. Но она думала, что спит, потому что часто видела его во сне, и тогда ей было особенно горько просыпаться.

Он протянул к ней руки и заговорил:

— Дорогая, я люблю вас… Мне сказали, что вы больны, и я прибежал… Я здесь, я вас люблю.

Анжелика дрожала, она машинально провела рукой по глазам.

— Верьте мне… Я у ваших ног, я вас люблю, люблю навеки.

И тут она вскричала:

— О, это вы!.. Я уже не ждала вас, а вы пришли…

Неверными, дрожащими руками она схватила руки Фелисьена, она хотела убедиться, что перед ней не тень, не сонное видение.

— Вы все еще любите меня, и я вас люблю! О, сильнее любить нельзя.

То было головокружительное счастье, ликующий восторг первых минут свидания, они забыли все, они знали только, что любят друг друга, что могут говорить друг другу слова любви. Вчерашние страдания и будущие препятствия уже не существовали; они не знали, как очутились вместе, но это свершилось, и они смешали свои блаженные слезы, они прижались друг к другу в целомудренном объятии; у Фелисьена в голове мутилось от жалости: Анжелика до того истаяла, что он, казалось, обнимал тень. Неожиданная радость словно парализовала ее, и, опьяненная счастьем, трепещущая, она не владела своим телом, приподнималась и снова падала в кресло.

— О, мой дорогой повелитель, исполнилось мое единственное желание: увидеть вас, прежде чем умереть.

Фелисьен поднял голову, тоскливо метнулся:

— Умереть… Но я не хочу! Я здесь, я вас люблю!

Анжелика улыбнулась божественной улыбкой.

— О, раз вы меня любите, я могу умереть спокойно… Я не боюсь смерти, я засну вот так, на вашей груди… Скажите мне еще раз, что вы меня любите.

— Я люблю вас, как любил вчера, как буду любить завтра… Не сомневайтесь в моей любви, я буду любить вас вечно.

Анжелика восторженно глядела перед собой в белую пустоту комнаты. Но мало-помалу она начала пробуждаться, стала серьезной. Опьянение рассеивалось, она начала думать. И факты изумили ее.

— Если вы любите меня, почему же вы не приходили?

— Ваши родители сказали мне, что вы разлюбили меня. Я тоже чуть не умер от горя… Но, узнав, что вы больны, я все-таки решился прийти к вам, рискуя, что меня выгонят из дому, ведь его двери затворились передо мной.

— И мне тоже матушка сказала, что вы меня не любите, и я поверила матушке… Я встречала вас с этой барышней, я думала, что вы послушались монсеньера.

— Нет, я выжидал. Но я боялся, я трепетал перед ним.

Наступило молчание. Анжелика выпрямилась. Ее лицо стало суровым, гневная морщина перерезала лоб.

— Значит, они обманули и вас и меня, они лгали нам, чтобы нас разлучить… Мы любим друг друга, а они нас мучили, они чуть не убили нас обоих… Ну что ж! Они поступили отвратительно, и это освобождает нас от обещаний. Мы свободны.

Охваченная гневом и презрением, Анжелика встала. Она уже не чувствовала себя больной, пробудившиеся гордость и страсть вернули ей силы. Считать свою мечту погибшей и вновь обрести ее, живой и сияющей! Убедиться, что они не уронили своей любви, что виноваты другие! Анжелика словно выросла; несомненная уже теперь победа возбуждала ее, толкала на открытое возмущение.

— Мы уйдем, — просто сказала она.

И она решительно зашагала по комнате, полная мужества и воли. Она уже выбирала плащ, чтобы накинуть на плечи, кружевную косынку на голову.

Фелисьен вскрикнул от восторга, ибо Анжелика предупредила его желание; он только и думал что о бегстве, но не решался заговорить о нем. О, уйти вместе, исчезнуть, раз и навсегда покончить со всеми неприятностями, со всеми препятствиями! И это решилось мгновенно, без мучительной борьбы, без размышлений!

— Да, мы уедем сейчас же, дорогая, любимая. Я пришел за вами, я знаю, где найти карету. К утру мы будем уже далеко, так далеко, что никто и никогда не найдет нас.

Во все возрастающем возбуждении Анжелика открывала и гневно захлопывала ящики, но ничего из них не брала. Как! Она терзалась долгие недели, она старалась забыть Фелисьена и даже думала, что и вправду забыла его! И, оказывается, все было ложью, вся эта мука была напрасной! Нет, никогда она не смогла бы начать эту ужасную борьбу сначала. Раз они любят друг друга, что может быть проще — они поженятся, и никакой силе не разлучить их.

— Послушайте, что мне нужно взять с собой?.. Ах, как я была глупа с моей детской щепетильностью! Если бы я только знала, что они унизятся до прямой лжи! Да, я умерла бы, а они бы все-таки вас не позвали… Скажите, а белье, а платья нужно взять? Вот это платье теплее… Они вбили мне в голову целую кучу предрассудков, кучу страхов. То — хорошо, а это — плохо, то можно делать, а этого нельзя, — словом, такая неразбериха, что можно впрямь стать дурочкой. Все это ложь, они всегда лгали, существует только одно счастье — жить и любить того, кто любит тебя… В вас мое счастье, в вас красота, в вас молодость, дорогой мой повелитель, и я принадлежу вам навеки, навсегда; моя единственная радость — это вы, делайте со мной, что хотите.

Анжелика торжествовала, в ней ярко пылало врожденное, казалось давно уже угасшее, пламя. Ее опьяняла неведомая музыка, она видела свой царственный отъезд, видела, как этот потомок князей увозит ее, делает ее королевой какого-то далекого королевства, и она следует за ним, прижавшись к нему, приникнув к его груди; безумный трепет невинной страсти охватил ее с такой силой, что она изнемогала от блаженства. Быть вдвоем, наедине, лететь на лошадях, бежать, исчезнуть в его объятиях!

— Я ничего не возьму, хорошо?.. К чему брать вещи?

Фелисьен горел той же лихорадкой, что и она, он уже был у двери.

— Ничего не нужно… Скорей идем.

— Да, верно, идем.

И она присоединилась к нему. Но она обернулась, ей захотелось бросить последний взгляд на свою комнату. Все так же бледно горела лампа, все так же стоял в вазе букет штокроз и гортензий, совсем живая, незаконченная роза сияла на пяльцах и словно ждала. Никогда еще комната не казалась Анжелике такой белой — белые стены, белая постель, белый, словно наполненный белым дыханием, воздух.

Что-то дрогнуло в ней, и ей пришлось опереться на спинку стула.

— Что с вами? — беспокойно спросил Фелисьен.

Анжелика не отвечала, она дышала с трудом.

Вновь ее охватила дрожь, ноги подкосились, она опустилась на стул.

— Не беспокойтесь, это ничего… Я отдохну минуту, и мы пойдем.

Они молчали, Анжелика оглядывала комнату, словно забыла в ней какую-то драгоценность, какую, она не знала, сама. То было сожаление; сначала легкое, оно все возрастало, охватывало, душило ее. Она не понимала себя. Может быть, эта белизна удерживает ее? Она всегда любила белый цвет, любила до того, что потихоньку прятала обрезки белого шелка, чтобы тайно наслаждаться ими.

— Минуту, еще только минуту, и мы уйдем, мой дорогой господин.

Но она даже не пыталась подняться. В тоске и тревоге Фелисьен встал перед нею на колени.

— Вам плохо, чем я могу помочь вам? Если вам холодно, я обниму ваши ножки, я буду греть их руками, пока они смогут идти.

Анжелика покачала головой.

— Нет, нет, мне не холодно, я могу идти… Подождите минуту, одну минуту.

Фелисьен ясно видел, что какие-то невидимые цепи опутывают ее по рукам и ногам, приковывают ее к месту так прочно, что, быть может, через несколько секунд нельзя будет вырвать ее из власти этого невидимого. Он подумал, что если не уведет ее сейчас же, то завтра ему неизбежно предстоит жестокая стычка с отцом, столкновение, которого он избегал вот уже много недель. И он стал пламенно умолять и торопить Анжелику:

— Идем, сейчас на улице темно, карета умчит нас во мрак, мы будем лететь все дальше, все дальше, нас убаюкает этот полет, мы заснем в объятиях друг друга, словно зарывшись в пух, и нам не страшен будет ночной холод; а когда настанет день, мы будем мчаться при ярком солнце все дальше и дальше, пока не приедем в страну счастья… Там нас никто не будет знать, мы будем жить одни в огромном саду, мы забудем все тревоги и будем только любить друг друга, любить все сильнее с каждым днем. Там будут расти цветы, большие, как деревья, и созревать плоды, сладкие, как мед. Мы будем жить совсем одни, среди вечно цветущей весны, мы будем жить поцелуями, дорогая, любимая.

Она трепетала, пламенное дыхание любви обжигало ей лицо. И, слабея, она всем существом тянулась к обещанному блаженству.

— О, сейчас, сию минуту!

— А если нам надоест путешествовать, мы вернемся сюда, мы восстановим стены замка Откэров и здесь окончим наши дни. Это моя мечта… Если будет нужно, я с легким сердцем отдам на это дело все свое состояние. Снова главная башня будет выситься над двумя долинами. Мы поселимся в почетных покоях между башнями Давида и Карла Великого. Мы отстроим фасады, укрепления, часовню — весь огромный замок, каким он был в пору своего могущества, во всей варварской роскоши былых времен… И я хочу, чтобы мы жили жизнью прошлого; я буду принцем, вы — принцессой, нас будет окружать свита рыцарей и пажей. Стены в пятнадцать футов толщиной будут отделять нас от всего мира, мы будем жить, как в легенде… Солнце садится за холмами, мы на белых конях возвращаемся с охоты, и крестьяне на коленях приветствуют нас. Рог трубит, опускается подъемный мост. Вечером короли садятся с нами за стол. Наше царственное ложе стоит на возвышении под балдахином, как трон. Играет далекая нежная музыка, и мы среди пурпура и золота засыпаем в объятиях друг друга.

Анжелика трепетала, теперь она улыбалась от горделивого удовольствия, хотя страдания уже вернулись к ней, вновь овладели ею, стирая улыбку с ее скорбных уст. И, увидев, что она невольным жестом словно пытается отогнать от себя соблазнительные видения, Фелисьен удвоил пламенные мольбы, попытался схватить возлюбленную в свои объятия, унести ее насильно.

— О, идемте! Будьте моей!.. Бежим, забудем все в нашем блаженстве.

Но Анжелика в инстинктивном порыве вдруг высвободилась из его рук, и когда она стояла перед ним, с уст ее сорвались слова:

— Нет, нет! Я не могу, я уже не могу!

Борьба совсем обессилела ее, но она все еще колебалась и жалобно, невнятно лепетала:

— Умоляю вас, будьте добры ко мне, не торопите меня, подождите… Я так хотела повиноваться вам, чтобы доказать, что я вас люблю, я так хотела бы уйти с вами рука об руку в далекие прекрасные страны, жить с вами в королевском замке, в замке вашей мечты. Раньше мне это казалось просто, я так часто строила планы нашего бегства… Но теперь… Что могу я сказать вам? Теперь мне это кажется невозможным. Передо мной вдруг словно захлопнулась дверь, и я уже не могу выйти отсюда.

Фелисьен снова попытался опьянить ее словами, но Анжелика жестом заставила его замолчать.

— Нет, не говорите ничего… Как странно! Чем больше вы говорите мне нежных, ласковых слов, чем сильнее вы убеждаете меня, тем страшнее мне делается, тем больший холод охватывает меня… Боже мой! Что со мною? Ваши слова отдаляют меня от вас. Если вы еще заговорите, я уже не смогу вас слушать, вам придется уйти… Подождите, подождите минутку.

И она стала медленно ходить по комнате, стараясь справиться с собою, а Фелисьен неподвижно глядел на нее, и его охватывало все большее отчаяние.

— Я уже думала, что не люблю вас, но, наверное, это было только с досады, потому что едва я увидела вас у своих ног, как почувствовала, что сердце мое готово разорваться, и первым моим порывом было следовать за вами, быть вашей рабой… Но если я люблю вас, то почему же я вас боюсь? Что мешает мне уйти отсюда, словно невидимые руки держат меня, не пускают, привязывают к этой комнате за каждый волос?

Анжелика постояла перед кроватью, потом подошла к шкафчику и так переходила от предмета к предмету. Несомненно, тайные нити связывали ее с комнатой, с мебелью. Белые стены, белизна скошенного потолка окутывали ее покрывалом невинности, и Анжелика не могла без слез сорвать с себя это покрывало. Комната уже стала частью ее самой, мир вещей вошел в нее. И она еще яснее поняла это, когда оказалась перед пяльцами, стоявшими у стола и ярко освещенными лампой. Сердце ее упало при виде начатой розы: никогда она не закончит ее, если так преступно убежит с Фелисьеном. В ее памяти вставали годы работы, такие спокойные, счастливые, и долгая привычка к мирной и честной жизни восставала при одной мысли о грехе. Каждый день, проведенный в уютном домике вышивальщиков, каждый день деятельной и чистой жизни в этом уединении перерабатывали каплю крови Анжелики.

И Фелисьен, видя, что вещи приковывают ее, понял, что нужно торопиться уйти.

— Идем, часы летят, скоро будет поздно.

И тогда к ней пришла полная ясность.

— Нет, уже поздно!.. — воскликнула она. — Вы видите, я не могу идти за вами. Раньше во мне жили гордость и страсть, это они бросили меня в ваши объятия, это они жаждали, чтобы вы унесли меня. Но меня как будто подменили, я не узнаю себя. Разве вы не слышите: все в этой комнате кричит, чтобы я осталась. И теперь я рада повиноваться.

Не говоря ни слова, не возражая, Фелисьен попытался увести ее насильно, как непослушного ребенка. Но Анжелика вырвалась и подбежала к окну.

— Нет, бога ради! Только что я готова была следовать за вами. Но это было последнее возмущение. В меня вложили смирение и покорность, и мало-помалу, без моего ведома, они росли во мне. Каждый раз, как меня манил унаследованный грех, борьба с ним делалась менее жестокой, я все легче торжествовала над собой. Теперь все кончено — я победила себя… О мой дорогой повелитель, я так люблю вас! Не будем же портить нашего счастья. Чтобы быть счастливыми, надо покориться.

Фелисьен опять шагнул к ней, но Анжелика уже стояла возле открытого балконного окна.

— Вы хотите, чтобы я бросилась вниз?.. Послушайте же, поймите: то, что окружает меня, стало частью меня самой. Природа и вещи давно говорят со мной, я слышу голоса, и никогда они не говорили так громко, как сейчас… Слушайте! Весь Сад Марии уговаривает меня не портить своей и вашей жизни, не уходить с вами против воли вашего отца. Вот этот певучий голос, такой прозрачный и чистый, — это Шеврот, он словно вливает в меня свою кристальную свежесть. Вот этот нежный, смутный хор — это весь пустырь, все травы и деревья, все, что живет в этом священном уголке, они ратуют за спокойствие моей жизни. Но до меня доносятся и еще более далекие голоса — это говорят густые вязы епископского сада, там каждая ветка ждет моей победы… Слушайте! Вот еще один мощный, повелительный голос — это мой старый друг-собор; он никогда не спит по ночам и сейчас наставляет меня. Каждый камень его стен, каждая колонка на его окнах, каждая башенка контрфорсов, каждый свод абсиды говорят со мною, и я слышу их шепот, я понимаю их язык. Прислушайтесь, они говорят, что даже смерть не убивает надежды. Для того, кто покорен, любовь существует вечно и вечно торжествует… И, наконец, — вы слышите? — самый воздух полон шепота теней: это мои подруги, это прилетели ко мне невидимые девы. Слушайте, слушайте!

И Анжелика с улыбкой подняла руку, словно призывая к глубокому вниманию. Дыхание теней овевало все ее существо. То были девы «Легенды»; как в детстве, она манила их в своем воображении, и они таинственно вылетали из лежавшей на столе старинной книги с наивными рисунками. Первой появилась Агнеса, одетая волосами, с обручальным кольцом отца Павлина на пальце. Потом прилетели и все остальные: Варвара со своей башней, Женевьева с ягненком, Цецилия под покрывалом, Агата с вырванными грудями, Елизавета, просившая подаяния по дорогам, Катерина, победившая в споре ученых докторов. Чудо сделало Люцию такой тяжелой, что тысяча мужчин и пять пар волов не смогли утащить ее в зазорное место. Воспитатель Анастасии попытался обнять ее и ослеп. И все эти девы порхали в светлой ночи, они сверкали белизной, их груди были растерзаны орудиями пыток, из зияющих ран текла не кровь, а молоко. Воздух стал чист, девы освещали ночь, словно струился поток звезд. О, умереть от любви, как они, умереть девственной, умереть, сверкая белизной, при первом поцелуе супруга!

Фелисьен подошел ближе.

— Я существую, я живой, Анжелика, а вы отвергаете меня ради мечты…

— Мечты, — прошептала она.

— Ведь эти видения окружают вас только потому, что вы сами уверовали в них… Идемте, не вкладывайте вашу душу в мертвые вещи, и они замолчат.

Анжелика вздрогнула в экстазе.

— О нет! Пусть они говорят! Пусть говорят еще громче! В них моя сила, они дают мне смелость противиться вам… Это небесная благодать, и никогда еще она не внушала мне столько мужества. Пусть это мечта, пусть я сама создала ее и потом поверила ей — это ничего не значит! Теперь эта мечта спасает меня, она уносит меня незапятнанной в мир видений… О, покоритесь, смиритесь, как смирилась я! Я не хочу идти с вами.

И, несмотря на всю свою слабость, Анжелика выпрямилась, решительная и непреклонная.

— Но ведь вас обманули! — воскликнул Фелисьен. — Чтобы разлучить нас, прибегли ко лжи!

— Ошибка ближнего не извинит нашей ошибки.

— О, ваше сердце охладело ко мне, вы уже не любите меня.

— Я вас люблю и сопротивляюсь нам только во имя нашей любви, нашего счастья… Добейтесь согласия отца, и я пойду за вами.

— Вы не знаете моего отца. Один бог может смягчить его… Итак, все кончено? Если отец прикажет мне жениться на Клер де Вуанкур, я и тогда должен повиноваться?

При этом ударе Анжелика пошатнулась. Она не удержалась от жалобы.

— Это слишком… Уйдите, умоляю вас, не мучьте меня… Зачем вы пришли? Я уже покорилась судьбе, я уже освоилась с мучительной мыслью, что вы меня не любите. И вот, оказывается, вы любите меня, и все мои пытки начинаются сначала!.. Как же вы хотите, чтобы я жила теперь?

Фелисьен решил воспользоваться этой слабостью и повторил:

— Если отец прикажет мне жениться…

Анжелика уже преодолела боль; сердце ее разрывалось, но она, с трудом держась на ногах, дотащилась до стула словно для того, чтобы открыть Фелисьену путь к балкону.

— Женитесь на ней, нужно покоряться.

Фелисьен уже стоял около окна: раз Анжелика гонит его, он уйдет.

— Но ведь это убьет вас! — крикнул он.

Анжелика осталась спокойной.

— О, это наполовину сделано, — улыбаясь, прошептала она.

Еще мгновение он глядел на нее, такую бледную, такую худую, легкую, как перышко, которое вот-вот унесет ветер; яростно махнув рукой, он исчез в ночном мраке.

Анжелика стояла, опершись на спинку кресла; когда Фелисьен скрылся, она отчаянно простерла руки в темноту. Тяжкие рыдания сотрясали все ее тело, смертельный пот покрыл лицо. Боже мой! Теперь конец, она уже никогда не увидит его! Ноги ее подкосились, болезнь вернулась с удесятеренной силой. Еле-еле добрела Анжелика до кровати и бездыханной упала на нее — она победила. Утром ее нашли умирающей. Лампа сама погасла на рассвете посреди торжествующей белизны спальни.

Анжелика умирала. Стояло светлое прохладное утро, какие выпадают в конце зимы, на чистом небе весело сверкало солнце; было десять часов. Анжелика не шевелилась в своей царственной кровати, затянутой старинной розовой тканью; она была без сознания со вчерашнего дня. Лежа на спине, беспомощно вытянув на одеяле руки, словно точеные из слоновой кости, она не открывала глаз; лицо ее, осененное золотым сиянием волос, стало еще прозрачнее, и если бы не чуть заметное дыхание, ее можно было бы счесть мертвой.

Еще накануне она почувствовала себя так плохо, что решила исповедаться и причаститься. В три часа добрый отец Корниль принес ей святые дары. А к вечеру, под ледяным дыханием смерти, ее охватила жадная потребность собороваться, получить небесное исцеление тела и души. И прежде чем потерять сознание, она успела еле слышно, невнятно прошептать Гюбертине свою последнюю просьбу: собороваться скорей, как можно скорей, потому что потом будет уже поздно. Но надвигалась ночь, и решено было дождаться утра; предупрежденный священник должен был скоро прийти.

Все было готово, Гюберы уже убрали комнату.

В окно било веселое утреннее солнце, и обнаженные белые стены сияли, как заря. Стол накрыли белой скатертью. По обеим сторонам распятия горели две свечи в принесенных из зала серебряных подсвечниках. Тут же стояли сосуд со святой водой и кропило, кувшин с водой, миска, полотенце и две белые фарфоровые тарелки: в одной из них лежала вата, в другой — пакетики из белой бумаги. В поисках цветов обегали все теплицы Нижнего города, но удалось достать только розы, большие белые розы, покрывшие весь стол огромными, дрожащими, как белое кружево, охапками. И среди этой белизны лежала умирающая Анжелика, лежала, закрыв глаза, и чуть заметно дышала.

Рано утром был доктор и сказал, что она не доживет до вечера. Каждую минуту она готова была умереть, не приходя в сознание. И Гюберы ждали. Их слезы ничего не могли изменить. Они сами хотели этой смерти, они сами предпочли, чтобы дочь их умерла, но не нарушила долга, и, значит, бог хотел того же вместе с ними. Теперь уже не в их власти было вмешаться, им оставалось только покориться судьбе. Они ни в чем не раскаивались, но изнывали от горя. С тех пор как Анжелика стала угасать, они бессменно дежурили возле нее, отвергнув всякую постороннюю помощь. И в этот последний час они вдвоем были с ней; они ждали.

Фаянсовая печь жалобно гудела, словно стонала; Гюбер подошел к ней и машинально открыл дверцу. Стало тихо, розы потускнели от теплого воздуха. На мгновение Гюбертина прислушалась к звукам, доносившимся сквозь стену из собора. Удар колокола поколебал старые камни, — наверное, это отец Корниль вышел из собора со святым миром, и она спустилась вниз, чтобы встретить его на пороге. Прошло несколько минут; на узкой витой лестнице башенки раздался шум. И Гюбер, пораженный изумлением, дрожа от благоговейного ужаса и надежды, упал на колени посреди теплой комнаты.

Вместо старого священника вошел монсеньер, сам монсеньер в кружевной епископской рясе и лиловой епитрахили; он нес серебряный сосуд с миром, освященным им самим в великий четверг. Его орлиные глаза смотрели прямо перед собой, красивое бледное лицо под густыми прядями седых волос было величаво. А за ним, как простой причетник, шел отец Корниль с распятием в руке и с требником под мышкой.

Епископ остановился в дверях и торжественно провозгласил:

— Pax huic domui[4].

— Et omnibus habitantibus in ea[5], — тише откликнулся священник.

Епископ и отец Корниль вошли в комнату, за ними показалась дрожащая от волнения Гюбертина и встала на колени рядом с мужем. Благоговейно склонившись, сложив руки, оба молились от всего сердца.

На следующий день после свидания с Анжеликой у Фелисьена произошло жестокое объяснение с отцом. Чуть не силой он ворвался в часовню, где епископ еще молился после ночи, проведенной в мучительной борьбе с неумиравшим прошлым. Долго сдерживаемое возмущение прорвалось наконец наружу, покорный сын, до сих пор такой почтительный и боязливый, открыто восстал против отца, и между двумя мужчинами одной крови, одинаково легко приходившими в бешенство, произошла ужасная сцена. Старик встал со своей молитвенной скамеечки, кровь бросилась ему в лицо, он молча, с высокомерным упорством слушал сына. А тот выкладывал все, что у него было на сердце, говорил, постепенно возвышая голос, доходя почти до крика, и лицо его пылало, как у отца. Он говорил, что Анжелика больна, что она близка к смерти, рассказывал, в какое отчаяние пришел, когда увидел ее, как предложил ей бежать вместе с ним и как она в святом и чистом самоотречении отказалась от этого замысла. Но не равносильно ли убийству дать умереть этому покорному ребенку, соглашающемуся принять возлюбленного только из рук отца? Ведь она могла получить его, получить вместе с его именем и состоянием — и все-таки она сказала нет, она одержала победу над собой. И он тоже любит ее больше жизни, он презирает себя за то, что не может вместе с нею испустить последний вздох! Не добивается ли отец их горестной гибели! О, родовое имя, деньги и роскошь, упрямая воля, что все это значит, когда можно сделать счастливыми двух людей? Вне себя от волнения он сжимал и ломал свои дрожащие руки, требовал от отца согласия, еще умолял его и уже начинал угрожать. Но епископ упорно молчал и решился разжать губы только для того, чтобы еще раз властно произнести: «Никогда!»

Тогда, обезумев от гнева, Фелисьен потерял всякую сдержанность. Он заговорил о матери. Это она воскресла в нем и заявляет его устами свои права на любовь. Разве отец не любил ее? Значит, он радовался ее смерти, раз он может быть таким жестоким к тем, кто любит, кто хочет жить! Но пусть он окружает себя холодом религиозного самоотречения, все равно мертвая жена восстанет из гроба, будет преследовать и мучить его за то, что он мучает ее дитя. Она любила жизнь, она хочет жить вечно в детях и внуках, а он вновь убивает ее, ибо запрещает сыну жениться на своей избраннице и тем прекращает свой род. Нельзя посвящать себя церкви после того, как уже успел посвятить себя женщине. И Фелисьен бросал в лицо неподвижному, замкнувшемуся в страшном молчании отцу обвинения в убийстве, в клятвопреступлении. Потом, сам испуганный своими словами, он убежал, шатаясь.

Оставшись один, монсеньер, словно пораженный кинжалом в грудь, тяжело повернулся и бессильно опустился коленями на молитвенную скамеечку. Хриплый стон вырвался из его груди. О, страдания слабого сердца, непобедимая немощь плоти! Он все еще любит эту женщину, эту неизменно воскресающую покойницу, любит, как в первую брачную ночь, когда он целовал ее белые ножки; он любит и сына, как ее отражение, как оставленную ему частицу ее жизни; и эту девушку, эту отвергнутую им молоденькую работницу, он и ее любит той же любовью, какую питает к ней сын. Все трое терзали его ночами. Хоть он и не признавался себе в этом, она растрогала его еще в соборе, эта маленькая вышивальщица, такая простодушная, благоухающая юностью, с золотыми волосами и нежной шеей. Епископ мысленно видел ее вновь, скромную, чистую, обезоруживающе покорную. И этот образ, подобно угрызению совести, преследовал его, овладевая всем его существом. Вслух он мог отвергать эту девушку, но про себя знал, что она держит его сердце в своих слабых, исколотых иголкой руках. И пока Фелисьен безумно умолял отца, епископу чудились позади его белокурой головы головки обеих любимых женщин — той, которую он оплакивал, и той, что умирала от любви к его сыну. И, рыдая, не зная, в чем обрести опору, истерзанный отец умолял небо дать ему силы вырвать из груди свое сердце, ибо это сердце уже не принадлежало богу.

Монсеньер молился до самого вечера. Когда он вышел из церкви, он был бледен как смерть, измучен, но полон решимости. Он ничего не мог поделать, он повторил все то же ужасное слово: «Никогда!» Один бог имел право изменить его волю, и он молился, но бог молчал. Нужно терпеть.

Прошло два дня. Обезумевший от горя Фелисьен все время бродил вокруг домика Гюберов в ожидании новостей. Каждый раз когда кто-нибудь выходил оттуда, ноги у него подкашивались от страха. И в то утро, когда Гюбертина побежала в церковь просить соборования для дочери, он узнал, что Анжелика не доживет до вечера. Отца Корниля не было в соборе, Фелисьен в поисках его обегал весь город, ибо последняя его надежда была на помощь свыше. Он нашел и привел доброго священника, но минутная надежда уже угасла, сомнение и ярость вновь овладели им. Что делать? Как заставить небо вступиться? Он бросился в епископство, опять ворвался к отцу, и его бессвязные, безумные выкрики сначала просто испугали монсеньера. Потом он понял, что Анжелика умирает, ждет соборования и что теперь один бог может ее спасти. Фелисьен прибежал только для того, чтобы излить свою муку, порвать навсегда с бездушным отцом, бросить ему в лицо обвинение в убийстве. Но монсеньер слушал его без гнева, глаза его вдруг засияли ярким светом, словно он наконец услышал долгожданный голос небес.

Он сделал сыну знак пройти вперед и последовал за ним, говоря:

— Если хочет бог, и я хочу.

Фелисьен задрожал всем телом. Отец согласился наконец, отрекся от своей воли, положился на чудо. Люди уже не в силах были помочь, бог вступал в свои права. И пока монсеньер в ризнице принимал миро из рук отца Корниля, слезы ослепляли Фелисьена. Он пошел за отцом и священником, но не осмелился войти в комнату и упал на колени перед открытой дверью.

— Pax huic domui.

— Et omnibus liabitantibus in ea.

Монсеньер совершил в воздухе крестное знамение серебряным сосудом с миром и поставил его на белый стол между двух свечей. Затем он взял из рук священника распятие, подошел к больной и дал ей поцеловать его. Но Анжелика все еще не приходила в сознание, ее глаза были закрыты, руки неподвижно вытянуты; она была похожа на те тонкие, словно окоченевшие, каменные фигуры, что высекаются на гробницах. Епископ внимательно посмотрел на нее, убедился по слабому дыханию, что она еще не умерла, и приложил распятие к ее губам. Он ждал, его лицо хранило величие священнослужителя, отпускающего грехи, никакое человеческое чувство не светилось на нем; он ждал, пока не убедился, что даже легкая дрожь не проходит по лицу девушки, по ее солнечным волосам. И все-таки Анжелика жила, и этого было достаточно для искупления.

Тогда монсеньер взял у священника чашу со святой водой и кропило; тот поднес ему открытый требник, и епископ, окропив умирающую, прочел по латыни:

— Asperges me, Domine, hyssopo, et mundabor; lavabis me, et super nivem dealbabor[6].

Капли воды обрызгали большую кровать, и вся она освежилась как от росы. Капли упали на щеки, на руки Анжелики и медленно, одна за другой, скатились, словно с бесчувственного мрамора. Тогда епископ повернулся к присутствующим и окропил их тоже. Стоявшие рядом на коленях Гюбер и Гюбертина в порыве пламенной веры еще ниже склонились под оросившей их небесной влагой. Епископ стал благословлять комнату, он окропил мебель, белые стены, всю эту обнаженную белизну и, проходя мимо двери, вдруг увидел на пороге коленопреклоненного сына, который рыдал, закрыв лицо руками. Монсеньер трижды медленно поднял кропило и обрызгал Фелисьена очищающим нежным дождем капель. Святая вода проливалась повсюду, изгоняя невидимых, летающих миллиардами бесов. В эту минуту бледный луч зимнего солнца упал на кровать, и в нем замелькали тысячи пылинок, тысячи мельчайших частиц; казалось, они бесчисленной толпой спускались от угла окошка к холодным рукам умирающей, чтобы омыть их и согреть своим теплом.

Вернувшись к столу, монсеньер произнес молитву:

— Exaudi nos… [7]

Он не торопился. Смерть была здесь, в комнате, она спряталась в складках занавесей из старинной розовой ткани; но монсеньер чувствовал, что она медлит, что она подождет. И хотя бесчувственная девушка не могла ничего слышать, он заговорил с ней:

— Не мучит ли что-нибудь твою совесть? Доверь мне свои сомнения, облегчи свою душу, дочь моя.

Анжелика лежала молча. Епископ дал ей время для ответа, но не дождался его; он продолжал увещевать ее тем же громким голосом и, казалось, не замечал, что слова его не доходят до умирающей.

— Сосредоточься, загляни в свою душу, проси мысленно прощения у бога. Таинство очистит тебя и придаст тебе новые силы. Твои глаза станут чистыми, уши целомудренными, ноздри свежими, уста святыми, руки невинными…

И, не спуская с девушки глаз, епископ до конца сказал все, что должен был оказать, а она чуть заметно дышала, и ее сомкнутые ресницы даже не вздрагивали. Тогда он приказал:

— Прочтите символ веры.

Он подождал и сам произнес его:

— Credo in unum Deum…[8]

— Amen[9], — ответил отец Корниль.

Все время было слышно, как на площадке лестницы в бессильной надежде тяжко рыдает Фелисьен. Словно чувствуя приближение неведомых высших сил, Гюбер и Гюбертина молились в одинаково робких и восторженных позах. Монсеньер начал службу, и долго раздавалось только бормотание молитв. Одна за другой звучали ритуальные литании, обращения к мученицам и святым, возносились звуки «Kyrie eleison» [10], призывающие все небо на помощь страждущему человечеству.

Потом голоса вдруг упали, наступило глубокое молчание. Священник наклонил кувшин, монсеньер обмыл пальцы водой. И тогда наконец епископ взял сосуд с миром, снял с него крышку и подошел к кровати. Приближалось торжественное таинство — последнее таинство, обладавшее силой снимать все грехи, смертные и отпустимые, грехи, до сих пор не прощенные, лежавшие бременем на душе после всех принятых ранее причастий. Последнее таинство отпускало и давно забытые, старые грехи, и грехи невольные, совершенные в неведении, и грех уныния, не позволяющий твердо восстановиться в благодати божьей. Но где их взять, эти грехи? Уж не прилетают ли они извне вместе с этими пляшущими в солнечном луче пылинками, как бы несущими зародыш жизни к огромной царственной кровати, белой и холодной оттого, что на ней умирает девственница?

Монсеньер снова сосредоточил свой взгляд на Анжелике и убедился, что ее слабое дыхание еще не прервалось. Она лежала перед ним истаявшая, прекрасная, как ангел, уже почти бестелесная, По он сурово запрещал себе всякое человеческое чувство. Его палец не дрожал, когда он осторожно обмакнул его в миро и приступил к помазанию пяти частей тела, в которых таятся чувства, пяти окон, через которые зло проникает в душу.

И прежде всего монсеньер помазал глаза, помазал закрытые веки, — сначала правый глаз, потом левый; его большой палец легко очертил в воздухе крестное знамение.

— Per istam sanctam unctionem, et suam piissimam misericordiam, indulgeat tibi Dominus quidquid per visum deliquisti [11].

И отпустились все грехи зрения: похотливые взгляды, непристойное любопытство, суетное увлечение зрелищами, дурное чтение, слезы, пролитые по недостойному поводу. Но Анжелика не знала другой книги, кроме «Золотой легенды», другого зрелища, кроме закрывавшей ей весь мир соборной абсиды. И плакала она только тогда, когда покорность боролась в ней со страстью.

Отец Корниль взял клочок ваты, вытер ей веки и положил клочок в пакетик из белой бумаги.

Затем монсеньер помазал уши, помазал прозрачные, как перламутр, мочки — правую, левую — и совершил крестное знамение.

— Per istam sanctam unctionem, et suam piissimam misericordiam, indulgeat tibi Dominus quidquid per auditum deliquisti.[12]

И искупились все прегрешения слуха: все дурные слова, все развращающие мелодии, злословие, клевета и богохульство, выслушанные с удовольствием непристойные речи, любовная ложь, ведущая к нарушению долга, мирские песни, возбуждающие плоть, скрипки оркестров, сладострастно рыдающие под яркими люстрами. Но в своей замкнутой, монастырской жизни Анжелика не слышала даже вольной болтовни соседок, даже ругательств кучера, подгоняющего лошадей. И в ее ушах не звучало другой музыки, кроме псалмопений, раскатов органа и рокота молитв, от которых дрожал весь чистенький домик, тесно прилепившийся к собору.

Отец Корниль вытер ей уши клочком ваты и положил его в другой пакетик из белой бумаги.

Монсеньер помазал ноздри — правую, левую, — они были похожи на лепестки белой розы, и его палец осенил их крестным знамением.

— Per istam sanctam unctionem, et suam piissimam misericordiam, indulgeat tibi Dominus quidquid per odoratum deliquisti[13].

И обоняние вернулось к девственной невинности, омытое от всей грязи, не только от позорных чувственных ароматов, от соблазнов слишком сладко пахнущих цветов, от разлитых в воздухе, усыпляющих душу благоуханий, но и от грехов внутреннего обоняния, от подаваемых ближнему дурных примеров, от заразительной язвы порока. Но прямодушная, чистая Анжелика была лилией между лилиями, большой лилией, благоухание которой укрепляло слабых и давало радость сильным. Она была так скромна, так нежна, что не выносила жгучего запаха гвоздики, мускусного благоухания сирени, возбуждающего аромата гиацинтов, — между всеми цветами ей нравились только спокойно пахнущие фиалки и лесные первоцветы.

Священник вытер ее ноздри и положил клочок ваты в пакетик из белой бумаги.

Тогда монсеньер помазал ее рот, чуть приоткрывшийся слабым дыханием; он положил крестное знамение на нижнюю губу.

— Per istam sanctam unctionem, et suam piissimam misericordiam, indulgeat tibi Dominus quidquid per gustum deliquisti[14].

И рот превратился в чашу невинности, ибо на этот раз прощались все низменные наслаждения вкуса: лакомство, чувственное смакование вина и меда, прощались все преступления языка, этого виновника всех зол, подстрекателя и соблазнителя, того, кто вызывает ссоры и войны, кто вводит в обман, произносит ложь, от которой темнеет само небо. Но лакомство никогда не было пороком Анжелики: она готова была, как Елизавета, питаться чем попало, не разбирая вкуса. И если она жила в заблуждении, то ее обманула мечта, упование на неземные силы, стремление к невидимому, — весь этот очарованный мир, укреплявший ее невинность и делавший из нее святую.

Священник вытер ей рот и положил клочок ваты в четвертый пакетик из белой бумаги.

Наконец монсеньер помазал руки девушки — руки, словно сделанные из слоновой кости, бессильно лежавшие на простыне; он помазал ее маленькие ладони — правую, потом левую — и очистил их от грехов знамением креста.

— Per istam sanctam unctionem, et suam piissimam misericordiam, indulgeat tibi Dominus quidquid per tactum deliquisti[15].

И теперь, омытое от последних пятен, все тело сверкало белизною, простились все оскверняющие прикосновения, кражи, драки и убийства, а также грехи всех остальных частей тела, которых не коснулось миро, — груди, поясницы, ног, — ибо это последнее помазание отпускало и их вины; прощалось все, что горит, что ревет, как зверь, в нашем теле: наш гнев, наши желания, наши необузданные страсти, обуревающие нас вожделения, запретные наслаждения, которых жаждет наша плоть. Но Анжелика уже подавила в себе и необузданность, и гордость, и страсть; она уже одержала над собой победу и теперь умирала, сраженная борьбою, словно прирожденное зло было вложено в нее только для того, чтобы она могла во славе восторжествовать над ним. И она не знала даже, что в ней жили плотские желания, что тело ее стонало от плотской страсти, не знала, что ее ночной трепет мог быть греховным, ибо она была прикрыта щитом неведения, и душа ее была бела, бела, как снег.

Священник вытер руки, спрятал клочок ваты в пакетик из белой бумаги и сжег все пять пакетиков в печке.

Церемония была окончена; прежде чем приступить к последней молитве, монсеньер вымыл пальцы. Ему оставалось только, обратившись к умирающей с последними увещеваниями, вложить в ее руку символическую свечу, которая изгоняла бесов и означала, что принявшая таинство стала невинна, как младенец. Но Анжелика лежала недвижно, глаза ее были закрыты, она казалась мертвой. Миро очистило ее тело, оставило свои следы у пяти окон души, но жизнь не появилась на ее лице. Мольбы и надежды были тщетны, чудо не свершилось. Гюбер и Гюбертина все еще стояли рядом на коленях; они уже не молились, а только, не спуская глаз, глядели на свое дитя так пламенно, что, казалось, они навсегда застыли в этой позе, как фигурки ожидающих воскресения из мертвых на старинных витражах. Фелисьен приполз на коленях к самой двери, он перестал рыдать и тоже смотрел, напряженно вытянув шею, возмущенный глухотою бога.

В последний раз монсеньер подошел к кровати; за ним следовал отец Корниль с зажженной свечой, которую нужно было вложить в руку умирающей. И епископ, упорно выполнявший все обряды, чтобы дать богу время для свершения чуда, прочел формулу:

— Accipe lampadem ardentem, custodi unctionem tuam, ut cum Dominus ad judicandum venerit, possis occurere ei cum omnibus sanctis, et vivas in sœcula sœculorum[16].

— Amen, — ответил священник.

Но когда попытались разжать руку Анжелики и вложить в нее свечу, рука ее бессильно упала на грудь.

И мучительная дрожь охватила монсеньера. Долго сдерживаемое волнение вырвалось наконец наружу и разбило непреклонную жреческую суровость. Он полюбил эту девочку, он полюбил ее еще в тот день, когда она рыдала у его ног. И сейчас, смертельно бледная, горько прекрасная, она вызывала в нем такую жалость, что каждый раз, как он поворачивался к кровати, сердце его тайно сжималось от скорби. Монсеньер перестал сдерживаться, глаза его увлажнились, две крупные слезы скатились по щекам. Очарование умирающей победило его, он не мог вынести мысли о ее смерти.

И он вспомнил чудеса, свершенные его предками, вспомнил дарованную им силу исцелять больных и подумал, что, быть может, бог ожидает только его отцовского согласия. Он воззвал к святой Агнесе, которой поклонялся весь его род, и, как Иоанн V д’Откэр, молившийся у изголовья чумных и целовавший их в уста, помолился и поцеловал Анжелику в губы.

— Если хочет бог, и я хочу.

И Анжелика тотчас же открыла глаза. Она очнулась от долгого забытья, и во взгляде ее не было изумления; и ее теплые от поцелуя губы улыбались. Воплотилась ее мечта, свершилось то, о чем она, быть может, грезила в этом длительном сне, и она сочла совершенно естественным, что монсеньер здесь, — он пришел обручить ее со своим сыном, потому что час наконец настал. Она сама приподнялась и села посреди своей огромной царственной кровати.

В глазах монсеньера еще горел отсвет чуда, он повторил формулу:

— Accipe lampadem ardentem…

— Amen, — ответил священник.

Анжелика твердой рукой взяла свечу и держала ее прямо перед собой. Жизнь вернулась к ней, пламя ярко горело, изгоняя духов тьмы.

Громкий крик пронесся по комнате. Фелисьен вскочил, словно подхваченный ветром чуда, и тот же ветер словно придавил Гюберов, — они стояли на коленях, глаза их были широко раскрыты, лица пылали восторгом. Им казалось, что кровать залита ярким светом, что какая-то белизна, подобная легким белым перьям, подымается в солнечных лучах и белые стены, вся белая комната наполняются снежно-белым сиянием. Этот свет исходил от Анжелики, сидевшей посреди белой кровати, как освеженная, выпрямившаяся на стебле лилия. Золотистые волосы окружали ее голову ореолом, ее фиалковые глаза дивно блестели, сияние жизни светилось в ее чистом лице. И, видя ее исцеленной, потрясенный этой неожиданной милостью неба, Фелисьен приблизился к ней и опустился на колени у кровати.

— Дорогая, вы узнаете нас, вы живы… Я ваш, — отец согласен, раз бог этого захотел.

Анжелика кивнула и весело засмеялась.

— О, я знала, я ждала этого… Все, что я видела, должно было исполниться.

Монсеньер уже вновь обрел свое спокойное величие; он подошел к кровати, поднес распятие к губам Анжелики, и на этот раз она смиренно и набожно поцеловала его. Потом епископ широкими движениями в последний раз осенил крестным знамением всех присутствовавших, всю комнату. Гюберы и отец Корниль рыдали.

Фелисьен взял Анжелику за руку. А в другой маленькой руке ярко горела свеча невинности.

Свадьба была назначена на начало марта. Но Анжелика, хоть вся сияла радостью, была еще очень слаба. В первую неделю выздоровления она спустилась в мастерскую, непременно желая закончить барельефную вышивку панно для кресла монсеньера: это ее последняя работа, весело говорила она, нельзя же в трудную минуту оставить мастерскую без работницы! Однако усилие сломило Анжелику, и ей пришлось снова затвориться в комнате. Она была весела и улыбалась, но здоровье полностью уже не вернулось к ней: вся бледная, бестелесная, как во время соборования, она двигалась тихо, словно призрак; перейдя несколько раз от стола к окну, она отдыхала в задумчивости по целым часам. И свадьбу отсрочили, решили дождаться полного выздоровления, которое не замедлит прийти при заботливом уходе.

Каждый день после полудня Анжелику навещал Фелисьен. Гюбер и Гюбертина были тут же, и все четверо проводили вместе чудесные часы, беспрестанно строя все те же планы. Анжелика сидела в кресле, была очень жива и весела, первая заговаривала о близком будущем, о том, как заполнены будут их дни, о путешествиях, о восстановлении замка, о предстоящем счастье. И тогда казалось, что она уже совсем вне опасности, что дружная весна, с каждым днем врывающаяся в открытые окна все более горячими потоками, вливает в нее новые силы. В тяжелую задумчивость она впадала только, когда оставалась одна и не боялась, что за ней следят. Ночью над ней проносились голоса; повсюду кругом она слышала призывы земли; да и в самой себе ей все становилось ясно — она понимала, что чудо продолжится только до осуществления мечты. Разве не была она уже мертва, разве ее теперешнее призрачное существование не было только отсрочкой? В часы одиночества эта мысль сладостно баюкала Анжелику; мысль о смерти в момент высшего блаженства нисколько не смущала ее: она была уверена, что доживет до своего счастья. Болезнь подождет. От мысли о смерти великая радость Анжелики становилась серьезнее, и девушка безвольно, не ощущая своего тела, отдавалась ей, витая в чистом блаженстве; и только заслышав, как Гюбер открывает дверь, или видя, что в комнату входит Фелисьен, она выпрямлялась, притворялась здоровой и со смехом заговаривала о долгих годах семейной жизни, заглядывая далеко-далеко в будущее.

К концу марта Анжелика, казалось, стала еще веселее. Два раза, когда она оставалась одна в своей комнате, с ней случались обмороки. Однажды утром она упала около кровати как раз в ту минуту, когда Гюбер поднимался к ней с чашкой молока; чтобы он не догадался, что с ней, Анжелика, не вставая с пола, принялась шутить и сделала вид, будто ищет иголку. На следующий день она была очень весела и потребовала, чтобы свадьбу ускорили, назначили на середину апреля. Все заспорили: ведь она еще так слаба, почему же не подождать? Куда торопиться?.. Но она была в лихорадочном возбуждении, ей хотелось сыграть свадьбу сейчас же, немедленно. Такая спешка показалась Гюбертине подозрительной: на нее словно холодом повеяло, и она, побледнев, взглянула на Анжелику. Но больная уже успокоилась: пусть сама она знала, что дни ее сочтены, в других ей надо было поддерживать иллюзию. Гюбер и Фелисьен, ослепленные обожанием, ничего не заметили, ничего не почувствовали. И она усилием воли поднялась на ноги, заходила взад и вперед своей прежней упругой походкой; она была очаровательна, говорила, что от свадьбы совсем поправится, так она будет счастлива. Но, впрочем, пусть решает монсеньер. Епископ пришел в тот же вечер, и Анжелика, глядя ему прямо в глаза, ни на секунду не отрывая от них взора, объявила свое желание таким нежным и кротким голосом, что за ее словами он услышал невысказанную горячую мольбу. Монсеньер знал, и он понял. Он назначил свадьбу на середину апреля.

И вот началась великая суматоха приготовлений… Так как Анжелика еще не достигла совершеннолетия, Гюберу, хоть он и был ее официальным опекуном, пришлось просить согласия на брак у управляющего Попечительством о бедных, — за тем все еще оставалась роль представителя семейного совета; чтобы избавить Фелисьена и его невесту от всех неприятных подробностей, связанных с этим делом, его взял на себя мировой судья г-н Грансир. Но Анжелика, видя, что от нее что-то скрывают, в один прекрасный день потребовала сиротскую книжку, чтобы своими руками отдать ее жениху. Смирение ее было безгранично, она хотела, чтобы Фелисьен знал, из какого унижения он поднял ее до блеска своего легендарного рода, своего огромного богатства. Пусть он видит ее дворянские грамоты — этот административный документ, этот арестантский билет, где нет ничего, кроме даты да номера. Она еще раз перелистала книжку и без всякого смущения отдала ее Фелисьену, радуясь, что была ничем и что только он делает ее всем. Он был глубоко тронут, встал на колени и со слезами целовал ее руки, как будто это она одарила его с небывалой щедростью, по-царски одарила его своим сердцем.

Целых две недели приготовления к свадьбе занимали весь Бомон, перевернули вверх дном Верхний и Нижний город. Передавали, будто над приданым день и ночь работает двадцать мастериц. За шитьем одного только подвенечного платья сидели три женщины, а были еще миллионные свадебные подарки, потоки кружев, шелков, атласа и бархата, горы драгоценных камней, королевских алмазов. Но что особенно волновало обывателей — это щедрая милостыня: невеста хотела подарить бедным столько же, сколько дарили ей самой, раздать им еще один миллион, чтобы он просыпался над всей округой подобно золотому дождю. Наконец-то она смогла удовлетворить всегдашнюю свою страсть к благотворительности, удовлетворить с такой широтой, какая бывает только во сне, — чтобы из неоскудевающих рук устремился на бедняков целый поток богатства, целое наводнение благ земных. Пригвожденная к старому креслу в голой белой комнате, она смеялась от восторга, когда отец Корниль приносил ей листы раздач. Еще, еще! Ей все казалось мало. Ей хотелось, чтобы дедушка Маскар наслаждался княжескими пирами, чтобы Шуто жили в роскошном дворце, чтобы тетушка Габе выздоровела и помолодела от денег; а что до Ламбалезов, матери и всех трех дочерей, то их ей хотелось завалить туалетами и драгоценностями. Град золотых монет сыпался на город словно в волшебной сказке; не ограничиваясь удовлетворением повседневных нужд, он придавал жизни красоту и радость, и золото растекалось по улицам, сверкая под ярким солнцем милосердия.

Наконец в канун славного дня все было готово. Фелисьен приобрел на улице Маглуар, за зданием епископства, старинный особняк и кончал обставлять его с царственной роскошью. Там были просторные комнаты с великолепными обоями, наполненные драгоценной мебелью, гостиная, вся в старых коврах, голубой будуар нежных тонов утреннего неба и, главное, спальня, настоящее гнездышко из белого шелка и белых кружев, вся белая, легкая, летучая, как трепещущий свет. За Анжеликой хотели прислать экипаж, чтобы она поехала взглянуть на все эти чудеса, но она упорно отказывалась. Она с радостной улыбкой слушала рассказы о новом доме, но сама не давала никаких указаний, не хотела никак вмешиваться в устройство. Нет, нет, ведь все это так далеко, в том неведомом мире, которого она еще не знает. И раз уж люди, которые ее любят, с такой нежностью готовят ей это счастье, она хочет войти в него, как входит в свое земное царство сказочная принцесса, явившаяся из фантастической страны. Не хотела она видеть и подарков, которые ведь тоже были в том мире: ни тонкого белья с ее инициалами под короной маркизы, ни парадных туалетов с богатой вышивкой, ни старинных драгоценностей, подобных тяжелым сокровищам собора, ни современных ювелирных игрушек, этих чудес тонкой работы, этого дождя бриллиантов чистейшей воды. Для победы мечты довольно было, чтобы все это богатство ждало Анжелику в ее доме, сверкая в близком будущем ее новой жизни. И только подвенечное платье принесли невесте в утро перед свадьбой.

В это утро Анжелика проснулась на своей широкой кровати раньше всех, и на минуту ее охватила бесконечная слабость; она испугалась, что не сможет встать на ноги. Когда она все-таки попробовала подняться, колени ее подогнулись, и невыносимая смертная тоска охватила все ее существо, прорвавшись сквозь напускную бодрость и веселье последних недель. Но в комнату радостно вошла Гюбертина, и Анжелика сама удивилась, как ей удалось сразу встать и пойти: ее поддерживала уже не своя собственная сила, а какая-то невидимая помощь, чьи-то тайные дружеские руки несли ее. Невесту одели, она ничего не весила, она была так легка, что даже мать удивлялась и, шутя, советовала ей не двигаться с места, чтобы не улететь. Во все время одевания чистый домик Гюберов, живший под крылом у собора, сотрясался от мощного дыхания гиганта, от поднявшейся в нем праздничной возни, от лихорадочного оживления причта и, главное, от движения колоколов — от их неумолчного радостного звона, сотрясавшего древние камни.

Уже целый час колокола звонили над Верхним городом, словно в великий праздник. Встало сияющее солнце; прозрачное апрельское утро с его волной весенних лучей, оживленное звонким благовестом, подняло на ноги всех обитателей. Весь Бомон радовался замужеству маленькой вышивальщицы, приковавшей к себе все сердца. Ослепительное солнце засыпало улицы брызгами света, словно золотым дождем тех сказочных благодеяний, что струились из хрупких рук Анжелики. И под этим ликующим светом толпа людей стекалась к собору, заполняла боковые приделы и, не умещаясь в стенах, запружала Соборную площадь. Готический фасад, покрытый богатым орнаментом, возвышался над основанием суровой романской кладки, как букет каменных цветов, распустившихся всеми лепестками. Колокола неустанно гремели на всех колокольнях, и собор казался воплощением великолепия этой свадьбы, этого чудесного взлета бедной девушки; все пламенело и устремлялось ввысь: ажурное кружево камня, лилейное цветение колонок, балюстрад и аркад, осененные балдахинами ниши со статуями святых, резные коньки в форме трилистников, разукрашенные орнаментом из крестиков и цветов, огромные розы, распускающиеся в мистическом свете оконных стекол.

В десять часов загремел орган, и Анжелика с Фелисьеном вошли в церковь, медленно продвигаясь между тесными рядами людей к главному алтарю. Вздох умиленного восхищения пронесся над головами. Взволнованный и гордый Фелисьен был прекрасен, как белокурый бог; в строгом черном фраке он казался еще стройнее обычного. Но Анжелика всколыхнула все сердца, — так божественно прекрасна была она в своем таинственном, призрачном очаровании. На ней было белое муаровое платье, очень просто отделанное старинными мехельнскими кружевами, которые держались на нитках чистого жемчуга, окаймлявших корсаж и воланы юбки. Фата из старых английских кружев, укрепленная в волосах тройной жемчужной коронкой, покрывала ее с головы до пят. И больше на ней не было ничего — ни цветка, ни драгоценного камня, — ничего, кроме этой легкой ткани, этого зыбкого облака, овевавшего, как трепетные крылья, ее нежное лицо девственницы с витража, ее фиалковые глаза и золотистые волосы.

Два кресла кармазинного бархата ждали Фелисьена и Анжелику у алтаря; а за ними Гюбер и Гюбертина под приветственный гром органа преклонили колена на подушке, приготовленной для родных. У них только что случилась великая радость, и они все еще не могли прийти в себя, не знали, как выразить благодарность за это счастье, дополнявшее их радость за дочь. Накануне свадьбы Гюбертина пошла на кладбище; ей взгрустнулось при мысли о предстоящем одиночестве, о том, как опустеет их домик, когда в нем не будет любимой дочери, и она долго молилась над материнской могилой; вдруг что-то шевельнулось у нее под сердцем, и она вскочила, вся затрепетав: наконец ее мольба услышана! Спустя долгих тридцать лет упрямая покойница простила их, послала им из глубины могилы так горячо желанного, такого долгожданного ребенка. Не было ли это наградой за их милосердие, за то, что однажды в снежный зимний день они подобрали на паперти жалкую нищенку, ныне сочетающуюся с князем во всей пышности церковного обряда? И они стояли на коленях, не молясь, не произнося положенных слов, но тая от счастья, исходя благодарностью. А по другую сторону нефа сидел в своем епископском кресле другой родственник брачующихся — сам монсеньер, представлявший здесь бога и пополненный его величия: в ореоле священного одеяния лицо его сияло возвышенной чистотой, отрешением от всех страстей земных; а позади, над его головой, два ангела держали на вышитом панно славный герб Откэров.

И вот начался торжественный обряд. В церкви было городское духовенство в полном составе: священники сошлись со всех приходов, желая почтить своего епископа. В потоке белых стихарей, распиравшем решетки, сверкали золотые ризы певчих и выделялись красные платья детей из хора. В это утро вечный мрак боковых приделов, придавленных романскими сводами, освещался ярким апрельским солнцем, от которого витражи загорались пожаром драгоценных камней. В полутьме нефа густо роились пылающие свечи, бесчисленные, как звезды на летнем небе; в центре храма они пламенели жарким огнем верующих душ на главном алтаре — этом символе неопалимой купины; кругом они рдели в подсвечниках, паникадилах и люстрах; перед брачующимися, словно два солнца, горели два огромных канделябра с округлыми ветвями. Масса зелени превратила хоры в цветущий сад, где целыми охапками распускались белые азалии, белые камелии, белые лилии. Сквозь зелень до самой глубины абсиды сверкали золото и серебро, тускло блестели полосы шелка и бархата, вдали ослепительно сияло дарохранилище. А над всем этим блеском возвышался неф, и четыре огромных колонны поддерживали крестовый свод в трепетном пылании бесчисленных огоньков, от которых бледнел яркий свет высоких готических окон.

Анжелика хотела, чтобы ее венчал добрый отец Корниль, и, видя, как в сопровождении двух причетников он выходит вперед в своем стихаре с белой звездою, она улыбнулась. Сбылась наконец ее мечта, она сочеталась наконец с богатством, красотой и мощью превыше всех надежд. Церковь пела всеми трубами органа, сияла всеми свечами, жила жизнью всей толпы верующих и духовенства. Никогда еще этот древний ковчег не сверкал таким царственным торжеством; он словно разросся, раздался в своем благолепии от великого счастья. И Анжелика улыбалась среди этой радости, — улыбалась, чуя в себе смерть и празднуя победу. Входя в собор, она взглянула на часовню Откэров, где спали вечным сном Лауретта и Бальбина — Счастливые покойницы, унесенные из мира в расцвете молодости и блаженства любви. В этот последний час она достигла совершенства, она победила свою страсть, очистилась, обновилась, в ней не осталось даже гордости победы, — она примирилась со своим исчезновением под ликующий гимн своего друга-собора. И колени она преклонила как смиренная и покорная раба, до конца освобожденная от первородного греха; она счастлива была своим самоотречением.

Сойдя с амвона, отец Корниль дружеским тоном прочел поучение. Он приводил в пример брачующимся брак Иисуса Христа с церковью, говорил о будущем, о долгой жизни в лоне веры, о детях, которых надо будет воспитать христианами; и перед лицом этих надежд Анжелика опять улыбнулась, а Фелисьен, стоя бок о бок с нею, трепетал при мысли о счастье, теперь уже казавшемся ему верным. Потом начались обрядные вопросы и ответы, связывающие двух людей на всю жизнь. Анжелика произнесла решающее «да» взволнованно, от глубины души, Фелисьен — громко и серьезно, с большой нежностью. Свершилось невозвратимое, священник соединил правые руки брачующихся, пробормотал формулу: Ego conjungo vos in inatrimomum, in nomine Patri, et Filii, et Spiritus sancti[17]. Но оставалось еще благословить кольцо — символ нерушимой верности и вечной связи, и этот обряд немного затянулся. Священник крестообразно двигал кропильницей в серебряной чаше над золотым кольцом: «Benedic, Domine, annulum hunc…»[18] И вот он отдал это кольцо новобрачному, свидетельствуя, что церковь замыкает его сердце своею печатью, чтобы боле уж не вошла в него ни одна женщина; а муж надел его на палец жене, давая ей понять, что отныне и навеки он будет для нее единственным в мире мужчиной. То было тесное и вечное соединение — для жены знак зависимости, для мужа — постоянное напоминание о принесенной клятве; то было и обетование долгих годов общей жизни, словно золотой кружок сковал обоих до могилы. И пока священник, закончив последние молитвы, еще раз наставлял новобрачных, Анжелика все улыбалась своей ясной улыбкой самоотречения: она знала.

И весело загремел орган вслед уходящему с причетниками отцу Корнилю. Величественно неподвижный монсеньер ласково взирал на юную чету орлиными глазами. Гюберы, не вставая с колен, глядели вверх, ослепленные слезами радости. Величественная музыкальная фраза органа прокатилась по собору и разрешилась градом высоких частых звуков, рассыпавшихся под сводами подобно утренней песне жаворонка. Толпа верующих, теснившихся в нефе и приделах, дрогнула, по ней пронесся умиленный шепот. Убранная цветами, вся в огнях, церковь гремела ликованием священного таинства.

Еще два часа продолжалось торжество, — пели обедню с воскурениями. Вышел священник в белом нарамнике, а за ним церемониарий, два кадилоносца — один с кадилом, другой с сосудом для ладана — и два сослужителя с горящими свечами в больших золотых подсвечниках. Присутствие монсеньера усложняло служение, вводило лишние поклоны, лишние целования. От нагибаний и коленопреклонений ежеминутно развевались полы стихарей. То вдруг весь капитул вставал со своих старых разукрашенных резьбой скамей, то клир, заполнявший абсиды, простирался на полу, словно повергнутый дыханием небес. Священник пел в алтаре, а когда он умолкал и садился, хор протяжно подхватывал мелодию: сурово звучали басы и высоко разносилось пение детей, легкое, воздушное, как флейты архангелов. Но вот раздался прекрасный, чистый голос, девичий голос, ласкающий слух, — как говорили, голос самой мадемуазель Клер де Вуанкур, которая захотела петь на этой чудесной свадьбе. Аккомпанирующий орган как будто вздохнул глубоким вздохом умиления, в его гуле слышалась ясность доброй и счастливой души. Время от времени музыка прерывалась внезапными паузами, а потом вновь гремели мощные раскаты органа, и церемониарий вел за собою сослужителей с подсвечниками, подводил кадилоносцев к священнику, а тот благословлял ладан в сосудах. И каждую минуту, сверкнув в воздухе, взлетали кадила на звенящих серебром цепях. Весь собор синел благовонным дымом, окуривали епископа, духовенство, алтарь, евангелие — всех людей и все вещи, вплоть до сгрудившейся толпы народа; на долю каждого приходилось по три взмаха кадила: один направо, один налево, один вперед.

А между тем Анжелика и Фелисьен на коленях набожно слушали обедню — это таинственное свершение брака Христова с церковью. Каждому из них вложили в руки горящую свечу, символ девственности, сохраняемой от самого крещения. После молитвы господней новобрачные в знак покорности, стыдливости и смирения слушали под фатою, как священник, стоя по правую сторону алтаря, читал положенные молитвы. В руках у них все еще пылали свечи, напоминая им, что всегда, даже в радостях благочестивого брака, надо думать о смерти. Потом все кончилось, евхаристия совершилась, и священник скрылся, сопровождаемый церемониарием, кадилоносцами и сослужителями, но прежде помолился богу за новобрачных, чтобы они видели, как дети их плодятся и множатся до третьего и четвертого колена.

И тогда возликовал весь собор. Орган заиграл триумфальный марш, сотрясая древние стены громовыми раскатами музыки. Трепетная толпа поднялась со скамей, и каждый вытягивался на цыпочках, желая видеть новобрачных; женщины становились на сиденья, и до самой глубины темных боковых часовен теснились ряды голов; все уста улыбались, все сердца бились. Бесчисленные свечи, казалось, ярче запылали при этом последнем прощании, огоньки их тянулись кверху, и высокие своды мерцали под отсветами. Среди цветов и зелени, среди роскошных орнаментов и разукрашенных священных сосудов раздался последний возглас клира. И вдруг под самым органом распахнулись настежь главные врата, и в темной стене открылась полоса яркого дневного света. Там, за вратами, было прозрачное апрельское утро, живое весеннее солнце, веселые белые домики Соборной площади; и там новобрачных ждала новая, еще более многочисленная толпа, ждала с еще большей нетерпеливой радостью, уже готовая разразиться жестами и криками. Пламя свечей побледнело, гром органа покрыл уличный шум.

И медленным шагом вдоль двойной изгороди прихожан Анжелика и Фелисьен направились к дверям. Торжество окончилось, Анжелика вышла из круга мечты и двигалась туда, в действительность. Залитая резким светом паперть выводила ее в неведомый мир, и Анжелика замедляла шаг, вглядываясь в полные суеты дома, в шумную толпу, во всю эту жизнь, которая приветствовала ее и провозглашала ее имя. Она была так слаба, что мужу пришлось почти нести ее. Но продолжала улыбаться, — она думала о княжеском доме, полном драгоценностей и королевских уборов, где ее ждал белый шелковый свадебный чертог. Задохнувшись, она на мгновение остановилась, но потом снова собрала силы и сделала еще несколько шагов. Взгляд ее упал на блестевшее на пальце кольцо, и она улыбнулась этим вечным узам. Вот тогда-то, на пороге церковной двери, у ряда ступеней, спускавшихся на площадь, Анжелика покачнулась. Не достигла ли она пределов счастья? Не здесь ли кончалась радость бытия? Последним усилием она приподнялась на носках и приникла к устам Фелисьена. И с этим поцелуем к ней пришла смерть.

Но конец ее был беспечальным. Монсеньер, теперь спокойный, вновь обратившись мыслью к божественному небытию, привычным жестом пастырского благословения помог ее душе разрешиться от тела. Прощеные Гюберы возвращались к реальной жизни, охваченные восторженным чувством; им казалось, что кончился сон. Весь собор, весь город справлял праздник. Громче гремел орган, во всю силу звонили колокола, и в сиянии весеннего солнца толпа приветствовала кликами любящую чету у таинственных врат небесного храма. Анжелика, счастливая, чистая, возносилась от черных романских приделов к пламенеющим готическим сводам, среди остатков позолоты и росписи, возносилась к воплощению своей мечты, к цветущему раю церковных легенд.

Фелисьен держал в руках только нежную, хрупкую оболочку — подвенечное платье из кружев и жемчугов, горсть легких, еще теплых перышек улетевшей птицы. Он давно уже чувствовал, что обладает лишь тенью. Видение, пришедшее из невидимого, вернулось в невидимое. Призрак скрылся, рассеялся обман зрения. Все — только мечта. И Анжелика исчезла на вершине своего счастья с тихим вздохом поцелуя.

Войдя в комнату, Рубо положил на стол фунтовый хлебец, мясной пирог и поставил бутылку белого вина. Тетушка Виктория, отправляясь утром на свой пост, должно быть, подбросила в печь слишком много угля, и жара была удушающая. Открыв окно, помощник начальника станции облокотился на подоконник.

Комната помещалась в последнем доме по правой стороне Амстердамского тупика, в высоком доме, где Компания Западных железных дорог поселила некоторых из своих служащих. Окно, расположенное на шестом этаже, в углу под крутым скатом крыши, выходило на станцию, которая глубоко вклинивалась в Европейский квартал; внезапно представавшее взору свободное пространство сливалось в тот послеполуденный час сырого февральского дня с серым небом, освещенным скупыми лучами солнца, и казалось от этого еще шире.

Впереди, в тусклом свете, едва проступали зыбкие контуры домов на Римской улице. Слева зияли огромные арки крытых платформ с закопченными стеклянными навесами: сюда прибывали поезда дальнего следования; а неподалеку от этих громадных платформ, по другую сторону зданий станционной почты и кубовой, располагались другие платформы, поменьше, — отсюда поезда шли в Аржантей, в Версаль и по Окружной дороге; справа Европейский мост стальной лентою рассекал горизонт, а затем глазу вновь представали железнодорожные пути, уходившие в Батиньольский туннель. Внизу, под самым окном, веерообразно устремлялись в разные стороны выбегавшие из-под моста три двойные железнодорожные колеи; от них ответвлялись бесчисленные, переплетавшиеся друг с другом металлические ленты и пропадали под навесами платформ. Три будки стрелочников перед арками моста были окружены маленькими голыми садиками. А над беспорядочным скоплением вагонов и паровозов, загромождавших пути, огромный сигнальный круг красным пятном выделялся в блеклом свете дня.

С минуту Рубо с интересом глядел на это зрелище, сравнивая его с тем, что видел на станции Гавр. Всякий раз, когда ему доводилось на денек попадать в Париж и он приходил сюда, в комнату тетушки Виктории, лихорадочный ритм железной дороги захватывал его. С прибытием поезда из Манта на крытой платформе главного пути все пришло в движение; Рубо наблюдал за маневровым паровозом, небольшим, медлительным трехосным паровиком с тендером на маленьких колесах, который начал разборку поезда и сновал взад и вперед, увозя вагоны на запасные пути. Другой паровоз — мощный локомотив курьерского поезда с двумя огромными ведущими колесами — пока стоял в стороне, выбрасывая клубы густого черного дыма, медленно поднимавшегося в неподвижном воздухе. Потом вниманием Рубо завладел поезд, отправлявшийся в три часа двадцать пять минут на Кан; пассажиры уже сидели в вагонах, но паровоза еще не подали. Скрытый от взоров, он стоял по ту сторону Европейского моста, и слышны были только его частые негромкие свистки: он настойчиво требовал освободить путь и, казалось, терял терпение. Раздался сигнал, коротким свистком паровоз подтвердил, что понял. Перед тем как он тронулся, наступила минутная тишина, затем из продувательных кранов, оглушительно шипя, вырвался пар и стал расстилаться над самыми рельсами. И тогда Рубо увидел, как от моста покатилось, все разрастаясь и кружась, точно снежный вихрь, белое облако, окутавшее железные фермы. А на фоне белого тумана возникала и ширилась черная пелена — копоть, вылетавшая из трубы другого паровоза. Из-за этой черно-белой завесы глухо доносились продолжительные гудки, возгласы, скрежет поворотного круга. Затем образовался просвет, и в нем показались два мчавшихся в противоположных направлениях поезда: один шел из Версаля в Париж, другой — из Парижа в Отейль.

Рубо уже собирался отойти от окна, как вдруг его кто-то окликнул. Посмотрев вниз, он увидел на балконе пятого этажа молодого еще человека лет тридцати, Анри Доверня, обер-кондуктора, жившего тут вместе с отцом, помощником начальника станции по поездам дальнего следования, и двумя сестрами, Клер и Софи, прелестными блондинками восемнадцати и двадцати лет; всегда веселые, они вели хозяйство на шесть тысяч франков, которые приносили домой отец и брат. Вот и теперь слышно было, как старшая смеялась, младшая пела, а канарейки в клетке вторили ей звонкими руладами.

— Как, господин Рубо, оказывается, вы в Париже?.. Ах да, это, верно, по поводу вашего столкновения с супрефектом!

Вновь облокотившись о подоконник, помощник начальника станции объяснил, что ему пришлось выехать из Гавра утром, курьерским поездом в шесть сорок. В Париж он прибыл по приказу начальника службы эксплуатации и получил здесь страшнейший нагоняй. Спасибо еще не лишился должности.

— А госпожа Рубо? — спросил Анри.

Жена тоже пожелала приехать за покупками. Рубо ее и ждет здесь, в этой комнате, ключи от которой тетушка Виктория дает им всякий раз, когда они приезжают в Париж; и пока славная женщина дежурит внизу, в туалете, оба спокойно завтракают вдвоем. Утром они слегка перекусили в Манте, а в столице решили прежде всего покончить с делами. Но пробило уже три часа, и он просто умирает с голоду.

Из учтивости Анри задал еще один вопрос:

— Заночуете в Париже?

Нет, нет! Они вечером возвращаются в Гавр, курьерским поездом в шесть тридцать. Как же, дадут тебе отдохнуть! Приглашают только для того, чтобы хорошенько намылить голову, а потом — убирайся восвояси!

Железнодорожники обменялись понимающим взглядом и покачали головой. Они больше не слышали друг друга: фортепьяно, точно взбесившись, разразилось оглушительными звуками. Сестры, должно быть, дружно колотили по клавишам, подзадоривая канареек и громко смеясь. Тогда молодой человек, в свою очередь развеселившись, поклонился Рубо и ушел в комнату; помощник начальника станции помедлил еще несколько мгновений, продолжая смотреть на балкон, где царило задорное веселье. Потом, подняв глаза, он снова увидел паровоз — продувательные краны были закрыты, и стрелочник направил его к составу, отправлявшемуся в Кан. Последние хлопья белого пара исчезали среди густых клубов черного дыма, грязнивших небосклон. Рубо отошел в глубь комнаты.

Часы с кукушкой показывали двадцать минут четвертого, и он в отчаянье развел руками. Какого черта Северина так запаздывает? Попав в магазин, она не спешит оттуда выйти. Голод терзал его, и, чтобы отвлечься, он решил накрыть на стол. Рубо чувствовал себя как дома в этой просторной с двумя окнами комнате, служившей одновременно спальней, столовой и кухней, где стояла мебель орехового дерева — кровать с красными занавесками из дешевой материн, буфет с горкой для посуды, круглый стол, нормандский шкаф. Он достал из буфета салфетки, тарелки, несколько вилок и ножей, два бокала. Все сверкало чистотой, белоснежная скатерть радовала глаз, и Рубо, влюбленный в жену, забавлялся, точно ребенок, занятый игрою в обед, и добродушно посмеивался, предвкушая, как она распахнет дверь и разразится звонким смехом. Положив на тарелку мясной пирог и пододвинув к ней бутылку вина, он озабоченно поискал что-то глазами. Потом, вспомнив, быстро достал из кармана два свертка — небольшую коробку сардин и кусок грюэрского сыра.

Часы пробили половину четвертого. Рубо шагал из угла в угол, прислушиваясь к малейшему шуму на лестнице. Проходя в томительном ожидании мимо зеркала, он остановился и взглянул на себя. Нет, он ничуть не постарел, ему уже под сорок, а ярко-рыжие вьющиеся волосы все такие же. И золотистая окладистая борода не поредела. Рубо был среднего роста, но обладал необычайной силой; он себе нравился и с удовольствием рассматривал в зеркале свою немного приплюснутую голову с низким лбом и широким затылком, круглое румяное лицо, освещенное большими блестящими глазами. Сросшиеся брови образовывали на лбу прямую линию, характерную для ревнивцев. Он был старше жены на пятнадцать лет и потому частенько останавливался перед зеркалом, но собственное отражение успокаивало его.

На лестнице раздались шаги, Рубо подбежал к двери и приоткрыл ее. Нет, то возвратилась соседка, продавщица газет на вокзале. Он повернулся, подошел к буфету и принялся разглядывать шкатулку, украшенную ракушками. Рубо хорошо знал эту шкатулку, Северина подарила ее своей кормилице, тетушке Виктории. Этой вещицы оказалось достаточно, чтобы Рубо вспомнил все обстоятельства своей женитьбы. Подумать только, скоро уже три года!.. Рубо родился на юге Франции, в Плассане, в семье возчика; он возвратился с военной службы с нашивками сержанта, долгое время был дорожным мастером на станции в Манте, а затем перешел на станцию Барантен старшим мастером; там-то он и познакомился со своей дорогой женушкой, она приезжала туда к поезду из Дуанвиля вместе с мадемуазель Бертой, дочерью председателя суда Гранморена. Северина Обри была всего-навсего младшей дочерью садовника, служившего до конца своей жизни у Гранморена; однако председатель суда, ее крестный отец и опекун, необыкновенно баловал девочку, сделал подругой собственной дочери и даже поместил обеих в один и тот же пансион в Руане; к тому же в Северине было столько врожденного благородства, что Рубо долго лишь вздыхал по ней и смотрел на девушку с тем восторгом, с каким пообтесавшийся мастеровой смотрит на изящную и драгоценную безделушку. Северина была его первой и единственной любовью. Он так страстно желал обладать ею, что не будь у нее ни гроша, он и тогда женился бы; когда Рубо отважился наконец сделать предложение, то действительность превзошла его мечты: Северина ко всему еще принесла приданое в десять тысяч франков, а председатель суда, в ту пору уже вышедший в отставку и ставший членом административного совета Компании Западных железных дорог, пообещал ему покровительство. Буквально на следующий день после свадьбы Рубо был назначен помощником начальника станции в Гавре. Надо сказать, он и до того считался хорошим работником, знающим свое дело, пунктуальным, добросовестным, правда несколько ограниченным, но честным; все эти отличные качества могли объяснить, почему его просьба о повышении была так быстро удовлетворена. Однако Рубо предпочитал думать, что всем обязан жене. Он ее обожал.

Открыв сардины, Рубо окончательно потерял терпение. Они условились встретиться в три часа. Где она может быть? Пусть только скажет, будто убила целый день на покупку пары ботинок и полдюжины сорочек! Он опять зашагал по комнате и, проходя мимо зеркала, увидел свои ощетинившиеся брови и суровую складку на лбу. В Гавре он никогда не ревновал Северину. Но в Париже ему мерещились всякие опасности, женские уловки, плутовство. Кровь приливала к его голове, а кулаки бывшего мастерового сжимались с такой же силой, как в те времена, когда он толкал вагоны. И Рубо превращался в необузданного зверя, способного в припадке слепой ярости растерзать жену.

Дверь отворилась, на пороге возникла Северина, радостная и веселая.

— Вот и я… Ты уж, верно, решил, что я пропала.

В двадцать пять лет — самом расцвете молодости — Северина казалась высокой, стройной, необыкновенно гибкой и довольно полной, несмотря на тонкую кость. На первый взгляд ее нельзя было назвать красивой: продолговатое лицо, крупный рот, в котором сверкали великолепные зубы. Но в ее облике таилось что-то пленительное — прелесть была в необычайном сочетании огромных голубых глаз и густых черных волос.

Так как муж, ничего не отвечая, пристально смотрел на Северину хорошо ей знакомым мутным, недоверчивым взглядом, она поспешила прибавить:

— О, я так бежала… Вообрази, в омнибус невозможно сесть. А на извозчика я поскупилась — и всю дорогу бежала. Смотри, я совершенно мокрая.

— Ну нет, — резко сказал Рубо, — тебе не удастся убедить меня, будто ты весь день провела в магазинах.

Точно шаловливый ребенок, Северина обняла мужа за шею и закрыла ему рот красивой пухлой ручкой:

— Гадкий, гадкий, замолчи!.. Ты ведь знаешь, что я тебя люблю.

Все ее существо излучало такую искренность, она выглядела такой чистой и прямодушной, что он неистово сжал жену в объятиях. Так всегда заканчивались сцены, вызванные его подозрительностью. Северина послушно позволяла ласкать себя. Муж осыпал ее поцелуями, но она не отвечала на них; она неизменно вела себя, как взрослый ребенок, покорный, но равнодушный, проявляла к нему дочернюю привязанность, однако Рубо не удавалось разбудить в ней чувственность, и это наполняло его смутным беспокойством.

— Стало быть, ты очистила все магазины?

— Вот именно! Я тебе сейчас расскажу… Но прежде поедим. До чего я голодна!.. Да, тебя ждет маленький подарок. А ну, повтори: «Где мой маленький подарок?»

Прижавшись щекой к его лицу, она весело смеялась. Потом засунула правую руку в карман, что-то нащупала там, но не вынула.

— Повтори быстрее: «Где мой маленький подарок?»

Он тоже добродушно засмеялся и наконец проговорил:

— Где мой маленький подарок?

Это был нож, она купила его взамен того, который он потерял две недели назад и до сих пор оплакивал. Рубо пришел в восторг, он не уставал восхищаться новым ножом с рукояткой из слоновой кости и сверкающим лезвием. Он немедля пустит его в дело! Радость мужа доставила Северине большое удовольствие; шутя она потребовала от него мелкую монету, чтобы их дружба не была рассечена.

— А теперь за еду, за еду! — повторяла она. — Нет, нет, прошу тебя, не закрывай окна. Мне так жарко!

Она подошла к мужу, прильнула к его плечу и простояла несколько мгновений у окна, глядя на раскинувшуюся внизу станцию. Дым ненадолго рассеялся, медный диск солнца садился в тумане позади домов Римской улицы. Маневровый паровоз подавал сформированный состав, отправлявшийся на Мант в четыре двадцать пять. Когда поезд оказался под навесом крытой платформы, паровоз отцепили. Откуда-то издалека, должно быть, из депо Окружной дороги, доносился стук буферов: по-видимому, спешно сцепляли еще несколько вагонов. На переплетении рельсовых путей одиноко высился мощный локомотив пассажирского поезда; на нем виднелись силуэты машиниста и кочегара, черных от сажи; локомотив, казалось, задыхался от усталости, и тонкая струйка пара выходила из его клапана. Он ждал, когда откроют путь и можно будет возвратиться в депо Батиньоль. Красный диск щелкнул и исчез. Паровоз тронулся.

— До чего ж они веселы, эти сестры Довернь! — проговорил Рубо, отходя от окна. — Слышишь, как колотят по клавишам?.. Я только что видел Анри, он просил тебе кланяться.

— За стол, за стол! — крикнула Северина.

Она накинулась на сардины и с жадностью поглощала их. Ведь легкий завтрак в Манте был уже так далек! Приезжая в Париж, Северина точно пьянела. Беготня по шумным улицам, покупки в магазинах, где шла дешевая распродажа товаров, наполняли ее радостным трепетом и лихорадочным волнением. Весною она оставляла в столице все сделанные за зиму сбережения, предпочитала все покупать сразу, утверждая, что так экономнее, не приходится лишний раз тратиться на дорогу. Продолжая есть с аппетитом, Северина без умолку болтала. Слегка конфузясь и краснея, она в конце концов призналась, что истрачено больше трехсот франков.

— Черт побери! — пробормотал неприятно удивленный Рубо. — Ты слишком расточительна для жены помощника начальника станции!.. Собиралась ведь купить только полдюжины сорочек и пару ботинок?

— О милый, это редкий случай, мне попался прелестный шелк в полоску! И шляпка до того изящная, просто мечта! Готовые юбки с кружевными оборками… И все почти даром, в Гавре я заплатила бы вдвое дороже… Когда они мне пришлют, ты сам увидишь!

Он невольно рассмеялся — так хороша она была в порыве радости, так трогательна в своем смущении. К тому же было так уютно за этим бесхитростным завтраком вдвоем, в уединенной комнате. Куда лучше, чем в ресторане. Северина, которая обычно пила только воду, теперь, не отдавая себе отчета, то и дело подносила к губам бокал с вином. С сардинами было покончено, и супруги принялись резать новым ножом мясной пирог. То был поистине великолепный нож, и резал он на славу!

— А как твои дела? — спросила Северина. — Ты позволяешь мне болтать, а сам даже не говоришь, чем все кончилось с этим супрефектом?..

И тогда он подробно передал ей, как его встретил начальник службы эксплуатации. Да, головомойка была по всем правилам! Он, конечно, защищался, рассказал всю правду, ведь этот ничтожный фат, супрефект, вздумал ехать со своей собакой в вагоне первого класса, хотя для охотников отведен особый вагон второго класса; между ними разгорелась ссора, и оба в выражениях не стеснялись. Начальник, правда, признал, что Рубо имел полное право настаивать на соблюдении инструкции, но пришел в гнев от сказанных им слов: «Не вечно вы будете господами». Поговаривали, будто Рубо республиканец. Дебаты при открытии сессии палаты депутатов 1869 года и тайный страх перед приближавшимися выборами в парламент делали правительство особенно подозрительным. И если бы не хороший отзыв председателя суда Гранморена, он, Рубо, непременно лишился бы места. Все-таки ему пришлось принести извинение в письменной форме: так посоветовал Гранморен, который сам же и набросал письмо.

Прервав его, Северина воскликнула:

— Ага! Значит, я была права, написав ему! И хорошо, что мы зашли туда нынче утром, перед тем как тебе отправиться к начальству… Я не сомневалась, что он вызволит нас из беды.

— Да, старик к тебе очень привязан, — заметил Рубо. — И пользуется большим весом в Компании Железных дорог… Но, скажи на милость, что толку быть на хорошем счету? Они никогда не скупились на похвалы по моему адресу: правда, говорят, будто я недостаточно энергичен, но зато дисциплинирован, старателен и трудолюбив. А все же, моя милая, не будь ты моей женою и не заступись поэтому за меня Гранморен, я б лишился должности и меня в наказание отправили бы на какую-нибудь захолустную станцию.

Северина уставилась в пространство и прошептала, словно думая вслух:

— Да, он и впрямь пользуется большим весом.

Наступило молчание; перестав есть, Северина по-прежнему смотрела вдаль расширенными глазами. Должно быть, она вспоминала дни детства, проведенного в замке Дуанвиль, в четырех лье от Руана. Матери своей она не помнила. Отец Северины, садовник Обри, умер, когда ей шел тринадцатый год; и тогда председатель суда, к тому времени уже овдовевший, взял девочку в дом; там она и росла вместе с его дочерью Бертой под присмотром сестры Гранморена, г-жи Боннеон, вдовы фабриканта, которой ныне принадлежит этот замок. Берта была старше подруги на два года, она вышла замуж через шесть месяцев после Северины за некоего г-на де Лашене, советника руанского суда, тщедушного человечка с желтым лицом. Гранморен, надо сказать, сделал завидную карьеру: все последнее время он был председателем суда в Руане и только год назад вышел в отставку. Он родился в 1804 году, после событий 1830 года стал товарищем прокурора в городе Динь, затем в Фонтенебло и в Париже; впоследствии был прокурором в Труа и в Ренне и, наконец, занял пост первого председателя суда в Руане. Обладатель нескольких миллионов, Гранморен начиная с 1855 года неизменно входил в состав департаментского совета, в день выхода в отставку он получил командорский крест ордена Почетного легиона. С детских лет Северина помнила его таким же, каким он оставался поныне: коренастый, плотный, рано поседевший человек; его некогда светлые волосы приобрели желтовато-белый оттенок и торчали жесткой щеткой, усов он не носил, но коротко подстриженная борода окаймляла квадратное лицо, которому мясистый нос и холодные синие глаза придавали суровое выражение. Гранморен был крут в обращении, и окружающие трепетали перед ним.

Рубо спросил:

— Послушай, о чем ты думаешь?

Потом, повысив голос, повторил вопрос.

Северина испуганно вздрогнула, будто ее захватили врасплох.

— Да ни о чем.

— Ты даже есть перестала, уже сыта?

— Нет, нет… Сейчас увидишь.

Осушив бокал, она докончила пирог, лежавший на ее тарелке. Но тут возникла суматоха: у них не осталось ни крошки хлеба, и сыр есть было не с чем. Раздались веселые восклицания, послышался смех, супруги кинулись к буфету тетушки Виктории, перевернули там все вверх дном и наконец обнаружили завалявшуюся черствую горбушку. Хотя окно оставалось открытым, было по-прежнему жарко, и молодая женщина, сидевшая спиной к печке, еще больше раскраснелась; необычный и шумный завтрак усилил ее возбуждение. Рубо снова подумал о Гранморене: да, тетушка Виктория тоже должна на него молиться! Девушкой ее соблазнили, ребенок у нее умер, и она сделалась кормилицей Северины, чье появление на свет стоило жизни матери; позднее Виктория вышла замуж за кочегара Компании Западных железных дорог; в Париже она бедствовала: муж пропивал все деньги, и она зарабатывала жалкие гроши шитьем; случайно встретив Северину, тетушка Виктория возобновила старое знакомство, и председатель суда оказал ей покровительство — определил на выгодное местечко уборщицы в роскошном дамском туалете для пассажиров первого класса. Куда уж лучше! Правда, Компания платит ей всего сто франков в год, но вместе с чаевыми у нее набирается до тысячи четырехсот, не говоря уже о бесплатном жилье и топливе. Словом, она прекрасно устроена. Рубо прикинул, что если бы муж тетушки Виктории, кочегар Пеке, отдавал жене свое жалованье, которое вместе с доплатами достигало двух тысяч восьмисот франков в год, а не пропивал бы его на линии, чета ежегодно располагала бы суммой в четыре тысячи франков, — а это ведь в два раза больше, чем имеет он, помощник начальника станции в Гавре!

— Спору нет, не всякая согласится служить в уборных, — пробормотал он вслух. — Но занятие это ничуть не хуже другого.

Между тем супруги утолили голод и теперь вяло жевали сыр, отрезая от него тонкие ломтики, чтобы растянуть удовольствие. Они лениво перебрасывались словами.

— Да, я все хочу спросить! — воскликнул Рубо. — Почему ты не захотела погостить два-три дня в Дуанвиле, куда тебя приглашал старик?

Все еще пребывая в блаженной полудремоте после завтрака, Рубо вдруг вспомнил об утреннем посещении особняка Гранморена на улице Роше, возле самого вокзала; перед его глазами опять возник большой строгий кабинет, а в ушах зазвучал голос председателя суда, сообщившего, что он собирается на следующий день в Дуанвиль. Затем, будто следуя внезапно зародившейся мысли, Гранморен сказал, что, пожалуй, поедет вместе с супругами курьерским поездом в шесть тридцать вечера, и предложил крестнице отправиться с ним в Дуанвиль, так как его сестра уже давно хочет ее повидать. Однако молодая женщина приводила всевозможные доводы, не позволявшие ей, как она уверяла, принять это предложение.

— Если хочешь знать, — продолжал Рубо, — я не вижу в том ничего дурного. Ты могла бы там погостить до четверга, а я бы и без тебя управился… Ведь в нашем положении мы в них нуждаемся, не так ли? Вряд ли стоило отвечать отказом на подобное радушие, тем более что его это, видно, не на шутку огорчило… Вот почему я и уговаривал тебя, пока ты не дернула меня за рукав. Тогда я принял твою сторону, но так ничего и не понял… Скажи, почему ты заупрямилась?

В глазах Северины заметался испуг, у нее вырвался нетерпеливый жест.

— Что ж, мне тебя одного оставлять?

— Ну, это не причина… Мы три года женаты, за это время ты дважды ездила в Дуанвиль и проводила там по неделе. Ничего тебе не мешало поехать туда в третий раз.

Замешательство молодой женщины возрастало, она отвернулась.

— Не хочу — и все! Не заставляй меня поступать так, как мне не хочется.

Рубо развел руками, словно желая сказать, что он ее ни к чему не принуждает. Но все-таки прибавил:

— Постой! Ты от меня что-то скрываешь… Уж не госпожа ли Боннеон в последний раз плохо тебя приняла?

Нет! Г-жа Боннеон всегда с ней ласкова. И какая это приятная женщина — высокая, статная, с чудесными русыми волосами, она и до сих пор еще хороша, хотя ей уже пятьдесят пять лет! Поговаривали, что с тех пор, как она овдовела, да и раньше, сердце ее частенько бывало занято. В Дуанвиле се просто обожают, она превратила свой замок в обитель радости, у нее бывает цвет руанского общества, особенно судейские чиновники. Именно среди них у г-жи Боннеон больше всего друзей.

— Тогда, значит, Лашене с тобой холодно обошлись?

Разумеется, выйдя замуж за г-на де Лашене, Берта перестала быть для нее такой близкой подругой, как раньше. Бедняжка Берта, она нисколько не стала лучше, у нее все такое же невыразительное лицо с красным носом. В Руане дамы, правда, превозносят ее благовоспитанность. Да и такой муж, как у нее, — безобразный, сухой, жадный, — конечно, не украшает женщину, только делает хуже. Но нет, Берта держалась со своей прежней подругой вполне радушно, и та ни в чем не могла ее упрекнуть.

— Стало быть, тебе не по душе сам старик?

Северина, до сих пор отвечавшая бесстрастно, ровным голосом, тут потеряла терпение:

— Он? Какой вздор!

И продолжала раздраженно, отрывисто:

— Его там почти не видать. У него в парке отдельный флигель с выходом на пустынную улочку. Он уходит, приходит, и никто об этом даже не подозревает. Сестра Гранморена и та не знает, когда именно он приедет. Он выходит в Барантене, нанимает коляску и прибывает в Дуанвиль ночью; случается так, что он по нескольку дней неведомо для всех живет в своем флигеле. Уж он-то меньше всего стесняет.

— Я заговорил о нем только потому, что ты раз двадцать рассказывала мне, будто в детстве его до смерти боялась.

— Скажешь тоже — до смерти! И вечно-то ты преувеличиваешь… Что правда, то правда: он никогда не улыбался. Уставится на тебя своими глазищами, волей-неволей голову опустишь. Люди перед ним терялись, не могли и слова вымолвить, до того он их подавлял своим суровым и ученым видом. Но меня он никогда не бранил, я всегда чувствовала, что он питает ко мне слабость…

Голос ее снова зазвучал тише, а глаза смотрели куда-то вдаль.

— Помню… девочкой я часто играла с подружками в аллеях парка, и когда он показывался, все прятались, даже его дочь Берта, — она вечно боялась провиниться. Но я, я спокойно ждала его приближения. Проходя, он мимоходом бросал взгляд на мою улыбающуюся мордочку и ласково трепал по щеке… Позднее, когда мне уже было лет шестнадцать, Берта, желая чего-нибудь добиться от него, всякий раз прибегала к моей помощи. Говоря с ним, я никогда не опускала взгляда, хотя его глаза так и буравили меня. Но я на это не обращала внимания, была уверена, что он ни в чем не откажет!.. О да, я помню, все помню! Любой укромный уголок в парке, любую комнату в замке, любой поворот коридора я живо представляю с закрытыми глазами.

Северина умолкла и смежила веки; и по ее возбужденному, чуть припухшему лицу, казалось, пробегал трепет — точно отблеск былых воспоминаний, о которых она никогда не говорила. Так она просидела несколько мгновений, губы ее слегка дрожали, как будто нервный тик сводил ей рот.

— Ничего не скажешь, старик всегда благоволил к тебе, — заговорил Рубо, раскуривая трубку. — Не только воспитал, как барышню, но и очень разумно распорядился твоими деньжатами, а перед нашей свадьбой даже изрядно округлил капиталец… Ну, и потом, после его смерти, тебе кое-что перепадет, он сам об этом при мне говорил.

— Да, — прошептала Северина, — дом в Круа-де-Мофра, там теперь через усадьбу проходит железная дорога. В те годы мы все нередко проводили в нем неделю-другую… Впрочем, я не надеюсь, уж Лашене, конечно, постараются, чтобы он мне ничего не оставил. Да и, по мне, лучше, чтобы он мне ничего не завещал, ничего!

Последние слова она произнесла так пылко, что Рубо вынул трубку изо рта и с удивлением уставился на нее.

— Ты что, спятила? Говорят, у председателя несколько миллионов, и его не убудет, если он упомянет в завещании свою крестницу. Никого это не поразит, а нам очень пригодится.

В голову ему пришла неожиданная мысль, и он расхохотался.

— Не опасаешься ли ты часом, что тебя сочтут его дочерью?.. Ведь ты сама знаешь: хоть у старика и неприступный вид, о нем бог весть что рассказывают. Говорят, даже при жизни жены он волочился за всеми служанками. Болтают, что и сейчас еще он не прочь задрать женщине юбку… Черт побери, может, ты и вправду его дочь?

Северина резко поднялась, лицо ее пылало, под тяжелой копной черных волос испуганно метались голубые глаза.

— Дочь? Его дочь?.. Не желаю я, чтоб ты так шутил, слышишь! Разве я могу быть его дочерью? Разве я на него похожа?.. Ну, хватит, поговорим о чем-нибудь другом. В Дуанвиль я не поеду — и все! Предпочитаю возвратиться вместе с тобою в Гавр!

Рубо покачал головой и примирительно поднял руку. Хорошо, хорошо, если этот разговор действует ей на нервы… Он улыбнулся, никогда еще она не была такой раздраженной. Этому причина вино. Стремясь заслужить прощение, он взял со стола нож, заботливо вытер его и вновь стал им восторгаться; потом, желая показать, что нож острый, как бритва, принялся обрезать ногти.

— Уже четверть пятого, — пробормотала Северина, взглянув на стенные часы. — А у меня еще дела… Пора собираться.

Прежде чем навести порядок в комнате, она подошла к окну и облокотилась на подоконник, как бы желая окончательно прийти в себя. Тогда Рубо, отложив нож и трубку, встал из-за стола, подошел к жене и осторожно обнял ее. Держа жену в объятиях, он опустил подбородок на плечо Северины и щекой прижался к ее щеке. Так они стояли, не шевелясь, и смотрели в окно.

Внизу по-прежнему без устали сновали маленькие маневровые паровозы; их почти не было слышно — негромко стучали колеса, приглушенно звучали свистки, — они напоминали проворных и ловких хозяек. Один паровичок, тащивший в депо несколько вагонов трувильского поезда, который только что расцепили, исчез под Европейским мостом. Миновав мост, он поравнялся с вышедшим из депо локомотивом: медные и стальные части могучей машины сверкали, она походила на свежего и молодцеватого путешественника, собравшегося в дорогу. Остановившись, локомотив двумя резкими короткими свистками потребовал у стрелочника путь, и тот сейчас же направил его к уже сформированному составу, ожидавшему под крытым навесом платформы дальнего следования. Это был поезд, отправлявшийся в Дьепп в четыре часа двадцать пять минут. По платформе растекался торопливый поток пассажиров, дробно стучали тележки, груженные багажом, станционные рабочие вносили в вагоны грелки. Локомотив подошел вплотную к головному вагону, и тендер глухо ударился об него; старший сцепщик самолично завернул болт соединительного бруса. Небосклон над Батиньолем потемнел; пепельно-серые сумерки окутали фасады зданий и медленно опускались на разбегавшиеся веером пути; и в этом неясном сумеречном свете можно было различить, как вдали то и дело проносились в разных направлениях пригородные поезда и поезда Окружной железной дороги. А над угрюмыми навесами огромных крытых платформ, над потемневшим Парижем плыли разорванные облака бурого дыма.

— Нет, нет, пусти, — пролепетала Северина.

Не говоря ни слова, он все сильнее и сильнее прижимал к себе жену, распаляясь теплотой ее юного тела. Стремясь высвободиться, Северина извивалась в его объятиях, исходивший от нее аромат пьянил его, и Рубо не помнил себя от страсти. Одним рывком он оттащил ее от окна и локтем захлопнул раму. Отыскал рот жены, изо всех сил впился губами в ее губы и понес к кровати.

— Нет, нет, ведь мы не у себя, — повторяла она. — Прошу тебя, только не в этой комнате!

Она и сама точно опьянела, от еды и выпитого вина у нее кружилась голова, к тому же она еще не вполне успокоилась после лихорадочной беготни по Парижу. Чересчур натопленная комната, стол с остатками еды, их приезд, неожиданно превратившийся в какую-то увеселительную поездку, — все это зажигало в ней кровь, и дрожь пробегала по телу. И все же Северина, сама толком не понимая почему, отказывалась, сопротивлялась, цепляясь за деревянную спинку кровати, испуганная и негодующая.

— Нет, нет, я не хочу.

Рубо, весь багровый, стискивал жену своими грубыми руками. Он дрожал от нетерпения и, казалось, был способен раздавить ее в объятиях.

— Глупышка, никто не узнает. Мы оправим постель.

Дома, в Гавре, Северина обычно с мягкой покорностью отдавалась ему после завтрака, когда он возвращался с ночного дежурства. Ей это, очевидно, не приносило удовольствия, однако она выказывала нежную снисходительность, благосклонно соглашалась доставить ему радость. Но такой — пылкой, трепещущей от чувственного желания — Рубо ее еще никогда не видел, и это буквально сводило его с ума. Всегда спокойные голубые глаза Северины казались темнее от черноты волос, крупный рот словно кровоточил на нежном овальном лице. То была незнакомая ему женщина. Почему она отказывается?

— Скажи почему? У нас есть время.

Вся во власти необъяснимой тревоги, раздираемая борьбой, в которой она сама себе не отдавала отчета, Северина издала вопль, исполненный такой тоски, что Рубо опомнился.

— Нет, нет, умоляю, отпусти меня!.. Я и сама не знаю, но задыхаюсь при одной мысли, что сейчас… Это невозможно.

Оба тяжело опустились на край кровати. Рубо провел рукой по лицу, словно стараясь унять сжигавший его огонь. Видя, что к мужу вернулось благоразумие, Северина ласково наклонилась и запечатлела на его щеке звонкий поцелуй, как бы желая показать, что она все-таки его любит. Несколько мгновений они сидели так, в молчании, чтобы прийти в себя. Он взял ее левую руку и играл старинным золотым кольцом: эту золотую змейку с рубиновой головкой Северина всегда носила на том же пальце, что и обручальное кольцо. Она никогда с ней не расставалась.

— Моя змейка, — промолвила Северина, словно в забытьи; ей казалось, что муж смотрит на кольцо, и она испытывала властную потребность говорить. — Он подарил мне это кольцо в Круа-де-Мофра, в день моего шестнадцатилетия.

Рубо удивленно поднял голову.

— Кто он? Старик?

Встретившись с глазами мужа, Северина словно очнулась от сна. Она почувствовала, как у нее холодеют щеки. Попыталась что-то сказать, но не могла — слова застревали в горле, точно на нее напал столбняк.

— Ты всегда говорила, — продолжал он, — будто это кольцо досталось тебе от матери.

В какое-то мгновение она еще могла отказаться от случайно оброненных в забытьи слов. Ей достаточно было рассмеяться, сказать, что она просто дурачится. Но, не владея собой, не сознавая, зачем она это делает, Северина заупрямилась:

— Я никогда не говорила тебе, дорогой, что получила это кольцо от матери…

Рубо пристально взглянул на нее и в свою очередь побледнел.

— Что? Никогда не говорила? Да ты говорила это по крайней мере раз двадцать!.. Нет ничего худого в том, что старик подарил тебе кольцо. Он для тебя куда больше сделал… Но зачем было скрывать? Зачем было лгать и говорить о матери?

— Я ничего не говорила о матери, милый. Ты ошибаешься.

Нелепое упрямство! Северина сознавала, что губит себя, что муж видит ее насквозь, ей хотелось поправиться, вернуть назад сказанное, но было уже поздно: она чувствовала, что смятенный вид выдает ее с головой. Теперь у Северины похолодело уже все лицо, губы судорожно подергивались. Рубо был страшен, он внезапно побагровел, казалось, кровь вот-вот брызнет из его вен; схватив жену за руку, он в упор смотрел в ее испуганные и растерянные глаза, будто хотел прочесть в них то, о чем она не говорила вслух.

— Проклятье! — пробормотал он. — Проклятье!

Северину охватил страх; опустив голову, она прикрыла лицо рукой, ожидая удара. Всего лишь один факт, мелкий, жалкий, ничтожный, — она позабыла, что когда-то солгала мужу, — но вот всего несколько слов, и тайное стало явным! За какую-то минуту… Рубо швырнул жену поперек кровати и принялся избивать. За три года он не тронул ее и пальцем, а теперь жестоко колотил, ослепленный дикой яростью: животный порыв охватил этого силача, некогда передвигавшего вагоны.

— Проклятая шлюха! Ты с ним спала!.. Спала!.. Спала!..

Повторяя одно и то же слово, он все больше приходил в исступление и молотил кулаками, словно хотел вбить в нее это слово.

— Стариковские объедки, шлюха проклятая!.. Ты с ним спала!.. Спала!..

Он задыхался от бешенства, из горла вырывались какие-то свистящие звуки. И только тут он услышал, что она, изнемогая от побоев, упорно твердит: «Нет, нет…» Не видя иного средства защиты, она продолжала отрицать только для того, чтобы он ее не убил. И этот вопль отчаяния, эта упорная ложь окончательно лишили его рассудка.

— Признайся, ты с ним спала!

— Нет! Нет!

Он снова вцепился в нее, стал душить, не давая несчастной уткнуться лицом в одеяло. Он заставлял Северину глядеть ему прямо в глаза.

— Признайся, ты с ним спала!

Но тут ей удалось извернуться, вырваться от него, и она устремилась было к дверям. Одним прыжком Рубо настиг ее, занес кулак и, не помня себя, страшным ударом сбил с ног. Северина рухнула возле стола, он накинулся на нее, схватил за волосы и прижал ее голову к полу. С минуту они неподвижно лежали так, лицом к лицу. В этой зловещей тишине особенно отчетливо были слышны взрывы смеха сестер Довернь и бравурная музыка, которая заглушала шум борьбы. Клер во все горло распевала детские хороводные песенки, а Софи барабанила по клавишам.

— Признайся, ты с ним спала!

Она больше не решалась отрицать и ничего не отвечала.

— Признайся, ты с ним спала, проклятая! Говори, а не то я из тебя кишки выпущу!

По его глазам Северина понимала, что он и впрямь способен убить ее. Падая, она успела заметить на столе раскрытый нож; теперь ей показалось, что муж потянулся к ножу, почудилось, будто сверкнуло лезвие. Северину охватило малодушие, ей все стало безразлично, хотелось только одного — чтобы все поскорее кончилось.

— Да, это правда, отпусти меня.

И тут началось самое отвратительное. Признание, которого он с таким неистовством добивался, ожгло его, как удар хлыста, как нечто немыслимое, противоестественное. Ему показалось, что он даже и представить себе не мог подобной гнусности. Схватив жену за шею, он ударил ее головой о ножку стола. Она отбивалась, и он волочил ее за волосы по комнате, опрокидывая стулья. Всякий раз, когда она пыталась подняться, он сбивал ее с ног ударом кулака. Стиснув зубы, задыхаясь, он все больше свирепел от дикой и тупой ярости. От толчка стол отъехал в сторону и чуть не опрокинул чугунную печку. Окровавленные волосы прилипли к углу буфета. Наконец, обессиленные, раздавленные всем этим кошмаром, они вновь оказались возле кровати и перевели дыхание: он устал избивать, она была чуть жива от побоев; Северина по-прежнему лежала на полу, а Рубо, на корточках, все еще стискивал ей плечи. Оба тяжело дышали. Снизу по-прежнему доносилась музыка, звучали взрывы смеха — очень звонкого, очень юного.

Рывком Рубо поднял Северину с пола и прислонил к спинке кровати. Он продолжал стоять на коленях, давя на нее всей своей тяжестью; к нему вернулся дар речи. Он больше не бил жену, теперь он терзал ее расспросами, весь во власти неутолимой жажды все узнать:

— Значит, ты с ним спала, шлюха!.. Повтори, повтори, что ты спала с ним… И сколько тебе было тогда лет, а? Небось девчонкой, совсем еще девчонкой была?

Внезапно Северина залилась слезами, рыдания мешали ей говорить.

— Будешь ты отвечать, проклятая?.. А? Тебе, должно быть, и десяти не было, когда ты начала забавлять старика! Верно, для этого скотства он тебя и растил и кормил. Отвечай, проклятая, не то я опять за тебя возьмусь!

Она рыдала, не произнося ни слова, и он, размахнувшись, изо всех сил ударил ее по щеке. Трижды он повторял свой вопрос и, не дождавшись ответа, трижды наотмашь бил по лицу.

— Сколько тебе было лет, шлюха? Говори, говори же!

К чему бороться? Последние силы оставляли ее. А ведь он способен был вырвать у нее сердце из груди своими заскорузлыми пальцами бывшего мастерового. Допрос продолжался; Северина рассказывала все, но была до такой степени раздавлена стыдом и страхом, что ей с трудом удавалось выдавить из себя слова, и их едва можно было разобрать. А Рубо, мучимый жестокой ревностью, все больше впадал в бешенство, все сильнее страдал от картин, вызванных ее рассказом, но ему этого было мало, он заставлял жену приводить все новые подробности, сообщать все новые факты. Припав ухом к устам несчастной, содрогаясь от боли, он выслушивал ее исповедь, а она, с ужасом видя занесенный кулак, грозивший обрушиться на нее, все говорила и говорила.

Ее детство, юность, все годы, проведенные в Дуанвиле, проходили перед ним. Где это произошло? В густых зарослях обширного парка? В каком-нибудь укромном закоулке замка? Должно быть, старик имел виды на Северину уже тогда, когда после смерти садовника взял ее в дом и воспитывал вместе с дочерью. Конечно, это началось еще в те дни, когда, завидя его, другие девочки прекращали игры и спешили скрыться, и только она одна, подняв улыбающуюся мордочку, ожидала, чтобы он ласково потрепал ее по щеке. И позднее она потому так бесстрашно смотрела ему в глаза, так уверенно добивалась всего, чего хотела, что уже тогда чувствовала свою власть над ним; а он, такой важный и строгий с другими, подкупал ее своими похабными любезностями! Какая гнусность! Старикашка приучал ее чмокать его в щеку как деда, жадно наблюдал, как девчонка растет, тискал ее, постепенно растлевал, даже не желая дождаться, пока она повзрослеет!

Рубо задыхался.

— Сколько ж тебе тогда было? Говори, сколько тебе было?

— Неполных семнадцать.

— Лжешь!

Господи, к чему ей лгать?! В полном отчаянии, вконец обессиленная, она только пожала плечами.

— А где это произошло в первый раз?

— В Круа-де-Мофра.

Он на секунду запнулся, его губы дрожали, перед глазами металось желтое пламя.

— Я хочу знать, что он с тобою сделал?

Она не ответила. Он замахнулся.

— Ты мне не поверишь…

— Говори!.. Он ничего не сумел, да?

В ответ она только кивнула. Именно так. И тогда он исступленно стал требовать, чтобы она описала, как это происходило, он хотел знать все, употреблял грубые выражения, подверг ее гнусному допросу. Она только сильнее стискивала зубы и лишь кивком головы подтверждала или отрицала. Не станет ли им обоим легче, если она все расскажет? Но он еще больше страдал от подробностей, которые, как она думала, смягчали ее вину. Будь у них обычная, естественная связь, Рубо не так терзался бы. Но этот разврат был ему омерзителен, и ревность, как отравленный клинок, вонзалась в самое сердце. Отныне все кончено, для него нет больше жизни, перед глазами будут неотступно стоять эти отвратительные сцены…

У него вырвалось мучительное рыдание.

— Проклятье!.. Проклятье!.. Нет, нет, это невозможно! Невозможно! Это уж слишком!

И вдруг он снова вцепился в жену.

— Шлюха проклятая, зачем же ты пошла за меня?.. Да понимаешь ли, как подло ты меня обманула? Даже у воровок в тюрьме и то нет такого греха на совести… Стало быть, ты меня презирала, не любила?.. Зачем ты пошла за меня?

Северина только пожала плечами. Она и сама толком не знала, что ответить. Просто была рада выйти замуж, избавиться таким образом от старика. Ведь часто и не хочешь чего-нибудь делать, но делаешь только потому, что так подсказывает разум. Нет, Рубо она не любила; но не могла же она прямо сказать ему, что, если б не эта история с Гранмореном, она бы вовек не согласилась стать его женой.

— Ему, понятно, хотелось тебя пристроить. Вот он и нашел простака… Ему хотелось тебя пристроить и опять приняться за старое. И когда ты ездила туда, вы опять этим занимались? Для того он и звал тебя?

Она снова утвердительно кивнула.

— И на сей раз он приглашал тебя за тем же?.. Стало быть, этому непотребству не будет конца? Если я тебя не придушу, все начнется сызнова!

Его сведенные судорогой пальцы вновь потянулись к ее горлу. Но тут она возмутилась.

— Пойми, ты несправедлив! Ведь я отказалась туда ехать! Вспомни, как ты меня уговаривал, я даже рассердилась… Ты сам видишь, что я этого не хочу. С прошлым покончено. Никогда, никогда больше я на это не пойду.

Он чувствовал, что она говорит правду, но это не принесло ему облегчения. Никакими силами невозможно было изгладить то, что произошло между Севериной и стариком, и это причиняло Рубо такую жестокую боль, словно в груди у него торчал кем-то всаженный нож. Он жестоко страдал от бессилия сделать так, чтобы этого не было. Все еще не выпуская жену, он теперь почти касался лицом ее лица и, как зачарованный, пристально всматривался в голубые прожилки на ее лбу, будто ища подтверждения тому, в чем она ему призналась. И, точно в бреду, бормотал как одержимый:

— Там, в Круа-де-Мофра, в красной комнате!.. Я помню, ее окно выходит прямо на железную дорогу, а напротив — кровать. И в ней, в этой комнате!.. Понятно, почему он надумал завещать тебе дом. Да, ты его вполне заслужила. Как же ему не позаботиться о твоих деньгах, не дать тебе приданое… Подумать только — судья, богач, миллионер, образованный, важный, живущий в почете! Просто голова идет кругом… А что, если он и вправду твой отец?

Северина разом вскочила на ноги. С силой, неожиданной в таком хрупком и измученном существе, она оттолкнула мужа. И вне себя от гнева крикнула:

— Нет, нет, только не это! Делай со мной что хочешь. Хоть убей… Но не говори этого! Ты лжешь!

Рубо по-прежнему не выпускал ее руку.

— Что ты можешь знать? Видно, ты и сама это подозреваешь, потому так и возмущаешься.

Она попробовала высвободить руку, и кольцо — золотая змейка с рубиновой головкой — оцарапало ему ладонь. Он сорвал кольцо и расплющил его каблуком в новом приступе ярости. Потом безмолвно, окончательно потеряв голову, принялся ходить из угла в угол. Северина тяжело опустилась на край кровати и следила за ним расширенными глазами. Воцарилось грозное молчание.

Бешенство Рубо не утихало. Едва он начинал приходить в себя, как новая, еще более сильная волна неистового гнева, точно опьянение, накатывала на него, и он чувствовал, что в голове у него мутится. Он больше не владел собою, метался по комнате, размахивал кулаками, казалось, его захлестнул буйный вихрь ярости, и Рубо безвольно подчиняется ему, послушный лишь одной властной потребности — ублажить хищного зверя, беснующегося в недрах его существа. То была острая физическая потребность, свирепая жажда мщения, она сверлила его, и ему не суждено было обрести покой, пока он ее не утолит.

Не останавливаясь, он ударил себя кулаком по голове и пробормотал с тоскою:

— Что мне делать?

Раз он не убил эту женщину тут же, он никогда ее теперь не убьет. От сознания своей подлой слабости Рубо приходил в еще большее неистовство: только из подлости, только потому, что он все еще хочет эту шлюху, он не придушил ее. Но не может же все оставаться, как было. Значит, надо выгнать ее, вышвырнуть на улицу, не пускать на порог? И новая волна отчаяния поднялась в нем, чувство глубочайшего отвращения к самому себе затопило все его существо: он понял, что не сделает даже этого. Что же дальше? Неужели примириться с такой гнусностью, вернуться с этой женщиной в Гавр и продолжать спокойно жить с нею, будто ничего не произошло? Нет, нет! Лучше смерть, лучше умереть обоим, и немедленно! И такая тоска охватила его, что он издал безумный вопль:

— Что мне делать?

Северина все так же сидела на кровати, неотступно следя за ним расширенными глазами. Она испытывала к мужу спокойную дружескую привязанность, и картина его жестоких мук вызвала в ней сострадание. Она способна была простить и грубую брань, и побои, но его слепая ярость повергла ее в такое изумление, что она до сих пор не могла прийти в себя. Мягкая и покорная, уступившая в юности домоганиям старика, а позднее согласившаяся на брак, лишь бы все уладилось, Северина не понимала, как мог вызвать подобный взрыв ревности ее давний проступок, о котором она к тому же сожалела; порок не коснулся Северины, плотские желания почти не тревожили ее, в ней еще оставалось очень много от наивной девушки, вопреки всему сохранившей нравственную чистоту, и потому она смотрела на мужа, который яростно бегал из угла в угол, с таким чувством, с каким смотрела бы на волка, на существо иного порядка. Что в нем творится? Только ли это ярость? Больше всего ее пугало то, что она теперь явно чувствовала в нем зверя, которого все эти три года подозревала и который лишь изредка заявлял о себе глухим рычанием; и вот он взбесился, сорвался с цепи, готов впиться зубами. Что сказать, как помешать беде?

Мечась по комнате, Рубо то и дело оказывался у кровати, возле Северины. Она каждый раз ждала его приближения и наконец осмелилась заговорить.

— Послушай, дорогой…

Но он, не обращая на нее внимания, устремлялся в противоположный угол комнаты, словно соломинка, подхваченная вихрем.

— Что мне делать?.. Что мне делать?

Собравшись с духом, она схватила его за руку и на мгновение удержала.

— Посуди сам, я же отказалась поехать… Я больше туда в жизни не поехала бы, никогда, никогда! Ведь я люблю тебя.

Она пыталась быть ласковой, притянула его к себе, подставила губы для поцелуя. Но, упав на постель рядом с Севериной, он с отвращением оттолкнул ее.

— Ах, шлюха, теперь ты не прочь… Только что упиралась, тебе не хотелось… А теперь не прочь… чтобы снова забрать надо мною власть? Стоит мужчине на это пойти — и ему вовек не уйти… Спать с тобой? Ну нет! Это отравит мне всю кровь.

Он дрожал. Мысль об обладании этой женщиной, о том, что их сплетенные тела будут содрогаться под одеялом, опалила его огнем. И в мрачных тайниках его плоти, в самой глубине его жгучего и оскверненного желания, внезапно возникла неотвратимость убийства.

— Так знай, чтоб мне самому не подохнуть, если я решусь опять переспать с тобою, надо, чтоб прежде он подох от моей руки… Чтоб он подох, подох от моей руки!

Его голос окреп; повторяя одно и то же, Рубо выпрямился, казалось, эта фраза помогла ему принять решение, и он обрел покой. Рубо замолчал, медленно направился к столу и пристально посмотрел на сверкающее лезвие складного ножа. Машинально сложил его и опустил в карман. Уронив руки, вперив взгляд в пространство, он стоял неподвижно, о чем-то думая. Две резкие складки прорезали его лоб, выдавая внутреннюю борьбу. Словно ища выхода, он подошел к окну, распахнул его и замер, подставив лицо дуновению прохладного вечернего ветерка. Охваченная страхом, Северина поднялась с места; она не решалась ни о чем расспрашивать и только пыталась угадать, что происходит за этим низким упрямым лбом; стоя позади мужа, она молча ожидала, глядя в открывавшийся перед нею простор.

Приближался вечер, вдалеке на темном фоне едва вырисовывались дома, обширную территорию станции окутывал лиловатый туман. Открытое пространство со стороны Батиньоля погружалось в пепельную мглу, в ней постепенно исчезали железные фермы Европейского моста. Последние блики умиравшего дня еще вздрагивали на стеклах больших крытых платформ, устремленных к центру столицы, а внизу уже струился густой мрак. Потом сверкнули искорки — вдоль платформ загорались газовые рожки. Темноту прорезал яркий сноп света — это зажегся фонарь на паровозе поезда, уходившего в Дьепп: вагоны были битком набиты пассажирами, все дверцы уже заперты, машинист ожидал лишь распоряжения помощника начальника станции, чтобы тронуться с места. Но тут возникло замешательство, красный сигнал стрелочника преграждал дорогу, маленький паровик торопился увезти в сторону вагоны, каким-то образом оставшиеся на пути. Тьма сгущалась; в густом переплетении рельсов, посреди верениц неподвижных вагонов, замерших на запасных путях, то и дело проносились поезда. Один отошел в Аржантей, другой — в Сен-Жермен; прибыл очень длинный состав из Шербура. Сигналы следовали один за другим, слышались свистки, звуки рожков; со всех сторон вспыхивали огни — красные, зеленые, желтые, белые; в неясном сумеречном свете трудно было разобрать, что происходит: чудилось, будто крушение неизбежно, но поезда скользили, почти касаясь друг друга, разбегались в стороны и, точно крадучись, уползали во мрак. Наконец красный сигнал стрелочника погас, дьеппский поезд дал свисток и двинулся. С тусклого неба начали падать редкие капли дождя. Казалось, он будет идти до утра.

Когда Рубо повернулся, его окаменевшее лицо выражало упорство, словно надвигавшаяся ночь окутала и его своим мраком. Решение созрело, план был готов. Взглянув на стенные часы, едва различимые при свете угасавшего дня, он громко сказал:

— Двадцать минут шестого.

И удивился: час, какой-нибудь час, а сколько событий! Можно подумать, что их муки длятся уже долгие недели.

— Двадцать минут шестого, у нас есть еще время…

Северина, не решаясь ни о чем спросить, по-прежнему с тревогой следила за ним. Рубо пошарил в шкафу, достал лист бумаги, склянку с чернилами, перо.

— Садись и пиши!

— Кому?

— Ему… Садись.

Еще не зная, чего он от нее потребует, она инстинктивно шарахнулась в сторону, но он поволок ее к столу и с такой силой усадил, что она покорилась.

— Пиши… «Выезжайте нынче вечером курьерским поездом в шесть тридцать и не выходите из купе до Руана».

Ее рука, державшая перо, дрожала; страх Северины возрастал: неведомая опасность чудилась ей в этих двух простых строчках. Она даже отважилась поднять голову и пролепетала:

— Послушай, что ты собираешься сделать?.. Умоляю, объясни…

Он повторил громко и непреклонно:

— Пиши, пиши.

Потом посмотрел Северине прямо в глаза и без гнева, без брани, но с неумолимостью, которая подавляла и подчиняла ее, сказал:

— Скоро узнаешь, что я сделаю… Но я хочу, чтобы ты это сделала вместе со мной, слышишь?.. Если мы станем действовать сообща, это свяжет нас друг с другом.

Он внушал ей ужас, и она попыталась воспротивиться.

— Нет, нет, я хочу знать… Не стану я писать, пока не узнаю.

Тогда, ничего не говоря, он взял ее руку, маленькую и хрупкую, как у ребенка, и стал медленно, точно тисками, сжимать в своем железном кулаке, как будто решил раздавить. Казалось, он хотел, чтобы вместе с болью в нее вошла его воля. Северина испустила вопль, в душе ее что-то сломалось, она смирилась. Пассивная от природы, так ничего и не поняв, она была вынуждена подчиниться. Покорный инструмент в любви, она стала покорным орудием смерти!

— Пиши, пиши.

И она стала писать, с трудом выводя слова онемевшими пальцами.

— Вот и отлично, молодец, — сказал он, взяв письмо. — А теперь убери в комнате… Я зайду за тобой.

Он был очень спокоен. Подошел к зеркалу, поправил галстук, надел шляпу и вышел. Северина услышала, как он дважды повернул ключ в замке и вынул его из двери. Совсем стемнело. Некоторое время она продолжала сидеть, напряженно прислушиваясь к звукам, доносившимся снаружи. Из соседней комнаты, где жила продавщица газет, слышался приглушенный жалобный визг: должно быть, там был заперт щенок. Внизу, у Доверней, фортепьяно затихло. Теперь оттуда слышался веселый звон кастрюль и столовой посуды: девушки хозяйничали в кухне, Клер приготовляла баранье рагу, Софи перебирала салат. А Северина, раздавленная смертельной тоской, которую еще больше усиливала надвигавшаяся ночь, прислушивалась к их смеху.

В четверть седьмого локомотив курьерского поезда, направлявшегося в Гавр, показался из-под Европейского моста; его подогнали и прицепили к составу. Все колеи были забиты, и поезд не удалось поставить под крытый навес главного пути. Он ждал под открытым небом у самого края платформы, переходившей в узкую насыпь; вереница газовых фонарей, окаймлявших платформу, убегала вдаль, и на фоне чернильного неба огни казались тусклыми звездами. Дождь недавно прекратился, и воздух пропитывала промозглая сырость, поднимавшаяся с обширной, ничем не защищенной территории станции: в тумане казалось, будто она простирается до слабо мерцавших огоньков в окнах зданий на Римской улице. Необозримое унылое пространство, залитое водой, испещренное кровавыми точками огней, беспорядочно загромождали едва выступавшие из мрака паровозы, одинокие вагоны, разобранные составы, уснувшие на запасных путях; из недр этого моря мглы доносились различные звуки — оглушительное, хриплое, лихорадочное дыхание, пронзительные свистки, напоминавшие отчаянные крики насилуемых женщин, жалобы далеких сигнальных рожков, и все это сливалось с рокочущим гулом соседних улиц. Кто-то громко отдал распоряжение прицепить к составу еще вагон. Локомотив курьерского поезда стоял, выбрасывая из клапана мощную струю пара, она устремлялась вверх, а затем расползалась, и мельчайшие завитки походили на чистые слезы, растекавшиеся по беспредельному траурному пологу, затянувшему небо.

В двадцать минут седьмого на платформе появились Рубо и Северина. Проходя мимо дамского туалета возле зала ожидания, молодая женщина отдала ключ от комнаты тетушке Виктории; муж торопил ее, словно боялся опоздать на поезд, жесты его были нетерпеливы и резки, шляпа съехала на затылок; а она, опустив на лицо густую вуаль, медленно двигалась неуверенной походкой, точно разбитая усталостью. По платформе растекался поток пассажиров, супруги смешались с ним и шли теперь вдоль вагонов, ища свободное купе первого класса. Вокруг все суетились, носильщики катили к головному вагону тележки с багажом, кондуктор помогал разместиться многочисленному семейству, дежурный помощник начальника станции с сигнальным фонариком в руке проверял сцепление вагонов. Наконец Рубо отыскал свободное купе, он уже собирался помочь Северине подняться на подножку, но тут его увидел начальник станции г-н Вандорп, прогуливавшийся по платформе в сопровождении своего помощника г-на Доверня; заложив руки за спину, оба железнодорожника оглядывали вагон, который дополнительно прицепляли к поезду. Мужчины поздоровались, Рубо пришлось задержаться и вступить в беседу.

Сначала поговорили об истории с супрефектом, которая закончилась ко всеобщему удовольствию. Потом обсудили происшествие, случившееся утром в Гавре, о чем сообщил телеграф: у локомотива «Лизон» — его по четвергам и субботам прицепляли к курьерскому поезду, отправлявшемуся из Парижа в шесть тридцать вечера, — сломался шатун; произошло это в ту самую минуту, когда поезд подходил к станции; чинить его будут дня два, и все это время машинисту Жаку Лантье, земляку Рубо, и кочегару Пеке, мужу тетушки Виктории, придется околачиваться без дела. Северина, ожидая мужа, стояла возле купе, не поднимаясь в вагон, а Рубо, беседуя с начальником станции и его помощником, держал себя на редкость непринужденно, громко разговаривал, смеялся. На вот поезд вздрогнул и попятился на несколько метров: паровоз отодвинул состав к вагону № 293, который было приказано дополнительно прицепить, ибо потребовалось отдельное купе. Анри Довернь, обер-кондуктор поезда, узнавший Северину, несмотря на густую вуаль, быстро оттащил ее в сторону, так как распахнувшаяся дверца едва не ударила молодую женщину; потом, извинившись, он с любезной улыбкой пояснил, что в салон-вагоне поедет один из членов административного совета Железнодорожной компании, известивший об этом всего за полчаса до отправления поезда. Она без видимой причины нервно рассмеялась, а Довернь в полном восторге поспешил на свой пост: он уже не раз говорил себе, что Северина была бы чудесной любовницей.

Башенные часы показывали двадцать семь минут седьмого. Еще три минуты. Беседуя с начальником станции, Рубо исподтишка наблюдал за выходом из зала ожидания; вдруг он поспешно откланялся и подошел к жене. Вагон отодвинули назад, и им пришлось пройти несколько шагов до своего купе; повернувшись спиной к вокзалу, Рубо подтолкнул Северину, потом, взяв ее под локоть, помог подняться на подножку; она не противилась, но, охваченная тревожным ожиданием, невольно оглянулась. По платформе торопливо шагал запоздалый пассажир с одним лишь пледом в руках; широкий воротник его толстого синего пальто был поднят, круглая шляпа низко надвинута на брови, в зыбком свете газовых фонарей лица нельзя было разглядеть, виднелась только белая борода. Вандорп и Довернь, вопреки очевидному желанию пассажира остаться неузнанным, все же направились к нему. Они следовали за ним до самого вагона, и только тут, поспешно поднимаясь в свое купе, он кивнул им головой. Это был он. Дрожа, Северина в изнеможении опустилась на сиденье. Муж безжалостно стиснул ей руку, словно напоминая о своей власти; он ликовал, теперь он был уверен, что осуществит задуманное.

Еще минута, и поезд тронется. Продавец газет назойливо предлагал вечерний выпуск, несколько пассажиров прогуливалось по платформе, спеша докурить папиросу. Но вот и они поднялись; кондукторы шли вдоль вагонов, затворяя дверцы. Рубо был неприятно поражен, обнаружив, что купе, оказывается, несвободно, — в углу виднелась какая-то темная фигура, должно быть, женщина в трауре, молчаливая и неподвижная; но когда дверца вновь распахнулась и кондуктор втолкнул тучного мужчину и не менее тучную женщину, которые, тяжело отдуваясь, плюхнулись на скамью, с уст Рубо сорвалось гневное восклицание. Поезд должен был вот-вот тронуться. Снова зарядил мелкий дождь, он заливал окутанную мглой огромную станцию, проносившиеся взад и вперед поезда — в темноте были видны только их освещенные окна, вереницы светлых движущихся квадратов. Вспыхнули зеленые огни, над самой землей плясали фонари. И ничего больше, ничего, кроме громады мрака, в котором чуть проступали навесы больших крытых платформ, озаренные неясными бликами газовых рожков. Мгла поглотила все, звуки стали глуше, слышалось только мощное дыхание паровоза: продувательные краны были открыты, оттуда вырывались волны клубящегося пара. Белое облако устремлялось ввысь, раскидываясь, точно призрачный саван, и невесть откуда взявшаяся сажа бороздила его черными полосами. Небо потемнело еще сильнее, туча копоти плыла над ночным Парижем, пламенея в зареве его огней.

Но вот помощник начальника станции поднял фонарь — знак машинисту потребовать путь. Послышались два свистка, красный свет у поста стрелочника исчез, его сменил белый. Стоя на подножке багажного вагона, обер-кондуктор ожидал сигнала, чтобы отправить поезд. Машинист дал протяжный свисток, открыл регулятор, паровоз пришел в движение. Поезд тронулся. Сначала ход его был едва заметен, потом он покатил быстрее. Прошел под Европейским мостом и заскользил к Батиньольскому туннелю. Видны были лишь три огня на заднем вагоне — красный треугольник, точно разверстая кровавая рана. Несколько мгновений они еще мерцали в зыбкой ночной мгле. Теперь поезд мчался на всех парах, и ничто уже не могло остановить его… Он исчез.

В Круа-де-Мофра, в саду, рассеченном железной дорогой, дом стоит теперь наискось от полотна так близко, что, когда проходят поезда, он вздрагивает до самого основания; всякий, кто хоть раз проезжал здесь, успевает заметить это строение, но, стремительно проносясь в поезде, он ничего о нем не узнает: словно всеми покинутый, дом неизменно заперт, и серые, позеленевшие от дождей ставни наглухо заколочены. И это запустение словно усиливает одиночество затерянного уголка: на целое лье вокруг не встретишь живой души.

Но у обочины дороги, что пересекает рельсовый путь и ведет в Дуанвиль, расположенный в пяти километрах отсюда, прилепился домик путевого сторожа. Приземистый, с потрескавшимися стенами, с замшелой черепичной кровлей, он весь как-то поник, точно бедняк под бременем невзгод в обнесенном живой изгородью огороде сооружен большой колодезь, по высоте почти не уступающий дому. Шлагбаум установлен как раз на полпути между станциями Малоне и Барантен, в четырех километрах от каждой. Впрочем, переездом пользуются редко, и старый полусгнивший брус поднимается лишь для того, чтобы пропустить ломовые телеги из Бекурской каменоломни, находящейся в лесу, километрах в двух отсюда. Трудно вообразить более глухую дыру, более безлюдное место: длинный туннель, идущий в сторону Малоне, закрывает дорогу, и в Барантен ведет только узкая тропинка вдоль железнодорожного полотна. Так что постороннего тут не часто встретишь.

В тот очень теплый, пасмурный вечер какой-то путник, сошедший в Барантене с гаврского поезда, шел быстрым шагом по тропинке в Круа-де-Мофра. Вся местность здесь изборождена долинами и покрыта холмами, железная дорога то взбегает на косогор, то ныряет в низину. Рядом с ней послушно бежит тропинка, и эти постоянные подъемы и спуски делают ее неудобной. Из-за безлюдья места тут кажутся особенно пустынными; скудные известковые земли остаются необработанными, вершины холмов покрыты лишь редкими купами дерев, а в узких лощинах одиноко журчат ручьи, осененные плакучими ивами. Попадаются тут и меловые холмы, уже и вовсе голые; длинной цепью растянулись бесплодные пригорки, словно навеки скованные мертвым молчанием. Путник, молодой сильный малый, ускорял шаги, будто хотел поскорее удалиться из этого сумрачного и унылого края.

В огороде возле дома путевого сторожа черпала воду из колодца рослая девушка лет восемнадцати, с толстыми губами, большими зеленоватыми глазами, низким лбом и тяжелыми светло-русыми волосами. Она не была красивой, у нее были широкие бедра и крепкие, как у парня, руки. Заметив путника, спускавшегося по тропинке, она выронила ведро и кинулась к решетчатой калитке в живой изгороди.

— Эй, Жак! — крикнула она.

Он поднял голову. То был молодой человек лет двадцати шести, высокий, смуглый, с темными вьющимися волосами, с красивым круглым и правильным лицом, которое портила только слишком тяжелая челюсть. Густые и шелковистые черные усы подчеркивали матовую бледность его лица. Гладко выбритые, нежные щеки придавали ему вид буржуа, но профессия машиниста уже наложила на него неизгладимый отпечаток — руки пожелтели от смазочного масла, хотя и были небольшие и пухлые.

— Добрый вечер, Флора, — сказал он просто.

Но его большие черные глаза, усеянные золотистыми точками, сразу померкли, словно подернулись желтоватой дымкой. Веки дрогнули, и он отвел взгляд в сторону, ощутив какое-то мгновенное замешательство, неловкость, явно причинявшую ему страдание. Он даже непроизвольно отпрянул.

Флора не двигалась и смотрела прямо на него; она уловила эту дрожь, каждый раз охватывавшую его в присутствии женщины, дрожь, с которой он старался справиться. Лицо ее стало серьезным и печальным. Стараясь скрыть смущение, Жак спросил у девушки, дома ли ее мать, хотя знал, что та больна и не выходит на улицу; Флора молча кивнула и отошла в сторону, чтобы он мог пройти, потом, не говоря ни слова, горделивой походкой направилась к колодцу.

Быстрым шагом Жак пересек неширокий огород и вошел в дом. В просторной кухне — одновременно она служила столовой и жилой комнатой — одиноко сидела тетушка Фази, так он с детства привык называть мать Флоры; она откинулась на спинку соломенного стула, ноги ее были укутаны старой шалью. Тетушка Фази, урожденная Лантье, доводилась двоюродной сестрой его отцу: Жак был ее крестник, и она воспитывала мальчика с шести лет, после того как его родители неожиданно уехали из Плассана в Париж; позже она определила Жака в ремесленную школу. Он навсегда сохранил к крестной глубокую признательность и говорил, что только благодаря ей твердо стал на ноги. Жак два года прослужил на Орлеанской железной дороге, а потом стал машинистом первого класса Западных железных дорог; тем временем тетушка Фази вторично вышла замуж за путевого сторожа Мизара и вместе с двумя дочерьми от первого брака поселилась в этой забытой всеми дыре — Круа-де-Мофра. Ей было всего сорок пять лет, по, прежде красивая, рослая и сильная, она выглядела теперь шестидесятилетней старухой: исхудала, пожелтела, и ее все время бил озноб.

У женщины вырвался радостный возглас:

— Как, это ты, Жак!.. Ах, крестник, как я рада!

Он расцеловал ее и пояснил, что у него вынужденный отпуск на два дня: утром, когда он привел поезд в Гавр, у его машины «Лизон» неожиданно сломался шатун; ремонт займет не меньше суток, и ему надо быть в Гавре только на следующий день к вечеру — курьерский поезд уходит в шесть сорок. Вот ему и захотелось обнять крестную. Он тут заночует и выедет из Барантена в семь двадцать шесть утра. Держа в руках исхудавшие руки тетушки Фази, Жак говорил о том, как его встревожило ее последнее письмо.

— Да, малыш, мне худо, так худо, что дальше некуда… Какой же ты молодец, угадал, как я по тебе соскучилась! Я-то знаю, ведь ты занят, оттого и не звала. Но вот наконец ты здесь, а у меня так тяжко, так тяжко на душе!

Она умолкла и испуганно посмотрела в окно. Уже смеркалось, но в сторожевой будке по ту сторону полотна можно было различить мужа тетушки Фази, Мизара; такие дощатые будки отстоят друг от друга на пять-шесть километров и поддерживают между собою телеграфную связь: эта связь обеспечивает безопасность движения поездов. Мизар был путевым сторожем, шлагбаум обслуживала его жена, а со времени ее болезни — Флора.

Словно боясь, что муж услышит ее, тетушка Фази понизила голос и с дрожью сказала:

— Помяни мое слово — он мне яд в пищу подсыпает!

Услышав такое признание, Жак вздрогнул от изумления; он тоже посмотрел в окно, и его черные глаза опять померкли, словно подернулись желтоватой дымкой: они потускнели, плясавшие в них золотистые точки погасли.

— И что это вы придумали, крестная! — пробормотал он. — Ведь он такой смирный, такой тщедушный.

Промчался поезд, направлявшийся в Гавр, и Мизар вышел из будки, чтобы красным сигналом перекрыть путь. Пока он нажимал на рычаг, Жак внимательно рассматривал его. Чахлый, низкорослый мужчина с редкими бесцветными волосами и жидкой бороденкой, с жалким изможденным лицом. Всегда молчаливый, незаметный и тихий, раболепствующий перед начальством…

Но вот путевой сторож снова вошел в деревянную будку — отметить время прохождения поезда и нажать две электрические кнопки: одна извещала пост, расположенный позади, что путь свободен, другая предупреждала пост впереди о приближении поезда.

— Да ты его просто не знаешь, — продолжала тетушка Фази, — уверяю тебя, он подмешивает мне какую-то пакость… Сам посуди, я была такая здоровая, что могла его одним щелчком убить, а сейчас этот сморчок, это ничтожество исподволь убивает меня!

Больная вся дрожала от глухой злобы, к которой примешивался страх; довольная, что отыскался наконец человек, готовый ее выслушать, она изливала душу. И о чем только она думала, когда решилась вторично выйти замуж, за этого угрюмого скрягу без гроша за душой? Ведь она была пятью годами старше его и с двумя дочками шести и восьми лет на руках. Уже скоро десять лет, как тетушка Фази столь удачно устроила свою жизнь, и не было с тех пор часа, когда бы она горько не раскаивалась: до чего жалкая доля — прозябать в этой холодной пустыне, в этой дыре, где вечно мерзнешь, где можно подохнуть со скуки и нет даже соседки, чтобы словом перекинуться! Когда-то Мизар был укладчиком пути, а затем сделался путевым сторожем с окладом в тысячу двести франков в год; ей же самой положили пятьдесят франков за обслуживание шлагбаума; теперь этим занята Флора; так нынче, то же самое — завтра, и ничто иное их не ждет впереди, будут тянуть лямку, пока не околеют в этом логове, за тысячу лье от людей. Тетушка Фази умолчала, правда, о тех утехах, которым она предавалась до болезни; муж ее в то время еще работал на укладке шпал, и она целые дни оставалась с дочерьми в домике у переезда; слава о ее красоте разнеслась по всей линии — от Руана до Гавра, и инспектора железной дороги по пути заезжали к ней; не обошлось даже без соперничества: случалось, что, охваченные служебным рвением, сюда наведывались и инспектора соседней дистанции. Муж не был помехой — неизменно почтительный со всеми, он неслышно скользил по дому, уходил, возвращался и ничего не замечал. Но потом эти развлечения кончились, и вот уже долгие недели и месяцы она неподвижно сидит на стуле, в полном одиночестве, чувствуя, как с каждым часом жизнь мало-помалу уходит.

— Говорю я тебе, — повторила она в заключение, — он крепко взялся за меня и сведет в могилу, даром что его от земли не видать.

Резкий звонок заставил ее снова с опаской взглянуть в окно. Соседний пост предупреждал Мизара о поезде, направлявшемся в Париж; рычажок аппарата, укрепленного перед окном будки, принял нужное положение. Путевой сторож остановил звонок и, выйдя к полотну, дважды протрубил в сигнальный рожок. Флора тем временем опустила шлагбаум и замерла рядом, подняв флажок в кожаном футляре. Послышался все усиливавшийся грохот курьерского поезда, пока еще скрытого за поворотом. И вот он промчался, как молния, а поднятый им вихрь до основания потряс низкий домик, словно угрожая унести его с собой. Флора возвратилась к своим овощам, а Мизар, перекрыв сигналом путь за прошедшим поездом, нажал на рычаг, чтобы убрать красный сигнал с противоположного пути, — новый продолжительный звонок, сопровождаемый движением другой стрелки на сигнальном аппарате, дал ему знать, что прошедший пятью минутами раньше состав уже миновал следующий пост. Мизар снова вошел в будку, предупредил соседние посты, отметил время прохождения поезда и погрузился в ожидание. Изо дня в день одно и то же — по двенадцать часов подряд! Он никуда не отлучался из будки, здесь ел, здесь пил, за всю жизнь не прочел и трех газетных строк, и казалось, ни одна мысль ни разу даже не возникала за его низким скошенным лбом.

Жак, в свое время подшучивавший над крестной, говоря, будто она производит страшные опустошения в рядах инспекторов, с усмешкой произнес:

— А может, он вас просто ревнует?

Но та только пренебрежительно пожала плечами, хотя невольная улыбка и промелькнула в ее поблекших усталых глазах:

— Ах, милый, что ты болтаешь?.. Ревнует! Да он всегда плевал на все, что не бьет его по карману.

Ее снова охватил озноб.

— Нет, нет, Мизара это никогда не трогало. Его занимают только деньги… Мы, видишь ли, и повздорили из-за того, что я не захотела отдать ему в прошлом году тысячу франков, доставшуюся мне в наследство от отца. Он пригрозил, что это принесет мне беду, и вскоре я заболела… С той поры, да, с той самой поры хворь ко мне и привязалась!

Молодой человек понял, но, зная, что больные нередко одержимы мрачными мыслями, попытался разубедить ее. Но в ответ она упрямо качала головою с видом человека, уверенного в своей правоте. В конце концов он сказал:

— Ну что ж! Если вы хотите с этим покончить, есть простой выход… Отдайте ему свою тысячу франков.

Порыв негодования поднял ее на ноги. Вне себя от ярости она завопила:

— Мою тысячу франков? Никогда! Пусть лучше я околею… О, деньги спрятаны, надежно спрятаны! Даже если весь дом перевернут, ручаюсь, их не отыщут… Этот проныра тут уж каждый уголок обшарил! Я как-то ночью слыхала — он всё стены выстукивал. Ищи! Ищи! Я согласна все вытерпеть, лишь бы и впредь видеть, как у него вытягивается лицо… Поглядим еще, кто первый отступит: он или я. Теперь я все время начеку, ничего не ем, если он хоть пальцем притронулся. А коли мне суждено подохнуть, ну что ж, зато он моими деньгами не попользуется! По мне, пусть лучше в земле лежат!

Звук сигнального рожка опять заставил ее вздрогнуть, и она в изнеможении тяжело опустилась на стул. Мизар, стоя на пороге будки, на этот раз встречал поезд, направлявшийся в Гавр. Несмотря на то что тетушка Фази упорствовала в своем решении не отдавать мужу деньги, она испытывала все возраставший тайный страх перед ним — страх исполина перед терзающим его насекомым. Издали донесся глухой шум: приближался пассажирский поезд, вышедший из Парижа в двенадцать сорок пять. Вот он вылетел из туннеля, его тяжелое громыханье раздавалось все громче и громче. Потом он промчался мимо, как ураган, грохоча колесами тяжелых вагонов.

Устремив взгляд в окно, Жак следил за убегавшей вереницей маленьких квадратных стекол, за которыми виднелись сидевшие в профиль пассажиры. Ему захотелось отвлечь больную от мрачных мыслей, и он, улыбаясь, проговорил:

— Крестная, вот вы всё жалуетесь, будто в вашу дыру даже бездомная кошка не забредает… А между тем вон сколько людей!

Она сперва не поняла и удивилась:

— Где это ты увидал людей? Ах, ты о пассажирах! Много ли от них проку! Ведь их не знаешь, с ними даже и поговорить нельзя.

Жак по-прежнему улыбался:

— Меня, положим, вы знаете, я тут часто проезжаю.

— Тебя-то я, конечно, знаю, мне даже известно, когда проходит твой поезд, и я стараюсь разглядеть тебя на паровозе. Да ты все мчишься, мчишься! Вчера вот помахал рукой. А я и ответить не успела… Ну, нет, это все не то.

И тем не менее при мысли о живом потоке, ежедневно проносившемся в поездах мимо нее, обреченной на гробовое молчание и одиночество, она погрузилась в задумчивость, не отводя взгляда от железнодорожного полотна, на которое уже опускалась ночь. Когда она была еще здорова, хлопотала по хозяйству, стояла у шлагбаума, сжимая в кулаке флажок, ей никогда не приходили в голову такие мысли. Но с тех пор как она стала целые дни проводить на этом стуле, занятая лишь глухой борьбой с мужем, в ее уме то и дело возникали беспорядочные, смутные и путаные видения. Ей казалось чудным, что вот она живет в этой дыре, затерянной в пустыне, где некому даже душу излить, а между тем, днем и ночью, мимо нее безостановочно едет столько мужчин и женщин, их мчат куда-то несущиеся на всех парах поезда, от которых ее дом дрожит до самого основания. Среди пассажиров были, конечно, не только французы, попадались там и иностранцы, люди из самых дальних краев, потому что теперь никто не может усидеть на месте, и недаром толкуют, будто скоро все народы одним народом станут. Куда, уж лучше, все люди как братья, и вместе едут вдаль, в волшебную страну! Она не раз пробовала прикинуть, сколько может быть пассажиров в поезде, если считать, что в вагоне их столько-то, но выходило очень уж много, и ей никогда не удавалось довести счет до конца. Порою ей чудилось, будто она узнает лица пассажиров: вон тот господин со светлой бородкой, верно, англичанин, он каждую неделю ездит в Париж, а вон та дама, маленькая брюнетка, всякий раз проезжает здесь по средам и субботам. Но они проносились с быстротой молнии, она даже не была толком уверена, действительно ли она их видела, все лица расплывались, смешивались, походили одно на другое, различия между ними стирались. Людской поток мчался вдаль, не оставляя даже следа. И при виде этого безостановочно катящегося потока, уносившего в своем течении столько достатка, столько денег, ее охватывала печаль: она думала о том, что эти куда-то спешащие пассажиры знать не знают о ней, об угрожающей ей смертельной опасности, и если муж все-таки уморит ее, поезда по-прежнему будут мчаться мимо, никто даже не догадается, что в этом уединенном доме совершилось преступление.

Все еще не отводя глаз от окна, тетушка Фази попыталась выразить в нескольких словах то, что смутно шевелилось в ее мозгу:

— Что и говорить, хитро все это придумано! Ездить стали быстрее, да и учености прибавилось… Но звери, как были зверьми, так ими и остались, и пусть даже придумают машины еще хитроумнее, зверей от того меньше не станет.

Жак только кивнул головой, словно соглашаясь с нею. Уже с минуту он смотрел на Флору, которая поднимала шлагбаум, чтобы дать дорогу телеге, груженной двумя огромными глыбами камня. Переезд обслуживал лишь Бекурские каменоломни, так что на ночь шлагбаум запирали, и девушку только в редких случаях тревожили до рассвета. Заметив, что Флора дружески беседует с молодым смуглолицым возчиком, Жак воскликнул:

— А что Кабюш, заболел? Почему это лошадьми правит его двоюродный брат, Луи?.. Вы часто видите беднягу Кабюша, крестная?

Тетушка Фази воздела руки, ничего не ответила и только тяжело вздохнула. Осенью случилась большая беда, и сил она ей не прибавила: ее меньшая дочь Луизетта, служившая в горничных у г-жи Боннеон в Дуанвиле, как-то вечером прибежала оттуда вся истерзанная, не помня себя от ужаса; она укрылась в хижине своего дружка Кабюша, в лесной глуши, и там умерла. История эта вызвала немало толков, старика Гранморена обвиняли в попытке изнасиловать Луизетту, но вслух никто говорить не отваживался. Даже она, мать девочки, знавшая больше других, не любила вспоминать об этом. В конце концов она сказала Жаку:

— Нет, он больше у нас не бывает, живет в лесу, точно волк… Бедняжка Луизетта, какая она была славненькая да беленькая, а какая кроткая! И как она меня любила, уж она-то ходила бы за матерью! А вот Флора… Упаси боже, я на дочь не жалуюсь, но ведь она малость тронутая: все норовит по-своему сделать, пропадает по нескольку часов кряду. А уж до чего гордая и горячая!.. Нелегко мне живется, нелегко.

Она говорила, а Жак все смотрел на ломовую телегу, уже въехавшую на железнодорожное полотно. Колеса уперлись в рельсы, возчик щелкал кнутом, а Флора понукала лошадей.

— Черт побери! — вырвалось у молодого человека. — Спасибо поезда нет… Все бы в кашу превратилось!

— Не бойся, — возразила тетушка Фази. — Флора хоть порою и чудит, но свое дело знает, глядит в оба… Слава богу, вот уж пять лет у нас тут беды не было. Когда-то давно тут человека раздавили. А на моей памяти однажды только корова под паровоз угодила, поезд тогда чуть с рельсов не сошел. Бедная скотина! Туловище здесь подобрали, а голову у самого туннеля… Нет, на Флору надеяться можно.

Воз переехал линию, теперь доносился только удалявшийся стук колес. И тогда тетушка Фази вернулась к излюбленной теме: к разговору о здоровье — своем и других.

— Ну, а ты как? Ни на что больше не жалуешься? Помнишь, ты все хворал, когда жил у нас? Доктор и то не мог понять, что с тобой.

Во взгляде Жака промелькнуло беспокойство.

— Я вполне здоров, крестная.

— В самом деле? Все прошло? И боль, что сверлила голову за ушами? И приступы лихорадки? И нападавшая на тебя тоска, когда ты прятался от всех, точно зверь в нору?

Слова крестной все сильнее тревожили Жака, и в конце концов ему до такой степени стало не по себе, что он резко оборвал ее:

— Говорю вам — я вполне здоров… Я совсем поправился, совсем.

— Ну, тем лучше, малыш!.. Ведь от твоей хвори мне не полегчает. Да и когда ж здоровым быть, коли не в твои-то годы? Эх, здоровье, что может быть лучше… А все же ты молодчина, что навестил меня, небось мог бы вместо этого поразвлечься. Ты ведь пообедаешь с нами? А спать ляжешь на чердаке, возле комнатки Флоры.

Но тут звук рожка опять прервал ее. Мрак уже совсем сгустился, и оба, повернувшись к окну, лишь с трудом различали фигуру Мизара, разговаривавшего с каким-то мужчиной. Пробило шесть часов, и на дежурство заступал путевой сторож, работавший ночью. Наконец Мизар получал свободу после того, как двенадцать часов кряду провел в будке, где стояли только небольшой стол под сигнальной доской, табурет да печка, от которой исходил такой жар, что приходилось почти все время держать дверь открытой.

— Ну вот, сейчас он явится, — пробормотала тетушка Фази, вновь охваченная страхом.

Все усиливающийся грохот возвещал о том, что подходит очень тяжелый, очень длинный состав. И молодому человеку пришлось нагнуться к самому уху больной, чтобы она расслышала его, он был растроган жалким видом тетушки Фази, и ему захотелось утешить ее.

— Послушайте, крестная, если у него и впрямь дурное на уме, может, его остановит мое вмешательство… Отдайте-ка лучше мне на сохранение вашу тысячу франков.

Но она опять взбунтовалась:

— Мою тысячу франков?.. Нет, ты ее тоже не получишь!.. Скорее я сдохну, чем отдам деньги!

В этот миг вихрем пронесся поезд, как будто сметая все на своем пути. От порыва ветра дом задрожал. Поезд, направлявшийся в Гавр, был битком набит, так как на следующий день, в воскресенье, предстоял торжественный спуск на воду нового корабля. Несмотря на быстроту, с какой мелькали освещенные окна вагонов, все же можно было разглядеть пассажиров в переполненных купе: они сидели тесными рядами, их лица были видны в профиль. Они исчезали, стремительно сменяя друг друга. Сколько народу! Бесконечный поток, поток людей, мчащийся под грохот колес и паровозные свистки, под стук телеграфных аппаратов и звон станционных колоколов! Будто огромное тело, тело исполина, распласталось по земле — голова его находилась в Париже, позвоночник растянулся вдоль магистрали, руки с растопыренными пальцами превратились в железнодорожные ветки, а ноги упирались в Гавр и другие конечные пункты. И все это было в движении, мчалось, механически, победоносно устремляясь с математической точностью в грядущее, совершенно не думая о том, что тут, рядом, еще существует человек, а в недрах его тайно живут извечная страсть и извечная тяга к преступлению.

Первой в комнату вошла Флора. Она зажгла лампу, маленькую керосиновую лампу без колпака, и стала накрывать на стол. Девушка не проронила ни слова и только бросила беглый взгляд на Жака, который стоял, отвернувшись к окну. На печке грелся котелок с овощным супом. Флора сняла его, и в эту минуту на пороге показался Мизар. Он не выказал никакого удивления при виде Жака. Возможно, он заметил, как тот подходил к дому, но так или иначе не проявил любопытства и ни о чем не стал спрашивать. Протянул руку, поздоровался — и только. Жаку пришлось повторить, что на его паровозе сломался шатун, вот он и решил навестить крестную и заночевать у них. Мизар только легонько покачивал головой в знак одобрения;; все уселись за стол и в полном молчании неторопливо принялись за обед. Тетушка Фази, с самого утра не сводившая глаз с котелка, где варился суп, разрешила налить себе тарелку. Но когда муж принес ей графин с водой, настоянной на железных гвоздях, — Флора забыла поставить его на стол, — больная к воде не притронулась. Мизар, тщедушный, тихий, то и дело покашливающий, как чахоточный, словно не замечал взглядов жены, с тревогой следившей за каждым его движением. Когда тетушка Фази попросила соли, которой не оказалось на столе, он заметил, что напрасно она ее столько употребляет, оттого-то она и болеет, но все же поднялся и принес в ложке щепотку; больная безбоязненно взяла ее: соль, полагала она, все очищает. Поговорили о том, что последние дни стоит необыкновенно теплая погода, что в Маромме сошел поезд с рельсов. И Жак в конце концов пришел к заключению, что его крестную попросту преследуют кошмары: сам он не обнаружил ничего необычного в поведении этого услужливого коротышки с бесцветными глазами. За едой просидели больше часа. Дважды при звуке рожка Флора ненадолго отлучалась. Мимо проносились поезда, стаканы позвякивали, но никто из сидевших за столом не обращал на это внимания.

Снова запел рожок; Флора, успевшая убрать посуду, вышла и больше не возвращалась. Тетушка Фази и двое мужчин остались за столом, перед бутылкой с яблочной водкой. Посидели еще с полчаса. Потом Мизар, который уже несколько мгновений не отводил своих бегающих глазок от одного из углов комнаты, надел фуражку и, пожелав доброй ночи, вышел. Он незаконно ловил рыбу в ближних ручьях, где водились превосходные угри, и никогда не ложился спать, не проверив расставленных удочек.

Не успел он выйти за дверь, как тетушка Фази в упор посмотрела на крестника.

— Ну, что окажешь? Видел, как он шарил глазами в том углу?.. Ему взбрело на ум, что я запрятала свою кубышку за горшок с маслом… О, я-то его хорошо знаю, нынче ночью он там все переворотит.

На лбу у нее выступил пот, она дрожала, как в лихорадке.

— Глади, опять трясет! Не иначе, он меня чем-то опоил, такая горечь во рту, словно я старых монет наглоталась. А ведь я, видит бог, ничего не брала из его рук! Просто утопиться впору… Сил моих нет, пойду-ка лучше прилягу. Давай попрощаемся, малыш, ведь тебе ехать в семь двадцать шесть, а я так рано не поднимусь. Загляни в другой раз, ладно? Бог даст, еще застанешь меня.

Жаку пришлось довести ее до кровати, она легла и тут же забылась тяжелым сном. Оставшись один, он несколько мгновений колебался — не подняться ли ему на чердак, чтоб улечься там на сене. Но еще только без десяти восемь, он успеет выспаться. И он вышел из комнаты, оставив на столе зажженную лампу; опустевший дом погрузился в сонную тишину и только время от времени вздрагивал, когда мимо, грохоча, проносился поезд.

В лицо Жаку пахнул удивительно теплый воздух. Верно, опять собирался дождь. Небо заволокло густым молочным туманом, и прятавшаяся за ним полная луна озаряла небосвод красноватым блеском. В этом ровном, мертвенном свете, походившем на мирный свет ночника, можно было отчетливо разглядеть окружающую местность — темные контуры долин, холмов, деревьев. Жак обогнул небольшой огород. Он решил было направиться в сторону Дуанвиля: туда вела менее крутая дорога. Но одинокий дом, стоявший наискось у самого полотна, по ту сторону рельсов, словно притягивал его; шлагбаум был уже заперт на ночь, и Жак, протиснувшись в узкий проход, перешел через путь. Машинист хорошо знал это строение, он всегда смотрел на него, проносясь мимо на своем вздрагивающем, громыхающем локомотиве. Он сам не мог бы сказать, чем именно влекло его к себе это жилище, по смутно чувствовал, что оно окажет роковое влияние на всю его жизнь. Всякий раз его сперва охватывала боязнь, что дома на месте уже нет, а затем, когда он убеждался, что он тут, ему становилось не по себе. Жаку никогда не приходилось видеть, чтобы двери и окна там были открыты. Ему как-то рассказали, что это усадьба председателя суда Гранморена, и в тот вечер его охватило неодолимое желание обойти вокруг дома, чтобы побольше узнать о нем.

Жак долго простоял на дороге перед оградой. Он отходил назад, поднимался на цыпочки, стараясь хоть что-нибудь разглядеть. Железная дорога прорезала сад, и перед крыльцом виднелся только узкий цветник, отделенный от полотна невысокой стеною; позади же простирался довольно большой участок земли, окруженный лишь живой изгородью. В красноватом отблеске туманного ночного неба заброшенное жилище выглядело особенно печальным; по спине Жака забегали мурашки, и он уже хотел удалиться, как вдруг заметил дыру в изгороди. Он решил, что, уйдя, выкажет трусость, и полез в отверстие. Сердце его колотилось. Огибая маленькую, полуразрушенную оранжерею, он заметил в дверях чью-то согнувшуюся темную фигуру и остановился.

— Как, это ты? — с удивлением воскликнул он, узнав Флору. — Что ты тут делаешь?

Она тоже вздрогнула от неожиданности. Потом спокойно сказала:

— Сам видишь, веревки беру… Побросали их тут, они и гниют без всякого толку. А мне их вечно не хватает, вот и прихожу сюда.

И действительно, опустившись на корточки, Флора разматывала спутанные веревки, а когда узлы не поддавались, разрезала их большими ножницами.

— А что, владелец здесь никогда не появляется? — спросил молодой человек.

Девушка усмехнулась.

— О, после истории с Луизеттой можно не опасаться: старик не посмеет и носа сунуть в Круа-де-Мофра! Я могу смело уносить веревки.

С минуту Жак молчал, взволнованный напоминанием об этом трагическом происшествии.

— А ты? Ты веришь тому, что рассказывала Луизетта? Веришь, что он в самом деле пытался овладеть ею и она, отбиваясь, поранила себя?

Она перестала смеяться и, внезапно вспылив, закричала:

— Луизетта никогда не лгала, и Кабюш тоже… Он мой друг, Кабюш.

— А может, ухажер.

— Кто, он? Да я была бы последней тварью!.. Нет, нет! Он мой друг. Никаких ухажеров у меня нет. К чему они мне?

Флора вскинула свою мощную голову с густой копной вьющихся светлых волос, ниспадавших на самый лоб; и все ее сильное, гибкое тело дышало неукротимой энергией и волей. В округе о ней уже ходили легенды. О ее бесстрашии рассказывали всякие небылицы: будто бы однажды она одним рывком вытащила чуть ли не из-под самых колес мчавшегося паровоза стоявшую на рельсах двуколку, а в другой раз остановила стремительно летевший под гору от Барантенской станции вагон, который, точно взбесившееся животное, несся навстречу курьерскому поезду. Ее необычайная сила поражала мужчин и будила в них желание, тем более что поначалу многим казалось, будто этого легко добиться, к тому же в свободные часы Флора бродила по лугам, выискивала укромный уголок и, устроившись там, неподвижно лежала, молча устремив глаза в небо. Но тот, кто хоть раз пытался овладеть ею, больше никогда на это не отваживался! Она любила часами плескаться в ближнем ручье, и как-то несколько подростков вздумали подглядеть за нею, но Флора, не дав себе даже труда надеть рубашку, догнала одного из них и так отделала, что никто больше за ней уже не подглядывал. Некоторое время назад прошел слух о том, что произошло между нею и стрелочником на Дьеппской ветке, по ту сторону туннеля, честным малым лет тридцати, по имени Озиль: Флора, казалось, благосклонно принимала его ухаживания, и в один злосчастный вечер он, вообразив, будто девушка готова уступить ему, попытался овладеть ею; но она чуть не убила его, огрев палкой по голове. То была дева-воительница, пренебрегавшая мужчинами, и мало-помалу люди решили, что она немного не в себе.

Слова Флоры позабавили Жака, и он продолжал подтрунивать над нею:

— Вижу, твоя свадьба с Озилем застопорилась? А мне говорили, будто ты каждый день бегаешь через туннель, чтобы повидаться с ним.

Она только повела плечами.

— Какая там свадьба… Ну, а в туннеле и впрямь занятно. Несешься два с половиной километра в кромешной тьме и знаешь: стоит зазеваться — и враз угодишь под поезд! А уж до чего там страшно храпят поезда! Это надо самому послушать!.. Озиль мне давно наскучил. И вовсе не он мне нужен.

— Значит, кто-то другой нужен?

— Ах, я и сама не знаю… Нет, право, никто!

Флору опять охватил смех, но все же она несколько смутилась и вновь принялась распутывать узел, который никак не поддавался. Не поднимая головы и делая вид, будто она целиком ушла в свое занятие, девушка спросила:

— Ну, а у тебя все еще нет подружки?

Жак в свою очередь сделался серьезным. Отвел взгляд и уставился в ночную даль. Потом коротко бросил:

— Нет!

— Вот, вот, — продолжала она. — Мне не раз говорили, что ты чураешься женщин. Да я и сама с каких пор тебя знаю, а ты мне ни разу любезного словечка не сказал… Почему, а?

Жак молчал, и она, выронив веревку, бросила на него взгляд.

— Неужто ты и в самом деле любишь только свою машину? Знаешь, над тобой даже потешаются. Ты, мол, с утра до вечера готов ее чистить да оглаживать, будто тебе больше никого и приласкать не хочется…. Говорю это потому, что я тебе друг.

Теперь он тоже смотрел на нее при бледном свете, струившемся с туманного неба. Он помнил ее еще совсем маленькой, и уже в те годы она была резкой и своевольной; как только он появлялся, эта дикарочка в страстном порыве кидалась ему на шею. Потом он подолгу не видал ее и всякий раз, приезжая, удивлялся тому, как она выросла; однако она, как и прежде, кидалась ему на шею, и Жака все больше и больше приводило в смятение пламя, полыхавшее в ее больших светлых глазах. Теперь Флора стала женщиной — цветущей, будившей желание, — и она, конечно же, любит его давно, с самого детства. Сердце у него забилось сильнее, и внезапно Жак понял, что он именно тот, кого она ждала. Вся кровь кинулась ему в голову, он пришел в такое замешательство, что первым его движением было — бежать, чтобы избавиться от охватившей его тревоги. Испытывая вожделение, он всегда приходил в неистовство, перед его глазами появлялась красная пелена.

— Чего ты стоишь? — проговорила Флора. — Садись!

Он все еще колебался. Потом его ноги будто сами собой подкосились, неодолимое желание узнать любовь заставило его почти упасть на кучу веревок рядом с девушкой. Жак не произносил ни слова, в горле у него пересохло. А она, обычно надменная и молчаливая, теперь весело и безостановочно болтала в каком-то самозабвении.

— Понимаешь, выйдя за Мизара, мать большую глупость сделала. Это ей дорого обойдется… Впрочем, мне-то что, у меня и своих забот полон рот! А потом, если я вздумаю вмешаться, она меня тут же спать отправляет… Ну, и пусть выпутывается как знает! Я ведь и дома-то почти не бываю. И думаю все больше о том, что меня ждет… Да, знаешь, утром я видела тебя из тех вон кустов, ты проезжал на своем паровозе. Но ты на меня никогда не глядишь… Знаешь, тебе-то я расскажу, о чем думаю, но только не сейчас, а позднее, когда мы будем большими-большими друзьями.

Флора выронила ножницы, а он, по-прежнему не говоря ни слова, завладел ее руками. Довольная, она не отнимала их. Но едва он поднес их к своим пылающим губам, ее девичье целомудрие восстало. Как только она почувствовала приближение самца, в ней пробудилась воительница — строптивая и упорная.

— Нет, нет! Пусти, я не хочу… Веди себя спокойно, давай лучше потолкуем… У вас, мужчин, только одно на уме. Ах, если рассказать тебе, что мне говорила Луизетта перед смертью, там, у Кабюша… Да я и раньше знала, что это за старикашка, всяких гадостей насмотрелась, когда он приезжал сюда с девушками… Есть тут одна — о ней никто ничего не подозревает, он ее потом замуж выдал…

Жак не слышал, что она говорит, он ее даже не слушал. Он грубо сжал Флору в объятиях и неистово впился губами в ее рот. Она испустила легкий крик, похожий на кроткую жалобу: он вырвался из самых недр ее души, и в нем звучала вся нежность, которую она так долго скрывала. Но девушка по-прежнему боролась и вырывалась, послушная инстинкту сопротивления. Она и желала его и не уступала, испытывая тайную потребность быть побежденной. В полном молчании, тяжело дыша, они схватились, стремясь одолеть друг друга. Жак настолько потерял голову, что с минуту казалось, будто она вот-вот одержит верх и повергнет его на землю; но тут он сдавил ей горло. Блузка лопнула, и в сумеречном свете сверкнули ее напрягшиеся в борьбе молочно-белые упругие груди. Флора упала навзничь, отдаваясь во власть победителю.

Но Жак не взял ее, — с трудом переводя дух, он замер, глядя на девушку. Свирепая ярость охватывала его, заставляя искать глазами какое-нибудь оружие, камень или другой предмет, которым он мог бы ее убить. Взор его упал на ножницы, блестевшие среди обрывков веревок; он судорожно схватил их, готовый вонзить в обнаженную белую грудь с нежно алевшими сосками. Но волна леденящего ужаса отрезвила его, он отшвырнул ножницы и, не помня себя, кинулся прочь; а девушка, все еще не поднимая век, горестно думала, что он отступился, возмущенный ее сопротивлением.

Жак убегал под покровом печальной ночи. Он взлетел по тропинке на косогор, потом сбежал в узкую долину. Осыпавшиеся под ногами камни испугали его, он метнулся влево, очутился в густом кустарнике, сделал крюк и выбрался на небольшое пустынное плато в противоположной стороне. Очертя голову устремился вниз и чуть не напоролся на изгородь возле железной дороги: грохоча и извергая пламя, прямо на него надвигался поезд; в первое мгновение Жак даже не сообразил, в чем дело, и замер от ужаса. Ах да, все эти люди, этот безостановочный поток катится мимо, между тем как он изнывает тут в смертельном ужасе! Он снова сорвался с места, куда-то карабкался, сбегал вниз. И всюду на его пути вставала стальная колея: она то ныряла, как в пропасть, в глубокие выемки, то взлетала на высокие насыпи, заграждавшие горизонт, будто гигантские баррикады. Пустынная местность, изборожденная невысокими холмами, унылая и мрачная, без единого клочка возделанной земли, напоминала лабиринт, в котором, не находя выхода, металось его безумие. Какое-то время он бежал по склону, и внезапно перед ним возникло огромное круглое отверстие, черная пасть туннеля. Поезд с воем и свистом устремился туда и бесследно исчез, как будто его поглотила эта разверстая дыра, но вокруг еще долго-долго вздрагивала почва.

И тогда Жак, словно у него подломились ноги, повалился ничком на землю у самого полотна; уткнувшись лицом в траву, он разразился судорожными рыданиями. Господи! Стало быть, к нему опять возвратилась эта страшная болезнь? А он-то надеялся, что совсем выздоровел. Да, он хотел убить ее, эту девушку!. «Убить женщину, убить женщину!» Слова эти еще с ранней юности звучали в его ушах всякий раз, когда лихорадочное, бешеное вожделение охватывало его. Другие с пробуждением зрелости мечтают обладать женщиной, а он был одержим одной только мыслью — убить ее! Зачем лгать себе: едва он увидел обнаженное тело Флоры, ее белую грудь, он схватил эти проклятые ножницы, чтобы с размаху вонзить их в трепетную плоть. И дело совсем не в том, что она сопротивлялась, о нет! Им двигала жажда наслаждения, он был весь во власти желания, такого жгучего, что ему и теперь приходится цепляться за траву, — до того велик соблазн броситься назад и убить девушку! Господи! И кого? Ее, Флору, эту маленькую дикарку, что росла на его глазах, Флору, которая, как он только что понял, всей душой его любит! Скрюченные пальцы Жака впились в землю, рыдания разрывали ему грудь, он судорожно всхлипывал, раздавленный безысходным отчаянием.

И все-таки он силился успокоиться, ему хотелось понять. Почему он так отличается от других? Еще там, в Плассане, в годы юности, он часто спрашивал себя об этом. Может, дело в том, что мать, Жервеза, родила его почти девочкой в пятнадцать с половиной лет? Впрочем, он был уже вторым ребенком: Жервезе едва исполнилось четырнадцать, когда на свет появился старший, Клод. А ведь ни на Клоде, ни на младшем брате, Этьене, никак не отразилось то, что мать родила их так рано, а отец — этот бессердечный красавец Лантье, из-за которого она пролила столько слез, — был ей почти сверстником. Но как знать, может, и его братья тайно страдают какой-нибудь болезнью, особенно Клод: ведь его снедает столь яростное желание стать художником, что, по общему мнению, эта страсть превратила его в какого-то безумца. Надо сказать, в их семье никто не мог похвалиться уравновешенностью, а многие попросту страдали психическим расстройством. Жак и сам порою чувствовал, что не избавлен от наследственного недуга; не то что бы здоровье у него было слабое, но он испытывал такой страх перед приступами своей болезни и так стыдился ее, что одно время совсем извелся; страшнее было другое: внезапная утрата душевного равновесия, когда сознание его помрачал какой-то дурман, все принимало искаженные формы, мир привычных представлений рушился, и его внутреннее «я» ускользало из-под контроля. И тогда Жак уже не принадлежал себе — руки и ноги его больше не слушались, они подчинялись таившемуся в нем бешеному зверю. А между тем он совсем не пил, отказывал себе даже в стаканчике водки, потому что как-то заметил, что и капля алкоголя делает его безумным. Мало-помалу он пришел к мысли, что расплачивается за других — за своих дедов и прадедов, за целые поколения горьких пьяниц, от которых он унаследовал испорченную кровь: она медленно отравляла ему мозг и превращала его в первобытного дикаря, который, точно свирепый волк, терзал в леоной чаще женщин.

Жак приподнялся на локте: глядя в черный провал туннеля, он размышлял; и вновь рыдания потрясли все его тело, он принялся биться головой о землю, бессвязно крича от муки. Он хотел убить эту девушку, он хотел убить ее! Эта ужасная мысль пронзила Жака, как будто острые ножницы с силой впились в его собственное тело. Сколько ни думай, все бесполезно: он хотел убить, он и сейчас убил бы ее, окажись она тут в разорванной блузке и с обнаженной грудью. Он отлично помнил, с чего все началось: ему едва исполнилось шестнадцать лет, когда недуг впервые дал о себе знать; это произошло вечером, он играл с дочерью их родственницы, девочкой двумя годами младше его; внезапно она упала, он увидел ее оголившиеся ноги и яростно набросился на бедняжку. Год спустя — Жак помнил и это — он отточил нож, чтобы вонзить его в шею другой девушки, миниатюрной блондинки, которая каждое утро проходила мимо дверей их дома. На ее полной розовой шейке, под самым ухом, была маленькая темная родинка — именно это место он и выбрал. Потом пришла очередь других, многих других — они неотступно стоят перед его мысленным взором, как кошмар, — на всех них распространялась внезапно овладевавшая им жажда убийства; то были женщины, с которыми он сталкивался на улице, женщины, по воле случая оказывавшиеся с ним рядом; особенно запомнилась ему одна, новобрачная, она сидела возле него в театре и смеялась во все горло: ему пришлось вскочить прямо среди действия и выбежать из зала — еще минута, и он выпустил бы из нее кишки. А ведь все они не были ему даже знакомы, почему же они приводили его в бешенство? Почему его всякий раз внезапно охватывал приступ слепой ярости, постоянно терзало дикое желание отомстить за какие-то очень давние обиды, хотя он и сам толком не мог бы сказать какие? Не было ли первопричиной всего этого страдание, в незапамятные времена причиненное женщинами людям его пола? Быть может, злоба передавалась из поколения в поколение, от самца к самцу, еще с той поры, когда жертвой женского коварства стал пещерный человек? Во время таких припадков Жак чувствовал властную потребность вступить в бой, победить самку, укротить ее, его охватывало извращенное желание закинуть труп женщины себе за спину, как добычу, навсегда вырванную у других. Голова у него буквально раскалывалась от напряжения, он не находил выхода; да и что мог понять он, человек мало сведущий, с недостаточно острым умом? Он весь был во власти тревоги, как всякий, кого, помимо его волн, толкают на такие поступки, побудительные причины которых скрыты от него.

Мимо опять, блеснув огнями, пронесся поезд и с быстротой молнии скрылся в чреве туннеля; оттуда, как отдаленные раскаты грома, донесся его затихающий гул; и Жак, точно боясь, что незнакомая, равнодушная, куда-то спешащая толпа может услышать его, вскочил на ноги, подавил рыдание, принял независимый вид. Уже сколько раз после приступов он вздрагивал от малейшего звука, точно преступник! Только на своем локомотиве чувствовал он себя в безопасности — счастливый и неподвластный всему миру. Когда, стуча колесами, паровоз мчал его вдаль, Жак, держа руку на маховике, не отрывал глаз от бегущего навстречу полотна и зорко следил за сигналами; в такие минуты он больше ни о чем не думал и только полной грудью вдыхал чистый воздух, свистевший в ушах.

Вот почему он так любил свою машину — точно любовницу, приносящую успокоение, от которой ждут только добра. Окончив техническую школу, Жак, несмотря на свой живой ум, избрал профессию машиниста — она сулила ему одиночество и забвение; честолюбие было ему чуждо, к тому же за четыре года он сделался машинистом первого класса, с жалованьем в две тысячи восемьсот франков, а вместе с доплатой за экономию топлива и смазочного масла его заработок превышал четыре тысячи франков в год, о лучшем он и не мечтал. Жак видел, что почти все его товарищи по депо — машинисты третьего и второго класса, бывшие слесари, выучившиеся водить паровоз, — женились на работницах, бесцветных женщинах, которые лишь изредка показывались перед отходом поезда, принося мужьям маленькие корзинки с провизией; другие, более честолюбивые, особенно те, кто окончил техническую школу, ждали, пока их назначат начальниками депо, в надежде, что им удастся тогда взять себе в жены какую-нибудь дочку состоятельных родителей, настоящую барышню. Но его это не занимало, он избегал женщин! Он твердо знал, что никогда не женится, впереди его ждал только один удел — мчаться в одиночестве, все мчаться и мчаться без передышки. Начальники считали Жака образцовым машинистом — ведь он не пил и не бегал за женщинами, зато гуляки нередко посмеивались над ним, именуя пай-мальчиком; кое-кто из его товарищей беспокоился, замечая, что Жак по временам впадает в тоску и надолго умолкает, его взгляд в такие минуты тускнел, а лицо принимало землистый оттенок. Все свободное от работы время — долгие, бесконечные часы — он, как монах, уединившийся в келье, проводил в своей маленькой комнатушке на улице Кардине, откуда виднелось депо Батиньоль, к которому был приписан его паровоз; усмиряя бунтующую плоть, он старался спать, спать без просыпу!..

Усилием воли Жак попытался подняться. Что он тут делает, на траве, в эту сырую и пасмурную зимнюю ночь? Окрестность тонула во тьме, свет струился только с небосвода; окутанный легким туманом, он походил на гигантский купол из матового стекла, который невидимая луна окрашивала в бледно-желтый цвет; темный горизонт неподвижно покоился, словно скованный смертью. Скоро девять, пожалуй, пора возвращаться, время спать! Но тут в помутневшем сознании Жака возникла картина: вот он подходит к домику Мизара, поднимается по лестнице на чердак и устраивается на сене возле комнаты Флоры — каморки, сколоченной из досок. Она будет там, он станет прислушиваться к ее дыханию, ничто не помешает ему войти к ней — ведь он отлично знает, что Флора никогда не запирается на ключ. И едва он представил себе ее раздетой, разгоряченной от сна, разметавшейся на постели, как его снова стала бить лихорадочная дрожь, и рыдания с такой силой потрясли все тело, что он без сил рухнул на землю. Господи, он хотел убить ее, убить! И Жак задыхался, изнемогая от смертной муки и понимая, что если он сейчас возвратится в дом, то прикончит ее прямо в постели. Пусть у него даже не будет никакого оружия, пусть он закроет голову руками, чтобы уйти от наваждения, — все тщетно: таящийся в нем самец, подхлестываемый свирепым инстинктом и неутолимой жаждой мести за давние обиды, независимо от его воли, распахнет дверь и задушит девушку. Нет, нет! Лучше всю ночь бродить среди этих холмов, но только не возвращаться туда! И, вскочив на ноги, Жак пустился бежать.

И снова целых полчаса он стремительно кружил по окутанной мраком окрестности, как будто свора спущенных с цепи бешеных псов преследовала его с громким лаем. То взбирался на косогоры, то опускался в узкие горловины. Два ручья, один за другим, возникли у него на пути — он переправился через них, по пояс в воде. Потом дорогу ему преградил кустарник, и это повергло его в отчаяние. Им владела лишь одна мысль — идти напрямик, все дальше и дальше, бежать от самого себя, бежать от бешеного зверя, сидевшего в нем. Но зверь одолевал, от него не уйти! Уже семь месяцев Жак думал, что изгнал его, он уже надеялся жить, как все другие; и вот опять все начинается сызнова, опять ему придется обуздывать себя, чтобы не накинуться на первую встречную женщину. Постепенно тишина окружавшей его пустыни принесла ему некоторое успокоение, он грезил теперь о безмолвном и уединенном существовании, похожем на этот унылый край, где можно бесконечно брести, не встречая ни единой души. Сам не заметив как, он свернул в сторону, описав широкую дугу, спустился по каким-то откосам, через кустарники, снова уперся в железнодорожное полотно — по другую сторону туннеля. Жак отпрянул, со страхом подумав, что он может вновь столкнуться с людьми. Он решил побыстрее обогнуть высокий бугор, но сбился с тропки и вновь оказался перед изгородью, что шла вдоль железной дороги, — возле самого выхода из туннеля, против луга, на котором только что бился в рыданиях. Обессилев, он остановился отдохнуть, и в эту минуту до него донесся сначала едва слышный, но с каждым мгновением все нараставший грохот поезда, устремлявшегося на поверхность, словно из самых недр земли. То был курьерский, отправлявшийся из Парижа на Гавр в шесть тридцать вечера и проходивший здесь в девять двадцать пять; он сам водил этот состав через два дня на третий.

Сперва Жак увидел, как озарилась черная пасть туннеля — точно устье печи, когда в ней вспыхивает хворост. Затем с шумом и грохотом на свободу вырвался паровоз, ослепительно сверкнул его огромный круглый глаз — передний фонарь, огненный луч прорезал мрак, и далеко впереди, казалось, засверкала лента рельсов. Паровоз промелькнул, как молния, увлекая за собой цепочку вагонов, квадратные оконца были ярко освещены, и набитые пассажирами купе пронеслись мимо с такой головокружительной быстротой, когда начинаешь сомневаться в реальности виденного. Но все же в мельчайшую долю секунды сквозь пламенеющие стекла какого-то купе Жак успел заметить человека, который повалил на скамью другого и с размаху всадил ему в горло нож, а какая-то черная масса — то ли кто-то третий, то ли упавший с полки багаж — тяжело навалилась на содрогавшиеся ноги жертвы. Поезд пронесся, исчез в направлении Круа-де-Мофра, лишь в темноте на последнем вагоне три огонька светились красным треугольником.

Будто пригвожденный к месту, Жак все еще провожал глазами поезд, гул которого медленно замирал, словно растворяясь в царившем вокруг мертвом покое. Уж не померещилось ли ему все это? Он и сам не знал, он не рискнул бы утверждать, что видение, возникшее перед его глазами и тотчас же пропавшее, было действительностью. Он не запомнил ни одной черты лица двух участников драмы. А черная масса — может, это плед, упавший на ноги жертвы? Сперва ему, правда, почудилось, будто он различил тонкий профиль бледного лица под растрепавшимися густыми волосами. Но потом все смешалось, улетучилось, как бывает во сне. На мгновение этот профиль вновь возник в его памяти и тут же окончательно исчез. Нет, все просто плод его воображения. Увиденное казалось ему невероятным, леденило кровь, и в конце концов он решил, что это галлюцинация, порождение ужасного приступа, только что перенесенного им.

Еще почти час Жак блуждал во мраке; от путаных мыслей отяжелела голова. Он был разбит и испытывал ужасную слабость, лихорадочный жар прошел, уступив место сильному ознобу. Сам того не сознавая, он направился в Круа-де-Мофра. Но оказавшись перед домиком путевого сторожа, решил, что ни за что не войдет туда, а лучше заночует под маленьким навесом, у сарая. Однако из-под двери просачивался свет, и Жак безотчетно нажал на ручку. Неожиданное зрелище пригвоздило его к порогу.

Мизар сдвинул с места стоявший в углу горшок с маслом; опустившись на четвереньки и поставив рядом зажженный фонарь, он выстукивал стенку осторожными ударами кулака: он искал. Скрип открывшейся двери заставил его выпрямиться. Впрочем, он нисколько не смутился и самым натуральным тоном сказал:

— Спички туда завалились.

Поставив горшок с маслом на старое место, Мизар прибавил:

— Вот за фонарем пришел; там, на полотне, я видел, какой-то человек валяется… Сдается, он мертв.

Мысль, что он накрыл Мизара за поисками припрятанных денег, сперва поразила Жака: стало быть, напрасно он сомневался, все обвинения крестной справедливы! Однако он был до такой степени взволнован словами путевого сторожа о трупе на рельсах, что тут же позабыл о драме, происходившей в Этом заброшенном домишке. Происшествие в купе, промелькнувшее видение — человек, убивающий другого человека, — вновь возникло в его мозгу, точно при вспышке молнии.

— Человек на железнодорожном полотне? Где он? — спросил он, бледнея.

Мизар чуть было не проговорился, что нес домой двух попавшихся на его удочки угрей, чтобы получше их припрятать. Но к чему доверяться этому малому? И, махнув рукой, он только сказал:

— Да метрах в пятистах отсюда… Поглядим при свете, тогда и разберемся.

В эту минуту Жак услыхал какой-то глухой шум над головою. Он был так взвинчен, что сильно вздрогнул.

— Пустяки, — заметил Мизар, — там Флора ходит.

И молодой человек в самом деле различил шлепанье босых ног по дощатому полу. Должно быть, девушка ждала его и теперь, приоткрыв дверь своей каморки, прислушивалась.

— Пошли вместе, — сказал он Мизару. — А вы убеждены, что он мертв?

— Да, мне так показалось. Посветим фонарем, тогда узнаем.

— Вы-то сами что думаете? Несчастный случай, а?

— Возможно. Может, какой гуляка угодил под поезд, а может, пассажир из вагона выскочил.

Жака охватила дрожь.

— Пойдем, пойдем скорее!

Еще ни разу в жизни им не владело такое лихорадочное стремление увидеть, узнать. Выйдя из дому, он побежал вперед, негодуя на медлительность Мизара; а тот, не выказывая ни малейшего волнения, шел по шпалам, размахивая фонарем, и светлый круг плыл рядом с ним по рельсам. Жака гнало вперед какое-то неутолимое желание, его снедал внутренний огонь, который заставляет влюбленных ускорять шаги в час свидания. Он страшился того, что должен был увидеть, и все же ноги сами несли его вперед. Когда Жак наконец дошел, когда чуть было не наткнулся на какую-то темную кучу, лежавшую возле самого полотна, он застыл на месте: от затылка до пят его пронизала дрожь. Досадуя, что он ничего не может разглядеть, Жак с бранью накинулся на своего спутника, который отстал шагов на тридцать.

— Проклятье! Да пошевеливайтесь же. Если он жив, ему надо побыстрее помочь.

Мизар подошел, переваливаясь с ноги на ногу, такой же вялый, как всегда. Потом, поднеся фонарь к неподвижному телу, заявил:

— Ну, он свое получил!

Человек, должно быть выброшенный из вагона, упал ничком и лежал, уткнувшись лицом в землю, сантиметрах в пятидесяти от рельсов. Голову его окаймляли густые белые волосы. Ноги были раздвинуты. Правая рука — отброшена в сторону, словно оторванная, левая — прижата к груди. Одет он был очень хорошо: просторное пальто синего сукна, щегольские ботинки, тонкое белье. На теле не было никаких видимых ран, только из горла натекло много крови, и она выпачкала воротник сорочки.

— Да, с этим господином, видать, счеты свели, — невозмутимо произнес Мизар после того, как некоторое время молча разглядывал убитого.

Он повернулся к Жаку, неподвижно стоявшему в полной растерянности:

— Трогать нельзя, запрещено… Оставайтесь тут, постерегите тело, а я тем временем сбегаю в Барантен, предупрежу начальника станции.

Он поднес фонарь к дорожному столбу:

— Ага, как раз на сто пятьдесят третьем километре!

И, поставив фонарь на землю, рядом с мертвецом, удалился, волоча ноги.

Оставшись один, Жак, не двигаясь, все смотрел и смотрел на распластанное безжизненное тело, которое едва освещал неясный свет фонаря, струившийся над самой землей, И то возбуждение, что гнало его сюда, то неодолимое притяжение, что удерживало его здесь, в конце концов породили в нем острую до боли мысль, рвавшуюся наружу из самых недр существа: тот, другой, промелькнувший перед его глазами с занесенным ножом, посмел! Тот, другой, дошел в своем желании до конца! Тот, другой, убил! Довольно трусить, пора уже удовлетворить себя вонзить нож! Ведь это желание преследует его уже десять лет! Охваченный лихорадочным жаром, он испытывал презрение к самому себе и восхищался тем, другим; но сильнее всего ему хотелось увидеть все своими глазами, он жаждал насытиться видом этой недвижной груды тряпья, сломанного паяца, разом обмякшего под ударом ножа человеческого тела, в котором еще недавно билась жизнь. То, о чем он лишь грезил, другой осуществил; и в этом все. Если б он убил, то на земле перед ним лежала бы его жертва. Сердце Жака готово было, разорваться, вид убитого человека с новой силой пробудил в нем сладострастную потребность убийства. Он еще на шаг приблизился к мертвецу, точно нервный ребенок, стремящийся одолеть страх. Да! Он решится, он решится в свой черед!

Внезапный грохот за спиною заставил Жака отскочить в сторону. Приближался поезд, а он настолько ушел в себя, что даже ничего не слышал. Еще мгновение, и он превратился бы в кровавое месиво, не предупреди его горячее грозное дыхание паровоза. Поезд с ревом пронесся, как ураган, извергая дым и пламя. Он был битком набит людьми, поток пассажиров все еще несся к Гавру на завтрашний праздник. Какой-то малыш прижался носом к стеклу и смотрел на тонувшую во мгле окрестность; промелькнули лица нескольких мужчин, сидевших в профиль, молодая женщина, опустив вагонное стекло, выкинула промасленную и липкую бумагу. Шумный поезд скрылся вдали, равнодушный к покойнику, которого он чуть было не задел колесами вагонов. Неподвижное тело, едва освещенное светом фонаря, все так же лежало на земле в унылом ночном покое.

И тогда Жака вдруг охватило желание увидеть рану — ведь вокруг ни души! Одна только тревожная мысль останавливала его: если он притронется к голове, это, пожалуй, заметят. Он прикинул, что Мизар не мог возвратиться с начальником станции раньше чем через три четверти часа. Но время шло, а Жак все думал о Мизаре, об этом тщедушном человечке, медлительном, спокойном, который тоже осмелился и самым невозмутимым образом убивал, применяя какое-то зелье. Стало быть, убивать легко? Все убивают! Жак приблизился к трупу. Мысль, что сейчас он увидит рану, так его сверлила, что все тело пылало. Взглянуть, как это сделано, почему вытекло столько крови, увидеть красное отверстие! Если потом осторожно опустить голову, никто не узнает. Но он все еще колебался: в нем жила и другая боязнь, тайная боязнь крови. Так бывало всегда: вместе с желанием в нем пробуждался ужас. Ему предстояло пробыть в одиночестве еще четверть часа, и он уже готов был решиться, как вдруг легкий шум рядом заставил его вздрогнуть.

То была Флора, она стояла тут же и смотрела на труп. Она всегда проявляла любопытство к несчастным случаям: едва разносился слух, что поезд задавил скотину или переехал человека, можно было не сомневаться, что она непременно прибежит к месту происшествия. И теперь она не поленилась встать и одеться — до того ей хотелось поглазеть на мертвеца. Увидев труп, Флора не стала колебаться. Нагнулась, одной рукой подняла фонарь, а другой взялась за голову убитого и запрокинула ее.

— Берегись, это запрещено, — пробормотал Жак.

Но она только повела плечами. Желтый свет падал теперь на лицо — лицо старика с мясистым носом и широко раскрытыми синими глазами. На шее, под самым подбородком, зияла ужасная, глубокая и рваная рана, такая широкая, словно человек, вонзивший нож в горло, повернул его там. Вся правая сторона груди убитого была залита кровью. Слева, в петлице пальто, как сгусток запекшейся крови, алела ленточка командора ордена Почетного легиона.

У Флоры вырвался легкий возглас удивления:

— Вот те раз! Старик!

Жак подошел ближе и, чтобы лучше разглядеть убитого, наклонился над ним; его волосы касались волос Флоры, он задыхался, упиваясь страшным зрелищем. И безотчетно повторял:

— Старик… Старик…

— Да, старик Гранморен… Председатель суда.

Еще мгновение она испытующе смотрела на это бледное лицо с перекошенным ртом и выпученными глазами, в которых застыл ужас. Потом выпустила у нее холодную, окоченелую голову, и та глухо стукнулась о землю, скрыв рану.

— Больше не будет забавляться с девчонками! — продолжала Флора вполголоса. — Верно, за одну из них с ним и посчитались… Бедняжка Луизетта!.. Ну, старый боров, поделом тебе!

Воцарилось молчание. Флора поставила фонарь и чего-то ждала, бросая на Жака долгие взгляды; отделенный от девушки мертвым телом, он не шевелился, потерянный и раздавленный всем тем, что ему пришлось увидеть. Было часов одиннадцать. Смущение, еще владевшее Флорой после сцены в оранжерее, мешало ей первой заговорить. Но тут послышался шум голосов: в сопровождении начальника станции возвращался Мизар; не желая, чтобы ее увидели, она наконец решилась:

— Ты спать не пойдешь?

Он содрогнулся, казалось, в нем происходит внутренняя борьба. Потом, сделав над собой отчаянное усилие, отпрянул назад:

— Нет, нет!

Флора не шелохнулась, и только безжизненно повисшие руки этой сильной девушки выражали безмерное горе. И, как бы прося прощения за то, что посмела противиться ему, она униженно добавила:

— Значит, ты не вернешься? Я тебя не увижу?

— Нет, нет!

Голоса раздавались все ближе, и Флора, видимо решив, что он намеренно стал по другую сторону трупа, даже не попыталась пожать ему руку, даже не бросила на прощанье привычное с детства дружеское приветствие; она удалилась, пропала во мраке, хрипло дыша, будто ее душили рыдания.

В ту же минуту появился начальник станции в сопровождении Мизара и двух путевых рабочих. Он также опознал труп: несомненно, то был председатель суда Гранморен, которого он хорошо знал, — тот выходил из поезда на станции Барантен всякий раз, когда направлялся в Дуанвиль к своей сестре, г-же Боннеон. Тело решили оставить там, где оно находилось, начальник станции велел только прикрыть его плащом, который прихватили с собой рабочие. Один из железнодорожных служащих выехал из Барантена в Руан одиннадцатичасовым поездом, чтобы предупредить прокурора. Но нечего было рассчитывать, что прокурор прибудет раньше пяти или шести часов утра: ведь ему надо было привезти следователя, письмоводителя суда и врача. Вот почему начальник станции приказал установить охрану возле мертвого тела: всю ночь тут должен был оставаться человек с фонарем.

Жак, точно завороженный, еще долго стоял, никак не решаясь пойти на станцию Барантен, где он мог бы подремать под каким-нибудь навесом до поезда на Гавр, уходившего только в семь двадцать шесть утра. Но мысль, что сюда приедет следователь, привела его в замешательство, как будто он сам был причастен к преступлению. Должен ли он рассказать о том, что видел, когда перед его глазами промчался курьерский поезд? Сперва он решил сообщить об этом, ведь ему нечего было бояться. К тому же того требовал от него и долг. Но потом Жак подумал: а ради чего? Он не сможет привести ни одного точного факта, он даже не разглядел лица убийцы. Глупо вмешиваться в эту историю, терять время, беспокоиться, и притом без всякой пользы для кого бы то ни было. Нет, нет, не станет он говорить! Наконец Жак удалился, но он дважды оглядывался, чтобы еще посмотреть на темный бугорок — тело мертвеца, лежавшее на земле в желтом свете фонаря. С мглистого неба на раскинувшуюся вокруг унылую пустыню, пересеченную бесплодными холмами, опускался холодный туман. Прошел поезд, за ним другой; потом показался длинный состав шедший в Париж. Поезда встречались и расходились; подвластные только бездушной механической силе, они устремлялись к своей далекой цели — к грядущему, и им дела не было до того, что они чуть было не задевали наполовину отрезанную голову человека, которого убил другой человек.

На следующий день, в воскресенье, едва на колокольнях Гавра пробило пять часов, Рубо появился под навесом вокзала, чтобы принять дежурство. Вокруг еще царил мрак; ветер с моря усилился, он разгонял туман, в котором тонули вершины холмов, простирающихся от Сент-Адресе до форта Турневиль; только на западе, над открытым морем, виднелся просвет — кусок ясного неба, где мерцали последние звезды. Под навесом еще горели газовые рожки, и в этот сырой и холодный предутренний час свет их казался особенно бледным; дежуривший ночью помощник начальника станции торопливо отдавал распоряжения бригаде, формировавшей первый поезд на Монтивилье. Станция только еще пробуждалась от ночного оцепенения, двери вокзала были заперты, платформы пустынны.

Выйдя из своего жилища, расположенного над залами ожидания, Рубо заметил жену кассира, г-жу Лебле: она замерла в неподвижности посреди центрального коридора, куда выходили квартиры станционных служащих. Вот уже несколько недель сия достопочтенная дама поднималась по ночам, горя желанием выследить конторщицу, мадемуазель Гишон, которую она подозревала в интрижке с начальником станции, г-ном Дабади. Впрочем, ей еще ни разу не удалось заметить ничего предосудительного — ни взгляда, ни жеста. И в то утро она вновь возвратилась к себе ни с чем; но зато в какие-то секунды, которые понадобились Рубо, чтобы открыть и закрыть дверь, г-жа Лебле с удивлением обнаружила, что его жена, красавица Северина, стоит посреди столовой одетая, обутая и причесанная, хотя обычно эта особа валялась в постели до девяти утра. И г-жа Лебле даже разбудила своего супруга, дабы поведать ему о таком чрезвычайном событии. Накануне вечером они сгорали от нетерпения узнать, чем кончилась история с супрефектом, и не ложились до прихода курьерского поезда из Парижа, прибывавшего в одиннадцать часов пять минут. Но по поведению супругов Рубо решительно ничего нельзя было понять, те выглядели, как обычно, и напрасно Лебле целый час, затаив дыхание, прислушивались: из квартиры соседей не доносилось ни малейшего шума, должно быть, они сразу заснули крепким сном. Однако их путешествие, видно, не увенчалось успехом, иначе с какой радости Северина поднялась бы ни свет ни заря! Кассир спросил, какой у нее был вид, и жена принялась ему описывать, что Северина была страшно бледна, ее большие голубые глаза казались особенно светлыми под шапкой черных волос; она стояла как столб, даже не шевелилась, прямо лунатик. Так или иначе, днем все станет известно.

На платформе Рубо встретил своего коллегу Мулена, дежурившего ночью. Тот, сдав дежурство, еще некоторое время прохаживался с ним, сообщая о мельчайших происшествиях, случившихся за ночь: задержали несколько бродяг, забравшихся было в багажное отделение; трое станционных рабочих получили нагоняй за неповиновение; при формировании поезда на Монтивилье сломался крюк сцепки. Рубо молчал и спокойно слушал; только лицо его было немного бледно, должно быть, от утомления, об этом же свидетельствовали и круги под глазами. Мулен окончил свой рассказ, но Рубо продолжал вопрошающе смотреть на него, словно ожидал услышать еще о других событиях. Однако Мулен ничего не прибавил, и тот, опустив голову, с минуту глядел в землю.

Прогуливаясь вдоль платформы, они дошли до края навеса; здесь, неподалеку, направо, помещалось вагонное депо, там стояли расформированные составы, прибывшие накануне; из них составлялись поезда, уходившие на следующий день. Рубо поднял голову и стал пристально разглядывать вагон первого класса, салон-вагон номер 293, на который падал колеблющийся свет газового рожка; в это мгновение Мулен воскликнул:

— Ах да, совсем позабыл…

Бледное лицо Рубо покраснело, он слегка вздрогнул.

— Совсем позабыл, — повторил Мулен. — Вагон этот отправлять не надо, не прицепляйте его к курьерскому, уходящему в шесть сорок утра.

Наступило короткое молчание, потом Рубо самым естественным тоном спросил:

— Вот как? А почему?

— Потому что для вечернего курьерского потребуется отдельное купе. Кто его знает, прибудет ли днем подходящий вагон, так что пока придержим этот.

Рубо, все еще не отводя пристального взгляда от вагона, ответил:

— Понятно.

Заметно было, что он поглощен какой-то мыслью; неожиданно он вспылил:

— Это возмутительно! Поглядите только, как эти бездельники убирают! Можно подумать, вагон неделю не мыли.

— Ну, если поезд приходит после одиннадцати, — возразил Мулен, — можете быть уверены: к нему и тряпкой не притронутся… Спасибо еще, если соблаговолят внутрь заглянуть. Тут как-то вечером в поезде оставили заснувшего на скамейке пассажира, он очухался только наутро.

Подавив зевок, Мулен сказал, что отправляется спать. Он уже отошел, но внезапное любопытство заставило его возвратиться:

— Кстати, как разрешилось ваше дело с супрефектом? Все уладилось?

— Да, да. Я очень доволен поездкой.

— Что ж, тем лучше… Так помните — вагон двести девяносто три не отправлять.

Оставшись в одиночестве на платформе, Рубо медленно направился к поезду, который уже готов был отойти в Монтивилье. Двери залов ожидания распахнулись, показались немногочисленные пассажиры: охотники с собаками, несколько семейств лавочников, спешивших насладиться воскресным днем. Но вот этот первый утренний поезд тронулся, и Рубо уже некогда было прохлаждаться — следовало немедленно формировать пассажирский поезд, уходивший в пять сорок пять на Руан и Париж. В такой ранний час служащих на вокзале мало, и дежурному помощнику начальника станции приходится во все вникать самому. Рубо придирчиво осматривал один за другим многочисленные вагоны, которые рабочие теперь медленно выкатывали из депо и подгоняли к платформе; затем он прошел в здание вокзала, проверил, как идет продажа билетов и прием багажа. Между солдатами и станционным служащим возникла ссора, она также потребовала его вмешательства, Целых полчаса, ежась под порывами пронизывающего ветра, щуря распухшие от бессонницы глаза, Рубо в дурном расположении духа ходил взад и вперед среди продрогших пассажиров, толкавшихся в темноте; он буквально разрывался на части и не успевал даже ни о нем подумать. Едва отошел пассажирский состав, как он уже заторопился по опустевшей платформе к посту стрелочника, чтобы самому удостовериться, все ли там в порядке, так как прибывал прямой поезд из Парижа, несколько задержавшийся в пути. Потом он возвратился на платформу и принялся наблюдать за тем, как пассажиры, хлынувшие из вагонов на перрон, отдавали билеты и спешили усесться в экипажи, которые были присланы отелями и ожидали под навесом, отделенным от железнодорожного полотна лишь оградой. Только когда вокзал вновь опустел и погрузился в тишину, помощник начальника станции перевел наконец дух.

Пробило шесть часов. Рубо неторопливо вышел из-под навеса платформы; он поднял голову, окинул взглядом уже посветлевшее небо и глубоко вздохнул. Ветер, дувший с открытого моря, совсем разогнал туман, наступало ясное утро погожего дня. Взглянув на север, он увидел фиолетовую полосу на фоне побледневшего неба — это выделялся Ингувильский холм, на нем можно было разглядеть даже деревья расположенного там кладбища; затем, посмотрев на юг и на запад, он различил над морем уже поредевшие белые перистые облака, они медленно плыли по небу, как призрачная эскадра; тем временем на востоке огромная блестящая поверхность — устье Сены — уже начала пламенеть в лучах встававшего дневного светила. Рубо машинально снял обшитую серебряным галуном фуражку, словно желая освежить чистым, живительным воздухом свой лоб. Этот привычный пейзаж и широко раскинувшийся перед ним целый городок невысоких привокзальных сооружений — слева станция прибытия грузов, затем паровозное депо, а направо станция отправления, — казалось, успокоили его, вернули к мирному ритму повседневной, изо дня в день повторяющейся деятельности. За стеною домов улицы Шарль-Лафитт дымили трубы какого-то завода, на окладах, расположенных вдоль дока Вобан, высились груды каменного угля. С других доков доносился глухой шум. Слышались свистки товарных поездов; ветер принес терпкий запах моря, и Рубо вспомнил, что в тот день собираются торжественно опустить на воду корабль: празднество, конечно, привлечет огромную толпу, возникнет давка…

Когда Рубо возвратился на крытую платформу, он увидел, что станционная бригада уже формирует курьерский поезд, отправлявшийся в шесть сорок; ему показалось, будто рабочие подгоняют вагон № 293, и внезапная вспышка гнева как рукой сняла то чувство успокоения, которое не надолго принесло ему прохладное утро.

— Проклятье! Не трогайте этот вагон! Оставьте его! Он пробудет здесь до вечера.

Мастер бригады пояснил, что они только откатывают вагон в сторону, чтобы подвезти к поезду другой, стоящий позади. Но Рубо ничего не слушал — до такой степени им владело необъяснимое бешенство.

— Я ж сказал вам, олухи, не трогайте его!

Разобравшись наконец, в чем дело, Рубо не остыл; теперь он принялся поносить неблагоустроенную станцию, где даже и с вагоном развернуться негде. Действительно, станция, возникшая чуть ли не одной из первых на этой железной дороге, была тесна и слишком мала для Гавра: вагонное депо старинной постройки, навес над платформой — из дерева и цинка, с узкими стеклами, унылые станционные сооружения с неоштукатуренными потрескавшимися стенами.

— Просто позор! И как это Компания до сих пор терпит такое убожество?

Рабочие уставились на Рубо: их поразило, что помощник начальника станции, всегда дисциплинированный и выдержанный, высказывается с такой откровенностью. Он заметил это, остановился на полуслове. И — молчаливый, замкнутый — продолжал наблюдать за составлением поезда. Недовольная складка прорезала его низкий лоб, и на круглом румяном лице, ощетинившемся рыжей бородой, появилось выражение железного упрямства.

С этой минуты к Рубо возвратилось хладнокровие. Он придирчиво следил за формированием курьерского поезда, вмешивался в каждую мелочь. Ему показалось, что некоторые вагоны сцеплены небрежно, и он потребовал, чтобы их при нем покрепче стянули. Какая-то знакомая Северины с двумя дочерьми попросила, чтобы он усадил их в купе для дам. Он еще раз убедился, что поезд совершенно готов к отправлению, и только тогда подал сигнал; а затем еще долго смотрел вслед удалявшемуся составу внимательным взглядом человека, минутная рассеянность которого может привести к многочисленным жертвам. Однако ему тотчас же пришлось пересечь железнодорожные пути, чтобы встретить подходивший к вокзалу руанский поезд. С этим составом всегда приезжал почтовый служащий, и Рубо каждый день обменивался с ним новостями. Наконец-то после хлопотливого утра наступила короткая передышка, и он мог на несколько минут перевести дух, так как его не призывали никакие срочные обязанности. Рубо, как обычно, скрутил папиросу и принялся оживленно болтать со своим приятелем. Стало уже светло, газовые рожки под навесом погасили. Стекла были такие маленькие, что платформа тонула в каком-то сером сумраке, хотя снаружи, на востоке, небо уже пламенело в зареве лучей; остальной горизонт стал розовым, и в чистом воздухе погожего зимнего дня отчетливо выступали все предметы.

В восемь утра обыкновенно появлялся начальник станции, г-н Дабади, и помощник шел к нему с докладом. Г-н Дабади, красивый, холеный брюнет, походил на преуспевающего коммерсанта, целиком погруженного в дела. Он уделял мало внимания пассажирскому движению и почти все свое время посвящал портовым грузам, огромному транзиту товаров, постоянно поддерживая отношения с крупнейшими торговыми фирмами не только Гавра, но и многих городов мира. В тот день он немного запоздал; Рубо уже дважды открывал дверь в его кабинет, но начальника все не было. На столе высилась стопка нераспечатанной корреспонденции. Взор Рубо упал на депешу, лежавшую в груде писем, и он словно завороженный уже не отходил от двери, против воли оборачивался и исподтишка бросал на стол быстрые взгляды.

Наконец в десять минут девятого появился г-н Дабади. Рубо, опустившись на стул, молчал, ожидая, пока начальник станции распечатает депешу. Но тот не торопился, ему хотелось выказать любезность своему подчиненному, которого он ценил:

— Надеюсь, в Париже все закончилось благополучно?

— Да, сударь, благодарю вас.

Начальник станции распечатал депешу, по читать не стал и по-прежнему улыбался помощнику, чей голос звучал теперь глуше, так как Рубо прилагал неимоверные усилия, чтобы унять нервный тик, от которого у него дрожал подбородок.

— Мы очень довольны, что вы и впредь будете служить у нас.

— И я, сударь, очень рад, что остаюсь с вами.

Господин Дабади решил, что пора уже прочитать депешу, и Рубо, на лице которого выступили капельки пота, пристально наблюдал за ним. Однако начальник станции, не выказав никакого волнения, спокойно дочитал телеграмму и швырнул ее на стол: должно быть, там были какие-то служебные сведения. Дабади продолжал проглядывать корреспонденцию, между тем как его помощник, по заведенному обычаю, докладывал ему обо всем, что произошло ночью и утром. Но на этот раз Рубо неожиданно смешался и только с трудом вспомнил о словах Мулена насчет бродяг, забравшихся в багажное отделение. Железнодорожники обменялись еще несколькими словами, и начальник станции жестом отпустил Рубо: в кабинет уже входили с докладом два других его помощника — по портовым грузам и по грузам малой скорости. Они принесли с собой новую депешу, которую им только что вручил на платформе станционный служащий.

— Можете идти, — проговорил г-н Дабади, заметив, что Рубо остановился на пороге.

Однако тот чего-то ждал, уставившись на начальника выпученными глазами; он вышел из кабинета лишь тогда, когда узкая полоска бумаги была прочитана и также небрежно брошена на стол. С минуту Рубо в каком-то замешательстве с растерянным видом топтался под навесом платформы. Башенные часы показывали восемь тридцать пять; следующий поезд — пассажирский — отправлялся в девять пятьдесят. Обычно помощник начальника станции употреблял эту часовую передышку на то, чтобы обойти территорию станции. В то утро он шагал по перрону, сам не зная куда. Потом поднял голову и увидел прямо перед собой вагон номер 293; тогда Рубо резко повернул и направился к паровозному депо, хотя там у него никаких дел не было. Солнце уже поднялось над горизонтом, и золотистая пыльца словно струилась с бледного неба. Но теперь чудесное утро уже не радовало Рубо, он ускорял шаги с озабоченным видом, силясь подавить мучительную тревогу.

Внезапно кто-то окликнул его:

— Добрый день, господин Рубо!.. Видели мою жену?

То был кочегар Пеке, худой, костистый верзила лет сорока трех; его опаленное пламенем лицо потемнело от копоти. У него был низкий лоб и выступавшая вперед челюсть; серые глаза и большой рот этого гуляки вечно смеялись.

— Как, это вы? удивился Рубо, останавливаясь. — Ах да, у вас там что-то с паровозом случилось, я и забыл… Стало быть, поедете только вечером? Отдыхаете целые сутки? Повезло, а?

— Еще как повезло! — подхватил кочегар, не совсем протрезвившийся после вчерашнего кутежа.

Уроженец одного из селений близ Руана, Пеке еще в юности поступил на службу в Компанию Западных железных дорог в качестве слесаря. Годам к тридцати ему осточертела работа в мастерских и он стал кочегаром, надеясь впоследствии сделаться машинистом, как раз в это время он женился на Виктории, своей односельчанке. Но годы шли, а он все оставался кочегаром; теперь ему ни за что не стать машинистом: у него дурная слава человека распущенного, пьяницы и волокиты. Пеке уже раз двадцать собирались уволить, но его неизменно спасало заступничество председателя суда Гранморена; мало-помалу к его недостаткам привыкли, к тому же их во многом искупал веселый нрав и опыт старого работника. Кочегар становился по-настоящему страшным, лишь когда напивался, — он походил тогда на дикого зверя и был способен даже на преступление.

— Так как же, видели вы мою благоверную? — снова спросил Пеке, широко ухмыляясь.

— Конечно, видели, — ответил Рубо. — Мы даже позавтракали в вашей комнате… Славная у вас женушка, Пеке. Напрасно вы ей изменяете.

Кочегар загоготал.

— Ну, уж вы скажете! Да ведь это она хочет, чтобы я развлекался.

Он не лгал. Тетушка Виктория была двумя годами старше мужа, она так растолстела, что с трудом передвигалась; эта заботливая супруга сама клала пятифранковые монеты в карманы Пеке, чтобы он мог жить в свое удовольствие. Ее никогда особенно не огорчала неверность мужа, и она позволяла ему развлекаться на стороне, сколько его душе угодно; в последнее время кочегар вел размеренную жизнь, у него было две жены, по одной в каждом из конечных пунктов железной дороги: в Париже он коротал ночи с законной супругой, а в Гавре — от поезда до поезда — проводил по нескольку часов с постоянной любовницей. Необыкновенно бережливая, жалевшая потратить на себя лишний грош, тетушка Виктория все отлично знала; однако она питала к своему гуляке мужу поистине материнские чувства и постоянно повторяла, что не хочет, чтобы он ударил лицом в грязь перед другой, «тамошней». Вот почему всякий раз, снаряжая Пеке в дорогу, она придирчиво осматривала его белье, не желая, чтобы та обвиняла ее в том, будто она плохо глядит за их мужем.

— И тем не менее, — возразил Рубо, — это не очень-то красиво! Моя жена обожает свою кормилицу и собирается вас как следует отчитать.

Он умолк, увидя, что из-под навеса, возле которого они стояли с Пеке, показалась высокая сухопарая женщина — Филомена Сованья, сестра начальника паровозного депо, которая вот уже целый год исполняла в Гавре роль второй супруги Пеке. Парочка, должно быть, беседовала тут, под навесом, перед тем как кочегар окликнул Рубо. Филомене было тридцать два года, но выглядела она значительно моложе; высокая, угловатая, с иссушенной постоянным желанием плоской грудью, с удлиненной головою и горящими глазами, она походила на худую кобылицу, ржущую от нетерпения. Толковали, что Филомена выпивает. Все станционные служащие перебывали у нее, в изрядно запущенном ею доме, неподалеку от паровозного депо. Брат Филомены, упрямый овернец, живший вместе с ней, требовал от работников депо беспрекословного подчинения и поэтому был на хорошем счету у начальства, Но тем не менее он вытерпел немало неприятностей из-за сестры, ему даже пригрозили увольнением; и если с Филоменой в конце концов из уважения к нему примирились, то сам он терпел ее только из родственных чувств, больше того, это не мешало ему всякий раз, когда он заставал сестру с мужчиной, избивать ее до полусмерти. Филомена и Пеке были словно созданы друг для друга: она наконец присмирела в объятиях этого неунывающего гуляки, а он был доволен, что может постоянно менять свою слишком тучную жену на слишком тощую сожительницу, и шутливо уверял, будто ни о чем другом и не мечтает. Одна лишь Северина, считая, что обязана это сделать ради тетушки Виктории, поссорилась с Филоменой; гордая от природы, она и прежде-то относилась к ней свысока, а теперь и вовсе перестала раскланиваться.

— До скорого свидания, Пеке, — развязно проговорила Филомена. — Пойду, а то я мешаю господину Рубо, ведь жена велела ему поучить тебя уму-разуму!

Пеке только беззлобно посмеивался:

— Оставайся, он просто шутит.

— Нет, нет! Я обещала госпоже Лебле принести несколько яиц из-под кур.

Филомена намеренно произнесла это имя; зная о глухой вражде между женой кассира и женой помощника начальника станции, она не уставала выражать дружеские чувства г-же Лебле, чтобы досадить Северине. Но все же она осталась, услышав, что кочегар спросил, чем окончилось дело с супрефектом, — ей это было интересно.

— Все уладилось? Вы довольны? Не правда ли, господин Рубо?

— Очень доволен.

Пеке с насмешливым видом подмигнул:

— Ну, вам, собственно говоря, нечего было и тревожиться. Когда за вашей спиной такая влиятельная персона… А? Вы-то знаете, о ком я говорю. Моя жена ему тоже многим обязана.

Намек на председателя суда Гранморена, видно, пришелся Рубо не по душе, и он резко оборвал Пеке:

— Стало быть, поедете только вечером?

— Ну да. Скоро «Лизон» починят, уже прилаживают шатун… Я жду своего машиниста, он отправился подышать воздухом. Вы с ним знакомы? Это Жак Лантье, он из ваших краев.

С минуту Рубо стоял молча, с отсутствующим видом, мысли его витали далеко. Потом он словно пробудился:

— Что? Жак Лантье? Машинист?.. Ну, конечно, я его немного знаю. Но только так, шапочно! Мы познакомились здесь, в Гавре, он моложе меня, и в Плассане я его ни разу не встречал… Этой осенью он оказал услугу моей жене, будучи в Дьеппе, зашел к ее двоюродным сестрам с небольшим поручением… Я слышал, он дельный малый.

Рубо говорил, не останавливаясь, почти не думая. Внезапно он удалился, бросив на ходу:

— До свидания, Пеке… Я должен тут еще кое-что проверить.

Только тогда ушла и Филомена; широко шагая, она еще больше походила на кобылицу; Пеке между тем стоял неподвижно, засунув руки в карманы, довольный тем, что может бездельничать целое утро; неожиданно он с удивлением заметил, что помощник начальника станции, обойдя вокруг вагонного депо, поспешно направился к вокзалу. «Недолго ж он занимался проверкой! И что он тут разнюхивает?».

Когда Рубо возвратился на крытую платформу, пробило девять часов. Он прошел в глубь вокзала, до самой почтово-пассажирской конторы, огляделся по сторонам, словно тщетно искал чего-то; потом возвратился все той же торопливой походкой. Быстро окинул взглядом окна служебных помещений. В тот час вокзал был безмолвен и пуст, Рубо один кружил по платформе; царивший вокруг покой, казалось, выводил его из себя, он был подавлен, как человек, которому грозит катастрофа и которым в конце концов овладевает жгучее желание, чтобы она скорее разразилась. Хладнокровие изменило ему, он не мог устоять на месте. Теперь Рубо не сводил глаз с башенных часов. Девять… пять минут десятого. Обыкновенно он поднимался к себе завтракать лишь в десять часов — после того как отправлял поезд в девять пятьдесят. Но тут он вдруг подумал о Северине, которая ожидает там, наверху, и решительно направился домой.

В коридоре Рубо чуть не наткнулся на г-жу Лебле, впускавшую к себе Филомену; та, простоволосая, принесла своей соседке свежие яйца. Обе застыли на месте, и Рубо пришлось войти к себе под их пристальными взглядами. Он торопливо отпер дверь и тут же захлопнул ее. Но женщинам все же удалось разглядеть бледный профиль Северины — она сидела в столовой, уронив руки, не шевелясь. Филомена вошла в квартиру, г-жа Лебле в свою очередь захлопнула дверь и сообщила, что рано утром она уже видела Северину в той же унылой позе: надо полагать, история с супрефектом принимала дурной оборот. Но Филомена разочаровала ее — она потому и прибежала, что есть новости; затем дословно повторила то, что помощник начальника станции сказал Пеке. Кумушки изощрялись в догадках. Всякий раз, когда они сходились, пересудам не было конца.

— Им здорово намылили голову, моя милая, даю руку на отсечение… Его вот-вот выгонят.

— Ах, сударыня, хоть бы нас поскорее от них избавили!

Вражда между семействами Лебле и Рубо, разгоравшаяся все сильнее и сильнее, возникла из-за квартиры. Весь второй этаж над залами ожидания был отведен под жилища станционных служащих; освещенный сверху центральный коридор — настоящий коридор отеля — делил этаж пополам; справа и слева на фоне желтых стен выделялись коричневые двери. При этом окна квартир, расположенных справа, выходили на вокзальную площадь, обсаженную старыми вязами, отсюда открывался восхитительный вид на Ингувильский холм; между тем как сводчатые подслеповатые окна квартир, находившихся слева, выходили прямо на крытую платформу вокзала — ее наклонная цинковая кровля с грязными стеклами загораживала горизонт. Жить в одних было истинное удовольствие — веселое оживление внизу, зеленая листва деревьев, а дальше — великолепный пейзаж; зато в других впору было умереть с тоски — тусклый свет, клочок неба над стеною, точно в темнице. В уютных квартирах обитали начальник станции, его помощник Мулен и семейство Лебле; в квартирах напротив — супруги Рубо и конторщица, мадемуазель Гишон; тут же помещались три комнаты, где проездом останавливались инспектора железной дороги. В свое время — и об этом было известно всем — оба помощника начальника станции жили бок о бок. И чета Лебле оказалась рядом с Мулен ом только потому, что предшественник Рубо, бездетный вдовец, желая сделать приятное г-же Лебле, любезно уступил ей свою квартиру. Но разве не следовало теперь вернуть ее супругам Рубо? Разве справедливо было заставлять их ютиться на задворках, в то время как они имели право на жилище по фасаду? Пока между обеими семействами царило доброе согласие, Северина во всем уступала соседке: эта тучная особа была двадцатью годами старше ее и постоянно страдала приступами удушья. Война вспыхнула по-настоящему лишь с того дня, когда Филомене при помощи отвратительных сплетен удалось рассорить обеих женщин.

— А знаете, — продолжала Филомена, — они, верно, в Париже даром времени не теряли, старались оттягать вашу квартиру… Мне говорили, будто они подали начальнику дороги длиннющее прошение и все упирали в нем на свои права.

Госпожа Лебле задыхалась:

— Негодяи!.. Не сомневаюсь, что они силятся переманить на свою сторону конторщицу: вот уж две недели, как эта особа едва раскланивается со мною… Подумаешь, недотрога! Ну, я ее еще выведу на чистую воду…

И, понизив голос, она принялась рассказывать, что мадемуазель Гишон каждую ночь ходит к начальнику станции. Их двери расположены одна против другой. Ведь именно г-н Дабади, вдовец, чья дочь почти все время живет в пансионе, самолично привез сюда эту тридцатилетнюю, уже поблекшую, блондинку, эту тощую молчальницу, гибкую, как уж. Должно быть, прежде она была учительницей. Такую врасплох не захватишь — скользит бесшумно, через любую щель пролезет! Сама по себе конторщица мало чего стоит. Но если она действительно спит с начальником станции, это все дело меняет; хорошо бы застать ее на месте, уж тогда-то она не пикнет!

— О, в конце концов я все равно дознаюсь, — продолжала г-жа Лебле. — Я не дам себя проглотить… Мы здесь живем и с места не тронемся. Все порядочные люди за нас, не правда ли, голубушка?

И в самом деле вся станция горячо обсуждала междоусобную войну двух квартир. Особенно близко к сердцу принимали ее обитатели коридора. В стороне стоял только второй помощник начальника станции Мулен, он ни во что не вмешивался, довольный тем, что живет в светлой уютной квартире; его супруга, хрупкая, застенчивая женщина, не переступавшая порога своего жилища, каждые полтора года рожала ему детей.

— Словом, — заключила Филомена, — если Рубо и выгонят, то еще не завтра… Остерегайтесь, сударыня, у них влиятельные покровители!

Филомена по-прежнему держала в руках два яйца, теперь она протянула их жене кассира: эти яйца ее куры снесли только утром. Г-жа Лебле принялась пылко благодарить соседку:

— Милая моя! Вы так меня балуете!.. Навещайте же старуху почаще, приходите поболтать. Муж мой с утра до вечера в кассе, а я тут скучаю одна, прикованная к стулу: ноги-то ведь у меня не ходят! Просто не знаю, что будет, если эти мерзавцы лишат меня возможности любоваться видом из окна!

Она проводила Филомену до порога, отперла дверь и приложила палец к губам:

— Тсс! Внимание!

Долгих пять минут обе женщины неподвижно стояли в коридоре не шевелясь, затаив дыхание. Вытянув шеи, они напряженно прислушивались к тому, что делается в столовой супругов Рубо. Но оттуда не доносилось ни звука, там стояла гробовая тишина. И, боясь, что их захватят врасплох, приятельницы наконец расстались, молча кивнув друг другу. Филомена удалилась, ступая на цыпочках, а жена кассира так осторожно заперла дверь, что даже не слышно было, как ключ повернулся в замке.

В девять двадцать Рубо уже снова расхаживал под навесом крытой платформы. Он следил, как формируют пассажирский поезд, отправлявшийся в девять пятьдесят; несмотря на усилия воли, он жестикулировал больше, чем обычно, переступал с ноги на ногу, то и дело оборачивался, окидывая взглядом платформу из конца в конец. Ничего, по-прежнему ничего. И руки Рубо дрожали.

Он все еще обшаривал глазами территорию станции, когда над самым его ухом внезапно раздался голос запыхавшегося телеграфиста:

— Господин Рубо, не знаете, где начальник станции и полицейский комиссар? У меня для них депеши, вот уже десять минут, как я их повсюду ищу…

Рубо обернулся; он до такой степени напрягся, что ни один мускул не дрогнул на его лице. Глаза его были прикованы к депешам в руках телеграфиста. Тот был настолько взволнован, что помощник начальника станции больше не сомневался: катастрофа разразилась!

— Господин Дабади только что проходил здесь, — сказал он невозмутимо.

Никогда еще Рубо так не владел собой, никогда голова его не работала так ясно, он весь приготовился к обороне. Теперь он был уверен в себе.

— Постойте, — продолжал он, — а вот и господин Дабади.

И в самом деле, тот возвращался с товарной станции. Пробежав глазами депешу, Дабади воскликнул:

— На линии произошло убийство… Мне сообщает об этом инспектор из Руана.

— Как? — изумился Рубо. — Убили нашего служащего?

— Нет, пассажира, ехавшего в салон-вагоне… Тело выброшено у выхода из туннеля возле Малоне, на сто пятьдесят третьем километре… Жертвой оказался член административного совета Компании, председатель суда Гранморен.

И тут Рубо в свой черед воскликнул:

— Председатель суда? Бедная Северина, как она огорчится!

В этом возгласе прозвучала столь неподдельная жалость, что г-н Дабади сразу откликнулся:

— Ах да, ведь вы его хорошо знали! Это был весьма почтенный человек, не так ли?

Но тут его взор упал на телеграмму, адресованную полицейскому комиссару.

— Должно быть, она от судебного следователя, верно, какие-нибудь формальности… Сейчас только девять двадцать пять, и господин Кош, разумеется, еще не появлялся… Пусть кто-нибудь побыстрее сходит на бульвар Наполеона, в кафе «Коммерс». Он наверняка там сидит.

Минут через пять появился г-н Кош, которого разыскал станционный рабочий. Отставной офицер, он рассматривал свою теперешнюю должность, как синекуру, и никогда не появлялся на вокзале раньше десяти утра, но и показавшись, не задерживался и вновь уходил в кафе. Известие о драме застало Коша между двумя партиями в пикет и поначалу изрядно удивило, так как обычно ему приходилось иметь дело лишь с пустяковыми происшествиями. Депеша действительно была отправлена следователем из Руана; она прибыла лишь через двенадцать часов после обнаружения трупа, стало быть, следователь уже успел телеграфировать в Париж начальнику вокзала и узнать, при каких обстоятельствах уехал погибший; установив номер поезда и вагона, он направил затем полицейскому комиссару приказ тщательно осмотреть купе, если вагон номер 293 все еще в Гавре. Дурное настроение, овладевшее было Кошем, решившим, что его донимают без всякой нужды, исчезло, уступив место сознанию собственной значимости, ибо дело, по всей видимости, приобретало исключительную важность.

— Но ведь вагона-то, верно, давно уж нет! — внезапно всполошился он, испугавшись, что дознание ускользнет из его рук. — Его, должно быть, прицепили к утреннему поезду.

Рубо успокоил полицейского комиссара, невозмутимо заявив:

— Нет, нет, прошу прощения!.. Нам потребовалось отдельное купе для вечернего поезда, так что вагон все еще здесь, в депо.

И он первый направился туда, полицейский комиссар и начальник станции последовали за ним. Между тем новость уже распространилась, и путевые рабочие, самовольно оставив работу, также пошли за ними; на пороге помещений, где расположились различные станционные службы, показывались люди и один за другим присоединялись к идущим. Вскоре собралось немало народа.

Приближаясь к вагону, Дабади проговорил вслух:

— Ведь вчера вечером вагон убирали. Если б там что-нибудь обнаружили, дежурный по станции упомянул бы об этом в докладе.

— Лучше уж поглядим своими глазами, — заявил Кош.

Он открыл дверцу, вошел в купе. И в то же мгновение, забывшись, разразился бранью:

— Проклятие! Тут такое творится, будто свинью закололи.

Присутствующие ощутили леденящее дыхание ужаса, все невольно подались вперед; г-н Дабади один из первых захотел посмотреть и поднялся на подножку; стоявший позади Рубо, как и остальные, вытягивал шею.

Внутри купе не было заметно никакого беспорядка: окна — закрыты, всё — на своих местах. Только отвратительное зловоние доносилось сквозь открытую дверцу да на мягком сиденье чернела широкая лужа запекшейся крови — ее было так много, что она тонкой струйкой стекла вниз и расплылась по коврику. К суконной обивке прилипли сгустки. И ничего больше, ничего, кроме этой тошнотворной крови.

Начальник станции вышел из себя:

— Кто вчера вечером осматривал вагон? Приведите сюда этих людей!

Рабочие оказались на платформе, они приблизились, бормоча извинения: разве в темноте что-нибудь разглядишь? А ведь как будто они всюду прибрали. И они клялись, что ночью никакого запаха не было слышно.

Между тем полицейский комиссар, стоя в купе, что-то записывал карандашом для рапорта. Потом он обратился к Рубо, которого хорошо знал: они нередко в свободные минуты прогуливались вдвоем по платформе и курили.

— Поднимитесь сюда, господин Рубо, вы мне поможете.

Помощник начальника станции перешагнул через кровавую лужицу на ковре, стараясь не наступить на нее.

— Взгляните-ка под другой подушкой, не завалилось ли туда что-нибудь? — продолжал Кош.

Рубо приподнял подушку, осторожно пошарил руками; в глазах его можно было прочесть только любопытство:

— Здесь ничего нет.

Но тут он увидел пятно на суконной обивке диванчика и обратил на него внимание полицейского комиссара. Уж не кровавый ли отпечаток пальца? Нет, по размышлении решили, что это — просто брызги крови.

Толпа прихлынула к самому вагону; люди почуяли преступление, старались ничего не пропустить, они теснились позади начальника станции, который, как человек деликатный, из чувства отвращения остался стоять на подножке.

Внезапно его точно осенило:

— Послушайте, господин Рубо, ведь вы ехали тем же поездом… Не так ли? Вы возвратились в Гавр вечером, курьерским… Быть может, вы сумеете сообщить нам что-нибудь существенное!

— Черт побери, в самом деле! — воскликнул полицейский комиссар. — Вы ничего такого не заметили?

Три или четыре секунды Рубо хранил молчание. Наклонившись, он внимательно разглядывал ковер. Потом выпрямился и ответил своим обычным чуть грубоватым голосом:

— Конечно, конечно же, я расскажу все, что видел… Но со мной была жена. И раз уж мои слова будут внесены в протокол, лучше, чтоб и она пришла, если я что-нибудь забуду, она напомнит.

Полицейский комиссар счел это весьма разумным, и подошедший незадолго перед тем Пеке вызвался привести г-жу Рубо. Он удалился большими шагами, толпа осталась на платформе. Филомена, явившаяся вместе с кочегаром, проводила его взглядом, рассердившись, что он взялся за подобное дело. Но тут она заметила г-жу Лебле, которая приближалась так быстро, как только позволяли распухшие ноги; Филомена кинулась навстречу, чтобы помочь ей дойти; и обе женщины, воздев руки, разразились громкими возгласами — до того их взволновало отвратительное преступление! Хотя толком никто еще ничего не знал, уже возникли различные предположения, люди ожесточенно жестикулировали, лица у них были возбуждены. Покрывая гул голосов, Филомена без всякого к тому основания клятвенно уверяла, будто г-жа Рубо видела убийцу. Но тут наступило молчание — в сопровождении Пеке показалась Северина.

— Вы только полюбуйтесь на нее! — пробормотала г-жа Лебле. — Кто скажет, что это — жена помощника начальника станции? Ну, чем не принцесса? Нынче утром, на рассвете, она уже сидела причесанная и затянутая в корсет, точно в гости собралась.

Северина подходила мелкими размеренными шагами. Ей предстояло пройти большую часть платформы под устремленными на нее взглядами людей; но она не выказала слабости, только прижимала платок к глазам — видно было, что известие о смерти Гранморена повергло ее в глубокую скорбь. На ней было элегантное платье из черной шерсти, словно она уже надела траур по своему покровителю. Тяжелые темные волосы блестели на солнце, — несмотря на холод, она даже не успела накинуть на голову платок. Нежные, полные слез голубые глаза выражали муку, и это придавало ей особенно трогательный вид.

— Еще бы ей не плакать, — пробормотала Филомена. — Теперь-то, когда ангел-хранитель убит, им худо придется.

Когда Северина подошла к группе людей, стоявших возле открытой дверцы купе, Кош и Рубо вышли из вагона; и помощник начальника станции тут же начал рассказывать о том, что знал.

— Не правда ли, дорогая, вчера утром, приехав в Париж, мы тотчас отправились повидать господина Гранморена?.. Было это примерно в четверть двенадцатого, ведь так?

Он пристально взглянул на жену, и она покорно подтвердила:

— Да, ровно в четверть двенадцатого.

Но тут взгляд Северины упал на потемневшее от крови сидение, судорога сдавила ей горло, она разрыдалась. И взволнованный г-н Дабади торопливо вмешался:

— Сударыня, если вы не в силах сносить это зрелище… Мы отлично понимаем ваше горе…

— Всего два слова, — перебил полицейский комиссар. — А потом госпожу Рубо проводят домой.

Рубо поспешно продолжал:

— Поговорив о том о сем, господин Гранморен объявил нам, что намерен на другой день поехать в Дуанвиль, к своей сестре… Я так и вижу его за письменным столом. Сам я сидел справа, моя жена — слева… Не так ли, дорогая? Ведь он сказал нам, что выедет на другой день?

— Да, на другой день.

Полицейский комиссар, продолжавший что-то быстро записывать, вскинул голову.

— То есть как, на другой день? Ведь он выехал в тот же вечер!

— Обождите! — возразил Рубо. — Когда господин Гранморен узнал, что мы вечером возвращаемся в Гавр, он решил было ехать курьерским вместе с нами, если моя жена согласится отправиться с ним в Дуанвиль и провести там несколько дней у его сестры, как это уже бывало. Но у жены много дел по дому, и она отказалась… Ведь ты отказалась, не так ли?

— Я отказалась, да.

— Так вот, он был очень любезен… Принял во мне большое участие, а потом проводил нас до дверей кабинета… Не так ли, дорогая.

— Да, до дверей.

— Вечером мы уехали… Прежде чем войти в купе, я беседовал с начальником станции, господином Вандорпом. И ничего такого не видел. Я был сильно раздосадован, ибо полагал, что мы поедем одни, а вдруг оказалось, что в углу сидит какая-то дама, которую я раньше не заметил; в последнюю минуту вошли еще двое — супружеская чета… До самого Руана я ничего такого не обнаружил, ничего такого не заметил… В Руане мы вышли на платформу, чтобы немного поразмяться, и каково же было наше удивление, когда и третьем или четвертом вагоне от нас увидели господина Гранморена, стоявшего в дверях купе! «Как, господин председатель, вы все же поехали? Вот так так! А мы-то и не подозреваем, что вы путешествуете вместе с нами!» И он объяснил, что получил депешу… Послышался свисток, мы поспешили подняться в свое купе, где, кстати сказать, никого не обнаружили: все наши попутчики сошли в Руане, что, признаюсь, нас нимало не огорчило… Вот и все, не так ли, дорогая?

— Да, все.

Простой, бесхитростный рассказ произвел огромное впечатление на собравшихся. Все стояли разинув рты, силясь понять. Полицейский комиссар перестал писать и, выражая общее недоумение, спросил:

— И вы убеждены, что в салон-вагоне, кроме господина Гранморена, никого не было?

— О, совершенно убежден.

По толпе пробежал трепет. Вся эта таинственность наполнила людей страхом, каждый почувствовал, как у него по спине забегали мурашки. Если пассажир ехал в купе один, кто ж мог его убить и выбросить из вагона в трех лье от Руана, не доезжая до следующей станции?

В тишине послышался злобный голос Филомены:

— Что-то уж больно странно.

Почувствовав на себе ее взгляд, Рубо в свою очередь посмотрел на нее и даже слегка кивнул головой, словно желая сказать, что и он считает это странным. Рядом с Филоменой он увидел Пеке и г-жу Лебле, они тоже покачивали головой. Взоры собравшихся устремились на Рубо, от него ждали еще чего-то, хотели прочесть на его лице какие-то упущенные подробности, способные пролить свет на дело. Эти взгляды не обвиняли, в них сквозило лишь острое любопытство; и все же Рубо казалось, будто в воздухе витает какое-то смутное подозрение и достаточно малейшего факта, чтобы оно превратилось в уверенность.

— Невероятно, — пробормотал Кош.

— Более чем невероятно, — подхватил Дабади.

И тогда Рубо решился:

— Я могу еще уверенно сказать, что курьерский поезд, следующий без остановки от Руана до Барантена, шел с обычной скоростью, и я ничего необычного не заметил… Утверждаю это потому, что когда мы остались в купе одни, я опустил стекло и закурил папиросу; высунувшись в окно, я огляделся, мне были отчетливо слышны все звуки в поезде… В Барантене, увидев на платформе господина Бесьера, начальника станции и моего преемника, я подозвал его, и мы обменялись несколькими словами, он даже поднялся на подножку и пожал мне руку… Не так ли, дорогая? Можно спросить у господина Бесьера, и он это засвидетельствует.

Северина — по-прежнему неподвижная и бледная, с выражением горя на лице — вновь подтвердила слова мужа:

— Он это засвидетельствует, да.

Теперь всякая возможность обвинения отпала; ведь супруги Рубо вошли в Руане к себе в купе, а в Барантене их видел сам начальник станции. Тень подозрения, которая, как показалось Рубо, нависла над ним, рассеялась, зато изумление присутствующих возрастало. Дело приобретало все более и более таинственный характер.

— Послушайте, начал полицейский комиссар, — а вы совершенно уверены, что в Руане никто не мог проникнуть в купе господина Гранморена после того, как вы с ним распрощались?

Очевидно, Рубо не ожидал такого вопроса, он впервые смешался, так как заранее не приготовил ответа. В нерешительности он взглянул на жену.

— Нет, не думаю… Уже запирали дверцы, раздался свисток, мы едва успели дойти до нашего вагона… А потом ведь это был салон-вагон, и, думается, туда никто не мог проникнуть…

Однако голубые глаза его жены расширились и сделались такими большими, что он испугался и пошел на попятный.

— Вообще-то я не знаю… Да, может, кто и сумел туда войти… На платформе была такая толчея…

По мере того как он говорил, голос его звучал все увереннее, для вновь родившейся версии находилось подтверждение:

— Понимаете, в связи с празднеством в Гавре толпа была громадная… Нам пришлось защищать свое купе от пассажиров второго и даже третьего класса… А потом вокзал так плохо освещен, ничего не видно, люди толкались, кричали, была страшная суматоха… Ей-богу! Вполне возможно, кто-нибудь, не сумев сесть в поезд или нарочно воспользовавшись неразберихой, силой проник в салон-вагон в последнюю секунду.

Он остановился:

— Как ты считаешь, дорогая? Пожалуй, так оно и случилось?

Северина в полном изнеможении поднесла платок к распухшим глазам и повторила:

— Пожалуй, так оно и случилось.

Наконец напали на какой-то след; и, не говоря ни слова, полицейский комиссар и начальник станции обменялись многозначительным взглядом. Толпа, поняв, что допрос окончен, всколыхнулась, все испытывали мучительную потребность изложить собственную точку зрения; тут же возникли различные догадки, каждый выдвигал свою. На некоторое время жизнь на станции словно остановилась, захваченные драмой служащие сгрудились возле вагона; и полной неожиданностью для всех было появление на крытой платформе поезда, прибывающего в Гавр в девять тридцать восемь. Все кинулись по своим местам, дверцы вагонов распахнулись, и поток пассажиров растекся по перрону. Впрочем, большинство зевак осталось стоять вокруг полицейского комиссара, который с присущей ему педантичностью в последний раз осматривал залитое кровью купе.

И тут Пеке, возбужденно разговаривавший с г-жой Лебле и Филоменой, вдруг заметил своего машиниста Жака Лантье, который только что сошел с поезда и, застыв на месте, издали смотрел на собравшуюся толпу. Кочегар стал делать ему яростные знаки рукой. Жак не двигался. Наконец, словно решившись, он медленно приблизился.

— Что произошло? — спросил он у кочегара.

Но Жак хорошо знал, что произошло, и потому лишь рассеянно выслушал сообщение об убийстве и связанные с ним различные догадки. Его просто ошеломило и потрясло то, что он прибыл в Гавр в разгар дознания и вновь оказался перед тем самым купе, которое накануне стремительно промелькнуло мимо него во мраке. Жак вытянул шею, оглядел лужу запекшейся крови на подушке сиденья; и перед его глазами опять возникла сцена убийства, он опять видел труп, лежавший на железнодорожном полотне с разверстой раной на шее. Отведя взгляд, он заметил супругов Рубо; а Пеке тем временем продолжал рассказывать машинисту, каким образом помощник начальника станции и его жена оказались причастными к этому делу, о том, что они ехали из Парижа в одном поезде с покойным, а в Руане даже перебросились с ним несколькими словами. Машинист немного знал Рубо, они иногда обменивались рукопожатиями перед отходом курьерского поезда, который водил Жак; но Северину он только несколько раз видел издали, в силу своего болезненного страха он избегал ее, как и всех остальных женщин. Однако в эту минуту ее заплаканное бледное лицо, испуганные и нежные голубые глаза под тяжелой массой темных волос поразили его. Он не сводил с нее взгляда и, как бы забывшись, растерянно спрашивал себя, почему супруги Рубо и он сам находятся здесь, по воле какого случая оказались они вместе перед этим вагоном, где свершилось преступление, — они ведь еще накануне возвратились из Парижа, а он только сейчас приехал из Барантена.

— Знаю, знаю, — громко проговорил он, обрывая кочегара. — Вчера поздно вечером я как раз стоял там, у выхода из туннеля, и когда мимо промчался поезд, мне почудилось, будто я что-то заметил.

Слова Жака привели всех в волнение, люди окружили его. А он первый вздрогнул, удивленный и потрясенный вырвавшимися у него словами. Чего ради он заговорил? Ведь он же твердо решил молчать! Сколько веских доводов было за то, чтобы держать язык за зубами! И вот, когда он глядел на эту женщину, признание само слетело у него с языка. А она, внезапно отняв платок от лица, пристально посмотрела на него заплаканными глазами, которые стали еще больше.

Между тем полицейский комиссар уже стремительно подошел к машинисту:

— Как? Что вы там видели?

И Жак, чувствуя на себе неподвижный взгляд Северины, рассказал обо всем, что видел: освещенное купе, стремительно пронесшееся в ночном мраке, расплывчатые силуэты двух мужчин, один — опрокинут на сиденье, другой — с ножом в руке. Стоя рядом с женою, Рубо прислушивался к словам машиниста, не сводя с него больших блестящих глаз.

— В таком случае, — спросил полицейский комиссар, — вы сможете опознать убийцу?

— О нет, не думаю.

— Он был в пальто или в блузе?

— Ничего не могу утверждать. Посудите сами, поезд шел со скоростью восемьдесят километров!

Северина безотчетно обменялась взглядом с мужем, у которого достало сил сказать:

— Тут и в самом деле нужны зоркие глаза.

— Так или иначе, — заключил Кош, — это весьма важное показание. Следователь поможет вам лучше понять увиденное… Господин Лантье и господин Рубо, соблаговолите сообщить мне сведения о себе, чтобы вас можно было вызвать.

Все было кончено, толпа зевак мало-помалу разошлась, станция зажила привычной жизнью. Рубо пожал машинисту руку крепче, чем обычно, и чуть не бегом пустился к отправлявшемуся в девять пятьдесят пассажирскому поезду, на который уже началась посадка. Жак, оставшись вдвоем с Севериной, потому что г-жа Лебле, Пеке и Филомена удалились, о чем-то шепчась, счел своим долгом проводить молодую женщину до конца платформы, где находился служебный вход; он не знал, о чем говорить с нею, и все не уходил, словно какая-то невидимая связь возникла между ними. День разгорался все ярче и ярче, ослепительное солнце окончательно победило утренний туман и светило посреди прозрачного голубого неба; начинался прилив, ветер крепчал и доносил соленое дыхание моря. Когда Жак решился наконец отойти от Северины, он вновь встретил взгляд ее больших нежных глаз, испуганное и умоляющее выражение которых так глубоко потрясло его перед тем.

Послышался негромкий свисток. Это Рубо дал сигнал к отправлению. Паровоз отозвался продолжительным свистом, и поезд, отходивший в девять пятьдесят, тронулся, покатил быстрее и скрылся вдали, поглощенный золотистой солнечной дымкой.

В этот день — шла вторая неделя марта — следователь, г-н Денизе, вновь пригласил к себе, в руанский Дворец правосудия, наиболее важных свидетелей по делу Гранморена.

Вот уже три недели громкий шум, вызванный этим делом, не утихал. Оно потрясло Руан, взволновало Париж, и газеты оппозиции, которые вели ожесточенную кампанию против Империи, воспользовались им как орудием в борьбе. Приближались всеобщие выборы, это наложило отпечаток на всю политическую жизнь и еще больше обострило борьбу. В палате депутатов произошли бурные заседания: на одном из них была подвергнута сомнению законность полномочий двух депутатов, близких к особе императора; на другом раздавались резкие нападки на финансовую деятельность префекта департамента Сены и требования провести новые выборы в муниципальный совет. И дело Гранморена только подогрело страсти: в связи с этим убийством циркулировали самые невероятные слухи, газеты каждое утро высказывали новые предположения, оскорбительные для правительства. С одной стороны, давали понять, что убитый — человек, принятый при дворе, бывший судейский чиновник, командор ордена Почетного легиона, обладатель нескольких миллионов, — предавался самому мерзкому разврату; с другой стороны, затяжка следствия позволяла обвинять полицию и судебное ведомство в попустительстве, газеты охотно зубоскалили по поводу таинственного убийцы, который как в воду канул. И то, что в такого рода нападках было немало справедливого, делало их еще более несносными.

Вот почему г-н Денизе в полной мере сознавал лежавшую на нем тяжкую ответственность. Он также испытывал сильное волнение, ибо был честолюбив и давно уже с нетерпением ждал подобное уголовное дело, чтобы выказать себя с самой лучшей стороны — прозорливым и энергичным. Сын крупного нормандского скотовода, он изучал право в Кане и довольно поздно вступил в корпорацию судейских чиновников; то обстоятельство, что он происходил из крестьян, а также банкротство отца затрудняли ему продвижение по службе. Сначала Денизе был товарищем прокурора в Берне, Дьеппе и Гавре, и только через десять лет его назначили прокурором в Понт-Одемер. Затем его перевели товарищем прокурора в Руан, а полтора года назад, когда ему уже стукнуло пятьдесят, его сделали судебным следователем. Не имея состояния, снедаемый потребностями, которые он не мог удовлетворить при столь скудном жалованье, Денизе жил в таком же зависимом положении, как все дурно оплачиваемые судейские чиновники, но мирятся с такой участью лишь люди посредственные, а более умные подсиживают друг друга, ожидая случая подороже продать себя. У Денизе был весьма живой проницательный ум, при этом он был честен и любил свою профессию, его опьяняло сознание собственного могущества: сидя в своем кабинете, он чувствовал, что в его руках свобода других людей. Рвение Денизе умерялось только корыстным расчетом; в начале следствия им владело одно лишь стремление обнаружить истину, но ему так страстно хотелось получить крест Почетного легиона и перебраться в Париж, что теперь он продвигался вперед с крайней осмотрительностью, опасаясь попасть в подстерегавшие его со всех сторон ловушки, где могли найти гибель его честолюбивые надежды.

Надо сказать, что следователь был предупрежден, поэтому, едва приступив к дознанию, он, по совету одного из друзей, отправился в Париж, в министерство юстиции. Там Денизе имел продолжительную беседу с секретарем министра, г-ном Ками-Ламоттом, человеком весьма влиятельным и вхожим в императорский дворец: он ведал назначением и перемещением судебных чиновников. Это был красивый мужчина, также начавший свою карьеру товарищем прокурора; однако благодаря связям — собственным и связям жены — он сделался депутатом и был награжден большим офицерским крестом ордена Почетного легиона. Дело об убийстве Гранморена, естественно, попало к нему в руки: прокурор Руана, обеспокоенный этой подозрительной историей, где жертвой оказался видный в прошлом судейский чиновник, предусмотрительно решил доложить обо всем министру, который в свою очередь спихнул дело на секретаря. И тут обнаружилось любопытное совпадение: г-н Ками-Ламотт в юности учился вместе с Гранмореном, но был на несколько лет моложе его; он и позднее остался на дружеской ноге с председателем суда и досконально все о нем знал, вплоть до присущих тому пороков. Секретарь министра с глубокой печалью говорил о трагической смерти своего давнего друга и еще больше укрепил следователя в ревностном стремлении поймать преступника. Однако он не скрыл от Денизе, что в императорском дворце весьма огорчены всем этим непомерным шумом, и даже позволил себе посоветовать, что следует проявлять величайший такт. Словом, следователь понял, что лучше всего не торопиться и ничего не предпринимать, не заручившись одобрением свыше. Он даже возвратился в Руан, в уверенности, что секретарь министра, со своей стороны, поручил тайным агентам произвести расследование этого дела. Хотели обнаружить истину, а затем, если понадобится, тщательно скрыть ее.

Между тем дни проходили за днями, и Денизе, несмотря на свое долготерпение, возмущался насмешками прессы. В нем все громче заявлял о себе полицейский, которого, как хорошую ищейку, ведет чутье. Его обуревало честолюбивое желание напасть на истинный след, он хотел первым учуять его, а потом готов был оставить этот след, если ему прикажут. Вот почему, ожидая из министерства какого-нибудь письма, совета или просто знака, которых все не было, он ревностно принялся за проведение дознания. Произвели два или три ареста, однако потом задержанных пришлось выпустить. Но внезапно вскрытие завещания председателя суда Гранморена вновь возбудило в Денизе зародившееся в нем еще в самом начале следствия подозрение о возможной причастности к преступлению супругов Рубо. Завещание изобиловало весьма странными дарственными распоряжениями, и по одному из них Северина Рубо становилась законной наследницей дома, расположенного в местности под названием Круа-де-Мофра. Итак, побудительный мотив к убийству, который до тех пор тщетно пытались установить, отныне был налицо: зная об этом пункте завещания, супруги Рубо могли убить своего благодетеля, чтоб немедленно вступить во владение имуществом. Мысль эта неотступно преследовала Денизе, тем более что Ками-Ламотт в каком-то странном тоне говорил о г-же Рубо, которую встречал еще совсем девочкой в доме Гранморена. Однако как много тут было неправдоподобного, просто невероятного и с нравственной и с чисто практической точки зрения! С тех пор как Денизе направил дознание по этому пути, он на каждом шагу сталкивался с фактами, которые никак не вязались с тем классическим методом ведения судебного следствия, какой у него сложился. Ничто не подтверждалось, не удавалось обнаружить главную пружину, первопричину преступления, которая бы все осветила.

Денизе не упускал из виду и другой след, след, указанный самим Рубо, — речь шла о человеке, который мог, воспользовавшись предотъездной суматохой, проникнуть в купе. То был пресловутый таинственный и неуловимый убийца, дававший повод для зубоскальства всем оппозиционным газетам. Судебный следователь силился установить приметы этого человека, видимо севшего в поезд в Руане и сошедшего в Барантене; но никаких точных данных собрать не удавалось, одни свидетели отвергали самую возможность для постороннего лица проникнуть в салон-вагон, сведения других были на редкость противоречивы. Казалось, след этот ничем не может помочь обнаружению истины; но тут Денизе, допрашивая путевого сторожа Мизара, неожиданно для самого себя узнал о драматической истории Кабюша и Луизетты, этой девочки, опозоренной Гранмореном, которая укрылась у своего возлюбленного и там умерла. Это открытие его как громом поразило, и в его голове разом возник классический обвинительный акт. Тут было все: и угрозы каменолома убить Гранморена, и преступное прошлое этого Кабюша, и его неуклюжие, беспомощные попытки доказать свое алиби. Следователя словно осенило, и он накануне отдал негласный приказ арестовать Кабюша, который жил в лесной чаще, в небольшом домике, походившем на логово зверя; при обыске были обнаружены штаны, перепачканные кровью. И все еще борясь с соблазном окончательно принять эту версию, обещая себе пока не отбрасывать предположение о виновности супругов Рубо, Денизе ликовал при мысли, что только у него достало чутья обнаружить подлинного убийцу. И чтобы полностью убедиться в своей правоте, он пригласил к себе в тот день нескольких свидетелей, уже опрошенных сразу же после преступления.

Кабинет следователя помещался в сильно обветшавшем строении, которое прилепилось со стороны улицы Жанны д’Арк к древнему дворцу герцогов нормандских, превращенному ныне в Дворец правосудия, и изрядно портит его. Эта большая унылая комната, расположенная в нижнем этаже, была до того скудно освещена, что зимою уже с трех часов дня в ней приходилось зажигать лампу. Оклеена она была старыми и выцветшими зелеными обоями, а всю ее мебель составляли два кресла, четыре стула, письменный стол самого следователя да небольшой столик его писца; на нетопленном камине стояли часы черного мрамора, а по бокам — два бронзовых кубка. Позади письменного стола виднелась дверь в соседнюю комнату, где следователь иногда прятал людей, которые могли ему понадобиться; входная дверь открывалась в широкий коридор, где стояли скамейки для свидетелей.

Хотя супруги Рубо были приглашены к двум часам, они уже ожидали в коридоре с половины второго. Приехав из Гавра, они едва успели позавтракать в небольшом ресторанчике на Гранд-Рю. Оба были одеты в черное: муж — в сюртуке, жена — в шелковом платье, какие носят дамы из общества; оба держали себя степенно и походили на слегка утомленную и печальную чету, потерявшую родственника. Она безмолвно и недвижно сидела на скамье, а он, заложив руки за спину, неторопливо прохаживался. Но всякий раз, когда Рубо проходил мимо жены, их взгляды встречались, и скрытое беспокойство, словно тень, пробегало по замкнутым лицам. Хотя доставшийся им в наследство дом в Круа-де-Мофра и обрадовал супругов, это обстоятельство одновременно усилило их тревогу, ибо семья покойного, особенно его дочь, возмущенная странным завещанием, по которому чуть ли не половина недвижимого имущества уходила на сторону, грозилась оспорить последнюю волю отца; под воздействием мужа г-жа де Лашене крайне резко отзывалась о своей бывшей подруге Северине, высказывая на ее счет самые серьезные подозрения. С другой стороны, мысль об улике, о которой Рубо сперва не подумал, неотступно терзала его, наполняя страхом: то была записка, которую он заставил Северину написать Гранморену, чтобы побудить того выехать одним поездом с ними; если старик не уничтожил записку, ее скоро обнаружат, а уж почерк узнать нетрудно. По счастью, время шло, но пока ничего не случилось, — должно быть, записка исчезла. И все-таки каждый раз, когда судебный следователь приглашал к себе мужа и жену, они обливались холодным потом, хоть и держались с достоинством, как подобает наследникам и свидетелям.

Пробило два часа, в коридоре показался Жак. Он приехал из Парижа. Рубо вскочил со стула и пошел ему навстречу с протянутой рукой:

— Ах, и вы здесь, и вас побеспокоили!.. Какая тоска! И когда только закончится это печальное дело?

Заметив Северину, по-прежнему сидевшую неподвижно, Жак застыл. Вот уже три недели, через каждые два дня на третий, когда Жак приезжал в Гавр, помощник начальника станции встречал его необыкновенно любезно. Однажды машинисту пришлось даже согласиться позавтракать у Рубо. И тогда, рядом с Севериной, он в сильном замешательстве ощутил столь знакомую ему дрожь. Неужто и она будит в нем вожделение? Линия ее белой шеи, выступавшей из выреза платья, заставляла бешено колотиться его сердце, руки Жака пылали. И он твердо решил избегать молодой женщины.

— А что говорят по этому поводу в Париже? — продолжал Рубо. — Ничего нового, не так ли? Поверьте, никто ничего не знает и вовек не узнает… Да поздоровайтесь же с моей женой.

И он почти насильно подвел Жака к Северине, тот поклонился молодой женщине, а она застенчиво улыбалась, точно испуганный ребенок. Машинист старался говорить о разных пустяках, а муж и жена смотрели на него, будто силились прочесть его мысли, заглянуть в смутную область его подсознания, куда он и сам-то не решался проникнуть. Почему он так сдержан? Почему словно избегает их? Не припомнил ли он каких-либо новых подробностей? И не пригласил ли их следователь для очной ставки с ним? Жак был единственным очевидцем, и они его опасались, им хотелось привлечь, его на свою сторону, привязать к себе чувством братской симпатии, чтобы у него не хватило духа свидетельствовать против них.

Рубо не выдержал тягостного молчания и опять заговорил об убийстве:

— Так вы не догадываетесь, для чего нас опять сюда пригласили? Уж не выяснилось ли что-нибудь новое?

Жак равнодушно пожал плечами:

— Когда я сошел с поезда, люди на станции о чем-то толковали. Кажется, кто-то арестован.

Супруги Рубо сначала удивились, затем сильно встревожились и растерялись. Как! Кто-то арестован? А они об этом и понятия не имеют! Уже арестовали или еще только собираются? Они обрушили на машиниста град вопросов, но он ничего больше не знал.

Но тут в коридоре послышались шаги, привлекшие внимание Северины.

— А вот и Берта с мужем, — пробормотала она.

Это и в самом деле были Лашене. Они высокомерно проследовали мимо, и молодая женщина даже не поглядела на свою бывшую подругу. Судебный пристав незамедлительно ввел их в кабинет следователя.

— Ну, придется вооружиться терпением, — проговорил Рубо. — Мы тут добрых два часа проторчим… Присаживайтесь!

Сам он сел по левую руку Северины и жестом пригласил Жака расположиться по другую сторону. Машинист еще мгновенье стоял. Однако молодая женщина смотрела на него таким кротким и боязливым взглядом, что он тяжело опустился на скамейку. Между двумя мужчинами Северина выглядела особенно хрупкой, в ней чувствовалась мягкая покорность; от этой женщины исходило едва уловимое тепло, и, погрузившись в долгое ожидание, Жак ощущал, как всем его существом медленно овладевает оцепенение.

В кабинете г-на Денизе должен был вот-вот начаться допрос свидетелей. В ходе дознания был уже собран огромный материал — несколько папок в синих обложках. Постарались восстановить все обстоятельства, начиная с отъезда Гранморена из Парижа. Начальник вокзала, г-н Вандорп, показал, что перед самым отправлением курьерского поезда, уходившего в шесть тридцать вечера, к нему прицепили вагон номер двести девяносто три, что он перемолвился несколькими словами с Рубо, который вошел в свое купе перед тем, как на платформе появился председатель суда Гранморен, а тот в свою очередь поднялся в салон-вагон, где, кроме него, никого не было. Кондуктор поезда Анри Довернь, отвечая на вопрос, что же произошло в Руане во время десятиминутной стоянки, не брался ничего определенного утверждать. Он видел, как Рубо и его жена стояли возле купе Гранморена, беседуя с ним, и полагал, что затем они возвратились в свое отделение, двери которого были позднее заперты младшим кондуктором; так ему почудилось, но следует помнить, что платформа, запруженная толпой, была погружена в полумрак. Когда ж его спросили, мог ли кто-нибудь, к примеру, пресловутый убийца, так и оставшийся непойманным, проникнуть в купе перед самым отходом поезда, Довернь заявил, что это представляется ему малоправдоподобным; однако он допускал такую возможность, ибо, насколько ему известно, так уже дважды бывало. Отвечая на те же вопросы, служащие руанского вокзала не только не внесли никакой ясности, но своими противоречивыми показаниями только запутали дело. Вместе с тем один факт был установлен доподлинно: начальник станции Барантен, г-н Бесьер, решительно подтвердил, что он, поднявшись на подножку, обменялся рукопожатием с Рубо, не выходившим из своего вагона; г-н Бесьер добавил, что его сослуживец был в купе со своей женой, она полулежала на скамейке и, должно быть, спокойно спала. Следствию удалось даже разыскать пассажиров, выехавших из Парижа в одном купе с супругами Рубо. Тучная дама и ее не менее тучный супруг, севшие в поезд в последнюю минуту, буржуа из городка Пти-Курон, заявили, что не могут ничего показать, потому что сразу уснули; что ж до дамы в черном, молчаливо сидевшей в углу купе, то она исчезла, как призрак, ее так и не удалось отыскать. Были опрошены и другие менее важные свидетели, они помогли установить личность пассажиров, сошедших в тот вечер на станции Барантен, где, как полагали, сошел и преступник; были сосчитаны проданные билеты и найдены все пассажиры, за исключением одного — здоровенного верзилы, чья голова была обвязана синим платком; одни утверждали, что на нем была куртка, другие — что блуза. Только по поводу этого человека, бесследно исчезнувшего, точно привидение, в деле было триста десять документов; они только увеличивали путаницу, ибо одно свидетельство опровергало другое.

Фигурировало в деле и несколько юридических документов: протокол, составленный писцом, которого прокурор и следователь привезли с собой к месту, где был обнаружен труп; в нем подробно описывался участок железнодорожного полотна, где лежал убитый, положение тела, костюм, предметы, найденные в карманах Гранморена и позволившие опознать его личность; тут же находился и протокол осмотра тела, произведенного судебным врачом, которого также привезли; в этой бумаге, составленной в научных выражениях, подробно описывалась рана на шее — ужасная, зияющая рана, нанесенная каким-то режущим оружием, по-видимому, ножом; были тут и другие протоколы, и другие документы — относительно перевозки трупа в руанскую больницу, где он оставался некоторое время, пока не начал быстро разлагаться, что вынудило власти передать его родственникам. Однако во всей этой куче бумаг содержалось лишь два или три важных пункта. Так, в карманах погибшего не было обнаружено ни часов, ни небольшого бумажника с десятью тысячефранковыми билетами — эту сумму Гранморен должен был привезти своей сестре, г-же Боннеон, она ждала его. Могло показаться, что побудительным мотивом преступления был грабеж, если бы, с другой стороны, на пальце убитого не сохранился перстень, украшенный крупным бриллиантом. Это обстоятельство послужило источником целой серии предположений. По несчастью, номера банковых билетов остались неизвестными; зато многие хорошо знали часы — очень большие карманные часы с ремонтуаром, на верхней крышке которых была монограмма Гранморена, а на внутренней крышке — фабричный номер 2516. Долго разыскивали оружие — нож, которым пользовался убийца; внимательно осмотрели дорогу вдоль полотна, обшарили все окружающие кусты, куда преступник мог его забросить, однако все было напрасно: убийца, должно быть, спрятал нож в какой-нибудь яме вместе с банковыми билетами и часами. Зато в сотне метров от станции Барантен был найден плед убитого: от него, видно, избавились, как от опасной улики; и плед этот фигурировал среди других вещественных доказательств.

Когда Лашене и его жена вошли в кабинет, следователь, стоя перед письменным столом, перечитывал первые протоколы допроса свидетелей, которые писец только что разыскал в деле. Денизе был невысокий, но довольно крепкий человек, с гладко выбритым лицом и уже седеющими волосами. У него было мертвенно-бледное лицо с точно застывшими чертами, толстые щеки, квадратный подбородок, мясистый нос; большие светлые глаза были всегда полуприкрыты тяжелыми веками, отчего лицо еще сильнее походило на маску. Но вся прозорливость, вся ловкость, которые следователь полагал неотъемлемыми чертами своей натуры, угадывались в очертании его рта, настоящего рта комедианта, привыкшего играть на людях, рта необычайно подвижного, с тонкими губами, которые, казалось, становились еще тоньше, когда Денизе замышлял какую-нибудь хитрость. Чаще всего он сам становился жертвой собственного хитроумия, он был слишком проницателен, он слишком мудрил и упускал простую и ясную истину; идеальный следователь представлялся ему своеобразным анатомом, который вскрывает душевные глубины и должен быть одарен неким внутренним зрением. Впрочем, он отнюдь не был глупцом.

Следователь любезно обратился к г-же де Лашене, ибо он был не только судейским чиновником, но и светским человеком, принятым в руанском обществе:

— Соблаговолите присесть, сударыня.

И он сам придвинул кресло молодой женщине в трауре, тщедушной и некрасивой блондинке с непривлекательным лицом. Но с г-ном Лашене, белобрысым и хилым, Денизе был только учтив и даже несколько высокомерен, ибо этот низкорослый человечек, который в тридцать шесть лет уже был советником суда и кавалером ордена Почетного легиона, воплощал в его глазах тех заурядных судейских чиновников, что обязаны своей карьерой связям и состоянию: г-н Лашене, к примеру, преуспел из-за влияния своего тестя и услуг, оказанных правительству его отцом, также судейским чиновником, входившим в прошлом в состав различных смешанных комиссий; такого рода люди быстро шли в гору благодаря родству и деньгам, между тем как он сам, Денизе, человек бедный и лишенный покровителей, вынужден был раболепствовать перед власть имущими и медленно карабкаться по крутой служебной лестнице! Вот почему следователь не прочь был дать почувствовать Лашене, каким могуществом он, Денизе, обладает: ведь свобода каждого, приходящего в этот кабинет, всецело зависит от него, и одно его слово может превратить свидетеля в обвиняемого, которого, если ему заблагорассудится, он может немедленно арестовать.

— Сударыня, — продолжал следователь, — извините, что мне вновь приходится заставлять вас терзаться из-за этой прискорбной истории. Но я знаю, вы так же сильно, как и мы, хотите, чтобы все разъяснилось и виновный искупил свое преступление.

Он сделал знак своему письмоводителю, длинному тощему малому с костлявым желтым лицом, и допрос начался.

Но едва следователь задал первые вопросы Берте де Лашене, ее супруг, который, не дождавшись приглашения, опустился на стул, принялся отвечать вместо жены. Он начал горько жаловаться на завещание тестя. Просто уму непостижимо! Отказать чуть ли не половину громадного состояния, достигающего трех миллионов семисот тысяч франков, бог знает кому! Особам, которых почти никто не знает, женщинам из всех сословий! Там даже упоминалась молоденькая продавщица фиалок, которая всегда стоит возле ворот на улице Роше. С этим нельзя было смириться, и Лашене ждал только окончания судебного следствия, чтобы возбудить дело о признании недействительным столь безнравственного завещания.

Пока Лашене сетовал, бормотал сквозь зубы, выказывая глупость и упрямство провинциала, одержимого скупостью, Денизе смотрел на него своими большими светлыми глазами, полуприкрытыми тяжелыми веками, и его рот с тонкими губами выражал одновременно и зависть и презрение к этому немощному человеку, недовольному тем, что он унаследует лишь два миллиона: следователь не сомневался, что в один прекрасный день эти деньги позволят тому облачиться в пурпурную мантию.

— Полагаю, милостивый государь, что вы проиграете дело, — сказал он наконец. — Завещание может быть оспорено только при условии, если родным оставлено меньше половины всего состояния, но в данном случае это не так.

Он повернулся к писцу:

— Послушайте, Лоран, вы, я думаю, всего этого не записываете?

Писец неприметно улыбнулся с видом человека, который все понимает.

— Надеюсь, — язвительно продолжал Лашене, — никто, по крайней мере, не думает, что я оставлю Круа-де-Мофра в руках этих Рубо. Такой дар дочери слуги! И почему, с какой радости? А если ко всему еще будет доказано, что они замешаны в преступлении…

Следователь вернулся к делу:

— Вы и в самом деле так думаете?

— Еще бы! Если Рубо знали об этом завещании, то одно это уже говорит об их заинтересованности в смерти нашего бедного отца… К тому же они последние говорили с ним… Словом, тут все крайне подозрительно.

Раздраженный тем, что разрушается его гипотеза, следователь нетерпеливо обратился к Берте:

— И вы, милостивая государыня, полагаете, что ваша бывшая подруга способна на подобное преступление?

Прежде чем ответить, она посмотрела на мужа. За несколько месяцев совместной жизни каждый из супругов умудрился передать другому дурные черты своего характера, и теперь оба стали еще более неприветливыми и сухими. Муж до такой степени восстановил Берту против Северины, что г-жа де Лашене, чтобы вернуть себе дом, готова была добиваться ее немедленного ареста.

— Ей-богу, милостивый государь, — вымолвила она наконец, — особа, о которой вы упомянули, уже в детстве проявляла весьма скверные наклонности.

— Как? Вы обвиняете ее в том, что она еще в Дуанвиле дурно вела себя?

— О нет, сударь! Мой отец не стал бы держать ее в доме!

В этом возгласе прозвучало возмущение добродетельной мещанки, уверенной в собственной непогрешимости и полагавшей свою славу в том, что все в Руане считают ее образцом целомудрия, охотно принимают и выказывают ей уважение.

— Но только, — продолжала она, — если девушка ветрена и легкомысленна… Словом, сударь, многое из того, что мне в свое время казалось немыслимым, ныне представляется бесспорным.

У следователя вновь вырвался нетерпеливый жест. Он уже шел по новому следу, и всякий, кто мешал ему, становился в его глазах противником, ибо подвергал сомнению логичность его мышления.

— Послушайте, надо, однако, рассуждать! — вскричал он. — Такие люди, как Рубо, не станут убивать такого человека, как ваш отец, чтобы побыстрее получить наследство. И, уж во всяком случае, были бы признаки их нетерпения, я б непременно обнаружил следы этой лихорадочной жажды побыстрее завладеть и воспользоваться имуществом. Нет, побудительная причина преступления не в том, нужна какая-то иная, а ее нет, и вы не можете ее указать… А потом восстановите мысленно факты, и вы сами убедитесь, что практически это невозможно! Никто не видел, что Рубо и его жена входили в салон-вагон, а один железнодорожник утверждает, что в Руане они возвратились в свое отделение. И коль скоро совершенно точно установлено, что в Барантене они были там, необходимо допустить, что они умудрились добраться до купе председателя суда, — а ведь оно было отделено от них тремя вагонами, — и возвратиться обратно; и все это за несколько минут, когда поезд несся во весь опор? Правдоподобно ли это? Я спрашивал у машинистов, у кондукторов. И все в один голос говорят, что для этого требуется не только величайшее хладнокровие и сила, но и большая сноровка… Жены там, уж во всяком случае, не было, мужу пришлось бы рисковать одному; и ради чего? Чтобы убить своего покровителя, только что избавившего его от крупных неприятностей? Нет, и еще раз нет! Эта версия ни в какие ворота не лезет, надо отыскать другую… Вот, скажем, человек сел в поезд в Руане и вышел на следующей станции, и человек этот к тому же незадолго до того угрожал убить председателя суда…

Увлекшись своим новым построением, следователь, пожалуй, наговорил бы лишнего, но тут дверь кабинета приоткрылась, и судебный пристав просунул в нее голову. Однако не успел он и рта раскрыть, как затянутая в перчатку рука шире распахнула дверь, и на пороге показалась белокурая дама в элегантном черном платье; хотя ей было уже за пятьдесят, она все еще была хороша и походила на стареющую богиню, пышную и величавую.

— Это я, мой милый Денизе. Я опоздала, но вы меня, надеюсь, простите? По дорогам проехать невозможно, от Дуанвиля до Руана всего три лье, а нынче мне показалось, будто их по крайней мере шесть!

Следователь учтиво поднялся с места:

— Мы с вами не видались с воскресенья, сударыня, как ваше здоровье?

— Прекрасно… А вы как поживаете, милый Денизе? Пришли в себя после потрясения, виной которого был мой кучер? Этот увалень признался, что, отвозя вас в Руан, чуть было не опрокинул в двух километрах от замка.

— О, просто легкий толчок, я об этом и не помню… Прошу вас, присаживайтесь. Я уже принес госпоже де Лашене свои извинения за то, что вынужден этим ужасным делом бередить ее горе, простите и вы меня.

— Господи, но раз это необходимо… Добрый день, Берта! Добрый день, Лашене!

То была г-жа Боннеон, сестра убитого. Она поцеловала племянницу и пожала руку ее мужу. Овдовев в тридцать лет, она унаследовала от мужа-фабриканта крупное состояние, хотя и без того уже была богата, ибо после раздела с братом получила имение Дуанвиль; с той поры г-жа Боннеон вела приятное существование, причем, как говорили, у нее не было недостатка в сердечных привязанностях, однако внешне она держала себя так просто и безупречно, что неизменно играла роль арбитра в руанском обществе. По прихоти случая, впрочем, и не без ее желания, все ее возлюбленные принадлежали к судейскому сословию, и вот уже двадцать пять лет, как она принимала у себя в замке одних только жрецов правосудия, которых ее экипажи привозили сюда на веселые празднества из Руана, а потом вновь отвозили в город. Она не унялась еще и поныне, поговаривали, будто она питает чисто материнскую нежность к юному товарищу прокурора, сыну советника суда г-на Шометта: наша дама содействовала служебному продвижению сына и была при этом весьма предупредительна к отцу, которого усиленно приглашала в гости. Вместе с тем г-жа Боннеон сохраняла самые добрые отношения со своим давним другом, также советником суда, старым холостяком, г-ном Дебазейлем, литературной славой руанского суда, — его изящные сонеты кое-кто даже заучивал наизусть. Уже много лет у него была своя комната в Дуанвильском замке. И еще теперь, хотя ему было больше шестидесяти лет, он неизменно приезжал туда обедать на правах старого друга, которому ревматизм оставил в усладу одни лишь воспоминания. Обходительность и любезность г-жи Боннеон позволяли ей, как и прежде, царить в судейской среде, невзирая на надвигавшуюся старость, и никому не приходило в голову оспаривать ее первенство; только прошлой зимой у нее появилась соперница, некая г-жа Лебук, супруга советника суда, высокая тридцатичетырехлетняя брюнетка, которая и впрямь была очень хороша собою. Судейские чиновники зачастили к ней в дом, и это примешивало к обычной веселости г-жи Боннеон некую дозу меланхолии.

— В таком случае, сударыня, — продолжал следователь, — я, если позволите, предложу вам несколько вопросов.

Денизе окончил допрос супругов Лашене, но не отпускал их: его угрюмый, холодный кабинет словно превратился в светскую гостиную. Писец с равнодушным видом вновь взялся за перо.

— Один свидетель заявил, будто ваш брат получил депешу, срочно вызывавшую его в Дуанвиль… Мы таковой не обнаружили. Писали ли вы что-нибудь господину Гранморену, сударыня?

Улыбаясь, г-жа Боннеон непринужденно, словно ведя дружескую беседу, заговорила:

— Брату я не писала, я ждала его, знала, что он должен приехать, но точного дня он не назвал. Он всегда появлялся без предупреждения, приезжал обычно ночным поездом. Жил он в уединенном флигеле, в глубине парка, двери там выходят на пустынную улочку, и мы даже не слышали, как он подъезжал в коляске, которую брал в Барантене. В доме он показывался лишь на другой день, иногда чуть ли не к обеду, словно уже давно живущий рядом сосед… Но на сей раз я его ждала, он должен был привезти десять тысяч франков, которые мне задолжал. Эти деньги, безусловно, были при нем. Вот почему, я полагаю, и убили-то его, чтобы ограбить.

Наступило короткое молчание; потом следователь, взглянув на нее в упор, спросил:

— А что думаете вы о госпоже Рубо и ее муже?

У нее вырвался протестующий жест:

— О нет, любезный господин Денизе, уж вам-то не следует заблуждаться на счет этих славных людей… Северина всегда была хорошей девочкой, очень кроткой, даже покорной и вместе с тем прелестной, что никому не вредит. Если вы настаиваете, то могу еще раз повторить: я уверена, что она я ее муж не способны совершить злодеяние.

Денизе одобрительно покачивал головой; потом он с торжеством посмотрел на г-жу де Лашене. Задетая за живое, та решила вмешаться:

— Уж слишком вы снисходительны, тетя.

И тогда г-жа Боннеон, по обыкновению не стесняясь в выражениях, выложила все, что думала.

— Оставь, Берта, тут мы с тобой никогда не столкуемся… Северина всегда была весела, любила посмеяться и правильно поступала… Я отлично знаю, о чем вы с мужем думаете. Но у вас, видно, от корысти в голове помутилось, коль скоро вы так удивляетесь тому, что твой отец отказал этой славной Северине дом в Круа-де-Мофра… Он ее вырастил, дал приданое, вполне понятно, что он упомянул ее и в завещании. Разве он не смотрел на нее почти как на дочь?.. Ах, моя милая, деньги так мало значат для счастья!

Действительно, г-жа Боннеон, которая всю жизнь была очень богата, никогда не отличалась корыстолюбием. Больше того, с утонченностью привыкшей к обожанию женщины она не упускала случая подчеркнуть, что для нее главный смысл жизни — в красоте и любви.

— Это Рубо упомянул о депеше, — сухо вставил г-н де Лашене. — Если б депеши не было, господин председатель не мог сказать ему, будто получил ее. Чего ради Рубо солгал?

— Но, — пылко воскликнул Денизе, — председатель мог и сам придумать версию об этой депеше, чтобы объяснить свой внезапный отъезд супругам Рубо. По их собственному свидетельству, он предполагал поехать только на другой день; и вот, очутившись в одном поезде с ними и, видимо, не желая открывать истинную причину своего отъезда, которая, кстати, неизвестна и нам, он придумал историю с телеграммой… Вообще же это не важно, это ни к чему не ведет.

Вновь наступило молчание. Когда следователь опять заговорил, внешне он был совершенно спокоен, но крайне осторожно подбирал выражения:

— Сейчас, сударыня, я приступаю к весьма деликатному предмету и потому прошу извинить характер моих вопросов. Никто более меня не уважает память вашего брата… Ведь разное толковали, не правда ли? Говорили, будто у него были любовницы.

Госпожа Боннеон снова заулыбалась с присущей ей бесконечной терпимостью:

— О любезный господин Денизе, это в его-то возрасте!.. Брат мой рано овдовел, и я никогда не считала себя вправе находить дурным то, что ему представлялось хорошим. Он жил, как ему нравилось, а я не позволяла себе ни во что вмешиваться. Одно только я знаю — он никогда не ронял своего достоинства и до самого конца оставался человеком из высшего общества.

Берта, негодуя, что при ней говорят о любовницах отца, потупила взор; ее супруг, также смущенный, отошел к окну и повернулся спиной к беседующим.

— Извините мою настойчивость, — продолжал следователь. — А что за история произошла с вашей молоденькой горничной?

— Ах да, с Луизеттой… Но, любезный господин Денизе, ведь то была порочная девчонка, которая в четырнадцать лет уже спуталась с каким-то рецидивистом.

Ее смерть хотели обратить во вред моему брату. Это просто низость, я вам сейчас все расскажу.

Без сомнения, она была по-своему чистосердечна. Хотя г-жа Боннеон знала о наклонностях председателя суда и его трагическая смерть не слишком ее поразила, однако она считала необходимым защитить добрую репутацию семьи. К тому же, понимая, что ее покойный брат стремился, по-видимому, овладеть злосчастной Луизеттой, она одновременно считала, что девочка уже была глубоко порочна.

— Вы только представьте себе девчушку, такую миниатюрную, такую хрупкую, белокурую и розовенькую, как ангелочек, да к тому же кроткую и послушную, этакую невинную крошку, которой любой священник отпустил бы грехи без исповеди… Так вот, ей еще и четырнадцати не было, когда она сделалась подружкой некоего каменолома по имени Кабюш, свирепого малого, который незадолго перед тем просидел пять лет в тюрьме за то, что убил кого-то в кабаке. Он жил, как дикарь, на опушке Бекурского леса, в лачуге, сложенной из стволов, обмазанных глиной, — она досталась ему после отца, умершего с горя. Кабюш этот упрямо трудился в полузаброшенных каменоломнях, где, если не ошибаюсь, некогда добывали камни, из которых построена добрая половина Руана. Вот в это логово девчонка и ходила к своему оборотню; он наводил такой страх на всю округу, что жил совершенно один, точно зачумленный. Нередко их встречали вдвоем: взявшись за руки, они бродили по лесу — миниатюрная крошка и огромный звероподобный детина. Словом, уму непостижимый разврат… Натурально, я узнала обо всем только позднее. Ведь я взяла к себе в дом Луизетту почти из милосердия, по доброте сердечной. Ее родные, эти Мизары, последние бедняки, и словечком не обмолвились о том, что, сколько они ни колотили девчонку, она все-таки убегала к своему Кабюшу, если только ее не запирали… Тогда-то и случилась беда. У моего брата в Дуанвиле не было своих слуг. Луизетта и еще одна женщина прибирали в стоявшем в отдалении флигеле, который он занимал. Однажды утром девочка отправилась туда одна и после этого исчезла. По-моему, она уже давно подготовляла свой побег, быть может, сердечный друг где-то поджидал ее и увел к себе… Но самое страшное началось потом — дней через пять распространился слух о смерти Луизетты, в подробностях рассказывали о том, будто мой брат пытался ее изнасиловать и при таких чудовищных обстоятельствах, что, обезумев от ужаса, девочка кинулась к своему Кабюшу и, как рассказывали, умерла там от горячки. Что ж произошло в действительности? Ходило столько толков, что трудно сказать. Со своей стороны я полагаю, что Луизетта, и в самом деле погибшая от злокачественной лихорадки, как определил врач, стала жертвой собственной неосторожности: ночи, проведенные под открытым небом, привычка бродить по болотам… Не правда ли, любезный господин Денизе, вы не допускаете мысли, будто брат мог истерзать девчонку? Это гнусно, это невозможно.

Судебный следователь внимательно выслушал рассказ, не выказав ни одобрения, ни осуждения. И г-жа Боннеон слегка смешалась, не зная, чем закончить; потом она решилась:

— Господи! Я вовсе не утверждаю, что брат не позволил себе какой-нибудь вольности с нею. Он любил молодость, и под его суровой внешностью скрывался веселый нрав. Предположим даже, что он ее обнял.

При этих словах целомудрие супругов Лашене возмутилось:

— Тетя! Тетушка!

Но г-жа Боннеон только пожала плечами: к чему обманывать правосудие?

— Он ее обнял, быть может, немного пощекотал. Тут еще нет преступления… Я говорю с такой уверенностью потому, что ведь не каменолом все придумал. Эта испорченная девчонка, Луизетта, солгала ему, сделала из мухи слона, верно, для того, чтобы возлюбленный оставил ее у себя; и тогда Кабюш рассвирепел, он искренне вообразил, будто его любовницу замучили до смерти… Он просто обезумел от ярости и повторял во всех кабаках, что, попадись ему в руки председатель суда, он заколет его как свинью…

Хранивший до этого молчание, следователь с живостью прервал ее:

— Он так говорил? И свидетели могут подтвердить?

— О любезный господин Денизе, да их найдется сколько угодно… Так или иначе, история очень грустная, она причинила нам немало хлопот. По счастью, положение брата ставило его выше всяких подозрений.

Госпожа Боннеон вдруг поняла, по какому новому следу идет Денизе; это ее несколько обеспокоило, и она предпочла больше не углубляться в эту тему и не предлагать вопросов. Следователь поднялся и заявил, что не желает дольше злоупотреблять любезной снисходительностью опечаленных родственников покойного. По его знаку писец прочел показания, под которыми свидетели должны были поставить свою подпись. Протокол был составлен так искусно, из него были так ловко выкинуты все ненужные и компрометирующие выражения, что г-жа Боннеон, уже взявшись за перо, с благосклонным удивлением посмотрела на мертвенно-бледного, костистого Лорана, которого до тех пор даже не удостоила взглядом.

Следователь проводил сестру Гранморена и ее племянницу с мужем до дверей; пожав ему руку, г-жа Боннеон проговорила:

— До скорой встречи, не правда ли? Вы знаете, что вы всегда желанный гость в Дуанвиле… Благодарю вас, ведь вы один из уже немногих моих верных друзей.

В ее улыбке притаилась печаль; Берта первая вышла из комнаты, сухо кивнув следователю.

Оставшись один, Денизе перевел дух. В задумчивости он неподвижно стоял посреди кабинета. Дело для него мало-помалу прояснялось: без сомнения, Гранморен, чья репутация была ему хорошо известна, изнасиловал девочку. Это придавало следствию весьма щекотливый характер, и Денизе решил удвоить осмотрительность в ожидании распоряжений из министерства. Но внутренне он торжествовал. Наконец-то преступник в его руках!

Усевшись за стол, он позвонил в колокольчик, призывая судебного пристава.

— Попросите войти господина Жака Лантье.

В коридоре, ожидая очереди, на скамейке по-прежнему сидели супруги Рубо: лица у них были застывшие, казалось, они дремлют, и только нервный тик выдавал порою их напряжение. Голос судебного пристава, приглашавшего Жака в кабинет, точно пробудил их от сна, и оба чуть вздрогнули. Расширенными глазами они проводили машиниста, вошедшего к следователю. А потом вновь погрузились в ожидание — молчаливые, бледные.

Вот уже три недели дело об убийстве председателя суда не давало Жаку покоя, он испытывал какую-то тревогу, словно его могли обвинить в причастности к нему. Это было безрассудно, ему не в чем было упрекнуть себя, ведь он даже не умолчал о том, что видел; и все же, входя к следователю, он неизменно испытывал легкую дрожь, точно виновный, страшащийся, что его преступление обнаружено; и он неохотно отвечал на вопросы, опасаясь сказать что-нибудь лишнее. Он тоже был способен убить: разве это не читалось в его глазах? Вот почему вызовы к следователю были очень неприятны Жаку и будили в нем гнев: машинист не раз спрашивал себя, когда же наконец его перестанут донимать этой историей, к которой он не имеет никакого отношения.

Впрочем, в тот день г-н Денизе настойчиво интересовался лишь приметами убийцы. Жак был единственным свидетелем, видевшим, пусть мельком, этого человека, и только он один мог сообщить какие-либо точные данные. Однако Жак не отходил от своего первого показания, он повторял, что сцена убийства осталась в его памяти мгновенным видением, картиной, промелькнувшей так быстро, что он сохранил о ней лишь туманное и неясное воспоминание. Человек, вонзающий другому нож в горло, — и ничего больше. Следователь с железным упорством бился с ним добрых полчаса; меняя лишь форму, он задавал Жаку одни и те же вопросы: «Был убийца высок либо мал ростом? Носил ли бороду? Какие у него волосы — длинные или короткие? Во что он был одет? К какому мог принадлежать сословию?» И Жак в замешательстве давал уклончивые ответы.

— Ну, а если вам его покажут? — неожиданно спросил Денизе, в упор глядя на Жака. — Вы его опознаете?

Веки машиниста слегка задергались, этот пристальный, сверлящий взгляд наполнил его тревогой. Словно размышляя вслух, он проговорил:

— Опознаю ли?.. Да… пожалуй.

Но тут же странная боязнь, — как будто он, сам того не зная, был соучастником убийства, — вновь заставила его вернуться к системе неопределенных ответов.

— Однако нет, не думаю, не берусь утверждать. Судите сами! Скорость поезда восемьдесят километров в час!

С обескураженным видом следователь уже собрался было препроводить Жака в соседнюю комнату, где бы тот находился у него под рукой, но передумал:

— Оставайтесь тут, садитесь.

Он опять позвонил в колокольчик и бросил судебному приставу:

— Введите господина и госпожу Рубо.

Они еще от дверей заметили Жака, и в их глазах заметалась тревога. Заговорил ли он? Задержал ли его следователь для очной ставки с ними? В присутствии машиниста они утратили уверенность в себе и поначалу отвечали на вопросы глуховатым голосом. Однако Денизе только проверял их первые показания, и супруги Рубо опять почти в тех же выражениях повторяли сказанное раньше, а он слушал, наклонив голову и даже не глядя на них.

Потом он внезапно обратился к Северине:

— Сударыня, вы сказали полицейскому комиссару — протокол допроса передо мной, — что, по-вашему мнению, какой-то человек вошел в Руане в купе, где ехал покойный, и произошло это перед самым отходом поезда.

Северина оторопела. Почему он об этом вспомнил? Нет ли тут западни? Не собирается ли он, сравнив показания, в чем-нибудь ее уличить? Поэтому она вопрошающе взглянула на мужа, который осторожно заметил:

— Мне кажется, милостивый государь, моя супруга не выражалась с такой определенностью.

— Простите… Когда вы высказали такого рода предположение, госпожа Рубо заявила: «Именно так оно и произошло»… Так вот, сударыня, я хотел бы знать, были ли у вас особые мотивы для подобного заявления?

Она совершенно смешалась, понимая, что если не проявит крайней осмотрительности, то следователь постепенно заставит ее во всем сознаться. Однако дольше молчать было нельзя.

— О нет, милостивый государь, никаких мотивов… Я просто сказала то, что думала, ведь иначе трудно все это объяснить.

— Стало быть, вы не видели этого человека? Вы ничего не можете сообщить нам о нем?

— Нет, нет, милостивый государь, ничего!

Денизе как будто решил больше не касаться этого пункта. Но тут же вернулся к нему, спросив у Рубо:

— А вы? Как же случилось, что вы его не заметили, если он и в самом деле вошел в купе? Ведь из ваших собственных показаний следует, что вы беседовали с председателем суда до самого свистка к отходу поезда?

Настойчивость Денизе в конце концов испугала помощника начальника станции, им овладела тревога, и он не знал, чего придерживаться, — отбросить выдумку об этом загадочном человеке или упорствовать в ней. Если у следствия были улики против него, Рубо, то гипотезу о таинственном убийце отстаивать было невозможно, это могло только усугубить его вину. Стараясь хоть что-нибудь понять, он отвечал медленно и расплывчато.

— Весьма досадно, — продолжал Денизе, — что ваши воспоминания столь туманны, ведь именно вы могли бы помочь нам покончить с подозрениями, которые коснулись некоторых лиц.

Рубо послышалась в этих словах столь явная угроза, что он ощутил неодолимую потребность доказать свою невиновность. Он уже видел себя уличенным и немедленно решился:

— Но ведь тут речь идет о твоей совести! Сами понимаете, начинаешь сомневаться, да и как может быть иначе? Скажи я вам, что я его хорошо видел, этого человека…

У следователя вырвался торжествующий жест, он решил, что ловко заставил свидетеля быть откровенным. Денизе нередко говорил, что по опыту знает, как трудно некоторым людям рассказать то, чему они были очевидцами, и похвалялся тем, что помогает истине рождаться на свет помимо их воли.

— Говорите же… Каков он? Низенький? Высокий? Вашего роста?

— О нет, нет, гораздо выше меня… Во всяком случае, у меня создалось такое впечатление, он мне таким показался, ведь я чуть было не задел его, когда бежал к своему вагону.

— Погодите, — остановил его Денизе.

И, повернувшись к Жаку, спросил:

— Человек, который промелькнул мимо вас с ножом в руке, был выше господина Рубо?

Машинист, уже терявший терпение, ибо он боялся опоздать на пятичасовой поезд, поднял глаза, внимательно посмотрел на Рубо; и ему почудилось, будто он никогда еще не видел его таким: он с изумлением обнаружил, что тот приземист и широкоплеч и что у него какой-то странный профиль, когда-то им уже виденный, может, во сне.

— Нет, — пробормотал Жак, — не выше, примерно такого же роста.

Но помощник начальника станции с живостью запротестовал:

— О, гораздо выше, чуть не на голову!

Жак смотрел на него широко раскрытыми глазами; и под этим взглядом, в котором читалось все возраставшее изумление, Рубо содрогался, словно хотел спастись от сходства с самим собою; между тем Северина, похолодев, также следила за глухой работой, происходившей в мозгу молодого человека и отражавшейся на его лице. Сначала Жак явно поразился тому, что облик Рубо походит на облик таинственного убийцы; затем у него неожиданно явилась уверенность, что Рубо и есть убийца, о чем, кстати, уже прошел слух; и теперь Жак был необыкновенно взволнован этим открытием, на лице его было написано сильное изумление, и невозможно было узнать, что он сделает, верно, он и сам этого не знал. Заговори он — и супруги Рубо погибли! Глаза помощника начальника станции встретились с глазами Жака, и каждый словно проник в душу другому. Воцарилось молчание.

— Стало быть, ваши впечатления расходятся, — продолжал следователь. — Вам, господин Лантье, он показался ниже ростом, но это могло произойти потому, что убийца наклонился, борясь со своею жертвой.

Денизе не сводил глаз с обоих мужчин. Он и не думал сперва об очной ставке между ними, но нюх сыщика говорил ему, что истина витает в воздухе. Он даже на мгновение заколебался в своей версии касательно Кабюша. Неужто правы Лашене? Неужто, против всякого вероятия, виновными окажутся этот добросовестный служака и его кроткая молодая жена?

— Носил ли тот человек такую же окладистую бороду, как вы? — обратился он к Рубо.

У того достало силы ответить ровным голосом:

— Окладистую бороду! Нет! Нет! По-моему, он вообще был без бороды.

Жак понял, что сейчас ему будет предложен такой же вопрос. Что сказать? Он готов был поклясться, что у незнакомца была окладистая борода. В сущности, что ему эти люди? Почему не сказать правду? Но тут, отведя взгляд от Рубо, он встретился глазами с Севериной и прочел в ее взоре такую горячую мольбу, такую готовность к вечной преданности, что все в нем перевернулось. Жака охватила привычная дрожь: неужели он ее любит? Неужели сможет полюбить ее по-настоящему, как любят все, не испытывая чудовищного желания уничтожить? И в этот миг, словно под воздействием столь необычного волнения, память его подернулась дымкой, он больше не узнавал в Рубо черты убийцы. Лицо промелькнувшего в ночи незнакомца расплылось, Жака охватило сомнение, и он понял, что будет жестоко раскаиваться, если обвинит Рубо.

Следователь задал вопрос:

— Носил ли тот человек такую же окладистую бороду, как господин Рубо?

И машинист чистосердечно ответил:

— Право, милостивый государь, не могу сказать. Повторяю, все произошло так стремительно. Ничего я не знаю, ничего не берусь утверждать.

Но Денизе заупрямился, ему непременно хотелось разрешить подозрения касательно помощника начальника станции. Наседая то на одного, то на другого, он в конце концов умудрился выудить у Рубо подробнейшее описание примет убийцы: высокий, плотный, без бороды, одетый в блузу, словом — полная противоположность самому Рубо; Жак между тем отвечал односложно и уклончиво, и от этого показания помощника начальника станции звучали еще убедительнее. И Денизе мало-помалу возвращался к своему первоначальному убеждению: он был на верном пути, портрет убийцы, нарисованный свидетелем, был так точен, что каждая новая черта только укрепляла следователя в его уверенности. Да, в силу неоспоримых показаний четы Рубо, которых несправедливо подозревали, преступник будет казнен.

— Пройдите туда, — сказал Денизе супругам Рубо и Жаку, провожая их в соседнюю комнату после того, как они подписали протокол допроса. — Обождите здесь, я вас вызову.

Он немедленно распорядился привести арестованного; Денизе был так рад, что даже весело сказал писцу:

— Ну, Лоран, теперь он от нас не уйдет.

Но тут дверь распахнулась, и на пороге в сопровождении двух жандармов появился рослый малый лет двадцати пяти или тридцати. По знаку следователя жандармы вышли, и Кабюш остался один посреди кабинета — оторопевший, ощетинившийся, точно попавший в капкан хищный зверь. Это был верзила с мощной шеей, огромными кулаками, светловолосый, необыкновенно белокожий, на его подбородке чуть золотился шелковистый мягкий пушок.

Массивные челюсти и низкий лоб говорили о неистовом нраве и ограниченном уме человека, готового вспылить в любую минуту; но широкий рот и тупой нос, как у доброй собаки, придавали лицу выражение какой-то мягкой покорности. Его внезапно схватили в лачуге, на заре, оторвали от родного леса, оглушили непонятным обвинением, и вот растерянный, в разорванной блузе, Кабюш уже приобрел подозрительный вид арестанта, вид бандита, который тюрьма придает самому честному человеку. Приближался вечер, в комнате стемнело, и Кабюшу хотелось укрыться в этом мраке; но тут вошел судебный пристав с большой лампой под простым стеклянным колпаком, и яркий свет упал на лицо обвиняемого. Видя, что мрак больше не служит ему защитой, тот замер в неподвижности.

Следователь пристально уставился на него большими светлыми глазами с набрякшими веками. Он не произносил ни слова: начиналась безмолвная схватка, первая проба сил перед началом свирепой войны, войны, сотканной из хитростей, ловушек, нравственных пыток. Человек этот был виновен, по отношению к нему все дозволено, за ним оставлено лишь одно право — признать свое преступление.

Начался неторопливый допрос:

— Вам известно, в каком преступлении вы обвиняетесь?

Глухим, прерывающимся от бессильной ярости голосом Кабюш прорычал:

— Мне этого не сказали, но я догадываюсь. Об этом достаточно болтали!

— Вы знали господина Гранморена?

— Да, да, слишком хорошо знал!

— Девица Луизетта, ваша любовница, служила в горничных у госпожи Боннеон…

Приступ бешенства охватил каменолома. От гнева у него пошли красные круги перед глазами:

— Черт побери! Те, кто так говорит, проклятые лгуны! Луизетта не была моей любовницей.

Следователь с любопытством наблюдал, как он буйствует. И, приостановив допрос, заявил:

— Вы очень вспыльчивы, вы уже были осуждены на пять лет тюрьмы за то, что убили человека во время ссоры.

Кабюш опустил голову. Этот приговор был его позором. Он пробормотал:

— Он ударил первый… Я просидел только четыре года, а год мне скостили.

— Итак, — продолжал Денизе, — вы утверждаете, будто девица Луизетта не была вашей любовницей.

Кабюш снова сжал кулаки. Потом заговорил тихим, прерывающимся голосом:

— Да поймите же, она ведь совсем девчонка была, ей и четырнадцати не исполнилось, когда я возвратился оттуда… Все тогда от меня шарахались, готовы были камнями закидать. А она, когда я встречал ее в лесу, подходила, беседовала со мной, была такая милая, такая милая… Ну, мы и подружились. Возьмемся, бывало, за руки и гуляем. Хорошо, до чего ж хорошо нам было тогда!.. Спору нет, она подрастала, и я все время думал о ней. Отпираться не стану, я был сам не свой, так я ее любил. И она меня сильно любила, может, между нами и получилось бы так, как вы говорите, к тому все шло, но тут нас разлучили, ее отдали в Дуанвиль, в услужение к тамошней барыне… И вот, однажды вечером, вернувшись из каменоломни, я нашел ее возле своей двери: она будто тронулась, вся была истерзана и горела в жару. К родителям она вернуться не посмела и пришла умирать ко мне… Ах, боров проклятый. Мне нужно было б его тут же и заколоть.

Пораженный искренним тоном арестованного, Денизе сжал свои тонкие губы. Положительно, следовало быть настороже, он имел дело с более опасным противником, чем думал.

— Да, я знаю, какую ужасную историю вы сочинили вместе с этой девицей. Но только помните, вся жизнь господина Гранморена ставит его выше такого рода обвинений.

Растерявшийся каменолом вытаращил глаза; руки у него дрожали, он заикался:

— Как? Что это мы сочинили?.. Другие лгут, а нас обвиняют во лжи?

— Ну да, нечего прикидываться невинным агнцем… Я уже снял допрос с Мизара, отчима вашей любовницы. Если потребуется, устрою вам с ним очную ставку. Тогда услышите, какого он мнения об этой истории… И думайте, прежде чем отвечаете. У нас есть свидетели, мы все знаем, лучше уж говорите правду!

То был его обычный прием устрашения, и следователь прибегал к нему даже тогда, когда ничего толком не знал и не располагал свидетелями.

— Вы еще, чего доброго, вздумаете отрицать, что повсюду публично грозили прирезать господина Гранморена?

— О нет, это я и впрямь говорил! И не только говорил, но и собирался сделать! Руки сами к ножу тянулись!

Денизе остолбенел от удивления: он ожидал, что обвиняемый все будет отрицать. И что же?! Тот вовсе не отпирается от своих угроз. Какая за этим кроется хитрость? Боясь попасть впросак, следователь на мгновение задумался, а потом в упор посмотрел на Кабюша и внезапно задал вопрос:

— Что вы делали в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое февраля?

— Я лег чуть стемнело, часов в шесть… Мне недужилось, и мой двоюродный брат Луи повез даже вместо меня в Дуанвиль телегу, груженную камнями.

— Да, вашего двоюродного брата видели вместе с возом возле переезда через полотно. Но на допросе он сумел подтвердить только одно: вы распрощались с ним в полдень, и он вас больше не видел… Докажите, что вы и впрямь улеглись в шесть вечера.

— Чепуха какая! Да как же я это докажу? Я живу один, в хижине на лесной опушке… Говорю вам, я был дома, о чем тут еще толковать!

И тогда Денизе нанес решительный удар. Лицо его напряглось и стало неподвижным, шевелились только губы; он убежденно заговорил:

— Я, слышите, я скажу вам, что вы делали вечером четырнадцатого февраля… В три часа пополудни вы сели в Барантене на руанский поезд — для чего именно, следствием пока не установлено. Вы собирались возвратиться из Руана парижским поездом, который останавливается там в девять часов три минуты, и тут, находясь в потоке пассажиров, увидели господина Гранморена в дверях его купе. Заметьте, я не обвиняю вас в том, будто вы заранее расставили ему западню, полагаю, что мысль об убийстве пришла вам в голову только тогда… Воспользовавшись толкотней, вы проникли в купе и принялись ожидать Малонейского туннеля; однако вы плохо рассчитали время, и, когда нанесли удар, поезд уже вырвался из туннеля… Потом вы выкинули труп и сошли в Барантене, предварительно отделавшись от пледа… Вот что вы сделали.

Денизе внимательно следил за сменой выражений на бледном лице Кабюша; сначала тот внимательно слушал, но под конец добродушно расхохотался, что совершенно вывело следователя из себя.

— О чем это вы толкуете?.. Если б я прикончил его, то так бы и сказал.

Потом он спокойно прибавил:

— Я этого не сделал, а должен бы сделать. И очень сожалею, черт побери!

Сколько ни бился Денизе, он ничего больше не вытянул из обвиняемого. Тщетно он задавал одни и те же вопросы, по десять раз возвращался к ним, прибегал к различным приемам. Кабюш твердил одно: нет и нет, он не убивал. Пожимая плечами, он заявлял, что все это вздор. Когда его арестовали, в лачуге произвели обыск: ни оружия, ни банковых билетов, ни часов обнаружено не было, но зато наткнулись на весьма серьезную улику — штаны с несколькими капельками крови. Обвиняемый вновь разразился смехом: вот вздор, он свежевал кролика, и немного крови попало на штаны! Вбив себе в голову, что Кабюш — преступник, следователь, убежденный в своем тонком профессиональном чутье, сам все усложнял, постепенно теряя почву под ногами и удаляясь от истины. Кабюш, этот ограниченный человек, неспособный тягаться с ним в тонкости ума, с таким непоколебимым упорством твердил свое «нет», что Денизе в конце концов совершенно потерял терпение; считая, что перед ним преступник, он все больше выходил из себя, усматривая в этом упорном запирательстве только дикое упрямство завзятого лжеца. Нет, он заставит его сознаться!

— Значит, вы отрицаете?

— Конечно, ведь убил-то не я… Уж если б я это сделал, то стал бы гордиться, а не то что скрывать!

Денизе резко поднялся и сам приоткрыл дверь в соседнюю комнату. Пригласив Жака войти, он задал ему вопрос:

— Вы узнаете этого человека?

— Я его знаю, — ответил удивленный машинист. — Я его как-то видал у Мизаров.

— Нет, нет… Узнаете ли вы в нем человека, промелькнувшего перед вами в окне вагона, убийцу?

Жак сразу насторожился. Он не находил сходства между Кабюшем и незнакомцем. Тот, казалось ему, был ниже ростом и с более темными волосами. Он уже собирался сказать об этом, но решил, что зайдет слишком далеко. И уклончиво пробормотал:

— Не знаю, не могу сказать… Уверяю вас, сударь, что ничего не могу сказать.

Следователь не стал ждать долее и пригласил войти супругов Рубо. Он задал им тот же вопрос:

— Вы узнаете этого человека?

Кабюш по-прежнему улыбался. Не выказав никакого удивления, он легонько кивнул Северине, которую знавал еще юной девушкой, когда она жила в Круа-де-Мофра. Но жена и муж, увидя его, растерялись. Они поняли: вот, оказывается, человек, об аресте которого им говорил Жак; из-за него-то их, видно, и вызвали опять на допрос. Рубо был поражен, он даже ужаснулся тому, насколько этот малый похож на мнимого убийцу, которого сам он, Рубо, наделил такой внешностью, чтобы она как можно меньше напоминала его собственную. Это было до такой степени неожиданно, что помощник начальника станции оторопел и медлил с ответом.

— Ну так как? Узнаете его?

— Боже мой! Господин следователь, повторяю, что речь идет лишь о мимолетном впечатлении от человека, который чуть было не задел меня на ходу… Конечно, этот тоже высокого роста, и белокурый, и без бороды…

— Словом, вы его опознаете?

Рубо тяжело дышал, и легкая дрожь говорила о происходящей в нем внутренней борьбе. Но инстинкт самосохранения одержал верх.

— Не могу утверждать. Однако он смахивает, сильно смахивает на того.

На этот раз Кабюш разразился проклятьями. Долго его еще будут морочить всеми этими россказнями? Никого он не убивал, почему его не отпускают домой? Кровь кинулась ему в голову, он принялся размахивать кулаками и сделался так страшен, что следователь крикнул жандармов, и те увели Кабюша. Но при виде этого приступа ярости, напоминавшей ярость преследуемого зверя, который кидается на охотника, Денизе торжествовал. Теперь он окончательно убедился в том, что убийца — Кабюш, и даже не таил этого.

— Видели его глаза? Я их всегда по глазам узнаю… Ну, теперь ему крышка, он в наших руках!

Застыв на месте, Рубо и Северина смотрели друг на друга. Что ж это? Все кончено, они спасены, раз следователь обнаружил преступника? Они немного растерялись, их мучила совесть из-за того, что в силу обстоятельств они вынуждены были играть такую роль. Но радость уже заливала все их существо, заглушая голос совести, и, повеселев, они улыбались Жаку, ожидая, когда следователь отпустит их всех и они смогут выйти на воздух; в эту минуту в кабинет вошел судебный пристав с письмом для Денизе.

Тот живо присел к письменному столу и стал внимательно читать, позабыв о свидетелях. Это было оно — письмо из министерства, в котором ему советовали не торопиться с окончанием дознания и ждать дальнейших инструкций. По мере того как Денизе читал, чувство торжества мало-помалу угасало, и на лице его вновь проступало обычное холодное и мрачное выражение. Вдруг он поднял голову и исподлобья посмотрел на Рубо и его жену, словно какая-то фраза в письме напомнила ему о них. Ненадолго овладевшая ими радость тут же испарилась, уступив место беспокойству, и супруги Рубо вновь почувствовали себя в западне. Почему он посмотрел на них? Неужто в Париже обнаружили злополучную записку в несколько строк, которая не давала им покоя? Северина была хорошо знакома с г-ном Ками-Ламоттом, которого часто встречала в доме председателя суда, и знала, что ему было поручено привести в порядок бумаги убитого. Мучительное сожаление терзало Рубо: как это он не додумался послать в Париж жену? Она бы там сделала нужные визиты и, уж во всяком случае, попыталась бы добиться покровительства у секретаря министра — на тот случай, если Железнодорожная компания, раздраженная неприятными слухами, вздумала бы отстранить его, Рубо, от должности. Теперь супруги не сводили глаз с Денизе, тревога их возрастала по мере того, как он мрачнел, явно расстроенный письмом, которое ставило под сомнение весь его труд того дня.

Наконец следователь отложил письмо и несколько мгновений задумчиво смотрел на супругов Рубо и на Жака. Потом, словно смирившись, проговорил вслух:

— Ну что ж! Поглядим, еще подумаем… Можете идти.

Но когда все трое направились к дверям, Денизе не удержался; ему так хотелось знать, разобраться в важном пункте, разрушавшем его новую версию, что, вопреки совету ничего не предпринимать без предварительного согласования, он остановил Жака:

— Задержитесь немного, я хочу предложить вам еще один вопрос.

В коридоре Рубо и его жена остановились. Двери были открыты, а они не могли уйти, какая-то сила удерживала их; тревожное желание узнать, что же происходит в кабинете следователя, буквально приковало их к месту и не позволяло двинуться, пока они не услышат от Жака, о чем его спрашивал Денизе. Они отходили, возвращались, растерянно топтались, у них уже ноги подкашивались от усталости. А потом оба вновь опустились рядышком на ту же скамью, где просидели столько часов, и застыли в тяжелом молчании.

Когда на пороге показался машинист, Рубо с трудом поднялся ему навстречу.

— Мы вас ждали, ведь нам вместе ехать на вокзал… Ну, что там еще?

Но Жак в смятении отворачивался, словно старался избежать устремленного на него взгляда Северины.

— Он и сам не знает, совсем запутался, — сказал он наконец. — Теперь вдруг спросил меня: возможно, преступников было двое? В Гавре я упомянул, будто на ноги старика навалилось что-то темное, он меня и об этом расспрашивал… Сам-то он, видно, считает, что то было одеяло. Ну, велел его принести, и мне пришлось высказать свое мнение… Черт побери, может, и вправду одеяло?

Супругов Рубо охватил трепет. На их след напали, одно слово Лантье могло их погубить. Разумеется, он все знает и в конце концов заговорит. И все трое — мужчины по бокам, женщина посредине — в молчании покинули Дворец правосудия; на улице помощник начальника станции вымолвил:

— Кстати, приятель, моей супруге надо будет на день съездить в Париж, по делам. Надеюсь, вы будете так любезны и не откажетесь сопровождать ее, если она будет в этом нуждаться?

В одиннадцать пятнадцать — точно по расписанию — стрелочник у Европейского моста, как обычно, двумя сигналами рожка возвестил о приближении курьерского поезда из Гавра, вышедшего из Батиньольского туннеля; вскоре заскрежетали колеса вагонов, и поезд подошел к станции, издав короткий свисток, скрипя тормозами и выбрасывая клубы дыма; с него струилась вода — проливной дождь шел, не переставая, с самого Руана.

Не успели еще кондукторы отпереть дверцы вагонов, как одна из них распахнулась, и, не дожидаясь полной остановки, на платформу легко спрыгнула Северина. Она ехала в хвосте состава и теперь, смешавшись с беспорядочным потоком пассажиров, вышедших из вагонов со своим багажом и устремившихся вперед, торопливо направилась к паровозу, Жак был там; он стоял на открытой площадке и ожидал, когда можно будет отогнать локомотив в депо; Пеке протирал тряпкой медные части машины.

— Значит, решено, — проговорила она, приподнимаясь на цыпочках. — Я буду на улице Кардине в три часа, и вы окажете мне любезность — познакомите со своим начальником, я хочу поблагодарить его.

То был предлог, придуманный Рубо: необходимость поблагодарить начальника депо Батиньоль за оказанную тем пустяковую услугу. Это позволяло Северине обратиться к Жаку за дружеской помощью, а там уж она должна была приобрести над ним власть, привязав к себе более тесными узами.

Однако Жак, черный от угольной пыли, промокший до нитки, обессиленный борьбой с дождем и ветром, не отвечая, смотрел на нее своими суровыми глазами. В Гавре он не сумел отказать Рубо в просьбе, но при мысли оказаться наедине с Севериной он терял самообладание, ибо чувствовал, что уже вожделеет к ней.

— Стало быть, я на вас рассчитываю! — сказала она, улыбаясь и глядя на Жака своими кроткими, ласковыми глазами, хотя ее поразил и даже слегка покоробил внешний вид машиниста, который был так грязен, что его трудно было узнать.

Она вновь привстала на цыпочки, взявшись рукою в перчатке за какую-то железную рукоятку, и Пеке счел долгом предупредить ее:

— Берегитесь, тут и выпачкаться недолго.

Жак вынужден был ответить. Он хмуро пробормотал.

— Хорошо, на улице Кардине… Если только этот проклятый дождь меня не доконает. Ну, и собачья погода!

Ее тронул плачевный вид машиниста, и она прибавила с такой интонацией, словно он страдал по ее вине:

— Да, вам трудно пришлось, а я между тем ехала так уютно!.. И, знаете, думала о вас, этот потоп меня просто в отчаяние приводил… А ведь я так радовалась при мысли, что вы отвезете меня утром в Париж и тем же курьерским поездом привезете вечером домой.

Но эта нежная, дружеская приветливость, казалось, привела его в еще большее замешательство. И он с облегчением вздохнул, когда чей-то голос крикнул: «Задний ход!» Жак быстро повернулся и дал свисток, а кочегар знаком предложил молодой женщине отойти в сторону.

— В три часа!

— Да, в три часа!

Паровоз тронулся, и Северина покинула уже опустевшую платформу. Свернув на Амстердамскую улицу, она собралась было раскрыть зонтик, но с удовольствием заметила, что дождь прекратился. Дойдя до Гаврской площади, она с минуту поколебалась, но потом решила, что лучше всего сначала позавтракать. Было двадцать пять минут двенадцатого; Северина вошла в дешевый ресторанчик на углу улицы Сен-Лазар, заказала себе глазунью и котлету. Ела она медленно, она опять вся была во власти мыслей, неотступно преследовавших ее вот уже несколько недель, и на ее бледном, смятенном лице больше не играла обычная мягкая, чарующая улыбка.

Накануне, через два дня после допроса в Руане, Рубо счел, что ждать долее опасно, и решил отправить жену в столицу, к г-ну Ками-Ламотту, — но не в министерство, а домой: тот занимал особняк на улице Роше по соседству с особняком Гранморена. Северина знала, что застанет его там в час дня, и потому не спешила, она обдумывала, что скажет секретарю министра, и старалась заранее угадать, что он ей ответит, чтобы не смешаться в его присутствии. Еще одно тревожное обстоятельство заставило ее накануне ускорить отъезд: из разговоров, ходивших на станции, супруги узнали, что г-жа Лебле и Филомена повсюду болтают, будто Компания решила уволить Рубо, считая, что он скомпрометирован; хуже всего было то, что когда Рубо прямо спросил об этом г-на Дабади, тот не стал его разуверять, и это свидетельствовало о том, что слух имеет под собою основание. Вот почему Северине следовало немедленно отправиться в Париж, чтобы защитить интересы мужа и, главное, добиться у влиятельного лица такого же покровительства, какое ей прежде оказывал Гранморен.

Но за просьбой о покровительстве, которая должна была объяснить Ками-Ламотту причину ее визита, стоял более повелительный мотив — жгучая, неодолимая потребность узнать, потребность, толкающая преступника в руки правосудия, ибо неизвестность для него еще невыносимее. Неизвестность буквально убивала Рубо и его жену; с той минуты, когда Жак сообщил им, что следователь подозревает наличие соучастника преступления, они решили, что изобличены. Их обуревали самые тягостные предположения: должно быть, письмо обнаружено, и истинный ход событий восстановлен! Каждый час они ждали обыска, ареста, и пытка эта была до того нестерпима, самые пустяковые факты казались им столь угрожающими, что они в конце концов стали предпочитать катастрофу этой постоянной тревоге. Все, что угодно, лишь бы не терзаться больше!

Северина справилась наконец с котлетой; она настолько ушла в свои мысли, что, внезапно вернувшись к действительности, удивилась, почему она тут, в ресторане. Все ей казалось невкусным, кусок застревал в горле, она даже не могла заставить себя выпить кофе. Как ни старалась Северина есть медленно, но когда она вышла из ресторана, было всего четверть первого. Еще сорок пять минут! Как убить это время? Она ведь так обожала Париж, так любила бродить по его улицам в тех редких случаях, когда ей доводилось там бывать, и вот теперь она чувствовала себя тут потерянной, напуганной, ей не терпелось со всем покончить, укрыться от взглядов людей. Тротуары уже подсыхали, теплый ветер разгонял последние тучи. Она прошла улицу Тронше и очутилась на цветочном базаре возле церкви св. Магдалины, одном из мартовских базаров, цветущих примулами и азалиями в блеклые дни уходящей зимы. Полчаса провела она здесь среди ароматов ранней весны, она вновь оказалась во власти тревожных мыслей и думала о Жаке, как о враге, которого ей надо обезоружить. Северине чудилось, будто она уже побывала в особняке на улице Роше, что там все обошлось и теперь остается только одно — принудить к молчанию молодого машиниста; то было нелегким делом, и она просто терялась, в голове у нее возникали самые романтичные планы. Но они не утомляли, не путали ее, а как-то сладостно убаюкивали. Потом она внезапно увидела часы на каком-то павильоне: десять минут второго! Тревожная действительность опять настигла ее — ведь она еще нигде не была! И Северина поспешно направилась к улице Роше.

Особняк Ками-Ламотта стоял на углу улицы Роше и улицы Напль, и Северине пришлось пройти мимо дома Гранморена — безмолвного, пустого, с опущенными жалюзи. Она подняла глаза и ускорила шаг. Воспоминание о последнем визите к старику возникло в ее памяти, и большой дом показался ей особенно грозным. Немного отойдя, Северина безотчетно обернулась и посмотрела назад, как человек, которого преследует гул толпы; и тут она увидела на противоположном тротуаре судебного следователя из Руана, г-на Денизе, который шел по той же улице. Она оторопела. Заметил ли он, как она окинула взглядом дом? Но он шел совершенно спокойно, она позволила ему обогнать себя и пошла позади в полном смятении. И вдруг сердце у нее вновь упало: она увидела, что Денизе остановился на углу улицы Напль и позвонил у двери Ками-Ламотта.

Северину обуял страх. Теперь она не решится сюда войти, никогда! Она круто повернула, прошла по Эдинбургской улице, спустилась до самого Европейского моста. Только здесь она почувствовала себя вне опасности. И не зная, куда идти, что делать, она застыла в растерянности, опершись на перила моста и глядя в просвет между металлическими фермами на огромную территорию станции, где беспрестанно сновали поезда. Не отрывая от них испуганных глаз, Северина думала о том, что следователь, конечно же, прибыл в Париж по их делу, что Ками-Ламотт и Денизе беседуют о ней и что в эту самую минуту решается ее судьба. И тогда, охваченная отчаянием, она почувствовала мучительное желание тотчас же кинуться под поезд, лишь бы не возвращаться на улицу Роше. В этот миг она увидела, как от крытой платформы главного пути отошел состав, он приблизился и прошел под мостом, обдав ее лицо клубами теплого белого пара.

И тут Северина с такой силой почувствовала, какой глупой и бессмысленной будет выглядеть ее поездка в Париж и какая ужасная тревога поселится в ее душе, если у нее не хватит воли все разузнать, что она дала себе пять минут, дабы обрести мужество. Паровозы свистели, она наблюдала за одним из них, маленьким паровиком, отвозившим на другой путь пригородный поезд; потом посмотрела налево и различила под самой крышей дома, стоявшего в Амстердамском тупике, позади товарной станции, окошко тетушки Виктории, то самое окошко, возле которого она стояла с мужем перед отвратительной сценой, ставшей источником их несчастья. Это напомнило ей о грозящей опасности и причинило такую острую боль, что она внезапно почувствовала готовность пойти на все, только бы положить конец своим мукам. Звуки рожков и раскатистый грохот оглушали ее, густые клубы дыма заволакивали горизонт и медленно расходились по огромному ясному небосводу столицы. И она вновь направилась к улице Роше, как человек, решивший покончить счеты с жизнью, она все ускоряла шаги, охваченная внезапным страхом, что уже никого там не застанет.

Едва Северина дотронулась до дверного колокольчика, как ледяная волна ужаса окатила ее. Но лакей уже усаживал ее в приемной, предварительно осведомившись об имени. Сквозь чуть приоткрытую дверь она отчетливо различала голоса двух оживленно беседовавших людей. Потом вновь воцарилось молчание — глубокое, полное. Теперь она слышала только, как гулко стучит кровь в ее висках, она говорила себе, что следователь все еще совещается с Ками-Ламоттом и ее, без сомнения, заставят долго ожидать; и ожидание было для нее невыносимо. Поэтому она была захвачена врасплох, когда лакей назвал ее имя и провел в кабинет. Разумеется, следователь не ушел. Она догадывалась, что он тут, близко, притаился за какой-то дверью.

То был просторный рабочий кабинет с мебелью черного дерева, с пушистым ковром на полу и тяжелыми портьерами; ни один звук не проникал снаружи в эту суровую, отгороженную от мира комнату. Однако тут были цветы — бледные розы в бронзовой вазе. И в этом таилось очарование, оно говорило о том, что за внешней суровостью здесь живет вкус к радостям жизни. Хозяин дома стоял посреди кабинета в застегнутом на все пуговицы сюртуке; у него было суровое тонкое лицо, обрамленное уже начинавшими седеть бакенбардами; все еще стройный, он сохранил элегантность былого щеголя, и за подчеркнутой сдержанностью его манер ощущалась привычная любезность благовоспитанного человека. В полумраке комнаты он выглядел необыкновенно внушительным.

Едва Северина вошла, на нее пахнуло теплым застоявшимся воздухом; она видела только Ками-Ламотта, пристально смотревшего на нее. Он не пригласил ее сесть и намеренно хранил молчание, ожидая, пока она объяснит цель своего визита. Молчание затянулось, но тут, в результате крайнего напряжения, Северина, почуяв опасность, внезапно овладела собой, сделалась очень спокойной и осмотрительной.

— Милостивый государь, — проговорила она, — простите, что я, полагаясь на вашу благосклонность, отваживаюсь напомнить о себе. Вам известно, какую невозместимую потерю я понесла, и теперь, осиротев, я осмелилась подумать о вас в надежде, что вы защитите нас и окажете нам помощь, как это делал ваш друг и мой покровитель, о котором я не перестаю скорбеть.

И Ками-Ламотт вынужден был жестом пригласить ее сесть — так безукоризненно прозвучала эта фраза, в которой не было ни излишнего уничижения, ни преувеличенного горя, а одно лишь присущее женщинам искусство лицемерия. Но он все еще не произносил ни слова и также опустился в кресло, ожидая, что будет дальше. Поняв, что нужно объясниться, Северина продолжала:

— Я позволю себе напомнить, что имела честь встречать вас в Дуанвиле. Ах, то была счастливая пора моей жизни!.. А ныне пришли плохие дни, и я могу прибегнуть только к вам, милостивый государь! Заклинаю вас именем того, кого мы оба потеряли. Вы любили усопшего, довершите же его благодеяние, замените его мне.

Он слушал, он смотрел на нее, и его подозрения несколько рассеивались — так она была прелестна, так естественно звучали ее жалобы и мольбы. Письмецо, обнаруженное им в бумагах Гранморена — две строчки без подписи, — могло принадлежать, видимо, только Северине, чьи интимные отношения с председателем суда были ему известны; а когда слуга доложил о ее приходе, его предположение обратилось в уверенность. И Ками-Ламотт прервал разговор со следователем только для того, чтобы раз и навсегда в этом убедиться. Но как может быть замешано в преступлении такое мягкое и кроткое существо?

Он захотел избавиться от сомнений. И, сохраняя суровый вид, сказал:

— Объяснитесь, сударыня… Я вас прекрасно помню и охотно буду вам полезен, если ничто этому не помешает.

Тогда Северина откровенно рассказала, что мужу ее грозит отстранение от должности. Ему сильно завидовали — и по причине его достоинств, и по причине высокого покровительства, которым он дотоле пользовался. И вот теперь, полагая его беззащитным и надеясь восторжествовать, усилили происки. Северина, впрочем, не называла имен; она говорила сдержанно, хотя опасность уже неотвратимо надвигалась. Она и решилась-то на эту поездку в Париж только потому, что была глубоко убеждена в необходимости действовать безотлагательно. Завтра, пожалуй, будет уже поздно: она взывала о немедленной помощи и поддержке. И все это сопровождалось таким множеством логичных доказательств и веских соображений, что и впрямь было невозможно усмотреть в ее приезде какую-либо иную цель.

Ками-Ламотт подмечал в Северине все — вплоть до едва заметного подергивания губ; и он нанес первый удар:

— Но почему, собственно, Компания станет увольнять вашего супруга? Ведь он ни в чем не проштрафился.

Она также не сводила с него глаз, изучая малейшую складку на его лице, старалась угадать, обнаружил ли он письмо; и хотя вопрос его прозвучал совершенно невинно, Северина внезапно прониклась уверенностью, что письмо тут, в кабинете, быть может, в этом столе; он все знал и расставлял ей западню, желая увидеть, отважится ли она заговорить об истинных причинах ожидавшегося увольнения Рубо. К тому же ее поразил его тон, и она почувствовала, как светлые утомленные глаза этого человека проникают в самую ее душу. И она отважно устремилась навстречу опасности:

— Господи! Это просто чудовищно, милостивый государь, но подозревают, будто мы убили своего благодетеля из-за этого злосчастного завещания. Нам без труда удалось доказать свою невиновность. Однако от такого рода отвратительных обвинений всегда что-то остается, и Компания, очевидно, страшится скандала.

И он снова был поражен, приведен в замешательство ее откровенностью, а главное — искренним тоном. Ко всему еще Северина, которую он нашел сначала ничем не примечательной, теперь казалась ему просто обворожительной — так пленяли ее покорные, нежные голубые глаза под гривой черных волос. И, восхищаясь, он с завистью подумал о своем покойном друга Гранморене: ну, и крепкий же был старик! Ведь, вот дьявол, был десятью годами старше его, а до самой смерти окружал себя подобными созданиями, между тем как сам он, Ками-Ламотт, уже сейчас должен отказываться от такого рода развлечений, дабы сохранить последние крупицы здоровья! Она и впрямь удивительно изящна, просто прелесть… И на холодном лице важного чиновника, озабоченного весьма неприятным делом, на мгновение появилась улыбка ныне уже платонического ценителя женской красоты.

Но тут Северина, ощутив свою силу, из какой-то бравады неосторожно прибавила:

— Такие люди, как мы, не убивают из-за денег. Должна была существовать иная причина, но ее нет, такой причины.

Ками-Ламотт посмотрел на нее и увидел, как дергались уголки ее рта. Да, то была она! С этой минуты им овладела непоколебимая уверенность, И Северина тоже поняла, что выдала себя с головой, — так внезапно он перестал улыбаться, так резко вскинул подбородок. Она ощутила ужасную слабость, казалось, силы оставляют ее. Однако она все так же неподвижно сидела на стуле, слегка подавшись вперед, и говорила все тем же ровным тоном, произнося нужные слова. Их беседа продолжалась, хотя они больше уже ничего не могли сказать друг другу; и, обмениваясь различными фразами, оба, в сущности, говорили о том, о чем не было произнесено ни слова. Письмо было у него, написала это письмо она. О том свидетельствовало само их молчание.

— Сударыня, — проговорил он наконец, — я не отказываюсь ходатайствовать перед Компанией за господина Рубо, если он и вправду этого достоин. Нынче вечером я как раз ожидаю начальника службы эксплуатации, по другому делу… Но только мне потребуются кое-какие данные. Вот что, напишите здесь имя, возраст, должность вашего супруга, — словом, все, что мне нужно знать о нем.

Он пододвинул к Северине маленький столик, а сам отвернулся, чтобы не перепугать ее. Она содрогнулась: он хотел иметь листок, написанный ее рукой, чтобы сличить с письмом. С минуту, решив не писать, она отчаянно искала предлог для отказа, — но затем подумала: к чему? Ведь он и так знает. А образец ее почерка всегда найдут. И, ничем не выдавая своего замешательства, с самым беззаботным видом, она написала то, о чем он ее просил; стоя позади нее, секретарь министра тут же узнал ее почерк, — правда, буквы теперь были более крупные и ровные, чем в записке. И Ками-Ламотт невольно подумал, что эта невысокая, хрупкая женщина держит себя очень мужественно; теперь, когда она не видела его, он снова улыбался, как человек, умудренный опытом, которого ничто уже не трогает, кроме очарования красоты. В сущности, как утомительно быть справедливым. Он радел только о внешней благопристойности режима, которому служил.

— Отлично, сударыня, оставьте мне листок, я наведу справки и сделаю все, что от меня зависит.

— Я вам так благодарна, милостивый государь… Стало быть, вы поддержите моего мужа, я могу считать, что все устроилось?

— Ну нет! Я ни за что не ручаюсь… Мне надо посмотреть, подумать.

Он и в самом деле размышлял, он не знал еще, как поступит с четою Рубо. Понимая, что она в его власти, Северина испытывала ужасную тревогу: он колебался, он мог ее спасти или погубить, а она даже не могла угадать, от чего зависит его решение.

— О милостивый государь, подумайте о наших терзаниях. Вы не отпустите меня, не обнадежив.

— Ей-богу, сударыня, ничего не могу вам сказать определенного. Ждите.

Он тихонько подталкивал ее к дверям. Она уходила в таком отчаянии, в таком волнении, что готова была во всем признаться, лишь бы заставить его немедленно сказать, что именно он собирается с ними сделать. Стремясь задержаться еще на минуту в надежде придумать какой-нибудь хитроумный выход, она воскликнула:

— Я и забыла, мне хотелось попросить у вас совета по поводу этого злосчастного завещания… Как вы полагаете, не должны ли мы отказаться от наследства?

— Закон на вашей стороне, — ответил он осторожно. — Но тут могут быть разные соображения и обстоятельства.

Уже на пороге Северина сделала последнюю попытку:

— Умоляю вас, милостивый государь, не отпускайте меня так, скажите, могу ли я надеяться?

Она беспомощно ухватилась за его руку. Ками-Ламотт попытался высвободиться. Но в ее красивых глазах было столько пламенной мольбы, что он был тронут:

— Ну, хорошо! Возвращайтесь в пять часов. Быть может, я что-нибудь смогу вам сказать.

Северина вышла из кабинета, она покинула особняк еще более встревоженная, чем когда входила в него. Положение определилось, ее судьба должна была вот-вот решиться, возможно, им грозит немедленный арест. Как дожить до пяти часов? И внезапно у нее промелькнула мысль о Жаке, о котором она и думать забыла: вот человек, который ее может погубить, если ее арестуют! Хотя было только половина третьего, она поспешно направилась по улице Роше к улице Кардине.

Оставшись один, Ками-Ламотт замер в неподвижности возле письменного стола. Секретарь министра юстиции был завсегдатаем Тюильрийского дворца, куда его чуть ли не ежедневно призывали обязанности, и пользовался не меньшим могуществом, чем его патрон, причем ему нередко поручали особо щепетильные дела; вот почему он знал, как раздражает и беспокоит высшие сферы дело Гранморена. Газеты оппозиции продолжали вести шумную кампанию: одни обвиняли полицию, будто она до такой степени занята политической слежкой, что у нее нет времени задерживать убийц, другие вытаскивали на свет интимную жизнь покойного председателя суда, намекая на его близость ко двору, где царил самый низкий разврат; и кампания эта сулила большие неприятности по мере того, как приближались парламентские выборы. Вот почему секретарю министра недвусмысленно намекнули, что с делом Гранморена следует любым способом покончить, и как можно быстрее. Министр переложил это весьма деликатное дело на плечи Ками-Ламотта, и тому предстояло на собственную ответственность принять единоличное решение: поэтому надо было все хорошо взвесить, ибо он понимал, что за любую оплошность расплачиваться придется ему одному.

В задумчивости Ками-Ламотт открыл дверь в соседнюю комнату, где ожидал Денизе, Тот слышал все и, входя в кабинет, воскликнул:

— Ведь я вам говорил, этих людей несправедливо подозревают… Конечно же, она думает только о том, как спасти мужа от грозящего ему увольнения. Ни одно ее слово не вызывает подозрений.

Секретарь министра ответил не сразу. Он в упор смотрел на следователя, на его необычно тяжелое лицо с тонкими губами и думал о тех многочисленных чиновниках судебного ведомства, которыми втайне распоряжался, и невольно дивился тому, что они, несмотря на свое мизерное жалованье, еще сохраняют какое-то достоинство и способны мыслить, вопреки отупляющей их деятельности. Вот, скажем, этот следователь с глазами, полуприкрытыми тяжелыми веками, полагает себя весьма проницательным, но сколько в нем фанатичного упорства, когда он думает, что обнаружил истину!

— Итак, — начал Ками-Ламотт, — вы все еще настаиваете на виновности этого Кабюша?

Денизе чуть не подскочил от удивления.

— Ну, конечно!.. Всё против него. Я уже перечислял вам доказательства, они, осмелюсь сказать, просто классические, все звенья налицо… Я произвел тщательный допрос, дабы установить, не было ли в деле соучастника, не находилась ли в купе женщина, как вы мне дали понять. Предположение это как будто совпадало с первоначальным показанием машиниста, видевшего мельком сцену убийства; я умело допросил его, и человек этот не стал настаивать на своем прежнем заявлении, даже признал, что темная масса, о которой он раньше упоминал, вполне могла оказаться пледом… О, бесспорно, убийца — Кабюш, тем более что у нас нет улик против кого бы то ни было другого.

До сих пор секретарь министра выжидал, он не спешил осведомить Денизе, что располагает важной уликой — письмом; теперь, окончательно убедившись в том, кто совершил преступление, он тем более не торопился открыть истину. Стоит ли разъяснять следователю, что тот на ложном пути, коль скоро истинный след приведет к еще большим осложнениям? Все это надо было прежде хорошенько взвесить.

— Господи! — продолжал он с усталой улыбкой. — Я охотно готов признать, что правота на вашей стороне… Я пригласил вас только для того, чтобы совместно рассмотреть некоторые важные обстоятельства. Дело это из ряда вон выходящее, его теперь невозможно отделить от политики; вы это и сами понимаете, не так ли? И может случиться, что нам придется действовать, считаясь с требованиями правительства… Скажите, положа руку на сердце, к чему вы пришли в результате дознания, — была эта девушка, любовница Кабюша, изнасилована?

Следователь, по обыкновению, поджал свои тонкие губы, а глаза его наполовину скрылись под тяжелыми веками.

— Разумеется! Председатель суда, видимо, надругался над нею, и на процессе это всплывет… К тому же, если защищать обвиняемого будет адвокат, принадлежащий к оппозиционной партии, гласности, надо думать, предадут немало позорных фактов, о них и так уже говорят в наших краях.

Денизе был вовсе не глуп, когда высвобождался из-под власти профессиональной рутины и переставал кичиться собственной проницательностью и всемогуществом. Он отлично понял, почему его пригласили не в министерство юстиции, а домой к секретарю министра.

— Одним словом, — заключил следователь, видя, что его собеседник по-прежнему сохраняет невозмутимость, — нам предстоит разбирать довольно грязное дело.

Ками-Ламотт только кивнул. Он молча прикидывал, к чему может привести другой процесс — процесс супругов Рубо. Представ перед судом присяжных, муж, конечно, расскажет все: как Гранморен развратил Северину, когда она была еще совсем девочкой, как он и в замужестве не оставлял ее в покое и как он, Рубо, совершил убийство под влиянием бешеной ревности; кроме того, тут речь пойдет уже не о служанке и рецидивисте, суд над помощником начальника станции и его хорошенькой женой всколыхнет некоторые слои буржуазии и железнодорожников. И потом, кто знает, с чем можно еще столкнуться, когда дело идет о таком человеке, как покойный председатель суда? Могут всплыть самые отвратительные вещи. Нет, положительно, процесс четы Рубо, подлинных преступников, окажется еще более грязным. Это решено, он его не допустит ни за что. Если уж без суда не обойтись, пусть лучше судят безвинного Кабюша.

— Вы меня убедили, — сказал он наконец следователю. — Действительно, есть все основания подозревать каменолома в убийстве, ведь он по понятным причинам жаждал отомстить… Но, боже мой, как все это печально! И сколько грязи всплывет на поверхность!.. Я отлично понимаю, что правосудие должно равнодушно взирать на последствия и, паря над борьбой интересов…

Он не закончил фразу и только махнул рукою; между тем следователь, молча, с сумрачным видом, ожидал указаний. Теперь, когда его правоту признали и тем самым оценили его ум, он готов был принести идею справедливости в жертву государственной необходимости. Но секретарь министра, хотя и понаторевший в такого рода сделках, несколько поторопился и сказал отрывистым тоном человека, привыкшего к повиновению:

— Словом, процесс нежелателен… Устройте так, чтобы дело было прекращено.

— Простите, милостивый государь, — возразил Денизе, — я уже в этом не властен, ведь речь идет о моей совести.

Ками-Ламотт тотчас же улыбнулся и вновь стал необыкновенно корректен; учтиво, но с тонкой насмешкой он проговорил:

— Вот именно. К вашей совести-то я и адресуюсь. Предоставляю вам принять такое решение, какое она вам подскажет, и уверен, что вы беспристрастно взвесите все «за» и «против» во имя торжества здравых принципов и общественной морали… Вы не хуже меня знаете, что порою доблесть в том и состоит, чтобы примириться с меньшим злом, дабы избежать большего… Словом, к вам обращаются как к благонамеренному гражданину и честному человеку. Никто не собирается оказывать давление на вашу независимость, а потому я вновь повторяю, что только вы властны принять решение по делу, как того, кстати, требует закон.

Следователь, особенно ревниво относившийся к своей безграничной власти именно сейчас, когда он готовился злоупотребить ею, сопровождал каждую фразу секретаря министра довольным кивком.

— Кроме того, — продолжал Ками-Ламотт с такой преувеличенной любезностью, что она звучала иронически, — мы знаем, к кому обращаемся. Мы давно следим за вашими усилиями, и я разрешу себе сказать, что уже теперь призвали бы вас в Париж, будь здесь подходящая вакансия.

У Денизе вырвался непроизвольный жест. Как? Если он окажет услугу, которой от него ждут, его честолюбивая мечта все-таки не исполнится, он не получит места в Париже? Но, догадавшись об этом, секретарь министра тут же прибавил:

— Ваш переезд сюда — дело решенное, это лишь вопрос времени… Ну, раз уж я пустился в откровенность, то с удовольствием сообщу, что вы представлены к ордену, награждение произойдет пятнадцатого августа.

На несколько мгновений следователь задумался. Он предпочел бы повышение по службе, оно принесло бы ему дополнительно сто шестьдесят шесть франков в месяц; Денизе с трудом сводил концы с концами, и прибавка позволила бы ему жить в большем достатке, обновить гардероб, а его славная Мелани лучше бы питалась и меньше ворчала. Однако и орден — дело неплохое. Кроме того, он заручился обещанием секретаря министра. И, воспитанный в традициях судейских чиновников, порядочных и заурядных, Денизе, который бы ни за что не продался, немедленно уступил призраку надежды — расплывчатому обязательству начальства оказать ему благоволение. Должность следователя — такая же должность, как всякая другая, он тянул свою лямку и жадно ожидал продвижения по службе, всегда готовый подчиниться приказу властей.

— Я весьма тронут, — пробормотал он, — соблаговолите передать это господину министру.

Денизе поднялся, понимая, что продолжение разговора лишь увеличило бы их взаимную неловкость.

— Итак, — прибавил он с угасшим взором и окаменелым лицом, — я доведу до конца следствие, памятуя о высказанных вами сомнениях. Естественно, если у нас не будет полной уверенности в вине Кабюша, то лучше не рисковать, ведь процесс может привести к ненужному скандалу… Тогда выпустим Кабюша и станем наблюдать за ним.

Секретарь министра проводил следователя до порога и с подчеркнутой любезностью проговорил:

— Господин Денизе, мы вполне полагаемся на ваш редкий такт и безупречную честность.

Вновь оставшись один, Ками-Ламотт вздумал, теперь уже из чистого любопытства, сравнить листок, исписанный Севериной, с запиской без подписи, которую он обнаружил в бумагах Гранморена. Сходство было полное. Он сложил записку и запер ее в стол, ибо хотя он ни словом не обмолвился о ней следователю, но полагал, что такое оружие необходимо сохранить, Перед его мысленным взором опять возник образ этой невысокой, хрупкой женщины, которая боролась с такой силой и упорством, и он с присущим ему насмешливым и снисходительным видом пожал плечами: «Ох, уж эти слабые создания, если они чего-нибудь хотят!..»

Без двадцати три, еще до срока, Северина явилась на улицу Кардине, на свидании, которое она назначила Жаку. Он жил здесь на верхнем этаже большого дома, в узкой комнатенке, куда приходил лишь поздно вечером, чтобы лечь спать; два раза в неделю он проводил ночь в Гавре, ибо его курьерский поезд прибывал туда вечером и уходил рано утром. Но в тот день Жак промок до нитки и до такой степени был разбит усталостью, что, войдя к себе, тут же повалился на постель. Северина, пожалуй, так бы и не дождалась его, если бы машиниста не разбудил шум ссоры в соседней комнате: муж избивал жену, а та вопила не своим голосом. Быстро умывшись и одевшись, Жак в самом дурном расположении духа подошел к окну своей мансарды и увидел ожидавшую внизу Северину.

— Наконец-то! — воскликнула она, едва машинист вышел из ворот. — А я уж решила, что не так вас поняла… Вы мне говорили — это на углу улицы Сосюр…

Не дожидаясь ответа, она взглянула на дом:

— Стало быть, вы тут обитаете?

Ничего не сказав об этом Северине, Жак условился встретиться с ней у ворот своего дома, потому что депо, куда они должны были отправиться вместе, помещалось почти напротив. Вопрос молодой женщины привел его в замешательство, он решил, что она из дружеских чувств захочет осмотреть его жилище. А комната была так скудно обставлена и так плохо прибрана, что ему было стыдно привести туда кого-нибудь.

— Да нет, я тут не живу, только ночую, — ответил он. — Нам надо торопиться, боюсь, что начальник депо уже ушел.

И действительно, когда они добрались до его маленького домика, стоявшего позади депо на территории станции, выяснилось, что того нет; тщетно они переходили от навеса к навесу — повсюду им говорили, что если они хотят наверняка застать начальника, то им следует прийти к половине пятого в ремонтные мастерские.

— Ладно, мы придем еще раз, — заявила Северина.

Вновь очутившись на улице в обществе Жака, она спросила:

— Вы свободны? Ничего не имеете против, если мы подождем вместе?

Он не мог ей отказать; хотя Северина вызывала в нем глухое беспокойство, он все больше и больше восхищался ею, и, вопреки заранее принятому решению держаться с нею холодно и неприветливо, его напускная угрюмость буквально испарялась под ласковыми взглядами молодой женщины. Глядя на ее испуганное, нежное, чуть удлиненное овальное лицо, он говорил себе, что она, должно быть, любит, как верная собачонка, которую и прибить-то жаль.

— Ну, конечно, я вас не покину, — ответил он более мягко. — Но у нас еще целый час впереди… Хотите пойти в кафе?

Она улыбнулась, радуясь его сердечному тону. Потом с живостью воскликнула:

— Нет, нет, не хочу сидеть в помещении… Лучше побродим по улицам вдвоем, пойдемте, куда хотите.

И Северина доверчиво взяла его под руку. Теперь, когда Жак смыл с себя дорожную копоть, она находила, что он хорош собою; по одежде его можно было принять за преуспевающего служащего, а независимый вид и гордая осанка свидетельствовали о том, что он привык к вольному воздуху и к ежедневной борьбе с опасностями. Да, этот молодой машинист положительно красив: круглое лицо с правильными чертами, очень темные усы на белой коже; и только бегающие глаза, глаза, усеянные золотыми точками, которые он упорно отводил в сторону, продолжали вселять в нее недоверие. Если он избегает смотреть в лицо, стало быть, все еще испытывает отчужденность, стремится сохранить свободу действий, быть может, ей в ущерб? Северина еще была во власти мучительной неизвестности, по ее телу пробегала дрожь всякий раз, когда она думала о кабинете в доме на улице Роше, где решалась ее судьба; но с этой минуты она прониклась одной целью: человек, на чью руку она опиралась, должен полностью подчиниться ей; когда она, вскинув голову, станет смотреть ему в глаза, он не станет отводить взора. И тогда он будет принадлежать ей. Она не любила его, она даже не думала об этом. Просто старалась поработить, чтобы впредь не бояться.

Несколько минут оба, не разговаривая, шли в потоке людей, который никогда не иссякает в этом многолюдном квартале. Порой им приходилось спускаться с тротуара, они переходили улицу, лавируя среди экипажей. И некоторое время спустя оказались перед Батиньольским сквером, который в ту пору года почти совершенно пуст. Небо, омытое утром проливным дождем, приобрело нежно-голубой оттенок; под лучами теплого мартовского солнца набухали почки сирени.

— Войдемте? спросила Северина. — От этой толчеи у меня голова кругом идет.

Жаку также хотелось войти в сквер: сам того не сознавая, он испытывал потребность оказаться наедине с Севериной, подальше от толпы.

— Отчего же, — сказал он, — войдем.

Теперь они медленно шли вдоль лужаек, мимо голых деревьев. По скверу прогуливались женщины с грудными детьми, попадались прохожие, торопливо пересекавшие аллеи, чтобы сократить путь. Северина и Жак перешли мост через реку, вскарабкались на скалистый откос, затем повернули обратно; так они бесцельно бродили, пока не наткнулись на еловую рощицу — жесткая, темно-зеленая хвоя светилась на солнце. Тут, в укромном уголке, скрытом от посторонних взоров, стояла скамья; не произнеся ни слова, будто сговорившись, оба опустились на нее.

— А все же славная нынче погода, — проговорила Северина после короткого молчания.

— Да, — ответил он, — опять солнышко выглянуло.

Но мысли их были далеко. Он, всегда избегавший женщин, думал о событиях, которые привели их сюда. Вот она сидит рядом, касается его, чего доброго, еще ворвется в его жизнь, — и это наполняло Жака глубоким изумлением. Со времени последнего допроса в Руане он не сомневался, что эта женщина принимала участие в убийстве возле Круа-де-Мофра. Но почему? В силу каких обстоятельств? Что толкнуло ее на преступление — страсть или корыстный расчет? Он вопрошал себя, но не находил ясного ответа. И под конец сочинил целую историю: свирепый и корыстолюбивый муж торопился побыстрее завладеть наследством; возможно, он боялся, что старик изменит завещание, возможно, рассчитывал крепче привязать к себе жену кровавыми узами. Жак привык к этому объяснению; окружавшая Северину таинственность привлекала, манила его, и он мало-помалу перестал доискиваться истины. Его неотступно преследовала мысль, что он обязан все открыть правосудию. Эта мысль не оставляла Жака даже сейчас, когда он сидел на скамье рядом с этой женщиной, так близко, что ощущал прикосновение ее теплого бедра.

— Просто удивительно, — снова заговорил Жак, — на улице март, а мы сидим как летом.

— Да, — подхватила она, — солнце уже заметно пригревает.

Она в свою очередь думала: машинист был бы просто глуп, если б не догадался, что Гранморена убили они, Рубо. Уж слишком они его донимают, вот и сейчас она непроизвольно прижимается к нему… Перебрасываясь время от времени несколькими словами, они больше молчали, и Северина старалась проникнуть в ход его мыслей. Их взгляды встретились, и она прочла в глазах Жака вопрос: не ее ли он видел в купе, не она ли темной массой тяжело навалилась на ноги жертвы? Что делать, что сказать? Как привязать его к себе нерушимыми узами?

— Утром, — промолвила она, — в Гавре было очень холодно.

— Не говоря уже о том, — подхватил он, — что всю дорогу нас поливало дождем.

И в это мгновение Северину осенило. Не рассуждая, не раздумывая, она покорилась безотчетному побуждению, поднявшемуся из самых недр ее существа; если б она стала раздумывать, то ничего не сказала бы. Но молодая женщина почувствовала, что так будет лучше, что, заговорив, она завоюет Жака.

Она нежно взяла его за руку и посмотрела ему в глаза. Темно-зеленые ели скрывали их от прохожих, с соседних улиц доносился только отдаленный шум экипажей, казавшийся еще глуше в тишине, царившей в этом солнечном сквере; аллея была пустынна, лишь на повороте молча играл ребенок, наполнявший ведерко песком. И без всякого перехода Северина проникновенно прошептала:

— Вы думаете, я виновна?

Он чуть вздрогнул и в упор посмотрел на нее.

— Да, — взволнованно ответил он едва слышным голосом.

Она все еще держала его руку и теперь сильнее сжала ее; она заговорила не сразу, словно ожидая, пока ему передастся ее лихорадочный трепет.

— Вы ошибаетесь, я не виновна.

Она сказала это не для того, чтобы убедить его, но единственно для того, чтобы он понял, что в глазах всех остальных людей она должна оставаться неповинной. То было признание женщины, которая, говоря «нет», хочет, чтобы это оставалось так навсегда и вопреки всему.

— Я не виновна… И вы не станете больше огорчать меня, думая, будто я виновна.

И она ощутила сильную радость, видя, что он, не отрываясь, смотрит ей прямо в глаза. Конечно, поступив так, как она поступила, Северина предала себя в его руки, молча признала власть Жака над собою, и вздумай он позднее пожелать ее, она не сможет ему отказать. Но зато между ними возникла нерасторжимая связь: уж теперь-то он не заговорит, отныне они принадлежали друг другу. Ее безмолвное признание соединило их.

— Вы не станете меня больше огорчать? Вы мне верите?

— Да, верю, — с улыбкой ответил он.

Зачем принуждать ее прямо рассказывать об этом ужасном деле? Позднее, если она почувствует в том потребность, то сама ему все откроет. Стремясь обрести покой, она во всем призналась ему, хотя вслух ничего не сказала, и это очень трогало Жака, как доказательство бесконечной нежности. Это хрупкое создание с кроткими светло-голубыми глазами было исполнено доверия к нему! Он видел в ней воплощение женственности, казалось, она готова полностью подчиняться мужчине и все сносить от него, видя в этом путь к счастью! Они по-прежнему сидели, держась за руки, не сводя глаз друг с друга, и Жак был в восторге, что не ощущает привычной тревоги, ужасной дрожи, которая сотрясала его, когда он, находясь рядом с женщиной, испытывал к ней вожделение. Едва он прикасался к другим женщинам, как его охватывало желание укусить, его обуревало отвратительное стремление к убийству. Неужели он сможет любить Северину, не стремясь умертвить ее?

— Вы отлично знаете, я ваш друг и вам незачем страшиться меня, — прошептал он ей на ухо. — Меня не касаются ваши дела, пусть будет так, как вам угодно… Понимаете? Всецело располагайте мною.

Он так близко наклонился к ее лицу, что ощущал на своих усах теплое дыхание Северины. Еще утром он отшатнулся бы в диком страхе перед приступом. Что же произошло? Почему он чувствует только легкий трепет и приятную усталость, словно выздоравливающий? Предположение, что она убила человека, превратилось в уверенность, и это накладывало на нее особый отпечаток, отличало от других, возвеличивало.

Быть может, она не просто помогала мужу, а сама нанесла удар. Без всяких на то доказательств, Жак пришел к такому убеждению. И с этой минуты, несмотря на безотчетный страх, рожденный желанием, которое она ему внушала, Северина стала казаться ему священным существом.

Они теперь весело болтали, как увлеченные друг другом молодые люди, в чьих сердцах только еще зарождается любовь.

— Дайте мне и другую руку, я ее тоже согрею.

— О нет, не здесь. Нас еще, чего доброго, увидят.

— Кто же? Ведь мы одни… И потом что за беда! От этого дети не рождаются.

— Надеюсь.

Северина от души смеялась, радуясь своему спасению. Нет, она не любила Жака, во всяком случае, ей так казалось; и если она пообещала ему себя, то теперь уже мысленно искала способ уйти от расплаты. Он на вид такой славный, он не станет ее терзать, все устраивается как нельзя лучше.

— Значит, решено: мы теперь друзья, и никого, даже моего мужа, это не касается… А сейчас отпустите мою руку и не глядите на меня так пристально, а то глаза испортите.

Но Жак не выпускал ее тонких пальчиков. Запинаясь, он прошептал:

— Знаете, я вас люблю.

Она слегка вздрогнула и порывисто вырвала руку. Потом поднялась со скамьи, на которой он продолжал сидеть.

— Да вы с ума сошли! Ведите себя прилично, сюда идут.

И действительно, к ним приближалась кормилица со спящим младенцем на руках. Потом с весьма озабоченным видом прошла девушка. Солнце спускалось, исчезая в фиолетовой дымке, заволакивавшей горизонт, его лучи, убежав с лужаек, затрепетали золотистой пылью на зеленых верхушках елей. Внезапно стук экипажей затих. Где-то вблизи на башенных часах пробило пять.

— Господи! — воскликнула Северина. — Уже пять часов, а у меня свидание на улице Роше!

Ее радость увяла, вновь уступив место тревоге перед неизвестностью; Северина вспомнила, что еще рано говорить о спасении. Она побледнела как полотно, губы ее дрожали.

— Но вы собирались повидать начальника депо? — проговорил Жак, поднимаясь со скамьи и беря ее под руку.

— Ничего не поделаешь! Загляну к нему в другой раз… Послушайте, друг мой, я не могу больше с вами оставаться, позвольте мне уйти, я бегу по делам. Еще раз благодарю вас, благодарю от всего сердца.

Она торопливо пожала обе его руки:

— До скорой встречи.

— Да, до скорой встречи.

Она удалялась быстрым шагом и вскоре скрылась в гуще деревьев; Жак между тем медленно направился к улице Кардине.

Ками-Ламотт только что закончил долгую беседу с начальником службы эксплуатации Компании Западных железных дорог. Тот явился как будто совсем по другому поводу, но под конец признался, до какой степени неприятно для Компании дело Гранморена. Во-первых, газеты до сих пор еще сетовали, что, дескать, пассажиры в вагонах первого класса не могут быть полностью уверены в своей безопасности. Во-вторых, это неприятное происшествие бросало тень чуть ли не на весь персонал железной дороги, несколько служащих находились под подозрением, не говоря уже об этом Рубо, который был так скомпрометирован, что его в любую минуту могли арестовать. И, наконец, слухи о безнравственности Гранморена, входившего в состав административного совета Компании, до некоторой степени порочили и весь административный совет. Так что преступление, в котором подозревали незаметного помощника начальника станции, имело двусмысленную, грязную подоплеку и расшатывало весь огромный и сложный механизм, и потрясало основы железнодорожной администрации, не исключая ее верхушки. И сотрясение это отдавалось выше, оно затрагивало правительство и, увеличивая политические трудности, угрожало государству: в то критическое время громадный социальный организм уже разлагался, и всякое лихорадочное возбуждение ускоряло этот процесс. Вот почему, узнав от своего собеседника, что Компания именно сегодня решила уволить Рубо, Ками-Ламотт горячо восстал против такой меры. Нет, нет! Это было бы крайне неосмотрительно, печать опять поднимет страшный шум, помощника начальника станции еще изобразят жертвой политических убеждений. Все могло затрещать снизу доверху, бог знает, сколько крайне неприятных разоблачений могло всплыть на свет! Скандал и так уже слишком затянулся, надо как можно быстрее с ним покончить. И, убежденный этими доводами, начальник службы эксплуатации пообещал оставить Рубо на службе и даже не переводить его из Гавра. Пусть все видят, что на железной дороге нет бесчестных людей! Дело будет прекращено, со слухами — покончено.

Когда Северина, задыхаясь, с сильно бьющимся сердцем вновь очутилась в строгом кабинете на улице Роше, Ками-Ламотт несколько мгновений молча глядел на нее, с интересом наблюдая за теми нечеловеческими усилиями, какие она делала, чтобы казаться спокойной. Положительно, она была ему симпатична, эта хрупкая на вид преступница со светло-голубыми глазами.

— Итак, сударыня…

Он умолк на полуслове, чтобы еще минуту насладиться ее тревогой. Но она смотрела на него столь проникновенно, вся ее поза говорила о такой жгучей потребности узнать свою участь, что ему стало жаль ее.

— Итак, сударыня, я виделся с начальником службы эксплуатации и получил от него заверение, что ваш муж не будет уволен… Дело улажено.

Она едва не лишилась чувств — так велика была затопившая ее радость. Глаза Северины наполнились слезами, она ничего не говорила, только улыбалась.

Он повторил последние слова, подчеркивая интонацией их глубокий смысл:

— Дело улажено… Вы можете спокойно возвратиться в Гавр.

Северина отлично поняла: он хотел сказать, что их не арестуют, что их решили пощадить. Не только Рубо оставят на службе, но и вся ужасная драма будет забыта, погребена. И в безотчетном порыве она, точно ласковый котенок, благодарно склонилась к его рукам, поцеловала их и прижала к своим щекам. На сей раз Ками-Ламотт не выдернул своих рук, он и сам был растроган этим нежным и очаровательным выражением ее признательности.

— Но только, — продолжал он, вновь напуская на себя обычную суровость, — помните о нашей беседе и ведите себя благоразумно.

— О, сударь!..

Но он желал удержать супругов Рубо в своей власти. И потому намекнул на письмо:

— Помните, что дело остается у нас и при малейшем проступке ему может быть дан ход… И, главное, посоветуйте вашему мужу больше не вмешиваться в политику. В противном случае мы будем безжалостны. Я знаю, он себя уже изрядно скомпрометировал, мне рассказывали о его возмутительной ссоре с супрефектом; в довершение всего, он слывет республиканцем, это черт знает что такое… Вы меня поняли? Пусть он ведет себя осмотрительно, не то мы с ним быстро управимся.

Северина встала, ей не терпелось выйти на улицу, чтобы дать выход душившей ее радости.

— Милостивый государь, мы во всем будем слушаться вас, мы будем поступать так, как вы прикажете… Стоит вам только пожелать, и я вся к вашим услугам — когда угодно, где угодно…

Секретарь министра вновь улыбнулся с видом человека, уже давно постигшего тщету всех радостей, пресытившегося ими и чуть презирающего их:

— О, я не злоупотреблю этим, сударыня, я уже ничем не злоупотребляю.

И он сам распахнул перед ней дверь кабинета. На площадке она дважды обернулась, и на ее сияющем лице была написана глубокая признательность.

Выйдя на улицу, Северина помчалась сломя голову. Но потом спохватилась, что идет не в ту сторону, повернула назад и перешла зачем-то дорогу, чуть не угодив под колеса экипажа. Она испытывала потребность двигаться, размахивать руками, кричать. Она уже поняла, почему их пощадили, и вдруг обнаружила, что бормочет вполголоса:

— Черт побери! Они боятся, они ни за что не станут ворошить это дело, какая я была дура, что так терзалась. Это очевидно… Какое счастье! Я спасена, на сей раз и впрямь спасена!.. Но мужа я все-таки припугну, пусть ведет себя потише… Спасена, спасена, какое счастье!

Она свернула на улицу Сен-Лазар и увидела, что часы в витрине ювелирной лавки показывают без двадцати шесть.

«Ну, уж теперь-то я пообедаю на славу, времени у меня хватит!» — решила она.

Она выбрала самый роскошный ресторан напротив вокзала, уселась одна за ослепительно белый столик возле зеркального окна и, с интересом наблюдая за уличной толпой, заказала себе изысканный обед: устрицы, рыбное филе, крылышко жареного цыпленка. Она по крайней мере вознаградит себя за плохой завтрак! И Северина жадно поглощала пищу, белый хлеб показался ей необыкновенно вкусным, а под конец она решила полакомиться пончиками со взбитыми сливками. Выпив кофе, она поспешно встала из-за стола: до отправления курьерского поезда оставалось всего несколько минут.

Простившись с Севериной, Жак направился к себе, чтобы переодеться в рабочее платье, а затем пошел в депо, куда обычно приходил лишь за полчаса до того времени, когда нужно было выводить локомотив. Все последнее время он поручал Пеке проверять состояние паровоза, хотя кочегар два раза из трех бывал пьян. Однако в тот день Жаком владело приятное волнение, и он ощутил безотчетную потребность самому убедиться, что все части машины работают безотказно; к тому же утром, по дороге из Гавра, ему показалось, будто происходит утечка пара.

В огромном, потемневшем от копоти депо с высокими запыленными окнами среди других паровозов отдыхал и паровоз Жака; его подогнали к самому выходу, ибо ему предстояло отправиться первым. Кочегар депо уже загрузил топку, и маленькие красные угольки падали в специально вырытую канавку. То был быстроходный локомотив на двух спаренных осях, удивительно изящный, несмотря на свои огромные размеры; его большие, но легкие колеса соединялись друг с другом стальными дышлами, а широкая грудь и мощный, сильно вытянутый круп делали его похожим на огнедышащего коня; все в нем было целесообразно и надежно, что и составляет высшую красоту существ из металла — их безупречность и силу.

Как и другие паровозы Компании Западных железных дорог, он, помимо номера, носил также имя — «Лизон»: так называлась одна из небольших станций возле Котантена. Однако Жак, испытывавший нежность к своей машине, воспринимал это название, как женское имя, и ласково говорил: «Моя Лизон».

Да, он и впрямь по-настоящему любил свою машину, которую водил уже четыре года. Ему приходилось водить и другие машины, среди них попадались покорные и строптивые, работяги и лентяйки; он знал, что у каждой свой нрав и что о многих из них, как и о женщинах, можно было сказать: они никудышные работницы. Жак потому-то и любил свою машину, что она отличалась редкими достоинствами, украшающими женщину. «Лизон» была кротка, послушна, ее легко было стронуть с места, ход у нее был ровный и плавный, давление пара в котле всегда достаточное. Говорили, будто она так легко трогается с места благодаря тому, что у нее великолепные бандажи на колесах и отлично отрегулированы золотники; а то, что при сравнительно небольшом расходе топлива в ее котле постоянно поддерживалось высокое давление, объясняли высоким качеством медных труб и удачным устройством котла. Но Жак знал, что дело вовсе не в этом, ибо другие машины того же образца, изготовленные с таким же тщанием, не отличались качествами «Лизон». Ведь у машины есть душа — тайна мастерства, по воле случая металл обретает ее при ковке, словно рука работника, подгоняя отдельные части, сообщает машине неповторимость, вдыхает в нее жизнь.

Да, Жак любил свою «Лизон» и испытывал к ней признательность: она мигом приходила в движение и мигом останавливалась, точно сильная, но послушная кобылица; он любил ее и за то, что по ее милости, помимо твердого жалованья, получал доплату за сбережение топлива. Котел так хорошо держал давление пара, что угля уходило гораздо меньше, чем положено. Только в одном можно было упрекнуть «Лизон» — она требовала слишком много смазочного масла, особенно неумеренно поглощали его цилиндры машины: казалось, «Лизон» томится постоянной жаждой, не знает удержу. Тщетно Жак пытался умерить ее аппетит. Она тотчас же принималась пыхтеть — такой уж у нее был норов. И Жаку пришлось примириться с прожорливостью «Лизон»: так всегда закрывают глаза на единственный недостаток человека, обладающего многими достоинствами; он только шутил со своим кочегаром, что их «Лизон», как и все красотки, требует, чтобы ее умасливали.

Огонь в топке гудел все сильнее, давление пара в котле повышалось, а Жак между тем кружился возле машины, придирчиво оглядывая все ее части и стремясь понять, почему утром на нее ушло еще больше масла, чем обычно. Но он не находил никакого изъяна, машина была натерта до блеска и весело сверкала чистотой, говорящей о нежной заботливости машиниста. Он постоянно вытирал ее, точно полировал; особенно усердно он тер «Лизон», как только ее ставили в депо; пользуясь тем, что она еще не остыла, он тщательно счищал с ее поверхности пятна, снимал заусеницы, — так конюхи обтирают соломенными жгутами дымящиеся бока лошадей после долгого бега. Он никогда не торопил свою машину, старался сохранить размеренный ритм движения, избегал задержек в пути, которые заставляют затем развивать излишнюю скорость. Жак и «Лизон» жили, можно сказать, душа в душу; за четыре года он ни разу не пожаловался на нее, ни разу не внес в специальный реестр депо просьбу о ремонте, как это нередко делают машинисты, плохие машинисты, лентяи и пьяницы, которые вечно не в ладу со своими машинами. Но в тот день невоздержанность «Лизон» его просто из себя выводила; и еще одно: в первый раз за все время он испытывал какое-то смутное, но глубокое беспокойство, своего рода недоверие к «Лизон», словно сомневался в ней и хотел заранее убедиться, что она в дороге не выкинет какой-нибудь дурной шутки.

Пеке в депо не оказалось, и когда он наконец появился, с трудом ворочая языком после веселого завтрака с приятелем, Жак накинулся на него. Обычно мужчины ладили между собой, они приноровились друг к другу, работая на одном паровозе; вынужденное молчание и тряска, общий труд и общие опасности сблизили их. Хотя машинист был намного моложе кочегара, он относился к нему по-отечески, покрывал его грешки, давал поспать часок, когда тот бывал слишком уж пьян; и Пеке, — кстати сказать, в трезвом виде превосходный работник, понаторевший в своем ремесле, — платил Жаку за его снисходительность поистине собачьей преданностью. Надо заметить, что Пеке тоже был привязан к «Лизон», и это укрепляло доброе согласие между машинистом и кочегаром. Вместе с машиной они втроем составляли неразлучную семью, где никогда не возникало ссор. Вот почему Пеке, несколько озадаченный нагоняем, полученным от Жака, уже просто вытаращил глаза на машиниста, услыхав, что тот ворчит на их машину.

— Что это вы? Да ведь она у нас, точно фея, как на крыльях летит!

— Нет, нет, я что-то не спокоен.

И хотя все части паровоза были в полном порядке, Жак продолжал покачивать головой. Он перепробовал все краны, проверил работу клапана. Потом взобрался на площадку, сам наполнил масленки для смазки цилиндров, между тем как кочегар вытирал тряпкой паровой колпак, на котором виднелись легкие следы ржавчины. Центральный болт ходил легко, и, казалось, машинист мог успокоиться. Но нет, теперь в его сердце жила не одна «Лизон». Там созревало новое чувство — нежность к изящной, хрупкой женщине, которую он в мыслях все еще видел рядом с собой на скамье в сквере; и это слабое, ласковое существо так нуждалось в любви и покровительстве! Бывало, что поезд по не зависящим от машиниста причинам опаздывал, и Жак мчался тогда со скоростью восьмидесяти километров в час, — однако он никогда не думал об опасностях, которым подвергаются пассажиры. А теперь при одной мысли, что ему предстоит доставить в Гавр эту женщину, которую еще утром он почти ненавидел и неохотно вез, Жак испытывал беспокойство, он опасался катастрофы и с ужасом представлял себе, как раненная по его вине Северина умирает у него на руках. Любовь уже налагала на него свои цепи. «Лизон» вышла из доверия, и ей следовало вести себя безукоризненно, если она хотела сохранить репутацию хорошей машины.

Пробило шесть часов, Жак и Пеке поднялись на маленький железный мостик, соединяющий локомотив с тендером; кочегар по знаку машиниста открыл продувательные краны, и клубящийся пар наполнил темное депо. Потом, послушная рукоятке регулятора, которую медленно поворачивал Жак, «Лизон» тронулась с места, вышла из депо и свистком потребовала путь. Почти тотчас же она углубилась в Батиньольский туннель. Однако у Европейского моста пришлось ждать; точно в установленный час стрелочник направил паровоз к курьерскому поезду, отбывавшему в шесть тридцать, и двое рабочих из станционной бригады прицепили его к составу.

До отправления оставалось каких-нибудь пять минут, и Жак свесился с паровоза, удивленный тем, что не видит Северину в шумном потоке пассажиров. Он был уверен, что она не сядет в вагон, прежде чем не подойдет к нему. Наконец она появилась, она опаздывала и почти бежала. Не останавливаясь, Северина прошла вдоль поезда, пока не достигла локомотива; ее разрумянившееся лицо светилось радостью.

Она привстала на цыпочках и подняла к нему смеющееся личико:

— Не тревожьтесь, я тут.

Он также рассмеялся, обрадованный, что она пришла:

— Хорошо, хорошо! Вот и прекрасно.

Северина снова приподнялась на цыпочках и прибавила вполголоса:

— Друг мой, я довольна, очень довольна… У меня большая удача… Вышло так, как мне хотелось.

Он все понял и испытал огромное удовлетворение. Она бегом бросилась к вагону, но оглянулась и шутливо прибавила:

— Будьте же теперь осторожны, не переломайте мне костей.

Он весело откликнулся:

— Только этого еще недоставало! Не бойтесь!

Уже запирали дверцы вагонов, и Северина в последнюю минуту поднялась на площадку; по сигналу обер-кондуктора Жак дал свисток и открыл регулятор. Поезд тронулся. Он уходил в тот же час, что и тот роковой поезд в феврале: такая же суматоха на станции, такой же шум, такие же клубы дыма. Но только теперь было еще почти светло, лишь нежная сумеречная дымка окутывала платформу. Северина глядела в окно.

Жак стоял на своем обычном месте, одетый в теплые шерстяные брюки и куртку, добрую половину его лица закрывали большие очки с суконными наглазниками, завязанные на затылке под фуражкой; он, не отрываясь, смотрел на полотно, поминутно высовываясь из-за смотрового стекла, чтобы лучше видеть. Паровоз содрогался, но машинист словно не чувствовал толчков; держа правую руку на маховике, регулирующем ход, он походил на лоцмана, застывшего у рулевого колеса; едва заметным плавным движением он то уменьшал, то увеличивал скорость, а левой рукой в то же время непрерывно тянул рукоятку свистка, ибо выезжать из Парижа очень трудно, тут на каждом шагу опасности. Паровоз подавал свистки у переездов, возле станций, у туннелей, на крутых поворотах. Вдали, в сгущавшихся сумерках, показался красный сигнал, продолжительным свистком поезд потребовал себе путь и, как молния, пронесся мимо. Время от времени Жак поглядывал на манометр и, когда давление в котле достигало десяти атмосфер, поворачивал маховичок инжектора. И снова обращал свой взор на полотно, напряженно смотрел вперед, внимательно следя за малейшими извилинами пути; он был так углублен в это, что больше ничего не замечал и даже не чувствовал, что ветер свирепо дует ему в лицо. Стрелка манометра отклонилась книзу, машинист, откинув крюк, распахнул дверцу топки; и Пеке, привыкший без слов понимать его, разбил молотом несколько кусков угля, набросал его на решетку и разровнял лопатой, чтобы уголь лежал ровным слоем. Нестерпимый жар обжигал им ноги, потом, когда дверца топки захлопнулась, они снова ощутили ледяное дыхание ветра.

Спускалась ночь, Жак удвоил осторожность. «Лизон» редко бывала до такой степени покорна; он повелевал ею, пришпоривал и осаживал, как всадник своего коня; и все же он, точно властный хозяин, внимательно следил за нею, сурово обращался с «Лизон», как с укрощенной кобылицей, которой приходится постоянно остерегаться. Ведь там, позади, в стремительно мчавшемся поезде, находилось хрупкое, изящное создание, с трогательной улыбкой вверившее ему себя. И при мысли об этом легкая дрожь пробегала по его телу, он сильнее сжимал рукою маховик, регулирующий ход, и пристально вглядывался в сгущавшуюся тьму — не мелькнут ли где-либо красные огни. Миновав железнодорожные узлы Аньер и Коломб, он вздохнул свободнее. Отсюда до Манта ехать было проще, путь был прямой, и поезд легко катил по нему. После Манта Жаку пришлось пришпорить «Лизон» — предстояло взять довольно крутой подъем, тянувшийся километра на два. Затем, не замедляя хода, он направил свою машину по отлогому склону в туннель Рольбуаз, занимающий два с половиной километра в длину, — поезд прошел его всего за три минуты. Впереди предстоял еще только один туннель — Рульский туннель у Гайона, а за ним лежала станция Соттвиль, — то было очень опасное место, где скрещивалось множество путей, вечно загроможденных составами, маневровыми паровозами и вагонами. Все силы машиниста были напряжены, глаза ни на миг не отрывались от полотна, рука впилась в регулятор; «Лизон», свистя и извергая клубы дыма, на всех парах пронеслась через Соттвиль и остановилась лишь в Руане; оттуда она двинулась уже чуть спокойнее и медленно начала подниматься на склон, ведущий к Малоне.

Взошла луна; ее яркий серебристый свет позволял Жаку различать даже отдельные кустики и придорожные камни, стремительно проносившиеся мимо. При выходе из туннеля Малоне его обеспокоила упавшая на полотно тень от большого дерева, он бросил взгляд направо и узнал уединенное место, поросшее кустарником поле, откуда он наблюдал сцену убийства. Пустынная и дикая местность проплывала мимо: бесконечные холмы, ложбины, где темнели низкорослые деревья, унылая, бесплодная земля. Потом, возле Круа-де-Мофра, в мертвенном свете луны, перед ним неожиданно возникло видение — дом, стоящий наискось к железной дороге, заброшенный, покинутый, с наглухо заколоченными ставнями, нагонявший смертную тоску. И, сам не зная почему, Жак ощутил, что на этот раз сердце сжалось у него еще сильнее, чем обычно, словно предвещая беду.

Но тотчас же перед его глазами уже возникла другая картина. Неподалеку от домика Мизаров, возле переезда, стояла Флора. С некоторых пор, проезжая тут, он каждый раз видел ее на этом месте: она ждала его, будто выслеживала. Девушка не пошевелилась, она лишь повернула голову и проводила взглядом стремительно мчавшийся паровоз. Ее высокая фигура темным контуром выступала в белом свете луны, золотистые волосы сверкали в бледном золоте ночного светила.

Жак, вновь пришпорив «Лизон», чтобы она быстрее взлетела на откос у Моттвиля, дал ей немного передохнуть на Больбекском плато, а потом погнал во всю мочь от Сен-Ромена к Арфлеру, по самому крутому склону железнодорожной линии Париж — Гавр: паровозы пробегают эти три лье галопом, точно разгоряченные кони, уже почуявшие конюшню. Когда поезд прибыл в Гавр, Жак был совершенно разбит от усталости, под навесом платформы плавал дым, вокруг парила обычпая суета; Северина, перед тем как подняться к себе, с веселым видом подбежала к машинисту и нежно проговорила:

— Спасибо! До завтра.

Прошел месяц, и полное спокойствие вновь воцарилось в квартире Рубо, расположенной во втором этаже вокзала, над залами ожидания. И для них, и для их соседей по коридору, для всего мирка станционных служащих, которые изо дня в день живут по часам, подчиняясь неизменному железнодорожному расписанию, снова потекла привычная монотонная жизнь. Казалось, ничего не произошло ни страшного, ни из ряда вон выходящего.

Вызвавшее столько шума скандальное дело Гранморена мало-помалу забывалось, и его пришлось сдать в архив, ибо правосудие, видимо, было бессильно обнаружить преступника. После двухнедельного предварительного заключения Кабюша, по приказу судебного следователя Денизе, выпустили за отсутствием достаточных улик, а уголовное дело против него прекратили; и постепенно стала складываться поражавшая воображение полицейская легенда о загадочном неуловимом убийце, преступном авантюристе, которому приписывали все нераскрытые злодеяния: его видели сразу во многих местах, и он исчезал как дым при одном появлении агентов полиции. Изредка в оппозиционной прессе еще появлялись язвительные упоминания об этом легендарном убийце. Но газеты были возбуждены приближением парламентских выборов; произвол властей, насильственные действия префектов ежедневно давали им повод для негодующих статей, поэтому они перестали интересоваться делом Гранморена, а вслед за ними утратила к нему любопытство и публика. Теперь о нем даже не говорили.

Спокойствие в доме Рубо окончательно установилось и потому, что благополучно разрешились трудности, связанные с завещанием председателя суда. Вняв советам г-жи Боннеон, супруги Лашене в конце концов согласились не оспаривать завещание, так как не были уверены в благополучном исходе процесса и боялись лишь вызвать скандал. Вот уже неделя, как супруги Рубо были введены в права наследования и стали владельцами дома и сада в Круа-де-Мофра, оценивавшихся примерно в сорок тысяч франков. Они, не колеблясь, решили продать этот дом — средоточие разврата и преступлений; мысль о нем преследовала их как кошмар, они ни за какие блага не отважились бы провести там ночь из страха перед призраками прошлого; и супруги надумали продать его целиком, вместе с обстановкой, в таком виде, в каком он им достался, не производя никаких починок, даже не прибрав его. Однако, продавая дом с торгов, они много на этом потеряли бы, так как нелегко было найти покупателей, которые согласились бы поселиться в такой дыре; вот почему супруги Рубо решили дождаться какого-нибудь чудака, любящего уединение, и ограничились тем, что прикрепили к фасаду огромное объявление, которое без труда можно было прочесть из окон проносившихся мимо поездов. Это написанное крупными буквами извещение о продаже только подчеркивало унылый вид дома с заколоченными ставнями, стоявшего посреди заросшего терновником сада. Рубо решительно отказался хотя бы по пути заехать в Круа-де-Мофра, чтобы отдать необходимые распоряжения, и Северине самой пришлось однажды отправиться туда; она оставила ключи Мизарам и попросила их показать владение покупателям, если те объявятся. В доме можно было поселиться хоть тотчас же, в нем было все, вплоть до постельного белья.

Итак, отныне ничто не тревожило Рубо и его жену, один день сменялся другим в каком-то дремотном ожидании. В конце концов дом кто-нибудь купит, они выгодно поместят деньги, и все пойдет на лад. В сущности, они даже не помнили о нем и жили в своей старой квартире, словно никогда не надеялись расстаться с этими тремя комнатами — столовой, дверь из которой выходила прямо в коридор, довольно большой спальней, справа, и маленькой душной кухонькой, слева. Даже навес вокзальной платформы перед их окнами, этот цинковый скат, загораживающий вид, точно тюремная стена, не раздражал их, как прежде, а скорее успокаивал, усиливал впечатление полного покоя, безмятежной и усыпляющей тишины. По крайней мере за ними не подсматривают соседи, в их жизнь не вторгаются бесцеремонные соглядатаи; и теперь, с наступлением весны, Рубо и Северина жаловались только на удушающую жару да на слепящее сверкание цинка, разогретого лучами апрельского солнца. После ужасного потрясения, из-за которого они чуть не два месяца жили в постоянном трепете, супруги блаженствовали, покоряясь охватившему их бездумному оцепенению. Они желали только одного — не двигаться — и радовались, что живут, не испытывая дрожи и мук. Никогда еще Рубо не выказывал столько служебного рвения и старательности: всю неделю, когда он дежурил днем, он появлялся на платформе в пять утра, в десять завтракал дома, а в одиннадцать вновь шел на вокзал, где оставался до пяти вечера, то есть, в сущности, дежурил по одиннадцати часов; в неделю ночного дежурства он уходил в пять вечера и возвращался в пять утра, в такие дни он не пользовался даже коротким отдыхом во время трапезы, ибо ужинал у себя в кабинете; и Рубо выполнял свои нелегкие обязанности с некоторым удовлетворением: ему нравилось входить во все мелочи, все видеть своими глазами, все делать самолично, словно эта утомительная работа приносила ему забвение, помогала вернуться к размеренной, здоровой жизни. Северина между тем почти постоянно оставалась в одиночестве: из каждых двух недель она одну чувствовала себя вдовой, а в другую неделю встречалась с мужем лишь за завтраком и обедом; в ней, казалось, проснулся вкус к домоводству. Прежде она не любила заниматься хозяйством, и всем ведала тетушка Симон, старушка, приходившая к ней на три часа — с девяти утра до полудня; сама же Северина в это время вышивала. Но с той поры, как молодая женщина обрела покой и поняла, что и впредь останется здесь, она принялась повсюду наводить чистоту и порядок. Только убедившись, что все в доме блестит, она усаживалась на стул. Надо сказать, что и Рубо и Северина спали спокойно. В те редкие минуты, когда они бывали вдвоем, — за трапезой или ночью, в супружеской постели, — они никогда не заговаривали о Гранморене; им верилось, что с делом об убийстве покончено, что оно похоронено навеки.

Особенно радовалась жизни Северина. Вскоре она опять предалась лени, вновь переложила хозяйство на плечи тетушки Симон и, как барышня, получившая благородное воспитание, уделяла все время рукоделию. Она затеяла нескончаемую работу — стала вышивать покрывало, и это грозило растянуться на всю жизнь. Северина поднималась довольно поздно, она нежилась одна в постели, приходившие и уходившие поезда убаюкивали ее, они, как часы, отмечали для нее ход времени, ибо следовали строго по расписанию. В первое время после замужества шумная жизнь железнодорожной станции — свистки, скрежет поворотного круга, грохот стремительно проносившихся составов, похожие на землетрясение неожиданные толчки, от которых дрожала мебель, — буквально сводила ее с ума. Затем она постепенно привыкла, шум и суета вокзала сделались частью ее существования и даже стали нравиться ей: постоянно доносившийся снаружи грохот словно подчеркивал мирную тишину ее жилища. До завтрака она бесцельно блуждала по комнатам, болтала с тетушкой Симон. Потом подолгу сидела в столовой возле окна в блаженном ничегонеделании, забыв о рукоделии. Приходя с ночного дежурства, Рубо тут же заваливался спать, и Северина до самого вечера слышала, как он храпит; в такие дни она чувствовала себя счастливой — она проводила их как до замужества: спала, широко раскинувшись в постели, была свободна с утра до ночи, вела себя так, как ей заблагорассудится. Северина почти не выходила из дому, и Гавр напоминал ей о себе только копотью соседних заводов: большие клубы черного дыма пятнали небо над цинковой крышей, которая высилась в нескольких метрах от окон и загораживала горизонт. Город находился там, за этой вечной преградой, Северина ощущала его далекое дыхание, и мало-помалу горечь от того, что она никогда его не видит, притупилась; в желобе вокзального навеса она развела крошечный садик — тут стояло пять или шесть горшков с левкоями и вербеной, они скрашивали ее одиночество. И порою Северине казалось, что она живет в своем уединении, как в лесной глуши. Бывало, Рубо в свободные часы вылезал из окна, пробирался вдоль желоба, одолевал цинковый скат и устраивался на щипце, откуда открывался вид на бульвар Наполеона; там он сидел под открытым небом, покуривая трубку и глядя на город, расстилавшийся у его ног, на высокий лес мачт в доках, на безбрежное, убегавшее вдаль бледно-зеленое море.

Та же сонная одурь, казалось, овладела и семьями других станционных служащих, живших по соседству с супругами Рубо. Коридор, где обычно вихрем крутились самые ужасные сплетни, будто уснул. Когда Филомена заходила в гости к г-же Лебле, они шептались так тихо, что их голосов нельзя было различить. Пораженные тем, как повернулось дело, кумушки отзывались о помощнике начальника станции не иначе как с пренебрежительным состраданием: разумеется, это она, Северина, добилась, чтобы его не увольняли, неспроста она ездила в Париж, уж верно, там ни перед чем не останавливалась; но репутация его все равно подмочена, на него отныне будут смотреть с подозрением. Супруга кассира теперь уже не опасалась, что соседи отберут у нее квартиру, и всячески выражала им свое презрение, проходя мимо, она не глядела в их сторону и не здоровалась; этим она даже восстановила против себя Филомену, которая заходила теперь все реже и реже, считая, что г-жа Лебле зазналась и с ней не стоит иметь дело. Чтобы как-то убить время, старуха продолжала выслеживать мадемуазель Гишон и начальника станции г-на Дабади, все еще надеясь захватить их врасплох; однако ей это по-прежнему не удавалось. Теперь в коридоре слышалось лишь осторожное шарканье ее войлочных туфель. И мало-помалу всех охватила некая дремота — прошел целый месяц безмятежной жизни, походившей на глубокий сон, в который люди погружаются после сильных потрясений.

Но одно обстоятельство продолжало терзать и тревожить покой супругов Рубо: всякий раз, когда они, пусть даже ненароком, бросали взгляд на кусок паркета в столовой, им становилось не по себе. Слева от окна они приподняли дубовый фриз, который потом вновь прибили на место, предварительно спрятав там вынутые из карманов Гранморена часы, десять тысяч франков и кошелек, где было около трехсот франков золотом. Все это Рубо взял лишь для того, чтобы создать видимость ограбления. Он никогда не крал и как-то сказал Северине, что лучше умрет с голоду, чем возьмет хотя бы сантим или продаст часы. Деньги старого развратника, опозорившего его жену и получившего за это по заслугам, замараны грязью и кровью! Нет, нет, к этим нечистым деньгам порядочный человек прикасаться не должен! Унаследованный Севериной дом в Круа-де-Мофра Рубо принял не раздумывая, как подарок; другое дело — деньги: ведь ему пришлось собственными руками обшарить карманы убитого, и это лишало его равновесия, будило угрызения совести, наполняло каким-то тошнотворным страхом. При всем том у него ни разу не возникло желание сжечь банковые билеты, а часы и бумажник темной ночью выкинуть в море. Простая осторожность подсказывала это, но какое-то смутное безотчетное чувство мешало ему с ними расстаться. В нем жило неосознанное преклонение перед деньгами, он никогда в жизни не осмелился бы уничтожить такую сумму. В первую ночь Рубо запрятал деньги под подушку, не найдя для них более надежного укрытия. В последующие дни он беспрестанно находил все новые тайники и каждое утро перекладывал часы и деньги в другое место: он боялся обыска и испуганно вздрагивал при каждом звуке. Никогда еще его воображение не работало столь неутомимо. Но вот однажды ему осточертели эти жалкие уловки, опротивела собственная трусость, и Рубо не стал доставать часы и деньги, которые упрятал под паркет; теперь он ни за что на свете не полез бы туда: ему мерещилось, что под полом — склеп, обиталище смерти и ужаса, где притаились призраки. Шагая по столовой, он даже избегал ступать ногой на этот кусок паркета, ему было так неприятно, что он убедил себя, будто ощущает легкий толчок. Когда Северина после полудня усаживалась у окна, она отодвигала стул подальше, говоря себе, что не хочет сидеть над трупом, который покоится у них под полом. Рубо и Северина не говорили между собой о припрятанных ценностях, надеялись, что привыкнут, но потом их все сильнее стало выводить из себя, что эта мертвечина все еще здесь, что они каждый час ощущают ее, что она буквально жжет их подошвы. И такое беспокойное чувство было тем более странным, что их нимало не тревожил нож, великолепный новый нож, купленный Севериной, тот самый нож, который Рубо вонзил в горло Гранморену. Его просто вымыли и бросили на дно ящика, тетушка Симон иногда доставала его, чтобы нарезать хлеб.

Впрочем, Рубо сам нарушил сонную жизнь, которую они вели с Севериной, он внес в нее оживление, все настойчивее приглашая в гости Жака. Расписание курьерских поездов было составлено так, что машинист три раза в неделю проводил по нескольку часов в Гавре: в понедельник он приезжал в десять тридцать пять утра и уезжал в шесть двадцать вечера, в четверг и субботу он попадал в Гавр в одиннадцать пять вечера и покидал его в шесть сорок утра. В первый же понедельник после поездки Северины в Париж помощник начальника станции стал настойчиво звать молодого человека к себе.

— Послушайте, приятель, позавтракайте с нами, не чинитесь… Какого черта! Вы оказали такую любезность моей жене, я вам бесконечно благодарен.

И вот в течение месяца Жаку пришлось дважды завтракать у Рубо. Должно быть, помощнику начальника станции было невыносимо то тягостное молчание, в котором проходили трапезы, когда он оставался вдвоем с женой, и он испытывал облегчение в присутствии третьего лица. Рубо принимался тогда рассказывать свои любимые истории, болтал, шутил.

— Заходите как можно чаще! Вы же сами видите, что ничуть нас не стесняете.

В один из четвергов, поздно вечером, когда Жак, уже умывшись, собирался идти спать, он встретил помощника начальника станции: тот слонялся вокруг депо; несмотря на поздний час, Рубо, которому скучно было одному возвращаться домой, сначала заставил молодого человека проводить его, а потом затащил к себе. Северина еще не спала, она читала. Выпили немного вина, затем уселись за карты и играли далеко за полночь.

С той поры это вошло в привычку — по понедельникам они завтракали, а по четвергам и субботам вместе коротали вечера. Если Жак почему-то не появлялся, то Рубо в следующий раз уже поджидал приятеля, добродушно выговаривал ему и уводил к себе. Помощник начальника станции делался все более угрюмым и приходил в веселое расположение духа лишь в обществе нового друга. В начале знакомства машинист служил источником жестокой тревоги для Рубо, и можно было ожидать, что он возненавидит Жака, как свидетеля, постоянно напоминавшего ему об ужасных событиях, о которых хотелось забыть; но молодой человек, напротив, стал Рубо просто необходим, возможно, как раз потому, что знал и промолчал. Это обстоятельство прочно связывало их как сообщников. Помощник начальника станции часто выразительно поглядывал на машиниста и пожимал ему руку с такой силой и горячностью, какие нельзя было объяснить просто выражением дружеских чувств.

Каждый приход Жака был своего рода праздником для Рубо и его жены. Едва он появлялся на пороге, Северина с радостным возгласом кидалась ему навстречу, как женщина, которую неожиданное развлечение выводит из дремотного состояния. Она отбрасывала вышиванье или книгу и, стряхнув дурман оцепенения, в котором проводила целые дни, начинала весело щебетать и смеяться:

— Ах, как чудесно, что вы явились! Я услышала, что прибыл курьерский, и тут же подумала о вас.

Завтраки втроем были радостным событием. Северина уже изучила вкусы Жака, сама покупала для него свежие яйца; она держалась очень мило, как гостеприимная хозяйка, которая старается для друга дома, и во всем этом трудно было пока усмотреть что-либо, кроме простого радушия и стремления рассеяться.

— Обязательно приходите в понедельник! Я приготовлю для вас крем.

Прошел месяц, и Жак стал своим человеком в доме Рубо; к этому времени отчужденность между супругами еще больше усилилась. Теперь Северина все чаще предпочитала спать одна и придумывала для этого всевозможные предлоги; и муж, который в первое время после свадьбы страстно и грубо добивался ее ласк, больше к этому не стремился. В чувстве Рубо к ней никогда не было нежности, и Северина уступала его домогательствам, как послушная жена, полагая, что так оно и должно быть, но не испытывая при этом никакой радости. Однако после убийства Гранморена близость с мужем стала внушать ей отвращение, хотя она и не могла толком объяснить почему. Мысль, что он лежит в постели рядом с нею, раздражала и пугала. Однажды вечером они позабыли погасить свечу, и когда над Севериной склонилось багровое, искаженное судорогой лицо Рубо, молодая женщина в ужасе вскрикнула — ей вспомнилось, что точно такое лицо было у него в минуту убийства; с тех пор она каждую ночь дрожала: всякий раз перед ней вставала ужасная сцена убийства, ей мерещилось, будто Рубо, запрокинув ее навзничь, готовится вонзить в нее нож. Она понимала, что это глупо, и все-таки сердце ее бешено колотилось от страха. Впрочем, Рубо все реже стремился обладать Севериной, ее внутреннее сопротивление охлаждало его. Усталость, безразличие, все то, что возникает между супругами с возрастом, стало их уделом — и причиной тому был пережитый ими ужасный кризис, между ними встала пролитая кровь. Когда им приходилось спать в общей постели, они старались не прикасаться один к другому. Присутствие Жака способствовало их разрыву: он помог Рубо и Северине избавиться от владевшего ими наваждения, помог им внутренне освободиться друг от друга.

И все же угрызений совести Рубо не испытывал. До того как дело было прекращено, он боялся лишь последствий своего преступления; особенно страшился он потерять место. Он не жалел о том, что сделал. Однако, если бы ему предстояло все начать сызнова, он остерегся бы вовлекать в это жену: женщины легко поддаются страху, он взвалил на плечи Северины слишком тяжелое бремя, и поэтому она теперь ускользала от него. Она бы по-прежнему беспрекословно подчинялась ему, не сделай он ее соучастницей ужасного и кровавого преступления. Но так случилось, и к этому нужно было приноровиться; вообще же Рубо приходилось делать над собой серьезное усилие, чтобы мысленно вернуться в то состояние, когда после признания Северины он решил, что убийство — единственный выход, тогда ему казалось, что он не сможет жить, если не зарежет Гранморена. Ныне, когда пламя ревности погасло и огненные языки больше не лизали сердце, а сам Рубо был охвачен каким-то оцепенением, словно вся кровь его сгустилась от пролитой им крови, необходимость убийства уже не представлялась ему столь очевидной. Иногда он даже спрашивал себя: а стоило ли убивать? Впрочем, то не было раскаяние, а скорее какое-то разочарование, ощущение, что часто совершаешь постыдные поступки в надежде стать счастливым, но счастливее не становишься. Раньше Рубо любил поговорить, а теперь он надолго погружался в молчание, и его обуревали какие-то неясные мысли, от которых он делался еще угрюмее. Покончив с едой, он сразу же вставал из-за стола, не желая оставаться наедине с женою, вылезал через окно на навес крытой платформы и усаживался на щипце; обвеваемый ветром с моря, предаваясь смутным мечтам, он выкуривал трубку за трубкой, а взгляд его устремлялся за город, туда, где на самом горизонте медленно исчезали пакетботы, уходившие в дальние моря.

Однажды вечером в Рубо пробудилась дикая ревность былых времен. Он разыскал Жака в депо и вместе с ним шел домой, чтобы выпить по стаканчику вина; и тут, на лестнице, им повстречался обер-кондуктор Анри Довернь. Смешавшись, тот принялся объяснять, что приходил к г-же Рубо по поручению своих сестер. В действительности же Анри с некоторых пор волочился за Севериной, рассчитывая на успех.

Рубо еще с порога ожесточенно набросился на жену.

— Что он тут делал, этот молодчик? Ты ведь знаешь, я его терпеть не могу!

— Но, друг мой, он приходил за рисунками для вышиванья…

— Я ему покажу вышиванье! Ты что, дураком меня считаешь? Думаешь, я не понимаю, зачем он сюда шляется?.. Берегись!

Он шел на нее, сжав кулаки, она пятилась, побледнев как смерть, удивленная этой вспышкой, такой необъяснимой при том безразличии, с каким они теперь относились друг к другу. Но Рубо уже успокоился и обратился к Жаку:

— Ведь вот какие наглецы, лезут в семейный дом и убеждены, что жена тут же кинется им на шею, а польщенный муж на все закроет глаза! У меня от таких вещей кровь в жилах закипает… Случись это с моей женой, я ее задушу, не задумываясь! Пусть этот господинчик сюда больше носа не кажет, не то я с ним быстро разделаюсь… Меня от него мутит!

Жаку стало не по себе, он немного растерялся. Не он ли истинная причина этого взрыва ярости? Не хотел ли муж таким путем предостеречь его? Но он тут же успокоился, так как Рубо весело продолжал:

— Ну ладно, глупышка, я знаю, что ты и сама выставишь его за дверь… Дай-ка стаканы и выпей вместе с нами.

Он похлопал Жака по плечу, Северина пришла в себя и улыбнулась обоим мужчинам. Потом они вместе выпили и очень мило провели время.

Так Рубо словно бы из дружеских побуждений невольно содействовал сближению жены и приятеля, по-видимому нисколько не думая о возможных последствиях. Этот неожиданный приступ ревности привел к тому, что их зарождающаяся привязанность, доверие друг к другу и тайная нежность только усилились; когда они снова увиделись спустя два дня, молодой человек посочувствовал Северине, с которой так грубо обошелся муж, а она с полными слез глазами, не сдержавшись, с горечью призналась ему, как мало счастья обрела в семейной жизни. С той поры у них возник занимавший их обоих предмет для разговора, между ними установилось дружеское сообщничество, и в конце концов они научились объясняться жестами. Каждый раз, входя в квартиру Рубо, Жак взглядом спрашивал Северину, не произошло ли чего-нибудь такого, что вновь опечалило ее. И она отвечала чуть заметным движением век. Стоило Рубо отвернуться, как их руки сплетались; постепенно Жак и Северина осмелели и теперь изъяснялись долгими красноречивыми рукопожатиями, их теплые пальцы безмолвно говорили о том, что каждый все сильнее интересуется мельчайшими событиями в жизни другого. Им не часто доводилось хотя бы на минуту оставаться наедине, без Рубо. Он вечно сидел вместе с ними в этой унылой столовой, а молодые люди даже не пытались встретиться в его отсутствие, у них и мысли не возникало назначить свидание в каком-нибудь уединенном местечке на территории станции. Пока их связывала лишь истинная нежность, чувство взаимной симпатии, и Рубо еще не был помехой: им достаточно было взгляда, пожатия руки, чтобы понять друг друга.

Когда Жак впервые прошептал на ухо Северине, что в следующий четверг, в полночь, будет ожидать ее позади депо, она возмутилась и резко вырвала руку. В ту неделю Рубо дежурил по ночам, и она была свободна. Однако она пришла в сильное смятение при мысли, что ей придется выйти из дому и в полном мраке пробираться через всю станцию, чтобы где-то встретиться с Жаком. Северина была во власти еще неведомого ей волнения, она испытывала такой же страх, какой испытывает неопытная девушка, сердце ее лихорадочно билось. Она уступила не сразу, Жак должен был упрашивать ее целые две недели, прежде чем она согласилась на эту ночную прогулку, хотя в душе пылко мечтала о ней. Наступил июнь, вечера были теплые, в воздухе едва ощущался легкий ветерок, дувший с моря. Молодой человек уже в третий раз поджидал Северину и упрямо надеялся, что она, несмотря на отказ, все-таки придет. В тот вечер она вновь отказалась от свидания. Была безлунная ночь, на затянутом облаками небосводе не мерцала ни одна звезда, над землей нависло какое-то душное марево. Жак терпеливо стоял во мраке; и вдруг он увидел Северину, — одетая во все черное, она приближалась неслышной походкой. Было так темно, что она прошла бы рядом, не разглядев его, но он заключил ее в объятия и поцеловал. Вздрогнув, она издала легкий крик. Потом рассмеялась и больше не отнимала губ. И только: она ни за что не соглашалась присесть под каким-нибудь из многочисленных навесов. Тесно прижавшись друг к другу, молодые люди ходили взад и вперед, едва слышно беседуя. Вокруг них было обширное пространство, занятое депо с его подсобными службами, — большой участок земли, ограниченный улицей Верт и улицей Франсуа-Мазлин, которые пересекают железнодорожное полотно; это своего рода огромный пустырь, прорезанный запасными путями, тут расположено множество цистерн, водоразборных колонок, различных сооружений, и среди них — два сарая для локомотивов, маленький домик Сованья, окруженный крошечным огородом, низкие строения, где размещены ремонтные мастерские, и, наконец, барак, где ночуют механики и кочегары; среди этих пустынных тупичков, узких перепутанных закоулков нетрудно спрятаться, укрыться, как в лесной чаще. Целый час молодые люди вкушали здесь сладостное уединение, обмениваясь дружескими признаниями, уже давно зревшими в их сердцах; Северина ни о чем и слушать не хотела, кроме нежной привязанности, она сразу же заявила, что никогда не будет принадлежать ему, что было бы очень дурно осквернить чистоту их дружбы, которой она так гордится и которая помогает ей уважать самое себя. Жак проводил ее до улицы Верт, их уста снова слились в долгом поцелуе. И она возвратилась домой.

В тот самый час Рубо задремал наконец в старом кожаном кресле, стоявшем в помещении дежурного помощника начальника станции; за ночь он раз двадцать поднимался со своего места, чтобы размять онемевшие руки и ноги. До девяти часов он встречал и отправлял вечерние поезда. Особенно много возни было с поездом, груженным свежей рыбой: надо было сцеплять вагоны в строго продуманном порядке, разбираться в сопроводительной документации. После того как курьерский поезд из Парижа отправляли на запасной путь, Рубо в одиночестве ужинал в помещении дежурного: примостившись в углу стола, он жевал бутерброды с холодным мясом, захваченные из дому. Последний поезд — пассажирский состав из Руана — прибывал в половине первого. А потом на пустые платформы опускалась тишина, и станция, окутанная полумраком, погружалась в сон, только тут и там мигали редкие газовые рожки. В распоряжении дежурного помощника начальника станции оставались только двое железнодорожных служащих да четверо или пятеро станционных рабочих. Устроившись на деревянных нарах в соседнем бараке, они громко храпели, между тем как Рубо, обязанный разбудить их при малейшей тревоге, чутко дремал, готовый в любую секунду вскочить на ноги. Боясь, чтобы под утро усталость окончательно не сморила его, он ставил будильник на пять часов — время, когда прибывал первый поезд из Парижа. Но с некоторых пор он страдал бессонницей, не мог уснуть и только без конца ворочался в кресле. Тогда он выходил наружу, совершал круг по станции и, поравнявшись с будкой стрелочника, перебрасывался с ним несколькими словами. Огромный черный небосвод, величавый покой ночи мало-помалу умеряли его возбуждение. После одной стычки с ворами Рубо вооружили револьвером, и он носил его в кармане заряженным. Рубо часто прогуливался до самой зари; он всякий раз останавливался, когда ему чудилось, будто что-то шевелится во мраке, потом опять принимался ходить, смутно сожалея, что ему так и не пришлось выстрелить; он вздыхал с облегчением, лишь когда небо начинало бледнеть и из тьмы проступали призрачные очертания вокзала. Теперь рассветало уже часа в три, он возвращался в помещение дежурного, валился в кресло и засыпал тяжелым сном; только заслышав звон будильника, он вскакивал на ноги, растерянно хлопая глазами.

Раз в две недели — по четвергам и субботам — Северина и Жак встречались по ночам; однажды она рассказала ему, что Рубо теперь вооружен револьвером, и это их встревожило. Правда, помощник начальника станции во время своего дежурства никогда не доходил до депо. Тем не менее призрак опасности еще больше усиливал очарование их ночных прогулок. Молодые люди отыскали прелестный уголок: позади домика Сованья огромные глыбы каменного угля образовали длинный проход, походивший в темноте на уединенную улицу какого-то сказочного города, образованную гигантскими четырехугольными дворцами из черного мрамора. Тут они чувствовали себя в полной безопасности; в самой глубине этой своеобразной штольни находился небольшой сарай для инструментов, в нем лежала груда пустых мешков, она вполне могла служить мягким ложем. Как-то в субботу неожиданный ливень загнал их в этот сарайчик; но Северина упорно оставалась на ногах и лишь разрешала Жаку беспрестанно целовать себя в губы. Это было все, что допускало ее целомудрие, — она позволяла ему жадно пить свое дыхание как бы из дружбы. Когда же, пылая страстью, он пытался овладеть ею, она сопротивлялась, плакала, каждый раз приводя одни и те же доводы. Зачем он хочет причинить ей страдание? Ведь так приятно любить друг друга нежно, без этих грязных плотских желаний! Оскверненная в шестнадцать лет распутным стариком, чей окровавленный призрак до сих пор преследовал ее, а позднее вынужденная уступать грубой страсти мужа, Северина сохранила какую-то детскую чистоту, девичью невинность, милую стыдливость женщины, еще не познавшей страсть. В Жаке ее восхищала мягкая покорность: он оставлял ее в покое, едва она брала его руки в свои слабые руки. Она любила впервые и не хотела отдаться своему избраннику только потому, что боялась нарушить этим очарование их любви, — она не хотела, чтобы между ними сразу же произошло то, что происходило между нею и теми, другими. Ею владело бессознательное стремление, как можно дольше длить эти дивные ощущения, вновь почувствовать себя юной девушкой, какой она была до своего позора, сохранить доброго друга: такой друг встречается нам только в пятнадцать лет, и с ним целуются взасос за каждой дверью. Жак, если не считать отдельных вспышек страсти, не проявлял грубой требовательности, словно и он вкушал сладострастие в ожидании высшего блаженства. Подобно Северине, он также словно возвращался к детству и впервые испытывал радость любви, которая дотоле вселяла в него ужас. Если он покорно убирал руки, когда того требовала Северина, то происходило это потому, что вместе с любовью к ней в глубине его души все еще жил глухой страх и великое смятение, он опасался, что его желание может вновь обернуться привычным стремлением к убийству. Северина сама совершила убийство, осуществила то, к чему стремилась его плоть… С каждым днем он все больше убеждался в своем исцелении: ведь он часами держал Северину в объятиях, его губы прижимались к ее губам, он пил ее дыхание, а яростная жажда убить и таким способом стать ее властелином не пробуждалась в нем. Но он по-прежнему не отваживался: так хорошо было ожидать, пока сама любовь их соединит, ожидать минуты, когда страсть, одержав верх над волей, бросит их в объятия друг другу. И счастливые свидания следовали одно за другим, они пользовались всякой возможностью, чтобы встретиться хотя бы ненадолго и побродить вдвоем среди огромных глыб каменного угля, от которых окружающий мрак казался еще темнее.

В один из июльских вечеров Жак вел в Гавр курьерский поезд; чтобы прибыть в установленное время — в одиннадцать пять, — ему приходилось пришпоривать «Лизон», которая словно обленилась от удушающей жары. От Руана поезд сопровождала гроза, она шла слева от железнодорожного полотна вдоль долины Сены, и ослепительные молнии бороздили небосвод; время от времени машинист с беспокойством оглядывался: дело в том, что Северина должна была прийти в ту ночь на свидание с ним, и он опасался, что если гроза разразится раньше времени, то помешает ей выйти из дому. Жаку удалось прибыть в Гавр до начала дождя, и он нетерпеливо поглядывал на пассажиров, которые, казалось ему, слишком медленно выходили из вагонов.

Рубо неподвижно стоял на платформе: он дежурил в ту ночь.

— Черт побери! — со смехом сказал он. — Вам, видно, не терпится лечь в постель… Спите спокойно.

— Спасибо.

Отодвинув состав назад, Жак дал свисток и направил паровоз в депо. Огромные двустворчатые ворота были распахнуты, и «Лизон» углубилась в крытое помещение, своего рода галерею длиною метров в семьдесят: на двух рельсовых путях там умещалось шесть паровозов. Здесь было очень темно, четыре газовых рожка едва освещали мрак, и большие колеблющиеся тени как будто усиливали тьму; порою ломаные молнии воспламеняли стеклянную крышу и высокие окна справа и слева, и тогда, точно в зареве пожара, можно было различить растрескавшиеся стены, почерневшие от сажи балки, всю ветхую бедность приходившего в негодность сооружения. Тут уже дремали два остывших паровоза.

Пеке, не теряя времени, начал тушить огонь в топке. Он усердно орудовал кочергой, и горящие угольки, вылетая из поддувала, падали в вырытую в земле канавку.

— Умираю с голоду, пойду заморить червячка, — объявил он. — А вы?

Жак ничего не ответил. Хотя машинист очень спешил, он не хотел покидать «Лизон», прежде чем не погаснет огонь и не упадет давление в котле. Это была добросовестность хорошего работника, вошедшая в привычку, и он никогда не отступал от нее. Когда у Жака было время, он оставлял паровоз только после того, как придирчиво осматривал его и вытирал с не меньшей тщательностью, чем вытирают любимую лошадь.

Вода сильной струей ударила в дно канавки, и только тогда машинист воскликнул:

— Быстрей, быстрей!

Чудовищный раскат грома заглушил его слова. На этот раз высокие окна помещения так отчетливо обозначились на фоне вспыхнувшего неба, что легко было сосчитать разбитые в них стекла. Лист железа, зажатый стоймя в тиски, которые были установлены здесь для текущего ремонта, издал протяжный звон, точно колокол. Старые стропила затрещали.

— Дьявол! — выругался кочегар.

Жак в отчаянии махнул рукой. Все пропало! Проливной дождь обрушился на паровозное депо. Потоки воды угрожали пробить стеклянную крышу. Должно быть, некоторые стекла уже были выбиты, потому что на «Лизон» полились тонкие струйки воды. Яростный ветер ворвался в незапертые ворота; казалось, еще немного, и ветхое строение рухнет.

Пеке перестал возиться у паровоза:

— Ну, остальное завтра… Хватит наводить лоск…

Он вновь вернулся к занимавшей его мысли:

— Надо поесть… Все равно придется переждать ливень, а уж потом отправимся на боковую.

Столовая помещалась тут же, при депо; а для ночлега машинистов и кочегаров Компания снимала дом на улице Франсуа-Мазлин: там расставили кровати для тех, кто приезжал в Гавр вечером и уезжал только на следующий день. Идти туда в такой ливень — вымокнуть до нитки.

И Жак последовал за Пеке, который прихватил небольшую корзинку с провизией, принадлежавшую машинисту, чтобы тому не пришлось нести ее, Кочегар знал, что в ней лежат два куска холодной телятины, хлеб и едва начатая бутылка вина — это и подстегивало его аппетит. Дождь шел все сильнее, новый раскат грома потряс паровозное депо. Когда Жак и Пеке вышли в маленькую дверь, что вела налево, в столовую, «Лизон» уже начала остывать. Всеми покинутая, она дремала во мраке, который изредка освещали яркие молнии, и струйки дождя бежали по ее крупу. Возле нее из небрежно завернутого крана струилась вода; вскоре натекла делая лужа, она все ширилась, достигла колес машины и постепенно наполняла канавку.

Перед тем как пройти в столовую, Жак решил умыться. В соседней комнате всегда имелась горячая вода и тазы. Он достал из корзинки кусок мыла и смыл с лица и рук дорожную грязь; Жак, как все машинисты, обычно возил с собой чистую одежду; поэтому он мог переодеться с ног до головы, что, впрочем, и делал из кокетства всякий раз, когда, приезжая поздно вечером в Гавр, отправлялся на свидание. Пеке уже поджидал его в столовой: он вымыл только руки да кончик носа.

Это была небольшая, голая комната, выкрашенная в желтый цвет, тут находилась только плита, на которой разогревали пищу, и привинченный к полу обеденный стол; вместо скатерти на нем лежал цинковый лист. Убранство довершали две скамьи. Каждый приносил еду с собой, тарелки заменяла бумага, ели с кончика ножа. Свет в комнату падал через широкое окно.

— Вот гнусный дождь! — воскликнул Жак, останавливаясь возле окна.

Пеке уже опустился на скамейку у стола.

— Вы что ж, не станете есть?

— Нет, старина, доедайте хлеб и мясо, если хотите… Я не голоден.

Пеке, не заставляя себя долго просить, накинулся на телятину и докончил бутылку с вином. Ему часто перепадало угощение: машинист был неважный едок; кочегар и без того был предан Жаку, а такая доброта наполняла его сердце благодарностью. Немного помолчав, он снова заговорил с набитым ртом:

— Наплевать мне на дождь, ведь над нами не каплет! Правда, коли этот ливень затянется, я вас покину, мне тут недалеко.

И он рассмеялся; Пеке не таился от товарища, он посвятил его в свои отношения с Филоменой Сованья, чтобы тот не удивлялся, что постель кочегара частенько пустует. Филомена, жившая у брата, занимала комнату в нижнем этаже возле кухни; кочегару достаточно было постучать в ставень, и она распахивала окно, а он преспокойно забирался внутрь. Поговаривали, будто таким же путем в комнату попадали все станционные рабочие. Однако теперь Филомена хранила верность Пеке: он ее, видно, вполне устраивал.

— Черт побери! Проклятье! — негромко выругался Жак, заметив, что ливень, который уже было затихал, опять усилился.

Пеке, поддевший кончиком ножа последний ломтик телятины, вновь добродушно рассмеялся:

— Послушайте, у вас, верно, нынче вечером дела? Право слово, про нас с вами не скажешь, что мы протираем тюфяки в бараке на улице Франсуа-Мазлин.

Жак стремительно отошел от окна.

— Это почему?

— Да ведь с нынешней весны вы, как и я, раньше двух или трех часов утра туда не заявляетесь.

Должно быть, он что-то знал, возможно, видел, как Северина шла на свидание. В комнатах для ночлега кровати расставляли попарно — кочегар спал рядом с машинистом; начальство стремилось еще теснее связать двух людей, обреченных работать бок о бок. И не удивительно, если кочегар обратил внимание на то, что его машинист, который прежде вел размеренный образ жизни, теперь стал пропадать по ночам.

— Меня мучают головные боли, — ответил Жак первое, что ему пришло в голову. — И после вечерних прогулок мне становится лучше.

Но Пеке уже пошел на попятный:

— Да ладно, ведь вы человек свободный… Я только так, пошутил… Если у вас какая неприятность выйдет, не стесняйтесь и прямо мне скажите: я для вас все, что угодно, сделаю.

Без долгих объяснений кочегар схватил руку Жака и стиснул ее изо всех сил, будто хотел выразить свою преданность. Потом скомкал засаленную бумагу, в которой раньше лежала телятина, а пустую бутылку сунул в корзину; он проделал эту операцию, как старательный слуга, привыкший убирать за своим хозяином. Раскаты грома уже утихли, но дождь не переставал.

— Ну, я пошел, не стану вам больше мешать.

— Дождю, видно, конца не будет, — откликнулся Жак, — пойду-ка растянусь на походной кровати.

В помещении рядом с депо лежали тюфяки, обтянутые холщовыми чехлами: тут отдыхали, не раздеваясь, железнодорожники, которым приходилось ожидать в Гавре три или четыре часа. Жак проводил глазами Пеке, пустившегося под проливным дождем к домику Сованья, и в свою очередь отважился добежать до барака. Но спать не лег: в комнате стояла удушающая жара, и он замер на пороге у распахнутой двери. В углу, лежа на спине и разинув рот, храпел какой-то машинист.

Прошло еще несколько минут, а Жак не мог расстаться с надеждой. Его крайне раздражал этот дурацкий ливень, и одновременно ему безумно хотелось, вопреки всему, пойти на свидание: пусть он не застанет Северину, но по крайней мере испытает радость от того, что хоть сам побудет в их излюбленном уголке. Он не мог устоять и в конце концов в самый дождь направился к условленному месту — проходу, образованному глыбами каменного угля. Крупные капли хлестали его по лицу, слепили, но он все же дошел до сарая, где хранились инструменты и где они с Севериной уже однажды прятались от непогоды. Жаку казалось, что там он не будет чувствовать себя таким одиноким.

Когда машинист ощупью пробирался в глубь темного сарая, две нежные руки обхватили его и к губам прижались пылающие губы. То была Северина.

— Господи, вы пришли?!

— Да, я видела, что гроза надвигается, и прибежала еще до дождя… Как вы запоздали!

Она говорила тихим голосом и тяжело дышала; никогда еще она так страстно не прижималась к нему.

Она медленно опустилась на кучу пустых мешков, сваленных в углу сарая. Не разжимая рук, Жак упал рядом с нею на это мягкое ложе, тела их тесно сплелись. Молодые люди не видели друг друга, но их дыхание сливалось, головы сладко кружились, они забыли обо всем на свете.

И под жгучими поцелуями, словно рожденное биением сердец, на их губах вдруг расцвело нежное слово «ты».

— Ты меня ждала…

— О да, я ждала, я так ждала тебя…

И в ту же минуту, не прибавив ни слова, она порывисто привлекла его к себе, и он, потеряв голову, овладел ею. Северина этого не предвидела. Она уже не рассчитывала увидеть Жака, но он пришел, и когда она обняла его, ее охватила внезапная радость, она неожиданно почувствовала неодолимую потребность принадлежать ему — ни о чем не рассуждая, ничего не страшась. Это произошло, потому что должно было произойти… Дождь вновь усилился и громко барабанил по крыше сарая; к платформе приближался последний поезд из Парижа, он пронесся мимо них с грохотом и свистом, сотрясая почву.

Когда Жак опомнился, то с изумлением услышал шум проливного дождя. Где он? На земле, совсем рядом, он нащупал рукоятку молотка, который задел, опускаясь на мешки, и волна блаженства залила все его существо. Итак, свершилось! Он обладал Севериной и не схватился за молоток, чтобы размозжить ей череп! Он овладел ею без ожесточения, без свирепого желания убить и забросить за спину, как отнятую у других добычу. Он больше не ощущал жажды отомстить за давно забытые обиды, отчетливое представление о которых уже утерял, кровожадной злобы, передававшейся от самца к самцу со времени первого обмана, совершенного во мраке пещер. Нет, обладание Севериной заключало в себе сильные чары, она принесла ему исцеление, потому что казалась отличной от других: под ее слабостью таилась сила, кровь убитого стала для нее броней, внушавшей ему трепет. Она возвышалась над ним — не посмевшим убить. Охваченный умилением и признательностью, словно желая раствориться в ней, Жак опять привлек ее к себе.

Северина самозабвенно отдавалась ему, она была счастлива, что может прекратить борьбу, смысл которой представлялся ей сейчас непонятным. Почему она так долго противилась? Ведь она обещала, ей давно следовало покориться, к тому же в этом столько сладостного блаженства! Теперь она хорошо понимала, что давно к тому стремилась, даже тогда, когда ей казалось, будто так отрадно длить ожидание. Все ее существо трепетало, жаждало любви — безграничной и беспредельной, но по воле злого рока ей приходилось до сих пор сталкиваться лишь с гнусным пороком и животной грубостью. Жизнь втаптывала ее в грязь и в кровь так свирепо, так безжалостно, что в ее прекрасных голубых глазах, доверчиво глядевших из-под темного шлема черных волос, все еще жило выражение ужаса. Вопреки всему, Северина сохранила душевную чистоту, она отдавалась Жаку, которого обожала, так, как девушка впервые отдается любимому: ей хотелось раствориться в нем, стать его рабыней. Отныне она принадлежала ему, он мог поступить с нею, как ему заблагорассудится.

— О мой любимый, возьми меня, я вся твоя, у меня нет больше своих желаний.

— Нет, нет, любимая! Это ты — госпожа, я хочу лишь одного — любить тебя и покоряться.

Шли часы. Дождь уже давно прекратился, станцию окутала глубокая тишина, ее нарушали лишь далекие, неясные голоса, долетавшие с моря. Северина и Жак еще не разомкнули объятий, когда поблизости грянул выстрел, и они в испуге вскочили на ноги. Приближался рассвет, в небе — над устьем Сены — показалось бледное пятно. Что это был за выстрел? Какое безумие, какая неосторожность, что они так долго тут задержались! И внезапно в их воображении возник Рубо, преследующий их с револьвером в руке.

— Не двигайся! Погоди, я сперва погляжу.

Жак тихонько приблизился к двери. Мрак еще не рассеялся; и вдруг он услышал приближающийся шум мужских шагов, потом узнал голос Рубо; тот подгонял сторожей, крича, что он хорошо разглядел троих злоумышленников, воровавших уголь. Вот уже несколько недель не проходило ночи, когда бы Рубо не мерещились воображаемые грабители. На сей раз под влиянием внезапного страха он наугад выстрелил в темноту.

— Скорее, скорее! Тут нельзя оставаться, — прошептал Жак. — Они, чего доброго, заглянут в сарай… Беги!

В неудержимом порыве они кинулись друг другу в объятия, их губы слились в поцелуе, у них перехватило дыхание. Северина, едва касаясь земли, побежала вдоль здания депо, под защитой высокой стены, а машинист неслышно притаился за глыбой угля. И как раз вовремя: Рубо и в самом деле вздумал осмотреть сарай. Он клятвенно уверял, что жулики — там. Фонари железнодорожников плясали над самой землей. И тут началась перебранка. В конце концов, сердясь, что они только даром потратили время, все повернули назад, к станции.

Жак успокоился и уже решил было отправиться спать на улицу Франсуа-Мазлин, но тут, к своему, удивлению, едва не столкнулся с Пеке: тот, бормоча ругательства, поправлял на себе одежду.

— В чем дело, старина?

— И не говорите! Эти проклятые остолопы разбудили Сованья. Он услышал, что я у его сестры, и пожаловал в одной рубахе, я едва успел в окно выскочить… Вы только послушайте, что там творится!

Из темноты неслись отчаянные женские вопли и рыдания, а грубый мужской голос изрыгал проклятья.

— Подумать только, опять он ей задал взбучку! Бабе уже тридцать два, а он, как застанет ее с мужчиной, лупит, точно девчонку… Такая уж у нее доля, он ей брат, и я в это дело не лезу!

— А я-то думал, что против вас он ничего не имеет, — удивился Жак, — что он выходит из себя, только когда застает ее с кем-нибудь другим.

— Да его не поймешь! То он меня будто не замечает. А то вдруг опять принимается ее бить… Но вообще-то он любит Филомену. Ведь она ему сестра, он на все пойдет, но с ней ни за что не расстанется. Только требует, чтобы она себя держала построже… Вот дьявол! Ей нынче досталось на орехи.

Крики стихли, сменились жалобным оханьем; машинист и кочегар ушли. Через десять минут они уже спали глубоким сном на двух соседних койках в небольшой комнате, выкрашенной в желтый цвет; всю ее обстановку составляли четыре ложа, четыре стула и стол, на котором стоял одинокий цинковый таз.

С той поры при каждой ночной встрече Жак и Северина испытывали огромное блаженство. Разумеется, им не всегда покровительствовали грозы. Звездные, лунные ночи были для них помехой, и тогда они спешили укрыться в тени какого-нибудь дома, выискивали укромные уголки, где так приятно было тесно прижиматься друг к другу. В августе и в сентябре молодые люди проводили вдвоем восхитительные ночи, столь сладостные и томительные, что они, пожалуй, не расставались бы до самого восхода солнца, если бы их не отрывала друг от друга пробуждающаяся к жизни станция, далекое дыхание паровозов. Их даже не спугнули первые октябрьские холода. Теперь Северина являлась на свидание, закутавшись в просторный плащ, которым она согревала и Жака. Любовники забирались в свой излюбленный сарай и закладывали изнутри дверь железным прутом. Тут они чувствовали себя как дома, свирепый ноябрьский ветер, срывавший с крыш черепицу, не мог добраться до них. Однако с первых дней их близости Жаком владело одно желание: он мечтал обладать Севериной в ее спальне, там она ему представлялась совсем иной — спокойной, учтиво улыбающейся добропорядочной женщиной — и от того еще более привлекательной; Северина упорно отказывалась — не столько из страха перед нескромным любопытством соседей, сколько потому, что против этого восставали еще жившие в ней представления о добродетели, не позволявшие осквернить супружеское ложе. Но однажды, в понедельник утром, когда Жак пришел к завтраку, а Рубо застрял у начальника станции, машинист, будто в шутку, отнес Северину в спальню, на постель; сперва они только посмеялись над таким безрассудством, но потом забылись. С того дня она больше не сопротивлялась, и Жак, дождавшись полуночи, проникал в квартиру Рубо по четвергам и субботам. Это было крайне опасно; они не решались лишний раз пошевелиться из страха перед соседями, но зато испытывали еще больший прилив нежности, не изведанное дотоле наслаждение. Случалось, что им вдруг приходило в голову совершить ночную прогулку, вырваться на волю, как резвым скакунам, запертым в конюшне, и они выбегали на улицу, окутанную молчанием темной холодной ночи. Как-то в декабре, в ужасную стужу, она отдалась ему прямо на улице.

Уже четыре месяца Жак и Северина жили в атмосфере все возраставшей страсти. Они как бы возродились к новой жизни и предавались радости со всей непосредственностью юных сердец, с удивительной наивностью первой любви, когда даже мимолетная ласка приводит в трепет. Они будто состязались в самоотверженной преданности. Жак больше не сомневался, что к нему наконец пришло исцеление от страшного наследственного недуга, — ведь он уже давно обладал Севериной, и ни разу мысль об убийстве не смутила его душу. Должно быть, обладание женщиной обуздало кровожадный инстинкт. А может, возникающая в мрачных глубинах сознания человека-зверя жажда убить равносильна жажде обладать? Слишком невежественный, он и не пытался рассуждать об этом, не решался приоткрыть врата в бездну ужаса. Порою, держа в объятиях Северину, он неожиданно вспоминал о том, что она совершила, — об убийстве, в котором она безмолвно созналась на скамье в Батиньольском сквере; и ни разу он не испытал желания узнать подробности. Она же, напротив, как будто больше и больше терзалась потребностью обо всем рассказать ему. Когда Северина судорожно прижимала Жака к себе, он чувствовал, что ее буквально распирает трепетное желание доверить ему свою тайну, что она так страстно приникает к нему в надежде освободиться от того, что ее душит. По спине Северины пробегала дрожь, ее грудь сладострастно вздымалась, а с губ слетали глухие стоны. Она содрогалась от страсти, а он понимал, что еще мгновение — и она заговорит. И тогда он поспешно закрывал ей рот поцелуем, как бы накладывая печать молчания. Им владела тревога: не встанет ли эта тайна между ними? Кто может поручиться, что она не разрушит их счастье? Он предчувствовал опасность, и дрожь охватывала его при одной мысли, что ему придется вместе с нею ворошить кровавое прошлое. А она, по-видимому, угадывала его опасения: сильнее прижимаясь к нему, она делалась еще более ласковой, еще более послушной, как жрица любви, созданная единственно для того, чтобы любить и быть любимой. И такая безумная страсть овладевала ими, что, сплетаясь, они порою теряли сознание.

Начиная с лета Рубо еще больше раздался и обрюзг; в то время как к его жене возвращалась веселость и свежесть двадцатилетней девушки, он старел на глазах и делался все мрачнее. По словам Северины, ее муж за последние четыре месяца неузнаваемо переменился. Он, как и прежде, сердечно пожимал руку машинисту, усиленно приглашал его домой и радовался, видя за столом. Однако Рубо этого было уже недостаточно, чтобы разогнать скуку, и он часто, торопливо дожевывая последний кусок, поднимался, оставлял жену с приятелем и уходил, говоря, что ему душно и что он хочет подышать свежим воздухом. В действительности же Рубо стал теперь завсегдатаем небольшого кафе на бульваре Наполеона, где его всегда поджидал полицейский комиссар Кош. Рубо выпивал немного, всего несколько рюмок рома, но в нем проснулся интерес к карточной игре, который мало-помалу превращался в страсть. Он оживлялся и забывал обо всем, лишь беря карты в руки, и партии в пикет следовали одна за другой. Завзятый игрок, Кош убедил его играть на интерес; условились по сто су за партию, и только тут Рубо с изумлением обнаружил, как плохо он знал себя: им овладел бешеный азарт, лихорадочное желание выигрывать деньги, которое разрушает человека, побуждая его ставить на карту свое положение и даже жизнь. Пока это еще не отражалось на его службе: он уходил в кафе сразу после дежурства, и в те дни, когда не работал по ночам, возвращался домой в два или в три часа утра. Северина на это не жаловалась, она упрекала мужа только за то, что он приходит все более угрюмым; дело в том, что Рубо на редкость не везло, и в конце концов он залез в долги.

Однажды вечером между супругами вспыхнула первая ссора. Северина пока еще не испытывала ненависти к мужу, но уже начинала тяготиться им, — он сковывал ее жизнь: если б не его унылое присутствие, какой бы счастливой и беззаботной она себя чувствовала! Она без всяких угрызений совести обманывала его: разве не сам он был в этом виноват? Ведь он почти толкнул ее на измену! Они все больше отходили друг от друга, и, стремясь заглушить мучительную тоску, каждый утешался и веселился на собственный лад. Коль скоро он все свое время отдавал игре, она считала себя вправе иметь любовника. Но больше всего ее сердило и глубоко возмущало то обстоятельство, что Рубо неизменно проигрывал, и они все сильнее испытывали недостаток в деньгах. С той поры, как пятифранковые монеты начали уплывать в кафе на бульваре Наполеона, Северине часто нечем было заплатить прачке. Она вынуждена была отказаться от сластей и от мелочей, необходимых каждой женщине. В тот вечер ссора разгорелась потому, что Северине понадобилась пара ботинок. Рубо уже собирался уходить; не найдя столового ножа, чтобы отрезать ломоть хлеба, он вытащил из ящика буфета большой складной нож, которым убил Гранморена. Рубо отказал жене в пятнадцати франках на ботинки, заявив, что у него нет денег и он не знает, где их взять; не сводя с него глаз, она упрямо повторяла свою просьбу, заставляя его вновь повторять свой отказ, и он все больше терял терпение; тогда она внезапно указала пальцем на то место паркета, под которым притаились призраки, сказав, что там есть деньги и они ей нужны. Рубо побледнел как смерть и выронил нож, со стуком упавший в ящик. Сначала ей показалось, что он накинется на нее с кулаками, — подойдя к жене вплотную, Рубо, заикаясь, проговорил, что пусть лучше эти деньги сгниют, что он скорей отрубит себе руку, но не возьмет их; и он яростно сжимал кулаки, он угрожал Северине убить ее, если она вздумает в его отсутствие приподнять паркет и украдет хотя бы сантим. Никогда, никогда! Они погребены там навек! Впрочем, она и сама побелела, чуть не лишилась чувств при мысли о том, что придется взять в руки эти деньги. Лучше нищета, лучше умереть с голоду, нежели прикоснуться к ним! И действительно, даже в дни, когда в доме не было ни гроша, они больше не вспоминали об этих проклятых деньгах. Когда Рубо или Северине случалось теперь ненароком наступить на это место паркета, они ощущали еще более сильный ожог, чем раньше, до того нестерпимый, что оба стали в конце концов обходить тайник.

Но вскоре появились и другие поводы для ссор. Почему они не продают злополучный дом в Круа-де-Мофра? И каждый обвинял другого, что тот ничего не делает, чтобы ускорить продажу. Рубо, как и раньше, решительно отказывался этим заниматься, а Северина, иногда писавшая Мизару, получала от него туманные ответы: никто из покупателей не появлялся, фрукты пропали, и овощи без поливки засохли. И постепенно полный покой, в который погрузились супруги Рубо после кровавой драмы, стал омрачаться, как будто они вновь сделались жертвой жестокой лихорадки. Микробы недовольства — запрятанные деньги, появившийся любовник — оказывали свое тлетворное действие, способствовали все большему отчуждению супругов, рождали в них взаимное раздражение. И жизнь четы мало-помалу превращалась в сущий ад.

Все вокруг них, словно по воле злого рока, тоже разлаживалось. По коридору пронесся новый вихрь сплетен и ожесточенных пересудов. Филомена вконец рассорилась с г-жой Лебле: та возвела на нее напраслину, обвинила подружку кочегара, будто она всучила ей дохлую курицу. Однако истинной причиной этого разрыва послужило примирение Северины с Филоменой. Однажды ночью Пеке встретил жену Рубо под руку с Жаком, и молодой женщине поневоле пришлось отбросить былую предубежденность: она начала выказывать подчеркнутую любезность Филомене, и та, донельзя польщенная вниманием Северины, которая пользовалась прочной славой самой красивой и изысканной среди станционных дам, ополчилась на жену кассира, на эту, как она теперь выражалась, старую негодяйку, способную оболгать даже отца родного. Она обвиняла старуху во всех смертных грехах и с утра до вечера кричала, что квартиру, выходящую окнами на улицу, нужно отдать Рубо, а те, кто этому противится, просто мерзавцы. Дело могло обернуться весьма дурно для г-жи Лебле, тем более что она с прежним остервенением выслеживала мадемуазель Гишон, надеясь захватить ту с начальником станции, и это угрожало жене кассира серьезными неприятностями: предполагаемых любовников она не выследила, но сама умудрилась попасть впросак — ее застали, когда она подслушивала, прижав ухо к самой двери; г-н Дабади, взбешенный тем, что за ним шпионят, сказал своему помощнику Мулену, что если Рубо вновь потребует себе квартиру, то он поддержит его просьбу. И когда Мулен, обычно молчавший, повторил эти слова, страсти обитателей коридора до такой степени накалились, что еще немного — и могла бы начаться потасовка.

Живя в постоянном напряжении, Северина немного отходила только раз в неделю — по пятницам. Еще в октябре, сославшись на первый же пришедший ей в голову предлог, она со спокойной дерзостью заявила мужу, что у нее болит колено и она нуждается в советах врача-специалиста; и с тех пор она каждую пятницу уезжала курьерским в шесть сорок утра, который вел Жак, проводила с машинистом весь день в Париже и в шесть тридцать вечера выезжала тем же поездом в Гавр. Сначала она считала своим долгом рассказывать мужу, как идет лечение: боль в колене проходила, потом опять усиливалась; но постепенно, заметив, что Рубо даже не слушает ее, она перестала об этом говорить. Порою Северина смотрела на него и спрашивала себя: знает ли он? Чем объяснить, что этот свирепый ревнивец, который в безумном порыве кровожадной ярости пошел на убийство, терпит ныне ее любовника? Она не могла этого постичь и пришла к выводу, что муж попросту отупел.

Как-то, в самом начале декабря, холодной ночью, Северина долго ждала возвращения Рубо. На следующий день — в пятницу — она на заре уезжала курьерским поездом; обычно она с вечера тщательно занималась туалетом, заранее приготовляла одежду, чтобы утром, вскочив с постели, мгновенно одеться. Наконец она легла и около часу ночи заснула. Рубо еще не было. Уже дважды он приходил домой лишь на рассвете, страсть к картам все сильнее овладевала им, он буквально не мог вырваться из кафе, где одна из небольших укромных комнат мало-помалу превратилась в настоящий игорный дом: тут крупно играли в экарте. Радуясь тому, что она одна в постели, убаюканная предвкушением удовольствий завтрашнего дня, молодая женщина, согревшись под одеялом, сладко спала.

Часа в три ее разбудил какой-то необычный шум. Ничего не поняв, она сперва решила, что грезит, и опять задремала. Раздавался какой-то глухой стук, треск дерева, словно старались взломать дверь. Потом послышался более громкий и сильный треск, и она села в постели. Ее охватил страх: кто-то, должно быть, пытается сломать замок в коридоре. С минуту Северина прислушивалась, не решаясь пошевелиться, в ушах у нее стоял звон. Потом собралась с духом и встала — посмотреть, что случилось; бесшумно ступая по полу босыми ногами, она тихонько отворила дверь из спальни и похолодела от ужаса, побледнела, съежилась: зрелище, открывшееся ей в столовой, до того поразило и напугало Северину, что она застыла как вкопанная.

Лежа на животе и опираясь на локти, Рубо с помощью стамески выломал кусок паркета. Рядом с ним стояла зажженная свеча, и его огромная тень поднималась до потолка. Склонившись над зиявшим в полу черным отверстием, он расширенными глазами смотрел вниз. Его лицо побагровело и приобрело фиолетовый оттенок — точно таким оно было в минуту убийства.! Резким движением он запустил руку в дыру, но от волнения ничего там не обнаружил, и ему пришлось поднести свечу к самому отверстию. В глубине блеснули кошелек, банковые билеты, часы.

У Северины вырвался невольный крик, Рубо вздрогнул и оглянулся. Сначала он не узнал жену, должно быть, принял за привидение — она была в длинной белой рубашке, глаза ее испуганно блуждали.

— Что ты делаешь? — спросила она.

Он пришел в себя, но отвечать не стал, лишь что-то проворчал сквозь зубы. Присутствие жены мешало ему, и, глядя на нее, он нетерпеливо ожидал, когда она вернется в спальню. Но он не мог выговорить ни слова и только с трудом сдерживался, чтобы не надавать пощечин дрожащей, полураздетой Северине.

— Вот оно что! — проговорила она. — Мне ты отказываешь в паре ботинок, а сам тем временем берешь деньги и проигрываешь их в карты.

Эти слова внезапно привели его в ярость. Мало того, что он больше не желает этой женщины, что близость с нею вызывает в нем почти отвращение, она еще вздумала портить ему жизнь, отравлять удовольствие! У него теперь другие радости, он в ней вовсе не нуждается. И Рубо вновь запустил руку под пол, пошарил там, но достал лишь кошелек с тремястами франков. Потом вставил кусок паркета на место, пристукнул его каблуком и, стиснув зубы, бросил в лицо Северине:

— Ты мне осточертела, я буду делать все, что хочу. Ведь я не спрашиваю, чем ты собираешься заниматься днем в Париже!

И, в ярости пожав плечами, он опять направился в кафе, оставив на полу зажженную свечу.

Северина подняла ее и ушла в спальню; там она улеглась в постель, но уснуть не могла: уставившись широко раскрытыми глазами на горящую свечу, она ждала, когда же наконец можно будет встать; ее бросало то в жар, то в холод. Ей теперь все стало понятно: в Рубо происходил быстрый распад, словно преступление отравило ему кровь и разлагало его; последняя нить, связывавшая их, оборвалась. Он знал!

В ту пятницу пассажиры, которые должны были выехать из Гавра курьерским в шесть сорок утра, проснувшись, не могли сдержать возглас изумления: всю ночь шел снег, он падал такими густыми и крупными хлопьями, что к утру улицы были покрыты пушистым слоем толщиною сантиметров в тридцать.

Под навесом платформы уже пыхтела и дымила «Лизон», которую прицепили к составу из семи вагонов — трех второго класса и четырех первого. Придя в половине шестого в депо, чтобы проверить локомотив, Жак и Пеке с опаской взглянули на черное небо, с которого все сыпал снег, и что-то проворчали. И теперь, заняв свое место на паровозе, они ожидали свистка, пристально глядя вдаль, туда, где кончался навес платформы и где, бороздя мглу, бесшумно падали и падали белые хлопья.

Машинист пробормотал:

— Провалиться мне на месте, если кто сумеет разглядеть сигнал.

— Хорошо еще, коли проедем! — подхватил кочегар.

Рубо, заступивший в назначенный час на дежурство, стоял на платформе с фонарем в руках. Веки его то и дело смежались от усталости, но он все же не переставал следить за порядком. Жак спросил его, каково состояние пути, Рубо подошел к машинисту, пожал ему руку и ответил, что депеш еще не было; заметив вышедшую из дому Северину, укутанную в широкий плащ, он сам проводил ее к вагону первого класса и устроил в одном из купе. Он, разумеется, перехватил полный тревоги и нежности взгляд, которым обменялись любовники, но ему даже в голову не пришло сказать жене, что неосмотрительно пускаться в путь в такую погоду и что ей лучше отложить поездку.

Появились пассажиры, таща чемоданы; они шли, плотно кутаясь в пальто. Холод был ужасный, снег, нанесенный людьми на подножки вагонов, не таял, дверцы мгновенно захлопывались, каждый спешил войти в свое купе, и платформа, скупо освещенная слабым мерцанием нескольких газовых рожков, быстро опустела; теперь, точно гигантский сверкающий глаз, ярко горел лишь большой фонарь, прикрепленный на паровозе у основания трубы; рассекая тьму, он бросал далеко вперед светлую полосу.

Но вот Рубо поднял фонарь, подавая сигнал. Оберкондуктор приложил к губам свисток, Жак также ответил свистком, повернул рукоятку и взялся рукой за маховик, управляющий изменением хода. Состав тронулся. С минуту помощник начальника станции спокойно провожал взглядом поезд, уходивший в снежную бурю.

— Смотри в оба! крикнул Жак кочегару. — Сегодня не до шуток!

Он успел заметить, что Пеке буквально валится с ног от усталости, — должно быть, гулял всю ночь.

— Ничего не случится, ничего не случится! — пробормотал Пеке.

Едва поезд вышел из-под крытой платформы, на паровоз обрушился снежный вихрь. Ветер дул с востока, прямо навстречу, и свирепо хлестал по лицу машиниста и кочегара; правда, укрывшись в паровозной будке, они поначалу не очень страдали от холода: оба были в теплой грубошерстной одежде, глаза их были защищены очками. Еще не рассвело, а густые тусклые хлопья словно поглощали ослепительный свет фонаря. Полотно железной дороги, которое обычно освещается на двести — триста метров вперед, казалось, окутал молочный туман, и окружающие предметы расплывались, будто в сновидении, — их можно было различить только в нескольких шагах. Беспокойство машиниста достигло предела, когда, завидев огонь первой же путевой будки, он понял, что не зря боялся: нет, конечно, ему не различить с положенной дистанции красных сигналов, перекрывающих путь. С этой минуты он вел состав с крайней осторожностью, хотя скорость уменьшить не мог, потому что приходилось преодолевать громадное сопротивление встречного ветра и замедлять ход было очень опасно.

До станции Арфлер «Лизон» бежала резво и плавно. Лежавший на рельсах снег пока еще не внушал тревоги Жаку: высота покрова не превышала шестидесяти сантиметров, а снегоочиститель на паровозе легко разгребал пласт толщиной до одного метра. Теперь его главной заботой было сохранить скорость; он отлично знал, что первое достоинство машиниста — не говоря о трезвости и любви к своей машине — состоит в том, чтобы вести поезд ровно, без толчков, поддерживая в котле самое высокое давление пара. Единственный профессиональный недостаток Жака заключался, пожалуй, в том, что обычно он упрямо не замедлял хода, не подчинялся сигналам, считая, что всегда сумеет вовремя обуздать «Лизон»: порою он даже проезжал дальше, чем положено, налетал на петарды, — как выражаются железнодорожники, «наступал на мозоли»; в наказание его дважды лишали права водить паровозы в течение недели. Но теперь, в обстановке серьезной опасности, мысль о том, что этим поездом едет Северина, что он отвечает за жизнь любимой женщины, удесятеряла силы Жака: воля его напряглась, им владела одна мысль — преодолеть все препятствия, лежавшие на пути, и привести поезд по этой стальной колее в Париж.

Стоя на соединяющей локомотив и тендер железной площадке, которая непрерывно содрогалась от сильных толчков, Жак, несмотря на снег, свешивался направо с паровоза, чтобы лучше видеть. Сквозь покрытое каплями воды ветровое стекло нельзя было ничего различить, и машинист стойко сносил порывы ветра, который колол лицо, словно тысяча иголок, сносил пронзительный холод, резавший, как бритва. Время от времени Жак прятался внутрь будки, чтобы перевести дух, снимал очки, протирал их, а потом вновь возвращался на свой наблюдательный пост, подставляя лицо ураганному вихрю, и пристально смотрел вперед, ожидая, не появятся ли красные огни; нервы его были так напряжены, что ему дважды почудилось, будто на фоне белой завесы, колыхавшейся перед ним, вдруг промелькнули кроваво-красные искры.

Внезапно Жак ощутил, что кочегара рядом с ним нет. В окружающем мраке мерцал только небольшой фонарь возле прибора, отмечавшего уровень воды, — более сильный свет ослеплял бы машиниста; и, взглянув на циферблат манометра, отсвечивавший эмалью, Жак увидел, что подрагивающая синяя стрелка быстро клонится книзу. Огонь в топке угасал. Кочегар, побежденный дремотой, улегся на какой-то ящик.

— Кутила проклятый! — в ярости крикнул Жак, расталкивая его.

Пеке поднялся, пробормотав какое-то невнятное извинение. Он с трудом стоял, но привычка взяла свое: схватив молот, кочегар подскочил к топке, разбил уголь, набросал его ровным слоем на решетку, потом смел в сторонку угольную пыль. Некоторое время дверца топки оставалась открытой, и отблески пламени, словно огненный хвост кометы, озаряли поезд и падавшие с неба снежные хлопья, которые походили теперь на крупные золотые капли.

От Арфлера начинался подъем, тянувшийся на три лье вплоть до Сен-Ромена, — самый тяжелый на всей железнодорожной линии. И машинист не сводил глаз с приборов, он весь превратился во внимание, зная, что придется напрячь все силы для того, чтобы одолеть этот подъем, который нелегко взять даже и в хорошую погоду. Не снимая руки с маховика, регулирующего изменение хода, он смотрел на пробегающие мимо телеграфные столбы, стараясь составить себе представление о скорости. Движение поезда сильно замедлилось, «Лизон» тяжело дышала, чувствовалось, что ее снегоочистители встречают все более упорное сопротивление. Жак ногой открыл дверцу топки; клевавший носом кочегар понял его и прибавил угля, чтобы поднять давление. Теперь огонь раскалял дверцу и освещал ноги Жака и Пеке, придавая им какой-то фиолетовый оттенок. Но они не чувствовали его пламенного дыхания, ибо порывы ледяного ветра то и дело налетали на них. По знаку машиниста кочегар открыл поддувало, чтобы усилить тягу. Почти мгновенно стрелка манометра вновь достигла отметки в десять атмосфер, «Лизон» работала теперь в полную силу. Заметив, что уровень воды понижается, Жак вынужден был повернуть маховичок инжектора, хотя это и понижало давление пара. Впрочем, оно скоро опять поднялось, машина храпела и плевалась, как загнанная лошадь, круп ее порывисто вздрагивал, казалось, ее суставы и сухожилия трещат. Машинист теперь обходился с нею грубо, как с постаревшей и обессиленной женщиной, к которой уже не испытывают былой нежности.

— Нипочем этой лентяйке не одолеть подъем! — пробормотал он, стиснув зубы, хотя обыкновенно никогда не разговаривал в пути.

С Пеке даже сон соскочил, и он с удивлением посмотрел на Жака. Чего это машинист взъелся на «Лизон»? Разве она не была все той же доброй, послушной машиной? Ведь она так плавно трогается с места, что вести ее одно удовольствие, в котле всегда высокое давление пара, да к тому же она позволяет сберегать на пути Париж — Гавр десятую часть угля! Когда у машины такие золотники — отлично отрегулированные, не допускающие ни малейшей утечки пара, — можно мириться и с ее недостатками: разве не прощают бережливой и благонравной хозяйке сварливый характер? Спору нет, на нее уходит много смазочного масла. Что ж тут такого? Надо ее смазывать, вот и все!

Жак вне себя от ярости повторял:

— Нипочем ей не одолеть подъем, если ее не смазать.

И машинист сделал то, что ему приходилось делать всего два или три раза в жизни: взял ручную масленку, чтобы смазать паровоз на ходу. Перешагнув через перильца, он поднялся на металлическую площадку и стал медленно огибать котел. Но это было крайне опасное дело: ноги Жака скользили на узкой, мокрой от снега полосе железа, хлопья слепили его, свирепый ветер угрожал смести, как соломинку. «Лизон», тяжело дыша, упорно продолжала свой бег в ночи, прокладывая глубокую борозду в белом покрове, которому не видно было конца. Она несла на своей спине Жака, и при каждом толчке он рисковал сорваться. Достигнув переднего бруса, машинист присел на корточки возле масленки для смазки правого цилиндра; ухватившись рукой за металлический прут, он с огромным трудом наполнил ее маслом. Чтобы смазать левый цилиндр, ему пришлось перебраться на другую сторону паровоза, и он медленно пополз, как насекомое. Когда, совершенно выбившись из сил, Жак возвратился на свой пост, он был очень бледен — он ощутил дыхание смерти.

— Паршивая кляча! — пробормотал он.

Пораженный тем, как грубо машинист обрушился на их «Лизон», Пеке тем не менее не мог отказать себе в удовольствии, по обыкновению, пошутить:

— Надо было мне пойти, уж я-то знаю, как умасливать баб!

Немного разогнав сон, кочегар также занял свой пост и вел теперь наблюдение за левой стороной железнодорожного полотна. Зрение у него было острое, лучше, чем у машиниста. Но снежная буря все заволокла, так что Жак и Пеке, которые наизусть помнили каждый километр пути, теперь с трудом узнавали местность: стальная колея была скрыта снежным покровом, он поглотил, казалось, не только изгороди, но и дома, вокруг простиралась пустынная бесконечная равнина, хаотическое нагромождение белых сугробов, среди которых мчалась, словно закусив удила, обезумевшая «Лизон». Никогда еще машинист и кочегар так отчетливо не ощущали, какие тесные узы братства связывают их: ведь на этом паровозе, пробивавшем себе путь вперед, невзирая на подстерегавшие опасности, они ощущали себя более одинокими, более отрезанными от всего мира, чем узники в темнице, да к тому же их угнетала тяжелая ответственность за жизнь людей, которых они везли.

Поэтому Жак, которого шутка Пеке окончательно вывела из себя, все же подавил гнев и улыбнулся. Нет, ссориться было не время! Снег пошел сильнее, белая завеса на горизонте еще больше сгустилась. Поезд все карабкался на откос, и тут кочегару почудилось, будто вдали сверкнул красный свет. Он крикнул об этом машинисту. Но сигнала больше не было видно, и Пеке подумал, что глаза его обманули. Однако Жак, не заметивший никакого огня, замер с бьющимся сердцем: привиделся ли красный сигнал кочегару или и в самом деле мелькнул? Встревоженный Жак терял уверенность в себе. Ему чудилось, будто там, за колеблющейся завесой из белых хлопьев, смещаются и движутся наперерез локомотиву какие-то огромные, тяжелые черные массы, гигантские глыбы тьмы. Может быть, это обрушились холмы и горы, обломки их преградили путь и угрожают гибелью поезду? И тогда, охваченный страхом, он потянул за стержень свистка; покрывая рев бури, послышался продолжительный отчаянный свист — печальная, тоскливая жалоба. К глубокому удивлению машиниста, оказалось, что он как нельзя более кстати дал свисток: поезд на большой скорости пронесся мимо станции Сен-Ромен, до которой, по его расчетам, оставалось километра два.

Между тем «Лизон» вскарабкалась на крутой косогор и теперь катила ровнее, так что Жак мог перевести дух. Железнодорожный путь от Сен-Ромена до Больбека едва заметно поднимается вверх, и можно было надеяться, что никаких неприятностей до конца плато не произойдет. Тем не менее, достигнув Безвиля, где поезд стоял три минуты, Жак подозвал начальника станции, ходившего по платформе, и поделился с ним своими опасениями: снежный покров на рельсах становится все толще, им нипочем не добраться до Руана, лучше бы, пока не поздно, прицепить еще один паровоз, ведь в депо станции Безвиль всегда стоят под парами запасные паровозы. На это начальник станции ответил, что распоряжений у него нет, а брать на себя такое решение он не желает. Все, что он может, — это дать пять или шесть деревянных лопат, чтобы, если понадобится, можно было расчистить путь от снега. И Пеке, взяв лопаты, поставил их в угол тендера.

«Лизон» и в самом деле довольно быстро и без чрезмерных усилий одолевала плато. И все же она уставала. Машинист поминутно открывал ногой дверцу топки, а кочегар подкидывал уголь; и всякий раз над мрачным поездом, черневшим на фоне белой пелены, которая окутывала его, точно саван, пламенел ослепительный хвост кометы, сверливший тьму. Было без четверти восемь, зарождался день; однако весь горизонт — от края и до края — был во власти гигантского снежного вихря, так что разливавшийся по небу бледный свет трудно было различить. И этот тусклый свет, не дававший возможности что-либо разглядеть, только еще больше беспокоил машиниста и кочегара: они напряженно всматривались в даль, и, несмотря на очки, их глаза беспрерывно слезились. Не снимая руки с маховика, регулирующего изменение скорости, машинист другой рукой тянул за стержень свистка: из осторожности он почти безостановочно подавал свистки, и рыдающий звук паровозного гудка тоскливо звучал среди снежной пустыни.

Благополучно проехали Больбек, затем Ивето. В Моттвиле Жак вновь обратился к помощнику начальника станции, но тот не мог ничего толком сказать о состоянии пути. Со стороны Парижа не проходил еще ни один поезд, была получена лишь депеша, кратко сообщавшая, что пассажирский состав из столицы задержан в Руане по соображениям безопасности. И утомленная «Лизон», тяжело дыша, начала спускаться по отлогому склону, который тянется на три лье — до самого Барантена. Окончательно рассвело, но день был такой пасмурный, что казалось — он еще не наступил и мерцает лишь снег. Он валил теперь такими густыми хлопьями, как будто с зарею холодное и туманное небо раскололось и его осколки медленно падали на землю. С наступлением утра ветер задул еще свирепее, снежные комья ударяли в поезд, точно пули, кочегар должен был то и дело браться за лопату и очищать уголь, наваленный в глубине тендера, возле стенок резервуара для воды. Местность по обе стороны железной дороги так преобразилась, что Жаку и Пеке чудилось, будто они видят сон: и простиравшиеся вширь поля, и тучные пастбища, окаймленные живыми изгородями, и дворы, усаженные яблонями, — все это превратилось сейчас в белое море, чуть тронутое зыбью, и безбрежная, слегка вздрагивающая снежная пелена словно поглотила все вокруг. Машинист, неподвижно стоявший под порывами пронизывающего ветра, не снимал руки с маховика; но с каждой минутой он все сильнее страдал от холода.

Когда поезд остановился в Барантене, начальник станции, г-н Бесьер, сам подошел к паровозу, чтобы предупредить машиниста о сильных заносах возле Круа-де-Мофра.

— Пожалуй, еще пробьетесь, — прибавил он. — Но придется здорово попотеть.

Тогда Жак вышел из себя:

— Проклятье! Я ведь предупреждал еще в Безвиле! Разве так трудно было прицепить второй паровоз?.. Крепко мы теперь влипли.

Подошел обер-кондуктор, соскочивший с подножки багажного вагона; он тоже негодовал, потому что совершенно закоченел на своем наблюдательном посту. А что толку? Все равно не отличишь сигнального знака от телеграфного столба! Приходится продвигаться ощупью среди этой белой пустыни!

— Так или иначе, вы предупреждены, — продолжал Бесьер.

Между тем пассажиров уже начала удивлять эта затянувшаяся остановка на занесенной снегом станции: вокруг господствовала полная тишина, не нарушаемая ни голосами железнодорожных служащих, ни стуком вагонной дверцы. Несколько оконных рам опустилось, показались головы любопытных: показалась полная дама, из-за ее спины выглядывали две очаровательные барышни-блондинки; по-видимому, то была англичанка с дочерьми; из другого окна смотрела молоденькая и очень хорошенькая брюнетка, а пожилой господин настойчиво уговаривал ее отойти; двое мужчин — молодой и старый, — высунувшись по пояс из окон соседних вагонов громко переговаривались. Но Жак, окинув взглядом поезд, заметил одну только Северину: вытянув шею, она с тревогой смотрела на него. Дорогая крошка, как она, должно быть, беспокоится! У него больно сжалось сердце — в минуту опасности она так близко и вместе с тем она далеко! Он отдал бы всю свою кровь, лишь бы уже оказаться в Париже, лишь бы доставить ее туда целой и невредимой.

— Ну, с богом! — напутствовал его начальник станции. — Незачем пугать пассажиров.

И сам подал сигнал. Вернувшись в багажный вагон, обер-кондуктор приложил к губам свисток, и «Лизон», издав долгий жалобный крик, снова двинулась в путь.

И почти тотчас же Жак ощутил, что состояние пути изменилось. Теперь перед ним простиралась уже не равнина, не безграничный пушистый снежный ковер, по которому паровоз скользил, оставляя за собою след, напоминавший след, какой оставляет пакетбот. Начиналась местность, пересеченная холмами и ложбинами, — земля до самого Малоне вздыбилась, словно ощетинилась; и снег лежал здесь неровно: местами полотно железной дороги было совершенно чистое, а рядом сильные заносы преграждали путь. Ветер сдувал снег с косогоров и гнал его в выемки. Поэтому приходилось беспрестанно преодолевать препятствия — короткие отрезки свободного пути перемежались гигантскими снежными валами. Стало уже совсем светло, и мертвый край, изборожденный узкими горловинами и обрывистыми склонами, укутанный снежным саваном, походил на печальный холодный океан, прежде бурливший, а ныне недвижный, скованный льдом.

Никогда еще Жак так не страдал от холода. Лицо его, казалось, было исколото в кровь тысячью снежных игл; руки так закоченели, что он их не чувствовал, и плохо подчинялись ему; он испугался, внезапно обнаружив, что и пальцы до такой степени онемели, что почти не ощущают маховика, регулирующего изменение хода. Всякий раз, когда ему надо было ухватиться за стержень свистка, он с трудом поднимал одеревеневшую, будто чужую руку. Он едва удерживался на ногах от непрерывных толчков; железная площадка под ним вздрагивала с такой силой, что у него выворачивало внутренности. Его охватила страшная усталость, от стужи ломило голову, и он опасался, что вот-вот потеряет управление, ибо уже только машинально поворачивал маховик и оторопело глядел, как опускается стрелка манометра. В уме у него проносились различные истории о галлюцинациях. Уж не упавшее ли дерево преграждает там путь? Не полощется ли над тем кустом красный флаг? Не доносятся ли сквозь грохот колес взрывы петард? Он не мог дать ответ и только повторял себе, что надо остановиться; однако у него не хватало воли. Эти ощущения терзали его уже несколько минут; потом он внезапно обнаружил, что Пеке, сраженный усталостью и холодом, заснул на ящике, и тогда машиниста обуяла такая ярость, что его даже в жар бросило:

— Проклятье! Каков мерзавец!

И Жак, обычно смотревший сквозь пальцы на недостатки пьянчуги кочегара, теперь разбудил его ударом ноги и пинал до тех пор, пока тот не поднялся. Превозмогая дремоту, Пеке лишь проворчал, вновь берясь за лопату:

— Ладно, ладно, не подведу.

Он загрузил топку углем, давление пара поднялось — и в самую пору, ибо «Лизон» нырнула в выемку, где ей предстояло пробивать дорогу сквозь снежный покров в метр высотой. Она с таким усилием двигалась вперед, что вся дрожала. Одно мгновенье казалось, будто она окончательно выбилась из сил и остановится, как корабль, севший на мель. Тяжесть поезда еще увеличилась, потому что на крышах вагона лежал теперь тяжелый пласт снега. Вагоны, выглядевшие черными на фоне снежной пелены, катились, неся на себе белое покрывало; а вдоль темного крупа «Лизон» тянулась узкая светлая полоса, словно опушка из горностая: хлопья, падая на раскаленное тело машины, таяли и стекали вниз дождем. Несмотря на возросший вес состава, «Лизон» вырвалась из ледяных пут и устремилась дальше. Железная дорога, описывая дугу, взбегала теперь на косогор, и поезд скользил по насыпи, напоминая темную ленту, затерянную в фантастической стране, сверкавшей ослепительной белизною.

Однако дальше опять начались лощины, машинист и кочегар чувствовали, что «Лизон» все больше увязает, сами они упрямо боролись с холодом, стоя на посту, который, даже умирая, не имели права оставить. Машина опять начала терять скорость. Спустившись с одного откоса, она тщетно пыталась подняться на другой и медленно, без толчков, остановилась. Ее колеса все глубже, все неотвратимее уходили в снег, дыхание прерывалось, она будто примерзала к рельсам. «Лизон» не двигалась. Кончено — снег прочно держал ее, у нее больше не было сил.

— Вот и все, — проворчал Жак. — Проклятье!

Еще несколько мгновений он стоял не двигаясь, не снимая руки с маховика: повернул его до отказа, надеясь, что еще удастся одолеть препятствие. Потом, видя, что «Лизон» лишь без толку плюется и задыхается, машинист закрыл регулятор и яростно выругался.

Обер-кондуктор свесился с площадки багажного вагона, и Пеке, повернувшись в его сторону, крикнул:

— Вот и все, увязли!

Кондуктор, не теряя времени, спрыгнул вниз, уйдя в снег по колени. Он подошел к паровозу, и трое мужчин стали держать совет.

— У нас только один выбор: попытаться расчистить путь, — проговорил в конце концов машинист. — Счастье еще, что есть лопаты. Зовите второго кондуктора, и вчетвером мы, пожалуй, освободим колеса.

Дали знак второму кондуктору, и тот также вылез из вагона. С большим трудом, то и дело проваливаясь в сугробы, он присоединился к ним. Между тем неположенная остановка посреди покрытой снегом пустынной местности, голоса людей, громко обсуждавших, какие меры надо принять, вид железнодорожника, с трудом шагавшего вдоль состава по направлению к паровозу, — все это встревожило пассажиров. Вагонные рамы опять начали опускаться. Послышались крики, посыпались вопросы, волнение — пока еще смутное — все росло.

— Где мы?.. Почему остановили поезд?.. Что произошло?.. Господи! Неужели несчастье?

Кондуктор почувствовал, что необходимо успокоить публику. Когда он проходил мимо вагона первого класса, выглянувшая в окно толстая краснолицая англичанка, за спиной которой виднелись ее прелестные дочери, спросила с сильным акцентом:

— Сударь, это не опасно?

— Нет, нет, сударыня, — ответил он, — путь слегка занесло снегом. Сейчас тронемся.

И оконная рама вновь поднялась; юные девушки оживленно щебетали; слетая с их розовых уст, английские слова звучали как музыка. Обе смеялись, радуясь неожиданному развлечению.

Чуть дальше кондуктора окликнул пожилой господин, из-за его плеча выглядывала красивая темная головка молоденькой жены:

— Почему не приняли мер предосторожности? Это возмутительно… Я возвращаюсь из Лондона, дела призывают меня в Париж, и если я не попаду туда нынче утром, то, предупреждаю вас, Железнодорожная компания понесет ответственность за мое опоздание.

— Милостивый государь, — пробормотал кондуктор, — через три минуты поезд отправится.

Было очень холодно, снег залетал в вагоны, и головы исчезали одна за другой, окна закрывались. Но волнение и тревога не ослабевали, из запертых вагонов слышалось глухое жужжание. Лишь две рамы все еще были опущены; разделенные тремя купе, облокотясь на рамы, переговаривались два пассажира: один из них был американец, на вид лет сорока, другой — совсем еще молодой человек из Гавра, — обоих занимала работа по расчистке пути.

— В Америке, сударь, в подобных случаях все выходят из вагонов и берутся за лопаты.

— О, ничего страшного, в прошлом году я дважды застревал в дороге. Мне приходится по роду занятий каждую неделю бывать в Париже.

— А я, сударь, приезжаю туда раз в три недели.

— Как, из Нью-Йорка?

— Да, милостивый государь, из Нью-Йорка.

Жак руководил работой. Заметив Северину, стоявшую в дверцах первого вагона, куда она неизменно садилась, стремясь быть поближе к нему, машинист кинул на нее умоляющий взгляд; она поняла и вошла в купе, чтобы не оставаться на ледяном ветру, обжигавшем лицо. А он, думая о ней, трудился еще упорнее. Но вскоре Жак обнаружил, что причиной остановки были вовсе не колеса — они-то прорезали снежную толщу, — все дело было в расположенном между ними поддувале; катя перед собою снег, оно сбивало его в плотную гигантскую глыбу, которая и застопорила движение. И машиниста осенило:

— Надо снять поддувало.

Сперва обер-кондуктор воспротивился. Машинист был у него в подчинении, и он не разрешал Жаку трогать поддувало. Но потом позволил себя убедить:

— Ладно, но только отвечать будете вы!

Однако все оказалось не так-то просто. Почти полчаса пришлось пролежать Жаку и Пеке на спине под паровозом, в снегу. Хорошо еще, что в ящике для инструментов оказались нужные гаечные ключи. Наконец, рискуя раз двадцать обжечься и ушибиться, они умудрились снять поддувало. Но на этом трудности не закончились: предстояло еще извлечь его из-под локомотива. Необыкновенно тяжелое, оно задевало за колеса и цилиндры. Вчетвером им все же удалось вытащить его и сдвинуть в сторону от полотна, к насыпи…

— А теперь — опять за расчистку пути! крикнул обер-кондуктор.

Почти час поезд уныло стоял на месте, и беспокойство пассажиров возрастало. Каждую минуту опускалась оконная рама и какой-нибудь голос вопрошал, почему поезд все еще стоит. Раздавались крики и плач, страх усиливался, грозя превратиться в панику.

— Нет, нет, мы достаточно расчистили, — заявил Жак, — по местам, остальное я беру на себя.

Машинист и кочегар поднялись на паровоз, оба кондуктора возвратились в свои вагоны; и тогда Жак сам открыл продувательные краны. Струя пара с шипением ударила по рельсам, растопив прилипший к ним снег. Затем, взявшись за маховик, Жак дал задний ход. Медленно отодвинул состав метров на триста, чтобы лучше разогнаться. Пламя в топке ярко пылало, давление пара стало выше дозволенного, и тогда машинист погнал «Лизон» к снежной стене, преграждавшей путь; машина обрушилась на нее не только собственной тяжестью, но и тяжестью поезда, который она тащила за собою. «Лизон» грозно ухнула, точно дровосек, с силой опускающий топор, ее мощный остов из железа и чугуна затрещал. Но пробиться сквозь заслон она не смогла и остановилась, выбрасывая клубы дыма и вся дрожа от удара. Жак дважды повторил тот же маневр, он отодвигал состав и вновь бросал в атаку на снежный барьер, надеясь прошибить его; и каждый раз «Лизон», натуживаясь и собирая силы, пыхтя, как разъяренная великанша, ударялась о преграду своей железной грудью. Наконец она перевела дыхание, напрягла в последнем усилил стальные мускулы и прошла, увлекая за собой тяжелый состав; вспоротый сугроб высился теперь, как две стены вдоль полотна. «Лизон» была свободна.

— А все-таки славная у нас лошадка! — довольно проворчал Пеке.

Ослепленный снегом, Жак снял очки, протер их. Сердце у него бешено колотилось, он больше не ощущал холода. Но вдруг в голове его промелькнула мысль о том, что метрах в трехстах от Круа-де-Мофра находится глубокая лощина: она лежала в наветренной стороне, и в ней, должно быть, собралось много снега; и у машиниста тотчас возникла уверенность, что именно там-то и застрянет поезд, подобно кораблю, севшему на мель. Жак свесился с паровоза. Вдали, за поворотом, показалась лощина, походившая на длинный продолговатый ров, доверху набитый снегом. День давно уже наступил, бескрайняя снежная пелена ослепительно сверкала, а с неба все сыпались и сыпались хлопья.

Не встречая больше препятствий, «Лизон» двигалась с умеренной скоростью. Из осторожности оставили гореть огни и спереди и сзади; белый фонарь у основания паровозной трубы блестел при свете дня, как яркий глаз циклопа. Широко раскрыв этот глаз, «Лизон» катилась вперед, приближаясь к лощине. И Жаку почудилось, будто она начала слегка храпеть, точно испуганная кобылица. Она вся содрогалась, артачилась и продолжала свой бег, лишь покоряясь властной руке машиниста. Жак ногою распахнул дверцу топки, кочегар подкинул уголь. И теперь при дневном освещении уже не виден был хвост кометы, воспламенявший тьму, зато клубы черного густого дыма пачкали трепетное светло-серое небо.

«Лизон» шла вперед. И вот она очутилась возле самой лощины. По обе стороны полотна склоны тонули в снегу, рельсы так глубоко ушли под белый покров, что их не было видно. Лощина походила на русло потока, занесенного снегом по самые берега. И «Лизон» устремилась туда, она прошла метров пятьдесят, тяжело дыша и постепенно замедляя ход. Она толкала перед собою снег, он громоздился в гигантский сугроб, клокотал и дыбился, словно бурная волна, грозившая поглотить дерзкую. Одно мгновение казалось, что эта волна уже захлестнула, победила «Лизон». Однако, яростно вскинув круп, она высвободилась и продвинулась еще метров на тридцать вперед. Но то был конец, отчаянная агония: снежная громада обрушилась на машину, покрыла колеса, наружные части механизма были засыпаны и скованы одна за другой ледяными цепями. Изнемогая от жестокого холода, «Лизон» окончательно остановилась. Она перестала дышать, застыла в мертвой неподвижности.

— Теперь мы плотно завязли, — проговорил Жак. — Я этого ждал.

Не теряя времени, он попробовал дать задний ход, чтобы вновь повторить свой маневр. Но на сей раз «Лизон» даже не пошевелилась. Она не желала двигаться ни назад, ни вперед: заваленная со всех сторон снегом, она будто примерзла к земле, глухая и неподвижная. И вытянувшийся позади нее поезд также казался безжизненным, он ушел в снег по самые дверцы вагонов. А густые хлопья, плясавшие на ветру, все падали и падали с неба. Чудилось, что еще немного — и паровоз с вагонами, уже наполовину утонувшие в снегу, и вовсе исчезнут под холодным покровом, в трепетном безмолвии белой пустыни. Ничто вокруг не двигалось, только вьюга продолжала ткать белоснежный саван.

— Ну что? Снова засели? — крикнул обер-кондуктор, свешиваясь с площадки багажного вагона.

— Влипли! — коротко ответил Пеке.

На сей раз положение и впрямь было критическое. Кондуктор, ехавший в последнем вагоне, кинулся устанавливать петарды, чтобы идущий сзади поезд не наскочил на неподвижный состав; а Жак тем временем безостановочно давал отчаянные свистки — прерывистый и заунывный вопль о помощи. Но снег заглушал и тушил звуки, и этот призыв вряд ли могли расслышать в Барантене. Что делать? Их всего четверо, вовек им не расчистить таких сугробов. Для этого нужен целый отряд. Необходимо бежать за помощью.

И самое неприятное заключалось в том, что среди пассажиров опять возникала паника.

Дверца какого-то вагона распахнулась, и оттуда выскочила насмерть перепуганная хорошенькая брюнетка, решившая, что произошло крушение. Ее муж, пожилой негоциант, последовал за нею, крича:

— Я напишу министру, это возмутительно!

Оконные рамы стремительно опускались, из вагонов неслись женские вопли и яростная брань мужчин. Только барышень-англичанок все это забавляло, на их лицах сияли спокойные улыбки. Обер-кондуктор старался успокоить публику, и младшая из девиц спросила у него по-французски, чуть шепелявя, как все англичане:

— Итак, сударь, мы дальше не поедем?

Невзирая на глубокий снег, в который проваливались по пояс, несколько мужчин вышли из вагонов. Американец и оказавшийся с ним рядом молодой человек из Гавра направились к локомотиву, чтобы увидеть своими глазами, что произошло. Оба сокрушенно покачали головами.

— Пройдет не меньше четырех или пяти часов, прежде чем поезд выкарабкается отсюда.

— Да уж никак не меньше, и для этого понадобится десятка два рабочих.

Уступив просьбе Жака, обер-кондуктор послал своего помощника в Барантен. Ни машинист, ни кочегар не имели права покидать паровоз.

Кондуктор направился вдоль лощины и вскоре исчез из виду. Ему предстояло пройти километра четыре, и он не мог возвратиться раньше, чем через два часа. Жак пришел в отчаяние; заметив в одном из открытых окон первого вагона Северину, он на минуту оставил свой пост и подбежал к ней.

— Не бойтесь, — торопливо проговорил он. — Вам нечего опасаться.

Она ответила, также обращаясь к нему на «вы» из боязни, что их могут услышать:

— А я и не боюсь. Я только очень за вас тревожилась.

Оба вложили в эти скупые слова столько нежности, что почерпнули в них утешение, и улыбнулись друг другу. Обернувшись, Жак с трудом подавил возглас удивления: на насыпи стояла Флора, а за ней Мизар и еще двое мужчин, которых машинист сперва не узнал. Все они услышали сигнал бедствия, и Мизар, сменившийся недавно с дежурства, поспешил к полотну вместе с двумя приятелями, которых он собирался попотчевать белым вином: то были каменолом Кабюш, из-за снегопада сидевший без дела, и стрелочник Озиль, добравшийся сюда из Малоне сквозь туннель, — несмотря на холодность Флоры, он по-прежнему пытался за нею ухаживать. Она из любопытства пришла вместе с мужчинами и теперь стояла с независимым видом, рослая и сильная, точно деревенский парень. Для Флоры, как и для ее отчима, неожиданная остановка поезда у самого их дома была важным событием, необычайным приключением. Они жили здесь уже пять лет, и каждый час — днем и ночью, в вёдро и в непогоду — мимо них, точно ураган, проносились поезда! Казалось, они прилетают и улетают на крыльях вихря, и ни один из них ни разу не замедлил свой бег; Флора и Мизар следили за тем, как они бегут, удаляются и пропадают из виду раньше, чем можно что-либо узнать о них. Множество людей, целый мир мчался мимо с головокружительной быстротой, а они так ничего о нем и не узнавали, они едва успевали заметить проносившиеся с быстротой молнии лица: некоторые больше никогда не появлялись, другие вновь мелькали в окнах в определенные дни, Флора и ее отчим запоминали их, хотя и не знали имен тех, кому эти лица принадлежат. И вот, увязнув в снегу, поезд остановился возле их дверей: естественный порядок вещей был нарушен, и они глазели теперь на незнакомую толпу, которая из-за стихийного бедствия очутилась на железнодорожном полотне; широко раскрыв глаза, они рассматривали пассажиров так, как дикари рассматривают европейцев, потерпевших кораблекрушение у берегов их земли. В дверцах вагонов виднелись женщины, закутанные в меха, у поезда стояли мужчины в толстых пальто, и вся эта роскошь и комфорт на фоне снежного моря буквально ошеломляли обитателей Круа-де-Мофра.

Но тут Флора узнала Северину. Девушка всякий раз поджидала состав, который вел Жак, и последние недели замечала, что по пятницам в курьерском поезде неизменно едет эта женщина: возле переезда Северина неизменно подходила к окну, чтобы бросить взор на свое новое владение в Круа-де-Мофра. Увидев, что Северина негромко переговаривается с машинистом, Флора насупилась, глаза ее потемнели.

— Это вы, госпожа Рубо? — подобострастно воскликнул Мизар, также узнавший молодую женщину. — Подумать только, как не повезло!.. Но к чему вам мерзнуть в поезде, пройдите лучше к нам.

Жак, уже успевший обменяться рукопожатием с путевым сторожем, поддержал его:

— А ведь он прав… Мы тут провозимся несколько часов, и вы совсем закоченеете.

Северина отказывалась, говоря, что она тепло одета. А потом ведь надо пройти метров триста по снегу, и это ее немного пугает. Тогда Флора, не сводившая с нее глаз, предложила:

— Разрешите, сударыня, я вас отнесу.

И, не дожидаясь ответа, Флора подхватила Северину своими могучими руками и подняла, как ребенка. Перейдя через полотно, она опустила ее на землю, в том месте, где снег был протоптан и ноги не проваливались. Пришедшие в восторг пассажиры засмеялись. Вот молодчина! Дюжину бы сюда таких, и путь был бы расчищен за два часа.

Между тем предложение Мизара передавалось из вагона в вагон: многих привлекала мысль укрыться в домике путевого сторожа, где топилась печь и где, пожалуй, можно было перекусить и выпить вина. Когда люди поняли, что им не грозит непосредственная опасность, паника улеглась; тем не менее положение пассажиров оставалось крайне плачевным: грелки остывали, было уже девять утра, и, если помощь запоздает, придется терпеть голод и жажду. К тому же расчистка пути могла затянуться: кто знает, не обречены ли они провести здесь даже ночь? Возникли два лагеря: одни, в отчаянии, не пожелали покинуть вагоны, — укутавшись в одеяла и кипя от возмущения, они улеглись на скамейки с таким видом, будто собирались на них умереть; другие предпочли двинуться по снегу, в надежде, что в домике Мизара им будет уютнее, а главное, стремясь избавиться от кошмарного видения — затонувшего в снегу и словно умершего от холода состава. Набралась целая группа смельчаков: пожилой негоциант со своей молодой женой, англичанка с двумя дочерьми, молодой человек из Гавра, американец и дюжина других пассажиров.

Жак вполголоса уговаривал Северину присоединиться к ним, клятвенно пообещав, что, как только обстоятельства позволят, он придет сообщить ей новости. Флора все еще не сводила мрачного взгляда с Жака и Северины, и он приветливо, как старый друг, сказал ей:

— Ну, стало быть, договорились? Ты проводишь этих дам и господ… Мизар и другие останутся со мной. Мы примемся за дело, начнем расчищать путь, а там и помощь подоспеет.

Не теряя времени, Кабюш, Озиль и Мизар взялись за лопаты и присоединились к кочегару и обер-кондуктору, которые уже вступили в борьбу со снегом. Небольшая спасательная команда силилась освободить паровоз, выгребала снег из-под колес и откидывала его лопатами на насыпь. Никто не произносил ни слова, все, стиснув зубы, работали без отдыха среди угрюмого молчания заснеженной пустыни. И когда немногочисленные пассажиры, направлявшиеся к сторожке, оглянулись и бросили последний взгляд на поезд, он показался им узкой черной полоской, словно прижатой к земле плотным белым покровом. Дверцы вагонов были закрыты, оконные рамы подняты. А снег все валил и валил, медленно, но неумолимо, с немым упорством засыпая поезд.

Флора снова хотела взять Северину на руки. Но та отказалась и пошла вместе с другими. Преодолеть триста метров оказалось нелегко: в лощине люди проваливались в снег почти до пояса; дважды пришлось вытаскивать толстую англичанку, которая по грудь увязала в снегу. Ее дочери по-прежнему хохотали от восторга. Молоденькая жена пожилого господина поскользнулась и после этого согласилась опереться на руку молодого человека из Гавра; тем временем ее супруг вкупе с американцем бранил Францию. Когда выбрались из лощины, идти стало легче; взбираясь на косогор, пассажиры двигались по узкой дорожке, расчищенной ветром: они благоразумно остерегались сходить с нее, боясь сорваться, так как где-то рядом начинался крутой и опасный склон, скрытый под снегом. Наконец подошли к домику, и Флора ввела пассажиров в кухню, по счастью, довольно просторную; туда набилось человек двадцать, они заполнили все помещение, а усадить их было не на что. Девушка все же придумала выход: она притащила доски и уложила их на стулья — получились две скамьи. Потом подбросила в очаг вязанку хвороста и развела руками, словно говоря, что большего она сделать не в силах. Она неподвижно стояла, не произнося ни слова, и смотрела на собравшихся своими большими зеленоватыми глазами; у этой рослой светловолосой девушки был свирепый и отважный вид, она походила на дикарку. Только два лица были ей знакомы, она их часто замечала в окнах вагонов уже много месяцев подряд: то были лица американца и молодого человека из Гавра; и она пристально разглядывала их, как разглядывают долго жужжавшее, почти неразличимое в воздухе насекомое, которое наконец уселось на стол. Люди эти показались ей странными, она представляла их себе совсем не такими, хотя ничего о них толком не знала и видела-то их лишь мельком. А уж остальные и вовсе походили на людей какой-то другой расы, обитателей неведомой страны, они точно с неба упали и вдруг очутились у нее в кухне; Флора в жизни не видала такой одежды и таких манер; интересно, о чем они думают? Тучная англичанка рассказывала молоденькой жене негоцианта, что направляется в Индию к старшему сыну, занимающему там важный пост; а та шутливо сетовала на свое невезение: оказывается, ей впервые взбрело в голову составить компанию мужу, который ездит в Лондон два раза в год. Все жаловались на то, что застряли в такой глуши: господи, да ведь надо что-то поесть, быть может, устроиться на ночлег! Как все это осуществить? Флора, не шевелясь, слушала эти сетования; но тут она поймала взгляд Северины, сидевшей на стуле возле очага, и знаком предложила молодой женщине пройти в соседнюю комнату.

— Матушка, — сказала Флора, переступая порог, — тут вот госпожа Рубо… Ты ничего не хочешь ей сказать?

Тетушка Фази лежала в постели, лицо у нее пожелтело, ноги отекли; она так расхворалась, что уже две недели не вставала; не покидая жалкой комнатушки, где стояла удушающая жара от чугунной печки, больная долгие часы проводила наедине со своей упорной навязчивой идеей, и единственным ее развлечением был шум и грохот стремительно проносившихся поездов.

— Ах, госпожа Рубо! — прошептала она. — Добро пожаловать!

Флора рассказала матери, что поезд застрял в снегу и она привела сюда пассажиров, они расположились в кухне. Но больная не выказала никакого интереса.

— Ладно, ладно! — устало проговорила она.

Потом, спохватившись, приподняла голову и добавила:

— Если госпожа Рубо пожелает осмотреть свой дом, ключи, ты знаешь, висят возле шкафа.

Но Северина отказалась. Ее охватила дрожь при одной мысли, что надо идти в Круа-де-Мофра по глубокому снегу, да еще в такой мрачный день. Нет, нет, ей там делать нечего, лучше она подождет здесь, в тепле.

— Тогда присядьте, сударыня, — обратилась к ней Флора. — Тут все же удобнее, чем там. К тому же хлеба для всех этих людей у нас не хватит, а уж коли вы проголодаетесь, для вас я всегда сыщу кусочек.

Девушка пододвинула стул, она старалась быть предупредительной и делала явные усилия, чтобы преодолеть свою обычную резкость. Но она не сводила глаз с Северины, словно хотела прочесть мысли молодой женщины и отыскать точный ответ на вопрос, который мучил ее уже некоторое время; за услужливостью Флоры таилась потребность подойти к Северине поближе, как следует разглядеть, даже, может, прикоснуться к ней, чтобы таким путем все узнать.

Северина поблагодарила и устроилась возле печки; она и в самом деле предпочитала побыть в этой комнате вдвоем с больной, так как надеялась, что Жак выберет минутку и забежит сюда. Прошло часа два, они поговорили о том, что делается в округе, и молодая женщина, разморившись от сильной жары, задремала; но почти тотчас же Флора, которую то и дело звали из кухни, распахнула дверь и резко сказала:

— Входи уж, коли она здесь!

На пороге показался Жак, он принес добрые вести. Кондуктор, посланный в Барантен, только что возвратился оттуда с целым отрядом из тридцати солдат: администрация в предвидении возможных заносов направила такие отряды в угрожаемые пункты; и солдаты, вооружившись кирками и лопатами, дружно взялись за работу. Однако это дело долгое, уехать отсюда удастся, верно, не раньше ночи.

— Вам ведь здесь не так плохо, — заметил Жак, — наберитесь немного терпения. Вы же не дадите госпоже Рубо умереть с голоду, не так ли, тетушка Фази?

При виде своего «малыша», как больная называла Жака, она с трудом приподнялась на ложе; глядя на крестника, прислушиваясь к его словам, она обрадовалась и немного приободрилась. Когда Жак приблизился к постели, тетушка Фази сказала:

— Ну еще бы, еще бы… Ах, малыш, вот и свиделись! Стало быть, ты завяз в снегу!.. А эта дуреха мне ничего и не сказала!

Она повернулась к дочери и резко проговорила:

— Будь хоть учтива, ступай туда, к господам и дамам, позаботься о них, а то они еще скажут начальству, что мы сущие дикари.

Флора недвижно стояла между Жаком и Севериной. Казалось, она колеблется, спрашивая себя, не следует ли ей ослушаться матери. Впрочем, она ничего не узнает, присутствие больной помешает парочке выдать себя; и, не проронив ни слова, Флора вышла, бросив на влюбленных долгий взгляд.

— Что ж это такое, тетушка Фази? — продолжал Жак с грустным видом. — Вы совсем не поднимаетесь? Значит, дело плохо?

Она притянула крестника к себе, заставила его присесть на край кровати и, не обращая внимания на молодую женщину, которая из приличия пересела дальше, понизив голос, начала изливать свою душу:

— Куда уж хуже! Чудо еще, что ты застал меня в живых… Я не хотела тебе писать, ведь о таких вещах не пишут… Я было совсем богу душу отдала, но теперь мне лучше, надеюсь, и на сей раз выкручусь…

Жак пристально смотрел на нее, ужасаясь тому, до какой степени болезнь изменила эту прежде красивую и здоровую женщину.

— Бедная тетушка Фази, вас все еще изводят колики? По-прежнему кружится голова?

Но она изо всех сил стиснула его руку и ответила едва слышным шепотом:

— Вообрази, я его накрыла… Помнишь, я просто терялась в догадках, никак не могла понять, куда он подмешивает отраву. Ничего не пила и не ела из его рук, и все же каждый вечер у меня нутро горело… Так вот, оказывается, он подсыпал отраву в соль… Однажды вечером я подглядела… А я-то, глупая, все солила, ведь соль-то очищает!

С той поры, как связь с Севериной внушила Жаку уверенность в исцелении, он с сомнением относился к рассказу тетки о том, будто Мизар медленно и упрямо отравляет ее: это казалось ему каким-то кошмаром. Ему захотелось успокоить больную, и он ласково пожал ее руку:

— Ну разве это возможно, посудите сами?.. Чтобы так говорить, надо иметь веские доказательства… А главное, это уж сколько тянется! Нет, скорее у вас какой-то недуг, который врачи никак не разгадают.

— Недуг, — насмешливо подхватила она, — конечно, недуг, только хвораю-то я по его милости!.. А вот насчет докторов — ты прав: приезжали сюда двое, да ничего не разобрали, каждый свое твердит. Я этих мозгляков и на порог больше не пущу… Понимаешь, он подсыпал мне яд в соль. Клянусь тебе, я сама видала! И все из-за тысячи франков, доставшихся мне от отца. Он надеется, что погубит меня, а потом найдет эти деньги. Ан нет, дудки: они в надежном месте, их там никто не отыщет, никогда, никогда!.. Я могу умереть, я спокойна — моя тысяча франков никому никогда не достанется!

— Ну коли вы так уверены, тетушка Фази, я б на вашем месте послал за жандармами.

У нее вырвался брезгливый жест.

— Нет, нет, жандармы тут ни при чем!.. Это дело только нас двоих касается — его да меня. Я знаю, он меня извести хочет, ну а я, понятно, этого не хочу. Стало быть, должна защищаться, не быть такой дурой. И как это я опростоволосилась с солью?.. Но кто мог подумать? Этакий ублюдок, сморчок, карлик несчастный, и вот, пожалуйста, свалил с ног такую здоровенную бабу, как я! Дай только волю этому крысенку, и он меня зубами загрызет!

Ее кинуло в дрожь. Она с трудом перевела дух и закончила:

— Ну ничего, он меня еще не доконал. Мне лучше стало, недели через две я поднимусь на ноги… Теперь ему придется поломать голову, чтобы меня еще раз обвести. Даже любопытно поглядеть! Ну, а коли он все же умудрится опять подсыпать мне отраву, стало быть, он сильнее, и тогда ничего не поделаешь, придется помирать… А посторонних мешать сюда нечего!

Жак снова подумал — болезнь причиной тому, что его крестную неотступно терзают мрачные мысли; он попытался отвлечь ее, принялся шутить, но вдруг увидел, что она вся трясется под одеялом.

— Он тут, — прошептала она. — Я наперед знаю, когда он идет.

И действительно, через несколько мгновений вошел Мизар. Лицо больной покрылось смертельной бледностью, она вся была во власти непроизвольного ужаса: так трепещет исполин перед грызущим его насекомым; хотя Фази упорно стремилась защитить себя сама, она испытывала перед Мизаром все возраставший страх, в котором не признавалась. Путевой сторож с порога окинул пронизывающим взглядом жену и ее крестника, но тут же сделал вид, будто ничего не заметил; глаза его потускнели, губы вытянулись в ниточку, казалось, он стал еще ниже ростом и, приблизившись к Северине, принялся лебезить перед нею:

— Я подумал, сударыня, что вы, может, захотите воспользоваться случаем и оглядите свою усадьбу. Потому я пришел сюда ненадолго… Если желаете, я вас туда провожу.

Молодая женщина вновь отказалась, и Мизар продолжал жалобным тоном:

— Вы, сударыня, чего доброго, сомневаетесь насчет фруктов… Они все оказались червивыми, так что их и снимать не стоило… А потом у нас тут пронесся сильный ветер и наделал бед… Какая жалость, что дом никак не продается! Был здесь какой-то господин, но он настаивал на ремонте… Словом, я всегда готов вам служить, сударыня, можете на меня рассчитывать, как на самое себя.

Он непременно захотел, чтобы она отведала хлеба и груш, груш из его собственного сада, — эти-то не были червивые. Северина согласилась.

Войдя в кухню, Мизар сообщил пассажирам, что путь расчищают, но работы хватит еще на четыре, а то и на пять часов. Был уже полдень, и со всех сторон посыпались жалобы — люди проголодались. Флора как раз перед тем заявила, что хлеба у нее на всех не хватит. Вина, правда, было вдоволь, она принесла из погреба десять литров и расставила бутылки по столу. Но стаканов, однако, тоже было мало, поэтому англичанка с дочерьми пили из одного стакана, то же сделали пожилой господин и его молоденькая жена. Надо сказать, что эта хорошенькая брюнетка обрела в лице молодого человека из Гавра ревностного и изобретательного поклонника, который неусыпно заботился о ее удобствах. Он куда-то исчез и тут же возвратился, неся несколько яблок и хлеб, обнаруженный им в глубине кладовой. Флора, выйдя из себя, сказала, что этот хлеб оставлен для ее больной матери. Но юноша уже отрезал от него ломти и подавал дамам; начал он с молоденькой жены коммерсанта, и та, польщенная, приветливо ему улыбалась. Ее ворчливый муж не обращал на них никакого внимания, он оживленно обсуждал с американцем торговые нравы Нью-Йорка. Должно быть, еще никогда в жизни юные англичанки не грызли яблок с таким удовольствием. Их мать, сморенная усталостью, клевала носом. Две другие дамы, измученные ожиданием, устроились прямо на полу, возле очага. Несколько мужчин, вышедших покурить на улицу, чтобы хоть немного разогнать скуку, возвратились, дрожа от холода. Постепенно все пришли в дурное расположение духа: давали о себе знать голод и утомление, теснота и досада. Они походили на людей, потерпевших кораблекрушение, и мало-помалу их охватило уныние, какое охватывает цивилизованных европейцев, выброшенных морем на пустынный остров.

Мизар, переходя из комнаты в кухню и обратно, но притворял двери, и тетушка Фази из своей постели смотрела на пассажиров, набившихся в ее дом. Так вот каковы эти люди, которые обычно с головокружительной быстротой проносились мимо! Уж скоро год, как она с трудом добиралась до стула; в последнее время уже не могла хотя бы изредка выходить к полотну железной дороги и теперь дни и ночи проводила в полном одиночестве, прикованная к своему ложу, вперив взгляд в окно; ее общество составляли только мчавшиеся мимо поезда. Она постоянно жаловалась, что живет в волчьем логове, куда ни одна живая душа не забредет, и вот из неведомого мира сюда нагрянула целая толпа. Подумать только — никому из этих людей, вечно куда-то спешащих по своим делам, даже в голову не приходит, какие тут творятся дела! Они и знать не знают, что ей подсыпали отраву в соль! Она никак не могла успокоиться и спрашивала себя, неужто бог допустит, чтобы никто вовек не проведал об этой тайной подлости. Ведь мимо их дома мчались тысячи и тысячи людей, но все они куда-то летели сломя голову, и никто из них даже вообразить не мог, что в этом приземистом домишке без лишнего шума, без зазрения совести убивают человека. Переводя взгляд с одного лица на другое, тетушка Фази думала, что раз все эти, будто с луны свалившиеся, люди целиком поглощены своими делами, то нечего удивляться, почему они проходят мимо грязи и мерзости, не замечая ее.

— Вы не возвращаетесь туда? — спросил Мизар у Жака.

— Да, да, я буду за вами следом, — ответил тот.

Мизар вышел, прикрыв дверь. А больная, схватив молодого человека за руку, прошептала ему на ухо:

— Если я околею, ты хоть полюбуйся, какая у него будет постная рожа, когда он поймет, что денег ему не найти… Я как подумаю об этом, на душе легче становится. Единственная утеха перед смертью.

— Стало быть, деньги пропадут без толку, тетя Фази? Вы решили их не оставлять даже дочери?

— Кому, Флоре? Чтоб он у нее их отнял? Ну нет уж!.. Я их даже тебе не оставлю, малыш, ты ведь тоже простак — обязательно с ним поделишься… Нет, нет, никому, пусть лежат в земле, скоро и я за ними последую!

Больная вконец обессилела, и Жак помог ей удобнее улечься, успокоил, как мог, и обнял на прощанье, пообещав вскорости навестить. Убедившись, что она задремала, он подошел к Северине, все еще сидевшей у печки, и остановился позади ее стула; молодой человек, улыбаясь, поднял палец, точно призывая ее к осторожности; молча, она грациозно запрокинула голову, подставив ему свои губы, он наклонился, и уста их слились в беззвучном и долгом поцелуе. Закрыв глаза, оба пили дыхание друг друга. А когда наконец открыли глаза, то в замешательстве увидели, что Флора, бесшумно проскользнувшая в дверь, стоит рядом и смотрит на них.

— Сударыня, вам хлеб больше не нужен? — спросила она хрипло.

Смешавшись, Северина с досадой пролепетала:

— Нет, нет, спасибо.

С минуту Жак смотрел на Флору горящими глазами. Он колебался, губы его дрожали, словно он хотел что-то сказать; но у него вырвался только яростный, угрожающий жест, и он вышел из комнаты. Дверь с шумом захлопнулась.

Выпрямившись во весь рост, Флора продолжала стоять на месте: она, как никогда, походила на деву-воительницу в тяжелом шлеме из золотистых волос. Не зря ее сердце тоскливо сжималось, когда она каждую пятницу замечала эту даму в поезде, который вел Жак. С той самой минуты, как она увидела их вместе, Флора жаждала узнать правду; и вот она ее узнала. Никогда любимый человек не полюбит ее: он выбрал эту пигалицу, эту фитюльку! И сожаление о том, что она не отдалась ему в ту ночь, когда он так грубо попытался овладеть ею, столь нестерпимо терзало Флору, что девушка едва не разрыдалась; в простоте душевной она думала: ведь он бы сейчас целовал ее, отдайся она ему прежде этой дамы! Вот бы встретить его теперь одного, кинуться ему на шею и крикнуть: «Возьми меня, я была просто дура, ничего не понимала!» И вместе с чувством бессилия в ней поднималась ярость против этой щуплой барыньки, которая что-то смущенно лепетала. Своими сильными руками Флора могла бы придушить ее как цыпленка. Отчего ж она не решается? И девушка дала себе клятву отомстить сопернице, ведь она знала о Северине такие вещи, за которые недолго и в тюрьму угодить; правда, та сейчас на свободе, как, впрочем, все мерзавки, продающиеся богатым и важным старикам. И, мучимая ревностью, с трудом подавляя распиравший ее гнев, красивая дикарка рывком убрала со стола остаток хлеба и груши.

— Раз вы не едите, сударыня, я лучше другим отдам!

Пробило три часа, затем четыре. Время тянулось необычайно медленно, усталость пассажиров росла, росло и раздражение. Вечерние сумерки придавали мертвенный вид лежавшей вокруг белоснежной пустыне; каждые десять минут мужчины выходили наружу, чтобы издали поглядеть, как идет работа; возвращаясь, они говорили, что локомотив, по-видимому, все еще не очищен от снега. Даже юные англичанки под конец расплакались — их нервы не выдержали. Хорошенькая брюнетка уснула в углу, опустив голову на плечо молодого человека из Гавра; ее супруг даже не замечал этого: все пришли в такое изнеможение, что было не до приличий. Стужа пробиралась в кухню, люди стучали зубами, но никто не подумал подбросить дров в огонь; в конце концов американец ушел, заявив, что на вагонной скамейке ему будет уютнее. И мало-помалу все стали жалеть, что покинули поезд: будь они там, их по крайней мере не терзала бы неизвестность! Толстая англичанка упрямо твердила, что хочет вернуться в свое купе и лечь; ее еле-еле убедили не делать этого. Внесли зажженную свечу и укрепили ее в углу стола, закопченная кухня осветилась, и тогда стало заметно, что все совершенно пали духом, пришли в полное отчаяние.

Между тем расчистка пути завершалась; освободив паровоз, солдаты сгребали теперь снег с рельсов, машинист и кочегар заняли свой пост.

Жак, видя, что снегопад прекратился, вновь обрел уверенность. Стрелочник Озиль утверждал, будто по ту сторону туннеля, возле Малоне, снежный покров куда тоньше. Машинист переспросил его:

— Вы пришли сюда через туннель? Значит, вход и выход из него не завалены?

— Ведь я вам уже говорил! Ручаюсь, что вы проедете.

Кабюш, работавший не за страх, а за совесть, собрался уходить; с тех пор как его пытались отдать под суд, он сделался еще более застенчивым и диким; Жак окликнул его:

— Вот что, приятель, подайте-ка мне наши лопаты, вон они там, у насыпи. Ведь они могут нам еще понадобиться.

Каменолом сделал то, о чем его просили, и машинист крепко пожал ему руку, желая показать, что он по-прежнему его уважает и по достоинству оценил его труд:

— Вы честный малый, Кабюш!

Это проявление дружеских чувств необычайно растрогало каменолома.

— Спасибо, — коротко произнес он, проглотив ком, подступивший к горлу.

Мизар, который вновь запросто встречался с Кабюшем, хотя только недавно оговорил его перед следователем, одобрительно кивал, а на губах его змеилась хитрая улыбка. Он уже давно не разгребал снег и, засунув руки в карманы, воровато поглядывал на поезд, словно ища случая пошарить под колесами в поисках какой-нибудь оброненной вещи.

Потолковав с Жаком, обер-кондуктор уже решил было, что можно двинуться в путь, как вдруг Пеке, спрыгнувший на рельсы, окликнул машиниста:

— Погляди-ка! Тут цилиндр малость повредило.

Подойдя к паровозу, Жак в свою очередь наклонился. Уже раньше, заботливо осматривая «Лизон», он увидел, что она ранена. Разгребая снег, обнаружили, что дубовые шпалы, оставленные на откосе путевыми рабочими, под напором ветра и снега сползли прямо на рельсы; остановка отчасти и произошла именно потому, что паровоз наткнулся на эти шпалы. На колпаке штока виднелась вмятина, а самый шток, видимо, слегка погнулся. Других наружных повреждений не было, и машинист немного успокоился. Могли, правда, произойти и серьезные внутренние поломки, ибо сложный механизм золотников — этого сердца, этой души локомотива — необычайно нежен. Жак снова занял свое место, дал свисток и открыл регулятор, чтобы понять, в каком состоянии «Лизон». Она долго не трогалась с места, как человек, который сильно ушибся при падении и еще плохо владеет руками и ногами. Наконец, натужно пыхтя, она двинулась вперед, словно все еще оглушенная, колеса ее медленно и с трудом вращались. Ну что ж, она пошевелилась — значит, пойдет, доберется до места. Однако Жак покачал головой: он-то ее хорошо знал и видел, что она ведет себя как-то странно, словно разом переменилась, постарела после какого-то смертельного удара. Должно быть, пока она стояла в снегу, свирепая стужа нанесла ей этот жестокий удар: разве мало примеров, когда молодые, крепко сложенные женщины умирают от чахотки только потому, что, возвращаясь вечером с бала, попадают, под ледяной дождь?

Пеке открыл продувательные краны, и Жак вторично дал свисток. Оба кондуктора уже заняли свои места. Мизар, Озиль и Кабюш поднялись на подножку багажного вагона, и поезд медленно двинулся к выходу из лощины мимо солдат, которые выстроились по обе стороны полотна вдоль насыпи. Немного погодя он остановился перед домом путевого сторожа, чтобы забрать пассажиров.

Флора стояла у переезда. Озиль и Кабюш подошли и остановились рядом с нею; Мизар между тем суетился, низко кланялся дамам и мужчинам, которые, выходя из кухни, давали ему серебряные монеты. Наконец-то наступило избавление! Но ждать пришлось слишком долго, всех знобило от холода, голода и усталости. Полная англичанка вела под руки полусонных дочерей; молодой человек из Гавра поднялся в то же купе, что и хорошенькая брюнетка, совершенно обессилевшая, и заявил ее мужу, что он весь к его услугам. Глядя на то, как эти вконец измученные, утратившие обычный лоск люди, толкаясь в грязном, примятом снегу, садятся в вагоны, можно было подумать, что в поезд грузится разгромленный отряд. На мгновение к оконному стеклу комнаты прижалось лицо тетушки Фази, которая из любопытства сползла с постели и дотащилась до подоконника. Огромные запавшие глаза больной неотступно следили за толпою незнакомых людей, этих обитателей мира на колесах, которых ей никогда больше не суждено было увидеть: буря принесла их сюда и теперь уносила отсюда.

Последней вышла Северина. Повернувшись к Жаку, который, свесившись с паровоза, провожал ее взглядом, она улыбнулась ему. И Флора, подстерегавшая влюбленных, еще сильнее побледнела, увидя, с какой спокойной нежностью они взглянули друг на друга. Она порывисто придвинулась к Озилю; до сих пор она его упорно отталкивала, но теперь, когда в ее сердце поселилась ненависть, она внезапно почувствовала потребность опереться на руку мужчины.

Обер-кондуктор подал сигнал, «Лизон» ответила жалобным свистком, и Жак погнал ее вперед, с тем чтобы уже не останавливаться до самого Руана. Было шесть часов вечера, мрак, казалось падавший с черного неба, окутывал белоснежную равнину; только у самой земли еще сохранялся бледный и необыкновенно печальный отблеск уходящего дня, освещавший унылый, безлюдный край. И в этом неверном свете дом в Круа-де-Мофра, стоявший наискось от железнодорожного полотна, выглядел особенно ветхим и темным на фоне снежной пелены; окна и двери его были заперты, а на фасаде виднелось объявление: «Продается».

К парижскому вокзалу поезд подошел только в десять сорок вечера. Он останавливался на двадцать минут в Руане, чтобы пассажиры успели пообедать; и Северина поспешила послать мужу депешу, предупредив его, что в Гавр она возвратится лишь на следующий день вечерним курьерским поездом… Итак, эту ночь она проведет с Жаком — первую ночь вдвоем; они запрутся в комнате, укрытые от чужих глаз, не опасаясь, что их потревожат.

Когда поезд вышел из Манта, Пеке осенило. Его жена, тетушка Виктория, уже неделю в больнице — она упала и вывихнула ногу; а уж он, ухмыльнулся кочегар, найдет, где провести ночку. Вот он и думает предложить их комнату госпоже Рубо, ей будет уютнее, чем в вокзальной гостинице, она сможет там пробыть до самого вечера и будет чувствовать себя как дома. Жак сразу понял все преимущества этого предложения, тем более что он совершенно не знал, как устроить Северину. Пробираясь сквозь поток пассажиров, хлынувший на платформу, молодая женщина подошла к паровозу, тут Жак посоветовал ей воспользоваться любезностью Пеке и протянул ключ, который тот вручил ему. Но она колебалась, отказывалась, ее смущала игривая усмешка кочегара, он, видно, все знал.

— Нет, нет, в Париже живет моя двоюродная сестра. Она охотно положит для меня тюфяк на полу.

— Чего уж там, не стесняйтесь, — проговорил Пеке с добродушной и лукавой улыбкой. — Постель у нас мягкая! И такая широкая, что в ней четверо поместятся!

Жак так выразительно посмотрел на Северину, что она взяла ключ. Нагнувшись к ней, он тихонько шепнул:

— Жди меня.

Северине предстояло лишь дойти до конца Амстердамской улицы и тотчас же свернуть в тупик; однако ноги скользили в снегу, и двигаться вперед можно было только с большой осторожностью. Ей повезло — подъезд еще не был заперт, и она поднялась по лестнице так быстро, что привратница, с увлечением игравшая в домино со своей соседкой, ее даже не видела; достигнув пятого этажа, молодая женщина отперла дверь и так тихо притворила ее, что никто, безусловно, не заметил ее прихода. Проходя площадкой четвертого этажа, она отчетливо услышала взрывы смеха и пение, доносившиеся от Доверней: сестры, должно быть, принимали у себя подруг, с которыми раз в неделю музицировали. Когда Северина заперла за собой дверь и очутилась во мраке, она все еще слышала доносившиеся из нижней квартиры веселые голоса девушек. В первую минуту ей почудилось, будто в комнате совершенно темно; и внезапно в этом мраке послышался бой часов, она вздрогнула, различив гулкие удары часов с кукушкой, — пробило одиннадцать. Но постепенно глаза ее освоились, из тьмы выступили окна — два светлых прямоугольника, а затем два квадратных пятна на потолке — отблеск снега. Теперь Северина уже различала очертания предметов, она нащупала на буфете спички, в том самом углу, где они обычно лежали. Куда труднее оказалось отыскать свечу, но в конце концов она обнаружила на дне какого-то ящика огарок и зажгла его, комната осветилась, и Северина с тревогой огляделась, будто стремясь увериться, что она одна. Она узнавала каждую вещь: круглый стол, за которым они с мужем завтракали, кровать с красными ситцевыми занавесками и место, где он свалил ее на пол ударом кулака. Да, да, все это случилось здесь, в этой комнате, и за десять месяцев тут ничего не изменилось.

Северина медленно сняла шляпку. Она было сняла и пальто, но задрожала от холода. Так недолго замерзнуть! У печки, в небольшом ящике, лежал уголь и наколотая щепа. И она, как была, в верхней одежде, принялась растапливать печь; это ее развлекло, помогло избавиться от чувства тревоги. При мысли, что она тем самым готовится к ночи любви, что им обоим будет тепло, молодая женщина почувствовала радостное умиление, ведь они так давно и почти без всякой надежды мечтали о такой ночи! В печке загудел огонь, и Северина начала наводить порядок — переставила стулья, разыскала чистые простыни, перестелила постель; это доставило ей немало хлопот, ибо кровать и в самом деле была необыкновенно широка. К ее огорчению, в буфете не оказалось ни еды, ни питья: должно быть, Пеке, который хозяйничал тут несколько дней, уничтожил все до крошки. Свечи тоже не нашлось, она зажгла последний огарок; впрочем, в постели можно обойтись и без света! Теперь Северине было тепло, она оживилась и, остановившись посреди комнаты, огляделась: не забыла ли чего-нибудь?

Время шло, и молодая женщина уже стала тревожиться, куда запропастился Жак; послышался свисток, и она поспешила к окну. Это готовился к отправлению прямой поезд, он уходил на Гавр в одиннадцать двадцать. Внизу огромная территория станции и широкое железнодорожное полотно, бегущее от вокзала к Батиньольскому туннелю, были укутаны в белоснежное покрывало, на котором можно было различить только разлетавшиеся веером черные колеи. Паровозы и вагоны, стоявшие на запасных путях, казалось, уснули, укрытые пушистым горностаевым мехом. На стеклянных навесах больших крытых платформ лежал нетронутый, ослепительно чистый снег, металлические фермы Европейского моста были густо оплетены серебристым кружевом, а прямо перед Севериной выступали из ночной тьмы дома Римской улицы, казавшиеся на фоне этой немыслимой белизны грязными желтыми пятнами. Но вот показался поезд, уходивший на Гавр; его длинное черное туловище змеилось по земле, огненный глаз паровоза сверлил тьму, и Северина увидела, как он скрылся под мостом; теперь только три огня на площадке последнего вагона обагряли кровью снег. Молодая женщина повернула голову и беспричинно вздрогнула: по-прежнему ли она тут одна? Ей померещилось, будто чье-то жаркое дыхание обожгло затылок, а грубая рука скользнула по телу. Расширенными глазами она обвела комнату. Нет, никого…

Чем занят Жак, почему он так запаздывает? Прошло еще десять минут. И вдруг Северина услышала негромкое царапанье, казалось, кто-то скребет ногтем по дереву; она встревожилась. Но потом поняла и бросилась открывать. Это был Жак, он держал в руках бутылку малаги и сладкий пирог.

Радостно рассмеявшись, она в порыве нежности повисла у него на шее:

— Как ты мил! Сам догадался!

Жак быстро приложил палец к губам:

— Тсс! Тсс!

Она понизила голос, решив, что за ним увязалась привратница. Но нет, ему повезло: он уже собрался было позвонить, но дверь внезапно отворилась, пропустив какую-то даму с дочерью, — они шли, должно быть, от Доверней; и он поднялся по лестнице, так никого и не встретив. Только, проходя через площадку, заметил сквозь полуоткрытую дверь продавщицу газет, она что-то стирала в лохани.

— Не надо шуметь, ладно? Будем разговаривать шепотом.

Вместо ответа она страстно обняла Жака и покрыла его лицо поцелуями. Северину забавляла вся эта таинственность, ей нравилось, что надо говорить вполголоса.

— Да, да, вот увидишь: мы будем сидеть тихо, как мышки.

И она принялась накрывать на стол, соблюдая величайшую осторожность, — поставила тарелки, бокалы, положила два ножа, — и когда ненароком звякала посуда, застывала, едва сдерживая смех.

Глядя на нее, Жак тоже забавлялся; потом тихо произнес:

— Я подумал, что ты голодна.

— До смерти есть хочется! Я так плохо пообедала в Руане!

— Ну тогда я спущусь за цыпленком.

— Ни за что! А потом не сможешь вернуться?.. Нет, нет, хватит и пирога.

И они тотчас же устроились рядышком на тесно сдвинутых стульях, разделили пирог и принялись уплетать его, проказничая, как и полагается влюбленным. Она жаловалась, что умирает от жажды, и выпила два бокала малаги подряд; от этого ее щеки еще больше зарделись. Печка, к которой они сидели спиной, раскалилась и обдавала их жаром. Жак несколько раз звучно чмокнул Северину в шею, и она в свою очередь остановила его:

— Тсс! Тсс!

Потом знаком велела ему прислушаться; и в тишине до них донеслись снизу, от Доверней, звуки музыки да глухое и ритмичное притоптывание: барышни, видимо, перешли к танцам. За стеной, на площадке, продавщица газет выливала в металлическую раковину мыльную воду из лохани. Потом она прикрыла свою дверь, танцы внизу ненадолго прекратились, и тогда в окно проникли приглушенные снегом уличные звуки: неясный грохот отходящего поезда и заунывные, плачущие свистки паровоза.

— Поезд на Отей, — пробормотал Жак. — Без десяти двенадцать.

И чуть слышно, ласковым голосом прибавил:

— Бай-бай, дорогая! Хочешь?

Северина не ответила; ее радостное возбуждение внезапно омрачилось воспоминанием о прошлом, — сама того не желая, она вновь переживала часы, проведенные тут с мужем. Разве не походила их трапеза с Жаком на тот завтрак с Рубо? Ведь они только что ели пирог, сидя за тем же столом, прислушиваясь к тем же звукам! Казалось, какое-то странное возбуждение передается ей от окружающих предметов, воспоминания переполняли ее, никогда еще не испытывала она такого жгучего желания все рассказать своему возлюбленному, излить перед ним душу, и эта властная потребность была уже неотделима от вожделения: Северине казалось, что она будет еще безогляднее отдаваться Жаку, испытает еще более сильную радость от сознания, что принадлежит ему, если, слившись с ним в объятии, во всем признается. Картины былого вставали перед нею, она, как наяву, увидела мужа и невольно повернула голову — ей померещилось, будто его короткопалая, поросшая волосами рука протянулась через ее плечо за ножом.

— Хочешь бай-бай, дорогая? — повторил Жак.

Северина вздрогнула, она почувствовала, что губы Жака с такой силой прижались к ее губам, точно он и на этот раз хотел наложить запрет на роковое признание. Так и не сказав ни слова, она встала, быстро разделась и юркнула под одеяло, не подобрав даже юбок, оставшихся на паркете. Жак тоже ничего не стал делать; свеча догорала, ее мерцающий свет падал на неприбранный стол. Он в свою очередь разделся, лег, и любовники сплелись в таком бешеном порыве, что едва не задохнулись. Внизу по-прежнему звучала музыка, а здесь, в комнате, стояла гробовая тишина — ни шороха, ни стона, только неистовое содрогание, только пронизывающая все существо спазма, близкая к обмороку.

В последнее время Жак уже не узнавал в Северине ту мягкую, покорную женщину с прозрачными голубыми глазами, какой она была в часы первых свиданий. С каждым днем она становилась все более страстной, и теперь глаза ее, оттененные массой темных волос, горели синим пламенем; сжимая Северину в объятиях, он чувствовал, как в ней мало-помалу просыпается женщина; до сих пор ее холодное целомудрие не могли нарушить ни старческие забавы Гранморена, ни супружеская грубость Рубо. Она была рождена для любви, но прежде только подчинялась мужчине, ныне же любила сама, отдавала себя без остатка и испытывала трепетную благодарность за дарованное ей наслаждение. В ней бурлила теперь пылкая страсть к Жаку, который вызвал к жизни ее чувства. Она обожала его. Какое огромное счастье безраздельно властвовать над ним, подчинять его своим желаниям, прижимать к груди и с таким неистовством стискивать в объятиях, что он только изо всех сил сжимал зубы, стараясь подавить стон!..

Когда они открыли глаза, Жак удивился:

— Смотри, а свеча-то потухла!

Она только пожала плечами. И, чуть слышно рассмеявшись, проговорила:

— Я ведь была паинькой, да?

— О да, никто ничего не слышал… Ну прямо как мышки!

Они лежали теперь рядом; Северина опять обвила его руками, свернулась калачиком и уткнулась носом в его шею. И, томно вздохнув, прошептала:

— Господи! До чего же хорошо!

Они замолчали. В комнате было темно, только с трудом можно было различить бледные четырехугольники окон; лишь на потолке виднелось круглое кровавое пятно — отсвет тлевших в печке углей. Влюбленные не могли отвести от него широко раскрытых глаз. Музыка внизу умолкла, послышалось хлопанье дверей, а потом весь дом сковало тяжелое оцепенение сна. К вокзалу подошел поезд из Кана, заскрежетали колеса на стрелках, но этот глухой шум едва проник в комнату, будто он пришел издалека.

Близость Жака опять зажгла в Северине кровь. И вместе с желанием в ней вновь вспыхнула жажда во всем признаться. Уже долгие недели эта потребность терзала ее. Круглое пятно на потолке ширилось, расплывалось, как пятно крови. Северина смотрела на него, и призраки вставали у нее перед глазами, ей чудилось, будто окружающие предметы обретают дар речи и вслух рассказывают обо всем. Трепет страсти пробегал по ее телу, роковые слова готовы были слететь с уст. О, если б можно было ничего не таить от него, до конца раскрыться и раствориться в нем!

— Ты и не знаешь, дорогой…

Жак тоже не мог отвести глаз от потолка, будто окропленного брызгами крови; он понимал, о чем она готова заговорить. И чувствовал, как в прильнувшем к нему хрупком теле Северины, точно гигантская темная волна, поднимается желание рассказать о том, о чем они оба думали, но постоянно молчали. До сих пор он всякий раз заставлял ее умолкать, страшась свирепой дрожи — этого предвестника его ужасной болезни; он с трепетом чувствовал, что упомяни она только о пролитой крови, и это разом изменит их жизнь. Но в эту ночь такая блаженная истома охватила его в теплой постели, так сладостны были объятия Северины, что у него не было сил приподнять голову и закрыть ей уста поцелуем. Ничего не поделаешь, сейчас она все расскажет! Однако тревожное ожидание обмануло его, и он с облегчением понял, что Северина и сама охвачена смятением и колебанием; в последний миг она спохватилась и сказала:

— Ты и не знаешь, дорогой, — муж подозревает, что я живу с тобою.

Северина не могла бы сказать, почему в последнюю секунду с губ ее слетело не признание, а эта фраза, вызванная воспоминанием о том, что накануне ночью произошло в Гавре.

— С чего ты взяла? — недоверчиво пробормотал Жак. — Рубо все так же любезен. Нынче утром первый протянул мне руку.

— Уверяю тебя, он все знает. В эту минуту, должно быть, твердит себе, что мы в одной постели и любим друг друга! Я знаю, что говорю.

Северина умолкла и еще сильнее обвила Жака руками — злобное чувство к мужу, казалось, обострило в ней сладострастие. Потом, будто под влиянием какого-то ужасного видения, она вскричала:

— О, я ненавижу его, ненавижу!

Жак оторопел. Сам он не испытывал к Рубо ни малейшей вражды. Напротив, считал его необыкновенно покладистым.

— Почему? — спросил он. — Ведь он нам ничуть не мешает.

В ответ Северина только повторила:

— Я ненавижу его… Для меня сейчас сущая пытка ощущать его рядом с собой! Ах, если б я могла, я тотчас же ушла бы от него, навсегда бы осталась с тобою!

Тронутый этим пылким порывом, он в свою очередь сильнее привлек ее к себе. Она, свернувшись, лежала у него на груди. И, почти не отрывая губ от его шеи, чуть слышно шепнула:

— Ведь ты и не знаешь, дорогой…

Это было признание — роковое, неотвратимое. И Жак ясно понял, что на сей раз ничто в мире не остановит Северину, ибо стремление все рассказать было рождено в ней жгучим желанием, неистовым сладострастием. В доме не слышалось больше ни шороха, продавщица газет, видно, также крепко уснула. Все затихло и на улице: засыпанный снегом Париж дремал под покровом ночи, не доносился даже стук экипажей; последний поезд на Гавр ушел в двадцать минут первого и точно унес с собою все, что было живого на вокзале. Печка больше не гудела, пламя едва лизало догорающий уголь, круглое красное пятно на потолке вздрагивало и походило на огромный пугающий глаз. Было так жарко, что над ложем, где тела любовников сплетались в неистовом порыве, казалось, нависла тяжелая, удушающая пелена.

— Дорогой, ведь ты и не знаешь…

И тогда Жак, повинуясь неодолимому желанию, ответил:

— Нет, нет, знаю.

— Ты только догадываешься, но знать не можешь.

— Нет, знаю! Он пошел на это ради наследства.

У нее вырвался какой-то непроизвольный жест, потом нервный смешок:

— Ради наследства! Как бы не так!

И едва слышным шепотом — более тихим, чем жужжание мотылька, бьющегося о стекло, — Северина принялась рассказывать о своем детстве в доме председателя суда Гранморена; ей захотелось было солгать, умолчать о том, что произошло между нею и стариком, но она тут же уступила потребности быть откровенной и с каким-то облегчением, почти с удовольствием решила рассказать все без утайки. Ее журчащий шепот ни на мгновение не утихал:

— Вообрази, все случилось тут, в комнате, в феврале этого года, помнишь, когда он повздорил с супрефектом… Мы очень мило позавтракали за тем же столом, где только что ужинали с тобою. Рубо, понятно, ничего не знал, не могла же я ему все открыть… И вот, из-за какого-то кольца, давнего подарка Гранморена, словом из-за сущего пустяка, он, сама уж не знаю как, понял… Ах, дорогой, ты и представить себе не можешь, как он меня терзал!

Северина вся трепетала, ее тонкие пальцы впились в голое плечо Жака.

— Ударом кулака он свалил меня… Потом схватил за волосы и поволок… Занес каблук надо мною, словно хотел голову размозжить… Нет! Я в жизни этого не забуду… Однако бог с ними, с побоями! Но допрос, который он учинил!.. Если б я только могла тебе передать, о чем он заставил меня говорить! Видишь, я совершенно откровенна, я признаюсь в вещах, которые ничто — не правда ли? — не заставляет меня тебе рассказывать. Так вот! Я в жизни не решусь произнести вслух хоть один из тех грязных вопросов, на которые вынуждена была отвечать, — ведь в противном случае он уложил бы меня на месте… Спору нет, Рубо меня любил, и для него было ударом узнать о моем прошлом; согласна, честнее было бы признаться ему до свадьбы. Но надо же понимать — все это было так давно и уже совсем забыто. Только дикарь может так обезуметь от ревности… Скажи, дорогой, разве ты перестанешь меня любить теперь, когда знаешь?

Жак не шевелился, он безвольно покоился в объятиях Северины, руки которой сжимались то вокруг его шеи, то вокруг пояса, словно ужи. В его уме бродили смутные мысли, он был потрясен — такое ему и в голову не приходило! Как все, оказывается, сложно! А он-то думал, что на преступление их толкнуло завещание Гранморена. Впрочем, так даже лучше: убедившись, что супруги Рубо убили старика не из-за денег, он освободился от презрения, которое шевелилось в нем даже тогда, когда Северина целовала его.

— Отчего ж я перестану тебя любить?.. Какое мне дело до твоего прошлого? Оно меня не касается… Ведь ты — жена Рубо, а до него могла быть и еще чьей-нибудь.

Они помолчали. Потом с такой силой обнялись, что у обоих перехватило дыхание; плечом Жак ощущал ее круглую упругую грудь.

— Так ты была любовницей старика? Что ни говори, а это чудно.

Северина, дотянувшись до его рта, впилась в губы Жака и пролепетала:

— Я люблю лишь тебя, никогда я никого не любила… Другие, если б ты только знал… Они так донимали меня своими приставаниями, а ты, мой любимый, ты дал мне счастье!

Она распаляла его своими ласками, готовая отдаться, страстно желая этого; ее руки пробегали по его телу. А он, пылая страстью не меньше, чем она, стремился отдалить сладостное мгновенье, нежно отстранял ее.

— Нет, нет, подожди… сейчас… Ну, а что старик?

Дрожь прошла по телу Северины, едва слышным шепотом она произнесла слова признания:

— Мы убили его.

И трепет сладострастия слился со всплывшим в ее памяти предсмертным трепетом. Со стороны казалось, будто судорога наслаждения переходит в судорогу агонии. На мгновение Северина умолкла, у нее перехватило дух, все закружилось перед глазами. Потом, опять уткнувшись в шею любовника, она заговорила еще тише:

— Он вынудил меня написать старику, чтобы тот поехал курьерским, одновременно с нами, и не выходил до Руана… Я дрожала в углу купе и буквально с ума сходила, думая о беде, которая вот-вот нагрянет. Против меня сидела женщина в черном, она не произносила ни слова, но приводила меня в ужас. Я боялась взглянуть на нее, мне чудилось, будто она читает наши мысли, отлично знает, что мы решили сделать… Так прошли два часа, пока мы ехали от Парижа до Руана. Я молчала, не шевелясь и закрыв глаза, делала вид, будто сплю. Рядом со мною недвижно сидел Рубо, и страшнее всего было то, что я знала, какие ужасные планы вынашивает он в своей голове, но не могла угадать, на чем именно он остановится… Ах, какая это была кошмарная поездка! Паровозные свистки, дорожная тряска, грохот колес — и на фоне всего этого вихрь способных свести с ума мыслей!

Жак, зарывшись лицом в душистое руно ее волос, через ровные промежутки времени безотчетно приникал губами к шее Северины.

— Но ведь вы были в разных вагонах, как же вы сумели его убить?

— Подожди, ты все поймешь… Муж составил подробный план. Правда, мне кажется, он удался только потому, что того захотела судьба… Ты ведь знаешь, в Руане поезд стоит десять минут. Мы вышли, и Рубо потащил меня к вагону, где в отдельном купе ехал Гранморен; если бы нас увидели, то должны были подумать, будто мы просто решили поразмяться. Увидя старика, стоявшего на площадке, Рубо изобразил на своем лице удивление, словно не знал, что тот едет этим же поездом. На платформе царила толчея. Люди чуть не приступом брали вагоны второго класса, дело в том, что на следующий день в Гавре был праздник. Уже начали запирать дверцы, и тут председатель суда сам предложил нам подняться к нему в купе. Я что-то пролепетала, сказала, что у нас в вагоне чемодан, но Гранморен, повысив голос, заявил, что никто его не украдет и мы вернемся в свое купе в Барантене, где он выходит. Рубо тоже встревожился и хотел было отправиться за чемоданом. Но в эту минуту раздался свисток кондуктора, и тут, видно, муж решился; он втолкнул меня в купе, поднялся туда сам, запер дверцу и поднял оконную раму. Почему нас не увидели? До сих пор не понимаю. По платформе взад и вперед бегали люди, станционные служащие потеряли голову; так или иначе, никто ничего не заметил. И поезд медленно отошел от вокзала.

Несколько мгновений Северина молчала, как бы созерцая представшую перед ее мысленным взором картину. Ее левая нога судорожно дергалась, ударяясь о колено Жака, но она этого даже не замечала.

— Как передать, что я почувствовала в первую минуту в купе Гранморена, когда мимо нас побежали станционные постройки? Я словно ошалела и сперва думала только о чемодане: как извлечь его оттуда? Ведь, если его найдут в том купе, это может нас выдать! Вся затея Рубо казалась мне дурацкой, неосуществимой; только ребенок мог придумать такой кошмарный план убийства, и только сумасшедший мог попытаться его осуществить. Ведь нас бы уже на следующий день арестовали и изобличили. Поэтому я старалась успокоиться, говоря себе, что муж пойдет на попятный, что ничего не будет, не может быть. Но нет, достаточно было взглянуть, с каким видом он беседует со стариком, чтобы понять, — его свирепое решение осталось незыблемым. Впрочем, держал он себя очень спокойно и разговаривал с присущей ему веселостью; по временам он бросал на меня красноречивый взгляд, и в его неподвижных глазах ясно читалось, что воля его неумолима. Я понимала: Рубо убьет Гранморена, когда мы отъедем еще на километр или на два, убьет в том месте, какое заранее выбрал, однако где именно, я не знала; сомневаться не приходилось, об этом свидетельствовали невозмутимые взгляды, которые он время от времени кидал на того, кому суждено было вскоре погибнуть. Я не говорила ни слова, внутри у меня все дрожало, но я силилась это скрыть и натянуто улыбалась, когда на меня смотрели. Отчего я даже не попробовала помешать убийству? Позднее, пытаясь понять, я диву давалась, отчего не опустила раму и не крикнула, отчего не потянулась к звонку. Но в те минуты я была будто парализована, ощущала полнейшее бессилие. К тому же мне казалось, что муж по-своему прав; раз уж я все тебе рассказываю, дорогой, должна сознаться и в этом: сама того не желая, я всем своим существом была на стороне Рубо и против Гранморена. Ведь они оба обладали мною, не правда ли? Но Рубо все же был молод, между тем как тот… О, что он со мною проделывал!.. Словом, как объяснить? Подчас совершаешь поступки, которые, думается, никогда не мог бы совершить. Ведь я за свою жизнь мухи не убила! И вдруг во мне будто разверзлась мрачная бездна, и какие-то темные силы клокотали в ней!

Все еще держа в объятиях эту тонкую, хрупкую женщину, Жак чувствовал, что она стала вдруг непроницаемой, непостижимой, словно в ней и в самом деле таилась мрачная бездна. Напрасно он изо всех сил прижимал ее к себе — она оставалась недосягаемой. Ее бессвязный рассказ об убийстве пробуждал в нем лихорадочное волнение.

— Скажи, ты помогала убивать старика?

— Я сидела в углу, — продолжала она, будто не слыша. — Муж находился между мной и Гранмореном. Они беседовали о приближавшихся выборах… Рубо то и дело поглядывал в окно, чтобы понять, где мы; видно было, что его сжигает нетерпение… И каждый раз я тоже машинально глядела в окно, отмечая про себя, сколько мы проехали. Было уже темно, но с неба струился какой-то белесый свет, черные деревья бешено неслись мимо. Я никогда не слышала, чтобы колеса поезда так грохотали, в их грохоте чудился ужасный хор яростно воющих голосов, заунывный, зловещий вой кровожадных хищников! Поезд несся с головокружительной быстротой… Внезапно засверкали огни, шум состава породил громкое эхо в станционных строениях. Мы были в Маромме, в двух с половиной лье от Руана. До Барантена оставалась только одна остановка — Малоне. Где же все произойдет? Неужто он дотянет до последней минуты? Я уже перестала понимать, сколько сейчас времени и где мы, словно падающий камень, я безвольно подчинялась неведомой силе, стремительно уносившей меня сквозь тьму; но когда мы миновали Малоне, я внезапно поняла — все произойдет в туннеле, за километр от этого места… Я повернулась к мужу, наши глаза встретились: да, в туннеле, минуты через две… Поезд по-прежнему несся вперед, ветка на Дьепп осталась позади, я разглядела стрелочника на его посту. Вокруг бежали холмы, мне с поразительной отчетливостью виделись на них люди, — воздев руки, они осыпали нас проклятьями. Локомотив протяжно засвистел, мы вошли в туннель… Когда поезд ворвался под низкие своды, послышался оглушительный грохот, он ведь тебе хорошо знаком, этот шум, — точно тяжелый молот обрушивается на наковальню! В те безумные минуты мне чудилось, будто гром гремит.

Северина вся дрожала, остановившись, она внезапно проговорила совсем другим, почти смеющимся голосом:

— До чего глупо! Подумай, дорогой, до сих пор, как вспомню, мороз по коже продирает. А ведь мне так тепло рядышком с тобой, я так счастлива!.. А потом, знаешь, нам нечего больше бояться, дело прекращено, не говоря уж о том, что многие важные персоны не меньше нашего заинтересованы, чтобы все было шито-крыто… Я сама в этом убедилась и теперь спокойна.

Тут она рассмеялась и прибавила:

— Кстати, если это тебе доставит удовольствие, могу сказать, ты на нас немало страху нагнал!.. Скажи, пожалуйста, меня это все время интриговало, что ты, в сущности, видел?

— Только то, что говорил следователю: как один человек перерезал глотку другому… Вы так странно вели себя со мной, что под конец я стал подозревать. Была минута, когда мне даже показалось, будто я узнал твоего мужа… Но убедился я только позднее…

Она весело прервала его:

— Знаю, в сквере, в тот день, когда я сказала тебе, что ты не прав. Помнишь? Мы впервые были с тобою в Париже, наедине… Как чудно! Я говорила тебе, что мы не убивали, по отлично понимала — ты убежден в обратном. Вроде я сама тебе призналась… Дорогой, я так часто думала об этом дне, мне кажется, тогда-то я тебя и полюбила.

В неистовом порыве они с такой силой сжали друг друга в объятиях, словно хотели слиться. Спустя некоторое время Северина снова заговорила:

— Поезд шел через туннель… Ужас, какой он длинный! По нему едешь почти три минуты. А мне показалось, что прошел почти час… Гранморен перед тем что-то говорил, но тут умолк, все равно в оглушительном лязге железа нельзя было ничего разобрать. В последнюю минуту Рубо, по-видимому, оробел и сидел не шевелясь. В колеблющемся свете лампы видно было только, как его уши налились кровью и стали почти фиолетовыми… Я все думала — чего он ждет? Ведь поезд вот-вот вынырнет на поверхность. Задуманная им месть уже представлялась мне столь роковой и неотвратимой, что у меня появилось лишь одно желание: больше не мучиться ожиданием и освободиться от этого наваждения. Почему он медлит, коли все равно придется убить? Я, кажется, сама готова была схватить нож и вонзить его, до такой степени я изнемогала от страха и муки… Рубо посмотрел на меня. Видно, все это было написано у меня на лице. И внезапно он ринулся на старика, который в это мгновение повернулся к двери. Тот испугался, инстинктивно отпрянул и протянул было руку к кнопке звонка, прикрепленной у него над головой. Он уже коснулся ее, но тут Рубо схватил его за плечи и с такой яростью толкнул на диванчик, что Гранморен скорчился от боли. Ошеломленный и перепуганный, он раскрыл рот, и оттуда вырвались неясные вопли, утонувшие в оглушительном грохоте, и тут я отчетливо услышала, как Рубо повторял свистящим, прерывающимся от злобы голосом: «Свинья! Свинья! Свинья!» Внезапно шум стал тише, поезд вылетел из туннеля, вокруг снова показалась пустынная местность, с неба все так же струился белесый свет, и черные деревья все так же неслись мимо… Я по-прежнему сидела в углу, в неудобной позе, привалившись спиной к суконной обивке и безотчетно стараясь отодвинуться подальше. Сколько времени продолжалась борьба? Должно быть, несколько секунд. Но мне мерещилось, что ей не будет конца, что все пассажиры слышат вопли, что деревья видят нас. Рубо, сжимая нож в руке, никак не мог нанести удар — старик отчаянно отбивался ногами. Вагон подскакивал от толчков, Рубо споткнулся и чуть было не упал на колени, а состав по-прежнему несся с головокружительной быстротой, послышался свисток паровоза — приближался переезд у Круа-де-Мофра… И тогда — позднее мне так ни разу не удалось восстановить в памяти, как это произошло, — я кинулась на ноги отбивавшегося Гранморена. Да, я обрушилась на него, точно тюк, придавила его ноги всей своей тяжестью, чтобы он не мог шелохнуться. Я ничего не увидела, только почувствовала, как нож с силой вонзился в горло, тело задергалось в судороге, потом послышалась предсмертная икота, второй раз, третий, и какой-то хриплый звук, будто пружина лопнула в часах… О, эта последняя дрожь, она все еще отдается у меня внутри!

Жадно внимавший ей любовник хотел было задать вопрос. Но Северина не слушала, она спешила договорить.

— Нет, обожди… Когда я приподнялась, поезд стремительно мчался мимо Круа-де-Мофра. Я различила фасад дома с запертой дверью и закрытыми окнами, потом будку путевого сторожа. Еще четыре километра, еще пять минут — и мы окажемся в Барантене… Убитый, скорчившись, лежал на диванчике. Из-под него натекла уже густая лужа крови. А Рубо стоял как ошалелый, раскачиваясь от толчков поезда, и смотрел на труп, вытирая нож носовым платком. Так продолжалось с минуту, и ни он, ни я ничего не предпринимали для своего спасения… Останься мы там, рядом с неподвижным телом, все могло обнаружиться уже в Барантене… Но вот Рубо опустил нож в карман, казалось, он пробудился от сна. Торопливо обшарил труп, взял часы, деньги, все, что нашел. Затем, распахнув дверцу купе, попытался столкнуть тело на полотно, но ему это не удавалось, потому что он боялся вымазаться кровью. «Да помоги же мне! Подтолкни его сзади!» Я даже не пошевелилась, руки и ноги меня не слушались. «Проклятье! Неужели ты не можешь его подтолкнуть?» Голова Гранморена просунулась наконец в дверцу и повисла над подножкой, но туловище со скрюченными ногами никак не пролезало. А поезд все мчался… Рубо напряг все силы, труп качнулся и исчез, шум от его падения был заглушен грохотом колес. «Там тебе и место, свинья!» — прохрипел Рубо. Потом, схватив плед старика, швырнул его во тьму. И мы остались вдвоем, мы оба стояли, боясь опуститься на диванчик, где виднелась лужа крови… Широко открытая дверца с силой захлопывалась и вновь открывалась, и тут я увидела, что Рубо спустился на подножку и исчез из виду; я была так подавлена страхом, так растеряна, что сперва ничего не поняла. Он тотчас же возвратился и приказал: «Иди следом, да побыстрее, если не хочешь, чтобы нам голову отрубили!» Я не двигалась, и он рассвирепел: «Пойдем же, черт побери! В нашем купе пусто, поспешим туда!» В нашем купе пусто? Неужто он уже там побывал? А женщина в черном, которая хранила молчание и походила на призрак? Убежден ли он, что ее нет там, в углу?.. «Идешь? Не то я и тебя вышвырну на полотно!» Он вошел в купе и грубо толкнул меня, он походил на сумасшедшего. Я очутилась на подножке и ухватилась обеими руками за медный прут. Рубо вышел вслед за мною, старательно запер дверцу и пробормотал: «Ступай, ступай же!» Но я не решалась, мы неслись с такой быстротой, что у меня кружилась голова, ветер свирепо хлестал по лицу. Волосы у меня растрепались, мне казалось, что онемевшие пальцы вот-вот выпустят прут. «Да ступай же, черт побери!» Он по-прежнему подталкивал меня, и мне приходилось двигаться вперед, перехватывая прут то правой, то левой рукою, изо всех сил прижимаясь к стенке вагона; юбки развевались на ветру, хлопали меня по ногам, мешали идти. Вдали, за поворотом, уже видны были огни Барантена. Послышались свистки паровоза. «Вперед, черт побери!» Адский грохот оглушал меня, кругом все содрогалось, а я шла! Мне мерещилось, будто буря подхватила меня и мчит, как соломинку, чтобы где-нибудь придавить к стене, размозжить. Оглядываясь назад, я видела убегающие холмы и лощины, и мне чудилось, будто деревья преследуют меня на бешеном галопе, пускаются в пляс, скрючиваются и провожают поезд коротким жалобным стоном. Когда я достигла конца вагона, где предстояло шагнуть на подножку следующего и снова ухватиться за медный прут, я замерла, мужество покинуло меня. Нет, я вовек не решусь! «Вперед, черт побери!» Рубо надвигался на меня, толкал в спину, я закрыла глаза и, сама не понимая как, сделала шаг вперед, меня вел инстинкт самосохранения, я цеплялась за прут, как цепляется когтями животное, чтобы не сорваться. Почему нас никто не увидел? Ведь мы прошли вдоль трех вагонов, и один из них, вагон второго класса, был битком набит. Я запомнила вереницу голов, освещенных лампой, — думается, я бы узнала этих людей, если бы когда-нибудь встретила их, особенно врезался мне в память толстяк с рыжими баками и две юные девушки, которые чему-то смеялись. «Вперед, черт побери! Вперед, черт побери!» — подгонял меня голос Рубо. Я плохо помню, что было дальше, огни Барантена все приближались, паровоз свистел, и тут я почувствовала, что меня тащат, волокут, тянут за волосы. Верно, муж схватил меня за плечо, открыл дверцу и втолкнул в купе. Задыхаясь, едва не лишившись чувств, я забилась в угол, и тут поезд остановился, я услышала, как Рубо перекинулся несколькими словами с начальником станции Барантен, но не пошевелилась. Затем поезд двинулся, и Рубо упал на скамейку, вконец обессиленный. До самого Гавра мы оба не раскрывали рта… О, я его ненавижу, ненавижу за все те гнусности, которые мне по его милости пришлось вынести! А тебя, мой дорогой, я люблю, потому что ты даешь мне столько счастья!

Долгий рассказ оживил в Северине тяжелые воспоминания и привел ее в сильное возбуждение; она вложила в этот вопль любви всю владевшую ею жажду радости и наслаждения. Однако Жак, также взволнованный и пылавший страстью, все еще отстранял ее:

— Нет, нет, обожди… Стало быть, когда ты всей тяжестью обрушилась ему на ноги, ты ощутила, как он умирает?

Неведомый роковой инстинкт вновь пробуждался в Жаке, волна ярости поднималась из глубин его существа, затопляла мозг, перед глазами пошли красные круги. Ему вновь остро захотелось проникнуть в тайну убийства.

— Ты говорила про нож… А что ты чувствовала, когда Рубо всадил в него нож?

— Какой-то глухой удар.

— А, глухой удар… И никакого хруста, ты уверена?

— Нет, нет, только удар.

— А потом по его телу прошла судорога, да?

— Да, оно трижды дернулось, и судорога медленно пробежала по его ногам.

— Стало быть, у него и ноги дергались? Не так ли?

— Да, в первый раз очень сильно, потом слабее, затем еще слабее.

— И он умер? Ну, а ты, что ты почувствовала, когда он умирал, вот так, от удара ножа?

— Я? Ей-богу, не знаю.

— Как это не знаешь? Зачем ты говоришь неправду? Скажи, скажи откровенно, что ты почувствовала… Огорчение?

— Нет, нет, вовсе не огорчение!

— Удовольствие?

— Что? Нет, не удовольствие.

— Что ж ты все-таки испытала, дорогая? Прошу тебя, расскажи мне все, все… Если б ты только знала… Скажи, что при этом испытывают?

— Господи! Разве об этом расскажешь?.. Это какой-то ужас, он охватывает тебя и уносит… Далеко, далеко! В ту минуту я пережила больше, чем за всю свою прошлую жизнь.

И тут, стиснув зубы, издав невнятный стон, Жак овладел ею; но Северина не просто отдавалась, она и сама словно овладевала им. Казалось, мрачная тайна смерти воспламенила их страсть, и они предавались любви с остервенелым сладострастием зверей, вспарывающих друг другу брюхо при случке. Слышалось только их хриплое дыхание. Кровоточащее пятно на потолке исчезло, печь потухла, в комнате становилось холодно — стужа просачивалась в нее. С парижских улиц, укутанных снежной пеленой, не доносилось ни звука. Внезапно из соседней комнаты, где жила продавщица газет, послышался храп. Потом снова воцарилась полная тишина, как будто спящий дом провалился в темную бездну.

Жак, все еще державший Северину в объятиях, вдруг почувствовал, что она засыпает, — неодолимый сон сразил ее, как молния. Утомительная поездка, долгое ожидание в доме Мизара, бурная ночь — все это свалило ее. Она, как ребенок, пролепетала «спокойной ночи» и тотчас заснула, ровно дыша. Часы с кукушкой прозвонили три раза.

Еще почти целый час Жак поддерживал Северину левой рукою, которая постепенно начинала неметь. Едва он пытался закрыть глаза, как чьи-то невидимые пальцы, казалось, упрямо приподнимали его веки. Комнату окутал мрак. В ней уже ничего нельзя было различить, печка, мебель, стены — все тонуло во тьме; лишь повернув голову, он разглядел бледные квадраты окон — неподвижные, призрачные, как во сне. Несмотря на крайнюю усталость, мозг его напряженно работал, и Жак бодрствовал, без конца разматывая один и тот же клубок мыслей. Всякий раз, когда он усилием воли пытался заставить себя заснуть, на него накатывали все те же неотвязные думы, перед ним проходили все те же образы, пробуждались все те же ощущения. Он лежал с широко раскрытыми глазами, вперив неподвижный взгляд в темноту, и перед ним с какой-то механической закономерностью вновь и вновь возникала во всех подробностях сцена убийства. Она повторялась раз за разом, без малейших изменений, заполняя его мозг и доводя до безумия. Нож с глухим ударом входил в горло жертвы, все тело трижды содрогалось, жизнь уходила вместе с волною горячей крови, и Жаку чудилось, будто этот красный поток бежит по его руке. Двадцать, тридцать раз нож все входил в горло, и тело содрогалось. Видение повторялось, росло, распирало мозг, душило, казалось, еще немного — и ночь разлетится вдребезги! Вот если бы нанести такой удар, утолить давнишнее желание, изведать этот трепет, насладиться минутой, за которую человек переживает больше, чем за всю свою жизнь!

Ощущение удушья усилилось, и Жак подумал, что это тяжесть Северины, покоящейся на его руке, мешает ему уснуть. Он осторожно высвободился и так мягко опустил Северину на подушку, что она даже не проснулась. Дышать стало немного легче, и он с облегчением подумал, что сон наконец придет. Однако все было тщетно, невидимые пальцы вновь приподнимали веки, во тьме вновь вставала картина убийства во всех ее кровавых подробностях: нож входил в горло, тело судорожно дергалось. Кроваво-красный дождь бороздил мрак, рана на шее широко зияла, словно ее нанесли топором. И тогда Жак прекратил борьбу; вытянувшись на спине, он предался во власть неотвязного видения. Мозг его работал с удесятеренной быстротой, кровь гулко стучала в жилах. С ним уже это случалось, еще в юности. Но он считал, что исцелился, ведь уже много месяцев — с той поры, как он обладал Севериной, — его не терзала жажда убийства, но вот она опять властно заговорила в нем, и причина тому — картина убийства, которую молодая женщина только что нарисовала, тесно прижимаясь к нему, обвивая его руками и приникая губами к самому уху. Жак отодвинулся, он избегал дотрагиваться до своей возлюбленной, каждое прикосновение к ее коже опаляло его. Нестерпимый жар струился вдоль его позвоночника, словно тюфяк под поясницей превратился в пылающий костер. Ему казалось, будто в затылок впиваются раскаленные иглы. На мгновение он выпростал руки из-под одеяла, но они тут же заледенели, и его охватил озноб. Потом он испугался собственных рук, вновь убрал их под одеяло, сначала сложил на животе, а затем сунул под спину, навалился на них всей своей тяжестью и не выпускал, точно страшась какой-нибудь ужасной выходки с их стороны, какого-нибудь гнусного поступка, который они совершат, даже не испрашивая у него позволения.

Всякий раз, когда часы звонили, Жак отсчитывал удары. Четыре часа, пять, шесть. Он жаждал наступления дня, надеялся, что заря прогонит кошмар. Повернувшись к окнам, он не сводил взгляда со стекол. Но к них по-прежнему лишь смутно поблескивал снег. Без четверти пять он услышал, как к вокзалу подошел прямой поезд из Гавра, опоздав лишь на сорок минут; стало быть регулярное движение возобновилось. Только в начале восьмого стекла посветлели, пропустив в комнату слабый молочно-белый свет. В этом неясном свете мебель будто колыхалась. Сначала появилась печь, затем шкаф, буфет. Жак, как и раньше, был не в силах опустить веки, он яростно напрягал зрение, чтобы видеть. И почти тотчас же — в сумеречном освещении — он скорее угадал, нежели разглядел на столе нож, которым вечером резал пирог. Теперь он видел только этот нож, маленький нож с острым концом. Можно было подумать, что бледный свет встающего дня входил в окна единственно для того, чтобы упасть бликами на это узкое лезвие. Жак испытывал такой страх перед своими руками, что еще дальше засунул их под себя, — он чувствовал, что они шевелятся, бунтуют, непокорные его воле. Неужели они выйдут у него из повиновения? Эти руки принадлежали когда-то другому, они достались ему от одного из предков, обитавшего в те времена, когда человек в лесной глуши душил животных!

Чтобы не видеть больше ножа, Жак повернулся к Северине. Побежденная усталостью, она спокойно спала и дышала ровно, как ребенок. Ее тяжелые черные волосы распустились, разметались по подушке и волной ниспадали на плечи, в просветах кудрей можно было разглядеть молочно-белую, чуть розовевшую шею. Жак смотрел на Северину, как на незнакомую женщину, а между тем он ведь обожал ее, носил в душе ее образ, желал томительно и страстно, даже в те часы, когда вел паровоз, его мысли были до такой степени заняты Севериной, что однажды он, невзирая на сигналы, промчался на всех парах мимо какой-то станции и только тогда пробудился от грез. Вид этой белой шеи властно завораживал его, неумолимо притягивал; сознавая ужас того, что должно было произойти, он уже ощущал, как в нем растет непобедимая потребность подняться, взять со стола нож, вогнать его по самую рукоятку в это женское тело. Он уже слышал глухой удар лезвия, входящего в плоть, видел, как по телу трижды пробегает судорога, как из горла бежит красный поток, а потом смерть навеки сковывает Северину… Жак отчаянно боролся, стремясь освободиться от ужасного искушения, но воля его с каждой минутой слабела, казалось, навязчивая идея вот-вот возьмет верх, и он, побежденный, дойдет до такого состояния, когда человек повинуется лишь своим инстинктам. В голове у него помутилось, бунтующие руки вышли победителями из борьбы, ускользнули из плена, вырвались на волю. Жак отчетливо понял, что он больше не господин своим рукам и что они обагрятся кровью, если он будет и дальше смотреть на Северину; тогда, собрав последние силы, он соскочил с кровати и, точно пьяный, грохнулся на пол. Он встал, опять едва не повалился, запутавшись в юбках Северины, лежавших на паркете. Покачиваясь, ощупью старался найти свое платье, им владела одна мысль: быстрее одеться, взять нож, выйти на улицу и убить там первую попавшуюся женщину! На сей раз роковое желание было слишком мучительным, ему нужно было убить! Он никак не мог найти штаны, трижды брался за них, но не соображал, что держит их в руках. Лишь ценой огромных усилий ему удалось втиснуть ноги в башмаки. Уже совсем рассвело, но ему чудилось, будто комната наполнена бурым дымом, ледяным туманом, в котором тонуло все. Дрожа, как в лихорадке, Жак наконец оделся, схватил нож, спрятал его в рукаве, он твердо решил убить первую женщину, которую встретит на улице; в эту минуту с кровати донесся легкий шорох и долгий вздох; побледнев, Жак замер у стола как пригвожденный.

Северина проснулась.

— Что это, дорогой? Ты уже уходишь?

Жак ничего не ответил, он не глядел на нее, надеясь, что она снова заснет.

— Куда ты идешь, дорогой?

— Спи, — пробормотал он. — У меня небольшое дело в депо… Я скоро вернусь.

У нее слипались глаза, сонное оцепенение вновь охватило ее, и она бессвязно пролепетала:

— О, я сплю, сплю… Поцелуй меня, дорогой.

Он не шевелился, ибо знал, что стоит ему повернуться с ножом в руке, стоит ему лишь увидеть разметавшуюся в постели, обнаженную Северину — такую очаровательную и красивую, — и воля, пока еще удерживавшая его у стола, будет парализована. Рука сама поднимется и вонзит ей нож в горло.

— Дорогой, поцелуй же меня…

Голос Северины замер, она опять сладко уснула, шепча ласковые слова. А он, почти обезумев, распахнул дверь и выбежал.

Пробило восемь часов. Тротуары еще не очистили от снега, и шаги прохожих, редких в эту пору дня на Амстердамской улице, были едва слышны. Жак почти тотчас же заметил какую-то старуху, она свернула за угол, на Лондонскую улицу, он не пошел за нею. Потом ему встретилось несколько мужчин, и тогда он направился к Гаврской площади, сжимая в руке нож, острый конец которого прятал в рукаве. Девочка лет четырнадцати вышла из дома на противоположном тротуаре, и Жак пересек улицу, однако она на его глазах вошла в соседнюю булочную. Нетерпение Жака было столь велико, что он не стал ждать, а пошел дальше в поисках жертвы. С той минуты, когда он покинул комнату, вооружившись ножом, он уже не подчинялся собственной воле, им повелевал другой, тот, кто так часто буйствовал в глубинах его существа, неизвестный, явившийся из далекого прошлого, дикарь, распаляемый наследственной жаждой убийства. Некогда он уже убивал и теперь вновь хотел убивать. Жак все воспринимал, как во сне, в мрачном свете навязчивой идеи. Он больше не жил своей обычной жизнью, он двигался, как лунатик, забыв прошлое и не думая о будущем, точно одержимый. Он продолжал идти, но не сознавал, что делает. Его обогнали две женщины, почти задев на ходу, и он ускорил шаги; Жак почти настиг женщин, но в это время их остановил какой-то мужчина. Все трое болтали и смеялись. Этот мужчина мешал Жаку, и он последовал за проходившей мимо худенькой брюнеткой, довольно жалкой на вид. Кутаясь в тонкую шаль, она шла медленным шагом, должно быть, ее ожидала ненавистная, трудная и скудно оплачиваемая работа, потому что она не торопилась и на лице ее было написано безнадежное уныние. Наметив жертву, Жак тоже не спешил, он мысленно выбирал место, куда сподручнее будет нанести удар. Бесспорно, она заметила, что за ней следует молодой человек, и оглянулась, ее глаза уставились на него с невыразимой тоскою и удивлением — кто-то, оказывается, еще может ее желать. Так они дошли до середины Гаврской улицы, она дважды оборачивалась, и это каждый раз мешало ему вонзить ей в горло нож, который он уже доставал из рукава. У нее были такие страдающие, такие молящие глаза! Как только она сойдет с тротуара, он нанесет удар… И внезапно Жак повернулся на каблуках и устремился за другой женщиной, шедшей в противоположном направлении. Без всякой видимой причины, совершенно не думая, просто потому, что она прошла мимо.

Идя за ней по пятам, Жак шел теперь по направлению к вокзалу. Необыкновенно подвижная, она шла легкой походкой, постукивая каблучками; то была очаровательная блондинка лет двадцати, но уже располневшая, с красивыми, смеющимися и полными жизни глазами. Она даже не замечала, что за нею идет мужчина, должно быть, очень торопилась, потому что проворно перешла Гаврскую площадь, поднялась по ступенькам, вошла в большой зал, чуть не бегом пересекла его и устремилась к окошечку кассы окружной железной дороги. Услышав, что она спросила билет первого класса до станции Отей, Жак также взял билет, последовал за нею через зал ожидания, прошел по платформе и поднялся в то же купе, что и она. Поезд вскоре тронулся.

«Торопиться некуда, — подумал он, — прикончу ее в туннеле».

Но тут усевшаяся напротив пожилая дама — в купе они оказались втроем — узнала молодую женщину.

— Как, это вы? Куда вы ни свет ни заря?

На лице молодой женщины выразилось комическое отчаяние, она весело рассмеялась.

— Вот попробуй что-нибудь сделать, чтобы тебя никто не встретил! Надеюсь, вы меня не выдадите… Завтра у мужа день рождения, и вот, едва он отправился по делам, я, не теряя времени, помчалась на вокзал, еду в Отей, к садоводу, муж видел у него орхидею, от которой остался без ума… Сюрприз, понимаете?

Пожилая дама доброжелательно и умиленно покачала головой.

— А как здоровье маленькой?

— Малышка — просто прелесть!.. Знаете, я уже неделю, как отняла ее от груди. Поглядели бы вы, как она уписывает свой супчик… Все мы совершенно здоровы, просто даже неловко!

И она опять залилась громким смехом, ее ослепительные зубы сверкали между алых губ. Жак, сидевший справа от нее, прятал нож в руке и говорил себе, что с этого места удобно нанести удар. Достаточно взмахнуть ножом, повернуться вполоборота, и она будет готова. Поезд вошел в Батиньольский туннель, и тут Жак заметил, что шляпа молодой женщины подвязана на шее лентами.

«Пожалуй, этот узел мне помешает, — сказал он себе. — А я хочу ударить наверняка».

Женщины продолжали весело болтать.

— Итак, вы, я вижу, счастливы.

— До того счастлива, что и передать нельзя! Так только в мечтах бывает… Кем я была два года назад? Вы, верно, помните, у тетушки жилось не сладко, и приданого у меня никакого не было… Когда он приходил, я вся трепетала, так я была влюблена. А ведь он был так красив, так богат… И вот теперь принадлежит мне, он — мой муж, и у нас ребенок! Говорю вам — это просто чудо!

Приглядываясь к узлу, которым были завязаны ленты, Жак разглядел под ним большой золотой медальон, висевший на черной бархотке; он продолжал мысленно примеряться:

«Схвачу ее за горло левой рукой, отстраню медальон, запрокину ей голову — и шея обнажится».

Поезд чуть не каждую минуту останавливался. Один за другим следовали короткие туннели — в Курсель, в Нейи. Сейчас, еще мгновенье…

— Были вы прошлым летом на море? — осведомилась пожилая дама.

— Да, мы провели шесть недель в Бретани, в глуши, в забытом всеми уголке, просто как в раю. А сентябрь прожили в Пуату, у моего свекра, там ему принадлежат громадные леса.

— Если не ошибаюсь, вы собирались зимою на юг?

— Да, отправимся в Канн числа пятнадцатого… Уже сняли дом. Прелестный садик, а напротив — море. Мы послали вперед слугу, он там все готовит к нашему приезду… И муж и я — оба мы не боимся холода, но ведь так приятно погреться на солнышке!.. В марте возвратимся в Париж. В будущем году никуда не уедем из столицы. А года через два, когда малышка подрастет, отправимся путешествовать. Одно только я твердо знаю: что бы мы ни делали, у нас всегда праздник!

Счастье просто переполняло молодую женщину, ей хотелось, чтобы об этом узнали все, и, повернувшись к Жаку, совсем постороннему человеку, она улыбнулась ему. И тут завязанные узлом ленты сдвинулись, медальон скользнул в сторону, показалась розовая шея с небольшой ямочкой золотистого оттенка.

Пальцы Жака впились в рукоятку ножа, он принял бесповоротное решение: «Именно сюда я и нанесу удар. Да, да, сразу, не откладывая, там, в туннеле, перед Пасси».

Однако на станции Трокадеро в купе вошел знакомый ему железнодорожник, который тут же завел разговор о служебных делах, потом рассказал историю о машинисте и кочегаре, которых уличили в краже угля. С этой минуты все в уме Жака перемешалось, позднее ему ни разу не удавалось в точности восстановить, что именно происходило дальше. В его ушах звенели взрывы смеха, такого веселого, что чужое счастье невольно передавалось и ему, внося в душу умиротворение. Доехал ли он до Отейя вместе с женщинами? Возможно, только он никак не мог припомнить — сошли они там или нет. Сам он в конечном счете очутился на берегу Сены, но не мог понять как. Лишь одно Жак отчетливо знал: стоя на высоком откосе, он швырнул в воду нож, который до тех пор судорожно сжимал в кулаке. Что было дальше, он не ведал, он был точно в дурмане, словно душа его покинула телесную оболочку, откуда — когда Жак швырнул нож — ушел и тот, другой. Машинист, должно быть, долгие часы бродил по улицам и площадям, не выбирая направления, без цели. Перед глазами у него плыли смутные фигуры людей, неясные очертания домов. Без сомнения, он заходил куда-то поесть, в какой-то битком набитый зал, — перед его мысленным взором отчетливо вставали белые тарелки. В голове у него крепко засело также воспоминание о красном объявлении на окнах запертой лавчонки, а все, что было потом, погрузилось в черную бездну, в небытие, где уже не было ни времени, ни пространства и где сам он недвижно покоился, быть может, на протяжении целых веков…

Жак пришел в себя в узкой комнате на улице Кардине: он лежал, совершенно одетый, поперек кровати. Его привел сюда инстинкт, как приводит он побитую собаку в ее конуру. Жак не помнил ничего — ни того, как он поднялся по лестнице, ни того, как заснул. Пробудившись от тяжелого сна, он внезапно почувствовал, что пришел в нормальное состояние, и ощутил некоторую растерянность, как будто после долгого обморока. Сколько он спал? Три часа или три дня? И вдруг к нему возвратилась память, он припомнил все: ночь, проведенную с Севериной, ее рассказ об убийстве и то, как сам он, будто хищный зверь, убежал в поисках жертвы. С той минуты его сознание спало, только теперь он обретал себя, и его брала оторопь, когда он думал о том, что творил помимо собственной воли. Потом он вспомнил, что Северина ожидает его, и одним прыжком соскочил с постели. Посмотрел на часы, увидел, что уже четыре, и с пустой головой, вялый и безразличный, как после сильного кровопускания, торопливо направился к Амстердамскому тупику.

До полудня Северина спала глубоким сном. Проснувшись, она с изумлением обнаружила, что Жака все еще нет; растопила печку, оделась и принялась ждать; наконец, часа в два, умирая от голода, она решила пойти в ближайший ресторан позавтракать. Сделав кое-какие покупки, она вернулась в комнату тетушки Виктории, и тут-то появился Жак.

— Я так тревожилась, дорогой!

Северина бросилась ему на шею и заглянула в глаза:

— Что произошло?

Жак совершенно обессилел, его бил легкий озноб; ровным, безжизненным голосом он успокаивал ее:

— Да так, одно неприятное дело. Ты ведь сама знаешь, какая у нас каторжная работа.

Тогда, понизив голос, ластясь к нему, она робко проговорила:

— Только вообрази, о чем я подумала… О, ужасно гадкая мысль, она заставила меня так страдать… Я говорила себе, что теперь, когда я тебе все рассказала, ты, пожалуй, не захочешь меня больше знать… И уже решила, что ты ушел и никогда, никогда не возвратишься!

К ее горлу подступили слезы, и она разразилась рыданиями, исступленно прижимая его к себе.

— Любимый, если б ты только знал, как мне нужна твоя нежность!.. Люби, люби меня сильнее, ведь только одна твоя любовь может помочь мне забыть… Я поведала тебе все свои невзгоды и теперь заклинаю тебя: не покидай свою Северину!

Ее волнение передалось Жаку. Он понемногу оттаивал. И наконец пробормотал:

— Успокойся, я люблю тебя, отбрось все страхи.

Он подумал о своей роковой судьбе, о том, что ужасный недуг вновь возвратился к нему, и теперь ему уже не исцелиться от него вовек. И в свою очередь заплакал — от стыда и безграничного отчаяния.

— Люби, люби меня и ты, всеми силами своей души, я нуждаюсь в этом не меньше тебя!

Она вздрогнула, захотела узнать:

— У тебя какое-то горе, расскажи мне, в чем дело.

— Нет, нет, не горе… Я даже не могу тебе объяснить, вроде ничего и не случилось, но у меня так тяжело на душе, я до того несчастен…

Молодые люди обнялись, словно надеясь найти в этом объятии прибежище от ужасной тоски. Они бесконечно страдали, не видя впереди ни забвенья, ни прощения. И плакали, чувствуя себя игрушкой в руках слепых сил жизни, сотканной из борьбы и смерти…

— Уже время думать об отъезде, — произнес Жак, освобождаясь из объятий возлюбленной. — Вечером ты опять будешь в Гавре.

Северина, потерянно глядя в даль, мрачно прошептала после недолгого молчания:

— Если б я хоть была свободна, если бы не было мужа!.. Тогда б мы быстро обо всем позабыли!

У него вырвался протестующий жест, и он громко сказал:

— Не убивать же его!

Северина пристально посмотрела на Жака, и он вздрогнул от удивления, что с его языка слетели такие слова, — ведь он никогда об этом не думал! Но если уж в нем живет неодолимая жажда убийства, отчего не убить человека, который стал им помехой?.. Когда Жак прощался с Севериной, торопясь в депо, она опять обняла его и, страстно целуя, проговорила:

— Люби меня крепче, дорогой. Я же стану любить тебя все сильнее и сильнее… Мы еще будем счастливы.

Жак и Северина вернулись в Гавр, охваченные тревогой; теперь они стали вести себя особенно осмотрительно. Раз уж Рубо все знает, не начнет ли он их выслеживать, чтобы захватить врасплох и отомстить? У них еще свежи были в памяти его дикие вспышки ревности, им была знакома грубая натура бывшего мастерового, способного в любую минуту кинуться в драку. При взгляде на Рубо — грузного, молчаливого, с мутным взором — им каждый раз казалось, что он вынашивает свирепый план, готовит западню, хочет расправиться с ними. Вот почему целый месяц они встречались, соблюдая тысячу предосторожностей и все время помня о грозящей опасности.

Между тем Рубо все реже бывал дома. Не исчезал ли он намеренно, чтобы внезапно нагрянуть и застать их в постели? Но, видно, страхи эти были напрасны. Напротив, его отлучки становились все более длительными, Рубо никогда невозможно было застать дома, все свободное время он отсутствовал и возвращался за минуту перед тем, как надо было заступать на дежурство. Работая днем, он умудрялся забегать к себе в десять часов, завтракал за пять минут и исчезал до половины двенадцатого; в пять вечера, когда его сменял другой помощник начальника станции, Рубо нередко уходил до утра. Спал он всего несколько часов. То же происходило и в те недели, когда он дежурил ночью: освобождаясь в пять утра, он даже не заходил к себе, ел и спал, должно быть, вне дома, — во всяком случае, вновь появлялся лишь в пять вечера. Несмотря на все это, Рубо довольно долго удавалось сохранять пунктуальность образцового служаки, он приходил на дежурство минута в минуту и, хотя нередко валился с ног от усталости, ни разу не присаживался, добросовестно делая свое дело. Но вот с некоторых пор начались срывы. Уже дважды Мулену, другому помощнику начальника станции, пришлось ожидать его по целому часу, а как-то утром, узнав, что Рубо после завтрака не возвратился, Мулен, человек добрый и славный, подменил своего товарища, чтобы избавить того от нагоняя. И мало-помалу медленная деградация Рубо начала сказываться на его работе. Днем он уже не был тем деятельным человеком, каким его знали подчиненные, — требовательным к себе и другим: раньше он встречал и отправлял каждый поезд, упоминая в своем докладе начальнику станции самые незначительные факты. Теперь же, по ночам, он засыпал мертвым сном в большом кресле, которое стояло в комнате дежурного по вокзалу. Когда его наконец будили, Рубо долго не мог стряхнуть с себя дремоту, заложив руки за спину, он ходил взад и вперед по платформе, невнятно отдавал распоряжения и даже не проверял, выполняются ли они. И тем не менее все шло своим чередом, станция жила привычной жизнью; правда, однажды Рубо по оплошности направил пассажирский поезд на запасной путь и едва не вызвал этим крушение. Железнодорожные служащие, добродушно ухмыляясь, говорили, что помощник начальника станции, видать, загулял.

На самом же деле Рубо не вылезал теперь из Коммерческого кафе — там одна из небольших удаленных комнат второго этажа мало-помалу превратилась в игорный зал. Толковали, будто в этот притон каждую ночь ходят женщины, но в действительности там бывала лишь одна дама, любовница какого-то капитана, завзятая картежница; ей было уже за сорок, и никто на нее не смотрел как на женщину. Помощника начальника станции приводила сюда роковая страсть к игре, она зародилась в нем вскоре после убийства, когда он случайно сыграл партию в пикет, постепенно она усилилась и стала властной потребностью, ибо, как ничто, отвлекала и приносила успокоение. Азарт настолько завладел этим грубым самцом, что даже убил в нем тяготение к женщине, он до такой степени поглотил Рубо, что сделался для него единственным источником наслаждений. Нельзя сказать, что Рубо мучили угрызения совести, что он искал забвения, дело было в другом: его семейная жизнь разладилась, все было непоправимо испорчено, и он обрел утешение в эгоистическом удовольствии, которое мог вкушать один, — безраздельно предался страсти, довершавшей его разложение. Даже вино не могло бы принести ему такого облегчения, чувства такой внутренней свободы, когда часы летят быстро и незаметно. Житейские заботы больше не тревожили его, ему казалось, что он живет полной жизнью, но в каком-то далеком мире, недосягаемый для тех неприятностей, которые в прежнее время приводили его в ярость. Несмотря на бессонные ночи, он чувствовал себя отлично, даже растолстел, заплыл плотным желтоватым жиром, его мутные глаза едва виднелись из-под набрякших век. Домой он приходил всегда полусонный, с трудом волоча ноги, и проявлял полнейшее равнодушие ко всему.

В ту памятную ночь Рубо решился достать из-под пола триста франков золотом, ему необходимо было уплатить карточный долг полицейскому комиссару Кошу — помощник начальника станции проигрывал партию за партией. Опытный игрок, Кош отличался завидным хладнокровием и был поэтому грозным противником. Впрочем, он уверял, что играет ради удовольствия, занимаемая должность вынуждала этого бывшего военного и старого холостяка соблюдать приличия и делать вид, будто он всего лишь завсегдатай кафе, что не мешало ему нередко просиживать за картами до глубокой ночи, очищая кошельки своих партнеров. Об этом ходило немало разговоров, Коша обвиняли также в том, что он пренебрегает своими служебными обязанностями, утверждали даже, будто ему предложат подать в отставку. Но пока все оставалось по-старому: дел у полицейского комиссара было мало, стоило ли требовать от него особого рвения? И он по-прежнему довольствовался тем, что по утрам ненадолго появлялся на железнодорожной платформе, где каждый его приветствовал.

Прошло три недели, и Рубо вновь задолжал Кошу около четырехсот франков. Он как-то заявил, что наследство, полученное женой, позволяет им теперь жить безбедно; однако Северина, тут же с усмешкой добавил он, не выпускает деньги из рук. Вот почему, мол, он не сразу уплачивает карточные долги. Надо сказать, что долги эти не давали Рубо покоя, и как-то утром, оставшись один в квартире, он опять приподнял фриз и вытащил из тайника кредитный билет в тысячу франков. Рубо дрожал всем телом, он волновался куда больше, чем в ночь, когда доставал кошелек с золотом; тогда ему удалось убедить себя, будто только роковое стечение обстоятельств заставило его взять то, что ему не принадлежит, но теперь он уже становился на путь воровства. Он ощутил дурноту, мурашки забегали у него по спине, ведь он дал обет вовек не притрагиваться к этим проклятым деньгам. В свое время он поклялся, что лучше умрет с голоду, — и вот все же крадет их! Рубо не мог бы сказать, когда именно он утерял щепетильность, всегда отличавшую его в денежных делах, — должно быть, это происходило постепенно и объяснялось тлетворным воздействием преступления. Запустив руку в отверстие, он с отвращением едва не отдернул ее, ему показалось, будто она наткнулась на что-то мягкое и влажное, и его чуть не вырвало. Он быстро вставил фриз на место и опять поклялся, что лучше отрубит себе руку, чем вновь дотронется до паркета. Хорошо еще, что Северина его не видела! Рубо с облегчением вздохнул и, чтобы окончательно прийти в себя, залпом выпил полный стакан воды. Сердце его радостно билось — теперь он не только уплатит долг, у него еще хватит денег на игру!

Однако, когда понадобилось разменять кредитный билет, Рубо вновь охватила тревога. Прежде он был неробкого десятка и, пожалуй, сознался бы в убийстве, не втяни по глупости в эту историю жену, но сейчас при одной мысли о жандармах он обливался холодным потом. Хотя, судя по всему, полиции не были известны номера кредитных билетов, похищенных у старика, да и все дело об убийстве было окончательно сдано в архив, на него нападал страх всякий раз, когда он собирался разменять деньги. Пять дней Рубо таскал тысячефранковый билет в кармане, то и дело ощупывал, перекладывал, не расставался с ним даже ночью. Он придумывал различные способы размена — один сложнее другого — и постоянно наталкивался на непредвиденные трудности. Сперва он надеялся сделать это на станции, обратившись к одному из кассиров. Но затем счел такой путь крайне опасным и надумал пойти в какую-нибудь лавчонку на окраине Гавра и что-либо там приобрести; форменную фуражку он решил на всякий случай не надевать. Только не покажется ли удивительным, что он покупает пустячок, а меняет такую крупную купюру? В конце концов Рубо остановился на самом простом способе: разменять кредитный билет в табачной лавке на бульваре Наполеона, где он бывал чуть ли не ежедневно. Владелица лавки знает, что они получили наследство, и ее это не поразит. Он уже перешагнул было порог, но в последнюю минуту струсил и прошел мимо, к Вобанскому доку, чтобы собраться с духом. Побродив с полчаса, вернулся, но так и не решился зайти в лавку. Однако в тот же вечер, столкнувшись в Коммерческом кафе с Кошем, Рубо с внезапной бравадой вытащил из кармана тысячефранковый билет и попросил хозяйку разменять его; у нее не хватило денег, и пришлось послать официанта в табачную лавку. Кто-то даже пошутил по этому поводу, ибо кредитный билет, выпущенный десять лет назад, выглядел новехоньким. Полицейский комиссар повертел его в руках и, отдавая, заметил, что кредитка наверняка все время лежала в кубышке; услышав эти слова, любовница отставного капитана принялась рассказывать бесконечную историю о каких-то припрятанных деньгах, которые ненароком обнаружили под мраморной доской комода.

Дни проходили за днями, и деньги, которыми располагал теперь Рубо, еще сильнее распаляли в нем пагубную страсть. Не то что бы он играл по большой, но его преследовало такое дьявольское невезение, что Даже мелкие ежедневные проигрыши вырастали во внушительную сумму. К концу месяца он не только спустил все наличные деньги, но даже задолжал несколько луидоров; он не решался больше притрагиваться к картам и чувствовал себя совершенно больным. Некоторое время он еще боролся с собой и чуть было не слег. Мысль о том, что под полом в столовой покоятся девять тысячефранковых билетов, превращалась в навязчивую идею; Рубо мерещилось, будто он видит их сквозь паркет, будто они жгут его подошвы. Стоит ему только захотеть, и он без труда может взять один из них! Но нет, ведь он поклялся не дотрагиваться до них, он скорее сунет руку в огонь, чем в эту проклятую дыру. И тем не менее однажды вечером, когда Северина рано уснула, Рубо снова приподнял фриз; собственная слабость привела его в бешенство, на душе у него было так тяжело, что глаза наполнились слезами. Стоит ли дольше противиться соблазну? К чему подвергать себя напрасным страданиям, ведь он отчетливо понимал, что перетаскает один за другим все кредитные билеты.

Наутро Северина случайно заметила на фризе свежую царапину. Наклонившись, она обнаружила, что кусок паркета вынимали. Стало быть, Рубо опять запустил лапу в тайник, опять брал деньги! Ее охватил такой гнев, что она сама удивилась — ведь по натуре она не была корыстолюбива. А кроме того, твердо решила скорее умереть с голоду, чем прикоснуться к этим кредитным билетам, запятнанным кровью. Все это так, но ведь деньги-то принадлежат им обоим! Как же он смеет таскать их тайно от нее, даже не спрашивая разрешения? До самого обеда Северине мучительно хотелось убедиться в основательности своих подозрений, она, без сомнения, приподняла бы паркет и все увидела бы собственными глазами, но при мысли, что придется одной шарить под полом, волосы у нее на голове зашевелились от ужаса. А что, если оттуда покажется мертвец? Этот ребяческий страх заставил ее уйти из столовой, и она заперлась с рукоделием у себя в комнате.

Вечером, когда супруги в молчании доедали остатки рагу, Северина с раздражением увидела, что Рубо, видимо сам того не замечая, то и дело поглядывает на поврежденный кусок паркета.

— Ты опять туда лазил, да? — резко спросила она.

Он удивленно вскинул голову.

— Куда это?

— Не прикидывайся простаком, ты все отлично понимаешь. Но запомни, я не желаю, чтобы ты таскал оттуда деньги, ведь они принадлежат не только тебе, но и мне! Я сама не своя делаюсь, как подумаю, что ты их берешь.

Обыкновенно Рубо старался не ссориться с Севериной. Их совместная жизнь превратилась в вынужденное общение двух существ, связанных друг с другом лишь формальными узами, они проводили целые дни в полном молчании, жили в одной квартире, но держались, точно посторонние люди, — равнодушно и отчужденно. Вот почему он только пожал плечами, не вступая в разговор.

Однако Северина пришла в сильное возбуждение, она решила покончить с проклятым вопросом о припрятанных деньгах, которые со дня преступления причиняли ей жестокие муки.

— Я требую ответа… Посмей только сказать, что ты к ним не прикасался.

— А тебе что до этого?

— Меня тошнит при одной мысли! Еще нынче утром я до того испугалась, что не могла усидеть в столовой. Всякий раз, когда ты туда лезешь, меня три ночи подряд кошмары преследуют… Мы никогда не говорим об этих злосчастных деньгах. Оставь же их в покое, не вынуждай меня о них заговаривать.

Он посмотрел на нее своими большими немигающими глазами и грубо повторил:

— Тебе-то что до этого? Ну, я беру деньги, но тебя ведь не заставляю их трогать. При чем тут ты? Это одного меня касается.

У нее было вырвался негодующий жест, но она сдержалась. Потом, вне себя, с отвращением и мукой в голосе проговорила:

— Нет, я отказываюсь тебя понимать… Ведь раньше ты был порядочным человеком. Ты б никогда гроша чужого не взял… То, что ты совершил, еще можно как-то простить, ты был просто как помешанный, я и сама по твоей вине чуть не помешалась… Но деньги, эти гнусные деньги!.. Ты должен бы забыть, что они существуют, а вместо того все время их таскаешь и предаешься низменному удовольствию… Что произошло, как мог ты до этого докатиться?

Рубо слушал, и вдруг его на мгновение пронзила ясная мысль — он ужаснулся тому, что превратился в вора. Неумолимый процесс нравственного разложения медленно и исподволь разрушал его личность, казалось, нож, которым он умертвил Гранморена, рассек все нити, связывавшие Рубо с прежней жизнью, и он не в силах был их связать, он не мог бы объяснить, когда именно началось его теперешнее существование, когда именно он стал совершенно другим, когда именно была вконец разрушена их семейная жизнь с Севериной и жена сделалась чужим и враждебным ему человеком. Но тотчас же сознание непоправимости случившегося охватило его, и он безнадежно махнул рукой, будто стремясь избавиться от докучных мыслей.

— Коли дома подыхаешь от скуки, — проворчал он, — понятно, ищешь развлечений в другом месте. Раз уж ты меня больше не любишь…

— Да, я не люблю тебя больше.

Рубо взглянул на Северину, вся кровь кинулась ему в голову, и он ударил кулаком по столу:

— Ну, и оставь меня в покое! Ведь я не мешаю твоим утехам! Я ж тебе ничего не говорю… Порядочный человек на моем месте не был бы таким покладистым. Прежде всего следовало бы наподдать тебе коленом и вышвырнуть за дверь. Сделай я так, может, мне и красть не захотелось бы.

Северина побледнела как полотно: она и сама часто думала, что если такой ревнивый муж, как Рубо, терпит любовника жены, то это верное свидетельство болезни духа, нравственной гангрены, разрушающей его натуру, убивающей щепетильность и совесть. Но все ее существо протестовало, она отказывалась признать свою вину. Заикаясь, она крикнула:

— Я тебе запрещаю прикасаться к деньгам.

Рубо покончил с едой. Он невозмутимо сложил салфетку, поднялся и, осклабившись, проговорил:

— Понимаю, куда ты гнешь… Ну что ж, давай поделимся.

Он наклонился и сделал вид, будто собирается вынуть кусок паркета. Северина кинулась к нему и поставила ногу на фриз.

— Нет, нет! Лучше умереть… Не смей открывать! Нет, нет! Хотя бы не при мне!

В тот вечер Северина условилась встретиться с Жаком за товарной станцией. Возвратившись домой после полуночи, она вспомнила об отвратительной сцене, разыгравшейся за ужином, и заперлась у себя в спальне, дважды повернув ключ в замке. Рубо дежурил, можно было не опасаться, что он придет ночевать, — надо сказать, что за последнее время это вообще нечасто случалось. Северина натянула одеяло до самого подбородка, прикрутила фитиль в лампе, но уснуть не могла. И зачем она уклонилась от дележа? Теперь мысль присвоить себе эти деньги уже не так ужасала ее. Приняла же она отказанный ей по завещанию дом в Круа-де-Мофра. Точно так же можно взять и деньги. Но тут дрожь пробежала по ее телу. Нет, нет, никогда! Она ничего не имела против денег вообще, но эти — другое дело, они украдены у убитого, отмечены гнусным преступлением, ни за что она не рискнет к ним притронуться, они станут жечь ей пальцы! Потом Северина несколько успокоилась и принялась рассуждать: ведь она хочет взять деньги не для того, чтобы промотать, напротив, она спрячет, закопает их в таком месте, где никто не найдет, там они останутся навсегда, таким образом, по крайней мере половина общей суммы не попадет в руки Рубо. Она не позволит ему восторжествовать, не позволит заграбастать принадлежащие ей деньги, не позволит проиграть их. Когда часы пробили три удара, она уже смертельно жалела о том, что отказалась от дележа, и в ее мозгу зародилась пока еще смутная мысль: подняться с постели и очистить тайник, чтобы Рубо больше ничего не получил. Но тут она вся покрылась холодным потом и попыталась отогнать от себя эту мысль.

Тщетно! Хорошо бы завладеть всеми деньгами, оставить их у себя — ведь Рубо не решится жаловаться! И мало-помалу мысль эта все сильнее преследовала Северину, в недрах ее существа зарождалась твердая решимость, побеждавшая внутреннее сопротивление. Почти против воли Северина внезапно соскочила с кровати — иначе она поступить уже не могла, — вывернула фитиль в лампе и направилась в столовую.

С этого мгновения она больше не дрожала. Страх оставил ее, она действовала хладнокровно, все ее движения были размеренны и точны, как у сомнамбулы. Найдя кочергу, она приподняла кусок паркета. Открылась дыра, и Северина, чтобы лучше видеть, поднесла к ней лампу. Склонившись над отверстием, она остолбенела: тайник был пуст. Должно быть, пока она бегала на свидание, Рубо возвратился домой, движимый тем же стремлением завладеть деньгами, прикарманить их! Он утащил все кредитные билеты, ни одного не оставил. Северина опустилась на колени и тогда разглядела в глубине, возле пыльных балок, блестящие золотые часы с цепочкой. Ее охватила холодная ярость, и так, в одной сорочке, она замерла возле тайника, несколько раз подряд повторив вслух:

— Вор! Вор! Вор!

Северина в бешенстве схватила часы, спугнув огромного черного паука, побежавшего вверх по штукатурке. Ударами пятки вогнала паркет на место и вернулась в постель, поставив лампу на ночной столик. Согревшись, она посмотрела на часы, которые все еще сжимала в кулаке, потом принялась вертеть их в разные стороны, пристально разглядывая. Ее внимание привлек вензель председателя суда, выгравированный на крышке. На внутренней стороне она заметила фабричный номер — 2516. Номер был, конечно, известен следователю, так что хранить у себя эти ценные часы было крайне опасно. Но разъяренная тем, что ей ничего больше не досталось, Северина забыла о страхе. Больше того, она чувствовала, что с кошмаром теперь покончено, ценностей, напоминавших о мертвеце, под паркетом уже не оставалось. Отныне она может спокойно передвигаться по собственной квартире. Северина положила часы под подушку, погасила лампу и уснула.

На следующий день Жак — он был в то утро свободен — дождался, пока Рубо, как обычно, ушел в Коммерческое кафе, и явился завтракать к Северине. Время от времени любовники позволяли себе подобное удовольствие. Не успели они усесться за стол, как молодая женщина, все еще дрожа от возмущения, заговорила о злосчастных деньгах и о том, как она обнаружила, что тайник пуст. Злоба против мужа еще не утихла в ней, и она беспрестанно повторяла:

— Вор! Вор! Вор!

Потом принесла часы и, не обращая внимания на протесты Жака, потребовала, чтобы он взял их у нее:

— Пойми, дорогой, у тебя же никто искать не станет. Вздумай я оставить часы здесь, он у меня их обязательно отберет. А я предпочла бы, чтоб он вырвал у меня кусок мяса!.. Нет, он и так достаточно награбил. Мне ведь эти деньги не нужны. Только внушают ужас и отвращение, я бы в жизни не потратила из них ни единого су. Но по какому праву он все себе забрал? Ох, до чего я его ненавижу!

Она плакала и так горячо молила Жака взять часы, что он в конце концов опустил их в жилетный карман.

Прошел час; Северина, полураздетая, все еще сидела на коленях у Жака. Нежно прижимаясь к плечу возлюбленного, она обвила его шею рукой; и в эту минуту возвратился Рубо, у которого был свой ключ. Одним прыжком она вскочила на ноги. Но муж застал их на месте преступления, отпираться было бессмысленно. Рубо замер посреди комнаты, он даже не мог притвориться, будто ничего не заметил, Жак продолжал сидеть точно окаменев. Тогда, не пытаясь даже что-либо объяснить, Северина подбежала к мужу и яростно завопила:

— Вор! Вор! Вор!

Несколько мгновений Рубо колебался. Затем, пожав плечами — за последнее время этот жест вошел у него в привычку, — прошел в спальню и взял там забытую записную книжку. Северина не отставала от мужа, осыпая его оскорблениями:

— Ты опять рылся там, посмей только отрицать это! И все утащил! Вор! Вор! Вор!

Не говоря ни слова, он пересек столовую. И лишь на пороге обернулся, бросив на нее угрюмый взгляд:

— Оставь меня в покое, слышишь?

Рубо вышел, даже не стукнув дверью. Казалось, он ничего не видел, он даже бровью не повел, застав жену с любовником.

Наступило долгое молчание, потом Северина повернулась к Жаку:

— Ты только подумай!

Машинист, дотоле не сказавший ни слова, встал. И выразительно произнес:

— Конченый человек.

Она только кивнула. Уже давно они удивлялись, как это Рубо, убивший любовника жены, смотрит теперь сквозь пальцы на ее нового любовника, но теперь это чувство уступило место отвращению к снисходительному мужу. Если мужчина дошел до такого безразличия, значит, он превратился в тряпку, и его можно не принимать в расчет.

С того дня Северина и Жак почувствовали, что они свободны. Оба вели себя так, будто Рубо на свете не существовало. Однако теперь, когда они перестали опасаться мужа, их донимала излишне любопытная соседка, г-жа Лебле, которая упорно шпионила за ними. Она, безусловно, что-то пронюхала. Как ни старался Жак осторожно проходить по коридору, направляясь к своей возлюбленной, дверь напротив всякий раз чуть приоткрывалась, и сквозь узкую щель за ним неотступно следил чей-то глаз. Это становилось невыносимым и отбивало у него всякую охоту приходить к Северине; если он отваживался на этот шаг, то уже заранее был уверен, что наглая старуха стоит за дверью, припав ухом к замочной скважине; поэтому любовники не только не решались поцеловаться, но даже не могли спокойно поговорить. И тогда Северина, выведенная из себя этим новым препятствием, опять повела атаку против Лебле, добиваясь их квартиры. Ведь все знали, что там прежде жил помощник начальника станции! Но теперь ее привлекал не великолепный вид, открывавшийся из окон квартиры, захваченной Лебле, — впереди лежала городская площадь, а дальше вырисовывался Ингувильский холм. Истинная причина, — разумеется, Северина о ней умалчивала, — крылась в другом: в квартире было два выхода, дверь из кухни вела на черный ход. Через эту дверь Жак станет приходить и уходить, а г-жа Лебле даже и подозревать об этом не будет! Только тогда они по-настоящему насладятся свободой.

Началась грозная битва. Квартирная распря, в которую были втянуты чуть ли не все обитатели дома, разгорелась с новой силой и с каждым днем обострялась. Перед лицом нависшей беды г-жа Лебле отчаянно защищалась, она уверяла, что если ее запрут в мрачном жилище, отрезанном от всего живого навесом крытой платформы, точно унылой тюремной стеной, она там захиреет. Подумать только, хотят замуровать ее в этой дыре! А она так привыкла к своей светлой комнате, к великолепному пейзажу, открывавшемуся из окон, даже зрелище вечно спешащих пассажиров служило для нее развлечением. Ведь все знают: у нее распухли ноги, ей и погулять-то нельзя, она так и будет с утра до вечера любоваться этой цинковой кровлей! Нет, лучше уж просто с ней покончить!.. К несчастью, все эти доводы были рассчитаны на чувство, и только; жена кассира вынуждена была сознаться, что квартиру ей уступил из галантности прежний помощник начальника станции, холостяк, служивший тут до Рубо; говорили даже, что кассир выдал письменное обязательство освободить квартиру, если новый помощник начальника станции того потребует. Правда, обязательство это никак не могли отыскать, и г-жа Лебле пыталась отрицать его существование. По мере того как шансы старухи сохранить квартиру уменьшались, она становилась все более вспыльчивой и невыносимой. Она попыталась насильно перетянуть на свою сторону супругу помощника начальника станции Мулена, решив для этого ее скомпрометировать: по словам г-жи Лебле, та видела, будто какой-то мужчина обнимал на лестнице Северину; это вывело из себя Мулена, ибо его жена, тихая, незаметная женщина, которая почти все время сидела у себя, со слезами уверяла, что ничего такого не видела и не говорила. Целую неделю в коридоре не затихала буря, вызванная этой сплетней. Но самую большую оплошность жена кассира допустила, восстановив против себя конторщицу, мадемуазель Гишон, за которой она упорно шпионила, это в конечном счете и привело ее к поражению; старуха уже давно убедила себя, будто конторщица по ночам ходит к начальнику станции, постепенно это убеждение приняло у нее характер навязчивой идеи, какой-то мании, г-жа Лебле испытывала болезненную потребность захватить конторщицу врасплох и буквально из себя выходила, потому что вот уже два года выслеживала предполагаемых любовников, но так ничего и не добилась. Это ее бесило, ибо она была уверена, что начальник станции живет с конторщицей. Со своей стороны, мадемуазель Гишон возмущалась тем, что за каждым ее шагом следят, и стала настойчиво добиваться, чтобы старуху переселили: тогда по крайней мере шпионка окажется от нее подальше, не нужно будет проходить мимо ее дверей. Становилось очевидно, что начальник станции, г-н Дабади, до тех пор не вмешивавшийся в распрю, постепенно все больше склоняется на сторону Рубо, а это могло иметь немаловажные последствия.

Ссоры еще больше осложняли положение. Теперь Филомена приносила яйца из-под кур Северине и, встречая жену кассира, держала себя крайне нахально; чтобы насолить соседям, старуха намеренно держала свою дверь приоткрытой, и между былыми приятельницами то и дело вспыхивали скандалы. Северина и Филомена настолько подружились, между ними возникло такое доверие, что когда Жак почему-либо не мог прийти к своей возлюбленной, он прибегал к помощи Филомены. Прихватив корзинку с яйцами, та являлась к Северине и начинала с ней шептаться: Жак, мол, просил передать, что увидятся они там-то и тогда-то, вчера ему пришлось быть особенно осторожным, он чуть ли не весь вечер пробыл у нее, Филомены, но зайти сюда так и не решился. Надо сказать, что с некоторых пор Жак зачастил в домик к начальнику депо Сованья, — он охотно коротал там время, если ему что-нибудь препятствовало увидеться с Севериной. Казалось, он боится оставаться в одиночестве, ищет забвения; вот почему он нередко сопровождал Пеке к Филомене. А спустя некоторое время Жак стал приходить туда и один — в тех случаях, когда кочегар кутил в матросских тавернах; машинист усаживался, объяснял Филомене, что именно надо передать Северине, и нередко оставался на весь вечер. Невольно приобщась к роману Жака и Северины, Филомена все больше умилялась, ведь ей самой дотоле приходилось сталкиваться в любви только с грубиянами. Этот тихий и скромный молодой человек с необычайно маленькими руками, всегда вежливый и немного печальный, привлекал ее к себе, как лакомый плод, от которого она еще ни разу не вкушала. Ее связь с Пеке стала походить на скучную супружескую жизнь — постоянные попойки и, как говорится, больше таски, чем ласки! Пересказывая Северине нежные слова машиниста, Филомена, казалось, ощущала изысканный вкус запретного плода. Как-то Филомена разоткровенничалась и стала жаловаться Жаку на Пеке: по ее словам, он скрытный человек и только прикидывается рубахой-парнем, а когда напьется, черт знает, что может выкинуть. Эта высокая, тощая, походившая на поджарую кобылицу женщина с красивыми, горящими страстью глазами не лишена была своеобразной привлекательности, от Жака не укрылось, что с некоторых пор она стала следить за собой, меньше пила и старалась содержать дом в чистоте. Однажды вечером ее брат, услышав доносившийся из комнаты Филомены мужской голос, ворвался, сжимая кулаки, чтобы хорошенько проучить сестру, однако, увидя, что она беседует с машинистом, которого он хорошо знал, Сованья сменил гнев на милость и предложил вместе распить бутылку сидра. Жак охотно посещал этот дом, где его так приветливо встречали и где он не думал о своей страшной болезни. Филомена же все больше подчеркивала свою привязанность к Северине и поносила г-жу Лебле, именуя ее повсюду «старой мерзавкой».

Как-то ночью она повстречала любовников на задах своего огорода и проводила их до сарая, где они обычно находили себе прибежище.

— Признаться, вы слишком добры, — сказала она Северине. — Ведь квартира-то ваша, я сама готова вытащить оттуда старую мерзавку за волосы… Задайте ей хорошую взбучку!

Однако Жак не хотел лишнего шума:

— Нет, нет, господин Дабади сам занялся этим, лучше потерпеть, но чтобы все было по закону.

— Еще до конца месяца, — объявила Северина, — я буду спать в ее спальне, и никто не станет нам мешать видеться в любой час.

Несмотря на темноту, Филомена заметила, как Северина нежно пожала руку своего любовника. Простившись с ними, она направилась к себе. Но шагах в тридцати остановилась и, пользуясь тем, что мрак скрывает ее, оглянулась. Глядя на нежную парочку, она чувствовала сильное волнение. От природы она не была завистлива, просто испытывала безотчетную потребность любить и быть любимой так, как Северина.

С каждым днем Жак становился все угрюмее. Уже дважды он под вымышленными предлогами уклонялся от свидания с Севериной, порой допоздна засиживался в доме Сованья только для того, чтобы избежать встречи с нею. А между тем он по-прежнему любил ее, страстно желал, и страсть эта все усиливалась. Но теперь в ее объятиях он вновь испытывал приступы ужасного недуга. В голове у него мутилось, и он порывисто отстранял молодую женщину, леденея от ужаса и чувствуя, что теряет власть над собою, что в нем просыпается жаждущий крови зверь. Жак искал спасения в изнурительной работе, не покидал паровоза по двенадцать часов кряду, совершал дополнительные рейсы, и, когда сменялся, все тело у него ныло от непрерывной тряски, а гортань горела от пронизывающего ветра. Другие машинисты жаловались на свое тяжкое ремесло, говоря, что оно за двадцать лет губит человека, а Жак готов был погибнуть немедленно, он словно радовался, когда смертельно уставал, чувствовал себя счастливым только в те минуты, когда «Лизон» мчала его вперед и он мог ни о чем не думать, а лишь внимательно следил за сигналами. Прибывая на конечную станцию, он, даже не помывшись, валился на постель и забывался тяжелым сном. Но, как только пробуждался, навязчивая идея опять начинала терзать его. Он старался возродить в себе былую нежность к «Лизон» и снова целыми часами чистил ее, требовал от Пеке, чтобы стальные части блестели, как серебро. Инспектора, которые на дистанции поднимались к нему на паровоз, поздравляли машиниста. Но Жак только качал головой, он был недоволен «Лизон», он-то хорошо знал, что с тех пор, как она застряла в снегу, ее словно подменили, в ней уже не было прежней силы и резвости. Во время ремонта штока и золотников машина, без сомнения, как бы потеряла долю души, лишилась той таинственной гармонии частей, которая по счастливой случайности была дарована ей при сборке и составляла ее жизненную силу. Машинист жестоко страдал из-за этого, недуг «Лизон» переполнял его горечью, он досаждал своим начальникам нелепыми жалобами, требовал бессмысленных исправлений, предлагая неосуществимые улучшения. Ему отвечали отказом, и он все больше мрачнел, был убежден, что «Лизон» очень больна и скоро станет ни на что не годной. Нежность к машине также становилась для него источником тоски: зачем только он любит, коль скоро обречен приносить гибель любимым существам? И Жак изливал на Северину свою полную отчаяния страсть, которую не могли умерить ни страдания, ни усталость.

Молодая женщина, разумеется, замечала, как изменился Жак, и сокрушалась, считая, что всему виной она, что он печален потому, что узнал о преступлении. И когда он вздрагивал в ее объятиях или порывисто отстранялся, избегая поцелуя, она была уверена, что он вспоминает обо всем и это приводит его в ужас. Она никогда больше не заговаривала об убийстве. И раскаивалась, зачем открыла ему душу: Северина уже почти не помнила, что в тот день, когда они лежали в постели тетушки Виктории, сгорая от страсти, она была буквально одержима стремлением во всем сознаться, и теперь не могла постичь, для чего она это сделала; Северина не отдавала себе отчета, что обрела покой именно после того, как посвятила Жака в кровавую тайну и тем самым привязала его к себе. С тех пор как он все узнал, ее любовь, ее влечение к нему все усиливались. То была ненасытная страсть наконец-то проснувшейся женщины, существа, созданного для ласк и лобзаний, любовницы, еще незнакомой с чувством материнства. Отныне она жила только Жаком и была вполне искренна, говоря, что мечтает раствориться в нем без остатка, навеки слиться с ним, жить одной жизнью. По-прежнему нежная и пассивная, она послушно ждала, чтобы он даровал ей наслаждение, а сама готова была, как кошечка, с утра до вечера дремать у него на коленях. Ужасная драма как будто не оставила следа в Северине, она лишь удивлялась тому, что была к ней причастна. Грязь, с которой она столкнулась в юности, тоже как бы не замарала ее душу, казавшуюся девственно чистой. Прошлое сделалось каким-то далеким, не мешало улыбаться, она бы даже не сердилась на мужа, если бы он не стал ей помехой. Но теперь ее ненависть к Рубо все усиливалась — по мере того как возрастала страсть к Жаку, стремление быть с ним неразлучной. Ведь он все знал, ни в чем ее не винил, и отныне она видела в нем господина, готова была пойти за ним хоть на край света, он мог обращаться с нею, как с вещью… Северина уговорила Жака подарить ей фотографическую карточку, она брала ее с собой в постель и засыпала, прижавшись губами к портрету; видя, что Жак несчастен, молодая женщина также чувствовала себя глубоко несчастной, хотя и не могла догадаться, что именно заставляет его так страдать.

Оба уже грезили о том, как будут спокойно видеться у нее, в новой квартире, отвоеванной с таким трудом, но пока что им приходилось встречаться вне дома. Зима кончалась, февраль выдался на редкость мягкий. Во время прогулок они целыми часами кружили по пустырям возле станции, Жак старался не останавливаться, а когда Северина, повиснув у него на шее, вынуждала его присесть и требовала, чтобы он овладел ею, настаивал, чтобы это произошло где-нибудь в укромном уголке, в темноте: он боялся, что, увидя ее наготу, нанесет удар, а мрак помогал ему сохранять над собою власть. В Париже, куда они по-прежнему ездили по пятницам, Жак старательно задергивал занавески, говоря, что яркий свет нарушает всякое очарование. С некоторых пор Северина даже не заботилась о том, чтобы как-то оправдать в глазах мужа свои еженедельные отлучки. Для соседей благовидным предлогом по-прежнему служила мнимая боль в колене, она говорила им также, что ездит навещать свою кормилицу, тетушку Викторию, которая хоть и выздоравливает, но все еще в больнице. Для любовников путешествие в Париж, как и прежде, служило большим развлечением, Жак в тот день особенно осторожно вел состав, а Северина, довольная тем, что он менее угрюм, чем обычно, с интересом смотрела в окно, хотя постепенно до мельчайших подробностей изучила маршрут и узнавала теперь каждый косогор, каждую рощицу. От Гавра до Моттвиля лежали луга, однообразные поля, пересеченные живыми изгородями, усаженные яблонями, затем вплоть до Руана шла пустынная, вздыбленная местность. За Руаном появлялась Сена. Железнодорожное полотно проходило над нею в Соттвиле, в Уасселе и Пон-де-л’Арше, а потом она то и дело возникала перед глазами посреди просторных равнин. После Гайона она уже не исчезала из виду и медленно струилась слева от железной дороги, извиваясь меж низких берегов, окаймленных тополями и ивами. Стальная колея дороги и стальная лента реки бежали рядом у подошвы холма до самого Боньера, тут они разлучались, чтобы внезапно вновь встретиться в Рони, когда поезд вылетал из Рольбуазского туннеля. Сена, казалось, была добрым попутчиком поезда. Рельсовый путь еще трижды пересекал ее до Парижа… Наконец появлялся Мант с колокольней, возвышавшейся над купами дерев, Триэль, чьи гипсовые карьеры белели вдали, Пуасси, перерезанный железнодорожным путем в самом центре, затем показывались две зеленые стены Сен-Жерменского леса, густо поросшие сиренью склоны Коломб, а там уже начинались предместья, уже угадывался Париж: с Аньерского моста была видна пока еще далекая Триумфальная арка, возносившаяся над облупленными строениями, ощетинившимися заводскими трубами. Паровоз нырял в Батиньольский туннель, а затем поезд подходил к платформе шумного вокзала… А потом, до вечера, Жак и Северина могли свободно располагать своим временем. В Гавр они возвращались уже почти ночью, и молодая женщина, смежив веки, вновь мысленно переживала счастливые минуты. Но всякий раз — и утром и вечером, — проезжая мимо Круа-де-Мофра, она, стараясь остаться незамеченной, вытягивала шею и кидала осторожный взгляд на переезд: Северина была уверена, что увидит возле шлагбаума неподвижно стоящую Флору, — сжимая в руке флажок в кожаном футляре, девушка горящими глазами следила за поездом.

Жак предупредил Северину, что ей надо опасаться Флоры, — девушка видела, как они поцеловались в домике Мизара в тот день, когда свирепствовала снежная буря. Он понял наконец, что эта дикарка еще с отроческих лет страстно любит его, он знал, что она ревнива, что в ней живет неженская энергия, что ненависть ее может быть безрассудной и губительной. К тому же она, по-видимому, многое знала; Жак вспомнил, как она намекала ему на то, что председатель суда развратничал с какой-то барышней, а потом, чтобы спрятать концы в воду, выдал ту замуж. Ну, а коли ей это было известно, она, уж конечно, догадалась, кто свел счеты со стариком, и, разумеется, она молчать не станет, чего доброго, еще напишет донос, чтобы отомстить сопернице. Но проходили дни, недели, а ничего такого не случалось, Флора, как обычно, неподвижно стояла на своем посту возле самого полотна, подняв флажок. Она уже издалека замечала паровоз, и в то же мгновение Жак ощущал на себе ее пылающий взор. От этого взора его не мог защитить даже дым паровоза, взгляд Флоры будто пронизывал машиниста насквозь и неотступно следовал за ним, не отставая от грохочущего поезда, проносившегося с быстротою молнии. Но глаза девушки останавливались не на одном машинисте, они обшаривали каждый вагон от первого до последнего, придирчиво оглядывали окна, буравили их. И она неизменно обнаруживала каждую неделю ту, другую, соперницу. Когда Северина чуть высовывалась из окна, повинуясь властной потребности узнать, здесь ли Флора, та неизменно замечала ее, и взоры их скрещивались, как шпаги. Поезд стремительно скрывался вдали, пожирая расстояние, а девушка оставалась у переезда, она была бессильна последовать за ним и с бешенством думала о счастливых любовниках, которых он уносил с собою. Жаку мерещилось, будто Флора день ото дня становится выше, каждый раз ее фигура казалась ему более мощной, его тревожило, что она ничего не предпринимает, и он с беспокойством вопрошал себя, какой план вынашивает эта угрюмая рослая девушка, которая, точно изваяние, высилась у шлагбаума.

Немало досаждал возлюбленным и обер-кондуктор Анри Довернь. По пятницам он неизменно сопровождал поезд и всегда выражал назойливую любезность в отношении молодой женщины. Проникнув в тайну ее связи с машинистом, он говорил себе, что в один прекрасный день, возможно, наступит и его черед. Довернь выказывал Северине такие недвусмысленные знаки внимания, что Рубо в дни своих дежурств язвительно ухмылялся, наблюдая, как обер-кондуктор из кожи лезет вон: оставляет для нее отдельное купе, галантно подсаживает на подножку, пробует, достаточно ли горяча грелка. Однажды Рубо, продолжая спокойно разговаривать с Жаком, лукаво подмигнул ему, точно указывая на заигрывания Доверня и удивляясь тому, что тот их терпит. Кстати сказать, во время ссор Рубо грубо обвинял Северину, будто она живет сразу с двумя любовниками. И внезапно ей пришло в голову, что, может, и Жак думает так же, не оттого ли он постоянно угрюм? Заливаясь слезами, она клялась, что ни в чем не повинна, пусть он убьет ее, если она ему неверна! Смертельно побледнев, Жак обнял ее и, пытаясь все обратить в шутку, ответил, что не сомневается в ее порядочности и никого не намерен убивать.

В начале марта погода резко испортилась. Жак и Северина вынуждены были прекратить свидания, еженедельные поездки в Париж уже не приносили молодой женщине прежней радости: что значили эти несколько часов призрачной свободы! С каждым днем она испытывала все более властную потребность никогда не разлучаться с Жаком, быть с ним рядом и днем и ночью, она жаждала, чтобы он всецело принадлежал ей, ей одной! И вместе с тем в молодой женщине росла ненависть к мужу, одно присутствие Рубо приводило ее в болезненное и злобное раздражение. Обычно мягкая и покладистая, Северина не могла теперь спокойно слышать имя мужа, она выходила из себя, если он хоть в чем-нибудь ей перечил. И тогда ее прозрачные голубые глаза вспыхивали темным пламенем, словно отражая черноту волос. Северина впадала в ярость, обвиняла мужа, что он испортил ей жизнь, именно он — причина того, что они ненавидят друг друга. Ведь все это он наделал! По его вине рухнула их семья, по его вине она завела любовника! Каменное спокойствие Рубо, безразличие, с каким он встречал ее гневные вспышки, его круглые плечи, торчащий вперед живот — вся эта заплывшая жиром глыба раздражала Северину: как смеет он быть таким самодовольным, когда она страдает! Порвать с ним, уйти, начать на новом месте иную жизнь — вот чем были заняты теперь ее помыслы. О да, вычеркнуть все, что было, навсегда забыть обо всех этих гнусностях, вновь стать такой, какой она была в пятнадцать лет, любить и быть любимой, создать для себя такую жизнь, какая рисовалась ей в отроческих мечтах! Целую неделю она лелеяла план побега: тайно от всех они уедут с Жаком, поселятся где-нибудь в Бельгии и станут там жить, как трудолюбивая чета молодоженов. Но Жаку об этом она даже не сказала, ибо сразу же представила себе все препятствия — ложное положение, в каком они окажутся, вечный страх, который станет ее уделом; неприятнее же всего было то, что ей пришлось бы оставить мужу все состояние: деньги и дом в Круа-де-Мофра. Согласно брачному контракту, супруги Рубо совместно владели всем имуществом, по существующим законам она как бы находилась под опекой мужа, всецело была в его власти, и это связывало ей руки. Нет, она предпочла бы умереть, лишь бы не оставлять ему деньги! Однажды Рубо явился домой мертвенно-бледный: когда он переходил путь перед самым носом у паровоза, его ударило буфером по руке, и Северина подумала, что, если бы муж погиб, она б получила свободу. Она долго смотрела на него большими неподвижными глазами: отчего он не умирает, раз она его больше не любит и он только всем мешает?

С этого дня мечты Северины приняли иное направление. Рубо погибал от несчастного случая, а она вместе с Жаком отправлялась в Америку. Но теперь они уезжали уже повенчанными, предварительно продав дом в Круа-де-Мофра и обратив все имущество в наличные деньги. Отныне оба больше ничего не боялись. Они покидали родину лишь для того, чтобы возродиться к новой жизни и никогда не разлучаться. Там ничто не будет напоминать ей о прошлом, на новом месте они заживут действительно новой жизнью. Здесь она обманулась в своих лучших надеждах, но там она снова попытается построить свое счастье. Жак легко найдет применение своим силам, да и она не станет сидеть сложа руки, они сколотят состояние, у них, конечно же, появятся дети, их ждет новое существование, сотканное из труда и довольства. Стоило Северине остаться одной — утром в постели или днем за вышиваньем, — и она уносилась мыслью в этот воображаемый мир, каждый раз рисовала его себе новыми красками, без конца придумывала все новые, приятные ситуации, и сердце ее взволнованно билось в предвкушении радости и богатства. Раньше Северина очень редко выходила из дому, но теперь у нее появилась новая страсть: она отправлялась на мол, облокачивалась на перила и провожала взглядом уходившие суда, она следила за дымком парохода до тех пор, пока он не сливался с туманом, нависавшим над морем. В такие минуты сознание молодой женщины словно раздваивалось, ей чудилось, будто она стоит с Жаком на палубе, а их пароход, оставив далеко за собой Францию, плывет в волшебный мир мечты.

Как-то вечером — это произошло в середине марта — машинист наконец отважился прийти к Северине, он рассказал ей, что вместе с ним из Парижа приехал его товарищ по техническому училищу, который направляется в Нью-Йорк, где рассчитывает извлечь немалую выгоду из недавно изобретенной им машины для изготовления пуговиц; ему нужен компаньон-механик, и он даже предложил Жаку войти в дело и поехать с ним. О, это великолепное предприятие, надо вложить всего тридцать тысяч франков, а заработаешь, пожалуй, миллионы! Однако все это пустые мечты, прибавил Жак, и он, разумеется, отказался. Но, что ни говори, досадно, когда приходится отказываться от состояния, которое само в руки плывет.

Северина стоя слушала его, взоры ее блуждали. Господи, разве не об этом она грезила?

— Ах! Мы бы завтра же уехали… — прошептала она наконец.

Он с изумлением уставился на нее:

— То есть как это уехали бы?

— Ну да, если б он умер.

Она не назвала имени Рубо, только на лице ее появилась брезгливая гримаса. Но Жак понял и лишь пожал плечами, словно говоря, что, по несчастью, тот еще не умер.

— Мы бы уехали, — мечтательно продолжала Северина своим грудным голосом, — и были бы там бесконечно счастливы! Я продала бы дом, у нас не только нашлось бы тридцать тысяч франков, но и осталось бы еще немного денег на первое время… Ты вложил бы их в дело, а я бы свила для нас уютное гнездышко, где мы без помех любили бы друг друга… О, как это было бы чудесно, как это было бы чудесно!

И она чуть слышно прибавила:

— Все мрачные воспоминания остались бы позади, и перед нами потянулась бы вереница безоблачных дней!

Нежность затопила все его существо, их руки соединились, оба хранили молчание, отдавшись во власть мечты. Потом Северина вновь заговорила:

— И все же тебе надо повидаться с приятелем, пока он еще не уехал. Попроси его не брать компаньона, не предупредив тебя.

И снова Жак изумился:

— Зачем?

— Господи, да мало ли что может случиться! Вот хотя бы в тот день — еще мгновенье, и он угодил бы под паровоз, а я б получила свободу… Бывает, утром человек здоров, а вечером — уже покойник.

Северина пристально посмотрела на Жака и повторила:

— О, если б он умер!

— Надеюсь, ты все же не хочешь, чтобы я его прикончил? — спросил машинист с натянутой улыбкой.

Она трижды ответила ему «нет», но ее глаза — глаза кроткой женщины, одержимой теперь непреклонной, неумолимой страстью, — неизменно говорили «да». Ведь сам-то Рубо убил, отчего же не убить его? Эта мысль внезапно зародилась в ней — как следствие, как закономерный выход. Убить его, а самим уехать, — .чего уж проще! Ведь со смертью Рубо умрет и прошлое, она сможет начать все сызнова. Северина теперь не видела возможности иной развязки, она приняла окончательное решение, хотя все еще отрицательно качала головой: ее самое пугала собственная жестокость.

Прислонившись к буфету, Жак по-прежнему натянуто улыбался. На глаза ему попался злосчастный складной нож.

— Если хочешь, чтобы я с ним покончил, дай мне нож… Часы уже у меня, получится небольшая коллекция.

Говоря это, он засмеялся. Она ответила без тени улыбки:

— Бери.

Он, как бы желая довершить шутку, опустил роковой нож в карман и поцеловал Северину.

— Ну ладно, а теперь доброй ночи… Я еще сегодня повидаюсь со своим товарищем, попрошу его подождать… В субботу, если не будет дождя, встретимся позади дома Сованья. Уговорились?.. И будь спокойна, никого мы убивать не станем, все это шутки.

И все-таки, несмотря на поздний час, Жак направился в порт, чтобы повидать в одной из гостиниц своего приятеля, отплывавшего на следующий день в Америку. Он сказал ему, что, возможно, получит наследство, и обещал дать через две недели окончательный ответ. Возвращаясь к вокзалу большими темными улицами, он думал о случившемся и дивился своему поведению. Что ж получается? Неужто он и впрямь замыслил убить Рубо? Ведь он вроде как распоряжается его женой и деньгами! Нет, нет, ничего он не решил, просто предпринял некоторые шаги на тот случай, если все же решится. И тут перед его мысленным взором предстала Северина, он вновь ощутил лихорадочное пожатие ее руки, увидел пристальный взгляд, говоривший «да», в то время как ее губы твердили «нет». Черт побери, конечно же она хотела, чтоб он убил Рубо! Им овладело смятение: как поступить?

Возвратившись в помещение на улице Франсуа-Мазлин, Жак растянулся на кровати рядом с храпевшим Пеке, но сон не шел. Он никак не мог отогнать мысль об убийстве, и в его мозгу вставали картины назревавшей драмы, он пытался представить себе самые отдаленные ее последствия. Мысленно сопоставлял доводы «за» и «против», отбрасывал одни, находил другие. В сущности, если рассуждать не горячась, хладнокровно, придется признать, что в этом есть резон. Разве Рубо — не единственная помеха его счастью? Покончив с ним, он женится на Северине, которую обожает, не надо будет больше прятаться, она навсегда и безраздельно будет ему принадлежать. Не говоря уже о деньгах, о капитале… Это позволит ему бросить свою тяжелую работу, он сам станет владельцем дела, ведь в Америке, по рассказам товарищей, опытные механики гребут золото лопатами. И новая жизнь в новом месте вставала перед ним как ожившая греза: жена, не чающая в нем души, миллионы, которые сами потекут в руки, беззаботное существование, удовлетворенное тщеславие, исполнение всех желаний… И чтобы мечта стала явью, достаточно нанести лишь один удар, убрать с пути одного человека! Ведь убивают же собаку, срубают дерево, если они служат помехой. Да и что он собою представляет, этот субъект? Опустился, обрюзг, нелепая страсть к картам убила в нем былую энергию! Стоит ли его щадить? Ничто, положительно ничто не говорит в его пользу. Всё против него, как ни прикидывай, результат один: его смерть всех устроит. Колебаться глупо, это просто малодушие.

Позвоночник Жака пылал, ему пришлось повернуться на живот, но вдруг он привскочил, точно ужаленный, и опять растянулся на спине: мысль, дотоле неясная, с такой остротой пронзила его мозг, словно в него воткнули клинок. Ведь его с детских лет томит и терзает желание убить, эта навязчивая идея наполняет его ужасом, почему же ему не убить Рубо? Может быть, расправившись с заранее намеченной жертвой, он навсегда утолит снедающую его жажду убийства и тем самым не только совершит нужное дело, но еще и исцелится! Господи, исцелится! Освободится от кровавого наваждения, сможет обладать Севериной, и в нем не будет пробуждаться свирепый дикарь, самец, готовый вспороть брюхо самке и унести ее труп на спине! Жак покрылся испариной, и вдруг с пугающей ясностью ему представилось, как он заносит руку с ножом и вонзает его в горло Рубо с такой же силой, с какой тот вонзил нож в горло старика; вид крови, бьющей фонтаном из раны, обагряя его руки, конечно, принесет, не может не принести ему успокоение, насытит его. Да, он убьет Рубо, решено! Ведь это путь к исцелению, к любимой женщине, к богатству! Уж коли ему суждено убить, он убьет этого человека, по крайней мере он будет сознавать, что делает, это ему подсказывают и разум, и логика, и выгода!

Пробило три часа, теперь, когда решение принято, он должен во что бы то ни стало заснуть. Жак уже было задремал, как вдруг по его телу будто прошла судорога, и он, задыхаясь, сел в постели. Убить этого человека? Господи, но по какому праву? Когда его донимает муха, он, не задумываясь, убивает ее, прихлопнув ладонью. Как-то ему под ноги бросилась кошка, он пнул ее ногой и перебил позвоночник, но он не собирался ее убивать. А ведь тут речь идет о человеке, о его ближнем! Жак вынужден был заново перебрать все доводы, чтобы подтвердить свое право на убийство, право сильных, которые пожирают слабых, если те мешают им. Ведь сейчас жена Рубо любит его, Жака, она сама стремится к освобождению, чтобы затем выйти за него замуж, принеся ему при этом в дар свое имущество. Он устраняет препятствие, я только. Ведь когда в лесной глуши сходятся два волка, преследующие одну и ту же волчицу, более сильный перегрызает глотку другому. И в незапамятные времена, когда люди жили в пещерах, точно дикие звери, женщина, к которой вожделели многие, доставалась самому свирепому: он брал ее с бою, руками, обагренными кровью соперников, и уволакивал в свое логово. Выходит, это закон жизни, и ему следует подчиняться, откинув привычные представления, — ведь они сложились позднее, когда люди стали жить вместе. Постепенно Жак опять проникся уверенностью, что он вправе убить соперника, и решимость вновь возродилась в нем: завтра же он выберет подходящее место и час, заранее все подготовит. Лучше всего, пожалуй, покончить с Рубо ночью, где-нибудь на станции, когда тот совершает обход, — решат, что его убили воры, которых он поймал на месте преступления. Там, за глыбами угля, было укромное местечко, только как его туда завлечь? И Жак по-прежнему не мог сомкнуть глаз, он рисовал себе картину убийства, обдумывал, где удобнее остановиться, как ловчее нанести удар, чтобы разом прикончить Рубо; но, пока мысли его были заняты всеми этими подробностями, в душе его вновь подымалось какое-то глухое, но непобедимое отвращение, все существо охватывал внутренний протест. Нет, нет, он не зарежет Рубо! Ведь это чудовищно, немыслимо, невозможно! В нем громче и громче звучал возмущенный голос цивилизованного человека, недаром же ему с детства прививали незыблемые правила, переходившие из поколения в поколение. «Убивать нельзя!» Этот непререкаемый запрет он всосал с молоком матери, его мозг — мозг человека, воспитанного в духе морали современного общества, — с омерзением отвергал самую мысль об убийстве, едва он по-настоящему задумывался над этим. Можно еще убить защищаясь или в безотчетном порыве ярости! Но убить преднамеренно, по расчету, из выгоды — нет, нет, никогда!

Уже брезжил рассвет, когда Жак наконец забылся, однако и в полудреме он продолжал ужасный спор с самим собою. Наступившие затем дни были самыми горестными в его жизни. Он избегал Северины, боялся взглянуть ей в глаза и отменил назначенное на субботу свидание. Но в понедельник они все же увиделись, и, как спасался Жак, ее кроткие, бездонные голубые глаза наполнили его отчаянием. На этот раз она даже не упомянула о муже, ни словом, ни жестом не пыталась подтолкнуть Жака к действию, только глаза се красноречиво вопрошали его, молили. Читая в них нетерпение и упрек, Жак пытался отвести взор, но Северина снова и снова пристально глядела на него, будто удивляясь, как можно колебаться, когда речь идет о счастье. Уходя, он порывисто обнял ее, давая ей этим понять, что принял решение. Но не успел он спуститься по лестнице, как в душе его вновь началась борьба. Когда спустя два дня они опять встретились, он был бледен и в замешательстве опускал глаза, точно трус, у которого недостает мужества совершить нужный поступок. Не говоря ни слова, Северина кинулась ему на шею и горько зарыдала — она так несчастна!.. Жак был потрясен, он глубоко презирал себя. Нет, больше тянуть было нельзя.

— Встретимся там, в четверг, хорошо? — сказала она чуть слышно.

— Да, да, я буду тебя ждать.

В тот четверг ночь была очень темной, на небе, затянутом плотным густым туманом, пришедшим с моря, не видно было ни единой звезды. Как обычно, Жак пришел первым и, остановившись за домом Сованья, ожидал Северину. Но мрак был столь непроницаем, а она приблизилась такими легкими шагами, что он не мог ее разглядеть и вздрогнул, когда она прикоснулась к нему. Обняв его, Северина почувствовала эту дрожь и с беспокойством прошептала:

— Я тебя напугала?

— Что ты, ведь я ждал тебя… Походим немного, сегодня нас никто не увидит.

Обнявшись, они неторопливо бродили по пустырям. Позади депо газовые рожки попадались редко и не в силах были победить тьму, но вдали, у вокзала, они горели во множестве, напоминая яркие искорки.

Любовники долго прогуливались, не произнося ни слова. Северина опустила голову на плечо Жака, время от времени она приподнимала ее и целовала его в шею, тогда он наклонялся и возвращал поцелуй, касаясь губами корней ее волос у виска. И вдруг тишину разорвал одиночный низкий звук: это на далеких колокольнях пробило час ночи. Молодые люди по-прежнему ходили в обнимку, они молчали, но и без слов понимали друг друга. Оба думали об одном — достаточно им было встретиться, и роковая мысль, как навязчивая идея, овладевала ими. Безмолвный спор все еще длился, но зачем произносить вслух ненужные слова, пора начать действовать. Каждый раз, целуя Жака и прижимаясь к нему, она чувствовала, как от ножа оттопыривается его брючный карман. Стало быть, он решился?

Однако мысли лихорадочно теснились в ее голове, губы сами собой раскрылись, и Северина неслышно зашептала:

— Он только что заходил домой, сперва я не поняла для чего… А потом увидела, как он схватил револьвер, который забыл на столе… Вот увидишь, он сейчас пойдет с обходом.

Опять воцарилось молчание, они прошли так шагов двадцать, и только тогда Жак проговорил:

— Прошлой ночью воры утащили отсюда свинец… Он наверняка сейчас сюда явится.

При этих словах Северина затрепетала, любовники опять умолкли и замедлили шаг. И тут молодую женщину охватило сомнение: а вдруг у него в кармане вовсе не нож? Она дважды подряд поцеловала Жака, чтобы окончательно убедиться. Однако, хотя она прижималась при этом к его бедру, полной уверенности у нее не было, тогда она опять поцеловала его и, будто ненароком, ощупала рукой вздувшийся карман. Да, то был нож. Догадавшись, в чем дело, Жак сильно прижал ее к груди и, запинаясь, прошептал на ухо:

— Он придет… Ты будешь свободна.

Итак, они решились на убийство! Теперь им казалось, что они уже не ступают по земле, что какая-то неведомая сила слегка приподнимает их и несет вперед. Их чувства — особенно осязание — внезапно крайне обострились, даже чуть заметное пожатие руки приносило боль, а когда они едва прикасались друг к другу губами, им казалось, будто что-то царапает их по коже. Сейчас оба отчетливо слышали звуки, которые до того не достигали их слуха: далекий шум колес и слабое пыхтение паровозов, приглушенные удары и чуть слышные шаги во тьме. Отныне ночной мрак не мешал им видеть, они различали темные очертания предметов, как будто туман, прежде застилавший их зрение, рассеялся; возле них пронеслась летучая мышь, и они долго следили, как она петляет вокруг. Укрывшись за грудой каменного угля, они замерли в неподвижности, напрягая зрение и слух, внутренне собравшись, точно готовясь к прыжку. Они тихо перешептывались:

— Слышишь, там кто-то зовет на помощь?

— Нет, это передвигают вагон на запасной путь.

— Взгляни налево, там кто-то идет. Шуршит песок.

— Да нет, это крысы уголь ворошат.

Прошло несколько минут. Внезапно Северина теснее прижалась к Жаку:

— Вот он…

— Где? Я ничего не вижу.

— Он обогнул товарное депо и идет прямо на нас… Смотри, его тень видна на белой стене!

— Как? Вот это темное пятнышко?.. Стало быть, он один?

— Ну да, один, совершенно один.

И в этот решающий миг она в страстном порыве бросилась ему на шею и приникла пылающими губами к его губам. Казалось, этим долгим страстным поцелуем она стремится влить в его жилы свою кровь. О, как она любила его, Жака, и как ненавидела того, другого! Если б только у нее хватило мужества, она бы уже давно совершила это сама, чтобы избавить Жака от такого ужаса, но нет, убийство — не женское дело, ее руки слишком слабы, они не удержат нож, такое по плечу лишь мужчине. Пусть же по крайней мере этот бесконечный поцелуй вдохнет в него решимость, ведь это ее молчаливый обет — всецело и безраздельно принадлежать ему, ее священная клятва. Издали донесся свисток паровоза — он прозвучал в ночи, как скорбный сигнал бедствия; откуда-то докатился грохот, точно размеренно поднимался и опускался гигантский молот; с моря полз туман, по небу медленно плыли клубящиеся волны, от них то и дело отрывались огромные хлопья и словно гасили на мгновение яркие искры газовых рожков. Когда Северина оторвалась наконец от Жака, ей почудилось, будто она слилась с ним, растворилась в нем без остатка.

Порывистым движением он раскрыл нож. Но тут же выругался сквозь зубы:

— Проклятье! Все пропало, он уходит!

И в самом деле, тень, двигавшаяся по стене, замерла шагах в пятидесяти от них, а потом переместилась влево: человек удалялся размеренным шагом ночного сторожа, который не обнаружил ничего подозрительного.

Тогда Северина толкнула Жака:

— Вперед, вперед!

И оба двинулись — он первый, она за ним, — оба бесшумно заскользили во тьме, выслеживая человека, за которым охотились. На мгновение, возле ремонтных мастерских, они потеряли его из виду, потом пересекли напрямик запасной путь и вновь различили Рубо в каких-нибудь двадцати шагах. Они пробирались, прячась в тени строений, — один неосторожный шаг мог их выдать!

— Нет, не нагнать нам его, — пробурчал Жак. — Коли он дойдет до будки стрелочника, считай — ускользнул.

Она по-прежнему жарко шептала ему в спину:

— Вперед, вперед!

В эту минуту Жак ощущал в себе решимость убить; погруженные во тьму огромные пустыри, по-ночному унылая территория большой станции укрепляли его в этом решении, как укрепляет злую волю преступника разбойничий притон. Торопливо пробираясь вперед крадущейся походкой, он подстегивал себя, продолжая рассуждать, приводить все новые и новые доводы, подтверждавшие, что задуманное убийство — мудрый и законный акт, что такой выход подсказан логикой. Совершив его, он лишь осуществит свое право, жизненное право, ибо для того, чтобы жить, ему необходимо пролить кровь другого. Один удар ножом — и он завоюет свое счастье!

— Не нагнать нам его, не нагнать! — в ярости повторял Жак, заметив, что тень уже переместилась за Судку стрелочника. — Все пропало, он как пить дать уйдет!

Но она вдруг судорожно вцепилась в его руку и вынудила остановиться:

— Гляди, он опять сюда приближается!

И в самом деле Рубо возвращался. Он было двинулся направо, но потом повернул назад. Быть может, смутно почувствовал, что за ним по пятам следуют убийцы. Но, так или иначе, он, как и раньше, шел спокойной походкой, точно добросовестный сторож, который не хочет вернуться к себе, самолично не проверив, что все обстоит благополучно.

Жак и Северина разом остановились и замерли как вкопанные. По воле случая они очутились возле груды угля. Плотно прижались спинами к черной стене, словно стремясь уйти в нее, слиться с нею, и будто растворились в чернильной тьме. Оба затаили дыхание.

Жак видел: Рубо идет прямо на них. Их разделяло всего каких-нибудь тридцать метров, и каждый шаг этого человека — размеренный и четкий, чем-то напоминавший неумолимый маятник судьбы, — сокращал расстояние. Осталось двадцать шагов, потом десять, вот-вот Рубо окажется перед ним, и тогда он, Жак, размахнется и всадит ему нож в глотку, а потом повернет справа налево, чтоб задушить крик. Секунды тянулись бесконечно, мысли бурным потоком проносились в голове, он потерял представление о времени. Доводы, толкавшие его на убийство, вновь промелькнули в мозгу, он отчетливо увидел картину убийства, мгновенно оценил его причины и последствия. Еще пять шагов. Жак весь напрягся, как струна, его решение было непоколебимо. Да, он убьет и твердо знает почему.

Два шага, один… И тут воля изменила Жаку. Что-то оборвалось у него внутри. Нет, нет! Он не убьет, он не может убить беззащитного человека! Одних доводов рассудка для убийства мало, только свирепый инстинкт может заставить человека наброситься на свою жертву, только жажда крови или неистовая страсть могут толкнуть его на преступление. Говорят, человеческая мораль — лишь плод идей о справедливости, переданных нам предшествующими поколениями. Но что из того? Все равно он не вправе убить, напрасно убеждать себя в том, будто можно присвоить себе такое право.

И Рубо спокойно прошел мимо. Он чуть было не задел локтем сообщников, прижавшихся к угольной стене. Они застыли как статуи, почти не дыша. И рука не поднялась, и нож не вошел в горло. Ни малейший трепет не потревожил мертвую тишину ночи. Рубо уже отошел шагов на десять, а они все еще стояли не двигаясь, будто пригвожденные к черной глыбе, затаив дыхание, — до такой степени их напугал этот одинокий, не подозревавший об опасности человек, который, едва не задев их, мирно удалился своей дорогой.

Бессильная ярость и стыд охватили Жака, он с трудом подавил рыдание:

— Не могу я! Не могу!

Он попытался обнять Северину — он так нуждался в опоре, в том, чтобы его простили и утешили. Но она, не сказав ни слова, уклонилась. Вытянув руки, Жак попытался удержать ее, но юбка молодой женщины выскользнула из его пальцев, и тут же до него донесся легкий шум ее удалявшихся шагов. Неожиданное исчезновение Северины потрясло и ошеломило Жака, он было кинулся за нею. Неужели его малодушие так рассердило ее? Верно, она его теперь презирает. Осторожность заставила Жака остановиться. Но, когда он остался один, посреди пустырей, окружавших станцию, в непроглядной тьме, на фоне которой, точно желтые слезинки, поблескивали газовые рожки, его охватило такое безысходное отчаяние, что он бегом бросился к себе: там он по крайней мере зароется головой в подушку и хоть ненадолго забудет об опостылевшей жизни.

Дней через десять, в самом конце марта, Рубо праздновали победу над Лебле. Администрация дороги признала справедливым их требование, поддержанное г-ном Дабади, к тому же отыскалось и пресловутое обязательство кассира освободить квартиру, если новый помощник начальника станции этого захочет, — его обнаружила мадемуазель Гишон, разбирая старые счета в станционном архиве. Сраженная этой катастрофой, г-жа Лебле решила тут же выехать из квартиры: коль скоро задумали ее уморить, зачем же тянуть с этим! Три дня этот памятный переезд не давал коридору успокоиться. Даже кроткая г-жа Мулен, обычно державшая себя тише воды и ниже травы, приняла в нем участие: она сама перенесла рабочий столик Северины из старой квартиры в новую. Но больше всех подливала масла в огонь Филомена: она первая явилась помогать Северине, увязывала вещи, передвигала мебель, загромождая квартиру кассира, из которой еще не успели выбраться прежние владельцы; собственно говоря, Филомена просто вытурила г-жу Лебле с насиженного места, воспользовавшись суматохой, возникшей при перетаскивании мебели из квартиры в квартиру, когда вещи были перепутаны и навалены как попало. Любовница Пеке с некоторых пор проявляла такое рвение во всем, что касалось Жака и его интересов, что кочегар сперва удивлялся, а потом стал что-то подозревать и под пьяную руку мстительным и злобным тоном спросил, уж не спит ли она с его машинистом, и тут же прибавил, что коли поймает их, то обоим не поздоровится. Однако после этого разговора Филомена стала проявлять еще более откровенный интерес к Жаку, старалась, чем могла, услужить ему и его возлюбленной, должно быть, надеясь, что если она все время будет вертеться возле них, то он постепенно привыкнет к ее присутствию, а там видно будет. Наконец из квартиры вынесли последний стул, принадлежавший Лебле, дверь затворилась. Но тут Филомена заметила табурет, оставленный старухой, она распахнула дверь и вышвырнула его в коридор. Все было кончено.

И снова потянулась обычная монотонная жизнь. Г-жа Лебле, прикованная ревматизмом к креслу, со слезами на глазах жаловалась, что умирает со скуки, потому что видит теперь из окон новой квартиры лишь цинковую кровлю навеса, закрывающего горизонт; тем временем Северина, устроившись у окна своего теперешнего жилища, трудилась над нескончаемым покрывалом. Внизу, под самыми ее окнами, виднелась всегда оживленная привокзальная площадь, по которой катился нескончаемый поток пешеходов и экипажей; весна в том году была ранняя, и на больших деревьях, росших вдоль тротуаров, уже зазеленели почки, а вдали виднелись лесистые склоны Ингувильского холма, усеянные белыми пятнами загородных домов. К удивлению Северины, ее почти не радовало, что заветная мечта осуществилась, что она живет наконец в квартире, в которую так страстно стремилась попасть, в квартире, где так много света и солнца и откуда открывается такой чудесный вид. Помогавшая ей по хозяйству тетушка Симон нередко ворчала и выходила из себя, не находя под рукой привычных вещей, и тогда Северина теряла терпение и чуть ли не с сожалением вспоминала свое старое логово, как она называла прежнюю квартиру, где грязь не так бросалась в глаза. Рубо ни во что не вмешивался. Он словно не отдавал себе отчета, что у них теперь другая квартира, часто он даже ошибался дверью и замечал это лишь тогда, когда новый ключ не входил в замочную скважину. Впрочем, он все меньше бывал дома, все больше и больше опускался. Одно время он несколько оживился, и это было связано с его политическими взглядами; не то что бы он был убежденным и горячим противником правительства, но он все еще помнил о своем столкновении с супрефектом, из-за которого чуть было не лишился должности. И теперь, когда Империя, прочность которой была поколеблена парламентскими выборами, переживала ужасный кризис, Рубо торжествовал, повторяя, что не всегда эти люди будут господами. Правда, после дружеского внушения, сделанного ему г-ном Дабади — начальника станции предупредила обо всем мадемуазель Гишон, в присутствии которой Рубо произнес свою крамольную речь, — Рубо быстро успокоился. Жизнь коридора протекала мирно; с тех пор как г-жа Лебле, чахнувшая от тоски, перестала подглядывать и наушничать, воцарилось всеобщее согласие, стоило ли наживать неприятности из-за политики? И Рубо только махнул рукой — плевать ему на политику, да и на все остальное! Он сильно разжирел и, ни на что не обращая внимания, поворачивался и уходил из дому, грузно шагая.

Теперь, когда Жак и Северина могли видеться в любое время, между ними возникло какое-то отчуждение. Казалось, ничто больше не препятствовало их счастью, он приходил к ней, когда ему было угодно, и, поднимаясь по черной лестнице, не боялся, что его выследят; вся квартира была в их полном распоряжении, Жак мог бы там даже ночевать, не будь он столь застенчив. Но между ними постоянно стояла какая-то непроходимая преграда, оба испытывали какое-то тягостное чувство оттого, что он не сумел совершить то, что они вместе задумали, к чему оба стремились. Собственное малодушие переполняло его чувством стыда, а она становилась все мрачнее и мрачнее, тщетное ожидание снедало ее как недуг. Теперь они редко целовали друг друга, положение любовников отныне тяготило их, им мало было полуобладания, они хотели полного счастья, мечтали уехать за море, пожениться и начать новую жизнь.

Как-то вечером Жак застал Северину в слезах, увидя его, она не перестала плакать, напротив — разрыдалась еще сильнее и кинулась к нему на грудь. Случалось и раньше, что она плакала, но, как только он заключал ее в объятия, тут же успокаивалась, однако на сей раз он чувствовал, что чем сильнее прижимает ее к сердцу, тем в большее отчаяние она впадает. Жак был потрясен, он понял, что Северина так убивается потому, что она — всего лишь кроткая, мягкая женщина и не в силах сама нанести роковой удар; сжав ее голову ладонями и пристально глядя в полные слез глаза, он торжественно, как клятву, произнес:

— Прости меня и наберись терпения… Клянусь, скоро, как только смогу…

Она порывисто прижалась губами к его губам, будто стремилась скрепить этот обет, и они надолго слились в глубоком и страстном поцелуе.

В четверг, в девять вечера, в ужасных судорогах скончалась тетушка Фази; и тщетно Мизар, ожидавший возле постели больной минуты, когда она испустит дух, пытался прикрыть ей глаза: веки не опускались, голова одеревенела и чуть склонилась к плечу, словно покойница оглядывала комнату, верхняя туба слегка приподнялась и чудилось, будто умершая насмешливо ухмыляется. Одинокая свеча, укрепленная в углу, слабо мерцала. А вечерние поезда, которым и дела не было до этого еще не остывшего трупа, стремительно проносились мимо, и всякий раз неподвижное тело вздрагивало, а огонек свечи то вспыхивал, то замирал.

Спеша отделаться от Флоры, Мизар отправил ее в Дуанвиль — заявить о смерти матери. Она не могла возвратиться раньше одиннадцати, впереди — еще целых два часа. Он начал с того, что спокойно отрезал себе ломоть хлеба — от голода у него бурчало в животе, ведь он даже не пообедал из-за агонии, которой, казалось, конца не будет. Шуя хлеб, он шагал из угла в угол, расставляя по местам сдвинутые вещи. На него то и дело нападал кашель, и тогда он останавливался посреди комнаты, сгибаясь в три погибели; высохший и щуплый, с тусклым взглядом и бесцветными волосами, Мизар и сам походил на мертвеца, при взгляде на него всякий бы решил, что этому человеку недолго праздновать победу. Но как бы то ни было, а он погубил этакую бабищу, здоровую и красивую женщину, погубил, как жучок губит дуб; вот она лежит как скошенная, с нею покончено, ее больше нет, а он — он еще поскрипит. Тут он о чем-то вспомнил, опустился на колени и вытащил из-под кровати миску с пенистой водой, настоянной на отрубях и приготовленной для клизмы. С той поры, как Фази разгадала, что он подмешивает отраву в соль, Мизар стал всыпать крысиный яд в воду для промывания желудка; она, дура, не понимала, чего ей надо опасаться, и на сей раз получила всю порцию сполна! Выплеснув за дверью воду из миски, он возвратился, вытер губкой пол, покрытый какими-то пятнами. И чего она упрямилась? Думала, что всех умнее, вот и поплатилась! Коли муж и жена затеяли свару, коли один другому яму роет, а чужих в это не вмешивают, тут уж надо быть начеку! Он был горд собою и злорадно ухмылялся, сказав себе: она все опасалась, что ее заставят проглотить яд, а тем временем заполучила его через другое место. В эту минуту, точно вихрь, промчался курьерский поезд и с такой силой потряс приземистый домик, что даже привыкший к шуму Мизар вздрогнул и повернулся к окну. Ах да, это все тот же безостановочно мчащийся поток, люди, едущие с разных концов страны, они знать не знают тех, кто попадается им на пути, им на все наплевать — так они торопятся… И куда их только черт несет?! Поезд исчез вдали, опять наступила тягостная тишина, и тут Мизар опять увидел широко раскрытые глаза умершей, неподвижные зрачки словно следили за каждым его движением, а на губах застыла все та же насмешливая гримаса.

Всегда невозмутимый, Мизар почувствовал, как в нем закипает раздражение. Он отлично понимает, она говорит ему: «Ищи! Ищи!» Ведь не унесла же она с собою эту тысячу франков. Теперь она уже не будет ему мешать, и он в конце концов найдет деньги. Отчего она их ему добром не отдала? От скольких неприятностей они бы оба избавились… Мертвые глаза повсюду преследовали его: «Ищи! Ищи!» Он обвел взглядом комнату, которую не решался обыскивать при жизни жены. Прежде всего — шкаф; Мизар вытащил из-под подушки усопшей ключи, переворошил белье на полках, выбросил вещи из ящиков, а ящики вытащил, чтобы убедиться, нет ли за ними какого тайника. Ничего! Ничего! Тут он вспомнил о ночном столике, оторвал мраморную доску и перевернул столик — тщетно! Над камином на двух гвоздях было укреплено дешевенькое тонкое зеркало, он просунул за рамку узкую линейку, но оттуда полетели лишь черные хлопья пыли. «Ищи! Ищи!» Тогда, чтобы не видеть больше устремленных на него разверстых глаз, он опустился на четвереньки и принялся негромко выстукивать плитки пола, стараясь по звуку обнаружить полое место. Некоторые плитки были неплотно пригнаны, он выломал их. Ничего, опять ничего! Мизар поднялся с колен и вновь ощутил на себе взгляд покойницы; тогда он повернулся к ней, вперил взор в ее застывшие зрачки и снова заметил сведенные гримасой губы, она грозно усмехалась! Больше не оставалось сомнений — она издевалась над ним. «Ищи! Ищи!» Его бросило в жар, и он подошел к самой постели, в нем зародилось внезапное подозрение, и от этой кощунственной мысли его бескровное лицо побледнело еще сильнее. И с чего это он решил, что она не унесла с собой свою тысячу франков? Может, она именно так и задумала поступить! И тогда Мизар отважился сорвать с покойницы одеяло, он раздел ее догола и обследовал каждую складку тела. Она велит ему искать? Хорошо же, он так и сделает. Он обшарил всю постель, приподнял труп, ощупал простыню, разворошил волосы Фази, засунул руку по самое плечо в соломенный матрас. И снова ничего не нашел. «Ищи! Ищи!» С измятой подушки на него по-прежнему смотрели неподвижные глаза, в которых притаилась насмешка.

Дрожа от ярости, Мизар торопливо оправлял постель, и в это время в комнату вошла Флора — она уже возвратилась из Дуанвиля.

— Сказали послезавтра, в субботу, к одиннадцати, — объявила девушка.

Флора говорила о похоронах. При взгляде на запыхавшегося отчима, она тотчас же поняла, что он делал в ее отсутствие. С презрительным равнодушием она бросила:

— Напрасно стараетесь, вы их все равно не найдете.

В ее словах Мизару послышался вызов. Подступив к девушке, он прошипел сквозь зубы:

— Она их дала тебе? Ты знаешь, где они?

Флора только пожала плечами: «Неужели он думает, что мать могла кому бы то ни было отдать свои деньги, пусть даже дочери!»

— Скажете тоже — дала!.. В землю закопала, вот это вернее!.. Знайте, они там, ищите только лучше!

И широким жестом она указала на дом, огород с колодцем, железную дорогу, на раскинувшуюся кругом местность. Да, они там, в какой-нибудь дыре, где их никто никогда не сыщет… Не стесняясь присутствием девушки, Мизар, окончательно потерявший над собой власть, опять начал с озабоченным видом передвигать мебель и выстукивать стены; Флора, остановившись у окна, негромко проговорила, точно думая вслух:

— Чудесная ночь, такая теплынь!.. И звезды горят, светло как днем, потому я так быстро дошла… Утром встанет солнышко, и будет такой славный денек!

Несколько мгновений Флора стояла неподвижно, вперив взор в уснувшую даль, теплая апрельская ночь, несмотря ни на что, наполняла ее негой, навевала на нее смутные думы и еще сильнее растравляла терзавшую сердце рану. Но когда Мизар выскользнул из спальни и принялся исступленно шарить в кухне, она подошла к кровати и опустилась на стул, не сводя глаз с окаменевшего лица матери. В углу стола по-прежнему горела свеча, устремляя к потолку прямой и высокий язычок пламени. Промчался поезд, дом задрожал до основания.

Флора решила оставаться возле матери всю ночь, в голове у нее теснились разные мысли. Глядя на покойницу, она ненадолго освободилась от навязчивой идеи, которая неотступно преследовала ее и не оставляла в покое, когда она тихой звездной ночью шла в Дуанвиль и обратно. Душевное страдание уступило теперь место изумлению: почему смерть матери огорчила ее меньше, чем она ожидала? Почему даже сейчас она не плачет? А ведь эта молчаливая дикарка, которая почти все свободное время проводила вне дома, бродя по окрестным полям и лугам, по-своему сильно была привязана к матери. В последние дни, когда приступы ужасного недуга, который свел мать в могилу, следовали один за другим, Флора то и дело подсаживалась к изголовью больной и умоляла пригласить врача; девушка догадывалась о гнусном замысле Мизара и надеялась, что страх быть уличенным заставит его отступить. Но в ответ умирающая только яростно твердила «нет», словно гордость мешала ей прибегнуть к чьей-либо помощи в поединке с Мизаром, — Фази считала, что так или иначе она одержит верх, потому что денег он все равно не получит! И в конце концов Флора перестала вмешиваться, собственные страдания опять поглотили ее, она вновь стала исчезать из дому и до одури бродила, ища забвения. Да, вот почему она теперь будто окаменела: когда человек так жестоко терзается, он становится глух ко всему остальному; ее мать скончалась и лежит перед ней бездыханная, без кровинки в лице, а она не может даже поплакать над ней, попечалиться. Не пойти ли в полицию — донести на Мизара? Для чего? Ведь все идет прахом! Флора по-прежнему не отводила глаз от покойницы, но думы ее были далеко; она сама не заметила, как перед ее мысленным взором опять возникло привычное видение, и всем ее существом снова овладела навязчивая идея, сверлившая мозг; лишь время от времени ее выводил из тяжелого забытья оглушительный грохот мчавшихся мимо поездов — они заменяли Флоре часы. Вдали послышался нарастающий гул, приближался пассажирский поезд из Парижа. Вот паровоз поравнялся с окном, его огромный фонарь осветил комнату, точно молния, точно зарево пожара.

«Час восемнадцать, — промелькнуло в голове девушки. — Еще семь часов. Утром — в восемь шестнадцать — они будут тут».

Уже несколько недель ожидание этого поезда превратилось для нее в сущую муку. Она знала, что каждую пятницу, по утрам, курьерским поездом, который вел Жак, в Париж ехала и Северина; уже давно в душе Флоры жило только одно желание — выследить их, убедиться, что они тут, в поезде, и потом в ревнивой тоске повторять себе, что там, в столице, они без помех будут предаваться любви. Поезд уносился вдаль, и Флору охватывало невыносимое чувство бессилия от того, что она не может ухватиться за подножку заднего вагона и устремиться вслед за ними! Девушке чудилось, будто все эти колеса — одно за другим — рассекают ее сердце. Она так страдала, что однажды вечером, забившись в укромный уголок, собралась было обо всем донести в суд — ведь если эту женщину арестуют, все разом кончится; еще девчонкой Флоре довелось увидеть, какие гадости выделывали старик Гранморен и Северина, и она предполагала, что если судьи узнают об этом, то непременно упрячут распутницу в тюрьму. Но, взявшись за перо, она убедилась, что не так-то просто писать о подобных вещах. И потом, поверят ли ей судьи? Ведь богачи друг за дружку стоят! Чего доброго, ее еще запрут под замок, как сделали с Кабюшем. Нет! Уж коли мстить, так самой, нечего на других надеяться! Впрочем, она, в сущности, даже не собиралась мстить, ведь тот, кто мстит, стремится, как она слышала, причинить боль другим и таким путем избавиться от своей собственной боли; Флоре же хотелось другого — все уничтожить, испепелить дотла, как испепеляет молния. От природы она была горда и считала, что у нее есть право на любовь Жака, — разве она не сильнее и не краше той, другой? Одиноко бродя по отвесным тропинкам, каких много было в этом медвежьем углу, Флора порою останавливалась, встряхивала тяжелой гривой светло-русых волос и мечтала о том, чтобы подстеречь ту, другую, где-нибудь в лесной глуши и разрешить их спор единоборством. Никогда еще мужчины не прикасались к ней, они побаивались ее тяжелой руки, и в этом она видела залог своей неодолимой силы: конечно же она возьмет верх над той, другой!

Неделю назад в голове Флоры внезапно возникла новая мысль, она все глубже вонзалась в ее мозг, точно под ударами незримого молота: убить их, убить обоих, чтобы они тут больше не ездили, не ездили вместе в Париж! Она не рассуждала, просто повиновалась свирепому инстинкту разрушения. Ведь когда колючка впивалась ей в руку, она, не задумываясь, вырывала занозу, казалось, она способна была отсечь нарывавший палец! Да, надо убить, убить их — в первый же раз, когда они тут проедут, а для этого надо устроить крушение, положить поперек колеи какое-нибудь бревно, вынуть рельс, словом, все разбить, уничтожить! Ведь он на паровозе, впереди, и никуда не уйдет, превратится в лепешку, а она норовит ехать в переднем вагоне, поближе к нему, ей тоже не спастись! О других пассажирах — об этом безостановочно катившемся людском потоке — Флора и не думала. Что ей до них? Ведь она никого там не знает. Точно навязчивая идея, ее неотступно преследовала мысль пустить поезд под откос, не считаясь с жертвами, и постепенно девушке стало казаться, что только такая грозная катастрофа, чреватая кровью и человеческим горем, может стать для нее очистительным ливнем, в котором она омоет свое чудовищно разбухшее от слез сердце.

И все же в пятницу утром она заколебалась, никак не могла решить, в каком месте и каким способом вынуть рельс. Но вечером, закрыв шлагбаум на замок, она, повинуясь внезапной мысли, двинулась через туннель по направлению к железнодорожной ветке на Дьепп. То была ее излюбленная прогулка — подземный ход, как прямая сводчатая улица, тянулся больше чем на пол-лье; всякий раз, когда навстречу ей мчался поезд с ослепительно сверкавшим впереди огромным фонарем, она испытывала острое волнение: любой состав мог раздавить ее, должно быть, опасность, которой она с такой лихостью пренебрегала, и манила девушку сюда. В тот вечер, ускользнув от бдительного ока сторожа, Флора пробралась в туннель и дошла уже почти до середины, держась левой стороны, это давало ей уверенность, что встречные поезда непременно пройдут справа от нее; но тут она, как на грех, оглянулась, провожая глазами задние огни поезда, мчавшегося в Гавр; потом снова двинулась вперед, но поскользнулась и, стремясь сохранить равновесие, несколько раз повернулась на пятках, — и вдруг она обнаружила, что уже не помнит, в какой стороне скрылись красные огоньки. Несмотря на все свое мужество, Флора испуганно замерла на месте, руки у нее похолодели, в ушах все еще стоял оглушительный грохот колес, а волосы на непокрытой голове зашевелились от ужаса. Что она станет делать, когда появится поезд? Не зная, по какой колее он пойдет, она начнет метаться в разные стороны и наверняка угодит под колеса. Девушка попыталась сосредоточиться, вспомнить, куда прошел поезд, на что-то решиться. Но внезапно ее охватил ужас, и она, что было сил, наугад кинулась вперед. Нет! Она не желает погибать, прежде чем не погибнут от ее руки те двое! Флора спотыкалась о шпалы, скользила, падала, снова поднималась и во весь дух бежала дальше. Мысли мешались, ей чудилось, будто стены туннеля сдвигаются, чтобы раздавить ее, под сводом ей слышались какие-то несуществующие звуки, грозные голоса, ужасающий грохот. Она поминутно оборачивалась, ей казалось, будто жаркое дыхание паровоза обжигает шею. Дважды она вдруг проникалась уверенностью, что сбилась с верного пути и погибнет, если не побежит назад; тогда она резко останавливалась, а потом устремлялась в противоположную сторону. Так металась она взад и вперед во мраке и вдруг увидала вдали, прямо перед собой звезду, круглый и ярко пылающий глаз, который с каждым мгновением рос и рос. Флора напрягла всю свою волю, чтобы подавить властное желание кинуться назад. Теперь глаз походил на пылающий костер, на раскаленную пасть печи. Ослепленная, она наугад отпрыгнула влево, и поезд с грохотом промчался мимо, прижав ее к стене мощным порывом ветра. Пять минут спустя Флора — целая и невредимая — выбралась из туннеля со стороны Малоне.

Было девять часов вечера, через несколько минут появится курьерский поезд из Парижа. Будто прогуливаясь, девушка двинулась вперед, к ветке на Дьепп, до которой оставалось метров двести, она приглядывалась к пути, выискивая, что может пригодиться для ее цели. Железнодорожную ветку приводили в порядок, и на ней стоял состав с балластом, только что направленный туда стрелочником Озилем, приятелем Флоры; и тут девушку точно осенило, в ее голове мгновенно созрел план: надо просто помешать Озилю вновь повернуть стрелку на основной путь, тогда курьерский поезд налетит на состав с балластом и разобьется. С той самой минуты, когда Озиль, опьянев от страсти, накинулся на Флору, а она едва не раскроила ему череп ударом дубинки, девушка прониклась к нему симпатией и охотно его навещала: она неожиданно появлялась из туннеля, словно коза, спустившаяся с гор. Озиль, бывший солдат, необыкновенно тощий и удивительно молчаливый малый, неукоснительно соблюдал железнодорожные правила, за ним не числилось никаких упущений по службе, днем и ночью он был начеку. Но при виде этой дикарки, которая отделала его почище любого парня, Озиль терял голову, и, помани она его мизинцем, он пошел бы за ней на край света. Хотя Озиль был на четырнадцать лет старше Флоры, он влюбился в нее как мальчишка и дал себе клятву во что бы то ни стало овладеть ею, сила не помогла, ну что ж, он наберется терпения, будет с нею любезничать! Вот почему в ту ночь, когда Флора в темноте приблизилась к будке Озиля и окликнула его, он, забыв обо всем, кинулся к ней. Задавшись целью увести стрелочника подальше от железнодорожной линии, девушка всячески старалась отвлечь его внимание и сбивчиво рассказывала различные истории, потом сказала, что ее мать сильно болеет, того и гляди помрет, а уж тогда она нипочем не останется в Круа-де-Мофра. В то же время Флора напряженно прислушивалась к пока еще невнятному гулу курьерского поезда, который вышел со станции Малоне и на всех парах приближался. Поезд был уже совсем рядом, и тут девушка оглянулась, чтобы все увидеть своими глазами. Но она не подумала о новой тормозной системе: едва паровоз вступил на Дьеппскую ветку, как тут же пришел в действие сигнал остановки, и машинист успел остановить поезд в нескольких шагах от состава с балластом. Озиль закричал так отчаянно, точно на него обрушился дом, и опрометью кинулся к своему посту, а Флора, вся подобравшись, застыла на месте и следила из темноты за маневрированием обоих составов. Спустя два дня уволенный со службы Озиль зашел попрощаться с Флорой, он ни о чем не догадывался и уговаривал девушку перейти жить к нему, если ее мать умрет… Ладно! На этот раз сорвалось, надо было искать другой способ.

При этом воспоминании пелена, заволакивавшая взгляд Флоры, рассеялась, и девушка вновь увидела покойницу, освещенную желтым пламенем свечи. Матери больше нет. Не уйти ли и впрямь к Озилю, стать его женой? Ведь он ее любит, — как знать, может, с ним она и найдет свое счастье? Но тут все в ней взбунтовалось. Ни за что! Уж если она окажется такой трусливой, что не сумеет расправиться с теми двумя, а сама останется жить, — у нее все-таки достанет гордости не выходить за нелюбимого! Лучше уж она пойдет бродить по дорогам, наймется в услужение… Непривычный шум заставил ее насторожиться, но она тут же поняла, что это Мизар долбит киркой глиняный пол в кухне, — он с таким остервенением разыскивал припрятанные деньги, что, казалось, способен был разворотить весь дом. Нет, с этим мерзким кротом она тоже не останется! Что же делать? И в эту минуту опять налетел ураган, стены затряслись, а по бледному лицу покойницы скользнул кроваво-красный отблеск, осветивший широко раскрытые глаза и застывший в насмешливой гримасе рот. Это прошел последний пассажирский поезд из Парижа, его тащил за собой тяжелый локомотив.

Флора повернула голову и увидела звезды, озарявшие мирный покой весенней ночи.

— Три десять, — чуть слышно прошептала девушка. — Через пять часов они будут здесь.

Надо на что-то решиться, не станет она больше терпеть! Видеть их, видеть, как они каждую неделю ездят в Париж предаваться любви, — свыше ее сил! Теперь она твердо знает: никогда Жак ее не полюбит! Ну, а коли так — пусть он лучше сгинет, пусть все пойдет прахом. Мрачная комната, где она уже бодрствовала несколько часов, переполняла ее скорбью, и в душе Флоры росла жажда разрушения. Ведь в живых не осталось никого, кто бы ее любил, а раз так — пусть и другие умрут, как умерла ее мать! Да, еще немало людей умрет, они погибнут все сразу. Сперва погибла сестра, потом — мать, а теперь погибла и любовь! Что ей делать? Уйдет ли она куда или останется тут — везде она будет одна, вечно одна, а те, другие, всегда вдвоем… Нет! Пусть уж лучше все рухнет, пусть смерть, что притаилась в этой закопченной комнате, как буря налетит на железнодорожное полотно и уничтожит все живое!

Довольно раздумывать, пора действовать, надо только найти способ и совершить то, что она решила. И Флора вернулась к мысли вынуть рельс. То был самый верный, простой и надежный путь: выбить молотом рельсовые подушки, а потом рельс и сам соскочит со шпал. Инструмент у нее есть, в этом пустынном месте ее никто не увидит. Лучше всего это сделать за выемкой, на пути к Барантену, там железная дорога изгибается, а потом взбегает на косогор, который метров на семь или восемь возвышается над ложбиной, — тут уж поезд непременно сойдет с рельсов, произойдет ужасное крушение. Но, припомнив расписание, Флора обеспокоилась. Курьерский поезд из Гавра проходит здесь в восемь шестнадцать, перед ним должен еще пройти — в семь пятьдесят пять пассажирский поезд. Итак, у нее будет двадцать минут, больше и не нужно. Одно только плохо: между ними могут пустить без расписания товарный поезд, это нередко случается, особенно когда в Гавре соберется много грузов. Стоит ли рисковать?! Если бы знать заранее, что полетит под откос именно курьерский! Но кто может поручиться? PI Флора снова принялась мучительно думать. Еще не рассвело, на столе по-прежнему горела свеча, она уже совсем оплыла, а высокий фитиль, с которого не снимали нагара, обуглился.

Снаружи донесся шум — подходил товарный поезд из Руана, и в эту минуту возвратился Мизар. Руки у него были в земле, он только что сверху донизу перерыл дровяной сарай; Мизар тяжело переводил дух, бесплодные поиски вывели его из равновесия, он весь кипел от бессильной ярости и, точно одержимый, снова принялся шарить под кроватью, за шкафом, в очаге — везде. Поезду, казалось, конца не будет, огромные колеса мерно громыхали на стыках рельсов, и при каждом толчке покойница слегка подпрыгивала на кровати. Снимая со стены небольшую картину в дешевой рамке, путевой сторож остановил взгляд на широко раскрытых глазах умершей, — как и прежде, они будто следили за ним, а на губах змеилась насмешливая улыбка.

Он побелел, по его телу прошла дрожь, но, подавляя испуг, он злобно пробормотал:

— Да, понял: «Ищи! Ищи!»… Найду, черт побери, так и знай, пусть даже мне придется разобрать дом по камешку и перекопать всю землю в округе!

Темный состав медленно прополз во мгле, теперь Фази лежала недвижно, по-прежнему не сводя мертвых глаз с мужа, и в этом взгляде было столько насмешки и уверенности в победе, что Мизар снова выбежал, даже не прикрыв за собою дверь.

Выведенная из задумчивости, Флора поднялась. И заперла дверь — она не желала, чтобы этот человек опять тревожил покой ее матери. Потом, к собственному удивлению, проговорила вслух:

— За десять минут вполне управлюсь…

Конечно же, десяти минут достаточно. Если за десять минут до прихода курьерского не будет сигнала о другом поезде, она примется за дело. Приняв окончательное решение, Флора перестала тревожиться, отныне она была спокойна.

Часов в пять забрезжил день, занималось свежее прозрачное утро. Несмотря на предрассветный холодок, девушка широко распахнула окно, и в мрачную комнату, где стоял чад от оплывшей свечи и трупный запах, ворвался дивный утренний аромат. Солнце еще не взошло над горизонтом, оно притаилось за лесистым холмом; но вот и оно появилось — румяное, улыбающееся, озаряя склоны, наполняя светом ложбины, вызывая к жизни весенние соки, от которых набухала земля. И Флора подумала, что накануне вечером она не ошиблась: утро будет чудесное, напоенное молодостью, лучезарным здоровьем и радостью жизни. Что из того, что вокруг раскинулся пустынный край, пересеченный цепью холмов и прорезанный узкими ущельями, — как хорошо было бы брести сейчас по крутым тропинкам, брести куда глаза глядят! Она отвернулась от окна, шагнула в глубь комнаты и поразилась: оказывается, совсем светло, недавно еще яркое, пламя свечи походило сейчас на тусклую слезу. Девушке почудилось, что мертвые глаза матери глядят теперь на железнодорожное полотно, где в обе стороны бегут поезда, которым и дела нет до того, что здесь, в доме, покоится мертвое тело, а рядом с ним бледно мерцает угасающая свеча.

Ночью Флора не выходила к шлагбауму. В первый раз она вышла из комнаты, чтобы встретить пассажирский поезд из Парижа в шесть двенадцать. Мизар в шесть утра принял дежурство от путевого сторожа, работавшего ночью. Услышав, что отчим протрубил в рожок, Флора с флажком в руке поспешила к переезду. Несколько мгновений она провожала взором поезд.

— Еще два часа, — чуть слышно прошептала она.

Мать теперь уже ни в ком не нуждалась. И девушке что-то неодолимо мешало возвратиться в комнату, ей там больше нечего было делать, она поцеловала в последний раз покойницу и отныне могла распоряжаться собственной жизнью и жизнью других! Обычно, проводив поезд, Флора ускользала из дому и отсутствовала до следующего поезда; однако в это утро что-то, казалось, удерживало ее тут, и она опустилась на простую деревянную скамью, стоявшую неподалеку от шлагбаума, возле самых рельсов. Солнце поднималось все выше, расплавленное золото его лучей точно омывало прозрачный воздух; Флора не двигалась, словно купаясь в этих нежных теплых лучах, а природа вокруг вся трепетала, наливаясь апрельскими соками. На минуту внимание девушки привлек Мизар. Куда девалась его сонливость? Он буквально метался в своей дощатой будке по другую сторону полотна — выходил, опять входил, дрожащей рукой хватался за сигнальные приборы и в то же время то и дело оглядывался на дом, можно было подумать, что душа его остается там и все ищет, ищет… Но почти тотчас же Флора забыла о нем, будто его и на свете не было. Она вся погрузилась в ожидание, на ее окаменевшем лице появилось выражение суровости, глаза неподвижно глядели на стальную колею, уходившую к Барантену. Ведь именно там, в этой залитой радостным солнцем дали, должно было возникнуть ненавистное ей видение, и она с неистовым упорством подстерегала его.

Уходила минута за минутой, но Флора не двигалась. Наконец, в семь пятьдесят пять, Мизар двумя сигналами рожка возвестил о приближении пассажирского поезда из Гавра, и тогда она поднялась, опустила шлагбаум, а сама замерла перед ним с флажком в руке. Поезд с грохотом пронесся мимо и исчез вдали, слышно было только, как он с шумом ворвался в туннель, потом все утихло. Девушка не вернулась на скамью; стоя у переезда, она мысленно отсчитывала секунды. Если пройдет минут десять и не будет сигнала о подходе товарного поезда, она сбежит вниз, за выемку, и вывернет рельс. Внешне Флора была спокойна, лишь сердце ее сжалось, словно тяжесть того, что она задумала, тисками сдавливала грудь. Но в этот роковой миг она вдруг вспомнила, что Жак и Северина уже близко и, если она их не остановит, они промчатся мимо, в Париж, где будут любить друг друга; мысль эта помогла ей собраться с духом, укрепиться в своем решении, остаться слепой и глухой ко всему, отогнать прочь сомнения; она походила теперь на безжалостную волчицу, которая, не раздумывая, прыгает на жертву и мощным ударом лапы ломает ей крестец. Ослепленная жаждой мщения, Флора мысленно видела только два искалеченных тела своих недругов и совершенно не думала о других пассажирах, о людском потоке, который долгие годы изо дня в день проносился мимо. Ведь никого из них она не знает! Будут убитые, прольется кровь, быть может, даже спрячется в ужасе солнце, то самое солнце, которое так ярко и радужно светит, раздражая ее. Ну, и пусть!

Еще две минуты, одна — и она поспешит к выемке; Флора уже рванулась с места, но ее остановил глухой шум на Бекурской дороге. Верно, телега едет. Воз надо будет пропустить через переезд, придется поднимать брус, возница еще разговор затеет и задержит ее, — словом, ей не успеть вывернуть рельс, дело опять сорвется. И в ярости, махнув на все рукою, Флора повернулась спиной к шлагбауму и пустилась бежать: пусть выпутываются как знают. Но тут в утреннем воздухе послышалось щелканье кнута, и кто-то весело окликнул ее:

— Эй, Флора!

То был Кабюш. Девушка разом остановилась и замерла у переезда как вкопанная.

— Что это? — продолжал Кабюш. — Ты, видать, дремала на солнышке! Пошевеливайся, а то скоро курьерский пройдет!

В душе Флоры что-то оборвалось. Все пропало, те, двое, без помех промчатся навстречу своему счастью, а она не в силах остановить их. И, медленно поднимая старый, полусгнивший брус, скрипевший на заржавленных петлях, она судорожно искала глазами какой-нибудь тяжелый предмет, который можно было бы бросить поперек полотна; она была в таком отчаянии, что готова была сама растянуться на рельсах, если бы у нее была надежда вызвать таким образом катастрофу. Внезапно ее глаза остановились на широкой и низкой телеге, груженной двумя каменными глыбами, пять сильных лошадей с трудом тащили ее. Эти огромные, длинные и высокие глыбы послужили бы отличным заслоном! Взор девушки засверкал, в ней поднялось безумное желание — поднять всю эту громаду и швырнуть ее на полотно. Шлагбаум был открыт, пять потных, тяжело дышавших лошадей отдыхали у переезда.

— Какая тебя муха укусила? — спросил Кабюш. — Ты нынче на себя не похожа.

Флора наконец заговорила:

— Матушка вчера скончалась.

У Кабюша вырвался сочувственный возглас. Отбросив кнут, он дружески сжал руки девушки.

— Вот горе-то! К тому давно уже шло, но тебе-то от этого не легче!.. Она еще тут? Пойду прощусь с ней, ведь мы бы в конце концов столковались, не случись тогда несчастье с Луизеттой.

Осторожно ступая, он направился вслед за Флорой к дому. Но на пороге остановился и посмотрел на лошадей. Девушка успокоила его:

— Не бойся, они не двинутся с места! Да и курьерский еще далеко.

Она лгала. Своим чутким ухом она улавливала в теплом весеннем воздухе привычный шум курьерского поезда, уже вышедшего из Барантена. Пройдет пять минут — и он появится здесь, вырвавшись из выемки, которая оканчивалась в каких-нибудь ста метрах от переезда. Каменолом, войдя в комнату покойницы, забыл обо всем, он погрузился в горькие мысли о Луизетте, а Флора, оставшись снаружи, возле окна, напряженно прислушивалась к мерному пыхтению паровоза, доносившегося все яснее и яснее. Вдруг она подумала о Мизаре — он все заметит и помешает ей; она оглянулась, и сердце лихорадочно застучало у нее в груди — отчима на посту не было! Потом она увидела его: путевой сторож рыл землю у закраины колодца, по ту сторону дома, должно быть, он не в силах был бороться с неистовым желанием продолжать поиски, видимо, в нем зародилась внезапная уверенность, что кубышка закопана там, и, охваченный слепой страстью, глухой ко всему остальному, он рыл, рыл, рыл… Это помогло Флоре окончательно решиться: сама судьба того хотела! Одна из лошадей заржала, видно заслышав паровоз, который громко пыхтел за выемкой, будто торопливо бегущий человек.

— Я пригляжу за ними, — крикнула Флора Кабюшу. — Не бойся, не уйдут!

Она кинулась к переезду, схватила переднюю лошадь под уздцы и с невероятной силой потащила ее за собой. Лошади напряглись, телега, прогнувшаяся под огромным грузом, качнулась, но с места не сдвинулась, и тогда девушка принялась тянуть не хуже пристяжной, воз дрогнул и въехал на рельсы. Он как раз находился на пути, когда не дальше чем в ста метрах показался курьерский поезд, вырвавшийся из выемки. И тут Флора, стремясь удержать телегу, чтобы та не съехала с пути, резко осадила лошадей и удерживала их столь нечеловеческим усилием, что у нее кости затрещали. О богатырской силе Флоры ходили легенды, рассказывали, будто она остановила на полном ходу мчавшийся под гору вагон, вытащила из-под самого паровоза телегу, и в то утро она на деле доказала, на что способна: железной рукою девушка удерживала пять чуявших опасность лошадей, которые поднялись на дыбы и ржали от ужаса.

Прошло всего несколько секунд, показавшихся Флоре бесконечными. Две громадные каменные глыбы заслоняли горизонт. Ослепительно сверкая на солнце до блеска начищенными медными и стальными частями, паровоз плавно скользил по рельсам, неотвратимо приближаясь. Катастрофа была неминуема, ничто в мире не могло ее остановить! С каждым мигом ожидание становилось все невыносимее.

Мизар одним прыжком оказался у своего поста и завопил, размахивая кулаками над головой, словно надеялся предупредить машиниста об опасности и задержать поезд. Заслышав стук колес и отчаянное ржанье лошадей, Кабюш выбежал из дома и с воплем устремился к переезду, чтобы столкнуть лошадей с пути. Однако Флора, отскочив в сторону, удержала каменолома и тем спасла ему жизнь. Он решил, что она не справилась с обезумевшими животными и они протащили ее вперед. Кабюш винил только себя — он хрипло рыдал, охваченный отчаянием и ужасом; а Флора, расправив плечи и высоко вскинув голову, застыла, глядя вперед, ее широко раскрытые глаза метали молнии. Паровоз был уже возле каменных глыб, его мощная грудь почти коснулась их, и в эту долю секунды девушка успела отчетливо разглядеть Жака, державшего руку на маховике, регулирующем ход. Он повернул голову, взоры их встретились, и этот миг показался ей вечностью.

Когда Северина, как и каждую пятницу, вышла в то утро на платформу Гаврского вокзала, чтобы сесть в курьерский поезд, Жак приветливо улыбнулся ей. Чего ради превращать жизнь в кошмар? Почему не радоваться счастливым дням, которые изредка дарует им судьба? Может, все еще обойдется. И Жак решил насладиться по крайней мере радостями этого дня, строил планы, мечтал, как они вдвоем с Севериной позавтракают в ресторане. В голове поезда не оказалось вагона первого класса, и молодой женщине пришлось направиться в хвост; при мысли, что они будут далеко друг от друга, она с грустью поглядела на Жака, и он, стремясь утешить ее, весело улыбнулся. Ведь в столицу они так или иначе приедут вместе, ну, а уж там наверстают! Машинист был в таком хорошем расположении духа, что, проводив глазами Северину, поднявшуюся в купе, принялся подшучивать над обер-кондуктором Анри Довернем, ее верным обожателем. Неделю назад Жак даже решил, что Анри уж слишком осмелел, должно быть, Северина сама поощряет его ухаживания, надеясь таким путем рассеяться, отвлечься от страшной жизни, которую она сама себе создала. Рубо верно говорит, она в конце концов сойдется с этим малым, и не ради удовольствия, а лишь для того, чтобы внести какое-то разнообразие в свое существование, ставшее таким унылым… В то утро Жак спросил у Анри, кому это он посылал воздушные поцелуи из-за раскидистого вяза, росшего на привокзальной площади; при этих словах Пеке, загружавший углем топку «Лизон», которая, выплевывая клубы дыма, уже готовилась тронуться с места, громко расхохотался.

От Гавра до Барантена курьерский поезд шел с положенной скоростью и без каких-либо происшествий; первым из своей смотровой будки заметил телегу, стоявшую поперек пути, Анри Довернь, — произошло это в тот самый миг, когда состав миновал выемку. Передний багажный вагон был забит вещами: в поезде ехало много пассажиров, только накануне высадившихся в Гавре с парохода. Обер-кондуктор стоял в узком проходе, образованном дорожными сундуками и чемоданами, подпрыгивавшими от толчков поезда, и раскладывал на своем столике квитанции; висевший на гвозде небольшой пузырек с чернилами раскачивался, точно маятник. После каждой станции, где сдают или получают багаж, обер-кондуктору неизменно приходится несколько минут заниматься писаниной. В Барантене два пассажира сошли; Довернь аккуратно сложил квитанции, а затем залез в свою будку и привычно оглядел железнодорожный путь. Все свободное время он просиживал в этой застекленной будочке, наблюдая за полотном железной дороги. Тендер скрывал от него машиниста, но со своего поста обер-кондуктор часто видел дальше и лучше, чем тот. Поезд еще только спускался на дно выемки, когда Анри Довернь заметил вдали какое-то препятствие. Он до того оторопел, что подумал, уж не померещилось ли ему это, испуг точно парализовал его. Несколько секунд было потеряно, поезд выбрался из выемки, и тут с паровоза донесся отчаянный вопль; только тогда обер-кондуктор дернул за веревку сигнального колокола, болтавшуюся перед самым его носом.

В эти грозные мгновения Жак, не снимая руки с маховика, регулирующего ход, смотрел прямо перед собой невидящими глазами: он впал в какое-то забытье. Молодой человек думал о чем-то смутном и далеком, даже образ Северины улетучился в ту минуту из его памяти. Неистовый звон колокола и вопль стоявшего позади Пеке вернули его к действительности. Кочегар, чтобы усилить тягу, приоткрыл поддувало, затем свесился с паровоза, чтобы убедиться, что скорость возросла, и тут все увидел. Увидел все и Жак! Он тотчас же оценил опасность и побледнел как смерть: телега, перегородившая рельсовый путь, стремительно мчащийся паровоз, ужасный удар — все это с пронзительной ясностью представилось ему, и машинисту показалось, будто он различает каждую прожилку на каменных глыбах и слышит, как с треском ломаются его кости. Избежать катастрофы было немыслимо. Он круто повернул маховик, закрыл регулятор, нажал на тормоз. И в ту же секунду, когда Жак дал задний ход, он безотчетно вцепился в стержень свистка: казалось, он в бессильной ярости стремится предупредить недвижную громаду о неминуемом столкновении и заставить ее посторониться. Душераздирающий звук свистка оглашал окрестность, будто сигнал бедствия, а «Лизон» между тем, не слушаясь тормозов и лишь чуть-чуть убавив скорость, мчалась вперед. Она уже не была прежней покорной машиной: простояв несколько часов в снегу, «Лизон» утеряла былую подвижность, способность мгновенно трогаться с места и останавливаться и походила теперь на сварливую и норовистую старуху, постоянно страдающую от последствий простуды. И сейчас она тяжело дышала, содрогалась под действием тормозов, но катилась, упрямо катилась вперед. Пеке, ошалев от страха, спрыгнул на полотно. А Жак, застыв на своем посту, впился правой рукою в маховик, регулирующий ход, а левой машинально дергал за стержень свистка. И ждал. Натужно дыша, извергая клубы дыма, оглашая все вокруг пронзительным ревом, «Лизон» обрушилась на телегу всей огромной тяжестью тринадцати вагонов, которые тащила за собой.

Стоявшие метрах в двадцати от полотна, Мизар и Кабюш воздели руки, а Флора еще шире раскрыла глаза. Замерев от ужаса, они смотрели на грозное зрелище: поезд встал на дыбы, семь передних вагонов взгромоздились друг на друга, а потом с отвратительным треском рухнули на землю беспорядочной грудой обломков. Три первых вагона превратились в щепы, четыре следующих представляли теперь собою бесформенную гору, состоявшую из сорванных крыш, сломанных колес, разбитых дверец, цепей, буферов и разлетевшихся вдребезги стекол. Паровоз со всего размаха ударился о каменные глыбы, послышался глухой треск и скрежет расплющенной машины, перешедший в предсмертный крик. «Лизон» с распоротым брюхом, подминая под себя телегу, тяжело свалилась налево, а каменные глыбы раскрошились, и, как от взрыва, во все стороны полетели мелкие осколки; четыре лошади, сбитые паровозом, замертво повалились на землю. Шесть последних вагонов остались неповрежденными, они даже не сошли с рельсов.

И тут же со всех сторон послышались отчаянные крики и вопли, походившие на вой раненых животных:

— Сюда! На помощь!.. Господи, умираю! На помощь! На помощь!

Больше ничего нельзя было разобрать. «Лизон» неподвижно лежала на спине, из вырванных кранов и лопнувших трубок со свистом и шипением вырывались струйки пара, казалось, это яростно хрипит издыхающий исполин. Да, она испускала дух, и густые клубы белого пара стлались над самой поверхностью земли; из топки, точно окровавленные внутренности, все падали и падали красные угли, угасавшие в черном дыму. От сильного удара труба локомотива врезалась в землю, паровозная рама надломилась, продольные листы погнулись; лежа колесами вверх, «Лизон» походила на громадную кобылу, чье брюхо распорол рог какого-то чудовища; искривленные шатуны, разбитые цилиндры, искромсанный золотниковый механизм, расплющенные болты, шайбы — все это превратилось в сплошное месиво, в рваную рану, через которую уходили последние жизненные силы. Рядом с «Лизон» издыхала оставшаяся в живых лошадь — ей отрезало передние ноги, из разорванного живота вывалились внутренности. Запрокинутая голова судорожно дергалась от нестерпимой боли, лошадь отчаянно ржала, но эти истошные вопли словно замирали в воздухе — их заглушал предсмертный хрип «Лизон».

Отовсюду неслись придушенные крики, они то вырывались из царившего вокруг гула, то угасали:

— Спасите! Убейте меня!.. Нет сил терпеть, убейте меня! Да убейте же скорее!

Шум все нарастал, дым становился гуще, и тут со скрежетом распахнулись дверцы неповрежденных вагонов, оттуда хлынул поток обезумевших от ужаса пассажиров. Люди падали на рельсы, вскакивали, отталкивали друг друга ногами и руками. Всеми владело инстинктивное желание спастись от смертельной опасности, бежать, бежать куда глаза глядят; и ощутив под ногами твердую почву, они сломя голову устремлялись в сторону, перелезали через живые изгороди. Женщины и мужчины, вопя, бежали, не разбирая дороги, спеша укрыться в лесной чаще.

Растерзанная, с растрепавшимися волосами, в изорванном платье, Северина выбралась наконец из свалки; однако она и не думала убегать, она устремилась к хрипевшему паровозу и едва не налетела на Пеке.

— Жак, Жак! Ведь он жив, правда?

Кочегар, который каким-то чудом не получил ни единой царапины, также спешил к месту катастрофы; при мысли, что машинист погребен под грудой обломков, он невольно испытывал угрызения совести. Ведь они так давно работали бок о бок, столько вместе ездили, сносили и усталость и ненастье, стыли на пронизывающем ветру! А их верная машина, бедняжка «Лизон», которую оба так любили, бессильно лежит сейчас на спине, и из ее разорванной груди с шумом вырываются предсмертные хрипы!

— Я спрыгнул на ходу, — пробормотал Пеке, — и ничего, ничего не знаю… Бежим скорее!

Возле переезда они чуть не столкнулись с Флорой, следившей за их приближением. Девушка стояла, не двигаясь, она будто остолбенела при виде того, что наделала, при виде кровавой катастрофы. Все было кончено, так лучше: она ощущала облегчение от того, что по крайней мере избавилась от наваждения, жалости к своим жертвам она не испытывала, даже не замечала их мук. Но при виде Северины глаза Флоры чуть не вылезли из орбит, жестокое страдание, точно тень, омрачило ее мертвенно-бледное лицо. Как? Эта женщина осталась жива, в то время как он, без сомнения, погиб! Боже, она убила любимого человека, сама вонзила себе нож в сердце! Ее охватила невыносимая боль, и тут девушка вдруг постигла всю чудовищность совершенного злодеяния. Все это — дело ее рук, она убила Жака, убила множество других людей! Душераздирающий вопль вырвался из груди Флоры, ломая руки, она, как помешанная, металась вдоль полотна:

— Жак, Жак!.. Он там, его отбросило назад, я видела… Жак, Жак!

«Лизон» хрипела теперь тише, ее сиплое, надрывное дыхание слабело, и все отчетливее доносились отчаянные крики раненых. Густая пелена дыма еще не рассеялась, и гигантская груда обломков, откуда раздавались вопли, исполненные муки и ужаса, была, казалось, окутана тучей черной пыли, застывшей в ясном небе. Что делать? С чего начинать? Как высвободить несчастных?

— Жак! Жак! — по-прежнему голосила Флора. — Говорю вам, он посмотрел на меня, а потом его отшвырнуло туда, под тендер… Скорее! Да помогите же мне!

Тем временем Кабюш и Мизар подняли с земли обер-кондуктора Анри Доверня: в последнюю секунду он тоже спрыгнул с поезда и вывихнул себе ногу. Они усадили его спиной к изгороди, а он, остолбенев, не произнося ни слова, наблюдал за происходящим, боли он, видно, не ощущал.

— Кабюш, на помощь! Говорю тебе, Жак там, внизу!

Каменолом ее не слышал, он спешил помочь раненым; как раз в эту минуту он поднял на руки молодую женщину — ее перебитые в бедрах ноги бессильно повисли.

На зов Флоры кинулась Северина:

— Жак, где Жак?.. Я помогу вам.

— Вот, вот, помогите хоть вы!

Обе женщины ухватились за сломанное колесо, их руки встретились. Но тонкие пальцы Северины бессильны были что-либо сделать, зато мощная рука Флоры буквально расшвыривала все вокруг.

— Осторожно! — закричал Пеке, пришедший на помощь женщинам.

Он резко рванул на себя Северину, которая чуть было не наступила на человеческую руку в синем суконном рукаве. Молодая женщина в ужасе попятилась. Но нет, то была не его рука, то была рука другого человека, чье тело обнаружат где-нибудь еще! Северина задрожала от страха, испуг будто парализовал ее, застыв на месте, она только плакала, глядела, как другие пытаются помочь раненым, но сама не в силах была даже убрать в сторону осколки стекла, резавшие людям ладони.

Спасать пострадавших и вытаскивать трупы стало еще опаснее и труднее: огонь из топки паровоза перекинулся на деревянные обломки и, чтобы потушить возникавший пожар, пришлось схватиться за лопаты и забрасывать пламя землею. Кто-то бросился за помощью в Барантен, в Руан была послана депеша о катастрофе, и все лихорадочно взялись за спасательные работы, не жалея сил и пренебрегая опасностью. Многие пассажиры, в панике убежавшие в лес, возвратились, устыдившись собственного малодушия. Оттаскивая в стороны обломки, приходилось соблюдать величайшую осторожность, — сдвинутые с места, они могли рухнуть и насмерть задавить несчастных. Раненые являли собою ужасное зрелище: стиснутые, полузадавленные, они задыхались и громко стонали. Почти четверть часа ушло на то, чтобы высвободить одного из пострадавших, он ни на что не жаловался, хотя в лице у него не было ни кровинки, и даже уверял, будто у него нет никаких повреждений, но когда его извлекли из-под обломков, обнаружилось, что он остался без ног; однако бедняга до такой степени обезумел от ужаса, что даже не заметил и не почувствовал, как искалечен, через минуту он скончался. Из вагона второго класса, уже охваченного пламенем, вытащили целое семейство: у отца и матери были перебиты ноги в коленях, у бабушки — сломана рука; но все они также словно не чувствовали боли и, рыдая, отчаянно звали ребенка, пропавшего в момент катастрофы; эту трехлетнюю девчушку с прелестными золотистыми волосами вскоре отыскали под обломком крыши, послужившим для нее надежным укрытием, — на крошке не было ни царапины, она безмятежно улыбалась. Спасли и другую девочку — с раздробленными ручонками и всю залитую кровью, родителей ее нигде не было видно, и малышку пока положили в сторонке, она была до того перепугана, что лишилась дара речи; потерянная и одинокая, она ни на кого не глядела, и только личико ее искажалось от невыразимого страха, едва кто-либо приближался к ней. От страшного удара металлические части дверец погнулись, и в вагоны приходилось проникать сквозь разбитые окна. У края полотна уже лежали рядом четыре мертвеца. А возле трупов прямо на земле корчились раненые; врача не было, и никто не мог оказать им помощь или хотя бы наложить повязку. А ведь спасательные работы только еще начинались! Под каждым новым обломком находили новую жертву, однако чудовищная груда, в которой судорожно билась и исходила кровью человеческая плоть, словно бы и не уменьшалась.

— Да говорю же вам, Жак там, внизу! — по-прежнему вопила Флора, хотя никто ей не возражал; этот упорный вопль, рожденный отчаянием, видимо, приносил ей облегчение. — Постойте, он опять зовет! Слышите?

Тендер оказался под вагонами: сойдя с рельсов, они взгромоздились друг на друга, а затем обрушились на него; теперь предсмертный хрип «Лизон» стал тише, и можно было различить душераздирающие крики, стонал какой-то мужчина. С каждой минутой эти отчаянные вопли усиливались, в них звучала такая тоска и боль, что люди, старавшиеся спасти страдальца, не выдержали и разразились рыданиями. Когда беднягу наконец откопали, высвободили его ноги и осторожно приподняли, стенания тут же прекратились. Человек умер.

— Нет, — проговорила Флора, — это не Жак. Он глубже, в самом низу.

Мощными руками она приподнимала чугунные обломки, далеко отшвыривала их, отрывала цинковые крыши, выламывала дверцы, обрывала цепи. Натыкаясь на убитого или раненого, девушка криком требовала убрать его, не желая ни на мгновение прекращать свои яростные поиски.

Бок о бок с нею работали Кабюш, Пеке и Мизар; Северина, которую окончательно покинули силы, в изнеможении опустилась на разбитую вагонную скамейку. Однако к Мизару вскоре вернулось его обычное равнодушие; вялый и молчаливый, он всячески берег силы и лишь помогал относить в сторону трупы. Как и Флора, он вглядывался в лица убитых, будто надеялся их опознать: ведь за десять лет мимо путевого сторожа и его падчерицы с шумом и грохотом пронеслись многие и многие тысячи людей, появлявшихся и исчезавших с быстротою молнии, оставляя лишь смутное воспоминание по себе. Но нет! Перед ними была все та же безымянная толпа; люди оставались столь же безликими, как и раньше, когда торопливо мчались мимо — навстречу неведомому будущему; ни Мизар, ни Флора не могли бы назвать ни одного имени, им ничего не было известно об этих несчастных с искаженными от ужаса лицами, что погибли в пути, были растоптаны, раздавлены, точно солдаты, устилающие своими телами рвы, когда армия идет на приступ вражеских укреплений. Правда, Флоре почудилось, будто она узнала в одном из убитых пассажира, с которым разговаривала в тот день, когда поезд застрял в снегу, — то был американец, чье лицо она уже давно приметила, хотя решительно ничего о нем не знала. Мизар отнес труп и опустил его на землю рядом с бездыханными телами других пассажиров, которых настигла тут смерть; кто знает, откуда они прибыли и куда направлялись…

Вскоре глазам спасателей предстала еще одна душераздирающая картина. В купе перевернувшегося вагона первого класса обнаружили совсем еще юную чету, видимо, молодоженов; их так тесно прижало друг к другу, что женщина всей своей тяжестью придавила мужа и не могла даже пошевелиться, чтобы облегчить его участь. Бедняга задыхался и уже хрипел, а она отчаянно молила побыстрее высвободить его, ибо чувствовала, что он вот-вот кончится. Когда молодых людей извлекли из-под обломков, она тут же умерла: оказалось, что буфером ей проломило бок. А муж, придя в себя, рыдал от горя, опустившись на колени возле мертвой жены, в глазах которой еще стояли слезы.

Теперь число трупов достигло уже двенадцати, а ранено было больше тридцати человек. Наконец начали освобождать от обломков тендер; Флора останавливалась, просовывала голову между треснувшими досками или погнутыми железными частями и пристально вглядывалась в надежде увидеть машиниста. Вдруг она закричала во все горло:

— Вижу, он там, внизу… Глядите! Вон его рука, видите синюю суконную куртку!.. Он не движется, не дышит…

Она распрямилась и грубо выругалась:

— Поторапливайтесь, черт побери! Надо поскорее вытащить его оттуда!

Ухватившись обеими руками за дощатый настил вагона, Флора попыталась выворотить его, но мешали нагроможденные обломки. Тогда она сорвалась с места и почти тотчас же возвратилась с топором, которым в доме путевого сторожа кололи дрова; размахивая топором, как дровосек, который валит дубы, девушка яростно обрушилась на настил. Все расступились, ее никто не останавливал, люди только кричали, чтобы она действовала осторожней. Впрочем, других пострадавших, помимо машиниста, под тендером не было, а его защищало от ударов хаотическое переплетение осей и колес. Но Флора даже не слышала криков: ею владел неодолимый порыв, и она хорошо знала, что делала! Она со всего размаха вонзала топор в доски, и каждый ее удар сокрушал какую-нибудь преграду. Светло-русые волосы девушки развевались по ветру, блузка порвалась, руки обнажились, и вся она походила на фурию, прокладывающую путь среди ею же нагроможденных руин. Последний удар пришелся на чугунную ось, и топор лопнул пополам. С помощью остальных она оттащила в сторону колеса, благодаря которым машинист спасся от неминуемой гибели, затем подхватила его на руки и понесла.

— Жак, Жак!.. Он дышит, он жив. Ей-богу, жив!.. Я знала, что он тут, я видела, как его отбросило под тендер!

Северина потерянно следовала за нею. Они вдвоем уложили Жака возле изгороди, рядом с Анри Довернем, который ошалело озирался, видимо не понимая, где он находится и что происходит вокруг. Подошедший Пеке стоял возле машиниста, глубоко потрясенный его видом; обе женщины опустились на колени — Флора справа, Северина — слева от Жака — и поддерживали голову пострадавшего, с беспокойством следя за тем, как по его лицу пробегает судорога.

Наконец Жак приоткрыл глаза. Его тусклый взгляд упал на Флору, затем на Северину, однако он, видимо, не узнал их. Они не вызвали в нем никакого интереса. Но когда глаза машиниста остановились на «Лизон», издыхавшей в нескольких шагах от него, в них появилось выражение испуга, затем все возраставшего волнения. Ее — свою «Лизон» — он тотчас признал и тут же все вспомнил: две каменные глыбы на полотне, страшный удар, от которого затрещали кости и в ней, и в нем самом… Он, пожалуй, еще выкарабкается, но ее песенка спета! Нет, нельзя винить «Лизон» за то, что она стала так своенравна, — ведь она утратила былую подвижность после того, как застудилась в снегу, а потом — время идет, и к старости все грузнеют, становятся неповоротливыми. Вот почему он охотно прощает ей все, И Жак с глубокой скорбью наблюдал за предсмертными муками злосчастной «Лизон». Еще несколько минут — и ее не станет. Машина остывала, уголь в топке мало-помалу превращался в золу, хриплое дыхание, еще недавно с шумом вырывавшееся из пробитой груди, теперь напоминало едва слышное всхлипывание плачущего ребенка. Всегда лоснящаяся, «Лизон» лежала на спине, в луже, почерневшей от угля, бока ее были в грязи, перемешанной с пеной, она умирала столь же трагично, как умирает чистокровный скакун, которого смерть сразила прямо посреди улицы. Еще несколько мгновений сквозь разверстые раны можно было видеть, как работают ее внутренние органы: поршни содрогались, будто два одинаковых сердца, пар бежал по золотникам, точно кровь по жилам, шатуны, напоминавшие сведенные судорогой руки, лишь бессильно вздрагивали, словно тщетно цеплялись за жизнь; она медленно испускала дух: пар — источник ее могучей жизненной силы — иссякал, уходил безвозвратно. Смертельно раненная великанша теперь чуть дышала, казалось, она погружается в дремоту, наконец она затихла. «Лизон» была мертва — превратилась в нагромождение железных, стальных и медных обломков; эта исковерканная махина с треснувшим корпусом, с раздробленными конечностями и растерзанными, вывалившимися наружу внутренностями являла собою ужасное и скорбное зрелище, она походила на гигантский труп исполина, целый мир, в котором клокотала жизнь и из которого она была исторгнута с жестокими муками.

Поняв, что «Лизон» больше нет, Жак опять закрыл глаза, он тоже хотел умереть, он был очень слаб, и ему почудилось, что вместе с последним вздохом машины уходит и его жизнь; из-под сомкнутых век выкатывались слезинки и медленно сбегали по щекам. «Нет, это уж слишком!» — пронеслось в голове неподвижно стоявшего Пеке, и комок подступил к его горлу. Мало того, что их преданной подруги не стало, теперь еще и машинист, того и гляди, отправится вслед за нею! Стало быть, пришел конец их дружбе. Пришел конец совместным поездкам, когда «Лизон» мчала их на своей спине целые сотни лье, и они, все трое, так хорошо понимали друг друга, что не нуждались ни в слове, ни в жесте! Бедняжка «Лизон», какая она была сильная и послушная, как красиво серебрилась на солнце! И Пеке, хотя он в тот день не выпил ни капли, разразился бурными и неудержимыми рыданиями, от которых сотрясалось все его мощное тело.

Новый обморок Жака напугал Северину и Флору, привел их в отчаяние. Флора не в силах была стоять сложа руки и опрометью кинулась к дому, принесла оттуда камфарную водку и принялась растирать Жака. Несмотря на жестокую тревогу, обе женщины не могли без ужаса смотреть на бесконечную агонию оставшейся в живых лошади, у которой были отрезаны передние ноги. Она лежала неподалеку и, не умолкая, ржала; ее ржание так походило на исполненный невыразимой боли человеческий стон, что двое раненых пассажиров не вынесли этого и сами завыли, будто издыхающие животные. Этот душераздирающий вопль, это предсмертное ржание разносились далеко вокруг, и кровь леденела в жилах. Пытка становилась нестерпимой; дрожа от жалости и бессильного гнева, люди как безумные молили, чтобы кто-нибудь добил несчастное животное, которое так жестоко страдает; теперь, когда «Лизон» навеки затихла, истошный вопль раздавленной лошади звучал как последний жалобный аккорд катастрофы. Тогда Пеке, все еще захлебываясь от рыданий, схватил с земли сломанный топор и страшным ударом раскроил череп лошади. Над местом бойни воцарилась тишина.

Прошло два часа, и наконец подоспела помощь. Во время столкновения сошедшие с рельсов вагоны свалились на левую сторону полотна, вот почему расчистку второй колеи можно было произвести за несколько часов. Специальный поезд, состоявший из трех вагонов и паровоза особого назначения, доставил из Руана начальника канцелярии префекта, окружного прокурора, нескольких инженеров и врачей, находившихся на службе Компании, — все они были растерянны и возбуждены; начальник станции Барантен, г-н Бесьер, прибыл сюда уже раньше во главе команды рабочих, тут же приступившей к расчистке пути от обломков.

Необыкновенное движение и суета воцарились в этом забытом богом уголке, где обычно господствовало безмолвие пустыни. Оставшиеся невредимыми пассажиры под влиянием пережитой паники испытывали лихорадочную потребность что-то делать: одни, приходя в ужас при мысли, что снова придется сесть в поезд, повсюду разыскивали экипажи; другие, видя, что тут не раздобыть даже тачки, уже подумывали о том, где бы достать провизии и хоть немного отдохнуть; и все требовали, чтобы была налажена телеграфная связь; самые нетерпеливые отправились пешком в Барантен — послать оттуда депеши. Представители власти при участии приехавших инженеров начали следствие, а врачи тем временем торопились перевязать раненых. Многие из пострадавших все еще не приходили в сознание, они буквально плавали в лужах собственной крови. Другие при первом же прикосновении хирургических инструментов начинали едва слышно стонать. Пятнадцать пассажиров было убито, тридцать два — тяжело ранено. Трупы еще предстояло опознать, а пока что их сложили вдоль изгороди, и они смотрели в небо невидящими глазами. Помощник прокурора, совсем еще молодой человек маленького роста, розовощекий и светловолосый, проявляя служебное рвение, суетился возле мертвецов и рылся в их карманах в надежде, что какие-нибудь бумаги, визитные карточки либо письма помогут ему установить личность и адреса погибших. Хотя на целое лье вокруг не было никакого жилья, откуда-то набежало десятка три любопытных — мужчин, женщин и детей; они глазели на чиновника и не только ничем не помогали ему, а скорее мешали. Тучи черной пыли, клубы дыма и пара, окутывавшие место страшной бойни, постепенно рассеялись, и опять во всей красе засияло лучезарное апрельское утро; яркое солнце заливало нежными ласковыми лучами умирающих и мертвых, изуродованную «Лизон» и беспорядочные груды обломков, среди которых возились рабочие, точно муравьи, возрождающие к жизни свой муравейник, разрушенный ногой равнодушного путника.

Жак все еще был без сознания, и Северина упросила проходившего мимо врача осмотреть его.

Внимательно исследовав машиниста, тот не обнаружил никаких видимых повреждений, однако он боялся повреждений внутренних, потому что изо рта Жака тонкими струйками бежала кровь. Ничего более определенного врач сказать не мог, он только посоветовал немедленно унести пострадавшего и уложить его в постель, старательно избегая при этом малейших толчков.

Во время осмотра Жак слегка застонал от боли и приоткрыл глаза; на сей раз он узнал Северину и беспомощно пролепетал:

— Забери, забери меня отсюда!

Флора также склонилась над ним. Повернув голову, Жак узнал и ее. В его глазах появилось выражение какого-то ребяческого испуга, ненависти и отвращения, он отвел взгляд от девушки и потянулся к Северине:

— Забери же меня отсюда, сейчас, немедленно!

И тогда Северина, также обращаясь к нему на «ты», словно они были вдвоем, — Флору она в расчет не принимала! — спросила:

— Хочешь в Круа-де-Мофра?.. Ничего не имеешь против? Это ведь совсем рядом, и там мы будем у себя.

Исподлобья поглядев на Флору, Жак с дрожью в голосе ответил:

— Куда угодно, но только скорее!

Прочтя в его взоре омерзение и ужас, девушка побледнела как смерть. Итак, она погубила столько незнакомых и ни в чем не повинных людей, но ни его, ни ее умертвить не сумела: Северина не получила даже царапины, Жак, конечно, тоже выживет. Чего ж она добилась? Только еще больше сблизила их, теперь они вовсе останутся вдвоем в этом укромном местечке! И Флора мысленно рисовала себе картину жизни любовников: Жак поправляется, выздоравливает, Северина самоотверженно ухаживает за ним, он в благодарность все время ласкает ее, и они — вдали от людей, без помех — наслаждаются медовым месяцем, дарованным им катастрофой. По спине у нее пробежал мороз, она кинула взгляд на мертвецов — выходит, она напрасно погубила всех этих людей.

В этот миг девушка краем глаза заметила Мизара и Кабюша; тех допрашивали какие-то хорошо одетые люди, как видно, судейские. И в самом деле, начальник канцелярии префекта и окружной прокурор пытались понять, каким образом телега каменолома застряла на полотне в самое неподходящее время. Мизар божился, что никуда не уходил со своего поста, но толком объяснить, что произошло, он не мог: он и вправду ничего не видел и уверял, будто лишь на минуту отвернулся к сигнальным аппаратам. Что касается Кабюша, то он был до глубины души потрясен случившимся и что-то бессвязно твердил, пытаясь объяснить, почему оставил лошадей без присмотра: он, мол, захотел проститься с покойницей, а лошади каким-то образом ушли, — должно быть, девушка не справилась с ними. Он сбивался, опять начинал говорить, но из его путаного рассказа ничего нельзя было уяснить.

Неукротимое стремление к свободе внезапно овладело Флорой, и кровь быстрее заструилась в ее жилах. Ей захотелось свободно располагать собою, без помех все обдумать и принять решение: ведь она всегда жила своим умом, всегда сама решала, как поступить. Зачем дожидаться, пока ее начнут донимать докучными расспросами, пока, чего доброго, арестуют? Пусть даже ее признают невиновной в преступлении, все равно обвинят в нерадивости и призовут к ответу. Но все же Флора не двигалась с места, что-то властно удерживало девушку, пока здесь оставался Жак.

Северина столько упрашивала Пеке, что он раздобыл где-то носилки и появился в сопровождении какого-то железнодорожного служащего, чтобы с его помощью перенести Жака в дом. Врач убедил Северину приютить у себя также и обер-кондуктора Анри Доверия: у того, видимо, было сотрясение мозга, и он впал в полное оцепенение. Решили, что его отнесут в Круа-де-Мофра вслед за машинистом.

Северина склонилась над Жаком, чтобы расстегнуть его тугой воротник; желая придать ему мужества, она не таясь поцеловала его в глаза.

— Не бойся ничего, мы еще будем счастливы!

Улыбнувшись, он в свою очередь поцеловал ее. И этот поцелуй поразил Флору, точно удар ножом, он навеки разлучил ее с Жаком. Девушке почудилось, будто сердце у нее превратилось в зияющую рану, из которой потоком струится кровь. Когда Жака унесли, Флора кинулась прочь. Пробегая мимо низенького домика путевого сторожа, она заглянула в окно комнаты, где лежала покойница: возле тела Фази все еще теплилась свеча, бледный язычок пламени был едва заметен при дневном освещении. Все это время около нее никого не было, она лежала, все так же склонив голову на плечо, глаза ее были широко раскрыты, губы — искажены гримасой, усопшая будто глядела на то, как умирают раздавленные люди, которых она никогда не знала.

Флора мчалась как ветер, она обогнула поворот на дороге, что вела в Дуанвиль, потом метнулась влево — в густые заросли кустарника. В этом краю ей был знаком каждый уголок, и она не опасалась, что жандармы поймают ее, если даже за нею снарядят погоню. Вот почему она замедлила бег, а потом, не спеша, направилась в свой укромный приют — глубокую расселину над туннелем, девушка любила забираться сюда в те дни, когда у нее было особенно тяжело на душе. Она взглянула на небо и по солнцу определила, что уже полдень. Достигнув своего убежища, Флора улеглась на каменистом ложе, закинула руки под голову и застыла, погрузившись в думы. И лишь тогда ощутила в себе ужасную пустоту, ей почудилось, будто она умирает и все тело ее костенеет. Нет, она не испытывала угрызений совести, разве только в самой глубине ее души смутно шевелились жалость и ужас из-за того, что она бессмысленно погубила столько людей. Флорой владела теперь лишь одна мысль: сомнений не было — Жак видел, как она удерживала лошадей! И по тому, как резко он отвернулся от нее, она поняла, что вызывает в нем такой же испуг и омерзение, какие вызывают чудовища. Ну, что ж! Раз уж ей не удалось уничтожить недругов, придется уничтожить самое себя! Да, ей надо покончить счеты с жизнью, и не откладывая. У нее нет иного выхода, теперь, когда она успокоилась и получила возможность рассуждать, неотвратимость смерти стала для нее очевидной. Лишь усталость, крайнее изнеможение мешали девушке подняться на ноги, поискать какое-нибудь оружие и убить себя. И все же, несмотря на полный упадок сил, в душе Флоры еще трепетала любовь к жизни, жажда радости, робкая надежда на то, что она еще может быть счастливой: ведь те двое станут без помех наслаждаться своей любовью! Отчего бы и ей не дождаться ночи, а потом отправиться к Озилю? Он ее боготворит и сумеет защитить… Мысли Флоры сделались расплывчатыми и неопределенными, и она забылась тяжелым сном без сновидений.

Пробудилась она лишь поздно вечером. Потерянно пошарила вокруг себя, ощутила каменистый утес, на котором лежала, и тут же обо всем вспомнила. И, как удар грома, ее поразила неумолимая, безжалостная мысль: она должна умереть! Слабость и малодушие, заставлявшие ее трусливо цепляться за жизнь, казалось, ушли вместе с усталостью. Нет, нет! Смерть — единственно достойный выход. Разве можно жить, пролив столько крови, жить с растерзанным сердцем, зная, что тебя ненавидит единственный человек, которого ты любила и который достался другой? Теперь, когда к ней возвратились силы, следовало умереть!

Флора поднялась на ноги и выбралась из расселины. Она больше не колебалась, инстинкт подсказывал ей, куда идти. Снова взглянув на небо, девушка поняла по звездам, что было около девяти вечера. Когда она достигла полотна железной дороги, мимо стремительно промчался поезд, и это обрадовало ее: все будет хорошо, очевидно, один путь уже расчищен, а второй еще загроможден, движение по нему пока что не началось. Флора пробиралась теперь вдоль изгороди, окруженная молчанием дикого, пустынного края. Можно было не спешить: курьерский из Парижа пройдет здесь в девять двадцать пять, а до него поездов не будет; и в полной темноте она медленно и спокойно шагала вдоль изгороди, словно вышла на обычную свою прогулку по нехоженым тропинкам. Неподалеку от туннеля перелезла через изгородь и все той же гуляющей походкой двинулась по рельсам навстречу курьерскому поезду. Чтобы незаметно проскользнуть мимо сторожа, ей пришлось пуститься на хитрость — так она всегда поступала, когда ходила к Озилю, туда, к другому концу туннеля. Вступив под каменные своды, она все шла — вперед и вперед. Но теперь было не то, что неделю назад: Флора уже не опасалась, ненароком повернувшись, перепутать направление, в каком ей надо идти. Теперь девушку не пугало безумие, обычно подстерегавшее ее в туннеле, когда все привычные представления, время, пространство пропадали, словно тонули в неистовом оглушительном грохоте, а каменные своды, казалось, готовы были обрушиться. Сейчас ей было не до того! Она не рассуждала, не думала, в ней жила только одна твердая решимость — идти, идти все вперед и вперед, пока она не встретится с поездом, а когда в ночи сверкнет фонарь паровоза — идти прямо на него!

И вдруг Флора поразилась: значит, не прошло и двадцати минут, а она-то думала, что шагает здесь уже много часов подряд. Как все же она далека, эта вожделенная смерть! Девушка на минуту пришла в отчаяние при мысли, что будет все идти да идти, проходить одно лье за другим, а смерти так и не встретит. Ноги у нее подкашивались, неужели ей придется остановиться и лечь на рельсы в ожидании гибели? Нет, это недостойно, она пойдет вперед до конца, она не склонит головы перед смертью — так повелевало ей сердце, сердце девы-воительницы… И когда Флора различила вдали фонарь курьерского поезда, напоминавший крохотную звездочку, одиноко мерцающую на фоне чернильного неба, в ней опять пробудилась неукротимая воля, и она с новой энергией зашагала вперед. Поезд еще не вошел в туннель, под гулкими сводами еще не слышно было грохота, только все ярче и ярче светил выраставший на глазах огонь. Девушка выпрямилась во весь рост и гибкая, статная — шла, слегка покачиваясь на сильных ногах, и, ускорив шаги, точно спешила навстречу подруге, стремясь сократить ей путь. Но вот поезд ворвался в туннель: ужасающий грохот приближался, земля содрогалась, а яркий огонек разросся в исполинский пылающий глаз, будто вылезавший из орбиты мрака. И тогда под влиянием необъяснимого порыва, как бы желая в минуту смерти отрешиться от всего бренного, Флора, не замедляя своего движения вперед, достала из карманов и кинула на полотно носовой платок, ключи, обрывок веревки, два ножа, она даже сбросила с плеч косынку и осталась в расстегнутой и разорванной блузке. Пылающий глаз превратился в костер, в жерло печи, изрыгающей пламя, горячее и влажное дыхание чудовища раздавалось совсем рядом, адский стук колес становился все оглушительнее. А она, точно боясь разминуться с паровозом, все шла и шла — прямо на слепящий факел: так мотылек, будто завороженный, летит на пламя! В последний миг перед ужасным столкновением Флора гордо откинула голову и расправила плечи, словно хотела сжать в своих мощных объятиях огнедышащего исполина и повергнуть его на землю. Она со всего размаха ударилась головой о фонарь, и он тотчас же погас.

Ее труп подобрали лишь час спустя. Машинист отчетливо различил высокую фигуру бледной женщины, двигавшейся прямо на паровоз: точно грозный призрак возникла она в яркой полосе света; затем фонарь внезапно потух, и поезд в полной темноте с шумом и грохотом стремительно понесся дальше; и тогда машинист вздрогнул, ощутив близкое дыхание смерти. На выходе из туннеля он крикнул сторожу, что, должно быть, произошло несчастье. Но лишь в Барантене сумел рассказать, что там, в туннеле, кто-то кинулся под паровоз; без сомнения, то была женщина: ее волосы вместе с осколками черепа налипли на разбитое стекло фонаря. Когда люди, посланные на розыски тела, обнаружили его, они были потрясены: им показалось, будто на рельсах лежит мраморная статуя. Паровоз, налетев на Флору, отбросил ее на соседний путь; голова девушки превратилась в кровавое месиво, но на теле не было ни единой царапины: полуобнаженная, она была необыкновенно хороша — соединение чистоты и силы! Путевые рабочие молча укрыли ее брезентом. Они узнали несчастную. Конечно же, она покончила с собой в приступе безумия, страшась тяжкой ответственности!

В полночь труп Флоры уже покоился в маленьком приземистом домике рядом с трупом тетушки Фази. Его опустили на разложенный прямо на полу тюфяк и поставили между матерью и дочерью зажженную свечу. Голова Фази, как и прежде, была повернута набок, рот — искажен гримасой: казалось, она смотрит теперь на Флору своими огромными невидящими глазами; мертвое молчание уединенного жилища то и дело нарушал глухой стук — это задыхавшийся от натуги Мизар опять принялся за поиски денег. А через ровные промежутки времени взад и вперед проносились поезда — двустороннее движение было уже полностью восстановлено. Эти могучие стальные кони мчались мимо — безжалостные и равнодушные, им и дела не было до драм и преступлений, творившихся вокруг. Они и знать не хотели о безвестных людях, погибших в пути, раздавленных колесами! Мертвецов унесли, следы крови смыли, и вот уже новые пассажиры устремлялись вдаль — навстречу будущему.

Жак лежал в большой спальне в Круа-де-Мофра, обтянутой красным шелком, два ее высоких окна выходили на железнодорожное полотно, до которого было всего несколько метров. С кровати — старинного ложа с колонками, — стоявшей прямо против окон, видны были проходящие поезда. Уже много лет тут не дотрагивались ни до одного предмета, не передвигали мебель.

Северина велела перенести сюда машиниста, который все еще не пришел в себя; Анри Доверня оставили на первом этаже, в другой спальне, поменьше. Для себя Северина выбрала комнату по соседству с комнатой Жака — их разделяла небольшая площадка. Через два часа все было готово, пострадавших устроили достаточно комфортабельно, так как в доме имелось все необходимое, — в шкафах нашлось даже белье. Повязав поверх платья фартук, Северина превратилась в сиделку, она по телеграфу известила Рубо, чтобы он не ждал ее в ближайшие дни, — она остается ухаживать за ранеными, которых разместили в их доме.

Уже на следующий день врач заявил, что состояние Жака не внушает опасений и он надеется через неделю поднять его на ноги; каким-то чудом машинист отделался лишь небольшими повреждениями внутренних органов. Тем не менее врач настаивал на самом тщательном уходе и полной неподвижности больного. Вот почему, когда Жак открыл глаза, Северина, ходившая за ним, как за малым ребенком, стала упрашивать его вести себя благоразумно и во всем ей подчиняться. Он был еще очень слаб и только кивнул в знак согласия. К нему уже вернулась ясность мысли, и он узнал спальню, которую Северина подробно описала в ту памятную ночь, когда обо всем ему поведала: здесь, в красной комнате, она в шестнадцать с половиной лет уступила домогательствам старика Гранморена. Да, он лежит сейчас в той самой постели, и прямо против него — те самые окна; отсюда, не поднимая головы с подушки, можно следить за проходящими поездами, от которых внезапно сотрясается снизу доверху весь дом. И самый дом точно такой, каким рисовался Жаку, когда тот проносился мимо на паровозе. Он вновь вставал перед его глазами: притаившийся у самого полотна, унылый, всеми покинутый, с заколоченными ставнями; с тех пор как дом был назначен к продаже, он приобрел еще более запущенный и зловещий вид — огромное объявление только усиливало сиротливость заросшего бурьяном сада. И Жак вспоминал, что всякий раз, когда он проезжал мимо, он испытывал щемящую тоску и его терзала неотступная тревога, как будто жилище это возникло здесь, на его пути, чтобы принести ему гибель. И ныне, лежа без сил в красной спальне, он, казалось, постиг смысл своих смутных опасений: да, дело именно в этом — он тут умрет!

Когда Северина заметила, что Жак уже в состоянии ее понять, она поторопилась успокоить его и, оправляя одеяло, шепнула ему на ухо:

— Не тревожься, я все вытащила из твоих карманов. И часы…

Жак смотрел на нее вытаращенными глазами, силясь сообразить, о чем она говорит.

— Какие часы?.. Ах да, часы!

— Могли еще, чего доброго, тебя обыскать. Вот я и спрятала их среди своих вещей. Так что не бойся.

Он благодарно сжал ее руку. И, повернув голову, заметил на столе нож, тоже лежавший прежде у него в кармане. Но его не к чему было прятать — нож, как нож, каких много.

Наутро Жак почувствовал себя крепче, теперь у него появилась надежда, что он здесь не умрет. Машинист испытал истинное удовольствие, узнав Кабюша; тот сновал взад и вперед по комнате, стараясь умерить звук своих тяжелых шагов; надо сказать, что со дня крушения каменолом не отходил от Северины, словно был охвачен неодолимой потребностью выказывать ей преданность; Кабюш забросил свои дела и каждое утро приходил в Круа-де-Мофра выполнять тяжелые работы по дому, он вел себя, как верный пес, не сводящий глаз со своей хозяйки. По его словам, Северина, с виду такая хрупкая, на самом деле могла кого угодно за пояс заткнуть. Она столько делала для других, что надо было что-либо сделать и для нее. И любовники мало-помалу привыкли к присутствию Кабюша, обращались при нем друг к другу на «ты» и даже без стеснения целовались, когда он на цыпочках шел через комнату, сутулясь и стараясь казаться меньше ростом.

Жак не переставал удивляться, куда все время уходит Северина. В первый день, следуя совету врача, она не сказала ему, что внизу лежит Анри Довернь, молодая женщина понимала, что Жаку будет приятно и покойно, если он будет думать, что они здесь только вдвоем.

— Мы здесь одни, да?

— Разумеется, дорогой, одни, совсем одни… Спи спокойно.

Между тем она каждую минуту куда-то исчезала, а на следующий день Жак услышал доносившиеся с первого этажа шаги и говор. Затем — еще через день — он уловил какую-то веселую возню, взрывы звонкого смеха и молодые свежие голоса болтавших без умолку женщин.

— Что это? Кто там?.. Выходит, мы не одни?

— Да, мы не одни, милый! Там внизу, как раз под твоей комнатой, лежит еще один пострадавший, которого мне пришлось приютить.

— Ах так!.. Кто ж это?

— Ты его знаешь. Анри Довернь, обер-кондуктор…

— Анри Довернь… Вот оно что!

— А нынче утром приехали его сестры. Слышишь, как хохочут, ведь они такие смешливые… Он чувствует себя уже лучше, и вечером они возвратятся к себе — ведь отец не может без них управиться; Анри пробудет тут еще несколько дней, пока окончательно не придет в себя… Вообрази, он спрыгнул с поезда и остался цел и невредим, только первое время был, как дурачок, но теперь и это прошло.

Жак, не произнося ни слова, смотрел на нее таким долгим и пристальным взглядом, что Северина прибавила:

— Понимаешь? Если б его тут не было, могли бы начаться разные толки да пересуды на наш счет… Ну, а теперь, коль скоро мы не вдвоем, Рубо и пикнуть не посмеет, у меня великолепный предлог здесь оставаться… Понимаешь?

— Да-да, разумеется.

Вплоть до позднего вечера Жак прислушивался к звонким голосам сестер Довернь; ему вспомнилось, что он уже слышал однажды их веселый смех, в Париже, — смех и тогда доносился с нижнего этажа в комнату, где Северина, покоясь в его объятиях, исповедовалась ему. Потом опять воцарилась тишина, ее нарушали лишь легкие шаги молодой женщины, переходившей из его комнаты в комнату Доверня. А когда дверь в спальню Анри захлопывалась, дом погружался в глубокое молчание. Дважды Жаку сильно захотелось пить, и он постучал стулом об пол, давая этим знать Северине, что она ему нужна. Молодая женщина появлялась с улыбкой на устах, как всегда предупредительная, и поясняла, что освободится еще не скоро, ей приходится все время менять холодные компрессы, которые надо прикладывать к голове больного.

Прошло четыре дня. Жак уже вставал с постели и часа по два просиживал в кресле у окна. Слегка наклоняясь вперед, он видел узкий сад, перерезанный линией железной дороги и обнесенный низкой стеною, — она вся была увита бледными цветами шиповника. И ему вспомнилась та ночь, когда, приподнявшись на носках и вытянув шею, он заглянул через эту стену, и перед его мысленным взором вновь и вновь вставал довольно просторный двор позади дома с живой изгородью вместо забора; найдя в ней отверстие, он проник тогда внутрь и наткнулся на Флору, — сидя на пороге полуразрушенной теплицы, она распутывала краденые веревки, разрезая ножницами узлы. О, страшная ночь, когда его так напугала снова вспыхнувшая болезнь! С той минуты, как к Жаку вернулось сознание, его неотступно преследовал образ Флоры, — точно белокурая дева-воительница, стройная и гибкая, она не сводила с него горящих глаз! В первые дни он не заговаривал о крушении, и окружающие из осторожности также хранили молчание. Однако в его памяти всплывали все новые подробности; Жак воссоздавал картину происшедшего, он ни о чем больше не мог думать и теперь, сидя у окна, с необъяснимым упорством только и делал, что отыскивал следы катастрофы и старался увидеть оставшихся в живых ее свидетелей. Почему Флоры нет на обычном посту, у переезда, где она всегда стояла с флажком в руке? Жак не решался спросить, и это только увеличивало тревогу, которую навевал на него мрачный дом, будто населенный призраками.

Но однажды утром, когда в комнате был Кабюш, помогавший Северине, Жак наконец собрался с духом:

— А что с Флорой, она больна?

Растерявшийся каменолом не понял предостерегающего знака молодой женщины и подумал, что она велит ему обо всем рассказать.

— Да ее, бедной, уже на свете нет!

Жак, дрожа, переводил взгляд с Кабюша на Северину, и им пришлось открыть правду. Перебивая друг друга, они поведали ему о том, что Флора покончила самоубийством — бросилась под поезд в туннеле. Похороны матери отложили до вечера, вместе с нею на погост свезли и дочь; теперь они обе спят вечным сном ка маленьком кладбище в Дуанвиле, рядом с умершей ранее младшей дочерью Фази, бедняжкой Луизеттой, — эту кроткую девочку погубил жестокий насильник, втоптав заодно ее имя в кровь и грязь. Есть же такие несчастные: очутившись у кого-то на пути, они погибают! Так вот и они ушли из жизни, будто их унес ужасающий вихрь, поднятый мчавшимися мимо поездами!

— Боже мой, нет на свете! — едва слышно повторил Жак. — Все умерли — и тетушка Фази, и Флора, и Луизетта!

Услышав имя Луизетты, Кабюш, помогавший Северине перестилать постель, непроизвольно поднял на нее глаза: волнующие воспоминания о былой любви переплелись с возникавшим в его душе новым чувством, перед которым он был беззащитен, и кроткий, ограниченный малый походил сейчас на добродушного пса, чье сердце можно завоевать первой же лаской. Молодая женщина, которой была известна его любовная трагедия, с невольной симпатией посмотрела на Кабюша. Каменолома необыкновенно растрогал этот взгляд; подавая Северине подушки, он невзначай притронулся к ее руке и чуть не задохнулся от волнения.

— Стало быть, Флору обвиняли в том, что она вызвала крушение? — спросил машинист.

— Нет, нет… — ответил Кабюш прерывающимся голосом. — Но так или иначе, это случилось по ее вине, вы ведь понимаете.

И в немногих словах он рассказал все, что знал. Он-то ничего не видел, был в доме, когда лошади дернули и втащили груженую телегу на рельсы. Да, его до сих пор мучат тайные угрызения совести, недаром господа из города корили его! Не бросают лошадей возле переезда, — останься он с ними, и не произошло бы ужасного несчастья! Судейские порешили, что Флора была нерадива, и только; ну, а раз уж она сама так жестоко себя наказала, дело прекратили, даже Мизара не выгнали, этот тихоня и лизоблюд сумел выйти сухим из воды, все свалил на покойницу: она, дескать, всегда поступала по-своему, он, мол, постоянно выходил из будки и опускал шлагбаум. Ко всему еще инженеры подтвердили, что Мизар в тот день не совершил никаких упущений по службе; он, верно, скоро опять женится, а пока что ему разрешили взять себе в помощницы — чтобы она стояла у шлагбаума — живущую по соседству старуху Дюклу, раньше она служила на постоялом дворе, а теперь проживает денежки, которые бог знает каким путем скопила.

Кабюш вышел из комнаты, Жак взглядом попросил Северину остаться. Он был очень бледен.

— Знаешь, это Флора потянула под уздцы лошадей, чтобы телега с каменными глыбами преградила путь поезду.

Теперь побелела Северина.

— Милый, что ты болтаешь? У тебя жар, ложись-ка скорее в постель.

— Да какой там жар… Слушай, я видел ее так же отчетливо, как вижу тебя. Она удерживала своей железной рукой перепуганных лошадей, не давала им сдвинуть телегу с места.

У молодой женщины подкосились ноги, и она без сил упала на стул против Жака.

— Боже, боже мой! Меня просто страх берет… Это чудовищно, я теперь спать не буду.

— Черт побери! — продолжал Жак. — Понятно, она все затеяла, чтобы избавиться от нас обоих… Флора давно уже была ко мне неравнодушна и ревновала. Ну, а к тому же она была малость не в себе, какая-то шалая… Сколько жертв сразу, целое море крови! Ах, злодейка!

Глаза его расширились, от нервного тика дергались губы; Жак умолк, и они долго смотрели друг на друга. Потом, словно вырвавшись из плена отвратительных видений, проносившихся перед их глазами, он проговорил вполголоса:

— Стало быть, ее нет на свете, тогда понятно, почему она мне постоянно мерещится! С той минуты, как я пришел в себя, мне все чудится, будто она тут. Еще нынче утром я даже оглянулся — привиделось, будто она появилась у моего изголовья… Ведь Флора умерла, а мы с тобой живем. Как бы она нам теперь не отомстила!

Северина содрогнулась.

— Замолчи, слышишь, замолчи! Ты меня с ума сведешь!

И вышла из комнаты; Жак услышал, как она спускается по лестнице к Доверию. Сам он по-прежнему сидел у окна и, забыв обо всем на свете, не отрываясь, глядел то на домик путевого сторожа с высоким колодцем, то на маленькую дощатую будку, где Мизар, казалось, клевал носом, машинально выполняя свои однообразные и монотонные обязанности. Проходили часы, а Жак все не отводил глаз от окна, как будто упорно, хотя и тщетно, бился над разгадкой какой-то непостижимой тайны, над проблемой, от решения которой зависела его жизнь.

Он не уставал наблюдать за Мизаром: этот жалкий сморчок с мертвенно-бледным лицом, этот чахоточный, которого постоянно мучил кашель, все-таки умудрился отравить жену, одержал верх над такой сильной женщиной, исподволь подточил ее силы, как жучок подтачивает дерево. Должно быть, все последние годы, дежуря от зари до зари в своей будке, он вынашивал в голове жестокий план. Раздавался электрический звонок, возвещавший о приближении поезда, Мизар выходил на полотно и трубил в рожок; состав удалялся, и путевой сторож сигналом перекрывал путь, а затем нажимал одну за другой две кнопки, ставя в известность следующий пост о том, что туда вышел поезд, а предыдущий пост — о том, что путь свободен, и все это он проделывал механически, повинуясь многолетней привычке, действуя бездумно, как автомат. Неграмотный и тупой, он за всю жизнь не прочел и строчки; когда сигнальные аппараты молчали, он сидел, свесив руки, и глядел прямо перед собою мутными глазами. Мизар почти не вылезал из сторожки, от скуки он старался как можно дольше растягивать свой завтрак. Потом опять впадал в привычное оцепенение и сидел так без единой мысли в голове, вяло борясь с сонной одурью, а порою и попросту засыпал с открытыми глазами. Ночью, боясь уступить неодолимой дремоте, он то и дело вскакивал и принимался ходить, нетвердо ступая, точно пьяный. И борьба с женой — тайный поединок из-за припрятанной ею тысячи франков, которой должен был завладеть оставшийся в живых, — долгие месяцы всецело занимала окостеневший ум этого одичавшего человека. Что бы ни делал Мизар — трубил ли в рожок или подавал электрические сигналы, охраняя тем самым безопасность тысяч пассажиров, — он неизменно думал о том, подействовал ли уже яд на его жену, и когда он неподвижно сидел, свесив руки и сонно хлопая глазами, то также думал об этом. Вот что копошилось в его голове: он доконает Фази, перероет все вокруг, но отыщет деньги, завладеет ими!

И ныне Жак с удивлением обнаруживал, что Мизар нисколько не переменился. Стало быть, можно убить и не терзаться этим, и жить, как прежде! После лихорадочного возбуждения первых дней путевой сторож снова впал в обычную вялость, — хилый от природы, боявшийся всяких потрясений, он прикидывался тихоней. В сущности, хотя он и извел жену, верх-то взяла она, а он остался в дураках, перевернул весь дом, но ничего не нашел, ни сантима! На землистом лице Мизара жили только глаза — тревожные, рыскающие, они говорили о снедавшем его беспокойстве. Перед ним неотступно стояли вылезшие из орбит глаза покойницы, и ему чудилось, будто она с ужасной издевательской усмешкой твердит: «Ищи! Ищи!» И Мизар искал, мозг его отныне не знал ни минуты покоя, без передышки он мучительно думал, думал о том, куда Фази могла запрятать кубышку, перебирал в уме предполагаемые тайники, отбрасывал те, которые уже успел перерыть; его кидало в жар, едва он вспоминал о каком-нибудь новом укромном местечке, он буквально Сгорал от нетерпения, бросал все дела и бежал туда… Но тщетно! То была его кара, мучительная кара, нестерпимая пытка; в конце концов Мизар вовсе перестал спать, он не мог ни на минуту сомкнуть глаз и, против воли, тупо думал все о том же, навязчивая мысль стучала в его мозгу, как громко тикающие часы! Трубя в рожок — один раз, когда поезд шел к Гавру, и два раза, когда поезд шел к Парижу, — Мизар мысленно искал; подчиняясь приказам электрических звонков или нажимая на кнопки сигнальных аппаратов, перекрывая либо разрешая движение, он искал, искал непрерывно и исступленно, искал днем — в часы вынужденного безделья, в промежутке между поездами, искал ночью — когда, борясь с мучительной дремотой, он, сидя в дощатой будке, затерянной в глухом молчании пустынного и мрачного края, ощущал себя изгнанником, заброшенным на край света. Тетка Дюклу, приставленная теперь к шлагбауму, горела желанием женить на себе Мизара, вот почему она всячески обхаживала его, и ее сильно беспокоило, что он по ночам совершенно не спит.

Однажды ночью Жак, который уже начал передвигаться по комнате, поднялся с постели и подошел к окну; выглянув наружу, он увидел, что в домике путевого сторожа кто-то ходит взад и вперед с зажженным фонарем, — должно быть, Мизар продолжал поиски. На следующий день с наступлением темноты машинист снова занял свой наблюдательный пост у окна, и тут он с удивлением заметил на дороге, прямо под окнами соседней комнаты, где спала Северина, какую-то темную высокую фигуру; приглядевшись, Жак узнал Кабюша. И это — Жак бы и сам не мог бы сказать почему — не только не рассердило его, но даже наполнило печалью и сочувствием к незадачливому верзиле: вот бедняга, стоит покорно на улице, как верный пес! Странное дело, ведь Северину, по правде сказать, и красивой-то не назовешь! Но ее хрупкая, стройная фигурка, густые черные волосы и светло-голубые глаза, видно, таят в себе властное очарование, если даже такой дикарь, как Кабюш, этот нескладный детина, настолько увлекся ею, что торчит по ночам под дверьми, точно трепещущий от страсти мальчишка! И Жаку вспомнилось то, чему он прежде не придавал значения: с какой готовностью каменолом помогал Северине, с каким рабским обожанием заглядывал ей в глаза. Да, разумеется, Кабюш любит, страстно желает ее! Наутро Жак принялся следить за великаном, помогавшим молодой женщине оправлять постель, он заметил, как тот украдкой подобрал шпильку, выскользнувшую из волос Северины, но не возвратил, а зажал в кулаке. И Жак невольно подумал о собственных терзаниях, о муках, какие причиняла ему страсть, обо всем темном и ужасном, что опять воскресало в его душе по мере того, как к нему возвращались силы.

Прошло еще два дня; со времени крушения миновала уже неделя, и, как предвидел врач, можно было надеяться, что Жак и Анри вскоре приступят к работе. Однажды утром машинист, сидевший, по обыкновению, у окна, увидел Пеке, проезжавшего мимо на новехоньком паровозе; кочегар помахал рукой, словно приглашая присоединиться к нему. Однако Жак не спешил, теперь его удерживала в Круа-де-Мофра вновь проснувшаяся страсть к Северине и тревожное ожидание чего-то рокового, чему суждено было произойти. В тот день до него опять донеслись с нижнего этажа раскаты юного и звонкого смеха, веселые голоса девушек — теперь печальное жилище походило на шумный и оживленный пансион в часы перемены. Жак понял, что вновь приехали сестры Довернь. Он ничего не стал говорить Северине, впрочем, она весь день пропадала внизу и заглянула к нему лишь на пять минут. Потом, к вечеру, в доме вновь воцарилась гробовая тишина. И когда — серьезная, чуть бледная — Северина вошла в комнату Жака, он пристально поглядел на нее и спросил:

— Ну, как, уехал? Сестры увезли его?

Она односложно ответила:

— Да.

— И мы наконец одни? Совершенно одни?

— Совершенно одни… Завтра нам придется расстаться, я возвращаюсь в Гавр. Пожили в пустыне — и довольно.

Он по-прежнему смотрел на нее, натянуто улыбаясь. Потом решился:

— Тебе жаль, что он уехал? Да?

Молодая женщина вздрогнула от неожиданности и собралась было запротестовать, но Жак остановил ее:

— Я не ищу с тобой ссоры. Сама видишь — я не ревнив. Однажды ты мне сказала: «Если я тебе буду неверна, убей меня!» Но разве я похож на человека, замышляющего убить свою возлюбленную?.. Однако признайся сама, ведь ты в последние дни оттуда не вылезала. Со мной проводила считанные минуты. И под конец мне вспомнились слова Рубо: он утверждал, что в один прекрасный день ты сойдешься с этим малым, и не ради удовольствия, а только для того, чтобы испытать что-то новое.

Она уже не спорила и лишь раздумчиво повторила:

— Испытать что-то новое… новое…

Потом, повинуясь неодолимому порыву откровенности, заговорила:

— Ну ладно! Я скажу тебе правду… Ведь мы можем открыть друг другу все — нас столько связывает!.. Уже несколько месяцев этот человек домогается меня. Он знает, что я — твоя любовница, и, видимо, решил тоже попытать счастья. И вот здесь, внизу, он заговорил о своем чувстве, принялся уверять, что влюблен в меня до безумия, он так благодарил меня за уход, в его речах было столько нежности, что, не скрою, я на минуту подумала, как было бы хорошо и мне полюбить его, испытать новое, ничем не омраченное, а потому особенно сладостное чувство… Да, разумеется, мне это не принесло бы наслаждения, но зато сулило покой…

Северина остановилась и, немного поколебавшись, продолжала:

— Потому что мы с тобой зашли в тупик, у нас нет будущего… Наша мечта об отъезде; наша надежда на безбедную и радостную жизнь там, в Америке, на безоблачное счастье, зависевшее от тебя одного, — все это рухнуло, ведь ты не решился… О, я тебя ни в чем не виню, даже лучше, что этого не произошло! Хочу только, чтобы ты понял — нас уже не ждет впереди ничего хорошего, завтрашний день будет походить на вчерашний, он принесет те же огорчения, те же муки.

Жак не мешал ей говорить и, лишь когда она умолкла, спросил:

— И поэтому ты отдалась ему?

Северина молча сделала несколько шагов по комнате, затем обернулась к Жаку и только передернула плечами.

— Нет, я не отдалась ему. Не стану божиться, знаю, ты и так мне поверишь, ведь нам незачем лгать друг другу… Просто не могла, как не мог ты совершить то, о чем я так просила. Тебя, верно, удивляет, как это женщина, все взвесив и придя к выводу, что ей стоит отдаться мужчине, не может на это решиться? Сказать по правде, я и сама не пойму, что меня удержало… Прежде мне очень легко было пойти навстречу мужу или тебе, доставить вам удовольствие, когда я видела, что вы пылаете страстью. Так вот, а на сей раз я не могла! Он только целовал мне руки, даже не прикоснулся к моим губам, клянусь тебе в том. Он верит, что я приеду к нему в Париж, бедняжка так страдал, что я не захотела приводить его в отчаяние.

Северина, должно быть, права, Жак верил ей, он понимал, что она не лжет. И вдруг — при мысли, что они теперь тут совершенно одни, вдали от всего живого, — в нем с новой силой вспыхнула страсть, его охватила привычная тревога, ужасное смятение, неотделимое от желания. Он попробовал было выскользнуть из этих дьявольских тисков и крикнул:

— Но у тебя есть еще один воздыхатель — Кабюш!

Молодая женщина порывисто подошла к нему:

— Ах, ты и это заметил, тебе и это известно… Да, правда, есть еще Кабюш. Не пойму, что с ними со всеми стряслось!.. Он и вовсе молчит. Но когда мы с тобой целуемся, ломает себе руки. Слыша, как я обращаюсь к тебе на «ты», забивается в угол и плачет. А потом у меня каждый день пропадают разные мелочи, то перчатка исчезнет, то платок, он уносит их, как сокровища, в свое логово… Надеюсь, ты, однако, не допускаешь мысли, что я могу сойтись с таким дикарем. Ведь он какой-то великан, я бы его бояться стала. Впрочем, он ничего и не требует… Нет, нет, такие верзилы только с виду грозны, а на самом деле они тише воды, ниже травы. Кабюш умирает от любви, но ничего не добивается. Можешь смело оставить меня на месяц под его присмотром, он ко мне и пальцем не прикоснется, как не прикоснулся в свое время к Луизетте, теперь я готова дать голову на отсечение!

При этом имени любовники взглянули друг на друга и погрузились в молчание. Перед ними возникали картины прошлого: их встреча у судебного следователя в Руане, первая совместная поездка в Париж, любовное свидание в Гавре и все, что за этим последовало, — и хорошее и страшное! Северина подошла к Жаку и остановилась так близко, что он ощутил на своем лице теплое дыхание.

— Нет, нет, Кабюш еще менее опасен для тебя, чем Анри. Никому, слышишь, никому не могу я отныне принадлежать… И хочешь знать почему? Постой, сейчас я отлично понимаю, уверена, что не ошибаюсь: это все потому, что ты взял меня всю, без остатка. Иначе не скажешь, именно «взял», как берут в руки вещь, и уносят с собою, и распоряжаются ею, как своей собственностью. До тебя я никому не принадлежала. А теперь я твоя и навсегда останусь твоею, даже если ты этого перестанешь хотеть, даже если я сама перестану того хотеть… Не могу я тебе толком ничего объяснить. Так уж нам, видно, на роду написано. Одна мысль о близости с другими мужчинами пугает и отталкивает меня, а ты, ты превратил это в дивное наслаждение, в неземное блаженство… О, я люблю только тебя и никого больше любить не могу!

Северина протянула руки, будто желая заключить его в объятия, положить голову к нему на плечо и слиться с ним в страстном поцелуе. Но Жак стиснул ее запястья и отпрянул, обезумев от ужаса: он почувствовал, как в недрах его существа зарождается роковая дрожь, а кровь приливает к голове. В ушах у него стоял звон, в висках, казалось, стучали молотки, ему чудился глухой рокот, напоминавший гул толпы, — именно так всегда и начинались в прошлом его страшные припадки. С некоторых пор Жак больше не решался обладать Севериной при дневном свете или даже при свечах — из страха, что при взгляде на ее обнаженное тело его может охватить проклятое безумие. А ведь в спальне горела лампа, ярко освещавшая все вокруг; Жак посмотрел на Северину, сквозь распахнутый ворот ее домашнего платья была видна белая округлая грудь, и он содрогнулся, теряя власть над собой.

— Ну и пусть мы с тобой зашли в тупик! Что из того! Пусть я не жду от наших отношений ничего нового и знаю, что завтрашний день принесет те же огорчения и муки, все равно, нам лишь одно остается: вместе влачить бремя жизни, вместе страдать! Мы возвратимся в Гавр, а там — будь что будет, лишь бы ты хоть изредка был со мною, только со мною… Вот уж три дня я не смыкаю глаз у себя в комнате, там, через площадку, и борюсь с мучительным желанием прийти к тебе. Но ты был так слаб, ты мне казался столь сумрачным, что я не решалась… А нынче оставь меня здесь, не гони от себя. Увидишь, как нам будет хорошо, я свернусь калачиком у тебя на груди и буду лежать тихо-тихо. А потом, вспомни, ведь это наша последняя ночь здесь… В этом доме мы будто на краю света, вокруг ни души, не слышно и дуновения ветерка. Никто сюда не может прийти, мы одни, совершенно одни, если мы тут умрем, сжимая друг друга в объятиях, никто даже и не узнает.

Бешеная жажда обладания обуяла Жака, возбужденного словами Северины; под рукой у него не было оружия, и он уже хищно растопырил пальцы, готовясь сжать ей горло, но тут она, по привычке, повернулась и задула лампу. Он поднял ее на руки и понес к постели. То была едва ли не самая бурная из их любовных ночей — неповторимая, единственная, когда им казалось, будто они сливаются и без остатка растворяются один в другом. Измученные страстными ласками, утомленные до такой степени, что они перестали чувствовать свое тело, любовники не могли, однако, забыться сном и покоились рядом, не размыкая рук. И как в ту памятную ночь в Париже, в комнате тетушки Виктории, Жак молча слушал, а Северина, прильнув устами к его уху, все шептала и шептала что-то. Возможно, в тот вечер, прежде чем задуть лампу, она ощутила присутствие смерти. До этого дня молодая женщина всегда доверчиво улыбалась Жаку, ей и в голову не могло прийти, что в объятиях возлюбленного ей постоянно угрожает гибель! Но теперь она вдруг почувствовала леденящее дыхание смерти и в необъяснимом страхе прижалась к груди Жака, будто ища у него защиты. Казалось, она безмолвно предает себя в его руки.

— О дорогой, если бы ты только решился, как мы были бы счастливы там, в Америке!.. Нет, нет, я больше не требую от тебя совершить то, чего ты совершить не в силах, я только оплакиваю нашу разбитую мечту!.. Сейчас мне вдруг стало очень страшно. Сама не знаю почему, но мне чудится, будто меня подстерегает беда. Конечно же, это ребячество, но я то и дело оборачиваюсь, словно кто-то стоит за спиной и уже занес над моей головою руку… И ты, милый, ты — мое единственное прибежище, ты — моя радость, отныне только в тебе одном вижу я смысл жизни.

Ничего не ответив, Жак только сильнее сжал Северину в объятиях, точно хотел таким образом выразить все то, о чем не говорил, — свое волнение, свое искреннее желание неизменно быть добрым с нею, неистовую страсть, которую она по-прежнему в нем будила. Подумать только, а ведь всего минуту назад он жаждал убить Северину! Не погаси она лампу, он, без сомнения, задушил бы ее. Никогда он не избавится от своего ужасного недуга, припадки болезни начинаются у него без всякой видимой причины, он и сам не в состоянии понять и объяснить почему! Взять хотя бы нынешний вечер, ведь она хранит ему верность, так доверчиво и пылко тянется к нему! Или, быть может, чем больше она его любит, тем яростнее он к ней вожделеет? Видно, подчиняясь ужасному древнему инстинкту самца, он жаждет уничтожить ее! Ведь мертвая, она будет принадлежать только ему да сырой земле!

— Скажи, дорогой, почему мне так страшно? Но знаешь ли ты, что мне грозит?

— Не тревожься, не надо, ничто тебе не грозит.

— Бывают минуты, когда я просто содрогаюсь от ужаса. Меня все время подстерегает опасность, не знаю, какая именно, но она тут, рядом… Почему мне так страшно?

— Нет, нет, не бойся… Ведь я люблю тебя и никому не позволю причинить тебе зло… Разве ты сама не чувствуешь, как нам хорошо в объятиях друг у друга.

Их затопила волна нежности, и они умолкли.

— Ах, дорогой, — вкрадчиво продолжала Северина едва слышным шепотом, — ты только подумай, нас ожидала бы впереди бесконечная вереница таких ночей, как сегодня, ночей, когда бы мы сливались вместе и ощущали бы себя единым существом… Мы продали бы этот дом и уехали бы с вырученными деньгами в Америку, где тебя все еще ждет приятель… Каждый день, ложась в постель, я мысленно представляю себе, как бы мы там жили… Ведь тогда все вечера походили бы на нынешний. Ты б обладал мною, я безраздельно принадлежала бы тебе, а потом мы засыпали бы рядом, не разжимая объятий… Но ты не можешь решиться, знаю. И если я говорю об этом, то не потому, что хочу тебя огорчить, нет, слова, помимо воли, рвутся из груди.

И, как это уже часто бывало, в душе Жака вдруг окрепла решимость: надо убить Рубо, чтобы не убивать Северину! И на сей раз — как прежде — ему казалось, будто его решение твердо и непоколебимо.

— До сих пор я не мог, — шепнул он, — но теперь сумею! Разве я не обещал тебе?

Северина слабо запротестовала:

— Нет, не надо обещать, прошу тебя… Ведь потом, когда мужество тебе изменяет, мы только еще больше расстраиваемся. И к тому же — все это очень страшно. Не надо, нет-нет, не надо!

— Нет, нужно! Ты отлично понимаешь. Именно потому, что это необходимо, я и найду в себе силы… Я сам собирался говорить с тобой, вот давай и поговорим сейчас, ведь мы тут одни, никто нам не помешает, только в темноте и можно обсуждать подобные вещи.

Северина покорилась, она тяжело дышала, и сердце ее стучало с такой силой, что Жаку почудилось, будто эти гулкие удары отдаются у него в груди.

— Господи, я настаивала только потому, что в глубине души понимала: ничего не выйдет… Теперь же, когда ты твердо решился, у меня не будет ни минуты покоя.

Вокруг стояла скорбная тишина пустынного и дикого края. Любовникам было жарко, их сплетенные в тесном объятии тела повлажнели от пота.

Жак быстро и нежно прикасался губами к шее Северины, возле самого подбородка; наконец она снова заговорила журчащим шепотом:

— Надо будет заманить его сюда… Да, да, я вызову его под каким-нибудь предлогом. Еще не знаю, под каким именно. Потом решим… А ты спрячешься тут и дождешься, ладно?.. Все пойдет как по маслу, здесь нам никто не помешает… Так мы и поступим, хорошо?

По-прежнему осыпая поцелуями ее шею и грудь, он послушно соглашался:

— Да, да.

Но Северина с необыкновенной рассудительностью старательно взвешивала все «за» и «против»; по мере того как план действий созревал у нее в голове, она вносила в него все новые и новые поправки.

— Знаешь, дорогой, будет очень глупо, если мы станем действовать недостаточно осмотрительно. Коли все обернется так, что нас на следующий же день арестуют, то, по мне, лучше не связываться… Послушай, я когда-то читала, уж не помню где, — должно быть, в каком-нибудь романе, — что всего лучше избавиться от человека таким способом, чтобы это смахивало на самоубийство… С некоторых пор Рубо ведет себя очень странно, он подавлен, угрюм, и никого не поразит, когда вдруг станет известно, что он приехал в Круа-де-Мофра и покончил тут счеты с жизнью. Все дело в том, чтобы ни у кого не возникло сомнений, что это самоубийство… Ведь так?

— Да, конечно.

Северина продолжала вслух обдумывать все подробности; Жак, припав губами к груди молодой женщины, с такой страстью целовал ее, что она слегка задыхалась.

— Надо убрать его так, чтобы не осталось следов… Слушай, что я придумала! Допустим, рана у него будет на шее, тогда мы вдвоем вытащим труп из дома и положим поперек полотна. Понимаешь? Опустим голову Рубо прямо на рельс, и первый же поезд его обезглавит. Пусть потом разбираются: ведь шея-то у него будет вся искромсана, никакой раны не различишь, ничего!.. Здорово придумано, а?

— Да, лучше и не придумаешь.

Оба оживились, Северина даже повеселела, она гордилась собственной сообразительностью. Жак нетерпеливо привлек ее к себе, и по телу молодой женщины пробежал трепет.

— Нет, пусти, обожди немного… Видишь ли, дорогой, мы еще не все предусмотрели. Если мы останемся тут вдвоем, то версия о самоубийстве может, чего доброго, показаться подозрительной. Тебе придется уехать. Понимаешь? Завтра ты и отправишься, причем совершенно открыто, чтобы Кабюш и Мизар видели и, если понадобится, могли подтвердить. Ты сядешь в поезд в Барантене, в Руане под каким-нибудь благовидным предлогом сойдешь, а затем, под покровом ночи, возвратишься, я впущу тебя через черный ход. Отсюда до Руана всего четыре лье, ты за три часа обернешься… На этот раз я все предусмотрела. Если ты согласен, ему — конец.

— Да, я согласен, и ему — конец!

Теперь он уже не целовал ее, лежал неподвижно и размышлял. Снова наступило молчание, и оба, не шевелясь, замерли в объятиях друг друга, казалось, они обессилели при одной мысли о том, что готовились совершить и что отныне представлялось им уже неизбежным. Затем они медленно возвратились к действительности и сплелись еще теснее, так что едва не задохнулись, потом Северина словно опомнилась и разжала руки.

— Постой! А под каким предлогом нам заманить его? Рубо дежурит до шести вечера, стало быть, может выехать из Гавра только в восемь, а сюда попадет к десяти. Тем лучше!.. Кстати, Мизар сказал мне, что объявился покупатель на дом, он прибудет в Круа-де-Мофра послезавтра утром. Так вот, завтра, как встану, пошлю Рубо депешу о том, что его присутствие здесь необходимо. Он приедет вечером. А ты отправишься засветло и успеешь возвратиться еще до него. Ночи стоят темные, луны нет, нам ничто не помешает… Все складывается на редкость удачно.

— Да, на редкость удачно.

И тут, охваченные неистовым желанием, они предались страсти. Когда любовники наконец уснули, так и не разжав объятий, вокруг стояла гробовая тишина, до утра было еще далеко, на небе едва брезжила полоска зари, и мрак по-прежнему окутывал Северину и Жака своим черным плащом, скрывая их даже друг от друга. Машинист проспал до десяти утра тяжело, без сновидений; открыв глаза, он не увидел молодой женщины — она одевалась в своей комнате по другую сторону площадки. В окно вливались яркие солнечные лучи, они воспламеняли красный полог кровати, красную обивку на стенах, и комната, казалось, полыхала огнем; дом содрогался от грохота промчавшегося мимо поезда. Должно быть, шум-то и разбудил Жака. Ослепленный, он, щурясь, смотрел на солнце, на красные потоки света, и тут все вспомнил: итак, решено, нынче ночью, когда этот огромный пылающий шар закатится, он убьет Рубо!

События в тот день развертывались так, как задумали Северина и Жак. Еще до завтрака она попросила Мизара сходить в Дуанвиль и отправить оттуда депешу Рубо; а часа в три Жак в присутствии Кабюша начал готовиться к отъезду. Когда он вышел из дому, чтобы поспеть к поезду, отправлявшемуся из Барантена в четыре пятнадцать пополудни, каменолом от нечего делать отправился с ним на станцию: его тайно тянуло к машинисту, словно, находясь рядом с любовником, он тем самым приближался к женщине, которую страстно желал. В Руан Жак прибыл без двадцати пять; сойдя с поезда, он направился на помещавшийся у самого вокзала постоялый двор, который содержала его землячка. Он сказал ей, что на следующий день хочет повидать кой-кого из товарищей, а потом отправится в Париж, где и приступит к своим обязанностям. Жак пожаловался, что очень устал, как видно, переоценил свои силы; уже в шесть часов он ушел спать к себе в комнату, которую предусмотрительно выбрал на первом этаже, — окно ее выходило в пустынный переулок. Десять минут спустя он осторожно выбрался из окошка, позаботившись так притворить ставень, чтобы можно было тем же способом незаметно вновь проникнуть в комнату, и быстро зашагал по дороге в Круа-де-Мофра.

Только в четверть десятого Жак оказался перед уединенным, унылым и заброшенным домом, примостившимся наискось от линии железной дороги. Ночь была очень темная, ни один луч света не освещал фасад этого строения с плотно закрытыми ставнями. У Жака болезненно сжалось сердце, и его охватила ужасная тоска — словно предчувствие несчастья, которое неизбежно должно было произойти. Он поступил так, как они условились с Севериной: трижды кинул камешек в ставень красной комнаты, а потом направился к заднему фасаду дома, где через некоторое время бесшумно отворилась дверь. Заперев ее за собой, Жак ощупью стал подниматься по лестнице, прислушиваясь к шуму легких шагов впереди. Войдя в спальню, он при свете яркой лампы, стоявшей на самом краю стола, увидел раскрытую постель и лежавшую на стуле одежду Северины; молодая женщина — в одной сорочке и босая — уже причесалась на ночь, ее густые волосы были высоко подобраны и открывали шею; Жак замер от неожиданности.

— Как? Ты легла?

— Да, и так, по-моему, куда лучше… Мне пришла в голову одна мысль. Понимаешь, если я в таком виде отопру ему дверь, у него не возникнет и тени подозрения. Я скажу, что у меня мигрень. Мизар уже знает, что мне нездоровится. А когда Рубо завтра утром подберут на полотне, я с полным основанием заявлю, что даже не выходила из комнаты.

Однако Жак, ощутивший знакомую дрожь, вспылил:

— Нет, нет, одевайся… Тебе надо встать. Ты не можешь оставаться в таком виде.

Северина в недоумении улыбнулась.

— Почему это, дорогой? Не тревожься, поверь, мне совсем не холодно… Посмотри, какая я теплая!

Она подошла к Жаку и кокетливым движением протянула голые руки, чтобы обнять его, сорочка соскользнула с ее плеча, обнажив округлую грудь. Жак гневно отпрянул, и тогда она послушно проговорила:

— Не сердись, я сейчас снова лягу. И не надо тревожиться, я не заболею.

Когда Северина опять улеглась в постель и натянула простыню до самого подбородка, он несколько успокоился. Между тем она ровным голосом стала излагать ему окончательно сложившийся у нее в голове план действий.

— Как только он постучит, я спущусь и открою дверь. Сначала я думала проводить Рубо наверх, а ты бы поджидал его здесь. Но потом нам пришлось бы стаскивать его вниз по лестнице, а это не так-то просто, ко всему еще тут пол паркетный, а прихожая выложена плитами, и кровь там легко будет смыть… Сейчас, когда я снимала платье, мне вдруг припомнился один роман — там говорится о человеке, который, готовясь совершить убийство, разделся догола. Понимаешь? Потом можно вымыться, а на одежде не будет ни пятнышка… Что, если и тебе раздеться? Давай сбросим даже рубашки!

Жак оторопело посмотрел на нее. Но лицо у Северины было, как всегда, кроткое, а глаза — ясные, как у девочки, она была озабочена лишь одним — чтобы успешно закончилось то, что они задумали. Этим-то и были заняты все ее мысли. Представив на минуту себя и Северину совершенно голыми и забрызганными кровью, Жак ощутил, как отвратительная дрожь пронизала его до мозга костей.

— Нет, нет!.. Что мы — дикари какие? Отчего тогда заодно не сожрать его сердце? Неужто ты до такой степени его ненавидишь?

Лицо молодой женщины вдруг потемнело. Она, точно заботливая хозяйка, вся ушла в приготовления, а этот вопрос заставил ее вспомнить о том, какое ужасное дело она замыслила. Глаза ее наполнились слезами.

— В последние месяцы я слишком много выстрадала и любить его не могу. Я уже сто раз тебе повторяла: все, что угодно, лишь бы не оставаться с этим человеком лишнюю неделю! Но ты прав — до чего мы дошли, даже подумать страшно! Однако ведь нам непременно надо соединиться, завоевать свое счастье… Ну, ладно, тогда спустимся в темноте. Ты притаишься за дверью, а когда я отворю и он войдет, станешь действовать по своему разумению… Я вникаю в это только потому, что хочу помочь, чтобы тебе не приходилось самому все решать. Ведь я же для тебя стараюсь.

Жак подошел к столу и замер: он увидел нож, уже однажды послуживший смертельным оружием в руках Рубо, — без сомнения, Северина приготовила его тут, чтобы он нанес им теперь удар самому Рубо! Нож был раскрыт, лезвие блестело при свете лампы. Он взял нож и принялся внимательно разглядывать. Северина молчала, не спуская с него глаз. Нож в руках Жака, к чему ненужные слова! Она дождалась, пока он положил нож на стол, и только тогда снова заговорила:

— Послушай, дорогой, я тебя ни на что не толкаю. Время еще есть, если у тебя не хватает решимости, можешь уйти.

На лице Жака появилось упрямое выражение, и он запальчиво ответил:

— Что ж я, по-твоему, трус? На этот раз я с ним покончу, клянусь тебе!

В это мгновение дом задрожал до основания: мимо с быстротой молнии промчался грохочущий состав, он пронесся под самыми окнами, наполнив комнату оглушительным грохотом. Жак пробормотал:

— Вот и его поезд, прямой — «Гавр — Париж». Рубо сошел в Барантене и через полчаса будет тут.

Ни Жак, ни Северина не произнесли больше ни слова, воцарилось долгое молчание. Они глядели в окно и, казалось, видели, как по узким тропинкам шагает в кромешной тьме человек. Жак принялся машинально ходить из угла в угол, словно отсчитывая шаги Рубо, который с каждой минутой приближался сюда. Шаг, еще шаг… А когда Рубо переступит порог дома, он, Жак, выскочит из засады и тут же — в дверях прихожей — всадит ему нож в горло. Северина, укрывшись простыней до самого подбородка, по-прежнему лежала на спине и неотступно следила широко раскрытыми глазами за своим любовником, ходившим по комнате; его мерные шаги убаюкивали ее, они казались далеким отзвуком шагов Рубо. Шаг, еще шаг — теперь уже ничто не остановит неумолимого хода событий! А когда Рубо пройдет положенный ему путь, она спрыгнет с кровати и — босая, в полной темноте — сбежит вниз, чтобы отпереть ему дверь. «Это ты, мой друг? — спросит она. — Входи, я уже легла». А он, даже не успев ответить, рухнет на пол от удара ножа.

Снова промчался поезд — пассажирский из Парижа, он проходил через Круа-де-Мофра спустя пять минут после прямого поезда из Гавра. Жак в изумлении остановился. Всего пять минут! А ведь придется ждать целых полчаса, как долго! Нет, стоять на месте еще хуже, лучше ходить, и он снова принялся шагать из угла в угол. Подобно тем мужчинам, которых нервное потрясение лишает мужественности, он с беспокойством спрашивал себя: «Смогу ли я?» Ведь он отлично знал, как все будет происходить, он наблюдал это в себе уже раз десять: сначала — непоколебимая уверенность, твердая решимость убить; затем возникает какое-то стеснение в груди, руки и ноги холодеют; и наконец — внезапная слабость, когда все мышцы становятся вялыми и не подчиняются тебе… Стремясь подстегнуть свою волю, Жак мысленно повторял привычные доводы: он должен убрать этого человека, а тогда можно будет уехать в Америку, там его ждет богатство, там он без помех сможет обладать своей возлюбленной. Хуже всего было другое: увидев Северину полуобнаженной, Жак почувствовал, что все вот-вот опять сорвется, — ведь едва в нем возникала ужасная дрожь, он утрачивал всякую власть над собой. На мгновение Жак содрогнулся — он уже решил было, что не устоит перед роковым соблазном: голая грудь Северины, раскрытый нож на столе! Но нет, теперь он вновь чувствует себя уверенно, он весь напрягся для удара. Он сможет! И Жак продолжал в ожидании Рубо мерить комнату шагами, ходил от окна к двери, но всякий раз, оказываясь возле кровати, отводил взгляд в сторону.

Северина все так же неподвижно лежала в постели, где они только накануне под покровом ночи неистово предавались любви. Не поднимая головы с подушки, она неотступно следила за ним беспокойным взглядом, ее мучил страх, что Жак и в этот вечер не решится убить Рубо. Движимая инстинктом женщины-самки, рабски преданной тому мужчине, к которому она испытывает страсть, и бессердечной к человеку, который всегда оставлял ее холодной, она жаждала лишь одного — покончить с постылой жизнью и все начать сызнова. Избавиться от того, кто стоит поперек пути, — что может быть естественнее? Казалось, Северина даже не задумывается над тем, какое отвратительное преступление готовит: как только она переставала обсуждать кровавые подробности своего ужасного замысла, к ней снова возвращалось обычное спокойствие, и на ее улыбающемся невинном личике появлялось выражение нежной покорности. Северина с изумлением подметила в так хорошо ей знакомом облике Жака нечто новое и пугающее. Все тот же мягкий овал лица, те же вьющиеся волосы, те же черные усы, те же карие глаза с золотистыми точками, но вот нижняя челюсть так сильно выступает сейчас вперед, что обезображивает это красивое лицо, сообщая ему необыкновенно свирепое выражение. Проходя мимо, Жак, словно нехотя, посмотрел на нее, и молодой женщине почудилось, что его блестящие глаза подернулись какой-то красноватой пеленою; затем он резко отпрянул. Отчего он так сторонится ее? Неужто ему опять изменяет решимость? С некоторых пор Северина, не подозревавшая, разумеется, что Жак в любую минуту способен убить ее, объясняла себе безотчетный страх, охватывавший ее в присутствии любовника, предчувствием близкого разрыва. И вдруг она с пугающей ясностью поняла, что если Жак и на сей раз не осмелится нанести смертельный удар, то он убежит и никогда больше к ней не возвратится. И тогда она решила, что принудит его убить, сама придаст ему необходимое мужество. В эту минуту мимо опять проходил поезд — длинный товарный состав, и любовникам, подавленным воцарившимся между ними гнетущим молчанием, показалось, будто нескончаемая вереница вагонов тащится уже целую вечность. Опершись на локоть, Северина выжидала, пока грохочущий ураган замолкнет вдали, посреди уснувших холмов и лощин.

— Еще целых четверть часа, — вырвалось у Жака. — Он уже миновал Бекурский лес, прошел полпути. Ах, как мучительно тянется время!

Машинист подошел к окну, потом обернулся и внезапно увидел, что Северина в одной сорочке стоит у кровати.

— А что, если нам взять лампу и спуститься вниз? — предложила она. — Осмотришь прихожую, выберешь для себя удобное место, я при тебе отопру дверь, и ты рассчитаешь силу удара.

Он вздрогнул и отшатнулся.

— Нет, нет! Никакой лампы!

— Да ведь мы ее после унесем. Но сейчас надо во всем хорошенько разобраться.

— Нет, нет! Ложись в постель.

Однако Северина не послушалась, больше того — она направилась прямо к нему, и на губах ее появилась при этом победоносная и властная улыбка женщины, которая понимает, что она желанна, и сознает свое могущество. Если она сейчас обовьет его руками, он, конечно же, уступит обаянию ее тела и сделает все, что она прикажет! И, стремясь окончательно подчинить себе любовника, она продолжала ласковым голосом:

— Что с тобой творится, дорогой? Можно подумать, ты боишься меня. Только я к тебе подойду, ты уже отстраняешься. Ты, видно, не понимаешь, как я нуждаюсь теперь в тебе, как важно мне ощущать, что ты здесь, рядом, что между нами — полное согласие навеки, слышишь, навеки!

Северина все приближалась, и Жак, пятясь, оказался у самого стола, дальше ему уже некуда было отступать, а она стояла перед ним, ярко освещенная лампой. Никогда еще Жак не видал ее такой: волосы молодой женщины были высоко подобраны, сорочка спустилась так низко, что открывала шею и грудь. Он задыхался, тщетно борясь с собой, но отвратительная дрожь уже охватывала его, кровь яростной волною кинулась ему в голову. Он все время помнил, что нож тут, на столе, позади него, он почти физически осязал его — надо было только протянуть руку!

Собрав последние силы, Жак пролепетал:

— Умоляю тебя, ляг…

Выходит, она не ошиблась — он дрожит потому, что хочет ее! И при этой мысли Северина ощутила гордость. Чего ради станет она его слушаться? В эту минуту ей хотелось, чтобы Жак любил ее так неистово, как только возможно, чтобы они оба обезумели от страсти! Гибким, кошачьим движением она еще теснее прильнула к нему.

— Обними же меня, дорогой… Обними крепче, как один только ты умеешь… Это придаст нам мужества… Да, мужества — ведь мы в нем нуждаемся! Мы должны предаваться любви не так, как все другие, а с куда большей страстью, раз уж мы идем на такое дело… Обними же меня от всего сердца, от всей души!

У Жака пересохло в горле, ему нечем было дышать. В голове у него нестерпимо гудело, он почти ничего не слышал; казалось, жгучее пламя лижет уши и затылок, жжет пятки, пронизывает все тело, в недрах его существа просыпался неукротимый зверь, неподвластный ему. Глядя на полуголую Северину, Жак словно пьянел, руки выходили у него из повиновения. А она с силой прижималась к нему голой грудью, выгибала нежную и белую, бесконечно соблазнительную шею; исходивший от нее душный и терпкий аромат вызывал в нем мучительное головокружение, все стремительно вертелось перед глазами, и воля — раздавленная и уничтоженная — окончательно покидала его.

— Обними же меня, дорогой, у нас остаются считанные минуты… Рубо сейчас явится. Если он шел быстро, то может постучаться каждую секунду… Заранее спуститься ты не хочешь, так хоть запомни хорошенько: когда я отопру, ты укроешься за дверью и, смотри же, не мешкай, а бей сразу, сразу, чтобы поскорее со всем этим покончить… Я так тебя люблю, мы будем бесконечно счастливы! Он — скверный человек, он меня истерзал, он — единственная помеха нашему счастью… Обними же меня, обними крепче, крепче! Возьми меня всю, я хочу раствориться в тебе без остатка!

Жак, не оглядываясь, шарил правой рукой по столу, пока не нащупал нож. Одно мгновение он стоял, не шевелясь и судорожно сжимая его в кулаке. Он ощущал ненасытную жажду мести, стремление отплатить за давние обиды, само воспоминание о которых уже изгладилось из его памяти! В нем поднималась дикая злоба, передававшаяся из поколения в поколение, от самца к самцу — со времени первой женской измены, совершенной во мраке пещер! Он в упор смотрел на Северину безумными глазами, теперь им владело лишь одно желание — убить ее и закинуть за спину, как добычу, вырванную из рук соперников. Врата ужаса распахнулись, а за ними разверзлась мрачная бездна низменной страсти — она властно требовала завершить любовь смертью, убить, чтобы безраздельно обладать.

— Обними, ну обними же меня…

Северина, запрокинув голову и еще больше открыв голую шею и грудь, с нежной мольбой потянулась к нему. И увидя — точно в отблеске пламени — эту белоснежную, зовущую плоть, он стремительно занес нож над головой. Сверкающее лезвие мелькнуло у нее перед глазами, и ошеломленная Северина в ужасе отшатнулась.

— Жак, господи, Жак!.. Меня? За что? За что?

Заскрежетав зубами, он молча накинулся на нее и после короткой борьбы прижал к кровати. Потерянная, беззащитная, в изодранной сорочке, она все еще пыталась уйти от удара.

— За что? Господи, за что?

Жак всадил ей нож в горло, и она навсегда умолкла. Нанося удар, он повернул оружие в ране, словно рука его повиновалась кровожадному инстинкту, — точно таким же ударом был убит старик Гранморен — нож вошел в горло в том же месте и с той же бешеной силой. Крикнула ли Северина? Жак этого так и не узнал. В тот самый миг, как вихрь, пронесся курьерский поезд из Парижа, пронесся с таким неистовым грохотом, что весь дом заходил ходуном; и она умерла, будто сраженная этим страшным порывом бури.

Остолбенев, Жак смотрел на Северину, распростертую у его ног, возле самой кровати. Грохочущий поезд уже исчезал вдали, в красной комнате стояла теперь гнетущая тишина, а он все смотрел и смотрел на убитую. На фоне красных обоев и красного полога возник и все ширился красный поток: кровь фонтаном била из шеи несчастной, струилась по ее груди и животу, сбегала к бедру, и тяжелые капли ударялись о паркет. Разорванная сорочка намокла. Он никогда бы не поверил, что в такой хрупкой женщине столько крови. И Жак не в силах был отвести взор от своей жертвы, смерть обезобразила ее миловидное, нежное и покорное личико, превратив его в застывшую маску невыразимого ужаса. Черные волосы Северины встали дыбом и походили теперь на мрачный пугающий шлем, выкованный из тьмы. Вылезшие из орбит светло-голубые глаза, казалось, все еще испуганно и растерянно вопрошали, стремясь проникнуть в зловещую тайну: «За что, за что он убил меня?» И чудилось, что Северину раздавила и уничтожила роковая неотвратимость убийства; кроткая и простодушная, вопреки всему, она была безвольной игрушкой судьбы, жизнь безжалостно втоптала ее в кровь и в грязь, она погибла, так ничего и не поняв.

Жак удивленно прислушался. Что это? Тяжелое сопение зверя, грозное хрюканье кабана, рыканье льва? И он тут же успокоился — нет, эти звуки вырывались из его собственной груди. Наконец-то он утолил свою ненасытную жажду, наконец-то убил! Да, убил! Им овладела неистовая радость, он весь содрогался от нестерпимого наслаждения, вечно мучившее его желание осуществилось! И Жака переполнило тщеславие самца, почуявшего себя безраздельным владыкой. Он убил женщину, теперь он овладел ею так, как давно уже стремился, он взял у нее все, даже жизнь! Ее нет больше, и она никогда уже не будет никому принадлежать. И тут его внезапно пронзило воспоминание о другом трупе, о трупе старика Гранморена, который он увидел в ту грозную ночь всего лишь в пятистах метрах отсюда. Да, это нежное, белое женское тело, все в красных полосах крови, точно так же походило на груду тряпья, на сломанного паяца, еще только недавно в нем билась жизнь, и вот под ударом ножа оно разом обмякло! Итак, свершилось. Он убил, и бездыханное тело недвижно лежит перед ним. Как и Гранморен, Северина тяжело рухнула наземь, но упала она не ничком, а навзничь, ноги ее были раздвинуты, левая рука прижата к груди, а правая согнута и словно наполовину вырвана из плеча. Ведь именно в ту ночь, когда сердце его колотилось с такой силой, будто хотело выпрыгнуть из груди, он дал себе слово — отважиться в свой черед, ибо при виде зарезанного человека в нем пробудилась похожая на похоть болезненная тяга к убийству. Надо только не трусить, уступить давнему желанию, вонзить нож! С тех пор в нем росло и крепло это свирепое стремление, и весь последний год Жак неумолимо шел к роковой развязке; даже когда он покоился на груди этой женщины, а она осыпала его поцелуями, в недрах его существа не прекращалась глухая работа; да, между обоими смертоубийствами существовала нерасторжимая связь, казалось, первое с неумолимой логикой привело ко второму.

Послышался оглушительный грохот, дом затрясся, и Жак вышел из оцепенения, в которое он незаметно впал, созерцая убитую им Северину. Уж не высаживают ли дверь? Не явились ли арестовать его? Он обернулся — никого! В комнате по-прежнему стояла гнетущая гробовая тишина. Ах да, просто еще один поезд прошел! Сейчас во входную дверь постучит Рубо, которого он собирался убить! А он и думать забыл о нем… Жак еще ни о чем не жалел, но уже поражался собственному безрассудству. Что такое? Как все это произошло? Женщина, которую он любил и которая страстно его любила, лежит на полу с перерезанным горлом, а ее муж, служивший помехой его счастью, жив и под покровом мрака с каждым шагом приближается сюда. Он так и не сумел дождаться Рубо, которого уже несколько месяцев щадил под влиянием воспитанных в нем, Жаке, гуманных взглядов и идей, выработанных целым рядом предшествующих поколений; и, хотя это противоречило его собственным интересам, он подчинился жившей в нем жажде насилия, той врожденной тяге к убийству, которая в первобытных чащобах стравливала между собою свирепых, как звери, дикарей. Разве, убивая, повинуются голосу разума? Нет, на убийство толкает яростный порыв, древний зов крови, он — отголосок давно забытых схваток, когда человек защищал свою жизнь и испытывал острую радость от сознания собственной силы. Жак ощущал теперь только пресыщение и усталость, он был растерян и тщетно пытался осмыслить случившееся: вот наконец исполнилось так долго терзавшее его желание, а им владеет лишь удивление да горестное понимание, что он совершил нечто непоправимое. Вид несчастной Северины стал ему нестерпим: она неотступно смотрела на него окостеневшими глазами, в которых застыл ужасный вопрос. Он отвел было взгляд, и внезапно ему почудилось, что в изножье кровати возникла фигура какой-то женщины в белом. Кто это? Призрак убитой? Но тут Жак узнал Флору. Она уже являлась ему, когда он метался в горячке после крушения. Разумеется, она теперь торжествует, она отомщена! Он весь похолодел от страха и невольно спросил себя, что удерживает его до сих пор в этой комнате. Он убил, он досыта, допьяна напился ужасного отравленного вина преступления… И, споткнувшись о лежавший на полу нож, Жак выбежал из спальни, ринулся вниз по лестнице, распахнул парадную дверь, словно проем черного хода показался ему недостаточно широким, и выскочил наружу — в кромешную тьму; еще несколько секунд слышался его бешеный бег, потом все стихло. Жак даже ни разу не обернулся, не взглянул на зловещий дом, стоявший наискось от полотна, возле самых рельсов, это унылое, заброшенное жилище с раскрытыми настежь дверьми, казалось, отныне целиком принадлежит смерти.

В ту ночь Кабюш, как это не раз бывало и прежде, перелез через живую изгородь и бродил под окнами Северины. Ему было известно, что она ждет приезда Рубо, и поэтому он не удивился, что сквозь щель в ставне просачивается свет.

Но внезапно он замер от неожиданности: с крыльца кубарем скатился какой-то человек и, как стрела, исчез во тьме.

О погоне за таинственным беглецом не могло быть и речи; каменолом, испуганный и встревоженный, нерешительно топтался перед распахнутой настежь дверью, которая зияла, точно черная пасть. Что произошло? Не войти ли ему? В доме стояла гнетущая тишина, оттуда не доносилось ни малейшего шороха — только на втором этаже виднелось яркое пятно горящей лампы, — и сердце Кабюша сжалось от предчувствия беды.

Наконец он решился и начал ощупью подниматься наверх. Перед открытой дверью спальни опять остановился. Лампа горела ровным светом, и издали ему померещилось, будто возле кровати, прямо на полу, лежит целая груда дамских юбок. Должно быть, Северина разделась и легла. Кабюша охватило глубокое смятение, кровь бешено застучала в висках, и, понизив голос, он робко окликнул ее по имени. И тут только он заметил кровь, все понял и с диким, душераздирающим воплем кинулся в комнату. Господи! В каком она виде: зарезана и безжалостно брошена здесь в одной сорочке! Ему почудилось, будто несчастная еще хрипит, Кабюш пришел в такое отчаяние, его охватил такой болезненный стыд оттого, что она умирает на его глазах совершенно раздетая, что он, повинуясь неодолимому порыву, как брат, поднял ее на руки, перенес на постель и прикрыл простынею. Разжав объятия — он в первый и последний раз обнимал Северину, — Кабюш обнаружил, что его руки и грудь в крови, в ее крови! И в то же мгновение он заметил Рубо и Мизара. Увидев, что все двери широко распахнуты, они также решили войти. Муж задержался потому, что остановился поболтать с путевым сторожем, и тот, не желая прерывать беседу, проводил его затем до самого дома. Оба оторопело уставились на каменолома, у которого руки были забрызганы кровью, как у мясника.

— Точно таким ударом прикончили председателя суда Гранморена, — пробормотал наконец Мизар, оглядев рану на шее убитой.

Рубо ничего не ответил и только кивнул, он не в силах был отвести взор от Северины — на ее лице лежала печать невыразимого ужаса, черные волосы встали дыбом, а в неестественно расширенных голубых глазах навеки застыл вопрос: «За что?»

Три месяца спустя, теплой июньской ночью, Жак вел в Гавр курьерский поезд, вышедший из Парижа в шесть тридцать вечера. Его теперешняя машина — новехонький паровоз номер 608 — досталась ему, как он выражался, девушкой, и он начинал уже понемногу к ней привыкать: она была не слишком покладиста, напротив — порывиста и капризна, как те молодые кобылицы, которых приходится долго объезжать, прежде чем они научатся ходить в упряжке. И Жак часто бранил ее, с грустью вспоминая при этом о «Лизон»; да, за этой машиной надо следить в оба, тут ни на миг не снимешь руку с маховика, регулирующего изменение хода! Однако ночь была такая теплая и чудесная, что Жак невольно смягчился и не мешал машине порывисто мчаться вперед, довольный тем, что может дышать полной грудью. Никогда еще он не чувствовал себя так хорошо, он не испытывал ни малейших угрызений совести, на душе у него было легко, и ничто не омрачало его безоблачного настроения.

Жак, как правило, никогда не разговаривал в пути, но в тот вечер он то и дело подшучивал над своим кочегаром — все тем же Пеке.

— Что это? Вы нынче, видать, кроме воды, ничего в рот не брали: вас что-то даже ко сну не клонит?

Пеке и вправду, против обыкновения, был трезв и необыкновенно мрачен. Он угрюмо буркнул в ответ:

— Кто хочет видеть, тому не до сна!

Машинист бросил на него настороженный взгляд, как человек, у которого не совсем чиста совесть. Дело в том, что на прошлой неделе Жак согрешил с подружкой кочегара, неуемной Филоменой, которая давно уже терлась возле него, как влюбленная кошка. Он не просто уступил мимолетному желанию, он хотел прежде всего произвести опыт и понять, окончательно ли он исцелился теперь, когда удовлетворил наконец свою чудовищную потребность. Сможет ли он обладать женщиной, не вонзив ей при этом нож в горло? Они были близки уже дважды, и Жак ни разу не заметил каких бы то ни было тревожных симптомов — ни внезапной дурноты, ни роковой дрожи. Его отличное расположение духа, довольный, смеющийся вид и объяснялись, хотя он этого сам не подозревал, радостным ощущением, что отныне он такой же человек, как все другие.

Пеке открыл топку паровоза, чтобы подбросить туда угля, но машинист остановил его:

— Нет, нет, зачем ее пришпоривать, она и так резво бежит.

Кочегар разразился грубой бранью:

— Резво! Как бы не так!.. Ничего не скажешь: хороша штучка, гнусная тварь!.. Как вспомню, что, бывало, еще бранили ту, нашу старую, послушную «Лизон»!.. А эта потаскуха заслуживает лишь доброго пинка в зад!

Жак, сдержав раздражение, ничего не ответил. Он прекрасно понимал, что их былая любовь втроем безвозвратно миновала: тесная дружба, связывавшая его самого, кочегара и их машину, прекратилась со смертью «Лизон». Теперь они ссорились по любому пустяку — из-за слишком сильно завернутой гайки, из-за небрежно подброшенной лопаты угля. И Жак мысленно дал себе слово держаться поосмотрительнее с Филоменой, он не хотел, чтобы дело дошло до открытой войны между ним и кочегаром, с которым они долгие часы стояли рядом на узком трясущемся мостике — площадке мчавшегося паровоза. Прежде Пеке испытывал благодарность к машинисту за то, что тот никогда не придирается к нему, дает изредка вздремнуть и разрешает доедать свой завтрак, и он вел себя, как верный пес, готовый из преданности к хозяину перегрызть любому глотку; вот почему они жили как братья, которых роднит повседневная опасность, не нуждались даже в словах и молча понимали друг друга. Но начни они ссориться, и жизнь их быстро превратится в ад: мыслимое ли дело долгими часами трястись на паровозе рядом с ненавистным тебе человеком? Только неделю назад администрация Компании была вынуждена расформировать паровозную бригаду курьерского поезда Париж — Шербур: былые друзья переругались из-за какой-то красотки, машинист стал помыкать кочегаром, а тот перестал его слушаться; начались драки, подлинные битвы в пути, когда оба забывали, что за ними на огромной скорости катятся вагоны, набитые пассажирами.

Пеке назло машинисту еще дважды подбрасывал уголь в топку — он, без сомнения, искал ссоры; однако Жак делал вид, будто ничего не замечает и всецело поглощен управлением, он только то и дело поворачивал маховичок инжектора, чтобы уменьшить давление пара в котле. Воздух был удивительно мягкий, и прохладный ветерок, возникавший при движении поезда, необыкновенно освежал в эту жаркую июньскую ночь! Когда в пять минут двенадцатого курьерский поезд прибыл в Гавр, Жак и Пеке принялись мыть паровоз, казалось, в таком же добром согласии, как в былое время.

Они уже собрались покинуть паровозное депо, чтобы направиться спать на улицу Франсуа-Мазлин, как вдруг их окликнул женский голос:

— Куда это вы торопитесь? Зайдите на минутку!

То была Филомена; стоя на крылечке своего дома, она, должно быть, поджидала Жака. Заметив Пеке, она с нескрываемой досадой передернула плечами, однако решила пригласить обоих: ради удовольствия поболтать с новым любовником стоило примириться с присутствием прежнего.

— Отстань, слышишь! — огрызнулся Пеке. — Чего пристаешь, мы спать хотим.

— До чего ж ты любезен! — весело отозвалась Филомена. — Но господин Жак не такой грубиян, как ты, он не откажется выпить с дамой стаканчик вина… Не правда ли, господин Жак?

Машинист из осторожности уже подумал было отказаться, но тут кочегар неожиданно согласился: как видно, он решил понаблюдать за Жаком и Филоменой, чтобы понять, справедливы ли его подозрения. Все трое вошли в кухню и уселись за стол, Филомена принесла рюмки и бутылку водки, затем, понизив голос, сказала:

— Постарайтесь только не очень шуметь, наверху спит брат, а он не любит, когда у меня гости.

Разливая водку, Филомена прибавила:

— Кстати, слыхали, мамаша-то Лебле нынче утром околела… О, я давно предсказывала: коли старуху переселят в ту квартиру — ведь это сущая темница, — она недолго протянет. Ну, она и промаялась там месяца четыре, просто желчью исходила, что ничего не видит, окромя цинковой кровли навеса… Но только доконало ее другое: в последнее время она уж и вовсе не поднималась с кресла и не могла больше шпионить по своей привычке за мадемуазель Гишон и начальником станции. Старуха ужасно как бесилась, что никак не поймает их вдвоем, из-за этого она и померла.

Филомена остановилась, отхлебнула глоток и со смехом воскликнула:

— А ведь они, бьюсь об заклад, спят друг с другом. Но уж до того хитры! Все шито-крыто, не подкопаешься!.. Сдается мне все же, что эта пигалица, госпожа Мулен, как-то их застукала вечерком. Но ее им опасаться нечего, она-то не проболтается: во-первых, дура дурой, а потом, ее муж как-никак помощник господина Дабади…

Филомена опять умолкла, но тут же прибавила:

— Да, чуть не забыла, ведь на той неделе в Руане начинается дело Рубо.

До сих пор Жак и Пеке слушали ее, не вставляя ни слова. Кочегар находил только, что его любовница уж больно разговорчива: никогда еще, наедине с ним, она не вела таких длинных речей; он не сводил глаз с Филомены и, видя, как возбуждает ее общество машиниста, с каждой минутой испытывал все более жгучую ревность.

— Да, — невозмутимо откликнулся Жак, — мне пришла повестка из суда.

Филомена подскочила к молодому человеку, радуясь возможности коснуться его хотя бы локтем.

— Я тоже выступаю как свидетельница… Ах, господин Жак, меня ведь и о вас спрашивали, хотели выведать всю подноготную о ваших отношениях с несчастной госпожою Рубо, и вот, когда меня допрашивали, я так прямо и заявила следователю: «Да он, сударь, ее обожал, разве мог он ей зло причинить?» Ведь я не раз видала вас вместе, и уж кому было это подтвердить, как не мне?

— О, за себя-то я не тревожусь, — проговорил Жак, небрежно махнув рукой, — ведь я подробно, час за часом, объяснил им, как провел тот день… Уж если Компания оставила меня на службе, значит, нашли, что я вне всяких подозрений.

Наступило молчание, все трое, не спеша, выпили.

— Просто жуть берет, — снова заговорила Филомена. — Какой все-таки изверг, этот Кабюш! Когда его взяли, он был весь в крови несчастной госпожи Рубо. Встречаются же такие кретины: зарезал женщину лишь потому, что хотел ею обладать! Но что за толк? Ведь вето уж нет на свете?.. Сколько жить буду, не забыть мне никогда, как господин Кош прямо на платформе задержал Рубо. Я сама при этом была. Рубо, похоронив жену, наутро преспокойно вышел на дежурство, а неделю спустя все и произошло. Господин Кош как ударит его по плечу да как выпалит: так, мол, и так, у меня, дескать, приказ отвести вас в тюрьму! Подумать только, их, бывало, водой не разольешь — все ночи напролет дулись в карты! Правда, удивляться тут нечего, на то он и полицейский комиссар: коли прикажут, отца и мать на гильотину отправит! Такая уж у него собачья служба. Впрочем, Кошу на все наплевать! Я тут на днях проходила мимо Коммерческого кафе и видела: сидит он себе за столом и карты тасует, прежний-то приятель занимает его не больше, чем турецкий султан!

Пеке заскрипел зубами и трахнул кулаком по столу:

— Проклятье! Да будь я на месте этого рогача Рубо!.. Вот вы спали с его женою. Кто-то другой ее зарезал! А мужа судить собираются… Ну, как тут не лопнуть от бешенства?!

— Эх ты, дуралей! — вмешалась Филомена. — Да ведь Рубо обвиняют, будто он подговорил Кабюша убрать жену; да, да, все это, по слухам, вышло из-за денег! У Кабюша при обыске, говорят, нашли часы председателя суда Гранморена, помните, того самого, которого года полтора назад прямо в вагоне зарезали. Так вот, оба эти убийства связали вместе и такую кашу заварили, что сам черт ногу сломит! Я-то вам ничего толком объяснить не сумею, но обо всем этом было в газете напечатано, целых две колонки заняло.

Жак был рассеян и едва слушал ее. Потом пробормотал:

— Зачем нам ломать себе голову? Разве нас это касается?… Если уж сами судьи не знают, что делают, то мы и подавно не узнаем.

Щеки его покрылись бледностью, он вперил взор в пространство и медленно проговорил:

— Как бы там ни было, а ее, бедняжки, уж нет… Бедная, бедная Северина!..

— Черт побери!.. — вновь взорвался Пеке. — У меня тоже есть жена, и если какой мерзавец вздумает к ней прикоснуться, я их обоих придушу. И пусть мне потом рубят голову, начхать я на это хотел.

Опять воцарилось молчание. Филомена снова наполнила рюмки и с деланным смехом повела плечами. Но в действительности она изрядно струхнула и исподтишка бросила испытующий взгляд на кочегара. С той поры как тетушка Виктория сломала ногу и, став калекой, вынуждена была оставить прибыльную должность в дамской уборной, а потом нашла себе пристанище в доме призрения, Пеке заметно опустился — он ходил теперь грязный и чуть ли не в отрепьях. Сразу было видно, что он лишился снисходительной и по-матерински заботливой супруги, которая опускала в его карман серебряные монеты и чинила ему одежду, не желая, чтобы его сожительница в Гавре обвиняла ее в том, будто она плохо следят за их общим мужем. И Филомена, которую восхищал всегда опрятный и подтянутый Жак, в последнее время начала воротить нос от кочегара.

— Уж не свою ли парижскую супружницу ты задумал удавить? — спросила она с вызовом. — Только зря боишься — кто на нее позарится?

— Ее ли, другую ли — там видно будет! — огрызнулся Пеке.

Но Филомена уже чокалась с ним, спеша все обратить в шутку.

— За твое здоровье, слышишь! Да принеси-ка мне свое белье, я его постираю да заштопаю, а то, по правде сказать, твой вид не делает теперь чести ни мне, ни ей… За ваше здоровье, господин Жак!

Машинист встрепенулся, словно пробудившись от сна. После убийства Северины он еще ни разу не испытал угрызений совести, больше того — в нем возникло чувство какого-то облегчения и физического здоровья; однако порою перед ним вставал образ несчастной женщины, и Жак, который в обычное время был человеком мягким, жалел ее до слез. Он чокнулся с Филоменой и, чтобы скрыть замешательство, торопливо сказал:

— Знаете, а ведь скоро война начнется.

— Быть того не может! — вскричала Филомена. — Это с кем же?

— С пруссаками… Да, да, все заварилось из-за какого-то их принца, он вздумал заделаться испанским королем. Вчера в палате только о том и говорили.

Филомена не на шутку огорчилась.

— Вот так так! Хорошенькая история! Мало они нам дурили голову своими выборами, голосованием да бунтами в Париже!.. Ведь коли начнется драка, верно, всех мужчин заберут?

— О, наше дело — сторона! Нельзя же нарушить работу железных дорог… Вот только покоя нам теперь не будет — придется перевозить войска и всякие припасы! Ну, ничего: если заварится каша, станем выполнять свой долг.

Сказав это, Жак поднялся с места: Филомена под столом притронулась ногой к его колену; заметивший это Пеке налился кровью и стиснул кулаки.

— Пойдем спать, уже поздно.

— Да, так-то оно лучше! — пробурчал кочегар.

Он так свирепо сжал руку Филомене, что у нее косточки захрустели. Едва сдержав крик боли, она увидела, что Пеке с яростью допивает водку, и успела шепнуть Жаку:

— Берегись, он в пьяном виде сущий зверь!

В это мгновение на лестнице послышались тяжелые шаги — кто-то спускался, — и Филомена испуганно пробормотала:

— Брат! Удирайте, удирайте скорей!

Отойдя шагов на двадцать от дома, мужчины услышали звук оплеух, сопровождавшийся дикими воплями. Видно, брат задал Филомене трепку по всем правилам, он учил ее, как девчонку, попавшуюся в тот самый миг, когда она уже запустила руку в горшок с вареньем. Машинист остановился и решил было вступиться за нее, но кочегар удержал его.

— Вам-то что? Ведь вас это не касается… Ах, шлюха проклятая! Да хоть бы он ее насмерть забил!

Жак и Пеке дошли до дома на улице Франсуа-Мазлин и молча улеглись. Их постели, помещавшиеся в узкой комнатенке, стояли почти впритык; и еще долго оба лежали без сна, с открытыми глазами, и каждый прислушивался к дыханию другого.

Процесс Рубо должен был начаться в Руане в понедельник. Дело это превратилось в подлинный триумф для следователя Денизе, в судейских кругах не уставали его хвалить и поражались тому, как ловко довел он до конца дознание по такому запутанному и темному делу; говорили, что это подлинный образец тонкого анализа и логического метода воссоздания истины; словом, Денизе прослыл необыкновенно талантливым следователем.

Он прибыл в Круа-де-Мофра через несколько часов после того, как было совершено убийство, и первым делом приказал взять под стражу Кабюша. Все неопровержимо свидетельствовало против каменолома — и то, что тот был весь в крови, и то, что, по словам Рубо и Мизара, они застали его возле трупа Северины в каком-то невменяемом состоянии. Допрашивая Кабюша, следователь потребовал объяснить, как и почему он очутился в комнате убитой; каменолом в ответ принялся бессвязно рассказывать какую-то историю, показавшуюся Денизе до того нелепой и банальной, что он, слушая, только пренебрежительно пожимал плечами. Надо сказать, следователь приготовился к такого рода басне: преступник, как правило, всегда сочиняет небылицы о несуществующем убийце, будто бы скрывшемся во мраке тотчас же после преступления. Разумеется, этот оборотень, умчавшийся, как вихрь, теперь уже далеко… В довершение всего, когда Кабюша спросили, что он делал возле дома в такой поздний час, он смешался и сперва наотрез отказался отвечать, а потом заявил, что просто гулял. Версия обвиняемого походила на детский лепет: как было поверить в существование таинственного незнакомца, который, убив человека, спасается бегством, оставив все двери распахнутыми настежь и ничего не тронув и не украв? Откуда он взялся? Зачем совершил убийство? Узнав в самом начале дознания о связи машиниста с покойной Севериной, следователь захотел установить, где был в день убийства Жак Лантье; сам обвиняемый показал, что проводил машиниста до Барантена и тот сел при нем в поезд, отходивший в четыре часа пятнадцать минут дня, а содержательница постоялого двора в Руане клялась всеми святыми, что молодой человек, пообедав, тут же завалился спать и вышел из своей комнаты лишь на следующее утро, часов в семь. К тому же любовник не станет без всякого резона убивать обожаемую им женщину, с которой ни разу даже не поссорился. Это просто нелепость! Нет, нет! Ведь налицо другой, явный преступник, рецидивист, которого застигли на месте преступления: руки у него были в крови, а у самых ног валялся нож! И эта тупая скотина еще тщится обмануть правосудие своими россказнями, от которых буквально уши вянут!

Однако тут Денизе, несмотря на владевшее им убеждение в виновности каменолома и на свой безошибочный нюх, которому он, по собственному признанию, доверял больше, чем уликам, ненадолго заколебался. Дело в том, что при первом обыске в лачуге Кабюша, стоявшей в самой чаще Бекурского леса, не обнаружили ничего предосудительного. Подозрение в краже отпало, и следовало отыскать другой убедительный мотив преступления. И вот, допрашивая Мизара, Денизе внезапно отыскал недостающее звено: путевой сторож сообщил ему, что видел, как однажды ночью Кабюш перелез через стену, ограждавшую дом, и подглядывал в окно за раздевавшейся Севериной. Машинист на допросе без всяких обиняков рассказал все, что знал: по его словам, каменолом безмолвно обожал г-жу Рубо, питал к ней пылкую страсть и просто ходил за нею по пятам, стараясь услужить ей во всем. Итак, сомнений больше не оставалось: Кабюшем двигала животная страсть; и следователь без труда восстановил весь ход событий: преступник, у которого, должно быть, имелся ключ, проникает в дом, но в растерянности оставляет дверь открытой, затем завязывается борьба, которая заканчивается гибелью жертвы, после чего негодяй пытается изнасиловать убитую им женщину — за этим занятием его и застал муж. Оставалось еще только одно, не совсем понятное обстоятельство: каменолом знал, что Рубо должен приехать в тот вечер, зачем же он выбрал столь неподходящее время для задуманного им злодеяния — ведь муж мог захватить его на месте преступления! Однако, по здравом размышлении, становилось ясно, что и это обстоятельство оборачивается против обвиняемого: очевидно, он не в силах был обуздать свою неистовую страсть, он пришел в исступление, поняв, что утром Северина навсегда покинет Круа-де-Мофра, в решил воспользоваться тем, что она ненадолго осталась тут в одиночестве. С этой минуты Денизе окончательно и бесповоротно проникся уверенностью в виновности Кабюша.

Измученный допросами, во время которых следователь искусно сбивал его с толку неожиданными замечаниями, Кабюш, даже не подозревавший о ловушках, которые ему расставлял Денизе, упрямо придерживался своей первой версии. Он, мол, вышел прогуляться на дорогу, хотел подышать свежим ночным воздухом, и вдруг какой-то человек чуть не налетел на него и так стремительно исчез в темноте, что он даже не заметил, в какую сторону тот кинулся. И тогда, не на шутку встревожившись, он бросил взгляд на дом и заметил, что входная дверь широко распахнута. Когда он решился наконец войти и подняться наверх, то обнаружил, что Северина недвижимо лежит на полу, она глядела на него широко раскрытыми глазами, и он, думая, что она жива, поднял еще теплое тело и опустил его на постель, при этом он, дескать, и вымазался в крови. Вот все, что он знает, упорно твердил Кабюш и повторял свои показания, не изменяя в них ни единой подробности; возникало впечатление, что он накрепко затвердил заранее придуманную историю. Если же у него пытались выведать еще что-нибудь, этот неотесанный верзила испуганно умолкал с таким видом, будто он не может понять, чего от него хотят. Когда Денизе стал расспрашивать Кабюша о чувствах, которые тот питал к покойнице, каменолом покраснел, как мальчишка, оскорбленный в своей первой любви; он все полностью отрицал, говоря, что ему никогда и в голову не могло прийти лечь в постель с этой дамой: одна такая мысль казалась ему дурной и постыдной; на таившееся в самой глубине его души чувство к Северине Кабюш смотрел как на что-то необычайно деликатное и даже таинственное, о чем и говорить-то ни с кем не подобает. Нет, нет! Он не любил г-жу Рубо, он вовсе ее не хотел, и теперь, когда она умерла, никто на свете не принудит его говорить об этом и тем самым совершать кощунство. Однако столь упрямое отрицание фактов, подтвержденных несколькими свидетелями, только еще больше вредило Кабюшу. Следователь полагал, что обвиняемый, конечно же, будет стремиться скрыть владевшую им бешеную страсть к несчастной женщине, ради утоления которой он даже зарезал ее. Когда, сопоставив все доказательства, Денизе попытался вырвать у Кабюша признание и для этого нанес каменолому решительный удар, прямо обвинив его в том, что он убил и изнасиловал Северину, тот пришел в ярость и принялся дико кричать? Как? Выходит, он убил ее да еще хотел изнасиловать? Он, смотревший на нее, как на святую! Пришлось кликнуть жандармов, они схватили обвиняемого за плечи, а он бешено рвался из их рук и грозил разнести к чертям всю эту грязную лавочку! Словом, выяснилось, что Кабюш — крайне опасный субъект, что он только прикидывался смирным, а на самом деле это — необыкновенно свирепый негодяй, способный на самое ужасное преступление.

Некоторое время дознание не двигалось с места: всякий раз, когда Кабюшу предъявляли обвинение в убийстве, он приходил в ярость и вопил, что зарезал Северину вовсе не он, а какой-то мерзавец, который тут же и скрылся; однако Денизе внезапно наткнулся на улику, сразу же придавшую иную окраску всему делу и увеличившую его значение. Следователь, по его собственному выражению, нюхом чуял истину: повинуясь какому-то наитию, он решил самолично произвести вторичный обыск в логове Кабюша и обнаружил за одной из балок тайничок, где были спрятаны несколько носовых платочков и пара дамских перчаток, а под ними лежали золотые часы, которые Денизе тотчас же признал; торжеству его не было границ, ведь то были часы председателя суда Гранморена, которые следователь в свое время так долго и безуспешно разыскивал: массивные, украшенные монограммой, на их крышке с внутренней стороны имелся фабричный номер — 2516. Денизе был как громом поражен: неожиданная находка проливала на дело яркий свет, связывала воедино прошлое и настоящее, и он сам восторгался той неумолимой логикой, с какой теперь можно было объяснить все факты. Эта улика могла иметь столь далеко идущие последствия, что Денизе сначала ничего не сказал Кабюшу о часах и только допытывался, откуда у него взялись эти перчатки и платки. У каменолома чуть было не слетело с уст признание: да, он обожал покойницу, да, он страстно любил ее, он даже украдкой прижимал к губам платья, в которых она ходила, подбирал и уносил к себе мелочи, которые она теряла или выкидывала — обрывки шнурков, крючки, шпильки! Но в последний миг непобедимый стыд, рожденный целомудрием, не дал ему заговорить. А когда следователь решил наконец показать обвиняемому часы, тот оторопело уставился на них. Кабюш сразу все вспомнил: как он вытащил из-под подушки у Северины платок и унес его к себе, точно добычу; развернув платок, он с изумлением обнаружил, что в него завернуты часы; они так и остались за балкой, ибо он безуспешно ломал себе голову над тем, каким способом их возвратить. Но к чему обо всем этом рассказывать? Ведь тогда придется сознаться и в том, что он похищал ее косынки и белье, которое так чудесно пахло, но стыд не позволял ему это сделать. А ко всему еще, что бы он ни сказал, ему ведь не поверят! Темный и простодушный Кабюш до такой степени запутался в хитросплетениях следователя, что уже ничего не понимал, и все происходящее начинало казаться ему каким-то наваждением. Каменолом даже перестал выходить из себя, когда его обвиняли в убийстве Северины, он впал в оцепенение и на все вопросы отвечал теперь односложно: «Не знаю». В конце концов Кабюш потребовал, чтобы его оставили в покое: ему все настолько осточертело, что он готов был хоть сейчас лечь под нож гильотины!

Тогда-то Денизе и распорядился взять под стражу Рубо. Он не располагал достаточными основаниями для этого и выдал ордер на арест в минуту озарения — упоенный сознанием собственной власти и уверенный в своей проницательности. Хотя в деле оставалось еще немало темных мест, следователь нутром угадывал: помощник начальника станции не только причастен к обоим преступлениям, но, больше того, — он тут главное действующее лицо и вдохновитель; легко себе представить торжество Денизе, когда в руках у него оказалось завещание, составленное в Гавре нотариусом Коленом по поручению Рубо и его жены через неделю после того, как они вступили во владение домом в Круа-де-Мофра, — по этому документу все имущество после смерти одного из супругов переходило к другому. Отныне следователь мог восстановить все случившееся с такой неумолимой логикой и неопровержимостью, что выдвинутая им система обвинений представлялась прочной и нерушимой: казалось, даже сама истина будет выглядеть в сравнении с ней менее правдоподобной, куда более причудливой и нелогичной. Рубо был трус, сам он убить не решался и дважды прибегал к услугам этого свирепого зверя Кабюша. Сначала, горя нетерпением завладеть имуществом, которое, как он знал, было завещано Северине Гранмореном, Рубо умело воспользовался тем, что каменолом люто ненавидел председателя суда: в Руане он втолкнул Кабюша в купе, где ехал старик, вложив перед тем в руки убийцы нож. Сообщники поделили между собой похищенные десять тысяч франков и, возможно, так больше никогда бы и не встретились; однако первое убийство породило второе. Тут-то Денизе и выказал то глубокое понимание психологии преступника, которое привело в восторг его коллег, — он утверждал теперь, что якобы все это время не выпускал из виду Кабюша, ибо был убежден, что одно убийство неминуемо повлечет за собой другое. Прошло всего полтора года, и его предвидение сбылось: семейная жизнь супругов Рубо вконец разладилась, муж проиграл в карты доставшиеся на его долю пять тысяч франков, а жена со скуки завела себе любовника. Как видно, Северина не продавала дом в Круа-де-Мофра из страха, что Рубо промотает и эти деньги; быть может, во время частых стычек с мужем она грозила донести на него. Во всяком случае, из многочисленных показаний свидетелей явствовало, что супруги жили между собой очень дурно; это-то в конечном счете и послужило причиной второго преступления; на сцене вновь появился Кабюш, отличавшийся свирепыми инстинктами, и муж, стараясь держаться в тени, вторично вложил ему в руки нож, с тем чтобы окончательно заполучить во владение злополучный дом, из-за которого один человек уже поплатился жизнью. Вот она истина, поразительная истина, и о ней говорило все: часы, обнаруженные у каменолома, а главное, то обстоятельство, что обе жертвы были зарезаны совершенно одинаковым образом — раны на шее были одной формы, их, очевидно, нанесла одна и та же рука, одним и тем же оружием, ножом, который подобрали на полу в красной комнате. Впрочем, в том, что убийца пользовался тем же самым ножом, следователь до конца уверен не был — ему казалось, что рана на шее председателя суда была нанесена более острым, но менее длинным лезвием.

Рубо на все вопросы сперва отвечал только «да» и «нет», вид у него был сонный и вялый. Казалось, он даже не удивился тому, что его взяли под стражу, он до такой степени опустился, что ни на что внимания не обращал. Чтобы заставить его разговориться, вместе с ним в камере поместили полицейского; Рубо очень обрадовался и с утра до ночи дулся с агентом в карты. Надо сказать, что Рубо не сомневался в виновности Кабюша: конечно же, каменолом, и никто другой, убил Северину. Когда его спросили, не думает ли он, что Жак Лантье причастен к убийству, помощник начальника станции только рассмеялся и пожал плечами, словно желая этим подчеркнуть, что ему-то хорошо известно о связи покойной жены и машиниста. Но когда Денизе, вдоволь прощупав арестованного, неожиданно обрушил на него всю тяжесть обвинения, заявив, будто он, Рубо, сообщник этого злодея Кабюша — следователь рассчитывал таким путем вырвать у него признание, — тот, боясь разоблачения, стал вести себя крайне осмотрительно. Что это еще за небылицы? Сами говорят, что каменолом убил сперва Гранморена, а потом Северину, и тут же заявляют, будто к этим злодеяниям причастен и он, Рубо, так как он, дескать, подбил Кабюша на преступление ради собственной выгоды! Такое сложное построение ставило Рубо в тупик, наполняло его подозрительностью: разумеется, это только западня, ему просто голову морочат, чтобы вынудить сознаться в том, что он убил старика. Сразу же после ареста помощник начальника станции сказал себе, что уже теперь, конечно, вытащат на свет ту давнюю историю. На очной ставке с Кабюшем он заявил, что незнаком с этим человеком. Когда Рубо повторил, что каменолом был весь залит кровью и собирался изнасиловать свою жертву, тот взорвался и чуть было не набросился на него с кулаками; эта бурная сцена еще больше все запутала. Целых три дня следователь подвергал обвиняемых перекрестному допросу, он был уверен, что сообщники сговорились между собой и просто ломают комедию, прикидываясь врагами. В конце концов Рубо до того устал, что вообще перестал отвечать на вопросы, но потом окончательно потерял терпение и, желая покончить с этим постылым делом — такая подспудная мысль точила его уже много месяцев, — внезапно решил рассказать следователю все без утайки, выложить ему всю подноготную.

Именно в тот день Денизе во время допроса прибегал к особенно изощренным приемам; он сидел за письменным столом, прикрыв глаза тяжелыми веками и вытянув свои подвижные губы в ниточку, что свидетельствовало о напряженной работе его проницательного ума. Вот уже целый час он придумывал различные хитросплетения, стремясь одержать верх над сидевшим против него обрюзгшим и заплывшим желтым жиром человеком, и под конец пришел к убеждению, что этот неповоротливый и грузный толстяк — весьма коварный и изворотливый противник. Денизе шаг за шагом теснил его, загонял в тупик, но, когда он уже решил, что обвиняемый попал в расставленную ловушку, тот внезапно вышел из себя и заорал, что с него довольно, что он предпочитает во всем сознаться, лишь бы из него перестали жилы тянуть! И раз уж ему все равно не вырваться из их лап, он хочет по крайней мере нести ответственность за то, что на самом деле совершил. И Рубо рассказал следователю все: как Гранморен надругался над совсем еще юной Севериной, как он, Рубо, узнав об этих гнусностях, потерял голову от жестокой ревности, каким способом он прикончил старика и для чего взял у него из кармана десять тысяч франков; при каждом новом признании брови Денизе ползли все выше и выше, а губы складывались в насмешливую и недоверчивую гримасу, словно говорившую, что такого старого воробья, как он, на мякине не проведешь. Когда же обвиняемый умолк, следователь открыто усмехнулся. Ну, и продувная же бестия, этот человек! Решил сознаться в первом убийстве, изобразив его при этом преступлением, совершенным из ревности, и думает таким путем снять с себя обвинение в предумышленном грабеже и, главное, в причастности к убийству своей жены! Да, это дерзкий маневр, свидетельствующий о недюжинном уме и воле. Но только все это ни в какие ворота не лезет!

— Послушайте, Рубо, уж не считаете ли вы нас младенцами?.. Изображаете себя этаким свирепым супругом, который в припадке бешеной ревности совершает убийство?

— Вот именно.

— Если поверить вашим россказням, вы, вступая в брак, и знать не знали об отношениях Северины Обер и председателя суда Гранморена? Ну, разве в это можно поверить? Напротив, все доказывает, что ваша женитьба — сделка, которую вам предложили и которую вы, все хорошенько взвесив, приняли. За вас отдают молодую девицу с приданым, воспитанную как настоящая барышня, ее опекун начинает вам покровительствовать, для вас не секрет, что он отказывает ей по завещанию загородный дом, и после этого вы тщитесь нас убедить, будто ничего, ровным счетом ничего не подозревали? Бросьте, вы все отлично знали, в противном случае ваш брак просто необъясним!.. К тому же достаточно привести лишь один факт, и все ваше построение рухнет! Ведь вы же вовсе не ревнивы, неужели вы и теперь еще рискнете утверждать обратное?

— Я вам правду сказал, я убил старика в припадке жестокой ревности.

— Хорошо, но тогда соблаговолите объяснить, почему, убив господина Гранморена, якобы за какие-то его прежние, весьма неопределенные и, к слову сказать, целиком вами вымышленные отношения с вашей женою, вы больше года сквозь пальцы смотрели на ее связь с Жаком Лантье, мужчиной в самом соку? Мне уже уши прожужжали разговорами об их интимных отношениях, да вы и сами не отрицали, что вам это известно… А ведь вы его даже ни разу не тронули — почему?

Рубо сидел понурившись, он смотрел прямо перед собой мутными глазами и не находил убедительного ответа. Наконец он пробормотал:

— Не знаю… Того я прикончил, а этого убивать не стал.

— В таком случае незачем изображать из себя ревнивца, который мстит за свою честь, не советую вам повторять эту романтическую басню перед присяжными, ведь они только плечами пожмут… Поверьте, вам лучше отказаться от этой системы запирательства: одно только чистосердечное признание может еще вас спасти.

С этой минуты, чем упорнее Рубо придерживался истины, тем успешнее Денизе изобличал его во лжи. Все роковым образом оборачивалось против обвиняемого, даже его прежние показания во время следствия по делу об убийстве Гранморена, которые, казалось бы, подтверждали его версию, ибо он тогда свалил всю вину на Кабюша; однако следователь умудрился увидеть в этом лишь доказательство на редкость ловкого сговора между сообщниками. Денизе буквально упивался психологической стороной дела, выказывая при этом истинную любовь к своей профессии. Никогда еще, признавался он, ему не доводилось так глубоко проникать в дебри человеческой натуры; он опирался скорее на интуицию, нежели на анализ фактов, ибо кичился тем, что принадлежит к той категории следователей, которые будто бы обладают даром ясновидения и гипноза: они, мол, одним взглядом приводят обвиняемого в трепет. Впрочем, на сей раз и улик было больше чем достаточно, так что картина получилась потрясающая.

Отныне выводы дознания покоились на прочной основе, они не оставляли места сомнению, подобно тому как лучи солнца не оставляют места тьме.

Но больше всего славу Денизе приумножило то обстоятельство, что он составил обвинительный акт, связавший воедино оба преступления, причем подготовил он свое заключение в глубочайшей тайне. Незадолго перед тем в стране шумным успехом закончился плебисцит, и вся Франция еще пребывала в лихорадочном волнении, в каком-то дурмане, обычно предваряющем и возвещающем великие катастрофы. Общественная жизнь последних месяцев Империи, политика и, особенно, пресса были пронизаны незатихающей тревогой и возбуждением, даже проявления радости — и те приобрели тогда болезненный, горячечный характер. Вот почему, когда вскоре после загадочного убийства женщины, совершенного в уединенном доме где-то возле Барантена, стало известно, что руанский следователь, руководимый почти гениальным чутьем, извлек на свет божий уже полузабытое дело об убийстве председателя суда Гранморена и усмотрел связь между ним и новым преступлением в Круа-де-Мофра, правительственные газеты разразились криками восторга. Ведь в оппозиционных листках нет-нет да появлялись насмешливые упоминания о легендарном и неуловимом убийце, выдуманном полицией специально для того, чтобы скрыть таким образом грязный разврат неких скомпрометировавших себя сановников. И вот наконец можно дать уничтожающий ответ на все инсинуации: убийца и его сообщник арестованы, и память покойного председателя суда будет очищена от низких наветов. В прессе разгорелась полемика, страсти накалялись не только в Руане, но и в Париже. Уже само судебное дело походило на роман ужасов и поражало воображение обывателей, но, помимо этого, многие почему-то прониклись уверенностью, будто тот факт, что правосудию удалось наконец неопровержимо установить истину, способен укрепить положение Империи. И целую неделю правительственные газеты наперебой трубили о предстоящем процессе.

Следователя пригласили в столицу, и он вновь явился на улицу Роше, в особняк секретаря министра, г-на Ками-Ламотта. Сановник принял его, стоя посреди своего строгого кабинета, он осунулся и выглядел еще более утомленным, чем обычно; Ками-Ламотт был подавлен, и свойственный ему скепсис был теперь окрашен грустью, словно он не обольщался преходящим триумфом режима, которому служил, и предвидел его близкое крушение. Вот уже два дня он терзался внутренними сомнениями, не зная, что делать с сохранившимся у него письмом Северины, которое могло разрушить всю систему обвинения, ибо оно неопровержимо свидетельствовало о том, что Рубо говорит правду. Ни один человек на свете не знал о существовании этого письма, и Ками-Ламотт мог бы его уничтожить. Но не дальше как накануне император сказал ему, что на сей раз он требует, чтобы правосудие неукоснительно шло своим путем, не считаясь ни с какими побочными соображениями, если даже это нанесет ущерб правительству: заговорил ли в государе голос чести, или же то был суеверный страх, что один несправедливый акт теперь — после благоприятного исхода плебисцита — может роковым образом повлиять на судьбы Империи? И, хотя секретарь министра не страдал излишней щепетильностью, ибо смотрел на дела мира сего лишь как на политические махинации, его смущал приказ императора, и он спрашивал себя, вправе ли он из преданности своему владыке ослушаться его.

Едва переступив порог, Денизе с победным видом заявил:

— Так вот, чутье меня не обмануло: председателя суда Гранморена убил этот Кабюш… Признаюсь, что и другой след некоторым образом вел к обнаружению истины, я сам чувствовал, что Рубо не совсем чист… Ну, а ныне оба преступника у нас в руках.

Ками-Ламотт пристально смотрел на следователя своими бесцветными глазами.

— Стало быть, все факты, изложенные в полученных мною материалах дознания, доказаны, и ваша уверенность непоколебима?

— О да, абсолютно непоколебима, иного мнения тут быть не может… Все звенья цепи сомкнулись, и я не могу припомнить другого такого преступления, которое на первый взгляд казалось бы столь запутанным, а на самом деле до такой степени подчинялось бы законам логики, что нетрудно мысленно проследить весь его ход.

— Но ведь Рубо-то протестует, признает себя виновным только в убийстве председателя суда и тут же сочиняет целую историю о том, будто его жену Северину обесчестили, когда она была еще девушкой, и он, мол, узнав об этом, обезумел от ревности и в порыве слепой ярости убил Гранморена. А оппозиционные листки повторяют все это.

— Повторять-то повторяют, но сами первые не верят в свои россказни. Рубо — ревнивец? Да ведь он же чуть ли не самолично устраивал свидания своей жены и ее любовника! Ну, если он даже решится изложить эту басню в суде присяжных, то все равно не вызовет скандала, которого жаждет!.. Вот если бы он еще мог представить какие-нибудь доказательства… Но ведь их-то нет. Рубо все толкует о письме, которое жена якобы написала по его наущению Гранморену, но оно должно было бы сохраниться в бумагах покойного… Ведь вы же сами, милостивый государь, разбирали эти бумаги и непременно обнаружили бы письмо. Не правда ли?

Ками-Ламотт не ответил. И в самом деле, если принять версию следователя, удастся навсегда покончить со всей этой скандальной историей: Рубо, разумеется, никто не поверит, память председателя суда Гранморена будет полностью очищена от гнусных подозрений, а Империя извлечет немалую пользу из громкой, публичной реабилитации одного из своих ставленников. К тому же Рубо признал себя виновным, и не все ли равно с точки зрения справедливости, за что именно он будет осужден? Да, остается еще этот Кабюш… Но если он и не замешан в первом преступлении, то все указывает на то, что второе убийство — дело его рук. А потом, господи, что такое справедливость? Еще одна иллюзия — и только! Хотеть быть справедливым — какое наивное самообольщение, ведь путь к истине всегда так тернист! Не лучше ли быть мудрым и подпереть своим плечом грозящее обрушиться здание умирающего режима?

— Не правда ли? — повторил Денизе. — Ведь вы не обнаружили это письмо?

Ками-Ламотт вновь поднял глаза на следователя; сановник, сознавая, что он — хозяин положения, и молча принимая на себя всю ответственность, все угрызения совести, тревожившие императора, ровным голосом произнес:

— Я решительно ничего не обнаружил.

И тут же с любезной улыбкой принялся расточать похвалы Денизе. Только чуть приметная складка в углу его рта свидетельствовала о непобедимой иронии. Никогда еще, мол, дознание не проводилось с такой проницательностью; в высших сферах уже решен, дескать, вопрос о том, что его, Денизе, к осени переведут на должность советника суда в столицу. Ками-Ламотт проводил посетителя до прихожей.

— Только вы один проявили столь необычайную прозорливость, это поистине изумительно… И ныне, когда правда громко заявила о себе, ничто не должно заглушать ее голос — ни приватные интересы, ни даже государственные соображения… Итак, смелее вперед, пусть все идет своим чередом, к каким бы последствиям оно ни привело.

— В этом, полагаю, и заключается долг служителей правосудия, — ответил следователь. Он откланялся и удалился с сияющим видом.

Оставшись один, Ками-Ламотт прежде всего зажег свечу, потом вынул из ящика письменного стола письмо Северины. Пламя свечи тянулось вверх, секретарь министра развернул письмо и перечел заключенные в нем две строчки; и перед его мысленным взором вновь возник изящный облик преступницы со светло-голубыми глазами, которая некогда возбудила в нем столь нежную симпатию. И вот теперь она сама умерла при трагических обстоятельствах. Кто знает, какую ужасную тайну унесла она с собою? Истина, справедливость — да, конечно же, все это лишь иллюзия! Этой очаровательной незнакомки уже нет больше, и ему напоминает о ней лишь то мимолетное желание, которое она в нем зажгла и которому он так и не решился уступить… Ками-Ламотт поднес письмо к свече, оно вспыхнуло, и тут им овладела бесконечная печаль, словно предчувствие неотвратимой беды: чего ради он уничтожает эту улику, обременяет свою совесть таким поступком, если по воле судьбы Империя будет сметена с лица земли, точно горсточка черного пепла, лежащая сейчас на его столе?

Меньше чем через неделю Денизе завершил дознание. Компания Западных железных дорог оказывала ему всемерное содействие — в распоряжение следователя были предоставлены все нужные бумаги, все необходимые сведения; руководители Компании и сами горели желанием побыстрее покончить с этой неприятной историей, в которой был замешан один из ее служащих: ведь, совершенное преступление набрасывало тень чуть ли не на весь многоступенчатый механизм дороги вплоть до административного совета. Надо было, не мешкая, отсечь пораженный гангреной палец! И вот через кабинет Денизе вновь потянулись чередою служащие станции в Гавре — Дабади, Мулен и другие; они подробно рассказывали о дурном поведении Рубо; затем следователь допросил начальника станции Барантен, Бесьера, а также нескольких железнодорожных служащих из Руана — их показания были особенно важны для установления обстоятельств первого убийства; вслед за тем появились г-н Вандорп, начальник Парижского вокзала, путевой сторож Мизар и обер-кондуктор Анри Довернь; Мизар и Довернь недвусмысленно заявили, что обвиняемый сквозь пальцы смотрел на неверность жены. Обер-кондуктор, который несколько дней находился на попечении Северины в Круа-де-Мофра, показал, что однажды вечером, еще не совсем придя в себя, он будто бы слышал голоса Рубо и Кабюша, которые о чем-то сговаривались между собой под его окном; это показание многое объясняло и не оставляло камня на камне от всей системы защиты обоих обвиняемых, утверждавших, что они якобы даже незнакомы. Служащие Железнодорожной компании в один голос осуждали Рубо и с глубокой жалостью говорили о несчастных людях, погибших по его вине, — о бедной молодой женщине, чью измену нетрудно было понять и простить, и о почтенном старце, имя которого было наконец-то очищено от распространявшихся на его счет гнусных сплетен.

Новое разбирательство привело к тому, что среди родных Гранморена с еще большей силой разгорелись страсти, и если следователь обрел здесь надежную сторонницу в лице г-жи Боннеон, то вместе с тем ему пришлось в жестокой борьбе отстаивать те выводы, к которым он пришел в результате дознания. Супруги Лашене всюду трубили о своей победе, ведь эти скареды, не желая примириться с тем, что дом в Круа-де-Мофра был завещан Северине, с самого начала кричали, что Рубо — преступник. И теперь, когда дело об убийстве председателя суда опять всплыло наружу, они увидели в этом удобный случай оспорить завещание; а так как добиться этого можно было лишь одним способом — доказав, что Северина проявила преступную неблагодарность к своему опекуну, то они и ухватились за те показания Рубо, в которых он утверждал, будто жена была его сообщницей и помогала ему совершить убийство; разумеется, прибавляли супруги Лашене, преступником двигало при этом не стремление отомстить за мнимую обиду, якобы нанесенную ему председателем суда, а просто жажда денег; таким образом, следователь был вынужден вступить в конфликт с ними, особенно с Бертой, которая ожесточенно нападала на покойницу, свою подругу детства, и обвиняла ее во всех смертных грехах; Денизе с жаром защищал Северину, он горячился и выходил из себя при малейшей попытке посягнуть на его шедевр — это возведенное по всем законам логики сооружение; достаточно, говорил он с кичливым видом, вынуть из него хотя бы один кирпич, и все рухнет! В связи с этим в его кабинете разыгралась весьма бурная сцена между супругами Лашене и их тетушкой. Г-же Боннеон, благоволившей ранее к Рубо и Северине, теперь, понятно, пришлось отступиться от мужа; однако она по-прежнему оправдывала жену, видимо испытывая к ней своеобразное сочувствие: бывшая львица всегда питала слабость к красоте и любви, кроме того, ее потряс кровавый конец трагического романа молодой женщины. И г-жа Боннеон, не обинуясь, высказала свое мнение, проникнутое презрением к деньгам. И как только ее племяннице не совестно вновь ворошить все, что связано с завещанием отца? Ведь признавая виновность Северины, нельзя будет так просто отмахнуться от тех ложных мотивов, которыми Рубо пытается объяснить свое преступление, и память Гранморена вновь окажется запятнанной! Если бы следователь с таким искусством не установил истину, то, право же, ради спасения фамильной чести надо было бы выдумать подобную версию! И г-жа Боннеон с едва скрытой горечью заговорила о руанском обществе, где предстоящий процесс уже наделал столько шуму; она, увы, больше не царила в этом обществе, годы брали свое, и эта стареющая белокурая богиня мало-помалу утрачивала свою пышную красоту… Да, да, ведь только накануне в салоне жены судебного советника г-жи Лебук, этой высокой элегантной брюнетки, которая и свергла ее с престола, гости, точно скабрезный анекдот, пересказывали друг другу на ухо историю Луизетты, сопровождая ее безжалостным злословием! Тут следователь позволил себе прервать ее и сообщил, что г-н Лебук назначен на предстоящую сессию членом суда присяжных; обеспокоенные супруги Лашене умолкли и уже готовы были, по-видимому, уступить. Но г-жа Боннеон успокоила их: она уверена, что судьи выполнят свой долг, председательствовать будет ее давний друг, господин Дебазейль, которому застарелый ревматизм оставил в удел лишь воспоминания, а вторым членом суда утвержден г-н Шометт, отец помощника прокурора, молодого человека, которого она опекает. Вот почему она не тревожится; однако при упоминании о юном Шометте печальная улыбка появилась у нее на устах: с некоторых пор помощника прокурора можно было нередко встретить в гостиной г-жи Лебук, г-жа Боннеон сама отсылала туда своего любимца, не желая вредить его будущему.

И вот наконец началось слушание этого нашумевшего дела; надо заметить, что слухи о приближении войны, будоражившие всю Францию, в значительной мере уменьшили интерес публики к процессу. И все же целых три дня Руан пребывал в лихорадочном волнении, у дверей суда толпились зеваки, все места для публики были заняты — преимущественно дамами из общества. Никогда еще бывший дворец герцогов нормандских, превращенный позднее во Дворец правосудия, не видал в своих стенах такого множества людей. Шел конец июня, дни стояли знойные и солнечные, яркие лучи, воспламеняя витражи всех десяти окон зала заседаний, заливали светом обшитые дубовыми панелями стены, белое каменное распятие, отчетливо выступавшее на фоне красных бархатных драпировок, затканных золотыми пчелами, и прославленный деревянный потолок с золочеными резными украшениями. Судебное заседание еще не открылось, а в зале уже нечем было дышать. Женщины привставали на цыпочки и, вытягивая шеи, силились разглядеть лежавшие на столе вещественные доказательства: часы Гранморена, забрызганную кровью сорочку Северины и нож, дважды послуживший орудием смертоубийства. Парижский адвокат, защитник Кабюша, также привлекал к себе внимание дам. На скамьях присяжных восседали в ряд двенадцать руанских обывателей — неповоротливые, степенные, затянутые в черные сюртуки. Когда вошли судьи, публика встала, и возникла такая давка, что председатель тотчас же пригрозил очистить зал.

Наконец приступили к судебному разбирательству, присяжные принесли присягу, и председатель суда стал одного за другим вызывать свидетелей, это вновь возбудило сильное любопытство толпы: при появлении г-жи Боннеон и г-на Лашене море голов заволновалось; но особенно жгучий интерес у дам вызвал к себе Жак, они буквально глаз с него не сводили. Затем в зал ввели подсудимых, каждого из них охраняли два жандарма; теперь все глазели на преступников и громко при этом перешептывались. По общему мнению, у обоих был свирепый вид — сущие бандиты, отребье рода человеческого! Рубо был в темном пиджаке, галстук у него сбился набок; он сильно постарел, и его одутловатое тупое лицо, казалось, вот-вот лопнет от жира. Кабюш, одетый в длинную синюю блузу, выглядел именно таким, каким его себе представляли, — вылитый убийца с громадными кулачищами и хищными челюстями, пожалуй, мало кто захотел бы встретить такого молодца в лесной глуши! Когда начался допрос Кабюша, дурное впечатление, произведенное им на присутствующих, еще больше усилилось: некоторые его ответы вызывали негодующий ропот в зале. На все вопросы обвиняемый однообразно отвечал: «Не знаю». Он не знал, откуда у него взялись часы, не знал, почему не погнался за убийцей, но упрямо настаивал на своем утверждении, будто таинственный незнакомец промелькнул мимо него, как стрела, и тут же скрылся во мраке. Когда же подсудимого стали расспрашивать о его животной страсти к несчастной г-же Рубо, он неожиданно пришел в такую ярость, что жандармам пришлось крепко схватить его за руки: Кабюш, заикаясь, вопил, что все это враки, что он не любил Северину и не хотел обладать ею, такие грязные помыслы не могли ему и в голову прийти — ведь она была настоящая дама, а он уже побывал в тюрьме и жил потом в лесной лачуге, точно дикарь! Затем он успокоился, впал в угрюмое молчание и отвечал только «да» и «нет», по-видимому, он с полнейшим равнодушием относился к ожидавшему его приговору. Что касается Рубо, то он держался все той же версии, которую обвинение именовало хитроумной системой запирательства: подробно рассказывал, как именно и почему он убил Гранморена, но решительно отрицал свою причастность к убийству жены; однако при этом у него были такие мутные глаза, он говорил таким отрывистым и невыразительным голосом, до того невразумительно и так часто терял нить, что невольно казалось, будто он просто подыскивает и придумывает различные подробности правдоподобия ради. Когда же председатель суда припер Рубо к стене, доказав всю нелепость его утверждений, подсудимый только пожал плечами и вовсе отказался отвечать: к чему говорить правду, коль скоро ложь кажется господам судьям логичнее? Столь вызывающее поведение обвиняемого, не скрывавшего своего презрения к правосудию, сильно ему повредило. От глаз присутствующих не укрылось и то обстоятельство, что подсудимые проявляли глубочайшее равнодушие друг к другу: это сочли доказательством предварительного сговора между ними, искусного плана защиты, которому они и следовали с поразительной настойчивостью. Оба преступника утверждали, будто они незнакомы между собою, каждый всячески пытался взвалить вину на другого, — как видно, единственно для того, чтобы запутать суд. Когда допрос обвиняемых, который председатель вел необычайно умело, был окончен, все пришли к единодушному убеждению: и Рубо и Кабюш попали в расставленные им ловушки и выдали себя с головою. Помимо подсудимых, в тот день давали показания несколько второстепенных свидетелей. Часам к пяти дня в зале стало так невыносимо душно, что две дамы даже упали в обморок.

На следующий день большое возбуждение присутствующих вызвал допрос некоторых свидетелей. Г-жа Боннеон, державшаяся с достоинством и тактом, снискала у публики истинный успех. С явным интересом все выслушали и показания служащих Железнодорожной компании — Вандорпа, Бесьера, Дабади и, особенно, полицейского комиссара Коша, пространно рассказывавшего о своем близком знакомстве с Рубо, — ведь они часто и подолгу сидели за картами в Коммерческом кафе. Анри Довернь слово в слово повторил свое важное показание: он, мол, теперь почти уверен, что, будучи в полузабытьи, слышал приглушенные голоса обвиняемых, которые о чем-то сговаривались; когда свидетеля стали расспрашивать о г-же Рубо, он выказал необыкновенную скромность: да, что скрывать, он был влюблен в нее, но, узнав, что ее сердце отдано другому, почел за благо не проявлять назойливости. Когда же в зале появился тот, другой — Жак Лантье, — в публике возник шум, люди вставали с мест, чтобы лучше рассмотреть его, даже на лицах присяжных отразилось неподдельное любопытство. Жак с невозмутимым видом положил руки на барьер, ограждающий места для свидетелей, — то был привычный жест машиниста, стоящего на паровозе. Можно было ожидать, что вызов в суд повергнет его в глубокое смятение, однако он, напротив, сохранил полную ясность ума, словно дело об убийстве Северины не имело к нему никакого отношения. И теперь он готовился дать показания, как человек посторонний и ни в чем не повинный; с того самого дня, когда Жак зарезал свою любовницу, он ни разу не ощутил роковой дрожи, он и думать забыл об этой страшной ночи, точно она выветрилась из его памяти, ничто не нарушало его душевного равновесия, он чувствовал себя превосходно; даже сейчас, стоя у этого деревянного барьера, он не испытывал ни малейших угрызений совести, будто не чувствовал за собой вины. Жак бросил безмятежный взгляд на подсудимых; он-то хорошо знал, что Рубо повинен только в убийстве Гранморена, а Кабюш вообще не совершил никакого преступления. Не смущаясь тем, что он был во всеуслышание назван любовником Северины, Жак слегка кивнул Рубо. Затем он приветливо улыбнулся Кабюшу, вместо которого по справедливости должен был бы сидеть на скамье подсудимых: в сущности, под обличьем разбойника скрывался славный, хоть и недалекий малый, работяга, которому он, Жак, в день снежного заноса с благодарностью пожал руку. Потом машинист непринужденно начал давать показания, он ясно и коротко отвечал на вопросы председателя суда, что-то уж слишком дотошно интересовавшегося его интимными отношениями с покойной, затем рассказал, как за несколько часов до убийства покинул Круа-де-Мофра, сел в поезд на станции Барантен, а приехав в Руан, отправился на постоялый двор, где еще засветло лег спать. Кабюш и Рубо внимательно слушали и всем своим видом, казалось, подтверждали правильность его слов; и в эту минуту всех троих — подсудимых и свидетеля — внезапно охватила глубокая грусть. В зале заседаний воцарилась гробовая тишина, у присяжных от необъяснимого волнения сжалось горло: казалось, истина беззвучно взмахнула своими крылами. Вслед за тем председатель суда спросил Жака, верит ли он в существование таинственного незнакомца, который якобы промчался мимо каменолома и скрылся во тьме; вместо ответа машинист только покачал головой с таким видом, точно не хотел уличать обвиняемого во лжи. И тут произошло нечто, потрясшее публику: на глазах у Жака показались крупные слезы и медленно заструились по его щекам. Перед мысленным взором машиниста возник образ несчастной Северины: она, как и в ту роковую ночь, лежала с зияющей раной на шее, ее голубые глаза вылезали из орбит, а черные волосы, вставшие дыбом от ужаса, походили на мрачный шлем. Жак до сих пор в душе обожал Северину и внезапно ощутил огромную жалость к ней; теперь машинист горько оплакивал молодую женщину, словно не понимая, что ведь именно он — ее убийца, и забыв, что он находится в зале суда, битком набитом людьми. Многие дамы плакали от умиления. Их необыкновенно трогало, что возлюбленный так горюет, тогда как муж не проронил ни слезинки. Председательствующий осведомился у защитников, нет ли у них вопросов к свидетелю, но адвокаты, поблагодарив, ответили отрицательно, и Жак, завоевавший симпатии всех присутствующих, медленно возвратился на свое место, провожаемый растерянными взглядами подсудимых.

Третье заседание суда было целиком посвящено обвинительной речи прокурора и речам защитников. Перед тем председатель суда кратко изложил суть дела; всячески афишируя свое беспристрастие, он не преминул несколько раз отметить тяжесть обвинений, предъявленных Рубо и Кабюшу. Прокурор, как показалось публике, был не в ударе — обычно его филиппики звучали куда убедительнее и он меньше отдавал дани суесловию. Это приписали сильной жаре, которая и впрямь была невыносима. Зато защитник Кабюша, столичный адвокат, весьма понравился присутствующим, хотя речь его и никого не убедила. Защитник Рубо, достойный представитель руанской адвокатуры, также изо всех сил старался облегчить участь своего подзащитного. Прокурор был настолько утомлен, что даже не стал отвечать на речи адвокатов. Около шести часов вечера присяжные удалились в совещательную комнату; во все десять окон зала заседаний еще вливался яркий свет, последние лучи солнца воспламеняли гербы нормандских городов, изображенные в верхней части витражей. Громкий гул голосов поднимался к старинному золоченому потолку, железная решетка, отделявшая сидячие места для публики от той части зала, где толпились зеваки, трещала от напора нетерпеливых людей. Но, когда возвратились судьи и присяжные заседатели, в зале вновь воцарилась благоговейная тишина. При вынесении приговора были приняты во внимание смягчающие вину обстоятельства, и оба подсудимых были осуждены лишь на каторжные работы — пожизненно. Такой приговор озадачил публику, толпа беспорядочно хлынула к выходу, раздалось даже несколько свистков, как это порою бывает в театре.

В тот вечер в Руане на все лады оживленно обсуждали приговор. Все сошлись на том, что он знаменовал собой поражение г-жи Боннеон и супругов Лашене. Полагали, что лишь смертная казнь злоумышленников могла бы удовлетворить семью Гранморена; без сомнения, тут немало потрудились враждебные им силы. Шепотом называли имя г-жи Лебук, у которой среди присяжных насчитывалось трое или четверо верных поклонников. Впрочем, ее муж, член суда, все время держал себя вполне корректно, однако, как отмечали досужие наблюдатели, ни второму члену суда, г-ну Шометту, ни даже председателю, г-ну Дебазейлю, не удалось направить судебное разбирательство в желательное для них русло. А быть может, присяжные, отметив наличие смягчающих вину обстоятельств, действовали просто по внушению совести, невольно отдав дань тому тягостному сомнению, которое на минуту овладело ими, когда они ощутили беззвучный и скорбный шелест крыльев истины. Что касается следователя Денизе, то судебное разбирательство вновь подтвердило его триумф, ведь никому не удалось поколебать выводы дознания, этого шедевра проницательности; семья Гранморена лишилась симпатии многих обитателей Руана, ибо в городе распространился слух, будто, стремясь вернуть себе дом в Круа-де-Мофра, г-н Лашене, пренебрегая нормами судебной практики, задумал вчинить иск об отмене соответствующего пункта завещания, хотя особы, которой был отказан дом, уже не было в живых; такой поступок члена судейского сословия неприятно удивил всех.

Не успел Жак выйти из Дворца правосудия, как к нему подскочила Филомена, тоже выступавшая в качестве свидетельницы; вцепившись в молодого человека, она заявила, что никуда его не отпустит и мечтает провести с ним ночь здесь, в Руане. Машинисту надо было заступать на дежурство лишь на другой день, и он охотно согласился пообедать вместе с нею на постоялом дворе у вокзала, том самом, где он будто бы ночевал, когда была убита Северина; но остаться в Руане до утра он наотрез отказался, ему надо было ехать в Париж последним поездом, уходящим без десяти час.

— Знаешь, — обратилась Филомена к Жаку, который вел ее под руку, — я готова поклясться, что минуту назад видела нашего общего знакомого… Да, да — Пеке! Хотя еще только на днях он заявил мне, что ни за какие коврижки не потащится в Руан, на этот дурацкий суд… Я оглянулась, но увидела только спину какого-то верзилы, который тут же юркнул в толпу…

Машинист, передернув плечами, прервал ее:

— Пеке в Париже и гуляет вовсю, рад, верно, что меня вызвали сюда и у него нежданно-негаданно выдался свободный денек.

— Может быть… Но, как бы то ни было, с ним надо держать ухо востро, ведь он, когда придет в ярость, хуже дикого зверя.

Филомена еще теснее прижалась к Жаку и, оглянувшись назад, прибавила:

— А теперь вот еще кто-то за нами увязался. Ты его знаешь?

— Да, не тревожься… Этот, должно быть, хочет меня о чем-то спросить.

То был Мизар — от самой улицы Жюиф он, держась поодаль, упорно следовал за Жаком и Филоменой. Путевой сторож также был вызван свидетелем, давая показания, он, как всегда, выглядел полусонным; после суда Мизар долго крутился возле машиниста, не решаясь задать ему вопрос, который явно вертелся у него на языке. Теперь он вошел вслед за парочкой на постоялый двор и спросил стаканчик вина.

— Смотри-ка, Мизар! — воскликнул машинист. — Ну, как вы ладите со своей новой половиной?

— Чего уж там, — пробурчал путевой сторож. — Эта проныра меня здорово обвела! Да я, сдается, вам уже об этом рассказывал, когда мы намедни ехали сюда.

Жака вся эта история очень забавляла. Тетка Дюклу, в прошлом прислуживавшая в кабачке, была по просьбе Мизара приставлена сторожить шлагбаум; хитрая баба, видя, что путевой сторож с утра до ночи роется во всех углах, быстро смекнула, что он, видно, ищет деньги, спрятанные его покойной женою; сторожиха была не прочь выйти за Мизара, и внезапно ее осенило: с помощью намеков, недомолвок и лукавых усмешек она сумела внушить ему, будто нашла кубышку. Сначала Мизар чуть было не придушил старуху, но затем решил, что если убьет ее, как убил Фази, то денег ему не видать, как своих ушей, и тогда он стал ее всячески умасливать и обхаживать; однако Дюклу была не так проста, отвергая все заигрывания, она потребовала, чтобы он до нее не дотрагивался — нет, нет, пусть сперва женится, а уж после разом получит все, и ее самое, и деньги в придачу. Мизару пришлось согласиться, а наглая бестия принялась еще и потешаться над ним, называя его простофилей, который развесив уши всему верит. Но больше всего Жака забавляло другое: проведав, в чем дело, Дюклу и сама загорелась желанием найти кубышку — Мизар заразил ее своим лихорадочным возбуждением, и теперь они оба яростно искали. Вот чертовы деньги, и куда Фази только их запрятала! Ну ничего, теперь их двое, и раньше или позже они обязательно отыщут клад! И супруги искали, искали, искали…

— Ну, как? Все еще роете? — ухмыляясь, спросил Жак. — Стало быть, она вам не больно помогает, тетка Дюклу?

Мизар пристально посмотрел на него, потом сказал:

— Уж вы-то, верно, знаете, где деньги. Вот и сказали бы мне…

Машинист вспылил:

— Ничего я не знаю, тетушка Фази мне их не давала! Вы еще, чего доброго, вздумаете меня в краже обвинить?

— Денег-то она вам, конечно, не давала, это уж как пить дать… Но ведь я просто места себе не нахожу. Коли знаете, где они, сделайте милость, скажите.

— Оставьте меня в покое! Не то вот возьму да и расскажу кому следует… Поройтесь в ящике с солью, может, там что найдете.

Мизар побледнел как смерть, но продолжал пристально смотреть на Жака загоревшимися глазами. Казалось, на него нашло озарение.

— Как, как? В ящике с солью? Верно! Ведь там, внизу, тайничок, я и запамятовал.

Путевой сторож торопливо расплатился за вино и опрометью кинулся на станцию: он надеялся еще поспеть на поезд, уходивший в семь десять вечера. Он спешил туда, в свой низенький приземистый домик, — искать, вечно искать…

Поздно вечером, когда парочка пообедав, сидела в ожидании ночного поезда, Филомена предложила Жаку пройтись, и они темными улочками направились за город. Стояла душная июльская ночь — теплая и безлунная; Филомена, почти повиснув на шее Жака, томно вздыхала. Дважды ей почудилось, будто за ними идут, она всякий раз оборачивалась, но ничего не могла разглядеть в густом мраке. Жак томился, в предгрозовой атмосфере ему нечем было дышать. Все последнее время он испытывал душевное равновесие и превосходно себя чувствовал, но в тот вечер, за столом, внезапно испытал дурноту, и такое ощущение повторялось, едва только Филомена прикасалась к нему своими жадными руками. Должно быть, все это — результат усталости и нервного возбуждения, вызванного духотой… Но сейчас, когда Филомена тесно прижималась к нему, в нем все сильнее вспыхивало желание, окрашенное тревогой и глухим ужасом. Нет, нет, он ведь излечился, это проверено, он уже обладал Филоменой, и все обошлось — он не ощутил роковой дрожи! Жак пришел в такое волнение, что хотел из страха перед приступом высвободиться из объятий Филомены, но мысль о том, что кругом царит непроглядный мрак, успокоила его; ведь никогда, даже в худшие периоды болезни, ему не хотелось нанести удар, пока он не видел женского тела. Они шли теперь безлюдной тропкой мимо пригорка, поросшего густой зеленой травою; внезапно Филомена упала на спину и притянула Жака к себе; а он пришел в бешеное исступление и в приступе ярости принялся шарить по земле, ища какое-нибудь оружие, камень, чтобы размозжить ей голову. Потом рывком вскочил на ноги и, вне себя от ужаса, пустился бежать, а в это мгновение его ушей достиг грубый голос мужчины, изрыгавшего проклятья, и отчетливый звук пощечин.

— Ах, шлюха, наконец-то я тебя подстерег, все увидел своими глазами!

— Ты лжешь, отпусти меня!

— Ах, я лгу?! Дружок-то твой улепетнул! Ничего, мне хорошо известно, кто он, я с ним разделаюсь!.. Ну шлюха, посмей еще сказать, что я лгу!

Жак мчался под покровом ночи, но убегал он не от Пеке, которого узнал по голосу, нет, обезумев от горя, он бежал от самого себя.

Господи! Выходит, одного убийства ему оказалось мало? Выходит, он не насытился кровью Северины, как думал еще утром? Выходит, все начинается сызнова! Ему нужна еще одна жертва, а потом понадобится вторая, и так без конца! Упившись кровью, он на несколько недель впадет в оцепенение, а затем в нем с новой силой загорится чудовищное желание, и утолит его только женская плоть и кровь! Теперь стало еще хуже: отныне ему даже не обязательно видеть эту соблазнительную плоть, достаточно только ощутить в своих объятиях теплое женское тело, и в нем пробудится преступное вожделение и превратит его в свирепого самца, вспарывающего брюхо самки. Жизнь для него кончилась, отныне его удел — безграничное отчаяние, мрачная безысходная ночь, как та, что окружает его сейчас.

Прошло несколько дней, Жак работал, как обычно, но сторонился товарищей: к нему снова вернулись былая нелюдимость и замкнутость. После нескольких бурных заседаний палаты депутатов была объявлена война; на границе уже произошли первые столкновения, по слухам, удачные для французов. Вот уже целую неделю все пути были забиты воинскими эшелонами, железнодорожные служащие буквально валились с ног. Регулярное сообщение было нарушено, так как эшелоны эти шли вне расписания и задерживали другие поезда; лучших машинистов мобилизовали, чтобы ускорить переброску войск. Вот почему однажды вечером Жаку пришлось вести из Гавра не курьерский поезд, а большой воинский состав из восемнадцати вагонов, до отказа набитых солдатами.

В тот вечер Пеке явился в депо мертвецки пьяный. На следующий день после того, как кочегар ночью накрыл Филомену и Жака, он как ни в чем не бывало занял свое место на паровозе номер 608 рядом с машинистом; Пеке ни словом не обмолвился о том, что видел, по все время был необычайно угрюм и только искоса поглядывал на своего начальника. Жак чувствовал, что в кочегаре все сильнее растет глухое возмущение, — Пеке скрепя сердце повиновался машинисту и встречал его распоряжения глухим ропотом. В конце концов они и вовсе перестали разговаривать. От их былого согласия не осталось и следа; теперь шаткий лист железа, узкий и зыбкий мостик, на котором они всегда стояли бок о бок, превратился в крошечную арену, где каждый миг могла вспыхнуть смертельная схватка двух соперников. Их взаимная ненависть росла, и они готовы были растерзать друг друга, забывая о том, что поезд мчится на всех парах, а под ногами у них — тряская площадка в несколько квадратных футов, откуда они рискуют слететь при первом же сильном толчке. Вот почему в тот вечер, увидя, что Пеке пьян, Жак насторожился: он знал, что кочегар себе на уме и трезвым в драку не полезет, но вино пробуждало дремавшего в нем зверя.

Поезд должен был отправиться в шесть вечера, но отошел с опозданием. Посадку заканчивали уже в полной темноте; людей, как баранов, размещали в вагонах для скота. Вместо скамеек в них прибили доски, солдат грузили по отделениям, и вагоны были битком набиты, люди чуть ли не сидели друг на друге, а некоторые даже стояли, так плотно прижавшись одни к другому, что не могли двинуть рукою. В Париже уже ожидал другой эшелон, он должен был везти их дальше — на Рейн. Когда солдаты оказались наконец в поезде, они просто падали с ног от усталости. Но так как на дорогу каждому налили по стакану водки, а многие еще до того побывали в соседних лавочках и порядком там нагрузились, то лица у них побагровели, глаза буквально лезли на лоб, и из окон вагонов неслись взрывы громкого пьяного хохота. И едва поезд отошел от платформы, они принялись петь.

Жак посмотрел на небо; оно было затянуто предгрозовой пеленою, скрывавшей звезды. Да, ночь, верно, будет очень темная! Знойный воздух был неподвижен, и встречный ветер, возникавший на ходу и обычно освежавший лицо, казался в тот вечер горячим. На черном горизонте не видно было огней, только яркими искорками вспыхивали сигналы. Впереди уже начинался крутой подъем, тянувшийся от Арфлера до самого Сен-Ромена, и Жак увеличил давление пара в котле. Он уже несколько недель пытался приноровиться к особенностям своей новой машины, но еще не мог похвастаться тем, что полностью обуздал ее: она и до сих пор была капризна и непослушна, точно молодая кобылица. А в ту ночь она вела себя особенно строптиво и своенравно, казалось, подбрось только несколько липших кусков угля — и она понесет! Вот почему, не снимая руки с маховика, регулирующего перемену хода, Жак не сводил глаз с топки — поведение Пеке не на шутку тревожило его. Маленькая лампочка, укрепленная возле водомерной трубки, оставляла в полумраке площадку паровоза, а раскаленная докрасна дверца топки отбрасывала вокруг фиолетовые блики. Жак едва различал Пеке, но дважды ему почудилось, будто кочегар осторожно ощупывает его икры пальцами, словно намереваясь вцепиться в них. Впрочем, пустяки, верно, тот просто спьяну задел его! До машиниста сквозь шум доносилось громкое и злобное хихиканье кочегара, который тяжелыми ударами молота яростно разбивал уголь и упорно воевал с лопатой. Пеке то и дело открывал дверцу и щедро подбрасывал топливо на решетку.

— Хватит! — крикнул Жак.

Кочегар прикинулся, что не понял, и продолжал безостановочно подкидывать уголь в топку, а когда машинист схватил его за руку, он с угрожающим видом обернулся: видно было, что пьяное бешенство бушует в нем, толкая на стычку.

— Не трожь, а то как двину!.. Я желаю ехать быстрее, и баста!

Теперь поезд несся на всех парах вдоль плоскогорья, идущего от Больбека до Моттвиля. Он шел без остановок до самого Парижа, только на нескольких станциях ему предстояло набирать воду. Длинный состав из восемнадцати вагонов, набитых безответными людьми, быстро скользил во мраке, громыхая на стрелках. Солдаты, которых гнали на бойню, пели во все горло, они так громко орали песни, что их голоса заглушали стук колес.

Жак ногой захлопнул дверцу топки. Потом, взявшись за инжектор, сдержанно произнес:

— Слишком много жара… Коли вы пьяны, проспитесь!

Пеке тотчас же распахнул дверцу и стал с такой яростью подкидывать уголь, будто хотел взорвать котел. Это был бунт, прямое неповиновение: кочегар озверел и, видно, забыл о том, что он вместе с машинистом отвечает за сотни человеческих жизней. Жак наклонился, чтобы передвинуть стержень поддувала и тем самым уменьшить тягу, но Пеке внезапно схватил его за плечи и резким толчком попытался сбросить с паровоза.

— Так вот что ты задумал, негодяй!.. А потом скажешь, будто я сам нечаянно свалился, подлец ты этакий!

Жак уперся рукой в стенку тендера, но тут противники поскользнулись и упали, однако, даже рухнув на маленький железный мостик, плясавший под ними, они не прекратили борьбы. Стиснув зубы, оба не произносили ни слова, и каждый старался пропихнуть другого в узкое отверстие, перегороженное лишь металлическим листом. Но это было не так легко: поезд стремительно мчался вперед, пожирая пространство; уже остался позади Барантен, уже состав с ходу ворвался в Малонейский туннель, а Жак и Пеке все боролись — они катались по куче угля, ударялись головами о стенки бака и судорожно отдергивали ноги от раскаленной дверцы топки, которая обжигала подошвы.

Изнемогая, Жак с отчаянием подумал, что у него лишь один путь к спасению — приподняться, закрыть регулятор и кликнуть на помощь людей, они вырвут его из рук этого дикаря и безумца, вконец озверевшего от водки и ревности. Нет, ему ни за что не справиться с таким верзилой! И Жак, все больше слабея, чувствовал, как волосы у него встают дыбом при мысли, что он вот-вот полетит на полном ходу с паровоза.

Сделав невероятное усилие, машинист потянулся к регулятору, но кочегар разгадал его замысел: он напрягся, привстал и, изловчившись, приподнял Жака, как ребенка.

— Ага, хочешь остановить машину!.. Не выйдет! Тебе понадобилась моя баба?.. Отправляйся же ко всем чертям!

А поезд все мчался и мчался, с ужасающим грохотом он вырвался из туннеля и несся теперь вперед по темной пустынной местности. Как молния, промелькнул он мимо Малоне, и стоявший на платформе помощник начальника станции даже не успел разглядеть, что на площадке паровоза два человека схватились в смертельном поединке.

Собрав все силы, Пеке столкнул Жака с паровоза; но тот, почуяв под собой пустоту, судорожно ухватился за шею кочегара и увлек его за собой. Два отчаянных вопля слились в один, потом все стихло. Машинист и кочегар упали на рельсы, так и не разжав ужасных объятий, их затянуло под поезд, и колеса безжалостно раздавили и искромсали двух этих людей, так долго живших как братья. Их тела превратились в окровавленные обрубки без головы и без ног, по руки навеки сплелись, как будто мертвецы все еще продолжали душить друг друга.

А паровоз, которым никто уже не управлял, все несся и несся вперед. Наконец-то строптивая и норовистая машина получила волю, и теперь она мчалась во весь опор, точно необъезженная кобылица, что вырвалась из рук жокея и мчится, как ветер в поле. Воды в котле было достаточно, уголь в топке ярко пылал; через полчаса давление пара достигло предела, и поезд летел, как стрела. Усталый обер-кондуктор, должно быть, уснул. Солдат, набитых как сельди в бочке, совсем развезло, они развеселились от быстрой езды и еще громче орали песни. Состав вихрем пролетел мимо Мароммы. Приближаясь к семафорам и станциям, он больше не свистел. Он бешено стремился вперед, точно обезумевшее животное, которое, невзирая на препятствия и не разбирая дороги, несется очертя голову. Он мчался все быстрее и быстрее, будто устрашенный хриплым дыханием, с шумом вырывавшимся из его груди.

В Руане паровоз должен был набирать воду; вот почему все на станции оледенели от ужаса, когда, изрыгая дым и пламя, мимо пронесся этот взбесившийся поезд: на паровозе не было ни машиниста, ни кочегара, а из вагонов, предназначенных для перевозки скота, неслись осипшие голоса солдат, оравших патриотические песни. Они ехали на войну и торопились туда — на берега Рейна! Железнодорожные служащие стояли разинув рты и возбужденно размахивали руками. Потом послышались крики: нет, нет, ни за что этот взбунтовавшийся огнедышащий поезд не минует благополучно Соттвильскую станцию, ведь, как и все узловые пункты, она забита составами и маневровыми паровозами! Дежурный кинулся на телеграф, чтобы предупредить Соттвиль. И там успели отодвинуть на запасной путь товарный поезд, преграждавший дорогу. И вовремя — издали уже доносился храп вырвавшегося на свободу чудовища! Проскочив в мгновение ока оба туннеля возле Руана, стальной зверь в яростном галопе летел вперед, как будто его гнала какая-то неведомая и неодолимая сила, — теперь уже ничто не могло его остановить! Он, словно метеор, пронесся через Соттвиль, не встретив на пути никакой помехи, и опять скрылся во мраке; некоторое время еще слышался его грохот, потом все затихло.

Теперь телеграфные аппараты стучали уже по всей линии, и все сердца колотились быстрее при известии о поезде, который, как страшный призрак, промелькнул через Руан и Соттвиль. Все содрогались от ужаса: ведь он непременно наскочит на идущий впереди курьерский состав! Подобно кабану, прокладывающему путь в зарослях, воинский эшелон продолжал свой бешеный бег, не замечая ни красных огней, ни петард. Возле Уасселя он чуть было не налетел на паровоз; он навел ужас на служащих станции Пон-де-л’Арш, ибо его скорость, казалось, нисколько не уменьшилась. И вот он снова скрылся из глаз и несся теперь в кромешной тьме, несся неведомо куда.

Ему и дела не было до тех, кого он давил на пути! Что ему до пролитой крови, ведь, вопреки всему, он рвался к будущему! Никем не ведомый, как ослепший и оглохший конь, брошенный в минуту смертельной опасности, он несся и несся вперед, везя пушечное мясо — пьяных, ошалевших от усталости солдат, которые хрипло орали песни.

«Мечта», шестнадцатый роман цикла «Ругон-Маккары», печатался в апреле — октябре 1888 года в журнале «Ревю иллюстре» («La Revue Illustrèe»), и в октябре же он вышел отдельной книгой в издательстве Шарпантье.

Появление этой полумистической любовной идиллии в момент, когда на страницах многочисленных газет и журналов еще бушевала буря, вызванная предшествующим романом «Земля», было для всех большой неожиданностью. В «Наброске» к этому роману Золя записал: «Я хочу создать книгу, какой от меня никто не ожидает». Ожесточенные нападки критиков, обвинения в смаковании грязных, низменных сторон жизни, резкие упреки со стороны авторов «Манифеста пяти», вышедшего 18 августа 1887 года, после опубликования романа «Земля», побудили писателя создать книгу «которую можно было бы дать читать всем, даже молодым девушкам, поэтому в ней не должно быть никакой сильной страсти, только одна идилличность» («Набросок»). Таким образом, роман «Мечта» явился отчасти уступкой буржуазным вкусам.

Созданием «Мечты» Золя хотел также опровергнуть постоянный упрек своих оппонентов в том, что он будто бы избегает сферы сложных человеческих переживаний, не может оторваться от бытового и низменного. Приступая к работе над новым романом, Золя записывал: «Раз меня обвиняют в том, что мне недоступна психология, я заставлю людей признать, что я могу быть и психологом. Итак, будет психология (или то, что под этим имеют в виду), то есть душевная борьба, извечная борьба страсти и долга» («Набросок»).

В новом романе Золя следовал и своему принципу чередования в цикле «Ругон-Маккары» эпизодов различного характера: после безжалостно жестокого «Завоевания Плассана» — лирический по тону роман «Проступок аббата Муре», после сурово реалистической «Западни» — сентиментальная «Страница любви», а теперь после вызывающе натуралистической «Земли» — идиллия «Мечты».

Замысел этого романа возник в разгар работы над «Ругон-Маккарами», в начале 80-х годов. В связи с этим значительный интерес представляют письма Золя к его голландскому переводчику и издателю Ван-Сантен Кольфу. В письме от 5 марта 1883 года он писал:

«Меня часто упрекали, что я не интересуюсь возвышенным, вот почему я решил в моем цикле „Ругон-Маккары“ отвести место мечте. Много лет тому назад я задумал написать книгу, подобную „Проступку аббата Муре“, чтобы этот последний роман не стоял особняком в цикле. И оставил пустое место для этюда о возвышенном. В моей голове все замыслы маршируют единым строем, и мне трудно определить время возникновения каждого из них. Они остаются неясными для меня самого вплоть до начала работы. Но будьте уверены, что тут не бывает ничего неожиданного. „Мечта“ появилась в свой час, так же как и другие эпизоды».

На связь романа «Мечта» с «Проступком аббата Муре» Золя указывает в письме к тому же адресату от 16 декабря 1888 года. «Моя новая книга связана с „Проступком аббата Муре“, хотя и менее романтична; в ней больше психологии, а не осанны природе; изображения святых заменяют здесь описания садов, цветов и ароматов».

Лирическая тема действительно сближает эти два романа. Однако «Проступок аббата Муре» — это, прежде всего, социальный и антиклерикальный роман; кроме того, в нем с большой художественной силой воспевается величие и мудрость законов жизни, благость природы, красота земной любви. Тогда как «Мечта» несет на себе явный отпечаток декадентских влияний конца XIX века и является серьезным отступлением Золя от реализма.

По замыслу автора, роман «Мечта» должен был быть любовной идиллией. «Это поэма абсолютно целомудренной любви, протекающей под сенью старинного романского собора», — сообщал Золя Ван-Сантен Кольфу 22 января 1888 года.

Золя начал писать роман 5 января и закончил 20 августа 1888 года. Непосредственной работе над произведением предшествовала длительная подготовка: собирание и изучение многочисленных документов. Обычная для Золя тщательность в подборе материала в данном случае осложнялась искусственным характером сюжета. Создавая этот роман, Золя шел не от жизненного опыта, не от конкретных наблюдений, а от различных книжных источников. В Национальной библиотеке в Париже, в фонде Эмиля Золя, хранятся два пухлых тома подготовительных материалов к роману, объем которых почти вдвое превышает объем книги.

«Так как действие моего романа протекает в воображаемой обстановке, то я создаю ее, используя самые разные источники. Городок Бомон-при-Храме — целиком плод моей фантазии, я воздвиг его, пользуясь описанием замка Куси, но я возвел город в ранг епископской резиденции. Руины замка Куси послужили мне для создания руин замка Откэров. Что же касается моего собора, то он сооружен по образцу наших старинных французских соборов. Было бы очень долго Вам рассказывать, как мне удалось воссоздать среду, в которой живут мои персонажи. Все тщательно изучено, и все очень произвольно; никто и представить себе не может, сколько труда стоило мне с помощью друга-архитектора начертить всего-навсего план домика Гюберов, домика XV века, почти полностью сохранившегося. Одним словом — среда вымышленная, и, однако, все очень достоверно» (письмо к Ван-Сантен Кольфу от 25 мая 1888 года).

Ощущая слабость своей художественной позиции в романе «Мечта», Золя пытался компенсировать нежизненность сюжета точностью отдельных деталей и описаний. Он отмечает в «Наброске»: «Я думаю, что роману надо сообщить реальную основу. Если произведение будет уж слишком фантастично и целиком перенесено в область мечты, оно не произведет впечатления. Итак, мне нужно по возможности чем-то занять моих персонажей, придать им всем определенное гражданское положение. Они должны крепко стоять на земле, только при этом условии они обретут правдивость».

Писатель тщательно изучает древнее искусство витражей, знакомится с книгой Тевено «Исторический эскиз о витражах», достает книги о мастерстве золотошвейников и вышивальщиков шелками, записывает специальные термины и названия, делает выписки из книга Сент-Обена «Искусство вышивания» (1752) и из работы Франциска Мишеля «Статут и ордонансы цеха мастеров-вышивальщиков» (1719). Он изучает архитектуру древних соборов Франции, книгу известного реставратора собора Парижской богоматери Виоле-ле-Дюка. В связи с романом Золя не раз обращается с различными вопросами к друзьям: юрист Габриель Тьебо сообщает ему подробные сведения о воспитанниках сиротских домов, о порядке усыновления приемных детей; писатель Анри Сеар специально выясняет вопрос о правовом отношении духовных лиц к их детям, рожденным до пострижения. Золя забрасывал Сеара письмами, прося его уточнить все новые и новые детали. Так, 16 декабря 1888 года он писал: «Для моих сеньоров Откэров мне понадобится целый поминальник титулов. Они герцоги такие-то, потом еще графы и еще что-то. Перечисление должно быть очень внушительным. Это надо будет выписать из какого-нибудь гербовника, чтобы мои титулы не казались придуманными. Все, что мне нужно, Вы, вероятно, найдете в музее Карнавале».

Особую трудность для писателя представляла религиозная тема романа. Он знакомится с молитвенником XV века аббата Моиссака, тщательно изучает помещенные в нем миниатюры, описание которых затем использует в романе; штудирует «Словарь духовных званий», изучая церемонии бракосочетания и причащения. Писатель Гюисманс, уже увлеченный в то время католицизмом, знакомит Золя с христианской литературой. В романе широко используется «Золотая легенда» — собрание так называемых «житий святых», составленное в XIII веке генуэзским монахом Яковом Ворагинским и впервые изданное на французском языке еще в 1549 году, с наивными гравюрами на дереве (в 1843 году вышел новый перевод). Сто страниц подготовительных материалов к «Мечте» заняты подробным изложением отдельных эпизодов «Золотой легенды» и описанием гравюр.

По трактовке религиозной темы, роман «Мечта» выпадает из ряда других произведений Золя. На протяжении всего своего творчества, как до этого романа, так и после него, Золя резко выступал против религиозного фанатизма, против лжи и лицемерия духовенства («Завоевание Плассана», «Проступок аббата Муре», наконец цикл «Три города», где с наибольшей смелостью и полнотой выразилась борьба Золя против церкви и религии). Роман «Мечта» стоит совершенно вне этой антирелигиозной линии, продолжающей лучшие традиции прогрессивной французской мысли. В этом романе Золя словно забывает о реакционной сущности религии и эстетизирует ее, смакуя подробности христианского культа, католическую обрядность и средневековую мистику.

Религиозным экстазом проникнуто все существо героини романа Анжелики. Она воспитывается в набожной семье, под сенью собора св. Агнесы, под охраной изваяний христианских святых и мучеников, изолированная от реальной жизни. Все окружающее она воспринимает сквозь призму наивного благочестия раннехристианских легенд. Анжелика погружена в атмосферу религиозной экзальтации, незаметно переходящей в болезненно-эротическое влечение к «небесному жениху» Христу, образ которого сливается для нее с образом сказочного принца.

В романе отдается дань и натуралистической теории наследственности. «Невроз», владеющий Анжеликой, не только результат влияния мистицизма католических легенд, но и проявление наследственных признаков семьи Ругонов — необузданности, чувственности, гордости. Анжелика — незаконнорожденная дочь Сидони, сестры Эжена Ругона и Аристида Саккара («Добыча»). 22 января 1888 года Золя писал Ван-Сантен Кольфу: «Если Вы будете искать героиню моего нового романа „Мечта“ на генеалогическом древе, то Вы ее там не найдете, это новый персонаж, который я только что придумал. Речь пойдет о диком отростке древа Ругон-Маккаров, пересаженном в особую, мистическую обстановку и подверженном влиянию, которое его преображает. В этом-то и заключается мой научный эксперимент, и в этом должен состоять интерес произведения».

В образе Анжелики писатель хотел создать «психологически сложный характер»: «Психология, борьба среды и воспитания с наследственностью. Порыв, возвышенность стремлений, непознаваемое, мечта», — отмечал он в «Наброске». Однако образ этот получился нежизненным, искусственным. Анжелика поставлена в нетипичные, исключительные обстоятельства. Золя в романе, по сути дела, уклонился от реалистического изображения действительности. В «Наброске» к роману «Мечта» он подчеркивал: «Жизнь такая, какой она не бывает, все — добрые, честные, счастливые». Подобная установка неизбежно привела к чрезмерной идеализации всех действующих лиц: Анжелики, супругов Гюберов, Фелисьена, в конечном счете и епископа Откэра. Они проходят по страницам романа как бледные тени, лишенные жизненной убедительности, присущей лучшим созданиям Золя. Изображение «жизни такой, какой она не бывает», столкнулось с обычным для Золя стремлением к достоверности и точности. В книге немало страниц, где чувствуется рука большого, талантливого художника. Хороши описания работы вышивальщиц, жанровые сцены стирки белья на берегу Шеврота. Описания собора в разные времена года, при различном освещении еще раз подтверждают живописное мастерство Золя, близость его прозы к художественной манере импрессионистов. Но в целом роман «Мечта» относится к числу малоудачных произведений. Сузив в романе поле жизненных наблюдений, отказавшись от сколько-нибудь значительной в социальном отношении темы, Золя заранее обрек себя на неудачу.

Французская критика встретила «Мечту» с некоторым удивлением. Официальная пресса сдержанно похвалила роман. Недруги Золя утверждали, что он будто бы написал «Мечту» специально для того, чтобы обеспечить себе голоса при баллотировке в Академию. Золя с негодованием отверг эту клевету. С горечью писал он Ван-Сантен Кольфу 6 марта 1889 года:

«Я знаю, говорят, что я опубликовал „Мечту“, чтобы разжалобить Академию, что, создавая этот роман, я будто бы хотел сказать: „Видите, каким я стал симпатичным, рассудительным, — примите меня к себе в благодарность за эту книгу, написанную ad hoc“[19]. Это было бы унизительно для всех и, Вы знаете, не достойно меня».

Журналы и газеты запестрели новыми карикатурами на писателя. На одной из них, принадлежавшей перу Форена, были изображены две фигуры Золя: один Золя, приземистый и толстый, стоял под руку с Нана, а другой Золя, элегантный, с нимбом вокруг головы, стоя напротив и указывая на него, говорил: «Я написал „Мечту“, а „Нана“ написана вот этой свиньей». Критики отмечали художественную слабость произведения, искусственность и неправдоподобность сюжета и персонажей.

Язвительно отозвался о романе Анатоль Франс. Возмущаясь «Землей», он не принял и эту другую крайность в творчестве Золя. 21 октября 1888 года Франс опубликовал в газете «Тан» («Temps») статью «Невинность господина Золя», в которой писал: «Я лично предпочел бы целомудрие менее афишированное, хотя и признаю, что Золя за него очень дорого заплатил; оно стоило ему всего его таланта, которого теперь нет и грана на трехстах страницах „Мечты“… И если нужно было бы выбирать — то Золя, витающему в небесах, я, конечно, предпочел бы Золя на четвереньках. Естественное, видите ли, всегда имеет притягательную силу, и, если не будешь самим собой, никогда не понравишься». Франс сожалеет, что в романе «Мечта» Золя отказался от своей манеры письма. «Золя превосходен, когда он не насилует свой талант… и, скажу вам по секрету, — „Западня“ доставила мне огромное удовольствие, в романе же „Мечта“ Золя впадает в неправдоподобие и фальшь. Трудно представить себе произведение более абсурдное».

Критик Жюль Леметр в газете «Ревю бле» («la Revue bleue»), 27 октября 1889 года поместил резко отрицательный отзыв о «Мечте». «Это — физиологическая, более того — натуралистическая волшебная сказка… Автор не дает нам забыть, что Анжелика добродетельна только потому, что вышивает ризы и живет под сенью старого собора, но при других условиях она с тем же успехом могла бы стать какой-нибудь Нана. Корни свои эта лилия пустила в клоаке Ругонов, и мистицизм Анжелики — не что иное, как особая, случайная форма проявления невроза Маккаров».

В нескольких рецензиях отмечались поэтические достоинства книги — красочность описаний, богатство языка, указывалось, что «Мечта» развивает дальше поэтическую линию, существующую в творчестве Золя и проявившуюся в свое время и в «Карьере Ругонов» и, особенно, в «Проступке аббата Муре». Поль Жинисти, литературный критик газеты «Жиль Влас» («Gil Bias»), восхищался чистотой и задушевностью романа, видя в нем проявление новых сторон таланта Золя; такую же точку зрения высказывал Адольф Бриссон (газета «Политическая и литературная летопись» — «Chronique politique et littéraire», 21 октября 1888 года).

Роман «Мечта» привлек к себе внимание во Франции и за ее пределами спустя несколько лет после своего появления, в связи с тем, что им заинтересовался композитор Альфред Брюно (1857–1934). Брюно познакомился с Золя в 1888 году, когда писатель работал над «Мечтою». Молодого композитора заинтересовала поэтическая сторона книги. Через три года он закончил оперу «Мечта» (либретто Луи Галле), премьера которой состоялась в Париже на сцене театра «Комической оперы» 18 июля 1891 года и прошла с успехом. Опера Брюно была интересной для своего времени попыткой создания музыкального спектакля на современный сюжет, в современной обстановке и современных костюмах.

Вслед за Парижем опера Брюно была исполнена на сценах многих оперных театров Европы.

В 1947 году опера «Мечта» была возобновлена на сцене «Комической оперы» в Париже.