Пленников остановили примерно в пятистах локтях от колдуна. Он поднял руку, и воины бросились назад. Что сейчас произойдет, стигарцы прекрасно знали — или, вернее, отлично чувствовали, что кормление чудовищ опасно для каждого, даже для того, кто их вызывает.

Между тем пора было приступать к таинству вызова демонов. Мернепта опустился на колени, подбросил вверх пригоршню песка и громко завыл. Его тело медленно ритмично раскачивалось. В какой-то момент колдун едва заметным движением отбросил капюшон, открывая совершенно лысый череп, маленькие прижатые уши, бледную кожу, приоткрытый рот и большие немигающие глаза. Обе щеки Архемона разрезали два уродливых шрама.

Подняв руки, стигарец стал читать заклинания. Воздух задрожал, появилась неестественная сиреневая дымка. Спустя мгновение из нее вынырнули три чудовища. Рогатый демон с бычьей мордой стоял позади людей. Его глаза горели алчным огнем, из ноздрей валил сизый пар. Второе существо выглядело еще более отвратительно — червеобразное тело со множеством липких щупалец и глаз. Словно студень, оно дрожало и раскрывало гигантскую пасть с острыми маленькими зубами. Тварь находилась справа от пленников, а слева расположился еще один демон. Изогнутое чешуйчатое тело с тремя расположенными в ряд глазами и огромными жабрами. Чудовище опиралось на шесть не то лап, не то ласт с десятком присосок на каждой и вожделенно поглядывало на вопивших от ужаса людей.

Пришло долгожданное время трапезы. Существо с рогами приблизилось к пленникам, схватило крайнего мужчину, легко сломало ему позвоночник и откусило голову. Кровь брызнула на мохнатое тело. Отчаявшиеся шемиты бросились врассыпную, но шансов спастись у них не было. Огненные струи, щупальца и ледяные брызги быстро убивали бедняг. Вскоре в живых не осталось никого. Демоны жадно пожирали еще теплые тела. К колдуну приблизился сотник.

Склонив голову, он тихо произнес:

— Одного чудовища не хватает.

— Я вижу, Хотеп! — кивнул Архемон.

Мернепта закрыл глаза и вновь начал читать заклинание. Но напрасно — Лайфан так и не появился. Лицо стигарца перекосилось от презрительной усмешки. Едва слышно он проговорил:

— Ты был скор, Нран. Но один демон ничего не решает. У тебя осталось мало, совсем мало времени.

Повернувшись к телохранителю, колдун спросил:

— Вернулись ли лазутчики? Что они говорят? Где скрывается маг?

— Их слова противоречивы. — Сотник склонился в поклоне. — Толком никто ничего не знает. Но…

— Не тяни! — раздраженно приказал Архемон.

— Нрана никто не видел в течение трех дней, затем он показался и снова исчез. В его дворце находятся какие-то странные люди. По виду наемники. Это странно. Правитель города никогда не пользовался их услугами. Поговорить с ними шпиону не удалось. Охрану этой части здания ведут беззаветно преданные королю «барсы», — доложил воин.

Мернепта задумался. В действиях врага было действительно что-то подозрительное.

— Хотеп! — Колдун сверкнул глазами. — Мне нужны самые точные сведения о наемниках. Пусть шпион выведает все, что возможно, а если удастся, убьет их.

— Будет исполнено, господин, — вымолвил сотник.

Архемон встал с колен, отряхнулся, взглянул на чудовищ. Мерзкие твари уже заканчивали трапезу. Обрывки одежды, оторванные конечности, забрызганные кровью тела существ… До холма доносился тошнотворный запах мяса и внутренностей. Демоны были ненасытны и с вожделением поглядывали на ряды солдат. Пришло время отправлять их назад. Радовало то, что чудовища быстро росли. Сейчас они достигали восьми локтей в высоту, и это не предел. Когда цепи спадут окончательно, твари станут непобедимыми. Берегись, Нран!

Подняв руку, Мернепта громко воскликнул:

— Демоны! У нас появился сильный враг. Одного из ваших собратьев он снова заключил в темницу. Если не хотите еще тысячи лет пребывать в забвении, готовьтесь к встрече с ним. Убейте его!

Воздух снова задрожал, уплотнился, на землю опустилась дымка. Фигуры огромных кровожадных существ медленно растворились в колдовском тумане. Пора было подумать и о защите. Здесь, в самом сердце древней земли, он, всесильный Архемон, воздвигнет горы, которые сможет увидеть лишь посвященный в тайну. А среди гор он, маг, спрячет тропу и пещеру, о которых даже посвященные знать не будут.

Став всесильным магом, Мернепта понимал это, он все же оставался человеком — существом из плоти и крови. Существом, которому надо есть и спать, которому надо прятать тело от зла стихий и сокровища знаний от жадности глупцов… И, значит, его тайна, его укрытие должно будет позаботиться обо всем: ему, повелителю мира, должно быть сытно и уютно, он должен быть защищен от любого бедствия и при этом свободен для любого деяния!..

Архемон надел капюшон и начал неторопливо спускаться с холма. Ноги слегка подрагивали. Каждый вызов чудовищ отнимал массу сил.

Но теперь у него будет место, где он сможет эти силы восстановить. Пусть демоны пируют над телами, пусть Нран заходится бессильной злобой в покоях, пусть! У него, будущего повелителя мира, с минуты на минуту появится убежище, которому предстоит в грядущем стать самой большой тайной и самой большой сокровищницей.

Ибо он, Архемон, совсем скоро станет единственным владыкой всего мира и всех его сокровищ.

Увы, как бы ни был умен стигарец, скольких бы тайн мира ни познал, одной, самой простой, он так и не разгадал. А тайна-то была до изумления проста — не следует мечтать о власти над миром. Ибо мир стоял сотни сотен лет до тебя и простоит еще сотни сотен лет. А вот ты, как бы силен ни был, так и останешься смертным. Ты можешь жить сколь угодно долго, но не всегда…

Родным домом для Эринии было поместье, расположенное в нескольких лигах от древнего Иерополя. Для девушки это был лучший из возможных миров. Владения ее отца простирались от плодородной долины Нила до бесплодных песков пустыни. Не в силах выносить страдания, вызванные близкой смертью отца и необходимостью срочно покинуть родной дом, Эриния сделала то, что делала всякий раз, когда у нее было тревожно на душе. Она сбежала в пустыню.

Бег всегда успокаивал ее и прояснял мысли. Сегодня она бежала быстрее и дальше, чем обычно, но щемящая боль в душе не проходила, и девушка не останавливалась. Благодаря годам занятий с животными у нее были сильные ноги и крепкое тело. Она могла бежать долго не уставая, когда другие уже падали без сил.

В раскаленном небе над ней кружил сокол. Стараясь избегать колючих зарослей, Эриния перебралась через осыпающуюся внешнюю стену того, что некогда было могущественным городом. Безжалостное время и пески стерли большую часть строений, а наступающая пустыня завершила остальное — история города позабылась с течением лет, и он постепенно рассыпался в прах, превращаясь в пустыню, на месте которой когда-то возник. Эринии всегда было немного грустно от того, что никто уже не помнит названия разрушенного города и ничего не знает о людях, живших здесь когда-то, ходивших по этим улицам, смеявшихся и любивших.

Ее страна, прекрасная Черная земля Кемет, была очень старой — такой же древней, как само время. Наверняка существовало еще немало городов, навечно похороненных в песках пустыни и всеми забытых.

За горизонтом земля встречалась с небом, и Эриния почувствовала себя ничтожной песчинкой по сравнению с ее бескрайними просторами. Девушка потому и любила пустыню, что именно здесь чувствовала себя лучше всего. Но завтра она вынуждена будет навсегда покинуть это место, проникшее в ее кровь, завладевшее ее душой.

Эриния попыталась освободиться от печали и сосредоточилась на мыслях о званиях, которых удостоился ее отец в течение своей жизни. Самым почетным был титул придворного дрессировщика животных, присвоенный ему покойным царем. Из глаз девушки непрерывно лились слезы, но они мгновенно высыхали на щеках под жарким ветром пустыни. В отдалении виднелось несколько огромных песчаных холмов. Некоторые были так же высоки, как сами великие пирамиды. Один даже закрывал собой все небо. Эриния остановилась и согнулась, упершись руками в колени, пытаясь отдышаться.

Она убежала дальше, чем собиралась, — уже за следующим подъемом лежал оазис, где часто останавливались торговые караваны. Оценив расстояние, Эриния раздумывала, что лучше — вернуться домой или бежать дальше, к оазису, где она найдет прохладу и свежую воду. Пустыня с ее изменчивыми движущимися песками — опасное место. Даже тот, кто думает, будто хорошо ее знает, может затеряться в песках и безнадежно бродить по ней, пока смерть не настигнет его.

С вершины следующей дюны оазис был виден еще лучше. Широкие листья финиковых пальм колыхались на ветру, маня ее желанной тенью. Эринии пришлось перепрыгнуть через скопление камней, по-видимому, выточенных из гранита и казавшихся неуместными в этом пустынном месте. Когда она достигла оазиса, то остановилась и довольно долго медленно и глубоко дышала, потому что хорошо знала — было бы безумием напиться воды, пока не остынешь. Опустившись на колени, она поплескала водой себе в лицо, потом набрала живительной влаги в ладони и начала пить маленькими глоточками, пока не утолила жажду. Со вздохом она прислонилась к шершавому стволу пальмы, наблюдая, как ящерица прокапывает себе путь под обжигающим песком.

Эриния взглянула вверх на сокола, который давно кружил над ней, и увидела, как хищная птица, поймав воздушный поток, грациозно планирует вниз. С улыбкой она протянула к нему руку, и сокол опустился на согнутые пальцы. Эриния погладила мягкие перышки на шее птицы и поцеловала темную головку.

— Что ты за негодное создание, Тиль! Когда ты перестанешь пожирать злополучную добычу прямо перед тем, как догнать меня?

Сокол поднял свою благородную голову и сверкнул на девушку янтарным глазом, словно понял смысл ее слов. Эриния посмотрела вверх на густую листву, подобно балдахину защищавшую ее от палящих лучей солнца. Было всего лишь позднее утро, но когда солнце достигнет зенита, жара станет просто невыносимой. Взгляд ее коснулся песчаных холмов, поднимавшихся и опускавшихся, словно волны в океане. Оазис располагался на большом караванном пути. Эриния попыталась вообразить, какие чудеса можно встретить в отдаленных краях, откуда берет свое начало этот путь или куда стремится.

По пряному запаху, все еще витавшему в воздухе, и по глубоким следам, оставленным в грязи копытами верблюдов, Эриния поняла, что караван прошел здесь совсем недавно. Лучи солнечного света пробились сквозь раскачивающиеся ветви пальм, и девушка встала, потягиваясь и расправляя мышцы. Поднявшись на цыпочки, она сорвала большой финик, и хотя он еще не вполне созрел, положила его в рот. Эриния знала, что будет скучать по пустыне, и поэтому медлила, прощаясь с ней. Тиль пронзительно вскрикнули захлопал крыльями, взмывая в воздух. Эриния почувствовала приближение дикого животного — девушка не пыталась понять, как она это чувствует, ей вполне было достаточно простого осознания этого. Вот из-за низкой дюны на западе появилась черная тень — грациозная кошка шла по ее следу.

Девушка повернула голову по ветру и наблюдала, как зверь грациозно приближается к ней. Эриния приготовилась, напрягая все силы, и тут сервал прыгнул на нее, всем своим весом увлекая на землю.

— Нюкта, — воскликнула Эриния, почесывая кошку за ухом, — скорее слезай с меня, ты слишком тяжелая!

Любимица когтями могла бы разорвать ее на куски, но с Эринией вела себя очень осторожно. Кошка принялась вылизывать ей лицо, и девушке приходилось уворачиваться от шершавого языка.

— Я велела тебе слезть с меня! — сказала она, стараясь спихнуть с себя зверя.

Однако кошка продолжала прижиматься к ней, и Эриния зарылась пальцами в густой мех, почесывая шкуру. Нюкта довольно замурлыкала. Черные сервалы встречаются крайне редко. Куда чаще можно встретить светло-песочную шкуру с темными пятнами и характерными полосами на морде. Эриния еще раз оттолкнула мускулистую шею, и грозный зверь неохотно отошел, повернувшись спиной, явно обидевшись.

— Непослушная кошка, ты опять вырвалась из своей клетки? — рассердилась Эриния.

Нюкта изогнулась и, повернув голову, лениво посмотрела на хозяйку, вызвав у нее смех. Только в прошлом году жители соседней деревни представили ее отцу петицию с требованием, чтобы хищника не отпускали свободно бегать и держали взаперти. Но хотя теперь сервала сажали в клетку, оказалось, что уже слишком поздно пытаться изменить повадки огромной кошки. Нюкта отказывалась менять свои привычки, а она привыкла свободно бродить там, где пожелает.

Эриния постучала пальцем по черной голове, и зеленые глаза встретили ее взгляд.

— Ты знаешь, что поступила плохо!

Грациозная красавица спустилась к водопою и принялась лакать, а Эриния поспешно огляделась, чтобы убедиться, что вокруг нет никого, кто мог бы заявить, что зверь на свободе.

— Теперь нам нужно идти! — сказала она властным голосом, означавшим, что следует подчиниться. — Кому я сказала, сейчас же!

Нюкта едва слышно заворчала, пытаясь выразить свое возмущение, но только рассмешила Эринию. Когда кошка подошла и потерлась о ее ногу, а затем облизала ей пальцы, Эриния поняла, что прощена.

Приготовившись бежать к дому, Эриния взглянула вверх — в высоте грациозно парил Тиль. Сокол всегда ревновал ее к кошке, и сегодня он выражал свое недовольство тем, что камнем падал вниз, к Нюкте, а затем взмывал вверх, планировал в воздушных потоках и снова бросался на сервала. Как ни странно, Нюкта пугалась Тиля и отскакивала всякий раз, когда птица кидалась на нее.

Добежав до фруктового сада у полуденной стены поместья, Эриния наконец замедлила шаг, придерживая сервала за усыпанный шипами ошейник, чтобы Нюкта оставалась рядом. Когда они достигли виноградника, сборщики винограда побросали работу, в страхе уставившись на дикую кошку, поэтому Эриния задержалась лишь на миг, чтобы сорвать спелую гроздь и отправить ее в рот. В отдалении виднелось хлебное поле, колосья покачивались на ветру, и Тиль, сложив крылья, устремился туда в поисках мелкой дичи.

Это был ее мир, и Эриния понимала, что видит его в последний раз. С тяжелым сердцем она вместе с Нюктой пробежала по аллее высоких стройных кипарисов, распугав гнездившихся там птиц. По хорошо утоптанной тропинке они направились к просторному кирпичному выбеленному известкой дому. Нюкта постепенно приноровилась к ее шагу и спокойно двигалась рядом, когда они вошли в огород, наполненный ароматами шалфея и мяты. Эриния увидела, как Тиль слетел вниз и изящно скользнул в окно ее опочивальни, где для него была устроена специальная жердочка.

В отличие от работавших в поле, рабы, трудившиеся на кухне, не обратили никакого внимания на Нюкту, часто бродившую по дому. Большинство из них видели, как она выросла из беспомощного детеныша до черной красавицы. По узкому коридору Эриния вместе с Нюктой прошла к себе.

— В клетку! — сказала она командным тоном. — Нет, нет! Нечего так смотреть на меня. В клетку!

Животное медлило.

— На место!

Раздраженно помахивая хвостом, Нюкта наконец подчинилась. Склонившись, Эриния осмотрела деревянную задвижку — та оказалась вся изгрызена.

— Теперь понятно, как тебе удалось сбежать! Придется подыскать что-нибудь покрепче, чтобы удерживать тебя в клетке. Особенно теперь, когда мы отправляемся в путешествие, — вздохнула девушка.

И снова черный хвост недовольно задергался. Эриния рассмеялась и взъерошила шелковистый мех.

— Не беспокойся! Скоро я тебя выпущу, и сегодня ночью ты будешь спать у меня в ногах.

Подняв скамейку, Эриния подперла ею дверь клетки, прекрасно понимая, что, если Нюкта захочет убежать, такая слабая преграда ее не остановит.

Девушка сняла сандалии и опустилась на скамью. Она даже не успела позвать служанку, как Абдаль вошла в комнату с кувшином свежей воды.

Это была очень привлекательная высокая худощавая женщина с некрупными чертами лица, с ласковыми карими глазами. Как и Эриния, она не нуждалась в парике. На Абдаль было простое белое платье из льняного полотна, густые темные волосы небрежно заколоты сзади гребнями из слоновой кости.

— Госпожа, лекарь попросил меня сообщить тебе, что твой отец мирно спит. Он дал хозяину настой из трав, который позволит ему отойти в мир иной, не испытывая боли.

Чувство вины захлестнуло Эринию. Ей следовало бы сегодня оставаться у постели отца, вместо того чтобы бегать по пустыне.

Укоряя себя, девушка поспешила по коридору. До поздней ночи она сидела у кровати умирающего, но он ни разу не шевельнулся. Дважды приходил Гелест и давал ее отцу лекарство, чтобы он продолжал спать.

За два часа до рассвета за ней пришла Абдаль.

— Животных уже переправили на лодку. Пора уходить и нам.

Эриния наклонилась и поцеловала отца в щеку, зная, что в этой жизни она с ним больше уже никогда не увидится. Она погладила его по лбу, но он так и не пошевелился.

— Я люблю тебя, отец! — прошептала девушка и направилась к двери. Она шла, не останавливаясь и не оглядываясь назад, потому что знала: стоит ей всего раз обернуться, и у нее уже не хватит сил покинуть его.

Повозка ждала у черного хода, и Абдаль повела хозяйку туда. Поскольку их отъезд держали в тайне, никто из слуг не вышел проститься. Тараджин, стражник, которому поручили сопровождать их в Александрию, уже сидел верхом. Он увидел женщин, но продолжал внимательно оглядывать окрестности, чтобы не пропустить неожиданную опасность.

Эриния удобно расположилась на мягком сиденье, и Абдаль устроилась рядом. До пристани было совсем близко, но с каждым оборотом колес повозки Эриния чувствовала, как углубляется пропасть, отделяющая ее от прошлого. Теплые воспоминания детства проносились в ее голове, пока она покидала единственный дом, который знала в своей жизни.

Капитан Сейфуллах беспокойно расхаживал по палубе, заложив руки за спину и поминутно поглядывая в сторону пристани в ожидании пассажиров. Если они в ближайшее время не прибудут, ему не удастся отправиться в путь до наступления жары. Становилось душно, и капитану не терпелось очутиться в потоке свежего ветра, который всегда ощущался на середине Нила. Услышав голоса, он с волнением бросился приветствовать дочь Фархаддина, поднимавшуюся по сходням. Эринию сопровождали двое: стройная женщина, которая шла справа от своей подопечной, и свирепого вида телохранитель — тот держал ладонь на рукояти меча. Капитан Сейфуллах внимательно посмотрел на Эринию. Говорили, что она очень красива, но, к его разочарованию, ему не довелось самому убедиться, правда это или нет. Госпожа Эриния низко опустила голову, проходя мимо группы матросов, открыто пялившихся на нее, а ее телохранитель окинул их грозным взглядом и сделал шаг ближе к хозяйке.

Капитан Сейфуллах часто перевозил животных для царского дрессировщика и даже был дважды приглашен на ужин в дом господина Фархаддина. Однажды ему удалось издали мельком увидеть дочь хозяина, когда она гуляла по саду, но вечерние тени скрывали ее лицо.

Эриния остановилась прямо перед капитаном, застав его врасплох, и сердце его заколотилось вдвое быстрее. Никакими словами невозможно было достойно описать красоту, едва скрытую полупрозрачной вуалью. Тонкие черты, небольшой, правильной формы нос, черные, изящно очерченные брови. Чем-то неуловимым она напомнила ему статую давно умершей царицы, которую он когда-то видел.

Капитан не был сентиментальным, когда дело касалось женщин, но эта была так прекрасна, что он подумал: она способна одним лишь взглядом лишить мужчину дара речи. Волосы, падавшие на лоб, были черны как смоль. Ее восхитительные глаза были подведены краской и зелены, как молодая трава, растущая по берегам Нила. Или нет, при ближайшем рассмотрении они казались бирюзовыми, как волны Серединного моря, или, может быть, как то и другое.

«Кто из богов мог подарить ей такие зеленые глаза?» — спрашивал себя капитан.

— Добро пожаловать на корабль, госпожа! Надеюсь, нам удастся сделать твое путешествие приятным.

— Спасибо, капитан. Мои животные устроены удобно? — тихо спросила она.

Грудной голос девушки звучал так мелодично, что капитан Сейфуллах мог бы слушать, как она говорит, весь день и всю ночь. Он откашлялся, прочищая горло, и попытался сосредоточиться на ее вопросе.

— Как можно лучше, госпожа. Надеюсь, тебе все понравится на борту.

И в этот момент, когда она улыбнулась и в ее глазах заплясали веселые искорки, капитан навеки стал ее покорным рабом.

— Я уверена, что все будет прекрасно. Мой отец часто рассказывал о тебе. Ведь, как ты знаешь, ты единственный лодочник, которому он доверял перевозку наших животных.

Капитан Сейфуллах низко поклонился.

— Твой отец всегда оказывал мне честь своим доверием.

Эриния кивнула и пошла дальше, оставив после себя в воздухе легкий аромат жасмина. Капитан понял, что с этого дня запах жасмина для него всегда будет связан с ней.

Внезапно он был вырван из приятной задумчивости. Один из членов команды с восхищением уставился на девушку, не подозревая, что ее телохранитель вытащил меч. Капитан Сейфуллах улыбнулся про себя, подумав, что матрос скоро получит хороший урок, который послужит ему на пользу, а также удержит остальных членов команды от совершения подобных глупых ошибок.

— Достойная госпожа, — восхищенно сказал матрос с низким поклоном, — позволь мне отдать должное твоей неземной красоте!

Как по волшебству, меч Тараджина рассек воздух, и острие его уперлось в горло бедняги.

— Отдай должное моему клинку! — проговорил Тараджин угрожающим тоном. — Потому что он перережет тебе глотку от уха до уха, если ты не уберешься с дороги! Ну! — Телохранитель оглянулся, ловя взгляды остальных матросов. — Прислушайтесь к моему совету все, кто слышит меня сейчас! Не смейте приближаться к моей госпоже, или это будет последним деянием, которое вы совершите в своей никчемной жизни!

Двое из команды быстро отошли к поручням, а остальные поспешно удалились, вернувшись с удвоенным рвением к своим обычным обязанностям.

— Господин, у меня и в мыслях не было ничего дурного! — взмолился несчастный матрос, не имея возможности двинуться, не напоровшись на лезвие. Он лихорадочно облизнул внезапно пересохшие губы. — Я… я даже не взгляну больше на госпожу, если ты смилостивишься и отпустишь меня!

— Тогда убирайся! — сказал Тараджин, вкладывая меч в ножны и дав пинка несчастному. — Если кому-то еще хочется испробовать остроту моего меча, пусть выйдет сейчас! Хотите жить, никчемные, — оставьте мою госпожу в покое.

Капитан Сейфуллах осуждающе покачал головой:

— Пусть это послужит для всех вас уроком. Госпожа Эриния — моя высокочтимая пассажирка, и для вас будет лучше не беспокоить ее и даже не смотреть в ее сторону. Если вы нарушите мой запрет, я лично вырву у вас глаза и скормлю их крокодилам или, может быть, просто позволю доброму Тараджину отрубить вам головы.

Палуба как по волшебству мгновенно очистилась, и все занялись своими делами.

— Покажи мне место, предназначенное для моей госпожи, чтобы я мог посмотреть, как она устроится, — сказал стражник, горящим взглядом обшаривая палубу, чтобы убедиться, что его приказ понят.

Эриния благодарила богов, что Тараджин сопровождает ее в этом путешествии к новой жизни. Хотя ей было жаль молодого матроса, наказанного и опозоренного перед всей командой, ей стало легче, когда мужчины перестали на нее пялиться.

Капитан сделал ей знак следовать за собой и повел их по палубе.

— «Белый коршун» не пассажирское судно, и я не могу предоставить достойных тебя удобств, госпожа Эриния. Как видишь, я отгородил занавесками пространство вот здесь, возле переборки, так ты можешь хоть слегка уединиться. Гепард и твоя кошка вон там, всего в двух шагах о тебя, — как мне и было приказано. Твой сокол тоже здесь. — Он указал на маленькую клетку. — А твои сундуки сложены под палубой.

— Ты очень любезен, капитан Сейфуллах. Все выполнено так, как распорядился мой отец. Если бы он сам мог увидеть это, он бы остался доволен.

Капитан выглядел польщенным.

— Скажи мне, если тебе что-нибудь понадобится. Мы сейчас же отправляемся в путь.

Когда капитан ушел, Эриния нагнулась к клетке Нюкты и осмотрела задвижку, сделанную из крепкого металла, заметив вслух:

— Это должно отучить тебя от попыток улизнуть.

Девушка также проверила запор на клетке гепарда и удовлетворенно кивнула, уверившись, что он не подведет. Она просунула руку в клетку Нюкты и погладила шелковистый мех, но кошка только сердито шевельнула хвостом, угрюмо положив голову на лапы.

Глубоко вздохнув, Эриния подошла к борту и, взявшись за поручни, стала смотреть, как пристань постепенно исчезает вдали — лодка, поймав ветер, направилась к середине Нила. Хотя стояло утро, жара была едва выносима. С интересом наблюдала Эриния, как мимо проплывает флотилия барж, груженных бесценным алебастром из карьеров Хатнула. Если бы не печальные обстоятельства, девушка смотрела бы на свое путешествие как на приключение. Сейчас же будущее было полно неопределенности.

— Уйди с этой жары, — увещевала ее Абдаль. — Видишь, я приготовила тебе мягкую постель, можешь отдохнуть.

— Я просто задумалась, Абдаль, — с болью ответила Эриния. — Я не могу себе представить, куда занесет меня судьба. — Внезапный порыв прохладного ветра пошевелил ее вуаль, и она горестно опустила голову. — У меня не осталось надежды.

Абдаль только покачала головой. У нее не было слов, чтобы утешить свою госпожу.

Обратив лицо к небу, Эриния почувствовала, что жар солнца высушил ее слезы. Взгляд ее скользнул вниз, к мутным водам Нила, и она попыталась освободиться от печали, которая одолевала ее.

— Я всегда презирала Баррака за то, что он низкий человек, но теперь я ненавижу его, потому что он вынудил меня покинуть отца и родной дом.

— Не вспоминай об этом человеке. Под присмотром Урии ты будешь в безопасности, и тебе никогда больше не придется беспокоиться из-за Баррака.

Эриния почувствовала, как лодка дернулась и быстро заскользила вперед — поднятые паруса наконец наполнились ветром.

— Сейчас Баррак скорее всего уже прибыл в поместье и, если он остался верен себе, принялся осматривать владения. — Она беспомощно всплеснула руками. — Раз я ничего не могу сделать, чтобы остановить его, мне приходится оставить дом моего отца в его полное распоряжение.

— Похоже, так оно и есть, — печально согласилась Абдаль.

Эриния взглянула через палубу «Белого коршуна» на своего сокола в клетке, издававшего пронзительные крики. Девушка понимала, что он хочет на волю. Гепард привык к более просторному обиталищу, но, видимо, удобно устроился. Нюкта все еще сердилась и повернулась к Эринии спиной, надменно помахивая хвостом.

Капитан приказал гребцам спустить весла на воду, и Эриния наблюдала, как он направил судно вниз по реке. Капитан Сейфуллах был коренастым мужчиной со свирепыми чертами лица, с большим искривленным носом, видимо, сломанным несколько раз. Глаза его были почти так же черны, как его шевелюра. Длинный глубокий шрам пересекал левую сторону смуглого лица, а кожа его была такой же темной, как старый сапог. Но девушка не боялась его — отец ему доверял, и этого было довольно.

— Госпожа Эриния, — обратился капитан Сейфуллах к девушке. — Прошла уже неделя, как мы в пути. Надеюсь, ты довольна?

Когда он улыбался, зазубренный шрам расползался по его лицу, и если не знать этого доброго человека, можно было бы испугаться до смерти.

— Все было очень хорошо, капитан, — сказала Эриния, пытаясь придать бодрости своему голосу. — Ты сделал все возможное, чтобы мне было удобно. Я никогда не бывала так далеко от дома и не знаю, чего ожидать, когда мы прибудем в Александрию.

Капитан ласково посмотрел на нее.

— Твой отец все объяснил мне, когда договаривался о твоем переезде. — Он нахмурился. — Прости меня, госпожа Эриния, но я должен сказать, что был очень опечален, когда увидел, что твой отец теряет здоровье. Я не хотел говорить с тобой о Фархаддине, чтобы не огорчать тебя.

Слова капитана усилили боль Эринии. Не зная, что ответить, и не желая продолжать тяжелый разговор, она сказала:

— Мой отец очень тяжело болен. Спасибо, что не забываешь его, капитан.

— Однако, — промолвил он, наблюдая, как ветер раздувает льняной парус, — я обещал Фархаддину, что благополучно доставлю тебя в Александрию, и именно это я и собираюсь сделать. — Он взглянул в сторону клеток с животными. — Кошки, видимо, чувствуют себя неплохо. Хотя черный дьявол выглядит не слишком счастливым.

— Нюкта — моя любимица. Она не привыкла так долго находиться в клетке, да и на корабле никогда не бывала. Сколько еще времени нам потребуется, чтобы доплыть до Александрии, капитан?

— Все зависит от ветра. — Он почесал подбородок. — Я бы сказал, если все пойдет, как сейчас, то три дня. Не знаю, заметила ли ты, что хотя Нил течет на север, ветер дует на юг.

Эриния кивнула.

— Отец говорил мне, что Нил — настоящее чудо и посылает нам множество даров.

— Да. Так оно и есть. — Капитан взглянул на Эринию, отметив, как прекрасна ее кожа. — Должен предостеречь тебя, чтобы сегодня ты оставалась в тени. Хотя небо закрыто облаками, бог солнца Ра посылает на землю лучи, которые могут прожечь тебя до костей.

— Я учту твое предупреждение, — ответила она, так глубоко погрузившись в свои мысли, что едва ли заметила, как капитан отошел от нее, пока не услышала его распоряжения, доносившиеся с другого конца судна.

Около полудня река настолько обмелела, что Эриния могла видеть камни на дне. Матросам пришлось высадиться и на веревках тащить судно вперед. Это была рискованная работа: топкие берега кишели крокодилами. Встречались и другие опасности: в мутной воде резвились гиппопотамы, и случалось, они опрокидывали легкие суда. Вдобавок донимали комары и москиты, стоило только затихнуть ветру, относившему мошкару прочь. Когда наступил вечер, заходящее солнце окрасило небо в багряный цвет. Немного позже поднялся ветер, наполнив паруса, и «Белый коршун», покачиваясь, к всеобщей радости, двинулся вперед.

Почти стемнело, капитан направил судно на мелководье и поставил его на якорь в маленькой речной гавани. Когда наступила полная тьма, Эриния обрадовалась, что у нее есть маленький фонарик. Глядя в едва различимое лицо Абдаль, она спросила:

— Ты была против того, чтобы оставить поместье и отправиться в Александрию?

На мгновение на лице служанки отразился испуг — она не ожидала такого вопроса. Рабыня обязана делать то, что ей приказывают, и никто никогда не спрашивал ее мнения.

— Много лет назад я начала считать поместье своим родным домом. Потом, в один прекрасный день, я поняла, что мой дом всегда будет там, где находишься ты, где бы это ни было. Ты стала для меня дочерью, которой у меня никогда не было.

— Похоже, и ты, и мой отец считали себя моими родителями, но никому не известно, чья я дочь, — мрачно заметила Эриния. Заметив страдание на лице Абдаль, она с усилием выдавила улыбку. — Я счастлива, что ты со мной. Я помню твое лицо с раннего детства.

— Моим единственным желанием всегда была забота о тебе!

Эриния снова легла и закрыла глаза. Вскоре ее одолел сон, и она не просыпалась до тех пор, пока не услышала громкие голоса матросов, грузивших на борт провизию.

Капитан Сейфуллах почувствовал огромное облегчение, когда корабль наконец покинул воды Нила и вышел в море. Солнце достигло зенита, стояла страшная жара, потому что ветер стих, и парус его небольшого торгового судна бессильно обвис. Со все возрастающим беспокойством капитан тревожно поглядывал в небо. Лазурное небо отражалось в зеркально сверкающей поверхности Серединного моря, и трудно было различить, где кончается одно и начинается другое. Капитан Сейфуллах ощутил неприятную дрожь в спине и в недобром предчувствии сощурил глаза. Прошлой ночью он оказался свидетелем того, как великое множество звезд падало с небес, — конечно же, это было дурное предзнаменование — великих бедствий следовало ждать со дня на день.

Бывалый капитан наспех произнес молитву, обращаясь к богам с просьбой ниспослать сильный ветер, чтобы он наполнил паруса и помог завершить странствие. Матросы его команды стали раздражительными и вспыльчивыми — без сомнения, из-за того, что на борту находилась прекрасная молодая девушка, а им не разрешалось даже смотреть в ее сторону.

У капитана Сейфуллах была и другая причина для беспокойства. Хотя рыба, которую он вез на продажу, хранилась в бочонках с солью, она начнет портиться, если они не попадут в Александрию уже завтра. От этих горестных раздумий его отвлекла юная пассажирка, которая, перешагнув через большой моток пеньковой веревки, подошла и встала рядом с ним у поручня.

До этого Эриния больше держалась особняком, и капитан знал, что она горюет об отце, который теперь наверняка уже отошел в мир иной. Капитан не мог понять, почему она отправилась в Александрию именно сейчас, но это было не его дело.

Эриния указала в сторону появившегося в отдалении острова Фарос.

— Отец рассказывал мне об этом грандиозном маяке и объяснил, что он служит не только сигнальным огнем, показывающим путь кораблям, но и помогает предсказывать погоду. Поистине чудесный вид, не правда ли? — Поднялся ветер, и девушка наблюдала, как волны перехлестывают через дамбу, соединяющую остров с Александрией. — Нужно его увидеть, чтобы понять, какое это на самом деле великолепное и величественное сооружение.

Капитан попытался взглянуть на знакомый маяк ее глазами. Он так часто его видел, что это сооружение стало для него привычным.

— Маяк не раз помогал мне благополучно вернуться домой, — сказал он.

— Значит, ты живешь в Александрии?

— Большую часть жизни я провожу на Ниле, но когда захожу в порт, то называю своим домом этот город.

— Что ждет нас там? — спросила Эриния. — Я слышала, что на улицах неспокойно, что сторонники и противники молодого царя выясняют отношения где только могут.

— Тш-ш! — предостерег капитан. — Будь осторожна! Никогда не говори о подобных вещах — неизвестно, кто тебя услышит. Тебе могут просто перерезать горло за одно упоминание кого-либо из них в присутствии ненадежного человека.

Эриния нахмурилась, размышляя, почему капитан даже сейчас боится упоминания о царской семье.

— Я запомню это, — сдержанно заметила она, но тут же нерешительно добавила: — Капитан! Могу я попросить тебя об одолжении?

В этот момент она сбросила вуаль, и он увидел прекраснейшую женщину, которую когда-либо встречал. Длинная изящная шея, тонкие черты лица. Она поймала его взгляд, и он не смог отвести глаз. В эту минуту он готов был выполнить любое ее желание.

— Скажи, чего ты хочешь, и ты это получишь!

— Моя Нюкта — черная кошка — все сильнее беспокоится. Ее нужно выпустить из клетки. — Девушка увидела, как его лицо посуровело, и торопливо бросилась объяснять: — Нюкта совсем ручная и никому не причинит вреда. Ты видел сам, что этих кошек кормят только вареным мясом. Ни одна из них никогда не пробовала сырого мяса и совершенно не стремится найти себе живую жертву. Поэтому Нюкта ни для кого на борту не представляет опасности. — Она просительно улыбнулась капитану. — Даю тебе честное слово!

Его первым побуждением было запретить прогулку кошки, но мольба в прекрасных глазах девушки пробудила в нем игрока.

— Тебе придется держать зверя на цепи, — сказал он, прекрасно понимая, что такая хрупкая женщина не сможет удержать дикое животное, вздумай оно избавиться от пут. — Все время держи его возле себя.

— Благодарю тебя!

Капитан взглянул на матросов, готовившихся к заходу в порт.

— Оставайся там. — Он кивнул в сторону носа. — Предупреждаю: если кошка сорвется с цепи, я прикажу лучнику уложить ее на месте.

Эриния одарила капитана улыбкой, которая заставила его забыть, что он годится ей в дедушки.

— Я же дала слово.

— Ну ладно, — сказал он. — Можешь ее выпустить.

Эриния поспешила к клетке, и когда открыла дверцу, Нюкта взглянула на нее с надеждой. Она замурлыкала и принялась тереться о ногу хозяйки, пока та надевала ей на шею цепь.

— Веди себя хорошо, красавица, — сказала девушка твердым голосом. Она так увлеклась своей любимицей, что не заметила, как из-за острова показались и не снижая скорости двинулись на них десять громадных военных кораблей.

— Ромейский флот! — громко крикнул капитан Сейфуллах. — Они сомнут нас! Беритесь за весла и усерднее гребите, чтобы освободить им путь! — приказал он матросам. — Поторопитесь!

Военные корабли, казалось, появились неизвестно откуда, и Эриния с удивлением наблюдала, как головной корабль нагоняет их.

— Смотри, госпожа! — сказал капитан Сейфуллах, подходя к Эринии так, чтобы оказаться как можно дальше от сервала. — Ромеи все время воюют. Теперь они перенесли свою схватку на наши берега. Нам хватает и своих собственных войн. — Он с гневом посмотрел на ромейские корабли и рявкнул: — Ты только посмотри, как они оттесняют меня к маяку! Мы не успеем войти в порт!

Крепко прижимая к себе Нюкту, Эриния подошла к краю палубы. Она слышала доносившийся с головного корабля ромеев бой барабанов, задававший ритм гребцам. С удивлением взирала она на алое знамя с изображением золотого орла — эмблемы всесильного кесаря, претендовавшего на то, чтобы называться владыкой мира.

Военный корабль гордо рассекал воды, поднимая волну, захлестывающую небольшое торговое судно. Нюкта зашипела, и шерсть на ее шее встала дыбом, когда ромейское судно оказалось совсем близко.

Эриния увидела группу солдат, стоявших у борта и изо всех сил старавшихся привлечь ее внимание. Но она высокомерно вскинула голову — пусть хоть лопнут от крика! Только один человек, стоявший слегка в стороне, невольно привлек ее взгляд. Он был высок и широкоплеч, поверх простой белой туники на солнце сверкали бронзовые латы, снабженные массивными кожаными ремнями. Голову венчал шлем с султаном из алых перьев и алый плащ, волнами ниспадавший с его плеча. Он был так роскошно одет, что Эриния заподозрила, не сам ли великий Цезарь собственной персоной пожаловал на берега земли Кемет. Но когда воин снял шлем, девушка увидела, что он гораздо моложе закаленного в битвах проконсула Рима. Их взгляды встретились. Воин, не смущаясь, смело улыбнулся ей и отвесил глубокий поклон. Не раздумывая, она слегка склонила голову, но тут же отступила назад, когда остальные солдаты разразились приветственными возгласами.

Эриния никогда прежде не видела ромеев и не стремилась увидеть их снова. Но этот единственный человек поразил ее воображение.

Рахман был встревожен. Все его мысли были заняты предстоящей встречей и, еще более, попытками сохранить тайну. Он едва замечал маленькие рыбацкие лодки и торговые суденышки, поспешно освобождавшие дорогу ромейскому флоту. Он сурово нахмурился, когда некоторые солдаты, стоявшие у борта, начади отпускать непристойные замечания в адрес черноволосой красавицы, державшей на цепи дикую черную кошку. Заметив молодую женщину, Рахман удивленно раскрыл глаза. На ней была белая расшитая золотом туника и широкий зеленый пояс, охватывающий талию и спускавшийся до кончиков золотых сандалий. Руки ее выше локтя были украшены золотыми браслетами, и еще один браслет обвивал ее стройную лодыжку.

— Ну и ну, вот с кем я хотел бы познакомиться! — сказал один из солдат, посылая ей воздушный поцелуй.

— Побереги силы, — улыбнувшись, сказал Рахман. — Это, друзья мои, египетская девушка очень знатного происхождения. Она не захочет вас знать.

Он заметил, что глаза ее обведены краской, но подумал, что такие глаза не нуждаются в приукрашивании. Когда корабли так сблизились, что, казалось, он мог бы протянуть руку и коснуться ее, Рахман улыбнулся девушке и низко поклонился. Она ответила на поклон, с достоинством наклонив голову, от чего ее черные волосы рассыпались по загорелым плечам.

Скрестив на груди руки, Рахман оперся плечом о планшир и устремил взгляд на незнакомку, задаваясь вопросом, кем она могла быть. Хотя она выглядела египтянкой, ее зеленые глаза говорили о другом. Ему и прежде приходилось видеть что-то похожее — у царицы, матушки нынешнего владыки Египта, были точно такие же изумрудные глаза. Возможно, эта женщина тоже эллинского происхождения.

Давний друг, офицер штаба кесаря, ткнул Рахмана под ребра.

— Если египетские женщины все похожи на эту незнакомку, я дождаться не могу, когда мы сойдем с корабля. Хотел бы я быть той кошкой, которую она держит возле себя!

— Я бы сказал, что такие, как она, — большая редкость в любом обществе, — ответил Рахман, твердо зная, что навечно сохранит в памяти образ юной красавицы.

— Быть может, это сама царица!

— Нет, трибун. Я видел царицу, она прекрасна… была в те еще недавние дни, когда ей не грозило изгнание. Но она не может сравниться красотой с этой египтянкой, — заметил Рахман, отвешивая прощальный поклон таинственной незнакомке, гордо вздернувшей свой изящный нос. — Хоть она и не царица, рискну предположить, что кто-то из ее предков стоял очень близко к трону.

— Значит, ты не знаешь, кто она такая?

— Я с ней не знаком, — тихо сказал Рахман, не отрывая взгляда от тростникового торгового судна, где стояла таинственная женщина и смотрела на него. — Но если боги окажут мне милость, мы скоро встретимся.

Белое по обычаю одеяние Урии развевалось на ветру.

— Пусть сундуки и животных грузят на повозку. Вы с Абдаль отправитесь в паланкине.

— Как приятно снова видеть тебя, мой дорогой друг, — сказала она, не торопясь покинуть его уютные объятия. Он был учителем и близким другом, он обучал ее математике, истории, эллинскому языку, от него она получила множество различных сведений об окружающем ее мире — ей всегда казалось, что знания его неисчерпаемы.

Урия внимательно посмотрел на нее:

— Как твои дела, дитя мое?

— Со мной все в порядке, если не считать той боли, что терзает меня: пришлось оставить отца, когда он больше всего во мне нуждался.

— Я знаю. Время все лечит, девочка, поверь.

Он бережно подвел ее к паланкину и проследил, чтобы она удобно устроилась. Абдаль тоже забралась внутрь и уселась рядом. Обе женщины расположились на шелковых подушках. Как только они удалились от пристани, Эриния принялась осматривать окрестности. Их путь пролегал по бедным кварталам города, где люди жили в крытых пальмовыми ветвями хижинах и носили плетенные из тростника сандалии. По мере удаления от порта им стали встречаться многочисленные мастерские каменотесов, ткачей, столяров и гончаров. Теперь Эриния получила более полное представление об Александрии и смогла наконец убедиться, какой это великолепный город — со сверкающими золотом зданиями и высеченными из камня обелисками.

Наконец процессия остановилась на длинной, окаймленной деревьями улице, по обеим сторонам которой располагались мраморные храмы. В одном месте носильщики, тащившие паланкин, внезапно остановились, и Эриния рассердилась, узнав, что они остановились, чтобы дать пройти отряду ромейских солдат. Похоже, на земле, как и на море, все должны были уступать дорогу этим наглым завоевателям. Девушка мельком заметила пурпурный плащ, проплывавший мимо, и подумала, что это может быть даже сам кесарь. Она задумалась, встретится ли еще с тем незнакомцем, что прибыл в Александрию на борту «Белого коршуна»?

Эриния скучала по тихому спокойствию поместья и, встретившись взглядом с Абдаль, поняла, что служанка думает о том же.

К тому времени, когда они достигли наконец своего нового дома, солнце уже низко спустилось к западному краю неба. Носильщики устало проплелись через сводчатые ворота и дальше по мощенной камнем дорожке, опустив паланкин перед массивной парадной дверью.

Эриния сама не знала, что ожидала увидеть, но определенно не этот милый дом, скрытый от городского шума среди садов, которые ей тут же захотелось осмотреть. Здание из белого песчаника под красной черепичной крышей оказалось гораздо просторнее, чем она могла предположить.

Когда они устроились, Эриния настояла на том, чтобы прогуляться. После долгого утомительного путешествия ее манили вечерняя прохлада и мирное спокойствие сада.

— Не ожидала, что Урия живет так богато, — заметила Эриния, пока Абдаль стряхивала листья с мраморной скамьи, чтобы они могли посидеть.

Абдаль выглядела встревоженной.

— У Урии нет даже медного обола. Он раб твоего отца, как и я.

Эриния почувствовала, что краснеет от смущения — этого она тоже не знала.

— Я… нет. Я никогда об этом не думала! — Она была потрясена. — Я всегда считала и тебя, и Урию своей семьей.

Абдаль знала, что отец, относившийся к своим рабам с необычайной добротой, ограждал ее госпожу от жестоких реальностей мира.

— И тем не менее мы остаемся рабами.

— Значит, этот дом…

— Принадлежит нашему хозяину, твоему отцу.

В словах Абдаль не звучало ни горечи, ни сожаления — для нее это была данность.

Эриния печально опустила голову.

— По правде говоря, Абдаль, я ведь тоже одна из рабынь отца.

Абдаль не могла этого отрицать.

Облегчение омыло душу Эринии. Она сдержала обещание, данное отцу. И теперь была чиста перед его памятью. Увы, ей это стоило немалых сил — да, она умела приручать зверей. Да, умница Абдаль потихоньку от отца, да и от всех остальных, учила ее магии древней Черной земли. Но одно дело — приручить зверя, а другое дело — передать власть другому. И тут уж дрессировкой не обойдешься — необходимо настоящее волшебство. Впервые Эринии пришлось прибегнуть к этому древнему заклинанию, да еще и на людях.

Неудивительно, что ноги у нее дрожали. Неудивительно, что сейчас ей хотелось только одного — оказаться в полутемной опочивальне и хоть немного прийти в себя. Увы, об этом можно было только мечтать — церемониальный зал остался позади, но до повозки путь был неблизким и пролегал через бесконечные богатые залы, не обещающие ничего хорошего.

И первым в длинном перечне опасностей был «владыка Рахман», все время неотрывно следивший за тем, как девушка передавала гепарда царю, как учила управлять зверем.

— Я не расслышал, кто эта девушка… — Царь играл с золотой цепочкой. Гепард, его новая игрушка, уткнулся головой почти в сандалии властелина и делал вид, что уснул.

— Эриния из рода Селевкид. Ее отец был придворным дрессировщиком животных…

— Устрани ее! Убей! Она мой враг!

Рахмана ошеломил такой приказ, и он отрицательно покачал головой:

— Я не стану этого делать!

Кесарь гневно воззрился на него.

— Ты смеешь мне перечить?!

— Да, мой царь. И ты знаешь, что я не делаю этого без крайней необходимости! Эриния — знатная женщина благородного происхождения и не сделала ничего дурного. В сущности, она совсем дитя и лишь вчера потеряла единственного близкого человека, отца. Как египтянин я не могу допустить, чтобы ей причинили вред, пока она не представляет опасности.

Филопатр заложил руки за спину, продолжая недовольно смотреть на собеседника.

— Почему ты споришь со мной?

— Если помнишь, когда ты впервые послал за мной, я сказал тебе, что буду служить тебе и своей стране, что не сделаю ничего, если твой приказ будет противоречить интересам моей страны и моего народа… Госпожа Эриния непонятно чем разгневала тебя. Но я знаю, что твой гнев вскоре пройдет, а ее гибель будет для моей Черной земли уроном. И потому отказываюсь призвать наемного убийцу.

Эриния спешила вдоль покрытых глиной улиц. Посреди базара с давних пор стояли лавки, где эллины торгуют принадлежностями для письма. Именно там она должна была встретиться с Урией. Он отправился вперед, чтобы найти караван, с которым они могли бы выбраться из города. Улицы были переполнены живностью — пастухи гнали в город стада, чтобы продать на скотобойню; множество двухколесных тележек, запряженных ослами, громыхало мимо, развозя овощи и фрукты для завтрашнего базара. Толпы людей старались миновать ворота, пока их не заперли на ночь, несколько караванов ждали перед высоким арочным сводом своей очереди уйти из города.

Эриния столь поспешно покидала дом, что не смогла ничего взять с собой. Урии удалось продать лошадей и еще призанять денег у своего друга, серебряных дел мастера. Девушке купили простую одежду и черное покрывало в надежде, что ей удастся затеряться среди бедуинов.

До базара оставались считанные шаги, но тут люди стали тесниться к краю дороги, и Эриния услышала топот копыт — приближались всадники. Воины в бронзовых доспехах поверх светло-голубых туник проехали совсем рядом — люди Рахмана преследовали ее! Охваченная страхом девушка прижалась к глинобитной стене. Когда стражники, отпихивая в сторону мужчин, начали допрашивать женщин, Эриния уже не сомневалась, что они ищут ее. Медленно и осторожно она начала пробираться к дверям первой попавшейся лавки, стараясь все время оставаться в тени. Дрожащими руками девушка натянула грубое льняное покрывало так, чтобы полностью закрыть лицо, надеясь проскользнуть незаметно.

Рука опустилась ей на плечо, и она мгновенно повернулась кругом, но с облегчением вздохнула, увидев, что это Урия.

— Теперь нам нужно вывести тебя из города.

Она печально покачала головой.

— С твоей стороны неразумно отправляться вместе со мной. Прости, что втянула тебя в эту историю. Наверное, тебе лучше вернуться домой, а если спросят, сказать, что не знаешь, куда я исчезла.

— Я не покину тебя, Эриния! — серьезно сказал старик. — Но мы не должны показывать, что путешествуем вместе. Я договорился, что ты поедешь с гаремом одного моего старого друга. Под защитой знамени шейха Мир-ад-Дина ты будешь в безопасности. — Урия взял девушку за руку. — Скорее опусти голову, чтобы никто не смог увидеть твое лицо!

Она кивком указала на стражников.

— Мне кажется, нам не удастся пройти мимо них незаметно.

Урия подтолкнул ее вперед, нырнув за конюшню и направляясь прочь от торговых рядов.

— Наш караван уже обыскали и не думаю, что будут обыскивать снова.

Они услышали, как приближается еще группа всадников, и Урия втолкнул Эринию в дверь лавки кожевника, как раз вовремя, так как они едва не попали под копыта лошади Рахмана. Старик вывел Эринию через заднюю дверь и повел к каравану, с которым они собирались отправиться в путь. Вскоре Эринию усадили на верблюда вместе с двумя другими женщинами. Они были надежно укрыты в паланкине из тонкого льняного полотна, но почти прозрачная занавеска позволяла им видеть все вокруг, оставаясь скрытыми от любопытных глаз. Эриния почти сразу поняла, что не понимает языка, на котором разговаривают ее соседки. Они захихикали и предложили ей сушеные фрукты, которые она взяла, но не потому что была голодна, а просто не желая их обидеть.

Эриния съежилась и откинулась назад, когда увидела, что Рахман снова проехал рядом. Она ощутила неприятную тошноту — похоже, он ни перед чем не остановится, чтобы найти ее.

Рахман задержал отправку трех караванов до тех пор, пока его люди их не обыщут в поисках госпожи Эринии. Ему сказали, что два каравана уже ушли. Уверенный в том, что девушка, скорее всего, находится в одном из них, он отправил людей на ее поиски. Один из стражников доложил ему, что торговка одеждой с рынка рассказала о знатной красавице, которая купила себе скромное платье ткачихи и, переодевшись, оставила ей свой роскошный наряд.

Рахман схватил белое шелковое платье, которое хозяйка лавки передала его стражнику. Он нисколько не сомневался, что наряд принадлежал Эринии. Прижав тонкий шелк к щеке, он ощутил слабый запах жасмина, все еще сохранявшийся в ткани.

Злясь на себя, Рахман сунул платье в кожаную седельную сумку. Эта решительная девчонка очень ошибается, если подумала, что сможет скрыться от него, сбежав в пустыню. Он и там будет ее искать. Там он ее найдет!

Однако позднее утро следующего дня Рахману не принесло никаких новостей о девушке.

Сидя на коне, он мрачно молчал, устремив взгляд в пространство перед собой. В груди его бушевали противоречивые чувства, которым он не находил оправдания. Он должен непременно найти ее — должен приобрести над ней власть! Она стала для него наваждением. Ни одна женщина не задерживалась в его памяти дольше, чем на несколько дней. Но образ этой девушки постоянно преследовал его с того самого мига, как только он ее увидел — стоящей на палубе «Белого коршуна» рядом с редкостным сервалом, очень крупным и высоким для своего рода.

Нужно было дать коню отдохнуть, и Рахман неохотно спешился, подав знак воинам последовать его примеру. Если благородной Эринии нет впереди — значит, она осталась позади. Так или иначе, он найдет ее.

Он обязан это сделать.

И снова они помчались сквозь ночную пустыню в неизвестность, к цели, которую Эриния даже не могла вообразить. Вскоре она снова заснула, а когда короткое время спустя проснулась, то резко отпрянула от своего похитителя, и бедуин ослабил хватку. Новый приступ страха охватил ее, и девушка начала вырываться и извиваться, пытаясь соскользнуть с бегущей лошади. Но всадник грубо схватил ее за руки и крепко держал до тех пор, пока она не прекратила сопротивление.

— Больше так не делай — ты только покалечишься, — сказал он ей. — Я гораздо сильнее тебя. Бесполезно со мной бороться.

Конечно же, он был прав. Эриния почувствовала его силу и решительность. Даже если бы ей удалось сбежать, он бы догнал ее.

— Что ты собираешься со мной сделать? — спросила она.

— Не то, чего ты так боишься. — Он весело рассмеялся. — По правде говоря, я бы предпочел, чтобы ты находилась где-нибудь в другом месте, а не рядом со мной.

— Тогда отпусти меня.

— Нет.

Взошла луна, и слабый ее свет заливал холмы и дюны. Эриния обернулась, чтобы взглянуть на своего похитителя. Нижняя часть лица у него быта закрыта, и все, что ей удалось увидеть, — это блеск его темных проницательных глаз. В словах ее послышался страх:

— Что тебе от меня нужно?

— Женщина, я не намерен причинить тебе вред. — Голос его прозвучал приглушенно, но она почувствовала, что он раздражен. — Утешайся тем, что ты под моей защитой.

Бедуин обхватил ее рукой, и Эриния почувствовала, что он вздохнул. Какое-то непонятное первобытное чувство внезапно охватило девушку, и это напугало ее сильнее, чем любая угроза, которую он мог бы произнести.

— Пожалуйста, отпусти меня! — взмолилась она.

— Нет, даже не мечтай, и больше ни слова об этом!

Эриния замолчала. Мысли ее путались. Что нужно от нее этому человеку? Наконец она решилась это выяснить.

— Это Рахман нанял тебя, чтобы меня похитить, или это сделал Баррак?

Девушка почувствовала, как бедуин напрягся.

— Я не знаю человека по имени Баррак. В моих деяниях есть смысл, ведомый только мне.

— Тогда чего же ты хочешь от меня?

Он помолчал некоторое время. Но слова, которые он произнес через миг, слова, дышавшие странным чувством, не пролили ни капли света на ее будущее:

— Чего я хочу от тебя и что я могу получить от тебя — это совершенно разные вещи.

Надежды нет — бедуин изъяснялся загадками, которые Эриния не могла разгадать.

Ее беспокойство усилилось. Эриния попыталась расслабиться в его руках, пока лошадь продолжала мчаться через ночь.

Когда первые лучи солнца окрасили небо на востоке золотыми полосками, они достигли лагеря — около двадцати шатров сгрудились под большими финиковыми пальмами. Ее похититель проскакал прямо в центр лагеря и остановился перед пышным шатром из тисненой кожи.

Снова повернувшись к Эринии, бедуин взял ее за руку и потянул к шатру.

— Нет! — закричала Эриния, пытаясь вырваться. Но он просто подхватил ее на руки и понес. — Прошу тебя, отпусти!

Он посмотрел на нее, и в тот миг, когда их глаза встретились, ее сердце бешено забилось — черный страх заполонил его. Нижняя часть лица незнакомца была закрыта, и она могла видеть только темные глаза, в которых не было милосердия. Эриния поняла, что его бесполезно умолять.

— Кто бы ты ни был и каковы бы ни были причины, заставившие тебя меня похитить, вряд ли я что-нибудь значу для тебя. Дай мне лошадь, и я сама найду дорогу домой.

— Считай, что твой дом здесь, — решительно заявил мужчина, входя в шатер. — Я не могу позволить тебе уйти.

Эриния вновь стала вырываться, и мужчина неожиданно поставил ее на ноги — девушке показалось, что он бы ее с удовольствием бросил. Его слова совсем ее озадачили. Дрожа от страха, она смотрела, как он прошел по мягкому ковру и, подойдя к дальней стене, отодвинул ковровую завесу и скрылся за ней. Эриния осталась одна. Она задумалась о том, что ее ждет, стараясь побороть страх перед непонятными намерениями этого мужчины.

Два дня провела Эриния в тревожном ожидании — когда же появится шейх бедуинов? — но его неожиданное появление застало ее врасплох. Ковер отодвинулся, и девушка, затаив дыхание, смотрела, как мужчина медленно приближается к ней. Он был высок и по-прежнему одет во все черное — нижняя часть лица снова была закрыта, видны были только его глаза. Его пронизывающий взгляд заставил Эринию опустить взор и смотреть вниз, на его пыльные черные сапоги. Очевидно, он только что вернулся из поездки в пустыню. После продолжительного неловкого молчания девушка подняла наконец голову и обнаружила, что мужчина все так же смотрит на нее.

Его молчание больше чем что-либо выбивало ее из колеи. Настороженно наблюдала Эриния, как он снял агал[2], удерживавший на месте его головной платок. Потрясенная до глубины души, не веря своим глазам, девушка увидела перед собой того, которого меньше всего хотела бы снова встретить.

Он низко ей поклонился:

— Госпожа Эриния.

Девушку удивило, что это оказался Рахман. По правде говоря, теперь, когда Эриния наконец узнала своего похитителя, она стала бояться его еще больше, чем когда этот человек был для нее незнакомым шейхом бедуинов.

— Надеюсь, тебе здесь удобно, — сказал Рахман, окидывая ее внимательным взглядом.

— Ты предатель и обманщик, — ответила девушка.

— Обманщик, может быть, но предателем не был никогда. Я не предавал свою страну.

— Ты предаешь царя и обманываешь всех, кто доверяет тебе. Римляне думают, что ты один из них; царь верит, что ты ему друг; ты обманул и меня, заставив поверить, что ты шейх. — Храбрость ее росла по мере того, как усиливался ее гнев. — Как ты посмел взять меня в плен? — Девушка отступила в сторону отгороженного пространства, пальцы вцепились в тонкую сетку завесы. — Ты не имел права похищать меня!

Мужчина серьезно посмотрел на нее.

— К сожалению, это было необходимо. Я не мог допустить, чтобы хоть один человек знал, что я прибыл в Александрию на военном корабле ромейского флота.

— Почему?

— Потому что шейху Аль-Абдаллаху неведомо, кто правит полуночной Александрией. Ему все равно, кто мечтает захватить трон Верхнего Царства, ибо род его столь древен, что ни ромей, ни эллины не годятся ему даже в дети. Более того, шейху этому есть что скрывать и есть от кого скрываться в самих царских покоях…

— Скрываться? Но ты же прячешь свое лицо здесь! А в царских покоях ты ходил с открытым лицом и назывался подлинным именем…

— Нет, глупышка, лица моего, настоящего лица, никто не знает. Ибо то, что ты видишь, это лицо шейха-невидимки, который властвует над Нижним Царством и давно уже держит в страхе своих врагов. Своих подлинных врагов.

— Тогда, увы, мне не понять, отчего я должна была хранить твою тайну?..

— Мои враги достаточно могущественны, чтобы сосредоточиться на одной войне. И мне вовсе не нужно вести еще одно невидимое сражение и что-то и кому-то рассказывать и объяснять там, в царских покоях…

Рахман замолчал, и Эриния поняла, что более никаких объяснений не последует.

— Как долго ты собираешься держать меня в плену? — спросила девушка.

— Я всего лишь задержу тебя на некоторое время.

— Имей в виду, я обязательно убегу, если представится случай. И если мне удастся добраться до царя, я предупрежу его, что ты ему не друг.

Рахман рассматривал ее из-под полуопущенных ресниц.

— Не советую тебе высовывать нос из шатра. Если ты попытаешься сделать это, тебя схватят мои стражники. — Он глубоко вздохнул. — Но если даже тебе удастся каким-то образом ускользнуть от них, тебе некуда будет идти. Сейчас я здесь только потому, что пришла весточка, будто ты отказываешься от еды.

Эриния вызывающе вздернула подбородок.

— Я решила не принимать от тебя пищу, благородный Рахман.

Он двинулся к ней, и она так крепко вцепилась в сетчатую занавеску, словно от этого зависела ее жизнь.

Рахман жалел, что она боится его. Но ничего не мог с этим поделать, пока она оставалась его пленницей.

— Только скажи, какую еду ты предпочитаешь, и тебе ее доставят.

— Я хочу только одного — вернуться домой.

Он приподнял черную бровь и слабо улыбнулся.

— На сегодняшний день считай это место своим домом.

Прошло три дня, и за это время Эриния ни разу не видела Рахмана. Иногда она слышала голоса, доносившиеся из соседней комнатки, и предполагала, что он там занимается делами племени, но Рахман со своими разговаривал на языке бедуинов, и девушка ничего не понимала.

Эриния сидела на кушетке, беспокойно барабаня пальцами по подушке. Она просто сойдет с ума, если ей и дальше придется выносить это затворничество. Ее одиночество нарушали только молодые женщины, приносившие ей пищу и готовившие ванну, но они никогда не разговаривали с ней.

Эриния с тоской поглядывала на ковер, закрывавший вход. Она чувствовала себя пленницей в клетке, задыхаясь в душной тесноте шатра, ей не хватало простора и возможности двигаться. Она все была готова отдать, лишь бы выйти на воздух и подставить лицо живительным лучам солнца! Она с удовольствием пробежалась бы по пустыне, как делала всегда до того, как покинула родной дом. Девушка скучала по шалостям Нюкты и Тиля и задавалась вопросом: кто ухаживает за ними, в особенности за своенравной кошкой? Конечно же, ее верная Абдаль.

Услышав слабый шум, Эриния подняла глаза и увидела, что ковер откинут и к ней шагает Рахман. Она больше уже не боялась его, но с каждым днем, проведенным взаперти, гнев и обида на него возрастали.

Он улыбнулся:

— Ты умеешь ездить верхом, госпожа Эриния?

Обида была тотчас же забыта, а в груди затеплилась надежда.

— Конечно!

Девушка затаила дыхание, не осмеливаясь вздохнуть. Может, настал наконец тот день, когда он отвезет ее назад в Александрию?

Рахман видел, как нерешительность и сомнения отразились на ее лице.

— Ты согласишься отправиться со мной на прогулку верхом?

Эриния была разочарована тем, что он не собирается везти ее домой, — но всего лишь на мгновение. По крайней мере, она вырвется наконец за пределы шатра.

— Да, с удовольствием! — Она вскочила на ноги. — Когда мы выходим?

Он рассмеялся, увидев, как она обрадовалась.

— Как только ты оденешься поудобнее. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли все, что нужно. Буду ждать тебя у выхода.

Одежда, которую ей принесли, показалась Эринии странной и непривычной: зеленая туника чуть ниже колен и пара желтых сапог из козьей кожи, доходящих до бедра. На покрывало она взглянула с отвращением и решила не надевать его. Переодевшись, она осталась довольна — платье бедуинки, хотя и закрывало ее полностью, совсем не стесняло и обеспечивало полную свободу движений.

Когда Эриния вышла из шатра, Рахман ждал ее верхом на черном жеребце, нетерпеливо пританцовывавшем на месте, и держал в поводу прекрасного белого коня для нее. Оглядев Эринию с головы до ног, он одобрительно произнес:

— Из тебя получилась настоящая жительница пустыни. Может быть, когда-нибудь ты согласишься назваться моей подданной? Стать одной из женщин-бедуинок?

— Я готова сделать почти все, лишь бы вырваться из заточения на открытый воздух.

Рахман слез с коня и, обхватив тонкую талию Эринии, подсадил девушку в мягкое кожаное седло. По тому, как она держалась на лошади, он понял, что она опытная наездница.

— Ты увидишь, что скачка здесь — совсем другое дело, — предостерег он, садясь на коня. — Мои лошади привычны к пустыне, и песок им не мешает.

— Отец тоже держал очень хороших лошадей, и я знаю, что такое скачка в пустыне, — рассмеявшись ответила Эриния. Знала она и многое иное о пустыне, но говорить об этом не стала бы ни с кем, разве что с Абдаль.

«Как жаль, что она не успела мне передать умение беседовать на расстоянии… Говорят, что для этого требуется очень много сил, а моя добрая Абдаль все еще считала меня совсем слабой девчушкой…»

Огромная радость охватила Эринию, когда она пустила белого коня вскачь. Однако ей пришлось признать, что Рахман ей ни в чем не уступает — он держался с ней вровень.

— Давай! — воскликнул он, подгоняя своего жеребца. — Посмотрим, какая ты на самом деле наездница!

Когда они мчались прочь от лагеря, Рахман не мог удержаться, чтобы не залюбоваться Эринией. Никогда он не видел ее более прекрасной, чем теперь, с развевающимися по ветру длинными черными волосами и щеками, пылающими от возбуждения. Слыша ее смех, он чувствовал, будто крепкая рука сжимает его сердце. Взгляд его скользнул к ее груди, отчетливо вырисовывающейся под платьем, которое зацепилось за седло и туго обтягивало плечи девушки. Ее черные, как вороново крыло, волосы, безо всяких украшений, свободно рассыпались по плечам, как он часто представлял в своих мечтах. В первые несколько минут их стремительной скачки Рахман не мог вымолвить ни слова — у него перехватило дыхание.

Низко пригнувшись к шее коня, Эриния улыбалась, стремительно уносясь в пески вместе с Рахманом. Встречный ветер ласкал ее щеки, когда она, сжимая коленями бока коня, старалась ускорить его бег.

— Ты превосходно управляешь конем, совсем как настоящий житель пустыни, — наконец произнес Рахман, когда они замедлили ход, чтобы дать лошадям отдохнуть. — Из всех женщин, которых я знаю, пожалуй, одна лишь моя сестра могла бы угнаться за тобой. Наполовину бедуинка, она любит иногда прокатиться верхом без седла.

Эринии, помимо ее желания, были приятны эти слова.

— Отец посадил меня на лошадь, когда мне было всего три года. У нас есть… у нас было много разных животных в поместье, каких только можно вообразить. Он настаивал, чтобы я занималась со всеми. Но больше всего я люблю лошадей и больших кошек.

— В тот день, когда я впервые увидел тебя, ты стояла на палубе рядом с необыкновенным зверем — непроницаемо черным, но не пантерой… Мне никогда не забыть это зрелище.

— Нюкта — моя собственная кошка. Она из породы сервалов, но родилась абсолютно черной и погибла бы еще совсем малышкой, если бы отец не забрал ее в дом.

— Она опасна?

— Нет, пока я не прикажу ей нападать. — Девушка взглянула на Рахмана с лукавой улыбкой. — Если бы я приказала ей разорвать тебя на куски, она бы подчинилась без колебаний.

— Ты могла бы натравить ее на меня?

— Нет, — призналась Эриния. — Отец учил меня, что ни одного из наших животных нельзя использовать, чтобы причинить вред человеку. — Она беззаботно рассмеялась. — Так что, шейх Эль-Абдаллах, ты можешь не опасаться Нюкты.

— Я знаю, что ты скучаешь по отцу, — сказал он.

Эриния подняла на него взгляд, и он увидел, как глаза ее потухли.

— Я все еще оплакиваю его смерть.

В этот момент Рахман возненавидел себя, потому что своими словами невольно добавил ей боли. Он также осознал, что его намерения похитить девушку и привезти в свой стан вовсе не так уж чисты и продиктованы совсем не соображениями безопасности. Он страстно желал ее — это было ясно как день. Она будоражила его чувства, восхищала своей смелостью и не только. Рахман с трудом сдерживал желание стащить ее с коня и крепко прижать к своей груди.

— Госпожа Эриния, прошу принять мои глубочайшие соболезнования. Тебе нелегко было потерять отца.

— Тяжелее всего, — призналась она, встретив его сочувственный взгляд, — понимать, что уже никогда не услышать мне снова родной голос отца и не воспользоваться его мудрыми советами. — Спазм стиснул ей горло, и потребовалось время, чтобы она снова смогла заговорить. — Трудно сознавать, что нет больше у меня ни одного близкого человека, который заботился бы обо мне и о котором я бы могла заботиться.

Рахману вдруг стало невыносимо смотреть в выразительные зеленые глаза Эринии, потому что в них он видел страдание и боль, а ее боль непостижимым образом становилась и его болью.

«Как это могло случиться?» — спрашивал он себя. Он сильно переменился благодаря ей и теперь был обескуражен, не зная, как ему с ней поступить. У девушки были все основания возненавидеть его, но, как ни странно, этого не произошло. Сможет ли она когда-нибудь простить его за то, как он с ней обошелся?

Он обнаружил, что нуждается в ее уважении, но не думал, что этого уважения можно легко добиться. А любви? Каково это — почувствовать себя мужчиной, которого она любит? Эта мысль ошеломила его, но это было действительно так. Он хотел любить ее и знать, что она тоже любит его. Но не поздно ли было ему надеяться на это?

Какое-то время они скакали молча. Тени на песке стали гораздо длиннее, когда Рахман объявил остановку и протянул Эринии бурдюк с водой.

Напившись воды, девушка отерла рот тыльной стороной ладони и вернула бурдюк ему.

— Ты знаешь почти все о моей жизни, расскажи немного о своей.

Он подал ей знак спешиться, и они повели коней в поводу.

— Когда я рос, я жил в лучшем из двух миров. Мне жилось хорошо, и я получил блестящее образование под руководством отца. Когда он умер, меня отправили к отцу моей матери. Я должен был принять власть над племенем и…

Эриния не заметила странной паузы в словах Рахмана.

— Когда же смерть призвала твоего отца?

— Когда мне исполнилось двенадцать. По мне, он был лучшим из людей. Я был в отчаянии, когда он умер.

Эриния опустила взгляд на свои сапоги. Затем глубоко вздохнула, ощутив резкий горячий запах пустыни.

— А где твоя мать? Что с ней?

Рахман улыбнулся, словно обрадовался вопросу.

— Она жива. Она воспитывает мою младшую сестру — ведь я могу им дать только защиту.

Яркое солнце било в лицо, и Эриния заслонила глаза ладонью.

— У тебя есть родные, — напомнила она ему. — Тебе повезло.

Прошло несколько мгновений, и Рахман снова заговорил:

— Меня обучали лучшие наездники Египта, еще меня учили бросать кинжал с большого расстояния и поражать цель. Я многому научился у бедуинов и горд тем, что во мне течет их кровь. Если бы ты знала их так же, как я, ты бы их тоже полюбила. Думаю, что именно благодаря им, моим людям, моей земле, я и стал тем, кем стал…

И снова Рахман не закончил мысли. И снова Эриния не обратила на это внимания.

— При других обстоятельствах — возможно и полюбила бы. Сейчас я вижу в них только твоих сторожевых псов.

Рахман взглянул вдаль, на солнце, опускающееся к горизонту.

— Нам пора возвращаться.

Эриния согласно кивнула. Ей не хотелось возвращаться к своему одинокому существованию, но разве у нее был выбор?

Когда они возвратились на стоянку, Рахман спросил:

— Хочешь завтра снова покататься верхом?

Девушка кивнула:

— Я хочу этого больше всего на свете.

Рахман не мог не заметить румянца на ее щеках и радостного блеска в глазах.

— По рукам! Завтра нам придется выехать пораньше — я хочу показать тебе кое-что очень далеко отсюда.

Эриния думала, что из-за волнений дня не сумеет заснуть, но лишь голова ее коснулась подушки, она сразу же провалилась в глубокий сон. Проснулась девушка только тогда, когда первые лучи восходящего солнца проникли в шатер.

Когда Эриния вышла из шатра, Рахман уже ждал ее. Он направился к ней в сиянии ярких лучей поднимавшегося за его спиной солнца, и девушке подумалось, что это сам бог Солнца, Амон-Ра, предстал перед ней.

— Я собираюсь показать тебе один далекий уголок. Ты не боишься ночевать в пустыне?

Это предложение оказалось полной неожиданностью, но Эриния охотно согласилась — все что угодно, только не пыльная тишина шатра!

— Самые приятные мои воспоминания относятся к тем временам, когда мы с отцом отправлялись в пустыню. — На лице ее появилось задумчивое выражение. — Слуги давали нам с собой такую же еду, какую мы обычно ели дома, но в пустыне она казалась куда вкуснее.

Рахман помог ей сесть в седло, и его руки задержались на ее талии.

— Сегодня я буду твоим слугой, потому что мы отправляемся в это путешествие одни. — Он вопросительно приподнял одну бровь. — Если только ты, конечно, не пожелаешь взять с собой слуг.

Эриния обрадовалась тому, что они с ним будут одни, но постаралась, чтобы это не отразилось на ее лице.

— Я вовсе не какая-то избалованная наследница и не нуждаюсь в том, чтобы меня обслуживали.

— Тогда не будем мешкать! До того места, которое я собираюсь тебе показать, почти целый день пути.

Вскоре они оставили стан далеко позади и галопом мчались по пустыне. В полдень они остановились, наскоро перекусили, дали отдохнуть лошадям и снова отправились в путь.

Эринии нравилось чувствовать, как ветер развевает ее волосы. Ее белый конь без задержки поднялся по склону песчаной дюны. Она посмотрела на Рахмана и засмеялась.

— Наперегонки до следующей дюны? Не боишься? — спросила она, бросая ему вызов.

Кивнув, он позволил коню Эринии вырваться вперед, прежде чем пустил своего жеребца вслед. Девушка смеялась, низко пригнувшись в седле. Видя, что Рахман настигает ее, она принялась подгонять свою лошадь. Но как она ни старалась, ей не удалось обогнать его — черный жеребец все время держался впереди. Рахман слез с коня и ждал ее, пока она взбиралась на вершину дюны.

Спрыгнув с коня, Эриния скрестила руки на груди и сердито посмотрела на Рахмана.

— Ты нарочно дал мне более слабую лошадь! Ты знал, что я не смогу выиграть!

Рахман опустил взгляд к ее упрямо стиснутым губам.

— А ты ждала, что я дам тебе лошадь, которая способна обогнать мою? — Он тронул выбившуюся прядь ее непокорных волос и заправил ее ей за ухо. — Нет, Эриния, я не так глуп. Если бы ты обнаружила, что можешь перегнать меня, ты бы сбежала в тот же миг. — Он посмотрел на нее с вызовом. — Разве я не прав?

Эриния опустила голову:

— Ты мудро поступил, что не стал меня недооценивать. Я испытывала тебя. Если бы мне удалось победить, ты прав, я бы ускакала.

Он прищурил глаза.

— Но ты проиграла, верно?

Они вызывающе смотрели друг на друга. Наконец Эриния сказала:

— Ты думаешь, что знаешь меня, но это не так.

Губы его изогнулись в усмешке.

— Даже если бы я прожил две жизни, я и тогда не смог бы понять тебя — ты слишком загадочна.

Эриния опустилась на песок и снизу вверх посмотрела на него.

— А ты думаешь, ты совсем прост? Ты, имеющий так много обличий! Я уверена, что знаю их далеко не все. Наверняка ты и сам не помнишь, кем должен быть сегодня.

Рахман, подтягивая подпругу своего коня, громко рассмеялся:

— Это совсем не так сложно, как тебе кажется.

Эриния с тоской посмотрела вдаль — пустыня напомнила ей о доме.

— Скажи мне, куда ты меня везешь?

— Это испортит сюрприз. — Он протянул руку и помог ей подняться на ноги. — Нам пора ехать.

— Я могла бы перегнать тебя бегом, — сказала она, когда он посадил ее на коня.

Он погладил гриву ее коня, и Эриния следила взглядом за его длинными гибкими пальцами.

— Это снова вызов?

— Назови это как хочешь. — Она гордо встряхнула волосами. — Поверь, твое царское достоинство не пострадает, даже если я обгоню тебя. Я привыкла бегать с большими кошками.

Рахман вскочил на коня и повернул животное кругом.

— Договорились. Тогда попробуем сегодня…

— Как хочешь, — с удовлетворением сказала Эриния, почти уверенная, что теперь он попался. Вероятно, он не в той физической форме, что она, — ведь он, скорее всего, привык к верховой езде. Она чуть улыбнулась в предвкушении, что ей, возможно, хоть в чем-то удастся превзойти Рахмана.

Хотя бы чуть-чуть.

Некоторое время они молча скакали рядом, но вдруг Рахман остановился.

— Скоро мы покинем пустыню. Если хочешь состязаться в беге, здесь самое подходящее место.

Слезая с коня, Эриния едва могла сдержать возбуждение.

— Можешь выбрать начало и конец дистанции.

Сложив на землю тюк с припасами, лук и стрелы, Рахман огляделся.

— Ну что ж, будет лучше, если мы поднимемся на вершину вон той низкой дюны и пробежим до соседней.

— Это слишком близко. Лучше до второй отсюда, самой высокой.

— Договорились.

Эриния наблюдала, как он разделся до короткой туники, и отметила, какие мускулистые у него ноги. На мгновение она подумала, что недооценила Рахмана. Конечно же, он в отличной форме — ведь он бывалый воин и привык носить массивные доспехи и орудовать тяжелым мечом.

О чем она только думала?!

Но нет! Она не допустит, чтобы он победил! Теперь это состязание стало не просто соревнованием в беге, это была своего рода борьба за свободу.

Они поднялись на вершину низкой дюны, и Рахман прикрыл ладонью глаза от солнца.

— Фору?

Эриния отрицательно тряхнула головой.

— Я не нуждаюсь в поблажках, но могу предложить тебе то же самое.

— Тогда начнем вместе.

— Ты должен обещать мне кое-что, прежде чем мы начнем: не пытайся поддаваться мне из-за того, что я женщина. — Она похлопала его по руке. — Дай мне честное слово.

— Даю слово. — Рахман наклонился и зачерпнул пригоршню песка. — Когда последняя песчинка утечет сквозь пальцы, это и будет сигнал к началу.

Девушка кивнула, внимательно наблюдая, как сыплется песок.

С последней крупинкой они оба ринулись с холма и какое-то время держались рядом. Но потом Эриния, как это уже бывало, ощутила прилив сил и буквально взлетела на вершину первой дюны. Это изумительное ощущение появлялось всегда, когда она сбрасывала с себя лик обычного человека и превращалась в колдунью. Без передышки она бросилась вниз и начала отрываться от Рахмана. В эту минуту она поняла, что победит.

С гордой улыбкой девушка стремительно мчалась вперед, все увеличивая разрыв между ними.

Рахман и в самом деле не ожидал, что Эриния окажется достойной соперницей: в конце концов, она была женщиной и привыкла к более спокойной жизни, чем он. Но когда они бежали рядом, он осознал, что девушка начинает обгонять его. Решив не отставать, он бежал изо всех сил, но она все больше вырывалась вперед. Смотреть, как она бежит, было для него наслаждением — она двигалась грациозно, с легкостью преодолевая все препятствия, встречавшиеся на пути. Когда расстояние между ними увеличилось, Рахман понял, что не сможет догнать ее, как бы ни старался. Эриния взбежала на вершину последней дюны и остановилась, дожидаясь его с торжествующей улыбкой.

Тяжело дыша, он свалился на песок у ее ног и засмеялся.

— Если бы я не видел этого собственными глазами, я никогда бы не поверил… Ты выиграла, и я с удовольствием поздравляю тебя с победой.

— Приятно видеть человека, мужчину, способного снисходительно отнестись к поражению. — Эриния опустилась на песок рядом с ним. — Ты ведь бежал изо всех сил, разве нет?

Он повернул голову и посмотрел на нее.

— Больше чем изо всех сил. Может, научишь меня, как ты это делаешь?

Эриния легла на спину и подняла взгляд в голубое небо.

— Это очень просто — нужно бегать каждый день. Я бежала не так быстро, как обычно, — из-за того что ты меня похитил, не могла тренироваться, как раньше.

Рахман встал и помог ей подняться на ноги.

— Я еще не встречал никого, кто мог бы сравниться с тобой в беге.

— Я тоже. — Она произнесла это, не желая похвалиться, просто как данность.

— Это была еще одна проверка, сможешь ли ты убежать?

Эриния рассмеялась:

— Нет, хотя мне бы очень хотелось. Я не такая уж дурочка — даже если бы мне удалось убежать от тебя, от твоего коня мне не уйти.

Вскоре после полудня они достигли границы пустыни. Поначалу им попадались отдельные островки зелени на растрескавшейся земле, где могли выжить только самые устойчивые растения. Когда же они спустились с крутого холма, копыта коней утонули в густой траве.

Эриния оглядела простиравшуюся перед ними долину и была ошеломлена ее красотой. Она соскользнула с коня и принялась разглядывать обширные возделанные пространства, занятые виноградниками, а ниже, насколько мог охватить взор, фруктовыми садами.

Девушка обернулась к Рахману:

— Это самая прекрасная земля из всех, которые мне доводилось видеть. Наверняка она принадлежит какому-нибудь знатному семейству.

— Она принадлежит моей семье, — ответил он, с гордостью оглядывая окрестности. — Но я привез тебя сюда не затем, чтобы показать ее.

К ее удивлению, он снял седла и упряжь с обеих лошадей и бросил все это на землю. Затем он скинул лук и колчан со стрелами со своего плеча и отвязал полотняный мешок, в котором были упакованы припасы. Заметив удивленный взгляд Эринии, он объяснил:

— Цель нашего путешествия расположена там, куда лошадям слишком трудно пробраться.

— И ты просто оставишь их здесь? Разве они не убегут?

Рахман взгромоздил тюк с припасами на спину и шлепнул своего коня по крупу. Тот галопом помчался прочь, и белый жеребец поскакал следом.

— Кони отлично обучены и прекрасно знают, где их накормят, напоят и почистят. Когда они мне понадобятся, стоит мне только свистнуть — и они найдут меня.

Рахман направился в сторону заката, и Эриния последовала за ним. На крутых участках пути ее спутник помогал ей взбираться вверх. Они перешли узкий ручей, и тут он остановился и указал на небольшой холм:

— Моя тайна спрятана сразу за этой рощицей тамарисковых деревьев. Надеюсь, тебе понравится.

Солнце медленно опускалось, и все крутом окрасилось нежным золотистым светом. Эриния, затаив дыхание, смотрела на открывшееся впереди зрелище и не могла поверить своим глазам. Прямо перед ней из расщелины крутого скалистого утеса била сверкающая струя водопада и, искрясь брызгами на солнце, исчезала в мерцающих водах небольшого водоема. Эриния боялась пошевельнуться, опасаясь, что это просто мираж, который исчезнет, стоит ей только двинуться.

— Что это? — спросила она Рахмана, встретившись с ним взглядом. — Откуда здесь, у края пустыни, могло появиться такое чудо?

Он помог Эринии взобраться на скалу, чувствуя себя счастливым, ибо ему удалось доставить ей радость, и смотрел, как она уселась на краю.

— Когда я был совсем малышом, — сказал он, спустив тюк на землю, — я тоже задавал себе все время этот вопрос. Поэтому я забрался по скале к водопаду и обнаружил, что он берет начало от потока, вытекающего из горы. В округе не было другого выхода для воды, кроме того, что я нашел… Должно быть, его питает подземная речка. — Он поставил ногу на камень и оперся рукой о колено. — Конечно, водопад не всегда столь прекрасен и полноводен. В засушливые годы он вообще пропадает.

Чувствуя внезапно охватившую ее безудержную радость, Эриния протянула руки к небесам. Если бы ей пришлось выбирать лучший момент из своей жизни, она бы выбрала этот — здесь, в этой чудесной долине, рядом с этим мужчиной.

Она обернулась к Рахману и увидела, что он с нежностью смотрит на нее.

Некоторое время они слушали звук журчащей воды, ниспадающей в каменную чашу внизу.

— Мне бы хотелось искупаться в пруду, — мечтательно сказала девушка. — Но солнце уже заходит и унесет тепло с собой.

— Тогда ты сможешь поплавать завтра.

— Но, — возразила Эриния, смущенно нахмурившись, — где же мы проведем ночь?

— Сразу за водопадом есть небольшая лужайка, покрытая густой травой. В детстве я провел там много ночей. А иногда, уже совсем взрослым, я приходил сюда, когда меня что-нибудь сильно беспокоило.

Повинуясь неясному порыву души, она протянула руку.

— Покажи мне ее!

Сжав ее ладонь, Рахман помог девушке спуститься со скалы. Возле водопада Эриния на минуту остановилась и, набрав в ладони воды, сделала несколько глотков.

— Какая холодная!

— Она всегда такая.

Рахман почувствовал, что сердце его переполнено: чем больше времени он проводил с Эринией, тем сильнее его влекло к ней. Как только он мог дышать до того, как она вошла в его жизнь? Он постоянно задавал себе этот вопрос. Его существование протекало без особых событий, бесцветное и бессмысленное, если не считать его долга перед своей страной и теми, кто оставил его в столь низком положении. Теперь, когда он узнал Эринию, жизнь без нее превратилась в муку.

В один прекрасный день, когда он сможет уладить свои дела, о которых сейчас боится даже вспоминать, ему, возможно, удастся убедить ее, что он увез ее в пустыню только затем, чтобы спасти ее жизнь. Но не теперь.

Когда они спустились вниз, Эриния помчалась к лужайке.

— Вот где я построила бы дом, если бы эта земля принадлежала мне! — Взглянув на Рахмана, она улыбнулась. — Меня удивляет, что ты до сих пор не сделал этого.

— Думаю, что до сих пор мне тоже не хотелось селиться здесь. Ты единственная, кому я показал этот уголок.

Эриния опустилась на траву.

— Если бы это была моя земля, я тоже придержала бы ее только для себя. Должно быть, боги обитают в этой долине.

Рахман вздохнул. Девушка словно пропустила мимо ушей его слова, что только с ней, единственной, он решился разделить этот приют. Она и в самом деле так простодушна или намеренно предпочла не понять его?

— Хочешь есть? — спросил он, открывая мешок и выкладывая припасы на льняное полотно.

Девушка придвинулась к нему ближе, поджав под себя ноги, и утвердительно кивнула.

— Чем ты собираешься кормить меня сегодня?

Рахман ощутил легкий аромат ее волос и с трудом мог сосредоточиться на том, что делает.

— Вяленое мясо, сыр, — сказал он, перечисляя запасы, — медовый пирог и хлеб.

— Ужасно хочу есть, — сказала Эриния, отламывая кусок сыра и отправляя его в рот. Улыбаясь, она отломила еще кусок и протянула ему. Рахман склонил темноволосую голову и взял губами сыр, глядя ей в глаза. Даже в наступающей темноте он видел, как блестят ее зеленые глаза.

Эриния взглянула на небо. Поистине это была необыкновенная ночь. Горели звезды, сверкала луна, и рядом с ней сидел Рахман. Ей захотелось никогда не покидать этого места.

— Эриния, ты где-то далеко от меня, — сказал он, заметив, что она не отрываясь смотрит в пространство.

Девушка снова обратила внимание на еду.

— Ты сказал, у тебя есть медовый пирог?

Рахман утвердительно кивнул:

— Да.

Эриния встала, и душа его не смогла не отметить стройность фигуры, нежные выпуклости грудей, шелк темных волос.

— Оказывается, я не так уж голодна. Ты позволишь мне окунуть ноги в пруд?

Он снова кивнул, но на этот раз потому, что у него перехватило дыхание и он не мог вымолвить ни слова, словно жизнь его повисла на волоске. Он наблюдал, как девушка подошла к воде, села и сняла сапоги. Он продолжал смотреть на нее, когда она вошла в воду. Закрыв глаза, он лег спиной на траву, спрашивая себя: зачем он привез ее сюда? Он ведь знал, что это будет для него пыткой, и, возможно, для нее тоже, хотя на самом деле он не мог разгадать, что она чувствует.

Эриния сделала несколько шагов по траве, наконец решилась и коснулась ногами действительно очень холодной воды.

«Очень странное место, — думала девушка, — должно быть, некто зачем-то создал и этот водопадик, и эту равнину для себя, для того чтобы спастись здесь от врагов или, быть может, отлежаться после каких-то магических упражнений, которые отнимают целый океан сил… Быть может, — прикидывала она, — в скале есть расщелина… А в глубине найдется пещера… Надо будет запомнить дорогу, чтобы вернуться сюда в одиночку. Такая пещера может стать отличным убежищем для одинокой маленькой невольницы. Если вдруг ей, невольнице, повезет выбраться из-под присмотра и придет в голову мысль немного поколдовать…»

Рахман лежал, закрыв глаза. Наконец послышались легкие шаги Эринии. Он не раскрыл глаз, когда она опустилась на траву рядом с ним.

— Почему ты привез меня сюда? — тихо спросила девушка.

— Я только что спрашивал себя об этом. Может быть, потому что подумал, что тебе понравится свобода, которую ты сможешь почувствовать здесь.

— Я замерзла.

Рахман вскочил на ноги и схватил мешок. Вытащив мягкое шерстяное одеяло, он накинул его ей на плечи.

— Это поможет тебе согреться, пока я устрою тебе постель.

— Ты позаботился обо всем, — сказала Эриния, дрожа. — Мне не следовало совать ноги в воду.

Взяв одну из ее изящных ступней в руки, он принялся энергично растирать ее, затем проделал то же с другой. Потом, не говоря ни слова, он отошел и разложил две толстых кошмы.

Эриния свернулась на одной из них, укутав ноги в шерстяное одеяло.

— Здесь водятся дикие звери? — сонно спросила она.

— Время от времени попадаются львы. Есть еще шакалы и, конечно же, змеи. Но не бойся. Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось.

— Я не боюсь. — Она повернула к нему голову и увидела, что он опустился на свою постель. — Ты забыл, что я приручаю диких животных?

— Нет, я не забыл.

Эриния зевнула и закрыла глаза, почти мгновенно погрузившись в глубокий сон. Но Рахман долго еще не мог заснуть. Он наблюдал, как ночные тени играют на самом прекрасном лице, которое он когда-либо видел. Но не только красота девушки притягивала его — его завораживал ее неукротимый дух. Она настолько вошла в его жизнь, что он не хотел и дня прожить без нее.

Он ближе придвинул к себе лук и колчан и принялся наблюдать за тем, как поднимаются и опускаются ее маленькие груди с каждым спокойным вздохом, пока наконец и сам не заснул.

Рахман открыл глаза и сразу же зажмурился под бившими в лицо яркими лучами солнца. Он быстро взглянул в сторону Эринии, ожидая, что она все еще спит, но обнаружил, что постель аккуратно свернута, а девушки нигде не видно. Рахман вскочил на ноги и стал озираться по сторонам, испугавшись, что Эриния не оставила намерения бежать.

Но, услышав мелодичный смех и плеск воды, он успокоился, поняв, что она все-таки решила окунуться. Он поспешил туда и очень удивился, увидев, что она плавает на спине. Большинство женщин не умели плавать, но она, похоже, прекрасно владела этим искусством. Девушка махнула ему рукой и повернулась, чтобы плыть к берегу.

— Ты так крепко спал, что я не стала тебя будить.

— У меня острый слух. Я должен был тебя услышать.

Эриния улыбнулась, ухватившись руками за скалистый край берега, и положила подбородок на ладони.

— Но я умею двигаться бесшумно, как большие кошки. Ни один человек меня не услышит, если я этого не хочу.

Волосы струились по ее плечам, как сверкающий оникс, и под мокрой льняной туникой ясно обрисовывались нежные округлости грудей.

— Похоже, что так. Я мог бы использовать тебя как лазутчика, чтобы тайно проникать во вражеский лагерь и незаметно покидать его.

Эриния укоризненно посмотрела на него:

— Сначала нужно договориться, кого именно считать врагом.

Рахман оставил без внимания ее колкость и вошел в воду.

— Все еще холодная.

Девушка рассмеялась и стала брызгать в него водой.

— Большой и сильный воин — что значит прохладная вода для такого неистового бойца?

Рахман нырнул в глубину и потянул девушку за собой. Эриния оттолкнулась ногой и выскользнула из его рук, весело смеясь, пока добиралась до края пруда.

— Я даже умею плавать рядом с рыбой, которая крупнее тебя.

Рахман отбросил назад волосы, облепившие лицо.

— Есть что-нибудь, чего ты не умеешь делать? — Он поплыл к ней, но остановился, прежде чем их тела соприкоснулись. — В чем бы еще мы могли посостязаться, где у меня оставался бы хоть малейший шанс на победу?

— Ты наверняка стреляешь лучше, чем я. Хотя отец поручил обучать меня своему лучшему лучнику. Ты ведь пару раз сталкивался с Тараджином?

Он внимательно рассматривал ее, и Эриния порадовалась, что предусмотрительно сняла подвеску своей матери, иначе она была бы видна сквозь влажную ткань. И наверняка Рахман стал бы приставать с расспросами. Он медленно придвинулся ближе, и девушка застыла, ощутив прикосновение его тела. Глаза ее расширились, и он опустил ресницы.

— Я хочу обнять тебя, — сказал он глухим голосом.

Не колеблясь, она теснее прижалась к нему и обвила руками его плечи. Солнце отражалось в воде, птицы щебетали в листве деревьев, и их тела слились в тесном объятии. Затем он завладел ее ртом, и девушка застонала от желания.

Рахман оторвался от ее губ.

— Я и не думал, что такое может случиться. — Он прижался к ней щекой. — Или думал? Я уже не знаю.

Эриния отвела влажную прядь волос с его лица.

— Почему это происходит, когда мы вместе? — Она отодвинулась от него. — Или это случается каждый раз, когда ты с женщиной? Может ли хоть одна женщина устоять перед тобой?

Он попытался сдержать смех.

— Раньше такие встречались, попадаются и теперь. — Внезапно он стал серьезным. — Но я никогда не хотел ни одну женщину так, как хочу тебя. — Он убрал ее волосы с шеи и запечатлел там горячий поцелуй. — Полагаю, ты знаешь, о чем я говорю.

Эриния положила голову ему на плечо, а он крепко обвил руками ее тонкую талию.

— Мы с тобой враги, — тихо сказала она, напоминая себе о разделяющей их пропасти. — Этого ты не можешь отрицать.

Ладонь его осторожно передвинулась к ее груди, и она задохнулась от новизны ощущений — словно горячий мед растекался по ее жилам.

— Нет, не враги, милая зеленоглазка! Я уверен, что боги специально создали тебя для меня.

Эриния подняла к нему лицо, приоткрыв губы:

— Если бы это было так!

Все преграды рухнули! Рахман притянул ее к себе, прислонив спиной к каменному краю водоема, и прижался к ней бедрами. Его твердая плоть коснулась ее, и девушка обмякла в его руках. Он дотронулся губами до ее уха… Эриния вздрогнула.

— Пожалуйста, перестань меня мучить, — взмолилась она.

Эриния откинула назад голову, и он принялся целовать ее шею.

— Только слово, Эриния, и я…

Она подняла голову, и какое-то время они пристально смотрели в глаза друг другу. Видя, какая страсть пылает в ее взгляде, Рахман пытался угадать, о чем она думает. Когда она оттолкнула его, упершись руками в грудь, он сразу же отпустил ее и молча наблюдал, как она ловко выбралась из воды.

— Меня тревожат чувства, которые ты во мне возбуждаешь, — сказала она, оставаясь к нему спиной. — Понять не могу, почему именно ты пробуждаешь во мне эту острую жажду. Боги иногда проявляют необыкновенную жестокость.

— Эриния! Ты не можешь отрицать — нас необыкновенно влечет друг к другу. Ни ты, ни я не в состоянии объяснить, почему это происходит. Если мы отдадимся друг другу, это будет прекраснее всего, что ты только можешь себе вообразить.

Девушка резко повернулась к нему, ее черные волосы вихрем прокатились по плечам.

— Ты уже испытывал это с другой женщиной?

— Нет, Эриния. Такого я не чувствовал никогда. Я говорю тебе чистую правду. Я хочу стать ближе к тебе — желание так велико, что путает меня самого.

Девушка заставила себя отвернуться.

— Мы с тобой связаны слишком многими узами. Я не хочу сковать еще одну цепь.

Рахман вылез из пруда, и она повернулась, чтобы видеть его. Это был самый прекрасный мужчина из всех, которых она когда-либо встречала. С великолепным телом и чарующими глазами, пылающими страстью. Он сказал, что хочет быть с ней близок. Она чувствовала то же самое — желание полностью ему отдаться. Рахман подошел и остановился в паре шагов от нее.

— Может быть, еще не пришло наше время, Эриния. Но я надеюсь, что однажды все преграды между нами исчезнут.

Девушка опустила голову.

— Пока я не встретила тебя, жизнь моя была совсем простой. Все было спокойно. Я жила тихо и мирно.

— А я словно и не жил, пока не встретил тебя, — сказал он, наклонившись, чтобы скатать кошму и уложить ее в мешок. — Думаю, нам пора собираться.

Эриния, не обращая внимания на то, что на ней мокрая туника, села на поваленное бревно и натянула сапоги. Она с трудом сдерживала слезы, стоявшие в глазах и грозившие вот-вот вырваться наружу.

Они оба молчали, упаковывая остатки скарба. Рахман предложил ей кусок сыра и несколько ягод инжира, которые она съела, понимая, что нужно поддерживать силы.

К тому моменту как Эриния вслед за Рахманом двинулась вверх по холму, их по-прежнему разделяла пропасть. Девушка остановилась и оглянулась, чтобы еще раз увидеть водопад, почти жалея, что не отдалась Рахману. Но было уже поздно что-то менять.

Когда они подошли к тому месту, где оставили седла, как и предсказывал Рахман, на его резкий свист оба коня сразу же примчались к ним с холма.

Долгий путь в стан прошел в молчании. Рахман замкнулся в своей печали и был уверен, что Эриния тоже несчастна.

Возвращение, как это ни удивительно, было скорым — уже после полудня показался стан бедуинов. Не сказав более девушке ни слова, Рахман исчез.

Эриния пыталась разобраться в своих чувствах, пыталась получить от себя самой честный ответ, но не смогла. Этот высокий знакомый незнакомец и нравился ей чрезвычайно, и в то же время чрезвычайно путал — она видела в нем одновременно и врага, и друга. И что поделать со своими раздвоившимися чувствами, не знала.

Однако теперь, девушка это почувствовала, в стане что-то изменилось — изменилось по отношению к ней. Суровая Зайра иногда позволяла себе улыбнуться, встречные были приветливы, хотя и не говорили ни слова.

И конь, прекрасный белый конь, на котором она отправилась к водопаду вместе с Рахманом, теперь был привязан прямо у ее шатра.

— Ну что, красавчик, поедем еще раз? Ты не сбросишь меня на первом же повороте?

Конь, чуть склонив голову, ответил ей едва слышным ржанием. Тогда Эриния прижалась лбом к его белоснежному лбу, как не раз проделывала с обожаемыми ею кошками, и попыталась «рассказать» одними мыслями, как прекрасен он, ее белый скакун.

По шкуре жеребца пробежала дрожь, и он дважды ударил передней ногой оземь — Эриния видела, что так иногда показывают свое согласие лошади в бродячем цирке.

— Ну вот, теперь мы стали друзьями…

И это были не пустые слова — девушка чувствовала пусть не мысли, но желания прекрасного животного, чувствовала, как незримая, но прочная связь теперь соединяет их.

«Не верь тем, кто говорит, что животное не имеет души, дочка… — Перед мысленным взором Эринии встал отец в тот день, когда он принес ей черного слепого котенка сервала. — Животные чувствуют, понимают и отвечают человеку. Они открыты для любви и никогда не подведут того, кого считают своим другом. Для этого нужна лишь самая малость — искренне их любить и почитать во всем равными себе…»

Да, теперь, спустя много лет, Эриния знала, что это именно так. Этой малости хватало, чтобы учить зверей разным «фокусам», которые так радовали богатых покупателей. Но со своими зверями, черной Нюктой и ревнивым Тилем, Эриния по-настоящему дружила, чувствуя, что они действительно во всем равны ей.

— Где ты, моя черная кошка… — длинно вздохнула девушка. Увы, ответа не было, только теплилась надежда, что Абдаль присмотрит за «дочкиными куклами», как она иногда называла любимцев Эринии.

В прохладе шатра прошло полдня. Эриния с наслаждением вспоминала странствия по пещере, беседу с бесплотным духом. Она с удивлением, хоть и знала, что это будет так, вернулась в утро и весь день упражнялась в своих новых умениях. А кошка, амулет матери, нагреваясь или остывая, подсказывала ей, когда она что-то делала неправильно.

Должно быть, поэтому, поглощенная своими новыми успехами, она не обратила никакого внимания на то, что Рахмана нет в стане, да и сам стан наполовину пуст.

Тишина царила до полудня, и лишь когда Рахман в сопровождении нескольких десятков всадников вернулся к своему народу, Эриния вместе со всеми выскочила на шум и едва не столкнулась с ним.

— Хорошо, что ты вышла сама. Я подумал… Не согласишься ли ты поужинать со мной сегодня вечером? — Рахман произнес это небрежно, а сам внимательно следил за выражением глаз девушки. — Я был бы очень рад, если бы ты согласилась.

Она задумалась лишь на миг и ответила:

— Да, с удовольствием.

Рахман смотрел, как Эриния грациозно идет к шатру, и жалел, что не может изменить прошлое. Если бы ему представился еще один шанс, он обошелся бы с ней совершенно по-другому. Он мог бы не отпускать ее, когда они были у водопада, но ему хотелось, чтобы она отдалась ему не по принуждению.

Когда девушка скрылась в шатре, он повел лошадей прочь. Невинность Эринии стояла между ними, как остро заточенный меч. Она, вероятно, была бы поражена, если бы узнала, как трудно ему было отпустить ее, когда они были в пруду. Она буквально разрывала его тело изнутри.

Сегодня вечером он должен добиться ее! Он должен сделать так, чтобы ее мнение о нем изменилось, — если, конечно, сумеет. Ни одна женщина прежде не казалась ему столь неприступной и неуловимой. Но Эриния была не похожа на других женщин и постоянно ставила его в тупик. В прошлом Рахман никогда не задумывался о духовной любви между мужчиной и женщиной, но последнее время, похоже, он не мог думать ни о чем другом.

Ее тело реагировало на него, но он понимал, что если не завоюет ее разум, ему никогда не овладеть ее сердцем. Рахману Эриния нужна была не на вечер, не на день — он хотел провести рядом с ней всю оставшуюся жизнь.

Сидя рядом с Рахманом на белой кушетке, Эриния ощущала неловкость. После того сближения, что произошло между ними, девушка не знала, как ей вести себя.

Рахман относился к ней почтительно, угощая со своей тарелки, что египтяне делали очень редко. Эриния опустила ресницы и откусила кусочек инжирины, выдержанной в меду. Она ощущала присутствие Рахмана каждой клеточкой своего существа и не осмеливалась поднять на него глаз из опасения, что он поймет, какие ее обуревают чувства.

Девушка остановила взгляд на его длинных тонких пальцах, когда он взял с блюда финик, и проследила за его рукой до самых губ, что было большой ошибкой. У него был красиво очерченный чувственный рот, и она тут же вспомнила, что ощутила в тот миг, когда он прижимался к ее губам.

Рахмана обрадовало, что Эриния надела платье, которое выбрала для нее его тетушка. Когда он увидел Эринию на борту корабля, а потом в царском дворце, она была одета скорее по-египетски. Презрев обычаи и моды, которые ввели в Александрии воцарившиеся эллины. То светло-зеленое, цвета нефрита, платье, которое было сейчас на девушке, мягкими складками облегая ее фигуру, как принято у женщин его прекрасного племени, подчеркивало ее изящные формы, и у Рахмана жар разгорелся в крови.

— Ты сегодня необыкновенно прекрасна.

Эриния покраснела.

— Это не я, — сдержанно сказала она и погладила ладонью легкую ткань. — Это платье очень красиво.

— Не будем продолжать эту тему, а то я наговорю глупостей, как слишком часто бывает, когда я с тобой.

— Как это?

Рахман положил в рот финик и снисходительно посмотрел на нее.

— Я мог бы ответить, что даже если бы ты намотала на себя папирус, ты все равно была бы прекрасна. Так что это не платье, а ты красива, Эриния.

Довольный смех сорвался с губ девушки.

— Ты прав, ты действительно сказал глупость.

— Ты разве не знаешь, как ты прекрасна?

— Не знаю, — чистосердечно сказала она. — Отец часто говорил, что моя мать была красавица и что я очень на нее похожа.

— Я в этом не сомневаюсь.

Девушка грустно посмотрела на него.

— То, что мой отец считал меня красивой, вовсе не делает меня такой. Он очень любил мою мать и считал ее красавицей, и такими же глазами смотрел на меня.

Рахман опустил взгляд, устояв перед желанием созерцать холмики ее грудей.

— Ты слишком быстро соображаешь. Мне трудно удерживать нить разговора, беседуя с тобой.

Девушка согласно кивнула.

— Я сама это замечаю за собой. Ты хочешь сказать мне комплимент, а я начинаю его анализировать и все порчу. Сама не знаю, почему я так делаю.

— Потому что у тебя не по возрасту зрелый ум и ты во всем хочешь разобраться.

— Еще один комплимент?

— Еще одна правда. Сделай мне одолжение, — сказал Рахман, откинувшись на кушетке и вытянув вдоль спинки руку, так что едва не коснулся плеча девушки, — расскажи мне дальше, каково это — расти среди диких животных. Должно быть, это довольно рискованно.

Эриния немного расслабилась, потому что детство было безопасной темой, по крайней мере до тех пор, пока он не расспрашивал ее о матери.

— Я не могу вспомнить ни одного дня своей жизни дома, когда я не была счастлива. — Девушка смотрела мимо Рахмана, сосредоточившись на прикрывавшей вход ковровой завесе, которая колебалась под внезапными порывами ветра. — Не считая того времени, конечно, когда заболел мой отец. Было невыносимо трудно видеть, как он становится все слабее, а его боли с каждым днем все усиливаются.

Рахман заметил, что в глазах ее сверкнули слезы, и у него сжалось сердце. Требовалось срочно перевести разговор на более безопасную почву.

— Расскажи, как ты приручала животных. Наверняка у тебя есть о чем вспомнить.

Эриния радостно улыбнулась ему, и сердце Рахмана учащенно забилось. Эта хрупкая девочка, казалось, может и вознести ввысь и бросить на самое дно его желаний.

— Ты знаешь, Нюкта — моя любимица. Как и белый тигр, она из числа самых редких животных, которых нам случалось дрессировать. — Девушка засмеялась и прикрыла рукой рот. — С глупой кошкой постоянно случались неприятности, потому что ей разрешали свободно ходить по дому. Она была еще слепым котенком, когда отец впервые принес ее мне, поэтому домашние слуги привыкли, что она бродит по дому. Ночью она спала у меня в ногах, а днем ходила за мной по пятам, словно тень.

— Ты говорила, что она ласковая?

Эриния откусила кусочек дыни, и он показался ей восхитительным.

— Очень ласковая. Хотя я не знаю, что произойдет, если она подумает, что я в опасности. — Девушка взглянула Рахману в глаза. — Она не привыкла к разлуке со мной и, быть может, пропадет без меня.

Рахман неловко поежился, понимая, что это еще одна боль, которую он причинил Эринии.

— У тебя есть еще сокол…

— Тиль — прирожденный охотник. У него очень независимый характер. Он ревнует меня к Нюкте и все время пристает к бедной кошке. — Эриния улыбнулась, словно вспомнив что-то. — Можешь не поверить, но она его немного побаивается.

— Отчего же?

— Потому что Тиль главенствует в этой паре. Он сверху бросается на бедную Нюкту и заставляет ее съеживаться. Конечно, она могла бы ранить или даже убить сокола одним ударом лапы, но ей это не приходит в голову.

— Слабый может быть могущественным. Все сводится к храбрости, разве не так?

Эриния согласно кивнула.

— Отец говорил, что птица так ведет себя из любви ко мне и что уважение к Тилю удерживает кошку от ответных действий. — Девушка покачала головой. — Тиль замечательный, очень умный сокол.

Рахман смотрел, как в свете фонаря мерцают и переливаются ее волосы. Но требовалось как-то дать ей понять, что и предмет разговора ему более чем занимателен.

— Замечательно!

— Мой отец тоже так думал.

— Я когда-то встречал господина Фархаддина, когда был моложе, но не разговаривал с ним. Он пользовался большим уважением у царских особ.

Эриния теребила зеленую тесьму, обрамлявшую подол ее платья.

— Все любили его — он был честным и добрым человеком. Если бы ты только знал, как он был добр ко мне, ты бы понял… — Она внезапно замолкла. — Он был выдающимся человеком.

Рахман налил в чашу вина и протянул ей.

— Ты и сама необыкновенная.

Глядя в глубину его темных глаз, Эриния чувствовала, как ее влечет к нему.

— Еще одна лесть… Должно быть, сегодня ночь восхвалений. Ни один человек, кроме тебя и моего отца, не находил во мне ничего примечательного.

Рахман смотрел, как она поднесла чашу к губам и отпила глоток. Не в силах сдержаться, он взял у нее чашу и поставил на стол. Обхватив рукой ее талию, он медленно привлек ее к себе.

— Я хочу снова держать тебя в объятиях. Не понимаю, что ты со мной сделала.

Эриния не успела ответить, как он приподнял ее голову за подбородок и прошептал:

— Я испытываю невыносимые муки, не в состоянии думать ни о чем другом, кроме тебя, с тех пор как мы вместе купались в пруду.

Рахман склонился к ней, и Эриния широко раскрыла глаза. Но при первом же легком прикосновении его губ к ее губам глаза ее закрылись. Их учащенное дыхание смешалось. Девушка услышала, как он застонал, когда притянул ее к себе на колени и полностью завладел ее губами.

Эриния совсем потеряла способность думать. Она хотела бы никогда не расставаться с Рахманом — ни в этой жизни, ни в следующей. Медленно и робко, словно украдкой, она подняла руки и обвила ими его широкие плечи.

Не прерывая поцелуя, Рахман поднял ее на руки, и Эриния не воспротивилась, хотя поняла, что он понес ее на ложе. Он осторожно положил ее среди мягких подушек и опустился на постель рядом с ней, сжимая ее в объятиях. Хотя Рахман, по-видимому, сдерживал себя, Эриния без колебаний прижалась к нему всем телом и задохнулась от удовольствия, ощутив его отвердевшую плоть между своих бедер. Рахман упивался сладостью ее губ, словно это был сладчайший нектар. Кожа ее была нежнее шелка, от волос исходил аромат экзотических трав. Теперь он хотел овладеть ею полностью.

— Подари мне себя, — прошептал он, целуя ложбинку между ее грудей.

Эриния задрожала от желания, когда его ладонь ласково накрыла ее груди, плавно передвигаясь от одной к другой. Она испытывала внутри непонятное томление, неуемную жажду, предвкушение, и когда он прервал поцелуй, почувствовала себя обманутой.

— Будь моей, Эриния! Стань со мной одним целым!

Эриния почувствовала, как он остановился, когда его пальцы наткнулись на подвеску, которую она забыла снять.

Все волшебное очарование момента мгновенно улетучилось, и Эриния в ужасе застыла. Предостережение отца внезапно всплыло в памяти. Она допустила неосторожность. Рахман уже поднял подвеску и поднес ее к свету. Огромный черный алмаз засверкал, подобно колдовскому пламени.

Рахман нахмурился:

— Что это такое?

В панике Эриния вырвала украшение из его пальцев и сунула снова под платье.

— Это всего лишь безделушка, принадлежавшая моей матери.

— Нет, это не безделушка, — сказал он, пристально глядя на нее. — Если мои глаза не врут мне, это царское украшение.

Эриния попыталась придумать что-нибудь, что удовлетворило бы его любопытство, — сказать ему правду она не могла.

— Мой отец был придворным дрессировщиком животных, — напомнила она ему. — Он получал много прекрасных подарков от царя.

«Что соответствует истине, — подумала она. — До некоторой степени». Конечно, отец никогда не получал такого драгоценного подарка, как эта подвеска. Эриния опустила глаза, чтобы Рахман не смог прочесть в них обман.

— Я не сомневаюсь, что твой отец получал много подарков, — сказал он с недоверием. — Но царскую кошку, думаю, вряд ли.

Она явно что-то скрывала! И незнакомое ему до сих пор чувство ревности охватило Рахмана.

— Какой-то мужчина царского рода сделал тебе этот подарок?

— Я же сказала, это украшение принадлежало моей матери.

По глазам было видно, что она говорит правду, но все же она обманывала его, хотя каким образом, Рахман не мог постичь. Он привлек ее к себе и коснулся губами пульсирующей жилки у шеи.

— Милая, милая Эриния, доверься мне…

Эриния не услышала шагов, предупреждавших, что кто-то вошел в шатер, но Рахман услышал. Он быстро выскользнул из-за сетчатой занавески и плотно задернул ее, чтобы спрятать девушку.

— У тебя должны быть очень серьезные причины, чтобы без спроса явиться сюда! — сказал он гневно.

Эриния услышала голос другого мужчины:

— В городе появились люди, которые ищут бея Хамила, повелитель. Твоим людям удалось завлечь их в старые конюшни, но долго ли они смогут удержать их там… Тебе нужно торопиться.

Сетчатая занавеска отдернулась, и Рахман с грустью в темных глазах протянул Эринии руку.

— Долг прежде любви, моя красавица.

— Мне не следовало… — начала она.

Рахман прижал ее к себе так крепко, что девушка не могла вздохнуть.

— Конечно, следовало. Мы оба теперь знаем, что созданы друг для друга. Не отвергай того, что предопределено богами.

Эриния заглянула ему в глаза.

— Что происходит между нами?

Он поцеловал по очереди ее глаза и затем посмотрел на нее.

— Ты так молода и совсем не пресыщена.

— У меня нет никакого опыта в… любви.

Рахман крепко прижал ее к себе, сожалея, что должен уезжать, когда она чувствует себя так неуверенно.

— У меня тоже. — Он прижался щекой к ее щеке. — Увы, нам придется на какое-то время отложить этот разговор. — Он тяжело вздохнул.

— Пожалуйста, скажи мне, есть ли у тебя жена или жены, — может быть, целый гарем?

Рахман сжал ладонями ее лицо и прижался к нему лбом.

— У меня нет ни жены, ни гарема, только ты. Мне очень не хочется оставлять тебя сейчас. Мы так много не успели еще сказать друг другу. Я хотел бы рассказать тебе о себе, и мне хотелось бы все узнать о тебе. Когда я уеду, — сказал он, взяв ее руку и поднося ее к своим губам, — спи здесь, в моей постели. Позволь мне думать, что ты здесь и ждешь меня. — Он вопросительно взглянул на нее. — Ты будешь ждать меня?

Девушка коснулась его щеки, и он повернул голову так, чтобы губами прикоснуться к ее пальцам.

— Я буду ждать столько, сколько потребуется.

Рахман улыбнулся ей вымученной улыбкой и повернулся к выходу. Его одежда вихрем взметнулась вокруг него, когда он выходил из шатра, исчезая в ночи.

Эриния произнесла короткую молитву богам, чтобы хранили его во время пути. И еще она молилась о том, чтобы он скорее вернулся. Она все еще трепетала внутри, страстно желая ощутить прикосновение его рук к своему телу.

Как сможет она существовать вдали от него?

Эриния скользнула за занавеску и бросилась на его кровать. Слезы струились по ее щекам, но она сама не знала, из-за чего плачет. Она дотронулась до губ, все еще хранивших воспоминание о его поцелуе. Она любит Рахмана и будет ждать его хоть до конца своих дней.

Рахман вернулся лишь к середине ночи. Несмотря на поздний час, слуги встретили его и увели его лошадь, чтобы почистить и покормить.

По дороге домой у него было много времени, чтобы все обдумать. Теперь он был уверен — Эриния всегда вела себя с ним честно и открыто. Она была так простодушна, что скорее всего совсем не умела лгать. Слухи давно уже будоражили его разум, но, похоже, то были просто слухи. Возможно, кто-то хочет завладеть наследством Эринии и поэтому пытается опорочить ее честь.

Быстрым бесшумным шагом Рахман вошел в шатер. Он надеялся найти девушку спящей в его постели и не был разочарован. Когда он тихонько отодвинул сетчатую завесу, света единственного фонаря оказалось достаточно, чтобы он смог разглядеть ее лицо. Дыхание девушки было глубоким и ровным; она спокойно спала.

Мерцающий свет вспыхивал на ее гладких плечах и отражался в темных волосах. Страсть пронзила Рахмана, словно острый нож, — он слишком долго тосковал по ее телу.

Но он задернул занавеску и закрыл глаза.

Что, если Эриния все же солгала ему? Если бы только он мог знать наверняка!

Мысли его путались, не зная, на чем остановиться. То ему хотелось ударить Эринию, то зацеловать ее до бесчувствия. Была ли она предательницей или заложницей, соблазнительницей или невинной? Он не найдет покоя, пока не услышит правду из ее собственных уст.

Стараясь не шуметь, Рахман сбросил грязную одежду и смыл песок со своего тела, прежде чем облачиться в чистое платье. Снова он стоял возле ее постели, и сердце бешено колотилось у него в груди. Никогда прежде он не позволял своим желаниям возобладать над строгой приверженностью долгу. Но на этот раз в своем шатре мужчина Рахман сражался с беем Рахманом, подданным кесаря и властелином в изгнании. Для него больше не имело значения, была ли Эриния честна или лгала. Его волновало только одно: если он сомкнет объятия, отдастся ли она ему? Или вновь отстранится, даже не скрывая своего отвращения?

Рахман осторожно опустился на ложе и почувствовал, как Эриния пошевелилась.

— Не бойся, это всего лишь я.

Он ощутил, что она прикоснулась ладонью к его руке и сразу же села в постели. Рахман был ошеломлен, когда девушка, тесно прижавшись к нему, положила голову ему на плечо. Страсть переполняла его, и требовалось совсем немного, чтобы она вспыхнула всепоглощающим пламенем, которое он не сумел бы контролировать.

Эриния поцеловала его в плечо:

— Я боялась, что ты не вернешься.

— Я же сказал, что вернусь. Я всегда буду выполнять обещания, данные тебе, пусть даже ценой своей жизни.

Эриния прижалась губами к его щеке, положив ладонь ему на грудь, и Рахман задрожал от желания.

— Ты понимаешь, что делаешь со мной? — спросил он охрипшим от страсти голосом.

— Я знаю, что ты для меня опасен. Я знаю, что ты тверд, словно камень, и если я отдамся тебе, ты можешь растерзать мое сердце. — Эриния встала на колени и крепко прижалась к нему всем телом. — И даже зная все это, я готова пойти на риск, — прошептала она. — Я просто ничего не могу с собой поделать.

Рахман почти потерял контроль. Он намеревался сохранить голову ясной и расспросить Эринию об ее прошлом, но был не в состоянии побороть желание, которое буквально сжигало его изнутри. Он посмотрел на ее манящие губы и прекратил сопротивление. Для него уже не имело значения, была ли она той, которой назвалась, или обманывала его с самого начала.

Он знал только, что она предложила ему себя, и он был намерен обладать ею.

Огромная радость из-за того, что Рахман вернулся, переполняла Эринию. Ощущение счастья, которого она никогда до сих пор не испытывала, заставило ее потерять голову. Она не задумывалась о том, правильно ли ведет себя, достойна ли называться теперь приличной девушкой… Ей хотелось прикасаться к своему любимому, прижиматься к нему всем телом, чувствовать его рядом, чтобы убедиться, что он действительно здесь.

— Я скучала о тебе, — стыдливо призналась она.

Дыхание его со свистом вырывалось сквозь стиснутые зубы, когда он уложил ее на спину и крепко обнял, возвышаясь над ней.

— Я тоже очень скучал, — сознался он. — Ты наверняка понимаешь, как нужна мне.

Она быстро коснулась губами его губ и заглянула в его прекрасные глаза.

— Я понимаю.

Рахман покрывал страстными поцелуями ее лицо, а его опытные ладони искусно ласкали ее тело, заставляя стонать от наслаждения. Обхватив руками ее стройные бедра, он притянул девушку к себе.

— Я хочу тебя больше, чем желал когда-либо что бы то ни было в своей жизни.

— Я знаю, — прошептала она, целуя его в губы. — Я чувствую то же самое.

Он задохнулся от удовольствия, когда она слегка прихватила зубами его губу. Рахман был уверен, что она никогда прежде не была с мужчиной, и все же ей удавалось благодаря природному женскому чутью доводить его до безумия. Он завладел ее губами, и Эриния изогнулась навстречу ему, страстно отвечая на поцелуй. В голове его мелькнула было мысль о ее притворстве, но тут же пропала, вытесненная ощущением ее трепещущих губ, прильнувших к его губам.

Он уже не владел своими руками; они по своей воле странствовали по ее телу, крепче прижимая ее к нему. Когда Рахман отстранился, чтобы перевести дух, ее ладони скользнули вверх по его рукам, сжимая крепкие мускулы.

Эринии казалось, что она умрет, если он немедленно не сделает что-то, чтобы облегчить нарастающее внутри нее жаркое томление. Она задвигала бедрами, чтобы теснее прильнуть к нему, и задохнулась, когда он, потянув вверх подол ее платья, нежно погладил ее, побуждая приподнять бедра с постели. Даже понимая, что ведет себя непристойно, Эриния не могла заставить себя остановиться. Она изнывала от желания, охватившего ее.

— Прошу тебя! — взмолилась она.

Его не пришлось просить дважды. Рахман и сам уже не мог выносить эту муку. Он осторожно приблизился и остановился.

— Ты уверена? — хрипло спросил он.

Эриния приподняла бедра, принимая его в свое пылающее лоно.

— Я уверена, — удалось ей произнести. Но она полностью потеряла дар речи, когда он медленно двинулся дальше, вонзаясь в ее тело, и задохнулась, изгибаясь, когда он проник глубже.

— Милая зеленоглазка, ты похитила мое сердце, — пробормотал Рахман, слегка скользнув назад и снова стремительно двинувшись вперед. Он коснулся губами ее уха. — Я понял, что ты создана только для меня, в тот самый момент, как впервые увидел.

Эриния обхватила ладонями его лицо и прильнула к его губам. Двигаясь внутри нее, Рахман испытывал наслаждение, которого не мог даже вообразить. Его животворное семя уже выплеснулось в нее, а он все еще хотел большего. Удивленный тем, что плоть его по-прежнему тверда, он снова овладел Эринией, потом еще раз и еще, пока они оба не повалились в полном изнеможении.

Он провел пальцами по ее щеке.

— С этой ночи ты моя на всю жизнь.

— Думаю, мы оба это знаем.

Эриния тесно прижалась к нему. Тело ее все еще трепетало от его ласк. У нее было такое чувство, будто каждая частичка ее тела принадлежит ему.

Многоголосый базар остался позади. Белые стены и белые заборы-дувалы сияли в свете полуденного солнца. Казалось, что ничто живое не в силах выдержать изнурительного зноя. Только об одном мечтал путник — встретить водоноса. Или, быть может, добраться до прохладной тени и испить освежающего зеленого чая.

«О да, конечно чая… Зеленого чая и непременно с мятой…»

И, словно по волшебству, прямо перед путником выросли стены харчевни — ароматный дымок готовящегося мяса яснее ясного подсказывал, что хочется уже не только пить, но и основательно подкрепиться.

«Да будет так!» — подумал странник и вошел в распахнутую настежь дверь. Полумрак после ослепительно белых улиц показался непроглядной чернотой. Но вскоре глаза привыкли, и путник разглядел и длинный стол с деревянными лавками, и горящий очаг, на котором кипел под неплотно прикрытой крышкой котел. Оглушительный запах кофе позволил, пусть и на миг, забыть и об усталости, и о том, что цель путешествия еще так далека.

Жара заставила прятаться, казалось, всех: и жителей соседних улиц, и иноземцев. Вот так из сетований на невыносимое пекло и родился общий разговор. Достойные мужчины обменивались вполголоса короткими фразами, полностью соглашаясь со своими уважаемыми собеседниками. Склонялись в поклонах чалмы самых разных оттенков зеленого и черного, синего и винно-красного.

— Увы, мой добрый сосед, — говорил зеленщик Хасан, которого зной прогнал с базара. — Я не помню столь страшной жары с той поры, когда наш город едва не выжег страшный дракон, что прилетал из-за гор…

— О да, Хасан, я помню те страшные дни… Тогда твоя жена родила первенца…

— Нет, второго. Сына… Мы назвали его так же, как звали нашего царя, да продлит Аллах милосердный его годы без счета, Рахманом…

— Увы, сосед, только твой Рахман остался у тебя в лавке… А вот царский сын…

— А что случилось с царским сыном? — подал голос путник, которого беседа соседей с каждым мигом занимала все больше.

— О добрый странник. Много необыкновенных слов говорилось о втором царском сыне в те дни, когда он был совсем мальчишкой… Еще более странная слава шествовала за ним в те годы, что провел он в блистательной Кордове — городе несравненной мудрости и удивительных, особенно для человека молодого, соблазнов. И лишь долгое странствие во славу магараджи Райпура прославило нашего мудрого Рахмана, воздав наконец ему те почести, которых он вполне заслуживал.

— О да, не каждому в этом мире воздается по заслугам его…

— Воистину, это так, путник, это так. Полагаю, тебе, иноземцу, сие ведомо лучше, чем многим иным.

— Ты прав, почтеннейший.

— Что же привело в наш городок тебя, о мудрый и немногословный житель полуночи?

Северянин улыбнулся — от льдисто-серых глаз к вискам разбежались многочисленные морщинки, выдавая его немалый возраст.

— Сказки, почтеннейший… Вот уж не один десяток лет охочусь я по всему миру за сказками и преданиями, притчами и баснями… Быть может, некогда добрый бог смилостивится надо мной, позволив написать об этом книгу или даже несколько книг. А пока я лишь смиренный собиратель историй о джиннах и сокровищах, тайнах и магах, о прекрасных царевнах и злых мачехах…

Теперь уже улыбнулся зеленщик.

— Значит, уважаемый, ты наконец обрел то, что так долго искал. Ибо во-он там, видишь, в дальнем углу, наблюдает, как стынет чай, самый мудрый из мудрецов и самый болтливый из мудрецов башмачник Маруф. Пусть не смущает тебя его скромный чин — за советом к нему обращаются царедворцы и маги, жители полудня и полуночи. Никто, клянусь своей новой чалмой, не сможет рассказать больше историй, чем он. Думаю, тебе придется поселиться на постоялом дворе почтенного Ахмеда, ибо беседы с Маруфом займут у тебя не одну дюжину дней. А сколько времени тебе понадобится, чтобы записать все, Маруфом рассказанное, я представить себе не могу…

— Благодарю тебя, уважаемый! — Северянин низко поклонился и встал.

Всего несколько шагов понадобилось ему, чтобы опуститься на подушки рядом с низким столом, на котором сиротливо остывал чай башмачника.

— Правду ли говорят, о почтенный Маруф-башмачник, что ты знаешь всех в этом прекрасном городе?

— Это правда, путник. Как правда то, что прибыл ты сюда из далеких полуночных земель, как правда то, что твои башмаки истерты о скалы вокруг нашего города, а чалма… Столь необыкновенной чалмы не видел наш великий город, должно быть, со дня своего основания…

— О да, мудрый башмачник. — Путник улыбнулся в ответ. — Я действительно прибыл сюда из земель полуночных, я и в самом деле исходил все горы вокруг этого прекрасного города, а чалма моя… Ох, Маруф, чалма моя видела столько, что, думаю, ей мог бы позавидовать и ты сам.

Башмачник мерно кивал, задумчиво поглаживая ладонью узкую бороду. Появление этого светловолосого и светлоглазого странника сулило городу новые беспокойства, а самому Маруфу — долгие часы размышлений о происшедшем, а потом, куда позже, — о тщете и суете всего земного.

— Но почему ты, путник, спросил меня? — Старик с подозрением взглянул на собеседника из-под седых бровей.

— Даже до наших далеких краев дошла удивительнейшая история о горах, в которых прячутся пещеры, полные сокровищ, тайн и коварных дьяволов… Вот я и пришел, чтобы своими глазами все это увидеть… И, быть может, найти пару-тройку золотых монет…

Маруф с удивлением поднял глаза на странника — ведь тот всего несколько минут назад говорил зеленщику Хасану о том, что собирает сказки. Но, должно быть, не следовало указывать этому жителю полуночи на столь откровенную ложь — кто знает, зачем он лгал Хасану и отчего сказал правду ему, Маруфу. Хотя, быть может, все было наоборот — Хасан услышал правдивые слова, а он, Маруф, — не совсем.

— Мой мальчик. — Старик негромко рассмеялся. — Не одну сотню лет ходят легенды о коварных пещерах и горных дьяволах, не одну сотню лет появляются в горах юнцы вроде тебя, чтобы найти «пару-тройку золотых монет»… И, о всемилостивый и милосердный Аллах, не одну сотню лет идет по нашему базару молва, что очередной юный искатель сокровищ разбился об острые камни, какими усеяно дно узких и глубоких пропастей…

— Но это обыкновенный риск, мудрый башмачник. Чего не отдашь за десяток-другой золотых монет?..

— О юноша, боюсь, что к концу нашей беседы это будут уже два-три сундука…

— Ну что ж, это тоже неплохая добыча… Для одинокого и небогатого путника.

Башмачник замолчал. Молчал и путник. Быть может, он не хотел тревожить собеседника понапрасну. Но, быть может, придумывал новый, более язвительный вопрос.

Первым не выдержал Маруф:

— Но почему же ты, юный странник, спросил меня о том, знаю ли я всех в нашем воистину великом городе, да хранит всемилостивый и милосердный Аллах его денно и нощно?

— Потому, — ответил юноша, — что я хочу познакомиться с почтенным Али-Бабой, удивительная история которого долетела и до наших полуночных мест. Никто, как сказали мне у входа на ваш великий базар, никто лучше тебя не знает этой истории… Или они ошибались?

— О нет, мальчик, — голос башмачника стал теплее, никто, о как правы мои соседи, никто лучше меня не знает этой удивительной истории. И никто лучше меня тебе ее не расскажет. А после ты уж решишь, стоит ли тебе вновь возвращаться в горы за парой-тройкой золотых монет. Или, быть может, лучше познакомиться с достойным Али-Бабой и узнать, к чему могут привести глупые прогулки по тайным горным тропам. Слушай же… Было это так…

Али-Баба был свободен как ветер. И потому решил прогуляться. Ноги вынесли его за городскую стену, на одну из тропок, что вела в горы. Вновь и вновь юноша мысленно возвращался к тому мигу, когда на шею возлюбленной легло ожерелье, вновь и вновь переживал он секунды расставания, вновь и вновь чувствовал, как накатывают на него, к счастью, все слабее, волны любовного безумия. И потому не сразу заметил Али, что ушел в горы так далеко, что не стало видно крепостной стены, умолк шум никогда не отдыхающего города. Лишь ветер шевелил ветви густого кустарника, да слышался колокольчик какой-то глупой козы, которая в поисках сочной травки забрела далеко от дома.

Но вот в тишине родился еще один звук — звук шагов. Так быстро и легко могла идти только молоденькая девушка.

Али-Баба всегда мог отличить шаги женщины от шагов мужчины или ребенка. Ибо Али-Баба считал себя настоящим любителем женщин и ценителем великой женской красоты.

«О Аллах милосердный, что может делать девушка в этот вечерний час так высоко в горах? Или мне это все лишь послышалось? Но нет, шаги становятся все ближе…»

Али-Баба присел за огромным кустом олеандра так, чтобы видеть тропинку, но самому оставаться совершенно незаметным.

«О да, я не ошибся. Это молоденькая девушка. Но куда же она так торопится? И почему все время поглядывает на свою раскрытую ладонь?»

Али-Баба был не из тех, кто способен был просто вернуться в город и остаться в стороне от тайны, которая сама просилась ему в руки. И поэтому он последовал за девушкой, стараясь двигаться так же тихо, как двигался бы призрак… Если, конечно, какому-нибудь призраку пришла бы вдруг охота погулять по узким каменистым тропкам.

Но красться пришлось недолго. Через сотню-другую шагов подъем закончился. И девушка, а следом за ней и Али-Баба, ступили на каменную площадку перед скалами.

— О Аллах, неужели я уже нашла? Неужели это здесь?

«Малышка, что же ты ищешь так высоко в горах?» — не мог не спросить Али-Баба. Но спросил он это совсем бесшумно, ибо чувствовал, что ему вот-вот откроется какая-то удивительная тайна.

Между тем девушка обошла всю площадку перед скалой и, увидев что-то у ее подножия, проговорила;

— О, вот он, знак девы-защитницы… Да пребудет с тобой, добрая моя Джамиля, милость Аллаха всесильного и всемилостивого… Теперь я буду не одна.

Девушка встала перед скалой и, поглядывая то вниз, на камень, то на раскрытую ладонь, медленно и торжественно произнесла:

— Сим-сим, по велению сердца, откройся!

«Сим-сим? При чем тут лепешки?»

Но ответ гор потряс Али-Бабу. Бесшумно отодвинулась такая огромная, казалось, нерушимая, скала. И раскрылся высокий узкий грот — вход в недра горы, вход в тайну.

Тень грота поглотила и неведомую красавицу, и ее тайну. Али-Баба, быть может, и попытался бы последовать за ней, но ноги его совершенно не держали — юноше показалось, что он и сам превратился в камень, подобный окружавшим его древним скалам.

«Ну и чудеса в горах, я вам скажу… Аллах милосердный, но что это за камень, что это за дверь? И почему, о небеса, красивая, небедная (о, я знаю, о чем говорю), решительная девушка так стремилась сюда? Должно быть, те узоры из хны, которые я заметил у нее на руках, были планом… Но, значит, кто-то должен был нарисовать его…»

О Аллах милосердный, сколь сильно в людях любопытство! Вот уже и забыл Али-Баба, что он мучается от безответной любви, что его возлюбленная прогнала его и исчезла. Да и печаль из сердца юноши испарилась, как роса на заре.

Пока Али раздумывал о чудесах, дверь столь же бесшумно закрылась. Вновь на площадке у скал стало пустынно, лишь едва заметный вечерний ветерок играл с травинками, каким-то чудом выросшими в этом каменном царстве.

— Я должен, обязательно должен узнать, что это за скала. Но кто ответит на мои вопросы? Ведь дверь-то не сдвинуть руками, не открыть ключом. Быть может, стоит произнести ту странную фразу, которую произнесла девушка? Как она сказала? Сим-сим?..

Но скала оставалась недвижима.

(Говоря по чести, Али-Баба не был уверен, что все произнес правильно, однако обиделся и на скалу, и на собственную глупость — ведь он невольно понизил голос, пытаясь не рассердить глупый камень). И как всегда, когда его желание не исполнилось, юноша захотел найти виноватого.

— Должно быть, надо быть девушкой, чтобы эта упрямая горная дверь послушалась… Или приказать ей строго-престрого… Но…

Конечно, колебания Али-Бабы можно понять — не каждый день мир приоткрывает перед тобой завесу тайны. Да еще какой! Почему в горах есть скалы-двери, которые слушаются лишь приказаний женщины? Почему богатые горожанки так стремятся попасть сюда? (В том, что эта девушка не одна, Али-Баба был уверен. Ведь кто-то же должен был нарисовать на ее руке план и подсказать правильные слова!) Почему об этом неизвестно ему, Али-Бабе, предприимчивому торговцу и еще более предприимчивому любителю женщин?

— Но если я узнал краешек тайны, значит, пора разведать ее всю! Плохо лишь, что солнце уже почти зашло. Если я не спущусь в город прямо сейчас, значит, мне придется сидеть и караулить эту волшебную стену до рассвета.

Али-Баба начал уже оглядываться в поисках более уютного убежища, когда увидел, что через сине-сиреневые сумерки начинают пробираться тоненькие фигурки женщин. Вот одна из них прошла буквально в двух локтях от прячущегося юноши. Вот прошествовала другая.

Али-Бабе стало страшно. Черные фигуры двигались молча, под их башмачками не шевелился ни один камень…

«А если мне это все лишь мерещится? Если это лишь призраки, которые должны изгнать меня с гор?»

Страх обуял душу Али-Бабы. О нет, он был вовсе не труслив, но слишком много испытаний выпало за последние дни на его долю. Увы, даже сильные духом могут испугаться вереницы черных призраков, даже спокойные и разумные теряются перед новой тайной. Вот так потерялся и Али-Баба. Ему и хотелось последовать за черными фигурами, и страшило то, что это может его привести лишь к бездне безумия. Ему и хотелось узнать тайну скалы-двери, и было страшно приближаться к ней. Быть может, тот, кто неверно произнесет слова заклинания, будет жестоко наказан…

— О Аллах, я схожу с ума… Быть может, все это мне лишь привиделось, как пригрезились несуществующие голоса? Скоро я начну беседовать с призраками и пить с ними полуночный эфир, словно сладкий шербет…

Звук собственного голоса вернул Али-Бабу в реальный мир. Страхи взяли верх над любопытством, и Али-Баба стал ждать того мига, когда последняя из черных фигур исчезнет за поворотом уже теряющейся в сумерках тропинки.

Чернота ночи гнала его прочь, и одному Аллаху известно, каким чудом юноше удалось невредимым спуститься в город. Возле почти невидимых в темноте домов горели фонари, ночная стража с колотушками уже вышла на улицы. Да, сейчас не пойдешь к известному своей болтливостью Маруфу-башмачнику, чтобы расспросить его о чудесах… Увы, придется ждать нового дня.

Но как часто мы замечаем, что во сне решается задача, над которой ломал голову весь день, что ночью приходит озарение, и утром чудесные строки легко и быстро ложатся на лист, словно весь вечер не бился над ними. Вот такое же чудо произошло и с Али-Бабой.

Именно сон даровал его влюбленной душе покой и дал разуму возможность взвесить все на точных весах истины. Долгий покой без сновидений основательно освежил юношу и вернул ему практичность и здравый смысл, всегда присущие торговцу Али-Бабе. Вот поэтому, пробудившись в час рассвета, юноша готов был к любым сюрпризам нового дня.

О, его любовь не пропала в единый миг! Просто она уснула, ожидая того часа, когда сможет вновь наполнить светом радости душу Али. Да, Али-Бабе по-прежнему было тяжело думать о прекрасной ханым, с которой он расстался. Да, по-прежнему одно имя вызывало в душе юноши боль. Но, к счастью, эту боль можно было терпеть — так может болеть ладонь, если вогнать в нее занозу. Но теперь можно было жить — ибо безумие покинуло душу Али, вновь сделав его разумным и предприимчивым торговцем.

Вставало солнце, заливая пока еще нежным теплом все вокруг. Юношу позвал вниз запах свежих лепешек, вот появилась матушка с огромным подносом, полным фруктов.

— О Аллах, мальчик мой, когда ты пришел вчера? Я так волновалась о тебе!

Али-Баба наклонился, подставив лоб для поцелуя, а потом взял руку матери в свои ладони и нежно прикоснулся к ней губами:

— Прости меня, добрая моя матушка! В последние дни я был невнимателен к тебе, так груб… Но теперь все будет иначе — я вновь стану заботливым сыном, и тебе более не придется волноваться обо мне.

Вмиг были забыты все слова упреков. Лишь в глазах матери Али-Баба заметил слезы. Но мгновение — и все прошло.

— Садись же есть скорее, глупый мальчик! Солнце уже высоко, впереди тебя ждет долгий день! Поешь и отправляйся в свою лавку, приказчики, должно быть, уже давно на месте.

— Ты права, добрая моя госпожа! Меня ждут дела и заботы, но без твоих лепешек день мой будет печальным и пустым…

— Мой малыш… — Матушка покачала головой, и вновь Али-Баба увидел в ее глазах слезинки. — Ты уже совсем взрослый… Такой красивый, умный… Не пора ли тебе жениться, Али?

При этих словах матери боль холодной рукой сжала душу Али-Бабы. Но он сдержался и, слегка улыбнувшись, ответил:

— Жениться? И уйти из этого дома? Кто же тогда будет кормить меня самыми вкусными лепешками в мире? Кто будет беспокоиться обо мне и не спать ночами? Кто, любимая моя матушка?

Женщина пожала плечами:

— Жена, мой мальчик. Жена будет печь тебе лепешки, устраивать скандалы, дарить любовь и заботу…

— О нет, мне забота чужого человека не нужна! Только твои упреки я в силах терпеть часами, только они доставляют мне ни с чем не сравнимое счастье быть отчитанным любящей матерью…

— Болтун… Мальчишка… Да, я была неправа, пытаясь найти тебе жену… Никакая девушка не выдержит такого болтуна, как ты…

— Ой, моя добрая матушка!.. — Тяжелый вздох вырвался у Али-Бабы. — Ты даже не представляешь, как ты права…

Но это был лишь миг слабости. Уже в следующее мгновение Али-Баба вскочил, набросил на плечи черный кафтан и выскочил на улицу. Его ждали покупатели, лавка, приказчики… Жизнь, полная забот и радостей. А прекрасную и страстную ханым, которая исчезла из его жизни, как облако утреннего тумана, этот новый, враз повзрослевший Али-Баба постарался не вспоминать.

И ему это почти удалось. День действительно оказался полным забот. Покупатели, словно почувствовав, как необходимо юноше забыться, целый день не покидали его лавки. Ковры разлетались, как горячие пирожки. Даже минуты не было у Али-Бабы и его приказчиков, чтобы присесть и отдохнуть. И лишь когда покинули базар последние его посетители, Али смог слегка прийти в себя.

Долгий день излечил его влюбленную душу. Долгий, полный забот день и вчерашняя загадка… Появление прекрасной девы и таинственная скала в горах убеждали его, что жизнь не просто не заканчивается, но, скорее всего, только лишь начинается.

За Али закрылись тяжелые кованые ворота рынка. Теперь до восхода следующего дня единственными его посетителями и хозяевами оставались лишь метельщики и водоносы. А торговцы спешно расходились по домам, стремясь к пусть призрачному, но покою до следующего рассвета.

Зульфия предавалась своему горю. И потому не слышала, как распахнулась калитка, как по каменным плитам двора простучали каблучки башмачков. И лишь когда рядом послышался голос любимой подруги Фериде, она поняла, что теперь в комнате не одна.

— О Аллах милосердный, Зульфия, что случилось? Почему ты плачешь? Тебя обидел Джафар? Он что, тебя ударил?

Фериде была доброй и чистой сердцем. А потому Зульфия не обращала внимания на ее болтливость и необыкновенную, даже сказочную любовь к сплетням.

— О нет, моя любимая подружка… — сквозь слезы смогла улыбнуться Зульфия. — Это я его ударила.

— Ты? — Фериде открыла рот от изумления.

— Я, представь себе. Я ударила своего мужа. Два раза. С удовольствием.

— О Аллах милосердный! Ты, чудо спокойствия и кротости!.. Целых два раза.

— Да, моя добрая… я ударила его.

— Ну, значит, ты наконец увидела своего никчемного Джафара в его истинном свете.

— О да. Этот презренный начал на меня кричать, упрекая меня в том, что я все делаю не так. Не так подаю ему его любимую еду… Не так красива…

— Я не верю своим ушам, Зульфия.

— Я тоже, увы, не верила своим ушам. Все пыталась понять, что с ним произошло. Но он проговорился…

— Проговорился? — Изумление Фериде было столь велико, что она не перебивала девушку, не тормошила ее. Она просто слушала и пыталась поверить тому, о чем рассказывала подруга.

— Он, сам того не желая, выкрикнул, что у него есть «она»…

— О Аллах, как глупы все же эти мужчины! «Она»… А кто она?

— Знаешь, красавица, мне как-то было неинтересно, кто… Она — это значит, та, что красивее, умнее, добрее, щедрее… быть может, даже моложе. Но к ней мой неумный муж ушел таким же, каким был в тот миг, когда впервые появился на пороге моего дома. Бедным, словно одинокая мышь в пустом амбаре…

— О Аллах… Ты обобрала его до нитки…

— Я? Ты меня с кем-то путаешь, подружка… Я никого не обирала. Я лишь оставила себе то, что принадлежит мне. То, что мне дарил отец до свадьбы, то, что он мне подарил в день свадьбы. И то, что мои добрые родители дарили мне все эти три года, пока Джафар думал, что он оборотистый и решительный купец.

Фериде не верила своим ушам. Более того, она с трудом могла поверить и своим глазам. Ибо всего мгновение назад Зульфия горевала, а из ее слез можно было собрать озеро. Но как только она стала рассказывать о том, как ей удалось наказать мужа, слезы сразу пропали. Воистину, глуп тот мужчина, который пытается обмануть женщину. Ибо возмездие за предательство бывает беспощадным и длится без срока.

— Какая ты умная, добрая моя Зульфия…

И тут слезы вновь полились из глаз ее подруги.

— Умная, о да… Только несчастная, одинокая и брошенная… Ведь теперь на меня не посмотрит ни один мужчина!.. Если даже такое ничтожество, как Джафар, бросил меня… О я несчастнейшая из жен!

— Аллах милосердный! — пробормотала Фериде. — Что же тогда говорить мне…

Но Зульфия не слышала подругу, вновь самозабвенно умываясь слезами.

— Подружка, милая моя подружка! — Фериде начала трясти Зульфию за плечо. — Не стоит рыдать об этом червяке. Он не стоит ни одной твоей слезинки!

Но Зульфия ее, казалось, не слышала. И тогда Фериде поняла, что следует предпринять более решительные меры. Она вошла в опочивальню Зульфии и взяла со столика зеркальце, которое той подарил на свадьбу отец. Мастера из города Мурано дали всем богатым женщинам удивительную возможность: видеть себя не в спокойных водах пруда или ручья, а в застывшей воде стеклянного зеркала. Сколько стоила такая безделушка, Фериде представить не могла, но знала, что отец Зульфии отдал за эти удивительные куски стекла всю прибыль от поместья за год.

Но такой дар стоил и большего… Ведь сейчас достаточно было подсунуть Зульфие этот крошечный стеклянный предмет, как рыдания сразу же прекратились. Девушка увидела и свой красный нос, и сузившиеся покрасневшие глаза, и… Увидела, во что ее превратило предательство никчемного человечишки.

— О Аллах милосердный, что это со мной?

— Это, моя дорогая подружка, наделали твои глупые слезы. Ты тоскуешь по этому несчастному предателю, а должна думать о себе…

Да, собственное уродливое отражение показалось Зульфие отличным лекарством от отчаяния и боли. «О презренный, ты не заслуживаешь ни одной слезинки… Но что же делать мне теперь?..»

— Что же делать мне, моя добрая подружка?

— Во-первых, вытереть слезы. Вот так… А потом выпить со мной сладкого шербета, съесть лепешку и послушать умную подружку, которая бежала к тебе с очень-очень важной историей. Но, Аллах милосердный, я даже представить себе не могла, насколько эта история окажется тебе нужна.

Под болтовню Фериде Зульфия успела вытереть столик, вытащить из печи румяные лепешки и налить в узкогорлый кумган[3] ароматного апельсинового шербета.

— Ой, какие краси-и-вые… — пропела Фериде, увидев стопку лепешек. — Вот скажи мне, Зульфия, как же так получается, что твои лепешки самые сладкие, самые румяные, самые нежные…

— Глупенькая, я тебе уже сотню раз рассказывала, что я их пеку и пою. Главное, чтобы было хорошее настроение, когда готовишь…

Голос Зульфии дрогнул. О да, утром у нее было такое замечательное настроение, что ей могли бы позавидовать самые сладкоголосые птицы. А теперь? Сможет ли она хоть когда-нибудь вновь запеть от счастья?

— Я помню, добрая моя подружка. Ты рассказывала мне об этом.

Фериде захотелось прикусить язык. Она ведь просто пыталась перевести разговор на какую-нибудь приятную, спокойную тему. А вышло… А вышло, увы, то, что вышло. Ну, значит, рана ее подружки глубже, чем ей, Фериде, показалось.

Но надо было продолжать. И тогда девушка решила, что сначала надо рассказать то, с чем она торопилась к Зульфие. Быть может, это и будет лекарство от душевной хвори ее доброй подружки.

— Ну так вот… — Фериде откусила огромный кусок волшебно-нежной лепешки и принялась рассказывать, одновременно пережевывая ароматное лакомство и запивая его вкуснейшим шербетом. — Ты помнишь, я тебе недавно рассказывала про подружку моей старшей сестры, Джамилю… Ну ту, которая вышла замуж после того, как к ней посватался старый богатый иноземец… Вспомни, она еще хотела сначала повеситься, а потом выйти замуж за него…

Зульфия усмехнулась. Иногда она понимала свою матушку, которая называла Фериде тупой болтушкой. Но только иногда…

— …Ну да, эту самую. Ну так вот. Иноземец этот узнал, что она сначала хотела повеситься. И поэтому прислал ей тысячу локтей прекрасного шелка и сотню шкурок толстых полуночных лисиц…

— Да, на таком длинном шелковом шнуре веселее вешаться… И падать на сотню шкурок куда приятнее…

Фериде надула губки, но решила не обижаться — кто знает, может быть, после таких злых шуток Зульфия станет добрее и спокойнее.

— Ну, я уж не знаю, так ли рассудила эта самая Джамиля, но только она раздумала вешаться, а за иноземца все-таки пошла. Так вот, ей рассказала ее давняя подруга… О ней я, по-моему, тебе тоже рассказывала. Ну, вспомни, Зульфия… Ну, подруга, которая ростом с мамлюка и которой боялись все мальчишки на улице.

— Быть может, и рассказывала. Так что Джамиля?

— Не, не Джамиля, а эта ее подруга, Алмас ее зовут… Дурацкое имя, верно? Ну так вот, Алмас вышла замуж за Фархада, главного стражника во дворце наместника. И вот ей, Алмас, эту историю рассказала сестра мужа. Она очень похожа на тебя — такая же красавица, черноокая и черноволосая… Тоненькая-тоненькая… И тоже вкусно-вкусно готовит…

— Погоди, подружка, я сбилась… Значит, Джамиля вышла замуж за старика-иноземца. Так?

— О Аллах, конечно так.

— А при чем тут Алмас?

— Да историю же эту рассказала Джамиле Алмас. А ей рассказала младшая сестра ее муженька. Ну, которая похожа на тебя и совсем не похожа на брата…

— О Аллах милосердный… И что же рассказала эта похожая на меня девушка?

— Ее зовут Суфия. Так вот, Суфия была замужем тоже за иноземцем, хотя и молодым, вернее, не таким старым, как Джамиля…

— Я сейчас побью тебя, болтливая девчонка!

— Ну что ты, подружка? Ладно, не сердись, лучше слушай. Муж Суфии, не старый еще иноземец, говорят, ее баловал как только мог. А она не как ты, она бедная была, и потому каждому подарку радовалась, как дурочка, и старалась своему еще не старому мужу угодить… Все желания его исполняла, все прихоти, даже самые глупые, помнила… А он, подлый шакал, вдруг стал долго пропадать в своих лавках, а потом и вовсе ушел от Суфии к какой-то дрянной чинийке.

— О Аллах всесильный!..

— Ну так вот… После того, как муж ушел, Суфия отправилась в горы, чтобы от горя броситься со скалы…

— Бедная девочка… Какая же боль ее терзала, если она готова была решиться на такой отчаянный шаг!

— Да, она очень страдала… Ну так вот, все думали, что Суфия бросилась со скалы. Но на следующий день она вернулась, очень веселая, словно только что на свет народилась. Говорит, что больше не печалится о своем еще не старом иноземце, а постарается достойно жить дальше.

— О, как я ей завидую! Как же ей это удалось?

— Ну так я об этом и хочу тебе рассказать. Суфия, так поведала Алмас Джамиле, долго-долго бродила в горах, все выбирала скалу покруче… Ну вот, а потом она видит, стоит скала высокая, но как будто не из этих мест, а совсем другая, словно выкрашенная темно-серой краской. Суфия и подошла посмотреть, что же это за чудо такое. А потом замечает у самого подножия скалы знак, ну ты знаешь, знак девы-хранительницы, и еще слова какие-то написаны.

— Погоди! Что за знак девы-хранительницы?

— Что ты, Зульфия, ты же сама такими знаками разрисовала вход в свою опочивальню.

— Я просто нарисовала две ладони, сложенные ковшиком… Мне это всегда нравилось…

— Ну вот, а Суфия[4], а она и в самом деле страсть какая умная, она и говорит, знак девы-хранительницы.

— А что за слова нашла там это твоя умница Суфия?

— А вот такие… На камне было написано: «Сим-сим! По велению сердца, откройся!»

— О Аллах милосердный! И что дальше?

— А дальше она прочитала вслух эти слова, а скала возьми да и отодвинься в сторону. А за ней проход, а за проходом пещера… Ну вот, Суфия и вошла…

— И эта безумица не побоялась войти внутрь?

— А чего ж ей бояться, если она шла в горы за смертью? Наверное, она решила, что смерть в пещере не хуже падения со скалы…

Зульфия зябко передернула плечами. Она, конечно, страдала и печалилась после подлого предательства мужа. Но, видно, любила этого ничтожного не так сильно, как неведомая ей Суфия. И потому ни единого мига не думала о смерти. Более того, она, пусть это и недостойно правоверной, всеми силами желала смерти своему предателю-мужу и подлой змее, своей сопернице.

— Но что же там такого было в этой пещере, что она вернулась на следующий день, как ты сказала, «веселая, словно только что на свет народилась»?

— Ой, — Фериде вдруг потупилась, — этого я не знаю. Она только сказала Алмас, чтобы та никому никогда не рассказывала этой страшной истории… Ну вот, а Алмас по секрету рассказала вчера вечером это Джамиле. Рассказала шепотом, а еще она взяла с Джамили клятву, что та будет молчать об этом, как немая…

— Ага, а немая Джамиля рассказала тебе… И что, тоже взяла клятву?

— Ну конечно, Зульфия! Ты же понимаешь, какая это страшная тайна!

— Аллах милосердный, конечно, понимаю. Жаль только, что умная Суфия не сказала, что же там… в пещере… такое, после чего хочется жить дальше…

— Не-а, не рассказала. А только умная Суфия теперь спокойная, не хочет бросаться со скалы и говорит, что больше всего жалеет о потерянных с таким презренным мужем годах.

— О, я ее понимаю… Как бы мне хотелось тоже попасть в горы… Посмотреть на эту пещеру… Быть может, я бы тоже смогла стать веселой и сильной…

— О Аллах, но я же для этого и пришла! Джамиля мне на руке нарисовала план, как к этой пещере пройти. Говорит, что только женщина в самый печальный день своей жизни может найти туда дорогу. Ну вот… Я решила, что расскажу тебе просто так, на всякий случай, А ты, как мне кажется, готова бежать туда прямо сейчас…

— Наверное, еще не готова. А ты покажешь мне этот план, добрая моя подружка?

— Ну конечно! Вот смотри.

Фериде раскрыла руку и начала пальцем водить по почти черным линиям, нанесенным хной.

— Вот смотри, вот тут городские ворота. Ну знаешь, те, которые ближе всего к базару… Вот тут ручей Надежды… Вот тут начинаются пастбища. А вот отсюда, от распадка, начинается тропинка. Она поднимается вверх круто-круто. И еще, примерно на полпути к пещере будет целая роща олеандров. Вот, а от рощи путь станет чуть легче. Ну а сама пещера скрывается за серой-пресерой скалой, вот тут… А в самом низу скалы, по левую руку, знак девы-охранительницы. Вот только слова для двери тебе придется запомнить. Потому что умная Суфия их стерла, когда поняла, что нашла. Ну что, запомнила?

Зульфия несколько минут рассматривала черные линии на ладони подруги, а потом решительно кивнула головой:

— Запомнила, Фериде!

— Ну, тогда я побежала. Матушка, наверное, уже заждалась меня… А хочешь, я больше никому об этом не расскажу?

Зульфия пожала плечами:

— Рассказывай хоть всем встречным, Фериде! Мне то что за печаль?

Фериде робко улыбнулась. Было видно, что после этих слов Зульфии ей уже совсем неинтересно стало рассказывать кому бы то ни было об этой «страшной» тайне, которая почему-то совсем не испугала ее подружку.

Хлопнула калитка. И только тогда Зульфия встала с подушек. Она вошла в дом, прикидывая, какие из ее башмачков выдержат долгий путь по горным тропинкам.

Закончился торговый день. Едва тяжкие кованые ворота рынка закрылись за юношей, вспомнил Али-Баба о чудесах, которым стал вчера свидетелем. Вспомнил он, увы, и о собственной трусости. Однако теперь от страха его отделяли целые сутки обыденной жизни — а значит, надо было бы найти и оправдание себе. И заодно уж и объяснение увиденным чудесам.

Али-Баба бежал к Маруфу-башмачнику, человеку, который, как говорила всезнающая молва, может развеять все его сомнения и ответить на все вопросы. Где же, спросите вы, можно найти всезнающего и всеведающего мудреца после того, как отшумел базар и на засыпающий город опустились сумерки? Конечно, в чайхане!

Чайхана… Это место известно тем, что именно здесь появлялись и раскрывались все тайны мира. Именно здесь, не прилагая к этому никаких стараний, можно было узнать самые свежие новости, особенно о тех, кто вовсе не хотел, чтобы эти новости стали известны хоть одной живой душе… О, чайхана всегда была местом примечательным, а чайханщик Сулейман — почти таким же собирателем слухов и сплетен, как достойнейший башмачник Маруф.

«Быть может, если Маруфа еще нет, Сулейман сможет мне поведать о горных чудесах?» — подумал Али-Баба, входя в полутемную чайную. Но здесь его ждало разочарование. Ибо чайханщик Сулейман не мог ответить ни на один вопрос юноши — он торговался с пекарем и был столь занят этим, что даже чайник ароматного чая с мятой Али-Бабе принес мальчишка-помощник.

Решив, что сегодняшний день не располагает к расспросам, Али налил первую пиалу чая и приготовился слушать. О Аллах, воистину чайхана — место преинтереснейшее. Ибо в этот вечерний час только здесь можно было узнать обо всем на свете. Городские сплетни соседствовали с рассказами о далекой стране Ал-Лат, наказанной самим Аллахом милосердным за грехи ее царя, Омара. Двое купцов вполголоса убеждали третьего отправиться вместе с ними в страну Пунт, которая теперь, благодаря решимости халифа Гаруна аль-Рашида, стала почти такой же близкой, как княжество Райпур. Узкоглазые путешественники из восточных стран шепотом обсуждали выгоды от торговли со своими здешними собратьями, ведь те, глупцы, за кричаще-яркие ткани, на которые не польстится ни одна женщина из прекрасной и просвещенной страны, готовы были отдать суммы поистине неслыханные…

Сулейман-чайханщик ответить на вопросы юноши не мог. Но пока Али-Баба осматривался, пока тщательно делал вид, что пришел сюда просто так, не по делу, появился в полутемной чайхане и башмачник Маруф — человек, которого все уважали за его поистине безбрежные знания и которого сторонились именно из-за этих знаний. Ибо Маруф не просто знал много — он с удовольствием своими знаниями делился, причем иногда даже вынуждая слушателя.

Лучшим же способом заполучить в собеседники болтуна Маруфа был весьма простой: прикинуться, что тебе не интересны его, Маруфа, слова, что ты занят своими мыслями и не замечаешь ничего вокруг. Али-Баба так и поступил — он откинул голову назад, опершись чалмой на деревянное ограждение за своей спиной, и даже прикрыл глаза, дабы изобразить еще большую задумчивость.

— Почему в этот прекрасный, словно сон, вечерний час ты так печален, молодой торговец Али-Баба?

— Здравствуй и ты, почтенный Маруф-башмачник! О нет, я не печален, я просто задумчив…

— О, это достойно и уважаемо — думать при посторонних. Это занятие, скажу больше, делает честь даже тогда, когда ты пребываешь в одиночестве… Думать — полезно, ибо возвышает душу и упражняет разум!

О да, в этом и был весь Маруф. Он не мог ответить просто, не умел говорить понятно, но знал все, всегда и обо всем. И если Аллах милосердный давал терпение, чтобы выслушать башмачника, не перебивая, то собеседник всегда был вознагражден ответом на свой вопрос (и еще на множество чужих, не заданных или заданных столь давно, что помнил об этом один лишь Маруф).

— Позволь просить тебя, достойный Маруф, разделить со мной этот ароматный чай, — почтительно поклонился Али-Баба.

— Благодарю тебя, юный торговец коврами! — Башмачник чуть склонил чалму и с удовольствием опустился на гору полосатых подушек рядом с Али-Бабой.

Первая пиала обжигающего чая была выпита в молчании — ибо так велел обычай, да и болтать, прихлебывая горячий чай, не совсем удобно. Ко второй пиале обычай требовал уже меньшего внимания, и потому можно было задать вопрос в надежде получить ответ.

— Так о чем мы будем беседовать в этот прекрасный вечер, уважаемый Али-Баба? — первым нарушил молчание башмачник.

— О Аллах, Маруф, я еще не знаю, как задать вопрос, а ты уже готов дать ответ на него…

— Это так, юный торговец. Ибо я столь давно живу на свете и столь наблюдателен от природы, что всегда вижу, когда человека интересуют мои умозаключения…

— Ты, как всегда, прав, любезный Маруф. Но у меня целых два вопроса. С какого же мне начать?

— Полагаю, с того, что больше занимает твой разум, чем твои чувства.

— Но почему так?

— А потому, мой юный друг, что ответы на те вопросы, что занимают наш разум, заставляют нас действовать. А ответы на то, что беспокоит нашу душу, заставляют нас лишь печалиться или тосковать, не созидая ничего в этом мире. А потому давай начнем с того, что движет сейчас твоим пытливым умом.

— Да будет так, умнейший из башмачников!

Маруф спрятал улыбку удовольствия в усах, чуть тронутых сединой. Ибо был башмачник отнюдь не стар. Более того, иные сказали бы, что для мудреца и советчика он непозволительно молод. Ибо ровно за три дня до этой беседы разменял он пятый десяток, что, с этим согласится любой настоящий мудрец, вовсе не возраст для великих и неторопливых размышлений.

— Скажи мне, о знаток всего на свете, не слыхал ли ты о чудесах, что случаются в наших горах? Быть может, какие-то разбойники некогда закопали здесь клад… Или неведомые пираты решили, что хранить награбленное лучше как можно дальше от моря? Что скажешь ты на это, мудрейший Маруф?

— О, любезный Али-Баба, мне есть что рассказать тебе об этом. Ибо никто лучше меня, Маруфа-башмачника, не знает здешних гор. Да и как кому-то еще знать их, если они не видят, чем отличается пыль на сапогах горожанина от пыли на башмаках пастуха, вынужденного денно и нощно присматривать за неугомонными и пустоголовыми овцами, которые, о Аллах великий, столь хороши в плове…

Маруф на миг остановился, чтобы понять, услышал ли юный Али-Баба замечательно прозрачный намек. И набрал воздуха в грудь, чтобы продолжить рассказ, увидев, что Али-Баба намек понял правильно.

— Итак, мой юный Али-Баба, тебя занимают наши горы…

— Не столько горы, сколько слухи о сокровищах.

— Ах, не перебивай размышления, мальчишка… Вот твой чай. Пей и слушай мудрых!

Али-Баба молча поклонился, надеясь, что рассказ Маруфа не затянется до ночной стражи.

— А горы наши, о, да будет мне поддержкой Аллах великий и милосердный, могут заинтересовать и сотню пытливых умов. И каждый их них будет вознагражден, приникнув к груди матери-природы и узнав множество великих истин. Нам же сейчас, думаю, не стоит задерживаться ни на истории появления первых поселений в наших горах, ни на том, когда у подножия их вырос наш прекрасный город, и даже ни на том, когда по городу впервые поползли слухи о сокровищах. Ибо не может существовать человек без тайн, а потому если вокруг не простирается голая, видимая на сотни фарсахов пустыня, то человек сразу склонен населить неведомые районы сотнями разбойников, которые (да разве может быть иначе!) прячут в глубоких пещерах несметные сокровища.

Голова у Али-Бабы пошла кругом. Он честно пытался уследить за ходом мысли Маруфа, но сбился на полдороге и теперь просто обрадовался паузе. Но, увы, не успел вставить ни словечка, как Маруф отпил глоток чая и продолжил:

— Но будем честны, даже если на сотни фарсахов вокруг простираются голые степи, тогда воображение людское прячет пещеры с сокровищами под землю… О, конечно, эти пещеры сооружают джинны или ифриты. Но в наших горах все не так страшно и таинственно. Ибо все, что известно о наших горах и наших сокровищах, это чистая правда… Хотя, быть может, есть здесь и крохи вымысла… Но большей частью, я клянусь в этом своей бородой, это истина от первого до последнего слова.

Али-Баба с сомнением посмотрел на реденькую бороденку Маруфа, не скрывавшую линий подбородка.

— Итак, мой друг, продолжим наши рассуждения. И начнем их с того, о чем рассказывал мне дед моего деда, а мой дед поведал мне как чистую и печальную правду…

Али-Баба вздохнул и сделал помощнику чайханщика знак. Судя по всему, к тому мигу, когда мудрый Маруф доберется до окончания рассказа, понадобится не один только плов. Хотя сейчас словоохотливость мудреца вполне довольствовалась чаем и обилием сластей.

— Так вот, о торговец. Рассказывал мой дед, что некогда в горах жил пастух, которого звали Касым. Был он до изумления ленив и потому безнадежно беден. Пас он овец на склонах гор и довольствовался лепешкой с сыром на обед и темной пещерой вместо дома. Его отец, увы, так тоже бывает, после того как умерла мать Касыма, женился во второй раз, а потому был у Касыма младший брат, которого звали, вот уж удивительная игра природы, как тебя, — Али-Бабой. Али-Баба рос сыном почтительным, а потому унаследовал от отца дело и достаток.

«О Аллах милосердный, помоги мне понять, когда же найдется ответ на мой простой вопрос», — почти с тоской подумал Али-Баба. И тут же укорил сам себя. Ведь он по собственной воле вызвал этот поток мудрых речей. И теперь нет смысла пытаться с помощью Аллаха всесильного, повелителя всех правоверных, заставить Маруфа говорить короче.

— Никогда не завидовал глупый Касым умному Али-Бабе. Более того, он жалел своего младшего брата, считая, что нет большей свободы, чем свобода бедности, а деньги, уважение, усердный труд и достаток лишь сковывают человека, делая его рабом вещей. Быть может, так и было, ибо к тридцати годам младший, Али-Баба, уже стал седым, а спина его согнулась под грузом ответственности. Старший же брат его, которому к этому времени уже исполнилось сорок, выглядел младшим, — ибо был строен, черноволос и легок на ногу. И вот пришел он как-то к своему младшему брату, который выглядел, как старший, и говорит: «Ты, должно быть, тяжко болен, брат мой. Ибо стал сгорбленным и седоволосым. А усталость и тоска никогда не покидают твоих глаз…» Младший брат, который выглядел, как старший, отвечал старшему брату, который выглядел, как младший: «О да, брат мой, я устал и болен, и более всего на свете хочу отдыха, свободы от забот и хоть одной ночи крепкого спокойного сна!»

«О Аллах, я запутался в этих братьях… Но почему Маруф начал рассказывать мне эту старую историю?»

— …А тогда Касым, старший, предложил Али-Бабе, младшему, на одну только неделю поменяться местами. «Ты, мой младший брат, поживешь неделю в моей пещере, будешь пасти овец и любоваться красотами гор. А я на одну неделю стану торговцем, буду спать на подушках и вкушать сладкие финики». Али-Баба, о чудо, согласился, ибо и в самом деле постоянная ответственность давила его плечи тяжким грузом. Так они и сделали. Али-Баба перенес в пещеру пару шелковых подушек, кальян и зажил пастухом. Касым же вышел на базар и стал торговать, о еще одно удивительное совпадение, как и ты, — коврами… Когда прошла первая неделя, Касым, которому так понравилось ремесло купца, предложил Али-Бабе остаться пастухом еще на одну неделю. Его брат, который за эти дни отоспался и налюбовался на красоты гор, согласился, ибо прямой стан и крепкий сон вернулись к нему, а беспокойство за дело своего отца и деда он переложил на сильные плечи своего старшего брата, который уже и выглядел как старший брат, тогда как младший брат, пастух Али-Баба, стал выглядеть младшим братом.

Очередной глоток чая позволил Маруфу продолжить повесть о братьях. Али-Баба уже смутно понимал, о чем ведет речь башмачник, но старался своим видом не выдать этого.

— Вот так, поменявшись, прожили братья год. Касым оказался предприимчивым купцом и приумножил наследство отца и деда. Али же стал прекрасным пастухом и сочинил не одну сотню изумительных стихов о горах и их красотах. Когда же год истек, Касым решил, что ему более не хочется быть торговцем, а Али-Баба понял, что ему надоело быть пастухом. Они вновь поменялись домами. И попытались жить, как прежде… Но все равно ноги Касыма утром несли его с гор в город, на базар, а Али-Баба, против воли, просыпаясь на рассвете, торопился в горы, чтобы собрать стадо. И поняли братья, что какая-то злая воля не дает им вернуться к прежней жизни. Они отправились в далекую страну у восточных морей, дабы узнать, как же им излечиться от этого наваждения. А богатство, заработанное дедом, приумноженное отцом и ими самими, спрятали в пещере, где жил пастух.

«О счастье, наконец Маруф добрался до конца истории!..»

— Так, значит, добрейший башмачник, в наших горах есть пещера с сокровищами?

— Не перебивай же меня, глупый мальчишка! Это еще не вся история, хотя и поучительный конец ее уже близок. Но его ты услышишь только после того, как я отведаю этого ароматного плова. А потом, если Аллах вернет мне силы, я отвечу и на второй твой вопрос…

«Если я найду в себе силы, чтобы его задать и выслушать еще одно безумное бесконечное повествование».

О плов, великий плов, волшебный плов, — вершина поварского искусства! Ты даришь одним радость и веселье, другим — достоинство и степенность, а третьим — наслаждение необыкновенными оттенками вкусов и ароматов.

Таким был и плов, который этим необыкновенным вечером отведали Али-Баба и Маруф-башмачник. Словно по волшебству, исчезло из души юного Али раздражение велеречивостью собеседника, освободив место радости обладания новыми знаниями. Теперь юноша уже без страха вглядывался в ближайшее будущее. Да, это лишь половина легенды, но, быть может, вторая половина раскроет Али тайну странной двери в скалах.

Маруф-башмачник, насытившись, и в самом деле обрел новые силы. И, о счастье, крепкая память позволила ему продолжить поучительнейшую историю двух братьев с того самого места, на котором он остановился до трапезы.

— Итак, юный торговец, мы оставили братьев наших в тот самый миг, когда они спрятали все свое добро в пещере, где некогда жил пастух, а сами отправились в далекие восходные страны, чтобы там узнать, как им вернуться к привычной жизни. Годы шли, в городе о братьях стали забывать. (Надобно тебе знать, юный Али-Баба, что в те дни город наш был куда меньше и все его жители знали друг друга в лицо.) В доме Али-Бабы, твоего тезки, поселился другой купец, которого звали, вот уж воистину чудо из чудес, тоже Касымом. Этот Касым был богат и жаден, считал даже медные фельсы, а жену свою заставлял каждый день пересчитывать горшки на печи, листья на деревьях и окна в собственном доме. Неудивительно, что этого Касыма сразу невзлюбили все соседи. Да и как же, о Аллах великий, любить такого глупого скрягу, который, вместо того чтобы наслаждаться радостью обладания прекрасной женщиной, каждое утро с пристрастием допрашивает, сколько же теперь окон в доме, листьев на деревьях и горшков на печи? Я скажу тебе по секрету, мой Али, что и сама жена уже не рада была тому, что вышла замуж за такого глупого, пусть и богатого мужчину. Говорят, что она искала в городе гадалку, чтобы узнать, как быстро станет вдовой, но, узнав, что это ее муж станет вдовцом, горько расплакалась и решила отомстить ему сама, оставив к тому же гадалку в дураках. Смелая женщина направилась в горы, чтобы нарвать травы, отвар которой дарует сон. Того, кто отведает лишь пять капель отвара, ждет спокойная ночь от заката до рассвета. Тому, кто выпьет десять капель отвара, предстоит проспать долгих пять ночей и дней. А уж тому, кто выпьет пиалу этого отвара, достанется сон вечный.

— О Аллах, не хотел бы я встретиться с этой коварной и жестокой женщиной.

— Ну почему же, добрый Али-Баба? Ведь она затаила зло против одного только мужа. А жаждущие взгляды других мужчин радовали ее так же, как радуют они любую женщину. Но мы отвлеклись… Итак, коварная Фатима, а именно таково было имя этой женщины, отправилась в горы, чтобы найти сонную траву. И каково же было ее везение — траву эту, что обычно прячется в самых недоступных местах, она нашла на ровной площадке у высокой скалы всего в часе ходьбы от города. Коварная Фатима столь этому обрадовалась, что решила поискать и иные травы, раз уж судьба подарила ей такое везение. Счастье не отвернулось от женщины, и она набрала множество разных трав. Там были и такие, без которых седло барашка будет не вкуснее пресной мамалыги, и такие, без которых плов будет лишь пустым воспоминанием об изысканном лакомстве, и такие, которые украсят любой шербет неземным ароматом.

— О, какая хозяйственная женщина — все нашла! И сонное зелье нашла! Ведь эту траву она тоже нашла?

— Не перебивай рассказ, юный невежда! Или ты более не найдешь ответов на свои вопросы!

— Прости меня, мудрый Маруф! Но уж очень мне понравилось хозяйственное коварство этой Фатимы…

— О да, она, говорят, превосходно содержала дом. И при этом была изумительно, необыкновенно коварной. Ибо там же, на площадке перед скалой, нашла она и ключ к пещере, где, как оказалось, и спрятали все нажитое братья, отправившиеся на далекий Восход. Нашла ключ и сумела в эту пещеру войти. И вот там придумалось Фатиме необыкновенное, неслыханное, головокружительное коварство. Она решила не убивать своего мужа, а сделать так, чтобы он вдруг оказался беден, как самые худые нетопыри в самых далеких скалах…

— О Аллах, что же…

Но Али-Баба осекся под сердитым взглядом Маруфа.

— Итак, каждый вечер коварная Фатима капала пять капель сонного зелья в шербет своего мужа. И, дождавшись мига, когда он крепко засыпал, уносила в тайную пещеру что-то из утвари или тканей, украшений или свитков. Проснувшись, муж с пристрастием допрашивал ее о горшках на плите, листьях на деревьях и окнах в доме. Но забывал о тканях и пряностях, ожерельях и сластях. Так продолжалось один год, один месяц и один день. И вот настало утро, когда муж, проснувшись утром, не нашел во дворе хлопочущей жены. Были пусты амбары и кладовые, шкатулки и сундуки, блюда и кувшины. Но, о Аллах, на месте остались все горшки на печи, все листья на деревьях и все окна в доме. Только глупый и жадный Касым стал в одночасье беднее даже самого старого нетопыря. Вот так отомстила Фатима своему мужу. Говорят, что она исчезла в этот день и более никто и никогда не видел ее. Кто знает, умерла ли она в своей тайной сокровищнице или отправилась странствовать, вышла замуж в далекой стране или нашла племя, где жили лишь женщины… Известно лишь, что пещеру эту никто более найти не может, ибо забылись приметы, по которым можно разыскать тропинку, что привела бы прямо ко входу. Более того, говорят, даже если бы случайный путник нашел пещеру, если бы он вошел в нее, то выйти бы уже не смог. Ибо коварный горный дьявол охраняет ее денно и нощно, не давая войти под каменные своды.

И тут Маруф умолк. Али-Баба несколько мгновений молчал, пытаясь понять, надо ли звать поварят с новой порцией плова или можно осмелиться задать вопрос. Молчание затягивалось. Похоже было, что поток слов башмачника временно иссяк.

— Так, значит, в наших горах, если я тебя правильно понял, о мудрейший Маруф, действительно есть пещеры, полные несметных сокровищ?

— Ты понял меня правильно, дорогой Али-Баба. И в наших горах действительно есть пещеры, вернее, пещера, полная неисчислимых сокровищ. Ибо так говорит народная мудрость. А она никогда не ошибается.

«Хотя может и, о Аллах, как сильно, приукрасить истину». Но этих слов Маруф не произнес. Ибо это было лишь его умозаключение. А оно, как уже знал мудрый башмачник, тоже может быть не совсем правдиво.

— Благодарю тебя, — поклонился Али-Баба своему собеседнику. — Сегодняшний день воистину будет для меня самым сладким из моих дней, ибо я беседовал с самим Маруфом, источником мудрости и бесценным знатоком всего, что только можно знать.

— Благодарю тебя, почтительный юноша! Твои слова проливают бальзам на мою старую душу и дают мне силы прожить новый день! Но ты хотел задать и еще один вопрос. Я слушаю тебя.

— Хотел, мудрый друг. Но теперь, прикоснувшись к одной древней легенде, хочу обдумать все, что узнал за сегодняшний день. И уже тогда, осмыслив все новое, я приду к тебе с вопросом — ибо молодость, как ты знаешь, пытлива и ее любопытство бесконечно.

— Да будет так, почтительный юноша!

И Маруф с интересом вновь взглянул на блюдо плова. Пусть он уже остыл, но аромат был столь силен, что башмачник готов был продолжить трапезу.

Али-Баба же воспользовался этим, чтобы покинуть чайхану. Золотой, который он передал Сулейману-чайханщику, оказался вполне достаточной платой. И теперь, с чистой совестью и головой, полной самых безумных мыслей, Али-Баба искал место, где он мог бы спокойно обдумать все рассказанное Маруфом.

Найдя приют у старого корявого карагача во дворе собственного дома, юноша еще раз вспомнил слова башмачника, а потом попытался прикинуть, как далеко от города лежит пещера загадочного Сим-сима. И по всему выходило, что это та самая пещера, в которой жил пастух Касым, а потом Али-Баба-пастух. Та самая пещера, которую нашла коварная Фатима и в которой спрятала свои несметные богатства.

— О Аллах милосердный, — пробормотал Али-Баба, все больше утверждаясь в этом. — Но если уж моя судьба не в любви, не в доме, полном детишек и счастья, то, быть может, мне повезет и я обрету несметное богатство? Если молва правдива и сокровища сторожит всего лишь горный дьявол, то я уж точно смогу стать их обладателем. Ибо горный дьявол мне не страшен — моя душа так пуста и одинока, что не понадобится уже никогда и никому. А что еще может порадовать горного дьявола, как не душа смертного?

Миновала еще одна ночь. Ночь, когда Али-Баба спал, как младенец, ибо печаль покинула его душу. Более того, вместе с ним утром проснулась и необыкновенная, солнечная надежда. Такая, какой бывает радость от простого прихода нового дня, если ты еще совсем мал и любящая матушка уже приготовила тебе твои любимые лакомства.

Али-Баба зашел к себе в лавку и попытался стать одним из сотен торговцев, что каждый день расхваливали свои необыкновенные и такие нужные товары. Но нетерпение гнало его прочь от привычных дел. И потому он, оставив лавку в распоряжение приказчиков, поспешил уйти из города.

Вот осталась позади городская стена, вот поднялись вокруг поросшие лесом горы. Али-Баба словно боролся сам с собой. Ему безумно хотелось проникнуть в тайну пещеры, но он опасался, что это окажется не так просто. «О Аллах, — думал он, — но ведь в горах может встретиться и более страшное существо, чем горный дьявол…» Честно говоря, Али немного трусил.

И как ни опасался неведомых тайн Али-Баба, но все же шел прочь от города. Вот уже под ногами знакомая тропинка. Она по-прежнему поднималась вверх, вот вошла в рощу олеандров, вот подъем стал чуть менее крутым. И вот наконец показалась впереди та темно-серая, ни на что не похожая скала.

Не стоит говорить, что Али-Баба не шел по тропинке, а крался, настороженно прислушиваясь к каждому шороху. А потому неудивительно, что легкие шаги, раздавшиеся позади, едва не стоили жизни Али-Бабе. О, когда впервые юноша попал сюда, он был и куда смелее, и куда глупее. А теперь, раз уж появилась возможность стать если не счастливым, то хотя бы богатым, следовало опасаться каждого кустика — а вдруг за ним таится кто-то, кто тоже мечтает завладеть бесчисленными сокровищами пропавших братьев и коварной Фатимы…

Некто, в отличие от Али-Бабы, поднимался по тропинке уверенно, так, словно шел здесь уже не в первый раз. И опять юноша притаился в кустах, и опять увидел, что легкая женская фигурка, словно играючи, преодолела крутой склон и выбралась на ровную площадку у серой скалы.

Наконец зазвучал и голос незнакомки. И тут Али-Баба замер. Ибо еще никогда не слышал такого нежного и сладкого голоса. Быть может, с ним сыграло злую шутку расставание с коварной возлюбленной. А быть может, душа его освободилась от оков губительной страсти и теперь готова была полюбить вновь.

Но как бы то ни было, голос незнакомки поразил Али-Бабу.

— Так, вот та самая скала… Ага, а вот это они назвали знаком девы-охранительницы.

Таинственная женщина, с головы до ног укутанная в покрывало из темно-синего шелка, говорила в полный голос. Она называла приметы, ведомые каким-то Джамиле и Суфие, должно быть, проверяя не столько их, сколько свою память. Поэтому Али-Баба смог, не прилагая никаких стараний, узнать о знаке у подножия скалы, об олеандровой роще, которая, как оказалось, лежит точно на полпути к пещере, и даже о башмачнике, который расхваливал новые башмачки вовсе не зря. И наконец прозвучали слова, которые Али-Баба вслед за Маруфом, болтливым мудрецом, назвал ключом к сокровищу.

— Сим-сим, по велению сердца, откройся!

И вновь бесшумно отодвинулась скала от входа, и вновь в черноте растворилась женская фигурка.

— О Аллах, — проговорил Али-Баба, выползая из-под куста. — Как странно… Выходит, Маруф говорил мне чистую правду… Пещера есть, и она совсем близко. Права, как я вижу, оказалась и молва, которая утверждала, что пещеру охраняет горный дьявол. Вот только почему он прикидывается женщиной?

С трудом отдирая колючки чертополоха от своего почти нового шерстяного кафтана, Али-Баба вновь проговорил:

— Но почему же, о Аллах всесильный, он прикидывается женщиной?..

Вот пропала последняя колючка, а голову пытливого юноши озарила удивительно простая по своей гениальности мысль:

— А прикидывается он женщиной для того, чтобы заманивать в свое логово других женщин. Ведь, думаю, для горного дьявола тела их слаще мужских, а души нежнее и приятнее.

И после этого кто-то еще будет утверждать, что мужчины умнее женщин!..

Придя к столь мудрому заключению, Али-Баба воспрянул духом. Ибо если дьяволу желанны лишь женщины, то мужчина может чувствовать себя совершенно спокойно.

— И значит, дорога к несметным сокровищам открыта! Осталось лишь дождаться ночи, чтобы под ее покровом обрести желанное богатство… Когда зайдет солнце, я буду здесь с десятком мулов и сотней мешков. А утро, о Аллах всесильный, больше не увидит Али-Бабу-торговца. Зато насладится зрелищем Али-богача, уважаемого Али, достойнейшего Али. И тогда ты, глупая, капризная и жадная ханым, еще не раз пожалеешь о том дне, когда изгнала меня из своей жизни.

Почти неслышно повторяя: «Сим-сим, по велению сердца, откройся!», Али-Баба начал осторожно спускаться вниз. Поняв, что заветный ключ он запомнил накрепко, юноша проговорил:

— Но кто бы ни была та женщина с необыкновенным голосом, она оказалась права: запоминать приметы куда легче, когда их называешь вслух.

И, последовав мудрому примеру незнакомки (а вот это оказалось куда большим чудом!), Али-Баба начал громко описывать приметы. Вот наконец и ручей, вот показалась и городская стена. Каждый раз дорога давалась Али-Бабе все легче.

— Но, быть может, мне не следует искать десяток мулов и нагружать их сотней мешков, полных сокровищ? Ведь если я теперь смогу пройти по этой тропинке даже с завязанными глазами, то смогу провести мулов и два, и три раза. Думаю, что если кто-то увидит, как увожу в поводу десяток мулов, он заподозрит меня в делах черных. Ведь никто же не поверит, что я ухожу в горы, чтобы собрать камней для своего двора… Или чтобы нарвать охапки трав для своего ложа… О да, мешок камней — это разумно, или две охапки душистых горных трав. Но две, а не двадцать…

И забыл в этот миг Али-Баба, что не следует загадывать наперед. Ибо Аллах милосердный всегда сурово учит того, кто загадывает, еще ничего не совершив. А тем более неразумно было прикидывать Али-Бабе, как бы половчее украсть из-под самого носа горного дьявола его несметные сокровища…

— Итак, решено. Я возьму с собой всего двух… нет, четырех мулов… Скажу матушке, что нам понадобятся и камни для двора, и трава для ложа. Выйду из дома в тот час, когда садится солнце. Дорогу я теперь знаю так хорошо, что смогу найти ее даже в полной темноте ночи… Ну, а утром предстану перед базаром человеком состоятельным и уважаемым. И тогда путь спросят меня: «Как же ты, достойный Али-Баба, смог так волшебно обогатиться за одну только ночь?» О, я найду достойный ответ. Более того, я придумаю легенду столь прекрасную, что даже сам Маруф-башмачник замолчит навсегда, поняв, что звезда его мудрости закатилась, а звезда моего разума взошла на небосклоне нашего великого города!..

О, сколь многого можно достичь в одних лишь мечтаниях! Уважение базара, несметное богатство, спокойная и беззаботная жизнь… Все это Али-Баба видел перед своим мысленным взором столь ясно, словно сокровище уже лежало у его ног. Но не ведал юный Али, что судьба приготовила ему участь куда интереснее той, к которой он так стремился. И к которой делал сейчас свой первый шаг.

Итак, Али-Баба купался в своем воображаемом сокровище. Он не знал (да и откуда ему было знать), что за скалой сейчас беседуют те, кто навсегда изменит его, торговца роскошными коврами, одинокую жизнь. И что произойдет это более чем скоро.

О да, Маруф и в самом деле оказался прав. Ибо башмачки, к которым сначала Зульфия отнеслась так недоверчиво, выдержали испытание горными тропинками просто замечательно. Девушка призналась себе, что прогулка по горам не напугала ее, не оказалась тяжелой, как можно было бы ожидать. Эта прогулка успокоила Зульфию, подарила ей желанную передышку. Ведь в горах, Аллах всемогущий, оказалось так красиво, так тихо… Ноги сами несли девушку вверх, а она любовалась видами, что открывались то слева от нее, то справа.

Вот мелькнула в траве изумрудная ящерка, вот над горами расправил крылья орел, вот распахнула свои объятия роща олеандров…

— О Аллах милосердный и всемилостивый! Как же тут хорошо! Надо будет сто тысяч раз поблагодарить болтушку Фериде. Одна только эта прогулка оказалась куда радостнее, чем жизнь с презренным мужем… Но как же я была слепа, не видя, что он охладел ко мне, не чувствуя, что более он не наслаждается ни моими объятиями, ни самим моим присутствием!

Девушка перепрыгнула с камня на камень. Горный воздух кружил голову, дарил необыкновенное чувство свободы и уверенности в себе. Мысли Зульфии приняли совсем другое направление.

— Как же я была глупа, когда начала плакать о нем! Нет и не может мне быть прощения за то, что терпела его придирки все эти годы. Я позволила себе забыть, кто мой отец… Более того, я разрешила забыть об этом тому презренному, который три долгих года назывался моим мужем. Воистину, когда Аллах всесильный хочет наказать человека, он лишает его разума!

Гнев полыхал в груди Зульфии. О нет, она более не плакала, она возжаждала мести. И не для того, чтобы вернуть себе ничтожного человечишку, который посмел предать ее, а лишь для того, чтобы примерно наказать…

— Да, Джамиля не соврала, эта олеандровая роща великолепна! Прекрасна…

Поляна манила отдохнуть хоть несколько мгновений, присесть и полюбоваться красотами. Но Зульфия вовсе не устала. Наоборот, она чувствовала необыкновенный прилив сил. Словно с каждым шагом, который отдалял ее от дома, она обретала большую свободу, оставляя за спиной печаль и обиды…

Тропинка сама ложилась под ноги. Вот подъем стал менее крутым, а потом и вовсе прекратился. Теперь у ног Зульфии была ровная площадка, а прямо перед ней высилась темно-серая скала.

— О Аллах милосердный! Наверное, болтушка Фериде все-таки что-то напутала. Или напутала ее подружка Джамиля… Или подружка Джамили. Не может такая громадина быть дверью, пусть даже и дверью в пещеру! Ведь она же вросла в землю уже, должно быть, тысячелетия назад…

Зульфия начала обходить площадку перед скалой, чтобы убедиться в своей правоте. Но убедилась она в правоте рассказа своей подружки — ибо по левую руку, внизу, почти у самой травы, она и в самом деле увидела знак девы-охранительницы. Две сложенные ладони словно собирали вместе солнечный свет, который щедро лился на скалы. Значит, и все остальное в болтовне Фериде было правдой…

— Ну что ж, тогда проверим! О Аллах милосердный, помоги мне!

Али-Баба и тот трусился от страха, хотя был мужчиной, и не самым тщедушным слабаком. Что же тогда говорить о женщине!.. Но Зульфия собрала всю свою волю и твердым голосом произнесла:

— Сим-сим, по велению сердца, откройся!

И серая скала, такая надежная, такая вросшая в землю, бесшумно скользнула в сторону, послушно открывая путь в пещеру… О нет, Зульфия самой пещеры еще не видела. Но она смело шагнула в открывшийся черный провал и почувствовала за спиной ток воздуха — послушная «дверь» закрылась так же бесшумно, как и распахнулась при словах заклинания-ключа.

— О Аллах милосердный! — прошептала Зульфия и с удивлением добавила: — Но здесь вовсе не темно…

Девушка подняла голову и увидела, что коридор, по которому она шла, был на самом деле расщелиной — ясное небо голубело, наливаясь светом солнца. Упрямые кусты цеплялись за скалы, закрывая от любопытных глаз узкую дорожку между двумя прижимающимися друг к другу скалами и создавая прозрачно-зеленую завесу.

— Воистину, дела твои, о повелитель всех правоверных, столь же необыкновенны, сколь и недоступны пониманию простого смертного! Сколько же еще чудес хранит этот удивительный Сим-сим…

Зульфия по привычке проговорила последние слова вслух. И эхо, или, быть может, невидимый страж этих мест, повторило вслед за ней: «Сим-сим…»

— Но почему же все-таки «Сим-сим»? Почему не арбуз? Почему не изюм? Почему Сим-сим?..

Сейчас эхо промолчало. Настроение Зульфии с каждым шагом становилось все лучше. И потому, не услышав никакого ответа от эха, она рассмеялась и пробормотала:

— Эхо пожало плечами…

Горный дух, по меркам духов и привидений совсем юный и неопытный, который колдуньей Эринией давным-давно был поставлен, дабы охранять эту расщелину от посторонних глаз, улыбнулся.

«Как все же смелы эти женщины! Ведь ни одна из них даже не вздрогнула, когда я стал повторять ее слова… Воистину, женщины суть удивительное племя: отважное, решительное…»

Расщелина перешла в узкий и высокий коридор, пробитый крошечным ручейком в толще гор за бесчисленные тысячелетия. Но и коридор не был темен, как того опасалась Зульфия (ибо больше всего на свете она боялась темноты). Масляные светильники горели в нишах, освещая путь в глубине горы.

— Да здесь уютнее, чем у некоторых моих подружек дома! — пробормотала Зульфия.

Не успела она произнести последние слова, как пространство перед ней распахнулось. Щедро освещенная факелами, пещера раскинулась во всей своей красе. О, она была необыкновенно велика, но не пугала, а, наоборот, согревала, утешала…

Пол пещеры устилали ковры, у стен громоздились сундуки, ящики, корзины. Но во всем чувствовалась женская, хозяйская рука, которая навела порядок, сделала уютными утолки пещеры, расставила кувшины и блюда, разложила свитки и безделушки… Словом, так умеют устраиваться лишь женщины, в считанные минуты превращая пространство вокруг себя в уютное обжитое гнездышко.

— Я не удивлюсь, — уже совсем тихо, едва слышно, произнесла Зульфия, — узнав, что эта пещера обитаема. Здесь можно спрятаться от мира на долгие годы…

— И долгие годы лелеять в себе жажду мести?

Сильный и решительный женский голос прервал размышления Зульфии. Она подняла глаза от роскошных ковров и увидела прямо перед собой необыкновенную красавицу.

(Заметим, что Зульфия считала себя очень привлекательной… Даже куда более привлекательной, чем большинство женщин. И потому было превеликим чудом, что она смогла назвать другую женщину красавицей, ни капли не кривя душой.)

Неизвестная женщина была прекрасно сложена, невысока, грациозна. А черты ее лица выдавали решительный, почти мужской характер. Но при этом Зульфия чувствовала себя так, словно на минуту бросила взгляд в свое любимое драгоценное зеркало. О да, незнакомка была чем-то похожа на нее.

«О Аллах милосердный… Да она больше похожа на меня, чем моя родная сестра!»

Будто прочитав мысли Зульфии, незнакомая женщина улыбнулась и заметила:

— Да, сестра, мы похожи. Так бывают похожи между собой слезинки, пролитые из-за глупой или несчастной любви…

Зульфия ответила прямым взглядом на взгляд хозяйки пещеры. А потом, набравшись смелости, ответила:

— О да, незнакомая красавица. Аллах видит твою правоту!

— Ее видишь и ты! Да пребудет с тобой милость Аллаха всесильного и милосердного на долгие годы! Здравствуй, сестра!

Незнакомая красавица поклонилась. Зульфия ответила ей:

— И да пребудет с тобой счастье, прекраснейшая!

— Я Суфия, — рассмеялась девушка. — А как зовут тебя?

— Я Зульфия, дочь Камаля, кади. А ты та Суфия, которая нашла ключ от этих мест?

— Да, я именно та Суфия.

— Говорили, что у тебя был нестарый иноземец муж, который ушел к разлучнице-чинийке…

Зульфия должна была немедленно, сейчас же получить ответ. Ибо от него зависело многое, почти все. Ведь если эта сильная, грациозная, словно дикая кошка, девушка и есть та самая брошенная Суфия, которая искала смерти от отчаяния, то тогда и для нее, Зульфии, тоже открыт путь к новой жизни — сильной и свободной.

Но Суфия лишь рассмеялась в ответ и повторила:

— Не старый еще иноземец… О Аллах, как удивительно гладко можно назвать этого ничтожного и презренного шакала…

— Так говорят…

Суфия кивнула. Несколько мгновений длилось молчание, а потом хозяйка пещеры (так подумала о ней Зульфия), склонив голову набок и бросив взгляд на перепуганное лицо девушки, проговорила:

— Я могу спорить на кувшин, полный золотых динаров, что тебя бросил возлюбленный… Нет, на два кувшина…

— И ты, конечно, выиграешь спор. Ведь счастливые, спокойные, радующиеся любви женщины не знают о тайне этих мест.

— Они слишком заняты ублажением никчемных существ, которые по какой-то злой ошибке природы считают себя мужчинами. Хотя, на мой взгляд, эти несчастные существа более разумно было бы назвать глупыми и жадными детьми.

— И это очень похоже на истину…

Голос Зульфии был печален. Ибо в этих жестоких словах она расслышала, как глубоки душевные раны прекрасной Суфии. Должно быть, лицо ее выразило живейшее сочувствие, ибо Суфия, холодновато усмехнувшись, проговорила:

— О нет. Не жалей меня, добрая Зульфия, дочь кади. Да, некогда мне пришлось несладко. Да, мне было очень больно. Но боль вскоре прошла, а вот желание отомстить — нет.

Эти слова хозяйки пещеры вновь изменили настроение Зульфии.

— О моя сестра!.. — Она залилась слезами. Она опять чувствовала себя одинокой и брошенной, потерянной и преданной…

— Ну что ты, красавица… Не плачь… Разве тот презренный, о ком ты проливаешь потоки слез, заслуживает этого?

Сквозь рыдания Зульфия смогла проговорить:

— О нет, я плачу не о том, что он ушел. Я плачу, ибо я теперь осталась совсем одна. И нет у меня больше защиты, нет друга, нет опоры в жизни…

Глаза Суфии вдруг стали холодными, как сталь клинка:

— А разве раньше у тебя был друг? Был защитник? Раньше была опора в жизни?

Зульфия попыталась вспомнить свою счастливую, как ей казалось, семейную жизнь, и вдруг поняла, что это именно она была опорой для своего глупого и тщеславного мужа. Она опекала его, внушала ему уверенность в успехе любой сделки. Она упрашивала отца о снисхождении, если муж вместо прибыли получал лишь убытки. И, о Аллах, какой стыд, она всегда находила мужу оправдание…

— О как ты права, сестра… — потерянно кивнула Зульфия. — Муж мой давно уже не опора мне, не защитник, не друг…

— Так почему же ты, глупая женщина, избавившись от такой тяжкой ноши, рыдаешь, как в день похорон? Разве не должна ты петь от счастья, став свободной? Разве не можешь ты порадоваться тому, что теперь это сомнительное счастье принадлежит другой? И что ей придется наслаждаться им, быть может, до конца своих дней?

Каждое слово больно ранило Зульфию. Ранило, но и исцеляло. Ибо Суфия оказалась стократно права. И в тот миг, когда девушка осознала эту правоту, она ощутила себя словно заново родившейся, почти счастливой и почти свободной…

— Знай же, сестра моя, впереди у тебя еще много слез, еще долго ты будешь забывать тиранию этого презренного. Но раньше или позже светлое спокойствие придет к тебе вместе с холодным желанием мести. И вот тогда ты будешь к нему готова.

О нет, не прекрасная женщина сейчас стояла перед Зульфией. Суровая дева-воительница, как в древних сказаниях, выпрямилась во весь свой небольшой рост. Глаза Суфии холодно сияли, а пальцы рук сжимали узкий кинжал струящейся змеевидной формы, который висел на поясе. Сейчас девушка была почти страшна в своей решимости.

«О Аллах, что же будет, когда она утолит свою жажду мести? Что будет с этим несчастным?»

Но миг суровой красоты миновал. Лицо Суфии смягчилось, глаза вновь окатили Зульфию теплым светом.

— Пойдем, сестра. Нас ждет шербет и сласти. Вскоре придут наши подруги, и мы сможем поговорить о тебе и том несчастном глупце, который осмелился тебя обидеть.

— Наши подруги, сестра моя? — переспросила Зульфия после того, как пригубила пиалу. Почему-то именно эти слова озадачили девушку.

— Ну конечно, красавица. Увы, не одни мы с тобой оказались легковерными дурочками, которые только и могут, что сдувать пылинки со своих обожаемых супругов, ничего не требуя взамен… Таких дурочек много. И, о Аллах, при одной мысли о том, что сегодня нас стало еще больше, у меня болит душа. Это значит, что на землю нашего несчастного города прольется еще не одно озеро слез…

— Но сколько же их, наших с тобой сестер по несчастью?

— Ты, красавица, стала тридцать девятой…

— О Аллах милосердный!

— Увы, это так… Это значит, что тридцать девять подлых мужчин предпочли преданности страсть, глубокому и сильному чувству — низменное удовлетворение одной лишь похоти.

— Тридцать девять… Но ведь есть еще и такие несчастные, которые не знают о твоем приюте одиноких душ…

— О нашем приюте, сестра… — поправила Зульфию хозяйка пещеры. — Ибо каждая из нас может утешиться лишь в присутствии других.

— Я позволю заметить, сестра, что не только утешиться, но и найти в себе силы сдержаться и не устроить новую истерику.

— Да, ты права. Но давай мы вернемся к твоей истории. Ибо я знаю, что первый шаг к излечению сердечной боли начинается в тот миг, когда ты находишь в себе силы не страдать молча, а рассказать вслух все как было.

— Ну что ж, добрая Суфия. Да будет так. Я расскажу тебе все, не скрывая, хотя не думаю, что ты услышишь что-то совсем-совсем новое…

Суфия улыбнулась.

— Не думай сейчас об этом, дорогая. Итак, вы поженились три года назад…

Зульфия кивнула, мысленно обратившись к тем дням, когда впервые увидела у своего забора высокую фигуру юноши.

— О нет, это началось куда раньше. Тогда мой муж, о нет, даже еще не жених, служил приказчиком у давнего друга моего отца, достойного и уважаемого купца по имени Маслама…

— А мужа твоего, прости за то, что перебиваю, сестра, как его звали?

— Этого презренного звали Джафаром, хотя ему впору было бы другое имя — Самир[5]. Ибо лучше всего этот шакал умел болтать.

— А сейчас? Уже не умеет болтать?

— Знаешь, сестричка, мне казалось, что он в последнее время разучился делать почти все, что должен был бы делать мужчина…

— Ну-у, прекрати. Недостойно настоящей женщины унижать убогого дурачка. Но ты начала рассказ…

— Да, я отвлеклась…

Суфия лишь улыбнулась, прекрасно понимая чувства своей заплаканной собеседницы. Ее тоже не покидало чувство, что она смотрит в зеркало, настолько эта незнакомая девушка была на нее похожа. Но умница Суфия решила, что над этой странностью она подумает чуть позже.

— Джафар стал приходить к нам в дом с мелкими поручениями от своего хозяина, уважаемого Масламы. Этот достойный человек много доброго сделал для моего отца, и потому его посланники были в нашем доме желанными гостями. Джафар-болтун стал задерживаться все дольше, рассказывая отцу о том, как устроено дело Масламы, как управляется… И почему-то каждый раз получалось, что без него, молодого приказчика, не может сдвинуться ни один караван, не может отплыть от пристани ни один корабль…

Суфия кивнула в знак того, что она внимательно слушает свою новую сестру.

— …Отец мой, кади, не очень сведущ в торговом деле, а потому слова Джафара убеждали его в том, что собеседник — юноша учтивый, оборотистый, разумный… Думаю, что Джафар уже тогда решил, что надо пробиваться из бедности к достатку, найдя себе богатую невесту, добиваясь благоволения будущего тестя. Через год почти ежевечерних бесед этот говорливый юноша превратился в члена семьи, во всяком случае, отец его уже тогда называл «сынок». Он вкушал вместе с нами, он вел долгие беседы с отцом, он не раз добивался разрешения сопровождать матушку и меня в торговые ряды.

— Хитрый лис… Расчетливый…

— О да, он хитер. И если бы обдумывал последствия своих поступков, мог бы стать и в самом деле отличным купцом. Ибо, о Аллах, это чистая правда, достойный Маслама, его тогдашний хозяин и наставник, был слишком осторожен, порой не решаясь на самый незначительный риск.

— Так значит, он тебя завоевал? Завоевал твое сердце?

Зульфия усмехнулась в ответ. Сейчас, рассказывая свою нехитрую историю, она и в самом деле не могла понять, как же Джафару, недалекому, не очень умному и безмерно болтливому, удалось взять в плен ее душу.

— Думаю, он просто заговорил меня до беспамятства. Это было в ясный осенний денек. Матушка с самого утра начала восхвалять его, рассказывая мне, как мудро вчера посоветовал ей Джафар не покупать дорогого шелка, а купить дешевого, но куда более яркого хлопка на занавеси для беседки в саду. И таким соловьем разливалась матушка, так закатывала глаза, так призывала в свидетели самого Аллаха всемилостивого, что я невольно подумала о том, что Джафар и в самом деле мудр и экономен. После дневной молитвы отец заметил, что благодаря советам Джафара теперь может куда увереннее чувствовать себя среди людей торговых, может понимать их даже тогда, когда они принимаются лопотать на своем полупонятном непосвященным языке.

— Ого, да это уже была осада…

— Должно быть, да… А потом и старший брат заметил, сколь нужны в его деле советы мудреца Джафара. Хотя какой прок будущему толкователю Сунн от советов приказчика? Я невольно начала думать об этом самом Джафаре… А когда село солнце, он появился на пороге моего дома в новом с иголочки кафтане, синей, как вечер, чалме и с почтением стал просить моей руки.

— Прости, подружка, мой вопрос. Но он хоть был красив?

— О да, высок, строен, силен. Усы черные-пречерные, а подбородок бритый — знаешь, по новой моде, которую нам привезли франки.

— Да, я понимаю, почему ты в него влюбилась…

— Думаю, сестра, что он уговорил всех вокруг — в него были влюблены все: и матушка, и отец, и брат…

— И потому отец легко отдал тебя ему в жены, не поинтересовавшись, что этот юноша может предложить своей жене.

— О, здесь в полной мере проявилась хитрость Джафара. Я с первых дней своей жизни знала, что получу богатое приданое. А после того как Джафар уговорил отца, что он оборотистый и рисковый торговец, родители еще купили нам в подарок дом… О Аллах, отец говорил: «Чтобы твой муж, после того как разбогатеет, никогда не попрекнул тебя скудным приданым». Ибо мой добрый батюшка был свято уверен, что пройдет год, ну, может быть, два, и оборот нового дела Джафара сравняется с оборотом его учителя, почтенного Масламы.

— Вот так ты и стала женой болтуна?

— О да… Первое время, когда мой муж только стал самостоятельным торговцем и опирался на имя моего отца в делах, он был сказочно щедр и столь же сказочно нежен. Я чувствовала себя самой любимой, единственной и прекрасной женщиной в мире. Но как же, скажи мне, может женщина отблагодарить за это мужчину?

— Думаю, красавица, что ты услаждала его и днем, и ночью… Запоминала все его прихоти, исполняла самые крохотные, самые незначительные пожелания… Думаю, ты и под калиткой стояла в часы заката, ожидая того мига, когда послышатся в конце улицы шаги «самого лучшего на свете»…

— О да, Суфия, ты воистину мудра. Именно так я и поступала! И радовалась тому, что у меня такой муж, такой дом, такая счастливая и спокойная жизнь… О-о-о, далеко не сразу я поняла, что мой муж плохой купец, ибо неудачных сделок у него было куда больше, чем удачных. Но я всегда находила ему оправдание, пыталась лаской, любовью дать ему силы, чтобы эти неудачи забыть…

— О Аллах, я словно слышу себя саму…

— Увы, моя сестра… Но что же еще во власти женщины, как не ласка, понимание, сочувствие?

— Да, это так… Но, увы, мало кто из мужчин это ценит. Собственно, мужчины это ценят, а те, кто лишь называет себя таковыми потому, что носит чалму и молится в мечети, не ценят вообще ничего. Ну, быть может, кроме собственной глупости. Но мы снова отвлеклись от твоего рассказа. И я, и сестры вокруг. Мы хотим знать, что же произошло у тебя в жизни такого, что ты едва не залила слезами всю округу.

Услышав эти слова, Зульфия осмотрелась. О да, они с Суфией давно уже были не одни. Но воспоминания заслонили весь мир, и потому девушка не заметила, что в огромной пещере появились еще женщины. И вновь удивилась Зульфия. Но теперь уже не тому, что все эти женщины появились бесшумно, а тому, как сильно они похожи друг на друга… Удивилась, но пока более не думала об этом. Она чувствовала, что ей необходимо выговориться и не пыталась сдержаться. А удивление, восхищение или испуг можно будет оставить на потом.

И Зульфия продолжила свой рассказ. Теперь она повествовала о том самом утре, когда вдруг появилась в речах мужа «она», любимая женщина. Не скрывала Зульфия, что это известие повергло ее в такие глубины отчаяния, о которых она и помыслить ранее не могла. А когда она упомянула, что Джафар ушел от нее нищим, среди девушек раздались смешки. Невольно улыбнулась и сама Зульфия.

— О да, мои добрые сестры, — произнесла она и почувствовала удивительную радость от того, что есть с кем поделиться своей болью и своими мыслями, — этим я хоть слегка, но смогла отомстить презренному, быть может, самую малость наказать его за ту боль, которую он причинил мне…

— О подружка, — произнесла девушка, которая присела у стены рядом с Суфией, — должно быть, ты наказала и ту дочь шакала, проклятую разлучницу. Должно быть, не скоро твой Джафар сможет делать ей щедрые подарки…

День лишь начал уходить. Но в красках неба появились уже первые лиловые блики, подсказывая, что закат куда ближе, чем можно было надеяться.

Одна за другой девушки покидали приют спокойствия. Суфия, как всегда, уходила последней. Она погасила светильники, оставив у входа в коридор трут и кресало. Остановившись перед скалой, Суфия проговорила:

— Сим-сим, повелитель, прощай!

И мудрая заколдованная дверь (во всяком случае, так думала Суфия) открылась, выпуская девушку из каменных объятий. Тропинка знакомо вела вниз.

— Но скажи мне, достойная Суфия, почему же вы, красавицы, оставили сокровище лежать здесь, а не взяли себе? Ведь тогда вы были бы богаты, свободны…

— Глупенький мальчик… Это же просто меха и ткани, камни и золото… Все это не способно согреть наши души, вернуть тепло и радость жизни, утерянные после расставания с нашими любимыми…

— Прости меня, умнейшая, но я чего-то не понимаю в твоих словах… Разве богатство не даст вам свободы?

— Да на что нам свобода, юный Али-Баба, если не с кем даже обсудить ее прелести и достоинства?! На что нам свобода? Чтобы сидеть дома и считать пролетающих мимо мух?

Али-Баба молчал — он не знал ответа на такой вопрос. Более того, он подозревал, что ответ вовсе не нужен.

— Зачем нам богатство, мальчик, если некому показаться в новых серьгах или перстнях? Зачем нам драгоценные ткани? Чтобы путать домашних духов шелестом шелков? Ведь сказано же в Священной книге, что приверженцам Аллаха всесильного, Творца всего сущего, пристало выставлять красоту свою лишь перед своими домашними… Но если дом пуст, если населяют его лишь духи и пауки, то зачем, скажи, юноша, нам блеск и пестрота одеяний?

Али-Баба молчал. Ибо в глазах Суфии блестели слезы, а слова ее отдавали необыкновенной горечью потерь… И была мудрая Суфия необыкновенно, сказочно хороша. Так хороша, что образ возлюбленной, еле различимый в сиянии подлинной красы, и вовсе померк перед мысленным взором Али-Бабы. И на смену ему пришел иной облик — женщины сильной и умной, женщины, которая может найти себя и сама, не прибегая к помощи мужчины.

Однако отвечать все же следовало. И потому Али-Баба отогнал образ этой прекрасной новой возлюбленной и учтиво склонил голову:

— Прости, мудрая красавица, я никогда не задумывался о таком… И извиняет меня лишь одно — я не знал о ваших потерях. Но, быть может, ты расскажешь мне о них… И тогда еще кусочек ляжет в мозаику… Быть может, тогда нам и откроется истина?..

Похоже, слова Али-Бабы охладили пыл Суфии. Она присела рядом с подругой на полосатые подушки и проговорила:

— Прости и ты меня, достойный юноша… Ты прав, а я оказалась неправа, ибо привыкла, что двери нашего приюта открыты лишь тем, кто посвящен в нашу общую тайну… Но да будет так. Я расскажу тебе все, что мне известно. А сестры мои поправят меня, если я ошибусь…

— Сестры, прекраснейшая?

— О да, юноша… Мы все сестры по несчастью.

— Но ведь вы так похожи, словно вас объединяет не общая беда, а общая кровь…

— И это тоже одна из загадок, которые не дают мне покоя. Но об этом чуть позже. А сейчас слушай меня, Али-Баба.

Юноша опустился на ковер у ног Суфии. Ее подруги расположились вокруг. И если бы любой посторонний увидел эту необыкновенную картину, он бы поразился изысканной красоте девушек и их столь же удивительной кротости и молчаливости. Изумился бы он и тому, как робко ведет себя здесь мужчина — не царящий, а скромно внимающий словам женщины.

— Знай же, Али-Баба, что нас всех объединила одна беда — некогда нас бросили мужчины, наши любимые, возлюбленные или мужья. Те, с кем мы готовы были прожить всю жизнь, те, ради которых вставало солнце нашего счастья, ради которых мы готовы были неустанно трудиться весь день…

«О как бы я хотел, чтобы она сказала вот так обо мне…» — подумал Али-Баба.

— Когда это несчастье произошло со мной, я была столь близка к отчаянию, что возжаждала смерти, что, увы, претит любому человеческому существу. Но дни мои стали черны, а печаль, что легла на сердце, так велика, что мир перестал радовать меня. От этой боли я сбежала в горы, дабы найти высокую скалу и броситься вниз, в единый миг и навсегда избавившись от тоски и одиночества. Но Аллах милосердный и всемилостивый привел меня к этой серой скале и показал мне знак тайны и слова-ключи… Я вошла в пещеру, и удивление мое было столь велико, что печаль утраты стала уменьшаться. Разум мой воспрял, и я вместо смерти возжаждала мести…

«Быть может, если бы вместо той коварной я повстречал бы тебя, о умнейшая, я никогда не бродил бы в печали… Ибо назвать такую женщину своей — это куда большее счастье, чем даже сотня мешков, полных золотом…»

О как быстро иногда приходит к человеку прозрение!.. Но как же медленно умирает печаль…

И Али-Баба решил, что все силы, сколько бы их ни было у него, он отдаст этой девушке. Отдаст, дабы назвать ее своей — если можно, то женой, если нельзя, то хотя бы любимой. И пусть для этого придется разгадать добрую сотню загадок — он готов это сделать, если сие необходимо прекрасной Суфие.

Суфия же продолжала:

— Осознание того, что моя жизнь воистину бесценный дар, чтобы расставаться с ней только из-за утраты презренного червя, было столь острым, что я пожелала поделиться этим с подругой по несчастью. О да, я знала, что мужчины часто неверны, что они ищут любовниц и бросают некогда любимых… Но, Аллах всесильный, я и представить себе не могла, что в одном лишь нашем городе найдется почти четыре десятка брошенных, преданных женщин… И что им, так же как и мне не так давно, понадобится участие и утешение… Понадобится куда больше, чем мертвое золото или холодные камни…

— О Аллах милосердный… Четыре десятка…

— Да, юный Али-Баба, вот только вчера к нам присоединилась красавица Зульфия. Она стала тридцать девятой женщиной, которую бросил муж. Уже одно это само по себе не может не путать…

— Я согласен с тобой, о Суфия. Но мне кажется, что город наш столь велик, что твои сестры — это еще не все осиротевшие и преданные любимые.

— Быть может, и так… Но беспокоит меня еще и то, что мы все так необыкновенно похожи…

— Да, прекраснейшая, меня это тоже озадачило. Но, быть может, дело здесь в том, что у ваших мужей просто были похожие вкусы?

— Должно быть, так оно и было. Но тогда я предполагаю, что и разлучницы эти были похожи на нас…

Мысль, пришедшая в голову Али-Бабы, была столь страшна, что он не мог промолчать:

— Или это была одна и та же женщина…

— О Аллах, да, или одна и та же… Но как быть с еще одной загадкой? Тех, о ком говорили наши презренные мужчины, зовут по-разному?

— Так вам известны и имена ваших соперниц?

— Более того, добрый Али-Баба, мой глупый муж даже возмечтал, чтобы мы с ней стали подругами! Он готов был привести ее к моему порогу прямо в день расставания…

— Увы, мудрая Суфия, мужчины (а я знаю, о чем говорю, ибо я говорю и о себе) иногда склонны вкладывать в головы других собственные мысли, а в сердца других — собственные желания…

— Особенно желания глупые…

— Но как же зовут ваших соперниц? Прости мне этот вопрос, я понимаю, что вновь тревожу рану, о которой вы хотели бы забыть…

— И имена эти тоже меня тревожат… Ибо ту, к которой сбежал мой муж, звали Лю Ли, презренную, которую предпочел муж Зульфии, — Лейла, змею, которая приворожила мужа Асии, — Лайли…

— А мою коварную возлюбленную звали Лайлой…

— О да. И эти совпадения не могут не навести меня на мысль, что это все — суть части имени одной женщины. Столь же коварной, сколь и жадной.

Голова Али-Бабы закружилась. Ему стало дурно от одной лишь мысли, что его прекрасная, отдававшаяся ему с такой страстью и пылом, могла дарить всю себя и еще кому-то… И, о Аллах, не просто кому-то, а многим… десяткам мужчин…

Должно быть, юноша побледнел, ибо Суфия внезапно прекратила свои размышления вслух и потрясла Али-Бабу за плечо.

— Что с тобой, юноша?

— Я вспомнил свою коварную Лайлу… И чувство гадливости от одной мысли о том, что она могла быть мне неверна, едва не убило меня…

Суфия лишь сочувственно кивнула.

Все происходящее и ей самой казалось и странным, и непонятным, и одновременно отвратительным, не присущим природе человеческой. Девушки, сидевшие рядом, все так же молчали. Казалось, что само их присутствие здесь и сейчас врачует их душевные раны куда лучше сотни лекарей.

Почти так же — исцеленным, избавившимся от наваждения своей больной любви, — почувствовал себя и Али-Баба. Да, загадка его капризной Лайлы вновь стояла перед ним. Но теперь он уже не мечтал о том миге, когда она возвратится к нему… Не мечтал о том, что вновь обнимет ее тонкий стан, насладится запахом ее волос, лаской рук, негой тела… Более того, стоило лишь Али-Бабе подумать об этом, как отвращение едва не убило его… Он внезапно услышал запах сточных канав, смрад старого мяса, которым торговцы на базаре кормили бродячих псов. Большого душевного усилия стоило юноше вновь стать прежним, прийти в себя и попробовать мыслить здраво.

— Так, прекраснейшая, ты говоришь, что возжаждала мести? Кому же ты хотела мстить?

— Сначала я хотела отомстить своему глупому мужу, который богатству и преданности предпочел страсть и жадность… — Суфия говорила медленно, вновь и вновь обдумывая свои желания. — Но чем больше я думала об этом, тем меньше мне хотелось трогать его хоть пальцем — ибо сама мысль о нем мне была отвратительна так же, как прикосновение к мертвечине…

— Так, значит, теперь ты хочешь отомстить этой коварной соблазнительнице с десятками имен?

— О да, теперь я больше хочу этого. Ибо чувствую, что мое желание вобрало в себя желания всех моих сестер по несчастью.

— Ты позволишь мне помочь тебе в этом? Я чувствую, что был знаком с этой коварной… Чувствую, что знаю ее…

— Ну что ж, теперь настала твоя очередь рассказывать о боли, которую тебе причинило расставание…

И Али-Баба, не скрывая ни слов, ни даже мыслей, поведал все, что пришлось ему пережить за последние дни. Рассказал он и о том, что открыл ему Маруф-башмачник.

Суфия выслушала юношу не перебивая. Али-Баба уже давно замолчал. Молчали и окружившие их девушки. Должно быть, именно это тягостное молчание и вывело красавицу из задумчивости.

— Знаете, сестры, — проговорила она, — и ты, мой названый брат, я чувствую себя так, будто мозаика рассыпалась у моих ног и ждет того мига, когда я соберу верную картину…

— О добрая Суфия, — ответил Али-Баба, — я чувствую то же самое. Словно за решением загадки надо лишь протянуть руку…

— Должно быть, Али-Баба, нам все-таки понадобится помощь кого-то более сведущего, чем мы сами…

— Должно быть так, сестра моя. Ты позволишь мне расспросить об этом болтливого мудреца Маруфа?

— Более того, я настоятельно попрошу тебя об этом… А сама я пойду к старой Хатидже и попробую загадать ей нашу загадку…

— Но, сестра, — испуганно проговорила Зульфия, — она же настоящая ведьма… Об этом знает весь базар…

— И что с того? Кому, как не ведьме, впору разгадать загадку, с которой не справляется человеческий разум?

Зульфия лишь кивнула, порадовавшись в душе, что не ей придется беседовать с этой страшной старухой.

Садилось солнце. И лишь оно одно было свидетелем того, как из волшебной пещеры сначала вышел высокий юноша, а следом за ним — стройные девушки, торопливо закрывающие лица головными платками.

Они шли за разгадками.

Поиски Маруфа-башмачника увенчались успехом довольно скоро. Уже во второй харчевне Али-Баба увидел знакомую чалму, которая столь же знакомо возвышалась над огромным блюдом с пловом.

«О благодарю тебя, Аллах всесильный! Насытившись, Маруф становится не таким болтливым… И потому можно надеяться, что его рассказ будет пусть и не кратким, но не таким занудным и длинным…»

— Да пребудет с тобой милость Аллаха всесильного, о мудрый башмачник!

— Здравствуй, почтительный юноша! Присядь, отведай чаю, плова… Что привело тебя в эту далекую от базара харчевню в столь поздний час?

— Благодарю, мудрый Маруф. Не скрою — я искал тебя. Мне очень нужно узнать…

— Садись и слушай… Отдыхай… Не торопись. Меня ты уже нашел, а значит, вскоре найдешь и ответ на свой новый вопрос. Но плов, великий плов, не терпит торопливости. А потому вот пиала, вот идет мальчик с полным чайником… Не торопись…

И Али-Баба, вздохнув, принялся за плов. Был он, конечно, неплох. Но не так нежен, как плов его матушки и, что уж греха таить, много хуже того плова, что испробовал он ночью в пещере с сокровищами. «Интересно, — подумал Али-Баба, проглотив кусочек мяса, — кто стряпал тот плов? Если это была прекрасная Суфия, то о лучшей женщине нельзя и мечтать. Трижды глупец тот презренный иноземец, который предпочел ей жадную разлучницу…»

Наконец приличия были соблюдены — плов съеден, чай выпит, и можно было приступить к беседе.

— Позволь мне, о Маруф, вновь потревожить тебя вопросом.

— Я жду его, мальчик. Что беспокоит тебя теперь? Какая новая беда свалилась на твои плечи?

— Аллах всесильный уберег меня, Маруф, от бед. Не дает мне покоя твой рассказ о пещере с сокровищами. Боюсь я начать ее поиски, но как только решаю, что мне не следует этого делать, некая сила меня толкает на тропинки, что ведут в горы…

— Глупенький Али-Баба… Думаю я, что поздновато ты решил искать сокровища. Более того, я убежден, что их уже нашли… Ибо дошло до базара, что в наших краях появилась банда разбойников.

— О Аллах всесильный…

— Да, мой мальчик… Но самое ужасное не в том, что их число велико, а в том, что это не благородные разбойники-мужчины, а ужасные и кровожадные разбойницы-женщины. Должно быть, это все дочери неверных, иноземки, ибо представить женщину правоверную, богобоязненную, которая разбойничает в горах, обирая караваны и одиноких путников, я не могу при всем своем всезнании…

«О чем это он? Неужели несчастных обманутых женщин, что прячутся от злого глаза и боли подальше в горах, стали принимать за банду разбойниц?! О как несправедлива молва человеческая, как злы языки, как завистливы взгляды!..» Но Али-Баба не выдал своих мыслей, лишь кивнул в знак того, что внимательно слушает рассказ болтливого башмачника. Тот же продолжал, вновь и вновь прикладываясь к плову. Али-Бабе даже показалось, что именно блюдо с пловом стало для него источником знаний о необыкновенных страшных разбойницах.

— Но почему же, почтеннейший, мне поздно искать пещеру с сокровищами?

— Да потому, глупец, что эти кровожадные разбойницы ее уже нашли. Они разведали там все ходы и выходы, а теперь лишь пополняют сокровищницу. Горе тому, кто осмелится препятствовать им в их черном деле… Горе и тому, кто попытается украсть у них присвоенные ими драгоценности и меха, камни и шелка…

«О как же ты глуп, источник всех сплетен…»

— Слушай же мудрость, мальчик, мудрость, которая моими устами уговаривает тебя никогда, слышишь, юный Али-Баба, никогда не подниматься в горы… Должно быть, пройдет еще не один долгий год, прежде чем разбойницы насытятся и перестанут останавливать караваны и грабить путников-одиночек…

— Как, должно быть, страшны эти разбойницы…

— Говорят, что они неустрашимы и кровожадны… Говорят еще, что их охраняет от стрел и бережет от ран тот самый горный дьявол, который некогда стерег сами сокровища… Чем-то, говорят, они смогли его подкупить…

— Но откуда же узнали о том, что им помогает горный дьявол?

— Его видели люди, наблюдательность которых поразительна, а честность не вызывает ни малейшего сомнения у любого из посетителей базара…

«О Аллах, оказывается, у нас на базаре есть и такие достойные люди… Жаль только, что они никому не известны…»

— Видели, говоришь? Значит, ты его можешь описать… Хотя как опишешь горного дьявола… Он же невидим и бесплотен…

— А вот тут ты и ошибаешься, мальчик… Ибо как бы ни были низменны его цели, но оставаться бесплотным и защищать от ран он не может. Для того чтобы защищать и уберегать, горный дьявол принимает облик человека — молодого мужчины… И именно это и вызвало у людей наблюдательных подозрения в том, что юноша этот не может быть человеком. Ибо как же правоверному, приверженцу Аллаха всесильного, помогать ничтожным разбойницам? Этого и представить себе нельзя…

— Но, быть может, это был просто дровосек? Или какой-то юноша шел за горными травами для мягкого ложа? Или искал камни для своего двора?

— Глупец… за ним следили от самого города… Этот неизвестный юноша появился неизвестно откуда, прошел по тропинкам, никуда не сворачивая, и исчез у скалы… Но люди видели, что в тот миг, когда он возносился в горы, в олеандровой роще появились четыре мула, тяжело нагруженные мешками… А в тот миг, когда юноша исчез у скал, исчезли и мулы…

— Но как же выглядел этот удивительный юноша, владелец невидимых мулов?

— Он высок, строен, хорошо сложен… Видно, что жизнь его не избаловала, но и не терзала несчастьями и бедствиями. У него чистая кожа, черная узкая борода, ясный взгляд… Говорят, он столь прекрасен, что просто не может быть человеком…

— Как странно… Ты описываешь привлекательного мужчину, молодого и уверенного в себе. Так ведь и меня можно было бы назвать горным дьяволом…

— Поверь, глупый Али-Баба, в тот миг, когда ты его увидишь, ты поймешь, что перед тобой порождение ночи, дитя самого Иблиса Проклятого.

— Так, значит, сокровище уже найдено, — проговорил Али-Баба, понимая, что ничего нового он не узнает, что Маруф-башмачник повторяет лишь чьи-то досужие домыслы…

«Да, пора уносить отсюда ноги… Но, Аллах милосердный, за что же Суфию и ее сестер злые языки сделали разбойницами? И за что окрестили меня горным дьяволом — их покровителем и защитником? Хотя я вовсе не прочь защитить умницу Суфию от злых духов… И защищать столько, сколько мне позволит мой разум и Аллах всемилостивый…»

Почувствовав, что пауза затягивается, Маруф поднял голову и взглянул в лицо Али-Бабы.

— Но я так и не услышал твоего второго вопроса, мальчик… Те сокровища, что беспокоили тебя ранее, тревожат и сейчас…

— Но зато теперь я знаю, что нелепо было бы идти в горы. Ведь я могу попасть в руки жестоких разбойниц. И потому у меня уже нет желания и задавать тебе иные вопросы. Хотя, думаю, наступит завтра, проснется моя глупость, и я вновь предстану перед тобой в поисках ответов.

— И я буду рад дать тебе эти ответы, добрый и почтительный юноша… Как рад буду тому, что ты сможешь заплатить за ужин…

«За любые сплетни надо платить, старый хитрец, — усмехнулся Али-Баба, отдавая плату трактирщику. — Но теперь надо найти Суфию и рассказать им все, что я сейчас узнал.»

Али-Баба вышел в теплую ночь и только в этот миг осознал, что не ведает о прекрасной хозяйке сокровищ ничего. И, значит, все сплетни должны будут дождаться утра.

«И я тоже должен буду дождаться утра… Хотя бы для того, чтобы увидеть удивительнейшую из женщин…»

Суфия мечтала найти ответ на свой вопрос — вернее, на целую вереницу вопросов: и почему они, ее сестры по несчастью, так похожи на нее, и почему их так много, и почему, Аллах всесильный и всевидящий, их всех бросили одновременно — какое-то злое поветрие, быть может, неизлечимая болезнь напала на всех мужчин города (и еще одна мысль беспокоила Суфию, должно быть, пока об этом не подозревающую, — не поразит ли сей странный недуг юного Али-Бабу…).

Хатидже, незрячая колдунья, которая знала, казалось, все на свете, слушала девушку и размеренно кивала. Глаза ее были прикрыты, но было ясно, что она вовсе не дремлет, что напряженно вслушивается в неторопливый рассказ Суфии, улавливая не только явный, но и скрытый смысл ее слов. Поведала Суфия о том, как нашла пещеру, как суровые каменные стены помогли ей, раскрыли глаза на величие и чудеса мира, и о том, как обрадовалась она, узнав, что горы готовы подарить ей еще тысячу и тысячу удивительных приключений. Закончив собственную историю, Суфия начала рассказывать о своих подругах, которых постигла похожая печальная участь. Колдунья девушку не перебивала, боясь неловким вопросом потревожить ее смирившийся дух.

И вот пришел черед рассказывать о появлении Али-Бабы:

— Сначала, и это неудивительно, мы приняли юношу за горного дьявола, о котором говорил, казалось, весь город. Но когда связали его, поняли, что это самый обыкновенный человек. Да к тому же объевшийся лакомств так, что крепкий сон смежил его веки…

Впервые за все время рассказа Хатидже рассмеялась.

— Глупенькие девчонки… Конечно, это был не простой сон… Разве не знаешь ты, что пещеру, которая сейчас стала твоей тайной, и в самом деле охраняет горный дух? Наверняка это его проделки… Ибо дух этот хоть и одно из порождений Иблиса Проклятого, но справедливое и, в сущности, доброе существо.

— Но как же порождение самого Иблиса Проклятого, о мудрейшая, может быть добрым и справедливым?

— Поверь, доченька, может… Ибо он очень-очень давно поселился в горах, вернее, его поселила могущественная волшебница. Она, бедняжка, была к тому же пленницей, но превратила свой плен в свое счастье…

— Волшебница? Была пленницей? Да разве так бывает?

— Бывает, малышка, бывает… Но не о ней сейчас речь. Итак, вы связали юношу, который забрался к вам в сокровищницу…

— Да, и он поведал нам более чем странную историю о том, как его изгнала возлюбленная лишь потому, что он не угодил ей, подарив удивительное ожерелье не из тех камней, которые она любила. Говорил он и о том, что она, эта неблагодарная, похожа на любую из нас… Или что мы в чем-то похожи на нее. И это чистая правда, мы все, сестры по несчастью, действительно похожи друг на друга внешне, а характеры и голоса у нас все же разные.

— Как, думаю, разнится и отношение всех вас к своей беде.

— Да, мудрая хозяйка, как и отношение к нашей беде.

— К беде ли… — Хатидже на миг задумалась, но потом решительно продолжила: — Знай же, девочка, что ваша беда имеет имя: Умм-Аль-Лейл. И имя это принадлежит джиннии, демонице… Она проклятие для женщин и сладкая приманка для мужчин. Вот это настоящее порождение Иблиса Проклятого, его дитя и дитя его зла — мужчин она лишает способности подарить женщине ребенка. Между любовниками она сеет взаимную неприязнь, делая невозможным их счастливое соединение в священном браке. Между супругами она пробуждает раздор и разрушает семьи. Она питается силой человеческой, привязанностью и страстью.

— Ох-х, достойная Хатидже… Значит, эта коварная действительно существует. И это она увлекла наших мужчин… Но как же нам их вернуть? Как лишить ее колдовской силы?

Колдунья задумалась. Пленка, что закрывала пеленой оба ее глаза, на миг стала почти черной, и это было так страшно, что Суфия содрогнулась. Но вот Хатидже усмехнулась, погладила девушку по руке, и наваждение исчезло.

— Скажи мне, смелая Суфия, но скажи честно… Зачем вам возвращать этих презренных? Зачем вам вновь пытаться жить с изменниками?

Суфия честно попыталась ответить на этот вопрос. Сначала ей хотелось сказать, что она любит своего мужа. Но, поразмыслив несколько мгновений, она поняла, что не любит. И более того, она не уважает, презирает его. Потом подумала, что для нее и для многих ее сестер мужья были опорой в жизни… Но и это, по здравом размышлении, тоже оказалось неправдой. Ибо после того как сестры оставались одни, они не впадали в крайнюю нищету, не оказывались на улице… Глупые мужчины оставляли женам все, лишь бы соединиться с коварной соблазнительницей.

И чем больше думала обо всем этом Суфия, тем более удивлялась сама себе. Ибо ответ на вопрос колдуньи был очень странным — девушке вовсе не хотелось жить с изменником, не хотелось вновь потакать его прихотям, запоминая малейшую из них, не хотелось угождать в ожидании увидеть милостивый кивок, который только из крайней глупости можно принять за проявление благодарности. Не хотелось вновь становиться рабыней своего мужа. Ей хотелось спокойно стоять на собственных ногах и выбирать друзей и врагов лишь по собственному вкусу.

— Вот об этом я и говорила, красавица. Из тех твоих сестер, кто испытал на собственной шкуре боль и горечь предательства, думаю, не найдется ни одной, которая согласится вновь добровольно впрягаться в это ярмо. Но если захотят, то начать надо не с возвращения этих недалеких, неумных мужчин, а с того, чтобы лишить силы саму Умм-аль-Лэйл.

— Но как это сделать?

— Очень просто, дочь моя… Ты и сама знаешь ответ… Надо просто перестать рыдать и причитать, предаваться отчаянию и унынию. Ведь коварная демоница питается страстями человеческими, ей сладки отчаяние, печаль, боль… А твои сестры дарят их ей в невероятном изобилии…

— Так значит, надо перестать убиваться? Забыть старую любовь, отвергнутую и поруганную?

— Ну конечно, умница… Забыть старую. И найти новую, чистую и искреннюю. Не замутненную предательством и ложью.

— О Аллах, я не верю, что победить эту страшную джиннию так просто!

— О нет, девочка, это совсем не просто… Она будет раз за разом обманывать тебя, возвращать предателей, соблазнять прошлым… И удержаться, не прельститься рассказами того, кого некогда называла единственным и любимым, будет, о Аллах, как сложно. Но это, поверь, единственный путь. И тебе предстоит пройти его до конца…

Суфия поклонилась колдунье и встала.

— Как мне отблагодарить тебя за совет и помощь, добрейшая?..

— Ах, девочка, с тех пор как эти недостойные финикийцы изобрели деньги, благодарность всегда измеряется звонкой монетой…

Суфия улыбнулась и положила на ладонь колдуньи пригоршню золотых монет. Быть может, это была и слишком щедрая плата, — но кто в силах оценить знания? Тем более те знания, которые подарят новый день и новую надежду?

«Это призрак… — подумала Марисса, замерев от изумления. — Шейх, властелин пустыни!» Пристально вглядываясь в фигуру всадника на гнедом жеребце, скачущего через дюны в ее сторону, она нетерпеливо откинула назад волосы цвета начищенной меди. Но через секунду ветер снова спутал мягкие пряди. Стоя на вершине песчаного холма, она чувствовала, как нарастает сила ветра. Он трепал рубашку и брюки, нападал на девушку, как изголодавшийся зверь, настигший наконец свою жертву.

Когда, проиграв битву с дорогой, машина заглохла посреди пустыни, Марисса решила подняться на соседний холм, осмотреться и прикинуть, далеко ли до столицы, сверкающего легендами Андалана. Быть может, ей удастся добраться пешком… Теперь она не была уверена, что это решение было таким уж правильным; здесь, среди бескрайней пустыни, она чувствовала себя потерянной и уязвимой. Зрелище, представшее ее глазам, не утешало: золотые песчаные дюны тянулись на мили вокруг, и только у самого горизонта редкие вспышки зарниц освещали далекие скалы. По рассказам Юсефа, за этими скалами находился Андалан.

Приятель подробно описывал место, где лежит город, рассказывал, как расположены древние ворота, по обычаю открывающиеся на рассвете и закрывающиеся на закате, как лучше подъехать… Но теперь, когда разыгралась буря, она с трудом могла себе представить даже то, как ей повезет справиться с бураном. В неистовстве ветер поднимал и вихрем закручивал песок, и тогда в песчаном мареве движущиеся верхушки барханов превращались в призраки мчащихся дервишей.

Порывы все усиливались, песок вился вокруг ее ног, и Марисса подумала, что, наверное, лучше вернуться к машине под ее, хоть и слабую, но все-таки защиту. И, прежде чем спуститься вниз, в последний раз бросила взгляд на всадника на гнедом жеребце. Девушка поймала себя на странном ощущении: несмотря на отчаянное положение, в котором она оказалась, незнакомец целиком захватил ее воображение.

Всадник в ниспадающем мягкими складками белом бурнусе выглядел весьма эффектно. «Настоящий дух пустыни», — снова промелькнуло у нее в голове. Он напомнил ей героев старинных сказок, но не тех, которые знали все, а тех, что изредка рассказывала старуха Кара в таборе.

Он приближался со стороны скал и, вероятно, был уроженцем Андалана, хотя внешне больше походил на обитателя пустыни — бедуина. Однако когда всадник приблизился настолько, что она могла хорошо рассмотреть его, она поняла, что ошиблась. Волосы загадочного юноши были не темными, как ожидала Марисса, а светло-русыми, к тому же еще и сильно выгоревшими на солнце. По его одежде и манере ездить верхом можно было уверенно сказать, что это не местный житель. Девушка даже подумала, что так мог бы выглядеть ее брат Морис, если бы вдруг превратился в блондина.

«Ну, кто бы он ни был, — подумала Марисса, — мне нечего рассчитывать на его помощь. Скорее всего, этот красавчик свернет на дорогу, ведущую в деревню Юсефа». Мариссе вдруг пришло в голову, что незнакомец может чем-то угрожать ей. Может, будет лучше, если она не попадет в поле его зрения?! Похоже, ей лучше рассчитывать только на саму себя. Жизнь научила ее выбираться почти без потерь из трудных ситуаций — наверняка она и сейчас сумеет найти выход.

Осторожно ступая, Марисса спустилась с холма. Казалось, что порывы ветра вот-вот поднимут ее в воздух, словно одну из миллиона песчинок. Песок колол ее щеки, и она опустила веки, чтобы песчаная пыль не засыпала ей глаза.

— Во имя Аллаха, что вы здесь делаете? — вдруг услышала она резкий голос.

Открыв глаза, она увидела, как этот таинственный всадник ловко соскакивает с лошади всего в нескольких шагах от нее. Ветер завывал с такой силой, что заглушил топот копыт его коня.

Да, конечно, он не был уроженцем этой страны и, уж конечно, не был шейхом, властителем пустыни. А манера растягивать слова была и вовсе непривычной — так, должно быть, говаривали на континенте.

— А что, по-вашему, я здесь делаю? — раздраженно спросила она, стараясь перекричать гул ветра. — Я слышала, что нет ничего полезнее для кожи, чем песчаная буря. Вот я и решила проверить, так ли это.

Она почувствовала, что голос ее дрожит, и это только усилило ее досаду.

— Пытаюсь понять, как выбраться отсюда, пока еще не поздно.

Он сделал шаг к ней:

— Вряд ли вам повезет. Через несколько минут ветер усилится и поднимется самая настоящая буря, а вы еле двигаетесь. Должно быть, надеетесь, что впереди целая вечность!

Он крепко схватил ее за локоть:

— Пошли, надо срочно найти укрытие.

— Я как раз это и собиралась сделать, — объясняла она в то время, как он быстро тащил ее к груде камней. — Я решила вернуться к машине, чтобы спрятаться в ней от бури.

— Машина-то всего в десятке шагов, но вам это не поможет, — перебил он. — Если вы собьетесь с дороги, задохнетесь через десять минут.

Она постаралась скрыть свой страх за беззаботным смехом.

— Глупости, я прекрасно ориентируюсь даже в песках.

— Мне нравится ваша уверенность.

Он толкнул ее в укрытие за камнями, которые были едва заметны в песке.

— Оставайтесь здесь, пока я займусь Принцем.

И незнакомец повел лошадь к другой груде камней неподалеку. Марисса опустилась на песок и внезапно почувствовала, как острый страх накрыл ее жаркой волной. «Нельзя поддаваться панике, — уговаривала она себя, — скоро буря прекратится, я доберусь до машины и уеду отсюда».

Сквозь пелену песка, окутавшую ее, проступило белое пятно, и рассерженный донельзя незнакомец возник перед ней:

— Кажется, место подходящее. Но ветер усиливается, и нас может засыпать песком в любую минуту.

Она посмотрела на него с испугом:

— Неужели будет еще хуже?

«Куда уж хуже, — добавила девушка про себя, — кажется, что мир проваливается в тартарары».

Она сделала глубокий вздох и произнесла как можно беззаботнее:

— Может быть, все не так уж и плохо: с одной стороны нас защищают холмы, а с другой — камни.

— Не обманывайте себя, — проговорил он, натягивая на голову сползший капюшон бурнуса. — Бури, подобные этой, могут мгновенно переместить целые дюны и полностью изменить пейзаж. Через час на том месте, где мы сидим, может появиться высоченный песчаный холм.

— Это вы так успокаиваете меня, да? Странный способ! — с иронией произнесла Марисса.

— Мы выживем, — проговорил он уверенно, — ложитесь!

— Что? — изумилась она.

— Ложитесь. Я прикрою вас своим телом, а бурнус будет защитой нам обоим. Не самая надежная защита, но мы должны использовать все, что можем.

— Но я не…

Он не стал дожидаться, когда она закончит фразу. В следующую секунду Марисса уже лежала на спине, а незнакомец стоял над ней на коленях. Он распахнул полы бурнуса, под ним на незнакомце оказалась мягкая белая рубашка, заправленная в вытертые джинсы. «Действительно, не шейх, не владыка пустыни», — успела подумать она и тут же испытала легкий шок, ощутив тяжесть и тепло его тела. Ей было трудно дышать, так как пришлось уткнуться лицом в его рубашку, от которой исходил слабый свежий травяной аромат, смешанный с резким мускусным мужским запахом.

— Не думаю, что это действительно необходимо, — проговорила девушка едва слышно.

Он немного приподнялся, чтобы посмотреть ей в лицо. «Боже мой, — пронеслось в голове у Мариссы, — да он и вправду красавчик!» Что незнакомец хорош собой, девушка заметила сразу, но только сейчас поняла, что никогда прежде не встречала более красивого мужчину.

Черты его лица поражали совершенством, а кожа сияла золотом загара. Мягкий изгиб чувственных губ и глаза удивительно чистого синего цвета довершали его облик. Раньше девушка считала, что в глубине таких глаз всегда таится холод, а сейчас она поняла, что они могут быть теплыми, как дыхание весны. «Теплые, понимающие и мудрые», — подумала Марисса, но тут же ей пришло в голову, что «мудрые» не очень-то подходящее определение для глаз молодого решительного мужчины, которому явно нет и тридцати. Однако в глазах незнакомца было нечто неповторимое и завораживающее.

— Это необходимо, поверьте мне, — проговорил мужчина.

— Что? — девушка в смущении поспешно отвела взгляд от его прекрасных глаз и чувственного рта. — Не думаю, что вы сможете удержаться в такой неудобной позе. Может быть, вы все-таки дадите мне возможность встать? Уверяю вас, со мной все будет в порядке.

— Не сопротивляйтесь, — улыбнулся он, глядя на нее сверху вниз. И эта улыбка озарила его лицо такой нежной и участливой теплотой, что Марисса почувствовала в груди жаркую истому. — Успокойся, Цветок Пустыни. Я знаю, какая ты сильная и отважная. Ты не утратишь ни капли своей силы, позволив мне оберегать тебя всего несколько минут. Я только хочу сохранить твои прелестные лепестки.

Завывания ветра стали похожи на стенания потерянной души. Казалось, что слой песка, покрывающий их, становится все толще, и Марисса ощутила, как дрожь от пронзившего ее страха пробежала по ее телу.

— Это все очень поэтично, — еле слышно произнесла она. — Не помню, чтобы когда-нибудь прежде меня сравнивали с цветком, да еще в такой момент, когда мы оба на волосок от смерти.

Мелкие морщинки появились в уголках его глаз, когда, усмехаясь, он наклонился к ней:

— Но ты очень похожа на Цветок Пустыни. Я подумал об этом, увидев тебя на вершине холма. Ветер трепал твои роскошные медные волосы и надувал одежду, словно хотел оторвать от земли. Ты напомнила мне маленькую хризантему, хотя в тебе, конечно же, есть и сила, и твердость. Да, ты действительно Цветок Пустыни.

Он посмотрел на ее лицо, становившееся все более напряженным:

— Ты боишься? Я думал, ты шутишь, а теперь чувствую, ты вся дрожишь.

— Похоже, я боюсь. Просто я никогда прежде не попадала в песчаную бурю и не знаю, что нас ждет.

Она предприняла отчаянное усилие, чтобы справиться с дрожью, выдававшей ее страх, но с досадой поняла, что не в состоянии этого сделать.

— Только дайте мне минуту, и я буду…

— Я дам тебе времени столько, сколько тебе нужно, Цветок Пустыни, — мягко перебил он ее. — Тебе не нужно стыдиться страха. Все мы чего-нибудь боимся. Я до смерти испугался, когда увидел, как ветер пытается сбросить тебя с вершины холма. Мне показалось, что у тебя не хватит сил устоять, но был слишком далеко. Подумал даже, что может не хватить времени, чтобы добраться до тебя.

Он подоткнул полы бурнуса и укрыл ее им, как одеялом. Его щека оказалась прижатой к ее лицу. Широкий капюшон, закрывавший его голову, теперь укутывал и ее, и она вдруг ощутила себя в полной безопасности.

— Ты не умрешь еще долго-долго, Цветок Пустыни, а сейчас ничего не бойся — я с тобой, я буду держать тебя в объятиях, пока не утихнет буря.

Его голос бархатным покрывалом обволакивал ее. И Марисса замерла, загипнотизированная интимными интонациями, теплом прикосновений и чувственным запахом его тела.

— Мы переживем это вместе. Забудь о ветре, песках, буре. Думай только о том, что мы здесь, мы вместе, чтобы помочь друг другу.

Она оказалась не в состоянии думать о чем-нибудь, все это было похоже на прекрасный сон. Они лежали в объятиях друг друга так, как если бы прежде делали это сотни раз, а его слова, едва слышные, усиливали это ощущение близости. Близости? Через ткань, которая разделяла их тела, она почувствовала мягкий толчок. Это было чувственное желание, и именно она вызвала его. Этот незнакомец словно занимался с ней любовью, и это было настоящим безумием.

— Это наваждение, — произнесла изумленно девушка, пытаясь отстраниться. Однако это движение только прижало ее к его горячему телу, казавшемуся ей таким прекрасным. И она решила, что лучше лежать спокойно и не сопротивляться. — Вы сошли с ума, не хочу слышать подобные вещи.

— Разве ты слышишь угрозу в моих словах? — спросил он нежно и осторожно поцеловал ее в висок. — Если я не могу так рассеять твои страхи, попробую по-другому. Поговори со мной сама. Как тебя зовут?

Его слова с трудом прорвались сквозь путаницу чувств, охвативших ее.

— Марисса-цыганка, и я уже не боюсь.

Он усмехнулся, и она почувствовала на своем лице его теплое дыхание.

— Ну конечно, не боишься. А что ты делаешь посреди пустыни, прекрасная Марисса?

— Я спешила в Андалан, но у меня сломалась машина. Последние несколько дней я провела в гостях в маленькой деревне в пятидесяти лигах отсюда.

— У кого же ты гостила? — В его голосе зазвучали жесткие нотки.

— У Юсефа Ибрагима и его семьи.

И хотя он не мог видеть выражения ее лица, он уловил сожаление, прозвучавшее в ее голосе:

— Последние несколько недель мы с Юсефом были своего рода супружеской парой. И я подумала, что было бы неплохо отвезти его домой и вернуть семье.

— Он твой любовник? — Резкие нотки отчетливо звучали в его голосе, и это удивило ее.

— Боже мой, конечно нет. Я однажды дала ему почувствовать свое расположение, а у Юсефа какие-то старомодные понятия… Кроме того, ему пришла в голову дурацкая мысль, что кто-то должен заботиться обо мне и что никто лучше его с этой ролью не справится. Я надеялась, что дом заставит его забыть обо мне. Но все пошло не так, вот почему я и отправилась в Андалан среди ночи и совсем одна.

— Понимаю, — произнес незнакомец. Он говорил серьезно, но в его словах она услышала скрытую насмешку и мгновенно вышла из себя.

— Похоже, он так и не понял… Не понял, что ты независима, что опека только рассердит тебя. Интересно, что же ввело его в заблуждение? Не хочешь сказать мне, а, Цветок Пустыни?

— Марисса, — напомнила она сурово. Девушка уже решила, что ничего не станет ему объяснять ни сейчас, ни когда-нибудь потом. — Это не имеет значения. Мы даже не знакомы друг с другом, и вам до моих поклонников не должно быть никакого дела.

— И тем не менее мне интересно, — сказал он. — Я даже заинтригован. Ты очаровала меня с первого взгляда, более того, думаю, что не устану восхищаться… твоим строптивым нравом и твоей мягкой красой. Если не хочешь вспоминать о вас с Юсефом, может, расскажешь, что ты здесь делаешь? Поешь? Пляшешь у таборного костра?

Марисса хмыкнула — ну отчего все сразу же вспоминают таборные костры, стоит только упомянуть, что в тебе течет цыганская кровь?

— Я просто путешествую. Год в университете выдался тяжелым. А Юсеф позвал меня погостить у них дома. Я подумала, что увидеть самые богатые пески в мире — неплохой отдых, вот и согласилась. Кто ж мог знать, что мне придется сбежать от его ухаживаний, да еще так поспешно?

— Да, — едва заметно кивнул он, — такого не предугадаешь.

Он чуть склонил голову, чтобы заглянуть в ее огромные глаза. Лицо Мариссы нельзя было назвать красивым, но в изгибе ее губ проглядывало что-то чувственное, взгляд ее распахнутых глаз проникал в самое сердце. Да, такую не спрятать в тишине женской половины дома. Этого неведомого Юсефа можно понять. Можно понять и ее — слишком гордую и самостоятельную.

— Знаешь, меня удивляют твои глаза. Был бы счастлив, поверь, если бы ты улыбалась мне вот как сейчас — улыбалась и ночью, и днем.

— Не желаю слушать подобные глупости, — возмущенно произнесла Марисса.

— Прости, — сказал он, но в голосе его не чувствовалось раскаяния. — Ты говорила, что учишься?

— Да, через год буду дипломированным переводчиком. Обожаю новые места.

— Цветок Пустыни… — произнес он задумчиво. — Даже у цветов бывают корни. У нас есть время, расскажи мне про свою семью. Где ты родилась?

— Когда умерла старуха Кара, которая воспитывала меня с младенчества, меня отдали в сиротский приют, — беспечно ответила Марисса. — И все места, где я бываю, становятся для меня родными. Какой из меня Цветок Пустыни, ведь я цыганка, а у цыган нет корней. Но мне нравится моя жизнь, и я не хочу другой.

— Тебе не занимать уверенности. Никто с тобой не спорит. Оставайся такой, какая ты есть.

Он легко, чтобы не испугать ее, прикоснулся щекой к ее щеке.

— Но ведь естественно, что каждый цветок с течением дней превращается в прекрасный плод. Я бы хотел знать, как сложится твоя жизнь, Цветок Пустыни.

— Вы совершенно невероятный человек, — сказала она удивленно. — Вы так странно говорите. Вы всегда такой?

— Большую часть времени, — тихо ответил он. — Я только недавно понял, что жизнь коротка, и нельзя тратить драгоценное, отпущенное нам судьбой время на болтовню о пустяках. Теперь я даже и не пытаюсь играть словами.

— Но это не так просто, — проговорила Марисса. — Слова созданы для того, чтобы скрывать свои помыслы, а абсолютная искренность делает человека очень уязвимым.

— Но она же делает человека открытым для правды и любви, — сказал незнакомец. — И для того чтобы получше узнать таких цыганок, как Марисса-цыганка.

— Получше узнать?

— Надеюсь, если я буду откровенен с тобой, то и ты ответишь мне тем же. Мне хотелось бы дать тебе несколько полезных советов. Я могу рассчитывать на твое внимание?

В эту минуту она верила, что с этим необычным человеком возможно все что угодно. Его голос был сладок, как мед, а то, что он говорил, причудливо соединяло волшебную сказку и реальность.

— Полагаю, ничего не изменится, даже если я скажу «нет». Ведь то, что мы совершенно незнакомы, не имеет для вас значения?

— Почему же? Я всегда знал, чего хочу, и мое желание осуществилось, когда я поднял голову и увидел тебя, Цветок Пустыни, стоящую на вершине холма. Да, мое желание исполнилось.

Девушка слегка пошевелилась, и он догадался, в чем была причина ее беспокойства.

— Хорошо, я перестану, — сказал он, довольно усмехаясь. — Я знаю, ты к этому еще не готова. Но согласись, что наша болтовня отвлекла тебя, держу пари, ты и о буре уже почти забыла.

Марисса с удивлением обнаружила, что так оно и есть — она почти забыла о буре, бушевавшей над ними, ее больше волновало то, что происходило в их маленьком укрытии. Но тут девушка расслышала, что ветер стал завывать куда громче и неистовей, и ее страх, было покинувший ее, вернулся снова.

— Да, становится хуже. — Он словно читал ее мысли. — Полагаю, буря достигнет наибольшей силы через несколько минут.

Он опустил руку в карман, достал чистый носовой платок и накрыл им нижнюю часть ее лица. Марисса почувствовала запах диких трав с легкой примесью лимона.

— Песок может проникнуть в наше укрытие. Нужно поберечь рот и нос.

— А как же вы? — спросила она с невольным участием.

— У меня есть защита, — сказал он, с удовольствием зарываясь лицом в короткие кудри на ее виске. — Нежный букет шелковых хризантем, полагаю, это «Кэнзо».

Это и в самом деле были духи «Кэнзо». То, что он угадал запах, удивило Мариссу. Странно, что дикарь настолько осведомлен.

«А почему бы и нет? — подумала она. — Этот необыкновенный мужчина должен разбираться в духах — клянусь, существуют женщины, которые дарят ему свое внимание».

Эта здравая мысль почему-то повергла ее в уныние.

— Что так огорчило милую красавицу? — спросил он с легкой досадой. — Ты не даешь мне возможности отвлечь тебя.

— Но я не… — начала она.

— Подожди, я придумал кое-что… Это наверняка поможет, — перебил он, засмеявшись. — Я всегда знал, что деяния лучше слов. Надеюсь, теперь твоя голова будет занята совсем другим.

Он медленно опустился вниз и, тесно прижавшись, удобно устроился в колыбели ее бедер, и это получилось так естественно, как будто он вернулся к себе домой.

— Я уже говорил тебе, что стараюсь быть совершенно искренним всегда, когда это необходимо.

Она прерывисто вдохнула, так как не могла не почувствовать силу его желания.

— Да как вы смеете?! — задохнулась она от возмущения и растерянности.

— Неужели я тебе совсем не нравлюсь, Марисса? Я не кажусь тебе сексуальным? Это странно, обычно женщины чувствуют это сразу.

Он тихонько сжал губами мочку ее уха, и эта неожиданная легкая ласка заставила ее затрепетать.

— Знаешь, девочка, ты очень привлекательна. Не хочу тебя обманывать, но если бы мы находились на коралловом рифе в Индийском океане во время шторма, то и тогда я испытывал бы те же чувства.

— Будет лучше, если вы опять вернетесь к разговорам о цветах, — проговорила Марисса едва слышно.

— Слишком поздно, — усмехнулся он. — То, что ждет нас впереди, кажется мне более занимательным. Любовь моя, я не собираюсь тебя ни к чему принуждать. Но я хочу тебя, и будет лучше, если ты ответишь мне взаимностью. Поверь, я тебя не разочарую.

— Разве у меня есть выбор? Похоже, ничего другого мне не остается.

— Хорошая мысль, — нежно прошептал он ей в самое ухо. — А теперь попытайся представить все приятные мелочи, которые я бы хотел проделать с тобой. А если твоей фантазии не хватит, я помогу тебе — раскрою кое-какие секреты.

«Господи, он сведет меня с ума, прежде чем нас засыплет этим чертовым песком!» — в панике подумала Марисса. Ни о чем другом она и думать не могла. Она чувствовала только тепло его тела, запах полыни, мускуса и каких-то пряностей, исходящий от него, и слышала только его нежный чувственный шепот. То, как он говорил, растягивая слова, было завораживающе порочно и восхитительно в одно и то же время. Никогда прежде ничьи слова не вызывали в ней такого трепета. Марисса уговаривала себя, что все его страстные речи объясняются очень просто — этот белокурый шейх намерен любым способом развеять ее страхи. Уж лучше она будет лежать тихо, и пусть он продолжает рассказывать ей свои сказки, пусть звуки его еле слышного голоса сладко обволакивают ее. Ей казалось, что в этом нет ничего опасного. Для девушки, которая, как говорили, больше похожа на сорванца-мальчишку, чем на обворожительную красавицу, это была приятная возможность почувствовать себя настоящей принцессой. Марисса немного успокоилась. В глубине души она была уверена, что этот загадочный человек не таит в себе угрозы и не сделает ничего такого, что противоречило бы ее собственным желаниям. Но его возбуждение предупреждало Мариссу, что может быть и другое объяснение.

Она ощущала тепло, исходившее от него, и чувствовала влагу на его виске. Марисса не могла разобраться, чем это вызвано: коварством бури или соблазнами картин, которые он рисовал, но дыхание ее участилось. Вслушиваясь во все более смелые подробности, девушка даже повеселела и решила, что он действительно прекрасно сочиняет.

Он вдруг рассмеялся:

— А тебе это понравилось. Обещаю, что мы обязательно все это попробуем проверить на практике, хотя перед этим придется немного потренироваться.

И он еще крепче обнял ее.

— Если тебе это нравится, то я готов тебе открыть кое-что еще. Это я приберег как самое последнее и эффективное средство.

И снова его прерывистый страстный шепот заставил ее покраснеть от стыда.

Некоторые вещи, о которых он говорил, были настолько необычными, что Марисса только смеялась, зато другие — настолько возбуждающими, что ее охватывал доселе неведомый ей разгорающийся огонь желания. И все это вместе так сильно захватило ее воображение, что она удивилась, когда незнакомец неожиданно умолк. Она нетерпеливо ждала продолжения и вдруг обнаружила, что тело его напряглось и словно застыло в неподвижности. Незнакомец весь превратился в слух. Марисса старалась понять, что он хочет услышать, когда вдруг поняла, что вой ветра смолк.

— Буря миновала, — сказал он и поднял голову. — Мы можем подниматься. Ты разочарована? Я дошел только до трети наставления для молодых супругов. А о японских трактатах пока даже не вспомнил. Ну ладно, может быть, в следующий раз нам повезет больше. — Он вопросительно поднял брови: — А может быть, ты предпочла бы не прерывать наших занятий?

— Нет, я полагаю, что ты и так слишком далеко зашел, — поспешно ответила она. И повторила про себя: «Слишком далеко для меня». — Мне кажется, лучше нам выбраться из укрытия и посмотреть, смогу ли я найти свою машину среди песка.

— Ну что ж, раз ты настаиваешь… — Он огляделся. — Закрой глаза. Над нами, похоже, два локтя песка, и, когда я встану, все это может обрушиться на тебя.

После этих слов он с усилием поднялся. Марисса едва успела последовать его совету, как на нее потекли потоки песка. Несмотря на носовой платок, все еще закрывавший ее нос и рот, Марисса начала чихать и кашлять. Оглядевшись, она с ужасом представила, что было бы, если бы ее не защищало сильное тело незнакомца. Она и не предполагала, как близки они были к смерти в те минуты, когда он так легкомысленно развлекал ее. Внезапно от пронзившего ее страха ноги перестали держать ее и она рухнула на песок.

— Мы потеряем черт знает сколько времени, прокладывая дорогу через все эти песчаные завалы, пока найдем твою машину. Где ты ее оставила?

— В полумиле отсюда, но стоит ли вообще идти туда?! Я же говорила, джип сломался. — Она вопросительно подняла брови. — Хотя, если можно по-быстрому его починить…

— Ну, об этом можно было бы даже не вспоминать, — покачал он головой. — Я абсолютно не разбираюсь в машинах и не смог бы даже поменять свечи зажигания. Я только подумал, что, может быть, ты хочешь забрать что-нибудь ценное из машины, прежде чем я увезу тебя в Андалан.

— Ничего по-настоящему ценного у меня нет… Быть может, только одна вещь, которую я действительно хотела бы взять с собой, — моя гитара.

— «Старая подруга»? — понимающе спросил он.

Марисса кивнула.

— «Старая подруга». — Она наконец поднялась на ноги. Ее низкие ботинки были полны песка. — Может быть, я спущусь и возьму ее, пока ты сходишь за лошадью? Твой скакун, должно быть, слишком резв. Хорошо, если он не ускакал, оставив нас здесь, а то нам придется добираться на своих двоих.

Незнакомец отрицательно покачал головой.

— Я приказал ему лежать, — с уверенностью ответил он. — Мы со стариной Принцем понимаем друг друга. Он все еще там. Но ты иди в любом случае. Я должен снять попону, которую накинул ему на голову, и немного успокоить его, прежде чем поведу через пески.

Он скрылся за камнями, и вскоре до нее донеслось призывное ржание.

Осторожно пробираясь через барханы, Марисса с удивлением качала головой. Она подумала, что человек, который оставил лошадь в одиночку пережидать такую чудовищную бурю, не сомневаясь, что она никуда не денется, должен быть очень уверен в себе. Вспоминая только что пережитое, девушка еще раз убедилась — так оно и есть. Он уверен в себе и всем, что его окружает.

Открытый джип был похож на игрушечную машинку, которую маленький хозяин наполнил до краев песком и бросил, увлекшись другими игрушками в песочнице. В паре шагов от него лежала груда сумок и огромный рюкзак, а рядом на коленях стояла Марисса-цыганка, прижимая к груди разбитую гитару, словно это был раненый ребенок. Она была так поглощена своей бедой, что не видела и не слышала ничего кругом.

— Марисса. — Он произнес только ее имя, но в его голосе было столько нежности… Похоже, он понимал все, что она сейчас чувствовала. Девушка подняла глаза и увидела его с поводьями в руках, рядом переступал его красавец скакун. Ответный взгляд белокурого шейха был полон тепла и сочувствия.

— По правде говоря, это не очень ценная вещь. — Она почувствовала, как непрошеные слезы текут по щекам. Она дотронулась до одной из трещин на поверхности гитары. — Но я всегда возила ее с собой, а теперь она разбита.

Марисса взглянула на него невидящими глазами.

— Я купила ее давным-давно. Мне было тогда пятнадцать лет, и я работала в кафе рядом с заправкой. Я никогда ничего так не хотела в своей жизни, как эту гитару, которую увидела в витрине магазина. — Она сделала глубокий вздох и помотала головой, как будто бы отгоняла пугающее видение. — Глупо, да? Она и сейчас для меня так же много значит, как тогда.

Он опустился на колени рядом с ней. В глазах она разглядела ту же нежность, как тогда, когда он держал ее в своих объятиях.

— Совсем не глупо. У каждого из нас бывают мечты, которым суждено сбыться. Но и после этого они остаются с нами… Вот так, кариссима…

— Кариссима, — как эхо повторила девушка, чувствуя, как печаль ее тает, а боль утихает. Она чувствовала, как с каждой минутой тепло его глаз наполняет ее силой, любовью и спокойствием.

Марисса ощутила, что справилась с собой, затем бережно упаковала гитару в чехол. Она думала о том, что этот незнакомец, спасший ее от гнева песков, обретает над ней все большую власть. Девушка почувствовала, что ей хочется убежать от этого человека, от необъяснимой близости, которая против ее воли возникла между ними, от тех, прежде незнакомых, чувств, которые он пробуждал в ней.

— Какая же это была сильная буря, если все вещи выбросило из машины и разбросало в разные стороны. — Она не смотрела на него, пока поднималась на ноги и шла к машине, чтобы положить гитару на заднее сиденье. — Теперь я готова ехать. Мы ведь не можем захватить с собой весь скарб, поэтому придется подождать, пока мой джип отбуксируют в Андалан.

Она улыбнулась.

— Боюсь, тебе не повезло, — ответил он, собирая и складывая в машину рюкзаки. — Но у нас в Айлате есть небольшой автопарк и механик. Никаких проблем с починкой и транспортировкой, думаю, не будет.

«Айлат, — повторила про себя девушка. — Значит, и место, где живет шейх, тоже необычное. У него, наверное, и гарем есть. Я должна об этом помнить». Она повернулась и быстрым шагом пошла к красавцу жеребцу.

— Разумеется, я возмещу вам все убытки, как бы это ни было дорого. У вас и так уже достаточно из-за меня неприятностей.

Он не спеша догнал ее, на его лице светилась улыбка.

— Никаких неприятностей, Цветок Пустыни. Ты не поверишь, должно быть, но я с удовольствием тебе помогу.

Марисса повернулась к нему лицом и нахмурила брови.

— Послушайте, я не нуждаюсь в такой рыцарской галантности, — нетерпеливо проговорила она. — Я знаю, что вы просто развлекали меня, чтобы я не испугалась бури. Можно больше не продолжать.

— Какая же ты умница, — проговорил он тихо, обнимая ее за талию и легко сажая в седло. — Но на этот раз ты ничего не поняла. Я был как никогда серьезен.

— Вы не могли говорить всерьез, — растерянно повторяла она, пока он усаживался у нее за спиной. — Это настоящее безумие, мы совершенно чужие друг другу люди. — Она рассеянно провела руками по волосам. — Господи, да я не знаю вашего имени, не знаю, где вы живете…

Он дернул за поводья и пустил коня рысью.

— Я живу в Айлате, столице Андалана, в четырех лигах отсюда, — спокойно ответил он, обнимая ее за талию, чтобы она не упала. — И зовут меня шейх Селим.

— Так, выходит, вы должны знать эти места, как свой дом?..

— Это так, красавица, — это и есть мой дом.

Глаза девушки сузились.

— Но тогда, о властитель, скажите мне, что это за скалы вон там, на полудень?

— Скалы? Здесь нет никаких скал. — Шейх пожал плечами, но не обернулся.

— Вон там, обернись, глупый шейх. — Пальчик девушки чуть подрагивал.

Селим в который уж раз пожал плечами, но все же решил обернуться. Он знал, знал эти места воистину как свою курительную! Здесь не могло быть никаких скал, ибо пустыня тянулась на полудень до заповедных границ с царством Мероэ, о котором эта упрямая красавица, конечно, знать тоже не могла.

Там, куда неотрывно смотрела юная цыганка, и в самом деле высились скалы. Подножия их утопали в песках, а контуры колыхались — нагретый воздух превращал скальные твердыни в неясное марево, почти мираж.

— Аллах всесильный, — изумленно прошептал Селим, — здесь не может быть никаких гор, никаких скал… Здесь лишь пески, пески до…

— Однако вот они, скалы, — со смешком ответила Марисса. — И, выходит, ты, незнакомец, вовсе не так хорошо знаешь эти места.

Селим не пытался возражать — вряд ли он вообще слышал, что говорила девушка. Он видел перед собой то, чего не могло быть, и пытался понять, мираж перед ним или настоящие горы…

Тропинка, едва заметная даже для следопытов, теперь петляла среди камней. Вон она стала подниматься выше, потом еще выше, потом пески остались позади. Теперь цокот копыт был отлично слышен… Должно быть, этот звук и привел в себя Селима.

— Клянусь, здесь не может быть никаких гор!

— Но это и на мираж не похоже!

— Да, на мираж это более чем не похоже…

— Смотри, а вон там, впереди, видишь скалу? Она совсем черная…

— Да, она больше похожа на дыру, чем на гору. — Голос Селима задрожал. — «Черная скала, словно дыра, вела его через сказку в самое сердце страха…»

— Что это?

— Так, Цветок, начинается давняя-предавняя сказка о пещере, полной сокровищ…

— Пещера Али-Бабы… — фыркнула Марисса.

— Воистину так, пещера Али-Бабы.

— Пещера, полная сокровищ… Совсем неплохо было бы найти в нее вход…

Глаза девушки горели нешуточным азартом.

— Эх ты, глупая девчонка, — укоризненно покачал головой шейх. — Вместе с сокровищами мы можем найти и нешуточные бедствия… Если, конечно, сказка правдива во всех своих подробностях…

— Должно быть, ты сказочно богат. А вот мне дюжина-другая отборных алмазов не повредит…

Шейх ухмыльнулся:

— Пусть я и не беден, но, думаю, дюжина-другая алмазов не может повредить никому. Даже самому богатому из богачей мира. Говорили, красавица, что именно там, в пещере Али-Бабы, прячутся и все беды мира…

— Шкатулка Пандоры, — усмехнулась девушка. — Но ведь она опустела, когда эта умница полезла в нее своими жадными руками.

— У нас говорят: «ларец Хамиды», — ответил Селим. — А еще говорят, что он все время пополняется, ведь мир горазд на изобретение всяких дрянных штук.

Девушка лишь кивнула в ответ, но не успела сказать ни слова. Скакун шейха остановился — и остановился именно у той самой непроницаемой черной скалы. Которая при ближайшем рассмотрении оказалась вовсе не такой и черной, скорее, темно-темно-серой. В лучах солнца поблескивали тяжким металлическим отсветом прожилки из неведомого полупрозрачного камня.

— Смотри, шейх, вон там, внизу!

Она соскользнула с лошади и присела у подножия скалы. Желтая, писанная старой охрой вязь казалась просто еще одной каменной жилкой, стекающей по скале. Но Селим легко причитал слова, которые заставили его вздрогнуть.

— Ты знаешь, что здесь написано? — Голос девушки прозвучал настоящим громом.

— Знаю…

— Так прочти!

— Думаю, мой Цветочек, нам следует немедленно убираться отсюда!

— Убираться?! — воскликнула девушка. — Мне кажется, что ты трусишь, гордый шейх. Что мы с тобой поменялись местами, и это я стала уверенным мужчиной, а ты превратился в перепуганную бурей девчонку.

— Может быть… Должно быть, я трушу…

— Но отчего? Что тут написано такого? Отчего ты стал похож на трусливого зайца?

— Тут написано: «Сезам, по велению сердца, откройся!»

Не успел Селим договорить, как скала с едва слышным шорохом сдвинулась. Открылся высокий узкий коридор, зовущий куда-то в глубины.

— Мамочка… — прошептала Марисса. Только сейчас она поняла, что сказка превратилась в быль, и быль отчего-то страшноватую.

Селиму тоже было не по себе — он отлично помнил сказку, которую не раз слышал от своей кормилицы. Судя по всему, сказка эта была чем-то очень дорога достойной Айше, ибо она могла ее рассказывать вновь и вновь. И рассказывала бы, если бы давно уже выросший Селим не останавливал ее самым непочтительным образом.

— Клянусь бородой пророка, сейчас из-за скалы появятся разбойники… — прошептал он.

— Зачем?

Голос девушки дрожал — и неудивительно. Конечно, мир шел вперед семимильными шагами, но представить, что странный набор слов сможет заставить двигаться скалу, она не могла.

— Что «зачем»?

— Зачем разбойники появятся?

Селим остановился и с удивлением обернулся на спутницу.

— Потому что так говорит старая-старая сказка. Я могу с тобой поспорить, девочка, что ты об этой сказке только что услышала…

— Конечно. — Марисса независимо пожала плечами. — Конечно, только что. Ну откуда дикарка-цыганка может знать сказки какого-то затерянного в песках народца?..

Селим покачал головой, но ничего не сказал. Не время было сейчас, на пороге тайны, быть может, невероятно древней, рассказывать недалекой и неучтивой девчонке об истории его великого народа и его, этого народа, прекрасных сказках. Быть может, потом…

— Народца?! — загрохотал голос в каменном коридоре. — Никчемная букашка смеет называть сказками забытого народца подлинные события, кои произошли всего несколько мгновений тому?

Шейх застыл. Позади, он почувствовал это, дрожь пробежала по спине невоспитанной девчонки, посмевшей разгневать самого духа гор. «Аллах всесильный, — Селим вынужден был поправить сам себя. — Какого духа гор? Откуда здесь горы? Какой дух?.. Мир движут вперед атом и сталь, а я вспоминаю сказки, о которых забыли уже и самые древние из стариков!..»

— Самые древние из стариков… Ты рассмешил меня, мальчик…

— Кто это говорит? Чем ты рассмешил его, шейх?

Селим молчал. Должно быть, следовало попытаться заговорить с этим громкоголосым невидимкой, но страх, тот самый коварный липкий страх, которого шейх Селим не испытывал уже, должно быть, добрый десяток лет, заставлял его молча идти вперед, считая шаги и настороженно оглядываясь по сторонам.

Коридор оказался разломом — вверху виднелись облака, со скал свешивались плети омелы…

Место выглядело более чем странно — Селиму стало казаться, что он шагает не по песку, укрывающему тропу вдоль скального разлома, а по мягкой ковровой дорожке, углубляясь не в горы, а в древнюю сказку… Отчего-то звука шагов не было слышно вовсе, но пение птиц раздавалось все громче, а аромат цветущих трав доносился все отчетливее.

— Еще шаг, и мы выйдем в розарий, — прошептала сзади Марисса. — Клянусь, я слышу аромат любимого сорта директрисы сиротского дома…

— Я бы сказал, что впереди нас ждет цветущая весной степь…

— И вы оба правы, мои невежественные гости. — Тот самый голос, который всего миг назад звенел негодованием, становился все тише и ближе. Так мог бы разговаривать человек, поспешающий навстречу.

Селим оглянулся. Он ожидал увидеть страх на лице девушки, быть может, недоумение. Но с удивлением разглядел почти детский восторг и даже нетерпение — Марисса, похоже, готова была увидеть самую необычную из сказок в своей жизни.

— Твои гости?

— О да, мой юный друг! Мои гости!

— Но, если ты ждешь нас в гости и собираешься накрыть стол, полный яств, назови свое имя! Мы же должны знать, чей хлеб преломляем!

— Это справедливо, шейх. — Теперь голос звучал совсем рядом. Не было в нем больше ни гулкого негодования, ни пугающего грохота. — Зови меня Сезамом.

— Сезамом? Так ты всего лишь сладкий пирожок?

Казалось, сами стены разразились оглушительным хохотом.

— Нет, маленький невежественный человечек! Я тот, кто рожден великой магией, кто сопровождал в пути великую волшебницу, и тот, кто стал хранителем ее тайны! Я Сим-сим, горный дух!

В грохоте голоса утонули все иные звуки. Медленно сдвинулся еще один громадный камень, и незваные гости ступили в сверкающую сотнями светильников обширную пещеру.

— Аллах всесильный! — Шейх не мог найти слов. И от восхищения, и от изумления, и еще, пожалуй, от едва теплившегося страха.

— Нет, мой друг, не Аллах, а всего лишь я, горный дух…

Селим ухмыльнулся.

— О да, конечно, ты… Ты собрал здесь все тайны мира…

— И все его сказки, и все сокровища… — В голосе духа теперь звучала усмешка. — Тебе же, о шейх и хранитель, лучше многих известно, что вокруг этих заповедных гор, открытых лишь избранным, давно уже расстилается сухой и нелюбопытный мир. И миру сему нет никакого дела до сказок, которыми некогда питался разум любого из малышей, как нет дела и до легенд или мифов. Если, конечно, в них не рассказано подробнейшим образом, как посреди шумного города найти огромный клад.

— Увы. — Селим кивнул. — Сие мне ведомо. Скажу тебе по секрету, даже когда такой миф вспоминается, его тут же дружно нарекают старым и лживым… И потому не пытаются ни найти клад, ни даже рассказать о нем тому, у кого есть желание клад этот откопать.

— Неверие…

— Говорят, мой невидимый хозяин, что человечество взрослеет и называет глупыми давние сказки…

Селиму показалось, что невидимый его собеседник пожал плечами. Марисса, не пытаясь прислушаться к беседе, робко шла вдоль одной из стен. Она не решалась коснуться многоцветных ковров, что висели на деревянных колышках, лишь подносила к ним руку; не решалась взять ни кувшина, ни чаши, которые в изобилии стояли на золотых с яркой эмалью подносах; боялась даже понюхать фрукты, коими полны были тяжелые блюда.

— Клянусь, это пещера Али-Бабы… — наконец прошептала она.

Смех неведомого хозяина стал ей ответом.

— Нет, моя прекрасная, но робкая гостья. Пещера эта, ты права, некогда служила приютом и Али-Бабе, как служит она сейчас приютом вам.

— Так я не ошиблась? — отчего-то испуганно спросила Марисса.

Но вместо невидимого хозяина ей ответил Селим:

— Не ошиблась. Должно быть, мы угодили в самое сердце старого мифа… И теперь боимся признать это. Клянусь, кинжалов, подобных вот этому, — он благоговейно взял в руки нож-крис, сверкнувший злым алмазным отблеском, — не встретишь уже нигде. Нигде, кроме заповедной пещеры, полной сокровищ, кои оставили здесь многие сотни лет назад кровожадные разбойники.

И вновь раздался смех — так раскатисто хохотать мог бы человек, с удовольствием слушающий лепет трехлетнего малыша и радующийся не только словам, но и смыслу, который малыш пытается в свои слова вложить.

— Нет, мой незваный, но долгожданный гость! Никто из кровожадных людишек никогда не касался этих безделушек. Никто не приносил их сюда, как мало кто может вынести их отсюда.

— Никто не может вынести? — недоверчиво спросил Селим.

— Никто. — Должно быть, невидимый горный дух кивнул. — Без моего, разумеется, разрешения.

— С твоего разрешения… Выходит, если с тобой договориться, можно забрать и вот этот ларец, полный сказочно прекрасных украшений, и вот тот сундук, в котором я вижу изумительные ткани…

— Да, мой гость, если со мной договориться, все это можно будет вынести. Ведь как-то же попали в мир и бесценные алмазы, теперь украшающие скипетры и державы великих правителей. Как-то же появились среди людей и неповторимо прекрасные картины…

— Так «Одинокая звезда»?..

— Да, и «Одинокая звезда», изумительный и синий, и «Великий Могол», и кроваво-красный рубин Цезаря, и неповторимый Куллинан… Все они когда-то квартировали здесь. Как теперь еще ждут своего часа многие иные.

— Но говорят, что Куллинан нашли на самом полудне Африки, что раб поплатился жизнью за свою находку…

— Говорят, — должно быть, вновь кивнул горный дух. — Но мало ли что говорят. Все это не более чем легенды.

Марисса не принимала участия в беседе. Она все ходила вдоль стен, все заглядывала в дальние коридоры, все присматривалась к сокровищам. И наконец решилась. Робко опустила руку на горку персиков, нерешительно взяла один из них и зачем-то понюхала.

— Он спелый, красавица. И ждал того, кто решится вкусить плодов земли…

— Он должен был давно уже сгнить, — пробормотала прагматичная Марисса.

— Нет, моя недоверчивая гостья. Он не может сгнить, ибо не принадлежит миру, давшему тебе жизнь. А потому он будет столь же прекрасен и спел и через сотню лет по вашим часам. Ибо время в моей пещере течет иначе…

Марисса откусила ломтик и с наслаждением закрыла глаза — да, именно таким и должен быть настоящий персик, из какой бы далекой сказки он ни появился.

Селим же расслышал второй смысл слов и переспросил:

— Выходит, что мы сейчас не в том мире, где родились?

— Отчего же? И в том мире… и в этом. Моим гостям я дарю возможность увидеть многое, побывать не только в прошлом, но и в грядущем, полакомиться сластями, о которых забыли, и теми, которые придумают лишь через добрую сотню лет.

— Но это все лишь услада тела… А как же дух? То, что отличает человека от зверя?

— И это есть у меня, о любопытный шейх. Для тех, конечно, кому этого хочется. Кто помнит, что он также и духовное существо. Что ему дано не только обширное чрево, но и жадный до знаний разум.

— Однако таких совсем немного…

— О да, более чем мало. Однако они есть — ведь и ты задал мне сей вопрос.

— Странное местечко, — проговорила Марисса, вернувшись к Селиму. Она опустилась на гору ярких подушек и с удовольствием взяла второй персик. — Мне кажется, что здесь есть все: все тайны мира, все его сказки и все удовольствия… А время, похоже, течет мимо этих скал…

Селим кивнул и опустился на низкую кушетку, укрытую толстыми мехами. Сидеть было невероятно уютно и удобно.

— Странное место, ты права. И загадочное…

— Я была бы не прочь услышать какую-нибудь из здешних сказок, честное слово.

— А почему ты не хватаешь пригоршнями украшения из вот этого сундука? — Крышка ближайшего к девушке ларца распахнулась, явив взору сотни и тысячи серег, перстней и диадем. — Или из вот этого? — Распахнулась крышка соседнего.

— А! — Марисса отмахнулась от вопроса. — Я терпеть не могу все эти блестящие побрякушки. Скажу по секрету, иногда оружие, или удобные башмаки, или прекрасная песня мне куда милее, чем все золото мира, пусть на него и можно купить спокойную жизнь до конца своих дней. Купить и сдохнуть от скуки…

— Какие странные у меня сегодня гости, — проговорил невидимый дух. — Должно быть, времена и в самом деле изменились. И Али-Баба, о котором вспомнил ты, шейх, отчего-то не бросился на золото, предпочтя сокровищам любовь мудрой Суфии, отчего-то и Эриния, некогда нашедшая здесь приют, с удовольствием копошилась в книгах…

— Мир меняется все время, мудрый невидимка, — ответил ему Селим. — Иногда человеку дано понять, что сокровища не есть цель, а есть лишь средство для достижения цели. Хотя это, увы, дано понять далеко не всем и далеко не всегда.

Горный дух хмыкнул. Селим подумал, что некогда, должно быть, это был человек мудрый и наблюдательный, неторопливый в решениях и жадный до новых знаний… Быть может, мудрец, любящий не только процесс постижения истины, но и жизнь во всех ее проявлениях.

— Не будет ли любезен уважаемый хозяин сего удивительного места поведать нам о себе?

Горный дух откровенно расхохотался.

— Отчего ты, мой почтительный гость, заговорил столь витиевато?

— Не знаю, о Сим-сим. Должно быть, место навеяло подобные мысли — витиеватые и неторопливые.

— Конечно, я расскажу вам… Если хотите, считайте это сказкой. Если нет…

— Думаю, уважаемый, мы сочтем это не сказкой, а странной, непривычной нашему разуму былью.

— Да будет так. Знайте же, жил на свете многие тысячи лет назад в каком-то из миров колдун, именуемый Мернепта…

Умолк тихий голос Сим-сима, усердного Сезама, хранителя пещеры и ее сокровенных тайн.

— Удивительно, — проговорила Марисса, — никогда еще сказка мне не казалась такой правдивой, такой… похожей на обычную жизнь.

— Не думаю, мой Цветок, что это была сказка. Должно быть, некогда и не очень умный колдун, и эта сильная духом девушка, и тот любитель женщин жили на самом деле. Быть может, они в каком-то смысле живы и посейчас.

— Не сомневайся, юный шейх. Они живы и посейчас — живы уже хотя бы потому, что мы о них вспоминаем.

Селиму стало не очень уютно после этих слов невидимого духа — ему даже показалось, что тень черного балахона мелькнула в дальнем углу пещеры. Услышал он и тихий девичий смех, и сочный баритон молодого Али-Бабы, вот только слов было не разобрать.

— Не бойся, мой гость. Они живы, но для тебя безвредны. Для тебя они все — не более чем отражение в бурных водах времени.

— Признаюсь, что опасаюсь я не того, что все те, о ком ты говорил, живы и посейчас. Мне страшновато, ибо и мы с Мариссой тоже, думаю, останемся здесь, пусть лишь твоими воспоминаниями. И боюсь, жизнь наша после этого непонятным образом изменится.

— Конечно, мудрый юноша. Непременно изменится, обязательно.

— Вот видишь…

— Но опасаться этого не следует. Ведь даже если бы я не показался вам с девчонкой, не показал бы входа в тайну, жизнь бы ваша все равно изменилась бы. Она меняется и вслед за нашими желаниями, и вне зависимости от наших поступков. Судьба любого в этом мире и за его пределами более похожа не на ручеек, один из многих в могучей реке жизни, но на калейдоскоп, причудливо меняющийся каждый миг просто потому, что какой-то шутник, иногда и ты сам, не в ту сторону повернул эту загадочную игрушку.

— М-да…

Холодок пробежал по спине шейха — он уже свыкся с мыслью, что пыльная буря подарила ему вход в сказку, свыкся и с самой этой сказкой. Но Селиму неприятна была мысль о том, что хранитель этой сказки столь безжалостно разрушит его, наследника и будущего властелина, веру в собственные силы и собственную судьбу.

— Услышь меня, юный Селим. Услышь и пойми, что не сегодня изменилась твоя судьба, и не я, открывший тебе на это глаза, изменю ее. Ты сам волен распоряжаться своей жизнью.

— Волен?..

— Конечно, ибо ты сам всегда поворачиваешь калейдоскоп, заставляя цветные осколки твоего мира поворачиваться каждый раз новыми гранями. Кто знает, что есть большая сказка — моя гостеприимная беседа или твоя обычная жизнь, жизнь наследника маленького царства…

— Ты хочешь сказать, о мудрый невидимка, что…

— Да, юноша, я хочу, чтобы ты знал — жизнь каждого под этим небом может быть куда удивительнее любой сказки. И что сейчас лишь началась ваша сказка — твоя и этой прекрасной цыганки…