Глава 10

Я даже не понимаю, как мне удается так быстро вернуться в комнату. Все, что я знаю,

это как я запер дверь своей спальни, открыл дверь кабинета, чтобы запереться там внутри,

и теперь сижу здесь, за моим столом, среди раскинутых бумаг и конфиденциальных

материалов, что встретились мне на пути, смотря на изуродованную обложку того, что я

так боюсь читать. В этом блокноте есть настолько что-то личное; выглядит так, словно

там связанные между собой самые одинокие чувства и наиболее уязвимые моменты

жизни одного человека. То, что лежит на этих страницах, она писала в течение самых

мрачных времен ее семнадцати лет, и я собираюсь получить то, что так всегда хотел.

Заглянуть в ее мысли.

И хотя меня убивают ожидания, я также четко осознаю, какие могут быть неприятные

последствия. И неожиданно становлюсь неуверенным, хочу ли я это знать. Но, тем не

менее, я делаю это. Я определенно должен это сделать.

Поэтому я открываю эту книгу и переворачиваю следующую страницу. День третий.

Я начала кричать сегодня.

Эти четыре слова пронзают меня сильнее, чем любая другая физическая боль.

Моя грудь поднимается и опускается, дыхание затруднено. Я должен заставить себя

читать дальше.

Вскоре я понимаю, что на страницах нет никакого порядка. Она, кажется, немного

сместилась в самом начале написания, и уже в конце блокнота стало понятно, что места

больше нет. Она писала на полях, над другими параграфами крошечным и почти

неразборчивым шрифтом. Есть числа, которые нацарапанные на протяжении всего,

некоторые даже повторяются снова и снова, и снова. Некоторые написанные слова

переписаны заново, обведены в круг или перечеркнуты. И почти на каждой странице есть

предложения и абзацы, которые полностью перечеркнуты.

Это полнейший хаос.

Мое сердце сжимается при малейшем осознании, что это доказательства того, что она,

возможно, испытывала. Я предположил, что она страдала все это время, запертая в

темных, ужасающих условиях. И видя это, мне хотелось оказаться не правым.

А сейчас, когда я стараюсь читать все в хронологическом порядке, мне не удается

понять ее способ нумерации страниц; систему нумерации, что создала она, сможет

расшифровать только она сама. Я могу только просмотреть книгу и прочитать кусочки,

которые наиболее понятно написанные.

Мои глаза застывают на определенном моменте.

Это странно – никогда не знать мир. Знать, что не зависимо от того, куда вы

идете, убежища просто нет. Эта угроза боли всегда будет сопровождаться шепотом.

Я не чувствую безопасности, запертая в четырех стенах, я никогда не была в

безопасности, когда меня оставляли дома и не чувствовала ее на протяжении

четырнадцати лет, когда я жила дома. Убежище убивает людей каждый день, мир уже

испытывает страх ко мне, как и мой дом, где отец запирал меня в моей комнате

каждую ночь, а моя мама кричала на меня с отвращением, из-за того, что вынуждена

меня растить.

Она всегда говорила, что это из-за моего лица.

Она говорила, что было что-то в моем лице, чего она не могла выдержать. Что-то

было в моих глазах, что, когда я смотрела на нее, меня словно и не существовало. Она

всегда говорила мне перестать смотреть на нее. Всегда кричала из-за этого. Как будто

я могла напасть на нее. Она кричала, чтобы я перестала смотреть на нее. Кричала, что

я обязана больше не смотреть на нее.

Однажды, она поместила мою руку в огонь.

Она говорила, что это для того, чтобы увидеть будет она гореть, или нет. Увидеть

– обычная ли это рука.

Тогда мне было шесть лет.

Я помню это, потому что это был мой день рождения.

Я опрокидываю блокнот на пол.

Моментально оказываюсь в вертикальном положении, пытаясь успокоить свое сердце.

Пробегаю руками по волосам, останавливая их у самых корней. Эти слова слишком

близки мне, слишком знакомы. История ребенка, который подвергается насилию со

стороны родителей. Запертый и выброшенный. Это слишком близко к моим мыслям.

Я никогда не читал ничего подобного. Я никогда не читал подобного, что

непосредственно обращается к моим внутренностям. И я понимаю, что не должен. Я

понимаю, что это, так или иначе, не поможет, не научит меня ничему, не даст мне

подсказку, где она могла бы сейчас быть. Я уже понимаю, что чтение этого сделает меня

еще более сумасшедшим.

Но я не могу удержаться и вновь тянусь к ее блокноту.

Я повернул его и снова открыл.

Действительно ли я уже сошла с ума?

Произошло ли это уже?

Как я узнаю?

Мой интерком кричит так внезапно, отчего я спотыкаюсь о собственное кресло и

оказываюсь возле стены, позади моего стола. Мои руки не перестают дрожать; лоб покрыт

капельками пота. Моя перевязанная рука внезапно стала гореть, а ноги стали слишком

слабыми, чтобы устоять на них. Я должен сосредоточиться, поскольку принимаю

входящее сообщение.

- Что? – требую я.

- Сэр, я только хотел переспросить, все ли хорошо с вами. Собрание, сэр, если конечно

я понял неправильно время, то я прошу прощения, сэр. Я недолжен вас беспокоить.

- О, ради Бога, Дэлалью, - я попытался унять дрожь в голосе. – Перестань извиняться.

Я уже в пути.

- Да, сэр, - говорит он. – Спасибо, сэр.

Я прервал связь.

А потом, взяв блокнот и засунув его в карман, вышел за дверь.

Глава 11

Я стою на краю Квадранта и наблюдаю, как тысячи лиц устремлены на меня. Мои

солдаты. Построенные в одну линию в своих униформах. Черные рубашки, черные брюки,

черные ботинки.

Без оружия.

Кулак левой руки каждого прижат к сердцу.

Я прилагаю все усилия, чтобы сосредоточиться… на внимании и поставленной мною

задаче; но мне это не удается из-за спрятанного в моем кармане блокнота, на который

давит форма, а секреты его содержания мучают меня.

Я сам не свой.

Мысли запутались в словах, которые, к тому же, не являются моими собственными. Я

должен глубоко вдохнуть, чтобы очистить голову; мой кулак то сжимается, то

разжимается.

- Сектор 45, - говорю я, выступая непосредственно на площади в микрофон.

Они тут же переместились, откинув левую руку, и поместили правый кулак себе на

грудь.

- У нас есть множество вещей, которые стоит обсудить, - говорю я, - и первая самая

очевидная. Я машу рукой. Изучаю их выражения лиц.

Их изменчивые мысли так очевидны.

Они думают, что я не более чем простой невменяемый ребенок. Они не уважают меня;

они неверны мне. Они разочарованы тем, что я стою перед ними; они злы; им противно

видеть меня живим, а не мертвым от той раны.

Но они боятся меня.

Это все, что мне нужно.

- Я был ранен, - продолжаю я, - когда преследовал двоих сбежавших солдат. Адам

Кент и Кенджи Кишимото сотрудничали в разработке плана побега, целью которого

являлось похищение Джульетты Феррарс – нашего нового оружия и важного компонента

Сектора 45. Им предъявлены такие обвинения, как незаконное похищение и удерживание

г-жи Феррарс против ее воли. Но самое главное – они справедливо обвиняются

предателями Восстановления. Когда они будут найдены – их казнят на месте.

Одно из самых простых чувств, которое можно легко прочесть – это страх. Даже на

стойком лице солдата.

- Во-вторых, - на этот раз я говорю уже чуть медленнее, - в целях ускорить процесс

стабилизации Сектора 45, граждан и предотвратить хаос, что был вызван в связи недавних

событий, к нам присоединился Верховный Главнокомандующий. Он прибыл, -

продолжаю я, - тридцать шесть часов назад.

У некоторых опустились руки. Они забыли самих себя. Их глаза широко открыты.

Окаменевшие.

- Вы должны поприветствовать его, - говорю я.

Они падают на колени.

Это странно – иметь такую власть. Интересно, гордится ли мой отец тем, что создал. Я

могу опустить тысячи взрослых мужчин на колени, сказав всего несколько слов; но только

с помощью его титула. Эта ужасная вещь, вызывающая своего рода привыкание.

Я считаю ровно пять ударов в голове.

- Встать.

Они поднимаются. А после маршируют.

Пять шагов назад, вперед, стоя на месте. Поднимая левые руки вверх, они сгибают их

в кулаки и падают на одно колено. На этот раз я не даю команду «встать».

- Готовьтесь, господа, - говорю я им. – Мы не успокоимся, пока не будут найдены

Кент и Кишимото, а г-жа Феррарс не будет возвращена на базу. Я обсужу это с

Верховным Командующим в ближайшие двадцать четыре часа; наша новая миссия в

скором времени будет четко ясна. Тем временем, вы должны понимать две вещи: во-

первых, мы должны ослабить напряжение среди жителей и напомнить им про обещание о

новом мире. А, во-вторых, быть полностью уверенными в том, что предатели Кент и

Кишимото будут найдены.

Я прекращаю говорить. Рассматриваю выражения их лиц.

- Пусть их судьбы послужат примером для вас. В Восстановлении предатели не

приветствуются. И мы не прощаем такого.

Глава 12

Один из людей моего отца ждет меня за дверью.

Я смотрю в его сторону, но не так долго, чтобы разглядеть черты его лица.

- Государство – это ваш бизнес, солдат.

- Сэр, - говорит он, - мне поручено сообщить вам, что Верховный

Главнокомандующий ожидает вас к ужину в своих апартаментах к восьми часам вечера.

- Полагаю, ваше сообщение успешно доставлено. – Я двигаюсь к двери, чтобы

открыть ее.

Он делает шаг вперед, блокируя мне путь.

Я поворачиваюсь к нему лицом.

Он меньше меня примерно на фут: он проявил неуважение; даже Дэлалью не

позволяет себе такого. Но, в отличие от моих людей, подхалимы под руководством моего

отца считают себя счастливчиками. Быть членом элитной гвардии Верховного

Главнокомандующего считается честью и хорошей привилегией. Они ни перед кем не

отвечают, кроме него.

И прямо сейчас этот солдат пытается доказать мне, что он выше по званию.

Он завидует мне. Считает, что я недостоин быть сыном Верховного

Главнокомандующего Восстановления. Практически, это написано на его лице.

Я должен сдерживаться, чтобы не рассмеяться, когда заглядываю в его холодные глаза

и вижу там черную яму, что является его душой. Рукава его пиджака засучены выше

локтя, поэтому татуировки просто выставлены на показ. Четкие черные чернильные

полосы обволакивают его предплечье, переходя в красный, зеленый и синий –

единственный цвет, что говорит о высоком звании солдата. Я всегда отказывался от этого

бредового ритуала.

Солдат по-прежнему смотрит на меня.

Я склоняю голову в его сторону и приподнимаю брови.

- Требуется, - говорит он, - чтобы вы подтвердили приглашение.

Я пользуюсь моментом, чтобы принять решение, хотя ни одно из них не является

моим.

Я, как и все марионетки этого мира, полностью подчинен собственному отцу. Это

правда, что мне приходится бороться день ото дня: я никогда не мог ответить человеку,

который держал свой кулак у моего позвоночника.

И это заставляет меня ненавидеть самого себя.

Я встречаюсь со взглядом солдата и удивляюсь, что на мгновение, если это можно так

назвать, я теряю хладнокровие.

- Считайте, что оно принято.

- Да, с…

- Но в следующий раз, солдат, вы должны находиться на расстоянии не менее пяти

футов от меня, пока не получите разрешение.

Он ошеломленно моргает:

- Сэр, я…

- Вы путаете кое-что, - обрываю я его.- Считаете, что работа на Верховного

Главнокомандующего позволяет вам иметь неприкосновенность и освобождает от правил,

что регулируют жизнь остальных солдат. Но тут вы ошибаетесь.

Его челюсть напрягается.

- Никогда не забывайте, - говорю я уже более спокойным тоном, - что если я захочу

делать вашу работу, я могу легко ее получить. Но также не забывайте, что человек,

которому вы так рьяно служите, научил меня стрелять из ружья, когда мне было девять

лет.

Его ноздри раздуваются. Он глядит прямо перед собой.

- Доставьте свое сообщение, солдат. И запомните еще одно – никогда больше не

говорите со мной снова.

Его глаза сосредоточены на точке, где-то позади меня; плечи неподвижны.

Я жду.

Его челюсть по-прежнему туго сжата. Он медленно поднимает руку, отдавая честь.

- Свободен, - говорю я.

Я закрываю дверь своей спальни и прислоняюсь к ней спиной. Мне нужна минута. Я

тянусь к бутылочке, оставленной на тумбочке, и вытряхиваю две квадратные таблетки,

затем кладу их в рот и закрываю глаза, ожидая, пока они растворятся. Темнота,

обрушившаяся на мои веки, кажется мне таким облегчением.

В памяти всплывает ее лицо, что заставляет меня прийти в сознание.

Я сажусь на кровать и опрокидываю голову на руку. Я не должен думать о ней сейчас.

У меня есть время для сортировки документов, и дополнительный стресс из-за

присутствия моего отца, с которым я борюсь. Ужин с ним должен быть зрелищным.

Душераздирающим зрелищем.

Я жмурю закрытые глаза еще сильнее и вновь пытаюсь построить стены, которые

очистят мой разум. Но в этот раз это не работает. Ее лицо продолжает появляться, а

блокнот, лежащий в моем кармане, словно дразнит меня. И я начинаю понимать, что

какая-то малая часть меня не хочет забывать о ней. Какая-то часть меня любит эти

мучения.

Эта девушка уничтожает меня.

Девушка, которая провела весь прошедший год в психиатрической больнице.

Девушка, которая пыталась убить меня своим поцелуем. Девушка, которая убежала от

меня с другим мужчиной.

Конечно, в эту девушку я и влюбился.

Я зажимаю рот рукой.

Я схожу с ума.

Я стаскиваю с себя сапоги. Оказываюсь на кровати и позволяю голове коснуться

подушки.

Я помню, как она спала здесь. В моей постели. Она проснулась в этой кровати. Она

была здесь, а я позволил ей уйти.

Я не смог.

Я потерял ее.

Я даже не помнил, как дотянулся до кармана, как взял блокнот, пока не увидел его

перед своими глазами. Смотрю на него. Изучаю выцветшую обложку, пытаясь понять, где

она смогла приобрести эту вещь. Она, должно быть, смогла украсть ее откуда-то, хотя где

это произошло, я понятия не имею.

Существует так много вещей, о которых мне хочется спросить ее. Так много, что я

хочу рассказать ей.

Но вместо этого я открываю ее блокнот и читаю.

Иногда я закрываю глаза и раскрашиваю эти стены в другой цвет.

Я представляю себе, что сижу у костра, одетая в теплые носки. Я представляю, как

кто-то дал мне почитать книгу, историю, чтобы оградить меня от мучений моего

собственного разума. Мне хочется, что был кто-то другой, кто-то в другом месте с

чем-либо, кто сумел бы наполнить мои мысли чем-то другим. Мне хочется бежать и

чувствовать, как ветер теребит волосы. Мне хочется думать, что это лишь сюжет

какой-то истории. Что эта клетка просто сцена, а эти руки не принадлежат мне, что

это окно приводит к чему-то прекрасному, если просто разбить его. Я делаю вид, будто

эта подушка чистая, а кровать мягкая. Я делаю вид, притворяюсь, а затем снова

воображаю себе, пока этот мир не захватывает меня так, что становится трудно

сдерживать его. Но потом мои глаза распахиваются, и я ловлю пару рук, сдерживающих

мое горло, которые не прекращают душить, душить, душить

Я думаю, что в моих мыслях, в скором времени, останется только шум.

Я надеюсь, что в скором времени мой разум будет найден.

Блокнот выпадает из моих рук, падая на грудь. Я провожу свободной рукой по лицу,

волосам. Я потираю шею и тянусь вверх так быстро, из-за чего голова падает на спинку

кровати, чему я несколько благодарен. Пользуясь моментом, я ощущаю боль.

А потом беру книгу и переворачиваю страницу.

Интересно, о чем они думают. Мои родители. Мне интересно, все ли с ними хорошо,

счастливы ли они, получили ли то, что так хотели. Мне хотелось бы знать, будет ли у

моей матери еще один ребенок. Будет ли кто-то когда-либо настолько любезен, чтобы

убить меня, и лучше ли там, в аду, чем здесь. Интересно, как я сейчас выгляжу.

Любопытно, буду ли я дышать свежим воздухом когда-нибудь снова.

Меня интересует многое.

Иногда я бодрствую целый день, просто чтобы подсчитать что-либо, что смогу

найти. Я подсчитываю стены, трещины на них, пальцы своих рук, ног. Я подсчитываю

пружины в кровати, нитки в одеяле, шаги, которыми можно пересечь комнату с одного

конца на другой. Я считаю зубы, отдельные волосинки на голове, количество секунд, на

которое я могу задержать дыхание.

Но иногда я так устаю, что забываю, что не могу позволить себе больше ничего, но

желаю только одну вещь. Единственную вещь, о которой я мечтаю.

Мне все время хочется друга.

Я мечтаю об этом. Представляю, как бы это было. Улыбаться и улыбнуться в

ответ. Иметь человека, которому можно довериться; того, кто не будет бросать в

меня вещи, или держать руки в огне, или бить за то, что я родилась. Кого-то, кто

услышит меня, если я потеряюсь, кто найдет меня, кто не будет бояться.

Того, кому бы я не смогла причинить вред.

Я скручиваюсь в углу своей комнаты и прячу голову в коленях, раскачиваясь то назад,

то вперед, то назад, то снова вперед, и мечтаю, желаю, я мечтаю о невозможном, пока

не кричу себе засыпать.

Интересно, на что это похоже – иметь друга.

И тогда я задумываюсь, кто еще заперт здесь. Интересно, откуда издаются другие

звуки.

А что если они идут от меня.

Я пытаюсь сосредоточиться, говоря себе, что это пустые слова, но я лгу. Потому что

просто читать это уже слишком сложно; и мысль о ней, когда она мучиться от боли,

заставляет меня страдать.

Просто знать, что она пережила все это.

Она была брошена собственными родителями – отвергнутая и подвергнутая насилию

всю свою жизнь. Сочувствие – это не та эмоция, которая мне хорошо известна, но теперь

она переполняет меня, погружает в свой мир, в который я никогда не мог попасть. Я

всегда считал, что между нами много общего, но даже не задумывался, насколько.

Это убивает меня.

Я поднимаюсь. Начинаю ходить вдоль спальни, пока не набираюсь смелости, чтобы

продолжить чтение. Затем я делаю глубокий вдох.

И переворачиваю страницу.

Что-то кипит внутри меня.

Что-то, что я никогда не осмеливалась задействовать, что всегда боялась

признать. Есть часть меня, которая царапает клетку, намереваясь вырваться из

ловушки, в которой я нахожусь, стучит в двери моего сердца, моля, выпустить ее на

свободу.

Просит отпустить.

Каждый день я чувствую, что переживаю один и тот же кошмар. Я открываю рот,

чтобы крикнуть, чтобы бороться, размахивая кулаками, но мои голосовые связки

омертвели, а руки, тяжело повисшие вниз, словно в цементе, и я кричу, но никто не

слышит меня, никто не может найти меня, и я в ловушке. Это убивает меня.

Я всегда должна была быть покорной, находясь в подчинении, пассивной, словно та

швабра, и все ради того, чтобы остальные чувствовали себя комфортно и в

безопасности. Мое существование стало борьбой, где я доказывала, что безобидна, что

я не угроза и способна жить среди людей, не причиняя им вред.

И я так устала, так устала, так устала, так устала, а иногда…

Я злюсь.

Я не знаю, что со мной происходит.

- Боже, Джульетта, - мне не хватает воздуха.

И я падаю на колени.

- Немедленно вызвать транспорт. – Мне нужно выйти. Мне нужно это прямо сейчас.

- Сэр? Я имею в виду, да, сэр, конечно, но где…

- Мне нужно посетить составы, - отвечаю я. – Я должен сделать обход перед

сегодняшней встречей.

Это было и правдой, и ложью одновременно. Но я готов сделать что угодно, лишь бы

закрыть разум от этого блокнота.

- О, конечно, Сэр. Хотите, чтобы я сопровождал Вас?

- В этом нет необходимости, Лейтенант, но спасибо за предложение.

- Я… с-сэр, - он заикается. – Конечно, это м-мне приятно быть полезным Вам…

Бог мой, я, наверное, совсем простился со своим разумом. Я никогда прежде не

благодарил Дэлалью. Вероятно у бедняги из-за меня сердечный приступ.

- Я буду готов через десять минут, - оборвал его я.

Он заикается, останавливается. А затем произносит:

- Да, сэр. Благодарю вас, Сэр.

Я прижимаю кулак ко рту, когда вызов отключается.

Глава 13

У нас было жилье. Перед этим.

Одноэтажные дома. Двухэтажные. Трехэтажные.

Мы приобрели лужайку, украшенную мерцающими огоньками, и там я училась ездить

на велосипеде без дополнительных колес. Мы приобретали жизнь в этих одноэтажных,

двухэтажных, трехэтажных сооружениях, но внутри наша история тут же менялась.

Мы жили этими историями только некоторое время.

Мы следовали той историй, что нам предлагали, тому сюжету, что сковывал нас в

каждом квадратном метре пространства, что мы приобретали. Мы были довольны

такими поворотами, что слегка перенаправляли нашу жизнь в иное русло. Нами было

подписано соглашение на все это, и мы не знали беспокойства. Мы ели то, что не

должны были, тратили деньги, когда не могли себе этого позволить, теряли Землю и

существовали просто в пустую, в пустую, в пустую. Питание. Вода. Ресурсы.

Вскоре небо стало серым, из-за химических загрязнений, растения и животные

больными, от генетических модификаций, заболевания прижились в нашем воздухе,

нашей еде, нашей крови и телах. Еда исчезла. Люди начали умирать. Наша империя

потерпела крах.

Восстановление сказало, что будет помогать нам. Спасет нас. Перестроит наше

общество.

Но вместо этого нас разорвали на части.

Мне нравится делать обходы.

Это странное место для поиска убежища, но есть что-то такое в наблюдении за лицами

гражданских на такой большой территории, что напоминает мне о том, как я должен

поступить. Я так часто ограничивал себя стенами штаба Сектора 45, что уже забыл лица

тех, с кем мы воюем, и тех, за кого мы воюем.

Мне нравится вспоминать.

Большую часть времени я посещаю каждый кусочек всех соединений; приветствую

жителей и спрашиваю об условиях их жизни. Я не могу помочь, но мне интересно, какая у

них сейчас жизнь. Потому что для многих других мир изменился, но для меня он всегда

был одинаковым. Регламентированный. Изолированный. Холодный.

Было время, когда все было куда лучше, и мой отец не был таким злым. Мне было

около четырех лет. Он разрешал мне сидеть у него на коленях и шарить по его карманам.

Мне хотелось получить что-то, чтобы сохранить это в сознании надолго.

Но это была лишь его версия игры.

Я обернул пальто плотнее вокруг себя, и почувствовал, как материя давит на спину.

Не желая того, я вздрогнул.

Теперь я знаю, что жизнь – это единственное, что имеет значение. Удушье, роскошь,

бессонные ночи и гора трупов. Меня всегда учили сосредотачиваться на власти и боли,

получать и причинять.

Я не жалею ни о чем.

Я беру все.

Это единственный способ, который я знаю, чтобы жить в этом потрепанном теле. Я

освободил разум от вещей, что мешают мне и давят на душу, я беру все, что только могу,

и это не приносит мне большого удовольствия, проходя этот путь. Я не знаю, какого это –

жить нормальной жизнью, я не знаю, как сочувствовать жителям, которые потеряли свои

дома. Я не знаю, что это для них значило, прежде чем Восстановление взяло все на себя.

Так что я просто пользуюсь прогулкой.

Я люблю наблюдать, как живут другие; мне нравится, что закон обязывает их отвечать

на все мои вопросы. В противном случае, я бы не смог узнать об этом.

Но мое время закончено.

Я почти не обращал внимания на часы, когда покинул базу, и сразу понял, что скоро

заход солнца. Большинство гражданских возвращаются домой под вечер, их тела

склонены, ёжась от холода, они группируются в кучку, по меньшей мере, тремя семьями.

Эти временные дома построены из грузовых сорокафутовых контейнеров; они

расположены рядом друг с другом как внизу, так и вверху, объединяясь в группки по

четыре, или шесть. Каждый контейнер был изолирован; оборудован двумя окнами и одной

дверью. Лестница, ведущая наверх, прикреплена с обеих сторон. Крыши снабжены

солнечными батареями, которые обеспечивают бесплатным электричеством каждую

группу.

Это то, чем я горжусь.

Потому что это было моей идеей.

Когда мы искали временное убежище для гражданского населения, я предложил

реконструировать старые транспортные контейнеры, которые выравнивают доки каждого

порта по всему миру. Они не только дешевые, легко воспроизводящие, но и портативные,

и обладают хорошей стойкостью. Они требуют минимального строительства, и с

правильной командой за несколько дней могут быть готовы тысячи жилых помещений.

Я опровергнул идею отца о том, что это может быть наиболее эффективным

вариантом; временное решение проблемы, менее жестокое, чем палатки, перед выдачей

надежного жилья. Но результат был настолько эффективным, что Восстановление не

видела смысла в модернизации. Здесь, на земле, которая раньше считалась свалкой,

обустроены тысячи контейнеров; скопление выцветших, прямоугольных кубиков,

которые легко контролировать, просто наблюдать за ними.

Люди по-прежнему твердят, что это временные жилища. Что однажды, как в их

воспоминаниях, они вернуться к старой жизни и все будет так же ярко и красиво. Но все

это ложь.

Восстановление не планирует перемещать их.

Мирные жители тут как заключенные, находясь в этих контролируемых сооружениях;

контейнеры стали их тюрьмами. Все было продумано – люди, их дома, важность для

Восстановления.

Здесь они стали частью огромного эксперимента. Мир, в котором они работают для

поддержки режима, обещает то, что никогда не исполнит.

Это моя жизнь.

И мне жаль этот мир.

Большую часть времени я чувствую себя также, запертым в клетке, как и все эти

жители и, по всей видимости, из-за того, что часто приезжаю сюда. Это как кочевать из

одной тюрьмы в другую, каждая из которых не является ни утешением, ни пристанищем.

Даже мой разум – предатель.

Я должен быть сильнее этого.

Я тренировался в течение десяти лет. Каждый день я занимался, чтобы отточить

физические и умственные возможности. Мои характеристики: пять футов, девять дюймов,

170 фунтов в мышцах. Я был создан для выживания, максимальной выносливости и

стойкости, и я чувствую себя в безопасности, когда держу в руке пистолет. Я могу

разобрать, вычистить, перезарядить и собрать более 150 различных видов огнестрельного

оружия. Я могу сломать шею человека, только прикоснувшись к нему рукой. Я могу

парализовать человека, не предпринимая ничего, кроме кончиков пальцев.

На поле боя я способен отключить себя от лишних движений, вспоминая то, чему

научился. Я создал репутацию холодного, бесчувственного монстра, который ничего не

боится и не переживает за деньги.

Но все это обманчиво.

Потому что я ни кто иной, как трус.

Глава 14

Солнце садится.

Уже скоро у меня не будет выбора, кроме как вернуться на базу, где мне придется

слушать своего отца, вместо того, чтобы пустить ему пулю в открытый рот.

Поэтому я тянул время.

Я издалека наблюдаю, как бегают дети, когда их родители загоняют их по домам. В

один прекрасный день они вырастут, чтобы понять, что регистрационные карточки,

выданные Восстановлением – на самом деле отслеживающие устройства. То, как их

родители работают, получая деньги на фабриках, на самом деле тщательно

контролируется. Они подрастут и осознают, что все, что они делали – записывается,

каждый разговор анализируется, вплоть до шепотов. Они не знают, что на каждого жителя

заведены разные документы, и что каждая анкета значительной толщины: документы на

их дружеские отношения, семейные, рабочие навыки, и даже то, как они проводят свое

свободное время.

Мы знаем о них все.

Даже чересчур.

Так много, что я забываю, что мы имеем дело с живыми людьми, пока не вижу их в

этих местах жительства. Я запомнил имена почти каждого в Секторе 45. Мне нужно знать,

кто живет в моей юрисдикции, будь то солдат, или же простой гражданский.

Вот, например, я знал рядового Симуса Флетчера 45B-76423, который бил жену и

своих детей каждую ночь.

Я знал, что он пропивал свои деньги, но также знал, как голодала его семья. Я следил

за тем, как он тратил свои деньги, как воровал еду с нашего склада. Я знал, что его детям

было до десяти лет и они не ели в течение недели; что они неоднократно посещали

медиков из-за различных переломов и швов. Мне было известно о том, что он ударил

свою девятилетнюю дочь, разбив ей губу, и сломал челюсть, выбив два передних зуба;

знал, что его жена была беременна. И также был осведомлен, что однажды он ударил ее

так сильно, что на следующее утро она потеряла ребенка.

Я знал, потому что был там.

Мне хотелось останавливаться в апартаментах каждого гражданского, гостить у них,

задавая вопросы про их здоровье и жизни в целом. Мне хотелось знать об условиях их

работы, обо всех членах семьи: были ли они больны, или должны быть

госпитализированы.

Она была там в тот день. Жена Флетчера. Ее нос был сломан, а оба глаза опухли так

сильно, отчего казалось, что они закрыты. Она была настолько тонкой и хилой, желтого

цвета, отчего я думал, что она рассыплется на части просто сидя. Но когда я спрашивал ее

о травмах, она не смотрела мне в глаза. Она ответила мне, что упала, в результате чего

сломала нос и потеряла ребенка.

Я просто кивал. Поблагодарил ее за сотрудничество.

А после призвал всех.

Я хорошо осведомлен, что большинство наших солдат воруют со склада. Я отвечаю за

весь инвентарь и знаю, что постоянные поставки пропадают без вести. Но я позволяю им

эти нарушения, просто чтобы не рушить систему. Несколько лишних кусков хлеба, или

мыла держат моих солдат в здравом настроении; они усерднее работают, если здоровы, и

к тому же большинство из них отдают эти продукты своим супругам, детям,

родственникам. Такую уступку я могу позволить.

Но есть несколько вещей, которые я не прощаю.

Я не считаю себя нравственным человеком. Я не философствую о жизни и не

беспокоюсь насчет законов и принципов, которыми регулируются многие люди. Я не

берусь за различие хорошего и плохого. Но я живу по определенному кодексу. А иногда я

думаю, мы должны научиться стрелять первыми.

Симус Флетчер убивал свою семью. И я выстрелил ему в лоб, потому что думал, что

это гуманнее, чем разорвать его на куски собственноручно.

Но мой отец узнал о Флетчере. Мой отец застрелил троих детей и их мать, потому что

они зависели от пьяного ублюдка, обеспечивавшего их проживание. Он был их отцом, ее

мужем, и причиной, почему все они умерли преждевременной смертью.

И некоторое время я удивлялся, почему настаиваю на сохранении собственной жизни.

Глава 15

После возвращения на базу, я направился вниз.

Игнорируя солдат и их приветствия, я прохожу мимо, почти не обращая внимания на

отблески в их взглядах: смесь любопытства и подозрительности. Я даже не сразу осознаю,

что иду во главе весь свой путь, пока не прибываю в штаб; кажется, мое тело сейчас

понимает больше о том, что мне нужно, в отличие от разума. Мои шаги тяжелые,

устойчивые, слышен звук моих сапог, соприкасающихся с каменной плиткой, поскольку я

спускаюсь на более низкие уровни.

Я не был здесь почти две недели.

Комната была перестроена со времен моего последнего посещения; стеклянная панель

и бетонные стены были заменены. Насколько мне известно, она последний человек, кто

пользовался этой комнатой.

Я привел ее сюда сам.

Я нажимаю ряд кнопок, после чего передо мной открываются двойные двери, возле

которых находится моделированное устройство. Моя рука ищет выключатель в темноте:

сначала электричество подает небольшой звук, прежде чем свет полностью оживляет

помещение. От электричества исходит глухой звук. Но, как оказалось, все вполне

спокойно.

Мне это нравится.

Я раздеваюсь так быстро, как мне позволяет это сделать моя травмированная рука.

Через два часа на ужине мне предстоит встретиться с отцом, и поэтому я не должен

волноваться, но не могу полностью совладать с нервами. Кажется, что все накатывает на

меня сразу. Мои неудачи. Моя трусость. Моя глупость.

Иногда я просто устаю от такой жизни.

Я стою босиком на бетонном полу, на мне нет ничего, кроме повязки, и я ненавижу

эту травму, потому что она тормозит меня. Я хватаю шорты, спрятанные в моем

шкафчике, и надеваю их как можно быстрее, опираясь о стену для поддержки. Когда я

вновь принимаю вертикальное положение, то захлопываю дверцу шкафчика и

направляюсь к соседней комнате.

Я ударяю по другому выключателю, и главный оперативный центр оживает.

Компьютер издает звуковой сигнал и вспыхивает, когда программа загружается; я

пробегаю пальцами по клавиатуре.

Мы используем эти комнаты для моделирования.

Мы управляем технологиями для создания окружающей среды и событий, что

существуют исключительно в разуме человека. Но не только это. Мы также в состоянии

создать целостную структуру, а также управлять отдельными деталями. Звуки, запахи,

ложная уверенность, паранойя. Первоначально программа была разработана для оказания

помощи солдатам в их особых миссиях, но также для помощи со своими страхами,

которые могут возникнуть на поле боя.

Я использую ее в собственных целях.

Я приходил сюда и раньше, еще перед тем, как она прибыла на базу. Это было моим

безопасным пространством; моим единственным побегом от окружающего мира. Мне

только жаль, что я пришел не в униформе. Эти шорты накрахмаленные, в них неудобно, а

полиэстер вызывает зуд и раздражение. Но шорты обработаны специальным химическим

веществом, что реагирует на мою кожу и сенсорные датчики; это помогает чувствовать

меня, испытывать в многократных размерах, не натыкаясь на реальные или физические

барьеры, как это случается в естественной среде. И для того, чтобы процесс проходил

более эффективно, я не должен носить на себе почти ничего. Камеры

гиперчувствительные к температуре тела, и работают лучше, когда контактируют с

синтетическими материалами.

Я надеюсь, что эта деталь будет доработана впредь.

Центральный процессор выдает информацию; я быстро ввожу код доступа, что

позволяет мне просмотреть историю прошлых сеансов. Через плечо я наблюдаю за тем,

как компьютер обрабатывает данные; я смотрю на недавно отремонтированное

двухстороннее зеркало, что ведет в основную камеру. Я все еще не могу поверить, что она

сломала стену из стекла и бетона, и осталась невредимой.

Невероятно.

Машина издает сигнал дважды; я поворачиваюсь назад. Программы, находящиеся в

моем пользовании, загружены и готовы к запуску.

Ее файл в самом верху списка.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь избавиться от воспоминаний. Я не жалею, что

позволил ей пройти через этот ужас; я не знаю… но она никогда не позволила бы себе

потерять контроль, а я нашел эффективный метод… чтобы она смогла узнать собственное

тело. В конечно итоге, я действительно считаю, что помог ей, как и собирался сделать. Но

я не хочу, чтобы она тыкала мне в лицо пистолетом, а после выпрыгивала через окно.

Я еще раз вдыхаю, медленно успокаиваясь.

И выбираю тот момент, когда привел ее сюда.

Глава 16

Я нахожусь в главной камере.

Сталкиваюсь лицом к лицу с самим собой.

Это просто моделирование. На мне все та же одежда, те же волосы, и даже покрытие

пола не изменилось. Мне ничего не остается, кроме как создать клона самого себя и

вручить ему пистолет.

Он, не переставая, смотрел на меня.

Один.

Он поднимает голову.

- Готов? – спрашивает он, а затем делает паузу. – Боишься?

Мое сердце начинает учащенно биться.

Он поднимает руку, слегка улыбаясь.

- Не волнуйся, - говорит он. – Все сейчас закончится.

Два.

- Еще немного, и я уйду, - проговаривает он, тыча пистолетом в мой лоб.

Мои ладони потеют. Пульс учащается.

- Все будет в порядке, - лжет он. – Я обещаю.

Три

Выстрел.

Глава 17

- Ты уверен, что не голоден? – интересуется у меня отец, продолжая жевать. – Еда

действительно неплохая.

Я чуть сдвинулся, продолжая сидеть на стуле. Сосредоточил свое внимание на

складках штанов, что на мне.

- Хм? – произносит он. Я на самом деле ощущаю его улыбку.

Я осознаю причину присутствия солдат, которые стоят вдоль стены. Он всегда держит

их настолько близко, чтобы те всегда оставались в конкуренции друг с другом. Их первым

заданием было определить слабое звено среди одиннадцати человек. А самый

убедительный довод – избавиться от цели.

Мой отец находит такие методы забавными.

- Боюсь, что не голоден. Из-за лекарства, - я лгу, - у меня нет аппетита.

Ах, - он вздыхает. Слышу, как он положил столовые принадлежности. – Конечно. Как

неловко.

Я молчу.

- Оставьте нас.

Только два слова, а его люди уже исчезли в мгновение. За ними закрылись двери.

- Посмотри на меня, - проговаривает он.

Я поднимаю взгляд, глаза лишены эмоций. Я ненавижу его лицо. Я терпеть не могу

так долго смотреть на него; мне не нравится быть под влиянием такого бесчувственного,

как он. Его не мучает то, что он делает, или как живет. На самом деле, он пользуется этим.

Он стремится к силе; он думает, будто непобедим.

И, в некотором роде, он прав.

Я пришел к выводу, что самый опасный человек в этом мире тот, кто не чувствует

угрызения совести. Тот, кто никогда не просит прощения и, следовательно, не ищет его.

Потому что, в конце концов, наши эмоции делают нас слабыми, не действия.

Я отворачиваюсь.

- Что ты нашел? – спрашивает он без прелюдий.

В уме тут же всплывает блокнот, лежащий в моем кармане, однако я не двигаюсь. Я не

рискую даже вздрагивать. Люди редко осознают, что лгут они устами, но правда всегда

остается в их глазах. Оставьте человека в комнате с чем-то, что он должен спрятать, а

затем спросите его, где он спрятал эту вещь; он скажет, что не знает; что вы спрашиваете

не того человека; но его взгляд почти всегда будет устремлен в нужном направлении. И

сейчас я осознаю, что мой отец наблюдает за мной, ожидая, куда я посмотрю, или, что

скажу в следующий момент.

Я расслабляю свои плечи и медленно, почти незаметно делаю вдох, чтобы успокоить

сердцебиение. Я не отвечаю, делая вид, что задумался.

- Сын?

Я поднимаю взгляд, имитирую удивление.

- Да?

- Что ты нашел, когда обыскивал ее комнату сегодня?

Я выдыхаю. Качаю головой и откидываюсь на спинку кресла.

- Разбитое стекло. Растрепанная кровать. Ее шкаф полностью открыт. Она взяла

только несколько туалетных принадлежностей, немного одежды и нижнего белья. Все

остальное оставалось на своих местах.

Ничего из этого не было ложью.

Я слышу, как он вздыхает. Он отталкивает от себя тарелку.

Я ощущаю жжение в верхней части моей ноги, которое вызвал ее блокнот.

- И ты говоришь, что не знаешь, куда бы она могла отправиться?

- Я знаю только то, что она, Кент и Кишимото должны быть вместе, - отвечаю я. –

Дэлалью говорит, что они угнали машину, но ее след пропал в заброшенной области. Мы

отправили туда патруль, обыскивали все в течение нескольких дней, но ничего не нашли.

- И где, - спрашивает он, - ты планируешь продолжить поиски? Как думаешь, могли

ли они перейти в другой сектор?

Его голос понижается. Он развлекается.

Я смотрю на его улыбающееся лицо.

Он задает мне эти вопросы, просто чтобы проверить меня. Его собственные ответы,

собственное решение уже давно подготовлено. Он хочет посмотреть, как я потерплю

неудачу, ответив неправильно. Он пытается доказать, что без него я принимал

неправильные решения.

Он просто смеется надо мной.

- Нет, - отвечаю я твердым, ровным голосом. – Я не думаю, что они бы сделали что-то

настолько идиосткое, как переход в другой сектор. У них нет ни доступа, ни средств, ни

возможностей. Оба тяжело ранены, быстро теряют кровь и находятся слишком далеко от

любого центра помощи. Вероятно, они уже мертвы. Вероятно, что девушка единственная,

оставшаяся в живых, но уйти далеко она не могла, так как не ориентируется в этих местах.

Она не видела всего этого слишком долго; вся эта среда чужда для нее. Кроме того, она не

знает, как водить транспорт, а если, каким-то образом, ей и удалось угнать машину, то мы

тут же получили бы сигнал об угоне. Учитывая ее состояние здоровья, непривычность к

использованию физических возможностей, отсутствие продуктов питания, воды,

медицинской помощи, то она, вероятно, просто рухнула уже без сил в пяти милях от той

области, где они, предполагаемо, скрылись. Нам нужно найти ее, прежде чем она

замерзнет до смерти.

Мой отец прокашливается.

- Да, - проговаривает он, - какие интересные теории. И, при обычных обстоятельствах,

они могут быть даже верны. Но ты не в состоянии вспомнить одну важную деталь.

Я встречаюсь с ним взглядом.

- Она не является нормальной, - говорит он, откидываясь на спинку кресла. – И она не

единственная в своем роде.

Мое сердцебиение учащается. Я моргаю слишком быстро.

- Ну а сейчас, что бы ты предположил? Какую гипотезу? – он смеется. – Просто

невозможно, что она единственная ошибка нашего мира. Ты знал об этом, но не хотел

верить. И я прибыл сюда, чтобы сказать тебе, что это правда.

Он поднимает голову, устремляя взгляд на меня. Улыбается широкой, яркой улыбкой.

- Есть еще несколько таких же. И они забрали ее.

- Нет, - выдыхаю я.

- Они проникли в твои войска. Жили тайно среди вас. И теперь они украли твою

игрушку и скрылись. Бог только знает, как они будут использовать ее в собственных

интересах.

- Как ты можешь быть уверен в этом? – спрашиваю я. – Откуда тебе известно, успели

ли они забрать ее с собой? Кент был полумертвый, когда я оставил его…

- Обрати внимание, сынок. Я говорю о том, что они далеко не нормальные. Они не

следуют твоим правилам; не следуют логики, которой можно было бы все это связать. Ты

понятия не имеешь, на что они способны, - он делает паузу. – Кроме того, некоторое

время я уже знал, что существует группа под прикрытием в этой области, куда входят

такие же. Но все эти годы они держались вместе и не мешались. Они не вмешивались в

мои дела, и я подумал, что пусть себе умирают сами по себе, дабы не разводить панику

среди гражданских. Ты ведь прекрасно понимаешь, - говорит он, - что мы едва

удерживали одного из них. Они творят странные вещи для созерцания.

- Ты знал? – я оказываюсь на ногах. Пытаюсь сохранить спокойствие. – Все это время

ты знал об их существовании, и не сделал ничего? И ты ничего не сказал?

- Казалось, что в этом нет необходимости.

- А теперь? – спрашиваю я.

- А теперь это вполне уместно.

- Невероятно! – я размахиваю руками в воздухе. – Чтобы ты скрывал такие сведения

от меня! После того, как узнал о моих планах насчет нее… после тех усилий, которые мне

пришлось предпринять, чтобы привести ее сюда…

- Успокойся, - проговаривает он, приподнимая одну ногу и кладя ее на другую. – Мы

собираемся найти их. Дэлалью говорил, что это бесплодная земля… там, где мы потеряли

их след? То есть, мы знаем их местоположение. Они должны находиться под землей. Нам

нужно найти вход и спокойно уничтожить их изнутри. А затем мы накажем всех

виновных, и это остановит восстание и вдохновит наших людей.

Он наклоняется вперед.

- Гражданские слышат все. И они дрожат с новой силой. Они вдохновлены тем, что

кто-то смог убежать и ранить тебя. Это делает нашу оборону слабее и легко пронзаемую.

Мы должны уничтожить восстание, создающее дисбаланс. Страх вернет все на свои

места.

- Но они искали, - я обращаюсь к нему. – Мои люди. Каждый день они рыскали по той

области, но так ничего и не нашли. Как мы можем быть уверены, что найдем там вообще

что-то?

- Потому что, - говорит он, - ты будешь водить их. Каждую ночь после

комендантского часа, пока гражданские спят. Вы прекратите свои поиски в дневное

время, чтобы жители ни о чем не узнали. Действуй спокойно, сын. Не раскрывай свои

карты. Я останусь на базе, и буду управлять твоими обязанностями через своих людей,

задействую Дэлалью, если будет необходимо. А тем временем ты найдешь их, чтобы я

смог уничтожить их как можно быстрее. Эта глупость не продлится долго, - говорит он, -

и я больше не буду милостивым.

Глава 18

Мне жаль мне жаль мне жаль мне жаль мне очень жаль мне жаль мне жаль мне

жаль мне жаль мне очень жаль мне жаль мне жаль мне жаль мне жаль мне жаль мне

жаль мне жаль мне жаль мне очень очень жаль мне очень жаль мне жаль мне жаль мне

жаль мне жаль мне так жаль мне жаль мне жаль мне жаль мне жаль мне жаль. Мне

жаль, мне так жаль, пожалуйста, прости меня.

Это было случайно

Прости меня

Пожалуйста, прости меня

Существует так мало вещей, которые я позволяю открыть в себе. И еще меньше,

чтобы рассказать о них. И это одна из немногих вещей, которую я не обсуждал ни с кем.

Я люблю достаточно долго принимать ванну.

Сколько я себя помню, у меня всегда была навязчивая идея насчет чистоты. Я всегда

был окутан грязью, находясь среди смерти и разрушений, и думаю, что это некая

компенсация – быть чистым хотя бы какое-то время. Я часто принимаю душ. Я чищу зубы

пастой, а затем нитью три раза на день. Обрезаю волосы каждую неделю. Я вымываю

руки и ногти перед сном и после своего пробуждения. У меня присутствует некая

нездоровая озабоченность носить только недавно выстиранную одежду. И каждый раз,

когда я испытываю накал эмоций, единственное, что успокаивает мои нервы – хорошая

ванна.

То, что я делаю сейчас.

Медики научили меня перевязывать травмированную руку специальным пластиком,

поэтому у меня больше нет проблем с погружением под воду. Я погружаю голову на

долгое время, задерживая дыхание, поскольку выдыхаю через нос. Я ощущаю, как

маленькие пузыри поднимаются на поверхность.

Теплая вода заставляет почувствовать меня невесомым. Она уносит мое бремя от

меня, понимая, что я нуждаюсь во времени, чтобы уменьшить груз, повисший на моих

плечах. Закрыть глаза и расслабиться.

Мое лицо разрушает поверхность воды.

Я не открываю глаза; только мой нос и губы соприкасаются с кислородом по ту

сторону. Я делаю маленькие, размеренные вдохи, чтобы успокоить свой разум. Уже

настолько поздно, что я даже не знаю, какой сейчас час; все, что я знаю, так это то, что

температура значительно понизилась, отчего холодный воздух щекотит мой нос. Такое

странное ощущение, когда 98% моего тела плавает в тепле, чувствует его, а нос и губы

дрожат от холода.

Я снова погружаю свое лицо под воду.

Думаю, я мог бы жить здесь. Жить там, где неважно кто я. Там, где я свободен, не

привязан цепями этой жизни. В ином теле, в другой оболочке, а мое бремя в руках других.

Так много ночей я мечтал об этом, и не мог заснуть под простыней.

Я погружаюсь глубже.

За одну неделю вся моя жизни изменилась.

Все мои приоритеты поменялись. Моя сдержанность была уничтожена. Все мои

нынешние заботы вращаются вокруг одного человека, и впервые в моей жизни этот

человек не я. Ее слова устроили пожар в моей голове. Я не могу перестать представлять

ее, как и она, возможно, не может перестать воображать то, что она испытала. Находка ее

блокнота подорвала меня. Мои чувства к ней вышли из-под контроля. Я никогда не

ощущал такое отчаяние, чтобы увидеть ее, поговорить с ней.

Мне хочется сказать ей, что теперь я понимаю ее. Понимаю то, что не понимал ранее.

Мы на самом деле очень похожи; больше, чем я мог себе представить.

Но теперь она вне досягаемости. Она ушла с незнакомыми людьми, которые не знают

ее, которые не будут так о ней заботиться, как заботился бы я. Она окунулась в иную

среду, не имея возможности перемещаться, и я беспокоюсь о ней. Человек с ее

ситуацией… с ее прошлым… не восстановится в течение одной ночи. Но теперь

произойдет одно из двух: либо она полностью закрылась, либо скоро взорвется.

Я встаю слишком быстро, вырываясь из воды, и хватаю воздух ртом.

Откидываю мокрые волосы с лица. Облокачиваюсь спиной о черепичную стену,

позволяя холодному воздуху успокаивать меня, приводить в порядок мысли.

Я должен найти ее, прежде чем она сломается.

Я никогда не хотел сотрудничать со своим отцом раньше, никогда не соглашался с его

мотивами и методами. Но в данном случае, я готов на все, чтобы вернуть ее обратно.

И мне не терпится сломать Кенту шею.

Этот предатель, ублюдок. Идиот, который думает, что выиграл красивую девушку. Он

понятия не имеет, кто она. Он без понятия, кем она собирается стать.

И если он думает, что хоть отдаленно подходит ей, то он еще более идиот, чем я

думал.

Глава 19

- Где кофе? – спрашиваю я, осматривая стол.

Дэлалью роняет вилку. Серебро издает характерный звук, ударяясь о фарфоровую

плитку. Он поднимает взгляд, широко раскрывая глаза.

- Сэр?

- Мне хочется попробовать его, - отвечаю я, пытаясь намазать свой тост левой рукой.

Бросаю взгляд в его сторону. – Ты всегда предлагал мне его, разве нет? Я думал, что…

Дэлалью вскакивает из-за стола без лишних слов. Убегает за дверь. Я тихо смеюсь,

прикрываясь столовым прибором из серебра.

Дэлалью везет повозку с чаем и кофе, останавливает ее возле моего стула. Его руки

дрожат, когда он наливает темную жидкость в чашку, ставит ее на блюдце, а затем и на

стол, передвигая в мою сторону.

Прежде чем сделать глоток, я жду, пока он не вернется на свое место. Это странный,

до непристойности горький напиток; не то, что я ожидал. Я смотрю на него и с

изумлением обнаруживаю, что такой человек как Дэлалью начинает свой день с принятия

такого крепкого и неприятного на вкус напитка. И я уважаю его за это.

- Не так ужасно, - сообщаю ему я.

На его лице отражается широкая улыбка, что-то похожее на блаженство, и я

задумался, не ослышался ли он меня. Он практически сиял, когда начал говорить:

- Я пью свой с добавлением сливок и сахара. Вкус намного лучше, и поэтому…

- Сахар, - я ставлю чашку обратно. Сжимаю губы, не давая возможности появиться

улыбке. – Конечно, ты добавляешь сахар. Конечно. В этом больше смысла.

- Не хотите ли, сэр?

Я удерживаю руку навесу. Качаю головой.

- Отзови войска, Лейтенант. Мы собираемся прекратить дневные вылазки, но вместо

этого начать осматривать территорию ночью, после отбоя. Ты останешься на базе, -

говорю ему я, - где отдавать приказы будет Главнокомандующий с помощью своих

людей; выполнять любые требования, которые требуются от вас. Я буду возглавлять

группу.

Я прерываюсь. Удерживаю на нем взгляд.

- Больше не будет разговоров о том, что произошло. Гражданские не будут ничего

видеть или говорить. Ты понимаешь?

- Да, сэр, - отвечает он, забывая про свое кофе.

- Я отдам приказы сразу же.

- Понял

Он поднимается.

Я киваю.

Он уходит.

Впервые, после того, как она оставила меня, я начинаю надеяться. Мы собираемся

найти ее. Теперь, имея в наличии новую достоверную информацию, целую армию…

против кучки невежественных повстанцев… - теперь это не кажется таким уж

невозможным.

Я делаю глубокий вдох и вновь отпиваю немного кофе.

И удивляюсь, замечая, что получаю удовольствие от его горького привкуса.

Глава 20

Он ждет, пока я вернусь в свою комнату.

- Приказ выполнен, - говорю я, не глядя в его сторону. – Мы выдвинемся этой ночью, -

я колеблюсь. – Поэтому… прошу меня простить, но я должен разобраться с другими

вопросами.

- Какого это, - спрашивает он, - быть покалеченным? – он улыбается. – Как ты можешь

стоять и смотреть на себя, зная, что был покалечен собственными подчиненными?

Я останавливаюсь прямо у порога своего кабинета.

- Что ты хочешь?

- Какое оно, - интересуется он, - твое увлечение этой девушкой?

В позвоночнике чувствуется тяжесть.

- Для тебя она значит больше, чем просто эксперимент, не так ли? – спрашивает он

вновь.

Я медленно оборачиваюсь. Он стоит посреди комнаты, засунув руки в карманы, и

улыбается мне, отчего мне становится противно.

- Что ты имеешь в виду?

- Посмотри на себя, - говорит он. - Я даже не назвал ее имени, а ты уже распадаешься.

Он качает головой, все еще изучая меня.

- Твое лицо бледное, а единственная рабочая рука сжата в кулак. Твое тело слишком

напряжено, и ты слишком быстро дышишь, - он прерывается. – Ты обманул сам себя, сын.

Думаешь, что слишком умный? – продолжает он. – А не забыл ли ты, кто научил тебя

всем этим уловкам?

Мне горячо и холодно одновременно. Я стараюсь разжать кулак, но не могу этого

сделать. Хочу сказать ему, что он не прав, но вдруг почти не ощущаю опоры. Жаль, что я

так мало поел утром, и после еще раз жалею, что вообще ничего не съел.

- Я делаю свою работу, - вот и все, что я успеваю сказать.

- Скажи мне, - говорит он, - что тебя не волнует, если она окажется мертвой вместе с

остальными.

- Что? – слишком рано это дрожащее, нервное слово слетает с моих уст.

Мой отец опускает глаза. Он сжимает и разжимает свои руки.

- Ты разочаровывал меня множество раз, - его голос кажется обманчиво мягким. –

Прошу, не позволяй этому случится еще раз.

В какой-то момент я не ощущаю себя на своем месте, словно нахожусь по ту сторону,

смотря на себя с его стороны. Я вижу свое лицо, раненную руку, эти ноги, которые

больше не в состоянии держать тело. На моем лице, руках, ногах, торсе начинают

формироваться трещины.

Полагаю, он бы хотел, чтобы я развалился.

Я не сразу осознаю, что он позвал меня по имени, пока отец не повторяет еще дважды.

- Что ты хочешь от меня? – спрашиваю я, и удивляюсь, потому что слышу

собственный голос. – Ты вошел в мою комнату без разрешения; стоишь здесь и

обвиняешь меня в вещах, которые я не понимаю. Я следую своим правилам и твоим

приказам. Ты можешь уничтожить их, если считаешь нужным.

- И твою девушку? – спрашивает он, склонив голову набок. – Твою Джульетту?

Я вздрагиваю, слыша ее имя. Мой пульс учащается настолько быстро, что я сам

слышу его.

- Если я прострелю три дырки в ее голове, как ты будешь себя чувствовать? – Он

пристально смотрит на меня. Ждет. – Разочаруешься, потому что потерял любимый

проект? Или будешь опустошен, потому что потерял девушку, в которую влюблен?

Кажется, что время замедляется, все вокруг расплывается.

- Это была бы пустая трата, - отвечаю я, игнорируя дрожь глубоко внутри себя,

чувствуя, как она намеревается сломить меня, - потерять то, на что потратили столько

времени.

Он улыбается.

- Приятно знать, что ты видишь все это таким образом, - говорит он. – Но проекты, в

конце концов, можно заменить. И я уверен, что мы можем найти что-то лучше, что не

затрачивает так много времени.

Я медленно моргаю, смотря на него. Какая-то частичка в моей груди рухнула вниз.

- Конечно, - я могу слышать собственные слова.

- Я знал, что ты поймешь, - он хлопает меня по травмированному плечу, а затем

уходит. Мои колени почти согнулись. – Это было хорошей попыткой, сын. Но она стоила

нам слишком много времени и расходов, и доказала, что абсолютно бесполезна. Таким

образом, мы избавимся от всех неудобств в один момент. Мы просто считаем ее

дефективным убытком.

Он стреляет в меня последней улыбкой, проходя мимо, и исчезает за дверью.

Я припадаю спиной к стене.

А затем скатываюсь на пол.

Глава 21

Я достаточно часто глотаю слезы, а после начинаю ощущать как они, словно

кислота, обжигают горло.

Самое ужасное, когда ты сидишь неподвижно, и продолжаешь так сидеть, вот так

дальше, потому что не хочешь видеть свои слезы потому что не хочешь плакать, но

твои губы не перестают дрожать, а глаза уже переполнены, и я прошу прощения,

умоляю, вновь прошу прощения, говорю, как мне жаль, прошу помилования, что,

возможно, в этот раз все будет иначе… но, как и всегда – то же самое. Никто не в

безопасности. Нет никого, кто бы был на моей стороне.

Свеча зажглась для меня, но мне некому прошептать.

Кто-то

Кто-нибудь

Если ты тут

Пожалуйста, скажи мне, можешь ли ты чувствовать этот огонь.

Мы пять дней патрулировали ту местность, но до сих пор ничего не нашли.

Я веду группу каждую ночь, ступая в безмолвие этих холодных, зимних пейзажей. Мы

ищем скрытые проходы, замаскированные люки – любое указание на то, что под нашими

ногами может существовать другой мир.

И каждую ночь мы возвращаемся ни с чем.

Бесполезность последних дней полностью захлестнула меня, притупляя чувства,

держа меня в оцепенении, отчего я не мог больше вырывать свой путь сам. Каждый день я

просыпаюсь в поиске решения проблем, которые легли на меня, но я понятия не имею, как

это исправить.

Если она там, то он найдет ее. А затем убьет.

Чтобы преподать мне урок.

Я надеюсь найти ее первым. Может, я смог бы спрятать ее. Или сказать ей бежать.

Или сделать вид, будто она мертва. Или, я докажу ему, что она другая, она – лучше

остальных; что она стоит того, чтобы оставить ее в живых.

Я похож на жалкого, отчаянного идиота.

Я ребенок, который все время прячется в темных углах, молясь, что на это раз он не

найдет меня. Надеясь, что сегодня у него будет хорошее настроение. Что, возможно, все

будет хорошо. И, может быть, в этот раз мама не будет кричать.

Как же быстро я перенял другую сторону, находясь в его присутствии.

Меня парализовало.

Я выполнял свои обязанности машинально, не тратя на них больших усилий.

Передвигаюсь достаточно просто. Питание – это то, к чему я уже привык.

Но я не могу перестать читать ее дневник.

Это причиняет боль моему сердцу, но по какой-то причине, я не могу перестать

листать страницы. Будто я бьюсь о невидимую стену, словно мое лицо поместили в

какую-ту пластмассовую штуку, и я не могу дышать, видеть или слышать что-либо, кроме

биения собственного сердца.

Кое-чего мне все-таки хочется в этой жизни.

Я никогда ни о чем никого не просил.

А теперь, все, что я прошу – это дать мне еще один шанс. Возможность увидеть ее

вновь. И если мне удастся остановить его, то эти слова будут всем, что останется у меня

от нее.

Эти тексты, предложения. Эти письма.

Я стал одержим. Я ношу ее блокнот с собой повсюду, трачу свободное время на

расшифровку ее слов, нацарапанных на полях, на раскрытие целой истории, что

сопровождается написанными числами.

Я также заметил, что последняя страница отсутствует. Она вырвана.

Я задавался вопросом почему. Я искал по всей книге, где, возможно, страницы просто

затерялись, но ничего не нашел. И по какой-то причине я чувствую себя обманутым, зная,

что что-то упустил. Это не мой блокнот; это даже не мое дело, но я столько раз

перечитывал ее тексты, что они уже стали моими собственными. Фактически, я даже могу

все пересказать по памяти.

Это странное чувство – находиться в ее голове, но в тоже время не видеть ее. Я

ощущаю ее здесь, прямо перед собой. Я теперь знаю ее настолько близко, как самого себя.

Мне комфортно среди ее мыслей; каким-то образом это придает мне сил. Осознал.

Настолько погрузился во все это, что даже забыл, что именно она прострелила мне руку.

И я почти забыл, что она до сих пор ненавидит меня, не смотря на то, что я так сильно

влюбился в нее.

И я упал.

Это так трудно.

И я упал на землю. Прямо сквозь нее. Никогда в своей жизни не чувствовал такого.

Ничего подобного. Я чувствовал стыд и трусость, знал слабость и силу. Я знаком со

страхом и равнодушием, ненавистью к себе и полным отвращением. Я наблюдал за

вещами, которые невозможно не увидеть.

И все-таки я не знаю ничего похожего подобно этому страшному, ужасному чувству,

которое просто парализует. Я словно искалечен. Отчаянный, вот-вот выйду из-под

контроля. И с каждым днем становится только хуже. Каждый день я чувствую себя

больным. Пустым, испытывающим боль.

Любовь – бездушная сволочь.

Я свожу с ума себя самого.

Я падаю спиной на кровать в одежде. На мне пальто, сапоги, перчатки. Я слишком

устал, чтобы снять все с себя. Эти ночные вылазки почти не оставляют мне времени на

сон. Я полностью истощен.

Когда моя голова касается подушки, я моргаю. Потом снова.

И я проваливаюсь.

Глава 22

- Нет, - я слышу собственный голос. – Ты не должен быть здесь.

Она сидит на моей кровати. Она облокотилась локтями, вытянув ноги вперед,

скрещивая их в районе лодыжек. Какая-то часть меня понимает, что я, должно быть, снова

сплю, но другая, более доминирующая частичка отказывается воспринимать все

происходящее как сон. Часть меня хочет верить, что она здесь, в нескольких дюймах от

меня, одетая в короткое, черное облегающее платье, что так подчеркивает ее бедра. Но все

вокруг другое и какое-то странное; цвета все такие же яркие, но не те. Ее губы выглядят

богаче, более яркого розового оттенка; глаза кажутся немного больше и темнее. Она

обута, но я знаю, что она никогда не носила туфли. А самое странное – она улыбается мне.

- Привет, - шепчет она.

Это просто слово, но мое сердце уже колотится. Я медленно двигаюсь от нее,

спотыкаюсь, чуть не ударившись головой об изголовье кровати, а затем осознаю, что мое

плечо больше не травмировано. Я смотрю на себя. Мои руки полностью здоровы. На мне

нет ничего, кроме белой футболки и нижнего белья.

Она двигается, подперев колени под себя, и ползет ко мне. Затем забирается на

колени. Обхватывает меня за талию, отчего я ощущаю ее дыхание.

Ее губы возле моего уха. А голос настолько нежный.

- Поцелуй меня, - говорит она.

- Джульетта…

- Я проделала весь этот путь, приехав сюда.

Она все еще улыбается мне. Это настолько редкая улыбка, которую она никогда не

проявляла. Но, так или иначе, прямо сейчас она – моя. Она моя, и она идеальна; она хочет

меня, и я не собираюсь бороться с этим.

Я не хочу.

Она теребит мою футболку, дернув ее вверх, попутно снимая через мою голову.

Кидает ее на пол. Она наклоняется вперед и целует меня в шею, один раз, но медленно. Я

закатываю глаза.

Мне недостаточно слов этого мира, чтобы описать то, что я сейчас чувствую.

Я ощущаю движение ее рук на моей груди, по животу, а далее по краю нижнего белья.

Ее волосы падают вперед, задевая мою кожу, и мне приходится сжать руки в кулаки,

чтобы не пригвоздить ее к своей кровати.

Каждая частичка моего тела проснулась. Я никогда не чувствовал себя настолько

живым и отчаянным в своей жизни, но я уверен, если она услышит это, то захлопнет дверь

и никогда больше не вернется.

Но я так хочу ее.

Сейчас.

Здесь.

Повсюду.

Я не хочу, чтобы между нами что-то стояло.

Я хочу снять ее одежду и увидеть ее, изучать. Мне хочется расстегнуть молнию на ее

платье и прикасаться к каждому дюйму ее кожи, тянуть время. Я не могу просто смотреть;

знать про нее и ее черты лица: наклон носа, изгиб губ, линию подбородка. Мне хочется

пробежать кончиками пальцев по нежной коже ее шеи, и продолжить этот путь вниз. Я

хочу чувствовать ее, когда она подо мной, вокруг меня.

Я не могу вспомнить – реально все это, или нет. Я не могу сосредоточиться ни на чем,

кроме того факта, что она сидит у меня на коленях, касается моей груди, смотрит в глаза,

словно действительно может любить меня.

Интересно, может, я и в самом деле умер.

Но когда я наклоняюсь, она откидывается назад, ухмыляясь, не прерывая зрительный

контакт.

- Не волнуйся, - шепчет она. – Все почти закончилось.

Ее слова кажутся мне странными, хорошо знакомыми.

- Что ты имеешь в виду?

- Еще немного, и я уйду.

- Нет, - я быстро моргаю, тянусь к ней. – Нет, не уйдешь, куда ты…

- С тобой все будет в порядке, - говорит она. – Я обещаю.

- Нет…

Но теперь она держит пистолет.

А затем направляет его на мое сердце.

Глава 23

Эти письма все, что у меня осталось.

Двадцать шесть друзей, рассказанные мною.

Двадцать шесть друзей – они все, в чем я нуждаюсь. Я могу связать их вместе,

создавая океаны и пространство. Можно совместить их, создавая планеты, а затем

целую Солнечную систему. Я могу использовать написанное, чтобы создать небоскребы

и столицы, населенные людьми, более важные вещи и мысли, что являются для меня

реальнее, чем эти четыре стены.

Мне ничего не нужно для жизни, кроме этих писем. Без них меня просто не

существовало бы.

Потому что эти написанные слова единственное доказательство того, что я все

еще существую.

Это необычайно холодное утро.

Я предположил, что мы делаем все не так осторожно, поэтому рано утром мы

собрались осмотреть территорию, рассмотреть: есть ли кто-то подозрительный среди

гражданских, или какие-то странные места. Я даже не удивлюсь, если Кент, Кишимото и

все остальные тайно живут среди людей. В конце концов, они должны иметь какой-то

источник продовольствия, воды, то, что связывало бы их с обществом, потому что я

сильно сомневаюсь, что под землей они могут что-то вырастить. Но, конечно же, все это

лишь предположения. Они могут иметь человека, который мог бы вырастить еду из

воздуха.

Я быстро оборачиваюсь к своим людям; приказываю им разойтись и оставаться

незамеченными. Их работа заключается в наблюдении всего, а после предоставлении мне

результатов.

Когда они ушли, я остался, чтобы осмотреться вокруг и побыть наедине со своими

мыслями.

Боже, она казалась такой реальной в моем сне.

Я закрываю глаза, провожу рукой по лицу, задерживая пальцы на губах. Я чувствовал

ее. Я действительно мог чувствовать ее. Даже одна мысль об этом заставляет мое сердце

ускоренно биться. Я не знаю, что мне делать, если такие напряженные сны о ней будут

продолжаться. Я просто не буду работоспособен…вообще.

Я глубоко вдыхаю, чтобы успокоиться и сосредоточиться. Я позволяю себе

осматриваться вокруг, без напряжения, отвлекаясь лишь на детей, бегающих вокруг. Они

кажутся такими энергичными и беззаботными. Странно, но оттого, что они смогли найти

счастье в этой жизни, мне становится грустно. Они понятия не имеют, что пропустили;

каков был мир до них.

Что-то вьется у моих ног.

Я слышу странное, затрудненное дыхание с отдышкой; оборачиваюсь.

Это собака.

Усталый и голодный пес, настолько тонкий и худой, что его вот-вот снесет ветром. Но

он смотрит на меня. Без страха. Его рот открыт. Язык повиснут набок.

Мне хочется рассмеяться вслух.

Я осматриваюсь вокруг, прежде чем протягиваю руки к собаке. Мне не стоит давать

отцу больше поводов для собственной кастрации, и я не доверяю своим солдатам, чтобы

разглашать им такого рода вещи.

Я просто хотел бы поиграть с псом.

Я уже слышу то, о чем говорил мне мой отец.

Я несу скулящее существо к одному из недавно освободившихся жилых помещений…

Я только что видел, как все три семьи уходили на работу. Пес, кажется, достаточно умен,

чтобы понять, что сейчас не повод для лая.

Я снимаю перчатки и достаю из кармана слоеное пирожное, которое захватил еще

утром за завтраком, так как не смог нормально поесть. И хотя я понятия не имею, что едят

собаки, в любом случае предлагаю ему это лакомство.

Пес ест чуть ли не с моей рукой.

Он съедает лакомство за два укуса, а затем облизывает мне пальцы, прыгает, чуть ли

не до груди, и проваливается в тепло, идущее из-под моего открытого плаща. Я не могу

контролировать легкий порыв смеха, срывающийся с моих губ; да и не хочу. Я так долго

не смеялся. Я не могу помочь, но удивляюсь силе такого маленького, скромного

животного, что у меня в руках; они так легко ломают нашу защиту.

Я провожу рукой по потертому меху, чувствуя выступающие ребра с разных сторон.

Но пса, кажется, не заботит его истощенное состояние, по крайней мере, не сейчас. Он

виляет хвостом и продолжает тянуть меня за плащ, смотря в глаза. Я начинаю жалеть, что

не взял больше еды в карман этим утром.

Что-то щелкает.

Я слышу вздох.

Оборачиваюсь.

Вскакиваю, насторожено ищу причину звука. Кажется, кто-то рядом. Кто-то видел

меня. Кто-то…

Гражданский. Она тут же бросается прочь, прижимая тело к соседнему блоку.

- Эй! – кричу я. – Ты там…

Она останавливается. Оглядывается.

Я почти падаю.

Джульетта.

Она смотрит на меня. Она на самом деле здесь, смотрит на меня, широко раскрыв

глаза и паникуя. Мои ноги делаются свинцовыми. Я прирос к земле, не имея возможности

сказать хоть слово. Я даже не знаю с чего начать. Так много мне хочется рассказать ей,

так много, как никогда не рассказывал, и я счастлив, видеть ее снова… Боже, мне стало

легче…

Она исчезла.

Я оглядываюсь вокруг, словно безумный. Удивлен, как еще не потерял чувство

реальности. Мои глаза останавливаются на собаке, которая все еще сидит на земле, глядя

на меня, а я ошеломлен тем, что сейчас произошло. Я оглядываюсь назад, на то место, где

видел ее, но ничего не вижу.

Ничего.

Я пробегаю рукой по волосам, трепля их, потому что я смущен, испуган, ужасно зол

на себя, отчего хочется вырвать их.

Что же со мной творится.