В самом сердце североамериканского континента расположены Великие Равнины, занимающие территорию почти в миллион квадратных миль и более известные в XIX в. как Дикий Запад. Они тянутся с востока от долин широких полноводных рек Миссури и Миссисипи на запад до Скалистых гор и с севера на юг от реки Северный Саскачеван, что протекает в современных канадских провинциях Альберта и Саскачеван, до Рио-Гранде в Техасе и Нью-Мексико. До начала XIX в. эти обширные, богатые дичью и великолепными пастбищами земли оставались терра инкогнита для белых людей.

^{Воин из племени кайова}

До 1803 г. Великие Равнины принадлежали Франции и были известны как часть Французской Луизианы. Белые люди редко посещали их в XVIII в., Франция не проявляла к ним ни малейшего интереса. Но на территории Французской Луизианы находился морской порт Новый Орлеан — лакомый кусок для молодой американской республики, дававший жителям бассейна реки Миссисипи единственный выход к морю. В 1803 г. Роберт Ливингстон и Джеймс Монро по поручению президента Соединенных Штатов Томаса Джефферсона отправились в Париж с предложением к императору Наполеону продать Новый Орлеан и западную часть Флориды за 2 млн долларов. В случае необходимости им разрешалось увеличить сумму до 10 млн. Джефферсон выбрал удачный момент. Император, опасавшийся возобновления войны с Великобританией и будучи на грани банкротства после военного фиаско в Египте, нуждался в деньгах гораздо больше, чем в далеких, малопривлекательных американских колониях. Наполеон предложил Соединенным Штатам купить не только Новый Орлеан, но и всю Французскую Луизиану за 15 млн долларов. В те времена это была колоссальная, невообразимая сумма, вызвавшая шок у многих влиятельных лиц молодой республики. Противники идеи приводили множество сравнений, чтобы привлечь на свою сторону общественное мнение. Например, они говорили, что, если выложить все монеты этой суммы в столбик, он получится более трех миль высотой. Причина такой реакции заключалась в том, что количество всех отчеканенных на тот момент в Соединенных Штатах долларов было меньше назначенной суммы! Джефферсон настоял на своем и купил Французскую Луизиану, что увеличило территорию страны вдвое и открыло путь для продвижения к Тихоокеанскому побережью. Теперь перед нацией стояла новая задача — приобретенные земли надо было осваивать и… завоевывать, сгоняя с них коренных жителей.

^{Завоевание прерий. Худ. И. Бэкон}

Именно на этих землях жили последние на континенте свободные дикари. Гордые и воинственные охотники на бизонов, они были истинными властителями Великих Равнин, для которых бледнолицые еще долгие годы оставались существами низшего сорта. Эти люди не раздумывая брались за оружие, если белый человек задевал их интересы, и мужественно сражались за свои земли и за право жить на них по своим законам. Выпускники Вест-Пойнта и боевые генералы Гражданской войны не раз терпели поражение от «властителей равнин», учившихся военному искусству не за партами учебных заведений, а на практике. Лишь переняв индейскую тактику боя и взяв на службу индейских разведчиков из мирных племен, американская армия начала одерживать победы над краснокожими противниками. Но главным оружием белого человека оказались не ружья, а оспа, холера, корь и другие новые, привнесенные им на Равнины болезни, на которые у индейцев не было иммунитета. Этому невидимому врагу они не могли сопротивляться и гибли тысячами. Бывало, что за один год численность племени сокращалась наполовину и все меньше оставалось воинов, способных противостоять белому нашествию. В ярости и бессилии многие из них вскакивали на боевых коней и, вскидывая к небесам зажатые в руках копья, скакали по своим селениям, заваленным трупами умерших родичей, призывая духа болезни явиться во плоти и сразиться с ними, как подобает мужчине. Но и они, сраженные невидимой напастью, падали наземь и умирали в муках. Завоевывать оставшихся становилось легче. К тому же появились белые охотники, ежегодно уничтожавшие сотни тысяч бизонов — основной источник пропитания краснокожих воителей. Люди начали умирать не только от болезней, но и от голода. Но, даже несмотря на все это, чтобы покорить дикарей, американской армии понадобилось более полувека… Армии, победившей Мексику менее чем за два года. Кем были эти храбрые, гордые люди и как они воевали, рассказывает эта книга.

Война была неотъемлемой частью существования индейца, затрагивая все стороны его жизни от рождения до смерти. Воинские заслуги оказывали основное влияние на статус мужчины и его положение в иерархии племени. Один из белых современников очень точно подметил, что жизнь дикаря проходит в одном шаге от смерти. Джордж Гриннел писал: «Когда вы говорите со своим индейским другом, сидя рядом с ним, покуривая на привале во время дневного марша по бескрайней равнине, или лежа ночью около своего костерка, одиноко мерцающего в горах, или сидя в кругу гостей в его палатке, вы как бы сливаетесь с природой. Некоторые его взгляды могут шокировать ваш цивилизованный разум, но они мало отличаются от высказываний, которые вы можете услышать из уст вашего маленького сына. Индеец настолько легко говорит о крови, ранах и смерти, как о чем-то естественном и обычном, что может испугать вас, но все это было частью его ежедневного существования. Даже сегодня вы порой можете услышать, как высохший, разбитый параличом старик, уцелевший в давно прошедших войнах, хихикает своими резкими смешками, рассказывая, словно веселую шутку, ужасающую историю о пытке одного из своих врагов».

^{Ажонжон, вождь ассинибойнов. Худ. Дж. Кэтлин}

От рождения индеец был воином, и от него ожидали наличия четырех добродетелей — храбрости, силы духа, щедрости и мудрости. Из них храбрость стояла на первом месте. Воин должен был проявлять мужество в битвах с врагами и схватках с дикими животными, такими как раненые бизоны, разъяренные пумы и беспощадные медведи гризли. Когда у воина из племени черноногих рождался мальчик, отец брал его в руки и поднимал к солнцу со словами: «О Солнце! Дай этому мальчику силу и храбрость. И пусть он лучше погибнет в битве, чем от старости или болезни». С ранних лет старшие наставляли будущих воинов быть храбрыми и не бояться смерти, внушая им, что нет ничего почетнее смерти на поле боя. Кроу говорили: «Старость исходит от злых духов, и юноше лучше погибнуть в бою». По мнению сиу, тоже было «лучше умереть на поле боя, чем дожить до дряхлой старости». Но наибольшую известность приобрела фраза, произносимая воинами Равнин перед кровавыми битвами: «Сегодня хороший день, чтобы умереть!» И все же индейцы были реалистами. Жизнь соплеменника ценилась настолько высоко, что на практике обычные люди придерживались более прозаичных идей.

^{Бандольера сиу}

Ричард Додж отметил психологическое отличие белых людей и краснокожих в отношении к боевым ситуациям: «Белый солдат, отправляясь в битву, знает, что многие будут убиты и ранены, но всегда надеется, что ему самому посчастливится и он останется невредим. Индеец же, напротив, думает, что попадут именно в него, а потому все 30–40 атакующих краснокожих прячутся за боками своих лошадей, когда на них направлено всего одно ружье». На войне индейцы старались избегать гибели своих воинов, и приношение людей в жертву ради стратегических выгод было абсолютно неведомо их военной концепции. Конечно, среди них было достаточно отчаянных бойцов, готовых рисковать ради сущей бравады или настолько уверенных в силе своих духов-покровителей, что они кидались на превосходящих по численности врагов. Но общая тенденция тактики индейской войны свидетельствует о том, что для них было более важно сохранить жизни своих воинов, чем нанести больший урон противнику. Даже в молитвах они просили духов-покровителей помочь им убить врага легко и безопасно для себя. Безусловно, индейский воин был храбр, но он не был фаталистом и редко вступал в бой с врагом, если шансов на успех не было.

В 1839 г. Вислиценус написал строки, в которых очень точно отразил индейское понимание храбрости: «Они считают глупым атаковать врага в открытом строю, а Черный Сокол, знаменитый вождь сауков и фоксов, присутствуя на больших маневрах в Нью-Йорке, во время которых штурмом было взято несколько батарей, не мог осознать всего идиотизма приношения в жертву нескольких сотен воинов, когда можно было без проблем неожиданно захватить батареи ночью, не потеряв при этом ни одного». Берландиер отмечал в начале XIX в.: «Несмотря на то что они считают любого, кто погиб в открытом бою, безрассудно храбрым, они также презирают трусость человека, бегущего с поля боя, если только противники не превосходят его численно. Показатель хорошего воина, в особенности вождя, заключается в том, чтобы провести свой отряд против врага незамеченным, напасть на него, когда он беззащитен, а затем броситься на врага и перерезать ему глотку, не позволив застать себя врасплох».

^{Военная рубаха вождя сиу Красное Облако}

Одни племена вели полуоседлый образ жизни, проводя часть времени в постоянных деревнях, возделывая землю, приносившую им урожаи маиса, бобов, кабачков, тыкв и табака, и дважды в год на несколько месяцев уходя на равнины, чтобы совместно поохотиться на бизонов. Другие были типичными кочевниками, скитавшимися в поисках бизонов и пастбищ для своих многочисленных табунов. Периодически они приходили с визитами к деревням полуоседлых племен, чтобы обменять у них на мясо и шкуры продукты земледелия. Но именно бизоны, миллионы которых свободно бродили по равнинам, были основным источником пропитания и у первых, и у вторых, пока белые охотники не начали уничтожать их ради шкур и языков. По подсчетам одного исследователя, до появления белого человека бизоньи стада на Великих Равнинах насчитывали не менее 60 млн голов. Индейцы не зря считали бизона священным животным. Все части этого зверя шли в дело. Из рогов делали ложки, скребки, луки; из шкуры — одежду, покрышки для жилищ, щиты, контейнеры, веревки, клей и многое другое; из хвоста — военные дубинки; из копыт — клей, трещотки, подвески, молоты и т. д., а бизонье мясо было основным продуктом питания. Можно понять бешенство краснокожих, когда белые охотники начали ежегодно уничтожать сотни тысяч бизонов, обрекая их семьи на голодную смерть. Позднее, когда начались полномасштабные войны с индейцами, один из армейских чинов высказал мысль, что для победы надо полностью уничтожить бизонов. К 1889 г. на территории США осталось всего 256 этих красивых могучих животных!

В первые десятилетия XIX в. на Великих Равнинах, где обитало около 30 различных племен, сложились 3 наиболее мощные военные силы, которые оставались таковыми до самого конца индейских войн. Ими были: на севере — конфедерация черноногих (сиксики, пиеганы и кайна) с союзными им гровантрами (до 1861 г.) и сарси; в центральной части — сиу, с северными частями арапахов и шайенов; на юге — команчи, с союзными им кайовами, кайова-апачами и южной ветвью шайенов.

^{Воин команчей. Худ. Ф. Ремингтон}

Наиболее агрессивными племенами Дикого Запада XIX в. в войнах с белыми людьми были сиу, шайены, команчи, кайовы и черноногие, а в межплеменных войнах — черноногие, сиу, шайены, команчи, кайовы, осейджи, пауни и кроу.

Помимо вышеуказанных племен на Равнинах жили ассинибойны, равнинные кри и оджибвеи, манданы, хидатсы, арикары, айовы, миссури, ото, омахи, понки, канзы, тонкавы и липан-апачи.

^{Волчья Накидка, вождь южных шайенов}

Полуоседлые племена жили в постоянных деревнях, состоявших из огромных земляных домов. Дома арикаров, например, возводились ценой больших физических затрат и группировались вокруг открытого места в центре поселения. В земляном доме проживало 2–3 семьи. В каждой деревне существовал огромный дом, в котором проводились церемонии, танцы и прочие празднества. Земляной дом представлял собой каркас из бревен без окон, сверху полностью засыпанный землей, с дымовым отверстием в потолке и входом, и был своего рода крепостью, проникнуть в которую незваным гостям было весьма сложно. Входом в земляной дом служил выступ около трех метров длиной, закрытый со всех сторон и образующий узкий проход. Чтобы было легче противостоять нападениям врагов, некоторые племена укрепляли свои поселения насыпями, рвами и частоколами. В постоянных деревнях из земляных домов жили полуоседлые племена — пауни, омахи, понки, канзы, миссури, ото, айовы, манданы, хидатсы и арикары. Другими типами жилищ были дома полуоседлых осейджей и вичитов. Дома осейджей представляли собой конструкции, покрытые циновками и корой, а вичиты жили в огромных домах овальной формы, крытых пучками длинной соломы.

Кочевые племена жили в палатках, называемых типи. Типи являлось одной из характерных черт равнинной культуры. Ими пользовались все племена Равнин — кочевые постоянно, а полуоседлые во время ежегодных летних и зимних племенных охот на бизонов. Пауни, например, жили в деревнях с марта до середины июня, а затем отправлялись на бизонью охоту, которая продолжалась до начала сентября, потом возвращались обратно. В середине декабря они вновь уезжали на бизонью охоту и возвращались к марту.

^{Карта расселения племен Дикого Запада}

Типичными кочевниками были сиу (сичангу, оглала, миниконжу, хункпапа, сихасапа, оохенонпа, итазипчо), ассинибойны, равнинные кри и оджибвеи, черноногие (сиксики, пиеганы, кайна), сарси, гровантры, кроу, шайены, арапахо, команчи, кайовы и кайова-апачи.

Лагеря кочевников могли быть как маленькими (5–20 палаток), так и большими (до нескольких сотен палаток). Последние обычно собирались летом для проведения племенных церемоний или в случае опасности. Например, лагерь команчей, встреченный путешественниками в 1834 г. к востоку от гор Вичита, имел протяженность в 15 миль! А лагерь объединенных сил сиу и шайенов на реке Литтл-Бигхорн, чьи воины в 1876 г. уничтожили солдат генерала Джоржа Кастера, состоял из нескольких тысяч палаток.

Племенная организация индейцев Великих Равнин несколько отличалась друг от друга, но основные принципы были схожи. Наиболее важной группой в племенной организации индейских народов была большая семья, следующими по значимости являлись общины, которые, в свою очередь, объединялись в племя, что можно проследить на примере кайова-апачей. Расширенная семья у них называлась кусткаэ и представляла собой группу родственников, объединявших несколько типи, в каждом из которых жила семья, состоявшая из родителей и детей, иногда в нее входили дедушки и бабушки по отцу или матери. Дети чувствовали себя как дома в любом типи, входившем в эту группу. Они кочевали вместе, но вели раздельное хозяйство и ели по отдельности. Несколько кусткаэ для защиты от вражеских нападений объединялись в общины — гонка, размер которых зависел от престижа их лидеров. Каждый человек был волен самостоятельно решать, в какой гонке ему быть, он мог переходить из одной в другую, но обычно состав кайова-апачских общин не менялся годами. В более крупных племенах люди часто переходили из одной общины в другую, а зачастую даже жили в союзных племенах. Например, несколько семей сиу постоянно жили среди шайенов или арапахо, и наоборот.

^{Лагерь ассинибойнов}

Взаимоотношения в общине строились на принципе взаимовыручки. Даже самый ленивый человек или калека всегда был сыт, если в лагере была еда. Если у кого-то враги угоняли всех лошадей, он всегда находил друзей, готовых восполнить его потерю. Каждый понимал, что его жизнь и безопасность во многом зависят от находящихся рядом соплеменников, недаром самым страшным наказанием у всех индейцев Равнин было изгнание из племени. Для краснокожего это было равносильно духовной и физической гибели. Человек терял не только поддержку соплеменников, но и лишался магической защиты племенных богов и талисманов. Он становился уязвим для всех врагов, рвались все нити, связующие с миром живых и мистических существ, разрушался его маленький мирок, внутри которого он мог чувствовать себя в относительной безопасности. Недаром названия многих племен в переводе означали «Наш народ» или «Наши люди». Тем самым уже на этом уровне индеец проводил четкое разграничение между своими и чужими — людьми с другим языком, обычаями и духовной практикой.

Кочевые племена делились на общины так же, как оседлые на отдельные деревни, каждой из них руководил вождь. Иногда его избирали на совете, а иногда от общины отделялась небольшая группа, к которой, если ей руководил влиятельный человек, постепенно присоединялись другие семьи. Если вождь по той или иной причине терял авторитет, последователи покидали его и община прекращала существование. Как люди становились вождями, понятно из термина, которым их называли кроу, — батсетсе, что означало «хороший человек» или «достойный муж». Команчи на вопрос, как человек становился вождем, отвечали: «Никто не избирал его, он просто становился им». Очень важным качеством для вождя была храбрость. Ни один индеец не последовал бы за трусливым лидером, насколько бы богат и щедр тот ни был.

^{Первыми на земли индейцев пришли торговцы. Худ. Ч. Расселл}

Племя, состоявшее из общин, управлялось либо верховным вождем, либо советом вождей. Весьма необычная структура управления племенем существовала у шайенов. Все важные племенные проблемы решались советом, состоявшим из 44 вождей: 4 верховных вождя и по 4 вождя от каждой из 10 общин. Верховные вожди имели между собой равные права, тогда как остальные 40 были скорее их советниками, авторитет которых распространялся только на их общины. Тем не менее их положение вызывало у соплеменников уважение, и люди прислушивались к ним. Нельзя сказать, что верховные вожди обладали большей властью, чем другие участники совета вождей, но благодаря своему статусу и человеческим качествам, которые позволили им занять этот пост, к их мнению прислушивались с большим вниманием, чем к мнению советников. Вожди избирались на десятилетний срок, после чего могли быть переизбраны. Любой из 4 верховных вождей по истечении 10 лет мог назвать преемника, которым иногда становился сын. Выбор вождя был делом важным, и этому предшествовали серьезные обсуждения. Человек должен был отвечать определенным требованиям: быть храбрым, честным, щедрым, мудрым, рассудительным, спокойным и т. п. Обязательства, накладываемые на вождя, были достаточно суровыми, поэтому многие отклоняли предложение занять этот почетный пост. Если вождь хотя бы раз проявлял себя не с лучшей стороны, например ссорился с кем-нибудь, даже если ему было нанесено оскорбление, он лишался поста.

^{Украшение, надевавшееся на грудь лошади. Кроу}

Утверждения о наличии разделения на мирных и военных вождей не совсем верны. Несмотря на широко распространенное мнение, у индейцев Равнин не существовало института постоянных военных вождей. Человек был таковым только на время военного похода и только для находившихся в отряде воинов, а после возвращения в лагерь складывал свои полномочия и становился обычным общинником. Название предводители военных отрядов более точно отражает их статус.

Структура управления оседлых племен была более жесткой, чем у кочевников, и значительная роль в ней отводилась жрецам. Например, осейджи в XIX в. были организованы в 5 деревень, каждая из которых имела представителей всех 24 кланов и символически была зеркальным отражением остальных деревень. Политическая структура существовала только на уровне деревень, которые были разделены на две части «улицей», идущей с запада на восток. Она символизировала разделительную линию между Небом и Землей и делила людей на две группы — Народ Неба (северная сторона) и Народ Земли (южная сторона). В деревне было два вождя, по одному от каждой группы. Их дома стояли в центре деревни, напротив друг друга через улицу. Вожди имели равное влияние на всех жителей и действовали сообща. Их основной функцией было следить за гармонией внутри деревни, улаживать ссоры и изгонять нарушителей. Отношения к войне они не имели. Санкционировать военный отряд или присудить военные награды могли только племенные жрецы. Только они решали вопросы войны и мира, имели отношения с внешним видимым и невидимым мирами и исполняли необходимые ритуалы.

Мужчины практически всех народов Великих Равнин являлись членами одного из племенных мужских союзов (обществ), которые делились на военные и гражданские. Общества не были постоянными — одни появлялись, другие исчезали. В некоторых племенах мужские союзы были возрастными, в других нет. Каждое военное общество имело свои регалии, украшения, пляски и церемонии. В нем были определенные должности, которые занимали наиболее прославленные бойцы. Именно они были носителями регалий общества. Эти воины, называемые офицерами, должны были проявлять особую храбрость в схватках с врагами.

^{Неожиданная встреча на просторах Дикого Запада. Худ. Ч. Расселл}

Кларк Висслер разделил по функциям общества на полицейские, гражданские (руководящие) и воинские. Полицейские следили за порядком в лагере, во время перекочевки и бизоньей охоты, а также наказывали нарушителей спокойствия и наложенных вождями запретов. Единовременно в качестве «полиции» выступало одно общество. Как правило, но не обязательно, общества сменяли друг друга поочередно. В племенах, где мужские союзы были возрастными, от мальчика ожидали, что он, взрослея, будет переходить из одного общества в другое, пока его не убьют в бою или он не достигнет старости и сможет отойти от дел. Такой была система у арапахов, черноногих, гровантров, манданов, арикаров, хидатсов.

В некоторых племенах, например у кроу, в военные общества входило все боеспособное мужское население племени. В других, например у шайенов, большинство, но не все. Наиболее важными и агрессивными воинскими обществами среди равнинных племен были общества Собак и Лис.

Несмотря на то что роль воина в индейском обществе, основой которого являлась военная демократия, была чрезвычайно велика, она не являлась главенствующей. Обычный боец, хотя и пользовался уважением, в племенной иерархии занимал отнюдь не первое место. Наибольшим влиянием пользовались вожди племени, крупных общин и сильных воинских обществ, а также шаманы, являвшиеся знатоками церемоний и обладавшие сверхъестественными, магическими силами, — люди, служившие связующим звеном между богами и соплеменниками. И все же именно слава на поле брани была одним из основных способов добиться известности и влияния в племени и, конечно же, богатства, которое заключалось в лошадях.

Появление лошади стало решающим фактором, полностью изменившим жизнь равнинных индейцев. Именно благодаря ей на Великих Равнинах сложилась культура, абсолютно отличная от культур всех остальных индейских племен североамериканского континента. Если раньше люди медленно кочевали за стадами бизонов, перевозя свой небольшой скарб на собаках, то отныне они стали более свободными в перемещениях. С появлением лошадей увеличилось расстояние военных экспедиций, кардинально изменилась военная тактика краснокожих, что отразилось и на системе боевых заслуг. Конный воин обладал большей мобильностью, и привязанная на ночь у палатки лошадь в случае внезапного нападения давала ему возможность лучше защищать свой лагерь, быстрее преследовать врага или спасаться бегством. Кроме того, лошадь облегчила охоту и позволила перевозить огромное количество домашнего скарба и запасов пищи, в результате чего даже палатки кочевников стали гораздо больше и уютнее.

Шаманка кроу Красивый Щит говорила так: «Именно появление лошади наилучшим образом изменило жизнь кроу. Это произошло задолго до меня, но моя бабушка рассказывала мне о тех временах, когда старух, слишком слабых, чтобы перенести долгие пешие переходы, оставляли умирать и уходили дальше. Она рассказала мне, что, когда старая женщина становилась обузой, люди возводили для нее палатку, давали ей мясо и хворост для костра и уходили. Они не могли таскать старух ни на своих спинах, ни на собаках — они бы просто не выдержали. В те дни, если мужчины становились слишком старыми, чтобы заботиться о себе, они надевали лучшие одежды и отправлялись на войну, часто в одиночку, пока не находили шанса умереть в бою. Иногда эти старики уходили с отрядами молодых воинов и искали возможности погибнуть с оружием в руках. Со старухами все было иначе. Они сидели в своих палатках, пока не кончалась еда и не затухал костер, а затем умирали в одиночестве. Все это изменила лошадь, ведь даже старики могут ездить верхом. Я родилась в счастливые времена. У нас всегда было вдоволь жирного мяса, мы много пели и танцевали в наших селениях. Сердца наших людей тогда были легкими, как перышки».

Чем большим количеством лошадей владело племя, тем богаче и удачливее были его люди. Лошадей с удовольствием выменивали белые люди из торговых постов, давая за них ружья, боеприпасы, табак, алкоголь и другие товары. Эдвин Дениг писал: «Огромную часть времени каждое племя тратит на то, чтобы охранять своих лошадей или пытаясь захватить их у своих врагов… Эти люди живут в постоянном страхе потерять всех лошадей, которые являются их единственным богатством… Без лошадей индейцы не могут поддерживать свои семьи охотой. Их выбор невелик — либо иметь их, либо голодать».

^{Юноша из племени манданов. Худ. К. Бодмер}

Первые лошади были завезены в Америку испанскими конкистадорами. Где бы впервые ни появлялись мистические собаки, как позднее назвали лошадей индейцы сиу, они вызывали у коренных американцев удивление и ужас. Среди пауни существует предание, что их предки приняли всадника на коне за единое животное о двух головах. К чести пауни, они быстро разобрались в своей ошибке, выбив всадника из седла выстрелом из лука. Индейцы вскоре поняли, какие преимущества дает им новое животное, и стали превосходными наездниками.

^{Зарисовки Ф. Ремингтона о жизни черноногих}

Индейские лошади отличались от больших породистых лошадей, появившихся на Равнинах с приходом американцев. Белый современник так описывал их: «Они не отличаются большим ростом и редко бывают красивыми, но очень быстры и выносливы, поскольку не знают другой пищи, кроме травы. По этой причине индейские лошадки более приспособлены к длинным путешествиям, чем американские лошади, которые обычно худеют, питаясь обычной травой. Несмотря на это, индейцы и белые более предпочитают американских лошадей, потому что они крупнее и красивее, а когда привыкают к дикой жизни, значительно превосходят индейских скакунов». Полковник Де Тробрианд в 1867 г. сообщал: «Индейская лошадь может без остановки покрыть расстояние от 60 до 80 миль за время от рассвета до заката, в то время как большинство наших лошадей устают после 30 или 40 миль пути».

У воинов каждого племени были свои предпочтения и суждения относительно того, каким должен быть их боевой конь. По мнению индейцев, помимо всего прочего, очень важна была масть лошади, поскольку она говорила о скоростных качествах, которым в условиях постоянных боевых действий отводилась первостепенная роль. Наиболее ценимой мастью у воинов черноногих были пинто. Многие мужчины очень гордились своими двухцветными скакунами. Пинто признавались лучшими скакунами практически во всех племенах, поскольку, как полагали многие краснокожие, смешение мастей свидетельствовало о смешении в одном животном лучших характеристик всех лошадей. Однако кайовы считали пинто женскими лошадьми. Кайова-апачи предпочитали в качестве боевого коня лошадь рыжей масти, чем вороной. Кроме масти, учитывались и другие факторы. Сиу говорили, что наиболее выносливы кастрированные кони, довольно хороши бывают некоторые кобылы, в то время как жеребцы таким качеством не обладают. Воин команчей лишь в крайнем случае ездил верхом на кобылице, а в битву отправлялся только на жеребце, и ни при каких обстоятельствах не сделал бы этого на кобыле.

Скаковые лошади, называемые боевыми, применялись только в бою и на охоте, им уделялось особое внимание. В поход воин ехал на обычной лошади. Скаковую вел на поводу, пересаживаясь на нее только перед атакой. Лошадей обучали различным приемам, которые могли пригодиться на войне или на охоте. Например, очень важно было заставить животное спокойно стоять рядом с хозяином и не убегать, когда он спешивался во время боя. Если лошадь убегала, воин мог погибнуть от рук врагов. Обучение происходило следующим образом. Воин на скаку останавливал коня и соскакивал, держа в руках накинутую на шею животного веревку. Если конь делал шаг, воин с силой, резко дергал веревку, причиняя ему боль. Через некоторое время конь приучался стоять рядом с хозяином и не отходить от него даже во время яростного боя. Кроме того, находясь на равнине, индеец зачастую вставал ногами на спину своего коня, чтобы осмотреть окрестности, в этом случае также было необходимо, чтобы животное стояло не двигаясь. Пиеганы приучали лошадей пить по команде, издавая частые цокающие звуки языком. Если лошадь отказывалась пить и мотала головой, воин знал, что вода не подходит для питья и он должен поискать другое место. Три Теленка, кайна-пиеган, вспоминал, что некоторые кроу могли заставить лошадей кататься в траве после водопоя, если хозяин хлопал себя ладонями по бедрам. Команчи тренировали лошадей показывать ушами опасность. Если в окрестностях появлялось какое-либо животное, лошадь попеременно поводила своими ушами. Если появлялся человек — скакун поводил обоими ушами вперед. По словам команчей, это спасло многие жизни.

Война не могла не отразиться на социальных, церемониальных и экономических сторонах жизни индейцев Равнин. Она не была делом лишь одного какого-то класса или только представителей мужского пола. Она касалась каждого члена племени от рождения до смерти. Девочки, так же как и мальчики, зачастую получали свои имена в честь военных подвигов прославленных бойцов. Женщины танцевали со скальпами, восхваляя деяния родственников, а их плач над телом погибшего родича был наиболее эффективным средством для организации карательного похода. Большая часть общеплеменных церемоний была так или иначе связана с войной.

^{Военная пляска в деревне манданов. Худ. Ч. Расселл}

Многие исследователи высказывали предположение, что индейская война несла в себе определенный игровой момент, приводя два основных довода:

1) система подвигов, где убийство врага ценилось невысоко;

2) незначительные потери даже в крупных сражениях.

^{Военная рубаха кроу}

Стэнли Вестал отмечал, что кровопролитие и убийство не было для индейца главной целью схватки. Воин, если только он не отправлялся в поход, чтобы отомстить за убийство соплеменника, или не сражался, защищая свою семью, делал из войны некую «игру на публику». Он дрался не столько ради того, чтобы нанести урон врагу, сколько ради показа всем своей доблести. Другой исследователь отмечал, что индейская война «трансформировалась в великое игрище, в котором подсчет „ку“ на враге часто брал верх над его уничтожением». Проведенный автором данной книги анализ различных столкновений отвергает эту идею как один из многочисленных мифов, окружающих историю индейских войн. Во-первых, даже несмотря на градацию подвигов, воины всегда стремились убить врага и при благоприятных обстоятельствах никогда не отказывали себе в этом удовольствии, о чем свидетельствуют многочисленные рассказы и воспоминания участников тех далеких событий. Во-вторых, минимальные потери в жестоких боях, по мнению автора, свидетельствуют лишь о великолепной выучке краснокожих бойцов. В защиту этого утверждения говорят битвы с американскими солдатами, чья система подвигов кардинально отличалась от индейской и чьей единственной целью было уничтожение противника. Однако и в этом случае даже при крупномасштабных сражениях потери индейцев, как правило, составляли не более 10–30 воинов. Нападения кавалерии на спящие лагеря краснокожих, во время которых гибло много людей, также, как это ни покажется странным, подтверждают данное утверждение. Во время таких нападений воины бросались на защиту убегающих женщин, детей и стариков, но процент погибших мужчин всегда был минимален, а женщин и детей едва ли можно причислить к боеспособной силе племени. При анализе различных столкновений обращают на себя внимание многочисленные ситуации, в которых воин в одиночку бросался в гущу врагов, скакал вдоль рядов сотен стреляющих в него противников и т. п., оставаясь при этом в живых. Индейцы объясняли такие феномены наличием магической силы, но разгадка кроется именно в том, что индеец был высококлассным бойцом, с которым, по словам многих американских офицеров, мало кто мог сравниться.

^{Вожди кроу, 1868 г.}

Многие участники сражений с краснокожими сообщали, что наиболее агрессивными бойцами были юноши от 16 до 25 лет. Рэндолф Мэрси в 1850‑х гг. отмечал, что на Равнинах даже при не предвещающей неприятностей встрече с молодыми воинами стоит быть особенно внимательными и всегда держаться настороже. Причина этого заключалась в том, что слишком многое в социальной жизни племени зависело от военных заслуг и молодой человек, не проявивший себя на тропе войны, был никем. Стремясь завоевать общественное признание, молодые воины не раздумывая бросались на самые опасные участки боя, совершая подвиги или погибая. В то же время мужчины среднего возраста, уже добившиеся определенного положения в племени, обычно резко отходили от участия в военных действиях. Оба эти факта — агрессивность и некоторая показушность в действиях молодежи и отход от военных действий мужчин после 35–40 лет — достаточно широко освещены в научной литературе. При этом этнографы и историки не увязывают их в единое целое. По мнению автора, данные факты ясно показывают связь между системой подвигов и продвижением человека по социальной лестнице. Именно совершение конкретных подвигов открывало молодому воину путь к тем или иным племенным институтам — воинским обществам, предводительству военных отрядов, лидерству в общине или племени. Справедливости ради стоит отметить, что для юноши из богатой семьи этот путь в некоторой мере был более простым. Например, его семья могла купить для него место в одном из лидирующих воинских обществ, но, если на его счету не было достаточного количества боевых подвигов, он не мог рассчитывать на роль вождя общины или племени. Следует понимать, что для достижения определенного положения в обществе от индейца требовалось не просто проявить себя на войне, но и совершить ряд конкретных подвигов. Безрассудная молодежь, недавно ступившая на тропу войны, при любой возможности старалась пополнить свой невеликий список заслуг тем или иным подвигом, дававшим им в социальной жизни право претендовать на определенное положение в воинском обществе, общине или племени. Молодые воины в бою разыгрывали спектакль, быстро перемещаясь с места на место, издавая боевые кличи, эффектно атакуя врагов и бросаясь в самые горячие места сражения. Каждый из них знал, что, если его деяния не будут на устах всего племени, он не сможет стать влиятельным человеком. Подобные действия молодых бойцов могли показаться белому наблюдателю некой замысловатой игрой, но суть их заключалась в ином.

^{Воины миссури, ото и понка. Худ. К. Бодмер}

Путь молодого воина был долог и непрост. Следуя ему, он должен был выполнить определенную программу. Например, юноша кайовов, подобно молодым людям из других племен, начинал свою карьеру в возрасте 15–16 лет. В первом походе он выполнял роль прислуги для старших воинов. Годам к 20, а иногда и в первом походе, он совершал какой-либо подвиг и переходил в разряд катайки — людей, участвовавших в боевых действиях и отличившихся в них. С этого момента он мог вступить в одно из воинских обществ более высокого ранга. В дальнейшем в зависимости от боевых успехов укреплялось и его положение в племени. Если ему удавалось стать заметной фигурой, он мог перейти в разряд тойопки — предводителей военных отрядов, это обычно происходило годам к 30. С ростом его успехов и влияния все больше бойцов готовы были присоединиться к нему, и он начинал руководить крупными экспедициями. Рангом выше катайки стояли катайсопан — люди, совершившие не менее четырех величайших подвигов и принимавшие участие во всех типах военных действий. К четырем величайшим подвигам относились: посчитать первый «ку»; атаковать врага, прикрывая отступление соплеменников; спасти соплеменника от атакующих врагов; в одиночку атаковать лидера вражеского отряда, пока не начался всеобщий бой, что было равноценно самоубийству. С этого момента индеец мог быть принят в общество каитсенко, в котором состояло ограниченное число величайших воинов племени. Когда мужчина, выполнив необходимую программу, добивался высокого положения, он мог отойти от военных дел и принять активное участие в социальной жизни племени.

^{Интерьер земляного дома манданов. Худ. К. Бодмер}

Индейцы Великих Равнин никогда не вели войн на полное уничтожение противника, а потому их так удивляла тактика американской армии, постоянно идущей по их следу. Если ситуация была крайне рискованной, опытный воин чаще всего уходил от нее, разумно полагая, что вполне может дождаться дня, когда его враг окажется в более беззащитном положении, чем сегодня. Для отряда, даже довольно крупного, было почетнее вернуться с одним-единственным вражеским скальпом, не потеряв при этом никого из своих бойцов, чем убить дюжину врагов, потеряв одного.

^{Сатанк, лидер общества каитсенко кайовов}

Основными целями индейской войны были: нанесение наибольшего урона противнику с наименьшим риском для себя; захват добычи, которой обычно являлись лучшие лошади; защита своих охотничьих угодий. Среди мотивов каждого воина можно выделить четыре основных: военная слава, оказывавшая огромное влияние на положение мужчины в племенном сообществе; добыча; месть; защита своего народа и охотничьих угодий.

Дух индейского лагеря был таков, что молодежь, отправляясь в военный поход, думала о тех счастливых мгновениях, которые им предстоит испытать. По мнению Гриннела, их отношение к сражениям в чем-то напоминало отношение современного охотника на крупную дичь к преследованию опасной добычи. Такой подход к войне, несомненно, проистекал из системы подвигов, существовавшей среди всех равнинных племен.

Война была основным видом деятельности мужчин, а также главной движущей силой всей индейской культуры. Красивый Щит, шаманка кроу, вспоминала: «Когда не нападали наши враги, на них нападали наши воины, а потому всегда кто-нибудь где-то сражался. Мы, женщины, иногда пытались остановить своих мужчин от походов против врагов, но это было все равно что говорить с зимней вьюгой». Примечательны слова, сказанные вождем команчей в конце XVIII в., после того как они заключили мирный договор с испанцами. Узнав, что Новую Мексику посетила делегация липанов с целью заключения мира, он попросил испанцев отказать им, иначе у команчей не останется врагов, с которыми можно воевать, и его воины станут изнеженными и женоподобными. Один из стариков так объяснял значение войны для индейцев: «Они, те воины, не были заинтересованы в нанесении врагам сокрушительного удара — они были заинтересованы лишь в том, чтобы доказать, как сильны они были… Война была вызовом — вызовом себе и возможностью доказать свою значимость и необходимость себе и другим. Но она также была и вызовом врагам, давая возможность им узнать, что мы были там и не боялись их. Отношение врагов к нам было таким же».

^{Томагавк сиу. Ок. 1870 г.}

Стэнли Вестал отмечал: «Страсть к престижу была огнем, который поглощал их сердца, и на этом было построено все их общество. Для них престиж был всем, и завоевать его можно было на тропе войны». Жизнь мужчины концентрировалась вокруг военных рейдов и набегов. Детям с юного возраста внушали, что смерть в бою, помимо того, что сама по себе почетна, также защищает человека от всех неприятностей, которые ожидают стариков. По словам одного из черноногих, «война была лучшим способом для юноши сделать себе имя».

Человека трусливого или ленивого презирали, его жизнь была полуголодной и трудной. Например, у черноногих во время перекочевки бедным семьям для перевоза поклажи лошадей давали родственники, вожди или амбициозные люди, желавшие посредством своих поступков привлечь сторонников. Если семья обеднела, потому что ее лошадей угнали враги или они погибли от зимних метелей, у нее не было проблем. Но если человек был таковым из-за лени или трусости и не предпринимал попыток поправить свое положение, не присоединялся к военным набегам, ему отказывали со словами: «Пусть идет пешком». Это должно было заставить его задуматься. Художник Джордж Кэтлин однажды едва не лишился своих многочисленных работ, написанных в поселении манданов, когда попытался нарисовать портрет одного из местных щеголей. По словам художника, в поселении жило несколько таких людей. Они никогда не охотились на опасных зверей и не ходили в военные походы, будучи людьми трусливыми. Каждый день вышагивали по деревне, разодетые в лучшие одежды, которые, однако, были сшиты из шкур безопасных животных. В их одеянии не было ни скальпов, ни когтей медведя гризли. «Вожди и воины ни во что не ставят этих чистоплотных и элегантных джентльменов… Все племя называет их старухами или заячьими душами». Но они были столь живописны, что художник не мог отказать себе в удовольствии написать портрет одного из них. Едва он начал рисовать, в его жилище вбежал переводчик и взволнованно сообщил Кэтлину, что он нанес вождям величайшее оскорбление, нарисовав такое ничтожное существо. «Если вы изобразите его на холсте, вы должны тотчас уничтожить их портреты, — сказал переводчик. — У вас нет выбора, мой дорогой сэр».

Для достижения положения в индейском обществе недостаточно было быть только храбрым — богатство, заключенное в лошадях, магических амулетах и т. п., делало человека не только самостоятельным и независимым, но и давало возможность проявлять благородство по отношению к нуждающимся и тем самым завоевывать сердца последователей. Отсюда видно, насколько важен был экономический мотив войны.

^{Трубки омаха. Ок. 1865 г.}

Существовало три основных способа пополнения своего табуна: покупка, поимка диких лошадей и воровство у других племен. Покупка требовала материальных затрат. Диких лошадей было довольно мало, а, кроме того, ловля даже одного мустанга требовала большого искусства и определенной удачи. Своровать индеец мог сразу несколько голов. Помимо этого, в отличие от мустанга, уведенная лошадь практически наверняка была объезжена. Кража лучших вражеских скакунов не только повышала статус и состояние воина, но и делала племя богаче и сильнее, а врага слабее.

Одним из серьезных стимулов для присоединения к набегу была бедность, ведь в результате успешного предприятия можно было поправить свое незавидное положение. Не случайно многие наиболее активные конокрады происходили из бедных семей. Показательна ситуация, в которой отец юноши из племени кри отговаривал того от присоединения к военному походу. Он пытался остановить сына, говоря, что их семья богата, у него вдоволь прекрасных коней, ему не нужно, «словно бедняку, рисковать ради них своей жизнью».

Еще одним доказательством важности экономического аспекта войны являлись племенные предпочтения. Например, пауни совершали больше набегов на южные племена — команчей и кайовов, чем на северные, потому что те владели большими табунами и их лошади были лучше. Черноногие предпочитали отправляться в набеги против кроу и племен Скалистых гор, а против ассинибойнов и кри, не имевших достаточного количества хороших коней, ходили только мстить. Кроу редко отправлялись в походы против ассинибойнов — только в случае необходимости отомстить за гибель соплеменников. Их основными целями были сиу и черноногие, владевшие большими табунами лошадей. Многие племена не хотели воевать с ассинибойнами, и причина тому была экономической — с них нечего было взять.

^{Хидатсы у форта. Худ. К. Бодмер}

В военном походе индеец мог также захватить оружие, пленников, талисманы и церемониальные трубки, представлявшие для краснокожих большую ценность. А во время нападений крупных отрядов на лагеря противника — одежду, меха, запасы пищи и шкур. Даже при проникновении во вражеский лагерь воин мог отвязать щит, висящий на шесте у палатки, и взять его. Брошенные врагами вещи и оружие победители подбирали и после боя. Военные трофеи оставляли себе и выставляли напоказ на парадах и плясках. Захват в плен американских и мексиканских женщин и детей и их последующая перепродажа белым торговцам была на протяжении XIX в. отдельным и весьма доходным бизнесом команчей. Порой военные отряды возвращались в свои лагеря с десятками пленников, за каждого из которых торговцы выплачивали выкуп товарами на сумму от 50 до 200 долларов.

^{Черноногий из общества Рога}

Но не только амбиции и добыча вынуждали воина браться за оружие. В начале XIX в. один из белых путешественников писал: «Каждое племя имеет своих извечных врагов, за чьи обиды должно мстить кровопролитием». Берландиер отмечал: «Другой мощный мотивирующий фактор в их войнах — жажда мести. Этими людьми скорее движет инстинктивная ярость диких зверей, чем человеческое чувство гнева. Их отцы внушают им идеал мщения с младенчества… Жажда мести сподвигает их совершать карательные рейды, занимающие большую часть жизни. Каждый из друзей убитого врагами мужчины старается начать одну из таковых личных войн. Друг возглавляет отряд мстителей, а его участники с энтузиазмом следуют за ним. Вожди потворствуют этим рискованным вылазкам, которые поддерживают боевой дух среди людей. В действительности сами вожди часто подстрекают их».

^{Шлейф военного общества Не Бегущих от Врага}

Месть за гибель соплеменника от рук члена другого племени была основным мотивом рейдов за скальпами. Рэндолф Мэрси писал, что индеец «не знает прощения и оскорбление может быть смыто только кровью». При этом весьма примечательно замечание Вильяма Гамилтона: «Имейте в виду, и это касается всех племен, несмотря на противоположные замечания некоторых авторов, мало знакомых с характером индейца, и равнинного, и горного, — индеец никогда, ни на мгновение не считает себя агрессором. Для него достаточно того факта, что погиб кто-то из его соплеменников». И действительно, многие войны начинались после гибели одного из воинов, пытавшегося выкрасть лошадей у племени, с которым его народ был в мире. Соплеменники погибшего особо не утруждали себя размышлениями о том, насколько справедливо был наказан конокрад. Была пролита кровь, а этого достаточно, чтобы собрать отряд мстителей и отправиться в поход.

Рейды за скальпами были более распространены в первой половине XIX в., тогда как во второй преобладающим мотивом военных походов стали набеги за лошадьми. Но во время набегов конокрадов часто убивали, что заставляло воинов браться за оружие и мстить за потери. Этот замкнутый круг нашел очень точное отражение в словах шаманки кроу Красивый Щит: «Не важно, чья сторона выиграла тот или иной бой — мы или враги, проигравшие всегда находили возможность нанести ответный удар. Именно из-за желания свести счеты наши мужчины постоянно сражались с врагами, и именно из-за этого желания в лагерях постоянно были люди, скорбящие о павших».

Каждое племя занимало определенную территорию, которая, однако, четких границ не имела. Многие земли считались нейтральными и оспаривались сразу несколькими племенами, что приводило к жестоким столкновениям между ними. Даже между различными группами внутри племени или союзными племенами не всегда были установлены границы. В период договоров с правительством США из-за этого возникали недоразумения — одно племя «продавало» земли, на которое претендовало другое. На протяжении всего XIX в. племенные территории постоянно менялись в результате усиления или ослабления тех или иных племен. Индейцы никогда не вели политических войн, преследующих цели захвата чужих земель. Когда дичь на занимаемой ими территории по каким-то причинам исчезала, они, если полагали, что смогут защитить себя, мигрировали на земли, занимаемые соседними племенами, в результате чего между ними происходили столкновения. Иногда племена создавали союзы, позволяющие охотиться на землях друг друга и совместно отбиваться от врагов. Миграции бизоньих стад, доступ к огромным табунам лошадей и белым торговцам приводили к проникновению на чужие земли и вытеснению более сильными племенами более слабых. Сиу, ставшие впоследствии типичными равнинными индейцами, впервые появились на Равнинах только в последней четверти XVIII в., вытесняемые с востока сильными алгонкинскими племенами. Сперва сиу приходили к селениям арикаров, манданов и хидатсов небольшими, разрозненными и нищими группами, но к 1800 г. они уже владели огромными табунами лошадей и могли выставить сотни воинов. Слухи о богатстве сородичей на Равнинах привлекали к ним новые группы сиу с востока, и в начале XIX в. это племя стало одним из самых могучих народов Великих Равнин. Их постоянно возрастающая численность вела к необходимости расширения пастбищ и охотничьих угодий. Однако захват чужих территорий не был целенаправленной и организованной политикой сиу, а представлял лишь периодические вторжения на чужие земли и вытеснение с них живших там племен. При этом не было и не могло быть централизованного управления вторжением, поскольку оно никогда не было свойственно равнинным народам.

^{Шлейф военного общества. Манданы или хидатса. Ок. 1846 г.}

Несмотря на повсеместные утверждения современников и последующих исследователей о минимальных потерях индейцев в войнах, количество мелких стычек и крупных столкновений было столь велико, что в сумме ежегодные потери племен нередко оказывались огромными. Картина, рисуемая многочисленными исследователями, создает впечатление, что индейская война была не более чем игрой, пусть даже со смертью. Но это иллюзия. Индейцы не могли позволить себе превращать своих мужчин в «пушечное мясо», как это было принято в европейских армиях, — даже небольшие потери в межплеменных стычках для многих племен относительно их численности оказывались весьма чувствительными. Дисбаланс в численности женщин и мужчин в индейских племенах был в среднем четыре к одному. Де Смет в 1845 г. писал, что в двух схватках с плоскоголовыми на западе черноногие потеряли 21 воина, кри на востоке убили 27 человек и увели очень много лошадей, а кроу на юге практически полностью вырезали целую общину пиеганов Короткие Шкуры, состоявшую из 50 семей (не менее 250 человек). Следует заметить, что Де Смет упомянул только крупные столкновения. Дениг в 1856 г. писал, что в войне между кроу и черноногими ежегодно с каждой стороны в результате набегов и рейдов погибает более 100 человек, а если происходят серьезные столкновения между крупными силами, то в них потери каждой из сторон могут составлять от 50 до 100 человек. Ежегодные потери в войне между черноногими и ассинибойнами составляли не менее 40–60 мужчин с каждой стороны. Потери других племен в межплеменных войнах также были значительными. По данным Сэмуэла Эллиса, только за 4 месяца — с 1 марта по 1 июля 1843 г. — пауни потеряли от рук врагов около 250 человек. Дениг сообщал, что в войне сиу с пауни и арикарами редкое лето проходит без того, чтобы воины сиу не привозили в свои лагеря множество скальпов этих врагов. «Да и в любое другое время года коротки были периоды затишья, когда не проводились пляски со скальпами, а по селению не разносилась монотонная военная песнь, сопровождавшаяся причитаниями тех, чьи друзья пали в битве. Их враги, тем не менее, тоже не ленились. Не проходило и нескольких ночей, чтобы они не увели у сиу лошадей или не убили кого-нибудь из них вблизи лагеря».

^{Воин. Худ. Г. Фарни}

С появлением на Равнинах евро-американцев индейцы столкнулись с противником, тактика и цели войны которого полностью отличались от привычных им. Индейцам была незнакома война на полное уничтожение противника, и, как уже отмечалось выше, даже крупный военный отряд часто удовлетворялся лишь парой вражеских скальпов и возвращался домой с чувством выполненного долга. Индейцы никогда не преследовали разбитого врага, чтобы добить его полностью. Если враги обращались в паническое бегство, воины гнались за ними 5–10 миль, убивали тех, кого удавалось нагнать, после чего разворачивали лошадей и с победными песнями возвращались. Серьезными потерями считалось, если погибало человек 20. Потери в 40–50 человек были катастрофой, и племя надолго впадало в траур. Это несложно понять, если провести простой подсчет — средняя численность равнинных племен составляла около 3–4 тысяч человек, из которых количество воинов не превышало 600–900.

Первые столкновения с американскими солдатами сразу же показали индейцам, что перед ними новый жестокий противник, готовый все смести на своем пути. Индейцы яростно сопротивлялись, и военные кампании против враждебных племен держали их в постоянном напряжении. В отличие от индейцев, белые солдаты не пытались показывать свою удаль в бою — их целью было убить как можно больше врагов. Кроме того, на место погибших солдат вставали новые, тогда как индейцам негде было искать новобранцев. Воины, обремененные семьями и не обладавшие современным оружием, могли противопоставить белым захватчикам лишь смелость и умение. Основной проблемой американской армии было найти кочующие лагеря противника. Со временем власти осознали, что победить воинов Равнин гораздо проще, если использовать против них индейских союзников. Индейцам достаточно долго удавалось противостоять американской армии, но к концу 1870‑х гг. войны на Равнинах были закончены, а индейцы разбиты и помещены в резервации. Как ни странно, но важнейшей причиной поражения краснокожих оказалась не сила оружия бледнолицых, а полное истребление ими бизонов, являвшихся основным источником питания всех равнинных племен.

^{Нападение индейцев на дилижанс. Худ. Ч. Расселл}

Политика США по отношению к свободным племенам была крайне жесткой. Ее вполне можно выразить фразой, приписываемой генералу Шеридану: «Хороший индеец — мертвый индеец». В отличие от канадских властей, которым удавалось добиваться своего более мягкими способами, американцы пытались решить проблемы военными кампаниями, что приводило к человеческим жертвам среди солдат и белого населения и огромным материальным затратам. Многие боевые офицеры прекрасно понимали это. Юджин Уэйр писал: «Гораздо дешевле кормить индейцев, чем воевать с ними». Весьма любопытно в этой связи высказывание генерала Митчелла, сделанное в 1864 г.: «Хорошо известно, что содержание одного кавалерийского полка в полевых условиях обходится ежегодно в миллион долларов. В моем округе — от Омахи до Южного перевала — расквартировано три полка, то есть на них тратится три миллиона в год… Я бы увел этих индейцев в резервации, разодел бы их в шелка, кормил бы жареными устрицами и снабжал бы карманными деньгами на игру в покер, а также давал бы им столько табака и виски, сколько бы они захотели. Благодаря этому у меня бы каждый год оставался лишний миллион долларов для моего маленького округа».

Насколько бы ни были разумны вышеприведенные доводы двух боевых офицеров, оба исходили не из принципов справедливости, а лишь из выгоды тех или иных методов порабощения краснокожих жителей Великих Равнин. В армейских рапортах индеец, как правило, выставлялся коварным дикарем, всячески препятствующим продвижению цивилизации на «свободные» земли Запада. В этой связи интересно замечание одного из гражданских современников: «Я не считаю, что слово „коварный“, обычно применяемое к индейским племенам, всегда справедливо. Мы едва ли можем сказать о племени, что оно коварно, если оно через своего вождя предупреждает, что не пропустит белых людей через свои земли. Можно только похвалить индейцев за мужество и прямоту, когда они говорят, что, если переселенцы застрелят членов их племени, как это обычно бывало, они убьют их».

Политика военного ведомства США по отношению к индейцам Великих Равнин хорошо отражена в рекомендациях Рэндолфа Мэрси, написанных еще в 1850‑х гг.: «Единственная возможность заставить сих беспощадных (краснокожих. — Авт.) флибустьеров бояться и уважать авторитет нашего правительства заключена в том, чтобы, едва они совершат проступок, перво-наперво наказать их, нанеся им такой удар, последствия которого они будут ощущать еще долгое время, показав им тем самым наше превосходство над ними в военном деле. Лишь тогда они станут уважать нас гораздо более сильно, чем когда их добрая воля выменивается на подарки». Следствием такой политики стали многочисленные карательные кампании и беспощадное истребление индейцев вне зависимости от пола и возраста. При любом нападении на лагерь «краснокожих дикарей» «благородный» американский солдат оставлял после себя трупы маленьких детей и беременных женщин со вспоротыми животами и снятыми с гениталий «скальпами». Сэнд-Крик, Вашита, резня черноногих на реке Мариас и многие другие «героические деяния» американской армии против воинственных жителей Равнин в полной мере соответствовали рекомендациям Рэндолфа Мэрси и ему подобных. Оставленные при отступлении индейские лагеря полностью уничтожались вместе со всем имуществом, а захваченные табуны безжалостно расстреливались, ставя людей на грань голодной смерти. Военные действия американской армии разрушали привычный уклад жизни равнинных кочевников, вынуждая их принимать условия правительства или умирать, оставаясь свободными.

Индейцы делили войну на агрессивную и оборонительную. Оборонительными считались действия по защите своих охотничьих угодий и лагерей, а агрессивная война велась на вражеской территории и осуществлялась при помощи военных походов. Омахи называли оборонительную войну тиади, что означает «среди жилищ», или вауататишон — «сражение ради защиты домов, женщин и детей». Агрессивная война у омахов называлась наутатишон, что означает «мужчина, отправляющийся на войну с мужчинами». Боевые подвиги, совершенные воином во время оборонительных действий, оценивались индейцами выше, чем подвиги, совершенные во время набегов и рейдов на вражескую территорию.

^{Вождь вичитов Эсадова}

Любой военный отряд изначально имел некую конкретную цель. Не было просто похода на врага — это был либо рейд за скальпами (месть), либо набег за лошадьми (добыча). Индейцы очень четко разделяли эти два вида походов. От цели зависела экипировка воинов, мотивация, организация и размеры отрядов, тактика и церемонии. Участники рейда за скальпами не могли удовлетвориться захватом лошадей, в то время как поход за лошадьми мог закончиться и считаться успешным, если на встреченном враге считали «ку» или снимали с него скальп. Хотя при таком исходе часть воинов все же могла решить продолжить поход, чтобы добыть лошадей.

Одним из принципиальных отличий набега от рейда была численность отряда. В набег за лошадьми отправлялось небольшое количество воинов, поскольку так было проще проскользнуть по вражеской территории. В основном такие отряды были пешими, только команчи и кайовы уезжали в набеги и рейды верхом на лошадях.

^{Воины заметили врагов на своей земле. Худ. У. Кернер}

Набеги за лошадьми, хотя и в гораздо меньшей степени, продолжались вплоть до начала XX в. Иногда конокрадов ловили, судили и сажали в тюрьму, но изменить индейца было непросто. Когда кайна Черный Кролик, отсидев положенный срок, был отпущен на свободу, власти даже оплатили ему билет на поезд до города Браунинга, штат Монтана. Оттуда он должен был пешком добраться до резервации, но по пути ему повстречался караван фургонов. Черный Кролик дождался темноты и, дабы не загружать свои ноги долгим путешествием, прокрался в лагерь белых людей и увел оттуда четырехногий транспорт. Так, отсидев несколько лет за конокрадство, он благополучно вернулся домой на ворованной лошади.

^{Воин манданов. Худ. К. Бодмер}

Основной целью рейда за скальпами была месть за пролитую кровь соплеменника. В отличие от набегов, в рейд могли отправляться отряды до 1500 человек, представлявших несколько союзных племен. В случае гибели незначительного человека в рейд уходило всего несколько воинов, которыми обычно были его родственники и друзья. Крупные военные отряды собирались, только если было убито сразу много соплеменников или погибший был очень влиятельным человеком, которого любило все племя. В таких случаях отряд обычно насчитывал несколько сотен бойцов. Церемонии, связанные с рейдом, были направлены на активизацию магических сил духов-покровителей, дарующих воинам колдовскую защиту в бою, а также обеспечивающих им скрытное передвижение по территории противника, неожиданное нападение и победу.

Понятие подвига и его моральная сторона у индейцев Равнин значительно отличались от взглядов европейцев, потому этот раздел крайне важен для понимания действий краснокожего на тропе войны. Лишь подробное изучение шкалы воинских ценностей и относительно гибкой градации подвигов дает возможность понять, что стояло за тем или иным поступком дикого воина Равнин в зависимости от внешних факторов и его племенной принадлежности.

Убийство мужчины или женщины из враждебного племени оценивались практически равнозначно. Многочисленные утверждения о том, что определенные действия ценились особенно высоко, потому что исполнение их было сопряжено с особой опасностью, хотя и верны в целом, зачастую не выдерживают критики. Как это ни покажется странным, но данные свидетельствуют как раз о том, что для индейцев гораздо более важен был именно сам факт совершения определенного деяния, а не обстоятельства, при которых оно было совершено. Любая хитрость, дающая возможность нанести урон противнику, не подставляя себя, приветствовалась соплеменниками. Хорошим примером может послужить убийство черноногими членов мирной делегации кри весной 1869 г. Знаменитый вождь кри Маскипитун (Сломанная Рука) решил положить конец кровопролитной войне между племенами. Он отобрал 10 человек, в числе которых были его сын и внук, и отправился вместе с ними в страну заклятых врагов. Обнаружив лагерь черноногих, храбрые кри сели полукругом на вершине ближайшего холма и, когда к ним подскакали воины черноногих, предложили им трубку мира. Кри знали, что черноногие легко могут перебить их, но полагались на их благоразумие. Но они не могли предположить, насколько коварен окажется враг. Здесь стоит упомянуть, что величайшим подвигом у черноногих считалось отобрать у противника оружие, особенно ружье. Верховный вождь черноногих Много Лебедей решил пойти на хитрость. «Я собираюсь отобрать все их ружья», — хвастливо заявил он своим соплеменникам. Вскочив на коня, он подъехал к сидящим с трубкой мира кри, вытянув перед собой руки, что означало мирные намерения. Он сказал, что не вооружен и если кри хотят заключить мир, то им следует отдать свое оружие. Маскипитун согласился, и через несколько мгновений Много Лебедей собрал все ружья. Затем он повернул коня и поехал прочь. «Вперед! Убейте их!» — закричал он своим воинам, и множество вооруженных до зубов черноногих ринулось на беспомощных посланцев мира. Победители скальпировали трупы, сорвали с них одежды и, распевая военные песни, вернулись в лагерь. Миссионер Джон Макдугалл писал, что индейцы «изрубили старика (Маскипитуна. — Авт.) на куски и, привязав его останки к хвостам лошадей, поскакали в свой лагерь». Черноногие были восхищены деянием вождя. Как сказал один из них: «Много Лебедей совершил свой величайший подвиг. Он был единственным в племени, кто когда-либо захватил сразу столько ружей — более десяти за раз. Это был хороший бой, потому что в нем не пострадал никто из наших соплеменников». Индеец не только высказал всеобщее восхищение поступком вождя, но и назвал «боем» резню, в которой многочисленные воины огромного лагеря черноногих вырезали горстку безоружных людей, а Много Лебедей, совершивший «величайший подвиг», не подвергался абсолютно никакому риску. Безудержная храбрость черноногих никогда не ставилась под сомнение их белокожими и краснокожими врагами, но дело в том, что в убийстве безоружного или беспомощного врага, по индейским понятиям, не было ничего предосудительного. Напротив, сам факт того, что враги — несомненно, не без помощи магической силы его духов-покровителей и амулетов — попали в руки безоружными, не имея возможности причинить вред, только повышали статус предводителя. Предводителя, с которым без опаски можно отправляться в военные походы под защитой его магических сил.

^{Битва с солдатами Кастера. Худ. У. Херберт}

Одним из наиболее интересных и необычайных явлений в системе подвигов индейцев Равнин был «ку». Этот подвиг практически у всех племен оценивался наиболее высоко. Сиу, пауни, шайены, кроу и воины других племен нередко мчались к врагу наперегонки и ударяли его, даже не делая попыток убить или ранить.

^{Вождь кри Маскипитун (Сломанная Рука). Худ. Дж. Кэтлин}

Обычно для подсчета «ку» индейцы использовали специальные шесты. По словам Гамилтона, эти «шесты сделаны в основном из ивы и достигают в длину от двух до трех метров. Кора счищается, и дерево раскрашивается красной киноварью… Воины неизменно берут их с собой в бой, и, когда противник падает, тот, кто коснется его, засчитывает „ку“ — одно храброе деяние… Иногда с полдюжины индейцев ударяют (такими шестами. — Авт.) одного и того же врага, и каждый засчитывает „ку“».

^{Вождь кроу. Худ. Дж. Кэтлин}

У всех племен на одном враге могли сделать «ку» сразу несколько воинов. Количество допустимых прикосновений у каждого племени было разным — от двух до четырех, но самым престижным был первый «ку». У сиу, ассинибойнов, черноногих, арапахов, кайовов, кроу, хидатсов, манданов, арикаров и банноков обычай позволял посчитать четыре «ку» на одном враге, у шайенов и пауни — три, а у команчей, омахов, ото и, вероятно, миссури — всего два. Если же врагу удавалось посчитать «ку» на воине, это было неудачей и не делало воину чести. Кеннет Бордо, в чьих жилах текла кровь оглалов и брюле-сиу, рассказывал: «Если вы подскакали к противнику и коснулись его шестом или стрелой, это считалось великим подвигом. Если вы смогли приблизиться к вражескому воину и дотронуться до него, после чего вам удалось ускакать и остаться в живых, это говорило о вашей храбрости. Вы действительно совершили нечто стоящее. Но если этот человек был слишком крут для вас и, дотронувшись до него, вам пришлось его прикончить, на вас смотрели как на труса». Сделать «ку» на враге и остаться в живых было действительно очень сложно. Например, кроу Молодой Лохматый Волк за свою жизнь побывал в 70 военных походах, но первый подвиг совершил в возрасте около 40 лет. Как правило, это действительно было сопряжено с огромной опасностью, и множество великолепных бойцов заканчивали жизнь именно при попытке посчитать «ку». Часто воин в одиночку под шквальным огнем мчался к сотне поджидавших его врагов, врывался в их ряды и ударял шестом или луком, считая «ку», после чего разворачивал коня и, уворачиваясь от ударов палиц, томагавков и копий, скакал прочь, осыпаемый вдогонку тучами стрел. Иногда ему удавалось выжить, иногда нет.

^{«Хвост» головного убора кроу}

Жестких правил, регламентирующих как, чем и при каких условиях следовало касаться врага, не было, и, несмотря на утверждения, что это деяние всегда показывало, насколько смел оказался воин, — «ку» на полном сил воине, слабой женщине или беспомощном старике считались равнозначными. Кроу Красное Крыло, например, заработал свои первые «ку» благодаря смекалке и, вероятно, большому чувству юмора. Служа разведчиком в американской армии, он однажды сопровождал кавалеристов, преследовавших отряд враждебных сиу. Когда последние сдались, Красное Крыло, подобно белому офицеру, пожал каждому из пленников руку, а затем заявил соплеменникам права на первые «ку», поскольку первым из кроу коснулся врагов. И они были засчитаны!

^{Головной убор кроу}

Возможно, в ранний период эта военная заслуга регламентировалась более жестко, но к середине XIX в. подсчет «ку» стал скорее неким формальным элементом боевых действий, чем реальным проявлением храбрости в наиболее опасной для жизни воина ситуации. Как верно заметил Роберт Лоуи: «Хотя коснувшийся врага первым заслуживал большего признания, чем тот, кто убил его, удача сопутствовала ему благодаря скорости его скакуна, а не его доблести или мастерству». Известен случай, когда опытный воин и мальчишка неожиданно атаковали шайена, отдыхавшего на краю своего лагеря. Отчаянный юнец поскакал за ним в самый центр лагеря — в гущу врагов, надеясь посчитать первый «ку» в начинавшейся битве, но его умудренный опытом соплеменник сделал это первым, ударив кого-то из обитателей крайних палаток. Тем самым воин удостоился высшей чести, практически не рискуя, а едва выживший мальчишка не заслужил ничего. В другой ситуации воин посчитал «ку» на кроу, засевшем в пещере, спустив с вершины хребта веревку и коснувшись ей ничего не подозревавшего врага. И здесь находчивый индеец заработал славу, не подвергая себя опасности, в то время как его соплеменники находились под обстрелом. «Ку» можно было посчитать и на мертвом враге, и, кто убил его, значения не имело. Эти и другие подобные случаи показывают двойственность, существовавшую в индейском восприятии и понимании подвига. Реальной опасности во время боевых действий чаще подвергали себя стремившиеся приобрести известность молодые и малоопытные воины, в то время как люди среднего возраста были более осмотрительны.

^{Разгром индейцами солдат Феттермана. Худ. Ч. Расселл}

Члены каждого племени объединенного военного отряда считали на одном враге «ку» независимо от членов других племен, участвующих в той же схватке. Так, в бою, где с одной стороны участвовали шайены и арапахо, на одном враге могли посчитать семь «ку» (три «ку» шайены и четыре «ку» арапахо). Если воин нагонял двух врагов, скачущих на одной лошади, то одним ударом он мог посчитать сразу два первых «ку» на обоих противниках.

«Ку» засчитывалось не только при прикосновении к врагу, но и при прикосновении к вражескому укреплению, например: к краю оврага, где засели враги; завалу; брустверу или военной хижине, которые сооружали члены вражеского отряда, чтобы переждать непогоду или переночевать. Воину, сумевшему во время атаки ударить вражеское типи, также засчитывалось «ку». Говорили, что таким образом он «захватил» типи, за что получал право воспроизвести его детальный орнамент на следующем новом типи, которое будет изготовлено для нужд его семьи.

Во время набегов за лошадьми индейцы редко делали «ку», потому что цели отряда были иными и его участники старались избежать встречи с врагами. В действительности подсчет «ку» часто ограничивался схватками, где возможность получить добычу исключалась. Именно бои давали возможность показать свою храбрость, захватить ружье, щит или военный головной убор. Хотя кража привязанной у палатки лошади считалась военным подвигом высокой степени, она, например у черноногих, не шла в сравнение с выхватыванием ружья из рук врага. Однако в более поздние годы престиж, достигнутый в результате выполнения этих деяний и церемониального перечисления своих подвигов, затмевался престижем имеющегося богатства.

^{Пауни Белый Конь}

К сожалению, приходится признать, что индейцы Равнин, несмотря на несколько десятилетий войн с таким жестоким противником, как армия США, до конца свободных дней так и не смогли осознать всей порочности практики подсчета «ку». Возможно, она и находила некое оправдание в межплеменных столкновениях, где противоборствующие стороны вели бой в крайне жесткой игровой манере, по одинаковым для обеих сторон правилам. В схватках с солдатами, основной целью которых было полное истребление врага, эта практика от боя к бою приводила к большим потерям и гибели наиболее храбрых воинов. Удивительно, но мысль об отказе от нее индейцам практически не приходила, и воины раз за разом продолжали кидаться под пули врагов и погибать, проигрывая сражения там, где были все условия для победы. Более того, те немногие, кто пытался убедить своих воинов начать воевать по-другому, натыкались на всеобщее непонимание. Даже такой признанный и пользовавшийся огромным авторитетом лидер сиу, как Бешеный Конь, призывавший к отказу от подсчета «ку», так и не смог добиться от своих воинов результатов.

^{Много Подвигов, вождь кроу}

Помимо «ку», подвигами считались и многие другие воинские деяния. Для примера можно рассмотреть градацию подвигов у кроу, которая, согласно исследованиям Роберта Лоуи, предусматривала четыре основных подвига.

1. Первый «ку» на живом или павшем враге рукой или предметом. По словам Желтой Брови, воин получал право носить волчьи хвосты, прикрепленные к пяткам мокасин, а по словам Серого Быка — украшать человеческими волосами рубаху. Кроме того, воин мог полностью выкрасить в черный цвет накидку или рубаху. По словам Много Подвигов, самым почетным подвигом было сделать первый «ку» на живом, вооруженном враге. За каждый «ку» воин получал право носить в волосах орлиное перо. Если при этом он был ранен, перо окрашивалось в красный цвет, показывая, что он истекал кровью. Однако это считалось менее почетным, чем улизнуть невредимым. Два Леггина также сообщал, что первый «ку» считался величайшим подвигом и за него воин получал право прикрепить к пятке мокасина хвост койота. Если он дважды совершал этот подвиг, то мог прикрепить по хвосту к каждому из мокасин.

2. Отобрать лук или ружье у врага в рукопашной схватке. По словам Желтой Брови, воин получал право украсить свою рубаху хвостами горностая, а по словам Серого Быка — право украшать волосами только рубаху. Кроме того, воин мог полностью выкрасить в черный цвет накидку или рубаху. Однако Два Леггина ставил этот подвиг на третье место.

3. Увести лошадь, привязанную у типи врага. Два Леггина ставил этот подвиг на второе место. По его словам, об этом подвиге свидетельствовала завязанная узлом веревка, свешивавшаяся с шеи скакуна воина, и определенная раскраска этого животного.

4. Быть предводителем в успешном набеге. По словам Желтой Брови, воин получал право украсить свои леггины бахромой из шкурок горностая или скальпов. По словам же Серого Быка — украсить волосами свои мокасины и рубаху. Два Леггина не упомянул это деяние среди четырех высочайших подвигов.

^{Шест для счета «ку». Пауни}

Человека, совершившего хотя бы одно из вышеперечисленных деяний, по данным Лоуи, называли прославившимся, и он мог претендовать на роль предводителя. В 1910 г. в Лодж-Грассе жило всего два таких человека — Магическая Ворона и Серый Бык, а в Прайоре всего несколько старых воинов, включая Колокольную Скалу и Много Подвигов. Самым «прославленным» среди кроу большинство индейцев считали друга вождя Много Подвигов — Колокольную Скалу. Он отобрал у врагов пять ружей, увел не менее двух привязанных у типи лошадей, сделал 6 первых «ку» и был предводителем более чем в 11 военных походах. Серый Бык, чья храбрость почиталась всеми, совершил не более трех деяний из каждой категории. Склон Холма не стал вождем только потому, что враги отбили у него лошадь, украденную им от вражеской палатки. Некоторые кроу говорили (например, Серый Бык), что в принципе все четыре типа деяния имели равную значимость, а Синяя Бусина отдал предпочтение предводительству и первому «ку». При этом Серый Бык считал заслуги Колокольной Скалы выше деяний Много Подвигов, несмотря на то что последний сделал семь «ку» (против шести) и увел четырех лошадей (против трех). Он объяснял это тем, что Колокольная Скала на два раза больше был предводителем военного отряда.

Лоуи указывал, что другие деяния, кроме указанных четырех, засчитывались как похвальные и их тоже можно было перечислять на публике, рисовать на накидке и т. п. Но все они считались второстепенными. Однако приведенные им деяния кроу по имени Без Большеберцовой Кости показывают, что это утверждение не совсем верно. В 1907 г. он перечислил свои подвиги в таком порядке:

1) я захватил ружье;

2) я захватил лук;

3) я вел военный отряд, который убил врага;

4) я был подстрелен;

5) я убил лошадь;

6) я застрелил мужчину;

7) я привел домой 10 лошадей;

8) я ходил в военные походы около 50 раз;

9) сиу преследовали меня, и я застрелил одного из них.

Свое ранение, убийство врага и лошади противника он оценил выше, чем кражу лошадей. Несомненно, в данном случае большую роль играла ситуация, в которой был совершен тот или иной подвиг. Кроме того, Два Леггина определил четыре высочайших подвига несколько иначе: первый «ку»; увести лошадь от палатки врага; в бою отобрать у врага оружие; сбить врага наземь своей лошадью. По его словам, человек, совершивший все четыре подвига, мог украсить свою военную рубаху четырьмя полосами, вышитыми бисером или иглами дикобраза, — две вдоль рукавов и две вертикально на груди.

Из вышесказанного видно, что кроу, в отличие от большинства равнинных племен, не считали снятие скальпа делом, заслуживающим упоминания. Однако Эдвин Дениг сообщал, что величайшим знаком воинских заслуг бойца кроу была бизонья накидка, отороченная бахромой из вражеских скальпов, и носить ее мог только тот, кто убил множество врагов.

Но рискованное деяние еще не было подвигом в строгом смысле слова. Только должное общественное признание превращало деяние в подвиг, иначе оно оставалось всего лишь достоянием личной памяти. Пауни Гарланд Дж. Блейн вспоминал, что, если воин возвращался домой и говорил, что убил врага, кто-нибудь мог спросить его: «Может быть, он отвернулся, а ты подкрался сзади и прикончил его?» Говорилось это с насмешкой и означало, что человек мог быть не настолько храбр, как ему хотелось, чтобы о нем думали. Иногда по этой причине воины даже отказывались от совершения рискованных действий.

Часто бывало так, что в пылу сражения подвига не замечали. Иногда подвигу не доверяли или на него претендовали другие воины. Вскоре после боя воины собирались вместе, и каждый из них заявлял право на совершенное им деяние. Человек, веривший в то, что он имеет право претендовать на подвиг, должен был стойко бороться за его признание, рассчитывая при этом на поддержку друзей и родственников. Другие свидетельствовали в его пользу или оспаривали. Он же должен был формальным образом дать клятву, что утверждение его истинно. Несомненно, что в суматохе и неразберихе сражения многие могли приписать себе достижения других. Именно поэтому воин, совершивший в бою какое-либо действие, старался привлечь внимание к себе и своему поступку, чтобы потом было меньше вопросов. Команч, первым коснувшийся поверженного врага своим оружием или рукой, издавал крик «А‑хе!» — «Я притязаю на это!». Шайен восклицал: «Ах-хай!» — «Я первый!». Следующий кричал: «Я второй!» — и так далее. Сиу, посчитавший «ку», громко выкрикивал свое имя, добавляя: «Я победил этого врага!» Скиди-пауни, посчитавший первый «ку», кричал: «Татики!» — «Я ударил его!», а посчитавший второй или третий: «Витару-хукитаса!» Кроу озвучивал любое свое действие в бою: «Я, Красный Ворон, сейчас убил врага и посчитал на нем первый „ку“!» Или: «Я, Медведь в Реке, посчитал второй „ку“ и захватил ружье!» Несомненно, именно из-за этого обычая белые очевидцы настойчиво утверждали, что каждый раз, когда воин убивал врага или сдирал с него скальп, он издавал боевой клич.

Арапахо верили, что, перечисляя свои боевые деяния, люди говорили правду. Считалось, что, если человек солжет, его обязательно вскоре убьют враги. Они даже отклоняли подвиги, которые по ошибке им приписывали другие люди. Шайены полагали, что, если человек даст фальшивую клятву, вскоре, несомненно, умрет он или кто-то из его семьи. Они боялись этой клятвы, и если человек сомневался в своем деянии, он не выходил вперед, когда произносили его имя. Ложное объявление подвига, по всеобщему убеждению команчей, также влекло за собой несчастье и смерть.

^{Воин шайенов. Худ. Ф. Ремингтон}

Пожалуй, сложнее всего приходилось воину пауни. Деяние засчитывалось только в том случае, если было конкретное свидетельство. Например, если кто-то ударил мертвого сиу, но при этом рядом не было ни одного соплеменника, пауни прятал труп, а затем приводил туда свидетелей. Или показывал следы лошадей и крови, что доказывало наличие схватки с врагом. Тем не менее, даже если такое свидетельство было предоставлено позже, когда бывшие враги встречались мирно, пауни могли вспомнить конкретный случай, чтобы противники подтвердили деяние воина. Индейские племена были невелики по численности, и люди зачастую знали своих врагов по именам. Знаменитые воины были тем более хорошо известны. Когда заключалось перемирие, мужчины обоих племен проверяли заявления соплеменников об их воинских заслугах и «ку», а будучи спрошенными, честно свидетельствовали о подвигах своих врагов. Так, если один из сиу утверждал, что в бою ранил арикара, то во время перемирия его соплеменники могли попросить этого арикара показать шрам и убедиться, что их воин говорил правду. Иногда они спрашивали, как погибли их соплеменники, если отряд был вырезан полностью и некому было сообщить, что произошло. Порой воины обсуждали даже битвы прошлых лет. Так, спустя некоторое время после захвата шайенами большого лагеря кроу, у их лагеря появился всадник кроу. Он ездил вперед-назад, и люди не могли понять, плачет он или поет. Несколько воинов бросились за ним в погоню и попали в засаду. Спустя 30 лет во время заключения перемирия бывшие враги встретились, и шайены спросили этого кроу — плакал он или пел. «И то, и другое. Я плакал по тем, кто был убит, и пел военную песнь, взывающую к мести», — ответил старик.

Благодаря тому или иному подвигу индеец мог претендовать на определенные должности или действия во время проведения церемоний и иных, важных для племени, мероприятий. Кроме того, существовал еще один важный аспект, на который, к сожалению, практически не обращают внимания историки и этнографы. Наличие воинских заслуг приносило человеку и определенную экономическую выгоду. Успех на тропе войны, по мнению индейцев, свидетельствовал о значительной магической силе духов-покровителей и амулетов воина. Часто бывало, что юноши, отправлявшиеся в военный поход, получали от бывалого воина защитные амулеты, расплачиваясь впоследствии частью добычи. Помимо этого, знаменитых воинов приглашали для оказания ряда услуг, например наречения ребенка, за что одаривали лошадьми.

^{Воин черноногих в форте. Худ. Ч. Расселл}

Индейское общество предоставляло воину много возможностей напоминать соплеменникам о своих боевых заслугах. Помимо их перечисления на различных церемониях, пиктографического изображения на типи и одежде, а также ношения знаков отличия, боец имел право раскрашивать лицо своей жены, она могла ехать на его лучшем коне, везя на луке седла его щит и т. п. Кэтлин отмечал: «В этой стране, где из всех стран, в которых я побывал, мужчины наиболее ревностны в отношении своего ранга и статуса, а также в таких небольших сообществах, где военные заслуги каждого человека известны всем, непочетно и даже небезопасно для жизни воина надевать на себя изображения битв, в которых он никогда не участвовал». Это могло коснуться даже жены воина. У кроу молодой женщине, чей муж никогда не уводил вражеских лошадей, запрещалось ездить на лошади во время любых племенных церемоний. «Я видела женщин, которых воины стаскивали с коней, когда они забывали об этом законе», — вспоминала одна из них. Наличие воинских заслуг давало человеку возможность претендовать на те или иные посты в племенной организации. Мандан Сердце Вороны говорил: все воины, которые были очень удачливы в военных походах, имели большие шансы хотя бы раз в жизни получить честь стать предводителем летней племенной охоты на бизонов, что было очень почетно и повышало значимость человека в племени. Глашатаем в лагере кроу выбирали только того человека, который отличился на военной тропе и имел на своем счету достаточное количество героических деяний или хотя бы раз был предводителем военного набега за лошадьми или рейда за скальпами. В 1911 г. на праздновании Дня независимости в резервации кроу глашатаем был Белый Человек Гонит Его, которому удалось лишь послужить разведчиком у генерала Кастера. Роберт Лоуи стал свидетелем того, как один из стариков с сарказмом заметил: «В прежние времена мы никогда бы не выбрали глашатаем такого, как он».

Скальпирование врагов в ряде районов североамериканского континента получило распространение среди индейцев еще до прихода белых людей. Однако обычай этот не был так широко распространен, как пишут многие авторы. Напротив, исследования показывают, что он был частью военного ритуала лишь мускогских племен юго-восточной части США и ирокезских народов востока США и низовий реки Святого Лаврентия, а также их ближайших соседей. Художник Жак Ле Мойн, сопровождавший французскую экспедицию Рене де Лоденьера во Флориду в 1564 г., писал об обычаях флоридских аборигенов: «В схватках упавший воин мгновенно утаскивается прочь специально выделенными для этого людьми. Они имеют при себе побеги тростника, которые острее любого стального лезвия. Ими они режут кожу головы до кости по кругу, а затем отрывают ее (вместе с волосами. — Авт.)… Сделав это, они вырывают яму в земле и разводят костер… Над огнем они сушат скальпы, пока те не становятся похожи на пергамент… После битвы они… подвешивают кости и скальпы к наконечникам своих копий и триумфально несут их домой… Вернувшись с войны, индейцы собираются в специально определенном для этого месте. Сюда они приносят (отрезанные. — Авт.) ноги, руки и скальпы павших врагов и с великой торжественностью прикрепляют их к высоким шестам». Краснокожие воины Новой Англии, большей части Атлантического побережья, Равнин, Тихоокеанского побережья, канадского северо-запада, Арктического региона и юга США в ранний исторический период никогда не практиковали скальпирования врагов. Почти на всей территории Америки в те времена основным трофеем была голова врага.

^{Охотник на бизонов, скальпированный шайенами в 1868 г.}

Лишь с приходом европейцев скальпирование получило более широкое распространение. Кроме появления стальных ножей, что значительно упростило сам процесс снятия скальпа, серьезную роль сыграли вознаграждения, выплачиваемые представителями колониальных властей. Например, как указывалось выше, скальпирование не было известно индейцам Новой Англии, пока колонисты не стали предлагать вознаграждение за головы врагов. Вскоре краснокожие поняли, что приносить в доказательство убийства врага его скальп менее трудоемко, чем его голову.

^{Скальповая прядь на голове шайена}

Скальпирование не являлось изобретением лишь североамериканских индейцев. Геродот писал в V в. до нашей эры, что скифы снимали у павших врагов кожу с головы, применяя для этого очень острые кинжалы. Спустя два поколения Ксенофонт отметил в своих записях, что после того, как несколько его людей были убиты по пути к Средиземному морю, с их голов были сняты волосы. Упоминания о существовании этого обычая среди скифов подтверждены находками российских археологов, обнаруживших в скифских курганах три черепа с характерными царапинами вокруг темечка, остающимися после скальпирования, а также мумию воина со снятым с головы скальпом. О скальпировании своих жертв иностранными наемниками писал византийский историк Прокопий. В книгах Маккавея в описании жестокостей и зверств, практиковавшихся по отношению к евреям сирийским монархом Антиохом Великим, говорится: «Кожа сдиралась с головы». Испанцы отмечали обычай скальпировать своих врагов у аборигенов Карибских островов, Гватемалы и Северной Мексики. Кроме того, он был известен аборигенам территории Гран-Чако в Южной Америке.

^{Роберт Макги, скальпированный индейцами}

Белые не раз подбивали индейцев скальпировать и своих бледнолицых противников. Так, в июне 1775 г. английское правительство, призвав индейцев выступить против американцев, не только снабжало воинов всех племен от Великих озер до Залива топорами, ружьями и боеприпасами, но и объявило награду за скальпы американцев, которые следовало приносить командующим офицерам в Детройт или Освего. Столь заманчивое предложение смогло привлечь на их сторону даже ирокезов, которые ранее торжественно поклялись сохранять нейтралитет. В тот же период законодательный орган Южной Каролины начал выплачивать по 75 фунтов за каждый скальп индейского воина. В начале 1830‑х годов в Техасе платили за скальпы вичитов. Неприятности с апачами на Юго-Западе начались у правительства США после того, как в 1836 г. группа американских охотников за скальпами устроила настоящую резню апачей вождя Хуана Хосе, польстившись на вознаграждение, обещанное губернатором Соноры. В XIX в. в Аризоне за скальп апача можно было получить до 250 долларов, а поскольку отличить волосы апача от волос другого краснокожего было делом практически невозможным, охотники за наградой отправлялись в Сонору и резали беззащитных мексиканцев.

^{Атака индейцев на дилижанс. Худ. Ф. Ремингтон}

Часто упоминается, что скальпирование врага связано с нанесением вреда душе погибшего. По сведениям Стэнли Вестала, многие сиу считали, что качества убитого противника переходят его убийце, что также может косвенно относиться и к обычаю скальпирования. Ричард Додж сообщал, что старики шайенов и арапахов говорили ему о поверье, существовавшем в прошлом среди всех индейцев, живших между рекой Миссисипи и Скалистыми горами, по которому скальпирование головы убивало душу врага. Но в 1880‑х гг. капитан Вильям Кларк по этому поводу писал: «Я провел специальные изыскания в связи с этим обычаем среди следующих племен: шайенов, арапахов, сиу, команчей, кайовов, кайова-апачей, вичитов, пауни, сауков и фоксов, ото, айовов, кикапу, ютов, сиксиков, кайна, пиеганов, арикаров, хидатсов, манданов, шошонов, банноков, неперсе, пен д’Орей, кутеней, кэддо, понков, шауни, семинолов, чиппевов (оджибвеев), кроу, гровантров и ассинибойнов. Ни в одном из них я не смог обнаружить никаких суеверий или фантазий относительно того, что скальпирование человека каким-то образом наносило ущерб его душе после смерти».

^{Скальп, хранящийся в Британском музее}

По мнению автора, разгадка происхождения этого обычая кроется в самой манере ведения индейской войны, где основная роль возлагалась на небольшие отряды воинов, проникавшие на отдаленные земли враждебных племен. По возвращении домой они должны были принести с собой доказательство смерти врага. Различные части вражеского трупа всегда использовались для победных плясок — до конца XIX в. ими, помимо скальпов, могли служить отрубленные головы, руки, ноги, кисти и стопы. Но в отличие от них скальп не портился и был более компактен при длительном переходе к родному селению. Чарльз Бюло, переводчик из агентства Белой Земли, писал: «Я узнал, что, когда впервые разгорелась война между сиу и оджибвеями, среди воинов оджибвеев начали возникать споры по поводу храбрости каждого из них, поскольку во многих случаях отъявленные трусы заявляли о своей храбрости. И потому было решено снимать с голов врагов скальпы в качестве доказательства своей доблести». Помимо этого, в дальнейшем он еще долго мог служить доказательством победы над врагом, украшая оружие, щиты и т. п. Эту же мысль в какой-то мере подтверждает фраза, сказанная одним из черноногих: «Мы снимаем скальпы, чтобы война была жестче, и, когда наши женщины и дети видят скальпы своих врагов, их сердца охватывает радость».

^{Военная рубаха, отороченная прядями человеческих волос. Сиу}

Классическим скальпом считались волосы с макушки, которые заплетались в одну или несколько косичек. Впервые мальчику заплетали скальповую прядь в возрасте приблизительно пяти лет. Несмотря на большое разнообразие причесок, даже выбривая голову, индейцы всегда оставляли небольшую прядь волос, называемую скальповой. Три пряди волос заплетались в косичку, образуя у основания круг диаметром около пяти сантиметров, и, как правило, украшались. Кроме того, вокруг образованного косичкой круга выщипывали волосы и выкрашивали кожу красной краской, чтобы выделить скальповую прядь. Благодаря этим ухищрениям любой человек мог сказать, насколько «правильным» был захваченный воином скальп. Белые современники особо отмечали, что индейцы никогда не выбривают голову полностью, всегда оставляя скальповую прядь, служившую признаком мужества и вызовом врагу. Они как бы говорили своим противникам: «Попробуй добыть мой скальп, если осмелишься».

^{Щит сиу}

Берландиер так описал метод скальпирования у команчей: «Чтобы снять скальп, они переворачивают труп на живот, хватают его за волосы и режут кожу головы по кругу. Затем они наступают на шею и коротким резким движением отрывают скальп». Индейцы были мастерами этого дела. У шайенов самой храброй формой скальпирования считалось снять скальп с живого врага. Командир скаутов пауни Лютер Норт рассказал о случае, свидетелем которого он стал. Один из воинов сиу погнался за женщиной пауни, пытавшейся убежать к находившемуся неподалеку торговому посту, где укрылось несколько белых людей. Не обращая внимания на ружейный огонь со стороны бледнолицых, сиу подскакал к бегущей женщине, левой рукой схватил ее за волосы и, даже не слезая с коня, скальпировал несчастную ножом, который держал в правой руке. Издав военный клич, дикий воин повернул своего скакуна и помчался прочь.

Сама по себе процедура скальпирования не была смертельной. В бозменской газете «Times» от 16 июля 1876 г. напечатана история Германа Ганзио, атакованного индейцами в Черных холмах. Он был скальпирован живьем, но выжил. По словам репортера, его голова представляла собой одну сплошную массу болячек. Делос Дж. Санбертсон спустя некоторое время после того, как благополучно лишился скальпа, отправился в Ларами и попытался вырастить волосы на своем черепе, однако, как он жаловался, «никакое лечение не помогает пока сделать так, чтобы волосы на этом месте снова росли». Количество переживших скальпирование белых людей на фронтире было так велико, что Джеймс Робертсон из Нашвилла, штат Теннесси, в 1806 г. опубликовал в «Philadelphia Medical and Physical Journal» статью «Заметки о лечении скальпированной головы», в которой ссылался на многочисленные случаи успешного лечения.

Отношение к скальпированию у индейских племен было разным. Например, у команчей скальп не приносил большого почета, поскольку кто угодно мог снять его с уже убитого врага. Поэтому имел второстепенное значение. Но если врага скальпировали при особо опасных обстоятельствах, он ценился очень высоко. Скальп был трофеем, доказательством успеха для применения в Пляске Победы. У воинов племени ото, по сообщениям Уитмена, правом на скальп обладал тот воин, который убил этого врага. В большинстве других племен скальпировать павшего врага мог любой. У ассинибойнов скальпирование лично убитого врага оценивалось высоко, но сам скальп как таковой ценился мало. Кроу вообще не считали снятие скальпа делом, заслуживающим упоминания. Для них он был всего лишь свидетельством убийства врага, но никак не подвигом. Как сказал один из них: «Вы никогда не услышите, чтобы кроу хвалился снятыми им скальпами, когда перечисляет свои деяния». Много Подвигов говорил: «Воины моего племени редко забирали скальпы врага, если в схватке погиб кто-то из кроу». Вышеприведенные сведения достаточно убедительно свидетельствуют о том, что скальп был малоценным военным трофеем для краснокожих бойцов. Он являлся всего лишь эмблемой победы над врагом. Широко распространенное мнение о его ценности возникло в результате неверной оценки действий воинов в бою многочисленными белыми современниками. Проследить, почему евро-американец делал подобные выводы, достаточно легко. Он видел, что после падения убитого или раненого врага к нему галопом неслись несколько краснокожих всадников. Они сбивались вокруг него в кучу, после чего труп оказывался скальпированным! Понять, что отчаянные воины, рискуя жизнью, старались всего лишь первыми прикоснуться к врагу (посчитать «ку»), евро-американцу, не жившему среди индейцев, было сложно, поскольку такой военной традиции у европейцев не существовало.

Стандартным оружием индейцев Великих Равнин до конца XIX в. оставались лук со стрелами, копье, военная дубинка, томагавк и нож. Предпочтение воин отдавал луку со стрелами и военной дубинке, а нож всегда был неотъемлемой частью костюма любого краснокожего. Брекенридж в 1811 г. сообщал по поводу арикаров: «Воина редко можно увидеть без его оружия даже в деревне. Его лук, копье или ружье считается частью его одежды, и появиться без них на публике в некоторой степени постыдно». Брэдбери побывал в той же деревне вместе с Брекенриджем. Он писал: «Они редко, если вообще когда-либо, появляются вне деревни без оружия». Максимилиан отмечал: воины понков всегда носят при себе оружие. То же было в обычае и у воинов других племен.

^{Военная дубинка}

Появление лошади и огнестрельного оружия заметно отразилось на вооружении индейского воина. Когда в XVIII в. равнинники начали широко использовать в боях лошадей, они стали приспосабливать аборигенное оружие к конному бою. Омахи вспоминали: раньше луки и стрелы были длинными, это делало их дальнобойными, но с появлением лошади они стали короче, поскольку на лошади легче было приблизиться к врагу, да и управляться с коротким луком проще. Также стали меньше и размеры щитов, которые еще в начале XIX в. были огромными и могли полностью укрыть за собой присевшего воина. Не каждый воин мог позволить себе дорогостоящее огнестрельное оружие, и, как отмечал один из белых современников, «ружье (они. — Авт.) хвастливо возили поперек седла, а лук и колчан со стрелами всегда висел у них за спиной». Берландиер писал, что оружием индейцев Южных равнин в 1830‑х гг. были лук со стрелами и дубинки, «которые они применяют весьма искусно. К этому они добавляют ружье, топор и копье, эффективность которого они признают. Некоторые из них используют кинжалы, а щит является обычным видом их вооружения».

^{Военная палица}

Полковник Додж оставил описание хорошо вооруженного воина второй половины XIX в.: «Будучи верхом, воины, в основном, возили ружья поперек седла перед собой. Его помещали в чехол из сыромятной кожи, иногда роскошно украшенный и отороченный бахромой. Револьвер носили в кожаной кобуре, прикрепленной к ремню. Эти самодельные ремни делали предпочтительно из кожи и застегивали спереди пряжкой. К внешней части ремня стежками пришивали полоску кожи так, чтобы получались кармашки, каждый размером под патрон. Они представляют собой обычные армейские ремни-патронташи, только грубо скроенные. К этому ремню индейцы привязывали почти всю свою „переносную собственность“. С правой стороны висел револьвер, с левой — нож, кисет с табаком и трубкой, мешочек со всякой всячиной, мешочек с амулетами и колдовскими принадлежностями — для всего находилось свое место на ремне».

^{Восстание индейцев в агентстве. Худ. Ф. Ремингтон}

Лук со стрелами до конца XIX в. оставался самым важным оружием краснокожего воина и, несмотря на существующее мнение, в умелых руках являлся очень опасным видом оружия, особенно до появления скорострельных, заряжающихся с казенной части ружей. Один из современников в конце 1860‑х годов писал: «Даже сегодня лук применяется очень широко, и хотя индеец может приобрести ружье, его редко можно увидеть без его длинного лука и полного стрел колчана. Ружье может выйти из строя, и он не в силах починить его, патроны могут отсыреть, но лук всегда в порядке, а быстрые стрелы готовы к стрельбе как при влажной, так и при сухой погоде. Поэтому дикарь всегда держит лук под рукой».

^{Колчан и чехол для лука. Южные равнины}

Индейские луки можно поделить на три типа.

1. Простые луки, изготовленные из одного куска твердого эластичного дерева. Ими обычно пользовались только дети. У кроу, например, деревянные луки использовали лишь маленькие мальчики, а типичный лук воинов этого племени был сделан из рогов оленя, горного барана или бизона и усилен сухожилиями.

2. Луки, укрепленные сухожилиями. Сделанные из одного куска дерева, по внутренней стороне которого приклеивались сухожилия, «положенные так, что по виду напоминали кору». Они были наиболее распространенными. Такой лук редко достигал больше 1 м 10 см в длину. Лук черноногих, описанный как типичный равнинный лук середины XIX в., составлял 1 м в длину и даже в 1920 г. был в рабочем состоянии и мог посылать стрелы на 140 м.

^{Индеец из племени канза}

3. Луки третьего типа изготавливали из рогов оленя, бизона или горного барана. Они были самыми мощными и дорогими. Если деревянный лук у команчей оценивался в одну лошадь, то лук из рога мог обойтись воину в целое состояние — от 6 до 20 лошадей. По словам Гриннела, луки из рога делали в основном кроу и племена Скалистых гор — шошоны, юты и другие, но они часто обменивали их другим племенам. Обычно такой лук состоял из 2–3 (реже четырех) склеенных вместе частей. Крайне редкими считались луки из целого оленьего рога. Команчи иногда использовали даже бизоньи ребра, но, по словам индейцев, они были непрактичны. Джон Брэдбери в 1811 г. видел различные индейские луки и отмечал, что лучшим считается лук из рога горного барана. Он был коротким, но мощным. Брэдбери видел лук, сделанный из трех кусков рога, аккуратно обмотанных сухожилиями. Средняя длина роговых луков составляла около 90 см.

Изготовление лука, как и всех других видов оружия, было чисто мужским занятием. Каждый воин мог сделать для себя лук самостоятельно, но существовали специалисты, которые были в этом особо искусны. Обычно это были старики, отошедшие от воинских дел. Каждый человек делал лук в своей манере, и разные люди использовали методы по своему усмотрению. Менялась и мода, и предпочтение отдавалось то одним, то другим техникам. Но в основе своей методы были одинаковы на всей территории Великих Равнин.

Наиболее предпочитаемым материалом для изготовления деревянных луков у индейцев Равнин была маклюра, называемая в Америке осейджским апельсином (Toxylon pomiferum, или Maclura pomifera). Энтони Гласс видел это дерево в 1808 г. Он писал: «Дерево напоминает яблоню, а плоды его похожи на апельсин… Оно наиболее гибкое из всех известных. Индейцы делают из него луки, отчего французы называют его Bois d’Arck, или Дерево лука». Спустя 3 года Джон Брэдбери писал, что лук из этого дерева ценится наиболее высоко после лука из рога горного барана. По качествам он несколько ему уступал. «Дерево это растет на Ред-Ривер и, вероятно, на Арканзасе… Я думаю, что этот вид дерева еще не был описан (в научной литературе. — Авт.)… Я видел два экземпляра в саду Пьера Шуто в Сент-Луисе… Плоды его размером с яблоко и с шершавой поверхностью… Охотники называют это дерево о сейджским апельсином. У арикаров такой лук оценивается в одну лошадь плюс одеяло». Додж отмечал, что, поскольку дерево растет лишь в отдельных районах страны, «индейцам порой приходится проделывать долгие путешествия, чтобы получить его, и смелый путешественник приводит домой лошадь, полностью нагруженную ценным товаром, и получает хорошую прибыль от его продажи. Когда дерево получить невозможно, индейцы используют (для изготовления луков. — Авт.) ясень, вяз, железное дерево, кедр — практически любой вид дерева… Мне говорили, что торговцы иногда продают индейцам прямые, хорошо обработанные палки из дуба, гикори и даже тиса, но я никогда не видел индейского лука из этих видов дерева».

Лук всегда держали со спущенной тетивой, натягивая ее только в случае необходимости, иначе он терял свою эластичность и приходил в негодность. С одного конца тетиву закрепляли намертво, а с другой — делали пару зарубок, на которых крепилась петля другого конца тетивы. Перед применением индеец упирал лук в землю тем концом, к которому тетива была прикреплена намертво, и сгибал его до тех пор, пока петля не попадала в зарубку. Индейцы очень аккуратно обращались с тетивами, чтобы не повредить их. Омахи всегда держали при себе две тетивы — одну на луке, а другую в колчане на случай, если первая порвется.

Для меткой стрельбы было очень важно, насколько добротно изготовлены стрелы, а потому индейцы очень ценили людей, умевших их делать. Изготовление стрел требовало терпения, аккуратности и высокого мастерства. Хотя разные стрелы отличались одна от другой, очень важным было соблюдение определенных пропорций между наконечником, древком и оперением. Хорошо сбалансированная стрела, попадая в цель, втыкалась так, что ее оперенный конец был направлен немного вверх. Если пропорции не соблюдались, попасть в цель было весьма затруднительно. К примеру, слишком легкое или тяжелое древко значительно влияло на полет стрелы — легкая отклонялась от цели, а тяжелая била на меньшее расстояние, быстро теряя в полете смертоносную силу.

Существовали различия между боевыми и охотничьими стрелами, и заключались они в форме наконечников и способах их крепления к древку. Охотничьи стрелы имели длинные конусообразные наконечники, с округлой задней частью без зубцов. Наконечник крепко прикреплялся к древку, и стрелу было легко вытащить из туши животного. Боевые стрелы имели острые наконечники, подобные ланцету, и зубцы. Помимо этого, они слабо прикреплялись к древку. Зубцы резали рану изнутри и не давали возможности вытащить стрелу. Обычно зубцов было два — по одному на каждом «крыле». Команчи иногда делали один зубец. Такой наконечник при вытягивании еще и проворачивался в ране, делая невозможным его извлечение без хирургического вмешательства. Один зубец также часто оставляли сиу, тогда как шайены этого не делали. Кроме того, из-за слабого крепления при вытаскивании стрелы наконечник оставался в ране. Даже не имея зубцов, он представлял огромную опасность для жизни раненого человека, вызывая заражение крови или повреждая жизненно важные органы.

^{Копье шайенов. Ок. 1860 г.}

Для переноски и хранения стрел индейцы пользовались мягкими колчанами, к которым крепились длинные чехлы для луков. Лучшим материалом для колчана и чехла у всех племен считалась шкура пумы. Вне зависимости от используемой шкуры, мех оставляли с наружной стороны, что делало колчан практически водонепроницаемым. В бою он висел на перевязи через правое плечо и свешивался сбоку под левой рукой владельца (если он был правшой) так, чтобы при этом стрелы «смотрели вперед» и их легко было доставать. Когда же все было спокойно, колчан висел за спиной почти горизонтально, с перевязью через правое плечо.

^{Стрелы сиу. Ок. 1880 г.}

До широкого распространения скорострельных ружей копье было самым грозным и опасным видом индейского оружия ближнего боя, и его применение в схватке несло верную смерть противнику. Копья были широко распространены среди индейцев Равнин, особенно в первой половине XIX в. Джордж Белден в конце 1860‑х годов сообщал: «Сиу, шайены и некоторые другие племена все еще пользуются этим оружием (копьями. — Авт.), но оно быстро выходит из употребления. Они сделаны очень грубо, но чрезвычайно опасны». Додж в конце XIX в. писал: «Еще несколько лет назад среди всех равнинных индейцев копье было вторым по значимости наступательным оружием после лука… В отличие от рыцарей древних времен, индейцы предпочитали не крепкие жесткие древки из ясеня, а легкие и гибкие». Старые команчи говорили: «Только храбрый человек брал в бой копье, потому что это подразумевало рукопашную схватку». Такой человек никогда не должен был отступать, и у него не было альтернативы — он должен был победить или умереть. По мнению команча по имени Ломает Что-нибудь, боевое копье по рангу было выше, чем любой головной убор, и воины, которые ехали с ним в бой, не надевали головных уборов. Когда его брат после битвы у Эдоуби-Уоллс отдал свое копье, вся семья очень радовалась этому, потому что «копье — это большая ответственность». Эмори в 1857 г. сообщал, что команчи и кайовы, отправляясь в рейды на территорию Мексики, оставляли дома свои ружья, везя с собой лишь копья. В отличие от команчей, черноногие меньше использовали копья и никогда не брали их с собой в набег за лошадьми. По их словам, последний раз копья применялись ими в битве пиеганов с гровантрами и кроу в 1866 г. По словам Скиннера, понки также раньше применяли копья, но после появления огнестрельного оружия они стали использоваться как штандарты или символы воинских обществ.

^{Томагавк}

Обычные копья представляли собой длинное прямое древко, с прикрепленным к нему наконечником, и мало чем отличались одно от другого у различных племен. Если древко было длиннее обычного, воина могли обвинить в трусости. Хвост Ласки вспоминал, как один из кроу выхватил копье соплеменника и сломал его пополам, после чего вернул его ему со словами, что и половины этого копья достаточно для храброго человека. До появления металла наконечники были костяными или кремниевыми, но позже стали использовать лезвия сабель. Длина такого лезвия достигала 75 см, а ширина около 3 см. Эти копья были страшным оружием. Джордж Белден писал по поводу индейцев Северных равнин: «Индеец очень радуется, если сможет раздобыть старый штык или лезвие сабли, потому что из них получаются великолепные наконечники для копий». Во всех племенах наконечник прикреплялся к древку при помощи кожаных ремешков, а в некоторых еще использовался и различный природный клей. Древко копья могло быть украшено мехом, перьями, материей и бисером. Копья команчей в прошлом украшались только одним или несколькими перьями, закрепленными на конце древка, но позднее для этих целей стали использовать бисер и другие материалы. Черноногие также украшали копья свисающими на конце древка перьями и в нескольких местах оборачивали древко мехом выдры, служащим для более крепкого хвата. Иногда для перевозки копий делали специальные чехлы, которые обычно были богато украшены различными орнаментами.

^{Так называемый миссурийский топор, очень популярный среди индейцев}

Военные дубинки были не менее страшным оружием в рукопашном бою, чем копья, и, несомненно, имели такое же древнее происхождение. Среди равнинных индейцев существовало несколько типов военных дубинок — каменные палицы, прикладовидные дубинки и некоторые другие.

Каменные палицы представляли собой деревянную палку-рукоять, к концу которой прикреплялся камень весом 2–2,5 кг из кремня, стеатита, а иногда катлинита. Камень был овальной формы, длиной 10–12 см и шириной 5–7,5 см в центральной части, суживающийся на концах. Он прикреплялся к длинной рукояти при помощи мокрого куска сыромятной кожи, который, высыхая, крепко его фиксировал. На другом конце рукояти иногда проделывали отверстие, в которое пропускался кожаный шнурок — получалась петля, надеваемая на руку, чтобы палица не выпала во время боя. Их часто украшали скальповыми прядями, перьями, бисером, иглами дикобраза, шляпками металлических гвоздиков, а также бизоньими, коровьими и лошадиными хвостами. Рукоять делалась из эластичного дерева, чтобы не ломаться при ударе. Такие дубинки использовались сиу, шайенами, ассинибойнами, манданами, кроу, шошонами, черноногими, команчами и другими.

Берландиер писал, что в 1830‑х гг. военные дубинки были весьма популярны среди индейцев Техаса. Они были небольшого размера и представляли собой рукоятку из очень твердого дерева, к концу которой был прикреплен круглый камень. Всю эту конструкцию зашивали в кожаный чехол, который предварительно вымачивали в воде. Когда кожа высыхала, она плотно затягивала камень и рукоять в единое целое, создавая грозное оружие. Длина дубинки составляла около 60–90 см. Черноногие отдавали большее предпочтение военным дубинкам, чем копьям, и широко использовали каменные палицы.

Позднее, с более широким распространением металлических топориков — томагавков, некоторые племена отказались от использования каменных палиц. В середине XIX в. Рудольф Курц отмечал, что хидатсы считают их устаревшим оружием. Черноногие же и сиу продолжали применять их еще в 1870‑х гг. В поздние годы они стали пользоваться большой популярностью у туристов, и индейцы начали богато украшать их бисером, оборачивать материей, отделывать рукоять медными гвоздиками и т. п. При этом каменный набалдашник делали меньше и зачастую из мягкого камня, который крошился при ударе.

Более редкий тип каменных палиц использовался в начале XIX в. на Северных равнинах. Они во всем напоминали обычные палицы, но каменный набалдашник не закреплялся жестко к рукояти, а свисал с нее, обрамленный в кожу. Об их применении ассинибойнами еще в 1776 г. писал торговец Генри. Роберт Лоуи описал шошонскую дубинку поггамоггон именно как дубинку в виде камня, свободно свисающего с деревянной рукоятки. Льюис и Кларк писали, что длина рукояти шошонских поггамоггонов составляла 55 см, была плотно обернута кожей, круглый камень весом в 2 фунта тоже был обернут кожей и привязан к полоске кожи 5 см длиной.

^{Разведчик. Худ. Ч. Расселл}

Еще одним редким типом оружия на Равнинах была деревянная дубинка с вырезанным сверху шарообразным набалдашником, на котором часто перпендикулярно закреплялось длинное металлическое лезвие или гвоздь. Но даже без оного такая дубинка была страшным оружием, достаточно тяжелым, чтобы, по словам одного современника, «вышибить из человека мозги». Аналогичное оружие встречалось в районе прерий, в местах соприкосновения равнинной культуры с лесной. Омахи делали шарообразные дубинки в основном из корня ясеня и над шаром обычно вырезали изображение ласки. Брэдбери в 1811 г. видел любопытную дубинку подобного типа у воина арикаров. У нее был шарообразный набалдашник, из которого торчало лезвие ножа 12,5–15 см длиной. Набалдашник был полым, и в нем находились маленькие кусочки металла, позвякивающие при движении.

Другим типом дубинок были прикладовидные, или, как их еще называли, кроличья нога. По виду они напоминали деревянную копию ружья с большим прикладом, который использовался в качестве ударной части. Джон Брэдбери отмечал, что племена миссури делают военные дубинки из древесины маклюры, прикрепляя к ударной поверхности под прямым углом лезвие ножа или иной острый наконечник, выступающий вперед на 10–15 см. Среди понков дубинки прикладовидного типа были очень популярны и применялись еще до переселения на Равнины из юго-восточных лесов, а палицы с каменным набалдашником они переняли у сиу только в XIX в. Такие дубинки использовали арикары, хидатсы, манданы, омахи, канзы, осейджи, ото, миссури, айовы, сиу и некоторые другие племена.

Топоры и томагавки пользовались огромной популярностью среди равнинных индейцев XIX в. из-за возможности их широкого применения на войне, охоте и в хозяйстве. Миссурийские племена сражались большими боевыми топорами до середины XIX в., но особенно популярны они были между 1810 и 1830 гг. Их называли миссурийскими боевыми топорами, и члены экспедиции Льюиса — Кларка видели их среди манданов зимой 1805–1806 годов. Мериветер Льюис писал, что такие топоры весили приблизительно один фунт и представляли собой очень тонкое, широкое лезвие 17,5–22,5 см в длину, закрепленное на рукояти 30–45 см длиной. Кроме манданов, еще по меньшей мере 9 племен района реки Миссури использовали такое оружие. По всей видимости, оно поставлялось им французскими торговцами. Кузнец, находившийся в экспедиции Льюиса — Кларка, был очень занят, делая для индейцев топоры и обменивая их на кукурузу, чтобы экспедиция смогла пережить ту жуткую зиму, когда температура воздуха порой доходила почти до 50 градусов ниже нуля.

Другим, более распространенным видом боевых топоров были широко известные томагавки. Слово томагавк происходит из языка племени магикан — тумнахекан. На востоке, в лесном регионе, в ранний исторический период томагавками называли также и разного рода деревянные дубинки, но в позапрошлом веке этим словом было принято называть только небольшие металлические топорики. Томагавки были двух типов: пикообразные и трубочные.

Пикообразные томагавки для торговли с индейцами первыми начали производить французы, продававшие их в своих колониях в долине реки Святого Лаврентия и на Великих озерах, вплоть до устья Миссури. После 1763 г., когда французские районы были заняты британцами, к производству и продаже пикообразных томагавков приступили и англичане, а затем американцы и канадцы. О наличии такого оружия на Великих Равнинах сообщалось еще в 1805 г. В XIX в. это оружие было распространено по равнинной части и даже среди племен Скалистых гор. С 1870‑х годов оно пользовалось большой популярностью среди кроу и неперсе. Пикообразное лезвие достигало приблизительно 38 см, и в бою им наносились очень серьезные раны и увечья.

^{Прикладовидная палица. Омаха}

Трубочный томагавк представлял собой комбинацию металлического топорика с широким лезвием и курительной трубки. К середине XVIII в. такие томагавки получили очень широкое распространение среди восточных индейцев. Для продажи краснокожим их изготавливали англичане, французы и американские поселенцы. Индейцы Равнин в XIX в. также с удовольствием приобретали их и использовали в схватках со своими противниками в ближнем бою. Среди индейцев они пользовались большей популярностью, чем пикообразные, по причине возможности их применения не только в боях, но и по хозяйству.

^{Воин арапахо}

До появления товаров европейского производства индейцы пользовались ножами, изготовленными из камня — кремния или обсидиана. Они разбивали камень на куски и выбирали наиболее подходящий фрагмент с острыми краями. По форме они часто были неровными. В начале XIX в. также в ходу были ножи из ребра оленя или лося. С появлением металлических ножей, поставляемых белыми мехоторговцами, краснокожие быстро отказались от каменных и костяных.

Американским индейцам ножи начали продавать еще в первой половине XVII в., и они стали одним из первых товаров, поставляемых для торговли с ними. Для ножей использовались:

1) ковкая мягкая сталь, из которой получались хорошие лезвия, но они быстро тупились;

2) чугун, который дольше оставался острым, но лезвия легче ломались;

3) сталь, отличная во всех отношениях, но более дорогая.

Особой популярностью пользовались английские ножи, изготовленные в Шеффилде и Лондоне, но к 1840‑м гг. они были вытеснены американскими фирмами. Кроме того, ножи для продажи часто изготавливались местными кузнецами, и их качество было достаточно высоким. Ножи могли продаваться с рукоятками или же просто лезвиями, к которым индеец самостоятельно приделывал костяную или роговую рукоять. Деревянные рукояти обычно украшали круглыми шляпками латунных гвоздиков.

Нож помещали в ножны, прикрепленные к ремню на левом боку, и никогда не расставались с ним. Ножи носили все, вне зависимости от пола и возраста, кроме совсем маленьких детей. Кэтлин отмечал, что краснокожие настолько привыкли к тому, что каждый имеет при себе нож, что даже на своих пиршествах никогда не предлагали его гостю.

Особенность индейских ножей заключалась в том, что они затачивались только с одной стороны. Старый шайен говорил по этому поводу, что белые считали, будто индейцы не умеют затачивать ножи. «Мы точим только одну сторону лезвия, при этом ножи получаются острыми, и я не вижу смысла затачивать лезвие с двух сторон». В воспоминаниях Джорджа Белдена также упоминается односторонняя заточка ножей и указывается, что такой нож легче режет бизонью шкуру. Капитан Вильям Кларк тоже отмечал эту особенность: «Ножи затачиваются только с одной стороны… и по некой, не совсем ясной причине, лучше режут и дольше сохраняют лезвие в отличном состоянии, чем ножи, затачиваемые, по нашему обыкновению, с двух сторон. Я лично видел, как они свежевали оленя, легко разрезая ему хребет, вскрывали или разрубали череп, чтобы вынуть мозг, крайне редко при этом повреждая лезвие обыкновенного пятидесятицентового ножа. Это кажется невероятным, но это абсолютная правда».

Ножи были достаточно острыми и тяжелыми, чтобы в походе рубить хворост или ветки для сооружения военной хижины, разделывать дичь, перерезать веревки, которыми у палаток привязывали лошадей. Их же использовали и в бою. Специальных ножей для боя или скальпирования не существовало — для этих целей использовали обычные. Они делились на ножи с одной заточенной стороной лезвия и обоюдоострые. Ножи второго типа назывались бобриными хвостами, и именно им отдавалось предпочтение в рукопашной схватке. Обычно ножом добивали уже раненного противника, скальпировали его или уродовали его тело.

Одним из наиболее важных элементов вооружения индейского воина был щит. В ранние времена щиты были большими, обычно достигая в диаметре 90 см, и использовались пешими воинами. Такой щит полностью закрывал присевшего на корточки воина. С распространением лошадей размер щитов значительно уменьшился в связи с изменением тактики боя, и, например, у ассинибойнов в диаметре составлял около 46 см. Но на Южных равнинах большие щиты все еще использовались, по крайней мере до середины 1830‑х годов.

По индейским поверьям, основная защитная сила щита заключалась не в толщине кожи, а в тех магических силах, которые передавались ему в процессе церемониального изготовления. Существовали даже щиты, сплетенные в виде паутины, которые не могли защитить от стрел или пуль, но, по мнению индейцев, давали владельцу мощную защиту сверхъестественных сил. Некоторые щиты обладали такой мощной колдовской силой, что считались священными. С ними были связаны многочисленные табу. У команчей подобные щиты не только никогда не вносили в типи, но многие воины даже держали их подальше от лагеря — где-нибудь в полумиле от него. Такой обычай может показаться странным, но не следует забывать, что, согласно индейским поверьям, если рядом со щитом проходила женщина в период менструаций или кто-то случайно касался его жирными руками, магическая сила щита полностью утрачивалась, что могло привести к ранению или даже гибели владельца. Собираясь отправиться в поход, воин шел к месту хранения щита не кратчайшим путем, а делая полукруг. Сняв щит, он поворачивал его вокруг оси, после чего возвращался в лагерь опять же в обход, но с другой стороны, и входил в него с противоположного края. Таким образом, путь его от лагеря к щиту и обратно проходил по полному кругу.

^{Чехол для копья. Кроу}

Чтобы дать щитам дополнительную силу, на рассвете в солнечную погоду их вешали на треногу рядом с типи, чтобы лучи священного солнца падали на него. В течение дня его поворачивали, следуя ходу солнца, всегда лицевой стороной к светилу, а после захода возвращали в типи. Таким образом, щит совершал полный круг по ходу солнца, впитывая в себя его силу через лучи. Берландиер писал: «Они (команчи. — Авт.) никогда не держат щиты в своих палатках, а помещают их в специальное укрытие, расположенное у входа в палатку, и он никогда не должен касаться земли». Хотя надо отдать должное практичным команчам — они делали двухслойные щиты, сшиваемые по краю деревянного обруча, пространство между которыми заполнялось перьями, травой или волосами. Многих евро-американских первопроходцев поражало стремление команчей к приобретению книг, пока они не узнали причину такой страстной любви к литературе среди абсолютно безграмотных дикарей. Один из команчских щитов, к примеру, содержал в себе полную историю Рима! Такие щиты проверяли, стреляя в них из луков и ружей с расстояния в 50 ярдов. Если пуля или стрела пробивала щит насквозь, команчи выбрасывали его. У сиу также, если щит или военный амулет не смог защитить воина, он выбрасывал его и получал новый во время поста или путем обмена. Однако, согласно Уоллесу и Хобелу, у команчей существовало много щитов, изготовление которых не было сопряжено с какими-либо церемониями. Такие щиты не обладали сверхъестественной защитной силой и никак не украшались.

^{Лук сиу. Ок. 1870 г.}

Джон Брэдбери еще в 1811 г. сделал интересное наблюдение: «все индейцы, обитающие на Равнинах, используют на войне щиты, а населяющие лесные районы совершенно не пользуются ими», прячась в бою за деревьями. Джон Юэрс утверждал, что черноногие использовали щиты только в рейдах, а в набеги за лошадьми никогда их не брали. В 1830‑х гг. Берландиер писал, что индейские щиты, сделанные из очень толстой кожи, служили хорошей защитой от стрел, могли остановить или отклонить удар копья, а иногда даже отбивали пулю, если она попадала на излете и ударяла по наклонной. Но если мушкетная пуля попадала в щит не на излете, она неизменно его пробивала. Однако случаи, когда стрелы пробивали щит, все же бывали. К примеру, сиу Бычья Голова пострадал в бою с плоскоголовыми, когда стрела противника пробила его щит и вошла в тело на несколько сантиметров. Джон Брэдбери в начале XIX в. отмечал, что щит бесполезен против огнестрельного оружия. Но это не совсем верно. Рэндолф Мэрси в своей книге, выпущенной в 1866 г., указывал, что индейский щит хорошо защищал воина и ружейная пуля пробивала его, только если входила перпендикулярно. Эдвин Дениг сообщал, что щит прекрасно держит удар стрелы, а мушкетная пуля пробивает его с расстояния до 90 м, но только если щит держат перпендикулярно и твердо. Но опытный воин в бою всегда старался держать щит немного под углом к противнику, и в этом случае хороший щит не могли пробить ни стрелы, ни пули из старых мушкетов.

^{Крепление тетивы из сухожилий на луке}

Во второй половине XIX в., когда большинство противников уже было оснащено новыми ружьями, использование щитов стало непрактичным, и единственной их функцией оставалась лишь магическая защита. Воины стали редко брать их в поход, несмотря на магические силы, которыми, по их мнению, они обладали. Уже в 1862 г. кроу сообщили Льюису Моргану, что их воины редко берут щиты с собой в битву, потому что они больше не защищают их от пуль. По словам кроу, щиты были слишком тяжелы, громоздки и мешали воину в ближнем бою. Кроу Два Леггина рассказал, как однажды он взял с собой в поход щит, а по возвращении его кожа на левой руке и плече была стерта из-за постоянного трения тяжелого щита. Большинство воинов решали эту проблему тремя способами: они брали с собой только покрышку щита, его уменьшенную копию или какое-либо украшение с него. Считалось, что любой элемент щита давал воину ту же сверхъестественную защиту, что и он сам. Представления о магической силе нарисованных на щите символов и прочих его атрибутов были столь сильны, что в поздние годы, когда современные ружья легко пробивали любой щит, индейцы приписывали это магической силе самих ружей, а не прогрессивным технологиям.

^{Щит и чехол для него. Кроу. Ок. 1860 г.}

Изготовление магических щитов было одной из самых священных процедур, и не каждый имел право проводить ее. Изготовить щит мог либо сильный шаман, либо будущий владелец мог получить необходимые инструкции в соответствующем видении или во сне. Среди шайенов даже очень влиятельному шаману не разрешалось делать больше четырех щитов, так как четыре — священное число. Белые торговцы из Американской пушной компании пытались наладить продажу черноногим полированных металлических щитов, но этому очень сильно воспротивились шаманы. По словам Брэдли, они увидели угрозу важной части своих доходов, поскольку церемониальное изготовление щитов всегда сопровождалось подарками в виде лошадей. У черноногих за щит платили от одной до нескольких лошадей, в зависимости от магической силы, заложенной в него, и репутации шамана, сделавшего его.

^{Острый Нос, арапахо}

К концу XIX в. у индейцев появилось больше возможностей для приобретения хороших ружей, что значительно снизило использование луков. Додж писал: «Сегодня почти все старшие воины племен, имеющие близкие контакты с белыми людьми, владеют ружьями и револьверами, многие из которых являются лучшими экземплярами, представленными на рынке». В начале 1870‑х годов хорошо вооруженный воин кайовов имел при себе лук со стрелами, один-два револьвера, карабин и нож. Индейцы покупали оружие у торговцев, получали его от правительства в резервациях «для охоты на бизонов», воровали и захватывали в боях. Так, в 1876 г. огромное количество ружей и револьверов было захвачено враждебными сиу и шайенами в битвах при Роузбад и Литтл-Бигхорн. По некоторым сведениям, в битве при Литтл-Бигхорн не менее 25 % индейских воинов были вооружены «винчестерами», тогда как солдаты Кастера имели на вооружении однозарядные карабины «спрингфилд». Однако у краснокожих до последних боевых дней встречались старые, порой антикварные ружья, заряжающиеся с дула. А орегонская компания «Пакер-Филд» еще в 1875 г. продолжала выпускать для торговли с индейцами кремневые.

^{Колчан кроу}

Торговля огнестрельным оружием с индейцами была чрезвычайно выгодным бизнесом для белых. В 1818 г. служащие Американской пушной компании обменивали индейцам обычный мушкет на 10 бобровых шкурок, что приносило прибыль в 500 %. После Гражданской войны на Западе появилось много более современных ружей, заряжающихся патронами с казенной части. Первыми были ружья «шарпс», следующими наиболее известными марками стали «генри» и «винчестер». Последний стал настолько популярен среди жителей границы, что в Айдахо в честь него даже был назван город. Как отметил один американский историк, из «винчестера» модели 1873 г. было убито больше индейцев и солдат армии США, чем из любого другого типа ружья.

Однако, даже несмотря на наличие огнестрельного оружия, краснокожие бойцы сталкивались с двумя серьезными проблемами. Во-первых, они, как правило, испытывали большие трудности с получением боеприпасов. Во-вторых, ружья порой выходили из строя, а индейцы не только не имели инструментов для их починки, но и не обладали необходимыми для этого знаниями. В результате владельцу оружия приходилось снова брать в руки лук и стрелы. Именно по этим причинам каждый воин даже из самой богатой и хорошо экипированной общины обязательно имел на вооружении лук.

С появлением шестизарядных револьверов системы «кольт» племена Южных равнин начали широко использовать их, а в более поздние времена ими нередко пользовались сиу, шайены, кроу и другие племена. Ричард Додж писал: «Многие индейцы имеют револьверы высокого качества. С патронами к ним у них не возникает таких проблем, как с ружьями, потому что калибр револьверов более однообразен». Старые однозарядные пистолеты индейцы никогда не использовали. Еще Берландиер, путешествуя в 1830‑х гг. по Техасу, отмечал, что ему не удалось найти сведений о том, что индейцы когда-либо применяли их.

Появление нового скорострельного оружия временно смогло серьезно переломить ситуацию на Равнинах не в пользу краснокожих. Первым экземпляром такого оружия был шестизарядный револьвер «кольт», но путь его продвижения на Равнины был весьма сложен. История началась в 1836 г., когда молодой Сэмюэл Кольт получил патент на сконструированный им многозарядный револьвер, а к 1838 г. в Патерсоне, штат Нью-Джерси, была организована компания по производству запатентованного Кольтом оружия. В том же году началось производство шестизарядных револьверов. Как ни странно, новое оружие не пользовалось достаточным спросом на рынке США. Казалось, найдено достойное оружие, способное помочь быстро разделаться с индейцами, но американское правительство не распознало ценности нового револьвера, а военные эксперты написали по поводу его отрицательные отчеты. Серьезное противодействие со стороны армейских и флотских офицеров и соответственно отсутствие на него заказов со стороны правительства отразились на цене, сделав револьверы менее доступными для рядовых граждан.

Единственным, что давало возможность производителям держаться на плаву, были заказы, по непонятным причинам ставшие поступать из далекой Техасской республики. Как первые револьверы попали туда, неизвестно, но с появлением многозарядного револьвера техасцы быстро разобрались, что вооруженный им человек стал стоить нескольких бойцов. Эффективность револьверов оказалась таковой, что первые схватки превратились в погони за краснокожими, и техасцы без опасений атаковали отряды индейцев, в 10 раз превосходившие их собственные.

Но в США о револьвере Сэмюэла Кольта быстро забыли, и в 1842 г. завод по производству «кольтов» обанкротился. Лишь в 1846 г., во время войны с Мексикой, армейские чины, в лице генерала Захари Тэйлора, смогли увидеть превосходные боевые качества «кольта» в руках техасских рейнджеров и запросили у правительства 1000 единиц этого оружия. Но к тому времени Сэмюэл Кольт не смог найти ни одного экземпляра своего револьвера, чтобы продемонстрировать его, и ему пришлось изготовить новую модель. Только с этого момента револьверы системы «кольт» получили широкое распространение. Индейцы также начали приобретать и захватывать новые револьверы и использовать их в боях со своими бледнолицыми и краснокожими противниками.

Индейцы очень трепетно относились к своим детям. У некоторых племен рождение детей было делом не только одной семьи, но и имело глубокие религиозные корни. Осейджи говорили, что благословение племени Великим Духом проявлялось в способности людей производить потомство и рожать детей. Тем самым он демонстрировал им свое желание, чтобы их народ продолжал существование. Как и во многих культурах, у индейцев мальчик был более желанным ребенком, чем девочка. Индейская женщина редко рожала больше трех-четырех детей, и, как правило, некоторые из них рано умирали. Мэрси отмечал, что матери растят мальчиков очень заботливо и относятся к ним с большей теплотой, чем к девочкам.

Детей никогда не наказывали физически, считая, что подобное отношение может сломить дух ребенка. Кроме того, как сказала одна шайенка: «Некто на земле — тот, кто дал тебе твоего ребенка, — присматривает за тобой. И если ты будешь плохо обращаться со своим ребенком, он может забрать его назад». Черноногие иногда могли наказать или успокоить ребенка, окатив его водой или заставив окунуться в реку, но основными методами воспитания были убеждение и собственный пример. Жизнь маленьких индейцев во многом была легка и свободна. Сиу Синий Вихрь говорил: «Мы никогда не били своих детей, потому что любили их. Мы старались мягко убедить их и никогда не повышали голос. Если дети вели себя плохо, мы просили их успокоиться». Если в шайенской палатке разговаривали люди, а малыш входил и начинал что-то лепетать матери, она предупредительно поднимала палец, и он замолкал или шепотом говорил ей о своих желаниях. Это были первые уроки самоконтроля, которые ребенок усваивал на всю жизнь. В некоторых племенах дети получали еще большие свободы. Дениг писал, что мальчики кроу от 9 до 14 лет представляли собой величайших нарушителей общественного спокойствия, которым позволялось делать все, что им заблагорассудится. «Они досаждают своим родителям и всем остальным соплеменникам, безнаказанно совершая всевозможные шалости. При этом никто не делает им даже замечаний. В других племенах эту мелюзгу держат подальше от мест, где собираются мужчины, но родители кроу таскают их с собой повсюду, выставляя перед собой в любой толпе и на любом сборище. Именно поэтому они становятся невыносимы, а спустя несколько лет превращаются в смелых, самоуверенных, дерзких и готовых на все молодых бойцов». Рудольф Курц в 1851 г. вторил словам Денига: «Молодые кроу такие же дикие и необузданные, как волки».

Ответственность за воспитание и обучение ложилась на родителей, но и здесь, как и во многих других случаях в индейском обществе, прослеживалось четкое разграничение по половому признаку. Отец отвечал за тренировку сыновей, но почти не принимал участия в воспитании дочерей, хотя и помогал им на протяжении всей жизни. Мать занималась воспитанием и обучением дочерей. Но пока дети были совсем маленькими, в их воспитании принимали активное участие оба родителя, а поскольку отец был часто занят на охоте и в военных походах, мать проводила с ними большее количество времени. В этом ей помогала бабка — обычно свекровь. Ребенок любил и уважал родителей, но не позволял себе фамильярничать с ними, передразнивать и т. п. Важность отношений отец — сын была очевидна: отец делал для сына лук, стрелы и колчан, учил его стрелять и т. п. Подобную роль могли играть братья отца и матери, старшие братья мальчика. Участие в воспитании родственников мужчин во многом зависело от того, жили ли они в одной общине, и если нет, то насколько часто встречались друг с другом. Поскольку родственников было много, полные сироты были редкостью. Если оба родителя погибали, ребенка забирали родители погибших, их сестры или братья, и отвечали за его воспитание. Наиболее близкие отношения складывались между братьями. Они вместе играли, защищали друг друга и мстили друг за друга. Старший брат присматривал за младшим, последний обычно прислушивался к его советам. Когда они вырастали, отношения становились более равными. Им не было надобности соблюдать между собой установленные правила поведения, они подшучивали друг над другом, но не в грубой манере. Старший брат был символом защиты. Глашатай кроу, подбадривая соплеменников перед битвой, сравнивал воина, отобранного для выполнения опасной задачи, со старшим братом. По словам кайова-апачей: «Брат — лучший друг мужчины… Если тебя убьют, его голова останется лежать там же, где и твоя». Близкие отношения между братьями сохранялись на протяжении всей жизни. «Если умрет жена, ты сможешь взять другую женщину, но если умрет брат, ты больше никогда не увидишь его», — говорили индейцы.

^{Игровые метательные копья. Кроу}

Ребенка с младенчества приучали не плакать, поскольку в случае опасности плачем он мог выдать врагам местонахождение соплеменников. Но племена Равнин в отношениях со своими детьми никогда не доходили до крайностей, свойственных некоторым племенам других районов Северной Америки. Известен случай, когда чирикауа-апачи, чтобы пробраться в темноте мимо белых преследователей, убили собак, лошадей светлой масти, а также, с согласия матерей, задушили младенцев. Когда маленький ребенок кроу плакал долгое время, родители клали его на спину и вливали в нос немного воды. Если позднее ребенок начинал плакать, они просто говорили: «Принесите воды!» Обычно этого было достаточно, чтобы ребенок успокоился. В других племенах ему могли аккуратно зажимать носик. Додж писал, что у индейцев Южных равнин мать зажимала младенцу рот, а пальцами нос, и держала, пока он не начинал задыхаться. Затем мать отпускала руку, но при первой же попытке захныкать процедура повторялась. Вскоре малыш начинал понимать, что лучше вести себя тихо.

Индейцы понимали, что мальчик должен вырасти не только здоровым, но и готовым к различным экстремальным ситуациям. Например, если мальчик омахов после 10 лет во время еды отрезал куски мяса ножом, кто-нибудь из стариков мог посоветовать откусывать его или отрывать зубами. «Использование ножа делает человека ленивым, — говорили они. — Мужчина должен надеяться только на себя. Только тот, кто воспитывается таким образом, будет готов к любым непредвиденным ситуациям». В этом же племени мальчикам запрещали курить табак, «потому что курящие молодые люди быстро выдыхаются и устают и в битве их быстро победят». Немалое внимание уделялось и рациону питания будущих воинов. Команчи, например, считали, что мясо индейки делает человека трусливым. По поверьям омахов, мозговой горох размягчает человеку сердце и делает его вспыльчивым и пугливым. Однако представители практически всех племен считали, что сердце медведя гризли придает человеку храбрости. Тем же качеством, полагали омахи, обладали сердце черепахи, жир, располагавшийся вокруг бизоньего сердца, а также сырая бизонья печень.

Подготовка мальчиков к военной деятельности начиналась с раннего детства. Берландиер писал: «Я видел, как отцы новорожденных мальчиков (у команчей. — Авт.) подвешивали к детской люльке крохотный лук как символ его пола». С раннего детства ребенок учился уважать все табу и священные талисманы семьи, племени и гостей. Помимо обучения верховой езде и атлетических игр, мальчики считали «ку» на подбитой дичи, принуждали девочек танцевать с шерстью волка или койота, как со скальпом. Они отправлялись в «военные походы» против «врагов», которыми были всего лишь маленькие кролики или суслики. Размахивая убитым зверьком, как скальпом, мальчики вымазывали лицо в победный черный цвет и, распевая победные песни, входили в воображаемое селение, представлявшее собой накинутые на кусты старые кожи. Девочки, изображая сестер и жен «воинов», также раскрашивали себя, часто прибегая к помощи взрослых родственников, и плясали победные пляски. В детских обществах мальчики имитировали воинские общества взрослых. Хидатс Волчий Вождь сравнивал тренировку и обучение мальчиков с фургоном, едущим по изрезанной глубокой колеей дороге — съехать с нее было невозможно, и следовало двигаться вперед по проложенной другими колее. По этой дороге можно было двигаться только вперед или назад, но, двигаясь назад, нельзя было достичь цели.

^{Украшение для волос. Сиу}

Когда мальчик достигал шести-семи лет, его воспитанием начинал заниматься дядя или дедушка, а спустя несколько лет он полностью выходил из-под контроля матери. Хотя бывали исключения. Так, влиятельный вождь кайна Телячья Рубаха был человеком весьма благодушным в трезвом состоянии, но совершенно безумным в пьяном. Будучи в подпитии, он не только терроризировал своих соплеменников, но даже нескольких убил. Единственным человеком, кто отваживался встать у него на пути в таком состоянии, была мать. Она хватала его за волосы, била по спине и требовала, чтобы он успокоился. То, что она сохранила такое влияние на сына, когда он стал взрослым и влиятельным человеком, говорило о том, что она была женщиной с железной волей и пользовалась у него огромным уважением.

^{Вышитая бисером полоска, украшавшая одеяло. Северные равнины}

Серьезное внимание в воспитании уделялось наставлениям со стороны старших родственников и соплеменников. Белый Бык, сиу, навсегда запомнил слова, которые говорил ему в детстве отец: «Когда ты отправишься в военный поход, постарайся найти врагов и совершить храброе деяние. Поступай так, чтобы мне не было стыдно за тебя. Внимательно изучай все, что увидишь, и старайся понять это. Будь доброжелателен к своим соплеменникам. Не лги, потому что человек, который лжет, — слаб и труслив».

Хантер, живя среди канзов и начав понимать их язык, вместе с другими индейскими мальчишками любил слушать рассказы и поучения старого воина по имени Чутченау — Защитник Людей. Он показывал им шрамы на теле со словами: «Я часто сражался с врагами нашего народа и почти всегда выходил победителем. В поисках врагов я пускался в путь через льды и снега, болота и прерии, не имея пищи. Я захватил в плен такого-то и такого-то и скальпировал такого-то и такого-то воина». Он поучал будущих бойцов: «Никогда не крадите, кроме как у своих врагов, которым мы должны наносить урон всеми доступными способами. Когда вырастете, будьте храбры и хитры на войне и защищайте свои охотничьи угодья от любых посягательств… Защищайте женщин и незнакомцев от оскорблений. Никогда не предавайте своих друзей. Не сносите оскорблений — мстите своим врагам… Не бойтесь смерти, поскольку лишь трусы боятся ее».

^{Мокасины сиу}

Если у мальчика не было отца и дяди, объяснить ему, каким должен быть настоящий мужчина-воин, могла мать. Вот совет, который дала вдова из племени пауни взрослеющему сыну: «Ты всегда должен верить в Бога. Он создал нас, и благодаря ему мы живем. Когда ты вырастешь — будь мужчиной. Будь храбр и лицом к лицу встречай любые опасности. Не забывай, когда будешь оглядываться на свое детство, что я вырастила тебя и всегда поддерживала. У тебя нет отца, чтобы делать это вместо меня. Твой отец был вождем, но не забивай себе этим голову. Оттого что он был вождем, не следует, что ты станешь таким же. Мужчина не становится великим, сидя у себя в палатке. Мужчина — тот, кто постоянно работает, потеет, который всегда уставший от военных походов. Когда вырастешь, помни, что амбиции делают настоящего мужчину. Когда отправишься в военный поход, не сворачивай на середине пути, а дойди до цели и лишь после этого возвращайся назад. Если я доживу до того времени, когда ты станешь воином, я хочу, чтобы ты стал великим воином. Я хочу, чтобы ты помнил о трудных временах, которые мы пережили. Жалей бедных, потому что мы были таковыми и люди жалеют нас. Если я доживу до той поры, когда ты станешь воином и уйдешь на войну, я не стану рыдать, узнав, что тебя убили в бою. Только так можно стать мужчиной — сражаться и быть храбрым. Мне будет жаль, если ты умрешь от болезни. Если тебя убьют, пусть это произойдет на открытом пространстве, чтобы птицы могли съесть твою плоть, а ветер дышал на тебя и обдувал твои кости. Лучше погибнуть так, чем задыхаться, лежа в земле. Люби своего друга и никогда не бросай его. Если увидишь, что он окружен врагами, не убегай. Иди к нему и, если не сможешь спасти его, умри рядом с ним, чтобы ваши кости лежали бок о бок. Умри в бою высоко на холме. Твой дед говорил, что не по-мужски быть убитым в лощине или какой-либо яме. И хотя не мужчина сейчас говорит с тобой, советует тебе, все же обрати внимание на мои слова, даже несмотря на то, что я женщина».

^{Мальчик черноногих с воинами}

Большое влияние на становление характера будущих воинов оказывал общий дух лагеря и отношение соплеменников к удачливым воинам. Вот как вспоминал о своем детстве один индеец: «При перекочевке, в селении, повсюду, мы слышали восхваления ловкости и отваги. Наши мамы говорили при нас о деяниях сыновей других женщин, а мужчины рассказывали истории о храбрости и силе духа воинов до тех пор, пока слушавший мальчик не был готов с радостью умереть, лишь бы его имя произнесли вожди на совете или даже женщины в своих палатках». Паркмэн был свидетелем прибытия успешного военного отряда сиу в лагерь. Он писал: «Маленькие мальчики с горящими глазенками возрастом не более двух лет следовали за пышной воинственной кавалькадой, с полным страстного желания восхищением рассматривая тех, о чьих подвигах возвещал глашатай селения. Так ранние уроки войны исподволь внедряются в голову индейца». Подросшие мальчики обычно старались быстрее начать воинскую карьеру и прославиться. Но были и такие, которые боялись или ленились присоединяться к уходящим в поход отрядам. Над ними смеялись и подшучивали.

^{Мальчики арапахо}

Помимо военных тренировок, мальчику внушали необходимость духовной подготовки. Ритуальные аспекты войны, по мнению индейцев, были очень важны. Мальчикам объясняли, как при помощи постов, во время которых человек голодал и взывал к Высшим Силам, найти магических духов-покровителей, дарующих воину сверхъестественную защиту и помощь.

Но индейцы были реалистами и, проводя ритуальное и техническое обучение будущих воинов, никогда не путали одно с другим. Удачливые военные предводители внимательно следили за играми и постами подросших мальчиков, подбадривали их и убеждали, что, прилагая больше усилий, они смогут быстрее подготовиться к своему первому походу против врагов и добиться славы среди соплеменников. При этом общество обычно пресекало попытки юнцов сократить необходимый процесс подготовки и отправиться на тропу войны раньше положенного срока.

Кроу Много Подвигов на вопрос, были ли его первые уроки связаны со стрельбой из лука, ответил отрицательно, сказав, что первое, чему должен научиться мальчик, это быстро бегать. В этом нет ничего удивительного, поскольку бег тренировал силу, быстроту, ловкость и выносливость. Интересен метод, которым воспользовался дед Много Подвигов, чтобы ребенок посвящал бегу достаточно времени и делал это с удовольствием. Он подозвал его к себе и попросил скинуть одежду, оставив лишь набедренную повязку и мокасины, после чего велел поймать бабочку. Мальчик долго бегал за ней, прежде чем смог выполнить поручение деда, а когда, запыхавшийся, принес ее, дед заговорщицки прошептал ему на ухо, будто выдавая очень большой секрет: «Вотри ее крылья над своим сердцем и попроси бабочек, чтобы они дали тебе свою грацию и быстроту». Естественно, как и предполагал хитрый дед, мальчик разболтал секрет друзьям, после чего «мы гонялись за бабочками, чтобы получить выносливость в беге, натирали грудь их крылышками и просили бабочек дать нам часть их колдовской силы. Мы очень старались, потому что бег необходим в охоте и на войне».

^{Уинсизен, арапахо}

В дальнейшем детские упражнения в беге оказывали воину неоценимую помощь на тропе войны. Например, члены пешего отряда, уходя от погони, могли часами трусцой бежать в сторону своей территории. Лучшими бегунами на Равнинах считались пауни и осейджи, что ни в коем случае не ставит под сомнение способности членов других племен. Шайены, вичиты и команчи говорили, что пауни были выносливы, как волки, могли идти весь день, а потом всю ночь танцевать, могли проделывать долгие переходы, не имея во рту ни единой крошки. Не зря их называли Волками. Они отправлялись в пешие военные походы за 600–800 миль от дома, перенося при этом весьма тяжелые грузы. Среди них нередко встречались бегуны, способные за сутки преодолевать расстояния в 100 миль не останавливаясь, без сна и еды. Известен случай, когда два воина пауни за 11 часов пробежали более 70 миль. Испанцы называли осейджей ligeros — «быстрые». Берландиер писал: «Те, кто отправляется сражаться с ними на лошадях, должны сперва коротко остричь хвосты своих скакунов, потому что они (осейджи. — Авт.) могут легко, даже будучи пешими, нагнать скачущего галопом всадника и опрокинуть его коня, вцепившись ему в хвост». Лейтенант Санчес писал, что осейджские воины преследовали верховых команчей бегом, догоняли их и «одним прыжком настигали их и убивали ударом копья в спину или же хватали коня за хвост, сбивали животное наземь, после чего приканчивали своего противника». Индейские враги осейджей подтверждали, что те были столь быстрыми бегунами, что им часто приходилось подвязывать хвосты своих военных лошадей, дабы воины осейджей не смогли схватить скакуна за хвост во время преследования. Также о тонкавах сообщалось, что в случае необходимости они могли передвигаться пешими с необычайной скоростью. Эдвин Дениг писал, что во время бега у индейцев никогда не сбивается дыхание и они не только не понимают, почему такое происходит с белыми людьми, но и не имеют в своем языке слова для обозначения сего феномена. Они утверждали, что после нескольких дней бега у них отказывают ноги, но дыхание — никогда. По словам Денига, ассинибойны не были быстрыми бегунами, но выносливость их была поразительна. Они пробегали в одном темпе по равнине или пересеченной местности расстояние в 12–15 миль не останавливаясь. Потом устраивали короткий привал на несколько минут, курили, после чего снова бежали дальше. В случае необходимости они были способны продолжать бег в таком темпе в течение трех-четырех суток, пробегая в час около пяти с половиной миль. Дениг вспоминал случай, когда посланный с письмом для него индеец проделал путь в 190 миль за 36 часов.

Помимо бега, большую роль играло плавание. Во все времена года большинство мужчин перед рассветом ходили купаться, и для мальчишек там было много учителей. Иногда их посылали плавать среди кусков льда. Индейцы считали, что холод укрепляет мужчину. Кроме того, существовало много разных игр, связанных с водными процедурами. Один из путешественников писал: «Хотя они (команчи. — Авт.) носят мало одежды, они способны терпеливо переносить длительные периоды сильного холода. В конце зимы в любое время суток можно увидеть, как они ломают лед, чтобы искупаться». Укрепление тела водными процедурами также повышало выносливость и способность выдерживать сильные перепады температуры в военных походах и во время пересечения рек в холодную погоду.

Верховая езда была одним из наиболее важных элементов жизни равнинников, потому ей уделялось особое внимание. Индейские дети привыкали к лошадям с младенчества. Сперва, во время перекочевки лагеря, они ездили за спинами матерей. Затем, когда становились постарше, их сажали в травуа. Ребенок узнавал, как лошади двигаются, их повадки, учился не бояться их. Потом его начинали учить ездить верхом самостоятельно — держаться и сохранять баланс, управлять поводьями и давать правильные команды. Вначале для этого использовали кротких лошадей. Ребенка сажали в седло и привязывали так, чтобы он не упал. Сперва взрослый человек вел лошадь медленным шагом, потом переводил на рысь. Позднее, когда дети обучались управлять лошадью, они ехали самостоятельно, но все еще привязанными к седлу. Фарнхэм видел в 1839 г. мальчика лет трех, который управлял животным, будучи привязанным к седлу. К 5–7 годам большинство детей, независимо от пола, уже были хорошими наездниками.

По словам Доджа, индейцы не учили детей ездить верхом в том смысле, как это принято у белых людей. Ребенка совсем в юном возрасте сажали на лошадь, и он учился ездить так же, как учился ходить, — следуя инстинкту и постоянно практикуясь. «Каждый индеец, — писал он, — ездит в своем собственном стиле, не перенятом от учителей, а пришедшем к нему естественным образом через постоянную практику и наблюдение за сверстниками и старшими соплеменниками. Отец или какой-нибудь старик может дать юнцу несколько советов относительно управления особо норовистой лошадью, но, как правило, предполагается, что любой индеец, как бы молод он ни был, способен справиться с любым скакуном и соответственно не нуждается в любезных и назойливых советчиках». В 6–8 лет, по словам Доджа, отцы отправляли мальчиков пасти табуны. Они собирались группками, выбирали лучших лошадей и устраивали скачки. Когда им это надоедало, они соревновались в стрельбе из луков по целям пешими или на скаку. Додж стал свидетелем интересного времяпрепровождения индейского мальчишки, развлекавшего себя во время охраны отцовского табуна. «Однажды, утомив себя долгой охотой, я присел передохнуть на возвышенности, обозревая растянувшуюся внизу долину. В полумиле от меня, вверх по реке, я заметил табун из 20 индейских лошадей, которые, хотя и держались вместе, казались пребывающими в великом смятении. Внимательно присмотревшись через бинокль, я обнаружил, что табунщик — мальчик лет 10–12, попеременно при помощи лассо ловил лошадей. Поймав одну, он вскакивал на нее верхом, мчался за следующей лошадью, иногда делая 3–4 броска веревки, прежде чем ловил ее. Поймав, вскакивал на нее и мчался за другой. Я наблюдал за ним с полчаса, и, когда я отправился к своему лагерю, мальчишка все еще продолжал развлекаться». Додж считал, что к 12–15 годам индейский мальчишка удивителен в своей способности крепко сидеть на лошади.

^{Танцевальный бастл сиу}

Мальчики учились скакать вдвоем на одном коне, перекидывать тело с одного бока лошади на другой, на скаку прикрываться лошадью, словно щитом, и, не останавливаясь, метко стрелять из лука. Один из приемов верховой езды, которым обучался маленький индеец, заключался в том, чтобы на полном скаку поднять с земли тяжелый предмет. Основной его целью было научиться вывозить с поля боя тела погибших или раненых соплеменников. Сперва на землю клали легкие предметы, постепенно увеличивая их вес. В более старшем возрасте юноши также постоянно отрабатывали этот прием. При этом они менялись ролями, выступая то в роли раненого, то в роли спасителя. Будучи «раненным», юноша лежал распростертым на земле, вытянув руки и ноги. Если же ему приходилось играть роль убитого, он принимал любые позы, вплоть до самых неестественных. Наиболее усердно обычно практиковались в хорошую погоду, причем на любой местности и до тех пор, пока всадники, лошади и предполагаемые «убитые и раненые» не отрабатывали все действия до автоматизма.

С раннего детства мальчикам внушали, что храбрость — важнейшее из качеств будущего мужчины, поэтому ребенок должен был учиться бороться со своими страхами. Джон Брэдбери, находясь в селении осейджей в 1811 г., обратил внимание на женщину, очень похожую на мужчину. Ему объяснили, что, когда юноша отправляется в свой первый военный поход, старшие воины внимательно следят за ним, и, если он проявит трусость, по прибытии домой его обряжают в женское платье и впредь вынуждают вести жизнь, подобную женщинам. Более никогда ему не предоставляли возможности доказать свою храбрость. Мужчины не общались с ними, им запрещалось жениться и иметь половые отношения с женщинами. Любой воин мог безнаказанно оскорблять их, поскольку они были не способны постоять за себя. В том осейджском селении жило несколько подобных трусов.

Поскольку индейские племена постоянно вели войны, в которых погибали люди, дети не должны были бояться трупов, ран и увечий. Иногда после боя воины приносили отрезанные у убитых врагов руки, ноги и головы, мальчишки били по ним и наступали на них ногами, как бы считая «ку» на враге. Считалось, что таким образом ребенок быстрее привыкнет к жестокостям войны. Белый Бык, сиу, вспоминал, как зимой 1855 г., когда ему было всего 6 лет, воины его племени убили двух арикаров. На следующее утро детям сказали, что все, кто желает увидеть трупы погибших врагов, могут пойти и посмотреть. Тела были замерзшими, и кто-то из старших пошутил, поставив их вертикально и закрепив палками. Мужчины подбадривали малышей подойти и ударить окоченевшие трупы, но Белый Бык был очень напуган. Спустя годы он признался, что, несмотря на то что за свою долгую жизнь видел сотни убитых людей, так и не смог забыть те две ужасные, окоченевшие фигуры, что стояли тогда в заснеженной прерии.

Другим видом проверки храбрости и ее воспитания у юных бойцов были схватки с разъяренным зверем. Юноши кроу часто развлекали себя, выискивая медведя и накидывая на него с разных сторон лассо, после чего пускали коней вскачь, волоча зверя за собой. Смитвик стал свидетелем одной из игр юношей команчей. Убив во время охоты столько животных, сколько им требовалось, они выбирали старого быка и выпускали стрелы в его горб до тех пор, пока животное не приходило в бешенство. Пока бык гонялся за одним из юных охотников, другой скакал рядом и вытаскивал из его горба стрелу. Боль заставляла быка повернуться ко второму обидчику и погнаться за ним. Индейцу и его скакуну требовалась вся их ловкость и быстрота, чтобы избежать рогов грозного противника. Но тут к нему мчался первый юноша и выдергивал следующую стрелу, бык поворачивался и гнался за ним. Опасная игра продолжалась до тех пор, пока животное не уставало или индейцам не наскучивало действо. Тогда они убивали быка и вытаскивали оставшиеся стрелы.

^{Юноша пауни с отцом}

Кроу Много Подвигов вспоминал, как однажды в селение въехал старик и, назвав имена 20 старших мальчиков, велел им садиться на лошадей и поспешить к уехавшим на рассвете охотникам. Там они увидели кольцо всадников диаметром в сотню ярдов, в центре которого стоял огромный раненый бык, из кровоточащего бока которого торчало оперение стрелы. Мужчины пропустили маленький отряд внутрь круга. Раздраженный движением бизон кинулся на них, ребята бросились наутек. Когда они вернулись, мужчины начали смеяться. В тот момент Много Подвигов было 9 лет, но ему стало так стыдно, что он почувствовал себя совсем маленьким. Старик, приведший ребят, сказал, что тому из них, кому удастся пешим приблизиться к быку и ударить его по корню хвоста, будет засчитан «ку». Это была опасная игра, в которой жизнь маленького храбреца зависела только от его ловкости, бесстрашия и умения мгновенно принимать правильные решения. Попади мальчишка под копыта или рога быка, мужчины не успели бы прийти ему на помощь. Много Подвигов первым спрыгнул с лошади. Бык, увидев его, взрыл копытами землю и пошел навстречу. «Глаза его позеленели от ярости и боли, а из раны на боку, как я заметил, кровь текла уже не красная, а смешанная с чем-то желтым… Над рогами животного от земли струился горячий воздух, его бока вздымались, а из пасти сочилась кровь. Я знал, что мужчины наблюдают за мной. Я чувствовал на себе их взгляды и должен был идти вперед. Один шаг, два шага… И тут он бросился на меня! Громкие возгласы пробились сквозь тучу пыли, когда я ударил быка по корню хвоста. Но теперь я находился в большей опасности, чем прежде… Развернувшись, он кинулся на меня. Бежать было глупо, и потому я стоял как вкопанный и ждал. Бык остановился передо мной и замычал, роняя из носа кровавую пену… Мое сердце стучало, как барабан… Я начал уставать от напряженного наблюдения за ним и должен был что-то предпринять, как-то заставить его пошевелиться. Я сделал шаг вправо. Бык атаковал мгновенно, но я увернулся и кинулся влево — прямо перед ним, а когда он промчался мимо, снова ударил его. На этот раз я побежал к всадникам и смешался с ними. На моей груди застыл комок кровавой пены. С меня было довольно». В тот день Много Подвигов дважды посчитал «ку» на разъяренном быке. Он был единственным из мальчишек, кто отважился на это!

Большое внимание в подготовке будущих воинов уделялось различным методам борьбы, в которых использовались подсечки, броски, а также удары ногами и коленями. Эти приемы никогда не достигли уровня систем рукопашного боя, распространенных в Азии и Европе, являя собой всего лишь жесткие подготовительные игры, хотя некоторые элементы борьбы и удары ногами, несомненно, использовались в схватках с врагами. У черноногих проводились борцовские матчи, пользовавшиеся большой популярностью у мальчишек и юношей. Они делились на две группы и садились в два ряда. Одна сторона выставляла борца, бросая вызов другой. Вторая сторона, в свою очередь, выставляла против него своего борца. Победитель боролся до тех пор, пока не проигрывал, после чего борца выставляла проигравшая сторона. Великолепными борцами, с которыми было тяжело совладать, считались шайены. Бороться они начинали лет с семи и продолжали до середины жизни, но и потом с удовольствием наблюдали за борьбой и драками ногами. В борьбе ноги (подбивы, подсечки, подножки и подхваты) никогда не использовались, а противника пытались свалить наземь за счет силы.

Помимо борьбы, среди индейцев Великих Равнин существовали и ударные техники, в которых использовались только ноги. В этой связи любопытно отметить, что индейцы не умели драться кулаками и подобных техник у них не было. Этот факт отмечался многими современниками. Один из них писал: «Он (индеец. — Авт.) не имеет ни малейшего представления о возможности применения в драке кулаков… Я никогда не слышал о кулачных боях среди них». У черноногих существовала техника, называемая «Пинать друг друга ногами», очень популярная среди мальчишек и юношей. Обычно две группы выстраивались в две шеренги и били друг друга ногами, пока одна из сторон не сдавалась. Существуют упоминания о соревнованиях, устраиваемых кайовами из разных воинских обществ во время проведения церемонии Пляски Солнца. Заключались они в поединках, состоящих из ударов ногами, и были призваны научить молодых мальчишек драться в бою. Один из белых людей, присутствовавших в 1846 г. при подписании мирного договора с индейцами у Команчи-Пик, штат Техас, видел группу мальчишек команчей и кичаев в возрасте 12–14 лет, которые развлекали себя борьбой — противники били друг друга ногами и проводили броски. Команчи начала XX в. помнили о драках ногами, но давно не применяли их в качестве развлечения. Насколько опасно оно было, можно судить по одной из легенд об отделении команчей от шошонов, где говорится, что произошло оно в результате игры, в которой мальчишки били друг друга ногами. В результате один из них ударил другого в живот так, что тот умер.

^{Колчан кроу или неперсе}

Подобные соревнования проводились также среди пауни, шайенов, арапахов и сиу. У шайенов пешие мальчики и юноши разделялись на группы и устраивали игровые бои. Такие драки назывались евоистсимтсис и проводились довольно часто. Несмотря на то что удары зачастую были очень сильными и бои проводились в жесткой манере, никто не злился и не обижался. Один индеец вспоминал, как однажды получил сзади по голове такой удар двумя ногами, что пролетел несколько метров. Удары наносились обутыми в мокасины ступнями, либо стоя на земле, либо в прыжках двумя ногами одновременно. Руки нельзя было применять ни при каких обстоятельствах. И здесь, как и в борьбе, шайены признавались очень серьезными бойцами. Иногда, если они стояли лагерем рядом с сиу или арапахо, мальчики и юноши лагеря собирались вместе, выходили на равнину к другому лагерю и кричали: «Кохо! Кохо! Кохо!» Это было вызовом. Мальчики и юноши из другого лагеря собирались и выходили навстречу шайенам. Когда лагеря были огромными, соперники могли насчитывать до несколько сотен человек от 12 до 25 лет. Одно из правил позволяло любому участнику сесть на землю, и тогда никто не мог ударить его, пока он не вставал. Поэтому, если маленький мальчик видел, что более старший противник собирался его ударить, он мог сесть и избежать удара. Это не считалось позорным, но если он садился постоянно, то над ним начинали смеяться и подтрунивать.

У сиу подобное соревнование называлось «Свободные Удары Ногами», правила в нем были немного иными. Мальчики выстраивались в две шеренги друг напротив друга, у каждого на левую руку была намотана бизонья накидка, используемая в качестве щита. Игра начиналась после формального вопроса: «Мы схватим их за волосы и разобьем коленями их лица до крови?» Затем, прикрываясь накидками, как щитами, они начинали бить друг друга ногами, стараясь опрокинуть противника на землю. Судя по всему, в этой технике не было правил — мальчишки атаковали ближайшего соперника, часто двое на одного. Противника могли подбить ногой в подколенную впадину, а затем, когда он падал, хватали двумя руками за голову и били коленом в лицо. Вырвавшиеся окровавленные жертвы снова бросались в драку, нанося удары ногами и коленями, пока их не оставляли силы. Игра прекращалась, когда одна из сторон обращалась в бегство или кто-нибудь кричал: «Давайте остановимся!» Железная Раковина вспоминал: «Некоторые мальчишки получали серьезные травмы, но потом мы обсуждали произошедшее и смеялись. Очень редко случалось так, чтобы кто-нибудь приходил в ярость».

Не меньшее внимание уделялось владению оружием. Лук был первой детской игрушкой индейского мальчика — маленький лук с тупыми стрелами, его вручал гордый отец, едва ребенок достигал 4 лет. У хидатсов малыш получал свой первый лук, когда начинал ходить. Он во всем напоминал обычный, а в некоторых племенах даже мог быть проклеен сухожилиями, только был меньшего размера и слабее. Первый настоящий лук мальчик получал лет в 7, но и он был несколько слабее мужского. Один из белых современников писал: «Постоянно практикуясь в стрельбе из лука, к 9–10 годам он (индейский мальчик. — Авт.) начинает приносить домой много жаворонков, голубей, дроздов, ласточек, кроликов, сусликов и прочую мелкую дичь, за которую его очень хвалят… Когда же мальчик становится экспертом в обращении со своим оружием, ему дают стрелы с металлическими наконечниками… После этого он перестает играть с маленькими мальчиками, и в компании ребят, вооруженных так же, как он сам, совершает дальние походы за более крупной дичью, иногда пропадая из дома на несколько дней».

Стрельба из лука была одной из основных детских игр. Кроу связывали пучок травы длиной сантиметров в 30 и клали его на склоне холма. Мальчики делились на две группы, каждая выстреливала несколько стрел. Выигрывала та группа, чья стрела оказывалась ближе к цели; победители забирали себе стрелы противников. Мишень (связку травы) могли подбрасывать в воздух. Другой способ развития меткости — в центре сухой бизоньей лепешки проделывали дыру, в которую вставляли палку. Один из мальчиков катил ее по земле, а его друзья стреляли по ней. Обычно в игре участвовали группы по 4–5 человек. Побеждала та группа, чья стрела втыкалась ближе к центру. Иногда мальчик размахивал над головой привязанным к веревке бизоньим легким, а его товарищи стреляли в движущуюся мишень. Более старшие юноши стреляли в выпущенные в воздух стрелы. Целью игры было попасть в древко летящей стрелы.

Старики много времени проводили, обучая мальчишек различным премудростям, в том числе и необходимым на тропе войны. Они собирали мальчиков лет до 10, делили их на группы и учили пользоваться щитом. «Нападавшие» стреляли в «защищавшихся» из луков стрелами с тупыми концами, на которых был налеплен ком земли или намотан кусок шкуры. Мальчики кроу собирали птичьи яйца, делились на две группы и бросались ими друг в друга. Для этой игры также могли применяться комки земли. Игры были не только веселым времяпрепровождением, но и тренировали координацию движений, ловкость, меткость и умение уворачиваться. Кроме того, умение метко кидать камни могло пригодиться и в бою. Известны случаи, когда воины, у которых кончались стрелы или патроны, закидывали врагов камнями, порой нанося им тяжелые увечья.

«Все чаще и чаще мы, мальчишки, — вспоминал один из индейцев, — собирались вместе поговорить и поиграть. Мы рассуждали о воинах и войне, а целью наших игр всегда была подготовка к тому, чтобы стать воинами. У нас, как и у наших отцов, были предводители, и становились они нашими вождями точно так же, как вождями становились мужчины, — проявив себя». Военные игры и столкновения, в которых мальчиков делили на два противоборствующих отряда, имели широкое распространение среди всех равнинных племен и были существенной частью регулярных упражнений в подготовке будущих воинов. В них мальчики учились выслеживать врага и сражаться с ним. Играя «в войну», они имитировали взрослых, проводя «взрослые» советы, совершая «взрослые» военные походы, зарабатывая боевые заслуги и т. п. Их учителями всегда были опытные воины — деды, отцы, дяди. Они с готовностью восхваляли превосходство отличившихся, при этом не говоря слов, которые могли бы сломить дух менее одаренных мальчиков. Тому, кто не понял что-либо, объясняли это вновь и вновь с еще большей тщательностью.

Иногда мальчики и девочки ставили неподалеку друг от друга два лагеря из маленьких типи, и мальчики одного из них отправлялись войной на другой. Или ставили один лагерь, на который нападал «вражеский» отряд. Маленькие «воины» из лагеря «выезжали» навстречу врагам на своих «лошадях» — обычных палках. «Враги» тоже приезжали на лошадях-палках. Каждый из них, подобно настоящим бойцам, тащил за собой другую палку, представлявшую боевого коня, на которого воины пересаживались перед сражением. Во время последующей битвы «раненых» оттаскивали, чтобы «враги» не смогли посчитать «ку» или «снять» скальп. Если обитателям лагеря приходилось тяжело, «женщины» снимали палатки и спасались бегством. Если лагерь захватывали, «враги» забирали себе всю еду, которой обычно были съедобные корешки.

Манданы 1830‑х гг. собирали несколько сотен мальчиков от семи до пятнадцати лет и делили их на два отряда, каждым из которых предводительствовал опытный воин, служивший им своего рода учителем. На рассвете их выводили на равнину недалеко от поселения. Мальчики были обнажены и в руках держали маленькие луки и пучки длинной плотной травы, служившей им безопасными стрелами. На поясе у каждого висел столь же безопасный деревянный нож, а к волосам прикреплялся пучок травы, символизирующий скальп. Учителя отрабатывали с ними всевозможные военные маневры — атаки, отступления и т. п. После чего оба отряда сходились и вставали метрах в 50 друг от друга, подбадриваемые расположившимися впереди предводителями. Мальчики натягивали луки и стреляли друг в друга, уворачиваясь от «стрел» противника. Если «стрела» попадала кому-нибудь в жизненно важную часть тела, он должен был упасть, а его противник кидался к нему, ставил на тело ногу, одной рукой хватал травяной «скальп», а другой выхватывал деревянный нож, «срезал скальп» и вешал его себе на пояс. После чего возвращался в свои ряды и продолжал бой. Такая тренировка длилась более часа на голодный желудок. Во время нее мальчикам приходилось пробегать около шести миль, что укрепляло их мышцы, силу и выносливость. Затем они возвращались в селение, где приветствовались вождями и воинами. Те, кому удавалось «снять скальпы», выходили вперед и под руководством своих взрослых учителей исполняли Пляску Скальпа, размахивая «скальпами» и перечисляя свои бравые деяния.

Игры другого типа учили будущих воинов скрытно передвигаться, подкрадываться и уходить незамеченными, готовя их к набегам за лошадьми. Одна из таких игр у кроу называлась Ипьярексуа — Перевоплотившиеся в сорок. Когда в лагере сушилось много мяса, дядя или дедушка кого-нибудь из мальчиков проходил по селению и велел им тайно собраться в указанном месте. Узнав об этом, мальчишки бежали в свои палатки и воровали там волчьи шкуры. «Мы знали, что должно произойти, — вспоминал Много Подвигов, — но каждый раз воспринимали приключение по-новому». Учитель обращался к ним, как к настоящим воинам, сообщая, что рядом находится «вражеский лагерь» и оттуда следует увести лошадей. «Лошадьми» он называл куски развешанного для просушки мяса. Задача состояла в том, чтобы проникнуть в лагерь и незаметно стащить куски мяса. Учитель полностью вымазывал тела мальчишек грязью и из глины лепил им на голове волчьи уши. Когда земля подсыхала, она становилась серой и очень походила на окрас волка. Поверх накидывалась волчья шкура. Чем жирнее был кусок сворованного мяса, тем лучшей «лошадью» он считался. Тот, кому удавалось «увести лошадь», удостаивался поощрения и восхвалялся учителем. Если «сороку», так называли этих мальчишек, ловили в лагере, его шутливо журили и могли отвести к реке и отмыть. Конечно, его никто не обижал, и воровство мяса в этой игре было узаконенным.

Даже в более зрелом возрасте юноши продолжали практиковать разные умения, полезные на тропе войны. В мирное время они выглядели как детские забавы, но на деле помогали оттачивать мастерство. Столкнувшись с кем-нибудь вне лагеря, индеец мог укрыться, замереть и оставаться без движения, чтобы узнать, смогут ли его обнаружить. Он мог постараться подкрасться к человеку, учась передвигаться на различной местности. Один белый вспоминал, как, живя среди индейцев, он на охоте устроился на привал. Спустя несколько минут еле слышный шорох заставил его обернуться. Прямо за его спиной стоял улыбающийся молодой индеец. «Этот краснокожий был последним человеком в мире, — писал он, — которого я мог бы заподозрить в дурных намерениях. Он просто желал продемонстрировать себе и мне, как легко было убить меня со спины… Именно по этой причине (индейские. — Авт.) разведчики никогда не забывают о своем тыле».

Омаха Фрэнсис Лафлеш говорил: «Нельзя хорошо узнать настоящий характер людей, пока вы не ознакомитесь с их религиозными воззрениями и их концепцией Невидимой Силы, которая вдохнула жизнь во все живое». Магическая сила духов-покровителей, по индейским поверьям, давала защиту в опасных ситуациях, и именно по этой причине каждый из индейцев прилагал различные усилия, чтобы заполучить ее. Без этой силы человек был всего лишь простым смертным и легкой добычей для врагов, а также для несметных спиритуальных сил.

Поиск духов-покровителей при помощи соблюдения ритуальных постов был не только неотъемлемой частью подготовки будущего воина во всех племенах Равнин, но и важной частью ритуальной жизни зрелых мужчин. Количество дней, во время которых постился человек, в разных племенах несколько отличалось, хотя у всех число четыре считалось священным. Черноногие постились 4 дня, а манданы 4, 7 или 9 дней. Прохождение через эту процедуру было необходимым и важным условием последующего присоединения юноши к его первому военному походу. Юноши постились, сутки проводя без пищи и воды вне деревни. Время от времени отец посылал одного из своих клановых братьев посмотреть, все ли в порядке и нет ли угрозы для жизни. Если самоистязание становилось опасным, отец мог остановить пост. Если во время поста юноше не удавалось получить видение, отец давал ему в военные походы какие-либо магические амулеты из своей священной связки и позволял спать рядом со священной связкой, пока он не окрепнет после поста. Считалось, что связка может помочь приходу видения.

Некоторым мальчикам везло, и они получали мощные видения во время первого же поста, некоторым не удавалось получить собственного духа-покровителя никогда. Последним приходилось покупать амулеты у более удачливых соплеменников или шаманов. Кроме того, известны случаи, когда мальчишка, вместо того чтобы молиться во время поста, ночью проникал в лагерь и проводил время с девушками. Если его хитрость раскрывалась, сорванец подвергался хорошей порке.

^{Воин из племени черноногих}

У арапахо, в отличие от многих других племен, не существовало практики посылать подросших мальчиков поститься, чтобы получить видения. У них поститься уходили молодые мужчины, а иногда и средних лет. Человек мог получать сверхъестественный опыт несколько раз в жизни. Наиболее часто постились на холмах или горных пиках. Пост продолжался от 2–7 дней, хотя последнее было довольно редко. Обычно, по словам индейцев, там проводили 4 дня. В большинстве племен мужчины с возрастом постились гораздо реже или вообще оставляли такую практику. Это наблюдалось даже у столь религиозного племени, как манданы. Однако, если мужчина считал, что ситуация требует того, он продолжал периодически поститься до старости. Поводом могли служить неудачи в роли предводителя военного отряда. По словам манданов, их воины «проходили через проведение постов, чтобы добыть скальпы, так же как вы, белые люди, работаете, чтобы добыть деньги». Воины манданов приносили в жертву Солнцу свою плоть или пальцы. Считалось, что Солнце было каннибалом и поедало пожертвованную ему человеческую плоть. Интересно отметить, что количество раз, которые воин манданов постился или самоистязал себя, засчитывалось в его послужной список, подобно убитым в битве врагам и «ку», и также перечислялось во время различных церемоний. По словам шайенов, в их племени духи-покровители редко приходили к человеку, которому было менее 20 лет, и обычно они являлись уже после того, как тот побывал в своем первом военном походе.

Существо, являвшееся человеку и становившееся его духом-покровителем, обычно было духом какого-либо животного или птицы. Из животных наиболее часто появлялись маленькие зверьки. Как правило, представители животного мира являлись в человеческом облике, и лишь после того, как они исчезали, постящийся осознавал, кем они были на самом деле. Дух вещал, какие амулеты следует сделать, как с ними обращаться, как раскрашивать свое тело, какие песни и ритуалы исполнять и какие запреты следует соблюдать. При этом дух давал человеку защиту на войне, наделял его способностью лечить больных или раненых, зазывать бизонов и т. п. Запреты, налагаемые сверхъестественными существами, могли заключаться в следующем: не применять во время еды металлических предметов, не есть определенных органов или частей животных, не накалывать пищу на палку или нож и т. п. В видениях от духов-покровителей можно было получить даже защиту от пуль и стрел. Шошоны вспоминали воина по имени Большой Неперсе, которого пули часто сбивали с ног, но он всегда поднимался без каких-либо ран, кроме синяков в месте попадания пули. Конечно, возможно, ему везло и пули попадали на излете, но индейцы приписывали его чудесные избавления защите духов-покровителей.

Помимо духов животных и птиц, магическими силами обладали Солнце, Луна, звезды, природные явления, деревья, горы, камни и т. д. Индейцы постоянно молились им, а также духам и существам Верхнего и Подводного миров, прося защиты для себя и своих близких. Любой необычный предмет вызывал у них мистический трепет. Люди, не проявляющие уважения к этим силам, по индейским поверьям, должны были вскоре умереть. В разных уголках континента краснокожие приводили массу примеров, подтверждающих их веру. Одна из таких историй следующая. На склоне Скалистых гор в ствол дерева врос череп горного барана, и индейцы считали его священным предметом. Однажды некий неперсе посмеялся над своими друзьями, оставившими черепу дары, и, дабы показать свое недоверие к святости черепа, прострелил его из ружья. На следующий день его ружье случайно разрядилось и он погиб.

Водные глубины населяли орды таинственных обитателей. Одни из них были людьми, но отличались от земных, другие — животными, третьи — монстрами. Сиу и шайены говорили, что водяные монстры имеют длинные рога и покрыты шерстью. Шайены верили, что они откладывают яйца и человек, съевший их, сам превращается в водяного монстра. Некоторые племена объясняли появление любого нового для них животного тем, что это один из водяных монстров вышел жить на сушу.

Не менее странными и грозными были существа, жившие высоко в небе. Среди них был гром, бивший своих жертв молнией без предупреждения, ветра, облака, духи и иные существа.

^{Шапка из чучела орла. Кроу. Ок. 1870 г.}

Сверхъестественные силы можно было получить не только самостоятельно во время длительных постов, но и при помощи определенных церемоний от других людей, уже обладающих ими. Силы, полученные в видении от сверхъестественных существ, человек мог передать любому, поскольку при этом не лишался их полностью, но должен был внимательнее следить за тем, чтобы не нарушить налагавшихся на него запретов. В действительности он не отдавал силы, а продавал их, получая в знак благодарности лошадь или иные дары. Например, у арапахо юноша платил старику за каждое обучение соответствующим ритуалам, песням, приемам раскраски и т. п. Кроу Серый Бык получил от шамана в качестве военного амулета зуб очень известного воина кроу, убитого врагами. Поскольку предыдущий владелец зуба-амулета был невероятно удачлив, Серый Бык отдал за него 10 лошадей. Ему также впоследствии везло на тропе войны, и он смог собрать табун в девяносто лошадей.

^{Группа вождей и лидеров осейджей}

Только помощь могучих духов-покровителей, по мнению индейцев, открывала перед человеком возможность достижения вершин на воинском поприще и в общественной жизни племени. Ради ее получения многие краснокожие были готовы пойти на все, даже на человеческие жертвоприношения. Известному вождю кайна Телячьей Рубахе, который постился в надежде получить сильного духа-покровителя, в видении пришел дух медведя гризли. Но он отказался наделить индейца сверхъестественной силой, сказав: «Чтобы получить Силу, ты должен дать мне женщину». Телячья Рубаха вернулся в лагерь и велел самой молодой из своих жен надеть лучшие одежды, отвел ее к холму и убил, после чего вернулся в лагерь скорбеть о безвременно ушедшей в иной мир супруге. Той же ночью дух гризли явился к нему во сне и сказал, что теперь ни пуля, ни стрела, ни нож не смогут поразить его тела. С тех пор Телячья Рубаха побывал во многих кровавых сражениях, но не получил ни единой царапины. Не только соплеменники, но и враги были убеждены, что никто не может убить его, отчего очень боялись. Один из белых торговцев писал о нем как о «величайшем индейском сорвиголове» тех дней.

^{Амулет из орлиных когтей. Черноногие. Ок. 1885 г.}

^{Магическое ожерелье из медвежьих когтей. Кроу. Ок. 1865 г.}

Но поскольку в жизни все было несколько прозаичнее и воины, несмотря на поддержку сверхъестественных сил, порой терпели неудачу, индейцев нельзя было обвинить в слепой вере в непогрешимость видений. Если воин манданов уходил поститься и самоистязать себя и к нему в видении приходило некое священное существо или животное, говорившее ему, что он будет удачлив на тропе войны, но в походе, будучи предводителем, он терпел неудачу, люди считали, что он неправильно провел пост или его видение было ошибочное. Храбрый боец снова уходил и постился еще дольше, жертвуя Солнцу свою плоть. Если к нему вновь являлся предыдущий дух, воин отвергал его и ждал, когда появится новый. В следующий раз, в случае удачного похода, люди говорили, что воин наконец нашел настоящего духа-покровителя, который помогает ему. Кроме того, неудачи приписывались нарушениям табу или наличию большей сверхъестественной силы у противника.

^Амулет

Защитные амулеты и талисманы были неотъемлемой частью жизни и менталитета индейцев Великих Равнин. Матери с детства надевали на шеи малышей различные амулеты, дарующие крепкое здоровье и защищающие от влияний злых духов. Магическая сила духов-покровителей «хранилась» в амулетах, носимых на теле, одежде или в волосах, а также в священных связках, содержавших в себе перья, шкурки, когти, засушенные травы и т. п., связанные с видением владельца. Помимо личных связок существовали связки военных обществ, клановые и племенные. Понки, например, имели несколько видов священных связок, относящихся к войне. Они содержали в основном шкурки птиц, к которым были прикреплены скальпы врагов. Предводитель военного отряда нес одну из них с собой, чтобы открыть ее перед нападением на врага. Хранили их в безопасном месте типи или земляного дома в подвешенном состоянии. Летом часть времени, если позволяли погодные условия, они висели на улице. Если начинался дождь, их убирали. Когда племя было в пути, каждая связка везлась юношей, который никогда не вступал в половую связь с женщиной. Он должен был следить за тем, чтобы связка никогда не касалась земли, и соблюдать другие запреты.

^{Индеец, взывающий к духам о помощи}

Различные амулеты обладали определенными силами. У арапахов рог антилопы придавал лошади скорость; орех, напоминающий череп, а также перья и когти совы отгоняли духов; спусковые крючки ружей, носимые в ожерелье, колдовским образом заклинивали вражеские ружья; светло-голубые бусы, чей цвет напоминал цвет порохового дыма, делал воинов незаметными; украшения в виде паутины защищали от пуль и стрел, а также, подобно тому как паутина ловит насекомых, помогали поймать врага в ловушку; что-то красное, полностью покрытое другим цветом, защищало носителя от того, чтобы была пролита его кровь; кусочек жемчужной ракушки отражал свет, попадавший на врагов, и лишал их возможности спастись; галька, напоминавшая по форме зубы, давала возможность владельцу дожить до старости, когда зубы выпадают от возраста. Воины шайенов обычно носили каменный наконечник стрелы на шее или привязывали его к волосам. К нему часто прикрепляли маленький мешочек из оленьей кожи, в котором хранилась часть какого-нибудь растения. Этот амулет даровал долгую жизнь, что было частью верования в прочность, постоянство и бессмертие камня. Стоит отметить, что кайовы были твердо убеждены в том, что храбрость зависит только от человека, а не от его сверхъестественных сил. По их мнению, амулеты могут защитить человека, но сделать из труса храбреца не могут. Некоторые из них отправлялись в бой без защитных амулетов, это считалось величайшей храбростью. Кайова по имени Дымный заявлял, что его соплеменники брали с собой военные амулеты только в рейды за скальпами, а в набеги отправлялись без них. Черноногие полагали: насколько бы мощным ни был военный амулет, человек не должен был безрассудно испытывать судьбу в битве. Если враги вырезали отряд воинов, владевших мощными защитными амулетами, они говорили, что в этом не было вины их духов-покровителей или амулетов — их магическая защита была сильна, просто воины предприняли некое слишком рисковое действо, за что и поплатились. Всегда находилось достаточно опытных бойцов, способных подтвердить силу своих амулетов, спасавших их на тропе войны от неминуемой смерти.

Обязательным элементом организации военного похода и набора его участников было подношение трубки. Это не было чисто военным ритуалом, а являлось лишь церемониальным методом просить чего-либо. Принять трубку и выкурить ее означало откликнуться на просьбу и дать согласие. Если предводитель пытался набрать в поход воинов, он предлагал им трубку. Когда вожди одного племени хотели, чтобы к ним присоединились воины другого племени, они посылали трубку их вождям. Трубка раскуривалась и пускалась по кругу, передаваясь рядом сидящему человеку. Как рассказывал пауни Акапакиш: «Если он (рядом сидящий человек. — Авт.) желал к нам присоединиться, он курил, а затем передавал следующему. Людям, которые не хотели отправляться в поход, курить эту трубку возбранялось». Идти с военным отрядом или нет, каждый решал для себя сам. Ничего постыдного в отказе не было.

Набег за лошадьми мог планироваться в течение нескольких дней или организовывался всего за несколько часов. Организация набега была делом индивидуальным. Человек приглашал своих друзей присоединиться к нему, либо группа воинов, имевших такое намерение, приглашала известного своей удачливостью предводителя. Отряд обычно состоял из членов одной общины, а наиболее желанными участниками были братья, зятья и шурины, ведь при этом захваченные лошади оставались в семье.

Организация большого военного отряда мстителей занимала гораздо больше времени — иногда до нескольких месяцев. Вождь посылал гонца со своей магической трубкой по лагерям соплеменников и союзников. Когда гонец входил в лагерь сородичей или союзников, то преподносил трубку вождю и призывал воинов присоединиться к рейду мести. Если воины лагеря желали присоединиться к отряду, то их вождь доставал свою трубку и предлагал посланцу выкурить ее. Обычно выступление огромных отрядов мстителей (300–600 воинов) откладывалось до наступления теплых времен — конца весны или лета. Все лагеря собирались в заранее назначенном месте, где воины пировали, проводили советы и готовились к предстоящей экспедиции. Как правило, роль предводителя отводилась кому-либо из наиболее опытных и влиятельных людей лагеря хозяев. При этом он не имел полной власти над воинами других общин или племен — они подчинялись своим лидерам. Каждая из общин продолжала жить своей жизнью, и за порядком в их лагерях следили представители собственных военных обществ, не имевшие права вмешиваться в жизнь других лагерей.

^{Обсуждение планов похода}

Организацию отряда мстителей у команчей весьма подробно в 1828 г. описал Берландиер: «Когда целью войны является отмщение за оскорбление или смерть друга, родственник или член пострадавшей группы, в сопровождении вождя племени, проезжает по всем лагерям своего народа, стеная и взывая о помощи в разгроме врагов. Подойдя к входу в жилище вождя племени, которое они хотят пригласить (в поход. — Авт.), гости с плачем проходят вокруг палатки два-три раза, а затем предстают пред вождем, который приглашает их и вводит внутрь. У вождя уже готово его специальное ложе, на котором он восседал в ожидании гостей с того самого момента, как услышал звуки их церемониального вхождения в лагерь. Женщины из его палатки спешили взять у прибывших лошадей и отходили прочь, дабы не мешать и не услышать новости, принесенные опечаленными мужчинами. Тут же собирались старики и воины, чтобы узнать, что же произошло. Они выкуривали трубку, после чего гости произносили долгую речь, в которой объясняли причину, подвигшую их собрать разные племена своего народа. Если после объяснения вождь племени принимал трубку из рук одного из истцов, это означало, что его люди примут участие в карательной экспедиции. Если же он отказывался, то тем самым отклонял предложение, после чего должен был объяснить причину своего отказа. Получив же подтверждение, один из гостей называл время и место сбора отряда и вражеское племя, против которого готовилась экспедиция. После окончания встречи старец, действующий в роли глашатая, обходил весь лагерь, сообщая обо всем, что говорилось на собрании, и о принятом решении… Затем вождь созывал добровольцев, желавших присоединиться к походу. Такая церемония повторялась в каждом лагере, куда прибывали скорбящие… Когда наступало назначенное время, люди, посылавшие гонцов, обычно уже стояли лагерем в оговоренном месте, ожидая прибытия других племен. Все прибывали налегке, прихватив с собой только маленькие походные палатки, оставив обычные (большие. — Авт.) в родном лагере. С ними также приезжало небольшое количество женщин, помогавших по хозяйству своим мужьям, их друзьям и родственникам. Этих бедных существ также посылали охранять табуны и помогать увозить награбленное во время экспедиции. Когда прибывает новый лагерь, его капитан (вождь, предводитель. — Авт.) и воины, украшенные перьями и покрытые своими военными орнаментами, садятся на своих коней, выстраиваются в две шеренги и так едут к лагерям уже прибывших, распевая по пути (военные песни. — Авт.). Они клянутся проявить себя в предстоящих схватках и оказать всю возможную помощь тем, кто не побоится опасности. Племя хозяев отвечает им такой же церемонией, и подобная сцена повторяется в лагере каждого племени, которое прибывает, чтобы присоединиться к скорбящим на тропе войны. Такие встречи порой происходят в одной-двух сотнях лиг от вражеской территории. Иногда проходит от двух до трех месяцев, прежде чем все откликнувшиеся добираются до места встречи… Все это время вожди и старцы племен собираются на советы».

^{Матотопа, вождь манданов. Худ. К. Бодмер}

Не любой человек мог стать предводителем военного отряда. Только тот, чьи прежние деяния свидетельствовали о его способности повести отряд, найти вражеский лагерь, увести лошадей или убить врагов и вернуться назад с добычей и без потерь, мог надеяться привлечь к своему походу воинов. Чем больше успешных набегов или рейдов он совершал в прошлом, тем скорее он мог найти последователей. К предводителю, чьи воины постоянно гибли от рук врага, желающих присоединиться не было. Тиксир писал: «Предводитель, который приводит обратно всех своих воинов, заслуживает большего почета, нежели тот, чей отряд убил нескольких врагов, но потерял одного из своих».

^{Головной убор сиу. Ок. 1860 г.}

Функции предводителей во время похода и их власть над воинами в разных племенах были схожи, но не одинаковы. Например, функции предводителя черноногих в набеге состояли в основном в обеспечении обыкновенных мер предосторожности — запрете разведения костра для приготовления пищи или охоты с ружьем на вражеской территории, хотя если предводитель был очень авторитетным и влиятельным человеком, воины подчинялись ему беспрекословно. У команчей предводитель военного отряда был абсолютным диктатором. Во всем, что касалось деятельности воинов во время похода, они безоговорочно подчинялись ему. Каждый из них знал, что храбрый предводитель никогда не попросит своих людей сделать то, чего не смог бы сам. В его обязанности входило определение цели похода, составление плана действий, выбор места для отдыха, назначение разведчиков, повара и водоносов, общая стратегия нападения, раздел добычи, установление порядка отхода или заключения перемирия с врагами. Обязанности предводителя очень точно отражены в словах одного сиу: «Быть предводителем отряда — тяжелая работа… Он всегда должен быть в гуще схватки. Он должен стрелять, уводить лошадей и атаковать врага. Если его убьют, друзья назовут его храбрецом».

^{Ассинибойны}

Но наиболее почетным у всех равнинных племен считалось отомстить за погибшего, отправившись в поход в одиночку, выследив и прикончив именно того врага, который убил соплеменника. Очень интересна история вождя манданов Матотопы. Она была записана Джорджем Кэтлином и подтверждена несколькими другими белыми людьми, которые жили в поселении манданов в то время, когда все произошло. После схватки с арикарами брат вождя пропал на несколько дней, а затем был обнаружен Матотопой с торчащим в теле копьем. Он принес обагренное кровью брата копье в селение, жалобно причитая и клянясь найти и убить арикара его же собственным копьем. Многие воины узнали копье — оно принадлежало выдающемуся воину арикаров по имени Вонгатапа. Четыре года вождь хранил его у себя в жилище, ожидая случая исполнить обет. Однажды он не выдержал и в ярости снова пронес копье по селению со словами, что кровь брата все еще не высохла на нем, и громко взывая к отмщению: «Пусть все манданы молчат и никто не произносит имени Матотопы. Пусть никто не спрашивает ни о нем, ни о том, куда он ушел, пока не услышат его военный клич у своего селения, когда он войдет в него и покажет кровь Вонгатапы. Острие этого копья выпьет кровь из сердца Вонгатапы, или тень Матотопы присоединится к своему брату». Он отправился к селению арикаров, и все смотрели ему вслед. Никто из соплеменников не посмел произнести ни слова, пока вождь не скрылся за отдаленным холмом с копьем в руках. В одиночестве он прошел 200 миль, имея при себе лишь небольшой мешочек с сушеным маисом, укрываясь днем и передвигаясь по ночам, пока не оказался у селения арикаров. Между племенами иногда устанавливался мир, и Матотопа знал расположение, обычаи и привычки врагов, а также место, где находился земляной дом Вонгатапы. Он проследил за убийцей брата, видел даже, как тот выкурил свою трубку и отправился с женой спать. Когда селение утихло, Матотопа неслышно, но и не скрываясь, вошел в жилище врага и сел у костра, над которым висел котелок с едой, а рядом лежала трубка, которую еще недавно курил Вонгатапа, и табак. Света от костра было недостаточно, чтобы разглядеть лицо сидящего, и Матотопа хладнокровно начал есть. За неделю путешествия он почти ничего не ел и был очень голоден. Затем закурил и помолился Великому Духу. Пока Матотопа ел и курил, жена Вонгатапы несколько раз спрашивала мужа, что это за человек ест в их жилище. «Какая разница. Пусть поест, если голоден». Мандан знал, что другого ответа и быть не могло, потому что по обычаям индейцев Северных равнин любой голодный человек мог зайти в любое жилище и поесть. Покурив, Матотопа встал с копьем в руках и вогнал его в тело врага, после чего срезал скальп и выскочил из жилища со скальпом в одной руке и копьем в другой. Шум поднялся в селении арикаров, но смелый мандан уже бежал в ночную прерию.

^{Украшение волос воина. Кроу. Ок. 1860 г.}

Церемонии, проводимые перед выступлением военного отряда, зависели от цели похода. Если индейцы отправлялись мстить врагу, обязательно проводились военные пляски, название и ритуал которых у разных племен несколько отличались. Целью церемоний было поднять боевой дух воинов и обеспечить им помощь и защиту духов. При набеге за лошадьми общественных церемоний, как правило, не было.

^{Вожди кроу}

Отправляющиеся в набег воины поодиночке выбирались из лагеря и собирались в заранее назначенном месте. Это делалось для того, чтобы предотвратить присоединение к отряду нежелательных людей, например слишком молодых. Но крупные отряды мстителей выступали торжественно и открыто, парадом выезжая из лагеря в дневное время. Воины были одеты в лучшие одежды и головные уборы из орлиных перьев, держали в руках оружие. Впереди колонны ехали вожди, за ними следовали наиболее влиятельные воины, а затем обычные бойцы, еще не успевшие проявить себя в схватках с врагами. Те из них, у кого не было своего скакуна, шли в самом конце. Вокруг колонны ехали представители военных обществ, выполнявших «полицейские» функции. В их задачи входило следить за порядком и не допустить того, чтобы кто-либо из амбициозных юнцов тайно покинул ряды, намереваясь атаковать врага самостоятельно, что могло сорвать планы лидеров отряда.

Снаряжение воина также различалось в зависимости от цели похода. Но и в том и в другом случае он обязательно брал с собой амулеты, дарующие ему магическую защиту от врагов и разного рода неудач. Зачастую дополнительными амулетами отправляющегося в поход воина снабжали его друзья или родственники.

^{Леггины оглала-сиу}

В поход за скальпами приходилось брать довольно много поклажи. В седельные сумки клали лучшие леггины, нагрудные украшения из полых трубок, шкурки выдры для обертывания кос, дополнительные мокасины, пеммикан или сушеное мясо. Кроме того, с собой везли бизоньи накидки, военные головные уборы из перьев в контейнерах из сыромятной кожи или другие уборы, обладающие магической защитной силой, сумки с жиром и краской, щетки из хвоста дикобраза, трубки, веревки, миски, чашки из бизоньего рога и кухонные принадлежности. Помимо этого, воины везли оружие — луки, стрелы, ножи, копья, щиты, дубинки и ружья. Новички обычно не имели ружей и брали с собой луки. Если отец новичка не был очень богат и великодушен, юноша не имел собственного ружья, пока не мог заплатить за него или пока ему не удавалось отобрать его у врага. По словам Ричарда Доджа, как правило, индеец обычно приобретал свое первое ружье годам к двадцати пяти. В стандартный набор мстителя из племени черноногих обязательно входили нож, военная дубинка и лук со стрелами. Он также мог взять ружье, щит и копье. Военный отряд сиу брал с собой необходимые лекарства для лечения раненых. Каждый участник имел хлыст. Воин ехал на обычном коне, ведя на поводу боевого скакуна, чтобы использовать его в битве или пересесть на него в момент опасности и в зависимости от обстоятельств либо нагнать врага, либо скрыться. Поскольку во время стрельбы из лука тетива иногда сильно била по левому запястью, отправляясь в битву, воин обычно защищал руку щитом или перевязью из жесткой оленьей кожи. Тетивы иногда рвались, и индейцы везли с собой дополнительные. Если у кого-то из воинов была подзорная труба или бинокль, их брали с собой.

^{Трубка была неотъемлемой ритуальной частью организации военного похода}

Одежда воина, естественно, различалась в зависимости от времени года. В теплое время она состояла из мокасин, леггин, набедренной повязки и рубахи, которая днем защищала от солнечных ожогов, а ночью от холода. Кроме того, они могли захватить одеяла, но не всегда. Зимой обязательно брали с собой бизоньи накидки, носимые шерстью внутрь. На Северных равнинах большой популярностью пользовались шерстяные одеяла, продаваемые Компанией Гудзонова залива. Они в основном были белого цвета, с черными, желтыми или красными полосками по краям. Такие одеяла кроме тепла давали еще и хорошую маскировку на снегу. Один из черноногих вспоминал, что в свои боевые дни он предпочитал одеяла с желтыми или красными полосками, потому что они были менее заметны на расстоянии, чем черные. Из таких одеял индейцы также делали капоте — своеобразный плащ с рукавами и капюшоном. Если погода была очень холодной, поверх капоте набрасывалась бизонья накидка. Мокасины иногда шили из кожи мехом внутрь, порой дополнительно набивая их сухой травой, чтобы ногам было теплее. В холодную погоду воины надевали рукавицы, к которым пришивалась веревка, пропускаемая через рукава, чтобы они не терялись, когда человек их снимал. На Северных равнинах иногда использовали снегоступы. Черноногие пользовались ими крайне редко, кроме самых северных общин. Снегоступами также пользовались шайены, ассинибойны и кри. Старики рассказывали, что во время зимних военных походов люди часто проваливались в снег по пояс. Команчи на зиму делали своеобразные «арктические сапоги» из шкуры бизона мехом внутрь, которые достигали колена. Они были достаточно свободными, позволяя в лютую стужу дополнительно оборачивать вокруг ступней материю и заправлять в них леггины. Подошву и верхнюю часть сапог мазали жиром, чтобы отталкивать воду. Бедняки не имели таких сапог и очень мерзли. Они носили обычные мокасины и обматывали ноги тканью.

^{Военная пляска манданов. Худ. К. Бодмер}

В пеший поход за лошадьми военный отряд иногда выступал, как только было готово достаточное количество пар мокасин, так как в таких походах они быстро изнашивались. Ассинибойны брали в набег от трех до восьми пар мокасин, а воин пауни — не менее трех. Черноногие говорили, что мокасины выдерживали всего двухдневный переход по пересеченной местности, после чего требовалась их починка. Дополнительными мокасинами воина обычно снабжали жена и родственницы, которые также давали ему в поход шила, нитки из сухожилий и необходимые для починки куски кожи. Некоторые брали с собой более дюжины дополнительных мокасин. Их несли за поясом, привязывали к поясу или складывали в тюк с другими вещами. Некоторые черноногие пришивали одну-две пары дополнительных мокасин к своей кожаной рубахе в районе плеч. Если во время неожиданной вражеской атаки тюк с пожитками терялся, они могли в пути воспользоваться пришитыми к рубахе мокасинами.

^{Щит кроу}

Воин пешего отряда брал только самое необходимое. Оружия в набег брали меньше, чем в рейд за скальпами. Воин мог попросить кого-нибудь из друзей или родичей дать ему в поход ружье или боеприпасы, но никто не был обязан снабжать его ими. Черноногие не брали в набег за лошадьми ни копий, ни военных дубинок, ни даже щитов. Их обычное оружие составляли луки, ружья и ножи. Ассинибойны 1850‑х гг., в зависимости от своих возможностей, брали в набег луки, ружья, копья и военные дубинки. Но и они говорили, что старались брать поменьше оружия, поскольку не предполагали вступать в бой, а лишний груз только мешал. По словам Гриннела, многие пауни говорили ему, что оставляли ружья дома, предпочитая брать с собой лук со стрелами. Заметив отдалившегося от лагеря врага, воин мог не сдержаться и звуком выстрела из ружья подвергнуть опасности и себя, и членов своего отряда. А лук — бесшумное оружие.

Обязательным атрибутом набега были веревки и уздечки. Так называемая военная уздечка представляла собой длинную сыромятную или волосяную веревку длиной в 5–9 м. На одном ее конце была сделана небольшая петля. Веревка завязывалась на челюсти лошади так, чтобы ее короткий конец с петлей свободно достигал холки лошади и служил одной частью поводьев. Другой конец — длинный — шел от челюсти лошади, продевался в петлю короткого конца, после чего получались поводья. Поскольку конец без петли был очень длинным, его складывали и засовывали за пояс. Если воина сбивали с лошади, свободный конец веревки выскальзывал из-под ремня и человек мог ухватить его, чтобы лошадь не убежала. Однако, по словам индейцев, всегда была вероятность того, что она спутается и воин при падении или необходимости быстро спешиться получит травму или убьется.

Как правило, с собой обязательно брали пеммикан или другой малопортящийся продукт. Эдвин Дениг писал, что ассинибойны никогда не брали с собой провизию, охотясь по дороге. У отправлявшихся в набег понков «неприкосновенным запасом» был пеммикан. Готовили его так: кости варили до тех пор, пока на поверхность не поднимался костный мозг. Его снимали, смешивали с толченым сушеным мясом, сушеными ягодами и хранили в кишке. Пеммикан команчей состоял из следующих сушеных продуктов: мяса, костного мозга, ягод, вишни, слив, орехов пекан и пиньон, а также грецких. При правильном хранении этот продукт мог оставаться пригодным в пищу годами. У пауни воины брали с собой толченый маис и перемешанное с жиром толченое мясо. Эти продукты упаковывали в запасные мокасины, которых воин порой нес с собой до 10 пар, и каждый из них был набит до отказа. Их клали в так называемый плоский тюк, который воин нес у себя на спине. Иногда груз был так тяжел, что сперва отряд проходил небольшие расстояния и останавливался на отдых. Предводитель отряда следил, чтобы молодые воины не перетруждались. Любимой едой, которую брали с собой в поход черноногие, было сушеное мясо и пеммикан. Обычно они несли пищу не в тюке, как представители многих других племен, а отдельно. Многие воины предпочитали прямоугольные контейнеры из сыромятной кожи, которые несли на ремне через плечо или наверху тюка за спиной. Этими же контейнерами пользовались и на обратном пути, чтобы быстро перекусить во время бегства, не слезая с лошади.

Принц Максимилиан встретил в форте Юнион отряд ассинибойнов, члены которого несли на спинах «маленькие тюки», в которых находилось мясо, мокасины и табак. Тюки черноногих содержали дополнительные мокасины, шило, сухожилия, одну-две веревки из сыромятной кожи с петлей на конце для захвата и перегона вражеских лошадей, священные связки, маленькую трубку и табак. Некоторые воины несли в них также хлысты. Разведчики клали в них волчьи шкуры либо надевали их поверх одежды. Все содержимое упаковывалось в часть старой палаточной покрышки, огромный кусок сыромятной кожи или торговое одеяло. Тюк несли, закрепляя его на спине при помощи перевязи. Куски кожаной упаковки при необходимости могли использовать для починки мокасин. Джеймс Мид описал снаряжение пешего отряда пауни, отправившегося в набег около 1860 г. По словам Мида, большинство из них были вооружены луками и ножами, но некоторые несли ружья и легкие топорики. За поясом каждого были заткнуты 4–6 пар новых мокасин и одна или несколько веревок. На спинах они несли тюки весом в 20 фунтов и более, в которых было упаковано жирное и постное сушеное мясо и куски и полоски выделанной кожи, необходимой для починки мокасин и одежды, а также для нарезки уздечек. Всего вышеперечисленного, по словам Мида, им «было достаточно для путешествия в тысячу миль».

Один из белых современников, хорошо знавший жизнь и обычаи краснокожих жителей Великих Равнин, писал: «Человек, не знакомый с Западом ранних времен и индейцами того периода, даже не сможет представить себе всех сложностей и невзгод, выпадавших на долю членов военного отряда. Дабы понять их в полной мере, он должен был бы следовать за предводителем изо дня в день на протяжении сотен миль по знойной или промерзшей равнине. Пешком, тяжело нагруженные поклажей, проходящие от 20 до 75 миль в день, покрывавшиеся волдырями под раскаленным солнцем, мокшие под промозглым дождем или задыхающиеся от удушающей пыли, часто со сбитыми в кровь ногами, в течение многих часов мучившиеся от голода и жажды, беспрекословно подчиняющиеся приказам своего предводителя, напуганные снами и дурными знамениями и подвергающие свои жизни смертельной опасности, страдания воинов отряда — физические и духовные — были таковы, что могли ужаснуть любого, кроме тех, чьи сердца были отважны».

Военный поход чаще всего занимал не более одной-двух недель. Но и длительные экспедиции также не были редкостью. Отряды команчей порой уходили в Мексику за тысячу миль от родного края, иногда возвращаясь домой лишь спустя пару лет. В начале XIX в. пеший отряд молодых воинов кайовов углубился далеко в земли Старой Мексики. Они повернули назад только после того, как встретили магических людей с хвостами, которые сидели на деревьях и закидывали их ветками. Нетрудно догадаться, что речь идет об обезьянах. По мнению Э. Мэрриотт, этот отряд добрался до Юкатана или Британского Гондураса, пройдя много сотен миль от своих родных земель. Пешие отряды пауни часто совершали длительные походы во всех направлениях, нападая на сиу и шайенов на севере и вичитов и команчей на юге. Известны случаи, когда их отряды совершали нападения на территории Мексики, возвращаясь домой спустя много месяцев с лошадьми и другой добычей.

Продолжительность военного похода, как правило, во многом зависела от размера отряда, поскольку долгое отсутствие большого количества воинов ставило под угрозу безопасность оставшихся в лагере женщин, детей и стариков. Кроме того, это влияло на другие стороны жизни племени. Например, кайовы откладывали осеннюю общеплеменную охоту на бизонов, пока их воины не возвращались из большого рейда, чтобы в охоте смогло участвовать как можно больше полноценных охотников. Поэтому отряды мстителей, численность которых значительно превышала отряды, отправлявшиеся в набеги за лошадьми, старались вернуться в родные лагеря гораздо быстрее, чем их соплеменники, желавшие захватить добычу.

Наибольшая военная активность у всех племен, несомненно, приходилась на теплое время года — весну и лето, но существовали предводители, которые предпочитали отправляться в походы зимой.

^{Ножны сиу. 1834 г.}

Когда отряд выходил в поход, он передвигался в сторону вражеской территории медленно, но обратный путь старался преодолеть как можно быстрее. Двигаясь по своей территории, охрану обычно не выставляли, но ночью кто-нибудь из воинов периодически вставал и осматривался. Кроме того, каждый индеец с детства привыкал спать чутко и был готов проснуться при любом шорохе. Поскольку риск столкновения с врагами был минимальным, отряд передвигался днем, не соблюдая определенного порядка, иногда останавливаясь, чтобы передохнуть и покурить. К вечеру старались убить какую-нибудь дичь, чтобы хватило на ужин и на следующий день. По мере приближения к вражеским землям воины становились более осторожными. Перед тем как вступить на нее, они охотились, чтобы запастись мясом. На чужой территории меры предосторожности становились серьезными, а подчинение предводителю — беспрекословным. Однако охрана лагеря с помощью часовых не использовалась и караул не выставлялся. Охотились при крайней необходимости, и если при этом пользовались ружьем, то стреляли в дичь только в том случае, когда ветер дул в сторону уже пройденной территории, чтобы ветер уносил звук выстрела прочь.

^{Военная рубаха вождя сиу Пятнистого Хвоста. Ок. 1855 г.}

На протяжении всего пути в сторону врагов предводитель и воины молились об успехе предприятия и соблюдали определенные правила. Если отряд проходил места (холмы, скалы, озера и т. п.), которые считались племенем священными, воины приносили жертву, оставляя на деревьях маленькие подарки духам этого места. Пауни на начальном этапе пути должны были приносить специальную жертву: сжечь в огне кусочки мяса первого убитого бизона или лани. Пока жертва не была принесена, им запрещалось есть свежее мясо. Нарушение запрета считалось кощунством и накликало беду. У арапахов предводитель поутру седлал лошадь, называл воинам место, где он остановится на некоторое время — милях в шести-семи от ночного привала, и уезжал, держа в руке трубку. Через некоторое время остальные воины цепочкой следовали за ним. Когда они добирались до названного места встречи, предводитель велел расседлать лошадей и отпустить их пастись. После этого он садился на землю, а воины усаживались слева от него, образуя полукруг лицом к солнцу. Предводитель набивал трубку табаком, воины склоняли головы, а он, вознося трубку к солнцу, молился, прося богов дать им возможность найти достаточно дичи, чтобы они не голодали в походе, помочь обнаружить и победить врагов, а также защитить их от пуль и стрел, чтобы все вернулись домой живыми, с добычей и скальпами. Он повторял молитву четырежды, после чего зажигал трубку, несколько раз выпускал дым к небесам — дар солнцу, а затем протягивал трубку сидящему рядом воину, который, покурив, передавал ее следующему. Трубка переходила от одного воина к другому по левую сторону. Если воинов было много и табак в трубке быстро заканчивался, предводитель снова набивал ее. Вышеописанная процедура повторялась в течение трех-четырех дней, пока предводитель не решал, что его отряд (магически. — Авт.) готов к действиям.

Верховный вождь кайна Красная Ворона говорил, что большие отряды (рейд. — Авт.) «передвигаются днем, а ночью отдыхают. Во время движения во все стороны высылаются разведчики, что снижает риск обнаружения всего отряда. Роль разведчиков, как правило, выполняют очень опытные воины». Небольшие отряды (набег) воинов, наоборот, старались передвигаться в темное время, а днем прятаться. Как бы там ни было, отряд всегда передвигался скрытно и люди старались не оставлять следов своего присутствия, а потому обнаружить его могли только в результате случайности или неожиданного столкновения с врагом лицом к лицу. Много Подвигов, кроу: «Мы ехали по ночам, и каждый день выставляли наших разведчиков, чтобы следить за оленями и бизонами. Поведение этих животных всегда говорит воинам о наличии в окрестностях врагов». Однако жестких правил не было, и в зависимости от ситуации большой отряд мог передвигаться ночью, а маленький — днем, но в любом случае воины старались двигаться по лощинам и низинам. Предводитель выбирал наиболее короткий путь до врага и, естественно, по возвращении к дому.

Обычно военный отряд передвигался цепочкой друг за другом. У шайенов впереди шел предводитель, и никому не позволялось обгонять его, если только не было специального приказа. Когда отряд сиу двигался по вражеской территории, перед наступлением сумерек воины останавливались, устраивали привал и ложились спать. Затем, когда становилось совсем темно, они поднимались и снова отправлялись в путь, проходили несколько миль по низинам и лишь тогда уже окончательно устраивались на ночь. Делалось это потому, что их мог случайно заметить какой-нибудь вражеский охотник или разведчик и броситься за помощью в свой лагерь. Когда воины враждебного племени окружали место привала, там уже никого не было. Команчи в своих наиболее опустошительных рейдах устраивали в удобных местах временный лагерь, где оставляли припасы, лошадей и женщин. Отсюда предводитель рассылал разведчиков собирать информацию. Если их сообщения были благоприятны, он раскрывал воинам план нападения. Часто отряд делился на более мелкие группы, и военная операция начиналась.

^{Воины. Худ. Ч. Рассел}

Днем, находясь на вражеской территории, взбираясь на возвышенность, разведчики часто имитировали волков. Эти животные были широко распространены на американских равнинах и по ночам близко подходили к индейским лагерям, порой даже отваживаясь проникать в них. Поэтому волчий вой или силуэт зверя на холме не вызывал у индейцев беспокойства. Учитывая, что человека можно заметить даже издалека, а на волка никто не обратит внимания, разведчик пауни набрасывал на себя волчью шкуру, вставал на четвереньки и мелкой рысью бежал на вершину холма, превращаясь таким образом в обычный для данной местности объект. Там он садился и спокойно обозревал окрестности, зная, что если его кто-то и заметит, то не придаст этому значения. Пауни всегда были крайне осторожны, и их разведчики обычно двигались впереди и по флангам отряда, часто уходя на много миль вперед. Шайены и ассинибойны, а также представители некоторых других племен, подкрадываясь к врагу или наблюдая за окрестностями, если под рукой не было волчьей шкуры, закрепляли на голове пучки травы. Если в конном отряде шайенов было много людей, то для обнаружения вражеского лагеря лидер мог выслать вперед с десяток верховых разведчиков. Критерием выбора могло быть наличие у воина самого быстрого скакуна.

^{Военный отряд в поисках врагов. Худ. Ч. Расселл}

Находясь на вражеской территории или когда погода была плохой (дождь, снег, холод), члены военного отряда сооружали военные хижины. Их ставили в поросшей густым лесом низине или на таком же заросшем холме. Для этого брали поваленные бревна или срубали мелкие деревца, ставили их в виде конусообразной хижины и покрывали корой, ветками, травой и листвой. В них было теплее, они скрывали отблески разведенного костра. Ими пользовались кри, кроу, черноногие, гровантры, ассинибойны, сиу, шайены. Хижины сооружали часто, но не всегда. Например, ассинибойны, даже если погода была морозной, иногда останавливались в лесочке, где рубили ивовые ветви для настилов, и спали на них, завернувшись в одеяла. Брекенридж в 1811 г. относительно военных отрядов арикаров писал: «Дабы избежать неожиданного нападения, они всегда устраивают привал на краю леса, а если отряд маленький, сооружают своего рода укрепление из сучьев и бревен, воздвигнутых в небрежной манере, но так, что оно дает им очень сильную позицию, позволяющую противостоять атаке значительных сил противника». Гамилтон упомянул укрепленный лагерь, построенный черноногими к северу от современного города Солт-Лейк-Сити, который смог осмотреть в 1842 г.: «Их военные отряды (черноногих. — Авт.) отправляются во всех направлениях, даже до долины Соленого озера и за него, что могут подтвердить все старые трапперы. Там, на уступе, откуда просматриваются великие горячие ключи, к северу от современного Солт-Лейк-Сити, находится построенный черноногими форт. Мне рассказывали, что он до сих пор существует как напоминание о былых днях».

^{Военный отряд черноногих в пути. Худ. Ч. Расселл}

Для разжигания костра индейцы применяли огниво либо метод трения. Мэрси писал: «Наиболее сложным из всех способов добывания огня, но практикуемым некоторыми западными индейцами, является метод трения двух кусков дерева друг о друга. Я много слышал об этом, но никогда не придавал значения его практичности, пока сам не увидел, насколько он может быть успешен… Я видел, как индеец развел огонь при помощи огнива, когда другие не смогли сделать этого при помощи спичек. Это происходило во время сильного дождя, когда все доступное топливо стало совершенно мокрым. В таких случаях сухой хворост можно найти под бревнами, скалами и склонившимися деревьями». Сосна и кедр давали много дыма, и его легко могли заметить враги. Черноногие говорили, что темная высохшая кора поваленного временем тополя не давала дыма и часто применялась в военных походах.

^{Воины на привале. Худ. Ч. Расселл}

Если на пересекаемой территории не было кустов и деревьев, часто использовали так называемые бизоньи лепешки — сухой бизоний помет. Вислиценус писал, что сухой бизоний помет на равнинах можно было найти без труда, и, если в окрестностях нечем было развести костер, он вполне был пригоден для этого. Он хорошо горел, но скорее накалялся, чем давал пламя, а потому был годен для приготовления пищи, но согреться у такого костра было сложно.

На вражеских землях воины старались не разводить костров, но, если отряд был большим или погода очень морозной, индейцы разводили небольшие костры. Если воинов было много, устраиваясь на привал, они разбивались на группы, и каждая из них разводила свой костер. Сиу в холодную погоду втыкали в землю по кругу шесты или ивовые ветви, накрывали их седельными одеялами, а внутри в центре разводили костер. Получалась хорошая защита от ветра. Для сна использовали одеяла или бизоньи накидки. Воины различных племен обычно держались своими группами. Если же предводитель полагал, что враги близко, он запрещал разводить костры.

По пути к вражескому селению они по возможности охотились на бизонов. Предводители пауни всегда приглашали в поход кого-либо из воинов, имевших репутацию очень меткого стрелка, чтобы он в пути добывал пищу. Свежее мясо нарезали полосами, сушили и брали с собой. Воины кроу нанизывали полоски свежего мяса на палки, которые несли привязанными за спиной. Походы бывали очень долгими, и иногда члены военного отряда по тем или иным причинам оставались без еды по несколько дней, а порой даже голодали. Берландиер писал по поводу тонкавов, что они переносят голод лучше, чем какие-либо другие люди, которых он знал. Когда не было пищи, они обвязывали вокруг талии пояс и постепенно стягивали его все туже до тех пор, пока не находили пищу.

^{Украшение из когтя гризли. Сиу}

Обычно воины имели при себе небольшой запас воды, который перевозили в захваченных у белых людей флягах, бизоньей кишке и т. п. Зимой с водой проблем не было — индейцы растапливали снег. Но иногда отряду приходилось достаточно долго передвигаться по безводной местности. Особенно тяжело в таких случаях приходилось воинам на Южных равнинах, где часто встречались большие пространства засушливых земель. Испытывая жажду, команчи убивали бизона и пили его кровь. Желудок животного очищался и впоследствии использовался для перевозки воды. Такой же способ практиковали и на Северных равнинах. Один из трапперов вспоминал: «Мы… сильно страдали от жажды. Макнайт и я отправились вперед на поиски воды и застрелили бизона. Мы выпили у него много крови, которая, как я помню, по вкусу напоминала молоко». Если бизонов не было, команчи убивали лошадь и пили ее кровь. Вислиценус описал еще один способ утолить жажду в отсутствие воды. Индейцы убивали кормящую самку бизона, вскрывали ей вымя и пили молоко. По его словам, добытое таким образом молоко было «освежающим и вкусным». Этим же способом по возможности пользовались и команчи, считая такое молоко деликатесом.

По пути воинам иногда приходилось пересекать всевозможные ручьи и реки. Кэтлин писал, что североамериканские индейцы были великолепными пловцами. «Метод, которым пользуются манданы и большинство других племен, совершенно отличается от того, который известен в тех уголках цивилизованного мира, которые я имел удовольствие посетить. Индеец, вместо того чтобы одновременно раздвигать руки под подбородком, делая горизонтальные движения вовне… бросает свое тело то на левую, то на правую сторону, полностью поднимает всю руку над водой и забрасывает ее далеко впереди себя, тогда как весь вес тела и сила гребка ложится на руку, которая проходит под водой под ним назад, толкая тело вперед подобно веслу. Когда эта рука поднимается из-под воды у него за спиной, находящаяся впереди рука опускается в воду и движение повторяется». По мнению Кэтлина, такой способ позволял индейцу дольше сохранять силу и спокойное дыхание. Пересекая реку с лошадьми, воины кроу всегда плавали, прикрываясь лошадью от течения, обнимая ее за шею держащей поводья рукой, а свободной помогая животному плыть.

Наиболее сложно было пересекать реки в холодное время. Если река была покрыта льдом, это упрощало задачу. Воины шайенов, сиу, арапахов, кроу и других племен разбрасывали перед лошадьми дерн, чтобы их неподкованные копыта не скользили и животным было легче идти. Но если лед уже сошел, но все еще плавал в воде, индейцы, несмотря на лютый холод, все равно пускались вплавь. Сиу Белый Бык рассказывал, как однажды отряд молодых воинов, участником которого он был, решил переправиться через реку именно в такое время. Он вызвался плыть первым, разделся до набедренной повязки и укрепил на голове одежду, мокасины и принадлежности для разведения костра. Затем он вскочил на лошадь и вынудил ее войти в воду. Животное фыркало, упиралось, но в итоге поплыло к другому берегу. Белый Бык вцепился левой рукой в гриву, поводья взял в зубы, а правой начал грести, помогая лошади. Это было долгое плавание в быстром потоке, и лошадь, и обнаженный человек промерзли до костей, прежде чем добрались до другого берега. Белый Бык страшно страдал от холода. Он соскочил с лошади и тут же упал, снова попытался встать, но не смог. Воин сгибал и разгибал конечности, разминал их до тех пор, пока не смог встать. Надев мокасины, он стал пританцовывать, бегать взад-вперед, после чего бросился к находившемуся неподалеку лесу. Там он собрал хворост и замерзающими руками при помощи пороха с трудом развел костер. Согревшись у огня, Белый Бык поспешил к берегу и крикнул своим товарищам: «Можете переплывать. Вода очень холодная. Она заморозит вас, особенно гениталии. Затяните их набедренной повязкой, чтобы было потеплее». Его друзья соорудили небольшой плот, на который водрузили оружие, одежду и седла, после чего вошли в воду. Трое воинов плыли рядом с плотом, держа в зубах концы привязанных к нему арканов. Другие трое подталкивали плот сзади, а четвертый плыл верхом последним, следя за лошадьми. Было очень холодно, но им удалось добраться до другого берега без приключений. Белый Бык, по его словам, едва не умер от смеха, наблюдая за ужимками полузамерзших друзей, когда они выползали из ледяной воды. Высохнув и согревшись у костра, воины оделись и продолжили путь.

Если река была глубокой, воины могли изготовить так называемую бычью лодку, представлявшую овальный каркас, на который натягивали бизонью шкуру. В нее складывали пожитки и плыли рядом. Как уже отмечалось выше, для вещей и оружия часто сооружали маленькие плоты. Команчи, чтобы не замочить стрелы во время пересечения широких рек, выстреливали их из лука на другой берег, прежде чем пересечь реку вместе с лошадьми. Один из черноногих так описывал процесс переправы с небольшими плотами: «Мы взяли несколько шестов, связали их и натянули сверху сыромятную кожу. На получившийся плот мы положили нашу одежду и оружие. Затем четверо воинов привязали к плоту веревки и, зажав их в зубах, поплыли на другой берег». Но если времени не было, вещи связывались в тюки. Джеймс Томас стал свидетелем переправы военного отряда кроу через реку: «Их манера пересечения рек весьма необычна и напомнила мне скитающиеся орды татар. Они разделись полностью догола, и каждые 10 воинов совместно водрузили свои пожитки, одеяла, седла и оружие на палаточные покрышки, сделанные из бизоньих шкур, связали их в огромные тюки и, побросав их в воду, последовали за ними сами. Одни воины плыли рядом с тюками, другие на лошадях или держа их за хвосты. Перебравшись на другой берег… они оделись, вскочили на своих лошадей и шеренгой по двое быстро скрылись из виду».

^{Воины черноногих}

Несмотря на то что индейцы были привычны к различным погодным невзгодам, во время зимних походов воины иногда отмораживали уши, пальцы рук или ног. Кроу рассказывали о воинах, которые угнали лошадей пиеганов, но попали в страшный буран и замерзли насмерть. Путешествовать по равнинам в зимнее время было гораздо труднее, чем по лесу. Там сложно было найти укрытие, а во время метелей не было видно не только солнца, луны или звезд, но и в нескольких метрах от себя. Порой такие метели продолжались в течение нескольких дней. Дениг писал, что на Северных равнинах порой бушуют такие снежные бураны, что оказавшиеся на голой равнине люди погибают. У воинов оставалось две альтернативы — двигаться дальше, в надежде сохранить тепло и набрести на лес, или лечь, позволяя снегу завалить себя, и оставаться в этой временной могиле до тех пор, пока погода не улучшится и можно будет определить направление по солнцу или звездам. Этими способами пользовались как индейцы, так и белые торговцы и охотники. «Иногда им везло, иногда нет», — отмечал он.

^{Мокасины оглала-сиу}

Но, как правило, воинам удавалось пережить лютый мороз и добраться до дома. Красивый Щит, шаманка кроу, вспоминала в начале XX в.: «В те дни наши люди были крепкими. А сегодня, стоит им слегка промокнуть, они разводят огонь и сушатся. В те прежние дни, когда я была молодой, если человек зимой проваливался в ледяную воду, он выбирался на берег, скидывал мокрую одежду и катался по снегу, растирая им тело, пока не согревался. Затем, выжав одежду, он надевал ее на себя и забывал о том, что вымок. А охотники на бизонов растирали руки снегом и песком, чтобы их пальцы могли держать лук и натягивать тетиву. Сегодня наши люди надевают рукавицы и слишком много одежды. Мы стали мягкими, как глина».

^{Колчан шайенов}

Если шел сильный дождь, воины могли остановиться и переждать его в укрытии, тогда как обычный дождь не являлся препятствием для передвижения отряда. Главное было по возможности укрыть вещи и оружие от воды. Например, воин команчей в дождливую погоду держал тетиву от лука под мышкой, чтобы она не отсырела. Весной проливные дожди зачастую размывали землю, и пешим воинам приходилось идти по глубокой грязи. Мокасины при этом быстро приходили в негодность, и, чтобы сохранить их, воины разувались и шли босиком.

Поход выматывал воинов эмоционально и физически. Порой они не спали несколько ночей подряд. Если пешие воины от долгого пути стирали ноги, раны лечили, втирая в них жир. Так же поступали, если от жары и жажды ссыхались губы. Иногда неопытные молодые воины на чужой территории начинали чувствовать одиночество и страх. В этом случае предводитель должен был приободрить их. Шайен Маленький Волк говорил юношам: «То, что вы собираетесь сделать, — очень почетно. Существует мало деяний, которые были бы такими же почетными, как кража лошадей у наших врагов. Ваши родичи и любимые будут рады видеть вас возвращающимися с лошадьми врагов».

Чувствуя, что силы на исходе и уже нет возможности преодолевать сон, воин пауни подъезжал к предводителю и говорил: «Рекита (предводитель. — Авт.), я устал. Можешь ли ты разбудить меня?» После этого он ехал вперед, а рекита начинал стегать его по спине, пока воин не приходил в себя. Часто случалось так, что спины участников военного отряда по прибытии в родное селение представляли собой кровавое месиво. Многие воины с гордостью носили на спине шрамы от хлыста — они говорили о том, что воин храбр и часто бывал в долгих военных походах. Осейджи вспоминали, что предводители военных отрядов часто имели сложности с воинами, страдавшими от тоски по дому и желавшими прекратить поход и вернуться. Ностальгия удручала их, лишала присутствия духа и предвещала поражение. Если предводитель замечал ее признаки или слышал, как кто-нибудь говорил о своей возлюбленной, он тотчас предпринимал все возможное, чтобы взбодрить воинов.

Во время передвижения военного отряда, при обнаружении врага и в ряде других случаев индейцы передавали друг другу информацию при помощи различных сигналов. Вождь сиу Железный Ястреб говорил: «Великий Дух дал белым силу читать и писать и передавать таким образом информацию. Нам он дал силу говорить руками (язык жестов. — Авт.) и посылать информацию на дальние расстояния при помощи зеркал, одеял и скакунов». Кроме того, они подавали друг другу сигналы, имитируя голоса животных и птиц, горящими стрелами и дымом костра.

Индейцы переговаривались между собой на расстоянии слышимости, имитируя лай лисицы, крик ястреба или вой волка через короткие промежутки времени, давая друг другу знать о своем местоположении, опасности и т. п. Сигналы эти могли меняться и потому заранее обговаривались. Они были настолько же понятны индейцам, как «телеграфные сигналы, используемые среди цивилизованных народов». Команчи в набегах часто перекликались и подавали друг другу сигналы, подражая уханью совы или вою койота.

Ноа Смитвик вспоминал, как однажды отправился на разведку вместе с воином липанов. «Уже почти стемнело, когда позади нас раздался вой волка. Мой проводник резко остановился и прислушался. Через несколько мгновений справа послышался вой второго волка. Индеец прислушался еще внимательнее… Затем слева от нас провыл еще один. „Хм, это волки“, — сказал липан с облегчением. Я не могу сказать, чтобы мне когда-либо нравился волчий вой… а когда я увидел, что даже индейские уши не могут с уверенностью определить, волк это или команч, я почувствовал, как холодный озноб охватывает мое тело».

^{Воины подают сигнал дымом. Худ. Ч. Расселл}

Лошадь применялась индейцами, чтобы привлечь внимание, сообщить об опасности, об обнаружении врага или дичи, подать сигнал к сбору или рассредоточению отряда и т. д. Для этого индеец скакал взад-вперед или по небольшому кругу. Радиус круга или расстояние, покрываемое всадником, могли рассказать его соплеменникам о количестве противника или дичи. По словам Мэри Сандоз, чем опаснее была ситуация, тем больше кругов делал всадник. Если враги приближались, разведчики шайенов разъезжали кругами, давая отряду знать, что нужно присоединиться к ним. Энтони Грасс, побывавший в 1808 г. среди вичитов и команчей, писал: «Их манера подавать сигналы стоит того, чтобы о ней упомянуть. Заключается она в поворотах их коней всевозможным образом и в разных направлениях на холме так, чтобы соплеменники, находящиеся позади на расстоянии 5, 8 и даже 10 миль, могли разобрать их. Подающие сигналы располагаются так, что они могут видеть друг друга и передавать информацию о количестве и силе врагов, к какому племени они принадлежат, стоят лагерем или движутся, а если движутся, то в каком направлении». Ричард Додж сообщал, что, если воин на полной скорости мчался на вершину холма и делал на ней несколько быстрых кругов, это означало: «Опасность. Быстро соберитесь вместе». По поведению всадника, движениям лошади и, естественно, исходя из сложившейся ситуации индейцы обычно могли отличить, о ком идет речь: враге или дичи. Если ничего не было обнаружено, индеец въезжал на вершину возвышенности и обычно спешивался, хотя было достаточно и просто проехать по вершине у всех на виду. Другой вариант этого сигнала: воин выезжал на вершину холма, останавливал лошадь, стоял там без движения две-три минуты, после чего медленно уезжал. Это означало: «Все спокойно. Никаких признаков врагов или опасности нет». В зависимости от скорости, с которой воин скакал вперед-назад или по кругу, индейцы узнавали, насколько важную информацию он хочет сообщить. Очень большая скорость давала понять, что соплеменникам следует как можно скорее добраться до всадника. Если появившийся впереди всадник, быстро проскакав по кругу, неожиданно прятался, соплеменники делали то же самое — сигнал означал, что впереди враги и их слишком много, чтобы атаковать. О прибытии удачливого военного отряда сообщал один из его участников, едущий впереди, бешено скача вверх-вниз по склону ближайшего к лагерю холма. Воины сиу, выманивавшие врага в заранее подготовленную ловушку, подавали соплеменникам сигнал к атаке следующим образом. Отряд делился на две группы, которые сперва скакали в разные стороны, а затем поворачивали коней, после чего обе группы пересекались друг с другом. У кроу, если воин хотел подать своим знак «отступайте, слишком много врагов», он скакал на лошади взад-вперед. Скиди, пауни говорили, что, если разведчики замечали бизонов, они поднимались на возвышение и вскидывали бизонью накидку, а если был замечен враг, один из разведчиков скакал туда-сюда, а затем спешивался. Иногда сигналы лошадью комбинировались с сигналами, подаваемыми одеялом.

^{Передача информации с помощью одеяла}

Насколько много информации мог передать воин при помощи своего скакуна, хорошо показывает упоминание Фрэнсиса Паркмэна о встрече с кочующей индейской общиной. От темной массы отделилась черная точка — это был индеец, галопом приближавшийся к путешественникам. Метрах в двухстах от них «он пустил лошадь по широкому кругу, а затем начал выписывать по равнине различные таинственные фигуры». После чего один из людей Паркмэна сказал, переводя подаваемые сигналы: «Это селение оглалов вождя Старого Дыма».

Ричард Додж отмечал, что сигналы, подаваемые лошадью, одинаковы для всех племен. Но перед выходом в поход воины часто обговаривали между собой сигналы, отличающиеся от общепринятых. Благодаря этому они могли общаться друг с другом, не опасаясь выдать случайному наблюдателю свои истинные намерения.

^{Разведчики заметили сигнал. Худ. Ч. Расселл}

Вильям Кларк высказал предположение, что до появления лошадей индейцы подавали некоторые сигналы точно так же, как они впоследствии стали делать верхом, — бегали по кругу, появлялись на вершине холма, зигзагом бежали вниз по склону холма, если обнаруживали врагов. Было ли это так на самом деле, сказать трудно, но такие сигналы использовались ими и в XIX в. Если разведчики понков что-либо замечали, то сначала сбегались, затем разбегались, а потом вновь сбегались. Если в большинстве племен сигналы о погибших товарищах подавались одеялами или накидками, то омахи делали это следующим образом. Один из появившихся на холме воинов отходил в сторону и бросался на землю. Он падал на землю столько раз, сколько воинов отряда погибло. Кроме того, существовало много сигналов, подаваемых жестами. Так, у кроу поднятая вверх рука едущим впереди воином была сигналом для остальных остановиться. Помимо этого, находясь в пределах видимости, воины могли переговариваться между собой на языке жестов.

^{Вождь черноногих}

При подаче сигналов одеялом воин сперва привлекал к себе внимание следующим образом. Взяв одеяло обеими руками за концы, он вытягивал руки перед собой и расправлял вертикально — одна рука опускалась вниз, а другая поднималась вверх. Затем индеец два-три раза размахивал одеялом влево-вправо так, чтобы оно оставалось в вертикальном положении. Когда движение шло влево — левая рука опускалась практически до земли, а когда вправо — к земле опускалась правая. При этих движениях издали было очень хорошо видно всю поверхность одеяла.

Если следовало попросить всех членов отряда или общины приблизиться, воин сначала подавал вышеописанный сигнал «внимание», после чего наклонялся вперед, почти опуская одеяло на землю, вновь повторял это движение, а затем вытягивал руки горизонтально на уровне плеч и сводил их вместе перед собой. После этого правой рукой он делал движение влево к груди. Чтобы попросить подойти одного из членов отряда, следовало проделать вышеописанную процедуру, но в конце горизонтально вытягивалась вперед правая рука с зажатым в ней концом одеяла, а левой рукой перехватывали центр висящего вертикально одеяла и прижимали к груди.

^{Ассинибойн и сиу. Худ. К. Бодмер}

При обнаружении чужого отряда следовало взять один конец одеяла правой рукой, вытянуть ее горизонтально перед собой на уровне плеча; левой рукой взять другой конец одеяла и держать его у правого плеча; помахать правой рукой горизонтально вправо-влево. Команчи в прошлом, обнаружив врагов, махали не одеялом, а щитом. Чтобы показать, что врагов слишком много, одеяло держали как в сигнале «внимание», после чего опускали руки вниз, затем слегка поднимали вверх и сводили их вместе перед грудью. Если же были обнаружены не враги, а бизоны, следовало расстелить одеяло на земле, кладя его так, чтобы это движение было заметно находящимся на расстоянии соплеменникам, а затем руками или ногами взбить пыль вблизи него.

Вильям Кларк писал, что, если индейцы хотели сообщить, сколько погибло людей, воин подавал сигнал «внимание», затем хватал одеяло правой рукой, полностью вытягивал ее вверх перед собой, после чего наклонялся вперед и опускал одеяло на землю перед собой. Число убитых соплеменников показывалось количеством раз, сколько одеяло опускалось на землю. Обычно, если кто-нибудь из воинов погибал, об этом издалека сообщали разведчики отряда. Когда однажды на возвышенности у шайенского лагеря появились два разведчика, которые, отойдя друг от друга на 20 шагов, расправили свои бизоньи накидки и 8 раз бросили их на землю, люди в лагере узнали, что 8 воинов из их военного отряда убиты. Один из кроу вспоминал: «Мы увидели человека, бегающего взад-вперед, несколько раз поднимая одеяло и бросая его на землю, показывая, сколько кроу погибло». В более поздние времена те же сигналы подавали зеркальцами. Для сообщения о количестве погибших мог использоваться и несколько иной сигнал. Странный Волк, черноногий, рассказывал, как сообщили о трех погибших воинах: «Один из нас встал в сторонке, взял три бизоньих накидки и, пока люди в лагере смотрели за ним, отбросил их прочь одну за другой». Кроме того, одеялом подавались и другие сигналы. Например, можно было уточнить, был ли враг пешим или конным. Если для подачи сигналов одеяло было слишком большим, его складывали до более удобного размера.

Считается, что система сигналов флажками для передачи информации в полевых условиях, принятая на вооружение военно-морскими силами США, была разработана Альбертом Джеймсом Майером в середине XIX в. после его службы в Нью-Мексико, где он видел команчей, подающих друг другу сигналы копьями и бизоньими накидками.

^{Отряд воинов в пути. Худ. Ч. Расселл}

При помощи дыма костра сигналы можно было передавать на дальние расстояния. Особенно этот метод был полезен в горной и лесистой местности. Дымом привлекали внимание, предупреждали об опасности, победе, поражении, направлении движения, встрече, приближении врага и сообщали много другой информации. Благодаря тому, что такие сигналы можно было подавать издалека, у индейцев хватало времени, чтобы собрать пожитки и приготовиться к атаке, защите или бегству. Военные и охотничьи отряды, отсутствовавшие долгое время и не знавшие, где найти родное селение, дымовым сигналом задавали вопрос и ждали ответа. Распространенным способом сообщения о возвращении успешного военного отряда было разведение двух костров неподалеку друг от друга так, чтобы вверх поднимались два параллельных столба дыма — два столба означали удачу. По словам Доджа, одинокий столб дыма означал, что в округе замечены незнакомцы. Передача информации при помощи дымовых сигналов была настолько привычна краснокожим, что их подавали даже во время всеобщего мира. Прерывистые сигналы подавались следующим образом. Разводился небольшой костер из сухих веток, очищенных от коры, благодаря чему он практически не давал дыма. Потом в него бросали ветки, траву, зеленые листья, растягивали над ним одеяло, а затем убирали его, и в небо поднималось облако дыма и т. д. Команчи, чтобы дым был прерывистым, вытаскивали из костра горящие ветки, а затем резко бросали их назад. Иногда для получения дыма использовали влажную траву. Передав сигнал, костер тушили. Берландиер отмечал, что почти все племена Техаса начала XIX в. для передачи сигналов применяли разного рода дымовые сигналы. Рэндолф Мэрси писал: «Прозрачность на Равнинах такова, что различные объекты можно увидеть с огромного расстояния. Горы, например… иногда видно аж за сотню миль. Зная об этом факте, индейцы подавали сигналы дымом днем и кострами ночью». Джеймс Томас отмечал: «Дым в этом чистом воздухе виден на огромных расстояниях. Охотники утверждают, что на равнинах могут увидеть дым от обычного костра на расстоянии в 300 миль». «Осмелюсь утверждать, что редкий путешественник в сторону Калифорнии не видел таких сигналов», — писал Мэрси. Додж сообщал, что дымовые сигналы постоянно сопровождали каждый отряд солдат, проходящий через индейскую страну, спереди и по флангам. Юджин Уэйр, офицер армии США, в своих воспоминаниях также очень часто упоминал об использовании индейцами дымовых сигналов в 1860‑х гг. Подтверждения их словам встречаются в большинстве дневников и воспоминаний путешественников по Равнинам периода 1830–1860‑х гг. По ночам вместо дыма индейцы применяли костры, но не так часто, как дымовые сигналы. По словам капитана В. Кларка, никакого общего кода дымовых сигналов не существовало, и в конце XIX в. индейцы Равнин применяли их весьма ограниченно. Несомненно, это было связано с широким распространением зеркал, упростивших передачу информации на дальние расстояния.

^{Вождь кроу Магическая Ворона}

Как и во многих других случаях, общего кода для сигналов, подаваемых зеркалами, не было. Значения посылаемых сигналов заранее обговаривались участниками военного похода, прежде чем высылались разведчики. Например, если передовой разведчик замечал значительно превосходящие силы противника, он посылал зеркальцем быстрый непрерывный вибрирующий сигнал, и его соплеменники рассеивались и прятались. Если сигнал был прерывистым, воины спешили приблизиться к разведчику. Перемещением зеркальца влево или вправо указывалось направление движения. Маленькое зеркальце часто оказывалось полезным при приближении к незнакомому лагерю, когда воин сомневался в дружелюбии племени. В таких случаях «зайчик» вопроса и «зайчик» ответа, а равно и отсутствие ответа рассеивали все сомнения. Несмотря на положительные стороны применения зеркал, их невозможно было использовать в хмурый день или если солнце светило в спину.

Относительно сигналов зажженными стрелами капитан Вильям Кларк писал, что применялись они довольно редко. К наконечнику прикрепляли любой легковоспламеняющийся материал и поджигали. Однако в ранние годы их, видимо, использовали более широко. Белден сообщал: «Путешествующие по Равнинам часто видят, как индейцы подают в ночи огневые сигналы. Я расскажу вам об этом подробно. Они снимают наконечник и обмакивают древко в порох, смешанный с клейким веществом. Такие стрелы они называют огненными. Порох приклеивается к древку на толщину 0,6 см и покрывает в длину 7,5–10 см. Разжеванная кора смешивается с сухим порохом и прикрепляется к древку. Теперь стрела готова к применению. Когда необходимо выстрелить, воин накладывает ее на лук, натягивает тетиву и наклоняет лук к земле. Другой воин поджигает сухую кору, после чего стрела выстреливается высоко в воздух. Пролетев небольшое расстояние, она ярко вспыхивает и горит до падения на землю. Сигналы бывают разные. Например, среди сиу одна выпущенная стрела означает „поблизости враги“, две — „опасность“, три — „опасность очень велика“, много стрел — „их слишком много“ или „мы отступаем“. Две стрелы, выпущенные одновременно, — „мы будем атаковать“, три — „вскоре“, четыре — „прямо сейчас“. Если стрелы выпущены по диагонали, это означает „в этом направлении“. Значение сигналов постоянно меняется, и индейцы обговаривают их перед выступлением отряда или прежде, чем разделиться. Они… редко ошибаются в расшифровке значения сигналов, а объем передаваемой информации удивителен».

^{Воин в дозоре. Худ. Ч. Расселл}

Ночью передовые разведчики могли подавать сигналы при помощи огнива. Индеец поворачивался лицом к отряду, накидывал на голову и руки одеяло и чиркал огнивом, передавая искрами информацию о количестве обнаруженных палаток, враге, расстоянии и т. п. Помимо разнообразных сигналов, индейцы передавали информацию при помощи изображений. Таким способом могли сообщить, например, о том, куда двигается отряд, каковы его цели, а также мирные у него намерения или враждебные. Изображения делались на земле, коре и кусочках кожи. Вильям Кларк сообщал, что для обозначения мира обычно рисовали трубку и жмущих друг другу руки людей, а для войны — томагавк и сломанную трубку. Бывало, что охотники оставляли сообщение для своих соплеменников или союзников, чтобы в случае обнаружения ими бизоньих туш они не подумали, что на их земли вторглись чужаки. Кроме того, оно служило приглашением посетить их лагерь, где вдоволь свежего мяса.

Важной задачей было определение принадлежности встреченных людей, потому что ошибка могла стоить жизни. Отличить белого человека от краснокожего не представляло труда, а индейские племена различались по одежде, типам причесок, устройству лагеря, жилищам и методам их установки. Хорошо отпечатавшийся след мокасина также мог сказать о принадлежности к тому или иному племени. Феррис, путешествовавший по Дикому Западу в 1830–1835 гг., писал: «Читателю может показаться, что я уделяю в своем повествовании слишком много внимания таким пустяковым мелочам, как следы мокасин, звуки ружейных выстрелов, появление незнакомых всадников и дым далеких костров, но все это не настолько тривиально на землях, где только такие признаки указывают на большинство важных событий… Отпечаток мокасина может означать присутствие в окрестностях прячущегося военного отряда; ружейный выстрел — выдать опасную близость многочисленного, хорошо вооруженного и коварного врага; незнакомый всадник — оказаться передовым разведчиком готовых к нападению краснокожих; дым костра может исходить из лагеря друзей или пожара, но скорее всего будет вражеским сигналом к сбору сил для грабежа и убийства».

^{Колчан команчей из шкуры пумы}

Основными свидетельствами близости вражеского лагеря или отряда были:

1. Дикие животные, выказывающие признаки беспокойства: бегущие бизоны; антилопы, вглядывающиеся вдаль с вершины холма; кружащиеся птицы; волки, бегущие прочь, оглядывающиеся назад. Например, если воины видели, как вороны слетаются в определенное место и садятся, они скрытно пробирались туда. Если они находили тушу бизона, убитого охотниками, то могли определить время, когда животное погибло, сколько было охотников и куда они ушли. Иногда разведчикам удавалось распознать племенную принадлежность охотников (по следам, сломанным стрелам и т. п.).

^{Разведчик обнаружил признаки вражеского лагеря. Худ. Ф. Ремингтон}

2. Дым костра или запах дыма. Ноа Смитвик писал, как зимой 1839 г. отряд техасцев вместе с липанами бросился в преследование за команчами. С одним из воинов он отправился на разведку: «Мы двигались по восточному берегу реки Колорадо… когда увидели дым, поднимающийся в нескольких милях вверх по реке Сан-Саба. Индеец сказал, что это дым лагерных костров, потому что он поднимался ровными колоннами, тогда как дым от горящей прерии распространяется клубами. Он сказал, что не имеет смысла идти дальше, поскольку теперь он точно знает, где находится лагерь».

3. Свежие следы стоянки или передвижения вражеского лагеря или отряда. Военные отряды обычно передвигались налегке, без палаток и прочего присущего лагерю скарба. Если среди следов группы всадников оставались полосы от палаточных шестов и травуа — это говорило о том, что следы оставлены кочующим лагерем. Если таковых не было — скорее всего это был военный отряд. По некоторым признакам, оставленным вражескими воинами, можно было определить их численность. Однажды на реке Роузбад крупный отряд кроу наткнулся на опустевший вражеский лагерь. Он состоял из сооруженных из ветвей хижин, и по их количеству предводитель понял, что враги численно превосходят его людей. Чтобы узнать, насколько же больше было воинов в отряде сиу, он приказал своим людям занять хижины и по числу оставшихся пустыми определил, что сиу превосходят отряд кроу почти вдвое.

4. Встреченные в окрестностях стреноженные лошади. Поскольку стреноженные животные не могли далеко уйти от своих хозяев, этот признак ясно указывал на присутствие в окрестностях каких-то людей, которые могли оказаться врагами. Джеймс Томас вспоминал, как в лагерь трапперов примчались гонцы полковника Менарда: «Они прискакали в наш лагерь, когда мы готовили обед. Их лица были белы от страха. С дрожью в голосе они сообщили нам, что по пути из форта видели признаки индейцев — лошадь с веревкой на шее подбежала к ним и тыкалась в них носом, будто разыскивая своего хозяина, после чего убежала. После этого появилась псина, проделавшая то же самое. Все это явно свидетельствовало о близости индейцев».

^{Медвежья Голова, черноногий. Худ. У. Рейсс}

5. Потерянные племенные принадлежности. Известны случаи, когда члены военного отряда или охотники находили выпавшие из колчана стрелы, изношенные мокасины и другие предметы, благодаря которым не только узнавали о близкой опасности, но и могли определить, к какому племени принадлежит противник. Сиу Белый Бык вспоминал, как однажды, двигаясь по следам конокрадов, обнаружил потерянный бычий ревун. После этого он знал, кто виновен в содеянном. Если охотники обнаруживали бизона с воткнутой в него стрелой враждебного племени, это также указывало на близость врагов, поскольку в случае легкого ранения стрела оставалась в теле недолго — животное обламывало древко, катаясь по земле или каким-либо другим способом.

^{Воин черноногих}

6. Лающие собаки, кружащие или сбивающиеся в кучу лошади в собственном лагере.

7. Странные звуки вдали. Генерал Хазен был одним из первых боевых офицеров, указавших на бессмысленность преследования индейцев с обозами, которые вынуждали солдат передвигаться медленнее и создавали много шума. О близости солдат индейцы, помимо прочего, узнавали по звукам горна. Один старый канзасец с сарказмом говорил о солдатах, гоняющихся за враждебными индейцами: «Когда наступает ночь, они (солдаты. — Авт.) сигналят горном, дабы индейцы знали, что они ложатся спать. Утром они сигналят горном, чтобы индейцы знали, что они собираются вставать. Черт их подери, благодаря своим горнам и огромным обозам им хорошо удается держать краснокожих подальше от себя». Похожее наблюдение было сделано вождем шайенов по поводу сигналов солдат. Об армии генерала Нельсона Майлза он сказал следующее: «На заходе солнца они делают выстрел из большой пушки — бум! — и каждый индеец на расстоянии 50 миль от них узнает, где его (Майлза. — Авт.) лагерь. На рассвете они делают выстрел из большой пушки — бум! — и каждый индеец в 50 милях от них узнает, что он (Майлз. — Авт.) все еще там». Звук горна на рассвете ассоциировался у индейцев с немедленным нападением солдат на лагерь и вызывал страх. Как-то раз из-за необдуманного обращения с горном Сатанта едва не обратил в паническое бегство собственный лагерь кайовов. Его отряд возвращался из Мексики и недалеко от форта Сапли наткнулся на четверых солдат. В последовавшем бою Сатанта захватил горн. К лагерю кайовов отряд подъехал ночью, и, вместо того чтобы дождаться утра, вождь решил въехать в него ночью. Подъезжая, он протрубил в горн. Сатанта не смог воспроизвести сигнал, что подавали солдаты, но шуму наделал много. Люди в лагере в ужасе вскочили со своих лежаков. Пока все бегали в темноте, Сатанта с воинами въехал в лагерь. Суматоха продолжалась до утра, поскольку люди никак не могли понять, что же произошло. Лишь утром все образумилось, и смеющиеся старики назвали этот год «Зима, когда протрубили в горн». С тех пор Сатанта взял за правило трубить в горн только днем, стоя в центре лагеря так, чтобы его все могли видеть.

^{Воины высматривают признаки врагов. Худ. О. Селтзер}

^{Дым на горизонте. Худ. Ч. Расселл}

Обычно вражеский лагерь или отряд замечали высланные вперед разведчики. Их возвращение и сообщение новостей предводителю было сопряжено с определенными церемониями. Хидатсы, увидев возвращающихся разведчиков, которые выли на бегу, бросали для них на землю бизонью накидку, через которую те должны были перепрыгнуть. Иногда вместо накидки для этих целей набрасывали холмик земли или бизоньих лепешек. Когда разведчик перескакивал через холмик, а затем разбивал его ногой, это означало, что они победят врагов. Разведчики черноногих, обнаружившие врагов, возвращались, двигаясь зигзагообразно. Пока предводитель выходил им навстречу, остальные члены отряда быстро набрасывали кучу палок и ветвей. Приблизившийся вместе с разведчиками предводитель ударом ноги разбивал кучу, и все участники похода кидались за ними, образуя свалку. Считалось, что каждая схваченная воином палка предвещала ему захват вражеской лошади. Если разведчики сиу возвращались быстро, но неторопливо, это говорило о том, что они ничего не нашли. Но даже в этом случае готовилась трубка, которая сперва предлагалась Четырем Ветрам, Земле и Небу, а затем разведчикам. Они курили, подтверждая, что клянутся говорить правду, а затем рассказывали, что никого не обнаружили. Разведчиков высылали каждую ночь, и возвращались они к рассвету.

^{Деталь военной рубахи вождя сиу Сидящего Быка. Ок. 1875 г.}

^{Томагавк}

Один из белых так описал прибытие разведчиков кроу, обнаруживших врага во время кампании против сиу 1876 г.: «Они появились на другом конце долины, быстро бегущие индейской цепочкой, иногда отклоняясь в сторону, чтобы описать маленький круг, обозначавший, что они видели врага… Кроу встали в шеренгу плечом к плечу позади кучи высушенных бизоньих лепешек, выложенной специально для этой цели. Они раскачивались и пели, пока подходили разведчики. Когда предводитель разведчиков приблизился, он задержался и пнул кучу бизоньих лепешек ногой, что означало торжественную клятву говорить только правду, а затем сел в окружении своих соплеменников. Передохнув одну-две минуты, он рассказал об увиденном».

^{Вождь кайовов Сатанта (Белый Медведь)}

^{Седельные сумки. Сиу}

После того как был обнаружен вражеский лагерь, отряд подходил к нему как можно ближе, но с учетом безопасности, и разбивал временный лагерь, где воины оставляли свои вещи (накидки, дополнительные мокасины, часть оружия, а часто и ружья и т. д.). Черноногие часто натирали свои тела и руки тополиным соком. Считалось, что запах тополя успокаивал лошадей, они становились менее пугливыми и спокойно следовали за незнакомцем. Если воины по пути к вражескому лагерю питались кониной, опытный предводитель мог посоветовать им хорошо вымыться и почиститься землей, чтобы отбить запах конины. Индейцы считали, что лошади очень боятся этого запаха и, если воин прокрадется в лагерь, предварительно не очистившись, животные испугаются и их тяжело будет поймать. С наступлением темноты, когда предположительно все люди во вражеском лагере засыпали, воины проникали в него.

С собой брали только самое необходимое — луки со стрелами, ножи, лассо и веревки из конского волоса, служившие поводьями. Во время езды лассо тянулось позади воина по земле и служило ему длинным хлыстом для перегона табуна. Шайены, перед тем как отправиться во вражеский лагерь за лошадьми, размягчали веревки из сыромятной кожи, перетягивая их туда-сюда вокруг деревьев или камней. Веревки становились эластичными, и их было легче накидывать на шеи лошадей. Кроме того, Маленький Волк советовал воинам обвязывать вокруг талии короткие плетеные волосяные веревки, которые использовали в качестве уздечек. Их было проще вложить в рот лошади, чем сыромятные, и они легче развязывались после того, как намокали от слюны животного. Также они надевали новые мокасины. Когда, чтобы добраться до лошадей, надо было пройти через сухой кустарник, воины иногда снимали леггины и мокасины, потому что, цепляя сухие ветки, можно было наделать шума.

^{Белое Облако, вождь айовов. Худ. Дж. Кэтлин}

Новичков обычно оставляли во временном лагере, чтобы они держали лошадей и следили за пожитками. Если в отряде все воины имели опыт походов, оставались наиболее молодые. У черноногих предводитель решал, кто пойдет в лагерь. Если отряд был маленьким, все его участники рассеивались, после чего каждый воин самостоятельно проникал внутрь. В других случаях предводитель приказывал большинству людей остаться — обычно неопытным воинам, а затем в одиночку или с несколькими отобранными людьми проникал во враждебный лагерь за лошадьми. Приказ оставаться на стоянке порой вызывал обиду, так как существовала вероятность того, что человек не будет допущен к дележу добычи. Предводитель мог подарить оставшимся по лошади, о чем обычно сообщалось во время победных плясок. Один из доводов, приведенный воином, которому предводитель приказал остаться, был следующим: «Я пошел с тобой не как прислуга (новичок. — Авт.)». Иногда воины не могли сдержаться, и требование остаться на стоянке или иные приказы не выполнялись. Они отправлялись во враждебный лагерь самостоятельно, тем самым ставя под удар весь отряд.

Искусство и выдержка индейских конокрадов вызывали восхищение многих современников. Ноа Смитвик упомянул несколько случаев. Однажды группа техасцев, вынужденная заночевать в прериях, подозревая о присутствии в окрестностях враждебных индейцев, приняла различные меры предосторожности. Один из них, владевший великолепным скакуном, накинул ему на шею петлю, а другой конец веревки взял в руку и, прислонившись к дереву, заснул. Все было спокойно, а ночь была очень темной. Неожиданно техасец проснулся от холодного прикосновения к руке. В испуге он вскочил и выронил веревку. Оказалось, что подкравшийся индеец наткнулся на веревку и, держась за нее, двинулся вдоль, надеясь украсть лошадь, но выбрал не то направление и в итоге наткнулся на владельца. В отличие от белого, краснокожий не испугался и не потерял головы. Он хладнокровно вскочил на коня и умчался. В другом случае лошадей на ночь заперли в конюшне, закрыв дверь изнутри при помощи прочного деревянного колышка, вбитого кувалдой. Ночь прошла тихо, но когда наступил рассвет, дверь оказалась открытой, а лошади пропали. Индейцы в темноте разобрались, как была закрыта дверь, и, провозившись с ней не менее часа, открыли ее и увели лошадей. Полковник Додж писал, что ночью воин команчей «мог пробраться в лагерь, в котором спала дюжина мужчин, к запястью каждого из которых веревкой была привязана его лошадь, перерезать ее в полутора метрах от спящего и скрыться с лошадью, не разбудив ни души».

^{Веревка из лошадиного волоса. Сиу. Ок. 1870 г.}

Некоторые воины обладали таким пренебрежением к врагу, что походы с ними были делом весьма рискованным. Пиеган Четыре Медведя вспоминал, что таковым был его близкий друг. Один раз, разобрав корраль во вражеском лагере, чтобы вывести оттуда животных, Четыре Медведя никак не мог справиться с норовистым конем, когда услышал в ночи громкий голос своего друга:

— Да сядь ты на него верхом и поезжай!

— Тише, тебя услышат, — испуганно прошептал Четыре Медведя.

— Ничего не могу поделать, — снова громко сказал друг. — Я не собираюсь ждать здесь всю ночь. Луна уже подымается.

— Тише же ты, — снова зашептал Четыре Медведя и взобрался на коня.

^{Воин ассинибойнов. Худ. Дж. Кэтлин}

В этот момент из ближайшего типи раздался голос разбуженного мужчины. Пиеганы не поняли его языка, но друг Четырех Медведей закричал в ответ:

— Ты лучше не дрыхни там, а выйди наружу! Тут твоих лошадей воруют!

После чего друзья пустили коней в галоп и выскочили из враждебного лагеря.

^{Головной убор черноногих}

В другом случае они снова вместе прокрались во вражеский лагерь за лошадьми. Стояла теплая летняя ночь, и в одной из палаток, рядом с которой были привязаны великолепные кони, несколько мужчин играли в азартную игру. Пиеганы, украдкой следя за ними, настолько заинтересовались игрой, что даже начали делать ставки между собой. Те, на кого ставил друг Четырех Медведей, постоянно проигрывали. Четыре Медведя попытался урезонить своего друга, напомнив, что они приползли сюда воровать лошадей, но тот никак не хотел уходить, продолжая проигрывать от раза к разу. В итоге его нервы не выдержали, и он закричал из темноты игроку, кидавшему кости: «Ты выигрываешь каждый раз, но я положу этому конец!» После чего дважды выстрелил в игрока из своей двустволки. Друзьям пришлось бежать во весь дух, чтобы скрыться от разъяренных врагов, так и не добыв лошадей.

^{Ожерелье из медвежьих когтей. Кроу}

Правильная техника увода лошадей от палаток предполагала именно перерезание веревки, а не ее развязывание. Во-первых, веревка могла быть туго завязана или заскорузла от влаги и холода. Во-вторых, воин предпочитал посмеяться над своим врагом, перерезая веревку, так как это не оставляло вопросов, что же произошло. Если лагерь был небольшим и воинам удавалось увести из него всех лошадей, оставив жителей лагеря со всеми пожитками пешими посреди бескрайней равнины, воины в насмешку часто оставляли им веревку или хлыст — совершенно бесполезные вещи для безлошадных.

^{Томагавк. Северные равнины. Ок. 1860 г.}

Опытный воин, прежде чем увести лошадь, иногда осторожно заглядывал в палатку или прикладывал к ее покрышке ухо, чтобы убедиться, что все спят. Любой шорох настораживал его, и он продолжал ждать, пока все стихнет. Бывало, что какой-нибудь старик мог не спать, сидя у костерка и покуривая. Он сидел тихо, чтобы не тревожить сна спящих родственников, но часто разводил костер побольше, чтобы согреться. Тиксир сообщал, что скиди-пауни, убедившись, что в палатке все спят, иногда пробирался в нее, тихо убивал и скальпировал спящего воина, после чего выскальзывал из палатки и уводил привязанную у нее лошадь.

^{Хлыст кроу}

Порой воины попадали в курьезные ситуации. Известный воин кроу Ищущий Смерти вспоминал случай, едва не стоивший ему жизни. Проникнув в лагерь шайенов, он выбрал великолепного черного скакуна, обрезал веревку и стал надевать на него волосяную уздечку. Когда затягивал уздечку, конь сделал шаг назад и… наступил на спящую у края типи собаку. Та завизжала, из палатки выглянул человек и увидел конокрада. Ищущий Смерти не растерялся, издав боевой клич кроу, прыгнул на спину дернувшегося в сторону скакуна и… не рассчитав силы, перелетел через него. Все еще сжимая уздечку, он бросился бежать, таща за собой коня. На его пути попался небольшой, но глубокий ручей, Ищущий Смерти попытался его перепрыгнуть, конь заартачился и… сдернул незадачливого воина в глубокую воду. Чтобы выбраться на поросший травой заболоченный берег, кроу пришлось бросить свою добычу. Пули свистели у него над головой, и он побежал к небольшой роще. Там он заметил нескольких шайенов, которые залегли в засаде, ожидая его появления. Ищущий Смерти выпустил в них несколько стрел, они отступили, а он бросился бежать к другому лесочку, которого достиг незамеченным. Две шайенки на возвышенности пели победную песнь — песнь, которую незадачливый конокрад помнил спустя сорок лет после тех событий. Ему показалось, что все обитатели покинули лагерь, чтобы преследовать его. Недолго думая, Ищущий Смерти прополз по траве к ручью, а затем снова проник в лагерь. В то время, когда шайены поджигали лесок, чтобы «выкурить» конокрада, он поймал в их лагере коня, вскочил на него и, прихватив еще четырех животных, ускакал прочь незамеченным!

^{Военный отряд в пути. Худ. Ч. Расселл}

Частота проникновений во вражеский лагерь зависела лишь от желания воина, его храбрости и в какой-то мере жадности. Чаще всего индеец пробирался к палаткам всего один раз, после чего стремился как можно быстрее скрыться. Но наиболее хладнокровные воины возвращались во вражеский лагерь несколько раз за ночь, чтобы увести как можно больше ценных лошадей. Иногда краснокожие конокрады могли удачно увести лошадей в первую ночь, но, решив, что этого мало, затаиться недалеко от лагеря и проникнуть в него и во вторую ночь. А самые отчаянные могли попытаться проникнуть в лагерь за лошадьми во вторую ночь, даже если первая их попытка была неудачной и они были обнаружены и обстреляны. Члены военного отряда, после того как каждый из них уводил из вражеского лагеря достаточное количество лошадей, собирались на месте последнего привала, забирали оставленные пожитки, садились верхом и без промедления уезжали. Для отставших иногда оставляли какой-либо знак-указатель. Удалившись на достаточное расстояние, где их уже нельзя было услышать, они начинали свою бешеную многодневную скачку в сторону дома. Даже если в лагере моментально обнаруживалась пропажа, воины все равно по возможности устремлялись к назначенному месту сбора, потому что вместе было легче отбиваться от погони. Если кто-нибудь первым возвращался на место, забирал свои вещи и, не дождавшись своих товарищей, уезжал, он подвергался серьезной критике.

Самым важным элементом подготовки к бою индейские воины считали совершение определенных личных ритуалов, дарующих им защиту и поддержку духов-покровителей и племенных божеств. Иногда при неожиданном столкновении двух больших отрядов воины не бросались в атаку сразу же, а давали друг другу время выполнить необходимые ритуалы. Индейцы раскрашивали себя, пели магические песни и надевали всевозможные военные амулеты. Если же нападение было внезапным и для проведения ритуала времени не было, они брали в бой контейнеры с военной одеждой, поскольку считалось, что она также обладает сверхъестественными силами, способными защитить бойца и даровать ему удачу.

Перед боем воины обязательно проверяли оружие. Шайены, имеющие луки, проверяли их, натягивая тетиву, чтобы убедиться, что она в порядке и не порвется, доставали из колчанов стрелы, разглаживали перья, осматривали крепление наконечников, накладывали стрелы на тетиву. Если отряд был конным, обычных лошадей, вместе с поклажей, оставляли в укромном месте, пересаживаясь на боевых коней. Такое место могло располагаться в нескольких часах езды от лагеря противника.

^{Битва на Литтл-Бигхорн. Худ. Э. Паксон}

Многие воины перед боем раздевались, оставляя на себе лишь набедренную повязку и мокасины. Они отправлялись в бой обнаженными, потому что были недостаточно богаты и не имели красивой одежды. Черноногие, например, говорили, что среди их воинов таковых было большинство. Но существовала и еще одна причина для снятия одежды перед боем — при ранении пулей или стрелой кусочки материи попадали в рану, которые были опасны и очень плохо заживали. Пауни иногда снимали даже набедренную повязку и обвязывали ее вокруг головы. Иначе, во время быстрых маневров, она могла мешать всаднику. Кроме того, разодетый в богатые одежды воин, несомненно, сразу же привлекал к себе внимание врагов. Но часто бывало и так, что воин надевал в бой лучшие одежды, чтобы в случае гибели родственникам и друзьям не пришлось одевать его тело красиво, дабы он предстал перед Великим Духом как подобает воину. По мнению автора, одевался воин перед боем или раздевался до набедренной повязки, вероятно, во многом зависело от того, насколько он был готов умереть в этот день. Эту мысль подтверждают и слова одного сиу, разодевшегося в лучшие одежды перед битвой с генералом Круком на Роузбад. Он сказал, что, если его убьют, он хочет умереть в этой красивой одежде. Иначе те, кто увидит его тело, лежащее на поле боя, могут посмеяться над ним, говоря: «Он был бедняком и, должно быть, никчемным воином. Посмотрите, какой он жалкий и убогий». По словам индейцев, красивая военная одежда придавала человеку смелости.

Часто, попадая в тяжелое положение, воины давали клятвы Высшим Силам при удачном исходе боя и возвращении домой со скальпами или добычей принести ту или иную жертву. Порой жертвоприношения совершались и перед схваткой с врагом. Воины черноногих, обнаружив врага, иногда рассаживались в круг, а их предводитель или старший по возрасту член отряда взывал в молитвах об успехе. После этого все жертвовали Солнцу кусочки собственной кожи. Молящийся присаживался около одного из воинов, втыкал иглу в его кожу, оттягивал ее и срезал ножом около 2,5 см в диаметре. Затем он обмакивал срезанный кусочек в черную краску, поднимал его вверх к солнцу и молился об успехе жертвующего. Этот кусочек он клал на материю и срезал новый. Так ведущий обходил каждого воина поочередно. Ожидалось, что каждый пожертвует по 2 кусочка кожи, но число их было не ограничено, некоторые жертвовали по 4 и более. Собранные кусочки связывали в узел в углу материи, которую привязывали к шесту, обернутому диким шалфеем. Получившийся флаг водружали на вершине холма или закрепляли на дереве. О таком пожертвовании всегда говорили как о кормлении Солнца собственной плотью, и оно считалось одним из величайших пожертвований, на которые способен человек. По словам одного из черноногих, так поступали во время каждого похода, поэтому у многих воинов руки и ноги были покрыты шрамами. «По ним мы до сих пор можем сказать, кто из наших стариков в молодости побывал на тропе войны много раз». У некоторых таких шрамов было более сотни. Они шли рядами по рукам, ногам, груди и спине.

Отправляясь в бой, воин набрасывал на шею своего скакуна петлю веревки, а свободный конец засовывал себе за пояс с правой стороны. Если он вдруг падал на землю, то мог остановить коня, схватив веревку, пока она разматывалась. Сиу Белый Бык весело смеялся над картинами белых художников, на которых индейцы сиу скакали, а концы веревок волочились за ними по земле. По его словам, они никогда не поступали так ни на охоте, ни в бою, поскольку это было слишком опасно. Веревка могла за что-нибудь зацепиться, или на нее могла наступить лошадь соплеменника или противника.

Эмоции перед боем достигали высшего накала. Иногда молодые воины, желая добиться престижа, не дожидались окончания ритуалов, скрытно уходили от основного отряда и атаковали врага самостоятельно, тем самым раскрывая свое присутствие.

Если разведчики крупного военного отряда обнаруживали кочующий лагерь либо отряд краснокожих или бледнолицых врагов и силы противника были меньше или хотя бы равны, воины устраивали на их пути засаду и неожиданно нападали. Такая тактика редко срабатывала, потому что в отряде всегда находился какой-нибудь юный смельчак, намеревавшийся показать перед соплеменниками свою удаль и первым посчитать «ку» или убить противника. В то время как более опытные воины ожидали, пока враги подойдут ближе, зачастую сдерживаемые членами одного из воинских обществ, юнец ударял пятками по бокам своего коня и с гиканьем мчался навстречу врагам, выдавая тем самым присутствие своего отряда. Все белые современники, сражавшиеся с индейцами, особо отмечали, что наиболее отчаянными воинами среди них были именно юнцы.

^{Когда сиу встречаются с черноногими. Худ. Ч. Расселл}

Когда разведчик сообщал о приближении врагов, предводитель оповещал об этом своих людей и рассказывал о намерении атаковать их из засады. Затем разведчики отправлялись наблюдать за передвижением противника, а воины, в зависимости от типа местности, укрывались за холмом, в овраге или в лесочке и начинали готовиться к битве. После того как все должным образом одевались, раскрашивались и проверяли оружие, а необходимые церемонии были закончены, все садились на лошадей (если отряд был конным. — Авт.) и ждали удобного для нападения момента. Если какой-либо несдержанный смельчак выдавал засаду, остальные воины отряда не теряли времени и скакали вслед за ним. В случае нападения на кочующую общину ее воины старались сдержать натиск налетевших противников, давая женщинам и детям возможность бежать. Вражеский военный отряд, в составе которого было достаточное количество воинов, мог принять бой. Если же отряд был маленьким, воины часто старались бежать, а если это не удавалось, найти место, где можно было бы закрепиться и отбить атаку.

Не рискуя нападать на сильного противника влобовую, понимая, что потери будут слишком велики, индейцы порой пытались выманить часть врагов и разделаться с ними подальше от их основных сил в удобном для себя месте. Одной из стандартных тактик выманивания у индейцев Равнин была атака небольшим отрядом воинов, в расчете на то, что враги погонятся за ними и попадут в заранее подготовленную ловушку. Они также могли ворваться в лагерь и угнать часть табуна. Обычно такой отряд насчитывал 10–20 воинов — количество, достаточное для того, чтобы враги поверили, что это отдельный самостоятельный отряд. Практически всегда он состоял из молодых и честолюбивых воинов, что удовлетворяло всех. Это позволяло рвущейся в бой молодежи совершить атаку первыми, что они наверняка постарались бы сделать в любом случае, несмотря на сдерживающие указания более опытных бойцов и предводителей, чем заранее бы выдали засаду. А старшему поколению давало шанс также поучаствовать в полноценном сражении, после того как молодые приведут за собой взбешенных врагов. Сиу говорили, что существовала некоторая ревность между начинающими и опытными воинами. Возможно, что данная тактика как раз и произошла от желания опытных людей обратить в свою пользу безудержную смелость молодого поколения. Кроме того, поскольку засаду устраивали в одной-трех милях от вражеского лагеря или укрепления, лошади преследователей за время погони уставали, и впоследствии бойцы на свежих скакунах легко нагоняли их. Но даже при такой тактике горячие воины, оставшиеся в засаде, часто не выдерживали и преждевременно атаковали, срывая весь замысел.

Иногда, чтобы заманить врага, противники имитировали бизонов. Верховный вождь кайна Красная Ворона рассказывал о такой уловке: «Зная, что, увидев наш огромный отряд, кри побегут, мы укрылись в низине, а несколько наших воинов вывернули бизоньи накидки мехом наружу, пошли на ближайший холм и начали имитировать бизонов. Уловка сработала, и приблизившиеся кри очутились в ловушке». Свидетелем эффективности этого метода стал Джордж Кэтлин во время своего пребывания в поселении манданов. Голодные индейцы уже несколько дней исполняли специальную пляску, призванную при помощи магических сил привлечь к деревне стада бизонов. Пляска не должна была прерываться, пока не появятся бизоны. Иногда она продолжалась две-три недели, но, по сведениям Кэтлина, всегда приносила удачу. На холмах вокруг поселения стояли дозорные, которые при появлении животных должны были подать сигнал соплеменникам. И вот утром четвертого дня дозорные сообщили, что вдали замечено стадо бизонов. Барабаны смолкли, «каждое сердце забилось от радости, а глаза наполнились слезами утешения». Молодые охотники поскакали туда, куда указывали дозорные. Прошло некоторое время, и неожиданно среди всеобщего веселья раздались пронзительные крики. Женщины и дети взобрались на крыши земляных домов и увидели двух скачущих назад охотников. Из лощины выскочил еще один, а затем появились другие, яростно настегивающие своих коней. Вскоре охотники оказались в поселении, и их вид говорил сам за себя — грудь одного была покрыта кровью, другой сжимал в руке свежий скальп, третий выбросил оружие, положившись на быстроту своего скакуна… Еще недавно счастливые жители деревни теперь плакали и стенали. Ночью разведчик сиу подобрался к селению манданов и увидел, что те пляшут, призывая бизонов. Утром около 10 воинов сиу накинули на себя шкуры и на вершине отдаленного холма начали имитировать бизонов так, чтобы их заметили дозорные манданов, что и произошло. Когда охотники приблизились к ним на полмили, «бизоны» скрылись за холмом. Через некоторое время из небольшой лощины выскочило полсотни сиу, а когда манданы повернули, с другой стороны холма появился еще больший отряд врагов. В тот день сиу улыбнулась удача. Их уловка сработала, они преследовали охотников на протяжении нескольких миль и сумели убить около 10 из них.

Старожилы рассказывали, что порой индейцы, пытаясь незаметно приблизиться к белым путникам на открытой равнине, свешивались сбоку своих лошадей, чтобы издали они были похожи на диких мустангов. Оказавшись недалеко от своих жертв, воины неожиданно с гиканьем атаковали несчастных и убивали их.

^{Воин хидатса из общества Не Бегущих в Бою. Худ. К. Бодмер.}

И хотя на практике воины Равнин использовали довольно ограниченное количество возможных уловок, нельзя сказать, что они не учились ничему новому. Так, во время одной из битв, произошедшей в 1864 г., имевший солдатский горн индеец путал белых вояк, отвечая на сигналы солдата-горниста противоположными сигналами — на сигнал «наступление» он давал сигнал «отступление», а на «отступление» — «наступление».

На вражеские лагеря индейцы обычно нападали на рассвете, хотя черноногие и сиу часто обстреливали стоянки трапперов и путешественников по ночам. Пауни рассказывали, что сиу обычно нападали на их поселения по утрам, перед этим подавали друг другу сигналы, подражая воронам. Старик, юность которого прошла в Небраске, говорил, что если он ехал и неожиданно слышал звук, похожий на крик вороны, то «знал, что сейчас подвергнется нападению». Ворона — единственная птица на Равнинах, чей голос похож на человеческий, и так же хорошо, как человеческий, слышен на расстоянии. Пауни прежних лет говорили: «Когда ты слышишь голос вороны, остановись и внимательно осмотрись. Возможно, это совсем не ворона». По словам шайенов, ассинибойны в ранние времена часто нападали на их лагеря по ночам. Они носили рожки, сделанные из полых стеблей какого-то растения, звуки которых напоминали весенний зов быков-бизонов. Приближаясь к чужому лагерю, они дули в эти рожки, их враги думали, что это бизоны и не беспокоились, а ассинибойны нападали. Черноногие говорили, что равнинные кри имели обычай, приближаясь к лагерю противника, переговариваться в ночи воем койота, но, по словам Хвоста Ласки, многие кайна умели отличить имитацию воя койота от настоящего воя. Сиу утверждали, что кроу перед нападением или проникновением во вражеский лагерь подавали друг другу сигналы криком совы. Команчи никогда не нападали в темноте, не устраивали набегов, если рога полумесяца были повернуты вверх или была вероятность дождя, после которого их следы четко видны на сырой земле. Излюбленным временем для нападения был период полнолуния. Они наносили быстрые удары при лунном свете или налетали на изолированные поселения среди дня, если обстановка была благоприятной. Тогда они убивали или захватывали в плен людей и угоняли скот и лошадей в свой временный лагерь. При этом команчам, разумеется, приходилось сражаться с противником. План нападения составлял вождь, но в бою каждый воин действовал так, как подсказывал ему его опыт. Первое, что обычно делали краснокожие, нападая на вражеский лагерь, это либо пытались отрезать противника от табуна, лишив его мобильности; либо мчались сквозь спящий лагерь, стреляя по палаткам и выскакивающим из них людям, стараясь при этом угнать всех привязанных у палаток и находившихся в загонах лошадей. Привязанные лошади пугались неожиданного шума, вырывали веревки и скакали следом за всадниками. После этого команчам было проще справиться с противниками.

Практичный Вильям Гамилтон вывел довольно верную формулу, которую следовало использовать в боях с индейцами: «Убивая вождя, вы выигрываете сражение». Берландиер писал: «По их (индейцев. — Авт.) разумению, атаковать врага при свете дня, когда он настороже, — чистое безумие. Они считают, что жизнь одного из их людей стоит сотни врагов, и потому наиболее выдающаяся победа воспринимается как поражение, если при этом пролита кровь соплеменников». Как правило, когда в бою убивали одного или нескольких влиятельных людей, краснокожие прекращали драться и уходили. Опознать наиболее опасных воинов было достаточно легко по одежде и знакам отличия, но, поскольку все они были очень опытными бойцами, убить их было совсем не просто. Если же индейцы защищали своих женщин и детей, этот метод вообще не срабатывал.

^{Военная рубаха гровантров}

Тиравахат-веситава, индеец пауни, говорил, что его соплеменники имели два выражения, относящихся к тактике ведения боя: 1. Скирикикурури, или Подобные Волкам, описывало воинов, умевших укрываться на местности, где, казалось бы, совсем негде было спрятаться; 2. Тирарриривисисат, или Они Идут Бок о Бок (сражаться), применялось для описания боевого формирования, используемого пауни. Оно представляло собой шеренгу воинов, стоявших плечом к плечу лицом к врагу. Наступая, они передвигались боком, чтобы подставлять врагу меньшую поверхность своего тела. В шеренге воины стояли согласно принадлежности к тому или иному военному обществу. Члены каждого общества вставали рядом друг с другом. Каждая такая группа состояла из 10–20 человек и располагалась метрах в трех от другой. Воины каждой группы держали эмблемы своего общества, например копье с различными перьями, прикрепленными к древку. Правда, раскраска у каждого воина была своя, индивидуальная. Джордж Белден, присоединившийся к отряду сиу в набеге на пауни, подтверждает эту формацию — пауни «развернулись в длинную линию и, приближаясь, начали битву, выпуская в нас тучи стрел». Затем, «пока одна группа пауни продолжала сражаться с нами по фронту, другая скрытно спустилась вниз по реке, переправилась через нее и зашла в тыл моим воинам». Сиу потерпели поражение и отступили.

В крупных сражениях у пауни руководство брал на себя вождь общины или селения. Вскочив на лошадь, он выбирал в стороне удобную позицию, откуда мог наблюдать и управлять действиями. Разведчики сообщали ему о местонахождении врагов или откуда они идут. Сведения передавались группам воинов, собравшимся в соответствии с принадлежностью к тому или иному воинскому обществу. Вождь также следил за фланговыми перемещениями врагов и в случае опасности предупреждал сражающихся воинов. Каждой из групп мог командовать какой-либо из великих воинов, хотя в зависимости от обстоятельств всякий боец мог принимать решения и действовать самостоятельно. Среди сообщений белых современников встречаются упоминания о подобной практике руководства битвой и среди других племен, но все же обычно централизованного управления не было. И хотя вожди и лидеры выкрикивали свои рекомендации, они не были приказами в строгом смысле этого слова, и, выполнять их или нет, каждый боец решал для себя сам.

В каждом отряде всегда существовало два типа воинов, чьи обязательства и действия различались. Обычными воинами считались все мужчины, способные держать в руках оружие. Если ситуация становилась крайне опасной или отряд отступал, они могли бежать, не опасаясь навлечь на себя позор. Их действия подвергались насмешкам соплеменников только в том случае, если они проявляли трусость или позволяли застигнуть себя врасплох. Вторую группу составляли воины, давшие обет никогда не отступать перед врагом. Эти храбрецы сражались до смерти, даже если враги во много раз превосходили их численно.

По утверждению Декоста Смита, во время пеших атак индейцы часто бежали на врага, высоко прыгая из стороны в сторону, чтобы в них тяжелее было попасть. Эдвин Дениг также сообщал, что в бою каждый воин пытался укрыться за каким-либо деревом, кустом или валуном, но, если таковых не было, он постоянно прыгал из стороны в сторону, ни секунды не оставаясь на месте. Один пауни так описал поведение своих воинов во время нападения большого отряда сиу в 1873 г. Враги атаковали, а «наши воины перекатывались, вскакивали, падали на землю, зигзагообразно перебегали с места на место, все время стреляя (во врагов. — Авт.). Когда пыль рассеялась, наши воины все еще стояли на своих позициях». Подбираясь к занявшим хорошую позицию врагам, воин старался укрываться от вражеских пуль. Коминакус, предводитель кри, во время боя с черноногими даже использовал для этого тело погибшего вождя союзных ассинибойнов. Он прикрывался им как щитом, пока пули вонзались в мертвеца, не причиняя вреда ему самому. Чтобы подкрасться незаметно, воины укрывались в густой траве, за валунами и деревьями либо пробирались по оврагам и расщелинам. Если спрятаться было негде, а трава была невысокой, воины шайенов, ассинибойнов и других племен закрепляли на голове пучки травы.

^{Сидящий Бык, вождь хункпапа-сиу}

Когда сталкивались две крупные силы, индейцы вытягивались в боевой порядок — растянутую цепь воинов, состоящую из различных групп, каждая из которых собиралась около своего предводителя. Тем не менее эти группы образовывали единый фронт. Они могли атаковать все вместе или по отдельности. Интересно отметить, что индейскую атаку обычно вел тот, чья лошадь была самой быстрой и у кого при этом хватало храбрости и безрассудства первым оказаться перед врагами. Обе стороны распевали военные песни и осыпали друг друга ругательствами. Лобовые атаки использовались индейцами Великих Равнин крайне редко. Они скорее уходили от боя с противником, даже если значительно превосходили его по численности, но могли при этом потерять много своих воинов. Лишь в редких случаях, когда безумная ярость обуревала их, они решались на лобовую атаку. В этом случае индейцы всей массой кидались на врага, но, если огонь противника был яростным, они отступали, чтобы перегруппироваться и атаковать вновь. Последующие атаки уже, как правило, были менее безрассудными. Иногда линия атакующих всадников растягивалась на достаточно большое расстояние. Священник Менгарини, весной 1846 г. ставший свидетелем крупного сражения между черноногими и плоскоголовыми, писал: «Стрельба уже началась с обеих сторон, и вся равнина была покрыта всадниками, старающимися убить кого-нибудь из врагов. Индейская битва состоит из бесчисленного числа одиночных схваток. У них не существует званий, батальонов или объединенных действий. „Каждый за себя!“ — вот их основной принцип, и победа зависит от персональной храбрости и искусства верховой езды». В схватке конного воина с пешим первый зачастую пытался сбить врага с ног, направив на него своего скакуна, и затоптать копытами до смерти. Два вождя гровантров — Большая Дорога и Волчья Шкура Вокруг Его Шеи — были известны тем, что убивали своих врагов именно таким способом. Подобный поступок причислялся к подвигам. Следовавшие за всадником воины считали на сбитом враге «ку». В схватке двух конных, сбив врага с лошади дубинкой или копьем, индейцы часто спрыгивали с коня, чтобы прикончить врага или вступить с ним в рукопашную схватку. Для рукопашной с пешим противником часто спешивались кроу, сиу и шайены. На вопрос, почему индейцы так много внимания уделяли рукопашным схваткам, в достатке имея оружие, способное убить врага на расстоянии, один из черноногих ответил: «Мужчина добивается славы храброго воина, убивая врага в рукопашной, когда каждый может увидеть его действия».

^{Бывшие враги пауни и сиу на шоу Баффало Билла Коди}

Если сходились два больших, но равных по силе лагеря или отряда и обе стороны имели время подготовиться, сражения, как правило, не были кровопролитными. Если же нападение было неожиданным или противник значительно превосходил по численности или в вооружении, бой превращался в резню. Однако если слабейшая сторона оказывала отчаянное сопротивление или у нападавших погибали известные воины, то противники расходились и более друг друга не тревожили, оплакивая павших соплеменников. При равных условиях кто-нибудь из воинов обычно скакал на коне взад-вперед вдоль линии противника, вызывая на себя огонь и показывая свою доблесть. Он решал сразу две задачи. Во-первых, сокращал запас боеприпасов противника. Во-вторых, ружья от долгой стрельбы перегревались, выстрелы становились менее меткими, оружие порой заклинивало. Если такого воина убивали, о нем слагали песни и долго вспоминали его смелое деяние. Если под воином, в одиночку поскакавшим к вражеской линии, подстреливали лошадь, он старался бегством вернуться к своим, не пытаясь далее продолжать атаку. Так было заведено у всех племен, и автору не удалось найти ни одного свидетельства, когда бы воин поступил иначе. Бегство от врага в этой ситуации не считалось позорным. Единственное, что он обязательно должен был сделать, это снять с убитой лошади уздечку. Важна была не уздечка — важно было показать свою храбрость и хладнокровие. Известны случаи, когда воины снимали уздечку и медленным шагом, не пригибаясь, под градом вражеских пуль спокойно уходили в сторону своих рядов. Этот поступок был очень смелым, но нередко приводил к гибели храбреца. К убитому мчались враги, чтобы посчитать «ку» и скальпировать, а сородичи старались защитить тело. Самые серьезные схватки разворачивались именно вокруг тел убитых и раненых.

^{Нападение на караван. Худ. Ч. Расселл}

У команчей и многих других равнинников основной тактикой был внезапный яростный натиск, сопровождаемый леденящим кровь сверхъестественным боевым кличем. Они избегали открытого боя, когда им противостояли равные или превосходящие силы противника, предпочитая внезапно атаковать небольшие отряды. Если враг не был захвачен врасплох и не бежал, а, напротив, твердо стоял на месте, клиновидная масса команчей быстро изменяла свой боевой порядок. Как и все индейцы Равнин, они кружили вокруг врага, охватывая его кольцом в один или более рядов воинов. Кольцо сжималось все туже и туже. Воин, достигший ближайшей к неприятелю точки, соскальзывал с седла и, укрывшись за конской шеей, посылал во врага свои стрелы. Если коня убивали, воин почти всегда падал на землю на ноги и продолжал стрелять, прикрываясь щитом. Такая тактика не только мешала врагам целиться, но и давала команчам возможность перезаряжать ружья вне круга — в безопасности от вражеского огня. Они могли вынудить противников преждевременно разрядить свои ружья, и в этот момент стремительно атаковали их. В этом случае лук ничуть не уступал мушкету. Мушкет бил дальше, но медленнее перезаряжался, особенно на скаку. Лишь револьверы позволили белым обрести превосходство в боях подобного рода. Участник карательной экспедиции против команчей так описывал атаку квахади-команчей на части 4‑го кавалерийского полка, произошедшую 10 октября 1871 г. у устья каньона Бланко: «Их тактику под огнем трудно описать… Их стремительный натиск в V‑образном строю, последующее развертывание веером перед фронтом, когда оба их крыла сливались в единую волнистую линию кружащихся, как в водовороте, всадников, все быстрее несущихся по кругу направо и налево и столь же мгновенно собирающихся в единую массу, не сбиваясь при этом в беспорядочное стадо; их непостижимые маневры, когда они вновь рассыпались, время от времени выстраиваясь веером или же распадаясь на два крыла, — все более и более вводило в замешательство наших ветеранов Гражданской войны, которые никогда не сталкивались с подобными тактическими маневрами и со столь гибкой и подвижной линией стрелков. Команды были едва слышны, и, чтобы перекрыть визг, приходилось орать во всю глотку».

^{Схватка индейцев с кавалеристами. Худ. Ч. Шрейвогель}

Если нападение производилось на пересеченной местности, среди деревьев, скал и расщелин, тактика бывала иной. Часто лошадей оставляли в безопасном месте и добирались до врага по двое на одном коне. Когда скачка по кругу достигала критической точки, лучшие воины соскальзывали с коней, стараясь остаться незамеченными врагом, чье внимание было отвлечено. Всадники продолжали отвлекать врагов, а спешившиеся воины скрытно подбирались к их позициям, готовясь нанести смертельный удар. Лейтенант Джордж Петтис так описал конную атаку кайовов: «Многие враги действовали как передовые пешие бойцы, спешившись и укрываясь в высокой траве, задавая нам жару своей меткой стрельбой, тогда как основная их часть — конных, разодетых в военные одежды краснокожих, постоянно атаковала вдоль нашей линии, мчась в двухстах ярдах справа налево и наоборот, вопя, как демоны, и стреляя в нас из-под шей своих скакунов».

По-иному индейцы действовали в долинах рек, поросших кустарниками и чахлыми деревцами, где низкие, но крутые берега извилистого потока давали укрытие. В таких местах невозможно было обнаружить краснокожего до тех пор, пока не звенела спускаемая тетива или не раздавался свист стрелы. Они также зачастую шли на всевозможные хитрости, чтобы нанести противнику урон, не подставляя себя под пули. Петтис сообщал: «Индейцы (кайовы и команчи. — Авт.) подожгли высокую сухую траву, вынудив нас отойти к подножию холмов. Скача позади стены огня, распространявшегося в нашу сторону, они периодически, скрытые дымом, оказывались всего в нескольких ярдах от нашей колонны, обстреливали нас из ружей, после чего благополучно мчались прочь, оказываясь на безопасном расстоянии прежде, чем солдаты могли их обнаружить».

^{Жестокая битва. Худ. Ч. Расселл}

Если один из воинов в бою попадал в опасное положение (был ранен, сбит с коня или окружен врагами), соплеменники старались выручить его, рискуя собственной жизнью. Шайен Пятнистый Хвост так наставлял своего сына перед боем: «Проявляй сострадание ко всем. Если увидишь, что кто-то попал в положение, из которого не может спастись, помоги, если сможешь. Если сам попадешь в такую ситуацию, оставайся хладнокровным, пытайся стрелять и защитить себя. Только так человек становится великим. Если ты должен погибнуть, враги скажут, что сражались с очень смелым человеком и что им было тяжело убить тебя».

Как правило, данная ситуация возникала, когда под воином убивали лошадь и он оказывался в гуще врагов. Известно много случаев, когда кто-нибудь бросался вперед, пытаясь вывезти с поля боя находившегося на грани гибели товарища. Осенью 1876 г. отряд солдат и индейских скаутов атаковал поселение враждебных племен в каньоне гор Бигхорн. Лошадь скаута по имени Три Медведя понесла и, будучи очень быстрой, вырвалась вперед. Несчастный краснокожий очутился в самом центре селения, где со всех сторон свистели пули. Враги отчаянно сопротивлялись, пытаясь защитить свои семьи, и Трех Медведей вскоре ожидала верная смерть, если бы не скаут по имени Перо на Голове. Увидев, в какое незавидное положение попал его друг, он помчался за ним, отчаянно настегивая своего скакуна и свешиваясь то с одного, то с другого его бока. Вскоре Перо на Голове оказался в центре селения, посадил друга за собой на спину коня и ускакал прочь под градом вражеских пуль и стрел. Самое любопытное, что Перо на Голове никогда не хвалился этим поступком, считая, что не совершил ничего особенного. Но Три Медведя был настолько восхищен его действиями, что не упускал возможности отблагодарить и рассказать другим о его храбрости.

Бой между крупными силами мог продолжаться весь день. За это время уставали не только люди, но и лошади. Зачастую бывало, что во время боевых действий лошадь вставала и отказывалась двигаться, несмотря на все усилия всадника. Если бой длился долго и не приносил никаких результатов, краснокожие могли обратиться к противнику с предложением устроить передышку. Один из белых первопроходцев вспоминал, как во время сражения индейцы подали одеялом сигнал перемирия, а затем предложили устроить небольшой перерыв. «Мы были совсем не прочь, — вспоминал он, — надеясь, что краснокожие через некоторое время просто уберутся, оставив нас в покое. Я приказал своим парням согласиться с их условиями и вскоре увидел темные тени, оттаскивающие тела убитых и раненых, лежавших перед домом. Я крикнул им, чтобы они дали знать, когда будут готовы, а то нам очень не терпится хорошенько поразмяться и мы хотим, чтобы они поспешили. В ответ они обещали подать знак».

Если ни одна из сторон не одерживала решительной победы, кто-либо из влиятельных людей мог остановить бой, призывая: «Остановитесь! Достаточно на сегодня! Несколько наших воинов уже ранено!» К наступлению темноты все боевые действия обычно прекращались и обе стороны расходились, но иногда группы молодых воинов оставались, даже несмотря на призывы вождя уехать, и обстреливали противника до тех пор, пока не заканчивались патроны. Но порой племена в ярости сходились в многодневных побоищах, не жалея ни себя, ни врагов, и потери с обеих сторон были очень серьезными.

Эмоциональное напряжение воина во время боя было на пределе. Один из наиболее влиятельных вождей команчей Маленький Медведь отличался тем, что никогда не смеялся, кроме как во время боя. Другой известный вождь этого племени — Спина Лошади, отличный боец, сражавшийся во многих битвах, заработал настолько серьезные проблемы с сердцем, что, приходя в бою в бешенство, становился абсолютно недееспособным. Когда сражение принимало отчаянный характер, некоторые команчи спешивались и сбрасывали мокасины в знак своей решимости более не отступать. Отказываясь от сдачи в плен, если не было надежды на спасение, команч сражался, пока хватало сил.

^{Лук. Северные равнины}

Индейцы никогда не понимали, как можно приносить в жертву несколько десятков воинов ради удовлетворения своего тщеславия и сиюминутной победы над врагом. Если не получалось одолеть противника сегодня, его можно было без проблем неожиданно захватить врасплох позже, не потеряв в бою ни одного из своих соплеменников. Поэтому и вели они бой в манере партизанской войны, которая не подразумевала перемещений строем, лобовых атак и т. п. Еще вождь сиу Сидящий Бык говорил: «Бледнолицые солдаты не знают, как воевать. Они словно неживые. Солдаты стоят не двигаясь или бегут по прямой, а потому их легко подстрелить. Они не думают о своем спасении. И еще, у них, по-моему, нет сердца. Когда погибает индеец, его друзья плачут, а иногда даже останавливают бой. Но когда убивают белого солдата, никто не плачет, никого это не заботит, они продолжают стрелять, оставляя его валяться там, где он упал. Иногда они даже уходят, бросая своих раненых».

^{Военный свисток сиу}

Подполковник Дон Франсиско Руис, много лет проживший среди команчей, рассказывал, что в бою команчи подчинялись приказам своего вождя, который отдавал их при помощи военного свистка. Другие применяли флейты, на которых играли различные сигналы, например отступление или атаку. Но каждый воин был волен действовать самостоятельно. Военные свистки в боях использовали представители всех племен. Его носили на шнурке на шее и, как правило, делали из кости крыла орла или песчаного журавля. Кость обрезали с двух сторон, близко к одному краю просверливали дырку, а с другой отверстие заклеивали сосновой смолой. Обычно на него наносили зигзагообразную красную линию, символизировавшую силы Грома, и прикрепляли к нему желтые перья дрозда — создания, ассоциировавшегося у них с Громовой Птицей. К нему также могли прикрепить пуховое перо орла. Пронзительный свист, раздававшийся, когда предводитель дул в военный свисток, символизировал крик орла. Несмотря на шум боя, его хорошо было слышно на достаточно большом расстоянии. В бою звуками свистка не только подавали различные команды, но и призывали Высшие Силы помочь одолеть врагов и защитить. Сиу по имени Джон Тупой Рог так объяснял воздействие его звуков на врага: «Если тебя атакуют, возьми свисток из орлиной кости и подуй в него. Его звук приведет врагов в замешательство, и их будет легко победить».

^{Головной убор со шлейфом. Северные шайены. Ок. 1860–1865 гг.}

В документах и воспоминаниях евро-американцев XIX в. относительно дисциплины и централизованного руководства битвой у индейцев приходится сталкиваться с двумя абсолютно противоположными точками зрения. Одни утверждают, что боем руководил тот или иной предводитель, другие (большинство), напротив, описывают полное отсутствие дисциплины среди краснокожих. В последующих исторических и этнографических исследованиях авторы, как правило, склоняются к последней точке зрения. И действительно, поверхностный взгляд показывает, что во время боя индеец самостоятельно решал, как ему действовать, когда и кого атаковать, а когда выходить из боя. Если он уставал или начинал испытывать чувство голода, то мог отъехать на безопасное расстояние и перекусить. Если сражение было крупным, индейцы обычно действовали отдельными группами, объединявшими друзей и родственников под началом наиболее влиятельного бойца. Эти группы могли действовать совместно или порознь, и любой из воинов во время боя мог легко переходить из одной группы в другую. Даже к месту предстоящего сражения, в случае обнаружения врагов, они часто прибывали не единой, управляемой кем-то силой, а отдельными группами — первыми были те, кто раньше успевал подготовиться.

^{Головной убор кроу. Ок. 1860 г.}

Однако на основании длительных изысканий автор с уверенностью может утверждать, что каждый воин действовал в бою в определенных, известных каждому соплеменнику рамках, позволяющих им прогнозировать поведение друг друга. Кроме того, набор стратегических и тактических мероприятий был невелик, и каждый боец знал их еще с детских военизированных игр. И если эти действия не подпадали под понятие дисциплины, принятое в американских войсках, это не может служить доказательством хаотичного поведения индейских воинов и отсутствия среди них определенной согласованности. В отличие от солдат, индеец с ранних лет приучался к военному делу. Он знал, как наиболее рационально поступать в той или иной боевой ситуации, и для него не было секретом, как поведут себя в ней его товарищи. Недаром, указывая на отсутствие среди краснокожих дисциплины, современники зачастую при этом косвенно отмечали великолепную слаженность их действий. И если они не подпадали под общепринятые в американской армии понятия о воинской дисциплине, это не мешало индейцам наносить поражения выпускникам Вест-Пойнта и удачливым полководцам времен Гражданской войны. Ричард Додж скромно попытался извиниться за частую несостоятельность американских войск в боях с недисциплинированными краснокожими дикарями: «Реальная сила тысячи мужчин совершенно не зависит от того, дисциплинированны они или нет. Результатом дисциплины и строевой подготовки является простая сосредоточенность, делающая толпу механизмом, способным по воле одного направить свою мощь в определенном направлении или выполнить задачу до конца». При этом он не скрывал, что «индеец превосходит его (солдата) во всех боевых качествах, за исключением дисциплины и необузданной храбрости». По поводу воинских качеств индейцев многие боевые офицеры отзывались с нескрываемым восхищением. Майор Канадской конной полиции Дж. М. Уолш, хорошо познакомившийся с бежавшими в Канаду сиу, говорил полковнику Нельсону Майлзу, что видел лучшие английские подразделения кавалерии, но не думает, что они смогли бы сравниться с сиу в искусстве верховой езды и стрельбы. Другой действующий офицер времен войн с индейцами сказал: «Дайте мне возможность привить дисциплину и научить подчиняться приказам таких рекрутов, как индейские юноши, и я легко смогу победить равное число солдат любой кавалерии в мире». Показательные битвы и редкие случаи, когда евро-американцам удавалось стать свидетелями отработки военных действий индейскими отрядами, безусловно, свидетельствуют об умении краснокожих воинов атаковать и перемещаться на поле боя не менее, а зачастую и более слаженно, чем это получалось у американских кавалеристов. А потому утверждения многочисленных исследователей о несогласованности действий индейских сил на поле боя и отсутствии понятия о дисциплине могут вызывать лишь недоумение. Еще Джеймс Томас в начале XIX в. сообщал: «Индейцы посвящают много времени военной подготовке и учебным сражениям. Их искусство и дисциплина заставила бы наших драгун покраснеть от стыда. Они быстро и в превосходном порядке передвигаются, атакуют и отступают. Их искусство верховой езды поистине удивительно, и я думаю, что их не смогут превзойти в этом даже казаки и мамелюки».

В столкновениях между белыми людьми и индейцами осталось много воспоминаний их непосредственных участников с обеих сторон. И здесь необходимо отметить различие, существующее в рассказах враждующих сторон, которое чрезвычайно важно для понимания достоверности тех далеких событий. Интерес к индейским воспоминаниям начал проявляться у американских исследователей на рубеже XIX–XX веков, когда еще были живы многие из стариков, участников войн на Великих Равнинах. Индейцы обычно простодушно рассказывали о своих действиях в тех или иных боях, ничего не приукрашивая и не выдумывая, окруженные седовласыми соратниками, которые иногда поправляли их, если они что-либо забывали, и внимательно следили за тем, чтобы рассказ был правдивым. Краснокожий мог умолчать об убийстве белого человека, не очень доверяя бледнолицым слушателям, опасаясь запоздалого наказания. Справедливости ради стоит отметить, что и среди них встречались люди, готовые за доллар-другой рассказать именно то, что хотел услышать белый человек. Так, младший вождь шайенов Две Луны стал едва ли не главным действующим лицом битвы на Литтл-Бигхорн, руководящим и направляющим «главнокомандующим» всех шайенов. Его соплеменники потом долго смеялись над доверчивыми белыми слушателями, так как впервые узнали о своем «герое» вместе с ними. Но таких весельчаков среди индейцев было очень мало, поскольку им с детства внушали, что бахвалиться лживыми заслугами постыдно. Однако до сегодняшнего дня многочисленные исторические издания причисляют Две Луны к руководителям той битвы.

Воспоминания белых участников, напротив, за редким исключением изобилуют небылицами и преувеличениями. Там, где с индейской стороны выступало не более пятисот воинов, их потери порой достигали полутора тысяч! Помимо невероятного собственного героизма, индейцам приписывались совершенно не свойственные им манера ведения боя, тактика и стратегия. Как вежливо упомянул об одном из подобных примеров боевой офицер Юджин Уэйр, «о событиях того боя ходит много странных историй».

^{При нападении на караваны была очень важна внезапность, чтобы переселенцы не успели поставить фургоны в защитный круг. Худ. Ч. Расселл}

В середине XIX в. Рэндолф Мэрси написал несколько книг, одна из которых, названная «Путешественник по Равнинам: путеводитель для сухопутных экспедиций», изданная в 1859 г., являла собой великолепную, чрезвычайно подробную работу, описывающую решение всевозможных проблем, способных возникнуть у переселенцев на Запад. В ней он давал следующие рекомендации о том, как вести себя с индейцами: «Приближаясь к незнакомцам, равнинные индейцы пускают своих коней в галоп, и люди, не знакомые с их манерами, могут воспринять это как свидетельство враждебности. Но это их обычай в обращении и с друзьями, и с врагами и не должен служить для необоснованной тревоги. Когда замечена скачущая таким образом группа краснокожих и они приблизились достаточно для того, чтобы разглядеть подаваемые сигналы, все, что необходимо… это поднять правую руку ладонью вперед и несколько раз двинуть ей вперед-назад. Все они понимают это как призыв остановиться и, если они не имеют враждебных намерений, сразу же выполнят его. После этого правая рука поднимается вновь и медленно двигается вправо-влево, что означает: „Я не знаю вас. Кто вы?“ На языке жестов они дадут знать, к какому племени принадлежат. Если вы их не понимаете, можно спросить, друзья они или враги, подняв обе руки сжатыми, как в рукопожатии, или сцепив оба указательных пальца. Если они настроены дружественно, то ответят тем же сигналом, если нет, то не остановят своих скакунов или сделают жест, означающий „злость“. Небольшая по численности группа белых людей, путешествующих по Равнинам, не должна позволять приближаться к себе отряду незнакомых индейцев, если только не чувствует себя способной дать отпор нападению при самых невыгодных обстоятельствах. Основное правило безопасности, когда человек оказывается в прерии в одиночестве и замечает приближающуюся группу индейцев, — не позволить им подойти ближе, а если они продолжают приближаться, дать им понять, чтобы они держались подальше. Если они не послушаются, а он имеет быстрого коня, следует мчаться к ближайшему лесу. Если индейцы нагоняют, ему следует остановиться, повернуться к ним и направить ружье на ближайшего краснокожего, что зачастую обращает их в бегство. Но никогда не стоит без надобности нажимать на спусковой крючок, потому что, как только ружье будет разряжено… его единственным спасением будет быстрота его скакуна». Мэрси знал об индейском коварстве не понаслышке. В 1849 г. он выслал одного из офицеров вперед. Сам он был прикован к постели болезнью и не проследил, чтобы тот взял с собой нескольких солдат. Обнаруженные позже следы свидетельствовали о том, что к нему галопом подскакало четверо индейцев. Офицер ехал на очень быстрой лошади и мог спастись бегством, но не сделал этого. Они проехали вместе около трех миль, после чего индейцы жестоко убили его и скальпировали. Мэрси так и не смог выяснить, кто был виновен в смерти доверчивого офицера, но предположил, что тот встретился с возвращавшимися из неудачного похода молодыми воинами, которые не смогли противиться желанию захватить его скальп и лошадь.

^{Яростная битва. Худ. Ч. Шрейвогель}

^{Смертельная схватка. Худ. Ч. Шрейвогель}

Бои между индейцами и белыми переселенцами проходили по трем основным вариантам.

1. Чаще всего белые люди занимали позицию и отбивались от индейских атак. В этих случаях краснокожие обычно скакали по кругу, в центре которого располагалась группа белых мужчин и женщин, сбившихся в кучу за спешно возведенной баррикадой или поставленными в круг фургонами. Такие картины можно было наблюдать от Миссури до Орегона, Калифорнии и Санта-Фе. Целью этой индейской тактики было вынудить бледнолицых опустошить ружья, а затем, пока они их перезаряжали, броситься на них и перебить. Если местность была абсолютно ровной, без леса или нагромождения скал, защищающиеся искали лощину или хотя бы углубление в земле, дающие минимальное укрытие. Иногда, если на это было время, углубления в земле рыли ножами. Опытные белые жители Равнин — трапперы и торговцы, путешествуя небольшими группами, всегда двигались, обращая внимание на возможные пути отступления, высматривая крепкую позицию на случай внезапного нападения индейцев. Если им удавалось хорошо укрепиться, индейцы становились более осторожными, поскольку по собственному опыту знали, насколько отчаянно дерется загнанный в угол человек. Если белый человек, подвергшийся нападению индейского отряда, оказывался на равнине, где некуда было привязать лошадь, он быстро наклонял голову животного и привязывал ее к ее же передней ноге, чтобы она не смогла убежать. Одним из способов небольшой группы белых людей избавиться от наседавших краснокожих было отпустить своих лошадей. Индейцы зачастую бросались за ними, желая первыми захватить добычу. После этого воины чувствовали себя вполне удовлетворенными и, не желая рисковать своими жизнями, уезжали прочь. Если природного укрепления поблизости не было, попавшие в отчаянную ситуацию белые путешественники занимали круговую оборону и укладывали лошадей, иногда связывая им ноги, если позволяло время, и отбивались, прячась за ними. Если индейский отряд был очень большим и бой предстоял тяжелый и долгий, своих лошадей белые убивали.

^{Военная дубинка и кисет вождя сиу Сидящего Быка. Ок. 1875 г.}

2. Во втором варианте индейцы бежали, а белые их преследовали. Максимальное количество готовых к выстрелу зарядов у хорошо вооруженного евро-американца первой половины XIX в. обычно составляло не более трех: один в ружье и два в двух однозарядных пистолетах. В этом случае евро-американцы давали залп из ружей, а затем вскакивали на лошадей и бросались в погоню. Но два заряда в пистолетах кончались быстро, в то время как индеец легко мог отстреливаться из лука. Когда оружие преследователей опустошалось, индейцы часто разворачивали коней и атаковали. С появлением многозарядных ружей и револьверов ситуация несколько изменилась не в пользу краснокожих, и их потери в этом случае стали выше. Но и здесь преследование редко превращалось в резню, поскольку прицельная стрельба на полном скаку была делом весьма непростым, а индеец постоянно свешивался то с одного, то с другого бока лошади, не давая преследователю возможности хорошо прицелиться. Кроме того, индейцы часто имели более быстроногих и выносливых лошадей, чем их белые противники. Если преследователи нагоняли, краснокожие не отступали единой группой, а рассыпались.

^{Атака на караван фургонов. Худ. Ч. Расселл}

3. В третьем варианте индейцы преследовали убегающих белых. Все, кто воевал с ними, говорили о том, что это была самая опасная ситуация, где все зависело от скорости лошади. Индейцы часто имели превосходных коней и на скаку могли посылать в преследуемого одну стрелу за другой. В этом случае человек, не имея быстрой лошади, мог надеяться лишь на то, что на его пути окажется лесок, где он сможет укрыться, потому что равнинники не любили атаковать спрятавшегося в зарослях противника, разумно полагая, что потери окажутся слишком большими. Участь бледнолицего, которого настигали разъяренные индейцы, была предрешена. Его убивали, а тело зачастую уродовали и истыкали стрелами — недаром белые старожилы называли такие тела несчастных подушечками для булавок. Паническое бегство было фатальным еще и по другой причине. Поддавшись страху в тот момент, когда от него требовалось все хладнокровие и мужество, человек становился беспомощным, и его было легко убить или захватить в плен. Известен случай, когда опытный житель равнин, участник нескольких схваток с индейцами, отличный наездник и стрелок, потеряв голову во время бегства, был настигнут и застыл с пистолетом в руке, не способный к сопротивлению. Его убили несколькими выстрелами, а он даже не сделал попытки защитить себя.

^{Вождь кайовов Одинокий Волк с женой}

К середине XIX в. через Великие Равнины потянулись караваны белых переселенцев на Дальний Запад (современные штаты Невада, Калифорния, Орегон). Как правило, переселенцы очень боялись встреч с краснокожими, зачастую сильно преувеличивая опасность, о чем свидетельствуют многочисленные дневники, оставленные участниками тех сложных переходов. Не все племена, встречавшиеся на их пути, были враждебными, но порой отдельные амбициозные люди сами провоцировали нападения. В 1852 г. в одном из небольших караванов переселенцев, пересекавших прерию по пути в Калифорнию, находился некий человек, который при каждом удобном случае бахвалился, что пристрелит первого же встреченного индейца. На берегу Роухайд-Крик ему на глаза попалась девушка питахауират-пауни, и он убил ее. Соплеменники нашли тело несчастной лишь на следующий день, после чего разъяренные воины бросились в погоню, окружили караван и потребовали выдать убийцу. Струсившие белые тотчас исполнили пожелание суровых воинов и передали негодяя индейцам пауни, которые провели совет и приняли решение — каравану следовало вернуться на место преступления. Там, в присутствии дрожащих компаньонов несостоявшегося «героя», «жестокие дикари» сняли кожу с живого негодяя, после чего переселенцам разрешили продолжить путь.

Обычно, когда на равнине с белыми путешественниками встречались незнакомые индейцы и силы первых были достаточны, чтобы отбиться или дорого продать свою жизнь, краснокожие могли попытаться ограбить их «по-хорошему». Они по праву считали, что могут взимать дань с проходивших по их землям караванов переселенцев. Как правило, белые соглашались на мирное решение проблемы, разумно полагая, что индейцы могут съездить за подмогой и тогда добраться до конечного пункта им едва ли удастся. Свидетельств тому в виде свежих могил и сгоревших фургонов на их пути встречалось предостаточно. Индейцы, даже если способны были захватить всю поклажу полностью, также исходя из простой логики понимали, что лучше довольствоваться достаточным количеством подарков, что не стоило им ничего, чем захватывать караван ценой жизни воинов. Часто по обычаю индейцы приближались галопом, останавливаясь недалеко от путешественников. Возможно, этот обычай позволял им оценить численность и реакцию противника, поскольку нет сомнений, что в случае панического бегства белых людей в девяти случаях из десяти индейцы, несомненно, оставили бы свои мирные намерения на следующую встречу и попытались бы захватить добычу и пару скальпов. Обычно обе стороны приближались друг к другу с «белыми флагами», для которых могла использоваться любая белая тряпка — старая фланелевая рубашка, платок и т. п. Индейцы подъезжали и требовали дать им порох, свинец, сахар, кофе или другие подарки. Либо вперед мог выехать индейский лидер и знаками показать, что хочет провести мирные переговоры. Бывало, что лидер соскакивал с коня, клал на землю свое оружие, а уже после этого знаками давал понять, что желает переговорить с непрошеными гостями.

Путь на Запад был опасным предприятием, и угроза нападения краснокожих постоянно витала в воздухе. В 1850‑х гг. Р. Мэрси давал переселенцам следующий совет: «Пересекая земли, населяемые враждебными индейцами, вечерний марш следует продолжать еще час-два после наступления темноты, после чего необходимо свернуть в сторону. Сделать это нужно на твердой земле (чтобы оставить меньше следов. — Авт.), а затем отъехать с полмили от тропы и разбить лагерь в низине, где индейцам будет сложно выследить или заметить караван».

^{Вождь сиу Красное Облако, прославившийся в войнах с американцами}

Но какие бы меры предосторожности ни предпринимались, караваны переселенцев и обозы нередко подвергались нападениям. Основной тактикой белых людей была постановка фургонов в круг, что позволяло отразить атаку более крупных сил противника. Поскольку нападения, как правило, были неожиданными, многое зависело от того, насколько быстро белые успевали образовать из фургонов плотное кольцо. «Атакуй они (индейцы. — Авт.) до того, как мы сформировали круг, им не составило бы труда скальпировать всю нашу партию», — вспоминал один из белых первопроходцев. Поэтому при передвижении каравана по опасной территории, если позволяла местность, фургоны располагали в две линии, между которыми гнали коров и лошадей. Именно такая формация каравана позволяла быстро поставить их в круг. Быков распрягали, два передовых фургона сближали так, чтобы они касались друг друга передними колесами, а последующие фургоны передними колесами касались их задних колес и т. д., образуя из них своего рода корраль, внутрь которого помещали быков, коров и лошадей. Мужчины отстреливались либо из-за фургонов, либо занимали оборону перед ними. Если караван сопровождал эскорт солдат, они, как правило, двигались цепочкой с обеих сторон каравана, готовые отразить нападение индейских воинов.

^{Оказаться застигнутым врасплох посреди равнины было смертельно опасно}

Собираясь атаковать, индейцы старались выбрать для нападения места, где белым было бы тяжело быстро поставить фургоны в круг. Если же прямая атака каравана была слишком рискованной по причине большого количества вооруженных людей в нем или сильного эскорта солдат, индейцы могли попытаться решить свою задачу двумя путями.

1. Караван обычно растягивался, кто-то отставал, у кого-то ломалось колесо и требовалось время для починки. К «чести» белых переселенцев стоит отметить, что отставших не ждали. Если им везло, они нагоняли основную группу, когда та устраивалась на привал. Известны случаи, когда люди, отставшие со своим фургоном, терялись на бескрайней равнине. Именно отбившиеся от основного каравана становились легкой добычей для индейских воинов. Они нападали неожиданно, захватывали содержимое фургона и лошадей, а переселенцев-мужчин убивали. Женщин и детей могли оставить в живых и увезти в плен либо также убивали.

2. Во втором варианте целью враждебных индейцев становился табун лошадей, который неопытные переселенцы, успокоенные тем, что на протяжении многих дней пути они не встретили ни одного краснокожего, плохо охраняли или позволяли ему пастись слишком далеко от основного лагеря. То, что их видели индейцы, совсем не означало, что индейцев видели они. Постепенно бдительность белых людей притуплялась и они расслаблялись. Выскочившие с воплями из засады всадники обращали лошадей в паническое бегство и спустя мгновение вместе с табуном скрывались вдали. Поскольку фургоны обычно тащили волы, караван мог продолжать путь, но уже без лошадей.

^{Генерал Майлз обнаружил индейский лагерь. Худ. И. Бэкон}

Если же индейцы все же решались атаковать поставленный в круг караван фургонов, они мчались вокруг него, постепенно сжимая кольцо. При этом воины обстреливали защитников из луков и ружей. Иногда удача была на их стороне, иногда нет.

Некоторые исследователи писали, что для индейцев караваны переселенцев были легкой добычей, где риск минимален. Утверждение не совсем верно. Конечно, драться с переселенцами было проще, чем с регулярными войсками, но в караванах зачастую находилось достаточное количество хорошо вооруженных ружьями мужчин, и потери нападавших порой были значительными. Можно, без доли сомнения, утверждать, что, если бы караваны переселенцев на Запад, фургоны которых были доверху набиты всевозможным добром, действительно представлявшим для индейцев значительный интерес, были бы столь легкой добычей, как это пытаются показать некоторые авторы, ни один из них никогда бы не добрался до цели своего путешествия.

В отличие от восточных племен, индейцы Равнин крайне редко нападали на поселения или форты белых людей. Даже если внутри находилось всего несколько десятков человек и, по понятиям европейцев, поселение было плохо укреплено, краснокожие прекрасно осознавали потери, которые могли понести в результате лобовой атаки, и избегали этого. В лучшем случае они пытались выманить часть людей из укрепления и заманить их в ловушку или проникнуть внутрь под мирным предлогом, а лишь затем атаковать.

Однако иногда они все же решались на подобный шаг. Наиболее часто на поселения нападали племена Южных равнин, особенно команчи и кайовы. Но их целью в основном были мексиканские поселения, обитатели которых практически не имели оружия, и порой им приходилось отбиваться камнями. Джеймс Томас посетил Пекос в начале XIX в.: «На крышах, которые, как и повсюду в Мексике, плоские, сложены груды камней, чтобы отбиваться от (индейских. — Авт.) врагов». Такое положение сложилось в результате политики мексиканских властей, опасавшихся вспыхивавших то там, то здесь народных восстаний. Испанские, а затем и мексиканские власти запрещали торговлю оружием с индейскими племенами, обитавшими на территории Мексики. Но надо отдать должное этим хозяевам Южных равнин, они отваживались атаковать и хорошо укрепленные асьенды и пресидио, идя при этом на различные хитрости и уловки.

Очень интересный метод использовали команчи во время нападения на далекий мексиканский город, произошедшего приблизительно в 1826 г. Рейд был хорошо спланирован, и отрядом из сотни воинов руководил предводитель с великолепной репутацией. Каждый воин вел на поводу дополнительного скакуна. Целью набега было захватить город, который еще никогда не подвергался нападениям воинов Севера. Он был хорошо защищен с севера, востока и запада непроходимыми землями. Кроме того, на протяжении 50 миль с каждой из этих сторон не было воды. Лишь на юге находилась прекрасная долина. В городе жило около ста семей, богатых лошадьми и скотом. Но он был слишком силен для прямой атаки, и вождь составил хитроумный план. Во время сиесты группа его воинов атаковала табун и погнала его на запад, в сторону безводной пустыни. Сперва планировалось заманить преследователей в засаду, но они оказались слишком сильными, поэтому было решено увести их от города как можно дальше. Когда погоня удалилась, в город ворвались оставшиеся воины. Основная часть мужчин ускакала за конокрадами, и команчи собирались быстро перебить стариков и подростков, а женщин и детей увести в плен. Но женщины так боялись попасть в руки краснокожих, что начали драться всем, что попадалось под руку, — ножами, топорами и т. п. Индейцы рассказывали, что некоторые женщины хватали за ноги своих детей и крутили их над головой, словно это были деревянные дубины, не давая воинам приблизиться к себе. Команчи убили всех, кроме одного младенца, который был принят в племя и со временем стал знаменитым воином. После этого разъяренные воины подожгли город, несмотря на приказы своего вождя, убеждавшего их, что дым будет виден на много миль вокруг. Они погрузили добычу на сотню дополнительных лошадей и благополучно вернулись домой.

Индейцы практически никогда не осаждали укрепления — это не согласовалось с их тактикой ведения войны. Вокруг укрепления могли остаться несколько групп молодых воинов, искавших случая проявить себя или захватить добычу, но основной отряд обычно уходил в тот же день. Известен случай, когда кроу в течение нескольких дней держали в осаде хорошо укрепленный торговый пост, но это скорее исключение.

^{Прорыв сквозь поставленные в круг фургоны. Худ. Ч. Расселл}

Когда крупные силы индейцев сталкивались с армейскими формированиями, как и в битвах со своими краснокожими противниками, они выстраивались в линию. Воины могли атаковать все вместе или по отдельности. Лобовых атак кавалерии индейцы никогда не встречали, и та часть воинов, которая находилась на пути кавалеристов, рассыпалась и «отступала», а бойцы, находившиеся с флангов, нападали на атакующих с обеих сторон и заходили с тыла. Рассыпавшиеся воины скакали по кругу, присоединяясь к нападавшим с флангов. Если кавалеристы увлекались преследованием врагов и рассеивались по полю боя, их поражение было делом времени.

Тактика ведения боя армии США против индейцев была основана на методах, свойственных европейским армиям, и практически не приносила желаемых результатов на Равнинах. Приблизительно с 1860‑х гг. армейские чины начали перенимать тактику своих краснокожих врагов. Рэндолф Мэрси в 1850‑х отмечал: «Военная система, которой обучалась и которая практиковалась нашей армией до войны с Мексикой, была, без сомнения, эффективной и хорошо адаптированной для искусства войны среди цивилизованных народов. Эта система предназначалась для армейских операций в населенных районах с достаточным уровнем ресурсов и против врага, который был осязаем и использовал такую же систему ведения войны… Их тактики делают старую систему полностью бесполезной. Действовать против врага, который сегодня здесь, а завтра там, который сегодня увел табун мулов в верховьях реки Арканзас, а в следующий раз проявился в самом сердце населенных районов Мексики… который повсюду, не будучи при этом в каком-то конкретном месте, который собирается в момент сражения и исчезает, когда удача отворачивается от него, который оставляет своих женщин и детей далеко от театра военных действий и не имеет ни городов, ни складов, требующих защиты… не обременен обозами из фургонов или вьючных лошадей, который вступает в дело, только если это отвечает его целям, и никогда не делает этого, не имея преимущества в численности или позиции. С таким врагом учение о военной стратегии цивилизованных народов теряет свой основной смысл и редко находит применение на практике».

^{Скауты осейджи на службе армии США}

Офицеры форта Райли, который Чарльз Бойнтон посетил в 1854 г., рассказали, что солдаты, несмотря на то что вооружены револьверами, в ближнем бою уступают конным индейцам, вооруженным луками и стрелами. Очень мало кто из драгун является хорошим наездником, а их лошади плохо тренированы или, «по крайней мере, не приспособлены к индейским методам войны». Тогда как воины Равнин, «одни из лучших конников в мире, и их лошади тренированы таким образом, что складывается впечатление, будто они готовы выполнять даже мысленные желания всадника. Они управляют ими без уздечки… оставляя обе руки свободными для применения оружия». Имея такую лошадь, индеец, вооруженный луком со стрелами или копьем, сближается с драгуном на расстояние эффективного выстрела из лука, что соответствует «приблизительно 30 шагам, и быстро скачет вокруг драгуна кругами, пугая его лошадь своими воплями, что делает невозможным попасть в него из револьвера. В то же время он выпускает стрелы в человека и лошадь с такой скоростью, на которую не способен даже револьвер». При этом индеец свешивается сбоку своего скакуна, стреляя из-под его шеи, и противнику видно лишь одну его руку и ногу. Драгун же, «не способный управлять своей лошадью, напуганной воплями краснокожего и взбешенной полученными ранами, очень часто бывает бесславно убит своим энергичным и практически невидимым им врагом». Бойнтон сравнивал искусство боя индейских воинов с искусством русских казаков. По словам офицеров, артиллерия, за редким исключением, совершенно бесполезна против краснокожих бойцов, потому что они не атакуют плотной группой и при желании легко уходят за пределы досягаемости снарядов.

В этой связи интересно отметить и отношение индейцев к воинским качествам американских солдат. С одной стороны, дисциплина, лучшее вооружение и большая численность войск, безусловно, давали солдатам несомненные преимущества. С другой — ряд фактов все же свидетельствует о том, что своих индейских противников краснокожие воспринимали с большей опаской. Примечателен факт, что пауни, служившие разведчиками в американской армии, при встрече с группой враждебных индейцев часто надевали солдатские мундиры и шляпы и передвигались колонной, чтобы издали походить на белых кавалеристов. Противники хладнокровно ожидали их приближения, чтобы дать бой, но, когда хорошо вооруженные пауни подъезжали ближе и скидывали мундиры, сиу и шайены всегда обращались в бегство, не желая сражаться с ними. Подобные ситуации могут свидетельствовать лишь о том, что воины не считали равнозначными силы одинакового количества белых солдат и индейцев. Кроме того, большинство побед американской армии над «краснокожими дикарями», где потери последних были действительно серьезными, приходятся на неожиданные нападения на спящие индейские лагеря. В этих случаях гибли в основном женщины, дети и старики.

Перестрелка с большого расстояния была скучным занятием для людей, чьей основной целью в бою было ударить врага рукой или другим предметом, чтобы посчитать на нем «ку». Позднее старики говорили: «Война белых людей — это всего лишь стрельба». После Первой мировой войны некоторые ветераны сиу искали возможности вступления в старые племенные воинские институты, но старики воспротивились, заявляя, что убийства людей из ружей недостаточно для того, чтобы называться настоящим воином, — такая война просто «пустая стрельба». Безусловно, стрельба необходима, но не более. Она не могла ничего добавить к списку воинских заслуг краснокожего бойца. Кроме случаев, когда воину приходилось защищать свой лагерь, он был индифферентен к количеству убитых врагов. Стэнли Вестал отмечал, что, обсуждая разные битвы со старыми воинами сиу, ему часто приходилось слышать от них, что «в тот день ничего не произошло», и это означало, что говоривший в тот день так и не смог посчитать «ку».

Лук был основным стрелковым оружием индейцев, и, хотя некоторые воины со временем становились очень хорошими стрелками из ружей, они редко достигали в обращении с ружьем такого же мастерства, как с луком. Ричард Додж вспоминал: «Когда я впервые встретил индейцев, мало у кого из них было огнестрельное оружие, а имевшиеся ружья были самого низкого качества. Универсальным оружием был лук. Даже те, кто имел ружья, носил их, по моему мнению, скорее из-за производимого ими шума (что мы назвали бы психологическим эффектом) или потому, что оно было ценной вещицей… В моем первом бою с индейцами я был весьма удивлен, увидев, как убегающие краснокожие неизменно прихватывали с собой свои луки и стрелы, но бросали ружья. Мой проводник объяснил, что индейцам мало пользы от ружей в ближнем бою. Воин мог выпустить полный колчан стрел за время, которое уходило на то, чтобы зарядить ружье и выстрелить один раз».

Лук был мощным и опасным оружием в руках краснокожего. Современники говорили, что белый человек с трудом мог натянуть тетиву сильного индейского лука на 10 сантиметров, тогда как индеец легко натягивал его до наконечника стрелы. При этом сила луков даже внутри одного племени порой значительно разнилась. Индейцы говорили, что бывали луки, натянуть которые было под силу не каждому краснокожему. По словам сиу, хороший лук посылал стрелу в бизона так, что наконечник скрывался в теле животного, отличный лук вгонял стрелу по оперение, а великолепный лук пробивал бизона навылет. Археологические раскопки на полях сражений между краснокожими воинами и американскими солдатами подтверждают, что стрелы легко пробивали черепа.

Капитан Вильям Кларк сообщал, что индейцы метко поражали движущиеся мишени, мчась верхом на своих скакунах, превосходно рассчитывая расстояние и влияние ветра на полет стрелы. На расстоянии в 50 метров лук был очень метким оружием. По разным сведениям, индейский лук посылал стрелу приблизительно на 200–300 м, но на излете она теряла свою убойную силу. Вашингтон Ирвинг сообщал, что пауни из лука поражают цели на расстоянии в 280 м. Старики шайенов говорили, что лук был эффективным оружием на войне, убивая противников с расстояния 270–360 м.

Скорость стрельбы из лука была поразительна. Ноа Смитвик писал: «Насколько бы ни было примитивно оружие краснокожих, в скорости стрельбы оно дает им преимущество над старыми, одноствольными, заряжающимися с дула ружьями. Особенно во время атаки. Пока белый человек заряжает ружье, индеец способен выпустить дюжину стрел. А если краснокожим удается вынудить нас выстрелить всем сразу, мы оказываемся полностью в их руках». То же подтверждал Джордж Гриннел, писавший, что «стрельбу из лука могли производить очень быстро и с большой точностью. Я сам видел, как индеец взял в руку 6 стрел и выпустил их в цель гораздо быстрее и точнее, чем я мог сделать это из шестизарядного револьвера». Полковник Додж был свидетелем того, как индейцы, держа в левой руке 5–10 стрел, так быстро выпускали их из лука, что последняя стрела выстреливалась еще до того, как первая касалась земли, и делали это с такой силой, что любая из них могла убить человека, стоящего на расстоянии 30 ярдов. Юджин Уэйр, боевой офицер: «Лук со стрелами в руках индейца гораздо более опасное и эффективное оружие, чем револьвер. Несмотря на то что из револьвера можно быстро выстрелить 6 раз, после этого его невозможно перезарядить на скаку или бегу, если вас кто-то преследует. А индеец может выпустить с близкого расстояния 6 стрел так же быстро, как из револьвера, а затем так же быстро еще двадцать четыре. Поэтому, когда солдат отстреливает все свои пули, он становится добычей преследующего его индейца, вооруженного луком».

Скача на лошади, индеец часто держал одну или несколько стрел в руке, которая сжимала лук, а другой накладывал стрелу на лук и натягивал его. Кроу с детства приучали детей во время стрельбы держать в левой руке несколько стрел, чтобы повысить скорость стрельбы. Их держали наконечниками вниз, перьями вверх, чтобы острые наконечники не ранили левую руку, когда правая брала стрелы и натягивала их. Иногда дополнительные стрелы воин также держал во рту. Это было быстрее, чем вытягивать их из висящего за спиной колчана. Такой метод применяли только на войне или в опасных ситуациях. Преследуя всадника, отстреливающегося из лука, индеец старался подъехать к нему с правой стороны, потому что так тому было неудобно стрелять в преследователя.

^{Нож сиу. Ок.1890 г.}

По словам Ричарда Доджа, до широкого распространения скорострельных ружей копье было самым грозным и опасным видом индейского оружия ближнего боя, и применение его в схватке несло верную смерть противнику. Дэвид Томпсон подтверждал, что копье являлось «страшным оружием в руках решительного человека». Оно обычно использовалось конным воином, и рана, оставленная им, как правило, была смертельной.

Юэрс утверждал, что воины Равнин в конном бою держали копье двумя руками над головой, нанося удар сверху вниз, и никто из них не перенял техники боя испанских конных копьеносцев, в которой одной рукой всадник управлял конем, а другой наносил удар копьем, но это не совсем верно. Команчи рассказывали, что всегда наносили копьем прямой колющий удар, держа его согнутой рукой и ударяя из-под мышки. По словам одного из них, если удар наносить сверху из-за головы, наконечник может попасть в кость и сломаться или же движение может напугать лошадь самого всадника. Юджин Уэйр, офицер армии США, сражавшийся с индейцами в 1860‑х гг., утверждал: «Индейцы великолепно владеют копьями. У наших же парней имеются на вооружении сабли — индеец не может поразить солдата копьем, если тот вооружен саблей, но и солдат не может поразить саблей индейца, если тот вооружен копьем».

^{Битва сиу и шайенов с солдатами подполковника Дж. Кастера на Литтл-Бигхорн. Худ. Ч. Расселл}

Сабли крайне редко применялись американскими солдатами в боях с индейцами, поскольку столкновения между ними начались с середины XIX в., а к тому времени получили распространение многозарядные ружья и револьверы, сделавшие использование сабель нецелесообразным. Когда среди техасских рейнджеров пошли разговоры о том, чтобы обеспечить их саблями, один старый вояка с усмешкой проворчал: «Они, несомненно, сослужат рейнджерам хорошую службу, особенно чтобы распугивать змей».

^{Томагавк кроу}

Не менее распространенным оружием индейцев были дубинки с жестко прикрепленными к рукояти каменными набалдашниками, которые использовали как в пешем бою, так и в конном. Хвост Ласки из племени кайна рассказал, как следует использовать военную дубинку против ножа: «Если враг пытается пырнуть тебя ножом, ударь его по руке или запястью военной дубинкой, чтобы выбить нож. А затем ею разбей ему голову». Торговец Эдвин Дениг отмечал, что любая попытка отразить удар такой палицей приводила к перелому руки, а если парировать удар не удавалось, он сбивал на землю даже очень сильного человека. Использование другого вида дубинок, у которых каменный набалдашник свисал с рукояти, а не жестко закреплялся на ней, описал торговец Генри: «Конный воин мчится на полном скаку, вращая камень вокруг рукояти. Каждый меткий удар сбивает на землю человека или его лошадь». Также часто в рукопашных схватках использовались металлические топорики — томагавки. Относительно метания томагавков в бою Эдвин Дениг в 1854 г. писал об индейцах Северных равнин: «Несмотря на широко распространенное мнение, томагавки и боевые топоры не метают во врага, а, напротив, к ним приделывают петлю, которую надевают на кисть». Однако Берландиер в 1828 г. сообщал, что многие команчи применяют «в бою булавы или метательные топоры».

^{Военная дубинка сиу. Ок. 1880 г.}

Специальных ножей для боя или скальпирования не существовало — для этих целей использовали обычные. В бою использовался верхний хват, когда рукоять зажималась так, что лезвие ножа было направлено вертикально вниз. Удар наносился сверху вниз, чтобы проткнуть тело противника над ключицей, или сбоку горизонтально между ребер или в живот. Обычно ножом добивали уже раненного противника, скальпировали или уродовали его тело.

^{Вождь кайна Горб Бизона. Худ. Дж. Кэтлин}

Огнестрельное оружие сыграло серьезную роль в истории индейских войн. Длинноствольные, заряжающиеся с дула ружья не были приспособлены для верхового боя. Они подходили для пешего бойца, который во время стрельбы твердо стоял на земле и имел возможность хорошо прицелиться. Перезарядка занимала много времени, порох отмерялся и засыпался, а пуля забивалась в дуло длинным шомполом. Все это занимало около минуты, а за минуту боя могло произойти многое. На скаку перезарядка такого ружья была делом еще более сложным, не говоря уже о стрельбе. Индейцы с уважением относились к ружьям, но только к заряженным. Пока противник за минуту перезаряжал свое ружье, воин на лошади покрывал расстояние в 300 ярдов и выпускал около 20 стрел. Чтобы выстрел был точным, человек должен был спешиться, тогда как лук позволял воину на протяжении всего боя оставаться верхом на коне. Индейцы приучали боевых коней стоять рядом с собой, когда воин спешивался в бою. Даже в 1860‑х гг. среди краснокожих все еще были широко распространены старые, а зачастую антикварные ружья, заряжающиеся с дула. Порох и свинец они без труда получали у торговцев. Порох перевозился в роге-пороховнице, а свинец нарубался кусочками, которые выковывались в грубые шарики-пули. Они специально делались меньше диаметра ствола, чтобы легко проскакивать внутрь. Отправляясь в битву, индеец наполнял пулями рот. Выстрелив, он на полном скаку переворачивал пороховницу и засыпал в ружье неизвестное количество пороха, после чего сплевывал в дуло пулю. «Можно было не опасаться заряженного таким образом оружия, — писал Ричард Додж, — и солдаты без тени сомнения бросались на любое количество индейцев». Другой белый современник сообщал по этому поводу: «Так они заряжают и стреляют очень быстро — 4–5 раз за минуту, но не очень точно».

^{Лук в руках индейцев был очень опасным оружием, а их меткость при стрельбе на полном скаку удивительна. Худ. Ч. Расселл}

Поскольку индейский всадник в бою постоянно перекидывал свое тело с одного бока лошади на другой, чтобы противнику было тяжелее попасть в него, обычной практикой равнинников было целиться ему в область живота. Черноногие говорили, что так было проще подстрелить всадника. Священник Менгарини писал: «В бою нет беспорядочной стрельбы наугад, каждый плоскоголовый всегда целится (всаднику. — Авт.) в живот». Кроу упоминали, что целились в ту часть тела всадника, «которой он сидит на лошади».

^{Колчан сиу. Ок. 1880 г.}

Индейцы некоторых племен любили отпиливать у ружей стволы, чтобы их было легче держать, сидя в седле. Они думали, что такие ружья будут стрелять не хуже длинноствольных. Спиленное ружье при стрельбе можно было держать одной рукой, а другой — управлять лошадью.

Появление нового скорострельного оружия смогло серьезно переломить ситуацию на Равнинах не в пользу краснокожих. Как уже говорилось, первым экземпляром такого оружия был шестизарядный револьвер «кольт», с появлением которого один боец стал стоить нескольких. Техасские рейнджеры долго вспоминали «испытание „кольтов“» в битве в каньоне Нуэкес. Индейцы скакали вокруг них, выпуская стрелы. Рейнджеры дали залп из ружей, после чего вскочили на лошадей и бросились на индейцев, поливая их свинцом. Ситуация разворачивалась по совершенно непривычному сценарию. Обычно после такого залпа индейцы кидались на опустошивших ружья противников и убивали их. «Никогда, — вспоминал старый рейнджер, — банда краснокожих не бывала такой обескураженной, как во время той атаки. Они-то ожидали, что рейнджеры окажутся беззащитными». Индейцы бросились врассыпную, а преследователи гнались за ними около трех миль и многих убили. Но широкое распространение револьверы «кольт» получили только к концу 1850‑х гг.

^{Револьвер «кольт». Модель «уокер»}

Спустя некоторое время индейцы также начали приобретать новое огнестрельное оружие и успешно использовать его в боях, что несколько уравняло противоборствующие стороны. Американский офицер писал по этому поводу: «Именно заряжающиеся с казенной части многозарядные ружья и металлические патроны превратили индейца Равнин… в изумительного солдата высшего разряда. Он уже был великолепным наездником, привыкшим всю свою жизнь сражаться верхом на коне. Единственное, что ему было необходимо, — меткое оружие, которое можно было легко и быстро перезаряжать на полном скаку».

Все белые современники отмечали, что раненый индейский воин, подобно медведю гризли, становился наиболее опасным противником. Если путь к отступлению был отрезан, он отстреливался или отбивался ножом, стараясь нанести врагу наибольший урон и погибнуть с честью. Ричард Додж писал, что, будучи раненным, индеец сражается с яростью волка до тех пор, пока его глаз может отличить врага или его палец нажимает на спусковой крючок.

^{Раненый индеец всегда бился до конца. Худ. Ч. Расселл}

Обычно, если только отряду не приходилось спасаться бегством, соплеменники оказывали раненому помощь при первой возможности. Кроу упоминали случай, когда один из воинов был ранен во время рейда: «Пуля пробила его живот, и кишки стали вываливаться наружу. Тогда его друзья взяли иглу и сухожилиями зашили ему живот». Живучесть краснокожих была поразительна. Один боевой офицер отмечал: «Воля к жизни у краснокожего и количество ранений от пуль, которые он способен выдержать, указывают на наличие у него такой притупленной нервной системы, которая бывает скорее у диких зверей, чем у людей. Удар пули обычно парализует так много нервных окончаний и мышц у белого человека, что сбивает его на землю, даже если пуля не задевает при этом жизненно важных органов. Индеец же не обращает на такие раны внимания, и, чтобы он упал, пуля должна войти ему в мозг, сердце или перебить позвоночник. Я сам видел, как индеец не остановился, когда две пули пробили его тело в 2–3 см от позвоночника, но он лишь перешел с бега на величавый шаг». Другой американец, проживший среди индейцев много лет, писал по этому поводу: «Индейцы получают опасные ранения, даже смертельные, и все же поправляются. Несколько лет назад мужчина-ассинибойн был окружен тремя черноногими… Три врага выстрелили в него, и все три пули попали в цель. Одна сломала бедро, вторая — голень другой ноги, а третья пробила живот и вышла навылет около почки и позвоночника. Черноногие бросились к нему, намереваясь скальпировать, провели ножом по голове и частично отодрали скальп, но ассинибойн продолжал яростно отбиваться. Тогда черноногие ударили его сверху вниз длинным копьем, наконечник которого вонзился несчастному под ключицу и вошел под правые ребра на 30 см. Кроме того, они несколько раз пронзили его тело своими ножами. Сопротивляясь, ассинибойн сумел выхватить копье из рук черноногого и, тыча им в противников, вынудил их отступить на несколько шагов. Тем временем люди в лагере, услышав выстрелы и подозревая худшее, бросились на выручку. Враги бежали, а ассинибойны отнесли раненого в его палатку. Спустя несколько дней лагерь кочевал мимо форта, и я видел раненого. Он пребывал в столь плачевном состоянии, что нельзя было ожидать ничего иного, кроме его смерти. Погода стояла чрезвычайно жаркая, раны его стали фиолетового цвета, дурно воняли и имели все признаки гангрены. Лагерь откочевал, и спустя некоторое время раненый поправился. Наполовину отодранный скальп поместили на место, и он снова прижился… Этот человек все еще жив, и… теперь соплеменники зовут его Тот, Кто Получил Много Ран».

^{Украшение для волос. Сиу}

^{Щит арикара. Ок. 1875 г.}

Когда погибал или был ранен соплеменник, его друзья прилагали все усилия, чтобы вывезти тело и доставить его в безопасное место. Ноа Смитвик писал, что индейцы большинства племен будут яростно и отчаянно сражаться, пытаясь спасти тело погибшего соплеменника до того момента, пока он не скальпирован. Если же врагам удавалось захватить его скальп, они оставляли свои попытки и бросали тело на поле боя, даже не трогая его, не говоря уже о том, чтобы похоронить. Но пока врагам не удавалось добраться до тела, соплеменники старались вывезти с поля боя тела раненых и погибших товарищей. Именно из-за этого практически никогда не были известны точные потери со стороны индейцев. Честные офицеры сообщали в своих рапортах: «Потери индейцев неизвестны, но мы видели, как несколько воинов было сбито с лошадей». Менее правдивые указывали сотни убитых «доблестными солдатами» краснокожих там, где в действительности погибала всего пара-тройка воинов. Петтис, ставший свидетелем спасения команча, под которым была подстрелена лошадь и от удара о землю он потерял сознание, писал: «Как только он ударился о землю… к нему с разных сторон подскакали два оказавшихся поблизости индейца, свесились с лошадей, подхватили его за руки и волоком вывезли с поля боя, несмотря на град пуль, которым их одаривали наши солдаты. Индейцы всегда вывозят из боя своих убитых и раненых таким образом». Если раненого не могли вывезти всадники, на него набрасывали лассо и тащили за собой. Солдаты рассказывали, что при очень сильном вражеском огне индеец подползал к раненому или погибшему соплеменнику, привязывал к его ноге длинную веревку, затем быстро убегал, после чего вытягивал тело в безопасное место.

^{Спасение раненого товарища. Худ. Ч. Шрейвогель}

Уродование трупов врагов было широко распространенной практикой всех индейских племен Великих Равнин. Если у кого-то из членов военного отряда черноногих от рук этого враждебного племени погиб близкий родственник, он из мести уродовал тело убитого врага. По словам индейцев, такой человек часто отрезал у трупа руку, проделывал в ней дырку и, продев в нее веревку, привязывал этот жуткий трофей к узде своего коня. Так он приезжал в лагерь. Отрезанную руку несли во время Пляски Скальпа как символ мести за погибшего родича. После пляски руку либо закапывали, либо выкидывали. Хвост Ласки говорил, что, если мотива мщения не было, не было и уродования. Однако, если вспомнить плотность межплеменных войн, войн с белыми и количество людей, которые ежегодно гибли в них, несложно понять, как много было желающих отомстить за того или иного родственника.

^{Сержант Ф. Уильямс, убитый индейцами 26 июня 1867 г.}

Берландиер собщал, что «у племен Техаса, если битва происходила недалеко от селения, существовал обычай притаскивать в него труп противника целиком, который сразу же оказывался в руках женщин. Они устраивали над ним пляски и оскорбляли столь непристойными действиями, что их нельзя описать». Дениг был свидетелем того, как в 1835 г. сиу убили конокрадов пауни и арикара: «Победители вернулись в лагерь, везя с собой головы, кисти, ступни и прочие части тел убитых врагов. Кисти и ступни были насажены на палки, которые старухи парадом пронесли по лагерю. К скальпированным головам привязали веревки и таскали их по лагерю. Мальчишки бежали следом и стреляли в них из луков и заряженных порохом ружей, били камнями и томагавками, подбадриваемые старыми фуриями». Воины понков резали спину павшего врага в виде шахматной доски, что у них называлось сделать из спины врага барабан.

^{Ожерелье из человеческих пальцев. Шайены}

^{Вождь арикара Кровавая Рука. Худ. Дж. Кэтлин}

^{Татуировка на коже солдата, снятая индейцами как скальп}

Войны с белыми людьми не были исключением. Обследование солдат, убитых в битве на реке Литтл-Бигхорн, показало, что большинство трупов солдат было изуродовано до неузнаваемости. Некоторые были поставлены на четвереньки на коленях и локтях, а их зады утыканы стрелами. По словам рядового Колмена, ярость индейцев была такова, что они даже изрезали кавалерийских лошадей.

^{Воины берут дилижанс в кольцо. Худ. Ч. Расселл}

^{Одинокий путник или старатель всегда был легкой добычей для индейских воинов}

Неизбежную смерть индейцы встречали с завидным самообладанием и хладнокровием. История хранит множество свидетельств того, как, оказавшись перед ее лицом во время боевых действий и не имея возможности спастись, старики и беззащитные женщины садились на землю, покрывали голову одеялом и спокойно ждали фатального удара топора или пули. Раненые или загнанные в угол воины дрались, как львы, стараясь дорого продать свою жизнь.

^{Битва между сиу и черноногими. Худ. Ч. Расселл}

Сиу считали, что хорошо оставлять тело погибшего воина на вражеской территории. Они говорили: «Лучше остаться лежать обнаженным, чем гнить на помосте». Иногда они складывали своих погибших воинов в ряд на поле боя или около него и оставляли там. Если спустя несколько месяцев они оказывались рядом, то родственники убитых могли собрать их останки и поместить на ложе в похоронном типи. Шайены тоже оставляли труп соплеменника лежать в прерии, иногда накрывая одеялом, но чаще нет. Мужчины считали, что хорошо, если тело будет съедено волками, койотами или орлами и будет разнесено по всей прерии. По их мнению, лучше всего было погибнуть на открытой равнине, где любой сможет увидеть останки храбреца. По мнению пауни, лучше было погибнуть в бою высоко на холме, чтобы «птицы могли съесть твою плоть, а ветер дышал на тебя и обдувал твои кости». Они говорили, что «не по-мужски быть убитым в лощине или какой-либо яме».

^{Похоронный кортеж погибшего вождя кроу. Худ. Дж. Шарп}

Когда шайен или арапах погибал одетым в военный головной убор и украшенную скальповыми прядями рубаху, считалось почетным для погибшего оставить его тело одетым на разграбление врагам. Один из друзей убитого воина мог взять что-либо из его вещей. Если погибший оставил свой военный головной убор или хорошую лошадь дома, то их обычно отдавали кому-нибудь из членов военного общества, к которому он принадлежал.

Из-за обычая оставлять тела погибших на поле боя, места крупных сражений превращались в братские могилы на открытом воздухе. Джеймс Томас в 1810 г. побывал на месте, где двумя годами ранее произошла битва между 1500 черноногих и 800 плоскоголовыми и кроу. С обеих сторон полегло много воинов, и спустя два года поле битвы все еще было усеяно останками погибших, черепа и кости валялись повсюду в огромном количестве.

^{Могила воина}

Если раненный в бою воин скончался по дороге домой, товарищи могли похоронить его или привезти тело домой. Во многом это зависело от расстояния, оставшегося до дома, и наличия погони. Шайены в таких случаях сооружали небольшую хижину и помещали туда завернутое в одеяла тело, укладывая его на ложе из белого шалфея. Хижина была покрыта травой, которую сверху обкладывали корой деревьев, а поверх всего этого натягивали одеяло, которое прикрепляли к земле колышками. Когда команчи возвращались после поражения, погибших хоронили по дороге. Они помещали труп в расщелину скалы или в неглубокую могилу и заваливали камнями.

^{Останки людей и лошадей на поле битвы у Литтл-Бигхорн. Фото 1877 г.}

Индейцы верили в загробную жизнь. Арапахо считали, что после смерти души отправляются в страну восходящего солнца, которая находилась далеко-далеко за горами, в долине около океана. Люди, находившиеся без сознания на грани смерти, а потом поправившиеся, говорили, что побывали в далекой стране, где видели палатки своих соплеменников и много разной дичи. Арапаху, погибшему в бою, не надо было совершать долгий путь в страну восходящего солнца по земле. Он быстро попадал туда по воздуху по тропе мертвецов, или, как ее еще называли, тропе убитых в битве воинов (Млечный Путь). Часто на могиле воина убивали его коня, чтобы ему было легче добраться в страну ушедших соплеменников. Черноногие седлали лошадь, заплетали гриву и хвост в косы, хвост завязывали в узел и украшали его и гриву подвесками из перьев. Считалось, что именно в таком виде дух лошади встретится со своим бывшим владельцем. Кайова-апачи убивали на могиле одну или нескольких лошадей, прокалывая животному грудь. Вдова крепко обнимала лошадь за шею и падала вместе с ней, кровь животного заливала ее. Сообщалось, что команчи конца XVIII — начала XIX в., если погибший был очень влиятельным в племени человеком, убивали не только его лучших лошадей, но также ломали оружие и перерезали горло любимой жене, после чего бросали их вместе с едой и одеждой в глубокую яму, которую засыпали землей. Обычай убивать лошадей на могилах прославленных воинов был широко распространен на Великих Равнинах и у племен Скалистых гор — гровантров, кроу, сиу, шайенов, омахов, канзов, ото, миссури, вичитов, неперсе, банноков и плоскоголовых. Если в большинстве племен лошадей на могиле стреляли или резали, то канзы, омахи, ото и миссури душили их. Как правило, на могиле воина убивали от 1 до 10 лошадей, но известны случаи, когда их было гораздо больше. Так, на могиле одного вождя кайовов было убито более 70 скакунов. Лишь у некоторых племен не существовало обычая убивать лошадей на могиле воина. Такими были равнинные кри, не обладавшие даже средними, по понятиям индейцев, табунами. Они только подрезали хвосты и гривы коней умершего. Этот метод также считался почетным способом отдать дань уважения погибшему, не лишаясь при этом ценной собственности. Так же порой поступали команчи, кроу, ассинибойны, сиу, сарси, плоскоголовые и шошоны. У плоскоголовых период скорби считался законченным, когда гривы и хвосты лошадей погибшего отрастали.

Тела наиболее прославленных воинов или вождей помещали в типи и оставляли там, когда община кочевала дальше. Подобный обычай существовал у сиу, черноногих, гровантров, сарси и ассинибойнов. Тело одевали в богатые одежды и клали на помост внутри типи. Иногда такие похоронные типи разграблялись проходящими мимо враждебными отрядами и белыми солдатами.

^{Воин пауни}

Некоторые племена считали, что убитый врагом воин в загробной жизни будет пользоваться большими привилегиями, чем умерший своей смертью. Луис Кортамберт отмечал в середине 1830‑х гг., что осейджи «полагают, что после смерти они попадают в другую деревню. Если они погибают в бою, то отправляются в деревню, где найдут много лошадей и дичи. Если же умрут от болезней, то переводятся в низшую категорию, отправляясь в убогую деревушку».

Несмотря на сложившийся образ стоика, индейцы всех племен тяжело переживали гибель родных и друзей вне зависимости от своего положения в племени — в отчаянии они обрезали волосы, стенали, резали ножами себе руки и ноги. Смитвик видел, как рыдал вождь липанов Флакко после гибели сына: «Я всегда считал, что индейский воин ни при каких обстоятельствах не опустится до такой женской слабости, как плач… Слезы текли по щекам старика, а всхлипы содрогали тело. Я почувствовал, насколько бессмысленны слова при такой трагедии, и мог выразить свои соболезнования лишь слезами, наполнившими мои собственные глаза». Племянник великого вождя сиу Сидящего Быка вспоминал, как тот рыдал из-за гибели любимого дяди. После похорон Сидящий Бык долго ходил босым, с обрезанными волосами и вымазанным в знак глубокой скорби грязью лицом.

Смерть воина была серьезным ударом для основного сегмента индейского общества — семьи. Она не только приносила горе, но и лишала семью кормильца. Именно из-за этого возникал конфликт между идеалом воина, смело бросающегося в гущу врагов и умирающего в бою молодым, и необходимостью содержать и поддерживать семью, где в результате четкого разделения труда муж был единственным кормильцем и добытчиком.

Ноа Смитвик писал, что никогда не видел ни одного индейца с врожденными физическими дефектами, но они очень гордились полученными в боях шрамами, особенно от пуль, делая вокруг них татуировки. Выбитые глаза и челюстно-лицевые травмы не были редкостью. Бойцы, чьи лица были изуродованы, обычно прикрывали их от взоров соплеменников. Кроу по имени Скальповое Ожерелье скрывал изуродованный подбородок под полоской из оленьей кожи, на которую подвешивал каждый снятый им скальп до тех пор, пока на ней не осталось свободного места. Порой ранения были очень серьезными, и воин становился калекой. Особенно часто встречались травмы ног. Некоторые бойцы, став хромыми, все же могли принимать участие в племенных войнах. Другие были вынуждены навсегда забыть о военных походах и пытались найти себя в жизни племени, становясь, к примеру, стрелоделателями. Но многих калек боевой дух не оставлял. Кроу Ищущий Смерти, которому пуля сиу разбила бедренную кость так, что он с трудом передвигался, во время нападений на родной лагерь просил соплеменников привязать его к седлу боевого скакуна и много раз сражался среди них на равных, защищая лагерь от врагов.

^{Погремушка арикара. Ок. 1890 г.}

Индейцы были весьма умелы в лечении переломов костей, растяжений связок, контузий и ран от огнестрельного оружия или стрел. Тяжелые операции по извлечению пуль и стрел проводились без наркоза и требовали от раненого огромного мужества, но индейцы переносили их стоически. В одной из битв шайен был ранен стрелой в лопатку. Наконечник вошел в кость, а древко обломилось. Несколько человек держали пациента, а еще двое прижимали голову. Его друзья попытались вытащить наконечник, но не смогли его подцепить. Им пришлось срезать часть мышц вокруг раны, но и это не помогло. Тогда они взяли очень острый нож и, вгоняя его в кость рядом с металлическим наконечником с каждой стороны и двигая им из стороны в сторону, расшатали его, после чего смогли извлечь. В течение всей операции молодой воин ни разу не вздрогнул. Способ извлечения стрел с зазубренными наконечниками из мягких тканей заключался в следующем. Расщеплялась ивовая палочка, концы которой закруглялись так, чтобы она легко входила внутрь по стреле и закрывала зазубрины. После этого палочки крепко привязывались к древку и стрела вытаскивалась, не разрывая мышц.

^{Группа равнинных кри Большого Медведя у форта Питт}

К ампутации индейцы относились очень негативно и, по словам современников, никогда не практиковали ее. Шайены говорили, что ни один воин не согласился бы на это и ни один шаман не взял бы на себя такую ответственность. Дэниел Барнет сообщал, что команчам «неизвестно искусство ампутации, и, если начиналась гангрена, человек всегда погибал». Однако черноногие помнили молодого пиегана, которому кроу прострелили ногу. Осмотрев рану, военный хирург из форта Бентон пришел к выводу, что ногу следует ампутировать, что и было сделано. Когда калека вернулся в родной лагерь, его друзья подарили ему лошадей и типи. С тех пор члены общины всегда привозили ему с охоты часть добытого мяса. А Четыре Танцора, индеец хидатса, рассказывал, что как-то раз его соплеменники недалеко от своего поселения наткнулись и убили вражеского воина, у которого не было одной стопы!

^{Вождь сиу. Худ. Ф. Ремингтон}

Результаты лечения зачастую действительно были удивительными. Подобных случаев было слишком много, чтобы их бездумно игнорировать. Зимой 1876 г. воину шайенов пуля вошла в голень и, выйдя между коленом и бедром, разбила коленную чашечку и раздробила кости выше и ниже колена. Человека отправили в госпиталь Кэмп-Робинсона, где военный хирург сказал, что для спасения его жизни ногу надо ампутировать. Индеец отказался, и его увезли. После этого им занялся шайенский лекарь. Нога зажила, и индеец смог даже ходить, хотя, конечно же, она больше не сгибалась в колене. О двух других случаях поведал майор Норт, командовавший ротой скаутов пауни и прекрасно знавший индейцев. В июле 1867 г. лошадь одного из скаутов упала на скаку, всадник сильно ударился о землю, получив открытый перелом бедра. Его отправили в военный госпиталь, где лечили в течение нескольких недель. Вправить кости не удалось, бедро распухло до невероятных размеров и сильно воспалилось. Хирурги признали пациента безнадежным, и тот попросил Норта посадить его на поезд и отправить в резервацию пауни умирать. Но в декабре, к огромному удивлению американцев, он вернулся и вновь записался на службу. Рана зажила, только нога стала немного короче. Второй случай произошел в июне 1869 г., когда пуля раздробила руку другого пауни. Хирург, обработавший рану, заявил, что сделать ничего невозможно, на ампутацию индеец не согласился. В полевых условиях военной кампании он не мог получить должного лечения и вскоре стал на глазах слабеть, а в ране завелись личинки. В армейском фургоне его отправили в форт Макферсон, а оттуда по железной дороге в резервацию… умирать. Но к ноябрю он поправился, и только три пальца на его руке больше не действовали. Обоих раненых, которых армейские хирурги признали безнадежными, вылечили шаманы пауни.

^{Бычья Голова, шаман черноногих. Худ. У. Рейсс}

Норту удалось самому наблюдать некоторые невероятные шаманские ритуалы, которые он не мог объяснить, но был абсолютно уверен, что они не имели ничего общего с фокусами или обманом зрителей. Как сказал индеец из племени ото, «индейский доктор мало отличается от белого доктора. Он платит, чтобы получить знания, за которые позднее будут платить ему. Если он плохой доктор и не может лечить, никто не обратится к нему».

В тех случаях, когда индейцы преследовали конокрадов, их целью было отбить своих лошадей. Нанесение урона противнику с риском для себя выходило на первый план лишь в тех случаях, когда помимо захвата лошадей враги убивали кого-либо из соплеменников.

^{В смертельной опасности. Худ. Ф. Ремингтон}

Спасаясь от погони, индейцы обычно скакали днем и ночью с наивысшей скоростью. Старых, медлительных и слабых лошадей бросали. Пленников, которые замедляли бегство, убивали. Они останавливались отдыхать на час-другой и тотчас выступали вновь, делая 3–4 такие остановки за день. Запас воды обычно хранился в бизоньих желудках. Его приберегали для раненых воинов, женщин и детей, если таковые были в отряде. После боя или угона лошадей бегство прикрывали предводитель и носители военных головных уборов. Для наблюдения за тропой предводитель назначал пару человек на выносливых быстрых конях следовать позади отряда на некотором от него расстоянии, обмениваясь с основной группой сигналами. Через 2–3 дня пути индейцы устраивали привал для отдыха и ухода за ранеными.

^{Богатая добыча. Худ. Ч. Расселл}

Определенной формации при бегстве от вражеского лагеря индейцы не использовали — все зависело от количества людей в отряде и величины угнанного табуна. В крупном отряде сиу несколько человек скакали впереди, указывая табуну путь, несколько — по бокам, а основная часть следовала позади, готовая дать отпор преследователям.

^{Ремень, украшенный бисером}

По словам черноногих, обычно успешные отряды пригоняли по 40–60 лошадей. Большее количество захватывали крайне редко из-за сложностей в перегоне. Как говорили индейцы, было опасно слишком жадничать, потому что большой табун двигался медленно и преследователи легко могли нагнать беглецов. Сложности в перегоне лошадей от вражеского лагеря заключались в том, что одни животные постоянно пытались убежать к родному табуну, а другие забегали в заросли или лес. На Южных равнинах воины, напротив, часто захватывали огромные табуны. В 1841 г. мексиканские власти сообщали, что отряд из 500 команчей в результате серии хорошо спланированных акций угнал несколько тысяч голов лошадей, мулов и скота.

^{Хлыст. Северные равнины}

Отряд конокрадов при преследовании мог рассыпаться, и каждый воин добирался домой самостоятельно. Понки и команчи считали, что в случае, когда отряд преследовала большая группа врагов, этот способ давал им больше шансов остаться в живых.

Во время бегства от враждебного лагеря очень важно было не расслабляться и все время быть начеку, чтобы преследователи не могли застать отряд врасплох. Случалось, что после нескольких дней бегства воины устраивали привал и, полагая, что преследователи уже повернули назад, совершенно не заботились об охране.

^{Отход отряда всегда прикрывали один-два воина}

Если преследователи нагоняли, воины пересаживались на свежих лошадей, отсылая пару юношей вперед гнать табун, а сами останавливались, чтобы принять бой. Крупный отряд, члены которого были уверены в своих силах, мог атаковать преследователей, а затем продолжить бегство. Если погоня не отставала, воины снова разворачивали коней и атаковали. Зачастую подобная тактика срабатывала, и преследователи уезжали прочь.

Другой интересный способ избавиться от преследователей описал один из американских кавалеристов. Солдаты в течение нескольких дней преследовали небольшой отряд враждебных сиу, доставлявший им массу хлопот. В итоге воины неожиданно появились впереди. С револьверами в руках они спокойно восседали на лошадях, с полным безразличием взирая на мчавшихся на них кавалеристов. На плечи каждого из них было наброшено ярко-красное одеяло. Когда солдаты оказались метрах в пяти от них, сиу неожиданно сорвали с плеч одеяла и с дикими воплями начали яростно размахивать ими над головами. Этот маневр так испугал кавалерийских лошадей, что они в панике отступили и понесли всадников в разные стороны. Солдаты цеплялись за гривы, пытаясь удержаться на спинах скакунов, падали на землю, а сиу, вполне удовлетворенные происходящим, повернули лошадей и скрылись.

^{Схватка с преследователями. Худ. Ч. Расселл}

В разное время года бегство от вражеского лагеря, в зависимости от погоды, давало определенные преимущества либо беглецам, либо преследователям. Так, зимняя метель или летний дождь помогали скрыть следы, в то же время усложняя движение. В ясную погоду во время зимнего похода конокрадам приходилось пробиваться через глубокие сугробы, что выматывало и лошадей, и всадников, но давало преимущество преследователям, которые скакали по уже проторенной тропе.

^{Браслет. Северные равнины}

В прежние времена индейцы легко могли определить по следам время, когда они были оставлены, принадлежность к племени и численность противника, количество его лошадей, передвигались они шагом, рысью или неслись галопом, а также получить много другой полезной информации. Мэрси писал, что не знает для жителя Равнин более важной и более сложной науки, чем искусство чтения следов и выслеживания по ним людей и животных. Белые разведчики Лютер Норт и Баффало Билл Коди как-то раз сопровождали пауни, идущего по следу, которого никто из белых не мог разглядеть. Коди скептически относился к происходящему, пока в одном песчаном месте следы не проявились явно. С тех пор он признал пауни лучшим следопытом, которого когда-либо встречал. Лейтенант Джеймс Шэннон отмечал после наблюдения за разведчиками апачами в действии, что для индейцев «исследование следов — это наука, а не догадки».

^{Воин черноногих возвращается домой с богатой добычей. Худ. Ч. Расселл}

Если преследователям удавалось вынудить беглецов остановиться и занять оборону, происходил бой. Закрепиться обычно старались на возвышенности, в лесочке или в крайнем случае в канаве или овраге. Лошадей при этом иногда отпускали. Несмотря на численное превосходство, преследователям не всегда удавалось одержать победу, и после нескольких часов боя они возвращались в свой лагерь.

^{Амулет осейджей}

Вооруженные старыми ружьями, индейцы при обороне часто применяли способ, которым пользовались белые трапперы. Они сражались парами — после того как один из них делал выстрел и начинал заряжать ружье, второй держал нападавших на мушке, угрожая выстрелить. После того как ружье первого было заряжено, второй мог выстрелить.

Враги, имея численное преимущество, всегда пытались окружить закрепившихся воинов со всех сторон, чтобы они не могли ускользнуть даже с наступлением темноты. В этом случае окруженные применяли разнообразные уловки. Старый трюк черноногих заключался в следующем. Если им удавалось занять оборону в лесочке, они ночью поджигали большую сосну, от которой шел очень плотный черный дым. Ветер огромной непроницаемой тучей стелил дым по земле, и под его покровом воины пробирались мимо врагов. Часто этот трюк срабатывал. Но в основном индейцы пользовались своим умением скрытно передвигаться и тем, что ночью внимание преследователей ослабевало, а выставление часовых индейцами не практиковалось.

Подобные бои, несмотря на небольшие потери, были очень плотными и тяжелыми. Один из краснокожих вспоминал: «Моя куртка, как и одежда многих наших, была вся изрешечена пулями и стрелами. Когда я первый раз после нашего спасения расплел косы, в моих руках остался большой клок волос — он был срезан пулей. Можете себе представить, насколько я был поглощен боем, что даже не заметил этой пули».

Возвращение в лагерь победоносного отряда, воины которого захватили скальпы или лошадей, всегда сопровождалось триумфальным вхождением и радостной встречей со стороны соплеменников. Воины, ничем не проявившие себя во время похода, не получали тех почестей, которых удостаивались краснокожие герои; даже в родной лагерь входили последними. Они принимали участие в победных плясках, но хвалебные песни пелись только в честь бойцов, проявивших себя на поле брани или в воровстве лошадей. В пешем отряде черноногих, часть воинов которого увела вражеских лошадей, а часть нет, воины-неудачники по обычаю возвращались домой пешком.

Удачливый отряд команчей вступал в селение поутру. Остановившись недалеко от лагеря, в него посылали гонца с вестью о своем приближении. Им обычно был самый младший член отряда. Пока народ ожидал их прибытия, воины облачались в боевое убранство и раскрашивались. Мстители сиу, приблизившись к предположительному местонахождению родного лагеря, разбивали на ночь лагерь, высылая для его нахождения разведчиков. На рассвете следующего дня, сняв одежды и раскрасив в черный цвет лица, они с гиканьем «атаковали» лагерь.

^{Военный свисток из орлиной кости}

^{Воины манданов. Худ. К. Бодмер}

Джон Брэдбери в 1811 г. находился в деревне арикаров и стал свидетелем прибытия крупного отряда воинов: «Множество стариков и старух высыпало навстречу появившимся воинам. Во главе процессии ехали четверо предводителей со штандартами в руках, далее следовали пешие воины, за которыми двигалась группа всадников. За ними ехали два главных вождя, между которыми находился молодой воин, который, как я смог разобрать, был тяжело ранен. За вышеперечисленной группой двигались еще два человека со штандартами и новый отряд пеших и конных бойцов. Вся процессия, приближавшаяся в таком порядке, состояла из 4 групп. Всего их было около 300 человек. Каждый из них нес щит, некоторые были вооружены ружьями, некоторые луками, а остальные военными дубинками. Раскрашены они были все так, словно желали обезобразить себя самым ужасающим образом. На некоторых лицах был нарисован знак, означавший, что они испили вражеской крови. Для его нанесения ладонь натирали киноварью, после чего прикладывали ко рту, оставляя на лице полный отпечаток „окровавленной“ руки. Каждая группа несла на длинных шестах скальпы, но при ближайшем рассмотрении стало понятно, что скальпы были порезаны на несколько частей, чтобы их казалось больше. Убитых врагов едва ли было более восьми, а сами они потеряли двоих, так что схватка не была очень кровавой. Когда процессия приблизилась к деревне, женщины и старики встретили их и, за исключением причитаний родственников раненых и погибших, выражение радости стало всеобщим, не нарушая при этом порядка процессии… Когда прибывшие вошли в деревню, воины разошлись по различным жилищам, чтобы отдохнуть, а старики смешались с ними, пожимая руки одним и восхваляя тех, кто проявил себя в бою… Женщины прекратили всю свою работу, а старики ходили от дома к дому, восхваляя героев. Вершины и входы в дома были украшены выставленными щитами и оружием воинов, а жители деревни веселились, за исключением тех женщин, которые скорбели о погибших».

^{Кроу в ожидании сигнала}

После возвращения победоносного отряда, одержавшего победу в схватке с врагом, в лагере обязательно проводились церемонии, известные под общим названием как Пляска Скальпов. Ее устраивали только в том случае, если в походе были убиты враги и/или захвачены скальпы. Церемония обычно начиналась ближе к ночи и могла продолжаться несколько дней подряд. Если шел сильный дождь, время исполнения плясок могли перенести. Победные церемонии были настолько важным элементом индейской культуры, что разведчики шошоны в 1876 г. покинули войска США и уехали в свою резервацию, чтобы вместе с соплеменниками отпраздновать Пляску Скальпов. Как сказал один индеец кайова, плохо говорящий по-английски: «Все человек очень хорошо проводить время, как на пикник».

^{Дождь на Лице, вождь сиу}

Непременным атрибутом победных церемоний по поводу убийства врага, как правило, было наличие вражеского скальпа. Кроме того, в победных плясках использовались различные части тела убитого врага — отрезанные кисти рук, стопы, руки или ноги. Даже запятнанная кровью одежда иногда давала возможность отпраздновать победу соответствующими церемониями.

^{Победоносный военный отряд «атакует» свой лагерь}

^{Нарукавные украшения}

У команчей в центре круга танцоров устанавливался огромный шест, на котором вывешивались скальпы. Собирались дрова и складывались конусом над сухим сеном, чтобы можно было легко зажечь костер. С наступлением темноты разжигался огонь, а вокруг шеста рассаживались старики и пожилые мужчины — певцы и барабанщики. Мужчины и женщины надевали лучшие одежды и раскрашивались — женщины в основном черным, а мужчины — красным. Носители военных головных уборов надевали их. Мужчины и женщины плясали рядами лицом друг к другу. Каждый ряд двигался то вперед, то назад. Затем они образовывали круг и плясали под музыку вокруг скальпового шеста. В промежутках участники пели. Связанных пленников ставили в центр круга, вероятно привязывая к скальповому столбу. Зачастую танцоры, выйдя из рядов, пантомимой изображали убийство и скальпирование пленников. Иногда пленников пытали до смерти. В начале пляски пели негромко и двигались медленным шагом, но по мере продолжения шаг ускорялся, а пение становилось все громче. Наутро после Пляски Скальпов юные девушки одевались подобно воинам, собирались у типи молодого удачливого бойца и пели, исполняя Танец Вымогателей. Юноша и его отец платили за честь, оказанную восхвалениями, давая им подарки.

^{Победная пляска кроу. Худ. Г. Фарни}

В середине XIX в. Ноа Смитвик стал одним из немногих свидетелей Пляски Скальпов каннибалов-тонкавов. Раскрасив себя и надев лучшие набедренные повязки, воины встали в круг. Каждый из них держал в руке некий музыкальный инструмент, названный им «пыткой для ушей», которым они трясли в такт ударам барабана, монотонно распевая: «Ха, а, ха!» — то опуская, то поднимая свои тела. «В это время какая-то старая ведьма протягивала каждому из них по очереди руку или ногу убитого врага, в которую они злобно впивались зубами и трясли, словно дикие псы». Другая скво размахивала высоко поднятым на конце копья обработанным и раскрашенным скальпом. «Оргии продолжались до тех пор, пока исполнители не были вынуждены прекратить их из-за полного изнеможения».

^{Пляска Скальпов хидатсов. Худ. К. Бодмер}

Захват вражеских скальпов и передача их родственникам отмщенных соплеменников давали последним возможность закончить период скорби, а зачастую даже присоединиться к победным пляскам вместе с родственницами победоносных воинов. После победных церемоний скальпы оставляли в качестве трофея, пускали на украшение одежды, оружия, щитов и т. п. Их могли отдать родственникам или друзьям, получая взамен в подарок одежду или лошадь. Если в бою, в котором были захвачены вражеские скальпы, погибло несколько соплеменников, скальпы могли выкинуть прямо на поле боя.

^{Поклонение Солнцу. Худ. Ч. Расселл}

^{Отряд возвращается с богатой добычей. Худ. Ч. Расселл}

В случае гибели кого-либо из воинов победоносного отряда гонцы заранее предупреждали об этом находившихся в лагере соплеменников, подавая сигналы накидками или одеялами, показывая количество погибших людей. В более поздние времена те же сигналы подавали зеркальцами. В этом случае, в зависимости от числа и статуса погибших, победные пляски могли не проводиться, а лагерь наполняли жалобные стенания родственников и друзей погибших. Генри Брекенридж и Джон Брэдбери отмечали, что арикары проводили победные пляски, несмотря на гибель своих воинов. Брекенридж писал, что близкие друзья и родственники прибывших воинов проводили вечер в веселье, «тогда как несколько женщин, потерявших родных, ушли из деревни в холмы, где продолжали рыдать». Если в победоносном отряде шайенов или команчей кто-либо из воинов погибал, успев посчитать на враге «ку», о нем не скорбели. Для воина было большой честью погибнуть после совершения подвига. В этом случае победные пляски устраивались, как будто никто не погиб. Родственники погибшего присоединялись к Пляске Скальпов, устраиваемой в тот же вечер. Бывали случаи, когда родственники погибших сами просили соплеменников не скорбеть по павшим, а провести церемонии так, как если бы никто не погиб. В одном из боев кроу одержали победу над сиу, но при этом погиб их великий вождь Длинная Лошадь. Один из кроу вспоминал: «Его сын, находившийся среди нас и видевший, как пал его отец, пришел вскоре, умоляя нас:

— Танцуйте. Веселитесь. Мой отец был бы рад этому. Празднуйте нашу победу. Взбодрите свои сердца. Мой отец не хотел бы, чтобы вы скорбели о нем.

^{Пляска манданов. Худ. К. Бодмер}

И хотя мы пытались угодить ему ради погибшего отца, наши сердца отказывались петь, и женщины причитали всю ночь напролет».

Возвращение отряда без потерь, но и без добычи и скальпов очень хорошо иллюстрируют слова одного из стариков сиу: «Мы редко возвращались с вражеской территории без лошадей или скальпов. Но все же порой мы приходили назад, чувствуя себя дураками, и нам было стыдно появляться в тех местах, где пировали воины». Такой отряд входил в лагерь ночью, почти скрытно, дабы никто не видел их стыда. Военные попытки, не принесшие удачи, не делали чести воинам Равнин — приветствовался только успех.

^{Пляска Скальпов осейджей}

Воины, потерпевшие поражение от врага, становились наиболее опасными людьми для попадавшихся на их пути путников. Брэдбери отмечал, что участники неудачного отряда, боясь насмешек соплеменников, часто выбрасывали свои одежды прочь, с намерением совершить какой-либо безумный поступок. «Любой белый человек или группа людей, встреченная ими на пути и недостаточно сильная, чтобы отбиться, практически наверняка станет жертвой их ярости», — писал он.

^{Ножны черноногих}

Воины отряда кроу не сразу входили в лагерь, а отправляли гонца, который взбирался на возвышенность и стрелял из ружья. Когда люди замечали его, он взмахивал одеялом, показывая, с какой стороны он пришел. И тогда люди понимали, что случилось несчастье и кто был предводителем неудачного отряда. Количество погибших гонец показывал, опуская одеяло или бросая его. Он не приближался к лагерю, а садился на землю, и к нему посылали нескольких мужчин, чтобы расспросить о деталях произошедшего. Лагерь впадал в траур на 10 дней, а воины отряда все это время оставались в холмах. В течение этого периода они не могли сами пить из чашей — их должны были поить другие. Затем, не заходя в лагерь, они снова отправлялись в набег. Если им удавалось увести у врага лошадей, их траур кончался, но родственники погибших скорбели до тех пор, пока мстители не убивали врага. Странный Волк, черноногий, так описал возвращение своего отряда: «Когда мы добрались до дома, то встали на холме около лагеря, но не пели победных песен. Мы подали знак, что трое воинов погибло… После чего, узнав печальную весть, соплеменники побежали встречать нас».

^{Воины на пути домой. Худ. Ч. Расселл}

^{Танцевальные колокольчики арапахо}

Предводитель манданов, чей отряд потерпел поражение, стенал, приближаясь к деревне, в то время как оставшиеся в живых воины молча и тихо проходили к своим домам. Для многих предводителей это было концом карьеры лидера. Братья, сестры и родители погибшего осуждали и порицали его, и впоследствии каждый раз, когда он пытался продвинуться в своем положении в племени, они выступали против него. Часто ему удавалось избежать этого, присоединяясь к ним в ритуалах скорби по погибшим. Он резал свои ноги, отрезал палец на руке и приносил его в жертву Солнцу, ставил на расстоянии от деревни палатку или хижину и жил в ней. В это же время его братья и сестры, поддерживаемые своим кланом и его мужским союзом, собирали бизоньи накидки и другие подарки, отдавая их родственникам погибшего. Ожидалось, что они сперва откажутся, «потому что очень любили погибшего». Представители неудачливого предводителя шли к вождю деревни и одаривали его, упрашивая взять свою трубку, отправиться к скорбящим родственникам, положить ее перед ними и сказать, что родственники неудачника умоляют их принять подарки. Поскольку никто не смел отказать в просьбе, когда перед ним клали священную трубку, скорбящие — и мужчины и женщины — курили и принимали дары, к которым в то же время прилагали лошадей и другие ценные подарки. Семья погибшего, видя уважение и сожаление, проявленное неудачником, посылала своего представителя с новыми одеждами к тому месту, где тот постился. Представитель одевал его в них и раскрашивал, после чего вел в их дом, где его угощали лучшей едой. Пока он ел, братья погибшего приводили для него своего лучшего скакуна с великолепным ездовым убранством. После еды неудачного предводителя, примирившегося с семьей убитого, просили сесть верхом на коня, после чего провозили по деревне, а старейшая женщина семьи пела Хвалебную песнь. Если же в походе был убит враг, пелась Победная песнь и исполнялась Пляска Скальпов. Таким образом, неудачливый предводитель снова восстанавливал свой статус, и, если в следующий раз ему удавалось провести успешную экспедицию, люди говорили, что с неудачей иногда сталкиваются даже те, кто очень аккуратно исполняет племенные обычаи. Однако в случае второго неудачного похода его карьера предводителя заканчивалась. Он больше не постился и не раздавал дары, а его родственники и члены его клана советовали ему забыть о своих амбициях.

^{Волчий Орел из племени черноногих}

^{Танцевальная погремушка манданов}

Равнинные индейцы захватывали в плен в основном только женщин и детей. Мужчин либо убивали сразу, либо пытали до смерти. Детей, слишком маленьких, чтобы помнить своих родителей, часто брали в плен, а затем принимали в племя. Девушек приводили в селение и продавали тем, кому была необходима дополнительная жена. Если пленники мешали бегству отряда или могли выдать его, их убивали вне зависимости от пола и возраста.

Иногда индейцы скальпировали пленников, после чего освобождали их и отпускали домой, чтобы они служили врагам напоминанием. Феррис сообщал, как в 1830‑х гг. воины черноногих, захватив недалеко от лагеря плоскоголовых женщину этого племени, изнасиловали ее, сняли живьем скальп, а затем отпустили. Вероятно, подобное поведение не было редкостью на Великих Равнинах. В начале 1850‑х гг. кри нагнали группу конокрадов из племени черноногих и убили всех, кроме одного. Последнего воина они захватили живым, скальпировали, отрезали правую руку и отпустили, дабы он вернулся к своему народу и поведал о случившемся.

Первое время за пленниками внимательно следили, чтобы они не сбежали, для чего могли привязывать к дереву. У кроу, чтобы пленница не сбежала ночью, ей связывали ноги одним концом веревки, а другим обвязывали себя вокруг талии. У команчей пленников, до того как их принимали в племя, заставляли ездить только на мулах, чтобы они не могли попытаться скрыться во время перекочевки и т. п. Кроу говорили, что пленницы сиу, прожив с ними некоторое время, обычно оставались в племени, если даже им предоставлялась возможность вернуться к соплеменникам, потому что с ними обращались как с равными, тогда как женщины кроу, плененные сиу, всегда старались сбежать.

^{Катерина Джерман, побывавшая в плену у шайенов}

Захват пленных давал возможность восстановить численность племени после гибели большого количества соплеменников от рук врагов или болезней. Старики шайены говорили Гриннелу, что в их племени трудно найти человека без примеси чужой крови. В своей книге «Индейцы сегодня» он привел список 28 племен, пленники из которых жили среди шайенов. Руфус Сэйдж отмечал относительно кроу: «Эти индейцы редко убивают женщин и детей, когда те оказываются в их власти». Эту же информацию подтверждал Эдвин Дениг: «Одна из замечательных черт их характера заключается в том, что в битве они по возможности берут в плен женщин и детей, вместо того чтобы размозжить их головы, как это делают представители других племен. Они и их друзья и братья хидатсы — единственные из известных нам племен, проявляющих подобный гуманизм… Стоит отметить, что женщины, проведя с ними год и начав немного понимать их язык, получая свободу, не желают возвращаться к своему народу, что говорит в пользу кроу… Плененные мальчики становятся воинами кроу и направляют томагавк и скальпирующий нож против своих родственников, часто убивая (в боях. — Авт.) собственных отцов или братьев, не подозревая об этом».

Целомудрие пленниц, особенно молодых и красивых, как правило, было под угрозой. Команчи регулярно насиловали плененных женщин независимо от их цвета кожи — белых, мексиканок, индеанок. Такая же информация существует и относительно черноногих, ассинибойнов, кри, сиу и арикаров.

^{Пленник. Худ. У. Кернер}

У сиу считалось честью взять в жены женщину, захваченную в плен у враждебного племени, особенно если с этим племенем война велась с незапамятных времен. Пленница становилась собственностью захватившего ее воина, и он мог распоряжаться ей как хотел. Считалось очень почетным подарить пленницу другому человеку — так она могла переходить от одного к другому, пока кто-нибудь не брал ее в жены. Ребенок от пленницы получал права чистокровного сиу. Когда в жены брали пленницу, никаких свадебных церемоний не проводилось. Спустя некоторое время (обычно когда она начинала говорить на языке сиу) она становилась полноправным членом племени. Если она рожала мужчине ребенка, она переставала быть его собственностью и становилась полноправной сиу.

^{Солдаты освобождают белых пленниц во время битвы на Саммит-Спрингс в 1869 г. Худ. Ч. Шрейвогель}

Белые мальчики, попадавшие в плен к команчам, обычно принимались в племя после серии жестоких испытаний, в которых индейцы проверяли их стойкость суровым обращением и угрозой смерти. Их привязывали к столбу, с угрожающими жестами и с устрашающими воплями хлестали их, грозили изрубить, застрелить, сжечь. Некоторые дети не переживали таких мучений, а выдержавшие испытание становились рабами, и им давалась черная работа. Если ребенок проявлял характер, соответствующий команчским стандартам, то его ожидали лучшие дни. Его могла усыновить семья воина или вождя. Позднее ему давалась возможность участвовать в набегах и битвах. Если он проявлял доблесть, то мог стать уважаемым воином и достичь равного положения с чистокровными команчами. Пленники, по большей части мексиканцы, занимались также ремеслами: починкой ружей, изготовлением седел. Пленные женщины становились верными и покорными женами и тем самым тоже могли добиться общественного признания.

^{Сиу пытают пленного воина черноногих. Худ. Ч. Расселл}

Как уже отмечалось выше, белые и мексиканские пленники команчей часто становились известными воинами и пользовались большим уважением в племени. Интересна история Мочорука, умершего в октябре 1915 г. в возрасте приблизительно 89 лет. В середине 1820‑х гг. он был пленен во время нападения на некий мексиканский городок, выращен команчем и приобрел репутацию великого воина. Среди команчей он считался одним из самых жестоких бойцов. Индейцы говорили, что Мочорук никогда не брал пленников. Он безжалостно убивал всех — воинов, женщин, детей. На его счету было несчетное количество скальпов. О его деяниях свидетельствовала веревка длиной около 10 метров, сплетенная из волос убитых им мексиканок, индеанок и американок. Многие индейцы плели веревки из сыромятной кожи или конского волоса, но Мочорук был единственным, кто сплел ее из человеческих волос. Сам он говорил о себе: «Белые люди говорят, что команчи настолько жестоки, что в жилах белокожих стынет кровь. Но Мочорук… так жесток, что от него стынет кровь даже в жилах команчей». В этом не было ничего странного — сами команчи указывали на факт, что из пленников вырастали самые непримиримые и дерзкие воины.

^{Белая пленница черноногих. Худ. У. Кернер}

Кайовы, в отличие от команчей, никогда не захватывали пленников ради выгоды, никогда не продавали их и почти всегда во время нападений предпочтение отдавали лошадям. Чистокровные кайовы никогда не забывали происхождение пленника и, в отличие от большинства других племен, его социальный статус всегда был низок, каким бы богатым он ни становился. Во время ссор первое, что ему говорил чистокровный: «Ты всего лишь пленник!» — то есть: «Знай свое место».

Взрослых мужчин обычно редко брали в плен, убивая на месте, но, если такое случалось, участь их была ужасна. Среди племен Южных равнин первой половины XIX в. наиболее жестокими и бесчеловечными по отношению к пленникам считались липаны, вако, тавакони и тавехаши. Дон Франсиско Руис поведал историю о захваченном индейцами тавакони липане. Известие о том, что его ждет смерть, он принял с хладнокровным безразличием и затянул Песню Смерти. Затем он стал оскорблять своих пленителей, не забыв ни одного грязного эпитета в их адрес. Женщины, с нетерпением ждавшие возможности поиздеваться над жертвой, развели огромный костер у подножия столба. Липану вывернули из суставов руки и привязали к столбу веревкой вокруг шеи, другой веревкой ему связали ноги. Танцующие вокруг смелого воина женщины периодически хватали за обвязанную вокруг ног веревку и тянули так, чтобы тело его оказывалось в огне. Другие в тот же момент хватали веревку на шее и ослабляли ее. Так продолжалось в течение трех дней и могло бы продолжаться дольше, поскольку тавакони проявляли особую заботу, чтобы «преждевременно» не повредить жизненно важных органов пленника. Надо отдать должное липану. Он несколько раз пел свою Песню Смерти и выносил жесточайшую пытку с величайшей храбростью. Другой пример изощренной жестокости тавакони показали, захватив в плен около 10 тонкавов. Они медленно и постепенно снимали с жертв кожу — сперва с рук и ног, а потом с туловища. Все это время раненую плоть прижигали горящими углями. Жестокое обращение с пленниками снискало вичитам (тавакони, тавехашам и др.) дурную славу. Один из евро-американцев писал о них: «Зверства, которым они подвергают пленников, так велики, что даже рассказ о них вызовет ужас и сделает рассказчика причастным к ним».

^{Белая пленница в палатке захватившего ее воина. Худ. И. Куз}

Один из трапперов был свидетелем того, как плоскоголовые подвергли пыткам захваченного черноногого. Пленник не только стойко выдержал их, но еще и смеялся над своими мучителями и убеждал их, что они ничего не понимают в этом деле. Пока они отрезали ему пальцы по одному суставу за раз, он обратился к одноглазому плоскоголовому со словами: «Это моя стрела выбила тебе глаз». После чего разъяренный воин выколол ему глаз, порезав нос чуть ли не пополам. «Это я убил твоего брата и скальпировал твоего старого дурака отца», — сказал черноногий другому, и тот бросился к нему и скальпировал живьем. Он едва не ударил его ножом, но вмешался вождь и остановил несдержанного воина. Внимание черноногого перенеслось на вождя: «Это я захватил твою жену прошлой осенью. Мы ослепили ее, вырвали язык и обращались с ней, как с собакой. Сорок наших молодых воинов…» Тут вождь плоскоголовых не выдержал и выстрелом в сердце убил храброго воина.

^{Охраняя пленника. Худ. Г. Фарни}

Иногда пленнику все же давали шанс на спасение, устраивая на него своеобразную охоту. Самый известный случай произошел в 1808 г. с Колтером — знаменитым проводником и охотником. Он был захвачен огромным отрядом черноногих вместе со своим товарищем, который оказал сопротивление и был убит. Индейцы изрубили труп на куски, бросая в лицо пленнику внутренности погибшего. Разъяренные родственники убитого в схватке краснокожего пытались прикончить Колтера топорами, но их остановили. Вожди быстро провели совет и приказали раздетому догола Колтеру бежать прочь. Когда он удалился на некоторое расстояние, позади раздался военный клич, и, обернувшись, несчастный увидел, как большая группа молодых воинов с копьями в руках бросилась вслед за ним. Колтер побежал быстрее, подгоняемый страхом и надеждой на спасение. Через пару миль его ноги ослабли, он стал задыхаться, а перед глазами встала кровавая пелена. Один из преследователей вырвался вперед и быстро нагонял беглеца. Понимая, что скрыться не удастся, Колтер остановился и закричал, умоляя о пощаде. Но воин, казалось, не слышал его. Он сбросил на бегу одеяло и, схватив свое копье двумя руками, атаковал обнаженного и совершенно беззащитного бледнолицего. Индеец бил сверху, и Колтер успел уклониться, перехватил копье у самой головы и, вложив в движение остатки сил, дернул врага на себя. Краснокожий растянулся на земле, а древко копья переломилось так, что железный наконечник остался в руках беглеца. Не теряя времени, Колтер вонзил наконечник в голову поверженного врага и, прихватив брошенное воином одеяло, бросился бежать с новыми силами. Позади раздался вой разъяренных дикарей — по словам Колтера, они визжали, словно легион демонов. Вскоре Колтеру удалось добежать до реки Мэдисон, находившейся в пяти милях от места старта. Он продрался через заросли и кинулся в воду, где заметил бобриную плотину. Поднырнув под нее, беглец всплыл на поверхность, скрытый от преследователей крышей бобриного домика. Там он просидел до ночи, дрожа от страха и холода, слушая шум рыщущих в округе врагов, которые безуспешно пытались отыскать его. Лишь когда индейцы ушли, Колтер выбрался из укрытия и двинулся в путь. Его единственной одеждой было одеяло, захваченное у убитого краснокожего, а единственным оружием — наконечник копья. Он шел днем и ночью, питаясь кореньями, сбивая в кровь босые ноги и замерзая по ночам в изодранном одеяле. Ему приходилось быть крайне осторожным, избегая встреч с дикими животными и враждебными индейцами. Когда он добрался до ближайшего форта белых людей — грязный, худой, заросший и израненный, его узнали лишь после того, как он назвал свое имя. Форт находился в трехстах милях от места, где его захватили черноногие! Несомненно, эта охота на пленника, устроенная краснокожими, была не единственным случаем в истории покорения Дикого Запада, но, видимо, мало кому удавалось избежать гибели, подобно Колтеру.

В жизни индейца не было мирного времени. Не было ни единой ночи, когда не могло бы произойти нападение. Даже если лагерь был огромен и казалось, что количество боеспособных воинов в нем должно служить гарантией безопасности, постоянную угрозу представляли рыскавшие в округе маленькие вражеские отряды. Люди были осторожны, удаляясь от лагеря, особенно в ночное время. Детей приучали не плакать по ночам, когда звуки хорошо разносятся на большие расстояния, чтобы не выдать своего местоположения. Мужчины всегда спали в набедренной повязке, имея под рукой оружие. Укладывая детей спать, матери сиу, на случай неожиданного нападения, часто надевали им на ноги мокасины, чтобы при необходимости можно было выскочить из палатки и бежать, не теряя времени на одевание ребенка. Только во время периодов сильного холода и снежных бурь люди в индейском лагере могли несколько расслабиться. Но, как это ни покажется странным, индейцы практически никогда не заботились о полноценной охране своих селений.

Недостаток защитных мер был типичной ошибкой в военной организации кочевых племен Великих Равнин и отмечался всеми современниками. Лейтенант Джеймс Брэдли писал: «Подобно большинству кочевых племен, черноногие никогда не укрепляют свои лагеря и крайне редко выбирают для них место, исходя из возможностей хорошей защиты… Не в их обычае устанавливать охрану вокруг лагеря днем или ночью, поэтому, несмотря на распространенное мнение, неожиданно напасть на их поселение совсем не трудно… Когда они не чувствуют опасности, их табуны порой отгоняются в изолированное место и оставляются там на несколько суток совсем без охраны. Поэтому военный отряд может без проблем приблизиться к лагерю и угнать их». Члены воинских обществ, назначаемые вождями общин выполнять полицейские функции, в действительности следили за порядком в лагере, а не за его пределами. Они разнимали ссорящихся и наказывали людей, нарушавших запреты племенного совета.

Крайне редко в индейской истории встречались дальновидные лидеры, понимавшие необходимость полноценной охраны лагерей и табунов. Одним из таковых был вождь кроу Арапуш. Он всегда выбирал место для лагеря так, чтобы его было легко защищать. Кроме того, вождь призывал своих людей покупать у торговцев больше ружей и боеприпасов, установил дневную и ночную охрану лагеря и внимательно следил, чтобы его воины всегда были настороже и готовы к битве. Во время его руководства многие враги, осмелившиеся подкрасться к лагерю кроу, были обнаружены и убиты.

Именно из-за отсутствия охраны американским войскам практически всегда удавалось на рассвете неожиданно напасть на спящий индейский лагерь. Лишь если кто-либо из охотников случайно набредал на следы вражеского отряда, обитатели лагеря предпринимали некоторые меры предосторожности, но их едва ли можно назвать совершенными. О присутствии в окрестностях врага сообщали вождю, а он, в свою очередь, оповещал через глашатая весь лагерь. Некоторые вожди общин иногда высылали разведчиков осмотреть окрестности. Обычно предосторожности ограничивались тремя мерами: наблюдение за собственной палаткой; сооружение одного или более корралей для лошадей; организация засады.

Если опасность была невелика, то семья организовывала наблюдение за собственной палаткой. Мужчины и женщины посменно не спали, прислушиваясь к странным звукам и необычным движениям лошадей, привязанных у палатки. Если страж слышал подозрительный звук, он будил спящих в палатке мужчин и они выскакивали наружу во всеоружии.

^{Лагерь сиу Пятнистого Орла, 1879 г.}

Первостепенной задачей жителей лагеря, на который совершалось нападение индейского отряда или солдат, было пригнать в него табуны пасущихся лошадей, чтобы воины сражались конными, а женщины, старики и дети могли быстро скрыться. Враги же, со своей стороны, перво-наперво старались отрезать жителей лагеря от табунов. Воины немедленно бросались между лагерем и вражескими силами и сражались, прикрывая отход женщин, детей и стариков. Если лагерь был крупным, а нападение проводилось с нескольких сторон, воины могли окружить свой лагерь так, чтобы не дать врагу прорваться в него. Кроу вспоминали, как однажды обнаружили на своей земле огромный лагерь сиу, шайенов и арапахо. Противник вдвое превосходил кроу, и потому они решили уйти, но враги последовали за ними, и кроу ничего не оставалось, кроме как принять бой. Много Подвигов: «Насколько же призыв храброго человека может укрепить сердца остальных! Нашими военными вождями были Железный Бык и Сидящий в Центре Земли. Они проехали по лагерю на своих боевых конях, и каждый из них обратился к воинам и даже женщинам, чьи сердца уже пали на землю.

— Этот день хорош, чтобы, сражаясь, уйти к вашему Отцу, — говорили они нам.

Кровь закипела во мне от этих слов. В лагере не было суеты и громких голосов. Даже по лицам женщин было видно, что они сделают то, что от них потребуется. Мужчины не спешили и, поскольку нас уже не могли застать врасплох, ловили своих лучших лошадей и снимали с себя одежды, готовясь умереть в бою. Пока мы раскрашивали себя, барабаны били, а женщины пели военные песни. В такие времена ни один мужчина не может чувствовать себя трусом. Каждый воин станет приветствовать битву, когда храбрецы и женщины поют военные песни. Я бы и один с радостью встретил врагов в тот день. Мы практически закончили свои приготовления, когда они появились.

^{Вожди и лидеры черноногих. Раскрашенная фотография конца XIX в.}

Воины кроу развернули свои шеренги вокруг нашего лагеря, чтобы пули не долетали до палаток… Сиу, шайены и арапахо неслись по широкому кругу, издавая военные кличи и обстреливая нас со спин своих скачущих лошадей… Наш лагерь и мы, воины, были окружены врагами, которые не приближались к нам, а скакали по кругу и впустую растрачивали свои пули».

^{Щит вождя кроу Арапуша. Ок. 1825 г.}

Поселения полуоседлых племен довольно часто подвергались нападениям со стороны кочевников, и охрана их осуществлялась несколько лучше, чем в лагерях кочевых племен. В округе постоянно рыскали небольшие отряды конокрадов, с радостью готовых снять скальп с беспечно удалившихся одиночек, но от них чаще всего страдали женщины. Бывали годы, когда у деревень пауни почти каждую неделю кто-нибудь из их женщин погибал от рук сиу или других врагов. Случалось, что жители той или иной деревни неделями опасались выходить за пределы своего поселения. Если к деревне подходил крупный вражеский отряд, сражения избежать было невозможно. В этих случаях воины селения обычно выезжали на равнину, образуя боевой заслон, после чего происходила битва. Брекенридж стал свидетелем поведения жителей деревни арикаров после сообщения разведчиков о появлении в окрестностях вражеского отряда сиу. «Воины сразу же высыпали из деревни с великим шумом и криками, некоторые пешими, другие верхом на лошадях, и поспешили в направлении, указанном разведчиками, вниз по реке. Они не соблюдали какого-либо строя, а бежали в беспорядке, подбадривая друг друга, напоминая людей в наших городах, спешащих на тушение пожара. Некоторые из них были разодеты самым великолепным образом. Крыши земляных домов заполонили женщины, дети и старики, помощь которых выражалась лишь в силе их легких, но я видел нескольких, поспешивших на военную вылазку, хотя они и были почти согнутыми под тяжестью своих лет. Я насчитал около пятисот человек».

^{Воины кроу}

Пожалуй, ни одно из племен не страдало от атак кочевников так сильно, как пауни. Огромные отряды сиу в 300–500 воинов обычно подъезжали к деревне пауни на рассвете и вытягивались перед ней в шеренгу. Они восседали на своих лучших лошадях, разодетые в военные одежды, и распевали военные песни. В момент их появления селение пауни превращалось в растревоженный муравейник. Кричащие женщины и дети забирались на крыши своих земляных домов, чтобы оттуда наблюдать за ходом сражения, а воины хватали оружие, вскакивали на лошадей и выезжали на равнину, чтобы встретить врага. Если позволяло время, воины пауни тоже надевали лучшие военные одежды, но чаще они лишь успевали раскрасить себя и своих боевых коней. Пауни выезжали между поселением и противником, сиу медленно приближались к ним. Когда противоборствующие стороны разделяло метров пятьсот, они останавливались. И те и другие распевали военные песни. Через некоторое время от одной из сторон отделялся всадник. Он кричал оскорбления в сторону противника и восхвалял своих соплеменников. Он хвалился тем, что делал с врагами раньше и что собирается сделать в будущем. Затем всадник скакал в сторону конца шеренги врагов, низко пригибаясь к шее своего коня. На расстоянии полета стрелы он поворачивал коня и мчался вдоль шеренги врагов, иногда выпуская в них стрелу за стрелой. Те, в свою очередь, осыпали его градом стрел и пуль. Порой враги бросались за ним в преследование. Когда смельчак достигал другого конца вражеской линии, он поворачивал коня и скакал к своим. Если он был ранен или под ним подбивали лошадь, а также если у преследующих его врагов были более быстрые лошади и соплеменникам казалось, что смельчака могут настигнуть, все воины бросались ему на помощь. Враги так же желали добраться до его скальпа, как соплеменники — спасти его, и стороны сходились в бою. Основная часть боя проходила на близкой дистанции, а потому воины мало пользовались луками и копьями и дрались томагавками, военными дубинками и били друг друга шестами для подсчета «ку». Многие получали раны и ссадины, но убитых, как правило, было мало. Если воин, вокруг которого разгоралась битва, лишался скальпа, его товарищи сразу отступали, оставляя тело в руках врага, поскольку оно уже не представляло для них интереса. Если же удавалось спасти его живым или защитить его тело от скальпирования, стороны разделялись и отходили на свои прежние позиции. После некоторой передышки уже от другой стороны отделялся всадник и все повторялось по новой. Иногда, вместо того чтобы скакать вдоль шеренги, смельчак бросался во вражеские ряды, намереваясь посчитать «ку» или убить кого-нибудь. Враги сразу же окружали его и старались убить, хотя часто ему все же удавалось спастись. Соплеменники сразу же спешили ему на выручку, и бой закипал с особой яростью. Если храбреца убивали, то скальпировали, а тело, как правило, разрубали на мелкие куски. В такой манере бой мог продолжаться большую часть дня, пока стороны не уставали и не разъезжались.

^{Возвращение победоносного военного отряда}

Чтобы было легче противостоять нападениям врагов, некоторые племена укрепляли свои поселения насыпями и частоколами. После эпидемии оспы 1837 г., когда численность хидатсов и манданов резко снизилась, они укрепили свое поселение, называвшееся «Подобное Рыболовному Крючку», новым частоколом и установили в нем огромный колокол, в который Черные Рты били каждый день, когда утром открывали ворота и люди выпускали на пастбища лошадей, шли на поля и за хворостом, а также вечером, предупреждая о скором закрытии ворот и необходимости поспешить внутрь. После закрытия ворот все части поселения охранялись от проникновения врагов и незнакомцев, и зайти в деревню разрешали лишь тем, кого узнавали. На случай длительной осады хидатсы хранили в поселении воду в мочевых пузырях бизонов.

^{Деревни манданов часто подвергались нападениям кочевников. Худ. Дж. Кэтлин}

^{Воин начеку. Худ. Ф. Ремингтон}

Всегда существовала опасность нападения со стороны врагов во время перекочевки. Джон Стэнли видел перекочевку пиеганов вождя Низкого Рога в 1853 г. Община вытянулась по равнине двумя параллельными линиями, а спереди, сзади и по флангам ехали вожди и воины с оружием в руках. Черноногие рассказывали, что такое построение было обычным явлением. Разведчики въезжали на холмы и возвышенности и оттуда обозревали окрестности. Основную же колонну вели вожди со своими семьями. Тем не менее черноногие признавали, что такое идеальное построение соблюдалось не всегда. Когда индейцы чувствовали себя в безопасности, охрана по флангам не выставлялась. Если вражеская атака на фланги происходила в такой момент, последствия бывали катастрофическими. Тем более если нападение было тщательно подготовлено.

^{Пауни. 1868 г.}

К концу XIX в. индейские войны закончились, и племена Великих Равнин были загнаны в резервации, оказавшись в полной зависимости от государственных структур США и Канады. Некоторым из них удалось приспособиться к ведению дел с белыми людьми. К примеру, наиболее непримиримый вождь команчей Куана Паркер вскоре наладил прекрасные отношения со скотоводами, начав сдавать им в аренду находившиеся на территории резервации пастбища, что значительно увеличило племенной доход. Но для большинства краснокожих наступили черные дни прощания со свободной жизнью равнинных скитальцев. Однако, как бы там ни было, индейцы были реалистами. Вождь шошонов Тендой откровенно смеялся над неразумными молодыми людьми, восхвалявшими прежний образ жизни и заявлявшими, что в прежние времена, по их разумению, жизнь была гораздо привлекательнее. Один из шайенов выразил мысли старых бойцов более мягко: «Как удобно жить в мире в резервации! Как приятно находиться там, где каждую ночь я могу спать крепким сном, не опасаясь, что моих лошадей могут угнать, а меня и моих друзей застать врасплох и убить. Но мне нравится вспоминать прежние времена, когда каждый из нас должен был быть храбрым».

^{Три вождя пиеганов}

Времена индейских войн давно прошли, и сегодня краснокожие стали полноправными гражданами своей страны, в определенных аспектах обладающими даже несколько большими правами, чем их бледнолицые сограждане. Но они не перестали быть бойцами. Пророческими оказались слова вождя кроу Много Подвигов: «Я слышал, как белые люди говорили, что больше не будет войны. Но это не может быть правдой. Будут другие войны. Мужчины не меняются, и, поссорившись, они станут сражаться, как делали это всегда».