но уверенный, что лучше быть поближе к этой парочке. — Завтра я запрягу в повозку одну очень резвую лошадку, и она мигом довезёт вас до места.

— Милый Кобс, спасибо! Вы настоящий друг! — воскликнул мистер Гарри, а мисс Нора радостно спрыгнула с дивана и подбежала, чтобы взять Кобса за руку: так её развеселила мысль о лошадке.

— Не нужно ли вам чего-нибудь? — поинтересовался Кобс.

— Мы были бы не против, чтобы после обеда, — важно начал мистер Гарри, складывая руки на груди и выставляя вперёд ногу, — вы принесли нам пирожных, два яблока и… варенья.

— Я закажу всё это в буфете, мистер Гарри, — не менее важно произнёс Кобс и вышел из комнаты.

Как много он дал бы за то, чтобы найти для этих отважных малюток какое-нибудь волшебное место, где они могли бы заключить свой сказочный брак. Но Кобс здраво рассудил, что самое правильное сейчас — поскорее успокоить родителей, которые наверняка уже места себе не находили. Поэтому он нашёл владельца гостиницы, который, узнав о случившемся, немедленно сел в карету и умчался в Йорк сообщить родителям, где находятся их пропавшие чада.

Новость о том, что в «Остролисте» остановился восьмилетний мистер, который увёз свою возлюбленную с тайной романтической целью, быстро распространилась по гостинице. Все, а в особенности горничные, были в восторге от такой решительности маленького мистера Гарри и постоянно ходили посмотреть на него, толпясь у замочной скважины или подглядывая через стекло двери.

Когда наступил вечер, галантный джентльмен проводил леди в небесно-голубой мантильке в её комнату и, поцеловав на ночь, удалился к себе, а коридорный тихонько запер их двери на ключ с другой стороны.

Утром за завтраком (мистер Гарри заказал молоко с сахаром, гренки и смородиновое желе) Кобс почувствовал себя отъявленным лжецом — дети непрестанно спрашивали его насчёт лошадки, и коридорный был вынужден сообщить им, что лошадку ещё не до конца подстригли и что в таком состоянии её нельзя запрягать. Кобс пообещал, что лошадка будет готова к вечеру, а карету подадут на следующее утро.

Нужно сказать, что тут нервы будущей миссис Гарри Уолмерс-младшей начали сдавать. Для того чтобы прийти в расстройство, ей было достаточно уже того, что с утра она не смогла самостоятельно завить волосы, и теперь они падали ей на лоб. Известие о том, что катание на лошадке откладывается, ещё больше усугубило её недовольство. Мистер Гарри, напротив, был в прекрасном расположении духа, и его ничто не смущало. Он с аппетитом уплёл чашку смородинового желе, затем с полчаса порисовал солдатиков и далее изъявил желание пойти на прогулку.

— Есть ли здесь красивые места, Кобс? — спросил он бодрым голосом.

— Да, сэр, здесь есть замечательное место, и оно называется Дорожка Любви.

— Чёрт тебя побери, Кобс! — ответил мистер Гарри (да-да, именно так он и сказал). — Не может быть! Наденьте шляпку, душенька моя, и пойдёмте скорее гулять.

Душенька, которая совершенно не обрадовалась перспективе идти на прогулку, тем не менее натянула шляпку, и все отправились на улицу.

Невозможно представить, каким подлецом почувствовал себя Кобс, когда малыши сообщили ему, что в их доме он будет старшим садовником и что его жалование составит две тысячи гиней в год. Они смотрели на него так доверчиво, что добрый Кобс желал только одного — чтобы земля разверзлась у него под ногами и ему можно было больше не обманывать их. Именно поэтому он постарался как можно быстрее перевести разговор на другую тему и повёл детей на заливные луга, где мистер Гарри чуть было не утонул, пытаясь достать водяную лилию для мисс Норы.

Но вот дети совершенно вымотались и устали; улёгшись рядышком на берег, поросший ромашками, они просто-напросто заснули. А Кобс чуть не разревелся, видя, какие же они милые, когда спят на этом прекрасном лужке.

Но вот малыши проснулись, и нельзя было не заметить, что мисс Нора совсем не в духе. Когда же мистер Гарри попытался обнять её, она оттолкнула его и сказала, что «он надоел».

— Разве ваш Гарри может надоесть вам, моя майская луна? — воскликнул с удивлением мистер Гарри.

— Да, и ещё я хочу домой, — капризно ответила мисс Нора, и вся компания решила возвратиться в гостиницу.

Варёная курица и пудинг немного оживили будущую миссис Гарри Уолмерс-младшую, но в сумерках она вновь стала раздражительной, расплакалась и решила рано пойти спать. Благородный мистер Гарри, сердце которого по-прежнему было полно любви, проводил её в комнату, после чего и сам удалился спать.

Примерно в полночь к «Остролисту» подъехала карета, из которой вышли мистер Уолмерс, отец Гарри, и какая-то пожилая леди, по-видимому приехавшая за Норой. Мистера Уолмерса вся эта история как будто забавляла, но вместе с тем вид у него был очень серьёзный.

— Кобс! — воскликнул он, увидев своего старого садовника. — Как я благодарен вам за то, что вы позаботились о детях! Скорее же отведите меня к сыну!

Сердце коридорного колотилось как бешеное, когда они с мистером Уолмерсом поднимались по лестнице. У самой двери Кобс остановился и, посмотрев отцу мальчика прямо в глаза, произнёс:

— Мистер Гарри очень хороший и смелый мальчик, мистер Уолмерс. Надеюсь, что вы не будете на него сердиться.

Мистер Уолмерс улыбнулся (поговаривают, что он и сам когда-то увёз из родного дома свою нынешнюю супругу) и сказал:

— Что вы, Кобс! Не волнуйтесь! Ещё раз спасибо вам!

И вот они зашли в комнату: сначала мистер Уолмерс, а затем Кобс со свечой в руке. Отец подошёл к кроватке, где спал Гарри, и в свете свечи стало видно, как сильно они похожи друг на друга. Мистер Уолмерс осторожно потряс мальчика за плечо и произнёс:

— Гарри, малыш! Просыпайся!

Мальчик вскочил и осоловело огляделся по сторонам, переводя взгляд с отца на Кобса и обратно. Постепенно он проснулся настолько, чтобы понять, что происходит, и начать волноваться — добрый, смелый мальчик! — не навредил ли он Кобсу. Но отец ласково посмотрел на него и сказал:

— Я не сержусь, Гарри, я только хочу, чтобы мы сейчас поехали домой.

— Хорошо, папа, — ответил ему Гарри, с трудом сдерживая слёзы, — но можно я перед отъездом… поцелую Нору?

— Можно, малыш, — согласился отец, и в сопровождении коридорного они пошли в комнату, где спала возлюбленная мистера Гарри, а рядом с ней в кресле сидела пожилая леди. Отец подвёл мальчика к кроватке, и тот на секунду прижался своим личиком к щеке ничего не подозревающей мисс Норы. В этот момент одна из горничных, «случайно» заглянувших в дверь, воскликнула: «Ну разве можно разлучать их?!»

Собственно, так и закончилась эта романтическая история. А как бы ещё она могла завершиться? Гарри с отцом сразу же уехали домой, а миссис Гарри-Уолмерс младшая (которая, кстати, так никогда и не носила эту фамилию, потому что вышла замуж за какого-то капитана и уехала в Индию) покинула «Остролист» на следующее утро.

А позже, когда страсти немного улеглись, коридорный Кобс провёл много часов, размышляя о том, что, пожалуй, для многих женихов и невест было бы лучше, если бы их вовремя остановили и вернули домой в разных каретах.

Оливер как раз собрался расспросить хорошенько, для чего именно годится этот самый джентльмен, но его друзья уже были на другой стороне улицы. Почтенный джентльмен, с напудренной головой и бамбуковой тростью под мышкой, стоял, погруженный в чтение книги, вероятно полагая, что находится сейчас в своём кабинете, — таким отрешённым был его вид и настолько не интересовался он происходящим вокруг него. Оливер совершенно не понимал, что следует ему сейчас делать, поэтому продолжал стоять на своём месте и во все глаза смотреть на происходящее около книжного ларька. А происходило вот что: Плут и Чарли бесшумно подкрались к почтенному джентльмену со спины, и в мгновение ока Плут вытащил у него из кармана носовой платок, передал его Чарли, после чего воришки скрылись за углом.

Понадобилось меньше секунды, чтобы тайна происхождения носовых платков и забавной игры раскрылась Оливеру. Он стоял, поражённый своим открытием, вне себя от ужаса, в голове у него помутнело, и вдруг, растерянный и испуганный, он кинулся бежать, сам не понимая куда и зачем. В этот момент почтенный джентльмен сунул руку в карман и обнаружил пропажу платка. Резко обернувшись, он увидел Оливера, удиравшего прочь со всех ног.

— Грабитель! — закричал почтенный джентльмен, уверенный, что бегущий ребёнок и есть преступник. Он быстро сунул книгу под мышку, туда, где уже была трость, и бросился догонять мальчика.

На помощь джентльмену бросился невесть откуда взявшийся полисмен, и вместе они побежали, крича и размахивая руками, вслед за Оливером, который от страха припустил ещё быстрее. В самом конце улицы полисмен схватил беглеца за куртку и сильным ударом сбил с ног. Тяжело дыша, доковылял сюда и почтенный джентльмен, не столь приспособленный к быстрому бегу. Несколько зевак остановились, чтобы посмотреть, что будет дальше, а испуганный Оливер лежал на земле, закрыв голову руками, и из виска у него текла кровь, потому что, падая, он ударился головой о камень.

— Боюсь, что это тот самый мальчик, — сокрушенно сказал джентльмен, когда полисмен грубыми тычками заставил Оливера подняться с земли.

— Боитесь? — ухмыльнулся полисмен. — А вы, я посмотрю, добряк!

— Как сильно он ударился, бедняжка! — почтенный джентльмен сокрушённо смотрел на мальчика, с трудом стоящего на ногах. — Так где же мой платок, дружочек?

По выражению его лица было видно, что меньше всего он хочет сейчас, чтобы Оливер оказался вором.

— Я не брал его, — испуганно ответил Оливер, глядя на него, — его взяли два других мальчика.

— Неужели? — снова ухмыльнулся полисмен, явно расположенный пошутить. — И почему же мы не увидели их? Они, наверное, уже убежали?

— Именно так, сэр, — ответил Оливер.

— Немедленно в участок! — отрезал полисмен, хватая Оливера за воротник. — И вы тоже идите с нами, нужно будет выступить обвинителем.

— Я не собирался… — начал было джентльмен, но полицейский уже тащил мальчика за собой, периодически встряхивая его и прикрикивая, потому что у того подкашивались ноги. Осознав, что без него ребёнку может достаться ещё больше, джентльмен скрепя сердце решил всё-таки пойти с ними.

Преступление было совершено в районе, которым заведовал судья Фэнг, известный на весь Лондон своей непримиримой жаждой возмездия. Любой, кто стоял перед ним в комнате судебных заседаний, немедленно ощущал себя преступником. Поэтому неудивительно, что даже у джентльмена, вошедшего сюда в качестве обвинителя, вид был немного испуганный. Определить, кто является подсудимым — он или Оливер, — можно было только по их месторасположению: мальчик находился в деревянном решетчатом загончике, а почтенный джентльмен стоял напротив возвышающегося, обнесенного перилами судейского стола.

— Этот мальчишка — вор, — сообщил судье полисмен, указывая на Оливера, который, сжавшись, сидел на скамейке, — я свидетель происшествия.

— А это кто? — спросил судья у полицейского, тыкая пальцем в почтенного джентльмена.

— Это обвинитель, сэр, — ответил полисмен, а джентльмен, несколько удивившись такой неучтивой постановке вопроса, протянул судье свою визитную карточку.

Судья, едва взглянув, презрительно отбросил карточку в сторону.

— И что ему нужно? — продолжил он, обращаясь к полисмену.

— Он обвиняет этого мальчика в краже носового платка, — начал рассказывать полисмен. — Он покупал книгу, когда… — но судья Фэнг не дал ему закончить.

— Приведите его к присяге, — раздражённо бросил он клеркам, которые были наготове, чтобы фиксировать происходящее на бумаге, а также выполнять все указания судьи.

— Прежде чем перейти к формальностям, — вступил в разговор почтенный джентльмен (его звали мистер Браунлоу), — я бы хотел сказать несколько слов. Дело в том, что я никогда бы не поверил, что этот мальчик способен…

— Помолчите, — прервал его судья, явно не расположенный слушать кого-либо.

— Позвольте, сэр, — мистер Браунлоу недоумевал, но не терял спокойствия и сохранял почтительный тон, — я бы хотел узнать ваше имя, чтобы понимать, кто именно позволяет себе наносить мне ничем не заслуженные оскорбления.

— Придержите язык! — потребовал судья Фэнг. — А не то я прикажу вывести вас отсюда!

— Ничего не понимаю! — воскликнул мистер Браунлоу. — Почему вы так разговариваете со мной?!

— Не желаю больше слушать ни слова! — закричал судья. — Приведите его к присяге! Немедленно! Приведите его к присяге!

Мистер Браунлоу собрался было дать волю своему возмущению, но сообразил, что этим может нанести вред мальчику, в преступление которого он, по какой-то неведомой даже ему самому причине, никак не мог поверить. И тогда он замолк, покорно принял присягу, после чего, соблюдая все положенные формальности, объяснил суть дела, несмотря на то что судья непрестанно перебивал его, оскорблял и даже пару раз умудрился совершенно непристойно выругаться. После того как обстоятельства происшествия были установлены, судья обратил своё внимание на Оливера.

— Твоё имя? — крикнул он.

Оливер был так напуган, а голова у него так болела от удара, что он ответил что-то совершенно неразборчивое, чем совершенно вывел из себя и без того неспокойного судью.

— Как твоё имя, отвечай, маленький висельник! — заорал судья, и мистер Браунлоу взмолился, чтобы мальчик ответил сейчас внятно и громко.

— Оливер Твист, — ответил несчастный обвиняемый, который с трудом сидел на скамье. — Дайте, пожалуйста, воды.

— Вздор, — сказал судья, — и не думай меня дурачить!

— Мне кажется, что мальчик и вправду болен, — вмешался мистер Браунлоу, видя, что Оливер побледнел и вцепился руками в скамейку, чтобы не упасть, — он сейчас упадёт в обморок! Дайте ему воды!

— Пусть падает, если ему угодно, — постановил судья, и Оливер, получивший это милостивое разрешение, действительно потерял сознание.

— И что теперь вы намерены делать? — спросил почтенный джентльмен, понимая, что броситься поднимать мальчика означает нарушить правила поведения в суде, где судья Фэнг был обременён практически абсолютной властью.

— Продолжу заседание, — отрезал судья, — он может притворяться сколько угодно, мне всё ясно, мы можем закончить и без него. Он виновен и приговаривается к трём месяцам тяжёлых работ. Очистить зал!

Пытаясь придумать, как можно помочь мальчику, почтенный джентльмен стоял не двигаясь, а клерки подняли бесчувственное тело Оливера, чтобы отнести его в камеру.

— Очистить зал! — заорал судья прямо в лицо мистеру Браунлоу.

И вдруг в помещение суда ворвался мужчина, совершенно запыхавшийся и кричащий:

— Подождите! Подождите! Ради бога, не уносите его!

— Это ещё кто?! Выведите этого человека! Очистить зал! — разъярённо закричал судья, который к тому времени уже встал и собрался уходить.

— Нет, я скажу! — воскликнул ему в ответ этот новый участник судебного заседания. — Я не позволю выгнать себя! Я всё видел! Я владелец книжной лавки! Мальчик не виноват! Приведите меня к присяге!

Мистер Браунлоу с надеждой смотрел на продавца книг, как будто тот спустился с небес, чтобы принести избавление им всем. Владелец лавки был настроен очень решительно, да и дело приняло слишком серьёзный оборот, чтобы судья Фэнг мог просто замять его. Поэтому он с явным неудовольствием приказал привести книготорговца к присяге, после чего позволил ему рассказать то, что он знает.

— Это были другие мальчишки! — сообщил продавец. — Они сразу убежали, но я сразу понял, что это были они. А этот даже не подходил к лавке, он стоял на другой стороне улицы. И я видел, что он был ошеломлён случившимся!

После этого заявления добропорядочный книготорговец уже более связно и подробно рассказал, что произошло.

— И почему вы, как свидетель, не явились сразу? — вздохнув, спросил судья, понимая, что столь милое его сердцу возмездие, кажется, не будет совершено.

— Мне нужно было закрыть лавку, — ответил лавочник, — мне совершенно не на кого было её оставить.

— Вы говорите, что истец читал книгу, когда это произошло? — уточнил судья.

— Совершенно верно, — подтвердил лавочник.

— Ту самую, которая сейчас у него под мышкой?

— Да, господин судья, ту самую.

— И он заплатил за неё?

Только сейчас мистер Браунлоу вспомнил, что за книгу он действительно не заплатил, а просто унёс её с собой, когда началась вся эта суматоха.

— Я не заплатил, — улыбнулся он, виновато глядя на продавца, — но такой кавардак, вы же понимаете…

— Унесли книгу, не заплатив?! — оживился судья, который почувствовал возможность хоть кого-то в этом зале привлечь к ответственности за преступление.

— Нет-нет! Всё в порядке! — воскликнул лавочник, увидев, что судья собрался продолжить заседание в таком неожиданном направлении. — У меня и в мыслях не было обвинять этого почтенного джентльмена.

— Радуйтесь, что владелец магазина не собирается преследовать вас по закону за кражу! — произнёс судья тоном проповедника, обращаясь к мистеру Браунлоу. — Хотя это очень недостойно с вашей стороны. А ещё обвинили несчастного мальчика! — судья так вошёл в роль, что забыл, как полчаса назад сам чуть не отправил Оливера на тяжёлые работы. — Пусть это послужит вам уроком! Очистить зал!

Участники заседания не заставили долго ждать и быстро покинули зал судебных заседаний, боясь, как бы судья Фэнг не решил раскопать ещё какое-нибудь преступление, совершённое одним из присутствующих. Удовлетворённый исходом дела, но возмущённый судебной процедурой, мистер Браунлоу покинул здание полицейского участка, находясь в невероятном волнении. Но, выйдя на мощёный двор, он тут же забыл обо всем, увидев, что мальчик, ставший жертвой несправедливого обвинения, лежит прямо на земле, и его бьёт сильнейший озноб.

— Карету! Найдите карету! — закричал мистер Браунлоу. Карету подали и Оливера осторожно усадили в неё. Джентльмен горячо попрощался с владельцем книжной лавки, назвав его «дорогим другом», после чего сам сел в тот же экипаж и велел поскорее трогаться.

Солнце взошло и село, снова взошло и село… шли дни. Наконец Оливер пришёл в себя и смог открыть глаза. Он лежал на кровати с пологом, в красивой комнате, а рядом в кресле сидела немолодая, но красивая леди и занималась шитьем.

— Что это за комната? Раньше я никогда не спал здесь, — проговорил Оливер, и в ответ на его слова леди встрепенулась, подошла к нему и воскликнула:

— Слава богу, ты пришёл в себя, мой хороший! — и она ласково погладила его по голове, а на глазах ее появились слёзы. Оливер, никогда раньше не слышавший ни слова ласки, и сам немедленно заплакал, не веря, что всё это происходит с ним.

— Тише! Тише! — сердито заговорила миссис Бэдуин (её звали именно так, и она оказалась экономкой в доме, где приютили Оливера), она утёрла слёзы и продолжила:

— Тебе нельзя волноваться, иначе ты снова заболеешь. И не вздумай вставать, лежи и будь умницей.

Она вышла из комнаты и вскоре вернулась с миской крепкого бульона, такого крепкого, что, по мнению Оливера, им, если его хорошенько разбавить, можно было бы накормить пятьдесят бедняков. Миссис Бэдуин с важным видом посолила бульон, затем положила в него сухариков, и Оливер, исполненный благодарности к этой торжественной процедуре, собрал свои силы и съел весь бульон, ложку за ложкой, хотя, по правде сказать, он был ещё очень слаб и совсем не хотел есть. Едва он проглотил последнюю ложку, как в комнату вошла другая леди — пожилая, в большом чепце, а вместе с ней — джентльмен в пенсне с золотой оправой, который оказался доктором.

Доктор осмотрел Оливера и, констатировав, что мальчик поправляется, дал ценное наставление кормить его «каким-нибудь жиденьким супом». В ответ миссис Бэдуин скептически хмыкнула, давая понять, что, во-первых, между её бульоном и «жиденьким супом» имеется существенная разница, а во-вторых, что она и без помощи доктора прекрасно разбирается в том, как вылечить больного ребёнка. Леди в чепце оказалась сиделкой, которую пригласили, чтобы кто-то обязательно был с Оливером в ночное время вплоть до его полного выздоровления.

Оливер пролежал в постели ещё несколько дней, ему становилось всё лучше и лучше — болезнь отступала. Миссис Бэдуин заботилась о нём, как о родном сыне, и часто заходила к мальчику, чтобы поболтать, а он, доверившись ей, рассказал всю свою жизнь от начала до конца. Дни выздоровления Оливера были настолько счастливыми, всё было так мирно, а люди вокруг него были так ласковы и добры, что после несчастий и трудностей, в которых протекала его жизнь с самого рождения, теперь ему казалось, что он в раю.

Однажды миссис Бэдуин принесла Оливеру новый костюмчик, новые башмаки и новую шляпу. Его старые вещи отдали старьёвщику, и мальчик, видя, как тот запихивает его лохмотья в мешок, пришёл в восторг при мысли, что больше ему никогда не придётся надевать их. Одетого во всё новое юного Оливера Твиста миссис Бэдуин проводила к двери, находящейся в другом конце дома, и велела войти туда. Оливер постучал и, осторожно приоткрыв дверь, очутился в маленьком кабинете, полностью заставленном книгами. Каково же было его удивление, когда он увидел, кто сидит за столом: это был тот самый почтенный джентльмен, обвинявший его в суде. Мистер Браунлоу отложил в сторону книгу, которую читал, и предложил Оливеру сесть.

— Много книг, не правда ли? — спросил мистер Браунлоу, видя, что Оливер восхищённо оглядывает уходящие под потолок книжные полки, забитые самыми разными книгами.

Оливер закивал головой.

— У тебя будет возможность прочитать их все, — ласково сказал мистер Браунлоу, — если только ты будешь вести себя хорошо. И может быть, ты даже станешь писателем!

— Благодарю вас, сэр, — сказал Оливер, который был поражён тем, что происходит сейчас с ним, но боялся показать свои чувства такому значительному джентльмену, как мистер Браунлоу.

— Послушай меня, дорогой друг, — вдруг серьёзно сказал мистер Браунлоу, — я должен сказать тебе что-то очень серьёзное, но ты уже взрослый и сможешь меня понять. Все, кого я любил когда-то, давно умерли, и я остался один на этом свете. О тебе я знаю, что ты тоже совершенно один. В твоём лице я вижу что-то очень значимое, светлое и умное, я заметил это практически сразу и теперь хочу предложить тебе остаться со мной, чтобы я мог научить тебя всему, что знаю сам. Я пообещаю тебе, что никогда не предам и не покину тебя, если только ты сам не дашь мне для этого повода.

— О, сэр! — вскричал Оливер. — Никогда, никогда я не предам вас!

Так оно и было. Оливер Твист ни разу не предал своего нового друга. А мистер Браунлоу через некоторое время усыновил маленького скитальца. Старые знакомые мальчика — Феджин и Плут — не сразу оставили их семью в покое. Они очень боялись, что Оливер выдаст их, и искали Оливера, пытаясь его вернуть, чтобы заставить заниматься воровством. Но Оливер Твист был не из тех, кто боится трудностей. А кроме того, он совершенно не был готов расстаться со своей новой жизнью, которую полагал правильной, и потому боролся за то, чтобы сохранить своё честное имя и дружбу с мистером Браунлоу. Тот, в свою очередь, усердно передавал приёмному сыну свои знания, привязываясь к мальчику всё сильнее, и с радостью наблюдал, как в Оливере Твисте раскрываются черты, чудесным образом присущие ему от рождения: честность, твёрдость, целеустремленность и огромная, поразительная доброта.

Когда пришло время, то вся семья прочитала молитву и принялась уплетать вкуснейшего праздничного гуся с луковой подливкой и яблоками. Отец с восторгом рассказывал об успехах Тима. Голос Боба дрожал, когда он говорил о сыне, — ведь он так переживал за его здоровье! И бедный клерк очень страдал, что у него совсем нет денег, чтобы избавить Тима от недуга.

Съели и пудинг. Он был совсем маленький для такой огромной семьи, но все домочадцы были рады, и никому не пришло в голову посетовать на величину куска, каждый спешил похвалить такой вкусный рождественский десерт.

Вскоре Боб провозгласил:

— Весёлых Святок! — и вся семья дружно повторила его слова.

Малыш Тим спел красивую песню, а потом он сидел на своей маленькой скамеечке около камина, тесно прижавшись к отцу, и Боб крепко сжимал его почти прозрачную ручонку, как будто боялся, что кто-то может отнять у него сынишку.

— Ты видел сейчас настоящее, — сказа Дух мистеру Скруджу.

Наступила вдруг тишина, и комната преобразилась. Обстановка стала словно ещё беднее. Боб Крэтчит сидел всё на той же скамеечке около камина, закрыв лицо руками. Жена и дети молча стояли рядом с ним. Малыша Тима между ними не было, только его маленький костыль лежал около очага.

Внезапно мистер Скрудж понял, что Дух, показавший ему прошлое и настоящее, сейчас перенёс его прямо в будущее.

— Если ничего не изменится, — сказал Дух, — мальчик умрёт раньше, чем наступят следующие Святки.

У Скруджа потемнело в глазах, голова закружилась, и он погрузился в холодный мрак. Он очнулся утром в своей кровати. В ужасе он вскочил с постели. Но когда понял, что находится дома, вокруг нет ни одного призрака, а из окна светит яркое солнце, ему вдруг стало так спокойно на душе, как не было с самого детства.

— Гоп-гоп-гоп! Ля-ля-ля! — распевал он, выбегая из дома на улицу. Он увидел на улице мальчугана и бросился к нему.

— Скажи мне, дорогой мальчишка, какой же сегодня день? — издалека закричал ему Скрудж.

— Какой сегодня день?! — мальчуган остановился и изумлённо посмотрел на Скруджа. — Да сегодня же Рождество!

— Рождество?! — закричал Скрудж в восторге. — Рождество! Это значит, что я не пропустил Рождество! Спасибо, Дух, что ты вернул меня сюда, это значит, что я могу многое изменить!

Мистер Скрудж ещё поболтал весело с мальчишкой и попросил его сбегать в лавку, купить там самую огромную индейку и отнести её в дом Боба Крэтчита. Мальчишке же он дал в награду полкроны.

Потом Скрудж надел праздничный костюм и впервые в жизни поехал праздновать Рождество к своим родным, которые жили в этом же городе и у которых он никогда раньше не был. Это был самый лучший день в его жизни. Скрудж веселился, как дитя, и играл в жмурки, а окружающие удивлялись такой внезапной перемене, которая с ним случилась.

На следующий день Скрудж прибежал на работу пораньше, а его помощник опоздал на несколько минут.

— Извините, сэр, я опоздал, но вчера был праздник… — начал оправдываться Боб, ожидая брюзгливого выговора.

— Ну что ты, дружище! — весело воскликнул Скрудж и хлопнул помощника по плечу.

От неожиданности Боб отпрянул назад и подумал, не позвать ли ему прохожих, которые помогут надеть на Скруджа смирительную рубашку.

А Скрудж усадил его в кресло и взялся рассказывать о том, как прекрасно справил он Рождество со своими родными. Боб не мог прийти в себя от изумления! Когда же мистер Скрудж схватил совок и насыпал в камин огромную гору угля, поражённый клерк решил, что произошло чудо (а ведь, сказать по правде, именно так оно и было!).

— И вот ещё что, дорогой мой Боб, — Скрудж вдруг стал серьёзным и внимательно посмотрел на своего помощника, — я знаю, что вы еле сводите концы с концами, а должны содержать большую семью. Я увеличу вам жалование, и сегодня вечером, когда мы сядем с вами выпить рождественского глинтвейна, вы расскажете мне, чем я могу ещё помочь вам. Обещаю сделать всё, что в моих силах.

И Скрудж сдержал своё слово. Он сделал даже больше, чем пообещал Бобу. Для Тима нашли лучших докторов, и вскоре малыш совсем поправился, а Скрудж стал для него настоящим дедушкой.

И таким чудесным человеком стал мистер Скрудж, что им мог гордиться любой, даже самый большой, город! А на сердце у него теперь всегда было тепло и весело, и это было для него важнее всех денег в мире.

Дэвид Копперфилд едет в пансион

Несколько дней Дэвид трясся на перекладных, развлекаясь только болтовнёй с извозчиками, которые в большинстве своём были людьми разговорчивыми и с удовольствием болтали с маленьким джентльменом. Пару раз ему пришлось останавливаться в придорожных гостиницах, где для него обычно уже были заказаны еда и комната. Он чувствовал себя настоящим взрослым — ведь впервые в жизни он путешествовал совершенно один, хозяева гостиниц говорили ему «мистер», а официанты безропотно приносили заказанное для него пиво. Это было похоже на игру, которая нравилась ему, но нельзя не заметить, что рано или поздно всё хорошее имеет неприятное свойство заканчиваться.

Наконец он прибыл туда, где ему предстояло учиться: к кирпичному зданию с флигелем, обнесённому высокой стеной. Пансион производил очень мрачное впечатление. Нет никакого смысла долго рассказывать о том, как Дэвид проводил здесь своё время. Наставники были полностью согласны с методикой мистера Мэрдстона (а было бы странным думать, что он мог выбрать для маленького Дэвида учебное заведение с какими-то иными принципами преподавания) и пробуждали в учениках тягу к знаниям с помощью палки и окрика. Но, несмотря на это, Дэвид хорошо учился и за несколько месяцев перегнал многих своих товарищей, радуясь уже тому, что за его спиной не стоит тень мистера Мэрдстона. Здесь, правда, можно заметить, что тот на прощанье успел оказать Дэвиду ещё одну неоценимую «услугу».

В первый же день, когда Дэвид переступил порог класса, где ему предстояло заниматься, он увидел картонную табличку на одной из парт. На табличке было написано: «Осторожно! Кусается!»

— Неужели в классе есть собака? — удивлённо спросил он у наставника.

— Нет, — усмехнулся наставник, — это для мальчика, которого зовут Дэвид Копперфилд. Мне жаль, что уже с первого дня вам придётся носить эту табличку, но таково распоряжение начальства.

Сказав это, он надел табличку на спину Дэвида, и с той минуты, куда бы ни пошёл мальчик и чем бы ни был занят, он должен был носить на спине позорную надпись.

Не счесть, сколько насмешек учителей он вытерпел из-за неё!

А сколько тычков он получил от наставников и надзирателей, которые, только заметив, что он собирается спиной прислониться к стене или к дереву, подскакивали к нему с криком:

— Нет, мистер Копперфилд! Стойте так, чтобы все видели, что написано у вас на спине!

Больше всего маленький Дэвид боялся, что из-за этой таблички он станет посмешищем для своих соратников по учению.

Но хотя поначалу мальчишки отнеслись к табличке с насмешливым любопытством, потом они забыли про неё. Их совершенно не беспокоил приклеенный взрослыми ярлык, который они были бы не прочь навесить сами, но только после того, как узнали бы человека получше. А Дэвид был хорошим приятелем, он умел помогать и не предавать, поэтому в школе он быстро нашёл для себя настоящих друзей, с которыми ему стало совсем просто не обращать внимания на тычки учителей. Только по ночам, когда все уже спали, он позволял себе иногда поплакать, потому что скучал по матери, по Пеготти, по дому. Но только не по тому дому, который он покинул, уезжая учиться, а по другому: милому и тёплому, который он видел в последний раз, когда с Пеготти уезжал на каникулы к морю. И тут же вспоминал он дом-баркас, малютку Эмли, ракушки и шум морского прибоя… потом он проваливался в сон, всё это снилось ему всю ночь, и он просыпался вполне счастливым.

Так пролетело полгода. Однажды Дэвид ездил домой на несколько дней, но не нашёл там изменений к лучшему. Мэрдстоны продолжали быть тверды и жестоки. Мать была добра, но всё так же тиха, она болела и казалась теперь совсем прозрачной. Только Пеготти оставалась всё той же душевной Пеготти.

Через два месяца после возвращения в школу Дэвид получил письмо о том, что его мать умерла. Страшный крик вырвался из груди маленького Дэвида Копперфилда, когда он получил это ужасное известие. Как страшно стало ему, как жалел он свою бедную мать! Он остался один-одинёшенек на белом свете. Дэвид рыдал несколько часов подряд, и даже суровые наставники школы на время оставили его в покое и позволили находиться на площадке для игр в то время, как все ученики сидели за партами на уроках. На следующий день он должен был отправиться домой. Школу он покинул под вечер, не подозревая тогда, что покидает её навсегда.

Дома его встретила залитая слезами Пеготти и невозмутимые мистер и миссис Мэрдстон. Клару похоронили, и со дня похорон в доме воцарилась мёртвая тишина, жители дома почти не разговаривали друг с другом. Казалось, что о Дэвиде вообще забыли, а он был только рад этому, если в его положении вообще можно было чему-то радоваться. Брат и сестра морщились каждый раз, когда встречали его. Как-то Дэвид спросил у них, не пора ли ему вернуться в школу, но они ответили, что у них нет больше денег на его учебу. Будущее его стало совсем расплывчато, было совершенно непонятно, чего ждать от жизни дальше. Судьба же, в последнее время преподносившая мальчику только неприятные сюрпризы, и сейчас осталась верна себе.

Мистер и миссис Мэрдстон так пеклись о будущем маленького Дэвида, что решили устроить его на работу в Лондон. Возможно, вы подумаете, что они подыскали ему работу, которая соответствовала его образованию и знаниям (которых было у него не так мало!). Вовсе нет. Они устроили его мойщиком бутылок в компанию по производству вина, которой управлял один их знакомый.

Кроме нашего Дэвида мойщиками работали ещё три мальчика, его рабочее место находилось в углу склада, в темноте. Велико же было его разочарование, когда он понял, насколько далеко он сейчас находится от всего того, что окружало его раньше: от отцовских книг, от школы, от Пеготти. Вокруг него теперь находились совершенно другие люди. Вместо образованных школьных приятелей он видел вокруг работяг и бедняков, многие из которых, конечно, были куда более добрыми людьми, чем мистер и миссис Мэрдстон, но это служило слабым утешением для маленького Дэвида. Больше всего на свете он боялся, как бы сюда не заглянул кто-то из его прошлой жизни. Он бы тогда от стыда провалился под землю.

Был и ещё один страх, преследовавший его, пока, обливаясь слезами, он мыл бесконечные винные бутылки. Он страшился потерять всё то, чему научился раньше. Ведь когда-то он мечтал стать образованным человеком, достичь больших высот на поприще изучения наук, а теперь находился здесь, в этом унизительном месте, и чувствовал, как с каждым днём из его памяти стираются знания, полученные дома и в школе.

Нет-нет! Не подумайте, что Дэвид кичился своим происхождением или образованием! Он мыл бесконечные бутылки наравне со всеми, был приветлив и дружелюбен с мальчиками, своими соратниками в этом нелёгком деле. Страдания Дэвида были тайной, которую знал он один. Никому и никогда он не рассказывал, как и почему оказался мойщиком бутылок. Но его манера говорить и вежливость всё же немного выдавали его, и многие называли его не иначе как «юный джентльмен». Дэвиду также достало ума не завести дружбы и не разговаривать с оборванцами, которые бегали по улицам, шныряя по карманам прохожих. Он жил в бедной, но очень приличной семье и был исключительно добропорядочен. Но такое существование тяготило его, и однажды он решился бежать.

Куда же мог бежать маленький Дэвид, у которого не осталось никаких родственников, кроме Мэрдстонов? Пеготти была бы рада приютить мальчика, но она жила слишком близко от его официальных попечителей и не могла стать надежным защитником.

Но ведь жил на свете ещё один человек… Бабушка! Та самая, что ушла из дома, узнав, что у Клары родился мальчик, а не девочка.

Именно сейчас, когда жизнь его была так странно и неумолимо разрушена, Дэвид вдруг вспомнил, что мать рассказывала ему о бабушке, которая живёт не так чтобы очень далеко, но почему-то никогда их не навещает. Несколько недель мальчик засыпал и просыпался с этой мыслью, мечтая о том, как он найдёт бабушку, расскажет ей о своих злоключениях, а она, конечно же, укроет его от гнева Мэрдстонов и других жизненных тягот. Дэвид совершенно не представлял себе, как её искать, и решил написать письмо своей любимой Пеготти. В этом письме он аккуратно, чтобы Пеготти ничего не заподозрила и не стала бояться за него, спросил, не помнит ли она, где живет его родная бабушка. Пеготти и правда знала это, хотя и не так точно, как хотел бы этого Дэвид. «Где-то около Дувра, — писала она в своём ответном письме, — но точно я не помню. То ли в Сандгете, то ли в Фолкстоуне». Но Дэвиду и этого было достаточно. Скопив немного денег и разузнав, куда примерно ему нужно идти, как-то раз после окончания рабочего дня он не пошёл домой, а направился прямиком к выходу из города.

Десять долгих дней шёл маленький Дэвид Копперфилд по направлению к месту, которое указала Пеготти в своём письме. Не успел он покинуть Лондон, как его ограбили, и он остался без копейки денег и своего сундучка с вещами. Но неудача не остановила мальчика: так велико было его желание добраться до бабушки, пусть и вообще без одежды. А такое вполне могло произойти: оказавшись без денег, Дэвид был вынужден продать свои жилетку и курточку. Но вырученных денег хватило ненадолго, и уже пятую ночь своего путешествия, голодный и уставший, он провёл в поле под открытым небом.

Но когда-нибудь заканчивается не только хорошее, но и плохое, жизнь, как известно, состоит из тёмных и светлых полос. И совершенно точно однажды заканчивается путь, который ведёт к чётко намеченной цели. Через десять дней Дэвид оказался недалеко от Дувра, и так как его бабушка была женщиной неординарной, то найти её не составило большого труда.

— Простите, сэр, не знаете ли вы, где живет мисс Тротвуд? — спросил Дэвид извозчика, который вёл свою повозку ему навстречу.

— Мисс Тро-о-отвуд, — задумчиво протянул извозчик, — не та ли это немолодая леди, в большой шляпе… сердитая леди, которая, чуть что, сразу накидывается на людей?

Это описание настолько точно совпадало с рассказами матери, что Дэвид ни на секунду не усомнился в том, что речь идёт именно о его бабушке.

— Да-да, сэр, это именно она!

— Тогда тебе нужно пройти во-о-он туда, — и возница показал своим кнутом в сторону больших холмов, — ты увидишь дома, стоящие прямо у моря. Там уже спроси о ней, и люди точно скажут тебе, где она живет.

Тут извозчик внимательно оглядел оборванного и грязного Дэвида и добавил:

— Возьми-ка пенни, малыш, — и протянул мальчику монету, — эта старая леди уж точно не подаст тебе.

Дэвид поблагодарил извозчика и взял монетку, на которую купил себе немного хлеба. И уже через пару часов он стоял у дверей того самого дома, где собирался попросить пристанища. Это был большой и красивый дом, перед которым расстилался идеально ровный и зелёный газон. Трудно передать словами, как переживал сейчас маленький Дэвид. Как примут его здесь? Не прогонят ли в шею? То, что он знал о бабушке, мало обнадёживало, но другого выхода не было. И только он решился постучать, как вдруг из дома выскочила пожилая леди и с громкими криками набросилась на соседского осла, который случайно забрёл на тот самый газон, который поразил Дэвида своей опрятностью и ярким зеленым цветом.

— А ну-ка прочь отсюда! — кричала мисс Бетси (а это была именно она) и со всей силы колотила своим зонтиком осла, а заодно и мальчишку-погонщика, который появился для того, чтобы спасти несчастное, хотя и неумное животное. Никто не ожидал такой прыти от пожилой леди — ни мальчишка, ни даже осел, поэтому и тот и другой быстро ретировались с газона, а леди отдышалась и степенно проследовала обратно в дом. Около дверей она столкнулась с Дэвидом.

— Уходи прочь отсюда! — крикнула она и ему. — Здесь не место мальчишкам!

— Простите, сударыня… бабушка… — сбивчиво и торопливо сказал Дэвид, боясь, что она сейчас захлопнет за собой дверь.

— Что-о-о?! — пожилая леди резко повернулась к нему и широко открытыми глазами посмотрела на худого оборванного мальчишку, который стоял перед ней и дрожал от холода.

— Я ваш внук, бабушка, Дэвид Копперфилд, — сказал Дэвид.

Встреча Мисс Бетси и Дэвида Копперфилда

— Боже правый, — только и смогла произнести мисс Бетси и от удивления уселась прямо на гравийную дорожку.

— Я Дэвид Копперфилд, вы были у нас дома, когда я родился, и видели мою дорогую маму.

Мисс Бетси молча смотрела на мальчика.

— С тех пор как она умерла, — продолжал Дэвид, — меня бросили на произвол судьбы, заставили заниматься работой, которая мне никак не подходит, потому я убежал и пришёл к вам. По дороге меня ограбили, я шёл пешком и за последние несколько дней ни разу не спал в постели.

Тут Дэвид не сдержался и разразился громкими рыданиями, которые, к слову сказать, вывели его бабушку из оцепенения, в котором она находилась всё время, пока он рассказывал.

— Дик! — вдруг позвала она. — Иди сюда, Дик!

Из дома вышел почтенный мужчина с полным улыбающимся лицом.

— Этот мальчик говорит, что он мой внук, Дик! — сказала бабушка. — И что же я теперь должна сделать?

— Наверное, для начала его нужно пригласить в дом и хорошенько вымыть, — улыбнулся мистер Дик, который явно был советником бабушки во всех, даже самых затруднительных, делах.

— Светлый разум мистера Дика помог нам! — воскликнула мисс Бетси, словно очнувшись. Она вскочила на ноги и буквально затолкала Дэвида в дом. А там уже она принялась хлопотать и бегать вокруг мальчика, который при виде такого красивого дома, где ему разрешат помыться и, может быть, даже дадут поесть, совершенно растаял, хотя и ни на секунду не переставал плакать.

— Ну-ка, ну-ка! Вытри слёзы! — прикрикивала на него бабушка, которая и сама, по правде сказать, была не прочь всплакнуть.

Дэвида вымыли, завернули в две огромные шали, накормили, а старую его одежду сожгли на заднем дворе. Теперь он мог покинуть этот дом только в том случае, если бы появился новый закон, разрешающий бродить по улицам голышом. Дэвид проспал несколько часов, и как только бабушка увидела, что он открыл глаза, она тут же позвала его пить чай. Всё так же завёрнутый в шали, похожий на огромный мохнатый узел, Дэвид проследовал к накрытому сладостями столу, где уже сидел улыбающийся мистер Дик.

— Ну что ж, рассказывай! — велела бабушка.

И Дэвид рассказал ей всю свою историю от начала до конца. Бабушка и мистер Дик внимательно слушали мальчика, иногда задавая вопросы. Лицо бабушки то становилось суровым, то она утирала слезу, то смеялась и радовалась. Дэвид уже давно закончил рассказывать, а слушатели его всё ещё сидели молча, обдумывая произошедшее. Через несколько минут бабушка строго сказала:

— Я всегда хотела, чтобы у меня была внучка, а вместо неё появился ты. И теперь я должна написать о тебе твоим опекунам Мэрдстонам.

Дэвид совершенно отчаялся от таких её слов! Разве для того проделал он этот страшный путь, чтобы сейчас вернуться в руки жестоких опекунов?! Мальчик с ужасом представил, что сделает с ним Мэрдстон, окажись он снова в его власти.

— Бабушка! Не отдавай меня, не отдавай меня им! Лучше просто прогони меня и забудь о том, что я приходил, но только не отдавай меня Мэрдстонам! — взмолился Дэвид и, закрыв лицо руками, снова горько зарыдал.

— Нет, ну вы только посмотрите, мистер Дик! — с напускной суровостью сказала мисс Бетси, глядя на несчастного ребёнка. — И что мы должны теперь с ним делать? Как по-вашему, мистер Дик?

— Я думаю, что мы должны поскорее заказать ему новый костюм, — улыбнулся мистер Дик, — а в моём кабинете лежит отличный бумажный змей. И как только Дэвиду будет что надеть, мы тут же пойдём и запустим его. Ведь правда, Дэвид?

Дэвид не мог поверить своим ушам, он немедленно прекратил рыдать и с восхищением смотрел на этого прекрасного человека. Бабушка же внезапно повеселела и воскликнула:

— Ну вот! Светлый разум мистера Дика снова помог нам! Пойду напишу Мэрдстонам, что отныне ты будешь жить и учиться здесь. И пусть только попробуют появиться на моём газоне! — угрожающе прибавила она. — И не дай-то бог они вздумают заехать на мой газон на осле!

Тут только Тоби увидел, что на руках у мужчины спит маленькая девочка.

— А малышку?! — испуганно спросил старик. — Всё ли в порядке с ней?

— С ней всё в порядке, спасибо, — ответил мужчина и собрался было уже пойти дальше, как заметил, что Тоби, который только что так боялся зашибить его, сам с трудом переставляет ноги.

— Чуть-чуть подвернул ногу, — виновато улыбнувшись, проговорил Тоби, опираясь на стену дома. Нога его довольно сильно болела.

— Давайте я провожу вас, — предложил мужчина.

— Ну что вы?! — воскликнул Тоби, отмахиваясь от незнакомца руками. — У вас на руках девочка, да и шли вы совершенно в другую сторону! Я точно запомнил это, ведь иди вы в одном направлении со мной, мы бы никак не столкнулись!

— У меня хватит сил на вас обоих, — добродушно улыбнулся мужчина, в силе которого Тоби, сказать по правде, ничуть не сомневался, вспоминая свой недавний полет на мостовую, — а направление не имеет для нас никакого значения, потому что идти нам всё равно некуда.

— Некуда идти?! — изумился старик, да так громко, что спящая девочка открыла глаза, и мужчина, заметив это, поставил её на землю рядом с собой.

— Я вижу, вы удивлены? — ухмыльнулся незнакомец. — Давайте мы всё-таки проводим вас, а по дороге я расскажу, что же с нами стряслось. Это не очень интересно, но идти будет не так скучно, и к тому же я смогу немного оправдаться в ваших глазах. Представляю, что вы сейчас думаете о человеке, который в новогоднюю ночь таскает по улицам такую кроху. Пойдём, Лилиан?

Старый посыльный, к слову, вовсе не думал ничего плохого о незнакомце и его маленькой спутнице. Глаза мужчины были такими добрыми, а девочка так нежно льнула к нему, что Тоби мог вообразить только, что с ними произошло какое-то несчастье. Незнакомец же протянул девочке свою левую руку, а правую так уверенно подставил Тоби в качестве подпорки, что старику не оставалось ничего, кроме как опереться на неё, выразив таким образом согласие на эту неожиданную прогулку втроём в сторону его дома.

Незнакомца звали Уилл Ферн, и история его действительно не была примечательна, но старик оказался совершенно прав, когда решил, что только несчастье могло выгнать на улицу мужчину с маленькой девочкой на руках.

Ферн был честным работягой, ни разу в своей жизни он не взял чужого или лишнего, никогда он не отлынивал от работы, но, сколько он ни трудился, ему не удалось ничего нажить, и он часто оставался голоден. После смерти брата Ферн забрал к себе его дочь — маленькую Лилиан. У него не было ни гроша за душой, но допустить, чтобы малышку поместили в приют, он не мог. И однажды беда пришла в его дом: те, кого он уважал, провернули хитрую махинацию, свалив на него огромный долг, и он не мог ни отдать его, ни избавиться от обвинения, ведь обвинителями были богатые и влиятельные люди.

— Сам-то я проживу и в тюрьме, — глухо говорил он, — но Лилиан… Разве можно упрятать за решётку эту кроху? За решётку или в приют… Поэтому я оставил дом в качестве платы по этому злосчастному долгу, а сам взял малышку и пошёл искать жилья и работы. Я знаю, что, как бы трудно мне ни было, я позабочусь о Лилиан лучше, чем чужие люди. Но вот уже несколько дней мы бродим по городу, но ни работы, ни крова до сих пор нам не удалось найти.

— Ну, вот мы и пришли, — сказал Тоби, когда они уже стояли у дверей его дома, — спасибо вам, вы замечательный человек, дай вам бог всего хорошего. Дай бог вам найти счастье. Вам и малютке.

— Спасибо, — ответил Ферн, — всего доброго и вам, счастливого Нового года. Прощайте.

И, подхватив малышку на руки, он пошёл прочь. Тоби не мог оторвать глаз от его широкой спины, которая всё дальше и дальше проваливалась в темноту, и вот очертания его фигуры почти уже совсем размылись, как вдруг старик встрепенулся и, напрочь забыв о больной ноге, бросился за ним с криком:

— Постойте! Постойте!

Уилл Ферн остановился и обернулся.

— Постойте! — Тоби даже запыхался, но не от усталости (ему ли было устать от такой короткой пробежки), а от волнения. — Не будет у меня счастливого Нового года, если я оставлю вас здесь, на улице. Пойдёмте ко мне! Моя дочь уже наверняка накрыла на стол! Мы живём бедно, но у вас с малюткой по крайней мере будет крыша над головой! Вы сможете остаться у нас столько, сколько потребуется для того, чтобы вы нашли жильё и работу. Вы ничуть не стесните нас, ничуть! Пойдёмте!

Старик так разволновался, что никак не мог остановиться и умолк только тогда, когда Ферн положил руку ему на плечо.

— Спасибо вам, добрый друг, — тихо сказал Уилл, — будь я один, я никогда не принял бы вашего приглашения, ведь вы даже не знаете меня, но она, — и он ещё крепче прижал к себе маленькую Лилиан, — она очень замёрзла, и боюсь, что она заболеет, ведь мы на улице уже несколько дней… Спасибо вам, я никогда не забуду того, что вы сейчас для нас сделали.

Все вместе они вернулись к дому Тоби, и старик, открывая дверь, ещё с улицы закричал:

— Мэг, моя дорогая! Смотри, кого я привёл к нам! А вот я удивлю тебя сейчас, Мэг! — и с этими словами он затолкал в дом Уилла и его маленькую спутницу.

Мэг радостно засуетилась и побежала сразу ставить чайник на огонь, но разве могли ускользнуть от внимания отца её заплаканные глаза, сразу напомнившие ему о дневном происшествии, которое на время ушло из его головы благодаря случайной встрече с Уиллом. Он и сам заметно потускнел при мысли о том, что такая долгожданная свадьба теперь наверняка расстроится, но виду не подал, а продолжил суетиться и всячески веселить своих гостей.

Мэг в это время усадила маленькую Лилиан на стульчик и принялась растирать её озябшие ножки, а Уилл присел на скамью около стола и молча улыбался, не веря тому, что с ними происходит. Старик же через некоторое время немного пришёл в себя и, поняв, что в его доме не так уж и много съестного, сообщил громко:

— Мэг, дорогая! Я недавно видел у нас пакет чая и кусочек грудинки. Не помню точно, где они, но я сейчас пойду и попробую разыскать их, — и, сжимая в руке заработанные сегодня шесть пенсов и одновременно делая дочери таинственные знаки глазами, он выскочил из дома, чтобы добежать быстро до лавки и купить всё то, что он сейчас так торжественно наобещал.

Наступала ночь, на улице становилось всё холоднее. Тоби добежал до лавки, купил чай и превосходный кусок грудинки и уже мчался обратно мимо той самой колокольни. Добежав до неё, старик снова вспомнил дневной разговор с судьёй, и так как с тех пор у него не было возможности хорошенько о нём поразмышлять, а дело ведь вышло серьёзное, Тоби решил потратить сейчас немного времени на раздумье и присел на ступеньки. Некоторое время старик провёл наедине со своими мыслями, но вдруг сзади него послышался металлический скрежет, и, обернувшись, он увидел, что дверь в башню, которая всегда была закрыта на огромный замок, не заперта. Ему вдруг нестерпимо захотелось подняться на колокольню — ведь сколько раз он мечтал об этом, пробегая здесь! Тоби оглянулся по сторонам — мало ли кто увидит — и проворно прошмыгнул в дверь. И как только оказался он внутри, дверь захлопнулась за ним с жутким грохотом! Даже если б старик передумал сейчас подниматься наверх, выйти он всё равно не мог. Поэтому, а ещё потому, что наверху мерцал неяркий свет, в отличие от кромешной темноты, в которой сейчас находился Тоби, он и пошёл наверх. Всё вверх и вверх, кругом и кругом, вверх и вверх, кругом и кругом. Добравшись до последней ступеньки, Тоби схватился за что-то, потому что ноги совсем уже его не держали, отдышался, глядя себе под ноги, и когда поднял голову, чтобы оглядеться, то увидел невероятное зрелище.

Он вдруг понял, что стоит в совершенном одиночестве на верхней площадке колокольни, среди огромных чёрных колоколов, держась за верёвку одного из них, а вокруг него кишмя кишат крошечные призраки, эльфы и химеры. Вся эта живность бесконечно вылетала из колоколов, кружила вокруг них или падала вниз. Одни призраки роем кружили вокруг Тоби, другие же, наоборот, расползались от него по верёвкам и кирпичным перекрытиям.

— Знаешь ли ты, зачем ты здесь? — донёсся до него раскатистый голос, и Тоби сразу понял, что это один из колоколов говорит с ним. Маленький старый рассыльный дрожал от ужаса, но он набрался смелости и ответил:

— Я всего лишь хотел посмотреть…

— Сейчас ты увидишь! — прогремел голос колокола. — Ты увидишь беду, к которой приведёт тебя твоя жизнь.

— Беду?! — изумился Тоби. — Но я добрый человек и никому не делаю никакого зла…

— Смотри же в своё будущее! — прогремел колокол, и Тоби внезапно стал совсем прозрачным, как один из тех призраков, которые летали вокруг, и его закружило в вихре, а вихрь принёс его на одну из улиц, где он увидел Мэг. Он сразу узнал её, хотя теперь это была не юная девушка, а взрослая, измученная женщина. Как же она исхудала! Мэг ходила по улицам и искала работу, но даже самой простой работы ей не давали, потому что вид её был так измождён, что никто не верил, что она справится. Старик везде следовал за ней, она же, проходив по городу весь день, вернулась в их старый дом, который был пуст и холоден. Не поев, потому что есть было нечего, она легла на кровать и забылась сном. По всему было видно, что в доме она живёт совсем одна.

Внезапно вихрь снова закружил Тоби, и он снова очутился на старой колокольне.

— Она скоро умрёт, — сказал колокол.

— А где же Ричард?! — закричал старик. — Ведь она должна была выйти за него?

— Они не стали мужем и женой, — проговорил колокол, — они поверили тому, кто говорил с вами, и больше не встречались, хотя это давалось им обоим с огромным трудом. Её жених долго ещё неприкаянный бродил по городу, потом пустился во все тяжкие, сильно болел и умер в нищете и одиночестве. А у твоей дочери было еще одно горе, которое сломило ее.

— Какое же? Какое же горе ещё настигло мою малютку Мэг?! — вскричал Тоби.

— Посмотри вниз, — ответил ему колокол.

Тоби подошел к самому краю колокольни и взглянул вниз. Там, внизу, около тех самых ступенек, где он обедал вместе с Мэг, лежал он сам, лицом вниз. Вокруг него стояли люди, и можно было слышать отрывки голосов, доносившиеся снизу: «Упал с колокольни… зачем-то забрался туда и упал…».

Тоби закрыл лицо руками и горько зарыдал.

— Могу ли я изменить всё это? — спросил он.

— Ещё утром твоя судьба была предопределена, — ответил ему колокол, — но в неё вмешался поступок, который ты совершил сегодня. Ты добрый человек, и ради твоей доброты я дам тебе возможность изменить свою судьбу и судьбу дочери. У тебя ещё много дел, старик. Ты должен измениться сам и научить свою дочь жить своим умом, не идя на поводу у глупых и низких людей.

Снова закружился вихрь, и Тоби очнулся на ступеньках у подножия колокольной башни.

Как же понёсся он домой! Ни с одним, даже самым важным, письмом не бежал он так быстро, как сейчас он мчался домой к Мэг и гостям. Запыхавшись, он ворвался в дом с намерением рассказать им всё, что с ним произошло, как увидел, что все сидят у камина и весело смеются, что к ним уже присоединился Ричард, который тоже весел и счастлив.

— Отец! — радостно закричала Мэг. — Мы заждались тебя! Что же ты так долго?! Мы с Ричардом собрались даже пойти тебя искать!

— Как же я рад видеть вас весёлыми, дети мои! — воскликнул Тоби. — А мне-то, старику, показалось, что сегодня днём мы с вами расстались в не самом приятном расположении духа.

— Я как раз рассказывала Уиллу, как сильно напугал нас сегодня судья Кьют, — засмеялась Мэгги, на коленях у которой сидела маленькая Лилиан, — ведь мы с Ричардом чуть было не отменили свадьбу из-за него! Но потом вдруг мы словно очнулись от дурного сна: что же это мы?! Из-за глупых слов какого-то обозлённого чудака мы потеряем нашу любовь? И нам сразу стало так весело, так легко на душе, что мы забыли о нём в один миг!

И начался праздник! Вкусная еда, веселье, танцы! Мэг танцевала с Ричардом, но ещё чаще она танцевала с Лилиан. Уилл Ферн сидел за столом и притопывал ногой в такт музыке — для танцев он был уж больно большим и неуклюжим. Но лучше всех отплясывал старик Тоби: он изобразил невиданный до сих пор танец, в основу которого была положена его знаменитая рысца, чем поразил и привёл в совершенный восторг всех, кто присутствовал на этом чудесном празднике.

И осталось задуматься: быть может, путешествие на колокольню привиделось старику Тоби? И ничего не было, а сам он всего лишь по-стариковски задремал на каменных ступеньках колокольни? Никто не знает этого. Знают только одни большие колокола, но они ничего не скажут. Или скажут лишь тогда, когда сами решат сказать.