Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

В одно прекрасное утро девочка, которую звали Сентябрь, ужасно устала от родительского дома, где изо дня в день она перемывала одни и те же розово-желтые чайные чашки и такие же соусники, спала все на той же вышитой подушке и играла все с той же миленькой собачкой. А поскольку родилась Сентябрь в мае, и на левой щеке у нее было родимое пятно, и ступни большие и неуклюжие, ее пожалел сам Зеленый Ветер – и, едва девочке исполнилось двенадцать, объявился вечером у нее под окном. Одет он был в зеленый пиджак, зеленые бриджи, поверх которых был наброшен зеленый кучерский плащ, на ногах красовались зеленые же снегоступы. За облаками, на задворках мира, где живут Шесть Ветров, бывает очень холодно.

– Похоже, ты довольно вспыльчива, да и характер у тебя неважный, – произнес Зеленый Ветер. – Что скажешь, если я предложу тебе полететь со мной на Леопарде Легких Бризов к большому морю, что на границе Волшебной Страны? Дальше меня, конечно, не пустят – Вихрям в Волшебную Страну вход заказан, – но я буду счастлив доставить тебя к берегам Коварного и Каверзного моря.

– Да! – выдохнула Сентябрь, измученная розово-желтыми чашками и приставучими собачонками.

– Ну, что ж, тогда вылезай, садись и не очень-то дергай мою Леопарду за мех, она кусается.

Сентябрь выбралась из окна кухни, оставив полную раковину мыльных желто-розовых чашек. Чайные листья, налипшие на дно чашек, своими очертаниями сулили смутные неприятности. Форма одного листка напомнила ей отца в длинной шинели кофейного цвета, в которой он и отправился за океан, на войну, с винтовкой и в фуражке с какими-то блестящими штуковинами. Другой чайный лист был точь-в-точь мама в рабочем комбинезоне, со вздутыми бицепсами, склонившаяся над заглохшим авиамотором. Третий походил на расплющенную капусту. Зеленый Ветер протянул затянутую в зеленую перчатку руку, Сентябрь приняла ее, а вместе с ней и решение. Когда она взбиралась на подоконник, с ее ноги соскользнула туфля, и это вскоре окажется важным, так что самое время проститься с этой хорошенькой туфелькой с бронзовой пряжкой на ремешке, которая только что стукнулась о паркет. Пока, туфелька! Сентябрь скоро поймет, как ей тебя не хватает.

– Теперь слушай, – сказал Зеленый Ветер, когда Сентябрь надежно устроилась в изумрудном фигурном седле, обхватив пятнистую шею Леопарды. – В Волшебной Стране есть важные правила, от соблюдения которых я в один прекрасный день буду избавлен – когда наконец рассмотрят мои бумаги и вручат мне золотое кольцо дипломатической неприкосновенности. Но если ты будешь пренебрегать правилами, то, боюсь, я не сумею тебе помочь. Тебя могут оштрафовать или казнить, в зависимости от настроения Маркизы.

– Она такая ужасная?

Зеленый Ветер хмыкнул в свою колючую бороду.

– Все маленькие девочки ужасны, – признал он наконец, – зато у Маркизы очень красивая шляпа.

– Расскажи мне правила, – решительно сказала Сентябрь. Мама рано научила ее играть в шахматы, и девочка решила, что если уж она запомнила, как ходит конь, то усвоить Волшебные Правила ей не составит труда.

– Во-первых, ничего железного. В таможне на этот счет строго. Пули, ножи, жезлы – все будет конфисковано и отправлено в переплавку. Во-вторых, всем запрещено заниматься алхимией, кроме юных леди, родившихся во вторник…

– Я родилась во вторник!

– Я почему-то так и думал, – подмигнул Зеленый Ветер. – В-третьих, воздушное сообщение дозволяется только посредством Леопарды или лицензированных Побегов Амброзии. Если при тебе нет ни того ни другого, будь любезна не отрываться от земли. В-чет-вертых, все движение строго против солнца. Пятое: вывоз мусора каждую вторую пятницу. Шестое: все подменыши обязаны носить обувь для подменышей. Седьмое и главное: ни в коем случае не пересекай границу Чесаного Леса, не то сгинешь в страшных муках, либо должна будешь выдержать невыносимо нудное чаепитие со старыми девами из рода гамадриад, древесных нимф. Эти законы священны для всех, кроме приезжих сановников и спригганов. Все понятно?

Сентябрь, уж не сомневайтесь, изо всех сил старалась слушать внимательно, хотя порывы ветра то и дело залепляли ей лицо прядями темных волос.

– Н-наверно, – пробормотала она, вытаскивая локоны изо рта.

– Разумеется, потребление любых волшебных пищевых продуктов влечет за собой обязательство возвращаться по крайне мере раз в год в соответствии с сезонным круговоротом мифов.

– Что? – вздрогнула Сентябрь. – Это что значит?

Зеленый Ветер погладил заостренную бородку.

– Это значит – ешь что угодно, вишенка! – рассмеялся он, и смех его был подобен свисту ветра в древесных кронах. – Сладкая вишенка, ясная ягодка, свет моих лунных ночей!

Леопарда Легких Бризов взмывала все выше над городом Омахой, штат Небраска, над его крышами, которым Сентябрь даже не помахала на прощание. Не сто́ит осуждать ее за это: все дети бессердечны. У них просто сердце еще не выросло, поэтому они лазят по высоченным деревьям, и говорят гадости, и прыгают так, что взрослые сердца трепещут в ужасе. А сердце ого-го сколько весит, потому-то его и приходится так долго растить. Но как в чтении, арифметике или рисовании дети успевают по-разному, так и сердце у всех у них растет по-разному. (Кстати, хорошо известно, что чтение ускоряет рост сердца, как ничто другое.) Некоторые малыши, противные и капризные, Совершенно Бессердечны. Другие, милые и послушные – Вовсе Не Бессердечны. В тот день, когда Зеленый Ветер унес ее из дома, девочка по имени Сентябрь была серединка наполовинку – Немножко Бессердечная, Немножко Взрослая.

Так вот, Сентябрь не помахала на прощание ни своему дому, ни маминой фабрике, которая пускала белый дым далеко внизу. Она не помахала даже папе, когда пролетала над Европой. Нас с вами это могло бы шокировать, но Сентябрь прочитала горы книг и была уверена: родители сразу перестанут сердиться, как только узнают, что их маленькая искательница приключений отправилась в Волшебную Страну, а не в соседний паб, и, стало быть, все нормально. Так что вместо прощания она смотрела на облака, пока глаза не начали слезиться на ветру. Тогда она припала к грубой блестящей шкуре Леопарды Легких Бризов и стала слушать, как колотится огромное сердце зверя.

Первым делом на Сентябрь обрушилась стена соленой воды. Вода ревела, пенилась в глазах, дергала за волосы, хватала за ноги холодными фиолетово-зелеными лапами. Девочка судорожно вдохнула – легкие наполнились все той же ледяной морской водой.

Плавала Сентябрь неплохо. Однажды она даже заняла второе место на турнире в Линкольне. Ей вручили кубок с крылатой женщиной на крышке, и Сентябрь недоумевала, какое отношение летающая дама имеет к плаванию. «Ей бы вместо крыльев перепонки на ногах», – подумала тогда Сентябрь. За все время упорных тренировок никто из тренеров не предупредил ее о важности отработки баттерфляя на случай, если она будет без всяких церемоний брошена в океан с большой высоты. Да еще с глазами, залепленными волшебным бальзамом. «Нет, ну в самом деле, – подумала Сентябрь, – как же они не предусмотрели такой случай, а?»

Сентябрь барахталась, высокие волны захлестывали ее, она снова выныривала, отплевывалась и пыталась вдохнуть. Девочка изо всех сил молотила ногами, пытаясь перевернуться и обратиться лицом к берегу – где он, этот берег? – чтобы волны несли ее к суше – где она, эта суша? – а не наоборот. Оседлав гребень особенно устрашающей волны и взлетев на головокружительную высоту, она завертела головой – и успела заметить сквозь остатки волшебной мази на глазах неясную, вроде бы оранжевую, полоску суши далеко к западу. Сентябрь боролась с непокорными волнами, пока не развернулась в нужном направлении, и начала грести еще быстрее к вершине следующей волны. Пусть волна тащит, бьет, толкает, все что угодно, лишь бы поближе к суше. Руки и ноги горели огнем, а легкие уже подумывали о том, чтобы совсем бросить дышать, но Сентябрь все плыла, плыла и плыла, пока колени ее внезапно не уперлись в песок. Она упала лицом вниз, и вот последняя волна окатила ее, уже лежащую на розовом берегу.

Сентябрь судорожно закашлялась. Стоя на четвереньках, она извергла из себя изрядную толику Коварного и Каверзного моря. Она крепко зажмурилась и попыталась унять крупную дрожь, дожидаясь, пока сердце перестанет так бешено колотиться. Когда девочка открыла глаза, ей было гораздо лучше, вот только руки утопали по локоть и погружались все глубже. Толстый слой розовых лепестков, веточек, колючих листьев, желтоватой каштановой скорлупы, сосновых шишек и ржавых бубенчиков покрывал весь берег, насколько хватало глаз. Сентябрь, спотыкаясь, поднялась на ноги и побрела по этому странному, сладко пахнущему мусору, стараясь добраться до твердой почвы, скрытой под колючими зарослями, скорлупой яиц малиновок и сморщенными засохшими поганками. Земля была не намного тверже моря, колючки царапали ноги, ветки цеплялись за волосы, зато здесь хотя бы можно было дышать – короткими судорожными вдохами.

«Я еще не столько времени провела в Волшебной Стране, чтобы реветь», – подумала Сентябрь и свирепо прикусила губу. «Так-то лучше», – решила она. Слой мусора на берегу, похоже, становился тоньше, по мере того как она сквозь него пробивалась. Наконец хлама стало всего лишь по колено, и по нему можно было просто брести, как по глубокому снегу. На дальнем конце пляжа возвышался серебристый утес. Отважные деревца тут и там пробивались из отвесных скал и упрямо тянулись во все стороны. Над их вершинами с криками кружили огромные птицы, чьи длинные шеи в полуденном свете отливали ярко-синим. Сентябрь была на берегу совсем одна и все еще тяжело дышала. Она попыталась убрать из уголков глаз остатки гномьей мази, засохшие там, словно после сна. Когда глаза окончательно очистились от мази и морской соли, она обернулась и посмотрела на свои следы, ведущие из моря. И вдруг оказалось, что берег покрыт вовсе не лепестками роз, ветками и яичной скорлупой. Он весь горел золотом, настоящим золотом, до самой сине-зеленой воды. Дублоны, ожерелья, короны, медальоны, тарелки, слитки и длинные блестящие скипетры – все это так сверкало, что пришлось зажмуриться. Весь берег, куда ни глянь, был совершенно золотым.

Сентябрь по-прежнему трясло. Она ужасно проголодалась и вымокла, вода текла с нее ручьями. Она отжала волосы и подол своего оранжевого платья прямо на громадную золотую корону с крестами. Пиджак, ужаснувшись, что из-за такой мелочи, как потопление, он пренебрег своими прямыми обязанностями, быстренько надулся и парусил на морском ветру, пока не просох совершенно. «Что ж, – подумала Сентябрь, – все это, конечно, очень странно, но Зеленого Ветра нет и некому объяснять мне, что происходит, а торчать весь день на пляже я не могу, не загорать же я сюда приехала. Пусть у меня нет Леопарды, но ноги-то есть!» Она еще раз взглянула на катящиеся фиолетово-зеленые волны. Внутри у нее зашевелилось необычное волнение, странное и сильное, которое она не могла объяснить, но чувствовала, что оно связано с морем и небом. Однако еще сильней был голод, велящий срочно отыскать хотя бы плодовое дерево, а лучше – магазин, где продаются сосиски или булочки. Сентябрь аккуратно сложила неясное волнение и спрятала подальше, в глубину души. С глазами, все еще слезящимися от блеска волн и золота, она отправилась в путь.

Не ступив и двух шагов, она наклонилась и предусмотрительно подобрала один скипетр, особенно густо усеянный драгоценными камнями. «Кто его знает, – подумала она, – вдруг придется заплатить выкуп, или подкупить кого-то, да просто купить что-нибудь, наконец». Сентябрь вовсе не имела склонности к воровству, но и совсем простодушной тоже не была. Она пошла дальше, опираясь на скипетр как на посох.

Идти было не так-то просто. Золото очень скользкое, и ноги на нем так и разъезжаются. Она заметила, что босая нога справляется с ходьбой по золоту лучше, чем обутая: пальцами босой ноги можно цепляться за сверкающую поверхность, хотя каждый шаг все равно приводит к каскаду золотых монет под ногами. «Должно быть, я прошагала уже весь золотой запас Финляндии», – подумала Сентябрь ближе к полудню. И как только ее посетила эта довольно взрослая мысль, дорогу пересекла длинная причудливая тень.

В Омахе дорожные знаки обычно зеленые с белыми надписями, иногда белые с черными надписями. Те знаки Сентябрь понимала, и куда они указывают – тоже. Этот же дорожный столб, нависший над ней, был сделан из светлого, да еще и выбеленного ветром дерева – и увенчан деревянной фигурой прекрасной женщины, чьи волосы были украшены цветами, ноги обвивал длинный козлиный хвост, а на обветренном лице застыло торжественное выражение. Золотые отблески солнца Волшебной Страны переливались на искусно вырезанных волосах. За спиной у женщины распростерлись широкие крылья, совсем как на кубке за второе место по плаванию. Еще у нее было четыре руки, и все они уверенно указывали в разные стороны. На внутренней поверхности восточной руки, которая указывала как раз туда, куда Сентябрь брела, кто-то вырезал изящные буквы:

Северная рука, указывающая на вершину утеса, гласила:

На южной руке, указывающей в сторону моря, было сказано:

И на западной руке, указывающей на небольшой мыс в сужающейся части золотого пляжа:

Сентябрь в задумчивости прикусила губу. Жизнь терять она точно не хотела, поэтому скалы исключались сразу же, даже если вообразить, что она умеет по ним взбираться. Потерять рассудок не намного лучше, к тому же вокруг нет ничего такого, из чего можно было бы построить мореходное судно, – если не рассматривать идею сделать плот из чистого золота и сразу пойти ко дну. С пути она и так уже сбилась, раз прошла несколько миль до этого места; да и все равно тот, кто сбился с пути, никуда не придет, а Сентябрь определенно хотела прийти куда-нибудь, хотя и не знала, куда именно. Это «куда-нибудь» означало в первую очередь обед, постель и камин, в то время как здесь было только волшебное золото и холодное ревущее море.

Оставалось только сердце.

Мы с вами уже выросли и не раз теряли сердца, потому на этом месте нам хочется зажмуриться и закричать изо всех сил: «Только не туда, девочка!» – но, как уже говорилось, Сентябрь была Немножко Бессердечна и никакой опасности не ощущала. Таковы все дети.

К тому же она увидала в той стороне струйки дыма, которые поднимались вверх тонкими завитками.

Сентябрь бросилась в направлении дыма. За спиной у нее прекрасная деревянная женщина, указующая путь четырьмя руками, прикрыла глаза и горестно покачала мудрой березовой головой.

– Эй, – кричала Сентябрь на бегу, спотыкаясь о последние золотые слитки и скипетры. – Привет!

Три черные фигуры склонились вокруг большой кастрюли, скорее даже котла – огромного, грубого, чугунного. Все трое были прекрасно одеты: две дамы в старомодных платьях с турнюрами и высокими воротниками, волосы собраны на затылке в толстый пучок. Молодой человек щеголял в черном фраке. Но Сентябрь в первую очередь бросились в глаза их шляпы.

Любой ребенок знает, как выглядят ведьмы. Да, бородавки, да, нос крючком, да, злобная ухмылка – но шляпа решает все. Остроконечная черная шляпа с широкими полями. Очень многих людей природа наградила бородавками и крючковатыми носами, и, возможно, именно поэтому они так злобно улыбаются, но при этом они никакие не ведьмы. Шляпа меняет все. Сентябрь чуяла это всем своим существом, так же как знала свое имя и знала, что мама все равно будет ее любить, хоть она и сбежала не простившись. Знала, потому что однажды папа надел фуражку с золотыми нашивками и внезапно оказался не папой, а солдатом, и уехал. Головной убор – это серьезно. Шляпа может превратить тебя в кого-то другого.

Эти шляпы были не такие, какие надевают на Хэллоуин с нарядом ведьмы – картонные, обтянутые тонким черным атласом и усыпанные дешевыми блестками. Эти шляпы были старые, кожаные, тяжелые, все в складках, с наконечниками набекрень, слишком величественные и массивные, чтобы торчать вверх. На боку у каждой шляпы зловеще мерцала старая, погнутая серебряная пряжка. Поля слегка провисли, как на ковбойских шляпах, – поля, которые нужны не для парада, а для защиты от солнца, ветра и дождя. Ведьмы слегка горбились под весом своих шляп.

– Привет, – сказала Сентябрь снова, чуть более вежливо, но только самую малость.

Одна из женщин прервала бормотание над котлом и подняла голову:

– Чего тебе?

В руке у нее была потрепанная черная книжка с кучей загнутых страниц.

– Я сказала «привет».

– Ну, так это я и есть.

– Что? – спросила Сентябрь, сбитая с толку.

– Ты совсем глухая или совсем дура? – спросила вторая женщина, швыряя в котел перепуганную ящерицу.

– О! – воскликнул молодой человек. – Глухое дитя! Как это мило! Мы ее удочерим и научим писать симфонии. Она произведет в городе фурор. Я куплю ей напудренный парик и треуголку.

– Я не глухая, – сухо ответила Сентябрь, которая на голодный желудок бывала неприветлива. – И не дура. Я сказала «привет» и не услышала в ответ ничего внятного.

– Повежливее, дитя, – сказала женщина с книгой, кривя уголки губ в зловещей улыбке. – Если не умеешь себя вести, можешь сразу поступать в ведьмы. – Она заглянула в котел, неодобрительно сдвинула брови и плюнула в него. – Меня зовут Привет, – продолжала она как ни в чем не бывало. – Теперь понимаешь, в чем недоразумение? Это моя сестра Пока, а это наш муж Мерсибоку.

– Он женат на вас обеих? Как странно!

Все трое внезапно нехорошо сощурились и выпрямились.

– Я хотела сказать – очень приятно, меня зовут Сентябрь, как поживаете?

– Мы поживаем лучше некуда, – ледяным тоном ответила Пока, срывая с воротника одну из жемчужных пуговок и бросая ее в варево. – Наша семейная жизнь прекрасно продумана. Мы с сестрой очень близки и очень рациональны. Когда мы были молодыми, вся эта чушь и тягомотина – ухаживания, стыдливый румянец, любовное зелье, свадьба, наконец – казалась нам обеим бессмысленной тратой времени. Поэтому мы решили пройти через это вместе и за один раз. Мы подсчитали, что это сберегло каждой из нас по два года жизни. И к тому же все ведьмы должны поддерживать определенный уровень сумасбродства в личной жизни, иначе нас исключат из профсоюза.

Привет улыбнулась так скромно, как могут улыбаться только ведьмы.

– Мы выбрали Мерсибоку за его многочисленные достоинства. Помимо того что он прекрасный повар и великолепный математик, он еще и звервольф.

– Да что вы? Настоящий вервольф? Вы в полнолуние обращаетесь в волка?

Мерсибоку осклабился.

– Нет, дорогая, – сказала Привет, – он звервольф. З-з-з, – позудела она для убедительности. – Это совсем другое дело. Двадцать семь дней в месяц мой любимый – прекрасный волк с огромными мощными челюстями и неутомимым хвостом. А в полнолуние он обращается в человека, вот как сейчас. Мой муж – волк, а ее – человек.

– Но это вроде бы не совсем честно, – сказала Сентябрь. – Ей достается гораздо больше мужа.

– О, об этом мы давным-давно договорились. Мне не нравится, когда мужчины слишком много болтают, а ей не нравится, когда они все время путаются под ногами, – засмеялась Привет. Пока нежно улыбнулась мужу.

– А вы… вы не боитесь волков? – спросила Сентябрь, чувствуя в глубине души, что и сама могла бы преодолеть страх, если бы волк любил ее, защищал и не таскал грязь на покрывало.

– Я весьма цивилизован, уверяю вас, – улыбнулся Мерсибоку. – Звервольфы ведут насыщенную культурную жизнь. Мы посещаем хор, организуем благотворительные бега. У нас есть даже клубы по интересам. Вот когда мы в облике человека, вам стоит поостеречься.

– Так, девочка, а теперь говори, зачем пришла. Как видишь, мы весьма заняты. – Пока принюхалась к запаху из котла.

«Будь понаглее, – подумала Сентябрь. – Своенравный ребенок должен быть нахальным».

– Я… я надеялась, что у вас найдется для меня что-нибудь перекусить. Я только что сюда попала, и… нет, я не заблудилась и даже не могу заблудиться, потому что понятия не имею, куда идти. – Сентябрь эта речь показалась не слишком убедительной. – Я даже хотела бы заблудиться. Тогда я бы знала, куда шла, понимаете? Зеленый Ветер не очень-то понятно объяснил, что мне делать, когда я сюда попаду, все больше про то, чего не делать, так что, с учетом всех обстоятельств, для начала заблудиться было бы совсем неплохо; но я не знаю, где я, а на пляже было полно мусора, который оказался…

– Волшебным золотом, – прервал ее Мерсибоку. – Оно там ждет, пока кто-нибудь из жителей этого мира решит запастись им по дороге в мир людей. Тебе, должно быть, мазнули глаза гномьим зельем, иначе ты не увидела бы золота. Есть вещи, которые видны всем, даже похищенным детишкам. Но кое-что видно только местным.

– Да. Это Бетси… она показала мне Руперта, а потом еще и чем-то плеснула в глаза. – Сентябрь крепче стиснула скипетр.

– Должно быть, она почувствовала к тебе симпатию. Надо полагать, этот Руперт был страшный и ужасный? Если как следует перепугаться, глаза могут свернуться набекрень, и тогда появляется возможность увидеть кое-кого из домовых. Но чтобы увидеть волшебное золото, этого мало. Иначе было бы не так весело дурачить туристов. – Звервольф глубоко вздохнул. В уголках его глаз собрались мелкие морщинки. – Но сейчас все по рецептам, и гномье снадобье на вес золота. У тебя случайно не осталось?

Мерсибоку внимательно посмотрел на ее глаза и разочарованно вздохнул. Сентябрь совсем не нравилось, когда ее так пристально рассматривали.

– Я очень голодна, сэр Волк, – прошептала она с надеждой. – У вас там суп?

– Как ты смеешь! – выдохнула Пока. – Это наша магия, так что – даже не думай.

Сентябрь слегка оживилась. Она же ради этого здесь оказалась: ведьмы, магия, звервольфы…

– А какого рода магия?

Все трое посмотрели на нее так, будто она спросила, какого цвета морковка.

– Мы – ведьмы, – сказала Привет.

Мерсибоку указал на свою шляпу в качестве подсказки.

– Ну да, и ведьмы занимаются колдовством…

– Это колдуньи, – поправила Пока.

– То есть волшебством…

– Это волшебницы, – вздохнула Привет.

– И превращают людей во что угодно…

– Это чудодеи, – оскорбился Мерсибоку.

– И заставляют делать всякое разное…

– Кудесницы, – ухмыльнулась Пока.

– И насылают проклятия и порчу…

– Ведуньи, – прошипели обе сестры.

– И превращаются в сов и кошек…

– Оборотни, – прорычал Мерсибоку.

– Так чем же тогда занимаются ведьмы? – Сентябрь не сдавалась, чтобы не чувствовать себя совсем глупой. Человеку и попасть-то в Волшебную Страну непросто, а уж добыть о ней надежные сведения почти невозможно.

– Мы заглядываем в будущее, – усмехнулась Привет, – и приближаем его.

– Да, но зачем вам для этого ящерицы и пуговицы? И такие красивые наряды?

– Погоди, кто из нас ведьма? – огрызнулась Привет, захлопнув книгу. – Что ты в этом понимаешь? Будущее – это трудное и хлопотное дело, детка.

– Мы обязаны хорошо одеваться, – прошептала Пока, – иначе будущее перестанет принимать нас всерьез.

Мерсибоку примиряюще протянул женам руки:

– Она же еще ребенок. Мы тоже были детьми. Она ничего не знает о будущем. Будьте терпеливы. Мы можем себе позволить проявить милосердие к тому, кого еще столько ждет впереди.

Мерсибоку пошарил в кармане и вытащил объемный сверток из вощеной бумаги. Он разворачивал сверток медленно, уголок за уголком, словно показывая фокус с исчезновением голубя.

Внутри оказался здоровенный кусок очень красного и очень влажного торта, покрытого толстым слоем алой глазури. Близился вечер, и торт светился в мягких приморских сумерках. Звервольф присел перед девочкой – черные фалды фрака трепетали на ветру – и осторожно, на ладони, подал ей угощение.

Сентябрь очень старалась, чтобы торт не исчез мгновенно. Она проглотила его в три приема, такой у нее разыгрался волчий аппетит. Стоп! Что там говорил Зеленый Ветер насчет Волшебной Еды? «Ладно, – рассудила Сентябрь, – еда ведьм – это наверняка немного другое».

Когда торт удобно устроился у нее в животе, Сентябрь сглотнула слюну и спросила:

– Правильно ли я понимаю, что вы вряд ли согласитесь рассказать, что ждет меня впереди для того, чтобы я могла подготовиться?

– Похоже, Привет, нам попался уникальный экземпляр: малютка, которая слышит, что ей говорят, – засмеялась Пока. Она вообще была смешлива.

Мерсибоку покачал головой.

– Это скорее дело ясновидящих, деточка, так что…

– Я с удовольствием покажу тебе твое будущее, малышка, – оборвала его Привет, но голос ее звучал не слишком приветливо. Ведьма сунула руку в котел, прямо в бурлящее варево. Оттуда она извлекла пригоршню комковатой жижи цвета синяков и заплесневевшего варенья и швырнула на землю, где жижа продолжила дымиться, шевелиться и дурно пахнуть. Обе ведьмы и звервольф вперили взгляды в эту жижу. Мерсибоку потрогал ее ухоженным ногтем. Комок заходил ходуном. Сестры многозначительно переглянулись. Сентябрь тоже старалась смотреть во все глаза, но суть происходящего от нее ускользала.

– Какое-то оно комковатое, мое будущее, – неуверенно высказалась она.

Пока вдруг вышла из семейного круга и, обогнув котел, опустилась на колени перед девочкой. Ведьма, казалось, похорошела: длинные платиновые волосы, блестящие темные глаза. Сентябрь точно помнила, что, помешивая варево в котле, Пока не была такой красавицей. Теперь же лицо ведьмы буквально светилось изнутри, губы приобрели идеальный бледно-розовый оттенок, скулы аристократически заострились и даже слегка порозовели.

– Сентябрь, – с придыханием произнесла она низким, медовым голосом. – Я правильно запомнила, как тебя зовут? Я лично предпочитаю Октябрь, но Сентябрь тоже красиво. Наверное, твои родители очень любили тебя, раз выбрали такое прекрасное имя. А мое тебе нравится? Тоже необычное, правда?

– Д-да. – Сентябрь было не по себе. Она вдруг сильно захотела угодить ведьме; больше того – захотела ей понравиться, чтобы Пока ее полюбила и еще что-нибудь сказала бы ей о том, как они похожи.

Ведьма снова засмеялась – на сей раз длинным, заливистым смехом, похожим на песню.

– До чего ж бессовестная у меня сестрица! То, что она сделала сейчас прямо у тебя перед глазами, – это вообще-то тайна! Видишь ли, Сентябрь, будущее – это мешанина из прошлого и настоящего, вроде рагу. Чтобы получить будущее, ты смешиваешь все, что делала сегодня, со всем, что делала вчера, позавчера, позапозавчера, а еще все, что делали те, кого ты встречала за эти дни, и те, кого они встречали. Потом надо посолить, добавить ящериц, жемчуг, зонтики, пишущие машинки и много всякого другого, о чем я даже рассказать тебе не могу, потому что дала клятву, а клятва ведьмы нерушима. Такая магия гораздо веселей, чем когда делаешь все строго по рецепту. Короче, надо свалить все это в самый большой котел, какой у тебя найдется, перемешать хорошенько, и если ты умеешь как следует колдовать, то у тебя получится полный котел грядущего. Вот этот жирный и липкой комок – это и есть твое будущее, которое моя сестра тебе напророчила.

– Что же он говорит, этот комок?

– О-о-о, много чего, Сентябрь, если правильно на него посмотреть. Хочешь научиться? Хочешь знать, как разгадать суть вот этого бугорка цвета толченой картошки или вот той студенистой прожилки? Хочешь стать ведьмой?

– Жизнь ведьмы полна чудес, – сказала Привет, – все звезды в небе вращаются по твоему желанию, все дни будущего выстроены перед тобой, словно игрушечные солдатики в бронзовых латах.

– Ну и шляпа, конечно, просто отпад! – добавил Мерсибоку.

– Я слышала, у Маркизы тоже красивая шляпа. – Сентябрь помотала головой, отгоняя внезапный аромат духов Пока.

Все слегка помрачнели.

– Боюсь, к осени все мы вырядимся в твидовые штаны, – саркастически отрезала Пока. Она тоже помотала головой, закрыв глаза. Когда она их открыла, глаза опять превратились в фиолетовые озера, сияющие надеждами. – Но мы обсуждали твои перспективы, дорогая. Как бы сильно я ни желала немедленно приобщить тебя к моему шабашу, кое-что не позволяет мне заполучить такую очаровательную, вежливую и сообразительную подопечную. Ибо ведьма без Ложки – не ведьма, а мою Ложку давным-давно стащила Маркиза, потому что она – капризный, эгоистичный, испорченный ребенок.

Привет и Мерсибоку отпрянули от нее, будто в любой момент могла появиться Маркиза и примерно наказать распоясавшуюся ведьму.

– Но если бы, – торопливо продолжила Пока, – один замечательно храбрый, бесстрашный, милый ребенок отправился в Город и вернул бы эту Ложку – о, как благодарна была бы ведьма! Ты ее сразу узнаешь: это большая деревянная ложка, вся в потеках от кабачков, вина, сахара, йогурта, и вчерашнего дня, и печали, и страсти, и ревности, и завтрашнего дня. Маркиза даже не хватится этой Ложки – у нее столько изящных вещиц! А когда ты вернешься, мы смастерим тебе маленький черный турнюр и черную шляпу и научим тебя вызывать лунных птиц и танцевать с Гигантскими улитками, которые охраняют Кладовые Времени.

У девочки внезапно заболел живот. Даже говорить казалось ужасно трудно.

– Я… я же только что попала сюда, мисс Пока. Я пока не хочу быть никем, кроме как собой. Это как если бы там, дома, мне надо было бы немедленно решить, хочу я стать геологом или нет. Вдруг, когда я вырасту, мне совсем разонравятся камни? Быть ведьмой – это прекрасно, но мне лучше самой позаботиться о моих… перспективах.

– Но как же будущее?! Ты только представь себе: увидела что-то такое, что тебе не по нраву, – стоп! Добавишь в котел чуток лука и лакрицы – и все переменилось. Что может быть лучше?

– Это и правда так просто? Вы честно умеете изменять будущее?

Мерсибоку небрежно пожал плечами.

– Ну, пару-тройку раз получалось.

Сентябрь с трудом оторвала взгляд от чарующей красоты ведьмы. Голова слегка остыла и прочистилась.

– Мисс, – сказала она, – вы просто хотите вернуть свою Ложку.

Пока резко поднялась и отряхнула подол черного платья. Аромат духов исчез, а сама она немного сморщилась, хотя все еще выглядела привлекательной. Только сияние потускнело и все цвета стали обычными.

– Да, – сказала она отрывисто. – Я не могу ее забрать, потому что у Маркизы львы.

– Ну и вот, не нужно ко мне подлизываться, и турнюр ваш мне не нужен. Я… я и так могу добыть вашу Ложку. Может быть. Ну, попробовать точно могу. Зачем же я приехала в Волшебную Страну, в конце концов? Бродить по пляжу, как мой дедушка, и искать оброненные обручальные кольца? – Сентябрь засмеялась в первый раз с тех пор, как покинула Омаху, представив себе дедушку в залатанном пиджаке и с металлоискателем на пляже, полном волшебного золота. «Приключения!» – подумала она. Радость поднималась как на дрожжах. «Настоящие приключения, как у настоящего рыцаря, и она даже не замечает, что я совсем маленькая и меча у меня нет».

– О, как это любезно с твоей стороны, малютка, – сказала Привет. – Сестра не хотела тебя обидеть, когда подлизывалась… просто Маркиза такая лютая и свирепая. Когда-то давно она охотилась на ведьм. Выезжала верхом на пантере и без промаха орудовала своим луком из медвежьего уха, нам на погибель. Сломала Ложку нашей матери об ее же спину и убила наших братьев – Прощай и Доскорого. Прекрасные ведьмаки, в расцвете своего таланта – всех пронзили стрелы Маркизы, все полегли в снегу. И все это потому, что она не смогла добиться от нас, чего хотела.

– А чего она хотела?

– Всего один день она хотела, – неприятным хриплым голосом ответила Пока. – Велела сварганить ей один-единственный день, день ее смерти, чтобы она могла укрыться от нее. А мы отказались ей прислуживать.

Сентябрь осторожно выдохнула. Она смотрела на булькающее в котле черно-фиолетовое варево и мучительно думала. Сентябрь понятия не имела, в какую историю она угодила, вот в чем беда. В веселую или серьезную? Как ей следует действовать? Если история веселая, то можно сразу пускаться в путь за Ложкой – впереди прекрасное приключение, с шутками-прибаутками, с песнями и плясками, а в конце будет большой праздник с красными китайскими фонариками. Если же это серьезная история, то, возможно, придется делать что-то важное, связанное со снегом, стрелами и врагами. Мы бы, конечно, были рады ей подсказать. Но как знать, какой вираж сделает история, когда ты – ее герой? Сказать по чести, мы и сами толком не знаем, что за зверь у нас выходит. Эти истории так переменчивы! К тому же непослушны, никакой дисциплины, хулиганят и швыряются ластиками. Вот почему мы их запираем в толстые, солидные тома, чтобы они не могли выбраться наружу и натворить дел.

Конечно, когда Зеленый Ветер появился под окном ее кухни, Сентябрь вполне могла предвидеть характер этой истории. Некоторые ее признаки ни с чем не спутаешь. Но теперь, когда наша бедная девочка совсем одна и вокруг что-то не видно толпы милых эльфов, когда вместо того, чтобы отплясывать с ними в грибных кругах, ей приходится иметь дело с самыми настоящими ведьмами и их убиенными братьями, остается только ее пожалеть. Мне-то совсем нетрудно поведать вам, что с ней произошло: выберу подходящее существительное и парочку глаголов – и героиня отправится в путь. Но Сентябрь! Ей-то предстоит все делать самой: и выбирать, и в путь отправляться, а вы наверняка помните по опыту собственных приключений, до чего это все трудно.

Однако дочери механиков не так просты, они проницательны и практичны. Разве не может так быть, что в одной и той же истории уживаются, с одной стороны, снег и враги, а с другой – песни, пляски и красные фонарики? И хотя бы один грибной круг? Если бы так все сложилось, было бы лучше всего.

«Должна пролиться кровь, – думала девочка. – Непременно должна. Зеленый Ветер так сказал – значит, так тому и быть. Будет трудно и больно, но чудеса тоже будут, иначе зачем было меня сюда тащить? Я же за чудесами явилась, даже если ради них придется истечь кровью».

Наконец Сентябрь шагнула вперед и, не совсем понимая, что делает, опустилась на одно колено перед ведьмой Пока. Она склонила голову, чтобы скрыть страх, и промолвила:

– Я – простая девочка из Омахи, и пока мало что умею. Умею плавать и читать книжки. Могу еще бойлер починить, если поломка не очень серьезная. Иногда, вместо того чтоб сидеть тихо и быть пай-девочкой, я ни с того ни с сего совершаю какой-нибудь безрассудный поступок. Если вы считаете, что эти качества могут пригодиться, я соберу их в кулак и отправлюсь за вашей Ложкой. Если я вернусь, – Сентябрь сглотнула комок в горле, – я прошу только об одном: обеспечить мне безопасный проход по чулану между мирами, чтобы я могла, когда все это кончится, вернуться домой и заснуть в собственной кровати. Да, и еще я прошу об услуге.

– Какого рода? – настороженно спросила Пока.

Сентябрь озабоченно сдвинула брови:

– Я пока не придумала ничего сто́ящего. Но я еще подумаю!

Из-за облаков на них поглядывала луна. С серьезным, торжественным видом Привет и Пока поплевали себе на ладони и скрепили сделку рукопожатием.

– А как насчет львов? – с опаской спросила Пока.

– Ну, у меня есть кое-какой опыт общения с крупными кошками. Думаю, львы не намного страшнее леопардов, – ответила Сентябрь, хотя в глубине души была не так уж в этом уверена. – Скажите только, где живет эта ваша Маркиза? Как туда попасть?

Все трое указали на запад, через проем в скалах.

– Где же еще, – провозгласил Мерсибоку, – как не в столице? В Пандемониуме!

– А это очень далеко?

Все трое потупились. «Наверное, дальше, чем “очень”», – подумала Сентябрь.

– Пока! – сказала Привет.

– Мерси боку, – добавила Пока.

– Привет, – заключил Мерсибоку и запечатлел легкий поцелуй на ее щеке. Поцелуй звервольфа присоединился к поцелую Зеленого Ветра, и они неплохо поладили, с учетом всех обстоятельств.

Сентябрь шла через дюны во внутренние пределы Волшебной Страны, а полная луна, ликуя, освещала ей путь. В животе по-прежнему ощущалась приятная тяжесть ведьминского торта. Девочка вдыхала сладковатый запах водорослей и слушала далекое уханье сов, вышедших на охоту за мышами. И вдруг внезапно, точно молния сверкнула, она вспомнила наказ Зеленого Ветра: проверь карманы! Сентябрь положила скипетр в траву, запустила руку в карман зеленого пиджака и извлекла маленький хрустальный шарик, сверкающий в лунном свете. Внутри шара плавал один-единственный листочек идеально зеленого цвета. Он легонько покачивался, будто колеблемый далеким-далеким ветром.

Сентябрь проснулась на лугу, усеянном крошечными красными цветами. Она брела всю ночь, глядя, как луна медленно скатывается за горизонт, а потемневшие утренние звезды кружатся в небе серебряной каруселью. Она решила, что негоже засыпать в темноте, когда невесть кто может утащить ее неведомо куда. Подумаешь – устала и сильно стерла ноги, надо дождаться утра, когда солнце будет согревать ее сон. Солнце и правда вышло и укутало ее своим теплым одеялом, подоткнув его под бочок нежными лучами. Длинные волосы просохли, раскинувшись по луговой траве, а оранжевое платье только чуть-чуть хрустело от морской соли. Сентябрь потянулась и зевнула.

– А где твоя туфелька? – спросил звучный, низкий, слегка громыхающий голос.

Сентябрь застыла, не закончив потягушек. Прямо перед ней ярко светились два глаза, в которых плясали языки пламени. Присев по-кошачьи в густой траве, на нее с явным интересом смотрел дракон. Его хвост лениво шевелился. Шкура, похожая на кожу ящерицы, светилась красным, оттенка последних углей гаснущего костра. Рога, по которым Сентябрь заключила, что это дракон, а не драконша, торчали совсем как бычьи рожки, толстые, черные, аккуратные. Крылья были тщательно подвернуты вдоль шишковатой спины и обмотаны огромной бронзовой цепью, для верности запертой на очень внушительный замок.

– П-потерялась, – ответила Сентябрь, застыв с вытянутыми руками и стараясь не двигаться, чтобы не спугнуть дракона. Или себя. – Наверно, соскользнула в мойку, когда я залезала на подоконник, чтоб сесть на Леопарду.

– Так это – не потерялась, – наставительно пророкотал зверюга, – а осталась дома.

– Угу, – промычала Сентябрь.

– Сам-то я обуви не ношу, – прогремел дракон. – В детстве пробовал, но сапожники быстро махнули на меня рукой. – Он поднялся на крепких задних ногах, осторожно перенес вес тела на одну из них, а другую вытянул вперед, выгнув огромную трехпалую ступню алого цвета. Черные когти, сведенные вместе, клацнули, как клавиши пишущей машинки. – Почему ты такая тихоня? Скажи что-нибудь! Или покажи фокус. Не бойся, мне понравится. Может, скажешь для начала, как тебя зовут? Это легче всего.

Сентябрь наконец опустила руки и сложила их на коленях. Дракон придвинулся ближе. Его огромные красные ноздри при выдохе трепетали, обдавая ее сладковатым дымом.

– Сентябрь, – ответила она тихо. – И… в общем, я очень испугалась и все думаю, съедите вы меня или нет, а когда ты напуган, тебе не до фокусов. В наших краях хорошо известно, что драконы едят людей, а раз уж речь зашла о еде, то я и сама бы не прочь перекусить. Я с прошлой ночи ничего не ела. Может, у вас найдется кусочек торта? Надеюсь, драконью еду мне можно, мне велено остерегаться только Волшебной Еды.

– Ты такая смешная! – Зверь рассмеялся. – Во-первых, я не дракон. Даже не знаю, откуда ты это взяла. Я же специально показал тебе свои ноги. Я – виверн. Видишь, передних лап нет? – Виверн с гордостью расправил грудь в чешуе цвета перезрелых персиков. Он прекрасно балансировал на массивных задних ногах. Тело его изгибалось толстой буквой S и заканчивалось огромной головой с громадной челюстью, набитой зубами и украшенной огненного цвета усиками. – А драконы в ваших краях, должно быть, совсем неотесанные. У нас не заведено есть людей. Хотя, конечно, если люди начнут таскаться к пещере дракона и вопить чего-то там насчет жертвоприношений, или «О свирепое чудовище, пощади мою деревню», или «Эй, дракон, выходи на честный бой и прими смерть от моей руки» – конечно, бедолага может кого-нибудь и хряпнуть. Можно ли его за это судить? Уж не больше, чем мы осудим леди за поедание салатика, который принес ей официант в ресторане. Во-вторых, нет, торта у меня нет.

– О, извините, я не хотела вас обидеть!

– С чего мне обижаться? Драконы нам чуть больше, чем кузены, чуть меньше, чем братья. Я о них все знаю, потому что слово дракон начинается с буквы Д.

– Вы сказали, ваше имя Виверн? Простите, что не спросила сразу.

– Я – Благородный Виверн От-А-до-Л, маленькая чудачка. Я бы добавил «к твоим услугам», но это уж больно вычурно, а я, как видишь, совсем не таков.

– Странное имя для… – Сентябрь поискала нужное слово, – для такого прекрасного зверя.

– Это родовое имя, – важно проговорил От-А-до-Л, почесывая за рогом. – Мой отец был Библиотекой, так что, строго говоря, я – кто? Биберн, Библерн? Вивернарий? Все еще не решил, какое из них лучше.

– Это совершенно невероятно! – воскликнула Сентябрь, которой больше всего понравился вариант «Вивернарий».

– Все это – чистая правда, какой бы невероятной она ни казалась, а следовательно, вероятность здесь ровно сто процентов. Моя добрая матушка водила знакомство с одним очень влиятельным Профессо́ре, и он ее любил. Каждую неделю полировал ей чешую пчелиным воском и трюфельным маслом. Поил родниковой водой, кормил редиской, выращенной своими руками в лаборатории, и от этого особенно крупной и горькой. Он ее баловал, звал «моя вивернушка», устроил ей ложе из речного камыша и обглоданных косточек на шелковой подстилке. (Косточки были неизвестно чьи, так что ничего такого. Просто чтобы для виверна гнездо стало родным домом, без косточек никак не обойтись.) Матушка все это принимала благосклонно, хотя он ей не слишком-то нравился, уж больно был умен. Всякая рептилия знает, что чем больше очки, тем умнее их обладатель, а Профессо́ре носил самые большие очки, какие только бывали на свете. Однако даже мудрейшие из мужей смертны, особенно если мудрейший муж питает страсть к промышленным химикатам. Именно так, в ходе блестящей демонстрации достижений науки, покинул нас матушкин покровитель.

– Как это печально, – вздохнула Сентябрь.

– Ужасно печально! Но закаленным печаль нипочем. Утратив спутника, моя матушка осталась жить одна в развалинах Библиотеки, такой огромной, что ее прозвали Библиокосм. Под сенью слегка почерневших балок и изрядно осевших стен матушка читала и мечтала, все сильней привязываясь к Библиокосму, который был библиотекой сильной и страстной. Все чаще она замечала, как стройны и крепки его по́лки, как достойно, не прогибаясь, несут они свой груз. Подобная моральная стойкость не часто встречается в наши дни. Ну а потом вылупились мы, дети. С братьями и сестрами я резвился на галереях, носился вверх и вниз по рассохшимся лестницам, с головой ныряя в бесчисленные энциклопедии и захватывающие приключения. Теперь я знаю буквально все обо всем – но только если это начинается с букв от А до Л. Несколько лет тому назад матушку обездолил один агент по недвижимости, а я так и не дочитал энциклопедии. Как бы то ни было, матушка рассказала нам, годовалым, всю правду об отце. Мы спрашивали: «Где наш папа?», а она отвечала: «Библиотека и есть ваш папа. Он любит вас, он о вас позаботится. Не думайте, родные мои, что вдруг объявится крепыш и красавчик виверн и научит вас изрыгать огонь. Этого не будет. Зато Библиокосм полон книг о внутреннем сгорании, так что, каким бы это ни казалось странным, вас, как и всякую зверушку, обожают оба родителя».

Сентябрь прикусила губу, не зная, как сказать, чтобы не обидеть.

– Там, дома, у меня была подружка, Анна-Мария, – начала она нерешительно. – Ее отец продавал газонокосилки по всей Небраске и еще Канзас прихватывал. Когда Анна-Мария была совсем маленькой, ее папаша сбежал с дамой из Топеки, у которой был самый большой газон во всей округе. Анна-Мария даже не помнила папу, и, когда ей было грустно, мать говорила ей, что папочки у нее никогда и не было, что она дочь ангела, а не какого-нибудь там несчастного продавца газонокосилок. Вы не думаете, что… что и с вашей мамой могло выйти так же?

От-А-до-Л посмотрел на нее снисходительно, скептически сощурив пламенеющую красную морду.

– Сентябрь, ты серьезно? Что, по-твоему, более вероятно? Что какое-то грубое животное оставило мою мамочку с яйцом во чреве и отправилось торговать этими косилогазонками – или что она соединила свою судьбу с Библиокосмом и у них завелись любимые и любящие детки? Ну рассуди здраво. К тому же все говорят, что я – вылитый папочка. Ты что, не видишь мои крылья? Они же словно трепещут пергаментом страниц! Если присмотреться, можно даже прочитать на них историю воздухоплавания!

От-А-до-Л слегка приподнял крылья, чтобы показать, как они трепещут, но их по-прежнему стреножила тяжелая бронзовая цепь, и трепетанье вышло вялым.

– О, конечно! – заверила его Сентябрь. – Простите, я сказала глупость. Просто я совсем недавно в Волшебной Стране, понимаете? – Хотя, если честно, крылья выглядели кожистыми и костлявыми, как у птеродактиля, никакого сходства с пергаментом, и на них уж точно ничего не было написано. Сентябрь подумала, что встретила существо довольно милое, хотя и печальное.

– А почему ваши крылья скованы? – спросила она, меняя тему.

От-А-до-Л посмотрел на нее так, будто она слегка не в своем уме.

– Вообще-то это закон. Неужели ты до такой степени новенькая? «Воздушное сообщение дозволяется только посредством Леопарды или лицензированных Побегов Амброзии». Надеюсь, ты видишь, что я не похож на Леопарду и не благоухаю амброзией. Мне не позволено летать.

– Но почему?!

От-А-до-Л пожал плечами.

– Маркиза постановила, что умение летать создает Несправедливое Преимущество в Любовных Вопросах и в Гонках по Пересеченной Местности. Однако она без ума от больших кошек, да и амброзией особо не покомандуешь, поэтому им вышли поблажки.

– Но ты же наверняка больше, чем Маркиза. Что, нельзя просто сказать ей «нет»? Припугнуть ее, подпалить ей бока и все такое?

От-А-до-Л настолько изумился, что даже пасть слегка приоткрыл.

– Какая свирепая малявка! Конечно, я больше, и, конечно, я могу сказать «нет», и, конечно, при Славной Королеве Мальве такого и в заводе не было, и никому этот закон не нравится, но она же Маркиза! У нее шляпа, да и в магии она сильна. Никто не может сказать ей «нет». Ты своей королеве говоришь «нет»?

– У нас нет королевы.

– Какая жалость! Королевы прекрасны, даже если зовут себя Маркизами и заковывают в цепи бедных Вивернов. Прекрасны, даже когда ужасны. Впрочем, прекрасное часто бывает ужасным. Иногда только ужас их и красит. А что это за место такое, где нет королевы, зато водятся никудышные отцы и всякие Анны-Марии?

– Только одна Анна-Мария. Я из Небраски. – Сентябрь задумалась. Она забралась так далеко от дома и ни разу еще о нем не вспомнила. Получалось, что она не очень-то хорошая дочь, но Волшебная Страна оказалась такой огромной и интересной, что можно было пока не думать об этом. – Небраска ровная и золотистая. Там живет моя мама. Каждый день она ходит на работу на фабрику и занимается авиамоторами, потому что все отцы ушли на войну и самолеты строить некому. Она очень умная. И красивая. Но я ее почти не вижу, а папа ушел вместе с другими отцами. Он сказал, что это не опасно, потому что ему надо будет просто разузнавать всякое о других армиях и все это записывать, а стрелять ни в кого не придется. Только я все равно думаю, что это опасно. И мама, наверно, так думает. По вечерам в доме темно, а за окном, в прерии, кто-то воет. Я изо всех сил стараюсь держать дом в чистоте, чтобы маме, когда она придет с работы, было приятно, и чтобы она рассказала мне перед сном сказку или что-нибудь про бойлеры, в которых она здорово разбирается. – Сентябрь потерла ладошками, чтобы согреться на свежем ветерке, который внезапно налетел и переворошил все мелкие красные цветы на поляне. – У меня не так уж много друзей. Я больше люблю читать, а другие дети – играть в бейсбол, или в дурака, или кудри завивать. Так что, когда Зеленый Ветер объявился у меня под окном, я уже знала, к чему он клонит, в книжках такие вещи постоянно случаются. Да я ни о ком и не скучаю, кроме мамы. – Сентябрь тихонько шмыгнула носом. – Когда мы пролетали над фабрикой, я ей даже не помахала на прощание. Я знаю, что надо было, но она сама уходит на работу, когда я еще сплю, и оставляет мне на столе печенье и апельсины, так что я подумала, что не буду говорить ей «до свидания», потому что она мне тоже не говорит «до свидания». Я знаю, что это было нехорошо, но ничего не могла поделать. Вообще-то она вместе с печеньем оставляет мне записочки и смешные рисунки, а я ей ничего не оставила, так что получается нечестно. Только я все равно не хочу возвращаться домой, потому что там нет гномов, ведьм и вивернов, а только противные девчонки с кудряшками и чайные чашки, которые надо все время мыть, так что я потом извинюсь перед мамой, а пока мне кажется, что лучше мне побыть здесь, в Волшебной Стране, чем где-то еще.

От-А-до-Л осторожно протянул лапу и обнял ее за плечи. Когти были такими огромными, что, когда девочка обхватила один из них, ей показалось, что она обнимает ствол дуба в лесу – там, дома.

– Хотя… в Волшебной Стране тоже не мед и не сахар, правда же? Ведьмы лишились братьев и Ложки, а у вас крылья скованы и стерты, не отпирайтесь, Аэл, я же вижу, что шкура кое-где почти протерлась. Кстати, можно мне звать вас просто Аэл и на «ты»? А то чересчур длинно. Да, тут не так уж сказочно, и я пока не видела фей и эльфов, настоящих, с мерцающими крылышками и в крошечных платьицах. Только грустный народец и никакой еды. Я тебе уже столько наговорила, сколько за всю жизнь не говорила никому, даже Зеленому Ветру. Как жаль, что его не впустили вместе со мной. Мне уже до смерти надоело выслушивать, что можно и чего нельзя. Зачем тогда Волшебная Страна, если в ней все хорошее запрещено, как в настоящем мире?

– Бедная Сентябрь. Просто сердце разрывается. Представляю, как ты тоскуешь по дому. Я-то знаю, ведь дом на букву Д. Ну и какие у тебя планы?

Сентябрь опять шмыгнула и приободрилась. Она не из тех, кто жалеет себя подолгу.

– Вообще-то я иду в Пандемониум, чтоб выкрасть Ложку для ведьмы Пока: пусть снова варит свое будущее и не грустит.

– Но это же Ложка Маркизы, – в ужасе прошептал От-А-до-Л.

– А хоть бы и так! Представляю, какая она мерзкая, эта ваша Маркиза, с ее луком, уродскими цепями и в дурацкой шляпе! У такой и украсть не стыдно!

Вивернарий втянул обратно огромную лапу и свернулся совсем по-кошачьи, опустив огромную морду вровень с девочкой. Теперь она видела, что глаза у него совсем не страшные, даже добрые, прекрасного апельсинового цвета.

– Я и сам иду в Город, дитя человеческое. После того как матушка овдовела, наши пути с братьями и сестрами разошлись: От-М-до-С пошла в гувернантки, От-Т-до-Я в солдаты, а я хочу разыскать нашего дедушку – Городское Книгохранилище, в котором собраны книги со всего мира. Надеюсь, он признает меня своим внуком и выучит на библиотекаря, ибо каждому существу нужна профессия. Я знаю, что у меня есть свои недостатки, одно огненное дыхание чего стоит, но я не злобный и люблю все расставлять по алфавиту; да и то, что я хочу пойти по семейной линии, тоже зачтется. – Вивернарий задумчиво пожевал огромными губами. – Может, пойдем вместе, хотя бы часть пути? В конце концов те, кому не повезло с отцами, должны держаться вместе. К тому же я могу быть очень полезен по части Добычи Пропитания.

– Я готова, Аэл! – радостно ответила Сентябрь. Ей совсем не улыбалось путешествовать в одиночку и ужасно не хватало Зеленого Ветра и Леопарды. – Идем скорее, пока солнце не село. По ночам у вас в Волшебной Стране очень холодно.

И они вдвоем отправились на запад. Цепи на красных крыльях Вивернария нестройно бряцали. Ростом Сентябрь не доставала ему даже до колена, так что очень скоро он позволил ей взобраться, цепляясь за звенья цепи скипетром, к себе на спину и дальше ехать на нем верхом. Сентябрь не знала, что человеческим особям не дозволяется ездить верхом на Волшебных Существах Определенного Размера, а Аэл знал, но совершенно об этом не беспокоился.

– По дороге я буду тебя развлекать, – пророкотал он, – рассказами про все, что знаю. Аардварк, аббатство, адажио, аллигатор, арабы…

Сентябрь впилась зубами в спелую сочную хурму. Ну, или что-то вроде того. Гораздо крупнее, с прозеленью, на вкус как черничный крем, но на вид типичная хурма, поэтому Сентябрь решила называть ее хурмой. От-А-до-Л все раскачивал бедное дерево, такое высокое и неохватное, что девочке нипочем на него не забраться, даже если точно знать, что там, в вышине, среди желто-серебристых листьев прячется желанный плод. «Если фрукты добыл дракон, тем более виверн, – думала Сентябрь, – значит, это драконья еда, а не Волшебная, и со мной ничего не случится». Сентябрь, заливаясь радостным смехом, вновь и вновь уверяла, что уже наелась, но Вивернарию, видно, понравилось с разбегу наскакивать на дерево и с задорным рыком вреза́ться в него, пока обессилевшие фрукты не сдадутся и не попадают вниз. После каждого наскока От-А-до-Л усаживался на корточки, тряс головой и топорщил усы. От его вида Сентябрь хохотала без остановки, с трудом удерживая в подоле целую гору истекающих соком плодов зелено-оранжевой черничной хурмы.

Солнце, засучив штанины, карабкалось по небу все выше и выше. Сентябрь, щурясь, прикидывала, другое здесь солнце или такое же, как в Небраске. Казалось, что здесь оно ласковее и золотистее, а тень от него глубже. Сказать наверняка Сентябрь затруднилась бы. Когда путешествуешь, все кажется ярче и нарядней; милый уютный дом всегда проигрывает в сравнении с расфуфыренной заграницей и всеми ее побрякушками.

– Далеко отсюда Пандемониум, Аэл? – спросила Сентябрь, зевая. Она сидела вытянув ноги и разминала пальцы левой ноги.

– Не могу сказать, малышка. – Зверь в очередной раз с разбегу врезался дерево. – Пандемониум начинается с П, поэтому я мало что о нем знаю.

Сентябрь задумалась.

– Попробуй тогда «Главный город Волшебной Страны». Это на Г, а Волшебная Страна – на В. Может, получится что-нибудь выяснить с помощью перекрестных ссылок.

От-А-до-Л оставил в покое как бы хурму, наклонил голову и стал похож на умную немецкую овчарку.

– Главный город Волшебной Страны омывается со всех сторон большой рекой, – начал он декламировать медленно, будто читая по книге, – под названием Барлибрум, она же Ячменный Веник. Он делится на четыре района: Ленивая Лилия, Безмолвная Песня, Святой Горошек и Мальвовая Поляна. Население мигрирует, но летом численность колеблется вокруг отметки десять тысяч демо́ний, что означает – душ.

– А «пан» означает «всё», – прошептала Сентябрь. Вивернарий не обязан был этого знать, поскольку слово начиналось с буквы П. В том мире, где родилась Сентябрь, с «пан-» начиналось много слов: пандемия, панацея, Пангея, паноптикум. Это все были сложные слова, но, как уже было сказано, Сентябрь много читала, и ей даже нравилось, когда слова не прикидываются простолюдинами, а выступают в полном рыцарском облачении с развернутыми знаменами.

– Самая высокая точка – Башня Стенающего Вихря, резиденция Королевского Общества Изобретателей (куда принимают исключительно безумцев), самая низкая – пустошь Пустозвонница, где когда-то ундины вели Войны Водорослей. Наиболее значимые виды импорта – зерно, золотые рыбки, что исполняют желания, запчасти для велосипедов, дети, сэндвичи, бренди, серебряные пули…

– Давай промотаем до того места, где говорится: «Город находится в стольких-то милях от девочки, которую зовут Сентябрь», – деловито предложила девочка.

От-А-до-Л скорчил гримасу.

– Тебе бы все книжки так упростить, чтобы их даже прислуга понимала, – проворчал он, кривя алые губы. – Как ты могла бы догадаться, географические координаты столицы Волшебной Страны капризны и непостоянны. Боюсь, они сильно зависят от прихоти рассказчика.

Сентябрь от неожиданности выронила хурму в высокую траву.

– Это еще что значит?

– Я… предполагаю, это значит, что если мы будем вести себя как те, кто пускается в путь, полный опасностей и приключений – обманщики там, разбойники, волшебные туфельки, – и в конце концов вдруг находят Волшебный Город, то Волшебный Город сам нас найдет.

Сентябрь растерянно моргнула.

– Вот, значит, как тут все устроено…

– А в вашем мире разве по-другому?

Сентябрь призадумалась. Она думала о том, что детям, которые притворялись паиньками, взрослые всегда верили на слово, хотя, когда взрослых поблизости не было, эти дети дергали ее за косы и обидно дразнились. Она думала о том, что ее папа вел себя как солдат – строго, просто, дисциплинированно, – и его сразу призвали в армию. Она думала о том, что мама всегда притворялась сильной и счастливой, даже если ей было грустно, поэтому никто не предлагал ей помочь: например, сделать запеканку, присмотреть за дочерью после школы или просто зайти на чай и сыграть в карты. Она думала о том, что вела себя как те дети из сказок про Волшебную Страну, которые вечно были всем недовольны и ныли, – и Зеленый Ветер за ней прилетел.

– Пожалуй, что и в моем так же. Хотя, если подумать, это не слишком бросается в глаза.

– Для этого гномы и придумали свой бальзам, – подмигнул Виверн.

– Ну, хорошо, будем действовать по этому плану, – сказала Сентябрь. – Туфельку-то искать и вправду надо.

Она припасла парочку плодов на обед. Зеленый пиджак так внимательно следил за своей фигурой, что даже полные хурмы карманы нисколько не оттопыривались. От-А-до-Л распластался по земле, чтобы девочке удобнее было взобраться на бронзовый замо́к, где она и устроилась по-хозяйски, ухватившись за жесткую полоску красной шерсти, росшей на длинной шее Вивернария. Из-за пояса пиджака она вытащила скипетр и простерла его вперед, словно меч. По обеим сторонам от них возвышались голубые горы, сверкающие, как ограненные глыбы сапфира.

– Вперед, мой верный конь! – прокричала она.

В результате ничего особенного не произошло, разве что пара птиц откликнулась одобрительными трелями.

Выйдя из двери банного домика, Сентябрь и Вивернарий оказались на влажном, поросшем густой зеленью берегу реки Барлибрум. По крайней мере Сентябрь решила, что так реветь и плескаться может только Барлибрум. Что-то непонятное, но очень пестрое плыло посреди реки. Вода в этом месте пенилась и расходилась кругами. Сентябрь вприпрыжку побежала поглазеть. Вокруг них толкался, смеялся и кричал народ, нагруженный всевозможной поклажей, от окованных медью дорожных сундуков до скромных узелков, свернутых из зеленых носовых платков и привязанных к суковатым веткам боярышника. Сентябрь старалась не выделяться из толпы, держаться с достоинством и не встречаться ни с кем глазами. Черная речная грязь набивалась между пальцев ее босой ступни.

Все кругом отчаянно пихались, чтобы раньше других попасть на длинный шаткий пирс. Кентавры, сатиры, домовые, гоблины с болотными огнями, птицы с женскими ногами, женщины с птичьими лапами, тролли со сверкающими эполетами, гномы в бархатных брюках и жилетах, пугала, на ходу играющие на скрипках, мыши ростом выше Сентябрь и немалое количество с виду просто людей – дамы, господа, дети. Сентябрь приметила маленькую девочку в аккуратном платьице цвета лесных орехов, с вплетенными в светлые волосы красными цветочками. Она приплясывала вокруг матери, держась за юбку. В какой-то момент, подпрыгнув, девочка встретилась с Сентябрь глазами. Она лукаво подмигнула, передернула плечами – и вдруг на ее месте возник черный шакаленок с золотой полосой на спине. Заметим, что шакалы вовсе не так злобны, как внушают детям некоторые безответственные сказочники. Они довольно милы и пушисты, а уши у них большие и чуткие. Именно таким чудесным созданием и обернулась девочка. Только узкие голубые глаза остались прежними. Уши торчком подергивались, и она продолжала скакать вокруг матери, покусывая ее и повизгивая.

– Ты знала, – радостно спросил Виверн, вдыхая свежий речной воздух огромными ноздрями, – что Барлибрум когда-то была чайной рекой? Из одного ее притока вливалось подводное течение из чайных листьев. Река была цвета виски, представляешь, и в ней плавали лимонные кожурки с кусочками сахара, совсем как листья кувшинок.

– Что-то не похоже на чай – по крайней мере я никогда не пробовала чая цвета индиго.

– Видишь ли, Маркиза решила, что чайная река – это глупо. «Все знают, как должна выглядеть река», – сказала она. Она заставила глаштинов перегородить приток плотиной, сетями выловить из реки все чайные листья и съесть все лимонные шкурки вместе с сахаром. Они плакали, выполняя ее приказ. Но зато сейчас, как видишь, вода нормального синего цвета. – Виверн нахмурился. – Так, наверное, правильно, – вздохнул он.

Девочка-шакал гонялась за своим хвостом.

– Что это за девочка, Аэл?

– Которая? А, эта… Думаю, просто оборотень. Начинается на О, это не ко мне, ты же знаешь.

Наконец вся процессия веером расположилась перед большим сучковатым пирсом из коряг и длинных желтых виноградных лоз. К пирсу была пришвартована баржа, похожая на большой многоярусный торт. На планшире и в проходах болтались зеленые бумажные фонари, старинная резьба на деревянных бортах стерлась от времени. По верху были расставлены статуи старых паромщиков, опиравшихся на гигантские шесты. На верхушках шестов красовались ленты и гирлянды из лилий. Все это выглядело весело и празднично, но паромщики казались изможденными, злыми и мрачными.

– Паром Барлибрум! – проворчал Вивернарий. – Разумеется, раньше он никому не был нужен: любое туловище с крыльями могло в мгновение ока перелететь в Пандемониум. Но паром – это, конечно, прогресс, к которому должны стремиться все добропорядочные существа.

Сентябрь озиралась с открытым ртом все время, пока они медленно продвигались к трапу. Она потянула Аэла за кончик крыла:

– Гляди, вот и паромщик!

Паромщик выглядел старым и сутулым, седые волосы были небрежно скручены в несколько хвостиков вокруг козлиных рогов, покрытых ракушками. Глаза его слезились, стекла очков были толще, чем дно пивной кружки, а в каждом ухе торчали по три золотые серьги. На нем был теплый бушлат с латунными пуговицами и штаны из парусины. Из спинки бушлата, сшитого на заказ, торчали два крыла. Обрамленные золотом, прозрачные крылья переливались в лучах солнца фиолетовыми гранями. Тонкая, но достаточно крепкая стальная цепь плотно прижимала крылья к спине паромщика, не давая им раскрыться.

– Оплачиваем проезд! – прорычал паромщик, когда подошла очередь Сентябрь и Виверна.

Вивернарий с чувством прокашлялся для ответа, но Сентябрь опередила его.

– О! – оживилась она. – У меня как раз есть чем расплатиться!

Она вытащила скипетр из звеньев цепи Виверна. «Я знала, – ликовала она, – что такая вещь может пригодиться!» Сентябрь была очень довольна, что оказалась такой предусмотрительной. С помощью острого когтя Виверна она отколола два рубина с верхушки скипетра и гордо протянула их паромщику.

– Больно здоровый он у тебя, – фыркнул паромщик, – двойная плата за перевес багажа.

– Я не багаж, – возмутился Вивернарий.

– Ничего не знаю. Она ж на тебе возит эту блестящую штуку. Значит, багаж. И еще ты сам вон какой здоровенный. Короче, двойная плата.

– Ну хорошо! – согласилась Сентябрь и отколола третий мерцающий красным рубин от скипетра. Теперь три камня сверкали у нее на ладони, как капли крови.

– Легко пришло, легко ушло. Без тебя я все равно не поеду.

– Залазьте, – прохрипел паромщик, шевеля мохнатыми, как гусеницы, бровями, и сгреб камни с ладони.

В один гигантский прыжок Виверн оказался на самой верхней палубе большого парома. Сентябрь шла к нему по трапу, а затем по винтовой лестнице с гордо поднятой головой. Возможно, все дело было в ванне Алкали, но Сентябрь чувствовала себя дерзкой и неустрашимой, и к тому же она сама заплатила за проезд, совсем как взрослая. Такая самоуверенность неизбежно ведет к ужасным последствиям, но Сентябрь не могла этого знать, тем более когда солнце светит так ярко, а река такая синяя. Давайте позволим ей насладиться этими новыми, необычными удовольствиями.

Что? Нет?

Ну и ладно, но я же пытаюсь быть великодушным рассказчиком и забочусь о моей девочке, насколько хватает сил. Не моя вина, что читателям всегда нужны приключения, и хотя бедствия встречаются и без приключений, приключений без бедствий, простите, не бывает.

На верхней палубе расставили голубые и золотистые шезлонги, на которых развалились, купаясь в лучах солнца, изнеженные синие женщины и большие бледные тролли. От-А-до-Л весело фыркал под скрип и треск парома, отчаливающего от пирса.

– Разве это не прекрасно, – вздохнул он, – что мы уже совсем рядом с Городом? С великим Городом, где каждый надеется прославиться!

Сентябрь не ответила. Она помрачнела, вспомнив, сколько раз она слышала от старших девочек в школьном туалете, что когда-нибудь они уедут в Лос-Анджелес, станут богатыми и красивыми, будут сниматься в кино и все выйдут замуж за киноактеров. А некоторые говорили, что потом бросят Калифорнию и поедут в Нью-Йорк, где тоже станут богатыми и красивыми, но не кинозвездами, а танцовщицами или моделями и выйдут замуж за знаменитых писателей. Сентябрь всегда сомневалась. Она не мечтала о больших городах. Они казались огромными и ужасными, к тому же в них было слишком много неженатых мужчин. Она надеялась, что Пандемониум совсем другой и что в Волшебной Стране не будет старших девочек, желающих стать звездами.

– Гляди в оба, малявка, – пробурчал паромщик, который поднялся наверх, чтобы занять свое место у шеста. Он даже не взял его в руки, хотя паром уже плавно скользил по воде, а просто прислонился к нему и хмуро смотрел на город вдали. – Мелкота, что любит помечтать, частенько падает за борт, оно тебе надо?

– Я умею плавать, – негромко возразила Сентябрь, вспоминая свое путешествие в океане.

– Может, и умеешь. Но только Барлибрум патрулируют глаштины, а они все равно плавают лучше.

Сентябрь хотела спросить, кто такие глаштины, но с губ сорвался другой вопрос:

– Вы – эльф, сэр?

Паромщик смерил ее испепеляющим взглядом.

– Ну, то есть, я подумала, что вы из них, но лучше спросить, правда? Я бы не хотела, чтобы меня принимали не за того, кто я есть! Но я не об этом, а вот о чем: если вы эльф, не могли бы вы объяснить мне, кто же такие эльфы и какое место занимают в иерархии существ Волшебной Страны? И почему я пока встретила только вас одного? – Сентябрь было приятно, что она ввернула такое словечко, как «иерархия», которое ей попалось в диктанте из трудных слов, и, кстати, это было не так уж и давно.

– Говоря по-научному, мы, эльфы, не больно-то отличаемся от вас, людей. Вы произошли от обезьяны. А мы произошли… об этом не принято говорить в приличном обществе, хотя в приличном обществе людей и не встретишь. Эльфы берут свое начало от лягушек. Ничего себе лягушечки, да? Конечно, быть лягушками не шибко весело, потому мы прошлись по кругу и стащили у каждого самое лучшее: у стрекоз крылья, у людей лица, у птиц сердца, у козлов и прочих антилоп – рога, у ифритов души, у коров хвосты – вот так вот мы и эволюционировали, за миллионы миллионов минут, в точности как вы.

– Я… мне кажется, эволюция не совсем так действует, – робко возразила Сентябрь.

– Да? А тебя случаем не Чарли Дарвин зовут?

– Нет, я просто…

– Выживает тот, кто быстрее успеет украсть необходимое, девочка!

– Я хочу сказать, что люди эволюционировали не так…

– А это уж ваша забота. На моей стороне факты, а на твоей одна дурацкая болтовня. Пусть каждый эволюционирует, как ему угодно, вот и весь мой сказ. А что до того, что нас мало, так твоих тут совсем нет, и нечего тебе совать нос в наши семейные дела.

Паромщик выудил из кармана трубку, сделанную из сердцевины кукурузного початка, и щелкнул пальцами. Из трубки пошел дымок, и запахло совсем как на кукурузном поле после дождя.

– А ежели желаешь эволюционировать, мой тебе совет: беги и спрячься в трюме.

– Что? Почему?

– Этого мне говорить нельзя. Все дело в том, что ты не знаешь, когда собирают десятину. – Паромщик внезапно подмигнул с веселой хитрецой, какой Сентябрь совсем не ожидала от эльфа. – Гляди-ка ты, – ухмыльнулся он. – Вот я и проговорился.

Сентябрь и впрямь захотелось убежать и спрятаться, но она не могла оставить своего алого чешуйчатокрылого друга. К тому же, несмотря на то что с иерархией получилось так удачно, про десятину она ничего не поняла. Так Сентябрь и стояла с открытым ртом, когда паром, вздымая брызги, вдруг замер посреди ревущей реки.

– Говорил же я тебе, но у тебя в одно ухо влетает, в другое вылетает, – вздохнул паромщик и оставил свой шест, чтобы поприветствовать шестерых высоких мужчин, которые по-пиратски карабкались по канатам и запрыгивали на палубу.

Все они были одеты лишь в серебряные перчатки с крагами и ножные латы, и у каждого вместо человеческой головы красовалась черная лошадиная.

Главарь с большим кольцом в носу, как у быка, произнес глубоким, раскатистым голосом:

– Чарли Хрустикраб, глаштины пришли требовать свою десятину по Закону и Праву Рыночной торговли!

– Да слышу, старая ты кляча, – проворчал паромщик, – небось не глухой. Получил еще утром повестку и все прочее. Не надо уж так официально.

Волшебный народ собрался на верхней палубе, дрожа и прижимаясь друг к другу в молчаливом ужасе. Все уставились себе под ноги, лишь бы не смотреть в глаза людям с лошадиными головами. Сентябрь разглядела в толпе Аэла, который качал огромной головой и тщетно пытался притвориться совсем невидимым.

– Детей вперед! – заревел один из пришельцев.

Грубые руки схватили Сентябрь, потащили и выстроили вместе с десятками других малышей прямо перед глаштинами, чьи глаза сверкали голубым и зеленым огнем. Сентябрь тоже опустила глаза и увидела рядом дрожащую малышку-оборотня. От страха на ее голове то появлялись, то исчезали шакальи уши. Сентябрь взяла девочку за руку и легонько стиснула.

– Не меня, – шептала девочка, – пожалуйста, только не меня.

Глаштины ходили вдоль строя, заглядывая каждому ребенку в глаза. Предводитель внимательно посмотрел на Сентябрь и даже приподнял ее подбородок, чтобы проверить зубы, но все же отправился дальше. Мужчины с лошадиными головами посовещались.

– Эта! – воскликнул предводитель, и вздох облегчения пронесся по толпе. У Сентябрь перехватило дыхание: она была уверена, что он показывал прямо на нее.

Но он показывал не на нее.

Малышка-оборотень завизжала в безудержном животном страхе. Она обернулась шакалом и, карабкаясь по ногам и спине Сентябрь, забралась к ней на плечи и ухватилась хвостом за шею.

– Нет, нет! – плакала она, крепко прижимаясь к Сентябрь.

– Что происходит? – едва не задохнулась Сентябрь, сгибаясь под тяжестью девочки-шакала.

– Она – десятина, и ничего с этим не поделаешь, – сказал паромщик Чарли Хрустикраб. – Пора бы уже повзрослеть и вести себя достойно. Паром проходит через территорию глаштинов. Они имеют право взимать плату. Никто не знает, в какой день они придут и кого выберут, но вам же всем надо в город, верно?

– Нет! Не я! Не забирайте меня! Мамочка, пожалуйста! Где моя мама?

Сентябрь увидела ее маму: черный шакал с золотыми ушами лежал на боку около одного из шезлонгов, в ужасе закрыв морду лапами.

– Это страшнее всего на свете! – Малышка прильнула к Сентябрь.

– Это эволюция, крошка. Прими как данность.

– Что они с ней сделают?

– Не твое дело, – огрызнулся предводитель глаштинов.

– Они меня съедят, – взвыл шакаленок. – Утопят! Запрягут и заставят таскать паром через реку туда-сюда!

– А что, хорошая идея, – оскалился еще один глаштин. Сентябрь только сейчас заметила, что все они сжимали в кулаках вожжи и отвратительные удила.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – всхлипывала малышка, с бешеной скоростью оборачиваясь то шакалом, то девочкой, то снова шакалом, только белки глаз сверкали. Сентябрь подняла руки, чтобы приласкать ее и успокоить, вытащила когти из своих волос и убрала хвост с шеи. Теперь она качала щенка шакала на руках, хотя и неуклюже, потому что щенок был совсем не маленьким. С каждым всхлипом мордочка превращалась в личико и обратно.

– Неужели вы не можете взять что-то другое? – в отчаянии спросила Сентябрь. – Неужели это обязательно должен быть ребенок?

– Это должна быть кровь, – тихо ответил глаштин. – Ты предлагаешь себя вместо нее? Это допускается.

К чести Сентябрь, она на секунду призадумалась над этим вариантом. Плавать она умела и вряд ли утонула бы, к тому же они, между прочим, и не говорили, что собираются кого-то есть. Будучи лишь Немножко Бессердечной, она не могла укачивать дрожащее дитя и при этом не желать избавить его от ужасной участи быть выброшенным за борт. Однако она не желала оказаться десятиной и не хотела умирать, вот нисколечко не хотела, даже возможности такой не рассматривала.

– Нет, – прошептала она, – я не могу. Может, что-нибудь другое? У меня есть рубины…

– Мертвые камни, – фыркнул полуконь-получеловек.

– У меня есть пиджак и туфля.

Все уставились на нее.

– Ну нет у меня больше ничего! Но я не могу вам позволить забрать ее, она всего лишь ребенок, бедняжка! Разве можно так пугать детей?

Глаштин сверлил ее взглядом. Голубой огонь пульсировал в его глазах.

– У тебя есть голос, – сказал он медленно, – и тень. Выбери что-нибудь одно, и я возьму это вместо перевертыша.

Вы можете подумать, что выбор очевиден, но в душу Сентябрь закралось подозрение. Не бывает в Волшебной Стране таких простых сделок. И все же – голос терять нельзя ни в коем случае! Как она будет разговаривать с Аэлом? Как она будет петь? Как объяснит маме, куда она уезжала? Так или иначе, нельзя позволить девочке, которая до сих пор крепко обнимала ее за шею, исчезнуть в глубине реки. Даже если они ее не утопят и не съедят, малышка не хотела идти с ними, и Сентябрь все это совсем не нравилось.

– Берите тень, – сказала она. – Берите. Хотя у нее и нет крови, как известно.

Она опустила оборотня на землю, и малышка бросилась к маме, превратившись на полпути в щенка. Шакал и шакаленок скулили и облизывали друг друга. Глаштин протянул руку в сторону Чарли Хрустикраба. Эльф отстегнул от пояса уродливый ржавый нож с зазубренным лезвием и передал глаштину.

«Сейчас будет больно», – успела подумать Сентябрь, прежде чем глаштин схватил ее, развернул и начал водить ножом вверх-вниз вдоль позвоночника. Ей стало холодно и дурно. Нож издавал звуки, похожие на треск рвущегося шелка или на хруст костей. Она подумала, что потеряет сознание, настолько ужасной была боль, расползающаяся по спине. Но плакать она не собиралась. Наконец раздался тошнотворный треск, и глаштин отошел с куском чего-то в руке. Единственная капля крови упала с ножа на потертые доски палубы.

Глаштин положил этот кусочек чего-то перед собой. Тот растекся темным пятном, слегка поблескивая, и поднялся в виде девочки ростом с Сентябрь, с ее глазами и волосами, только состоящей из черного дыма и тени. Медленно тень-Сентябрь улыбнулась и сделала пируэт на одной ноге. Улыбка была отнюдь не милая и не добрая. Тень протянула руку глаштину, а тот – ей, тоже улыбаясь.

– Мы забираем ее под воду и будем ее любить и ставить во главе всех наших парадов, – сказал он. – Ибо она получена в дар, а не отнята, а это единственная настоящая собственность.

Тень сделала реверанс. Сентябрь этот реверанс показался зловещим, если так можно сказать о реверансе. Она уже не была уверена, что поступила правильно. Конечно, она будет скучать по тени, и, конечно, глаштин задумал недоброе. Но было уже поздно: глаштины все одновременно прыгнули за борт, при этом тень устроилась на плече у предводителя. Толпа сказочных существ в изумлении смотрела на Сентябрь. Никто не решился заговорить с ней. От-А-до-Л наконец пересек палубу, чтобы обнять подругу. Его запах был таким знакомым, а кожа такой теплой, что Сентябрь тоже обняла его за колено.

– Чарли, – тихо спросила она паромщика, – я правильно поступила?

Паромщик покачал седой головой:

– Правильно или нет, что сделано, то сделано.

Сентябрь посмотрела на мерцающий вдали город, весь из сияющих башен. Затем взглянула на воды Барлибрум.

Шесть лошадиных голов скользили в воде к носу парома, закусив удила. По их спинам скакала и танцевала девочка-тень, чей призрачный смех был едва слышен из-за плеска волн.

Ключик помнил, как принадлежал зеленому пиджаку. Он помнил, как хотел нравиться. Как был еще совсем маленьким, едва вылупился из лацкана и в первый раз почувствовал дуновение ветра всеми гранями своих драгоценных камней. С горечью он вспоминал, как его вырвали из материнского лона зеленого пиджака, вспомнил и вкус крови юной особы, уколовшей себя иголкой его застежки. По ночам он содрогался от этих воспоминаний.

Ключик знал, что существует какая-то связь между ним и Сентябрь, что весь смысл его существования в том, чтобы быть с ней, близко к ее коже. Ключик был создан для того, чтобы девочка улыбалась. Он не мог расхотеть ее радовать, как мы не можем перестать ходить на двух ногах или как не можем начать дышать печенью вместо легких. Что если Сентябрь нуждается в нем? Что если мир вокруг нее стал темным и пугающим, а ключика нет рядом, чтобы утешить? Ключик знал, что должен лететь быстрее.

Беда только, что и девочка сама мчалась вперед так стремительно, будто не знала, что ключик изо всех сил старается за ней поспеть.

– Ну, давай, – сказал Вивернарий, подталкивая девочку в оранжевом платье своим большим красным носом. – Спрашивай!

Сентябрь нерешительно прищурилась, глядя на бесстрастное бронзовое лицо.

На самом деле это было не просто бронзовое лицо – оно венчало столб из переплетенных бронзовых рук, которые словно замерли в тот миг, когда умоляли, молились, заклинали, витийствовали, свидетельствовали, призывали. Сплетение рук венчала чаша цветка, сложенного пятью ладонями с пальцами-лепестками. В чаше покоилось отполированное лицо с толстыми щеками, вытянутыми в трубочку губами, плотно зажмуренными глазами и огромными, больше самой головы, ушами. За этим сооружением вырастал огромный суетливый город, огражденный стеной. Из-за стены доносился невнятный, свойственный всякой суете городской шум. Стена не выглядела особенно прочной – она была собрана из разномастных пестрых лоскутков парчи, плотного шелка, сатина и сукна, и все это сшито толстыми, со ствол дерева, узловатыми канатами цвета патиссонов. Ворота, к которым приблизились путники, были из козлиной кожи. Привратник, как назвал его Аэл, выпятил бронзовые губы, точно для поцелуя. Ухоженные лужайки, пересеченные аккуратными тропинками, спускались к самому берегу Барлибрум. С лужаек приветливо кивали степенные фиалки. Солнечные часы медленно обводили тенью куст желтых пеонов. Не это вы ожидали увидеть в городе с загадочным названием Пандемониум, правда же? Купальни для птиц и скамейки с посвящениями? Это больше походит на Хэнском-парк в Омахе, чем на окраину Волшебного Города.

Привратник все еще тянул к ним бронзовые губы. На его непомерное ухо присел воробей и тут же полетел дальше, будто бронза обожгла ему лапки. Аэл настаивал, что вход в город именно здесь.

– Что спросить? – Сентябрь переминалась с ноги на ногу.

– Ты куда пойти-то хочешь? – Аэл зевнул, для разминки скручивая и раскручивая шею.

– Наверно, туда, где живет Маркиза.

– Тогда тебе в Бриарий.

– Но вообще-то… воры же выходят на работу по ночам, а мне надо действовать на воровской манер, раз уж я решила что-то украсть. Значит, придется ждать наступления ночи, чтобы легче было скрываться в темноте.

– О Сентябрь, Королева Воров, так ты никогда не попадешь в Пандемониум. У тебя должна быть Цель. У тебя должно быть Дело. Копуши, Бездельники и прочая Бестолочь могут прекрасно прижиться в других городах, но на Пандемониум у таких аллергия, и у Пандемониума на них тоже. Если у тебя нет здесь Дела, ты должна хотя бы притвориться, что есть, и сохранять озабоченный вид – а не хочешь, так научись питаться фиалками и беседовать с солнечными часами.

– Можно пойти в Городское Книгохранилище, повидать твоего… дедушку. – Сентябрь все еще сомневалась в теории Аэла насчет его происхождения.

От-А-до-Л залился румянцем, что в его случае означало приобрести оранжевый оттенок морды.

– Я… я не готов! – внезапно спасовал он. – Я давно не освежал своих познаний! Рога мои не начищены, рекомендательные письма не выправлены и все такое. Завтра, мы пойдем туда завтра… или через неделю.

– Аэл, не беспокойся! – Сентябрь вздохнула. – Ты и так прекрасно выглядишь. И к тому же ты самый умный зверь из всех, кого я встречала.

– И сколько же зверей ты встречала?

– Ну, во-первых, тебя… а еще Леопарду и звервольфа. Мне всего двенадцать! По-моему, целых три зверя – совсем неплохо для этого возраста.

– Я бы не назвал эту выборку представительной. Но это не имеет значения. Сегодня мы тут по твоим делам, а не по моим. Я не готов! Не готов – и все! – Умоляющие глаза От-А-до-Л заблестели ярко-бирюзовыми слезами.

– Не надо, Аэл, не плачь! Все хорошо. – Сентябрь погладила его по кожистому колену. Она повернулась к Привратнику, набрала побольше воздуху и заговорила как можно громче и строже:

– Послушайте, мистер Бронзовые Уши! Я хочу найти такое место, где есть прохладная тень, недалеко от Бриария, но не слишком близко, где можно отдохнуть и подурачиться, а еще и посмотреть что-нибудь в Пандемониуме, пока солнце не село.

– И лимонный сорбет, – прошептал Аэл.

– И чтобы там подавали лимонный сорбет, – твердо завершила свою речь Сентябрь.

Привратник испустил протяжный тонкий свист. Щеки его опали, как спущенные воздушные шарики, а уши задрожали. Все руки пришли в движение, сжимая и разжимая кулаки.

– Документы! – сказал Привратник еле слышным механическим голосом. Литые бронзовые шары глаз бдительно поблескивали.

Сентябрь выудила из внутреннего кармана пиджака зеленую книжечку, полученную от Бетси Базилик. Пиджак был очень горд, что сумел сохранить ее. Сентябрь подняла книжечку повыше, чтобы бронзовый херувим мог ее рассмотреть. Тот высокомерно хмыкнул.

– Похищенка, значит? Давненько вас тут не бывало. – Привратник с подозрением посмотрел на От-А-до-Л, который царапал траву огромным когтем.

– Это мой… спутник. Мой виверн, – поспешно сказала Сентябрь. Она надеялась, Аэл не слишком обидится, что его назвали чьим-то.

– А Миссия ему назначена?

Вивернарий выпрямился в полный, весьма немалый рост.

– Подлинное служение, – тихо произнес он, – может быть только добровольным. Вы наверняка сами это знаете. Вы наверняка сами выбрали себе это занятие: стоять здесь и хмуро допрашивать тех, кто пытается проникнуть в город. Раньше-то наверняка занимались чем-то еще. Перчатками торговали или детишек пугали на ярмарках, а выбрали вот это.

Привратник прищурился.

– Солдатом я был, солдатом! – проворчал он.

Огромные ворота, покрытые козлиной шерстью, начали раздвигаться, как театральный занавес. Четыре руки в основании постамента Привратника начали работать с такой скоростью, что Сентябрь не успевала уследить за движениями пальцев. Постепенно из постамента стали выползать кусочки ярко-красной материи, которые начали срастаться в общую ткань. Бронзовый большой палец сновал туда-обратно, как ткацкий челнок. Волна сверкающего шелка текла из постамента девочке под ноги, которые теперь не отбрасывали тени. Перед воротами волна помедлила, как бы приглашая путников присоединиться.

Сентябрь сделала шаг вперед. Ручки снова пришли в неистовое движение, и алая тропинка, извиваясь, потекла дальше, в Пандемониум.

– Не беспокойся, – шепнул ей Аэл, когда они проходили в ворота, – я знаю, ты совсем не имела в виду, что я твой. – Огромный зверь вильнул хвостом. – Но я могу быть твоим. А ты моей. И до чего же весело мы с тобой будем играть!

Где-то в этих зарослях скрывалось здание.

Даже дворец. Сентябрь разглядела башни, ворота с подъемной решеткой и ров с плавающими в нем золотыми цветами. Золотыми не в том трогательном смысле, в каком у нас называют золотыми лютики или локоны некоторых девочек: эти цветы были на самом деле золотыми – отполированными, сияющими, тяжелыми. При этом они оставались живыми; легкий ветерок морщил лепестки, которые лениво перемещались по течению воды, кружась и соприкасаясь. Все прочее же было опутано колючими плетями ежевики – толще, чем Сентябрь в обхвате, и с ужасно острыми и опасными на вид шипами. Ветви сплетались, ползли по стенам то вверх, то вниз, завязывались в узлы. Там и сям попадались гроздья бледно-золотых ягод с такой тонкой шкуркой, что Сентябрь видела, как внутри плещется сок. Однако ни она, ни Вивернарий не могли разглядеть ни кусочка каменной кладки. Казалось, что Бриарий просто вырос таким и иным никогда не бывал.

На воротах стражи не было, если это вообще можно было назвать воротами. Через арку, образованную колючками, яростно пробивались крупные цветы, напоминавшие формой дверной проем. Сердцевины цветов были усыпаны блестящей золотистой пыльцой. Сентябрь протянула руку, чтобы потрогать цветок, и Аэл разинул рот в беззвучном крике. Но ничего страшного не случилось – цветок просто осыпал ее руку пыльцой и облепил пальцы лепестками, обнюхивая и посасывая их шелковистой сердцевиной. Удовлетворенный, цветок снова съежился и отстранился, впуская Сентябрь в холл, погруженный в полумрак с пятнами солнечного света.

Цветок вновь надвинулся, удерживая Вивернария снаружи. Аэл взревел, а рев виверна мучителен для слуха. Он ударил по цветку, но тот оставался твердым и негнущимся, словно сделан из бронзы. Колючки на стенах слегка затрепетали, будто закатились молчаливым смехом.

Сентябрь прошла через большой холл, стараясь неслышно ступать по прекрасно отполированному полу. Огромная двойная лестница в форме сердца поднимались к сплошному ряду окон. У подножия лестницы располагалась стойка для обуви и зонтиков. Странный свет струился сквозь плети колючек, падающих на заключенный в великолепную раму портрет высокой прекрасной женщины с длинными золотистыми волосами, собранными сзади бархатным бантом. Одна рука женщины на портрете покоилась на голове леопарда, в другой она держала простой охотничий лук. Голову венчала корона из слоновой кости, а улыбка была такой широкой и сердечной, что Сентябрь почувствовала: она могла бы полюбить эту прекрасную даму и любить ее всю жизнь, даже если бы та ни разу не взглянула на такое несчастное и ничтожное существо, как Сентябрь. Даже на картине от нее исходило сияние. «Вот так должны выглядеть взрослые, – думала Сентябрь, – а не как в моем мире, где все они угрюмые, чумазые, недовольные скучной работой и всей остальной жизнью. А вот эта дама! Как там пишут в книжках? В самом расцвете своей красоты…»

– Ты что, весь путь сюда проделала в одной туфельке? – изумился приятный голос.

Сентябрь резко обернулась. В центре сердцевидной лестницы сидела, опустив подбородок на руки, маленькая девочка. Ее волосы пурпурно-вишневого цвета спускались на плечи старомодными завитками в форме колбасок. На голове красовалась все та же великолепная и ужасная шляпа, похожая на перекошенный торт. Теперь было видно, что шляпа действительно черная, о чем нельзя было судить наверняка, когда девочка пожимала лапу медведю на киноэкране. Перья на шляпе сияли синим, зеленым, красным и кремовым. Драгоценные камни посверкивали темно-фиолето-вым. Рядом с девочкой лениво урчала огромная пантера, следя за Сентябрь одним зеленым глазом.

– Это, должно быть, ужасно больно, – восхитилась Маркиза. – Какая ты отважная!

Она запустила пальцы глубоко в шерсть пантеры и достала пару изысканных черных туфелек – совсем как у Сентябрь, если бы туфельки Сентябрь повзрослели, покружились по балам и театральным премьерам и нашли себе там сногсшибательную пару. Туфли были на каблучке, а на носках красовались лилии из черного хрусталя с черными бантиками, усеянные гранатами и крошечными черными жемчужинами. Она протянула туфельки Сентябрь, чья босая ступня и правда мучительно болела от холода и мозолей. Сентябрь хотела взять их, еще как хотела, но принимать подарки от злобных Королев, даже если они называют себя Маркизами и выглядят как милые детки, которые никому не способны причинить зла, – это опасно, решила Сентябрь.

Она помотала головой, очень печально. Туфельки были так прекрасны!

– Я всего лишь хочу тебе помочь, дитя, – сказала маленькая девочка. Она аккуратно поставила туфли на сверкающий пол и снова запустила руку в шерсть на спине своей огромной кошки. На этот раз она вытащила серебряное блюдо, на котором была груда влажных красных вишен, кусок фруктового пирога с хрустящей карамельной корочкой, сочные ягоды малины и клубники, ломтики черного матового шоколада и высокий кубок с горячим сидром, над которым вился пар.

– Представляю, как ты голодна. Такой долгий путь!

Сентябрь сглотнула слюну. Горло ее пересохло, в желудке урчало. Но ведь это же определенно Волшебная Еда. Та самая, коварная, которую только раз попробуй и уже никогда не вернешься назад! Вместо того чтобы принять угощение, она кивнула на портрет и по возможности дружеским голосом спросила:

– Это Королева Мальва?

Маркиза взглянула на прекрасную картину и нахмурилась. Локоны ее задрожали и изменили цвет на темно-синий, цвет морских глубин. Она вздохнула и щелкнула пальцами. Блюдо с богатым угощением исчезло.

– Казалось бы, новая власть имеет право поменять отделку, но старую магию не перешибешь, хоть зубами ее рви. Я и рву зубами, а портрету хоть бы что. Хотя в жизни она была совсем не так прекрасна. Художник явно хотел подольститься. – Маркиза оторвала взгляд от прекрасных глаз Королевы Мальвы и снова уставилась на Сентябрь. – Тем не менее она мертва, поверь мне. Мертва, как осень и прошлогодний яблочный джем. Но ты же проделала такой путь не для того, чтобы перемывать древние кости. Как тебе понравилась Волшебная Страна, Сентябрь?

– Откуда ты знаешь мое имя?

– Из твоих документов, конечно. Ты же визу получала. Для чего все это, как ты думаешь, если не для того, чтобы я знала обо всем на свете?

Сентябрь ничего не ответила.

– Я надеюсь, что все были вежливы и гостеприимны, как только могли. Для меня очень важно, Сентябрь, чтобы с тобой обращались хорошо.

– О да! Все были ужасно добры и старались помочь… не считая глаштинов, пожалуй. Я слыхала, что эльфы и прочий волшебный народ – вредные и жестокие обманщики, но оказалось, что они совсем не такие.

– Да неужели? – изумилась Маркиза. Она продолжала ласкать пантеру маленькими ручками, унизанными драгоценными перстнями. – Напротив, Сентябрь, они именно такие. Хуже народа не бывает. Они ведут себя прилично только потому, что я им так велела. Потому что я их наказываю, если они ослушаются. Потому что я их включаю в Зеленый Список, если они осмелятся хамить. До меня Волшебная Страна была очень опасным местом. Здесь было полно домовых, которые снимали сливки с молока, великанов, которым не попадайся под ноги – растопчут, троллей с их гнусными загадками. Я все это изменила, Сентябрь. Ты хотя бы представляешь, как трудно было учредить бюрократию в стране, которая даже не знает, что такое бухгалтерия? Добиться их покорности, если для этого приходится сковывать им крылья? Но я добилась этого! Все исправила, все устроила как положено! Для тебя и других детей, чтобы вы ничего не опасались и наслаждались приключениями, чтобы никто вас не беспокоил и не пытался украсть ваши души. Я надеюсь, ты не вообразила, что очаровала их всех своей неповторимой индивидуальностью, дитя мое?

– Почему ты все время называешь меня «дитя»? Ты же не старше меня.

– Ох, Сентябрь… Тебе придется быть чуток подогадливей, если хочешь ладить со здешними. Впрочем, чего ожидать от гостей со Среднего Запада. У них ничему хорошему не научишься. – Маркиза замолчала. Кончики ее волос стали серебряными и блестящими. – Тебе нравится мой Пантер? Его зовут Яго. Я его очень люблю, а он любит меня. У меня когда-то была Леопарда, но она сбежала. Не смогла приноровиться к новым временам. – Маркиза кивнула в сторону портрета Королевы Мальвы, чья рука покоилась на спине Леопарды. – Это так прискорбно, не правда ли? Я чрезвычайно высоко ценю умение приспосабливаться.

Пантер Яго рыкнул при упоминании своей предшественницы.

«Неужели она имеет в виду мою Леопарду, – размышляла Сентябрь, – Леопарду Легких Бризов?» Ей было неприятно думать, что Маркиза могла летать на ее Леопарде, пусть даже совсем недолго.

– У кошек сложный характер, – вкрадчиво предположила Сентябрь. – Слышала, у вас и львы есть.

– В самую точку! – вскричала Маркиза. Ее волосы стали полностью серебряными и засверкали, как настоящий металл. – Права в обоих случаях. Львы по большей части спят, потому что черпают силу из сновидений. Они заперты в своих покоях и вовсю сопят, развалившись на кружевных подстилках. А ты, я так поняла, собиралась выкрасть у меня Ложку?

Сентябрь прикусила губу. Приключение разворачивалось не совсем так, как ей представлялось. Как тут расстараться для ведьмы Пока, если ее, Сентябрь, разоблачили еще до того, как она попыталась что-то сделать?

– О, не стоит смущаться, милая. Я была бы так себе Маркизой, если бы не умела разглядеть, с какими недостойными намерениями по отношению ко мне и моему имуществу прибывают неугомонные Похищенные дети. От Похищенных всегда одни неприятности. Любой правитель Волшебной Страны должен научиться держать их под особым надзором, а то у них имеется скверная привычка свергать этих правителей, пуская насмарку десятилетия тяжелой работы.

– Но… Мисс Маркиза… Ложка – это же не ваша вещь. Вы ее забрали у ведьмы по имени Пока. Это тоже кража. Так что с моей стороны не так уж это и коварно – попытаться украсть ее обратно. Обратная кража – это и вообще не кража.

Маркиза склонила голову набок и улыбнулась. Улыбалась она почему-то еще страшнее, чем хмурилась. Пантер невозмутимо лизал свои черные лапы.

– Это она тебе так сказала? Что я украла ее Ложку? Какое ужасное недоразумение! Мне следует немедленно пригласить ее на чай, чтобы извиниться. Ты должна оценить это намерение по достоинству, Сентябрь: я-то была в полной уверенности, что все вещи в моем королевстве принадлежат мне, а ведьма Пока пребывает в полной уверенности, что вот-вот вернется Королева Мальва и спасет ее от меня. Видишь, как ужасно все запуталось.

– Там… – Сентябрь прокашлялась. Руки ее дрожали. – Там, откуда я родом, если у человека есть Ложка, никто не может прийти и забрать ее только потому, что он губернатор или кто-то там еще.

– Полагаю, это весьма наивно с твоей стороны, Сентябрь. – Маркиза приложила пальчик к подбородку, будто ее только что посетила потрясающая идея. – Скажи мне, кем работает твой отец?

Сентябрь почувствовала, что краснеет.

– Ну… он был учителем. Но сейчас он солдат.

– Яго! Ты это слышал?! Ты хочешь сказать, что в один прекрасный день пришел губернатор или кто-то там еще и забрал твоего отца, хотя ты была уверена, что он твой и принадлежит только тебе? Нет, это, конечно, совсем другое дело. Какой-то отец не может сравниться с такой ценной вещью, как Ложка. Теперь я вижу, почему ты предпочитаешь свой разумный, логичный мир.

– Но они же никого не убили, когда пришли!

– Нет, Сентябрь, они сперва выжидают, пока маленькие девочки вроде тебя не скроются из виду. Воевать надо втайне от людских глаз, не то люди увидят войну, ужаснутся и сразу перестанут воевать! – Волосы Маркизы постепенно приобрели кровавый оттенок.

Сентябрь изо всех сил сдерживала слезы.

– Почему ты убила братьев тех ведьм? – жалобно выкрикнула она.

– Потому, дитя мое, что они плохо себя вели. Они меня не слушались. Но я не хочу говорить о них и об им подобных, кто уже мертв, а следовательно, бесполезен. Мы говорили о твоих родителях. Как жаль, что дети так невнимательны! – Голос ее внезапно стал очень твердым – не веселым и беззаботным, как беседа за чаем, а проницательным и въедливым. – А мама твоя чем занимается, Сентябрь?

– Она… она делает моторы. – Сентябрь подумала, что в Волшебной Стране не стоит упоминать о самолетах. В голове у нее мелькнуло ужасное видение: эскадрильи бомбардировщиков, принадлежащих Маркизе.

Внезапно Маркиза встала. На ней было короткое платье цвета ежевики с фиолетовыми чулками, кружевное, с накрахмаленными нижними юбками. Она сбежала вниз по лестнице, чтобы посмотреть прямо в глаза Сентябрь – они были в точности одинакового роста. Голубые глаза Маркизы были полны любопытства. Пантер лениво и расслабленно спускался по лестнице вслед за ней.

– А если бы я сказала, что отдам тебе Ложку? Чтобы воровство больше никогда не встревало между нами? Можешь отдать ее ведьме Пока и ее глупой сестрице или же оставить себе и помешивать свой собственный суп – как захочешь. – Маркиза стояла так близко, что могла поцеловать Сентябрь. Она пахла прекрасными увядающими цветами. – Я могу быть очень милой, Сентябрь, – прошептала она. – В конце концов это правильно – вести себя так, как требуешь от своих подданных. Я могу тебе помогать, опекать, дарить чудесные подарки и все такое. Могу быть верным проводником.

Сентябрь чувствовала себя примерно так же, как когда ведьма Пока предлагала ей сделаться ведьмой. Но здесь не было никакого колдовства. Маркиза ведьмой не была. Просто она сильная – и находится очень близко.

– Но не бесплатно, – прошептала Сентябрь. – Бесплатно ничего не бывает.

– Да, бесплатно ничего не бывает. – Маркиза покачивалась взад-вперед, как заклинатель змей. – Но это такая мелочь и до того приятная, что я уверена – ты не упустишь своего шанса. Ты ведь не против хорошенько повеселиться? Пуститься в чудесные приключения? Ты же за этим приехала в Волшебную Страну, не правда ли? За приключениями?

– Да…

– Ну вот! Что толку управлять целой Волшебной Страной, если не можешь осчастливить одного ребенка. Есть такое место, Сентябрь, не здесь, далеко от Пандемониума. Место, где всегда осень, где всегда сидр и тыквенный пирог, где листья всегда оранжевые, а только что срубленное дерево хорошо горит, и там всегда Хэллоуин. Чудесно, правда?

– Да…

– И в этом месте есть одна вещь, которая мне нужна. Она спрятана в стеклянной шкатулке в Чесаном Лесу.

– Но Зеленый Ветер сказал, что в Чесаный Лес ходить запрещено…

– У правительства есть свои маленькие привилегии.

– Он сказал, что там опасно…

– Вздор! Что он может знать? Его даже сюда не пускают. И никогда не пустят, что бы он тебе ни говорил. Чесаный Лес – это просто лес, не опасней любого другого леса. Если там встречаются хищные звери – что ж, они тоже имеют право на жизнь и пропитание. Если там встречаются чары – что ж, раз кто-то их навел, значит, так было надо. Тебе только и нужно, что пойти туда, угоститься леденцами, чудесно провести время со спригганами, попрыгать на кучах листвы и поплясать в лунном свете. Когда же ты соберешься оттуда уходить, наевшись до отвала и чувствуя в волосах первое дыхание зимы, ты должна открыть шкатулку и принести мне то, что в ней найдешь. Даже если это и выглядит нелепым, мелким и бесполезным. Я ведь не так много прошу, правда? В обмен на Ложку, которая предсказывает будущее.

– Что… что в шкатулке?

– Об этом тебе не следует беспокоиться, прелестное дитя. Не надо забивать этим твою хорошенькую головку.

Сентябрь прикусила щеку изнутри. До чего же близко эта Маркиза. Сентябрь старалась думать о Зеленом Ветре, о его приятном зеленом запахе, о том, как облака свистят мимо, когда летишь над Вестерли. Она слегка успокоилась – не то чтобы уж совсем. Так, самую малость.

– Почему бы вам самой это не забрать? Вы же можете отправиться куда угодно…

Маркиза закатила ярко-голубые глаза.

– Если уж так хочешь знать, то шкатулочка эта со странностями. Если пойду я… скажем так, она отдаст мне совсем не то, что отдала бы тебе, невинной, нежной и мягкосердечной девочке.

– Я совсем не такая… я своенравная и несдержанная…

– Да ладно, кто тебе сказал? – Маркиза осторожно погладила Сентябрь по лицу. Рука ее была горяча как огонь. Сентябрь вздрогнула от пылающего прикосновения. – Как невежливо с их стороны. Ты самая послушная девочка, какую я встречала.

– Я не смогу, просто не смогу, пока не узнаю, что в шкатулке. Вас все боятся, а когда кого-то боятся, значит, он жестокий, вот я и думаю, что вы жестокая, мисс Маркиза, только не наказывайте меня за то, что я это говорю! Я думаю, вы знаете, что вы жестокая. Я думаю, вам нравится быть жестокой. Я думаю, что назвать вас жестокой – это все равно что назвать кого-нибудь другого добрым. А я не хочу принимать поручения от жестокого человека.

– Я никогда не буду жестока с тобой, Сентябрь. Ты мне так напоминаешь меня саму.

– Я не знаю, почему вы так говорите, если вы – Маркиза, а я никто, и никто меня не боится, – сказала Сентябрь, и это был отважный поступок. – Я все равно не смогу. – Сентябрь несколько раз моргнула, пытаясь проветрить голову. В кармане она сжимала стеклянный шарик, подарок Зеленого Ветра. – Если только вы не скажете мне правду, – добавила она со всей доступной ей твердостью. – И Ложку отдайте прямо сейчас, а не потом, когда я вернусь.

Маркиза оценивающе посмотрела на Сентябрь. Кроваво-красные волосы медленно светлели, становясь нежно-розовыми, как сахарная вата.

– Какая сильная девочка! В детстве ты, должно быть, доедала весь шпинат и всю брюссельскую капусту и допивала все молоко? Ну, давай подумаем. За чем бы таким благородный правитель мог тебя послать? О, знаю! В стеклянной шкатулке лежит волшебный меч, такой могущественный, что у него даже имени нет. Это не какой-нибудь изнеженный дилетант вроде Эскалибура или Дюрандаля. Дать имя такому мечу было бы дешевой безвкусицей. Сама шкатулка тоже очень старая и упрямая, так что, если бы даже я оказалась в этом лесу и открыла ее, она ни за что не отдала бы мне меч.

– А вы бы с радостью, да? Чтобы и дальше убивать ведьминских братьев?

– Сентябрь, клянусь тебе здесь и сейчас, в присутствии Яго, Королевы Мальвы и твоей единственной туфельки, что я никогда не подниму этот меч ради того, чтобы навредить хотя бы одной живой душе. Когда управляешь таким коварным и бессовестным народцем, порой приходится идти на непопулярные меры. Но я бы не стала пачкать такой меч простым повседневным убийством. У меня куда более грандиозные планы.

Сентябрь очень хотела спросить. Просто изнывала от желания спросить.

– Но тебе я о них не расскажу, малышка. Ты пока не готова о них узнать. Еще проговоришься. Болтать – врагу помогать, и тогда прощай, новый, прекрасный мир. Для тебя Волшебная Страна все еще полна очарования. Ты не поверишь, если я расскажу тебе, как все тут может испортиться. Скажу лишь, что я должна найти причину этой порчи и отсечь ее тем самым мечом, который ты мне принесешь. Ну что, сделаешь? Согласна взять ведьмину Ложку и отправиться во имя мое в Осенние Провинции?

Сентябрь представила, как бедные, несчастные, сердитые ведьмы таращатся в свой котел под шум прибоя. Вспомнила звервольфа и как он был добр с ней. Подумала о своем Вивернарии и его натертых скованных крыльях.

– Нет, – выдавила она. Кровь бросилась ей в лицо, голова закружилась. – Ничего я не буду делать для вас!

Маркиза пожала плечами, наклонилась и поцеловала Пантера между ушами.

– Ну, тогда я прикажу переработать твоего нелепого, дурацкого, дешевого драконишку на клей и одеколон.

– Нет!

Яго негромко рыкнул. Маркиза схватила Сентябрь за руку и сжала ее пальцы обжигающей хваткой.

– Может, хватит пищать все время «нет», моя юная леди? – прошипела она. – Ты с кем, по-твоему, разговариваешь? С деревенской ведьмой? Ты думаешь, я прошу тебя об одолжении. Я не выпрашиваю милости у непослушного отродья. Я крайне редко предлагаю сделки, а тебе предложила – хорошую, честную! Не хочешь играть честно – тогда и от меня не жди. Яго, сходи приведи виверна.

– Нет! Пожалуйста, не надо! Я пойду! Пойду! Только обещайте, что это никому не навредит.

Волосы Маркизы от удовольствия вспыхнули тыквенно-оранжевым, любимым цветом Сентябрь. Она прижала руку Сентябрь к губам, все еще стискивая ее до боли.

– Я знала, что мы подружимся! – проворковала она. – Теперь, когда ты перестала упрямиться, давай-ка снимем с тебя эту замызганную калошу.

Будто в оцепенении, Сентябрь позволила Маркизе скинуть верную, честно послужившую туфлю с ремешком и надела черные туфельки с бантиками. Туфельки пришлись точно по ноге. Еще бы они не пришлись.

Похлопывая Сентябрь по плечу, Маркиза повела ее к выходу из Бриария. Сентябрь вдруг сообразила, что так ничего и не увидела во дворце, ничего не узнала о волшебной силе Маркизы, вообще знает теперь даже меньше, чем когда пришла. Ее одурачили, причем с легкостью.

– И все-таки, – прошептала она, – ложку я сейчас заберу.

– Разумеется. Когда мне повинуются, я бываю весьма сговорчивой. – Маркиза снова погладила Яго. Пантер с наслаждением изогнулся. Она вытащила из его шерсти длинную деревянную ложку, всю в пятнах, с ручкой, обмотанной кожей. Сентябрь взяла Ложку и заткнула ее за пояс зеленого пиджака.

Маркиза встала на цыпочки и поцеловала Сентябрь в лоб. Губы ее были холодны. Волосы, когда она отпустила Сентябрь, стали темно-зелеными.

– Яго тебя проводит. Когда мы снова встретимся, то наверняка быстро поладим.

Яго легонько прихватил зубами руку Сентябрь и потянул ее к цветочной двери.

– Счастливого пути, Сентябрь, – безмятежно прокричала вслед Маркиза. Она снова улыбалась с нижней ступеньки лестницы в форме сердца – самой милой и ласковой детской улыбкой, какую Сентябрь доводилось видеть. – А если через семь ночей не вернешь мой меч, я заберу Ложку обратно, а твою голову насажу на ежевичный шип в моем саду.

Яго не разжимал челюстей до тех пор, пока Сентябрь не вывалилась из Бриария, мало что соображая и дрожа от страха. Цветочная дверь прошелестела за ее спиной. От-А-до-Л исчез, не дождался ее. Конечно, он и не ждал вовсе. Он знал, что она слабая, что она сдастся, как только Маркиза начнет ее обхаживать. Он давно раскусил в ней испорченного трусливого ребенка. Она проклинала себя за то, что не оказалась храбрее и умнее. Для чего еще нужен ребенок в Волшебной Стране, как не противостоять злобным правителям? Аэл знал, что она не справится. Сентябрь выдернула руку из пасти огромной кошки и опустилась на колени в траву, глядя невидящим взглядом сквозь подступившие слезы.

– Вот наказание-то, – вздохнул Яго. – Может, не будем тратить время на жалость к себе?

– Я должна была сказать «нет»! Будь я похрабрее, сказала бы! Где же было мое своенравие?

– Нрав, как тебе еще предстоит узнать, зависит от времени суток, погоды, качества сна и рациона. Маркиза всегда добивается чего хочет, моя девочка. Нет ничего постыдного в том, что ты не сумела ей воспротивиться. – Пантер фыркнул и поскреб нос черной лапой. – Мне ли не знать, какое это удовольствие – перечить ей.

– Не может быть! Сентябрь! – послышался знакомый рокочущий голос. Сентябрь вскочила и помчалась навстречу, огибая колючую живую изгородь Бриария. Пантер, не отставая, следовал за ней. Вивернарий стоял на берегу рва с водой, посреди какого-то загона, виляя хвостом из стороны в сторону, как собака, которая нашла клад из косточек. Высокий забор из шелка для кимоно едва доходил ему до колена. От-А-до-Л помахал одной лапой, а затем наклонился – и заглянул в клетку.

Клетка была деревянная, облезлая. Сентябрь узнала в ней ловушку для омаров. Она видела такие на дальнем востоке, где жила тетя Маргарет. Ловцы омаров с помощью этих клеток поднимали их с морского дна. В загоне валялось полным-полно таких ловушек, целых и поломанных, и все они были пусты. Все, кроме одной, в которой, дрожа и потупив взгляд, сидел на корточках мальчик. Кожа его была синей, по спине волнами вились черные узоры. Мальчик посмотрел на нее снизу вверх. Лицо его было худое, вытянутое, сальные волосы собраны в узел на макушке, огромные черные глаза полны слез.

– Не выпускайте меня, – прошептал он. – Я знаю, что вы хотите это сделать. Всякая добрая душа захотела бы. Но она никогда вас не простит.

Ох, Сентябрь! Какие же одинокие, потерянные существа встречаются на твоем пути. Было бы проще, если бы только ты одна потерялась, – но потерявшиеся дети всегда находят друг друга в темноте и холоде. Как бы мне хотелось завести для тебя храбрых и преданных друзей, которые защищали бы тебя, играли бы с тобою в кости и учили тебя прекрасным песням без грустного конца. Если бы ты только могла оставлять клетки запертыми и отворачиваться от никем не любимых вивернов. Лучше бы тебе оставаться Бессердечной – но ты же упрямая и никогда не слушаешь старших.

Сентябрь опустилась на колени перед клеткой:

– Тебе же здесь очень плохо!

– Это правда, – ответил синий ребенок. – Но ты не должна меня выпускать. Я принадлежу ей.

– Это уж точно, – подтвердил Пантер, охотясь на жука, который метался по пыльному загону. – На твоем месте я бы даже не думал выпускать его. Хотя, с другой стороны, на твоем месте я был бы уже не я, а значит, я не мог бы дать тебе этот совет, а значит, ты все равно поступила бы по-своему, так что давай поступай по-своему и покончим с этим.

– Между прочим, – задумчиво протянула Сентябрь, которая горела жаждой сделать что-нибудь наперекор Маркизе. Что угодно, лишь бы поквитаться за свою слабость в Бриарии. – Эта Ложка тоже принадлежала ей, буквально несколько минут назад.

– Но я же не Ложка, я – марид.

На Сентябрь это заявление не произвело ни малейшего впечатления. Мальчик вздохнул, поникнув татуированными плечами, будто всегда ждал от этого мира одних разочарований.

– Ты знаешь, кто такие джинны? – Яго вздохнул выразительно, словно ее невежество причиняло ему страдания.

Сентябрь помотала головой.

– Джинны – это духи или демоны, – встрял Вивернарий, гордый тем, что все это начинается на букву Д и он может помочь. – Они исполняют желания. Иногда что-нибудь обращают в прах, но чаще все-таки исполняют желания.

– Ну да, – согласился Пантер, – вот он, типа джинн, то бишь дух или как его там.

– Ничего я не джинн, – сказал мальчик. – Я – марид. Джинны рождаются в воздухе. Они живут в воздухе. Они умирают в воздухе. Они питаются печеными облаками и тушеными штормами и пьют пиво из молний. Мариды живут в море. Они рождаются в море. Они умирают в море. Внутри нас всегда клокочет море, всегда прилив. Да, мы и желания исполняем. Поэтому Маркиза нас любит. Она и сама сильна в магии, злой старой магии. И она знает, что у нее всегда все получится. Даже если ее магия откажет, под рукой всегда есть мариды. Нас можно заставить поделить ее волю на отдельные желания и исполнить их.

– А почему ты не можешь пожелать себе выбраться из клетки? – резонно спросила Сентябрь.

– Так не выйдет. Это устроено по-другому. Я могу исполнять желания, только если потерплю поражение в схватке, если почти смертельно ранен. Мне не изменить правила. Когда мы ей нужны, она нас призывает и раздает нам деревянные мечи, ее это развлекает.

– Отвратительно! – задохнулась Сентябрь.

– Она посылает за нами этого черного кота, туда, на дальний север, где мы живем. И вот однажды этот кот прыгнул на мою мать, Рабаб, и держал ее, пока рыбаки запирали меня в клетку. Я был маленький. Я не мог ей помочь. Я желал этого изо всех сил, но я же не мог сражаться с самим собой. У меня был ятаган из замороженной соли, и я полоснул им кота, но он перехватил удар и перекусил ятаган, и теперь я никогда не увижу мое оружие. И мать. И сестер. И мое прекрасное пустынное море, которое так далеко, что даже дыхание его мне не слышно.

Яго лизнул лапу и кротко посмотрел на Сентябрь. «Ну, давай, человеческий детеныш, – говорил его взгляд, – расскажи мне, какой я плохой».

– А я ведь знаю Рабаб, – удивленно сказала Сентябрь. – Я видела ее в новостях. Но она же совсем молодая! Она только что вышла замуж!

Мальчик поерзал.

– Мы, мариды, не похожи на других. Наша жизнь глубока, как море. Мы течем во всех направлениях. Все происходит одновременно, громоздится друг на дружку, от дна до поверхности моря. Моя мать знала, что пришло время выходить замуж, потому что у нее уже начали рождаться дети, бродить тут и там, улыбаться, глядя на луну. Это не так просто понять. Марида может встретить своего сына, когда ей всего одиннадцать, а ему двадцать четыре, а потом долгие годы искать в морской пучине возлюбленного, который был бы похож на него, искать того единственного, который всегда был ее возлюбленным. Моя мать нашла Гията, потому что у него были мои глаза.

– Тут и вправду легко запутаться.

– Только если ты сама не марид. Я узнал Рабаб, как только ее увидел. У нее был мой нос и волосы точно того же оттенка черного, что и у меня. Она гуляла по берегу, а облако тумана таскалось за ней, как собачонка. Я принес ей цветок, дюнную маргаритку. Мы долго смотрели друг на друга. Она спросила: «Значит, уже пора?» Я ответил: «Поиграем в прятки!» – и побежал вдоль берега. Она еще должна меня родить, конечно. Это как морское течение: мы течем туда, куда должны. Нас очень много, потому что мы всегда растем вместе, даже те, кто уже вырос. Нас столько, сколько блестящих искр на поверхности воды. Однако мы держимся поодиночке, чтобы избежать неловкости. Это все означает, что, сколько бы Маркиза ни стравливала нас между собой, нас никогда не убудет, ни числом, ни здоровьем. Я думаю, что старый я уже умер.

– Значит, у тебя никогда не будет ни детей, ни жены, раз старый ты уже умер?

– Нет, я потом стану им, надо только подождать.

– Бедняжка, как странно устроена твоя жизнь! Как тебя зовут?

– Суббота, – ответил мальчик. – И это только тебе кажется странным.

– Ну и пусть… меня зовут Сентябрь, и я не допущу, чтобы ты здесь оставался, Суббота. Только не сегодня, после всего, что со мной произошло.

Сентябрь, конечно, могла бы уйти одна – если бы не чувствовала себя такой виноватой из-за того, что оказалась в услужении у Маркизы. Если бы не думала мучительно, как признаться Вивернарию, что им предстоит добывать меч для жестокой Маркизы, и не должна была бы глядеть на его натертую цепями шкуру. Если бы могла подстроить Маркизе какую-нибудь каверзу… Она шагнула вперед, вытащила из-за пояса Ложку и с размаху, едва не заехав стоящему сзади виверну по коленке, что было силы треснула Ложкой по замку клетки. Щепки так и полетели во все стороны.

Суббота попятился на корточках, как пес, почуявший приближение собаколовов. Сентябрь подала ему руку. Синий мальчик колебался.

– Ты меня побьешь, если я откажусь? – прошептал он в страхе.

Сентябрь почувствовала, что вот-вот заплачет.

– Ох, милый, милый! Не весь мир так устроен. Я точно не такая.

Мальчик протянул ей руку. Рука оказалась тяжелее, чем ожидала Сентябрь, она словно была из морского валуна. Сентябрь поразило, насколько темны его глаза, казавшиеся огромными на худом лице. Посмотреть в эти глаза – будто заглянуть в пучину самого глубокого из морей, где диковинные рыбы плавают у самого дна… Он тоже молча и испуганно уставился на нее.

– Вообразила себя самой храброй, а? Как рыцарь? – прорычал Яго.

– Суббота, – сказала Сентябрь, игнорируя Пантера, и осторожно обняла марида за плечи. – Как ты думаешь, я могла бы сейчас пожелать, чтобы все мы убрались отсюда подальше, туда, где есть теплый очаг и сидр для тебя, и еда для всех нас, и кров, и все, что пожелаешь?

– Я же говорил тебе…

– Я помню, но мы же могли бы притвориться, что боремся. А ты мог бы мне поддаться. Это же будет считаться, правда же?

Суббота слегка выпрямился. Он был повыше, чем Сентябрь, но не намного. Волнистые узоры вихрились водоворотами на костлявой спине. На нем было нечто вроде штанов из тюленьей кожи, с дырками на коленях и бахромой.

– Я не умею ловчить. И притворяться не умею. Я все еще силен, даже сейчас. Меня должны вынудить сдаться. Как и моя бабушка – морская стихия, я неизменен, меня можно только укротить. – Его плечи поникли. – Но я хочу быть нежным. И любимым. И никогда не хотел ничего другого, никогда.

– Ох, прости… я не хотела тебя обидеть.

– Я не в обиде, напротив – это мне тебя жаль. Тебя накажут за то, что ты меня освободила. Наверно, тебя сожрет этот кот. Или меня. Или нас обоих. Он очень голоден, почти всегда.

– Аэла ему не сожрать! Пусть только попробует – Аэл его расплющит, я уверена. Пойдем с нами, Суббота! Прочь из Пандемониума, в леса, в глушь, куда она не доберется. Я, может, ростом и не вышла, но у меня есть Ложка и скипетр, и я буду защищать тебя, как смогу.

Пантер Яго посматривал на них, слегка скучая.

– Но я надеялся, что ты останешься на обед, – промурлыкал он. – Я бы положил голову тебе на колени.

– Благодарю от всей души, – жизнерадостно ответила Сентябрь, – но не думаю, что мне бы это понравилось.

– Ты задумала украсть ее марида, – ровным голосом проговорил кот. – Может, прихватишь одну из ее пушек? Они примерно такие же: тупые, опасные и полезные.

– Мальчик – не ее! Он ей не принадлежит!

– Еще как принадлежит, – ухмыльнулся Яго. Его розовый язычок показался меж острых зубов. – Но я тебя не выдам. Яго не доносчик, нет!

– Почему? Она же твоя хозяйка!

– Потому что я – кот. Большой кот, Пантер Суровых Штормов, если точнее. Но все-таки кот. Если увижу блюдечко с молоком, я скорее пролью его, чем оставлю стоять на месте. Если моя хозяйка по рассеянности оставит на виду клубок пряжи, я буду катать его лапами, пока не размотаю. Это же весело! Это как раз то, что кошки умеют делать лучше всего. – Он попытался улыбнуться, но зубы помешали. – Если бы я захотел, я бы даже мог помочь вам. Ясно же, что было бы эффективнее… современнее… долететь до места назначения, чем идти всю дорогу пешком. У меня как у помощника Маркизы есть свои маленькие привилегии. Не так часто и не такие большие, но я бы мог дать поблажку твоему Виверну и снять его цепи. Временно, разумеется. Она бы одобрила это.

От-А-до-Л медленно опустился на корточки, вздымая облака пыли.

– И я смогу летать? На самом деле летать? Как тогда, когда был еще маленьким?

Яго закатил глаза.

– Да, как тогда, когда ты был маленьким. Как тогда, когда ты был крошечной ящеркой и ни о чем не беспокоился, облизывал свои глазные яблоки и высасывал вороньи яйца. Как тогда, в том райском уголке, где прошла твоя чешуйчатая юность. И сейчас будет точно так же чудесно. Так что, цепи снимаем?

Аэл посмотрел вниз, на свои цепи, приподнял их когтями и в ужасе уронил обратно. Несколько раз он открывал пасть, но так и не смог превозмочь немоту. Только раз, один-единственный разок, он позволил себе взглянуть в запретное небо. Наконец он помотал огромной головой. Солнечные блики плясали на его рогах.

– Я… я не могу, – сказал он убитым голосом. – Не могу, пока моя сестра От-М-до-С не летает, пока не летает мой брат От-Т-до-Я. Пока наша мама ковыляет на двух ногах. Маркиза прекрасна, о, как же она прекрасна! Появись она сейчас здесь, я бы нижайше и покорнейше ее благодарил. Но я не могу воспользоваться ее благоволением, не могу выторговать эту радость для одного себя. Если никому не позволено летать, то почему можно мне? У меня ни особых отличий, ни заслуг. Появись она здесь в этот самый миг, я молил бы ее: о благородная и великодушная Маркиза, найдите другую несчастную душу, которая страстно желает летать, и раскуйте ее цепи. Я же пойду пешком, куда бы ни направился. Я пойду к моему дедушке – Городскому Книгохранилищу, и он похвалит меня за бескорыстие. Я всю жизнь ходил пешком, так что ничего со мной не случится, если поброжу еще немного.

Глаза Сентябрь наполнились слезами.

«Ну почему же я просто не отказала Маркизе», – мысленно сокрушалась она. Ее собственный внутренний голос ответил: чтобы спасти его, чтобы он мог сказать «нет», если бы захотел. Клей не может сказать ни «да», ни «нет». Я поступила правильно!

Яго пожал пушистыми плечами.

– Как будет угодно. Не придется взламывать замо́к зубами. Резцы целее будут.

Внезапно его миндалевидные глаза остановились на Субботе и сузились. Пантер на мягких лапах скользнул к мальчику и обнюхал его. Затем с неторопливым изяществом облизал ему лицо.

– Не пропадай, черничка. А ты, Сентябрь, если снова увидишь мою сестру, лизни ее в щеку от меня.

Яго удалился, высоко задрав хвост. Все трое – Аэл, Сентябрь и Суббота, от слабости опиравшийся на девочку, – быстро направились к воротам Бриария. При этом все старательно делали вид, будто идут по делу и ни в чем предосудительном не замечены. Никто ни разу не обернулся.

– Сентябрь, – спросил удивленно Вивернарий, когда колючки и золотые цветы в журчащем рву наконец остались позади, – откуда у тебя эти туфельки?

– Итак, – сказал От-А-до-Л, втянув воздух большими ноздрями, – нам лучше не задерживаться. Листопад, как вы знаете, начинается на букву Л. А Осенние Провинции очень далеко.

Сентябрь остановилась в тенистой аллее. На одной стороне улицы возвышалась вязаная коричневая стена булочной, на другой – банк из золотой парчи. Привратник на углу разминал руки, хрустя сотнями бронзовых пальцев.

– Аэл, тебе стыдно за меня? – горестно воскликнула Сентябрь. – Ты считаешь, что я поступила ужасно?

Вивернарий сморщился и быстро заговорил:

– Ты помнишь, где мы встретились? У моря! А Осенние Провинции находятся у другого моря, на другом конце Волшебной Страны. Если бы я бежал со всех ног, останавливаясь лишь на сон и еду, то я, может, и успел бы. Но не ты. Ты тут же слетишь с меня или переломаешь все кости, пока будешь трястись у меня на спине.

– Аэл, как ты не понимаешь? Я теперь работаю на Маркизу! Я даже не попыталась ей сопротивляться! Я столкнулась со злодейством – а она, несомненно, злодейка – и струсила! Позорно!

Аэл легонько ткнулся в нее гигантской головой:

– Ну, никто и не ожидал, что ты будешь храброй, малышка. Она Королева, а Королевам надо подчиняться, и даже самые смелые теряют свою смелость, когда Королева отдает им приказ. Когда львы пришли заковывать меня в цепи, я просто лежал и плакал. А ты сумела постоять за себя, хоть росточком мне по колено. А сначала ты вообще сказала ей «нет» – я на такое не способен! И ради чего – чтобы спасти меня! Глупую полуящерку-полубиблиотеку. Что я был бы за друг, если бы стал ругать тебя за свое спасение? – Из горла его вырвался странный тихий звук вроде «клуорк». – Когда я слаб, когда несчастен, то терпеть не могу, чтоб меня ругали и стыдили. Но если тебе от этого станет легче, я могу отчитать тебя прямо сейчас, хочешь?

– А еще ты сломала мою клетку, – добавил Суббота. – Хотя и не стоило. – Голос его был странно хлюпающим, как если бы волна вдруг поднялась и попросила чаю. – Маркиза больше всего любит, когда не хотят делать, как она велит, но в итоге все равно делают. Это для нее как… как большая миска взбитых сливок с вареньем.

– И к тому же так ли велика разница – принести Ложку для ведьмы или меч для Маркизы? По-моему, нет.

Сентябрь озадачилась.

– Я думаю, – произнесла она наконец, – разница в том, что я сама вызвалась принести Ложку ведьме Пока. Чтобы осчастливить ее и сделать что-то значительное, отчего я и сама стала бы кое-что значить. А Маркиза не попросила, а потребовала, и вдобавок пригрозила убить тебя, если я не выполню приказ, и меня, если выполню недостаточно быстро. Разница очень большая.

– Все равно это тоже услуга, – тихо произнес Суббота.

– Если не можешь сказать «нет», это не услуга, а рабство, – сказала Сентябрь, уверенная в своей правоте.

– А идти нам все еще очень далеко, – настаивал Вивернарий, – и времени у нас за последние пять минут не прибавилось, а только стало на пять минут меньше.

– Почему ты так говоришь, будто тоже собираешься идти со мной? Ты остаешься в Пандемониуме! Тебе пора отправляться к дедушке, так что счастливого тебе пути, учись хорошенько и осторожней выдыхай там, в библиотеке, огнедышащий!

– Не глупи, Сентябрь. Я иду с тобой. Как я посмотрю деду в лицо, если он узнает, что я позволил маленькой девочке одной отправиться в такое опасное место?

– Не одной, – прошептал Суббота.

– Куда приятнее будет войти в книгохранилище с почестями, свершив великие дела и заодно меч раздобыв, правда же? У моего дедушки наверняка сотни книг о подобных рыцарских подвигах. И мы должны стать рыцарями, все трое! И никто нас не накажет!

Сентябрь посмотрела на него с сомнением и тщательно убрала свои темные волосы за уши.

– Пожалуйста, мой маленький друг, пойми: когда я здесь, так близко к нему, что чувствую запах клея его переплетов, я боюсь, что он не полюбит меня. Мне было бы гораздо спокойнее, если бы я мог рассказать ему какую-нибудь потрясающую историю. И если бы мог всегда быть уверен, что твоя голова останется на плечах, а не украсит собой живую изгородь в саду Маркизы. И если бы никто не смел назвать меня трусливым. Никогда не хотел быть трусом. Это очень неприятно.

Сентябрь вытянула руки, Вивернарий опустил на ее ладони свою длинную изогнутую морду, и девочка нежно поцеловала ее.

– Какое счастье, что ты со мной, Аэл.

Суббота отвернулся, чтобы не мешать. Этот марид был учтив даже тогда, когда и дышал-то через раз. Невероятно учтив и всегда готов прийти на помощь.

– Вы правы, парноколесные как раз пришли в движение, – сказал он робко, словно повторяя чьи-то слова. Он до сих пор был слишком стеснительным, чтобы предложить что-нибудь напрямую, открыто.

– Какое смешное слово – «парноколесные»! – Сентябрь взялась за Ложку, заткнутую за пояс. Так она чувствовала себя сильнее.

– Вы, конечно же, знаете, что так называют обычные велосипеды. – Суббота переступил с одной ноги на другую. «Вряд ли в мире есть менее уверенное в себе существо», – подумала Сентябрь. – Я вовсе не подразумевал, что вы можете этого не знать.

– О, – воскликнул Аэл. – Велосипеды! Наконец-то мы в моей части алфавита! Сейчас разгар лета, Сентябрь! Это сезон миграции велосипедов, а значит, появляется возможность Стремительной Транспортировки!

Сентябрь с сомнением посмотрела на свой обедневший скипетр, грустно свисавший с бронзовой цепи Аэла.

– Боюсь, не хватит рубинов, чтобы купить нам обоим велосипеды.

– Ха! Мы не будем ничего покупать, мы их поймаем! Сентябрь, стаи велосипедов… или их называют стадами, а не стаями, верно, Суббота? Стада́. Как бы то ни было, путь их миграции проходит через те Луга, что лежат к востоку от города, и если нам повезет разжиться веревкой, то на них-то мы и проделаем весь путь до Провинций. Или почти весь. Это непросто, они же дикие звери. И если я буду бежать изо всех сил, чтобы не отставать от тебя, то никому не придется ломать кости и трястись на моей костлявой спине. Полагаю, и так ясно, что на велосипеде, пусть даже на большом и крепком вожаке, я буду смотреться несколько смешно. Так не станем же медлить! Если мы упустим такой шанс, то горько пожалеем и к тому же застрянем в пути.

– Сентябрь, – жалобно сказал Суббота, и его синие глаза стали еще больше и темнее. – Мне нужно поесть. Если я не поем, то скоро упаду и никогда больше не встану.

– О, какая же я невнимательная! – В предвкушении путешествия Сентябрь забыла про свой собственный голод, теперь он вернулся с новой силой. Поэтому, даже не задумываясь, Сентябрь потратила предпоследний из рубинов в трактире «Сколопендра и Скиния», где столы, стулья и стены были того глубокого черного цвета, какой обычно носят вдовы. В мягком желтом свете шелковых канделябров кожа Субботы выглядела такой же черной, как потолок.

– Соль, – жалобно прошептал мальчик. – Мне нужна соль, и еще камень.

– Ты этим питаешься?! – Сентябрь сморщила нос.

Суббота в смущении опустил глаза.

– Этим питается море. Когда я голоден, ничем другим меня не насытить. А когда не очень голоден, запросто могу отведать с тобой пирог из лебеды с боярышниковым кремом.

– Я не хотела тебя обидеть! Пожалуйста, не поникай так сильно! К тому же я вовсе не уверена, что смогу здесь что-нибудь съесть. Это все как пить дать Волшебная Еда, и если до сих пор мне удавалось вести себя разумно и не подвергаться опасности, то сейчас точно не стоит есть в этом волшебном трактире.

Аэл усмехнулся, будто знал что-то и о волшебстве, и о еде, поскольку оба слова находились в его части алфавита. Но он промолчал. Сентябрь сидела вместе со всеми и пила чистую воду, совершенно безопасную, поскольку едой она не была ну ни капельки. Девочка практически уговорила свой желудок не урчать, пока Аэл расправлялся с тремя тарелками редиски и графином настоящей родниковой воды из источника Завтрашней Лужицы. Суббота грыз кусок голубого морского камня, изящно слизывая соль. Он нерешительно предложил Сентябрь попробовать, но она вежливо отказалась.

– У меня желудок слишком нежный, – сказала она. – Вряд ли он справится с камнем.

Блюдо с крашеными утиными яйцами, бубликами и фондю из зефира проплыло мимо них на голове официанта, который, судя по всему, был гномом. Стараясь не смотреть на яства, Сентябрь снова энергично принялась за воду. Все такая же голодная, но довольная собой, оттого что не поддалась соблазну, она отправила последний рубин со своего скипетра в кассу парома, который был куда меньше и скромней предыдущего. Без приключений, шлепая по воде колесами, он перевез путников на другую сторону Барлибрум, унеся всех троих от сверкающих башен и шпилей Пандемониума прямо на пустынное, поросшее травой побережье.

– Так грустно уезжать, – промолвила Сентябрь, ступив на илистый берег, – мы ведь только приехали. Как бы мне хотелось получше узнать Пандемониум!

Сентябрь завязала узлом рукава зеленого пиджака и сунула его под бронзовую цепь Вивернария. Пиджак испугался и зашелся в беззвучном изумрудном крике. Увы, уши существ с ногами, носами и бровями не восприимчивы к печали существ со швами, пуговицами и лацканами. Сейчас Сентябрь слышала что-то вроде отдаленного грома. Вокруг во всю даль и ширь простирались Луга. Ровная, ухоженная трава, ни деревца, ни прохладной тени, ни крошечного одуванчика. Не будь трава такой густой и зеленой, Сентябрь назвала бы эту землю пустыней.

– Помни, они быстрые, рослые и злобные, эти дикие велосипеды! Многие из тех, кто пытался оседлать их, были тотчас же сброшены на землю и покалечены, а кое-кто даже погиб. – От-А-до-Л в волнении переминался с ноги на ногу. Гром становился все ближе.

Сентябрь покрепче затянула зеленый пояс пиджака для того, чтобы не выпала Ложка. Денег на подходящую экипировку для путешествия не осталось, но она, будучи дочерью своей матери, не сомневалась: все, к чему она прикоснется, будет работать. Однажды мама целый день чинила потрепанный «форд» мистера Альберта, чтобы Сентябрь не пришлось ходить пешком в школу за несколько миль от дома. Сентябрь была бы счастлива просто понаблюдать, как мама копается в двигателе, по локоть в машинном масле, но не тут-то было. Мама быстренько объяснила ей, как работает сцепление, что подкрутить и где подогнуть. Под конец Сентябрь здорово устала, но зато машинка жужжала и покашливала, как ей и было положено. Вот это Сентябрь любила больше всего. Она поняла это теперь, когда мамы нет рядом и можно просто думать о ней время от времени, когда захочешь. Больше всего ей нравилось учиться, узнавать новое и что мама знала столько всякого разного и никогда не говорила, что это слишком сложно, или работа слишком грязная, и ни разу не сказала ей «вырастешь – поймешь». Поэтому неудивительно, что Сентябрь умела вязать вполне достойные узлы; так что пояс, будучи ткань от ткани весьма услужливого пиджака, старательно затянулся еще туже и подготовился к грядущим неудобствам. Суббота наблюдал за этим с живым интересом, но ничего не сказал.

Прозвучал громкий протяжный гудок, и ясный день огласился ответным гиканьем.

– Идут! – восторженно закричал Аэл, подпрыгивая от нетерпения. Крылья его под цепью ходили ходуном, язык болтался, как у щенка.

На самом деле он мог бы и не предупреждать. Стадо велосипедов взметнуло ввысь удушающее облако пыли. Едва прозвучали гудки, Сентябрь и Суббота увидели велосипеды – несметное количество старомодных викторианских велосипедов с огромным передним колесом и крошечным задним, причем «крошечное» в данном случае означало чуточку больше, чем Сентябрь. Такие модели раньше называли «фартинг – пенни». Вздыбленные в небо сиденья были обтянуты потертым бархатом самых пестрых оттенков, покрышки пятнисты как гиены, спицы блестели на солнце, заливавшем луг.

– Держись за меня, Суббота! – закричала Сентябрь.

Мальчик обхватил руками ее талию, и она снова удивилась, насколько он тяжелый, хотя кажется маленьким. Снова раздался гудок, и, когда огромный, вздымающийся ввысь велосипед с ревом проносился мимо них, Сентябрь что было сил бросила в него Ложку – прицельно и метко. Она крепко вцепилась в конец пояса, который растянулся куда больше, чем можно было ожидать, так сильно он хотел угодить своей хозяйке. Ложка застряла в спицах большого колеса, и, увлекаемые его вращением, они взлетели в воздух. Суббота зажмурился, а Сентябрь нет. Она хохотала не переставая, пока в полете не настигла широкое, пестрое, черно-оранжевое сиденье. Она потянулась, чтобы схватиться за него, но пальцы попали ниже, в медные пружины под сиденьем. Колени бились о колеса и обдирались до крови, но она упорно карабкалась.

– Сентябрь, я не могу! – крикнул Суббота. Его синее лицо исказилось от страха и напряжения, он старался удержаться, но соскальзывал все ниже, пока не повис, цепляясь только за ее лодыжку. – Я падаю!

Сентябрь попыталась поднять ногу и втащить его наверх, но велосипед слишком сильно трясся и гудел, яростно стряхивая непрошеных пассажиров. Наконец она уцепилась локтем за сиденье, пахнувшее мускусом, и спустилась как можно ниже, чтобы поймать марида, но этого оказалось недостаточно. Он не мог больше держаться сам и был ужасно, невыносимо тяжелым. Сентябрь закричала от страха, когда велосипед встал на дыбы, с явным намерением расплющить ее о землю.

Суббота падал.

Он не издал ни звука. Он просто смотрел на Сентябрь, которая спешила забраться повыше, все дальше от него, и глаза его были полны вины и печали.

Сентябрь все звала его, а велосипеды дико гудели, будто радуясь своей победе – хоть одного ребенка удастся раздавить! Но тут их нагнал Аэл, громко топая и пинками убирая с дороги велосипеды помладше и послабее. Он поймал Субботу за волосы, прежде чем тот успел коснуться земли, подбросил его так легко, будто марид совсем ничего не весил, и в полете еще подтолкнул кончиком носа, чтобы Сентябрь смогла ухватить его за локоть и втащить на пятнистое сиденье.

Суббота вцепился в нее, мелко дрожа. Сентябрь не могла заставить себя отпустить длинный медный руль. Она стискивала пальцы все сильнее, пока почти не перестала их чувствовать, и все-таки она наклонила голову и потерлась щекой о лоб Субботы, как всегда делал Аэл, когда она чего-то боялась. Мальчик вроде бы немного успокоился. Шум тем временем не стихал, и пыль окутывала их со всех сторон. Аэл бежал рядом. Он ликовал, скакал и смеялся, когда маленькие велосипеды принимали его за вожака и пытались въехать на его плечи, чтобы прокатиться.

– Отличный улов, птичка моя! – раздался над топочущим стадом звучный голос. Сентябрь огляделась и увидела на соседнем велосипеде красивую женщину с темно-коричневой кожей и гривой растрепанных кудрей. На женщине были летчицкая кожаная куртка с меховым воротником, шлем с большими хлопающими отворотами и огромные мотоциклетные очки, защищающие от пыли, а в тяжелые ботинки с дюжинами пряжек были заправлены смешные бриджи, какие Сентябрь видела только в кино, – они оттопыривались по бокам, будто в карманы натолкали арбузов. За спиной у всадницы было нечто совершенно прекрасное: маленькая девочка, одетая точно так же, и переливчатые черные крылья, стянутые тонкой цепью.

Женщина лихо управляла велосипедом, то ныряя внутрь стада, то выныривая обратно, чтобы поравняться с ними.

– Кальпурния Фартинг! – попыталась она перекричать шум. – А это моя подопечная, Пенни!

Девочка радостно помахала. Она была намного младше Сентябрь, лет четырех-пяти, не больше. Иссиня-черные волосы торчали растрепанными косичками, на шее красовалось ожерелье из велосипедных цепей, которое оставляло на коже грязные следы. На ногах были туфли с ремешком, такие же, как прежние туфельки Сентябрь, но только золотые – пусть заляпанные грязью, но все же золотые.

– П-привет! – сказала Сентябрь, с трудом удерживаясь на сиденье.

– Ты привыкнешь! Еще чуть-чуть, и все станет как родное – и шум, и весь этот бедлам! Ты заарканила здоровущую корову, она здесь главная, без шуток! Я-то начинала с телочек.

– Новичкам везет…

– Это уж точно. Короче, прими мои поздравления, она красавица!

– Гм-м… понимаете ли, мисс Фартинг, в этих обстоятельствах трудно поддерживать беседу…

– Да ладно, привыкнешь! – Кальпурния Фартинг протянула руку, Пенни выплюнула в ее ладонь кусочек жвачки из смолы бука. Кальпурния наклонилась и закрепила жвачкой поломанную спицу. Ее велосипед заскрипел – возможно, от облегчения, а может, и от возмущения такой полевой хирургией. – Слушай, – закричала она, – они останавливаются ночью на водопой! Сильная жажда, знаешь ли. Пьют часами, пока не напьются!

– Тогда до ночи? – вежливо спросила Сентябрь.

– Точно! – Кальпурния резко крутанула руль в сторону под веселый смех Пенни.

Спорим, вы думаете, будто знаете, что такое осень? Даже если вы живете в том самом Лос-Анджелесе, о котором мечтают одноклассницы Сентябрь, вы наверняка видели разные открытки и фотографии той осени, о которой я толкую. Деревья становятся красными, ог-ненно-рыжими и золотыми, а по ночам горят костры и все вокруг вкусно пахнет ломкими веточками. Мир кружится в вихре удовольствия, полный сидра, леденцов, яблок и тыкв, а холодные звезды несутся по небу, покрытому легкими рваными облаками, обгоняя луну, похожую на костлявую коленку. Ну, а про Хэллоуин уж точно все знают.

Осень в Волшебной Стране, конечно, состоит из всего этого тоже. Даже самому придирчивому ценителю краски леса в Волшебной Стране не покажутся блеклыми, а луна – бледной. А маски Хэллоуина! Как блестят они, как изгибаются, какие загнутые на них клювы, какие зазубренные челюсти! Однако брести осенью по Волшебной Стране – значит заглядывать в темные лужи, на подернутое дымкой вечное увядание, что царит в Осенних Провинциях. Оказывается, осень у людей – это всего лишь отпечаток, обугленный оттиск дагеротипа этих отражений в лужах, который плывет в пространстве между нами и Волшебной Страной.

Так что могу сообщить вам достоверно: когда Сентябрь и ее друзья на ревущих и фыркающих парноколесных рассекали неожиданно похолодевший воздух, листья на деревьях уже начинали краснеть. Да вот только любому оттенку красных листьев далеко до того алого кровопускания, что устроили здешним деревьям. Ни один могучий дуб, нарядившийся к октябрю в оранжевое, и вполовину не так ярок, как те ветви, что склонялись над головой Сентябрь, роняя твердые сладкие желуди прямо под бешено крутящиеся колеса. Стоит все-таки попробовать. Зажмурьтесь изо всех сил и вспомните все ваши любимые осени, свежие и прекрасные, сложенные вместе, как колода карт. Вот тогда вы представите себе неимоверно прекрасную яркость цветов Волшебной Осени. Попробуйте вдохнуть запах светлых стройных деревьев и свежей зеленой дымки, окутывающей их после полудня. Ощутите кожей золотистое солнце, нежнее и уютнее, чем свет угасающего дня, проникающий в ваш любимый уголок для чтения.

Оранжевое платье Сентябрь внезапно потускнело, алая чешуя Вивернария казалась уже не такой яркой, скорее коричневатой. Наши герои не могли соперничать с этими красками, но все равно радостно смеялись, глядя на листья, медленно слетавшие с деревьев прямо им на головы. Пенни, ловко балансируя на сиденье, тянулась к листьям и ловила их на лету с хохотом и гиканьем.

– Увы и ах, Пенни, мы не можем туда войти, – вздохнула Кальпурния Фартинг, поднимая на лоб мотоциклетные очки и упиваясь красками леса, раскинувшегося впереди, его тенистыми тропками и печальными коричневыми птицами.

– Но почему? Там наверняка пекут блинчики, а я очень голодна!

– Мы должны позаботиться о стаде, дружочек. Зимовка велосипедов – дальше к северу, у моря, где масляные приливы в никелевых бухтах. Мы станем там лагерем, и я спою тебе «Моноциклики мои» и «Жил-был мопед когда-то», ты же любишь эти песни! Остальные ве́лики догонят нас, мы отведем их на водопой, и я дам тебе покурить мою трубку.

– Может, останемся хотя бы на одну ночь? Пожалуйста! – взмолилась Пенни, в отчаянии дергая себя за косички.

Кальпурния вздрогнула всем телом.

– Лучше туда не ходить, если у тебя там нет… срочных дел. У Осени жадное сердце, сентябрь – это начало смерти. – Эльфина посмотрела на серьезную девочку в оранжевом платье и усмехнулась, сообразив, что же она сказала. – Простите за невольный каламбур. Радуйся, Пенни, что в наших пределах осень коротка. Что ж до тебя, Сентябрь, так и хочется посоветовать тебе быть осторожной, но, думаю, твои уши к таким советам глухи. Просто не забывай, что осень еще называют листопадом, а упавшие листья никогда не поднимутся обратно.

– Прощай, дракоша! – прощебетала Пенни. От-А-до-Л все еще переводил дух после изматывающего трехдневного марш-броска через равнину, поэтому не стал с ней спорить и даже позволил ей чмокнуть свой коготь. – Прощай, Суббота!

Кальпурния Фартинг порывисто протянула руку Субботе, но когда он протянул свою, не пожала, а поцеловала его пальцы, как джентльмен целует руку леди. Она присела и заглянула мальчику в глаза.

– Я должна кое-что сказать тебе, марид!

Суббота спокойно ждал.

– Мы хоть и не родня, но скажу тебе, как обреченная обреченному, – послушаешь?

Он кивнул. Она приблизилась и стала шептать ему на ухо, чтобы не услышала Сентябрь.

Та и не слышала, но у нас с вами есть особые привилегии. Я расскажу вам, что шептала Кальпурния Фартинг:

– Парадокс похищенных, – шептала она, – состоит в том, что они всегда должны спускаться во тьму нагими и одинокими. Но вернуться обратно к свету в одиночку – не могут.

– Это из-за того, что я ела ту Еду, – печально вздохнула Сентябрь, пряча лицо на груди Вивернария.

От-А-до-Л возлежал на покрытой листвой земле, словно сфинкс, и поглаживал носом волосы Сентябрь – однако сразу перестал, как только еще одна прядь оторвалась и ускользнула в темноту.

– Не глупи, – сказал он, – мы тоже ели!

– Что со мной? – всхлипнула Сентябрь.

Ее волосы сияли ярко-красным, а концы завернулись в локоны причудливой формы. Большая часть волос уже выпала. Спригганы стояли обескураженные, но пытались казаться веселыми.

– По-моему, красиво! – бодро сказал доктор Охра. – Так тебе намного лучше!

– Теперь мы с тобой отлично смотримся вместе, – сказал Аэл, пытаясь подбодрить Сентябрь.

Сентябрь закатала рукав зеленого пиджака, который отчаянно сопротивлялся, изо всех сил стараясь укрыть ее и защитить, – но в конце концов ей удалось закатать его до локтя и помахать рукой, чтобы доктор увидел, что произошло. Кожа, которая когда-то была смуглой, как у папы, стала серой с прозеленью и грубой, как древесная кора.

– Так мне тоже лучше, по-вашему? – закричала она.

– Ну, всякое случается. Нужно уметь адаптироваться. Осень – королевство, где все меняется. Когда ты уедешь, все станет как прежде. Наверное. Если ты еще не пустила корни.

– И все-таки насчет расписания… – настаивал Рубин.

Лимончик ткнула его локтем в бок.

Сентябрь потерла глаза тыльной стороной ладони, на которой начал прорастать серебристый мох.

– Отлично, – резко сказала она. – Отлично. Тогда я прямо сейчас иду в лес и покончу со всем этим, прежде чем превращусь в вяз.

– Мне кажется, ты больше похожа на березу, – задумчиво сказал Доктор Охра.

– Да какая разница! – огрызнулся Аэл. – Может, лучше поищете какое-нибудь лекарство в этой своей уродливой башне?

– Мы не занимаемся медициной, – беспомощно сказала Лимончик. – И к тому же… перемены – это благословение Осени. Сентябрь повезло, она должна радоваться.

Аэл дохнул на нее огнем, чего раньше за ним не наблюдалось. Пламя не сожгло, а лишь немного подпалило ей волосы. Лимончик взвизгнула и отскочила, хлопая себя по голове. Вивернарий крепче сжал Сентябрь.

– Зря ты так распалился, – фыркнул доктор Охра, – тебе все равно нельзя с ней идти. Это миссия для одного рыцаря.

– Тогда она не пойдет! Я не отпущу ее без спутника – большого, огнедышащего и очень умного! А поскольку в вашей отрыжке я что-то не заметил огонька, оставьте нас в покое!

– Аэл, криком ничего не изменишь. Если по правилам мне положено идти одной, значит, так тому и быть. – Сентябрь вздохнула, встала и высвободилась из объятий друга. Яркие кудряшки упали на землю.

– Я могу попробовать! – настаивал Аэл.

– Нет, я должна пойти одна. Я всегда знала, что пойду одна. Скоро вернусь, обещаю. Скажите, что будете ждать, ты и Суббота, что не уйдете без меня никуда, и когда я выйду из леса, то увижу две улыбки – красную и синюю!

Глаза Аэла наполнились бирюзовыми слезами отчаяния. Он дал обещание, и цепи, сковывавшие его крылья, нетерпеливо звякнули.

Суббота ничего не сказал. Он наклонился и оторвал отворот с одной штанины. Отворот был синий, рваный, изрядно запачканный велосипедной смазкой. Марид дрожащими пальцами обернул его вокруг руки Сентябрь. Зеленый пиджак вежливо, но холодно представился отвороту. Просто чтобы тот знал, кто появился у Сентябрь первым.

– Что это? – растерялась она.

– Это… поддержка, – ответил Суббота. – Моя поддержка. Ни один рыцарь не должен отправляться в бой без поддержки.

Сентябрь легонько коснулась его лица в знак благодарности. Ее пальцы оцарапали ему щеку. Они ссохлись, превратившись в пучок тонких, голых, сухих веток.

Сентябрь бежала.

Небо позади нее приобрело льдистый лимонно-сливочный оттенок, вытеснивший темную синеву ночи. Чесаный Лес сверкал инеем и росой, которые льнули к шелковым деревьям, так что те, казалось, были расшиты бриллиантами. Изо рта вырывались облачка пара. Листья ломались и шуршали под ногами. Она бежала быстро, до невозможности быстро, но все равно боялась, что бежит слишком медленно. С каждым шагом ее ноги становились тоньше и тверже, как стволы саженцев, с каждым шагом угрожали переломиться. Пальцы в туфлях Маркизы скрежетали и хрустели. Она не видела, но знала, что волос не осталось, а череп покрывался кровлей из голых осенних ветвей. Как череп Смерти. Времени оставалось совсем мало.

Сентябрь проснулась от звука падающего снега. «Хумару! Хумару!» – кричали над головой серебристые совы. Белый диск солнца мягко просвечивал через продолговатые облака. Кожу обдувал холодный ветер с запахом сосны.

Она открыла глаза… о чудо, у нее есть глаза! И кожа! Она даже умеет дрожать от холода! Сентябрь лежала на самодельных носилках – лоскуте пестрой шкуры, натянутом между двумя шестами. Ее руки – да, и руки тоже вернулись! – были аккуратно сложены на груди, а волосы струились по плечам, спускаясь к поясу зеленого пиджака: ее родные, темно-каштановые, сухие и чистые волосы. Она была целехонька и невредима.

Но одна! Сентябрь вдруг все вспомнила – спящих синих львов, Субботу, От-А-до-Л, всех сразу. Еще она вспомнила сон. Обрывки сна, что до сих пор висели на ней, как лохмотья.

«Ранним утром на заре…»

В панике она потянулась за мечом – и сразу нашла отливающий медью гаечный ключ, тут же, рядом, на пестрой шкуре. Ложка все так же уютно сидела под поясом пиджака. А вот поддержка Субботы пропала, потерялась в лесу. Сентябрь села. Голова гудела и кружилась. Вокруг простирался лес, уже простившийся с осенью, деревья были черные и нагие, повсюду сверкал снег, скругляя острые углы идеальной белизной. Зеленый пиджак прилежно пыхтел, чтобы вовремя стряхивать мягко падающие на него снежинки.

– Видишь? Ты выздоровела. Я же обещала, что так будет. – Лимончик сидела чуть поодаль, стиснув трехпалые кулачки, будто боялась подойти слишком близко. Маленькая спригганша почесала длинный желтый нос и натянула на голову желтый капюшон. Потом щелкнула пальцами, и перед ней, прямо на снегу, загорелось золотистое пламя. Смущаясь, она выудила из кармана зефир и насадила его на длинный ноготь большого пальца для того, чтобы поджарить на огне.

– Где мои друзья? – строго спросила Сентябрь и радостно обнаружила, что к ней вернулся голос, сильный и звонкий, эхом отразившийся в пустом лесу.

– Я, между прочим, не обязана была тебя вытаскивать оттуда. Могла бы и оставить, больно охота тащить тебя через всю область Зимнего Договора. Слишком близко к весне, у меня даже желудок от этого крутит. Рубин вообще не захотел идти. А ведь он любит путешествовать. Доктор Охра у нас трусоват – спрятался, когда львы нагрянули. Ну, рано или поздно отыщется. Он небось сердится на тебя – могла бы подождать зачисления в наш университет, прежде чем… э-э-э… деревенеть. А теперь я из-за тебя пропустила нашу свадьбу, благодарю покорнейше!

– Завтра будет новая свадьба. И вообще, если это было так сложно, почему же ты не увеличилась и не прискакала оттуда в три прыжка?

– Вообще-то, – Лимончик пооранжевела от смущения, – я так и поступила, но дело же не в этом. Дело в том, что ты должна испытывать благодарность.

Сентябрь сжала зубы. Ощущение ей понравилось – хорошо, когда есть зубы.

– Где мои друзья? – ледяным голосом повторила она.

– А мне-то откуда знать? Нам было велено накормить тебя и отправить в лес. Нам же вообще ничего не говорят, кроме «Смешай мне Жизнь-Во-Фляге, Лимончик!», «Испеки мне Кекс-Молодости, золотце!», «Проверь эти контрольные!», «Последи за той мензуркой!», «Монографию о природе загадок гоблинов, Ли-Ли!» Нет, хватит с меня этой докторантуры, клянусь!

Золотистая спригганша треснула себя кулачком по костлявому колену. Когда она произносила свою тираду, голос ее становился все выше и выше, пока не стал похож на свист закипевшего чайника.

– Короче, нет смысла меня допрашивать. Я не знаю! Но я вытащила тебя на снег, а снег – начало и конец всего, это общеизвестно. Я тебя вывела к снегу и к Министерству, и клерк тебе скажет… впрочем, скорее всего он скажет тебе: «Ххтотм!» Я думаю, что они в Одинокой Темнице, просто потому что львы всех туда уносят, и это далеко, просто ужасно далеко, и тебя там ничего хорошего не ждет. Помилование отменили давным-давно. Темницу охраняет Очень Неприятный Тип, а ты всего лишь маленькая девочка.

Лицо Сентябрь горело. Она встала, вплотную подошла к Лимончику и присела перед ней на корточки. Должно быть, ванна мужества Алкали – как же давно это было! – породила этот багровый пенистый прилив отваги, потому что иначе невозможно представить, где она еще могла набраться дерзости, чтобы прошипеть в лицо несчастной спригганше:

– Я тебе не «всего лишь»! – Сентябрь встала во весь рост и расправила плечи. – Я тоже могу вырасти, как ты, только… только мне для этого надо чуть больше времени. – Она повернулась на каблучках, подхватила свой медный ключ и зашагала по хрустальному снегу к избушке, угнездившейся между двумя высокими тисами. Наверняка это и было Министерство, по крайней мере она на это надеялась, иначе выглядела бы сейчас глупо. Она шла не оборачиваясь.

– Извини! – прокричала Лимончик ей вслед. – Мне очень жаль! Алхимия отличная вещь, если бы не эти алхимики…

Сентябрь не удостоила ее ответом, топая вверх по холму. Голос спригганши за ее спиной тонул в сугробах.

А я что, я отвечу. Мне только в радость.

Нельзя сказать, что Сентябрь просто сошла на остров, скорее, у них с островом случилось небольшое дорожно-транспортное происшествие. Причем не вполне по вине Сентябрь. Просто течение натыкалось на островок, и даже если бы Сентябрь не спала, а оставалась у руля, она вряд ли избежала бы столкновения. А вышло так, что девочка проснулась, когда ее самодельный корабль уже запутался в зарослях из лилий и какой-то неведомой морской травы с остроконечными кремовыми цветочками. Но проснулась она не от столкновения, а от разносимого прибоем запаха этого узенького пляжа. Во рту было сухо, в животе пусто, а солнце лупило прямо по голове. На руках и щеках запеклась фиолетовая морская соль. Выглядела Сентябрь, прямо скажем, так себе.

«Если остров обитаем, надо привести себя в надлежащий вид», – подумала Сентябрь и принялась за дело. Сначала спустила парус, который к этому времени насквозь пропитался морской водой и утратил вид приличного платья. Потом встряхнула зеленый пиджак, надела и туго завязала пояс. Наконец, нахмурившись, сунула ноги в туфли Маркизы, хотя и без всякой радости. Однако не бывает роз без шипов, а босые ноги не очень-то дружат с шипами. Одевшись, она по-прежнему чувствовала себя все такой же мокрой и несчастной, но надеялась, что хотя бы выглядит приличнее. Девочка склонилась над цветистым берегом в поисках ягод, которые могли бы сгодиться на завтрак. Вместо ягод нашлось несколько круглых розоватых плодов, напоминающих на вкус круто посоленную кожуру грейпфрута. «Нельзя же рассчитывать, что все они будут на вкус как черничный крем, а с дерева их собьет для тебя Вивернарий», – подумала она – и при мысли об Аэле тут же упала духом.

– Опять я одна, – прошептала она, – только я, море и больше никого и ничего. Ох, как я хочу, чтобы мои друзья были со мной! Я спешу к вам, клянусь, просто мне надо что-нибудь съесть и напиться воды, иначе мне не обогнуть Мыс Волшебной Страны.

– Н сов од, – произнес тихий голос. Сентябрь вздрогнула и обернулась.

Рядом с ней стояла женщина. Стояла с очень нерешительным видом, словно готова была убежать в любую секунду – если она вообще могла бегать, потому что на самом деле это была половинка женщины. Женщина была разрезана в длину в точности посередине: одно ухо, один глаз, полрта, полноса. Ее это явно совсем не беспокоило. Одежда ее полностью соответствовала форме тела: шелковые брюки цвета лаванды с одной штаниной и бледно-голубой двубортный камзол, представленный только одним бортом и одним рукавом.

– Что? – переспросила Сентябрь. Одноногая женщина покраснела и слегка отпрыгнула назад, спрятав свои пол-лица в желтый воротник-стойку. – О, простите, я не хотела вас обидеть, я просто не расслышала.

– Е сем на, – снова произнесла женщина, после чего поскакала прочь на своей единственной ноге вверх по пляжу, через пустошь, поросшую диким кустарником, прямо к центру острова. Она скакала с такой естественной грацией, будто этот способ передвижения был самым естественным из всех изобретенных ранее. Черные цветочки колыхались ей вслед.

Ну вот! Сентябрь прекрасно помнила, что она должна следовать выбранному курсу и не сворачивать, пока не достигнет Одинокой Темницы. Но нельзя же так загадочно высказываться, а потом убегать! Как, спрашивается, после этого не броситься за ней? Ноги Сентябрь сами уже продирались сквозь заросли, прежде чем ее разум успел побеспокоиться об оставленном кораблике или о том, как мало у нее времени, чтобы добраться до ужасной темницы на дне мира. Она бежала и на бегу окликала исчезнувшую половинку женщины, надсаживая горло, которое потрескалось от жажды и горело огнем. Нам повезло, что она хотя бы не забыла свой гаечный ключ, не то его бы умыкнула какая-нибудь ушлая черепаха.

Остров оказался невелик и неширок, и Сентябрь вполне могла бы уже догнать беглянку, но, прежде чем выявился победитель в этой гонке, они обе оказались в центре деревушки. Сентябрь сразу догадалась, что это родина странного создания: все дома в деревне были разрезаны пополам. Каждый из приятных с виду, изящно раскинувшихся полукругом на полукруглой лужайке домиков был снабжен половинкой двери, половинками окон и половинкой крыши из коралловой черепицы и рассчитан в точности на полдуши населения. В дальнем конце лужайки возвышалась половина здания с полуколоннами и полулестницами из серебра. Женщина во весь опор неслась к молодому человеку с такой же приятной полуфигурой, что и у нее самой. На нем тоже были сиреневые шелковые брюки и такой же желтый воротник стоечкой. Две половинки столкнулись и – чпок! – соединились по шву. Получившееся целое повернулось к Сентябрь. На нем был виден светящийся шов.

– Не совсем одна, – сказало создание ни женским, ни мужским голосом. – Вот что мы сказали. Ты здесь не совсем одна.

– Ой, – только и сказала Сентябрь и опустилась на ровную лужайку. После такой гонки она была не в себе от усталости и от невероятности всего происходящего с ней. Очень нужен стакан воды. Хотя бы полстакана…

– Когда я одна, я не могу говорить так, чтобы тебе было понятно. Я могу произносить только половинки слов. Для того чтобы говорить с посторонними, мне нужен мой близнец, но ты ведь не посторонняя, нет?

– Пожалуй, все-таки посторонняя!

– При равенстве всех существ в природе, – продолжила полуженщина тем же мягким голосом, – посторонним положено оставаться в стороне. Ты же видишься нам как одна из нас.

– Одна из кого?

– Нас. Наснасов. Половинок целого, которое боги решили расщепить пополам. Меня зовут Ни, а это мой брат Ни. – Обе половинки абсолютно синхронно поклонились, при этом светящийся шов между ними не нарушился.

– Меня зовут Сентябрь, но я не… не из наснасов.

– И все же ты была рассечена пополам.

– Да нет же! – возразила Сентябрь, для верности обхватив себя руками.

– У тебя нет тени, – сказали Ни-Ни, удаляясь в направлении серебряного полудворца. – Половина тебя исчезла, – бросили они через плечо.

Сентябрь потащилась вслед.

– Отсутствие тени меня не беспокоит, – пропыхтела она, стараясь не отстать от Ни-Ни, легко перепрыгивающих заросли. – А вот жить без левой половинки, наверное, ужасно сложно.

– Все наснасы близнецы. У меня есть левая половинка. Просто она не всегда прикреплена ко мне. Твоя тень тоже не прикреплена к тебе, но она тебя покинула и живет своей жизнью, ищет свои приключения, поет свои тенистые песенки, питается полумраком и сумерками. Она остается твоей тенью, даже если ты к ней не привязана. И, возможно, она страдает от разлуки с тобой. Важно всегда заботиться о своей половинке.

Тут Ни вздрогнула, светящийся шов между ней и ее братом погас. Она отпрыгнула от него и, схватив за руку проходящую мимо девушку, закрутила ее как в танце.

– Не! – закричала она. – Где ты пропадала?

Обе девушки подпрыгнули и слились воедино, как прежде сделали Ни-Ни. Новое целое повернулось к Сентябрь – почти обычная женщина, если не считать шва на лице. Голос же был другим, повыше, помелодичнее.

– Разумеется, у каждого может быть несколько половинок, – улыбнулась Ни. – Нам всегда было жаль тех, кто вынужден быть одной и той же личностью всю жизнь, до самой смерти. Мы с братом – это Ни-Ни, а мы с сестрой – Не-Ни, и так далее и тому подобное, и с каждой половинкой у нас общие мечты, и совместный труд, и одна жизнь на двоих.

– Я… я не такая, – прошептала Сентябрь. Она не смогла бы объяснить, почему, но в присутствии этой девушки и ее многочисленных половинок ей было еще тревожнее и неуютнее, чем в присутствии собственной Смерти. – А почему вы такие?

– А почему у тебя две ноги? А почему волосы каштановые?

Сентябрь вспомнила паромщика Чарли Хрустикраба.

– Вероятно, эволюция?

– Вот и мы так думаем.

– Разве у вас нет сказок о самих себе? О том, как устроен мир?

– Ты имеешь в виду фольклор?

Сентябрь в нерешительности пожала плечами.

Не-Ни в задумчивости почесали подбородок.

– Наверное, у нас раньше был фольклор. Кажется, что-то вспоминаю. Мы заперли его в каком-то сейфе, для сохранности. Или в библиотеке. Нечто в этом роде. Но бандиты, эти бандиты! Все из-за них. Кишмя кишели. В масках и с мешками за спиной. В общем, был взлом и ограбление, но бандиты орудовали неаккуратно и оставили на месте преступления кое-какие улики. Я вроде бы припоминаю что-то про Космические Ножницы, Энтропию и Откуда Появилась Любовь. Больше никто ничего не помнит, да и полиция не часто появляется в нашем захолустье.

– Сочувствую вашей утрате.

– А я – твоей. Я-то отроду была половинкой, а вот утратить половину в расцвете лет – это, конечно, травма.

– Честно говоря, я об этом с тех пор и не думала. Когда глаштин отрезал ее, было больно, но я не заболела и ничего такого.

– А тени твоей, по-твоему, каково? Она может зачахнуть без тебя.

Сентябрь припомнила зловещую улыбку своей тени, танцующей на плече глаштина с лошадиной головой.

– Вряд ли, – ответила она, и ей впервые стало стыдно за то, что она так быстро отбросила свою тень, не писала ей и не пробовала разыскать.

– Мне пора на работу, девочка. Смена Не уже закончилась, ей пора поспать и поесть жареной рыбки.

– А что у вас за смены? – спросила Сентябрь с любопытством. – И не найдется ли у вас немного воды? – Она, конечно, знала, что такое смены, потому что мама работала посменно. Смены в ее прежнем мире были как солнце и луна, они делили все время на то, когда мама была с ней, и то, когда ее не было.

– Я работаю на обувной фабрике, девочка! Мы все там работаем, это наше основное занятие. До того как появилась Маркиза, мы просто валялись на пляже, ели манго, пили кокосовое молоко и ничего не знали ни о каком производстве. Мы так счастливы, что она открыла нам глаза на нашу праздность. Наконец-то мы познали радость полного рабочего дня, личных учетных карточек и налогов с дохода.

Сентябрь прикусила губу, заподозрив, что Маркиза появилась на этом острове примерно в то самое время, когда у них украли фольклор.

– Люблю манго, – сказала она угрюмо.

– Мы делаем туфельки для подменышей, – продолжала Не-Ни, приближаясь к серебряному полудворцу, который, как догадалась Сентябрь, и был фабрикой.

– И только? Больше никакой обуви, ни для кого?

– Ну так подменышей же много. Бандиты опять же. Кишмя кишат. К тому же туфли подменышей не так просты в изготовлении.

Сентябрь ждала. Она давно поняла, что, если будет выжидательно моргать и вести себя как школьница, кто-нибудь обязательно прочитает ей лекцию о чем-нибудь.

– Вот почему мы лучше всего подходим для этой работы. Потому что мы так далеко на юге. Тут все намагничено, понимаешь? Если бы мы не делали эти туфли, то все подменыши бы – что? Просто уплыли бы обратно в свой мир, да и все. Разве это справедливо по отношению к ребятам, которые их честно украли?

– Я же не уплыла.

– Но ты же не подменыш! Вместо тебя в кровати не оставили куклу или гоблина. Между твоим миром и нашим не один путь, а много. Есть дорога подменышей, а есть Похищенные, а есть еще те, кто споткнулся и провалился в дыру в живой изгороди. И еще грибные круги, и торнадо, и одежный шкаф, полный зимних пальто и шуб. Все это опасно, но за подменышами особенно трудно уследить. Кто-нибудь все время пытается похитить их обратно или стащить с коня прямо во время военного парада. Только туфли их и удерживают здесь, только туфли. Иначе бы они… фьюить! Как воздушные шарики. Я делаю правые туфельки. С железом в подошве. Железо не должно быть снаружи. У жителей Волшебной Страны на него аллергия. У меня тоже, конечно, но я принимаю пилюли, как Маркиза учила.

– А как насчет Похищенных? Как они попадают домой? – Сентябрь вдруг поняла, что впервые задумалась о том, как попадет домой.

Ни ухмыльнулась. Зубы у нее оказались острые, волчьи.

– Мне нельзя говорить, ни в коем случае. И я не скажу, ни в коем случае. Но если твое сердце так уж лежит к дому, то лучше бы ты Споткнулась.

У двери фабрики Не-Ни подхватила целую охапку кож для обуви и показала бровями на общественный колодец прямо перед воротами. Сентябрь припала к бронзовому ковшу и начала жадно пить. Пока она хлюпала и причмокивала, наснас снова поскребла подбородок в задумчивости.

– Я могла бы сделать тебе пару туфель, которая сработает в обратную сторону. Реверсивная технология и все такое. Пару, которая доставит тебя домой.

– Правда? Ты можешь такое сделать?

– Туфли – странные существа. Ты думаешь, это просто обувь, а на самом деле они живые. У них есть свои желания. Нарядным, с камешками, подавай балы, крепкие ботинки хотят ходить на работу, а шлепанцы – только плясать. Или спать. Туфли определяют твой путь. Поменяешь туфли, поменяешь путь. – Ни со значением посмотрела на щегольские черные туфельки Маркизы на ногах у девочки. Сентябрь пожалела, что не высадилась на остров босиком. – Туфли подменышей хотят оставаться здесь. Держу пари, я могла бы сделать пару, которая захочет вернуться туда, откуда ты пришла. Комочек засохшей грязи на каблучок, щепоть чертовой соли на застежку, немножко взрослости на набойки. И ты очнешься, как будто все это был сон. Это и будет сон. Ни тревог, ни вины, ни обид. И снова в школу, и бутерброд с арахисовым маслом в коробочке для завтрака.

Сентябрь с трудом сдерживала слезы. Она вдруг почувствовала, как соскучилась по маме, как ей не хватает собственной тени и собственных волос, как противно скрипит соль на локтях, как она ужасно устала, и вообще она не знала, что приключения так изматывают. А еще ей так хотелось есть и ей так не хватало ее Вивернария! И откуда ей знать, долог ли еще путь? Сентябрь по-прежнему не считала себя такой уж храброй и тряслась от мысли о том, что в море ее будет мучить жажда, а заодно, возможно – и даже весьма вероятно, – акулы и прочие чудовища. Когда ночь была теплой, звезды яркими, а бренди мистера Мапы так приятно согревало желудок, казалось, что все идет неплохо, даже отлично! Теперь же колени ныли, и пальцы тоже, и она была совсем одна. Сентябрь дрожала в своем мокром просоленном платье. И ненавидела эти проклятые туфли, ненавидела окончательно и бесповоротно.

– Я не могу, – выдавила она наконец. – Не могу я. Мои друзья – это не сон. Я нужна им. – И она вспомнила тот ужасный сон и маленького Субботу, снова закованного в цепи на полу темной камеры. – Кто придет к ним на помощь, если не я?

– Какое доброе у тебя сердце, девочка! – сказала Ни. – На этом она тебя в конце концов и подловит.

– Но откуда ты…

– Я разбираюсь в обуви, малышка. И эти твои туфли я знаю. – Наснас беспомощно пожала плечами. – Мне пора на работу. Нельзя опаздывать. В этом мире у всех существ своя беда.

Ни просунула палец в светящийся шов между двумя половинками и расцепила их. Не поклонилась сестре и ускакала восвояси. Ни пробила свою учетную карточку в аппарате, висевшем на серебряной двери фабрики.

Сентябрь проводила половинку женщины взглядом и побрела назад по зарослям травы с колышущимися черными цветочками. Спустившись к пляжу, она стащила с себя платье и снова подняла парус. Гаечным ключом оттолкнулась на середину потока и стала следить, как удаляется остров.

– Я не такая, как они, – сказала она самой себе. – Что бы они там ни говорили. Я не работаю на дурацкой старой фабрике, и моя тень – это не половина меня.

Тут она вспомнила Аэла и Субботу, связанных и брошенных во тьме, на дне мира, и какая-то часть ее вдруг заныла. Та, которая как будто соединяла ее с ними светящимся швом.

– Я сейчас поймаю рыбу, вот увидишь! – прокричала Сентябрь месяцу – больше вокруг никого не было. Месяц, в свою очередь, прикрыл улыбку белой рукой, стараясь выглядеть серьезным.

Сентябрь уже давно обдумывала проблему крючка. Наконец она снова привязала прядь волос к гаечному ключу, ухватила его за рукоятку и что было сил обрушила на украшенную завитушками голову серебряного скипетра. Ключ, который давно мечтал чем-нибудь заняться, радостно раздробил голову жезла, кусочки металла разлетелись по всему плоту, Сентябрь подобрала самый острый осколок и привязала его к сплетенной из волос леске.

– А наживки-то нет и в помине, – сказала она и обругала себя за то, что не приберегла несколько ягодок с пляжа. – Ладно, что толку сожалеть о том, чего нет.

Сентябрь воткнула свой самодельный крючок в подушечку большого пальца и надавила так сильно, что завопила от боли. Выступила кровь, и она погрузила в нее крючок, который стал совсем красным. Глаза ее увлажнились, но она не плакала. Звуки голодного желудка были сильнее, чем боль в пальце. Медленно она опустила окровавленный крючок в воду и принялась ждать.

Рыбалка, как многие из вас знают, занятие нудное. Рыбы – упрямые создания, и им не нравится, когда их убивают и едят. Приходится все время сидеть тихо, так тихо, что заснуть можно, и все равно рыба то ли клюнет, то ли нет. Даже месяц отвлекся на что-то другое – начал наблюдать за сосновым лесом, в котором куницы и летучие мыши гонялись друг за другом по кругу. Звезды над головой спешили по своим серебряным орбитам, а Сентябрь все сидела неподвижно, забросив удочку в воду, терпеливая как смерть.

Наконец леска дрогнула и натянулась под легкой рябью волн. Сентябрь вскочила.

– Я что-то поймала! – возбужденно закричала она. – Что бы это могло быть? Прямо как на Рождество, когда понятия не имеешь, что там за подарок в коробке!

Сентябрь дернула за ключ с такой силой, что опрокинулась на спину, а ее добыча вылетела на палубу. Трофей был розового цвета, совсем как розовый фломастер, с выпученными изумрудными глазами. Он жалобно разевал рот, не в силах совладать с воздухом вместо воды. Сентябрь вмиг стало его жаль.

– Я знаю, что ты не хочешь быть съеденной, – сказала она жалобно. – А я не хочу тебя есть! Но вот уже два дня, как я ничего не ела.

Рыба разинула рот.

– Если бы ты была золотой рыбкой и умела исполнять желания, я бы попросила той чудесной спригганской еды или хотя бы редиски, которую любит Аэл.

Рыба втянула воздух и поняла, что это не море и дышать ей нечем.

– Мне так жаль, – прошептала девочка. – Я не хочу губить другое существо только для того, чтобы протянуть еще один день! Ты живая. Но я тоже живая! Живые мало о чем заботятся, кроме как о том, чтобы остаться в живых. Вот ты же собиралась отведать моей крови, потому и попалась. И вообще что-то я заболталась. Ты же не золотая рыбка, чтобы с тобой разговаривать.

Сентябрь понятия не имела, как убивают рыбу. За это всегда отвечали мама и дедушка. Зато она умела рассуждать логически. Она покрепче сжала рукоятку гаечного ключа и занесла его над розовой рыбьей головой. В последний момент она закрыла глаза и… промахнулась. Еще пара попыток – и цель, хоть и нежеланная, достигнута. Однако Сентябрь понимала, что худшее еще впереди. Нельзя же просто грызть сырую рыбу. Для начала нужно удалить потроха. С содроганием, стараясь не смотреть на то, что делают руки, Сентябрь взяла крючок и вспорола им розовое брюшко рыбы. Кожа оказалась прочнее, чем она думала, и пришлось ее пилить. Руки вымокли в крови, которая в лунном свете выглядела черной. Наконец ей удалось вскрыть рыбье брюхо и погрузить руки внутрь, где было тепло и скользко, и к этому времени она уже вовсю плакала, и крупные горячие слезы катились по лицу и капали на истерзанную рыбу. Одним движением она вырвала рыбьи потроха и бросила их за борт, рыдая на коленях над своим ужином.

Не надо презирать ее за то, что она плакала. До этого момента рыба появлялась в ее жизни, как правило, уже разделанная, приготовленная и сбрызнутая сверху лимонным соком. Иное дело, когда ты помираешь с голоду и рядом нет никого, кто научил бы тебя разделывать рыбу. Лицо и колени Сентябрь были забрызганы кровью.

Приготовить рыбу тоже не было никакой возможности. Мокрый до нитки пиджак хотел бы развести для нее огонь, но это было не в его силах. Месяц тоже никак не мог предоставить ей очаг и просто беспомощно смотрел сверху вниз на маленькую девочку, которая стоит на коленях на плоту посреди бурлящего моря и отдирает полоски рыбы от костей. Сентябрь нарочно ела медленно. Какой-то инстинкт подсказал ей, что рыбью кровь тоже надо выпить, поскольку в море питьевой воды не найти. Она ела рыбу до самого утра и все это время плакала. Ужасное расточительство: вся влага, которую она впитала из рыбы, вышла обратно слезами.

Перед самым рассветом Сентябрь заметила плавник акулы. При виде акульего плавника человек содрогается, так устроена родовая память человечества, даже если человек вырос в Омахе и никогда в жизни не встречал акул. Темный остроконечный плавник скользил в предрассветном жемчужном сумраке. Он лениво описал широкую дугу вокруг плотика. Ветра почти не было, платье Сентябрь тряпкой висело на мачте-Ложке. По воде бежала мелкая рябь, и течение продолжало нести плот, но в последние часы очень медленно, так что Сентябрь удалось поспать. Теперь она окончательно проснулась, на небе одна за другой гасли звезды, а неподалеку медленно и равнодушно кружила треугольная голова акулы, теперь уже хорошо различимая.

«Такое случается в книжках про пиратов, – припомнила Сентябрь. – Как только кто-то оказывается за бортом, тут же – вуаля! – появляются акулы. Но я же не пират! Среди пиратов очень высока смертность от акул. Но у меня-то нет ни кривой сабли, ни шляпы с пером, так что, может быть, мне повезет больше, чем пиратам?»

Круги все сужались, настолько, что стала видна тень акулы в воде. Не такая уж и огромная, но и не маленькая. «Может, это детеныш акулы и он оставит меня в покое?»

Еще ближе! Сентябрь сжалась в комок в самом центре плотика, как можно дальше от воды, но все равно оставалась слишком близко к ней. Наконец акула проплыла так близко, что толкнула плот, и Сентябрь в страхе вскрикнула. Она держала гаечный ключ наготове, готовая ударить акулу изо всех сил, и сжимала его так, что побелели костяшки пальцев. «Раз уж они все называют эту штуку мечом, буду использовать ее по назначению!» Страх придал ей храбрости.

– Пожалуйста, – прошептала она, – не ешьте меня. Мне стыдно, что я съела рыбу.

Акула лениво плескалась около плота. Она слегка перекатилась на бок, показав свое черное брюхо, – это была черная акула с золотистыми полосками по бокам. Глаза, тоже золотистые, поднялись над водой и безжалостно уставились на девочку.

– Почему тебе стыдно? – спросила она тихим, но грубым и скрипучим голосом. – Я тоже ем рыбу. Рыба для того и существует.

– Ты, наверное, считаешь, что маленькие девочки тоже существуют для этого.

Акула моргнула.

– Некоторые.

– Но ты ведь тоже рыба. А кто ест тебя?

– Рыба побольше.

Акула так и нарезала круги вокруг плота, выкатываясь на гребень волны, чтобы говорить.

– Ты меня съешь?

– Да хватит уже о еде. У меня от этого аппетит разгорается.

Сентябрь быстро закрыла рот, слегка клацнув зубами.

– У меня голова кружится, оттого что ты тут плаваешь кругами, – прошептала она.

– Я не могу остановиться, – проскрипела акула. – Если я остановлюсь, то утону и умру. Так я устроена. Я должна постоянно двигаться, даже после того как достигну цели движения. Это и есть жизнь.

– Это – жизнь?

– Для акулы – да.

Сентябрь вытерла кровь с колена.

– А я – акула? – спросила она еле слышно.

– Я, конечно, не ихтиолог, но что-то не похоже.

– Я сплю? Кажется, что это сон.

– Вряд ли. Давай я тебя укушу, посмотрим, больно тебе или нет.

– Нет, спасибо. – Сентябрь взглянула на плоскую поверхность серой воды, строгой и суровой на рассвете. – Мне надо двигаться дальше, – прошептала она.

– Да.

– Я должна двигаться, чтобы снова двигаться, и снова и снова.

– Но не вечно.

– Почему ты меня не съела, акула? Я ела рыбу и должна быть съедена.

– Это не так устроено.

– Но ты же акула, ты живешь, чтобы есть.

– Не только. Я еще плаваю. Я гоняю наперегонки. Я сплю. Я вижу сны. Я знаю, как Волшебная Страна выглядит снизу, все потаенные места. И у меня есть дочь. Она могла бы умереть, если бы не одна девочка в оранжевом платье, которая обменяла ее на свою тень. Тень, которая, возможно, не стала бы оплакивать съеденную рыбу.

Глаза Сентябрь изумленно расширились:

– Та девочка-оборотень?!

Акула перевернулась в воде, огромные плавники взмыли вверх и опустились, взрезав волну.

– Все мы просто движемся дальше, Сентябрь. Движемся, пока не остановимся.

Акула умолкла и пробороздила гребень особенно крупной волны, которая окатила Сентябрь с головой. Прежде чем акула нырнула в глубину, Сентябрь успела заметить, как черный хвост, задрожав, раздвоился и превратился в пару ног, исчезающих в фиолетовой толще воды.

В этот раз Сентябрь заметила приближение острова. Он поблескивал на горизонте то зеленым, то золотым, и Сентябрь направила к нему свой корабль. Это было вечером, на пятый день пути. Ей хотелось снова ощутить твердую почву под ногами, попить настоящей воды, поесть хлеба. Девочка с облегчением повалилась на теплый песок и принялась радостно, по-щенячьи кататься. Она нашла несколько кокосов, разбросанных по берегу, и с первого удара разбила один из них о камень.

Море делает девочек сильнее, вот так-то.

Прихлебывая водянистое кокосовое молоко и похрустывая мякотью, Сентябрь сняла с корабля оснастку, оделась, туго завязала на талии пояс пиджака и отправилась в глубь острова на поиски еды поосновательнее. Наверняка она уже недалеко от Одинокой Темницы и может позволить себе потратить немного времени на обед, если только это не означает очередной пытки рыбалкой.

Но в глубине зеленого острова не нашлось ни деревушки, ни уютных домиков, пускавших дым из трубы, ни главной площади, ни звонящих колоколов, вообще ничего. Кроме мусора.

Пляжный песок сменился длинными шуршащими водорослями, и на этой продолговатой поляне валялось множество странных вещей, как будто это была свалка. Старые сандалии, чайники, поломанные зонтики, банки из-под клея, порванные шелковые ширмы, ковбойские шпоры, разбитые часы, фонари, четки, ржавые мечи.

– Есть тут кто-нибудь? – позвала Сентябрь. Никто, кроме ветра, шевелившего траву, ей не ответил. – Как тут безлюдно… Похоже, кто-то забыл за собой убрать, причем довольно давно. Ну хорошо, может, я хотя бы найду новые туфли…

– А вот это вряд ли!

От страха Сентябрь так и подпрыгнула. Она была уже готова бежать к кораблю и никогда больше не вступать в контакт ни с какими островами – но любопытство оказалось сильнее здравого смысла. Она вертела головой и всматривалась в траву, надеясь разглядеть, кому принадлежал голос. Однако увидела лишь пару соломенных сандалий с кожаным ремешком, охватывающим подошву.

Когда она на цыпочках приблизилась к ним, чтобы рассмотреть получше, на пятках сандалий открылись два старческих желтых глаза.

– Кто тебе разрешил меня трогать? Уж точно не я! Мне решать, чьи ноги будут меня плющить с утра до ночи!

– Ой, простите! Я не знала, что вы живые!

– Вы, ногастые, всегда так. Думаете только о себе.

Другие обитатели свалки стали подползать ближе: мечи обнажили длинные стальные лезвия, банки расправили толстые мускулистые ноги. Шелковые ширмы придвигались к ней гармошкой, чайники повернули носики к земле и плевались паром, чтобы подпрыгивать повыше. Над ними, слабо светясь, летал оранжевый китайский фонарь с бахромой, которая развевалась на ветру. Мусор собирался вокруг Сентябрь с грохотом и звоном.

– Мистер Сандалии…

– Меня зовут Ганнибал, с твоего позволения.

– Ганнибал, я прочитала много книг, встречала спригганов, оборотней и даже виверна, но даже представить себе не могу, что же вы такое!

– КТО! – заорали сандалии, подскакивая и трепеща ремешками от возмущения. – Кто, а не что! «Что» говорят о неодушевленных предметах, а я живой! Я – «кто»! Нас называют цукумогами.

Сентябрь неуверенно улыбнулась. Это слово значило для нее не больше, чем «ххтотм» мистера Мапы. Пара шпор, бренча, закрутилась на тонких паучьих ножках.

– Нам сто лет, – сказали они, как будто это все объясняло.

Оранжевый китайский фонарь, поразительно напоминавший Сентябрь тыкву, мигнул, привлекая внимание. На его бумажной поверхности стали медленно появляться изящные, золотые, пламенеющие буквы:

Ты пользуешься вещами в своем доме и совсем не думаешь о них.

От этого нам горько и больно.

Сентябрь уперла руки в бока.

– О, простите! Я не знала! Если дома стоит диван и выглядит как простой диван, откуда мне знать, что это не просто диван?

В том-то и беда.

Когда возраст домашней утвари переваливает за сотню, она просыпается. Она оживает. Она получает имя, у нее появляются заботы, и мечты, и несчастные влюбленности. Все это не всегда проходит бесследно. Порой мы не в силах забыть печали и радости до́ма, в котором жили. А порой не в силах их вспомнить. Цукумогами – столетние вещи. Они проснулись.

– То есть все вещи у меня дома… просто спят до сотого дня рождения? – Сентябрь прикусила губу и в задумчивости посмотрела на редкую траву. – Это странно и грустно. Я часто теряю и ломаю вещи задолго до того, как им исполнится сто. Но… почему же у вас нет своего собственного дома? Или го́рода?

Мы провели век запертыми в коробке из четырех стен и крышки.

Мы боимся замкнутого пространства.

Нам больше нравятся солнце, ветер и море, хоть они и портят тех из нас, кто сделан из металла, и рвут бумажные сердца.

– Сколько тебе лет? – надменно спросил Ганнибал – соломенные сандалии.

– Двенадцать, сэр.

Поднялась ужасная суматоха: чайники засвистели, мечи зазвенели, башмаки затопали.

– Это никуда не годится! – воскликнул Ганнибал. – Нельзя доверять тем, кому меньше ста! – Толпа цукумогами одобрительно зашумела. – Боюсь, тебе придется уйти. Малолеток, еще не доживших до ста, и носить-то невозможно – они еще совсем незрелые. Они не видели, как рождаются внуки, как они вырастают и покидают дом; их не оставляли пылиться зимой, пока семья нежится в отпуске у теплого моря! Они непредсказуемы! Они могут слететь с вас в любую секунду. Им лишь бы шляться где попало. Только о себе и думают!

– Двенадцать! – фыркнули шпоры. – Даже не пятьдесят!

– Совсем не пятьдесят, – бросила ширма, – и даже не двадцать. Она, наверное, революционерка! Молодежь склонна к подобным вещам.

Оранжевый фонарь вспыхнул:

Если бы она была революционеркой, у нее была бы винтовка…

Но никто не обратил на него внимания.

– Я не хочу вас беспокоить, – пробормотала Сентябрь. – Конечно, я уйду. Только не найдется ли у вас чего-нибудь поесть? В море приходится нелегко…

– Нет! – завизжал Ганнибал, щелкая своими ремешками. – Убирайся! Кретинка малолетняя!

Сентябрь умела понимать, когда ей не рады. По крайней мере когда кто-то кричит тебе «убирайся», догадаться нетрудно. Однако она была уязвлена. Ведь прежде столько существ в Волшебной Стране были к ней добры. Ее лицо пылало перед немигающими взорами старой мебели. Возможно, в этой глуши, на диких островах Маркиза просто еще не успела заставить их быть милыми и приветливыми. Она развернулась, чтобы уйти, и… о! не стоило ей поворачиваться к цукумогами спиной! Но, может быть, в этом не было ее вины. Может, все дело было во внезапном порыве непослушного ветра, который налетел и разделил траву – и черные туфли Сентябрь сверкнули между стеблей.

Несколько поломанных колокольчиков забренчали тревогу, и Ганнибал, топоча, как овцебык, ринулся в погоню за Сентябрь. Он пихнул ее в спину, и Сентябрь упала лицом вперед.

– Туфли! – закаркал он, сидя верхом на Сентябрь. – Черные туфли, э-ге-гей!

– А ну слазь! – закричала Сентябрь, извиваясь под сандалиями и пытаясь дотянуться до них и сбросить с себя.

– Я же говорил, говорил! Даже девяностодевятилетние под подозрением, не то что двенадцатилетние! От этих уж точно добра не жди!

– А от меня жди! Я хочу спасти своих друзей!

– Нам все равно, все равно! – вопили сандалии. – Мечи, хватайте ее! Можете не церемониться! Бросим ее в колодец!

Холодные, острые руки схватили ее за плечи. Пар из чайников ошпарил ей ноги. Она закричала, пытаясь встать, – но острия мечей впились ей в руки и поволокли по траве, а Ганнибал с соплеменниками радостно хихикали и распевали победные песни.

– Она вознаградит нас, вот увидите! – уверял он приятелей. – У нас будут собственные юные чайнички для чая, и не нужно больше самим заваривать «Эрл грей» в старушке Милдред!

– «Она?» – воскликнула Сентябрь. – Кто велел вам это сделать? Маркиза?

– Не обсуждаем государственные тайны с недорослями!

Толпа неожиданно остановилась, а в земле открылось круглое отверстие. Стены в нем были выложены камнем и спускались глубоко вниз. Дна видно не было, но Сентябрь показалось, что она слышит там, внизу, в темноте, плеск моря.

– Нет! – взмолилась она, рванувшись в сторону от этой жуткой тьмы. Но Мечи вонзились глубже, и боль ослепила глаза. Кожа стала скользкой от крови.

Оранжевый фонарь завис перед ней, как раз над ямой. На нем засветились красивые рукописные буквы:

Маркиза наказала поджидать девочку в красивых черных туфлях.

Мне очень жаль.

– И что с ней сделать? – выкрикнула Сентябрь.

Убить.

Мечи швырнули Сентябрь вниз, в беспросветный мрак.

Падение было долгим.

Сначала девочка не могла понять, спит она или нет. Открыты ли глаза, закрыты – разницы не было. Постепенно она осознала, что ей холодно и мокро, и поняла, что сидит в морской воде высотой в несколько дюймов. Кровь вроде бы уже не текла, но Сентябрь не могла пошевелить руками и подозревала, что у нее сломана нога, – слишком уж странно она была изогнута. Коченея от холодной воды, Сентябрь тихонько заплакала.

– Я хочу домой! – сказала она темноте дрожащим голосом. И в первый раз за все время ей действительно этого хотелось. Это было не вранье, благодаря которому она проникла в Волшебную страну, а настоящая честная правда. Губы ее дрожали, зубы стучали. – Здесь так страшно, мама, – прошептала она. – Я скучаю по тебе.

Сентябрь прижалась щекой к холодной каменной стене, скользкой от слизи. Она пыталась думать о Субботе – как он сидит, прижавшись щекой к стене, ждет и верит, что она придет и снова разрушит его клетку. Она пыталась думать об Аэле – как его гигантская теплая туша укутывает ее в темноте.

– Помогите! – закричала она хрипло. – На помощь!

Но никто не пришел на помощь. Сентябрь видела в отверстии колодца бледно-голубой свет дня. Он казался очень далеким, но даже крошечный лучик придавал храбрости. Она попыталась занять себя воспоминаниями об ароматах ванны Алкали, и потрескивающего костра, и подогретой корицы, и шуршащих под ногами осенних листьев. Она перенесла вес на здоровую ногу и попыталась приподняться над водой, но не выдержала тяжести собственного тела, и рухнула обратно, судорожно хватая воздух.

Что-то мягкое коснулось ее лица. Она не знала, сколько прошло времени, но скорее всего уже наступила ночь, потому что она не могла разглядеть, что это было, и попыталась вслепую нащупать его. Вдруг колодец озарился оранжевым светом. Сверху опускался тот самый фонарь, красивый, круглый как тыква. К кисточке на бахроме был привязан большой зеленый плод. Сентябрь схватила его и впилась зубами в мякоть, разбрызгивая розовый сок. Спасибо она не сказала – сейчас ей было совсем не до хороших манер. Фонарь наблюдал, как она ест. Доев и отдуваясь, Сентябрь огляделась по сторонам.

Очень медленно и осторожно, будто боясь быть пойманной с поличным, над фонарем появилась тонкая рука. Затем вторая. Эти бледные зеленоватые ручки вцепились в бока фонаря, подтянули оранжевый шар повыше – и снизу вытянулись две тоненькие ножки. Сентябрь ждала, но голова так и не показалась.

– Пожалуйста, помоги мне выбраться, – прошептала Сентябрь.

Золотые буквы выступили на поверхности лампы.

Не могу.

Они разорвут меня пополам.

Тем не менее оранжевый фонарь обнял Сентябрь ручками и ножками и погладил по голове. Если бы Сентябрь подняла взгляд, то увидела бы слова колыбельной, вспыхивающие на поверхности цукумо-гами:

Засыпай, светлячок, и лети домой…

Но она так и не подняла глаз и вскоре уснула.

Кольцо синих штормов танцует вокруг Одинокой Темницы. У них давно сложились свои светские привычки: весной они танцуют котильон, осенью – танец жатвы. Правильно подобрав скорость ветра и осадков, можно посетить штормовые свадьбы, похороны или крестины. Шторма живут счастливой жизнью. Ни тебе странствий, ни плаваний по океану, ни рискованных вторжений в далекие земли. Они не знают, почему сидят прижавшись друг к другу на дне мира, – просто они всегда там жили. Это место облюбовали их родители и прародители, вплоть до самого первого, первобытного шторма, который некогда бушевал на континенте.

Но я хитрый и коварный рассказчик. Если имеется какой-то секрет, который надо раскопать тебе на радость, Дорогой Читатель, то я готов нацепить налобный фонарь и взяться за кайло.

Главное течение Волшебной Страны огибает Одинокую Темницу с двух сторон. Оно просачивается через дыры в основании башен и выходит с другой стороны, чтобы продолжить путь вокруг Мыса Волшебной Страны. Этот безостановочный процесс и поднимает шторм, примерно как вы поднимаете пыль, если быстро бежите по проселочной дороге. И тут уж ничего не поделать. Где-то глубоко под Одинокой Темницей живет древнее чудовище, вроде дракона, или рыбы, или горного ручья. Оно старше Темницы и текущей воды, старше, наверное, само́й Волшебной Страны. Вдыхая, оно засасывает кристаллы из камней. Выдыхая, оно надувает в кристаллах пузырьки, раздувая их до огромных размеров. Море поливает и охлаждает это стекло, и оно все растет и растет. Возможно, чудовище спит. Возможно оно слишком большое и старое, и сил ему хватает только на то, чтобы дышать. Но именно так посреди моря появилась Одинокая Темница, которая вовсе не всегда была темницей. Ели вы прищуритесь – вот так, – то заметите среди ревущих волн красные вспышки его дыхания, мигающие подобно маяку.

– Гаечный Ключ для этого слишком мал, – сказала Сентябрь.

– Говорю же тебе, – продолжала уговаривать Маркиза, чьи волосы окрасились в штормовые цвета, фиолетовый и серый. – Это не ключ. Это меч, немыслимо древний. Он сделается того размера, какой тебе нужен.

– Но… тогда не будет никаких приключений. В моем мире никогда не появятся эльфы и никто ничего о них не расскажет, а сюда никогда не придут люди и не узнают, как выглядит виверн. И не будет никаких волшебных сказок – откуда же им взяться?

– Да, у вас там никакие эльфы не будут портить пиво и сливки, красть детей и пожирать души. А у нас тут никакие люди не будут шататься без дела, лезть в политику и пачкать полы.

– И я никогда не вернусь домой.

– Поэтому мне и пришлось устроить так, чтобы ты прошла всю Волшебную Страну и увидела, какова она на самом деле. Я прошу у тебя жертвы, Сентябрь. Огромной жертвы, знаю. Но ты должна это сделать – ради всех детей будущего. – В волосах Маркизы проступил цвет индиго. – К тому же тебе это не составит труда. Ты ведь даже не помахала на прощание папе, который сейчас стреляет в людей где-то на страшной войне! Ты совсем не подумала о маме! Ты не хочешь домой, правда же? Оставайся, будем играть. Я освобожу твоих друзей, и мы закружим вместе сквозь снег и ветер. Я знаю такие чудесные игры!

Еще неделю назад Сентябрь заплакала бы, пристыженная, из-за того что так обошлась с мамой и папой. Но сейчас из нее нельзя было выжать ни слезинки.

– Ни за что, – твердо возразила она. – Я не попрощалась – да, это плохой поступок. Но это не значит, что покончить со всем – хороший поступок. Страшно подумать, что ни один ребенок больше не попадет сюда и не увидит то, что видела я. Не покатается на виверне и на парноколесных, не повстречается с ведьмой…

Маркиза нахмурилась. Волосы ее зашевелились и стали морозно-белыми.

– Я так и думала. Ты же эгоистка, да к тому же бессердечная, как все дети. Однако позволь мне изложить мои аргументы.

Яго, Пантер Суровых Штормов, беззвучно возник рядом с ней, будто все время там и находился, и заурчал.

Сентябрь, которая только-только начала согреваться, позволила Маркизе втащить себя на спину Яго и усадить в седло из чистого оникса. Когда правительница Волшебной Страны устроилась у нее за спиной и обняла за талию, Сентябрь не могла не подумать о Леопарде Легких Бризов и Зеленом Ветре.

Светлячок затрепетала:

Она тебя обманет!

– Знаю, – вздохнула Сентябрь. – Но как иначе Суббота и Аэл снова увидят солнечный свет?

Мне сто двенадцать лет.

Это много. Я знаю ее…

Серебряная стрела, коротко пропев, пронзила бумажную шкуру Светлячка, и фонарь рухнул на пол, не закончив фразы. Сентябрь рывком обернулась в седле и успела увидеть, как Маркиза небрежно убирает свой лук из медвежьего уха за спину, где он медленно исчезает, словно испаряясь.

– Эта рухлядь так раздражает, согласись! Вечно стараются испортить удовольствие своей болтовней о давно минувших днях.

Прежде чем Сентябрь обрела дар речи, Яго прыгнул и взмыл к вершинам башен Одинокой Темницы, оставив внизу обрывки погибшего фонаря.

Из-под обрывков выползла бледно-зеленая рука, покрытая кровью. Но вскоре и она недвижно застыла.

– Она умерла? – прошептал Яго.

Маркиза дышала глубоко и ровно. Пантер Суровых Штормов наклонил тяжелую черную голову и для проверки куснул хозяйку – как щиплют себя, чтобы понять, сон это или нет. Маркиза не шелохнулась.

– Вряд ли, – испуганно ответила Сентябрь.

– Мне предстоит ее унести. Куда-нибудь в тихое место. Кажется, в таких случаях принято использовать хрустальный гроб.

– А разве она не должна… вернуться домой? Раз часы снова идут?

– В этом я не разбираюсь. Может, она уже вернулась. Может, ей снятся томаты и ее отец. Надеюсь, что нет. – Пантер страшно мяукнул. – Я так любил ее. Во сне она выглядела совсем как Мальва. Я все думал: однажды она проснется, и жизнь пойдет как раньше, и мы будем есть торт и хихикать над тем, до чего глупо все получилось.

Отдаленный грохот эхом прокатился по Одинокой Темнице. Яго безучастно посмотрел вверх.

– Одной своей волей она удерживала половину нашего мира. Теперь все рассыплется. И во что мы все превратимся без нее?

– Я должна спасти моих друзей. Яго, помоги мне, пожалуйста! Одной мне до них не добраться.

– М-м-м… ну что ж, пусть хоть для кого-то это будет история со счастливым концом. – Взгляд у Пантера был остекленевший, отсутствующий. – Она давала мне рыбу, – прошептал он. – И ежевичный джем.

– Надеюсь, не то и другое вместе, – сказала Сентябрь в попытке его рассмешить и забралась в седло. Огромная кошачья слеза плюхнулась на щеку спящей Маркизы, и Яго помчался прочь от своей холодной недвижной госпожи.

Теплый золотой солнечный свет струился на поле, слегка голубоватое по краям и розоватое в середине, как всегда бывает со светящейся пшеницей. В тени раскидистых деревьев, согнувшихся под тяжестью мерцающих плодов, раскинулись четыре тела. Они лежали в траве и будто бы спали. Девочка в зеленом пиджаке, с длинными темными вьющимися волосами и здоровым румянцем на щеках, удобно растянулась на спине, сложив руки на груди. Рядом с ней клубком свернулся мальчик с синей кожей и гривой темных волос, собранных на макушке. Все его синяки исчезли. Чуть поодаль уютно похрапывал огромный красный виверн, покрытый ровной блестящей чешуей.

А рядом с его хвостом слабо светился оранжевый бумажный фонарь.

Сентябрь приподнялась, зевнула и потянулась. Потом прикоснулась к волосам и вдруг все вспомнила – Маркизу, Одинокую Темницу, жуткий шторм. Она взглянула на сладко спящего Субботу. Придвинулась к нему поближе, снова легла и заплакала – тихонько, чтобы он не заметил. Вся боль и ужас пережитого, море и рыба, и печаль Королевы Мальвы, и Яго, и все остальные – все вытекло слезами в траву, на свет ясного дня. Наконец она легко прикоснулась кончиками пальцев к синей спине Субботы.

– Суббота, – прошептала она, вытирая глаза. – Все получилось. То есть мне кажется, что получилось.

Он открыл глаза.

Сентябрь потянула себя за локон:

– Когда они успели отрасти?

Суббота перекатился в высокой траве.

– Ты же пожелала, чтобы все мы были целы и невредимы, – негромко ответил он.

Сентябрь подползла к Аэлу. С надеждой, затаив дыхание, она осторожно трогала его огромное лицо, широкие щеки, мягкий нос.

– Аэл, проснись же! Скажи, что ты здоров!

Один бирюзовый глаз приоткрылся.

– Я что-то пропустил? – спросил От-А-до-Л, зевнув во всю пасть.

Сентябрь завизжала от восторга и обхватила руками его нос.

– И Светлячок! Светлячок, ты жива?

Золотистые буквы поплыли по оранжевому шару:

Бумагу всегда можно склеить.

Сентябрь обняла фонарь, хоть и слегка неуклюже. Из-под бумаги показались бледно-зеленые ручки, обняли Сентябрь в ответ и сразу исчезли – будто Светлячок стеснялась своих конечностей, будто это был секрет, только между нею и Сентябрь. Если бы Светлячок умела улыбаться, она бы сияла как рождественское утро.

– Приве-е-ет! – раздался с неба рокочущий рев. Все четверо посмотрели вверх. Прямо на них огромными скачками снижалась Леопарда, а на ее спине восседал не кто иной, как сам Зеленый Ветер, в зеленых бриджах и снегоступах, с летящими золотисто-зелеными волосами.

Сентябрь думала, что лопнет от радости. Она потеряла счет количеству объятий, кувырков и облизываний.

– Как ты здесь очутился? Я думала, тебе нельзя сюда!

Зеленый Ветер широко ухмыльнулся:

– С правилами Маркизы покончено. Никакие оковы не удержат меня вдали от тебя, мой каштанчик. И я пришел с подарками!

Зеленый Ветер сорвал с себя зеленый плащ и широким жестом раскинул его на траве. Немедленно на этой скатерти появилось очень вкусное и, разумеется, очень зеленое угощение: фисташковое мороженое, мятное желе, пирог со шпинатом, яблоки, оливки, хлеб с травами и несколько гигантских зеленых редисок.

Леопарда нервно рыскала вокруг.

– А где мой брат? – прорычала она. – Я его не вижу.

У Сентябрь вытянулось лицо.

– Ты забыла про Яго, когда загадывала желание, – шепотом проворчал Суббота.

Леопарда жалобно мяукнула, совсем как котенок, у которого отняли бантик на веревочке.

– Ладно, не беда. Он наверняка вернулся к ней. Мы же оба любили Мальву. И штормы ему не страшны.

– Она просто спит, Зеленый, – медленно сказала Сентябрь. – Она может однажды вернуться?

– Никто не знает наверняка, – вздохнул Зеленый Ветер. – Если говорить о спящей красавице, всегда существует опасность поцелуев. Но вам теперь нечего опасаться, по крайней мере какое-то время, так зачем бояться того, что, может, никогда и не случится? Не омрачай день сегодняшний, оплакивая день завтрашний.

Сентябрь взглянула на свои руки. Она не знала, как спросить то, что ей было необходимо узнать.

– Зеленый, – произнесла она дрожащим голосом. – Я знаю, что часы, которые мне показала Маркиза, – не мои часы. Но… где же мои? Сколько у меня осталось времени?

Зеленый ветер рассмеялся, отчего с деревьев попадали плоды.

– У тебя нет никаких часов, моя радость! Маркиза знала это, потому и пыталась подсунуть тебе свои. Часы есть только у Спотыкашек. Это их беда. У других – свои беды. Подменыши не могут вернуться без посторонней помощи. А Похищенные… – Зеленый Ветер вытащил из кармана песочные часы. Песок в них был темно-красный, цвета вина. На подставке из черного дерева была медная табличка, на которой значилось:

Сентябрь. Утренняя заря.

Верхняя половина часов была почти пуста.

– Но это все равно часы, – возразила Сентябрь.

– Верно, но у Похищенок все не так. Спотыкашки не могут остаться – Похищенки не могут вернуться.

– Что? – вскричала Сентябрь.

– Сентябрь, ты помнишь свою большую оранжевую книгу сказок? Ту, которую ты так любишь? Помнишь сказку про девочку, которая отправилась под землю и провела там всю зиму, а мир тосковал, заметенный снегом и скованный льдом? Из-за того что она съела шесть гранатовых зернышек, ей приходилось оставаться под землей всю зиму, и только по весне она возвращалась домой. Помнишь?

– Да, – помедлив ответила Сентябрь.

– Вот это и значит быть Похищенной. Когда песок высыплется весь, ты должна отправляться домой, совсем как бедная Мальва. Но когда вернется весна, вернешься и ты, а песочные часы перевернутся. Все начнется заново. Теперь твоя судьба связана с нами, но ты никогда не будешь жить только здесь или только там. Такова участь Похищенных – ты не можешь остаться и не можешь уйти. Ты на славу угостилась Волшебной Едой, и я ужасно рад, хотя с моей стороны это было плутовство чистейшей воды. Но я же предупреждал, чтобы ты не ела, так что ты не можешь на меня пожаловаться.

Сентябрь засмеялась:

– Да, предупреждал.

Она подумала о маме, о том, как будет покидать ее каждую весну. Но разве Маркиза не говорила, что, когда возвращаешься, им кажется, будто ты никуда и не уходила? Может быть, мама и не будет скучать? Может быть, все это как сон?

От-А-до-Л ткнулся огромной головой в тонкую шею Сентябрь.

– Когда придет весна, я буду встречать тебя в Городском Книгохранилище, и ты увидишь, как много нового я узнал! Ты будешь так гордиться мной, так меня любить!

– Но, Аэл, я и так тебя люблю! Уже сейчас!

– Всегда можно любить еще сильнее, – промурлыкал Вивернарий.

Внезапно Сентябрь подумала кое о чем, до этого момента не приходившем ей в голову, – что, впрочем, было простительно:

– Зеленый! Если старые законы отменены, значит, крылья Аэла больше не будут скованы цепью?

– Разумеется, нет!

Сентябрь метнулась к тяжелым бронзовым цепям, по-прежнему запертым на огромный висячий замок.

– Если бы я только знала, как его открыть! – вздохнула Сентябрь. – Как выяснилось, взломщик из меня никудышный.

Мы с вами легко можем представить, как ее жалоба взмыла в небо над золотистым полем и во весь опор полетела к нашему верному другу, Драгоценному Ключику, который стремился к Сентябрь на протяжении всех ее приключений. Но мы не можем представить, какой радостью наполнилось его сердце, когда он услышал зов Сентябрь, и как быстро он мчался, зная, что нужен ей, что она звала именно его.

Ключик упал с неба, как светлячок, долетевший до солнца и вернувшийся обратно. Словно драгоценный дротик, сверкая и переливаясь, он вонзился в точности туда, где требовался, – в скважину замка на цепях Вивернария. Он искрился от счастья, сам потрясенный тем, что появился так вовремя. Ключик со щелчком повернулся. Мир и довольство снизошли на его крошечное тельце. Замок свалился, цепи скользнули на землю – и От-А-до-Л, впервые с тех пор как был маленькой ящеркой под маминым бочком, расправил крылья.

Огромные, алые, они заслонили солнце – и подняли теплые вихри, когда он взмахнул ими раз, другой и неуверенно поднялся в воздух. Горло его перехватило, из глаз хлынули слезы.

– Ты знала, что я умею летать, Сентябрь? Я могу! Я могу! – Вивернарий с воплем взмыл в небо, радостно пуская языки пламени прямо к облакам.

– Конечно, знала, Аэл, – прошептала Сентябрь, глядя, как друг кружится и кувыркается в воздухе. – Я знала.

Наконец Сентябрь обратила внимание на Ключик. Ее ключик, которым она разомкнула головоломку этого мира. Ключик купался в лучах ее благодарности.

– Ты все время следовал за мной?! – изумилась она.

Он завертелся на месте, ужасно гордый собой.

– Ох, Ключик, это невероятно!

Ключик подумал, что может умереть от счастья, услышав ее голос. Сентябрь положила ключик на ладонь, и от прикосновения ее пальцев он и правда едва не умер от счастья и готов был умирать так снова и снова.

– Можешь сделать для меня кое-что?

Ну, конечно, он сделает что угодно!

– Лети и отопри все остальные замки. По всей Волшебной Стране, на всех, кто закован в цепи и не может летать на свободе. Когда ты закончишь, уже наступит весна и мне придет пора возвращаться, и мы уже не расстанемся никогда. Ты всегда будешь на моем лацкане, мы будем шутить и смеяться при лунном свете и отлично смотреться на параде.

Ключик слегка поклонился, раздувшись от гордости. Потом поднялся и улетел, мигая, как крохотная звездочка.

– Время на исходе, – спокойно сказал Зеленый Ветер.

Винного цвета песок почти высыпался.

– Теперь я понимаю, – сокрушенно проговорила Сентябрь.

– Что именно? – спросил Суббота.

– Что значил тот дорожный знак. «Сердце потеряешь». Когда я отправлюсь домой, то сердце оставлю здесь – и, кажется, навсегда.

– Я сберегу его для тебя, – прошептал Суббота, набравшись смелости сказать это вслух.

– Зеленый, а ты вернешь ведьме Пока ее Ложку?

– Конечно, мой ягненочек.

– Покажешь Светлячку Пандемониум, море, парноколесных и все остальное, Аэл? Она хочет повидать мир!

Вивернарий рассмеялся:

– Если в Книгохранилище мне дадут выходной, непременно покажу!

Оранжевый фонарь подпрыгнул и просиял.

Сентябрь повернулась к Субботе.

– Ты видела ее? – с тревогой спросил марид, глядя на нее большими темными глазами. – Нашу дочь. Там, на Шестерне Мира. Ты видела?

– Что? – переспросила Сентябрь – и вдруг исчезла, будто кто-то задул свечу, – и на поле все замерло.

Вечер только что начал заглядывать в розово-голубые окна домика. Сентябрь оказалась на кухне, у раковины, руки по локоть в давно остывшей мыльной воде, в руках розово-желтая чайная чашка. За спиной без особой причины тявкала ласковая собачка. Сентябрь посмотрела вниз: одинокая туфелька с ремешком, пропустившая все приключения, валялась позабытая-позаброшенная на паркетном полу. Сама Сентябрь стояла босиком.

– Мамы еще нет дома, – внезапно сказала она. – Как же я буду рада, когда она придет!

Сентябрь поставила на огонь чайник для мамы, расположила в центре стола чистое блюдце с апельсином и открыла все окна, впуская свежий воздух. Она даже позволила собачонке лизнуть себя в нос. Сентябрь вытащила из шкафа одеяло и свернулась клубочком в большом вытертом отцовском кресле у самой двери, чтобы мама, вернувшись с работы, первым делом увидела дочь, живую и невредимую. К тому же Сентябрь казалось, что она может проспать целую вечность. Она натянула шерстяное одеяло до самого подбородка, глядя, как собачка у ножки кресла кусает собственный хвост.

– Интересно, а что же все-таки случилось с эльфами? – спросила она собачку, которая, обрадовавшись вниманию, завиляла хвостом. – Это первое, о чем я спрошу Аэла, когда вернусь. Неважно, что эльфы начинаются с Э. А когда придет весна, надо не забыть оставить маме записку и стакан молока.

Сентябрь задремала в кресле, ее длинные волосы разметались во сне. Мама, вернувшись со смены, улыбнулась, подхватила свою милую теплую девочку на руки и отнесла в постель.

Она не заметила. Ясное дело. Кто бы заметил после изнурительной ночной смены на фабрике, когда к тому же так болит натруженная спина. Мамы не всегда замечают каждую мелочь, и мы должны этому радоваться, потому что в противном случае у мамы могли бы возникнуть серьезные вопросы, на которые Сентябрь при всем желании не смогла бы ответить. Все истории должны заканчиваться так, чтобы на последних страницах уже подмигивала между строк следующая история, обещая продолжение, в котором будет еще больше лунного света, танцев и всяческих радостей, если только вы вернетесь будущей весной.

Чего же не заметила мама, спросите вы? Того, что, когда она подняла Сентябрь со старого кресла, та совсем не отбрасывала тени.