Norman Ollestad

Crazy for the Storm: A Memoir of Survival

Copyright © 2009 by Norman Ollestad

Published by arrangement with HarperCollins Publishers, Inc

У папы на плечах, Топанга-Бич, 1968

Я сижу в холщовой сумке-кенгуру у отца на спине. Сегодня мне исполнился год. Мы несемся по морю. Я смотрю через отцовское плечо. Передо мной – солнечный свет и голубая рябь. Доска режет упругую волну, брызги сверкают вокруг папиных ног. Я могу летать!

…часов утра мы с отцом и его подругой Сандрой вылетели из Санта-Моники в горы Биг-Бира. Накануне я выиграл чемпионат Южной Калифорнии по лыжному слалому, и в тот же день мы поехали в Санта-Монику на мой хоккейный матч. Чтобы не мотаться туда-сюда на машине, отец арендовал самолет до Биг-Бира. Так я успевал забрать свой приз и лишний раз потренироваться с лыжной командой. Отцу тогда было 43 года, Сандре – 30, а мне – 11.

Наш самолет «Цессна-172» оторвался от земли, сделал вираж над Венис-Бич, оставил внизу здания Вествуда и взял курс на восток. Я сидел рядом с пилотом Робом Арнольдом, на мне были наушники и все, что положено в полете. Роб переключал рычаги на приборной панели, занимавшей всю стену от пола до потолка кабины. Сначала он повернул большую вертикальную ручку возле колена, затем – штурвал триммера[1]. Самолет дернулся вверх-вниз и выровнялся. В окно были видны горы Сан-Бернардино под шапкой серых облаков. Вокруг этой гряды пиков простиралась пустынная равнина, и вершины гор поднимались над ней почти на 3000 метров.

Я чувствовал небывалый азарт – ведь я только что победил в чемпионате по слалому. Крутые спуски прорезали горные склоны сверху донизу, словно глубокие морщины, и я размышлял, можно ли съехать по ним на лыжах.

Отец сидел сзади. Он просматривал спортивную страничку в газете и насвистывал мелодию Вилли Нельсона – ту, что частенько играл на гитаре. Сандра расчесывала свои шелковистые темные волосы. «А она сегодня классно одета», – подумал я.

– Пап, долго еще? – спросил я.

Отец поднял глаза над газетой:

– Где-то полчаса, Чудо-Мальчик, – ответил он. – Кстати, когда будем лететь над вершиной Болди, может быть, увидим твою чемпионскую трассу.

Он надкусил яблоко и сложил газету прямоугольником. Так он складывал программу скачек поздним августом на ипподроме Дель-Мар (там, где соединяются серфинг и скачки), и по подбородку у него тек арбузный сок. Мы выезжали из Малибу рано утром и ехали 60 миль на юг, чтобы покататься на рифовых волнах пляжа Свами. Пляж назвали так по имени ашрама – храма индуистских отшельников на краю мыса. Если долго не было волн, папа усаживался на доску в позе лотоса и делал вид, что медитирует, чем очень смущал меня перед другими серферами.

Около полудня мы уезжали на пляж Солана – напротив него, по другую сторону шоссе Кост-Хайвей, находился ипподром. Мы прятали доски под деревянным мостиком, потому что они не влезали в наш «Порше» 1965 года выпуска, пересекали шоссе и железнодорожные пути и шли смотреть, как седлают лошадей. Когда их выводили на площадку, отец сажал меня на плечи и давал горсточку арахиса – мой обед. «Ну, Чудо-Мальчик, выбирай лошадь», – говорил он и без колебаний ставил на мой выбор. Однажды явный аутсайдер по кличке Скуби Ду пришел первым с крошечным отрывом. Папа дал мне чек на 100 долларов и сказал, что я могу потратить их как захочу.

Вершины теперь были над нами. Я вытянул шею и смотрел поверх приборной доски, придерживая руками слишком большие наушники. Мы спустились к подножию гор, и диспетчерская служба Бербанка передала наш самолет диспетчерам Помоны. Роб сообщил им, что не хотел бы подниматься выше 2300 метров из-за низкой границы замерзания. Затем в эфир вклинился пилот частного самолета. Он предупреждал, что нельзя лететь в зону Биг-Бира, если самолет не оборудован специальными приборами.

– Вы приняли последнее сообщение? – спросил диспетчер.

– Роджер[2], – ответил Роб.

Нос «Цессны» вошел в первый слой бури, которая еще недавно была далеко. Нас окутал серый туман. В кабине нарастал давящий гул, самолет затрясся и накренился. Роб обеими руками держал штурвал, похожий на огромную букву W. «Через такие облака мы точно не разглядим мою чемпионскую трассу», – подумал я. Тут не увидишь даже склонов Болди, где нам выпала пара дивных снежных деньков в прошлом году.

А потом до меня вдруг дошло, насколько серьезным было предупреждение того пилота.

Я оглянулся на отца: он доедал яблоко, причмокивая от удовольствия. При виде его сияющих голубых глаз и искренней улыбки я перестал тревожиться. Его лицо светилось гордостью за меня. Моя победа в чемпионате доказывала, что все наши усилия не прошли даром. Как любил повторять отец, нет ничего невозможного.

Сзади него в окне промелькнула какая-то кривая ветка. Дерево? Здесь, на такой высоте? Не может быть! Все вокруг снова стало серым. Нет, это просто игра света…

Отец смотрел на меня с интересом, и под его взглядом мне стало казаться, что мы – два крылатых человека, без всякого самолета парящие в голубом небе. Я собирался спросить, сколько нам еще лететь…

…Но тут по стеклу за его спиной царапнули сосновые иглы. Сквозь туман пробилась яркая зелень. Стало видно, что идет снег. А затем стекло разнесла колючая ветка – страшная, уродливая штуковина, которую отец так и не успел увидеть. Она мгновенно высосала жизнь из кабины; пространство внутри покоробилось, словно фотография, пожираемая огнем. В один миг лицо моего отца исказилось и покрылось пятнами.

Казалось, время остановилось, словно на него набросили гигантское лассо. Туман залепил все окна, и уже не было ни верха, ни низа, ни высоты, как будто самолет не летел, а висел на ниточке, как игрушечная модель. Пилот дотянулся до штурвала триммера и повернул его. Пусть он вращает колесо быстрее, чтобы мы скорее поднялись вверх, подальше от этих деревьев! Но Роб бросил штурвал и обеими руками начал поворачивать гигантский W-образный руль. Самолет задергался из стороны в сторону. А что же со штурвалом? Должен ли я взяться за него вместо Роба? И тут я заметил в окне другую ветку.

– Берегись! – закричал я, сжимая в комок свои 140 сантиметров и 35 килограммов.

Что-то толкнуло меня в спину – это самолет зацепился крылом за дерево и перевернулся. Словно мячик, он отскочил еще от двух деревьев. Раздался бешеный рев двигателя и скрежет металла. Штурвал триммера… Но уже было поздно его поворачивать…

Наш самолет врезался в пик Онтарио высотой 2650 метров и разбился. Обломки разлетелись по щербатому северному склону, а нас вышвырнуло на ледяной скат.

Мы лежали среди останков самолета. Наши тела с трудом удерживались на 45-градусном склоне, рискуя сорваться в неизвестность. Мы висели на ледяном ветру, под снегопадом. 76 метров от вершины – расстояние между жизнью и смертью.

…бабушки сломалась стиральная машина. Выйдя на пенсию, дедушка и бабушка Оллестады переехали в Мексику, в Пуэрто-Вальярту. Взвинченные цены на бытовую технику в Гвадалахаре или Мехико-сити были им не по карману. Кроме того, нанять грузовик, чтобы привезти покупку, было в те времена целой проблемой. Поэтому отец решил, что сам поедет в Сиарс, купит новую стиральную машину и доставит ее в Вальярту. Он задумал одолжить у кузена Дениса черный «Форд»-пикап, пересечь границу в Сан-Диего и доехать до Ла-Паса прямиком по трассе Баха-Пенинсула. Оттуда он собирался пересечь Море Кортеса[3] на пароме и сойти на материке в Масатлане, затем направиться на юг в Вальярту через глубокие джунгли, а по пути посетить как можно больше знаменитых серферских местечек.

Узнав об этом, я жутко перепугался. Мама выложила мне эти новости, пока мы ехали домой из летней школы, где она преподавала второклашкам, а я готовился к шестому классу. Я слушал ее молча. Она и словом не обмолвилась, что мне придется поехать с ним, однако перспектива эта так и витала в воздухе – неясная и оттого еще более пугающая. Меня совсем не радовало, что в течение трех-четырех дней мы будем жариться в грузовичке-пикапе в поисках мест для серфинга, а потом (еще хуже!) найдем их, и мне предстоит в одиночку грести и барахтаться на доске по огромным волнам, пока отец носится в бескрайнем море. Он будет наслаждаться серфингом, и мне придется справляться самому. Я так и видел, как волна обрушивается на меня, швыряет из стороны в сторону, и мне приходится судорожно тянуться вверх за глотком воздуха.

Наша машина повернула на шоссе Пасифик-Кост, и шум океана начал стихать. Я пялился на свои синие кеды «Вэнс» под доносящиеся из восьмидорожечного магнитофона звуки «Битлз». Меня начало укачивать, и пришлось смотреть в окно.

Мы подъехали к своему дому в Топанга-Бич, самом южном уголке Малибу. Слепленные кое-как домишки были построены прямо на песке и кренились во все стороны, словно их истинным назначением было стоять как можно ближе к воде, а не давать кров. Раньше здесь жил и мой отец. Когда мне исполнилось три года, он переехал в маленький домик по другую сторону шоссе, у самого края каньона Топанга. К десятилетнему возрасту я по крупицам собрал достаточно информации и уже примерно представлял, почему они разошлись.

Мама жаловалась, что иногда среди ночи отцу кто-то звонил, и он уходил, не говоря ни слова, и ничего не объяснял, вернувшись. Она знала, что здесь не обходилось без дедушки Оллестада или дяди Джо, папиного сводного брата. Ему постоянно приходилось вытаскивать их из неприятностей, однако он никому не говорил об этом. Когда мама требовала, чтобы он посвятил ее в свои семейные тайны, отец просто отмахивался. А если она настаивала, уходил на море или вообще куда глаза глядят. Последней каплей стало то, что он втайне от матери одолжил дяде Джо деньги с их общего банковского счета, а потом отказался объяснить, для чего они понадобились.

Сразу после этого случая к нам наведался друг отца, француз по имени Жак. Папа только что перенес серьезную операцию на колене и передвигался с трудом. Поэтому одолжил Жаку свою доску для серфа и выкрикивал инструкции с крыльца, указывая с помощью костыля, как распознать точку отрыва. Отец был не в состоянии показать другу Малибу, поэтому мама сводила его к мысу Пойнт-Дьюм посмотреть гряду естественных прибойных пещер, затем в прибрежный ресторанчик «У Элис» и, наконец, в музей Гетти[4]. А вскоре, после того как Жак уехал во Францию, отец перестал ночевать дома. Так продолжалось недели две. Потом он на несколько дней вернулся, но вскоре окончательно перевез свои вещи в домик на той стороне шоссе.

Мама начала встречаться с парнем по имени Ник. Тот с самого первого дня принялся активно выяснять отношения – полная противоположность моему отцу, который не любил ссориться с мамой. Они с Ником закатывали громкие скандалы при всем честном народе, прямо на пляже. В общем-то, все это было в порядке вещей: в Топанга-Бич женатые люди частенько целовались с другими, цапались с новыми дружками и подругами и резко меняли место жительства. Это не до конца объясняло причину разрыва моих родителей. Что-то между ними сломалось – вот все, что я знал, и мне пришлось это принять.

Мама поставила машину в гараж, а я сразу же увидел свою собаку Саншайн[5] – золотистого ретривера без одной лапы. Она поджидала меня на дорожке, огибавшей дом. Мы с Санни подбежали к крыльцу, перепрыгнули через ведущие к пляжу ступеньки и двинулись в сторону мыса, которым оканчивалась песчаная дуга в северной оконечности бухты.

Две девчонки моего возраста неторопливо ехали на лошадях без седел, прямо по линии прибоя. Я придержал Санни, чтобы она не вспугнула лошадей. Эти девчонки жили выше каньона, в Родео-Граундс – как раз под этим местечком стоял домик отца. Как всегда, мы только помахали друг другу. Ноги их были покрыты солеными брызгами от лошадиных копыт и слегка поблескивали в предвечернем свете.

Когда девчонки скрылись в устье каньона, я бросил палку Санни в волны. Светловолосый парень в полном индийском облачении выплясывал танец дождя, повернувшись лицом к заходящему солнцу. Глядя на него, я вспомнил Чарльза Мэнсона: он постоянно болтался по нашему пляжу, когда я был совсем маленьким, и частенько пел серенады моей тетушке, пока она укачивала меня, сидя на ступеньках.

«Какое счастье, что я так и не дошла до той коммуны, о которой он постоянно твердил», – сказала тетушка, после того как поведала мне их историю[6].

После обеда я попытался заснуть под грохот прибоя, а чтобы отвлечься от мыслей о поездке в Мексику, немного почитал детектив про братьев Харди. Проснувшись, соорудил из одеяла палатку и начал играть в шпионов – передавал в штаб-квартиру секретное сообщение по ржавым трубкам своей старенькой латунной кровати. Саншайн свернулась клубочком на полу и охраняла наше тайное убежище. Я приласкал ее и пожаловался, как меня бесит, что я должен заниматься серфингом и не могу играть по выходным, как дети из пригорода Пасифик-Палисейдс.

Я часто говорил отцу, что мне очень хотелось бы переехать в Пасифик-Палисейдс. Но он отвечал, что однажды я пойму, как мне повезло жить прямо на пляже. А поскольку Элинор (которую все считали моей крестной) живет в Палисейдс и иногда я остаюсь у нее ночевать, то мне, говорил отец, повезло вдвойне.

«Но ведь у нее нет бассейна!» – протестовал я, а он на это парировал, что самый большой в мире бассейн находится прямо у меня во дворе.

До моего рождения мама работала у Элинор в детском саду, в Хилл-н-Дейл, и мои родители очень подружились с ней и ее мужем Ли. Когда мне исполнилось три года, я начал ходить в этот садик, и Элинор сразу же обрушила на меня море внимания. «Мы с ним родились в один день, 30 мая», – говорила она всем налево и направо. А когда я пошел в школу, то после учебы обычно шел через два квартала до Хилл-н-Дейл и дожидался, пока мать или отец заедут за мной после работы. За годы почти ежедневного общения я привык считать Элинор второй мамой и так всем и говорил.

Утро принесло хорошие новости: перед поездкой отец вместе со своим юридическим партнером Элом должен был готовиться к слушанию дела о преступной халатности, и в эти выходные серфинг мне не грозил. Кроме того, в Мексику с ним собиралась Сандра. Теперь у меня было куда больше шансов остаться дома. Я так обрадовался, что слишком поздно понял, какой сюрприз приготовил мне Ник (на тот момент они с мамой уже несколько лет жили вместе). Он заговорил о капах и прямых левой и сказал, что к нам в гости придет Чарли, мой единственный ровесник, до сих пор живущий на пляже. Но я был воодушевлен чудесным избавлением от Мексики и предстоящими ночевками

у друзей, днями рождения и глазированными тортами.

Песок был горячим и белым. Стоял август, туман давно рассеялся, и солнце палило немилосердно. Ник со своим приятелем Микки попивали пиво и рисовали на песке круг.

«Вот боксерский ринг, – сказал Ник. – Если ступишь за его пределы, тебя сразу же дисквалифицируют».

Все говорили, что Ник похож на Пола Ньюмана. Он был выше отца и поуже его в плечах – я объяснял это тем, что Ник не занимался серфингом. Он отличался от него и во многих других отношениях. Ник никогда не танцевал на вечеринках, как отец, не играл на музыкальных инструментах, не пел, а папа научился всему этому еще в своем актерском детстве. Ребенком он снялся в классической комедии «Оптом дешевле», а в юности участвовал в нескольких фильмах и телешоу. В шоу «Небесный король» отец играл роль механика, и это было смешно: на самом деле он не смог бы починить даже мой велосипед. Ну и, конечно, я никак не мог представить Ника организатором летнего лагеря черлидеров[7]. А ведь именно так мои родители и познакомились: отец набирал девочек на подпевки для обучения в своем лагере, а мама гостила у одной из таких девчонок в студенческом общежитии Калифорнийского университета в Вествуде. Шел 1962 год.

Отец только что уволился из ФБР и работал помощником федерального прокурора под началом Роберта Кеннеди. Он и его друг Боб Бэрроу, с которым они вместе выросли в южной части Лос-Анджелеса, придумали организовать летний лагерь черлидеров, чтобы подзаработать деньжат и познакомиться с университетскими девчонками. Поэтому по утрам отец разучивал с девушками танцы, а потом переодевался и ехал в министерство юстиции.

На первом свидании он повел маму на Топанга-Бич, играл ей на гитаре и уговорил покататься с ним на серфе. Через год они поженились и переехали в домик на пляже.

Микки помог нам с Чарли натянуть боксерские перчатки. Свою пару я выменял на тряпичную куклу Реггеди-Энн[8] у соседского мальчишки, чья семья уезжала с пляжа. После одного вечера, когда Ник особенно развоевался, я объявил, что хочу научиться боксировать: это был очевидный протест против его пьяных выходок. А через несколько дней Ник устроил этот небольшой поединок между мной и Чарли, словно желая показать, что его ни капельки не задел мой демонстративный интерес к боксу.

– Это пойдет тебе на пользу, Норман, – сказал он.

Пока Микки закреплял узлы на перчатках, мы с Чарли, вытянув шеи, пытались разглядеть, что происходит на плоском земляном возвышении мыса.

– Хорош глазеть на голых девок! Давайте, вставляйте капы, – сказал Ник.

Действительно, за холмом находился нудистский пляж, но мы с Чарли принялись рьяно отрицать какой-либо интерес к девчонкам.

– Вот и славно, – ответил Ник. – Знаете, что прячется за всеми этими сиськами и задницами?

Мы с Чарли широко распахнули глаза и навострили уши в ожидании ответа.

– Мамы, бабушки, братья, сестры и кузины, с которыми вам придется иметь дело, – сообщил он. – Свадьбы и годовщины свадеб, бесконечная головная боль.

Мы с Чарли ждали продолжения, но его не последовало.

– Когда-нибудь вы поймете, – только и сказал Ник. – Вставили капы?

– Да, – ответил я.

– Хорошо. Если останешься без зубов, у твоей мамы случится настоящий нервный срыв.

Микки залпом допил пиво. Он оглянулся на мой дом в глубине пляжа. Мама поливала цветы на террасе.

– Ну вот, – сказал Ник. – Держи руки выше и больше шевели ногами!

– Как Мохаммед Али, – сказал я.

Ник улыбался, дыша на меня пивом.

– Точно, прямо как Али.

Чарли выглядел абсолютно спокойным. Он был на пять сантиметров выше и почти на пять килограммов тяжелее меня. Мы кружили друг против друга, и я пританцовывал, как Али. Заметив просвет между перчаткой и плечом Чарли, я понял, что смогу засветить ему кулаком в челюсть. Но вместо того, чтобы рвануться вперед и нанести удар, рука моя ушла в сторону. Я снова попытался замахнуться, но мышцы свело, и, лишь преодолев их сопротивление, я сумел нанести удар, который пришелся противнику в лоб и походил на хлопок мухобойкой. И тут он атаковал меня! Я неосторожно поднял руки, и Чарли ударил прямо в живот. У меня перехватило дыхание. Я повернулся боком, и тогда он ударил по носу. Что-то жуткое пронзило меня с головы до ног. Это было больше, чем боль: мокрое и холодное, как этиловый спирт, которым отец протирал уши после серфинга. На глазах выступили слезы, и тут же меня охватил дикий страх. Я оглянулся по сторонам, ища помощи. Ник смотрел на меня искоса, поджав губы.

– Сдаешься? – спросил он.

Я кивнул. Чарли вскинул руки в знак победы.

Я протянул руки Нику, чтобы он расшнуровал перчатки. Он потер лоб, вздохнул и поставил пиво на землю. Чарли расхаживал с самодовольным видом, и Микки хвалил его за стойкость. Я вспомнил, как я плакал по своей Реггеди-Энн после обмена. Мне хотелось забрать ее обратно. Это была единственная игрушка, которая осталась с тех времен, когда родители еще жили вместе. Но было поздно – мальчик с куклой уже уехал в другой город.

Чарли раньше меня снял перчатки и сообщил, что едет кататься на скейте с Трэфтоном, Шейном и другими ребятами – легендами пляжа. Они поднимутся к Костлайн, где новенький асфальт и крутые, широкие улицы, которые никогда не кончаются.

– Норман, у мамы на это имеется особый запрет, – вмешался Ник, прежде чем я успел попроситься поехать с Чарли.

Я почувствовал, что у меня краснеет лицо и дрожит подбородок.

– Это слишком опасно, – добавил он.

Я дотронулся до носа. Было больно. Казалось, Ника забавляет эта нелепость – разрешать мне боксировать, но запрещать кататься на скейте.

– В жизни то и дело приходится с чем-то мириться, – сказал он и похлопал меня по спине, словно желая смягчить несправедливость. – Лучше привыкай к этому сейчас.

Ник с Микки ушли вперед, взяв у нас перчатки и капы, чтобы мы их не потеряли. Я проводил Чарли до его дома у мыса.

– Если хочешь, можешь поехать с нами, – сказал он.

Я и сам знал всех этих ребят, и мне не было нужно его разрешение. Но я сделал вид, что благодарен ему.

…вершиной Онтарио. Снежные хлопья сыпались с неба и ложились на лицо. Только что мне снился сон, но я не мог его вспомнить. Вроде бы мы с отцом бок о бок съезжали по нехоженому склону?

На ветру трепетали сосновые иглы – такие нереально отчетливые, что я засомневался, не сплю ли до сих пор. Я лежал в неловкой позе, перед глазами маячил кусок приборной панели. Один ее конец тонул в тумане, словно перевернутый корабль. Позади нее торчал толстый ствол дерева. Невозможно было понять, где линия горизонта, и я напряженно вглядывался в пространство, пытаясь сориентироваться. Вдруг туман разлетелся, словно вспорхнувшая птичья стая, и я увидел впечатанное в ствол крыло самолета. Все эти разрозненные жутковатые детали совершенно не складывались в сколько-нибудь осмысленную картину. Хлопья снега беспорядочно сыпались во все стороны, снова взвивались вверх и пропадали в белизне надвигающегося тумана.

Я попытался вздохнуть, но не смог набрать в легкие достаточно воздуха. Живот сдавило ремнем безопасности, который удерживал меня на сиденье. Я начал звать отца.

– Я не могу дышать, – простонал я. – Папа, я не могу дышать!

Прижатый к сиденью ремнем, я не мог обернуться и посмотреть на отца и Сандру. Я то терял сознание, то приходил в себя – будто бы погружался под воду и резко выныривал на поверхность, чтобы вновь исчезнуть в глубине. Наверное, все это просто ночной кошмар, дурацкий сон. Только мне почему-то никак не удавалось проснуться…

В одно из пробуждений я кое-что увидел за обломками кабины. Это был пилот, и лежал он в такой позе, словно решил прыгнуть в воду задом. Мне показалось, что на месте носа у него зияет кровавая пустота, но туман поглотил его прежде, чем я смог в этом удостовериться.

Я вновь попытался вздохнуть. Ну хоть бы глоток кислорода! Я потянулся к застежке ремня, и мои синие полукеды «Вэнс» скрипнули по снегу. Пряжка расстегнулась, легкие обожгло холодным воздухом. «Папа все исправит», – сказал я себе. Он сделает так, что все опять встанет на свои места.

Меня одолела слабость, словно внутри кончился завод. В голове было пусто, перед глазами все плыло. Я снова не понимал, где нахожусь. Глаза слипались, и я не стал сопротивляться сну.

…в микроавтобус «Фольксваген», там было не продохнуть от дыма идущих по кругу косяков. Я затянулся, стараясь не вдыхать слишком глубоко. Большому Фаулеру пришлось выпрыгнуть – только тогда автобус смог сдвинуться с места и, одолев подъезд к пляжу, подняться к шоссе Пасифик-Кост. Мы проехали милю на юг и, миновав музей Гетти, свернули с трассы. Шейн до отказа выжал педаль газа, чтобы автобус дополз до вершины холма. Позже кто-нибудь из девушек отгонит его вниз, к ложбине, где Костлайн пересекается с другой улицей, а затем снова устремляется вверх.

Компания высыпала из автобуса – все как один босиком, без рубашек, с волосами, забранными в хвост. Скейты с полиуретановыми колесами были еще в новинку – они только начали приходить на смену старым моделям с глиняными колесиками. Я завороженно наблюдал, как лихо ребята выделывали змейки, несясь во весь опор вниз по улице. Мы с Чарли смотрели им вслед, пока вереница балансирующих рук не исчезла за первым поворотом.

Перед нами лежал пустой черный спуск. Казалось, Чарли было совсем не страшно. Он встал на скейт и оттолкнулся. Я еще никогда не спускался с таких крутых склонов, и мне не улыбалось делать это в одиночку. Я поехал, стараясь закладывать длинные плавные повороты и наклоняясь вперед на каждом витке. Чарли, сгруппировавшись, сделал крутой вираж, и я испугался: а вдруг он придет к финишу гораздо раньше меня и все будут глазеть, как я подтягиваюсь последним?

Стряхнув с себя страх, я направил скейт на середину улицы. Секунда – и я лечу вниз. На повороте скейт начал вилять. Выходя из виража, я опять наклонил корпус вперед, пытаясь хоть немного замедлить скорость. Дрожь передавалась от колес к шасси (металлической оси под доской), а от доски – к моим ногам, которые ходили ходуном, как расшатанные выхлопные трубы. «Держись», – приказал я себе. Дорога заворачивала, и мне пришлось войти в новый вираж. Сопротивляясь вибрации, я перенес вес тела на носки, как вдруг колеса заклинило, и скейт подбросил меня вверх. Я приземлился на левое бедро, но перевернулся еще два раза, прежде чем застыть на тротуаре. Когда я наконец остановился, спина и попа представляли собой сплошную кровоточащую рану.

Вся левая половина тела саднила при каждом движении, задняя часть ныла от удара об землю. Рука, на которую я опирался при падении, горела огнем, в бедре пульсировала боль, но в тот момент меня волновало только одно: видел ли кто-нибудь мои кувыркания? Я поискал глазами Чарли, но он уже скрылся за поворотом.

Скейт залетел в розовый куст и, вытаскивая его, я расцарапал вторую руку. Я запрыгнул на доску, оттолкнулся и оставшуюся четверть мили проехал, делая широкие круглые виражи. Когда я добрался до ложбины, Чарли сидел у автобуса. Там уже были все парни и девчонки с цветами в волосах.

– Что случилось? – спросил Чарли.

– Похоже, Норм навернулся, – сказал Трэфтон.

Я приспустил шорты с бедра, демонстрируя свое боевое ранение – оно было багрового цвета и кровоточило. Кожа вокруг раны вымазана черным.

– Полюбуйтесь-ка на эту дорожную татушку, – бросил Шейн.

Все засмеялись, и моя бравада улетучилась.

– Да ты, похоже, гнал как сумасшедший, – заметил Трэфтон.

Я пожал плечами.

– Так недолго и в лепешку разбиться, – добавил он.

– Ну, спасибо, – ответил я.

Мне не надо было смотреть ни на Чарли, ни на других – я и так знал, что теперь все они меня зауважали. Я подтянул шорты и поднял с земли скейт. Чарли предложил мне глотнуть пива, но я отказался.

Моя мама стояла возле гаража, и Шейн остановил автобус наверху. Я выкатился из него вместе с толпой парней и проскользнул в чьи-то ворота. Ребята забрались обратно в автобус, и я услышал, как он с фырканьем отъезжает. Мне оставалось лишь надеяться, что в доме никого нет: я почти не был знаком с этими людьми – знал только, что раз в месяц на выходные сюда приезжает мальчишка, погостить у отца. Я решил спуститься по лестнице сбоку от дома и вернуться к себе через пляж.

Ступеньки проходили мимо окна, и там на кровати я увидел отца того мальчика. Он устроился между ног какой-то женщины – трахал ее. Я уставился на них через окно. Женщина мотала головой, щеки ее пылали, и когда она застонала, я почувствовал, как у меня внутри нарастает волна возбуждения. Я бы не решился рассказать об этом папе: и он, и все его приятели стали бы дразнить меня, если бы узнали, что мне нравятся девочки.

Отец мальчишки с силой вонзился в ту женщину, она вскрикнула, и я не мог отвести от нее глаз. Затем он замер на ее теле. Мой нос находился в нескольких сантиметрах от окна, и стекло покрылось паром от моего дыхания. Я отступил назад; на стекле осталось влажное пятно размером с мое лицо.

Пока я брел вниз по замшелым камням, обнажившимся на время отлива, мне грезились ее розовые щеки. Чуть южнее, у основания бухты, виднелось крыльцо Боба Бэрроу, где, согнувшись над покерным столом, сидели трое – сам Боб, Ларри по прозвищу Пивная Банка и Винсент, брат Ника. Тут до меня долетели какие-то скрипучие звуки, и я обернулся. То была музыка, доносившаяся из желтого домика, где обитали все самые крутые серферы. Они называли этот дом «Желтой подводной лодкой». Там жил и Ник, до того как переехал к нам. Когда я узнал, что он не занимается серфингом, у меня был настоящий шок.

На верхней террасе появились Трэфтон и Клайд со своими электрогитарами. Они стояли, расставив ноги, и разучивали блюзовые рифы.

Тут на пляж вспорхнула девушка с волосами цвета воронова крыла. Казалось, ее принесло ветром. Она спланировала к подножию желтого домика и улеглась на песчаную отмель, нанесенную приливной волной. Девушка наблюдала за гитарными упражнениями Клайда и Трэфтона. Я перескочил с камней на мокрый песок и приблизился к ней. Она лежала на спине и смотрела на океан, покачивая головой в такт музыке. Я встал на колени и начал рыть ямку в песке, украдкой заглядывая под ее короткую юбку. Ее тело влекло меня, как магнит, и это казалось вполне естественным, но я толком не понимал, что делать с пронзавшим меня возбуждением.

Я не сразу заметил, что она смотрит на меня. Она изучала меня так, словно я заглядывал под юбку вовсе не ей, а другой женщине, не имеющей к ней никакого отношения. Она же, казалось, просто рассматривала эту сцену на фотографии. Похоже, ей было плевать, что я пялился на ее интимное местечко. Точно так же и нудистов, загорающих у мыса, никогда не волновало, что мы с Чарли слоняемся поблизости.

Подобрав скейт, я направился домой.

Я пробрался сквозь плющ, растущий на песке перед нашим крыльцом. Раздвижная дверь открылась, и мама вышла на затененную боковую галерею. Ее силуэт мелькнул в темноте и исчез внутри дома. Я забежал в галерею, спрятал скейт на нижней полке, за кошачьей и собачьей едой, и только потом зашел в дом.

Мама, наклонившись, стояла в дверях комнатки для стирки. Она выпрямилась и посмотрела на меня.

– Норман, где ты был?

– На пляже.

– Без Саншайн? – спросила она.

Санни как раз вылезла из-под кухонного стола, подпрыгивая и виляя хвостом, словно не видела меня долгие годы. Опустившись на четвереньки, я погладил ее и поцеловал в нос.

– Все ты врешь, – сказала мама.

– О чем ты?

– Ты катался на скейте. Его не было на месте.

– Просто я больше не храню его там, а то папа все время наваливает на него свои доски для серфинга.

Я шмыгнул в свою комнату – она находилась прямо возле кухни. Захлопнул дверь, и Санни сразу же начала скрестись в нее. Я быстро стянул футболку и надел рубашку с длинным рукавом.

Выйдя из комнаты, я направился прямиком к холодильнику и отпил молока из бутылки. Мама подошла к нему и встала у дверцы.

– Ты говоришь правду?

– Да.

– Норман, не ври мне в глаза. Так будет только хуже.

– Но я не вру! Спроси ребят, нигде я не катался…

Она пристально посмотрела на меня, и я пожал плечами.

– Почему на тебе рубашка с рукавами? – спросила она.

– Потому что я собираюсь к каньону.

Мама выглядела озадаченной и несколько обеспокоенной. Я позвал Санни, и мы прошли через кухню в гостиную, мимо кресла-качалки Ника, в котором он каждый вечер смотрел новости. Я думал о том, что мне опять придется выслушивать подробности уотергейтского дела[9] и наблюдать, как Ник орет на телевизор, восседая в своем кресле-качалке с бутылкой водки в руке.

Санни бежала впереди. Она спрыгнула в расположенную на нижнем уровне мамину спальню и выскочила на крыльцо через открытую раздвижную дверь. У моей собаки не было левой передней лапы, но это вовсе не помешало ей сигануть с крыльца на песок.

Она знала, куда мы направляемся. В этом месте вода ручья, бегущего из каньона Топанга, скапливалась в пруду, откуда затем стекала в океан. Зимой, в период дождей, поток бывал особенно буйным. Мы шли по земляной тропинке вокруг пруда, заросшего солодкой. Воздух был напоен ее запахом. Я оторвал веточку и начал жевать, потом бросил еще одну Санни. Посредине пруда по-прежнему торчал автобус «Фольксваген» – много лет назад сильным ливнем его смыло с каньона. Как-то раз я на спор доплыл до него и постоял на крыше.

Под мостом было прохладнее, над головой гудели машины. Мы дошли до другой стороны, и тропа побежала вдоль песчаных берегов ручья. Я завел Санни в заросли бамбука, и мы уселись на потрепанное одеяльце, обозначавшее границы нашей крепости. Я продолжил рассказывать ей сюжет своего романа про знаменитого сыщика Мёрчера Кёрчера, который разыскивал похитителя «Моны Лизы» на борту корабля, идущего в Европу. Я говорил и одновременно записывал текст в блокнот – я хранил его в стареньком металлическом термосе, найденном здесь, в каньоне. Закончив историю, я сообщил Санни, что, когда вырасту, накачаю себе огромные мускулы и хорошенько накостыляю Нику, если он хоть раз заорет на меня или примется командовать мной или мамой. Санни смотрела мне в глаза. Она всегда слушала меня так, будто я был самым важным человеком на свете.

…мое тело тряслось, как товарный поезд. Я жутко замерз, и холод вырвал меня из мягких объятий тумана. Передо мной была та же картина, что и в первый раз, – нереальный пейзаж, лишенный четких линий; казалось, я попал в бездонное облако. Но тут я увидел покореженную приборную панель.

Я попробовал пошевелиться и понял, что нахожусь на своей стороне перевернутого сиденья. Прямо под моим бедром ледяной занавесью срывался вниз склон – такой крутой, что я удивился, почему еще не качусь по нему. Я осторожно повернул голову. Мои светлые волосы примерзли к обломку металла, разорванному и искромсанному, словно гигантский кусок фольги. При движении они с хрустом отодрались.

Я поискал глазами то место за приборной панелью, где раньше было дерево. Его скрывали клубящиеся облака. Облачный шар накатил и на меня, и я вновь перестал понимать, где верх, а где низ.

Постепенно ко мне возвращались силы. Я, словно зародыш, начинал обживать свое молочно-белое обиталище. Мне представилось, как мы с отцом едем на лыжах сквозь белую мглу. Не пытаясь объяснить наличие приборной панели, я предположил, что врезался в дерево и, возможно, отец не может отыскать меня в этой буре.

Туман колыхался то вверх, то вниз, будто дышал. На мгновение он приподнялся над заснеженной землей. Метрах в пяти от меня на склоне виднелись ботинки пилота, и носки их смотрели в разных направлениях. Из снега торчали вывернутые ноги. Край рубашки задрался, обнажив белый живот.

Я все еще сплю, не иначе!

Я сполз со своего сиденья, задев ногой приборную панель. Она отскочила, как крышка люка, покатилась по ледяному занавесу и исчезла в тумане. Я не мог больше смотреть на этот отвесный скат и поспешно пополз по склону в сторону, упираясь бедром и плечом. Неужели пилот действительно так искалечен, как мне показалось? Я услышал скрип металла по льду – вероятно, сдвинулся какой-то обломок самолета, но все скрывал поднимавшийся от земли туман. Я тоже начал соскальзывать, поэтому остановился и перекатился на живот. Холод пробирался сквозь лыжный свитер и кеды. «Вчера в Биг-Бире было тепло, – подумал я. – Жаль, что на мне нет перчаток, куртки и лыжной шапочки». Я цеплялся за лед всеми частями тела: голыми пальцами, подбородком, грудью, тазом и коленями. Ледяная завеса уходила в туман прямо передо мной и была до того крутой, что, казалось, я вот-вот полечу вниз. Вокруг сомкнулось кольцо тумана, заключив меня в крохотный серый кокон.

Я осторожно переместился по склону слева направо, в ту сторону, где заметил пилота. Вскоре лед сменился твердым настом, и держаться стало проще. Я отметил про себя этот участок, где было за что зацепиться. Приблизившись к пилоту, я увидел, что его нос лежит на снегу отдельно от лица. Зияющая дыра была заполнена замерзшей кровью, а глаза распахнуты, словно он силился разглядеть собственный лоб. Из задней части черепа вытекало мозговое вещество.

Я стал звать отца, вглядываясь в туман, наплывавший отовсюду, и нигде не мог его найти.

– Папа! Папа! – снова позвал я.

Отозвался женский голос и тут же растворился в шуме ветра.

Чуть выше по склону я увидел Сандру – смутную фигуру, окутанную туманом. Она сидела на своем сиденье, оторванном от корпуса самолета. Порыв метели на мгновение скрыл ее, а когда снег улегся, я смог все разглядеть. Я находился в узком желобе, который поднимался ввысь, в облака и туман. Мы с отцом назвали бы его скатом. Он тянулся с вершины этой неведомой мне горы и, насколько я мог предположить, ниже переходил в более широкий склон или каньон. Вогнутый ледяной спуск напомнил мне о трассе в Лощине Висельника на Мамонтовой горе. «Не для слабых духом» – так отзывался о ней отец. Я предположил, что, как и Лощина Висельника, этот скат окаймлен зубчатыми скалами, сейчас скрытыми туманом.

«Надеюсь, это короткий скат, который заканчивается как раз под каймой тумана, – сказал я себе. – Надеюсь, это не какой-нибудь тысячник или даже выше…»

Сандра висела чуть правее еще более крутого и скользкого желоба, который вертикально сбегал вдоль ската. Лыжники называют такие штуки воронками. Когда с вершины сходят лавины, они обрушиваются в такую воронку, сметая все на своем пути, оставляя за собой лишь блестящую полосу льда. Так вот где я находился, пока не уполз со своего сиденья, – в воронке. А воронки, как черные дыры, засасывают в себя все и вся. Надо держаться от них подальше.

Сандра дрожала и плакала.

– Твой отец умер, – сказала она.

Отца нигде не было видно, и я решил, что Сандра просто не в себе от шока. Однако надо было его найти.

Тут налетел новый порыв ветра и тумана. А когда стало светлее, я увидел его – как раз над тем местом, где сам находился всего несколько минут назад. Скат был таким крутым, а туман таким густым, что я с трудом мог разглядеть его искореженную фигуру. Он сидел, скрючившись, уткнувшись макушкой в спинку сиденья, лицом в колени.

Значит, отец оказался на моей стороне кабины, хотя его кресло было наискосок. Бросился ли он спасать меня или его просто швырнуло сюда?

– Норман, что нам теперь делать? – крикнула Сандра.

Новая волна тумана накрыла меня, но быстро отступила. Я видел сгорбленные, как у поникшей марионетки, плечи Сандры. Спутанные волосы прилипли к сгустку крови в ране на лбу. Она что-то говорила, а я снова повернулся к телу отца, пытаясь понять, каким образом он оказался за моим сиденьем. Его руки лежали на бедрах, кисти покоились на коленях.

– О боже, Норман, – выдохнула Сандра.

– Может, его просто оглушило? – предположил я.

– Нет. Нет, он мертв.

Я отказывался верить в это. Не может быть. Ведь мы с отцом – команда и он – Супермен. Сандра рыдала. Ее правое плечо было неестественно ниже ключицы, и я понял, что оно вывихнуто. Да и сама она, по-видимому, свихнулась и наверняка ошибалась насчет отца. Сандра закрыла лицо здоровой рукой и плакала навзрыд, как сумасшедшая.

…и мама подала на ужин мою любимую курицу с медом. Сама она ела на диване, мы с Санни – на полу, а Ник – в своем кресле-качалке, прихлебывая вино из кувшина. Я чувствовал себя умником: ведь я сказал маме, что упал и поцарапал руки, возвращаясь с прогулки к ручью. Легкость, с какой она поверила в мое объяснение, почему-то придала мне смелости. И после ужина, когда Ник заставил нас смотреть специальный выпуск новостей об уотергейтском деле, я решился бросить ему вызов.

– Я хочу знать, что за грязные факты они собрали за все эти годы, – заметил Ник.

– О господи, – сказала мама. – А нам точно это надо?

– Еще бы не надо!

Тут я подскочил к телевизору, переключил канал и оглянулся на Ника.

– Норман, включи обратно, иначе я сейчас начну играть этого Чи-коп-ски.

– Правильно – «Чайковский», – заметила мама.

Судя по безразличному выражению лица, Ника нисколько не позабавила мамина реплика. Его волнистые волосы вздыбились надо лбом и в сочетании с усталыми, тусклыми глазами придавали ему немного неряшливый вид.

– Переключи обратно, – велел он.

– Не переключу, – сказал я.

Ник наклонился вперед и одним движением поднялся с кресла. Отхлебнул вина.

– Чи-коп-ски!

Я бросился к Санни и прижался к ней. Ник отодвинул собаку и навис надо мной, схватив за плечи. Санни лизнула его в руку, а меня в лицо. Ник растопырил пальцы, как безумный пианист, и начал тыкать меня в грудь.

– Там-тадам-там-тадааааам, – пропел он. Меня замутило от винного духа, и я отвернулся.

Колени Ника придавили мне руки, а на грудь и ребра сыпались тычки.

– Там-тадам-там-тадааааам! Чикопски будет играть до тех пор, пока ты не пообещаешь переключить канал, – объявил он.

– Мам, я не могу дышать! Скажи ему, чтоб перестал!

– Ник, он не может дышать. Перестань.

– Повторяй за мной, – сказал Ник, не прекращая «играть».

– Ладно! Ладно!

– Я больше никогда не буду перечить Нику.

– Я больше никогда не буду перечить Нику, – повторил я.

Он отодвинулся и убрал руки. Глядел он куда-то вдаль.

– Пусти, дай мне переключить канал, – сказал я.

Ник застыл, взгляд его фокусировался где-то очень далеко, словно он увидел призрака в глубине ковра. Я не собирался ждать, пока он поднимется, и выскользнул. Мои шорты сползли с пояса, и тут внимание Ника привлекла малиновая отметина у меня на бедре. Глаза его округлились.

Я быстро подтянул шорты, избегая его взгляда, и переключил телевизор на спецвыпуск об уотергейтском скандале.

– Вот, – сказал я. – Помыть посуду?

– Это будет очень мило с твоей стороны, Норман, – ответила мама.

– А вы пока посмотрите спецвыпуск, – добавил я.

Ник по-прежнему стоял на коленях, свесив руки вдоль тела и наклонив голову. Было видно, как в такт дыханию вздымается и опускается его спина. Я пошел на кухню и начал намыливать посуду, слушая, как Никсон и другие злоумышленники отрицали свою причастность к вторжению в отель. Вдруг в телевизионную болтовню врезался голос Ника – я разобрал слово «скейтборд». Потом специалисты, проводившие расследование, говорили о том, что на самом деле происходило тогда в Белом доме – это называлось укрывательством. Ник не позвал меня в гостиную, его голос больше не вклинивался в звук телевизора, и я решил, что все в порядке. Когда я заканчивал с посудой, Никсон произносил свою «Речь о Чекерсе»[10], а потом показывали какие-то секретные пленки.

Ник прикурил косяк и с ненавистью уставился на экран. Он снял рубашку. Я прошелся перед телевизором.

– «Уотергрейт» то, «Уотергрейт» се, – проговорил я. – Как же он меня достал!

Ник заморгал, словно пытаясь сфокусироваться на моей фигуре на переднем плане.

– Ты и понятия не имеешь… – сказал он.

– О чем? – спросил я.

Он внезапно разъярился и вскочил с кресла.

– А знаешь, почему из всех людей именно тебе как раз и нужно на это смотреть?

Мое лицо было на одном уровне с его голым животом. Атмосфера в комнате изменилась. Теперь она сгустилась вокруг меня.

– Я иду спать, – заявил я.

Но Ник схватил меня за руку, и его пальцы впились в меня до самой кости.

– Ай, больно! – вскрикнул я.

– Вот это точно. А теперь ответь на мой вопрос…

– На какой?

– Почему из всех людей именно тебе нужно смотреть на падение президента Соединенных Штатов?

– Я ведь уже видел все это пару лет назад, – ответил я.

– Ну что ж, придется посмотреть еще разок. И знаешь почему?

– Нет, – сказал я.

– Ты это слышала, Джан? Держу пари, ты тоже не знаешь.

Мама убирала со стола. Она прошла под аркой, соединяющей кухню и гостиную, и остановилась.

– Не знаю чего?

– Тебе бы лучше меня послушать. В этом-то и проблема. Ты никогда меня не слушаешь.

Мама приподняла брови и вздохнула. Пальцы Ника сжались еще сильнее, и я вскрикнул от боли.

– Пусти его, – сказала мама.

– Конечно, ты хочешь, чтобы я его отпустил. Но знаешь, почему я не могу этого сделать? – спросил он, обращаясь, по всей видимости, к нам обоим.

– И почему? – спросила она, закатывая глаза.

– Да потому, что, если я его отпущу, он закончит как Никсон!

– Ой, да хватит тебе, – сказала мама. – Что ты несешь!

– Он лжец!

– Лично я не видела, как он катается на скейте, – возразила она. – А ты?

– Значит, ты ему веришь?

Мама посмотрела на меня, и я попытался подать ей знак глазами, но мне мешала неутихающая боль в руке.

– Да, – ответила она.

Ник сдернул с меня трусы. Резинка полоснула по ссадине, и на поверхности раны выступила свежая кровь.

– А как насчет этого? – спросил Ник, указывая на малиновое пятно.

– О боже! – воскликнула мама. – Откуда у тебя это?

Я был на ее стороне. Я хотел, чтобы она победила в этом споре.

– Поскользнулся в каньоне, – ответил я.

– Чушь! – сказал Ник. – Посмотри, на края раны налип асфальт.

– Это грязь, – запротестовал я.

Ник потер пальцами черные пятнышки.

Я вскрикнул.

– Ник, прекрати! – сказала мама.

Он показал свои пальцы.

– Это ж не грязь…

– Нет, грязь! – упорствовал я.

Ник кивнул на телевизор.

– Ты говоришь прямо как Никсон. Получается очень убедительно.

Я припомнил высокий, надтреснутый голос Никсона, когда тот произносил речь о Чекерсе. У него была фальшивая улыбка, изогнутые насупленные брови. У нас на пляже никто не любил Никсона. Отец, заслышав его имя, только хмыкал и махал рукой – дескать, и говорить о нем не стоит.

Ник отпустил мою руку, и я выбежал на кухню.

– Ну-ка вернись! – завопил он.

– Оставь его в покое, – попросила мама.

– Тащи свою задницу сюда! – скомандовал Ник.

Я проскочил в ванную и пописал. Я слышал, как Ник с мамой ругаются из-за того, что я опять забыл вынести мусорное ведро. «Это доказывает, – говорил Ник, – что Норман считает, будто мир вращается вокруг него».

Выйдя из ванной, я увидел, что мама и Ник стоят лицом к лицу.

– Ты слишком остро на все реагируешь, – бросила мама в его покрытое испариной лицо.

– Чушь собачья! – ответил он и прошел мимо нее в ванную. Прежде чем Ник открыл рот, я понял, что попался.

– Он опять не спустил за собой воду! – рявкнул Ник. – Джан, это уже в десятый раз как минимум.

Ник вышел из ванной и подозвал меня.

– Тебе придется вымыть унитаз. Только так тебя и можно научить.

Мама встала между мной и Ником.

– Отойди в сторону, черт тебя подери, – сказал он, буравя ее тяжелым взглядом.

Она не двинулась с места и лишь покачала головой.

Я скользнул в ванную.

– Это всегда начинается с ранних лет, – заметил Ник. – Ты врешь по мелочам, хитришь по мелочам. А потом вдруг – раз, и это уже твой образ мыслей. Вся твоя сущность.

– Ник, – возразила мама, – ты врал по-черному, когда был маленьким. Поэтому тебя и вышибали из всех школ, и в средних, и в старших классах, и из военных школ тоже. Так что не надо делать вид, будто это проблема Нормана.

Ник качнулся в дверном проеме, как загнанный в угол зверь. Он был на волосок от того, чтобы взорваться. «Мамочка, только ничего не делай и не говори», – мысленно попросил я.

Мама переступила с ноги на ногу.

– Ты уверен в своей правоте, потому что пьян и обкурен, – бросила она. – Но на самом деле ты не прав.

Слова «не прав», казалось, выдернули Ника на поверхность с большой глубины. Не знаю, что за чувства в нем взыграли, но его шея вытянулась, и на ней вздулись вены; лицо побагровело, а глаза вылезали из орбит, как у мультяшного героя. Правда, все это было совсем не смешно, и я даже перестал дышать.

Он сжал челюсти и заскрежетал зубами.

– Я самый правдивый человек в этом гребаном мире, – процедил он. – А вы двое – сраные вруны.

Ник пристально смотрел на меня – весь красный, в испарине, с выступившими венами.

– Я не позволю тебе вырасти лжецом и неудачником. Я должен положить этому конец. Ты ответишь за свое поведение.

Он достал из-под раковины бутылку моющего средства «Аякс» и губку и протянул мне.

– Иди и вычисти унитаз, – приказал он.

Я посмотрел на маму. Она отрицательно покачала головой, но я уже боялся ему перечить и налил в унитаз немного «Аякса».

– Ты не обязан это делать, – сказала она.

– Норман, твоей маме наплевать на тебя, – вставил Ник. – Она хочет, чтобы ты был лжецом и неудачником. Тебе понятно? Она слишком ленива, чтобы остановить тебя.

– Заткнись, Ник, – ответила мама. – Норман не лжец. Лжец у нас ты. Ты!

Тело ее напряглось, словно по нему прошел ток.

– Ты же знаешь, что я прав, – произнес Ник.

Посмотрел на меня и повторил:

– Ты знаешь, что я прав.

«Да, – подумал я, – конечно, он пьян и обкурен. Может, он даже псих… Но он был прав – я солгал».

Я держал губку и бутылку «Аякса». Мама смотрела на меня, заслоненная животом Ника, и качала головой. Было неясно, то ли она сигнализирует мне, чтобы я не чистил унитаз, то ли выражает отвращение к ситуации в целом. А может, и то и другое сразу.

От Ника пахло прокисшим молоком. Его заросший волосами живот был совсем близко от моего лица.

– Однажды ты проснешься и поймешь, что мир не вращается вокруг тебя, но будет поздно, – вещал он. – Ты будешь слишком стар, чтобы измениться. Горечь и разочарование будут преследовать тебя всю оставшуюся жизнь. Помоги себе сам, Норман. Потому что твоя мать на это не способна.

Мама усмехнулась. То ли она не поняла, что я соврал, то ли ей не было до этого дела. Эта двусмысленность создала внутри меня пустоту – пространство, где гнездились демоны Ника.

Я начал тереть унитаз.

– Ты не должен этого делать, – повторила мама.

– Он знает, что я прав, – возразил Ник.

– Ты смешон, – ответила она.

Я продолжал драить туалет, и тут раздался скрип кресла-качалки Ника. Я услышал, как мама прошла в гостиную, и они начали орать друг на друга. Мне тоже хотелось бы заорать – все лучше, чем съеживаться до размеров букашки.

Он обзывал ее, она парировала в ответ. Затем послышались звуки ударов, а через секунду что-то глухо стукнулось об пол. Я выронил губку и бросился в гостиную.

Мама лежала на полу. Обеими руками она закрывала глаз. Она хныкала, как ребенок, скорчившись в позе эмбриона. Над ней стоял Ник, переступая ногами, как буйный жеребец. Я вклинился между ними.

– Убийца! – выкрикнул я.

Ник сглотнул, и его адамово яблоко скакнуло вверх-вниз. Он повернулся и пошел к холодильнику. Я опустился на колени и спросил маму, как она.

– Все в порядке, Норман. Тебе пора спать, – сказала она. – Не надо волноваться. Все будет хорошо, обещаю.

Я не мог себе представить, что все будет хорошо. Не мог вообразить, как такое возможно – либо она врала, либо не совсем понимала, что происходит.

– Я убегу к папе, – сообщил я.

– Нет! – воскликнула она. – Норман, не делай этого.

– Почему? Он защитит нас.

– Только попробуй удрать – я все равно поймаю, – пригрозил Ник. – Ничего у тебя не выйдет.

Это прозвучало как реплика из фильма. Ник принес завернутый в полотенце лед. В тот момент он показался мне героем мелодрамы, напыщенным и смехотворным. Он дал маме полотенце со льдом, косясь на меня глазами в кровавых прожилках. Я отвернулся. Взгляд мой упал на раздвижную стеклянную дверь, и я представил, как выскальзываю через нее. Вот я бегу к каньону Топанга, туда, к отцу, – ведь он все исправит. Но на мостике через реку меня догоняет Ник, а вокруг темно, и его пальцы хватают меня за волосы. Чувство поражения развеяло мою решимость, и под ней обнаружилось что-то другое. Я стоял столбом посреди гостиной, разглядывая дверь, через которую мог бы сбежать, и чувствовал себя побежденным.

Посреди ночи меня разбудил звук, похожий на крик умирающего животного. Я открыл дверь своей спальни и услышал, что мама стонет, будто в агонии. Я шагнул к ее комнате и уже собирался спросить, что случилось, когда раздался еще один стон. На этот раз в нем звучала нотка радости, и я понял, что они трахаются. До меня дошло, что вся их ссора была похожа на шоу, а сами они – на актеров, исполняющих роли в придуманной истории.

Я вернулся в кровать и начал думать о своей лжи и о том, что Ник был прав, а мама – нет, и еще о том, что он ее ударил, а теперь они трахаются, будто все это время оба знали, что вечер закончится именно так.

…все еще прижимала ладонь к лицу. «Она ошибается, – подумал я. – Папа должен быть жив. Надо пойти и проверить».

Мне нужно было развернуться, чтобы добраться до отца. Очередной порыв пурги ослепил меня, и я закрыл глаза, представляя, как буду делать поворот на 180 градусов. Вспомнил, что говорил отец про лед: «Главное – ни на секунду не расслабляться». Перед глазами возникла картина: я поскальзываюсь на склоне горы Уотерман, и он, спикировав на лед, бросается на перехват, словно бейсболист-защитник. «Стоит только покатиться, Оллестад, и так просто уже не остановишься».

Когда порыв улегся, я протянул наверх руку и попытался ухватиться за снег. Пальцы мои сжали тонкую верхнюю корку, а костяшки царапнули по спрессованному нижнему слою. Я вцепился в этот плотный слой так, что пальцы ушли под снег на одну фалангу. Достаточно.

Я весь сжался, как лыжный гонщик на скоростном повороте, балансируя на внутренних краях подошв. Затем я перенес вес тела на другую ногу, развернул бедра на 180 градусов и, чтобы не потерять равновесие, тут же вернулся в низкую стойку гонщика.

Я медленно двигался поперек ската, елочкой переставляя ноги по насту, словно лыжи. У меня не было стальных палок, которые я мог бы вонзать в твердый снег, поэтому приходилось изо всех сил сохранять равновесие. Когда я вполз в воронку – небольшую впадину, где снежная кромка граничила с ледяной завесой, – меня снова швырнуло на живот. Я пополз через воронку, цепляясь ногтями за поверхность.

Мне казалось, что я уже приближаюсь к отцу, и я выглянул из-за ледяной завесы. Сквозь туман темнели его кудрявые волосы. В них сквозила легкая седина. «Серферский блонд», – говорил он.

Я впился в лед обеими ладонями. Резкая боль пронзила мои пальцы, поползла вверх по рукам. «Не смотри вниз», – приказал я себе, а затем бешено рванулся вперед, преодолевая последние сантиметры, отделявшие меня от отца. Но вдруг хватка моя ослабла, и я покатился вниз по ледяной завесе.

По привычке я начал звать отца. Падая в бездну, я отчаянно искал его взглядом, но увидел в тумане только бледные очертания обмякшей руки. Она уже не протянется ко мне.

Я извивался, как змея, попавшая в водопад, и судорожно тянул обе руки в одну сторону, силясь хоть за что-нибудь ухватиться. Есть! Я вцепился в подвернувшийся предмет – тоненькое хвойное деревце. Оно согнулось, но мое падение остановилось. Я повис. Одной рукой я ухватился за лед, чтобы уменьшить нагрузку на крошечное деревце, и вдавливал носки обуви в гладкую поверхность.

Нахлынули слезы. Я открыл было рот, чтобы снова позвать отца. Но вместо этого закрыл глаза и почувствовал, как к щекам примерзают капли.

Я крыл последними словами эту гору и эту бурю, а в перерывах между ругательствами плакал. Ни то ни другое не помогало – поникшее тело отца по-прежнему лежало наверху, а мою кожу обжигал влажный холод, просачивающийся сквозь свитер и кеды. Мне оставалось одно – попытаться вскарабкаться наверх самому.

…незакрепленным деревянным доскам боковой галереи. Часть меня проснулась, но другая не желала вылезать из уютного кокона сна. Отец сейчас не может быть здесь: он должен готовиться к процессу о преступной халатности вместе со своим юридическим партнером Элом, с которым несколько лет назад они открыли частную практику. Предполагалось, что сейчас они помогают одному бедняге, потерявшему ногу из-за того, что кто-то построил дерьмовый мост, который потом рухнул.

Раздвижная дверь со свистом открылась. Отец никогда не стучал, приезжая за мной рано утром. Думаю, не хотел будить остальных. Я еще глубже погрузился в предвкушение воскресного утра: никакого баскетбола, футбола и лыж и, уж конечно, никакого серфинга. Ник приготовит свои всегдашние воскресные блинчики в кленовом сиропе. Все будет выглядеть так, словно ничего и не произошло. Я мысленно репетировал просьбу к отцу: «В конце августа я еду в хоккейный лагерь. Папа, правда, мне нужен хотя бы один выходной!»

Скрипнула дверь спальни. Санни, лежавшая в уголке кровати, подняла голову. Теплая ладонь отца легла мне на спину. Я ощутил тепло его губ на своей щеке. Я изо всех сил зажмурился, надеясь, что он пожалеет меня – такого бедного, усталого и маленького мальчика.

– Доброе утро, – сказал он.

Я застонал, демонстрируя крайнюю усталость.

– Сегодня отличная погода, Чудо-Мальчик, – продолжал отец.

Я захныкал, словно младенец в глубоком сне.

– Пора вставать.

– Я слишком устал, – произнес я натужным шепотом.

– Скоро поднимется ветер, так что сейчас самое время, Оллестад.

– Я упал и поранился. У меня все тело в царапинах.

– Дай-ка посмотреть…

Я откинул одеяло и показал ему свое бедро, локоть и руку.

– Соленая вода – лучшее лекарство от ссадин.

– Еще чего! Ведь будет ужасно жечь!

– Только секунду! А йод очень полезен. Поднимайся.

– Пап, у меня все тело болит.

– Всего одно славное катание, Оллестад. Все закончится раньше, чем ты успеешь сообразить. А потом я уеду на неделю, так что будет тебе отпуск, – с улыбкой произнес отец.

– Неет, – заныл я.

Сколько себя помню, я всегда был на серфе. Но лишь прошлым летом, в Мексике, отец всерьез взялся учить меня кататься на волнах. До этого я просто бултыхался в белой пене – «болтался под ногами», говорил отец.

– О нет, – застонал я.

– Слушай, сам я добрался до серфа, когда мне было уже за двадцать, – сказал он. – В детстве у меня был один только бейсбол. Тебе очень повезло, что ты учишься кататься на лыжах и на серфе с ранних лет. Ты будешь лучшим!

– Мне нужен выходной, – пробормотал я и натянул на себя одеяло.

Отец посмотрел в сторону, как делают ковбои в фильмах, когда теряют терпение и пытаются остыть. Его выцветшие красные шорты открывали два ряда крепких мышц внизу живота. Отец потянулся и потрепал Санни, приговаривая, что она хорошая собачка, помогает мне готовиться к серфингу. Сейчас он в который раз начнет рассказывать, как добывал деньги на свои первые лыжные путешествия в конце пятидесятых, показывая в зданиях городских собраний Аспена и Сан-Вэлли фильмы Брюса Брауна о серфинге… Но вместо этого отец бросил на кровать мой гидрокомбинезон.

– Одевайся, – сказал он. – А я пойду натру воском доски.

Мы потащили наши доски к тому месту, где пруд соединялся с океаном. Проходя мимо вчерашнего ринга, я вспомнил, как меня ударили по носу и как Ник подбил маме глаз. Интересно, подрались бы они, если б я рассказал обо всем отцу? Да еще передал бы слова Ника о том, чтобы я не думал бежать за помощью? Я представил, как Ник хватает бутылку вина и запускает ею в отца, разбивая ему лоб. Я всегда чувствовал, что отец не желает знать кровавые подробности маминой личной жизни, не хочет влезать в это. Образ бутылки, разбивающейся о его голову, и безмолвная мольба отца избавить его от этого знания убедили меня держать рот

на замке.

Мы гребли, лежа на своих досках, бок о бок, пока на горизонте не поднялись более крупные волны. Тогда отец подтолкнул мою доску сзади и велел грести сильнее. Мы еле одолели первые два гребня. Третий был самым высоким – волна накрыла с головой, и меня протащило сквозь нее, а затем гребень разбился о мои ноги. Соль обожгла раны. Когда мы обогнули скалистый выступ, я приподнялся и сел. Бедро горело огнем, а гидрокостюм вдавливал соленую воду прямо в кожу.

Отец рассуждал о необходимости преодолевать трудности, чтобы получить что-то стоящее, или о чем-то в этом роде. Отряхивая от соленой воды темные курчавые волосы, он продолжил поговорить о том, что иногда люди сдаются и лишают себя потрясающих моментов.

А раз уж в первую свою волну я занырнул, пропахав ее носом и наглотавшись воды, отец велел мне пытаться еще и еще, ведь когда у меня, наконец, все получится, я буду несказанно счастлив. На это я пробурчал, что ненавижу серфинг.

Тут я заметил, что рядом гребет Крис Рохлофф. Я не видел его уже несколько месяцев. Он был на два года старше, но мы с ним приятельствовали. Его отец жил в Родео-Граундс (или Снейк-Пите), чуть ниже по каньону от того места, где жил мой папа. Общаться мы с ним начали после того, как в домике под названием «Желтая подводная лодка» я посмотрел фильм про серферов, снятый его отцом.

Рохлофф попытался поймать несколько волн, однако ему не хватало сил. Тогда мой отец подгреб к нему и подтолкнул на волну.

Крис прокатился по белой пене почти до самого берега. Он издал победный клич и вскинул руки, и я почувствовал себя ущербным, потому что у меня не было такого же отчаянного желания научиться серфингу.

Снова выводя доску навстречу волнам, он так и сиял.

– Привет, Малыш Норм, – поздоровался он. – Твой папа здорово помог мне.

– Получилось отлично! – ответил я.

– Я просто тащусь от этого!

– Да, я тоже, – ответил я.

– А вот и волна для Оллестада, – заметил отец.

Он направил мою доску под пик высотой в 60 сантиметров и слегка подтолкнул. Я знал: если сумею удержаться на доске, на сегодня это будет моя последняя волна. Я сосредоточенно выполнял каждый шаг: встал на ноги, согнул колени, отклонился назад, а когда доска коснулась дна, подкорректировал равновесие. Стоя спиной к наплывающим с правой стороны волнам и выставив вперед левую ногу, я упирался ею в «хвост» доски и отклонялся назад, по направлению к волне. Доска скользнула в «карман»[11]. Я проехал около 30 метров, сгибая колени и перенося вес тела то вперед, то назад, чтобы контролировать угол наклона доски к движущейся стене.

Я вышел на берег напротив маминого дома. Она опять поливала цветы, сверкая подбитым глазом. Я потащил доску к дому и присел отдохнуть у плюща.

– Ну как все прошло? – спросила мама.

– Видела, как я поймал последнюю волну?

Она внимательно посмотрела на меня здоровым глазом, пару раз моргнув.

– Да. Отличная волна!

Я знал, что она врет.

Конечно, это была безобидная, невинная ложь, но все же мне стало стыдно. Доска вдруг налилась тяжестью, и я с трудом тащил ее по ступенькам крыльца. Ведь мамина ложь давала Нику перевес в их борьбе за то, кто же окажется прав по поводу меня. Я разозлился на маму.

– Смотри, – сказала она, – Норман на отличной волне.

Руки отца висели вдоль тела, и фигура его напоминала питекантропа. Туловище оставалось неподвижным, а ступни переместились к носу доски. Большие пальцы ног обхватывали ее край, слегка касаясь поверхности воды. Он отклонился назад, и нос доски свернул в сторону. Так отец и добрался до берега, небрежно сошел на песок и, прежде чем взять доску в руки, подождал, пока ее омоет прибоем.

Мама продолжала поливать цветы, повернувшись к нему нетронутой половиной лица.

– Доброе утро, Джанисимо, – поприветствовал ее отец.

– Классная волна, Норм, – отозвалась она.

– Малыш Норман тоже словил красотку, – ответил он. – Видела?

Она кивнула, и меня взяла досада. Отец взбежал по ступенькам. Мама старательно прятала от него лицо, и тогда он пригляделся к ней повнимательнее. Я наблюдал за ним – но, по всей видимости, синяка он не заметил. Отец затащил доску в боковую галерею и убрал на полку. Я передал ему свою доску, он убрал и ее.

Отец наклонился и поцеловал меня в щеку. С усов упали соленые капли и приятно пощекотали мне нос. Радужка его глаз сияла всеми оттенкам голубого, а щеки алели, как румяные яблоки. Отец сказал, что любит меня.

– Вернусь через недельку, – добавил он.

– Пока, пап.

– Адьос, Малыш Оллестад.

Он направился обратно к пляжу. Мама услышала, как он подходит, и сделала вид, что возится с сорняками в горшке. Но отец смотрел прямо на ее синяк.

– Вот черт, – сказал он.

Мама стояла ко мне спиной и говорила шепотом. Отец сдвинул брови к переносице и отвернулся – казалось, он направляет свой гнев в открытое пространство, чтобы развеять его.

Гнев отца нарастал, и мне это понравилось. Я подумал, что теперь он сможет противостоять Нику. Но тут же перед моим мысленным взором возник образ Ника: его красные глаза буравили отца, а в руке был какой-то предмет или оружие.

Отец стоял в конце затененной галереи и пристально смотрел на меня поверх маминого плеча. В глубине его глаз затаилась суровость – такой взгляд появлялся у него, когда он седлал волны или спускался на лыжах по целинному снегу.

Мама все еще говорила. Отец кивнул и что-то ответил ей, а затем направился ко мне. Мама провожала его взглядом. Несмотря на синяк, она выглядела очень юной и невинной, а в ее глазах, устремленных на отца, застыли слезы и тоска. Губы ее приоткрылись, и она вся потянулась за ним. Но он не остановился, не оглянулся. Я подумал – не так ли он уходил от нее навсегда? Не надеялась ли мама, что он не оставит ее, что это временно?

Жак вернулся к себе во Францию, и отец уже две недели не ночевал дома. Однажды вечером он застал меня врасплох, войдя на кухню через раздвижную дверь. Отец шел прямо с работы – в сером костюме с галстуком-бабочкой и в очках в проволочной оправе. Он прихрамывал, но был без костылей.

Он прочитал мне сказку на ночь, а когда я уснул, устроил разборку с мамой. Она собиралась ехать в Париж в гости к Жаку.

– Выбирай: или Жак, или я, – заявил отец.

Она не назвала ни того ни другого.

– Я не хочу выбирать, – ответила она.

Через пару дней отец от нас съехал.

Еще несколько недель они с матерью вместе ходили играть в бридж и делали вид, что у них все в порядке. Родители играли против других пар, как было заведено в течение многих лет. Все их друзья надеялись, что они снова сойдутся. Считалось, что Джанет и Норм прекрасно подходят друг другу.

Мама несколько раз моргнула, словно пыталась вытряхнуть из глаза соринку, и опять повернулась к цветам в горшке. Я дернул завязки, пришитые к молнии, и начал стягивать гидрокостюм. Конечно, глупо было надеяться, что родители воссоединятся: я знал этих двоих по отдельности куда дольше, чем в качестве пары, и для меня это было в порядке вещей.

Отец подошел ко мне и встал, широко расставив ноги.

– Итак, – начал он.

Я взглянул на него снизу вверх, откинув падавшие на глаза волосы. Надо мной нависали его плечи – широкие и массивные. Внушительное зрелище.

– Ник – просто мешок дерьма, Оллестад. Не слушай его.

– Знаю, – ответил я, думая, что отец никогда не скажет этого ему в лицо. Внешне они всегда относились друг к другу очень дружелюбно, без тени напряжения. Не было даже ревности. По крайней мере, я ничего такого не замечал.

– Старайся избегать его, хорошо? – сказал отец. – Я делаю именно так.

Я прикинул, как это будет: вот я старательно обхожу его в гостиной, ужинаю в своей комнате, играю с Санни в нашей крепости.

– А если он пристанет ко мне?

Отец отвернулся, снова желая растворить какую-то эмоцию, на этот раз – в потоке приглушенного света.

– Не вступай с ним в разговоры, – буркнул отец. – Просто кивай и иди по своим делам.

Я в растерянности пытался представить, как это сделать, и он добавил:

– Пока я буду в отъезде, почаще оставайся у Элинор и Ли.

Отец знал, что Элинор буквально топит меня в своей безграничной любви, что она для меня – настоящая фея-крестная. Все и всегда говорили, что, как только я родился, между нами сразу же образовалась необъяснимая связь. Я никогда не упускал случая побыть у нее и почувствовать себя принцем, и сейчас тоже согласился с предложением отца.

– Я позвоню Элинор, когда доберусь до дома.

Я кивнул, и на его лице отразилось беспокойство. Он положил руку мне на плечо.

– Еще зайду попозже, – сказал отец. – Поглядим, как ты будешь себя чувствовать через пару часиков. Идет?

Я опять кивнул, не понимая, что может измениться за два часа.

Он встал прямо напротив, околдовывая меня своей заразительной улыбкой.

– Увидимся через пару часов.

– Ладно, – ответил я.

На этот раз он прошел по галерее до подъездной дорожки, вступил в полосу солнечного света и скрылся из виду.

Остаток утра я провел в своей крепости с Санни. Потом зашел домой выпить молока, потому что было очень жарко. Мама болтала по телефону, и я жадно выдул полбутылки.

– Норман, подожди.

Она повесила трубку.

– Я говорила с отцом.

– Ага.

– Он хочет, чтобы ты поехал с ним к бабушке с дедушкой.

Я скривился.

– Там будет здорово, – сказала мама. – По пути туда вы, ребята, будете кататься на досках, а потом поедете на пароме – это просто супер! К тому же бабушка с дедушкой будут ужасно рады с тобой повидаться. А еще ты пропустишь недельку летней школы.

По необъяснимой причине боязнь серфинга в Мексике перевешивала мой страх перед новой стычкой с Ником, даже после того как он поставил маме фингал.

– Я туда не хочу.

– Ну, об этом тебе придется поговорить с отцом. Он хочет забрать тебя прямо сейчас. Давай собирать вещи.

Мама пошла в мою комнату. Я не двинулся с места и положил руку Санни на лоб.

– Норман!

Я покачал головой.

– Ну почему я должен ехать?

– Потому что! Потому что это будет хорошо для всех. Ты не видел бабушку с дедушкой с прошлого лета. Неужели ты не соскучился?

– Нет.

– Ну, отец говорит, что ты поедешь, и придется тебе уладить этот вопрос с ним.

– Но почему? Я думал, с ним поедет Сандра.

– Похоже, она передумала.

– Вот гадство, – заключил я.

…пытаясь выбраться из ледяной воронки. Правую руку вытянул до предела вправо, вцепился в лед кончиками пальцев и подтащил тело вбок. Это движение я повторил несколько раз, и наконец мои пальцы вместо льда вдавились в снежную корку. Я выбрался из воронки! Оставшиеся до отца шесть метров я полз очень долго, около получаса. Нельзя было снова сорваться. Мне крупно повезло, что я смог ухватиться за то деревце…

Я прополз мимо пилота Роба. Его обезображенный нос был занесен снежной пылью, а с одной стороны тела уже образовался снежный холмик. Скоро Роб будет просто заснеженной глыбой. Это факт – такой же, как и то, что сейчас холодно и ветрено. Но я отмахнулся от него, не в силах его осознать.

Я увидел тело отца, когда до него оставалось чуть меньше метра. Он сидел все в той же позе: туловище склонилось вперед, запястья свешиваются с колен.

Я прижался губами к его уху.

– Папа! Очнись! Очнись!

Я начал трясти его и сразу же потерял точку опоры. Мои ноги сработали, как рычаги. Пришлось отпустить тело отца – я боялся, что сдвину его с места, и мы оба кубарем полетим по ледяному скату. На этом участке снег был мягче, и, к счастью, мне удалось хорошо уцепиться пальцами. Я решил проделать в снегу ямки для ступней и тогда уже попытаться помочь отцу.

Я начал буравить снежную корку носками кед, и тут послышалось бормотание Сандры – бессвязный поток слов и фраз. Мои кеды безуспешно тыкались в наст, пока боль не вынудила меня остановиться. Я посмотрел вверх. Сандра по-прежнему держалась на ребре желоба. Глаза ее были в постоянном движении: веки ходили вверх-вниз, в такт бормотанию и стонам, то стихающим, то раздающимся вновь. Усилием воли я словно бы выключил у Сандры звук и больше уже ничего не слышал.

Я снова принялся долбить наст кедами. Ноги мои совсем ничего не чувствовали, и поэтому мне удалось продавить одно углубление. Затем я проделал ямку и другой ногой. Теперь у меня было две надежные точки опоры. Обеими руками я сжал плечо отца и встряхнул его.

– Очнись! Папа! Папа! Папа!!!

Вниз по скату пронесся порыв ветра и зашатал обломки самолета. Я услышал, как скрипнуло мое сиденье. Вжих! – оно понеслось по ледяной завесе и мгновенно исчезло из виду. Я отпустил отца, потому что опять испугался, как бы мы с ним не ухнули вниз.

Я приложил ладонь к его спине. Мне показалось, что отец не дышит. «А вдруг Сандра права? Вдруг он и правда умер?»

Со всех сторон, порыв за порывом налетали снежные вихри. Пальцы ног сводило судорогой из-за того, что я цеплялся ими за крошечные зазубрины в снегу – только это и не давало мне улететь вслед за сиденьем. Очередной порыв ветра чуть не свалил меня на спину, и пришлось плотнее придвинуться к ледяной завесе. Даже деревья вокруг выглядели замерзшими и испуганными.

Ветер стих, и я вновь склонился над отцом.

– Папочка! – позвал я, положив ладонь ему на спину.

Но он лежал, сложившись вдвое, как поломанный стол.

Этот человек научил меня седлать большие волны, выудил из ямы-ловушки под деревом и вытянул из удушающего целинного снега. Теперь мой черед спасать его.

Я глубже ввернул носки кед в отверстия в снегу. Закрепился. Потом подложил ладони отцу под плечи и подтолкнул. Он не двинулся с места, а я был придавлен его тяжестью, словно соломинка, которой попытались подпереть огромный камень. Тогда я встал над ним и попробовал приподнять. Слишком тяжелый… вот если бы я был побольше и посильнее…

Почему я такой маленький? Ну и дохляк же ты, Норман!

Я смотрел на отца сверху вниз. У меня дрожали руки, а к сердцу подступала боль. Я наклонился к нему, крепко прижал к себе и поцеловал – его кудрявые волосы пощекотали мне нос.

– Я спасу тебя! Не волнуйся, папа!

«Он еще теплый», – сказал я себе, и сжал его сильнее.

…поднимался к Топанга-Бич. На заднем сиденье дребезжал тяжелый серый чемодан.

Мы быстро пересекли Пасифик-Кост, свернули к каньону и съехали на грунтовую дорожку к домику отца. Внезапно на нас вылетел мотоциклист, поднимая вокруг себя клубы пыли. Мама ударила по тормозам. Мотоцикл вильнул в сторону, и я заметил развивающиеся волосы Сандры. Она держала парня за талию.

Мы с Сандрой на мгновение встретились глазами. Она бросила на меня злобный взгляд и поджала губы.

– Послушай, я не хочу туда ехать! – воззвал мой внутренний голос. – Поезжай ты! Ты!

Через мгновение Сандра скрылась в облаке пыли.

– О господи! – воскликнула мама. – Они же чуть не врезались в нас!

– Куда это она? – спросил я.

– Понятия не имею, – ответила мама.

С Сандрой всегда было так – сплошные загадки. В один прекрасный день они с отцом вместе заявились к Бобу Берроу, и все сочли, что это папина новая подруга. Ларри по прозвищу Пивная Банка называл ее «вздорной милашкой» и «смуглой шотландкой». Под солнечными лучами ее лицо приобретало темно-карамельный оттенок – нетронутыми оставались только розовые губы, казавшиеся очень пухлыми на фоне тонких черт. А когда Сандра загорала как следует, ее широко посаженные, шоколадного оттенка глаза буквально сливались с лицом.

Бэрроу утверждал, что она родилась в бедном квартале в Шотландии – еще беднее, чем тот, в котором выросли они с отцом. После ссор Сандра всегда приходила обратно, как побитая собачка. Однажды, когда они были в размолвке, она в отчаянии пришла к нему в офис за деньгами, и отец дал. Он даже что-то там подписал, чтобы она могла продлить свою визу. Казалось, он жалел ее и постоянно хотел защитить. Но Сандра все равно бесилась от того, что я оставался для него на первом месте. Всякий раз, когда отец отвозил меня на тренировку по хоккею или брал в горы кататься на лыжах, она яростно сверкала глазами.

Когда мы забрались в грузовичок-пикап, сиденья уже были липкими от жары. Отец засунул свою гитару в чехле за спинку сиденья и настроился на радиостанцию, передающую кантри: как раз звучал его любимый Вилли Нельсон. На закате мы подъехали к границе Тихуаны. К нам подошел толстяк в форме и шляпе. Он сделал круг вокруг кузова, разглядывая накрытую брезентом стиральную машинку и наши доски для серфинга – из кузова торчали их изогнутые бока.

– Buenas noches[12], – сказал отец.

Мужчина кивнул и что-то потребовал на испанском. Отец порылся в бардачке и протянул ему чек из магазина «Сирс». Человек долго изучал его, а затем назвал какую-то цифру – я понял это, потому что немного нахватался испанского, когда гостил у бабушки с дедушкой прошлым летом.

Отец недовольно хмыкнул и назвал другую цифру.

Мужчина улыбнулся, сверкнув золотыми зубами. Прежде чем он успел еще что-то сказать, папа протянул ему несколько песо. Тот пересчитал. После этого отец включил первую передачу, и грузовичок покатился вперед. Оглянувшись по сторонам, толстяк сунул деньги в карман. Отец нажал на газ.

– Почему ты должен ему платить?

– Они называют это налогом. Но на самом деле это взятка.

– А разве это не против закона?

– Ясное дело, но он и есть закон.

– Он полицейский?

– В общем, да.

– А если полицейские нарушат закон, кто же будет их арестовывать?

– Не знаю. Хороший вопрос, Оллестад.

Отец дал мне немного помучиться над этими парадоксами. А потом заговорил.

– Жители бедных стран, вроде Мексики, пытаются любыми способами достать деньги. Для этого они даже приезжают в богатые страны – такие как Америка. Это неправильно. Но иногда, как вот сейчас с тем парнем, мы им подыгрываем, поскольку понимаем их обстоятельства.

Отец взглянул на меня, изучая мою реакцию. За окнами было темно. Вдалеке виднелось несколько одиноких огоньков.

– Значит, он лжец, так? – спросил я.

– Тот пограничник?

– Ну да…

– О-хо-хо! Получается, так.

Мне захотелось признаться, что я тоже солгал – про скейт и про то, где поцарапался. Я прижался лбом к окошку, чувствуя на себе взгляд отца. Я думал о Никсоне, о его отвисших щеках и сутулых плечах, а еще о золотых зубах полицейского и о том, как он ночь напролет сидит в своей будке, собирает с людей деньги и засовывает их в карман.

– Ты там не особо налегай на стекло, Оллестад, – проговорил отец.

– Извини.

– Хочешь положить голову мне на колени?

– Ага.

Я развернулся к отцу, улегся щекой на его бедро и подтянул согнутые колени, чтобы ступни упирались в дверцу.

Из окошка грузовичка мне на голову лился солнечный свет. Я приподнялся и вытер лоб футболкой.

– Buenos dias![13] – сказал отец.

Я заметил, что под глазами у него залегли складки – оливково-желтые, они резко выделялись на гладком, медово-коричневом лице. Никогда прежде я не видел его таким старым и уставшим. Он пил кофе из пластиковой чашки.

– Где мы? – спросил я.

– Только выезжаем из Энсенады…

Спросонья у меня все расплывалось перед глазами. Солнце подсвечивало заросли полыни на склонах, придавая им тускло-зеленый оттенок. Все это напомнило мне Малибу. На западе, за голыми береговыми утесами, насколько хватало глаз, простирался Тихий океан, и в утреннем свете вода его казалась персиковой.

Отец зевнул.

– Ты поспал? – спросил я.

– Ну да. Я свернул на обочину в районе Розарито и немного вздремнул.

– А почему не поехала Сандра?

Улыбка исчезла, словно вода впиталась в песок. Он, не отрываясь, смотрел на шоссе, и глаза его сузились.

– Она сильно разозлилась на меня, Оллестад.

– За что?

– Там все сложно.

– Вы поругались?

– Да. Но сердится она не из-за этого.

– А из-за чего?

– Из-за брата Ника. Ты же знаешь Винсента?

Я кивнул.

– Ну вот, он решил, что будет забавно украсть у Сандры птичку.

– Он украл ее попугайчика?

– Ага.

– Зачем?

– Чтобы разыграть нас, – ответил отец и покачал головой.

– Что за розыгрыш?

– Ну, он притворился похитителем птиц. Мы даже оставили для него деньги в телефонной будке у Джордж-Маркет. Мы понятия не имели, что это Винсент, пока он не заявился с птицей.

Отец пошевелил сложенными в трубочку губами – так же иногда делал дедушка.

– Сандра хотела, чтобы я вызвал копов, – сообщил он.

– И ты вызвал?

– Неа…

– И она ушла от тебя, да?

– Ага. Поставила мне ультиматум.

– Что-то вроде «если ты не… то тогда…»?

– Именно.

– А что это был за парень на мотоцикле?

– Не знаю. Какой-то ее приятель.

Взгляд его смягчился, и крючкообразные надбровные дуги уже не так сильно выделялись на лице. Теперь он опять был похож на самого себя.

– А почему ты не вызвал копов? – спросил я.

– Винсент – мой друг.

Отец иногда играл с Винсентом в покер в пляжном домике Бэрроу, и мне казалось странным, что он дружит с братом приятеля моей мамы. Но я никогда не заговаривал об этом.

– А он нарушил закон?

Отец кивнул.

– Тогда почему ты не позвонил в полицию?

– Это была просто глупая выходка.

– А если бы ты все еще работал в ФБР, то арестовал бы его?

Он рассмеялся.

– Нет. Мы гонялись за настоящими злодеями, а не за проказниками.

Я смотрел в окно на дорогу. Я знал, что отец работал в ФБР – в региональном отделении в Майями – с 1960 по 1961-й. Знал и о его книге, в которой он одним из первых разоблачал лицемерие Дж. Эдгара Гувера[14].

Отец попал в ФБР в возрасте 25 лет. Это была престижная работа – для нее требовалось высшее образование, желательно юридическое. Перед выходом на службу отец прочел все книги о Гувере, какие сумел найти. Он хотел побольше узнать о человеке, которого считали величайшим борцом с преступностью за всю историю Америки.

В первые недели обучения в школе ФБР отец был шокирован тем, сколько трещин обнаружилось на парадном фасаде. Преподаватели хвастались, что ни один президент никогда в жизни не уволит Гувера, а конгресс не посмеет подвергнуть сомнению ни одно суждение великого директора. На первом же экзамене отец с удивлением обнаружил, что преподаватели раздают всем правильные ответы, чтобы обеспечить успех политики Гувера, согласно которой всем агентам ФБР надлежало иметь высшие оценки. Единственным настоящим экзаменом был итоговый, на котором отец увидел самого директора. Гувер либо благословлял стажера, либо отстранял как непригодного. Стоило кому-то встретиться с ним взглядом, как его тут же вышвыривали. Если Гуверу не нравилась чья-то внешность (например, он не любил слишком маленькие головы), этого человека также списывали со счетов.

В начале службы отец не мог понять, почему бывалые агенты берут из гаража ФБР самые потрепанные машины – ненадежные в погоне, с неработающей рацией. Позже он узнал, что, согласно политике Гувера, агент, повредивший автомобиль ФБР, пусть даже и в процессе погони, обязан возместить ущерб из своего кармана. Кроме того, его политика предусматривала заниженные расходы на страхование – это позволяло Гуверу похваляться перед бюджетной комиссией конгресса, что он экономит десятки тысяч долларов налогоплательщиков. Через пару недель отец обнаружил, что директор отправляет на поиски угнанных автомобилей слишком много агентов. Гувер делал это для завышения показателей – ведь каждая найденная машина фиксировалась как очередное преступление, раскрытое ФБР, хотя при этом не было задержано ни одного опасного преступника.

Подобное лицемерие и неэффективность сводили отца с ума. «А кто же будет раскрывать преступления?» – негодовал он.

Через десять месяцев папа окончательно разочаровался в ФБР, чему способствовали два происшествия. Он узнал, что в каждом из 52 полевых отделений ФБР, разбросанных по всем Соединенным Штатам, есть агенты, чья работа состоит лишь в том, чтобы смотреть телевизор, слушать радио, читать газеты и отслеживать любые упоминания о директоре. Все сведения немедленно передавались преданным лейтенантам Гувера, и они начинали преследовать «злонамеренных» авторов. Это открытие совпало по времени с увольнением агента Картера – он был замечен в обществе девушки, которая выступала против политики ФБР. Никого не волновало, что она была его невестой. Затем уволили двух его коллег – за то, что не донесли о «неподобающих отношениях» Картера с невестой. Отец заключил, что навязывать работающим на него агентам собственные взгляды для Гувера гораздо важнее, чем ловить преступников, и подал в отставку.

По словам мамы, отец был так возмущен стилем руководства Гувера, что его не волновало, как поступят с ним самим, если он напишет об этом книгу. «Это было до Уотергрейта», – добавляла она. Мало кто верил, что Гувер может оказаться плохим. Мама рассказывала, что после выхода книги «ФБР изнутри» агенты прослушивали наши телефоны, печатали лживые статьи об отце – в общем, всячески пытались очернить его имя.

Книга вышла в год моего рождения. Мама вспоминала: «Мы очень боялись – а вдруг Норма арестуют по сфабрикованному обвинению, посадят как коммуниста или что-нибудь в этом роде. Папу преследовал не только сам Гувер, но и известный телеведущий Джо Пайн. Он пригласил его на шоу, которое смотрела вся страна. Во время эфира Пайн назвал отца агентом КГБ и вызвал на трибуну какого-то человека, якобы бывшего двойного агента. Этот агент, здоровенный мужик, набросился на отца с обвинениями, и в конце концов они чуть не подрались, уже за пределами студии». Еще мама говорила, что Гувер был просто ошеломлен наглостью отца: как так ничтожная букашка посягает на его величие, когда на это не осмелился бы и сам президент Соединенных Штатов, и конгресс! В общем, Гувер его крепко прижал.

Я наблюдал, как отец ведет грузовичок. Мне вспомнился его скандально известный осведомитель по кличке Мерф-Серф – обычно они встречались и обменивались информацией прямо в теплых прибрежных волнах Майями. Спустя несколько лет его посадили за кражу сапфира «Звезда Индии». Мерф познакомил отца с прекрасной девушкой, и он по-настоящему влюбился. Но она была дочерью одного крупного мафиози, и когда в ФБР узнали, что отец с ней спит, а не «просто ведет наблюдение», как утверждал он сам, им пришлось расстаться.

Отец барабанил пальцами по рулю. Я представил его в компании беспощадных преступников, в постели дочери мафиози; как он бросает вызов Гуверу и противостоит ответным нападкам. Невероятный риск! Как ни странно, все это не особо впечатляло жителей Топанга-Бич. Я давно понял: кем бы ты ни был, каких бы умопомрачительных высот ни достиг, Топанга-Бич на это плевать. Здесь имеет значение только серфинг, уравнивающий всех

и вся. Думаю, такая простота и ясность были отцу по вкусу.

Впереди замаячили здания, выкрашенные в пастельные тона, и отец объявил, что мы въезжаем в городок Сан-Висенте.

Мы пообедали в каком-то ресторанчике. Отец заметно грустил, и я все гадал, связано ли это с Сандрой. Мы сидели под решетчатой крышей, и лицо отца было разделено на две половинки тенью от решетки. Один глаз был освещен, другой оставался в темноте. Я впервые видел его таким – замкнувшимся в себе, что-то скрывающим. Невозможно было понять, что он думает и чувствует, и я подумал – уж не это ли так доводило маму?

– Все, поехали, – объявил я, чтобы поскорее увидеть отца при нормальном дневном свете.

Воздух над асфальтом подрагивал от зноя, и все вокруг было намертво высушено. Мы пили минералку, ели арахис и бросали скорлупки в окно. Единственный веселый момент был, когда мы соревновались «Кто громче пукнет». Отец выиграл. Затем мы решили сходить по большой нужде в заросли полыни. Только мы присели на корточки, как отец сказал, чтобы я поостерегся гремучих змей. В итоге у меня ничего не получилось и мне так скрутило живот, что я мучился до ближайшего прибрежного городка, где в кафе был туалет.

Выйдя оттуда, я обнаружил отца на пляже – аккомпанируя себе на гитаре, он пел трем мексиканкам песню «Золотое сердце». Как мне показалось, девушки были одеты по-зимнему, и одна из них прямо в одежде зашла в океан и искупалась. В Вальярте люди тоже так делали, и я задумался, почему они не носят купальники.

Из бара вышли два довольно невзрачных парня и уставились на отца и на девиц. Он продолжал играть, словно не замечая, что на него смотрят. Один из парней, весь обгоревший под солнцем, окликнул его по-испански (я разобрал слово «гринго»[15]). Тогда отец взглянул на него – надбровная дуга изогнулась, и глазное яблоко глубже опустилось в глазницу.

Парень рассмеялся ему в лицо. Я испугался, у меня задрожали руки. Обгоревший тип подошел к отцу, и я ощутил комок в горле. Отец бросил ему что-то по-испански, и это ошеломило парня. Он немного помолчал, а потом сказал что-то в ответ. Папа улыбнулся, принялся наигрывать мексиканскую песенку и запел на испанском. Из бара выходил народ, и обгоревший парень указывал всем на моего отца. Выглядело все так, будто он сам устроил этот маленький концерт своего старого приятеля-

гринго.

Я подошел к отцу и сел рядом. В перерыве между песнями я сказал ему, что хочу уйти. Он бросил взгляд на океан.

– Ага. Тут нет волн. Надо бы взглянуть на карту, – согласился он.

Мы заселились в мотель, выстроенный из шлакоблоков, и отец заплатил пожилому клерку, чтобы тот присмотрел за грузовичком. Мы припарковались прямо напротив нашей комнаты и не опускали желтую занавеску. Отец взял в руки карту. Красными кружками были обведены места хорошего серфинга, о которых ему рассказывали.

– Видимо, завтра мы проедем через парочку местечек, – заметил он.

Дорога рассекала долину, окрашенную сероватыми красками, а когда совсем рассвело, земля начала отливать золотом. Словно гордые ковбои, стояли кактусы, и за их острыми верхушками виднелось солнце. Одни только кактусы и кусты могли здесь выжить. Через пару часов начнется жара, поднимется пыль, и нам опять предстоит целый день печься в грузовичке, прилипая к сиденьям, глотать из окон пыль вместо вожделенной прохлады и еле-еле шевелиться, как зомби.

Я мечтал о снеге, о его холодной свежести у меня на лице; представлял, как он превращается в воду во рту. Я все бы отдал, чтобы повернуть время вспять и вернуться в зиму.

Всего восемь месяцев назад мы с отцом поднимались на однокресельных подъемниках по склону горы Уотерман. Дорога от Топанга-Бич на его маленьком белом «Порше» заняла у нас полтора часа. Шел снег, но отец не стал останавливаться и надевать цепи на колеса: он хотел попасть на первый рейс и скатиться по свежевыпавшему снегу. Я уселся на мокрое сиденье, и работник подъемника укрыл меня одеялом. Я посмотрел на вершину склона, в лицо метели. Мне было тепло в моей парке, но лицо замерзало. Потом я вспомнил о дне рождения Бобби Ситрона и о шоколадном торте и подумал, что хорошо бы не пропустить эту вечеринку.

Сойдя на вершине, мы добрались до небольшого скопления елок, где были защищены от ветра. Отец обогнал меня, изгибая бедра, как скаковой жеребец. Впереди показался валун – почти идеально квадратный, размером с небольшую будку. Папа подкатил к нему и заглянул за край хребта.

– Выглядит классно, Малыш Оллестад!

– Он очень крутой?

– В самый раз для такого снега, – ответил отец, и я понял, что да, крутой.

– Мне не нравятся слишком крутые склоны.

– Я сейчас проедусь по ту сторону гребня и проверю, нет ли лавин.

– Смотри не упади!

– Не упаду.

Он пересек гребень, и тут же с вершины сорвался кусок снега и устремился вниз по желобку, который спускался с гребня.

– Выглядит супер! Давай, Оллестад, скатись по нему, – сказал отец откуда-то сверху, с торца желоба.

Я задвигал ногами, пытаясь развернуть лыжи в нужном направлении. Потом посмотрел вниз – склон и впрямь был очень крутой.

– Глубокий снег поддержит тебя. Не бойся разгоняться на спуске! – напутствовал меня отец.

Я погрузил палки в снег, и они ушли туда полностью, до самых ручек. Тогда я их вытащил, несколько раз качнулся вперед-назад и начал спуск.

– Вверх-вниз! Пружинь ногами! – кричал отец.

Я пытался сгибать и разгибать колени. Снег был очень глубокий и доходил мне до груди. Я рванулся всем телом, пытаясь повернуть. Сквозь снег, покрывавший стекла защитных очков, было видно, что передо мной уходит вверх изогнутая боковина желоба. Я вновь попытался пружинить ногами и вдруг резко повалился вперед: ноги выскользнули из креплений, и я упал лицом вниз, на стенку желоба. Рот залепило снегом, и я не мог дышать. Я с усилием пошевелил руками. Они были плотно прижаты к бокам. При попытке выплюнуть снег я после каждого выдоха непроизвольно вдыхал новую его порцию. Чем сильнее я старался вдохнуть, тем больше снега забивалось мне в горло. Невозможно было закрыть рот.

Отец за ноги вытянул меня из желоба. Я отплевывал снег. Я плакал. Я выкрикивал все плохие слова, которым научился в Топанга-Бич. Отец протер мне очки и сказал, что он здесь, со мной. Я бы ни за что не задохнулся, ведь он был рядом.

Когда я выпустил весь пар по поводу гор и успокоился, отец снова приладил мне очки на шлем и вставил ботинки в крепления.

– Пап, мы должны вернуться наверх, – сказал я.

– Снег очень глубокий.

– Вот поэтому нам и не надо было сюда лезть. Здесь слишком глубоко.

– Слишком глубоко никогда не бывает, Оллестад.

– Нет, бывает! Здесь так глубоко, что ничего не видно и нельзя двигаться.

– Надо сразу же пружинить ногами, пока лыжи еще не нырнули под снег.

– Это невозможно! – воскликнул я. – Почему ты заставляешь меня это делать?

– Когда научишься, сам поймешь, как это великолепно.

– Нет тут ничего великолепного!

– Когда-нибудь будет…

– Нет, не будет!

– Посмотрим, – заключил отец. – Vamonos![16]

– Все закончится тем, что я опять упаду, и виноват в этом будешь ты!

– Не забывай пружинить ногами.

– Да не могу я…

Я оттолкнулся и взметнул руки в стороны и вверх – как птица раскрывает крылья. Мне хотелось продемонстрировать отцу, как я застряну, но лыжи внезапно выехали на поверхность.

– Вот и получилось, Оллестад! Колени чуть выше!

На поверхности лыжи поворачивались легче, чем в вязком сугробе. Снова погрузившись в снег, я прижал колени к груди. Под воздействием противовеса носки лыж поползли вверх, словно корабль во время качки, и я покатился вперед, миновав еще одну снежную глыбу. Я продолжал двигаться в неизменном ритме, вверх-вниз, вырываясь из толщи снега прежде, чем лыжи успевали туда погрузиться. Тут я услышал крик отца, и мгновение спустя снежная волна залепила мои очки, ослепив меня. Я успел очистить левое стеклышко – ровно настолько, чтобы увидеть, как на меня обрушивается новая волна. Я снова принялся очищать стекла и тут вспомнил, что нужно подтянуть колени. Но было поздно. Я вылетел из креплений, кувыркнулся – и приземлился на спину.

Я стряхнул снег с лица и, наконец, смог вздохнуть. Я лежал, пока не услышал крик отца. Тогда я приподнялся и сел. Мимо меня к центру желоба пронеслась еще одна белая волна – казалось, их гонит подземный великан.

На секунду на поверхности этой снежной волны показалась голова отца. Затем он остановился прямо надо мной. Усы его напоминали белые замороженные сосиски. Бежевая дубленка и черные брюки были покрыты снежными катышками. Мне был виден один его глаз – голубовато-серый под розоватым стеклом, он отливал шальным блеском, словно у дикого зверя, который только что убил и сожрал свою добычу.

– Оллестад Великолепный! – изрек отец сквозь клубы пара.

Мне хотелось прыгать от восторга, но я сдерживался – это лишь раззадорило бы его, и он потребовал бы от меня новых подвигов.

– Ну, теперь-то мы поедем домой? – спросил я.

Отец тяжело вздохнул.

– Да ты у нас просто pulver hund! – заметил он. Я знал, что в переводе с немецкого это означает «фанат целинных спусков».

– Погоди, вот доберемся до Альты, штат Юта, – сказал отец. – Рассекать там целину – все равно что парить на облаке.

На секунду я тоже замечтался о сверхскоростных спусках Альты, но тут же остановил себя и отвернулся – отец не должен был видеть, что я свечусь от радости.

Порой меня раздражала его несокрушимая харизма: он подавлял всех вокруг и всегда оказывался на коне. Но я все равно очень хотел быть похожим на него.

Путь до шоссе по глубокому снегу потребовал недюжинных усилий. Грузовик дорожной службы подкинул нас до парковки. Я видел, что отец хочет скатиться еще раз, даже предвидел его аргументы: «Такие денечки выпадают не часто, и надо брать от них все». Мне хотелось разделить с ним удовольствие от этих золотых деньков, но все-таки больше тянуло поиграть с друзьями.

В тот день отец почему-то не стал настаивать, и полтора часа спустя мы остановились у дома Бобби. Я вбежал внутрь в полной экипировке и обнаружил, что ребята уже прикончили шоколадный торт. Я расплакался, перестал разговаривать с отцом и даже не смотрел на него. Мамы моих друзей глазели на нас – в мокрых лыжных костюмах, с грязными спутанными волосами, мы явно выглядели неуместно. К тому же от нас разило потом… Они-то недавно принимали душ и пахли сиренью, а мы только что выползли из леса. Не обращая на это внимания, отец тут же очаровал всех дам, а потом с аппетитом умял целую тарелку овощей. На фоне остальных я казался себе грязным и неотесанным и держался в сторонке, тщетно пытаясь ухватить нить беседы и присоединиться к всеобщему веселью. У меня не было ничего общего с этими ребятами. В который уже раз я пожалел, что не могу жить так же, как все мои сверстники – гонять с ними на великах после школы и играть в мяч в каком-нибудь тупичке.

– А я пропущу чьи-нибудь дни рождения? – спросил я отца, когда он протянул мне только что открытую бутылку воды. Жара в пустыне Баха начиналась с раннего утра.

– По-моему, нет.

Заметив мой сердитый взгляд, он добавил:

– Да все дни рождения одинаковы…

Я скорчил кислую мину и отвернулся. Отец похлопал меня по спине.

– Тебе еще повезло, Оллестад, – проговорил он. – А вот твоя бабушка, бывало, вытаскивала меня с бейсбольного поля прямо в разгар игры и тащила в танцевальный кружок. Ты только представь! Черт, а от тебя требуется всего лишь кататься на серфе да на лыжах. Сплошное удовольствие!

Я повернулся к нему.

– Ты занимался танцами? Это было что-то вроде степа?

– Хуже. Балет.

– Вот это да! – выдохнул я. – А зачем?

– Она мечта-ала, – проговорил отец, растягивая это слово, – чтобы я снимался в кино.

В фильме «Оптом дешевле» отец играл старшего сына, лет 12–13, и я вспомнил, что в первой же сцене на нем была бейсбольная форма.

– Это была твоя идея – что твой герой в «Оптом дешевле» будет носить бейсбольную форму? – спросил я.

Отец улыбнулся до ушей.

– Целиком и полностью.

– Пап, это очень здорово, – сказал я.

– Ну, знаешь, часами трястись в автобусе в очередную студию, а потом еще тупо ждать два или три часа – это было совсем не здорово. Я пропустил много интересного из-за этой ее мечты.

Сейчас отец был похож на маленького мальчика, ищущего сочувствия, и я понял, что он до сих пор злится на бабушку.

– В этих очередях я просто спал стоя, привалившись к стене, – поведал он.

– И ни разу не упал? – спросил я.

Отец поглядел на дорогу и покачал головой.

– Зато ты заработал денег, – заметил я, пытаясь подбодрить его.

– Ну да… Они-то и помогли мне попасть в колледж, – сказал он.

Мы остановились перекусить и заправиться, а затем продолжили путь. Теперь дорога шла вверх, по гористой части страны. Остаток дня прошел в знойной пелене: я клевал носом, то и дело пил воду и пялился в окно на однообразный пейзаж – земля, заросли чапараля[17] и кактусы. Я ныл, что приходится все время глотать пустую воду. Мне хотелось чего-то другого, какого-нибудь сока. Отец приподнял бровь и отхлебнул из бутылки с водой.

– Ммм, – промычал он, облизываясь. – Фруктовая водичка! Вкуснота!

И передал бутылку мне.

– Ну конечно, фруктовая водичка! – возмутился я.

– А ты попробуй, – посоветовал отец с таким видом, словно это блестящее открытие, которое неплохо бы отпраздновать.

Я сделал глоток.

– Ммм, фруктовая водичка! – только и сказал я.

Ближе к закату дорога опять завернула вниз, к морю, и ту ночь мы провели в отеле, где был слышен прибой. Из-за жары я ворочался с боку на бок и, силясь заснуть, все представлял, что брожу где-то на холоде. Я неотвязно думал о нашей с отцом поездке в Альту, штат Юта, в прошлые пасхальные каникулы.

Он чистил зубы перед зеркалом в ванной отеля «Литл Америка» в Солт-Лейк-Сити. В зеркале отражался его висящий член. Ягодицы были куда бледнее ног, мускулистую спину рассекала крутая ложбинка.

Душ выключился, и в облаке пара возникла Сандра. Я видел ее призрачный силуэт: вот она потянулась за полотенцем и обернула его вокруг груди. Полотенце прикрывало ее ниже пояса. Ноги казались совсем тощими – «цыплячьи ножки», дразнил ее отец. Сандра вынырнула из тумана, увидела, что я за ней наблюдаю, и глаза ее сузились. Интересно, догадывается ли она, что прошлой ночью я смотрел с другого конца комнаты, как она скачет на моем отце? Лицо ее искажала гримаса боли, но во вздохах звучало блаженство.

– Норм, – сказала она, обращаясь к отцу. – Не мог бы ты одеться?

– Как скажешь, дорогая, – с улыбкой отозвался он.

– Такое впечатление, что у нас тут хлев, – бросила она.

Он рассмеялся, а Сандра пошла в туалет и закрыла за собой дверь. Отец подошел к окну и отдернул шторы.

– На нашем «Порше» слой снега сантиметров в тридцать, не меньше, – сообщил он.

Резко подул ветер, и стекло запорошило снегом. Отец взглянул на меня. В глазах его я увидел азарт.

Сандра вышла из туалета в длинном термобелье. Увидев в окне метель, она замерла на месте.

– Ты прикалываешься, да? – сказала она.

Отец отошел на другой конец комнаты. В предвкушении заснеженного спуска взгляд его заволокло дымкой. Он протянул мне мой лыжный костюм.

– Пошли, Чудо-Мальчик.

– Норм, к чему такая спешка? – спросила Сандра. – Ты только посмотри на это!

– Вот именно. Ты только посмотри! Это ж мечта, ставшая явью!

Мы уселись в первое кресло подъемника. В лицо мне летел колючий снег, а я все ломал голову, почему Сандра осталась попивать коньяк в баре гостевого дома «Альта Лодж».

На вершине подъема мы с отцом сошли с кресла и заскользили вперед, борясь со встречным ветром.

– Иди по моим следам до следующего подъемника, – сказал отец.

На втором подъемнике тоже никого не было, и работник долго не хотел нас пускать. Раскачиваясь на ветру, наше кресло лязгало о головную подъемную башню. Тут облака прорезала вспышка молнии, и я прижался к отцу. Он уютно спрятал мою шею у себя под мышкой.

– Подъемник сейчас закроют, – заметил он. – Нам еще повезло, что мы прорвались.

– Повезло?

Прогремел гром, и отец ничего не ответил, а лица его я не видел. Для этого пришлось бы вылезти из-под крылышка, чего мне ужасно не хотелось.

На вершине мы слезли с подъемника. Стоя спиной к ветру, я ждал, пока отец разведает местность. Он поехал к гребню горы по следам лыжного патруля.

Отец появился на той стороне гребня. Он склонился над краем, и фигура его напоминала сосну, только совсем без иголок. Я ждал сигнала. Мне послышался свист, но это мог быть и ветер. Отец помахал рукой.

Я подъехал к нему. Резкий порыв ветра смел с продолговатых сугробов сухую снежную крошку, похожую на россыпь бриллиантов. На небе показалось огромное серебристое облако и тут же рассыпалось на множество мелких. Они завихрились, словно пустившиеся в пляс привидения.

– Ни черта не видно! – пожаловался я.

– Надо найти деревья.

– А где они?

– Где-то там, внизу.

– Я замерз.

Он потер мне спину рукой в перчатке.

– Вперед, Чудо-Мальчик. Испытай этот снежок.

– Мне кажется, нам лучше спуститься по обычной трассе, – сказал я.

Отец покачал головой.

Перемахнув через гребень, я оказался по колено в снегу, и он все прибывал. Мои ноги с трудом протискивались сквозь мириады белых кристаллов. Разлетаясь от груди, они окутывали меня сияющим ореолом. Мы с кристаллами двигались как одно целое. Ветер улегся, облака исчезли, и казалось, что за пределами моего хрустального шара вообще ничего нет. Я подтянул колени и с силой оттолкнулся вверх, а потом понесся вниз, и кристаллы разлетались из-под лыж в разные стороны. Я продолжал движение, не чувствуя никакого сопротивления, никаких толчков – только непрерывное парение наедине с метелью. Так вот о чем грезил отец, вот что приводило его в такой восторг – эта невероятная снежная пустота!

Я парил, как чайка в воздушном потоке, и ничто больше не имело значения – только это свободное падение да слепящий

снег.

Я услышал крик отца. Он скользил рядом со мной, и теперь мы оба были окружены одним сверкающим облаком. Я мог с трудом разглядеть его дубленку.

Вжиииииих! Облако рассеялось, и отец скрылся из виду, умчавшись вниз по скату. Я снова был один в своем низвержении в невесомость.

Впереди торчала гряда деревьев, они отражались на снежной поверхности. Тропинок нигде не было. В лесу снежные хлопья падали строго вниз, потому что там не было ветра. Я двигался вдоль кромки леса, пока не увидел прогалину. Я завернул и проехал внутрь. Облако растаяло у меня за спиной. Здесь было больше света. Вокруг стволов намело сугробы, и я лавировал между ними, как скаковая лошадь между шестами. Снежные подушки лопались, и перышки оседали у меня на лице. Мне очень нравилось это ощущение, и я выискивал самые большие подушки. Еще мне хотелось, чтобы все это увидел

отец.

Внезапно земля ушла у меня из-под ног, я полетел кувырком и застрял где-то вверх ногами. Снег забивался под парку и через ворот сыпался мне в волосы. В полуметре от моего лица был ствол дерева, подо мной – мерзлая земля и корни. Мои лыжи торчали сверху, под нависавшими ветвями. Их носки упирались в ствол, а пятки касались наружной границы ловушки, в которой я и висел головой вниз.

Я потянулся вверх, чтобы ухватиться за лыжи. Слишком хрупкая кора затрещала. Тогда я закричал:

– Отец! Отец!

Ни звука. А вдруг он меня не найдет? Ему придется прочесать склон снизу доверху. Но он может подумать, что я уже закончил спуск, и вернется в гостевой домик. А ведь если отец не придет в ближайшее время, следы мои занесет снегом, и уже никто не сможет меня найти. Я здесь замерзну насмерть.

– Отец! Отец!

У меня окоченели ноги, и голова отяжелела от прилившей к ней крови. Я расстегнул молнию на брюках и достал свой член. Зубами я стащил одну перчатку и обхватил его рукой. Он был теплым. От того, что я держу в руках что-то свое, родное, я успокоился и забыл об угрозе замерзнуть насмерть.

Видимо, в какой-то момент я убрал его обратно в штаны: когда я почувствовал, что лыжа задергалась, в руках у меня уже ничего не было.

– Малыш Оллестад! – позвал отец.

Слезы и кашель.

– Все в порядке, – сказал он. – Я здесь.

Он с треском ворвался в ловушку, мои лыжи рухнули со своей опоры, и мы оба повалились на мерзлую землю. Головой в шлеме я ударился о ствол и заехал отцу по плечу одной из лыж.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Да вроде, – ответил я.

Отец отстегнул мне лыжи. Когда он распрямился, я увидел, что его голова достает как раз до отверстия ловушки.

– Сейчас я тебя вытащу, – сказал он.

Отец обхватил меня за талию. Посадил себе на плечи. Затем мы сцепили наши ладони в замок и вместе распрямили руки.

– Становись на ноги, – приказал он.

Я подтянул колени и встал ему на плечи. Он подался вперед, и меня выбросило из ямы. Я пополз прочь от ловушки.

Следом за мной из ямы вылетели мои лыжи. Потом показалась голова отца. Одной рукой и ногой он упирался в ствол, а носком другой ноги и второй рукой – в снежную стену. Он напоминал звезду с расходящимися лучами. Отец резко поднял руку и ухватился за ветку. С сосен сорвался снег и облепил ему голову. Оттолкнувшись обеими ногами от ствола, он вынырнул из ямы и приземлился рядом со мной.

Отец встряхнул головой – так делала Санни, выходя из океана. Затем поднял очки на лоб.

– Вот это настоящий экстрим, Оллестад.

– Я знаю.

– Как тебе эта целина?

Я смотрел на яму, и в тот момент мне было трудновато проникнуться наслаждением от спуска. Глаза отца сверкнули, словно бурю прорезал золотистый солнечный луч. Мой восторг вернулся.

Он протянул мне раскрытую ладонь и рывком поднял меня на ноги.

– Спустимся вон в ту долину, – сказал он. – Думаю, там, внизу, можно будет отлично покататься, Чудо-Мальчик.

…обмякшим телом отца. Все вокруг двигалось как в замедленной съемке. Каждая снежинка кружилась сама по себе, отдельно от других. С каждым новым порывом ветра обломки самолета скрипели по-новому. Туман расползался на отдельные струйки

пара.

Я встал на четвереньки, как волк или какое-нибудь другое животное, привычное к жизни в горах, и крутил головой, изучая воронку. Я чувствовал запах снега и по звуку отличал ветер из соседнего желоба от ветра, ревущего здесь. Хотя на мне не было лыжных очков, я четко видел все очертания. Снег перестал быть для меня бесформенной белой массой, и мне не нужно было его трогать, чтобы распознать изменения в текстуре и плотности.

Мой разум больше не перескакивал с одной мысли на другую. Прекратились все метания – победит или нет суровая буря, удержусь я на льду или сорвусь, ошибается ли Сандра насчет моего отца. Мозг отсек все, кроме географии окрестной территории.

Вдалеке, на том конце желоба, белело крыло самолета – прежде его скрывал серый туман вперемешку со снегом. Крыло было прижато к основанию большого ствола. Слой снега там был тоньше, так как основную массу намело с другой стороны.

Я пополз туда, постепенно выбираясь из воронки по боковой стенке. Ветер сбивал с ветвей острые льдинки, и они хлестали по лицу.

Чуть выше по склону ветер немного размел снег, обнажив едва заметную тропку. Руки мои нащупали это слабое углубление, прежде чем я разглядел его. Тропа пересекала желоб и исчезала рядом с деревом, под которым то таяло в тумане, то вновь появлялось крыло самолета. Оно стояло под углом к земле, упираясь в снег. Вот и укрытие…

Я подумал о коврике, который когда-то покрывал пол салона. Кажется, я видел его в куче покореженного металла, недалеко от Сандры. Он мне пригодится. Может, среди обломков удастся найти ледоруб или хотя бы пару перчаток? Я пополз по своим следам обратно к месту крушения, не думая, что могу упасть. Мне были нужны инструменты.

Среди искореженных обломков не нашлось ничего полезного, кроме коврика. Изувеченные куски металла только порезали бы мне руки, и все равно они были недостаточно прочными, чтобы вонзать их в лед. Я свернул коврик и зажал его под мышкой руки, на которую собирался опираться на обратном спуске.

Тут я услышал стоны Сандры. Она была где-то надо мной – я отсек мысли о ней вместе с другими отвлекающими факторами. Остекленевшие глаза, заиндевевшие ресницы. Я велел ей осторожно, крошечными шажками идти вместе со мной к крылу.

– Нет, – отозвалась она. – Я не могу двигаться.

…в руках обе наши доски для серфа. До меня не сразу дошло, что мы в Мексике.

– Пойдем на «мокруху», – сказал он. – Будет здорово!

Я слегка напрягся: отец упомянул «мокруху», а не волны. Спустившись по ржавым металлическим ступенькам, мы прошли мимо мексиканской парочки в шикарных льняных нарядах. Они прижались к перилам, как будто бы мы были banditos[18], или прокаженные, или что-то в этом роде.

Когда мы пришли на пляж, легкая зыбь оказалась волнами, и довольно большими.

– А сверху они казались меньше, – заметил я.

– Ты справишься. Вон там на подходе несколько отменных пиковых волн. Видишь?

– А мне надо будет держаться поближе к берегу?

– Нет, черт побери! Если не приближаться к пойнт-брейкам[19], с таким же успехом можно попросту барахтаться в пене.

Мне пришлось проглотить все дальнейшие возражения: по его глазам было ясно, что мы все равно туда полезем.

Воздух был горячее двухдолларового пистолета[20], как любил говорить отец, но вода оказалась холодноватой. Я завопил – от соли защипало малиновую ссадину на бедре и царапины на попе, на руках и на ладонях.

– Это только полезно, – сказал отец.

Я стиснул зубы, опустил голову и начал грести. Боль унялась, и, занырнув под парочку волн, я почувствовал себя свежим и бодрым – впервые за последние несколько дней. Отец подталкивал меня к более крупным пенным валам, и морская соль соскребала с моего тела налипшие слои пота.

Заплыв подальше, к пойнт-брейку, я начал дрожать – не столько от прохладной воды, сколько от затаенного страха. Отец растирал мне спину и спокойно рассказывал про волны. Он объяснял, что можно кататься на волнах без всяких усилий и, словно чайка, скользить в паре сантиметров от поверхности воды.

Из-за мыса наплывали массивы волн, их гребни стремительно вздымались. Они были выше меня. Отец сказал, что я справлюсь, что это no problemo[21]. Он развернул мою доску и приказал грести вон к той накатывающей малышке.

Отец подтолкнул меня на волну. Малышка оказалась выше моей головы. Я подобрал под себя ноги и слегка отклонился назад. Нос доски на мгновение погрузился в воду, а затем выровнялся. Я развернул плечо, и доска чутко отреагировала на это движение, взобравшись на стенку волны. Я активно греб отставленной назад ногой, чтобы увеличить скорость.

Отец сказал, что такие волны – отличный вариант, так как они разбиваются целиком, не образуя секций. Хотелось надеяться, что он прав: как я ни пытался двигаться по кругу, все равно оставался на самом сложном участке волны – там, где изгибается стенка и начинает низвергаться гребень. Я продолжал работать ногами, а гребень был все ближе к моей голове. Несколько раз я чудом увернулся – каждый маневр был большой победой. Но потом устали ноги, я перевалил за гребень, спустился по тыльной стороне волны и погреб к берегу, пока отец не успел меня окликнуть.

Песок был черный и обжигающе горячий, поэтому я уселся на доску. Я видел, как отец прокатился на нескольких волнах. Он поднимался вверх по стенке волны и вместе с гребнем спускался обратно к подошве, а полученное ускорение вновь подбрасывало доску наверх и подсаживало на гребень.

Мы пообедали в ресторанчике на верхнем этаже, куда вели те самые ржавые ступеньки. Уселись как были, в мокрых шортах, за обтянутый свиной кожей столик, и утонченная мексиканская парочка придирчиво разглядывала наши запачканные песком ноги и спутавшиеся от соли волосы. Отец поглядел на парочку, а потом на меня.

– Они и понятия не имеют, что теряют, – сказал он, закатывая глаза и надувая щеки, которые сразу стали похожи на розовые мячики.

– Они думают, будто что-то собой представляют, – продолжал отец. – Вот мы только что катались на отменных волнах, и в море не было ни одного человека, а они тупо сидели здесь, попивая кофеек и болтая бог знает о чем.

Я посмотрел на шикарную парочку. Они пили кофе маленькими глоточками, как птички. Мужчина разглаживал на себе льняную рубашку. Я представил, как мы с отцом раскатываем по морю верхом на тех волнах.

– Для них это было бы скучно, – сказал я.

– Нет, ну ты подумай! – отозвался отец, и мы захохотали, как две обезьянки.

Утром боковой ветер разогнал массивы волн до мелкой, не выше 30 сантиметров, ряби. Мы уехали оттуда, и в Бахе нам больше нигде не встретилось хорошей волны. Все утро мы двигались через однообразную пустыню и наконец припарковались на утесе, покрытом песком и пылью. Ни кустов, ни травы, ни цвета – кроме изумрудного моря внизу. От одного взгляда на него я ощутил прохладу.

– Хорошо, что мы поймали вчера те волны, – сказал отец.

– Да уж получше, чем целый день сидеть в раскаленном грузовике, и куда ни глянь – везде одна пыль.

Он рассмеялся.

– А ты когда-нибудь попадал в «трубу?»[22] – спросил отец. – Чем-то похоже на полет по глубокой целине…

– Правда?

– Ага. Хотя это совсем другое, но чувство – то самое.

В сапфирово-синих глазах отца плясал дикий огонек. Он увидел его во мне, а я в нем – воспоминание о том чувстве, когда паришь в невесомости, и на кончике языка медовая сладость, и чистая, красная кровь наполняет сердце, и тебя несет и несет поток ангельской музыки, прозрачный горный воздух.

– Может, и для тебя найдется пара труб, Малыш.

– А что будет, если не удастся выбраться из трубы?

– Разобьешься.

Долгий серьезный взгляд подчеркнул значимость этих слов.

В тот вечер отец был сам на себя не похож. Мы поужинали в городке, где было полным-полно мексиканских туристов, и он хмуро разглядывал людей, снующих по мощенной булыжниками улочке. Мне показалось, что отец заглядывается на женские попки. Он сказал, что неважно себя чувствует, и поужинал апельсинами и свежим чесноком с сыром.

– Ты грустишь из-за Сандры?

– Да нет… Просто пытаюсь не разболеться.

– А она будет в городе, когда мы вернемся?

– Не знаю. Надеюсь, что да.

В номере мы включили вентилятор, купленный в местном хозяйственном магазинчике – грязном, сыром помещении с кучей пустующих полок. Он был частью надломленного мира – мира недостроенных зданий и недоделанных дорог. Мы сидели голышом на кроватях и попеременно ловили струи воздуха из вентилятора. Отец настроил гитару, которая изрядно поползла от жары, спел «Голубые глаза, плачущие под дождем» Вилли Нельсона и выключил свет.

На следующий день мы загрузились на паром и поплыли через море Кортеса. Я решил, что единственный плюс восемнадцатичасовой переправы – идущая от воды прохлада. Отец играл в покер с одним доктором из Скандинавии и его хорошенькой женой. На столе перед ним росли стопки банкнот в 1000 и 10 000 песо. Я подумал, уж не пытается ли он произвести впечатление на супругу доктора. У нее были очень светлые волосы и зеленоватого оттенка глаза – полная противоположность

Сандре.

На заходе солнца появились дельфины – они катались на волнах, расходящихся от

носа парома. Это зрелище загипнотизировало меня. Дельфины – вот лучшие в мире серферы!

Посреди ночи я внезапно проснулся. Отец сворачивался клубочком на своем конце скамьи, и его макушка оказалась рядом с моей. От него странно

пахло.

– Что это за запах? – поинтересовался я.

– Ну, последние дни мы с тобой изрядно потели, – ответил он.

– От тебя пахнет как от той женщины, – сказал я.

– Когда ты пошел спать, мы с ней немного потанцевали, – сообщил отец. – Видимо, я пахну ее духами.

– А где был муж?

– Он тоже танцевал.

«Ну да, конечно», – подумал я.

Наутро мы сошли на берег в Масатлане, где вместо полыни змеились густые заросли. Холмы были покрыты темно-зеленой растительностью, источавшей запах влажной земли. «Вот это настоящая Мексика», – подумал я.

Мы поехали по трассе на юг и остановились у первого же серф-спота. На пляже светловолосый серфер, явно американец, натирал воском свою доску.

– Посторожи машину, – бросил мне отец, подбежал к парню и заговорил с ним.

Вернулся он, сияя.

– Этот парень говорит, сегодня ожидаются отличные волны от прибрежного урагана. Давай через пару часиков остановимся и покатаемся на досках. Что скажешь?

– А волны будут большие?

– Все может быть… Но мы все-таки покатаемся на пойнт-брейках. Просто держись маленьких волн.

На том споте с пойнт-брейками, где мы катались в прошлый раз, вообще не было маленьких волн. Я напомнил об этом отцу.

– Это было исключение, – сказал он и сел за руль.

Теперь дорога удалялась от моря, и я не мог дождаться, когда же она снова завернет к берегу. Я сполз на краешек сиденья и напряженно высматривал большие волны – не хотелось, чтобы это зрелище застало меня врасплох. Отец насвистывал песенку, которую недавно играл на гитаре. Он пояснил, что это Мерл Хаггард[23]. Потом запел во весь голос и лихо задвигал плечами. Все это настолько не вязалось с грустными словами песни, что мне показалось, будто он пытается замаскировать свою печаль. А может, с ним все было в порядке… Я не мог разгадать его, отец всегда был погружен в свой мир. Меня очень раздражало, что я не могу расшифровать папины чувства, что у меня нет специального считывающего приборчика. Не умея выразить свое одиночество, я чувствовал себя неловко, поэтому просто сидел и ковырял болячку на локте.

Отец резко затормозил и, пытаясь удержать меня от падения, содрал кусочек винила с пассажирской дверцы. Рядом с заграждением из мешков с песком и штакетины стоял подросток в военной форме, которая была ему велика на несколько размеров. Он размахивал белым флажком.

– Вот черт! – выругался отец.

– Что такое?

– Да ничего… Все нормально. Это federales[24].

Отец осторожно подвел грузовичок к штакетине, расположенной на уровне капота. Мне не понравилось, что он подъехал так близко. Из самодельной хижины из пальмовых ветвей вышли еще трое парней в форме. Через плечо у каждого висела винтовка; стволы были направлены вперед и покачивались при ходьбе.

– Hola! – сказал отец. – Que pasa?[25]

Подросток с флагом отступил в сторону. Теперь главным был парень в кепке с козырьком. Глазки у него были маленькие и опухшие, как у Ника по утрам в субботу. Он ничего не ответил отцу. Еще два солдата с винтовками обошли вокруг грузовика и уставились на меня. «Интересно, – подумал я, – с чего это вдруг подросткам разрешают носить оружие?»

Я украдкой выглядывал из-за папиного плеча. Главный опустил ладонь на ствол и лениво направил его на голову отца.

– Pasaporte[26], – потребовал он.

Отец потянулся к бардачку, и парень, стоявший с моей стороны, вскинул винтовку. Ствол оказался в нескольких сантиметрах от моего лица. Отец что-то сказал главному по-испански и показал на бардачок. Ствол пополз вниз, и я описался. Я задерживал дыхание, чтобы не расплакаться, и моча стекала у меня по ноге.

Главный спросил про стиральную машинку. Отец показал ему чек из «Сирса». Кажется, они о чем-то заспорили.

Солдат взялся за ручку дверцы, и я ахнул от ужаса. Подростки заржали надо мной. Он открыл дверцу со стороны водителя, заглянул за сиденье и что-то крикнул парню, который стоял около меня. Тот открыл мою дверцу и начал рыться в бардачке, разбрасывая бумаги по полу и по дороге. Один из них схватил отцовскую гитару. Парень с флагом послал мне воздушный поцелуй. Отец накрыл мою ладонь своей. Я смотрел вниз, на черный коврик и на бумаги.

Потом солдаты вытащили у него из карманов все деньги, кто-то из них швырнул гитару в кузов. Отец издал утробный звук. Главный что-то крикнул парню с флагом, и тот оттащил штакетину. Она соскользнула с мешков с песком, и отец изо всех сил

нажал на газ. Вслед нам понеслись свистки и улюлюканье.

Отец молчал, изо всех сил сжимая руль. Я заговорил, и он вздрогнул.

– Что? – резко спросил он.

– Да нет, ничего, – ответил я.

Минут через десять отец съехал на обочину, остановился и велел мне переодеть шорты – оказывается, он все заметил. Он поправил брезент и осмотрел гитару. Лицо его было злым. Между бровями пролегла глубокая вертикальная морщина, похожая на шрам.

– Это были все наши деньги?

– Почти, – ответил он и выгреб из резонаторного отверстия гитары свой давешний выигрыш в покер.

– Ха! – воскликнул я.

– Ты отлично держался, – сказал отец.

Он поцеловал меня в щеку.

– Я люблю тебя.

– И я тебя, – ответил я.

Вечером того же дня нам встретился еще один контрольный пункт. На этот раз я увидел только одного подростка, тоже в форме. Высокого роста, очень смуглый и прыщавый, он что-то клал на мешки с песком, и его длинный хребет изогнулся крючком, как ручка трости. Неуклюже переставляя свои длинные ноги, он подошел к грузовичку и медленно произнес что-то по-испански. Затем указал на стиральную машинку. Отец чертыхнулся и снова вытащил чек из бардачка. Парень отреагировал мгновенно:

– Налог! – сказал он на чистейшем английском.

Отец махнул рукой в направлении, откуда мы приехали и, судя по всему, объяснил, что мы уже уплатили сполна. На лице подростка появился испуг. Он вытянул шею и вгляделся в джунгли за обочиной. Там на складном стульчике восседал пожилой мужчина в форме, с журналом в руках и зубочисткой во рту. Парнишка свистнул, тот оторвался от журнала и передернул плечами, недовольный, что его потревожили. Парень замахал рукой, призывая его подойти.

Взгляд отца блуждал вокруг и остановился на мешках с песком. Вдруг он резко дал по газам. Раздался визг покрышек.

Грузовичок накренился и наехал прямо на преграду. Я пригнулся и услышал стук дерева о радиатор.

– Не поднимайся! – крикнул отец.

Он втянул голову в плечи, отчего сразу стал похож на голубя, и продолжал выжимать педаль до отказа. Я услышал громкий хлопок.

– Не поднимайся!

Я сполз в пространство для ног под бардачком. Грузовик повело в сторону – мы поворачивали. Затем машина выровнялась, и отец оглянулся.

– Оторвались! – сказал отец.

– Ну, ты даешь, папа!

– Я не собирался опять играть в эту игру, – объяснил он.

– А что это был за звук?

– Выстрел.

Скрючившись под приборной доской, я смотрел на колено отца и представлял, как пуля продырявливает ему череп.

– У них не было машины, правда? – спросил я.

– Не было. Скорее всего, их туда довезли и высадили.

– А рация есть?

– Возможно. Но, может, и нет…

– А вдруг есть?

– Я не видел.

Я переполз на заднее сиденье, тяжело дыша, как собака.

– Оллестад, не переживай. Мы в порядке. Они далеко позади.

Я посмотрел на него, и он увидел страх и разочарование в моих глазах.

– Не ожидал, что парень так быстро схватится за винтовку, – пояснил отец. – Он казался таким тормозом!

– Ну и глупо…

Отец кивнул и провел рукой по темным курчавым волосам. На его лице читалось сожаление и некое замешательство. И еще страх.

– И что теперь будет? – спросил я.

– Да ничего…

– А вдруг нам встретится еще один контрольный пункт?

– Ну, мне просто придется заплатить налог побольше, – с улыбкой ответил он.

– Это несмешно! – запротестовал я.

– Да, был напряг, но всего-то секунду, – ответил он. – Зато теперь мы в шоколаде.

Я все время представлял, как пуля проделывает дыру в его затылке. Ждал, что охранники с пропускного пункта догонят нас и начнут пытать. Чем больше расслаблялся отец, тем быстрее разворачивались в моем мозгу жуткие картины.

– Я больше никогда в жизни никуда с тобой не поеду, – объявил я.

– Да брось, Оллестад.

Я покачал головой, и мы оба уставились в лобовое стекло. Так мы и ехали довольно долго.

Из-за гор донеслись раскаты грома, и вскоре начался дождь. Дорога пошла под уклон. За верхушками зеленого лабиринта металлически поблескивал океан. Ветви деревьев свисали над нами, как купола; небо застилали тонкие, словно вырезанные из бумаги, листья.

Через несколько минут мы выехали на побережье. Тут и там вспыхивали розоватые электрические прожилки, и казалось, что океан освещен неоновыми огнями. За деревьями я не видел саму береговую линию, только редкие накаты волн на горизонте.

Капли дождя размером с долларовую монетку расплывались по лобовому стеклу, барабанили по крыше. Кюветы на обочинах стремительно наполнялись водой. Внезапно грузовик повело вбок. Отец нажал на тормоз, нас еще немного протащило вперед, а затем колеса сцепились с дорогой, и грузовик едва не перевернулся. Отец выровнял руль, и мы вернулись на нашу полосу. Он улыбался как ни в чем не бывало.

Струи дождя ползли по маслянистому асфальту, как гигантские паучьи лапы, и исчезали в джунглях. Брезент прилип к стиральной машине. Отец накрепко вцепился в руль, у него побелели костяшки пальцев. Я перебирал в памяти все свои плохие поступки, в том числе вранье. Лучше бы я никогда не делал ничего дурного – почему-то мне казалось, что сейчас нам бы это помогло. Если только мы выберемся из этой передряги, я больше никогда не стану врать!

И тут остановились дворники. Отец подергал рычаг, но ничего не произошло.

– Черт возьми! – выругался он.

Лобовое окно тут же подернулось сеткой капель, словно бы стекло начало плавиться. Отец посмотрел в зеркало заднего вида, затем открыл окно и высунулся наружу. Мы остановились на обочине, он поставил машину на ручник и взглянул на часы.

– Надо съезжать с дороги.

– Но куда же нам деться?

– Найдем куда. No problemo.

Отец снял рубашку, снова высунулся из окна, и мы покатили по обочине. На лоб ему налипли мокрые пряди, и со стороны казалось, что он тонет. Где-то через милю отец убрал голову из окна и опустил стекло. Так как он был без рубашки, я мог любоваться его мышцами, и настроение мое немного улучшилось.

– Мы так будем ехать целый день?

– Нет.

– А почему?

– Это слишком опасно.

Он снова поглядел в зеркало заднего вида, а я представил, как тот пожилой мужик и подросток жмутся под дождем на обочине. Тут к ним подруливает армейский грузовик, и они залезают в него.

Отец снова поднял стекло и высунулся. Дождь хлестал ему в лицо, но он стойко переносил это. Я понимал, что нам обязательно надо съехать с дороги, иначе нас могут догнать военные, но молчал.

Я направил всю свою энергию на то, чтобы прогнать из головы эту картину, и решил помочь отцу. Возможно, это был мой первый по-настоящему зрелый поступок. Я понял: если скину с себя парализующий страх и помогу ему вести машину под проливным дождем, то мне станет намного лучше.

Я протер затуманенное окошко и сразу же увидел грунтовую дорогу, прорезающую джунгли. Я закричал, привлекая внимание отца. Он затормозил, дал задний ход и улыбнулся, увидев дорожку.

– Вот это дело, Оллестад – Орлиный Глаз! Видишь? Никогда не надо сдаваться.

Мы съехали с асфальта, и отец велел мне держаться покрепче. Грузовик тряхнуло, послышался лязг металла и глухой стук: это шасси ударилось о землю. Машина продвигалась с трудом, словно водяная змея сквозь глубокий ил. Внезапно дорога завернула, отец резко рванул руль, и грузовик задом чиркнул по деревьям. Дорога продолжала извиваться, и никак нельзя было замедлить ход – иначе мы бы завязли в грязи. Я сидел с широко раскрытыми глазами и жался к приборной панели. Я видел, как при каждом повороте руля напрягаются трицепсы отца. Голова его торчала из окна и тряслась как у сидящего на быке ковбоя. Он ловко уворачивался от веток и нырял в кабину всякий раз, когда оказывался слишком близко к стене джунглей. Я хотел спросить, куда мы едем, но решил не отвлекать его.

Еще один опасный момент – грузовик потащил за собой ветку. Отец прибавил газу, машина подпрыгнула, секунду покачалась в воздухе и тяжело опустилась на землю. Вибрация от шасси передавалась сиденью. И тут замолчал двигатель. Грузовик резко остановился, нас швырнуло вперед. Я понял, что машина завязла.

Отец хлопнул ладонью по рулю.

– Сеанс окончен, Малыш Оллестад.

– Машина сломалась?

– Не знаю.

– Они смогут нас найти?

– Исключено. Они проскочат мимо этой дороги. Мы тащились как черепахи – и то чуть не проскочили.

Я кивнул. Скорее всего, он прав. Мне стало легче от того, что отец поделился со мной жутким, одуряющим страхом, который прежде скрывал. Он тоже боялся, что военные бросятся за нами в погоню. «Неплохо для разнообразия побыть бойцом», – подумал я.

– Что теперь будем делать? – спросил я.

– Дойдем пешком до пляжа. Может, найдем где остановиться.

– А тут вообще есть жилье?

– Оллестад, люди не стали бы рвать себе задницы и прокладывать дорогу в джунглях просто так, для забавы.

Отец нес в руках обе наши доски, а через плечо у него висела спортивная сумка. Я тащил свой чемодан. Местами грязь доходила мне до колен, и мы держались ближе к краю дороги – под деревьями почва была потверже. Хорошей опорой оказались стоящие в ряд банановые деревья, а знакомые гроздья зеленых плодов, облеплявшие толстые ветви, напомнили мне о растениях в саду у дедушки с бабушкой.

При каждом шаге приходилось с силой вытягивать ноги из вязкой земли. Все это напомнило мне наши с отцом передвижения в поисках девственных спусков. Я сказал ему об этом.

– А помнишь свой убойный плуг?[27]

– Ага. С ним я мог скатиться откуда хочешь…

– Ты съехал с вершины Сан-Антонио аж до самого низа, в слепящую бурю, причем под снегом был слой льда.

– А когда я начал спускаться на параллельных лыжах?

– Дай-ка вспомнить… По-моему, в 73-м, когда мы поехали на Рождество в Таос.

– Точно! – ответил я, вспомнив пластмассовую фигурку индейца, которую он мне тогда купил. Порой я смотрел на нее и говорил себе, что если мой папа когда-нибудь умрет, то лучше будет умереть

и мне.

– Думаешь, я смогу победить на гонках этой зимой?

– Не заботься о победе, Оллестад. Просто продолжай пытаться. Остальное придет само.

– Думаешь, я когда-нибудь буду участвовать в Олимпийских играх?

– Конечно. Больше того – ты станешь стипендиатом Гарварда или Йельского университета.

– А как это?

– Ну, это когда тебя приглашают на учебу, чтобы ты представлял университет на соревнованиях.

Из-за того что отец планировал мою жизнь так далеко вперед, мне стало тревожно, словно бы джунгли и грязь вдруг сгустились.

– Мы вообще когда-нибудь куда-нибудь дойдем? – захныкал я.

Отец остановился. Брызги грязи на лице, усах и бедрах делали его похожим на человека-хамелеона, обитателя джунглей.

– Будет легче, если…

– …просто идти вперед, не задумываясь. Знаю-знаю!

Он рассмеялся.

– И потом, здесь все равно негде присесть, – заметил он и снова засмеялся.

«Негде присесть», потому что вокруг только грязь да непролазный лес, а сверху нависают тяжелые тучи, которые вот-вот разразятся дождем, – все это было совсем не смешно.

– Зря я с тобой поехал, – сказал я.

И поплелся вслед за ним.

– Ну что же, Оллестад. А я вот рад, что ты поехал.

– Я больше не хочу участвовать в лыжных гонках, – отозвался я, не повернув головы. – Лучше буду заниматься карате.

– Карате надо бы освоить твоей маме.

Я в испуге остановился. Отец никогда прежде не говорил о маме и Нике так откровенно. Это был отличный шанс выговориться – рассказать отцу, как Ник обзывал меня лжецом и утверждал, что из меня вырастет неудачник. Самый подходящий момент попросить его как-то противостоять жестокости Ника. Но я только промычал что-то себе под нос и потащился дальше по грязи.

Дорога взбегала вверх по склону до гребня, который затем сворачивал к еще более высоким холмам. Наверху тропа резко обрывалась и снова возникала внизу, где простиралась поросшая травой заболоченная долина, окаймленная свисающими ветвями. Я увидел несколько коров и высокие кокосовые пальмы, а дальше – еще один холм. Может быть, за ним нас, наконец, ожидают пляж, приют и отдых…

Я обливался потом и с жадностью выпил воды. Жара окутывала меня плотным покрывалом, и лоб мой горел, как в лихорадке.

– Пап, я весь горю…

– Сейчас мы прыгнем в океан, и ты охладишься.

Он был прав, но я хотел услышать совсем другое.

Мне хотелось, чтобы он заговорил о маме или Нике. Тогда бы я рассказал ему, как он на меня обзывался, называл испорченным и грозился выследить, вздумай я на него пожаловаться. А когда бы мы вернулись домой, папа бы во всем разобрался.

Отец шел позади, и я все ждал. Но он остановился, так ничего и не сказав.

Я скинул чемодан с гребня. Через несколько секунд он уже барахтался в грязи на тропинке внизу. Глаза мои наполнились слезами, я ругался последними словами, и мой голос дрожал от гнева. Я плюхнулся в грязь и начал швыряться ею в отца. Постепенно я выпустил весь пар и просто расплакался. Грязь приятно облепляла болячку на бедре. Опять пошел дождь.

– Ну что, твоя горная истерика закончена? – поинтересовался отец.

– Нет, – ответил я.

Отец наклонился ко мне, я схватил его за руку, и он вытянул меня из грязи.

– Давай, съезжай на попе.

Мы скатились по склону и приземлились на заболоченный луг. Грязь доходила мне до пояса, я выхватил у отца свою доску и поплыл на ней.

– Отличная идея, Оллестад!

– А где твоя сумка? – спросил я.

– Оставил там, наверху, – ответил отец. – Похоже, теперь мне придется разгуливать в одних шортах.

Мы перебрались на другой берег болотца. Грязь на наших телах кое-где подсохла (дождь к этому моменту закончился), и мы напоминали болотных чудищ. Уже был слышен шум океана. Отец похлопал меня по спине.

– Скоро почистимся.

Он вывел меня из джунглей. Внезапно под ногами у нас захрустели кучки белых ракушек. Они усеивали всю тропу до пляжа и тонким слоем покрывали влажный песок вдоль берега.

Море и небо отливали оттенком голубики. Кое-где виднелись бирюзовые прожилки – там, где не было подводных рифов, сквозь воду просвечивал белый песок. Чуть дальше от берега массивы волн разбивались о крупный риф и резво разбегались в разные стороны, словно десятки кобр. Мы, два болотных чудища, с восторгом глазели на все это.

Первый и единственный раз в жизни отец ничего не сказал о том, какая вокруг красота. Он вообще ничего не говорил. Даже про серфинг. На цыпочках побежал к воде, лавируя между ракушками, и нырнул в океан. За ним на воде расплылось пятно грязи. Он велел, чтобы я зашел в воду прямо в одежде, чтобы очистить ее. Я раскрыл глаза под водой и увидел желтую рыбку, скользнувшую под рифом.

Потом мы разделись догола и развесили одежду на деревце папайи. В ноздри мне заползал сладкий аромат фруктов, смешанный с влажным воздухом. Желто-зеленые плоды свисали с ветвей, как большие женские груди. Все вокруг было ослепительно-ярким и в то же время мягким, как бархат.

Мы стояли как зачарованные. Начала сказываться усталость от долгого и трудного пути. Минута проходила за минутой, и волны, разбивающиеся о риф, аккомпанировали разлитой в воздухе сладости и ягодной палитре неба и воды.

Отец рассеял чары, спросив, как мое бедро.

– Уже лучше, – ответил я.

– По всему видно, что ты ударился, когда катался на скейте.

Я помолчал. Здесь, в Мексике, моя ложь казалась сущим пустяком.

– Так и было, – сказал я.

– Мексика сохранит твою тайну, – ответил отец.

Лицо мое расплылось в улыбке. Я почувствовал несказанное облегчение, кинулся к воде и громко завопил, вызывая на бой воображаемого демона. В ступни мне впились ракушки, и я нырнул в море головой вперед.

Когда я всплыл на поверхность, отец подмигнул мне и пустился в пляс на ракушках. Потом запрыгнул в воду и, как поплавок, лежал на спине, глядя в небо. Отец держался на воде легко и непринужденно, как тюлень, задравший один ласт. Он разглядывал тучи, готовые в любой момент разразиться грозой, и, по-видимому, любовался их влажной дымкой.

Я подплыл к берегу и, покопавшись в песке, нашел несколько толстых белых ракушек с дырочками. Я показал их отцу, и мы решили, что это ракушки «пука»[28]. Я набрал добрую сотню и сложил их все в большую раковину абалона[29].

Отец разломил папайю большими пальцами. Используя вместо ложек ракушки, мы выковыряли скользкие черные семечки и стали поглощать мякоть.

– Прямо как индейцы, – заметил отец.

Он рассказал, что индейцы ловили рыбу самодельными гарпунами, выдалбливали лодки из бревен и что у них не было ни телевизора, ни машин, ни ресторанов.

– Это были крутые люди, Оллестад, – сказал он.

– Насколько крутые?

– Круче тигриного дерьма.

– А что круче? Тигриное дерьмо или тигриная моча?

– Хм… думаю, второе.

– Правда?

– Ага. Наверное.

Отец ополоснул в соленой воде наши доски, а я – свой чемодан. Затем мы двинулись на север.

– А как умирают от жары?

– Организм обезвоживается, и, в конце концов, человек умирает.

– А как замерзают насмерть?

– Сначала тебе холодно. А потом становится тепло и клонит ко сну, и тогда ты засыпаешь и больше уже не просыпаешься.

– По мне, так лучше умереть от холода.

– Согласен.

Мы шли по изогнутой песчаной косе, врезавшейся в море. Отец оглянулся на большой риф. Он остановился, изучая волны, а я сделал вид, что ничего не замечаю.

– Когда ветер уляжется, может, будет и неплохо.

Я ничего не ответил. На другой стороне виднелась песчаная полоса, за ней высокие черные скалы обрамляли небольшую бухту. Когда мы подошли ближе, я заметил на мокром песке две рыбацкие лодки. Они покачивались, как колыбельки. Это были явно не каноэ, выдолбленные в стволе дерева. Маленькие плоскодонки, до отказа набитые сетями, ведрами и гарпунами – не бамбуковыми, а металлическими.

– Гляди-ка, – сказал отец.

За живой изгородью из мангровых деревьев еле угадывался ряд пирамидальных крыш из листьев кокосовых пальм.

Отец качал головой, словно не мог поверить своим глазам, и тут я понял, что нам крупно повезло. То, что все время приходилось полагаться на удачу, порядком нервировало меня.

Он шагнул на тропинку, усеянную растоптанными ракушками.

– А что, мы прямо так возьмем и заявимся?

Отец развел руками.

– Я не вижу другого выхода.

– А вдруг люди, которые там живут, не любят чужаков?

– Ну, тогда уйдем. Не парься, – сказал он.

Он взял меня за руку, и мы пошли в сторону крыш.

…сдвинуться с места, а у меня одна рука была занята ковриком из самолета. Вероятно, она послушно добралась бы до крыла, скажи ей об этом взрослый, а не 11-летний парнишка, которого она считала порядочным сорванцом… Я оставил коврик рядом с ней и пополз обратно к отцу.

Мне нужно было ощутить его запах, прикоснуться к его коже. Без отца я мало на что был способен – я не мог самостоятельно передвинуть ни его, ни Сандру. Почему он не очнулся? Видимо, я делаю что-то не так. Но что же, что?!

Я ступил в обледенелую воронку и больше не мог думать ни о чем другом. Сгустившийся туман, ветер и снег напрочь стерли очертания поверхности, и мне пришлось по памяти искать то место, где, как мне казалось, находился отец: полметра вниз и затем метров пять поперек. Разум мой сфокусировался, как лазерный луч, и выжигал все посторонние мысли. Наконец я нашел отца и ткнулся носом в его ухо: прохладное, но не холодное. Я боднул его тело макушкой, как сделал бы зверь. Ощутил его тяжесть. Мне не хватало сил дотащить его до убежища, и я не мог с этим смириться.

– Ты слишком тяжелый, – пожаловался я, обвиняя отца в собственной слабости.

Грудь мою сдавило отчаяние. Я закрыл лицо ладонями. Отвернулся от него. Потом открыл глаза, впился ногтями в лед и пополз к Сандре. Я ввинчивался в гору и всю дорогу до сиденья Сандры проклинал и эту вершину, и все, что на меня навалилось, – даже Ника с его сетованиями на мой «слабый характер» и «неизбежность поражения». «Ник – мешок с дерьмом», – провозгласил я про себя, взяв Сандру за руку. Она отдернулась. Я отстегнул ремень безопасности и вытянул ее из-под него.

– Пошли, – сказал я. В этот момент я напомнил себе отца – он ведь всегда заботился о ней. Теперь это была моя обязанность.

– Что ты делаешь? – спросила она.

На мгновение перед глазами всплыла картина: Сандра сидит на барном стуле (кажется, это было в Юте) и распекает меня за то, что я, такой испорченный сорванец, уговариваю отца уйти из скучного бара в игровую комнату.

Ее кожа потеряла привычный карамельный оттенок и побелела от мороза. «Она просто до смерти боится», – понял я.

Коврик я засунул под ее сиденье, рассчитывая, что так его не сдует. Потом просунул руки под ее изящные кожаные сапожки.

– Давай, пошли вместе, – сказал я. – Мы доберемся до крыла. Там можно спрятаться.

Я подробно объяснил, что и как нужно делать, и она меня послушалась. Я принялся толкать нас за край воронки, помогая себе всеми частями тела – и коленями, и тазом, и подбородком.

Первыми краешек тропы нащупали колени. Я поставил ноги Сандры на уступ и сказал, что на него можно опереться. Так я смог немного передохнуть.

– Отлично, – сказал я. – А теперь держись своей стороны и пробуй шагать, прижимаясь к склону.

Бороздя снег плечом и бедром, Сандра вонзала каблуки в тропинку и, помогая себе здоровой рукой, с усилием передвигалась по скату. Тропка сберегла нам кучу времени и энергии. Минут через десять мы соскользнули на относительно ровную поверхность за большим деревом.

– Мне нужно забрать коврик, – сказал я.

– Нет-нет, не уходи!

– Я скоро вернусь.

– А вдруг ты сорвешься?

Я полез вверх, пытаясь нащупать тропу. С уступа взвилась стайка крупинок, похожих на белых блох, и земля словно вспучилась. С трудом пробившись вперед, я нашел коврик под сиденьем и замер, думая об отце. Мне нужно было вновь ощутить его присутствие. Я попытался отыскать его глазами среди серого массива. Тут на меня градом посыпались белые хлопья, и налетел вихрь, от которого, казалось, задрожали горы.

– Надо как-то согреться, – сказал я себе и пополз прочь. Я чувствовал, как вздуваются мышцы на плечах. Похоже, тело уже приспособилось к тому, чего никак не желал признать разум – я мог рассчитывать лишь на себя самого.

…спутались в клубок. Он шагал к крышам из кокосовых пальм, а я плелся сзади и жалел, что на нем не было рубашки и туфель, а одни только шорты для серфинга.

Тропа протискивалась между мангровыми зарослями и превращалась в грязную дорогу, идущую через маленькую деревушку. Не считая торчавших из песка мангров, здесь уже практически не было деревьев: их сменили каладиум, гибискус и алоэ вера. Хижины напоминали старые школы, только построенные из пальм и лишенные окон. Самая дальняя выглядела по-другому – как конус, открытый в нижней части, так что можно было подлезть и войти с любой стороны.

Вокруг двух центральных хижин толпились женщины, дети и старики. Заметив нас, они замерли и уставились во все глаза.

Отец обратился к ним. Никто не двинулся с места, только маленькая девочка в поношенной юбчонке помахала нам ручкой. Почти все женщины были одеты в какие-то обноски разных цветов и фасонов, а пожилые мужчины походили друг на друга – тонкие пончо, мешковатые хлопковые штаны и лица в глубоких морщинах. Обуви не носил никто. Одежда женщин была украшена золотистыми ленточками и кружевами – прямо как у танцовщиц в Вегасе. Только материя была порядком истрепанная и измятая.

– Donde esta los hermanos? Los padres?[30] – спросил отец.

Одна женщина сделала указующий жест и быстро проговорила что-то по-испански.

– Gracias[31], – ответил отец.

Мы пошли по грязной тропинке. Детишки смотрели на меня такими глазами, словно я был марсианином с зелеными щупальцами.

Возле дальней хижины цыплята бросились от нас врассыпную и скрылись в загончике. В хижине были свиньи – крупные, жирные и черные. Позади нее раскинулась роща тамариндовых деревьев. Густые плотные заросли тянулись до самого луга, а неподалеку стояла конюшня с навесом. Четверо мужчин в ковбойских шляпах и сапогах возились с четырьмя конями – чистили, подковывали, кормили. До этого я ни разу не видел в Мексике больших лошадей – только осликов. Отец помахал мужчинам, они повернулись и, не отрываясь от своих дел, наблюдали, как мы подходим.

Самый низенький и смуглый отошел от коня и встретил нас у ворот. У него были такие же усы, как у отца, но черные. Он выглядел его ровесником, но из-за жирной темной кожи лица трудно было определить возраст наверняка.

Отец извинился за то, что он без рубашки, и махнул рукой в сторону джунглей. Я разобрал слово auto. Мужчина обратился к одному из ковбоев, который чистил коня, и тот кивнул, не прервав своего занятия и не оглянувшись. Смуглый мужчина повернулся к нам и жестом указал на хижины. Отец поблагодарил его, и мы ушли.

– Что он сказал?

– Нам повезло. У них нашлось местечко, где мы сможем переночевать.

– Я не хочу ночевать здесь!

– У нас нет выбора, Оллестад.

– Лучше уж спать на пляже!

– Под дождем?

– А может, дождя не будет.

– Ну, может, – согласился он. – Чего ты боишься?

– Не знаю, – ответил я. – А нельзя просто найти

отель или что-то вроде?

Отец рассмеялся. Мы прошли мимо загона для свиней и подошли к главной дороге. Дети снова вытаращились на меня.

– Это из-за волос, – пояснил отец. – Наверное, они никогда не видели блондинов.

– Никогда в жизни?

– Вполне возможно.

– Ну и ну!

Я тоже много чего никогда в жизни не видел – например, Марс или подростков с ружьями. Но я и подумать не мог, что стану для кого-то диковинкой!

Мы отыскали тропинку к пляжу. Я оглянулся: местные жители по-прежнему стояли и глазели нам вслед.

Когда мы вышли на пляж, отец попросил меня собрать еще ракушек пука. Он и сам набрал немного. Затем мы направились обратно в деревню. Отец сказал, чтобы я отдал раковину абалона, полную ракушек пука, первой же встречной девушке. Это будет наш подарок за их доброту.

Пройдя сквозь заслон мангровых зарослей, мы увидели девушку, стоявшую на спине неоседланной лошади по ту сторону тропинки. Она собирала папайи с большого дерева.

– Buenas tardes[32], – поприветствовал ее отец.

Девушка пошатнулась, но устояла на лошади. Она бросила на отца насмешливый взгляд, кивнула и отвернулась. Ее руки продолжали ощупывать папайи. Она была прелестна! Густые блестящие черные волосы до середины спины. Длинные гладкие руки коричневатого оттенка. Сонные темные глаза. Чуть загнутый книзу носик. Вздернутая верхняя губа. Небольшой шрам под глазом. Я никогда еще не встречал таких девушек.

– Отдай их ей, – услышал я голос отца.

Я нерешительно покачал головой.

– Ну, давай же, – настаивал он. – Просто положи на землю, и все.

Я смутился, но сделал, как он сказал. Мы пошли прочь, а когда я оглянулся, девушки уже не было.

Оставшиеся ракушки пука отец отдал первой женщине, которая нам встретилась. Она была уже в возрасте и сидела возле центральной хижины, присматривая за вещами. Женщина сказала «gracias» и, в отличие от той девушки, с готовностью поглядела в глаза моему отцу.

Тут кто-то дернул меня за волосы. Я оглянулся: маленькая девочка с криком отбегала прочь. Отец велел, чтобы я дал детишкам потрогать мои волосы. Я напряженно застыл на месте. Дети приближались ко мне с опаской, словно к бешеному псу. Чья-то мать прогнала их и заговорила с моим отцом. Постепенно вокруг нас собралась вся деревня, и люди разглядывали нас. Я уставился себе под ноги, отец казался невозмутимым.

Кто-то протянул ему два одеяла, и мы пошли к конусовидной хижине на краю поселка. Толпа двинулась за нами и осталась у хижины, когда мы нырнули в щель, служившую дверным проемом. Отец положил одеяла на пол и рассмеялся.

– Почувствуй себя настоящей рок-звездой! – прокомментировал он.

Мы довольно долго просидели там, как в ловушке. Затем приехали vaqueros[33] и разогнали людей. Усатый коротышка просунул голову в щель. Отец смеялся над всем, что тот говорил, и я вдруг подумал, что они производят впечатление закадычных друзей. Когда vaquero ушел, пожилая женщина совсем без шеи принесла нам бобов, тортилью и куриную

ножку.

– Это из тех цыплят, что мы видели?

– Угу.

– А свиней они тоже едят?

– Ну да. Делают carnitas[34].

Я отодвинул ножку, но отец заставил меня трижды откусить от нее. Когда он поел, уже стемнело. Мы выставили тарелки за дверной проем и на ощупь вернулись к одеялам.

– Что теперь будем делать?

– Спать.

Я настоял на том, чтобы лечь к нему поближе – мне нужно было физически ощущать его присутствие. Слышалось жужжание насекомых, изредка доносились звуки, производимые людьми. Снаружи было черным-черно, и я не видел тропинку перед хижиной. Мы были затеряны в полной темноте, погребены где-то на краю джунглей, и Топанга-Бич больше не казался мне таким уж заброшенным и диким.

Перед тем как меня разбудили петухи, мне снилось, что юная сборщица папайи закалывает свинью. Отца рядом не было. Я в испуге сел, не понимая, где нахожусь. Сквозь щель виднелись редкие облака. Грязь на тропе уже запеклась под палящим тропическим солнцем. Я был весь липкий от пота. Подошел к щели и выполз наружу. Деревушка опустела, по моим ощущениям было часов восемь или девять. Солнечные лучи обожгли мне щеку, страшно было подумать, что же будет к полудню.

Я прошел по растрескавшимся черепицам из грязи и стал искать тропу, ведущую к пляжу. Облака над океаном украшал тот же узор трещинок, что и на засохшей грязи. Вокруг не было ни души. Подгоняемый паникой, я побежал по ракушкам слишком быстро и порезал ноги.

Отец помогал вытягивать из плоскодонки сеть, полную рыбы. Двое пожилых мужчин тянули с одной стороны, а он с другой, второй рукой держа сеть посередине. Старики истекали потом: на них были пончо и шляпы из пальмовых листьев. Это облачение резко контрастировало с минималистским нарядом отца, на котором были только шорты для серфинга.

– Берись с той стороны, – сказал он мне.

Я впился пальцами в скользкую сеть. Прямо на меня глянула умирающая рыба-попугай: глаза ее застыли.

Мы оставили сеть рядом с одной из центральных хижин. Внутри я насчитал пять пальмовых ковриков, лежавших в рядок на земле. Сколько же народу там ночевало?

– А теперь – на «мокруху», – объявил отец.

Когда я вылез из хижины, отец был уже далеко впереди. Подоспела стайка детишек. Я почувствовал, что кто-то уцепился за мою доску, и, не оглядываясь, зашагал к пляжу. Дети припустили за мной, топча ракушки. Двое мальчишек ощупали доску и забросали меня вопросами.

– Серфинг, – сказал я и провел рукой в воздухе, седлая воображаемую волну.

Отец стоял на песчаной косе вдали от берега и смотрел на прибой. Коса шла чуть вверх и заслоняла волны. Руки его расслабленно свисали вдоль тела, и доска свободно покачивалась. «Большие волны, – подумал я. – Вот черт!»

Кое-кто из детей потерял ко мне интерес и отстал, а остальные начали швырять в океан камушки и ракушки. Я замедлил шаг, надеясь, что отец скроется за косой. Мне вообще хотелось сесть и никуда не идти. Но если он увидит, что я спокойно расселся, это может вывести его из себя.

Дети нашли черепаху, окружили ее, стали закидывать камнями. Она попыталась скрыться от опасности в океане, и они начали тыкать в нее палкой. Я хотел прикрикнуть на них, но это был их пляж, а на каждом пляже свои правила. И я прошел мимо.

Там, где джунгли переходили в пляж, стояло деревце папайи, и к нему был привязан конь. «Интересно, кому из vaqueros он принадлежит», – подумал я.

Отец вздрогнул от неожиданности и на секунду смешался, когда я подошел к нему сзади. Он хотел что-то сказать, но вместо этого направился к пляжу.

Я пошел по его следам и выглянул из-за косы. Прямо у берега я увидел ее – чуть вздернутая верхняя губа и шрамик под глазом делали ее непохожей на других. Она плыла на спине, и торчавшие из воды груди напоминали огромные желуди, плотные и коричневые. Повсюду был разлит аромат папайи, и в то же мгновение я так и окрестил девушку – Папайя. Я смотрел на нее не шевелясь – миниатюрная копия мужчины, который стоял на этом самом месте несколько минут назад. Наблюдал ли за ней отец? Заметила ли она это? Тут глаза ее открылись. Она огляделась вокруг и в последний момент увидела меня.

Девушка перевернулась на живот и нырнула. Она проплыла над белым дном, оставляя за собой чудесный коричневый шлейф, словно из тростникового сахара. Вынырнула она достаточно далеко, и я не мог разглядеть ее тела в прозрачной воде. Какое-то время девушка смотрела на большой риф – по всей видимости, переводила дух, а потом поплыла дальше.

Отец был уже далеко на пляже, цепочка следов вела мимо ее желтой футболки и белой юбочки: он действительно наблюдал за ней. Неясно было только, происходило ли это с ее молчаливого согласия, пока я ее не спугнул, или она вообще не подозревала, что рядом кто-то есть.

Я поискал девушку взглядом – она плескалась где-то на полпути к рифу. А вдруг она устанет и начнет тонуть? Я представил, как изо всех сил гребу к ней и вытаскиваю ее из моря к себе на доску. Она благодарит меня. А я говорю: «Теперь ты в безопасности, Папайя!»

Я ощутил прилив адреналина. На косу высыпала стайка детей, которые явно уже разделались с черепахой и были готовы к новой забаве. Меня переполняла сумасбродная энергия, и я во всю прыть понесся к пляжу.

Отец натирал доску воском, подмешивая в него песок. Он изучающее взглянул на меня. Мы оба как будто только что увидели кумира всей своей жизни и теперь парили во внеземном пространстве, не в силах вымолвить ни слова.

– Неплохие формы, а? – сказал отец, бросив взгляд в сторону рифа.

– Просто супер! – согласился я.

Так мы и стояли в полной прострации, и мексиканские детишки, наверное, и вправду сочли нас пришельцами. Жара, аромат, девушка – все это вместе вызвало нешуточный всплеск эмоций, и мы с отцом заржали, как пьяные недоумки.

Я приближался к рифу, а отец почему-то отставал. Выйдя из эйфории, я обнаружил, что волны были вдвое выше моего роста. Я уселся на доске. Риф гасил наступательный импульс прибоя, и гребни сначала вздымались, а затем загибались вниз, образуя пустое пространство в стенке волны. Остроконечный гребень вспарывал поверхность океана. Тут ко мне подгреб отец.

– Идеальные левосторонние трубы, чтоб мне провалиться! – воскликнул он. – Чтоб мне провалиться на месте!

Жилка, идущая от бицепса отца к его плечу, пульсировала от притока крови; брови сошлись у переносицы – он напоминал дикаря, готового к нападению.

Я растерялся – эти волны были слишком велики и сильны для меня.

– Такая труба изменит твою жизнь, – сказал отец.

– Не хочу я ничего менять, – ответил я.

Вот и еще одна здоровенная волна вытянула свой жуткий коготь.

– Хочешь немного понаблюдать за ними? – спросил отец.

Я раздумывал, что бы ответить. «Да» будет означать, что, понаблюдав какое-то время, я соглашусь прокатиться, а «нет» – что я готов кататься прямо сейчас. Поэтому я просто пожал плечами.

– Сейчас я их испробую, – заключил отец.

Это была рифовая волна, стремительный выброс энергии, длившийся секунд шесть, в отличие от долгих пойнт-брейков в Бахе. Она разбилась на глубоководье, там, где риф рассекала узкая расщелина – канал. Отец проплыл по расщелине за риф, а затем быстро подгреб к тому месту, откуда можно было запрыгнуть на волну. Я подумал, что если решусь выплыть к волнам (хотя шансов крайне мало), то этот канал послужит мне убежищем. Ну, а если уж на меня двинется сет[35] гигантских волн, я всегда смогу укрыться в безопасной гавани.

Отец подгреб к следующему массиву волн и угодил прямо под вершину. Образовавшийся у подошвы водяной вал взмыл вверх по ее стенке. Отяжелевший гребень обрушился по стенке вниз, отделив доску от вожделенной дуги, по которой только и может проехать серфер, и отец оказался зажат на верхушке волны. Он обхватил края доски, приподнялся и чуть отклонился назад. За мгновение до того, как верхушка волны разбилась о риф, нос доски высвободился, и отца выкинуло в море. Его чудом не размазало по рифу.

Откуда-то доносились еле различимые голоса. Повернув голову, я увидел, что на пляже полным-полно детей. Они издавали одобрительные возгласы, а сзади за ними шевелились темные заросли, словно готовясь поглотить их. Из-за косы появились vaqueros верхом на лошадях. Процессию возглавлял деревенский парнишка.

Я поискал глазами желтую футболку Папайи, но, судя по всему, ее уже не было. Vaqueros двигались по влажному песку, и лошади боязливо отскакивали от накатывающих волн.

Кони остановились, выстроившись точно в ряд. На мокром песке лежали их тени. Vaqueros разглядывали нас и чего-то ждали. Меня вдруг осенило, что они побросали все свои дела в надежде увидеть нечто необыкновенное.

Я тут же погреб к каналу – там было безопаснее. Хотя канал находился прямо «на линии огня», это местечко оставалось недосягаемым для яростного жала волны.

Возле рифа что-то гудело. Я приподнялся на доске, пристально вглядываясь в следующую волну. Гудение раздалось в тот момент, когда массив волн закрутило и поволокло вокруг рифа. Одновременно гребень загнулся книзу, и волна превратилась в трубу. Огромный овальный глаз с гудением приближался ко мне. Из трубы веяло неким спокойствием, а потом глаз закрылся, и волна разбилась о риф.

Я посмотрел на берег. Vaqueros сидели на лошадях и глядели на меня. Конечно, они поняли, что я трус и специально прячусь в этом канале. А когда из-за косы верхом на лошади выехала Папайя, позор стал невыносимым.

Тут еще отец замахал рукой, призывая меня плыть на линию волн. Я начал тереть глаза, делая вид, что в них попала соль. Я торчал в канале, чувствуя на себе взгляды vaqueros и Папайи, и напряжение нарастало. Наконец я не выдержал и погреб к волнам.

Меня тут же одолели сомнения. Они отравляли сознание, словно попавший в кровь яд, и в голове у меня зазвенело. Я даже представил Ника, как он смеется надо мной: вот же, он сам помогает яду усвоиться!

Я посмотрел наверх. Мне нужно было удостовериться, что на выходе из канала я окажусь достаточно далеко от того места, где массивы волн ударяются о риф. Тут на него обрушилась огромная волна: страх, который она во мне вызвала, был подобен встречному ветру. Я дрожал и кашлял, пытался грести, преодолевая «ветер», и от этого усилия весь раскалился, как тлеющий уголек. Внезапно пламя разгорелось – ужас пронзил меня насквозь. Я перестал грести и приник к чистой прозрачной воде, пытаясь собраться с духом. Пламя ужаса

разрасталось. Я скрежетал зубами. Казалось, что внутри меня, словно сердце, бьется наполненный ядом шарик. Он разгоняет свой смертельный сок по всему телу, разъедая мою волю. Я ненавидел этот страх больше всего на свете.

Подпитываемые ненавистью, мои руки вновь принялись грести. Течение отгоняло меня назад. Я поднажал и, подплыв к массиву волн, увидел отца – его затягивало в полость, похожую на пещеру. Он стоял спиной к волне, доска покачивалась у подошвы. Войдя в поворот у основания волны, он так сильно наклонился, что левой рукой задел поверхность воды. Ему не удавалось выровнять положение тела, а между тем могучая сила волокла его доску вверх по стенке волны – и вот он уже на самой вершине. Какую-то долю секунды отец вертикально удерживался на волне, и, казалось, сейчас запросто шагнет на пик и спустится по задней стенке. Но вместо этого волна швырнула его через риф: теперь он висел параллельно поверхности, и доска волочилась вслед за ним. Через секунду он свергнулся вниз и ударился животом о воду. Его туловище накрыло гребнем, и пенный взрыв скрыл отца из виду.

Я увернулся от волны, прежде чем она подхватила меня, и отчаянно пытался избежать следующей. Там, за ее гребнем, простиралась спокойная гладь.

Я ничего не чувствовал, пребывал в шоке. Я был уверен, что отец в полном порядке, а вот мне нипочем не вынести такого удара. Но все же в тот момент я предпочел бы умереть, чем уступить своей трусости.

Тут я заметил несколько волн поменьше; минуя внешние коралловые рифы, они вздымались во внутреннем пространстве. Все волны вокруг стали ниже и слабее. Я погреб вперед, уже не заботясь о том, что меня может раздавить массивом волн.

Меня трясло от притока адреналина. «К черту страх!» – пробормотал я.

Я следил за океаном, словно котяра, изготовившийся к прыжку. Очень скоро мимо внешнего рифа двинулась волна высотой метра в полтора. Я подгреб под нее. Задняя часть доски накренилась, и прямо у меня перед глазами замаячили бело-лиловые коралловые рифы. Я выпрямился и удерживал равновесие, хотя корпус тянуло вперед.

«Упрись на ту ногу, которая сзади», – приказал я себе.

В нижней части волны показалась трещина. Я соскользнул вниз по стенке к подошве и с силой надавил на доску стоящей сзади ногой. Нос доски выскользнул из трещины, зачерпнув немного воды. Закрученные струи, ринувшиеся с подошвы, ударились в днище доски и чуть не сбили меня с ног. Я резко наклонился, волна нависала надо мной, как башня. Гребень заслонил солнце, и стенка волны окрасилась темно-синим.

Мой мозг запротестовал: «На тебя сейчас рухнет волна. Вали отсюда!»

Но тут раздался другой голос, голос какой-то всеведущей силы: «Она приоткрывается, она закручивается, ты как раз уместишься внутри».

«Невозможно. Гора вот-вот обрушится, а ты прямо под ней, надо занырнуть от греха подальше».

«Вовсе нет. Она изогнется, и ты попадешь прямо внутрь».

Я на автомате подтянул колени к груди, и доска скользнула в полость. Я въехал в трубу и закрыл глаза.

Вокруг все грохотало. Я открыл глаза. В овальном окошке виднелась песчаная коса. Каменистые пики. Кокосовые пальмы. Но вот грохот унялся, и вращающаяся полость погрузилась в тишину. Зловещая стена волны изогнулась и обволокла меня со всех сторон, затянув в свою утробу. Она могла меня покалечить или даже убить, но вместо этого сжимала в ласковых объятиях, и я завис где-то между паникой и восторгом. Все потаенное, доселе незримое, теперь обрело яркость и пульсировало во мне. Я был здесь, в этой неуловимости, в вожделенном пространстве чистого счастья.

Окошко изменило форму, вжииих! – я вынырнул, и на меня обрушился внешний мир со всеми его красками, звуками и суматохой.

Отца я увидел сразу же. Он ослепительно улыбался, глаза лучились любовью, и я ощутил себя рыцарем, который привез домой золотую чашу. Я скатился по задней стенке волны.

– Вот это да, Чудо-Мальчик! Ты потрясающе прокатился по трубе!

Я кивнул. Губы щипало от соли. Я заметил, что по груди отца стекает струйка крови. На спине красовалась большая глубокая рана.

– Ты в порядке? – спросил я.

– Все нормально, Оллестад.

– У тебя кровь вовсю хлещет!

– Все не так страшно, как выглядит…

Мама говорила то же самое о своем подбитом глазе.

– Расскажи, как это было? – поинтересовался отец.

– Н-ну… – я пытался отыскать какие-то слова, образы, но улавливал только ощущение: никогда в жизни мне не было так хорошо.

– Даже не знаю… Круто, – сказал я.

Отец ответил мне долгим взглядом. Казалось, он находился в полной гармонии с тем пронзительным восторгом, который разливался по моему телу.

– Очень немногим удавалось попасть туда, где ты только что был, – сказал он. – Туда, где нет места всякой шушере.

Мы дрейфовали на досках и размышляли о том идеальном пространстве, где я побывал. На море наступило затишье. Капли крови отца падали прямо в океан, но после катания я даже не думал об акулах. Казалось, мы неуязвимы, потому что являемся частью окружающего мира. Все, что совсем недавно казалось чуждым, вдруг наполнилось смыслом и мудростью.

…возле крыла. Вдруг она схватила меня за руку и сдавила ее так, что я вздрогнул от неожиданности.

– Как он мог умереть? – вопрошала она. – Как твой отец мог умереть?

Я зарычал, как волк, в которого, казалось, превратился. Ее вопрос был отметен, отброшен прочь прежде, чем мозг мог его переварить. Моя замерзшая кожа словно превратилась в жесткую шкуру, не пропускавшую ни снег, ни ветер, ни дурные мысли. Я опустился на корточки, чтобы еще глубже влезть в эту шкуру. Затем скользнул под крыло, постелил на снег коврик и подоткнул его под заднюю стенку нашего убежища.

– Забирайся под крыло, – велел я.

Сандра вползла в убежище, и я последовал за ней. Она обвила меня руками. Два зверя, укрывшиеся в своей норе.

– Надеюсь, нас найдут, – сказала Сандра.

– Поспи, – ответил я. – Надо отдохнуть.

– Мы умрем? – спросила она.

– Нет, – заверил я, а сам подумал, не замерзнем ли мы насмерть, дожидаясь, пока нас спасут.

От близости тела Сандры под крылом стало тепло, и я провалился в сон.

Я видел сон, в котором понимал, что все это мне уже снилось – до того, как я открыл глаза впервые после катастрофы. Я пытался подсчитать, сколько часов прошло с тех пор. Или это было меньше часа назад?

В том сне я лечу вверх ногами. Мои синие «Вэнсы» мелькают над головой. Меня засасывает в светящийся белый овал с черной каймой. Сверху просачивается зернистый свет. Я лечу к нему вперед ногами и спрашиваю себя, что происходит. И тут приходит ясный и спокойный ответ: «Ты умираешь». «Надо же, умираю», – удивленно повторяю я. Вдруг что-то начинает тянуть меня вниз. Я никак не могу добраться до зернистого света, до приоткрывшегося просвета. Меня удерживают две руки, две струи – нет, скорее сильная волна. Она не дает мне подлететь к зернистому свету.

– Он прыгнул на меня, – проговорил я и проснулся от звука собственного голоса.

Сандра лежала, крепко обняв меня. Руки у нее были очень холодные. Я повернулся и прижался к ней, уткнувшись лицом ей в шею. Представил, как отец напрыгивает на меня в тот момент, когда самолет разваливается на части. Он спас мне жизнь, и я найду способ спасти его. Я цеплялся за эту надежду, хотя в глубине души знал, что уже слишком поздно. Приникнув к телу Сандры, я снова задремал.

Меня разбудил какой-то глухой щелчок в воздухе. Вскоре он повторился. Я не мог понять, что это за звук, то накатывающий, то исчезающий, как волны тумана.

Часы на руке у Сандры все еще тикали. Мне на память пришел рекламный слоган часов «Timex»: «Опять пойдут, даже если упадут». Я пригляделся – это и впрямь были «Timex». Время близилось к полудню, обе стрелки, большая и маленькая, были возле цифры 12. Я рассмеялся.

– Что такое? – спросила Сандра.

– Все еще идут, – ответил я.

– Норман, что с нами будет? – сказала она.

Я не знал, что ответить. Я прикидывал, сколько мы уже находимся наверху. Самолет вылетел около семи. Значит, прошло часов пять. А что мы сделали за все это время?! Тут стрекочущий звук приблизился, и я узнал его. Я по-пластунски выполз из-под крыла и встал на четвереньки.

– Ты куда? – спросила Сандра.

– Слышу вертолет, – ответил я.

Туман рассеивался, и небо было усеяно облаками с черными кромками. Где-то вдалеке проглядывали синие полосы. Мне надо было выбраться из-под сосновых ветвей. Стало совсем светло, а за две предыдущие ходки я протоптал тропинку, поэтому желоб преодолел очень быстро. Но стрекот лопастей опять затих, и я подумал, уж не показалось ли мне.

Впервые мне удалось рассмотреть общие очертания ледяного желоба. Как я правильно догадался, он представлял собой изогнутую половину трубы, идущую вниз по склону. Обрывался он на 20 метров ниже тающих облаков или даже дальше. По краям лежали глыбы камней. Они окружали нас со всех сторон, и из этих камней росли деревья, а снег, как известка, залеплял все трещины и щели. По одной стороне желоба строго вертикально сбегала скользкая ледяная борозда – воронка. Я догадался, что воронка эта – основная линия спада[36], к которой устремляются лыжи; самый прямой и захватывающий спуск. Но сегодня он был мне и даром не нужен…

Внезапно над головой снова зажужжали винты, и гул разнесся по горе. Я завопил прямо в пестрое небо. В просветах, мелькавших в дымном тумане, показались шасси. Я принялся махать руками и кричать в маячащее надо мной брюхо вертолета. Махал и орал:

– Эй! Сюда! Эгегей!

Я изо всех сил размахивал руками и так надрывал горло, что оно горело огнем.

– Сюда, сюда! Вы меня видите?

Вертолет парил над верхушками деревьев. Шасси напоминали полозья санок, и, казалось, за них можно просто ухватиться.

«Как раз вовремя, – подумал я. – Отец долго не протянет».

Я кричал вертолету и, не переставая, размахивал руками.

– Папа, мы спасены!

Вертолет накренился, и я увидел мужчину в шлеме. Я ждал, что он обратится ко мне по громкоговорителю, и тогда я помогу им добраться до отца. Они заберут его в вертолет и увезут в больницу.

Подгоняемый адреналином, я побежал по скату к отцу и подал пилоту знак двигаться за мной. Вертолет увеличил скорость. Мотор взвыл.

Я осторожно переставлял ноги, стараясь не поскользнуться, и продолжал махать в сторону места крушения. Чем ближе я подходил к отцу, а значит, к воронке, тем медленнее приходилось двигаться. Вот-вот мне придется лечь на живот и прижаться к горе. Но тогда я не смогу махать им. Я замер на месте. Подняв руки, как рефери, фиксирующий тачдаун[37], я жестами направлял вертолет к отцу. «Ребята, вы самые лучшие. Спасибо вам. Спасибо!»

Но тут вертолет снова накренился и медленно полетел прочь.

– Эй! Сюда! Не туда!

Облако поглотило лопасти, потом брюхо и шасси. Стрекотание стало тише. Затем смолкло.

Какого черта?!

– Нет, ты можешь в это поверить? – сказал я, обращаясь к отцу, лежавшему на той стороне ската, метрах в пяти от меня.

Он был припорошен снегом, как ледяная скульптура.

Адреналин иссяк, оставив во мне пустоту.

Я закрыл глаза и усилием воли выбросил из головы все лишнее. «Держись! Думай о том, что делать дальше. Не переживай из-за того, что уже произошло».

– Они тебя заметили? – спросила Сандра.

– Нет, – ответил я.

Она спрашивала о чем-то еще, но все мои мысли были заняты тем, что я увидел далеко внизу. Там было плато, едва различимое за облаками. Откуда среди остроконечных пиков могла взяться ровная поверхность? Круглая безлесная поляна сияла снежной белизной, и я подумал, что если доберусь туда, то все будет хорошо. Глаза мои бегали туда-сюда, лихорадочно изучая местность, по которой лежал путь к поляне. Как же туда попасть?

Желоб у меня под ногами терялся в долгой пелене тумана. Еще на десятки метров туманная завеса плавно загибалась в сторону, и взгляду открывался поросший редколесьем склон. Внизу он переходил в крутой снежный скат, лишенный растительности. Скат резко сворачивал в сторону, и я не мог разглядеть, насколько далеко вниз он простирается. Туман мешал прокладывать маршрут, но я мысленно заполнял пустоты. Взгляд мой, словно поток воды, добрые сотни метров струился по лощинам и оврагам, пока, наконец, все выпуклости и углубления гор не сложились в картину тесного глубокого ущелья, зажатого меж двух поцарапанных ледником скал. Из ущелья поднимался массивный хребет. На то, чтобы взобраться на него, уйдет несколько часов. Да и выглядел он слишком крутым, слишком скользким. Но ведь может быть и так, что в каком-то месте ущелье сужается или проходит сквозь хребет. Если бы мы с отцом приехали сюда с лыжами, то скатились бы прямиком в ущелье и там уж нашли бы как выбраться.

И тут, не очень далеко от поляны, я увидел крышу. Взирая на нее сверху с расстояния в несколько километров, я с трудом верил себе и все вглядывался до рези в глазах, силясь отделить ровную искусственную форму от острых верхушек деревьев. Да, это определенно крыша.

Почти со всех сторон ее окружали густые леса. Только одна бороздка тянулась к равнинному участку. Это была дорожка, которая начиналась от хижины и вела сквозь лесную чащу к поляне.

Я еще раз проследил маршрут к равнине. Желоб, лесистая часть, потом длинный снежный козырек, загибавшийся в ущелье; массивный хребет, затем поляна, где мы сможем отдохнуть перед тем, как отправимся блуждать по лесу в поисках крова, – все это я обозначил на своей мысленной карте. За «истинный север»[38] была принята поляна.

Я снова поглядел на крышу, чтобы окончательно убедиться в ее существовании. «Выглядит, как домик из города-призрака», – подумал я. Там мы сможем согреться.

Налетел порыв бури, как будто вокруг меня поднялись волны. Передышка закончилась. Клочья тумана ползли по обеим сторонам желоба и сходились посередине. Мать Природа взмахнула волшебной палочкой, и крыша обратилась в пар. Теперь уже не очень верилось, что она там есть.

– Они вернутся? – спросила Сандра.

Шум вертолета давно затих.

– Я не знаю, – ответил я.

И крыло, и ствол скрылись в тумане. Из-под крыла долетали жалобы Сандры, голос ее растворялся в звуке ветра. Я встал на четвереньки и разглядывал свои руки, облепленные липкой влагой. Лицо тоже было в испарине. Влага заползала мне под лыжный свитер, в носки и, казалось, разъедала кожу. Вновь разбушевалась буря, темная и яростная. Отойдя от крыла метра на полтора, я, наконец, снова увидел крышу.

– Я видел хижину, – сказал я.

– Они приедут за нами, – отреагировала Сандра.

Я прижался к ней. За крылом быстро росли сугробы, и я представил, как с трудом протоптанная тропинка к отцу исчезает, разглаженная ветром и снегом. Я спрятал ладони под мышки и сразу перестал их чувствовать, так что даже пришлось посмотреть, при мне ли они. Кончик носа нестерпимо жгло, болел подбородок – такую же боль я испытывал, заныривая под прохладную зимнюю волну в Топанге.

Я повернулся спиной к источнику холода и уткнулся лицом Сандре в шею. Стоит ли нам ждать, пока за нами вернутся? Или нужно отправляться в путь?

…попили воды и кокосового молока и поели бананов и курицы. На этот раз я обглодал ножку до кости. Пожилая женщина выдавила на папину рану сок алоэ вера. Мы доели все, что нам дали, поблагодарили жителей и пошли в свою хижину прятаться от солнца.

– Я бы не отказался от сиесты, – сказал отец.

– Да и я тоже…

Мы улеглись на одеялах. Я чувствовал соль на спине; на ресницах тоже образовалась соляная корочка.

– А откуда берутся волны? – спросил я.

Отец лежал, уставившись на темный конус прямо над нами.

– Бури. Ветер.

– Ну, а как ветер поднимает волну?

– От бури создается давление. Океан как бы сдавливается, – говорил отец. – Начинается очень сильный ветер, свирепый. Потом он устремляется в океан и поднимает волны.

– И волны движутся по океану?

– Да.

– То есть волны – это частички бури?

– Именно так, Оллестад.

Он повернулся, и лицо его оказалось залито светом, проникающим из щели. Так мы и смотрели друг на друга, не нарушая прекрасного спокойствия бури.

Тем вечером нас пригласили на местное сборище. Теперь дети вели себя со мной иначе: они уселись рядом, но никто уже не хватал меня и не забрасывал вопросами. Мы сидели в широком кругу, на плетеных ковриках, разложенных вокруг костра. Над огнем висели котелки, и детишки шевелили их палками. С отцом беседовали все vaqueros, а не только тот, с усами. Я понял, что он рассказывает, как закручивается труба и каково находиться там, внутри.

Vaqueros задавали ему один и тот же вопрос, но отец, кажется, не понимал их. Потом кивнул: «А, вот вы о чем», и уставился на огонь, раздумывая, как сформулировать ответ. И тут все вдруг замолчали и замерли. К костру подошла Папайя в той же футболке и белом платьице, сияющем чистотой. Она села между двумя пожилыми мужчинами и устремила свои черные глаза на отца.

К моему великому удивлению, она заговорила с ним.

Отец ответил:

– Posible[39].

Один из vaqueros нервно дернулся, и отец с Папайей одновременно отвернулись и заговорили со своими соседями.

Позже, за едой, я шепотом поинтересовался:

– А о чем они тебя спрашивали?

– Хотели узнать, каково быть внутри волны.

– И что ты ответил?

– Ну, просто описал, как это было. Но они-то имели в виду совсем другое…

– Что же?

– Они хотели знать, видел ли я потусторонний мир, духов и все такое прочее.

Я подумал, что со стороны мы, наверное, выглядели как кометы, проносившиеся под завесой из воды.

– Но девушка выразилась удачнее, – прошептал отец.

– Что она сказала?

– Сказала, что это были небесные врата.

– Правда! – воскликнул я. – А ты так не думаешь?

– Я побывал на небесах, так что – да, так я и думаю, – ответил отец.

Перед глазами у меня мелькнуло острое лезвие

гребня.

– Но ведь ты мог упасть и разбиться, – сказал я. – И даже насмерть.

– Такова жизнь, Оллестад.

Я смотрел на костер и думал о том, что прекрасное порой неотделимо от ужасного, что плохое и хорошее часто случается одновременно, а иногда одно приводит к другому.

Мы ели рыбу, и Папайя не отводила от меня взгляда. По ее темным глазам нельзя было понять, довольна она или сердита. Она что-то шепнула одному из стариков, и все они повернулись и тоже посмотрели на меня. В животе у меня порхали бабочки, и я с замиранием сердца ждал, что она заговорит со мной. Если не сейчас, то хотя бы завтра. А поскольку она старше, то, может, сама меня и поцелует, и мне не придется этого делать первым.

Тут к ней обратился самый молодой vaquero, и они начали беседовать.

– Оллестад, не пора ли нам на боковую? – спросил отец.

Поблагодарив всех за ужин, мы направились к нашей хижине.

– Интересно, как ее зовут? – спросил я, уже в полусне.

– Кого?

– Эту хорошенькую девушку.

Было темно, но я почувствовал на себе его задорный взгляд. Черт, зачем я назвал ее хорошенькой?

– Эсперанса, – ответил он.

– А ты откуда знаешь?

– Мне сказала одна пожилая женщина.

– А где ее семья?

– Родители у нее умерли.

– От чего?

– Думаю, от какой-то болезни.

На рассвете мы пошли кататься на волнах под пузатыми облаками. Волны были меньше, и я поймал много коротких труб. С каждой новой трубой то очищающее чувство проникало в меня все глубже.

Потом отец вместе с двумя vaqueros, самым молодым и постарше, отправился проверить грузовик. Я надел шлепанцы и пошел играть с ребятишками. Они поймали здоровенную игуану, мы обернули вокруг ее шеи лиану и тащили как на поводке. Время от времени игуана пыталась бежать, резко дергая «ошейник». Дети привели меня в пещеру, и мы понаблюдали за летучими мышами, которые спали свисая с потолка вниз головой. Ребята жестами изображали, как летучие мыши пикируют на коров и пьют их кровь.

А когда все разошлись по домам на сиесту, я прилег на свое одеяльце и тоже уснул.

Отец разбудил меня и дал попить воды. Тут я заметил какую-то вмятину в верхней части гитарного чехла. Он открыл чехол, вытащил гитару, и стала видна выбоина на головке грифа. «След от выстрела», – подумал я.

Отец немного побренчал, заметил, что играть на ней все равно можно, и отложил гитару. Сказал, что собирается на серфинг. Солнце было в зените, я устал и остался в хижине.

Я все думал об Эсперансе. Представлял, как мы держимся за руки, даже целуемся. Но удовольствие омрачалось тем, что мне ужасно хотелось отсюда уехать, к бабушке с дедушкой или домой. От этих противоположных желаний я впал в уныние.

Отец вернулся с улыбкой до ушей.

– Старый ковбой Эрнесто поскакал в город за механиком, – сообщил он. – Он быстро обернется. Может, завтра машину уже починят.

– Почему ты сам не умеешь чинить машины? – спросил я.

– Да я как-то никогда не интересовался такими вещами, – ответил он.

– А надо бы уметь…

Отец рассмеялся.

– Надо бы уметь, – повторил я.

– Оллестад, подумай лучше обо всем хорошем. Это поднимет тебе настроение.

Когда мы пришли ужинать, Эрнесто сидел у костра с женой и тремя детишками. Он выглядел озабоченным и даже расстроенным. Отец заговорил с ним, и тот бросил в ответ несколько коротких отрывистых фраз. Папа сходил в хижину и вернулся, держа в руке несколько банкнот. Песо. Эрнесто не хотел брать деньги, и отец бросил их в пустую глиняную миску. Эрнесто кивнул жене, та взяла деньги из миски, ушла в сторону нашей хижины и вернулась уже с пустыми руками. Отец пожал плечами.

– Lo siento[40], – сказал он.

Вокруг костра повисло молчание. Старшие передавали по кругу миски. Отец протянул миску и мне. Запахло свининой. Я опять вспомнил о здешних поросятах. Но я был так голоден, что все равно стал есть.

Из центральной хижины вышла Эсперанса. Она села между старшими и начала есть. Волосы ее были заплетены в косу, и без пышной гривы вокруг лица глаза стали огромными, как грецкие орехи. Сейчас красота девушки бросалась в глаза еще больше. Уж очень она не вязалась с простой деревенской жизнью, с ее тяготами и молчанием. Казалось, Эсперанса была рождена для другого. В отсвете пламени от нее веяло опасностью. Я вдыхал ее сладкий аромат. Для меня ты всегда будешь Папайей.

Эрнесто и еще один vaquero первыми закончили есть и, взяв фонарь, тихонько прошли в главную хижину. Отец то и дело поглядывал в сторону хижины, откуда выбивался свет фонаря. Затем Эрнесто вышел наружу, и отец подошел к нему. Они тихонько переговаривались. Отец кивнул. Эрнесто тоже кивнул и вернулся в хижину.

Отец сел рядом со мной. Лицо его было напряжено.

– Пап, что случилось?

– Они боятся – вдруг federales узнают, что они нам помогали.

– А откуда они узнали про federales?

– Видимо, слышали в городе.

– А ты же говорил, что federales никогда не найдут нас?

– Они и не найдут. Пока мы здесь. Но потом могут сообразить, что к чему, и начнут всех доставать.

– И что, они злятся?

– Ну да.

– Так ты поэтому пытался дать им денег?

Отец кивнул.

– А я-то думал, что они сами потребовали.

– Не такого они склада…

Отец начал потирать ладони, а делал он это только в тех случаях, когда очень напряженно думал. Я испугался.

Он прочел страх на моем лице, обнял меня за плечи и улыбнулся.

– Оллестад, все в порядке. No problemo.

– И что нам делать?

Я поймал на себе взгляд Папайи и вдруг понял, что лицо у меня скривилось и из глаз вот-вот хлынут слезы. Я спрятал лицо в сгибе локтя.

– Завтра мы отсюда уедем, – сказал отец. – Ты и глазом не успеешь моргнуть, как мы уже будем в Вальярте, у бабушки с дедушкой. Покатаемся на досках в Сайюлите. Не парься.

Я все сидел, уткнувшись в локоть, и голова у меня жутко тряслась. Отец погладил меня по спине, и мой страх превратился в гнев. Мало того что нас могли вышвырнуть из деревни или даже похуже – отправить на голодный паек в мексиканскую тюрьму, так я еще и свел на нет все свои успехи с Папайей, разнюнившись у нее на глазах.

Все смотрели на нас, и я взял себя в руки. Выпрямился и выровнял дыхание. Отец протянул мне кокос. Я выпил содержимое без желания, просто чтобы ему угодить, словно за это обстоятельства согласились бы угодить нам. Отец встал и сказал, что сейчас вернется.

Папайя забирала у детей миски, и я избегал смотреть на нее. Все молчали, и вокруг костра царила мрачная атмосфера. Из хижины вышли vaqueros, попивая молоко из кокосов.

Тут появился отец с гитарой. Я просто рассвирепел. Неужели ему хватает глупости считать, что они захотят послушать его? Он, гринго-врунишка! Отец уселся, настроил гитару и принялся наигрывать фламенко. Я вскинул руку, чтобы остановить его, но это было бы предательством, и я всего лишь махнул ею в воздухе. Отец запел на испанском. Эрнесто, не отрываясь, следил за его пальцами. Я же пялился в землю, розоватую в свете пламени, и надеялся, что все это скоро закончится.

Стихли последние переливы песни. Повисло молчание. Отец подмигнул мне, отчего мне стало еще больше не по себе. Vaqueros сидели со скучающими лицами. Я уже приготовился удирать со всех ног и ждал только его сигнала.

Однако он с невозмутимым видом склонился над гитарой и снова заиграл.

– Папа! – взмолился я.

Не обращая на меня внимания, он запел.

Я наклонился поближе:

– Пап!..

Отец закрыл глаза и продолжал петь на испанском. В этот момент я поймал взгляд Папайи – она разглядывала его плечо и шею. Выступившие на отцовской коже капельки пота поблескивали в отсветах пламени. Затем девушка плавно перевела свои полуприкрытые глаза на костер, и теперь казалось, что она все время только туда и смотрела. Отец ничего не заметил. Он все пел своим глубоким низким голосом. Я огляделся по сторонам, проверяя, не приближаются ли к нему vaqueros. Тут отцу начал подпевать один из старших vaqueros, а на лице самого юного отразилось изумление.

Песня закончилась, и все, кроме vaqueros, захлопали в ладоши. Я был поражен: отец использовал единственное, что у него было, – гитару и нашел выход из трудного положения. Я восхищался тем, как легко и непринужденно он вел себя в стрессовой ситуации, как ловко наполнил безнадежно мрачную атмосферу прелестью и очарованием.

Отец спел еще. Заканчивая последнюю песню, он встал и направился к нашей хижине. Музыка удалялась вместе с ним. Услышав, как он желает всем «buenos noches», я поднялся и пошел вслед за ним.

Мы улеглись на одеяла.

– Ну что, теперь все в порядке?

– Ага, – ответил он.

Внезапный приступ ревности застал меня врасплох. Как бы я ни восхищался отцом, сейчас мне вдруг захотелось сказать ему, что Папайе было скучно, «плевать она хотела на твои пальцы, перебирающие струны, и на твои красивенькие испанские песни, и на пот на твоем плече».

– Что? – спросил отец.

– Ничего! – ответил я так резко, что он даже переспросил, в порядке ли я.

Я молча отодвинулся от него. Я не умею делать таких потрясающих штук, какие делает он. Папайя никогда не будет моей. Потом я вдруг подумал – а что, если на самом-то деле деревенские ополчились на него потому, что он произвел впечатление на Папайю? Каково это – быть таким находчивым и харизматичным, что тебе по плечу все на свете? Я отодвинулся еще дальше, да так и уснул прямо на земле.

Рано утром мы пошли проверить прибой и обнаружили хорошие, гладкие волны. Для отца они были маловаты, но он все равно не пропустил ни одной. Пока мы дрейфовали на досках в ожидании волн, я думал о том, что, в отличие от меня, отец не впадает в уныние по любому поводу. Он во всем умеет найти хорошее, какую-нибудь изюминку. Вот поэтому он всем и нравится, в том числе девчонкам.

Мы ехали на лошади – отец в седле, а я сзади. Он держал в одной руке гитару, а я – чемодан. Мы следовали по дорожке за Эрнесто. В комьях засохшей грязи тут и там мелькали крошечные растеньица. Я подумал, что вовсе не везение, а редкая выносливость позволила нам преодолеть этот путь в тот день, когда мы пришли сюда под проливным дождем. Через пять минут тряски чемодан так оттянул мне руку, что я побоялся, как бы она не выдернулась из плечевого сустава. Я снова подумал о способности отца во всем видеть хорошее, и вместо того, чтобы жаловаться, воскликнул:

– Ух ты! Сколько же в джунглях оттенков зеленого!

Отец оглянулся на меня не то чтобы с восхищением – скорее с любопытством.

Высохший брезент был весь в неопрятных складках. Все четыре колеса грузовика залепило грязью, а шасси вплотную прижимались к земле. Увидев очертания стиральной машинки, я вдруг сообразил, что основная цель нашей поездки в Мексику совершенно вылетела у меня из головы.

Эрнесто привязал лошадей к бамперу. Отец включил нейтралку, и мексиканец принялся погонять лошадей. Сначала вперед двинулись их огромные шеи, а следом – и они сами. Хо! Хо! Колеса выползли на дорогу, посыпались куски засохшей грязи. Хо! Хо! Лошади встали на дыбы и затопали копытами.

Тут на дорожке показался механик. Он нес ящик с инструментами и лом.

– А для чего эта штука? – спросил я, указывая на лом.

– Не знаю, – ответил отец.

Механик был одет в рубашку с воротничком, джинсы и сандалии. Он что-то говорил Эрнесто по-испански, а отец слушал. Потом механик залез под грузовик и приступил к работе. Он несколько раз стукнул ломом по днищу, и из-под грузовичка полетели комья грязи. Отец подавал ему инструменты и забирал ненужные. Эрнесто каждые пять минут выезжал на шоссе – видимо, волновался из-за federales. Я то и дело прихлопывал комаров, но твердо решил ни на что не жаловаться.

Через час отец завел грузовик, проехал несколько метров, затем выключил зажигание и вышел из кабины. Он вытащил несколько банкнот, механик взял их и ушел, не сказав ни слова. Папа положил в кабину чемодан и гитару и запер машину. Потом помог мне взобраться на лошадь, и мы поскакали вслед за Эрнесто обратно в деревню.

Во второй половине дня заморосил дождь, и отец пошел договариваться с Эрнесто, чтобы мы уехали раньше, чем планировали. Я думал, где-то сейчас Папайя… Бродил по грунтовой дорожке, прощаясь с ребятишками и их мамами, и все время искал ее глазами.

Отец вернулся верхом на лошади, которую вел под уздцы самый юный vaquero. Я протянул ему доски для серфинга, и он положил их на колени. Я вставил ногу в стремя, и отец подсадил меня, потом помахал рукой и поблагодарил всех жителей, а те молча помахали в ответ. Я тоже махал и все надеялся высмотреть Папайю. Nada[41]. Мы поскакали в джунгли, и сердце у меня заныло. Я гадал, не успел ли отец тайком попрощаться с ней.

Дождик был слабый, но шел не переставая, и когда мы добрались до грузовика, земля вокруг него слегка размякла. Отец завел грузовик и проехал вперед: колеса лишь слегка полоснули по грязи, сцепление с дорогой было достаточным. Он поблагодарил провожатого, тот искренне улыбнулся и пожал ему руку. Конь, на котором мы ехали, пошел вслед за vaquero, и они скрылись за поворотом.

– Нам надо дожидаться темноты? – спросил я.

– Ну да.

Отец передал мне воду, и я залпом выпил ее. Он ковырнул носком размякшую землю. Я подумал: а вдруг дождь станет сильнее? Тогда мы рискуем опять завязнуть в грязи, а если и доберемся до шоссе, то можем его не разглядеть. Внезапно отец мотнул головой, словно вспомнив о чем-то, и полез в карман.

– Она сделала это для тебя.

Отец протянул мне ожерелье из ракушек пука. Я надел его через голову. Ракушки холодили шею.

Мы стояли под моросящим дождем, и туман обволакивал наши лица.

Когда мы выбрались из джунглей, протряслись через болотце и выехали обратно на шоссе, вокруг стояла кромешная тьма. Единственным освещением были наши фары, и дождь лил как из ведра. Отец опустил стекло, высунулся в окно, и мы медленно поползли по дороге. На первом крутом повороте толстые струи дождя показались мне дорожным заграждением. Я громко охнул, и отец ударил по тормозам.

– Что за черт, Оллестад?

– Извини, – ответил я.

Мы проехали через темный городок с домами из гофрированной жести. Прошел час. Вокруг не было ничего подозрительного – только опушки джунглей да брызги дождя по асфальту. Я наконец успокоился.

Мы заночевали прямо в грузовичке в Сайюлите. На рассвете въехали в Вальярту, и отец слегка напрягся. Он сгорбился, и глаза его бегали из стороны в сторону. Я делал вид, что ничего не замечаю. Грузовичок трясся по булыжной мостовой, и было как-то дико видеть бетонные дома, футбольный стадион, церкви и магазины. Проехали через мост, и я понял, что мы уже близко.

Отец одолел крутой подъем по мощенной булыжником улочке. Дом бабушки с дедушкой приютился на склоне холма, и оттуда открывался вид на весь залив Вальярта. Мы припарковались напротив открытого гаража, на каменной стене которого висела табличка «CASA NORMAN»[42]. Отец глянул на меня и скривил губы.

– Ну что, путешествие было ничего себе. Так, что ли? – спросил он.

Я кивнул.

– Может, не будем пугать бабушку с дедушкой… ну, ты понимаешь? – добавил он.

Отец похлопал меня по ноге, потом посмотрелся в зеркало заднего вида и пальцами пригладил усы. Он не брился уже несколько дней. Щетина его стояла торчком, в ней виднелись седые волоски.

– У тебя там серферский блонд, – сказал я. Мне казалось, что это чертовски умно – повторять ему его же шутки. Он улыбнулся, и тут из дома вышла бабушка.

Последовало множество поцелуев и объятий. Бабушка пришла в восторг от новой стиральной машинки. Отец ответил, что это было no problemo, и рассказал, как я здорово катался в трубах.

– Ой, мамочки, – только и сказала она.

Потом пришел дедушка, расцеловал нас всех, и они с отцом потащили стиральную машинку вверх по лестнице. Они долго крякали и пыхтели, пока, наконец, не установили машинку на террасе над гаражом и подключили ее. Дедушка умел подключать что угодно, так как раньше работал монтером телефонных линий. Он мог взобраться на столб быстрее всех в своем отделе, и за тридцать лет пропустил всего один день работы. Представив, как дедушка карабкается по столбу, я вспомнил, что он, как и отец, отлично танцует. Этим дед и пленил бабушку, поразив ее своими вальсами и свингами. Он женился на ней после того, как первый муж бросил ее с двумя детьми – дядей Джо и тетей Шарлоттой. Дедушка был готов взять женщину «с прицепом», что по тем временам было редкостью, говорила бабушка. Вскоре родился мой отец, а за ним и тетя Кристина.

Мы все вместе пошли поплавать, а после обеда сели играть в карты. Бабушка спросила про мое ожерелье из ракушек пука. Теперь мне уже казалось, что все это случилось во сне или давным-давно, в другом временном измерении.

– Я нашел эти ракушки там, где катался в трубах, – объяснил я. – Кто-то из местных сплел ожерелье.

– Судя по всему, они молодцы, – заметила она. – Да, это Мексика.

На десерт были яблоки, привезенные из Калифорнии кем-то из многочисленных гостей, которых бабушка с дедушкой принимали каждый месяц. Отцу попался червяк, что привело бабушку в восторг.

– Отлично, Нори! Теперь мы можем быть уверены, что в них нет пестицидов, – сказала она.

После карт бабушка уселась писать «Отчет по Мексике» – письмо с новостями, которое она отсылала раз в месяц всей родне. Правда, папин друг Боб Бэрроу и моя мама говорили, что отчеты надо бы писать дедушке: его редкие письма были гораздо интереснее. А Эл говорил, что по стилю дедушка близок к Хемингуэю.

Той ночью я спал на мягком матрасе, и это было настоящее наслаждение. Я ночевал в отдельной комнате, слышал жужжание насекомых и шастанье зверей, и мне нисколько не было страшно.

А на сладкое отец приготовил мне сюрприз. На следующий день мы поехали в аэропорт, и я увидел, как по трапу сходит Крис Рохлофф, мой приятель из Топанги.

– Ты купил ему билет? – изумился я.

– Ну, ты же говорил, что скучаешь по своим друзьям.

Нас с Крисом каждый день возили на серфинг в Сайюлите на дедушкином оранжевом джипе. Пока мы натирали доски воском, дед заказывал ostras[43] в единственном на всю округу ресторанчике. Официант записывал заказ, снимал рубашку и отправлялся на своей лодке к скалистому мысу. А когда мы возвращались после серфинга, устрицы уже дожидались нас под palapa[44].

Теперь я наконец мог резвиться и кататься на серфе с приятелем, а не с отцом, и от этого почувствовал вкус настоящего веселья. Никто не заставлял меня снова и снова седлать волны. Особенно я любил, когда мы с Крисом просто болтались в море, порой пропуская хорошие волны, и придумывали собственный «серферский язык», со словечками вроде «крутьвандо» и «волноволосня».

Как-то раз мы все вчетвером поехали на осликах к водопаду и устроили конкурс – кто быстрее проплывет под водопадом и обратно. Это было нелегко: течение упорно сносило пловца к камням и тянуло к порогам, расположенным чуть ниже заводи. После того как отец с дедом явно поддались нам с Крисом, объявив ничью, папа нырнул с вершины водопада. Я видел, что Ролхофф боготворит его, и гордился этим. «Как жаль, что у нас была всего неделя», – подумал я, когда мой товарищ сел в самолет и полетел домой.

…катастрофы откуда-то сверху и видел себя и Сандру под крылом самолета. Мы примерзли друг к другу. Обледенелый комок. Заиндевелые волосы. Посиневшие губы. Я не сразу осознал, что это сон. Чувство было такое, что я все плыву и плыву вверх и никак не могу добраться до поверхности. Мне не хватает кислорода. Последний глоток воздуха застревает у меня в горле.

Я сдаюсь на милость теплой воды и опускаюсь на дно. Приземление мягкое – будто камень упал на выложенный подушками пол. Там безопасно, уютно и наконец-то не холодно.

Все это я видел словно бы из-за пределов собственного тела и в конце концов понял, что нужно выдернуть себя из сна. «Пошевели рукой, подними голову», – я старался изо всех сил, но тщетно. Вместо этого я начал продираться сквозь сгустки клея. Я был как пьяный, с трудом координировал движения. Меня неодолимо притягивало уютное, заманчивое, мягкое дно.

– Нет. Вставай! – приказал я себе.

Я резко дернулся. Веки чуть приоткрылись и под давлением сжатого воздуха тут же закрылись опять.

Потом зашевелились пальцы. Да, они все-таки шевелятся. А вдруг мне это только кажется: я сплю и вижу сон, в котором сплю и вижу сон? Нет, и впрямь шевелятся. Но блаженная пустота затягивает меня в пещеру, откуда веет теплом. Я сопротивляюсь пленительному сну, пытаясь вновь двигать пальцами.

Я разлепил одно веко. Свет. Белизна. Прохлада. Но вот опять меня окутывает темное тепло. Спокойной ночи.

Я мысленно приказываю себе растопырить пальцы. «Сделайте «вилочку». Локоть, разгибайся. Локоть, разгибайся! Да разгибайся же!»

Рука потянулась вверх. Но ведь сейчас она заденет крыло! Сверху я вижу, что все это мне просто снится. «Дотянись, – подстегиваю я себя. – Вдарь по крылу!»

Мои пальцы ударяются о металл.

«Разлепи веки. Любым способом». Я напрягаю мышцы пресса. Мышцы лба.

Веки разъединились, а рука задела металлическую крышу. Все было как в тумане, и я рванулся к свету. «Не смей закрывать свои чертовы глаза, Оллестад», – говорил я себе.

Тело мое извивалось, словно пыталось выжать из себя все соки. Я лежал на снегу. Веки стряхнули с себя остатки липкой паутины сна. Я увидел снег, дерево и крыло. Теперь вокруг было немного темнее, и паника усилилась: уже вторая половина дня, потом придет ночь, и – прощай, надежда.

Ужас, который я пережил, наблюдая во сне собственную смерть, обострил мое восприятие. Искореженное тело отца, вытекшие мозги пилота, рана на лбу у Сандры – все эти картины разом обрушились на меня. Захотелось скользнуть обратно под крыло и пожелать доброй ночи этому жестокому аду.

– Продолжай бороться, Оллестад, – прогудел голос у меня в голове. – Продолжай двигаться.

Я крикнул под крыло:

– Просыпайся!

Сандра не пошевелилась.

Я засунул руку под крыло и принялся отчаянно тормошить Сандру.

– Вставай! Нельзя спать!

– Норман?

– Подъем!

– Норман, я устала. Очень устала.

– Знаю, но спать нельзя. Отец говорил – когда замерзаешь насмерть, становится тепло, ты засыпаешь и больше не просыпаешься.

Ее глаза были широко раскрыты. Смотрела она на меня, но видела явно что-то другое.

– Большой Норм умер, – прошептала она.

Вновь нахлынули дурные мысли. Я опустил голову и ссутулился.

– Нам надо идти, сейчас же, – сказал я.

– За нами приедут.

– Никто за нами не приедет.

Она уставилась на меня. Я внимательно рассмотрел ее рану, зияющую на лбу вдоль линии волос, и вывихнутое плечо – рука под ним повисла, словно надрубленная ветка. Сандра отползла подальше, как будто хотела скрыть от меня все это. Глаза ее затуманились, лицо напоминало голый череп.

– Сандра, нам надо идти, – сказал я.

– Нет.

– Я ухожу.

– Ты не можешь бросить меня здесь.

– Тогда пошли со мной.

Я помедлил, оценивая ситуацию. Сейчас сильный снегопад. Скоро лед покроется слоем снежной пыли. А значит, будет очень нелегко понять, в каком месте за снег схватиться можно, а в каком – нет. Вот черт! Как же нам справиться с этим? Особенно Сандре.

Я ощупал ветки, служившие мне крышей. Одни были помягче, другие пожестче. Я отломал две длинные палки и как мог очистил их от сучков и иголок. Руки опять замерзли, и пальцы плохо слушались.

– Нам надо идти, – сказал я и заглянул под крыло. Сандра ковыляла, загребая перед собой здоровой рукой, и была похожа на птицу, волочащую по земле больную лапку. Глаза глубоко запали, кожа вокруг них сморщилась, словно решила гармонировать с пейзажем.

– Здесь все покрыто льдом, – сказал я. – Используй это как ледоруб, поняла?

Я показал, что нужно делать: воткнул палку в снег и с усилием подтянулся к ней.

– У меня руки не действуют, – ответила Сандра.

– Опирайся здоровой рукой.

Я протянул ей палку. Она поднесла ее к лицу – так ребенок рассматривает непонятную игрушку.

– Я пойду рядом. Можешь опираться на меня, – сказал я. – Держись прямо надо мной, тогда я смогу удержать тебя, если поскользнешься. Понятно?

– Какой ужас!

– Все понятно?

– У тебя лицо рассечено, – сказала она.

Я дотронулся до лица. Ощутил замерзшую кровь вокруг раны на подбородке.

Еще одна ранка на щеке.

– Кровь не идет, – ответил я.

– А я как выгляжу? – спросила Сандра.

– Ты в полном порядке. Пошли.

…на пароме из Пуэрто-Вальярты прямо в Ла-Пас, чтобы уж наверняка не напороться на тех federales. Из Ла-Паса поехали по шоссе Баха на север, по направлению к дому. В Тихуане мы сходили на корриду. Я болел за быка.

Ночь мы провели в отеле в Сан-Диего, а когда отец разбудил меня на следующее утро, машина уже стояла у маминого дома в Топанга-Бич. Он открыл дверцу в боковую галерею, и я прислушался, не раздаются ли в коридоре шаги Ника. Отец постучал в стеклянную раздвижную дверь.

– Хей-хей, – улыбнулась мама, открыв дверь. – А вот и наша сладкая парочка.

Я скользнул внутрь. Она наклонилась и поцеловала меня.

– Привет, мам, – сказал я.

– Ты посмотри на него… Коричневый, как шоколадка.

Отец вошел в кухню и направился к холодильнику. Мама похлопала меня по затылку:

– Норман, у тебя сильно посветлели волосы, – отметила она. – Ну, как путешествие?

– Хорошо, – ответил я.

Отец надкусил персик, закрыл холодильник и внимательно поглядел на меня из-за маминого плеча. В его взгляде не было и следа винтовочных стволов, выстрелов или дней, проведенных в затерянном селении, – одно лишь сладостное воспоминание о катании в трубах да отблеск солнечного света.

– То есть все оказалось не так плохо, как ты думал? – уточнила мама.

Я покачал головой.

Только за ужином я спросил про Ника.

– Он уехал на пару недель, – ответила мама.

Я включил свой любимый сериал «Все в семье», и мы с мамой доедали ужин, глядя в телевизор. В первую же рекламную паузу я рассмотрел ее лицо. Ни синяка, ни царапины – глаз ничем не отличался от другого.

До конца августа дома было спокойно. Пару недель у мамы не было занятий, и я просто болтался по Топанге, катался на скейте, занимался серфингом и играл с Чарли и Санни. Все вокруг постоянно говорили о принудительном отчуждении – я так понял, что государство, или штат, или кто-то еще пытается вышвырнуть нас с пляжа. Люди считали, что они вполне могут это сделать, поскольку сама земля нам не принадлежит, а только дома. Это казалось немыслимым.

В выходные я ходил в хоккейный лагерь, по будням днем пропадал на футбольных тренировках, а вечера проводил то у мамы, то у отца. Иногда бывал у Элинор – лишь ей одной я рассказывал о маме с Ником. Мне нравилось, что она сама задает вопросы и очень внимательно выслушивает ответы.

Как-то вечером мы с Элинор готовили ужин у нее на кухне. Она спросила, что я чувствовал, когда Ник обозвал меня неудачником и лжецом или когда отец растолкал меня в четыре утра и потащил на хоккей. «Понятное дело, мне это не очень-то понравилось», – ответил я.

Тут открылась входная дверь, и вошел Ли, ее муж. Он прислонил к шкафчику метлу и направился в спальню.

– Милый, а где все остальное? – спросила Элинор.

– Остальное – что? – не понял Ли.

– Курица и заправка для салата.

– Ты не говорила, что нужно купить курицу, – ответил он.

– То есть ты решил, что я отправила тебя на рынок в девять вечера за метлой?

– Ну, мне показалось, что это немного странно…

Элинор и Ли стояли и смотрели друг на друга. Оба были очень маленького роста, очень мягкие и чуткие. Сейчас они обменивались изучающими взглядами, словно каждый старался понять, что чувствует другой.

– Ли, – произнесла Элинор, – у тебя ушло сорок пять минут на то, чтобы купить метлу?

– Я искал такую, что подошла бы именно тебе, Элинор, – ответил он.

Смех рвался у меня изо рта, словно газ из баллона. Я больше не мог сдерживаться, запрокинул голову и выпустил его на волю. Следом расхохоталась Элинор, а за ней и Ли, и вскоре мы все втроем уже катались по полу от смеха.

Затем Ли сказал, что очень утомился от этого веселья и ему нужно прилечь. Элинор занялась ужином. За приготовлением спагетти она сказала, что можно всегда верить в худшее, а можно – в лучшее.

– У тебя есть выбор, Норман. Никто не заставляет тебя верить гадким историям Ника. Это его дурные мысли, его представления о том, что будет и чего не будет, – говорила она. – А ты можешь придумать свои истории, хорошие, и верить в лучшее.

– Но ведь это будет просто выдумка, – запротестовал я.

– Не больше, чем его дурные истории, – продолжала Элинор. – Ведь на самом деле все они о Нике, а вовсе не о тебе.

– Тогда это нечестно, – сказал я.

– Да, нечестно, – согласилась она.

Видимо, Элинор почувствовала, что я вот-вот сломаюсь, и позвала всех ужинать.

Мы забрались к Ли на диван и уплетали спагетти, глядя в телевизор. Я не до конца понял всю эту теорию про лучшее и худшее, но мне вспомнилась фотография Ника в форме – видимо, времен его учебы в военной школе. На ней он выглядел настоящим красавчиком и, судя по его лицу, прекрасно осознавал это. Наверное, этот красавчик Ник однажды проснулся и обнаружил, что мир не вращается вокруг него, а теперь внушает то же самое мне.

В воскресенье я спустился к домику Бэрроу за лонгбордом. Они стояли в рядок у подгнившего забора возле летнего душа, рядом с террасой Бэрроу, где почти каждые выходные, в дождь и в солнце, проходили покерные баталии. Я надеялся взять раздолбанную красную доску – можно было не бояться повредить ее о камни во время отлива. Я начал взбираться на песчаную насыпь и увидел, как из стеклянной двери на террасу, держась за руки, выходят Сандра и мой отец. Сандра вернулась, и я знал, что папа не собирается ничего мне объяснять.

Отец уселся за покерный стол и, пока он набирал себе фишек, Сандра поглаживала его по шее. Я передумал брать лонгборд и повел Санни вверх по ручью в свою крепость.

Через неделю я пришел домой с футбольной тренировки и увидел, что мама заклеивает картонные коробки.

– Ну вот, – сказала она. – Мы все-таки проиграли.

– То есть нам уже точно надо съезжать?

– Ага. Штат выиграл. Нас вышвыривают с пляжа.

В следующие выходные состоялась большая вечеринка, а еще вернулся Ник. Все жители пляжа собрались в «Желтой подводной лодке» – домике, где жили Трэфтон, Вуди, Шейн и Клайд. Играл «Блю Джус», группа Трэфтона и Клайда, и все танцевали. На Сандре была зеленая шелковая бандана и белая мини-юбка, а выше пояса – ничего. Я наблюдал, как она танцует, и сравнивал ее подергивания с плавным ритмом Папайи и ее длинными, тяжелыми, как бананы, веками. Даже груди Папайи, такие округлые и пышные, ничем не напоминали «торпедки»

Сандры.

Я съел хот-дог, а Ник, голый до пояса, установил гриль для барбекю. Его лицо и шея были красными, а все тело – совсем белым.

– В жизни то и дело приходится под что-то подлаживаться, – сказал он. – Помнишь, я говорил, что ты должен быть к этому готов?

Я кивнул.

– Так вот, именно такие случаи я и имел в виду. А это только начало, – добавил Ник. – Понятно?

– Ну да, это как когда вовсю светит солнце, и ты едешь кататься на лыжах, а к полудню начинается снег и жуткий холод. И надо под это подстраиваться, – сказал я.

Брови Ника поползли вверх, и он воздел руки к небу.

– Прямо в яблочко! – отметил он.

Я отошел, пока он не припомнил мое вранье про катание на скейте. Увидел маму – она танцевала с нашими соседями, Уилером и Мэгги. Неподалеку отплясывали Сандра с отцом.

Ближе к вечеру ветер улегся, и океан совершенно разгладился. Мы с отцом пошли покататься на досках. Волны были маленькие, и никто, кроме нас, не вышел на серфинг.

– Ну что, Оллестад, твоя мечта сбылась.

– Это какая же?

– Я купил вам с мамой дом в Палисейдс, и по чертовски хорошей цене, Оллестад.

– Как раз вовремя! А бассейн там есть?

– Нет, бассейна нет.

– Ну и ладно. Зато я смогу кататься на велике и хоть каждый день ходить в гости к друзьям.

– Точно. Но ты будешь скучать по старому доброму пляжу Топанга. Ведь ты здесь родился…

Я посмотрел на задние склоны волн, затем взгляд мой скользнул по песчаной насыпи у дома Бэрроу – нашему роллердрому. По пляжу бежали стайки собак, Санни неслась за палкой, возле косы Кэрол выгуливала на поводке свою ламу, Джерри выделывал кренделя на велосипеде-внедорожнике, и повсюду льнули друг к другу танцующие тела, словно парашюты, то поднимавшиеся, то опускавшиеся в такт музыке.

Отец положил руку мне на плечо, и мы вместе смотрели на Топанга-Бич – в последний раз. Появились волны, и он сказал, чтобы я не терялся. До самой темноты мы катались на волнах, похожих на цветные стеклышки, подсвеченные оранжевым светом заходящего солнца.

…всего спуститься по склону, идущему от большого дерева. Он был не такой скользкий, как воронка в дальней части ската, где лежал отец. Я опустился на карачки и велел Сандре последовать моему примеру.

– Упрись палкой в снег, – сказал я. – Втыкай ее каждый раз, как начнешь скользить.

Одной рукой я поддерживал Сандру, подложив ладонь под ее кожаную подошву. В другой руке у меня была палка, и я провел ею по склону, проверяя первые сантиметры спуска. Сандра все еще жалась к скату, как саламандра.

– Все нормально. Тихонечко ползи ко мне, – позвал я.

Она перестала цепляться и рухнула прямо на мою вытянутую руку. Палка выскочила из снега, и мы оба заскользили вниз. Я вонзился в снег носками кед и обеими руками. Падение замедлилось, и я смог удержать ступни Сандры плечом и боковой частью головы. К счастью, снег был мягким, и мне удалось вернуть нас в стабильное положение. Я не мог понять на ощупь, осталась ли палка у меня в руке, и только посмотрев, убедился, что она на месте.

– Опирайся на палку, будет легче! – сказал я. – Не надо вытаскивать ее из снега полностью.

– Так тяжело! У меня странные ощущения, Норман, – поделилась Сандра. – Может, я схожу с ума?

– Нет. Просто держись. Мы почти спустились.

«Сколько же раз отец использовал эту тактику со мной», – подумалось мне.

Я украдкой глянул вниз по склону. Сколько там метров – пятнадцать или триста? Вскоре моя ложь раскроется, и я не знал, чем ободрить Сандру в следующий раз.

Тут я понял, что мы смещаемся в сторону той жуткой воронки, и весь желоб скошен в том же направлении, словно дает крен. Тогда я подставил под Сандру правое плечо, чтобы уравновесить силу, тянущую нас влево, внутрь воронки.

– Вот и хорошо, – сказал я.

Мы сползали вниз. Я маневрировал ступней, как рулем поворота: отталкиваясь ею от скоса, старался удержать нас на более мягкой и неровной поверхности. Я глянул вниз, чтобы сориентироваться, и тут же почувствовал, что Сандра отрывается от меня. Она сползала к воронке. Палка ее была выдернута из снега и только скребла по поверхности.

– Воткни палку в снег! – крикнул я. – Согни руку вниз!

Рука пошла сперва вверх, а затем вниз, но Сандра продолжала скользить. Я понял, что ее вот-вот понесет поперек ската, и начал как можно быстрее спускаться, прижимаясь то к левой, то к правой стенке. В трех метрах от нас зияла воронка – порог, за который нам нельзя было ступить. Тело Сандры дернулось, как будто переключилось на другую передачу, я воспользовался моментом и ринулся вниз. Меня швыряло из стороны в сторону, как космонавта, и, наконец, я очутился ниже Сандры.

Она оперлась на мое плечо и голову – единственный вариант, при котором я мог выдерживать ее вес и при этом впиваться пальцами в лед. Я сделал упор на носки и вдавил их в поверхность. Вопреки всякой логике в этом месте снег оказался мягче, и постепенно мне удалось зацепиться за него. Мы остановились прямо у края воронки. Шансов больше не было.

– Сандра, нужно скользить вниз по прямой, понятно?

– Норман, у меня начинает уставать рука.

Голос у нее был слабенький, и мне стало стыдно.

– Еще немного, – сказал я. – Ты сможешь.

– Далеко?

– Нет, недалеко. Ты готова?

– Не надо нам было никуда идти, – сказала Сандра.

– Мы уже почти спустились. Готова?

– Господи, пожалуйста, спаси нас! – взмолилась она.

А я даже и не вспомнил про Бога… «Вот если спустимся, тогда точно поверю», – решил я.

Тут я почувствовал, что у меня совсем одеревенели ступни и пальцы рук, а значит, мне не удастся долго тащить на себе Сандру.

Я придвинул палку к бедру, изо всех сил воткнул ее в снежную корку. Согнув колени, отпустил ступни Сандры.

– Держись рядом со мной, – велел я.

Свободной рукой я коснулся земли. Пальцы судорожно цеплялись за лед. Я вытянул одну ногу, разрыхлил носком верхний слой, вклинился глубже и проверил устойчивость. Затем сделал то же самое другой ногой. Мы методично спускались вниз, и я чувствовал, что мои движения складываются в связную технику.

– Мы везунчики, – повторил я одну из любимых фраз отца. – Так держать!

Из-за этих слов меня так и потянуло к отцу. Я увидел сверху молодое деревце, покоробившееся от моего давешнего падения, и понял, что мы прошли всего-то метров десять. Такими темпами нам никогда не одолеть этот спуск. Ни-ко-гда. Но, увидев выше дерева смутный силуэт – тело отца, – я почувствовал, что надо задавить сомнения.

Я волен выбирать, как воспринимать эту бесконечную ледяную завесу, – совсем как в той истории с фруктовой водичкой.

– Давай-ка прибавим скорости, – сказал я Сандре. – Мы должны поймать свой шанс.

Я пополз вниз, и поначалу она держалась рядом. Плечо у меня онемело, и я настолько сосредоточился на собственных движениях, что вскоре опередил ее метра на полтора.

– Ползи вниз, прямо на меня! – увещевал я Сандру. – No problemo!

Однако вместо этого она начала съезжать влево. Я уже не мог подняться по склону, чтобы ее остановить. Весь мой план рухнул: ее рука, плечо и бедро соскользнули в воронку.

…как пошел в шестой класс. Средняя школа находилась недалеко от моего нового жилища – дома в стиле «крафтсман»[45] постройки 40-х годов, с двумя спальнями и ванными. Он стоял на обрыве, откуда открывался вид на залив Санта-Моника. Отец купил его за бесценок, потому что несколько лет назад во время сильного ливня соседний домик смыло в каньон. Но папа счел, что наш дом вполне надежен, так как прошел испытание ураганом и устоял.

Новая жизнь в пригороде сразу же захватила меня. Мои ровесники постоянно обсуждали видеоигры, бейсбольные карточки и последние события из «Старски и Хитча»[46], а я был в этом полным профаном. Поэтому я поставил себе целью научиться играть в «Outer Space» и почаще смотреть сериалы.

Очень скоро мне стало до боли очевидно, что моя манера выражаться вызывает удивление, а рассказы про Мексику или Топанга-Бич вовсе не помогают завоевать симпатии местных ребят. Они просто смотрели на меня как на сумасшедшего и не заговаривали со мной. А идиллическая фантазия о том, как мы с друзьями гурьбой бредем на занятия, была грубо разрушена новым законом о десегрегации школ[47]. Правда, я шел вместе с соседскими ребятишками по дорожке, как и мечтал, но потом мы садились в автобус и сорок минут ехали до Южного Централа[48].

Но кое-что осталось неизменным: Ник сидел все в том же кресле-качалке и смотрел те же самые передачи. Как всегда, они с мамой то и дело ссорились, а Санни по-прежнему спала в моей комнате. Выходные я проводил на пляже в Топанге и катался на волнах вместе с легендарными серферами. Почти все они теперь жили выше по каньону или по другую сторону шоссе, в «Змеиной яме»[49]. Мы собирались у спасательной станции (перестроенной из домика наших соседей), хранили под навесом свои доски и прятали в уголках и щелках драгоценные восковые плитки. Пляж выглядел совсем непривычно – всего лишь полоска грязного песка да ведущие в никуда разрушенные ступеньки.

Той осенью Ник снимал на кинокамеру все мои футбольные матчи, которые проходили по утрам в субботу. На следующей неделе он приносил рулоны пленки «Супер 8» домой к тренеру. Порой там собиралась вся команда, и тренер разбирал нашу игру. В дни матчей Ник давал мне свои тяжелые грузила для рыбалки, и перед контрольным взвешиванием я засовывал их под набедренные щитки и в защитную чашечку для паха. Из всей лиги только я один пытался завысить свой вес. Половина игроков моей команды все утро просиживали в сауне, пытаясь скинуть килограмм-другой, чтобы их допустили к игре.

Ник был моим преданным фанатом и кричал мне с трибуны, откуда снимал игру. Он рассказывал всем своим друзьям, что я не раз сталкивался лицом к лицу с самыми крупными мальчишками и никогда не уступал им. Я радовался, что мне удалось вызвать его восхищение, и мечтал, чтобы мы и дальше ладили так же хорошо. Впрочем, нельзя было предсказать, когда он снова сорвется, и поэтому я не слишком доверял этим идиллическим моментам.

Отец тоже приходил на все матчи, но никогда особенно не комментировал их. В старших классах он повредил колено, играя в футбол, и считал, что эта игра не стоит того, чтобы подвергать риску мое будущее в хоккее, лыжах и серфинге – трех видах спорта, в которых я действительно мог бы добиться успеха.

Зима в том году выдалась ранняя, и перед Днем благодарения я уже тренировался с лыжной командой Маунт-Уотермана. Нас было четверо. Как-то вечером, после долгой тренировки на уставленной воротами трассе, отец заставил меня ехать по голому льду до машины. Потом я еще дважды проделал этот путь – так он приучал меня ко льду.

В День благодарения я скатился по снежному карнизу Мамонтовой горы, который вызывал всеобщий страх: гребень высотой в три-пять метров нависал прямо над склоном. Я рассекал снежный наддув, то предательски ухавший вниз, то взмывавший вверх. Отец решил, что для меня это очень полезно, и мы проездили там целый день.

По пути домой отца одолел приступ малярии, которую он подцепил еще в 50-х, когда работал в Индии. Во время приступов на него часто нападала сонливость. Вот и сейчас он сказал, что вздремнет одним глазком. Как бывало уже не раз, я взялся за руль, а папа продолжал равномерно давить на педаль. Если впереди появлялась машина, я будил отца – хотя, по его словам, он всего лишь дремал одним глазком. Я не видел в этом никакой опасности. После короткого сна отец всегда чувствовал себя великолепно, и я гордился тем, что дал ему немного отдохнуть.

Я доделал уроки как раз перед началом сериала «Все в семье». Мама приготовила стейк и подала его с коричневым рисом и салатом из грецких орехов и авокадо. Потом пришел Ник и переключил канал, чтобы посмотреть специальный выпуск новостей. Он ел свой стейк обеими руками и загребал рис большой сервировочной ложкой.

Ближе к концу новостей Ник повернулся ко мне.

– Перестань чавкать! – сказал он.

Я начал жевать медленнее и старался не открывать рот, чтобы оттуда не слышалось никаких звуков. Во время рекламной паузы Ник пересказал прочитанную где-то статью о хороших манерах – если не усвоить их с детства, то из тебя вырастет жуткий невежа.

– Больше никогда не ешь руками и чтобы никакого чавканья! – объявил он.

– Посмотри на себя, Ник! – сказала мама.

– Речь идет о Нормане. Хватит выгораживать его!

– А где, по-твоему, он набирается дурных манер?

– Ты права, – признал Ник. – Но пришло время взять ситуацию под контроль.

Он говорил так, как будто речь шла о серьезной опасности. Интересно, как бы он отреагировал, увидев, как я торчу вниз головой в той яме под деревом, или скатываюсь по ледяной кромке, или погружаюсь в трехметровые волны. Вот это действительно было опасно…

Мама дала мне вазочку мороженого с шоколадным сиропом. Мы смотрели ситком, и я ел десерт, а Ник выпил первую рюмку водки.

– Черт тебя дери, Норман! – рявкнул он через несколько минут.

Рука, держащая ложку, замерла на полпути. Рот у меня был открыт. Я опять чавкал.

– Извиняюсь, – сказал я.

– Иди в дальнюю комнату.

– Я больше не буду! Извиняюсь. Я хочу досмотреть до конца.

Ник схватил меня за руку и втащил в дальнюю комнату вместе с вазочкой.

– Если не можешь не чавкать, значит, будешь есть отдельно, – сказал он. – Пока не научишься.

Мороженого мне расхотелось, и я спустился в свою комнату. Я дрожал всем телом, включил обогреватель и с головой забрался под одеяло.

На следующий день по дороге к автобусу кто-то из местной компании начал задирать одного парнишку из нашего класса. Это был Тимоти – робкий мальчик, который никогда не поднимал глаз, говорил себе под нос, сидел один, а на переменках читал комиксы. Он напоминал побитую собачку – примерно так я ощущал себя вчера вечером. Один из компашки крикнул ему через улицу:

– Эй, Тимоти-Дерьмимоти!

Все засмеялись.

Тимоти и не взглянул на него, а просто остановился, дожидаясь, пока мы уйдем вперед. Я оглядывался на него завороженный. Он тоже всего боялся, как и я, только не пытался это скрыть. Может, у него тоже был жестокий отец или отчим? Мне захотелось перейти на ту сторону и пойти рядом с ним. Но я тут же отказался от этой идеи и первым прибавил шагу.

В конце недели Ник опять наказал меня за чавканье, и я ужинал один в дальней комнате. После еды Ник вручил мне какую-то бумажку.

– Это договор, – сказал он.

Я равнодушно посмотрел на листок.

– Прочти.

«Настоящим обязуюсь контролировать себя и отвечать за свои действия. Обещаю не чавкать, не хлюпать и не жевать с открытым ртом. В противном случае я буду есть в одиночестве».

– Все ясно?

Я кивнул.

– Подпиши.

Я подписал.

Через несколько дней я увидел Тимоти на перемене. Он сидел на скамейке в углу двора и ковырял в носу. Кто-то швырнул в него кикбольным[50] мячом, и когда он попытался увернуться, то запутался в своих же ногах. Мяч ударил его в лицо, и Тимоти убежал на другой конец двора. Интересно, не проделали бы они то же самое со мной, если бы я не так хорошо играл в кикбол? В тот день я выложился на площадке по полной.

…Спасти ее можно было лишь одним способом: самому скатиться туда по наклонному желобу, отполировав его до блеска. У меня не было никаких предметов с острыми краями, не было ни палок, ни перчаток – только пальцы да кеды. Я и глазом не успею моргнуть, как медленное падение Сандры перерастет в неуправляемый разгон до самого дна, где бы оно ни находилось. Мне надо перехватить ее раньше.

Я приподнял палку и ступню и протолкнул правую руку в воронку.

Сандра находилась надо мной и скользила все быстрее. Ее пятка задела меня по лбу. Я вонзил палку в поверхность, вдавливая носки кед и хватаясь за лед свободной рукой. Под сантиметровым слоем корки лежал плотный лед, и я был с ним хорошо знаком. Я мог проехать по нему на лыжах, как и любой местный ребенок. Но сейчас я ничего не мог поделать. Мы неслись вниз, точно в свободном падении.

Желоб проходил сквозь воронку под уклоном. Поэтому инерция движения пронесла нас через ее края, и мы не угодили в самое нутро. Нам опять повезло. Прямо под каменистым краем виднелся снежный вал. Снег в этом районе оказался помягче. Пока мы проносились над этим валом, я успел разглядеть обломки камней и кое-где – редкие деревца.

Я опустил ногу в снег и наткнулся на что-то твердое. Я оттолкнулся от этого предмета, и рука сжала камень. Наше стремительное падение замедлилось.

Сандра была прямо надо мной. Я схватил ее за лодыжку, рубанул снег палкой и нашарил ногой еще один камень. Палка сломалась, и от нее больше не было особого толку. Я обтер ее ладонью, чтобы заострить кончик. Одной ступней нащупал очередной камень и переместил вес на этот бок. Носок то и дело натыкался на обломки породы, и с каждым разом скольжение замедлялось. Наконец, нога уперлась в большой округлый камень. Мы с Сандрой остановились. В этот момент мы походили на сплющенные пивные банки.

Сандра орала как резаная. Я поднял глаза – пальцы мои по-прежнему сжимали ее лодыжку, но я этого не чувствовал. Кожа с верхних фаланг была содрана, и из пальцев сочилась красноватая жидкость.

Из гряды, в которую мы врезались, выступали большие камни. Как же забраться на них, перелезть через край желоба и выбраться из воронки? Допустим, мы поднимемся на вершину и начнем спуск по склону. От одного маленького уступа до другого – полутораметровые переходы по голому льду. Держаться не за что. Я представил, как мы срываемся и кубарем летим вниз, ударяясь о камни, и решительно оставил эту идею.

– Сандра, нам нужно остаться у этих камней. Ты видишь, как можно тормозить с их помощью? Видишь? Смотри, здесь и лед немного мягче. Поняла?

Сандра пробормотала что-то о гневе Господнем. С чего это она вдруг стала такой религиозной?

– Ну, пошли, – объявил я.

Цепляясь за мягкий снег и россыпь камней вдоль вала, мы передвигались вниз, как единый организм. Сандра опиралась ногами о мое левое плечо, и головой я поддерживал ее левый бок. И – о чудо! – в здоровой руке она сумела удержать палку.

За следующие несколько минут мы поскользнулись всего один раз. Я сразу же уперся носком кеда в камень и остановил нас.

– Молодец, что опираешься на меня, – сказал я Сандре.

– Норман, зачем ты делаешь с нами все это?!

– Спроси у Бога, – отрезал я.

Я плотнее прижал к левому плечу подошвы ее сапог.

– Вот так!

Мы ползли на животах. Сверху опустился пепельно-серый туман, и вокруг потемнело. Метров через пять вал стал круче, и нам пришлось упираться изо всех сил, чтобы не скатиться обратно в воронку.

Затем снежный вал перешел в вертикальную скальную стену. Я остановился и нащупал полоску мягкого снега вдоль основания стены, шириной сантиметров в восемь. Мои одеревенелые пальцы уцепились за эту податливую каемку. Я умолял снежную нить тянуться вниз и дальше, иначе нас опять затянет в воронку. Потом зажал лодыжку Сандры между головой и плечом, и мы возобновили спуск.

– Держи туловище прямо, – сказал я Сандре.

– Держи туловище прямо, – повторила она дважды, словно напоминая себе об этом.

Мы ползли вниз со скоростью улитки. Я надеялся, что спуск скоро кончится или нам попадется растущее из трещины в скале дерево – не очень высокое, чтобы мы смогли за него ухватиться. Мне нужно было передохнуть. Но ландшафт оставался прежним. Туман приковал нас к тоненькой ниточке снега, которая стала линией жизни. Мы проползли еще несколько метров – никаких признаков лесистого участка, только жуткая воронка сбоку. «Не торопись, – сказал я себе. – Двигайся маленькими шажочками. Стоит соскользнуть – и так просто уже не остановишься».

…«Порше» миновал поворот на Мамонтову гору и двинулся дальше на север по трассе 395. Я сидел на заднем сиденье и массировал отцу голову. Потом я пересел вперед, и мы поиграли в тумба-юмба – общались друг с другом разными бредовыми словами и звуками, как пещерные люди или обезьяны. Позже включили его новенькую любительскую рацию и поболтали с дальнобойщиками – они рассказали нам о погоде и о том, где стоят дорожные полицейские. Затем начали играть в автомобильные номера. Как раз после того, как я увидел номер с самым маленьким числом, мы въехали в Бриджпорт, и отец свернул на проселочную дорогу.

– А куда мы едем? – спросил я.

– Сюрприз!

– Город-призрак?

Отец кивнул.

– Клево!

Городок Боди раскинулся на пологом склоне. Повсюду буйно рос шалфей – бледно-зеленые пятна на сухом зимнем ландшафте. Мы побродили по пустынным улицам. Единственный кирпичный фасад, казалось, раскачивался на ветру. Все остальные постройки представляли собой лачуги с остроконечными крышами. Отец сказал, что раньше здесь жило около 10 тысяч человек. Я задал свои дежурные вопросы – всякий раз, когда мы заезжали в городки-призраки, меня интересовало одно и то же.

– Золото кончилось, Оллестад. Они уехали.

– Пап, а почему мы так часто ездим через города-призраки?

Он пожал плечами.

– Здесь нет пробок, – ответил он.

Утром отец натер мои лыжи воском с помощью найденного в гостинице утюга.

– Все постоянно твердят о том парне, – сказал отец. – О Лансе МакКлауде. Говорят, он лучший. Каждый первый рассказывает мне о нем.

– А сколько ему лет?

– Не знаю. Он входит в команду юниоров-4[51], как и ты. Но иногда тренируется с юниорами-3[52], пробует свои силы на фоне ребят постарше.

– Я ведь тоже так делаю!

– Угу. Надо во что бы то ни стало подготовить тебя к чемпионату Южной Калифорнии.

– А когда он будет? – поинтересовался я.

– Меньше чем через два месяца. В длинные выходные на День Президентов[53].

– А этот отель все еще принадлежит дяде Джо? – спросил я.

– Да, конечно.

Отец провел утюгом вверх и вниз по основанию лыжи.

– Сегодня ты должен проехать быстро, – сказал он.

– Ага, так и будет.

«Какой смысл говорить о победе над первым из лучших, если я ни разу еще не одолел ни второго, ни третьего?» – подумал я, а вслух заметил:

– Я слишком мало вешу.

Утюг замер в его руках.

– Делай ставку на свою технику.

– Но на равнине она все равно не работает.

– Эй! Это не причина.

– Но я не могу ехать быстро, потому что мне не хватает веса!

– А на равнине группируйся. Делай все, что можешь.

– И так проезжать через слаломные ворота?

– Ладно, не думай о скорости.

– Но ты же только что сказал…

– Да, да, но об этом позаботится воск, Оллестад.

Он перенес утюг на вторую лыжу.

– Пап, а почему на слаломе я каждый раз писаю в штаны?

– Потому что ты сильно взбудоражен. Ничего страшного.

– Но ведь другие ребята не писают!

– Откуда ты знаешь?

Отец отложил утюг и приставил лыжи к стене.

– Ты ведь хочешь, чтобы я победил того парня, правда? – спросил я.

Он посмотрел на меня с открытым ртом.

– Нет. Не переживай из-за него.

– А зачем ты о нем заговорил?

– Не знаю. Наверное, меня просто достало, что все о нем рассказывают.

– Тогда тем более, зачем о нем говорить?

– Ну… чтобы уже выкинуть это из головы, Норман.

Отец вытащил из сумки скребок и счистил с основания лыж верхний слой воска.

– Четвертое место, десятое, первое, – начал он. – Разве дело в этом?

– Но ведь все стараются победить, – заметил я.

– Знаю. Но мы – другое дело. Мы здесь только для того, чтобы выполнить несколько отличных поворотов и чтобы с каждым разом делать это чуточку лучше. Мы здесь просто так, для прикола.

Усы его непокорно топорщились во всех направлениях, глаза заволокло дымкой. Он пристально вглядывался в мое лицо, изучал меня. Я же смотрел сквозь него – туда, где объяснения отца уже не имели никакого смысла. Я не мог понять, что он имел в виду, говоря про прикол.

– То есть для тебя все это неважно?

– Мне важно одно – чтобы ты, Чудо-Мальчик, не стоял на месте. Не зацикливайся на том, каким по счету ты финишировал в прошлый раз, как выполнил последний поворот. Переходи к следующему и выкладывайся по полной.

Мы зарегистрировались в секции слалома в Хэвенли-Вэлли, и сотрудник оргкомитета поинтересовался, где находится Маунт-Уотерман.

– Лос-Анджелес, – ответил отец.

– Далековато от озера Тахо, – улыбнулся он и протянул мне фуфайку со стартовым номером. – Желаю удачи!

От моей команды больше никто не выступал, и мы с отцом вместе съехали по трассе. Он взял на себя роль тренера. Это был некрутой спуск с довольно узкими воротами и целинным снегом.

– На целине ты их точно сделаешь, – сказал отец.

Это сбивало меня с толку. Ясно, что он все-таки мечтает о моей победе. Но действует исподтишка, поддразнивая, чтобы я захотел выиграть, но не нервничал. Я его раскусил.

– А может, снег перестанет идти, – подначил я его. – И – прощай, целина!

– Тогда будут большие канавы, – среагировал он. – Для тебя это не проблема. Сделаешь их в канавах!

Я ухмыльнулся:

– А может, и нет.

Он окинул меня долгим взглядом. Но я уже сказал все, что хотел, и решил держать рот на замке.

Когда мы преодолели четверть спуска, отец заставил меня вплотную приблизиться к ребятам из лыжной команды Хэвенли-Вэлли, которые ехали впереди. Он пересказывал мне все, что говорил им тренер, и в конце концов тот не выдержал:

– Простите, сэр, из какой вы команды? – обратился он к отцу.

– Маунт-Уотерман, – ответил он. – Наш тренер не смог приехать, и мы надеялись поднабраться кое-каких советов.

– Родители этих ребят платят большие деньги за тренировки. Мне кажется, это нечестно – то, что вы слушаете мои указания бесплатно.

Челюсть отца напряглась, но он тут же улыбнулся.

– Я заплачу, – предложил он.

– Об этом вам нужно договариваться с президентом команды, – ответил тренер.

– Но вы же тренер! У вас наверняка есть право решать, кто может тренироваться с командой, – возразил отец.

– Нет, сэр.

– Пошли отсюда, – сказал я.

Отец посмотрел на часы.

– Скоро начнется соревнование, – бросил он тренеру.

Тот поднял голову, как будто хотел разглядеть отца получше. А он уже налег на палки, принимая нужную стойку. Ребята из команды Хэвенли-Вэлли остались позади нас. Тренер покачал головой, отвернулся и заговорил со своими подопечными.

Отец велел мне во все уши прислушиваться к инсайдерской информации тренера. Я ехал, низко наклонив голову, и только кивнул в ответ.

Вскоре поднялся ветер и начался сильный снегопад. Когда мы одолели спуск, видимость резко упала. Из громкоговорителей, закрепленных рядом с фонарями для ночного катания, раздался голос:

– В связи с ухудшением видимости соревнование откладывается. Ждите дальнейших объявлений.

– Вот сукин сын! – воскликнул отец.

Я понял, почему он так разозлился: надеялся, что при такой буре у меня будет преимущество.

– Что ж, прокатимся по целине, – решил отец.

Я повернулся навстречу ветру. Мы проехали на нескольких подъемниках, а потом отец повел меня к деревьям. Пока шли по снегу, он насвистывал и напевал одну тирольскую песенку – я помнил ее по нашим путешествиям на Сан-Антон. Мы покатили по длинному хребту. Снег здесь был вязкий, тяжелый – его называли «цементом Сьерры», потому что снежная морось, выпадавшая над горами, была слишком влажной. Через каждые несколько поворотов отец издавал радостный клич и начинал петь, словно бы мы ехали по невесомой целине Альты.

Вслед за ним я съехал по долине, и снег был просто отвратительный. Когда мы добрались до трассы, ведущей обратно, я уже совсем выбился из сил.

– Еще разок, – сказал отец, пока мы съезжали по трассе.

– Ни за что! – запротестовал я.

– Почему это?

– Другие ребята не шатаются не пойми где в поисках целины, – ответил я. – Мы можем пропустить соревнование.

– Оллестад, мы успеем и то и другое, – был ответ.

Он широко раскинул руки, словно предлагая мне и долину, и лес, а может быть, и весь мир.

Снег валил вовсю, и вечернее освещение наконец-таки заработало на полную мощность, а разработчик трассы объявил, что в связи с погодными условиями ворота будут расширены. Отец застонал. Из всех тренеров и родителей он один не обрадовался такому решению. Мои шансы на победу улетучивались.

Подойдя к тенту, протянутому на месте старта, я услышал имя Ланса МакКлауда. Я проталкивался сквозь толпу, пока наконец не увидел его. Это был невысокий мальчик, вроде меня, в стильном костюмчике лыжной команды. Он что-то говорил, а все участники команды внимательно слушали его. Тренер затачивал канты и натирал лыжи воском, а сам он, расслабленный и спокойный, разминался и шутил с друзьями. Отец опустился на колени рядом со мной, и мы вместе осмотрели ворота. Затем он тщательно оглядел мои лыжи, будто собирался их отрегулировать, но у нас собой не было ни воска, ни напильника.

Ланс стартовал вторым, и никто из участников даже не приблизился к его результату. Наконец объявили мой номер, и я нервно заковылял на палках к стартовым воротам. Стартер провел обратный отсчет: «Пять, четыре, три, два, один, старт!» Я оттолкнулся от стартовой площадки и пересек ворота. На первом повороте инстинктивно сделал упор на обе лыжи – в целинном стиле. В канаве было полно снега, и я почувствовал, как лыжи сами выносят меня в следующий поворот. Я скользил по мягкому дну канавы, словно по целинным сугробам. Я вовсе не планировал ничего такого, и теперь недоумевал, что же творю… Но кантики лыж ни за что не задевали, и я с легкостью вписывался в один поворот за другим.

Наконец, я пересек красную финишную черту и сразу же увидел перекошенное от зависти лицо Ланса МакКлауда. Я уже знал, что обошел его. Посмотрел на табло: я опередил его на полсекунды. Появился отец и помахал рукой.

– Чертовски круто, Оллестад! – похвалил он меня на глазах у всей толпы, и мы укатили прочь.

Мы ждали начала второго забега у стартового тента. Ребята из команды Ланса перешептывались, стоя к нам спиной. Меня поздравили несколько мальчишек из Скво-Вэлли и Инклайн-Вилладж, и я поблагодарил их. Отец не проронил ни слова. В следующем забеге первым выступал парень, который финишировал двадцатым. Я же пойду последним… Отец метнулся к стартовым воротам и вскоре вернулся, качая головой.

– Что такое? – спросил я.

– Там у них куча народу выгребает снег из канав.

– Зачем это?

– А сам как думаешь?

– Ну да, – воскликнул я, соображая, что это делается для Ланса. Видно, он не фанат целины.

Когда подошла очередь Ланса, под тентом стало совсем тихо. Я стоял прямо за ним и видел, как несколько человек выгребают из канав свежий снег, чтобы ускорить движение по трассе. Ланс стартовал и сразу же исчез в поднявшемся за ним облаке пара.

– На этот раз мы заставим их слегка понервничать, – сказал отец, поцеловал меня и пожелал как следует оторваться.

Подъехав к стартовым воротам, я заметил, что армия чистильщиков трассы исчезла. Канавы быстро заполнялись снегом, а значит, мое движение замедлится. А ведь по правилам все участники должны выступать в одинаковых снежных условиях и состязаться на равных. По расчищенным канавам лыжи едут быстрее, так что у Ланса было огромное преимущество. Внизу на расстоянии нескольких ворот я увидел отца. Он размахивал руками и что-то кричал сотруднику оргкомитета. Тут подошло время старта.

Первая канава застала меня врасплох. Канты были недостаточно заточены, а угол – слишком крутой, и лыжи зарылись в снег. Я вытолкнул колени вперед и вверх и оказался в воздухе, упуская еще одну десятую секунды. К третьему повороту мне удалось восстановить прежний ритм, характерный для целины. Когда я выехал на плоский участок, снег стал глубже, и приходилось делать все возможное, чтобы скользить по поверхности, не погружаясь. Подъехав к финишной черте, я услышал рев толпы и понял, что продул.

Я остановился и поискал глазами Ланса. Но он затерялся среди всеобщей суматохи, и я взглянул на табло. Его общий результат оказался на две десятых секунды лучше моего, а это означало, что во втором заезде Ланс обошел меня аж на семь десятых секунды. Тут ко мне подъехал отец. Он насвистывал, а на лице играла улыбка с ямочками.

– Отличный результат, парень, – сказал он.

Когда меня вызвали на трибуну, я весь покрылся мурашками. Я встал справа от Ланса, и мне на шею повесили серебряную медаль. Затем какие-то незнакомые люди жали нам руки, а отец разговорился с одним из тренеров Инклайн-Вилладж, высоким шведом в деревянных башмаках.

– Он хочет взять тебя в свою команду, Оллестад.

– Правда?

– Точно говорю. А знаешь, с кем он дружит?

Я пожал плечами.

– С Ингмаром Стенмарком.

Я так и раздулся от гордости – Ингмар Стенмарк был величайшим лыжником всех времен.

– Завтра будешь тренироваться с ними, – сказал отец.

Я потерял дар речи.

– Совсем неплохо, Оллестад.

И тут нас прервал тренер команды Хэвенли-Вэлли.

– Поздравляю со вторым местом, – сказал он мне.

Я кивнул, и отец кивнул тоже.

– Ты был очень близок к победе. Лансу во втором заезде пришлось хорошенько попотеть.

– Ну да, – хмыкнул отец.

Тренер явно ждал продолжения.

Я посмотрел на отца. Ну, давай же, скажи: «А почему никто не расчистил канавы для Нормана?»

– До встречи в следующем месяце, – только и сказал он.

Тренер похлопал его по плечу и отошел. Отец так и не заикнулся об их обмане, и на следующий день я тренировался на воротах с командой Инклайна. Тренер Ян уделял мне массу внимания и отрабатывал со мной перенос веса с опорой на бедро – прием, который сделал Ингмара сильнейшим из сильнейших. Другие ребята обращались со мной с небывалым уважением, а я старался не важничать и не строить из себя звезду.

В воскресенье днем мы с отцом выехали из Тахо. Теперь у меня был новенький лыжный костюм, свитер на подкладке и все такое прочее. Когда мы проезжали поворот на Хэвенли-Вэлли, отец сказал:

– Вот теперь они знают, что такое Уотерман, Оллестад.

…бегущую вдоль основания скальной стены, и чувствовал на плечах вес Сандры. От изнеможения я дрожал всем телом. На наше счастье, из-под стены торчала ветка, и я ухватился за нее. Сандра оперлась на другую мою ладонь – ее сапог едва на ней умещался. Я испытывал огромное облегчение от того, что не нужно было вжиматься в лед ногтями, подбородком, тазом и носками обуви. Мы не переговаривались, просто отдыхали.

Но пора было двигаться дальше. Я сказал Сандре, что мы почти дошли, хотя мне по-прежнему казалось, будто спуску нет конца и края. Периодически снежная нить истончалась настолько, что каждый сантиметр, который удавалось преодолеть, не поскользнувшись, был крупной победой. Приходилось концентрироваться до предела, и это отвлекало от мыслей о том, что мы движемся слишком медленно, а через пару часов совсем стемнеет и что, потратив столько времени и сил, мы все еще находимся у вершины, и от равнины нас отделяют тысячи метров.

Я полностью погрузился в ритм движений и все время твердил себе: нужно быть благодарным за то, что мы все-таки продвигаемся. Поэтому я не сразу заметил, что Сандрин сапог больше не касается моего онемевшего плеча. Я поискал глазами лодыжку Сандры. Ее не было. Тогда я глянул наверх.

Я оказался метра на полтора ниже Сандры. Она тянула руки вверх, как будто потягивалась перед сном, что было странно – ведь она и так находилась в почти вертикальном положении.

– Сандра, воткни палку в снег, – приказал я ей. – Оттолкнись влево.

Она подтянула колени к животу, словно хотела привстать.

– Нет! – закричал я. – Не поднимайся!

Стоя на коленях, Сандра потеряла равновесие, оторвалась от стены и полетела в воронку. Руки и ноги ее судорожно дергались в воздухе, как будто бы она пыталась карабкаться наверх.

Левой рукой я воткнул в снег свою сломанную палку, а правую вытянул как можно дальше, стараясь перехватить Сандру. Но я не рассчитал – пока я тянулся, траектория ее падения изменилась: теперь она летела прямо вниз. Она ухватилась за мой бицепс, ее тело проехалось по мне. Я тщетно попытался поймать ее ноги, и Сандра головой вперед влетела в воронку.

– Норман! – крикнула она.

Я тоже начал скользить и свободной рукой наощупь схватился за дерево, пробивавшееся из скалы.

Над сапогами Сандры вился пар. Туман поглотил ее голову, затем туловище и, наконец, ноги. Она снова выкрикнула мое имя, и звук эхом прокатился в тумане.

«Ты слишком далеко протянул руку. Как же ты мог? – выговаривал я себе жестким тоном Ника. – Ты не смог удержать ее, а она была прямо над тобой. Почему ты рванулся так далеко вперед?»

Уцепившись за ветку дерева, я весь сжался под градом упреков, бомбардировавших мой мозг. Моя вторая рука повисла над воронкой – хилая веточка, бесполезный прутик. Я застыл на месте. Неудача буквально придавила меня к земле.

Я должен искупить свою вину, быстро добраться до Сандры. Я сдвинулся с места и тут же поскользнулся, но успел ухватиться за дерево. Скольжение замедлилось.

Я пошел по следу крови, покрывавшему раструб воронки. Снежная нить, идущая вдоль скальной стены, наконец, исчезла, и меня затянуло в воронку. На левой стороне лед был на миллионную долю мягче, и я двигался даже быстрее, чем раньше.

Без Сандры наперевес спускаться было намного проще. У меня появился шанс успеть до темноты.

Я резко отогнал от себя видение: Сандра поскальзывается, я подставляю ей плечи, останавливая падение, и это повторяется бесконечно.

Ледяная стенка воронки отнимала у меня все силы. Я полностью сосредоточился на ежеминутных решениях, заглушая мысль о своей чудовищной ошибке и последовавшим за ней постыдным чувством облегчения. В какой-то момент туман сгустился настолько, что я оказался в самом центре воронки. Лед там был чуточку тверже, и мне пришлось еще больше усилить концентрацию. Я решил, что пытаться выбраться из центра воронки слишком рискованно.

Довольно долго я пробирался по кровавому следу. Я уже понял, что без ледоруба (или, на худой конец, перчаток) рано или поздно потеряю сцепление со льдом, а здесь нет ни деревьев, ни камней, которые могли бы меня спасти. Да, я мог сорваться со скалы, или удариться о ствол при падении, или налететь на дерево у подножия спуска. Но пока что вот он я – на сотни метров ниже места катастрофы, и все еще жив, все еще в сознании. «Это же фруктовая водичка», – сказал я себе.

Постепенно воронка мелела, углубление шло на убыль, и я выбрался из нее на твердую снежную корку. Я оказался на той же стороне ската, по которой мы двигались все это время, до того как нас затащило в воронку. Хотелось пить, и я решил передохнуть несколько минут и поесть снега. Заметил, что костяшки пальцев на обеих руках содраны до костей. Боли не было. Я слишком замерз, чтобы ощущать боль. Глотал снег, пока не утолил жажду, а затем снова двинулся вниз.

Кровавый след оборвался у древесного ствола. Это было первое большое дерево, встретившееся мне с начала спуска. Я огляделся в поисках Сандры. Окликнул ее. Ответа не было. От прилива адреналина, который гнал меня найти ее и искупить свою вину, я почувствовал дурноту. Я метался туда-сюда, заглядывая под пелену тумана и пытаясь стряхнуть с себя тошнотворный стыд.

Затем я снова осторожно двинулся вниз, стараясь думать не о своей ошибке, а о льде. Я рассчитывал, что склон станет более пологим, но круча казалась бесконечной, и переживал я только из-за этого.

Вдруг я снова увидел красные полосы на снегу. Сандра стукнулась о дерево, которое осталось наверху, и пролетела дальше. Снова зашевелился стыд, но его пересилила необходимость следить за спуском.

Горизонтальная полоса мягкого снега вела поперек склона, прочь от воронки, к другому каменистому бортику. Такая твердая поверхность была слишком большим искушением для моих рук и ног, и я поднялся по ней выше, к группе деревьев, растущих из скалы. По снежному валу взобрался на плоский камень. Обхватив ствол руками, с трудом встал на ноги, онемевшие до кости. От деревьев отражался свет, и было очень здорово вырваться из серой пелены и ощутить рядом что-то живое, подержаться за него и получить от него силу.

Каменистый хребет дугой уходил в туман. В просвете между гребнем тумана и пеленой облаков, меж двух слоев серого, виднелась крыша. Она приблизилась, но я все еще находился страшно высоко. Отсюда, с более низкой точки, стало очевидно, что массивный хребет слишком велик, чтобы я мог на него взобраться. Придется искать проход через ущелье. А вдруг там и нет никакого прохода? Ноги у меня задрожали. Я попытался набрать в легкие воздух и представил, как застреваю в темном ущелье и скребусь по каменным стенкам, пытаясь выбраться.

Я поглядел наверх, словно надеялся опять увидеть вертолет. Но если уж они не заметили меня, когда пролетали прямо над моей головой, а туман был совсем легкий, то сейчас, под этим свинцовым пологом, не было вообще никаких шансов. Вершины и долины, изрезанные ущельями и покрытые густыми лесами, простирались на многие километры, а я был лишь затерянной посреди них песчинкой.

Обхватив ствол обеими руками, я повис на нем и опустился на скальный хребет. Я знал, что под ногами у меня – мягкий снег, и, отпустив дерево, начал спускаться по снежному валу, ведущему к скату.

«Двигайся быстрее. Время уже позднее, – подгонял я себя. – Нельзя, чтобы темнота застала тебя наверху». Тут я уперся ногой в участок твердой корки и – вжиииих! – упал на живот. Свитер задрался до груди, я пропахал лед животом. Перевернулся на спину и попытался вдавить подошвы в лед, но они лишь оттолкнулись от непробиваемой корки. Я с ревом перевернулся обратно на живот, чиркнув по льду.

Нужно найти мягкий снег!

Я покатился на животе в поисках мягкой поверхности и задел коленом за верхушку сугроба. От резкой остановки меня подбросило в воздух, и я упал на землю головой вперед. Я вспомнил, как ударилась о дерево Сандра, и прижался к краю, отчаянно ища более мягкий снег.

Меня несколько раз крутануло. Кружилась голова, я то и дело терял сознание. Я почувствовал, что лед подо мной чуть подтаял. Я инстинктивно вонзился в него ладонями, втянул живот и начал тормозить бедрами и ногами. Тормозной путь оказался очень-очень длинным. Так останавливается машина с лопнувшим колесом. Ободранный, весь в синяках, я наконец замер на льду.

…к Большому Элу. Он был юридическим партнером и хорошим другом отца. Предполагалось, что к нашему приезду он будет готов отправиться с нами в Тахо, где мне предстояло участвовать в скоростном спуске. Отец сказал, что если я попаду в первую тройку, это увеличит мои шансы на участие в чемпионате Южной Калифорнии, до которого оставалось всего полтора месяца. Мы вошли без стука и обнаружили Эла на полу в гостиной, в одном белье – он занимался йогой. Он был высоченный, как баскетболист, с гигантскими ступнями. У него были рыжевато-русые волосы и густые брови и борода того же оттенка. Отец поддразнил Эла: сказал, что тот находится в йоговском трансе, и сделал вид, будто заслоняется от яркого

света.

– Твоя аура прямо ослепляет! – воскликнул он.

Эл не обратил на него внимания и, не открывая глаз, методично дышал через нос.

Отец достал из холодильника несколько стеблей «органического» сельдерея с налипшей землей. Он окунул их в банку арахисового масла и заставил меня съесть две штуки.

– Некогда останавливаться на обед, Оллестад.

На следующие утро, чуть позже шести, мы подъехали к оранжевому многоэтажному отелю дядюшки Джо, побросали сумки, переоделись в лыжные костюмы и снова отправились в путь.

На подъезде к городку Траки Эл начал делать дыхательные упражнения. Постепенно его выдохи становились все мощнее и громче. Отец сказал, чтобы он не слишком усердствовал, иначе выдохнется еще до первого заезда.

Мы повернули на трассу 40, и Большой Эл обратил наше внимание на указатель «Ущелье Доннера».

– Я хотел есть, но теперь у меня пропал аппетит, – сказал Эл, и отец рассмеялся.

– А что тут смешного? – поинтересовался я.

– Ну, – ответил Эл, – вообще-то это совсем не смешно. Неподалеку отсюда находится место, где застрял отряд Доннера[54]. Их застигла ранняя метель, и половина из них умерли.

– А что они там делали? – спросил я.

– Думаю, искали новые рубежи. Это были обычные люди, не приспособленные к жизни в горах, и они попали в сильную бурю, – пояснил Эл. – В общем, чтобы выжить, им под конец пришлось есть своих мертвецов.

– Гадость какая, – сказал я.

Машина взбиралась по петляющему шоссе, и мы втроем смотрели через окно на горы – туда, где эти люди когда-то боролись за выживание.

Мы поднялись на подъемнике вместе с тренером Яном и встретили остальных наверху, у начала скоростного спуска. Потом прокатились по трассе и долго изучали S-образный поворот. Он выводил на уходящий в сторону спуск, который нельзя было разглядеть. На склоне стояли сети, чтобы ловить тех, кто потеряет управление и умчится к каменистым ущельям по обе стороны трассы.

Снег на S-образном повороте был очень твердым, практически как лед, и я знал, что смогу выиграть именно за счет этого участка. Я много раз съезжал по пятиметровому гребню карниза на Мамонтовой горе, мне приходилось рассекать ледяной склон Маунт-Уотермана, и подготовка у меня была неплохая. Тренер Ян подчеркивал, что входить в первую часть поворота нужно заранее, чтобы прямиком проскочить в двое следующих ворот и подготовить себе хороший выход на финальный спуск и на равнинный участок.

– Так как у тебя недобор по весу, Норман, ты должен сделать их здесь, на крутом участке, – сказал Ян.

Тренер, конечно же, был прав. Сколько раз я опережал всех на спуске, а потом все равно уступал другим ребятам, которые весили больше и имели преимущество на равнине.

Когда объявили мой номер, отец с Элом закричали и загикали. Тренер Ян массировал мне ноги. Он предупредил, чтобы после S-образного поворота я не отрывал лыж от земли.

– Не теряй время на плоском участке, – несколько раз повторил он.

Я почувствовал себя легко и непринужденно, а самое главное, мне было приятно, что обо мне заботятся.

На спуске я сразу же применил решительную, напористую тактику, высоко начал S-образный поворот и вышел из него в прыжке. Я обругал себя за это, но меня поразила набранная скорость. На длинном равнинном участке я тщательно преодолевал все бугры и неровности, на которых чертовы лыжи так и норовили споткнуться, и буквально приклеивал их к земле.

Я пересек финишную черту. Третье место, причем Ланс еще не стартовал. Я вслух проклинал равнинный пробег, и на меня начали оборачиваться. Но мне было плевать… Как же так – я ехал очень быстро, и все равно меня обогнали! А ведь я сделал все, что мог!

Ян сказал, что на выходе из S-образного поворота я опередил всех на три секунды, но в итоге те же три секунды уступил – из-за равнинного участка.

– Почему эти гребаные трассы скоростного спуска не делают крутыми? – воскликнул я.

Ян был поражен, услышав из моих уст плохое слово, и отец спешно увел меня из зоны финиша.

Мы поднимались на подъемнике, и папа молча глядел вниз, на проносившуюся под нами полосу снега, похожую на шоссе. Мне было неловко из-за той вспышки. После второго заезда я не проронил ни слова.

Ланс занял третье место, а я – четвертое. В обоих забегах я здорово опережал победителя, но лишь до начала плоского участка. Ян сказал, что я – лучший лыжник из всей группы и непременно добьюсь успеха.

Мы смотрели церемонию награждения, и тут повалил снег. Эл достал из рюкзака карманный радиоприемник и поймал местную сводку погоды. Следующие два дня обещали снегопад, высота сугробов – до одного метра. Отец позвонил в офис, посовещался с Элом, и к пяти часам вечера было решено, что мы остаемся в Тахо на несколько дней, чтобы покататься на целине.

Мы ездили по отличным целинным склонам, а снег все валил и валил. Отец с Элом решили еще немного продлить путешествие. В следующие выходные меня ждали соревнования в Йосемити, и не было смысла тратить девять часов на дорогу в Лос-Анджелес, а через пять дней снова возвращаться в Северную Калифорнию.

В Йосемити у меня почему-то не получалось как следует сконцентрироваться, и в первом забеге я чуть не зацепил пару ворот. Я снова пришел вторым (полагаю, с отставанием в одну или две десятых секунды). Но осознание того, что я наконец-таки опередил Ланса, смягчило удар по моему самолюбию.

На следующий день он обошел меня в гигантском слаломе, и я опять занял второе место. Я был подавлен и думал, что никогда больше не добьюсь победы. Меня терзала мысль о том, что со мной что-то не так. Может, какой-то дефект характера тянет меня назад?

– Не думай о победе, – сказал отец. – Она придет.

– Почему я такой маленький? – спросил я.

– Надо работать с тем, что есть, – ответил он. – Не думай о таких пустяках, как рост и вес. Твоя задача – упорно тренироваться и никогда не отступать.

Я бочком проехал мимо Эла, который молча наблюдал за нами.

– Выбрось это из головы, Оллестад, – сказал отец. – Сейчас имеет смысл только одно: сосредоточиться на следующей гонке.

По пути домой мы отыскали один из секретных горячих источников Эла. Отец прыгал со скалы в пруд спиной вперед, я нырял бомбочкой, а Эл ограничился впитыванием минералов, которые воняли тухлыми яйцами. Мы принялись вспоминать о нашей поездке на гору Сан-Антон – мне тогда было пять. Отец с Элом говорили намеками, но я догадался, что они припоминают свои амурные похождения.

После этого мы с отцом почти каждые выходные уезжали из города на лыжные соревнования. Горы Сан-Бернардино находились всего в двух часах езды к востоку от Лос-Анджелеса, но до Мамонтовой горы нужно было ехать на север шесть часов, а до озера Тахо – все девять. Мы возвращались в город в воскресенье поздно вечером, а на следующее утро отец высаживал меня у школы и чистил зубы прямо в машине, на глазах других родителей, что меня очень смущало. По будням я жил с мамой и старался почаще играть с соседскими ребятами. Я наконец смирился со своим статусом полуаутсайдера. Они постоянно подшучивали надо мной, но из-за моих спортивных талантов не могли полностью меня игнорировать.

Как-то раз после школы Ник отвез меня на своем универсале в кампус Университета Южной Калифорнии. По дороге на футбольное поле, где мы собирались посмотреть, как тренируются «Троянцы»[55], он показал мне учебные корпуса. Там, по его словам, ребята немногим старше меня корпят над учебниками, чтобы получить хорошую профессию, зарабатывать большие деньги и жить как им хочется. А еще там устраивают прикольные вечеринки и водятся прекрасные дамы.

Ник был ярым поклонником Калифорнийского университета, и я спросил, не учился ли он там.

– Нет. Зато там учились все мои друзья, – ответил он. – Но я так часто здесь зависал, что люди думали, будто я тоже тут учусь.

То, что сам Ник не учился в университете, меняло дело. Значит, он не пытался превратить меня в свое подобие. Скорее наоборот. Зачем-то же он проделал этот долгий путь и показал мне все это! И я решил, что Ник все-таки отличный чувак, когда не пьет.

Образование стало сквозной темой той недели. В пятницу вечером, после хоккейного матча, отец сказал, что если я буду упорно заниматься хоккеем, то могу получить стипендию Гарварда или Йельского университета. Я спросил, почему он сам там не учился.

– Ну, мне это было не по средствам, – ответил отец. – Кроме того, я не играл в хоккей и не участвовал в лыжных гонках. А Калифорнийский университет был прямо под боком, и он тоже очень неплохой.

– Почему тогда мне нельзя туда поступить?

– Можно. Но Гарвард лучше.

Мы опять находились на озере Тахо, в Скво-Вэлли. Это была важная гонка – участники, занявшие три первых места в общем зачете, от юниоров-3 до юниоров-5, допускались к отбору в юношескую олимпийскую сборную и гарантированно попадали на чемпионат Южной Калифорнии.

В то утро за завтраком я непринужденно болтал с новыми товарищами из команды: описал, как мы с отцом рассекали целину, поделился хоккейными успехами, рассказал о серфинге в Мексике и том, как нырял бомбочкой в скрытый от посторонних глаз горячий источник. Они слушали, широко раскрыв глаза и улыбаясь во весь рот, и задавали мне кучу вопросов – не то что соседские мальчишки, чьи лица не выражали никаких эмоций. Я чувствовал, что меня ценят, и пришел от этого в такой восторг, что проболтал без умолку весь завтрак и с нетерпением ждал обеда.

Снег был твердый, и тренер Ян сказал, что сегодня трасса очень компактная – такие обычно делают в Европе. Она пролегала по тому же холму, что и слаломная трасса на зимней Олимпиаде 1960 года. Отец позвонил Элу и сообщил ему об этом. Мы дважды съехали по трассе. Маршрут был очень напряженный, без легких участков, с двумя крутыми спусками.

В первом заезде я держался впереди и довольно легко занял первое место в общем зачете. Это придало мне уверенности. Во втором заезде я въезжал в канавы, меня так и швыряло от поворота к повороту. На протяжении всего забега я был близок к тому, чтобы потерять контроль.

Я победил в своей возрастной категории и занял третье место в общем зачете. До конца выходных отец называл меня Ингмаром Оллестадом.

В машине по дороге домой я озвучил свои надежды и мечты.

– Думаю, я смогу победить в чемпионате Южной Калифорнии в следующие выходные и попаду в юношескую олимпийскую сборную.

– Еще как! – подтвердил отец.

…живой. Повезло, что не ударился о дерево, при таком-то кувырке».

Кожа на животе горела огнем, голова гудела и кружилась. Мне чудилось, что среди падающих с неба снежинок вальсируют прозрачные алмазы. Я подумал, не уснуть ли мне. Ведь это всего лишь страшный сон. Проснусь, и мы как раз приземлимся в Биг-Бире, и отец вынесет меня из самолета.

Постепенно мой взгляд сфокусировался. Желоб стал шире. Каменистые бортики с каждой стороны сравнялись с поверхностью склона. Видимо, уже недалеко до лесистого участка.

Я привстал. Склон был не такой уж крутой. Я слегка расслабил мышцы, и на меня тут же нахлынул поток образов. Вот кудрявые волосы отца, прижатая к коленям голова, повисшие руки… А вот его фигура превращается в ледяную скульптуру, и ее накрывает саван из тумана.

Я попытался отогнать видение. Разум мой метался, отчаянно пытаясь уйти от осознания того, что отец умер. Мне нужно было увидеть голубое небо. Нужно было подняться куда-нибудь за пределы этой серой вселенной, где царили смерть, боль и холод. Но вокруг были лишь пепельные облака, давившие на меня со всех сторон. Вопреки всему я постарался представить, что у меня еще будет счастливая жизнь где-то вне этой мути. Ничего не вышло. Мне показалось, что я – огонек, который борется против сильного ветра, один-одинешенек в целом мире. Мне уже не хватало бессвязного бормотания Сандры.

Я сидел и сидел, глядя на проход. Наверное, он вел к лесистому участку где-то там, за туманом. Мой разум был настолько задавлен жуткими обстоятельствами, что отказывался давать какие-либо команды. «Я не могу. Я больше не могу», – повторял голос у меня в голове.

Но тут тело начало двигаться само, словно мышцы услышали голос отца: «Давай, Чудо-Мальчик. Ты сможешь!» И я встал на ноги.

Я добрел до сосны на другой стороне желоба и отломил пару ветвей. Счищая иглы, вдруг ощутил знакомый аромат хвои, который придал мне сил и разбудил мой разум. Мелькнула идея. Я опустился на пятую точку и покатился вниз, зажав в каждой руке по палке. Они позволяли сдерживать скорость и уворачиваться от деревьев и камней.

С левой стороны каменная гряда вновь образовывала массивный борт, а последний участок желоба переходил в небольшой ручей, струящийся вдоль основания борта. Я двинулся за течением и увидел в ручье следы крови. Сознание того, что теперь я спускался быстрее и вполне мог успеть до темноты, придало мне сил. «С таким темпом у меня есть шанс», – повторял я себе.

Вскоре скальный борт сгладился, и передо мной открылся небольшой обрыв. Прямо у себя под ногами я увидел Сандру. Она лежала на спине, носки сапог торчали вверх. На белом снегу выделялись ее темные волосы, разметавшиеся вокруг головы. Я боялся позвать ее, боялся, что она не пошевелится.

Сандра лежала на затерянном посреди льда лесистом участке, где росли высокие ели. Прямо над ней валялось мое сиденье из самолета. Я стоял как вкопанный, не мог сдвинуться с места. Снег, подобно зыбучему песку, облепил мои бедра. Я наклонился, чтобы выдернуть из снега насквозь промокшие кеды, и почувствовал жжение в каждой мышце ног. Пошатываясь, я двинулся к Сандре и окликнул ее. Но она не ответила.

Глаза широко открыты, кожа – багрового оттенка. Я стоял над ней, а она смотрела на меня в упор. Я опустился на колени, и от усталости ноги задрожали. Я встряхнул ее.

– Ты меня слышишь? Сандра! Сандра! У тебя же открыты глаза!

Я наклонился и заглянул ей прямо в лицо:

– Ты просто поскользнулась, – сказал я. – Все будет хорошо. Давай, пойдем!

Сандра глядела в свинцово-серую пелену, и тело ее было твердым, как манекен. Мертва… Ее пристальный взгляд помешал мне понять это сразу.

Моя ошибка – слишком сильный рывок вперед на том желобе – тяжестью навалилась на мои плечи, и нужно было от нее избавиться. Сперва я топал и брыкался, как зверь, а потом весь съежился, и мне почудилось, будто я обрастаю новой кожей, толще моей. Я сидел скукожившись: царящая повсюду смерть и мрачные перспективы на будущее выжали из меня все соки, опустошили мое тело. У меня уже не было сил стыдиться; их не было вообще.

Я сидел не шевелясь и терял драгоценное время. Затем издал утробное рычание, от которого по телу прошел поток энергии. Встал на четвереньки, поднялся на ноги. Потом потратил еще несколько бесценных минут, наломав еловых веточек и покрыв ими тело и лицо Сандры. Неприкрытыми я оставил только глаза.

– Я должен идти, – сказал я.

…мы выехали из Топанги и отправились на чемпионат по слалому. На нас с отцом были джинсы «Левис» и футболки, а на Сандре – парка. Я пристроился на заднем сиденье «Порше». Подо мной, рядом с лыжными палками, стояла хоккейная сумка – вечером после соревнований мне предстояла игра. Всю дорогу до Биг-Бира мы с отцом пели песни в стиле кантри, а Сандра спала на подушечке, прислоненной к окну.

Был ясный денек. Над курортом «Сноу Саммит» взошло солнце, и за подтаявшим желтоватым снегом нарисовался розовый ореол. Я позавтракал с ребятами из команды Маунтин-Хай и с удивлением узнал, что сегодня выступаю за их город. Отец объяснил, что для участия в чемпионате Южной Калифорнии я должен представлять одну из местных команд, а не команду Инклайна, хотя я и родом с глубокого юга. Он сам все устроил и в своей обычной манере привел меня в совершенно новый мир с таким видом, будто это сущий пустяк.

Я попробовал взглянуть на ситуацию под другим углом, без нервов и суеты – это был излюбленный прием отца. Изменилось только название, все прочее оставалось прежним – то же снаряжение, та же гора, те же лыжи, та же гонка. Посмотреть на это с такой точки зрения оказалось куда проще, чем протестовать. После завтрака отец подарил мне прекрасный новенький лыжный свитер фирмы «Спайдер», который и довершил метаморфозу.

За последние несколько дней снег затвердел до состояния льда. К полудню он подтает. Отец надеялся, что старт не будут затягивать и мой второй заезд не придется на слякоть. Трасса была почти такая же, как в Скво-Вэлли, – крутая и узкая.

В 9.30 я совершил первый заезд, выбрав агрессивную, даже слегка нагловатую, манеру. Чтобы скомпенсировать неудачный угол кантиков, приходилось буквально вдалбливаться в лед. Но все же я разделил первое место с Лансом, который выступал за Биг-Бир.

Во время первого заезда девочек солнце было уже высоко, и снег потихоньку размягчался. Отец сказал, что со стороны океана, который был всего в 130 километрах отсюда, на нас стремительно надвигается влажный воздух. А когда девочки закончили, из-за гор донеслись холодные дуновения и появились легкие облачка.

– Давайте, крошки, – сказал отец, обращаясь к облакам. – Принесите нам холод.

После обеда небо облепили клочковатые полотна кучевых облаков, прохладный бриз дул, не переставая, и снег оставался достаточно жестким для того, чтобы сыграть мне на руку.

– Расслабься, Оллестад, пусть все идет, как идет! – напутствовал меня отец.

– Входи в повороты высоко над воротами. Поворачивай гладко и плавно, Норман, – напомнил тренер команды Маунтин-Хай.

– Приготовиться к старту! – сказал стартер и начал обратный отсчет. Я поправил защитные очки под ободком шлема, почувствовал, что из мочевого пузыря вот-вот хлынет, и плотно сжал ноги, вовремя остановив струю. Потом выдвинул палки за стартовые ворота, поместив наконечники в специальные углубления. Руки у меня были вытянуты вперед, как у Супермена в полете.

– Два… один… старт! – объявил стартер.

Я вытолкнул грудь вперед, а палки отвел назад. Пятки пошли вверх, и я сделал упор на носки. Прежде чем ботинки коснулись стартовых ворот, все мое тело уже устремилось вперед. В первый поворот я начал входить высоко. Проскочил в ворота и сразу свернул, готовясь к следующему повороту. По мере того как нарастала крутизна склона, канавы становились все глубже. На выходе из углублений лыжи изгибались и, распрямляясь, подкидывали меня вверх. Поэтому на следующем повороте я подтянул колени к животу и почувствовал, как лыжи проскочили канаву. Осталось пройти одни ворота, а за ними начиналась змейка: пять быстрых переходов с канта на кант – пять быстрых поворотов в компактно расставленные ворота. Выскользнув из змейки, я увидел стенку канавы, уходившую вниз под прямым углом. Я въехал в канаву и стукнулся коленными чашечками о подбородок. Искры из глаз, вкус крови во рту. Я не успевал к следующему повороту. Почти ничего не видя, я вонзил в лед канты лыж, затем резко вытащил и, оттолкнувшись, взмыл вверх. Все это отняло у меня какое-то время. Когда лыжи коснулись земли, я развернул их в нужном направлении и, прежде чем сгруппироваться для прохождения следующей канавы, сплюнул кровь. Перенес вес с одной стороны на другую. Еще одна впадина с зазубренными краями. Тонкая работа кантами. Движения легкие, кошачьи. Мне удалось снова войти в хороший

ритм.

Переезжая финишную черту, я поперхнулся кровью, откашлялся и сплюнул на снег. Отец ехал рядом. По его широченному оскалу я сразу же все

понял.

– Я первый? – на всякий случай уточнил я.

– Ага. Но осталось еще два участника, – ответил отец. – Ты в порядке?

Я кивнул.

– Сейчас стартует Ланс, – сказал я, указывая на вершину холма.

Ланс пронесся по змейке и со всей дури влепился в ту канаву с отвесной стенкой. Его отбросило назад, на пятки лыж, и до самой финишной черты он так и не восстановил управление. Мы с отцом повернулись к табло. Мое суммарное время оказалось меньше.

Следующий гонщик пролетел поверх канавы и перевернулся. Дисквалификация.

Отец кивнул. Поглядел на меня. Безмятежное выражение лица. Мягкая улыбка.

– Ты победил, Оллестад.

Я вскинул вверх руки и снова сплюнул кровь. Мы с отцом глядели друг на друга. Я очень отчетливо видел его лицо. Неровный, бугристый лоб, переходящий в темя; алмазные искорки в голубизне глаз – хрупких, чуть надтреснутых стеклышек. Внезапно я увидел его другим – молодым, полным грандиозных амбиций, и вспомнил, что когда-то он хотел стать профессиональным бейсболистом. Отец гляделся в меня, как в зеркало, и изучал так, словно во мне было нечто такое, чем он восхищался и даже хотел обладать.

– Да, задал ты им жару! – сказал отец.

– Спасибо, – ответил я.

К нам подъехал тренер команды Маунтин-Хай и хлопнул меня по заднице.

– Отлично откатался! – похвалил он.

Тренер тоже глядел на меня во все глаза. Чувство было такое, будто в ладонях у меня пылает маленький костерок, и каждый хочет насладиться его теплом.

– Наконец-то, – сказал я.

…прикрытого ветками тела Сандры и оглядел окрестности. С места катастрофы я наметил ориентиры: овальный снежный козырек и узкое ущелье под ним. Нужно было аккуратно спуститься по козырьку и, если повезет, форсировать ущелье. А там я найду поляну и где-то под ней, в лесах, увижу дорогу, которая приведет меня к жилищу.

Снежный козырек казался отличной трассой для моей энергосберегающей техники – скольжения на пятой точке. Я тронулся, и через несколько минут поймал себя на том, что огибаю все встречающиеся на снегу объекты – осколки камней, бугры, следы животных и к тому же подбадриваю себя криком, как будто съезжаю по слаломной трассе. Сочтя этот игривый порыв легкомысленным, я перестал кричать и поехал строго вниз, поворачивая только для того, чтобы сдерживать скорость.

Через триста метров скат сузился и перешел в ущелье. Его стенки поднимались, как две приливные волны, готовые вот-вот столкнуться друг с другом, и я находился в самой его сердцевине. Склон стал круче, и я чередовал тактику: то съезжал на попе, то полз на животе, втыкая в снег палки.

Чуть ниже характер поверхности изменился: теперь это была шероховатая скала, кое-где покрытая снегом, а угол наклона приблизился к 30 градусам. Склон становился слишком опасным. Придется двигаться только на животе.

Замедлив движение, я рисковал проиграть гонку с наступающей ночью. Каждый осторожный шажок, каждая удачная попытка уцепиться за неровный грунт давались мне с огромным трудом. Вскоре стенки ущелья сошлись так тесно, что меня потащило вниз, к руслу речушки. Я еще раньше понял, что там, в расселине, есть река и мне ни в коем случае нельзя туда угодить. Если я промокну, то уж точно буду двигаться медленнее. А может, просто обледенею…

Из скалы пробивались кусты, и я решил, что стоит поднапрячься и дотянуться до них. Засовывая замерзшие пальцы в трещины в скале, я пересек опасный карниз, нависающий над водой. Ухватился за кусты и опустился вниз, стараясь достать ногами до берега речушки. Мне не хватило около полуметра.

Под прозрачным слоем льда, как стайка серебристых рыбок, неслась смешанная с илом вода. Припомнив, как однажды отец промок во время нашей очередной вылазки в дикие целинные местечки и чуть не окоченел от холода, я понял, что мне нужно непременно оказаться на твердой земле. «Если потеряешь равновесие, падай в сторону, а не вниз», – сказал я себе.

Я начал опускаться, руки скользнули по ветке, и пришлось прыгнуть вниз. Ступни погрузились в снег, и меня качнуло назад. Я с силой рванулся в сторону и приземлился на бедро, не попав в реку. Ступня застряла в снегу, заныло колено. Чтобы разгрузить его, я приподнялся на руках. Затем высвободил ступню и пошел. Колено болело, но работало.

С этой стороны стенка была крутая, почти отвесная, а пласт снега рядом с речушкой – слишком узкий. Поэтому я перепрыгнул речку – шириной она была чуть больше метра. Снежная кромка на другом берегу оказалась шире всего сантиметров на тридцать, и мне пришлось спускаться боком, спиной к речушке и лицом к стенке ущелья. Сдерживая скорость при помощи выступов на стенке, я скользил вниз на бедре. Непроверенная техника. Любая ошибка неминуемо приведет к катастрофе. «Не смей сорваться со снежной прослойки, – предупредил я себя. – Ты замерзнешь, и наступит конец».

Я ловко извивался всем телом, по-паучьи передвигаясь по снежному пласту, отделявшему речушку от стенки ущелья. Внизу, метрах в пятидесяти, было чашеобразное углубление в скале, и я решил туда приземлиться. Я надеялся, что слева или справа от него окажется узкий проход сквозь толщу скалы.

От утомления глаза у меня зачесались, будто в них попал песок, и я начал беспрестанно моргать. Пришлось остановиться в удобном месте и на несколько минут прикрыть глаза. Затем я снова открыл их, чтобы оценить, насколько продвинулся. До чашевидного углубления оставалось больше 30 метров, я не прошел и половины пути.

Я вернулся к монотонному движению вперед – сантиметр за сантиметром, от выступа к выступу, ноготь к ногтю. Мельчайшие детали пути у меня под носом составляли сейчас всю мою вселенную.

К тому моменту, когда я добрался до углубления, стало заметно темнее. Я надеялся, что это из-за облаков, но над ущельем облака расчистились и висели гораздо выше его стенок в сумрачном небе. Меня охватил ужас, подорвавший мою решимость. Я поддался оцепенению, усталости и голоду, которые давно уже давали о себе знать. Все это разом навалилось на меня, и я рухнул на холодную скалу, ударившись коленом о подбородок. Совсем как в тот раз, когда влетел в канаву на слаломе. Ах, лучше бы я тогда упал и не выиграл этот дурацкий приз, и мы бы никуда не полетели. На этом месте мысли мои прервались, и я растянулся на земле.

Я вспомнил, что отец всегда запрещал мне вредную пищу. Как-то раз на банкете моей футбольной команды Pop Warner[56], куда меня отвозил Ник, тренер открыл несколько коробок шоколадных батончиков – «Сникерс», «Херши» и «Три мушкетера», и все мы наперегонки бросились за угощением. Я схватил свой любимый батончик «Три мушкетера». Но тут неожиданно появился отец. «И не думай, Оллестад», – сказал он. Я огрызнулся, а он добавил, что мне никогда и никуда от него не скрыться. Даже когда мне будет 16 и я соберусь открыть банку пива, сидя в машине с девушкой, он выскочит с заднего сиденья и скажет: «Ага, попался!»

Тело снова оказалось проворнее изможденного разума: я поднялся с холодной скалы и начал думать, как лучше двигаться дальше.

Ущелье изгибалось под прямым углом и переходило в широкий овраг или каньон, а вот каменистое дно просто исчезало. «Вероятно, там обрыв», – подумал я. Другие стороны чашевидной скалы расходились вверх и там вновь соединялись в массивный хребет. Придется идти вдоль ущелья, куда бы оно меня ни вывело…

Я встал на четвереньки и пополз по каменистому дну спиной вперед. Скала подо мной поблескивала от вкраплений льда. Неизвестно, за что я смогу держаться там, по ту сторону гребня.

Подобравшись к гребню, я лег на живот, задом переполз через него и оказался в пересохшем водопаде. Далеко справа я заметил единственную струйку, стекавшую по стене. Жерло водопада образовывали стоявшие друг на друге обледенелые каменные глыбы. Если бы я поскользнулся в том ледяном желобе, у меня, по крайней мере, был шанс ни обо что ни удариться. А здесь, метрах в пятнадцати ниже, лежали здоровенные остроконечные сланцевые плиты.

Я не принимал никаких решений. Нужно было идти, и я пошел. Цепляясь за извилистую боковую стенку и за все щели, которые только смог нащупать в поверхности русла, я растопырил руки и ноги и пополз вниз. Я преодолевал изгиб за изгибом, и одеревеневшие пальцы рук и ног каким-то чудом избегали неверных движений и безошибочно нащупывали крошечные точки опоры.

Спрыгнув с последней обледеневшей каменной глыбы на обломки сланца размером со взрослого человека, я ненадолго остановился. Туман поднялся и превратился во влажные облака, я отчетливо видел местность на десятки метров вокруг. Я наконец-то спустился с высоты. Но темнота неуклонно приближалась. Я сделал несколько глубоких вдохов и с усилием двинулся вперед. Поляна должна быть где-то поблизости.

…в гостевой дом «Сноу Саммит». Мы оставили все лыжное снаряжение в шкафчике и пошли в бар за Сандрой.

– А когда я получу приз? – спросил я.

– Церемония состоится завтра, в День Президентов.

– Но почему я не могу забрать его прямо сейчас? Тогда нам не придется сюда возвращаться, – заметил я.

– Так не делается, – пояснил отец. – К тому же завтра ты сможешь потренироваться с командой.

Мы зашли в бар и увидели, что Сандра порядком набралась. Она хотела остаться здесь на ночь.

– У маленького Нормана сегодня хоккей, – напомнил отец.

– Твою-то мать, Норм! – отозвалась она. – Эй, люди, замрите! Сейчас же прекратите делать то, что вы делаете, – объявила она на весь бар. – У этого блондинчика сегодня хоккей, так что весь мир должен остановиться!

– Мы уезжаем, пошли, – бросил отец.

Он повернулся и вышел, а я за ним. Опять потеплело, облака рассеялись. Глядя на далекие горы, отец поблагодарил бурю за то, что она послала нам холодный воздух.

– Похоже, мы застали самый ее краешек, – добавил он.

Сандра плелась позади нас и всю дорогу до «Порше» чертыхалась и ныла.

– С вами вообще ни хрена не расслабишься! – говорила она. – Пошли туда, пошли сюда, пошли, пошли, ПОШЛИ!

Отец задним ходом выехал с парковки, включил первую передачу и взялся за руль обеими руками.

– Очень рада, что завтра мы летим на этом чертовом самолете! – сказала Сандра.

– Я тоже, – вставил я.

– Мы увидим твою чемпионскую трассу с воздуха, – заметил отец.

– Круто.

– Ты бы вздремнул, – посоветовал он мне. – Вечером предстоит большая игра.

– Ладно, – согласился я и, свернувшись калачиком, притулился у окна.

…снегом сланцевой плите оказалось утомительнее, чем я ожидал. Здесь не было ни кручи, ни льда, ни обрывов, но липкий снег засасывал мои кеды, и по нему нельзя было скатиться. Я вынужден был идти в полный рост, и это отнимало последние силы. То и дело приходилось пригибаться и уворачиваться от острых, зазубренных краев. Я терял равновесие и заново искал точку опоры, от чего утомление и голод усиливались. Казалось, что желудок переваривает сам себя.

Вскоре наступило полное опустошение: у меня не осталось энергии на то, чтобы как-то реагировать на ситуацию, не было даже отчаяния. И тут я наткнулся на снежный курган – он чудесным образом вырос передо мной из-под земли. Гигантская сланцевая плита плавно переходила в конусовидный снежный нанос: так бурлящий поток впадает в зеркальную гладь тихих вод. Я поднял взгляд от земли – по-моему, впервые за последние полчаса.

Меньше чем в двухстах метрах внизу сияла чисто-белая снежная площадка – та самая поляна. Ее частично скрывали растущие из снега кусты крушины, образовывавшие живую изгородь. Я уже собирался рвануть к поляне, но сообразил, что стоявший передо мной снежный курган неустойчив, а под ним зияет ловушка – куст крушины с перекрученными, как пружины матраса, ветвями. Повсюду торчали прутья, и кустарник напоминал разрушенный лабиринт. Я мысленно проложил путь сквозь кусты к поляне. Взгляд мой обшаривал поверхность, выискивая потенциально опасные места. Прямо передо мной находился обманчиво твердый снежный нанос – под ним скрывались ветки крушины, и все это грозило обвалиться под ногами. Я нашел еще несколько мест, от которых лучше держаться подальше, а затем замер, усталый и оцепеневший. Меня била внутренняя дрожь. Казалось, что мои хрящи и связки рассохлись и сам я вот-вот расколюсь, как хрупкая деревяшка.

Меня манила поляна – я так и рвался к ней, как стремится к водопою умирающее от жажды животное. Первый шаг у меня получился неуверенным, как у Франкенштейна. Я вытянул из снега одну ногу и, пошатываясь, двинулся вперед. Голова была совсем легкая, будто в черепной коробке отсутствовал мозг. Я шатался, не в силах удерживать равновесие, так как поверхность подо мной менялась с каждым шагом: то вязкая кашица, то корка наста. Приходилось останавливаться. Выдыхать. Ловить равновесие.

Но вот я снова рванулся вперед, на этот раз позволив инерции протащить меня вниз по склону. Ощутив под ногами мягкий снег, я скомпенсировал вес тела, работая животом, как делал, когда мы с отцом катались по ломкому насту или по «цементу Сьерры».

Я ковылял вниз по снежному кургану, а в голове моей в беспорядке проносились картинки, подсвеченные мексиканским солнцем. Никаких эмоций, только бледные, смазанные тона оранжевого и желтого: дедушка, отец и я плывем по теплому, как ванна, океану.

В тот момент, когда подо мной треснула снежная корка, глаза у меня были закрыты. Я плавно перенес вес тела на другую ногу, и она тоже ушла под снег. Я задергался влево-вправо, но на этот раз магия не сработала. Тело стремительно погружалось вниз, в глубь крушины. Когда падение остановилось, я был практически погребен под снегом: наружу торчала только голова да одна рука.

Я выплюнул снег. Свободной рукой потянулся вверх, и поверхность надо мной осыпалась. Кеды задели спутанный клубок веток, и я ушел вниз еще на несколько сантиметров.

Эта яма была похожа на приствольную ловушку. Я вспомнил, как выбирался оттуда отец, упираясь руками и ногами в боковые стенки. Так же смогу вылезти и я.

Едва я оперся на ветви, как они начали гнуться. Я упорно тянулся вверх, но ветви подгибались, и все было напрасно.

Кое-где на стеблях еще оставались зазубренные листики, и, когда я снова задвигался, лыжные брюки и свитер зацепились за них и потянули за собой всю ветку. Меня обсыпало снегом.

Ничего не помогало, и я не находил никаких других способов. Силы мои были на исходе. Я ощутил вспышку гнева и отчаяния, но она тут же погасла, как будто все цепочки в моем мозгу разомкнулись. Я отключился.

…к началу второго тайма, как и обещал. Он отвозил Сандру домой, потому что она отказалась сидеть на холодном ледовом стадионе. Я завладел шайбой сразу после вброса и пробил защиту противника, резко прибавив скорость на середине дистанции. Мне некому было передать шайбу, а вратарь вышел за пределы своей площадки и продолжал наступать, поэтому я развернул клюшку влево, подвел ее под шайбу и ударил в противоположном направлении. Вратарь двигался в другую сторону, и шайба проскочила под его вытянутой рукой в перчатке.

– Отличный маневр, Оллестад, – выкрикнул отец с трибуны.

Мы с ребятами обменялись торжествующими ударами по ладоням, а тренер оставил меня на льду. К концу второго тайма на моем счету помимо забитой шайбы была еще и голевая передача.

После матча несколько мальчишек из другой команды похвалили мою игру, и в тот вечер я отправился спать с ощущением, что вошел в полосу удач. Да, я и впрямь такой, как говорит отец, и вполне способен победить старших, более сильных ребят. Я круче тигриного дерьма, а может, даже тигриной мочи. И завтра у меня в руках будет доказательство – чемпионская награда.

…опутанный упрямыми ветками, вымотанный душевно и физически, в полубессознательном состоянии. Но вдруг, словно протолкнувшись сквозь густые заросли, я вновь начал осознавать себя. Мелькнула смутная мысль: в нескольких сантиметрах от меня – живая изгородь, за которую можно ухватиться. Я опять начал различать окрестности – задняя сторона массивного хребта представляла собой вершину скалы, выдававшуюся вперед, как зазубренный нос корабля. «Уже близко, очень близко к поляне», – напомнил я себе. В голове у меня прокручивались разные стратегии: можно задействовать ногти, можно резко подпрыгнуть. Но, несмотря на подстегивания внутреннего голоса, я не двигался с места.

Сверху донесся шум. Я увидел здоровенное брюхо самолета. Туман полностью расчистился, уступив место тяжелым графитовым тучам. Самолет вошел в вираж, и я замахал ему свободной рукой.

И – о чудо! – самолет сделал круг и вернулся. Я помахал еще и увидел, как он снова пролетает над поляной. Я махал и вопил. Они видят меня. Я спасен! Самолет перевалил за хребет. Они заметили меня, потому и нарезают круги.

Я долго ждал, но самолет не возвращался, никто не приходил на помощь и даже не кричал мне. В звуке ветра мне чудились голоса, я орал им в ответ, но откликался лишь ветер.

Графитовые небеса подернулись черной каймой – это подкрадывалась ночь. До темноты оставался какой-нибудь час. Опять накатили дурнота, изнеможение и сонливость. Я решил, что борьба моя окончена и я погибну.

…в половине шестого утра. Сандра была в гостиной, грела руки над печкой. Я не сразу вспомнил, почему мы все поднялись в такую рань – нам нужно было на самолет до Биг-Бира.

Зашнуровывая кеды, я заметил несколько новых фотографий на судейском столике – его подарил отцу один безденежный клиент за то, что он вытащил его сына из тюрьмы. Рядом со старой черно-белой фотографией, на которой отец, держа меня на плечах, седлает полутораметровый пойнт-брейк, лежали две цветные. На одной папа, дед и я были запечатлены в океане в наш первый день в Вальярте. Наши головы торчали из воды, как у морских львов. И еще фото – мы с отцом катаемся на лыжах в Австрии, на горе Сан-Антон, причем я еду впереди своим убойным плугом, который прорежет любую поверхность, как любил говорить отец.

– А кто снял, как мы катаемся на Сан-Антоне? – спросил я.

Отец вышел из ванной голый, продолжая чистить зубы.

– Я попросил профессионала. Классно, правда?

– Здорово! Мы оба прорезаем склон.

В комнату вошла Сандра.

– А интересно, приз будет большой? – спросила она.

– Наверняка большущий, да? – уточнил я.

– Да кому нужен этот приз, – сказал отец. – Ты же и так знаешь, что победил, а все остальное неважно.

…усталый, замерзший. Ночь надвигалась стаей ворон, слетавшихся с разных сторон неба. Я поскорее прикрыл глаза – нужно заснуть, прежде чем они заклюют меня.

Но тут внутри что-то легонько затикало. Какая-то сила, идущая прямо из центра земли, начала отсчет времени – едва ощутимый, словно подрагивающая на листочке капля росы.

Я услышал, как ветер со свистом проносится по ущельям и рассекает снег. Изморось осыпала лицо. Раз я все еще в ловушке и мне холодно, значит, я пока жив. Новый порыв ветра содрал с поверхности снежные крупинки, похожие на зернышки наждачной бумаги. Это зрелище навело меня на мысли о заброшенном кладбище в городке-призраке Боде. Я будто воочию увидел, как подгоняемые прохладными сумерками мы с отцом спешим к машине, и он говорит, что температура упала с отметки «ладно-прохладно» до «холодновато-хреновато», и разрешает мне произнести вслух: «А кому-то хреновато!»

Я посмотрел на куст крушины, поднимавшийся из снега в нескольких сантиметрах от меня, и пнул кустарник, оплетавший мои ноги и туловище под снегом. Нет, до той изгороди мне не добраться.

Но я все равно протянул к ней руку, и тело сдвинулось. Снег подо мной начал оползать, и я закружил вокруг своей оси, медленно, по-собачьи, барахтаясь в море ветвей. По наитию я отыскал такое положение подмышки, ребер и бедра, в котором ветви не причиняли им вреда, и прислонился к кусту, устраиваясь поудобнее.

Я забрался на упиравшийся мне в бедро ком ветвей, как гимнаст вскакивает на лошадь. Потом оттолкнулся ногой и высунулся из ямы, стараясь не слишком вытягиваться вперед, чтобы не плюхнуться лицом в ближайший клубок колючих зарослей.

Но тут ветви надломились. Я растопырил все конечности, впиваясь в снег, как колючка в собачью шерсть.

Опять вытянул руку. Снег под ней был прочным. Я расставил ноги, чтобы распределить давление на ветви, а предплечьем упирался в твердую корку. Потом лег на этот островок подбородком, подтянул грудь и живот. Снежная корка треснула, и я перекатился на спину. Когда островок начал обваливаться, я развернул ступни и начал толкать ноги вниз, следя за тем, чтобы они попали в узел ветвей раньше, чем туда набьется осыпающийся снег. Я снова широко растопырил конечности, обхватив ими куст, и высунул голову из ямы. Изгородь была совсем рядом. В одном прыжке отсюда.

И я прыгнул! К сожалению, у меня не было упора, и в итоге я только глубже ушел в свою яму. Еще одна попытка. На этот раз я решил увеличить поверхность опоры и, выставив руку вперед, ловко раскрутился и прыгнул. Рука высунулась за край ямы, и я коснулся пальцами нижней части изгороди. Небольшой рывок, и вслед за рукой из ямы вышло туловище. Какое-то мгновение я скользил по снежной корке, а затем ухватился за пучок ветвей. Недостаток моей ловкости компенсировался цепкостью скрученных ветвей, которые сжимали меня с такой же силой, как и я их.

Когда под моим животом обвалился снег, обе руки сорвались с куста, и я едва успел снова ухватиться за изгородь. Ноги поползли вниз и застряли в сетке из ветвей. Тогда я вцепился в изгородь и принялся отпихивать ветки ногами. Затем подтянулся к кустарнику и вонзился в него ногами. Я висел на стене изгороди, которая клонилась к ощерившейся пасти ущелья, и был намерен держаться намертво.

Тут я сообразил, что могу опустить ноги и двигаться вдоль изгороди, попеременно хватаясь за нее то одной, то другой рукой. Так я и поступил. Мои задубевшие ступни волочились по снежной корке, как безжизненные обрубки. Я перемещался на руках, как будто упражнялся на кольцах на спортивной площадке. Наконец я достиг края изгороди. До следующей пробивавшейся из снега поросли было чуть больше метра. Сквозь кусты я не смог разглядеть поляну. Но все-таки я знал, что она близко.

Я попробовал снег ногой и решил, что он достаточно прочный, чтобы перенести на него часть веса. Тогда я собрался с силами и лег на живот. Корка снега была твердой, и я дополз по ней до следующего участка изгороди. Я ухватился за ветку и снова встал на ноги: теперь мне было за что держаться.

Так я шел по снегу, держась за живую изгородь, чтобы не слишком давить на тонкую корку. Чем ниже я спускался, тем плотнее друг к другу росли кусты крушины. Я перебегал от одного к другому и провалился всего пару раз. Но изгородь была под рукой, и оба раза я с легкостью поднялся. Наконец, показалась поляна. Я уставился на оазис, и уже не замечал ничего вокруг.

…Санта-Моника пропустил нас на территорию через раздвижные ворота. В аэропорту было безлюдно. Над нами серело пасмурное небо. Мы припарковались за зданием, стоявшим у подножия диспетчерской башни. Вошли внутрь. Отец постучал в одну из дверей, и оттуда выглянул мужчина, немного моложе его. Его волосы песочного цвета едва доставали до ушей и были аккуратно причесаны. Он напомнил мне тех серьезных, опрятных парней, что приезжали к нам в Топангу из города кататься на серфе. Это был наш пилот, его звали Роб Арнольд. Нам не терпелось поскорее отправиться в путь.

…была придавлена снегом. Образовался полутораметровый вал, окаймлявший поляну с этой стороны. Я скатился по нему в снежный оазис. От того, что можно было двигаться в полный рост, по мягкому снегу и ровной поверхности, я испытал настоящий шок, вышел из транса, который высасывал из меня всю умственную и физическую энергию и направлял ее в одно-единственное русло. Теперь мне хотелось сдаться, все бросить, сесть и больше не подниматься. Все, что я пережил за последние восемь часов, внезапно вызвало у меня дикую злость.

В ярости я застыл на месте. Пульсирующий гнев не давал мне опуститься на мягкую снежную подстилку, он обжигал меня. Впервые с момента катастрофы мне не было холодно. Ступней и пальцев рук я не чувствовал, но лицу, туловищу и бедрам стало по-настоящему тепло.

Сейчас имело значение только одно: не замерзнуть снова. Я опять погрузился в транс, который позволил мне спустился с вершины и выпутаться из ветвей. Я действовал как волк, идущий на запах свежего мяса.

С трудом пробираясь по снегу, я обошел всю поляну по периметру, выискивая просвет в частоколе дубов и крушины. Лес был очень густой. Казалось, нет никакой возможности выйти на дорогу, которую я заметил сверху. Как, черт возьми, отсюда выбраться?

Вдруг я что-то увидел внизу, но свет был слишком блеклым. Я нырнул под крону дерева и опустился на колено. След ботинка. На снегу отпечатались квадратики. Похоже на ботинки отца. Но он по-прежнему лежал там, наверху, побиваемый бурей. Колени мои отяжелели и не желали разгибаться. Их словно сплющило. В голове у меня все поплыло – я вспомнил скрюченное тело, которое никак не отреагировало, когда я начал его трясти. Я был здесь, внизу, а он остался там. А ведь он-то обязательно дотащил бы меня вниз, в этом я не сомневался.

Я заставил себя внимательно вглядеться в снег. Напрягись и сделай. Отпечатки ботинка свежие. А рядом – другие.

Сузив задачу до поиска следов, я будто снова вернулся в волчью шкуру. Сейчас она была для меня естественнее, чем кожа одиннадцатилетнего мальчика.

На коленях я пополз вниз по склону, следуя за отпечатками на снегу. Цепочка следов хаотично извивалась. «Здесь играли дети», – догадался я. А вот большой след – он принадлежит взрослому, их отцу. Я поднялся на ноги и пошел по следам, выписывая кренделя. Цепочка вихляла то влево, то вправо, вела сквозь толщу кустов, растений и дубовых ветвей. Каждая квадратная отметина на снегу воодушевляла меня и влекла дальше. Отпечатки выведут на дорогу.

И тут я что-то услышал. Голос.

…по приангарной площадке к одному из стоявших в рядок четырехместных самолетов «Цессна». Отец поглядел на небо, сплошь затянутое серым.

– Ты уверен, что в такую погоду можно лететь? – спросил он Роба.

– Конечно. Всего-то пара облачков, – ответил пилот. – Мы наверняка до них и не поднимемся. Никакого риска.

Отец еще раз взглянул на небо.

– Ну ладно, – сказал он.

…прежде, поэтому я отмахнулся от звука голоса. Следы ботинок делали круг, и я все шел по ним, пока не понял, что возвращаюсь обратно. Тело охватила паника, вбрасывая в кровь адреналин, и я весь затрясся. И без того было трудно разобраться в запутанных следах, а выброс адреналина совсем задурманил мне голову.

И тут со стороны каньона донесся крик:

– Эй! Есть здесь кто-нибудь?

Я моргнул. Казалось, голос раздавался отовсюду одновременно. Я перевел взгляд на отпечатки ботинок, словно боясь, что они таинственным образом исчезнут. Они-то точно реальны, а вот голос – еще неизвестно. Я заорал в ответ:

– На помощь! Помогите мне!

– Эй! – крикнули мне, и это не было похоже на ветер.

– На помощь! – отозвался я.

– Кричи еще! – раздался мужской голос. – Я иду на крик!

Я кричал еще и еще и побежал вниз по склону, к тому месту, откуда, как мне казалось, доносился звук. Я огибал дубки, как шесты на слаломной трассе. И наконец вышел на грунтовую дорогу, залитую матово-белым светом.

Мать твою! Я это сделал!

Пошатываясь, я брел по дороге и продолжал кричать невидимому голосу.

На этот раз он раздался прямо за поворотом. Внезапно мне навстречу выбежала тощая, коричневого окраса собака. Следом появился подросток, одетый в курточку поверх фланелевой рубашки в клетку. Парень замер на месте, и я подошел к нему.

– Ты идешь с места катастрофы?

Меня поразило, что он знает о крушении.

– Да, – ответил я.

– Там, наверху, еще кто-то есть?

– Да. Мой отец и его подруга Сандра. Пилот погиб.

– А что с твоим отцом?

– Умер или просто без сознания, – эти слова сорвались у меня с языка, и я не сумел их остановить. – Я тормошил его, но он не очнулся.

Паренек ошеломленно уставился на меня. Потрясенное выражение его лица и произнесенное вслух слово «умер» обнажили всю безнадежность случившегося – отец ушел навсегда. Никогда больше он не поднимет меня с утра на хоккейную тренировку, никогда не подтолкнет на волну, никогда не укажет на то, какая красота скрыта в буре. Боль пронзила мои кости, хрупкие, промерзшие, готовые вот-вот рассыпаться. На спину навалилась невыносимая тяжесть, ноги задрожали. Я больше не мог смотреть на опечаленное лицо паренька. Он был живым доказательством того, что все это происходит на самом деле, что мой папа умер.

Я глядел в землю, изо всех сил напрягая позвоночник, чтобы не рухнуть.

– Понести тебя?

– Не надо, я в норме.

Но он все равно поднял меня и понес на вытянутых руках. Я не сопротивлялся. Его руки впивались в меня, как ножи. Боль прокатилась по телу и пронзила голову. Она была такой сильной, что я весь скорчился: и разум, и тело скрутило в бараний рог.

Парень нес меня вниз по дорожке, а я оглядывался на горы. Хотя они были скрыты за плотной пеленой облаков, я отчетливо знал, что таилось там, в сердце бури. На какое-то мгновение мне открылась вся линия моей жизни. Упорное стремление отца вытолкнуть меня за пределы зоны комфорта, его желание вылепить из меня свой маленький шедевр, и даже то, что я был вынужден противостоять дурным пророчествам Ника, – все это вдруг предстало в совершенно ином свете. Передо мной вдруг пронеслись все наши злоключения, все стычки – все то, что приводило меня в бешенство и из-за чего я порой проклинал отца. Одна картинка подталкивала другую, как падающие друг за другом костяшки домино, и они сменялись все быстрее.

Я смотрел, как беснуется над горами буря, а в голове билась мысль об отце, который по-прежнему оставался там, в ловушке. А мне удалось вырваться. Теперь я знал, знал абсолютно точно: именно те испытания, через которые он заставил меня пройти, и помогли мне выжить.

Сгустились темно-серые сумерки. Парень, который представился Гленном Фармером, дотащил меня до лесопилки неподалеку от ранчо. Возле нее стояла высокая светловолосая женщина. Она смотрела, как мы приближаемся, а затем вышла на середину дороги, и Гленн передал меня ей с рук на руки. Увидев черные синяки у меня под глазами, раны с запекшейся кровью и ободранные костяшки пальцев, женщина в ужасе зажмурилась, но уже через секунду ее плотно сжатые веки раскрылись, и взгляд смягчился.

– Ты разбился на самолете? – спросила она.

Казалось невероятным, что и ей об этом известно. Я кивнул.

– Меня зовут Патрисия Чэпмэн, – сказала она. – Теперь ты в безопасности.

Она позвала кого-то с лесопилки. Вышел мужчина в спецовке. Это был ее муж Боб. Я рассказал ему, что с нами случилось и где искать Сандру и отца.

Патрисия повела меня к себе домой. Она рывком открыла тяжелую деревянную дверь и впустила меня внутрь. Под ногами лежал старый коврик в индейском стиле. Я увидел пару низких кресел-качалок и стоявшую перед ними пузатую печку, такую же, как в доме отца. Еще с порога я почувствовал, как моя кожа начинает оттаивать в этом тепле.

– Садись, – сказала Патрисия.

Кресло было просто изумительным; оно нежно убаюкивало меня, дарило отдых. Я протянул к огню ступни и руки. Патрисия спросила, сделать ли мне горячего шоколада.

– Да, если вам не трудно.

Она сказала, что у нее двое сыновей, которые сейчас гуляют в дальнем конце дороги. Дверца печурки была открыта, и я смотрел на розовато-красное пламя, бьющееся внутри. Интересно, у ее детей есть велосипеды или скейты?

Через несколько минут Патрисия протянула мне чашку горячего шоколада. Она села в соседнее кресло-качалку, и мы оба склонились к печке. Ступни, лодыжки и голени покалывало, как будто в них вонзались иголочки. Горячий напиток и идущий от печки жар отогрели мне кисти.

Адская боль пронзила правую руку, и тут я заметил, что она распухла. Тогда я взял кружку левой.

Патрисия спросила, не нужно ли мне что-нибудь еще.

– Нет. Просто согреться.

Она была спокойна и терпелива. Мы оба молчали, глядя на огонь. Я почувствовал, что начинаю привыкать к спокойствию и теплу этой комнаты. Первый отдых за девять с лишним часов.

Когда я допил шоколад, Патрисия сказала, что надо бы с кем-нибудь связаться и сообщить им, что я спасся. Я кивнул.

Патрисия прошла в другую комнату и оттуда позвонила на пожарную станцию Маунт-Болди. Вернувшись, сказала, что они встретят нас у ворот на шоссе. Я поднялся, женщина взяла меня за руку и повела к двери.

Свет дня почти совсем угас. Мы шли по тропе, петлявшей среди сугробов и толстых красно-коричневых стволов. Патрисия рассказала мне, что следы, на которые я наткнулся, принадлежат ей и ее сыновьям. Я спросил, почему она решила туда пойти.

– Было какое-то предчувствие, – ответила она.

Эта поляна словно притянула нас обоих. Вертолет не смог меня спасти, а она смогла – ее следы стали для меня «дорогой из желтого кирпича».

Перед деревянными воротами у главной дороги я увидел пожарную машину, «Скорую помощь» и пару обычных автомобилей, возле которых стояли несколько мужчин в костюмах. Пока меня осматривал врач «Скорой помощи», они подошли к нам все вместе. После осмотра один из них выступил вперед: он детектив, забирает меня в больницу в Онтарио. На прощание я помахал Патрисии рукой.

Мы спускались по извилистой дороге, и детектив расспрашивал о катастрофе. Кто был за штурвалом? Точно не мой отец? Не заметил ли я чего-нибудь подозрительного, когда вошел в салон? Говорил ли что-нибудь пилот перед тем, как мы врезались в гору? Были ли какие-то неисправности в самолете? Я рассказал ему все, что знаю, а через двадцать минут мы приехали в больницу.

…на лампу. Я видел над собой склоненные лица врача и медсестры: мне зашивали подбородок. Врач наложил шов сначала изнутри, через рот, а потом снаружи. Затем принялся за раны на щеках.

– Ты держишься молодцом, – сказал он мне. —

Хочешь чего-нибудь поесть или попить, когда я закончу?

Я не ел больше двенадцати часов. В животе заурчало.

– Ага. Шоколадный коктейль, – ответил я.

Произнеся эти слова, я затаил дыхание, почти всерьез ожидая, что сейчас раздастся голос отца:

– Даже не думай, Оллестад. Как насчет сэндвича с индейкой на пшеничном хлебе?

Возражений не последовало, и врач попросил кого-то быстро найти шоколадный коктейль.

Когда он закончил зашивать мое лицо, я сел на кровати, и сестра протянула мне коктейль. Все это время у двери стоял шериф, и я не понимал, что он там делает. Я ведь не преступник. Затем на ободранные костяшки пальцев наложили мазь и замотали марлей.

Доктор повел меня в другую комнату, и шериф последовал за нами. В конце коридора толпились репортеры с камерами и микрофонами. «Да чего они так суетятся?» – спросил я себя. Я никак не мог признать реальность того, что произошло. Это сломило бы меня, а я никогда и ничему не позволил бы себя ломать. Репортеры же вынуждали меня признать, что все это было на самом деле, и я просто отвернулся.

Врач сделал мне рентген правой руки и ушел смотреть результаты. Со мной осталась сестра.

– У тебя перелом, – сказал он, когда вернулся.

В верхней части руки вздулся большой красный бугор. Я попробовал согнуть руку – ничего не получилось, и я вообще не мог пошевелить ею от боли. До меня доносилось бормотание из рации шерифа – что-то вроде того, что спасателям нужны веревки, чтобы взобраться на гору. Я вспомнил тот скат – настолько крутой, что, когда я обхватывал руками его льдистую поверхность, меня чуть ли не отбрасывало назад. Сейчас казалось невозможным, что я одолел его, с такой-то рукой… Доктор наклонил голову, прислушиваясь к рации, и украдкой взглянул на мою сломанную руку. Он еле заметно вздрогнул, и на лице его промелькнул испуг. Потом доктор улыбнулся.

– Пора загипсовать руку, Норман, – сказал он.

Мне наложили гипс, сестра сменила мазь и повязку на содранных костяшках, затем замотала гипс эластичным бинтом, и рука стала похожа на какую-то дурацкую дубину.

Я погрузился в воспоминания. На меня уставились широко раскрытые глаза Сандры – крохотные осколки сапфира; голубые, а не карие, как на самом деле. Как я ни пытался мысленно заменить цвет зрачков, они оставались сапфировыми.

Раздался голос – кого-то провожали в мою палату. Я соскочил с кровати. Открылась дверь, и ко мне кинулась мама. Она опустилась на колени, и сумка стукнулась о линолеумный пол. Мама обняла меня, на мою щеку закапали слезы. Она произнесла дрожащим голосом:

– Нам сказали, что вас перестали искать…

Мама запустила пальцы мне в волосы. Она не сводила с меня глаз, словно не верила, что я действительно стою перед ней.

– А через час они перезвонили: «В Болди-Вилладж обнаружен мальчик, который утверждает, что попал в авиакатастрофу».

Мама крепче сжала меня в объятиях.

Потом подошел Ник, потрепал меня по спине и сказал, что благодарит Господа за то, что я выжил. Я вспомнил данный себе зарок – если выживу, то поверю в Бога. Но не похоже было, чтобы тот приложил руку к моему спуску. Я должен благодарить своего отца, а не Господа.

– Они уже достали папу? – спросил я.

Ник взглянул на маму.

– Нет, милый, – ответила она. – Зато нашли Сандру.

– Она мертва?

– Да.

– Так я и думал, – проговорил я.

– Нам сказали, ты накрыл ее ветками, – заметил Ник.

– Ну да. Чтобы не замерзла…

– Но ты же думал, что она умерла, зачем же было ее накрывать? – спросил Ник.

Я нахмурился. Он что, думает, я опять вру?

– А если бы оказалось, что она все-таки жива?

Ник моргнул, словно его ударили по щеке.

– Угу, – выдавил он.

В комнате было окно, и я отметил, что уже стемнело. Больше я ни разу не спросил об отце. Я не плакал и не чувствовал боли, потому что сменил кожу одиннадцатилетнего мальчика на шкуру потолще.

…пришел с опухшим лицом и налитыми кровью глазами – так он обычно выглядел после грандиозных пьянок. Меня посадили в кресло на колесиках и отвезли в большое помещение, где было полно журналистов и камер. Мы с мамой отвечали на их вопросы. Я сказал им, что отец учил меня никогда не сдаваться. Эту фразу произнес прошлым вечером Ник, и она звучала как надо, поэтому я ее повторил.

После интервью мы поехали в Палисейдс, в купленный отцом домик на краю каньона, над океаном. Из-за повязки и гипса я не мог ничего делать руками, а пальцы ног до сих пор не отошли от онемения, так что мне не удалось выйти из дома поиграть.

В тот вечер к нам приехала Элинор. Она легла спать со мной на одной кровати. Мама с Ником были наверху и вели себя очень тихо. Мне не спалось, ноги сводило судорогой, и я корчился от боли. Я включил радио. Оно было настроено на новостной канал, и там обсуждали катастрофу. Два человека рассуждали о том, не могло ли так случиться, что самолет был выведен из строя каким-нибудь обиженным на отца сотрудником ФБР. Говорили о мстительности Дж. Эдгара Гувера и о том, что большинство его верных лейтенантов по-прежнему занимают высокие посты в ФБР.

– Дешевая утка, – сказала Элинор, поворачивая колесико на другую волну. – Им вечно мерещатся заговоры. Люди обожают верить в худшее.

Ноги у меня скручивало болью, и Элинор стала растирать их. Ей пришлось массировать их всю ночь напролет. А еще она разговаривала со мной, отвлекая от боли, читала мне вслух, успокаивала. Я знал, что мама занята Ником – они обсуждали всякие дела, видимо, очень важные. Но пока рядом была Элинор, моя вторая мама, я ни в чем не нуждался.

Я проспал почти весь следующий день. Мама готовила мне все, что я хотел, и, жадно проглотив пищу, я снова засыпал.

В свой второй вечер дома я проснулся около девяти. Я лежал в кровати и вдруг почувствовал, что сверху доносится запах травки. Услышал смех мамы и Ника. Громкий смех. Я дотянулся до стоящего у кровати телефона и позвонил Элинор.

– Приезжай, пожалуйста, – попросил я.

Увидев в дверях Элинор, мама спросила, что она тут делает. Та ответила, что я ей позвонил.

– Элинор, я справлюсь сама, – сказала мама.

Я поднялся наверх и начал настаивать, чтобы она осталась. От этого требования мама и Ник буквально застыли на месте. Но, думаю, синяки и раны у меня на лице, сломанная рука и обмотанные повязкой пальцы обезоружили их.

Через несколько дней из Пуэрто-Вальярта приехали бабушка и дедушка Оллестады. Бабушка постоянно что-то говорила, будто пытаясь заглушить внутренние рыдания. Дедушка, как всегда, держался стоически, и взгляд его был мягким и живым. В глазах стояли слезы, которые так ни разу и не скатились по щекам.

В хижину отца в каньоне Топанга съехались дядюшки, тетушки и кузины. Мы все расселись в гостиной, и они рассказывали разные истории об отце. Я ушел в свою комнату и плакал, скрывшись от сочувственных взглядов.

Я сидел один в своей старой комнате и вдруг почувствовал жар в груди. От телесного тепла окружавшая меня броня – звериная шкура – начала плавиться. Казалось, слезы капают прямо из огненного шара у меня внутри. Чем быстрее они катились, тем хуже я мог себя контролировать.

«Так недолго и свихнуться. Будь осторожен, – приказал я себе, – не вздумай расклеиться».

Избавляться от шкуры было слишком опасно. Она скрепляла меня, не давала развалиться на куски.

«Если случится еще что-нибудь плохое, я могу сойти с ума», – подумал я.

У меня перед глазами неотступно стоял Тимоти, парнишка из нашего района – тот, что никогда не поднимал глаз от земли. Вот он бредет, словно побитая собачка, прячет за спиной книжку комиксов, а вот спотыкается о свои ноги, удирая от мальчишек, которые швыряют в него мячи.

Я поднялся со своей старенькой кровати и стряхнул с себя всю боль. Вытер щеки и вернулся в гостиную с улыбкой – именно так сделал бы на моем месте отец.

На похороны отца в Малый храм цветов пришли сотни людей. Многие стояли в проходах, народ толпился у дверей, потому что церковь вмещала всего 250 человек и свободных мест не было. Я начинал плакать каждый раз, едва кто-нибудь поднимался на кафедру, чтобы произнести речь, а когда заговорила Элинор, мне показалось, что голос ее доносится откуда-то издалека. Я все время моргал, и фигуры людей казались то очень близкими, то совсем далекими. Отогнав эти осколочные картины, я силой вернул себя в реальность, которая существовала здесь и сейчас.

Служителям церкви пришлось прервать поток выступлений, потому что два часа уже прошли и пора было заканчивать церемонию.

После похорон дядя Джо, сводный брат отца, у которого мы останавливались в отеле на озере Тахо, устроил вечеринку и пригласил диксиленд[57]. Все мои родственники плясали под живую музыку и говорили, что отец не мог бы пожелать ничего лучше. Я вспомнил, что на целине он всегда издавал победные кличи, как бы ни складывался спуск, и неизменно брал верх над бурями и волнами. Даже под презрительными взглядами vaqueros он заиграл на гитаре, растопив враждебность и придав вечеру очарование.

Я тоже танцевал, и мне казалось, что я поднимаюсь на эскалаторе, который движется в другой плоскости и совсем в другом темпе, чем все вокруг. Я словно освободился от земного тяготения. Кузены, тетушки и дядюшки переставляли ноги по земле – на них действовало притяжение. Меня же как будто отгораживало от них толстенное стекло, из-за которого нельзя было разобрать отдельные звуки: они сливались в единый гвалт. «Смотри, не превратись в такого же ненормального, как Тимоти», – сказал я себе.

Я бросил играть в хоккей и заниматься серфингом и большую часть времени тусил с соседскими ребятами, надеясь, что это поможет мне не превратиться в отшельника и буку. Но вышло по-другому: у меня стало частенько болеть горло, и по нескольку дней в неделю приходилось сидеть дома одному. Мое тело не привыкло к тусовкам, и к тому же меня по-прежнему переполняло горе, которое не находило иного выхода, кроме воспаления гортани.

Той весной я свалился с ангиной с высокой температурой, и выхаживал меня не кто иной, как Ник. Он измерял температуру, прикладывая губы к моему лбу, и любовно потчевал своими ирландскими средствами. Он подходил к моей кровати с ложкой горячей воды, кидал в нее таблетку аспирина и, пока мы смотрели, как она растворяется, объяснял, как правильно глотать лекарство. Следуя совету Ника, я проглотил таблетку, стараясь, чтобы крошки аспирина пощекотали горло. На удивление, это почти заглушило боль.

Тем вечером он сделал мне горячий тодди – чай с бренди, лимоном и медом. Застав его на кухне за приготовлением тодди, мама дала ему прозвище – Няня Ник. Потом он принес мне кружку прямо в постель и устроил меня меж двух подушек, так что наружу торчала только голова – как кончик сосиски, выглядывающий из теста. Ник бережно влил мне в рот горячий напиток, обжигающий горло и желудок.

Он рассказал, что его мама всегда лечила своих детей тодди: и Ника, и его брата, и сестер.

– Она терпеть не могла ухаживать за нами, когда мы болели, – сказал он.

– То есть ей не хотелось этого делать? – с трудом выговорил я.

– Еще как! – ответил Ник. – Мама всегда смотрела на нас волком, едва мы начинали заболевать.

От горячего тодди меня бросило в пот, хотя я даже не допил всю чашку. Ник укрыл меня со всех сторон, превратив это действие в настоящее шоу. Он положил по подушке мне под ребра, под бедра и под ступни. Меня клонило в сон. Когда я проснулся на следующее утро, температура спала, а в горле лишь слегка першило.

– Спасибо тебе, Няня Ник! – поблагодарил я его.

Я почувствовал облегчение от того, что мы сблизились, но в то же время понимал, что это может быть опасно.

Занятия в школе закончились в конце июня, но бабушка Оллестад заболела пневмонией, поэтому поездка в Мексику откладывалась. Ник сказал, что я должен найти себе работу. Дедушка ездил в Лос-Анджелес, видимо, за каким-то хитрым лекарством для бабушки, и рассказал, что напротив Топанга-Бич открылась новая закусочная. Он останавливался там, когда проезжал по шоссе Кост-Хайвей. Дедушка отвез меня туда, и я получил работу: нарезать продукты для сэндвичей, подавать еду и убирать грязную посуду. Через несколько дней дедушка уехал.

Как-то раз после работы, повинуясь внезапному порыву, я перешел через Кост-Хайвей и остановился на утесе над спасательной станцией. На песке напротив станции болтались все «легенды» серфинга, а к нижней ее части, открытой с четырех сторон, были прислонены доски всех мастей. Волны были небольшие, и на одной из них я разглядел Криса Рохлоффа – моего старого дружка, того самого, который неожиданно приехал к нам в Мексику тем летом. Он оседлал искристо-зеленую пиковую волну. Локоть его был оттопырен, рука свисала вниз, словно у огородного пугала. Как и у меня, ведущей у него была правая нога, и я поймал себя на том, что повторяю все его движения и пружиню ногами вверх-вниз, чтобы пройти секцию. Крис проехал по внутренней стороне волны. Затем одним движением спрыгнул с доски, зажал ее под мышкой и пошел на берег, грациозно перескакивая с одного скользкого камня на другой. «Ух, а он неслабо наловчился», – подумал я.

Я спустился по грунтовой дорожке, петлявшей между мясистыми кактусами, возле которых мы когда-то играли в прятки, и вышел на подъездную дорогу к пляжу. Потом пересек бетонную площадку, где спасатели парковали свои грузовички, и тут до меня дошло, что это наш старый гараж. Теперь у него не было крыши и туда нанесло песка.

Я прошагал через остов гаража к спасательной станции. К югу линия пляжа изгибалась в сторону Санта-Моники, где в соленой дымке стояли высокие здания. Кирпичные ступени спускались от пляжа к тому месту, где когда-то было крыльцо Боба Бэрроу. Теперь из песка торчал только фундамент. Затем ступеньки поднимались по земляному валу на подъездную дорожку. Лестница была похожа на позвоночник, оставшийся без тела, а по всей длине пляжа на развороченном валу, как доисторические скелеты, валялись лестничные столбы.

Я вспомнил о городах-призраках, мимо которых мы проезжали с отцом, и мне стало больно при мысли о том, каким когда-то было это место.

Воспоминания о давно ушедших временах пошли перед глазами рябью, словно я смотрел на отражение в пруду. Так я и стоял, пока Рохлофф не окликнул меня.

– Норм!

Я повернул голову и моргнул. Затуманенный взгляд вновь обрел четкость.

– Здорово, чувак! Ты куда пропал? – спросил он.

Фигуры на песке обернулись и хором поприветствовали меня. Город-призрак ожил.

– Да не знаю… Работаю, – ответил я.

Я шагнул к ним и поприветствовал каждого из легендарных серферов звонким ударом ладони об ладонь и непринужденным кивком. Вся эта сцена сопровождалась любопытными взглядами каких-то мальчишек и девчонок.

Шейн сказал, что, судя по виду, я уже совсем поправился. Трэфтон спросил, готов ли я снова заняться серфингом. Интересно, откуда он знает, что я несколько месяцев не прикасался к доске? Я автоматически кивнул. Но когда Рохлофф предложил мне выйти в море на его доске, отказался под предлогом, что у меня нет с собой шорт.

То, что я пришел на пляж без доски и шорт, звучало странно, и мне пришлось рассказать про работу в закусочной на той стороне улицы. Рохлофф сказал, что там можно отлично пообедать, но остальным больше нравилось «У Джорджа».

Я снял обувь, плюхнулся на песок и зарыл в него пальцы ног. Все вокруг говорили о серфинге. Через пару дней ожидался свэл[58] с юга Таити. Шейн считал, что остров Каталина может заблокировать волны, и я поглядел на юг, словно прикидывая, как свэл ударится о Каталину – маленькую точку на горизонте. А через пять минут я сидел в общем кругу и свободно участвовал в разговоре. Я снял рубашку и почувствовал на коже обжигающие лучи. Час спустя я взбегал по подъездной дорожке мимо полуразрушенной лестницы Бэрроу и впервые за долгие месяцы радостно предвкушал грядущий день.

Наш гараж находился на уровне улицы. Я подбежал к дверце, отпер ее и начал искать свою 218-сантиметровую доску с желтыми бортами, которую подарил мне отец на мой десятый день рождения. Ее нигде не было. Тогда я спустился по лестнице к дому, приютившемуся на склоне холма, ниже гаража. В кладовке под гаражом доски тоже не было. Санни бегала за мной хвостиком и скулила. Она хотела поиграть, и мы отправились в каньон. Я бросал ей палку до тех пор, пока она совсем не запыхалась.

Меня опять захватила идея серфинга. Я переживал, смогу ли, как раньше, ловко запрыгнуть на волну, ринуться вниз и нарастить скорость, двигаясь по гребню.

Когда мама вернулась домой со своих занятий в летней школе, я, даже не поздоровавшись, спросил, где моя доска.

– Наверное, где-нибудь в гараже, – сказала она.

– Там я уже смотрел, – возразил я.

– Ну, может наверху, на чердаке?

– Точно!

Я встал на капот маминого «Фольксвагена», ухватился за балку и подтянулся. Я ползал по пыльному и жаркому чердаку и нашел свою доску в дальнем углу, на коробках.

Я помыл ее из шланга на лужайке перед входной дверью. Мама поинтересовалась, каково мне было снова увидеть Топангу.

– Странноватое ощущение, – ответил я.

Она ждала, что я скажу что-нибудь еще, и пошла вслед за мной на кухню. Я взял лопаточку, чтобы счистить с доски воск, покрытый коркой грязи.

Мама последовала за мной на улицу.

– А наши там были? – спросила она.

– Ну да…

– Приятно было повидаться?

– Ну да, – повторил я.

Я взглянул на маму: лицо ее стало ясным и открытым, будто откликаясь на незримое, но приятное прикосновение.

– Надеюсь, я не разучился седлать волны.

– Да это как кататься на велосипеде, – ответила

мама.

– Ты ведь тоже когда-то занималась серфингом?

– Еще бы, – откликнулась она. – Было одно лето, когда отец вытаскивал меня в море чуть ли не каждый день.

– А что потом? – спросил я.

– Ну, понимаешь… пришла зима. Стало холодно. А следующим летом родился ты, – промямлила она.

– Но разве тебе не хотелось продолжать заниматься серфингом?

– Честно говоря, нет. Я делала это ради твоего отца. А когда мы развелись, я потеряла всякий интерес.

Мама встряхнула волосами и поглядела на океан.

– Он уделял мне очень много внимания, когда мы катались на досках, – добавила она.

Похоже, по другим проявлениям внимания отца она не слишком-то скучала. Из-за того что Ник не катался на доске, а мама бросила это дело, мне вдруг отчаянно захотелось заняться серфингом. Это желание буквально схватило меня за глотку, и я уже не мог думать ни о чем другом. Серфинг поможет мне вырваться на свободу.

После работы я пошел вдоль земляной насыпи и обогнул оконечность мыса. Я пересек устье ручья – без дождей оно пересохло и заросло зеленым мхом. Тут меня заметили ребята из нашей компашки, и кто-то мне свистнул. Я улыбнулся и почувствовал боль на щеках – сказывался вчерашний солнечный ожог.

Я попросил воска, и Шейн самолично поднялся, зашел под навес спасательной станции, пошарил в балочном перекрытии под крышей и протянул мне плитку.

– Моя заначка, – пояснил он.

Я принялся натирать доску, а Шейн сказал, что помнит, когда отец купил для меня эту штуковину.

– Доска обтекаемой формы, дает отличное ускорение на волне, – отметил он.

Я кивнул.

Ого, Шейн поделился со мной своим воском, да еще и похвалил мою доску – вот это прогресс! Поймав взгляды ребят из компании, я окончательно убедился: это что-то да значит.

Наконец все ритуалы остались позади, и я не мог больше оттягивать неизбежное. Пора было грести. Рохлофф поднял свою доску и сказал, что пойдет со мной.

Мы закинули доски за плечи и пошли в сторону мыса. Было время прилива, волны скапливались у выступа скалы и затем бурно разбивались, веером раскрываясь при падении. «Всего-то по пояс», – сказал я себе.

– А откуда мы стартуем? – спросил я.

Крис подозрительно посмотрел на меня:

– Да прямо из залива…

А через секунду Рохлоффа уже не было рядом: он продвигался по мелководью, опираясь на свою доску.

– Норм, вот тут есть небольшой проливчик, – сообщил он.

Я поспешил за ним, стараясь попадать в его следы. Дно пролива было песчаным, но кое-где попадались камни. Я задел об один из них килем доски, и Рохлофф сказал, что нужно ее перевернуть. Когда мы зашли по колено, он выровнял доску, запрыгнул на нее и принялся грести. Я сделал то же самое. В плечах раздался хруст, словно они вылуплялись из сухой скорлупки. Я продвигался вперед с величайшим трудом и полностью вымотался, пока добрался до места старта.

Вокруг было полным-полно водорослей. Предстояло продираться через них, и значит, забраться на волну будет вдвойне трудней. Я уселся на доску и посмотрел в сторону пляжа. Разглядывая участочек грязного песка, прикинул, что раньше там стояла «Желтая подводная лодка». А я находился в том самом месте, откуда когда-то наблюдал за вечеринкой, глядя поверх волн. Тогда отец сказал: однажды я пойму, как все это было здорово и насколько мне повезло, и порадуюсь, что он научил меня серфингу.

– Норм, сет идет, – крикнул Рохлофф.

Я развернул доску, при этом чуть не опрокинувшись, и погреб вслед за Крисом. Я надеялся, что он выведет меня к подходящему месту старта. Рохлофф несколько раз повернул доску туда-сюда, как орудийную башню, и бросился вперед. Его руки дважды качнулись в сторону и вверх, грациозно взмывая из-под воды. Секунду спустя он вскочил на доску и скользнул под волну, а затем над гребнем показалась его согнутая в локте рука.

Я вовремя заметил очередную волну, вклинился носом доски в низвергающуюся стенку и проскользнул внутрь. Холодная вода сразу же обострила все чувства, и я задрожал. Воздух был свежий и прохладный, а в ушах булькала соленая вода. Едкий запах водорослей так и манил меня к новым волнам, несмотря на то что плечевые мышцы, казалось, вот-вот оторвутся от кости. Я откашлялся и с кряхтеньем ринулся в воду, подталкиваемый знакомыми ощущениями. Доска постоянно кренилась и дергалась, и я потратил уйму энергии, прежде чем мне удалось кое-как взгромоздиться на волну. Выпрямившись во весь рост, я почувствовал дрожь в ногах и одышку, так что пришлось выравнивать дыхание. Я изо всех сил отклонился назад и вытащил нос доски из самого подножия волны. Затем отклонился в сторону – как раз настолько, чтобы направить ее по волне. Я выровнялся на стенке волны и увидел, что прямо надо мной изгибается гребень. Я закружился, пружиня ногами и балансируя бортами доски. До этого я не вспоминал о том, что нужно сгибать ноги. С каждой «пружиной» из-под доски вылетали брызги. Внезапно, подхваченный незримым потоком, я стремительно взмыл вверх, словно сигнальная ракета. Еще мгновение – и я вновь покачиваюсь где-то высоко над землей, в этом уже знакомом мне великолепном мире.

Волна закрылась как раз напротив станции, и я съехал по задней стенке. С пляжа доносились восторженные крики. Заметив на берегу взрослого кудрявого мужчину с усами, я невольно оглянулся. В глазах у меня защипало, а лицо сморщилось. Я опустил голову, медленно развернул доску и погреб к мысу, кашляя и глотая слезы и слизь.

Почти добравшись до мыса, я перестал грести и дрейфовал на волнах. Рохлофф пристально смотрел на меня, и я наклонил голову, пряча от него лицо.

– Норм, ты в порядке? – крикнул он.

Я поднял руку, и меня сразу же отбросило на противоположный край доски. В толще воды, среди крошечных пузырьков, поднимавшихся из-под камней, поблескивали струйки ила. Я вдыхал аромат океана, слушал его звуки. Я был дома.

– Если бы не твой отец, кто знает, рассекал бы я сейчас волны, – сказал Рохлофф, когда я подгреб обратно к мысу. – И уж, конечно, у меня бы не было такой суперовской техники!

– Отличная штука серфинг, а? – заметил я.

Он закивал:

– Обожаю его.

К концу лета у меня были собственные деньги и своя компания друзей, и я настолько выпал из домашней жизни, что даже не заметил, как Ник от нас съехал. Я несколько раз ночевал у Элинор, но она и словом не обмолвилась об этом. Только когда начались занятия в школе, я поинтересовался у мамы, куда делся Ник.

– Он переехал на пляж, – ответила она.

– Отлично!

– Сказала ему, чтобы возвращался, если бросит пить, – добавила она.

Я подумал, что этого никогда не произойдет, и кивнул.

Мама пыталась казаться жесткой. Но я был уверен, что она примет Ника обратно, если он попросит прощения. Я не желал притворяться, что верю ей, и поэтому смылся.

В первый же день занятий в школе имени Пола Ривера[59] ко мне подошел Рич, один из серферов-восьмиклассников, и сказал, что видел меня в Топанге. Видимо, этим летом он бывал на нашем пляже и замечал, каким вниманием одаривают меня «легенды» серфинга, то и дело уступая мне лучшие волны. Рич захотел со мной подружиться, потому что я был вхож в тусовку, которая, как мне внезапно стало ясно, считалась невероятно крутой даже за пределами оазиса Топанги. На второй день я уже зависал с Ричем и другими популярными в школе ребятами. Все они были длинноволосые и загорелые и носили исключительно шорты и истрепанные рубашки. Я идеально вписался в их компанию, и это вернуло меня к нормальной жизни. Ты был прав, папа. Я очень благодарен тебе за то, что ты научил меня серфингу.

Через неделю я проснулся среди ночи и увидел в окне спальни странное зарево. Я побежал наверх в мамину комнату и обнаружил, что за стеклянной дверью пляшут язычки пламени.

– Вставай! – завопил я.

Я был голый, и, когда мама открыла глаза, сразу же отвернулся, чтобы она не заметила три волоска, торчавшие у меня на лобке. Я сбежал вниз и надел трусы. Мама ждала меня и все говорила, чтобы я плюнул на трусы, что она даст мне полотенце. Наконец, мы вместе выбежали из дома. Я кинулся в кладовку под гаражом, чтобы вытащить доску для серфинга. Мама закричала на меня с лестницы, но я не собирался отдавать свою доску на съедение огню. Ощущая спиной жар пламени, я потащил ее вверх по лестнице мимо гаража и дальше на улицу. Мама постучалась к соседям, и те вызвали пожарных.

Ник появился через полчаса. Крыша полностью сгорела, а на верхнем этаже обуглились стены и потолок. Начальник пожарной команды сказал, что, вероятно, ветер Санта-Ана[60] принес к нам пламя пожара, который разразился тем вечером в километре к северу от нас. А поскольку наша крыша сделана из старой черепицы, добавил пожарник, она сразу же занялась.

На ближайшие полгода нам пришлось переехать в дом, расположенный в двух километрах от нас, на другой стороне бульвара Сансет. В первый же вечер на новом месте мама заговорила о половом созревании, и я понял, что в ночь пожара она все-таки видела меня без трусов. Я смутился. Мама спросила, замечаю ли я в себе что-то новое.

– Нет, – ответил я, не желая признаваться, что за последние несколько месяцев на меня частенько накатывали приступы агрессии. Вспышки гнева, которые так толком и не находили выхода.

– Пойду спать, – бросил я.

Ник появился в доме на этой же неделе. Было не ясно, бросил ли он пить, а спрашивать маму я не стал. Я старательно избегал его, а он – меня.

Вскоре после этих событий одна семиклассница позвала нашу серферскую тусовку на вечеринку. Дело было в субботу вечером. По выходным я должен был приходить домой не позже десяти часов. Я явился в пол-одиннадцатого, и мама была обеспокоена и огорчена. Она пригрозила запереть меня дома. Я захлопнул дверь у нее перед носом, открыл журнал Surfer magazine и думал о серфинге и об одной девочке с вечеринки, Шэрон, которая все время болтала со мной. Тут зазвонил телефон. Я взял трубку, и это оказалась Шэрон. Она спросила, понравилась ли мне вечеринка. «Было здорово», – сказал я, не придумав ничего лучше. Потом она поинтересовалась, буду ли я сегодня дрочить. Я не знал, что ей ответить. Признался, что еще этого не делал. Шэрон не поверила и подняла меня на смех. Я дал честное слово, что никогда не занимался этим. Она очень заинтересовалась и пригласила меня к себе в воскресенье.

– Супер, – сказал я.

Шэрон продиктовала мне адрес. Я схватил ручку и записал его на руке.

– Спокойной ночи, – прошептала она соблазнительным тоном.

В ту ночь я не мог заснуть. Хотя я и знал, что такое секс (в Топанге все было им пропитано), но еще не понял, нужно ли мне дрочить или нет, да и плохо представлял, как это делается. Как же вышло, что я совсем не в теме?

Свидание началось с того, что Шэрон тайком взяла родительский «Мерседес», и мы покатили в Вествуд. Ей было всего 13, и за рулем «Мерседеса», который несся по бульвару Сансет с опущенными стеклами и орущей из динамиков «Блонди»[61], она казалась мне самой шикарной девчонкой на свете. Мы заехали в уединенное местечко, где все занимались петтингом, и там она впервые в жизни мне подрочила, и теперь я знал, как можно упражняться самому. Когда Шэрон притормозила напротив моего дома, чиркнув покрышкой по тротуару, мой «комендантский час» шел уже сорок минут.

Я взбежал по кирпичным ступеням нашего временного жилища – одноэтажного оштукатуренного домика с пластмассовыми навесами – и попытался открыть окно своей спальни, но оно было заперто. Тогда я зашел за угол дома и поднялся на заднее крыльцо. Стеклянная раздвижная дверь была приоткрыта, и я скользнул внутрь.

Я шел на цыпочках к своей комнате, когда распахнулась дверь маминой спальни.

– Вот ты и попался, Норман.

– Я вставал попить молока, – сказал я.

– Не думаю. Иди спать, а с этим мы разберемся завтра.

За завтраком мама сообщила мне, что я буду заперт дома на все выходные.

– Что за бред! – воскликнул я.

– Еще одно слово – и в следующие выходные будет то же самое.

– Посмотрим-посмотрим, – сказал я.

Она пристально поглядела на меня, а я ухмыльнулся и зачавкал хлопьями. Я заглотил свою порцию в один присест, поставил миску в раковину, схватил скейт и вышел.

– Ты взял с собой обед? – крикнула мама мне вдогонку.

Я ничего не ответил и понесся на скейте во весь опор, чтобы успеть на автобус до школы Пола Ривера.

Когда я пришел из школы, мама с Ником были на кухне. Он хмуро посмотрел на меня. Я направился в свою комнату.

– Норман, – окликнула меня мама.

Я остановился.

– Что?

– Вчера вечером ты задержался на сорок пять минут.

– Автобус пришел позже, – ответил я.

– Ты врешь и не краснеешь, – рявкнул Ник. – Джан, это уже стало второй натурой.

– Хватит, успокойся, – сказал я ему.

Ник покачал головой.

– Ты ступил на кривую дорожку, Норман, – изрек он.

– Да плевать, – ответил я.

– Вчера мне звонила мама Шэрон, – сказала мама.

Сердце у меня ушло в пятки, в голове было совершенно пусто.

Я посмотрел на нее, всем своим видом говоря: «И что дальше?»

– Ты брал машину ее мамы, да или нет? – спросил Ник.

– За рулем был не я.

– Ей 13 лет! – вставила мама.

– Я отговаривал ее.

– Но ты сел в машину, – продолжал Ник.

– Она все равно собиралась ехать, со мной или без меня.

– А ты бы спрыгнул с моста, если бы она тебя об этом попросила? – напирал он.

– Я опоздал на автобус. Не успел.

– Когда они обнаружили, что машина исчезла, было 19.30. Ты приехал домой в 22.45.

– Я ничего не сделал. Просто прокатился с ней, – сказал я. – Она бы все равно поехала.

– Одно тупое отпирательство, ни тени раскаяния – меня с этого воротит! – заявил Ник.

Я пожал плечами:

– Да мне плевать…

Через секунду его рука была у моей шеи. Я попятился и схватил Ника за плечо, и тогда он приподнял меня над полом и ударил о холодильник. Я сполз вниз, от удара об пол у меня перехватило дыхание. В его глазах пульсировали кровавые прожилки, лицо побагровело, а ногти впивались мне в горло. Я легко мог наброситься на Ника – руки у меня были свободны, а его лицо ничем не защищено. Но мои мышцы стали ватными. Я боялся дать ему отпор.

– Пусти! Я задыхаюсь, – сказал я.

– Ник, отпусти его!

– Еще раз увижу у тебя вот это выражение – будто ты посылаешь меня в жопу, сдеру его с твоей физиономии вместе с кожей.

– Понял, – пролепетал я и кивнул.

Ник разжал пальцы. Я снова мог дышать.

Он стоял на месте.

– Чудная семейная сценка, – сказал он с сарказмом, и они с мамой рассмеялись. Я понял, что она опять на его стороне.

– Ты в порядке? – спросила мама.

Я ничего не ответил. Встал и уставился в окно.

– Норман, твоя мать задала тебе вопрос, – заорал Ник.

– Да, все супер, – ответил я, все так же глядя в окно.

– Ну вот и славно. Итак, ты заперт дома на две недели, – сказала мама. – Никаких прогулок. После школы сразу домой. Все ясно?

– А серфинг? – спросил я.

– Никакого серфинга.

Я повернулся и посмотрел на маму.

– С чего это ты взял, что можно будет ездить на серфинг, если тебе вообще нельзя выходить из дома? – спросил Ник.

Хотелось послать его в жопу. Однако в его словах был резон: если ты заперт дома, то какой уж тут серфинг.

– Наконец-то ты научишься думать о последствиях, – добавил Ник. – Помнить, что они есть у каждого поступка. Знаешь, в чем разница между жизнью и мужским достоинством?

Это прозвучало довольно странно, но я-то знал, в чем тут подвох.

«Да, жизнь жестче», – подумал я и даже ухмыльнулся.

Я отбыл наказание за опоздание и вранье, на смену зиме пришла весна, мы вернулись в свой домик на краю каньона, и, пожалуй, все это время в голове у меня был исключительно серфинг и секс, хотя я по-прежнему оставался девственником. Прямо перед весенними каникулами Шэрон ушла к одному восьмикласснику. Как-то раз она отозвала меня в сторонку и объяснила, что он просто больше в ее вкусе. Я ушел от нее на ослабевших ногах и, зайдя в туалет, почувствовал, что вот-вот расплачусь. Я не любил ее и не мог понять, почему мне так больно. Заперся в кабинке, чтобы никто не увидел меня в таком состоянии.

Еще вчера я целовал Шэрон, а сегодня она ушла… Хотелось снова прикасаться к ней, прижиматься к ее телу. Те моменты, когда мы ласкали друг друга, внезапно показались мне верхом блаженства, и я очень тосковал по ним. Я рассказывал ей такие вещи, о которых знала только Элинор. Разум мой судорожно пытался найти замену Шэрон. Еще недавно она лежала подо мной, а я целовал ее в шею и чувствовал ее дыхание на своем ухе. Теперь же она исчезла, бросила меня, отправила в свободный полет. Я упал на колени и плюнул в унитаз, с трудом удержавшись от рвоты.

А потом вдруг вся агрессия, которая скапливалась во мне последние месяцы, выплеснулась наружу. Я принялся пинать ногами дверь кабинки, долбил снова и снова, пока щеколда не сломалась. Я пошел к раковине и почувствовал, что мне уже легче. Напряжение отпустило. Я ополоснул лицо водой и окончательно остыл. На обратном пути к нашему тусовочному пятачку возле кафетерия я думал о том, что нужно надавать Нику.

В пятницу вечером я поехал на скейте на вечеринку. Со мной были ребята из серферской компашки, и они сцепились с какими-то парнями спортивного вида. Я вспомнил, что когда-то и сам был из таких. Хотелось кому-нибудь врезать – для разнообразия было бы неплохо немного побыть обидчиком, а не жертвой. Но я просто стоял в сторонке и наблюдал.

Как-то в выходные я вернулся с пляжа, и мама сообщила мне, что у бабушки Оллестад рак легких. Я вспомнил о своем вечно больном горле и дотронулся до шеи. Мне стало казаться, что у меня может развиться рак горла.

– А разве она курила? – спросил я.

– Никогда. Это-то и странно, – ответила мама. – Сейчас она едет в Тихуану на специальное лечение, которое не проводится здесь, в Штатах. Я подумала – может, в следующие выходные съездим ее проведать?

– Давай, – кивнул я.

Я уселся на диван и посмотрел в окно. Мне мерещились черные бабушкины легкие, кишащие раковыми червями, и я сосредоточился на океане, скользнув взглядом вниз по склону холма. Когда я вновь повернулся к маме, мне показалось, что ее изображение мелькает по всей гостиной, как в зеркальном лабиринте. Я закрыл глаза и озадаченно подумал, что же со мной не так…

В следующую субботу мы загрузили вещи в универсал Ника. Я положил доску для серфинга на самый верх, чтобы ее не придавило чемоданами.

– Даже не думай тащить с собой эту чертову доску, – сказал Ник.

– Это еще почему? – спросил я.

– Мы едем общаться с твоей бабушкой, а не на серфинг. Вытаскивай.

– Но я ведь не собираюсь кататься весь день. Только по вечерам, после того как мы побудем с бабушкой, и только если все будет нормально.

– Нет. Это не обсуждается.

– Ник, – сказала мама, – пусть возьмет доску. Мы же не будем целыми днями торчать в больнице.

– Джан, его бабка умирает. Возможно, он увидит ее в последний раз. Обойдется пару дней и без серфинга.

Ник повернулся ко мне.

– Мы едем туда не ради тебя, Норман. Мы едем ради бабушки. Я знаю, что тебе трудно это понять.

– Нет, я понимаю, – возразил я. – Но я все равно хочу взять доску – а вдруг выпадет свободный часок. Что тут такого?

– А то, что мы едем не за этим. Пора научиться хотя бы иногда думать о других людях, а не только о своих эгоистичных желаниях.

Он схватил доску и потащил ее к боковой двери гаража. Отпер дверь и занес доску внутрь.

– Вот засранец, – пожаловался я маме.

– Норман, не принимай близко к сердцу, – ответила она.

Когда мы отъехали от дома, Ник сказал с ухмылкой:

– Ничего, это пойдет тебе на пользу, Норман.

Мне хотелось его ударить. На память пришли те далекие дни в Топанге, когда я сокрушался о том, что я такой маленький и слабый. Я всегда думал, что вот исполнится мне 13 и я сумею надавать ему. Но до тринадцатого дня рождения оставался всего месяц, а я совсем не приблизился к цели.

Серебристые локоны бабушки с одной стороны совсем распрямились, от рук шли какие-то трубочки, а глубоко запавшие глаза были подернуты пленкой и потеряли свой цвет. Возле нее сидели Элинор и Ли. Увидев меня, Элинор расплакалась. Кто-то из них уступил мне стул, и я рухнул на него. Дедушка сидел на шатком табурете и все время смотрел на бабушку. Он весь сгорбился, лицо осунулось.

Кто-то сказал: «Приехал Малыш Норман», – и бабушка привстала на кровати. Увидев меня, она приподняла брови. Зрачки у нее казались просто огромными, как у слепой, а лицо было безжизненным и лишенным всякого выражения, двигались только брови. Потом она перевела взгляд на другой конец комнаты и заговорила, обращаясь к пустому углу. В ее бормотании нельзя было разобрать ни слова. Она подняла руки и жестикулировала, продолжая что-то лепетать.

– У нее галлюцинации от морфия, – пояснила Элинор.

Я наблюдал за тем, как она стонет и разговаривает с воображаемыми людьми. Наконец, бабушка откинулась на подушку и уставилась в потолок. Теперь она лежала неподвижно. Дедушка положил руку ей на плечо, а она по-прежнему смотрела на потолок, плотно сжав челюсти. Все молчали.

«Так же было и с Сандрой, – подумал я. – Тело еще здесь, но разум покинул ее».

Вечером, когда пришло время уходить из больницы, я обнял и поцеловал бабушку. От нее остались лишь кожа да кости. Потом с ней прощались мама и Ник, а мы с Элинор ждали в коридоре. Я спросил у нее, как вышло, что у бабушки рак легких, если она никогда не курила и не жаловалась на здоровье.

– Это все горе, – сказала Элинор. – Если его подавлять, оно может перерасти в смертельную отраву, например в рак. Твой отец был ее шедевром.

В номере я размышлял о том, что если бы я погиб в катастрофе вместо отца, это убило бы его, как сейчас смерть папы убивает бабушку. Наш отель стоял возле пляжа Розарита, я слышал отдаленный шум прибоя и жалел, что не могу забыться посреди волн.

Мы провели в больнице и второй день. Пора было прощаться с бабушкой. Все утро она была в ясном сознании, и когда я обнял ее, то почувствовал, что все ее мышцы и кости словно зажаты в тиски. Я знал, что она мучается от невыносимой боли, и как только я выйду из палаты, ей вколют морфий. Тогда боль немного отпустит и опять начнутся галлюцинации. В тот день я видел бабушку в последний раз.

По дороге домой я решил, что никакого бога нет и в этом мире мы предоставлены самим себе.

В следующие выходные я поехал на домашнюю вечеринку в Брентвуд. В том доме был большой бассейн, теннисный корт и даже кинотеатр. Я заехал на скейте на кирпичную клумбу, стоявшую у подъездной дороги, и прошелся колесиками по ее стенке так, что полетели кирпичные осколки.

– Ты раздолбил им всю стенку, – заметил один из моих спутников.

Я оглянулся на осколки кирпича в траве.

– Ага! – сказал я, чувствуя такое же облегчение, как в тот раз, когда сломал дверь туалетной кабинки.

Среди наших раздались нервные смешки. Я направился к заднему двору, и ребята потянулись за мной. Мы проехали в ворота черного хода и оказались на яркой зеленой лужайке с волнистыми холмиками. По краям она была обсажена розовыми кустами и разными цветами. Мы обогнули угол, и все гости – человек этак двадцать пять – обернулись на нас. Мисси, хозяйка вечеринки, и ее богатенькие подружки возлежали у бассейна в шезлонгах, на огромных розовых полотенцах. Она подняла на лоб дорогущие темные очки марки «Рэй-Бэн» и небрежно помахала нам одними пальцами: ей было фиолетово наше присутствие.

На нас устремились глаза всех мальчишек. Мне опять захотелось кому-нибудь врезать, чтобы немного разрядиться. Искушение было велико. Я бросил на них сердитый взгляд в надежде, что они окрысятся в ответ. Но зацепить никого не удалось. Тогда я с самодовольным видом направился к кулеру и налил себе пива.

Сидя на скейтах, мы лупили ногами по стульям и скамейкам – протест против цивилизации – и, потягивая пивко, обсуждали владения Мисси. Прикидывали, где можно оборудовать рампу-полубочку[62] и не осушить ли нам бассейн, чтобы покататься по дну.

Мисси поднялась с шезлонга, поправила бикини и двинулась к нам, покачивая бедрами.

– Мальчики, вы должны пообещать, что будете умничками, ясно? – сказала она.

– А можно спустить воду из бассейна? – спросил я.

– Норман, это абсолютно исключено! Если вы что-нибудь вытворите с бассейном, я вызову полицию. Серьезно!

– А где твои родители?

– Их нет в городе, но домработница здесь, так что…

– Так что мы можем как следует побеситься!

Моя реплика была встречена смехом и одобрительными выкриками.

Одна из богатеньких девочек, которую я никогда прежде не видел, что-то возразила. Я резко развернулся, подошел к шезлонгу и заглянул ей в лицо.

– Что ты сказала?

Она была очень хорошенькой. Идеальные волосы. Гладкая, ровная кожа. На девочке было роскошное золотистое платье и шикарные золотистые сандалии, а к груди она прижимала гофрированную сумочку. Говорила она с акцентом – похоже, английским, а когда я к ней обратился, губы ее собрались в трубочку.

– Ты невоспитанный и неразумный мальчишка, – выговорила она, в прямом смысле задрав нос.

– К черту разумность, – сказал я. – Это скучно.

– У тебя что-то случилось? – спросила она.

Я уже открыл рот, чтобы ответить, и вдруг увидел, что все вокруг пялятся на меня. Слова застряли в горле. Мне казалось, что все видят, какой я на самом деле странный и жалкий, и я испугался.

Я схватил девочку за руку, выволок ее из шезлонга и спихнул в бассейн.

Когда она появилась из-под воды, волосы налипли ей на лицо, а руки запутались в платье, пузырящемся на поверхности воды. Я решил, что мне придется нырнуть и спасти ее. Половина гостей хохотали.

На помощь пришли несколько девчонок и мальчишка: они прыгнули в бассейн и вытащили мою жертву. Ее глаза и нос были залеплены спутанными мокрыми волосами, губы дрожали. Сквозь намокшую золотистую материю просвечивали соски.

Мисси и компания увели девочку в дом, и вечеринка сдохла. Я боялся встретиться с кем-нибудь взглядом, поэтому открыл еще одну банку пива и укатил к теннисному корту. Там, на гладком бетоне, я упражнялся в скольжении на хвосте с прогибом назад. Я думал о том, как плакала та девочка, о ее измятом платье, прилипшем к телу, как целлофан. Все эти мысли вызвали странное ощущение пустоты на лице, будто оно втягивается внутрь черепа. Казалось, с меня слезает кожа, полностью обнажая мои жилистые мышцы. Искореженная, гротескная фигура мальчика. Интересно, что подумал бы обо мне отец, взгляни он на меня сейчас?

Появилась Мисси в сопровождении двух полицейских. Пора было сваливать. Я показал полицейским средний палец, мы похватали свои доски и выбежали за ворота.

На автобусе мы доехали до Вествуда и там ввязались в драку с ребятами из школы имени Эмерсона[63]. Трое здоровенных эмерсоновских парней зажали одного из наших в телефонной будке. Все остальные тоже с кем-то дрались. Я опять оказался в стороне. Вспомнил, как на похоронах отца какой-то человек рассказывал, что однажды во время матча на него набросилась толпа фанатов футбольной команды Стэнфорда, и мой отец был единственным, кто за него вступился. Я со всех ног побежал к телефонной будке и огрел двух здоровяков скейтом по спине. От удара они отскочили в разные стороны, и нам удалось улизнуть как раз под звуки приближающихся полицейских сирен.

Все наши разбежались кто куда, а я спрятался на вершине той памятной горы, где меня ласкала Шэрон. Потом окольными путями вернулся на бульвар Сансет и сел на автобус до дома. Я вернулся как раз перед комендантским часом. Ник был наверху, смотрел телевизор. Он спросил, откуда у меня царапина на носу.

– Да вот, упал со скейта, – ответил я.

Я пошел вниз и взглянул на себя в зеркало. Я и не помнил, когда получил по носу. В глазах сквозила усталость, а под ними синели темные круги, как у больного. Меня била дрожь. Я сказал себе, что богатенькая телочка получила по заслугам. Но едва вспомнил ее трясущиеся губы и то, как она ковыляла к дому в испорченном платье, мне опять стало не по себе, и я отвернулся от отражения в зеркале.

На следующее утро я проснулся все еще на взводе. Поехал в Топангу и вышел в море, ни с кем не поздоровавшись. То и дело подрезал всех серферов, кроме «легенд» и Рохлоффа. Ударил здоровенного парня по имени Бенджи за то, что тот плеснул мне в глаза водой, когда я взобрался на его волну. Он схватил меня за волосы и обмакнул мою голову в воду. Шейн крикнул ему, чтобы он отстал. Бенджи отпустил меня, я послал его в жопу и погреб к мысу.

– Норм, мы прикрыли твою задницу, – сказал Шейн. – Но вообще-то тебе, того… надо бы сбавить обороты.

Я кивнул.

Агрессия и гнев охватили меня с удвоенной силой, аж то трясучки, и я лажал одну волну за другой: то зарывался бортом, то слишком широко входил в повороты. Бенджи взял за правило каждый раз громко смеяться. Но я напомнил себе, что он не посмеет меня тронуть, пусть даже я того заслуживаю, и смаковал эту несправедливость.

Мне исполнилось 13, и в то лето половину своего времени я проводил в драках. Меня то и дело мутузили, и каждый удар по носу, в челюсть или по ребрам приносил странное удовлетворение. Даже если меня отделывали по полной, я всегда умудрялся нанести пару ударов, которые противник не скоро забудет. Порой я казался себе сильнее, когда получал побои, а не наносил их. Я знал, что могу вынести все что угодно, и от этого чувствовал себя победителем, несмотря на синяк под глазом и разбитый до крови нос.

Той осенью я учился хуже, чем обычно, и Ник посадил меня под домашний арест на месяц.

Однажды днем, когда я сидел в своей «камере» и читал журналы о серфинге, он пришел с работы пораньше. Я слышал, как Ник чем-то гремит в гостиной, а потом зовет меня. Жалюзи были опущены, а на кофейном столике стоял проектор. Ник усадил меня на диван и велел смотреть на экран, установленный перед телевизором. Он щелкнул переключателем, проектор зажужжал и выпустил лучик света.

На экране замелькали кадры футбольного матча с Pop Warner. Оказывается, Ник нанял монтажера сделать нарезку моих лучших маневров. Вот я блокирую здоровенных защитников, выбежавших за линию защиты в бэкфилд[64]. Вот принимаю пас в середине поля, меня тут же подминает громадный полузащитник, и я падаю на траву, не выпуская мяча из рук. А вот мелькнуло изображение отца: он стоит на трибуне и ест арахис, держа в руке сложенный прямоугольником газетный лист – раздел о спорте. Жгучая боль прожгла мою грудь насквозь. Пришлось закрыть глаза, пока она не утихла.

Когда запись кончилась, мы с Ником ударились в воспоминания. Припомнили и рыбацкие грузила, которые я прятал в защитную чашечку для паха перед взвешиванием, и разные опасные кварталы, где нам доводилось играть, обсудили кое-какие особенности тренеров и игроков.

– Этот фильм – память на всю жизнь, – сказал Ник.

А я сравнивал себя прежнего с нынешним. Я стал черствым и раздражительным, постоянно грузился. Кто этот жизнерадостный мальчик, которого я увидел на экране? Что с ним сталось? Но, как и почти во всех подобных ситуациях, я просто отмахнулся от неприятной мысли.

Рохлофф регулярно докладывал мне по телефону, что происходит на пляже, и, чтобы хоть как-то утолить жажду серфинга, я читал тематические журналы. Как-то раз, придя из школы, я слонялся по дому, не зная, чем себя занять, и решил замазать царапины на доске – хотя бы прикоснусь к ней. Доставая из кладовки под гаражом смолу и катализатор, я увидел в дальнем углу картонную коробку с наклейкой «Малыш Норман».

Я вытащил коробку и открыл ее. На свет божий явились газетные вырезки, школьные альманахи, мои истории про Мёрчера Кёрчера и, наконец, старые фотографии. Я на хоккейном поле, я на серфинге в Мексике. Вот я на слаломной трассе, вот мы с отцом спускаемся на лыжах по Сан-Антону, а вот он стоит на доске, а я, совсем еще малыш, болтаюсь у него на закорках. Мама рассказывала, что в тот день вернулась из магазина и обнаружила нас в полосе прибоя. Она пришла в бешенство. Орала на него, как сумасшедшая: «Как ты мог так наплевательски обращаться с малышом?»

Я выронил фотографию, к глазам подступили слезы. Я сгорбился и сдержал их. «Ты же не какой-нибудь там слюнтяй, которому не под силу справиться с ситуацией», – говорил я себе.

Потом подозвал Санни, обнял ее и почесал по пузу. Она перевернулась на спину и каталась по полу в своем собачьем экстазе.

– Я тоже счастлив, как и ты, – сказал я.

Я забросил палку как можно дальше, и Санни вприпрыжку побежала вниз по каньону.

Затем убрал фотки обратно в коробку, положил сверху все остальное, и тут мне в глаза бросилась еще одна вырезка – черно-белая фотография из Los Angeles Times. На ней я был снят в инвалидном кресле: раздувшееся лицо в бинтах, глаз подбит, на правой руке – массивная повязка.

«А ведь все это уже кажется сном», – подумал я, как будто произошло с кем-то другим.

Я вздохнул, и у меня перехватило горло, а грудь обдало жаром, так что пришлось сесть на пол и привалиться спиной к стене.

«Ничего страшного, – сказал я себе. – Все с тобой в порядке. Ты в норме».

Люди считали меня очень стойким – ведь я спустился с той горы. А мрачные чувства, которые теснятся во мне и терзают изнутри… что ж, их нужно преодолеть, и все тут. Вот отец умел справляться с ранеными чувствами. Избавляться от них. Двигаться дальше. Нужно просто пересмотреть свое отношение к тому, что кажется плохим. Я знал, как это сделать, и начал читать статью под фотографией, словно ища подтверждения тому, что я очень даже в норме.

«Мы решили, что нужно идти – иначе замерзнем насмерть…» Мой взгляд споткнулся об эту фразу. На меня обрушилась лавина образов, и, как я ни пытался отогнать их, все было напрасно. Я увидел себя там, в горах. Вот я говорю Сандре, что нам надо идти. Она не хотела. Но я ее заставил. А потом она поскользнулась, и я слишком далеко протянул руки, просчитался, и Сандра исчезла в тумане.

Голову и грудь сдавило от боли. Я начал тереться спиной о стену, и поверхность карябала мне кожу, а я все терся и терся и смог остановиться только усилием воли. «Успокойся, парень!»

В горле пересохло, я попил воды из раковины на кухне. Жидкость промыла меня насквозь и осела где-то в ногах, как и все остальное. Я плеснул воды в лицо, но квелость не прошла. Спускаясь по лестнице, я ощутил боль в бедрах. Тогда я забрался в постель и уснул.

Проснулся я весь в жару. Если бы я позволил Сандре остаться под крылом, она могла бы выжить!

Я схватил стоявший возле кровати пустой стакан и запустил его в стену. Он вдребезги разбился об стол.

Я посмотрел на костяшки пальцев: кожу покрывали вспученные рубцы, похожие на волдыри.

«Прекрати об этом думать!» – и я спрыгнул с постели.

Смел осколки стекла со стола в мусорное ведро. Несколько кусочков упали в приоткрытый выдвижной ящик. Я выдвинул его до конца, чтобы достать стекло. Из шкафа на меня уставился пластмассовый индеец, которого отец купил мне в Таосе.

Раньше я частенько смотрел на него и думал, что, если мой отец умрет, я тоже не захочу больше жить.

– Он погиб, когда вез меня кататься на лыжах, – сообщил я индейцу.

Я задвинул ящик и вышел из комнаты. Запихнул газетные вырезки обратно в коробку и засунул ее обратно в угол кладовки под гаражом. А потом свалился с гриппом на неделю.

Рохлофф и ребята из школьной компании сообщали мне по телефону о большом зимнем свэле. Температура у меня наконец-то спала, и описания великолепных пиков, первоклассных чашевидных волн и резких поворотов всю неделю разжигали мою страсть. К вечеру четверга я дошел до полного исступления.

На ужин мама приготовила курицу в меду, дикий рис и свой фирменный салат. Пока она накрывала на стол, я ждал в своей комнате. После ужина вымыл посуду, пошел в гостиную, где мама с Ником смотрели выпуск новостей, и обратился к ним с такими словами:

– Послушайте, вы должны меня понять.

Я развел руки широко в стороны, как будто удерживал пляжный мяч.

– Поймите же, мне необходимо заниматься серфингом, – продолжал я. – Серфинг заставляет мое сердце биться; это неотъемлемая часть меня, и без него я просто не в состоянии жить. Я словно засыхаю изнутри, и это ужасное чувство.

Санни ловила каждое мое слово. Я указал на нее рукой:

– Это все равно что забрать у Санни палку. Если она больше не сможет за ней гоняться, это ее убьет, поскольку абсолютно противоречит ее природе. А серфинг для меня – то же, что для Санни погоня за палкой. Я не прошу больше ни о чем. Я не буду встречаться с друзьями и ходить на вечеринки. Не буду даже тусоваться на пляже. Но поймите, мне просто необходимо попасть в воду, иначе я совсем зачахну!

Ник сидел, откинувшись на спинку кресла, и был полностью поглощен происходящим на экране.

– Ник, пожалуйста!

– Господи Иисусе, вот это речь, – к моему большому удивлению, сказал Ник. – Разве я могу тебе отказать? Знаешь, Норман, если бы хоть десятую часть твоего упорства и страсти ты вкладывал в учебу или в другое дело, ты бы многого добился. Тебя бы ждал грандиозный успех!

– Слава богу! Ник, спасибо! – воскликнул я. – А сможешь отвезти меня на пляж утром, до школы? Там мощный свэл!

– Ладно, все равно я сейчас не работаю, – сказал Ник. – А ты знаешь, что завтра обещали дождь?

– Мне без разницы, – ответил я.

– Ну, хорошо. Разбужу тебя в полшестого.

– Супер! Спасибо.

Я проснулся сам в четверть шестого. Дождь барабанил по пластиковому навесу непрерывным стаккато. Вчера вечером я загрузил в универсал Ника свою доску и гидрокостюм, и сейчас мне оставалось только проглотить немного овсянки. Ник был на кухне, готовил кофе.

– Еще не передумал ехать? – спросил он.

– Нет, что ты!

Я был так возбужден, что смог затолкнуть в себя всего одну ложку овсянки.

Ник надел парку, поверх нее желтый дождевик, на голову – шерстяную шапочку. Я был в шортах, спортивной рубашке и шлепках.

– Ты простудишься, если выйдешь на улицу в таком виде, – заметил он.

– Ну, я же все равно буду кататься в воде, – возразил я.

Ник немного подумал.

– Да, пожалуй, ты прав, – сказал он.

В машине он включил печку, и к тому времени, как мы припарковались на утесе над Топанга-Бич, я обливался потом. По ветровому стеклу стекали дождевые струйки, а дорога на пляж представляла собой грязевой поток. Я внимательно посмотрел на океан. Ветер, волны и капли дождя сливались воедино, и на замутненном фоне словно из ниоткуда появлялись и устремлялись к оконечности мыса белые ленточки гребней.

– Мы собираемся выйти из машины в это месиво? – спросил Ник.

– Ветер береговой, – сказал я, глядя, как ветки растений изгибаются в сторону океана. Это означало, что ветер дует в передние стенки волн и разглаживает их.

Лицо Ника было закутано в шерсть и пластик, и овальное обрамление вокруг головы делало его похожим на монаха в капюшоне. Мне на память пришли истории о том, как его наказывали монахини и вышибали из католических школ.

Я потянулся за своим гидрокостюмом. Сбросил одежду и влез в плотную черную резину.

– Норман, по-моему, это чертовски глупая затея, – заметил Ник.

– Почему?

– Почему?! Там льет как из ведра и собачий холод. Волн даже и не видно. К тому же там наверняка будет обратное течение зверской силы.

Я еще раз выглянул из окна. Под дождем сновали прозрачные завитки белой пены. Я представил, как гребни волн ложатся плашмя под береговыми бризами, и ощутил восторг полета в волнах.

– Выглядит круто! – сказал я.

Ник пристально вгляделся в меня. Я и он – мы оба знали, что именно так сказал бы сейчас мой отец. Внезапно я понял, словно кто-то отдернул занавеску на огромном окне: а ведь Ник очень уважал его и, наверное, хотел бы быть таким же замечательным отцом, как Большой Норм. Буря удерживала Ника в машине, как в западне, и я посочувствовал ему – в первый раз в жизни.

Я не хотел, чтобы он прочел это на моем лице, поэтому юркнул вниз надевать ботинки для серфинга. Когда я распрямился, Ник смотрел на океан. По выражению блуждающих глаз было ясно, что окружающий пейзаж очаровывает его и в то же время кажется слишком опасным, чтобы иметь с ним дело. За струями дождя, в конце грязевого потока, в нескольких нырках от берега расстилался рай для тех, кто готов вступить в схватку с бурей.

Я открыл дверцу, и в лицо мне хлынул дождь – он оказался сильнее, чем я ожидал. Я взял свою старенькую 218-сантиметровую доску. В тусклом свете ее желтые борта казались цвета ржавой воды. Я закрыл дверь ногой. У начала дорожки присел и съехал вниз на заднице и подошвах.

Я подбежал к мысу и увидел Шейна на волне. Она нависала у него над головой, огромная и зияющая. Я почувствовал страх и в то же время такую жажду прокатиться, что бросился в воду. Течение в ручье было быстрым, и меня вынесло прямиком в волны. Я занырнул в пену и начал грести, лавируя между бревнами, мусором и пучками перекати-поля. Меня затянуло в поперечный поток на границе ручья и океанического течения. Потом потащило к югу, словно щепку, и когда я, наконец, выбрался из потока, то был на полпути к бухте, за кирпичной лестницей Бэрроу. Ступеньки шли вниз по насыпи, и за струями дождя сливались в одну смазанную красную полоску.

Я погрузил руки глубоко в воду. Пальцы у меня онемели и не сжимались вместе, поэтому весла из них получились с трещинами. Все мои силы ушли только на то, чтобы добраться до мыса.

В волнах я увидел Шейна, Рохлоффа и какого-то незнакомого парня.

– Привет, Малыш Норм, – сказал Шейн. – Скоро тут соберется вся шайка-лейка, так что лучше выходи сейчас!

– Однозначно! – выпалил я, тяжело дыша.

Оценить размах прибоя было трудно: под береговым ветром струи дождя свивались на горизонте в завитки, не отличимые от волн. Рохлофф не поднимался с доски, и я последовал его примеру. Мы молчали и наблюдали за Шейном. Вот он погреб против течения к мысу, и мы за ним.

Волна высотой в два с половиной метра застала нас врасплох. Ветер на мгновение задержал ее наверху, и мы как раз успели скользнуть внутрь. Следующая волна была еще больше. Поначалу невидимая за брызгами разбившейся первой волны, она низверглась с неба, как птица с огромными крыльями, заслонив свет, так что вокруг стало на десять тонов темнее. Верхушка гребня обрушилась мне на спину и столкнула с доски, а остальная масса воды загнала меня в черную глубину. Меня завертело, и я приказал себе отдаться на волю волн. Я надеялся, что не ударюсь о скалу. Когда я вынырнул, доски на том конце шнура не оказалось, а сам я находился напротив спасательной станции, почти в ста метрах от мыса.

Я поплыл к берегу, и течение сносило меня к югу. Прилив был довольно высокий, и я смог лечь на воду всем телом и проскочить над скалами на крутой прибрежной волне.

Я оглядел бухточку в поисках доски и увидел Ника – он стоял над спасательной станцией в своем желтом дождевике и с зонтом. Доска валялась у него под ногами. Он помахал мне, и я помахал в ответ.

Я побежал против ветра, и, когда добрался до Ника, язык у меня был на плече.

– Ну что, с тебя хватит? – спросил он.

Руки у меня повисли, как плети. В голове все звенело, и из-за головокружения мне казалось, что на лице Ника мелькают белые блики. Я потряс головой и поднял доску с земли. Не глядя на него, я побежал обратно к мысу. Привязал все, что осталось от моего шнура, к штифту доски и сделал три узла. Я знал: если накроет большая волна, привязь все равно меня не удержит. Мне не удастся стравить шнур и занырнуть вглубь: он порвется, и опять придется плыть против течения, а сил у меня оставалось уже гораздо меньше.

Я продирался сквозь пенные стены и жалел, что так мало поел. Я снова оказался к югу от лестницы Бэрроу. Сделал десять гребков, передохнул, сделал еще десять. За каждую передышку течение сносило меня на пять гребков назад. Тогда я решил двигаться медленнее, но не останавливаться. Через двадцать минут мне все-таки удалось добраться до мыса. В море были Шейн и Трэфтон.

– А где Рохлофф? – спросил я.

– Может, его уделал последний сет, – предположил Шейн.

Я высматривал Рохлоффа на пляже, но его нигде не было. Увидел я только желтый силуэт Ника на песке. Вспомнив, как он сказал: «Ну что, с тебя хватит?» – я преисполнился решимости прокатиться на этих огромных волнах. Почему-то мне казалось, что, если я спасую, Ник окажется прав насчет моего характера. Я сам дал ему эту возможность, а теперь должен был отобрать ее.

Я погреб к мысу, дальше Шейна и Трэфтона. Я знал, что они считают, будто я захожу слишком глубоко, но не оглядывался и внимательно всматривался в едкую взвесь воды и ветра, застилавшую горизонт.

Накатила волна, и я погреб к ней. Трэфтон и Шейн завизжали, желая поддержать мой боевой дух. Я забрался под «губу» и повернул голову, подставляя макушку береговому ветру. Чтобы разглядеть хоть что-то за косыми струями дождя, приходилось скашивать глаза. Тут «губа» надо мной раскололась под ветром. Я начал задыхаться от хлынувших брызг, так что пришлось закрыть рот.

Хвост доски задрался, я устремился прямиком вниз и прыжком встал на ноги. Ветер задувал под доску, я перенес вес на стоявшую впереди ногу и попытался прорваться в «карман», но доска лишь зарылась носом в воду. Я изо всех сил уперся ногами в хвост доски, и нос высвободился. Я спустился по стенке волны только наполовину, а гребень уже нависал надо мной. Под доску задувало, потому что она шла с небольшим скосом, и береговой бриз, царапавший стенку волны, едва не перекинул меня через «губу». Я как раз успел опустить борт под гребень, как вдруг меня опять сбросило на стенку. Доску швырнуло назад, и нос задрался вверх, как у мотоцикла, выполняющего маневр на заднем колесе. Мне пришлось раскинуть руки в стороны, чтобы хвост не зарылся в воду. Я потерял скорость, а стенка волны вздувалась и ширилась, грозя поглотить меня. Размахивая руками вверх-вниз, я лихорадочно завертелся и принялся пружинить ногами. Как только борта сцепились с поверхностью и доска начала слушаться, я пригнулся, уклоняясь от надвигавшегося гребня. Еще несколько пружинящих движений, и доска, сильно дергаясь, заскользила по поверхности. Тогда я согнул колени, чтобы скомпенсировать вибрацию, и доска ровно зашла в «карман».

Я направлял ее вверх-вниз, хотя и рисковал оказаться слишком близко к гребню и ухнуть вниз вместе с волной. Из-за этого я развил бешеную скорость: береговой ветер подгонял меня снизу, как реактивная струя. Гребень в очередной раз чуть не снес мне голову, и на секунду пробудились опасения. Однако я отогнал их прочь, еще энергичнее сгибая и разгибая колени. Я развил такое же ускорение, как бобслейные сани на вогнутом участке трассы. Казалось, мне передается сила волны; я словно бы вырастал из нее. Я подстроился под ее ритм, и внезапно двигаться стало очень легко. Вместе мы взлетели ввысь, сильные и свободные.

Рохлофф сидел на песчаной отмели. Когда я выбрался на берег, он подбежал ко мне и дал мне пять.

– Безумный полет, Норм! – сказал он.

Я издал радостный клич, и он похлопал меня по спине.

– Давай со мной, прокатимся еще, – предложил я.

Рохлофф взял свою доску, и мы побежали к пляжу.

– Видал? – бросил я Нику, пробегая мимо.

Он кивнул. Теперь я знал, что сделал то, чего никогда не сделает он сам: не хватит пороху. Катание по волнам дарило мне такие ощущения, каких Ник никогда не испытает. Я погреб прочь от берега, сильный и смелый, чувствуя себя частью чего-то такого, что возвышало меня над всем житейским мусором.

Я не мог открыть дверцу машины – так задубели пальцы. Нику пришлось открыть дверь изнутри. Виниловый пол был застелен полотенцами. Я подставил руки под струю теплого воздуха из обогревателя. Ник включил заднюю передачу.

– А у тебя кишка не тонка, парень, – признал он, давая задний ход.

– Спасибо, что пустил меня, – сказал я.

– Все было бы куда проще, если бы ты не врал, Норман.

– Знаю, – ответил я. – И все было бы куда проще, если бы ты не пил.

– Ну что тут скажешь, – отозвался Ник. – Ты прав. В чем в чем, а в этом ты абсолютно прав.

Ник бросил пить и держался в глубокой завязке, а вскоре умерла бабушка Оллестад. Он отвез нас с мамой на похороны. Панихида проходила в той же церквушке, где отпевали отца, – примерно в часе езды от Палисейдс. Все говорили, какая это была добрая и щедрая женщина, как много в ней было жизни. Несколько раз упомянули отца, и я содрогнулся от мысли, что все это время он наблюдал за мной и видел, насколько я озлоблен и слеп ко всему прекрасному. Я обратился к нему, словно отец витал у меня над головой, и сказал, что уже исправляюсь. «Видел, как я недавно ездил на серфинг?»

По дороге с похорон я неотступно думал о дедушке. Он стоял с очень прямой спиной, и когда все собрались у церкви, внимательно выслушал утешения каждого родственника. Сам он заговорил всего пару раз, и речи его были кратки и поэтичны, словно звуки музыки или краски картины, поднимавшие всех над суетой. В его глазах мерцали те же голубые огни, что и у нас с отцом. Еще я подумал, что папа очень скорбел бы по бабушке, но не был бы парализован горем и сыграл бы на гитаре для всех собравшихся у церкви.

Мы ехали по скоростной автостраде. Ник был за рулем, и я невольно сравнивал его резкие движения с плавными жестами отца. Нику тяжело давалось общение с людьми, и на похоронах он постоянно вздыхал и произносил натужные сентенции о жизни и смерти. Он действовал грубо, нахрапом, тогда как отец, по моим представлениям, брал обаянием. Я мысленно противопоставил шальную улыбку отца красной, напряженной физиономии Ника.

Когда мы выезжали из тоннеля Макклюр на шоссе Кост-Хайвей, Ник заговорил о том, что нужно быть хорошим человеком, об ответственности, упорном труде и честности. Он выбирал такие слова, как «колоссально» и «катастрофически». Казалось, что Ник напутствует солдат перед отправкой на фронт. Но вместо фронта мы прибыли в Палисейдс – сонный и ленивый в этот ясный, безветренный субботний полдень.

Погрузившись в воспоминания и сравнения, я побрел вниз по ступенькам к океану. Вдоль линии горизонта собирались морщинки свэлов. Вот-вот должны были подъехать дедушка, Элинор и Ли, и я побоялся спросить, можно ли мне сходить на серфинг.

Утро мы с дедушкой провели у Элинор, почти не разговаривая между собой. Ближе к полудню он сказал, что ему нужно чинить крышу, забрался в свою машину и уехал к себе в Вальярту.

В следующие выходные я занимался домашними делами и вдруг заметил, что на море поднимаются волны. Я подождал еще час, чтобы убедиться, что не ошибся. Но волны все росли и росли, и я решил поехать в Топангу на автобусе в 3.30. Мама и Ник уехали по делам. Перед уходом Ник напомнил мне, что Санни повадилась гоняться за койотами по каньону, где полным-полно ловушек, и теперь мы до темноты держим ее в доме или на верхнем крыльце, чтобы она не угодила в западню.

– Нет проблем, – ответил я.

Делая сэндвич с плавленым сыром, я еще раз напомнил себе, что нужно загнать ее в дом. Потом позвонил Рохлофф из телефонной будки в Топанге и сказал: «Волны зашкаливают!» Я пришел в такой восторг, что схватил свое снаряжение и побежал к остановке. Я прямо-таки видел, как доска взрезает «губу» волны, как я делаю катбэк[65] и как лечу в трубе.

Когда я сошел с автобуса, на море показался сет из четырех волн. Все «легенды» были в воде, и я наблюдал, как они разрывают сет, пока втискивался в гидрокостюм. Рохлофф примостился на нижнем ярусе спасательной станции. Он спросил, где я пропадал, и мне пришлось рассказать о похоронах бабушки. Рохлофф кивнул и сменил тему. Застегивая молнию, я заметил, что на меня пялится Бенджи. Он и его дружки сидели под деревом. Я проигнорировал его взгляд, а Рохлофф сказал, что слышал, как Бенджи грозится меня подрезать.

– Гляди в оба! – предупредил он.

Я пожал плечами и подумал, что важно только одно: кататься на волнах и не обращать внимания на всякую белиберду.

– Я приехал развлекаться, – сообщил я Рохлоффу.

– Вот и славно, – ответил он.

Я сосредоточился на волнах: смотрел, как они разбиваются, и прикидывал, откуда лучше стартовать, не обращая внимания на злобные взгляды Бенджи. Я неспешно дошел до мыса, взобрался на доску и прыгнул под маленькую прибрежную волну. С меня словно соскоблили слой тоски и печали, и мне показалось, что я могу видеть на тысячи километров вокруг. Потом я уселся на мысе рядом с «легендами», и они начали расспрашивать, где я пропадал. Я рассказал.

– Да, несладко тебе пришлось, – заметил Шейн.

Я пожал плечами.

– Норм, – продолжал он. – Ты давай держись. Все наладится.

Я катался на доске целый час. Непросто было заполучить волну, когда в море высыпали все самые крутые. Наконец Шейн вышел на берег, и доступного пространства стало чуть больше. Мне не терпелось поймать волну из сета, и я почувствовал, как внутри зашевелилась досада. Из глубин души поднималось что-то злобное – казалось, все, от чего я думал избавиться, возвращается с новой силой, и просто необходимо дать этому выход. Мне вдруг чертовски захотелось прорезать волну на глазах у Бенджи и его компашки.

Я услышал, как меня зовут с утеса. Скосив глаза, я по жестам узнал Ника. Одну руку он упер в бок, а другой махал мне.

– Норман, тащи свою задницу сюда! – завопил он.

Ребята на пляже смотрели на нас обоих.

Чтобы не раздувать из этого целую драму, я быстро погреб к берегу.

– Попался! – с улыбкой сказал Бенджи, когда я проходил мимо него.

Почти все местные знали Ника еще с тех времен, и пока я собирал свои манатки – шорты, рубашку и шлепанцы, – со всех сторон летели фразочки вроде «Он бесится» и «Скажи ему, пусть выпьет валерьянки».

На прощание я робко помахал серферам рукой и потащил свое снаряжение вверх по грунтовой дорожке.

Когда я добрался до верха, Ник стоял уперев руки в бока.

– Ты что же думаешь, мы все тут должны разруливать твои косяки? – начал он.

– Нет, – ответил я.

Он ткнул меня пальцем в грудь.

– Не надо думать, что ты – центр вселенной, – выговорил он, выделяя некоторые слова усиленными тычками.

– Я и не думаю, – сказал я.

– Еще как думаешь! Ты эгоистичный и неблагодарный маленький говнюк, мать твою.

Я покачал головой.

– Это не так, – возразил я.

– Так, Норман, так.

– Да что я сделал? – закричал я.

– Забыл запереть Санни.

– Вот черт! С ней все в порядке?

– Сейчас речь не об этом, а о том, что она могла умереть. Ее могли заживо сожрать чертовы койоты! Но тебе насрать на нее – как и на всех остальных, кроме самого себя.

– Неправда! – запротестовал я.

– Правда.

– Нет! Просто на радостях я обо всем забыл.

– Дрянная отмазка, Норман.

Ник прижал свой нос к моему. Белки глаз у него отдавали желтизной. Он собирался наказать меня, избить, заставить корчиться от боли. Я представил себя через много лет: вот я захожусь в гневном крике, бью по чьим-то рассерженным лицам, и мне так и хочется их уделать, как Нику сейчас охота уделать меня. Когда видение рассеялось, ярость отчима попросту заворожила меня. Я подумал: что ему остается, кроме как сразиться со своими демонами и попытаться уничтожить их, прежде чем они затянут его во тьму?

Я спихнул палец Ника с груди и отступил назад. Он отреагировал сдавленным смешком.

«Ни за что на свете я не стану таким, как ты», – объявил я про себя.

Откуда-то из середины груди поднялся поток горячих слез и скрыл Ника из виду. Я повернулся и пошел куда глаза глядят. Опомнившись, обнаружил, что бреду по утесу в другую сторону от мыса, к автобусной остановке. Я изо всех сил прижимал доску к себе, плакал и смотрел, как в бухточку накатывает свэл. Хотелось нырнуть в эти длинные извилистые волны. Я представил, как рвану в море, и тут же гнев и боль слились с мерцающим светом, исходящим от воды. Все смешалось воедино – так втекают друг в друга реки. Меня подхватил невидимый поток, и я готов был ему поддаться.

Я сбежал по насыпи и, преодолев песчаное возвышение в форме подковы, попал в бухточку. На пляже было пусто и пахло водорослями. Я поставил доску на песок и ринулся в океан. Вода обожгла кожу огнем, будто с меня содрали слой засохшей грязи. Теперь ничто не ограждало меня от боли.

– Пап, мне тебя не хватает.

В воду закапали слезы. Я открыл глаза. Там, внизу, было темным-темно. Неслабая буря.

– Ты исчез.

Я нырнул глубже и задел песчаное дно. Темнота.

– Ты оставил меня совсем одного. Совсем одного!

Мне не хватало воздуха. Я вынырнул на поверхность. Океан ходил ходуном у меня под подбородком. Я был вовсе не в норме, как хотел бы считать. Мне было грустно. Меня одолевал гнев. Из-за этого я почувствовал себя жалким и одиноким и в чем-то жестоким.

Я вышел на берег и заколотил кулаками по песку. Довольно долго пинал и крушил песок, а когда выдохся, повернулся на бок и стал смотреть на океан.

Я был совершенно разбит и никак не мог собрать себя по кусочкам, а когда оставил эти попытки, то оказалось, что быть разбитым не так уж плохо. Я чувствовал спокойствие, легкость и свободу. Но потом боль вгрызлась в меня еще глубже, охватила все тело. Я ощущал ее на уровне костей, но почему-то казалось, что в этом нет ничего страшного. Боль не сокрушила меня.

Передо мной расстилался океан. Тут и там прокатывались свэлы, а за мысом красиво разворачивались волны. Вот здесь, в этих самых волнах, отец научил меня летать. Они останутся со мной навсегда, как и целинная трасса, проходящая прямиком сквозь мое сердце. Я поднялся на ноги.

Песок доходил до лодыжек, равномерно поддерживая со всех сторон. В шелесте прибоя мне послышался шепот отца. Он просил довериться той вздымавшейся в Мексике волне, поверить, что угрожающая стена изогнется и примет меня в свою ласковую утробу. И тогда мне откроется самое главное – вожделенное пространство чистого счастья, где нет места всякой там шушере.

Стоя у оконечности мыса в Топанга-Бич, я всмотрелся в лицо далекой волны. Где-то в овальном просвете я, наконец, разглядел то, что всегда пытался показать мне отец. Жить – это больше, чем просто выживать. Внутри каждой бури скрыто спокойствие, а сквозь толщу тьмы всегда пробивается лучик света.

…к Мамонтовой горе со своим шестилетним сыном Ноа. В Лоун-Пайн я, как всегда, указал ему на вершину Маунт-Уитни. Окруженная ореолом снежной пыли, она одиноко возвышалось в ярко-синем небе. Оторвавшись от своего «Геймбоя», Ноа мельком взглянул на массивную вершину, зевнул и внезапно спросил:

– А твой папа тоже всегда показывал тебе Маунт-Уитни, когда вы ехали к Мамонтовой горе?

– Ну да, – ответил я.

– Правда, что ты съезжал по карнизу в четыре года?

– Ага.

– Но ты ведь не будешь заставлять меня съезжать по нему, правда? – сказал он.

– Нет. Тогда были другие времена. Отец заставлял меня делать такие штуки, что если бы я вдруг решил повторить их с тобой, меня бы арестовали.

– Что, правда? – спросил Ноа.

– О да! – подтвердил я.

– А что, например?

К тому времени как мы добрались до Бишопа, я пересказал Ноа все наши лыжные хроники, от Лос-Анджелеса до Юты. «Геймбой» давно был убран в карман на заднем сиденье.

Ноа засыпал меня вопросами, и я отвечал на них как мог. А когда мы выехали из Бишопа и начали подниматься по склону Шервин Грейд, он спросил об авиакатастрофе. Я ненадолго замолчал. Голые факты Ноа уже знал – мой шрам на подбородке давно не давал ему покоя. Теперь пришло время добавить подробности, опуская лишь самые кровавые. Я хотел снять со своего испытания завесу тайны, чтобы Ноа понял главное: глубоко внутри каждый может найти в себе силы справиться с тем, что кажется непреодолимым. Каждый, а уж тем более он…

Через сорок минут, по дороге к нашей старой хижине, машину повело и занесло на снежную обочину. Был сильный снегопад. Я вырулил на дорогу, остановился и взглянул в зеркало заднего вида. Ноа, прищурившись, размышлял над подробностями жуткого путешествия, которые я только что ему изложил.

– Вот такая история, – подытожил я.

– А тебе было страшно? – спросил он.

– Да, но я был в шоке, – ответил я. – Думал лишь о том, чтобы спуститься. Некогда было бояться.

Я открыл свою дверцу, затем его, и Ноа ступил на свежую снежную целину. Он был в полном порядке, глаза ясные и блестящие. Ноа поддел снег ботинком, и кристаллики разлетелись в стороны.

– Завтра можно будет отлично скатиться по целине, – сказал он, повторяя мои восторженные интонации.

– Ага, – ответил я. – Если хочешь меня о чем-то спросить, не стесняйся, спрашивай. Ты можешь спросить меня о чем угодно, понимаешь?

– Я знаю, – ответил он.

Я всегда хотел узнать, что же именно пошло не так во время нашего полета в 1979 году. Мне понадобилось 27 лет, чтобы собраться с духом и, наконец, выяснить это. Я запросил официальный отчет Национального комитета безопасности на транспорте о нашем инциденте. В отчет была включена стенограмма переговоров пилота с диспетчерами.

Получив его, я встретился в аэропорту Санта-Моника со своим товарищем Майком Энтином. За плечами у него было более 25 лет полетов. Когда я уселся на переднее сиденье его четырехместной «Цессны», увидел все эти переключатели и рукоятки и разглядел через лобовое стекло радарную вышку, к горлу подкатил ком, а сердце бешено заколотилось. Небо было голубым, но на душе у меня сгустился сумрак, словно все вокруг внезапно заволокло тучами.

– Вы были обречены с момента взлета, – сразу же сказал Майкл.

Он указал на одно из первых сообщений Роба: «Я…эээ… лечу по ПВП (правила визуального полета[66])… миновал Лос-Анджелес, следую в аэропорт Биг-Бира на посадку, необходимо… эээ… радиолокационное сопровождение, не знаю местности».

– Через 30 секунд с момента взлета Роб уже заблудился и понятия не имел, куда он летит, – говорил Майкл. – Он вылетел в облачный день на самолете недостаточной мощности, да еще без приборов. Ваш пилот вообще не имел права взлетать, а уж тем более двигаться навстречу буре.

Оказывается, за время полета авиадиспетчеры трижды предупреждали Роба, чтобы он не летел по ПВП. Полет без приборов возможен лишь при условии, что пилот видит местность минимум на два километра во всех направлениях и нет никаких обозримых препятствий, которые могли бы затруднить движение.

– Хуже того, – сказал Майкл, – здесь говорится, Роб даже не запросил сводку погоды и не представил в диспетчерскую план полета. Норм, это азы! Если бы он это сделал, то понял бы, что взлетать нельзя.

«Какая нелепая смерть», – подумал я. Отец не погиб в лавине во время спуска по огромной целинной долине, его не сожрала заживо гигантская труба в момент серферского экстаза. Просто какой-то незнакомый мужик взял отца в заранее обреченный полет, которого легко можно было избежать, и убил его самого и его подругу и едва не погубил сына.

Когда мы закончили изучать стенограмму переговоров, меня тошнило и хотелось выйти из самолета. Майкл рассматривал составленную НКБТ маршрутную карту нашего полета, а я потянулся к дверной ручке.

– Хочешь пролететь по вашему маршруту? – спросил Майкл, и моя рука замерла на рукоятке. – Понять, где Роб сбился с курса?

Я выглянул в окно – на небе ни облачка. Сделал глубокий вдох. «Такая возможность выпадает один раз в жизни», – сказал я себе.

И тут к горлу подкатило содержимое желудка. «Ни за что», – подумал я.

– Да, было бы здорово. Давай слетаем, – произнес я вслух.

Майкл завел турбовинтовой двигатель и выполнил необходимые проверки по контрольной карте, а я устроился в пассажирском кресле и надел наушники – все как в тот день, когда мне было 11 лет.

Мы повторили маршрут 1979 года: сбились с курса над каньоном Сан-Антонио и спикировали над вершиной Онтарио. От всего этого мне стало не по себе, но я знал, что другого такого шанса у меня не будет, и безропотно терпел.

Затем Майкл повел самолет в аэропорт Биг-Бира. Посадочная полоса вгрызалась в горы на высоте почти в два километра, прорезала черную просеку в высоких хвойных зарослях и упиралась в озеро Биг-Бир.

– Это аэропорт без персонала, – сообщил Майкл. – Здесь нет никого, кто помог бы совершить посадку, – пилот предоставлен сам себе. Если бы Роб показал план полета и ознакомился с погодной сводкой, он бы знал, что аэропорт, в который он направляется, закрыт для посадки. Даже я, со своим турбодвигателем и всеми этими навороченными приборами, не рискнул бы приземляться там в тот день. Ни за что на свете!

На рассвете я вышел из машины и повернулся лицом к нависавшему надо мной пику Онтарио. Меня поразило, какой недружелюбной выглядела местность. Стоял ясный сентябрьский денек 2006 года. Я бродил у подножия тропы через каньон Айсхаус, что прямо над Болди-Вилладж, и размышлял, как добраться до того места у вершины, где, по моим прикидкам, разбился наш самолет. В это время женщина по имени Кати вышла на утреннюю прогулку вверх по тропе, и я спросил, знает ли она Чэпмэнов.

Через 15 минут я сидел рядом с Пат Чэпмэн в том же самом кресле-качалке и грел руки у той же пузатой печки, что и 27 лет назад. Мы пили горячий шоколад и вспоминали события 19 февраля 1979 года.

В то утро Пат разбудил грохот. Она сразу же подумала, что это удар самолета о землю. Затем протяжно завыл койот. Еще Пат вспомнила, что было какое-то странное гудение. Она не стала ничего говорить своему мужу Бобу, поскольку не была уверена, что слышала все это на самом деле.

Через какое-то время она повела двух своих сыновей на не самую легкую прогулку к поляне: ей не давало покоя смутное, но стойкое ощущение, будто на горе произошло что-то страшное. Они кричали в сторону пика Онтарио, и над скалистым гребнем, и в длинный желоб, который Пат назвала каньоном Гузберри. Хотя он располагался в сотнях метров оттуда, их голоса отражались от его стенок. В тот день ветер и густой туман несколько заглушили звуки голосов. Не получив ответа, женщина решила, что интуиция обманула ее.

Вскоре, после того как она в целости и сохранности передала меня детективам, к ней домой приехал помощник шерифа и попросил дать показания. Пат упомянула о шуме и о том, что она поднялась к поляне. Но помощник шерифа сказал, что она никак не могла слышать самолет и, вероятно, то был снегоочиститель, расчищающий шоссе.

– Я ничего не ответила. Некоторые вещи объяснить не так-то просто…

Ну и, наконец, я позвонил Гленну Фармеру – тому подростку, на которого наткнулся на грунтовой дороге. Думаю, мы оба были в шоке, услыхав в трубке голоса друг друга, – мы не виделись и не разговаривали с того самого дня, 27 лет назад, когда Гленн на руках донес меня до ранчо Чэпмэнов. Мы проговорили по телефону целый час. Беседа вышла очень содержательной, а в конце я спросил, как вышло, что он оказался на той дорожке в такую мерзкую погоду, да еще и пытался до кого-то докричаться.

Гленн объяснил мне, что привело его туда 19 февраля 1979 года. Около 14.30 возле закусочной у входа на ранчо Чэпмэнов он разговорился с ребятами из поисково-спасательной службы шерифа. Они показывали на пик Онтарио и обсуждали, за какое время смогут туда взобраться. Гленн спросил, что случилось, и они сказали, что там разбился самолет. Из-за тумана, скрывавшего пик Онтарио из виду, Гленн ошибочно решил, что они показывали на скалистый гребень – заднюю часть массивного хребта, – который находился на сотни метров ниже.

Когда спасатели уехали, Гленн решил сам подняться к нижнему гребню и поискать там. Но ему не удалось даже приблизиться к нему – такими густыми были заросли крушины. Гленн долго кричал, потом сдался и побрел обратно по грунтовой дороге, где и решил предпринять еще одну попытку.

Через месяц после первой встречи с Пат Чэпмэн я договорился с ее сыном Эваном Чэпмэном, чтобы он поднялся со мной на вершину. Эван провел меня по поляне сквозь заросли крушины, где на этот раз не было опасных снежных ловушек. Потом мы вскарабкались по каменистому руслу водопада (льда на нем не было) и поднялись по ущелью и длинному желобу прямо к тому месту, где я нашел Сандру. Эван знал, где это, потому что его покойный отец, Боб Чэпмэн, указал ему точное местоположение.

Когда мы нашли пятачок, на котором завершилось жестокое падение Сандры, Эван на несколько минут оставил меня одного. Я обратился к Сандре: сказал, что я очень сожалею о ее смерти, и попросил прощения за то, что облажался и неверно оценил траекторию падения. Затем Эван повел меня к лесистому островку, и мы обнаружили раму сиденья, которая соскользнула туда же.

На высоте 2225 метров я поблагодарил Эвана. Он передал мне рацию и указал на тот злосчастный скат – один из трех склонов, ведущих к пику Онтарио.

Наткнувшись на прослойку глины без примесей сланца, которая пролегала по одной стороне ската, я понял, что тогда она была покрыта снегом и превратилась в жутко скользкую воронку. Чтобы вскарабкаться по ней наверх, мне пришлось встать на четвереньки. Примерно через час я узнал дерево – оно было самым высоким среди редкой поросли на скате. Желоб оказался таким крутым, что даже сейчас, без льда, мне пришлось опереться плечом на холм – только так я мог взглянуть на ту сторону и рассмотреть дерево. Чутье подсказало мне, что именно оно подпирало крыло самолета – наше убежище.

Усталый, весь в пыли и в поту, я присел на ровную скальную площадку, где, по моим представлениям, находилось место крушения (если ориентироваться по дереву). Я сразу же начал заново переживать все, что происходило со мной на этом месте 27 лет назад, под снегом и ветром. Спустя какое-то время мне, наконец, удалось сосредоточиться на отце.

– Видишь, папа, вот здесь все закончилось, – сказал я вслух. – Спасибо, что защитил меня. Мне очень жаль, что я не смог тебя спасти.

Я ощутил присутствие отца как облачко пара, поднявшееся от горы. Впустил его в себя. Из глаз потекли слезы, и я зарыдал. Интересно, слышат ли меня медведи и койоты? Я стоял там, заново переживая наши совместные свершения, изнурительные и изумительные.

Я припал к земле и поцеловал скалу – где-то здесь он погиб. Потом заметил, что под раздавленной сосновой шишкой, среди крошечных кусочков сланца, виднеется какой-то бело-оранжевый предмет. Я выковырял его. Это был обломок углепластика размером с мою ладонь. Оранжевая краска на нем выцвела и приобрела мучнистый оттенок. Я покопался еще и достал два почти таких же обломка. Наш самолет был красно-бело-оранжевым, а колесные ниши, как и другие внешние элементы, были изготовлены из углепластика. Я перевернул обломки, поражаясь своей находке, затем поцеловал камни и шишку и вновь сказал отцу, как сильно его люблю.

Я бросил взгляд поверх длинного желоба, известного как каньон Гузберри, и дальше через ущелье – в поисках поляны. Но ее не было видно. Я знал, где она, проходил по ней четыре часа назад, но разглядеть не мог: выраставший из ущелья массивный хребет скрывал из виду все, что находилось левее. Я был озадачен.

Приехав домой, я достал аудиокассету со сделанной с телевизора записью интервью, которое я дал на следующий день после катастрофы. Мое недоумение возросло еще больше. Я сказал журналистам: «Там была поляна, и я упорно шел к ней, потому что знал, что где-то поблизости стоит дом». Однако же ясным октябрьским днем 2006 года, в гораздо более комфортных погодных условиях, я вообще не увидел никакой поляны. Не нашел я ее и позже, когда спускался вниз. Поляну заслонял хребет, и разглядеть ее удалось лишь после того, как я пересек ущелье. Я просмотрел фотографии, снятые с самой удобной точки ската. Никакой ошибки – поляны оттуда не видно. Со ската можно увидеть только крышу – она находится прямо за ущельем. Видна и заросшая грунтовая дорожка, бегущая от дома. Но не поляна – она слишком далеко слева и скрыта хребтом.

Я всегда считал, что увидел поляну, крышу и грунтовую дорожку сразу после того, как улетел вертолет, и потом упорно шел к ним, потому что знал, что где-то поблизости стоит дом. Даже перед лицом фактов, недвусмысленно опровергающих такую возможность, я отчетливо помню, как двигался к поляне, как неодолимо тянулся к ней, искренне считая, что там – мое спасение.

Медведи и волки ориентируются на местности инстинктивно – их, как и перелетных птиц, ведет внутренний компас. Возможно, я тоже почувствовал ту поляну, а уж потом убедил себя, что видел ее.

Вероятно, я учуял место, где можно спастись от ледяных круч и пересеченного рельефа и куда потянутся другие человеческие существа (например, Пат), как чуют подобные места волки и медведи. Может быть, следы Пат и ее сыновей, эти человеческие метки, посылали мне сигналы, а поскольку я был отрезан от цивилизации, мне удалось услышать свой животный инстинкт и остаться в живых.

Когда родился Ноа, я очень беспокоился, что буду подталкивать его к достижениям в серфинге и лыжах, и он будет ощущать то же напряжение, в каком рос я сам. Я ждал, что сработает генетический код и я буду давить на сына точно так же, как отец давил на меня.

Я часто задумывался, что заставляло его напирать на меня с такой силой? Хотел ли он слепить меня по своему образу и подобию? Или то была попытка компенсировать его собственные нереализованные желания? Вероятно, и то и другое.

Не знаю, насколько верен был его подход к воспитанию. Да, он попахивает безрассудством. Но когда я погружаюсь в воспоминания, не вдаваясь в детали, ощущения безрассудства у меня нет. Суровый, дикий и восхитительно непредсказуемый, он вызывает те же эмоции, что и сама жизнь, какой я ее знаю. А может, моя реакция просто-напросто рефлекторна – отец приучил меня оставаться спокойным в разгар бури.

Это не означает, что я иду по жизни легко и играючи. Как и все люди, я спотыкаюсь и продираюсь сквозь обстоятельства. Вооружаясь далекими от совершенства инструментами и навыками, я прокладываю себе путь сквозь хаос в надежде отыскать скрытую в нем красоту.

Помня об этом, в процессе воспитания сына я часто задумываюсь о том, в какой мере и как часто мне позволено влиять на пробивающиеся ростки интересов Ноа, прививая ему свои увлечения. Я не хочу, чтобы наши с ним отношения повторили мои отношения с отцом, и не собираюсь эгоистично использовать сына для исцеления собственных ран. Но я чувствую, что просто обязан раскрыть перед ним страстную натуру отца, его способность жить на полную катушку. Найти середину между этими противоположными стремлениями – задачка не из легких.

Когда я впервые повез Ноа кататься на лыжах, ему было четыре года. В его возрасте я уже объездил львиную долю «черных диамантов»[67] Мамонтовой горы, и теперь боролся с искушением подталкивать к этому Ноа. Каким-то чудом мне удалось отыскать в себе глубоко запрятанный запас терпения, и Ноа была дарована привилегия двигаться в собственном темпе.

Я держал себя в узде, пока ему не исполнилось семь лет. Недавно он съехал по Спуску Дейва – грозному «черному диаманту», – и я пришел в такой восторг, что повел его траверсировать[68] широченный склон под Хребтом Дракона. На одном из участков на узкой тропке стали попадаться камни и наполовину засыпанные снегом ветки. Я съехал чуть ниже по склону, чтобы подстраховать Ноа, если он вдруг заденет препятствие и сойдет с трассы.

Мы почти добрались до защищенного от ветра оврага. Насколько я помнил, снег там был мягкий, и, несмотря на крутизну склона, Ноа сможет легко выполнять повороты. Когда мы преодолели последние пять метров и приблизились к бровке оврага, который изгибался вниз, словно переливающаяся за кромку водопада струя воды, снег внезапно сменился льдом. Лыжи Ноа заходили ходуном, и ему стало гораздо труднее подниматься. Желая приободрить его, я посоветовал ему буравить лед кантами. Но у него от страха дрожали ноги. Ноа расплакался. Я встал прямо под ним и начал уговаривать его двинуться к бровке. «Я поймаю тебя, – сказал я. – Ты только попробуй». Он неохотно согнул колени и развернул лыжи под углом к склону. Мы вместе устремились к бровке.

Ноа затормозил у самой кромки и посмотрел вниз, в овраг. Он оказался круче, чем мне помнилось, но на самом его дне снег действительно был мягкий.

– Даже не думай, пап, – сказал Ноа, – я просто не

могу.

– Конечно, можешь! – ответил я. – Видишь, какой там мягкий снег? С твоей великолепной техникой удержаться на этом склоне – раз плюнуть. Проще, чем на льду.

– Зря ты притащил меня сюда, – был ответ.

– Как бы там ни было, мы уже тут, – заметил я.

Я отлично представлял, что чувствует Ноа, замерший у кромки оврага. Я и сам бывал в подобных ситуациях в его возрасте и понимал, что он не хочет страха, не хочет напрягать свое тело, даже если потом это все окупится сторицей. Ему хочется получать удовольствие без усилий.

В этот момент ярко проявилась сущность того же конфликта, какой был и у меня с отцом. Там, на дне, нас ждал свежий, нетронутый снег – маленькое сокровище, защищенное от солнца и ветра стенками оврага. Мягкий снежок позволит Ноа в полной мере ощутить ускорение свободного полета, влекущего его вниз по крутой дуге. Это ощущение не испытаешь больше нигде – только на свежем снегу. Ноа поймет, каково это: опираясь на тонкий кант, нестись вниз под воздействием самой мощной из всех сил – земного тяготения, и запомнит это состояние как проявление высшей свободы. Я уж не говорю об ощущении всемогущества, которое последует за спуском. Но чтобы поймать острый момент, он должен преодолеть страх, пугающую кромку и жесткую боковую стенку. Если я не вмешаюсь, могут пройти годы, пока Ноа самостоятельно справится со своим страхом. Моему отцу, а порой и мне самому, обидно было терять столько времени – парнишка должен испытать кайф сейчас, немедленно!

– Я застрял, – пожаловался Ноа. – Это полный отстой!

Я подумал, что мог бы отнести его вниз на руках. Но тут отцовские гены взяли верх, и он словно заговорил за меня:

– Ноа, у тебя все получится! Ты же у нас везунчик!

Продолжая свою линию, я устремился в овраг. Спуск был крутой, и пока я летел к мягкому снегу, лыжи так и швыряло от одной обледеневшей стенки к другой, словно я проходил сквозь строй вооруженных дубинками солдат. Теперь Ноа предстояло проделать то же самое.

Во мне зашевелилось сомнение: я почувствовал, что переступил черту и стал заложником собственной эгоистичной драмы. С другой стороны, ситуация оставалась под контролем: если Ноа вдруг кувыркнется в овраг, я тут же поймаю его. К тому же там, куда он приземлится, снег совсем мягкий. Я решил действовать по плану и ждал, когда мальчик сдвинется с места.

План провалился. Ноа зашелся в истерике.

Я смотрел на него со дна оврага и думал, что мог бы подняться лесенкой по крутой обледенелой стенке и прийти ему на помощь.

– И что мне делать? – крикнул Ноа.

– Либо ты спускаешься по льду вдоль бровки оврага, либо едешь по мягкому, пушистому снегу здесь внизу, – сказал я. – Выбирать тебе.

Я сделал вид, что у него и вправду есть выбор.

Его маленькая головенка повернулась сначала налево, потом направо, и внезапно он смело и решительно переехал за кромку. Пригибаясь, Ноа спускался по обледеневшей стенке и дрожал всем телом. Как только лыжи уперлись в мягкий снег, он мгновенно расслабился.

– Так держать, Оллестад! – сказал я, когда Ноа перемахнул через линию спада, собираясь с духом для такого страшного первого поворота.

Он переместил вес, зафиксировал лыжи и плечи в нужном направлении и выполнил великолепный поворот. А за ним еще один! Ноа приходилось буквально прижиматься к склону – такой он был крутой. Но если мальчик упадет, мягкий снег бережно удержит его и замедлит скольжение, и я успею поймать сына.

Я крикнул ему, чтобы тормозил у кромки леса. Но он не обратил на мой окрик никакого внимания и растворился среди деревьев ниже по склону. Я увидел его уже у подъемника и покатил наверх, ожидая вспышки гнева. Может, спуск не произвел на Ноа того волшебного действия, на которое я рассчитывал. Может, для него это была мука мученическая.

– Ты что так долго? – спросил Ноа, весь сияя от удовольствия.

– Спуск очень крутой, – сказал я.

– Зато снег отличный, – отозвался он.

Мы загрузились в подъемник под номером девять – из этого отдаленного уголка лыжного курорта уехать больше было не на чем. По пути наверх мы оба молчали. Ноа положил голову мне на плечо. Я чувствовал, что зашел слишком далеко и нам обоим крупно повезло, что все обошлось благополучно. Но при этом понимал и другое: мой сын только что нашел неведомый прежде источник уверенности в себе, который отныне будет подпитывать его в самых разных жизненных сферах. Уверен, существуют более мягкие способы достичь той же цели, но я их не знаю и по-прежнему пытаюсь найти баланс между свободой воли и принуждением.

Мы подъезжали к вершине подъемника. Ноа пристально смотрел на овраг сквозь гигантский парус снежной долины.

– Ну как? – спросил я.

Он только кивнул, не сводя глаз с долины. Я надеялся, что в какой-то момент спуска Ноа прорвался сквозь бурю и попал туда, где царит счастье победы и блаженство единения с невыразимым, в ту священную область, которую открыл мне, а теперь и моему сыну, человек с солнечным светом в глазах. Мало что в жизни может сравниться с этим потрясающим ощущением…

Тут я прервал полет мысли и спросил Ноа, куда он хотел бы сейчас пойти.

– Пообедать, – сказал он.

– Отличная идея, Оллестад!

Вот имена тех, кого я хотел бы поблагодарить за неоценимый вклад, который они внесли в подготовку этой книги (фамилии даны в алфавитном порядке):

Кевин Андерсон, Ллойд Ахерн, Рэйчел Бресслер, Роб Вайсбах, Харви Гуд, Ли Кендалл, Элинор Кендалл, Дейв Китчинг, Джордж МакКормик, Дорис Оллестад, Ноа Оллестад, Дэвид Рапкин, Крейг Розенберг, Кэролин Си, Вирджиния Смит, Фонда Снайдер, Гэри Уилсон, Гленн Фармер, Дженни Франк, Алан Фридман, Сью Фридман, Дэн Хэлперн, Боб Чэпмэн, Патрисия Чэпмэн, Эван Чэпмэн, Джон Эванс, Майкл Энтин.

Триммер (англ. trimmer, от trim, букв. – «приводить в порядок») – вспомогательная рулевая поверхность, предназначенная для снижения усилий на рычагах управления самолета. (Прим. ред.)

Кодовое слово, которое используют диспетчеры и пилоты для подтверждения получения сообщения. (Здесь и далее – примечания переводчика.)

Другое название Калифорнийского залива.

Крупнейший в Калифорнии художественный музей, расположенный в Лос-Анджелесе.

Солнечный свет (англ.).

Речь идет о коммуне «Семья», отдельные члены которой, в том числе и лидер Чарльз Мэнсон, в 1969 году совершили ряд жестоких убийств.

Черлидинг (чирлидинг) – организованная поддержка спортивных команд во время соревнований группой специально подготовленных людей. (Прим. ред.)

Реггеди-Энн (Raggedy Ann) – традиционная американская кукла, которую создал художник-карикатурист Дж. Грюэль в 1914 г. (Прим. ред.)

«Уотергейтское дело» – политический скандал в США в 1972–1974 гг., закончившийся отставкой президента Р. Никсона.

Предвыборное телеобращение Р. Никсона (1952), в котором он опровергал обвинения в финансовой нечистоплотности. Получило известность как «речь о Чекерсе» – по имени собаки, подаренной Никсону.

Самая крутая секция разбивающейся волны, расположенная прямо перед гребнем.

Добрый вечер (исп.).

Доброе утро (исп.).

Американский государственный деятель, глава ФБР на протяжении почти 50 лет (с 1924 по 1972 г.). Отмечая его заслуги перед страной, многие также обвиняли его в различных злоупотреблениях полномочиями.

В Латинской Америке – презрительное название неиспаноязычного иностранца, особенно американца.

Давай, пошли! (Исп.)

Кустарник, широко распространенный на побережье Калифорнии и в гористой части Мексики.

Бандиты (искаж. исп.).

Волна, разбивающаяся о вершину подводной скалы.

В XIX в. в США были в ходу пистолеты стоимостью $2, которые сильно разогревались после выстрела.

Не проблема (искаж. исп.).

Внутренняя полость, которая образуется при изломе волны.

Американский кантри-певец и композитор.

Федералы (исп.) – сотрудники федеральной полиции Мексики.

Привет! В чем дело? (исп.)

Паспорт (исп.).

Плуг – положение лыж, при котором их носки образуют вершину угла, а пятки разведены в стороны. (Прим. ред.)

Полые раковины моллюсков-конусов; название происходит от гавайского слова «puka» – «дырка».

Раковина глубоководного моллюска, по форме напоминающая ухо; другое название – «морское ушко».

Где братья? А отцы? (иск. исп.)

Спасибо (исп.).

Добрый день (исп.).

Вакерос – ковбои (мн. число от исп. vaquero – «ковбой»).

Карнитас (исп.) – тушеная свинина с приправами, традиционное мексиканское блюдо.

Группа волн, накатывающих одна за другой.

Воображаемая кратчайшая линия скатывания со склона.

В американском футболе – ситуация, когда игрок доставляет мяч в очковую зону команды-соперника.

Истинный север – северная точка схождения всех меридианов, в отличие от магнитного севера, который находится южнее. (Прим. ред.)

Возможно (исп.).

Мне жаль (исп.).

Ничего (исп.).

Дом Нормана (искаж. исп.).

Устрицы (исп.).

Палапа (исп.) – навес из сухих пальмовых листьев.

Архитектурный стиль, популярный в Америке в начале ХХ века; отличается простотой деталей и акцентом на натуральные материалы (в первую очередь дерево).

Молодежный сериал про двух полицейских.

Принятый в 70-е гг. закон об автобусной перевозке учеников из одного района (например, «черного») в школу в другом районе («белом») в целях расовой интеграции школьников.

Обширная часть Лос-Анджелеса к юго-востоку и юго-западу от центра, известная повышенной криминогенной обстановкой, уличными бандами и расовой нетерпимостью.

Дом у каньона Топанга, в котором проживала община хиппи (в том числе уже упоминавшийся Чарльз Мэнсон).

Кикбол – спортивная игра, представляющая собой упрощенную версию бейсбола.

Четвертая возрастная категория юниоров (11–12 лет).

Третья возрастная категория юниоров (13–14 лет).

Праздник в честь должности Президента США; отмечается в третий понедельник февраля.

Группа пионеров Дикого Запада, застрявшая в горах Сьерра-Невада по пути в Калифорнию осенью 1846 г.

Футбольная команда Университета Южной Калифорнии, одна из сильнейших университетских команд США.

Американская общественная организация по развитию детско-юношеского футбола.

Джазовый ансамбль из белых исполнителей, подражающих манере темнокожих музыкантов.

Группа схожих по мощности и размеру волн, принесенных из эпицентра океанического шторма.

Один из самых прославленных героев Войны за независимость США (1775–1783).

Так на юге Калифорнии называют падающий ветер – плотный и холодный воздушный поток, дующий вниз по склонам гор.

Американская панк-рок-группа, популярная в конце 70-х гг.

Специальная вогнутая конструкция с двумя встречными скатами и пространством между ними (для катания на скейте или сноуборде).

Ральф Уолдо Эмерсон – американский поэт и философ, мыслитель и общественный деятель.

В американском футболе – зона, расположенная сразу за линией розыгрыша мяча.

Классическое серферское движение – мощный разворот носа доски к разбивающейся части волны.

Инструкции, позволяющие ориентироваться в полете без использования навигационных приборов путем визуального наблюдения за линией естественного горизонта.

Горнолыжная трасса высшей категории сложности с особо опасными крутыми склонами.

Траверс – спуск, который совершается под углом к линии склона.