Это рассказ о моей тетушке Розе. О том, что она пережила в жестокие времена. Все это было на самом деле.

Роза вела дневник, написала множество писем, заметок, стихотворений, песенок, делала фотографии, а кусочек своей жизни в военное время даже зафиксировала на кинопленке. Можно сказать, что Роза сама составила собственное жизнеописание.

Сразу же после войны на людей, предавших ее, Роза заявила в полицию. Копии полицейских отчетов и свидетельских показаний хранились в ее архиве. Они дали мне возможность заглянуть на кухню тогдашней жизни и получить еще более четкое представление о том, как реагировала тетушка Роза на все происходящее.

Как самый старший из послевоенного поколения нашей семьи я не видел для себя дела более важного, чем сделать из Розиных историй книгу. И я сделал это, потому что тетушкин рассказ должен быть услышан. Ее история — это история человека с сильным характером. Человека, сохраняющего оптимизм в обстоятельствах, когда уже ничто не имеет значения.

Узнав эту историю, расскажи ее другому…

Из своего окна на третьем этаже я вижу погруженную во мрак площадь, скудно освещаемую несколькими фонарями. Булыжники мостовой поблескивают под унылым дождиком, фонарный свет растекается в лужах неровными желтыми пятнами. Тишина и покой. Площадь обступают старинные здания, почти во всех окнах темно. Редко кто в эту пору не спит. Мой взгляд останавливается на большом неказистом здании. Простотой линий оно напоминает приют или богадельню. Оно странно смотрится здесь, на этой дивно красивой площади в центре Кракова.

Завтра последний день конференции. В ней участвуем мы, директора европейских больниц. Здесь мы обмениваемся опытом и обсуждаем, как нам эффективнее решать насущные проблемы здравоохранения. Пленарные доклады вполне хороши, семинары интересны. На подобных конференциях я общаюсь со многими своими коллегами из разных стран Европы. Вот и сегодня, помимо встреч на семинарах, я весьма плодотворно побеседовал с двумя из них — из Бордо и из Мюнхена. Провел день с пользой, думаю я, глядя на поблескивающую от дождя площадь.

После рабочего дня я встречаюсь с женой, она на этот раз поехала вместе со мною. Это случается крайне редко, поскольку ей не так-то просто найти окно в своем напряженном графике. Но нынешняя конференция по времени совпала со студенческими каникулами. Раньше мы никогда не бывали в Кракове. Мы с несколькими коллегами планируем задержаться здесь еще на три дня после конференции. Я очень рад этому.

В честь окончания конференции общество польских директоров организовало для европейских коллег фортепианный концерт. Большой зал дворца, где проходит концерт, наполняется звуками музыки Шопена. Мазурки, полонезы и сонаты сменяют друг друга. После концерта нас приглашают к столу, а потом мы немного танцуем под вальсы того же Шопена. Наши польские коллеги гордятся своим знаменитым композитором и щедро делятся его музыкой с нами. Вечер близится к завершению, мы раскланиваемся. Французский, немецкий, английский дружелюбно перекликаются друг с другом.

На следующий день мы осматриваем Краков, прогуливаемся по его старинным улочкам, уютным площадям, любуемся богато украшенными соборами и средневековым замком. Днем позже мы выбираемся за город, у нас экскурсия на соляные рудники. Соль добывается здесь уже два столетия, и под землей возникла удивительная система коридоров с грандиозными залами, вырубленными в соляных пластах. В последний день мы планируем съездить в Аушвиц — самый большой концентрационный лагерь Второй мировой войны, а также в граничащий с ним концлагерь Биркенау.

По мере того как приближается последний день нашего пребывания в Польше, меня все чаще занимает вопрос: зачем мне ехать в этот лагерь? И накануне вечером я говорю жене, что не вижу смысла в этой поездке. Ни разу в концлагере не был — и любопытство меня не мучает. Как-то еще школьником я видел документальный фильм о концлагерях, и этого мне более чем достаточно. Я и без всяких экскурсий знаю, что там сотнями, тысячами, миллионами гибли люди, а детали того, как именно они гибли, ничего для меня не добавят к этой ужасной истории.

Впрочем, это ли истинная причина моего нежелания ехать?

А может, я придумываю оправдания, чтобы скрыть от себя нечто, что прячется в глубине моей души?

И тем не менее, чисто интуитивно все во мне восстает против посещения концлагеря. Почему? Я испытываю отвращение к этой поездке, я не хочу туда ехать, я должен держаться от этого подальше, всю эту лагерную историю уже давным-давно пора положить в архив на дальнюю полку, уже давным-давно пора забыть… И я говорю коллегам: нет, спасибо, я не поеду, у меня и без этого хватает впечатлений.

Однако на следующее утро за завтраком коллеги продолжают уговаривать меня не отрываться от коллектива. Это же так интересно, говорят они, да и ехать-то всего ничего. А поскольку мы и в самом деле держимся дружной компанией, я нехотя соглашаюсь и со смешанным чувством сажусь в автобус.

И вот мы выезжаем в какое-то необъятное поле. Я вижу несколько каменных строений, а за ними — деревянные бараки. Деревянные бараки, насколько видит глаз. Им нет конца. Я выхожу из автобуса и оглядываюсь по сторонам. Нас уже поджидает гид, молодой человек с коротко стрижеными светлыми волосами. Он встречает нас роскошной улыбкой. Представившись, бодро выкрикивает: “Follow me![1]”, и, сгрудившись, мы втягиваемся в лагерные ворота с надписью — “Arbeit macht frei[2]”. Здесь было уничтожено множество людей, прежде всего евреев, рассказывает наш гид. Мужчин, женщин, стариков, детей и даже младенцев… Я ощущаю себя туристом по местам катастроф. Что я здесь делаю? И почему утром я не проявил твердости и не остался в городе?

Гид, все еще полный энтузиазма, ведет нас мимо каменных строений и останавливается у стены. Вот здесь ежедневно расстреливали людей, сообщает он и идет дальше. Мы входим в соседнее здание, и гид рассказывает нам в деталях, где и как именно доктор Менгеле проводил свои эксперименты над заключенными. В здании — несколько мрачно освещенных залов, в них содержались заключенные. Направляясь туда, мы проходим мимо больших застекленных витрин с изделиями из кожи и волос заключенных. В концлагерях “человеческие отходы” шли в переработку, а потом использовались при изготовлении промышленных товаров. Такой вот жуткий круговорот. Мешки подобных “заготовок” находили в лагере и после войны, теперь весь этот ужас выставлен здесь.

Минуем витрину с невероятным количеством очков. За стеклом другой витрины — состриженные волосы. Мне бросается в глаза, что отдельные пряди по сей день заплетены в косички. Мы с женой первыми входим в следующее помещение. Остальные замирают перед витринами, тихо переговариваясь друг с другом. Мы входим в зал, где выставлены горы чемоданов. На каждом чемодане фамилия владельца и страна, откуда он прибыл. Заключенным полагалось писать эти сведения на своих вещах, чтобы те не потерялись, так было легче их хранить.

Мой взгляд падает на большой коричневый чемодан, выдвинутый вперед. Я цепенею от ужаса: на передней панели чемодана написано, что он прибыл из Нидерландов, а ниже крупными буквами выведена фамилия владельца — “Гласер”. Жена тоже читает фамилию и хватает меня за руку. На чемодане стоит моя фамилия, не слишком распространенная в Нидерландах. Оцепенев, молча я смотрю на “мой” чемодан.

Не знаю, сколько времени мы стоим, потрясенные, в призрачной подсветке витрины, перед причудливой инсталляцией из чемоданов. Десятки чемоданов глядят на нас из-за стекла — большие, маленькие, коричневые, черные, красивые, уродливые… А тот, с моим именем, как будто нарочно выдвинулся вперед. Мы отражаемся в витринном стекле на фоне обступившего нас черно-белого сумрака мрачного зала. Перед нами — ярко освещенный коричневый чемодан. Чемодан с моим именем, забытый на остановке по пути в никуда. Мы с женой одни в этом зале, стоим, смотрим на чемодан и молчим. На несколько долгих мгновений над нами повисает тишина.

Но вот ее разрывают голоса. Это наша группа выходит из зала с очками и движется в нашу сторону. Сейчас они все тоже увидят чемодан, этого не избежать. Прервав молчание, я говорю жене:

— Нет смысла оставаться здесь дальше, идем отсюда. — И мы спешим к выходу.

На свежем воздухе я прихожу в себя. Через какое-то время к нам присоединяются мои коллеги с гидом.

— Ты видел? Чемодан с твоим именем?

Этих вопросов я и боялся, надеясь в глубине души, что никто не прочтет надписи на чемодане. Я теряюсь, смущаюсь, но прежде чем успеваю ответить, один из коллег сражает меня следующим вопросом:

— Может, во время войны здесь сидел кто-нибудь из твоих родственников?

— Ну да, я видел свою фамилию на чемодане, — нехотя подтверждаю я. — Понятия не имею, кому он мог принадлежать…

На меня сыпятся и другие вопросы, но я на все отрицательно качаю головой. К моему облегчению, в разговор вмешивается гид, он призывает нашу команду двигаться дальше. Но я уже не слышу, что он рассказывает, мои мысли остались возле чемодана. Пыльно-серыми улочками вдоль деревянных бараков мы наконец возвращаемся к автобусу. Экскурсия закончилась.

Вечером за ужином все оживленно болтают. В обычной ситуации я бы охотно поболтал вместе со всеми, но тут я весь вечер сижу тихо и, выбрав удобный момент, первым ухожу к себе в номер.

— Рози, а не пройтись ли нам вдоль тех витрин? — предлагает Бой.

Прогуливаясь по воскресным улочкам в центре Неймейгена, мы с Боем наслаждаемся чудесным летним полднем. 1934 год. То и дело краешком глаза я поглядываю на наши отражения в витринах. Наверняка прохожие думают, что мы с Боем пара. Вот пусть так и думают. Бою двадцать один год, а мне на следующей неделе исполнится девятнадцать. И чем дольше я вижу, как мы с Боем отражаемся в витринах, тем острее во мне вскипает жажда любви. Гудок проезжающей мимо машины возвращает меня к реальности. Мы с Боем не пара, мы с ним — просто друзья.

— Рози, слышишь, эта машина сигналит тебе! — говорит Бой, останавливаясь.

— Мне нет дела до влюбленных автомобилей! — отвечаю я.

— Такое впечатление, что шофер тебя знает. Честное слово. И кто, интересно, это мог бы быть? — подмигивает мне Бой.

— Понятия не имею, — равнодушно отвечаю я. — Идем же скорей.

Мы идем в Собрание, где договорились потанцевать с друзьями.

Как минимум пару раз в неделю я хожу в Собрание, которое располагается в роскошном здании со множеством залов, холлов с переходами и баров. Собрание в Неймейгене — это особое понятие. Раньше это здание было общественным, а потом состоятельные господа открыли здесь свой клуб.

В Собрании есть огромный зал на 1600 мест. Зимой, сменяя друг друга, там проходят концерты, оперы, оперетты, ревю и спектакли. Имеется в Собрании и шикарное фойе с танцплощадкой: пол здесь из красного дерева, вокруг — уютные кресла, обтянутые бордовым плюшем, а сверху — вращающаяся зеркальная крыша. По выходным для членов клуба работает зимнее кафе с легкой музыкой. Летом играет чудесный оркестрик, иногда его сменяет кабаре с международным репертуаром. Я хожу сюда уже несколько лет, но по-прежнему с удовольствием вспоминаю, как пришла в Собрание в первый раз.

Как часто я, еще маленькой девочкой, слышала разговоры родителей о Собрании и как часто, пересекая дивную площадь императора Карла, поглядывала на здание, притягивавшее меня к себе как магнит! Здание казалось мне огромным, там кипела взрослая жизнь. Просто так попасть туда было невозможно. По меньшей мере тебе должно было исполниться шестнадцать. А еще нужно было стать членом этого таинственного клуба. Правила приема в Собрание были очень строгими, туда просто не мог попасть человек, статус которого не отвечал требованиям.

Когда мне исполнилось пятнадцать, умерла моя бабушка, мать моего отца. Мой отец, Фальк, целый год провел в трауре, в то время как моя мама, Жозефина, носила траур по свекрови всего две недели. По истечении этих двух недель родители решили, что какое-то — весьма длительное — время они не смогут посещать Собрание. Мама в силу своего ограниченного буржуазного воспитания посчитала абсурдной саму мысль о возможности в одиночку выходить в свет. Траур не позволял отцу развлекаться в обществе. Здесь он был непоколебим. В итоге по воле несчастного случая отцовский членский билет получила я. Чтобы не огорчать отца, я всеми силами старалась скрыть свою радость, однако этот билет стал для меня лучшим подарком. Одним щелчком меня выбросило в реальную жизнь с новыми приключениями. Двери во взрослый мир распахнулись, и вот, раздувшись от гордости, в обществе матери я в первый раз прошествовала на концерт мимо портье в голубой униформе.

Раз в неделю в Собрании был какой-нибудь праздник. По вечерам в четверг я сопровождала маму на концерт, который обычно устраивали в главном зале Собрания. Этими концертами я искренне наслаждалась, восхищалась солистами, в особенности теми, что пели под фортепьяно. Я не только научилась различать музыкальные произведения, но еще и наблюдала за публикой. Молоденькой девушкой я пробовала на вкус взрослую жизнь, и этот вкус мне очень нравился.

В Собрании было на что посмотреть. Элегантно одетые дамы и мужчины в смокингах. Дамы, которые во время концерта безостановочно жевали конфетки и раздражали соседей постоянным шуршанием фантиков. Пожилые господа, которые, вооружившись театральными биноклями, вместо того чтобы смотреть на сцену, бесцеремонно разглядывали сидевших в зале. Гости в вечерних нарядах, которые, не испытывая подлинного интереса к классической музыке, почти сразу же после начала концерта засыпали глубоким сном, и даже бой литавр не мог вернуть их к реальной жизни. Фанатичные любители музыки, которые, положив на колени партитуру, отслеживали — нота за нотой — исполнение музыкального произведения, будто у них главным хобби было выловить ошибки музыкантов и вывести на чистую воду дирижера.

А еще были антракты. Во время антрактов люди фланировали по длинным коридорам с огромными зеркалами. Фланировать, многократно отражаясь в зеркалах, и критиковать всех подряд — это и было главным развлечением. На одном из витков своего фланирования они заглядывали в кафе, где был сервирован кофе, а затем вновь отправлялись праздно шататься, кланяясь, приседая и сплетничая, очень часто о тех, кого лишь минуту назад любезно приветствовали.

Я купалась в этих впечатлениях, а моя мама то и дело спрашивала меня:

— Рози, почему ты все время оглядываешься? Ты кого-нибудь ищешь?

— Нет, мамочка, — отвечала я, разглядывая толпу горящими глазами. — Мне просто нравится наблюдать за здешней публикой. Как будто я в зоопарке. Приглядись сама: люди ведут себя, как животные — обезьяны, ослы, лисички, совы, свиньи, слоны, попугаи, хищные птицы…

Не одно лишь это открытие подлинной взрослой жизни было сделано мною в Собрании, магический отзвук во мне пробудили музыка и танцы. Музыка и танцы сопровождали мою жизнь с самого детства. До сих пор помню, в какой именно момент зародилась моя страсть к танцам. Это произошло в Клеве, в Германии, мне тогда было пять лет. В Клеве я росла в атмосфере полнейшего благополучия. Незадолго до Первой мировой мой отец поступил на службу в Margarine A. G. — заграничную “дочку” компании, принадлежавшей семейству Ван де Берг из городка Осс. Производством маргарина Blue Band на клевском предприятии занималось 3000 человек. Сделав стремительную карьеру, отец дорос там до технического директора.

Когда — после Первой мировой войны, обернувшейся катастрофой для Германии — жизнь в Клеве вернулась в привычное русло, мы довольно долго жили в шикарном отеле Bollinger. Помпезное здание среди бедности и разрухи. В отеле также были расквартированы бельгийские офицеры из занявших городок войск, а еще время от времени сюда наезжали коммерсанты. Я, пятилетняя девочка, носилась по всему отелю — и каждый из гостей спешил меня чем-нибудь порадовать.

“И раз, и два, и три, и четыре, тянем носочек — и три, и четыре!” — донеслось до меня однажды вечером что-то непонятное. Этот рефрен, бесконечно повторявшийся под монотонный музыкальный ритм, притянул меня в сумерках к плотно закрытым стеклянным дверям большого зала. По ту сторону дверей в такт музыке скользили чуть шаркающие шажки. Сквозь стекло я разглядела лакированные туфельки, белые лайковые перчатки, румяные лица юных студентов. В центре зала в черном вечернем платье из тюля стояла Лизелотта Бенфер, рыжая, маленькая и хрупкая. Она давала уроки танцев молодым обитателям Клеве: сразу же после войны, после долгих лет лишений, те с вожделением ринулись в светскую круговерть.

— А теперь кавалеры провожают своих дам на место, — услышала я.

Длинной вереницей парочки, одна за другой, все под ручку, направились к дамской стороне зала. Каждый кавалер подводил даму к ее стулу и с легким поклоном (в ответ следовал книксен — дама едва заметно приседала) расставался с ней.

— Пятиминутный перерыв, — прозвучал мелодичный голос фройлен Бенфер.

Вытаращив свои голубые глазенки и полуоткрыв рот, я жадно рассматривала сквозь стеклянную дверь этот чудесный мир, думая про себя: “Танцевать! Вот чему я хочу научиться! Но только пусть я буду танцевать так же красиво, как фройлен Бенфер!”

Однажды утром мы сидели с мамой за завтраком в ресторане отеля Bollinger. Мне было скучно. Я мучила яйцо и никак не могла решить, съесть его прямо сейчас или позже. Потом, с тем же выражением скуки на лице, я принялась ковырять свежее голландское печенье со сливочным сыром, наблюдая, как официант ставит перед нами на стол блюдо с морепродуктами.

За соседним столиком наискосок от нас я заметила симпатичную молодую женщину. Она пила из чашечки черный кофе и отщипывала крошечные кусочки ржаного хлеба. То и дело ее взгляд останавливался на столе голландцев, полном яств. В ее глазах читалась не зависть, нет, это был настоящий голод, все снова и снова притягивавший ее взгляд к нашему столу. И моя мама это поняла. Она не была знакома с немецкой учительницей танцев, но видела ее и знала о весьма двусмысленных слухах, ходивших о ней. Но мама посчитала, что все это ее не касается. Она заказала еще один завтрак, и вот, сделав немецкий “кникс”, я поставила поднос перед Лизелоттой Бенфер.

— Это мне? Как мило! Но давай сначала поблагодарим твою мамочку!

Между дамами завязался оживленный разговор, и я получила возможность разглядеть свою богиню вблизи. Прекрасные крошечные ступни, тонкие шелковые чулки, хорошо скроенное льняное платье, изящные тонкие руки, кольцо с камеей, рыжие волосы, скрепленные одной заколкой. Как же она была красива! Чтобы показать свою красоту, ей вовсе не требовалась шикарная одежда. Красивой ее делало свечение, шедшее откуда-то изнутри… Все это вместе взятое пробудило во мне, как бы мала я тогда ни была, подлинную страсть к танцам.

Так я была допущена к урокам танцев фройлен Бенфер. Когда на следующий день она вошла со мной в большой зал, ее ученики посмотрели на меня с удивлением.

— Это Рози, наша новая танцовщица, — пояснила она.

Быстро разучив первые па, я принялась танцевать с таким рвением, будто от этого зависела вся моя жизнь. Проявив невиданное упорство, я освоила весь танцевальный курс.

Когда потом офицеры из отеля спрашивали меня: “Кем ты хочешь стать, Рози?” — “Фройлен Бенфер”, — следовал неизменный ответ.

И вот, много лет спустя, мы с Боем гуляем по воскресным улицам. И хотя мы не влюблены друг в друга, мне нравится идти рядом с ним. Он мой товарищ. Мы с ним танцуем, играем в теннис и плаваем. Иногда на природе нас охватывает небольшое любовное волнение, но потом мы вновь становимся просто друзьями.

На одной из улиц, по которым мы гуляем, за высоким, широко распахнутым окном сидит молодой человек. Они с Боем здороваются, и парень приглашает нас войти.

— Не хочешь прогуляться с нами? — спрашивает Бой.

— Это мой хороший приятель, — поясняет он мне. — Славный малый, сама увидишь.

Приветствуя нас, хозяин уже стоит в дверях. Мы заходим в дом и сразу же оказываемся в большой, тесно заставленной мебелью комнате.

— Это Вим Фермёлен, а это Рози Гласер, — представляет нас друг другу Бой.

Роза и Бой на природе

Рукопожатие и невнятное “очень приятно” скрепляют новое знакомство.

— Что вам налить? — спрашивает Вим, и вот мы уже чокаемся за знакомство, а потом за здоровье друг друга. Он действительно очень мил, этот парень, интересный рассказчик и одновременно внимательный слушатель. Я оглядываю комнату и замечаю расставленные на бюро фотографии. На большинстве из них — одна и та же девушка.

Наверняка его подружка, думаю я, рассматривая девушку чуть дольше положенного. И тут же чувствую, как мои щеки заливает румянец, но не потому, что я бесцеремонно изучаю фотографию, а потому что взгляд Вима направлен на меня, я знаю это точно. Меня как будто застигли врасплох. Разговор катится дальше.

— Что вы делаете сегодня вечером? — спрашивает Вим.

— Идем в Собрание, — отвечает Бой.

— Пойдем с нами! — быстро подхватываю я.

— А можно? — улыбается он. — Не хочу быть вам в тягость.

— Ты не будешь нам в тягость, — возражаю я, — напротив, мы будем рады, если ты пойдешь с нами.

Так проходит наша первая встреча с Вимом. Он кажется мне симпатичным парнем. В нем есть нечто привлекательное — и не только во внешности, но и в его манерах, его поведении. Его волосы гладко зачесаны назад, и он пахнет, как настоящий мужчина. Он крупнее и старше меня, но при этом строен и пластичен. Я полна любопытства.

Тем же вечером в Собрании мы сидим за столиком одного из кафе и поджидаем Вима. Как только он появляется, я замечаю его издалека. Рядом с ним девушка. Это разочаровывает меня, я надеялась, что он придет один. Девушка не похожа на ту, что на фотографиях у него дома. Но они приближаются, и я узнаю его спутницу. Подойдя к нашему столику, Вим говорит, как будто извиняясь:

— Я встретил ее в гардеробе, она была одна, поэтому я пригласил ее к нам присоединиться.

— Не надо нас знакомить, — восклицаю я с облегчением. — Мы знаем друг друга уже тысячу лет.

И я подмигиваю Лидии, своей подружке по игре в теннис. Бой ее тоже знает, и нас всех разбирает смех. Вим находит стул для Лидии, они подсаживаются к нашему столику, и мы заказываем напитки.

Вим рассказывает о своей работе, он пилот гражданской авиации. На меня производит впечатление то, с каким энтузиазмом он говорит о своей профессии. Мы в деталях узнаем все про различные способы пилотирования, и поскольку он явно собирается говорить только об этом, я вклиниваюсь в его “пилоты-самолеты” с вопросом: откуда он родом?

— Я из семьи, где было четверо детей. Мой отец давно умер… А здесь, в Неймейгене, я снимаю две комнаты. В одной из них мы сегодня встречались. Жить в Неймейгене мне очень нравится, особенно если время от времени попадаешь в такое приятное общество, как ваше, — отвечает он улыбаясь. — По работе я постоянно связан с аэропортом Эйндховена. Это, конечно, не близко отсюда, но у меня машина. От двери до двери дорога занимает два часа… И я не езжу в аэропорт каждый день. Иногда выпадает свободная неделька — тогда я с радостью провожу ее в Неймейгене. Но иногда приходится уезжать отсюда надолго. Это если, к примеру, меня ставят на рейс в какую-нибудь далекую страну. Пару раз я летал вторым пилотом даже в Голландскую Ост-Индию. Полет туда и обратно длится несколько недель. Приходится делать множество промежуточных посадок — дозаправиться, проверить самолет, отдохнуть. Такая вот у меня рискованная работа, — заключает он, с улыбкой глядя на меня.

В тот вечер мы с Вимом много танцуем. Поскольку наши друзья, оживленно болтая, продолжают сидеть за столиком, это не слишком бросается в глаза. Во всяком случае Бой ничего не замечает. В нашей компании он самый словоохотливый. Только Лидия пару раз с улыбкой оглядывается на меня. Танцуя, мы с Вимом почти не разговариваем. Мы смотрим друг другу в глаза. Нам обоим необъяснимо хорошо. После танцев мы договариваемся покататься на велосипедах.

Впервые в жизни я не нервничаю в присутствии мужчины. С Вимом я спокойна и чувствую себя в безопасности. Мне не нужно ничего из себя строить, Вим тоже остается самим собой. Никакого бахвальства, никакого театра. Вскоре по всем признакам я замечаю, что он без ума от меня. Но у меня пока нет сильной влюбленности, как это бывало прежде. Я тоже без ума от него, но совсем иначе: глубже, спокойнее, увереннее. Наши чувства взаимны. И в какой-то момент я понимаю, что Вим становится моей большой любовью. Каждый миг мы ищем общества друг друга.

Да, с Вимом все не так, как с теми, в кого я влюблялась раньше. С ними я всегда была в напряжении. Наверное, потому, что это были мои первые контакты с противоположным полом. Мои родители никогда не рассказывали мне ни о мальчиках, ни о любви. У меня не было ни старшего брата, ни старшей сестры, которые могли бы помочь мне советом, которым я могла бы излить душу. Все открытия мне приходилось делать самостоятельно. До сих пор помню свое первое свидание с мальчиком. Мне только-только исполнилось тринадцать. Это был сын нашего соседа, Нико. Дело у нас не зашло далеко, потому что мы оба были слишком застенчивы. Мы не добрались даже до первого поцелуя. Но сам факт, что я нахожусь наедине с мальчиком, приводил меня в невероятное волнение. Довольно скоро Нико переехал в другой район города, на том весь наш роман и иссяк.

Между тем именно в то время пробудился мой интерес к тому, чем мальчики отличаются от девочек. Лежа в постели с книжками о сексуальной жизни, втихаря позаимствованными из родительской библиотеки — часто с откровенными фотографиями или рисунками, — я впитывала в себя новые, жутко интересные и одновременно отталкивающие идеи. Наглядевшись “грязных” картинок, я иной раз чувствовала ком в горле, и мне почему-то хотелось плакать. В другой раз я с нездоровым интересом присматривалась к брюкам отца или кого-нибудь из гостей мужского пола. К моему любопытству примешивался страх, который вызывала у меня эта хранящаяся за семью печатями сторона жизни. Ах, если б я только могла все это с кем-нибудь обсудить!..

В четырнадцать лет я познакомилась в теннисном клубе с Лидией. Ее отцу в городе принадлежал большой отель с рестораном. Весьма крупная девушка, Лидия всегда одевалась очень дорого, ее ногти были накрашены и отполированы, на личике — пудра, румяна и помада. Лидия была на целых шесть лет старше меня, поэтому ей не составило труда ввести меня в увлекательный мир взрослых мальчиков.

Мы перемыли косточки всем парням из теннисного клуба. Лидия рассказывала мне о своих приключениях на бельгийском курорте Остенде, куда она ездила с родителями. В тамошнем казино она танцевала с бельгийскими кавалерами: когда она показала мне фотографии, я не смогла скрыть зависти. Лидия познакомила меня со своей двадцатичетырехлетней кузиной и двадцатилетним кузеном, их звали Мод и Вилли. Мод работала дикторшей на неймейгенском радио и имела совершенно мальчишеские манеры. Она обожала плавание, верховую езду и гонки. А Вилли прекрасно играл на пианино и дублировал на немецкой студии Ufa известных артистов, которые сами не умели музицировать. На большом экране показывали только его руки — так знаменитые кинозвезды, которым якобы принадлежали эти руки, пожинали чужие лавры. Все эти рассказы производили на меня неизгладимое впечатление.

— Вилли — просто душка, — призналась я как-то Лидии.

— Попробуй влюбить его в себя, — был ее лаконичный ответ.

— Хотя нет, ничего не получится, он же… — тут же добавила она и многозначительно похлопала ладонью правой руки по тыльной стороне левой.

— Что это значит? — спросила я, повторив ее жест.

— Он гомосексуалист, — поучительным тоном ответила Лидия. — Ах, да ты же у нас совсем еще зеленая…

Поскольку я смотрела на нее непонимающим взглядом, она пояснила:

— Ну, понимаешь, это такой мужчина, который брезгует женщинами. Если он кое-что и делает, то только с другими мужчинами.

— Вот оно что, — протянула я, хотя на самом деле до меня не слишком дошло ее объяснение.

— Но эти штучки не по мне, — сказала Лидия. — Мне подавай кого-нибудь противоположного пола.

Я смотрела на нее вытаращенными глазами.

— Слушай, блаженная! В этом деле нужен настоящий мужчина. В первый раз, правда, мне было немного страшно, но теперь я с удовольствием время от времени занимаюсь этим с нашим кельнером — дома, за кегельбаном. Если мать про это узнает, задаст мне такую трепку, что мало не покажется. А его вышибет пинком под зад на улицу. Но мы с ним всегда соблюдаем осторожность. Выскакиваем из церкви до того, как запоет хор. Тогда не будет ребеночка, понимаешь?

— Да-да-да, — закивала я, красная от смущения. — Но ты ведь любишь его? Вы с ним поженитесь?

— Поженимся?! — рассмеялась Лидия. — Ну ты даешь! Он женат, пусть даже жена у него какая-то хворая. К тому же я его совсем не люблю… И он — просто кельнер, из самых низов, этого тоже со счетов не спишешь. Не комильфо, понимаешь?

— Но… Но… — пробормотала я, — зачем ты тогда это делаешь?

— Чтоб я знала, — беспечно пожала плечами Лидия. — Никогда об этом не задумывалась… А потом, он так замечательно целуется, что я теряю голову и забываю обо всем на свете…

Таким было мое общество. А моя мама витала в облаках, полагая, что ее четырнадцатилетняя дочь весьма смутно представляет себе, чем отличается мальчик от девочки.

Однако тогда у меня еще не было сердечного друга, который целовал бы меня сладко и нашептывал бы на ушко нежные словечки. Мои длинные тощие ноги и почти плоское мальчишеское тело, пока еще начисто лишенное плавных женственных изгибов, облегчали мне задачу распугивания кавалеров. Собственно, никаких кавалеров у меня тогда и не было, поэтому время от времени я с грустью вспоминала моего бывшего соседа Нико. Лишь спустя два года случился мой первый поцелуй, с Хюбертом. Я влюбилась в него по-настоящему, а для него это было пустой забавой. Так я познала первое разочарование. И все же первый поцелуй отпечатался в моем сердце, поскольку разжег во мне страстный огонь желания, который не гас уже никогда. За Хюбертом последовало еще несколько невнятных дружков, но все эти романчики были мимолетны. И только с Вимом я наконец-то ощутила твердую почву под ногами. С ним я чувствовала себя как дома.

Чувство к Виму освободило меня от привязанности к родителям. Мои отношения с ними и раньше оставляли желать лучшего, но теперь я сделала сознательный выбор. Мне казалось, что я не столь уж счастлива в родительском доме. Отец и мать жили каждый в своей скорлупе, братишка — намного младше меня… Что связывало меня с ними, кроме того, что они бесконечно критиковали всех моих подруг? Одна подруга, видите ли, простолюдинка и позволяет себе слишком много вольностей с парнями, у другой какой-то не такой отец, ну и так далее. Я была сыта всем этим по горло. И работа в отцовской компании совсем перестала меня интересовать. От отца я слышала одни нарекания. Между нами росло напряжение. Честно говоря, его замечания по большей части были справедливы, потому что к своим обязанностям я относилась все небрежней и небрежней. Работать я начала с тех пор, как мы переселились из Германии в Нидерланды. Сначала я попыталась сдать экзамены в среднюю школу, но с треском провалилась — по той причине, вероятно, что тогда я еще совсем плохо знала голландский. Когда я его подучила, отец послал меня в коммерческое училище, чтобы потом я смогла прийти на его производство. Тогда мне ужасно понравилось на фирме отца. Я старалась работать тщательно и очень аккуратно, ведь это приобщало меня к миру взрослых. Но теперь ветер изменил направление, теперь я хотела идти своим путем. Теперь я хотела свободы.

Да к тому же все эти наши тетушки, как же они меня достали! Жуткие зануды, которые тем больше брюзжали, чем старше я становилась. Они постоянно приставали ко мне с беседами о религии. Еврейским корням в нашей семье придавалось не так уж много значения. Мама с папой не слишком озадачивались религией предков и были полностью ассимилированы в голландское общество. А для меня мое еврейство тем более было пустым звуком. Однако мои тетушки твердили, что я должна дружить только с еврейскими мальчиками. И поскольку я не следовала их рекомендациям, они зудели все сильнее. Я же плевать хотела на все наши традиции, что, между прочим, еще до моего рождения неплохо было бы сделать и моей матери. Ее большой любовью был учитель деревенской школы где-то под Ахтерхуком[3]. Но он придерживался другой веры, и к тому же материнская семья посчитала его плохой партией. Родственники сделали их любовь невозможной. У моей матери не было другого выбора, кроме как выйти замуж за моего отца. Брак моих родителей так навсегда и остался браком по расчету.

Родители Розы

Мои отец и мать познакомились в Клеве. Мама работала тогда на предприятии Wahnschaffe Muller & Co, где директором был ее брат Бернард Филипс. Ну а Фальк — мой будущий отец — в то время трудился в Клеве на своем маргариновом производстве…

Мои родители часто ссорились. Нисколько не влюбленные друг в друга, они к тому же были совсем разными людьми. Он — брюнет с голубыми глазами — этакий чаровник. Женщины сходили по нему с ума, и он — несмотря на то что был женат — иной раз позволял себе глоток свободы. Мама знала о его фокусах. Когда границы семьи становились для отца слишком тесными, он, ссылаясь на дела, отправлялся в Брюссель или в Гаагу. Его манили эти города — с их огромными торговыми центрами, ресторанами, развлечениями и продажными женщинами. После этих загулов отец чувствовал себя виноватым. И неизменно выдавал себя тем, что привозил из города греха новый подарочек для мамы.

Очередной скандал с отцом становится для меня последней каплей. Я бегу в свою комнату, бросаю в чемодан одежду и кричу:

— Я увольняюсь из твоей чертовой маргариновой фирмы и ухожу из дома!

За мной с грохотом захлопывается входная дверь. Отойдя от дома на приличное расстояние, я успокаиваюсь. Собственно, мой отец был не так уж и неправ. В последнее время я справляюсь со счетами кое-как, моя голова занята другим. Домашняя атмосфера кажется мне все более удушливой — вот и хорошо, что мне хватило сил вырваться на свободу. Раздражение отца — не более чем повод, чтобы я в буквальном смысле выпорхнула из гнезда. Размышляя подобным образом, я двигаюсь к центру города. Медленно приходит понимание того, что уйти из дома меня побудила иная причина. И эта настоящая причина — Вим. Я иду к нему домой и этой ночью остаюсь у него.

Да, так я порываю с отчим домом и не стремлюсь поддерживать с родителями хотя бы видимость отношений. И не потому, что обижена на них, просто они перестают меня интересовать, быть частью моей жизни. Теперь у меня свой путь. На следующий день я уезжаю в Эйндховен, подальше от Неймейгена, снимаю комнату и ищу работу. Через неделю все налаживается. Я устраиваюсь в магазин готового платья, веду там деловую переписку и устанавливаю контакты с торговыми представителями.

Вим тоже переезжает в Эйндховен. Его работа связана с аэропортом, и ему в этом городе даже удобней. Решив жить вместе, мы снимаем целый этаж в доме, расположенном неподалеку от центральной площади, на улочке Стратумсэйнд. Его и мои родители не одобряют нашего совместного проживания, поскольку мы не женаты. Они открыто демонстрируют нам свое неприятие, но мы не берем этого в голову, а просто сводим к минимуму наше с ними общение. Все-таки это не их жизнь, а наша.

Время идет, и порой я получаю весточки из дома. Мой братишка стал лучшим учеником в классе, а предприятие отца — отчасти по причине экономического кризиса — обанкротилось. В ту пору банкротство считалось большим позором, и мои родители вынуждены были перебраться из Неймейгена в Ден-Бос. Там мой отец стал работать торговым агентом при текстильной фабрике “Венманс”, штаб-квартира которой находится в Тилбурге. Город моего детства, Неймейген, окончательно остался в прошлом.

Зато нам с Вимом жизнь улыбается. Мы радуемся всему, что у нас есть. Мы обставляем наш этаж красивой мебелью, а летними вечерами нам нравится сидеть на нашем большом балконе и любоваться на парк, через который течет река Доммел. С недавних пор я снова стала играть на фортепиано, Виму это нравится. Слушая меня, он сидит тихо-тихо.

Игре на фортепиано я начала учиться с четырех лет — еще в Германии. Моим первым учителем музыки был герр Бистер, бывший военный. Прекрасно помню, как по мере приближения к его дому меня начинала бить нервная дрожь. Во время уроков он зычным голосом отдавал мне команды, сопел и фыркал, стоя за моей спиной и держа под прицелом своего пугающе строгого взгляда метроном и мои детские пальчики. Когда мы переехали в Неймейген, уроки с ужасным герром Бистером закончились. Я стала брать уроки у учительницы музыки, жившей по соседству. Это была немка, хромая на одну ногу. Невероятно сердечная и душевная, она сумела найти ко мне правильный подход, вследствие чего уроки фортепиано перестали быть для меня наказанием. Напротив, мой интерес к музыке и фортепианной игре в то время только возрос. Часто по вечерам, в сумерках, я играла матери ее любимые мелодии.

Мы с Вимом обожаем гулять, совершаем долгие пешие прогулки. Еще больше болтаем, слушаем музыку и танцуем. Моя любовь к танцам не угасает. Мы не только записываемся в танцевальную академию, но и не пропускаем ни одного бала в городе. Современные танцы, чаще всего американские, придают нашему жизненному ритму особый акцент. Мы обзаводимся новыми друзьями и ездим за границу. Прежде всего — в Германию. Впрочем, Германия заграницей у нас не считается. Из Германии ведет свой род одна из ветвей семейного древа Вима, а я провела в Германии практически все свое детство.

Однажды по пути в Дюссельдорф мы заезжаем познакомиться с матерью Вима. Судя по всему, сын хорошо ее подготовил к встрече, она уже многое знает обо мне и встречает меня вполне радушно. Мать Вима — красивая женщина, ее движения отличаются природной грацией. Нас приглашают в шикарную гостиную, и не успеваю я сесть, как мне тут же предлагают ликеру. Мы выпиваем за знакомство. Когда в тот вечер мы с Вимом гуляем по старому городу, он со смехом сообщает мне:

— Одобрена! Ты — одобрена! Матушка сочла тебя очень милой и теперь может порадоваться за меня.

Я шутливо даю ему подзатыльник, потом целую, и мы в обнимку идем дальше по берегу Рейна…

В тот же вечер мы посещаем оперу “Лоэнгрин” Рихарда Вагнера. Ее как раз дают здесь, а поскольку я сама родом из Клеве — города Лоэнгрина[4], Вим заранее позаботился о билетах. Опера производит на меня сильнейшее впечатление, такая романтичная, с чудесными ариями и дуэтами. Публика в восхищении и по окончании спектакля устраивает артистам настоящую овацию.

На следующий день мы отправляемся в горы Айфель, расположенные не слишком далеко отсюда. Там очень красиво.

Обычно на ночевку мы останавливаемся в маленьких отельчиках и на постоялых дворах. Месяцем раньше мы путешествовали в другом чудесном месте Германии — в горах Гарц. Вим рассказывал мне, что именно здесь братья Гримм писали свои сказки. Красная Шапочка, Волк и семеро козлят, незабываемая Белоснежка приоткрыли для меня еще одну грань этих волшебных ландшафтов.

Рози и Вим на террасе в кафе

В Кельне и Франкфурте мы посещаем выставки. Особое впечатление на нас производит немецкий художник-экспрессионист Август Макке, погибший совсем молодым в Первую мировую войну. Очень интересны художники из объединения “Синий всадник”[5]. А еще “русский” Шагал, живущий теперь во Франции…

На небольшом кораблике мы путешествуем по Рейну до Кобленца, проплывая мимо скалы Лорелеи. Погубившая немало судов, эта печально известная скала своими уступами глубоко врезается в реку. Резко огибая ее, русло Рейна сужается, отчего здесь по течению реки возникают опасные водовороты. По преданию, Лорелея была речной нимфой, она сидела на вершине скалы, расчесывала свои золотые волосы и дивным пением подманивала моряков к крутому берегу, о который и разбивались их корабли. Точно так же делали сирены в мифе про Одиссея. Поэт Генрих Гейне сложил о нимфе Лорелее стихи — они здесь на устах у всех от мала до велика, а на утесе установлено ее скульптурное изображение.

В наших поездках по Германии меня больше всего поражает, как сильно изменилась атмосфера в стране по сравнению с тем временем, когда я здесь жила. Тогда она была мрачной, удушливой, повсюду царила безработица. Теперь у Германии как будто открылось второе дыхание. Почти два года у власти национал-социалисты во главе с Гитлером — и вот уже вся страна охвачена небывалым энтузиазмом. Оно и понятно: безработица идет на убыль, благосостояние граждан растет, и к тому же нацисты вернули немцам их прежде попранное национальное достоинство. Поэтому и опера о Лоэнгрине столь популярна в здешних краях.

На всех правительственных зданиях реют флаги с нацистской свастикой, повсюду — портреты Гитлера. У немцев еврейского происхождения энтузиазм не столь велик, ведь новые власти считают их людьми второго сорта. Но лично я изменившегося к себе отношения не замечаю.

Помимо Германии мы путешествуем и по другим странам. Посещаем Всемирную выставку в Брюсселе. Едем кутить в Париж с его веселой суетой. Гуляем по пляжам Кнокке, Бланкенберга и Схейвенинга. Играем в казино и танцуем, танцуем, танцуем на всех здешних танцполах среди здешних шикарных гостей. Заглядываем в Лондон с его пабами и мюзиклами. Изредка навещаем наших друзей в Неймейгене, например Лидию, но она уже замужем, и я отмечаю про себя, что этот период моей жизни канул в безвозвратное прошлое. Связь с Неймейгеном потихоньку ослабевает.

Рози фотографирует Вима с другом

Роза и Вим в Бельгии на приморском курорте

Живя вместе, мы с Вимом все лучше узнаем друг друга. Отношения у нас развиваются иначе — не так, как у большинства наших сверстников, у которых совместная жизнь начинается только после вступления в брак. Вим делится со мною мечтами, говорит о своей страсти к полетам. Этой страстью он одержим с раннего детства. Еще ребенком он играл моделями самолетов и прочитал множество книг об авиации. Отец часто брал его на различные авиашоу. Но наибольшее впечатление на Вима производил его крестный — дядя Карл, летчик. Дядя Карл частенько наведывался к ним домой, не в последнюю очередь из-за его матери, понял Вим позднее. Всякий раз появление у них крестного — с его пышными усами и волнистой шевелюрой — для Вима было праздником. И сейчас, когда Вим вспоминает о нем, я вижу, что в глазах его зажигаются огоньки и темп речи ускоряется. Вим часто рассказывает мне о приключениях дяди Карла, особенно из времен Первой мировой, когда тот летал во Франции прямо над линией фронта.

Получив среднее образование, Вим захотел поступить в летную школу. Но прежде ему пришлось пройти серьезную физическую и психологическую проверку, а также выдержать тест на знания в области авиации. И здесь Виму сильно помогли зажигательные рассказы крестного о самолетах и всевозможных техниках пилотирования. По результатам всех этих испытаний Вима приняли в летное училище и допустили к обучению. И теперь он пилот — сперва в “Люфтганзе” летал на “юнкерсах”, затем — на “фоккерах” в КЛМ.

Иногда Вим улетает на месяц. Нам не нравится расставаться, но преимущество такого образа жизни в том, что мы с нетерпением ждем новой встречи. А по возвращении у Вима обычно выдаются целых две свободных недели. Так в море уходит моряк, с тем лишь отличием, что, по счастью, Вим “уходит в море” не слишком надолго.

Если Вим отправляется в долгий рейс, я всегда провожаю его в аэропорт. Там мы пьем кофе и болтаем — говорим и не можем наговориться. Пока зал ожидания наполняется пассажирами, появляются коллеги Вима — и вот настает время расставания. Мы прощаемся, искренне и страстно, после чего Вим исчезает в служебном помещении. Проходит не меньше часа, прежде чем самолет поднимается в воздух. Я долго жду возле ограды, тянущейся вокруг летного поля. Наконец на поле выходит экипаж — и мы снова машем друг другу на прощанье. Потом на борт поднимаются пассажиры — и вот уже самолет выруливает к началу взлетно-посадочной полосы, рев моторов нарастает, железная птица взмывает в небо, делает круг и ложится на курс, чтобы вскоре исчезнуть из виду. Я медленно возвращаюсь на террасу аэровокзала, выкуриваю сигаретку и еду домой. Надо подождать какой-то месяц, и Вим вернется…

А когда он возвращается, следующим утром мы бесконечно долго завтракаем в постели, и Вим рассказывает мне про свои приключения. Про Египет, Пакистан и Голландскую Индию. Про то, как в Аллахабаде шасси самолета увязли в грязи на взлетной полосе. Про пассажиров, управленцев из Филипса, про бизнесменов, чиновников, дипломатов, про женщину, которая летела с детьми к своему мужу.

Однажды он что-то уж очень оживленно рассказывает мне про даму-попутчицу: ах, какой у нее шарм, ах, какая манера речи! Я смотрю на него вопросительно.

— Ну и ну, ты ревнуешь! — Вим замечает мой взгляд и смеется.

— Ничуточки, — отвечаю я.

— Я рассказал про нее, чтобы посмотреть, как ты отреагируешь!

— Я не ревную!

— А вот и да!

— А вот и нет!

И, не успев разобраться в том, кто же кого ревнует, мы, весело хохоча, деремся в кровати подушками, с пыхтением боремся, как настоящие дзюдоисты, — и завтрак с грохотом летит на пол. Разумеется, все заканчивается жаркими объятиями…

Так день летит за днем, вечера и ночи сменяют друг друга, и вот уже два года мы живем вместе, а наши чувства свежи, как в первый миг любви. Мы обещаем любить друг друга вечно и строим планы на будущее. Идет 1936 год.

То утро начинается, как любое другое. Люди на велосипедах спешат на работу, в почтовом ящике лежит газета, на полу — хлебные крошки. И безо всякого предупреждения, внезапно, разражается катастрофа. Из полета в Азию Вим не вернется. Поскольку такие полеты длятся по нескольку недель, иногда самолет делает незапланированную посадку из-за того, что ему требуется ремонт или мешает плохая погода. Отсутствие Вима в обещанный день поначалу меня не слишком тревожит. Такое случается сплошь и рядом. Но когда двумя днями позже я звоню в аэропорт, мне сообщают, что его самолет разбился под Аллахабадом. Тридцать семь погибших, среди них — Вим. Вместе с Вимом в авиакатастрофе погибает и весь мой мир.

Сначала я не верю тому, что мне говорят. Этого не может быть. Скоро он вернется и, как обычно, зайдет в дверь. Но постепенно до меня доходит, что он не вернется, не вернется никогда. Невозможно, что я его больше никогда не увижу, не увижу никогда. Не увижу даже его мертвого тела. От него не осталось ничего, совсем ничего, он просто растворился в небе, моя улетевшая любовь. От меня остается пустая оболочка, лишь одна мысль бьется в моей голове: его больше нет — и не будет никогда. Я не могу есть, я ничего не чувствую, только тошноту. Меня постоянно тошнит, иногда рвет, а поскольку я ничего не ем, меня рвет одной лишь желчью. Я живу как автомат и больше не хожу на работу. Ко мне заглядывает кто-то из коллег, потом сообщает о случившемся со мной на работу. Все потрясены. Меня жалеют. Но жизнь причиняет мне только боль, волны внешнего мира текут мимо меня. Ничто для меня больше не имеет смысла.

Вим и Роза за две недели до авиакатастрофы

Поскольку в нашем с ним доме мне нечем дышать и каждая вещь вызывает слишком много воспоминаний, я часто выхожу на улицу и бреду куда глаза глядят. Однажды захожу в парк и, проходя мимо пруда, присаживаюсь на скамейку. У самой воды играют двое детей. Я смотрю на них и, как мне кажется, их не вижу. Но все равно в полном оцепенении продолжаю на них смотреть. Мальчик, года на два старше девочки, кидает в воду камешки, к ним со всех сторон кидаются утки, думая, что он бросает им хлеб. Когда утки подплывают совсем близко к берегу, сестра мальчика и в самом деле бросает им хлебный мякиш, который достает из мешочка. А вот к берегу величественно подплывают два лебедя. Самец плывет впереди, разгоняя уток, за ним — изящно и тихо — плывет самочка. С осторожностью они подхватывают разбросанный по поверхности воды размокший хлеб. При этом лебеди явно заботятся друг о друге, самец пропускает самочку вперед и одновременно контролирует уток, держащихся на безопасном расстоянии. Я сосредоточенно слежу за его поведением. Пока дети кидают им последние кусочки, лебедь кружит вокруг своей дамы. Когда хлеб заканчивается, птицы уплывают в ту же сторону, откуда приплыли, медленно и горделиво. Дети исчезают. Весь парк пустеет, начинается дождь. Но мне все равно. Еще долго я смотрю вдаль на пару лебедей. Хотела бы я стать подругой рыцаря-лебедя! Я даже завидую ей, этой уплывающей вдаль глупой птице. Вот они — вместе, думаю я…

Не знаю, сколько времени я еще сижу на этой скамейке, но внезапно вдруг ощущаю холод и, мокрая насквозь, бреду домой. Обсохнув, проваливаюсь в пустой сон. Каждое утро, просыпаясь, первую секунду я радуюсь жизни, чтобы уже в следующую осознать, что Вим больше никогда не вернется. Это чувство постоянно тисками сжимает мне горло, и я не могу от него избавиться. Тиски продолжают меня душить.

По вечерам, ложась спать, я представляю себе, как произошла авария. Я вижу его последние минуты — как мне о них рассказали: вот он летит сквозь грозу, и вдруг мотор начинает барахлить. Самолет кренится набок, потом выравнивается, мотор загорается. Им нужно приземляться, но не видно ни зги — и они не видят горы, к которой их несет сильным ветром. В последний миг они различают крутой склон, кричат, удар — и все кончено… В один день я представляю, как Вим погибает в огне, в другой — что он выживает при падении самолета, но тяжело ранен, он лежит среди обломков, думая обо мне, и жизнь медленно утекает из него. Я хочу его спасти, но не могу до него добраться. Он весь в крови, на голове — глубокая рана. Иногда я вижу, что его лицо невредимо, но сильно покалечены ноги. Образы то исчезают, то вновь возвращаются и кружат, сменяя друг друга, пока я окончательно не проваливаюсь в сон.

Меня мало что интересует. Я выполняю свою работу в магазине готового платья. Что-то ем. Отвечаю на вопросы, которые мне задают. Внешне моя жизнь протекает обычно, но внутри меня пустота. Пустыня, выжженная земля, полный нуль.

Даже на танцы я не хожу, не говоря уж про кафе и кино. И не возвращаюсь к родителям, которые живут в Ден-Босе. Никогда в жизни я не ощущала такой печали. И вовсе не из-за одиночества. Мое одиночество мне даже нравится. Я горюю из-за того, что со мною нет Вима и у нас с ним больше нет будущего. Дни проскальзывают мимо, один за другим. И мне все равно, светит солнце или идет дождь. Это больше не имеет значения.

Потом я начинаю приходить в себя после долгого, долгого наркоза, и в мою жизнь потихоньку проникают приятные моменты. Прежде всего на работе. Коллеги очень сочувствуют мне и изо всех сил пытаются меня порадовать. Зовут меня в гости, но я вежливо отказываюсь. Не вижу смысла в милой болтовне. Но иногда я снова хожу на танцы. К мужчинам я полностью безразлична, но ритм и танцевальные движения оживляют меня. На танцах я хотя бы немного отвлекаюсь от своего горя. Танцы меня лечат. Хотя многие из моих партнеров хотят проводить меня домой, некоторые даже проявляют настойчивость, я всегда ухожу одна. Я стремлюсь к одиночеству. Стремлюсь к своему горю и хочу быть с ним наедине. Хочу, как ни странно это звучит, его холить и лелеять. Хочу как можно дольше удержать его при себе. И тем самым удержать при себе Вима.

Как-то, направляясь в Амстердам, я встречаю в поезде Лео Криларса. Мне доводилось сталкиваться с ним и раньше, год назад я даже немного поработала с ним в паре учительницей танцев. Заменяла его заболевшую партнершу. Тогда он показался мне приятным человеком, работать с ним мне тоже понравилось, к тому же удалось немного подзаработать. И вот теперь, проходя по вагону мимо моего купе, Лео видит меня, открывает дверь и говорит:

— Привет, Рози, рад тебя видеть!

Он и в самом деле рад, его голубые глаза приветливо улыбаются. На душе у меня становится легче. Лео заходит в купе и садится напротив меня.

— Ну, как поживаешь?

Я не улыбаюсь в ответ и, хотя не собиралась откровенничать, рассказываю ему о своем горе. Он выказывает искреннее сочувствие. Выслушав мою историю, он делается серьезен и только тихо шепчет: “Боже мой!” и “Какой ужас!” Некоторое время мы едем молча. Поезд покачивается в монотонном ритме. Лео обдумывает мой рассказ? Но тут он начинает осторожно рассказывать о своих танцевальных школах: одна — в Эйндховене и другая — в Ден-Босе. Заметив, что я с интересом слушаю, Лео продолжает, все более увлекаясь.

— Какая же у тебя замечательная профессия! — вздыхаю я. — В прошлом году я с удовольствием подменяла твою заболевшую партнершу.

— Видел-видел, как ты танцуешь, — отвечает он мне. — Стильно, легко и с хорошим чувством ритма. Мне кажется, у тебя получится давать уроки. Ты сумеешь заразить своим энтузиазмом учеников — даже самых стеснительных из них и деревянных.

Я улыбаюсь.

Он смотрит на меня, потом предлагает:

— А не хочешь поработать у меня? Давать уроки танцев куда приятнее, чем торчать в магазине. И получать у меня будешь больше.

Это неожиданное и приятное предложение, сделанное мне в амстердамском поезде, несказанно меня радует. Это ж просто здорово — сделать танцы профессией! Но я скрываю от Лео свою радость. Некоторое время мы молча слушаем перестук колес, потом я отвечаю:

— Спасибо, я подумаю.

Он по-прежнему смотрит на меня дружелюбно, но я заметила мгновенную тень разочарования на его лице и потому добавляю:

— Давай для начала я поработаю у тебя один вечерок: вдруг мне понравится быть учительницей танцев так же, как год назад, хорошо?

Мы договариваемся о первой встрече — и вот я уже выхожу на “пробное занятие” в танцевальную школу Лео. С ходу подхватываю все ритмы и очень скоро понимаю, что мне и в самом деле нравится обучать людей танцам.

Вечером, перед закрытием танцзала, Лео интересуется:

— Так ты выходишь ко мне на работу или нет?

Вместо ответа я предлагаю:

— Пойдем где-нибудь посидим и за ужином обсудим все наши дела.

Разговор за ужином вполне ладится. Я буду у него работать не только учительницей танцев, но еще немного администратором, а также мне предстоит вести всю деловую переписку. Тот опыт, который я приобрела у отца в маргариновой фирме, а потом в одежном бизнесе, здесь очень даже пригодится. Я уволюсь из своего модного магазина, перееду в Ден-Бос и сниму там квартиру…

…Мой новый мир красив. Все здесь крутится вокруг танцев и учеников. Мы организуем танцевальные вечеринки, принимаем участие в национальных и международных конкурсах. Мне кажется, что моя фамилия — Гласер — не столь уж подходит этому красивому миру, поскольку звучит несколько по-простецки. И чересчур по-немецки. Я меняю ударение, переиначиваю фамилию на французский лад и с тех пор зовусь Розой Гласэр. В таком звучании, на мой взгляд, больше шика, и выглядит фамилия более интернационально.

С новой работой меняется и ритм моей жизни. Теперь рабочий день начинается у меня после обеда и заканчивается далеко за полночь. Чаще всего мы расстаемся еще часа на два позже, поскольку сами хотим понаслаждаться жизнью, тем более что на следующий день выходить на работу нужно не раньше двенадцати. Так день и ночь у нас меняются местами.

Все чаще Лео приглашает меня танцевать в паре с ним. И не на одних лишь уроках, чтобы продемонстрировать ученикам танец, но и на конкурсах и вечеринках. Другие преподавательницы кипят от ревности, поскольку я все чаще танцую с “хозяином”. Скоро становится ясно, что Лео смотрит на меня не только как на свою сотрудницу. Мне он тоже нравится. Он приветлив и мил. Он помогает мне забыть о моей огромной утрате. Моя работа кажется мне очень приятной, я обожаю танцевать. Все чаще в танце он прижимает меня к себе. Это вызывает во мне приязнь и доверие — и я не протестую. Все чаще после уроков мы задерживаемся друг у друга дома. Поначалу только болтаем. За бокалом вина обсуждаем события прошедшего дня или обдумываем организацию предстоящего танцевального вечера. Мы регулярно ездим в Брюссель, Париж, Лондон и Берлин — на международные встречи преподавателей танцев. Там мы разучиваем новые танцы, а потом вводим их в моду в Нидерландах. Я становлюсь членом Брюссельской унии танцев и физической культуры и Парижского национального синдиката. Разумеется, вступаю в Нидерландское общество преподавателей танцев, равно как и в Нидерландский танцевальный союз. Обзавожусь множеством контактов с элегантными, интересными и красивыми людьми. Жизнь вновь начинает обретать краски.

Мало-помалу становится ясно, что окружающие воспринимают нас с Лео как пару. Это получилось само собой, сознательно я к этому не стремилась. Мы вместе танцуем в школе, вместе ездим за границу и иногда, когда уроки в школе заканчиваются совсем поздно, я остаюсь ночевать у него. С каждым днем я чувствую себя все лучше. И когда Лео однажды спрашивает меня: не хочу ли я остаться у него навсегда и выйти за него замуж, я просто отвечаю: да. В моем решении нет ничего особенного. Это не более чем подтверждение сложившейся ситуации.

С родителями я практически не общаюсь. Они не были в восторге, когда их единственная дочь сбежала из дома и не пожелала больше работать на предприятии своего отца. Как и все наше окружение, они не одобрили того, что мы с Вимом стали жить вместе, не будучи официально женатыми, во всяком случае, это очень не нравилось моей матери. Оглядываясь назад, я понимаю, что мой внезапный побег должен был причинить им немало боли, но тогда мне так не казалось. У меня, собственно, нет контактов и со всеми прочими членами нашего клана. Я слишком поглощена своей собственной жизнью и никаких угрызений совести не испытываю. Напротив, я чувствую лишь облегчение и радуюсь своей свободе. Друзья стали для меня куда важнее моей семьи. Подобно мне, Лео тоже не общается ни с кем из своей родни, кроме брата Маринуса. Поэтому мы тихо обручаемся и вскоре после этого женимся в Ден-Босе, с одним-единственным другом в качестве свидетеля. И никого больше. Мои родители и брат на церемонию тоже не приглашены. Отмечаем событие рюмочкой и легкой закуской в кафе. Идет 1937 год, мне — 23 года. В тот вечер мы, как обычно, даем уроки в школе танцев. Теперь я танцую как мефрау Криларс.

Танец с Лео

Поскольку у нас нет своего дома, а комната Лео слишком мала для нас двоих, мы на время переезжаем в Валвейк к брату Лео — Маринусу. Он женат на очень симпатичной женщине, Бетси. Маринус работает художником-декоратором, и у них с Бетси пока еще нет детей. У него довольно большой дом, где нам предложено занять целый этаж. Безо всякой арендной платы, естественно. Нас встречают очень сердечно, и я стараюсь придерживаться здешних устоев. По воскресеньям вместе со всеми хожу в католическую церковь. Там царит очень приятная атмосфера. Католичество — это дружелюбная и оптимистичная религия, в ней есть прощение и отпущение грехов, она полна человеколюбия. А если ты оступился — можно исповедоваться, и грехи твои спишутся… Несмотря на хорошее начало, душевная обстановка в доме скоро разлаживается.

Брат Лео с восторженным энтузиазмом встречает ветер национал-социалистических идей, дующий из Германии. В Нидерландах растет число их сторонников. Маринус постоянно говорит об этом с Лео, посещает собрания Национал-социалистического движения[6], читает газету “Шторм” и является членом Нидерландской службы народа и Нидерландского рабочего фронта[7]. Лео смотрит на своего старшего брата немного снизу вверх и находится под его сильным влиянием. Бетси всегда и во всем согласна с мужем. В стране — экономический кризис, бедность и безработица. Жизнь большинства тяжела и сурова. В национал-социализме многие видят перспективы. Национал-социализм предлагает людям то, чего им не предлагает правительство, которое погрязло в демократическом позерстве и вялых полумерах, вытекающих из бесконечных компромиссов с нулевым эффектом. В трудные времена с таким правительством, по мнению многих, невозможно построить будущее.

Я же думаю иначе. Я жила в Германии, когда был убит Ратенау[8] и нацистское движение набирало обороты. Я знаю позитивную созидательную силу нацистов, но знаю также и их расистские идеи. В доме быстро нарастает напряжение. Я принимаю участие в спорах и говорю то, что думаю. Это не нравится Маринусу, а Лео не понимает, что со всем этим делать. Его брату куда проще с его послушной женой. Я оказываюсь в трудной ситуации. Лео — мой муж, но он любит и своего брата. От Бетси я тоже не получаю никакой поддержки. Она мила со мной, не более того, в остальном же она горой стоит за своего мужа. Маринус угрожает нашему с Лео счастью. Лео никогда не порвет с ним, да я и сама этого не хочу, но мне как-то нужно покончить с напряжением, которое сгущается вокруг меня.

Я нервничаю и никак не могу найти выхода. В любом случае мне нужно поговорить с Лео, но в гостиной мы никогда не бываем одни. Остается только спальня.

— Лео, у нас с твоим братом что-то не очень складывается. Я постоянно напряжена, а мне так хочется быть с тобой счастливой.

— Лапочка, не стоит так волноваться, — успокаивает меня Лео. — Мы только что переехали сюда, вам просто нужно привыкнуть друг к другу и к новой ситуации.

— Может, нам и нужно привыкнуть друг к другу, — соглашаюсь я, — но то, что говорит Маринус о нацистских идеях, это неправильно! Я знаю немцев, и совсем не с лучшей стороны.

— Как раз хорошо, что к власти придет энергичное правительство, способное дать людям работу и позаботиться об экономике, — пробует урезонить меня Лео. — А то сейчас какое-то сонное стадо. С ним страны не построишь. Немцев ты знаешь только по детским воспоминаниям. С той поры они сильно развились в лучшую сторону, ты же видишь все в черном свете.

— К тому же, — продолжает он, — ты не должна забывать, что Маринус привык к другому типу женщин. Бетси никогда ему не перечит. Скажу тебе честно, я даже горжусь тем, что у тебя есть собственное мнение и ты готова его защищать. Когда ты горячишься, я нахожу тебя ужасно привлекательной и еще больше влюбляюсь. И потом, — утешает он меня, — мы живем здесь только временно, вот увидишь — все будет хорошо!

Я не отвечаю, прижимаюсь к нему и засыпаю.

На следующий вечер в гостиной снова звучат восторженные речи про Гитлера, а потом мы лежим в постели, и я опять начинаю что-то взволнованно доказывать Лео. Напряжение растет. Я чувствую, что и Лео понимает это. Я замолкаю и жду. Но ничего не происходит, и вскоре я слышу, как он тихо посапывает во сне. Мы продолжаем жить дальше, а атмосфера в доме становится все более удушливой.

Представление нового танца ламбетвок. Роза и Лео в центре

То и дело случаются мелкие вспышки. Так, однажды я кричу от возмущения, когда вижу, как Маринус вскрывает приходящие мне письма.

— Точно так же я поступаю и с почтой моей жены! — рявкает он на меня. — Я хозяин в своем доме!

Но я не в силах стерпеть такой бесцеремонности. И когда назавтра я вновь застаю Маринуса с моими письмами, я резко вырываю их у него из рук.

— Не смей лезть в мою почту! — кричу я ему, но инцидент не исчерпан: внезапно он накидывается на меня, намереваясь отобрать письма. Маринус тяжелый и сильный. Мне не остается ничего, как только расцарапать ему лицо и, изловчившись, пнуть в пах. Только тогда он отпускает меня, но лишь для того, чтобы броситься на кухню, схватить там нож и с воплем погнаться за мной.

— Я тебе покажу, сучка! Я тебе объясню, кто здесь хозяин!

Не дожидаясь, пока он всадит в меня нож, я выбегаю из дома и несусь в Ден-Бос, в танцевальную школу. Придя в себя, решаю остаться там на ночь.

Вечером за мной приезжает Лео. Он очень ласков со мной, говорит, что побеседовал с братом. Впредь тот не будет вскрывать мою почту, так они договорились. Лео просит меня вернуться в дом Маринуса.

— Я этого не хочу, Лео, — упираюсь я. — Я хочу быть с тобой, а не с твоим братом.

— Я тоже, — целует меня Лео. — Однако я рад тому, что пока мы можем пожить у него. Жаль, конечно, что вы не нашли общего языка. Но он мой брат и желает нам добра.

— Надеюсь, что и я смогу понять это, — отвечаю я. — Но как бы то ни было, я хочу, чтобы мы начали искать квартиру для нас поближе к танцевальной школе.

Лео кивает и снова целует меня. После этого поцелуя-согласия я позволяю вернуть себя в дом его брата.

Но никакого улучшения не наступает. Напротив, Маринус продолжает травлю. Он ненавидит меня. Когда однажды я потихоньку спрашиваю его об этом, он говорит:

— Хоть сто раз сходи в церковь, но ты как была, так и останешься еврейкой.

Затем он ударяет себя в грудь и продолжает с еще большим жаром:

— Я — национал-социалист, и вот увидишь: мы поможем всем евреям отправиться в преисподнюю! Подожди еще, мое время настанет! Мы положим конец всему этому безобразию.

Лео пытается сгладить острые углы. Я хочу бежать прочь отсюда, но он останавливает меня. С каждым днем обстановка накаляется. Остается лишь идти на компромисс. Между нами с Маринусом постоянно вспыхивают ссоры, и мне кажется, что Лео недостаточно меня защищает.

Танцевальная школа закрывается на ремонт. На время ремонта мы вынуждены куда-нибудь переехать, поэтому арендуем большой зал в красивом отеле с рестораном, там мы сможем продолжать наши уроки танцев. Отель называется “Лоэнгрин”. Для меня это название наполнено особым смыслом, оно напоминает мне о детстве в Германии, в городке Клеве. И, конечно, о средневековой саге про Лоэнгрина, рыцаря-лебедя. “Лоэнгрин” означает для меня давнее неутоленное желание, а теперь вот я даю в отеле с таким названием уроки танцев.

Как-то во второй половине дня, в среду, в зал, где я готовлюсь к вечерним занятиям, заходит молодой человек. Он сразу же притягивает мой взгляд. Кейс ван Метерен, сын владельца “Лоэнгрина”, представляется он. Кейсу всего лишь двадцать, а мне уже двадцать четыре. Но для своих лет он рассуждает совсем по-взрослому. В нем есть что-то неуловимо привлекательное. Он рассказывает о своих путешествиях и заграничных отелях, где ему довелось поработать. Его послушать — так он прошел огонь, воду и медные трубы. Кейс — единственный ребенок в семье. Родители воспитывали его, всячески оберегая, но довольно рано выпустили из гнезда, дав ему хорошее образование. В свое время он должен будет продолжить дело, которое было создано трудом и потом его родных и которое теперь столь успешно развивается. Кейс бегло говорит на нескольких иностранных языках. Почти полтора года он проработал в престижных отелях Франкфурта, а потом еще целый год в Венгрии.

Кейс чувствует себя как дома в мире роскоши, именитых гостей, вечеринок, званых обедов и светских раутов. И вовсе не из-за его подневольного положения или готовности к упорному труду, ему просто нравится атмосфера шоу, важничанья, интриг, флирта и денег. Он обаятелен, его движения грациозны, и он из всего умеет извлечь свою выгоду. В чем на самом деле есть необходимость, поскольку его родители не так уж щедры, они держат его в ежовых рукавицах, во всяком случае пытаются это делать, и он получает от них совсем небольшое “пособие”. Благодаря своей молодости, шарму и внешнему лоску он пользуется успехом у дам, гостящих в отеле. Недавно он вернулся в “Лоэнгрин” из-за границы по причине внезапной смерти отца. Теперь они тянут отель вдвоем с матерью.

После уроков я снимаю свой бальный наряд и меняю его на повседневное, не слишком длинное платье. Когда однажды вечером я отдыхаю в одной из раздевалок, туда неожиданно заходит Кейс. Он незаметно подбирается ко мне сзади и чмокает в шею. Напуганная его смелостью, я поворачиваюсь — и вот мы уже целуемся по-настоящему. Я умоляю его оставить меня, поскольку в любой момент в раздевалку может войти Лео.

— Я же работаю здесь и имею право предложить тебе освежающие напитки, — смеется Кейс, и мы снова целуемся. Потом он уходит, и пару минут спустя дверь в раздевалку распахивает Лео. Я вздрагиваю, а он говорит:

— Ты уже готова, дорогая? Машина у подъезда.

По дороге домой он с энтузиазмом рассказывает мне о свежих идеях национал-социалистов, о новом порядке и о том светлом будущем, что ждет нас впереди. Я слушаю его вполуха, мои мысли витают где-то вокруг нашего с Кейсом поцелуя. Был он капризом летнего вечера или все-таки чем-то большим? Неужели лишь из-за того, что общение дома с Лео и Маринусом становится для меня невыносимым, меня так сильно впечатляет нечто вроде дружеского внимания молодого человека, которого, тем не менее, я нахожу более привлекательным, чем мой собственный муж?..

Мое чувство к Кейсу растет. После танцевальных уроков мы регулярно видимся с ним в “Лоэнгрине”, но только мельком и в присутствии других. Изредка я могу встречаться с ним и по деловым вопросам, касающимся танцевальной школы, которые лежат на мне. Мы обсуждаем аренду, освещение зала, его звуковое оснащение и все такое прочее. Он откровенно ухаживает за мной, и однажды мы оказываемся в одной из спален отеля. По мере того как мы узнаем друг друга, наша взаимная влюбленность только разгорается. Мы постоянно придумываем, как нам встретиться. При этом мы очень осторожны, иначе разразится жуткий скандал. Если Лео не слишком защищает меня от брата, устает и по окончании танцевальных уроков отправляется спать, я говорю, что пойду прогуляюсь с подругой, мы зайдем в кафе и выпьем по бокальчику вина. Вместо этого я встречаюсь с Кейсом и, вернувшись домой среди ночи, тихонько забираюсь в постель к Лео.

Поскольку мы обычно ложимся очень поздно и встаем утром не раньше одиннадцати, первое время Лео пребывает в полном неведении. Но потом он замечает, что в “Лоэнгрине” Кейс часто с улыбкой посматривает на меня. Это наводит Лео на подозрение, что Кейс пытается со мной флиртовать. Лео охватывает ревность, и он старается держать меня в поле зрения. Я тоже замечаю, что его поведение меняется. Лео делается все строже, ведет себя по-хозяйски, что еще сильнее ухудшает обстановку в доме. Это плохая идея — так вести себя со мною. Я не его подданная и не домашняя прислуга, которая полностью зависит от его кошелька, как это происходит с большинством моих сверстниц.

Как же он отличается от Кейса, думаю я. Лео — постоянно усталый, брюзгливый, одержимый идеями национал-социализма и властный. Все больше напоминающий тупую рабочую лошадь и все менее приятный. В то время как Кейс заботится обо мне, да и в постели он гораздо лучше моего мужа. И с Кейсом мне никогда не бывает скучно.

Кейс рассказывает мне фантастические истории о своих приключениях в разных отелях и об известных людях, с которыми ему довелось повстречаться. Так, например, он работал в замке Оуд-Вассенар в Вассенаре[9]. Там он был назначен в обслугу султана Суматры. Султан постоянно требовал его к себе и гонял по разным важным поручениям. В итоге султан оказался столь доволен, что за день до своего отъезда вручил Кейсу золотую медаль, которая дает человеку, носящему ее, право на закрепленные за этой медалью почести и привилегии. Эта история очень позабавила меня.

В другой раз Кейс рассказал, как незадолго до свадьбы Ее королевского величества принцессы Юлианы с принцем Бернардом в отеле “Дес Индес”[10] в центре Гааги проходили официальные торжества по поводу королевской помолвки. Директор отеля ставил Кейса — как сына своего коллеги — на самые лучшие места. Так, например, однажды ему доверили вместе с директором встречать принцессу Юлиану, а затем Кейс обслуживал личные апартаменты принцессы и выполнял все ее пожелания. Про принца Бернарда ему тоже было что рассказать. В дни обручения пару раз Кейса посылали и к принцу — и тот, вероятно, его запомнил. И вот, когда уже в Ден-Босе, в Казармах Изабеллы, Кейс помогал на рецепции в офицерской столовой, туда пожаловал принц Бернард. “Как? И вы здесь?” — воскликнул он при виде Кейса. А в день свадьбы принца и принцессы Кейс также выполнял ответственное задание. Ему доверили обслуживать стол гусар, сопровождавших золотую карету.

И это лишь то, что случалось с ним в Нидерландах. Люди, которых он встречал за границей, были еще более важными. Промышленники, звезды кино, дипломаты, министры. Прекрасная и престижная картина мира, которую он рисует для меня. Честно говоря, я делила все его рассказы на шестнадцать, но в его болтовне было что-то завораживающее, и, в конце концов, мне просто нравилось быть с ним. Never a dull moment[11]— и он был всем хорош для меня. Понятно, что по сравнению с Кейсом Лео казался мне занудным, скучным и неприятным, и я всей душой стремилась туда, где мне могли перепасть хоть капли сочувствия и сердечности. Поэтому я и продолжаю встречаться с Кейсом.

Через полгода Лео неожиданно приносит хорошую новость. Жилец, арендовавший верхний этаж здания, где размещается наша танцевальная школа в Ден-Босе, расторг договор и съехал. В последние месяцы я трижды уходила из дома и поэтому встречаю это сообщение с огромным облегчением. Спустя две недели мы переезжаем из Валвейка в Ден-Бос и занимаем освободившийся этаж над танцевальной школой. Конечно, мы перестаем получать плату за сдачу жилья внаем, но мы достаточно зарабатываем в танцевальной школе и поэтому можем это легко себе позволить. Я испытываю радость оттого, что больше не буду каждый день видеть Маринуса. Каждый раз его высказывания бесили меня все больше. Лео тоже считает, что так будет лучше. И не только потому, что теперь можно обойтись без ссор, но и потому, что мы будем жить рядом с работой и не надо мотаться из Валвейка в Ден-Бос и обратно. Конечно, ему не хватает брата, но зато я становлюсь веселее и спокойнее. Хотя он по-прежнему не уверен во мне, между нами вновь завязываются теплые отношения. Наша жизнь становится более домашней — насколько это вообще возможно при наличии танцевальной школы. Наша интимная жизнь тоже налаживается. Поскольку в танцевальной школе закончился ремонт и нам не нужно больше арендовать для наших уроков зал в “Лоэнгрине”, я вижусь с Кейсом значительно реже. В итоге я решаю порвать с ним и больше не ищу ночных встреч.

Два года мы с Лео усердно трудились, и теперь наша школа начинает процветать. Мы имеем успех на танцевальных вечерах, мы в центре внимания на Оранжевом балу[12] в казино, на Развлекательном балу в “Лоэнгрине”. Без нас не обходится ни одна “Ночь свинга”. Наши фотографии то и дело появляются в газетах.

У нас множество учеников, и я фактически управляю школой. Со временем Лео успокаивается, начинает курить толстые сигары и ведет себя как шикарный господин. Он даже говорит теперь с некоторым пафосом и выставляет себя перед окружающим миром очень важной персоной.

Близится время ежегодного Музыкального ревю, я ставлю для него различные танцевальные номера. Мы упорно тренируемся с группой моих учеников. Поскольку в казино, где мы обычно готовимся к ревю, расположилась выставка, нам приходится репетировать в одном из залов “Лоэнгрина”. В моей жизни снова возникает Кейс, он открыто ухаживает за мной, не таясь от посторонних глаз. Он не оставляет меня в покое — несмотря на то что после репетиций за мной всегда заезжает Лео. Кейс засыпает меня цветами, письмами и даже дарит бриллиантовое колечко.

Обо всем этом узнает Лео. Его старая ревность вспыхивает с новой силой, и, если у меня не получается пресечь атаки Кейса, Лео впадает в ярость. Мы все чаще ссоримся. Причиной служит не только поведение Кейса, но и распределение между нами рабочих обязанностей, равно как и новые порядки в школе. Однако ради школы мы скрываем наши размолвки и договариваемся, что на людях будем держаться друг с другом приветливо и как ни в чем не бывало.

Так мы с Лео и продолжаем работать дальше. Повсюду за мной по пятам ходит Кейс. Обстановка дома накаляется. По всем признакам Лео замечает, что мое сердце и голова заняты не им. Я все чаще ухожу из дома, встречаюсь с Кейсом, и Лео чувствует, что теряет меня. Он предпринимает несколько попыток снова завоевать мое сердце, но я чувствую, что в душе он сомневается. Почему? Убеждения брата Маринуса стали и его убеждениями, и они встают между нами непреодолимой стеной. Лео оставляет попытки вернуть меня, а его брат теперь постоянно накидывается на меня с руганью.

— И все потому, что ты сама — часть еврейской проблемы! — орет он на меня.

Когда я огрызаюсь, говоря, что я не проблема, а Роза, между нами все окончательно разлаживается. Подозреваю, что он просто ненавидит меня — так животные иногда инстинктивно готовы вцепиться друг другу в глотку. Может, Лео умудрился еще и пожаловаться Маринусу на мое недостойное поведение? Во всяком случае агрессивность Маринуса многократно возрастает. И, конечно, уж больно мы разные с Бетси. Она послушная и с благоговением глядит на мужа — своего хозяина, самого умного человека на земле. Она мило глупа. Или глупо мила? Как бы то ни было, Бетси являет полную противоположность мне — с моим ершистым характером и бурным темпераментом. Кто знает, что братья болтают про своих жен? И как они накручивают друг друга?

“Ночь свинга” в казино. Объявление в газете

Лео все больше попадает под влияние брата. Они регулярно вместе слушают по радио речи Гитлера. Они твердят о могучем уме Гитлера и о его грандиозных планах. Старый, насквозь коррумпированный мир должен кануть в небытие. Мир безработицы и бедности должен исчезнуть. На его прахе установится новый порядок. Долой слабую демократию. Мир нужно освободить от погрязших в коррупции евреев, плетущих заговор против бюргеров и рабочих, которые трудятся не щадя живота своего. Каждому — по личному автомобилю, “фольксваген” — в каждую семью. Кто же не захочет такой дивной жизни?

В принципе я могу понять, почему немецкий народ с таким энтузиазмом встречает национал-социализм. Живя в Клеве, я своими глазами видела, как мучительно переживают немцы унизительное поражение Германии в Первой мировой войне, как тяжек им огромный военный долг, возложенный на страну французами, англичанами и американцами. Безработица, нищета, горечь царили прежде в Германии — а нацисты вернули немцам гордость, подарили им работу и экономическое процветание. Вот почему столь многих голландцев впечатляет национал-социализм. И это несмотря на то, что мы в Нидерландах не знали ни унижения, ни нищеты, которые пережил немецкий народ после Первой мировой. Тем не менее голландцы тоже мечтают о сильном лидере и более эффективной экономике. Многие вступили в Национал-социалистическое движение, и более восьми процентов населения Нидерландов проголосовали за эту партию.

А еще есть “Черный фронт” — политическая организация, восхищающаяся нацизмом[13]. Он тоже собирает голоса избирателей, в частности здесь, в провинции Брабант.

Маринус советует Лео порвать со мной, бросить меня. Еврейка тебе не подходит, таков его основной довод. В колебаниях Лео, чувствую я, все еще преобладает желание снова завоевать меня. Очевидно, он все еще что-то испытывает ко мне, иначе не стал бы со мною ссориться. Но вместе с тем Лео становится более жестким, сыплет упреками. Без конца выказывает обиду, а я двигаюсь мягко, как кошка, на свой лад обхожу острые углы — иногда споря, иногда односложно отвечая, иногда не обращая на него внимания и… регулярно находя утешение в объятиях Кейса. Наверняка Лео задается вопросом, что ему со мною делать. Но чем больше он пытается давить на меня, тем с большей ловкостью я ускользаю из его сетей. Он понимает, что больше не управляет мной — ну разве что может применить ко мне силу. Во время очередной ссоры он говорит мне:

— Ты не читала Mein Kampf[14]? Нет? А зря! Там говорится, что всех евреев скоро перебьют. Может, одной тебе повезло, потому что ты замужем за голландцем! Тебя отправят в Палестину, за всех же прочих я и гроша ломаного не дам.

Я ничего не отвечаю. Да и что я могу сказать в ответ?.. Так мы и живем.

И вот наступает день, когда Лео перестает держать себя в узде и распускает руки. В пылу ссоры он бьет меня по лицу. В отчаянии я выбегаю на улицу. И обежав центр города множество раз по кругу, в конце концов стучусь в дверь родительского дома. Хотя мы давным-давно не виделись и не общались друг с другом, меня радушно встречают, дают мне кров и надежду. От родителей я звоню Кейсу и рассказываю о том, что произошло. Он советует мне требовать развода. Что я и делаю. Но Лео отказывается давать мне развод.

— Уж если кто и потребует развода, так это не ты, а я, — говорит он мне и обращается к адвокату.

Мне больно оттого, что адвокатские дети берут у меня уроки танцев. Но клиент — всегда король. Я продолжаю учить детей танцевать, а их папочка запускает бракоразводный процесс.

Для меня наступают ужасные времена. Я живу у родителей, но каждое утро аккуратно являюсь пред очи своего бывшего мужа, работаю у него ассистенткой, и все обращаются ко мне по-прежнему — мефрау Криларс. По вечерам мы прощаемся — и каждый идет своим путем. Все это мне кажется отвратительным, и я ищу забвения в работе, ищу забвения в танцах.

В апреле наша школа дает грандиозный бал в казино, на него приглашены две тысячи человек. Мы с Лео показываем публике новые танцы. Нам жарко аплодируют, а мне вручают три букета цветов, самый большой — из тридцати роз — от Кейса. Он поджидает меня, сидя в баре. И я иду туда поблагодарить его за цветы. Сама понимаю, что зря это делаю, но этот мужчина притягивает меня как магнит. Я ничего не могу с собой поделать. Нас видит Лео — и тут взрывается бомба. Прямо на публике он закатывает мне кошмарную сцену, и все две тысячи гостей в испуге замирают. Эта тишина оглушает, подобно удару грома. В тот вечер я возвращаюсь домой, решив больше не иметь с Лео ничего общего.

Роза с Кейсом

И что? Я уже не работаю в танцевальной школе. Вместо этого рисую меню для отеля “Лоэнгрин”. В верхнем левом углу вместо логотипа ставлю маленькое изображение рыцаря-лебедя. Если я и выхожу из дома, то лишь для того, чтобы отправиться с Кейсом в какой-нибудь другой город. У него часто водятся деньги, и он легко расстается с ними. Между тем наш развод с Лео становится свершившимся фактом. Кейс рад тому, что бракоразводный процесс завершился, он покоряет меня тем, что мы отмечаем начало моей новой жизни бутылкой шампанского. В тот же вечер он дарит мне красивую серебряную брошь. Знак внимания. И это очень мило с его стороны. Мне снова хочется давать уроки танцев, но Кейс предпочитает, чтобы по вечерам я сидела с ним дома, а не болталась неведомо где. Он предпочитает, чтобы я не уходила по вечерам неведомо куда, а оставалась с ним…

Вскоре я обнаруживаю, что помимо меня Кейс крутит любовь с какой-то бельгийской девушкой. Я — в бешенстве и снова чувствую себя абсолютно одинокой.

Идет 1974 год. Мы с женой Риа ожидаем нашего первенца. Делимся этим известием с родными и друзьями, обустраиваем детскую комнату, перебираем имена и думаем над тем, будем ли мы крестить нашего ребенка. Риа и я — мы оба крещены в католичество и воспитаны в этой вере, как и положено в тех местах, где мы родились. Риа — крестьянская дочь, она выросла в одном из туманных польдеров[15] под Гаагой. Я появился на свет в Маастрихте, у подножия горы Синт-Питерсберг[16]. Оба мы с удовольствием вспоминаем нашу приятную и беззаботную юность. В семье моей жены было девять детей, и свое образование Риа получила у монахинь в Гааге, готовивших воспитательниц детского сада. Я же пережил немало приключений, блуждая с друзьями в гротах и пещерах горы Синт-Питерсберг, учился в гимназии неподалеку от Фрейтхофа, а летом каждый день ненадолго забегал с кем-нибудь из одноклассников в кафе и купался в реке Маас.

Протестантское, по преимуществу, окружение особым образом закалило католицизм в родительском доме моей жены. У нас же в Маастрихте все было по-другому. Католицизмом там были пропитаны все сферы жизни, от него просто некуда было деться. Такое впечатление, что вместо воздуха мы там дышали католицизмом.

По воскресеньям после мессы духовой оркестр церкви Святого Луки переходил улицу, направляясь к кафе. Чуть позже за ним тянулась процессия: посредине шел священник под балдахином, перед ним семенили церковные служки со звенящими колокольчиками, а следом выступали члены церковного совета и другие уважаемые люди района — в парадных черных костюмах и со знаменами. Все окна и фасады старого центра были украшены изображениями Девы Марии.

Каждому приезжему рассказывалась история чудесного источника Святого Серватия, расположенного на краю города. Источник возник, когда в IV веке после Рождества Христова старец Серватий пришел из Азии в Маастрихт. Испытав жажду, святой Серватий ударил посохом о землю, и — о чудо! — в этом самом месте из-под земли тут же начала бить прекрасная питьевая вода… В городе еще говорили про статуи апостолов из чистого золота: в прошлом веке они таинственным образом куда-то исчезли, но ходили слухи, что они и по сей день спрятаны где-то в окрестностях города. Во всяком случае так утверждал местный парикмахер, а он-то уж точно знал, что говорил.

Запечатлелись в моей памяти и другие картинки. Если по улице к больному спешил капеллан с коробочкой в руках, в которой он нес освященную просфору, все велосипедисты спешивались, преклоняли колени и осеняли себя крестным знамением. А когда мы организовали гандбольный клуб с не слишком оригинальным названием “Гандбольный клуб Св. Петра”, к нему тут же как бы само собой прилепилось определение “римско-католический”. В итоге клуб получил официальное название “Римско-католический гандбольный клуб Св. Петра”. Обычно перед игрой священник благословлял мяч — это означало, что теперь мы непременно должны выиграть.

Священник, кстати сказать, благословлял не только мячи, но и все подряд: людей, дома и даже автомобили.

Раз в году гордые автовладельцы собирались со своими машинами на церковной площади, в центре которой стоял священник. Рядом с ним топтался служка с позолоченным сосудом со святой водой, откуда торчала латунная ручка погруженной в воду кисти. В начале церемонии священник кричал что-то на латыни, потом выхватывал из сосуда кисть и, широко взмахивая рукой и всякий раз снова окуная кисть в святую воду, окроплял ею автомобили, защищая их тем самым от всевозможных несчастий. Он проделывал все это столь энергично, что люди, боясь намокнуть, пятились назад. Мне кажется, что пастору очень нравилась его работа, иначе он не разбрызгивал бы воду так долго. Но он старался не пропустить ни одной машины. После окончания церемонии каждый автовладелец для верности покупал металлическую иконку с изображением святого Христофора и прикреплял ее к приборной доске. Отныне им ничего не угрожало. Даже если кому-то и приходило в голову, что в Маастрихте случалось столько же аварий, сколько в любом другом месте, то наверняка ему говорили, что это могло произойти только с неосвященными автомобилями. Хотя, конечно, официальная статистика об этом молчала. Но благословение помогало, это точно, и, сидя в кафе напротив церкви, каждый местный житель наверняка поднимал рюмочку за все святое. И крепко поднабравшись, ехал потом домой в своей освященной машине, а святой Христофор на приборной доске берег его от несчастного случая.

В городе все было настолько пропитано католицизмом, что даже некатолики становились здесь немного католиками. В отличие от моей жены, в юности я так и не узнал, что люди могут различаться по вере, вопрос вероисповедания передо мною вообще не стоял. Я рос в плотном ритме католической гармонии старого города, на фоне красивого холмистого ландшафта с рекой Маас на заднем плане.

Так что для меня представляется вполне естественным, что все в моей семье — католики, и не только я, моя жена и родители, но и все вокруг: наши дедушки и бабушки, тетушки и дядюшки, племянники и племянницы. Всех их я тоже знаю, поскольку раньше попеременно гостил у них летом. Что ни говорите, но религиозная общность крепко спаивает семью, и, конечно же, мы будем крестить нашего ребенка в католической вере. Я — старший в моем поколении, а теперь мы сами родили ребенка, который станет старшим в своем поколении. Мы с женой перебираем имена членов наших семей — может, среди них найдется красивое имя для нашего сына или дочери. Останавливаемся на имени моего отца: его зовут Джон. Инициалы моего отца — Дж. С., и Риа спрашивает меня, что означает вторая буква.

— Вторая буква означает Самюэл, — отвечаю я.

— Красивое имя, звучит по-еврейски, — говорит моя жена.

И мы продолжаем ломать голову над именем нашего ребенка дальше, не останавливаясь на Самюэле. Наши друзья дают детям еврейские имена — Юдифь, Сара, Иов, и вовсе не потому, что сами они евреи, просто эти имена кажутся им благозвучными. Если нашим первым ребенком будет девочка, мы назовем ее Мирой Барбарой, решаем мы. Так оно и выходит.

Но семь лет спустя происходит некое, на первый взгляд, незначительное событие, после которого имя “Самюэл” впервые начинает вызывать у нас вопросы. Я праздную свое тридцатипятилетие. В гости ко мне приезжают родители и друзья. Но почему-то в этот день все идет наперекосяк. Ни с того ни с сего все вдруг начинают обсуждать ситуацию с Палестиной. Один из моих друзей числится членом Нидерландского палестинского комитета, он даже навещал в свое время палестинского лидера Арафата, находившегося в тот момент в изгнании. Осуждая политику Израиля, мой друг очень распаляется, называет действия израильтян преступными и приравнивает сионизм к расизму. Мой отец тихо сидит рядом со мной, но внезапно у него открывается сильнейшее кровотечение из носа. Отец быстро выхватывает из кармана носовой платок, выскакивает из-за стола и идет прилечь на второй этаж. И только когда все гости расходятся, он с извинениями спускается вниз.

На следующий день, когда мы с женой обсуждаем вчерашнюю вечеринку, Риа вдруг замечает:

— Досадно, что такое случилось с твоим отцом. А ты не обратил внимания, что кровь из носа у него пошла ровно в тот момент, когда за столом заговорили о сионизме? Может, это для него болезненная тема? Второе имя твоего отца — Самюэл, а вдруг у него есть еврейская кровь?

— Сомневаюсь, — пожимаю плечами я. — Именно он всегда настаивал, чтобы я не забывал ходить в церковь. Все у нас в семье — католики, и первое имя моего отца — все-таки Джон, а уж потом Самюэл. И ты сама знаешь, что у меня тоже иногда безо всякой видимой причины из носа льет кровь. К тому же о чем-то таком он наверняка рассказал бы мне сам.

Некоторое время мы пытаемся отыскать нестыковки в родословной моего отца. Насколько я знаю, его родители, которые давно уже умерли, не имели еврейских имен, а мать в девичестве носила фамилию Филипс. И вроде бы владельцы заводов “Филипс” были христианами. Про сестру моего отца — тетушку Розу — я не знаю ровным счетом ничего, кроме того, что она живет в Швеции. Помню, когда я был ребенком, тетушка приезжала к нам, но больше в нашей жизни она никакой роли не играла… Мы так и не находим еврейского следа в прошлом моей семьи, да, честно говоря, для меня это не так уж и важно. Меня никогда не волновало мое происхождение, и я был равнодушен к вопросам самоидентичности. Разве что в пятилетнем возрасте, когда я узнал, что все мои братья и сестры рождались дома, а я — в роддоме. Ага, значит, я — приемный ребенок, своими детскими мозгами сообразил я и в следующий миг подумал о своих будто бы приемных родителях: “Вот ведь благородные люди, я должен им быть благодарен!” Но через несколько дней я уже напрочь забыл о благодарности, поскольку благодарность до крайности утомляет пятилетнего ребенка. Как ни в чем не бывало я продолжал играть с соседским мальчишкой и ловить тритонов, а мысли о том, что на самом деле я — приемный ребенок, куда-то сами собой улетучились.

Важно уметь настраиваться на обстоятельства и людей вокруг тебя, учили меня родители. Важно научиться жить с ними в согласии. При таком воспитании — несмотря на мою природную любознательность — поиски самоидентичности, а соответственно и своих родовых корней, обошли меня стороной. И я не считал себя обделенным.

Май 1940 года. Я уже три недели не работаю в танцевальной школе, когда на Нидерланды нападают немцы. Королева сбежала в Англию[17]. Я считаю это проявлением трусости и предательством по отношению к оставшимся в стране голландцам. К тому же она замужем за немцем[18], который симпатизирует национал-социализму, а его семья принимает участие во всем этом безобразии. Почему она сбежала? Неужели деньги для нее важнее собственного народа?

Теперь, когда война разразилась, ни у кого ни на что не остается времени, каждого голландца интересует только его собственная судьба. Все слишком заняты собой. С приходом немцев наступает тот самый новый порядок, о котором столь часто говорили Маринус с Лео. Меня все это очень волнует, я слишком хорошо помню, как собирались решать еврейский вопрос. Ведь это все были идеи немцев. Они теперь хозяйничают в стране, и многие голландцы разделяют их идеи о новом порядке. Лично за себя я не боюсь. Я точно найду пути для спасения, а вот моим родителям может прийтись несладко.

Ко мне забегает взволнованный Кейс. Он сообщает, что его призывают на военную службу, и просит меня сберечь для него кое-какие ценные вещи. Через несколько дней он уже говорит, что ни на какую службу ему не нужно, поскольку он абсолютно незаменим в отеле “Лоэнгрин”. После того как немцы занимают Ден-Бос, быстро восстанавливается обычная жизнь. Кейс, в совершенстве владеющий немецким, с нацистами накоротке. Он рассказывает им, что долго работал во Франкфурте и там примкнул к Auslandische Hitler Jugend. В первый же день оккупации он раскладывает по столам гостей меню на немецком. Отель “Лоэнгрин” становится в городе Wehrmachtsheim[19].

Пока я не жила дома, мой братишка Джон превратился в полноценного брата. Ему уже девятнадцать. До начала войны его призвали в армию и мобилизовали. Когда немцы нападают на страну, он лежит в наспех вырытом окопе в Гааге, сперва в Бинненхофе[20], потом у входа в Правительственную типографию. Теперь-то ему точно придется столкнуться с оккупировавшими Нидерланды немцами. Надеюсь, что с ним ничего не случится. Может, ему повезет. Ходят слухи, что в ходе тяжелых боев немцы остановлены у линии Греббе и еще не дошли до Гааги. Позже брат расскажет мне, что в самом начале в Гааге было довольно тихо, однако с ним самим в те дни чуть не случилась беда. Когда он стоял на посту возле здания Правительственной типографии, из окна дома напротив вдруг кто-то в него выстрелил. Разглядеть стрелявшего не удалось, а немцев в городе еще не было. Скорее всего, в брата стрелял голландец. Вероятно, член НСД. Брат родился в рубашке, потому что пуля лишь сбила очки с его носа. Сантиметр в сторону — и эта пуля была бы смертельной. Брат спрятался в портике. Только когда наступила темнота, он смог покинуть свое убежище. Что же это за страна, возникает у меня вопрос, где соотечественники стреляют в тебя, когда ты защищаешь их от нападающих немцев? Сейчас не время философствовать на эту тему, но от этого ситуация не становится менее шокирующей.

Через несколько дней после бомбардировки Роттердама[21] Нидерланды признают себя побежденными, и немцы входят в Гаагу. Мой брат попадает в плен, и его вместе с другими военнопленными переправляют в Роттердам для уборки города, пострадавшего от бомбардировок. Позже он расскажет мне, что все военнопленные должны были ночевать в парке, под открытым небом. Весь город превратился в руины, над которыми еще курился дымок, кое-где полыхали пожары. Парк стал временным лагерем для военнопленных. Как-то ночью брат отошел от своих товарищей — слегка размяться, справить нужду и покурить. Но, вернувшись назад, в темноте не сумел их найти. Поблуждав по парку и наткнувшись на лежащих на земле людей, он решил, что наконец-то нашел своих, и забрался к крайнему под одеяло. Однако вскоре брат почувствовал, что его сосед совсем закоченел, и, несмотря на непроглядную тьму, понял, что все это время лежал рядом с мертвым. В ужасе вскочив на ноги, он обнаружил по другую сторону от мертвеца еще несколько мужских трупов, накрытых одеялами. Так он ощутил холод войны в буквальном смысле этого слова.

В первые дни после вторжения немцев до меня доходят всевозможные слухи. Я не понимаю, каким из них можно верить, но один слух я воспринимаю всерьез. Говорят, что все военнопленные будут отправлены в Германию. Мой брат в тот момент еще не знает об этом, и я решаю, что надо попытаться вытащить его из лагеря. В стране царит полная информационная неразбериха, власти в полной растерянности. Самая подходящая ситуация для того, чтобы кого-нибудь спасти.

На следующий день рано утром, положив на багажник велосипеда пакет с едой, фотоаппарат и кое-что из своей одежды, я отправляюсь в Роттердам. Ехать приблизительно 75 километров, и дорогой я повсюду вижу немцев — пеших, на машинах. В деревнях, через которые пролегает мой путь, идет обычная жизнь. Женщина катит коляску с младенцем, на улице играют дети, перед хлебной лавкой стоят покупатели. Как будто ничего не случилось. Но на подъезде к Роттердаму картина меняется. Я вижу лежащий в руинах город, быстро делаю несколько снимков и отправляюсь искать брата.

После бесконечных расспросов я добираюсь до парка, где держат военнопленных. Никакой особой охраны не видно, а военнопленные, как и все те соотечественники, которых я встречаю по пути, послушно ожидают своей участи. Увидев меня, Джон не верит своим глазам, он вне себя от радости. Я тихо говорю ему, чтобы он шел за мною следом. Он хочет возразить, но я обрываю его и беру под руку. Так, под ручку, мы выходим из парка. Когда немецкий солдат спрашивает нас, далеко ли мы собрались, на своем беглом немецком я отвечаю: “Домой, а то нас детки совсем заждались!” — и, не сбавляя шага, мы идем дальше. Мы не оглядываемся посмотреть, идет ли солдат за нами следом. На всех дорогах полно немцев. Как только мы доходим до окраины города, я даю брату одежду, которую привезла на багажнике. Он быстро натягивает на себя женское платье — и мы, две девушки на велосипеде, спешим обратно в Ден-Бос. Никто за нами не гонится, а мы по очереди крутим педали. Только поздно вечером, еле живые от усталости, мы возвращаемся домой.

Не только Кейс любезен и предупредителен с немцами. Так же ведет себя большинство голландцев. Никто не хочет отказываться от привычного образа жизни. Немцы держатся безупречно, и многие газеты хвалят их приятные манеры. Они призывают общественность к тому, чтобы та лояльно приняла новую власть. В женском журнале Libelle я читаю статью о бедных немецких солдатах, которые — ах! — так страдают вдали от дома. На долгие месяцы оторваны от жен и детей — и все во имя отечества. Это настоящие мужчины, которые преданно служат своей родине, и мы должны уважать их за это — так было написано в журнале всего через две недели после того, как эти настоящие мужчины вторглись в Нидерланды. Послушание и покорность стали главными чертами голландцев. А еще в цене — восхищение и искреннее желание стать частью этого нового порядка и Великого Рейха. Рейхскомиссаром Нидерландов назначен австриец Зейсс-Инкварт[22]. Он умный, чувственный, воцерковленный, играет на фортепиано, умеренный национал-социалист. Не устает подчеркивать, что голландцы — это тоже германцы. Что немцы и голландцы — братья по крови. Многие голландцы считают точно так же. Гитлер лично просил нашего рейхскомиссара поддерживать с голландцами дружбу.

И не счесть голландцев, которые с готовностью сотрудничают с новой немецкой властью. Обычные граждане, полицейские, госслужащие, предприниматели. Промышленность процветает благодаря новым немецким заказам, безработица стремительно падает, людей радует такая ситуация. Сопротивление едва ли возможно. Командующий немецкими войсками фон Фалькенхаузен пишет Зейсс-Инкварту: “Die Haltung der Bevölkerung sei einwandfrei und überraschend bereitwillig. Jeder Hass fehlt, innere Ablehnung sei nicht fühlbar. Die kurze Dauer des Krieges liess Verbitterung nicht auf kommen”[23]. С подобным я сталкиваюсь почти повсеместно. Не знаю, что об этом думать. Ведь до сих пор все, о чем в последние годы я слышала от немцев еврейского происхождения, многие из которых бежали в Нидерланды, не внушало оптимизма. Кузен предупреждал нашу семью о том, что нацистам верить нельзя. Еще до оккупации он советовал уезжать из страны, а сам со своим семейством эмигрировал в Голландскую Ост-Индию.

Я не имею ничего общего с иудаизмом, всегда была слишком занята другими делами, и к тому же немцы столь приятны в обхождении… Газетные статейки, восхваляющие нацистов, потихоньку действуют на мое сознание, и это уже начинает меня беспокоить.

В один из дней ко мне домой заглядывает Кейс. Как бы мимоходом он просит, чтобы я подержала у себя какие-то бумаги с немецкими печатями, и рассказывает, что проворачивает интересные делишки в Кельне и в Антверпене. Он полон энтузиазма и искрится энергией. Вскоре после его визита подруга рассказывает мне, что своими глазами видела, как в театре “Люксор” Кейс нежно обнимал немецкую девицу. Кельнер из “Лоэнгрина” тоже доводит до моего сведения, что Кейс с немкой махнули в открытом автомобиле в отель “Бос эн Фен” в Ойстенвейке. Там они провели ночь и прокутили кучу денег.

Когда через несколько дней Кейс снова появляется у меня, я делаю вид, что пребываю в полном неведении. Он мил и галантен — как всегда. Внезапно я взрываюсь и вываливаю все, что знаю о его похождениях. Отпираться бессмысленно. Но Кейс и тут выкручивается: сообщает мне, что ему уготована важнейшая политическая миссия и вскоре он станет дипломатом. С тех пор как “Лоэнгрин” сделался Wehrmachtsheim — штаб-квартирой новой власти, там много чего происходит. Каждый вечер — музыка, танцы, заключаются торговые сделки. Там ведут переговоры высокопоставленные немецкие офицеры и политики. Может, все именно так и есть, как рассказывает мне Кейс, но я больше не верю ни единому его слову. В очередной раз я разрываю с ним все отношения.

Спустя некоторое время я узнаю, что немка, проживающая в Wehrmachtsheim, становится его постоянной подружкой. Их часто видят вместе. Однажды, проходя мимо “Лоэнгрина”, я вижу в окне все его семейство, включая новую “невесту”. Та смотрит на меня торжествующе, и мне остается избрать единственно разумную тактику — я отворачиваюсь и смотрю в другую сторону.

Я чувствую себя несчастной. Сначала этот злополучный развод с Лео. Потом — разрыв с Кейсом. Я искала у него поддержки, но Кейс решил оказать поддержку другой. Я больше не могу давать уроки танцев и сижу без денег. У меня нет своего дома, я вынуждена жить у родителей. Мне 25 лет, и у меня провал по всем фронтам. Особенно остро я переживаю это, когда вспоминаю, с каким шумом я покинула отчий дом в Неймейгене. Теперь я сама готова над этим посмеяться. И вроде поначалу все складывалось неплохо — хороший заработок, замужество, танцевальная школа. Но теперь — полный нуль, пустота, все вернулось на круги своя. Мне не повезло. Или, может, я хочу слишком многого? Или просто я глупа как пробка? К последнему выводу я склоняюсь все чаще. Впрочем, это не имеет значения, поскольку ничего в моей ситуации не меняет. Надо что-то делать, пора выбираться из этой трясины. Танцы и сердечный друг — вот без чего я пропадаю. И я полна решимости это исправить.

Для начала я связываюсь с Лео и прошу отдать мои дипломы и сертификаты, подтверждающие мою квалификацию, чтобы я могла снова давать уроки танцев. Мой бывший муж наотрез отказывает мне в этом.

— … А без этих документов ты больше не сможешь преподавать, — говорит он мне. — Уж не думаешь ли ты, — добавляет он, — что я добровольно вырою себе могилу, разрешив тебе конкурировать со мной?

— Короче, все! — заканчивает он разговор. — А если у тебя все-таки хватит смелости давать уроки, я приложу все усилия, чтобы тебя уничтожить.

Я в ярости. У него мои документы, он попросту их украл! Он не имеет на это никакого права. Но перед кем я буду отстаивать свои права? В любом случае это займет у меня слишком много времени. Но я все равно снова буду давать уроки танцев.

Газетные объявления, сообщающие об открытии “Танцевальной школы Розы Гласэр”

Первым делом мне нужно зарегистрироваться во вновь учрежденном Нидерландском союзе преподавателей танцев при созданной немцами Культурной палате. Евреи не могут стать членами этого союза, однако с помощью одного коллеги, имеющего вес в мире танца, мне удается туда проникнуть. Благодаря этому я снова получаю право преподавать. Я регистрирую танцевальную школу, арендую известные танцполы в разных городах и даю рекламные объявления. При разводе с Лео я прихватываю с собой всю базу данных наших учеников, которую сама же и собирала. Всем ученикам я высылаю приглашения в свою школу, теперь они могут выбрать, у кого из нас учиться, у Лео или у меня. Параллельно печатаю объявления в местных газетах и расклеиваю афиши при входе в разные увеселительные заведения. Такую же афишу я вывешиваю в холле танцевальной школы Лео. Мне это кажется забавным, хотя вскоре я узнаю, что моя афиша была сорвана на следующий же день. Все рекламные тексты я пишу сама. Они должны быть завлекательными и с изюминкой. В годину бедствий и нарастающей тоски мои тексты обращены непосредственно к людям. Я постоянно меняю слоганы: “Даже тьма не помешает детям танцы посещать!”, “С Розой Гласэр вы всегда в числе лучших танцоров!”, “Наш танцпол хорош уже тем, что там встречаются хорошие люди!”, “Уроки танцев для высшего общества! Роза Гласэр позаботится о вашем стиле и осанке!” Помимо текстов для рекламной кампании я пишу книжечку о танцах и этикете, которая так и называется: “Танцуй правильно”. Я издаю книжку за свой счет, и все ученики, записавшиеся в мою школу, получают ее бесплатно.

И вот я начинаю вести занятия. Сперва в Ден-Босе, затем в Тилбурге, Хелмонде, Гюлемборге и Эйндховене. В Эйндховене многие меня еще помнят. Моя школа стартует вполне успешно, ко мне записывается достаточно много учеников. Моя рекламная кампания явно хорошо сработала. Правда, в Ден-Босе в этом году учеников у меня меньше всего. Здание, где я арендую помещение, не слишком привлекательное, да и Лео вредит, как может. Поэтому этой зимой ко мне пришло всего четырнадцать человек. Это всё. В трех других отделениях школы у меня набирается в сумме около пятисот учеников. Я тронута тем, что в Эйндховене ко мне в школу записалось несколько моих бывших коллег по модному магазину. Они не забыли меня, и от этого у меня делается тепло на душе.

Один из “клубов” танцевальной школы в Эйндховене. Роза в центре

Я даю уроки в маленьких группах, которые называю клубами. Так я могу уделить каждому из учеников больше внимания. Конечно, большое количество клубов прибавляет мне работы. Было бы куда проще распределить учеников по нескольким большим группам, но это мне не нравится. Даешь уроки танцев в хорошем обществе, так будь любезна — обеспечивай качество. К тому же в маленьких клубах я могу более четко реагировать на пожелания учеников. Поэтому в разных клубах я преподаю разные танцы: от американского тапдэнса — нового ритмического степа — и балета до бальных танцев: вальса, румбы, ча-ча-ча, танго и медленного фокстрота. Иногда я устраиваю для своих учеников особые танцевальные вечера — с настоящим джаз-бэндом, вместе с которым выступаю и сама. Эта работа — лучшее, что можно для меня придумать, и за нее к тому же неплохо платят!

Лео заявляет каждому: “Там, где работаю я, нет места конкурентам!” Но ученики мною довольны, и в феврале 1941 года я открываю в Ден-Босе весенние курсы уже для сорока учеников.

Мне больше не хочется быть одной, и я подумываю о том, чтобы обзавестись другом. Но где его найти? Я мысленно перебираю всех знакомых мужчин. Кто из них привлекателен, надежен и имеет хорошую работу? И тут я вспоминаю одного симпатичного парня, которого прежде встречала у себя на уроках танцев. Он явно стремился познакомиться со мною поближе, даже пытался договориться о встрече, но тогда я пресекла все его попытки сблизиться. Эрнст Веттштайн — вот как его зовут. Кажется, он работает на швейцарском предприятии, которое выпускает и экспортирует ткацкие станки. И Эрнст как раз помогает устанавливать новое оборудование на наших фабриках. Поэтому он работает сейчас в Нидерландах и живет в Эйндховене.

Наладить с ним контакт совсем нетрудно. Я знаю, где он обычно обедает, поэтому постараюсь оказаться там чуть раньше. Войдя в тот день в кафе, Эрнст поначалу ничего не замечает, но потом вдруг видит меня, сидящую с чашечкой кофе у окна. Эрнст тут же подходит ко мне — и мы вместе обедаем. Он, оказывается, еще симпатичнее, чем я ожидала, и скоро мы начинаем встречаться.

Почти ежедневно я бываю в его эйндховенской квартире и часто остаюсь там ночевать. Его дом обставлен мебелью в классическом стиле. Слишком чопорно. И Эрнсту нравится, что я пытаюсь создать здесь уют, делаю кое-какие перестановки. В конце концов я перевожу к Эрнсту свои вещи. С ним я возвращаюсь к себе самой и снова чувствую себя желанной женщиной.

Игра в карты с Эрнстом

На выходные мы регулярно куда-нибудь уезжаем. В Схейвенинген, Брюссель или Кнокке. Я наслаждаюсь этими вояжами, хотя одновременно меня больно ранят воспоминания о наших путешествиях с Вимом. Но все мучительные страсти, а также волнения, связанные с открытием школы, потихоньку уходят в прошлое. Эрнст очень предупредителен со мной, он заботится обо мне куда больше, чем когда-либо обо мне заботился Лео, и к тому же он более надежен, чем Кейс. Надежен и точен, как швейцарские часы.

Я очень занята в танцевальной школе. Веду бухгалтерию, распределяю учеников по клубам, даю рекламу. Я все делаю сама. Чтобы быстрее добираться до филиалов школы в разных городах, а потом поздно вечером возвращаться домой, я купила маленькую машину — “фиат”. Кроме уроков танцев в моих клубах я даю еще много частных уроков, да и сама тренируюсь как можно чаще. Вместе с Томми Мюллинком, моим новым партнером из Амстердама, я разучиваю новые танцы, приходящие к нам из Лондона, Брюсселя и Парижа. То же самое я прежде делала с Лео, и с того времени у меня сохранилось немало контактов.

С Лондоном теперь связи нет. Очень жаль, поскольку я не могу поехать к Алексу Муру и Пэт Килпатрик, преподающим в школе танца в Кингстоне-на-Темзе. Алекс и Пэт — необычайно приятные и увлеченные люди, они выступают в Англии на Би-Би-Си. Они объяснили мне, как настроиться на этот телеканал. К счастью, я успела посетить их в самом начале 1940 года и разучила с ними несколько новых танцев. После вторжения немцев в Голландию, мы только переписываемся, но Алекс регулярно сообщает мне последние новости из мира танца, схемы и фото новых танцевальных па. Особенно нравится публике пришедший из Лондона “филипас 1940”. Это очень легкий танец, подходит и для молодых, и для пожилых, поэтому его часто заказывают на вечеринках.

Пока еще удается ездить в Брюссель и Париж. Там мы тоже набираемся новых идей. Мы с Томми выступали в амстердамских отелях “Краснопольский” и “Бельвю”, в гаагском отеле “Тамарис” и утрехтском “Тиволи”. Мы танцуем там не только “филипас 1940”, но и другие новомодные танцы: шерлокинет, моторпольку и кадриль. Наши выступления снимает “Полигон-журнал”[24], так что теперь нас можно увидеть во всех кинотеатрах Нидерландов и, в частности, в кинотеатре “Люксор” у нас в Ден-Босе. Мой успех возрастает. Мои фотографии появляются в престижных журналах вроде Cinema Theater, Het Leven, Handelsblad, De Week in Beeld и прочих. Повсюду, где только ни появляется Лео, он слышит обо мне и видит, как я процветаю. Говорят, на его занятиях становится скучно, и однажды я слышу, как отзывается о нем один важный господин: “Нет, ходить к Лео больше не имеет смысла. У него красивая школа, но танцуют там какую-то банальщину”. Эти слова звучат в моих ушах, как музыка…

Роза на обложке журнала

…Медленно, но верно на голландцев, имеющих еврейскую кровь, накладываются все более жесткие ограничения. На голландцев, которые на самом деле не голландцы, а евреи — если исходить из немецкой расовой теории. Для меня это что-то новое. Внезапно ты узнаешь, что — даже если не имеешь ничего общего с иудейской верой, а все твои предки считались голландцами — ты все равно из другого теста.

Ты не приписан к еврейской религиозной общине, никогда не ходил в синагогу? Ты был солдатом и сражался за свою страну, как мой брат Джон? Все это не имеет никакого значения! В твоих жилах течет еврейская кровь, и потому отныне ты здесь чужой.

По-моему, это крайне странное рассуждение. Однако, согласуясь с немецкой расовой теорией, я — еврейка. А раз так — у меня множество проблем. Мне больше нельзя иметь дома радио. Мне закрыт доступ на биржу. Если бы у меня были дети, они могли бы учиться только в еврейских школах. Мне нельзя посещать рестораны. Я не имею права останавливаться в отелях, ходить в кино, на пляж, в парк — и вообще появляться там, где есть надпись “Евреям вход запрещен”. Путешествовать, кстати, мне тоже нельзя.

И что теперь делать? Так меня ограничивают в гражданских правах, но все, кого это не касается, не слишком этим озабочены. Не с кем обсудить все эти запреты, нет никого, кто смог бы помочь. Новая власть сделала меня абсолютно бесправной. Интересы “чистокровных” голландцев она никак не задевает, и те продолжают жить спокойно. Не исключено, что мне уже нельзя арендовать залы для своей процветающей школы и выезжать на занятия в другие города. Подобный запрет будет для меня пострашнее смерти, и я не хочу мириться с таким положением вещей.

Я принимаю решение во всем этом безобразии не участвовать и новым правилам не подчиняться, несмотря на то что их нарушение карается высокими штрафами. И я демонстративно сижу на террасе кафе, над входом в которое вывешено грозное объявление: “Евреям вход запрещен!”. Прихожу туда с фотоаппаратом, пью чай и прошу знакомых, которых там встречаю, щелкнуть меня на память. На этих фотографиях я радостно улыбаюсь под надписью “Евреям вход запрещен!”. А однажды я мило болтаю на террасе с немецким офицером. Он очень любезен, а на прощание я прошу и его сфотографировать меня моей камерой на фоне висящего позади меня объявления. Он с удовольствием откликается на мою просьбу… Мне остро требуется подшучивать над всем этим маразмом, хотя бы про себя. Благодаря этому я сохраняю мужество. Но с каждым днем мне это дается все трудней.

С Эрнстом же у нас все идет хорошо. Поздно вечером, после всех моих занятий, я возвращаюсь в нашу эйндховенскую квартиру. Иногда он уже спит, потому что ему надо рано вставать, но чаще всего поджидает меня. Мы любим друг друга все больше. Когда одним воскресным днем мы возвращаемся домой после чудесной прогулки и располагаемся отдохнуть в гостиной, Эрнст взволнованно откашливается и говорит, что хочет сказать мне кое-что важное. Эти церемонии меня удивляют. На него это не похоже. И впрямь что-то очень важное, проносится у меня в голове. Я вопросительно смотрю на него. А он говорит, что любит меня — так сильно, что просит меня с ним обручиться. И протягивает мне коробочку, в ней обручальное кольцо с двумя маленькими сапфирчиками. Я поражена до глубины души. Мы уже некоторое время живем вместе, к чему вдруг это обручение? Вместе с тем его предложение мне ужасно нравится и, не успев как следует подумать, я уже говорю: да! Жестом фокусника он извлекает откуда-то бутылку шампанского, и мы отмечаем это событие. Третьего июля 1941 года мы обручаемся. Порадоваться за нас приглашаем нескольких друзей, идем в ресторан ужинать и, конечно же, танцевать.

Роза (в центре) на террасе кафе с немецким офицером

Эрнст фотографирует Розу, лежащую на балконе

Поскольку работа у Эрнста в Нидерландах временная, я часто спрашиваю себя, что с нами будет дальше. Мы откладываем решение этого вопроса на потом и живем сегодняшним днем. Но как-то сентябрьским вечером Эрнст говорит:

— Мой контракт скоро заканчивается. Соответственно, заканчивается и моя работа здесь, в Нидерландах, а мое предприятие в Швейцарии уже запланировало для меня следующую работу. С марта я должен буду заниматься модернизацией двух текстильных фабрик в Испании. Мы с тобою обручены, и я очень хочу, чтобы ты поехала со мною в Швейцарию, а потом в Испанию.

— Я много думала о нашем будущем, — отвечаю я. — Всегда помнила, что однажды тебе придется вернуться в Швейцарию, но это случилось быстрее, чем я ожидала. И теперь я не знаю, как быть. Что будет с моей танцевальной школой? Дела в ней идут просто потрясающе. У меня много учеников, да и “Полигон-журнал” без конца с успехом крутят в кинотеатрах…

— Мое руководство хочет, чтобы я вернулся как можно скорее, — вздыхает Эрнст. — Поедем со мной в Швейцарию! Я хочу познакомить тебя с матерью и со всей моей семьей. Мы сможем пожениться и поехать в Испанию…

— Мне тоже очень хочется поехать с тобой. — Я обнимаю его. — Но мне трудно расстаться со школой, потерять разом всех друзей и учеников. Да и родители нуждаются в моей поддержке.

— Да, все непросто, — кивает Эрнст, — и тем не менее я так хочу, чтобы ты поехала со мной. К тому же для тебя это вопрос безопасности. Никто не знает, что еще придумают эти нацисты, а моя страна как-никак держит в войне нейтралитет.

Мы договариваемся, что я дам ответ через неделю. Всю ночь я без сна ворочаюсь в постели. Отправиться с Эрнстом в Швейцарию, а потом в Испанию — и я буду счастлива. Только придется расстаться с танцевальной школой, со всеми друзьями и учениками.

Когда неделю спустя мы обедаем в ресторане, я говорю Эрнсту:

— Ну вот, я все обдумала. Я с удовольствием поеду с тобой в Швейцарию, там мы поженимся и я познакомлюсь с твоей семьей. Но прежде чем отсюда уехать, я должна уладить все дела здесь, в Нидерландах. И в первую очередь найти того, кто будет вести занятия в танцевальной школе.

— Конечно, это все нужно уладить, — соглашается Эрнст, который прямо светится от счастья.

— Но этот танцевальный сезон я должна закончить сама, — продолжаю я. — Я несу ответственность перед своими учениками. Ну и, конечно же, перед родителями. Им тяжело придется, когда я уеду в Швейцарию. Мне нужно многое для них сделать. Из-за всех этих антиеврейских законов отец вынужден был уволиться с работы и теперь ничего не зарабатывает. Сейчас мы живем на мои доходы от танцевальной школы, и, честно говоря, я ума не приложу, как они будут жить без меня. Для них нужно что-нибудь придумать.

Я вижу, что радость не гаснет в глазах Эрнста, и сама радуюсь тому, что он уважает мое решение. Довольные друг другом, мы засыпаем, строя планы на будущее.

Когда месяц спустя Эрнст отбывает в Швейцарию, мы расстаемся весело и спокойно, говорим друг другу: “До скорой встречи”.

И тут случается нечто непредвиденное.

Культурная палата, членом которой я состою, уведомляет меня, что я больше не имею права вести уроки танцев в общественных местах. Вероятно, кто-то сообщил ее руководству о моем еврейском происхождении. От меня требуют закрыть отделения школы в Эйндховене, Ден-Босе, Кюлемборге, Тилбурге и Хелмонде. Ученики остаются ни с чем, я прощаюсь с ними — и со всеми своими доходами.

С Эрнстом на побережье

Родители предлагают занять под школу чердак их дома. Это замечательная идея, и я растрогана до глубины души. На долгие раздумья у меня нет времени. К тому же у меня нет другого выхода. Школа на чердаке не только утолит мою любовь к танцам, но и пополнит семейный бюджет, а также даст возможность моим ученикам продолжить занятия.

Недолго думая, я открываю на чердаке родительского дома новую школу. Помещение оформлено в традиционном голландском стиле и достаточно велико — но больше сорока человек здесь все равно не поместится, это предел. Поэтому каждый вечер я принимаю по два-три танцевальных клуба. Аншлаг на моих занятиях, думаю я, возникает благодаря моей репутации и новостям в “Полигон-журнале”. Ну и по причине тоски, охватывающей людей в эти темные времена. И мало кому теперь хочется идти на танцы в клуб “Железный человек”. Там теперь полно крепких ребят из НСД и немцев, которые приглашают на танец голландских девушек, и те не смеют им отказать. Это создает проблемы. Поэтому молодежь Ден-Боса идет танцевать ко мне.

Моим родителям ужасно нравится вся эта суета. Теперь я каждый день общаюсь с мамой, отца почти никогда не бывает дома, а брат посещает нечто вроде торгового училища. Вообще-то он хотел бы учиться в бизнес-школе в Тилбурге, но поскольку состоит на учете как еврей, учиться там он не имеет права. Торговое училище не является официальным учебным заведением. Брат очень скупо рассказывает о нем, и я понимаю, что все училище — это небольшая группа студентов, которые занимаются у кого-то на дому.

Я тоже считаюсь с новыми образовательными законами и сама делю своих учеников на евреев и не-евреев. Лично я не вижу между ними никакой разницы, но моим ученикам так проще. Поэтому у меня образуется танцевальный клуб, целиком состоящий из учеников-евреев. Другие мои ученики — почти все сплошь католики.

Поскольку перед началом занятий я чаще всего обедаю у родителей, мне иногда кажется, что я снова живу дома. Мама явно наслаждается всем происходящим. Мне это хорошо видно. Она часто смеется, подкладывает мне лакомые кусочки и постоянно поднимается на чердак понаблюдать за нашими уроками. И еще она с большим энтузиазмом общается по телефону с моими учениками, когда я занята. Наталкиваясь ночью в темном коридоре на милующуюся парочку, она молча проходит мимо. И это моя мама! Я-то знаю, что на самом деле она почти ханжа! Но на парочки она налетает регулярно, поскольку обожает вечером стоять в коридоре у окна, глядя на погруженный во тьму город и огромные прожекторы, ощупывающие небо в поисках вражеских самолетов.

Карнавал на танцевальном чердаке, 1942

Большинство окон в нашем доме затемнено, и в коридорах не видно ни зги, но чердак, где размещается школа, залит светом и музыкой. Я покупаю кинокамеру и сама снимаю своих учеников. Зачем — не знаю. Предчувствую скорое расставание? Так или иначе, пусть будет рекламный ролик для моей школы. Я показываю, как соблюдать танцевальный этикет, как правильно вести себя во время танца. Рассказываю, чего делать нельзя, что считается неучтивым. Показываю, как танцевать венский вальс, степ и польку…

С Эрнстом мы каждую неделю обмениваемся письмами. Несмотря на всю мою кипучую деятельность, я по нему скучаю. Его мать будет рада меня принять, пишет он, а я рассказываю ему о продолжении танцевального сезона. “Синтерклаас”[25] мы с родителями празднуем дома вместе с учениками. Конечно же, много танцуем. Танцуем и на Рождество — в вечерних нарядах, под омелой. Берем стулья у соседей, чтобы рассадить всех гостей.

В конце февраля 1942 года я приглашаю к себе на чердак праздновать карнавал бургомистра и принца карнавала[26]. И они приходят — к изумлению всех гостей. Я думаю, что в тот год наш чердак — это единственное место в Ден-Босе, которое принц карнавала и бургомистр Утелдонка — как называется город на время карнавала — посещают вместе. Мои ученики в восторге и обсуждают это событие еще несколько недель.

Успех карнавала и фотографии, сделанные на празднике кем-то из фотобюро “Южного новостного журнала”, очень скоро достигают ушей и глаз моего бывшего мужа-конкурента-коллеги.

Лео корчится от зависти.

Один из моих коллег родом из Австрии. Мы с ним дружим, и однажды вечером за разговором он замечает, что фамилия Гласер была весьма распространена в довоенной Вене. Мой отец как-то рассказывал, вспоминаю я, что наши далекие предки жили в немецкоговорящей части современной Чехии. Эта область относилась прежде к Габсбургской империи, и поэтому меня ничуть не удивляет, что наша фамилия встречалась и в Вене.

— Это типично еврейская фамилия, — уточняет мой друг.

— Но я католик! — восклицаю я. Тут мне на ум приходит фраза, сказанная о моем отце моей женой Риа: “А вдруг у него есть еврейская кровь?”

После беседы с другом я продолжаю размышлять об этом. Ну, допустим, что у отца есть еврейская кровь. Но тогда его родители тоже были евреи? Своих бабушку с дедушкой я никогда не знал, они умерли еще до моего рождения. Неужели, подобно миллионам других евреев, они не пережили Второй мировой войны? Я пугаюсь этой мысли. Но даже если это так, говорю я себе, что это меняет? И что мне со всем этим делать? А может, меня просто разбирает пустое любопытство?

Я решаю искать ответы у отца. Но что я у него спрошу? “Скажи мне, папа, ты случаем не еврей?” Он никогда не давал мне этого понять даже полунамеком. Не самый умный вопрос. Задав его вот так, прямо в лоб, можно только поссориться. Уж лучше я порасспрашиваю его про бабушку с дедушкой. И в тот же вечер я звоню отцу.

Обычно важные вопросы я по телефону не задаю. Но в этом случае я предпочел бы не видеть отца, а только его слышать. Мне неловко заводить с ним этот разговор. Или мне просто не хватает храбрости смотреть ему в глаза. Но я даю ему возможность скрыть от меня те эмоции, которые прячутся за словами. Хотя чего я, собственно, боюсь? Или я слишком нетерпелив, не могу дождаться нашей встречи и поэтому звоню?.. Не знаю.

Я пережидаю пару минут, прежде чем набрать его номер. Так звонить или не звонить? И как мне все-таки сформулировать вопрос?

Когда он берет трубку, я передаю ему то, что рассказал мне мой австрийский коллега, а потом спрашиваю отца, есть ли у него еврейские корни. Отец молчит. Тогда я интересуюсь, не связана ли смерть бабушки с дедушкой с войной? Нет, оба они умерли от старости, сухо отвечает отец. Получив однозначный ответ, я еще некоторое время болтаю о домашних пустяках, потом прощаюсь и вешаю трубку. Но наш разговор меня не успокаивает. В голосе отца меня что-то поразило, хоть я и не могу понять, что именно. Он говорил своим будничным тоном, без каких-либо эмоций, ровно, но все же что-то было не так.

Интерес к этой теме у меня только растет. Но что бы я об этом ни думал, я неизменно оказываюсь в тупике. В самом ли деле мои бабушка и дедушка умерли от старости? Почему у отца из родственников — одна лишь далекая тетушка Роза? Намеренно ли мои родители ничего не рассказывают детям об этой нашей ветви или я иду по ложному следу?..

Попросить родителей сказать нам правду кажется мне не лучшим вариантом. Если они сознательно скрывают от детей прошлое семьи, я хочу уважать их решение, и к тому же они, скорее всего, будут и дальше все отрицать.

Вероятно, если кто и сможет ответить на мои вопросы, так это другая моя бабушка, Ио де Батс, мать моей матери. И я отправляюсь к ней в гости.

Я — первый внук Ио, и между нами всегда царило полное взаимопонимание. К тому же бабушка — одновременно и моя крестная, она вечно меня баловала. Не столько материально, сколько морально: я всегда чувствовал ее поддержку. Даже при моей бесконечной занятости на работе я обязательно находил минутку, чтобы заскочить к ней, когда оказывался неподалеку.

В тот зимний вечер, когда я заезжаю ее навестить, мы сидим в широких старинных креслах перед печкой и смотрим на огонь. Смеркается, сквозь застекленное окошечко в печи поблескивает красное зарево, слышно, как в трубе гудит ветер. Над каминной полкой на стене висит индийский батик, в левом его углу изображена ящерица цвета латуни. Мы пьем коньяк и болтаем обо всем понемногу. Время от времени я встаю, беру угольный ковш и подбрасываю в печку уголь. Когда речь заходит о моих родителях, я рискую сказать, что знаю о еврейских корнях моего отца, а также о том, что случилось во время войны. Бабушка Ио реагирует на это совершенно спокойно, тем самым невольно подтверждая все мои догадки. Что ж, теперь я знаю это наверняка. Может, и не слишком хорошо с моей стороны докапываться до правды таким путем, но как раскрыть семейную тайну, не задев никого из родных?

Почему-то мне делается страшно, хоть я и предчувствовал такую развязку. На какой-то миг страх парализует мой разум, и я забываю расспросить бабушку о главном: что за люди были родители моего отца и что представляет собою тетушка Роза…

— Как сейчас вижу их перед собою, этих бедолаг, — слышу я голос бабушки Ио. — Они заходили к нам перед отъездом. Грустная у нас тогда получилась встреча.

То, что говорит бабушка Ио, не доходит до моего сознания, я не слишком понимаю, что кроется за ее словами. И я не задаю никаких вопросов, просто смотрю на пылающий в печке уголь и слушаю, как тикают часы. Мне не приходит в голову спросить, почему историю моих родных держали для меня в тайне. Мой пыл угас, я допиваю коньяк, говорю, что завтра мне рано вставать, и отправляюсь на боковую.

То, что я узнал правду, не наполняет меня радостью, я испытываю скорее замешательство. Понятия не имею, что теперь со всем этим делать. Что случилось с семьей во время войны, я по-прежнему не знаю, мы так и не поговорили об этом с бабушкой Ио, но еврейское происхождение моей родни заставляет предполагать самое худшее. Почти 85 процентов голландских евреев не пережили Второй мировой войны. Я не хочу осознавать это, по крайней мере осознавать до конца. Я гоню от себя эти мысли. На сегодня я знаю достаточно. И при этом я хорошо знаю себя. На неожиданные ситуации, не представляющие открытой угрозы и не требующие мгновенных действий, я реагирую обычно, как перекормленный удав, медленно переваривающий добычу. Таким образом я сохраняю душевное равновесие, собираюсь с мыслями и решаю, что делать дальше. Рано утром я прощаюсь с бабушкой Ио и отправляюсь на ранее назначенную встречу в часе езды от ее дома.

Однако все мои мысли кружат вокруг бабушкиных слов. Раз отцовская ветвь моей семьи имеет еврейские корни, значит, в моих жилах тоже течет еврейская кровь? Я практически ничего не знаю об иудаизме, да и к чему мне было знать это? В газетах то и дело появляются сообщения о нападениях на еврейские синагоги. Евреи больше других должны думать о собственной безопасности, а в некоторых странах им постоянно угрожают. Причем не только в каких-то далеких странах, но и в своем ближайшем окружении я не раз ловил тревожные сигналы. Неоднократно при обсуждении разных проблем я замечал, что о евреях говорилось с легким негативным оттенком. И недавно мой друг приравнял сионизм к расизму. Когда я был ребенком, в католической церкви шептались о том, что евреи убили сына Девы Марии, хотя к этому преступлению были причастны исключительно римские захватчики. А разве Ватикан не отказался признать государство Израиль?.. Быть может, для меня разумней все-таки забыть о сделанном мною открытии? С кем я могу говорить о нем? С женой, конечно. Но смогу ли я рассказать о нем моим братьям и сестре? Родители скрыли от нас наше еврейское происхождение. Разговоры об этом только всколыхнут ненужные страсти. Какой нам от этого прок?..

И я решаю оставить новую информацию за бортом своей жизни. С этого момента я намерен строго придерживаться договора, который заключаю с самим собой.

Со 2 мая 1942 года в Голландии вступило в действие правило желтой “звезды Давида”. Мы с братом решаем не подчиняться. Мы не пришиваем звезду к одежде, как это обязан сделать каждый голландец еврейского происхождения. Мы отказываемся также ставить огромную букву J — Jude, “еврей”, во всех удостоверениях личности, которые людям полагается постоянно иметь при себе, чтобы показывать их многочисленным проверяющим на улицах города. Я путешествую, хожу в рестораны, в кино, делаю все что хочу. Иногда, правда, пряча глаза за большими очками или надвигая шляпу на лицо. По моей внешности ничего нельзя заподозрить, поскольку я не принадлежу к тому распространенному еврейскому типу, который немцы изображают в кино и на плакатах.

Теперь я чаще всего ношу желтое спортивное пальто. Почему? Звезда тоже желтая, и я интуитивно отдаю предпочтение этому цвету. Ношу пальто так часто, что друзья даже начинают спрашивать, есть ли у меня какая-то другая одежда.

Однажды, когда ничто не предвещает беды, в своем почтовом ящике я обнаруживаю служебное письмо с единственной фразой: “Просьба сегодня вечером в 18.00 зайти в отдел расследований полиции для дачи показаний. В. Г. Верстаппен”.

О боги, боги! — думаю я. Вот оно и случилось. Я ничего не говорю матери, аккуратно пришиваю желтую звезду к своему желтому пальто, рисую в паспорте красивую синюю букву “J”, стертую оттуда некоторое время назад с той же тщательностью, ведь мне приходится постоянно ездить в разные города, а там постоянно требуют предъявить паспорт… И отправляюсь на свидание к Верстаппену.

Захожу к нему в кабинет, он ведет себя очень вежливо. Спрашивает, как будто это чистая формальность, мое имя, предлагает сесть. И начинает зачитывать вслух бумагу, где меня обвиняют в том, что при наличии у меня еврейской крови (тут уж мне нечего возразить) я не ношу на одежде желтой звезды. Далее написано, что я появляюсь в общественных местах вроде ресторанов, спортивных центров, кинотеатров и так далее, после восьми часов вечера хожу по улицам города, путешествую без специального разрешения, а также… делаю все, что в настоящее время мне делать официально запрещено.

— Признаете ли вы все вышеперечисленное? — спрашивает меня Верстаппен.

— Нет, не признаю, — пожимаю плечами я. — Я ношу звезду, сами посмотрите!

И я приподнимаю сумочку, которую до этого прижимала к звезде.

— Да, я имею обыкновение именно так носить свою сумку, но без звезды — никак нет, я никогда не выхожу без нее на улицу.

Все это я выпаливаю не краснея, иду ва-банк.

— Так-так, — кивает он. — Но тут у меня имеются письма с компроматом на вас.

И он указывает на листок почтовой бумаги. Письмо написано на бланке танцевальной школы Криларс. На моей пишущей машинке, между прочим. Она до сих пор в доме Лео, и теперь он отстукивает на ней кляузы в полицию, извещая всех честных граждан о моих тяжких преступлениях.

— Ах, это сочинения Лео Криларса, — говорю я Верстаппену.

— А вы не глупы, — отвечает он.

И тут, растеряв всю свою вежливость, он принимается отчитывать меня премерзейшим тоном. Я — злостная нарушительница, должна подчиняться закону и уважать национал-социалистическую идеологию. Мне, еврейке, нужно знать свое место! Или я настолько глупа, что не в состоянии даже это понять?.. И все в этом роде. Распаляясь, он рычит на меня еще некоторое время. Его лицо наливается кровью. В конце концов он затихает, а я спокойно смотрю на него.

— Ну что? — спрашивает он меня.

Я ничего не отвечаю и по-прежнему не свожу с него глаз. Это его явно нервирует. Он начинает бешено колотить по своей пишущей машинке, составляя протокол нашей встречи. Когда протокол готов, мне приходится его подписать.

Затем в компании еще одного полицейского он доставляет меня на Ортенстраат[27]. Там, видимо, никто не рассчитывал на мое появление, поскольку полицейские разглядывают меня с нескрываемым удивлением. Однако сомнений нет: мне придется здесь задержаться.

Чтобы скоротать время, я весь вечер мило болтаю и играю в шахматы с одним из полицейских. Я веду себя непринужденно, но на самом деле внутри у меня растет чувство тревоги. Я думаю, стоит ли мне известить родителей. В принципе они привыкли к тому, что я не каждую ночь ночую дома, поэтому не имеет смысла понапрасну их волновать. Я решаю не звонить родителям и дождаться утра, когда станет ясно, во что выльется эта история. В ту ночь я сплю на письменном столе в комнате охраны.

На следующее утро к двенадцати часам меня собираются везти на мотоцикле в Волвенхук[28], где размещается СС. Вот тут я пугаюсь уже по-настоящему. Дело оказывается куда более серьезным, чем я предполагала, и я прошу разрешения позвонить родителям. Мне не разрешают. Тогда я иду на хитрость и говорю, что ужасно себя чувствую, а потому мне позарез нужна смена белья. Один из полицейских звонит моим родителям, сообщает им, что я задержана, и просит в ближайшие дни привезти мне туалетные принадлежности и чистое белье.

Через полчаса в комиссариате появляется мама, и наконец-то я могу ей все рассказать. Конечно, я не знаю, сколько это продлится, но я прошу ее не волноваться, потому что я обязательно выкручусь. Мы договариваемся, что она обзвонит тех учеников, которым назначен урок в ближайшие дни… И вот мне уже пора. Мама хорошо держится, но при прощании я вижу на ее глазах слезы. Грустно расставаться, когда она в таком состоянии, и все случилось лишь потому, что Лео взбрело в голову докучать полиции нытьем про звезду на моем пальто. Я прошу разрешения пройтись пешком, и мне это позволяют. Если не считать Верстаппена, я могу сказать о поведении нашей доблестной полиции только хорошее. Полицейские были со мной весьма предупредительны и учтивы.

Когда мы подходим к дому на Волвенхук и я уже собираюсь войти в здание, один из полицейских останавливает меня. Оказывается, меня ведут в тюрьму. Мы сворачиваем туда, полицейские передают меня эсэсовцам, и меня сразу же запирают в камеру. Во вторник меня вызывают на допрос, и немецкий офицер сразу догадывается, что поводом для моего ареста стала конкуренция между мной и моим бывшим мужем. Офицер ведет себя вполне прилично. Ну разве что пару раз выдыхает мне в лицо сигаретный дым и, разговаривая со мной, укладывает в свой кожаный портфель пару бутылок коньяка.

Меня снова отводят в одиночную камеру. Мне запрещены любые контакты с внешним миром. Нельзя общаться с другими заключенными и, разумеется, ни с кем с воли — с родителями, друзьями, учениками. Дело дрянь! Но я беспокоюсь не столько за себя, сколько за тех, кто будет пытаться вытащить меня отсюда. И до меня больше не доходят письма от Эрнста. Он теперь тоже не получит от меня ни строчки. Что он подумает, если это затянется надолго? Меня жутко злит это глупое недоразумение. Общаться я здесь могу разве что с женщинами-охранницами, которые приносят мне еду и меняют “туалетное” ведро. Иногда я болтаю с кем-нибудь из них. Вообще-то мне полагается и с ними держать рот на замке, но я даже не пытаюсь следовать здешним правилам, да и сами охранницы приветливы со мною. Но как только они уходят, я снова остаюсь одна. У меня предостаточно времени для раздумий.

Вообще-то дико сидеть в тюрьме без приговора суда. Сидеть в тюрьме только за то, что я такая, какая я есть. За мои ужасные “преступления”, вроде поездок в другие города и походов в кино. Впрочем, удивляться нечему. Сегодня на повестке дня так называемый еврейский вопрос, почти все признают, что он существует. А раз есть вопрос, то надо его решать, не так ли? Поэтому из общества потихоньку вытесняют голландцев еврейского происхождения, законы для них становятся все строже, а информаторы процветают. К их числу принадлежит не только мой бывший муженек Лео, но и другие добропорядочные голландцы: соседи например, полицейские, члены НСД, да и сам бургомистр не отстает от сограждан. Они бросаются помогать немцам еще до того, как немцы их об этом попросят. Они торопятся внести свой вклад в решение еврейского вопроса, чтобы числиться у новой власти на хорошем счету. Бросать людей в тюрьму, как это случилось со мной, считается уже почти что нормой. Мало кого заботит, когда ребенок в один прекрасный день вдруг не приходит в школу. Ученики еврейского происхождения больше не имеют права ходить на занятия в общеобразовательные школы. Конечно, время от времени школьники спрашивают, куда подевались их одноклассники. Но вскоре забывают о них, поскольку есть куда более интересные дела.

Известия, и прежде поступавшие из Германии, не оставляют сомнений. Еще до войны многие немецкие евреи бежали в Нидерланды, они рассказывали о своих злоключениях на родине. Их истории не радовали. Да и Маринус, братец моего мужа Лео, еще за пару лет до вторжения на нашу территорию немцев, нам все уши прожужжал о новом общественном порядке, в котором для еврейских соотечественников нет места. И не один Маринус мечтал о том, что этот порядок установится в Голландии. Еще до войны многие голландцы добровольно вступали в ряды НСД и в “Черный фронт”. Тех же, кто им сочувствовал, было еще больше.

Сегодня нацисты хозяйничают в Нидерландах, а королева с прежним голландским правительством превратились в “героические” радиоголоса. Они вещают нам из прекрасного далека. Наверняка плотно поужинав и опрокинув бокальчик вина после эфира.

Все больше голландцев пользуются дарами нового порядка. Безработица снижается, торговля процветает как никогда, все это демократическое общество с энтузиазмом обслуживает насильников. В стране вводятся новые социальные законы. Теперь каждый обеспечен медицинской страховкой и зарегистрирован в больничном фонде. Улучшаются условия труда на предприятиях. Отменен ненавистный налог на велосипеды, введены детские пособия, увеличены льготы для пожилых людей, вдов, сирот и инвалидов. Руководители профсоюзов с энтузиазмом ездят стажироваться в Германию. И поскольку еврейский вопрос требует разрешения, большинство голландцев не считает странным, что предпринимаются шаги в этом направлении. Некоторые это даже с воодушевлением приветствуют. Они испытывают гордость за новый порядок, столь сильно способствующий процветанию страны, а заодно устраняющий конкурентов-евреев. Пламенные патриоты любят свою Голландию, вежливо приветствуют захватчиков и регулярно посещают церковь. И то, что я без суда и следствия сижу в тюрьме за свои “преступления”, едва ли кого-то возмутит. Сегодня подобное в полной мере отвечает духу нидерландского общества и чаяньям его граждан.

Каждое утро, чтобы оставаться в форме, я по часу делаю зарядку и танцевальную разминку. Камера не слишком велика, но места для балетных упражнений вполне достаточно. Когда охранницы обнаруживают, чем я занимаюсь по утрам, им становится любопытно, и мы немного болтаем на эту тему. Одна из охранниц раньше сама занималась балетом, поэтому с интересом расспрашивает о моей танцевальной школе. Подобное общение дает возможность немного отвлечься от горестных мыслей, поскольку никаких других контактов с внешним миром у меня по-прежнему нет.

Мое зарешеченное окошко совсем маленькое, но оно расположено на удобной высоте, я могу смотреть наружу. Окошко выходит во внутренний двор тюрьмы. Обычно там ничего не происходит. Иногда по двору кто-нибудь проходит, чаще всего охранники, реже — эсэсовцы. Как-то раз они замечают, что я гляжу на них из окна. Я машу им рукой. Они тут же отворачиваются и смотрят в другую сторону. В другой раз они машут мне в ответ, но как-то скованно, а потом вдруг обрывают приветствие на полпути. Еще бы, я же преступница! Я — пленница, а здороваться с пленницами не положено. Меня забавляет, как продвигается эта наша игра. По ней легко распознавать людей.

Иногда, когда мне некого поприветствовать во дворе, я грежу наяву, как делала это в школе в Клеве. Тогда, глядя из школьного окна на Рейн, я улетала куда-то в фантазиях об Эльзе из саги о Лоэнгрине и об ее рыцаре-лебеде. Эльза попадает в беду, когда по ее настоянию рыцарь-лебедь вынужден признаться, кто он на самом деле. Лео донес полиции, кто я на самом деле, раскрыл перед всеми тайну моей личности. За что меня и посадили в тюрьму. Сага о Лоэнгрине рефреном сопровождает меня всю мою жизнь, но теперь ее сюжет стал для меня реальностью.

У одной из охранниц (той, что занималась балетом) я прошу тетрадь и ручку и начинаю вести дневник. Не только для того, чтобы удержать в памяти все события моей тюремной жизни. Это не так уж и интересно. Здесь целыми днями ничего не происходит, совсем ничего. Но зато я могу описать переживания и приключения моей юности. Словом, это не будет дневником в буквальном смысле, то есть это не будет документом, где записываются события каждого дня. Скорее это будет книга о моей жизни. И в этом смысле даже хорошо, что у меня появилось время писать. Без тюрьмы из этой затеи ничего бы не вышло. Да к тому же, ведя дневник, я иногда смогу, хотя бы в мыслях, потихоньку ускользать из своего заточенья.

Первым делом я вспоминаю то время, когда ребенком жила в Германии. Это было сразу после Первой мировой войны. Для населения Германии то был трудный, серый период, полный нищеты и лишений. Я вспоминаю школу, первого учителя и первые случаи дискриминации по расовому признаку. Случаи, оставившие в моей детской душе глубокий и незаживающий след. И, конечно же, я вспомнила свои первые влюбленности, первый поцелуй с Хюбертом… Я воскрешаю в своей памяти события, которые были для меня особенно важны, события, которые меня сформировали. Свой дневник я начинаю, как и положено, с первых лет моей жизни…

“Я родилась в 1914 году. В начале августа этого года международная политическая напряженность достигла своего пика. Грозовые облака, все предыдущие месяцы висевшие в небе над Европой, сошлись — и молния ударила в самое ее сердце. Разгорается пламя, которое, кажется, уже невозможно потушить. Начинается Первая мировая война.

Моего отца призывают на голландскую военную службу. Моя мать на грани нервного срыва. Что неудивительно. Фалька призвали, а через четыре недели ей рожать первенца. К тому же в Клеве, на немецкой земле, она чувствует себя в меньшей безопасности, чем в Нидерландах. И они решают вернуться в Нидерланды. В тот момент на них сваливается все сразу. Мой отец мобилизован. Переезд в Нидерланды. Две недели спустя моя мать Жозефина с превеликой осторожностью, с помощью новой голландской экономки, распаковывает хрусталь и бесценный мейсенский фарфор в своей новой квартире на Бурглаан в Неймейгене.

В нейтральной Голландии военная трагедия Европы, естественно, тоже оказывает большое влияние на общественную жизнь страны и ее экономику. Хотя на многие продукты вводится карточная система, черный рынок процветает. Те, у кого есть деньги, или те, у кого есть что обменять на насущные товары, могут позволить себе жить как прежде, в то время как бедняки часами простаивают в очереди за литром молока, полуфунтом мяса или мешком угля. Облик городов также указывает на то, что пожар полыхает уже у самой голландской границы, повсюду видны следы приготовлений к обороне от вражеской напасти. Вражеской? У нас же нет никаких врагов. Нидерланды — маленькая страна, которая пользуется любовью и уважением своих соседей. Наш импорт и экспорт как в Германию, так и в Англию лишь укрепит старые дружеские связи между нашими государствами.

Нидерланды проводят всеобщую мобилизацию и подготавливаются к войне, потому что «так положено». Забаррикадирован мешками с песком вокзал в Неймейгене, равно как и все прочие стратегические объекты. По улицам большими группами маршируют вооруженные до зубов солдаты. С одинаковым усердием они распевают «Puppchen, du bist mein Augenstern!»[29] и «Типперери»[30]. Мосты начинены взрывчаткой, по ним медленно движутся поезда с закрытыми окнами. В такой атмосфере я родилась и сделала свои первые шаги.

Роза в два и в три года, 1915 и 1916 гг.

Когда Фальк приходит домой, он берет меня на руки, и я тереблю его черные волосы. Но насколько светло в нашем доме в первые годы моей жизни, настолько темно снаружи: там последствия войны становятся все более заметными. Толпы бельгийских беженцев, хлынувшие в Нидерланды после штурма Антверпена, изголодавшиеся и одетые в лохмотья, бредут через город[31]. Тем временем я праздную мой четвертый день рождения с соседскими ребятишками, которые надуваются лимонадом и за обе щеки уплетают торт со взбитыми сливками.

Одним сумрачным ноябрьским днем, вскоре после моего очередного дня рождения, в Европу неожиданно приходит мир. Немецкий кайзер бежит в Нидерланды, война закончена. “Хватит войны!” — этими лозунгами пестрят газеты, эти слова повторяют люди. Миллионы маленьких белых крестов на солдатских могилах свидетельствуют о том же желании. “Мир для всех и на всей земле!”

Рождество, Новый год, карнавал, Великий пост и Пасха проходят своим чередом. В Нидерландах медленно, но верно жизнь входит в свои берега. Толпы интернированных все еще находятся в Гааге и Схейвенингене. Они рассказывают, как им повезло выбраться из ада войны живыми. Нидерланды популярны в Европе, голландцы имеют множество привилегий. “Богатенькие сырные головы” — так иной раз с некоторым пренебрежением отзываются о нас немцы. Но “богатенькими” — по сравнению с другими европейцами — на тот момент стали самые что ни на есть обычные голландцы.

Потихоньку оживает большая маргариновая фабрика в Клеве, и многие нидерландские рабочие вновь устремляются в этот приграничный немецкий городок. Германия нуждается в рабочей силе, поскольку слишком много немцев послужило в годы войны пушечным мясом или было изуродовано на всю оставшуюся жизнь. Бедная Германия, которая столь рьяно боролась за свои мнимые права, а теперь все потеряла! Потеряла своих лучших мужчин, свою великую армию, свою честь.

После войны мы возвращаемся в Клеве. Отец уезжает туда еще раньше, чтобы подготовить новый запуск фабрики. Мы останавливаемся в отеле “Боллингер”. Это отель премьер-класса в курортном пригороде, здесь мы некоторое время будем жить. Здесь же проживают и бельгийские офицеры, чьи части расположились в Клеве.

Старое курортное местечко после войны представляет собою жалкое зрелище. Некогда цветущие улицы теперь серы и унылы. Прежде жизнерадостное население Нижнерейнской области теперь молчаливо и погружено в себя. Доминирующий цвет — черный, цвет траура. Траура по тем, кто пал “Fuer den Kaiser und das Vaterland”[32], погиб за того самого кайзера, которому в гостеприимных Нидерландах — как интернированному — был предоставлен красивый замок и который не слишком проникался горестями своего отечества. Такие настроения царят в Клеве сразу после войны.

Бельгийские солдаты, занявшие приграничные районы, — единственные, кто оживлен и весел в поверженном городе. Но чем нежнее та внешняя симпатия, которую проявляют по отношению к ним местные жители, тем яростнее кипят те чувства, которые они на самом деле испытывают к бельгийцам. Зависть и ненависть точат сердца властолюбивых немцев, когда они смотрят на оккупантов — теперь те правят бал в их отечестве.

Помню свои детские впечатления о бельгийских офицерах, проживавших в отеле. Почти у всех у них были усы, и говорили они с каким-то странным акцентом[33]. Со мной они были очень милы, совали мне конфетки, гладили меня по головке, а иногда кто-нибудь из них усаживал меня к себе на колени. Моя мать сказала мне позже, что они уделяли мне даже слишком много внимания. У нее сохранилась забавная история из тех времен.

— Однажды я сидела на застекленной веранде отеля “Боллингер”, когда туда зашел лейтенант Дитче, адъютант генерала Мотти, — рассказывала она. — Увидев меня, он отдал честь и спросил: “Бонжур, мадам. А где Роза?” В тот момент я точно не знала, где ты находишься, поэтому пожала плечами: “В саду, наверное, или в столовой”. И, поднявшись с места, сказала: “Пойду поищу”. Лейтенант Дитче открыл раздвижные стеклянные двери в большую столовую, служившую также танцевальным залом, и мы оба рассмеялись.

У рояля, стоявшего на маленькой сцене в углу зала, сидел генерал Мотти. Его монокль болтался на груди, украшенной боевыми орденами, толстое тело туго обтягивала униформа цвета хаки. А на коленях генерал, нежно прижимая к себе, держал маленькую девочку, тебя. “…Сделаешь это еще раз, получишь во-о-от такую шоколадку”, — сказал генерал по-фламандски и показал руками воображаемую шоколадку такой величины, что, съев ее, ты напрочь испортила бы себе желудок, — продолжила свой рассказ мама. — Ловко, как котенок, ты соскользнула с его колен, кудряшки весело подпрыгнули у тебя на лбу, и одним пальчиком сыграла сперва “Маделон”[34], а потом “Брабансонну”[35]. К роялю подошли еще несколько офицеров, они с умилением смотрели на маленькую девочку, напоминавшую им о доме. У них тоже были жены и дети на их далекой бельгийской родине. Когда песенки были сыграны, один из офицеров подхватил тебя на руки, поднял высоко над головой, а потом расцеловал в обе щеки. В тот миг ты увидела меня, начала кричать и извиваться, пытаясь вырваться из офицерских объятий. “Мама, мама, он хотел меня поцеловать! — кричала ты. — Я не разрешаю целовать себя чужим дядям, только папе!” — “Посмотрим, что она скажет через 15 лет!” — усмехнулся генерал Мотти. Все захохотали, а ты прыгнула мне на руки, — закончила свой рассказ мама.

Такими были годы моего раннего детства. То было дивное времечко, но затем последовали уроки игры на фортепьяно и школа. Школа не доставляла мне радости, подружек у меня не было, я чувствовала себя одинокой. Там же из-за своего еврейского происхождения я впервые столкнулась с дискриминацией. На меня, ребенка, это произвело сильнейшее впечатление и навсегда оставило глубокую рану в сердце. Я стала нервной и воинственной. Что тем более примечательно, если вспомнить: сижу-то я здесь, в тюрьме, ровно из-за той же дискриминации.

Пока мы жили в Германии, я ощущала себя изгоем, дети меня дразнили, иногда даже швыряли в меня камнями. В принципе нынешняя обстановка здесь мало чем отличается от тогдашней в Германии. Правда, здесь теперь установлен новый порядок, к власти пришли немцы — и это серьезно. Мои же соотечественники бросили меня в эту одиночную камеру, и чтобы развеять свое одиночество, я пишу эти строки. “Почти год спустя, в 1919 году, моему отцу удается приобрести старую виллу на краю города, и мы покидаем отель «Боллингер», бельгийских солдат и, к моей великой печали, учительницу танцев Лизелотту Бенфер. У меня начинается новый этап жизни. Другой дом, соседская девочка, которая не хочет со мной играть, мама, которой в последнее время, как мне кажется, интересен лишь ребенок, который скоро должен появиться на свет, и папа, у которого тоже ни для кого больше нет времени. Мне дает уроки игры на фортепьяно герр Бистер, очень строгий господин. Раньше он был дирижером известного страсбургского военного оркестра. Сразу же после войны оркестр отбыл восвояси, а герр Бистер теперь дает уроки малолетним бездарностям и лупит меня линейкой по рукам за малейшую провинность. Со слезами на глазах я мучаю вальсы и сонатины. Двое моих старших кузенов, которые тоже живут в Клеве, периодически пытаются что-то выведать у меня про моих отца и мать, а потом, хихикая, болтают по-английски, которого я не понимаю. Меня приглашают к себе погостить бесконечные тетушки и бабушка с дедушкой, но мне у них в гостях не нравится, и я обычно сижу тихой мышкой, уставившись в угол.

Я не слишком счастлива. Я часто раздумываю над тем, что сказала мне соседская девочка:

— Мне нельзя с тобой играть. Мама сказала, что ты — еврейка!

Эти слова меня больно ранили, и я то и дело вспоминаю об этом.

У меня рождается братик, его зовут Джон. Ему мои родители ужасно рады. Ну как же — кронпринц, наследник трона, мальчик! К нам приходят друзья и родственники. Нового члена семьи встречают веселым праздником, цветами, изысканной едой и напитками. Я чувствую себя несчастной и окончательно задвинутой на задний план.

Через несколько недель моя жизнь снова меняется. Мне исполнилось шесть лет — и я должна идти в школу. В Клеве есть две начальные школы: католическая и протестантская. Дети евреев, которых в Клеве меньшинство, туда не допускаются. Рядом с синагогой имеется помещение, оборудованное под школьный класс, там могут получать образование еврейские дети. Правда, там преподает один-единственный учитель, Зигфрид Лёвенштайн, на немецком языке обучающий детей математике, грамматике и азам иудаизма. Его прозвали Стаканчиком. Это несимпатичный толстый еврейский человечек лет пятидесяти пяти. Здоровенный живот, лысая голова, красная с синими прожилками физиономия (свидетельствующая о скрытых болезнях сердца), лоснящийся пиджак, золотой лорнет на черном шнурке почти на кончике носа, несколько разрозненных золотых зубов между толстыми красными губами и вечная линейка в руке. Эта линейка, видимо, призвана добавлять к германскому образованию последний штрих. Такими вот атрибутами оснащен мой новый учитель. На мой взгляд, он ничем не лучше господина Бистера с его музыкальными уроками.

Позади школы расположена площадка для игр с чудесным панорамным видом на Лебединый замок, прославленный в «Саге о Лоэнгрине»[36], и на Рейн, вьющийся в летний зной серебряной лентой. Я часто стою на краю площадки и любуюсь этой картиной. Все дети Клеве знают историю Эльзы и ее рыцаря-лебедя.

Эта история кажется мне очень красивой, и, всякий раз глядя с игровой площадки на Рейн, я фантазирую, дополняя ее собственными деталями. Помню, как однажды, когда я вновь витала в облаках, меня вдруг резко потревожил чей-то крик.

— Роза! Роза! — хором кричали мальчишки на площадке. — А ну давай к нам!

Весь класс (одни мальчишки, некоторые старше меня на несколько лет) столпился вокруг меня.

— Ладно, — говорю я, — только, чур, я буду baas[37]!

В этот момент из-за угла на площадку выворачивает Стаканчик, жующий зеленое яблоко. Он видит, как я, маленькая девочка, стою в толпе мальчишек и верчу ими, как хочу. Почему-то это его ужасно злит, и когда несколько недель спустя в школу для беседы приходит моя мама, он спрашивает ее:

— Не скажете ли вы, мефрау, что означает голландское слово baas?

Каждый день я хожу в нашу школу и каждый день бросаюсь Лёвенштайну в глаза, потому что я единственная здесь девочка и к тому же очень своенравна. Как-то на уроке религиозного воспитания Стаканчик рассказывает нам о первых людях — Адаме и Еве. Когда он добирается до истории Каина и Авеля, я поднимаю руку и спрашиваю:

— Но послушайте! У Адама и Евы было два сына, один убил другого, значит, у них остался только один сын, и как же тогда мы все появились на свет?.. Нет, господин учитель, все это сказки для маленьких.

На какой-то миг Стаканчик теряет дар речи. Понятное дело, что он начинает питать ко мне подлинное отвращение. Я замечаю это по его манере держаться со мной, даже по тому, как он на меня смотрит.

Однажды рано утром я затеваю ужасную ссору со своим младшим братишкой Джоном. Он оторвал руку у моей любимой куклы. Меня одновременно охватывают гнев и горе, я горько рыдаю. Мама пытается меня успокоить.

— Такая большая девочка, — говорит она, — а все еще играет с куклами! Большим девочкам задают домашние задания, и они играют с подружками.

“Подружки, — с горечью думаю я, — у меня их нет”. По дороге в школу я размышляю над словами мамы.

И почему, интересно, меня никто не берет в подружки? Прямо возле школы три девчонки кричат мне вслед: “Еврей, еврей, провонял до костей!”, затем начинают швырять в меня камнями — и я спешно укрываюсь в здании школы.

В тот день идет урок математики. Как всегда, ответы задачек, данные в конце учебника, не сходятся с моими. Но это меня больше не волнует. Чего они все от меня хотят? Злая на Стаканчика, а заодно и на весь мир, я, вздрагивая от испуга, выныриваю из своих мыслей. Стаканчик вызывает меня к доске, но не успеваю я подняться с места, как он уже рычит:

— А ну-ка встать, когда я с тобой разговариваю!

Я чувствую, что сегодняшнее мое невезение меня окончательно достало.

— Оставьте меня в покое! — огрызаюсь я.

Класс замирает. О ужас! Что такое? Кто-то осмелился перечить Стаканчику? Мальчишки сидят тихо как мышки.

— Ах ты, глупая сырная башка, поганая голландка! — шипит учитель, его маленькие глазки бешено сверкают за толстыми стеклами лорнета. — Живо к доске, иначе я сам притащу тебя сюда!

Он подскакивает ко мне и вцепляется в мое ухо.

— Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе! — вопит он, его линейка со свистом хлещет меня по краснеющим рукам. Без единой слезинки, но с комком, стоящим в горле, я выдерживаю экзекуцию.

— Спасибо, — коротко говорю я. — Это последний раз, когда вы меня видите в вашей поганой школе.

И не взглянув напоследок ни на него, ни на одноклассников, я выхожу из класса, из школы — и бегу по улице.

Долгое время я брожу по городу, заглядываю в окна домов. Почти на всех подоконниках — статуэтки Девы Марии, с младенцем Иисусом на руках или без него. В Клеве почитают Деву Марию, сейчас идут приготовления к ежегодной процессии в честь торжества Тела и Крови Господних. Все улицы, вдоль которых она будет часами тянуться, украсят цветы и флаги. Я все еще хорошо помню, как это было в прошлом году. Держа за руку нашу горничную, я стояла у дороги в тысячеголовой толпе и смотрела на процессию. Какое же странное чувство охватило меня, когда мимо нас под колокольный звон пронесли Самую Святую из Всех Святынь, так назвала это моя сопровождающая. Все упали на колени, кроме меня. “В еврейской церкви это запрещено, — учил меня отец. — Мы стоим и смотрим Богу прямо в глаза. Нам нет нужды вставать на колени и склонять голову. Мы, евреи, избранный народ”, — часто повторял он. И вот, блуждая по красиво украшенным улицам, я думаю о том, что, прежде чем стать избранным, ты должен быть сначала отвергнут. “Еврей, еврей, провонял до костей”. “Я не стану с тобой играть, ты — еврейка”. “Сырная башка, поганая голландка”. Все эти фразы гремят в моей измученной голове, и, придя наконец домой, я разражаюсь рыданиями и падаю в надежные руки матери.

В ту ночь я лежу, ворочаясь в постели, и никак не могу заснуть. Я чувствую себя униженной и отвергнутой. В моем мозгу засела фраза, и она повторяется и повторяется без конца: “Прежде чем стать избранным, ты должен быть сначала отвергнут…” И тогда я прихожу к выводу: я буду избранной. Если кто-то меня не захочет, я тоже никого не захочу, только саму себя. Ни к кому и ни к чему больше я не позволю себе привязаться. Я буду строгой к брату Джону и, если понадобится, — к отцу и матери. В ту ночь, прежде чем уснуть, я бешено верчусь в постели и прокручиваю в голове множество мыслей.

Неделю спустя, держа маму за руку, я иду на Гаагскую улицу в Евангелический лицей для девочек. Большое мрачное здание в ренессансном стиле. Фасад с замызганными, некогда позолоченными буквами. Много окон, слишком высоко расположенных — с улицы вовнутрь заглянуть нельзя. У меня кожаный рюкзак, к которому прикреплены губка и кусочек замши, я с любопытством оглядываюсь по сторонам. Дети группками стоят во дворе. Какой-то учитель поспешно входит в здание.

Потом звенит звонок. Напуганные его звуком, девочки сразу же прекращают играть. Они устремляются к дверям, у них всего лишь пять минут, чтобы успеть разобраться по парам и дойти до актового зала. Там Frau Direktorin[38] Таубер, сопровождаемая с фланга преждевременно увядшей преподавательницей гимнастики Кюппер, возвестит начало школьного дня. Мы с матерью входим в школу последними. Вместе ждем в директорском кабинете. Ожидание длится не меньше четверти часа. Я разглядываю кабинет. Большие цветные эстампы с изображениями Марии, парящей в облаках и прижимающей к себе младенчика Иисуса, самого Иисуса с нимбом над головой, окруженного учениками. Они же были евреями? — думаю я, и тут в кабинет входит директриса.

— Так, значит, ты и есть Рози, — говорит она и подает мне руку. — Идем, я отведу тебя в твой класс.

Я иду за ней. В классе у доски сидит высокая светловолосая учительница. При виде директрисы дети, человек двадцать, встают. Немецкая дисциплина и формальная вежливость. Я всего этого терпеть не могу, хотя и не знаю почему. Мне показывают мое место за партой возле худенькой девочки-блондинки.

— Как тебя зовут? — шепчу я.

— Эльза Дамен, — шепчет она в ответ.

Обмениваемся понимающими взглядами. Мы уже подружки. На следующей переменке мы играем вместе, и нам хорошо друг с другом.

Мои родители успокаиваются, решив, что мне нравится в новой школе. Каждый день я с энтузиазмом рассказываю дома про мою новую подругу Эльзу. Про уроки я столько не рассказываю.

— Можешь завтра после школы позвать свою Эльзу, — как-то говорит мне мама. — Поиграете у нас дома.

Я приглашаю Эльзу, и вот она приходит к нам. Но как только она появляется на пороге, я вижу, что мама отчего-то пугается, а потом выглядит озабоченной. Позже, когда Эльза делает нам на прощанье благодарственный книксен, мама берет меня в гостиной за руку.

— Скажи мне, — начинает она издалека, — что это за девочка?

Я не понимаю, что она имеет в виду.

— Где эта Эльза живет?

— На Брауненгассе, — отвечаю я.

— Я так и думала, — кивает мама. — Ее отец работает у твоего папы на фабрике. Он самый обычный фабричный рабочий. Больше не приглашай ее к нам, она тебе не компания.

Через несколько дней меня пересаживают в школе за другую парту. Я больше не разговариваю с блондинкой Эльзой и не отваживаюсь на нее взглянуть.

Многих школьных заданий я не понимаю. Мне они кажутся слишком трудными. Ирмела Шварц, моя новая соседка по парте, помогает мне справиться. Теперь дома я рассказываю про Ирмелу и про то, как она мне помогает.

— Кем работает отец Ирмелы? — спрашивает мама.

— Он адвокат, — осторожно отвечаю я — случай с Эльзой еще жив в моей памяти.

— О, это хорошо! — одобряет мама. — С ней ты можешь общаться.

Однако, когда я приглашаю Ирмелу поиграть у нас дома, адвокатская дочка заставляет меня напрасно прождать ее весь день. Так я избавляюсь еще от одной иллюзии.

Очень скоро я теряю к новой школе всякий интерес. Учительницы и директриса очень строги. Здесь я не могу вести себя так, как привыкла вести себя в еврейской школе. И с некоторых пор вместо школы я хожу в лес, раскинувшийся через дорогу от нашей виллы. Однажды, гуляя, я добираюсь до дома тети Янни, сестры моей матери. Там я иду прямиком на кухню, где болтаю с экономкой Тиллой, рассказывая доверчивой женщине, что старшие классы лицея сдают экзамены, поэтому учеников младших классов отпустили домой. Потом спрашиваю, можно ли мне немного поиграть. Некоторое время Тилла принимает все за чистую монету. Так проходит недели две. Но как-то солнечным весенним днем, вернувшись домой после своего лесного променада и визита к тете Янни, я обнаруживаю в нашей гостиной отца, мать и светловолосую классную даму из моей школы. Понятно, что я влипла. Классная дама интересуется ходом моей болезни и вместо ответа встречает удивленные взгляды моих родителей… Таким злющим, как в тот раз, я своего отца больше никогда не видела. Парочка затрещин, никаких сладостей, никаких карманных денег — и вдобавок меня запирают на чердаке.

Я в бешенстве ору и пинаю ногами дверь, крушу все, что попадает мне под руку, рыдаю и оглушительно воплю. На следующее утро меня находят полностью выдохшейся и спящей на полу. Отец с матерью обмениваются отчаянными взглядами. И как, скажите на милость, воспитывать этого ребенка?”

От того, что в камере я все время сижу, у меня затекает все тело. Чтобы размяться, я устраиваю себе внеочередную танцевальную паузу. Потом пишу дальше…

“С ростом национал-социализма в Германии быстро растет и антисемитизм, уже в 1925 году отец сталкивается с растущей антипатией, которую то и дело демонстрируют ему на работе. Никакой немец не мог, не может и не сможет снести тот факт, что еврей поднялся выше его по служебной лестнице и имеет больше денег, даже если они заработаны упорным трудом. Новая отцовская вилла и немалый капитальчик, который он, по слухам, сколотил у себя в Голландии и который к тому же продолжает расти, лишь усиливают зависть у нашего немецкого окружения.

Даже то, что мой отец отвел от фабрики большую беду, предотвратив сильный пожар на нефтепереработке, а во время стачки уговорил забастовщиков вернуться на свои рабочие места, лишь еще больше раздражает руководство. Вскоре начальником отца назначают немца, который в буквальном смысле ничего не смыслит в их деле. Ситуация отца и нервирует, и удручает. Он решает уволиться с фабрики, продает виллу, и мы переезжаем в Нидерланды.

С водителем транспортной фирмы «Ван ден Берг» мы пересекаем голландскую границу. Доезжаем до Неймейгена и останавливаемся на улице Спанстраат. Здесь нас ждет восемнадцатикомнатный дом. Вскоре вслед за нами подъезжает грузовая фура, грузчики вытаскивают из нее мебель и расставляют в нашем новом доме по заранее определенным местам. Голландская служанка, нанятая родителями незадолго до переезда, помогает при распаковке дорогостоящих сервизов. Часть дома оборудуют под контору моего отца.

Почти целый день я стою у окна и разглядываю людей на улице. Практически все на велосипедах. Старые и молодые, бедные и богатые, все как один — велосипедисты.

В десяти метрах от нашего дома возвышается красивая католическая церковь. Чуть поодаль — казармы Колониального резерва, откуда ежемесячно солдаты отправляются в Голландскую Ост-Индию. Я вижу группу военных с музыкальными инструментами, марширующих колонной мимо наших окон. Голубые галуны и широкие темно-синие накидки придают военным бравый вид. За ними следом забавным голландским «степом» приплясывают посыльные и дети. Все для меня здесь ново. На следующий день, взяв за руку братишку, я отправляюсь обследовать улицы Неймейгена”.

Так я описываю свое детство. Как долго продлится мое заточение, я не знаю. Охранницы тоже не знают, или им запрещено со мною об этом говорить. Здесь, конечно, очень тоскливо, но мне есть еще о чем написать, и я полна решимости продолжать вести мой дневник дальше. Истории из детства я сопровождаю маленькими рисуночками.

Через шесть недель, если быть совсем точной — 11 июля 1942 года, к моему большому удивлению, меня внезапно освобождают. В тюрьме со мной хорошо обходились, могу лишь помянуть добрым словом директора тюрьмы и моих стражниц. Поскольку меня выпускают на свободу без предупреждения и я в одночасье оказываюсь на улице, приходится возвращаться в отчий дом своим ходом — с косметичкой и дневником под мышкой. Вставляю ключ в замок, открываю входную дверь и кричу: “Я вернулась!” В холл влетает мой брат и бросается мне на шею. Пока мы стоим обнявшись, я вижу маму, у нее на глазах слезы — и вместе с тем она выглядит счастливой. Она тоже обнимает меня, и так мы стоим уже втроем…

Роза с братом Джоном в Неймейгене

— Да идите же наконец в комнату! — слышу я голос отца.

Мигом варится кофе. За столом я рассказываю о своих унылых злоключениях в тюремной камере.

— Я дважды ходила в СС, надеясь получить разрешение навестить тебя, — говорит мама. — Но ничего так и не добилась. А во второй раз пригрозили посадить в тюрьму и меня саму, если я буду к ним приставать. Твои отец с братом не пошли со мной, они побоялись, что их-то наверняка задержат. По городу ходит столько ужасных слухов. Мы страшно переживали, поскольку ничего о тебе не знали.

— Счастье, что с тобой обходились по-человечески, — вторит ей отец.

Весь вечер мы только и говорим о моем заключении. На следующий день к нам чередой тянутся друзья и ученики. Я в буквальном смысле утопаю в цветах. Фотографию, где я сижу в окружении цветов, я рассылаю в качестве благодарности всем моим знакомым. Так каждый узнает, что я вернулась. Поступок Лео не сделал из него героя. Мои ученики посчитали его ничтожеством и рассказали о нашей истории друзьям и родственникам. Школа Лео приобретает дурную славу. В танцевальную школу Криларса ни ногой! Этот призыв быстро облетает весь город и отзывается музыкой в моих ушах.

Через несколько дней я вновь привыкаю к обычной жизни. Честно говоря, не такой уж пустяк — провести шесть недель в одиночке, будучи отрезанной от любого общения. Спрятав дневник в ящике письменного стола, я снова начинаю вести занятия в танцевальной школе. На все эти шесть недель жизнь в моей школе замерла — и теперь мне нужно наверстывать упущенное. Об этом просят ученики, и к тому же они заплатили за несостоявшиеся занятия! У нас случились непредвиденные каникулы, но в дни оккупации практически все остались на своих местах, никто никуда не уехал, так что в этом плане все в полном порядке. Теперь, когда все в курсе того, что со мной произошло, ко мне на занятия записалось даже больше учеников. Среди них есть и бывшие ученики Лео — они ушли из его школы. У меня напряженный график, на уроках тесно и шумно, но мне это ужасно нравится. Все складывается просто замечательно!

Я пишу Эрнсту о том, что произошло, и о том, что я теперь пробуду дома на шесть недель дольше, поскольку мне нужно отработать те уроки, которые я задолжала своим ученикам. Эрнст не выказывает особого понимания, реагирует на мое сообщение раздраженно и требует, чтобы я немедленно выезжала в Швейцарию. Но тогда я подведу и учеников, и родителей, у которых сейчас нет никаких доходов, а я так поступать не собираюсь.

Вскоре после моего освобождения я получаю письмо от Кейса — из отеля “Де Витте Брюг” в Амерсфорте. В письме он рассказывает мне о том, что я уже и так знаю: он был обручен с какой-то девушкой из Гааги. Но это закончилось ничем, и только сейчас он понял, как много я для него значу. Он слышал о предательстве Лео и готов сделать все, чтобы хоть как-то мне помочь. Еще он пишет о том, что его мать и сестра больше не живут в отеле “Лоэнгрин”, что он теперь главный управляющий баром в отеле “Бос ван Бредиус” в Наардене и что он ужасно хочет меня видеть. А еще Кейс напоминает мне, что 22 июля у него день рождения, и он приглашает меня на праздник, который устраивает для друзей в Гааге.

Роза снова дома, вся в цветах

Я не испытываю ни малейшего желания встречаться с Кейсом. Вслед за первым письмом на меня обрушивается целый шквал его писем и телеграмм. Я отвечаю, что, если ему уж так горит, он может навестить меня в доме моих родителей, а если нет, то пусть оставит меня в покое. Он пишет, что боится показаться моим родителям на глаза.

Через неделю мне нужно ехать в Утрехт на собрание преподавателей танцев. Кейс знает об этом и настойчиво просит встретиться с ним и поговорить. Мне немного любопытно, и я встречаюсь с ним после собрания в ресторане. Хотя мой разум всячески противится нашему общению, меня все еще тянет к нему. Это страшно глупо, но я ничего не могу с собой поделать, так что после обеда мы едем на поезде в Хилверсум и там останавливаемся в гранд-отеле “Гоойланд”. Кейс сорит деньгами и рассказывает мне о расстроенной помолвке. В ответ я рассказываю ему об успехах моей школы и о своем одиночном заточении. Он просит меня быть осторожнее, потому что Лео наверняка попробует снова упечь меня за решетку. Лео держит нос по ветру. А везде только и твердят о том, что решение еврейского вопроса не терпит отлагательства.

Голландцам еврейского происхождения и впрямь дозволяется все меньше. Они обязаны положить все свои деньги и драгоценности в амстердамский банк “Липпманн, Розенталь и Ко”, подконтрольный немецким оккупантам. Мужчины — главы семей — должны зарегистрироваться в полиции для отправки в трудовой лагерь. Обстановка нагнетается, и меня по-прежнему изумляет, что большинство голландцев не видит в этом ничего предосудительного или вовсе не интересуется тем, что происходит. Повседневная жизнь мчится вперед по накатанным рельсам: школа, работа, дни рождения, полусонные выходные и купание в Озере железного человека в Вюгте[39]. Но для нас повседневная жизнь становится все труднее.

Моего отца тоже вынудили переложить все деньги и драгоценности в нацистский банк, но часть их он все-таки припрятал. Эту часть он столь искусно сумел вынуть из оборота банка еще до всех притеснений, что она ускользнула от внимания новой власти, и у отца остался небольшой капитал, припасенный на черный день. Ему, как и всем прочим евреям-кормильцам, полагается подать заявление на отправку в трудовой лагерь. И отец делает это, надеясь тем самым уберечь от лагеря свою семью. Так, во всяком случае, ему обещано властями. Якобы при таком раскладе никто не тронет других членов его семьи. И вообще, лагерь — это не так уж и плохо, утешает он нас. Простившись с домашними — никаких слез! — он добровольно отбывает в Схаарсхук, лагерь возле деревни Хейно, неподалеку от Зволле.

В Ден-Босе я не чувствую себя в полной безопасности. Здесь слишком многие меня знают, и благодаря стараниям Лео теперь все от мала до велика знают, что я еврейка. И тем не менее мы с моей подругой Фран помогаем укрываться другим голландцам-евреям, которым, подобно моему отцу, грозит отправка в трудовой лагерь. Мы прячем их в сарае за нашим домом. Там они отсиживаются по нескольку дней, тем временем мы спарываем с их одежды звезду Давида, кормим, обеспечиваем одеялами и, если получается, с помощью брата Фран добываем для них новые документы. Потом переправляем их туда, где им предоставят надежное убежище.

Конечно, это опасно. Улицы города патрулируют нацисты, а рядом с нами живет член НСД. Поэтому иногда, на всякий случай, я остаюсь ночевать у Фран, а она — в доме моих родителей. Если к нам ночью нагрянет полиция, я буду вне зоны досягаемости, а Фран появление полиции ничем не грозит, потому что она примерная католичка и у нее полный порядок с документами.

Так нам удается спасти четырнадцать человек. Некоторых из них мы переправляем на поезде в другой город. Сложность в том, что на вокзале тоже полно патрульных. Обычно именно Фран, у которой все в порядке с документами и с национальностью, идет покупать билеты. Но однажды у нас происходит серьезная накладка. Мы провожали на станцию двух мужчин, и Фран пошла вперед, чтобы посмотреть, свободен ли путь. Мы с ней заранее договорились об условных сигналах. Если на станции патруль, она возвращается к нам, прижимая к животу сумочку, которая до этого свободно висела у нее на плече. В тот день станцию патрулировали военные, и я своевременно увидела сигнал Фран. Если бы мы вдруг резко развернулись и пошли прочь, это вызвало бы подозрение. Поэтому, глядя прямо перед собой, я сказала мужчинам, чтобы они поворачивали назад, а я одна пойду дальше. И вот я иду вперед, а поравнявшись с патрульными, приветствую их улыбкой. Они козыряют мне — и пропускают на вокзал. Но почему-то один из тех, кого мы провожали, не поворачивает назад, а на расстоянии десяти метров движется за мной. Патрульные останавливают его, и поскольку документы у него не в порядке, его задерживают. Почему он продолжал идти за мной, я так и не узнала. Может, у него была замедленная реакция, или он был излишне самоуверен. Или отчего-то слишком доверял голландским патрульным? Теперь остается только гадать. Больше мы его никогда не видели.

Некоторое время спустя Фран рассказывает мне, что у нее произошла ссора с братом. Она считала его членом движения Сопротивления, поскольку он регулярно снабжал наших подопечных фальшивыми документами. Когда она в очередной раз попросила брата об этом, брат вдруг ответил ей резкой отповедью:

— Ты — моя младшая сестра, — сказал он, — и я о тебе как могу забочусь. Поэтому немедленно прекрати прятать этих людей, это очень опасно!

Но это не помогло. Фран пропустила его предостережение мимо ушей.

В то время у меня часто берет уроки девушка по имени Корри Донкерс. По виду ей можно дать столько же лет, сколько мне, а именно — двадцать семь. Тучи сгущаются, и я постоянно думаю о том, как спастись нам с матерью. И вот однажды вечером Корри забывает у нас свой паспорт. Я прикарманиваю его, хотя прекрасно сознаю, что это воровство, но… Я не знаю, каким другим способом можно добыть настоящий паспорт, и никакого другого выхода не вижу. Те паспорта, которыми снабжает наших подопечных брат Фран, фальшивые, поэтому ходить с ними рискованно.

Однако я не только присваиваю документы Корри. В украденный паспорт я вклеиваю свою фотографию — и с этого момента становлюсь Корнелией Донкерс. Разумеется, за пределами Ден-Боса. Никто не знает об этом, даже моя родня. Да, Корри потеряла свой паспорт, но она тут же заявила о пропаже в полицию и получила дубликат, на чем, собственно, все проблемы для нее и закончились.

Поскольку Корнелия обычно именовала себя Корри, я решила называться Лией. Лия — это ведь тоже производное от Корнелии, и с новым именем уменьшался шанс связать нас друг с другом.

Если откроется настоящее имя, случится беда…

Конец танцевального сезона не за горами. Не пройдет и месяца, как я уеду в Швейцарию, а оттуда, вероятно, в Испанию. Как сказать об этом матери?

На прощание я хочу устроить для своих учеников вечеринку. Жаль только, что у меня не получится арендовать зал для большого бала по случаю окончания курсов. Так принято в танцевальных школах, но как еврейка арендовать зал я не имею права. Вместо этого я организую пикник в Дрюненских дюнах, и мы проводим там волшебный день с танцами, игрой в мяч и музыкой. Несмотря на царящее вокруг веселье, мне грустно, и я ни на минуту не забываю о том, что настает пора прощанья. Я снимаю пикник на кинопленку — на память о лучших днях.

26 августа 1942 года рано утром приходит извещение, что нас — мою мать, брата Джона и меня — отправляют в Вестерборк[40], а оттуда — это будет конечной целью “путешествия” — в Arbeitseinsatz[41] в Германии. Утром полицейские доставят нам билеты на поезд в Вестерборк, читаю я. И под их защитой — так написано в извещении — мы отправимся на вокзал.

Что делать?

Моя мать ошеломлена. Ведь в полиции обещали, что нас оставят в покое, если отец добровольно отправится в трудовой лагерь! Она повторяет это бесконечно. Я уже давно не доверяю ни голландскому, ни немецкому “честному слову”, а это означает лишь одно: пора уносить ноги. Мой брат ничего не говорит и начинает действовать первым. Когда мы поднимаемся наверх паковать чемоданы, он исчезает. На столе лежит бумажка с такими словами: “Чтоб вы сдохли, чертовы фрицы”.

Роза с учениками танцевальной школы на пикнике в дюнах

— Почему он даже не попрощался с нами! — кричит мама.

Я думаю, что у него не было сил прощаться — и не было времени, чтобы просто ждать, ничего не предпринимая.

Сама же я попробую бежать в Швейцарию, где меня ждет Эрнст. С новым паспортом я могу легко передвигаться по стране, а он меня встретит у швейцарской границы. Но в сложившихся обстоятельствах я не могу оставить в беде мать. Тем же способом, что и самой себе, я быстро делаю матери фальшивый паспорт на имя мефрау Ван Морсел. Я снимала у нее комнату, прежде чем съехаться с Лео. Это была очень приятная дама, мы с ней часто мило болтали. Я знаю, где лежат ее документы, и потому решаю напроситься к ней на кофе. Ее нет дома, я открываю дверь ключом, который у меня остался от прежних времен, и краду ее паспорт. Это не лучший из поступков, но я так поступаю, потому что у меня нет времени рассуждать, насколько это порядочно. Вопрос стоит просто: пан или пропал. Со всех ног бегу домой, меняю в паспорте фотографию, искусно подрисовываю на ней печать. Зарываю в саду фотоальбом и кинопленку, мигом отношу к одному из друзей граммофон и пластинки, тем же вечером запираю на ключ наш дом, и мы с матерью уезжаем в Эйндховен. Наш сосед, господин Пейненбюрг, вызывается нас проводить.

Так, в один день, я оставляю в прошлом мои дом, вещи, танцевальную школу. Труднее всего из этого мне дается расставание с танцевальной школой.

Мы ночуем у друзей, а на следующее утро отправляемся в Тилбург, к другим нашим знакомым, у которых я на неделю оставляю мать. Сама же я ищу для нее постоянное убежище. Отец сумел оставить для нас в фирме, на которую работал — “Конфетная фабрика братьев Венманс в Тилбурге”, — заначку, около 10 тысяч гульденов. Мама, брат и я можем ими воспользоваться. В нашем случае эти деньги важны не сами по себе, они обеспечивают нашу безопасность.

Я знаю, как это трудно — найти надежное убежище: ведь часто кажется, что тебе ничего не угрожает, а те же добропорядочные голландцы сдают тебя немецкой полиции. За это они получают денежное вознаграждение или хорошее отношение властей. Я думаю, куда бежать, ломаю себе голову… И вдруг вспоминаю слова Кейса: если у тебя возникнут проблемы, я всегда готов прийти тебе на помощь.

Я отправляюсь поездом в Наарден. Беру у вокзала такси и еду туда, где Кейс снимает квартиру. Это дом за чертой города у искусственного водоема, такие обычно предпочитают пожилые люди. Хозяев я несколько раз встречала прежде. Это голландец Хенк Колье и его жена-немка Магда, очень хорошо говорящая по-голландски.

Дверь мне открывает мефрау Колье, она приветливо здоровается со мной. Я интересуюсь Кейсом. Оказывается, он лежит в Наарденской благотворительной больнице с воспалением почечных лоханок. Одолжив у мефрау Колье велосипед, я еду его навестить. Стучу в дверь его палаты, но мне не открывают. Ловлю в коридоре медсестру, и та советует постучать еще раз. Я барабаню в дверь до тех пор, пока мне ее не открывает черноволосая девушка с ярким румянцем на щеках. Теперь мне можно войти. Кейс лежит на кровати. Девушка уходит. Это клиентка бара из отеля “Бос ван Бредиус”, поясняет Кейс. Он внезапно заболел и очутился здесь, совсем без денег. И ему пришлось одолжить у нее 350 гульденов, потому что услуги больницы нужно оплатить вперед. И не могу ли я одолжить ему эти самые 350 гульденов, поскольку ему претит занимать деньги у малознакомых девушек. Я рассказываю Кейсу о своих трудностях, он полон участия и желания помочь. Советует мне пожить у семейства Колье. Я даю ему 350 гульденов и возвращаюсь к мефрау Колье. Разумеется, ни слова не говорю ей о своем еврействе. Где-то я слышала, что иной раз безопаснее всего спрятаться в логове зверя: мефрау Колье — немка, ее муж — член НСД. Соответственно, нас с матерью будет не так-то просто у них найти.

Я рассказываю мефрау Колье следующую историю. Мой отец сидит в долговой тюрьме под Хареном, мы с матерью — в бегах, потому что нас собираются отправить туда же. И поэтому мы не можем арендовать две комнаты. Короче, все улаживается. Я еду назад в Тилбург. Мое новое удостоверение и кокетливая улыбка делают свое дело, несмотря на все более ужесточающийся контроль.

Подруга моего брата, Элизабет де Батс, тоже живет в Тилбурге, и я предполагаю, что брат прячется у нее. Их отношения длятся уже пару лет, и она очень милая девушка. Я отыскиваю ее адрес, отправляюсь прямиком туда — и действительно нахожу там Джона. Он скрывается у Элизабет на чердаке. Помимо родителей в доме еще проживают две ее младшие сестры. Такое вот отважное семейство.

Мы с Джоном договариваемся еще разок встретиться. На встречу я беру с собой маму. Все члены семьи де Батс — сама любезность, потчуют нас чаем, кофе и печеньем. Тем не менее атмосфера остается напряженной, каждый выглядит встревоженным. Даже часы с кукушкой не приглушают нашего беспокойства. За столом мы обсуждаем только практические вещи: где достать деньги и как найти убежище. Я называю адрес, по которому скрываемся мы с матерью, и спрашиваю брата, где прячется он. Но прежде чем он успевает ответить, я замечаю, как его подруга, сидящая рядом с ним, тихонько пинает его под столом. Он замолкает на полуслове и туманно поясняет, что собирается спрятаться где-то в Пейле[42]. У отца Элизабет в Пейле живут родственники, и можно надежно укрыться на ферме. За отдельную плату Джон поживет там у них. Это относительно безопасно, потому что в Пейле практически нет немцев. Ферма расположена в отдаленном месте, окруженном болотами, а потому там можно схорониться наилучшим образом.

Помимо всех этих практических вопросов мы говорим, конечно, и о нашем бедственном положении. Кто нам поможет? Что будет со всеми нами? Когда это все закончится? Джон, всегда бывший маменькиным сыночком, не принимает участия в общем разговоре. Внезапно он встает и садится матери на колени. Солдат, еще недавно с оружием в руках защищавший королеву и отечество, сидит на коленях у своей мамочки! И она ласково гладит его по плечам. Никто ничего не говорит. В комнате тихо, почти окаменев, мы сидим вокруг стола. Внешний мир где-то далеко, почти исчез. И тут вдруг из часов с громким кукованием выскакивает кукушка. Будто в кино после закончившегося стопкадра, все разом приходит в движение. Мы прощаемся друг с другом, потому что завтра рано утром каждый пойдет уже своей дорогой.

В ту ночь мы ночуем на чердаке семейства де Батс на дополнительно выданных нам матрасах, среди яблок и краснокочанной капусты, которые хранятся здесь — в самом сухом месте дома…

На следующее утро мы с матерью переезжаем в Наарден. Поселяемся в тамошнем пригороде и живем тихо-тихо. А Джона отец и дядя Элизабет тем же утром переправляют в тайное укрытие.

Несколькими неделями позже моя подружка Фран расскажет мне, что в утро после нашего бегства к нам в Ден-Босе нагрянула полиция и перерыла весь дом, разыскивая нас. Саму Фран трижды таскали в полицейское управление. Хотели узнать, куда мы подевались. Фран запугивали и даже два дня продержали в тюрьме. Но ничего от нее не добились. Да и не смогли бы добиться, потому что я не рассказывала ей, где мы собираемся жить.

Где теперь прячется Джон, я тоже не знаю. Благодарить за это следует Элизабет, пнувшую под столом Джона. Задним числом могу сказать, что это было сделано правильно: Джона активно разыскивали — а так никто не мог проболтаться. К Элизабет повадился какой-то эсэсовец, регулярно интересовавшийся Джоном. Она стояла на том, что у них с ним нет никаких отношений.

— Я уже сто лет не общаюсь с этим еврейским парнем. Что я, сумасшедшая, что ли! — возмущенно говорила она немцу.

Выпытывать у нее адрес Джона было бессмысленно. А между тем Элизабет частенько на велосипеде тайно отправлялась в Пейл, где они встречались в укромном местечке. Трудности лишь укрепляли их союз и закаляли чувства. Джон был в безопасности, а когда у него закончились деньги, ему разрешили остаться на ферме при условии, что будет помогать по хозяйству. Но он и так вовсю всем помогал. Джон не из тех, кому нравится целый день бездельничать. Хозяева фермы были хорошими людьми, да и такой трудолюбивый работник, конечно, пришелся им ко двору. Ну а поскольку Джон все-таки не был работником в полном смысле этого слова, то его так и звали — “Ян-на-подхвате”. Джона все это устраивало — до тех пор, пока он был в безопасности.

Неподалеку от фермы, у дороги стояла высоченная мельница. Ее хорошо было видно на многие километры вокруг. Когда в округе появлялись немцы или голландские национал-социалисты, мельник ставил крылья мельницы в заранее оговоренное положение, и все скрывавшиеся от преследования евреи бежали в ближайший лес. Когда же опасности не было, мельник ставил крылья мельницы в исходное положение, и люди возвращались к работе.

Убежище в Наардене

Но однажды чуть не случилась беда. Джон заболел отитом, настолько серьезно, что возникла угроза менингита. Без операции было уже не обойтись, и Джона срочно повезли в больницу. С помощью подпольщиков его удалось пристроить в госпиталь Святого Иосифа в Эйндховене. Разумеется, по поддельному удостоверению личности. Только старшая медсестра отделения, монахиня, знала, кто он такой на самом деле, и заботилась о нем, как о родном. Врачи и прочий медицинский персонал лишних вопросов не задавали, они лишь оказывали Джону медицинскую помощь. И тем не менее напряжение не спадало, поскольку местная власть и немцы держали под контролем даже больницы, а среди врачей, медсестер и санитаров всегда могли оказаться предатели. В итоге Джон отказался от больницы в Ден-Босе, куда его планировали перевести, так как до него дошел слух, что тамошний врач выдал властям пациента-подпольщика. С повязкой на ухе Джон сел на велосипед и отправился в Пейл. Однако для надежности некоторое время укрывался по другому адресу: никогда ведь не знаешь наверняка, мало ли кто проболтается. И лишь когда пару недель спустя волнение на побережье улеглось, Джон вернулся в свое постоянное убежище.

У нас в Наардене все хорошо. Мама по большей части остается дома, я же часто выхожу в город. Под маской Лии Донкерс это совсем несложно. Играю по соседству в теннис — ракеткой, которую я забираю у Элизабет в Тилбурге. Она рассказывает мне, что дела у Джона обстоят неплохо. В Тилбурге я беру деньги, оставленные отцом в тайном местечке на ткацкой фабрике. Отцу в лагере они сейчас ни к чему, брату — тоже: он работает на ферме за еду и ночлег. А вот нам с матерью они пригодятся, так, во всяком случае, я считаю. Пока мы живем вполне прилично. Свой двадцать восьмой день рождения я не праздную. Да и что там праздновать, когда отец с Джоном далеко, а все мои друзья остались в Ден-Босе? Кроме того, в моем паспорте теперь значится имя Лии Донкерс, а у нее совсем другой день рождения. Мы с мамой выпиваем по бокальчику вина. Какие у нас теперь отношения с Эрнстом, я не знаю. В письме я описала ему все, что происходит с моей семьей, а также сообщила, что сейчас мне нужно позаботиться о матери. Как только все устроится, я постараюсь добраться до Швейцарии.

Через неделю из больницы выходит Кейс. По его словам, он был уволен из отеля “Бос ван Бредиус” по причине болезни.

Хотя нас это несколько удивляет, мы принимаем его объяснение на веру. Кейс говорит, что вернул выручившей его девушке 350 гульденов, но он должен еще несколько сотен гульденов мефрау Колье, снявшей их со своего пенсионного счета. Сейчас он совершенно на мели, а потому просит меня дать ему в долг еще 350 гульденов. При этом Кейс намекает, что должен провернуть кое-какие “делишки”, и обещает вернуть мне деньги в течение двух недель. И я одалживаю ему еще 350 гульденов. Засим он испаряется — уезжает в Сустдейк, к каким-то друзьям своей матери, чтобы там на недельку залечь на дно и набраться сил.

Дней десять спустя в дверь дома Колье стучится представитель налоговой службы. Дома ли Кейс, интересуется он. Несмотря на многократные напоминания, тот так и не погасил большую налоговую задолженность. Человек кипятится и желает начать описывать имущество Кейса немедленно. Я собираюсь с духом и звоню друзьям Кейса в Сустдейк. Однако мне сообщают, что он там даже не появлялся. Когда я рассказываю об этом господину Колье, тот сознается, что знает, где Кейс на самом деле. Оказывается, десять дней назад тот окопался в отеле “Ян Табак” в Бюссуме. Я просто взрываюсь от ярости. Во время обеда отправляюсь туда. Его нет на месте, но мы долго беседуем с одной из официанток — и та рассказывает мне, что у нее Кейс тоже одолжил 100 гульденов. На прошлой неделе она должна была платить по счетам и поэтому настойчиво попросила вернуть ей деньги. Кейс в очередной раз ей что-то наплел. Девушка сидит передо мной, вытирая слезы. Кейс частенько заглядывает в “Рюттен Райдо” в Бюссуме, говорит официантка. Это такой бар, где встречаются контрабандисты. Там играют в карты и пьют. Пару дней назад, рассказывает она, Кейс закатил там дорогущий ужин для четырех медсестричек, ухаживавших за ним в благотворительной больнице. А на следующий вечер с какой-то брюнеткой махнул на такси в Амстердам и ночью оттуда не вернулся… Плакали мои денежки, понимаю я.

Присев за столик на террасе отеля “Бос ван Бредиус”, я собираюсь выпить кофе и подзываю официанта. Его же я расспрашиваю о Кейсе.

— А тот симпатичный бармен, он сегодня не работает? — интересуюсь я.

— Нет, мефрау, он теперь в отеле “Ян Табак”.

— Вот как? А почему не здесь?

— Он обокрал хозяина, мефрау…

Я допиваю свой кофе и возвращаюсь к матери. Теперь я точно села в калошу. А моя бедная мама, неужели при всех ее бедах и тревогах я буду огорчать ее еще и этим? Этого нельзя делать ни при каких обстоятельствах. И я ничего ей не рассказываю.

Через неделю вдруг объявляется Кейс. Милый и доброжелательный, как всегда. Денежки тю-тю, сообщает он мне, пока я ничего не могу тебе отдать. И снова обещает вернуть долг через две недели. Я ничего не говорю ему о том, что мне про него известно, и на все его обещания реагирую холодно.

Вскоре из трудового лагеря Хейно мы получаем письмо от отца. Для безопасности он отправляет его на адрес семейства Колье, но на имя некоего г-на де Вита. Это его первое письмо из лагеря, и в нем он использует имена, о которых мы заранее договорились и под которыми скрываемся мы сами. Он спрашивает о своей семье и пишет об этом так:

Дорогой друг!

Наверняка вы знаете, что я нахожусь здесь. Надеюсь обратной почтой получить что-нибудь из съестного. Хорошо бы вы побеспокоились о большом рюкзаке, он мне срочно нужен. Есть надежда, что некоторое время я еще проведу здесь. Напишите мне хотя бы письмо. Как обстоят дела у мефрау Ван Морсел, а также у Лии с Яном? Я стараюсь бодриться, поскольку хочу вернуться назад.

Всего наилучшего!

Под именем Лии Донкерс я отправляюсь в лагерь Хейно. Как голландке арийского происхождения мне удается получить разрешение навестить бывшего коллегу — так я называю отца. Он должен работать на ферме. Многие мелкие фермеры в надежде увеличить свои доходы записываются в Национал-социалистическое движение. Это дает им право по дешевке привлекать на работу заключенных. Конная жандармерия обеспечивает охрану заключенных, работающих в поле, а немцы за использование заключенных в качестве дешевой рабочей силы получают от фермеров свой процент.

Подъехав к лагерю, я показываю разрешение на пропускном пункте, и меня провожают в комендатуру. Там пьют кофе несколько охранников. Все они — голландцы. Мне предлагают присесть и тоже угощают кофе. Мы мило болтаем с охранниками о всяких пустяках. Как бы между делом я рассказываю им про своего коллегу — большого специалиста в области бухгалтерского учета. Это просто его призвание, добавляю я. Но для работы в поле он слишком слаб здоровьем. Куда уместнее было бы использовать его на учете посадочного материала, при взвешивании и на упаковке, а также при заключении торговых сделок и формировании заказов. Тут от него будет куда больше пользы, чем от копания земли. Все это я говорю охранникам в надежде хоть как-то облегчить положение отца. Дежурный эсэсовец слушает меня внимательно и кивает. “Неплохая идея”, — бормочет он.

Потом в комендатуру заходит жандарм с сообщением, что мой коллега доставлен. Я быстро прощаюсь с охранниками и спешу к выходу. Жандарм любезно открывает передо мною дверь. На улице я сразу же вижу отца и, прежде чем он успевает что-то сказать, радостно восклицаю:

— А, вот он — мой коллега!

Кричу так громко, чтобы отец смог меня услышать и сориентироваться. Приветствуя в моем лице Лию Донкерс, он вежливо протягивает мне руку. Мы оба включаемся в игру — какие могут быть поцелуи и объятья между коллегами? Он хочет подойти ко мне ближе, но я упреждающе сжимаю ему руку, и мы держимся на расстоянии, иначе это будет слишком неосторожно.

— Как мило с твоей стороны, что ты заехала меня навестить, — говорит отец. — Как там на работе?

— На работе все в порядке. У нас теперь большой заказ из Германии, — отвечаю я. — Тебе привет от мефрау Ван Морсел и Яна.

Обменявшись приветствиями с отцом, я спрашиваю жандарма, можно ли нам с коллегой прогуляться по лагерю, а то я что-то слишком засиделась. Тот показывает мне дорожку, ведущую к полю, по ней мы можем пройтись. А по окончании встречи мне следует снова отметиться в комендатуре. Он поворачивается к нам спиной и отправляется по своим делам. Мы остаемся одни, идем по дорожке, но на полпути останавливаемся и садимся у обочины. Мы по-прежнему не касаемся друг друга — кто знает, чьи глаза отыщут нас в чистом поле, но теперь хоть можно нормально поговорить. Очень быстро я рассказываю отцу про маму и Джона. Отец выглядит усталым и, когда я спрашиваю его о здешнем житье-бытье, он ничего не скрывает.

— Работа тяжелая, а рабочий день — бесконечный, — говорит он. — Еды вроде бы достаточно, но вся она совершенно несъедобная. Сколько это еще продлится, я не знаю. По слухам, нас собираются отправить в Польшу, а оттуда приходят плохие вести.

Я пугаюсь, но не показываю вида. Стоит ли волновать отца еще больше?

— Хорошего мало, — киваю я. — Я уже не верю ни немцам, ни голландцам. Мы все для них — просто еврейская проблема. Так что ожидать можно чего угодно.

— Не знаю, что делать, — вздыхает отец. — По вечерам я чувствую себя таким усталым, что мне кажется, что назавтра я уже не встану. Глупо, что я по доброй воле подписался на этот лагерь. Меня уверили тогда, что в этом случае вас не тронут, но все это были пустые обещания…

— Наше доверие предали и будут предавать дальше, — обрываю его я, у нас нет времени на жалобы. — Поэтому есть только один выход из ситуации: позаботиться о том, чтобы ты смог отсюда бежать.

— Отсюда так просто не убежишь, — отец смотрит на меня удивленно. — Даже предположить не могу, как это сделать.

— А никто и не говорит, что это просто, — подтверждаю я. — Но лагерь не так уж хорошо охраняется. И к тому же вы выходите за территорию лагеря, в поле. Поэтому наверняка существует какая-то возможность сбежать, ее-то нам и следует вычислить. Но бежать тебе отсюда нужно обязательно. Я помогу. Обещаю придумать стоящий план.

После долгого раздумья отец соглашается. Мы тут же начинаем перебирать все возможные варианты побега и пытаемся просчитать риск, связанный с каждым из них. Соображаем, почему оказались неудачными несколько попыток побега, предпринятых здешними заключенными раньше.

Отец Розы Фальк (крайний слева) в трудовом лагере Хейно

Через час я прощаюсь с отцом и жму ему на прощанье руку. Он идет к своему бараку, я отмечаюсь в комендатуре и спрашиваю там, как кратчайшим путем пройти в деревню. В деревне я беру напрокат велосипед и еду осматривать окрестности. Это необходимо, чтобы составить хороший план побега. Здесь вокруг — одни поля и леса. Их чередование делает ландшафт весьма живописным и похожим на регулярный парк. Выруливая к полю, где отец работает каждый день, я обнаруживаю, что оно находится возле самого леса. Это здорово, поскольку к вечеру отец может незаметно туда ускользнуть. По его словам, их охранник вооружен, но собаки у него нет. И можно надеяться, что, когда отца хватятся, уже стемнеет, а без собаки в лесу делать нечего…

Итак, для первого шага в нашем плане побега это неплохо, но что нам делать дальше? С севера через поле течет маленькая речка. У леса она подныривает под узкий мост над небольшой дорогой. Это наводит меня на мысль: если отец лесом доберется до этого места, я подгоню к мосту машину и заберу его оттуда. Он переоденется в новенький костюм, начищенные до блеска ботинки, положит в карман свеженький паспорт — и мы помчимся прочь отсюда безо всяких проблем.

И все-таки план нуждается в дальнейшей доработке. Что-то может пойти не так, а больше всего я боюсь лагерных псов. В темноте охрана не станет искать беглеца. Но как только забрезжит рассвет, по его следу пустят собак… А еще нужно опасаться крестьян. В один из прошлых побегов заключенный попросил убежища на ферме. А крестьянин тут же позвонил в полицию. Полицейские схватили заключенного и вернули его назад в лагерь. И оттуда, в порядке наказания, отправили прямиком в Польшу: этим ужасным случаем в профилактических целях в лагере пугали заключенных. И такое случалось трижды.

Словом, следовало позаботиться о том, чтобы не попасться на глаза крестьянам и каким-то образом уйти от собак. В этом смысле разумнее всего будет хотя бы часть пути проделать по речке — ноги, конечно, промочишь, но зато и собаки не смогут взять след. А потом отец спрячется под мостиком у дороги.

Для того чтобы отпугнуть собак, я постараюсь найти волчьи экскременты. Убегая, отец будет разбрасывать их за собой, и собаки, учуяв запах волка, в страхе кинутся прочь — так, во всяком случае, я где-то читала. Один из моих учеников работает в Тилбургском зоопарке, поэтому проблему волчьего дерьма я наверняка решу. Куда сложнее будет решить проблему с отцовским паспортом. Над этим мне еще надо поломать голову… Итак, в условное время я подъезжаю на машине к мостику. Но поскольку всегда может случиться нечто непредвиденное, необходимо обозначить еще один контрольный срок…

И я прорабатываю план побега дальше.

В воскресенье, когда у отца есть часы отдыха, я снова навещу его и во время прогулки за территорией лагеря попытаюсь передать ему деньги, подробную карту местности, волчье дерьмо и паспорт. Все это будет спрятано в свернутый свитер — на холодную ночь — и какую-нибудь еду. Спрятать надо тщательно, поскольку все передачки внимательно досматриваются на охране. У заключенных нет специальной лагерной робы, они ходят в обычных синих комбинезонах — такие носят все крестьяне, поэтому нет нужды приносить отцу одежду для побега. В воскресенье я заночую в гостинице в Зволле и в понедельник утром заберу отца. Надеюсь, все получится.

Когда в тот день к нам заходит Кейс, он застает меня в глубокой задумчивости. Он спрашивает, что случилось, и я рассказываю ему о своем плане. Кейс тут же вызывается помочь.

— Я знаю, где добыть паспорт для твоего отца, — говорит он. — У меня есть на примете один шоферюга, который за триста гульденов готов толкнуть свой паспорт. Ну и еще пятьдесят гульденов мне за хлопоты, потому что я сейчас сижу в жуткой заднице.

И мама выдает ему очередные 350 гульденов. Однако, как ни странно, Кейс приносит паспорт в тот же вечер. И предлагает вести машину, на которой мы подберем отца возле узкого мостика. Я с радостью соглашаюсь, поскольку вместе мы вызовем меньше подозрения, чем одинокая женщина за рулем в лесу. И вот 1 октября 1942 года мы с Кейсом едем к лагерю и уже на местности оттачиваем все детали предстоящего побега. В мелочах продумываем, кто что делает и в какой момент…

Но тут наше везение заканчивается и разражается катастрофа. У отца 4 октября день рождения, и мы (мефрау Ван Морсел и Лиа Донкерс) шлем ему в лагерь поздравительную телеграмму. В тот же вечер к нашему ужасу телеграмма возвращается назад нераспечатанной. На ней стоит штемпель “Адресат выбыл в неизвестном направлении”.

Кейс берется на следующее утро поехать в лагерь и все там разузнать. 5 октября, в понедельник, он отбывает в Хейно, не забыв прихватить еще 200 гульденов моей матери. Спрятав на себе отцовское удостоверение личности, он отправляется в путь. По приезде в Хейно он выясняет, что в ночь с 3 на 4 октября эсэсовцы убрали из лагеря заключенных.

Через два года после разговора с бабушкой Ио я оставляю свой автомобиль на парковке в Брюсселе и направляюсь ко входу в главное здание Европейской комиссии. Это большое офисное здание современной постройки расположено на Ветстраат[43]. Вот оно — сердце Евросоюза, думаю я, отмечаясь на пропускном пункте. Организация, директором которой я являюсь, подала заявку на финансирование инновационного проекта. Меня пригласили защитить проект перед директором департамента и сотрудниками, курирующими это направление. Чтобы увеличить шансы на выдачу субсидии, я договариваюсь о встрече еще и с представителем комиссара Европейского союза. Так я рассчитываю заручиться не только административной, но и политической поддержкой проекта.

Разговор с директором проходит успешно, и после него меня принимает член кабинета комиссара. К моему удивлению, у него такая же фамилия, как и у меня. Фамилия, не слишком распространенная в Нидерландах, причем он тоже голландец. Когда мы знакомимся, он читает на визитке мое имя, и его тоже охватывает любопытство. Отклоняясь от темы встречи, он сразу же начинает выяснять, есть ли у нас общие корни.

— Меня зовут Рене, — между делом представляется он.

— Как моего брата, — тут же реагирую я, и мы, не сговариваясь, переходим на “ты”. Пытаемся выяснить, являемся ли мы — пусть даже дальними — родственниками. Кузены и кузины, дяди и тети — вспоминаем всех, но чье бы имя ни называлось, мы не находим точек соприкосновения. Но Рене не сдается.

— А ты случайно родом не из Неймейгена? — спрашивает он.

— Лично я — нет, — отвечаю я. — Но мой отец и его сестра жили там со своими родителями.

— Ну вот! Тогда мы точно одна семья, — радуется он. — Все мои тоже из этого города.

Мы говорим еще целый час, но, кроме Неймейгена, больше ничего, объединяющего нас, не находим. До предмета моего посещения мы так и не добираемся и договариваемся встретиться еще раз через месяц. За это время он изучит мой проект.

Спустя месяц я снова приезжаю в Брюссель. Рене радушно приветствует меня и выкладывает все с порога. Вместе со своим отцом они снова просмотрели все ветви семейного древа и все-таки нашли точки соприкосновения. Знаю ли я тетушку Розу из Стокгольма, спрашивает он. Вот оно — связующее звено! Оказывается, его отец и тетушка Роза — кузен и кузина. Значит, и мой отец — кузен его отца, говорит он. Но мой отец никогда не рассказывал мне, что у него есть двоюродный брат или сестра. Некоторое время мы еще болтаем на семейные темы, это его очень интересует. А потом, после окончания деловых переговоров, мы вместе идем обедать.

Мы оба рады, что обрели новых родственников. Выходит, что он и я, мы оба принадлежим к одному роду. Получается, мы троюродные братья. Несмотря на то, что я считаю это весьма отдаленным родством, открытие меня радует. Рене воспринимает это несколько иначе. Весть о нашем новоявленном родстве он принимает близко к сердцу, рассказывает мне о своих еврейских корнях и о том, что почти все ветви его семьи были уничтожены во время войны. Он перечисляет мне имена сестер и братьев своих родителей, имена их детей. Повезло лишь его родителям. В то время они жили в Голландской Ост-Индии, а там никто не преследовал голландцев еврейского происхождения.

Для Рене я оказался первым Гласером, с кем он столкнулся в своей жизни. И он был счастлив обрести нового члена семьи, хотя родство наше довольно далекое. Он даже смущает меня своей искренней радостью. Семья моей жены насчитывает множество племянников и племянниц, их сотни. С некоторыми из них мы даже дружим, но среди них нет ни одного троюродного брата и ни одной троюродной сестры. Едва ли у меня могут с ходу вспыхнуть родственные чувства по отношению к столь дальнему родственнику, но Рене — такой симпатичный парень, и мне вполне понятен его энтузиазм. Может, со временем и я полюблю его как брата, думаю я. Я возвращаюсь в Нидерланды с одобренным запросом на субсидию в кармане. Мы с Рене договариваемся не терять друг друга из виду.

Дома я продолжаю размышлять о брюссельской встрече. И не столько о вновь обретенном троюродном брате, который готов воспринимать меня как ближайшего родственника, сколько о его еврейских корнях. Медленно до меня доходит, что его погибшие родственники — это же и мои погибшие родственники. Может, меня это не столь уж и трогает, но для моего отца дело обстоит совсем по-другому. Все эти люди — его кузины и кузены, тети и дяди, с именами, лицами, характерами. Он помнит их по семейным праздникам, по Неймейгену, где все они раньше жили. Мой отец был когда-то чемпионом провинции Брабант по шахматам, и как-то он рассказывал мне, что в шахматы его научил играть один из его двоюродных братьев…

Когда через несколько недель я навещаю отца, я, оставшись с ним один на один, выпаливаю, что знаю семейную тайну. Отец не отвечает и держит себя стоически. Его глаза ясны, в них нет ни удивления, ни грусти. Я ничего не могу в них прочесть, не могу догадаться, что он чувствует. Он отворачивается и смотрит в пустоту.

И все-таки я не сдаюсь. Я перечисляю ему имена нескольких его кузенов, которые слышал от новоявленного троюродного брата. Говорю, что все они погибли. Погибла почти вся наша семья.

— Да, так оно и было, — подтверждает он.

И все. Разговор окончен.

Мы молча сидим друг против друга. Наше молчание не вызывающее и не нервное, как бывает, когда тебя вдруг оборвали на полуслове. В нашем молчании нет раздражения, мстительности или гнева, что на самом деле могло бы быть, потому что мой выпад застиг отца врасплох. Минуты тянутся как часы, и мы с отцом так и сидим, почти спокойно. Понятно, что он ни о чем не хочет говорить, не хочет выпускать наружу свое прошлое. Я делаю попытку встать — и тут он прерывает наше молчание. Дает мне совет.

— Люди находят интересным вопрос об их еврейском происхождении, и почему-то их тянет заглянуть в полную ужасов историю еврейского народа, — говорит он. — Но я считаю, что лучше об этом молчать и держать все секреты при себе. Практика показывает, что рано или поздно все это оборачивается против тебя.

В последующие два года я еще пару раз пробую заговорить с отцом о прошлом нашей семьи. Но отец хранит молчание, а что касается еврейской темы, так здесь его вообще расспрашивать о чем-либо бесполезно.

Однако меня эта тема по-прежнему тревожит, я регулярно вспоминаю встречу с нашим дальним родственником. И молчание отца тоже не перестает меня занимать. У меня не укладывается в голове, что большая часть моей родни была попросту уничтожена. Не в средние века и не в какой-то далекой стране, а прямо здесь, в центре Европы, всего лишь одно поколение назад. Я действительно не могу себе этого представить. Вокруг меня — честные законопослушные граждане, и если в этом обществе кто-нибудь кого-нибудь убивает, об этом назавтра трубит вся пресса. Если бы убили мою бабушку или, скажем, дядю, это я еще как-то смог бы переварить, хотя подобное известие меня бы сильно взволновало. Кто убийца, совершивший это преступление? Он пошел на убийство из ревности, из мести? А может, из-за денег?..

Наверняка я стремился бы докопаться до истины, а потом, возможно, попытался бы понять мотивы, толкнувшие преступника на этот шаг, и как-то их объяснить. Но то, что наряду со многими другими семьями была убита вся наша семья, погублен весь наш род, — это представляется мне слишком абстрактным и выходит за рамки моего понимания. Это превосходит мою способность оценивать событие эмоционально. Недоумение и холодное отстранение — это единственная реакция, которая мне остается.

Один мой друг рассказывает, что ему как-то попалась “Книга памяти города Неймейгена”. В ней встречаются имена моих родственников. По словам друга, книга посвящена годам Второй мировой войны, и фамилия Гласер упоминается в ней именно в этом контексте. Я достаю эту книгу, открываю ее — и тут же натыкаюсь на фотографии наших родственников.

Впервые вижу их лица и узнаю имена: Сара, Мип, Давид, Эстер, Гарри и многие другие. Почти все они погибли, сообщается в книге. Перелистывая страницы, я обнаруживаю еще одну фотографию — трех девочек в возрасте от 14 до 17 лет. Красивые темноволосые девочки, улыбаясь, смотрят в камеру. Это сестры Гласер, и я непроизвольно думаю о трех своих дочерях, тоже сестрах Гласер, таких же темноволосых и красивых: еще больше сходства я подмечаю в разрезе глаз, позах, манере смеяться. Быть может, у меня разыгралось воображение, но мне кажется, что я все это действительно вижу.

Снова и снова мой взгляд возвращается к трем сестрам. Абстрактное отношение к погибшей семье как к чему-то, что меня не касается, постепенно уходит.

“Особенно печален рассказ о скрывавшейся от нацистов семье Гласер, — читаю я в книге. — Глава семьи Давид, торговец сельхозпродукцией, в 1942 году принял решение спрятать семью от нацистов. О том, где организовать убежище, он посоветовался с неким фермером, своим хорошим деловым партнером. Фермер не мог спрятать семью у себя. Его ферма была совсем небольшой, находилась рядом с оживленной трассой, и туда каждый день наведывалось много людей. А вот его брат, живший на большой ферме далеко за городом, был готов принять семью Давида.

17 ноября 1942 года, в день крупнейшей нацистской облавы, семья отбыла по указанному фермером адресу. На ферме семья чаще всего пряталась в доме. Играть детям во дворе тоже было опасно, поэтому играли дети в амбаре. Отец помогал хозяину фермы по хозяйству. Несмотря на относительную безопасность, время от времени возникала угроза облавы, и всем членам семьи Гласеров приходилось немедленно покидать дом. По несколько часов, а иногда даже дней они блуждали по округе, пока хозяин фермы не сообщал, что опасность миновала.

Каждую неделю на ферму заезжала подруга семьи Гласер, и как-то Давид попросил ее при случае купить им недостающий стул, чтобы было на чем сидеть у камина. Та купила в Неймейгене стул и оставила его у владельца маленькой фермы, чтобы тот переправил стул в хозяйство брата.

Так получилось, что свояк подруги, бывший в курсе ее еженедельных поездок на ферму, а также покупки стула, в начале июня 1943 года из-за какого-то незначительного инцидента попал на заметку полиции. Под давлением полиции ему с женой пришлось примкнуть к «восторженной толпе», которая приветствовала немцев, маршировавших по городу. У мужчины была расшатанная психика — он наблюдался у психиатра. Прессинг полиции вкупе с немецким парадом произвели на него столь сильное впечатление, что он снова захотел быть на хорошем счету у властей. Поэтому рассказал в полиции все, что знал о покупке стула. Тут же была организована карательная операция. Агенты наводящей на всех ужас политической полиции направились по адресу, куда был доставлен стул, но никого там не обнаружили. Тогда агенты помчались на отдаленную ферму брата получателя стула, нашли там семью Гласер и всех арестовали. Через транзитный лагерь Вестерборк семья Гласер в полном составе была депортирована в лагерь смерти Собибор, где и погибла в газовой печи 2 июля 1943 года”.

Три сестры Гласер (слева направо): Сара, Мип и Фрида

Закончилась эта печальная история тем, что полицейские агенты, принимавшие участие в аресте, получили по 60 гульденов премии, а стул, сыгравший в ней роковую роль, был изъят у фермера и в качестве трофея украсил кабинет начальника политической полиции. Фермера, рискнувшего приютить еврейскую семью, тоже арестовали. Как уж он там оправдывался, неизвестно, но в декабре 1943 года его отпустили на свободу.

Я снова вглядываюсь в лица на фотографии, а сестры Гласер смотрят на меня. Такое могло случиться и с нами, понимаю я, с нашими тремя дочерьми. Такая судьба — это вопрос лишь слепого везения или невезения. Сестрам Гласер не повезло: они родились не в то время и не в том месте. Сестры Гласер не сделали ничего плохого, но их выкинули из общества, преследовали, а потом схватили — в ходе охотничьего рейда доблестных голландских офицеров, заработавших на этом небольшую прибавку к жалованью. Ну а потом сестер убили, в чужих краях, подальше от глаз наших добропорядочных граждан. Сестры смотрят на меня с фотографии и видят, как я плачу.

Утро среды 6 октября 1942 года начинается так же, как и всякое другое утро. Это прекрасный осенний день. Ближе к обеду я еду на велосипеде в Хилверсум. Мама остается “дома”. Я делаю кое-какие покупки, пью чай на террасе гранд-отеля “Гоойланд” и в половине шестого возвращаюсь назад.

У виллы семьи Колье стоит такси. Наверняка это Кейс, наш важный господин, это его замашки — ездить исключительно на такси. Я думаю так еще и потому, что перед дверью мается таксист, который, видимо, ждет, чтобы с ним расплатились. Однако в окне кухни я замечаю полицейского, беседующего с четой Колье. Я стремительно разворачиваюсь, снова вскакиваю на велосипед и собираюсь рвануть с места, но полицейский оказывается проворнее меня, он выбегает на улицу и, размахивая пистолетом, кричит: “Стой, не то стрелять буду!” О бегстве нет и речи, я слезаю с велосипеда и плетусь за полицейским.

— Именем закона вы арестованы, — говорит он мне, засовывая пистолет в кобуру. — Мне известно, кто вы такая. Вы — мефрау Роза Гласер, еврейка, попытавшаяся избежать отправки в Вестерборк. Кроме того, у вас на руках имеется фальшивое удостоверение личности на имя Корнелии Донкерс.

Он жестом приказывает мне войти в дом.

Впрочем, полицейский ведет себя вежливо и производит хорошее впечатление. Он дает мне понять, что ему крайне неприятно то, что он вынужден делать. Мне не нужны его утешения, но когда я поднимаюсь наверх в наши комнаты и застаю там мать, всю в слезах и со скудной поклажей, упакованной в дамский чемоданчик, силы меня оставляют. Я молю полицейского взять все, что у нас есть, и заклинаю его всем святым отпустить нас с матерью на все четыре стороны.

— Это слишком опасно, — вздыхает он, — поймите, я делаю это не по собственной воле! Нам позвонили из амстердамской Sicherheitspolizei[44]. Там очень хорошо осведомлены обо всем, что касается вас. Я думаю, вас наверняка кто-то выдал.

Каждой из нас он разрешает взять по чемоданчику с вещами. Я умудряюсь незаметно передать господину Колье шкатулку с девятью тысячами гульденов и кое-какими украшениями. Всю нашу с мамой одежду мы тоже оставляем у них.

Я снова вспоминаю сагу о Лоэнгрине. Как только откроется имя, придет беда. Мечтательной школьницей я часто размышляла над этой фразой, глядя на играющий солнечными бликами Рейн. Почему? Быть может, то было смутное предчувствие. И вот теперь, когда мое настоящее имя открыто, для нас начинается ад.

На такси полицейский доставляет нас в участок в Наардене. Другие полицейские в участке тоже очень приветливы и угощают нас чаем. Они клянут нынешнюю ситуацию и сожалеют о собственном бессилии. В тот же вечер, где-то в половине восьмого, в участок звонит Кейс и, к нашему удивлению, очень скоро появляется перед нами.

— Кейс, — спрашивает мама, — не знаешь, как так получилось, что мы оказались здесь?

— Без понятия, тетушка, — разводит руками он. — Как только я узнал, что вас забрали в полицию, я тут же поспешил сюда. Надеюсь, что вас скоро отпустят. Вчера я был в Хейно. Эсэсовцы забрали оттуда вашего мужа и перевели его в Вестерборк. Выяснив это, я направился в Вестерборк, но сумел доехать поездом только до Хогхалена. Остаток пути я проделал на такси. Сами понимаете, обошлось мне это недешево. После долгих поисков я отыскал наконец лагерь Вестерборк, но проникнуть туда не смог. Я попытался что-то разузнать о вашем муже, но вроде бы в тот же вечер его увезли куда-то еще. Я понимаю, что для вас с Розой это большое горе. Мне хочется вам чем-то помочь…

Все еще ошеломленные арестом, мы не знаем, как реагировать на сообщение Кейса. Я благодарю его за поддержку, и он уезжает. Вскоре после него в участке появляется мефрау Колье. Хотя теперь она знает, что мы обманули ее, назвавшись вымышленными именами, она по-прежнему к нам добра, и мы договариваемся по возможности держать связь.

Сперва на допрос вызывают маму, а следом за ней — меня. Когда я спрашиваю детектива, как они сумели нас найти, он говорит то, чему мне не хочется верить. Он предполагает, что донести на нас мог только один человек, и этот человек — Кейс.

— Без его доноса в Sicherheitsdienst мы никогда бы не вышли на ваш след, — признается он мне.

На следующее утро нас переводят в амстердамскую тюрьму, а оттуда через неделю перевозят в Вестерборк. Там нас причисляют к так называемой категории S (Strafe)[45], поскольку мы добровольно не откликнулись на призыв отправиться в лагерь. Поэтому, как мне стало известно, нас прямиком этапируют в Польшу. А там, по слухам, идет физическая зачистка, иными словами, нас всех убьют. Надеюсь, что я, как всегда, выкручусь, а вот для мамы это означает катастрофу.

Так или иначе нам надо любым способом задержаться здесь, в Вестерборке. Я должна привлечь к себе внимание, сделаться полезной, вскружить кому-нибудь голову, что-то организовать и украсить… Нас бросили сюда без суда и следствия, нас лишили всех прав. То, что рассказывают евреи, бежавшие из Германии в Нидерланды еще до войны, не оставляет надежды. Помочь нам никто не сможет. И не захочет.

Вот и после того, как мы оказываемся в Вестерборке, никто для нас ничего не может сделать. На нас лежит клеймо категории S. Снять его с нас не может никто, кроме Sicherheitsdienst. Наше положение кажется безнадежным, но мне удается привлечь к себе внимание начальника барака, русского эмигранта. Он находит меня весьма привлекательной, и, несмотря на весь этот ужас, я показываю ему, как танцевать степ. Он пристраивает меня работать санитаркой. А уж я забочусь о том, чтобы в госпиталь положили маму. Там моими стараниями ее признают не transportfaehig[46]. Таким образом нас “забывают” зарегистрировать на транспорт, которым на следующий день всех остальных этапируют в Польшу. Я перевожу дух. “Но на сколько дней мне удалось отсрочить неизбежное? — спрашиваю я себя. — Нужно пытаться зацепиться здесь понадежнее”.

Через несколько дней после нашего прибытия в Вестерборк происходит нечто потрясающее. Я бреду по грязи с тачкой и рюкзаком с парой одеял. Внезапно я поднимаю голову и среди множества мужчин, женщин, детей… вижу своего отца! А ведь Кейс говорил, что отца уже отправили в Польшу, вспыхивает у меня в сознании, но радость встречи столь велика, что эта мысль тут же гаснет.

Отца я пристраиваю работать на кухне. Он не относится к пресловутой категории S и не подлежит немедленной отправке в Польшу, но работа тоже позволит ему продержаться здесь подольше. К тому же на кухне он может быть поближе к еде.

Пока мы здесь, я пытаюсь установить контакты с внешним миром и пишу несколько коротких писем мефрау Колье. В них я описываю ей, как здесь обстоят дела, и неизменно подписываюсь “Лия” — тем именем, под которым она меня знает. В первых письмах я пишу ей следующее.

Я много раз писала Кейсу. Но пока не получила от него ни строчки. Это не слишком любезно с его стороны. Он по-прежнему волочится за каждой юбкой?

От голода мы тут похожи на мешки с костями. Наше меню состоит из шести кусков черствого хлеба, чашки кофе без молока и без сахара, а во второй половине дня — плевка какого-то мерзкого рагу.

Я думаю, что пробуду здесь еще некоторое время. Кругом жуткая грязь. Три дня я работаю санитаркой, а еще четыре — машинисткой. Работаю очень помногу, но в виде вознаграждения получаю только еду.

Не знаете, кто нас предал? Я здесь часто молюсь, особенно — за Кейса. Надеюсь, он может так же спокойно спать, как и я.

Помимо мефрау Колье я завожу переписку и с другими людьми. Несмотря на здешнюю цензуру и жесткие ограничения, мне удается держать открытыми каналы связи с некоторыми своими друзьями и учениками школы. Здесь же я подписываюсь на “Де Телеграф”. Теперь я получаю не только множество писем, но и ежедневную газету, откуда узнаю новости со всего света.

За две недели нашей жизни в лагере я сумела многое наладить. Пристроила нас с отцом на работу, восстановила связь с внешним миром и смогла нас всех уберечь от немедленной отправки в Польшу. У меня появляется больше свободного времени. Я уже черкнула мефрау Колье несколько коротеньких записок, но сегодня приступаю наконец к написанию настоящего длинного письма. Печатаю его на пишущей машинке, которую мне выдали для работы. В этом письме я описываю ей, как нелегко мы пережили тот бурный период, после того как нас выдали немцам. И еще я пишу, что быстро сумела уже здесь, в лагере, улучшить наше с родителями положение.

Вестерборк, 27 октября 1942 года

Дорогие мефрау и менеер Колье!

Сегодня утром я получила вашу телеграмму, из которой узнала, что вы снова отправили нам две передачи, за что вам моя сердечная благодарность. Посылка для мамы уже дошла до нас, хотя мамы в этот момент не было в бараке, она сейчас лежит в госпитале. Передачу, адресованную мне, я пока еще не получила, но если я не смогу забрать ее сама, то завтра об этом обязательно позаботится отец. Между тем, вы наверняка думаете, что эта Лия хочет теперь выглядеть милой и хорошей, а сама столько времени держала нас за дураков. Все это совершенно не так, но такое поведение было для нас вопросом жизни и смерти.

Мы скрывались, потому что моего отца посадили в долговую тюрьму за растрату, так я рассказывала вам. На самом деле никаких долгов не было, а отца отправили в трудовой лагерь Хейно. Мы утаили от вас правду, потому что вы еще не знали нас, а мы посчитали это единственным шансом на спасение. Господин Ван Метерен был в курсе нашей ситуации, но нам казалось, что за добро надо платить добром, и поэтому, по моей просьбе, он тоже молчал. А вот как так вышло, что нас все-таки обнаружили, этот вопрос до сих пор остается для меня большой загадкой.

Между тем, я должна еще извиниться перед вами и за то, что до сегодняшнего дня вы столь непростительно мало обо мне слышали. Получали от меня только коротенькие весточки, но вот наконец у меня дошли руки написать вам подробное письмо о том, что произошло с нами после ареста.

В тот день, когда нас задержали в вашем доме, мы были доставлены в полицейский участок в Наардене, где к нам отнеслись крайне благодушно. Но полицейский участок — вовсе не отель, и спать нам с матерью пришлось на полу, на куче каких-то старых занавесок, накрывшись нашими пальто — и еще парочкой кожаных курток, которые нам любезно уступили полицейские. В тот же вечер к нам внезапно пожаловал г-н Ван Метерен. До этого мы с матерью, равно как и полицейские, подозревали в предательстве именно его, но, поговорив с ним, мы убедились в том, что он точно этого не делал. Однако я по-прежнему пытаюсь понять, на чьей это совести, и это для меня большой-большой вопрос. Но я непременно узнаю, кто подложил нам такую свинью.

После того как на следующее утро вы принесли нам хлеб, из соседней гостиницы в Наардене (ее название у меня не удержалось в памяти) при посредничестве полицейских нам еще доставили чай и печенье с шоколадной крошкой. Где-то около одиннадцати следователь с полицейским, который арестовал нас накануне у вас дома, в роскошном автомобиле повезли нас в Амстердам, куда мы прибыли в полдень под проливным дождем. В штаб-квартире Sicherheitspolizei нас немедленно допросил какой-то тамошний сотрудник. От описания этого допроса я предпочла бы воздержаться!

Затем нас переправили в тюрьму, и с того момента мы оказались в руках немецкой полиции. Согласно заведенному порядку, нам было велено сдать все ценные вещи, в том числе и наши чемоданы, себе же мы могли оставить лишь самое необходимое. К нашему величайшему изумлению, после этого нас отвели в помывочную, где уже толпилось с десяток женщин. Все это были дамы из хороших семейств, а здесь они очутились потому, что совершили то же, что и я. Везде было ужасно грязно. Мы спали на набитых соломой мешках, брошенных прямо на пол, и должны были справлять естественные надобности в бочку, которая весь день воняла в углу. Подъем — в семь утра, а в девять вечера — спать. Раз в день в течение двадцати минут мы под строгим надзором гуляли в так называемой “камере на свежем воздухе”, накрытой сверху решеткой. В тюрьме мы пробыли с четверга 8 октября до понедельника 12-го. Оттуда, вероятно, вы получили от меня записочку с просьбой выслать мне пижаму. Но, так или иначе, надобность в пижаме отпала, поскольку во вторник 13 октября нас растолкали в шесть часов утра и вывели наружу — грузить в машины и вывозить из тюрьмы.

Сначала нам и примерно еще 200 жертвам вроде нас — в возрасте от трех месяцев до 83 лет — было велено выстроиться в гигантскую ровную шеренгу. После чего мы получили назад свой багаж и — о чудо! — наши деньги. Заглянув в чемодан, я не досчиталась белого теплого свитера, кувшина, колокольчика и двух наших красивых фонариков. Куда они подевались, разумеется, так и останется тайной.

Потом в полицейских фургонах нас перевезли на площадь Адемы ван Схелтема, где находится Еврейский совет. Мне удалось с помощью Еврейского совета передать весточку о том, что мы еще живы, Элизабет и Кейсу. Там нам выдали хлеб, кофе, колбасу и даже сигареты. После всего того, что нам довелось пережить, сотрудники Еврейского совета были столь добры к нам, что мы этого нигде и никогда не забудем.

Утром нам снова было велено паковать чемоданы, и трамваем, предназначенным для перевозки заключенных, мы проехали через весь Амстердам — мимо всего того, что было столь мило моему сердцу и что я с трудом смогу забыть. На Центральном вокзале нас уже поджидал поезд, которым заключенных должны были доставить в Вестерборк. Он отбыл в шесть минут третьего. Именно этим поездом я часто пользовалась раньше, чтобы вовремя оказаться в Наардене. Представьте мои чувства, когда я вновь проехала мимо Наардена, питая в душе слабую надежду — помахать рукой вам или господину Ван Метерену. Я даже пыталась заглядывать в окна ресторана “Ритте”, надеясь — хоть мельком — увидеть знакомые лица, но ничего не разглядела.

В Хилверсуме на станции я мельком видела брата Сербана — дирижера Венгерского оркестра из гранд-отеля “Гоойланд”. Парень посмотрел на меня с удивлением, и я предполагаю, что он уже рассказал Кейсу о нашей встрече.

Мы прибыли на место примерно в восемь вечера и под ясной луной, в сопровождении эсэсовцев, совершили чудесный полуторачасовой променад до лагеря Вестерборк. От описания этого путешествия я постараюсь вас избавить. После регистрации и стакана теплого молока конвой военной полиции отвел нас, будто гнусных преступников, в барак. Это был тот самый барак номер 83, о котором я вам уже писала. В бараке, в три яруса друг над другом, размещалось около двухсот нар, и, в полнейшей темноте отыскав себе свободные нары, мы должны были улечься на них спать — без матрасов, подушек и одеял. Мужчины и женщины, младенцы и больные, красивые и уродливые, молодые и старые — все мы перемешались в этом бараке, и, скажу честно, более свинских условий я никогда в своей жизни не видела…

В ту ночь, хотя это и не приветствовалось, мне пришлось поработать Barackensanitaterin[47] (здесь все по-немецки). На следующее утро никого из барака не выпускали, и весь день мы просидели взаперти. Но поскольку минувшей ночью я вела себя похвальным образом, Barackenleiter[48] отправил меня с запиской к доктору, чтобы тот выдал мне аптечку первой помощи на все случаи жизни.

Так в тот день я впервые вышла наружу.

От него же (начальника барака) я получила распоряжение выявлять в бараке больных, по возможности оказывать им помощь и ухаживать за ними.

Занимаясь этим, я мгновенно обросла в нашем бараке множеством новых знакомств, да к тому же еще в течение дня обнаружила здесь старых друзей и знакомых из Неймейгена, Ден-Боса и Амстердама, чему очень обрадовалась. Однако многие из них всего за несколько недель, на мой взгляд, очень сильно опустились и сдали.

Я сразу подумала: а меня вы все равно не получите! Дважды в неделю из лагеря отправляют большие партии заключенных, и это самое страшное. Дважды в неделю на тебя вновь накатывает ужас, поскольку никогда не знаешь заранее, чья подошла очередь, и кошмарнее этого ожидания трудно себе что-либо вообразить. Люди здесь обречены на жуткие мучения, чудовищные душевные муки, и у меня вряд ли получится все это описать… Между тем мама совсем разболелась, у нее начались приступы желчекаменной болезни. Я отвела ее в семидесятый барак. Там размещается что-то вроде пункта экстренной медицинской помощи, и она все еще находится там.

Трудно представить себе более грязный хлев, чем этот барак! Там тоже вперемежку лежат мужчины, женщины и дети. Там они едят, справляют нужду и к тому же — болеют. Наверное, излишне будет говорить, что моей матери в тамошних условиях день ото дня становится все хуже.

Примерно на третий или четвертый день я, к своему изумлению, в шедшем мимо человеке вдруг опознала своего отца! Сам он был поражен нашей встречей чуть ли не до обморока, можете себе представить! Только теперь мне пришло в голову, что вы, возможно, получали от него письма с просьбой сообщить, где мы находимся. Мой отец, между тем, проживал здесь же, в бараке номер 65.

Когда же от вас пришли посылки, произошло следующее. Мы с мамой взяли на почте адресованные нам пакеты, а пакет с едой получил отец, который, в свою очередь, снова подумал, что эта передача пришла ему от нас…

…Попробую описать здешнюю еду. Утром — чашка гадкого кофе без молока и без сахара, днем — тарелка густого супа или немного мяса с картошкой, вечером — шесть ломтиков хлеба с тонюсеньким слоем масла и снова чашка суррогатного кофе. Думаю, вы понимаете, что при таком рационе дополнительное питание нам просто необходимо. Но в связи с тем, что по сей день мы должны быть постоянно готовы к отправке в Польшу, меня все это не очень беспокоило. Однако я спокойно работала, надеясь опередить события. И, между тем, мне на самом деле “посчастливилось” (сколь бы безумным это слово ни выглядело в наших обстоятельствах!) сделать здесь прекрасную карьеру. Я стала личной секретаршей Polizei-angestellte амстердамской Sicherheitsdienst[49]. Очень приятный молодой человек, с которым я работаю весь день, что вызывает приступы яростной зависти у всех наших лагерников: они теперь благоговейно следуют за мной по пятам, засыпая бесчисленными просьбами. И ведь есть чему завидовать — вы только представьте себе: целый день я сижу за бюро напротив симпатичного молодого господина с большущей свастикой на мундире, и этот молодой господин очень-очень мил со мною.

Вследствие моего “особого положения” я теперь довольно крепко зацепилась в лагере, и мои родители тоже пока могут оставаться при мне. Такая моя работа — больше, чем мечта, и вот уже третий день я время от времени щиплю себя за руку, чтобы самой поверить в то, что это происходит на самом деле. Поэтому на данном этапе я остаюсь в Голландии и могу поддерживать связь с внешним миром. Официально мне разрешают писать письма лишь один раз в неделю, да и не письма даже, а почтовые открытки, но это письмо должно ускользнуть от глаз цензуры и, надеюсь, дойти до вас. Вы же мне можете писать безо всяких ограничений. Ваши письма проверяться не будут. Ответьте же мне поскорее, мне просто не терпится получить от вас какое-нибудь известие!

Теперь, когда я здесь работаю, у меня может появиться шанс на крошечный отпуск, которым я непременно воспользуюсь, чтобы навестить вас в Наардене и еще раз обо всем рассказать. Но вот чего я никак не могу понять: господин Ван Метерен мне совсем не пишет. Неужели он попал в тюрьму? Или за что-нибудь рассердился на нас? Или есть еще какие-то причины? Надеюсь, что мне не придется выдумывать их и дальше…

Напоследок, мефрау и менеер Колье, я рада передать вам сердечный привет от моей мамы, а также наши наилучшие пожелания вам — людям, которых в столь короткое время мы успели узнать и полюбить. Привет вам и от моего отца: несмотря на то, что вы его не знаете лично, он все же решил передать вам, как он вам благодарен.

Если вдруг вы надумаете навестить меня, то об этом мы можем договориться заранее, поскольку я теперь могу не бояться, что меня внезапно отправят туда, откуда не возвращаются. В общем, надеюсь, что вы дадите о себе знать в скорейшем будущем.

Всего самого доброго и крепкий поцелуй вам обоим, преданная вам Лия,она же — Роза Гласер, барак № 83, лагерь ВестерборкПочтовое отделение: Хогхален Ост, Дренте.

У мамы тот же адрес, только письма ей надо направлять на имя Дж. Гласер-Филипс.

Я отправила письмо и через два дня получила ответ от Магды Колье. Почта пока работала отлично. Магда написала мне в тот же день и в письме рассказала о весьма примечательном поведении Кейса.

Наарден, 28 октября 1942 года

Дорогая Лия!

Где-то через полчаса после вашего ареста к нам пришел Кейс. И сразу спросил: “Я не слишком опоздал?” — или что-то в этом роде. Мы рассказали ему, что вас арестовала полиция. И он тут же направился в полицейский участок. Потом он вернулся к нам и рассказал, что в полиции ему сообщили о том, будто я обвинила его в предательстве обеих дам Гласер. Вот уж нет, сказал он, в воскресенье он не был в Амстердаме, а весь день провел в Хогхалене. После чего Кейс потребовал, чтобы мы немедленно передали ему шкатулку с деньгами, которую вы попросили нас сберечь. А на следующий день он собирался продать все ваши вещи, оставленные у нас. Но мы ему ничего не отдали. Тогда он начал объяснять нам, что ты передала ему все полномочия и право распоряжаться вашими деньгами и имуществом. Кроме того, он потратился, в частности, на поездку в Хогхален, а также на покупку чемоданов с одеждой, которую он отвез вам в лагерь. И он показал нам какую-то бумажку с подписью Розы Гласер, где ему якобы передавались все права на имущество. Но и тут мы не сдвинулись с места. Тогда он пригрозил нам тем, что немедленно отправится в Sicherheitsdienst, если мы не выполним его требования.

Я попросила его дать мне время подумать. А через день сказала ему — пусть поступает как знает. Сообщи нам, пожалуйста, как можно скорей: должны ли мы хранить деньги и вещи до вашего возвращения? Или отдать все Кейсу?

Всего доброго,

Магда Колье

В тот же день я получила взволнованное письмо от Хенка Колье. Судя по всему, он написал его без ведома жены.

Наарден, 29 октября 1942 года

Дорогая Лия!

Моя жена на несколько дней уехала навестить родню, и я хочу написать вам о том, что меня беспокоит.

24 октября мы отправили вам две посылки с продуктами: одну — вам, другую — вашей матери. Получили ли вы их? Читали ли вы письмо, адресованное мною вашим родителям? Я вложил для вас в конверт билет, по которому Кейс вернулся из своей поездки. Он по-прежнему гостит у нас, вернее, иногда приходит ночевать.

Теперь к делу. Моя жена ездила в Вестерборк и на лагерной проходной оставила три пакета. Соответственно, они были не от Кейса, как вы, вероятно, подумали. Поэтому совершенно напрасно вы поблагодарили его в своей открытке. И телеграмму вам отправила Магда, а вовсе не Кейс. Она делает все возможное для вас и вашей матери. Но я хочу вам сказать следующее: она может делать все это и дальше, но только при условии, что об этом ничего, действительно ничего не будет знать Кейс. Сможете ли вы принять это во внимание? Он понятия не имеет, что моя жена ездила к вам в Вестерборк и что мы друг с другом на связи.

Причина моей настоятельной просьбы заключается в том, что у нас с Кейсом складываются очень напряженные отношения. Он то разговаривает с нами ласково, то угрожает. И так — изо дня в день. Вынь да положь ваши вещи. Мы объяснили ему, что все ваши вещи вы оставили упакованными и лишь попросили нас переправить их вашей подруге. Поэтому ничего вашего у нас не осталось. Он обыскал весь дом и действительно ничего не нашел, и теперь думает, что все было отослано, еще когда вы у нас жили. Не вздумайте давать ему адреса ваших подруг, если вдруг он об этом спросит. Он разузнал, у кого находятся усилители из вашей танцевальной школы, которые прежде вы оставили у одного из ваших друзей. Он не поленился навестить вашего друга и сказал, что вы поручили ему взять на хранение эти усилители. Конечно же, ваш друг их отдал. Кейс тут же продал их за 150 гульденов, в то время как по самым приблизительным оценкам они стоили никак не меньше 700.

Такие дела, дорогая юффрау Лиа. Убедительно прошу вас не сердиться на меня за это письмо.

С самыми сердечными пожеланиями вам и вашим родителям,

Хенк Колье

Я тут же бросаюсь отвечать на письма Магды и Хенка Колье. Без денег мы не получим никаких продуктовых посылок. Кроме тех вещей, что мы сейчас носим, у нас больше нет никакой одежды. Я пытаюсь предотвратить нависшую над нами угрозу и спасти ситуацию. Как это сделать? Я торчу здесь за колючей проволокой, не могу отсюда выйти и даже позвонить. Единственной связующей нитью в этом деле для меня является чета Колье, с их помощью я буду пытаться выправить ситуацию. Как мне себя вести: угрожать, умолять? Я бегу к своей пишущей машинке и стремительно строчу следующее письмо.

Вестерборк, 30 октября 1942 года

Дорогие мефрау и менеер Колье!

Только вчера при доброжелательном посредничестве покровительствующего мне лица я отправила вам весточку, хотя такая возможность случается здесь всего лишь раз в неделю. И я сразу же отвечаю на письма, полученные мною от вас, менеер Колье, и от вашей жены практически одновременно.

С одной стороны, я крайне признательна вам за эти письма, с другой — они невероятно меня опечалили, поскольку все, чего я так сильно боялась, обернулось теперь неприглядной реальностью.

Тем временем моя мама поправилась и вернулась из больничного барака. У меня же с недавних пор на лбу, чуть ниже линии волос, красуется здоровенный чирей, из-за которого у меня началось что-то вроде инфекционного заражения: на пару дней распухло лицо, и температура поднималась до 39,4 градусов. В настоящий момент мне немного лучше, и к тому же я все равно по несколько часов в день должна работать, поскольку совершенно не могу, да и не хочу сидеть без дела. Сейчас температура спала, и лицо уже не такое распухшее. Вот только на лбу у меня повязка, напоминающая тюрбан.

Я очень рада, что мы не навлекли на вас никаких неприятностей, и рискую уверить вас в том, что и впредь никаких неприятностей от нас не будет. Во-первых, потому что вы и в самом деле ничего про нас не знали. А во-вторых, потому что, работая здесь, в Вестерборке, личной секретаршей представителя Sicherheitspolizei, я сумею позаботиться о том, чтобы господин Ван Метерен в скорейшем будущем был бы арестован. Надеюсь, что он прямым ходом попадет в концлагерь в Амерсфорте.

Несмотря на мое заточение, я счастлива. Счастлива от сознания, что никогда не врала людям и всегда была честной по отношению к другим. Тем сильнее воздастся таким низким личностям, как господин Ван Метерен, который из нашей бедственной ситуации пытался извлечь личную выгоду. Теперь это вышло наружу, я не хотела и не могла в такое поверить, но вы и моя мать, как я понимаю, с самого начала понимали, что здесь что-то не так.

В тот день, когда нам стало известно, что отец находится в Вестерборке, г-н Ван Метерен получил от моей матери 375 гульденов с тем, чтобы 300 из них передать отцу, а 75 пустить на путевые расходы и проживание в гостинице. Когда в среду вечером г-н Ван Метерен вернулся назад, мы находились в полицейском участке и обе хорошо понимали, что деньгами тут уже не поможешь. Невзирая на наше бедственное положение, он еще умудрился рассказать нам, что отец депортирован в Польшу. Разумеется, нам было не до денег. И к тому же я подумала: если нас отправят в лагерь, может, он пошлет нам туда продуктовую посылку или что-нибудь еще из того, что нам понадобится. Поэтому пусть у него останутся какие-то деньги. Соответственно, все его россказни про деньги из собственного кармана — это досужие бредни и сплошная ложь. Я уже передала информацию в Sicherhetspolizei, на которую работаю денно и нощно, и всеми силами постараюсь добиться того, чтобы негодяя наказали со всей строгостью. За все время нашего общения он ни разу не потратил на меня ни сента, а мы с матерью только за последнее время одолжили ему около 1000 гульденов, которые он все, скорее всего, промотал с девицами легкого поведения.

Права распоряжаться нашими деньгами и нашим имуществом г-ну Ван Метерену я не передавала никогда и ни при каких обстоятельствах, это все подлая ложь. Ни за что и никогда не давайте в руки г-ну Ван Метерену чего-либо из того, чем владели и до сих пор владеем мы с матерью, иначе это будет преступлением. Все наше имущество мы доверили вам, только вам и никому другому. Что вы ответили ему — то и ответили. Но помните: среди принадлежащего мне нет такого — даже того, что ничего не стоит, — что могло бы принадлежать и ему. Если вы все-таки нарушите эту установку, то мне, вероятно, придется обратиться в полицию, как бы трудно это для меня ни было.

Что же касается Эвтерпестраат[50], то Кейс лучше бы сам поостерегся. Я не угрожаю, но если он не уймется, то непременно окажется там, если уже там не оказался из-за своей бесконечной лжи и мошенничества. Хуже ничего быть не может, это правда, но все мы и так уже поняли, что для него все закончится именно этим.

Еще раз повторюсь: ни моего отца, ни мою мать, ни меня пока не отправляют в Польшу. Поэтому мы можем поддерживать друг с другом связь из Вестерборка, а это уже дорогого стоит.

Мой исповедник из Вюгта прислал мне красивый молитвенник и невероятно прочувствованное письмо. Я полностью полагаюсь на будущее, много молюсь и свято верю в то, что вернусь отсюда к нормальной жизни, возобновлю работу и застану вас всех такими же, какими оставила. За исключением г-на Ван Метерена, которого я, собственно, даже и не презираю, поскольку он больше не принадлежит к числу людей, которых я когда-либо знала и уж тем более любила. Самое лучшее, я считаю, это не посылать г-ну Ван Метерену абсолютно никаких сообщений. Еще раз убедительно прошу, чтобы в руки г-на Ван Метерена ничего не попало, иначе в дело немедленно вмешается полиция. Это не пустая угроза, а то, чего я могу добиться здесь благодаря своей работе. У г-на Ван Метерена нет ничего моего, кроме нескольких частных фотографий и пары портретных рамочек. И я бы предпочла получить их назад. Они находятся в левом ящичке его письменного бюро. Не могли бы вы отправить мне их обратной почтой?

Мы снова получили от вас две посылки, за что вам наше сердечное спасибо. Но не могли бы вы впредь упаковывать их попрочнее, поскольку последнее время постоянно идут дожди и все внутри посылки перемешивается, делается влажным и, к сожалению, непригодным для употребления. А г-на Ван Метерена в Амстердаме я не видела и не разговаривала с ним. Так что это очередная подлая ложь. Разумеется, еще меньшей правдой является то, что я дала ему право распоряжаться нашим имуществом. Чистой воды фантазия! Не верьте ему, пожалуйста! Он никогда не был ни в Амстердаме, ни в Вестерборке, а что касается Элизабет, то я ей уже написала и обо всем предупредила, но не получила от нее в ответ ни малейшего признака жизни. Предупреждаю вас, мефрау Колье, на тот случай, если вы все-таки рискнете отдать ему что-то мое. Тогда я буду вынуждена передать дело в полицию. Я невероятно благодарна вам за то, что вы так хорошо заботились и продолжаете о нас заботиться. Но если мы с матерью уже стали жертвами его грубого мошенничества, то теперь я вынуждена угрожать вам и, возможно, даже приведу эту угрозу в действие, чтобы вы тоже не стали жертвой его мерзкого нрава и подлой природы. Поэтому еще раз прошу: оставьте все мои вещи, включая шубу и все прочее, там, где это сейчас находится. Если вдруг мне что-то понадобится, я непременно напишу вам об этом. Г-н Ван Метерен не был в Вестерборке, не передавал никаких чемоданов с вещами, а я, между тем, была и остаюсь здесь. Нужны ли вам другие, более убедительные и ощутимые доказательства, чем это?

В данный момент имеется не так много шансов навестить нас здесь, равно как и у меня практически нет шансов поки нуть лагерь. Спустя какое-то время, когда все здесь немного наладится, мы сможем спокойно обсудить такую возможность с моим шефом, и есть вероятность, что такой шанс появится, — тогда мы и повидаемся друг с другом. У меня необычайно приятный босс, который тоже весьма негодует по поводу всей этой истории.

Такие дела, мефрау Колье. На этом я закругляюсь. Желаю вам и вашему супругу всего наилучшего. Примите наисердечнейший привет от моих родителей, я же от вас жду скорой весточки, а может быть, и посылки. Одна лишь просьба: если будете отправлять нам одежду, кладите ее, пожалуйста, отдельно от продуктов и, по возможности, используйте в качестве упаковки прочные коробки, поскольку все посылки здесь вскрываются, а в сырую погоду вещи могут сильно пострадать.

Нежно любящая вас Лия,Роза Гласер

Письмо Розы супругам Колье из Вестерборка от 30 октября 1942 года

Мое письмо возымело действие. Мефрау Колье ничего, ничегошеньки не отдает Кейсу. В одном из писем, которые я получаю от нее, она подтверждает, что полиции нас действительно выдал Кейс. За каждую из нас он получил по 500 предательских гульденов. Именно об этом мне в открытую намекали в полиции Наардена.

На деньги, оставленные мною у мефрау Колье, каждую неделю мы получаем посылки с продуктами, которые ей “заказываем”. По моей просьбе Магда присылает нам вещи — из тех, что мы у нее оставили. Прежде всего нижнее белье, носки и свитеры. Деньги из нашей копилки я получаю от четы Колье почтовым переводом и с их помощью устраиваю нашу жизнь в лагере.

Через несколько недель лагерная цензура становится строже. Все письма вскрывают и прочитывают. Появляются новые правила. Заключенным теперь разрешено писать только определенное количество строк — и то раз в две недели, а в отдельных случаях на письма вообще накладывается запрет. Поскольку еда в лагере крайне скверная, речь в письмах часто идет о продуктах питания. О заказах и о том, благополучно ли они доставлены. Вся переписка проходит цензуру, и с этим еще можно было бы смириться, но меня, к примеру, страшно огорчает то, что всех моих подруг, написавших мне письма, полиция убедительно попросила этого больше не делать. Их как следует запугали и намекнули, что если им уж так хочется со мной поболтать, то в лагере найдется местечко и для них. После этого мне перестали писать почти все.

После трудового дня я стремлюсь общаться с людьми и попутно стараюсь выяснить, что я могу организовать в этом новом для меня мире. Замечаю, что контакты с мужчинами я, как обычно, налаживаю легко. Некоторые тут же начинают со мной заигрывать. Я дурю им головы, улыбаюсь и, не задерживаясь, иду дальше. Я знакомлюсь с известным австровенгерским художником по имени Эрих Зиглер. Он вводит меня в своеобразный художественный клуб, и уже неделю спустя мы выступаем во всех бараках с песенками и юмористическими скетчами. Я пою, что-то изображаю, танцую. Мы имеем успех, а несчастные лагерники хоть на миг забывают о своих страданиях. Общаться с немцами для меня не проблема, поскольку я бегло говорю по-немецки. Здесь это бесспорное преимущество. К тому же в лагере все либо раболепствуют перед немцами, либо убегают от них прочь, в то время как я мило болтаю с ними и выслушиваю их новости с Heimat[51]. Я смотрю на большинство из них как на своих одноклассников из Клеве, с которыми мы вместе учились у Стаканчика. Все они примерно того же возраста, что и я. Эти ребята прямиком из “Гитлерюгенд” выкатились в вермахт или войска СС. Они говорят о своих повседневных заботах: о брате, который сражается на русском фронте, о долгих рабочих днях, о больной матери, живущей где-то под Руром, и о тоске по дому, жене и детям.

Мой путь определяется, когда я встречаю молодого офицера СС. Его зовут Йорг Мюллнер, он — голландец. Из Schreibstube[52]— конторы, где я работаю, я должна относить ему утвержденные списки с именами заключенных, которые этапируются в Польшу. Йорг внешне весьма эффектен: высокий, симпатичный, голубоглазый, держится свободно. Получается слишком нейтрально. Девушке важна униформа, для нее человек, мужчина — это детали. Зачем полностью убирать ее стиль?

Узнав, что я хорошо говорю по-немецки, он приглашает меня на чашечку кофе в свою комнату. Мне наша беседа кажется совсем короткой, но потом я понимаю, что она длилась не меньше часа. Про списки заключенных мы не говорили, только о своей жизни и о том, откуда каждый из нас родом. Я рассказываю ему про танцы и про свою жизнь в Клеве. Он — про двоих детей и свои приключения в Sicherheitsdienst. При расставании мы с улыбкой смотрим друг на друга.

В последующие дни у нас с ним происходят такие же встречи. Он очарователен, дружелюбен, у него серьезный и вместе с тем лукавый взгляд. Порой я замечаю, что он смотрит на меня, а когда я поворачиваюсь к нему, он начинает улыбаться. И я улыбаюсь ему в ответ. Я решаю пофлиртовать с ним, ведь от этого наверняка улучшатся условия нашей с родителями жизни. Йорг здесь важная персона, офицер службы безопасности, отвечающий в лагере за Judische Auswanderung[53]. В его ведении назначение на работу, транспорт, увольнительные. Руководство Йорга сидит в нидерландской штаб-квартире Sicherheitsdienst в Амстердаме и подчиняется непосредственно Берлину. Йорг регулярно и напрямую общается с начальником лагеря Геммекером. Он отвечает за перемещения заключенных, а Геммекер — за управление лагерем.

Через неделю Йорг вызывает меня к себе и сообщает, что со следующего понедельника я буду работать его секретаршей. В его большом рабочем кабинете для меня ставят стол. Мы начинаем видеться ежедневно, а поскольку по вечерам в лагере делать особенно нечего, я и по вечерам остаюсь в его квартире. Там мы впервые целуемся и занимаемся любовью. Так в этом странном мире мы с ним становимся любовниками. Он очень мил и добр ко мне, и у меня возникает чувство, что он по-настоящему в меня влюблен. Мы не просто спим друг с другом, как едва знакомые мужчина и женщина, но много говорим о наших чувствах, проблемах и планах на будущее. Я признаюсь ему, что была замужем. А вот он о своей жене почти ничего не рассказывает. Когда мы одни, мы обращаемся друг к другу по имени и на “ты”, на людях переходим на “вы”.

В течение дня мы заняты работой. С определенной периодичностью Йорг должен отбирать требуемое число заключенных для отправки в Польшу. Schreibstube составляет списки имен, а я забочусь о том, чтобы они попадали к нему вовремя. Помимо этого, я получаю предложения от так называемой Antragstelle. Это внутрилагерная комиссия, которая ходатайствует об освобождении от этапирования в Польшу того или иного заключенного по причине, скажем, его незаменимости на работе.

Когда мы с Йоргом идем по территории лагеря, к нам часто с почтительным поклоном подходят люди и просят рассмотреть их дело. Иногда они умоляют пощадить их или предлагают деньги. Я беру записочки с просьбами, но чаще всего Йорг перенаправляет их в Antragstelle. А те, в свою очередь, ведут свою политику. У них есть собственные друзья. Поскольку в состав Antragstelle входят по большей части немецкие евреи, бежавшие в Нидерланды еще до начала войны и проживавшие в Вестерборке еще тогда, когда он считался лагерем для беженцев, то они и освобождают от отправки в Польшу в основном своих немецких соотечественников. Потом эти ходатайства рассматривает Йорг Мюллнер, и списки на отправку окончательно утверждаются. Люди, чьи имена находятся в списках, узнают о том, что их ждет, всего лишь за день до отъезда.

Йорг регулярно встречается с комендантом лагеря Геммекером. Он часто берет меня на эти встречи, чтобы я стенографировала, а потом готовила бумаги с их решениями. Мое знание немецкого языка приходится очень кстати, и вскоре все договариваются, что я буду выполнять секретарские обязанности и у коменданта.

Так что дни мои заполнены работой, а ночи — Йоргом. Я прошу мефрау Колье прислать мне красное платье, шубу и кое-какие драгоценности, что она и делает. Помимо хорошей еды, у меня появляются и другие привилегии, вроде доступа к пишущей машинке, переписки в обход цензуры, собственной комнаты, а иногда — даже возможности видеться с друзьями. Так мне удалось принять у себя в лагере нескольких учеников моей танцевальной школы. Один из учеников живет неподалеку отсюда, в Гронингене, и он навестил меня уже несколько раз. Короче говоря, обстоятельства складываются в мою пользу. Я даже немного набираю вес. И я снова пишу песенки и стихи. Разумеется, о любви и о мужчинах. Они немножко циничны, потому что пишу я их, сидя в концлагере. В моих стихах мужчины меня предают, сажают в тюрьму и вместе с тем — непременно хотят соблазнить.

Десять минутЕдва пройдут,И будет мойМужчина любой.Я буду загадочна,Буду умна,И он решит:“Мне нужна она!”У Евы было яблоко,А у меня — кокетство,Любой на это ловится,Любой впадает в детство.Он думает, он опытный,А сам в душе малышИ за тобой он побежит,Едва лишь поманишь.Я буду женщиной во всем,Но помню я всегда:Мужчина — чудо,Жаль, что так прискучит иногда.Как несоленая еда,Как пошленький роман.Жужжит, как мух нахальный рой,Вот разве что порой…

Вечера мы с Йоргом проводим совсем по-домашнему. Да, я его любовница, но поскольку его жена далеко, а оба мы должны оставаться в лагере, то вечера мы проводим почти как семейная пара. В доме у него есть фотографии жены и детей. У нее — приветливое круглое лицо, она не слишком красива, но вполне обаятельна, с открытым искренним взглядом. В самом начале эти фотографии мешают мне, когда мы занимаемся с ним любовью. Как будто его жена стоит рядом и смотрит на нас. Но Йоргу это не мешает, и спустя некоторое время я тоже привыкаю к ее постоянному присутствию. Со временем его жена кажется мне все симпатичнее, и у меня возникает чувство, что мы с ней могли бы стать подругами. Когда после секса мы с Йоргом расслабленно лежим в темноте, он любит порассуждать о счастье. При этом можно разглядеть, как блестят его глаза. Но говорит он об этом так, как большинство счастливчиков из тех, кто занимает под солнцем тепленькое местечко и пользуется всеми благами, которые имеются в наличии.

Иногда до меня доходят слухи, что люди неодобрительно отзываются о наших с Йоргом отношениях. Какой-то заключенный предлагает мне деньги за то, чтобы я удалила его имя из списков, а когда я объясняю ему, что не могу этого сделать, он обзывает меня “фашистской подстилкой”.

В другой раз эсэсовец из лагерной охраны говорит мне: “С кем бы ты ни спала, ты все равно остаешься еврейкой…” Мне также не дозволяется сидеть во время ужина за одним столом с Йоргом и комендантом лагеря, хотя, впрочем, этим ущемления моих прав и ограничиваются. На праздничных вечеринках для сотрудников лагеря я появляюсь вместе с Йоргом — и обычно в бальном платье, которое я тоже попросила мне прислать. На этих вечеринках много музыки, спиртного и танцев.

По моему приглашению в лагерь приезжает мефрау Колье. Я шлю ей приглашение через так называемую Hollandische Kommandatur[55], и ее запросто пропускают на территорию лагеря. Она проводит здесь целый день. Для меня это настоящий праздник, мы многое успеваем обсудить. И вот что она мне рассказывает.

Через неделю после нашего ареста Магда спросила Кейса о том, был ли он в Sicherheitsdienst, которой он грозил ей в том случае, если она откажется отдавать ему наши деньги. На что он ответил ей, что пока от этого воздержался. А двумя неделями позже мефрау Колье получила счет из амстердамского отеля. За ужин. Имевший место в тот самый день, когда Кейс якобы ездил в Хогхален, намереваясь посетить Вестерборк. Получается, что он обманывал мефрау Колье точно так же, как и меня…

Во второй половине дня Магда Колье встречается и с моей матерью. Свидание проходит наидушевнейшим образом, и мы втроем пьем кофе в кабинете Йорга, пока тот отсутствует. Моему отцу не удается в этот день получить освобождения от работы, поэтому, так и не встретившись с ним, в конце дня Магда возвращается в Наарден.

Чуть позже я узнаю, что за моей спиной Кейс натворил еще немало дел. Так, через несколько дней после нашего ареста он направился к моим друзьям, сообщил им, что из-за нашего ареста он тоже ненадолго был задержан. И попросил 2000 гульденов на адвоката, который бы посодействовал нашему освобождению. Мою мать освободили бы по возрасту, а меня он бы постарался перевести в психиатрическую лечебницу. Не преминул Кейс наведаться и к Элизабет, подруге моего скрывающегося брата. У нее он попытался выведать, где прячется Джон. Вероятно, хотел и за него получить свои 500 предательских гульденов. “У меня имеются кое-какие вещички Розы, — сказал он Элизабет, — и я непременно должен передать их брату Розы из рук в руки”. До этого он уже наведывался по адресу, о котором я ему как-то сказала. Но тот адрес был фальшивым, поэтому Кейс не смог отыскать Джона. К счастью, Кейс не вызвал у Элизабет ни малейшего доверия, она не дала обвести себя вокруг пальца и разочаровала Кейса, сообщив ему, что больше не встречается с моим братом.

Что касается моего брата Джона, то до меня доходит слух, будто он в Швейцарии. Однако я точно знаю, что его там нет, поскольку сама распустила этот слух, чтобы от него отвязались все потенциальные предатели. Когда еще до ареста я ездила в Тилбург, чтобы забрать у Элизабет свою теннисную ракетку, она заверила меня, что с Джоном все в полном порядке. Он в безопасности там, где находится. По слухам, с ним все по-прежнему, и это для меня — наилучшая новость.

Я прилежно веду свой дневник, который начала еще в тюрьме в Волвенхуке. Какое-то время он лежал без движения у мефрау Колье. При аресте я не захватила его с собой, поскольку нам разрешили взять лишь маленький чемоданчик с предметами первой необходимости. Но потом я попросила мефрау Колье переслать мне мою рукопись, предварительно хорошенько ее упаковав, чтобы она не повредилась в дороге. В лагере есть о чем рассказать, и здешняя жизнь, увы, дает много пищи для размышлений.

Кроме этого, я почти каждый день пишу Магде Колье — держу ее в курсе происходящего и делаю заказы. Пишу, к примеру, следующее.

В Рождество на четыре дня я была приглашена заниматься хозяйством к венгерскому эсэсовцу. Все его соседи по квартире — из вермахта и СД — уехали в отпуск. Мы невероятно весело провели время с другими оставшимися офицерами и даже танцевали под патефон.

Желаю вам благополучия в наступающем 1943 году и надеюсь, что этот год принесет всем нам долгожданный мир и покой.

Здесь в лагере царит оптимистичное настроение, но это ни о чем не говорит.

Мы получаем хорошие вести из Швейцарии от моего брата Джона.

Я прибавила в весе 14 фунтов и превратилась в пухлую тетечку.

А вот что я пишу ей после того, как с января 1943 года в лагере был введен лимит на приходящие письма.

Меня это задевает самым непосредственным образом, поскольку иной раз я получаю по шесть писем в день. Но я сразу написала всем моим знакомым, чтобы они как-то договорились друг с другом, и один писал бы на адрес моего отца, а другой — на адрес матери. Так до меня будет доходить почти вся моя почта.

В наш дом в Ден-Босе кто-то вселился. Мне это кажется диким, но я ничего не могу с этим поделать.

Вам не стоит бояться того, что мы здесь растеряем все наше мужество. Мама и я, а прежде всего отец, мы все по-прежнему стараемся бодриться.

Моя книга растет как на дрожжах. Здесь, в лагере, мне попался парень, которому всего 19 лет, но он замечательно рисует. И вот этот парень делает для моей книжки чудесные иллюстрации.

Отец получил от вас посылку. Но мы не поняли, что в ней было. Почему-то отец не стал с нами разговаривать на эту тему. Конечно, он вел себя так не со зла, но мужчины — такие эгоисты. Пожалуйста, если не сложно, пошлите нам то же самое еще раз.

Однажды зимним вечером, после занятий любовью, мы с Йоргом лежим, глядя в потолок.

— Меня заботит кое-что, — говорит он мне. — Новые немецкие предписания и инструкции, полученные мною из штаб-квартиры Sicherheitsdienst, стали значительно строже прежних. Тебе следует поостеречься в своих письмах на волю. Цензура ужесточается, и теперь в письмах заключенных будет контролироваться каждая буква. К тому же в лагере достаточно стукачей, и мне уже поставили на вид, что ты как моя секретарша не раз подсовывала свои частные письма в служебную почту.

Я слушаю молча, глажу его по лицу… и задумываюсь. Стараясь не поставить под удар наши с ним отношения и не растерять все свои привилегии, в тот же день я перестаю подкладывать в служебную почту свои письма. И впредь избираю иную тактику. Симпатизирующий мне сотрудник, еженедельно выезжающий за территорию лагеря, теперь опускает мои письма в почтовый ящик по ту сторону колючей проволоки. Поскольку правила и впрямь ужесточаются, я теперь не печатаю свои письма, а пишу их от руки и датирую прошлым годом. Так, мне кажется, никто не пострадает. Если вдруг мое письмо перехватят, создастся впечатление, что это старое письмо, которое где-то завалялось, а теперь вот, год спустя, откуда-то выплыло. Наряду с этим я пишу письма, которые отсылаю из Вестерборка официальным путем. Лагерные правила по-прежнему дозволяют это делать, но лишь раз в неделю и под неусыпным оком цензуры. Однако, когда я мухлюю подобным образом, система удовлетворена, а мои письма проскальзывают на свободу незамеченными.

В другой вечер Йорг снова проявляет беспокойство.

— От меня требуют отправлять в польские лагеря все больше народу, — говорит он мне. — Прежде всего это распространяется на людей старше сорока и детей. В связи с тем, что у тебя еврейские корни, тебе лучше сменить фамилию Гласер на Криларс — то есть взять фамилию твоего бывшего мужа. Он католик, а состоящие в смешанных браках подлежат освобождению. Даже если вы уже развелись, это должно помочь, когда обстановка еще больше осложнится…

А потом Йорг добавляет:

— Не знаю, сколько я здесь еще пробуду. В штаб-квартире говорили о моем переводе. Если я здесь не останусь, позабочусь о том, чтобы тебя отправили в Вюгт. Там создается новый лагерь для молодых людей вроде тебя. Предполагается, что это будет лагерь образцового содержания, пример для других лагерей. Всех заключенных там займут работой, и ты сможешь продержаться. Постарайся попасть туда, потому что Вестерборк, как ни крути, это всего лишь пересылочный лагерь. Все здесь временно, и рано или поздно все здешние заключенные отправятся в Польшу… А там не только работа тяжелее… Там можно и погибнуть…

Это не было для меня секретом, поскольку в пустых поездах, возвращавшихся из Польши, были найдены письма, в которых сообщалось, что в Аушвице заключенных убивают. Я ничего не отвечаю Йоргу. Да и что мне делать с этой новостью? В такой форме Йорг сообщает мне о завершении наших с ним отношений? А что будет теперь с моими родителями?..

И я снова вспоминаю сагу о Лоэнгрине. Когда рыцарь-лебедь назвал свое настоящее имя, вся его прекрасная жизнь с возлюбленной Эльзой полетела в тартарары. У нас все наоборот. Йорг — мой рыцарь-лебедь, но он просит скрыть мое настоящее имя. Отныне я должна жить под чужим именем, чтобы меня окончательно не накрыла беда…

Вскоре Йорг получает новое назначение и переезжает в Амстердам. На его место ставят другого. Глупый парень и совсем не такой чувствительный, как Йорг. Он тоже хочет переспать со мной, но я отказываюсь принимать его подачки. Мне он кажется хамом. Моя ситуация из-за этого решительным образом меняется, и я возвращаюсь в барак, где, впрочем, официально и проживала все это время…

Лагерь Вюгт почти готов принять заключенных. Все вероятнее, что и меня отправят туда. Все это время я брала заботу о маме на себя. Я считала это своим долгом, но теперь, когда с нею рядом отец, я ощущаю возможным для себя перебраться в Вюгт. Во всяком случае я хочу последовать совету Йорга. О чем и пишу Магде.

Не знаю, когда меня отправят в Вюгт, но, скорее всего, с первым же поездом.

А вот в другом письме:

Судя по всему, я очень скоро перееду в Вюгт. Надеюсь, что там мне снова улыбнется удача…

Наступило 20 февраля 1943 года. Меня отправляют в Вюгт. Прощание с родителями выходит тяжелым. Что с ними будет в Польше? Я держусь, стараясь не выказывать тревоги, чтобы лишний раз их не разволновать и не причинить им боли. Мои родители в приподнятом настроении: они считают, что с Вюгтом мне очень повезло.

Мама пишет Магде Колье о моем отъезде. “В прошлую субботу Розу увезли в другой лагерь, — написала ей мама. — Она уезжала улыбаясь, энергичная как всегда”.

Когда мы прибываем на крошечный вокзал Вюгта, я выхожу из поезда в некотором удивлении. На платформе, рядом с нами, ожидают поезда обычные люди, свободные граждане. Дамы в шляпках, прячущие носы в меховые воротники, аккуратно причесанные детишки в миленьких пальтишках… Такое впечатление, что нет никаких лагерей, нет оккупации, нет войны. Мужчина в котелке с собачкой на поводке, девушка в большом коричневом шарфе… Обычный красивый зимний день. Люди на перроне разглядывают нас, заключенных, несколько смущенно.

Мы в окружении вооруженных конвоиров должны пройти мимо этих людей к выходу со станции. Для всех них продолжается нормальная повседневная жизнь. Они живут там, где все как обычно, спокойно ходят на работу и в школу. Купаются, ездят на пикники, гладят своих собачек, лакомятся пирожными и, оттопырив мизинчик, пьют чай. А что же мы? Нас лишили всего, что мы имели, у нас цензура, рабский труд, конвоиры, полная неопределенность… И вот мы смотрим друг на друга. Они замолкают, когда мы проходим мимо.

Затем наша колонна движется по направлению к лагерю Вюгт, расположенному не так далеко от станции. Мы идем мимо дворца танцев “Железный человек”, который я так хорошо знаю. Сколько раз я здесь выступала сама!.. Но как же те выступления не похожи на то, что происходит со мною сейчас. Еще недавно я со своими новыми танцами имела здесь колоссальный успех. Много публики и море удовольствия… А сейчас я иду по городу в сопровождении конвойных с собаками, будто последняя преступница…

Поначалу установить контакт с внешним миром из нового лагеря не удается. Из Вюгта я пишу родителям в Вестерборк, но никаких вестей от них не приходит. Мое письмо семейству Колье тоже остается без ответа. Позже я узнаю, что это письмо, которое я отправила лагерной почтой, не было отослано в Наарден, а поступило в Еврейский совет в Амстердам. А уже оттуда письмо переправили семейству Колье. Первое письмо от мефрау Колье я получила через месяц с лишним.

Правила в Вюгте гораздо строже, чем в Вестерборке. Нас регулярно поднимают по тревоге. Зачем — не очень понятно, просто нам положено вскакивать по тревоге, и все. Вероятно, так над нами хотят поиздеваться или познакомить с немецкой дисциплиной. Вчера, например, мы должны были просто так три с половиной часа простоять на месте.

Женские бараки охраняют три голландских нациста из Ден-Боса. Это настоящие садисты, куда хуже немецких эсэсовцев. Они грязно ругаются, пинают и бьют женщин за малейшую провинность или потому что они чем-то недовольны. Иногда нападают безо всякого повода, просто чтобы унизить нас.

Цензура здесь тоже наистрожайшая. Письма нужно писать на типовом бланке, печатными буквами и по линеечкам, не более тридцати коротких предложений, хорошо читаемых, иначе письмо не будет отправлено. Нельзя писать о том, что происходит в лагере. Иногда письмо переводится на немецкий, а затем снова на голландский. При этом правила постоянно меняются. Нам дозволяется отправить лишь одно письмо в две недели. Посылки не принимаются. Если вдруг кто-нибудь с воли присылает посылку для кого-то из заключенных, ее содержимое делят между собою эсэсовцы. Лишь через несколько недель нам наконец разрешают получать посылки, но иногда вдруг снова объявляется Packetsperre[56].

Я быстро осваиваюсь и снова пытаюсь стать хозяйкой собственной жизни. Помогает случай. Как-то я сижу возле своего барака и скучаю. Внезапно до моих ушей долетает обрывок разговора, который ведут двое охранников.

— А ты раньше не знал эту училку танцев, Криларс? — спрашивает один охранник другого. — Видел, что она теперь здесь? Или баба, очень на нее похожая.

— Ну да, — отвечает ему другой. — Мне тоже так показалось. Я сам брал у нее уроки танцев, но эта тетка прибыла сюда, в Вюгт, из Амстердама, а до этого была в Вестерборке. Поэтому это вряд ли она.

Письмо из лагеря Вюгт

Естественно, я не могу смолчать и кричу им:

— И тем не менее эта училка танцев — я!

Они оборачиваются ко мне и радуются:

— А! Так ты и впрямь наша учительница танцев!

Мы начинаем болтать о наших танцевальных уроках и надолго увязаем в воспоминаниях.

Другие заключенные видят, что мы дружелюбно беседуем. Их шокирует, что на их глазах я любезничаю с нацистами. После чего мои товарищи по несчастью не хотят больше знаться со мною, избегают меня. Не желая проблем, я в тот же вечер прохожу по баракам и честно рассказываю, где собака зарыта. И даю им понять, что постараюсь использовать свои новые контакты всем во благо. Медленно, шаг за шагом, я снова завоевываю доверие к себе.

Благодаря своим “знакомствам” я добиваюсь того, что мы теперь стоим по тревоге не дольше 15 минут и нас не бьют просто так, безо всякого повода. Чтобы оставаться в форме, я сподвигаю женщин на ежедневную зарядку, и через некоторое время мы уже можем совершать прогулки. В сопровождении двух вооруженных эсэсовцев мы с целой группой заключенных гуляем по лагерю. Это дает возможность пройти мимо мужской части лагеря, обменяться взглядами с мужьями, а иной раз даже быстро перебросить им через колючую проволоку записку или маленький пакетик. Моя популярность стремительно растет — и вскоре я становлюсь старостой барака.

У старосты не так уж много обязанностей. Нужно вызывать медицинскую помощь, если в бараке кто-нибудь заболел, улаживать ссоры между заключенными, а также поддерживать связь с Aufseherinnen[57] и эсэсовцами. И это, собственно, все. Здесь моя жизнь протекает иначе, чем в Вестерборке, где я целый день трудилась секретаршей, а потом ублажала Йорга. Там у меня не получалось много работать над своей книгой. Теперь же я снова поймала нить своего рассказа и прилежно веду записи. Я пишу не только о том, что происходит в лагере, но и возвращаюсь к отдельным эпизодам своей юности — тем самым, которых прежде не касалась.

Так, например, я начинаю главу о своем дружке, который подарил мне первый поцелуй (я, кажется, вкратце уже упоминала об этом) и тем самым разжег во мне горячее пламя, которое не гаснет до сих пор. Его звали Хюберт. Для него отношения со мной были легоньким флиртом, ну а я воспринимала их всерьез. И когда до меня дошло, что его любовь ко мне была пустым звуком, я принялась мстить ему самым причудливым образом. Сейчас у меня, сидящей здесь, в лагере, мое тогдашнее поведение влюбленной девчонки вызывает один лишь смех. Но тогда я переживала все очень тяжело и мучительно. Вот как оно было…

…Начиная с шестнадцати лет я каждую субботу хожу к парикмахеру. Моя мать наряжает меня в самую дорогую одежду. Я выгляжу очень ухоженной и полна любопытства ко взрослой жизни.

В Собрании намечается грандиозный бал-карнавал. Мне разрешили туда пойти в сопровождении матери. Весь вечер я сижу рядом с ней и впервые наблюдаю, как взрослые флиртуют друг с другом. Они слоняются по залу и танцуют, поют и пьют, смеются и целуются. Возле аварийного выхода горит лишь одна красная лампочка, и я вижу, как в ее свете обжимаются пьяные парочки. Все это щекочет мое воображение. И через месяц, на балу по случаю Ми-карема[58], я сама хочу испытать те же чувства, что и эти люди.

Вечером на балу я, одетая балериной, стою в своем белом тюлевом балетном платье у одной из колонн, которые окружают большой танцпол у главного концертного зала. Разглядываю пеструю толпу и мечтаю влиться в нее. Мимо меня проносятся смеющиеся, танцующие, ликующие люди, и в этой толчее я чувствую себя абсолютно одинокой — до тех пор пока ко мне вдруг не подходит элегантный молодой человек в смокинге.

— Могу ли я пригласить вас на танец? — спрашивает он.

— Да, конечно! — пылко соглашаюсь я, ведь меня приглашают первый раз за весь вечер.

Розе 16 лет

Роза в Собрании. В белом тюлевом бальном платье сидит слева на переднем плане

Он берет меня за руку, чтобы отвести на танцпол.

— С кем имею честь танцевать? — интересуется он.

— Я — Рози, а вы?

— Хюберт, — отвечает он улыбаясь, и прежде чем я успеваю это осознать, его руки уже кружат меня по залу в плавном медленном вальсе. Хюберт хорошо танцует, имеет свой стиль и ведет меня очень умело. Но он не совсем трезв. Увлекая меня за собой в ритме вальса, он все крепче и крепче прижимает меня к себе. И мне это нравится. Именно этого я и хотела. Это и есть то, к чему я так стремилась.

Рука Хюберта скользит по моей спине от левой лопатки к правой руке. Это меня возбуждает. С горящими глазами, прижавшись к Хюберту, я полностью покоряюсь ему в танце. Но тут раздается резкий барабанный бой, звучат аплодисменты, танец закончен — и мы отходим друг от друга на то расстояние, которого требуют приличия. Вызывающим доверие жестом он предлагает мне руку и увлекает в коридор. Перед одним из зеркал мы останавливаемся, он осматривает мое отражение и говорит:

— Как же ты красива!

Щеки у меня и так пылают, но я краснею еще больше и, смеясь, увожу его от зеркала. Эта бьющая ключом жизнь прекрасна! Теперь мне не нужно быть зрителем, я сама становлюсь главным действующим лицом. Гуляя, мы добираемся до бара. Один из стульев свободен. Хюберт подхватывает меня и сажает на него, а сам, опершись о барную стойку, заказывает два бокала шампанского. В небольших высоких узких бокалах без ножки бегут вверх и лопаются пузырьки. Я в первый раз буду пить шампанское. Хюберт поднимает бокал:

— За наше знакомство!

Я тоже поднимаю бокал, смеюсь и пью. Хюберт обнимает меня за талию.

— Пойдем, дерзнем станцевать еще разочек! — предлагает он.

Близко прижавшись друг к другу, мы скользим в оживленной толпе. Я вновь ощущаю, как у меня внутри разливается блаженное тепло.

— Здесь так жарко! — говорю я.

Хюберт внимательно смотрит на меня, и мы скрываемся в прохладных коридорах, летим до самого их конца — туда, где начинается лестница аварийного выхода. Я останавливаюсь.

— Ну что, вниз? — спрашивает Хюберт и еще крепче прижимает меня к себе. Мы спускаемся на шесть ступеней вниз по винтовой лестнице к площадке, слабо освещенной аварийной лампочкой. Без малейшего сопротивления я позволяю ему подхватить себя на руки, чувствую тепло его тела и узнаю вкус его губ. Долго, очень долго длятся наши объятья. Прочь уходит время, исчезает все вокруг. Наши губы то сливаются, то размыкаются, то снова ищут друг друга…

…Наступившей весной я хожу в Собрание по несколько раз в неделю. Время от времени встречаю там Хюберта, и он всегда приглашает меня на танец. Мы танцуем, он смеется, болтает, но никогда даже намеком не дает мне понять, что помнит о той чудесной карнавальной ночи. Иногда я спрашиваю себя, а не забыл ли он о ней напрочь. Но в любом случае всякий раз он подходит ко мне, утешаю я себя, значит, рано или поздно заговорит об этом.

Однажды, когда, собираясь ехать из теннисного клуба домой, я сажусь на велосипед, рядом со мной притормаживает выруливший из-за угла открытый автомобиль.

— Привет, Рози! — говорит Хюберт. — А я и не знал, что ты ходишь сюда играть в теннис.

Я слезаю с велосипеда.

— Давай я отвезу тебя, — предлагает Хюберт. — А велосипед заберем завтра.

Выпрыгнув из автомобиля, он берет мой велосипед и возвращает его на велосипедную стоянку теннисного клуба. Затем выезжает на главную дорогу и останавливается возле ресторана. Мы находим себе местечко на веранде в тени раскидистых буков и заказываем что-то выпить.

— Ну, Роза-мимоза, — начинает Хюберт. — Как же ты загорела! Выглядишь как голландская богачка.

— Я такая и есть! — с вызовом отвечаю я. — Когда я вот так сижу с тобой, мне нечего больше желать.

Роза (в центре) в теннисном клубе

Роза с матерью идут за покупками

Хюберт приподнимает брови.

— Это похоже на любовное признание, — улыбается он. — С каких это пор девушка заходит так далеко, что первой говорит мужчине о своей любви?

— Первой? — удивляюсь я. — Разве ты забыл о бале на Микарем, Хюберт?

— Нет, отчего же забыл, — возражает Хюберт и снова улыбается. — Было очень мило, и я здорово набрался. Это я прекрасно помню.

— Это все, что ты помнишь? — спрашиваю я.

— Ну да, практически все, — соглашается Хюберт.

Я хмурюсь и, оторвав взгляд от своих туфель, смотрю ему прямо в глаза.

— Хюберт, ты и в самом деле забыл о том, что признался мне в любви, а потом взял на руки и поцеловал? Ты знаешь, что меня до этого не целовал ни один мужчина?

Хюберт откидывается назад. Под его стулом хрустит гравий.

— Я, что, на самом деле говорил тебе о любви, Рози? Прости, но вот об этом я ничего не помню. Где я тебе об этом говорил?

— На аварийной лестнице, — отвечаю я еле слышно.

— Прости, если я тебя огорчу, но стоит мне напиться — и я уже не очень помню о том, что говорю, а еще меньше о том, что делаю…

Я съеживаюсь. Он берет меня за руку:

— Прости, я вовсе не хотел тебя обидеть.

— Отвези меня назад в теннисный клуб, я хочу забрать свой велосипед.

— Как угодно, — пожимает плечами Хюберт, быстро подзывает официанта и расплачивается. В молчании мы возвращаемся к теннисному клубу.

— Удачи тебе, Хюберт, — говорю я, выскакивая из машины. — И спасибо за урок!

Гордо подняв голову, я отворачиваюсь от него и иду по дорожке к велосипедной стоянке, слыша, как за моей спиной замирает звук отъехавшего автомобиля.

Проходит лето, наступает зима, в Собрании объявляют новый бал-карнавал. Празднично оформлены витрины магазинов и универмагов. Мы с мамой идем за покупками.

— Ты уже придумала, как оденешься на праздник? — спрашивает она.

— О да, — отвечаю я. — В этот раз я хочу нарядиться морским офицером, мужчиной. Пусть в этот вечер меня никто не узнает, и танцевать я буду только с девушками.

— К чему все это? — хмурится мать.

Я сомневаюсь, могу ли я дать ей честный ответ.

— Просто хочу посмотреть, как это у меня получится, — лукавлю я.

Привыкшая к выкрутасам дочери, она соглашается.

— Ладно, на следующей неделе закажешь себе костюм, но только не говори отцу, что это я дала тебе на него деньги.

— Конечно, я сама сэкономила, — подмигиваю я маме.

В вечер карнавала я одна подъезжаю на такси к Собранию по подъездной аллее. Шофер распахивает передо мною дверцу автомобиля — “Прошу вас, лейтенант!” — и отдает честь, приставляя руку к козырьку форменной фуражки. Из заднего кармана своей формы морского офицера я достаю бумажник, небрежно бросаю в снег окурок и расплачиваюсь.

Все отлично срабатывает. Шофер не признает во мне женщины. Как обычно, все залы и коридоры Собрания заполнены людьми. Умея хорошо танцевать за партнера, я начинаю свое путешествие по Собранию, налево-направо раскланиваюсь с барышнями и весело улыбаюсь под своей жаркой маской. Пора пригласить кого-нибудь на танец, решаю я и склоняюсь в поклоне перед темноволосой девушкой. Этот ребенок, понимаю я, испытывает те же чувства, что я сама год назад, пока меня не пригласил на танец Хюберт. И я, ведя по переполненному танцполу на счет раз-два-три, раз-два-три… свою партнершу, все крепче прижимаю ее к себе.

Роза (справа) в костюме морского офицера

— Здесь так жарко! — заводит беседу моя барышня.

Я киваю.

— Вы не хотите разговаривать?

— Нет, — отрицательно качает головой “морской офицер”.

Танец заканчивается. Уверенным жестом я направляю партнершу в бар, подсаживаю ее на высокий табурет, ищу глазами бармена и вдруг вспоминаю свои собственные прошлогодние иллюзии. Ненависть ко всем мужчинам, ко всему этому светскому обществу — нет, ко всему миру — вскипает в моей душе, и я резко поднимаю два пальца, показывая бармену на шампанское.

— За тебя! — внезапно шепчет “моя девушка” в костюме бабочки и поднимает бокал. В ответ “морской офицер” благодарно склоняет голову, потом тоже поднимает свой бокал и осушает его до дна.

Вслед за тем снова кручу-верчу по залу “свою девушку”, но не говорю ей ни слова. Нечаянно мой взгляд падает на часы — мужские, позаимствованные у брата Джона, — и я обнаруживаю, что уже почти полночь. Скоро наступит время снимать маски. Мне тоже предстоит это сделать. Но пока, чтобы остыть от танцев, мы идем гулять по прохладным коридорам. И я целенаправленно увлекаю свою бабочку к аварийному выходу. К лестнице моих прекрасных воспоминаний. Воспоминаний, исполненных страсти… Зачем? “Я должна кому-нибудь причинить боль… боль… боль”, — ревет странный зверь внутри меня. Пусть другой почувствует то же самое, что чувствовала я, стоя здесь год назад! И я рывком прижимаю бабочку к себе. Но тут же терплю фиаско. Девушка вывертывается из объятий фальшивого офицера! Перепрыгивая сразу через три ступеньки, она взлетает вверх по лестнице и с визгом уносится в зал.

Все, с меня довольно! Запарившись до полусмерти, я втягиваю ртом воздух и сама убегаю в дамский туалет. “Вон! Вон отсюда!” — вопят мне. И ничего не остается, как ретироваться! Идти в мужской туалет тоже не больно-то меня прельщает. Поэтому я забираюсь на сцену в большом зале, ныряю за кулисы, а оттуда перебираюсь в гардероб, где у меня спрятан чемоданчик с одеждой. В одно мгновение я переодеваюсь в зеленое бархатное платье, отороченное белым мехом, серебряные туфельки и втыкаю в волосы гвоздику. Направляясь в бар, я прохожу мимо своей бабочки. По всему видно, что она предпринимает отчаянные попытки отыскать в толпе своего отвергнутого морского волка. Но наш морской волк, увы, обернулся русалкой. Я что-то выпиваю в баре и, больше не видя смысла здесь оставаться, уезжаю домой.

На следующее утро меня будит стук в дверь моей спальни.

— Юффрау Рози, ваш чай! — говорит горничная и ставит поднос на туалетный столик.

Еще не полностью вынырнув из сна, я злобно кричу:

— Пошла вон, иначе вышвырну тебя отсюда! — и, выпалив в нее еще парочкой проклятий, на которые отважится не всякий портовый рабочий, я очумело сажусь в постели.

Расслабившись от чая с пирожным, я потихоньку прихожу в себя. Оглядывая комнату, обнаруживаю на стуле костюм морского офицера. Улыбнувшись при воспоминании о бабочке, потягиваюсь и иду в душ…

Описывая это приключение, я могу теперь лишь только посмеяться. Какой же наивной и неуверенной в себе я была в то время! А этот фокус с бабочкой был совершенно глупым. И подлым одновременно…

…Я собираюсь написать еще три главы: одну — о моих приключениях после первого поцелуя, вторую — о нашей любви с Вимом, и третью — о Лео и моей танцевальной школе. Я описываю свою прошлую жизнь, но, как и в Вестерборке, я пишу также обо всем, что происходит в лагере. Моя рукописная книга неустанно продвигается вперед. Единственно, мне не хватает такого иллюстратора, каким был тот парень в Вестерборке. В этом лагере я пока не нашла никого, кто был бы столь же хорош.

Жизнь у меня здесь складывается куда хуже, чем в Вестерборке, но я все-таки устанавливаю связь с миром по ту сторону колючей проволоки. И в Вюгте мне удается получать — пусть даже нерегулярно — газету “Де Телеграф”. С перепиской дела обстоят сложнее. До адресатов доходят далеко не все письма, а многие остаются и вовсе без ответа. Иногда я получаю письма с большим опозданием. Лишь в конце апреля ко мне попадает открытка от матери из Вестерборка — она написала мне ее в конце марта. Это было ужасно печальное послание, она со мной прощалась.

Завтра мы с твоим отцом отправляемся в великое неизвестное. Мы не знаем, что нас там ждет. Молись за нас и постарайся потом найти своего брата.

Целую,нежно любящая тебя мама.

Благодаря водителю, еженедельно завозящему в лагерь продукты, мне все-таки удается улучшить связь с внешним миром. Он вывозит за территорию лагеря мои письма и контрабандой провозит назад мои заказы. Механизм очень прост. Он рассовывает адресованные мне посылки среди товаров, которые должен доставить в лагерь. Потом выгружает все в магазине, и, поскольку мне туда входить запрещено, я получаю посылку у работающего там продавца, настроенного ко мне дружелюбно. В этой цепочке участвует еще кто-то, мне незнакомый: он живет вне лагеря и служит передаточным звеном. Но, несмотря на все эти ухищрения, моя повседневная жизнь в лагере не больно-то меняется. Над нами продолжают издеваться. Так, однажды мы, поднятые на перекличку, стоим голыми всю ночь. Бывает, что нам не дают еды, а иногда натравливают на нас своих злобных караульных собак. Мы живем в постоянном напряжении.

Между тем я знакомлюсь в лагере с несколькими симпатичными женщинами, и, поскольку многие упали духом и пребывают в унынии, мы решаем организовать кабаре. Придумываем скетчи и шутки. Я сочиняю песенки и пишу к ним тексты. Мы регулярно проводим репетиции. Это поднимает нам настроение и отвлекает от того, что здесь творится. Выступление проходит с огромным успехом и помогает всем нам отключиться от наших бед.

В мае того же года здесь учреждается трудовой лагерь, и с той поры я каждый день работаю на швейном производстве. Мне это нравится. К тому же по собственному опыту — и по опыту работы у Йорга — я прекрасно знаю, какое огромное значение здесь имеет работа. Ведь все больше и больше заключенных, прежде всего из числа неработающих, этапируются на восток, в сторону Польши.

Обо всем происходящем в лагере, обо всем том, о чем я не могу писать в обычных письмах из-за цензуры, я рассказываю в письме, которое “мой” водитель контрабандой переправляет Магде и Хенку Колье.

Вюгт, 7-6-1943

Дорогие Магда и Хенк!

Пишу вам со своих третьих нар (да, именно так, поскольку нары расположены здесь в три ряда друг над другом). За последние три месяца у меня в первый раз выпал шанс тайно отправить вам письмецо. Благодарю Бога, что в этом лагере я одна и со мной нет моих родителей. Не уверена, что в Польше может быть хуже, чем здесь.

Мужчины и женщины, мужья и жены живут здесь раздельно, и, в случае хорошего поведения, раз в неделю им дозволяются часовые свидания. Вестерборк был самым настоящим раем! Можете себе это представить? Все здешнее начальство состоит из эсэсовцев, остальные комментарии излишни. Надзирающие над нами женщины — немецкие и голландские Aufseherinnen, а все голландцы — члены НСД. Когда нас сюда привезли, поначалу здесь был сущий ад. В последнее время наше положение чуть-чуть изменилось к лучшему. Хотя еда по-прежнему кошмарная. В течение дня нас кормят очень плохо: как правило, это капустный суп и четыре сухарика с тонюсеньким слоем маргарина. Пить нам дают суррогатный кофе без молока и без сахара.

Поначалу я заделалась здесь кем-то вроде физрука, целый день занималась с людьми физическими упражнениями; но из-за этого у нас у всех, как вы понимаете, лишь удваивался аппетит. А никаких продуктовых посылок я тогда не получала.

Сюда я прибыла 20 февраля, в конце апреля получила прощальную открытку от матери, а через несколько дней после этого поступила ваша первая посылка. От первой я была в полном ужасе, за вторую — крайне благодарна. Вслед за этим последовал “Де Телеграф”, три-четыре номера в неделю, остальные, вероятно, задерживала цензура.

Через неделю я снова получила от вас передачу, и это было настоящим спасением. Особо криминальными лагерное начальство сочло бы в ней сигареты. В этой посылке вообще было все то, в чем я крайне нуждалась: хлеб, масло, сахар, джем и те самые сигареты. Остальное тоже было здорово, хотя и не столь остро необходимо. А вот молоко в бутылках или пачку овсянки посылать и вовсе не стоит, потому что их обязательно изымут надзиратели.

Чуть позже в течение двух недель весь лагерь был наказан, и посылок никто не получал. Не знаю, сколько их было, но наверняка среди прочих пропали и ваши посылки. А потом, когда сняли Packetsperre[59], я вдруг получила несколько маленьких пакетиков. На них вашей рукой было указано — Вальтерлаан. Тут уж я окончательно перестала что-либо понимать. В итоге я решила, что Хенка послали в Германию и вы остановились по вышеуказанному адресу… А еще я очень беспокоюсь о содержимом шкатулки. Посылки становятся все меньше, и я связываю одно с другим… Потом я опять ничего не получала еще три недели, и в конце концов со старого адреса пришло ваше письмо. Тут уж я запуталась окончательно, вы сами это можете понять. Но по вашим письмам я вижу, что вы получаете мою почту, иначе вы бы не знали моего лагерного номера и номера моего барака. Больше новостей у меня нет. Внешне я выгляжу почти такой же, какой вы, Марта, видели меня тогда в Вестерборке.

То, что моих родителей этапировали, я переживаю очень, очень сильно. Чуть не поседела. В конце концов, остаться здесь без теплой одежды — не самое страшное. Страшно видеть то, что происходит с тобою рядом. Вокруг столько неописуемых страданий, что нужно быть чудовищем, чтобы остаться к этому равнодушной.

С недавних пор я стала старостой барака. И тогда же сюда в лагерь привезли евреев из разных голландских провинций. Среди них оказались три сестры моей матери. Одна из них была старше матери на год и походила на нее как две капли воды. Она страдала от астмы и очень скоро умерла здесь, когда нас избавляли от вшей. Тогда все мы голыми стояли перед комендантом лагеря, и у нас опрыскивали все те места, где у женщин растут волосы. Печальная история, не правда ли…

Какое-то время спустя я организовала женское кабаре, кабаре для женщин, в создании программы приняли участие сорок профессиональных актрис. Мы с огромным успехом выступали во всех бараках — до тех пор пока на прошлой неделе не пришла новая директива. В ней утверждалось, что Вюгт — это вовсе не Auffangslager[60], а Durchgangslager[61], после чего из лагеря внезапно были вывезены все пожилые люди. Вчера и сегодня вслед за ними отправили на восток три тысячи матерей с детьми, а их мужьям не было дозволено их сопровождать. Не могу описать, какая здесь поднялась паника! Оказывается, в Вюгт был спущен приказ очистить лагерь от матерей с детьми и людей старше 45 лет. Затем из лагеря вывезли тысячу мужчин, которые работали на вермахт в порту Мурдейка и в Амерсфорте. Так члены семей были окончательно разлучены друг с другом. И это просто ужасно. Здешняя реальность в избытке поставляет мне “материал” для книги, и я все тщательно документирую. Надеюсь, это письмо дойдет до вас. Продолжать выступления кабаре, имевшего столь оглушительный успех, после всех этих событий я не считаю возможным.

Скоро меня зачислят на работу в “Филипс”. Это самый настоящий “Филипс” из Эйндховена, под него в лагере выделено несколько бараков, там работают девушки. Паяют металлическую проволоку. В этом и заключается та самая Wehrmachtsarbeit[62]. Мне это пойдет на пользу, тем более что на “Филипсе” выдают спецодежду, в которой я буду походить на фабричную работницу. И наверняка будет о чем написать в книге.

Вот пишу я вам, а вокруг меня кипят страсти из-за отправки заключенных на восток. При желании я завтра же снова могу оказаться в Вестерборке. Но такого желания у меня не возникает, и, хотя в Вюгте пока еще очень страшно, я все-таки надеюсь, что мне удастся как-то зацепиться здесь. Пришлите мне, пожалуйста, мой плащ, поскольку во время ночного обыска у меня прямо из-под кровати украли шубу, а черное пальто мне пришлось отдать самой. При случае от правьте сюда еще пару моих летних платьев, а также коричневые замшевые туфли. И очень прошу вас не забывать присылать мне каждую неделю посылочку с продуктами, иначе я здесь погибну от голода. Дайте знать, когда получите это письмо, и ответьте мне, пожалуйста, как можно скорее.

С большой любовью и множеством поцелуев,

Адрес остается прежним.

Роза

Несмотря на скверные обстоятельства, мне удается не падать духом. Мои соседки по бараку то и дело ссорятся. Чаще все ограничивается перепалками и бранью. Но иногда случаются кулачные бои. Впрочем, и кулачными их тоже не назовешь. Женщины таскают друг друга за волосы, царапаются, вопят, а в последний раз в ход пошли даже зубы. След укуса глубоко отпечатался на руке у одной из дерущихся. Ссоры возникают чаще всего на пустом месте. По самым ерундовым поводам. Я как староста барака должна разнимать (иногда с посторонней помощью) ссорящихся женщин, а потом увещевать каждую из них по отдельности. Обычно беседую с ними несколько часов спустя. Разговаривать сразу после ссоры не имеет смысла, сперва нужно дать им остыть, отойти от произошедшего, а уж затем приступать к общению. Иногда помогает, когда внутри барака я нахожу для ссорящихся другие спальные места, подальше друг от друга. Иногда нужно с ними подольше поговорить. Все женщины раздражены до крайности и могут вспыхнуть в любой момент. Что вполне естественно, ведь здесь столько разлученных семей.

Особая беда — дети. Тех, кто младше 16 лет, часто забирают у матерей. Однако, поскольку дети подвержены разным заболеваниям — таким, как коклюш, корь, дизентерия, скарлатина, — и они заражают друг друга, лагерное начальство побоялось слишком больших неудобств. Эпидемии бросили бы тень на репутацию лагеря, а ведь он был задуман как лагерь образцового содержания, пример для других лагерей! Поэтому в два дня, 6 и 7 июня, всех детей вывезли отсюда вон. Я видела, как они уходили: матери с младенцами на руках, едва поспевающие за колонной малыши и дети чуть постарше с рюкзачками за спинами, сшитыми из двух полотенец. Колонна скрылась за воротами. Их было около двух тысяч. Оставшиеся в лагере стояли, как будто из них самих ушла жизнь, отцы рыдали в голос, атмосфера была — проще удавиться. Во имя чего такие злодеяния?

C тех пор здесь никто ни в чем не видит смысла, желание хоть как-то разнообразить свою жизнь умерло. Люди перестали заниматься физкультурой, кабаре развалилось, на заключенных опять наползает тоска, многие впали в оцепенение. Наверное, мне повезло в том, что я вскоре присоединюсь к так называемой “Филипс-команде”. По слухам, в лагерном “Филипсе” работать лучше, чем в других местах. Там трудится небольшая группа заключенных, и я знакомилась по цепочке с одним, через него с другим, чтобы попасть в их число. Большинство наших женщин работает сейчас в некоем подобии швейного ателье. Там они шьют для розничной торговли платья. Каждое утро, облачившись в спецовки, женщины тянутся из бараков в швейные цеха.

В один из дней всех нас выгоняют на плац. Никто не знает зачем. Появляются комендант лагеря, der Obersturmfuhrer, фюрер Arbeitsdienst[63] и еще несколько офицеров, они идут вдоль шеренги, вглядываясь в каждого, будто кого-то ищут. Что такого преступного мы совершили на сей раз? Судя по тому, что на плац пожаловал сам комендант со своею свитой, речь идет о чем-то очень серьезном, успеваю подумать я, но, к нашему изумлению, выясняется, что ищут… манекенщицу! Манекенщицу, которая сможет демонстрировать перед лагерными начальниками и их клиентами новенькие модели одежды из швейного ателье. К еще большему моему изумлению, из шеренги выдергивают меня. Оглядываясь назад, понимаю, что удивляться особо нечему, учитывая, что почти все женщины одеты в синие комбинезоны, бело-голубые косынки, а на ногах у них грубые кломпы[64]. Я же комбинезон с косыночкой надеваю только на работу и, вероятно, поэтому выгляжу чуть свежее своих подруг по несчастью.

Барак Розы. Фото 1953 года

С 15 июня я регулярно являюсь в ателье для примерки новых платьев. Из каждой модели один экземпляр специально подгоняют под мой размер и шьют в цвете, который я имею право выбрать сама. Когда в лагерь съезжаются гости и потенциальные покупатели, я отправляюсь в примерочную с зеркалами, находящуюся в полном моем распоряжении: там для меня приготовлены пудра, помада, прекрасное нижнее белье, новые чулки и туфли. Конечно, мне нравится, что я могу пользоваться здесь всем тем, чего уже давным-давно нельзя купить и за пределами лагеря. Из ателье я перехожу в главное здание, где уже собрались офицеры с гостями. Шоу начинается. Пусть оно длится подольше, думаю я про себя. Вскоре меня знают в лицо уже все офицеры. После показа мод я пью с ними кофе, болтаю, а в результате получаю свободу передвижения по лагерю.

Так проходят две недели, и вот я могу влиться в лагерную “Филипс-команду”. При этом я сохраняю за собой работу манекенщицы, и, если объявляется шоу, меня отпускают демонстрировать платья. Часть лагерной территории отведена под фабрику, на которой изготавливаются радиоприемники для вермахта. Это непыльная работа, от меня требуется лишь припаивать проволочки к металлической пластине. Однако при этом нельзя ошибиться ни на миллиметр, поэтому для этой тонкой работы отбирают исключительно женщин. Вооружившись горячими паяльниками, мы целыми днями сидим за длинными столами под ярчайшим светом электрических ламп. Здесь нам выдают дополнительное питание. Его мы называем “филипсовым варевом”. Поглощая его, я кручу в голове забавную мысль: бывают же совпадения — моя мать в девичестве носила фамилию Филипс, в “Филипс-команде” я работаю, находясь в концлагере, и здесь же мне не дает умереть с голоду “филипсово варево”. Впрочем, я бы предпочла, чтобы мои отношения с “Филипсом” сложились как-то иначе.

Работа и дополнительное питание идут мне на пользу. За работой я часто пою, иной раз по несколько часов кряду.

Не только свинговые песенки, но даже арии из опер. Время от времени ко мне подходит начальник нашего подразделения и делает мне замечания. После рабочей смены с нами пытаются пообщаться лагерные мужчины, и некоторые женщины ведут себя чрезвычайно вольно с каждым, кто пытается с нами познакомиться. Такое впечатление, что у этих женщин нет больше ни прошлого, ни будущего, они живут только сегодняшним днем и никакой брезгливости в них не осталось. Со мною пытается заигрывать один эсэсовец, но он мне не нравится, и я отвечаю ему отказом. Еще нужно держать ухо востро с ревнивыми надзирательницами. Они сами спят со всеми подряд эсэсовцами, но наших отношений с мужчинами они не одобряют.

Однажды на меня налетает надзирательница — из тех, кто никогда не ходил на мои уроки танцев. Она сыплет проклятиями и орет, чтобы я отвалила от ее кавалера-эсэсовца. От собственного крика она распаляется и кидается на меня с кулаками. Я остаюсь спокойной, увертываюсь от ее ударов, но когда она вцепляется мне в волосы и принимается пинать ногами, я отшвыриваю ее от себя, и она с глухим стуком падает на пол. Кое-как поднимается на ноги и с воплем убегает прочь. Спустя несколько мгновений в барак врываются два охранника, хватают меня и бросают в карцер. В третий раз я попадаю за решетку, но на сей раз ненадолго: уже через пару дней меня выпускают.

Лагерь полнится все более тревожными слухами, атмосфера накаляется. Говорят, что даже работающих заключенных будут отправлять на восток. Я не знаю, что с нами будет. Похоже, надо как-то выбираться отсюда. Слухи накатывают один на другой: то мы здесь остаемся, то не остаемся. Складывается впечатление, что даже лагерное начальство не слишком хорошо представляет, что должно произойти с нами и с нашей “Филипс-командой”. На нас снова обрушивается Packetsperre. Через водителя, еженедельно выезжающего из лагеря, мне удается предупредить Магду Колье, чтобы она не высылала мне передач, иначе те попадут в лапы эсэсовцев, которые поделят все присланное между собой. Теперь Магда передает мне посылки через того же водителя. Неопределенность растет, поэтому я тщательно упаковываю свой дневник, над которым все это время прилежно работала, шофер контрабандой вывозит его из лагеря, а потом передает в Ден-Босе моему соседу Пейненбюргу, чтобы тот сохранил его для меня. Или выслал бы его обратно, если у меня вдруг получится снова к нему вернуться.

Раз мой дневник вырвался на свободу, то, может, смогу вырваться на свободу и я, приходит мне в голову. Я прошу шофера спрятать меня в кузове грузовика под продукцией нашего швейного ателье, которую он еженедельно вывозит в Амстердам. Нам все удается — и моя душа наполняется волшебным чувством свободы, когда, выехав за ворота лагеря, автомобиль начинает набирать скорость. Мы несемся с ветерком, но… возле Утрехта нас поджидает неприятный сюрприз. Дорогу нам преграждают четыре эсэсовца на мотоциклах. Мой побег обнаружен и отслежен. Меня возвращают назад в лагерь. Шофера тоже задерживают, но вскоре отпускают, потому что я говорю, что спряталась под одеждой в его автомобиле без его ведома.

Неделей позже, в мой день рождения, 10 сентября 1943 года, с группой из трехсот молодых мужчин и девушек меня отправляют в Польшу.

Сперва нас доставляют в Вестерборк. В тот вечер мы едем на поезде через мой родной Ден-Бос и через Неймейген — город, где я появилась на свет. Свидание с моими любимыми городами в мой день рождения наполняет меня грустью. Как часто мне было недосуг праздновать там свой день рождения с друзьями и со своей семьей! Теперь, когда я в одиночестве смотрю из темного вагонного окна на проплывающие мимо города своего детства, все мне представляется иначе…

Напоследок у меня получается через некую П. Деркс передать весточку мефрау Колье. Пусть они знают, что больше не нужно посылать никаких передач в Вюгт. В свое время Йорг рассказал мне, что означает путешествие в Польшу. Я приложу все силы, чтобы задержаться в Вестерборке. Хотя Йорг здесь больше не работает, у меня осталось в Вестерборке еще много знакомых. Но…

Ни одного шанса задержаться в транзитном лагере у меня нет. В Вестерборке нас держат два дня в закрытом помещении, а потом отправляют поездом на восток. К местечку Освенцим у Бескидских гор.

Как-то раз в 1994 году, помню, была среда, звонит незнакомец из Наардена. Семь часов вечера, я только что вернулся домой с работы. У незнакомца взволнованный голос, и я не совсем понимаю, чего он хочет. Скорее всего, ошибся номером, думаю я. Но после обмена несколькими фразами я понимаю, что этому человеку нужен именно я. Он обнаружил старые письма, подписанные моей фамилией. Потом он называет имя Розы и спрашивает, состоим ли мы с ней в каком-либо родстве. Встрепенувшись, я отвечаю утвердительно, и меня тоже охватывает волнение. Это очень важно для меня, задевает за живое, и, может, теперь мне удастся больше узнать о тетушке Розе и истории нашей семьи.

Я договариваюсь встретиться с незнакомцем тем же вечером, прыгаю в машину и еду в Наарден. Всю дорогу думаю о телефонном разговоре и о письмах. Что в этих письмах? Смогу ли я узнать из них хоть что-то о тетушке Розе и нашей семье? Продолжая думать об этом, спустя два часа я въезжаю по темным улицам в Наарден. Дорожное полотно поблескивает от дождя, все сидят по домам.

Когда я звоню в дверь по указанному адресу, мне открывает мужчина лет пятидесяти пяти. Он радушно приглашает меня войти. Очень подтянутый (он профессиональный военный), он берет мое пальто и вешает его на вешалку. Вслед за ним я прохожу в комнату. Там я знакомлюсь с его женой, она предлагает мне кофе, и, накрывая на стол, они, не тратя времени на обмен любезностями, рассказывают, как им было трудно меня найти. Они звонили и другим людям, выясняя, не из той ли они семьи, которую они разыскивают, но всякий раз это был ложный ход, а со мной они попали в цель. Когда я их спрашиваю, как к ним попали письма, они отвечают мне следующее:

— От нашего церковного прихода мы вызвались навещать одиноких стариков в соседнем доме престарелых, — говорят супруги. — Так мы познакомились с совсем уже пожилой мефрау Колье. У нее не было ни семьи, ни друзей. Другие обитатели дома престарелых считали ее капризной, раздражительной старой дамой, и никто не хотел иметь с нею дела. Много лет подряд мы навещали ее по воскресеньям. А после ее смерти руководство дома престарелых попросило нас помочь убраться в ее комнате, и, к нашему удивлению, в ящике ее письменного стола мы обнаружили эти письма.

С этими словами они передают мне пачку писем. Супруга моего нового знакомого снова наливает мне кофе. Я искренне благодарю их и рассказываю о том, что пытаюсь разыскать хоть какие-то сведения о прошлом своей семьи.

— О чем же письма? — интересуюсь я.

— Мы прочли письма и находимся под большим впечатлением, — отвечают хозяева дома. — Это было так трогательно — читать письма Розы и узнавать о ее жизни день за днем, неделя за неделей. Нас это просто потрясло.

Пока мы разговариваем, я бережно перебираю письма. Это переписка Розы с мефрау Колье. Все эти письма относятся к военному времени: почти каждую неделю Роза писала мефрау Колье сперва из концлагеря Вестерборк, затем из концлагеря Вюгт. Как такое могло быть? Я всегда думал, что во время войны тетушка Роза жила в Швеции, так, во всяком случае, мне казалось. И разве она не была замужем за шведом?

Помимо писем от переписки мефрау Колье с Розой остались квитанции почтовых переводов, накладные и записочки с просьбами от Розы. В той же пачке я отыскиваю коротенькие письма моих бабушки с дедушкой, а также открытки некоего Кейса ван Метерена со штемпелем местечка Дессау в Германии. Там он, кажется, работал на немцев на одном из авиационных заводов, выпускавших “юнкерсы”.

Во время уборки комнаты мефрау Колье нашелся еще и фотоальбом. Мы листаем его вместе с супругами. На одной из страниц — фотография брата мефрау Колье, ужасно гордого в своей эсэсовской форме, он был убит под Сталинградом. Рядом — другой брат, в форме вермахта, этот пропал на Восточном фронте. На той же странице — фото Розы с родителями и братом. Я долго не могу оторвать взгляд от этой страницы. Эта единственная страница символизирует для меня всю трагедию прошедшей войны. Погибли братья мефрау Колье, погибли родители Розы, мои бабушка с дедушкой. В войне есть только проигравшие…

Со своими новыми знакомыми я прощаюсь далеко за полночь. Мы договариваемся поддерживать связь. Тихой ночью я возвращаюсь домой, а на сиденье рядом со мной лежат письма.

Все последующие дни я читаю их одно за другим. Некоторые перечитываю по несколько раз. Поскольку большинство писем было вывезено из лагеря тайно и в них не заглядывало бдительное око лагерной цензуры, они в полной мере свидетельствуют о том, как на самом деле протекала жизнь Розы в концлагерях. Дополняя впечатление, вслед за письмами я прочитываю несколько книг, повествующих о том, что тогда происходило. “Исход” Прессера[65], а также лагерные воспоминания Герарда Дюрлашера[66], Этти Хиллесум[67], Роба Коэна. Теперь я уже хорошо представляю обстоятельства, в которых тогда жила Роза. Такое ощущение, что я пересекаю границу другого мира, и меня продолжает изумлять то, что все эти переживания выпали на долю людей, живших всего лишь одним поколением раньше меня.

Многие из тех, кто оказался тогда в лагерях, со временем становились пассивными и могли только жаловаться. Тому было множество причин. Но в письмах Розы нет ничего такого. Мне кажется, что Роза всегда пыталась сама режиссировать свою судьбу, стремилась улучшить условия своей жизни и умела наслаждаться моментом. Особенно ей это удавалось в Вестерборке. В Вюгте обстоятельства ужесточились. Хотя здесь она стала старостой барака и именно в Вюгте сподвигла товарищей по несчастью заняться спортом и организовать кабаре, встречный ветер порой и ее сбивал с ног. Она считала этот лагерь воплощенным безумием, безумием безжалостным, адом — с постоянно меняющимися правилами приема посылок, многочасовыми стояниями на так называемых перекличках и крайне затрудненным общением с внешним миром.

В одном из своих избежавших цензуры писем Роза рассказывала о том, как жестоко разлучают родственников. То, что произошло в Вюгте 7 июня 1943 года, крайне угнетающе подействовало на настроение заключенных. Должно быть, разыгрывались ужасные сцены, когда близкие люди расставались друг с другом. “В течение двух дней, — прочел я, — все малолетние дети и их матери, общим числом в 3000 человек, были посажены на поезд и отправлены в Собибор. Больше о них никто никогда не слышал”.

В обоих лагерях Роза сумела наладить связь с миром по ту сторону колючей проволоки и оставалась в курсе происходящего на свободе. В Вестерборке главным источником информации был высокопоставленный эсэсовский офицер, с которым она завела близкие отношения. Но и в Вюгте у нее получилось наладить своего рода информационную сеть. В книге “Подпалины” одна из ее подруг по несчастью[68] описывает жизнь Розы в лагере Вюгт. Рассказывая о многочисленных подозрениях и слухах, циркулировавших в лагере, автор замечает: “Как так получилось, что Роза сумела рассказать о многих слухах как о свершившихся фактах, которые впоследствии и в самом деле подтвердились?” Супруги, обнаружившие переписку Розы и мефрау Колье, вскоре написали мне письмо, дав мне увидеть еще одну искорку того мира, в который я пытался войти: “Прошлым летом мы встретили женщину, которая тоже сидела в Вюгте и работала в «Филипс-команде», — писали они. — Она хорошо помнила Розу. Помнила, как та была хороша собой, как пела и танцевала”.

16 сентября 1943 года в пять часов утра мы прибываем в Аушвиц-Биркенау. Эшелоном, полным мужчин, женщин и детей. После трехдневного путешествия в товарных вагонах без еды и питья, без отхожих мест свежий воздух — настоящее облегчение. Все рады, что доехали.

При высадке из вагонов начинается толчея, и на мгновение притиснутый ко мне молодой польский заключенный тихо говорит по-немецки: “Nicht krank warden und kein Angst”[69]. Все наши вещи велено оставить на перроне, с собой разрешают взять лишь ручную кладь или пакеты с хлебом. Мужчин и женщин отделяют друг от друга, дети идут между ними. Нас сортируют дальше. Я высовываюсь из женского ряда, чтобы хорошенько все видеть. Многих сажают на грузовики. Вот и хорошо, думаю я, им хотя бы не тащиться пешком, там много стариков и больных. Их же сразу отправят в газовую камеру, доходит до меня чуть позже. Я делаю шаг в сторону высокого красивого гауптштурмфюрера, стоящего в начале колонны, и вежливо спрашиваю его, куда мне идти, поскольку я еще вне ряда. Он оглядывает меня с головы до пят и спрашивает вполне дружелюбно:

— Sind Sie Frau oder Fraulein?[70]

Меня смешит его вопрос и, думая о своем разводе, я пожимаю плечами.

— Na, los, schnell![71]— слышу я металл в его голосе и поясняю, что разведена.

— Nun, dan sind Sie doch Frau![72]— тут уже начинает смеяться он и указывает мне на группу примерно из ста молодых привлекательных женщин, стоящих в сторонке. Другой офицер командует нам идти вслед за ним. Нас сопровождают вооруженные солдаты. Вдали я вижу бесконечные ряды бараков. Пройдя шесть километров, мы входим в Аушвиц. Минуем несколько бараков и подходим к каменным зданиям, заполняя все пространство перед ними. Здесь мы останавливаемся. Нам велят раздеться. Нас бреют наголо и выдают лагерные робы. Вот она — настоящая катастрофа, многие женщины тихонько плачут, когда их сажают в парикмахерское кресло. Меня вы не достанете, думаю я снова и смотрю в небо, когда мои волосы соскальзывают вниз по обнаженным плечам. Высоко в небе я замечаю птицу и слежу за ней взглядом. Она красиво парит, вычерчивая широкие круги. То опускается вниз, то взмывает вверх. Когда так, паря кругами, она скрывается за горизонтом, я получаю тычок в спину, означающий, что со мною все закончено и я должна уступить место другому. Потом мне на предплечье делают татуировку — порядковый номер. Имя здесь мне больше не потребуется, но когда меня о нем спрашивают, я называю фамилию Криларс, как советовал мне Йорг. Мой номер — 62472. Если сложить все цифры и разделить на три, получатся три семерки. Может, это будет мой счастливый номер, думаю я про себя…

Мой троюродный брат Рене, с которым я познакомился в Европейской комиссии в Брюсселе, прощаясь, обещал “быть на связи”. И вот он мне звонит — чуть ли не из соседнего дома.

— С недавних пор я живу в Гааге, не хочешь встретиться? — безо всяких церемоний предлагает он. — Поскольку наш последний разговор вышел совсем коротким, думаю, нам стоит познакомиться поближе. Я с удовольствием пообщался бы с тобой. Словом, если ты не против, приходи к нам поужинать.

Я все еще взволнован нашей первой встречей, хочу побольше узнать о нашей семье, а потому реагирую незамедлительно:

— Отлично! Тебя устроит, если я подъеду к тебе в конце недели после работы?

— Очень хорошо, — соглашается он, — но давай сначала зайдем в синагогу, потому что в это время я всегда там. В пятницу вечером начинается шаббат, — поясняет он, — и поэтому мы ходим в синагогу возле нашего дома.

Вечером в пятницу я еду по указанному адресу. Мне любопытно, как выглядит синагога и как там проводится служба — прежде я в синагоге не бывал. Припарковав автомобиль, я беру свой портфель и иду по улице. На этой узкой тихой тупиковой улочке нет ни единого прохожего, кроме меня. В самом ее начале — деревянные таблички: одна запрещает езду на автомобиле, другая сообщает, что здесь “ведутся работы”, хотя никаких “работ” не наблюдается. Пройдя пол-улицы, я вижу стену с воротами, над которыми висит номер дома. Это здание не похоже на церковь.

Я оглядываю пустынную улочку и в доме на другой ее стороне, наискосок от меня, замечаю, как на одно мгновение в окне первого этажа появляется человек с винтовкой. И тут же исчезает. Тишина, деревянные таблички, винтовка в окне производят зловещее впечатление. Все это заставляет меня держаться начеку. Я снова оглядываю ворота и проверяю адрес дома. Потом нажимаю на дверной звонок.

Дверь тут же открывают, будто кто-то стоял по ту сторону ворот. Я смотрю в серьезные, изучающие меня глаза человека в крошечном внутреннем дворике и поверх его головы замечаю, как второй человек быстро закрывает вторую дверь, прежде чем, скользнув мимо нас, захлопнуть ворота, через которые я только что вошел. Изучающий меня человек не сводит с меня глаз, и я оказываюсь в маленьком замкнутом пространстве меж двух настороженных мужчин. Что здесь происходит? Все это как-то странно. Инстинктивно я прижимаюсь спиной к стене, вдоль которой только что шел по улице, и безотчетно становлюсь в позу, которую раньше я изучил, занимаясь боксом: она позволяет правой рукой отразить нападение и стремительно нанести удар левой.

— Синагога здесь находится? — спрашиваю у мужчин, стоящих напротив меня. Они кивают и в свою очередь интересуются тем, что у меня в портфеле.

— Рабочие бумаги, — отвечаю я.

Они просят разрешения их посмотреть. Я соглашаюсь, куда тут денешься! Тогда они берут портфель и проверяют его содержимое. Не найдя ничего, по их мнению, крамольного, мужчины несколько успокаиваются и спрашивают, к кому я пришел. Кого я здесь знаю? Я называю фамилию троюродного брата. Один из мужчин исчезает за мгновенно захлопнувшейся дверью. Напряжение слегка спало, и я любопытствую, всегда ли они так поступают.

— Да, это меры предосторожности, — следует лаконичный ответ.

Разговора не получается.

— А служба в синагоге уже началась? — не сдаюсь я.

— Да, уже половина прошла.

Вернувшийся страж синагоги подтверждает, что все в порядке, мой родственник выступает моим гарантом и ждет меня внутри. Наконец мне разрешают войти. Стражники явно расслабляются, открывают вторую дверь и любезно мне кивают.

С любопытством озираясь, я вхожу в красивый внутренний двор с большим деревом посредине. Это настоящий оазис спокойствия среди городской суеты. Пока до меня доходит, что синагога находится в глубине жилого квартала, навстречу мне выходит мой троюродный брат. Сердечно поздоровавшись, он сует мне в руку кипу. Мне нужно ее надеть, прежде чем мы войдем.

Зал, где мы оказываемся, красив, не слишком велик, но вместе с тем просторен. По его стенам — широкие, в человеческий рост полукруглые окна с витражными стеклами, сквозь которые внутрь льется свет уходящего дня. Высота зала — метров десять, слева и справа галереи с резными ограждениями. Повсюду светло, поскольку высокие окна расположены и выше, и ниже галерей, а стены зала выкрашены в бежевый цвет. Это пространство, сколь высокое, столь и широкое, напоминает куб с чуть более удлиненной боковой стороной. Сочетание объема с ярким светом образует единое целое — гармоничное и умиротворяющее. Надо всем этим явно поработал талантливый архитектор.

В центре зала с высоченного потолка свешивается большой красивый канделябр с двадцатью пятью зажженными свечами. Пространство здесь решено совсем иначе, чем в большинстве известных мне католических церквей, вытянутых в длину, с небольшим количеством окон и темными витражами, сквозь которые внутрь сочится тусклый, мрачноватый свет. Пространство синагоги дает ощущение комфорта и открытости. По бокам я вижу три скамьи, на которых сидят или возле которых стоят около трех десятков молящихся. Перед ними, внутри изящной ограды, возвышается нечто вроде кафедры.

17 января 1945 года начинается мой путь к освобождению. В лютый мороз.

В тот день мы возвращаемся с работы раньше обычного. Все охвачены беспокойством. Наши охранники нервничают. Они таскают какие-то вещи и коробки. В последние недели немцы порастеряли свое высокомерие и агрессивность. Это напрямую связано с поражением в войне. Что-то должно произойти. Это чувствует каждый. Вот уже несколько недель газовые камеры стоят без дела. Последние дни мы слышим артиллерийскую канонаду. Сначала она звучала где-то вдали, но теперь русские подошли близко к лагерю. Уже совсем рядом ухают пушечные залпы. Я отыскиваю в нашем бараке своих подруг — Марту и Рашель. Мы все говорим, перебивая друг друга. В барак входит староста, у нее новость:

— Завтра уходим по этапу. Лагерь будет полностью очищен. Все, кто может идти, собирайтесь. Больные остаются.

Ночью я думаю о том, что нас ждет. Мы с Мартой и Рашелью в этом лагере полтора года. Достойная зависти участь, ведь большинство из группы, с которой мы сюда прибыли, погибло. Мы втроем стали настоящей командой — командой волевых, закаленных в боях оптимисток, так нам было легче выживать. Конечно, рано или поздно мы все умрем — и оптимисты, и пессимисты, — но путь к этому у всех будет разным. Здесь, в Аушвице, у оптимистов путь к смерти определенно длиннее. Жуткие обстоятельства лишь сделали нашу с Мартой и Рашелью связь неразрывней. Например, нам приходилось опрометью выбегать из барака, когда начиналась бомбежка, приходилось всем втроем прятаться по канавам. Но мы не боимся. Это здорово, считаем мы, что теперь бомбят немцев. Вот уже несколько недель, как из окон барака повылетали все стекла. По бараку гуляет зимняя стужа. Лишь под грудой одеял, тряпок, пальто, соломы, плотно прижавшись друг к другу, мы можем немного согреться. Несмотря на все чаще повторяющиеся бомбардировки, несмотря на то что в лагере все больше людей узнают о поражении в Арденнах[90] и вот уже неделю слышна артиллерийская стрельба, сегодняшнее сообщение о зачистке лагеря поражает нас до глубины души.

Нам велено подготовиться к путешествию. Поскольку голень у Рашели все еще болит, мы не знаем, сможет ли она вообще с нами идти. Сколько-то она, конечно, пройдет, но кто знает, как долог будет наш путь. Староста барака тоже не в курсе, куда мы идем. С другой стороны, Рашель не настолько немощна, чтобы оставаться в лагере с больными. К тому же многие считают: если окажешься в больничном бараке, велика вероятность, что эсэсовцы пустят тебя в расход. Так они уже не раз поступали с больными, стремясь не допустить, чтобы свидетели их преступлений попали в руки к их врагам. Рашель решает идти с нами. Каждая из нас собирает свой скарб. Я забираю из конторы одежду, предназначавшуюся для танцевальных вечеров. Марте с Рашелью отдаю несколько платьев и свитер. Пусть хоть так утеплятся. Сама надеваю брюки и два платья — одно поверх другого. На брючины натягиваю длинные носки, чтобы те плотнее прилегали к телу, а к ним, в свою очередь, обрывками других брючин приматываю свои мальчуковые ботинки. Получается нечто вроде гамаш. Их я привязываю к лодыжкам вытащенными из обуви шнурками. Теперь мне ни в брюки, ни в ботинки не набьется снег. Из куска старой ткани, служившей мне одеялом, я делаю нечто вроде рюкзака, который можно носить на поясе. Это скорее своеобразная торба, она даже застегивается. В качестве застежки я снова использую шнурки и заколку для волос. В торбу кладу хлеб, полотенце, куски ткани, запасные перчатки и, конечно же, свои песенки со стишками. Торба у меня не только удобная, но еще и защищает меня от ледяного ветра. Оставшейся тканью мы перебинтовываем голень Рашели — для дополнительного тепла и твердости. Хотя в лагере, как всегда, не хватает продовольствия, у нас подкопился кое-какой запас хлеба. Если мы будем экономными, он поможет нам продержаться несколько дней. Опоясываемся брючными ремнями и подвязываем к ним наши кружки. Их можно наполнять снегом, и, когда снег расстает, утолять жажду. Чего-чего, а снега вокруг предостаточно. Самый разгар зимы. Мороз ниже пятнадцати градусов. Мы хорошо подготовлены к путешествию, но очень опасаемся за ногу Рашели. Рашель ее подволакивает и не может полностью на нее опираться. В наступивших сумерках в барак входят эсэсовцы. “Schnell, schnell, raus![91]”

Прожекторы с вышек ослепляют нас ярким светом. Зачистка лагеря начинается. Так мы делаем первый шаг на пути к освобождению.

Выйдя за территорию лагеря, мы оказываемся в другом мире. Он затянут облаками, окутан тьмой без единой звезды, в нем кружится снег и раздается скрип шагов. Несмотря на то что по этому миру идут тысячи людей, ничьих голосов не слышно. Мне нравится снег по эту сторону колючей проволоки, и я начинаю напевать. Я прожила в Аушвице полтора года. На мой взгляд, достаточно долго, чтобы почувствовать, как мне это осточертело. Мы идем в сторону дома, на запад, хоть я и не знаю точно, куда именно нас ведут.

Справа и слева нас конвоируют охранники в толстой зимней одежде, с овчарками. Так мы идем дальше, во тьму. Идем вдоль темных голых деревьев, покрытых снегом. Их силуэты отчетливо проступают сквозь тьму. Серые линии с грязно-белой окантовкой на темно-сером фоне. Похоже на иллюстрацию к сказке братьев Гримм. Определенно к страшной сказке. Неродное и вместе с тем почти безмятежное безмолвие, нарушаемое скрипом шагов по снегу.

Чуть погодя я выныриваю из задумчивости и по горло погружаюсь в реальность. Палящие из орудий русские позади нас, американские боевые самолеты над нами, а по бокам — вооруженные до зубов эсэсовцы. Глядя в прошлое, я думаю: глупые немцы. Какой идиот поставил этих хорошо вооруженных и обученных солдат сопровождать нашу толпу оборванных бедолаг, вместо того чтобы отправить их защищать от русских свою Heimat[92]? Автоматная очередь, раздавшаяся почти за моей спиной, вновь возвращает меня в настоящее. Это эсэсовцы расстреливают отставших и вышедших из строя. Впереди наискосок от меня кто-то падает, поднимается, но через пару сотен метров сдается, снова падает и остается лежать на снегу. Подошедший эсэсовец вытаскивает женщину на обочину. Хлопок, вспышка. Никто не оглядывается, люди уже не смотрят по сторонам. Эсэсовцы гонят нас дальше. Русские совсем близко. Многие заключенные выбиваются из сил. Темп колонны снижается. Слишком голодали, у многих судороги в ногах, люди в легкой одежде коченеют на холоде, у кого-то трескается обувь. На обочинах эсэсовцы все чаще казнят тех, кто больше не хочет или не может идти дальше. Дорога позади нас усеяна трупами.

Мы идем уже много часов. Марта в порядке, а вот Рашель все больше подволакивает ногу. Мы обсуждаем это друг с другом, Рашель и сама понимает, что долго она не выдержит. Сколько нам еще идти? Должны же эти немцы в конце концов устать и устроить привал! Но тут приходит сообщение, что русские, похоже, прорвали оборону. Нам приказано ускорить шаг. Рашель уже так хромает, что едва может передвигаться. Она идет лишь с нашей помощью. Когда мы так, поддерживая ее с обеих сторон, ковыляем вперед, Рашель заговаривает о прощании. Она — реалистка. Мы с Мартой не спорим.

— Сходите ко мне домой, — просит Рашель. — Я не знаю, кого вы застанете в живых. Может, брата или сестру. Родителей там точно не будет, потому что прошло много времени с тех пор, как их отправили в лагерь. У них не было шансов выжить. Передайте всем привет и скажите, что я их люблю. Расскажите, что мне с вами было хорошо, мы много смеялись… И еще. В кафе в конце улицы вы найдете Пьера. Я его любила, очень любила. Не знаю, может, теперь он живет с другой, но все равно поцелуйте его от меня и передайте, что я все еще думаю о нем…

Так Рашель продиктовала нам свое завещание. И следом:

— А теперь отпускайте. Вы тоже не спасетесь, если вам придется тащить меня дальше. У меня скоро не будет ни боли, ни страха. Я упокоюсь с миром. Я вас люблю. Поцелуйте меня и прощайте.

Я долго смотрю ей в глаза, ее взгляд спокоен и дружелюбен, она молчит, и я целую ее в губы. Лицо Марты залито слезами, она тоже целует Рашель. Потом мы еще раз целуем друг друга, и еще раз. Мы ничего не говорим. Я делаю шаг из своего ряда навстречу ближайшему эсэсовцу и спрашиваю его по-немецки, можно ли нам выйти из колонны, чтобы попрощаться с умирающей подругой. Он несколько обескуражен, ведь обычно заключенные не обращаются к эсэсовцам. Затем едва заметно кивает и показывает нам на место у дороги возле полуразрушенной стены. Туда ковыляет Рашель с Мартой и со мной. Мы помогаем ей опуститься на снег, гладим ее волосы, гладим ее лицо, обещаем выполнить все ее пожелания и целуем в последний раз. Эсэсовец ждет минутудругую, но потом быстро нагоняет колонну заключенных. На нас надвигается следующий эсэсовец. Он тут же начинает орать, направляет на нас автомат, и мы с Мартой поспешно становимся в крайний ряд. Я оглядываюсь. Вижу вспышку, слышу выстрел. Рашель заваливается набок. Ее волосы развеваются по ветру. А потом я вижу только снег, в котором лежит Рашель. И ничего, ничего больше…

Оставив Рашель в снегу, мы с Мартой, потрясенные, идем дальше. Молча. Да и что тут можно сказать? Слезы на наших щеках превращаются в ледышки. Внезапно раздается приказ. Мы его не слышим, но все резко останавливаются. Я натыкаюсь на идущего впереди, тот сразу начинает ругаться. Но это не доходит до моего сознания. Привал. Мы ждали его много часов подряд. Рашель его не дождалась. Люди садятся прямо в снег или ищут укрытия под стенами разрушенных домов, стоящих вдоль дороги. Мы находимся недалеко от маленькой деревушки, вернее, от того, что от нее осталось.

Немцы бросают в толпу узников несколько буханок хлеба. Мгновенно вспыхивают драки. Мы с Мартой наблюдаем за всем этим со стороны. У нас еще есть хлеб, взятый из лагеря. И кроме того, незадолго до прощания Рашель отдала нам свою долю. Все это кажется нереальным, дурным сном, из которого хочется вынырнуть, но не получается. Мимо нас проходит небольшая группа немецких беженцев, некоторые из них катят перед собой тачки. Покидают восточные земли. “Русские прорвались!” — кричат они. Но все мы слишком устали, чтобы реагировать. В эту морозную ночь мы спим на открытом воздухе, прячась от ветра под стенами разрушенных домов. Мы с Мартой согреваемся, крепко прижавшись друг к другу и время от времени растирая друг другу лицо и руки. Обувь и одежда не слишком помогают. Так, после полутора лет в Аушвице, проходит наш первый день по эту сторону колючей проволоки.

На следующее утро поход продолжается. Повсюду лежат мертвые. На пронизывающем холоде многие не проснулись. И впрямь заманчиво: заснув, ускользнуть в этот холод. Все случится мягко и как бы само собой. А вот за то, чтобы жить, надо постоянно бороться. Особенно если ты лег. Хотя некоторые умирают и сидя. Очень скоро мертвых становится не видно, их всех накрывает снежный саван.

Такая смерть не для меня, хотя и я могу представить себе искушение мягким белым снегом. Когда на второй день в полдень нас останавливают, снова начинает падать снег. Сидя на обочине, я разглядываю крупные хлопья. Красивые пушистые снежинки, кружась, опускаются вниз. Чаще их сносит ветром наискосок от меня. А то вдруг они летят в другую сторону. Поскольку снег приглушает резкие звуки, такое впечатление, что все вокруг погружено в покой. И мне безразлично, что меня саму медленно накрывает снег. Я бездумно смотрю на эти бесконечно падающие хлопья, смотрю на другой мир. Он спокоен и красив. Наверное, Рашель теперь лежит под снегом. И больше не чувствует боли в своей прекрасной снежной могиле.

Чуть погодя разносятся лающие команды. Я поднимаю глаза, нам нужно идти дальше. Стряхиваю с себя снег, ищу Марту. Она сидит вплотную ко мне. Одеревеневшая от холода, начинаю двигаться дальше, но через полчаса потихоньку расхожусь. Некоторые пытаются бежать, некоторым удается раствориться в наступающей темноте или исчезнуть, когда мы идем по краю леса. Но большинство беглецов настигает пуля.

Мы шли в сторону Бреслау, когда вдруг — Halt! — нам приказали остановиться: впереди зазвучала артиллерийская канонада. Небольшими группками мы расселись вдоль дороги. Артобстрел нарастал. Вокруг нас стали рваться снаряды. Каждому из них предшествовал тонкий свист, затем — яркая вспышка. И взрыв. Точно так молния предупреждает о следующем за ней раскате грома. Чем выше звук, тем ближе снаряд, вот что мы уяснили из этого обстрела. А кто слышал пронзительный свист, но не видел следующих за ним вспышку и взрыв, тот, значит, был уже мертв. Но смерть нас тогда почему-то совсем не волновала. Одним из близко разорвавшихся снарядов задело эсэсовца. Он остался лежать, упав лицом прямо в грязь, но на его голове по-прежнему держалась каска. Если взглянуть со стороны — так эсэсовец в полном порядке. Однако он не шевелился, и у него не хватало обеих ног. Куда они подевались, было непонятно, лишь чуть поодаль валялся ботинок со ступней. И это сделал один-единственный снаряд! Не отрывая глаз, я смотрела на эсэсовца. Первый раз я видела взрыв со столь близкого расстояния.

Надо же, а я и не предполагала, что в Биркенау своими руками мастерила такие действенные штучки. Тогда это именовалось «продукцией» и «производственным планом». Тогда это было теорией, теперь же настало время практики. Жаль только, что большинство снарядов попадало мимо цели. Эти русские никудышно стреляли, но тут уж ничего не попишешь. Зато теперь семья эсэсовца получит красивое свидетельство, где старинными готическими буквами с вензелями будет сообщено о его героической смерти на благо народа и отечества. Но это же сплошное надувательство. Это никакая не героическая смерть, а глупое невезение, потому как глупо быть разорванным на кусочки при этапировании в тыл полуживых узников концлагеря. Это не смерть героя.

Ночь мы проводим в чистом поле. Мы с Мартой лежим “ложечка к ложечке”, чтобы хоть как-то согреть друг друга. Для защиты от ветра я соорудила вокруг места, где мы спим, снежный вал. Теперь наше спальное место напоминает лежку зайца. Мы притулились в неглубокой ямке. Моя торба у нас вместо подушки, тряпки, как головные платочки, накрывают лицо, чтобы не дать уйти теплу. А сверху — снежное одеяло. Лежа в снегу, в покое и тепле, я вспоминаю школьные каникулы в Зауэрланде на горнолыжном курорте Винтерберг или катание на коньках на озерах в Ойстервейке, неподалеку от Ден-Боса. И размышляя об этом в своей снежной норе, я снова представляю, как это соблазнительно — окончательно слиться со снегом и остаться в нем навсегда. Ранним утром следующего дня нас пробуждают крики охранников. Полузасыпанные снегом, полностью окоченевшие, мы встряхиваемся и встаем. Некоторые остаются лежать. Не видят смысла в том, чтобы идти дальше, или умерли? Сразу не поймешь. Большинство из них и впрямь мертвы. Другим приходится быстро нас нагнать — с помощью или без помощи эсэсовцев. Через четыре дня, 22 января пополудни, мы приходим в городок Лослау.

Там нас упихивают в открытые угольные вагоны и дальше везут поездом. Мы едем день и ночь. Иногда поезд подолгу стоит. Почему стоит, непонятно. Время от времени слышны свистки паровоза. Его приводит в действие пар. Удивительно, как в этом хаосе все еще нормально функционируют железные дороги. Есть вода, есть уголь. Если станцию разбомбили, поезд следует другим маршрутом через другие станции. Как правило, союзники бомбят большие станции и забывают бомбить маленькие. Поэтому поезд может продвигаться вперед объездными путями.

Когда поезд останавливается, мы смотрим на наших попутчиков, которые не шевелятся. Напротив меня сидит человек с широко открытыми глазами. Взгляд прикован ко мне, но его глаза не мигают. Когда выясняется, что попутчики мертвы, их обыскивают в поисках еды, снимают одежду и обувь, а потом нагие тела выбрасывают из вагонов. Слышно, как тела шлепаются на землю. Один раз слышно, как что-то хрустит. Но и этот звук уже ни на кого не производит впечатления. В вагоне становится больше места для тех, кто еще жив, и больше одежды, чтобы защититься от холода и ветра. Того мужчину, который смотрел на меня, тоже выбросили.

Покидать вагоны нам запрещено. Эсэсовцы тут же стреляют на поражение, как это случилось во время последней остановки, когда несколько человек попробовали выйти. Мне до сих пор кажется странным, что такие толпы эсэсовцев занимались оборванными, истощенными заключенными, вместо того чтобы сражаться на фронте или дожидаться окончания войны дома. Идиотская стратегия, по-прежнему думаю я. После остановки поезд снова ползет вперед или возвращается назад. Всем ясно, что фронт почти рядом и русские стремительно наступают. Мы же откатываемся все дальше на запад.

Так мы пересекаем линию Одер — Нейсе[93] и однажды ночью останавливаемся на сортировочной станции под Берлином, где нас ждет эффектное представление: мы наблюдаем ожесточенную бомбардировку города. Отсюда нас везут дальше, чтобы в конце концов — совершенно измученных от холода, голода и жажды — доставить в концлагерь Равенсбрюк. Из сотни с лишним человек, спрессованных со мною в одном вагоне, в пути погибла почти половина. И нам еще повезло, что наш поезд не попал под огонь истребителей. Это случалось теперь регулярно, но нас как-то пронесло. По приезде нам уже все безразлично. Ноги у меня отморожены и все пальцы почернели. Ботинки с моих ног приходится срезать. Марта дошла до последнего предела, она не смогла бы протянуть дольше, но и она пережила это кошмарное путешествие. И сейчас только это имеет значение.

В лагере обнаруживается, что помимо отмороженных пальцев я заработала сыпной тиф. Это смертельный диагноз, поэтому я попадаю в больничный барак. Но поскольку у меня лично болезнь оказывается недостаточно серьезной, во всяком случае — не в поздней стадии, меня оттуда снова хотят выпроводить. К тому же у них больше нет вакцин от сыпного тифа, а вон у скольких людей те или иные заразные заболевания! Дежурному врачу — женщине — я говорю, что работала медсестрой, а потому могу, несмотря на тиф, остаться здесь помогать персоналу, так как в больничном бараке явно не хватает рабочих рук. Мои пальцы, по счастью, через несколько дней благополучно оживают, в них еще ощущается покалывание, но чернота уходит. Мне снова дают еду, хоть и не слишком много. В хаосе, воцарившемся в лагере после нашего прибытия, я потеряла Марту. Наверняка она в одном из битком набитых бараков. Лагерь переполнен. Чтобы пристроить вновь прибывших заключенных, на территории лагеря расставлены палатки. Палатки в январе! Но это лучше, чем ночевать, как ночевали мы все прошедшие сутки, прямо под открытым небом.

Моя работа в больничном бараке налаживается, у меня завязываются хорошие отношения с женщиной-врачом. Мы с ней часто болтаем. Она тоже заключенная. Ее отец когда-то был коммунистом, а дети в таком случае тоже представляют опасность для государства. Я рассказываю, что мои родители — евреи, а потому я тоже страшно опасна для нацистского режима. Мы обе хохочем. Она родом из Дюссельдорфа. Он расположен совсем недалеко от Клеве. У нас обеих ностальгия по нашей юности, по человечности — и мы не можем наговориться друг с другом среди кипящей вокруг суеты. Но внезапно у меня вновь разыгрывается тиф, дремавший в моем организме. Разом поднимается высоченная температура, и несколько дней я в очень тяжелом состоянии балансирую на грани жизни и смерти. Зато теперь — как серьезно больная — я с полным основанием могу находиться в больничном бараке. Так решает моя “опасная для государства” подруга-врач.

Совершенно неожиданно в лагере появляется шведский Красный Крест. В воротах лагеря его представители передают продовольственные пакеты скандинавским заключенным. В основном это датские и норвежские полицейские. Как правило, они отказывались сотрудничать с оккупантами и арестовывать соотечественников. За это полицейских самих задерживали и депортировали в немецкие концлагеря. В Равенсбрюке все скандинавы были аккуратнейшим образом зарегистрированы. Однако в настоящий момент Великая немецкая административная система трещит по всем швам. В нарастающей неразберихе, связанной с притоком в лагерь новых заключенных, я вижу свой шанс и говорю немцу, отвечающему за распределение продпакетов в больничном бараке, что я — датчанка. Доктор подыгрывает мне, и я тоже получаю продовольственный пакет.

Этот пакет я предлагаю женщине-врачу обменять на вакцину против тифа. Та сохранила несколько ампул сыворотки для себя, но все же соглашается обменять их на пакет, уж больно давно ее мучает голод. А ей надо держаться на ногах, чтобы хоть как-то помогать бесконечным лагерным больным. Из плотно упакованного пакета я украдкой вытаскиваю колбасу и пачку крекеров. Вакцина и дополнительное питание возвращают мне силы.

Шведский продовольственный пакет во всех смыслах спасает мне жизнь. Почувствовав себя чуть лучше, я ухожу из больничного барака. В хаосе и страшной грязи Равенсбрюка отыскиваю Марту. С этого момента мы больше не расстаемся.

Не успели мы прожить три недели в Равенсбрюке, как нам снова велено отправляться в путь: теперь мы должны рыть окопы в Шпреевальде под Берлином. Нас с Мартой и другими заключенными везут туда на грузовике. Когда мы едем через Берлин, нас поражают последствия непрекращающихся бомбардировок. Теперь большая часть этого некогда прекрасного города лежит в руинах. Исчезли целые жилые кварталы.

Впервые с тех пор, как разразилась война, я снова вижу берлинцев. Вокруг царит гнетущая атмосфера. Все понимают, что война проиграна. Русские вот-вот возьмут Берлин, но немцы продолжают сражаться. У женщин на улицах — серые озабоченные лица. Многие тащат на спинах тяжеленные сумки. Одни люди толкают перед собою детские коляски, другие волокут деревянные тележки с домашним скарбом или дровами… Давно небритый мужчина, пустой рукав заправлен в карман пальто… Очередь женщин у все еще работающего насоса или пожарного крана… В городе ощущается нехватка всего. Автомобили, которые еще на ходу, принадлежат армии. То здесь, то там встречаются группки военных. Брусчатка выломана из мостовой и уложена в баррикады. Мешки с песком образуют заградительный вал у входа в метро. Кое-где дорогу перегораживают снятые с рельсов трамваи. Берлин готовится противостоять наступлению русских.

Мы подъезжаем к перекрестку, в центре которого стоит большая пушка. Рядом с ней — пожилой военный и мальчишки лет четырнадцати-пятнадцати, в черной форме. Их головы не защищают каски, только пилотки, на рукавах — повязки со свастикой. Возле них наш грузовик останавливается, нам велено вылезать из кузова. И сразу же — за работу: не расчищать завалы, а наполнять мешки песком из ближайшей воронки. Потом мы на тачках отвозим эти мешки на перекресток и там укладываем штабелями друг на друга для защиты солдат с пушкой.

Прохожие и юные солдатики с любопытством разглядывают горстку заключенных. И наоборот. Я вижу, как рядом с солдатиками останавливается одноногий мужчина на костылях. Судя по всему, он знает одного из мальчишек в черных пилотках. Он пытается убедить его и его товарищей бросить пушку и разойтись по домам. Жестом показывает им на место, где у него была нога. Все вокруг начинают переругиваться и кричать о предательстве. Мужчина ковыляет прочь. Мы таскаем мешки, и наша работа успешно продвигается. Проходит полдня, прежде чем я наконец улучаю минутку, чтобы перекинуться словечком с одним из мальчишек, стоящим чуть в стороне от группы. Он удивляется тому, что я заговариваю с ним по-немецки и спрашиваю, почему у их пушки такой длинный ствол. Он отвечает немного нервно, но все же рассказывает мне, что эта пушка называется Flak. Она предназначена для того, чтобы сбивать самолеты, летящие высоко в небе. А здесь пушка установлена, чтобы остановить русских на всех улицах, сходящихся на этом перекрестке. Подтащив очередной мешок с песком для сооружения укрепления, я снова внимательно смотрю на мальчишку. Совсем еще ребенок. Я улыбаюсь ему, и он улыбается мне в ответ. Это видит пожилой военный — он приказывает солдатику вернуться назад к группе. Там они стоят, переговариваются и курят. А с заключенными никому общаться не положено. На месте, где стоял солдатик, я замечаю две сигареты. Оставил для меня? Я быстро подтягиваю туда мешок с песком и забираю сигареты. Когда работа закончена и последний мешок уложен в заградительный вал, почти наступает вечер.

Нам снова приказано идти к грузовику. Возле него нам дают перекусить, и мы опять забираемся в кузов. Грузовик с погашенными фарами едет по улицам, постепенно погружающимся во мрак. Практически нигде не горит свет. Мы слышим гул бомбардировщиков и громыхание бомб, разрывающихся вдали. Мне хорошо знаком этот звук. Как и в Аушвице, здесь невозможно спрятаться. Грузовик от бомб не спасет. И так же, как в Аушвице, меня это не слишком заботит, я спокойна. К тому же громыхает пока еще далеко. Я пытаюсь поболтать с Мартой и с другими заключенными, но разговор не клеится. Все слишком устали и замерзли. Я ложусь вплотную к Марте и даю мыслям течь своим чередом.

Должно быть, где-то здесь неподалеку засел Гитлер. Может, в рейхстаге, а может, в своем роскошном подземном бункере, где у него пока еще устраиваются вечеринки с шампанским и музыкой, или он там попивает кофеек со своей подружкой Евой. Может, именно сейчас они танцуют. Под вальс Шопена? Ну уж точно не под дегенеративный джаз или свинг. Хотя умеет ли он танцевать? Вряд ли. Гитлер весь какой-то деревянный, кажется, он способен лишь спастически дергаться под звук собственных речей, — таким я не раз видела его в новостном киножурнале “Полигон”. А вот Ева наверняка умеет танцевать. Она красивая и пластичная, так мне рассказывал о ней Курт… А может, оттуда, где он находится, Гитлер щедро раздает приказы в надежде завоевать свою Endsieg[94]? Приказы кому? Ах да, генералам и эсэсовцам. Но как долго они еще собираются терзать всех войной, которая на самом деле ими уже проиграна? Защищать Берлин собирается горстка людей, это все, что осталось от некогда самой мощной армии Европы. Мальчишки, которые только что научились стрелять из зенитной пушки, да остатки воинских подразделений. Они не могут остановить бомбардировок. Про люфтваффе больше ничего не слышно. Какой смысл погибать неведомо за что? Тот человек на костылях был прав, но его призыв не сработал. Все еще не сработал, поэтому я здесь: помогаю возводить оборонительные сооружения для защиты Берлина.

Грузовик внезапно останавливается. Из-под брезента мы видим темные силуэты разрушенных домов. Дальше дороги нет. Улица разрушена бомбежкой. Нам придется ночевать в кузове. Под охраной двух вооруженных солдат. Этой ночью довольно тихо, бомбят далеко, на другом конце города. Я прикидываю, получится ли у меня сбежать. Целые кварталы лежат в руинах, я бойко говорю по-немецки и, кроме того, у меня под лагерной робой обычная одежда. Еще из Аушвица. Так что я не буду выделяться на фоне измученных войной горожан. Но к чему мне рисковать? Совсем скоро придут русские, у меня при себе нет никаких документов, и, чего доброго, они примут меня за немку! Уж лучше мне встретить русских в немецком плену. Да и нынешние немцы совсем растерялись и кажутся не такими суровыми. С тем я и засыпаю.

Весь следующий день мы разбираем завалы. Голыми руками грузим тачки. Дорога должна быть расчищена. Поскольку мы не успеваем справиться с задачей до вечера, нам опять приходится ночевать в кузове, а на следующее утро мы снова беремся за работу. Во второй половине дня работа закончена. Автомобиль трогается с места и медленно ползет по жилым кварталам. Повсюду разбомбленные дома. На широких улицах то здесь, то там стоят металлические заграждения из приваренных друг к другу стальных свай. Сваи напоминают куски гигантской колючей проволоки. Служа препятствием на пути вражеских танков и автомобилей, они торчат поперек дорог, будто выпавшие из дырявой сумки какого-то великана. Я вижу группку оборванных женщин, головы их повязаны платками, они идут согнувшись. И это все, что осталось от некогда гордых и изящных берлинцев! Мы выезжаем из города по дороге, ведущей к Шпреевальду, она проложена к югу от Берлина. День подходит к концу.

Раньше я часто бывала в Берлине. Красивый, бурлящий жизнью город, населенный элегантными людьми, центр науки, культуры и ночной жизни. Кабаре, опера, танцевальные подвальчики. Песенки довоенной поры известны повсюду, их поют даже в Нидерландах. Настоящий берлинец обладает чувством юмора, смешлив и раскован. В том Берлине, который я знала, все было иначе, чем в остальной Германии. Та Германия была более дисциплинированной, серьезной и с удовольствием делала книксен. Берлин же не походил на типично немецкий город, хотя считался столицей и в нем находился рейхстаг. Берлин был веселым, напряженным и расслабленным одновременно. Везде звучала музыка — и не только в концертных залах, но и в парках вроде Сан-Суси, на улицах и в кафе.

Незадолго до войны мне довелось посмотреть фильм о Берлине режиссера Фреда Циннермана по сценарию Билли Уайлдера и Роберта Сиодмака. Он назывался “Воскресные люди”. Красивые берлинские дома, широкие улицы, хорошо одетые люди. Переполненные трамваи, влюбленные парочки, сигарный дым, парки. Этот немой фильм сопровождался веселой музыкой тапера. В нем рассказывалось о влюбленных — как они проводят один воскресный день в Берлине. Флиртуя с другими, катаясь на водных велосипедах по Ваннзее, устраивая маленькие пикнички в городских парках… Я сама хорошо знаю Берлин того времени. По нему я много гуляла, сидела на террасках кафе, захаживала в кабаре в подвальчиках, болтала и смеялась с берлинцами. Теперь этот мир исчез. Исчез навсегда, теперь этому городу подходят лишь похоронные процессии. Величественные правительственные здания сильно повреждены. Бранденбургские ворота до сих пор целы, но многие другие сооружения лежат в руинах. Это просто преступление! Как умудрились нацисты отправить в преисподнюю весь этот чудесный город вместе с целой страной?!

Мы едем дальше, но вид разрушенного города, улиц, кварталов, патрулирующих развалины военных и озабоченно бредущих гражданских не наполняет меня радостью, как многих моих солагерников. Даже Марта в восторге, а я ощущаю одну лишь печаль. Печаль по потерянному миру, который заканчивает свои дни в руинах.

Въехав в Шпреевальд, наш грузовик замедляет ход. Это очень красивое место. К реке Шпрее, которая несет свои воды через Берлин, здесь стекается множество притоков. Берлинцы часто приезжали сюда погулять или порыбачить. Теперь лес на юго-востоке города — с его чудесными водоемами и пешеходными тропами — немцы пытаются превратить в линию обороны от наступающих русских. Между деревьями прячутся две пушки в камуфляжной сети. С воздуха их не разглядеть. Солдаты — маленькими группками — сидят, ходят туда-сюда, курят. Готовятся к битве, которая вот-вот грянет. Мы останавливаемся чуть поодаль, на берегу притока. Нам приказывают вылезти из кузова, получить лопаты и рыть окопы. Могло бы быть и хуже. Земля возле реки совсем мягкая. Почти без камней и без корней. Наши охранники не слишком суровы и крикливы. Все озабочены тем, что вскоре произойдет. Первый окоп должен быть длиной в десять метров, мы роем его вдоль реки, вплотную к лесной опушке. Вынутую почву велено высыпать в сторону реки, чтобы окоп был защищен насыпью. Здесь установят пулемет. Там, где будет находиться орудийная площадка, насыпь приказано срыть. Потом мы переходим на новое место, чтобы сделать следующий окоп. И здесь я вижу, как нервничают солдаты. Конечно, они брошены на заклание. Это понимает каждый. Но дезертиров до сих пор без церемоний расстреливает СС.

Через несколько дней работы прекращаются, хотя еще не все окопы вырыты. Нас снова сажают в грузовик и везут по направлению к Гамбургу. Во всяком случае мы так думаем. Но, к нашему удивлению, нас выгружают в Берген-Бельзене[95]. И оттуда сразу же переправляют на граничащие с лагерем соляные шахты. Там размещается отделение фирмы “Телефункен”, и мы монтируем для нее лампы. Через неделю нас увозят отсюда столь же неожиданно, сколь и привезли. Теперь мы и впрямь едем в сторону Гамбурга. Целый день мы едем по разбитым дорогам, петляем по сельской местности и наконец прибываем в трудовой лагерь Вандсбек, являющийся частью лагеря Нойенгамме под Гамбургом. В Вандсбеке меня заставляют работать на фабрике резиновых изделий. Из-за бесконечных бомбардировок производство постоянно останавливается. Это случается так часто, что мы совсем не можем работать. Поэтому нас перебрасывают в другое место. Я оказываюсь на мебельной фабрике, где ленточной пилой с электроприводом выпиливаю ружейные приклады. Когда и здесь производство почти свертывается, из нас собирают Strassenkommando[96], чтобы расчищать улицы в Гамбурге. Точнее, груды развалин, оставшиеся от зданий, разбомбленных англичанами.

30 апреля 1945 года, в шесть часов вечера, нас сортируют и отправляют на центральный железнодорожный вокзал Гамбурга. Среди отобранных в основном скандинавы. Только мы с Мартой другой национальности. Вот тут я внезапно понимаю, что в Равенсбрюке я выдала себя за датчанку и таковой теперь останусь, поскольку шведский Красный Крест хлопочет за скандинавов. У меня уже давно нет никакого паспорта, а в списке заключенных я, вероятно, отныне числюсь датчанкой. И фамилия Криларс, которой я сейчас пользуюсь, судя по всему, звучит для немецкого уха чуть-чуть по-датски. Так или иначе, сейчас она мне подходит больше, чем моя собственная фамилия с “немецким акцентом”. И Марту как мою подругу тоже включили в группу. Единственный немец, который в безумном хаосе Равенсбрюка — с его смешением самых разных языков — слышал, как я говорю по-голландски, мог подумать, что это датский, или вообще ему было не до того в неразберихе переполненного лагеря.

Как только до меня доходит слух, что нас вызволяет из лагеря шведский Красный Крест, я начинаю действовать. Мы с Мартой тут же находим англоговорящего датчанина. Это симпатичный молодой парень. Я объясняю ему суть проблемы и прошу быстренько научить нас с Мартой нескольким датским фразам. Прежде всего чему-нибудь для формального общения: “Меня зовут…”, “Я родилась 20 сентября 1918 года в Копенгагене” и “Я ужасно устала”. Больше от меня не добьются ни слова, в крайнем случае я упаду в обморок.

К нам подъезжают два грузовика, на них шведские номера, кузовы затянуты белым брезентом с красными крестами. Вопреки моим опасениям никакой проверки нам не устраивают. Руководитель шведского Красного Креста подходит к немецким охранникам и передает им бумаги. Они с трудом понимают друг друга, поскольку он едва говорит по-немецки, а охранники не знают английского. Молодой парень, научивший нас нескольким датским фразам, вызывается быть переводчиком, и дело идет на лад. Наша группа должна разместиться в кузовах обоих автомобилей с красными крестами. Что и выполняется в течение пяти минут.

Урчит мотор, мы уезжаем. Молодой датский “переводчик” с улыбкой смотрит на меня. Когда я его спрашиваю, почему среди нас одни скандинавы, он рассказывает, что шведский Красный Крест договорился с нацистами забрать из лагерей скандинавских заключенных. Среди этих заключенных много полицейских, отказавшихся по приказу немцев арестовывать сограждан-евреев. Вот этих заключенных теперь и освобождают. Я с удивлением смотрю на переводчика. Какое счастье, думаю я, и улыбаюсь ему. Центральный железнодорожный вокзал Гамбурга остается позади. Мы с Мартой глубоко зарываемся в одеяла, лежащие в кузове грузовика. Так я делаю свой последний шаг на пути к освобождению.

На 75-летие моего отца в числе прочих гостей приезжает его кузина из Амстердама. Оживленная, полная энтузиазма дама по имени Сюзи, которую прежде я никогда не видел. Сюзи Роттенберг-Гласер. От нее я узнаю, что она — самая младшая кузина отца и единственная из семьи, точнее, оставшейся семьи, кто поддерживает отношения с моим отцом. После окончания войны отец избегал всех контактов с семьей, и лишь она одна стала для него исключением. Не знаю почему, но она показалась мне из того типа людей, которые привлекательны сами по себе и приходят в гости безо всякого приглашения, вот как сегодня — на отцовский день рождения. По окончании вечера она приглашает меня как-нибудь заглянуть к ней на огонек. Поскольку мне стало любопытно и я хотел побольше узнать о нашей семье, через пару недель я навещаю ее в Амстердаме.

Сюзи рада меня видеть, радушно приглашает войти в дом и, угостив чаем, приступает к рассказу о своей жизни.

Она единственная из семьи уцелела и дважды была на волосок от смерти. Однажды перелезла через высокую стену на заднем дворе еврейского детского дома в Амстердаме, где тогда работала. Ей одной удалось сбежать в тот самый момент, когда нацисты уже ломились в двери приюта. В другой раз она спаслась благодаря тому, что одна из двух женщин, у которых она пряталась на чердаке, при проверке, натянув на себя шапку и укутавшись в шаль, нырнула в постель и принялась надрывно кашлять. У меня скарлатина, сообщила она вошедшим немцам — и те тут же повернули обратно. Уж больно они боялись инфекций, с усмешкой поясняет Сюзи. То, что я тебе сейчас рассказываю, мне долгое время приходилось держать при себе, теперь уже серьезно говорит она. Лишь спустя многие годы и при помощи психолога я смогла наконец об этом заговорить. А рассказывать об этом тебе мне легче, чем собственным детям. Те об этом вообще знать ничего не желают.

Сюзи делится со мной и другими историями. Про свою мать и ее брата, их обоих выдали нацистам, и они погибли в Аушвице. Про своего мужа, который смог убежать от нацистов и пешком (это путешествие длилось больше года) достичь Англии. И, конечно, про тетушку Розу, когда я спросил ее об этом.

Роза — кузина Сюзи, старше ее на 11 лет. Перед войной из-за разницы в возрасте у них не было никакого общения друг с другом. Она рассказывает мне, как в свое время смотрела на свою старшую кузину Розу.

— Когда — еще подростком — я шла с матерью по улице и мы встречали Розу, мне полагалось смотреть в противоположную сторону, — с улыбкой говорит Сюзи. — Моя матушка была довольно чопорной женщиной, а появление красотки Розы в окружении ухаживавших за ней мужчин должно было пагубно воздействовать на мою детскую психику.

— А вот после войны мы с Розой крепко подружились, — продолжает Сюзи. — Не сразу после войны, впрочем, а несколько лет спустя…

Роза бывала у нее в гостях в Амстердаме, а Сюзи ездила к ней в Стокгольм.

— От того, что Розе довелось пережить, просто волосы встают дыбом, — задумчиво говорит она, но, несмотря на мои расспросы, не произносит больше ни слова.

Впрочем, я все равно настойчиво задаю свои вопросы, и наконец Сюзи продолжает:

— Розу предал ее собственный муж, она сидела в нескольких концлагерях, и с нею происходили ужасные вещи. Моя подруга, которой удалось выжить в Аушвице, рассказывала мне вскоре после войны, что она встречала в этом лагере Розу и что Роза спала там с эсэсовцем…

— Но кто я такая, чтобы ее судить, — добавляет она. — Роза выжила в этом аду, и лишь это имеет значение.

Но потом, уже безо всяких колебаний, она продолжает рассказ:

— Два человека, которых я встретила после войны и которые вернулись живыми из Аушвица, спрашивали меня, не состою ли я в родстве с Розой, поскольку у нас одна и та же фамилия. С той самой Розой, которая в лагере спала с немецким офицером, не преминули они уточнить. Я тогда не созналась, что мы с Розой, хотя и носим одну фамилию, являемся кровными родственниками…

— …Сразу после войны все было черно-белым, — поясняет Сюзи. — И кто имел дело с немцами, тот поступал дурно. И спать с немцем тоже было дурно. Но утверждать так можно было, лишь не имея ни малейшего понятия, что в действительности происходило в лагере. Чтобы выжить, тебе не только должно было повезти, но тебе еще при этом приходилось лгать, воровать и подличать. И выживать, как правило, за счет других. Украдешь у другого хлеб — и выживешь, но тогда умрет тот, другой. Выставляй себя специалистом, даже если таковым не являешься, и тогда тебя отправят работать на военном производстве, а другого отправят в газовую камеру. Может, Анна Франк и выжила бы в лагере, если бы незадолго до освобождения кто-то из заключенных не украл у нее хлеб. Анна погибла за три дня до освобождения. И такой была вся грубая, неприкрытая лагерная реальность…

Этими словами Сюзи оправдывает Розу.

Конечно, мне известны подобные случаи по историческим книгам, мемуарам и документальным хроникам, однако всегда эта информация была для меня отстраненной и абстрактной. Но чем чаще я слышу истории о судьбах людей, невозможном выборе, перед ними поставленном, о трусости, произволе, злом роке, мужестве, предательстве и смерти, тем быстрее исчезает моя отстраненность. Все это трогает меня, приводит в замешательство, и я стыжусь своего безразличия прошлых лет.

Две вещи особенно поражают меня в ответах Сюзи.

— Ни одно правительство не помогло, никто нами, евреями, не интересовался, — рассказывает она. — Не только голландцы, но и союзники — британцы, американцы, французы — все отказались от нас. Мы остались в полном одиночестве. Союзникам было известно про газовые камеры Аушвица, они летали низко, бомбили всю Германию, но только не газовые камеры, о чем их многократно просили. Корабли с евреями-беженцами другие страны к себе не пускали, а просто отправляли обратно. Так поступали среди прочих американцы и англичане. Помогали нам лишь отдельные люди…

На мой вопрос, почему после войны немногие выжившие не пытались разоблачить своих палачей и предателей, которые зачастую жили с ними на одной улице, Сюзи отвечает:

— После войны мы были настолько сломлены, что у нас не было сил никого выводить на чистую воду. Многие из нас пережили освобождение дважды. Конечно, все мы были счастливы, что немцы убрались восвояси, но вместе с освобождением пришла неопределенность, потому что мы не знали, кто из семьи еще вернется. И вместе с освобождением пришло горе по многим из тех, кто не вернется никогда. Для этого горя в Нидерландах не было места… Популярный в Нидерландах еврейский комик Макс Тайер вскоре после войны говорил: “Я смеюсь, чтобы не заплакать…”

Проговорив почти два часа, мы прощаемся. В дверях Сюзи приглашает меня на свой день рождения — у нее юбилей. Она собирается праздновать его в отеле “Аполло”, и приглашена семья — “с которой ты наконец сможешь познакомиться”, добавляет она. Я обещаю прийти.

По дороге домой, застряв в пробке, я вспоминаю наш разговор. Я всегда думал, что в Голландии было мощное сопротивление, что нидерландское правительство делало все возможное, чтобы облегчить страдания народа, и это будило во мне сильное чувство сопричастности. Немцы арестовали много евреев, но этому мои соотечественники не могли противостоять. Так я всегда слышал, и этому меня учили в школе. Но рассказ кузена моего отца, истории тетушки Розы и других членов семьи звучат совсем иначе. На евреев была объявлена настоящая охота, евреев безжалостно гнали, как диких зверей, выгоняли и выкуривали их из нор с помощью полицейских, голландских чиновников, голландских бургомистров, голландских эсэсовцев, голландских охотников за головами и просто предателей. И делали они это с таким тщанием и рвением, что немцам оставалось лишь арестовывать евреев и развозить их по лагерям. Многие мои соотечественники участвовали в этой охоте и при этом еще кое-что и подзаработали. Предательство было куда в большей цене, чем сопротивление.

Пробка рассасывается, я нажимаю на газ и приезжаю домой вконец усталый.

Всю неделю идет дождь. Апрель в 1945 году выдался холодный. Грузовик медленно ползет вперед. Серые небеса полны грязи, и вообще повсюду сплошная грязь. Почти нигде нет никакого света. Иногда встречается какой-нибудь человек, бредущий по обочине дороги. Оборванный и тоже серый. Дорога к границе с Данией у Фленсбурга изрыта воронками, заполненными водой. Во всех остальных местах дорога — это просто месиво грязи.

Уже в четвертый раз за сегодняшний день грузовик застревает. По самую ось в жидком месиве. Шофер, молодой швед, безостановочно сыплет проклятиями. Грубый парень, тем не менее, очень добр по отношению к своему “грузу” — бывшим узникам концлагерей. Два дня он не брился, и под глазами у него темные круги. Колонна, в которой и наш грузовик, медленно ползет вперед.

С момента нашего отъезда из Гамбурга я, кажется, впервые решаюсь дать волю своей усталости. До этого я попросту игнорировала ее. Устала или не устала, но ты должна двигаться вперед. Пусть тебя мучают голод или жажда, но ты всегда должна быть начеку. Теперь наконец я могу признать, что устала так, как не уставала никогда в жизни. В глубине кузова я лежу под грудой одеял рядом с Мартой и другими заключенными. Мы мало разговариваем. Я постоянно дремлю. Я так измотана усталостью и недоеданием, что меня уже совсем не интересует происходящее. Голоса, звучащие вокруг, я слышу, но не обращаю на них внимания. Я различаю лишь проклятия шведского водителя, которыми он разражается всякий раз, как что-нибудь случается в дороге. Кому он адресует эти проклятия, я не знаю, но то, что он ругается, это я знаю наверняка. После всех застенков, в которых мне довелось побывать, его сквернословие лишь убаюкивает меня и звучит почти как музыка. А то, что нашу засевшую в грязи машину вытаскивает на тросе другой грузовик из колонны, проходит мимо моего сознания.

Иногда нам приходится выскакивать из грузовика, когда над колонной проносятся самолеты и расстреливают весь свой огневой запас. Это чаще всего истребители союзников, английские “спитфайры”. Они как будто не видят, что брезент кузовов — как знак нейтралитета — выкрашен в белый цвет и на каждом грузовике нарисован красный крест. Вероятно, все еще случаются недоразумения. Я думаю так, поскольку регулярно, в надежде на то, что их не будут обстреливать с воздуха, в колонны шведских грузовиков затесываются немецкие военные автомобили…

Если на колонну на бреющем полете несется истребитель, мы выскакиваем из грузовика и бросаемся в придорожную канаву. Один раз самолеты появились из-за соседнего леса так неожиданно и бесшумно, и обстрел начался так внезапно, что у нас не осталось времени выпрыгнуть из кузова и скатиться в кювет. Во время этого обстрела двое узников были убиты и три человека ранены, среди них — наш шофер. Несколько часов нам пришлось заниматься ранеными, но затем мы снова трогаемся в путь. Место раненого водителя занимает наш шведский “переводчик”, а сам водитель с рукой на привязи и перебинтованным плечом сидит рядом. Его ругань сошла на нет, теперь он тихий и пришибленный.

Дальше наше путешествие проходит спокойно. Мы то спим, то дремлем в кузове. Иногда останавливаемся — по нужде или перекусить. Вечером, в полной темноте, наша колонна останавливается. Вдали я вижу горящую деревню. Похоже, ее разбомбили совсем недавно, потому что пожар полыхает, вздымая высоко вверх языки пламени, обсыпанные множеством искр. Можно увидеть, как красным отсвечивают облака. Кровавая радуга с переливом цветов — от желтого до темно-красного — резко выделяется на ровном серочерном фоне. Издалека это зрелище напоминает роскошный ярмарочный фейерверк. Он выглядит обманчиво веселым.

После трех дней пути мы добираемся до границы. Там уже стоят в ожидании другие машины шведского Красного Креста. Мы еще не окончательно свободны, понимаю я. Ощущение свободы у меня возникло, когда мы отъехали от центрального вокзала в Гамбурге. Но здесь, на границе, я узнаю, что нас собираются обменять на других заключенных, узников лагерей — на немецких солдат, которые попали в плен при освобождении Норвегии и Дании. Начинаются гвалт, толчея. Обе стороны обмениваются списками заключенных. Вооруженные солдаты окружают наш грузовик. В кузове становится тихо. Мы все замираем. Я истово надеюсь, что теперь обрету наконец подлинную свободу.

Шведский Красный Крест на датской границе

После двух часов ожидания я слышу шум и громкие голоса. Возникли разногласия, это очевидно. Немецкий офицер, под командованием которого происходит обмен пленными, расходится во мнении с комендантом конвоя. Тот не хочет обменивать погибших и мертвых заключенных на живых немецких солдат, как того требует офицер. К спору подключается шведский дипломат. Он выглядит весьма воспитанным человеком, но пребывает в ярости. Сквозь растрескавшийся брезент я вижу его наливающееся кровью лицо. Помимо двух погибших под обстрелом заключенных по дороге от ран и лишений скончались еще двое узников. Немецкий офицер не желает уступать. Дипломат — тем более. Строгим тоном, на лающем немецком, который так хорошо понимают немецкие солдаты, дипломат отстаивает свою точку зрения. Он даже грозит офицеру: его ждут очень неприятные последствия теперь, когда война уже фактически проиграна. Нельзя безнаказанно нарушать договор, спекулируя на умерших. Шведский дипломат безоружен, а у немецкого офицера — пистолет и вооруженные солдаты, готовые ринуться в бой по его команде, но дипломат мужественно продолжает гнуть свою линию. Переговоры заходят в тупик, и начинаются телефонные переговоры между берлинской штаб-квартирой, правительством в Стокгольме и штаб-квартирой шведского Красного Креста. Однако и оттуда поначалу нет ясных указаний, как быть в возникшей ситуации. В эту ночь грузовики, окруженные солдатами, стоят на границе.

На следующее утро обмен начинается. Нам говорят, что по сигналу мы должны покинуть грузовик и через нейтральную полосу перейти на другую сторону границы. И одновременно нам навстречу пойдут немецкие солдаты.

Когда по списку выкрикивают фамилию Криларс, мне разрешают выйти из машины. Шведский водитель помогает мне вылезти из кузова и провожает до места, указанного немецким офицером. Офицер с бледным лицом мрачно и цепко оглядывает меня. Форма сидит на нем безупречно. Даже у проигравших войну, у них во всем soll Ordnung sein[98], понимаю я. Он спрашивает, кто я такая, поскольку никаких документов я предъявить не могу. Вместе с фамилией я называю свой лагерный номер. Солдат сверяет мое имя в списке с номером, вытатуированным у меня на руке. Потом кивает мне: направо. Водитель говорит мне по-английски, куда я должна идти, и показывает на группку людей, стоящих метрах в ста от нас. Они отвезут тебя в Швецию, поясняет он. Затем желает мне good luck[99] и возвращается назад к грузовику за следующим заключенным.

С другой стороны навстречу мне идут три немца в солдатских мундирах. На полпути мы встречаемся. Мы искоса оглядываем друг друга, я не решаюсь рассматривать их в открытую и медленно прохожу мимо. И все же я хорошо вижу их лица и, поравнявшись, гляжу им прямо в глаза. Они явно не страдают от недоедания, но при этом они какие-то серые, серьезные и несколько подавленные. Я одна стою этих троих, приходит мне в голову. И я впиваюсь взглядом в их лица. У одного из них под носом щеточка усов. Другой — пожилой и прихрамывает. Третий еще молод и даже вполне хорош собой, он оглядывается на меня. Он явно радуется своему освобождению, я тоже, и секунду мы улыбаемся друг другу. Кто они такие? Что пережили, какой была их жизнь до нашей встречи? Я хочу это знать, хочу с ними поговорить. Но мы молча проходим мимо друг друга. Через сто метров я наконец-то становлюсь свободной.

По другую сторону границы нас встречают горячим чаем, кофе и каким-то угощеньем. Но много есть нам не дают. При долгом недоедании это может быть смертельно опасно, говорят нам. Мы с Мартой позволяем себе насладиться едой. Потом нам выдают новые одеяла и вместе с другими заключенными выводят на небольшую площадь. Ко мне подходит датский солдат, пожимает мне руку и спрашивает, глядя на мою лагерную робу:

— Можно взять в качестве сувенира нашивку с номером с вашего пальто?

Я? Без номера на одежде? Я не рискую отдать ему нашивку. Прежде в моей жизни нечто подобное каралось смертной казнью. Я отлично помню, что случилось год с лишним назад. Когда на территории лагеря возвышались метровые сугробы, а большая ель с электрическими свечками напоминала нам о Рождестве, четырех моих польских солагерников повесили у нас на глазах, поскольку у них не было номеров на одежде и они показались охранникам fluchtverdacht[100].

Тем временем нас заводят в какое-то здание, где датские чиновники выдают нам новые бумаги. Это нечто вроде временного удостоверения личности. В Германии я везде записывалась под именем Криларс, потому что так мне посоветовал Йорг. Теперь, когда я стала по-настоящему свободной, я диктую чиновникам свое настоящее имя: Гласер. Хватит с меня Лоэнгриновой саги, я наигралась в прятки. С фотографией на документе я становлюсь административно новенькой и чистой.

Роза. Первый день свободы

Два дня спустя мы оказываемся в шведском Мальме. Не считая незначительных препятствий, поездка прошла хорошо. Все возбуждены. Исчезают гнетущий страх, холод, голод, исчезают лающие окрики охранников. По-прежнему остается вонь наших собственных тел, но это никому не мешает. Мы свободны, и у нас нет больше страха. Это самое главное. Брезент, которым был затянут кузов грузовика, поднят наверх.

Мы с Мартой сидим рядом. Мы мало разговариваем. На улицах я вижу все больше людей. Некоторые приносят истощенным узникам еду и питье. Все стремятся проявить к нам сочувствие. Здешние люди выглядят хорошо и смотрят на нас с любопытством. Иногда неуверенно машут нам рукой. Некоторые провожают нас испуганным взглядом. Вдруг я понимаю, что поверх обычного платья на мне все еще надета лагерная роба. К тому же мы грязны, сильно истощены, кое у кого раны перемотаны несвежими бинтами. Все эти бодрые люди на улицах не видели войны близко и обо всех страданиях знают только из газет. Абстрактно и на расстоянии. Мы видим, как какая-то молодая мамочка с младенцем на руках смотрит на освобожденных заключенных с нескрываемым ужасом. И плачет. Это понятно по тому, как вздрагивают ее плечи.

Это действует заразительно. Марта не выдерживает и тоже начинает плакать. Даже когда женщина с ребенком остается далеко позади, Марта все еще рыдает и произносит непонятные слова. Это очень напоминает фламандский диалект. Она плачет громко, она выплакивает все то горе, которое еще не выплакала, не могла выплакать раньше, не имела права. Я обнимаю подругу и глажу ее по коротко остриженным волосам. Но, кажется, Марта ничего не замечает. Она плачет, ее плечи трясутся, она не может остановиться. Ее плач больше напоминает шакалий вой в ночи, чем рыдания человека. У меня в горле встает комок, и я тоже начинаю тихонечко подвывать. Так мы и сидим в грузовике, тесно прижавшись друг к другу. По моим ощущениям это продолжается целую вечность. Почему, спрашиваю я себя, прежде чем попасть в число избранных, ты должен быть изгнан? Я думаю о своих родителях, которые наверняка погибли, думаю о своем брате Джоне, о гибели Рашели, о бесчисленных погибших от рук Sonderkommando, о преступлении Глауберга, по милости которого я теперь не могу иметь детей. Я думаю обо всех этих годах чудовищной дискриминации. За что? Лишь за то, что я такая, какая я есть…

Другие заключенные в нашем грузовике ничего не говорят и лишь с энтузиазмом машут людям, стоящим вдоль улицы. Они оставляют нас с Мартой наедине с нашей болью.

Через некоторое время мы добираемся до Гетеборга. Машина несколько раз останавливается, и всякий раз люди передают нам одежду и хлеб. Мы с Мартой долгое время сидим в объятьях друг друга и ничего этого не замечаем. Мы стираем друг другу слезы со щек, целуем друг друга и смеемся со слезами на глазах. А что нам еще остается делать? Мы свободны и мы живы… Я подползаю к борту грузовика, туда, где брезент приподнят, чтобы все лучше видеть и слышать. Наверное, о прибытии нашей колонны было объявлено заранее, потому что на улицах много людей. Когда мы въезжаем в центр Гетеборга, народ заполняет все тротуары и нас встречают аплодисментами. Я машу людям в ответ и говорю Марте, которая перебирается ближе ко мне:

— Похоже, жизнь начинается заново!

Вместе со всеми мы заходим в большое старое школьное здание. Там мы проведем первое время: шведы будут разбираться, что с нами делать дальше, и оказывать нам первую медицинскую помощь. Многие из нас больны, наша одежда кишит вшами, все сильно истощены. Я вешу всего 38 килограммов.

Как все вокруг отличается от тех лагерей, где я побывала! Здание школы напоминает мне роскошный отель. Здесь есть водопровод, центральное отопление и просторная спальная зона, где каждый может спать на настоящей “целой” кровати! Здесь безопасно и не нужно постоянно быть начеку. Здесь вдоволь еды и все кажется очень милым, даже туалет. Никакой пятизвездочный отель не сравнится со всем этим великолепием. Но самое главное, на мой взгляд, это дружелюбное поведение персонала, который нами занимается. Хотя я и не понимаю шведского, но тон любого обращения ко мне ласкает слух. К тому же некоторые наши помощники говорят по-английски.

Через 18 дней после прибытия из Гамбурга

Несколько недель бывшие узники приходят в себя. От шведского Красного Креста я получаю новую одежду. Старую сразу же сожгли. Руководство боится заразных болезней. Поэтому первые недели никому из нас не дозволяется покидать территорию школы, мы находимся на карантине.

Мне выдают теплое пальто — и это странно, ведь на дворе уже май и зимняя одежда ни к чему. В сопроводительном письме указано, что это пальто подарено мне нидерландским посольством в Стокгольме. Но со мною из посольства никто не встретился. Очень жаль, потому что у меня накопилось множество вопросов к Нидерландам, в частности о моей семье и друзьях.

Все мы ищем соотечественников. Для многих языковой барьер — серьезная преграда. Бывших заключенных одной национальности шведы селят в комнатах, расположенных друг напротив друга, чтобы им легче было общаться. Вокруг разгораются бесконечные дискуссии обо всем на свете, но прежде всего о будущем.

В нашем рекреационном пункте я встречаю других голландских женщин, поступивших сюда в основном из Равенсбрюка. Я и сама там немного посидела, вернее, полежала в больнице, перед тем как меня отправили в Берлин и в Гамбург, но никого из них я не знаю. Среди них особенно выделяется группа женщин, которые — и это видно — происходят из состоятельных семей. Они часами рассуждают о том, как должны быть обустроены Нидерланды после войны, и тем самым меня ужасно раздражают. В Нидерландах будет другое, более справедливое общество, говорят они. Женщины получат больше власти. У граждан появится больше прав, и отношения между людьми станут честнее. Женщины выдвигают множество идей о новом общественном порядке в послевоенной Голландии. Они этими идеями просто фонтанируют.

Я все меньше и меньше участвую в этих разговорах. Женщины из элитных семей излучают заразительный энтузиазм, однако мне они кажутся наивными идеалистками. Таким образом никакое общество не сложится. Так это не работает. И что буду делать я в этих так называемых обновленных Нидерландах?.. Живы ли еще мои родители и мой брат? Остальные члены семьи и мои друзья? Вот что на самом деле мучает меня больше всего. Мой лагерный опыт не вселяет в меня оптимизма и заставляет опасаться худшего. Я точно знаю лишь, что именно голландцы не дали выжить моей процветающей и авторитетной танцевальной школе. И в лагере я сидела из-за того, что меня дважды предали голландцы. А голландская королева сбежала в Англию именно тогда, когда в ней больше всего нуждался ее народ. Да, мне очень помогала Магда Колье, но Магда Колье была немкой. И еще я постоянно вспоминаю рассказ моего брата Джона. Про то, как в него стрелял голландец, когда он защищал Гаагу. Оглядываясь на все случившееся со мной, могу лишь сказать, что голландцы не были мне соотечественниками, когда случилась беда. Конечно, среди них встречались милые и приятные люди, но они не могут вычеркнуть из моей памяти всех этих ужасных событий. Здесь, в Швеции, люди очень добры ко мне. И меня из лагеря освободили именно они, а не голландцы. Нидерландский Красный Крест не сделал для меня ровным счетом ничего. А шведский Красный Крест обо мне позаботился. И не только в Швеции. Но и в Дании, а еще раньше — в Равенсбрюке. Шведы спасли мне жизнь. И я решаю остаться в Швеции.

Находясь в карантине, я многократно взвешиваю это свое решение. Поступаю я правильно или действую импульсивно? Но тщательно перебрав все “за” и “против”, я все-таки прихожу к тому же выводу. Мое решение не возвращаться в Голландию окончательно и пересмотру не подлежит. Уверенность в том, что я делаю правильный выбор, помогает мне успокоиться. Это придает мне новые силы, и я начинаю общаться с другими бывшими заключенными и персоналом. В спорах об идеальном обустройстве Нидерландов я больше не участвую.

Благодаря своему знанию немецкого, нидерландского, французского и английского я становлюсь “переговорщиком” между людьми различных национальностей. Еще я регулярно играю на пианино, и многие собираются меня послушать. То и дело кто-нибудь вызывается петь. Когда дней через десять это всем надоедает и народ снова начинает впадать в уныние, я организую спортивную группу, которая каждый день в течение часа занимается физкультурой. Сперва это совсем небольшая группка, но вскоре к нам присоединяется почти половина всех женщин. Другие принимать участия в занятиях не могут, потому что все еще слишком слабы или больны. После каждого спортивного занятия, как следует разогрев мышцы, я еще делаю балетные упражнения в большом школьном зале.

Теперь, когда дела почти у всех идут на лад, мне кажется, будет неплохо организовать что-нибудь веселенькое, что поможет всем отвлечься и расслабиться. Ведь многие по-прежнему испытывают тревогу, а некоторые почти полностью ушли в себя. Кабаре с танцами представляется мне наилучшей идеей, и на маленьком листочке я расписываю по пунктам, что нужно сделать. Через неделю, когда идея обретает конкретные очертания, я ищу людей, которые захотели бы ко мне присоединиться. И вот у нас уже собирается компания из восьми женщин.

Роза за роялем, на рояле — оперная певица

Мы вместе придумываем скетчи и разучиваем их. Я пишу тексты песенок на всех известных мне языках: немецком, нидерландском, французском и английском, перекладываю их на известные мелодии и, аккомпанируя себе на пианино, показываю своим компаньонкам. Одна из женщин, участвующих в нашей авантюре, — оперная певица, у нее красивый сильный голос. В нашем кабаре она становится солисткой и поет большинство наших песенок, мы хором подтягиваем припев, а я аккомпанирую ей на пианино. Поскольку наша певица — немка, все тексты на нидерландском, французском и английском она проговаривает с забавнейшим акцентом, что для представления в кабаре очень кстати.

Мы успеваем подготовиться всего за неделю, и вот уже выступаем в актовом зале школы. У нас женское кабаре для женщин. Декорации весьма скромные: несколько самодельных занавесов, флаги и школьные вазы. Освещение хорошее, помещение достаточно большое. Все приходят на нас посмотреть.

С первой же песенки зал заводится. Слова положены на известную мелодию, настоящий шлягер. Над нашими скетчами народ весело хохочет. Зачастую беспомощные и неумелые тексты песенок и скетчей лишь увеличивают веселье. Некоторые песенки публика слушает спокойно, поскольку не все понимают язык, на котором она исполняется. Но как только начинается припев на известную мелодию, зал тут же его подхватывает. И не потихоньку, а в полный голос, от души, часто чуть ли не диким криком. Для человека со стороны зрители в зале могут показаться неорганизованной орущей толпой. Так оно отчасти и есть. Здесь собрались немки, голландки, француженки, бельгийки — из самых разных слоев общества, с самыми разными историями. Под звуки музыки одни вскакивают на стулья, другие танцуют в проходе — в одиночку или с другими женщинами. Некоторые обнимаются и целуются, и поцелуи их длятся чуть дольше, чем просто сестринские. Все это напоминает мощную разрядку напряженности. Напряженности, накопившейся за последние несколько лет. По окончании представления зал разражается овациями, все кричат: бис, бис! Оперная дива снова начинает петь. Это душещипательная песня, все подпевают. На нас снова обрушиваются долгие аплодисменты. Дамам из кабаре вручают цветы. Двое из нас стоят со слезами на глазах. Это первые наши цветы за долгие годы.

В антракте царит восторженное оживление. Люди болтают на разных языках. Все обсуждают наше кабаре и, вспоминая шутки, смеются. К этому я и стремилась.

Через полчаса одна из женщин звонит в колокольчик в знак того, что антракт окончен. Но это не помогает. Почти никто не трогается с места, бурная беседа продолжается. После ожесточенного треньканья колокольчика ничего не меняется. Приходится мне и другим артисткам кабаре взывать к каждой зрительнице по отдельности. Некоторых женщин, так и не перестающих болтать, мы подталкиваем в сторону зала. Лишь минут через пятнадцать все наконец рассаживаются. После антракта начинается танцевальное представление. Я стою одна на сцене, и после того как в зале наступает тишина, вступает музыка.

Звучат первые мягкие ноты вальса Шопена, и я начинаю танцевать, улыбаясь залу и устанавливая зрительный контакт с женщинами, которых я знаю. Когда музыка набирает темп, мой танец украшается все более сложными “завитушками”. Несмотря на то что я танцую с малолетства, сама преподаю танцы и мои выступления показывались в киножурнале, танец для меня не превращается в рутину. Всякий раз это что-то новое. Танцы — это самая большая моя страсть. Я чувствую ритм собственного тела в гармонии со звуками музыки. Танцевать для меня — сродни священнодействию. Когда стихают последние звуки шопеновского вальса, я замираю. Зал восторженно аплодирует.

Следующий танец — “Болеро” Равеля. Красивая музыка начинается с мягких медленных звуков, приходящих как будто издалека, затем набирает все большие обороты, нарастает мощными волнами и, наконец, разрешается сильнейшим взрывом. Под эту музыку я танцую почти балетный номер.

По моей губе скатывается капелька пота. У него соленый привкус. Я импровизирую в танце. Плавные линии на абстрактном полотне. Я ничего не вижу, я вся превращаюсь в музыку. Я танцую почти что в трансе, как это делала, когда мне было пять лет. Сейчас мне уже тридцать, но я испытываю те же чувства, что и тогда. В танце я снова возвращаюсь к саге о Лоэнгрине, рыцаре-лебеде. Эта сага все еще преследует меня. Моя большая любовь исчезла в небе. Любовный треугольник с Лео и Кейсом обернулся для меня катастрофой. Мертвые заполонили мой жизненный путь. Жизнь не раз обходилась со мной сурово. Между первым моим танцем и тем, что я танцую сейчас, случилось много всего, очень много. И это рефреном повторяется в моем нынешнем танце, нагнетается в нем, как стон.

Роза. Танец освобождения

Когда в конце “Болеро” музыка резко обрывается и ее звуки как будто падают со сцены на пол, эхо долго держится над залом, а потом отступает, как отлив. Я возвращаюсь в настоящее. Слегка оглушенная, задыхаясь, в капельках пота. Понемногу я вновь обретаю зрение, а зрители смотрят на меня и молчат. Я опускаю руки — и внезапно на меня обрушивается шквал аплодисментов, шум и неистовые крики. Я уже полностью вернулась в реальность, поэтому начинаю махать и улыбаться зрителям. Этот момент прекрасен, и мне хочется длить его как можно дольше. Я смахиваю со лба пот.

Позже я рассказываю Марте:

— Для меня это был не просто танец. Это был медленно нарастающий, вовлекающий вовнутрь себя, разжигающий танец, заканчивающийся фантастической разрядкой. Этот танец похож на всю мою жизнь, ту жизнь, которая у меня была до этого момента. Этот танец был моим освобождением. Мы уже несколько недель в Швеции, мы знаем, что свободны, но только танцуя, я ощутила это по-настоящему. Думаю, что так это было и для всех присутствовавших в зале женщин. В тот вечер я впервые увидела, как смеются некоторые из них. Мой танец в тот вечер стал моим подлинным освобождением. Как будто это был снова мой первый танец, который я танцевала в пять лет, ощущая, что жизнь только начинается. Начинается заново…

Разумеется, меня остро интересуют вести из Нидерландов. О моих родителях, Джоне, оставшихся членах семьи и друзьях. Я написала множество писем, но пока еще не получила на них ни одного ответа. Спрашивала о своих родных чиновников нидерландского посольства. Ничего не знаем, отвечали мне они.

И вот наконец я получаю письмо с родины. Плохие новости. Катастрофа. После нескольких дней невыносимого горя я могу писать только стихи.

Гетеборг, 26 мая 1945 года

Из Голландии долго письма я ждала,Дни и ночи ждала напролет.Засыпая, о том лишь я думать могла,Что наутро мне почта придет.Мамин почерк любимый, знакомый до слез,Ни за чей я другой не приму —Как живой уголек он согреет в морозИ разгонит бездонную тьму.И бессмысленный труд, и убитую честь,Лай собак, унижения ад,Я забыла бы все за одну эту весть,За возможность вернуться назад.Вереница мучений веревкой вилась,Чудом я не лишилась ума.И настал этот день, когда я дождаласьИз Голландии милой письма.И к усталым глазам я конверт поднесла —В нем надежда моя и покой…Но мгновение радость моя прожила:Он чужою подписан рукой.Не такого письма я ждала столько дней,Не такой быть должна эта весть —Как же страшно узнать, что от мамы моейМне уж больше письма не прочесть.

Это письмо не было для меня полностью неожиданным. Еще сидя в Аушвице, я понимала, что родители не смогут пережить весь этот кошмар. Но вопреки здравому смыслу в душе все-таки теплилась слабая надежда. В организованном хаосе войны иногда происходят события, которые не укладываются в общий ряд… Но вот и эта тихая надежда окончательно разбита. Теперь, когда я знаю, что мои родители погибли, есть еще одна причина не возвращаться в Нидерланды. Да и нидерландские власти не расположены к сотрудничеству, что еще раз подтверждает мое решение остаться в Швеции. Вместо того чтобы проявить участие к соотечественнику, который настрадался в концлагере, нидерландские власти демонстрируют обратное. Конечно, это мелочи, но все же. Так, например, спустя некоторое время после моего освобождения я получила… счет за теплое зимнее пальто, врученное мне в мае от имени нидерландского посольства. Не хочу ли я за него заплатить, интересуются в приложенной к счету записке. Что тут скажешь? Шведы бесплатно обеспечили меня одеждой, жильем, пищей и медицинским обслуживанием, а Голландия пожелала слупить с меня денежки за брошенное мне пальто.

Урок шведского языка

Вскоре я узнаю, что не имею права остаться в Швеции. Голландское правительство договорилось с Красным Крестом, что все бывшие заключенные, как только наберутся сил, должны быть отправлены домой. Но договорилось или не договорилось, в торжественной обстановке или просто так, а я решила иначе. И останусь в Швеции во что бы то ни стало. Голландия больше не мой дом. То, что говорит государство, меня уже не касается. Я больше ни на грош не доверяю этому государству.

Марте удается связаться со своей семьей в Бельгии. Она тоже понесла потери, но большая часть ее родственников жива: ее мать, два брата и ее дедушка. А также многочисленные племянники и племянницы. Она рвется домой, и бельгийский Красный Крест берется ее туда доставить. При расставании мы обмениваемся скупым “пока, подруга” и обещаем друг другу всегда быть на связи.

Конечно, проще всего и мне вернуться в Голландию. Все бы сразу уладилось, и мне не пришлось бы напрягаться. Голландское посольство даже слегка давит на меня, требуя, чтобы я примкнула к группе голландок, которых вскоре отправляют на родину морским путем. Энтузиазм голландских женщин по-прежнему заразителен, перспективы общественных преобразований в Нидерландах заманчивы. К тому же я не знаю языка и не разбираюсь в шведской культуре. Мое сердце указывает на Голландию. Но с велениями сердца впредь надо быть осторожней. Всем этим я сыта по горло! И едва ли я это скоро забуду.

Чтобы осуществить свой план, мне нужно быстро освоить шведский. Хотя мы сейчас находимся во временном лагере и каждый здесь мечтает побыстрей оказаться дома, никому не возбраняется посещать уроки шведского языка. В хорошую погоду их дают на школьной площадке. Я следую им со всем тщанием, и вскоре шведский становится мне почти что родным. Я записываю в блокнотик шведские слова и потом учу их наизусть. Ежедневно упражняюсь в языке с сотрудниками нашего центра и быстро налаживаю с ними хорошие отношения. Как только снимают карантин, я выбираюсь в город.

Роза вместе с другими бывшими узниками изучает шведский язык на школьной площадке

В мои планы входит поиск работы и шведского мужчины. И первое тут же устраивается: меня берут няней в богатое семейство. Поскольку я сама происхожу из приличной семьи, у нас схожие манеры и стиль поведения. Сначала я объясняюсь с моими нанимателями корявыми фразами с вкраплениями немецких и голландских слов, но довольно быстро шведский становится для меня практически родным языком, и я начинаю бегло на нем разговаривать. Однако открыть танцевальную школу в Швеции я, будучи голландкой, не имею права. Да и танцуют шведы с куда меньшей охотой, чем мои соотечественники перед войной. Поэтому, скорее всего, это дело будущего. А вот моим первым встречам со шведскими мужчинами я посвящаю очередную песенку.

Гетеборг, июль 1945 года

Я помню этот летний деньАх как он был хорош!В горах зеленой ШвецииГуляла молодежь.Мы шли по краю озераСмеялись во всю мочь.Успеть вернуться надо нам,Пока еще не ночь.Вот девушка-красавица,А рядом юный швед.Он вроде ей и нравится,Но веры ему нет.Он шоколадкой потчуетИ прикурить дает,И на лужок за рощицейНастойчиво ведет.“Эй, красавица, ты глянь, как я хорош собой!Может, в сердце у тебя кто-нибудь другой?Только песню заведи — я смогу подпеть.Что ты прячешь на груди? Расскажи, ответь.Тебя, красотка, я назватьГотов своей женой.Позволь тебя поцеловать,Пойдем, пойдем со мной”.“Мой друг, подумать я должна —Ты слишком смел и скор.Но так мне Швеция мила,Страна озер и гор!Прежде чем скажу я да,Сомнения развей.Еще я слишком молода,Чтоб сразу стать твоей!”Эй, красавец, вижу я, ты хорош собой!В моем сердце только ты — и никто другой!Только песню заведи — я смогу подпеть.Что я прячу на груди — можешь посмотреть!

Нидерландское посольство все больше настаивает на моем возвращении. Они меня раздражают. Я — одна из немногих голландцев, которые задержались в Швеции, а вскоре на родину отплывает еще один корабль. Когда я рассказываю посольским чиновникам, что мои родители погибли, я не знаю, жив ли мой брат, и я в принципе не понимаю, куда мне ехать, мне отвечают, что я могу ни о чем не беспокоиться: Нидерланды предоставят мне временное жилье. Меня разместят в лагере для переселенцев, говорят мне.

Вот это да! Я должна вернуться в Нидерланды, чтобы меня там снова посадили в лагерь? Простите, но меня только что освободили. После трех лет лагерей я что-то не стремлюсь снова очутиться там. Колючая проволока достала меня до печенок, и неужели моя родная страна не может предложить мне ничего лучшего, чем очередной лагерь?.. Мое решение остаться здесь, в Швеции, твердо и непреклонно. Я не позволю отправить себя в лагерь, никогда больше. Пусть лучше посольство поможет мне узнать, жив ли мой брат. Я спрашивала об этом и раньше, но ответа не получила. Мы осознаем всю важность этого запроса, говорят мне в посольстве. Тогда у вас появится адрес в Нидерландах, по которому вы сможете зарегистрироваться. Мы клятвенно обещаем сделать все возможное, чтобы отыскать вашего брата… Когда отыскать моего брата у них снова не получается, посольство опять заводит свою пластинку про лагерь. В этом постоянном нытье я вижу угрозу своим планам. Я не должна исключать возможности того, что в конце концов они депортируют меня на родину насильно. С них станется: они и так уже дважды меня арестовывали.

Здесь, в школе, проживает еще одна голландка, которая собирается вернуться домой, но лишь через три месяца, поскольку там восстанавливают ее разрушенный дом. Против этого посольство не возражает, и это наталкивает меня на мысль. Напишу-ка я мефрау Колье и спрошу ее, смогу ли я остановиться у них через три месяца и две недели. На самом деле ни в какую Голландию я не поеду, но все это время ко мне не будет приставать посольство. И к тому же у меня появится адрес, куда поехать, если они меня здесь все-таки допекут. И если даже мне придется уехать, я на месте соображу, как вернуться в Швецию.

Гетеборг, 29 июля 1945 года

Дорогие мои Марта и Хенк!

Это снова я — и надеюсь, что вас это порадует. Я жива и здорова. И, конечно же, как вы сами понимаете, приобрела очень большой жизненный опыт.

Моих отца с матерью, к сожалению, больше нет в живых, а про брата Джона я ничего не знаю.

Я действительно очень многое пережила, но писать об этом здесь мне не хочется. Обо всем об этом я надеюсь рассказать вам когда-нибудь при личной встрече. Сейчас я нахожусь в Швеции, и мне здесь очень неплохо. Шведы добры и радушны, еда — прекрасна, и к тому же нам выдали вполне приличную одежду.

Здешние люди — а я обзавелась в Швеции множеством друзей — хотели бы, чтобы я никуда не уезжала, но это вряд ли у меня получится, так как нидерландская дипломатическая миссия добивается, чтобы все голландцы возвращались на родину.

Теперь это, конечно, вполне безопасно, но вся глупость моего положения заключается в том, что мне до сих пор ничего не известно о судьбе моего брата, у меня нет дома, в котором я могла бы жить на родине, и по возвращении меня снова ждет лагерь. И вы понимаете, что для меня это более чем ужасно.

Между тем мне удалось связаться с моими голландскими коллегами — учителями танцев, и я решила как можно скорее открыть новую танцевальную школу. Для того чтобы все организовать и договориться со всеми моими знакомыми, мне нужно примерно две недели. Но я ничего не смогу организовать из лагеря, потому что там я буду повязана множеством разного рода формальностей. Вот откуда у меня к вам огромная просьба.

Могу ли я остановиться у вас на две недели, за которые я устрою все свои дела? Услуга, которую вы мне тем самым окажете, будет для меня бесценной. Я искренне надеюсь, что вы поможете мне заново наладить работу, которую я, безвинно пострадав, вынуждена была забросить на три с половиной года. Для этого от вас лишь требуется отправить сюда телеграмму, в которой вы подтвердите, что я могу остановиться у вас на эти самые две недели. Это понадобится мне лишь через три месяца, поскольку и здесь мне еще очень многое предстоит сделать. Не будете ли вы столь любезны, чтобы сообщить мне о том, смогу ли я приехать к вам начиная с ноября? Тогда я передам вашу телеграмму в нидерландскую дипломатическую миссию, и у меня появится адрес, по которому я смогу поехать в Голландию.

Я очень надеюсь на то, что вы захотите мне помочь, но даже если это окажется невозможным, прошу об этом меня известить.

Со множеством приветов и сердечным поцелуем,

Роза Гласер (Лия Донкерс)

После телеграммы от супругов Колье голландские власти оставляют меня в покое.

А затем я получаю хорошие новости от шведского Красного Креста. Мой брат жив и здоров, и в 1944 году, когда был освобожден юг Нидерландов, обручился со своей подругой Элизабет. И в том же году на ней женился. Я счастлива узнать все это и никак не могу понять, почему до сих пор ничего не знает голландское посольство. Вскоре после освобождения в 1944-м Джон вновь зарегистрировался в муниципалитете и, насколько я поняла позже, стал аккуратно платить налоги. Неужели сотрудники голландского посольства были столь заняты своими важными приемами и обедами?

Моя работа нянечкой начинает мне надоедать. Отец семейства поглядывает на меня с живым интересом, что нервирует его женушку. Я замечаю, что в семье растет напряжение, и не вижу больше смысла участвовать в мелодраме. Как только я начинаю уверенно чувствовать себя в шведском, я беру расчет и устраиваюсь секретаршей на одно из шведских предприятий.

С Элоном. Свадебная фотография

Я регулярно бываю в городе, коллеги часто приглашают меня развлечься вместе с ними. Они чудесно ко мне относятся, и я тоже нахожу с ними общий язык. В центре города есть танцпол, по воскресеньям здесь полно народу. Красиво выложенный паркет, модная музыка и два бара напоминают мне Собрание из моей юности. Каждое воскресенье я прихожу сюда потанцевать, здесь я встречаю новых друзей, здесь я встречаю своего нового мужа. Он — симпатичный парень, инженер-кораблестроитель, живет в Мальме, а по воскресеньям навещает в Гетеборге родителей. Его зовут Элон, Элон Нордстрем. Мы обручаемся в том же, 1945 году. Я ухожу с работы и переезжаю к нему в Мальме. Вскоре мы вступаем в брак. Так начинается моя новая жизнь в Швеции.

Меня не оставляет желание побольше узнать о прошлом семьи. Отец молчит, он в своей позиции тверд как кремень. Несмотря на все мое любопытство, я не давлю на него и даже начинаю думать: он сделал правильно, что не позволил своим детям расти, неся на своих плечах тяжкое бремя войны. Нам он рассказывал только о своем детстве в Клеве и Неймейгене. Как выглядели раньше его родители, тетушка Роза и он сам, в каком они жили доме, я не имею ни малейшего представления. От прошлого нашей семьи не осталось никаких фотографий. Все утрачены, говорит отец.

Остается лишь искать тетушку Розу. Однако я не могу позволить себе просто позвонить ей. Ведь мой отец разорвал с Розой все связи. Опасаюсь, что и она тоже откажется раскрывать тайны столь долго замалчиваемого прошлого.

Но однажды я оказываюсь по служебным делам в финской столице и, неожиданно для себя, решаю поменять обратный билет с пятницы на вечер воскресенья, чтобы выехать домой из Стокгольма. В тот же вечер я отправляюсь морем в Стокгольм, где живет моя тетушка.

Рано утром мы приближаемся к красивейшему шведскому побережью. Корабль медленно скользит мимо многочисленных необитаемых островков, ловко лавируя между ними. Пять часов утра, я один стою на палубе. Море вокруг меня залито мягким и одновременно ярким светом, а солнце только начинает подниматься над пурпурным востоком в безоблачное голубое небо. На глади воды ни единой морщинки, и корабельные моторы потихоньку бормочут за моей спиной. Я иду на нос корабля, свешиваюсь вниз и смотрю, как водное полотно с легкими всплесками разрезается надвое. Корабль плывет быстро. Я долго остаюсь на палубе один, и мне кажется, что я один на всем белом свете. Однако, по мере того как мы приближаемся к Стокгольму, палуба заполняется народом. Швартуемся мы без приключений, в шесть утра я схожу на берег.

В шесть утра еще слишком рано звонить тетушке Розе. Я немного жду, пью кофе и звоню ей двумя часами позже. Она, сняв трубку, называет свое имя и, услышав голландскую речь, тут же переходит на родной язык. Я говорю ей, что нахожусь в стокгольмском порту, что очень хотел бы заехать к ней, чтобы порасспрашивать о прошлом. Она отказывается и без обиняков сообщает, что у нее нет желания приглашать меня в гости. Но я не тушуюсь и поясняю ей, что я приехал не от имени и не по поручению своего отца, а исключительно по собственной инициативе, отец даже не знает, что я в Стокгольме. Однако тетушка Роза непреклонна.

— Вот и оставайся со всеми своими благими намерениями торчать в стокгольмском порту в эту чертову рань!

Но когда я выпаливаю ей, что знаю про наше еврейское происхождение, она соглашается говорить со мной о прошлом и пытается за десять минут рассказать мне всю историю семьи. Ее как будто прорвало. Она тараторит без умолку.

Говорит страшно быстро. Я запоминаю очень мало из того, о чем она рассказывает. Да и сам ее тон, и вывод, который она делает напоследок, отнюдь не радуют. Теперь, считает она, я все знаю, она мне все сообщила, и, стало быть, ей тем более незачем приглашать меня к себе в гости. Выкладываю на стол свою последнюю карту: я здесь до вечера воскресенья и отсюда улетаю в Амстердам. А сейчас пойду искать отель и осматривать город.

В завершение своей тирады добавляю:

— Мой отец молчит. Вы единственная, кто хоть что-то может рассказать нам о прошлом, о том, как это было, как вы жили тогда. Завтра утром я снова позвоню вам с тем же вопросом. И если вы снова откажетесь со мной встречаться, я отнесусь с уважением к вашему решению, откланяюсь и пожелаю вам всего наилучшего!

Не дожидаясь ее ответа, вешаю трубку. На следующее утро в восемь утра — дольше я не могу ждать — я снова звоню ей. И уже через полчаса стою перед ее дверью.

Я звоню, и дверь мне открывает седовласая женщина с большими лучистыми глазами. Несмотря на возраст, она выглядит здоровой и крепкой. Это не хрупкая старушка. Она смотрит на меня с любопытством и с улыбкой протягивает мне руку. Это моя тетя Роза. Но когда я хочу зайти в дверь, она останавливает меня. Сперва я должен снять ботинки, говорит она, и выбрать себе тапочки из тех, что стоят в коридоре. В зеленых тапочках я вхожу в дом.

Это особенный день. Мы долго общаемся с тетушкой Розой, она показывает мне довоенные фотографии. В 1942 году она закопала их где-то в Ден-Босе и позже, при первой же возможности, выкопала из земли. Наконец-то я вижу лица своих бабушки и дедушки, других родственников. Я взволнован. Они смотрят на меня с улыбкой — элегантные, в красивой одежде. Они гуляют, сидят за столом, плавают по Рейну, отдыхают на курорте, я вижу их дома в Клеве и Неймейгене. Я вижу отца ребенком и в солдатской униформе на вокзале в Ден-Босе. Я задаю тысячу вопросов, и своим звонким голосом Роза рассказывает мне об исчезнувших жизнях. Образы моих бабушки и дедушки, других членов семьи возвращаются ко мне из забвения. Внезапно Роза останавливается, вынимает из альбома фотографию моих бабушки с дедушкой и отдает ее мне — “на память”. Рядом с ними ребенок, это мой отец.

— А его можешь отрезать, — указывая на него, говорит Роза.

Затем она встает, у нас пауза в беседе, приносит из кухни чайник. Мне кажется, что на стене среди картин и многочисленных фотографий висит кусок колючей проволоки. На мой немой вопрос Роза коротко отвечает:

— Сувенир из Аушвица…

За чаем она рассказывает о своей жизни. Мне хочется узнать как можно больше подробностей, я часто перебиваю ее вопросами, и у меня складывается впечатление, что она очень хорошо говорит и помнит множество мелочей. При всей серьезности темы, она то и дело шутит и рассказывает анекдоты, над которыми мы оба смеемся.

Несмотря на весь свой трагический жизненный опыт, Роза сумела сохранить жизнерадостность, страсть к музыке и танцу, живой интерес к людям и потрясающий оптимизм.

— Хоть я и давно живу в Швеции, я по-прежнему подписываю письма своим именем — Роза, — говорит она с улыбкой. — И все-таки есть небольшая разница. В букву “Р”, с которой начинается “Роза” или мое полное имя — “Розита”, я врисовываю улыбающуюся рожицу — она подсмеивается над жизнью. Тем самым я показываю язык всем тем, кто хотел меня сломать или проглотить живьем. Не дождетесь!

Рассказывая о своих погибших родителях, она замечает:

— С Элоном, моим мужем, я обрела новую семью. Шведы здесь очень чтут родственные связи. Когда я была молодой и жила в Неймейгене, я не держалась за семью, но теперь воспринимаю это совсем иначе.

И она с гордостью рассказывает о том, что одна из дочерей брата Элона названа в ее честь. Ее зовут Роза Нордстрем.

Время от времени мы устаем от разговоров, выходим на прогулку, заглядываем в какое-нибудь кафе или любуемся восхитительным видом на озеро Меларен. Глядя на его спокойные воды, Роза говорит:

— Я хочу, чтобы после моей смерти над этим озером развеяли мой прах…

Когда на город опускается вечер, мы спешим к метро, чтобы я успел доехать в аэропорт. Это конечная станция линии, которая идет вдоль моря — из центра города в пригород. Погода портится, на улицы опускается серый туман. По пути к метро мы продолжаем беседовать, но, поднявшись на перрон, замолкаем. Я захожу в вагон поезда, двери автоматически закрываются, а мы продолжаем смотреть друг на друга сквозь стекло. Серьезно, без улыбки. Поезд трогается, набирает скорость. Я вижу, как она стоит одна на перроне и машет мне на прощанье. Ее фигурка становится все меньше и меньше, а потом ее и вовсе поглощает туман.

Это был первый и последний раз, когда я видел ее, мою тетушку Розу…

В Швеции я заново строю свою жизнь. Теперь, когда я хорошо говорю по-шведски, имею работу, вышла замуж и тем самым обрела новую семью, все у меня налаживается. Впервые в жизни я чувствую себя спокойно.

Такого спокойствия я не знала никогда раньше. С самого детства я была дерганой и нервной. Это мое беспокойство впервые проснулось, мне кажется, еще в Клеве — с учителем Стаканчиком; с подружкой, с которой мне не разрешили играть, потому что я еврейка; с подружкой, которая, по мнению моей матери, была недостаточно хороша для меня… Беспокойство нарастало от моих первых, не слишком удачных встреч с мальчиками, после гибели Вима. Мое беспокойство усугубили неудачный брак с Лео, неверный любовник, несостоявшийся брак с Эрнстом, двойное предательство, потеря танцевальной школы, заключение в лагерь, стерилизация, смерть многих близких мне людей, включая родителей… А еще бессердечная Голландия.

Теперь все это у меня позади. Теперь мне покойно. Мой муж, сам не ведая того, очень этому способствует. Он вообще спокойный по натуре человек, истинный швед. Он целиком сосредоточен на своей работе, на мне и на своей семье. Не ищет приключений на свою голову и не ведает страстей. Практически полная противоположность мне. Тем не менее именно с ним мне хорошо. И не только потому, что благодаря Элону я могу оставаться в Швеции, но и потому, что он — очень добрый человек, который носит меня на руках. К тому же он очень надежен, почти до скуки. Однако сейчас мне 31 год, и я способна это оценить.

Роза в Швеции

У нас симпатичный дом на окраине Мальме. Он стоит на улочке, по которой проходит почтальон и где играют дети, а больше здесь ничего не происходит. Я сама обставила наш дом, потому что Элон бесконечно занят на своей работе и не слишком этим интересуется. В первую очередь я, конечно же, привезла туда мебель из квартиры, где Элон жил до свадьбы. Жаль, что у меня нет ничего, что могло бы сегодня напомнить мне о моем доме. Мы докупили еще кое-какие предметы интерьера и, разумеется, пианино. Я снова ежедневно пою и по-балетному разминаюсь, как делала это раньше.

Когда мы вместе проводим вечер дома, я много шучу. Поначалу Элон не понимал моих шуток и смотрел на меня вопросительно. Случалось, когда я продолжала, он раздражался и даже немного сердился на меня. Тогда я останавливалась прямо перед ним, медленно приближала свое лицо к его лицу, обнимала его за шею и целовала. И тогда он тоже смеялся. Он называл это “голландскими штучками”.

На фоне других членов семьи Элона я несколько выделяюсь. Они считают меня красивой, я — не пассивная домохозяйка, а очень даже предприимчивая дамочка; я со всеми нахожу общий язык, пою, танцую и всегда готова пошутить. Если они не понимают моих шуток, мы с Элоном с улыбкой переглядываемся и оба думаем: голландские штучки. Я всегда в центре внимания. Элон гордится мной, более того — он без ума от меня. И это здорово!

Но и спокойствие часто имеет обратную сторону, и со мною часто случаются внезапные приступы мигрени и головокружения. Каждый из приступов длится по несколько дней. Тогда на меня накатывают воспоминания. Воспоминания, которые обычно я гоню прочь. Даже в самых страшных обстоятельствах я всегда умела отстраняться от страданий. Благодаря этому я сохраняла мужество, мне удавалось писать мои песенки и даже смеяться. Да, есть воспоминания, но есть еще множество вопросов. Иногда я даже устаю от своей спокойной жизни. И тогда начинаю прокручивать в голове разные мысли…

Мы рождаемся верными, каждый ценит это качество, но одновременно оно нас может уничтожить. Верность королеве и отечеству, верность лидеру, церкви, хозяину. Мой брат был для Нидерландов бесплатным солдатом и так же бесплатно его могли бы убить. Никому не было дела, когда другой голландец выстрелом сбил ему с носа очки. Мой брат чуть не погиб как герой — неведомо за что. Вскоре после войны он должен был заплатить благодарному отечеству налоги за отца, тем самым отечеством убитого. Заплатить — да еще с процентами. А потом держать на замке свой патриотический рот.

После войны на народ хлынули верноподданнические и героические речи министров, а еще в большей степени — их подчиненных, которые, как попугаи, долдонили одно и то же о верности стране и голландцам. Эти министры очень быстро обо всем забыли, потому что народу надо было жить дальше. Это и было нашей катастрофой. Забудьте, как вы околевали. Забудьте, как вы были грязны. Забудьте и снова мужайтесь!.. Верность отечеству сломила и многих немцев. Они поверили в гарантии и сказки. Эти гарантии и сказки поставляли народу нацисты. В сказки верят только дети, думали многие. В действительности оказалось все наоборот. Гораздо больше детей в сказках нуждались взрослые. Но теперь все сказки для немцев закончились.

А Бог? Где был Бог, когда он был так нужен? Или Бог был только для немцев? А для заключенных — где был их коварный Бог? Их Богом было отчаяние. Их Богом были нищета, истощение, смерть. Бог — это всего лишь помешательство на Боге. Бог — это проявление человеческой слабости. Умирающие взывали к Богу. Я видела это и слышала. Бог — это красивое слово, отворачивающее взгляд человека от реальности. В Аушвице не было Бога. Иначе где же Он был, когда вешали совсем молодых женщин, еще девочек, а мы должны были смотреть на это? Где Он был, когда перед отправкой в газовую камеру мне улыбнулся тот мальчик? Где Он был, когда тысячи людей подыхали как собаки?..

Размышляя на эту тему, я неизменно прихожу к одному и тому же выводу: я не верю ни в Бога, ни в государство. Что же остается мне тогда? Только вера в людей.

После войны все рассуждают о праведниках и злодеях, но кем они были на самом деле? Конечно, войну учинили уголовники и военные преступники. Но если бы немцы выиграли войну, кем бы они тогда были?..

Голландец стрелял в моего брата. Лео предал меня, и поэтому меня арестовали. Кейс предал меня, а голландская полиция любезно задержала меня и заточила в тюрьму. Они аккуратно выполнили свой долг, а вечером наверняка пили чай с женами и читали деткам сказки на ночь. И напротив, Йорг и Курт были ко мне добры — как и тот немецкий доктор в Равенсбрюке. Немка Магда Колье была добра ко мне и к моей матери. Нет однозначно черного и белого, нет ковбоев и индейцев. Есть только люди. Хорошие и не очень, а в большинстве своем они добродетельны, послушны и беспринципны.

Снова и снова я прихожу к этому выводу, пару дней побарахтавшись в вареве своих мыслей. Потом я успокаиваюсь и выныриваю в повседневность. Ни о чем таком я не могу разговаривать с Элоном. Он этого не понимает. Однажды я мягко попробовала это сделать, но увидала лишь его вопросительный взгляд. Поэтому я свои размышления держу при себе, окружающим рассказываю только про мигрень. Про мигрень понимают абсолютно все. И время от времени у меня случаются те самые “приступы мигрени”, которые помогают мне перекинуть мостик от внешнего к внутреннему и наоборот…

Ни в одной другой сопредельной стране не убили столько евреев, сколько их убили в Голландии. Даже в самой Германии. Нет, я рада, что осталась в Швеции. Чем дольше я об этом размышляю, тем больше меня удивляет голландский менталитет. И я не понимаю, почему Голландия так относится ко мне. Как будто это я совершила преступление. И совершив преступление в военное время, продолжаю оставаться преступницей и в освобожденных Нидерландах. Мир перевернулся с ног на голову. Мне не повезло, собственно, не с тем, что я родилась еврейкой, а с тем, что я родилась нидерландской подданной. Здесь, в Швеции, на меня смотрят как на достойного уважения гражданина, как на женщину, смотрят, может быть, с чуть большим интересом, потому что я родом из другой страны.

Предавшие меня в Нидерландах беспринципно переметнутся на сторону союзников и будут с пеной у рта доказывать, как храбро они боролись в Сопротивлении. Вероятно, они думают, что я мертва или настолько искалечена духовно, что меня можно не опасаться. По многим разделившим мою судьбу я замечала, что после всех перенесенных страданий они стали апатичными или пассивными. Однако мои предатели заблуждаются: даже живя в далекой Швеции, я позабочусь о том, чтобы им не удалось скрыть свои грязные делишки. И я пишу подробное письмо к голландским властям, где обвиняю Лео Криларса и Кейса ван Метерена в предательстве, а Маринуса Криларса — в коллаборационизме. По возможности тщательно я описываю события и факты, об этом свидетельствующие. Вскоре получаю ответное письмо и с облегчением узнаю, что они все трое арестованы и заключены под стражу.

А потом следует еще одно письмо от голландских властей. Речь в нем идет о налогах моих родителей. Мой брат уже уведомил налоговые органы о том, что наши родители погибли, но в письме утверждалось, что они… вновь должны заплатить налоги, да еще с процентами, поскольку мы с братом не можем доказать, что наших родителей нет в живых. И официально нигде не зафиксировано, что они мертвы.

Наш дом, разграбленное имущество и экспроприированные ценности — ничего из этого я назад не получила. Равно как и деньги, которые под давлением оккупационных властей родители вынуждены были положить в банк “Липпман, Розентал & Ко”, по крайней мере ту их часть, которую отец еще раньше взял из банка и спрятал на фабрике. Доказать все это очень трудно, утверждают голландские власти. Когда я отвечаю, что на самом деле все очень просто и украденное должно быть возвращено, мне вновь сообщают, что доказать все очень трудно и мое дело непременно будет тщательно изучено и рассмотрено. Для реституции украденных денег и имущества, которые во время войны были в ведении нидерландских властей, вскоре после освобождения правительство Нидерландов разработало специальный закон, препятствующий возращению украденного ограбленным собственникам. Парламент утвердил этот закон. Невероятно демократично. Такому закону позавидовал бы даже нацистский режим. И те же самые нидерландские власти тем временем сняли с банковского счета деньги моих убитых родителей, чтобы заплатить с них налоги с процентами, а также все прочие неведомые нам расходы. Без нашего, естественно, согласия.

Я не могу позволить себе нанять адвоката. Более того, я не знаю, могу ли я адвокатам доверять. В первые годы оккупации я видела, как большинство адвокатов просто-напросто бросили своих уважаемых коллег еврейского происхождения на произвол судьбы. Куда-то подевались их с пафосом декларируемые принципы о праве и их безупречной порядочности. Вот и г-н Й. Б. Хенгст, адвокат моего бывшего мужа Лео, несмотря на то что вина его клиента была доказана в суде, написал мне угрожающее письмо такого содержания.

Уважаемая мефрау,

…Установлено, что ваши отношения с моффами[101] были куда более серьезными, чем те, которые вы приписываете ему /Лео/. И нет никакого сомнения в том, что, как только вы прибудете в страну, несмотря на ваше шведское гражданство, в отношении вас будут применены соответствующие меры. Именно об этом я вас и извещаю, чтобы впоследствии не заслужить упрека в том, что вы не были своевременно предупреждены.

С уважением….

Письмо Розе от Й. Б. Хенгста, адвоката Лео Криларса

Из моего исчезнувшего имущества мне ничего не удалось вернуть. И из того, что у меня конфисковали немцы, и из того оставшегося, что после освобождения было передано нидерландским властям. Только мефрау Колье вернула мне после войны сохранившиеся у нее деньги. К ним она приложила отчет о потраченных ею суммах на продуктовые посылки и денежные переводы, которые я получала от нее в Вестерборке и Вюгте. А “дорогое государство” зажилило компенсацию всех вынужденно потраченных мною средств. Лишь после судебных разбирательств, длившихся годами, у него удалось вырвать кое-какие крохи.

Но не все бывшие узники концлагерей обратились в суд. Если у вас нет денег, поскольку все украдено, вы ничего не можете доказать. Если вся ваша семья погибла, у вас нет никаких документов. Короче говоря, если у вас больше ничего нет, то вам просто чертовски не повезло. Просто и ясно.

Те же Нидерланды постоянно взывали к чести нации и призывали народ сражаться за короля и отечество. И что это, интересно, за отечество такое?

Процедура выплаты Германией компенсаций причиненного ущерба нидерландским жертвам Второй мировой войны длится вечно. Через десять лет после того, как нас обменяли на немецких военнопленных, Германия подтвердила, что готова возместить ущерб. Это называлось Wiedergutmachung. Я запросила это Wiedergutmachung за годы, проведенные в концлагере, принудительный рабский труд, убийство моих родителей, медицинские эксперименты, потерю танцевальной школы и имущества у нидерландских властей, отвечающих за распределение денежных средств. Так ничего больше об этом и не услышав, спустя почти двадцать лет после войны я послала письмецо с вопросом, как обстоят дела с возмещением, и запросила — в связи с невероятной затянутостью процедуры — выдать мне хотя бы аванс. Мне было прислано ответное письмо, в котором уполномоченный чиновник писал:

Г-же Нордстрем-Гласер

Амстердам, 31 июля 1964 года

Тема: Ваше заявление

Я получил ваше письмо от 28 июля 1964 года, в котором Вы просите на основании вышеуказанного заявления в кратчайшие сроки выплатить вам компенсацию за причиненный ущерб.

Хотя мне понятны причины, давшие вам повод обратиться ко мне, вынужден сообщить, что для меня не представляется возможным выполнить вашу просьбу.

Мой офис завален письменными и телефонными запросами, аналогичными вашему.

Дополнительная обработка подобных запросов повлечет за собой устрашающее количество дополнительной работы, что, в свою очередь, приведет к замедлению нормального урегулирования всех претензий.

Поэтому убедительно прошу вас проявить еще немного терпения, даже если Вы родились до 1 августа 1902 года и по какой-либо причине ваш запрос до сегодняшнего дня не был удовлетворен.

Во избежание дополнительной работы я буду вам признателен, если вы откажетесь от новых попыток связаться с нами, в том числе посредством телефонных запросов.

Глава Центрального бюро по выплате Германией компенсаций узникам нацистских концлагерей

Г-н Й. Г. А. тен Ситхоф

В других странах подобные компенсации уже выплачены. Спустя какое-то время я получаю письмо, в котором мне отказывают в возмещении ущерба, поскольку я теперь шведская подданная, а не нидерландская. Хотя я могу доказать, что страдала в лагерях, будучи голландской подданной, нисколько не помогает. Более того: нидерландское посольство присылает мне письмо, в котором ставит под сомнение мою личность и те лишения, которые выпали на мою долю. Я высылаю им копию удостоверения, которое мне выдали на датской границе, и еще раз лагерный номер, выжженный у меня на руке в Аушвице. На сем мои бывшие соотечественники пропали. Правительство Германии, к которому я обратилась после всех этих мутных переговоров, ответило мне, что Германия передала причитающиеся мне деньги голландскому правительству. Круг замкнулся. И я поняла, что мне не одолеть холодное противодействие отечественной бюрократии.

Я обращаюсь к французскому правительству, которое в ситуациях, схожих с моей, настаивает на справедливом соблюдении правил. Но и это не помогает. Гаага продолжает от меня отказываться. И тогда я обращаюсь к королеве Юлиане. Я встаю на уши и устраиваю так, что у меня получается поговорить с нею во время ее визита в Стокгольм. Королева очень мила со мной. После чего я пишу ей письмо с подробным описанием всех своих злоключений. Получаю ответ. Королева отдает распоряжение должностным лицам во всем разобраться. Благодаря всем этим усилиям я в конце концов получаю компенсацию в две тысячи гульденов за мою стерилизацию в Аушвице.

В принципе я должна была бы получить и компенсацию за принудительное ношение звезды Давида. Ее размеры рассчитываются в зависимости от количества дней, когда я вынуждена была эту звезду носить. Конечно, для меня это несколько притянутая за уши компенсация: в действительности я этой звезды никогда не носила, за исключением одного-единственного дня, когда мне пришлось посетить полицейский участок в Ден-Босе. Но из количества дней, в которые я должна была эту звезду носить, были вычтены 42 дня. Ровно столько дней я просидела в эсэсовской тюрьме в Ден-Босе и, соответственно, не появлялась в общественных местах. Расчеты таковы, что тут и комар носа не подточит, и в этом смысле мои родные Нидерланды проявили себя в полном блеске. В результате за вычетом 42 дней я не дотянула до официально установленного минимума и потеряла право на эту небольшую дополнительную компенсацию.

Несмотря на все эти неприятности, доставляемые мне родиной-мачехой, я продолжаю оставаться оптимисткой и в полной мере наслаждаюсь жизнью. Не зря же я выжила! С Элоном у меня все складывается хорошо, тихая семейная жизнь, как будто с юности я и не знала другой. У нас крепкие связи со всей его семьей, мы часто устраиваем праздники, пикники и прочие вылазки на природу. Особенно дружеские отношения у нас складываются с братом Элона и его женой. Я без ума от их детей. А они — от меня. Я хожу с ними в зоосад, в парк, в гавань и, когда они становятся старше, на театральные представления. Я учу их танцевать и играть на фортепьяно. Прежде всего — шведскими зимами, которые столь долги и темны, что без праздников никак не обойтись. Вместе с детьми мы наряжаемся в наши лучшие одежды, надеваем на головы короны и украшаем их горящими свечками. В конце концов Элон узнает, что я не могу иметь детей. Я не сказала ему об этом, когда выходила за него замуж. Он не посчитал это таким уж ужасным известием, как я того опасалась. К моему великому счастью… Охотнее всего я открыла бы здесь танцевальную школу.

Я могу это сделать, имея шведское гражданство, но молодежь в Швеции танцует гораздо меньше, чем в Нидерландах, Бельгии или Германии. К тому же Элону не нравится, что я буду по вечерам работать, а он будет сидеть дома один. Поэтому я решаю устроиться куда-нибудь секретаршей. Составляю резюме, а про те годы, которые я провела в лагерях, пишу, что работала секретаршей в Лондоне. Кому теперь нужны работники с трудным и непонятным для многих лагерным прошлым? Я устраиваюсь секретаршей в большой компании, занимающейся эдектроникой, и веду коммерческую переписку с немецкими предприятиями. Отношения с этими предприятиями существуют давно, они сложились до войны и во время войны не прерывались. Вот мне и пригодился мой опыт работы в компании отца, а ко всему немецкому — из-за того, что мне довелось пережить — я отвращения не испытываю. Немецкий по-прежнему остается моим первым языком, нидерландский — вторым, а шведский — третьим.

Хотя я строю свою новую жизнь в Швеции — с новой семьей и с новыми друзьями, я продолжаю поддерживать отношения с друзьями в Голландии, а также с братом и несколькими племянниками, которые пережили войну. Я хочу с ними со всеми повидаться, поэтому пишу в нидерландское полицейское управление письмо, в котором спрашиваю, действительно ли существует риск моего ареста, как пугал меня адвокат Хенгст. Могу ли я просто приехать в страну или меня тут же арестует голландская полиция? Я уже дважды пережила подобное, поэтому не испытываю ни малейшего желания испытать это еще раз. Судя по ответу голландской полиции, страшилки адвоката Хенгста оказываются полным бредом. Месяц спустя я еду в Нидерланды. Элон остается в Швеции. Он чрезвычайно занят своим судостроением, заказы только прибывают. К тому же у него нет интереса к моему прошлому. А еще он понимает, что мне хочется навестить подружек из своей прошлой жизни, что я хочу встретиться с братом Джоном, который женился и уже имеет детей…

Наша встреча с Джоном получилась очень теплой и сердечной, мы не скрывали своих чувств. По его настоянию мы договариваемся, что не будем ничего рассказывать его детям об их еврейских корнях. И ничего о концлагерях. Это лишний груз для неокрепших детских душ, он им ничего не дает. Груз семейного прошлого слишком тяжел, а детям надо идти вперед в их молодую жизнь, а не тащить за собой годы войны, в которые они не жили. Дети должны иметь возможность свободно развиваться. Поскольку жена Джона Элизабет католичка, их дети крещены в католичество. Этим семья Джона окончательно порывает с нашим прошлым. Брат больше не ищет контактов с нашими племянниками и племянницами, пережившими Холокост. Так будет лучше для детей и для него самого, считает он. Безо всяких ссор он перестает посещать ежегодные встречи с несколькими выжившими в лагерях родственниками, несмотря на приглашения, которые он исправно продолжает получать. Мне нравится поддерживать отношения с родней, но я считаюсь с тем, что Джон — мой младший брат-интроверт. Каким был, таким и остался.

В тот первый раз, когда я приезжаю в Нидерланды, я встречаюсь и со своим бывшим мужем Лео. В своей писульке адвокат предостерегал меня от посещений родины, потому что я тут же буду арестована. Но я хочу показать ему, что его запугивания не подействовали. Я очень рада тому, что он посидел в тюрьме за подлое предательство, которое он совершил в годы войны, выдав меня полиции.

Он — первый, кого я решаю навестить в Ден-Босе. Я надеваю свое самое красивое платье, красное пальто и иду.

Роза. Снова в Нидерландах

Прохожу по знакомым улицам и по мере приближения к его дому замедляю шаг. Я узнаю каждый дом. На углу маленького скверика я сажусь на скамейку, закуриваю сигарету и смотрю на двух детишек, играющих рядом. Район выглядит таким же, как прежде. Что я скажу ему? А если я не застану его дома? Я все больше сомневаюсь и думаю, не зря ли я это затеяла. Я сижу в скверике еще немного, но начинает накрапывать дождь. Я говорю себе, что мое сомнение сродни трусости, а я вышла живой и не из таких передряг. Я встаю, подхожу к дому Лео и звоню в дверь. Он открывает сам и, издав несколько нечленораздельных звуков, с открытым ртом застывает в дверном проеме. Он выглядит сильно постаревшим и потерянным. Это меня вполне устраивает.

— Привет, Лео! — говорю я ему, и он что-то бормочет мне в ответ.

Поскольку дождь идет все сильней, он приглашает меня войти в дом. Я отказываюсь и отвечаю, что лучше постою под дождем. Он глупо таращит на меня глаза, а я сообщаю ему, что он ужасно выглядит. И я рада, что за свое жалкое предательство ему пришлось провести весь прошлый год в Вюгте. Желаю ему жить как можно хуже, разворачиваюсь на каблуках и эффектно ухожу в дождь. Свернув за угол, останавливаюсь и делаю глубокий вдох. Все прошло так, как я и хотела.

По пути к родительскому дому я прохожу мимо вокзала, который жестоко разбомбили британцы. Мусор по большей части убран, но на стенах и крышах все еще видны следы разрушений. Вокзал, тем не менее, уже действует. Наш дом и все ближайшие строения под бомбами превратились в руины. Я знала об этом, но своими глазами не видела. И все же я не прихожу в ужас. Слишком часто мне встречались разбомбленные дома, я своими руками разгребала завалы. От нашего дома почти ничего не осталось — лишь одна стена, граничащая с таким же разбомбленным домом соседей, и стена кладовой. Все прочее превратилось в огромную гору щебня.

Я взбираюсь по этой горе и вижу за ней сад с остатками сарая. В этом сарае недолго прятались подпольщики, рядом с ним я закопала семейные фотоальбомы и фильмы о танцевальной школе. Я определяю точное место, дожидаюсь сумерек, чтобы не привлекать к себе внимания, и достаю маленький совочек, который привезла сюда в большой сумке.

Я быстро нахожу свой тайник. Альбомы почти все попортились, но фотографии сохранились довольно хорошо. Находятся также негативы и пленка. Я вынимаю фотографии из разваливающихся альбомов и перекладываю в сумку. Тем временем становится темно и, пока никто меня не заметил, я снова карабкаюсь по горе щебня и спускаюсь на улицу.

Вернувшись в Швецию, я вклеиваю спасенные фотографии в новые альбомы и делаю под ними подписи. Так мне удается спасти что-то оставшееся от моей юности, моей семьи и моей танцевальной школы.

На следующий день я снова хожу по городу, осматриваю и фотографирую разрушенные здания и ищу нашего бывшего соседа, господина Пейненбюрга. Никогда не забуду, как он был добр ко мне и к моим родителям. Именно он довез нас до вокзала, когда мы были вынуждены бежать. Сейчас он живет со своей семьей на временной квартире, поскольку его дом был разбомблен. Это катастрофа не только для него, но и для меня, ведь книгу, над которой я работала в лагере Вюгт, я отослала ему. И эта книга погибла при бомбежке.

Несмотря на случившееся с г-ном Пейненбюргом во время войны несчастье, сегодня у него все в относительном порядке. Да и выглядит он точно так же, как прежде. Детишки здоровы и здорово подросли. Мы говорим о прошедших годах как о давнем прошлом, хотя с момента нашей последней встречи прошло всего несколько лет, вспоминаем моих родителей и наших общих знакомых. Ближе к вечеру я с ним прощаюсь.

Руины родительского дома с танцевальным чердаком, Ден-Бос

Днем позже я отправляюсь на поезде в Наарден к Магде Колье. На вокзале покупаю ей большой букет цветов. Мой брат уже посещал ее, забирал оставшиеся деньги и вещи. Деньги были аккуратнейшим образом сохранены, равно как и все чеки на высланные мне продуктовые посылки. Жаль только, что нам эти деньги не пригодились. После войны правительство ввело новые деньги и, борясь с черным рынком ходивших во время войны денег, признала недействительными все старые денежные знаки. Мой брат связался по этому поводу с соответствующим чиновником, но тот сообщил ему, что было бы лучше, если бы наш отец положил все свои деньги в указанный немцами банк. Тогда они были бы официально зарегистрированы. А так он ничего не может сделать… Часть драгоценностей тоже пропала. Вероятно, их присвоил Кейс. Печально, поскольку потеря материальных ценностей стала для нас и утратой немногих “осязаемых” воспоминаний о нашей матери.

Роза навещает бывшего соседа в Ден-Босе

Вступив на дорожку, ведущую к дому, я узнаю все до мельчайших подробностей. Деревья по краям дорожки, поворот налево и сам дом. На меня шквалом обрушиваются воспоминания. В последний раз я была здесь с матерью, нас вел под конвоем полицейский… И прежде чем я успеваю это понять, я оказываюсь у входной двери. Встреча получается самой что ни на есть сердечной, мы обмениваемся сотней поцелуев.

Несмотря на радость встречи, Магда выглядит какой-то обеспокоенной. Она похудела, и под глазами у нее темные круги. Она рассказывает, что ее мужа Хенка арестовали, потому что он был женат на немке и сам был членом НСД. Все решили, что на нас с матерью заявил именно он. Его “предательство” очевидно, таким был вывод полицейского расследования. Для защиты мужа Магда могла бы нанять адвоката, но у нее не было денег ему заплатить. А еще, рассказывает Магда, ее третируют на улице, даже те соседи, что прежде были с ней любезны. И все потому, что она — немка. Хозяин магазина даже отказался принимать у нее продовольственные талоны. Я стараюсь ее подбодрить, обещаю написать в комиссию по расследованиям письмо об их с Хенком невиновности. Я сделаю это, как только вернусь в Швецию. Они же невероятно помогли мне, когда я была в беде! А теперь я обязательно помогу им.

Мы говорим о Кейсе, я рассказываю Магде, что он сидел в Вюгте, и спрашиваю, не знает ли она, где он сейчас. Магда не знает. Несмотря на мои цветы, бесконечные потоки благодарности и попытки ее развеселить, Магда остается печальной…

На следующий день я еду в Бельгию, где встречаюсь с Мартой. Вместе мы отправляемся в Тилт, городок, откуда родом Рашель. Это сонное местечко, неподалеку от Брюгге и Гента. Центральная площадь — не прямоугольная, а круглая, в окружении старых домов, несколько кафе и одна терраса. В центре площади возвышается старинная башня.

Когда в одном из переулков мы подходим к дому по названному Рашелью адресу, оказывается, что в нем живет другая семья. Они переехали сюда после того, как разбомбили их дом в Антверпене. Новые жильцы ничего не знают о семье, которая жила в этом доме прежде. По их словам, это жилье было выделено им муниципалитетом. Мы продолжаем расспрашивать, но их ответы не проясняют картины. Быть может, нам был дан неправильный адрес?.. Когда дверь перед нами закрывается, мы, не зная, что дальше предпринять, еще некоторое время топчемся у порога. Никаких следов Рашели? Этого не может быть.

И мы звоним в дверь соседнего дома. Соседи оказываются доброжелательными, совсем уже пожилыми людьми. Из семьи Рашели никто не вернулся, говорят они. Приветы, поцелуи и пожелания, которые Рашель просила передать выжившим членам ее семьи, невостребованными исчезают, испаряются в воздухе… Какое несчастье, вздыхает старушка и приглашает нас войти. Мы проходим в гостиную, где она быстро сдергивает с дивана, прикрытого, чтобы не пылился и не выцветал, кусок ткани. Нас угощают кофе, старичок со старушкой рассказывают нам о людях, которые жили в соседнем доме до войны. Они рассказывают нам о Рашели. Да, они знали ее еще ребенком и наблюдали за тем, как она превращается в девушку. Рашель была веселой, озорной девчушкой и много проказничала. И, как мальчишка, любила рыбалку. Старичок, дядюшка Ламбик, как она его называла, часто брал ее с собой порыбачить на канал. Они ловили рыбу чуть выше по течению, наискосок от деревообрабатывающей фабрики, где в канал впадала сточная канава. Вода там была совсем темной, и по ней плавали пенистые хлопья. Но там почему-то всегда водилось много рыбы. Видимо, вся та грязь, которая туда выводилась, была для рыб очень вкусной. Они с Рашелью рыбачили на канале полдня, старичок рассказывал ей о гигантских карпах, угрях и лещах, а Рашель ему — про школу. Она училась в женской гимназии, которой руководили монахини. Рашель была очень умной — лучшая ученица в классе…

Здесь старичок останавливается, будто у него сдавило горло, и закашливается. Старушка, его жена, словно принимая эстафету, рассказывает дальше. Про первые влюбленности и первую большую любовь Рашели — Пьера, с которым она была обручена. Но что-то там разладилось, вздыхает старушка, они не знают почему. К тому времени Рашель уже давно не ездила на рыбалку с дядюшкой Ламбиком. Задушевные беседы, прогулки с подружками вдоль набережной — все это было заброшено, и о своих первых влюбленностях она уже не болтала с ними с той же легкостью, с какой болтала об учебе в школе… Пьер, его фамилия — Де Ягхере, живет над кафе на углу этой улицы.

Кажется, эти старички очень любили Рашель. Когда они спрашивают, что же с ней случилось, мы ограничиваемся кратким: “легкая смерть от скоротечной болезни”. Мы не договаривались об этом заранее, но эти люди слишком добры, не стоит рассказывать им, что же случилось с Рашелью на самом деле. Они ее любили — так зачем причинять им боль? Тем более что это ничего не изменит. После второй чашечки кофе мы собираемся уходить и на прощанье крепко целуем мужа и жену в обе щеки. Странный порыв, если учесть, что мы познакомились с этими людьми всего час назад. Но, может, это с ними прощалась Рашель, а не мы? Кто его знает, но расстаемся мы со старичками очень тепло.

Кафе на углу улицы в этот день не работает, и дверь нам открывает блондинка с неприветливым лицом. “Нельзя ли поговорить с Пьером?” — спрашиваем мы. Женщина подозрительно оглядывает нас обеих и отвечает, что его нет дома. Выходит, мы пришли по нужному адресу. Отлично! Женщина не имеет представления, когда Пьер будет дома. Мы обещаем вернуться сегодня позднее и идем гулять по центральной площади городка, а затем снова пьем кофе на террасе какого-то кафе. Вспоминаем то, что нам довелось пережить вместе с Рашелью. Вспоминаем атмосферу тепла, которую мы создали друг другу в бараке, наши шутки, а иногда и почти комические ситуации. И конечно, несчастный случай, когда Рашель повредила ногу. Лишь потому, что ее ударила подлая надзирательница. Собственно, это и предопределило гибель нашей подруги. И решение идти с нами, а не оставаться в лагере с больными. Как мы потом узнали, все оставшиеся в лагере больные уцелели, именно их первыми освободили русские.

Часа через два мы возвращаемся к кафе. Дверь нам вновь открывает блондинка, она зовет своего мужа Пьера. Вот и он появляется в дверном проеме. Здоровенный широкоплечий парень с татуировкой на левой руке. Слушая наш рассказ, разок кивает, но, судя по всему, его все это не особенно волнует. Когда мы спрашиваем его о времени, проведенном с Рашелью, он пожимает плечами. А потом вдруг разворачивается и уходит в дом. Блондинка с легкой усмешкой закрывает перед нами дверь. Вот так. Тот, кто был самой большой любовью Рашели, не пустил нас дальше своего порога. Жизнь иногда бывает чертовски глупа.

Чтобы установить баланс между прошлым и настоящим, я не только навещаю всех тех, с кем дружила до и после войны, но и брожу одна по памятным местам. Посещаю, например, пляж Нормандии, где началось вторжение, Бастонь, где произошло одно из важнейших сражений при наступлении союзников в Арденнах, а также Берлин, в оборону которого я внесла свой скромный вклад. Я посетила все тюрьмы и все лагеря, где мне довелось сидеть.

Роза в лагере Вюгт

Роза под окном своей камеры в блоке № 10, Аушвиц

Я еду в почти полностью разбомбленный, но некогда столь прекрасный Клеве с его замком Шваненбург и дивным видом на Рейн, где я впервые услышала сагу о Лоэнгрине. Повсюду я делаю много фотографий и, оказавшись дома, долгими шведскими зимними вечерами вклеиваю их в фотоальбом, пишу под ними подробные пояснения. Всему должно быть свое место. Под фотографией, где видна большая часть моего почти полностью разрушенного города, я пишу:

Сага о Лоэнгрине

Опера “Лоэнгрин”

Лоэнгрин — Вагнер

Вагнер — Гитлер

Гитлер — бомбардировщик

Бомбардировщик — Клеве

Так она приветствовала своего любимого Лебедя (символ города Клеве).

В память об ушедшем прошлом я пишу книгу о моей жизни. Один раз я уже написала такую книгу, но она была утеряна во время войны. Теперь, обретя покой, я начинаю писать ее снова. Мое прошлое нужно мне, чтобы построить будущее. Будущее, полное воспоминаний.

Рука тянется за ручкой, и я пишу вместо предисловия:

Я начала писать эту книгу в тюрьме Хертогенбоса в 1942 году. Писала ее, скрываясь от нацистов. Возобновила работу в пересыльном лагере Вестерборк, продолжила в лагере Вюгт. Выслала с оказией рукопись соседу в Хертогенбос, где в 1944 году во время бомбежки она и погибла под обломками дома.

Начала книгу заново в Швеции после освобождения. И теперь посвящаю ее своим погибшим родителям, а также всем тем, кто разделяет мою точку зрения: Трудности и риск лишь закаляют наш характер.

Роза

В начале марта 2000 года позвонила моя сестра Марион. Она единственная из моих сестер младше меня. Марион сообщила мне о смерти тетушки Розы. Ей позвонил чиновник из Стокгольма, нашедший ее адрес среди бумаг тетушки Розы. Он рассказал Марион, что та умерла два месяца назад в своем доме, и все это время он ищет ее родственников. Это оказалось не так-то просто, потому что у тетушки не было детей. Чиновнику удалось пообщаться лишь с родственниками ее мужа Элона, умершего несколькими годами раньше. После многих лет счастливого брака Элон впал в депрессию, начал сильно пить. Из-за его все возраставшей привязанности к спиртному их с тетушкой брак дал трещину. Она развелась с ним примерно за год до его смерти. Однажды утром его обнаружили в снегу мертвым. Несмотря на то что формально — после развода и после смерти Элона — семья ее бывшего мужа больше не являлась ее семьей, все это время тетушка Роза поддерживала хорошие отношения с его братом, кузенами и племянниками. А теперь чиновник хочет отрегулировать кое-какие вопросы с кровными тетушкиными родственниками. Вроде бы у Розы были еще постоянные отношения с директором банка из Стокгольма и главным врачом больницы из Нюрнберга, но она никогда больше не вступала в повторный брак. Поскольку у Розы нет детей, она официально разведена и нет никаких других документально заверенных отношений, ее ближайшими родственниками считаемся мы.

Мы с Марион и нашим братом Рене решаем отправиться вместе в Стокгольм, чтобы отдать Розе последние почести и урегулировать то, что должно быть урегулировано. С нами собирается поехать и моя старшая дочь Мейра. Весной 2000 года мы с дочерью собирались навестить тетушку Розу в Стокгольме, поскольку Мейра очень заинтересовалась ее судьбой и хотела хотя бы разок с нею встретиться. Увы, опоздали.

Неделей позже мы летим в Швецию и прямо из аэропорта едем в крематорий “Росток” в восточной части города. Священник, говорящий на ломаном английском, отводит нас в маленькую часовню. Там, между двумя зажженными свечами, стоит четырехугольная коробочка с прахом тетушки Розы. Священник оставляет нас одних. Мы молчим. Хотя мы заранее знали, что должны забрать ее прах из крематория, нас впечатляет этот момент. От волнения мы совсем стихаем.

Но вот нам пора идти. Нас уже ждет чиновник, который взял на себя урегулирование всех тетушкиных дел. Я беру коробочку с прахом и кладу ее в рюкзак. Мы быстро направляемся в мэрию. Нужно поторопиться, потому что в час мэрия закрывается и у всех чиновников начинается уикенд. Внезапно мною овладевает странное чувство. Я иду с тетушкой Розой на спине. Кровь приливает у меня к голове, мне делается жарко, но я не сбиваюсь с шага. Точно вовремя мы приходим в мэрию и улаживаем все формальности. Я договариваюсь, что увезу прах в Нидерланды, подписываю бумаги и получаю ключ от дома тетушки Розы. В выходные мы должны разобраться, что из тетушкиного имущества мы забираем себе. Многого мы не возьмем, поскольку возвращаемся назад самолетом. Все остальное чиновник выставит на продажу, а вырученные деньги отдаст на благотворительность. В конце он спрашивает, что означает номер, вытатуированный на руке у тетушки. Мне не хочется распространяться об этом, я говорю, что не знаю, благодарю чиновника за старания и отправляюсь к тетушке домой.

Очутившись у нее дома, я сразу узнаю обстановку — ведь я тут уже бывал. Мы ставим коробочку с Розой на стол, открываем балконные двери и любуемся видом на Меларен. Вокруг невероятная красота, погода стоит тихая, ясная и морозная. В небе кружит пара чаек. Сегодня утром мы приехали из Амстердама. Все формальности улажены. Теперь нам незачем торопиться. Начинает смеркаться, мы находим свечи, вставляем их в подсвечники и ставим по обе стороны от “тетушки Розы”. Она снова дома.

На следующее утро я начинаю искать документы и фотографии. Открытка с адресом Марион все еще лежит на тетушкином столе.

Среди ее вещей мы находим фотоаппараты и целых пятьдесят фотоальбомов. Большинство из них дают полную картину ее новой жизни в Швеции. Судя по всему, ей жилось неплохо. Она много чего затевала и много смеялась. Фотографии Розы на красивых круизных лайнерах; на санях с впряженными в них шестью лайками в Арктике; в подводной лодке, конечно же, рядом с капитаном; с нидерландской королевой в Стокгольме; бесконечные пикники с друзьями и родственниками… Роза — чаще всего улыбающаяся — в цветастом летнем платье или на фоне заснеженного пейзажа в элегантном меховом пальто… Много фотографий гор, растений, рек, морских судов между льдин, мостов, зданий. Ей очень нравилось снимать все это.

Роза в Швеции

Затем мы находим старые альбомы с фотографиями из тетушкиной юности, фотографиями ее отца и матери. Друзей, Вима, танцевальной школы, Лео, Кейса, Джона. Фотографии до середины 1942 года. Под снимками — текст по-шведски. Мои брат и сестра впервые видят своих бабушку и дедушку. Какие-то из этих фотографий я видел раньше, когда навещал тетушку Розу в Стокгольме, но то была лишь малая часть. Их оказалось великое множество. Впервые перед нами предстала жизнь тетушки — с тех пор как она ушла из родительского дома. Много фотографий с подписями и газетными вырезками, связанными с танцем. На большинстве из них — сияющая Роза. Еще мы нашли самостоятельно изданную тетушкой книжку про танцы и даже любительский кинофильм о танцевальной школе, датированный 1942 годом. Второй кинофильм — о поездке на природу с учениками ее танцевальной школы. В ее паспорте тех времен в графе “профессия” значится “учительница танцев”.

Дома, после возвращения из Стокгольма, я смотрю старые тетушкины фильмы. Это фильмы без звука: я вижу, как Роза танцует, дает уроки и общается с людьми на своем танцевальном чердаке в Ден-Босе. Разговаривает со своей матерью, нашей бабушкой. А вот в кадре появляется танцующая пара — мои отец и мать, молодые влюбленные, кружащие в вальсе по танцевальному чердаку. Такими я их никогда не видел — и по ним, да и по всем другим танцующим, невозможно сказать, что уже два года идет война и в стране гнетущая атмосфера.

В папке мы находим подборку тетушкиных стихов и песенок. Вестерборк, Вюгт, Аушвиц, Биркенау, Гетеборг, Стокгольм — места, где они написаны. Небольшой дневник, на обложке — замок, выступающий над водой. Так же, как и в поэтическом альбоме, Роза просила здесь расписаться каждого из друзей, которых встречала впервые после войны. Ее освободитель, Фольке Бернадотт, расписался здесь первым, и рядом стояло его пожелание — lucka till, удачи тебе!

Потом мы обнаруживаем дневник, о котором она писала из Вестерборка. Это странички в зеленом переплете. Листая дневник, я вижу предисловие. Все это написано от руки, красивым четким почерком с буквами, украшенными вензелями. Затем идут странички, напечатанные на машинке, глава за главою, пронумерованные римскими цифрами. Последние странички написаны карандашом с многочисленными вставками и исправлениями. Не исключено, что сперва она писала карандашом от руки, а потом перепечатывала написанное на машинке. Весь дневник выглядит аккуратно собранным.

Мы находим отчеты о допросах свидетелей, которые велись в 1946 году нидерландской политической полицией, очень активизировавшейся в то время. Она пыталась выявить людей, занимавших во время войны ошибочную позицию. К их числу были, соответственно, отнесены и голландцы, выдавшие тетушку Розу немцам. В отчетах содержатся сведения не только о предательстве ее бывшего мужа Лео, но и о подлостях ее любовника Кейса, а также свидетельства тех людей, с которыми они общались.

Переписка с голландскими властями и другими официальными инстанциями лежит в отдельной папке. Это в основном просьбы вернуть деньги и имущество или возместить причиненный ущерб. Письмецо секретаря королевы Юлианы, дружелюбное на фоне писем-отказов с округлыми чиновничьими фразами. Холодные отписки, говорящие о том, что в ответ на просьбы Розы чиновники даже не подумали пошевелиться. Еще я вижу обзорные счета нотариусов с большим количеством имен. Речь здесь идет об убитых членах семьи и о том, что осталось от них в наследство. Не слишком много. Семья исчезла, равно как все ее деньги и имущество.

Мало-помалу складываются кусочки головоломки скрытой ото всех жизни тетушки Розы. Вся эта новая информация делает ее образ многогранным и выпуклым. Перед нами страстная, напряженная и насыщенная приключениями судьба женщины, которая — несмотря на все невзгоды — сумела не озлобиться и сохранить оптимизм.

Паул Гласер и его дочь Мейра. Снимок сделан братом Рене

И наконец, в качестве последнего штриха, мы обнаруживаем за картиной ее завещание. На шведском. В нем она высказывает желание, чтобы ее прах был развеян над озером, которым она любовалась все эти годы. Я хорошо запомнил это ее желание, но не хотел говорить о нем чиновнику из опасения, что тот не отдаст мне тетушкин прах. Ведь развеивать прах над бухтой формально запрещено. Но в жизни Розы было слишком много запретов. Она не брала их в расчет. И мы не будем брать их в расчет при исполнении ее последней воли. Мы договариваемся рассеять ее прах там, где она просила.

Тем воскресным утром мы вчетвером идем к берегу озера Меларен. Сейчас начало марта, и почти все озеро покрыто льдом. Над ним раскинулось ярко-синее небо. Невероятная тишина. На горизонте летит одинокая птица, парит над водной гладью. А потом вдруг тишину вспарывает треск и урчащий звук. Откуда-то возникает небольшая лодочка, торящая путь сквозь тонкий лед. И лишь когда снова восстанавливается тишина, я пробиваю во льду под скалой, выступающей в воду, небольшую лунку. Мы вчетвером проводим маленькую церемонию, и я высыпаю пепел в воду. Марион опускает в лунку привезенные из Голландии розы. Роза покоится среди роз. Мы молча провожаем ее.

Выстраивая свою новую жизнь в Швеции, Роза активно интересовалась тем, как складываются судьбы людей, сыгравших большую роль в ее прежней жизни. Конечно, ей удавалось узнать не все и не про всех. Здесь записано, что было дальше с большинством из них. Но прежде я хочу добавить кое-что о критических событиях в жизни самой Розы.

Роза

Роза была этапирована поездом из Нидерландов в Аушвиц в числе 1200 других узников. Из них 700 человек были сразу же отправлены в газовые камеры, 500 — на принудительные работы. По имеющимся сведениям, в конечном итоге из этих 1200 человек выжили всего лишь восемь.

8 декабря 1945 года Роза пишет из Гетеборга (Швеция) длинное письмо в политическую полицию Нидерландов о предательстве своего бывшего мужа Лео и любовника Кейса: «…В принципе я и сама готова посмеяться над тем, что я вам все это пишу. Сейчас мне 31 год, и глаза мои открыты. Вы бы решительно не узнали меня, настолько я изменилась, и, вероятно, в этом смысле три с половиной года лагерей пошли мне на пользу. Кто знает… Однако позвольте мне вернуться к сути вопроса …”

О своих отношениях с Лео и Кейсом спустя много лет Роза напишет следующее: “В марте 1937 года я встретила свою вторую судьбу, а именно Кейса. У него мы с Лео арендовали танцевальные залы в Ден-Босе. Этот человек повинен во всех тех несчастьях, которые преследовали меня на протяжении десяти лет. Я влюбилась в него, а он влюбился в меня. В нашем треугольнике шла опасная игра, касавшаяся денег, морали и чести. Мы все в ней проиграли. Все трое мы проиграли нашу любовь, наши деньги и нашу добрую репутацию. Ненависть в самом яростном своем проявлении нанесла нам глубочайшие раны. Это была незабываемая драма внутри треугольника. Теперь мы все трое имеем свою вторую половину. Думаю, моя семейная жизнь сложилась лучше всего. Этих же двоих я хочу забыть, как ночной кошмар. И это мне почти удалось, когда я вошла в зрелость”.

Роза пережила их обоих — и Лео, и Кейса.

Вот что вскоре после освобождения Роза пишет о бомбежках, которые ей довелось пережить: “Чудовищные бомбардировки в Аушвице, Бреслау, Берлине и Гамбурге оставили меня совершенно равнодушной. Со временем я даже перестала вставать с нар в лагерных бараках, выскакивать из грузовика или метаться под открытым небом. В то время, когда на нас сыпались бомбы, а в ушах раздавался свист от падающих осколков, мы рассказывали друг другу анекдоты. Нам не было дела до будущего. Получай удовольствие сейчас и выживай. Да, жизнь в Германии сделала меня твердой и жесткой”.

“Команда, работавшая у газовых камер, менялась каждые три месяца. А старую команду практически целиком саму отправляли в газовую камеру. Об этом я тогда не знала. Но никого больше из своей группы я в живых не видела. Невероятное везение, что мне разрешили работать на объединенных заводах. Ничего в тот момент не сознавая, я спасла свою жизнь”.

О своих песенках и стихах Роза говорит: “Благодаря своему оптимизму и музыкальности я всегда писала песенки и стишки, не только сейчас, но и когда сидела в лагерях. Так я могла хотя бы немного отвлечься от страданий и тоски”.

После войны Роза прячет от посторонних глаз лагерный номер, выжженный у нее на руке в Аушвице.

Налоги, списанные Нидерландами без согласия родственников с банковского счета ее отца, были возмещены лишь после длительных настоятельных требований Розы и ее брата. Таким образом, налоговые отчисления, сделанные в 1943 году, были признаны необоснованными только в 1953-м. Деньги были возвращены без индексации и в значительной мере обесценены.

Роза сохранила связь со своей племянницей Сюзи Роттенберг-Гласер, одной из немногих ее родственников, переживших войну. Вот что рассказывает Сюзи в 2000 году, после смерти Розы: “Роза прожила свою жизнь с оптимизмом и талантом, а после войны, в Швеции, сумела построить ее заново. И не дала задурить себе голову во всех долгих послевоенных разбирательствах с нидерландскими властями. Она никогда не задавалась вопросом, как бы сложилась ее жизнь, если бы она уехала с Эрнстом в Швейцарию. Роза брала от жизни все. И всегда оставалась верной себе. Даже находясь в тюремном заточении. Ее характер нельзя было сломить. Характер, который предопределил все, что с ней произошло”.

Номер на руке Розы

Так она скрывает татуировку под браслетом

Лео Криларс

После войны, по заявлению Розы, за свое предательство Лео был арестован. Он содержался в лагере Вюгт, который к тому времени был практически пуст и служил тюрьмой для послевоенных преступников. Сразу после войны отдел политического сыска стал выявлять случаи злоупотреблений в период оккупации. По результатам расследования судья посчитал предательство Лео доказанным.

11 октября 1941 года Лео направил письмо генеральному прокурору Ден-Боса, в котором донес на Розу. Письмо он пишет, будучи председателем районного профессионального объединения учителей танцев, входящего в состав учрежденной немцами Kulturkammer[102]. Он настойчиво указывает на то, что у Розы нет права преподавать в танцевальной школе. Преподавание такого рода запрещено евреям. И в том же письме Лео доносит, что Роза — еврейка. Поэтому она обязана закрыть свою процветающую танцевальную школу. Когда Роза открыла новую школу на чердаке собственного дома, он написал новый донос.

Хертогенбос, 11 октября 1941 года

Глубокоуважаемому г-ну Ван Леувену,

Генеральному прокурору суда г. Хертогенбос

Ваше высокоблагородие!

Нижеподписавшийся Л. Й. Криларс, учитель танцев и председатель муниципального Нидерландского профессионального объединения учителей танцев, убедительно просит обратить внимание на следующее.

Несколько месяцев назад все добросовестные учителя танцев в Нидерландах стали членами вышеуказанной организации, в ряды которой не допускаются евреи. Все еврейские учителя танцев, насколько мне известно, с уважением отнеслись к подобному распоряжению, за исключением одной весьма своенравной особы, еврейки по имени Роза Гласер. На объединенном заседании, состоявшемся в Утрехте, в присутствии 147 учителей танцев, она открыто заявила, что не имеет ничего общего с новой кликой и собирается преподавать как ни в чем не бывало. В этом вы можете убедиться по приложенным к письму чисто еврейским рекламным листовкам.

Все это удивляет не только преподавателей танцев из моего района. Все голландцы, присоединяющиеся к моему письму, готовы свидетельствовать, что человек, демонстрирующий подобную пронырливость, не может не быть никем иным, кроме как евреем. Между тем вышеупомянутая Р. Гласер начала с того, что объявила себя католичкой и рассказала всем, что она — не еврейка. Впрочем, ей хватило ума не давать уроков в зале отеля, как она это делала в прошлом году. Преподавать она начала у себя дома, где оборудовала на чердаке танцевальный зал, и продолжает там работать, как будто ничего не произошло.

А теперь мои коллеги жалуются, что так работа не делается, поскольку мы как члены профобъединения учителей танцев должны придерживаться новых правил, касающихся повышенных тарифов и т. д. Мы должны так действовать в наших собственных интересах, и вы должны понять, что нас задевает подобного рода несправедливость.

Я уже обращался с этим вопросом в центральную администрацию, которая написала мне в ответ, что эту ситуацию могут урегулировать лишь местные власти. Ведь Культурная палата — это учреждение, а вышеуказанная еврейка дает уроки в собственном доме. Вчера я имел разговор с инспектором полиции, г-ном Фосом. Он сообщил мне, что ей вынесено предупреждение, однако даже никакого штрафа наложить на нее невозможно, так что с этим пока ничего нельзя поделать. Ситуацию мы обсудили и с комиссаром полиции, но разговор этот не был многообещающим. Вот почему я обращаюсь именно к вам.

Убедительно прошу вас принять должные меры, чтобы пресечь нелегальную деятельность этой своенравной еврейки.

С уважением,

Л. Й. Криларс

25 мая 1942 года Лео написал еще одно письмо. На этот раз он адресовал его комиссару полиции. В нем он сообщает, что Роза появляется в общественных местах без звезды Давида и что сам он знает из достоверных источников о том, что у нее более двух бабушек и дедушек имеют еврейскую кровь. Свое письмо он заканчивает вопросом к комиссару полиции: как много еврейских бабушек и дедушек нужно иметь, чтобы потерять право на профессиональное преподавание? Это письмо возымело действие и привело к тому, что два месяца Роза просидела в одиночной камере в голландской тюрьме Волвенхук.

Судье Лео сказал, что не хотел причинить Розе зла, а лишь действовал в интересах профобъединения учителей танцев, председателем которого являлся. Если бы он только мог предположить, что подобными действиями он поставит Розу в опасное положение, он бы, конечно же, ничего подобного не сделал.

После полутора лет тюремного заключения он вышел на свободу и получил право вновь возглавить свою танцевальную школу. Лео умер в 1978 году. Организованная им танцевальная школа существует до сих пор.

Маринус Криларс

По свидетельским показаниям Розы был также арестован и посажен в тюрьму Маринус Криларс. Через день после того, как Лео отправил комиссару полиции донос о том, что Роза не носит желтой звезды, его брат написал бургомистру Ден-Боса, состоявшему в НСД, следующее письмо.

26 мая 1942 года

Глубокоуважаемому бургомистру Хертогенбоса

Ваша честь!

Нижеследующим письмом прошу вас вмешаться в рассмотрение следующего вопроса. В вашем городе проживает крайне строптивая еврейка по имени Роза Регина Гласер, которая гордится тем, что не носит звезду Давида. Прежде вышеупомянутая еврейка подвизалась в танцевальном образовании и вынуждена была закрыть свое предприятие по причине происхождения. Ее отцом является еврей Фальк Ионас Гласер Филипс, проживающий по адресу: Хертогенбос, Конингиннелан, 23. При всей моей приверженности движению, вышеупомянутая еврейка многократно умудрялась осложнить мне жизнь, поскольку настраивала против меня общественность. Сама же она много общается с людьми из вермахта и даже выдает себя за национал-социалистку.

Настало время привести эту строптивую еврейку в чувство. Судя по всему, полиция не слишком интересуется тем, появляются ли эти люди в общественных местах со звездой Давида. Вероятно, каким-то образом эта особа обводит контролирующие органы вокруг пальца.

Убедительно прошу обратить ваше внимание и пресечь это явление в корне.

В ожидании принятия соответствующих мер,

М. Л. Криларс, приверженец нового порядка

В суде Маринус утверждал, что днем раньше его брат написал аналогичное письмо с доносом на Розу. Еще он сообщил, что не имел представления о том, какими негативными последствиями обернулось для Розы его письмо. Во время написания письма он был в расстроенных чувствах, уверял он, а в дальнейшем никакого отвращения к евреям он не испытывал.

Помимо доноса на Розу, Маринус причинил еще немало вреда и другим людям. К примеру, он угрожал соседке своей свояченицы в Амстердаме, утверждая, что он работает в гестапо. После того как она стала где-то прятаться, Маринус вторгся в ее дом и все прибрал к рукам. Судье он сказал, что с риском для жизни спасал мебель, иначе ее экспроприировали бы немцы. Но когда после войны соседка вернулась и потребовала свои вещи назад, Маринус заявил, что у него ничего нет и он не знает, куда все подевалось.

Судья приговорил Маринуса к десяти годам лишения свободы. Годом позже этот срок был наполовину сокращен. Очищение общества от коллаборационистов началось под лозунгом “быстро, строго, справедливо”. Однако поскольку их было много, а также потому, что все силы были брошены на восстановление страны из руин, а тут еще подоспели события в Индонезии, акцент в этом лозунге переместился на слово “быстро”. “Строго” и “справедливо” остались без должного внимания. В конечном итоге очищение общества обернулось фикцией.

Кейс ван Метерен

Кейс был тоже арестован. И не только из-за Розы. На его совести было много разных преступлений. Помимо предательства, он подозревался в мошенничестве и коллаборационизме. С большой суммой денег он был захвачен союзниками на юге Германии, в Дессау. Это не его деньги, уверял Кейс, его босс попросил купить ему бриллианты в Амстердаме. Еще он рассказал союзникам, что в 1943 году нацисты заключили его в лагерь, поскольку он открыто выказывал свою антифашистскую позицию. И лишь по счастливому стечению обстоятельств, когда Германия терпела поражение, ему удалось спастись.

Союзники передали Кейса Нидерландам. Здесь его тоже отправили в Вюгт. Его допрашивала политическая полиция. На него собрали толстенное досье. Имелась там и поразительная информация, касающаяся Розы. Другу, которому Роза передала на хранение граммофон и танцевальные пластинки, Кейс сообщил, что она поручила ему забрать все эти вещи. Без тени сомнения друг Розы ему все передал… Многие свидетели характеризовали Кейса как крайне ненадежного человека. В досье упоминается о том, что одного подпольщика казнили немцы, а одного английского летчика застрелили после того, как с ними пообщался Кейс.

Хотя Кейс охотился на людей иногда даже в эсэсовской форме, судья посчитал, что для его осуждения недостаточно оснований. По просьбе защиты Кейса обследовал психиатр, который счел Кейса не полностью вменяемым. Его освободили из-под стражи. Сразу после войны Роза пыталась разыскать Кейса, но ей не удалось его найти. Лишь спустя много лет она напала на его след и нашла его адрес. Что она сделала, осталось неизвестным. Кейс переехал жить в Германию и умер в 1996 году в Кельне.

Эрнст Веттштайн

После завершения своей работы в Эйндховене Эрнст отбыл в Швейцарию. Когда Розу арестовали, она пыталась установить с ним связь. Но ничего не получилось. Может, он ей и ответил, но Роза больше никогда ничего о нем не слышала. Из Швейцарии он переехал в Испанию. Там работал инженером на различных текстильных предприятиях. Проводил модернизацию и осуществлял механизацию труда с помощью современного швейцарского текстильного оборудования. После чего вернулся назад в Швейцарию. После войны Роза не искала с ним контакта. Их помолвка официально так и не была расторгнута.

Хенк Колье

После войны Хенк был заподозрен в сотрудничестве с немцами. А как могло быть иначе, раз Роза и ее мать были выданы полиции в его доме? К тому же жена Хенка Магда была немкой, а сам он состоял в НСД. Хенка посадили в тюрьму. Через дорогих адвокатов Магда посылала ходатайства о его освобождении или хотя бы быстром рассмотрении дела. Но это не помогало. По просьбе Магды Роза написала письмо в политический сыск, в котором рассказывала о своих наилучших впечатлениях от взаимоотношений с этой супружеской парой. Туда же направил письмо, оправдывающее чету Колье, местный пастор, который утверждал, что, после того как были арестованы Роза и ее мать, супруги Колье прятали у себя еще двух еврейских детей. Поэтому эти дети сумели пережить войну. Но и это письмо не возымело действия. Хенк Колье был освобожден только через год. Лишенный ряда гражданских прав, он вышел на свободу разочарованным, усталым человеком и решил эмигрировать в Южную Америку. Однако процедура с разрешением на выезд столь затянулась, что Хенк оставил все как есть и продолжал жить в Нидерландах. После войны он торговал молоком. Только в 1952 году он был полностью восстановлен в гражданских правах. Умер в 1964-м.

Магда Колье

Сразу после войны Роза возобновила с ней отношения. Она попросила брата, жившего в Голландии, забрать у нее сохранившиеся вещи и деньги, что тот и сделал. Из оставленных Магде 9 тысяч гульденов она потратила тысячу на продуктовые посылки в Вестерборк и в Вюгт, а также отправляла Розе и ее родителям денежные переводы. Оставшиеся деньги (8 тысяч гульденов) она передала брату Розы и аккуратно приложила к ним чеки на все расходы. Вещи Розы и ее матери, которые Магда не отправила им в лагеря и сохранила, она также передала Джону. Остутствовали лишь те вещи, которые присвоил Кейс.

После ареста мужа Магда осталась одна. Возвращаться в Германию ей не имело смысла. Германия лежала в руинах и была оккупирована союзниками. Большая часть ее семьи погибла. Дети ее погибшего на Восточном фронте брата перебрались жить к ней. Сама же она осталась бездетной. Когда ее муж вернулся из заключения, она прожила с ним еще немало счастливых лет. После его смерти, чтобы не бедствовать, она снова стала сдавать комнаты и держала маленький киоск, в котором продавала мороженое и сладости. Когда дети ее брата покинули дом, а она сама постарела и больше не могла работать, Магда переехала в дом престарелых, где жила до самой смерти. Там она мало с кем общалась, и соседи считали ее сварливой дамой. Она ожесточилась, с ней случился инсульт, после которого у нее возникли проблемы с речью. Это лишь увеличило ее отгороженность от мира. По воскресеньям, стараясь скрасить ее одиночество, Магду навещала супружеская пара. Эта обязанность была возложена на них церковной общиной. Магда умерла в возрасте 83 лет, одинокая и всеми покинутая.

Йорг Мюллнер

Роза больше никогда не видела Йорга Мюллнера (вымышленное имя) и, несмотря на запросы, никогда больше о нем ничего не слышала. Поиски в архивах подтверждения тому, что такой человек существовал на самом деле, не дали особых результатов. Судя по всему, Йорг Мюллнер был не немецким, а голландским эсэсовцем.

Марта

Марта (вымышленное имя) после войны познакомилась со своим мужем. Они поженились, и у них родилось трое детей. Роза много раз бывала в Кнокке, где жила Марта. Рашели (вымышленное имя) они устанавили в Тилте памятный камень[103]. На протяжении всей жизни Роза с Мартой всегда оставались близкими подругами.

Курт Фишер

После войны Розе не удалось отыскать Курта (имя вымышленное), и она о нем больше никогда не слышала. Магдебург, откуда Курт был родом, оказался по ту сторону железного занавеса. Это затруднило ее поиски. До Розы дошли слухи, что вскоре после отправки заключенных из Биркенау эсэсовцы были взяты в плен наступавшими русскими. Большинство из них оказалось в Сибири, в трудовых лагерях.

Три немецких солдата

После войны Роза попыталась идентифицировать личности трех немецких солдат, на которых ее обменяли на датской границе. Ей хотелось познакомиться с ними и пообщаться. По идее должны были существовать списки, в которых были указаны их имена. Но ей не удалось найти этих списков и, соответственно, узнать, кем были эти солдаты.

Карл Глауберг

Доктор Глауберг вместе с Йозефом Менгеле ставил бесчисленные опыты на заключенных концлагерей. В 1945 году он был взят в плен русскими. В рамках договоренностей между СССР и Германией через семь лет был возвращен в Германию. Там он жил как свободный человек и уважаемый бюргер. Те, кто выжил в концлагерях, многократно пытались привлечь его к ответственности. В итоге в 1955 году он был повторно арестован и умер в 1957 году незадолго до начала судебного процесса.

Родители Розы

Родители Розы, Фальк Гласер и Жозефина Филипс, погибли в лагере. 30 марта 1943 года в поезде, набитом людьми, их вывезли из Вестерборка. Темной ночью этот поезд отбыл в направлении Польши, к деревеньке Собибор. Больше никто никогда ничего не услышал о людях из этого поезда. За день до отправления отец Розы сумел написать карандашом открыточку Магде и Хенку Колье: “Сообщаю вам, что нам предстоит путешествие. С наилучшими пожеланиями и до скорой встречи!”

Открытка супругам Колье от отца Розы Фалька, в которой он сообщает, что их отправляют из Вестерборка на восток

Семья Джона Гласера

Брат Розы Джон выжил на подпольной квартире. Незадолго до войны в танцевальной школе он познакомился со своей подругой Элизабет. Они поддерживали отношения и во время войны. Тайными тропами Элизабет вывезла его на велосипеде и надежно спрятала. Как только в 1944 году Южные Нидерланды были освобождены, Элизабет и Джон обручились, а затем в 1945 году поженились. У них родилось пятеро детей: Паул, Марион, Рене, Эрнест и Ваутер. Джон и Элизабет договорились скрывать от них свое военное прошлое, а также то, что в их жилах течет еврейская кровь. Джон сосредоточился на фортепианной музыке, работе и семье.

После войны Роза много раз навещала Джона и его семью. Но со временем они разорвали отношения. Причиной разрыва стало то самое военное прошлое и драматические события, произошедшие с их родителями. Джон обвинил Розу в том, что именно из-за ее неосмотрительности их мать была выдана немцам и отправлена в лагерь. В свою очередь Роза вменила ему в вину то, что вся забота о матери лежала на ней одной, а Джон удрал на свой тайный адрес и тем самым сложил с себя всю ответственность. Причиной их разрыва послужил незначительный инцидент. В 1988 году Джон пишет Розе письмо, в котором предлагает возобновить отношения. Потом следует короткий обмен письмами, в которых снова возобладали взаимные упреки. Отношения не восстановились — и уже до конца их жизни. Элизабет умерла в 2007 году.

Родственники Розы и их дети

У Розы было семь семей родственников. За исключением одного дяди и одной тети, которые всю войну оставались в Ост-Индии, войну не пережил никто. Из кузенов и кузин Розы выжили лишь несколько человек. Вот имена всех этих людей:

• Первая семья, пятеро детей: Китти, Йаап, Регина и Якоб погибли в Аушвице, Йоост выжил в Голландской Ост-Индии.

• Вторая семья, четверо детей: Артур и Морис погибли в Аушвице, Херберт — в лагере Дорогуск. Рихард сумел добраться до Швейцарии и выжил.

• Третья семья, трое детей: Бернард, Ирена и Соня погибли в Собиборе.

• Четвертая семья, двое детей: Сюзи и Оскар; Оскар погиб в Аушвице, Сюзи выжила, скрываясь в подполье.

• Пятая семья, один ребенок: Брам, он выжил в концлагерях, его жена погибла в Аушвице.

• Шестая семья, двое детей: Регина и Ханхен. Семья жила всю войну в Голландской Ост-Индии и тем самым была спасена.

• Седьмая семья, двое детей: Регина и Розетта погибли в Аушвице.

Большинство прятавшихся от немцев кузенов и кузин Розы было выдано оккупационным властям самими голландцами.

Сюзи из четвертой семьи рассказывала потом, как это произошло с ее родными. Оскара выдали, когда он навещал в больнице мать. Предателем был лечащий врач матери, и как только Оскар вышел из больницы, его схватили поджидавшие внизу полицейские. Его матери тоже было велено покинуть больницу, но поскольку она не могла ходить, ее принесли в Вестерборк на носилках. Оскар попал в Аушвиц. Его сестра Сюзи после войны осталась одна. Она не могла даже вернуться в отчий дом. Их прежний сосед, хранивший во время войны их картины, столовое серебро и другие ценные вещи, не пустил ее на порог, сказав, что все эти вещи поручено хранить ему. А раз мать семейства погибла, то теперь все добро — его. Сюзи не имела возможности подать апелляцию в суд. У нее не было денег на адвоката. Поэтому все осталось без изменений.

Другие родственники Розы

В 1939 году состоялся большой семейный праздник. На фотографии запечатлены в числе прочих Розины племянники и племянницы. Среди тех, кто есть на фотографии, войну пережили лишь двое: Харри и Мориц. Харри вернулся живым из лагерей (Аушвиц и Берген-Бельзен), а Мориц прятался, и его никто не выдал. Сейчас жив только Харри, он-то и рассказывает следующее. Когда, вернувшись из лагерей в Голландию, он позвонил в дверь собственного дома, ему открыла их бывшая экономка. Оказалось, что теперь она живет в его доме и вход ему туда запрещен. Был поздний вечер, Харри плохо себя чувствовал, и ему некуда было идти. Однако, лишь после того как он пригрозил, что будет спать на крыльце, экономка разрешила ему переночевать одну ночь в его собственном доме. На следующее утро Харри отвезли в больницу. Выздоровел он только через два года.

Голландцы с еврейской кровью

Согласно официальной статистике, за годы войны погибли 72 процента из 140 тысяч голландцев еврейского происхождения. Этот процент значительно выше, чем в соседних странах. В Дании погибло менее одного процента евреев. В Германии — 24 процента. В Бельгии — 44. Во Франции — 22. (Источники: “Энциклопедия Холокоста” И. Гутмана, “Серое прошлое” Криса ван дер Хейдена)

Однако на самом деле число погибших в Нидерландах евреев может быть еще выше. В паспортных столах многих муниципалитетов на оккупированных территориях депортированные граждане были зарегистрированы как “отбывшие за границу”. Таким образом, все они считались эмигрантами, а не погибшими. Соответственно, их не учитывали в официальной статистике смертности. Поэтому специалисты, изучающие Холокост, подвергают сомнению официальные данные, касающиеся нидерландских евреев, погибших в годы Второй мировой войны.

Из Розиных подруг с еврейскими корнями выжили совсем немногие. Одна из подруг, тоже уцелевшая в Аушвице, через два года после окончания войны эмигрировала в Австралию по причине антисемитизма и холодного неприятия евреев в голландском обществе. Их с Розой дружба длилась на протяжении всей жизни. Многие из друзей Розы, семьи которых хотя бы частично уцелели во время войны, равно как и тысячи других выживших в лагерях голландских евреев, по тем же причинам эмигрировали в Израиль и США и, подобно самой Розе, никогда больше не вернулись в Нидерланды.

По возвращении в Нидерланды я изучаю все взятые в доме Розы документы и просматриваю фотоальбомы с подписями на шведском. Передо мною проходит вся ее жизнь. Жизнь, полная приключений и драматических событий. Жизнь страстной, независимой женщины в неспокойные времена.

И я задумываюсь: что мне делать с раскрытыми тайнами моей тетушки Розы? Сохранить их исключительно для себя, разделить их со своими детьми или познакомить с ними всех желающих? Я не решаюсь что-либо предпринять. История моей семьи настолько увлекательна, что уже сама по себе заслуживает того, чтобы ее узнала широкая публика. Останавливает меня мое предубеждение по отношению к книгам и фильмам о концлагерях. А ведь именно эти лагеря и являются важнейшей частью тайной тетушкиной жизни. Из-за этого своего предубеждения я не хотел увидеть своими глазами настоящий концлагерь или прочитать книгу Анны Франк. Зачем это все? Чтобы послужить предупреждением против расизма? Но история учит нас, что она ничему не учит и что у человечества короткая память. В конце концов я разрубаю узел. Захватывающая история жизни тетушки Розы побеждает. Чемодан из Аушвица сыграл роль ружья, которое выстрелило. В начале 2008 года я приступил к работе.

Важнейшими источниками, на которые я опирался, для меня стали дневник Розы, вновь обретенные письма, которые она писала из концлагерей, фотоальбомы и старые фильмы, найденные в Стокгольме, а также прочие свидетельства, вроде тетушкиных стихов, песенок и отчетов политической полиции. В работе мне помогли беседы с моей матерью Элизабет, женой Джона — брата Розы, и, разумеется, с самой тетушкой Розой. Мой визит к ней в Стокгольм, продиктованный моим желанием узнать о прошлом нашей семьи, оказался для меня невероятно важен.

Рассказы об успехах Розы, внедрявшей в Нидерландах моду на новые танцы, привели меня в киноархив Хилверсума[104]. Я запросил киножурнал “Полигон”, в котором можно было увидеть новые танцы первых лет войны. Получив диск, я вставил его в компьютер и сразу же увидел ее — танцующую в кинохронике. Элегантную, держащую ритм, в бальном платье, расшитом розами. Так она на короткий миг вернулась к жизни. Я вновь и вновь прокручиваю эти кадры. Она кружится и смеется, пока не выпархивает в танце из кадра, не имея ни малейшего представления о том, что ждет ее впереди.

Весь собранный мною материал дополняют сведения нидерландского Красного Креста, касающиеся пребывания Розы в концлагерях. И особо я хочу отметить имя Виктора Лаурентиуса, проведшего необходимые детективные расследования. Еще я благодарю Рюда Вейссмана, познакомившего меня с еврейским прошлым города Ден-Бос, в котором Роза жила, пока ей пришлось скрываться. В качестве источника, повествующего о мероприятиях во время и после войны, я использовал книгу Криса ван дер Хейдена “Серое прошлое”.

В эту книгу вошли и тексты самой Розы. Они взяты из ее дневника, в частности главы об ее юности в Клеве и Неймейгене. Кроме того, я использовал буквально воспроизведенные цитаты из личного архива Розы. Некоторые письма из Вестерборка и Вюгта процитированы мною полностью и без изменений. Стихи написаны Розой, и всплыли они в Стокгольме[105].

Все персонажи в книге реальны. Некоторые из них живы до сих пор. Поскольку не все герои этой книги были мне известны по имени, некоторым из них я дал вымышленные имена, а именно: Рашель, Курт Фишер, Йорг Мюллнер, Пьер де Йагхейре, Ламбик, Карл и Бетси. Под прозвищем Бой скрывается Ханс Бикерс. Остальные 72 имени в книге — подлинные.

Роза сама часто колдовала с именами. Сага о Лоэнгрине не только преследовала ее всю жизнь, но и отчасти стала ее судьбою. Хотя Роза неоднократно меняла свое имя по соображениям безопасности, она поступала так еще и потому, что считала новые имена красивее и интереснее. Так она переделала свою фамилию из Гласер в Гласэр. Затем она попеременно использует фамилии Криларс, Донкерс и Гласэр-Филипс. Иногда она называет себя Розитой, иногда Лией, но чаще всего Розой. В дневнике она именуется Вандой. Поскольку она начала вести свой дневник в тюрьме, в этом случае, вероятно, она тоже руководствовалась соображениями безопасности. Своего брата в дневнике она называет Чарльзом, а отца — Фрицем. Иногда она использует фамилию Боуман. Но для меня всегда остается тетушкой Розой.

Волей случая я напал на след семейной тайны времен Второй мировой войны и узнал тетушку Розу. В самом начале очертания этого образа были размытыми, но мало-помалу образ становился более отчетливым и приобретал выпуклость. Создание этой книги, по сути, было расследованием, в процессе которого я обнаружил не только скрытое ото всех прошлое тетушки Розы, но и семейную тайну, которая на первых порах привела меня в полное замешательство.

Пока я шел по открывавшемуся передо мною пути, многие помогали мне складывать кусочки головоломки. Им за это моя большая благодарность.

Сидя с рюмкой коньяка возле теплой угольной печки, я вел долгие беседы с моей бабушкой, Йо де Батс, матерью моей матери. Она первой рассказала мне кое-что о семье Розы и, сама того не желая, приоткрыла мне семейню тайну.

Лени и Волке Вейнстра, регулярно навещавшие в доме престарелых мефрау Колье, обнаружили после ее смерти письма Розы, которая та направляла ей из голландских концлагерей. Они взяли на себя труд найти нашу семью, чтобы передать нам эти письма.

Мой троюродный брат Рене Гласер рассказал мне о нашей семье. Его отец Йост был кузеном Розы, а потому хорошо знал всю их большую семью. Впервые в моей жизни Рене сводил меня в синагогу.

Сюзи Роттенберг, племянница Розы, поведала мне о своей собственной жизни и о жизни Розы. Она пригласила меня на семейное торжество, чтобы познакомить с другими членами семьи. Подруга Розы, Фран Бемкес, знала ее семью во времена Ден-Боса. Незадолго до смерти Фран рассказала мне о том, как жили мои бабушка с дедушкой в первые годы войны. Эта женщина гордилась тем, что ее дочь, подобно Розе, стала хорошей танцовщицей. Двоюродный брат моего отца, Харри ван Генс, живописал мне жизнь Неймейгена до и во время войны, а также рассказал о том, как его депортировали в Аушвиц и как он вернулся в Нидерланды.

Моя мать, Элизабет, перед самым своим концом во всех подробностях поведала мне о том, что произошло с семьей Розы и Джона, когда они попали в беду. Ее сестры, Рик и Иооп, дополнили ее повествование.

Я благодарю также своего отца Джона за его молчание. Его молчание о прошлом было для меня очень многозначительным.

Вооруженный всей информацией, я принялся за эту книгу. Я не смог бы довести ее до конца, не будь поддержки моей семьи и моих друзей. Без их живого интереса к моей работе все письма, дневник, фотографии, стихи и документы Розы, скорее всего, и поныне пылились бы, всеми забытые, в коробке на чердаке.

Однажды зимним вечером я впервые рассказал всю историю тетушки Розы своим друзьям. При этом я показывал фотографии и зачитывал отрывки из документов. Ты должен с этим что-то сделать, посоветовали мне все.

Мой друг Франц Леберль, живущий в Боулдере в США, тоже сподвиг меня на написание книги тем, что пересказал эту историю своим американским друзьям. Те восприняли ее с огромным интересом — вот уже все большее число друзей хотело ее услышать. То и дело ко мне обращались с вопросом: how do you feel about finding out about your identity?[106]

Джоэл Коэн, директор Амстердамского музея еврейской истории, постоянно подталкивал меня к написанию книги и особенно настаивал на том, чтобы я описал при этом и собственный путь самопознания.

Первые главы я давал почитать своей жене. Риа нашла ее сюжет захватывающим и очень эмоциональным. Поощренный подобным образом, я концептуально выстроил книгу. Всю рукопись я дал прочитать Ханнеке Коуволл, Юдит Франкенхейс, Жанне Схолте, Инге Стеренборг, Рюд Вейссман, Виктору Лаурентиусу, Берту Кейперсу и моей дочери Лотте. Их реакция на прочитанное была для меня очень важна. С каждым из них я имел потом откровенные и прямые беседы, и благодаря всем их комментариям сумел сделать историю более глубокой. Окончательный вариант я снова прочитал моей жене и дочерям Мейре, Барбаре и Лотте. Учтя их замечания, я завершил работу.

Хеллу Роттенберг я благодарю за ее прекрасные редакторские советы, а Гертона ван Боома — за то, что он поработал над книгой как редактор.

Благодаря участию всех этих людей мои поиски прошлого были завершены, и книга стала такой, какой вы ее сейчас видите.

Следуйте за мной! (англ.).

Труд освобождает (нем.).

Ахтерхук — район в нидерландской провинции Гелдерланд, недалеко от границы с Германией. Население здесь издревле придерживается протестантского вероисповедания, религиозные устои строги по сей день.

Символ города Клеве — старинный замок герцогов Клевских Шванненбург (“Замок Лебедя”). Герцоги Клевские считали, что ведут свое происхождение от легендарного Рыцаря-лебедя, который однажды появился в Клеве на лодке, влекомой лебедем, а потом снова исчез. Именно он послужил Рихарду Вагнеру прообразом Лоэнгрина.

“Синий всадник” — объединение близких к экспрессионизму художников, существовавшее в 1911–1914 гг. в Мюнхене. Основано В. Кандинским и Ф. Марком. Некоторые из мастеров “Синего всадника” вскоре обратились к абстрактному искусству (Кандинский, Марк), многие же другие уделяли основное внимание мистически осмысляемым живописно-декоративистским проблемам.

Национал-социалистическое движение Нидерландов — голландская профашистская политическая партия.

Роза, по-видимому, объединила две организации профашистского толка: Национал-социалистическую нидерландскую рабочую партию и так называемый “Черный фронт”.

Вальтер Ратенау (1867–1922), германский промышленник и финансист, политический деятель и публицист. В феврале 1922 года стал министром иностранных дел. Во время Генуэзской конференции подписал Рапалльский договор с Советской Россией. Был убит членами тайной националистической террористической организации “Консул”.

Вассенар — пригород Гааги на побережье Северного моря. С начала прошлого века Вассенар является местом обитания голландской аристократии, банкиров и других состоятельных голландцев.

Построенная в 1858 году городская резиденция барона Ван Бринена, личного советника короля Вильгельма III, уже в 1881 году превратилась в роскошный отель, где останавливались королевские особы, главы государств и мировые знаменитости.

С ним не соскучишься (англ.).

Оранжевые балы проводятся ежегодно в Нидерландах — в день рождения короля или королевы. В этот день вся страна окрашивается оранжевым цветом, у каждого жителя припасен для этого случая оранжевый наряд — цвет королевского дома Оранских-Нассау, династии, правящей в Нидерландах с 1815 года.

“Черный фронт” — нидерландское фашистское движение, существовавшее в стране с 1934 по 1940 год. Поддерживало католицизм, чем завоевало себе популярность среди голландских католиков. В 1940 году “Черный фронт” влился в Национальный фронт, запрещенный оккупационными властями в 1941 году. Дело в том, что после вторжения немцев на территорию страны организация пожелала принять присягу Нидерландам, а не Германии.

“Моя борьба” — книга Адольфа Гитлера, сочетающая элементы автобиографии с изложением идей национал-социализма.

Польдер — осушенный и возделанный участок побережья, обычно отгороженный от моря дамбой. Как правило, польдеры — это земли, отвоеванные голландцами у моря и расположенные ниже его уровня.

Исторически в южных провинциях Нидерландов, граничащих с Бельгией, население исповедует католицизм, на севере же страны, где в основном расположены польдеры, преобладает кальвинизм — одно из самых строгих и аскетичных направлений протестантизма.

Объявив о нейтралитете Нидерландов, королева Вильгельмина (1880–1962) надеялась избежать участия во Второй мировой войне. Однако война для страны началась 10 мая 1940 г. 14 мая армия капитулировала, а королева, отказавшись подчиняться оккупационным властям, эмигрировала в Лондон, где возглавила правительство в изгнании.

В 1901 г. Вильгельмина вышла замуж за герцога Генриха Мекленбург-Шверинского, известного бабника и пьяницу.

Штаб-квартира вермахта (нем.).

Бинненхоф — комплекс зданий в центре Гааги, в котором располагаются Генеральные штаты (парламент Нидерландов) и резиденция премьер-министра.

Бомбардировка Роттердама — авианалет, осуществленный Люфтваффе 14 мая 1940 года в рамках “голландской операции”.

Артур Зейсс-Инкварт (1892–1946) — австрийский политик, юрист, государственный деятель Третьего рейха, обергруппенфюрер СС, правитель оккупированных Польши и Нидерландов, казненный по приговору Нюрнбергского трибунала за преступления против человечества. С мая 1940 г. — рейхскомиссар Нидерландов.

Население ведет себя правильно, в его поведении видится удивительная готовность. Всяческая ненависть отсутствует, внутренний отказ не ощутим. Благодаря молниеносности войны чувство горечи не успело возникнуть (нем.).

Собирательное название двух нидерландских киножурналов “Нидерландские новости” и “Полигон мировых новостей”, с 1924 по 1987 год показывавшихся в голландских кинотеатрах до начала фильма.

День Святого Николая (“Синтерклаас”) отмечается в Нидерландах и Бельгии 5 декабря.

На католическом юге Нидерландов перед Великим постом проводится традиционный карнавал. По традиции в этот период городом фактически правит не бургомистр, а принц карнавала, которому градоначальник передает символические ключи от города.

В годы Второй мировой войны в Ден-Босе на Ортенстраат, 290, размещался комиссариат полиции.

Волвенхук (нидерл. Wolvenhoek) — буквально переводится как “волчий угол”. Своим названием дом, а затем и улица обязаны народной молве. В середине XVIII века братья Адрианус и Ваутер ван Волвсберги (букв. “Волчьи горы”) построили здесь пакгауз. Согласно одной из городских легенд, по их фамилии и за недобрый нрав братьев народ так и прозвал это место. До оккупации Нидерландов в здании размещалось налоговое управление. Когда в 1941 году сюда вселилась СС, название обрело для жителей города новый смысл.

“Пупсик, ты — свет моих очей!” (нем.) — самая популярная песенка из оперетты немецкого композитора Жана Жильбера “Целомудренная Сюзанна”.

“Долог путь до Типперери” — маршевая песня британской армии.

В начале августа 1914 года, после поражения под Льежем, малочисленная бельгийская армия отошла в Антверпен. 9 октября немцы начали штурм города, бельгийская армия эвакуировалась из Антверпена по понтонным мостам. Оставшиеся военнослужащие вместе с британскими частями и мирным населением бежали в нейтральные Нидерланды.

За кайзера и отечество (нем.).

Нидерландский язык является в Бельгии вторым государственным, наряду с французским. “Фламандский” акцент нидерландского языка, который Роза подмечает у бельгийских офицеров, часто воспринимается голландцами как забавный, что очень обижает бельгийцев-фламандцев.

“Маделон” — французская популярная песня (слова — Луи Бускет, музыка — Камилле Робер) времен Первой мировой войны.

“Брабансонна” — государственный гимн Бельгии, исполняемый на французском, нидерландском и немецком языках.

Лебединый замок — резиденция герцогов Клевских, является главной достопримечательностью города Клеве. Название свое получил в 1440 году, когда вершина его главной башни была увенчана фигурой позолоченного лебедя. По преданию, именно в этом замке происходили события, впоследствии воспетые Вагнером в опере “Лоэнгрин”.

Хозяин, командир (нидерл.).

Госпожа директриса (нем.).

Искусственное Озеро железного человека (De Ijzeren Man) около города Вюгта — традиционное место летнего отдыха. В годы Второй мировой войны под Вюгтом нацисты создали концентрационный лагерь, за которым надзирала женская команда СС, славившаяся особой жестокостью.

В 1939 году нидерландские власти создали Вестерборк как лагерь для беженцев-евреев, покинувших Германию и оккупированные ею территории. Лагерь для беженцев был переоборудован в концлагерь в конце 1941 — начале 1942 гг. Вестерборк стал транзитным лагерем, в котором размещались нидерландские евреи и цыгане, пересылаемые в концентрационные лагеря на востоке, в основном в Аушвиц и Собибор.

Трудовой лагерь (нем.)

Лесопарковая зона под Лимбургом.

“Улица Закона” расположена в центре Брюсселя. На ней находятся главные учреждения бельгийских федеральных властей и Евросоюза.

Полиция безопасности (нем.).

Наказание (нем.).

Транспортабельной (нем.).

Барачная санитарка (нем.).

Начальник барака (нем.).

Полицейский представитель службы безопасности (нем.).

На улице Эвтерпестраат в здании бывшей школы для девочек размещалось нидерландское отделение немецкой Службы безопасности (Sicherheitsdienst), а неподалеку — Центральное бюро еврейской эмиграции, ведавшее депортацией евреев из Нидерландов.

Родина (нем.).

Канцелярия (нем.).

Перемещение евреев (нем.).

Здесь и далее стихи Розы Гласер даны в вольном переводе Валерии Лавкиной.

Голландская комендатура (нем.).

Запрет на посылки (нем.).

Надзирательницы (нем.).

Ми-карем (mi-careme — франц.) — у католиков четверг на третьей неделе Великого поста, называемый также Переломом Пасхи. В честь него проводятся религиозные шествия и даются публичные балы.

Запрет на посылки (нем.).

Лагерь для содержания заключенных под стражей (нем.).

Транзитный лагерь (нем.).

Работа на вермахт (нем.).

Служба труда (нем.).

Традиционные голландские деревянные башмаки, вроде французских сабо, их до сих пор носят фермеры, огородники, садоводы и рыбаки.

Якоб (Жак) Прессер (1899–1970) — нидерландский историк, писатель и поэт, получивший известность благодаря своей книге “Исход” о преследованиях евреев в годы Второй мировой войны.

Герард Дюрлашер (1928–1996) — нидерландский писатель и социолог. В 1937 году, когда нацисты стали преследовать евреев, родители Герарда перебрались в Роттердам. Однако это не помогло, и в октябре 1942 года все члены семьи были арестованы. 14-летним подростком Герард попал в Вестерборк, а затем в Аушвиц. В последние годы жизни написал несколько книг о детстве, прошедшем в концлагере.

Этти (Эстер) Хиллесум (1914–1943) — молодая голландка, оставившая дневник, который вела в годы Второй мировой войны. В 1942 году работала добровольцем в Вестерборке, в том же году записи в ее дневнике прекратились, поскольку Этти и ее семья были заключены в концлагерь, а оттуда этапированы в Аушвиц, где и погибли.

Книга “Подпалины” (1977) принадлежит перу другой узницы Вюгта — Карлы ван Лир, одной из немногих выживших в немецких концлагерях.

Тут нельзя болеть и бояться (нем.).

Вы женщина или девушка? (нем.).

Ну, живо! (нем.).

Ну тогда вы все-таки женщина! (нем.).

Сола — река в Польше и Словакии, первый крупный приток Вислы, впадает в Вислу близ города Освенцим.

В концлагерях Третьего рейха “капо” называли привилегированных заключенных, работавших на администрацию. Капо могли выполнять функции старосты барака и надзирателя, а также осуществлять низовой контроль над повседневной жизнью простых заключенных.

Надзирательница (нем.)

Команда “Стрелять!” (нем.).

Карл Глауберг — немецкий врач, проводивший медицинские опыты над людьми в концлагерях во время Второй мировой войны. Он попросил у Генриха Гиммлера дать ему разрешение на массовую стерилизацию женщин для своих опытов. Гиммлер одобрил это предложение, и в 1942 году Глауберг был переведен в Аушвиц, где искал легкий и дешевый способ стерилизации. Он вводил жидкую кислоту в матку без наркоза, после чего у женщин удаляли яичники и отправляли на исследование в Берлин. Иногда он применял стерилизацию рентгеновским излучением, которая нередко заканчивалась летальным исходом испытуемых.

Старшие по блоку (нем.).

“Вылететь в трубу” на лагерном жаргоне, бытовавшем в Аушвице, означало “быть сожженным в крематории”.

Главная контора (нем.).

Зондеркоманда (нем.). Аушвиц частично обслуживался заключенными, которых периодически убивали и заменяли новыми. Особую роль играла так называемая “зондеркоманда”. В нее входили заключенные, которые доставали тела из газовых камер и переносили их в крематорий.

Украинские немцы — представители немецкой нации, проживающие на Украине. Как правило, ведут свою родословную от немцев, приехавших на Украину во времена Екатерины Второй, приглашавшей на незанятые земли Малороссии сельское население европейских стран.

Имеется в виду Версальский договор (1919), согласно которому Германия была урезана территориально и ослаблена экономически.

“Милая Родина”, “Почему на Рейне так красиво” (нем.).

Окончательная победа (нем.).

Дегенеративно (нем.). “Дегенеративное искусство” (Entartete Kunst) — термин нацистской пропаганды для обозначения авангардного искусства, которое представлялось идеологам Третьего рейха не только антиклассическим, но и антигерманским, а потому опасным для всей арийской расы.

Свинство (нем.).

Свинство (нем.).

Окончательная победа (нем.).

Наступление в Арденнах — операция немецких войск, проведенная 16 декабря 1944–29 января 1945 года в Арденнах для того, чтобы изменить обстановку на Западном фронте, разгромив англо-американские силы в Бельгии и Нидерландах. Наступление через девять дней закончилось сокрушительным провалом.

Живо, живо, на выход! (нем.).

Родина (нем.).

Линия Одер — Нейсе — образуемая двумя реками историческая граница между Польшей и Германией.

Окончательная победа (нем.).

Берген-Бельзен — нацистский концентрационный лагерь, располагавшийся в провинции Ганновер.

Команда для уборки улиц (нем.).

Речь идет о фильме режиссера Стивена Спилберга 1993 года “Список Шиндлера”, который впоследствии получил семь премий “Оскар”, включая премию за лучший фильм. Фильм рассказывает историю Оскара Шиндлера, немецкого бизнесмена, члена национал-социалистической партии, который спас более тысячи польских евреев во время Холокоста.

Должен быть порядок (нем.

Всего хорошего (англ.).

Подозреваемыми в побеге (нем.).

Моффами в годы Второй мировой войны голландцы презрительно называли немцев.

Культурная палата (нем.).

Памятные камни, или Камни преткновения — это бетонные булыжники со стороной 10 см, окованные листами латуни. Они встраиваются в мостовые или тротуары перед бывшими домами жертв нацизма. На латунной пластине выгравировано имя, год рождения, год и место гибели человека.

Хилверсум — город на востоке Нидерландов, где находится первая телевизионная станция страны Nederland I и крупнейший в стране архив кино— и фотодокументалистики.

В русское издание переводы стихов не вошли. (Прим. редакции).

Что ты чувствуешь, узнав правду о своих корнях? (англ.).