1.0 — создание файла — Isais.
Однажды утром я занимался переводом на марсианский моих «Зловещих мадригалов».
Громко загудел интерком, и от неожиданности я уронил карандаш.
— Мистер Гэ, — послышалось юношеское контральто Мортона, — старик велел разыскать проклятого самодовольного рифмоплета и прислать его в каюту. Поскольку у нас только один «проклятый самодовольный рифмоплет»…
— Не издевайся над ближним своим, — обрезал я его.
Итак, марсиане наконец приняли решение.
Я смахнул полтора дюйма пепла с дымящегося окурка и сделал первую, с тех пор как зажег сигарету, затяжку.
Потребовалось немного времени, чтобы добраться до двери Эмори. Я постучал дважды и открыл дверь в тот момент, когда он прорычал:
— Войдите.
— Вы хотели меня видеть?
— Ты что, бежал, что ли?
Я быстро оседлал стул, чтобы избавить его от беспокойства предложить мне сесть.
Однако — какая отеческая забота. Я внимательно посмотрел на него: мешки под бледными глазами, редеющие волосы и ирландский нос, голос на децибел громче, чем у остальных…
Гамлет Клавдию:
— Я работал…
— Ха! Никто никогда не видел, чтоб ты делал что-нибудь путное.
— Если вы пригласили меня для этого, то…
— Садись!
Он встал, обошел вокруг стола, навис надо мной и поглядел сверху вниз. Замечу, что это нелегкий труд, даже когда я сижу в низком кресле.
— Ты, несомненно, самый большой нахал из всех, с кем мне приходилось работать, — взревел он, как бык, которого ужалили в брюхо. — Какого дьявола ты не ведешь себя как нормальный человек хотя бы изредка, чтобы порадовать окружающих?! Я готов признать, что ты неглуп, может, даже гениален, но… А, черт с тобой! Бетти наконец убедила их впустить нас.
Голос его снова звучал нормально.
— Они примут сегодня после полудня. После обеда возьми один из джипстеров и отправляйся! И не обращайся с ними, как с нами.
Я закрыл за собой дверь.
Не помню, что было на обед. Я нервничал, но инстинктивно знал, что не промахнусь.
Мои бостонские издатели ожидали марсианскую идиллию или, по крайней мере, что-нибудь о космических полетах в манере Сент-Экзюпери. Национальная научная ассоциация хотела получить полный доклад о расцвете и упадке марсианской империи.
Я знал, что и те и другие будут довольны. Вот почему все ненавидят меня. Я всегда добиваюсь своего и делаю это лучше других.
Я по-быстрому срубал обед, пошел к стойлу наших механических кобылок, вскочил в джипстер и поскакал к Тиреллиану.
Машина вздыбила облако кремнезема. Языки пламенеющего песка охватили защитный колпак со всех сторон и обожгли лицо, несмотря на шарф и очки-консервы.
Джипстер, раскачиваясь и тяжело дыша, как ослик, на котором я некогда путешествовал в Гималаях, подбрасывал меня на сидении.
Горы Тиреллиана пошатывались, как пьяницы, и мало-помалу приближались. Я чувствовал себя странствующим Одиссеем — с одной стороны, а с другой — Дантом в его сошествии в ад.
Боковой ветер развеял пыль, фары осветили твердую почву.
Обогнув круглую пагоду, я затормозил.
Бетти, увидев меня, замахала рукой.
— Привет, — выкашлял я, размотал шарф и вытряхнул оттуда полтора фунта песка. — Эта, куда же я пойду и кого, эта, увижу?
Она позволила себе краткий смешок, свойственный немцам (Бетти превосходный лингвист и точно уловила, что словечко «эта» не из моего, а из деревенского лексикона).
Мне нравится ее точная, пушистая речь: масса информации и все такое прочее. Я был сыт по горло никому не нужной светской болтовней ни о чем. Я рассматривал ее шоколадные глаза, прекрасные зубы, коротко остриженные волосы, выгоревшие на солнце (ненавижу блондинок), и решил, что она влюблена в меня.
— Мистер Гэллинджер, Матриарх ждет вас внутри. Она соизволила предоставить вам для изучения храмовые записи.
Бетти замолчала, поправляя волосы. Неужели мой взгляд заставляет ее нервничать?
— Это религиозные памятники. И в то же время их единственная история, — продолжала она, — нечто вроде Махабхараты. Матриарх надеется, что вы будете соблюдать необходимые ритуалы, например, произносить священные слова, переворачивая страницы. Она научит вас этому.
Бетти помедлила.
— Не забудьте об одиннадцати формах вежливости и уважения. Они весьма серьезно воспринимают этикет. И не вступайте ни в какие дискуссии о равенстве полов. Вообще, будет лучше, если вы войдете вслед за мной.
Проглотив замечание, я последовал за ней, как Самсон в Газе.
Внутри здания моя последняя мысль встретила странное соответствие. Помещение Матриарха скорее всего напоминало абстрактную версию моего представления о палатках израильских племен. Абстрактную, говорю я, потому что стены были каменные и покрыты изразцами. Тем не менее огромный этот шатер изнутри напоминал о шкурах убитых животных, на которые мастихином были наложены серо-голубые заплаты.
Матриарх М'Квайе оказалась невысокой и седовласой. Ей шел примерно шестой десяток. Одета она была как подруга цыганского барона: в своих радужных одеяниях походила на перевернутую пуншевую чашу на подушке.
Ресницы ее черных-черных глаз дрогнули, когда она услышала мое совершенное произношение.
Магнитофон, который приносила с собой Бетти, сделал свое дело. К тому же у меня были записи двух прежних экспедиций, а я дьявольски искусен, когда нужно усвоить произношение.
— Вы поэт?
— Да, — ответил я.
— Прочтите что-нибудь из своих стихов, пожалуйста (третья форма вежливости).
— Простите, но у меня нет перевода, достойного вашего языка и моей поэзии. Я недостаточно тонко знаю нюансы марсианского, к сожалению.
— О!
— Но для собственного развлечения и упражнения в грамматике я делаю такие переводы, — продолжал я. — Для меня будет честью прочитать их в следующий раз.
— Хорошо. Пусть будет так.
Один ноль в мою пользу!
Она обратилась к Бетти.
— Ступайте!
Бетти пробормотала положенные фразы прощания, бросила на меня косой взгляд и ушла. Она, видимо, хотела остаться «помогать мне». Но я был Шлиманом в этой Трое, и под докладом Ассоциации будет стоять лишь одно имя!
М'Квайе поднялась, и я заметил, что при этом рост ее почти не увеличился. Впрочем, мой рост шесть футов и шесть дюймов, и я похож на тополь в октябре: тонкий, ярко-красный вверху и возвышающийся над всеми.
— Наши записи очень-очень древние, — начала она. — Бетти говорила, что у вас есть слово «тысячелетие». Оно соответствует их возрасту.
Я кивнул. Весьма почтительно.
— Горю нетерпением взглянуть на них.
— Они не здесь. Нужно идти в храм: записям нельзя покидать свое место.
— Вы не возражаете, если я их скопирую?
— Нет, не возражаю. Я вижу, вы их уважаете, иначе ваше желание не было бы так велико.
— Прекрасно.
Она улыбнулась. Похоже, слово ее позабавило.
Я спросил, в чем дело.
— Иностранцу будет не так легко изучить Высокий Язык.
Меня осенило.
Ни одна из предыдущих экспедиций не подбиралась так близко. Я не знал, что придется иметь дело с двойным языком: классическим и вульгарным. Я знал марсианский пракрит, теперь придется иметь дело с марсианским санскритом.
— Будь я проклят!
— Что?
— Это не переводится, М'Квайе. Но представьте себе, что в спешке нужно изучить Высокий Язык, и вы поймете значение.
Она снова улыбнулась и велела мне разуться.
Она повела меня через альков.
Взрыв византийского великолепия!
Ни один землянин не бывал здесь, иначе я бы знал об этом. Картер, лингвист первой экспедиции, с помощью медика Мэри Аллен получил доступ к грамматике и словарю, которые я досконально изучил. Но мы не имели представления, что ТАКОЕ существует. Я жадно впитывал колорит. Сложнейшая эстетическая система скрывалась за этим убранством.
Придется пересматривать всю оценку марсианской культуры.
Во-первых, потолок сводчатый и расположен на кронштейне. Во-вторых, имеются боковые колонны с обратными желобками. И, в-третьих… О, дьявол! Помещение было огромным. Ни за что не подумаешь, если судить по жалкому фасаду.
Я наклонился, рассматривая позолоченную филигрань церемониального столика.
М'Квайе взирала на меня, как на папуаса, дорвавшегося до сокровищ Лувра, но я не в силах был удержаться. Да я и не собирался скрывать своего нетерпения.
Стол был завален книгами.
Я провел носком по мозаике на полу.
— Весь ваш город внутри одного здания?
— Да, он уходит глубоко в гору.
— Понимаю, — сказал я, ничего не понимая.
— Начнем вашу дружбу с Высоким Языком?
В последующие три недели, когда я пытался уснуть, у меня перед глазами мельтешили буквы-букашки. Бирюзовый бассейн неба, когда я поднимал к нему взгляд, покрывался рябью каллиграфии.
Я выпивал за работой галлоны кофе и смешивал коктейли из бензедрина с шампанским.
Каждое утро М'Квайе учила меня по два часа, иногда еще по вечерам. Остальные четырнадцать часов я занимался сам.
А ночью лифт времени уносил меня на самое дно…
Мне снова шесть лет, я учу древнееврейский, греческий, латинский, арамейский.
В десять я украдкой поглядываю в «Илиаду». Когда отец не источал адский огонь или братскую любовь, он учил меня раскапывать слова в оригинале.
Боже! Как много на свете оригиналов и как много слов! В двенадцать лет я начал замечать разницу между тем, что он проповедывал, и тем, что я читал.
Энергия его догматов сжигала все возражения.
Это хуже всякой порки. Я научился держать рот закрытым и ценить поэзию Ветхого Завета.
— Боже, прости меня! Папочка, сэр, простите! Не может быть!..
И вот, когда мальчик окончил высшую школу с наградами по французскому, немецкому, испанскому и латинскому языкам, отец заявил четырнадцатилетнему шестифутовому пугалу, что хочет видеть его священником. Я помню, как уклончиво отвечал сын.
— Сэр, — говорил я, — я хотел бы поучиться еще с годик и пройти курс теологии в каком-нибудь университете. Я еще слишком молод, чтобы сразу идти в священники.
Голос бога:
— Но у тебя дар к языкам, сын мой. Ты можешь читать молитвы на всех языках в землях Вавилона. Ты рожден быть миссионером. Ты говоришь, что еще молод, но время несется водопадом. Начни раньше, и ты будешь служить богу дольше. Представляешь, сколько дополнительных радостей тебя ожидает!
Я не могу ясно вспомнить лицо отца и никогда не мог. Может, потому, что всегда боялся смотреть на него.
Несколько лет спустя, когда он лежал в черном среди цветов, плачущих прихожан, молитв, красных лиц, носовых платков, утешающе похлопывающих рук, торжественно скорбных лиц, я смотрел на него и не узнавал.
Мы встретились за девять месяцев до моего рождения, этот незнакомец и я. Он никогда не был жесток — только строг, требователен и презрителен ко всем проступкам. Он заменял мне мать. И братьев. И сестер. Он терпел меня в приходе Святого Джона, вероятно, из-за меня.
Но я никогда не знал его; и человек, лежащий теперь на катафалке, ничего не требовал от меня. Я был свободен, я мог не проповедовать. Но теперь я хотел этого. Я хотел произнести молитву, которую никогда не произносил при его жизни.
Я не вернулся в университет. Я получил небольшое наследство. Были некоторые затруднения, так как мне не исполнилось восемнадцати, но я все преодолел.
Окончательно я поселился в Гринвич-Виллидж.
Не сообщив доброжелательным прихожанам свой новый адрес, я погрузился в ежедневную рутину сочинения стихов и изучения японского и хинди. Я отрастил огненную бороду, пил кофе и научился играть в шахматы. Мне хотелось испробовать пару-тройку иных путей к Спасению.
Я отправился в Индию с корпусом мира.
Эти годы отвадили меня от буддизма и принесли книгу стихов «Трубка Кришны» заодно с Пулитцеровской премией.
Возвращение в США, лингвистические работы и новые премии.
И вот однажды в Нью-Мексико сел корабль, слетавший в столбах огня на Марс. Он привез с собой новый язык — фантастический, экзотический, совершенный. После того, как я узнал о нем все возможное и написал книгу, мое имя стало известно в определенных кругах.
— Идите, Гэллинджер, погрузите ведро в этот колодец и принесите нам глоток с Марса. Идите, изучите новый мир, но останьтесь в стороне. Негодуйте, но нежно, как Оден. И поведайте нам о его душе в ямбах.
И я пришел в мир, где Солнце — подожженный пятак, где ветер — хлыст, где в небе играют две луны, а от вида бесконечных песков начинает зудеть тело.
Мне-таки удалось ухватить Высокий Язык за хвост или за гриву, если вам угодно. Таков мой зоологический каламбур.
Высокий и низкий стили не столь различались, как казалось на первый взгляд. Я достаточно знал один из них, чтобы разобраться в самых туманных местах другого.
Грамматику и все неправильные глаголы я усвоил. Словарь мой рос, как тюльпан, и скоро обещал расцвести. Стебель его креп каждый раз, когда я прослушивал записи. Таков мой ботанический каламбур.
Пришла пора проверить мои знания в серьезном деле. Я сознательно воздерживался пока от погружения в священные тексты и читал незначительные комментарии, стихотворные отрывки, фрагменты истории. И в прочитанном меня поразило одно обстоятельство.
Марсиане писали о конкретных вещах: о скалах, о песке, о воде, о ветрах, и все звучало крайне пессимистично, как некоторые буддийские тексты или часть Ветхого Завета. Особенно вспоминалась мне при этом книга Экклезиаста.
Я включил настольную лампу и поискал среди своих книг Библию.
«Суета сует, — сказал проповедующий, — суета сует, все, суета. Что пользы человеку от всех его трудов…»
Мои успехи, казалось, поразили М'Квайе. Она смотрела на меня, как Сартровский Иной.
Я читал главу из книги Локара, не поднимая глаз, но чувствовал ее взгляд на своем лице, плечах, руках. Я перевернул страницу.
Книга рассказывала, что некий бог по имени Маллан плюнул или сделал нечто неприличное (разные версии) и что от этого зародилась жизнь — как болезнь неорганической материи. Книга говорила, что первый закон жизни — движение и что танец — единственный законный ответ органической материи неорганической, и танец — самоутверждение… утверждение… А любовь — болезнь органической материи. Неорганической?!
Я потряс головой — чуть не уснул.
— М'Нарра.
Я встал и потянулся. Наши взгляды встретились, и она опустила глаза.
— Я устал и хочу отдохнуть. Прошлую ночь я почти не спал.
М'Квайе кивнула. Это обозначение земного «да» она усвоила от меня.
— Хотите расслабиться и узреть доктрину Локара во всей ее полноте?
— Простите?
— Хотите увидеть танец Локара?
— А-а?
Иносказаний и околичностей в марсианском больше, чем в корейском!
— Да, разумеется. Буду счастлив увидеть в любое время.
Она вышла в дверь, за которой я никогда не был.
В соответствии с Локаром, танец — высшая форма искусства, и сейчас я увижу, каким должен быть танец, по мнению этого, уже столетия мертвого философа. Я потер глаза и несколько раз нагнулся, доставая пальцами концы ног.
Троим вошедшим с М'Квайе могло показаться, что я ищу на полу шарики, которых у меня кое-где недостает.
Крохотная рыжеволосая кукла, закутанная в прозрачное сари, как в лоскут марсианского неба, дивилась на меня, словно ребенок на пожарную каланчу.
— Привет, — это или нечто подобное сказал я.
Она наклонилась, прежде чем ответить.
Очевидно, мое положение улучшается.
— Я буду танцевать, — произнесла красная рана на этой бледной-бледной камее — лице.
Глаза цвета сна и ее платья уплыли в сторону.
Она плавно переместилась к центру комнаты. Стоя там, как фигура с этрусского фриза, она либо размышляла, либо рассматривала узор на полу.
Остальные две вошедшие женщины были раскрашенными воробьями средних лет, как и М'Квайе.
Одна села на пол с трехструнным инструментом, слегка напоминавшим сямисен, другая держала примитивный деревянный барабан и две палочки.
М'Квайе, презрев стул, устроилась на полу, прежде чем я осознал это. Пришлось последовать ее примеру.
Сямисен все еще настраивался, поэтому я наклонился к М'Квайе.
— Как зовут танцовщицу?
— Бракса.
Не глядя на меня, М'Квайе медленно подняла левую руку, что означало: да, пора начинать, давайте приступим.
Струны заныли, как зубная боль, а из барабана посыпалось тиканье, как призраки всех неизобретенных часов.
Бракса застыла статуей с поднятыми к лицу руками, высоко поднятыми и расставленными локтями.
Музыка стала метафорой огня.
Трр. Хлоп. Брр. Ссс.
Она не двигалась.
Нытье перешло во всплески. Каденции замедлились. Теперь это была вода, самое драгоценное вещество в мире, журчащая среди мшистых скал.
Она по-прежнему не двигалась.
Глиссандо. Пауза.
Потом так слабо, что я вначале даже не заметил, она задрожала, как ветерок, мягко, легко, неуверенно вздыхая и останавливаясь.
Пауза, всхлипывание, потом повторение фразы, только громче.
Либо глаза мои не выдержали напряжения от чтения, либо Бракса действительно дрожала вся с ног до головы.
Да, дрожала.
Она начала едва заметно раскачиваться, направо, налево.
Пальцы раскрылись, как лепестки цветка, и я увидел, что глаза ее закрыты.
Потом глаза открылись. Далекие, стеклянные, они глядели сквозь меня и сквозь стены. Раскачивание усилилось, слилось с ритмом.
Приближается шквал. Она начала плавно кружиться, теперь вместе с телом вращались и руки, а плечи выписывали восьмерку.
«Ветер — говорю я — о загадочный ветер! О муза Святого Джона!»
Вокруг этих глаз — спокойного центра — вращался циклон. Голова ее была откинута назад, но я знал, что между ее взглядом, бесстрастным, как у Будды, и неизменным небом нет потолка. Только две луны, может быть, нарушили свою дремоту в этой стихии — нирване необитаемой бирюзы.
Много лет назад я видел в Индии девадэзи, уличных танцовщиц. Но Бракса была чем-то большим; она была Рамаджани, жрицей Рамы, воплощением Вишну, который даровал человеку танец.
Щелканье стало монотонным. Стон струн заставил меня вспомнить о палящих лучах солнца, жар которых украден ветром, голубой свет был сарасвати и Марией, и девушкой по имени Лаура. Мне почудилось пенье ситара. Я видел, как оживает статуя, в которую вдохнули божественное откровение.
Я был снова Артюром Рембо с его приверженностью к гашишу, Бодлером с его страстью к опиуму, я был По, де Квинси, Уайльдом, Малларме и Алайстером Кроули. На секунду я стал своим отцом на угрюмом амвоне в еще более угрюмом костюме.
Она была вертящимся флюгером, крылатым распятием, парящим в воздухе, яркой фигурой, летящей параллельно земле. Плечо ее оголилось, правая грудь поднималась и опускалась, как луна в небе, розовый сосок появлялся на мгновение из одежды и исчезал вновь. Музыка превратилась в схоластический спор Иова с богом. Ее танец был ответом бога.
Музыка начала замедляться, успокаиваться. Одежда, как живая, поползла вверх, возвращаясь на прежнее место.
Бракса опускалась ниже, ниже, на пол.
Голова ее склонилась на колени. Она не двигалась.
Наступила тишина.
От боли в плечах я понял, в каком напряжении сидел. Под мышками у меня было мокро. Ручейки пота бежали по спине.
Что теперь делать? Аплодировать?
Краем глаза я видел М'Квайе. Она подняла правую руку.
Как по приказу, девушка дернулась всем телом и встала. Музыканты и М'Квайе тоже поднялись.
Поднялся и я. Левая нога затекла. Я сказал:
— Прекрасно. (Как бессмысленно это прозвучало!)
В ответ я получил три различные формы «спасибо» на Высоком Языке.
Всплеск света, и я снова наедине с М'Квайе.
— Это сто семнадцатый из двух тысяч двухсот двадцати четырех танцев Локара. А сейчас я должна заняться своими обязанностями.
Она подошла к столу и закрыла книги.
— М'Нарра.
— До свидания.
— До свидания, Гэллинджер.
Я вышел, сел в джипстер и помчался через вечер и ночь. Крылья пустыни медленно вздымались за мной.
Закрыв дверь за Бетти после короткого разговора о грамматике, я услышал голоса в зале. Мой вентилятор был слегка открыт, я стоял и подслушивал.
Сочный голос Мортона:
— Ну и что? Он со мной намедни поздоровался.
— Гм! — взорвались слоновьи легкие Эмори. — Либо он потерял контроль над собой, либо ты стоял у него на пути, и он хотел, чтобы ты убрался с дороги.
— Вероятно, он не признал меня. Не думаю, что он теперь спит по ночам, особенно теперь, когда у него есть игрушка — новый язык. На прошлой неделе у меня была ночная вахта. Каждую ночь я проходил мимо его двери в три часа и всегда слышал магнитофон. В пять часов, когда я сменялся, магнитофон все так же бубнил.
— Парень напряженно работает, — неохотно согласился Эмори. — Вероятно, он принимает наркотики, чтобы не спать. Все эти дни у него какие-то стеклянные глаза. Впрочем, это, может быть, естественно для поэтов.
Бетти оказалась вместе с ними. Она вмешалась.
— Что бы вы ни говорили о нем, мне потребуется, по крайней мере, год на то, чтобы изучить язык, он же управился за три недели. А ведь я лингвист.
Мортон, должно быть, попал под влияние ее тяжеловесных аргументов. По моему мнению, это единственная причина того, что он тут же сдался и сказал:
— В университете я слушал курс современной поэзии. Мы читали шестерых авторов: Йитса, Паунда, Эллиотта, Крейна, Стивенсона и Гэллинджера. В последний день семестра профессор в риторическом запале заявил: «Эти шесть имен — самые значительные за сто лет, и никакая мода, никакие капризы критики этого не изменят… Сам я, — продолжал он, — считаю, что «Флейта Кришны» и «Мадригалы» — великие произведения».
Я считаю для себя честью участвовать с ним в одной экспедиции. Но не думаю, что он сказал мне больше двух дюжин слов с нашей первой встречи, — закончил Мортон.
Защита:
— А не думаете ли вы, что он очень болезненно воспринимает отношение окружающих к своей внешности? — спросила Бетти. — Он очень рано развился, и, вероятно, в школе у него не было друзей. Он чувствителен и погружен в себя.
— Чувствителен?
Эмори захихикал.
— Он горд, как Люцифер. Это ходячая машина для оскорблений. Нажмите на кнопку «привет» или «прекрасный день», и он тут же приставит пятерню к носу. У него это как рефлекс.
Они произнесли еще несколько таких же приятных вещей и ушли.
Будь благословен, юный Мортон! Маленький краснощекий ценитель с прыщавым лицом.
Я никогда не слушал курса своей поэзии, но рад, что кто-то делал это. Что ж! Может быть, молитвы отца услышаны, и я стал-таки миссионером!
Только у миссионеров должно быть нечто, во что они обращают людей. У меня есть собственная эстетическая система, и, вероятно, она себя иногда как-то проявляет. Но если я и стал бы проповедовать даже в собственных стихах, вряд ли в них нашлось бы место для таких ничтожеств, как вы. На моем небе, где встречаются в райском саду на бокал амброзии Свифт, Шоу и Петроний Арбитр, нет места для вас.
Как же мы там пируем! Съедаем Эмори!
И приканчиваем с супом тебя, Мортон!
Хотя суп после амброзии… Брр!
Я сел за стол. Мне захотелось написать что-нибудь. Экклезиаст подождет до ночи. Я хотел написать стихотворение, поэму о сто семнадцатом танце Локара, о розе, тянущейся к свету, раскачиваемой ветром, о больной розе, как у Блейка, умирающей…
Окончив, я остался доволен. Не шедевр: Высокий марсианский — не самый лучший мой язык. Заодно я перевел текст на английский, с трудом нащупывая рифмы, с усилием втискиваясь в размер. Может быть, я помещу его в следующей своей книге. Стихотворение я назвал «Бракса».
На следующий день я показал стихотворение М'Квайе. Она несколько раз медленно прочла его.
— Прекрасно, — сказала она. — Но вы использовали слова своего языка. «Кошка» и «пес», как я поняла, это два маленьких зверька с наследственной ненавистью друг к другу. Но что такое «бутон»?
— Ох, — ответил я, — я не нашел в вашем языке соответствия. Я думал о земном цветке, о розе.
— На что она похожа?
— Лепестки у нее обычно ярко-красные. Я имел в виду именно это, говоря о «пылающей голове». Еще я хотел передать страсть и рыжие волосы, огонь жизни. У розы колючий стебель, зеленые листья и сильный приятный запах.
— Я хотела бы увидеть розу.
— Это можно организовать. Я попробую.
— Сделайте, пожалуйста. Вы…
Она использовала слово, означающее «пророк» или «религиозный поэт», такой как Исайя или Локар.
— Ваше стихотворение вдохновлено свыше. Я расскажу о нем Браксе.
Я отклонил почетное звание, но был польщен.
И тут я решил, что наступил стратегический момент, когда нужно спросить у нее, можно ли воспользоваться фотоаппаратом и ксероксом.
— Я хочу скопировать все ваши тексты, а пишу недостаточно быстро.
К моему удивлению, М'Квайе тут же согласилась, но еще больше я удивился, когда она добавила:
— Не хотите ли пожить здесь, пока будете этим заниматься? Тогда вы сможете работать днем и ночью, в любое удобное для вас время — разумеется, только не тогда, когда в храме идет служба.
Я поклонился.
На корабле я ожидал возражений со стороны Эмори, но не очень сильных. Все хотели видеть марсиан, рассматривать их, расспрашивать о климате, болезнях, составе почвы, политических воззрениях и грибах (наш ботаник просто помешан на грибах, впрочем, он парень что надо!), но лишь четверо или пятеро действительно смогли их увидеть. Экипаж большую часть времени раскапывал мертвые города и могильники, мы строго следовали «правилам игры», а туземцы были так же замкнуты, как японцы в девятнадцатом столетии.
У меня даже сложилось впечатление, что все будут рады моему отсутствию.
Я зашел в оранжерею, чтобы поговорить с нашим любителем грибов.
Док Кейн — пожалуй, мой единственный друг на борту, не считая Бетти.
— Я пришел просить тебя об одолжении.
— А именно?
— Мне нужна роза.
— Что?
— Хорошая алая американская роза… шипы, аромат…
— Не думаю, чтобы она принялась на этой почве.
— Ты не понял. Мне нужно не растение, а цветок.
— Можно попробовать на гидропонике… — Он в раздумье почесал свой безволосый кумпол. — Это займет месяца три, не меньше, даже с биоускорителями роста.
— Сделаешь?
— Конечно, если ты не прочь подождать.
— Могу. Как раз успеем к отлету.
Я осмотрел чан с водорослями, лотки с рассадой.
— Сегодня я переселюсь в Тиреллиан, но буду время от времени заходить. Я приду, когда роза расцветет.
— Переселяешься? Мур сказал, что марсиане очень замкнуты.
— Пожалуй, мне удалось подобрать к ним ключик.
— Похоже на то. Впрочем, я никак не могу понять, как тебе удалось изучить их язык. Конечно, мне приходилось учить французский и немецкий для докторской. Но на прошлой неделе Бетти демонстрировала марсианский за обедом. Какие-то дикие звуки. Она сказала, что говорить на нем — все равно, что разгадывать кроссворд в «Таймс» и одновременно подражать крикам павлина. Говорят, павлины омерзительно кричат.
Я рассмеялся и взял у него сигарету.
— Сложный язык, — согласился я. — Но это все равно, что… вдруг ты нашел совершенно новый класс грибов. Они тебе будут сниться по ночам.
Глаза у него заблестели.
— Вот это да! Хотел бы я сделать такую находку!
— Может, и сделаешь со временем.
Он хмыкнул, провожая меня к двери.
— Вечером посажу твою розу. Осторожней там, не переусердствуй!
— Прорвемся, док!
Как я и говорил, он помешан на грибах, но парень хоть куда!
Моя квартира в крепости Тиреллиана непосредственно примыкала к храму. Она была значительно лучше тесной каюты, и я был доволен, что марсиане дошли до изобретения матрацев. Кровать оказалась пригодной для меня по росту, и это меня удивило.
Я распаковался и извел несколько пленок на храм, прежде чем принялся за книги.
Я щелкал, пока мне не стало тошно от перелистывания страниц, от непонимания того, что на них написано. Тогда я стал переводить исторический трактат.
«И вот в тридцать седьмой год процессии Силлена зарядили дожди, которые послужили поводом к веселью, потому что это редкое и своенравное событие обычно истолковывается как благословение.
Но это оказалось не жизнетворное семя Маллана, падающее с неба. Это была кровь Вселенной, струей бьющая из артерии.
И наступили для нас последние дни. Начался прощальный танец.
Дожди принесли с собой чуму, которая не убивает, и под их шум начался последний уход Локара…»
Я спрашивал себя, что имеет в виду Тамур?
Ведь он — историк и должен придерживаться фактов. Это ведь не Апокалипсис.
А может, это одно и то же?
Почему бы и нет? Горстка обитателей Тиреллиана — остатки некогда высокоразвитой культуры.
Чума. Чума, которая не убивает. Как это может быть? И почему чума, если она не смертельна?
Я продолжал читать, но природа болезни не уточнялась.
Я проскакивал абзацы, но ничего не находил.
Должно быть, я проспал несколько часов, когда в мою комнату с крошечной лампой в руке вошла Бракса.
— Я пришла слушать поэму.
— Какую поэму?
— Твою.
— Ох!
Я зевнул и вообще проделал все то, что обычно делают земляне, когда их будят среди ночи и просят почитать стихи.
— Очень любезно с твоей стороны, но, может быть, время не совсем подходящее?
— Я не против!
Когда-нибудь я напишу статью для журнала «Семантика», обозвав ее «Интонация как недостаточное средство передачи иронии».
Тем не менее, окончательно проснувшись, я потянулся за халатом.
— Что это за животное? — спросила она.
Она указала на шелкового дракона, вышитого на отвороте.
— Мифическое, — ответил я. — Послушай-ка, уже поздно. Я устал. Завтра у меня много дел. И к тому же, что подумает М'Квайе, если узнает, что ты была здесь?
— Подумает о чем?
— В моем мире существуют определенные обычаи, касающиеся пребывания в спальне людей противоположного пола, не связанных браком. Гм, ну… ты понимаешь, что я хочу сказать?
— Нет.
Глаза у нее были цвета яшмы.
— Ну, это… это секс, вот что.
В этих яшмовых глазах вспыхнул свет.
— О, ты имеешь в виду приобретение детей?
— Да. Совершенно верно.
Она рассмеялась. Впервые услышал я смех в Тиреллиане. Как будто виолончелист провел смычком по струнам. Слушать было не очень приятно, особенно потому, что она смеялась слишком долго.
— Теперь я вспомнила. У нас тоже были такие правила. Полпроцессии назад, когда я была ребенком, у нас были такие правила, но… — Похоже было, что она готова снова рассмеяться. — В них больше нет необходимости.
Мозг мой помчался, как магнитофонная лента при перемотке.
Полпроцессии! Нет! Да! Полпроцессии — это же приблизительно двести сорок три земных года!
Достаточно времени, чтобы изучить все две тысячи двести двадцать четыре танца Локара.
Достаточно времени, чтобы состариться, если ты человек.
Человек с Земли.
Я снова взглянул на нее, бледную, как белая шахматная королева из слоновой кости.
Она человек, готов заложить душу, что она живой, нормальный здоровый человек, и она женщина… Мое тело…
Но ей двести пятьдесят лет. Значит, М'Квайе — бабушка Мафусаила. А они еще хвалили меня как лингвиста и поэта. Эти высшие существа!
Но что она имела в виду, говоря, что сейчас в этих правилах «нет необходимости»?
Откуда этот истерический смех? К чему все эти странные взгляды М'Квайе?
Неожиданно я понял, что близок к чему-то важному.
— Скажи мне, — произнес я якобы безразличным тоном, — имеет это отношение к чуме, о которой писал Тамур?
— Да, — ответила она, — дети, рожденные после дождей, не могут иметь детей, и…
— И что?
Я наклонился вперед, моя память-магнитофон была установлена на «запись».
— У мужчин нет желания иметь их.
Я так и откинулся к спинке кровати. Расовая стерильность, мужская импотенция, последовавшие за необычной погодой.
Неужели бродячее радиоактивное облако, бог знает откуда, однажды проникло сквозь их разряженную атмосферу? Проникло в день, задолго до того, как Скиапарелли увидел каналы — мифические, как мой дракон, — задолго до того, как эти каналы вызвали верные догадки на совершенно неверном основании. Жила ли ты тогда, Бракса, танцевала или мучилась, проклятая в материнском чреве, обреченная на бесплодие? И другой слепой Мильтон писал о другом рае, тоже потерянном…
Я нащупал сигарету. Хорошо, что я догадался захватить пепельницу. На Марсе никогда не было ни табака, ни выпивки. Аскеты, встреченные мною в Индии, настоящие гедонисты по сравнению с марсианами.
— Что это за огненная трубка?
— Сигарета. Хочешь?
— Да.
Она села рядом, и я прикурил для нее сигарету.
— Раздражает нос.
— Да. Втяни немного в легкие, подержи там и выдохни.
Прошло несколько мгновений.
— Ох! — выдохнула она.
Пауза. Потом:
— Она священная?
— Нет, это никотин, эрзац нирваны.
Снова пауза.
— Пожалуйста, не проси меня переводить слово «эрзац».
— Не буду. У меня бывает такое чувство во время танца.
— Это головокружение сейчас пройдет.
— Теперь расскажи мне свою поэму.
Мне пришла в голову идея.
— Погоди, у меня есть кое-что получше.
Я встал, порылся в записях, потом вернулся и сел рядом с ней.
— Здесь три первые главы из книги Экклезиаста. Она очень похожа на ваши священные книги.
Я начал читать.
Когда я прочитал одиннадцать строф, она воскликнула:
— Не надо! Лучше почитай свои!
Я остановился и швырнул блокнот на стол.
Она дрожала, но не так, как тогда, в танце. Она дрожала невыплаканными слезами, держа сигарету неуклюже, как карандаш.
Я обнял ее за плечи.
— Он такой печальный, — сказала она.
Тут я перевязал свой мозг, как яркую ленту, сложил ее и завязал рождественским узлом, который мне так нравился.
С немецкого на марсианский, экспромтом, переводил я поэму об испанской танцовщице.
Мне казалось, что ей будет приятно. Я оказался прав.
— Ох! — сказала она снова. — Так это ты написал?
— Нет, поэт лучший, чем я.
— Не верю. Ты написал это.
— Это написал человек по имени Рильке.
— Но ты перевел на мой язык. Зажги другую спичку, чтобы я видела, как она танцует.
Я зажег.
— «Вечный огонь», — пробормотала она, — и она идет по нему «маленькими крепкими ногами». Я бы хотела танцевать так.
— Ты танцуешь лучше любой цыганки.
Я засмеялся, задувая спичку.
— Нет. Я так не умею.
Сигарета ее погасла.
— Хочешь, чтобы я станцевала для тебя?
— Нет. Иди в постель.
Она улыбнулась и, прежде чем я понял, расстегнула красную пряжку на плече.
Одежды соскользнули.
Я с трудом сглотнул.
— Хорошо, — сказала она.
Я поцеловал ее, и ветер от снимаемой одежды погасил лампу.
Дни были подобны листьям у Шелли: желтые, красные, коричневые, яркими клубками взметенные западным ветром. Они проносились мимо меня под шорох микрофильмов. Почти все книги были скопированы.
Ученым потребуются годы, чтобы разобраться и определить их ценность.
Марс был заперт в ящике моего письменного стола.
Экклезиаст, к которому я много раз возвращался, был почти готов к звучанию на Высоком Языке.
Но находясь в храме, я насвистывал, писал стихи, которых бы устыдился раньше, по вечерам бродил с Браксой по дюнам или поднимался в горы. Иногда она танцевала для меня, а я читал ей что-нибудь длинное, написанное гекзаметром. Она по-прежнему считала, что я Рильке, и я сам почти поверил в тождество.
Это я пребывал в замке Дуино и писал его Элегии.
Нет! Никогда не истолковывайте смысл роз! Вдыхайте их аромат и рвите их, наслаждайтесь ими. Живите моментом. Крепко держитесь за него. Но не пытайтесь объяснить розы. Листья опадают так быстро, а цветы…
Никто не обращал на нас внимания. Или всем было все равно?
Наступали последние дни.
Прошел день, а я не видел Браксу. И ночь.
Прошел второй день. И третий.
Я чуть не сошел с ума. До сих пор я не осознавал, как мы сблизились, как она много стала значить в моей судьбе. Тупица, я был так уверен в ее постоянном присутствии рядом, что боролся против поисков будущего среди лепестков роз. Я не хотел расспрашивать о ней.
Я не хотел, но выбора не было.
— Где она, М'Квайе? Где Бракса?
— Ушла.
— Куда?
— Не знаю.
Я смотрел в ее дьявольские глаза.
И проклятье рвалось с губ.
— Я должен знать.
Она смотрела сквозь меня.
— Вероятно, ушла в горы или в пустыню. Это не имеет значения. Танец близок к концу. Храм скоро опустеет.
— Почему она ушла?
— Не знаю.
— Я должен увидеть ее. Через несколько дней мы улетаем.
— Мне жаль, Гэллинджер.
— Мне тоже.
Я захлопнул книгу, не сказав «М'Нарра». И встал.
— Я найду ее.
Я ушел из храма. М'Квайе осталась сидеть в позе статуи. Башмаки мои стояли там, где я их оставил.
Весь день я с ревом носился по дюнам. Экипажу я должен был казаться песчаной бурей. В конце концов пришлось вернуться за горючим.
Подошел Эмори.
— Полегче. К чему это родео?
— Э… я… кое-что потерял.
— В глубине пустыни? Один из сонетов? Только из-за них ты способен поднять такой шум.
— Нет, черт возьми! Кое-что личное.
Джорджи кончил заполнять бензобак. Я полез в джипстер.
— Подожди!
Эмори схватил меня за руку.
— Не поедешь, пока не скажешь, что произошло.
— Просто я потерял карманные часы. Их дала мне мать. Это семейная реликвия.
Он сузил глаза.
— Я читал на суперобложке, что твоя мать умерла при родах.
— Верно, — согласился я. И тут же прикусил язык. — Часы принадлежали моей матери, и она хотела, чтобы их отдали мне. Отец сохранил их для меня.
— Гм!
Он фыркнул.
— Странный способ искать часы, шастая в дюнах на джипстере.
— Я думал, что замечу блик, — слабо заявил я.
— Начинает темнеть. Сегодня уже нет смысла искать. Набрось на джипстер чехол, — велел он механику. — Пойдем. Примешь душ, поешь. Тебе нужно и то, и другое.
Я ненавидел его. Клавдий! Если бы это только был проклятый пятый акт!
И вдруг я понял, что действительно хочу вымыться и поесть. Настаивая на немедленном выезде, я лишь вызову подозрения.
Я отряхнул песок с рукавов.
— Вы правы.
Душ был благословением, свежая рубаха — милостью, а пища пахла амброзией.
— Соблазнительный аромат, — заметил я.
Мы молча ели.
Наконец он сказал:
— Гэллинджер…
Я посмотрел на него: упоминание моего имени предвещало неприятности.
— Конечно, это не мое дело, — начал он. — Бетти говорит, что у тебя там девушка.
Это был не вопрос. Это было утверждение и ожидание ответа.
— Да?
Утверждение с вопросительным знаком.
— Да. Мой долг как главы экспедиции следить за тем, чтобы отношения с туземцами были дружескими и, так сказать, дипломатичными.
— Вы говорите о них так, будто они дикари, — сказал я. — А это отстоит от истины дальше всего.
Я встал.
— Когда мои записи будут опубликованы, на Земле узнают правду. Я расскажу такое, о чем не догадывается доктор Мур. Я расскажу о трагедии обреченной расы, ожидающей смерти, лишенной одежды и интереса к жизни. Я расскажу, почему это случилось, и мой рассказ проймет суровые сердца ученых мужей. Я напишу об этом и получу кучу премий, хотя на этот раз они мне не нужны. Боже! — воскликнул я. — Когда наши предки еще дубинами воевали с саблезубыми тиграми и познавали, что такое огонь, у них была великая культура!
— У вас все-таки там девушка?
— Да! — выпалил я. —
Я сделал паузу, потом добавил:
— Они останутся только в моих записях, в микрофильмах и фотографиях, в стихах, которые появятся благодаря этой девушке.
— О!
Немного погодя он сказал:
— Вы вели себя необычно последнее время. Я удивлялся, что происходит, и не знал, что это так важно для вас.
Я склонил голову. Эмори и не заметил, что стал обращаться ко мне на «вы».
— Это из-за нее вы блуждали по пустыне?
Я кивнул.
— Почему?
Я поднял голову.
— Потому что она исчезла. Не знаю, куда и почему. Я должен найти ее до отлета.
— О! — снова.
Он откинулся назад, открыл ящик стола и достал что-то, завернутое в полотенце. Потом развернул. На столе лежало фото женщины в рамке.
— Моя жена.
Привлекательное лицо с большими миндалевидными глазами.
— Я моряк, ты знаешь, — опять на «ты» сказал он. — Был когда-то молодым офицером. Встретил ее в Японии. И полюбил, а у нас не принято было жениться на женщинах другой расы, поэтому я не женился. Но она была мне настоящей женой. Когда она умерла, я был на другом конце света. Моих детей забрали, и с тех пор я их не видел. Даже не знаю, в какой приют их поместили. Это было очень давно. Мало кто знает об этом.
— Мне очень жаль, — сказал я.
— Ничего. Забудем об этом. Но… — Он поерзал в кресле и посмотрел на меня. — Если ты хочешь взять ее с собой, возьми. С меня, естественно, голову снимут, но я уже слишком стар, чтобы возглавить еще одну такую экспедицию. Действуй!
Он залпом допил холодный кофе.
— Бери джипстер и дуй!
Он отвернулся.
Я дважды попытался сказать «спасибо», но не смог. Просто встал и вышел.
— Саенара и все такое, — пробормотал он мне вслед.
— Эй, Гэллинджер, — услышал я, повернулся и посмотрел на трап.
— Кейн?!
Он высунулся в люк: темная фигура на светлом фоне.
Я сделал несколько шагов назад.
— Что?
— Твоя роза.
Он протянул мне пластиковый контейнер, разделенный на две части. Нижняя часть была заполнена какой-то жидкостью, в которую спускался стебель. В другой половине была большая, только что распустившаяся роза. В ту ужасную ночь она показалась мне бокалом кларета.
Я засунул контейнер в карман.
— Возвращаешься в Тиреллиан?
— Да.
Теперь в горы. Выше. Выше. Небо было ведерком для льда, в котором не плавали две луны.
Подъем стал круче, и мой механический ослик запротестовал. Я подстегнул его демультипликатором. Роза в контейнере билась о мою грудь, как второе сердце. «Ослик» заревел громко и протяжно, потом зашелся в кашле.
Я еще раз подстегнул его, но он замер, как вкопанный. Поставив машину на ручной тормоз, я слез и пошел пешком.
Как холодно здесь, наверху, особенно ночью. Почему она ушла? Почему она бежала из тепла в ночь? Вверх, вниз, повсюду, через каждую пропасть, ущелье, длинными ногами с легкостью движений, неведомой на Земле.
Осталось всего два дня, моя любовь, и в этих днях мне отказано. Почему?
Я полз по выступам, я прыгал с камня на камень, карабкался на коленях, на локтях, слушая, как рвется моя одежда.
Ответа не было. Никакого выхода, Маллан? Неужели ты так ненавидишь свой народ? Тогда я попробую кое-что еще. Вишну, ты же хранитель! Сохрани ее, молю! Позволь мне найти ее!
Иегова? Адонис? Озирис? Таммуз? Маниту? Лахба?
Где она?
Я поскользнулся.
Камни сыпались из-под ног, руками я цеплялся за край скалы. Пальцы замерзли. Как трудно держаться!
Я посмотрел вниз.
Около двенадцати футов. Разжав руки, я упал и покатился.
И услышал ее крик.
Я лежал, не двигаясь, и смотрел вверх.
Она звала из ночи:
— Гэллинджер!
Я лежал неподвижно.
— Гэллинджер!
Я слышал шорох камней и знал, что она спускается по какой-то тропе справа от меня.
Я вскочил и спрятался в тени.
Она вышла из-за скалы и неуверенно пошла вперед.
— Гэллинджер?
Я вышел из тени и схватил ее за плечо.
— Бракса!
Она вскрикнула, потом заплакала и попыталась уйти. Я впервые видел, как она плачет.
— Почему? — спросил я.
Но она лишь прижималась ко мне и всхлипывала.
Наконец:
— Я думала, ты разбился.
— Может, я бы так и поступил. Почему ты оставила Тиреллиан и меня?
— Разве М'Квайе не сказала тебе? Ты не догадался?
— Я не догадался, а М'Квайе сказала, что не знает.
— Значит, она солгала. Она знает.
— Что? Что она знает?
Бракса дрожала и ничего не ответила. Неожиданно я понял, что на ней только прозрачный плащ танцовщицы. Я снял куртку и набросил на ее плечи.
— Великий Маллан! — воскликнул я. — Ты замерзнешь насмерть!
— Нет.
Я вынул контейнер с розой.
— Что это? — спросила она.
— Роза. Ты не разглядишь ее в темноте. Я когда-то сравнил тебя с ней. Помнишь?
— Д-да. Можно, я ее понесу?
— Конечно!
Я сунул розу обратно в карман куртки.
— Ну, я по-прежнему жду объяснения.
— Ты на самом деле ничего не понимаешь?
— Нет!
— Когда пришли дожди, — сказала она, — наши мужчины, очевидно, были стерилизованы, но на мне это не сказалось…
— О!
Мы стояли, и я думал.
— Но почему же ты бежала? Разве на Марсе беременность запрещена? Тамур ошибся. Твой народ может ожить.
Она рассмеялась. Снова безумный Паганини заиграл на скрипке.
Я остановил ее, прежде чем смех перешел в истерику.
— Как? — спросила она наконец, растирая щеку.
— Вы живете дольше нас. Если наш ребенок будет нормальным, значит, наши расы могут дать потомство. У вас должны были сохраниться и другие женщины, способные к деторождению. Почему бы и нет?
— Ты читал книгу Локара, — сказала она, — и еще спрашиваешь меня… Решено было умереть. Всем. Но и задолго до общего решения последователи Локара знали… Они решили давным-давно. «Мы сделали все, — говорили они, — мы видели все, мы слышали и чувствовали все. Танец был хорош. Пусть он кончится».
— Ты не можешь верить в эту чепуху!
— Неважно, во что я верю, — ответила она. — М'Квайе и матери решили, что мы должны умереть. Сам их титул сейчас насмешка, но отступать от своего они не желают. Осталось исполниться лишь одному пророчеству, но оно ошибочно. Мы умрем.
— Нет, — возразил я.
— Почему «нет»?
— Летим со мной на Землю!
— Нет.
— Тогда идем со мной сейчас!
— Куда?
— В Тиреллиан, я хочу поговорить с матерями.
— Ты не сможешь. Сегодня ночью церемония.
Я расхохотался.
— Церемония в честь бога, который низверг вас во прах?
— Он по-прежнему Маллан, — ответила она. — А мы по-прежнему его люди.
— Вы отлично сговорились бы с моим отцом, — усмехнулся я. — Я иду, и ты пойдешь со мной, даже если мне придется нести тебя. Я сильнее и больше тебя.
— Но ты не больше Онтро.
— Во имя дьявола, кто этот Онтро?
— Он остановит тебя, Гэллинджер. Он кулак Маллана.
Я затормозил джипстер перед единственным входом, который знал, — входом к М'Квайе. Бракса поднесла розу к свету лампы.
Она молчала, на лице ее застыло отрешенное выражение, как у мадонны, баюкающей младенца.
— Они сейчас в храме?
Выражение мадонны не изменилось. Я повторил вопрос. Она шевельнулась.
— Да, — сказала она с удивлением, — но ты не сможешь войти.
— Посмотрим.
Она двигалась, как в трансе. Глаза ее в свете восходящей луны смотрели в пустоту, как в тот день, когда я впервые увидел ее танцующей. Я щелкнул пальцами. Она не отреагировала.
Распахнув дверь, я пропустил Браксу. В комнате царил полумрак. Она закричала в третий раз за этот вечер:
— Не причиняй ему вреда, Онтро! Это Гэллинджер!
До сих пор я никогда не видел марсиан-мужчин, только женщин. Поэтому не знал, является он уродом или нет, хотя сильно подозревал, что является. Я смотрел на него снизу вверх. Его полуобнаженное тело покрывали уродливые пятна и какие-то узелки. Явно гормональная недостаточность.
Я считал себя самым высоким человеком на этой планете, но он был семи футов ростом и гораздо тяжелее меня. Теперь я знал происхождение своей огромной кровати!
— Уходи, — сказал он. — Она может войти, ты — нет.
— Я должен забрать свои книги и вещи.
Он поднял длинную левую руку. Я посмотрел. В углу лежали все мои вещи. Аккуратно сложенные.
— Я должен войти и поговорить с М'Квайе и матерями.
— Нет!
— От этого зависит жизнь вашего народа.
— Уходи! — протрубил он. — Возвращайся к своему народу, Гэллинджер! Оставь нас!
Мое имя в его устах звучало, как чужое.
Сколько ему лет? Триста? Четыреста? И всю жизнь он был стражем храма? Почему? От кого он сейчас его охранял? Мне не нравилось, как он движется. Я встречал людей, которые двигались так же.
Если их воинское искусство развито так же, как искусство танца, или, что еще хуже, искусство борьбы было частью танца, мне грозили крупные неприятности.
— Иди, — сказал я Браксе. — Отдай розу М'Квайе и скажи, что это от меня. Скажи, что я скоро приду.
— Я сделаю так, как ты говоришь. Вспоминай меня на Земле. Прощай!
Я не ответил, и она прошла мимо Онтро, неся розу в вытянутой руке.
— Теперь ты уйдешь? — спросил он. — Если хочешь, я скажу ей, что мы сражались и ты почти победил меня, но я ударил тебя, ты потерял сознание и я отнес тебя на корабль.
— Нет, — сказал я. — Или я обойду тебя, или пройду через тебя, но я должен войти туда!
Он полуприсел, вытянув руки.
— Грех прикасаться к святому человеку, — ворчал он, — но я остановлю тебя, Гэллинджер.
Моя память — затуманенное окно — внезапно распахнулась наружу, туда, где свежий воздух. Все прояснилось. Я увидел прошлое — шесть лет назад. Я изучаю восточные языки в Токийском университете, стою в тридцатифутовом круге Кадокана, у меня кимоно с коричневым поясом — на один дан ниже черного. Я овладел техникой одного утонченного удара, соответствующего моему росту, и благодаря ему одержал много славных побед на татами.
Но прошло пять лет с тех пор, как я тренировался в последний раз. Я знал, что нахожусь не в форме. Но я постарался заставить мозг переключить все внимание на Онтро.
Голос откуда-то из прошлого произнес:
— Хаджимэ, начинайте.
Я принял позу неко-аши-дачи — «кошачью». Глаза Онтро странно блеснули, он поторопился изменить стойку, и тут я бросился на него.
Это был мой единственный прием.
Левая нога взлетела, как лопнувшая пружина. В семи футах от пола она столкнулась с его челюстью, когда он пытался увернуться. Голова откинулась назад, и он упал навзничь, издав утробный стон. «Вот и все, — подумал я. — Прости, старина».
Но когда я переступал через него, он подсек меня, и я упал, не веря, что в нем нашлась сила не только сохранить сознание после такого удара, но и двигаться.
Его руки нащупали мое горло.
Но словно стальная проволока закрутилась вокруг шеи. И тут я понял, что он все еще без сознания, что это просто рефлекс, полученный в результате долголетней тренировки. Я видел это однажды. Человек умер, его задушили, но он продолжал сопротивляться, и противник решил, что он еще жив, и продолжал его душить.
Я ударил его локтем в ребра и головой в лицо. Хватка Онтро слегка ослабла. Страшно не хотелось его уродовать, но пришлось. Я сломал ему мизинец. Рука разжалась, я освободился.
Он лежал с искаженным лицом и тяжело пыхтел. Сердце мое разрывалось от жалости к поверженному голиафу, защищавшему свой народ, свою религию. Я проклинал себя за то, что перешагнул через него, а не обошел.
Шатаясь, я добрался до своих вещей в углу комнаты, сел на ящик с микрофильмами и закурил сигарету. Что я им могу сказать? Как отговорить расу, решившую покончить жизнь самоубийством?
И вдруг…
Возможно ли? Подействует ли? Если я прочту им книгу Экклезиаста, если я прочту произведение литературы более великое, более пессимистичное, и покажу им, что суета, о которой писал Экклезиаст, вознесла нас к небу, поверят ли они, изменят ли свое решение?
Я погасил сигарету о мозаичный пол и отыскал свой блокнот. Холодная ярость переполняла меня.
И я вошел в храм, чтобы прочесть черную проповедь по Гэллинджеру из книги Экклезиаста. Из Книги Жизни.
М'Квайе читала Локара. Роза, привлекавшая взгляды, стояла у ее правого локтя. Все дышало спокойствием.
Пока я не вошел.
Сотни людей с обнаженными ногами сидели на полу. Некоторые мужчины были такими же крошечными, как и женщины.
Я шел в башмаках.
Иди до конца. Либо все потеряешь, либо победишь всех.
Дюжина старух сидела полукругом за М'Квайе. Матери.
Бесплодная земля. Сухие чрева, сожженные огнем.
Я двинулся к столу.
— Умирая сами, вы обрекаете на смерть своих соплеменников, — закричал я, — а они не знали жизни, которую знали вы, ее полноту — со всеми радостями и печалями. Но это неправда, что вы должны умереть.
Те, кто говорит так, лгут. Бракса знает, потому что она под сердцем носит ребенка…
Они сидели, словно ряды будд. М'Квайе отодвинулась назад, в полукруг.
— …моего ребенка! — продолжал я. Что подумал бы мой отец об этой проповеди? — И все ваши молодые женщины могут иметь детей. Только ваши мужчины стерильны. А если вы позволите врачам из следующей экспедиции землян осмотреть вас, то, может быть, и мужчинам можно будет помочь. Но если и это невозможно, вы можете породниться с людьми Земли. Мы не ничтожные люди из ничтожного места. Тысячи лет назад Локар нашего мира в своей книге доказывал ничтожность Земли и землян. Он говорил так же, как и ваш Локар. Но мы не сдались, несмотря на болезни, войны и голод. Мы не погибли. Одну за другой мы побеждали болезни, голод, войны и уже давно живем без них. Может быть, мы покончили с ними навсегда. Я не знаю. Мы пересекли миллионы миль пустоты, посетили другой мир. А ведь наш Локар говорил: «К чему волноваться, ведь все суета сует».
Я понизил голос, как бы читая стихи.
— А секрет в том, что он был прав! Это все гордыня и тщеславие. Но суть рационального мышления заставила нас выступить против пророка, против мистики, против бога. Наше богохульство сделало нас великими, поддержало нас, и боги втайне восхищались нами.
Я был словно в огне. Голова кружилась.
— Вот книга Экклезиаста, — объявил я и начал. — Суета сует, — говорит проповедующий, — суета сует и всяческая суета…
В задних рядах я заметил безмолвную Браксу.
О чем она думает?
И я наматывал на себя часы ночи, как черную нить на катушку.
Поздно! Наступил день, а я продолжал говорить. Я завершил Экклезиаста и продолжил Гэллинджером.
И когда я кончил, по-прежнему стояла тишина.
Ряды будд не пошевелились за всю ночь ни разу.
М'Квайе подняла правую руку. Одна за другой матери повторили ее жест.
Я знал, что это значит.
«Нет», «прекрати», «стоп»! Я не сумел пробиться в их сердца. И тогда я медленно вышел из храма. Около своих вещей я рухнул. Онтро исчез. Хорошо, что я не убил его.
Через тысячу лет вышла М'Квайе. Она сказала:
— Ваша работа окончена.
Я не двигался.
— Пророчество исполнилось. Люди возрождаются. Вы выиграли, святой человек. Теперь покиньте нас побыстрее.
Мой мозг опустел, словно лопнувший воздушный шарик. Я впустил в него немного воздуха.
— Я не святой, а всего лишь второсортный поэт.
Я закурил.
Наконец:
— Ну ладно, что за пророчество?
— Обещание Локара, — ответила она, как будто в объяснении не было необходимости. — Святой спустится с неба и спасет нас в самый последний час, если все танцы Локара будут завершены. Он победит кулак Маллана и вернет нас к жизни.
— Как?
— Как с Браксой и как в храме.
— В храме?
— Вы читали нам его слова, великие, как слова Локара. Вы читали, что «ничто не ново под солнцем», и издевались над этими словами, читая их, — и это было новым. На Марсе никогда не было цветов, — сказала она, — но мы научимся их выращивать. Вы — Святой Насмешник, — кончила она. — Тот, Кто Издевается в Храме. Вы ступали по святыне обутым.
— Но ведь вы проголосовали «нет».
— Это «нет» нашему первоначальному плану. Это — позволение жить ребенку Браксы.
— О!
Сигарета выпала у меня из пальцев.
Как мало я знал!
— А Бракса?
— Она была избрана полпроцессии назад танцевать — в ожидании вас.
— Но она сказала, что Онтро остановит меня.
М'Квайе долго молчала.
— Она никогда не верила в пророчество и убежала, боясь, что оно свершится. Когда вы появились и мы проголосовали, она знала.
— Значит, она не любит меня и никогда не любила.
— Мне жаль, Гэллинджер. Эта часть долга оказалась выше ее сил.
— Долг, — тупо повторил я. — Долгдолгдолгдолг! Трам-тарарам!
— Она передает вам прощальный привет и больше не хочет вас видеть… мы никогда не забудем твоей заповеди, — добавила М'Квайе.
Я вдруг понял, какой чудовищный парадокс заключается в этом чуде. Я сам никогда не верил в свои силы и никогда не поверю в мир, сотворенный даром собственного красноречия.
Как пьяный, я пробормотал:
— М'Нарра.
И вышел в свой последний день на Марсе.
Вернувшись на корабль пешком, я закрыл дверь каюты и проглотил сорок четыре таблетки снотворного.
Когда наступило пробуждение, я был жив.
Корабельный лазарет. Корпус корабля вибрировал. Я медленно встал и кое-как добрался до иллюминатора.
Марс висел надо мной, как раздутое брюхо. До тех пор, пока не размазался и не заструился по моим щекам.