Старик молча уложил пожитки, велел дочери накинуть шубку и пустился в дорогу. Долго ли ехал, скоро ли приехал – не ведаю: скоро сказка сказывается, не скоро дело делается. Наконец доехал до бору, своротил с дороги и пустился прямо снегом по насту; забравшись в глушь, остановился и велел дочери слезать, сам поставил под огромной сосной коробейку и сказал:

– Сиди и жди жениха, да смотри – принимай ласковее.

А после заворотил лошадь – и домой.

Девушка сидит да дрожит: озноб её пробрал. Хотела она выть, да сил не было, зубы только постукивают. Вдруг слышит: невдалеке Морозко на ёлке потрескивает, с ёлки на ёлку поскакивает да пощёлкивает. Очутился он и на той сосне, под коей де́вица сидит, и сверху ей говорит:

– Тепло ли тебе, де́вица?

– Тепло, тепло, батюшко-Морозушко!

Морозко стал ниже спускаться, больше потрескивать и пощёлкивать. Мороз спросил де́вицу:

– Тепло ли тебе, де́вица? Тепло ли тебе, красная?

Девица чуть дух переводит, но ещё говорит:

– Тепло, Морозушко! Тепло, батюшко!

Мороз пуще затрещал и сильнее защёлкал и де́вице сказал:

– Тепло ли те, де́вица? Тепло ли тебе, красная? Тепло ли тебе, лапушка?

Де́вица окостеневала и чуть слышно сказала:

– Ой, тепло, голубчик Морозушко!

Тут Морозко сжалился, окутал де́вицу шубами и отогрел одеялами.

Старуха наутро мужу говорит:

– Поезжай, старый хрыч, да буди молодых!

Старик запряг лошадь и поехал. Подъехавши к дочери, он нашёл её живую, на ней шубу хорошую, фату дорогую и короб с богатыми подарками. Не говоря ни слова, старик сложил всё на́ воз, сел с дочерью и поехал домой. Приехали, и де́вица бух в ноги мачехе. Старуха изумилась, как увидела девку живую, новую шубу и короб белья:

– Э, не обманешь меня.

Вот спустя немного старуха говорит старику:

– Увези-ка и моих-то дочерей к жениху, он их ещё не так одарит!

Не скоро дело делается, скоро сказка сказывается. Вот поутру рано старуха деток своих накормила, как следует под венец нарядила и в путь отпустила. Старик там же оставил девок под сосною. Наши де́вицы сидят да посмеиваются:

– Что это у матушки выдумано – вдруг обеих замуж отдавать? Разве в нашей деревне нет и ребят? Неровён чёрт приедет, и не знаешь какой!

Девушки были в шубках, а тут им стало зябко.

– Что, сестра? Меня мороз по коже подирает. Ну, как суженый-ряженый не приедет, так мы здесь околеем.

– Полно, Машка, врать! Коли рано женихи собираются, а теперь есть ли и обед на дворе?

– А что, коли приедет один, кого он возьмёт?

– Не тебя ли?

– Да, смотри, тебя!

– Конечно меня.

– Тебя! Полное́ тебе цыганить да врать!

Морозко у девушек руки ознобил, и они сунули руки в пазухи да опять за то же:

– Ой ты! Прясть не умеешь, а перебирать и вовсе не смыслишь.

– Ох ты, хвастунья! А ты что знаешь? Только по беседкам ходить да облизываться. Посмотрим, кого скорее возьмёт!

Так девицы перекрикивались и не в шутку озябли; вдруг они в один голос сказали:

– Что так долго нейдёт? Вишь ты, посинела!

Вот вдалеке Морозко начал потрескивать и с ёлки на ёлку поскакивать да пощёлкивать. Де́вицам послышалось, что кто-то едет.

– Чу, уж едет, да и с колокольцом.

– Поди прочь! Я не слышу, меня мороз обдирает.

– А ещё замуж собираешься!

И начали пальцы отдувать. Морозко всё ближе да ближе; наконец очутился на сосне, над девицами. Он девицам говорит:

– Тепло ли вам, девицы? Тепло ли вам, красные? Тепло ли, мои голубушки?

– Ой, Морозко, больно студёно! Мы замёрзли, ждём суженого, а он, окаянный, сгинул.

Морозко стал ниже спускаться, пуще потрескивать и чаще пощёлкивать.

– Тепло ли вам, девицы? Тепло ли вам, красные?

– Поди ты! Разве слеп, вишь, руки и ноги отмёрзли.

Морозко ещё ниже спустился, сильно приударил и сказал:

– Тепло ли вам, девицы?

– Убирайся ко всем чертям в омут, сгинь, окаянный! – И девушки окостенели.

Наутро старуха мужу говорит:

– Запряги-ка ты, старик, положи охабочку сенца да возьми шубное опахало. Чай, девки-то приозябли – на дворе-то страшный мороз!

Старик не успел и перекусить, как был уж на дворе и на дороге. Приезжает за дочками и находит их замёрзшими. Он в сани деток свалил, опахалом закутал и рогожкой закрыл.

Старуха, увидев старика издалека, навстречу выбегала и так его вопрошала:

– Что детки?

– В сенях.

Старуха рогожку отвернула, опахало сняла и деток замёрзшими нашла.

Тут старуха как гроза разразилась и старика разбранила:

– Что ты наделал, старый пёс? Уходил ты моих дочек, моих кровных деточек, моих ненаглядных семечек, моих красных ягодок! Я тебя ухватом прибью, кочергой зашибу!

– Полно, старая! Вишь, ты на богатство польстилась, а детки твои упрямицы! Коли я виноват? Ты сама захотела.

Старуха посердилась, побранилась, да после с падчерицею помирилась, и стали они жить да быть да добра наживать, а лиха не поминать. Присватался сосед, свадебку сыграли, и Марфуша счастливо живёт. Старик внучат Морозком стращал и упрямиться не давал. Я на свадьбе был, мёд-пиво пил, по усу текло, да в рот не попало.

– Что ж, – говорит она, – пойдём разгуляемся на старости! Только на что тебе бабу лепить, будет с тебя и меня одной. Слепим лучше себе дитя из снегу, коли Бог не дал живого!

– Что правда, то правда… – сказал Иван, взял шапку и пошёл в огород со старухою.

Они и вправду принялись лепить куклу из снегу: скатали туловище с ручками и ножками, наложили сверху круглый ком снегу и обгладили из него головку.

– Бог в помощь? – сказал кто-то, проходя мимо.

– Спасибо, благодарствуем! – отвечал Иван.

– Что ж это вы поделываете?

– Да вот, что видишь! – молвит Иван.

– Снегурочку… – промолвила Марья, засмеявшись.

Вот они вылепили носик, сделали две ямочки во лбу, и только что Иван прочертил ротик, как из него вдруг дохнуло тёплым духом. Иван второпях отнял руку, только смотрит – ямочки во лбу стали уж навыкате, и вот из них поглядывают голубенькие глазки, вот уж и губки как малиновые улыбаются.

– Что это? Не наваждение ли какое? – сказал Иван, кладя на себя крестное знамение.

А кукла наклонила к нему головку, точно живая, и зашевелила ручками и ножками в снегу, словно грудное дитя в пелёнках.

– Ах, Иван, Иван! – вскричала Марья, задрожав от радости. – Это нам Господь дитя даёт! – И бросилась обнимать Снегурочку, а со Снегурочки весь снег отвалился, как скорлупа с яичка, и на руках у Марьи была уже в самом деле живая девочка. – Ах ты, моя Снегурушка дорогая! – проговорила старуха, обнимая своё желанное и нежданное дитя, и побежала с ним в избу.

Иван насилу опомнился от такого чуда, а Марья была без памяти от радости.

И вот Снегурочка растёт не по дням, а по часам, и что ни день, то всё лучше. Иван и Марья не нарадуются на неё. И весело пошло у них в дому. Девки с села у них безвыходно: забавляют бабушкину дочку, словно куколку, разговаривают с нею, поют песни, играют с нею во всякие игры и научают её всему, как что у них ведётся. А Снегурочка такая смышлёная: всё примечает и перенимает.

И стала она за зиму точно девочка лет тринадцати: всё разумеет, обо всём говорит, и таким сладким голосом, что заслушаешься. И такая она добрая, послушная и ко всем приветливая. А собою она – беленькая, как снег, глазки – что незабудочки, светло-русая коса до пояса, одного румянцу нет вовсе, словно живой кровинки не было в теле… Да и без того она была такая пригожая и хорошая, что загляденье. А как, бывало, разыграется она, так такая утешная и приятная, что душа радуется! И все не налюбуются Снегурочкой. Старушка же Марья души в ней не чает.

– Вот, Иван! – говаривала она мужу. – Даровал-таки нам Бог радость на старость! Миновалась-таки печаль моя задушевная!

А Иван говорил ей:

– Благодарение Господу! Здесь радость не вечна и печаль не бесконечна…

Прошла зима. Радостно заиграло на небе весеннее солнце и пригрело землю. На прогалинах зазеленела мурава, и запел жаворонок. Уже и красные девицы собрались в хоровод под селом и пропели:

А Снегурочка что-то заскучала.

– Что с тобою, дитя моё? – говорила не раз ей Марья, приголубливая её. – Не больна ли ты? Ты всё такая невесёлая, совсем с личика спала. Уж не сглазил ли тебя недобрый человек?

А Снегурочка отвечала ей всякий раз:

– Ничего, бабушка! Я здорова…

Вот и последний снег согнала весна своими красными днями. Зацвели сады и луга, запел соловей, да и всякая птица, и всё стало живей и веселей. А Снегурочка, сердечная, ещё сильней скучать стала, дичится подружек и прячется от солнца в тень, словно ландыш под деревцем. Ей только и любо было, что плескаться у студёного ключа под зелёною ивушкой.

Снегурочке всё бы тень да холодок, а то и лучше частый дождичек. В дождик и сумрак она веселей становилась. А как один раз надвинулась серая туча да посыпала крупным градом, Снегурочка ему так обрадовалась, как иная не была бы рада и жемчугу перекатному. Когда ж опять припекло солнце и град взялся водою, Снегурочка поплакалась по нём так сильно, как будто сама хотела разлиться слезами: как родная сестра плачется по брату.

Вот уж пришёл и весне конец, приспел Иванов день. Девки с села собрались на гулянье в рощу, зашли за Снегурочкой и пристали к бабушке Марье:

– Пусти да пусти с нами Снегурочку!

Марье не хотелось пускать её, не хотелось и Снегурочке идти с ними, да не могли отговориться. К тому же Марья подумала: авось разгуляется её Снегурушка! И она принарядила её, поцеловала и сказала:

– Поди же, дитя моё, повеселись с подружками! А вы, девки, смотрите берегите мою Снегурушку… Ведь она у меня, сами знаете, как порох в глазу!

– Хорошо, хорошо! – закричали они весело, подхватили Снегурочку и пошли гурьбою в рощу.

Там они вили себе венки, вязали пучки из цветов и распевали свои весёлые песни. Снегурочка была с ними безотлучно.

Когда закатилось солнце, девки наложили костёр из травы и мелкого хворосту, зажгли его и все в венках стали в ряд одна за другою, а Снегурочку поставили позади всех.

– Смотри же, – сказали они, – как мы побежим, и ты также беги следом за нами, не отставай!

И вот все, затянувши песню, поскакали через огонь.

Вдруг что-то позади их зашумело и простонало жалобно:

– Ау!

Оглянулись они в испуге: нет никого. Смотрят друг на дружку и не видят между собою Снегурочки.

– А, верно, спряталась, шалунья, – сказали они и разбежались искать её, но никак не могли найти.

Кликали, аукали – она не отзывалась.

– Куда бы это девалась она? – говорили девки.

– Видно, домой убежала, – сказали они потом и пошли в село, но Снегурочки и в селе не было.

Искали её на другой день, искали на третий. Исходили всю рощу – кустик за кустик, дерево за дерево. Снегурочки всё не было, и след пропал. Долго Иван и Марья горевали и плакали из-за своей Снегурочки. Долго ещё бедная старушка каждый день ходила в рощу искать её, и всё кликала она, словно кукушка горемычная:

– Ау, ау, Снегурушка! Ау, ау, голубушка!..

И не раз ей слышалось, будто голосом Снегурочки отзывалось: «Ау!» Снегурочки же всё нет как нет! Куда же девалась? Лютый ли зверь умчал её в дремучий лес, хищная ли птица ли унесла к синему морю?

Нет, не лютый зверь умчал её в дремучий лес и не хищная птица унесла её к синему морю, а когда Снегурочка побежала за подружками и вскочила в огонь, вдруг потянулась она вверх лёгким паром, свилась в тонкое облачко, растаяла… и полетела в высоту поднебесную.

Вот поехал царь на охоту. Тем временем пришла колдунья и навела на царицу порчу: сделалась Алёнушка больная да такая худая да бледная. На царском дворе всё приуныло: цветы в саду стали вянуть, деревья сохнуть, трава блекнуть. Царь воротился и спрашивает царицу: «Ты чем нездорова?» – «Да, хвораю», – говорит царица. На другой день царь опять поехал на охоту. Алёнушка лежит больная; приходит к ней колдунья и говорит: «Хочешь, я тебя вылечу? Выходи к такому-то морю и пей там воду». Царица послушалась и в сумерках пошла к морю, а колдунья уж дожидается, схватила её, навязала на шею камень и бросила в море. Алёнушка пошла на дно; козлёночек прибежал и горько-горько заплакал. А колдунья оборотилась царицею и пошла во дворец.

Царь приехал и обрадовался, что супруга опять стала здорова. Накрыли на стол и сели обедать. «А где же козлёночек?» – спрашивает царь. «Не надо его, – говорит колдунья, – я не велела пускать!» На другой день, только царь уехал на охоту, колдунья козлёночку грозит: «Вот воротится царь, попрошу тебя зарезать». Приехал царь; колдунья так и пристаёт к нему: «Прикажи да прикажи зарезать козлёночка – он мне надоел, опротивел совсем!» Царю жалко было его, да делать нечего – она так пристаёт, так упрашивает, что наконец согласился. Видит козлёночек: уж начали точить на него ножи булатные, – заплакал, побежал к царю и просится: «Пусти меня на море сходить, водицы испить». Царь пустил его. Вот козлёночек прибежал к морю, стал на берегу и жалобно закричал:

Она ему отвечает:

Козлёночек заплакал и воротился назад. Днём опять просится у царя: «Пусти меня на море сходить, водицы испить». Пустил. Вот козлёночек прибежал к морю и жалобно закричал:

Она ему отвечает:

Козлёночек снова заплакал и воротился домой. Царь и думает: что бы это значило, козлёночек всё бегает на море? Вот попросился тот в третий раз: «Пусти меня на море сходить, водицы испить». Царь отпустил его и сам пошёл следом; приходит к морю и слышит – козлёночек вызывает сестрицу:

Она ему отвечает:

Козлёночек опять начал звать сестрицу. Алёнушка всплыла и показалась над водой. Царь ухватил её, сорвал с шеи камень и вытащил Алёнушку на берег, да и спрашивает: как это сталося? Она ему всё рассказала. Царь обрадовался, козлёночек тоже – так и прыгает, в саду всё зазеленело и зацвело. А колдунью приказал царь казнить. После того царь с царицей и с козлёночком стали жить да поживать да добра наживать.